Ведьмак: назад в СССР-4

Глава 1. Тринадцатый километр

Станция «Дальняя»

Слежку за собой я почувствовал на пересадочной станции. Сразу после того как выбрался из плацкартного вагона, по затылку пробежали холодные мурашки, мигом заставившие напрячься.

Не подав виду, я зашёл внутрь вокзала и посмотрел под углом на стекло, прикрывающее стенд с расписанием поездов. В его отражении, быстро обнаружился подозрительный чернявый парень в заправленных в кирзачи, широких штанах, потёртом пиджаке и кепочке, надвинутой на большие глаза.

Решив убедиться, что это по мою душу, я купил билет на электричку в железнодорожной кассе и вышел на перрон провинциальной станции, носящей звучное название «Дальняя». Тут я пристроил свои два чемодана у стеночки и принялся следить за пассажирами, ожидавшими ту самую электричку, которая должна была доставить меня до пункта назначения, являющегося местом моей добровольной ссылки.

Чернявый какое-то время не отсвечивал, и объявился лишь в тот момент, когда издалека протяжно прогудела типичная электричка, состоявшая всего из двух вагонов.

Забравшись в хвостовой одним из последних, я заметил, как преследователь выскочил из-за будки обходчиков и заскочил в тамбур головного вагона. И в тот момент, когда он сделал чересчур стремительное движение, мне показалось что его фигура едва заметно раздвоилась.

Неужели иной? — спросил я себя. Странно, это же явное нарушение договора. Неужели они не понимают, что это чревато осложнениями. Конечно я не считал себя неубиваемым, но всё же, пока все, кто пробовали это сделать, закончили очень хреново.

И если честно, я даже начал подозревать, что у того, кого все начали называть Ведьмаком, за спиной витают некие силы, неосязаемые и невидимые никому, включая и меня самого.

От самой Москвы мою скромную персону, точно не вели визуально. Ни один из иных не попался ни разу на глаза. В плацкартном вагоне, было чисто, как и во всём составе. Созданные теневики несколько раз всё досконально проверили, и первую ночь, один из них буквально стоял на страже.

Чего-то чрезмерного внимания я тоже не почувствовал, хотя одна из попутчиц женского пола явно дала понять, что если бы мы ехали трое суток в отдельном купе, а не в плацкарте, то она не прочь была познакомиться поближе.

И вот, в тот момент, когда я наконец почти расслабился, всего в 180 километрах от пункта назначения, нарисовался иной, который явно за мной следит? Ну хорошо братцы, давайте поиграем в тёмную. А пока резких движений делать не буду и внимательно посмотрю, что да как.

На всякий случай, сунув в рукав олимпийки трофейную финку, я вызвал простенького теневика и оставил его в тамбуре, следить за переходом между вагонами. После этого взял чемоданы и побрёл между рядами деревянных сидений, в поисках свободного места.

Искомое быстро обнаружилось, и я устроился у окна на коротенькой лавочке, напротив крепенькой, пожилой тётушки, облачённой в летнее ситцевое платье и обвивавший поседевшую голову, цветастый платочек.

Усевшись, я невольно загляделся на медленно двигающееся вместе с перроном название станции «Дальняя» и в голову тут же зашла мелодия, сто лет знакомой песни.

«На дальней станции сойду, трава по пояс,

И хорошо с былым наедине, бродить в полях ничем, ничем не беспокоясь,

По васильковой синей тишине.»

Слова песни выскочили из памяти и побежали по закоулкам сознания, вполне реально описывая то, что я сейчас видел за окнами вагона, едва электричка отдалилась от станции на пару сотен метров.

— А куда ты милок, такой красивый едешь? — спросила устроившаяся напротив тётушка и её внимательный взгляд пробежал по спортивному костюму с логотипом общества «Динамо» и остановился на невиданных в этой местности, белых кроссовках Адидас, подаренных перед отъездом Златовлаской.

Своим как казалось дежурным вопросом, она заставила меня отвлечься от раздумий и отвести глаза от созерцания местных красот, открывающих природные двери своих зелёных галерей, всем кто просто посмотрит наружу из огромного вагонного окна, обычной, Советской электрички.

— Пункт назначения, Четырнадцатый километр — вполне честно признался я.

— А так значит едешь на Тринадцатый километр — зачем-то поправила меня пожилая тётушка. — Знаю, знаю я всю эту глушь-глухомань, почитай с самого малолетства. Чай сама там цельных пятьдесят годков жизни прожила, до тех пор как старший сын сподобился и перевёз мать на станцию Дальняя. А ты милок чего там забыл на Тринадцатом километре. Там же кроме захудалого колхоза «Знамя Ильича», поселка с тем же названием, да пары загибающихся деревенек с охотхозяйством, почитай ничего не осталось. Или ты в новый лесхоз, едешь?

— Да я тётенька человек служивый и командировочный. К тому же, пока я в этих местах, надо родню друга навестить, да кое-что для себя по мелочи разузнать — зачем-то отчитался я и тут же решил кое-что уточнить. — А кстати тётушка, может скажете, а почему вы полустанок Четырнадцатый километр, Тринадцатым обозвали.

— Как почему. Так он раньше ещё до войны с немцами, да и потом, почитай до прихода Хрущёва, Тринадцатым километром всегда и назывался. А уже потом, после того как у нас в колхозе, три года подряд, кукурузу пытались выращивать, его в четырнадцатый и перекрестил, чтоб значится несчастливое название убрать — объяснила случайная попутчица, а следом поставила большое лукошко рядом с собой на деревянную лавку. Откинув чистую тряпицу, она достала из корзины свёрток и развернув газету. Затем кивнула на толстенный шмат солёного сала, без единой мясной прожилки. — Давай-ка налетай касатик, а то небось там откуда ты к нам прибыл, такого угощения днём с огнём не сыщешь.

Учуяв знакомый с детства аромат сала с чесноком, я не собираясь обижать, явно желающую поговорить тётушку, кивнул соглашаясь и тут же положил свой малый чемоданчик плашмя на большой, таким образом соорудив между нами некое подобие обеденного стола.

И пока я, словно фокусник извлекал финку из рукава и резал на развороте газеты «Правда» плотное в меру сало, рядом со стопками белых ломтиков, начали появляться свойские, варёные яички, краюха самодельного серого хлеба, ещё тёплая, вареная картошка, свежие огурцы, пук перьев зелёного лука и головка ароматного чеснока.

После выкладки нехитрого провианта, щедрая тётушка извлекла из корзины длинную бутыль с молоком и выдернув из горлышка, плотно свёрнутую газетную пробку, ловко налила мне гранёный стакан.

— Тёть, так молоко с салом, куда ж? — было возразил я, но она отмахнулась.

— Пей касатик домашнее молоко, кушай сальце и не бойся, от всего этого в пути тебя точно не пронесёт. Всё свойское, полезное, проверенное временем. Ты, в своём городе такого точно не отведаешь. Хлеб вечером испекла. Молоко парное, только с утра Звёздочку подоила, а лучок с чесноком и огурчиками, прямо с грядок сорвала, перед выходом и в ключевой воде обмыла.

Задавшись, я тут же накинулся на безумно вкусную еду и сразу вспомнил летние месяцы, проведённые у двоюродной бабки в деревне, под Рязанью. Вспомнил речку, сенокос, местных пацанов, девчонок и танцы в сельском клубе под радиолу и гармонь.

А пока я уплетал за обе щеки и глядя из окна вспоминал свои короткие и как мне казалось, давно забытые отрезки сельской жизни, в голове продолжала звучать мелодия и слова песни.

«На дальней станции сойду,

Запахнет медом,

Живой воды попью у журавля.

Тут все мое, и мы, и мы отсюда родом

И васильки, и я, и тополя.»

Тётушка сидела напротив, вздыхала почти в такт песни и при этом искренне улыбаясь, глядела на меня так, словно кормит не случайного попутчика, встреченного в вагоне электрички, а собственного нерадивого сына, который за долгие годы, первый раз по случаю заскочил её навестить.

И когда я окончательно расслабился, в тамбуре вагона появился чернявый иной, заставивший меня снова напрячься. Стоявший на страже теневик узрел как парень с папироской во рту, выскочил из перехода между вагонами и замер в тамбуре. Прикурив папиросу у курившего бородатого мужика, чернявый быстро обшарил взглядом вагон и обнаружив меня, сидящего к нему спиной, удовлетворённо затянулся и начал ловко выпускать дымные колечки.

Однако, оставаться там и следить дальше он почему-то не стал и уже через минуту вернулся в головной вагон. Это его новое появление меня напрягло, и тётушка это сразу заметила.

— Милок, а ты чего в лице поменялся, аль угощение тебе мое не по вкусу пришлось? — спросила она.

— Да нет тётенька все очень вкусно, прямо как будто я к своей родне в гости приехал — вполне честно ответил я и в доказательство своих слов, откусил от ломтя хлеба, закинул в рот пол яйца с парой кусочков сала, и закусив обмакнутыми в соль луковыми перьями, зашлифовал всё это парой глотков, сладкого до одури, парного молока.

— А как тебя милок звать? А то сидим беседуем, а имени твоего я так и не знаю — проговорила тётушка и снова улыбнулась.

— Генкой меня кличут — ответил я и кивнул, как бы ещё раз здороваясь.

— Значит Геннадием величают, ну прямо как моего покойного мужа. Ну а меня Авдотьей Никитишной кличут, но ты меня можешь по-простому тёткой Авдотьей называть — по-простому представилась спутница.

— Авдотья Никитична, вы же про те места куда мы путь держим всё знаете. Может расскажите мне что там да как? — попросил я, при этом продолжая с удовольствием жевать.

— Так почему не расскажу, конечно обо всём поведаю. Тем более, не только я там большую часть жизни прожила и каждый пень в тайге в лицо знаю, но и мои предки, почитай до четвёртого колена назад, там жили и поселились в Прыгательной деревне ещё при царях, в то время, когда на речке Золотянке, только-только золотой песочек начали артельщики намывать.

— Значит раньше там золото добывали? — вполне честно удивился я, так как ни Сева в прошлом, ни майор Нечаев, сославший меня сюда, ради расследования странных исчезновений людей, о золоте ничего не говорили.

— Да добывали золотишко, причём ещё до революции начали. Потом, уже после гражданской снова артели золотодобытчиков собрались, но что-то у них там не пошло. Последний раз попытались прииск открыть сразу после войны. В тайгу оборудование трофейное из Германии завезли, периметр зоны с вышками за два месяца плотники справили, бараки для немецких военнопленных построили, а уже те цельный обогатительный цех из кирпича соорудили, и работа закипела.

— Значит добывали золото промышленно?

— Ещё как добывали, почти девять лет золото бесперебойно мыли, с постоянным повышением плана и взятием новых соцобязательств. Всё вроде нормально было, немцы же они дисциплинированные, работали в две смены и даже неплохие деньги зарабатывали. Мой отец там учётчиком на выработке служить подрядился, а супруг Гена, на самосвале шоферил понемногу, но потом какая-то чертовщина началась и почти через десять лет после открытия, прииск срочно прикрыли.

— Авдотья Никитична, и почему же его прикрыли? Что, золотишко кончилось? — спросил я, заинтересовавшись теми фактами, о которых мне Сева почему-то про свою малую родину не рассказывал.

— Да нет, золотишко шло государству стабильно. Норму прииск и обогатительный цех всегда делал. Конечно на речке Золотянке все самородки ещё при царях вымыли, но вот старое русло каменной реки, что дальше в тайге когда-то в стародавние времена протекала, можно было копать да разрывать в глубину ещё долго. Отец пока жив был, говорил, что там ещё лет двадцать можно богатую золотом руду добывать. К тому же старые, уже промытые отвалы, ещё царские и послереволюционные, в обогатительный цех свозить можно было и снова оттудова золото добывать.

— И почему же тогда власти закрыли прииск?

— Да я же говорю чертовщина всякая началась. Люди начали пропадать, а потом авария там большая произошла. Много пленных немцев погибло. Охрана и работяги из местных без вести пропали. Тогда и отец мой бесследно загинул, причем загинул с такими концами, что нам почитай нечего хоронить было. Пришлось в гроб его одежду, да мешочек с золой вложить. А потом людям объявили что выработки оскудели и добывать золотишко больше не рен..те..та..бе..но — тётушка сжевала последнее слово и едва им не поперхнувшись, в сердцах сплюнула.

— Нерентабельно — догадался я.

— Вот, вот, всё правильно, как ты и сказал. Это самое слово. Так что оставшихся живыми немецких пленных оттуда быстро вывезли в теплушках, а прииск и обогатительный цех закрыли. И только через три года оттуда часть оборудования вывезли и наконец убрали охрану, зачем-то охранявшую все это время, пустую зону, старые, взорванные шахты и прииск.

Буквально почувствовав, что она что-то недоговаривает я поставил на газетку пустой стакан и заглянул тётушке в глаза.

— Авдотья Никитична, а может расскажете, что там за авария такая случилась? — приглушив голос, спросил я и наклонился вперёд.

Среагировав на вопрос, тётушка для вида тяжко повздыхала и наконец решившись, наклонилась ко мне и быстро заговорила, причем едва не перейдя на таинственный шёпот.

— Даже не знаю Гена что тебе и рассказать. Видишь ли, дела старые, давно забытые, но только скажу тебе милок так, там если ни черти, то что-то ещё хуже, может даже демоны адские, из шахт повылезли — сделав заявление, Авдотья Никитична несколько раз быстро перекрестилась и постучала по лавке. — Конечно я сама там в тот момент не была, но мой супруг покойничек, прямо перед смертью мне кое-что поведал. Я уж все те страсти что он тогда рассказывал и не упомню, но точно помню, что он, прямо перед тем как оттуда на самосвале в ужасе сбежать, сам видел страхолюдин всяких, которые из старой шахты вылезали и людей голыми руками на куски рвали. А ещё он говорил, что эти демоны или черти, даже пробитые насквозь пулями продолжали бегать и кусаться. А ещё он мне коготь неведомого зверя показывал, который он в тех местах, лет через десять во время охоты, на пепелище одного из бараков нашёл.

— А может на пленных не демон а медведь какой бешенный напал? А потом во время паники пожар начался? — спросил я скорее для проформы.

— Оно Гена может конечно и медведь или даже несколько, да вот только то что на прииске и в зоне случилось, даже через годы, просто так для наших мест не прошло. Люди то там и после этого продолжили пропадать. От этого то народ и начал постепенно разъезжаться. Колхоз с каждым годом хиреет. И даже в новый лесхоз, который лет пятнадцать назад, в тех местах появился, местные работать почти не идут и тамошнему начальству приходится для вырубки, бригады шабашников нанимать на сезон.

— Так вот значится из-за чего по-настоящему Тринадцатый километр в Четырнадцатый переименовали — догадался я и тётушка утвердительно кивнула.

— Уже при Хрущёве и поселок переименовали с Приискового в Знамя Октября, по имени нашего колхоза.

— Даже вот как, значит местные власти решили даже память о прииске со всех карт убрать — констатировал я, почуяв что в этом деле точно без потустороннего вторжения не обошлось

— Вот и я из Артельной деревни, десять лет назад переехала на станцию «Дальняя» в старый дом сына, который он мне под присмотр оставил, когда он с новой женой в райцентр перебрался.

— Авдотья Никитична, а вы по родным местам случайно не скучаете?

— Да мне милок и скучать то некогда. На станции Дальней у меня кирпичный дом под шиферной крышей, большой огород, корова Звёздочка, поросята, куры и прочая домашняя животина обитает, которая пригляд просит. А ещё недавно сын из райцентра мне телевизор привез, который цельных два канала в хорошую погоду показывает.

— Ясно. А сейчас зачем туда направляетесь? — поинтересовался я.

— Так сестра у меня старшая там живёт до сих пор, вот еду её проведать, да заодно посмотреть не померла ли часом, а то ведь в той деревеньке в котором она обитает, кроме дела Щукаря, почитай никого и в живых то и не осталось. Молодежь, кто в поселок, кто на станцию Дальняя, а кто-то как мой сын и в райцентр вся переехала. А старики все перемёрли постепенно.

Уловив знакомое прозвище, я вспомнил как Сева рассказывал про своего героического деда, прошедшего и первую, и гражданскую и вторую мировую войны. Как раз он упоминал что тот живёт где-то на отшибе. Лечит людей травами и заговорами, держит пасеку и его как раз все местные называют Щукарём.

— Полина Игнатьевна, а у этого Щукарь случайно по фамилии не Морозов? — спросил я и тётушка тут же округлила глаза.

— Ну да, по паспорту Морозов. А ты милок откудава его знаешь? — с подозрением спросила Авдотья Никитична.

— Так он как раз родной прадед моего друга, по поводу которого я к его семейству как раз заехать хочу.

— Это Севка что-ли твой друг?

— Да.

— Так как же, знаю я этого сорванца с самого раннего малолетства. Каждый год в огород ко мне лазил, да яблони и клубнику с вишнями, стервец обрывал. Сразу после меня, почитай все Морозовы, кроме старого деда Щукаря, в поселок жить переехали. Ты их нынешний адрес то знаешь?

— Да конечно — сказал я и показал бумажку с адресом.

Осмотрев её, тётушка с явным подозрением на меня посмотрела.

— А кстати милок, а по какому такому делу тебя к нам отправили и где Севка? Почему сам не приехал? Или с ним случилось чего? — неожиданно встревожилась Авдотья Никитична. — Я, когда его на станции в предпоследний раз видела, так он из армии демобилизовался. Весь в деда пошёл, вымахал под два метра ростом и широкий в плечах стал словно колхозный бык осеменитель. А после я Севку видела, когда он в Москву уезжал, на обучение в милицейскую школу. Его тогда всё семейство на поезд провожало, и я сама слышала, что он хочет вернуться в родные края и стать на поселке новым участковым. А вот это давно пора, а то наш нынешний участковый, не то не сё. Только и знает, что бумажные отписки писать, да в колхозной конторе сидеть.

— Да, была у Севы такая мечта, стать участковым — подтвердил я и едва справившись с внезапно накатившей грустью, невольно посмотрел на большой чемодан, в котором лежал кусок хрусталя с плавающей внутри него аквамариновой искоркой.

— А чего ж была мечта? Или случилось с этим обалдуем чего? А ну ка милок не темни, отвечай сейчас же — потребовала Авдотья Никитична и вперила в меня немигающий взгляд.

— Да нет, нормально с ним всё — мигом соврал я и приветливо улыбнулся. — Я тут так почти проездом. Дай думаю заеду к его родне, гостинцы Московские передам, да заодно узнаю, как они тут живут поживают.

И в тот момент, когда я окончательно заврался, неожиданно пришло понимание, что пока я кое-что не попробую сделать и всё окончательно не выясню, к семейству Морозовых, на порог не заявлюсь, иначе сразу провалю все явки и пароли.

А вот к деду Щукарю заехать, и кое-что у него разузнать, по поводу систематической пропажи людей, пожалуй, можно. Конечно получив задание от майора Нечаева, я понимал, что это просто своеобразная ссылка. Но разузнать что к чему я должен, несмотря ни на что.

— Авдотья Никитична, а скажите-ка, в вашей деревне угол командировочному снять можно? — поинтересовался я, наконец решив с чего хочу начать.

— А почему же нельзя, конечно можно и не просто снять угол, а пожить за просто так в цельном, рубленом доме с отдельной баней, летней кухней и большим садом.

— Это как так просто так пожить? — не понял я.

— Да вот так милок. Поможешь мне до деревни узлы дотащить, а я тебе ключи от своего старого дома выдам. И живи там Гена столько сколько твоей душе угодно.

— Нет Авдотья Никитична, я так не могу. За жилье же деньги сначала надо заплатить?

— Вот ты и заплатишь, но только работой. — Тетушка лукаво улыбнулась и подмигнула. — Траву в саду скосишь. Дров нарубишь, в баню воды натаскаешь да растопишь, когда захочешь попариться. Русскую печь оживишь, да и просто в доме поживёшь, чтоб значится человеческий дух в нем снова побывал хоть ненадолго. А то ведь дом хороший, очень мне жалко, что я его оставила, но прошлого не воротишь. Да и я сейчас больше на станции Дальней своим детям нужна. А между тем Гена, дома ведь они долго без людей не живут, дряхлеют, загибаются и начинают умирать потихоньку, совсем как хозяева — Авдотья Никитична грустно вздохнула и серьезно на меня посмотрела. — Так что сговорились?

— Сговорились — мигом ответил я и тётушка довольно заулыбалась.

А дальше, пока электричка неспешно тащилась по тупиковой ветке, мы говорили о том и о сём. Авдотья Никитична, рассказывала о былом и как я заметил очень неохотно отвечала на мои вопросы по поводу пропажи людей.

В результате я перестал бередить её старые раны, решив оставить неудобные расспросы на потом. А сам во время неспешного разговора, наблюдал за чернявым, который периодически появлялся и курил в тамбуре нашего вагона, словно проверяя на месте ли я или нет.

В какой-то момент я даже отправил теневика на разведку в соседний вагон и обнаружил чернявого, играющего в подкидного дурака с несколькими мужиками. И как я сразу заметил, во время всплесков эмоций у людей, иной потихоньку тянул из них энергию.

А тем временем, периодически останавливающая на небольших станциях и полустанках электричка, через три часа наконец добралась до конечной точки маршрута, Четырнадцатого километра, который как оказалось, все остальные пассажиры, называют не иначе как Тринадцатым.

Посёлок лежал немного в стороне, и буквально лип к местной, живописно извивающейся речушке. На месте полустанка, поднятого перрона не имелось, зато стоял одноэтажный, деревянный вокзал, больше походивший на приспособленный под него, старый барак.

А вокруг, вдоль железнодорожных путей, возвышались штабеля бревен, явно подготовленные к вывозу. Кроме этого я заметил старый козловой кран, стоянку для лесовозов, и десяток вагонов порожняка, подготовленных для загрузки.

— Ну вот милок мы и приехали — объявила Авдотья Никитична и пока электричка продолжала очень медленно продвигаться со скоростью пешехода, начала спешно собираться.

Я помог ей с огромными узлами и отправив свежего теневика вперёд, принялся дожидаться своей очереди. Пассажиры, прибывшие в конечный пункт назначения, начали неспешно выбираться наружу. И одним из первых из соседнего вагона выскочил чернявый.

Быстро метнувшись за деревянный вокзал, он встал за углом и принялся ожидать моего появления, невдалеке от двух отдельно стоявших туалетов, с буквами М и Ж.

Наконец выпрыгнув наружу, я снял с высокой ступеньки свою пожилую спутницу и быстро собрал все узлы и чемоданы в кучу, у вокзальной стены. Затем осмотревшись, обнаружил вывеску «Четырнадцатый километр». И всего в пяти метрах от неё, железнодорожный столбик с табличкой, на которой была выведена цифра «13».

Ну вот и пришла пора узнать, зачем чернявый за мной следит и иной ли он на самом деле?

— Авдотья Никитична, вы тут постоите, пока я на пару минуточку отлучусь по нужде? — спросил я и указал в сторону туалетов.

— Конечно постою. Иди милок, я тебе уж точно тут дождусь — ответила тетушка и степенно разгладила платье.

А я, поправив спрятанную в рукаве финку, нырнул за вокзал, обходя его с другой стороны и стремительно подбираясь к тому месту, где притаился Чернявый.

Глава 2. Местные расклады

1978 год.

Тринадцатый километр.

Моего появления из-за спины чернявый явно не ожидал, но в последний момент каким-то образом почувствовал и резко обернулся. А уже через мгновение я, заранее влив в руку энергию из каменного браслетика и одним движением схватив его за шею и оторвал от земли.

Затем не отпуская, сделал несколько стремительных шагов за угол и буквально вбил спину парня в заднюю стенку привокзального туалета. Причём во время действия острие финки несколько раз прометнуло у иного перед носом, а когда тот застыл в весьма неудобном положении, прижалось к его оголившемуся подреберью.

— Какого хера? — возмущённо прорычал я и уколол оппонента остриём ножа, едва не пробив его кожу.

Тот тут же издал булькающий звук и подняв руки, указал на мои пальцы, сжимающие его шею. Среагировав, я поставил чернявого на ноги и прижал лезвие финки к его кадыку.

— Хорошо, можешь говорить, но одно лишнее движение и тебя найдут в выгребной яме — предупредил я и уставился на второй, призрачный лик, испуганного иного, чьи необычные, очень большие глаза, выдвинулись на первый план.

— Ведьмак, не убивай — сдавленно попросил он. — Я не задумал против тебя ничего херового. А просто хотел перетереть кое о чём и предупредить.

— Врёшь сучонок — не поверил я и вырвал из-за голенища его сапога, замеченную ранее трёхгранную заточку. Затем разодрал ей рубаху и указал на татуированную воровскую звезду и слово «МИР» под ней. — Захотел бы поговорить, подвалил бы на станции Дальней, пока я электричку ждал.

— Так я хотел, но там при людях, этого точно делать не надо. Да и просто хотел вначале рассмотреть тебя, да понять, чего ты стоишь.

— Ну и как, рассмотрел? — спросил я и со всех сил размахнувшись и влив в удар толику силы из браслета, вогнал заточку в доски обшивки, почти по рукоять, всего в двух сантиметрах от уха иного.

— Угу, рассмотрел. Больше не хочу.

— Тогда стой на месте и не дёргайся, сейчас я на тебя сам как следует посмотрю. Предупредив иного, я отошел на метр и сосредоточившись, поднапряг зрение. Для досконального просмотра аур людей и иных можно было сотворить специального теневика, который не мог двигаться, но видел все ауры во всей красе.

Делать это сейчас я не стал, а вместо этого воспользовался даром Ювелира, истинным зрением, позволяющим всегда видеть нутро иного и, если поднапрячься, окружающую его ауру.

И то что я увидел немного обескуражило, внутри человеческий оболочки сидело существо очень похожее на худого подростка. Призрачное тело покрывали болезненные, пигментные пятна, а на изможденном лице выделялись огромные глаза блюдца, по которым можно было легко считывать эмоции иного.

А вокруг этого всего витала белёсая аура, покрытая фиолетовыми пятнами, расплывающимися пространстве, словно чернила, попавшие в молоко. Если судить по увиденному, иной не был тёмным, но вместе с тем и светлым он точно не был. Всё его нутро выглядело как-то неоднозначно.

— Кто ты? Темный или из светлых? — напрямую спросил я и тут же заметил на лице чернявого кривую ухмылку.

— Не Ведьмак, у нас тут расклады не такие простые. Темные и светлые только в больших городах хреном меряются, а у нас тут на периферии всё по-другому — начал объяснять чернявый и я почувствовал, что он довольно-таки откровенен. — Мы иные тут все живём в шатком балансе и стараемся друг друга краями не задевать. Тёмные свои делишки проворачивают, светлые свои, а такие как я и вовсе стараются больно не отсвечивать.

— А как же тройственный договор? Ведь он должен работать на всей территории СССР?

— Ну, насчёт этого Ведьмак, ты даже не беспокойся, договор тут все наши соблюдают не хуже, чем в Москве. А если хорошенько подумать, то может даже и лучше. Сам понимаешь, край большой, а нас тут на эти тысячи квадратных километров совсем мало. К тому же все вроде организованы, но разобщены. Чуть что все сразу по кустам прячутся. Да и силы не те, так что никто не хочет привлекать внимание тех, кто контролирует большие города.

— А откуда про меня знаешь? — спросил я, отлично понимая, что про мои похождения местные иные явно в курсе.

— Так слухи бегут намного быстрее любого паровоза. Сам понимаешь, верховного Московского темнейшего не каждый день навсегда, в серые пределы погулять отправляют, да ещё и без возможности на условно-досрочное освобождение. К тому же на тебе и всяких других наших душ, висит в преизбытке. Такое теперь не скроешь, даже несмотря на твою серую, ничем непримечательную, вполне людскую ауру. А ещё в тот момент, когда ты только сел в плацкартный вагон, по потустороннему радио из Москвы весточка предупредительная пришла, одному из наших радиолюбителей.

— Потустороннее радио. А что и такое бывает? — удивился я.

— Да бывает. И с его помощью, при большом желании, можно с любой точкой мира связаться или последние новости про наших, из-за бугра получить.

— И значится ты, сразу, как только узнал о моём возможном появлении, решил встретиться и побазарить?

— Нет, это не я решил с тобой встретиться — признался чернявый. — А на малом совете наши старшие решили. Библиотекарь, Петр Сидорыч, бабка Агафья и полковник Ярцев.

— Что за граждане?

— Библиотекарь, местный старейшина в райцентре иными делами давно заправляет.

— Светлый?

— Ну да, типа того.

— А Пётр Сидорыч тогда кто?

— А Петр Сидорыч, главврач в городской больнице.

— Получается он из тёмных — догадался я.

— Ну да, из них самых.

— Темный лечит людей. Оригинально — невольно удивился я. — А бабка Агафья тогда кто?

— А бабка, человек.

— Как, просто человек.

— Ну да. Человек, но не просто, она посильнее многих иных будет и среди тех людей что силу чуют, самая авторитетная.

— Интересно девки пляшут — изрёк я удивленно. — Значит в местных раскладах и люди участвуют, а не только иные?

— Да, и уже давно. И кстати, все тут к этому порядку вещей привыкли.

— А полковник Ярцев, он что тоже человек?

— Нет, этот как раз один из таких как я, и не темный, и не светлый. Он сапог, хозяином на местной зоне сидит. Как раз по его прямому поручению, я и отправился тебя проведать.

— А ты что на той зоне сидишь? — удивился я.

— Ну да. Сижу, а что делать. Моя новая оболочка там чалилась, когда Ярцев произвёл ритуал и меня из старой пересадил — откровенно признался чернявый.

— Значит это не первое твое тело? — спросил я и невольно напрягшись, поудобнее перехватил финку.

Я знал, что происходит с использованными иными старыми телами людей, так что не обольщался.

— Да, это уже третье моё тело и самое молодое из всех.

— А что произошло с другими? — с нажимом спросил я и иной невольно съёжился под моим недобрым взглядом.

— Оба были пожилыми людьми. В первом, учителе русского языка и литературы, после прорыва с той стороны, я прожил пятнадцать лет и переселился в другое тело почти случайно, уже в морге. А второго я плохо контролировал. Старый вор рецидивист давно сдвинулся кукухой, прожил три года и по официальным данным умер от туберкулёза в тюремной больничке.

— А тот, в ком ты сейчас забрался, он чем заслужил такую участь.

— Это Санька сдвинутый. Приплетённый. Зоновское погоняло Валет. Сел на кичман, за взлом магазина и кражу, причём уже второй раз подряд. На зоне вел себя очень нехорошо, дерзил, нарушал, ломал из себя вальтанутого. Ну а на самом деле он был садистом и насильником, а ещё на нем труп девушки висит. Причем начал он людям жизнь портить, ещё будучи подростком. Так что загнав его грязную сущность, очень глубоко в подсознание, мы с полковником Ярцевым совершили своеобразный акт гуманизма.

Говорил иной уверенно и насколько я заметил сущность реального человека в нем практически не отсвечивала, так что я был склонен ему поверить.

— Ну и как тебя лучше называть? — спросил я и опустил финку.

— Лучше просто Валетом, сейчас мне так привычнее.

— Ну и сколько тебе Валет ещё сидеть.

— Уже почти вышел, полгода назад переселился в общагу и теперь обживаюсь на вольном поселении.

— Ну а скажите-ка мне Валет, зачем ты нарисовался и что за послание должен передать? Да давай побыстрее, а то меня Ильинична уже заждались.

— Это не послание, а скорее предупреждение — поправил иной. — Ведьмак, наши старшие советуют тебе не оставаться рядом со старым прииском и вообще не задерживаться в районе Тринадцатого километра. Они не знают, что там происходит и почему люди пропадают, но чувствуют, что зло там какое-то издревле живёт. К тому же места там дикие, людей мало, а те, кто остались постепенно разъезжаются.

— А иные в этой местности живут? — спросил я.

— Где-то в тайге бродит черный охотник и что-то там давно и упорно ищет. Но этот тёмный давно сбрендил на своих поисках и с советом не общается. Ещё есть дед Щукарь, который раньше был в курсе всех наших дел, но и он теперь с бабкой Агафьей на связь выходит редко. А от себя добавлю. Иные и люди из сильных, пытались тут порядок навести, но почти все, кто сюда отправился бесследно сгинули, а те, кто не сгинули, предпочитают помалкивать о том, что, как им показалось, они тут видели.

— А ты то сам в этих местах раньше бывал?

Услышав вопрос, иной затравлено огляделся и остановил взгляд на столбе, с цифровой «13» на пошарпанной жестянке.

— Я ещё в теле старого учителя, несколько раз сюда наведывался и до немецкого тупика пешком доходил. Что-то неизведанное и темное нашего брата, иногда сюда тянет. Так что все сведущие в силе из наших, в немецкий тупик хоть раз да наведывались, но дальше ходили только единицы. А те, кто добрался до речки Золотянки или до шахт, не все оттуда возвращались.

— Ну и что же мне ваш совет предлагает делать?

— Через пол часа электричка назад отправится. Нужно вернуться и поселиться в райцентре. А совет поможет с жильём и освоиться. Конечно у нас там тоже не все просто с местными властями, но зато спокойно.

— Ой Валет, что-то ты темнишь — проговорил я, внезапно почувствовав, что он чего-то не договаривает. — Давай выкладывай всё на чистоту о том, чего не упомянул.

Выслушав моё требование, иной невольно замялся и на пару секунд ушел в себя, но потом всё же заговорил:

— Понимаешь ли Ведьмак, я же не просто так за тобой следить начал. Малый совет конечно решил тебя не трогать ни в коем случае, но кое-кто на тот совет ведь даже не явился.

— Значит этот кое-кто хочет меня тронуть — вывел я и иной утвердительно кивнул. — А ты значит смотрел не появятся ли они рядом со мною.

— Да смотрел, но они вроде не появились — признался иной.

— А кто эти пресловутые они, не расскажешь? — вкрадчиво спросил я и иной тяжко вздохнул.

— Сёстры — признался он.

— Что за сёстры?

— Одна иная, она из перевёртышей. А вторая её названная сестра из местных.

— Волчицы — мигом догадался я.

— Да, они самые. Местные шерстяные знают, что ты убивал подобных им тварей и так просто такое на тормозах не спустят.

— И много их тут этих шерстяных? — поинтересовался я и подозрительно оглядевшись, тут же пожалел, что оставил пистолеты в чемодане.

— Не особо. Две волчицы, и дюжина кобелей. Большинство молодые, но есть парочка, матёрых, которые могут трансформироваться в волколаков не только в полнолуние и под действием специального настоя, но и когда захотят.

— Ещё что-то подобное я должен узнать? — с нажимом спросил я.

— Только то что большинство иных и сведущих людей вообще были против твоего приезда. Всем хочется жить спокойно и без потрясений.

— Ну а раз хочется, чтобы я не отсвечивал, то не лучший ли выход был бы остаться мне там, где вас меньше всего? — разумно предложил я.

— Оно конечно так, но есть одно, но. Ты можешь случайно разбудить зло что притаилось в этих местах и тогда расхлебывать последствия придется всем нам. А силёнки наши далеко не велики.

— Передай своим что будить я никого не собираюсь. Поживу немного, осмотрюсь. Сделаю то что хотел и уеду куда-нибудь ещё дальше в глушь — пообещал я.

— Ну в самую далёкую глушь, ты считай уже приехал — сказал иной и внезапно улыбнулся. — А в остальном смотри сам. Мое дело предупредить.

Понимая, что Валет мне больше ничего важного не расскажет, а просто так лясы точить пока не время, я кивнул иному и спрятав финку, вышел из-за угла привокзального туалета, тем самым дав понять, что аудиенция закончена.

А уже через минуту я стоял перед тётушкой и оправдывался за свою затянувшуюся отлучку.

— И всё-таки не стоило мне сало с молоком мешать — соврал я.

— Да нет милок, это не от этого. Просто тебя в вагоне малость растрясло — выдала свой диагноз Авдотья Никитична и помогла мне перекинуть через спину лямку, связывающую два огромных узла с чем-то лёгким внутри.

Затем я подобрал свои чемоданы, и мы побрели по широкой дорожке, идущей вдоль путей. И в тот момент, когда мы проходили мимо отправляющихся в обратную сторону пассажиров, ожидавших, когда снова откроют двери вагонов электрички, я заметил Валета, вышедшего из здания вокзала с картонным, железнодорожным билетиком в руке.

Значит соглядатай уезжает восвояси, понял я и мой затылок почувствовал ответный взгляд иного. Вот и хорошо, может хоть тут меня все наконец оставят в покое. Именно из-за этого я не стал предлагать Авдотье Никитичне посетить местного участкового, которому хотел показать выданный майором Нечаевым мандат и обстоятельно побеседовать. Вместо этого я только посмотрел на видневшийся невдалеке посёлок и направился туда куда указывала моя спутница.

Сама тетушка всю дорогу болтала без умолку и рассказывала о колхозе, лесхозе, деревенской жизни и местных нравах. А заодно она с удовольствием раскланивалась и здоровались со всеми местными, попадающими у нас на пути.

Таким образом мы прошли вдоль путей три километра, а после того как перешли не имеющий шлагбаумов переезд, свернули в сторону от очередного штабеля брёвен, направившись к языку густого, и какого-то уж очень мрачновато выглядевшего леса.

— А я думал деревня Артельная, где-то рядом с Немецким тупиком — сказал я и кивнул в сторону столбика, на табличке которого виднелась цифра «10», ясно указывающая что до тупика по рельсам топать десять километров.

— Так моя деревня не то что рядом, а она прямо за немецким тупиком и стоит. Но только зачем нам по шпалам большой круг делать, лучше уж через старое болото срезать. Так, почитай, что на три километра ближе идти будет.

— А почему они железку по прямой не протянули? — спросил я.

— Ген, да кто же будет через болотину, железную дорогу строить? Вот и тут не стали и после революции, просто сделали большой крюк.

— Ясно — сказал я, но уже через пять минут снова пожалел, что не сподобился достать из чемодана что-то получше трофейной финки.

С грунтовой дорогой идущей от переезда, мы разминулись почти сразу и дальнейший путь продолжился по некогда широкой, а теперь заросшей высокой травой тропе. Ко всему прочему тропа практически сразу нырнула в подобие корявого леса и начала вилять, словно пьяная, между необычно раскидистыми, и будто пригибающимися к земле деревьями. А затем она и вовсе повела нас между зарослей камыша, за которым я увидел необычное болото, почему-то заполненное чёрным мазутом.

— А это что такое? — спросил я приумолкшую Авдотью Никитичну.

— Я же уже рассказывала. Это болото старое. В стародавние времена, тут много ключей из земли било и из-за этого лес постоянно заболачивался и образовались десятки небольших озёр. А после того как железку построили, большинство ключей пересохло.

— А откуда тут столько мазута?

— Так его Советская власть завозила сюда специально. После того как лагерь для военнопленных поставили, много мелких озёр очистили и долго использовали их для хранения мазута, нужного на местной электростанции. Ещё тут всякая другая химия в бочках хранилась, которая в обогатительном цехе применялась. А после того как зону закрыли, электростанция сгорела. Отсюда почти все вывезли, а мазут видишь ли на болотине так и остался. Там под ним теперь ключи бьют, и вода стоит. И только ближе к Артельной несколько больших мазутных топей имеется.

— А ка же местная живность, небось попадает сюда постоянно?

— Раньше попадала. Утки и гуси на мазут стаями садились, всякое другое зверьё в трясине вязло, но лесные обитатели не дураки и со временем освоились и теперь в самые гиблые места не лезут. А вот пока деревня жила, люди так с пьяну не раз в трясинах вязли и пропадали, да и домашняя скотина часто тонула, но то дела минувшие.

Слушая рассказ Авдотьи Никитичны, я внезапно почувствовал опасность, исходящую не просто от кого-то следившего за нами, а как мне показалось от самого этого места. Черная поверхность трясин, необычно выглядевший на этом фоне камыш, обрамляющий топи и кроны корявых деревьев над головами, вызывали странное предчувствие. К тому же как мне показалось, даже светящее над головой солнце, немного притухло, отдавая должное темной испарине, которую я начал замечать истинным зрением.

Что-то с этим болотом было не так и моя догадка быстро подтвердилась. Когда по моим прикидкам мы преодолели расстояние в три-четыре километра, Авдотья Никитична внезапно остановилась и уставилась на покосившийся сарай, будто собранный из железнодорожных шпал.

Заметив её замешательство, я снял с плеча лямку и опустив чемоданы с узлами на тропинку, снова взялся за рукоять финки.

— Авдотья Никитична, а ты чего встала? — спросил я тетушку.

— Ой не знаю Гена, может у меня мозги на старости лет совсем отсохли, но только мне кажется, что этот сарай, мой муж покойничек, ещё при жизни разобрал — сказала она и в этот момент я явственно услышал характерный механический щелчок, возводимого затвора, заставивший грубо схватить тётушку и заставить её залечь на обочине тропы.

Глава 3. Аномалия «Трясина»

Старое болото.

— Авдотья, а кто это там с тобой? — скрипучий бас, выдал вопрос и тот эхом пронесся над камышами.

— Так это же Щукарь! — воскликнула тётушка, затем ошалело посмотрела на меня и хотела встать, но я ее придержал за подол ситцевого платья.

— У него ружьё — предупредил я

— Щукарь, это ты тут озорничаешь?! — возмутилась Авдотья Никитична.

— Ну я — ответили из сарая.

В этот момент я подтащил к себе тот чемодан что поменьше и раскрыв один из замков, сунул пальцы под ворох сложенной одежды. А уже через секунду у меня в руке появился заряженный «Наган», увидев который тётушка охнула и округлила глаза.

— Щукарь, а зачем тебе ружьё? — громко выкрикнул она.

— Так для охоты — ответил дед Севы.

— Дед, да какая тут охота в черной трясине? Тут же зверья отродясь не водилось.

— А я охочусь не на простого зверя.

— А на кого? На меня что-ли?! — возмущённо воскликнула тетушка.

— Авдотья, да на кой ты мне сдалась, баба малахольная — отбрехался дед и я услышал, как он фыркнул. — Ты лучше скажи мне красавица, кто это там с тобой в камышах залёг.

— Это Гена, командировочный. По делам служебным каким-то в наш край мира приехал. Я ему дом своей сдала, а он за это мои узлы со станции вызвался помочь дотащить — тетушка без утайки выдала весь расклад и указав мне на наган, недовольно покачала головой.

— А у этого твоего Гены командировочного, документ какой-нибудь при себе имеется? — спросил дед с подозрением.

— Да, есть у меня документы и ордер уполномоченного имеется. Дед, я вообще-то младший лейтенант МВД СССР Строев Геннадий Петрович. И тут по служебным делам нахожусь — ответил я.

— Не, ну раз у тебя лейтенант документы имеются, то давай вместе с Авдотьей поднимайтесь и дуйте короткими перебежками ко мне, а то неравен час тот, на кого я в засаду засел, из трясины полезет.

Услышав предложение, совмещённое с лёгкой угрозой, тетушка повернулась ко мне и зашептал:

— Ну всё, совсем старый дурень сбрендил. В засаду он сел. Охоту с разбоем на болоте учинил. Ну что касатик может пойдём, поближе с дедом поговорим, а то ведь он с дуру, случайно может и пальнуть. — Авдотья снова указала мне на Наган у меня в руке. — А это Гена лучше спрячь, а то увидит пистоль и точно стрельнет.

— Хорошо — согласился я и вернув взведённый курок на место, сунул револьвер в карман олимпийки, затем вытащил из чемодана стопку корочек, перемотанных резинкой.

— Ну что вы там шепчитесь как змеи подколодные, давайте шустрее поднимайтесь и топайте ко мне, а то неравён час начнётся, а вы в камышах разлеглись — приказал Щукарь и я уловил в его голосе реальную тревогу, которой вторил мой заледеневший затылок.

После этого мы с опаской поднялись, и я поднял над головой стопку документов, при этом развернув красную корочку с надписью удостоверение. В этот момент левая рука попыталась вызвать теневика, но я тут же почувствовал мощное сопротивление силы, как бы предупреждающей что здесь подобные ритуалы проводить точно не стоит.

Да что за чертовщина — сказал я себе и уже в следующее мгновение ощутил, что мы с тётушкой прошли через невидимую преграду и проникли прямиком в аномалию. Авдотья Никитична ничего не заметила, но я увидел, что сама узкая тропа, внезапно увеличилась в размерах, а сам сарай несколько шагов не приближался, а наоборот удалялся, при этом будто распухая в размерах.

Наконец добравшись до ближайшего к нам узкого окошка, больше похожего на вертикальную бойницу, я протянул корочки и вытянувшаяся оттуда крепкая рука, забрала их у меня. После этого послушалось шуршание бумаги и отрывистый бубнёж.

Таким образом мы с тётушкой простояли около минуты. За это время я осмотрелся и убедился, что поднимающаяся над трясиной чёрная испарина значительно уплотнилась и уходя ещё выше не только не спешит рассеиваться, но и наоборот создаёт подобие тёмного купола, препятствующего проникновению прямых солнечных лучей.

При этом оказалось, что Авдотья Никитична совсем не замечает подобных странностей. Одновременно с этим я заметил, что она инстинктивно ёжится, видимо инстинктивно ощущая воздействие потустороннего холодка, распространявшегося внутри странной аномалии, окружающей остров с сараем.

— Ладно, давайте заходите внутрь, только без резких движений — наконец разрешил дед Щукарь.

Пройдя вдоль стенки, мы переступили порог сарая, в котором не имелось двух третей крыши. Когда-то вдоль стен стояли деревянный стеллажи, от которых остались только столбики, торчавшие из дощатого пола. Ещё кое где стояли стопки армейских, зеленных ящиков, похожих на снарядные.

Как ни странно, но завалов рухляди внутри не имелось. Всё было давно выкинуто, а ящики сложены стопками у окон-бойниц. Середина же вытянутого сарая, была и вовсе совсем недавно тщательно выметена. При этом на досках пола, виднелась корявая пентаграмма, вырезанная чем-то острым, с ржавой подковой, зачем-то прибитой в самом её центре.

— Дед, ты совсем на старости лет сдурел?! — с ходу начала заводиться дородная тетушка и указала на длинную пехотную трёхлинейку, дореволюционного образца, которую высокий, седобородый старик, облачённый в выцветший, брезентовый плащ и болотные сапоги, держал в руках.

— Цыц баба! — рявкнул Щукарь в ответ, и Авдотья Никитична мигом прикусила язык. Затем дед придирчиво осмотрел меня с ног до головы и с сомнением покачал головой. — Ну что лейтенант, поможешь мне немного? — спросил он.

— Без проблем дедушка. Помогу чем смогу. Только скажи, на кого охотишься? — поинтересовался я.

— Да понимаешь ли паря, засаду делал на одного дюже опасного зверя, а тут понимаешь ли под трясиной проснулась совсем другая мерзопакостная тварь. Не такая лютая и умная как первая, но очень опасная.

— Что-то потустороннее? — спросил я и дед удивлённо поднял кустистые брови.

— А ты что лейтенант, в потустороннем разбираешься или так что-то где-то слышал? А то по тебе так и не скажешь?

— Немного разбираюсь. И аномалию эту чую и испарину темную над трясиной вижу. Да и подобное я уже видел и не раз — сказал я и указал на пентаграмму, вырезанную на досках пола, в центре сарая.

— Это хорошо, что разбираешься — сказал дед и в этот момент снаружи раздался треск, ломаемых веток, сопровождаемый всплеском и яростным бульканьем. — Авдотья быстро за ящики, уткнись лбом в угол и не смотри! — выкрикнув приказ, дед резко развернулся, высунул ствол винтовки из бойницы и сходу выстрелив, быстро передёрнул замковый затвор.

До того, как прозвучал второй выстрел, я успел шагнуть к соседней бойнице и увидел, как из вспучившейся, мазутной трясины, окружавшей небольшой островок с сараем, что-то начало вылезать. Камыши ломались и ходили ходуном, а из расступившейся мазутной массы, появлялось змееподобное белесое создание, окружённое клубами истинной тьмы.

Затем всего на мгновение в тошнотворной массе появились кольцеобразные челюсти и в тот же миг снова грохнул выстрел. Винтовочная пуля раздробила одну из челюстей, выбив целый веер мелких зубов и явно потустороннее существо, заскрежетало и издало неистовый стон, переходящий в высокочастотный крик и вой.

А уже через секунду из-под поверхности трясины, появилось длинное червеобразное тело, и начав яростно извиваться, устремилось вперёд. В этот момент дед Щукарь выстрелил ещё раз, а потом по собранной из чёрных шпал стенке, ударило с такой силой, что из всех щелей повалила трухлявая пыль.

Отлично понимая, что прямого контакта с тварью не избежать, а патронов у меня в «Нагане» всего семь, я откинул защёлку, закрывающую каморы и воспользовавшись шомполом, вытряхнул пару из них себе на ладонь.

Дед отпрыгнул от бойницы, затем выстрелил в мелькающее снаружи тело два раза и недовольно меня зыркнув, выдернул из самодельных, кожаных ножен, длинный, четырёхгранный штык трёхлинейки.

Ловко приткнув его к стволу, он поудобнее перехватил винтовку и принялся ждать, водя игольно-острым клинком из стороны в сторону, в то время как мечущаяся за стенами длинная тварь, слепо билась о шпалы в поисках прохода внутрь.

Авдотья скукожилась в углу и отвернувшись к стене часто крестилась, а старик начал на распев читать какую-то тарабарщину. И как я заметил, после первой же законченной фразы, на острие штыка начала появляться раскаленный до бела область, начавшая с каждым последующим словом разгораться, превращаясь в нестерпимо светящуюся точку.

А я в это время я судорожно сваливал всю накопленную энергию в два патрона. Наконец заметив призрачное свечение, идущее от пуль, я затолкал латунные цилиндрики в каморы барабана и едва успел, защелкнув защелку, как взобравшийся по стенке, извивающийся червь, рухнул внутрь сарая, проникнув через участок с отсутствующей крышей.

В тот же миг я получил мощный удар в плечо и растянулся по полу. Причём Наган выбило из моей ладони и тот отлетел к стене. В этот момент в моей левой руке появилась финка и я её воткнул в белесое тело, видневшееся в клубах тьмы.

Тварь дёрнулась и рукоять глубоко вошедшего ножа, вырвалась из моей руки. А потом я увидел, как дед Щукарь шагнул вперёд и с уханьем выполнил упражнение «длинным штыком коли».

Четырёхгранное, игольчатое лезвие штыка с чавканьем погрузилось в плоть твари и пробив её насквозь, пригвоздило его часть к полу. При этом из раны тут же с шипение вырвались клубы белого пара. А сам дед, как мне казалось, не обращая внимание на извивающееся тело, весящее не менее нескольких сотен килограмм, продолжал стоять над ним словно скала. При этом он давил всем телом на винтовку и басовито читать свой речитативный наговор.

Оценив по достоинству идущую от него мощь, я внезапно увидел, что та часть извивающейся твари в которой имеется подобие головы, начинает сжиматься в пружину, явно собираясь совершить бросок.

Поняв, что сейчас может произойти непоправимое я влил всю доступную энергии в мышцы и стремительно перекатившись через тело извивающейся твари, схватил револьвер и раз за разом помогая взводить курок левой рукой, начал со скоростью пулемета, палить в сформировавшуюся, живую пружину.

Первая, вторая и третья пули оказались не заряженными энергией и лишь немного повредили белесое тело твари, а вот четвертая и пятая едва вырвавшись из ствола, превратились в два ярких плазменных росчерка, рвущих чужеродную плоть на мелкие лоскуты. В запаре выпустив шестую пулю, я прекратил стрелять и шагнул вперёд. А затем по футбольному ударил по отлетевшей к ступням тетушки, голове червя переростка.

Голова врезалась в стену и яростно кружащиеся челюсти, словно бензопила вспахали пропитанную креозотом древесину. После этого обрубок плоти шмякнулся на пол и начал биться в агонии, вместе с остальным, извивающемся телом потусторонней твари.

И лишь через минуту дед Щукарь наконец выдернул штык из тела, начавшего затихать существа и устало опустился на стопку ящиков.

— Что-то уж больно стар я стал, для всего этого дерьмеца — пробормотал дед, и положив винтовку себе на колени, устало вытер пот со лба. Затем он посмотрел на меня и удовлетворённо кивнул. — А ты лейтенант молодец, не струхнул, да и стрелял метко. И кстати, это ты сам додумался силу в патроны вливать или кто-то подсказал?

— Жизнь заставила самому научиться — признался я.

— Это хорошее умение. Я сам видел, как один мой старый товарищ так часто делал, жаль мне такое не доступно.

— Это почему же? — удивился я, вспомнив нестерпимо пылавший кончик штыка и тот эффект который он произвел, воткнувшись в тварь.

— Да потому что от моей силы, да наговоров, порох загорается. Да и стар я уже эксперименты городить. — Изрёк дед и вытащив из кармана брезентовой куртки кисет, начал ловко закручивать самокрутку из куска газеты.

Причем как я подметил, подкурил он её от собственного пальца. А едва раскрутив самокрутку и выпустив струю крепкого, самосадного дыма, дед Щукарь уставился на расположившийся к нему задом круп Авдотьи Никитичны и громко хохотнул.

— Авдотьюшка, голуба моя, а что это ты так выгнулась, да в стену лбом уткнулась, али задумала на старости лет чего непотребного? — спросил дед и ещё раз хохотнул. — А то ведь не смотри что мне почти девяносто, могу и пристроиться по старой памяти.

Услышав деда, тётушка подскочила словно ужаленная и оправив платье, принялась быстро завязывать на голове, слетевший цветастый платок, при этом я заметил её раскрасневшиеся щёки и явное нежелание замечать продолжавший медленно извиваться, труп потусторонней твари.

— Ну мля, дурак. Хоть бы парня постеснялся, конь ты старый — возмутилась дородная тетушка и как ни в чем не бывало, переступив хвост твари, пошла к выходу.

— Авдотья, стоять! — приказал Щукарь, как только тётушка ступила на порог.

— Ну стою. Чего надо? — спросила она и картинно упёрла руки в бока.

— Погодь, не уходи Авдотьюшка, сейчас кой чего проверю — сказал Щукарь и пыхтя самокруткой, направился к выходу.

Выйдя за порог, он осмотрелся и принюхивался, при этом дед доставал из кармана по одному винтовочные патроны и неспешна заряжал трёхлинейку. И только после того как Щукарь убедился, что опасность миновала, он вернулся в сарай и при этом как бы невзначай хлопнул тетушку по заду, вызвав кокетливое айканье.

— Все Авдотья, можешь топать до своих любимых узлов, только иди точно по своему следу как сюда шла, и не вздумай куда-то свернуть, иначе пропадешь в болтине — настоятельно предупредил он и в этот момент тетушка охнула и что-то вспомнив, резко обернулась.

— Ну вот, с твоими причудами чуть не забыла. Тебе же баба Матрёна записку наказала передать — сказала она и пошарив в области пышных грудей, словно фокусник извлекла на свет, много раз свёрнутый листочек в клеточку.

Затем она выскочила наружу, а Щукарь извлёк из кармана треснутые очки в проволочной оправе и не надевая их, принялся рассматривать через целое стёклышко, развернутую записку. А пока он её рассматривал, я визуально исследовал тело червя, с которого окончательно облетели языки клубящийся тьмы.

Рассматривая белёсую, просвечивающая кожу я легко обнаружил желтоватый хребет, корявое подобие внутренних органов и проткнутое штыком черное подобие сердца, в котором сходилась разветвлённая паутина сосудов.

— А ответь-ка мне лейтенант, зачем это ты в нашу глухомань прибыл? — с подозрением спросил дед и ствол винтовки как бы невзначай направился в мою сторону. — Или тебя лучше Ведьмаком величать.

Услышав вопрос, я сразу понял, что за баба Матрёна передала ему записку и тяжко вздохнул.

— Так ты же дед читал. Там в мандате всё указано. Буду расследовать систематическую пропажу людей, ну а заодно кое какие свои дела попытаюсь справить — ответил я и демонстративно положил наган на стопку ящиков. А уже после этого наклонился и выдернул финку из тела твари.

— Ну мандат твой Гена я прочитать не успел, а вот записочку бабки Матрёны изучил подробно и теперь даже не знаю, что с тобой делать. Ты же оказываешься у нас хоть и мент, но душегуб редкостный, из самой Москвы присланный, непонятно только зачем.

— Что делать, что делать — понять и простить. Тем более что я неповинных людей точно не душегубил — сказал я и оттерев лезвие финки платочком, положил её рядом с револьвером.

— Понять и простить, это внучок легко сказать — проворчал дед, но ружьё немного опустил. — А насчёт неповинных, так вокруг в кого не ткни, все кроме малых детей, в чем-нибудь да виноваты. Вот и тебя Гена, чтоб значится проблем меньше было, лучше уж грохнуть да в трясине утопить.

— Нет, Павел Лукич Морозов, тысяча восемьсот восемьдесят девятого года рождения, не грохнешь ты меня. Норов и характер у тебя не тот, чтобы без причины жизни лишать — уверенно заявил я.

— Значится Авдотья тебе и имя с фамилией моё назвала. — Щукарь ухмыльнулся.

— Да нет, об этом у меня с ней Павел Лукич, речь не заходила. Но зато друг мой Сева, много о своем героическом деде чего рассказывал.

Едва я упомянул Севу, дед Щукарь мигом повесил винтовку на плечо и подошёл вплотную.

— Что с Севкой! А ну отвечай! — потребовал он и его могучая длань стиснула моё плечо.

— Лукич, если коротко, то всё очень сложно — честно признался я. — Но о том разговор долгий, так что здесь об этом рассказывать не буду.

— Ясно. Да точно, не то это место чтобы лясы точить — опомнился дед и указал мне на труп червя. — А ну ка давай хватай его паря и тащи наружу. Для начала надо дело доделать.

Схватив труп твари за выскальзывающий хвост, я потянул его наружу, при этом чувствуя, как он продолжает едва заметно изгибаться. Вслед за мной из сарая вышел дед, державший в одной руке голову твари, а в другой непонятно откуда взявшийся пятилитровый бутыль с чем-то жёлтым.

Сунув мне бутыль, он приказал облить тварь керосином, а сам вытащив из кармана кусачки начал сноровисто вырывать из пасти червя самые мелкие зубы. Вырвав с полсотни, Щукарь водрузил голову, на начавшее сворачиваться в клубок тело, и я снова увидел, как загорелся его палец.

— Ну как говорится, гори, гори ясно, чтобы не погасло — изрёк он и встряхнув рукой, отбросил на кучу потусторонней плоти, огненный язычок.

А когда тварь неестественно ярко вспыхнула, дед стремительно вернулся в сарай и быстро вышел оттуда, сжимая в руке ржавую подкову.

— Ну а теперь давай паря уходим, пока тут всё не схлопнулось. Только иди за мной след в след — предупредил Щукарь и обогнав меня, быстро направился в сторону ожидавшей нас Авдотьи Никитичны.

Бодро следуя за ним, я через минуту пересёк границу аномалии и услышав за спиной непонятный звук, обернулся, чтобы успеть увидеть, как в смолянисто чёрном дыму от разгоревшегося костра, исчезает сарай вместе с тем островком на котором он стоял.

А уже через пару секунд, скопившийся на месте аномалии дым начал подниматься вверх, оставляя после себя, пошедшую волнами, мазутную трясину.

Глава 4. Родина

Деревня Артельная.

— Ну вот я и дома — сказала Авдотья Никитична, едва мы поднялись на невысокий холмик.

Замерев на месте, она поклонилась в пояс, самому крайнему из домов, окружному остатками разваливающегося забора.

Крайняя улица деревни Артельная, представляла из себя два ряда покосившихся хат, окруженных запущенного вида сараями и прочими хозяйственными постройками. Повсюду торчали одичавшие яблони, вишни и сливы. Между дворами шла колея, сплошь заросшая разнотравьем, бурьяном и густыми кустами, перемежающимися с небольшими деревцами.

Судя по живописному виду сельских развалюх, деревню начали покидать очень давно и пока мы шли только несколько встреченных хат выглядели более-менее нормальными. К тому же в воздухе просто витал дух неживого умиротворения, обычно свойственный старым кладбищам, находящимся на отшибе жизни.

Как только мы пошли по заросшей кустами улочке, Авдотья Никитична сразу вырвалась вперёд и быстро засеменила, при этом ошалело вертя головой и заглядывая в каждый запущенный двор и рассматривая ветхие постройки.

— Ну всё, сейчас Авдотьюшка обязательно слезу пустит — предрёк дед Щукарь, топавший по заросшей колее впереди меня. — Вот дура баба, чего каждый раз плачет, едва в деревню возвернётся. Ведь прошлого не воротишь. Всё, погибла деревня Артельная. А когда я с ее сеструхой бабкой Агафьей помру, так и дух живой из этого места уйдёт, и оно станет диким.

— Её наверняка ностальгия и воспоминания о былом мучают. Это же её родина. Тут она родилась, жила, женилась да детей рожала, родителей с делами хоронила. А такое не забывается — сказал я и неожиданно для себя почувствовав, что разделяю эмоции Авдотьи Никитичны.

Выслушав, старик обернулся и прищурившись, осмотрел меня с головы до ног.

— Ох лейтенантик, молод ты ещё так рассуждать. Хотя может ты не так и молод, как выглядишь — проговорил он и побрёл дальше.

— А почему Авдотья, когда мы потустороннего червя упокоили, сделала вид что его не видит? — задал я вопрос, внезапно родившийся в голове.

— Почему же не видит? Всё она видит, только мозг этого не воспринимает, и сразу выбрасывает всё необъяснимое из головы. Такое у обычных людей, у которых тяга к силе нулевая, обычное явление. Ну это и хорошо, иначе, если бы все могли упомнить всё, что в жизни необычного видывали, то большинству прямая дорога в психбольницу открылась бы — рассудительно объяснил дед Щукарь и я внезапно почувствовал огромный опыт, давно ощутившего силу человека, притаившийся за выпяченной напоказ деревенской простотой.

— Значит вот почему люди отсюда ушли — пробормотал я.

— Ушли, потому что не раз видели всякое и хоть почти сразу забывали, но в подсознании чувство опасности навсегда проросло и там поселилось.

— Павел Лукич, а ты почему не ушел? Ведь все твои родственники давно в посёлок Знамя Ильича перебрались — напомнил я.

— Не паря, я без этого всего жить уже не смогу. Уже пробовал, но каждый раз тянет назад. Видимо навсегда прирос я к этой земле. Да и силу она мне даёт, в девяносто то лет по тайге шляться и всякое непотребство истреблять, это не так просто и далеко не каждый сможет.

— И много тут такого потустороннего непотребства, как тот червь водится?

— Да хватает, но большинство тварей давно спят почему-то как тот червь и только некоторые словно тля расходится дальше. Мне давно стало понятно, что ежели я тут всякую потустороннюю нечисть отстреливать прекращу, то зараза и дальше полезет.

— Павел Лукич, а местные власти тебе помогают. Ну там милиция или ещё кто? Ведь я не верю, что все на это забили — сказал я, при этом продолжая осматривать покинутую деревню.

— Ага, дождешься от них. Им проще про Артельную деревню и Немецкий тупик навсегда забыть, а Тринадцатый километр в Четырнадцатый торжественно перекрестить. А что люди пропадают, так у них одна отговорка, это тайга, глушь глухомань, и нечего нормальным Советским гражданам там шастать. — Щукарь тяжко вздохнул и остановился.

Вот как значит тут всё устроено, люди из этих мест ушли, а дед Щукарь один оборону держит, не надеясь на милицию и армию, причем как я понял много лет держит. Получается, что это он скорее настоящий опытный Ведьмак, а не я, прошедший эту науку скорее экстерном и по верхам.

— Павел Лукич, чего задумался — спросил я у замершего Щукаря.

— Да вот вспоминаю о своих планах. Знаешь лейтенант, была у меня конечно надежда на моего внучка Севку, который тоже силу с малых лет почуял. Думал он в Москве всему выучится, приедет, участковым станет, да порядок наведёт, но судя по твоему виду и по тому недоброму что я чую, пожалуй, не судьба — горестно проговорил дед и опустил голову.

— Ну Павел Лукич, не спеши перечёркивать свои надежды и планы. Я пока все способы не попробовал твоего внука вернуть. Именно из-за этого с плохими вестями в дом родителей Севы решил не заявляться. Вот надеюсь, что ты поможешь мне помочь, и мы вместе во все разберёмся.

— Да куда ж я дерусь, конечно помогу чем смогу, а пока пошли лейтенант ко мне посидим, я вас с Авдотьей накормлю, да травяным чаем напою. Разносолов конечно не обещаю, но медвежьей колбасой, да вяленой лосятиной в волю угощу. А потом ты всё подробно расскажешь, да мы покумекаем что дальше делать.

Договорив, дед Щукарь указал на дальнюю от болота сторону деревни, выглядевшую более-менее обжитой. На этой улочке виднелась, колея наезженная телегой, на глаза попались следы протектора автомобиля. Да и дома с дворами хоть и не казались сильно обжитыми, но стояли в порядке, как и заборы, окружающие заросшие дворы.

Подойдя ближе, я сразу заметил знакомые клиновидные руны, кое где вырезанные на заборах и на срубах домов. Ещё увидел в одном из дворов настоящее кострище, обложенное большими каменюками и вырезанных на вкопанных брёвнах идолов, окружающих странное место.

— А это что за чертовщина? — удивлённо поинтересовался я.

— Ай, да не обращай внимание. Это так, народное творчество. Проживает тут в райцентре две дюжины сбрендивших на идолопоклонничестве мужиков и баб. Говорят, что чувствительны к силе и их сюда тянет. Вот видишь, одну из хат эти чудики года четыре назад за копейки выкупили и иногда сюда наведываются. Сырые мухоморы едят, пляшут по ночам, да голые вокруг костра прыгают и всякое разное неведомое призывают, чтобы это неведомое им во всяких начинаниях помогало.

— Сектанты? — спросил я.

— Ну да, типа того. Но они вроде безопасные и бабы у них справные. Да и часто и надолго чудики не приезжают, так что я против ничего не имею. Мне даже наоборот немалая польза от них имеется. Дух людской в деревне хоть на денёчек в пару месяцев, но появляется, да то что я закажу привезти из райцентра, они каждый раз исправно доставляют.

— И как эти идолы, им откликаются?

— Ага, конечно, откликаются. Живёшь в лесу, молись Ве-ле-су. Они же каким-то совсем древним духам молятся, а те давно из этого мира ушли. Но я им, когда настрой имеется, иногда помогаю и устраиваю представление по заявкам. Так что они думают, что кто-то им откликается и по деревне голых по ночам гоняет — дед лукаво улыбнулся и хохотнул в бороду, тем самым дав понять, что их приезды он воспринимает как редкое развлечение.

Ещё раз осмотрев два ряда домов, я невольно выделил для себя тот что находился на отшибе и не удивился, когда Авдотья Никитична, выскочив из небольшой, покосившийся хаты и на ходу утирая слезы, быстро направилась к нему.

— Значится там жить будешь — подтвердил мою догадку Щукарь. Затем он распахнул одну из створок, деревянных ворот, украшенных красивой резьбой и указал на вполне крепкий, выделяющийся среди остальных, рубленный, двухэтажный дом. — Ну а вот это мои хоромы.

Уловив его приглашающий жест, я прошел во двор и ко мне тут же подошёл, выбравшийся из будки, старый, дворовый кобель. Меланхолично обнюхав мои Адидасовские кроссовки, пёс почти по-человечески заглянул мне в глаза. А после этого потеряв интерес к гостю, звякнул цепью и улёгся на мощёной досками тропинке.

— Ох, ты ж, посмотри ты на него. Да на тебя даже мой старый Полкан не бреханул для порядка и сразу признал — немного удивлённо проговорил дед, как мне показалось, ожидавший другой реакции от дворового пса.

— Поговорим — тут же предложил я.

— Погодь парень, сначала всё по деревенскому уставу надо сделать. А он гласит, сначала гостя надо накормить, а уж потом ты мне всё расскажешь, и мы обстоятельно всё обсудим.

А уже через десять минут я, предварительно обмывшись в дубовой бочке, сидел за длинным столом в горнице и смотрел как передо мной, на расстеленной на длинном столе, домотканой скатерти, появляются плошки и миски, с очень редкой снедью.

Дед Щукарь не поскупился, так что на столе появилось большое блюдо с вяленым мясом и ржаными лепёшками, нарезанная большими кусками медвежья колбаса и горшок с печёной в русской печи, гречневой кашей, от которой шел такой ароматный дух, что положенная передо мною деревянная ложка, сама попросилась в руку.

Угощение дополнили квашеная капуста, маринованные, белые грузди и большая, глиняная крынка, холодного кваса, извлечения из погреба. А венцом стола послужила ополовиненная бутыль, в меру коричневатого и мутного самогона.

— Ну что, пожалуй, приступим к трапезе — изрёк Щукарь, по-хозяйски усевшийся во главе стола, и посмотрев на стоявшие в углу иконы, степенно перекрестился. Затем он наполнил до краёв два стограммовых гранёных стаканчика и поднял одну из стопочек. — Ну паря, как говорится, чтобы та тварь что мы сегодня с тобою завалили, была не последней.

Чокнувшись, мы опрокинули стопочки и в следующий миг я немного с запозданием почувствовал, что самогон явно не простой, а настоянный на невероятно душистых травах. Да и крепостью он точно не сорок градусов, а все шестьдесят.

Еда оказалась хоть и грубой, но вкусной до одури, так что работая деревянной ложкой я по-настоящему наслаждался кушаньями, не желая сейчас ничего другого.

— А вот теперь пора поговорить — наконец изрёк дед Щукарь и отложив в сторону ложку, уставился на меня.

Я же, не заставив себя ждать, начал рассказывать о своих злоключениях в которых участвовал Сева и в результате которых ему пришлось переместиться через портал в ледяную пустошь.

Щукарь воспринимал рассказ нормально, и, хотя кое-что периодически уточнял, но под сомнения мои слова не ставил, сразу дав понять, что повидал он в этой жизни не только много всякого подобного, но и вполне возможно побольше меня.

— Значит вот он тот переход, за которым мой раненый внучок укрылся — подытожил Щукарь, когда я, отодвинув пустые плошки, выложил на стол артефактный кусок хрусталя, с медленно кружащийся внутри, аквамариновой искоркой.

— Он самый — подтвердил я. — Вот только энергия в нем заключена не моего спектра сил, так что как внутрь пробиться я Павел Лукич не знаю.

Угрюмо кивнув, дед тут же зажёг несколько пальцев и протянул их к артефакту. Среагировав на приближение огня, искорка начала двигаться немного быстрее, а когда пламя приблизилось вплотную, то оно резко потухло, словно от порыва ледяного ветра.

— С помощью моих сил, в энту ледяную цитадель нам тоже не пробиться — задумчиво изрёк дед Щукарь и открыв свой вещевой мешок, вытянул оттуда, виденную ранее, ржавую подкову.

Положив непонятный артефакт на стол, он начал двигать предмет и истинное зрение позволило мне увидеть, как от него начинают исходить призрачные волны. Причем эти волны тут же пересеклись со светом, излучаемым искоркой и хрустальная друза начала рывками двигаться по столу, отдаляясь от подковы.

— Это межпространственный карман с аномалией? — спросил я, указав на подкову.

— Он самый.

— У меня тоже подобная штука есть — сказал я и извлёк из кармана каменный окатыш с дырой в середине и идущим по кругу рунным орнаментом.

— Вроде реагирует нормально — изрёк дед, когда окатыш лег рядом с куском горного хрусталя.

— Я пробовал включать, вместе эти артефакты не работают — уверенно сказал я, вспомнив неудачный эксперимент, который мы проводили при участии Златовласки, доктора Каца и Наташи.

— Значит нужно сначала найти правильного человечка, который поможет сделать так чтобы всё это начало взаимодействовать, а потом найти сильное место, где это всё заработает как надо. И кстати, как мне кажется, подобное местечко у меня имеется на примете — задумчиво проговорил дед и достав кисет, начал ловко свёртывать длинную самокрутку.

— А человека нужного где взять? — спросил я, невольно усомнившись в идеях деда.

— Ну насчёт этого нам Авдотьюшка поможет и её подруга баба Матрёна. Конечно нужный нам индивид, может статься и не совсем человек, но бабка Матрёна точно найдет кого надо, я в этом уверен. И кстати, а где это наша Авдотья запропастилась. Уже час прошел как она со своей хатой обниматься побежала, неужели ещё вдоволь не наплакалась.

И едва дед Щукарь вспомнил об тётушке, как за окошком горницы промелькнул знакомый цветастый платочек, а на пороге появилась запыхавшаяся Авдотья.

— Ты чего это Авдотьюшка бегом бегаешь, али решила на старости лет норму ГТО сдать? — тут же спросил дед, у опустившейся на лавку и тяжело дышащей тетушки.

— Нет! — воскликнула она, наконец немного отдышавшись. — А вот ты старый пень совсем службу завалил и даже не чуешь как в той таёжной чаще, что в Немецкий тупик упирается, черный охотник объявился.

Едва Авдотья упомянула иного, дед Щукарь подскочил с лавки и тут же схватившись за трёхлинейку, проверил заряжена ли она.

— Откуда узнала — прорычал он.

— Да уж узнала. Сама из окошечка своей старой бани видела, как он по шпалам топал. В черном плаще, капюшоне и с двустволкой на плече.

— Ходит днём? Не верю! — рявкнул дед.

— Да вот те крест, что я его сама видала — сказала Авдотья и повернувшись к иконам, три раза быстро перекрестилась.

— Хорошо, ждите меня здесь и из дома не ногой. А я быстро — приказал Щукарь и начал судорожно собираться.

— Может вместе? — предложил я.

— Нет парень, присмотри лучше за Авдотьей, а я все быстро проверю и вмиг назад возвернусь, не успеешь даже глазом моргнуть.

Решительно отвергнув мою помощь, дед вскрыл сундук и к моему немалому изумлению вытянул оттуда две немецкие гранаты колотушки, и сунул их за голенище сапог. Затем он выскочил из горницы и спустившись с высокого крыльца, быстро потопал к распахнутым настежь воротам.

Прочувствовав всю, пока не до конца понятную мне серьезность момента, я поставил большой чемодан на стол и раскрыв его вытянул из-под сложенной милицейской формы, короткий «АКС-73У» местного образца. Затем привинтил банку «ПБС» и проверил, полон ли магазин, снаряжённый бронебойными семёрками. Следом на столе появился вынесенный с аномального острова в Тихом океане, трофейный «Кольт-1911» и ремень с поясной кобурой и запасными магазинами. Последним на свет появился бронежилет с разгрузкой ликвидаторов и обычные советские кеды с высокой шнуровкой.

Ещё раз мысленно поблагодарив майора Нечаева, за то, что он не пожлобился и отдав всё мое, взял на себя ответственность и прибавил кое-что от себя, я снарядился, вооружился и только после этого посмотрел на тетушку, которая всё это время наблюдала за мной с открытым ртом.

— Ген, а ты случаем не ангицкий шпигун? — промямлил она и протянув руку, опасливо потрогали банку глушителя.

— Нет Авдотья Никитична, я просто молодой мент из роты Московских ликвидаторов — признался я и улыбнулся тетушке. — А теперь Авдотья Никитична не расскажешь ли ты мне, кто такой чёрный охотник и почему Павел Лукич так быстро подорвался и побежал его искать?

— Не знаю даже, с такими вопросами тебе к бабе Матрёне надо идти. Я-то милок мало что знаю — уклончиво начала тётушка, но тут же, не выдержав моего немигающего взгляда, продолжила. — Сам черный охотник, какой-то пришлый, ходит только по ночам, ни с кем не общается и вроде как ничего плохого никому не делает. Однако на Тринадцатом километре и в ближних деревнях, все местные знают, что после того как он где-то появится, обязательно рядом люди пропадают. А наш дед Щукарь подорвался и побег его высматривать, потому что у него к этому охотнику какие-то давние счёты имеются, которые мне неведомы.

— Хорошо тётушка, тогда мы сами посмотрим, что да как — сказал я и привычно вызвав теневика, отправил его на дальнюю разведку.

Глава 5. Где он?

1978 год.

Москва.

— Где он?! — вопрос пронёсся по коридору и ударил в спину Нечаева.

Замерев на месте, майор нехотя обернулся и посмотрел на рыжую девицу в милицейской форме прапорщика, стоявшую в дверях проходной, крохотного предприятия электронной промышленности, под прикрытием которого, внутри размещался так называемый, «номерной, почтовый ящик», предприятие работающее на обороноспособность СССР.

Двое охранников в военной форме внутренних войск и красных фуражках, сделали пару шагов к девице, но та окатила их таким пронзительным взглядом, вспыхнувших огнём глаз, что они сразу замерли на месте.

Наглая как дикая кошка — проговорил Нечаев про себя и одним жестом подал знак охранникам, чтобы девушку пропустили к нему.

— Это закрытое предприятие — сказал он громко, когда стучащая каблучками девушка, подошла вплотную.

— Я в курсе — ответила Рыжая.

— Как вы меня нашли?

— Если я расскажу, то вы меня должны будете арестовать.

— Тогда не говорите. Я и так могу предположить, откуда взялась информация.

— Вот и хорошо, Товарищ майор, значит мне не придется темнить. — Девушка многозначительно посмотрела на Нечаева и нахмурившись, спросила: — Так где он?

— Кто именно?

— Вы отлично знаете кто меня интересует.

— А, так вы о нашем общем знакомце, Ведьмаке. Увы, но это конфиденциальная информация. Ну а вам лично, понимая ваши весьма близкую связь с младшим лейтенантом строевым, могу сообщить что он на срочном задании государственной важности.

— Задание и без меня — ревностно проговорила девушка. — Не верю. Он бы обязательно сообщил мне где находится.

— Значит обстоятельства не позволили ему это сделать.

— Не верю — прорычала девушка и Нечаев явственно заметил не просто огонек в её глазах, но и настоящие искорки, слетевшие с ресниц и заскользившие к полу. — Скажите, где вы его держите. Я чувствую, что Гена в опасности.

— Это да, опасность на свою пятую точку. он находить точно умеет. Причём каждый раз всё более и более новую, и чудную — проговорил Нечаев и невольно улыбнулся.

— Значит не скажите?

— Нет, и у меня есть на то веские причины, способные попросту навредить самому младшему лейтенанту.

— Даже так!? — возмутилась Рыжая.

— Именно так — сказал майор и указал на проходную. — А теперь товарищ прапорщик вам пора на выход, пока у вас не появились новые проблемы.

— Скажите хотя бы, когда он должен вернуться?

— В его случае это спрогнозировать невозможно, всё на его усмотрение. Но если то что происходит затянется на неделю, снова меня найдите. А я пока подумаю, стоит ли вас вводить в курс дела. И кстати в следующий раз приходите вместе с доктором Кацем и его медсестрой Наташей. Возможно нам понадобится их помощь — вкрадчиво предупредил майор Нечаев.

— Хорошо, ровно через неделю приду вместе с ними — пообещала Рыжая красотка и резко развернувшись на месте, начеканила каблучками в сторону выхода.

Невольно засмотревшись на весьма соблазнительную даже в милицейской форме, точечную фигурку девушки, Нечаев сглотнул и ослабил галстук, сдавливающих ворот рубахи.

— Ну вот и началось, а прошло то всего каких-то три дня — проговорил он полушёпотом и тут же вспомнил похожую на эту встречу с медсестричкой Наташей и доктором Кацем, произошедшую вчера вечером.

— Это была та, о ком я подумал? — спросил вышедший из-за угла мужчина в обычной синей спецовке, с цифровой 4 дублированной на шевроне и слева на груди.

— Да.

— Очень сильная. Вполне может заиметь свой личный номер и занять законное место — заявил собеседник и указал на свой цифровой шеврон.

— Нет, это точно не её вариант. По крайней мере до тех пор, пока ведьмак дышит — сказал Нечаев и указал на распахнутые створки лифта. — Ну а пока давайте спустился вниз. Я хочу узнать, что там такого интересного напрогнозировали ваши коллеги.

Глава 6. Старатели

Следуя вдоль забора, теневик быстро добрался до старого дома Авдотьи Никитичны и спрятавшись от лучей полуденного солнца в заброшенном хлеву, прошёл сквозь трухлявую стену. На завалинке призрачный разведчик замер и позволил мне запечатлеть открывшийся пейзаж.

Здесь, на самом краю деревни, открывался отличный вид на идущую вдоль таёжной чащи железную дорогу, оканчивающаяся большим завалом из трухлявых шпал и высокой, заросшей бурьяном насыпью. Скорее всего именно это местные и называли, Немецким тупиком.

Дальше от тупика в тайгу уходила настоящая, мощёная камнем дорога, по всей видимости ведущая к прииску, обогатительному цеху и старому периметру зоны, которые по моим данным находились на расстоянии восьми километров.

По всем признакам, эту часть железки давно не использовали, так что ржавчина на верхней поверхности рельс, меня не удивила, как и плачевное состояние шпал. А вот кто меня удивил, так это Щукарь. Стоя на насыпи тупика дед Севы задрав голову, подозрительно принюхивался. Причем делал он это слово дикий зверь.

Наконец вдоволь насопевшись, Щукарь повесил на плечо длиннющую трёхлинейку дореволюционного образца и развернувшись, направился к деревне. Судя по его задумчивому виду, то что он учуял ему не нравилось, но это было не критично. К тому же он явно не опасался нападения со спины.

Подойдя вплотную к теневику, он неожиданно посмотрел прямо туда где находились призрачная копия моих глаза и недовольно покачал головой, отмахнулся, словно от комара.

— Изыди — походя сказал он, и в тот же миг теневик развоплотился, а я полностью вернулся в горницу с тихонечко сидевшей на лавке Авдотьей Никитичной. А через три минуты в огромный дом вернулся хозяин.

Вошедший в комнату дед Щукарь, осмотрел меня, явно оценивая снаряжение и покачав головой, задумчиво поцокал языком.

— Нет ты посмотри, как Советска власть начала снаряжать молодых милиционеров. Автомат короткий, палаш старинный и пистолет заграничный. А это что у тебя за жилетка такая, не броня противопульная случаем?

— Она самая — ответил я.

— Броня — это хорошо. Последний раз я в армейской броне безвылазно ходил в Сталинграде, когда в штурмовой роте, с пулемётом Дегтярёва наперевес, в атаку ходил. Пару раз она и мне жизнь спасла. В первую мировую немецкие сапёры тоже подобную таскали, но та хоть и тяжеленная была, но пули плохо держала. Так что немцы при первой возможности её на дне окопов скидывали и песочком присыпали.

— Ну что ты старый, видел чёрного охотника? — спросила Авдотья Никитична, не выдержав и прервав спонтанные смотрины амуниции.

— Нет, дура баба, то не он был.

— А кто же тогда? Я же сама видела. Весь ч чёрном. Капюшон. Двустволка.

— Это ты Авдотья одного из парней Кольки Косого случайно увидела. Это их ватага в тайгу на промысел мимо Артельной, по путям прошла.

— Косой, это кто такой? — спросил я.

— Да так, он из местных, с Тринадцатого километра, а вот людишки его кто откуда. Большинство сидевшие, а кто не сидел в лагерях, на тех тоже клейма ставить негде.

— И чем они промышляют?

— Все думают, что они браконьерством промышляют, но я-то знаю, что они старатели. Золотишко по тихонько на реке Золотянке моют, там, где оно ещё осталось.

— А почему осталось? Ведь мыть там давно начали. А ещё я про шахты какие-то слышал — не понял я.

— Не, Косой в шахты точно не полезет, он не дурак. А сама Золотянка, она словно змея извивается, так что до самых дальних, да глухих мест, ни при Советской власти, ни при царе Николашке, так никто и не добрался, чтоб в промышленных масштабах всё раскопать. Вот Косой значится такие места находит, да потихоньку со своими подельниками по верхам золото и вымывает. Люди сведущие трепят, что у него старая карта первых артельщиков есть, её то он сучонок и пользует.

— И много на реке можно золотишка намыть.

— Чтобы в колхозе не работать, да по малинам сидеть и водку с девками пить, точно хватит. Вот только одно мне странно, ведь сейчас не сезон им в тайгу идти, опасно.

— А почему именно сейчас опасно? — не понял я.

— Да потому что, жарко слишком. А в жару некоторые потусторонники просыпаются. Особенно те что в болотах да в глухой чаще, до поры притаились. Ведь тот червь, на которого я случайно нарвался, тоже из таких застарелых ждунов. Спал себе спокойно пару десятков лет, в жару ворочался, а тут я по недогляду засаду устроил не там, где надо, да с помощью силы сарай поставил, вот он взбеленился от близости источника сил и полез словно мотылёк на огонёк.

— Значит Косой со своими старателями не вовремя нарисовалась. Странно это всё — с подозрением проговорил я. — А его появление как, для нас случаем не опасно?

Выслушав вопрос, дед Щукарь присел на лавку и призадумался.

— Вообще раньше, мы с Косым всегда краями расходились. Он силу чует, тварей и опасные места словно зверь, инстинктивно обходит, в мои дела не лезет, как и я в его шкурные делишки. Однако, то что он сейчас летом появился, это подозрительно. Короче ухо придется держать востро.

— А Косой он как, для обычных людей, ну к примеру, местных, опасен?

— В тайге каждый опасен у кого ружье на плече висит или топор за пояс заткнут — изрёк Щукарь. — Тут среди местных закон такой, если ты грибы там или ягоду какую в чаще собираешь, да кого-то случайно услышал, так лучше не шуми, присядь на травку и помолчи, чтоб чужаки мимо прошли. Ведь в тайге всякое бывает, и иногда обычный на вид человек, ведёт себя хуже самого лютого зверя.

— А к тем исчезновениям людей, этот Косой со своими старателями, случайно не причастен?

— Да нет. Это точно не их работа. Оно конечно, за пятнадцать лет тайной старательской жизни, они точно кого-нибудь привалили да закопали из своих или не вовремя встреченных прохожих. Но это точно не системные убийства. Да и самая пора пропаж людей не совпадает, те пропадают больше летом, поменьше зимой, а он золото моет весной и осенью, когда твари потусторонние не так опасны. А ко всему прочему, судя по тем трупам что люди находят, это совсем другие существа делают, а не люди — уверенно разъяснил дед Щукарь.

— Павел Лукич, они уже пятнадцать лет золотишко моют — удивился я. — А почему их местные власти не трогают? Ведь наверняка многие знают, чем ватага Косого на самом деле занимается? Не верю я что поселковый участковый, да председатель колхоза не в курсе.

— Да лейтенант, правда твоя. Многие в курсе, но всех, всё устраивает. Ведь в сторону Немецкого тупика, почти никто не ходит. Даже люди у кого дома в Артельной остались их давно не навещают. Да и по грибы, и по ягоду, сюда редко кто наведывается собирать, хотя она тут и есть в преизбытке. И только лесхозовские бригады лесорубов, по работе, да по незнанию, иногда заезжают. Ещё охотники в эти края иногда забредают, но больше случайно. Вот и власти сюда не лезут. А участковый так и вовсе давно списал и деревню Артельную и всё что за ней дальше находится. И это очень прискорбно, а то ведь меня не станет, и вся округа вдоволь потустороннего дерьма накушается — дед тяжко вздохнул. — Я ж говорил, одна надежда у меня была, что всё изменит мой внук Севка.

К вечеру дед Щукарь растопил во дворе самовар и в доме запахло травяным чаем. В это время тётушка Авдотья сходила к старшей сестре в хатку и вернулась с огромным пирогом, начинкой которому служили лесные орехи и яблочное варенье.

За чаем мы больше двух часов проговорили о местных раскладах, о старом колхозе, новом лесхозе, районном начальстве и о милиции. В результате, реальное положение дел меня удивляло, но не сильно. Ведь в прошлой жизни я и сам часто сталкивался с тем, что многие высокопоставленные полицейские чины и причастные к судьбам людей чиновники, страсть как не любят что-то делать во благо и влезать во всякое непонятное.

Схема одна. Лучше уж прикрыть глаза и пройти мимо, чем сунуться, проявить инициативу и с вероятностью 90%, в последствии, получить по шапке от вышестоящих товарищей. И чаще всего такое закрывание глаз и халатность, заканчиваются большой кровью.

Самый выдающийся случай подобного это Чернобыль. Катастрофа произошла при самом прогрессивном и разрушающим партийные скрепы, президенте СССР Михаиле Горбачёве, но нигде в мире кроме России, эта страшная авария, почему-то с ним не ассоциируется.

Вот и здесь, люди периодически пропадают. Большой кусок тайги негласно превратился в закрытую зону. Я сам едва прибыл на Тринадцатый километр, почуял присутствие крупной и явно опасной аномалии. А местная милиция и начальство, при прямом попустительстве районной партийной номенклатуры, тормозит и списывает всё на диких зверей и природные явления.

Во время беседы, я подводил Щукаря к теме про аномалию, но он каждый раз пускал нить разговора по другому пути, ни в какую не желая рассказывать о том, что на самом деле случилось на прииске и в лагере военнопленных.

А когда за окнами начало темнеть он и вовсе поднялся, и начал собирать всё со стола, дав нам понять, что пора расходиться.

— Авдотья голубушка, а покажи-ка лейтенанту свой старый дом, а с утра я тебя на электричку отведу, да письмецо бабке Матрёне передам — сказал дед Щукарь напоследок и положив трёхлинейку на стол, явно приготовился затеять чистку оружия.

Выйдя за ворота, мы уже в сгущающиеся сумерках, направились к дому тётушки, и я не выдержав задал ей крутившийся на языке вопрос:

— А почему дед Щукарь у себя не позволит нам переночевать, ведь дом у него огромный и так было бы всем проще.

— Ночевать в Морозовской домине, нет уж — неожиданно ответила тётушка, да с таким видом, будто я задал глупый вопрос, ответ на который все знают. — В этот дом ночью никто войти не сможет, как и выйти, окромя одного Щукаря.

— Это почему так?

— Да так уж повелось, ещё с тех пор когда тут последние семьи жили. И ты ночью к его дому не вздумай ходить, иначе … — тетушка нахмурилась и замялась, не договорив, а затем резко ускорившись, потопал побыстрее.

— Чем дальше в лес, тем толще партизаны — под нос проворчал я и зашёл в распахнутую настежь калитку.

Дом у тетки оказался вполне справный и лишь немного выглядит запущенным. По всей видимости сруб из толстенных, кедровых брёвен стоял на сваях, так что крыльцо было высоким. Сразу за стеной веранды нашлась большая, русская печь, и несколько перегородок, разделяющих большое помещение на четыре разных по размеру комнаты. Вторая, каминная печь, для обогрева, находилась в своеобразном зале, заставленном старыми шкафами.

Убранство роскошью не отличалось, но было нормальным по сельским меркам. На окнах занавесочки, на полах половики, а на стенах домотканые ковры с грубыми орнаментами. По всей видимости пока мы ужинали с дедом Щукарём, тетушка успела произвести в доме генеральную уборку, так что как это не странно, но пыли я не нашел даже на шкафах.

— А почему вы мебель не забрали — немного удивился я, после осмотра кроватей, сервантов и резных трюмо с тумбочками.

— Так милок всё просто, мне старшый сын запретил что-то отсюда, окромя икон, брать, вот я и не забрала почитай ничего — с явным сожалением ответила тётушка. — Ну всё милок, пора спать. Я тебе в комнате детей постелила, а сама лягу в спальне. Если захочешь по нужде, туалет во дворе, только смотри назад заходить будешь не забудь веранду и двери в дом на крючок закрыть, а то опасаюсь я всякого.

Если честно, то я хотел ещё пораспрашивать тётушку о всяком, но увидев, что она точно готовится ложиться, понял, что сегодня не судьба и решил отложить разговор на утро.

Однако, перед тем как приготовиться ко сну, я взял тот необычный фонарик, что мне оставил Ювелир и принялся обходить территорию. Проверил все дворовые постройки, сеновал, хлев, курятник и летнюю кухню. Потом обошел заросший бурьяном огород с садом и сходил к бане. А за ней неожиданно обнаружил озерцо, десять на десять метров с мостком для полоскания белья и набора воды.

Пока бродил, понял, что несмотря на некое чувство перманентной тревожности, и неухоженность участка, мне тут нравится. К тому же в этой умирающей деревеньке действительно остро чувствовалось присутствие человеческого духа.

Прикрыв ставни на окнах, я запер двери и только после этого начал готовиться ко сну. Тетушка Авдотья уже сопела, когда я наконец выключил фонарь и улёгся на кровать. И едва стоило голове дотронуться до подушки, как сон мигом заполучил меня в свои объятья.

На этот раз, я снова брёл по знакомому жемчужно-белому песочку, райского пляжа. А над ночным, Тихим океаном стояла необычайно огромная, полная луна, освещающая длинную полосу, необычайно высоких стволов, кокосовых пальм.

Пройдя всего десяток шагов, я увидел её. Полностью обнажённая Полина, грациозно выходила из лениво накатывающих волн, и её рельефное и влажное тело гимнастки, блестело под лунным светом.

Остановившись, я невольно залюбовался возбуждающим видом и не удивился, когда она подошла вплотную и позволила себя приобнять. А затем она пристально посмотрела мне в глаза и заговорила:

— Гена, просыпайся. Тебя кажется хотят убить.

Её слова вызвали диссонанс в голове и буквально вырвали из объятий глубокого сна. Слетев с кровати, я почти бесшумно приземлиться на полу. Одна рука тут же выхватила «Кольт-1911» из-под подушки, а вторая начала привычно чертить в воздухе строчку рун, вызывающих теневика.

После этого частичка меня вырвалась наружу бесплотным призраком и пройдя через две стены, замерла на высоком крыльце. Тут теневик быстро осмотрелся и тут же заметил темную фигуру в капюшоне и с двустволкой в руках.

Незнакомец медленно шагал со стороны бани, по выложенной трухлявыми досками тропке и после каждого шажка останавливался и прислушивался.

Неужели тот самый черный охотник — подумал я и в этот момент, в лунном свете я заметил ещё одного чужака, аккуратно отпирающего калитку. Этот в руках держал обрез винтовки, а на голове у него была нахлобучена клетчатая кепка.

Заметив за его спиной ещё троих, я послал призрака вперёд, и он застал за забором притаившуюся группу вооружённых людей.

— Косой, свет в хате не горит, кажись все давно дрыхнут — прошептал тот что с обрезом.

— Вот и хорошо, значит возьмём мента тёпленьким — просипел лысый мужик с автоматом «ППШ-41» в руках и проверил хорошо ли сидит дисковый магазин.

— А если к примеру, у него валына есть и он начнет дёргаться? — спросил пухлый, мелкий мужичок в фуфайке и с карабином «СКС» на плече. — А то ведь деньги-деньгами, но под пули то ментовские лезть пацанам не охота.

— Шмель не жужжи. У него кроме Макарова да двух магазинов к нему, больше ничего с собой быть не может. Так что если пекаль достанет, то сразу валите его братва на глушняк. Нам всё равно по оговоренному тарифу заплатят, а без обещанной премии мы как-нибудь обойдёмся.

— Косой, а ежели дед Щукарь в разборки влезет? — спросил тот что с образом.

— Барсук, бестолочь, ты на луну то погляди, да зенки свои по шире разуй, видишь месяц заметно округляться стал, так что дед ночью точно не влезет.

— А что с тёткой Авдотьей делать будем? — спросил высокий вихрастый парень в плаще, который до этого помалкивал и принялся заряжать кавалерийский карабин.

— Шпала, тетку однозначно в расход. Нам свидетелей оставлять никак нельзя.

Пока теневик подслушивал их трёп, я быстро одел бронежилет и взял автомат. Затем скользнул в спальню к тетушке и разбудив, зажал ей рот ладонью.

— Авдотья Никитична, молчи и как только отпущу, сразу в тот подпол полезай, который ты мне показывала — приказал я, шепча ей на ухо и та к немалому моему удивлению не только не испугалась, но и вполне осмысленно кивнула.

Завернувшись в одеяло, тётушка на ощупь дошла до маленькой комнаты и начала ловко вскрывать доски пола, при этом не издав ни одного лишнего звука. Затем я помог ей спуститься вниз и заложил доски на место.

В это время теневик обогнул участок по периметру и насчитал восемь вооружённых огнестрелом старателей, по какой-то, пока необъяснимой причине, временно переквалифицировавшихся в киллеров.

Наконец закончив с приготовлениями, они выдвинулись к дому с четырех углов, а я замер у русской печи, решив начать плясать под её частичным прикрытием.

— Ну что ж ребятки приступим — прошептал я и в этот момент на веранде скрипнул отодвигаемый ножом, запертый крючок.

Глава 7. Немного чужой крови

Деревня Артельная.

Так уж получилось, что нас с тётушкой Авдотьей решили завалить на глушняк, так что вести переговоры и щадить, явно влезших не в свое дело старателей, я точно не собирался.

Крючок так и не успел выскочить из стальной петельки, потому что тот, кто его пытался поддеть кончиком ножа, получил короткую очередь в середину туловища и с кряканьем, шлёпнулся на задницу. Следующие две очереди прошили дверь и хлестанула свинцом по тем, кто ожидал её вскрытия.

Услышав скрип за спиной, я быстро переместился к окну и влепил пару пуль в лоб бородатого мужика, вознамерившегося снаружи открыть ставни. Из-за того, что банка глушителя работала штатно, а я стрелял дозвуковыми семёрками, старатели мою контратаку заметили не сразу, и потому мне удалось высунуться из-за печки и выпустить короткую очередь в мужика, пытавшегося вскрыть окно в зале.

— Косой! Мент, Шмеля привалил! — внезапно завопил кто-то снаружи и в тот же миг в дверь начал монотонно разряжаться «СКС».

А уже через мгновение в разлетевшиеся окно влетели две порции картечи, вдребезги разбившие простенькую люстру. Следом к начавшемуся обстрелу присоединились ещё несколько нарезных и охотничьих стволов, поддержанных трескотней «ППШ-41»

Лежа на полу, сбоку от печки, я прикрыл глаза и сменив опустевший магазин дозвуковых, на магазин с бронебойными, едва не полностью сосредоточился на управлении призрачным разведчиком, который позволял, в режиме реального времени, оценить диспозицию противника.

В результате своих действий, я завалил на глушняк по крайней мере троих старателей. Ещё одного, корчившегося рядом с крыльцом, вытащил из веранды высокий парень, которого Косой окрестил Шпалой.

И хотя я вроде как всего за минуту вывел из строя половину первоначально замеченных старателей, обстреливающих дом стволов, оказалось больше чем должно было остаться.

Быстрая пробежка призрака по кругу показала, что к первоначально замеченной восьмёрке нападающих, прибавилось ещё четверо появившихся со стороны бани. Таким образом против меня выступала всё та же обновлённая восьмёрка.

Прервал мои подсчёты, чиркнувший по щеке осколок выбитого стекла. Резко среагировав, я развернулся и уперся спиной в печку. А затем получив информацию от призрака, выпустил длиннющую очередь бронебойных пуль, прямо в бревна перед собой, при этом слепо целясь по координатам.

Половина пуль не пробила кедровую стену. Ещё часть отклонилась, но парочка удачно прошила сруб на стыке брёвен и вырвавшись наружу, достали одного из старателей, в этот момент палящего в окно из двустволки.

К этому моменту, стрельба снаружи почти прекратилась и все начали перезаряжать свой разнокалиберный огнестрел. Воспользовавшись этим, я вскочил на ноги и не высовывая ствол из окна, дал по ногам, бегущему со стороны бани мужику.

— Братва, все от дома! — громко скомандовал Косой, и я скинув опустевший магазин на пол, насторожился, почувствовав затылком явную опасность. — Семёныч, давай!

Услышав команду, я не стал дожидаться на облюбованном месте, чего-то явно нехорошего и ломанулся по хате к каминной печке. И в тот же миг, со стороны бани заработал пулемет «МГ-42». Мигом перейдя в галоп, циркулярка Гитлера начала разбирать русскую печь, выбивая из неё град дроблёного кирпича, перемешанного с кедровой шрапнелью, вырывающейся из вспоротых стен дома.

«МГ-42» аппарат жёсткий, так что иллюзий насчёт своей защищённости в доме я не питал. Конечно можно было запрыгнуть в обложенный камнями подпол, но тогда возможность маневрировать, улетучилась бы навсегда.

Получив кирпичным осколком по затылку, я заскочил за каминную печурку, и пользуясь информацией, выдаваемой теневиком, разрядил через стену, целый магазин в двух старателей, улёгшихся за летней кухней.

После этого снаружи истошно завопили, и пулеметчик, переведя прицел, начал долбить по каминной печке. Отлично понимая, что преграда за спиной долго не выдержит, я бросился к окну, при этом на ходу в очередной раз перезаряжая автомат.

А когда четвертый по счёту магазин, являющийся последним, из выданных под расписку майором Нечаевым, с щелчком вошёл в паз, я проломил остатки стекла и вылетел наружу из оконного проёма.

И в этот момент пулеметчик меня достал. Две пули пробили кедровый сруб и пройдя всего в паре сантиметров от боковины печурки, ударили по титановым пластинам на спине, придав моему падению заметное ускорение.

Вывалившись из хаты наружу, я приземлился на густой кустарник и проломившись через него, растянулся в пяти метрах от забора. От двойного удара воздух выбило из лёгких, и я невольно зарычал, пуская ртом пенные пузыри. А уже через секунду воспоминания о двух подранках, так и оставшихся лежать за летней кухней, заставили меня повернуться и разрядить по парочке старателей, пол магазина дозвуковых патронов.

Одновременно с этим, навстречу ударил заряд дроби, сбивший с кустов над головой сноп листьев. Теневик убедился, что длинная очередь достигла своей цели и рванул в сторону бани, для того чтобы узнать, почему замолк «МГ-42».

Я же, вскочив, обогнул угол изрешеченного пулями дома и направился к крыльцу, где застал следующую картину. Старатель с образом пытался его перезарядить окровавленной рукой, рядом с ним на травке бился в агонии бородач, а чуть подальше от них стоял высокий парень в плаще и выронив кавалерийский карабин, ошалело смотрел как я вынимаю из ножен воронёный палаш.

Рванул вперёд, я походя зарубил мужика с обрезом, затем воткнул клинок в шею умирающему бородачу. Следом замахнулся на вихрастого Шпалу, и в последний миг передумав, вломил ему ажурной защитой эфеса в челюсти, выбив парня из сознания.

В этот миг теневик добрался до небольшого чердачка, расположенного над баней, и я смог увидеть худощавого мужика, лихорадочно меняющего ленту в немецком ротном пулемёте, времён второй мировой войны.

Среагировав на новую вводную, я отошёл от хаты и переключив автомат на одиночные, принялся работать по открытой дверце чердачка, взяв на мушку торчавший из сена дымящийся ствол пулемета.

Расстояние было чуть меньше сотни метров, так что уже четвёртая пуля достала в плечо худощавого старателя и заставила его бросить практически законченное дело. Мигом пройдя в разум, пулемётчик развернулся и попытался на четвереньках добраться до выломанных досок, на другой стороне чердачка, но буквально через секунду, ещё одна пуля пробила подставленный зад, заставив его взвыть от боли.

Далее я продолжил работать одиночными до тех пор, пока худощавый не получил заслуженную пулю в затылок и окончательно не затих.

Удовлетворившись результатом, я отправил теневика на обход периметра и закинул за спину калаш. Затем вырвал из кобуры «Кольт-1911» и втягивая, раздутыми от адреналового прилива ноздрями, запах пороха, пошёл по кругу, производя контроль где это было нужно.

Быстро пересчитав всех, я насчитал десять трупов старателей. Одиннадцатым был Шпала, так и не пришедший в себя после мощного удара. Получалось что одного или двух старателей не хватало. Однако уже через полминутки пропажа обнаружилась, ибо от странствующего по округе теневика, пришёл сигнал тревоги.

Снова сконцентрировавшись на призрачном разведчике, я невольно замер, рассматривая парочку убегающих старателей. В этот момент те быстро пересекли, освещённую лунным светом, железную дорогу и скрылись в таёжной чаще.

Одного из них я узнал, это был, предводитель старателей, Коля Косой, вторым же оказался незамеченный мною ранее рыжий детина, с двуствольной вертикалкой в руках.

— Не бляди, так просто вы от меня не уйдёте. Раз влезли не в своё дело, так получите сдачу и распишитесь — прорычав угрозу, я посмотрел на валявшегося на травке высокого, вихрастого парня, которого оставил в живых в качестве языка.

Взвесив в руке кольт, я с лёгким сожалением вернул пистолет в кобуру, и сняв с пояса наручники, наклонился и пристегнул руки Шпалы к одному из двух ржавых столбиков, соединениях сверху перекладиной. Затем откинул подальше лежавший рядом карабин, я, выскочив из калитки и на максимальной скорости, рванул в сторону немецкого тупика.

Следуя по тропинке, вытянул из разгрузки, подобранный ранее, пустой магазин и принялся его набивать патронами, доставая их из подсумка. К моменту приближения к таёжной чаще, я набил первый магазин и зарядив автомат, принялся набивать второй.

Дар Ювелира, истинное зрение, позволяло отлично видеть в темноте, к тому же продвигающийся впереди, стабильно подпитываемый энергией теневик, без проблем следил за беглецами, оторвавшимися всего на несколько сотен метров.

И в тот момент, когда я начал их нагонять, рыжий здоровяк неожиданно остановился и принялся прямо на земле чертить охотничьим ножом простенькую пентаграмму, обрамленную грубыми, клиновидными рунами.

Я не знал, что произойдёт дальше, но постарался ускориться. В результате удалось приблизиться на двести метров. А потом произошло нечто совсем уж необычное. Закончив чертить, рыжий гортанно произнес пару фраз и раскрыв кожаный мешочек, высыпал на пентаграмму, кучу мелких зеленоватых комочков.

И как только первый комок упал, все чёрточки пентаграммы засветились железным светом и из сердцевины энергетического уравнения, вырвался зеленоватый туман, начавший расползаться веером в мою сторону.

— Ну допустим — проворчал я и повернув налево, попытался обойти приближающиеся клубы тумана.

Мой теневик попытался сделать тот же манёвр, однако уже через десяток секунд его достал первый язычок тумана, заставивший призрака буквально застыть на месте. Причём сложилось такое впечатление, словно он влип в вязкую трясину. Одновременно с этим я физически, собственной кожей почувствовал жжение, в тех местах к которым прикоснулись клубы тумана.

В этот момент я понял, что туман совсем не прост как кажется на первый взгляд. Отдав приказ теневику развоплотился, я резко развернулся и на максимальной скорости понёсся назад к немецкому тупику.

И какое-то время я продолжал чувствовать боль, так как теневик по какой-то причине исчезал слишком долго. Однако потом он всё же растворился, и неприятные ощущения отступили. А на смену им пришел тот самый зеленоватый туман, который начал неуклонно меня настегать.

Не желая испытывать судьбу и проверять прямое воздействие на организм зелёного тумана, я, чувствуя заледеневшим затылком перманентную опасность, включил фонарик. И продолжал нестись вперед со всех ног, до тех пор, пока не выскочил на мощённую камнем, широкую дорогу, идущую к обогатительному цеху, старой зоне и прииску.

А едва я пересёк дорогу, как почувствовал, что опасность мигом отступила. Резко затормозив, увидел, как замерший на той стороне дороги туман, словно живой организм, пытается пускать через преграду свои стелящиеся язычки. И в какой-то момент, клочок такого язычка случайно коснулся моих пальцев, и в сознание ворвался потусторонний образ, явно пришедший из серых пределов небытия.

Я увидел несметное войско латников, замершее на краю необычайно высокого, лиственного леса. И на опушке этого леса, стояли нескольких полуголых мужиков и выпускали в сторону войска, подобный туман. Отличие было одно, клубы и языки жгучего тумана, в видении состояли из многотысячного сонма призрачных змей, которые извиваясь и клубясь, устремлялись вперёд по воле создателей.

В какой-то момент видение отступило, и я, вспомнив о необычных свойствах фанатика Ювелира, вытянул его из специального подсумка и снова включил. И едва подёргивающийся луч, коснулся клубов тумана, как на его поверхности начали проявляться, тени тех самых призрачных змеек.

Яростно извиваясь под прямым пучком необычного света, туман начал отступать в лес и в этот момент я явственно расслышал далеко эхо многоголосого шипения. Конечно фонарик делал свое дело и туман неуклонно уходил, но делал он это явно неохотно и не на всём фронте своего покрытия.

Происходящее позволило понять, что продолжить погоню сейчас я точно не смогу, ибо просто не понимаю, как пройти сквозь, освящённое луной, призрачное марево. А это значит, придётся ждать, когда оно само рассеется.

Наконец сдавшись, я развернулся и побрел по направлению к деревне Артельной.

— Получается этот рыжий гад, точно иной — пробубнил я себе под нос, не веря, что кому-то из одаренных людей доступна подобная сила.

Интересная картина вырисовывается. Сначала появляется Валет, выдавший, как мне первоначально показалось, честный расклад местных сил. А потом начинают появляться, словно снег летом, новые непонятные вводные, одна другой чудаковатее.

Вернувшись назад, я проверил жив ли закованный в наручники пленник и войдя в изрешечённой пулями дом, начал отодвигать толстенные доски, прикрывающие подпол.

— Тетушка Авдотья, ты там как, жива? — спросил я и тут же услышал её причитания.

— Ой жива милок, но ног не чувствую. Холодно тут внизу — заявила она.

После этого мне пришлось спускаться по лестнице самому и доставать её. А едва Авдотья Никитична выбралась на свет зажжённых мною свечей, из её рта начали бесконечно раздаваться охи и вздохи, вырывающиеся при виде разрушительных результатов прошедшего боя.

Ну это и понятно, трудно смотреть на свой дом, развороченный в следствии действия людей или природы. А в данном случае дому явно не повезло. Обе печки были вдребезги разбиты пулями, все окна выбиты, а стены из толстенных брёвен, были превращены в дуршлаг.

— Ну всё, нет у меня Геннадий больше старого дома — наконец заявила, пустился слезу тетушка Авдотья и неожиданно что-то увидев в жерле развороченный печи, сунула туда руку. Немного там пошурудив, она выудила из груды кирпича, нечто длинное, похожее на зазубренное лезвие стилета.

— А это что такое? — спросил я, уже почуяв что вещь явно потусторонняя.

— А это милок тот самый коготь, что мой муж покойничек показывал перед смертью и который, как я думала, навсегда пропал — сказала тетушка Авдотья и отпустив зазубренный клинок, брезгливо вытерла руку о подол ночнушки.