Ведьма против пламени

Глава 1. Дракон на крыше

Лето плавит асфальт, превращая город в гигантскую конфорку. Воздух густой и липкий, как перегретая карамель. Он забивается в лёгкие с каждым вздохом, оседая там апатией и пылью. Для Сары это лето — персональный ад. Оно распяло её на перепутье между фальшиво-оптимистичным последним звонком и зияющей, как открытая рана, неизвестностью.

Все уже определились. Разбежались, как тараканы, подавать документы в свои щели-университеты. «Перспективные» экономические. «Творческие» дизайнерские. «Надёжные» юридические. Лента её соцсетей пестрит фотографиями скринов с сайтов вузов: «Ваши документы приняты». Они празднуют этот крошечный, ничего не значащий шаг, будто уже сдали первую сессию. Каждый пост — это фонтан оптимизма и планов на будущее. Обсуждения общежитий, будущих одногруппников, грандиозных студенческих вечеринок. А Сара смотрит на это с плохо скрываемым омерзением. Она — единственный человек на перроне, который не только опоздал на все поезда, но даже не знает, на какой вокзал ему нужно.

А её старшая сестра Диана, разумеется, в курсе, как ей жить.

— Сарочка, ну что ты киснешь? — ворковала она этим утром, порхая по квартире в облаке духов. Её новый «тот самый», кажется, любит что-то приторно-цветочное. — Ты же умная девочка, подала бы уже документы. Хоть в педагогический. У тебя так хорошо с детьми получается.

Сара мысленно усмехается. Ага. Её «хорошо» — это способность заставить пятилетку замолчать на полуслове одним только взглядом. Полная тишина, широко раскрытые глаза, и никаких истерик. Мамочки на детских площадках смотрят на неё с благоговением. Жаль, они не знают, как это работает. Иначе бы её ждал не педагогический, а запертая палата с мягкими стенами.

— Я подумаю, — бросила она тогда сестре. Эта мысль, бесформенная и бесполезная, как медуза, выброшенная на берег, теперь преследует её весь день.

И вот она стоит перед городской доской объявлений. Памятник несбывшимся надеждам и потерявшимся кошкам, насквозь пропитанный запахом дешёвого клея. Грузоперевозки. Репетитор по математике. «Сниму порчу, верну мужа». Стандартный набор городского отчаяния. Но среди этого бумажного мусора цепляется взгляд. Аккуратный, почти аристократичный листок кремового цвета. Не кричащий, не зазывающий. Он просто есть.

Строгий, выверенный шрифт. Изящная виньетка — дерево, чьи корни и ветви переплетаются, образуя бесконечный узел.

«Чувствуешь зов природы? Разговариваешь с ветром или понимаешь язык дождя?

Может быть, ты умеешь успокоить человека одним лишь взглядом или зажечь в его сердце огонь только словом?

Если твоя душа тянется к сокрытому, если ты чувствуешь больше, чем видишь… тебе к нам.

Академия «Веритас» Обучение бесплатное. Приём по результатам собеседования».

Сара фыркает. Пафос зашкаливает. Похоже на завуалированный набор в секту для впечатлительных деток, начитавшихся сказок. Но строчка… «Успокоить человека одним лишь взглядом». О да. Она это умеет. А ещё заставить его почувствовать себя неловко. Или внезапно ощутить симпатию. Или отдать ей последнюю жвачку. Это её маленькая, грязная сила. Её секрет, который делает этот серый мир чуточку более управляемым.

Щелчок камеры телефона. Фотография сохраняется в галерее. Контраст между этим элегантным листком и пёстрым хаосом вокруг кажется ей забавным.

Во рту пересыхает. Кофе. Мысль приходит сама собой, чёткая и настойчивая. Густой, горьковатый аромат капучино, высокая шапка молочной пены, чуть присыпанная корицей. Ближайшая кофейня, манящая спасительной прохладой кондиционера, всего в паре шагов. Она ныряет внутрь.

Полумрак, тихий лаунж, запах зёрен и ванили. Идеальное убежище. Её взгляд скользит по залу и натыкается на фигуру у стойки. Парень. Высокий барный стул, прямая, напряжённая спина, словно внутри него туго натянут стальной трос. Он одет в синюю майку и тёмные джинсы. Абсолютно не примечателен. Но именно эта продуманная серость, это желание слиться с тенью и выдают его. Он прячется. И наблюдает за другими. За этим миром. За тем, на что сам никогда не решится.

Искра азарта пронзает апатию. Почему бы и нет?

Сара скользит к стойке, её движения плавные, почти парящие. Она взбирается на соседний стул. Тишина между ними становится плотной, ощутимой. Она чувствует, как он напрягается, не поворачивая головы. Заметил. Но старается не подавать вида, лениво пролистывая что-то в телефоне. Бариста ставит перед ним бумажный стаканчик. Парень кивает ему, блокирует телефон и кладёт его на стойку рядом с увесистой связкой ключей. Идеально.

Она делает нарочито неловкое движение, якобы поправляя ремешок сумочки. Локоть едва касается его ключей, и они с музыкальным звоном летят на кафельный пол. Классика.

— Ой, простите! Какая я неловкая! — её голос — бархатный, обволакивающий, запрограммированный на то, чтобы вызывать симпатию.

Она спрыгивает со стула одновременно с ним. Их пальцы сталкиваются над холодной сталью ключей. Доля секунды. Короткий, как разряд статического электричества, контакт кожи. Есть. Теперь их связывает нечто, чем можно легко управлять.

Он поднимает голову, и на мгновение она видит его глаза. В них плещется раздражение. Она на миг теряется. Обычно её трюк смазывает любые острые углы. Но затем его зрачки чуть расширяются, резкость сменяется замешательством, а холод — тёплым, любопытным недоумением. Словно компьютерная программа, зависнув на секунду, перезагрузилась с новыми параметрами. Сработало. Просто с небольшой задержкой.

— Ничего, — бормочет он, возвращаясь на стул, но теперь его движения уже не такие чёткие.

Сара улыбается. Своей лучшей улыбкой, отточенной перед зеркалом. Она обещает всё и не даёт ничего.

— Раз уж судьба свела нас таким неуклюжим образом, может, угостите пострадавшую сторону капучино? Ужасно хочу пить.

Он смотрит на неё, заворожённый. Губы чуть приоткрыты, во взгляде — смесь удивления и зарождающегося восхищения. Он медленно кивает. Раз, потом ещё раз, утверждаясь в этом внезапном решении.

— Да… конечно. Какой вам?

— Большой. С корицей, — мурлычет она, откидываясь на спинку стула и с удовольствием наблюдая, как он, послушный и очарованный, передаёт её заказ бариста.

Это забавляет. Даже слишком. Пока кофе-машина шипит и фыркает, он не отводит от неё взгляда. В нём, как в открытой книге, читается вся примитивная мужская психология: интерес, оценка, желание произвести впечатление, надежда. Они такие предсказуемые. Стоит лишь дёрнуть за нужную ниточку. Он задаёт дежурные вопросы — как её зовут, чем она занимается. Она отвечает расплывчато, заставляя его тянуться к ней, пробиваться сквозь туман её слов, что только усиливает её власть.

— Ваш капучино, — улыбающийся бариста ставит перед ней высокий бумажный стаканчик.

— Спасибо… тебе, — произносит она, обращаясь к парню и игнорируя бариста. Мелкий укол, который заставляет её жертву почувствовать себя особенным.

— Может… оставишь номер? — в его голосе звучит такая отчаянная, щенячья надежда, что интерес Сары мгновенно угасает. Игра окончена. Слишком просто.

— Ох, чёрт, я же опаздываю! — она с преувеличенным ужасом смотрит на пустое запястье. — Мне пора бежать, прости! Но огромное спасибо за кофе!

Она соскальзывает со стула, хватает свой тёплый трофей и, не оборачиваясь, идёт к выходу. Она чувствует его взгляд, прожигающий дыру между её лопатками. Он так и сидит там, разочарованный и сбитый с толку.

Первый глоток на улице обжигает язык, но дарит эйфорию. Горячий, сладкий, с горьковатой ноткой эспрессо и ароматом корицы. И он достался ей бесплатно. Маленькая победа в череде летних поражений. Она достаёт телефон, открывает галерею. Академия «Веритас». Карта показывает, что это место всего в получасе ходьбы. Как она могла не замечать целое учебное заведение в знакомом районе?

Попробовать? Внутри спорят два голоса. Один, циничный, шипит, что это очередная чушь и трата времени. Другой, любопытный, шепчет: «А что ты теряешь?»

В этот момент её взгляд цепляется за движение. Высоко. Очень высоко. Девятиэтажный панельный дом, серый и унылый, как и вся её жизнь. И по его стене, на уровне пятого этажа, карабкается нечто. Нечто чёрное, неправильное. Оно цепляется за карнизы и балконы с гибкостью и мощью, недоступной человеку.

Сара замирает. Это не строитель. Не альпинист-экстремал. Это существо размером с крупного льва, с гладкой чешуёй, длинным хвостом, который хлещет по стене, и прижатыми к спине кожистыми крыльями. Дракон.

Первая реакция — мозг плавится от жары. Вторая — коллективный психоз.

Сара хмурится и заставляет себя оглянуться. Десятки людей снуют по тротуару. Мать ругает сына-непоседу. Две подруги громко смеются. Курьер на велосипеде едва не сбивает старичка с тростью. Никто. Ни одна живая душа не смотрит наверх. Ни криков, ни паники, ни телефонов, снимающих сенсацию. Их глаза не видят — мозг отсеивает информацию, которая не укладывается в рамки их реальности. Значит, видит только тот, кто сам не совсем в этих рамках. Это не физическое тело. Это сущность. Чья-то душа, сорвавшаяся с поводка.

Но чья?

Ледяная игла восторга пронзает её скуку. Вот. Вот оно. Нечто настоящее в этом мире подделок.

Дракон тем временем достигает седьмого этажа, восьмого. Его движения завораживают. В них нет суеты, только уверенная, хищная сила. Наконец, он добирается до крыши, одним мощным толчком перемахивает через бетонный парапет и замирает на краю. На фоне ослепительно-синего неба его чёрный силуэт кажется прорехой в ткани реальности.

А потом, в одно мгновение, кадр будто сменяется. И вот, вместо мифического зверя на краю крыши стоит человек. Парень. Одет в простую чёрную рубашку и брюки. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но его осанка... Прямая, как струна, спина, неподвижная фигура, излучающая ауру абсолютной уверенности и контроля.

Кто бы он ни был, он — не размазня из кофейни. Это игрок совершенно другой лиги. Сара громко фыркает, сама не зная, чему — абсурдности ситуации или собственным мыслям. Бегать по крышам за каким-то загадочным парнем? Серьёзно? Она не героиня дешёвого романа.

Но игла любопытства, вонзившаяся ей под рёбра, уже провернулась, задев что-то важное.

Она опускает взгляд на экран телефона. На строгое, многообещающее объявление «Веритас». Потом снова поднимает глаза на крышу. Адрес. Академия. Дракон. Кофе. Всё это вдруг сплетается в один узор, яркий и интригующий.

Улыбка трогает её губы. Настоящая. Не та, отрепетированная, для манипуляций. А её собственная — хищная, азартная.

— Что ж, — шепчет она пустоте, делая последний глоток капучино. — Кажется, это будет не так скучно, как я думала.

Глава 2. Холодный приём

Их обычное место — старая деревянная скамья у озера, затерянная в самой дальней части парка. Здесь воздух густой и влажный, пахнет тиной и безвременьем. Это их маленький, никому не нужный анклав, укрытый от мира плакучими ивами, чьи гибкие ветви, словно зеленые волосы русалки, касаются тёмной воды. Сара приходит сюда, когда шум в её голове грозит перерасти в ураган. Сегодняшний день — именно такой.

Лил уже здесь. Она сидит, поджав под себя ноги, и её взгляд прикован к прозрачному стаканчику с водой. Она смотрит на него с таким напряжённым благоговением, будто это философский камень. Рядом с ней, на траве, раскрыт её верный скетчбук, его страницы испещрены вихрями волн, причудливыми рыбами с человеческими глазами и эскизами морских чудовищ.

Из стаканчика, игнорируя притяжение земли, медленно поднимается одна-единственная капля. Она растёт, набухает, превращаясь в идеальную, упругую сферу размером с крупную вишню. Пульсирующая, живая, она парит над ладонью Лил, и солнечные лучи, проходя сквозь неё, рассыпаются на мириады крошечных, танцующих волн.

— Привет, — бросает Сара, её ботинки глухо стучат по утоптанной земле. Она с шумом опускается на скамью.

— Привет, — отзывается Лил, её голос тих, как шелест камыша. — Смотри, сегодня она почти не дрожит. Я научилась её успокаивать. Она слушается.

Роберт материализуется через минуту, словно вырастает из-под корней старого дуба. В его русых волосах запутался маленький кленовый листок, а от потрёпанных джинсов пахнет лесом, смолой и упрямством. Он ставит на скамью три запотевшие бутылки лимонада и устремляет на Сару тот самый взгляд, от которого у неё начинается ментальная крапивница — смесь щенячьего обожания и робкой надежды.

— Привет, Сар, — его голос всегда на полтона теплее, когда он обращается к ней. — Я тут билеты на концерт достал… «Последние тени». Помнишь, ты говорила, что их вокал не совсем ужасен? Может, сходим в субботу?

Сара делает ленивый глоток лимонада, который он ей вручает. Ледяной, с агрессивной кислинкой — как раз то, что нужно.

— Оу, в субботу? — тянет она, изображая трагическое сожаление. — Никак не могу. Записалась на курсы по вышиванию гладью. Хочу создать гобелен с изображением страдающего средневековья.

Лицо Роберта вытягивается. Он знает, что она издевается, но молчит, стоически принимая удар. Он верит, что если подставит достаточно щёк, то однажды она оценит его стойкость. Наивный мальчик. Капля воды над ладонью Лил лопается от её сдавленного смешка. Микроскопический дождь оседает на её джинсах, оставляя тёмные пятна.

— Ой.

— Так вот, — Сара перехватывает инициативу. Она достает телефон, увеличивая фотографию вчерашнего объявления. Экран светится в тени ив, как магический портал. — Академия «Веритас». Что думаете?

Лил наклоняется, её влажные пальцы оставляют разводы на экране.

— Ого. Она ещё существует. Помнишь, Роб, мы о ней говорили классе в десятом? Когда только-только начали понимать, что мы… немного бракованные.

Роберт кивает, его взгляд становится серьезным. Он вспоминает тот период их жизни: его внезапная способность заставить увядший цветок в горшке расцвести, страх Лил перед любым краном, из которого вода могла вырваться по её воле, и её, Сары, первые, грубые эксперименты с внушением.

— Помню, — говорит он. — Мы тогда перерыли весь интернет. Нашли какой-то старый форум. Там писали, что туда не попасть с улицы. Нужно не только иметь дар, но и рекомендацию от другого мага. Поручительство. Как будто в закрытый клуб вступаешь. У нас такого «билета» нет, вот мы и забили.

Воспоминание вспыхивает в голове Сары, тусклое, как старая лампочка. Да, был какой-то разговор. Кажется, на перемене по химии. Её тогда отвлёк очередной идиот, пытавшийся подкатить, и она пропустила суть. Неважно.

— Рекомендация? — она хмыкает. — Звучит как анахронизм. Я считаю, что сила — сама себе лучшая рекомендация. А бумажки для слабаков, — она обводит их взглядом. — Так что, хотите попробовать?

Они почти одновременно качают головами. Эта синхронность, этот молчаливый сговор — выбрать обычную жизнь — колет её острой иглой одиночества.

— Я в художку, — тихо говорит Лил. Её пальцы машинально поглаживают обложку скетчбука. — Я хочу рисовать море, а не приказывать ему. Так… спокойнее.

— А я на веб-дизайн, — подхватывает Роберт, пытаясь говорить бодро. — Буду создавать виртуальные миры. Безопасно. Управляемо.

Сара тяжело вздыхает. Вот она, развилка. Их уютные, асфальтированные дорожки расходятся с её тропой, которая, похоже, ведёт прямиком в пасть дракону. Она чувствует себя предательницей, бросающей отряд, но оставаться — значит предать себя.

— Что ж. Удачи вам, творцы прекрасного, — говорит она, поднимаясь. Её голос намеренно лёгкий, почти безразличный. — А я, пожалуй, прогуляюсь. Узнаю, что за истину они там проповедуют.

Она уходит, не оборачиваясь, но спиной чувствует их взгляды. Один, Лил — беспокойный и грустный. Другой, Роберта — полный тоски.

Здание Академии «Веритас» — это архитектурный диссонанс. Оно стоит, зажатое между безликой стеклянной коробкой бизнес-центра и обшарпанной многоэтажкой, как готический собор, заброшенный во времени. Тёмно-красный кирпич, почти чёрный от вековой копоти, узкие стрельчатые окна, похожие на бойницы, и массивная дубовая дверь, окованная узорами из позеленевшего железа. Крошечная латунная табличка с выгравированным названием — единственное, что связывает его с этим веком. Оно здесь, но его будто не существует.

Внутри — прохлада, гулкая тишина и запах. Сложный букет из полироли, старой бумаги, воска и чего-то ещё, электрического, как воздух перед грозой. Огромный холл. Мраморный пол истёрт поколениями ног. С высокого потолка свисает люстра из чернёного металла, больше похожая на орудие пыток. За массивной стойкой, которая могла бы служить баррикадой, сидит мужчина с лицом, уставшим от всего на свете.

— Добрый день, — начинает Сара своим лучшим, самым обаятельным голосом. — Я по поводу поступления.

— Запись закрыта, — отрезает он, не отрывая взгляда от бумаг. Его голос такой же пыльный, как и всё вокруг. — Приходите через год.

Сара внутренне усмехается. Ну конечно. Она грациозно наклоняется к стойке, опираясь на неё локтями, и заглядывает администратору прямо в глаза сквозь его очки в тонкой оправе.

— Мне кажется, вы неправы, — говорит она тихо, почти сокровенно. Её голос — это шёлк, в который вплетена стальная нить её воли. — Мне кажется, у вас только что появилось срочное «окно» в расписании. Случайность. Или судьба. И вам просто необходимо меня принять. Вы же не хотите упустить такой… ценный кадр.

Мужчина замирает. Его зрачки за стёклами очков на секунду теряют фокус. Он моргает раз, другой, трясёт головой, словно сгоняя муху.

— Да… как странно, — бормочет он, неуверенно листая свой толстый ежедневник. — Действительно. Вот же… карандашом помечено. Кажется, другой абитуриент только что позвонил и отменил встречу. Какое совпадение. Пройдите в триста шестой кабинет. По коридору направо, третий этаж, в самом конце. Заполните анкету.

Маленькая, сладкая победа. Она мысленно ставит себе галочку и с высоко поднятой головой направляется по коридору с листком в руке, на котором пишет всё максимально кратко.

Триста шестой кабинет. Тяжёлая дубовая дверь без ручки. Она замирает перед ней на секунду, и дверь бесшумно отъезжает в сторону. Внутри — просторная, залитая холодным светом комната. Длинный стол, за которым сидят трое. Двое мужчин средних лет и строгая седовласая женщина. Все в идеально подогнанных тёмных костюмах. Их лица — непроницаемые маски. Атмосфера в комнате такая плотная, что, кажется, её можно резать ножом.

— Прошу, садитесь, — голос женщины — холодный, как скальпель хирурга. Она указывает на одинокий стул, который выглядит как место для допроса.

Они молча просматривают анкету, которую она наспех заполнила.

— Сара Роман, — произносит один из мужчин, и в его голосе проскальзывает едва заметное удивление. Он обменивается быстрым взглядом с коллегами. — Редкая фамилия в наших кругах. Ваши родственники не обучались здесь ранее?

Сара чувствует, как по венам пробегает волна раздражения. Какая разница, кто её родственники?

— Насколько мне известно, нет, — отчеканивает она. Их переглядывания становятся ещё более многозначительными.

— Хорошо, мисс Роман, — вступает женщина. — Перейдём к сути. Кем вы себя считаете? Почему вы думаете, что ваше место здесь?

Сара откидывается на спинку стула. Время для шоу. Она позволяет себе лёгкую, уверенную, почти наглую улыбку.

— Я ведьма. И я здесь, потому что я могу контролировать людей. Внушать им мысли. Заставлять чувствовать то, что мне нужно, и делать то, что я хочу. Я умею добиваться своего.

На их лицах — ноль эмоций. Каменные идолы.

— Это смелое заявление, — говорит второй мужчина, тот, что помоложе. У него проницательный взгляд. — Демонстрация всегда лучше пустых слов. Попробуйте это доказать. Прямо сейчас. Внушите мне желание налить вам стакан воды. Вон тот графин на столике у стены.

Вызов принят. Сара чувствует прилив адреналина. Она концентрируется, собирая всю свою силу в один плотный, заострённый импульс. Она смотрит мужчине прямо в глаза, представляя, как его воля тает под её напором. Как он поднимается, его движения послушны её приказу, как он берёт графин... Она отправляет ментальную команду, как отточенную стрелу. «Вы хотите пить. Вы ужасно хотите пить. И вы хотите дать мне воды. Немедленно».

И… ничего. Абсолютно. Ничего.

Мужчина продолжает смотреть на неё с тем же спокойным, изучающим любопытством. Словно она не атаковала его разум, а просто моргнула. Паника, холодная и липкая, как змея, начинает обвивать её позвоночник. Что не так? Она пытается снова. Отчаянно. Сильнее. Вкладывая в импульс всё своё унижение и ярость. Она чувствует, как энергия срывается, но она будто ударяется о невидимую стену и бесследно рассеивается. Пустота. Полный провал.

— Что ж, видимо, сегодня на вас не действует моё обаяние, — произносит она, стараясь, чтобы голос звучал легко и насмешливо. Но внутри у неё всё кричит от стыда и недоумения.

— Мы видим, — сухо отвечает женщина. — Значит, у нас есть только ваши громкие слова и полное отсутствие доказательств. Мы подумаем над вашей кандидатурой, мисс Роман. Мы свяжемся с вами, если будет принято положительное решение.

Это вежливая форма фразы «проваливай и не возвращайся». Она это знает. Щеки горят, словно ей влепили пощечину. Молча, не проронив больше ни слова, она кивает, встаёт и выходит из кабинета.

Дверь за ней бесшумно закрывается, отрезая её от провала. Она идёт по коридору, чувствуя себя полной идиоткой. Злость кипит и пузырится внутри. Провал. Унижение. Наткнулась на профессионалов, которые поставили её, самоуверенную выскочку, на место. Она так поглощена своими мыслями, что на повороте не замечает идущую ей навстречу фигуру и врезается в неё.

Столкновение. Мир на секунду теряет фокус.

— Простите, — бормочет она, поднимая голову.

И замирает. Перед ней стоит тот самый парень с крыши. Она узнает его мгновенно. Не черты лица, которые она и не видела толком, а ауру. Мощную, спокойную, как ядро спящего вулкана. От него исходит едва уловимое тепло и ощущение силы, рядом с которой её собственные способности кажутся детской шалостью.

Он. Тот дракон. Какая-то важная шишка здесь, не иначе.

В её голове мгновенно созревает план. Шанс. Если она сможет его очаровать, может, он замолвит за неё словечко? Она должна попробовать.

— Я вас не заметила, простите, задумалась, — говорит она, используя свой самый обезоруживающий тон. И, извиняясь, она как бы случайно касается его руки. Классический приём. Секундный контакт, чтобы установить связь, чтобы пустить свою волю ему под кожу…

Но он тут же отдёргивает руку. Резко, с таким брезгливым выражением, будто она — что-то липкое и грязное.

Её заготовленная улыбка застывает на губах.

Он поднимает на неё взгляд. И в этот раз она видит его глаза вблизи. Тёмно-серые, холодные. В них нет ни удивления, ни интереса, ни даже раздражения. Ничего. Только полное, всепоглощающее безразличие. Взгляд, который говорит не «уйди», а «тебя не существует». Он смотрит не на неё, а сквозь неё.

Сердце Сары пропускает удар. А потом ещё один. Её сила, её невидимое оружие, не просто не сработало. Она отскочила от него, как резиновый мячик от стальной стены, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

Почему?

Он не произносит ни слова. Ни извинения, ни вопроса. Он просто обходит её, как обходят пустое место, и продолжает свой путь по коридору. Его шаги — бесшумные, уверенные, — удаляются, а она так и стоит посреди гулкого холла, ошеломлённая, растерянная, униженная.

Сначала провал на собеседовании. Теперь это. Словно мир решил именно сегодня показать ей её истинное место. Она чувствует, как щеки заливает краска — уже не от стыда, а от чистой, незамутнённой ярости. Да кто он такой?

Она делает несколько шагов к стене, на которой висит большое, в тяжелой раме, зеркало. Надо убедиться. Может, с ней что-то не так? Может, она выглядит как-то нелепо, отталкивающе? Она всматривается в своё отражение.

Нет.

Всё на месте. Идеально. Длинные, прямые каштановые волосы лежат волосок к волоску. Голубые глаза подчёркнуты безупречными, острыми стрелками. На веках — растушёванная дымка её любимых кроваво-красных теней, которые идеально сочетаются с цветом матовой помады на губах. Чёрная кожаная куртка, облегающие джинсы. Она выглядит именно так, как хотела — сильной, уверенной, немного опасной. Идеальный фасад.

Так что же не так?

Почему он так холодно отреагировал? Почему не упал к её ногам, не замер в восхищении, почему хотя бы не улыбнулся и не предложил сходить куда-нибудь? Почему посмотрел так, будто она — пыль на его ботинках?

Мало того, что её, скорее всего, не примут в эту дурацкую академию, выставив полной самозванкой. Так теперь ещё и этот безымянный парень с аурой дракона умудрился за пять секунд испортить ей настроение на неделю вперёд.

Сара отворачивается от зеркала. Холодный гнев сменяется горьким разочарованием. Она столкнулась с чем-то, что ей не по зубам. Дважды за один час. И это чувство ей категорически не нравится. Она не привыкла проигрывать.

Она стоит посреди пустого коридора, и эхо её унижения, кажется, отражается от высоких стен. И теперь к старому вопросу «что делать со своей жизнью?» добавились новые, куда более жгучие и личные.

Почему её сила не сработала? Что с ним не так? Или, что ещё страшнее, — что не так с ней?

Глава 3. Поздравляем, вы — проблема куратора

Квартира встречает Сару запахом чужих духов и приглушённым смехом. Пахнет приторно-цветочно, удушающе, как облако лака для волос в дешёвой парикмахерской, а смех принадлежит очередному «тому самому». Диана снова не одна. Впрочем, когда она бывает одна? Её одиночество длится ровно столько, сколько нужно, чтобы зарядить телефон и ответить на следующее сообщение.

Это их временное гнездо. Просторная трёхкомнатная квартира с потолками, под которыми можно было бы запускать воздушного змея. Родители должны приехать в конце августа, и этот обратный отсчёт, как тиканье бомбы, незримо висит в воздухе. Квартира — это поле битвы двух стихий, двух миров. Комната Сары — это её личная, тщательно выстроенная крепость из контролируемого хаоса. Стопки книг на полу, рассортированные по авторам, а не по размеру; стены, завешанные постерами малоизвестных групп, чьи названия звучат как заклинания; одежда, аккуратно развешенная, но исключительно в серо-чёрно-бордовой гамме. Это её убежище, её пещера, где она может дышать.

Комната Дианы — полная противоположность. Ванильный рай, вылизанный до стерильности, как страница из каталога IKEA. Кремовая мебель, гора плюшевых подушек, гирлянды с тёплым светом и целая стена пустых фоторамок, ждущих своего часа, чтобы запечатлеть «идеальный момент» с очередным «идеальным парнем». Кухня же — это ничейная земля, линия фронта, где их миры сталкиваются. На винтажном диване, обитом выцветшим бархатом, может лежать как том по истории оккультизма, так и последний выпуск «Vogue». На журнальном столике хрупкая фарфоровая чашка может соседствовать с грубой керамической кружкой Сары, на которой красуется надпись: «Я не спорю, я просто объясняю, почему я права».

Сара проходит на кухню. Диана сидит на диване, изящно закинув босые ноги на колени какому-то блондину с настолько идеальной внешностью, что он кажется сгенерированным нейросетью. Он смотрит на неё с таким благоговением, будто она читает ему священные тексты, а не пересказывает очередную сплетню. Диана — это квинтэссенция конвенциональной красоты. Длинные, как шёлк, светлые волосы, правильные черты лица, сияющая улыбка и фигура, выточенная в спортзале и отполированная йога-ретритами. Она — идеальная дочь, идеальная студентка, идеальная девушка. Сара рядом с ней всегда чувствует себя ядовитым плющом, случайно проросшим посреди клумбы с безупречными садовыми розами.

— О, Сарочка, привет! — Диана замечает её. Её голос звенит, как колокольчик. — А это Керк. Керк, это моя младшая сестра, Сара.

Керк одаривает её улыбкой на миллион долларов. Сара отвечает ему ленивым кивком и проходит мимо, чтобы достать из холодильника бутылку ледяной воды. Она чувствует на своей спине его оценивающий, скользящий взгляд. Ещё один экспонат для коллекции Дианы. Надолго ли на этот раз?

— Родители звонили, — кричит ей вслед сестра. — Спрашивали, как у нас дела, передавали привет. Сказали, вернутся в последних числах августа. Просили напомнить, чтобы ты уже определилась с вузом, а то все сроки пройдут.

«Спасибо за напоминание о тикающей бомбе», — мысленно язвит Сара, залпом выпивая почти половину бутылки. Вода ледяная, обжигает горло. Она возвращается и с вызовом плюхается в старое кресло напротив них, демонстративно нарушая их уютную пастораль.

— Так что, Ди, уже нашла ему замену на следующий месяц? — спрашивает Сара, небрежно кивая на опешившего Керка.

— Сара! — шипит Диана, её щёки заливает румянец праведного гнева.

Керк неловко кашляет, его идеальное лицо на миг теряет своё рекламное выражение.

— Да ладно, я шучу, — бросает Сара с кривой ухмылкой. Ей не смешно. Ей до тошноты скучно от этой бесконечной карусели.

В этот момент её телефон, лежащий на столике, оживает и начинает вибрировать, дребезжа по стеклянной поверхности. Незнакомый номер. Она с вызовом смотрит на сестру, перехватывает звонок и демонстративно нажимает на иконку громкой связи.

— Слушаю.

— Мисс Сара Роман? — раздаётся в трубке сухой, безэмоциональный мужской голос. Тот самый, из приёмной комиссии. — Вас беспокоят из Академии «Веритас».

Сара напрягается. Сейчас ей вежливо откажут.

— Совет рассмотрел вашу кандидатуру, — продолжает голос, — и принял положительное решение. Вы зачислены. Начало завтра.

— Зачислены? И ведь учебный год…

— Академия «Веритас» не живёт по стандартному академическому календарю, мисс Роман, — перебивает её голос. — Талант не ждёт сентября. Обучение начинается немедленно. Ваш поток стартует завтра. Организационный сбор для первокурсников в десять утра в главном лектории. Не опаздывайте. Упущение этого шанса будет расценено как отказ от зачисления.

Короткие гудки.

Сара смотрит на потухший экран телефона с выражением полного, абсолютного недоумения. Зачислили? Её? После того, как она провалилась с таким треском? Это какая-то ошибка. Или очень жестокая шутка.

— Академия «Веритас»? — удивлённо переспрашивает Диана, нарушая молчание. Её идеально выщипанные брови сходятся на переносице. — Это что ещё за шарашкина контора? Звучит как-то… подозрительно. Сарочка, ты уверена, что это не мошенники?

Керк, стремясь поддержать свою королеву, тут же поддакивает:

— Да, звучит странно. Может, стоит выбрать что-то более известное? Я мог бы помочь, у моего отца есть связи в…

Сара медленно поднимает на них взгляд. В её голубых глазах вспыхивает холодный, опасный огонь. Их скепсис, их снисходительная забота, их попытка впихнуть её жизнь в рамки своей понятной, предсказуемой реальности — всё это, как бензин, плещется на тлеющие угли её недавнего унижения.

— Не ваше дело, — отрезает она.

Каждое слово — осколок льда. Она встаёт и, не оборачиваясь, уходит в свою комнату. Хлопок двери — это точка в разговоре. Она прислоняется к ней спиной, её сердце колотится о рёбра.

Зачислили. Чёрт побери, они её зачислили. Почему? Зачем им ведьма, которая не смогла доказать свою силу даже в простейшем тесте?

На следующий день, ровно в десять утра, она снова в стенах «Веритас». Сегодня древний холл не пустует. Он гудит, как растревоженный улей. Человек тридцать таких же, как она — первокурсники. Потерянные, взволнованные, отчаянно пытающиеся выглядеть круче и увереннее, чем они есть на самом деле.

Сара окидывает толпу циничным взглядом. Вон тихий парень в очках, похожий на ботаника, судорожно сжимает в руках папку. Вон две девушки, видимо, сёстры, держатся за руки так, словно боятся, что их разлучат. Вон группа слишком громких парней, уже изображающих из себя братство. Все они — ходячие сгустки нервной энергии.

Их приглашают в огромный лекционный зал с амфитеатром, отделанный тёмным деревом. Старые скамьи скрипят и стонут под весом новоприбывших. Сара, как хищник, ищущий выгодную позицию, забирается повыше, на галёрку. Отсюда прекрасный обзор, и она остаётся в тени, невидимой.

В зал входит седовласая женщина из приёмной комиссии, Магистр Вейл, ректор. Её короткая речь похожа на инструкцию к сложному и опасному прибору. Об ответственности. О контроле. О служении некоему «балансу». Сара слушает вполуха, разглядывая гербы каких-то древних родов под потолком.

— …и чтобы помочь вам на этом нелёгком пути, — говорит ректор, — за каждой группой первокурсников будет закреплён Куратор из числа старших студентов. Он будет вашим наставником, вашим первым учителем и вашим самым строгим судьёй. Для вашей группы это будет…

Дверь в зал бесшумно открывается, и входит он. Унижение Сары во плоти.

Одет так же — идеально подогнанная чёрная рубашка, тёмные джинсы. Он двигается с кошачьей, бесшумной грацией, останавливается рядом с ректором, и сотня глаз устремляется на него.

— Лиор Аш, — произносит Вейл.

Сердце Сары делает кульбит. Лиор, тот дракон. Он обводит амфитеатр медленным, холодным взглядом, который скользит по лицам, не задерживаясь. Но когда его глаза доходят до неё, сидящей в полумраке галёрки, ей кажется, что он замирает на долю секунды. Во взгляде нет узнавания, нет эмоций. Ничего. Но она чувствует этот миг физически — как будто её просканировали, идентифицировали и повесили ярлык: «Потенциальная проблема».

— Моя задача — сделать из вас магов, а не обузу для общества, — его голос низкий, спокойный, но каждое слово падает в тишину, как камень. — Любые правила, нарушенные вами, будут иметь последствия. Любая слабость будет использована против вас — если не мной, то этим миром. Дисциплина. Контроль. Сила. Вот всё, что от вас требуется. Вопросы?

В зале так тихо, что слышно, как кто-то нервно сглотнул. Вопросов нет. Сара мысленно стонет, откидываясь на жесткую спинку скамьи. Отлично. Просто великолепно. Теперь этот ледяной красавчик с замашками тирана ещё и её личный надзиратель. Судьба явно обладает извращённым чувством юмора.

После сбора их ведут на первую вводную лекцию. «Основы классификации». Лиор идёт впереди группы, как пастух, ведущий стадо на убой. Сара замечает, как остальные инстинктивно расступаются перед ним, создавая вокруг него невидимое силовое поле из страха и уважения.

Преподаватель, пожилой мужчина с аккуратной бородкой, начинает рисовать на доске сложную схему из переплетающихся кругов.

— Всё магическое сообщество условно делится на три основные ветви, — вещает он бархатным, лекторским голосом. — Три источника силы. Элементали — те, кто повелевает стихиями. Огонь, вода, земля, воздух. Их сила прямая, чистая, часто разрушительная. Оборотни, но забудьте сказки о полнолунии. Мы называем так тех, кто связан с жизненной силой самой природы. Они слышат шёпот деревьев, могут исцелить раненое животное прикосновением или заставить пустыню цвести. Их сила — созидание. И, наконец, Вампиры.

По аудитории пробегает возбужденный шепоток.

— Нет-нет, — усмехается преподаватель, заметив реакцию. — Гробы, боязнь солнца и чеснока — это выдумки для простаков. Мы говорим о тех, кто работает с самой тонкой и опасной материей — энергией и разумом. Вампиры питаются жизненной силой, проникают в чужой разум, подчиняют волю, ткут иллюзии. Их сила — абсолютная манипуляция.

Во время лекции Лиор молча обходит аудиторию, держа в руке небольшой кристалл дымчатого кварца. Он подходит к каждому, задерживаясь на пару секунд. Когда он оказывается за спиной Сары, она чувствует, как по коже бегут мурашки. Она не слышит его шагов, но ощущает присутствие, как тепло от близкого огня. Кристалл в его руке вспыхивает на мгновение ярким, чернильно-фиолетовым светом. Он задерживается на секунду дольше, чем у других, а затем медленно гаснет. Лиор делает какую-то пометку в своём электронном планшете и молча идёт дальше.

После лекции он вызывает несколько фамилий. В том числе и её.

— Роман. Подойдите.

Она подходит к кафедре, где он заканчивает заполнять личные карточки студентов. Он даже не поднимает на неё глаз, его внимание полностью поглощено экраном.

— Вампир, — констатирует он, ставя галочку в её файле. Голос ровный, бесцветный. — Способности: влияние, ментальные манипуляции, — он на секунду отрывается от планшета, и в уголках его губ проскальзывает тень презрительной усмешки. — Подойдет для выманивания скидок в кофейнях и бесплатных билетов в кино. Очень… практично.

Его слова сказаны тихо, но они бьют наотмашь. Сара сжимает кулаки так, что ногти впиваются в кожу ладоней, оставляя красные полумесяцы. Хочется взорваться, съязвить, бросить ему в лицо что-нибудь настолько же унизительное. Но она лишь процеживает сквозь стиснутые зубы:

— Ясно.

Она резко разворачивается, чтобы уйти, чувствуя, как его ледяной взгляд провожает её. Выходя из аудитории в гулкий коридор, она бросает взгляд на общую доску объявлений. Среди расписаний, приказов и правил висит один потрёпанный листок. На нём — фотография улыбающегося парня лет двадцати с веснушками и озорными глазами.

«ВНИМАНИЕ, ПРОПАЛ СТУДЕНТ!

Эрик Вэнс, 3 курс, факультет Элементалей.

Всех, кто обладает какой-либо информацией, просим сообщить в ректорат».

Сара замирает. Она смотрит на объявление, на это улыбающееся лицо из прошлого. Потом переводит взгляд на оживлённую толпу студентов, обсуждающих будущее. Они проходят мимо, смеются, толкаются, говорят о суровом кураторе. Никто, ни одна живая душа, не смотрит на этот листок. Словно он — выцветшие обои. Словно пропавший человек — это так же обыденно, как расписание лекций на семестр. И это внезапное, ледяное равнодушие пугает её больше, чем провал на собеседовании и ядовитый сарказм Лиора. Что-то в этой академии прогнило. И она только что ступила в самое сердце этой гнили.

Глава 4. Пыль в глаза

Аудитория для практических занятий кардинально отличается от парадных холлов и уютных лекториев. Здесь нет и намёка на комфорт. Это стерильное, функциональное пространство, похожее на операционную или военный бункер. Высокий потолок теряется во мраке, а стены облицованы гладким, почти чёрным камнем, который, кажется, впитывает в себя любой звук, делая его глухим и плоским. По периметру расставлены безликие манекены в человеческий рост, а в воздухе висит странный, наэлектризованный запах. Это запах озона, но более резкий, с металлической ноткой перегретой проводки. Это запах сконцентрированной, сжатой в кулак воли.

Сара стоит в одной шеренге с остальными первокурсниками, чувствуя себя новобранцем в армии, о которой она ничего не знает. Перед ними расхаживает преподаватель, Магистр Корвус, — высокий, сухопарый мужчина, похожий на хищную птицу. У него острый, крючковатый нос, маленькие, цепкие глаза-бусинки и привычка постукивать по ладони длинной, тонкой указкой из чёрного дерева. Этот звук — цок-цок-цок — действует на нервы.

— Добро пожаловать на «Основы Влияния», — его голос скрипучий, как половицы в старом доме. — Дисциплина, которая отделяет настоящих магов от салонных фокусников. Здесь вы научитесь не только просить, но и получать. Не только убеждать, но и повелевать. Ваша воля — это ваш скальпель, ваш молот, ваше главное оружие. Но необработанный алмаз — всего лишь некрасивый булыжник. Сегодня мы будем учиться его гранить.

Лиор Аш, их куратор, стоит в дальнем углу аудитории, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Он — молчаливая, неодобрительная тень. Его присутствие — это постоянное, низкочастотное давление, которое заставляет спину выпрямляться, а ладони — потеть. Он не вмешивается, но Сара физически чувствует его взгляд, тяжёлый и препарирующий, как взгляд энтомолога, прикалывающего булавкой нового жука к своей коллекции. Это бесит. Это выводит из себя. Она должна показать ему. Всем им. Что она не просто «практичный вариант для выманивания скидок». Она — сила, с которой придётся считаться.

Первое задание — примитив, оскорбительный в своей простоте. «Вызовите симпатию». Нужно в парах внушить своему партнёру чувство лёгкого, безотчётного расположения. Саре в пару достаётся тот самый тихий парень в очках, который до сих пор не произнёс ни слова. Это проще, чем дышать. Она даже не напрягается. Она просто смотрит на него и представляет, как его аура, серая и зажатая, окутывается тёплым, золотистым светом. Посылает тонкий, как паутинка, импульс, обволакивая его сознание, словно мягкий кашемировый плед.

Эффект мгновенный. Парень расслабляется, его ссутуленные плечи расправляются, и он начинает бессвязно, но с восторгом бормотать что-то о своей коллекции редких мхов, глядя на неё так, словно она — богиня, сошедшая с небес. Скучно до зевоты.

Второе задание чуть интереснее. «Отвлечение внимания». Нужно незаметно забрать со стола небольшой кристалл аметиста, пока твой партнёр этого не видит. Большинство пыхтят, концентрируются, посылая грубые ментальные «тычки»: «Смотри туда!». Сара действует иначе. На этот раз её партнёрша — пухленькая рыжая девушка с веснушками. Сара не приказывает ей.

Она просто создаёт в её сознании яркий, навязчивый образ. Пушистый щенок, весело виляющий хвостом, который якобы только что пробежал за окном. Это не приказ, это подброшенная фантазия, за которую сознание девушки цепляется с радостью. Она послушно поворачивает голову, её лицо озаряет умилённая улыбка, а Сара в этот момент спокойно и лениво забирает кристалл со стола.

— Превосходная работа, мисс Роман, — скрипит Корвус, проходя мимо. В его птичьих глазах мелькает искорка одобрения. — Сила очевидна. Мощи вам не занимать.

Укол горячего, пьянящего триумфа. Она это сделала. Она бросает быстрый, вызывающий взгляд в сторону Лиора. Он всё также неподвижен. Но она уверена, что уловила в его глазах тень… нет, не уважения. Едва заметной насмешки. Будто он наблюдает, как ребёнок хвастается идеально построенным замком из песка за секунду до того, как его смоет волной.

— А теперь, — объявляет Корвус, повышая голос, — задание для тех, кто не боится испачкать руки. Для тех, кто чувствует в себе уверенность, — его указка нацеливается на одного из самых рослых и шумных сокурсников, который с первого дня строил из себя негласного лидера. — Мистер Громов. На шее у него висит амулет. Простой оберег из волчьего клыка. По слухам, это подарок его отца, и он дорог ему как память. Ваша задача — сделать так, чтобы он добровольно отдал его вам.

По аудитории пробегает нервный шепоток. Это уже не игры. Это прямое вторжение, покушение на личное.

— Кто желает продемонстрировать истинный контроль?

Сара делает шаг вперёд прежде, чем успевает отдать себе в этом отчёт. Адреналин топит кровь. Все взгляды — тридцать пар глаз — устремляются на неё. Отлично. Время для шоу.

Её ставят в центр зала, напротив Громова. Это крепкий, самоуверенный парень с бычьей шеей и маленькими, наглыми глазками. Он смотрит на неё свысока, скрестив массивные руки на груди. Во всём его виде читается: «Ну давай, попробуй, куколка».

Сара встречается с ним взглядом. Она не будет плести интриги и создавать иллюзии, а пойдёт напролом, как таран. Она собирает всю свою силу, всю свою ярость, всё унижение последних дней в один плотный, сокрушительный удар. Она не просит, не предлагает, не убеждает. Она приказывает.

Её ментальный импульс — это не шёпот, это крик, который должен звучать прямо у него в голове. «Этот амулет душит тебя. Он тебе не нужен. Это уродливая, бесполезная кость. Она несёт неудачу. Тебе станет легче, если ты избавишься от него. Отдай его мне. Отдай. Его. Мне. СЕЙЧАС».

Громов вздрагивает так, будто его ударило током. Его самоуверенная ухмылка сползает с лица, как маска. Он хмурится, его глаза на мгновение мутнеют, теряя фокус. Он смотрит на амулет на своей груди с выражением неподдельного ужаса и отвращения, словно впервые заметил на себе паразита. Его рука дёргается, он срывает грубый кожаный шнурок с шеи с такой силой, что на коже остаётся красный след. Он протягивает амулет Саре, почти швыряет его в неё.

— Забери… эту гадость… — бормочет он, его голос сиплый и растерянный.

В аудитории воцаряется потрясённая, почти испуганная тишина. Сара с победным видом берёт тёплый от чужого тела клык. Она победила. Она доказала.

— Впечатляющая мощь, — констатирует Магистр Корвус, но в его голосе слышится скорее беспокойство, чем восторг. Он недовольно хмурится.

— Это не впечатляет. Это — провал, — раздаётся из угла спокойный, ледяной голос Лиора.

Он отлепляется от стены и медленно, неспешно идёт к ним. Каждый его шаг по каменному полу гулко отдаётся в мёртвой тишине, как удары судейского молотка. Он останавливается рядом с оцепеневшим Громовым, который всё ещё тупо смотрит на свои пустые руки.

— Техника грубая. Это удар кувалдой по тонкому часовому механизму, — говорит Лиор, глядя не на Сару, а на преподавателя. Но каждое его слово, как отравленная стрела, летит в неё. — Ты не убедила. Ты сломала его волю. И оставила в его ауре след, как будто слон прошёлся по фарфоровой лавке. Любой опытный маг, да что там, даже приличный эмпат заметит это вторжение за километр. Он пройдёт по этому твоему «следу», как по освещённому проспекту, прямиком в твоё сознание и вывернет его наизнанку, прежде чем ты успеешь понять, что произошло.

Наконец, он поворачивается к ней. Его серые глаза сверлят её насквозь.

— Ты использовала силу, как гопник в подворотне использует кастет. Без изящества, без ума, без капли уважения. Лишь грубое, примитивное насилие.

— Но я добилась результата! — выпаливает Сара, чувствуя, как её щёки заливает горячая краска унижения. Опять. Перед всеми. Он делает это снова.

— Ты добилась не того результата, — его губы кривятся в презрительной усмешке. — Ты показала всем не свою силу, а свою главную, кричащую слабость — полное отсутствие контроля. А теперь, — его тон становится жёстким и приказным, как щелчок кнута, — исправляй. Сейчас же.

Он смотрит на неё, и она понимает, что это не просьба. Это приказ её Куратора, и ослушаться она не может.

— Как? — цедит она сквозь зубы.

— Забери свой ментальный мусор из его головы. Аккуратно. Сотри отпечатки своих грязных пальцев с его воли. А потом восстанови то, что сломала. Заставь его искренне захотеть забрать амулет обратно, потому что он осознал его истинную ценность. Без грубого внушения. Действуй тонко. Как хирург, а не как мясник.

Это в сотни раз сложнее. Почти невозможно. Это требует не мощи, а ювелирной точности, которой у неё никогда не было и к которой она не стремилась. Она стоит с этим дурацким волчьим клыком в руке, в центре внимания всей группы, и чувствует себя голой, выставленной на позор.

После занятия она вылетает из аудитории, как пробка из бутылки дешёвого шампанского. Униженная, злая до тошноты, опустошённая. Ей, конечно, кое-как удалось «исправить» свою ошибку. Скрипя зубами, под пристальным, препарирующим взглядом Лиора, она заставила себя работать иначе. Она не приказывала Громову. Она осторожно, почти наощупь, нашла в его памяти образ отца, усилила его, добавила ощущение тепла, гордости и любви. Она заставила его не подчиниться, а вспомнить. Когда он, уже со слезами на глазах, протянул руку и забрал свой амулет, прошептав «спасибо», Сара почувствовала не триумф, а дикую усталость, будто разгрузила вагон угля.

— Ух, это было так круто!

Сара вздрагивает от неожиданного голоса и резко оборачивается. К ней подбегает девушка из её группы. Элли. Элементаль воздуха. Вся она — лёгкость и движение. Короткая стрижка «пикси», карие глаза, полные любопытства, и улыбка, которая, кажется, способна осветить этот мрачный коридор. От неё веет свежим ветром и наивным оптимизмом, который раздражает Сару до зубного скрежета.

— Ты видела его лицо? Лицо этого Громова? — щебечет Элли, догоняя её и не обращая внимания на её мрачный вид. — Он чуть в штаны не наложил, когда ты на него посмотрела! Ты такая сильная! А то, что сказал этот… Куратор… Пф-ф. Не слушай его. Он просто зануда и завидует. Все старшие говорят, что Лиор — самый душный и невыносимый тип во всей академии.

Сара бросает на неё удивлённый, почти недоверчивый взгляд.

— Ты серьёзно так думаешь? Я же облажалась по полной программе.

— Не-а, — мотает головой Элли с непоколебимой уверенностью. — Ты показала всем, что с тобой лучше не связываться. По-моему, это куда важнее, чем все эти их «тонкие материи» и «изящество». Я бы так никогда не смогла. Моя сила — это ветерок в волосах да облачка в нужную форму сложить. А у тебя… у тебя настоящая, взрослая магия.

Её искренний, незамутнённый восторг — как бальзам на рану. Он немного остужает кипящую внутри Сары лаву гнева и стыда. Может, она и правда выглядит в глазах остальных не неумехой, а опасной соперницей? Эта мысль ей определённо нравится. Она позволяет себе кривую, но уже не такую злую усмешку.

— Ну, спасибо, — бросает она почти небрежно.

— Жаль только, что мы недолго будем вместе учиться, — вдруг вздыхает Элли, её весёлое настроение на миг меркнет.

— В смысле? — не понимает Сара.

— Ну, ты что, не слышала? Это же только первый курс, базовый. Чтобы мы все друг к другу присмотрелись и основы выучили. А со второго нас разделят по факультетам, по нашим «расам». Будет корпус Элементалей, корпус Оборотней и… ну, ваш, вампирский. Говорят, у вас там совсем другая атмосфера, занятия более закрытые, и вы со своими старшими кураторами будете заниматься. Так что надо дружить сейчас, пока есть возможность.

Мысль о том, что её запихнут в «вампирский корпус», вызывает у Сары приступ тошноты. Её коробит от самого этого слова. Она — не вампир. Она — ведьма. Она — Сара Роман, а не безымянный член какого-то жуткого факультета.

— Понятно, — только и говорит она, её голос снова становится холодным.

— Может, сходим потом в местную кофейню? — не унимается Элли. — Говорят, тут где-то рядом есть место, где варят волшебный лавандовый латте.

— Посмотрим, — уклончиво отвечает Сара, не желая связывать себя обещаниями.

Они идут по коридору, и Сара краем глаза замечает ещё одну студентку из их группы, идущую в нескольких шагах позади. Это Кира. Мрачная девушка-готка с иссиня-чёрными волосами, подстриженными под асимметричное каре, которое закрывает половину её фарфорового лица. Губы тёмные, почти чёрные. Она всегда держится особняком, и от неё исходит аура колючего холода и высокомерия, почти такая же, как от Лиора, только в ней больше театральной драмы.

Сара видит, как губы Киры едва заметно шевелятся. Она не слышит слов, это шёпот, сотканный из тишины и направленный точно в цель — в спину жизнерадостной Элли.

Энергичная болтовня её новой знакомой внезапно обрывается на полуслове. Её улыбка сползает с лица. Элли резко замолкает, её плечи опускаются. Она бросает на Сару быстрый, испуганный взгляд, в котором читается внезапное недоверие и опаска. Словно она только что увидела в ней не крутую одногруппницу, а что-то хищное и злое. Пробормотав невнятное «мне… мне пора, я вспомнила», Элли почти срывается на бег и сворачивает в ближайший коридор, исчезая из виду.

Сара останавливается как вкопанная. Она смотрит вслед сбежавшей Элли, потом медленно, очень медленно поворачивает голову. Кира как раз поравнялась с ней. Она проходит мимо, не глядя, но на её бледных губах играет едва заметная, торжествующая ухмылка.

И до Сары доходит.

Она здесь не одна такая «сильная». Она не единственная ведьма в этой песочнице.

И игра, похоже, уже началась. Без неё. Но теперь она знает правила. И знает своего первого соперника.

Глава 5. Трещины в броне

Новая неделя в «Веритас» начинается с предмета, чьё название звучит для Сары как утончённое издевательство — «Психология и Контроль Эмоций». Аудитория для этих занятий — полная противоположность всему, к чему она привыкла. Здесь нет ни скрипучих парт, ни досок, исчерченных формулами. Только широкое, пустое пространство с мягким, упругим покрытием на полу. На нём ровными рядами разложены серые коврики. Сквозь высокие матовые окна льётся тусклый, рассеянный свет, а в воздухе висит густой, умиротворяющий запах сандала. Всё в этом помещении кричит о спокойствии, гармонии и поиске дзена. И от этого Саре хочется выть и крушить мебель.

Преподавательница, Магистр Аврора, — полная, добродушная женщина с мягкими, плавными движениями и голосом, который обволакивает, как тёплое молоко с мёдом. Она садится в идеальную позу лотоса перед ними, её лицо излучает вселенское умиротворение.

— Ваша сила — это прямое отражение вашего внутреннего мира, — мягко говорит она. — Хаос в мыслях порождает хаос и нестабильность в магии. Гнев, страх, зависть — всё это яды, которые отравляют ваш дар изнутри, делают его грубым, непредсказуемым и опасным, в первую очередь для вас самих. Сегодня мы не будем творить заклинания. Мы научимся слушать. Слушать тишину внутри себя, чтобы найти свой центр. Свою опору.

Сара мысленно фыркает. Тишина. В её голове этого понятия не существует. Её внутренний мир — это вечная гроза, сверкающие разряды едких мыслей, раскаты сарказма и завывания ветра сомнений.

Они рассаживаются на коврики. Задание звучит просто: закрыть глаза, сосредоточиться на дыхании и попытаться почувствовать свою сущность, свою внутреннюю энергию, как спокойное, тёплое ядро.

Сара с тяжёлым вздохом закрывает глаза. Первые несколько секунд ей даже удаётся следовать инструкциям. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но потом её разум, как капризный ребёнок, которому наскучила игра, устраивает бунт.

В её голове, как в безумном калейдоскопе, начинают мелькать образы: презрительная ухмылка Лиора, когда он назвал её силу «практичной»; испуганный взгляд Элли в коридоре; торжествующая, ледяная мина Киры; пустые фоторамки в комнате сестры, ждущие очередного временного «счастья». Её мысли — это рой голодных, злых пчёл, которые жалят её изнутри, заставляя ёрзать на коврике. Она пытается их отогнать, но чем больше старается, тем громче они жужжат. Тишина? Какой абсурд. Она не может найти тишину даже во сне, где её поджидают смутные, тревожные образы сада с запахом лаванды, о котором она ничего не помнит.

Она с раздражением приоткрывает один глаз и осматривается. Картина удручающая. Большинство первокурсников сидят с такими же страдальческими лицами, как у неё. Кто-то ёрзает, кто-то откровенно клюёт носом. Жизнерадостная Элли, кажется, и впрямь уснула, её дыхание стало ровным и глубоким. А вот Кира… она сидит в позе лотоса, неподвижная, как готическое изваяние. Её бледное лицо абсолютно спокойно и отрешённо. От неё исходит аура ледяного, безупречного контроля.

И Лиор. Он сидит в углу вместе со всеми, выполняя задание. Его поза идеальна, как в учебнике по йоге. Спина прямая, руки спокойно лежат на коленях. Он дышит ровно, глубоко. Вокруг него воздух кажется плотнее, тише, словно он создаёт вокруг себя островок абсолютного покоя. Он не просто медитирует. Он есть сама медитация. Центр неподвижности в этом хаосе чужих неуправляемых мыслей. И Сара чувствует, как в груди закипает глухое, иррациональное раздражение. Его совершенство оскорбительно.

— Мисс Роман, — раздаётся над её ухом бархатный голос Магистра Авроры, отчего она вздрагивает. — Я чувствую бурю внутри вас. Это сильная энергия. Не боритесь с ней. Не пытайтесь её подавить. Просто наблюдайте со стороны. Как за грозой на горизонте.

Наблюдать? Да если она начнёт наблюдать за этой бурей, та снесёт и её, и эту слащавую аудиторию к чертям собачьим. Занятие заканчивается для Сары полным провалом и тупой, пульсирующей головной болью.

После пар она идёт в столовую, надеясь, что большая доза кофеина и сахара сможет хоть немного заглушить внутренний шторм. Столовая «Веритас» — это отдельный социальный микрокосм. За неделю здесь уже чётко сформировались фракции. За длинным столом в центре зала шумят Элементали — смеются, жестикулируют, между пальцами у них то и дело проскакивают искорки, а вода в стаканах идёт рябью.

У окна, в лучах солнца, расположились Оборотни — тихие, спокойные, они принесли с собой какие-то растения в горшочках и обсуждают их. А в самом тёмном, дальнем углу — столик «вампиров». За ним сидит Кира и ещё пара таких же мрачных личностей. Они не едят. Пьют тёмно-вишнёвый сок и перебрасываются редкими, тихими фразами. Их взгляды острые, оценивающие.

Сара с отвращением отворачивается. Она не сядет с ними. Ни за что. Она — не они.

Она берёт поднос с двойным эспрессо и огромным куском чизкейка и замечает его. Лиор. Сидит за отдельным столиком у окна. Один. Как и всегда. Перед ним стоит только чашка с дымящимся чёрным чаем. Никакой еды. Он просто смотрит в окно, но Сара видит, что его взгляд направлен не на двор академии, а куда-то вглубь, в самого себя. И на мгновение, всего на одно короткое, незащищённое мгновение, маска абсолютного контроля и холодного превосходства сползает с его лица. И Сара видит в его глазах такую вселенскую, такую глухую, безысходную усталость, что у неё перехватывает дыхание. Это не просто утомление. Это усталость, которая копилась годами, въелась в кости, в душу. В этот момент он не кажется ей ни надменным тираном, ни идеальным магом. Он кажется бесконечно, сокрушительно одиноким.

Мгновение проходит. Он чувствует её взгляд, и его лицо мгновенно снова становится непроницаемой ледяной маской. Сара торопливо отворачивается и уходит за самый дальний столик, чувствуя, как горит её лицо. Но этот образ — образ абсолютной, тотальной усталости — застревает в её голове, как заноза.

От скуки, а больше — от желания отвлечься от собственных мыслей, она решает немного поразвлечься. Её взгляд находит Киру. Её новоиспечённая соперница, так изящно унизившая её вчера. Что ж, посмотрим, что прячется за этой ледяной маской. Сара концентрируется, собирая тонкий, как игла, ментальный щуп. Она не атакует. Она пытается просочиться, как вор-карманник, незаметно просканировать поверхность мыслей, найти какую-нибудь смешную, постыдную слабость.

Как только её щуп касается ауры Киры, она натыкается на преграду. Не на стену. На заточенное лезвие. Острое, холодное, идеальное. Ментальный блок, выстроенный с хирургической точностью. И это лезвие не просто блокирует — оно контратакует, посылая в Сару волну ледяного, насмешливого презрения, которое почти физически ощущается как укол мороза в самый мозг.

Кира, даже не поворачивая головы, медленно поднимает свой стакан с соком, и на её тёмных губах появляется лёгкая, издевательская улыбка. Она знала. Она ждала. И она только что продемонстрировала, что её защита так же смертоносна, как и её нападение.

Щёки Сары вспыхивают. Второй сокрушительный провал за день. Злость и уязвлённый азарт смешиваются в гремучий коктейль. Хорошо. Если с этой готкой всё так сложно, есть цель поинтереснее. Лиор.

Она прекрасно осознаёт, что это самоубийственная, безрассудная идея. Она помнит, как легко он отсёк её попытку в коридоре. Но она не ждёт успеха. Ей просто до дрожи любопытно. Что там у него? Какая у него защита? Она хочет просто коснуться края его сознания, как ребёнок, который хочет потрогать огонь, чтобы убедиться, что он действительно горячий.

Сара поворачивается в его сторону. Он всё так же пьёт свой чай, смотрит в окно. Она собирает самый тонкий, самый незаметный ментальный усик, какой только может создать, и медленно, осторожно, посылает его в сторону Лиора, ожидая удара.

Она даже не успевает приблизиться.

— Ещё одна попытка, Роман, — раздаётся его спокойный, но отчётливо слышный на всю столовую голос, — и ты будешь отмывать пробирки в лаборатории всю следующую неделю. Силой мысли.

Он не повернул головы. Он не изменил позы. Но каждое его слово, произнесённое без капли злости, просто как констатация факта, упало в притихшую столовую, как булыжник. Все разговоры мгновенно смолкли. Десятки глаз уставились на Сару. На её горящее от публичного унижения лицо.

Её снова поймали. Снова отчитали, как нашкодившую первоклашку. Перед всеми.

Последняя пара на сегодня — «Артефакторика». Сару трясёт от сдерживаемой ярости. Преподаватель, низенький, коренастый маг, больше похожий на гнома из сказок, с роскошной, заплетённой в косу бородой, раздаёт им небольшие, мутноватые кристаллы горного хрусталя.

— Это — ваши первые аккумуляторы! — громыхает он. — Вместилище для вашей силы! Ваша магия — это река. А кристалл — это плотина, где вы можете накопить воду, чтобы потом обрушить её на врага одним мощным потоком! Задание на неделю — «зарядить» эту погремушку хотя бы наполовину. Вы должны вливать в неё свою энергию, по капле, каждый день, пока он не начнёт светиться.

Сара берёт в руки холодный, безжизненный камень. Он неприятно-гладкий и пустой. Она пытается направить в него свою силу. Но её энергия после всех унижений и провалов — как разъярённый, хаотичный поток, который не хочет течь в узкое русло. Она бьёт по кристаллу, но не наполняет его. Он едва теплеет в её руке и всё. Она смотрит на других. У Элли кристалл уже слабо мерцает нежно-голубым светом. У Громова — мутным, землистым.

Её взгляд невольно скользит к Лиору, который стоит у стены, наблюдая за ними с непроницаемым видом. На его шее, на простом кожаном шнурке, висит его амулет. Идеально огранённый, кроваво-красный гранат. И сейчас, в полумраке аудитории, она ясно видит, как он тускло, но ровно пульсирует в такт его дыханию, словно второе, потаённое сердце из огня. Он не учебный. Он — настоящий. Полный силы. Спокойной, контролируемой, смертоносной силы. И разница между её мутным, упрямым булыжником и его живым, дышащим артефактом кажется ей непреодолимой, унизительной пропастью.

Занятие заканчивается. Студенты, возбуждённо обсуждая новые ощущения, покидают аудиторию, бережно сжимая в руках свои первые, ещё «пустые» артефакты. Сара выходит одной из последних, её ладонь стискивает бесполезный, упрямый кристалл. Чувство собственного ничтожества накрывает её с головой, тяжёлое и душное, как мокрое одеяло. Она не просто слабее Лиора или Киры. Она другая. Её сила — это дикий, необузданный зверь, импульсивный, не поддающийся дрессировке. В этом мире, помешанном на контроле, «тонких материях» и «изяществе», она — бракованный товар. Ошибка системы.

Она сворачивает в один из малолюдных коридоров, ведущих к старому крылу библиотеки. Ей не нужны книги. Ей нужно просто побыть одной, спрятаться, переварить этот день. Ярость, кипевшая в ней, сменяется холодной, тяжёлой апатией. Может, Диана была права? Может, вся эта затея с «Веритас» — колоссальная ошибка? Здесь она никогда не станет своей. Её будут вечно тыкать носом в «грубость», «неэтичность», «отсутствие контроля».

Она останавливается у высокого стрельчатого окна и прижимается лбом к холодному, древнему стеклу. Внизу, во внутреннем дворе академии, несколько старшекурсников тренируются. Один из них создаёт в воздухе сложные, переливающиеся фигуры из света. Другой заставляет небольшой фонтанчик танцевать, сплетая из струй воды живые скульптуры. Красиво. Изящно. И, по её мнению, абсолютно бесполезно. В реальном мире, где нужно действовать быстро и решительно, вся эта магическая эквилибристика не поможет.

— Проблемы, Роман?

Голос Лиора за её спиной заставляет её вздрогнуть. Он снова подошёл абсолютно бесшумно. Она ненавидит, как он это делает. Она резко оборачивается, её тело инстинктивно напрягается, готовое к очередной порции нравоучений.

Но он не смотрит на неё с презрением. Его лицо спокойно, почти отстранённо. Он стоит, прислонившись к противоположной стене коридора, его взгляд тоже устремлён во двор, на тренирующихся студентов.

— А что, похоже? — язвит она, её защитные механизмы срабатывают мгновенно, выстраивая стену сарказма.

— Похоже, — ровно отвечает он, даже не поворачивая головы. — Ты пытаешься пробить стену головой, когда рядом есть открытая дверь. Твоя сила хаотична не потому, что она слабая. А потому, что ты сама — хаос. Ты не принимаешь ни себя, ни её. Ты презираешь её, считаешь чем-то грязным, и она отвечает тебе тем же.

— О, а вот и бесплатная лекция по психологии от самого магистра контроля, — фыркает Сара. Её голос полон яда. — Что, решил добить меня окончательно? Напомнить, какая я неуравновешенная неудачница?

Он медленно поворачивает голову и смотрит ей прямо в глаза. И в его взгляде на этот раз нет насмешки. Нет и тени высокомерия. Есть что-то другое. Что-то прямое, серьёзное и неожиданно... понятное.

— Нет, — говорит он тихо, его голос теряет свою ледяную кромку. — Я решил дать тебе совет. Бесплатный. Пока ты будешь считать свой дар «грязным трюком», он так и будет работать — грязно и неуклюже. Пока ты будешь пытаться копировать тех, внизу, — он кивает на двор, — у тебя ничего не выйдет. Твоя сила — не в изяществе. Не в создании красивых безделушек. Она — в чистом, несгибаемом напоре. В концентрированной воле, способной сломать чужую. Ты не хирург со скальпелем. Ты — таран. Так перестань пытаться вышивать гладью и начни уже ломать стены. Но делай это с умом, а не со злости.

С этими словами он отталкивается от стены, разворачивается и уходит по коридору, оставляя её одну в пугающей тишине.

Сара стоит, ошеломлённая. Её мозг лихорадочно пытается обработать услышанное. Это не было похоже ни на что, что она от него ожидала. Он не унизил её. Он… объяснил? Он назвал её силу «тараном», но в его устах это прозвучало не как оскорбление, а как техническая характеристика. Как определение типа оружия. Он не сказал ей измениться. Он сказал ей принять то, какая она есть.

Она опускает взгляд на свою руку, всё ещё сжимающую бесполезный кристалл. Холодный. Пустой.

«Ломать стены…»

Она закрывает глаза, больше не пытается влить в него энергию тонкой, послушной струйкой. Она забывает про изящество и контроль. Она представляет себе свою волю. Не реку. Не поток. Она представляет себе тот самый таран. Тяжёлый, железный, неумолимый, который с рёвом несётся на преграду. Она не наполняет кристалл. Она пробивает его своей волей. Вкладывает в один короткий, яростный импульс всё своё отчаяние, злость и упрямство.

В её ладони вспыхивает резкая, острая боль, будто она схватилась за раскалённый металл. Она вскрикивает и инстинктивно разжимает пальцы. Кристалл с глухим стуком падает на каменный пол.

Он больше не мутный. Он расколот надвое. Но обе половинки ярко светятся изнутри ровным, яростным, тёмно-фиолетовым светом. Он потрескивает, переполненный её необузданной энергией. Она не зарядила его. Она его сломала. И в процессе наполнила до краёв.

Сара смотрит на светящиеся обломки, потом в тот конец коридора, где только что исчез Лиор.

И впервые за весь этот проклятый, унизительный день на её губах появляется настоящая, хищная, полная азарта улыбка.

Кажется, эта игра становится чуточку интереснее.

Глава 6. Старая жизнь

Город сдаётся осени без боя. Ленивая, сочная зелень лета капитулирует, вспыхивая на прощание лихорадочным, тревожным золотом и багрянцем. Воздух становится прозрачным, хрупким и холодным, он пахнет прелой листвой, сырым асфальтом и дождём, который вот-вот сорвётся с низких, свинцовых туч. Этот холод пробирается под тонкую кожу куртки, но Саре он нравится. Он отрезвляет, проясняет мысли, создавая долгожданный контраст с душной, герметичной, пропитанной чужой волей атмосферой академии.

Сегодня у неё выходной. День побега из её новой, странной реальности в старую, понятную жизнь. Она встречается с Лил в галерее современного искусства — белоснежном, стерильном пространстве, которое выглядит как лаборатория по препарированию смыслов. Это их традиционный компромисс: Лил искренне любит искусство, а Саре доставляет извращённое удовольствие ходить по гулким, пустым залам и мысленно издеваться над странными инсталляциями, придумывая им свои, циничные названия.

Лил уже ждёт её у входа. И она другая. За этот месяц что-то в ней изменилось. Исчезла та тень неуверенности, что всегда пряталась в уголках её глаз. Теперь они горят. В её движениях — новая, плавная уверенность.

Она нетерпеливо хватает Сару за руку и тащит внутрь, в зал, где выставлены лучшие студенческие работы.

— Смотри! Вот! Моя!

Её работа — огромное полотно, почти полностью занимающее стену. И это — вода. Но это не безмятежный морской пейзаж. Это шторм. Дикий, яростный, застывший за мгновение до апогея. Гребень гигантской волны, готовый обрушиться и поглотить мир, написан с такой пугающей реалистичностью, что, кажется, слышишь его рёв, чувствуешь на коже холодные, солёные брызги и запах озона. Вода на картине не выглядит нарисованной. Она выглядит живой. Будто настоящая стихия, пойманная в ловушку холста, бьётся под слоем краски, силясь вырваться.

— Лил, это… — Сара замолкает, подбирая слова. — Невероятно. Это лучшая и самая страшная вода, которую я когда-либо видела.

— Правда? — Лил сияет таким неподдельным, чистым счастьем, что Саре на миг становится не по себе от контраста с её собственным внутренним миром. — Преподаватель сказал, что у меня «уникальное, почти мистическое чувство стихии». Он даже не представляет, насколько он прав. Здесь я могу это делать! Я могу выплёскивать всё это на холст, и мне за это не говорят, что я странная, а аплодируют!

Она говорит быстро, взволнованно, взахлёб, рассказывая про преподавателей, про новые техники, про то, как она часами смешивает пигменты, чтобы передать тысячу оттенков мокрого песка или глубину тёмной воды. И Сара слушает её и чувствует укол странной, горьковатой зависти. Лил нашла своё место. Свою нишу. Место, где её дар не классифицируют по идиотским «расам», не пытаются загнать в рамки контроля, а позволяют ему жить, дышать и творить.

— Я же говорил, она гений, — раздаётся за их спинами знакомый голос, заставляя Сару внутренне поморщиться.

Роберт. Он стоит, засунув руки в карманы потёртой джинсовой куртки, и отчаянно пытается изобразить на лице холодную, задумчивую отстранённость. Но у него не получается. Уголки губ всё равно нервно подрагивают, а глаза слишком пристально смотрят на Сару. Похоже, он прочёл в каком-то дурацком паблике, что девушкам нравятся загадочные молчуны, и теперь примеряет на себя этот образ. Сидит на нём, как на корове седло.

— О, и ты здесь, — лениво тянет Сара, даже не поворачиваясь к нему полностью. — Решил приобщиться к прекрасному? Похвально.

— Я решил поддержать Лил, — ровно отвечает он, подчёркнуто глядя на картину. — В отличие от некоторых, кто появляется раз в месяц.

Он явно пытается её задеть. Сара почти рада этому. Его новая маска холодности куда лучше и безопаснее для её нервов, чем его старое щенячье обожание. Это, по крайней мере, не вызывает рефлекторного желания сбежать.

Они медленно бродят по залам. Лил продолжает увлечённо рассказывать, Роберт угрюмо молчит, изображая из себя ценителя, а Сара чувствует, как между ними растёт и утолщается невидимая стеклянная стена. Они всё ещё здесь, вместе, но они уже по разные стороны. Говорят на разных языках.

Они выходят на улицу, где их тут же обдаёт холодным ветром, и ныряют в маленькую кофейню по соседству. Горячий шоколад, который заказывает Сара, кажется ей приторно-сладким и детским после крепкого, горького эспрессо в академии.

— Ну, а ты как? — спрашивает Лил, отогревая ладони о большую керамическую кружку. — Рассказывай. Твоя «Веритас» — такая же таинственная и крутая, как мы себе представляли?

— Более чем, — усмехается Сара.

Она решает опустить подробности провалов, унижений и своего персонального цербера по имени Лиор. Вместо этого она лезет в свою сумку и достаёт небольшой кристалл. Это уже не тот расколотый хрусталь. Этот ей выдал Магистр Торн взамен, с громогласным ворчанием, что «такую бешеную, нестабильную силу нужно не в камень, а в громоотвод направлять!». Это дымчатый кварц, крупнее, с чёткими гранями. Сейчас он едва заметно светится изнутри мутноватым, тревожно-фиолетовым светом. Результат многих ночей, когда она, вместо того чтобы спать, упрямо «ломала» его своей волей, пока он, наконец, не начал поддаваться.

— Вот. Познакомьтесь с артефакторикой, — она кладёт камень на деревянный стол.

Лил и Роберт с любопытством наклоняются над ним.

— Что это? Красивый, похож на кусочек грозового облака, — говорит Лил.

— Это аккумулятор, — объясняет Сара, чувствуя себя немного Прометеем, принёсшим огонь ничего не подозревающим дикарям. — Нас учат запасать в таких штуках свою энергию. Представляете, эту штуку можно месяцами заряжать, как пауэрбанк, а потом использовать, когда своя сила на исходе. Или, — она делает паузу, — высвободить всё разом. Как гранату.

Глаза Лил расширяются от восторга. Она с опаской, но непреодолимым любопытством протягивает палец и осторожно касается гладкой, холодной грани камня. В тот же миг кристалл, до этого светившийся ровным фиолетовым, на мгновение вспыхивает ярким, чистым, сапфирово-голубым светом, живо реагируя на её неосознанную водную силу.

— Ого! — шепчет она, отдёргивая руку, словно обжёгшись. — Он живой! Я его почувствовала! Он ответил мне!

Она смотрит то на камень, то на свои ладони. И её лицо озаряет новая, безумная, творческая идея.

— Мне нужен такой. Обязательно. Только свой. Из аквамарина. Представляешь, что я смогу нарисовать, если у меня будет такой запас? Я смогу создать целое море прямо в мастерской!

А вот Роберт хмурится. Он не тянется к камню. Он смотрит на него с подозрением и тревогой, его лицо становится серьёзным.

— Подожди, Сара. Ты хочешь сказать, что любой, у кого есть хоть капля силы, может накопить её в таком камне? Много? А потом… просто использовать её как угодно?

— Именно, — кивает Сара, не видя подвоха.

— Но это же… чудовищно опасно, — говорит он медленно, его взгляд становится тяжёлым. — Что, если такой камень попадёт в плохие руки? Что, если кто-то, кто сильнее нас, зарядит его, а потом использует против обычных людей? Или против нас? Это же… это оружие. Оружие, которое можно пронести куда угодно.

Эта мысль явно не приходила Саре в голову. Для неё кристалл был просто инструментом. Но в словах Роберта есть холодная, пугающая логика.

Они прощаются у входа в галерею. Лил, прежде чем уйти, крепко обнимает Сару. Так крепко, до хруста костей, будто боится её отпускать.

— Твоя аура изменилась, Сара, — шепчет она ей на ухо, и её голос вдруг теряет свою восторженность, становится серьёзным и тихим. — Раньше она была как туман. Защитный, скрывающий. А теперь… теперь она как иней на стекле. Острая, холодная, колючая. Эта академия тебя меняет. И я не уверена, что в лучшую сторону.

С этими словами она отпускает её и быстро уходит, оставляя Сару наедине с этим неприятным чувством, будто её лучшая подруга только что просканировала её душу и поставила неутешительный диагноз.

Роберт вызывается проводить её до метро. Они идут молча по шуршащему ковру из мокрых листьев. Его напускная холодность испарилась, сменившись привычной, угрюмой тревогой. Он явно хочет что-то сказать, но не решается, то и дело бросая на неё быстрые, косые взгляды.

— Да говори уже, — не выдерживает Сара, раздражаясь от этой немой драмы. — Не мнись, как девица на первом свидании.

Он останавливается под тусклым, одиноким фонарём, который выхватывает их из вечернего сумрака.

— С этой твоей академией что-то не так, — наконец говорит он, и его голос звучит низко и глухо. — Я не знаю, что именно. Но когда ты стоишь рядом, от тебя пахнет… опасностью. Не так, как раньше. А по-настоящему. Как от хищника перед прыжком. Будь осторожна, Сара. Пожалуйста.

В этот момент тусклый свет фонаря падает на его лицо, и она видит это. Его глаза, обычно спокойного, орехово-зелёного цвета, на одно короткое, неестественное мгновение вспыхивают ярким, фосфоресцирующим, изумрудным светом. Как два огонька в тёмной лесной чаще.

Она замирает. Она знала, что у него есть какая-то связь с природой, но никогда не видела ничего подобного. Он явно чувствует больше, чем говорит. И этот факт пугает её сильнее, чем все нравоучения Лиора и вся её академическая муштра. Потому что её старая, понятная, безопасная жизнь только что посмотрела на неё глазами дикого, встревоженного зверя. И увидела в ней угрозу.

Глава 7. Дуэль воли

Проходят недели, сливаясь в одну серую, монотонную полосу. Осенний холод окончательно захватывает город, просачиваясь ледяными сквозняками в древние коридоры «Веритас». Он заставляет студентов кутаться в шарфы и сбиваться в кучки в тёплых аудиториях. Социальные связи внутри курса кристаллизуются, застывают. Но отношения Сары с сокурсниками похожи на тонкий ледок на луже: вроде бы держит, но стоит наступить — и провалишься в холодную, вязкую пустоту. После инцидента в коридоре Элли старательно её избегает, бросая издалека виноватые, испуганные взгляды. Остальные тоже держатся на безопасном расстоянии, не в силах решить, кто она — впечатляющий талант или неуправляемая психопатка. Сара упивается этой изоляцией. Она — остров, окружённый ледяным морем. И ей это, чёрт возьми, нравится.

Но напряжение сгущается в другом месте. Между ней и Кирой. Это молчаливая война, которая ведётся в переглядываниях, в интонациях, в воздухе. Они не обмениваются ни словом. Но каждая лекция, каждое практическое занятие превращается в невидимую, ядовитую дуэль. Если Сара даёт блестящий ответ, Кира через минуту дополняет его более редкой и глубокой деталью, обесценивая её успех. Если Кира успешно выполняет задание по артефакторике, заставляя свой аметист светиться, Сара добивается от своего упрямого кварца вдвое более яркого, хоть и нестабильного, свечения. Это тихая, жестокая война за негласный титул «королевы будущего вампирского факультета», и обе это прекрасно понимают. А Лиор наблюдает за их молчаливым противостоянием с холодным, отстранённым любопытством учёного, наблюдающего за двумя пауками в банке. Он не вмешивается. Он просто ждёт, кто кого съест первым.

И вот этот день настаёт.

Тренировочные поединки. Магистр Корвус объявляет об этом с хищной, предвкушающей ухмылкой, его птичьи глаза блестят. Сегодняшняя тема — «Ментальная атака, защита и подавление воли». Никаких фейерверков, никакой физики. Только чистая воля против воли. Сознание против сознания. Душа против души.

Жребий. Корвус медленно, с театральной паузой, вытаскивает из старинной резной шкатулки два плоских камня с выгравированными на них рунами имён. Он держит их в своих длинных, похожих на птичьи лапки, пальцах.

— Мисс Кира.

По аудитории пробегает шепоток. Все знают, кто будет вторым. Это предрешено.

— И… — он делает паузу, наслаждаясь моментом всеобщего напряжения, — мисс Сара. Прошу, дамы, в центр арены.

Гул становится громче. Главное блюдо дня подано. Две самые сильные, самые неприятные, самые амбициозные маги курса сойдутся в очной ставке. Сара видит, как Элли нервно сжимает руки, как Громов ухмыляется, предвкушая чужое унижение. Даже Лиор, до этого дремавший в своём углу, слегка выпрямляется, его тело подаётся вперёд. Взгляд становится острым, как скальпель. Шоу начинается.

Сара и Кира выходят в центр зала, их шаги гулко отдаются в тишине. Они становятся друг напротив друга. Расстояние — несколько метров, но оно кажется заряженным, как пространство между двумя электрическими полюсами. Кира смотрит на неё из-под своей иссиня-чёрной чёлки, и на её тёмных губах играет лёгкая, полная презрения улыбка.

— Задача проста, дамы, — скрипит Корвус. — Сломить защиту противника. Заставить его признать поражение. Ментально. Бой ведётся до тех пор, пока один из вас не скажет «сдаюсь». Начинайте.

Бой начинается без предупреждения, без сигнала. Кира атакует первой. Её стиль — это не таран, как у Сары. Это яд. Тихий, просачивающийся в сознание сквозь мельчайшие трещины в защите. Она не кричит. Она шепчет.

В голове у Сары раздаётся смех. Противный, насмешливый, до боли знакомый смех её сестры Дианы. «Посмотри на себя, Сарочка. Вечно одна. Вечно злая. Странная. Думаешь, ты особенная, не такая, как все? Да ты просто сломанная игрушка, никому не нужная».

Сара вздрагивает, но держит ментальный щит, представляя его в виде гладкой, непробиваемой обсидиановой сферы. Это просто иллюзия. Картинка. Но она бьёт по самым больным точкам.

Кира усиливает напор. Теперь это не просто слова. Это образы, живые, яркие, пропитанные эмоциями. Вот она стоит на том самом собеседовании, несёт какую-то чушь, а комиссия смеётся ей в лицо. Вот Лиор смотрит на неё с ледяным, вселенским презрением в коридоре. Вот Лил и Роберт уходят по своей солнечной, нормальной дорожке, а она остаётся одна на развилке, в холодной тени. Каждая картинка — маленький, острый укол, пропитанный ядом её собственных, запрятанных глубоко внутри страхов.

— Слабо, Кира, — цедит Сара сквозь зубы, усиливая свой щит, вкладывая в него злость. — Ты копаешься в моих вчерашних кошмарах. Это скучно. Придумай что-нибудь поновее.

Кира усмехается. И в этой усмешке нет ничего человеческого.

— Как скажешь.

И атака меняется. Это больше не прошлое. Это будущее. Образ настолько детальный, настолько реальный, что у Сары перехватывает дыхание. Она видит себя через двадцать лет. Одна. В маленькой, съёмной, серой квартирке на окраине города. За окном — бесконечный, унылый дождь. Она смотрит в мутное зеркало в коридоре и видит не себя, а уставшую, потухшую женщину с глубокими морщинами у глаз и пустым, безразличным взглядом. Женщину, которая проиграла. Потратила свой уникальный дар на мелкие победы, на бесплатный кофе и унижение слабаков. Женщину, которая растеряла себя, оттолкнула всех и осталась ни с чем.

Этот образ… он как удар под дых. Он выбивает воздух из лёгких. Щит Сары даёт трещину. Она чувствует, как ментальные щупальца Киры, тонкие и холодные, как иглы хирурга, просачиваются сквозь неё. Они несут с собой не боль. Они несут с собой липкое, вязкое чувство безнадёжности. Она проигрывает. Она это отчётливо понимает. Ещё несколько секунд, и этот липкий ужас перед бесцельным будущим затопит её, парализует волю. Кира её ломает. Медленно, изящно, с садистским удовольствием.

И в этот самый момент, на самом дне отчаяния, внутри Сары что-то щёлкает. Тонкая нить контроля рвётся. Страх сменяется яростью. Чистой, белой, всепоглощающей яростью. ХВАТИТ. Хватит играть по её правилам. Хватит защищаться.

Она забывает про щиты, про техники, про всё, чему её учили. Она становится тем самым тараном, о котором говорил Лиор. Она находит в самых тёмных закоулках своей души самый жестокий, самый запретный импульс. И бьёт им. Не в защиту Киры. Не в её сознание. А прямо в её душу.

Она не внушает ей мысль. Она не показывает ей картинку. Она внушает ей эмоцию. Она знает, чего на самом деле боится Кира. Чего боятся все такие, как она, строящие вокруг себя ледяные стены из сарказма и готических нарядов. Она знает их главный, первобытный, экзистенциальный страх.

Всепоглощающее, абсолютное, космическое ОДИНОЧЕСТВО.

Сара посылает эту эмоцию, как смертельный вирус. Она заставляет Киру не увидеть, а почувствовать на клеточном уровне, что она — одна во всей безграничной, холодной вселенной. Что никого нет и никогда не было. Что все её стены — это не защита от мира, а стены тюремной камеры, которую она сама себе построила. Что за пределами этих стен — лишь чёрная, звенящая пустота, в которой нет никого, кто мог бы её услышать, спасти или хотя бы заметить её исчезновение.

Эффект превосходит все, даже самые смелые, ожидания Сары.

Лицо Киры искажается так, будто с неё живьём сдирают кожу. Её уверенная усмешка сменяется выражением детского, неподдельного, животного ужаса. Её глаза расширяются, в них плещется чёрная паника. Она задыхается, судорожно хватая ртом воздух, будто из комнаты выкачали не только кислород, но и саму жизнь. Она делает шаг назад, потом ещё один, спотыкаясь на ровном месте.

— Нет… — шепчет она, и её голос дрожит и срывается. — Нет… Пожалуйста…

Её ледяная ментальная защита рассыпается в прах. Она падает на колени, обхватывая себя руками. Её тело сотрясает мелкая, неудержимая дрожь. Она сломлена. Полностью, до основания.

— Стоп! — раздаётся резкий, как выстрел, голос Лиора. — Поединок окончен!

Сара стоит над поверженной соперницей, тяжело дыша. Её трясёт от адреналина и тёмного, жестокого триумфа. Она победила. Она её не просто победила — она её уничтожила.

Лиор в два шага пересекает зал и опускается перед Кирой на одно колено. Он не касается её, но его присутствие, его мощная, огненная аура создаёт вокруг неё невидимый кокон, отсекая чужую волю.

— Кира, дыши, — говорит он тихо, но властно. Его голос — как спасательный круг. — Это иллюзия. Это неправда. Слышишь меня? Сконцентрируйся на моём голосе. Дыши.

Кира медленно, очень медленно поднимает на него заплаканные, полные ужаса глаза. Она несколько раз судорожно вздыхает, постепенно возвращаясь в реальность.

Лиор помогает ей подняться. Она всё ещё дрожит, как осиновый лист, но уже стоит на ногах, упрямо сжимая губы и не глядя в сторону Сары.

Затем Лиор поворачивается к победительнице. Его лицо — маска из льда и презрения. Такого ледяного, что Саре кажется, будто температура в зале упала на десять градусов.

— Ты победила, Роман, — говорит он, и его тихий, спокойный голос режет по ушам громче любого крика. — А теперь иди, загляни в зеркало. И попробуй сказать своему отражению, что ты не видишь там монстра.

Его слова — как клеймо, выжженное на её душе раскалённым железом. Триумф мгновенно испаряется, сменяясь чем-то горьким и тошнотворным.

Он не просто отчитал её. Он вынес ей приговор.

Он уводит униженную, но не сломленную до конца Киру в сторону, продолжая что-то тихо ей говорить. Сара остаётся одна в центре зала. Все смотрят на неё. Но теперь в их взглядах нет ни страха, ни восхищения, ни даже зависти. А что-то другое. Глубокое, инстинктивное отчуждение.

Опаска. Они смотрят на неё так, как смотрели бы на сбежавшего из клетки хищника, который только что разорвал на их глазах другую тварь. Она видит, как Элли испуганно жмётся к своему соседу, буквально прячась за него.

Сара чувствует, как ледяной взгляд Лиора провожает её до самого выхода из аудитории, и от этого взгляда у неё по коже бегут мурашки. Это был не просто упрёк. Это было обещание. Обещание, что он этого так не оставит.

Глава 8. Охотники в ночи

Тишина, последовавшая за её жестокой победой, оказывается громче и тяжелее любых криков. В стенах академии вокруг неё образуется вакуум. С ней не спорят, её не задирают, но её и не замечают. Обходят стороной, как обходят высоковольтный столб с табличкой «Опасно для жизни». Сара с гордостью носит эту новую репутацию, как мантию, наслаждаясь образом местной злодейки, изгоя. Но слова Лиора — «попробуй сказать своему отражению, что ты не видишь там монстра» — въелись ей под кожу, как клеймо, как ядовитая татуировка. Они зудят по ночам. Они всплывают в памяти в самые неподходящие моменты, когда она ловит своё отражение в тёмном окне.

Возвращение домой каждый вечер не приносит облегчения. Оно приносит другую войну — тихую, кухонную, оттого ещё более удушающую. Родители вернулись, и с тех пор их квартира, её дом, превратилась в зону постоянного, низкоинтенсивного конфликта.

Сегодняшний ужин — очередная битва. Отец методично режет свой бифштекс, но напряжение в его челюсти выдаёт истинное настроение. Мать двигает вилкой салат, так и не поднеся ко рту ни кусочка. В воздухе висит молчание, плотное, как туман, готовое в любой момент взорваться.

— …Сара, мы просто хотим понять, — наконец начинает отец, нарушая тишину. Его голос спокоен, но это спокойствие обманчиво, как затишье перед бурей. — Мы посмотрели… это твоё заведение. «Веритас». Ни одного внятного отзыва. Диана говорит, там какой-то странный, закрытый контингент.

Сара бросает взгляд через стол на сестру. Диана сидит, идеально прямая, на её лице — маска искренней, любящей заботы. Но в глубине её глаз Сара видит холодный, победный блеск. Ну конечно. Она нашептала. Каждый день, понемногу, капала им на мозги, представляя Сару капризным, неразумным ребёнком, связавшимся с сомнительной авантюрой. И они, конечно, поверили ей. Своей идеальной, разумной, старшей дочери.

— Диана волнуется за тебя, милая, — мягко добавляет мать. — Она говорит, ты стала такой… замкнутой. Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива и получила нормальное, престижное образование.

— Моё образование — не ваше дело, — ледяным тоном отвечает Сара. — И моё счастье — тоже.

— Как это не наше?! — взрывается отец, роняя нож с громким стуком. — Мы твои родители! И пока ты живёшь под этой крышей, мы будем за тебя волноваться!

— Тогда, может, не стоило возвращаться? — срывается Сара. Слова вылетают прежде, чем она успевает их остановить. Острые, злые, несправедливые.

Воздух в комнате становится разреженным, как перед грозой. Диана театрально ахает. Мать прижимает руку к сердцу. Отец смотрит на неё так, будто она его ударила. Сара понимает, что перешла черту, взорвала мост. Но ей плевать. Она резко отодвигает стул, который с противным скрежетом царапает паркет.

— Я не голодна. Мне нужно подышать.

Она идёт к выходу, хватая с вешалки свою кожаную куртку, и слышит за спиной укоризненный шёпот Дианы: «Ну вот, видите? Я же вам говорила…»

Хлопок входной двери — гулкий, тяжёлый, окончательный — эхом отдаётся в её ушах. Она вылетает на улицу, в холодную, промозглую осеннюю ночь. Ей всё равно, куда идти. Главное — подальше от этого дома, пропитанного праведной ложью, лицемерием и удушающей заботой.

Она идёт бесцельно, ноги сами несут её прочь от знакомых, ярко освещённых проспектов вглубь города. Она погружается в лабиринт старых, вымирающих промышленных районов, где время, кажется, остановилось лет пятьдесят назад. Разбитые фонари бросают на мокрый асфальт тусклые, больные пятна света. Ржавые заборы увиты иссохшим диким плющом. Здесь пахнет сыростью, мазутом и полным, абсолютным забвением. Этот депрессивный пейзаж идеально рифмуется с её настроением.

Она бродит по этим безлюдным улицам, пока холод не пробирает до самых костей, а кипящая злость внутри не сменяется знакомой, сосущей пустотой. Она чувствует себя слабой, униженной, выбитой из колеи. И ей отчаянно нужно что-то. Доза контроля. Доказательство, что она всё ещё что-то может.

И тут, среди этого царства упадка, она видит оазис. Единственное живое, светящееся пятно на всей улице. Ресторан. Недорогой, с банальным названием «Старый дворик», но его окна горят тёплым, манящим, почти домашним светом. Изнутри доносится приглушённая музыка и гул человеческих голосов. Идеальное место.

Она решительно толкает тяжёлую, скрипучую дверь. Внутри — шумно, многолюдно, пахнет жареным мясом, луком и дешёвым вином. Хостес на входе, полная женщина с перманентной усталостью на лице, окидывает её скептическим взглядом: одинокая девчонка в кожаной куртке в семейном ресторане.

— Простите, у нас сегодня все столики заняты. Только по брони.

— Я уверена, что для меня найдётся место, — говорит Сара, встречаясь с ней взглядом.

Она не вкладывает много силы. Она не ломает её волю, она лишь слегка её подталкивает. Направляет её мысли в нужное русло. Внушает чувство, что отказать ей — очень, очень плохая идея, которая принесёт неприятности.

Женщина на секунду замирает, её глаза стекленеют.

— Да… одну минуту, — бормочет она, растерянно оглядывая битком набитый зал. — Кажется… кажется, та пара у окна как раз попросила счёт. Прошу за мной.

Счёт, разумеется, никто не просил. Просто молодая пара, сидевшая там, после встречи взглядом с Сарой вдруг «решает», что им срочно нужно домой, оставляя недопитый чай. Сара с чувством глубокого, тёмного удовлетворения опускается на мягкий диванчик. Контроль. Он возвращается.

Это её игра. Её терапия. Её способ доказать миру и себе, что она не жертва. Она — хищник. Она заказывает самое дорогое блюдо в меню — стейк рибай, на которое у неё, разумеется, нет денег. Когда подходит официант, молодой паренёк с испуганными глазами и дрожащими руками, она просто смотрит на него и желает, чтобы он ошибся. Чтобы в его голове случился крошечный, незаметный сбой, и он забыл пробить её заказ по кассе.

Еда оказывается на удивление вкусной. Сочное, горячее мясо тает во рту. С каждым куском она чувствует, как возвращается её сила, её власть над этим маленьким мирком. Она — кукловод. Она заставляет пожилую пару за соседним столиком внезапно начать увлечённо спорить о политике, чтобы они не смотрели в её сторону. Она внушает мрачному, одинокому мужчине у бара чувство беспричинной, светлой ностальгии, и он начинает едва заметно улыбаться. Она — дирижёр в этом оркестре чужих эмоций. И это пьянит сильнее, чем любое вино.

Она покидает ресторан, не заплатив ни копейки, оставляя на столе лишь несколько смятых купюр «на чай», чтобы её победа не была совсем уж грубой. Никто её не останавливает. Она чувствует себя богиней. Всемогущей. Безнаказанной.

Но, выходя на тёмную, пустынную, холодную улицу, она ощущает это. Слежку.

Это не паранойя. Это отчётливое, почти физическое ощущение чужого, пристального, хищного внимания. Как будто кто-то сверлит ей затылок ледяным буравчиком. Она намеренно замедляет шаг, её сердце начинает биться чаще. Она сворачивает в узкий, абсолютно неосвещённый переулок между двумя старыми складами — идеальное место для засады. Место, где она сможет встретить их лицом к лицу.

Она проходит несколько метров вглубь, в липкую, сырую, пахнущую гнилью темноту, и резко останавливается. Тишина. Слышно только, как ветер гоняет по асфальту сухие листья и где-то далеко капает вода.

— Выходите, — говорит она громко, её голос звучит чётко и уверенно в этой тишине. — Я знаю, что вы здесь. Играть в прятки — это для детей.

Из теней, с двух сторон, бесшумно, как призраки, выходят две фигуры. Высокие, одетые в тёмные, бесформенные плащи с глубокими капюшонами, полностью скрывающими лица. Они не похожи на студентов. В них нет юношеской угловатости. В их ауре нет энергии «Веритас». От них веет чем-то другим — сыростью старых архивов, пылью и холодом заброшенных склепов.

— Сара Роман, — произносит один из них. Его голос лишён интонаций, он глухой и неживой, будто доносится из-под толщи земли. — Вы нарушаете кодекс сокрытия. Вы привлекаете ненужное внимание, используя силу на непричастных.

— О, у нас есть кодекс? — усмехается Сара, её страх полностью уступает место боевому азарту. — А я думала, у нас анархия. Очень жаль.

— Вы пройдёте с нами, — говорит вторая фигура, делая шаг вперёд. — Для дознания и калибровки.

Калибровки. Слово звучит жутко. Сара принимает боевую стойку, слегка сгибая колени. Она знает, что вряд ли справится с двумя. Но она не собирается сдаваться без боя. Она начинает концентрировать свою силу, готовясь нанести самый мощный ментальный удар, на какой только способна.

И в этот самый момент воздух между ней и преследователями взрывается.

Стена огня. Яркая, ревущая, ослепительная, она вырастает прямо из мокрого асфальта, взмывая на несколько метров вверх и озаряя переулок адским, оранжевым светом. Она отбрасывает длинные, пляшущие тени. Жар от неё опаляет лицо.

Две фигуры в плащах вскрикивают от неожиданности и отшатываются назад, инстинктивно прикрывая лица руками от нестерпимого жара. Из-за огненной завесы, из темноты, в круг света выходит третья фигура. Лиор Аш.

Он спокоен. Абсолютно. На его лице нет ни капли удивления. Он смотрит не на людей в плащах. Он смотрит на неё. И в его светлых глазах, отражающих дикое пламя, плещется чистая, незамутнённая, холодная ярость.

— Какого черта ты делаешь одна в этой части города, Роман?! — рычит он, и его голос перекрывает треск огня.

Фигуры в плащах, придя в себя, обмениваются быстрыми взглядами.

— Аш, — шипит один из них. — Она — нарушительница.

Лиор медленно переводит на них взгляд. Его лицо не меняется, но температура в переулке, кажется, поднимается ещё на несколько градусов.

— Она — студентка «Веритас». Первокурсница. И моя… — он делает едва заметную паузу, — подопечная. А значит, она — моя проблема. А теперь проваливайте, пока я не решил превратить ваши дешёвые плащи в пепел.

Его голос тих, но в нём звенит такая неприкрытая угроза, что люди в плащах колеблются. Они явно не ожидали такого отпора.

Сара смотрит на него во все глаза. Он защищает её. Её. После всего. Почему?

— У нас есть ордер… — пытается возразить второй.

— Покажите, — усмехается Лиор. — А я пока подумаю, не нарушили ли вы протокол, устроив охоту на первокурсника без уведомления его куратора. Думаю, Магистру Вейл это очень не понравится.

Это, видимо, становится последним аргументом. Плащи, злобно зыркнув в сторону Лиора, молча растворяются в тенях, исчезая так же бесшумно, как и появились.

Огненная стена с шипением опадает, превращаясь в струйки дыма. В переулке снова воцаряется полумрак. Лиор делает шаг к ней.

— Я спросил, что ты здесь делаешь, — повторяет он, его голос теперь тихий, но от этого ещё более злой.

— Гуляю, — дерзко отвечает Сара, пытаясь вернуть себе самообладание. — Имею право. Или кураторы теперь отслеживают каждый наш шаг?

— Я отслеживаю только те шаги, которые ведут в неприятности, — отрезает он, подходя почти вплотную. От него пахнет дымом и озоном. — Ты использовала силу на людях. Безрассудно. Как ребёнок, размахивающий заряженным пистолетом. Думаешь, я не почувствовал такой всплеск? Они пришли за тобой, как акулы на кровь. Ты хоть понимаешь, во что ты вляпалась?

Его ярость, его неожиданное вмешательство, его правота — всё это пробивает её броню.

— А тебе-то что?! — кричит она, сама не зная, почему. — Какое тебе до меня дело?! Я же для тебя просто «проблема»! Просто «таран», который всё ломает!

Он смотрит на неё сверху вниз, и пламя, только что бушевавшее в переулке, кажется, теперь горит в глубине его глаз.

— Да, — цедит он сквозь зубы. — Ты — моя проблема. Самая большая и несносная. Но пока ты числишься в моей группе, я отвечаю за то, чтобы ты дожила до второго курса. Даже если для этого мне придётся таскаться за тобой по всем помойкам этого города. А теперь — пошли отсюда.

Он не ждёт ответа. Резко разворачивается и идёт прочь из переулка. Саре не остаётся ничего другого, как последовать за ним, чувствуя себя нашкодившим щенком, которого тащат за шкирку.

Они идут молча по тёмным, пустынным улицам. Шаги Лиора — ровные, уверенные. Шаги Сары — чуть более быстрые, чтобы не отставать. Молчание давит.

— Что… — наконец не выдерживает она. — Что это были за плащи?

Лиор не останавливается.

— Ликторы, — бросает он через плечо.

— Ликторы? — переспрашивает она. Слово звучит зловеще и чуждо.

Он, наконец, останавливается под тусклым светом фонаря и поворачивается к ней. Его лицо в этом свете кажется высеченным из камня.

— Их ещё называют Регистраторами. Или Чистильщиками, кому как нравится. Официально — это независимая служба магического контроля. Что-то вроде нашей полиции, только без законов и ордеров, как ты уже поняла. Они подчиняются напрямую некоему общему Совету, о котором даже в академиях говорят шёпотом. Их задача — следить за соблюдением Кодекса сокрытия.

— Кодекса? — её злость уступает место чистому любопытству. Она впервые слышит об этом.

— Одного из правил нашего мира, — в его голосе появляются менторские нотки, которые бесят, но сейчас она готова слушать. — Люди не должны страдать от нас, знать о нас больше положенного. Несогласованное применение силы к ним — это нарушение. То, что ты сделала в том ресторане — это не просто шалость. Это как зажечь сигнальный костёр посреди площади. А Ликторы — это те, кто приходят на этот сигнал. Они находят, оценивают… — он делает паузу, — …и «калибруют» угрозу.

— Калибруют? Что это значит? — спрашивает она, и от этого слова у неё по спине пробегает холодок.

Лиор смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Это значит, что если они решат, что твои способности слишком опасны и неконтролируемы, они могут их заблокировать. Или ослабить. Насильно. Иногда — навсегда. И никто не сможет им помешать, потому что они всегда прикрываются Кодексом. Ты сегодня очень, очень дёшево отделалась, Роман. И только потому, что я оказался рядом. В следующий раз тебе может так не повезти.

Он замолкает. И в этой тишине до Сары наконец доходит весь масштаб произошедшего. Она играла с огнём, не зная, что за ней наблюдают пожарные, у которых есть право не тушить пожар, а сносить дотла весь дом.

— Поняла? — тихо спрашивает он.

Сара молча кивает, впервые за весь вечер не находя в себе сил для язвительного ответа.

Глава 9. Спичка в костре

После ночной вылазки и неожиданного спасения, мир Сары окончательно теряет остатки стабильности. Поход в академию теперь ощущается иначе. Раньше это было просто место, полное высокомерных идиотов и скучных правил, которые так и чесались руки нарушить. Теперь это место, где в тенях скрываются Ликторы, где студенты могут бесследно исчезнуть, а её собственный куратор, кажется, знает обо всём этом гораздо больше, чем говорит. Каждый скрип старых половиц в древних коридорах, каждый косой взгляд старшекурсника, брошенный в её сторону, теперь кажется ей частью какой-то зловещей, непонятной игры.

Утро начинается с внеплановой лекции, которая ощущается как персональное, зачитанное вслух письмо, написанное ядом. «Этика и право в магическом сообществе». Магистр Корвус, чей скрипучий голос обычно вызывает у Сары лишь желание рисовать на полях тетради всякую чушь, сегодня вещает с особым, почти прокурорским пафосом. Он рассуждает о святости чужой воли, о тонкой, как лезвие, грани между влиянием и насилием, о недопустимости тайных, эгоистичных манипуляций.

— Кодекс Сокрытия, дамы и господа, — скрипит он, постукивая своей неизменной указкой по доске. — Это не просто свод правил. Это фундамент, на котором держится хрупкий, почти невозможный мир между нами и ими. Между одарёнными и непричастными. Им можно знать о нас, но золотое правило гласит: никакого прямого, несанкционированного магического воздействия. Они беззащитны. У них нет ментальных щитов. Использовать на них нашу силу — это как стрелять из пушки по воробьям. Это нечестно, неэтично и, что самое главное, — опасно. Это привлекает ненужное внимание.

Сара сидит, впившись ногтями в потрескавшуюся древесину парты. Каждое слово преподавателя — это меткий плевок в её сторону. Она чувствует, как на неё бросают косые, осуждающие, а местами и злорадные взгляды. Она переводит свой яростный взгляд на Лиора, который стоит у стены, как всегда, непроницаемый и холодный, и видит в его лице тень мрачного, сурового удовлетворения. Ну конечно. Весь этот фарс с моралью и этикой устроен специально для неё. Это публичная порка, чтобы другим неповадно было. Это так лицемерно, так унизительно, что во рту появляется горький привкус желчи.

Днём её нарастающая тревога находит новое, куда более зловещее подтверждение. Проходя по главному холлу, она становится свидетельницей короткой, но знаковой сцены. Пожилой работник академии, похожий на домового, с окладистой седой бородой, подходит к доске объявлений. Он равнодушно снимает старый, выцветший листок о пропаже Эрика Вэнса, небрежно, двумя движениями, комкает его, превращая улыбающееся, живое лицо парня в бесформенный бумажный шарик, и бросает в стоящий рядом мусорный бак. На его место он аккуратно, идеально ровно, прикрепляет кнопками новый, отпечатанный на плотной гербовой бумаге, официальный приказ.

Сара подходит ближе. Сердце неприятно ёкает.

«В связи с длительным отсутствием без уважительной причины студента 3-го курса факультета Элементалей, Эрика Вэнса, считать отчисленным из Академии «Веритас» по собственному желанию».

«По собственному желанию». Эти три слова звучат как оглушительная пощёчина. Они лживы до абсурда. Человека не просто отчислили на бумаге. Его стирают. Его историю, его присутствие в этих стенах просто перечёркивают холодной, бездушной канцелярской формулировкой. Это целенаправленная попытка заставить всех забыть. И Саре становится по-настоящему страшно.

В столовой она не может есть. Кусок чизкейка кажется комком ваты. Атмосфера жужжит обыденностью, и это несоответствие — нормальная жизнь студентов на фоне чьего-то исчезновения — чудовищно. Она нарушает негласные правила и подсаживается за столик к второкурсникам-элементалям, с которыми до этого не общалась.

— Привет, — говорит она как можно более дружелюбно. — Вы не слышали, что случилось с тем парнем со старшего курса, Эриком Вэнсом? Его, кажется, отчислили. Он нашёлся?

Ребята переглядываются, их весёлая болтовня обрывается. Большинство пожимают плечами, им явно нет до этого дела. Но одна девушка, с волосами цвета расплавленной меди, понижает голос.

— Не-а. Не нашёлся. Просто взяли и отчислили, чтобы вопросов меньше задавали. Это стандартная практика. Мой старший брат учился с ним на курсе. Говорит, Эрик был тихий, но упрямый. Он бы никогда не ушёл «по-английски», не забрав свои вещи и не попрощавшись. Там что-то очень странное.

Этого достаточно. Ярость и страх, смешавшись в гремучий, взрывоопасный коктейль, придают Саре решимости. Ей нужны ответы, а не нравоучения и запреты. И есть только один человек в зоне её досягаемости, у которого они могут быть.

Она находит его вечером, в одном из пустых тренировочных залов на верхнем этаже. Он один, отрабатывает какие-то плавные, текучие, смертоносные движения, похожие на боевую ката или медленный танец хищника. В воздухе вокруг него едва заметно мерцает и колышется марево от жара, искажая контуры его фигуры.

Сара решительно заходит в зал. Её шаги, гулко отдающиеся от стен, заставляют его замереть. Он медленно поворачивается к ней и не выглядит удивлённым, скорее, уставшим. Будто ждал её визита.

— Хватит ходить вокруг да около, Аш.

— Я вроде бы стою на месте, Роман, — парирует он, его голос спокоен, но она улавливает в нём нотки раздражения.

— Не притворяйся идиотом, — бросает она, подходя ближе. — Что происходит в этой академии? Почему студент просто… исчезает? А администрация вывешивает на его место лживую бумажку об отчислении?!

— Это не твоё дело, — повторяет он свою любимую фразу, и это звучит как вызов. — Тебе вчера дали чёткую инструкцию: учись и не привлекай внимания. Ты уже засветилась перед Ликторами. Хочешь привлечь чьё-то ещё, посерьёзнее?

Его уклонение от ответа, его попытка снова заткнуть ей рот, как маленькой девочке, только разжигают её ярость.

— А что насчёт Ликторов, а? Они так просто отпустили страшную «нарушительницу Кодекса», потому что ты им пригрозил пальчиком? Потому что ты такой крутой и важный? Или есть что-то ещё, о чём ты мне не договариваешь? Почему ты вообще оказался там? Ты следил за мной?

Он смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Я выполняю свою работу. Защищаю своих подопечных от их собственной глупости. На этом разговор окончен.

Он поворачивается, чтобы уйти. Его широкая спина — это как воплощение всех стен, которые он выстраивает между собой и миром. Это как последняя капля, переполнившая чашу её терпения.

В отчаянии, понимая, что он сейчас уйдёт и она снова останется ни с чем, наедине со своим страхом, догадками и чувством бессилия, она бросается за ним.

— Нет! Ты мне ответишь!

Сара хватает его за предплечье. Его рука в её хватке — твёрдая и горячая, как нагретый в горне металл. И в этот момент, в этот физический контакт, она вливает всю свою силу. Не тонкий, как игла, импульс. Не изящный крюк. А мощный, концентрированный, отчаянный разряд своей воли. Она не просто пытается его остановить. Она пытается его подчинить. Заставить его развернуться, посмотреть ей в глаза и выложить всё, что он знает, как на духу. Это акт абсолютного отчаяния, её последний, главный аргумент в этом споре, её финальная ставка на ту силу, в которой она раньше не сомневалась.

Его рука в её хватке остаётся абсолютно неподвижной, как железный прут. Он даже не напрягается. Но она чувствует… не стену. А что-то гораздо хуже. Её сила, её мощный, как таран, ментальный поток, вливается в него и… исчезает. Просто растворяется. Испаряется без следа, как капля воды, упавшая на раскалённую сковороду. Нет ни сопротивления, ни отражения, ни блока. Есть только бездонная, всепоглощающая пустота, которая пожирает её волю, не оставляя и отголоска.

Она в ужасе отдёргивает свою руку, будто обожглась. Её ладонь покалывает от ощущения фантомного жара и полного, сокрушительного, немыслимого поражения. Она смотрит то на свою дрожащую руку, то на него. Его спина всё так же неподвижна. Её лицо искажено смесью шока, недоумения и страха.

— Почему?.. — выпаливает Сара, её голос срывается, становится слабым и детским. — Как это возможно?! Я же чувствую, когда мою силу блокируют! Я чувствую чужие щиты! А ты… ты её просто… поглощаешь?

Лиор медленно поворачивается. На его лице нет ни злости, ни торжества, ни даже привычного презрения. Только глубокая, вселенская усталость и тень чего-то, до боли похожего на сожаление. Он смотрит на неё так, как смотрят на упрямого ребёнка, который в сотый раз пытается поджечь камень, не понимая, почему у него ничего не получается.

— Потому что нельзя зажечь спичку в костре, — говорит он тихо, и его голос в гулкой тишине зала звучит оглушительно. — Твоя сила для меня — это искра. Яркая, злая, опасная. А моя воля — это уже пожар. Ты пытаешься разжечь то, что и так горит.

Он смотрит на неё ещё одну долгую, тяжёлую секунду. Кажется, он что-то решает для себя, взвешивает.

— И в следующий раз, когда ты захочешь рисковать, — произносит он, и его слова становятся ещё большим ударом, чем его неуязвимость, — пойми, что я не всегда смогу тебя вытащить. В тот раз, чтобы отогнать Ликторов, мне пришлось «засветить» свой уровень силы перед их ведомством. Теперь они знают, кто следит за этим районом. Они будут осторожнее. Но я не смогу тебя спасти, если сам окажусь в огне. Учти это.

Он разворачивается и уходит, на этот раз окончательно, оставляя её одну посреди пустого, холодного зала с новой, ещё более сложной и унизительной правдой. Его слова были не угрозой. И не отказом от своих обязанностей. Это было… предупреждение. И признание. Вмешиваясь, он сам чем-то рискнул. И в следующий раз его может просто не оказаться рядом, или цена за её спасение будет слишком высока.

Сара опускается на холодный пол. Колени подкашиваются. Её главный козырь, её единственное настоящее оружие оказалось бесполезной игрушкой против него. И она осталась одна. Наедине со своими страхами, с тайной пропавшего студента и с унизительным осознанием того, что в этом мире есть силы, которые ей не по зубам. Которые могут просто сжечь её дотла, как маленькую, беспомощную спичку.

Глава 10. Пустая комната

Утро начинается с привычной пытки — семейного завтрака. Воздух на кухне такой плотный и наэлектризованный, что, кажется, воткни в него нож — и посыплются синие искры. Мать молча, с подчёркнуто мученическим видом, подносит тарелки с омлетом. Каждое её движение — безмолвный укор. Отец, её верный союзник в этой войне, отгородился от мира стеной из утренней газеты, но напряжение в его челюсти выдаёт, что он лишь готовится зайти с тыла. Диана, само совершенство, пьёт свой идеально сбалансированный зелёный смузи, её лицо — маска невинного, любящего спокойствия. Но Сара видит, как в глубине её глаз, когда она думает, что никто не смотрит, пляшут холодные, торжествующие огоньки. Она — победительница в этой тихой, изматывающей битве за родительское одобрение, и она наслаждается своей победой.

— Сара, мы вчера снова говорили, — начинает отец, его голос глухо доносится из-за газетной баррикады. Он даже не смотрит на неё. — Мы считаем, что тебе стоит забрать документы из этого… места. Пока не поздно. Учебный год недавно начался, мы можем помочь тебе поступить в нормальный университет. У меня есть связи…

— Нет, — отрезает Сара. Её голос ровный и холодный, как сталь. И это слово, маленькое и твёрдое, падает в тишину, как камень в стоячую воду.

— Что значит «нет»? — мать ставит перед ней тарелку с таким резким стуком, что подпрыгивают чашки. — Мы хотим для тебя лучшего! А не сомнительное заведение с названием, как у дешёвых витаминов!

— Лучшего для вас, — уточняет Сара, отодвигая от себя нетронутую тарелку. Запах яиц вдруг кажется ей отвратительным. — Чтобы вы могли хвастаться перед друзьями, что обе ваши дочери пристроены в «престижные», понятные вам вузы. Мои желания тут вообще ни при чём.

— Это неправда! — восклицает мать, её голос дрожит от праведной обиды.

— Правда, — усмехается Сара, вставая из-за стола. Находиться здесь ещё хоть секунду — невыносимо. — Я ушла.

Она хватает свою куртку и рюкзак. За спиной она слышит укоризненный шёпот Дианы: «Мам, пап, ну я же говорила, она совсем от рук отбилась в этой своей… секте». Хлопок входной двери ставит точку в этом утреннем спектакле.

Промозглый уличный воздух кажется спасением после душной атмосферы дома. Она идёт быстрым, злым шагом в сторону академии, засунув руки в карманы и низко опустив голову, глядя себе под ноги. Мысли в её голове — колючий клубок обиды и бессилия. Она чувствует себя запертой в клетке. И дома, где её пытаются переделать под «нормальную». И в «Веритас», где её пытаются загнать в рамки «контроля». Нигде нет настоящей свободы.

И тут, проходя мимо очередного грязного, исписанного уродливыми граффити переулка, она замечает это. Что-то неправильное. Какое-то движение там, где его быть не должно. Она замирает, а затем медленно, почти на цыпочках, делает несколько шагов назад, заглядывая в узкий, тёмный простенок между домами.

Сердце пропускает удар.

На шершавой кирпичной стене, цепляясь когтями за выступы и ржавую пожарную лестницу, сидит он. Не Лиор. А его сущность. Чёрный, как сама ночь, дракон размером со льва. Мышцы плавно перекатываются под гладкой кожей. Он не просто сидит. Он наблюдает. Его голова с небольшими, загнутыми назад рогами повёрнута в её сторону, и она чувствует на себе его взгляд — древний, разумный, абсолютно нечеловеческий. В нём нет эмоций, только холодный, всевидящий анализ.

Она застывает, не в силах ни пошевелиться, ни вздохнуть. Они смотрят друг на друга несколько долгих, звенящих секунд. Она — поражённая, пойманная врасплох. Он — абсолютно спокойный, хозяин положения, альфа-хищник на своей территории. А затем он медленно, с оскорбительной, надменной грацией, отворачивает голову. Не резко, не испуганно. А именно так, как отворачивается лев от назойливой мухи. Словно она — пустое место, не заслуживающее его внимания.

«Так вот как ты следишь за районом», — со злой, горькой иронией проносится у Сары в голове. — «Удобно. Сидишь себе на стенке, как гигантская, перекормленная ящерица. И крылья, надо полагать, не просто для красоты, реально летаешь. А обычные люди тебя не видят. Идеальная слежка. Идеальный контроль».

Но тут же приходит другая мысль, более колючая и неприятная. Почему только он? Почему по городу не расхаживают и не ползают по стенам другие сущности? Другие студенты? Им это запрещено? Или… неужели он один из немногих, кто на это способен? Она вспоминает слова преподавателей о контроле. О том, как сложно удерживать свою сущность, себя в этом облике. Выходит, этот невыносимый, высокомерный тип, Лиор Аш, настолько овладел собой, что может свободно гулять по городу в обличие своей сущности?

Сара фыркает от возмущения, чтобы заглушить неприятный укол зависти. Самый сильный? Самый опытный? Ага, как же. Просто выпендрёжник. Она резко разворачивается и почти бегом продолжает свой путь в академию, пытаясь избавиться от противного привкуса собственного ничтожества.

Она успевает как раз к началу занятий. В одном из широких, залитых холодным утренним светом коридоров, она видит странную процессию. Группа студентов медленно идёт по коридору. И они расступаются, образуя живой коридор для… кота. Обычного, гладкошёрстного, абсолютно чёрного кота. Но его повадки не имеют ничего общего с кошачьими. Он идёт с гордо поднятой головой, его хвост — как знамя, а в умных зелёных глазах светится не животный инстинкт, а чистое, человеческое высокомерие. Он принимает восхищённые и завистливые взгляды окружающих как должное.

«Третьекурсники», — мгновенно заключает Сара. Она вспоминает обрывки разговоров в столовой: к полному обращению в сущность начинают готовить только на третьем курсе, когда психика и магический контроль уже достаточно укреплены.

Значит, этот кот — сущность какого-то студента. И он явно наслаждается всеобщим вниманием, хотя со стороны это выглядит до смешного нелепо. Могущественный маг, а в итоге — просто домашний кот, которому хочется почесать за ухом. Серьёзно?

Но тут же, против воли, внутри Сары возникает тот самый вопрос. А какая сущность у неё? Какое животное, какое существо прячется внутри её души? Змея? Паук? Или, может, хищная птица? Она пытается заглянуть в себя, прислушаться к шёпоту инстинктов, но в ответ — лишь привычная метель колких мыслей и никакой конкретики. Пустота.

Студенты лениво растекаются по своим местам в аудитории, заходит преподаватель. И на этой утренней лекции по истории магических артефактов нет Элли. Сара замечает это сразу. Пустующее место кажется неестественно большим и тихим. Жизнерадостная болтовня, которая обычно служит фоном для её собственных саркастических комментариев, отсутствует, и от этого тишина в её голове становится звенящей.

Преподаватель, проходя по списку в журнале, буднично отмечает: «Элли Картер? Отсутствует». И, не меняя интонации, переходит к следующей фамилии.

Но Сара чувствует, как в груди зарождается и медленно расползается холодная, липкая тревога. Элли не из тех, кто прогуливает. Она слишком ответственная, слишком правильная, слишком восторженная, чтобы добровольно пропустить хоть одно занятие.

На перерыве Сара подходит к нескольким одногруппникам.

— Эй, вы не знаете, где Элли?

Большинство пожимают плечами. Какое им дело до какой-то Элли. Но та самая рыжая девушка, с которой она была в паре на «Влиянии», хмурится.

— Нет. И вчера вечером её не было в столовой. Мы хотели вместе пойти в библиотеку, но она не пришла. Я написала ей, но она не ответила, и я подумала, может, она просто устала и рано легла спать.

— А ты не знаешь, в какой комнате она живёт в общежитии? — спрашивает Сара, и её тревога усиливается, превращаясь в плохое предчувствие. — Может, она заболела? Ей нужна помощь?

Девушка называет номер комнаты. «217-й блок, левое крыло».

Сара не идёт на следующую пару. Она разворачивается и быстрым шагом направляется в общежитие. Здесь светлые коридоры, широкие окна, а в воздухе пахнет озоном, влажной землёй и цветущими в горшках растениями. Она находит двести семнадцатую комнату. Дверь приоткрыта. Сердце ухает куда-то вниз. Сара осторожно толкает её.

— Элли?

В ответ — тишина. Комната пуста. Но она не выглядит так, будто её покинули надолго. Наоборот, она выглядит так, будто хозяйка вышла на минутку и вот-вот вернётся. На стуле висит её любимый мягкий свитер, на столе раскрыта книга по заклинаниям воздуха. Кровать аккуратно застелена, но на подушке видна вмятина от головы. Всё на своих местах. Но самой Элли нет. И аура в комнате… странная. В воздухе витает слабый, почти неуловимый запах чужой магии — приторно-сладковатый, удушающий, как запах перезрелых, гниющих цветов.

Сара осматривается, её сердце начинает биться чаще, отстукивая тревожный ритм. Что-то не так. Что-то очень не так.

На прикроватной тумбочке лежит красивый, молочно-белый лунный камень, который Элли никогда не снимала. Её личный аккумулятор. Сара осторожно берёт его в руки. Камень холодный. Абсолютно, мертвенно пустой. Безжизненный, как обычный булыжник. Элли всегда подзаряжала его, он постоянно слабо светился. То, что он полностью разряжен, означает одно из двух: либо она добровольно отдала свою силу, либо её выкачали насильно.

Сара судорожно, почти панически, начинает обыскивать комнату. Под подушкой. В ящиках стола. В шкафу. И тут, заглянув под кровать, она видит его. Маленький, сложенный вчетверо, клочок бумаги, который, видимо, выпал и закатился под кровать. Она достаёт его. Дрожащими пальцами разворачивает. Бумага дорогая, плотная. Аккуратный, витиеватый, почти каллиграфический почерк, выведенный ядовито-зелёными чернилами.

«Ты такая особенная, Элли! Ты даже не представляешь, насколько. Хочешь увидеть настоящую, живую магию, а не эту скучную школьную муштру? Я покажу тебе то, о чём эти старики-преподаватели даже не догадываются. Жду тебя у Северных ворот в полночь. Только, пожалуйста, никому ни слова. Это будет наш маленький, волшебный секрет».

Сердце Сары уходит в пятки и застревает там ледяным, тяжёлым комком. Внизу нет ни подписи, ни даты. Но она знает. Она просто нутром чует, что это было написано прошлой ночью. И что наивная, доверчивая Элли, жаждущая «настоящей магии», пошла на эту встречу.

И не вернулась.

Глава 11. Никому нет дела

Записка в руке ощущается как ядовитый артефакт. Буквы, выведенные вычурными зелёными чернилами, кажутся ей живыми, насмешливыми, ядовитыми змейками. «Наш маленький, волшебный секрет». От этой липкой, притворно-доверительной фразы по спине пробегает волна ледяного отвращения.

Сара стоит посреди пустой, тихой комнаты Элли, и эта тишина давит на уши, звенит в голове, превращаясь в низкий, тревожный гул. Обычная студенческая комната за несколько минут на её глазах превратилась в молчаливое место преступления. Каждый предмет — немой, упрямый свидетель. Недопитая чашка остывшего чая на столе. Раскрытая книга по теории воздушных потоков, на странице которой лежит закладка. Холодный, опустошённый лунный камень, похожий на слепой глаз. И эта записка, найденная в пыли под кроватью.

Первая её мысль — бежать. Выйти, закрыть дверь и сделать вид, что она ничего не видела. Вернуться на свою скучную, безопасную лекцию. «Не лезь, куда не просят», — как мантру, как заклинание, отгоняющее неприятности, твердят здесь все, от ректора до последнего первокурсника. Это не её война. Элли ей не подруга, а просто временная попутчица, слишком наивная и восторженная для этого змеиного гнезда.

Но образ её испуганных глаз в том коридоре, после ядовитого шёпота Киры, вдруг всплывает в памяти с фотографической чёткостью. И выброшенный в мусорку скомканный листок с улыбающимся, живым лицом Эрика Вэнса. Нет. Она не может просто уйти. Не на этот раз. Что-то внутри, что-то упрямое, злое и, возможно, даже немного порядочное, не позволяет ей этого сделать.

Она аккуратно, стараясь не смазать невидимые отпечатки чужой магии, кладёт записку в карман джинсов. Бумага ощущается там, как раскалённый уголь. Выходя из комнаты, она плотно прикрывает за собой дверь. Теперь ей нужно сделать то, что она ненавидит больше всего на свете. Просить о помощи. И просить придётся у того, кто вызывает у неё лишь одно желание — свернуть ему шею. У своего куратора. У единственного человека в этой академии, кто, возможно, обладает достаточной властью, чтобы что-то изменить.

Она находит Лиора там, где, по слухам, он проводит большую часть своего свободного времени — в архиве. Это огромное, гулкое, почти сакральное помещение в самом старом крыле академии, где пахнет пылью веков, хрупкими бумажными страницами и холодной вечностью. Он стоит в самом конце длинного ряда стеллажей, уходящих под сводчатый, тёмный потолок. Читает какой-то огромный фолиант в потрескавшемся кожаном переплёте, положив его на высокую дубовую конторку. Полоса тусклого света, падающая из узкого готического окна, выхватывает его из полумрака, и он похож на тёмную, застывшую, одинокую статую.

— Аш, — её голос звучит слишком громко, слишком живо в этой гробнице знаний. Он рикошетом отлетает от стен. — Нам нужно поговорить. Сейчас.

Он не вздрагивает, а медленно, с явной, оскорбительной неохотой, отрывает взгляд от древних записей и поворачивается к ней. Его лицо, как всегда, непроницаемо, но в глазах она видит холодное, тяжёлое раздражение. Он явно не рад, что его уединение, его мир тишины, прервали.

— Я занят, Роман. Если это не вопрос жизни и смерти…

— Это, возможно, именно он, — перебивает она, подходя ближе. Её сердце колотится где-то в горле, но она заставляет свой голос звучать ровно. — Элли Картер пропала.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени удивления, ни капли беспокойства.

— «Пропала» — это слишком громкое слово. Она первокурсница. Возможно, решила прогулять пару занятий, чтобы встретиться с друзьями в городе. Или просто проспала.

Его снисходительный, покровительственный, почти отеческий тон выводит её из себя.

— Она не проспала, — цедит Сара, вытаскивая из кармана сложенный листок бумаги. Она почти бросает его на открытую страницу фолианта перед ним. — Я нашла это в её комнате. Комната не заперта. Вещи на месте. А её личный артефакт, лунный камень, полностью, до дна, разряжен.

Лиор бросает на записку быстрый, почти равнодушный взгляд. Его глаза скользят по витиеватым строчкам, и уголки его губ едва заметно кривятся в презрительной усмешке.

— «Настоящая, живая магия». «Маленький, волшебный секрет», — цитирует он с откровенной, ледяной насмешкой. — Звучит как дешёвый пикап от какого-нибудь самовлюблённого старшекурсника. Восторженная дурочка повелась на банальные обещания. Классика. Вернётся через пару дней с разбитым сердцем.

Его цинизм, его абсолютное, непробиваемое безразличие, его отказ видеть то, что лежит на поверхности, взрывают Сару изнутри.

— А если не вернётся?! — её голос срывается на крик, нарушая священную тишину архива. — Как не вернулся Эрик Вэнс?! Его просто «отчислили по собственному желанию»! Ты хоть что-нибудь собираешься делать?! Ты её куратор! Это твоя чёртова обязанность!

Он смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. Кажется, её ярость его даже не задевает, как волна, разбивающаяся о скалу. Он спокойно, почти демонстративно, забирает записку.

— Хорошо. Ты сообщила. Твоя обязанность как студентки выполнена, — говорит он монотонным, канцелярским тоном, будто заполняет полицейский протокол. — Будет проведена стандартная проверка.

— «Стандартная проверка»?! — выплёвывает она. — Это всё?!

— Да. А теперь, — он аккуратно складывает записку и убирает в нагрудный карман своей рубашки, — возвращайся на занятия, Роман. И не лезь, куда тебя не просят. Это работа службы безопасности академии. А не дело для истеричных первокурсниц, которые возомнили себя детективами.

Он поворачивается обратно к своей книге, ясно, без слов, давая понять, что аудиенция окончена. Он просто отмахнулся от неё. Списал всё на её паникёрство, на глупость Элли, на юношеский максимализм. Он даже не попытался сделать вид, что обеспокоен.

Сара стоит на месте ещё несколько секунд и сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони до боли. Бесполезно. Абсолютно бесполезно. Он не стена. Он — вакуум, который поглощает любые её эмоции. Никому. Нет. Дела.

Она возвращается в общежитие после занятий. Злость придаёт ей холодной, острой ясности. Если официальные каналы — это болото, значит, нужно использовать неофициальные. Свои. Она подходит к стойке администратора на первом этаже. Вечерняя смена. Ей везёт: за стойкой сидит пожилая, добродушного вида женщина, вяжущая какой-то бесконечный шарф цвета уныния. Второй администратор, крепкий мужчина с аурой бывшего военного, отошёл на ужин. Окно возможностей — минут пятнадцать, не больше. И эта женщина… Сара чувствует её ауру. Она слабая. Почти человеческая. Из тех, кого берут на такую работу из-за родственных связей, а не из-за таланта. Идеальная жертва.

Сара не собирается тратить время на уговоры и ложь. Она наклоняется к стойке, ловит сонный взгляд женщины и посылает мощный, чёткий импульс. Не грубый приказ, а внезапное, непреодолимое, почти болезненное желание.

«Вам ужасно, до ломоты в костях, хочется горячего, сладкого чая с ромашкой. В вашей подсобке остался последний, самый лучший пакетик. Вам нужно выпить его прямо сейчас, иначе разболится голова. Вы оставите меня здесь присмотреть за всем на десять минут. Ничего страшного не случится, я ответственная студентка».

Женщина моргает, откладывает вязание и с удивлением смотрит на свои руки.

— Ох, что-то мне совсем нехорошо, — бормочет она. — Голова разболелась. Кости ломит. Пойду-ка я выпью чаю. Деточка, присмотри тут пару минут, хорошо? Только никому не говори, а то магистр Вейл…

— Конечно, — с самой ангельской и понимающей улыбкой отвечает Сара. — Ваш секрет в безопасности.

Как только женщина скрывается из виду, Сара, как хищник, ныряет за стойку. Компьютер. То, что ей нужно. Она садится в кресло, которое ещё хранит тепло чужого тела. Сердце бешено колотится, но она быстро находит программу видеонаблюдения. Система старая, как и вся академия, и, к счастью, не требует сложных паролей. Она открывает архив записей с камер в холле и отматывает на вчерашнюю ночь.

Вот. Десять вечера. Одиннадцать. В холле пусто. Тишина и полумрак. Полночь. Дверь общежития тихо открывается, и в кадре появляется Элли. Она одета в лёгкое пальто, нервно оглядывается по сторонам, словно боится быть замеченной. Выскальзывает на улицу.

Сара судорожно переключается на внешнюю камеру, которая смотрит на Северные ворота. Качество изображения отвратительное, картинка зернистая, чёрно-белая, всё тонет в ночном мраке. Но этого оказывается достаточно.

Элли выходит за ворота. Там, в глубокой тени большого старого дерева, её кто-то ждёт. Фигура высокая, тёмная. Разобрать детали невозможно. Они о чём-то говорят пару секунд. А потом…

Фигура выходит из тени, попадая в тусклое пятно света от дальнего фонаря.

Сара наклоняется к экрану так близко, что почти касается его носом. Дыхание застревает в груди. В ушах начинает звенеть. Она не может ошибиться. Даже на этой паршивой, рассыпающейся на пиксели записи.

Прямая, как струна, спина. Уверенные, плавные движения. Характерный, незабываемый силуэт. И тёмная рубашка.

Это Лиор Аш.

Он что-то говорит Элли, и та послушно, без сопротивления, идёт за ним. Они вместе растворяются в ночной темноте, уходя прочь от академии.

Сара откидывается на спинку кресла. В голове — абсолютная, звенящая, белая пустота. А потом эту пустоту накрывает волна ледяного, всепоглощающего ужаса, который тут же сменяется обжигающей, ослепляющей яростью.

Он знал.

Он всё это время знал.

Он не просто отмахнулся от неё. Он не просто был равнодушен. Он нагло, хладнокровно солгал ей в лицо, держа записку, которая была приглашением от него же.

Именно он был тем таинственным незнакомцем. Именно он увёл Элли прошлой ночью. И теперь её нет.

Глава 12. Обвинение

Ярость — это чистое, высокооктановое топливо. Она сжигает страх, здравый смысл и инстинкт самосохранения, оставляя после себя лишь одну, ослепляющую цель. Сара мчится по древним коридорам академии, не разбирая дороги, её тяжёлые ботинки гулко стучат по каменным плитам, нарушая вековую тишину. Фотография с камеры видеонаблюдения, размытая и зернистая, горит на экране её телефона, как неопровержимая улика, как символ предательства. Перед её внутренним взором стоит одна и та же картина: Лиор, высокий и тёмный, как сама ночь, уводящий наивную, доверчивую Элли в неизвестность. Его ложь, его холодное, расчётливое, почти скучающее безразличие в архиве теперь выглядит не просто как высокомерие, а как чудовищное, запредельное лицемерие. Он не просто знал. Он был там. Он — причина.

Она не думает о последствиях. Не думает о правилах, о сложной иерархии «Веритас», о том, что она — всего лишь первокурсница, пылинка, на которую всем плевать. Внутри неё ревёт шторм, и ему нужен выход. Ему нужна цель. И эта цель, как мишень в тире, — Лиор Аш.

Кто-то из пробегающих мимо студентов, шарахнувшись от её безумного взгляда, на вопрос о местоположении куратора бросает ей, что у третьего курса сейчас практическое занятие по боевой магии в Большом тренировочном зале. Идеально. Просто идеально. Пусть все увидят. Пусть все знают, какой лицемер и лжец их «образцовый» куратор.

Она распахивает массивные двустворчатые двери зала с такой силой, что они с гулом, похожим на стон, ударяются о каменные стены. Шум, царивший внутри, — треск энергетических разрядов, выкрики, — мгновенно обрывается, словно кто-то выключил звук.

Десятки голов поворачиваются в её сторону. Третьекурсники. Старшие. Элита академии. Те, на кого первокурсники смотрят со смесью страха и благоговения. Они замирают, их движения обрываются. В воздухе ещё висят остатки их энергии — мерцающие, полупрозрачные, дрожащие щиты, резкие запахи озона и раскалённого металла.

И в самом центре всего этого стоит он. Лиор.

Он только что отразил атаку своего противника, и вокруг его ладони всё ещё пляшет маленькое, еле заметное, но хищное кольцо оранжевого пламени. Он медленно, почти лениво, гасит его движением пальцев и поворачивается к ней. На его лице — ни тени удивления. Только холодное, как зимняя ночь, глубокое раздражение. Он смотрит на неё так, как смотрят на назойливое, жужжащее насекомое, влетевшее в комнату и нарушившее идеальную, рабочую атмосферу.

— Роман, — его голос тих, но в абсолютной, звенящей тишине зала он звучит, как удар гонга. — Что ты здесь делаешь? У первокурсников нет допуска на тренировки старших. Уйди.

— Я пришла за ответами, куратор, — выплёвывает она слово «куратор», как ругательство, как оскорбление. Она делает шаг вперёд, пересекая черту, вторгаясь на их священную территорию. — Я спрашивала тебя про Элли Картер. И ты мне солгал. Прямо в лицо.

По рядам студентов пробегает удивлённый, заинтригованный шёпот. Это становится интересно. Но Лиор даже бровью не ведёт. Его самообладание кажется чудовищным, нечеловеческим.

— Я сказал тебе, что инцидентом займутся, — ровно отвечает он. — Это всё, что тебе нужно было знать. А теперь вернись к своей группе.

— «Инцидентом»?! — её голос срывается от ярости, становится выше. — Ты называешь её исчезновение «инцидентом»?! Ты был последним, кто её видел!

Она вскидывает руку с телефоном, его экран светится в полумраке зала, как зловещее доказательство.

— Вот! Это с камеры у ворот! Прошлая ночь! — кричит она, её голос эхом разносится под высокими сводами. — Вот Элли выходит из общежития! И вот ты, встречаешь её и уводишь! Куда ты её отвёл?! Что ты с ней сделал?!

Обвинение. Прямое, страшное, безоговорочное, повисает в воздухе, густом от магии и напряжения. Толпа ахает. Студенты начинают перешёптываться уже громче, их взгляды, полные шока и любопытства, мечутся от ледяного, непроницаемого лица Лиора к горящему от праведного гнева лицу Сары. Она не просто обвинила студента. Она бросила вызов Куратору. Представителю администрации. Это не просто скандал. Это мятеж.

Лиор медленно переводит взгляд с экрана её телефона на её лицо. И она видит это. В глубине его глаз вспыхивают и гаснут крошечные, но яростные красные угольки. На мгновение ей кажется, что он испепелит её взглядом прямо на месте, нарушив все правила и кодексы. Его лицо превращается в непроницаемую маску из чистого, холодного гнева.

— Выйди из зала, Роман, — цедит он сквозь зубы. И в его голосе звенят нотки, которых она раньше не слышала. Ноты настоящей угрозы. — Немедленно.

— Нет! — кричит она, чувствуя, как адреналин и ярость придают ей безрассудной, самоубийственной смелости. — Я не уйду, пока ты не ответишь! Все должны знать, что наш доблестный куратор, который учит нас этике, по ночам уводит первокурсниц в неизвестном направлении!

— Довольно!

Голос, прозвучавший от входа, не громкий, но в нём такая ледяная, абсолютная властность, что все разговоры, шепотки и даже дыхание мгновенно оборвались.

В дверях стоит Магистр Вейл, ректор академии. Рядом с ней, как две тёмные тени, — двое мужчин в строгой форме. Её бесцветные глаза смотрят прямо на Сару, и от этого взгляда у неё по спине пробегает холод. Это взгляд судьи, уже вынесшего приговор.

— Мисс Роман, Куратор Аш, — произносит она своим ровным, не предвещающим ничего хорошего голосом. — Немедленно оба в мой кабинет.

Кабинет ректора — это храм порядка, власти и традиций. Высокие стеллажи из тёмного дерева, заставленные древними книгами в идеальном порядке, от корешка к корешку. Массивный дубовый стол, отполированный до зеркального блеска, на котором нет ни одной лишней бумажки. Прохладный, разреженный воздух, пахнущий воском, старой кожей и абсолютным контролем.

Сара стоит посреди комнаты, на дорогом ковре, чувствуя себя преступницей, приведённой на допрос. Лиор стоит у окна, отвернувшись, его напряжённый силуэт чётко вырисовывается на фоне серого, плачущего неба.

Магистр Вейл садится в своё огромное кресло с высокой спинкой и несколько долгих, мучительных, звенящих секунд молча смотрит на Сару, словно решая её судьбу.

— Мисс Роман, — наконец начинает она. — Вы понимаете всю серьёзность ваших действий? Вы ворвались на практическое занятие старшего курса. Вы нарушили субординацию, устроив публичную истерику. И вы публично обвинили своего Куратора в похищении студентки. Это не просто нарушение дисциплины. Это — акт неповиновения, клевета и подрыв авторитета «Веритас». За такое отчисляют. Немедленно и без права на апелляцию.

Страх, который до этого сгорал в топке ярости, начинает возвращаться, сковывая её ледяными тисками. Отчисление. Она стоит на волоске от того, чтобы быть выброшенной из единственного места, которое хоть как-то её приняло.

— Но я… у меня есть доказательство! — выпаливает она, снова вскидывая телефон, как последнее оружие. — Он был с ней! На записи всё видно!

Ректор даже не смотрит на экран. Она смотрит на Лиора.

— Куратор Аш? Ваши объяснения.

Лиор медленно поворачивается. Его лицо абсолютно спокойно. Ни следа того гнева, что бушевал в нём в зале. Он говорит ровным, уверенным, почти скучающим голосом, будто отчитывается о проделанной работе.

— Всё верно, Магистр. Я действительно встретился со студенткой Картер вчера ночью у Северных ворот.

Сара замирает. Она ожидала отрицания, лжи, но не такого спокойного, хладнокровного признания.

— Она обратилась ко мне ранее вечером, — продолжает Лиор, глядя прямо на ректора, полностью игнорируя присутствие Сары. — Она была в крайне подавленном состоянии. Она просила помочь ей покинуть территорию академии после отбоя, так как у первокурсников нет ночных пропусков. Она сказала, что у неё назначена срочная встреча в городе с человеком, не имеющим отношения к «Веритас», по очень личным, семейным обстоятельствам. Она умоляла меня помочь, говорила, что это вопрос жизни и смерти.

Он делает короткую, выверенную паузу.

— Согласно протоколу, я должен был отказать и немедленно доложить о её намерениях в службу безопасности. Но, видя её отчаяние, я счёл, что формальный отказ может спровоцировать её на необдуманный, самостоятельный побег с территории. А это могло бы привести к куда более опасным последствиям. Я принял решение, что будет безопаснее проконтролировать её выход лично. Я провёл её за ворота и убедился, что её там ожидает машина. За рулём был молодой человек. После того, как она покинула территорию академии добровольно, моя ответственность как куратора была исчерпана.

Каждое его слово — это идеально подогнанный камень в стене его алиби. Его история звучит… безупречно. Логично. Правильно. И абсолютно, совершенно непроверяемо.

— Он врёт! — кричит Сара, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног, как её засасывает в болото его хладнокровной лжи. — Какая машина? Кто этот парень? Почему она никому другому ничего не сказала?!

— А почему она должна была говорить вам, мисс Роман? — холодно, как удар хлыста, звучит голос Магистра Вейл. — Вы её близкая подруга? Доверенное лицо? Судя по докладам преподавателей и вашему собственному поведению, вы едва общались. Более того, вы, кажется, являетесь источником стресса для многих ваших сокурсников.

Ректор переводит взгляд на Лиора.

— Я вам верю, Куратор Аш. Ваше решение было нестандартным, но, учитывая обстоятельства, оно было продиктовано заботой о безопасности студентки. Тем не менее, впредь прошу действовать строго по протоколу, чтобы избежать подобных… недоразумений.

Затем она снова устремляет свои ледяные, бесцветные глаза на Сару, и её взгляд становится ещё жёстче.

— А что до вас, мисс Роман… Ваша несдержанность, ваша склонность к драматическим обвинениям и полнейшее неуважение к иерархии вызывают у меня серьёзнейшие опасения. Вы обладаете значительной силой, но у вас нет ни капли контроля и ни грамма мудрости. Вы — ходячая проблема. Я выношу вам строжайший выговор с занесением в личное дело. Ещё один подобный проступок, одна жалоба от преподавателя или куратора, одна выходка, нарушающая устав, — и вы покинете стены этой академии в тот же день. Без разбирательств. Вы меня поняли?

Сара стоит, сжимая кулаки до боли в ладонях. Она смотрит на спокойное лицо Лиора, на непроницаемое, осуждающее лицо ректора. Они — система. Несокрушимая, единая. А она — сбой в этой системе, который они почти устранили. Её поймали в ловушку. Теперь любое её действие, любой косой взгляд, любое слово будет рассматриваться под микроскопом. Любой шаг в сторону — и она вылетит отсюда, так и не узнав правды, заклеймённая как истеричка и лгунья.

— Да, Магистр, — цедит она сквозь зубы. Слова царапают горло. Она проиграла. Вчистую, сокрушительно.

— Можете идти, — бросает Вейл, возвращаясь к своим бумагам и давая понять, что разговор окончен.

Сара резко разворачивается и выходит из кабинета, чувствуя на своей спине два взгляда. Один — холодный и осуждающий, ректора. Другой — тяжёлый, нечитаемый, победителя, Лиора. Она потерпела сокрушительное поражение. И теперь она одна. Совсем одна против них всех. И единственный, кто, возможно, знает правду, только что с лёгкостью её одурачил. Или… сказал правду? Эта мысль, крошечное, ядовитое сомнение, которое просочилось в её сознание, заставляет её ненавидеть его ещё сильнее, чем если бы он просто солгал.

Глава 13. Тень в высокой траве

Проходят дни. Серые, одинаковые, как бусины на чётках, нанизанные на нить тревоги. Эта тревога теперь — её постоянный фон. Она просачивается в каждую лекцию, делая голоса преподавателей далёкими и бессмысленными. Она подмешивается в горький вкус утреннего кофе, лишая его бодрящего эффекта. Она прячется в тенях длинных, гулких коридоров «Веритас». Сара ходит по академии, как призрак в своей собственной жизни. Она больше не ищет неприятностей, не огрызается на Лиора, не провоцирует Киру на молчаливую войну. Она наблюдает, слушает, впитывает.

Её внутренняя энергия, обычно кипящая и рвущаяся наружу, как магма из вулкана, теперь свернулась в тугой, холодный узел в солнечном сплетении. Исчезновение Элли и последующая, выверенная до последнего слова ложь Лиора сбили её с толку, выбили почву из-под ног. Как её теперь искать? Куда она могла деться? С кем она уехала на той машине, если эта машина вообще существовала? А главное — что, чёрт возьми, происходит в этой проклятой академии? Вопросы без ответов роятся в её голове, как надоедливые осенние мухи, мешая сосредоточиться. Она проваливает простые тесты, пропускает мимо ушей задания, и даже едкие замечания куратора теперь отскакивают от неё, не задевая. Она погружена в свои мысли, и этот океан тревоги оказывается глубже и страшнее всего, с чем она сталкивалась раньше.

Сегодняшнее занятие по «Психологии и Контролю Эмоций» — это очередная изощрённая пытка. Магистр Аврора, со своей всепрощающей, почти материнской улыбкой и мягким, обволакивающим голосом, снова говорит о гармонии.

— Ваша внутренняя сущность — это не дикий зверь, которого нужно держать в клетке. Это ваш партнёр, ваш двойник, ваше истинное «я». Чтобы установить с ним контакт, нужно не подавлять, а слушать. Нужно довериться тишине внутри себя…

Под этот злосчастный аккомпанемент Сара делает ещё одну слабую попытку пробить стену изоляции. Подходит к рыжей девчонке, имя которой она так и не запомнила.

— Привет, слушай, ты не... — начинает она, но та, увидев её, вздрагивает, как испуганная лань, и тут же поворачивается к соседке, с жаром начиная обсуждать какую-то ерунду про заклинания погоды, будто от этого зависит её жизнь.

Сара застывает на полуслове. Она пробует ещё раз, с парнем, что сидит у окна. Тот же результат — он вдруг «вспоминает», что ему срочно нужно в библиотеку, хотя до конца пары ещё час. Она — прокажённая. Обвинение Куратора стало для неё клеймом, чёрной меткой. Никто не хочет быть замеченным рядом с той, кто бросил вызов системе и с треском проиграл. Это осознание оседает в желудке холодным, тяжёлым камнем, делая лекцию о «внутренней гармонии» ещё более издевательской.

«Довериться тишине». Сара мысленно усмехается. Её внутренняя тишина сейчас — это звенящий гул оборванных высоковольтных проводов. Она садится на свой серый коврик, закрывает глаза и пытается следовать инструкциям. Но вместо спокойного, тёплого ядра, которое описывает Магистр Аврора, она натыкается на ледяную, выжженную пустоту, в центре которой — вихрь из тревожных, обжигающих мыслей: лицо Элли на записи с камеры, кривая ухмылка Киры, холодные глаза Лиора, улыбка Эрика Вэнса на скомканной бумажке в мусорном баке.

Магистр Аврора бесшумно подходит к ней и садится рядом, скрестив ноги. Её присутствие — тёплое, спокойное, как чашка чая в холодный день.

— Я чувствую твою тревогу, дитя. Она как стена, которую ты выстроила внутри себя. Стена из гнева и недоверия, — говорит она, и её мягкий голос, на удивление, не раздражает, а проникает куда-то глубоко, обходя её защитные барьеры. — Твоя сущность не спит. Она прячется за этой стеной. Она не доверяет тебе, потому что ты сама себе не доверяешь. Ты боишься того, что увидишь в темноте, которую сама создала. Не борись со стеной. Не пытайся её сломать. Просто признай, что она есть. Почувствуй её холод. Это будет первый шаг.

Слова преподавательницы оставляют странное, горькое послевкусие. Боится? Она? Ничего она не боится. Просто всё это — чушь собачья, бесполезная болтовня для слабаков.

День заканчивается так же паршиво, как и начался. По дороге домой, пытаясь срезать путь через старые, незнакомые дворы, Сара проходит мимо маленького, почти затерянного цветочного магазина, зажатого между аптекой и ломбардом. Дверь открыта, и изнутри на неё волной выплёскивается густой, терпкий, дурманящий запах. Лаванда. Горы сухой лаванды в плетёных корзинах, в холщовых мешочках, в связках, свисающих с потолка.

На одно короткое, оглушающее мгновение мир вокруг исчезает. Перед её глазами вспыхивает яркий, незваный образ: золотой вечерний свет, высокая трава, ощущение тёплой, шершавой руки в её детской ладошке и чувство абсолютного, безмятежного, давно забытого счастья. Наваждение длится долю секунды и исчезает, оставляя после себя лишь необъяснимую, острую, как укол иглы, тоску в груди. Сара трясёт головой, пытаясь отогнать странное чувство. С чего бы это? Она никогда не любила этот приторный, удушающий запах.

Ночью её сны становятся более глубокими, яркими и тревожными. Они больше не похожи на хаотичный набор образов из её подсознания. Теперь это — целый фильм, состоящий из двух частей, двух реальностей.

Сначала — солнечный свет. Тёплый, золотистый, вечерний, как жидкий мёд. Она — маленькая девочка в простом белом летнем платьице. Она бежит босиком по мягкой, щекочущей, нагретой за день траве. Вокруг неё — огромный, утопающий в цветах сад, залитый этим медовым светом. В воздухе стоит тот самый густой, дурманящий запах лаванды, смешанный с ароматом печёных яблок с корицей, который доносится из открытого окна старого загородного дома с синими резными ставнями. Она смеётся. Её смех — чистый, звонкий, счастливый, такой, какого она не помнит у себя настоящей.

На белой, крашеной скамейке под старой раскидистой яблоней сидит пожилая женщина и наблюдает за ней. Её лицо расплывчато, как на старой, выцветшей фотографии, но Сара видит добрые, но строгие глаза, такого же пронзительно-голубого цвета, как у неё самой, и сеть тонких морщинок в уголках губ. Она чувствует, как от этой женщины исходит аура абсолютной, всепоглощающей любви и, одновременно, сокрушительной, древней, как сама земля, силы.

Бабушка. Это слово всплывает в сознании, тёплое и забытое.

Кадр резко, без перехода, меняется.

Солнечный сад без предупреждения сменяется тёмными, влажными, первобытными джунглями под холодным, безразличным светом полной луны. Высокая, в человеческий рост, трава с острыми, как лезвия, листьями скрывает всё вокруг. Сара снова маленькая, и теперь ей страшно. Она одна. Запах лаванды и яблок сменился запахом сырой земли, прелой листвы и хищной, дикой жизни. Она слышит шорох в траве. Чувствует на себе чей-то пристальный, немигающий взгляд. Она не видит хищника, но ощущает его присутствие каждой клеткой своей кожи. Он не угрожает ей. Он... изучает. Наблюдает. Оценивает. В какой-то момент из высокой травы к ней бесшумно, как тень, как сгусток самой ночи, подходит что-то живое, тёплое и бархатистое на ощупь.

Что-то гибкое и сильное, как мускулистая кошка, осторожно, почти нежно, трётся о её протянутую руку. Она не видит животное целиком, только его гладкую, как полированный обсидиан, иссиня-чёрную шерсть и сверкающие в темноте два больших, зелёных, как изумруды, глаза. Это прикосновение не пугает. Наоборот, оно странным образом успокаивает её, дарит странное чувство узнавания, принадлежности, будто она нашла потерянную, дикую часть себя.

Сара просыпается в холодном поту. Её сердце колотится о рёбра, как пойманная птица, запутавшаяся в силках. Чувство острой, пронзительной тоски по утерянному саду, по запаху лаванды, по тёплым рукам бабушки смешивается со странным, будоражащим ощущением первобытной, дикой силы, оставшимся от прикосновения ночного зверя.

Утром, не в силах избавиться от этого наваждения, от этого раздвоения в собственной голове, она подходит к Диане. Сестра, как всегда, крутится перед зеркалом, создавая очередной идеальный образ для своего идеального мира.

— Ди, — начинает Сара, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Скажи мне честно. У нас была дача? Или дом за городом, у бабушки? С садом… где росла лаванда.

Диана, аккуратно выводя безупречную линию подводкой на веке, смотрит на неё в отражение зеркала с плохо скрываемым недоумением, смешанным с жалостью.

— Что за бред, Сар? С чего ты это взяла? Мы всегда жили в городе, ты же знаешь. У бабушки Марии была квартира на другом конце города, а не дом, и умерла она, когда мы были совсем маленькими, ты её и помнить-то толком не должна. У тебя опять какие-то странные, готические фантазии? Хватит читать свои жуткие книжки, они тебе сны плохие навевают. Может, тебе к психологу сходить?

Ответ Дианы звучит уверенно. Слишком уверенно. Как заученный, правильный ответ из учебника, который не оставляет места для вопросов и сомнений. И именно поэтому он кажется Саре абсолютно, тотально фальшивым.

Вечером, стоя в своей комнате после душа, она смотрит на своё отражение в тёмном стекле окна. Её переполняет чувство бессилия и глухой злости на этот мир, где всё не то, чем кажется, где её собственные воспоминания — это, возможно, просто ложь, кем-то подсунутая ей. Она сжимает кулаки, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомая, слепая, холодная ярость на всех и на всё.

И в этот момент она замечает это.

На её предплечье, на бледной коже, начинают медленно, как проступающие чернила на мокрой бумаге, проявляться тёмные узоры. Это не просто пятна. Это несколько вытянутых, размытых «розеток», как на гладкой, лоснящейся шкуре оцелота. Они неяркие, словно тень, упавшая на кожу изнутри. Они едва заметно пульсируют, становясь то темнее, то почти невидимыми, в такт бешеному стуку её сердца. Она протягивает палец, чтобы дотронуться, и в тот же миг, когда её ярость сменяется шоком и испугом, узоры тают, исчезают без следа, оставляя после себя лишь лёгкий холодок.

Магистр Аврора была почти права.

Её сущность не спит. Она прячется. И она откликается не на тишину. Она откликается на её гнев, на её ярость, на её тьму. Она — часть этой бури. Она и есть эта буря.

Глава 14. Неожиданный союзник

Откровение, проступившее призрачными узорами на коже, не приносит облегчения. Оно приносит лишь больше вопросов, которые тяжёлым грузом оседают в сознании. Сара ходит по академии, как человек, носящий в кармане ключ от неизвестной ему двери. Она то и дело бросает украдкой взгляды на своё предплечье, но оно остаётся чистым, бледным, обыкновенным. Никаких следов, никаких теней. Иногда ей кажется, что всё это ей просто привиделось в полусне, игра усталого воображения. Но ощущение того ночного сна — касание бархатистой шерсти, запах лаванды из давно забытого прошлого, пронзительные зелёные глаза — слишком реально, чтобы быть просто иллюзией.

Проходит ещё несколько томительных дней. Новость об «отчислении по собственному желанию» Элли Картер, напечатанная на казённом бланке, официально занимает своё место на доске объявлений, заменяя пугавшую первокурсников строчку «пропала». Никто не задаёт вопросов. Никто не удивляется. В жестокой экосистеме «Веритас» это воспринимается как естественный отбор. Ещё одна восторженная, слабая девочка не справилась с нагрузкой. Классика. Жизнь продолжается, лекции идут своим чередом, студенты смеются в столовой. И Сару от этой обыденности тошнит. Она чувствует себя так, словно кричит под водой. Она видит, как на её глазах происходит что-то ужасное, непоправимое, но её крики никто не слышит, а толща воды искажает её слова, превращая их в бессмысленное бульканье.

Лиора она старательно, почти демонстративно, избегает. После того сокрушительного провала в тренировочном зале она не знает, как с ним разговаривать, как на него смотреть. Он больше не делает ей замечаний, почти не смотрит в её сторону на занятиях. Он просто существует в её поле зрения — отстранённый, холодный, недосягаемый. И это его молчаливое присутствие давит на неё почти физически.

Сегодня, после очередной скучнейшей лекции, Сара нарочно задерживается в аудитории, медленно собирая вещи. Ей хочется побыть в тишине. Большинство студентов уже высыпали в коридор, их голоса и смех кажутся ей неуместными и фальшивыми. Она остаётся почти одна в пустом, гулком зале, когда…

— Роман.

Голос, тихий и холодный, как лёд, раздаётся прямо за её спиной. Он лишён интонаций, но она узнает его из тысячи. Она вздрагивает и оборачивается.

Кира.

Она стоит, прислонившись к стене, скрестив тонкие руки на груди. Её иссиня-чёрная чёлка, острая, как лезвие, скрывает один глаз, а второй, тёмный, почти чёрный и абсолютно непроницаемый, смотрит на Сару без всякого выражения. Её готический наряд, как всегда, безупречен и продуман до мелочей: корсет, кружевная блузка, тяжёлые ботинки. Она похожа на ворона, присевшего на ветку в ожидании падали.

— Что тебе нужно, Кира? — резко спрашивает Сара, её тело инстинктивно напрягается. Она готовится к очередной словесной дуэли, к новому раунду их молчаливой войны.

— Поговорить, — ровно отвечает Кира, её тёмные губы почти не шевелятся. — Не здесь.

Она не ждёт ответа. Просто разворачивается и бесшумно уходит по коридору, уверенная, что Сара последует за ней. Это приказ, завуалированный под предложение. Заинтригованная и настороженная, Сара, после секундного колебания, следует за ней. Они идут молча, по пустынным боковым коридорам, в ту часть академии, куда редко заходят студенты и где в углах скапливается пыль.

Кира приводит её в заброшенный класс астрономии на самом верхнем этаже. Старый, громоздкий телескоп под пыльным чехлом похож на спящее чудовище. Выцветшие карты звёздного неба на стенах. Здесь тихо, как в склепе, и пахнет старой бумагой и забвением.

— Я слушала твой… перформанс в кабинете ректора, — начинает Кира, поворачиваясь к ней. Она смотрит не на Сару, а куда-то в пыльное окно, за которым расстилается серое, осеннее небо. — Я стояла за дверью. Слышала каждое слово.

— Решила насладиться моим унижением? — язвит Сара. — Надеюсь, тебе понравилось шоу.

— Не совсем, — Кира наконец поворачивается и смотрит ей прямо в глаза. И в её взгляде нет ни злорадства, ни презрения. Только холодная, трезвая, почти аналитическая оценка. — Я тебе не верю, Роман. Твоя история про запись с камеры, твои громкие обвинения… всё это звучит как бред импульсивной истерички, которая сначала делает, а потом думает. Но.

Она делает паузу, и это короткое, веское «но» повисает в пыльном воздухе.

— Но я ни на секунду не верю и ему. Я не верю Лиору Ашу. Я не верю Магистру Вейл. И я не верю ни единому чёртовому слову, которое произносит администрация этой академии.

Сара замирает. Такого поворота она никак не ожидала.

— Мой друг, — продолжает Кира, и её голос на мгновение теряет свою ледяную кромку, в нём появляется тень застарелой, выжженной боли, — пропал в прошлом году. Его звали Эрик Вэнс.

Тот самый парень с выцветшей фотографии.

— Он исчез точно так же. Просто однажды утром не пришёл на занятия. Ректорат неделю кормил его родителей отговорками про «юношеский бунт», дальше повесил объявление о пропаже. А потом на доске появилось это. «Отчислен по собственному желанию». И нам всем… — она горько усмехается, и эта усмешка искажает её бледное лицо, — …очень вежливо и настоятельно посоветовали не задавать лишних вопросов ради нашей же собственной безопасности. Сказали, что он просто загулял, связался с плохой компанией в городе и бросил учёбу. Это была наглая, отвратительная ложь. Эрик любил это место, он дышал магией. Он бы никогда не ушёл.

Сара молча слушает. Перед ней сейчас не соперница, не враг. А человек, который пережил то же самое, что и она, только годом ранее. Человек, которому тоже никто не поверил и заткнули рот.

— Он не просто мой друг, — добавляет Кира тихо, почти неслышно, словно говоря это больше для себя. — Он был… важен. Он был единственным, кто меня понимал. Из-за него я решила учиться здесь, надеялась выяснить, что с ним произошло.

Теперь всё встаёт на свои места. Её сила, отточенная до совершенства. Её замкнутость. Её холодная, глубокая ненависть к этому месту, которая до этого казалась Саре просто частью готического имиджа.

— Элли Картер тоже пропала, — так же тихо говорит Сара, признавая их общую беду, заключая негласный пакт. — И я не верю, что она уехала с каким-то парнем пить латте.

Они смотрят друг на друга. Две соперницы, две одиночки, внезапно оказавшиеся в одной лодке посреди штормового, лживого моря.

— Я не предлагаю тебе дружбу, Роман, — чётко произносит Кира, возвращая себе свою ледяную маску. — Ты мне по-прежнему не нравишься. Ты грубая, импульсивная и слишком шумная. Но нам обеим нужны ответы. И, похоже, кроме нас двоих, их здесь никто искать не собирается. Мы можем объединить усилия. Временно. Исключительно из прагматических соображений.

Сара взвешивает её слова. Работать с ней? С этой ледышкой, которая ещё вчера пыталась свести её с ума? Но правда в том, что она — единственная, кто ей поверил. Или, по крайней мере, поверил в общую ложь, которую им скармливает академия.

— Хорошо, — кивает Сара. — Союз. Временный. Какие у нас есть зацепки, кроме моих «фантазий»?

Кира, кажется, только этого и ждала. Она достаёт из своего чёрного бархатного рюкзака старую, потрёпанную тетрадь в тяжёлом кожаном переплёте.

— Это дневник Эрика. Он был… одержим тайнами «Веритас». Он верил, что за благопристойным фасадом эта академия скрывает что-то очень тёмное и древнее. Он упоминал «Теневой рынок» — нелегальное, подпольное место где-то в старых катакомбах под городом. Магическая биржа, где торгуют редкими артефактами, запрещёнными ингредиентами и, что самое важное, — информацией. Он собирался пойти туда, чтобы найти сведения о странных ритуалах.

— И что за ритуалы? — спрашивает Сара, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Вот этого я и не знаю. Он не успел рассказать. Это как-то связано с местом, которое он в дневнике называл «Лабиринт».

— Запретная библиотека, — догадывается Сара, вспоминая жутковатые легенды, которые шёпотом рассказывали старшекурсники.

— Именно, — кивает Кира. — Эрик был уверен, что в одной из самых глубоких, запечатанных секций «Лабиринта» хранится информация о незаконных магических ритуалах, связанных с похищением и перекачкой жизненной силы. Он верил, что кто-то в этой академии практикует их. Он пытался туда проникнуть.

Она открывает дневник. Страницы испещрены торопливым, убористым, почти сумасшедшим почерком Эрика, сложными схемами, зарисовками древних рун.

— Он был гением защитных плетений. Он потратил месяцы, изучая охранные чары на входе в «Лабиринт». И, кажется, он нашёл способ их обойти, — она указывает на страницу, почти полностью покрытую сложным, многоуровневым шифром. — Я не смогла это расшифровать. Я не специалист по взлому. Но он говорил, что ключ — не в грубой силе, а в хитрости. Что защита библиотеки реагирует на намерение, на суть твоей магии.

Она поднимает на Сару свой единственный видимый глаз, и в нём — холодный, трезвый, циничный расчёт.

— Ты хороша в хитрости, Роман. Твои методы грубые, но они основаны на обмане, на том, чтобы заставить систему работать на тебя. Может, у тебя получится.

Кира протягивает ей дневник.

— Я не могу пойти на «Теневой рынок». После исчезновения Эрика за мной присматривают. Я под микроскопом, так как связана с ним. Любой мой неосторожный шаг — и я следующая. Но ты — новый игрок. Ты первокурсница, от тебя не ждут ничего, кроме глупостей. Тебя никто не знает. Ты сможешь задать вопросы. А это, — она кивает на дневник, — поможет нам обеим, если ты разберёшься, как попасть внутрь.

Сара берёт в руки тяжёлую, толстую тетрадь. Кожа на ощупь тёплая, почти живая, пропитанная энергией своего одержимого владельца. Это не просто дневник. Это завещание пропавшего парня. Его единственная надежда на то, чтобы его не забыли. И теперь это — ключ. Ключ, который её новая, временная союзница, её враг, только что вручила ей в руки.

— Договорились, — говорит Сара.

Союз заключён. Без рукопожатий. Без улыбок. Только холодный, трезвый расчёт и общая, горькая, как полынь, цель.

Глава 15. Теневой рынок

Дневник Эрика Вэнса — это путеводитель по чужому безумию, по лабиринту одержимости. Сара проводит несколько бессонных ночей, вчитываясь в его убористый, почти бисерный, нервный почерк. Она вглядывается в запутанные схемы рунических связей, но не понимает и половины его сложных вычислений, связанных с защитными плетениями «Лабиринта», зато прекрасно понимает другое. Она чувствует его страх, который, кажется, до сих пор цепляется за пожелтевшие страницы. Она ощущает его отчаянную, лихорадочную надежду найти ответы. И она находит то, что ей нужно сейчас — аккуратно, почти каллиграфически нарисованную от руки карту старых городских катакомб. На ней отмечен неприметный вход, спрятанный за мусорными баками в одном из самых гнилых, забытых богом, районов города. Под картой криво нацарапано одно-единственное слово: «Рынок».

В субботу вечером, дождавшись, пока гул голосов родителей в гостиной стихнет и Диана уедет на очередное свидание, Сара начинает своё преображение. Она не может пойти туда собой. Её яркая, вызывающая внешность, её идеальные стрелки и алые губы, её аура непокорной и дерзкой — всё это будет маяком, который привлечёт ненужное, хищное внимание. Сегодня ей нужна не броня. Ей нужна маскировка.

Она оставляет лицо почти «голым», лишь слегка подчеркнув скулы тёмными тенями, чтобы оно казалось более худым и измождённым. Волосы, обычно прямые и блестящие, она заплетает в тугую, небрежную косу, выпустив несколько прядей, чтобы они казались спутанными. Извлекает из самых дальних, забытых углов шкафа старые, потёртые до белизны джинсы, бесформенную тёмно-серую толстовку с капюшоном, которая скрывает все изгибы фигуры, и самые убитые кеды. Она смотрит на себя в зеркало. Отражение ей не нравится. В нём нет силы, нет вызова. Вместо хищной кошки из зеркала на неё смотрит серая городская мышь, которую легко не заметить и так же легко раздавить. Идеально.

Район, отмеченный на карте, оказывается ещё хуже, чем она себе представляла. Это изнанка города, его гниющее подбрюшье, куда никогда не забредают туристы и откуда стараются как можно быстрее уехать даже таксисты-лихачи. Заброшенные промышленные здания со щербатыми стенами и выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы. Разбитые фонари. Воздух густой, он пахнет сыростью, плесенью и безнадёгой. Следуя указаниям Эрика, она находит нужный переулок — узкую, вонючую щель между двумя кирпичными стенами, заваленную гниющими коробками и мусором. И за ржавыми, переполненными мусорными баками — тяжёлую, незаметную в темноте стальную дверь без единой ручки.

Сара колеблется всего секунду. Она вспоминает испуганные глаза Элли, её пустую комнату. Она прикладывает ладонь к холодному, влажному металлу. Согласно дневнику, пароль — это не слово, а импульс. Простой, короткий всплеск энергии, который доказывает, что ты «свой», что ты не случайный заблудившийся человек. Она концентрируется, собирает волю в короткий, как щелчок, импульс и посылает его в дверь. Внутри что-то глухо, утробно щёлкает, как будто сработал древний засов, и дверь со скрежетом поддаётся, открывая проход в абсолютную темноту.

Воздух, который ударяет ей в лицо, густой, спёртый. Он пахнет сырой землёй, грибницей, застоявшейся водой и чужой магией. Сотнями разных, смешанных в один тошнотворный, головокружительный коктейль, аур. Она спускается по скользким каменным ступеням вниз, в темноту. И постепенно шум нарастает. Неясный гул голосов, звяканье стекла, шипение каких-то горелок. Она выходит в огромный, сводчатый зал, высеченный, кажется, прямо в скальной породе под городом, освещённый лишь тусклыми, коптящими фонарями.

Это и есть Теневой рынок.

Он похож на базар из ночного кошмара. Десятки самодельных прилавков, сколоченных из старых досок, заваленных странным, пугающим товаром. Публика — самая разношёрстная. Мрачные маги в тяжёлых мантиях с глубокими капюшонами, подозрительно похожие на Ликторов. Хитрые, похожие на гоблинов, торговцы, продающие что-то в склянках. Здоровенные, похожие на медведей, мужчины, на прилавках которых разложены когти, клыки и шкуры зверей. Все они говорят вполголоса, их взгляды — цепкие, оценивающие, как у хищников. Здесь каждый — охотник, и каждый — потенциальная добыча.

Сара натягивает капюшон пониже, почти на самые глаза, и погружается в эту мрачную толпу, стараясь дышать через раз и двигаться плавно, не привлекая внимания. Она не ищет ничего конкретного. Она слушает. Впитывает обрывки разговоров, как губка.

Она видит прилавок, заваленный кристаллами и амулетами. Торговец — скользкий, похожий на хорька тип с бегающими, маслянистыми глазками — мгновенно выглядывает её из толпы.

— Ищешь что-то особенное, красавица? — шипит он, его голос пропитан дешёвой лестью. — Устала быть слабой? Может, усилить твой дар? Или подарить то, чего у тебя отродясь не было?

Он указывает своим длинным, грязным ногтем на большой, абсолютно чёрный, как кусок ночи, кристалл мориона. Он лежит на выцветшей бархатной подушечке и, кажется, втягивает в себя и без того тусклый свет. От него исходит аура не просто холода, а застарелого, липкого, всепроникающего ужаса.

— Лучший товар на рынке, — заговорщически шепчет торговец, наклоняясь к ней. От него пахнет чесноком и несбывшимися надеждами. — Заряжен по особой, эксклюзивной технологии. Полный спектр эмоций. Отчаяние, животный ужас, предсмертная паника. Один короткий всплеск — и твой самый сильный враг будет валяться у тебя в ногах, рыдать и умолять о пощаде. Для тебя, как новой клиентке, сделаю скидку.

Сара смотрит на этот ужасный камень, и её накрывает волна физической тошноты. Она чувствует его. Она чувствует слабое, но отчётливое эхо эмоций, запечатанных внутри, как крики в звуконепроницаемой комнате. Это не просто энергия. Это консервированная, дистиллированная агония живого существа, которое выжали досуха. Это грязнее и омерзительнее всего, что она могла себе представить.

— Откуда… откуда это? — спрашивает она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ха! Секрет фирмы, моя дорогая, — ухмыляется торговец. — Но источник… очень надёжный. Почти неиссякаемый, хе-хе.

«Неиссякаемый». Это слово бьёт её, как пощёчина. Пропавшие студенты. Элли. Эрик. Неужели их используют, как живые батарейки? Как одноразовые фабрики по производству этого ужаса. Она резко отворачивается от прилавка, её мутит.

— Не интересует, — бросает Сара и быстро уходит, почти бежит, чувствуя на спине разочарованный и злой взгляд торговца.

Ей нужно отвлечься. Ей нужна та информация, за которой она пришла. Она находит другой прилавок, менее зловещий на вид. Его хозяин — грузный, лысеющий мужчина с хитрыми, но не злыми глазами и длинными, ловкими пальцами фокусника. Он торгует информацией — слухами, старыми картами, сомнительными свитками. Идеальная цель.

Время для игры.

Она подходит к нему, чуть откидывая капюшон, чтобы он мог видеть её лицо. Она включает свой самый проверенный режим: образ потерянной, немного наивной, но амбициозной молодой ведьмы, которая ищет способ быстро разбогатеть и готова на всё. Она флиртует. Ненавязчиво, едва заметно. Улыбается уголками губ, задаёт глупые, но наводящие вопросы. Её магия сейчас — это не грубый импульс. Это тонкая, едва заметная паутина симпатии и доверия, которой она окутывает сознание торговца.

— …я слышала, — говорит она, понизив голос до заговорщического шёпота, — что есть люди, которые очень, очень хорошо платят. За… особенный товар. Не артефакты. А за живой материал. Талантливый.

Торговец сначала отнекивается, говорит, что это опасные слухи. Но под её мягким, но настойчивым ментальным влиянием его защита слабеет. Он видит в ней не угрозу, а потенциального клиента. Или просто симпатичную, заблудшую дурочку, которой можно похвастаться своей осведомлённостью.

— Это очень опасные игры, девочка, — говорит он, протирая какой-то потускневший амулет. — Есть такие люди. Себя они называют «Коллекционерами». Очень богатые. Очень скрытные. Скупают одарённую молодёжь. С сильным, чистым, неиспорченным потенциалом.

— Зачем? Для чего? — спрашивает Сара, её сердце начинает биться быстрее.

— Кто ж их знает, — пожимает плечами торговец, уже полностью расслабившись под её обаянием. — Одни говорят — для каких-то тёмных, кровавых ритуалов. Другие — что они создают себе армию послушных марионеток. А третьи, самые сумасшедшие, — что они просто собирают их, как редких бабочек в коллекцию, чтобы любоваться. Они никогда не светятся сами. Работают через одного и того же представителя.

— И кто он? — спрашивает она, стараясь, чтобы её голос звучал лишь слегка любопытно, а не так, будто от этого ответа зависит её жизнь.

— Один и тот же, — хмыкает торговец, откладывая амулет и понижая голос до конспиративного шёпота. — Тип — жуткий. Всегда в строгом, старомодном костюме, будто только что с лекции в Оксфорде. Высокий, тощий, как жердь. Нос крючком. И глаза… маленькие, блестящие, как у птицы. Как у ворона. Говорят, и сущность у него такая же. Вечно ходит с таким видом, будто присутствует на чьих-то похоронах, ни слова лишнего не скажет.

В голове у Сары что-то с оглушительным треском ломается. Высокий. Тощий. Нос крючком. Птичий профиль. Магистр Корвус. Преподаватель «Основ Влияния». Тот, кто оценивал их силу на первых же занятиях.

Кровь стынет у неё в жилах, превращаясь в ледяную крошку. Он. Один из них. Прямо в стенах академии. Он не просто преподаёт. Он выбирает. Он охотится. И Элли… с её чистым, хоть и слабым даром. И Эрик… которого Кира описывала как гения. Они были не просто студентами. Они были идеальными кандидатами на «коллекционирование».

Она резко бледнеет, воздух перестаёт поступать в лёгкие. Торговец это замечает, его хитрое лицо искажается беспокойством — не за неё, а за сорвавшуюся сделку.

— Эй, ты чего? Увидела призрака?

Сара, пытаясь взять себя в руки, заставить мышцы лица двигаться, выдавливает слабую, жалкую улыбку.

— Нет… просто… это всё очень… впечатляет. Спасибо за информацию. Мне нужно подумать.

Она разворачивается, чтобы уйти. Ей нужно на воздух. Ей нужно прочь из этого подземелья, которое внезапно стало ещё страшнее. Эта информация слишком ужасна, слишком чудовищна, чтобы переварить её здесь, в этом логове, полном монстров в человеческом обличье.

Она почти доходит до выхода, до спасительных ступеней, ведущих наверх, когда чувствует, что атмосфера на рынке меняется. Шёпот стихает. Движение замирает. Все взгляды, как по команде, устремляются в одну точку, откуда доносится холодный сквозняк.

И оттуда, в сопровождении двух молчаливых, высоких фигур в тёмных плащах, подозрительно похожих на Ликторов, выходит он.

Магистр Корвус.

В своём неизменном пиджаке. Он здесь. Прямо сейчас. Он не выглядит удивлённым или напряжённым. Он здесь как у себя дома. Как хозяин, пришедший проверить свои владения.

Его птичьи глаза-бусинки медленно, безразлично обводят замершую в страхе толпу, и Саре кажется, что он смотрит прямо на неё. Прямо ей в душу. Она инстинктивно вжимает голову в плечи, натягивая капюшон до самого носа, молясь всем богам, которых она даже не знает, чтобы её жалкая маскировка сработала. Чтобы он не узнал её.

Чтобы её сегодняшняя охота не превратилась в её собственные похороны.

Глава 16. Предатель в стенах

Мир после Теневого рынка теряет свои полутона, превращаясь в чёрно-белую гравюру. Теперь всё делится на тех, кто знает, и тех, кто слепо, блаженно бредёт в неведении. Возвращение в «Веритас» ощущается как прибытие шпиона на вражескую, оккупированную территорию после получения критически важной, смертельно опасной информации. Каждый гулкий коридор, каждая аудитория, каждый косой, случайный взгляд теперь кажется потенциальной угрозой. И тяжелее всего — видеть его. Магистра Корвуса.

Он стоит за кафедрой и всё тем же скрипучим, монотонным, как капающая вода, голосом читает лекцию по теории и практике защитных амулетов. Его птичьи глаза-бусинки всё так же безразлично и холодно скользят по лицам студентов. Но для Сары его образ двоится. За фигурой педантичного, сухого преподавателя она видит тёмный, хищный силуэт, стоящий посреди зловещего подпольного рынка. Она видит представителя «Коллекционеров». Охотника. Она смотрит на него и чувствует, как по спине пробегает ледяной, почти физически ощутимый, холодок. Он стоит здесь, у доски, читает им лекцию о защите, в то время как, возможно, именно он и является той самой главной угрозой, от которой им всем нужна защита. Лицемерие этого места достигает каких-то космических, немыслимых масштабов.

Напряжение копится внутри, как статическое электричество, и ей нужно его сбросить. Нужно выговориться. Нужно увидеть тех, кто ещё не погряз в этой лжи, тех, для кого мир ещё не разделился надвое. Она встречается с Лил и Робертом в их обычном, тихом месте, на скамейке у озера. Но даже этот знакомый, уютный уголок теперь кажется небезопасным, враждебным. Сара постоянно оглядывается, вслушивается в шелест сухих листьев, ищет в пляшущих тенях чужое, незримое присутствие.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает Лил, и её голос, полный неподдельной тревоги, вырывает Сару из параноидального оцепенения. Её большие, чистые глаза цвета морской волны изучают лицо Сары с таким беспокойством, будто видят на нём трещины. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И не ела.

— Почти угадала, — криво усмехается Сара.

Роберт хмуро смотрит на неё. Его неловкие попытки изображать холодного, отстранённого парня давно провалились и забыты. Сейчас в его взгляде плещется только чистое, неприкрытое беспокойство.

— Это всё из-за этой твоей академии, да? — говорит он, его голос глух. — Я же говорил, что там что-то не так. От тебя теперь не просто пахнет опасностью. От тебя несёт ей, как дымом от пожара, который всё никак не могут потушить.

Сара вздыхает. Она не может рассказать им всё. Не может втянуть их в это болото по шею. Но она должна их предупредить. Оставить им хоть какую-то инструкцию, за что можно будет зацепиться, если она провалится и исчезнет так же, как Элли.

Она наклоняется вперёд, заставляя их инстинктивно податься к ней, создавая иллюзию заговора.

— Слушайте меня очень внимательно, — начинает она тихо, но чётко, её голос лишён обычного сарказма. — Всё гораздо, гораздо хуже, чем вы можете себе представить. В академии пропадают студенты. По-настоящему. И администрация это скрывает, подделывая приказы об отчислении.

Лил ахает, её рука взлетает ко рту. Роберт мрачнеет ещё сильнее, его челюсти сжимаются так, что на скулах проступают желваки.

— Я… сунула нос, куда не следовало, — продолжает Сара, тщательно выбирая слова, чтобы напугать их ровно настолько, насколько нужно. — Я наткнулась на очень, очень плохих людей. Людей, которые, возможно, и стоят за этими пропажами. И что хуже всего, они меня заметили.

— Мы поможем, — тут же выпаливает Роберт. В его глазах вспыхивает отчаянная решимость. — Что нужно сделать? Я могу…

— Ничего, — резко, почти жестоко перебивает его Сара. Она смотрит ему прямо в глаза, и её взгляд становится жёстким. — Ты меня слышишь? Абсолютно ничего. Вы оба. Это не ваша война. У вас есть ваша нормальная, человеческая жизнь. Художка, дизайн, концерты. У вас есть будущее, понятное и светлое. А я по своей глупости вляпалась в то, откуда можно и не выбраться.

На её плечо ложится тёплая, дрожащая рука Лил.

— Но мы не можем просто сидеть сложа руки, зная, что ты в опасности! — шепчет она, её глаза наполняются слезами. — Мы же друзья.

— Можете. И будете, если вы мне действительно друзья, — твёрдо говорит Сара. Она смотрит то на заплаканное лицо Лил, то на мрачное лицо Роберта, и в её голосе впервые за долгое время звучит не сарказм, а неприкрытая, отчаянная просьба. — Я прошу вас только об одном. Поклянитесь, что выполните. Если… если я вдруг пропаду. Если я перестану отвечать на звонки, если моя сестра Диана скажет вам, что я куда-то уехала «искать себя» в каком-нибудь тибетском монастыре… не верьте. Не верьте ни единому её слову, ни единому официальному письму из академии. Просто знайте, что это ложь. И не пытайтесь искать меня сами. Они вас сожрут и не подавятся.

Она делает паузу, вдыхая холодный воздух.

— Вместо этого… поднимите шум. Самый громкий, какой только сможете. Идите в обычную, человеческую полицию. Расскажите журналистам. Напишите во всех соцсетях, на всех форумах. Расскажите всем, кому только сможете, что в Академии «Веритас» пропадают студенты и что я стала следующей. Вытащите их грязь на свет. Это единственное, чем вы сможете помочь. А пока мне нужно попытаться разобраться со всем самой, вдруг я хоть кого-то спасу.

Встреча заканчивается на этой тяжёлой, гнетущей ноте. Они прощаются, и Сара видит в глазах своих друзей страх. Не только за неё. Но и за себя. Они впервые по-настоящему осознали, что тот таинственный, манящий мир, в который они когда-то решили не входить, всё равно может протянуть к ним свои костлявые руки и утащить за собой.

Теперь у неё есть союзник. Неудобный, колючий, презираемый, но союзник. Следом Сара встречается с Кирой в их новом «штабе» — заброшенном астрономическом классе. Она рассказывает ей о Теневом рынке, о торговце, о «Коллекционерах» и о заряженных чистым ужасом камнях. Когда она описывает представителя, Кира, до этого молча слушавшая, кивает.

— Да, — её голос тих и полон яда. — Это может быть он. Магистр Корвус. Эрик подозревал его. Он говорил, что Корвус слишком уж пристально интересуется личной силой и слабостями студентов на своих занятиях. Он не учит. Он оценивает. Как мясник, выбирающий скот на убой.

— Значит, он и есть главный предатель в стенах академии, — заключает Сара. — И, скорее всего, он действует не один. Ему нужны помощники. Те, кто усыпляет бдительность жертв. Те, кто стирает следы.

— Нужно за ним следить, — говорит Кира. Её тёмный глаз сужается. — Выяснить, с кем он контактирует внутри академии. Кто его сообщники.

Начинается их совместная, тайная, почти параноидальная операция. Это странный, противоестественный союз. Они всё так же ненавидят друг друга. Их общение — это короткие, деловые реплики. Но они действуют поразительно слаженно, как две части одного хищного, тёмного механизма. Кира, которая успела изучить академию и её тайные ходы как свои пять пальцев, разрабатывает маршруты и графики слежки. Сара, с её врождённой способностью становиться почти невидимой и манипулировать вниманием посторонних, выполняет основную «полевую» работу. К ним даже присоединяется Роберт. Беспокойство за Сару оказывается сильнее её строжайших запретов. Он использует свои природные таланты — заставляет плющ на стенах расти чуть гуще в нужных местах, создавая укрытия для скрытой камеры.

Они следят за Корвусом несколько дней. Но он чист, как слеза младенца. Лекции, библиотека, дом. Ничего подозрительного. Он — образец академической добропорядочности.

— Он слишком осторожен, — шипит Кира во время одной из их ночных встреч на пустой крыше. — Он знает, что за ним могут следить. Он действует где-то в другом месте. Или в другое время.

— Или с кем-то, — добавляет Сара, всматриваясь в тёмные окна кабинета Корвуса. — Нам нужно поймать его на передаче информации.

И однажды вечером, когда их уже почти берёт отчаянье, им везёт. Сара сидит, съёжившись, на широком подоконнике в одном из тёмных коридоров старого крыла. Роберт, как верный пёс, притаился этажом ниже, в густых кустах во внутреннем дворе, откуда просматривается выход из корпуса. Они видят, как в окне кабинета Корвуса гаснет свет. Но он направляется не к главному выходу. А вглубь крыла, в сторону архива.

Сара бесшумной тенью скользит за ним, её кеды не издают ни звука. Он не идёт в сам архив. Он останавливается в уединённом, плохо освещённом алькове, где стоят старые, накрытые пыльными белыми чехлами статуи бывших ректоров. Он ждёт.

Через пару минут со стороны главной лестницы появляется вторая фигура. Высокая. Тёмная. Двигается с плавной, хищной грацией, которая так раздражает Сару.

Сердце ухает куда-то в пятки и замирает там, холодное и тяжёлое.

Лиор Аш.

Она замирает за одной из статуй, едва дыша, боясь даже моргнуть. Она видит, как они встречаются. Никаких приветствий, никаких лишних слов. Они стоят в полумраке, их лица непроницаемы, как у игроков в покер. Корвус что-то быстро, вполголоса говорит. Затем он достаёт из внутреннего кармана своего пиджака небольшой, плоский предмет, завёрнутый в тёмную, небликующую ткань, и передаёт его Лиору. Лиор берёт свёрток, так же молча прячет его во внутренний карман своей куртки и едва заметно кивает. Затем он так же бесшумно, как появился, разворачивается и уходит. Корвус ждёт ещё ровно минуту и уходит в противоположном направлении, к выходу из академии.

Сара прижимается спиной к холодному камню статуи, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Дыхание сбилось. Её худшие, самые параноидальные подозрения только что получили стопроцентное, неопровержимое подтверждение.

Профессор-злодей и его верный подручный-куратор. Они не просто заодно. Они — команда. Лиор — не просто лжец, покрывающий свои преступления. Он — активный участник. Сообщник. Возможно, даже исполнитель.

Её ненависть к нему вспыхивает с новой, ослепляющей силой. Вся его защита, все его слова об «ответственности» — это была просто игра. Часть чудовищного, кровавого спектакля, в котором они все, наивные и глупые студенты, — лишь пешки, которых одного за другим убирают с доски.

Глава 17. Ловушка

Ночь после увиденного — это пытка, бессонница. Сара лежит в своей кровати с широко открытыми глазами, её взгляд устремлён в потолок, на котором пляшут тени от уличных фонарей. Она вслушивается в сонное, размеренное дыхание квартиры — тиканье часов, шум от холодильника — и далёкий, нескончаемый гул ночного города. Она снова и снова, до тошноты, до головной боли, прокручивает в голове ту короткую, немую сцену в тёмном алькове. Встреча. Передача таинственного, завёрнутого в тёмную ткань свёртка. Молчаливый, деловой заговор.

Каждая деталь — настороженный наклон головы Корвуса, плавное движение руки Лиора, когда он прятал предмет, — выжжена на её сетчатке, как клеймо. Хищная птица и её ручной, верный дракон. Эта связка кажется ей теперь такой очевидной, такой неоспоримой, что она презирает себя за свою слепоту. За то, что позволила его показному благородству в переулке себя обмануть. Ярость внутри неё сгорела дотла, оставив после себя лишь холодный, звенящий, как замёрзшая сталь, пепел решимости. Она больше не будет просто наблюдать. Она не будет ждать, пока пропадёт кто-то ещё. Она заставит их ошибиться.

План простой, дерзкий и, скорее всего, самоубийственно рискованный. И он принадлежит только ей. Она не делится им ни с кем. Ни с Кирой, которая слишком методична, слишком осторожна, которая начнёт просчитывать риски и отговаривать её, предлагая свои, более тонкие и медленные методы. Ни тем более с Робертом, который тут же впадёт в панику и попытается запереть её в комнате «ради её же блага». Это её игра. Её ставка. И она будет использовать ту же тактику, которую они применяют против неё. Ложь и манипуляцию.

День уходит на тщательную, почти лихорадочную подготовку. Она пропускает две лекции — нудную историю магии и травничество, — отсиживаясь в самом дальнем углу городской публичной библиотеки, подальше от всевидящих глаз и всепроникающей ауры «Веритас». Но она не читает, а пишет. Она покупает в обычной канцелярской лавке дешёвый блокнот с розоватыми страницами и глупыми котиками на обложке — именно такой, какой мог бы быть у наивной, жизнерадостной Элли, которая наверняка верила бы в милые вещи.

Сара несколько часов, до онемения и боли в пальцах, выводит буквы, старательно, с почти безумным упорством, имитируя округлый, немного детский, старательный почерк своей пропавшей однокурсницы, образцы которого она предусмотрительно сфотографировала с её тетрадей. Текст она продумывает до мелочей, взвешивая каждое слово. Это не просто запись. Это крик о помощи, замаскированный под паническую дневниковую запись.

«…он сказал, что его зовут не так, как он представился мне в той переписке. Я его узнала, когда он вывел меня за ворота. Он один из преподавателей. Высокий, худой, с птичьим лицом. Он обещал мне показать настоящую магию, а вместо этого… Боже, я так боюсь. Мне кажется, он что-то со мной сделал. Моя сила… она стала слабее. Он работает не один. Я видела его. С ним этот старшекурсник, наш куратор. Я видела их вместе у старого крыла. Они что-то говорили про других, таких как я, «чистых» элементалей, которые нужны для подпитки. Я спрятала свой настоящий дневник, где всё записано гораздо подробнее, в тайнике в аудитории для медитаций, за одной из ослабленных панелей в западной стене. Если со мной что-то случится, он там…»

Она намеренно делает запись немного сумбурной, испуганной, прерывистой, как будто её писали дрожащей рукой. Вырывает листок, яростно комкает его, потом аккуратно расправляет, чтобы он выглядел так, будто его вырвали из блокнота в спешке и страхе. Приманка готова. Теперь нужно её подбросить. Закинуть удочку в этот мутный омут. Она выбирает общую лекцию по теории энергий, на которой присутствует не только её группа, но и несколько студентов с других потоков — идеальное место для распространения слуха. Она знает, что Лиор иногда заходит на неё, чтобы проконтролировать дисциплину.

Сара садится за свою обычную парту. Во время лекции она делает вид, что увлечённо строчит конспект. В нужный момент, когда преподаватель отворачивается к доске, чтобы нарисовать какую-то очередную руну, она «случайно» роняет листок на пол. Лёгким, незаметным движением ноги она подталкивает его так, чтобы он оказался на проходе, но не слишком на виду, частично скрытый ножкой соседнего стула. Идеально. Она не знает, кто его найдёт. Ей и не нужно. Главное — чтобы его нашли и чтобы слух, сочный, скандальный и ужасающий, как вирус, пополз по академии. А такие слухи здесь распространяются быстрее огня.

После лекции она уходит одной из последних, не оборачиваясь, но каждой клеткой кожи чувствует, как её ловушка, тихая, бумажная и смертельно опасная, начинает свою невидимую работу.

Вечером она встречается с Кирой в их «штабе». Зал астрономии окутан густыми сумерками.

— Сегодня ночью, — говорит Сара без предисловий, её голос гулко отдаётся в тишине. — В зале для медитаций, там как раз закончится самое позднее занятие, а дверь туда не принято закрывать. Я подбросила приманку. Они придут за фальшивым дневником. И мы их там будем ждать.

Кира смотрит на неё своим единственным видимым глазом, в котором читается смесь недоверия, беспокойства и толики неохотного уважения к её наглости.

— Ты уверена, что они клюнут? Это слишком просто. Они не идиоты.

— Они клюнут, — уверенно говорит Сара. — Потому что они не знают, что мы знаем, что они — заодно. Корвус подумает, что Лиор где-то прокололся. Лиор подумает, что это ошибка Корвуса. Они не смогут рискнуть, оставив там улику, которая напрямую ведёт к ним обоим. Особенно, если они готовят что-то ещё. Они придут, чтобы подчистить за собой.

Кира молчит несколько долгих, звенящих секунд, взвешивая все риски.

— Хорошо, — наконец кивает она. — Я буду там. Но если это окажется ловушка для нас, Роман, я с тебя шкуру спущу.

— Взаимно, — усмехается Сара.

Ночь. Академия погружается в сон, превращаясь в тёмный, молчаливый лабиринт. Они пробираются в зал для медитаций. Запах сандала, призванный успокаивать, кажется теперь зловещим, похоронным. Лунный свет, пробивающийся сквозь высокие матовые окна, заливает помещение призрачным, серебристым, неживым сиянием. Идеальная сцена для драмы.

Они прячутся в самой тёмной части зала, за массивными каменными колоннами. Отсюда прекрасно просматривается вся комната и единственный вход. Они ждут.

Минуты тянутся, как часы. Тишина давит, каждый случайный шорох заставляет вздрагивать. Сердце Сары колотится о рёбра, как пойманная птица. А что, если никто не придёт?

Но потом она слышит это.

Тихие, едва уловимые, но отчётливые шаги в коридоре. Кто-то приближается.

Она замирает, превращаясь в слух, и бросает взгляд на Киру. Та тоже напряглась, её силуэт в тени кажется частью колонны. Шаги останавливаются прямо у двери. Секундная, мучительная пауза. Дверь бесшумно, без единого скрипа, открывается.

В зал проскальзывает одна-единственная фигура.

Но это не Лиор, с его уверенной, хищной грацией. И не Магистр Корвус, с его угловатой, птичьей походкой.

Это парень из их группы. Тихий, скромный, незаметный Марк. Тот самый «ботаник» в очках, которого никто и никогда не воспринимал всерьёз. Тот, кто всегда сидел на задней парте и, казалось, боялся собственной тени.

Сара и Кира обмениваются ошеломлёнными, недоумевающими взглядами. Этого они никак не ожидали.

Марк нервно оглядывается по сторонам, его плечи ссутулены. Он явно до смерти боится. Он на цыпочках, стараясь не производить ни звука, пересекает залитый лунным светом зал и направляется к западной стене. Он начинает дрожащими, торопливыми руками ощупывать деревянные панели, ища несуществующий тайник.

— Ищешь что-то, Марк? — раздаётся холодный, как могильный камень, голос Киры из тени.

Парень вздрагивает, как от удара, и резко, сдавленно вскрикивает. Он оборачивается. Увидев их тёмные силуэты, выходящие из-за колонн, он смертельно бледнеет. Его глаза за линзами очков расширяются от чистого, животного ужаса.

— Я… я… — лепечет он, отступая назад, пока не упирается спиной в стену. — Я просто… я заблудился…

— Ты заблудился, — подхватывает Сара, медленно приближаясь к нему, как охотник к пойманной в капкан добыче, — и случайно решил поискать дневник Элли, который ведёт прямо на твоего босса? Какое совпадение.

Парень понимает, что попался. Его лицо искажает паника. Он больше не пытается оправдываться. В его глазах вспыхивает отчаяние.

— Не подходите! — визжит он и вытаскивает из кармана чёрный, как уголь, камень. Морион.

Прежде чем кто-либо успевает среагировать, он с силой разбивает его о пол.

Камень взрывается. Не светом. А тьмой.

Из осколков вырывается бесформенное облако чёрной, вязкой энергии, которое с воем несётся по залу. Это не просто магия. Это концентрированный, дистиллированный ужас.

Сара чувствует, как её ментальный щит трещит под этим напором. На неё обрушиваются не её страхи. Чужие. Липкий, животный ужас быть пойманным. Паника замкнутого пространства. Отчаяние перед неминуемой, мучительной смертью. Картины мелькают так быстро, что она не успевает их осознать, но эмоции… они реальны.

И вдруг одна из этих чужих, наведённых панических атак натыкается на что-то глубоко внутри неё. На что-то очень старое. И её собственное.

Воспоминание.

Она больше не в зале. Ей пять лет, она в тёмном, незнакомом переулке. Пахнет дождём и гнилью. Перед ней — высокая фигура в чёрном плаще, лица не видно. От этой фигуры исходит такой же холодный, липкий ужас. Фигура протягивает к ней руку, и её детское сердце замирает от страха.

«Не трогай её».

Голос. Спокойный, властный, наполненный силой, которая кажется тёплой и надёжной, как солнце. Рядом с ней появляется женщина, её бабушка. Маргарита. Её лицо такое чёткое в этом воспоминании. Она встаёт между Сарой и фигурой в плаще, и вокруг неё вспыхивает невидимый, но ощутимый купол света.

«Ты ошибся. В ней нет того, что ты ищешь. Она — пуста. Уходи».

Фигура колеблется, а затем растворяется в тенях. Бабушка поворачивается к ней, опускается на колени, её светлые глаза полны любви и… безмерной печали. Она нежно касается лба Сары.

«Спи, моя девочка. Забудь. Так будет лучше. Так будет безопаснее…»

— Роман! Очнись!

Знакомый голос, резкий и требовательный, вырывает её из омута прошлого. Волна ужаса, вызванная артефактом, уже рассеялась — огненная аура Лиора сожгла её без остатка. Марк лежит на полу.

Но Саре уже всё равно. Её трясёт. Не от магии. От воспоминания. Бабушка. Она её помнит. Она была магом. И она защитила её. А потом… стёрла память? Почему?

— Он наш. Мы его поймали, — доносится до неё голос Киры.

— Он пойдёт со мной, — отвечает Лиор, его голос — сталь. — Вы даже не знаете, как его допрашивать.

— Ты предлагаешь нам доверять тебе? — горько усмехается Сара, её сознание всё ещё мечется между настоящим и прошлым. Воспоминание пульсирует в висках, вызывая тошноту. — Тому, кто водил нас за нос с самого начала? Тому, кто заодно с главным похитителем? Откуда нам знать, что ты не уберёшь его, чтобы подчистить концы?!

Она говорит это, но сама уже не уверена. Воспоминание… фигура в плаще… она была похожа на Ликтора.

— Ты ничего не знаешь, Роман, — в голосе Лиора проскальзывает усталость. — Перестань играть в детектива. Это не игра.

— Мой друг мёртв из-за них, из-за вас, — ледяным тоном произносит Кира, становясь рядом с Сарой. — Мы имеем право знать правду. Сейчас.

Они стоят друг напротив друга над телом пойманной пешки. Сара пытается сосредоточиться на споре, но воспоминание не отпускает. Бабушка… что она сделала? Спрятала? Она пытается дотянуться до этого ощущения, до той силы, которой веяло от её бабушки, до того тёплого света…

Сара тянется к этому чувству глубоко-глубоко внутри себя. И натыкается на что-то. На сложную, запертую на тысячу замков дверь.

Она пытается её толкнуть.

И в ответ её мозг пронзает ослепительная, белая вспышка, затем боль. И боль такая сильная, что у неё темнеет в глазах. Комната вокруг неё вращается, звуки тонут в вязком, оглушающем гуле.

— Сара! — последнее, что она слышит, это испуганный крик. Кажется, Киры.

Она чувствует, как её ноги подкашиваются. Мир исчезает. И в последнюю долю секунды, прежде чем погрузиться в темноту, она ощущает, как сильные, твёрдые руки подхватывают её, не давая упасть на холодный каменный пол.

Глава 18. От ненависти до…

Сара возвращается в мир сквозь плотную, вязкую вату, как утопленник, которого вытащили на берег. Первое, что она осознаёт — стерильный, бездушный запах медикаментов и дезинфекции. Запах, который намертво ассоциируется с болью и беспомощностью. Он тут же вызывает тошноту. Второе — мерное, назойливое, методичное пиканье какого-то прибора справа от неё. Звук, отсчитывающий удары её собственного, всё ещё бешено колотящегося сердца. Третье — чужое присутствие. Тихое, неподвижное, почти не дышащее.

Она с огромным усилием разлепляет тяжёлые веки. Мир расплывается в ослепительно-белом мареве. Белый потолок. Белые, без единого пятнышка, стены. Белая, накрахмаленная до хруста простыня, которой она укрыта. Она лежит в больничной палате. К её указательному пальцу прикреплён датчик пульса, а тонкая, прозрачная трубка капельницы змеится от штатива к её вене на сгибе локтя.

— Наконец-то, — раздаётся знакомый, холодный, лишённый всякой радости голос. — Я уж думала, ты решила проспать до следующего семестра и избавить нас всех от своего общества.

Сара с трудом поворачивает голову. На жёстком стуле у её кровати, прямая, как статуя, сидит Кира. Такая же, как всегда — чёрная одежда, бледное лицо, тёмный макияж. Чёрная, готическая клякса на этом белом, стерильном холсте больничного порядка.

— Что… — голос Сары хриплый, непослушный, горло першит, будто она кричала несколько часов подряд. — Что… произошло? Где я?

— В медицинском крыле «Веритас», — ровно, как диктор новостей, отвечает Кира. — Более известном как «Больница при кампусе». Ты потеряла сознание в зале для медитаций. Просто вырубилась, как будто из тебя выдернули шнур питания.

— Марк… — это первое имя, которое всплывает в её памяти.

— С ним всё в порядке. Точнее, он в полном порядке в запертой комнате в подвале. Наш доблестный куратор позаботился о сохранности улики.

Сара морщится при его упоминании, будто съела что-то горькое.

— Кстати, о нём. Тебя сюда принёс он. Лиор, — добавляет Кира, пристально, без тени эмоций, наблюдая за её реакцией. — Буквально. На руках. Зрелище было эпичное. Вся ночная смена медсестёр чуть в обморок не попадала от такого благородного рыцаря.

Сара криво, безрадостно усмехается. Отлично. Просто великолепно. Теперь она ему ещё и обязана спасением своей бесчувственной тушки. Долг, который она никогда не хотела и который никогда не сможет отдать, теперь будет висеть на ней, как камень.

— Он говорил с тобой? — спрашивает Сара, пытаясь приподняться на локтях. Голова тут же отзывается тупой, ноющей болью, и комната слегка качается. — После того, как я…

— Говорил, — кивает Кира, и её лицо становится ещё более непроницаемым, как застывший воск. — Долго говорил. Пока ты была в отключке, а врачи суетились вокруг, втыкая в тебя иголки. Он счёл нужным ввести меня в курс дела. Своего дела.

Сара замирает, её сердце начинает отбивать тревожный ритм.

— И что же он тебе рассказал? Новую, ещё более убедительную версию своей сказки?

Кира отводит взгляд. Она смотрит на капельницу, на то, как медленно, неотвратимо, падает очередная прозрачная капля.

— Он сказал, что Магистр Корвус — двойной агент. Что он уже больше года работает под прикрытием, пытаясь внедриться в организацию, которая называет себя «Коллекционерами». Он сказал, что должность в академии — его единственное прикрытие. Что он специально сливает им информацию и иногда даже передаёт «незначительных» одарённых, чтобы завоевать их доверие и выяснить, кто стоит во главе всей этой структуры. А Лиор, как его лучший ученик и единственный, кому он доверяет, — его связной в академии. Он сказал, что их вчерашняя встреча и тот свёрток — это была передача данных о нас. Обо мне и о тебе. О том, что мы начали своё собственное, дилетантское расследование. Чтобы уберечь нас от необдуманных шагов.

Сара слушает этот бред, и внутри у неё всё закипает.

— Абсурд! — выплёвывает она. — Какая удобная, какая героическая, какая пафосная легенда! Идеальное прикрытие для двух монстров, которые похищают студентов! И что, мы теперь ему верим? Ты поверила в эту чушь?

Она пристально, почти отчаянно смотрит на Киру, которая упорно избегает её взгляда.

— Или… — догадка, холодная и острая, как ледяная игла, пронзает её. — Он тебе угрожал? Сказал, что сделает с тобой то же, что и с Эриком, если ты не будешь молчать и подыгрывать ему? Сказал, что ты следующая?

Кира молчит. Долго, мучительно. Затем она медленно поворачивает к ней своё бледное лицо, и в её единственном видимом глазу плещется такая безумная, отчаявшаяся надежда, что Саре становится не по себе.

— Он сказал… — её голос почти срывается на шёпот. — Он сказал, что Эрик жив. Что он был одним из тех «незначительных» одарённых, которых Корвус передал «Коллекционерам», но перед этим наложил на него маячок слежения. Он сказал, что они просто ждут подходящего момента, чтобы нанести удар и вытащить их всех. Всех, кто там. Живыми.

— Он врёт! — вырывается у Сары. Жестоко, безжалостно, потому что она видит, как отчаянно Кира хочет в это поверить. — Он просто манипулирует тобой! Он нашёл твою самую большую, самую больную точку и давит на неё, чтобы заткнуть тебе рот!

Но по лицу Киры видно, что она не хочет этого слышать. Эта ложь — или, может быть, правда — её единственная соломинка, единственная причина не сойти с ума, за которую она будет держаться до последнего, несмотря ни на что.

Сара с тяжёлым, почти стонущим вздохом откидывается на жёсткую больничную подушку. Бесполезно. Сейчас — бесполезно. Она проиграла Киру в тот самый момент, когда Лиор пообещал ей надежду. Она переводит тему, чтобы не видеть этой боли в глазах своей соперницы.

— Сколько я здесь?

— Около часа, — отвечает Кира, и её голос снова становится холодным, отстранённым. Маска возвращается на место. — Врач сказал, что у тебя истощение на фоне острого нервного срыва. Лиор уже уведомил твоих родителей. Они должны скоро приехать.

— Родители?! — Сара резко садится на кровати, игнорируя протестующий писк приборов и острую вспышку боли в голове. Вот кого, кого, а их она сейчас хочет видеть меньше всего на свете. Очередная лекция о её безрассудстве, истерика матери, суровый, осуждающий взгляд отца и тихий, победный — Дианы. Нет, спасибо.

— Я выписываюсь. Сейчас же.

Она решительно, почти с остервенением, начинает сдирать с указательного пальца липкий пластырь с датчиком пульса, затем выдёргивает иглу капельницы из вены. На сгибе локтя тут же проступает капелька крови.

— Ты с ума сошла?! — вскакивает Кира. — Тебе нельзя! Ты только что…

В палату, на шум, вбегает полная медсестра с недовольным лицом.

— Девушка, немедленно лягте! Вам нельзя вставать! Вам ещё час под капельницей лежать!

Но Сара её уже не слушает. Она накидывает свою кожаную куртку, которая аккуратно висит на спинке стула, и решительно идёт к выходу.

— Я всё равно уйду, — бросает она медсестре, которая пытается преградить ей путь. — Так что лучше просто скажите, где тут расписаться. Вы же не будете меня силой держать?

Через пять минут унизительных препирательств, подписав кучу бумаг о том, что она «предупреждена о последствиях» и сама несёт ответственность за свою жизнь и здоровье, она выходит на улицу. За ней, как тень, следует Кира, которая, кажется, впервые в жизни выглядит обеспокоенной, а не высокомерной.

Ночь. Холодный, влажный, чистый воздух после стерильной, душной палаты ощущается спасением. Она делает глубокий вдох, и на её лицо падает что-то лёгкое, тающее, холодное. Потом ещё. И ещё.

Снег?

Сара поднимает голову к тёмному, беззвёздному, затянутому тучами небу. И действительно — с неба медленно, лениво, почти нехотя кружатся крупные, редкие снежинки. Первый, ранний, неправильный снег. Сейчас только начало ноября. В их климате снег выпадает в январе, и то на неделю-две. Слишком рано. Слишком… аномально.

Она так поглощена этим странным, безмолвным снегопадом, этим ощущением чего-то неправильного, что не успевает среагировать.

— Сара! Боже мой, Сара!

К ней подбегают её родители. Их лица искажены паникой и тревогой.

— Нам позвонили из твоей… академии! Сказали, ты в больнице! Что случилось?! Мы же говорили! Эта шарашкина контора тебя убьёт!

Они хватают её под руки, начинают кутать в шарф матери, который пахнет её духами. Кира, увидев это вторжение нормальной, человеческой семейной драмы, мгновенно ретируется.

— Со всем остальным разберёмся завтра, в академии, — бросает она Саре через плечо и растворяется в ночной темноте, оставляя её на растерзание семье.

Родители почти тащат Сару домой. Всю дорогу они причитают, отчитывают, угрожают забрать её документы. А у неё уже нет сил спорить. Нет сил сопротивляться. Может, они и правы? Может, эта академия её действительно убьёт? Но в памяти резко всплывает тот яркий, болезненный, живой образ, из-за которого она потеряла сознание.

— Вы ведь знали мою бабушку, — тихо спрашивает она, перебивая очередную тираду отца о её безответственности. — Маргариту?

Родители замолкают. На лице матери появляется странное, напряжённое выражение. Будто она отчаянно пытается что-то вспомнить, но натыкается на пустую, белую стену в своей памяти. Отец же, после секундного замешательства, тут же выдаёт знакомую, заученную методичку.

— У тебя была только одна бабушка, Мария, другая умерла ещё до твоего рождения. Маргарита — это, должно быть, какая-то её дальняя, троюродная сестра, мы её почти не знали. Она жила в другом городе и умерла очень давно. Откуда ты вообще про неё вспомнила?

Мать, услышав уверенный голос мужа, тут же подхватывает, будто ей подсказали правильный ответ:

— Да, да, твой отец прав. Ты её просто не можешь помнить. Наверное, тебе что-то приснилось.

Но Сара чувствует, что это ложь. Выверенная, отрепетированная ложь, в которую они, возможно, и сами верят. Что-то не так. Что-то очень не так в её прошлом. И ключ к этой тайне, похоже, — женщина, которую все так старательно пытаются заставить её забыть.

Глава 19. Допрос

Следующее утро встречает Сару тяжелой, свинцовой головной болью и таким же тяжёлым чувством безысходности. После ночной сцены и её неожиданного вопроса про бабушку атмосфера в доме стала ещё более гнетущей. Родители ходят на цыпочках, разговаривают с ней тихими, нарочито заботливыми голосами, как с тяжелобольной. Они уверены, что её «сомнительная академия» доводит её до нервных срывов и галлюцинаций. Диана смотрит на неё со смесью жалости и плохо скрываемого торжества. Она почти победила. Ещё пара таких инцидентов, и родители силой заберут Сару из «Веритас». И эта мысль придаёт Саре сил. Злая, упрямая решимость вырваться из этого вязкого болота семейной опеки. Она должна доказать, что не сошла с ума. Она должна найти ответы.

Едва переступив порог академии, она видит их. Они ждут её в холле, и их троица выглядит до абсурда странно в утренней студенческой суете. Кира, чёрная и неподвижная, как готическая статуя. И Лиор, высокий, отстранённый, излучающий ауру холодного контроля. Он тот, кого она должна ненавидеть и бояться, тот, кто, возможно, лжёт ей и Кире. Но он же и единственный, кто сейчас хоть что-то делает.

— Где он? — спрашивает Сара без предисловий, обращаясь к Лиору, но глядя куда-то ему за плечо.

— Внизу. В одной из камер временного содержания, — ровно отвечает он, никак не комментируя её ночной побег из больницы. — Ждёт. Мы не можем держать его там вечно. Если за ночь из него ничего не вытащил Корвус, то у нас есть всего несколько часов, прежде чем администрация решит замять и этот инцидент.

Они спускаются в подвальные помещения академии, куда первокурсникам вход строго воспрещён. Здесь другой мир. Узкие, выложенные грубым камнем коридоры. Тусклые светильники, бросающие на стены дрожащие, искажённые тени. Воздух холодный, пахнет влажным камнем и старой, запечатанной магией. Они проходят мимо нескольких тяжёлых стальных дверей с вырезанными на них руническими замками. Лиор останавливается у одной из них, медленно открывает.

— Здесь.

За силовым полем, которое едва заметно мерцает и гудит, сидит Марк. Он съёжился в углу небольшой, абсолютно пустой каменной камеры, обхватил колени руками и смотрит в пустоту невидящим взглядом. Его очки съехали набок, волосы растрёпаны. Он похож на напуганного, затравленного зверька, попавшего в капкан.

— Допрос ничего не дал, — говорит Кира, её голос в этой тишине звучит особенно резко. — Он молчит. Точнее, он даже не слышит меня. Я пыталась пробиться к нему ментально, но он защищён. Очень сильный, многослойный блок. Когда я попыталась надавить, он чуть не свёл меня с ума панической энергией. Я едва успела отступить. Это работа профессионала.

Лиор смотрит на Сару. Его серые глаза серьёзны и лишены всякой иронии.

— Мы не можем его сломать поодиночке. Твоя сила — это таран. Грубая, прямая мощь. Моя — огонь. Давление и жар. Кира — точечный, ядовитый укол. Ничто из этого по отдельности не сработает против такой защиты. Она создана, чтобы противостоять именно таким атакам. Но если объединить… мы можем попробовать.

Он излагает план, и Сара слушает, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

— Я создам огненный контур, — говорит он, — он будет оказывать постоянное, мощное давление на блок снаружи. Как пресс. Истощать его, истончать, искать слабые места. А ты, Роман, в тот момент, когда я дам сигнал, должна будешь пробить его изнутри. Одним-единственным, идеально сфокусированным, точечным ударом.

— Это требует абсолютного доверия и синхронизации, — добавляет Кира, глядя то на неё, то на Лиора. — Если вы рассинхронизируетесь хотя бы на долю секунды, твоя ментальная атака ударит прямо в его огненный щит. Эффект будет как от взрыва гранаты в закрытой комнате. Обратной волной её просто испепелит изнутри. Превратит её разум в кашу.

Сара смотрит на Лиора. Доверять ему? Поставить свою жизнь, свой рассудок, в зависимость от его контроля? От человека, который ей лгал, который её унижал? Но она смотрит на съёжившуюся фигуру Марка за силовым полем, вспоминает лицо Элли, записку с зелёными чернилами. Другого выхода нет.

— Давайте, — кивает она, и это слово даётся ей с огромным трудом.

Они начинают. Кира остаётся в стороне, готовая вмешаться, если что-то пойдёт не так. Лиор встаёт прямо перед силовым полем. Он закрывает глаза, его лицо становится отрешённым. Вокруг его ладоней вспыхивают два маленьких, но яростных шара чистого, белого пламени. Он медленно сводит их вместе, и огонь вытягивается в тонкие, пульсирующие нити, которые просачиваются сквозь силовое поле и оплетают голову Марка снаружи, создавая сияющий, огненный кокон. Марк начинает мычать от боли, его тело выгибается дугой. Его ментальный блок, невидимый, но ощутимый, начинает трещать под этим давлением, как лёд под ногами. Сара чувствует это — вибрации чужой агонии и сопротивления.

— Сейчас! — командует Лиор, не открывая глаз.

Сара делает глубокий вдох, отбрасывая все свои сомнения, страхи и ненависть. Сейчас нет ничего, кроме цели. Она концентрируется, собирая всю свою волю, всю свою ярость не в широкий, сокрушающий удар, а в одну-единственную точку света. Она находит в чужой защите самую тонкую трещину, появившуюся под давлением огня Лиора, и бьёт.

Она чувствует этот момент почти физически. Ощущение, будто протыкает тупой иглой туго натянутую, вибрирующую кожу барабана. Щелчок. И тишина внешнего мира исчезает. Сара проваливается.

На одно короткое, бесконечное мгновение её сознание — больше не её. Оно сливается, смешивается, тонет в чужом. На неё обрушивается ощущение чужой жизни. Концентрированная, дистиллированная боль существования Марка.

Сначала — одиночество. Не то гордое, колючее одиночество, к которому привыкла она сама. А холодное, липкое, всепоглощающее одиночество огромного, пустого, гулкого дома. Ощущение себя маленьким мальчиком в слишком большой комнате с высокими потолками, где каждый твой шаг отдаётся эхом. Где нет никого, кто мог бы тебя услышать.

Затем — давление. Тяжёлое, как гранитная плита. Это не физическое насилие, а что-то гораздо хуже. Тяжесть отцовского взгляда, в котором всегда читается разочарование. Укоризненное молчание матери, которое громче любых криков. Вечное, изнуряющее чувство, что ты — ошибка. Недостаточно умный. Недостаточно сильный. Недостаточно талантливый. Вечный страх не оправдать их завышенные, невыполнимые ожидания, страх, который превратился в хроническую боль в груди.

И из этого страха рождается жажда. Отчаянная, почти детская жажда признания. Жажда услышать хоть раз: «Ты — молодец. Ты важен. Ты нужен». Эта жажда — как дыра в его душе, которую он пытался заполнить чем угодно. И именно в эту дыру, в эту пустоту, и протянули свои тёплые, обещающие руки «Коллекционеры». Они не угрожали ему. Они его похвалили. Они сказали ему, что он — особенный. Что его скромный дар на самом деле бесценен. Что он может стать частью чего-то великого. Он не хотел быть злодеем. Он просто хотел, чтобы его заметили. Он хотел быть кем-то. Быть важным.

Сара видит, чувствует, переживает всё это за одну долю секунды. Она видит в нём не предателя и не шпиона. Она видит в нём лишь искажённое, сломленное отражение того, что иногда гложет и её саму — желание быть принятой.

На одну ужасную, пронзительную, невыносимую секунду она понимает его. И это понимание, эта непрошеная эмпатия к врагу, шокирует её больше, чем сам процесс ментального взлома.

В этот момент блок рушится. Марк вскрикивает, его глаза закатываются. Огненный контур Лиора мгновенно гаснет.

Прежде чем окончательно погрузиться в темноту, парень шепчет одними губами несколько слов. Хриплых, оборванных, но в абсолютной тишине подвала — отчётливых.

— Портал… им нужна живая энергия для портала… в другой мир… — он делает судорожный, хриплый вдох. — Книга… Книга Пустых Врат… она… в «Лабиринте»… — его голос затихает до шёпота. — Ключ… ко всему…

Марк замолкает, его голова безвольно падает на грудь.

Лиор открывает глаза и смотрит на Сару поверх неподвижного тела Марка. В его серых глазах — смесь мрачного триумфа и новой, ещё большей тревоги.

— «Книга Пустых Врат»... — повторяет он, и это звучит не как вопрос, а как подтверждение его худших догадок. — Он не врал.

Сара всё ещё стоит, пытаясь отойти от чужих, только что пережитых ею эмоций. Ощущение горькой жалости к предателю Марку смешивается с её собственной усталостью.

— Что это за книга? — спрашивает она, её голос звучит глухо.

— Древний, запрещённый трактат, — отвечает Лиор, не сводя с неё тяжёлого взгляда. — В нём описывается ритуал создания стабильного, постоянного портала между нашим миром и другим. Ритуал, который требует не просто силы. Он требует жертв. Живых «батарей», которые будут питать его своей энергией, пока не иссякнут.

До неё доходит. Лицо Элли, лицо Эрика Вэнса. Их «чистый потенциал». Они не просто в плену. Ими не только заряжают камни. Они — настоящее топливо.

— «Другой мир»… — тихо повторяет Кира, нарушая молчание. Она смотрит на бесчувственное тело Марка почти с сочувствием. — Они вербуют сломленных, одиноких… Тех, кто отчаянно хочет сбежать из собственной жизни.

— И обещают им рай, — заканчивает Лиор. — А на деле готовят для ада других.

Теперь всё сходится. Похищения. «Коллекционеры», скупающие «живой материал». Заряженные страхом камни. Всё это — части одного чудовищного механизма. И ключ к нему, сердце всей этой тьмы — в книге.

Лиор смотрит на Сару, потом на Киру. В его взгляде больше нет места для старых распрей. Перед лицом общей, смертельной угрозы их мелкие конфликты кажутся пылью.

— «Книга Пустых Врат» в «Лабиринте», — говорит он, и его голос — это констатация неоспоримого, пугающего факта. — Теперь нам жизненно необходимо проникнуть в Запретную библиотеку. И достать её раньше, чем они откроют свой портал.

Он замолкает. Но они обе понимают, что он не договорил. Достать книгу — это лишь половина дела. Настоящий вопрос в том, что они будут делать, когда узнают всю правду. И смогут ли они, трое таких разных, таких чужих друг другу, выжить в этой игре, ставки в которой только что выросли до предела.

Глава 20. Костёр и Тень

Атмосфера в академии для Сары становится ещё более сюрреалистичной и удушающей. Теперь она — одна из немногих посвящённых, носительница страшной, тяжёлой тайны. Она ходит по тем же коридорам, сидит на тех же лекциях, но мир вокруг, кажется, смотрит на неё другими глазами. Теперь за каждым углом ей мерещатся заговоры, в каждом слишком любезном преподавателе она видит потенциального «Коллекционера», а в каждом тихом, незаметном студенте — шпиона, как Марк. Они с Кирой и Лиором теперь существуют в отдельной, невидимой для других, напряжённой реальности. Кира стала ещё более молчаливой и замкнутой, её единственная отчаянная надежда на спасение Эрика теперь — тончайшая, хрупкая нить, которую может оборвать любой неосторожный шаг. А Лиор… он изменился. Его привычная ледяная отстранённость сменилась напряжённой, как сжатая пружина, сконцентрированной решимостью.

Вечером он находит Сару в библиотеке. Она сидит в самом дальнем, пыльном углу, уставившись в раскрытый дневник Эрика Вэнса, но не видит букв. Перед её глазами стоит лицо Марка, искажённое ужасом, и вспышки чужих, горьких воспоминаний.

— Пошли, — говорит Лиор тихо, его голос — приказ, не допускающий возражений. Он возникает рядом с её столом бесшумно, как тень. — Нам нужно поговорить. И потренироваться.

Сара молча закрывает дневник и встаёт, следуя за ним. Они идут по пустым коридорам, освещённым лишь тусклыми лампами, которые отбрасывают на стены их длинные, искажённые тени.

— Я должен был сказать тебе раньше, — начинает он, не поворачивая головы. Его голос звучит ровно, но в нём нет прежнего металла. Есть лишь глубокая, застарелая усталость. — Обо мне и Корвусе.

— Должен был, — подтверждает Сара, её голос полон яда, который она даже не пытается скрыть. — Но ты предпочёл разыгрывать дешёвый спектакль с ложью, обвинениями и высокомерным молчанием.

— Это был не спектакль, — он резко останавливается и поворачивается к ней. Его лицо в полумраке кажется высеченным из серого гранита. — Это была необходимость. В таких операциях чем меньше людей знает, тем безопаснее. Мы не знали, кому можно доверять в этой академии, где у «Коллекционеров» есть свои глаза и уши. Особенно, когда в неё врывается неконтролируемая, шумная, как базарная торговка, первокурсница, которая размахивает своей силой направо и налево, подсвечивая себя на всех радарах. Ты была проблемой, Роман. Ты и сейчас проблема. Но теперь ты — наша проблема.

Она хочет съязвить, ответить колкостью на колкость, но его тон её останавливает. Он не обвиняет. Он констатирует факт. Сухо, как врач, ставящий диагноз.

— Корвус внедрён в их структуру уже больше года. Он рискует каждый день, каждую минуту. Каждая наша встреча, каждый обмен информацией — это хождение по лезвию ножа. Мы ищем не просто пешек, как Марк, которые ломаются от первого же нажима. Мы ищем верхушку. Тех, кто отдаёт приказы.

— Почему? — вырывается у Сары вопрос, который мучает её с самого начала. — Зачем вам это? Это работа тех, кто следит за порядком. Почему ты?..

Лиор на мгновение замолкает. Он смотрит куда-то сквозь неё, в своё тёмное прошлое, и его лицо на секунду становится уязвимым.

— Моя сестра, — говорит он наконец, и его голос становится глуше, теряет свою властность. — Её звали Лия. Она тоже была студенткой. Три года назад. Она была сильным Элементалем воды. Весёлая, яркая, до глупости доверчивая. Она пропала. Просто однажды не пришла на занятия. Администрация всё списала на несчастную любовь, на побег к какому-то парню. Год. Целый год мы с отцом искали её. Я бросил учёбу, искал везде. На Теневых рынках, у отступников… в каждой дыре этого мира.

Он делает паузу, и Саре кажется, что воздух вокруг него становится холоднее.

— Её нашли спустя ещё год. Точнее, то, что от неё осталось. В одной из заброшенных угольных шахт. Её использовали как «батарейку», пока она не превратилась в пустую оболочку. Я нашёл тех, кто это сделал. Мелких сошек, исполнителей. Они ничего не знали о заказчиках, о «Коллекционерах». С тех пор я ищу их. Это моя личная война. А Корвус… он тоже потерял своего лучшего ученика. Так что это — наше общее, неофициальное дело.

Лиор замолкает. И в этой звенящей тишине Сара впервые видит за ледяной, непробиваемой маской Куратора Аша нечто иное. Сломанного, одержимого жаждой мести человека, который посвятил свою жизнь этой отчаянной войне. И её ненависть к нему на мгновение сменяется чем-то другим. Странным, неудобным, почти болезненным, похожим на… понимание.

Они доходят до тренировочного зала. Того самого, где она потерпела унизительное поражение.

— Ты должна стать сильнее, — говорит Лиор, и его голос снова становится твёрдым, деловым, безэмоциональным. — Гораздо сильнее. И умнее. Твои грубые, прямолинейные методы больше не сработают. Против тех, с кем мы собираемся столкнуться, это — прямое самоубийство.

— И чему же ты меня научишь, великий и ужасный Куратор? — язвит она, инстинктивно пытаясь вернуть свою привычную броню сарказма, чтобы защититься от нового, сложного чувства.

— Для начала — почему твои детские фокусы на меня не действуют, — отрезает он. — Вставай в центр. Атакуй.

— Что?

— Ты слышала. Атакуй меня. В полную силу.

Сара колеблется. Но вызов брошен. Она концентрируется, собирает всю свою волю, всю свою застарелую злость в плотный, злой сгусток и посылает в него ментальный удар.

Он стоит неподвижно. Её сила ударяется о его ауру и… исчезает. Просто растворяется в ничто.

— Ещё, — командует он.

Она атакует снова. И снова. С каждым разом вкладывая всё больше ярости, до скрипа в зубах. Результат тот же. Это как пытаться закричать в абсолютном вакууме. Её сила просто перестаёт существовать, приближаясь к нему.

— Почему?! — кричит она в отчаянии, силы уже на исходе. — Почему ты неуязвим?!

Лиор закрывает глаза. И Сара чувствует это. Жар. Воздух вокруг него начинает медленно, но неумолимо нагреваться, искажаться, как над раскалённым асфальтом. Его аура, обычно холодная и сдержанная, начинает разгораться, становиться видимой, как тонкое, оранжевое пламя, окутывающее его тело.

— Атакуй сейчас, — говорит он тихо.

Она посылает ещё один, последний, отчаянный импульс. И в этот раз она видит, как её ментальный поток, тонкая тёмно-фиолетовая нить, приближается к нему и просто… сгорает. Испепеляется за долю секунды, не долетев до цели. Как мотылёк, наивно подлетевший слишком близко к пламени свечи.

— Ты чувствуешь? — спрашивает он, открывая глаза. В них, отражая невидимое пламя, пляшут оранжевые блики. — Твоя сила — это искра, сложная ментальная конструкция, сотканная из эмоций и воли. А моя воля, моя сущность — это чистый, первозданный огонь. Нельзя зажечь спичку в костре. Огонь просто поглощает её, делает частью себя.

Он гасит свою ауру. Жар мгновенно пропадает.

— Но это работает и в другую сторону, — продолжает он. — Твоя сила более тонкая. Более хитрая. Ты можешь то, чего не могу я. Проникать в чужие воспоминания, играть на эмоциях, создавать иллюзии.

Он начинает тренировку. И это не похоже ни на что, через что она проходила раньше. Он гоняет её по залу, заставляя атаковать, защищаться, уворачиваться от настоящих, а не тренировочных, огненных шаров. Но она чувствует, что он сдерживается. Он не использует и половины своей силы. Его атаки быстрые, но не смертельные. Его огонь обжигает, но не сжигает. Он словно жалеет её, играет с ней, как взрослая, опытная кошка с маленьким, глупым мышонком. И это бесит её сильнее всего.

— Хватит! — кричит она, отпрыгивая от очередного огненного сгустка. — Ты тренируешь меня или жалеешь, Аш?! Думаешь, я не справлюсь?!

— Я не хочу тебя покалечить, Роман. Ты нам ещё нужна целой, — его голос абсолютно спокоен.

— А я хочу, чтобы ты прекратил смотреть на меня, как на слабое место! Как на фарфоровую куклу! — выплёвывает она, её ярость достигает предела. — Дерись по-настоящему! Или боишься?!

В его глазах на мгновение вспыхивает настоящий, дикий огонь.

— Ты сама этого захотела.

И начинается настоящий ад.

Его скорость возрастает вдвое. Втрое. Огненные шары летят со всех сторон. Они уже не просто летят — они меняют траекторию в воздухе, преследуют её, как разумные, огненные бесы. Она едва успевает уворачиваться, её тело работает на чистых инстинктах, на адреналине. Он не даёт ей ни секунды на передышку, ни мгновения, чтобы собрать мысли для ментальной атаки. Он загоняет её в угол. Доводит до предела её физических и ментальных сил.

Вот он, последний удар. Огромный, пульсирующий огненный шар, размером с её голову, несётся прямо ей в грудь. Она понимает, что не успеет увернуться. Не успеет поставить щит.

Страх. Чистый, животный, первобытный. И он, как ключ, отпирает что-то глубоко внутри неё. То, что она так долго пыталась игнорировать. Она инстинктивно вскидывает руки для защиты, закрывая лицо. Но магия идёт не из них.

Её тень на каменном полу за спиной, отбрасываемая светом приближающегося огненного шара, вдруг оживает. Она искажается, становится объёмной, чернильно-чёрной, как пролитые чернила. И из этой тьмы выпрыгивает призрачный силуэт. Чёрный оцелот. Он соткан из чистого, живого мрака, и лишь его глаза горят потусторонним, изумрудным огнём.

Оцелот не блокирует огненный шар. Он прыгает на него, раскрывая пасть. И просто… поглощает. Втягивает в себя ревущее пламя, как воду, растворяя его в своей нематериальной, тёмной сущности без единого звука. И исчезает, снова становясь обычной, плоской тенью у её ног.

В зале воцаряется мёртвая тишина. Слышно только её собственное, сбитое, хриплое дыхание.

Сара смотрит на свои руки, потом на Лиора. Он стоит, глядя не на неё, а на то место, где только что был теневой зверь. Впервые за всё время их знакомства она видит на его лице не гнев, не презрение, а чистое, неподдельное изумление.

— Это тень, — шепчет он, медленно подходя к ней. — Твоя сущность — чёрный оцелот. Лунный ягуар.

Он подходит вплотную и смотрит ей в глаза. И в его взгляде — что-то новое. Что-то похожее на уважение.

— На тебя могут охотиться, Роман. Ты сильнее, чем кажешься.

Он замолкает, словно принимает какое-то важное, трудное для него решение.

— Я признаю, был неправ, — говорит он наконец, и эти слова даются ему с видимым трудом. — Твои методы… они могут быть полезны. Они могут быть тем самым непредсказуемым фактором, которого нам не хватает, — он делает паузу. — Нам нужна твоя помощь.

Впервые. Он просит её о помощи. И это звучит, как будто раскололся ледник.

— Я пытался проникнуть в «Лабиринт» после исчезновения сестры, — продолжает он. — Много раз. Но не смог. Библиотека не пускала меня. Она чувствует грубую, прямую, огненную силу. Но ты… твоя магия тоньше. Твоя суть — тень и обман. Возможно, она пропустит тебя.

Он снимает с шеи свой амулет. Кроваво-красный гранат, который в его руке кажется горячим, живым, пульсирующим сердцем.

— Возьми. Это может пригодиться тебе, если всё удастся.

Сара растерянно смотрит на камень.

— Он полностью заряжен. Моей силой. Моим огнём. Если там, внутри, станет опасно, если ты попадёшь в ловушку, — разбей его. Просто разбей о пол. Это даст тебе несколько секунд чистого, неконтролируемого пламени. Это будет твой щит. Или твоё оружие. Этого хватит, чтобы уйти.

Он вкладывает гранат ей в ладонь. Камень обжигает кожу. Это не просто артефакт. Это — часть его души. Часть его силы. Он отдаёт ей своё оружие. Этот жест — первое настоящее проявление доверия с его стороны. И, возможно, первый, хрупкий шаг от ненависти к чему-то совершенно другому.

Глава 21. Лабиринт

Следующие несколько дней — это лихорадочный, почти параноидальный поиск информации. Им нужна хоть какая-то зацепка, кроме сбивчивого, оборванного шёпота сломленного предателя. Они действуют по разным фронтам, превратившись в маленькую, нервную, подпольную ячейку заговорщиков. Кира, используя свои связи в мрачной среде старшекурсников, пытается между строк выудить слухи о «Книге Пустых Врат», но натыкается на стену молчания и испуганных взглядов. Лиор ночами пропадает в официальных, пыльных архивах академии, но всё тщетно. Сара же, как самое слабое и неприметное звено внутри академии, становится связующим элементом с внешним, ничего не подозревающим миром.

Она встречается с Лил и Робертом. Не на их обычной, теперь уже кажущейся небезопасной скамейке у озера. А в шумном, безликом фудкорте огромного торгового центра, где они могут затеряться в толпе, а их тихий, напряжённый разговор утонет в гуле сотен чужих голосов. Они тоже помогают, но результат — почти нулевой. Они приносят лишь обрывки, тени, слухи.

— Ничего, — разочарованно говорит Лил, отодвигая от себя почти нетронутый молочный коктейль. — Всё, что связано со словом «портал», относится либо к дешёвой научной фантастике, либо к мутной эзотерике для домохозяек. Никаких серьёзных упоминаний, которые бы не выглядели как бред сумасшедшего. Будто кто-то очень тщательно подчистил все официальные архивы много лет назад.

— Город молчит, — так же мрачно добавляет Роберт, сжимая в руке свой стаканчик с соком. — Птицы встревожены. Деревья… чувствуют что-то неправильное. Но ничего конкретного.

Сара слушает их, и её решимость только крепнет. Открытые источники пусты. Они вычищены. Значит, единственный путь — закрытый. Тайный. Тот, что скрыт в самом сердце «Веритас». Она благодарит друзей, обещает быть осторожной и прощается.

По дороге к академии Сара уже по привычке засовывает руку в карман своей кожаной куртки, и её пальцы натыкаются на гладкую, тёплую поверхность граната Лиора. Она достаёт его. Камень тяжело лежит на ладони, в его кроваво-красных, почти чёрных глубинах, кажется, пляшут крошечные, спящие искорки огня. Она сжимает камень в кулаке, и это ощущение живого тепла и скрытой, спящей мощи странным образом успокаивает её, придаёт уверенности.

«Что за бред? — мысленно обрывает Сара саму себя. — С каких это пор тебе нравятся его вещи? Его энергия?» Она задумывается. Это же не может быть… симпатией? Да и к кому? К Лиору? К этому высокомерному, заносчивому типу, которого она ещё неделю назад ненавидела до скрипа в зубах? Абсурд. Полный, унизительный абсурд. Она резко засовывает камень обратно в карман, но ощущение тепла на коже остаётся.

Поздний вечер. Академия почти вымерла. Большинство студентов либо заперлись в своих комнатах, либо сбежали в город. Идеальное время. Сара встречается с Лиором в условленном месте, в глубокой тени у входа в главную библиотеку. Он ждёт её, неподвижный, как статуя, и в его глазах плещется холодная решимость.

— Готова? — спрашивает он, его голос тих и глух.

— А у нас есть выбор? — отвечает она, стараясь, чтобы её голос звучал так же ровно и уверенно.

Они заходят внутрь. Главный зал библиотеки пуст. Лишь одинокая пожилая библиотекарша дремлет за своей кафедрой, её голова мелко кивает в такт собственному сопению. Они бесшумными тенями проскальзывают мимо неё, вглубь, в самую старую часть хранилища знаний. Сюда редко заходят даже старшекурсники. Здесь воздух густой от запаха пыли и старой, рассыхающейся бумаги, а книги на стеллажах, кажется, помнят времена, когда академия только строилась.

Лиор уверенно ведёт её к нужному стеллажу в секции «Забытых языков и мёртвых диалектов». Он находит нужную книгу — толстый том без названия, и толкает корешок. Раздаётся глухой, утробный скрежет камня о камень. И весь огромный стеллаж, как единое целое, медленно, без единого скрипа, отъезжает в сторону, открывая за собой тёмный, узкий проход. Они видят маленькую площадку и уходящую глубоко вниз винтовую лестницу. Воздух оттуда пахнет холодом, сыростью и ещё чем-то — озоном, как после близкого удара молнии.

Они спускаются вниз. Лестница кажется бесконечной. Их шаги гулко отдаются эхом, создавая иллюзию, что за ними кто-то идёт. Кажется, проходит вечность, когда они оказываются в небольшом круглом зале. И перед ними — главная дверь в «Лабиринт».

Она выкована из чёрного, не отражающего свет металла, без единого шва или заклёпки. На ней нет ни замка, ни ручки. Вся её поверхность покрыта сетью тончайших, едва светящихся голубым светом рун. А в центре — идеальный круг из полированного чёрного обсидиана. В нём, как в тёмном зеркале, отражаются их искажённые, бледные лица. На обсидиане выгравирован тонкий полумесяц с несколькими пятнышками, похожими на узор на шкуре леопарда.

— Здесь начинается самое сложное, — говорит Лиор. — Дальше я не проходил. Руны нужно деактивировать в строгой последовательности, но даже после дверь не открывалась. Если судить по записям, в последовательности я не ошибался.

Сара достаёт дневник, открывает нужную, замусоленную до дыр, страницу. Схема деактивации. Это похоже на сложнейшую музыкальную партитуру для сотен инструментов. Она делает глубокий вдох, пытаясь успокоить колотящееся, как сумасшедшее, сердце, и начинает. Прикасается к первой руне. Та вспыхивает ярче и гаснет. Ко второй. К третьей. Её пальцы летают по холодной, гладкой поверхности металла, она полностью погружена в процесс, в этот выверенный до миллиметра танец. Она чувствует, как Лиор стоит за её спиной, напряжённый, готовый в любой момент вмешаться, создать огненный щит. Одно неверное движение — и чары могут ударить по ним обоим.

Последняя руна. Она касается её. Вся сеть голубых огоньков вспыхивает, на мгновение ослепляя их, пробегает по всей двери… и гаснет, погружая их в почти полную темноту.

— Получилось! — выдыхает Сара, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота.

Но дверь не открывается. Она всё так же неподвижна, как и прежде.

— Об этом я и говорил… — Лиор подходит и с силой толкает дверь плечом. — Никакого эффекта.

— Не может быть! Я всё сделала правильно! По схеме!

Они стоят перед глухой, неприступной стеной. Их план, их единственная надежда, рухнул на самом последнем шаге. Сара в отчаянии и слепой ярости прижимается лбом к холодной двери.

— Да откройся ты, чёртова упрямая железка! — бормочет она, почти плача от бессилия, и с размаху бьёт ладонью прямо по холодному, гладкому обсидиану.

И в тот момент, когда её кожа касается символа, происходит нечто странное. Пятнышки на полумесяце на мгновение вспыхивают ярким, потусторонним, изумрудно-зелёным светом. Таким же, какой она видела во сне, в глазах чёрного оцелота.

Раздаётся глубокий, протяжный гул, который, кажется, исходит от самих стен, от самой земли. Будто пробудился древний, спавший веками, механизм. И тяжёлая, многотонная дверь бесшумно, как призрак, отъезжает в сторону, открывая за собой тёмный, дышащий древними знаниями проход.

— Она… — ошеломлённо шепчет Лиор, глядя то на её руку, то на открывшуюся дверь. — Она узнала тебя. Со мной это не работало. С Корвусом тоже.

Сара и сама в шоке. Она не понимает, что произошло, но времени на раздумья нет.

Они входят внутрь. И попадают в настоящее безумие. Это не библиотека. Это действительно Лабиринт. Бесконечные, уходящие во все стороны, пересекающиеся под немыслимыми углами коридоры. Стены от пола до высокого, теряющегося во мраке потолка состоят из книг. Нет ни каталогов, ни указателей, ни единой таблички. Некоторые коридоры широкие и светлые, освещённые парящими в воздухе светлячками. Другие — узкие, тёмные и жуткие, как щели в преисподнюю. Воздух здесь звенит от накопленных за тысячи лет знаний и необузданной магии.

— И как мы собираемся найти здесь одну-единственную книгу? — спрашивает Лиор. — Мы можем бродить тут веками и умереть от старости.

— Я… я не знаю, — растерянно отвечает Сара. Но она чувствует что-то. Какая-то невидимая, тонкая нить тянет её вглубь, в один из самых тёмных и узких проходов. — Кажется, мне туда.

Она идёт, повинуясь этой странной, иррациональной интуиции, почти наощупь. Лиор следует за ней, его ладонь, на которой тлеет маленький, трепещущий огонёк, служит им единственным факелом. Они выходят в небольшой круглый зал.

Здесь.

Сара подходит к стеллажу, её сердце колотится в предвкушении и страхе. Она начинает читать выгравированные названия на корешках древних фолиантов, и по её спине пробегает холодок. «Высшая некромантия». «Запретные ритуалы». «Трактат о подчинении высших сущностей». И вот она. Неприметная, в переплёте из тёмной, почти чёрной, гладкой кожи, без единого названия. Но Сара чувствует исходящую от неё тёмную, вязкую, пульсирующую энергию. Она берёт её в руки, книга тяжелая и холодная, как надгробный камень, и открывает. Первая же страница, написанная каллиграфическим почерком кроваво-красными чернилами, подтверждает её догадку: «Трактат о создании и стабилизации Пустых Врат между мирами».

— Нашла, — шепчет она, её голос тонет в вязкой тишине.

Они жадно, торопливо пролистывают книгу, их тени пляшут на стенах от дрожащего огонька на ладони Лиора. Тут детальное описание ритуала. И три ключевых компонента, три столпа, на которых держится портал: «Якорь» — могущественный, древний артефакт, способный пробить и удержать ткань реальности. «Батареи» — живые маги с чистым, сильным, врождённым даром, чья жизненная и магическая энергии будут питать портал. И «Хранитель Портала» — человек с уникальным, крайне редким даром пространственного восприятия, архитектор, способный «закрепить» портал в любом мире, чтобы тот не схлопнулся и не уничтожил всё вокруг.

В книге даже есть список известных «Хранителей» за последние пятьсот лет и, кажется, тот пополняется сам собой. Большинство имён зачёркнуты. Осталось лишь одно. Последний из ныне живущих. Сэмюэль Вонг.

— Сэм… — повторяет Сара, и это чужое имя кажется ей смутно знакомым, будто она слышала его совсем недавно, но не может вспомнить, где.

Она уже собирается закрыть книгу, но её взгляд цепляется за соседний стеллаж. На нём стоят толстые фолианты. «Протоколы совета Веритас».

— Подожди, — говорит Сара Лиору.

Движимая тем же необъяснимым, интуитивным импульсом, она берёт один из томов. На нём вытиснена дата примерно пятнадцать лет назад. Она открывает его на случайной странице и видит список членов совета, скользит по нему взглядом, читая незнакомые, вычурные фамилии, и замирает.

Её собственное сердце, кажется, останавливается, а потом с оглушительным стуком проваливается куда-то в пропасть.

Маргарита Роман. Имя её бабушки.

Напротив имени — короткая, скупая, написанная другим почерком, пометка: «Покинула совет по личным причинам. Проект «Печать наследия» закрыт».

Это не может быть совпадением. Это не может быть просто сном. Сара стоит, оглушённая, глядя на имя, которое все так старательно пытались стереть из её памяти. Мир вокруг неё сужается до этих двух коротких, роковых строчек. Она не слышит, как Лиор что-то спрашивает, как он обеспокоенно берёт её за плечо, думая, что ей стало плохо от энергии этого места. Но всё абсолютно иначе.

Глава 22. Выбор сестры

Ночь после «Лабиринта» не приносит сна. Она приносит лишь лихорадочное, рваное полузабытье. Сознание Сары — это разбитое зеркало, в осколках которого попеременно, хаотично отражаются то древние страницы «Книги Пустых Врат», то имя, выведенное чётким шрифтом — Сэмюэль Вонг, то, снова и снова, с навязчивостью маятника, одно — Маргарита Роман. Проект «Печать наследия». Что это значит? Какая печать? Какое наследие? Вопросы без ответов роятся в её голове, как тёмный, беспокойный улей. Образ бабушки, такой живой, такой реальный во сне, теперь кажется призрачным, ускользающим. Она чувствует, что ключ ко всему — к её необузданной силе, к её прячущейся в тени сущности, к тому, почему древняя дверь «Лабиринта» открылась именно ей — лежит там, в этом заблокированном, запечатанном кем-то прошлом.

Весь следующий день в академии Сара движется, как зомби в густом тумане. Она сидит на лекциях, но не слышит ни слова. Мир сузился до двух имён: Маргарита и Сэмюэль. Всё остальное — просто белый шум, раздражающие помехи. Она машинально отвечает на какие-то вопросы, что-то пишет в тетради, но её разум далеко, он бродит по тёмным коридорам прошлого и настоящего, пытаясь связать воедино разорванные нити. Она чувствует на себе обеспокоенный взгляд Киры и тяжёлый, наблюдающий — Лиора. Они знают, что с ней что-то не так, но не трогают её. Ждут, когда она сама вынырнет из своего омута.

Вечером, после последней пары, когда студенты шумной, беззаботной толпой высыпают из аудиторий, Лиор подходит к ней. Он материализуется рядом так же тихо, как тень.

— Мы идём, — говорит он коротко, без предисловий. Его голос вырывает её из транса.

— Куда? — безразлично спрашивает она. У неё нет сил даже на привычный сарказм.

— Смотреть. Наблюдать. Собирать информацию, — отвечает он. — Теперь мы знаем, кто он и где живёт.

Лиор не ждёт её согласия. Просто идёт к выходу, уверенный, что она последует. И она, как во сне, подчиняется.

Они едут на обычной, полупустой городской маршрутке, стараясь затеряться в толпе уставших после рабочего дня людей. Лиор молчит всю дорогу, смотрит в окно на проплывающие огни города. Когда выходят, он ведёт её по незнакомым, тихим улочкам элитного пригородного района. Дома здесь — не дома, а современные, бездушные крепости. Высокие заборы, сверкающие в темноте глазки камер слежения, идеальные, будто искусственные, газоны. Это мир богатых, успешных, благополучных.

Они останавливаются напротив одного из таких домов. Современный, футуристичный, состоящий из стекла, тёмного бетона и острых углов, он больше похож на арт-объект или музей, чем на жилище.

— Это его дом, — тихо говорит Лиор, укрываясь в глубокой тени гигантских декоративных туй, которые растут вдоль забора. — Сэмюэль Вонг. Мы просто посмотрим, кто к нему приходит и уходит. Никаких глупостей, Роман. Никаких необдуманных действий. Просто наблюдение. Ясно?

Сара рассеянно кивает, её разум всё ещё где-то далеко, в лабиринтах прошлого. Она смотрит на этот чужой, холодный, идеальный дом, и внутри нарастает глухое, иррациональное раздражение.

Они ждут. Десять минут, двадцать, которые кажутся вечностью. Ветер пробирает до костей. И тут стеклянная входная дверь дома бесшумно отъезжает в сторону.

На ярко освещённую террасу выходит мужчина. Элегантный, уверенный в себе, с обаятельной, располагающей улыбкой. Тот самый, Сэмюэль Вонг.

А за ним, весело смеясь, выходит девушка. Она поправляет свои длинные, идеально уложенные светлые волосы. На ней дорогое кашемировое пальто кремового цвета. Она что-то говорит Сэму, и он тоже смеётся. На прощание она легко целует его, положив руку ему на грудь.

Сара смотрит на эту счастливую, безмятежную, глянцевую сцену. И мир вокруг неё сначала трескается, как стекло под ударом, а потом с оглушительным, немым грохотом рушится, погребая её под своими обломками.

Это её сестра. Диана.

«Сэм». Теперь Сара вспоминает. То самое имя, которое Диана несколько дней назад ворковала по телефону, закрывшись в своей комнате. Её новый «идеальный парень». Её очередное завоевание.

Кровь отходит от лица, оставляя после себя ледяную пустоту. В ушах звенит. Бабушка. «Печать наследия». «Книга Пустых Врат». Портал. «Батареи». Элли. И её сестра. Её родная сестра. Целующая человека, который является ключом ко всему этому кошмару. Все эти точки в её сознании соединяются в одну, уродливую, чудовищную, немыслимую картину.

— Сара… — начинает Лиор, заметив её состояние, его голос звучит встревоженно. — Сара, стой. Что такое? Не смей. Нам нужно всё обдумать.

Но она его уже не слышит. Инстинкт. Ярость. Страх за сестру — или за себя? — топят её, вытесняя всё остальное. Она вылетает из своего укрытия, как стрела, и несётся через тихую, освещённую фонарями улицу, прямо к Диане, которая как раз, помахав на прощание Сэму, идёт к припаркованной у обочины машине.

— Диана!

Диана вздрагивает от неожиданности и оборачивается. Увидев Сару, бледную, как смерть, с горящими безумным огнём глазами, она хмурится.

— Сара? Что ты здесь делаешь? Какого чёрта? Ты что, следила за мной?!

— Что происходит?! — кричит Сара, подбегая к ней. Она хватает сестру за рукав её дорогого пальто. Ткань на ощупь мягкая и тёплая, и этот контраст с ледяным ужасом внутри Сары кажется кощунственным. — Кто этот человек?! Что ты с ним делаешь?! Ты знаешь, кто он на самом деле?!

— О чём ты вообще говоришь? Успокойся! Пусти! — Диана пытается вырваться, её лицо искажает недоумение и раздражение. — Это Сэм, я тебе о нём рассказывала. Что за очередная истерика?

И тут её взгляд перемещается, фокусируясь на чём-то за спиной Сары. Она видит Лиора, который как раз, не торопясь, пересекает улицу и подходит к ним.

Лицо Дианы мгновенно меняется. Раздражение исчезает. Вместо него на её губах появляется медленная, хитрая, понимающая улыбка. Она смотрит не на Сару, а на Лиора, с интересом оценивая его с головы до ног — его рост, неброскую одежду, красивое, мужественное лицо. Она полностью, демонстративно, игнорирует гнев Сары.

— О-о-о, — тянет Диана, и её голос становится медовым. — А я-то думаю, что за драма на пустом месте. Сарочка, так ты наконец-то завела себе парня? И даже не познакомила? Какой красавчик. И вкус у тебя, оказывается, есть.

Сара замирает. Она смотрит на хитрую улыбку сестры, потом на абсолютно непроницаемое, каменное лицо Лиора, который, разумеется, всё это слышал. Земля снова уходит у неё из-под ног. Её сестра только что ляпнула самый лютый, самый неуместный, самый унизительный бред, который только можно было придумать в этой ситуации.

— Он не мой парень! — шипит Сара, чувствуя, как горят её щёки. Она отпускает рукав Дианы. — Речь не об этом! Речь о нём! — Сара указывает на дом Сэма. — Ты знаешь, что твой «идеальный парень» помогает похищать людей?! Что он связан с исчезновением студентов из моей академии?!

Это, наконец, пробивает броню беззаботности Дианы. Её игривая улыбка гаснет. Лицо становится серьёзным, испуганным. Она смотрит на Сару, потом на Лиора, потом снова на Сару.

— Откуда ты… почему ты…

Она замолкает. Кусает свои идеально очерченные губы, её взгляд бегает. А потом её плечи опускаются. Маска безупречности спадает, и Сара впервые за много лет видит свою сестру — не идеальную, глянцевую куклу, а просто напуганную до смерти девушку.

— Я знаю, что что-то не так, — шепчет Диана, её голос дрожит. — Я знаю, что он во что-то втянут. Но он… он не такой, как все. Он другой.

— Что значит «другой»? — спрашивает Лиор, его голос спокоен, но настойчив.

— Он… он мне рассказал. Не всё, конечно. Сказал, что его шантажируют. Какие-то очень страшные, могущественные люди. У него есть дочь от первого брака. Маленькая девочка, Эмили. Они угрожают убить её, если он им не поможет. Он… он архитектор, он умеет как-то работать с пространством, я не до конца понимаю… Он помогает им поддерживать… что-то. Какой-то переход. В обмен на безопасность своей дочери.

Сара смотрит на сестру, на то, как по её щекам, размазывая дорогую тушь, катятся слёзы, и чувствует то, чего никак не ожидала почувствовать. Не злость. Не презрение. А… укол жалости. Впервые ей становится жаль свою идеальную, сильную, всегда всё знающую сестру, которая, оказывается, тоже попала в ловушку.

— Он хороший человек, Сара, — плачет Диана, хватая её за руки. Её хватка отчаянная. — Правда. Он запутался, он в аду, он ненавидит каждую секунду того, что делает! Он пытался отказаться, но они… они прислали ему фотографию его дочери на детской площадке. С красным крестом на её лице. Что ему было делать?!

Она смотрит на Сару умоляющим, почти безумным взглядом.

— Я тебя прошу… не сдавай его. Не говори никому. Они убьют его. Они убьют его дочку. Пожалуйста, Сара! Ради всего святого, не делай этого!

Сара стоит, как громом поражённая, не в силах пошевелиться. Перед ней — невыполнимый, чудовищный выбор. Спасти невинных студентов, таких как Элли, таких как Эрик. Или прикрыть человека, которого, кажется, искренне любит её сестра, и, возможно, спасти жизнь маленькой, ни в чём не повинной девочки. Сара поднимает глаза и встречается взглядом с Лиором. Он молчит, не давит, не советует. Он просто смотрит на неё, ожидая её решения. А она не знает, что делать дальше.

Глава 23. Наживка

Сара не помнит, как они добираются до скамейки в небольшом, пустынном сквере, затерянном между безликими высотками. Её буквально ведёт Лиор, его хватка на её плече — крепкая, уверенная, единственное, что не даёт ей рухнуть на мокрый асфальт. Диана, всхлипывая и спотыкаясь на своих нелепых в этой слякоти дизайнерских каблуках, плетётся рядом. Они опускаются на холодное, влажное дерево скамьи, скрытой от посторонних глаз под тёмной кроной старого дуба. Тишина. Только далёкий, приглушённый гул города и тихие, рваные всхлипы её сестры, которые кажутся в этой тишине оглушительными.

Ночь проходит в каком-то лихорадочном, сюрреалистичном бреду. Диана, окончательно сломавшись, рассказывает всё, что знает. Её идеальная, глянцевая маска безупречности разбита, и под ней — просто напуганная, отчаявшаяся, влюблённая девушка, которая оказалась в чужой, страшной игре. Она рассказывает про странности Сэма, про его внезапные исчезновения по ночам, про его панические атаки, которые он списывал на стресс на работе. Про тот день, когда он, бледный как полотно, показал ей ту самую фотографию его маленькой дочери с жирным красным крестом на её улыбающемся лице. Она рассказывает, а Сара и Лиор молча слушают. Сара слушает, и её кипящая ярость на сестру, на её слепоту, на её эгоизм, медленно остывает, уступая место чему-то новому и неудобному — смеси острой жалости и мрачного, тяжёлого понимания. Диана не злодейка. Она просто ещё одна жертва, попавшаяся в ту же паутину, только с другой стороны.

Лиор слушает, его лицо непроницаемо, но Сара, сидящая рядом, видит, как напрягаются мышцы на его челюсти, как его взгляд, устремлённый в темноту, становится ещё более твёрдым и холодным. Он — судья. А её сестра и её возлюбленный — подсудимые, чью судьбу им сейчас, здесь, на этой мокрой, забытой богом скамейке, предстоит решить. Абсурд.

— Они убьют его, — шепчет Диана, когда её сбивчивый, путаный рассказ иссякает и превращается в тихое, безнадёжное бормотание. — Если они узнают, они убьют его и Эмили.

Лиор молчит. Он смотрит на Сару, давая понять, что ход — за ней. Это её семья. Её проблема. Её выбор.

Сара делает глубокий, дрожащий вдох, впуская холодный, пахнущий недавним снегом и гнилой листвой воздух. Внутри неё борются два зверя. Один, яростный и мстительный, хочет сдать Сэма со всеми потрохами. Сжечь его. Уничтожить. Заставить его заплатить за Элли, за Эрика, за всех них. Но другой, более холодный и расчётливый, шепчет иное. Сэм — не враг. Он — оружие. Он — ключ. Единственный проклятый, сломанный ключ, который у них есть.

— Мы не будем его сдавать, — наконец произносит она, и от её собственных слов у неё по коже бегут мурашки. Она видит, как Диана вскидывает на неё заплаканные, полные надежды глаза. — Мы будем его использовать.

— Сара! — выдыхает Диана, её лицо искажает смесь облегчения и нового ужаса.

— Он — наш единственный вход, — продолжает Сара, повторяя мысль, которую она прочитала в молчаливом, выжидающем взгляде Лиора. — Наш единственный шанс добраться до «Коллекционеров». Он должен стать нашим двойным агентом.

— Но они убьют его! Они убьют Эмили! — снова шепчет Диана, её надежда гаснет.

— А если мы ничего не сделаем, — подхватывает Лиор, его голос спокоен и твёрд, — они убьют других. А потом, когда Сэм станет им не нужен, уберут и его с дочерью как ненужных свидетелей. У него нет хорошего выбора, Диана. Есть только плохой и очень плохой. Мы предлагаем ему единственный возможный шанс. Шанс на спасение.

Сара поворачивается к сестре и, к собственному удивлению, берёт её за холодные, дрожащие руки.

— Помоги нам, Ди, — говорит она, и в её голосе впервые за много лет нет ни сарказма, ни злости. Только отчаянная, почти ломающаяся просьба. — Устрой нам с ним встречу. Иначе погибнут многие.

Диана медленно, неуверенно кивает.

— Я провожу вас до дома, — говорит Лиор и поднимается со скамейки.

Они идут втроём по пустынным улицам. Диана всё ещё всхлипывает, но уже тише. Сара молчит, переваривая чудовищность всего произошедшего и своего собственного жестокого решения. Они доходят до подъезда.

— Завтра утром, — говорит Лиор, останавливаясь. — Я свяжусь с тобой. Будь готова.

Он кивает Диане и вновь смотрит на Сару. Один долгий, тяжёлый взгляд, в котором нет ни упрёка, ни осуждения. Только мрачная решимость. Затем он разворачивается и уходит, его тёмная фигура быстро растворяется в ночи.

Сара смотрит ему вслед, пока он полностью не исчезает из виду. Она стоит под тусклым светом фонаря, чувствуя, как на неё наваливается тяжесть всего мира. Она всё ещё не доверяет Лиору до конца. Она всё ещё злится на него за его ложь, за его высокомерие. Но сейчас, в эту минуту, её переполняет другое, совершенно новое и пугающее чувство. Странная, непрошеная благодарность. Она думает о том, смогла бы она выдержать всё это, если бы его не было рядом. И, к своему ужасу, ей кажется, что ответ — нет.

Встречу назначают на следующий день. Диана, опухшая от слёз, но собравшая всю свою волю в кулак, вызванивает Сэма и просит о срочной, неотложной встрече в уединённом кафе на окраине города.

Они сидят за самым дальним, пыльным столиком у окна. Сэм выглядит ещё более уставшим и измотанным. Под его умными, проницательными глазами — тёмные круги. Он нервно теребит край бумажной салфетки, глядя на заплаканную Диану, и не замечает, как за соседний столик, спиной к ним, садятся Сара и Лиор.

— Ди, что случилось? Они что-то сделали? Они угрожали тебе? — его голос полон искренней, неподдельной тревоги за неё.

— Нет… Сэм, нам нужно поговорить… — начинает Диана, но её голос срывается.

И в этот момент Сара встаёт и подходит к их столику.

— Здравствуйте, мистер Вонг. Моя сестра немного расстроена. Позвольте, я объясню, что происходит.

Сэм резко поднимает голову. В его глазах — шок, а затем — ледяной, всепоглощающий ужас. Он понимает, что это не случайность. Что она всё знает.

— Кто вы такие? Уходите! — шипит он, его рука тянется к телефону на столе.

— Я бы не советовала, — тихо говорит Сара. Она садится напротив него, её движения спокойны и выверены. Лиор остаётся стоять у них за спиной, как тёмный, молчаливый страж, отрезая путь к отступлению. — Мы знаем всё. Про «Коллекционеров». Про портал. Про то, как вы им помогаете. И про вашу дочь. Эмили. Второклассницу из частной школы «Гринвуд».

Последняя фраза, названная школа, действует, как удар под дых. Сэм бледнеет, его рука замирает.

— Мы не хотим вам вреда, — продолжает Сара, и её голос становится мягким, вкрадчивым, гипнотическим. Она смотрит ему прямо в глаза, начиная плести свою невидимую, тонкую паутину. — Наоборот. Мы хотим вам помочь. Вы — их пленник. Такая же жертва, как и те студенты, которых они похищают. Мы даём вам шанс всё исправить. Спасти свою дочь. По-настоящему, а не откупаться от них чужими жизнями.

Он смотрит на неё с недоверием и животным страхом. Он колеблется, ищет подвох.

И тогда Сара делает то, что решила ещё ночью. Она не будет ломать его волю. Она даст ему то, чего он лишён. Надежду.

Она не внушает ему приказ. Она проникает в его сознание и находит там образ его маленькой дочери. Её смех. Её тепло. Его безграничную любовь к ней. И она многократно, бережно усиливает эти чувства, вытесняя ими липкий, парализующий страх. Она заставляет его почувствовать, что борьба за неё — это единственно правильный, единственно возможный путь.

А затем… Сара даёт ему уверенность. Она внушает ему чувство абсолютной, непоколебимой веры. Веры в них. В неё. В то, что только они — его единственный шанс на спасение. Что она сможет защитить его дочь лучше, чем кто-либо другой.

Диана, сидящая рядом, смотрит на сестру во все глаза. Она впервые видит её силу в действии. Она видит, как меняется лицо Сэма. Как страх и недоверие сменяются отчаянной, почти религиозной решимостью. Она видит, как её младшая, вечно колючая, неправильная сестра подчиняет себе волю взрослого, умного мужчины буквально за несколько фраз. И в её глазах — смесь ужаса и восхищения.

— Что… — голос Сэма дрожит, но уже не от страха, а от решимости. — Что я должен делать?

Победа.

План простой и до безумия рискованный. Сэм сообщает своим «хозяевам», что у него есть новый идеальный «образец» — сильная, но нестабильная девушка. Идеальная кандидатура, которая заранее знает, что происходит.

Этой «наживкой» становится Кира. Она соглашается не раздумывая, с холодным блеском в глазах.

— Ради Эрика, — только и говорит она.

Операция начинается через два дня. Вечер. Небольшой, ничем не примечательный фургон, набитый технической аппаратурой, стоит в тёмном, неприметном переулке недалеко от академии. Внутри — Сара и Лил, которую они привлекли как сверхчувствительный «магический радар». На нескольких экранах — зернистые, чёрно-белые изображения с миниатюрных камер, которые Роберт смог закрепить на ветвях деревьев вокруг условленного места. Лил с закрытыми глазами. Сара сидит перед главным монитором, в её ухе миниатюрный, почти невидимый наушник с микрофоном. Она — мозг и нервный центр операции. Она на связи с Кирой.

— Я на месте, — раздаётся в ухе спокойный, ледяной голос Киры. — Никого нет. Холодно.

— Вижу тебя, — отвечает Сара, всматриваясь в чёрно-белое изображение на экране. Кира, в роли беззащитной студентки, «случайно» задержавшейся после библиотеки, медленно идёт по пустынной аллее парка, кутаясь в свой длинный чёрный плащ. — Роберт и Лиор на позициях, в ста метрах от тебя. Ты не одна.

Минуты тянутся, как вечность. Сара чувствует, как по вискам медленно струится пот. Это её план. Её решение. Её ответственность.

— Кто-то идёт, — внезапно шепчет Кира в микрофон. Её голос тих, как шелест сухих листьев. — Двое. В тёмных плащах. Не вижу лиц.

— Поняла, — так же тихо отвечает Сара. Её ладони становятся влажными. — Начинай.

Сара замолкает. Теперь она — только слух и зрение. Она видит на мониторе, как две тёмные, высокие фигуры материализуются из теней деревьев и преграждают Кире путь.

В наушнике раздаётся голос Киры, но он адресован уже не ей. Он звучит испуганно, растерянно, чуть выше, чем обычно. Идеальная игра.

— П-простите? Я что-то нарушила?

В ответ доносится глухой, неразборчивый, шипящий голос одного из мужчин.

— Вы… вы кто? Я просто иду домой, — лепечет Кира, делая шаг назад.

— Студентка Кира Фрост? — произносит второй голос, более чёткий и холодный. — Вы нарушили протокол безопасности кампуса. Пройдёте с нами для разбирательства.

— Разбирательства? Я ничего не сделала! Куда вы меня ведёте? — в её голосе звенят панические нотки.

Сара сжимает кулаки до побелевших костяшек. Кира — великолепная актриса.

— Лиор, Роберт, — шепчет Сара в другой микрофон. — Началось. Двигайтесь за ними. Не теряйте из виду ни на секунду.

Сара видит на мониторе, как две тёмные фигуры берут Киру под руки и уводят вглубь парка, прочь от освещённых аллей, в сторону заброшенного старого фонтана. И как две другие тени, Лиор и Роберт, начинают бесшумное, как призраки, преследование.

В наушнике тишина. Слышно только шуршание шагов и тяжёлое, испуганное дыхание Киры.

— Куда мы идём? Здесь же ничего нет! — вдруг восклицает она. — Что… что это такое?

— Лил, ты что-то чувствуешь? — быстро спрашивает Сара.

— Да, — отвечает Лил, не открывая глаз, её лицо сосредоточенно и бледно. — Очень сильный, резкий всплеск. Искажение пространства. Магия нестабильная.

— Что… что вы собираетесь делать?! Нет! Не трогайте меня! Проверка?! Какая…

Голос Киры обрывается. Вместо этого в наушнике раздаётся резкий, искажённый помехами, оглушительный вскрик. А потом — тишина. И только ровный, бездушный белый шум, похожий на шипение змеи.

— Кира! — кричит Сара в микрофон. — Кира, ответь мне! Кира!

Тишина. Связь оборвалась.

— Лиор! Роберт! Что происходит?! Вы их видите?! Что там у вас?!

— Нет! — раздаётся в ответ яростный, сбитый с дыхания голос Лиора. — Они исчезли! Просто растворились в воздухе! Здесь ничего нет! Никакого портала! Чёрт! Это была ловушка! Они знали!

Сара смотрит на экраны мониторов. На них — пустая аллея у старого, заброшенного фонтана, над которым медленно кружатся снежинки. Она срывает наушник, в котором всё ещё громко шипит белый шум.

Ловушка захлопнулась. Но попались в неё они сами. Всё пошло не по плану.

Глава 24. Логово Зверя

Сара лежит в своей кровати с широко открытыми глазами, её взгляд устремлён в потолок, на котором пляшут тревожные, искажённые тени от уличных фонарей. Она снова и снова, до тошноты, до пульсирующей, острой боли в висках, слышит этот пронзительный, оборвавшийся крик в своей голове. Крик Киры. И оглушительное, звенящее шипение белого шума. Провал. Это был её план. Её решение. Её ответственность. И она, ослеплённая своей самоуверенностью, отправила Киру — своего временного, колючего, но всё же союзника, — прямо в лапы монстров.

Чувство вины — холодное, тяжёлое, как могильная плита, — давит на неё, не давая дышать, вжимая в матрас. Она прокручивает в голове каждый шаг, каждое слово, каждую секунду провалившейся операции, ища ошибку. Но ошибка была в самой идее. В её гордыне. Она думала, что сможет их переиграть. А они играли в совершенно другую игру, по другим, неведомым и жестоким правилам. И они были на шаг впереди.

Утро приносит лишь головную боль и привкус желчи во рту. Она не может есть. Даже не заходит на кухню, слышит оттуда приглушённые, встревоженные голоса родителей, но мысль о том, чтобы сесть с ними за один стол, изображать «нормальность», кажется кощунственной. Мать суетится, гремит посудой.

Сара молча стоит в коридоре, натягивая свои кеды. Она смотрит на плотно закрытую дверь в комнату Дианы. Сестра заперлась там ещё с ночи. Она не выходит. Ей тоже нелегко. Её мир тоже рухнул, только иначе — её идеальный принц оказался пешкой в игре чудовищ. Но сейчас Саре нет дела до переживаний сестры. Её собственный мир горит, и она сама поднесла к нему спичку.

— Сара, ты хотя бы выпей чаю! — доносится с кухни голос матери.

— Я не хочу.

Она выходит из квартиры, не оборачиваясь. Она больше не может находиться в этой гнетущей атмосфере фальшивой нормальности, она душит её.

Телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Лиора. Короткое, как удар ножа.

«Я внизу. Выходи».

Она спускается по лестнице, чувствуя, как дрожат колени. Лиор ждёт её у подъезда, прислонившись к кирпичной стене. Он тоже не спал. Под его глазами залегли тёмные, почти чёрные тени, а лицо кажется ещё более резким и осунувшимся, словно высеченным из камня.

— С Сэмом и его дочерью всё в порядке, — говорит он вместо приветствия. — С ними Лил и Роберт.

Сара вздрагивает. Она так была поглощена своей виной за Киру, что совсем забыла о них. Она втянула в этот ад ещё и своих друзей. Своих нормальных друзей, которые мечтали о галереях и веб-дизайне. Что, если похитители решат убрать свидетелей и всё-таки нагрянут в дом Сэма?

— Они не бойцы, Лиор, — шепчет она, её голос дрожит.

— Я знаю. Но они — единственные, кому мы можем сейчас доверять, — ровно отвечает он, затем достаёт свой телефон и набирает номер.

Он говорит тихо, но Сара слышит обрывки фраз. И она узнает этот скрипучий, птичий голос, доносящийся из динамика. Голос Корвуса.

— …они знали. Это была ловушка, подстроенная под нас, — говорит Лиор.

— Я предупреждал тебя! — доносится раздражённый голос Корвуса. — Теперь они знают о тебе. Ты себя раскрыл.

— Мне нужна информация. Место следующей встречи. Хоть что-нибудь!

— Ничего, — отрезает Корвус, и его голос становится холодным, как лёд. — Наше сотрудничество окончено. Дальше ты один. Не связывайся со мной. Это слишком опасно для меня.

Короткие гудки.

Лиор медленно опускает телефон. Его лицо — маска из камня, но Сара видит, как напряглась мышца на его челюсти. Их источник информации, их глаз «внутри» — только что от них открестился. И сделал он это из-за неё. Из-за её глупой, самоуверенной, детской ловушки.

Лиор выбрал Сару. Он выбрал спасти её, свою несносную подопечную, вместо того, чтобы сохранить свою связь с Корвусом. Он поверил в неё, а она подвела не только его, но и всех.

Эта мысль становится последней каплей. Чувство вины захлёстывает её с головой, отнимая остатки сил.

— Мне нужно… — бормочет она, отступая на шаг. — Мне нужно побыть одной. Подумать.

Ей нужно убежать. От него. От его молчаливого упрёка. От собственной ничтожности.

— Мне надо идти, — говорит она и разворачивается, чтобы сбежать. Куда угодно.

— Стой.

Его рука перехватывает её запястье.

— Нет, — говорит он тихо, но в его голосе звенит сталь. — Ты никуда не пойдёшь. Не сейчас. Если ты отступишь сейчас, если ты позволишь этой вине себя сожрать, то всё было зря. Понимаешь? Это будет конец.

Сара пытается вырваться, но не может.

— Это я виновата! — кричит она, и её голос срывается, в нём звенят слёзы, которых она не позволяет себе пролить. — Я! Это был мой план! Моя самонадеянность!

— Да, это был твой план, — ровно отвечает он, не отпуская её. — И он почти сработал. Мы знаем, что они используют порталы, чтобы запутать следы. Мы знаем, что они боятся утечки информации. Мы теперь знаем, на что они способны. Это не провал, Роман. Это — цена за информацию. А теперь соберись.

Она перестаёт вырываться, её плечи опускаются. Лиор отпускает её руку.

— Корвус… — начинает он, глядя куда-то в пустоту. — Он рассказывал, что раз в неделю бывает в том месте. Его вызывают по-особенному: приходит сообщение о времени и месте, где он должен открыть дверь и пройти сквозь «искажение». Персональный, временный портал.

Сара слушает его, и в её голове, опустошённой отчаянием, начинает зарождаться новая, безумная идея.

— У нас нет возможности переместиться через портал, зато… — начинает Сара, и уверенность пронзает её, как удар молнии. — Лиор, поехали.

— Куда?

— К Сэму. Знаю, ты говорил, что идти прямо в логово зверя слишком рискованно, но у нас уже нет выбора. Всё или ничего.

Она вызывает такси, не давая ему опомниться. Он смотрит на неё, и в его глазах — смесь удивления и понимания. Он не задаёт вопросов. Просто садится в подъехавшую машину вслед за ней. Всю дорогу она молчит, но её мозг лихорадочно работает, складывая кусочки мозаики.

Они выходят из машины и осторожно подходят к дому. Снаружи всё тихо, но Сара видит это. Невидимую, дрожащую плёнку энергетического барьера, которую создала Лил, похожую на марево в жаркий день. И она чувствует, как от деревьев в саду исходит глухая, предупреждающая враждебность. Роберт тоже начеку.

Лил открывает им дверь, и на её лице — огромное облегчение.

— Мы так волновались! Мы чувствовали… всплеск.

В гостиной, на полу, сидит Роберт и маленькая девочка лет семи с большими карими глазами. Эмили, дочь Сэма. Они строят башню из кубиков, и девочка заливисто смеётся, когда башня рушится.

— Всё в порядке, — тихо говорит Роберт, поднимаясь им навстречу. В его глазах — недетская серьёзность. — Ночью было несколько «прощупываний». Кто-то пытался ментально просканировать дом. Лил их отсекла.

Сам Сэм выходит им навстречу из кухни. Он бледен, но решителен.

— Я знаю, что вы хотите спросить, — говорит он, не дожидаясь их вопросов. — Где может быть их логово. Я думал всю ночь. Я не создавал им новое место. Я лишь стабилизировал и расширил для них старый, уже существующий пространственный карман. Их база находится под землёй. В старых городских коммуникациях. Есть только одно место, достаточно большое и изолированное, с нужной энергетикой. Заброшенная станция метро. Проект заморозили из-за нестабильности грунта. Я как раз занимался её консервацией. Я знаю там каждый коридор.

Они спускаются туда через замаскированный служебный люк в одном из заброшенных железнодорожных депо. Лиор, Сара и Сэм, который вызвался быть их проводником. Место пропитано тьмой, страхом и запахом тлена. Воздух тяжёлый, влажный, он звенит от чужой, враждебной энергии.

Сэм ведёт их по тёмным, гулким тоннелям, освещая путь лишь слабым светом фонаря, который он держит в дрожащей руке.

— Сюда, — шепчет он, указывая на широкий пролом в стене, из которого сочится слабое, болезненно-фиолетовое сияние. — Я подожду здесь.

Они осторожно заглядывают внутрь. И видят его. Огромный, высеченный в скальной породе зал. И в центре — портал. Пульсирующая, нестабильная, фиолетово-чёрная дыра в реальности, которая глухо гудит, как растревоженный улей. Вокруг него, установленные в строгом геометрическом порядке, стоят полупрозрачные капсулы из какого-то светлого камня. И внутри них…

Сара зажимает рот рукой, чтобы не закричать.

Внутри, в дымке, лежат люди. Студенты. Среди них Элли. Её глаза закрыты, лицо безмятежно, но от неё исходит аура угасающей жизни. И… Кира. Они все без сознания, их тела оплетены тонкими, светящимися трубками, которые, как пиявки, выкачивают из них жизненную силу, направляя её мерцающими потоками в гудящий, ненасытный портал.

И во главе всего этого, у пульта управления, высеченного из того же камня, стоит фигура. Она поворачивается, будто почувствовав их присутствие.

Магистр Вейл. Ректор академии.

Она смотрит на них без капли удивления. С лёгкой, разочарованной, почти усталой улыбкой, как на непослушных детей, которые залезли, куда не следует.

— Я знала, что вы придёте, — её голос, усиленный эхом огромного зала, звучит спокойно и буднично. — Дети. Вечно суёте свой нос, куда не просят.

— Что вы делаете? — шепчет Сара, её голос дрожит от ужаса и ненависти.

— То, что нужно было сделать давно, — отвечает Вейл. — Я устала от этого мира. От его бесконечных интриг, от лицемерных Кодексов и Советов. Мы, горстка избранных, уходим. В другой мир. Где наша магия, даже ослабевшая, позволит нам жить, как богам. А эти, — она небрежно, с лёгким презрением машет рукой в сторону капсул, — это просто топливо. Расходный материал. И вы, — она переводит свой ледяной взгляд на них, — раз уж вы сами сюда пожаловали, станете прекрасным дополнением к нашей коллекции батареек.

— Вы чудовище, — рычит Лиор, его ладони начинают светиться.

— Я — прагматик, — поправляет она. И поднимает руку.

В этот самый момент из теней по всему залу выходят её последователи. Безликие фигуры в плащах. Начинается битва. Лиор тут же вспыхивает огнём, принимая на себя основной удар, его ревущее пламя сталкивается с ледяными копьями, которые мечет Вейл.

— Портал! — кричит Лиор Саре сквозь рёв и грохот энергий. — Его питает «Якорь»! Вон тот огромный кристалл на вершине! Уничтожь его!

Сара кивает. Она срывается с места, уворачиваясь от шального энергетического удара, который прожигает в камне дымящуюся дыру. Ей нужно добраться до Якоря. Это их единственный шанс. Она бежит, и мир вокруг взрывается светом, тьмой и болью. Она уже почти у цели, когда один из приспешников Вейл возникает прямо перед ней из тени, занося над головой меч из чистой тёмной энергии. Она не успевает среагировать.

И в этот момент, за долю секунды до удара, перед ней возникает полупрозрачный, мерцающий защитный купол.

«Не трогай мою внучку, падальщик».

Голос раздаётся не снаружи. А прямо в её голове. Спокойный, властный, но до боли, до слёз знакомый.

Меч мага ударяется о невидимый купол и с громким звоном рассыпается на тысячи тёмных осколков. Невидимая, но сокрушительная сила отбрасывает врага, как тряпичную куклу, в стену.

Сара ошеломлённо оглядывается по сторонам, ища источник помощи. Но вокруг никого нет. Только хаос битвы и далёкая, почти неразличимая тень злой, разочарованной улыбки на лице Магистра Вейл.

Глава 25. Печать

Время сжимается, превращаясь в густую, вязкую субстанцию. Мир вокруг Сары сужается до грохота взрывающихся заклинаний, вспышек света, отражающихся от стен, и отчаянных криков. Невидимый щит рассеивается так же внезапно, как и появился, но он дал ей то, что было дороже золота — несколько драгоценных, украденных у смерти, секунд. Сара просто бежит. Её цель — Якорь. Огромный, пульсирующий нечестивым фиолетовым светом чёрный кристалл на вершине каменного алтаря. К его тёмному, ненасытному сердцу тянутся сотни тонких, призрачных нитей, вытянутых из тел её друзей, её однокурсников.

Лиор как стихия. Воплощение ярости и огня. Он один сдерживает Вейл и двух её самых сильных приспешников, создавая ревущий огненный барьер. Пламя вырывается из его рук могучими потоками, сталкиваясь с ледяными осколками и тёмными сгустками энергии ректора. Каждый удар сотрясает зал, с высокого потолка сыплются камни и пыль.

Сара почти у цели. Она видит гладкие, высеченные в камне ступени, ведущие к Якорю. Но Вейл видит её тоже. Её спокойное, аристократическое лицо искажает гримаса чистого, незамутнённого гнева.

— Наивное дитя!

Она делает резкий, почти небрежный жест рукой в сторону Лиора. Невидимая, сокрушительная волна силы, как удар гигантского молота, бьёт его в грудь. Он отлетает и с глухим, тяжёлым стуком врезается в одну из массивных каменных колонн. Он оседает на пол, его огонь гаснет.

Вейл теперь свободна. И всё её ледяное, сконцентрированное внимание обращено на Сару.

Она поднимает руку. Воздух вокруг Сары мгновенно становится вязким, как смола. Она не может дышать. Невидимые тиски сжимают её тело, с хрустом сдавливая рёбра, отрывая от пола.

— Ты причинила мне столько хлопот, девочка. Ты и твоя проклятая, упрямая кровь. Маргарита была точно такой же непроходимой дурой, — шипит Вейл, медленно, с садистским удовольствием, подтягивая её беспомощное тело к себе по воздуху. — Я собиралась сделать тебя венцом своей коллекции. Твоя сила, смешанная с наследием Роман, была бы идеальна. Но теперь… теперь я просто сотру тебя в порошок.

Сара пытается сопротивляться. Она посылает отчаянные, хаотичные ментальные импульсы, но они разбиваются о непробиваемую волю ректора, как жалкие капли дождя о железную броню. Она задыхается. В глазах темнеет. Всё потеряно.

И в этот момент, на самом дне отчаяния, на краю гибели, когда инстинкт самосохранения уже готов сдаться, она отпускает. Она перестаёт бороться с Вейл. Она перестаёт бороться с собой. Она вспоминает сон. Тёмные, непроходимые джунгли. Изумрудные, сияющие во мраке глаза. И успокаивающее прикосновение бархатистой шерсти. Она принимает себя.

Её тело, безвольно висящее в воздухе, вдруг рассыпается. Не на плоть и кровь. А на сотни чёрных, порхающих, как ночные мотыльки, теней. Вейл на мгновение теряет концентрацию, её хватка ослабевает. Облако теней сгущается у самого пола, и из него, в едином, плавном, хищном движении, материализуется существо. Чёрный оцелот. Он соткан из живого, пульсирующего, почти материального мрака. Его шкура лоснится, как полированный обсидиан, поглощая свет вокруг. И лишь глаза горят потусторонним, яростным, изумрудным огнём.

— Эта сила… — выдыхает Вейл с изумлением, смешанным с яростью. — Так вот что прятала старая карга…

Оцелот не издаёт ни звука. Он припадает к земле, его мускулы напрягаются под теневой шкурой, и в следующее мгновение он срывается с места, двигаясь с нечеловеческой, размытой скоростью, и бросается на неё. В этот же самый момент с другой стороны зала раздаётся рёв. Это не человеческий крик. Это рёв, от которого вибрируют камни и трескается пол. Лиор поднимается на ноги. Но это уже не совсем Лиор. Его сущность дракона вырывается на свободу.

Два хищника. Огонь и Тень. Они атакуют Вейл с двух сторон. Но она — Ректор. Одна из старейших и сильнейших магов этого поколения. Она взмахивает руками, и пол под лапами оцелота вздымается каменной волной, отбрасывая его в сторону. Она выставляет перед собой мерцающий ледяной щит, который с громким треском выдерживает поток огненного дыхания Лиора. Битва разгорается с новой, чудовищной силой.

Сара в теле оцелота понимает — они не выигрывают. Они лишь оттягивают неизбежное. Вейл слишком сильна. Её мощь отточена десятилетиями опыта и подпитывается магией портала. В одном из мощных ударов, который отбрасывает Лиора во второй раз, заставляя его врезаться в стену, Сара видит, как из руки Вейл, которой та создавала очередной щит, выскальзывает и с глухим стуком падает на пол большой чёрный, огранённый камень. Обсидиан. Её личный, переполненный украденной энергией аккумулятор.

И в мозгу Сары рождается план. Безумный, отчаянный, единственный. Её теневая форма растворяется так же быстро, как и появилась. Она снова становится человеком, падая на колени, тяжело дыша, её тело ломит от отдачи. Она шарит рукой в кармане своей изодранной куртки, её пальцы натыкаются на тёплый, пульсирующий, как живое сердце, гранат Лиора. Она вскакивает на ноги.

— Эй, Вейл! — кричит Сара, её голос срывается.

Ректор поворачивается к ней, её лицо искажено презрением и яростью.

— Всё ещё жива, надоедливая букашка?

Сара ничего не отвечает. Она со всего маха бросает гранат Лиора не в саму Вейл, а в каменную стену прямо за её спиной.

Камень взрывается.

Ослепительная, сокрушительная вспышка чистого, неконтролируемого огня. Ударная волна сбивает с ног ближайших адептов. Вейл инстинктивно закрывает лицо руками, ошеломлённая на одну-единственную, драгоценную секунду.

Этого хватает.

Сара бросается вперёд, но не к ней. А к упавшему на пол обсидиану. Она хватает его. Камень ледяной и вибрирует от заключённой в нём чужой боли, как пойманное в клетку существо. Она не пытается его контролировать. Она делает то, что сделала со своим первым, учебным кристаллом. Она его ломает. Она вливает в него короткий, яростный, почти истеричный импульс своей воли, приказывая не «выйти», а «взорваться». И высвобождает всю накопленную в нём тёмную энергию, весь концентрированный ужас десятков душ, направляя этот поток не вовне, а на ближайший источник — на его собственную хозяйку.

Вейл кричит. Не от боли. От ужаса. Её же собственное, любовно собранное оружие бьёт по ней. Волна чужого страха и предсмертного отчаяния окутывает её, как саван, пробивая её ментальную защиту и затапливая её сознание.

— Ты!.. — ревёт она, приходя в себя, её лицо искажено нечеловеческой, запредельной яростью. Она видит, что эта ничтожная девчонка, эта ошибка, которую она собиралась раздавить, разрушает дело всей её жизни. И она переходит к крайним мерам. Она вскидывает руку, направляя её не на тело Сары, а на её голову. — Я заберу у тебя всё!

Она атакует не плоть, а разум, саму личность Сары, пытаясь стереть её, выжечь память, чувства, её «я», превратить в пустую, безвольную оболочку.

Сара кричит. Это не физическая боль. Это что-то в миллион раз хуже. Это ощущение, будто её душу, её сознание, рвут на части. Воспоминания, мысли, чувства — всё превращается в бессмысленный калейдоскоп, который с бешеной скоростью засасывает в чёрную, бездонную воронку забвения. Она — это она. Но она забывает своё имя. Она забывает лицо сестры, её предательскую улыбку. Она забывает лицо Лиора, его ледяные, но такие важные глаза. Она забывает всё. Она исчезает.

И в этот момент, в самой глубине её распадающегося «я», что-то с оглушительным треском, как расколовшийся ледник, ломается. Ментальный блок, могущественная «Печать наследия», поставленная много лет назад, не выдерживает такого вторжения и рушится.

Сознание Сары проваливается. Не во тьму забвения. А в ослепительный, тёплый свет.

Она снова там. В саду. Ей — пять лет. Вокруг — золотой вечерний свет и дурманящий, густой, родной запах лаванды. Рядом с ней, на старой скамейке, сидит её бабушка, Маргарита. Теперь её лицо абсолютно чёткое. Каждая морщинка вокруг её добрых, но строгих голубых глаз видна так, будто она смотрит на неё прямо сейчас. Бабушка держит в своих тёплых, сильных руках её маленькую ладошку и учит её создавать крошечные, порхающие, как светлячки, искры.

— Твоя сила, Сара, — говорит она, и её голос — это сама любовь, сама мудрость, сама сила. — Она может согреть, а может сжечь дотла. И она очень, очень сильна. Слишком сильна для маленькой, хрупкой девочки.

Картинка меняется. Тёмный переулок. Зловещая фигура в плаще. Защитный купол бабушки.

— Мир полон тех, кто захочет использовать твою силу, — продолжает голос бабушки, теперь более серьёзный, полный боли и решимости. — Тех, кто захочет сделать из тебя оружие. Тех, кто захочет тебя сломать или погасить твою искру из зависти. Я не смогу защищать тебя вечно. Поэтому я должна тебя спрятать. Спрятать твою силу так глубоко, чтобы никто, даже ты сама, не смогла её найти, пока не будешь по-настоящему готова. Прости меня, моя девочка. Прости за то, что отнимаю у тебя часть тебя самой.

Бабушка снова в саду. Она смотрит на маленькую Сару с безмерной нежностью.

— Помни одно, моя милая. Если этот день когда-нибудь придёт, если печать падёт… помни. Истинная сила не в том, чтобы подчинять. Не в том, чтобы ломать чужую волю. А в том, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя сам. Это единственное, что имеет значение. Помни это.

Воспоминание заканчивается тем, что бабушка нежно целует её в лоб. Это прикосновение — как последняя точка, как ключ, запирающий тяжёлый замок. Сознание маленькой Сары окутывает тёплый, сонный, серебристый туман забвения.

Сара возвращается в реальность.

Боль ушла. Хаос в голове исчез. На смену ему приходит оглушительная, кристально чистая, абсолютная тишина. И сила. Она чувствует её. Глубокий, спокойный, могучий, как древний океан, источник силы её рода, её наследия. Она понимает, что всю свою жизнь использовала лишь крошечную, искажённую верхушку айсберга, пробившуюся сквозь трещины в печати. Теперь вся эта безграничная мощь — в её распоряжении.

Её сила больше не «грязная». Не «колючая». Она глубокая. Спокойная. И абсолютно, сокрушительно могущественная.

Сара открывает глаза. Вейл всё ещё стоит перед ней, её лицо искажено шоком и непониманием — её метод не просто не сработал, он, кажется, что-то пробудил. Она пытается атаковать снова, мечет очередной сгусток тёмной энергии.

Но теперь Сара видит. Она видит не просто мага перед собой. Она видит потоки энергии, видит слабые места в защите Вейл, видит тонкие нити ментального контроля, которые связывают её с её приспешниками.

Сара не кричит, не атакует физически. Она просто поднимает руку. И желает.

Она не бьёт по разуму Вейл. Это было бы слишком просто. Слишком по-старому. Она находит те самые ментальные связи, которые ректор использует, чтобы координировать своих последователей. И одним-единственным, точным, выверенным, как удар скальпеля хирурга, ментальным усилием — она их обрывает.

Все адепты Вейл, которые в этот момент яростно сражались с Лиором, внезапно замирают. Они дезориентированы, их слаженная атака рассыпается. Они больше не единый организм. А просто испуганная, растерянная толпа, не понимающая, что происходит.

Вейл в ужасе смотрит на неё, понимая, что произошло. Понимая, с какой немыслимой силой она только что столкнулась. Сара делает шаг к ней. Она видит, как в глазах всемогущего ректора вспыхивает страх. Страх перед силой, которую она когда-то хотела контролировать и которая теперь, освобождённая, пришла за ней.

Глава 26. Цена победы

Сара стоит в центре зала, её тело мелко дрожит от переизбытка силы, хлынувшей в неё так внезапно и сокрушительно. Ощущение — будто всю свою жизнь она провела в маленькой, тесной, тёмной комнате, отчаянно колотя кулаками в глухие стены, а потом эти стены рухнули, и она внезапно оказалась под бескрайним, усыпанным миллиардами звёзд, ночным небом. Пугающе. Безгранично. И бесконечно свободно. Она медленно поднимает руки, смотрит на свои ладони. Они больше не кажутся ей чужими. Они — её. И та спокойная, глубокая, как океан, сила, что течёт по её венам, — тоже.

Лиор, уже как человек, подходит к поверженной Вейл. На его лице ссадины и копоть, остатки одежды висят лохмотьями, но он стоит прямо, как скала. Ректор сидит на полу. Она побеждена. Её ментальные щиты разбиты вдребезги, воля сломлена. Но в её глазах, устремлённых на Сару, горит не страх. А чистая, незамутнённая, концентрированная ненависть.

— Ты… — шипит она, и её голос — ядовитый, слабый шёпот. — Проклятая кровь Маргариты… Она всегда была сентиментальной, недальновидной дурой. Пыталась спрятать такое сокровище… Вместо того, чтобы использовать…

— Заткнись, — рычит Лиор. В его ладони снова, уже привычно, вспыхивает огненный шар, на этот раз — неровный, яростный, неконтролируемый, как сгусток чистого гнева. — Это за Лию. За Эрика. За Элли. За всех, кого ты сожрала ради своего эгоистичного, трусливого «рая».

Он заносит руку для последнего, испепеляющего удара. Он готов стереть её с лица земли. Отомстить за свою сестру, за годы поисков и боли. Старая Сара, та, что была ещё час назад, с радостью бы на это посмотрела. Она бы, может, даже добавила своей энергии в этот огонь. Но новая… новая помнит другое. «Истинная сила не в том, чтобы подчинять. Не в том, чтобы ломать чужую волю. А в том, чтобы защищать».

— Стой! — кричит Сара. Её голос эхом разлетается по залу, заставляя всех обернуться.

Лиор замирает, его рука с огненным шаром дрожит от нечеловеческого напряжения. Он медленно поворачивает голову, и в его глазах, всё ещё горящих огнём, плещется недоумение и гнев.

— Не надо, Лиор, — говорит Сара, подходя ближе. Её шаги по усыпанному осколками полу кажутся оглушительно громкими. — Пожалуйста. Если мы убьём её вот так, без суда, хладнокровно, чем мы будем лучше, чем она?

— Она заслуживает смерти! — его голос срывается от боли.

— Заслуживает, — мягко соглашается Сара. Её взгляд встречается с его пылающими яростью глазами, и она не отступает. — Но её судьбу решим не мы. Мы не палачи. Мы — не они. Моя бабушка… — она запинается, это слово всё ещё кажется ей новым и чужим, но она произносит его твёрдо, — она была права. Наша сила — чтобы защищать. А не чтобы казнить.

Это решение, родившееся из обрывков обретённой памяти, из урока, который она только что выучила ценой неимоверной боли, кажется ей единственно верным. Она доказывает себе, доказывает призраку своей бабушки, что её самые страшные опасения не оправдались. Она не стала монстром.

Лиор смотрит на неё, его гнев борется с чем-то другим — с её новой, незнакомой ему уверенностью, спокойствием, мудростью. Он видит, что перед ним стоит уже не та импульсивная, злая девчонка. Он медленно, с видимым, невероятным усилием, гасит огонь в своей руке.

— Но что нам с ней делать? — спрашивает он, его голос глух. — А портал?

Сара смотрит на нестабильную, пульсирующую фиолетовую дыру в реальности, на всё ещё слабо мерцающие капсулы. Она знает, что делать. Она подходит к поверженной, дрожащей Вейл.

— Смерть — это слишком лёгкий, слишком милосердный выход для вас, Магистр, — говорит она тихо, но в её голосе звенят нотки безграничной власти, которой она никогда раньше не обладала. — Вы хотели забрать у меня всё. А я… я вам кое-что покажу.

Она опускается на колени перед бывшим ректором и касается её висков кончиками пальцев. Она не атакует. Она открывает. Она использует свою обретённую, очищенную, спокойную силу, чтобы не сломать волю Вейл, а показать ей всю ту боль, что та причинила. Она заставляет её пережить агонию каждого похищенного студента, каждой «батарейки». Почувствовать животный, липкий ужас. Ощутить угасающее отчаяние. Она транслирует ей дикую, разрывающую душу боль Лиора, нашедшего свою сестру. Горе Киры, потерявшей единственного друга. Панический страх Сэма за свою маленькую дочь. Она топит её, захлёстывает в бездонном, ледяном океане чужого страдания.

Вейл кричит. Это страшный, полный ужаса и, впервые, — раскаяния крик.

— А теперь, — шепчет Сара, её пальцы всё ещё на её висках, — ты сама всё это прекратишь.

Она вливает в её истерзанное сознание один-единственный, неоспоримый, абсолютный приказ.

«Разрушь Якорь».

Вейл, рыдая, спотыкаясь, волоча ноги, поднимается, как марионетка. Она подходит к главному алтарю, к огромному чёрному кристаллу, который всё ещё гудит, питая портал. Она поднимает свои дрожащие, ослабевшие руки.

— Нет! — кричит её собственная воля в последней, отчаянной агонии.

— Разрушь, — повторяет Сара, её голос спокоен и холоден, как зимняя река.

Вейл кричит снова, но её руки опускаются. Со звоном, который, кажется, раскалывает сам воздух, она наносит отчаянный, силовой удар по Якорю.

Огромный кристалл покрывается сетью глубоких, светящихся трещин. Пульсирующий фиолетовый свет внутри него яростно вспыхивает и гаснет. Портал начинает мерцать, искажаться, схлопываться. Светящиеся нити, тянущиеся к капсулам, обрываются.

От мощного магического импульса, высвобожденного умирающим Якорем, все капсулы, уже потрескавшиеся во время боя, с оглушительным, похожим на взрыв, треском лопаются, рассыпаясь на тысячи осколков. Студенты, лежавшие внутри, медленно, со стонами, приходят в себя. Их кашель и тихое бормотание наполняют затихающий зал. Они истощены, бледны, но живы.

Первой, шатаясь, поднимается на ноги Кира, которая была в заключении меньше всех. Она растерянно оглядывается, её взгляд ищет что-то в этом хаосе. И находит. Она срывается с места и бежит, спотыкаясь, к одной из дальних, разбитых капсул.

Там, на полу, среди осколков, лежит парень, истощённый почти до состояния скелета. Его глаза закрыты, но его грудь едва заметно вздымается. Эрик Вэнс. Кира падает перед ним на колени, дрожащей рукой касается его щеки, и по её лицу, впервые за всё время, что Сара её знает, текут слёзы. Не злости. Не ярости. А чистого, горького облегчения.

В этот момент в зал врываются люди. Полицейские в тяжёлых бронежилетах, с фонарями и оружием наперевес. Медики с носилками. И Сэм. Он вызывал помощь. Они ошеломлённо, с ужасом смотрят на эту сюрреалистичную картину — на руины зала, на измождённых, похожих на узников концлагеря, студентов, на поверженных магов. Вейл и её сообщников без малейшего сопротивления уводят. Для мира людей они — просто опасные сектанты, террористы, похитившие студентов, и у них уже нет сил, чтобы дать отпор даже людям.

Два дня спустя город смыл с себя все следы магической битвы. Снег ушёл так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь влажные, блестящие тротуары и свежий, чистый воздух. Погода вернулась в свою тёплую для этих краёв норму.

Сара и Кира идут по тихому, почти пустому парку.

— Спасибо, — говорит Кира. Просто, без всякой драмы. Для неё произнести это слово — как вывернуть душу наизнанку.

— Не за что, — так же просто отвечает Сара.

— Состояние Эрика стабильно, — продолжает Кира, глядя на голые ветви деревьев. — Он в больнице под круглосуточным присмотром. Врачи говорят, понадобится долгая, очень долгая реабилитация. Но его жизни больше ничего не угрожает, — она делает паузу, подбирая слова. — Лиор добился того, чтобы дело Марка переквалифицировали. Он теперь — главный свидетель, действовавший под давлением и угрозой жизни. Твои и мои показания помогли. Ему дадут условный срок, не больше. Сэму тоже, он останется со своей дочерью.

Они подходят к скамейке у озера.

— Ну, ладно. Мне пора. Эрик… — Кира запинается, — в общем, мне нужно к нему. Спасибо ещё раз, Роман. За всё.

Она коротко кивает и быстро, почти не оглядываясь, уходит, явно не желая участвовать в трогательных сценах прощания. Сара смотрит ей вслед и впервые искренне, беззлобно усмехается. А затем видит их. Лил и Роберта. Они сидят на «их» скамейке.

Роберт с невероятно серьёзным и сосредоточенным видом протягивает Лил цветок в горшке — маленькую, нежную, усыпанную розовыми цветами азалию.

Лил смеётся, качая головой.

— Роб, ну я же просила! Дари мне на будущее лучше конфеты.

— На будущее? — не понимает подошедшая Сара.

Они вздрагивают, одновременно оборачиваясь на её голос. Лил мгновенно краснеет, как маков цвет. Роберт смущённо почёсывает затылок, его уши тоже становятся пунцовыми.

— Ну… — мнётся он. — Мы тут… это… после всего, что произошло… решили попробовать. Быть парой.

— Что?! — Сара в шоке. А потом её лицо против воли озаряет первая за долгое, долгое время искренняя, тёплая, неподдельная улыбка. — Вы серьёзно? Ну наконец-то! Я думала, этого никогда не случится!

Она смотрит на своих смущённых, но таких отчаянно счастливых друзей, и чувствует не зависть, не одиночество. А просто чистую, светлую радость за них.

— Спасибо, — говорит Сара тихо, но искренне. — За всё. За то, что охраняли Сэма. За то, что поверили мне. За то, что вы есть.

Лил вскакивает и крепко обнимает её.

— Твоя аура… — шепчет она ей на ухо. — Она снова изменилась. Она… спокойная. Как глубокая, тёмная, но очень чистая вода. Ты нашла себя, Сара.

Сара обнимает её в ответ. Она смотрит поверх плеча подруги на Роберта, который с глупой, абсолютно счастливой улыбкой смотрит на Лил. У них своя дорога. У Сары — своя. Тёмная, неизвестная, полная опасностей, тайн и ответственности, которую она только начинает осознавать. Но сейчас, в эту короткую, хрупкую минуту, их миры соприкоснулись. Связь осталась. И это, оказывается, самое главное.

Глава 27. Тишина после бури

Неделя. Целая, бесконечно длинная неделя оглушительной тишины. После рёва огня, треска льда, звона разбитых вдребезги судеб и отчаянных криков, эта внезапная, окутавшая академию тишина кажется неестественной, почти болезненной. «Веритас» пытается прийти в себя, зализывая глубокие, гноящиеся раны. Временно исполняющим обязанности ректора, до решения Совета, назначен Магистр Торн, преподаватель артефакторики. И его громкий, прямой, как лом, лишённый всякой дипломатии характер оказывается именно тем, что нужно сейчас этому потрясённому организму. Он не плетёт интриг и не говорит загадками. Он рубит с плеча, наводя порядок.

В коридорах до сих пор бродят шёпоты. Правда смешалась с самыми дикими, нелепыми слухами. Кто-то говорит о нападении тёмных магов, отступников. Кто-то — о мятеже на факультете Элементалей. И лишь горстка посвящённых, носителей этой страшной тайны, молчит. Сара ходит на занятия, как во сне. Она видит, как на неё смотрят. В этих взглядах больше нет простой опаски. Теперь это — смесь благоговейного страха и болезненного любопытства. Она — та, кто стоял в самом эпицентре бури и выжил. Та, кто в одиночку противостоял Ректору. Легенда, родившаяся за одну ночь в подземельях. Но ей нет до этого дела. Её новая, обретённая сила лежит внутри неё тихо, глубоко и спокойно, как спящий в своей берлоге зверь. Она больше не рвётся наружу при каждом уколе самолюбия, не требует постоянного самоутверждения. Она просто есть. И Сара учится с ней жить. Учится жить с собой, с той новой собой, которая вернулась из тьмы.

Вечером, когда сумерки, ранние и холодные, окрашивают небо в фиолетовые и чернильные тона, Сара оказывается там. На той самой крыше девятиэтажки, откуда, кажется, всё и началось. Там она впервые увидела дракона, Лиора. Она садится на самый край холодного бетонного парапета, свесив ноги в гудящую, светящуюся огнями пустоту. Город внизу живёт своей обычной, человеческой жизнью. Миллионы огней, как россыпь драгоценных камней, разбросанных по чёрному бархату. Миллионы жизней, которые даже не подозревают о битвах, что ведутся прямо у них над головами, в тенях, в отражениях витрин и под землёй.

За её спиной раздаётся тихий шорох, шелест кожистой ткани по бетонной крошке. Она не оборачивается. Она знает, кто это. Рядом с ней, на пыльную поверхность крыши, опускается тёмное, мускулистое тело. Лиор. В своём драконьем обличье. Он ложится позади неё, огромный, чёрный, как кусок самой ночи. Его гладкая чешуя в обманчивом тусклом свете отливает тёмным серебром. Он укладывает свою массивную, рогатую голову на скрещенные лапы, и в его глазах, которые теперь — озёра расплавленного золота, отражаются огни далёких окон.

Они молчат. Тишина между ними — не неловкая, не напряжённая. Она… полная. Исчерпывающая. Им не нужны слова. Она чувствует спокойное, ровное тепло, исходящее от его огромного тела, оно приятно греет спину в пронизывающем ночном воздухе. И тут Сара ощущает на своих ногах тяжесть. Его длинный, гибкий, увенчанный гребнем хвост мягко, почти невесомо для его массы, ложится ей на ноги, почти обнимая хвостом её талию.

«Чтобы не упала», — раздаётся голос Лиора. Не снаружи. А прямо в её голове. Тихий, ровный, почти безэмоциональный. Мысленный.

Сара усмехается и решительно, но уже без прежней злости, убирает его хвост со своих ног.

— Я не упаду, — говорит она вслух, глядя на копошащиеся внизу машины. — Если, конечно, меня никто не столкнёт.

Дракон обиженно фыркает, выпуская из ноздрей тонкую, колеблющуюся струйку горячего воздуха. Он медленно, с оскорблённым королевским достоинством, отворачивает свою массивную голову. Теперь он демонстративно, подчёркнуто, смотрит в другую сторону.

Сара закатывает глаза, и на её губах появляется лёгкая, почти нежная улыбка. Дракон, а ведёт себя как обиженный ребёнок, у которого отобрали игрушку. Она поворачивается и легонько толкает его кулаком в тёплый, твёрдый, как камень, бок.

— Эй. Хватит дуться. Можешь просто посидеть со мной? Нормально. В человеческом обличье. А не в виде гигантской огнедышащей ящерицы.

Он медленно поворачивает голову, его золотые, немигающие, пронзительные глаза с вертикальными зрачками смотрят на неё с прищуром. Он словно обдумывает её просьбу, взвешивая все «за» и «против». Наконец, он медленно поднимается на мощные лапы. Его фигура на мгновение мерцает, как изображение на старом, неисправном телевизоре. И вместо дракона рядом с ней, на краю крыши, уже стоит человек. Лиор Аш. В своей обычной чёрной рубашке и тёмных джинсах. Он садится так же, как и она, беззаботно свесив ноги в пропасть.

— Так лучше? — спрашивает он, и его голос после мысленного снова кажется ей непривычно-обычным, человеческим, с лёгкой хрипотцой.

— Гораздо, — кивает она, не отрывая взгляда от города.

Они снова молчат, но это уже другая тишина. Более… человеческая. Более хрупкая и значимая.

— Ты спасла не только их, — вдруг говорит Лиор, глядя прямо перед собой, на неоновую пульсацию далёких вывесок. — В том зале. Ты спасла и меня. От самого себя.

Сара поворачивает голову и смотрит на его резкий, чеканный профиль в тусклом, отражённом свете.

— Я был готов её убить, — продолжает он тихо, и каждое слово даётся ему с видимым трудом. — Сжечь дотла. Уничтожить. И я бы сделал это, не задумываясь. И мне бы даже не стало легче. Я бы просто стал таким же, как она. Чудовищем, которое оправдывает свою жестокость благородной местью. Ты… ты остановила меня. Напомнила, кем я не должен становиться.

Он поворачивается к ней. И в его взгляде она видит не привычную сталь, не ледяное презрение. А что-то другое. Глубокое. Почти болезненно-уязвимое. Что-то, что он, кажется, не показывал никому уже очень давно.

Он медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, чтобы дать ей время отстраниться, если она захочет, поднимает руку и осторожно касается её щеки. Его рука тёплая. Чуть шершавая от застарелых шрамов. И от этого простого, невесомого прикосновения у неё по всему телу, от затылка до кончиков пальцев, пробегает невидимая, тихая волна тепла.

Она не пытается ничего внушить. Не пытается прочесть его мысли. Не пытается защититься. Она просто чувствует его простое, человеческое прикосновение. И в этот короткий, звенящий момент, она никем не манипулирует и ничего никому не хочет доказать. Она просто… есть. Здесь и сейчас.

Проходит ещё неделя. Освобождённых студентов, включая Элли, отправили на длительную реабилитацию в закрытый санаторий. Их родителям сообщили официальную, выверенную до слова версию о «пожаре в одном из лабораторных корпусов» и «отравлении угарным газом». Версию, которую никто не решается оспаривать. Правда остаётся внутри стен академии, погребённая под протоколами и приказами.

Сара больше не ищет мести или славы. Она ищет себя. Ту себя, которую у неё отняли. Она приходит в архив. Теперь это место не кажется ей враждебным или чужим. За старинной конторкой сидит архивариус — высохший маг, похожий на одну из своих пыльных, мудрых книг.

— Я хотела бы увидеть личное дело, — говорит она, и её голос в тишине звучит уверенно и спокойно. — Дело Маргариты Роман.

Архивариус медленно поднимает на неё свои выцветшие, слезящиеся от вечного полумрака глаза. Он долго, внимательно смотрит на неё, и в его взгляде она видит не просто любопытство, а тёплое, печальное узнавание.

— Я ждал этого момента, — говорит он тихим, шелестящим голосом. — Ждал много лет. Ты так на неё похожа. Тот же взгляд. Словно ты видишь не сам предмет, а его душу.

Он уходит вглубь бесконечных стеллажей и возвращается с тонкой, пыльной, почти рассыпающейся в руках папкой.

— Твоя бабушка была великой женщиной, — говорит он, с благоговением передавая ей папку. — Одной из сильнейших и мудрейших в Совете. Она пошла против всех. Против самой Вейл, которая уже тогда, много лет назад, видела в тебе лишь потенциальный артефакт, уникальный образец для своей коллекции. Маргарита пожертвовала своим местом в Совете, своей репутацией, всем, чтобы дать тебе шанс на нормальную, человеческую жизнь. Она верила, что великая сила — это не дар, а проклятие, которое ломает души. Она хотела тебя от этого уберечь.

Сара берёт папку. Она садится за ближайший стол, и лучи пыльного света, пробивающиеся сквозь высокое окно, ложатся на пожелтевшую обложку. Она открывает её.

Внутри — почти ничего. Лишь несколько страниц, исписанных сухим канцелярским языком. Протокол заседания Совета, где в обтекаемых формулировках описаны дебаты о «выявленной аномальной силе у ребёнка из рода Роман». Её глаза находят ту самую, уже знакомую ей фразу: «Проект «Печать наследия» закрыт». Теперь она видит за этими словами не просто бюрократическую отписку. Она видит акт отчаянной, жертвенной, разрывающей сердце любви.

И в самом конце папки — один-единственный документ. Официальное прошение Маргариты Роман об отставке из Совета «по личным причинам». К прошению тонкой скрепкой прикреплена одна-единственная фотография. На ней — смеющаяся Маргарита. Она обнимает маленькую, лет пяти, девочку с непокорными каштановыми волосами и невероятно серьёзным, недетским взглядом. Девочку в простом белом платьице. Сару.

Сара осторожно, дрожащим пальцем, касается выцветшего изображения. Касается своего собственного, давно забытого лица. И в её памяти всплывает ещё один яркий осколок.

Сад. Запах лаванды. И её бабушка, которая протягивает ей маленькую, изящную серебряную брошь.

«Это наш символ, Сара. Мотылёк. Он не боится темноты. Он летит на свет, даже если тот едва виден. Не забывай об этом».

Воспоминание такое яркое, такое реальное, что по её щекам начинают катиться слёзы. Она плачет. Впервые за много-много лет. Не от боли. Не от унижения. А от обретённой, горькой, но такой важной правды.

Эпилог. Наследница

Сара идёт по оживлённой вечерней улице. Тот же город. Тот же гул машин. Те же спешащие по своим делам люди с озабоченными лицами. Но теперь она видит его иначе. Мир изменился. Или, может быть, изменилось то, как она смотрит на него. Она больше не слепа. После того, как Печать, державшая её в ментальной клетке почти всю жизнь, рухнула, её восприятие обострилось до предела.

Она идёт сквозь толпу и чувствует. Она чувствует невидимые энергетические потоки, которые пронизывают город, как кровеносная система. Тёплые, спокойные, почти сонные потоки жизненной силы, исходящие от старых парков и скверов, где деревья помнят больше, чем люди. Холодные, быстрые, как разряды статического электричества — от линий метро глубоко под землёй. И грязные, хаотичные, тяжёлые сгустки человеческих эмоций — страдания, страха и надежды — которые клубятся над больницами и полицейскими участками.

Она видит скрытые знаки, которые раньше были для неё лишь бессмысленными царапинами и частью городского вандализма. Маленькую, едва заметную руну в виде переплетённой волны, нацарапанную на кирпичной стене старой кофейни — знак того, что здесь бариста не только варит отличный эспрессо, но и может помочь с бессонницей. Она видит символ переплетённых ветвей над дверью неприметного букинистического магазина, который означает, что здесь можно найти не только пыльные томики классики, но и редкие гримуары, если спросить нужного человека и назвать правильное слово.

И, что самое важное, она ощущает их. Других. Одарённых. Вот мимо неё, увлечённо говоря по телефону, проходит делового вида мужчина в дорогом пальто, и она чувствует исходящее от него слабое, искрящееся потрескивание — нереализованный элементаль воздуха, который, возможно, даже не догадывается о своей природе. Вот на скамейке, под первыми робкими лучами весеннего солнца, сидит молодая девушка и рисует в скетчбуке, и Сара ощущает её мягкую, тёплую, зелёную ауру. Она научилась различать их так же легко, как различают ароматы духов. Она больше не чувствует себя аномалией, одинокой ошибкой в системе, монстром, которого нужно прятать. Она — часть этого мира. Скрытого, тайного, но живого и дышащего. Она больше не просто студентка «Веритас». Она — его негласный, молчаливый страж.

Сара останавливается у той самой кофейни, где когда-то, в прошлой, почти забытой жизни, скучающая, злая и потерянная, ради сиюминутной забавы подчинила себе волю незнакомого парня. Воспоминание вызывает у неё лёгкую, ироничную, почти тёплую усмешку, без капли прежней злости или презрения. Каким же она была ребёнком, играющим с огнём, не понимая, что сама сделана из него.

Из кофейни, неся два высоких бумажных стаканчика, выходит он. Лиор Аш. Он изменился тоже. В его движениях всё та же хищная, плавная грация, но исчезла та ледяная, непробиваемая броня отчуждённости. На его лице, когда он видит её, появляется тень улыбки. Не его привычная кривая усмешка, полная сарказма, а настоящая. Тёплая.

Он протягивает ей один из стаканчиков. Капучино с корицей. Её любимый.

— Прогуляемся? — спрашивает он.

— Прогуляемся, — кивает она, принимая кофе. Их пальцы на мгновение соприкасаются, и она чувствует знакомое, глубокое тепло его ауры, которое больше не кажется ей чужим или враждебным.

Они идут по оживающему после зимы городу. Не торопясь. Просто молча попивая кофе. Тишина между ними — комфортная, осмысленная. Им больше не нужно ничего доказывать друг другу. После той битвы, после всех откровений, они стали… партнёрами. Не только в битвах. Он помогает ей учиться контролировать её новую, огромную силу. Он учит её дисциплине. А она — вытаскивает его из его раковины, из его личного ада из мести и боли. Всё сложно. И всё невероятно просто.

Они проходят мимо тёмных витрин магазинов, в которых отражаются неоновые огни города и их две идущие рядом фигуры. Сара ловит своё отражение. Она всё та же — тёмные волосы, неизменная кожаная куртка, голубые глаза. Но что-то изменилось неуловимо, изнутри. И взгляд. Он стал спокойнее. Глубже.

Проходит ещё месяц. Весна вступает в свои права окончательно. Набухли почки, воздух пахнет влажной, проснувшейся землёй, молодой листвой и новыми обещаниями.

Сара стоит перед старыми, проржавевшими, коваными воротами. За ними — заброшенный, заросший диким плющом и сорняками сад, в котором, однако, упрямо пробиваются к солнцу первые весенние цветы. И старый загородный дом с облупившейся краской. Тот самый. Из её снов, из её обретённых воспоминаний.

Она нашла его по старым записям в городских архивах, которые ей помог поднять Лиор. «Собственность семьи Роман».

Она толкает скрипучую, нехотя поддающуюся калитку и входит. Здесь всё именно так, как она помнит из осколков своего прошлого. Заросли дикой лаванды, которые уже выпускают первые молодые побеги. Их густой, дурманящий аромат наполняет воздух. Старая, покосившаяся от времени яблоня. И потрескавшаяся от дождей скамейка под ней.

Сара заходит в дом. Внутри — пыль, тишина и призраки счастливого, но украденного прошлого. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь грязные стёкла, рисуют на пыльном полу светлые дорожки. Она бродит по комнатам, прикасаясь кончиками пальцев к старой мебели под белыми чехлами. И находит то, что искала. В спальне наверху, в потайном ящичке старого, резного дубового комода, стоит небольшая, потемневшая от времени деревянная шкатулка. На крышке вырезан мотылёк.

Сердце замирает. Она осторожно, почти с благоговением, открывает её. Внутри, на подкладке из выцветшего, почти истлевшего, тёмно-синего бархата, лежит маленькая брошь из серебра. Мотылёк, ночная бабочка, раскинувшая свои тонкие, ажурные крылья. И под ней — сложенный в несколько раз пожелтевший, хрупкий листок бумаги.

Письмо.

Дрожащими руками Сара разворачивает его. И узнаёт этот почерк. Сильный, уверенный, с красивым, элегантным наклоном. Почерк её бабушки, Маргариты Роман.

«Моя милая, дорогая Сара.

Если ты читаешь это, значит, случилось то, чего я боялась больше всего, и одновременно — то, на что в глубине своей старой, уставшей души втайне надеялась. Значит, Печать пала. Значит, твоя сила нашла тебя, как река находит своё русло, какие бы плотины я ни строила. И значит, меня, скорее всего, уже нет рядом, чтобы обнять тебя, прижать к себе и всё объяснить.

Я надеялась, что ты никогда не прочтёшь это письмо. Я искренне, всем сердцем надеялась, что ты проживёшь счастливую, обычную, человеческую жизнь. Найдёшь любовь, найдёшь простую, понятную работу, заведёшь семью. Будешь радоваться простым вещам и никогда не узнаешь о том мире, который скрывается в тенях, о той боли и той ответственности, что несёт наша кровь.

Но если ты читаешь это, значит, твоё наследие, наша сила, наша суть, оказалась сильнее моих страхов. Знай, моя девочка, я всегда, каждую секунду, гордилась тобой. Я видела твою силу, твою непокорную, как дикий огонь, волю, твою внутреннюю тьму и твой ослепительный свет ещё тогда, в детстве. Я запечатала твою силу не потому, что считала её злом. А потому, что знала — мир полон тех, кто захочет использовать её во зло. Я пыталась защитить тебя, даже ценой твоих воспоминаний обо мне. Прости меня за эту боль, за это отнятое у тебя прошлое.

Используй свою силу мудро. Помни тот урок, который я так отчаянно пыталась тебе дать. Истинная сила не в том, чтобы подчинять. Не в том, чтобы ломать чужую волю ради своей прихоти. Она — в том, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя сам. Это единственное, что имеет значение.

Я всегда с тобой. В каждом твоём решении. Будь счастлива, моя дорогая.

Твоя бабушка, Маргарита».

Слёзы медленно катятся по щекам Сары, капая на старую бумагу и расплываясь на выцветших чернилах. Но это светлые слёзы. Слёзы прощения, понимания и принятия.

Она осторожно берёт из шкатулки серебряную брошь. Холодный металл мгновенно теплеет в её руке, словно узнав свою хозяйку. Она прикалывает брошь к лацкану своей верной кожаной куртки. Серебряный мотылёк, символ её рода, её наследия, наконец-то находит своё место.

Она принимает своё прошлое. Она принимает своё будущее. Она принимает свою силу. Она больше не просто Сара. Не бунтарка-одиночка, яростно борющаяся со всем миром. Она — Сара Роман. Наследница. И у неё теперь есть цель, данная ей самым дорогим человеком, о котором она так долго не помнила.

Защищать.

Она выходит из старого дома и закрывает за собой дверь, оставляя призраков прошлого в покое. Весеннее солнце заливает заросший сад, обещая новую, совсем другую жизнь. Её кризис неопределённости в прошлом. Теперь её жизнь — это начало. Начало чего-то большого и настоящего.