Ведьма

Глава 1 Судебный следователь Докукин приезжает в Томск

Афанасий, невыспавшийся, злой, страдал от дорожной пищи. Пельмени, припасённые в Екатеринбурге, и обычный набор съестного на станциях: варёные яйца, хлеб и молоко, стояли поперёк горла.

До Томска оставалось не более сотни вёрст. На почтовой станции, пока меняли лошадей, Афанасий попросил подать ему какую ни на есть похлёбку.

Подали шарбу. Молодой человек с подозрением наклонился к чашке, вдохнул приятный горячий пар. Разглядел кусочки белого рыбьего мяса в супе, подёрнутом золотистой плёночкой, и набросился на еду, хотя в ней и не было никаких приправ, кроме лука и моркови.

Наевшись, измученный путешественник прикорнул на лавке у стола, и увидел во сне осанистого старика в богатой бобровой шубе. Проснулся бодрый и злой.

Этот сон мучил его уже несколько недель. А началось с того, что выезжая из Петербурга, Афанасий случайно встретил того старика на городской заставе. Епанчин, генерал в отставке, как оказалось, тоже потерял деньги на золоте Горохова. Узнав, что влечёт следователя в Томск, генерал предложил ему тысячу рублей, и попросил устроить так, чтобы томские купцы заплатили по его векселям в первую очередь. Афанасий смутился:

- Обязанность судебного следователя, ваше превосходительство, изыскать, получить и сохранить все те сведения и доказательства, которые нужны суду для произнесения правильного приговора. Судить и выносить решение я не в праве.

- Вам мало тысячи? – Епанчин понимающе ухмыльнулся и снова полез в карман за бумажником.

Афанасий поморщился с досады на бесстыдство старика и сказал:

- Я не возьму ваших денег. Только суд может установить очерёдность выплаты.

- А вы мне показались знающим юристом. - Генерал заметно огорчился. – Чему вас только учат в ваших университетах. Вот раньше бы приехал в город, перепорол всех купчишек на площади, содрал с них три шкуры, вот и вся недолга.

Тут молодой следователь возмутился и разразился пламенной речью о грядущей реформе судебного строя в России. О том, что уже составлены новые судебные уставы и скоро, как в цивилизованной стране, суд будет открытый, гласный и всесословный, то есть перед законом будут все равны, невзирая на лица: и барин, и мужик.

- Суд теперь будет подчиняться лишь закону, а не начальникам, забудьте прежнее самоуправство! Для нас главное – справедливость. – Закончил Афанасий свою речь.

- Что же и взятки брать не будете? – ехидно спросил Епанчин, открывая бумажник.

- Взятки – это дикость средневековая. Современному, новому человеку должно быть совестно.

Генерал убрал бумажник в карман, запахнул бобровую шубу и с сомнением покачал головой:

- Ничего у вас не выйдет, милостивые государи, ежели брать не будете. Уважают и боятся того, кто много берёт. А кто много берёт, от того и польза бывает. А кому польза от вашей совести?

Афанасий разозлился, злость и теперь кипела в нём негасимым огнём. Он чувствовал себя орудием мщения. Покарать негодяев, истребить ложь показать силу закона – выше не было для него цели. Даже трудная дорога, длиной в четыре тысячи вёрст не смогла погасить этот огонь, а лишь разожгла сильнее.

Не доезжая до Томска, Афанасий попал в буран. Несмотря на начало апреля, погода стояла холодная, снег таял медленно. Буран налетел внезапно. В одну минуту перед глазами смешались небо и земля. Сквозь густой снегопад едва можно было различить спину ямщика в овчинном тулупе, а лошади вовсе исчезли из виду.

Молодой человек был наслышан о жестоких сибирских буранах, и ему стало не по себе. Буран такая же стихия, как шторм на море или пожар. Мало кто не боится стихии, разве уж круглый дурак. Однако вера, что на его стороне правда, на его стороне Бог, что никто и ничто не помешает свершиться правосудию, согревала душу, а значит, никакой буран не мог остановить его и сбить с пути.

Возница обернулся. Сугроб на бараньей шапке, залепленные снегом борода и усы сделали его совершенно неузнаваемым. Запросто можно было бы подумать, что вместо мужика на облучок тихомолком вскочил лешак.

- Ничего, барин. – Прокричал ямщик сквозь завывание ветра. – Скоро будет деревня Варюхина, а от неё и до Томска рукой подать. На тракте не пропадём. Лошадки дорогу чуют.

По сибирским меркам рукой подать – это вёрст этак тридцать, сорок, к этому Афанасий уже успел привыкнуть. Он приготовился к долгому блужданию в серых сумерках снежной бури, но буран стих так же внезапно, как и налетел. Проглянуло солнышко и почти перед носом возникли ворота почтовой станции.

Смотритель наотрез отказался давать возок. Парусиновый верх этого почтового транспорта был слабой защитой от непогоды, но ехать в санях под открытым небом было гораздо хуже. Афанасий вспыхнул, начал было ругаться, настаивать на своём, но усталость от бесконечного пути вдруг хлынула через край, погасила раздражение. Он махнул рукой и согласился.

Дорога нырнула в густой сосновый лес. Тут ещё лежал глубокий снег, путь был ровный, покойный. Докукин завернулся в доху и моментально заснул. Проснулся лишь у деревеньки Калтай. Следующей остановкой должен был стать Томск.

***

В раннем детстве Афанасий любил играть с отцовской картой. Наклеенная на холст «Российская империя» занимала весь обеденный стол. Он воображал себя то ямщиком на Сибирском тракте, то фельдъегерем, то купцом. Мечтал вырасти и отправиться в путешествие из Петербурга в Камчатку, ловить по дороге медведей, искать золотые россыпи и разбойничьи клады, а самое главное – найти в глухих сибирских дебрях свою маменьку. Он совсем не знал её. И хотя ему показали на кладбище могильную плиту, мальчик никак не хотел поверить в смерть той, чья ласка во сне согревала его живым теплом.

Ему исполнилось восемь лет, когда отец умер. Опекуны отдали сироту в Императорское училище правоведения. Сначала Афанасий учился в классахподготовительного отделения на улице Сергиевской, а после в доме на набережной реки Фонтанки. Через десять лет, новоиспечённый коллежский секретарь, Афанасий Афанасьевич Докукин, румяный юноша в щёгольском зелёном мундире, сияющий, как золотой империал, очутился на службе во втором департаменте Сената, где рассматривались гражданские дела.

Начало его карьеры совпало с началом нового царствования. До отмены крепостного права в России оставалось четыре года и в обществе нарастало ожидание перелома, такого преобразования, которое перевернёт обыденную жизнь с ног на голову. Не всем это нравилось и в воздухе копилось напряжение, будто приближалась гроза.

Юный Докукин причислял себя к мыслящим людям, читал журнал «Современник» и даже запрещённую «Полярную звезду», его не пугали перемены, по молодости лет он жадно стремился ко всему новому, а старое отвергал с презрением, как ветошь. Судьба благосклонно уготовила ему место под крылом обер-прокурора, Дмитрия Николаевича Замятнина, который совсем не походил на чиновников, описанных Гоголем. Этого спокойного, милого и скромного человека увлекала идея судебной реформы. Он мечтал водворить в России уважение к закону и уравнять перед судом все сословия.

Дмитрий Николаевич старался ближе знакомиться со своими подчинёнными, и, благодаря такому подходу, умел окружить себя прекрасными и честными людьми с чистыми и смелыми сердцами.

Докукин прослужил в Сенате пять лет, когда в шестьдесят втором году Замятнин, оставаясь сенатором, был назначен ещё и министром юстиции. А в шестьдесят первом, когда император Александр Николаевич утвердил программу судебной реформы, была создана комиссия для работы над новыми судебными уставами. Дмитрий Николаевич принимал в ней самое живое и деятельное участие. Особенно горячо он добивался отмены изуверских, средневековых наказаний вроде наложения клейма на лица каторжников или прогнания сквозь строй шпицрутенами. Афанасий уже знал, сколько недоброжелателей исходят желчью, видя в преобразованиях судебной системы угрозу своему прежнему самоуправству и произволу, знал также и то, с каким задором Замятнин продолжает свой труд в кругу друзей, одушевлённых общим делом.

Молодой юрист горел желанием сделать что-то важное и полезное с практической точки зрения. И это желание не осталось незамеченным.

Однажды его пригласили в министерский кабинет. Афанасий вошел с некоторым трепетом, чувствуя, что в эту минуту может круто измениться его судьба. Замятнин с обаятельной, добродушной улыбкой встал навстречу из-за стола, покрытого зелёным сукном, подошёл к юноше и поздоровался за руку. Потом предложил присесть и поинтересовался, как идёт служба.

Мягкий солнечный свет наполнял кабинет, нежно искрился в хрустальном письменном приборе, на золотом шитье министерского мундира и на белоснежной шевелюре Замятнина, создавая лёгкое, умиротворённое настроение.

Афанасий преодолел волнение и отвечал свободно и смело. Дмитрий Николаевич похвалил его дотошность и внимательность, умение здраво рассуждать и делать правильные выводы, а потом предложил подумать о карьере судебного следователя.

- Пока вы ещё очень молоды, друг мой. Вам ведь только двадцать три года? – Замятнин насквозь пронизал своего собеседника внимательным взглядом голубых глаз и продолжал ласковым, отеческим тоном. – Предлагаю подумать, понабраться опыта, пока вам не исполнится двадцать пять – это необходимый возраст для занятия должности.

Афанасий преисполнился восторга и благодарности – в сиротской своей жизни не часто выпадало ему чувствовать заботливое, тёплое отношение. С этой минуты все его надежды и мечты оказались связаны с новым поприщем.

В следующем году, на Пасху, Докукину был пожалован чин титулярного советника, что соответствовало чину штабс-капитана в армии. Афанасий явился к Дмитрию Николаевичу – поблагодарить и напомнить о разговоре.

- Подавайте прошение, милый друг. – Сказал Замятнин, приветливо улыбаясь и кивая светлой головой. – Я дам вам отличную рекомендацию.

***

Начало апреля не самое приятное время для путешествия. Проехать с одного конца города на другой и то настоящее испытание, а уж долгий путь по Сибирскому тракту и вовсе пытка. То солнышко пригреет, и проезжающие обозы разобьют снег и лёд под ногами в жидкое месиво, то вдруг задует северный ветер, нанесёт сугробы, упадёт мороз и колея встанет колом.

От самого Каинска дорога представляла собой сплошные ледяные торосы, словно возок ехал по Финскому заливу, а не по Барабинской степи. Пустынная, заснеженная страна, хмурое, пасмурное небо и вынужденное безделье наводили на Афанасия смертную тоску. Чем дальше отодвигался Петербург, тем сильнее давило душу мертвящее чувство утраты.

Сибирские ямщики не пели песен, не развлекали пассажира. Холод и пронзительный степной ветер не располагали к пению. Когда мужички пытались гнать лошадей, стремясь поспеть на следующую станцию к означенному сроку, бедного путешественника, лежнем лежащего на ворохе сена в почтовой кибитке, швыряло и подбрасывало, словно горошину в детской погремушке. Афанасию приходилось упираться в борта руками и ногами. В это время, чемодан, спрятанный в изголовье, беспокойно елозил, норовя боднуть то в висок, то под ребро. Ямщики, измучив себя и лошадей, в конце концов, смирялись с опозданием и начинали плестись шагом, а несчастный Докукин с головой закутывался в косматую медвежью доху, пытаясь заснуть. Но под полозья то и дело попадали кочки и ухабы. Возок заваливался то на один, то на другой бок, грозя опрокинуться, драчливый чемодан вставал на дыбы и, не признавая никаких правил, обрушивался на лежачего. Нечего было и думать, чтобы спать в таких условиях.

Затерянный в безграничном сером пространстве, словно в лимбе, истерзанный бессонницей путник порой утрачивал ощущение времени, смешивал сон и явь. Снова перед ним расстилалась старая отцовская карта, и он усмехался, глядя на себя со стороны – вот едет господин Докукин по Сибирскому тракту: не ямщик, не фельдъегерь, не купец. Судебный следователь. Ему двадцать шесть лет, он крепок и силён как бык, и в кармане шинели у него лежит отличный револьвер Ле Фоше. Едет в губернский город Томск по важному делу, по поручению Сената. В том деле имеются и золотые россыпи, и разбойничьи клады, как в детстве мечталось, разве что медведей недостаёт. И вдруг всё смывало волной – из темноты, из небытия восставал милый призрак, звал, манил его за собой. Шептал: «В Томск, Афонюшка, в Томск». Афанасий глубоко вздыхал – двадцать семь лет назад там жила его мать.

Однажды под вечер возок следователя нагнал большую партию кандальников. Вереницы измождённых арестантов, связанные длинными верёвками, пропущенными сквозь звенья цепей, жались к обочинам, пропуская почту. Ямщик осторожно пробирался между ними. По обеим сторонам дороги лежал глубокий снег, покрытый толстой корой наста, опасного и для лошадиных, и для человеческих ног.

Чтобы не встречаться взглядом с несчастными, Афанасий зажмурился и притворился спящим. Он чувствовал себя разбитым, в ушах не смолкая звенели далёкие колокольчики, вид чужих страданий причинял физическую боль.

Бубенцы загремели громче, впереди раздались истошные крики, и не успел он открыть глаза, как последовал сильный удар – возок вздрогнул, остановился и накренился набок.

Докукин мигом скинул доху и едва успел выпрыгнуть наружу, как лёгкая повозка рухнула.

Оказалось – на узкой дороге они столкнулись со встречной тройкой. Вернее тройка наскочила на почту. Лошади запутались в упряжи, храпели и рвались. Кучер, молодой парень, угрожая кнутом, злобно ругался и кричал на ямщика, однако, увидев чиновничью шинель Афанасия, осёкся и замолчал. Тут же из своего возка высунулся пассажир тройки, коренастый, ещё довольно молодой мужчина в круглых очках и енотовой шубе. Недовольное холёное лицо его вмиг прояснилось и расплылось в любезной улыбке при виде Докукина и конвойного офицера, который протискивался мимо, восстанавливая нарушенный порядок в партии.

Господин в шубе с трудом выбрался из своей повозки, отпихнул кучера, который поздно спохватился помочь, и, осторожно ступая короткими ножками в меховых унтах, приблизился к Афанасию.

- Простите великодушно, надеюсь, вас не зашибли? – С любопытством спросил он. – Я, знаете ли, спешу.

Докукин не ответил, оскорблённый бестактностью.

Юркие чёрные глазки за круглыми стёклами очков ощупали взглядом фигуру молодого человека, шинель и фуражку министерства юстиции. Судебный следователь – редкая птица и в российских губерниях, а уж в Сибири тем более, тут правительство пока считало преждевременной реформу судебного ведомства. Поэтому господин явно затруднился, соображая, что за столичный гусь перед ним. Досадливо озираясь на лошадей и каторжников, он снова обратился к Докукину.

- Прошу прощенья, вынужден сам представиться вашей милости. Леонид Петрович Цветков, поверенный, или как теперь говорят, адвокат. – Новый знакомый держался нагло. – С кем имею честь?

Афанасий назвался.

Адвокат вынул из кармана портмоне и небрежно подал свою визитную карточку с причудливой виньеткой, смахивающей на княжеский герб. Такой пошлой карточки никак не могло быть у воспитанника училища правоведения. Афанасий мельком взглянул на неё и не взял. Он уже встречался с подобными типами и знал им цену – три копейки ассигнациями. Внешний лоск не в силах прикрыть гнилую душонку. Так и сквозит во все прорехи.

Цветков ловким движением пальцев спрятал визитку в кулак, прищурился. Наверное, думал – что можно ожидать от этого малого? Держится с гонором, вид самый разбойничий – рожа обветренная, бородатая, прикрыта башлыком.

- Позвольте полюбопытствовать, куда направляетесь?

- В Томск.

- Можете от моего имени обратиться в городе к Фаддею Мосеевичу Федякину. Это мой клиент, один из богатейших людей в губернии, он вам ни в чём не откажет. – И адвокат с чувством превосходства снова протянул карточку Докукину.

Упомянутый Федякин, купец первой гильдии, имел отношение к тому важному делу, ради которого он и ехал из Петербурга. Молодой следователь взял карточку и поблагодарил.

Цветков, разумеется, понял по-своему и снисходительно улыбнулся. Улыбочка получилась ядовито-сладенькой.

- По какому делу в наши палестины? – Он попытался ухватить Афанасия под локоток, но тот пресёк панибратство надменным взглядом.

- По делу томского общественного банка.

- Ах, вот как. – Физиономия Леонида Петровича стала непроницаемой. – Ну, мне, слава богу, до наших банковцев дела нет.

По дороге, звеня кандалами, медленно тащились арестанты. Несколько человек, связанных одной верёвкой, приостановились, поставили на полозья опрокинутый почтовый возок. Докукин выгреб из карманов мелочь и рассовал монетки по протянутым ладоням. Адвокат скривил губы:

- Ещё раз прошу извинить. Сколько беспокойства мой Васька вам доставил. Поверьте, он без злого умысла, по глупости. Феноменально глуп, дубина, уверяю вас.

Докукин бросил взгляд на парня, который распутывал лошадей. Васька быстро отвернулся, скрывая наглую ухмылку. Нет, не по глупости наехал он на почту, а из озорства. Парень явно привык безнаказанно творить подобные штуки. Это открытие не добавило расположения к Леониду Петровичу.

Как всё это отдавало стариной, боярским самодурством. Афанасию почему-то представлялось, что в Томске чиновники до сих пор ходят в старинных кафтанах с рукавами до пола, в горлатных боярских шапках. А их жёны в парчовых сарафанах и душегреях, закрывают лица пёстрыми шёлковыми фатами. Как это не похоже на Петербург, на департамент в министерстве юстиции, где он служит, где царит торжественная деловая атмосфера, где каждого чиновника, словно на крыльях, поднимает чувство занятости нужным, осмысленным делом. Судебная реформа – магические слова, которые должны изменить и преобразить всё вокруг. Уже готовы проекты уставов, уже подписаны императором. Тянет, веет свежим ветерком. Скоро, скоро мы будем жить по-другому. Афанасий довольно улыбался – в этом была и его малая лепта.

В Томск он ехал по делу о потерях в Сибирском общественном банке. На балансе в там оказалось слишком много безнадёжных векселей, оставшихся после банкротства купца-золотопромышленника Горохова, которое приключилось ещё четырнадцать лет назад. Дело было сложное и запутанное и пахло мошенничеством, его уже разбирали две губернаторские комиссии. Кроме самого купца и его компаньонов там фигурировали директор и правление банка, два конкурсных управляющих и томский магистрат.

- Чем же наши банковцы проштрафились? – неожиданно спросил Цветков.

Явная насмешка и вызов прозвучали в вопросе, и это взбесило Афанасия. Он резко обернулся. Леонид Петрович подбоченясь стоял посреди дороги с гордым видом победителя.

- Хотите сказать – они святы и мошенников среди них никогда не бывало? – съязвил Докукин.

Адвокат будто в изумлении открыл рот, и вдруг согнулся пополам, хлопнул себя по коленям.

- Бог мой! Да неужто опять вспомнили про господина Горохова? – Цветков с новой силой вцепился в локоть следователя. – Послушайте, молодой человек! Это дело яйца выеденного не стоит. Во-первых, прошло уже четырнадцать лет, как разорилась та компания, а во-вторых, две губернаторские комиссии разбирались и не нашли в банкротстве никакого злого умысла. Просто несчастное стечение обстоятельств и ничего более. Согласитесь, безнадёжные векселя и потери в каждом банке бывают. Так что зря вы сюда приехали, мой друг. Тем более не один Философ Александрович остался в должниках, были и другие люди, и все они уже умерли – взыскивать не с кого!

- Прекратите паясничать! Если бы господин Горохов ещё шесть лет назад не задавал в Москве пышные балы, если бы конкурсные управляющие исправно платили кредиторам, не было бы жалоб в Сенат!

- Да кто жалуется?

- Вам перечислить все двести пятьдесят персон?

В этот момент лошадей, наконец, растащили. Цветков кивнул головой на прощанье, влез в свой возок и уехал. Партия кандальников скрылась в дали. Афанасий остался ждать, пока ямщик починит сломанную оглоблю.

***

Ясной, звёздной ночью, сани, запряженные парой лохматых сибирских лошадок, переехали по опасному апрельскому льду через реку Томь, поднялись на крутой берег и потащились по хрустящей наледи, по грязным проталинам, с горки на горку, пока не въехали в город. Афанасий глядел на бесконечные заборы, на низенькие дома, едва проступающие из темноты, слушал разноголосый собачий лай, и сердце его сжимала тоска.

В полной темноте сани остановились у высокого крыльца дома с античными колоннами. Неподалёку чернели в ночи зловещие развалины церкви.

- Приехали. – Сказал ямщик. – Вот господский дом, присутствие.

Афанасия клонило ко сну. Сейчас полцарства отдал бы за постель с чистым бельём.

- А гостиницы тут нет? – спросил, не надеясь на положительный ответ. Последний раз ночевал в гостинице в Екатеринбурге.

Мужик выбрался из саней, стряхнул с себя сено, потом степенно поднялся по ступеням и требовательно постучал кнутовищем в дверь. Через несколько минут вышел сторож с фонарём.

Афанасий барахтался на сене, пытаясь встать. Голова кружилась, как от вина, руки и ноги не слушались.

Сторож и ямщик суетливо сбежали вниз, помогли приезжему подняться. Сторож поклонился.

- Доброго здоровьичка, ваше благородие. – бормотал он. – Прошу покорно пройтить на второй етаж. Там дежурный, господин Зефиров. Позвольте чемоданчик?

Афанасий вошел вслед за ним в тёплые сени. Сбросил медвежью шубу на руки сторожу. Стряхнул с ног пимы. Снял башлык, фуражку и шинель. Глянул на носки сапог – чистые ли. Оправил мундир. На широкой лестнице горела одна свеча, создавая уютную полутьму. Пошатываясь, он пошёл наверх. Тихие шаги звучали как лёгкий шёпот.

Внезапно на втором этаже открылась дверь, высунулась черноволосая голова, предостерегающим жестом приложила палец к бледным губам. Афанасий вздрогнул – уж не приснилось ли?

Оказалось – не приснилось. Дежурный, молодой человек, лет двадцати, в зелёном мундире, умоляюще складывал ладони, строил страдальческие гримасы, всячески хлопотал, чтобы гость воздержался от любого шума.

- коллежский секретарь Мишель Зефиров. – шёпотом отрекомендовался он. – Прошу вас – тише. Не дай бог, разбудим самого.

Докукин с немым вопросом уставился на него.

- Прокурор нынче ночует у себя в камере. – Торопливо ответил Мишель. – Неприятность у него вышла с губернатором. Вот он и маленько – того.

Молодой человек выразительно щёлкнул себя по горлу.

Афанасий огляделся. В комнате, освещённой приглушенным светом лампы, на письменном столе красовался многоэтажный карточный дом – видно дежурный отчаянно боролся со сном.

Мишель не успел объяснить, в чём заключалась неприятность прокурора – за дверью вдруг послышались тяжёлые, шаркающие шаги и на пороге появился невысокий, полноватый господин в расстёгнутом мундире. В открытый ворот рубашки была видна волосатая грудь. Коротко стриженные, сивые волосы прилипли ко лбу. Он тяжело дышал, видимо сохранение вертикального положения стоило ему немалых усилий. Ухватился за косяк и впился тяжёлым, мутным взглядом в Докукина.

- Кто таков? – спросил прокурор хриплым голосом.

- судебный следователь, Афанасий Афанасьевич Докукин.

- из Петербурга, Василий Константинович. – торопливо вставил слово Мишель.

- А! Инкогнито из Петербурга. – протянул прокурор. И вдруг рявкнул – Над кем смеётесь? Над собой смеётесь! Думаете, не знаю вашего Гоголя? Я всё знаю! Я в Казанском университете курс кончил. Чем я хуже? А он меня в приёмной два часа на ногах продержал и не принял! Я в Степи воевал, два ранения имею, орден Станислава, а ему зазорно руку мне подать! Рылом, дескать, не вышел! Он, батенька мой, берёт пример с графа Муравьёва-Амурского, тот тоже в Иркутске руки не подавал чиновникам. Но там хоть было за что. Я сам руки не подам таким как Цветков или Федякин, на них клейма ставить негде, а я – честный человек, я мзду не беру!

Гусев сжал кулаки, будто собрался драться, стукнул себя в грудь. Покачнулся. Судорожно схватился за угол стола. Поймал равновесие, тяжело вздохнул и сказал:

- Миша, ты проводи гостя, устрой где-нибудь, а я пойду, прилягу.

Глава 2 Запутанная история в Общественном банке

Судебный следователь, Афанасий Докукин, молодой человек двадцати шести лет, закрыл гроссбух, зевнул и потёр глаза. За окном начинало смеркаться. Стая голубей кружила в тишине над руинами Троицкого собора, которые возвышались прямо посреди площади перед зданием губернского правления. Ветхий заплот и стена бурьяна стыдливо прикрывали заброшенное безобразие от губернаторских очей. Рыжая собака бежала вдоль забора, сунулась в бурьян, понюхала, завиляла хвостом и потрусила дальше своей дорогой. Афанасию подумалось, что сибирские собаки ничем не отличаются от петербургских или московских.

В коридоре Судебной палаты сторож подметал пол, постукивая щёткой. В приоткрытую дверь кабинета доносилось глухое стариковское ворчание.

- Чего сидит? Всё одно ничего не высидит, только свечам казённым трата. Молод ещё, куда важнее, енералы да полковники те гумаги разбирали, а ничего не сделали. Как не платили ироды по векселям, так и не платят.

Афанасий, не вставая из-за стола, потянулся, ещё раз зевнул. Чтение бухгалтерских документов утомило его. Чёрт бы побрал генерала Епанчина! Угораздило его одолжить деньгами господина Горохова. Вернуть их будет затруднительно даже через суд.

Бывший прокурор Горохов дело своё знал туго. Ещё десять лет назад не было в Сибири человека могущественнее. И никто не ожидал, что его золотопромышленная компания с доходом в миллионы рублей окажется мыльным пузырём и лопнет в одночасье.

В глазах у Докукина рябило от бесконечных, ровных строчек, выведенных мелким почерком, от кругленьких и остреньких буковок и цыфирок. Как засел после обеда, так и читал, и работал без отдыха.

В городе все удивляются рвению Афанасия. Дали бы волю – всех бы на чистую воду вывел.

Ну не глупы ли те, кто считает банкротство компании Горохова несчастным случаем? Ведь тут налицо умысел и мошенничество. Да и оба конкурсных управляющих оказались не лучше – вольно им было не платить кредиторам? Вот и получили три сотни исков! Следователям и судьям работа. Хорошо тем, кто здесь, в городе живёт. А каково было Афанасию проехать четыре тысячи вёрст из Петербурга трясясь в пыли на почтовых?

Молодому-то чего и не проехать? Начата такая грандиозная реформа преобразования судебного строя России. Министр юстиции, он же генерал-прокурор Правительствующего Сената, Дмитрий Николаевич Замятнин, первый за перемену. Чтобы как за границей – суд открытый, гласный и бессословный. Чтобы перед законом были равны и барин, и мужик. У молодых юристов глаз горит. Хотя старички говорят – это вам в новинку, а как пообвыкните, так и заест вас рутина. Так всегда бывает, энтузиазм вспыхнет поначалу, а после обрыднет всё.

Докукин вынул из жилетного кармана часы. Открыл крышку. Не опоздать бы на ужин к директору банка, ведь ещё на квартиру к себе, на Татарскую улицу, надо зайти и переменить свежую рубашку.

Он прекрасно понимал, что приглашениями пытаются купить его расположение. Должность судебного следователя ещё в новинку для обывателей и они не очень понимают, чего от него ожидать.

Молодой человек встал, размял ноги. Взял со спинки стула зелёный форменный сюртук с золотым шитьём на бархатном воротнике, надел и посмотрелся в стеклянную дверцу шкафа. Сюртук сидел, как влитой. Следователь довольно ухмыльнулся. А недурён собой, чертяка. Кудри вьются у лица, люблю Ваню-молодца! Ростом бог не обидел – богатырь. Грудь колесом, эполеты капитанские. Всего-то двадцать шесть лет от роду. Вот закончим, брат Афанасий, следствие по делу, вернёмся домой, и станем подыскивать себе невесту. Хватит уже бобылём жить.

Нахлобучил фуражку, поправил за козырёк. Подмигнул своему отражению в стекле серым глазом. Сгрёб со стола раскрытый гроссбух, и только хотел захлопнуть книгу, как из неё выпал сложенный вдвое лист гербовой бумаги.

Подобрал, машинально развернул, пробежал глазами. Это оказалась закладная некоего Зенона Дмитриевича Панкратова, датированная сорок девятым годом. Так же машинально отметил – пятнадцать лет прошло. Интересно, как закладная Панкратова оказалась среди документов генерала Епанчина? Вот значит, какие у них в Общественном банке порядки! Ай-я-я-й! Непростительная небрежность, господа!

Первым побуждением было вернуть документ по принадлежности, но поиск мог затянуться. Педантичная натура взбунтовалась было, но Докукин жестоко подавил бунт, сунул закладную в свою папку и вышел из кабинета. Дело может подождать до утра, сейчас недосуг им заниматься.

***

Вечер у директора банка был сытным и скучным. Афанасий не знал о чём говорить с гостями: чиновниками и их жёнами. Городскими сплетнями он не интересовался, а его столичные новости уже устарели. Оставалось только таращить глаза на картины местных живописцев, которыми были украшены гостиная и столовая. Так бы и протомился он два часа, если бы кто-то из гостей не упомянул фамилию Панкратова. Докукин не уловил, о чём конкретно шла речь, но слова банкрот и миллионщик заинтриговали. Проявлять пустое любопытство при его должности довольно накладно, поэтому он не стал переспрашивать и уточнять. В памяти всплыла найденная бумажка. И как это её не хватились раньше? Неужели служащие банка настолько беспечны? А сам Панкратов разве не интересовался своими документами и имуществом? Видать шалопай, пьяница, деньгами сорит направо и налево.

Докукин происходил из небогатой семьи, покровителей не имел, всего добивался своим умом и терпеть не мог богатых разгильдяев, поэтому неизвестный Панкратов представился ему в самом неприглядном виде. Но каким бы он ни был, он доверил банку своё имущество. Как же посмели банковцы вести себя настолько безалаберно? Ведь они жалованье получают за порядок в документах, а у них такой кавардак. Вот это-то и бесило более всего. Свою работу Афанасий привык делать на ять, чтобы комар носа не подточил, и того же требовал от других. Поэтому выставить бедлам на всеобщее обозрение показалось ему полезным делом.

После ужина, прощаясь с любезным хозяином, Докукин коварно спросил, кто де таков – Зенон Дмитриевич Панкратов?

Директор озадаченно моргнул обоими глазами, потом усмехнулся:

- Знал я его пятнадцать лет назад. Он был дальний родственник нашего бывшего прокурора Горохова. Сказать совестно – мошенник. Ещё когда директором банка был у нас господин Филимонов, кстати, шурин господина Горохова, тот Панкратов заложил в банк свои бедные и убыточные золотые прииски, а деньги взял, как за доходные. Дела тогда делались келейно, и правление, и служащие все были между собой родня и задушевные приятели, на кассу, на кладовую они смотрели как на собственный карман, поэтому не удивляйтесь такому выверту. После первой губернаторской ревизии, когда вскрылись упущения, их всех с места, конечно, прогнали, однако никого не наказали и на каторгу не сослали. Недоимки и сейчас остаются невзысканными – нет судебных решений, а господа бывшие банкиры по сию пору благоденствуют. Тот же купец Федякин, например, который был членом ревизионной комиссии банка. Кстати, Федякин панкратовские прииски и выкупил по самой низкой цене.

Докукин с трудом удержался, чтобы не выказать отвращение. Состроил благожелательную улыбочку.

- И вот удивительно мне, - директор пожал плечами и пьяно расхохотался, -до чего превратно счастье в золотопромышленности – теперь те прииски дают приличные доходы.

- А что Панкратов? - Сквозь зубы спросил Афанасий.

- А Панкратова убил и ограбил собственный кучер.

- Поймали его? Судили?

- Его тоже убили пьяные мужики на постоялом дворе. Только денег при нём не нашли.

- А постоялый двор обыскали? Содержателя самого, его семью?

- Ах, какой вы педант, право! – Раздражённо скривился директор. – Разумеется, всё осмотрели. Максим сам перед полицмейстером все двери, все замки отпер. Вы же Максима не знаете. Он – честный, трезвый мужик. У него прежний губернатор Бекман всегда останавливался и доволен был.

- Запутанная история. - Докукин повернулся, собираясь уходить, - прямо задачка со многими неизвестными. К счастью, меня она не касается. Иначе и не знал бы, с какого конца взяться.

- Вряд ли вы смогли бы её распутать, дорогой мой Афанасий Афанасьевич. – С насмешкой воскликнул хозяин и дружески потрепал Докукина по плечу. – Ведь прошло уже пятнадцать лет.

Глава 3 Алёнка, Васенька и медведь

Смущённая и испуганная ведьминым колдовством отправилась Алёнка в обратный путь. Припустилась было бежать, да вовремя спохватилась – если вернётся домой с пустым туеском, мать заругает и начнёт допытываться, где это дочка пропадала до обеда.

Торопливо собирала малину, а у самой из головы не шла подлая Танька. Так и вертелась змеёй перед глазами. Костром горела её алая сатинетовая юбка, красными угольками светились камешки в золотых серёжках. Танька изгибала шею, косила карими блестящими глазами – смотрят ли на неё, зарятся ли на её красоту и богатство. Любит она, чтобы ей завидовали. Любит созорничать, обидно высмеять кого-нибудь из девушек. Любит зло и дерзко прикрикнуть на парней. И никто её не осадит, наоборот, уважительно поддакивают, только за глаза величают гадюкой. Вот говорят – завидовать грех, а кичиться своим богатством не грех?

Но ведь не Таньку увидела Алёнка в языках пламени? Нет, не Таньку! Девчонка замерла, чуть туесок не уронила. Снова перед глазами возник пылающий огонь и в нём незнакомая, нагая девка по рукам и ногам опутанная чёрным змеем. Белое тело выгнулось дугой. Длинные волосы раскосматились чёрной гривой…

Алёнка призадумалась – кому и зачем понадобилось наводить порчу?

С этой мыслью вышла она из леса на пригорок и остановилась, прислушалась. Предчувствие камнем легло на душу, будто какая-то непонятная опасность поджидала. Алёнка огляделась. До села было уже рукой подать. Что может ей угрожать?

Полуденное солнце высоко стояло над головой. Низенько висели неподвижные тяжелые груды белых облаков. Дремучий сосновый бор широко расступился, разбежался по холмам к дальним чёрным горам, открыл просторную светлую долину, где среди тусклой зелени лугов и желтизны пажитей, между озером и болотом, пёстрой серой лентой лежало село Комарье. Оно протянулось почти на три версты вдоль Московско-Сибирского тракта, который делил его на две неравные части.

Девчонка заслонилась рукой от солнца и пристально вгляделась. Вдалеке посвечивала золочёной маковкой церковь, рядом с ней маячила зелёная железная крыша двухэтажного каменного дома Алёнкиного крёстного, Фаддея Мосеевича Федякина – самого богатого комаринского купца и золотопромышленника. Вокруг базарной площади виднелись каменные лабазы и лавки.

Комарье – богатое торговое село, оно даже более походит на город. Два раза в год здесь бывают ярмарки: Александровская в конце августа и Филипповская в середине ноября. Половина местных жителей записана в купеческое сословие, а другая половина занимается почтовой ямской гоньбой и лишь немногие бедные мужики и бабы по весне уходят на частные прииски мыть золото.

Под пригорком, где стояла Алёнка, лежал комаринский выгон, огороженный пряслами – там ходил табун ямщицких лошадей. Справа от выгона, на речушке Комарихе блестела запруда и на ней виднелась мельница. Неподалёку от мельницы, белел новый барский дом, опоясанный галереей – милая резная шкатулочка. Над крышей тучей кружилось вороньё. Отдалённые тревожные крики птиц долетали до слуха и будили в душе тоскливый страх.

В первый раз задумалась девчонка о злобе людской.

Два года назад дворянин Дмитрий Дмитриевич Панкратов, полнокровный, атлетического сложения господин лет тридцати пяти, сторговал у крёстного мельницу и рядом с ней построил дачу. Сам присматривал за работами, наравне с мужиками пилил, строгал, тесал. Бывало, и ел из одного котла, приговаривая, дескать, в армии приучился, хлебнул лиха. И всё разговоры заводил, как люди на Комарье живут, чем дышат.

В прошлом году барское семейство прожило в новом доме до самой зимы. Летом барыня с барчатами каталась в лодке по озеру, гуляла по бережку. Алёнка видела однажды, как семейство Панкратовых проехало в тарантасе по селу, направляясь на именины к младшей дочери Федякина. Встречные мужики почтительно снимали шапки, бабы кланялись, а Дмитрий Дмитриевич, в синем визитном фраке с золотыми пуговицами, в белом жилете и серых клетчатых брюках, ласково улыбался и кивал в ответ.

Кажется, не было причин невзлюбить нового владельца федякинской мельницы. Однако в селе к нему относились настороженно, с опаской. Даже Алёнкины подружки редко ходили в барский дом продавать ягоды, хотя знали, что за землянику и малину барыня платит щедро. Алёнке тятька строго настрого запретил к Панкратовым соваться. Обещал с живой шкуру спустить, если ослушается. Девушка не думала о причине запрета, не собиралась поступать наперекор отцовской воле, но не понимала, как может не нравиться добрый барин, который позволяет мужикам молоть муку в долг. И её удивила злоба и страх отца, когда весной Панкратов вновь вернулся из города со всем своим семейством.

В тот день у ворот Алёнкиного дома остановилась тройка Фаддея Мосеевича. Мать захлопотала, не зная как угодить дорогому гостю. А тот отказался от угощения, похвалил крестницу за красоту, подарил ей золотой империал и в придачу дал банковский билет. Мать кинулась благодарить, а отец, будто шутя, спросил, нет ли на примете жениха, где-нибудь в соседней губернии, дескать, пора ссадить девку с шеи да отдать замуж.

Крёстный усмехнулся и сказал непонятно и страшно: «Не боись, не влопаемся. Мельник наш рад, дурак, что глупее себя нашел, да не на тех нарвался».

У Алёнки тогда ёкнуло сердце. Жаль стало Панкратова – живёт себе человек и не знает, какой сильный и опасный враг скрывается у него за спиной.

Вот теперь и у неё появился тайный, злобный недруг.

Девчонка отвернулась от барского дома и тут же заметила на выгоне Васеньку. Тот привёл на пастбище тройку лошадей. Видимо его отец уже вернулся из поездки в Томск.

Забыв обо всём на свете, полетела Алёнка к любимому. Он тоже заметил её и пошел навстречу спокойным размашистым шагом. Они встретились у прясла. Как ни была она рада и взбудоражена быстрым бегом, а всё же увидела перемену. Гадюка Танька успела отравить парня своим ядом. Васенька смотрел насмешливо, без любви.

- Не рад ты мне? – Алёнка положила свободную руку на прясло. В другой был туесок с малиной. Очень хотелось, чтобы ладонь любимого нежно легла на пальцы.

- Рад, не рад – усмехнулся Васенька и потянулся, выказав ширину молодецкой груди и плеч. – Целоваться-то будем?

А сам меж тем сунул в рот травинку и прикусил зубами, дескать, целуй, если хочешь, а от меня поцелуев не жди. Ветерок шевелил его светлые волосы, на загорелых щеках лежали тени от ресниц. Парень знал, что хорош собой и без стыда красовался перед девчонкой.

Она обиделась: «Пусть тебя Танька целует». Пошла вдоль ограды, постукивая пальцами по жерди. Вслед раздалось наглое: «Танька целовала, как ночь ночевала».

Слёзы навернулись на девичьи глаза. Как он посмел хвастаться перед ней этим! Гадючий яд бесстыжей Таньки съел его совесть! И этот же гадючий яд капнул в Алёнкино сердце и смертельно ранил любовь. Первое горе обожгло так сильно, что ноги подломились. Девушка прислонилась к ограде, почти повисла на ней, уронила голову на локоть и зарыдала.

Васенька перескочил через прясла, сграбастал в объятья безвольное тело, стиснул так, что дыханье замерло. Пленница встрепенулась, пытаясь оттолкнуть обидчика, да не смогла даже рукой пошевелить.

- Сами мне на шею вешаетесь, а после воете. Не нужны вы мне, я себе богатую найду. – Василий смотрел зло, скалился как голодный волк, жарко дышал Алёнке в лицо. – А хочешь, тебя, незаконную, замуж возьму? Люди бают, Федякин за тобой тысячу рублей даёт? Не он ли твой родитель?

- Пусти! – сквозь слёзы крикнула девчонка. – Он же крёстный мой! Все это знают. Пусти, не то укушу!

- Правду бают, – рассмеялся парень, – ты – подкидыш лесной, тебя на прииске гулящая баба от медведя родила.

Не успел он договорить, лошади в табуне тревожно заржали, захрапели. И в ту же минуту округу огласил протяжный звериный рёв. Васенька и Алёнка одновременно обернулись. На пригорке, там, откуда девчонка недавно смотрела на Комарье, стоял крупный медведь. Зверь поднялся на задние лапы, вытянул шею и нюхал воздух. Взревел ещё раз, опустился на землю, помотал головой, отряхнулся и колобком покатился вниз по склону. Стреноженные лошади сбились в кучу, шарахнулись в одну сторону, в другую.

Васенька оттолкнул Алёнку, крикнул: «Беги на мельницу! Туда нынче господа-охотники понаехали! Скажи – медведь коней задрал!»

Глава 4 Дмитрий Панкратов и старуха Кирбитьевна

Полуденное солнце высоко стояло над головой. В голубом небе неподвижно висела сквозная перистая пелена, но на западе вершины дальних гор, подёрнутых синей дымкой, нахлобучили кучевые облака, словно бараньи шапки. Дремучий, чёрный бор широко расступился, разбежался по пологим горным склонам, открыл неровную, но просторную светлую долину, где, среди тусклой зелени лугов и желтизны пажитей, петляла речушка Комариха и пёстрой серой лентой лежало большое торговое село Комарье.

Дмитрий Дмитриевич Панкратов остановил коня на пригорке, среди сосен у самого края леса. Вдохнул запах нагретой солнцем смолы и хвои. Поправил висевшее за спиной английское ружьё фирмы «Старбас». Молодому охотнику было жарко, он расстегнул верхние крючки суконного казакина, подпоясанного широким ремнём, снял фуражку. В задумчивости глядя на раскинувшееся перед ним село, достал из кармана фуляровый носовой платок и вытер мокрый лоб и шею.

Село не уступало по размерам любому уездному городу и протянулось почти на три версты вдоль Московско-Сибирского тракта, который делил его на две неравные части.

Панкратов лишь в прошлом году окончательно поселился в этих местах, однако давно знал, что одна часть называется Гоньба, а другая, собственно Комарье. Что обитатели Гоньбы по преимуществу служат почтовыми ямщиками на тракте, а многие жители Комарья записаны в купеческое сословие – на селе два раза в год бывают ярмарки: Александровская в конце августа и Филипповская в середине ноября.

Сейчас молодого охотника интересовал самый дальний конец села, именуемый Голодранью, хотя это, кажется, и не стоило бы никакого внимания – тамошние мужики и бабы ранней весной уходят мыть золото на частные прииски и только к зиме возвращаются в свои нищие хибарки, дожидаться нового сезона. Четыре месяца они бездельничают и безбожно опиваются водкой. Но, возможно, именно в Голодрани таится человек, который знает о судьбе Зенона Панкратова, старшего брата Дмитрия Дмитриевича.

Молодой человек очнулся от задумчивости и огляделся. Перед ним, у подошвы пригорка раскинулся выгон, огороженный пряслами, там ходил табун почтовых лошадок и стадо коров с телятами. За зеленью пастбища лежала серая полоса тракта, вдоль которого тянулись ограды Комаринских дворов.

Тракт огибал невысокий взгорок на окраине села, где маяком светилась белая кирпичная церковь, пересекал речушку Комариху, и дальше бежал вдоль берега до запруды, а потом терялся из виду за неровностями рельефа.

Запруда зеркалом блестела на солнце. Дмитрий прищурился, разглядывая на ней мельницу, два года назад он купил её у комаринского купца Фаддея Мосеевича Федякина.

Неподалёку от мельницы стоял новый барский дом с мезонином, срубленный из вековых лиственниц. По прихоти владельца его опоясывала крытая галерея. Перед парадным крыльцом был разбит цветник. Прошлой осенью выписали из Петербурга целый ящик семян разных сортов. За домом торчали крыши амбаров и конюшни. От барских ворот, вдоль дороги, была высажена молодая берёзовая аллея. Она оканчивалась у Московского тракта.

Одно окно в доме было открыто настежь. Острое зрение охотника позволило различить склонённую над рукоделием фигурку женщины в белом платье. Воображение вмиг дорисовало остальное – светлые, пушистые волосы, собранные в узел, тени длинных ресниц на щеках, припухлые губы, чистый запах цветочного мыла от нежной кожи. Поликсена. Поликсена Сергеевна. Госпожа Панкратова.

Дмитрий глубоко вдохнул – какое счастье, что он встретил именно эту девушку на своём жизненном пути. В душе разлилась горячая благодарность Вседержителю за милого, нежного ангела. Как бы жил без её ласки, без поддержки и беззаветной веры?

Он привстал на стременах, стараясь лучше рассмотреть свой дом – не увидит ли сыновей, играющих на галерее. Последнее лето его мальчики дома, по первому снегу помчит их почтовая тройка в столицу, в кадетский корпус. Сыновья станут гвардейскими офицерами, получат всё, чего судьба лишила их отца. Они-то не будут знать нужды.

Годы испытаний миновали. Прошлое пора забыть, оно не вернётся, но как жить, не зная, где упокоилась родная душа? В тайге, словно в море канул золотопромышленник Зенон Панкратов.

Внезапно яркий солнечный свет потускнел. По земле, по жухлой траве побежала тень. Из-за сосновых вершин вылезла дождевая туча. Налетел порыв ветра. Конь всхрапнул, беспокойно затоптался на месте, выгибая шею.

За спиной хрустнула сухая ветка. Дмитрий обернулся и вздрогнул. Буквально в двух шагах, в реденьком подлеске замер медведь. Голодный зверь, больной или раненый, скрадывал человека!

Тут не до стрельбы, давай Бог ноги! Всадник ударил пятками гнедого, испуганный конь ринулся с места в галоп. Глухое ворчание зверя и пологий склон прибавили ему прыти.

Не слыша погони и почувствовав себя в безопасности, Панкратов остановил коня и оглянулся. На вершине пригорка, под волнующимися соснами медведь стоял на задних лапах, и, вытянув морду, принюхивался к запахам человеческого жилья.

Дмитрий поискал глазами пастухов на выгоне – заметили хищника? Один парнишка-караульщик безмятежно сидел на пряслах и увлечённо плёл не то ремешок, не то верёвочку, а неподалёку, в густой траве виднелись голые детские ноги – там спали другие ребятишки, разморённые солнышком.

Панкратов повернул коня, помчался навстречу хищнику. Медведь продолжал стоять неподвижно, будто дожидался противника. На расстоянии выстрела Дмитрий осадил гнедого, схватил наизготовку ружьё, прицелился и обомлел – вместо зверя под соснами стояла высокая старуха в чёрном платке и буром тулупе, вывернутом мехом наружу. Одну руку она приставила козырьком к глазам и напряжённо всматривалась в охотника, а второй тяжело опиралась на клюку.

«Ах, чёрт тебя дери!» – Дмитрий чертыхнулся с досады и поспешно убрал ружьё за спину, радуясь, что вовремя опамятовался. Мог ведь человека застрелить.

Хотел было крикнуть и выругать глупую бабу, но осёкся. Ни к чему поднимать шум и смешить народ. В деревне каждая мелочь на счету, каждое лыко в строку. А уж если разговоры пойдут, тут только держись, припечатают каким-нибудь обидным прозвищем. Стыдно ведь бегать от бабы, как маленькому.

«А если Цветков узнает об этом конфузе! – Дмитрий даже вспотел. – Он же язва, бестия. Змеиный язык. Высмеять чужой промах ему милое дело. Прямо бальзам на душу. Адвокат-то он ловкий, но человек очень дурной. Не следовало бы и принимать его в своём доме, да приходится, ради Фаддея Мосеевича».

Незадачливый охотник уже готов был повернуть назад, но что-то в облике старой женщины заставило его присмотреться внимательнее. «Это же ведьма Кирбитьевна!» - Догадался он.

Старуха не двигалась с места и не сводила глаз с молодого человека. Её тёмное, желтоватое лицо застыло, как неживое. Вдруг она подняла руку, погрозила обидчику худой, скрюченной пястью, похожей на куриную лапу – дескать, зачем ружьём пугаешь, озорник.

Дмитрий смутился, напустил на себя деловитый вид, повернул коня и поскакал обратно, хоть и любопытно было поглядеть на Кирбитьевну – с ней ещё ни разу не доводилось встречаться. Местные уверяли – колдунья может обернуться медведицей, знает тайные травы, умеет заговаривать кровь. Однако деревенские чудеса на поверку весьма часто оказываются чистой воды вымыслами и враками, поэтому он не спешил принимать россказни наивных поселян за чистую монету. Сам убедился – легко обмануться, перепутать старуху и медведя, когда рассеян и занят своими мыслями.

Спускаясь с пригорка, Панкратов ещё раз оглянулся на ведьму, но та уже исчезла. Видимо скрылась в лесу. Проезжая мимо пастушков, молодой человек натянул поводья, приостановился. Конопатый паренёк не сразу его заметил, испугался, бросил свой ремешок, соскочил с прясла и, приоткрыв рот, уставился на всадника, готовый задать стрекача.

- Коней проспите, огольцы! – строго прикрикнул на него Дмитрий, ещё раз подбодрил гнедого каблуками и рысью помчался домой, к жене и детям. Дождь начал брызгать крупными каплями, не хотелось промокнуть до нитки.

Глава 5 Докукин и Панкратов знакомятся

Выходя из Общественного банка, Дмитрий Панкратов нос к носу столкнулся с известным в городе поверенным, коллежским асессором Жемчуговым.

Магистратская улица кишела народом. Летнее сибирское солнышко высоко сияло на безоблачном голубом небосводе. Под берегом, за ивняком, блестела речка Ушайка. По деревянному мосту гремели колёса бричек и телег.

- День добрый, Дмитрий Дмитриевич! – Язвительно сказал поверенный, в знак приветствия приподнимая свою касторовую шляпу. Чисто выбритое, морщинистое лицо подёрнулось рябью мелких складочек, изображая улыбку, но глаза смотрели строго. – Вот вы-то мне и нужны, молодой человек.

- Добрый день, Викентий Исаич. – В свою очередь поздоровался Панкратов, чувствуя, как угасает в груди лёгкое радостное чувство.

Жемчугов ранее был поверенным у старшего брата, покойного Зенона Дмитриевича, и встреча с ним никогда не бывает приятной. Напоминает о прошлом, которое лучше забыть. Да и характер у старика тяжёлый, нудный. Однако пренебрегать не следовало, поэтому Дмитрий, хоть и торопился на пристань – присмотреть, как грузят кирпич, любезно указал на одноколку у крыльца. Двухместная новенькая коляска лоснилась на солнышке чёрным лаком.

- Вы домой? Прошу садиться, я вас подвезу, по дороге и поговорим.

- Приятно видеть вас в добром здравии. – Сказал Жемчугов, с кряхтением усаживаясь на кожаные подушки и подбирая полы длинного сюртука. – Надеюсь, дела идут прекрасно?

Дмитрий вскочил следом. Сел, подтянул на коленях модные брюки в шотландскую клетку. Разобрал вожжи.

Лошадь резво тронулась с места, пощла лёгкой рысью. Дмитрий поправил за козырёк фуражку и добродушно рассмеялся.

- Не жалуюсь. Всё благополучно. Фаддея Мосеевича не устаю благодарить за курс коммерческой науки.

Жемчугов хмыкнул неодобрительно. Панкратов сделал вид, что не заметил – у стариков давние счёты.

- Вот я к вам как раз насчёт вашего благодетеля, господина Федякина. – Поверенный посмотрел значительно. – Есть у меня один документец, составленный вашим братцем, Зеноном Дмитриевичем, шестнадцать лет назад.

- Что такое? Какой документ? - Удивился Дмитрий. Тревожное предчувствие обдало лёгким холодком. Пятнадцать лет назад смерть брата вызвала скандал в городе. Зенона тогда открыто называли мошенником и ставили на одну доску с негодяем Гороховым. Для семьи Панкратовых это стало тяжёлым ударом. И если бы не помощь Федякина – сгинуть бы им в нищете и позоре.

- А вы зайдите на минутку. Я вам покажу. – Жемчугов недобро прищурился.

После яркого солнечного света показалось, что в комнатах у поверенного царит ночная тьма. Тяжёлая мебель и бордовые портьеры в кабинете усиливали мрачное впечатление.

Дмитрий присел у стола, покрытого тёмным сукном.

Викентий Исаевич достал из недр огромного резного шкафа старый сафьяновый портфель. Вынул из него бумагу и положил перед молодым человеком.

- Что это? – Спросил Панкратов, глядя в лицо Жемчугову.

- Это дарственная, на имя дочери Зенона Дмитриевича. Речь идёт о Мариинском прииске.

- Не может быть! – Покачал головой Дмитрий. – У брата не было никакой дочери. Ведь он даже не был женат.

- Вам, видно, не сообщали – у Зенона Дмитриевича на прииске была сожительница.

- Но, уважаемый Викентий Исаич, если у той женщины и были дети, то они не могут считаться законными!

- Законные или незаконные – тут дело десятое. – Возразил поверенный и коротким властным жестом ткнул пальцем в бумагу. – Есть дарственная на имя Марии Панкратовой. Она вступит в силу, когда владелице исполнится семнадцать лет.

- Позвольте, – спохватился Дмитрий, – если была дарственная, то почему брат заложил прииск в банк?

- Мне это не известно. Возможно, господин Цветков лучше осведомлён. – Сердито дёрнув подбородком, отчеканил Жемчугов. – Я закладную не видел и больше никаких документов от вашего брата не получал.

Дмитрий внимательно прочитал бумагу.

- Смотрите, вот здесь дата стоит. Выходит, прииск сначала был подарен, а через год его заложили, как свою собственность. Но Зенон был не такой человек, чтобы дать и забыть. Возможно, тот ребёнок умер?

- Возможно. – Согласно кивнул Жемчугов. – И всё-таки советую вам произвести розыск. Ведь сейчас прииском владеет Федякин и ему будет не слишком приятно узнать о существовании этой девушки. Если Мария явится и потребует своё имущество, тогда многоуважаемый Фаддей Мосеевич окажется в крайне двусмысленном положении. И не избежит разбирательства и суда.

- Викентий Исаич, - Дмитрий с сомнением покачал головой. – Который раз вы пытаетесь поссорить меня с Фаддеем Мосеевичем? Вам ведь известно, я, кроме глубокого уважения и благодарности к этому человеку никаких чувств не питаю. И не позволю…

- О, нет! - Остановил его Жемчугов. - Я ничего не хочу, кроме как честно выполнить свой долг. Думаю, и у вас есть некоторые обязанности по отношению к вашему брату. Имейте в виду, я со своей стороны тоже стараюсь навести необходимые справки об этой Марии.

Дмитрий вскочил.

- Господин Жемчугов! Мне надоели ваши намёки на причастность купца Федякина к смерти моего брата! У вас нет доказательств. Я спрашивал господина Цветкова, лекаря Штоля и Максима, который содержит постоялый двор в Комарье – они уверили меня, что Фаддей Мосеевич не имеет никакого отношения к этому. Мариинский прииск даёт немалую прибыль и тут есть чем поживиться. Но вам не удастся втянуть Федякина в тяжбу. Я уверен, эта пресловутая Мария скончалась ещё в младенчестве и наверняка найдутся люди, которые подтвердят это!

Выйдя из квартиры поверенного, Дмитрий в первую минуту хотел ехать к Леониду Петровичу Цветкову. Тот был поверенным Федякина, и кроме того пятнадцать лет назад служил управляющим на Мариинском прииске у брата. Но рассмотрев ситуацию со всех сторон, молодой человек передумал. Во-первых, дело такого свойства, что пока лучше сохранить его втайне от Фаддея Мосеевича, а Цветков сразу же сообщит о дарственной. А во-вторых, Леонид Петрович неприятный, язвительный человек. Даже если он и согласится молчать, то уж не откажет себе в удовольствии поколоть ехидными намёками и шуточками. И, в конце концов, вынудит раньше времени рассказать о розыске этой мифической Марии. Да ещё выставит неблагодарным перед Фаддеем Мосеевичем.

Кстати, полицию тоже не желательно привлекать. В городе все друг друга знают и от одних только расспросов обязательно пойдут сплетни и слухи.

Для розыска требуется человек, не внушающий подозрений, ловкий и осторожный. Лучше всего для такого поручения подошёл бы добрый молодец в шапке-невидимке.

От таких мыслей стало жарко, хоть скидывай сюртук, но правила приличия не позволяют разоблачаться посреди улицы. Тем более по высокому дощатому тротуару, который поднимался в горку, идут две нарядные дамы под кружевными зонтиками. Но не погибать же от жары? Дмитрий расстегнул пуговицы на сюртуке.

Стоя возле одноколки на тротуаре он вдруг задумался – в том, что ребёнок умер, нет сомнений, но почему брат не уничтожил дарственную, прежде чем заложить прииск в банк?

Пронзительный женский визг прервал размышления. Огляделся. Через улицу, сжимая в кулаке розовый дамский ридикюль, бежал рослый, краснорожий мещанский парень. А на противоположном тротуаре стояли те две нарядные дамы и верещали одна громче другой. Дмитрий кинулся наперерез грабителю. Тот сиганул в сторону, как заяц, и припустил сильнее.

Догнать, схватить за плечи, ничего не стоило. Труднее оказалось удержать здоровенного лося. Дохнув перегаром, парень вырвался из рук и помчался дальше. И тут перед ним, словно ниоткуда, возник неизвестный молодой человек в форменном зелёном сюртуке. Одним ударом он свалил громилу наземь.

Панкратов подбежал, увидел голубой воротник мундира и понял, что перед ним чиновник Судебной палаты.

Молодой человек поморщился, вытер платком руку в лайковой перчатке, наклонился и взял из лапы поверженного детины часы.

- Ваши?

Дмитрий схватился за оборванную цепочку.

- Вот чёрт! Я и не заметил! На ходу подмётки рвёт! Благодарю. – Взял часы, стянул перчатку и протянул руку для рукопожатия. – Позвольте представиться, Дмитрий Панкратов, потомственный дворянин.

Судейский чиновник тоже стянул перчатку. Пожал протянутую руку:

- Афанасий Докукин. Судебный следователь.

На вид ему было не более двадцати пяти лет. Внешность не отличалась ничем особо примечательным. Однако ясный, чуть насмешливый взгляд светлых серых глаз выдавал недюжинный ум.

К ним уже бежали полицейский надзиратель и любопытствующая публика. Панкратов с досадой огляделся. Докукин кивнул.

- Вы можете ехать, я вас после приглашу.

Дмитрий вдруг вспомнил – на Рождество в доме у прокурора он видел господина Докукина в любительском спектакле, где тот преуморительно играл роль подгулявшего купчика. Этот молодой чиновник недавно появился в городе и совсем не похож на местных судейских. После реформы на должности следователей стали назначать людей с университетским образованием. Отбирают строго, каждую кандидатуру министр внутренних дел представляет на высочайшее утверждение. У кандидатов не должно быть ни единого пятнышка на репутации.

А ведь как раз такой человек и нужен – честный, умный, решительный и склонный к лицедейству.

***

Побывав на пристани, Панкратов поехал обедать к маменьке, в старый родительский дом.

Мать за столом всё беспокоилась о внуках – пора бы мальчикам готовиться к поступлению в кадетский корпус.

- Митенька, я просила сестрицу Соню подыскать учителя. Ты бы, голубчик, заехал к ней.

Дмитрий соглашался, поддакивал, а сам думал, как бы так осторожно порасспросить о брате. Много неясностей следовало разрешить в ближайшее время. Кто была та неизвестная женщина, которая родила дочь? Умерла эта девочка или ещё жива? А так же, что заставило заложить прииски? И наконец, сама смерть брата таила неразрешимую загадку, ведь мёртвым его никто не видел. Но глядя в желтоватое, блёклое лицо матери, в глубоко запавшие, выплаканные глаза, он никак не мог решиться начать разговор. Бедняжка начнёт волноваться, а у неё слабое сердце.

- Маменька, вы бы поехали в мой новый дом на Комарье. Дети и Поликсена будут вам рады. К чему вам в городе всё лето жить в пыли, да в жару. А там бы и отдохнули на воле. Я велел беседку в саду построить, мы теперь в ней чай пьём.

Мать отрицательно покачала головой:

- Нет, Митенька, живите своей семьёй. А я из родного дома никуда не пойду. Вдруг Зинуша приедет, а меня нет?

Мать всё ещё ждёт Зенона. Дмитрий стиснул зубы.

Оставалась ещё надежда на письма брата, которые хранились в шкатулке, в отцовском кабинете. Там обязательно должны были найтись ответы на многие вопросы.

***

Два часа изучения старых писем ничего не дали. Вечером он отправился в Общественное собрание в надежде встретить там Докукина. И не ошибся. Афанасий ходил вокруг бильярдного стола, с кием в руках, словно кот, подбирающийся к ведёрку гольянчиков.

Дмитрий на минуту усомнился в своём выборе. Слишком уж рисуется, франт. Стоит ли ему доверять? Но с другой стороны – он приличный, образованный человек. Да и другой кандидатуры всё равно нет.

- Могу я с вами побеседовать? – спросил Панкратов в перерыве между партиями.

- Имеете в виду сегодняшнее ограбление? Пройдёмте в библиотеку. Там нам никто не помешает. – Предложил Докукин.

В библиотеке они устроились за столом с газетами. Панкратов достал серебряный фамильный портсигар, открыл. Докукин взял сигару, понюхал:

– Манильская?

Дмитрий улыбнулся: «А этот следователь имеет вкус. Разбирается, что - почём. Как же, высочайшим указом кого попало не назначают».

Афанасий закурил, с удовольствием выпустил колечко дыма.

Панкратов последовал его примеру.

- Вы человек учёный, не чета нашим полицейским урядникам, которые конокрадов ловят и корову через ять пишут. – Начал он. - А у меня дело очень деликатное – сам я не могу им заниматься. Моё участие только навредит, поскольку будут задеты некоторые известные персоны, а мне бы не хотелось огласки. Вы же в нашем городе недавно и ваши расспросы могут показаться простым любопытством нового человека.

Афанасий осторожно выпустил табачный дым, посмотрел испытующе. Дмитрий глубоко вдохнул и решился:

- Мне нужно отыскать ребёнка, который пропал пятнадцать лет назад. Либо убедиться, что его нет в живых.

Докукин аккуратно стряхнул пепел с сигары.

- Дело трудное, но возможное – если я буду располагать полными сведениями о том, где, когда и при каких обстоятельствах это произошло.

- Не хотелось бы, чтобы до поры до времени об этом знал кто-либо помимо нас с вами. Даже ваше начальство.

- Ну, это моя забота.

Панкратов рассказал о дарственной.

Докукин призадумался, глядя как извивается струйка дыма от сигары.

- Мне надо знать образ жизни вашего брата. Где он бывал. С кем общался. Родственников, женщин, коммерческих партнёров, друзей, недругов. Денежные проблемы. Обстоятельства смерти.

Дмитрий рассказал всё, что было ему известно. А известно оказалось немногое.

- Мне было тогда четырнадцать лет, я находился в Петербурге, в кадетском корпусе. Брат о своих делах писал довольно скупо. Когда произошла катастрофа и наша семья лишилась состояния, мне пришлось вернуться домой. Отец умер от удара, маменька была настолько расстроена, что ничего толком не могла объяснить. Из её путаных рассказов я понял одно – дела у брата шли отлично, но после смерти вдруг вскрылись многие упущения и недостачи. По городу поползли слухи – Зенон Панкратов мошенник, обманул компаньонов. Потом стали говорить – обманул банк, заложенные прииски оказались бедными и убыточными. Их выставили на продажу по бросовой цене, и купец Федякин купил все, чтобы погасить скандал.

После я узнал – в городе в это время вкладывали деньги в компанию золотопромышленника Горохова, которая в скором времени лопнула. Может быть, слышали, ведь уже девять лет судебные разбирательства идут. А тогда прибыли у этого господина были бешеные. Вы сами можете видеть его огромные каменные склады, великолепный сад и роскошный дом на Почтамтской улице, где теперь живёт конкурсный управляющий. Партнёр моего брата, купец первой гильдии Федякин, тоже склонялся к тому, чтобы войти в долю, а брат отказывался наотрез. И вдруг в один день он заложил в банк прииски, оформил бумаги, получил деньги и с этими деньгами исчез. Через неделю была найдена его бричка. Лошадь бродила с ней неизвестно где, пока не притащила к городской заставе. Сиденье было залито кровью. Посчитали – кучер польстился на деньги и убил хозяина. Вскоре на постоялом дворе в селе Комарье обнаружился и этот кучер – его до смерти избили в пьяной драке. Денег при нём не оказалось.

Кредиторы осаждали нас со всех сторон, разорили вчистую. Фаддей Мосеевич Федякин, из уважения к нашей семье, помог сохранить родительский дом. Маменька стала сдавать его внаём и тем выплачивала долги. А сами мы жили на чужой квартире. Как мухи в паутине бились в нищете. Фаддей Мосеевич добрейшей души человек, истинный христианин не дал нам погибнуть. Поэтому мой долг – уберечь его от возможных неприятностей.

Панкратов закончил свой рассказ. Раздавил в пепельнице потухшую недокуренную сигару.

Докукин аккуратно ткнул туда же свой окурок.

- Как я понял, в ближайший круг вашего брата входили неизвестная женщина – мать ребёнка, купец Федякин и управляющий Цветков. Кого ещё вы можете назвать?

- На Мариинском прииске служил лекарь Штоль, Август Иванович. Он в городе живёт, на Обрубе. Возможно, будет полезен шихтмейстер Зимин. Не имею сведений о месте его жительства. Думаю, следует расспросить рабочих. Многих из них набирали в селе Комарье. Там же найдёте Максима, содержателя постоялого двора. Брат часто у него бывал. Возможно, что-нибудь известно и священнику комаринской церкви, отцу Алексею.

- Да. Ещё священники в городе и в сёлах вблизи приисков. – Задумчиво протянул Докукин. - Ведь ваш братец где-то ребёнка крестил? Придётся поколесить по всей губернии.

- Только, прошу вас, ради Бога, держите в тайне цель расспросов. Иначе нам не избежать скандала.

После разговора со следователем Панкратов решил поговорить с Цветковым и осторожно выведать – кто была та неизвестная женщина.

Глава 6 Учитель Белкин

Играли в карты на суарé у вдовы статского советника Наумова, Софьи Игнатьевны. Дамы и господа собрались вокруг трёх столов, покрытых зелёным сукном.

Парадная гостиная с белыми колоннами, с цветами на окнах и разномастными креслами имела простоватый, радушный вид, под стать своей хозяйке. Ночной ветерок, врываясь в приоткрытое окно, теребил бахрому синих бархатных портьер, но свежая, прохладная струя не могла остудить жар множества горящих свечей и карсельских ламп, и развеять кисловатый запах старых ковров.

Отставной прапорщик Пётр Иванович Белкин, весь вечер был партнёром советницы и с завистью посматривал на соседний стол, где играли на интерес. Там ставка поднялась уже до десяти рублей, а прижимистая мадам Наумова не соглашалась ставить на кон более копейки.

Петру Ивановичу было уже далеко за сорок. Реденькие, седоватые волосы он подстригал в кружок «а ля мужик», бороду и усы брил, поскольку не имел права носить мундир. Поношенный фрак, немного тесный в плечах, был им одолжен у квартирной хозяйки.

Под мухой Белкин непрочь был намекнуть о своей прикосновенности к делу петрашевцев, однако в подробности никогда не вдавался. В Сибири никого не пугает каторжное прошлое, а поскольку человек он был смирный и не пьяница, никто и не доискивался причины неудачной военной карьеры.

Господа за соседним столом азартно шлёпали картами и, при молчаливом одобрении остальных гостей, отчаянно ругали губернатора Германа Густавовича.

- Понесло же окаянного немца в Кожо-Агач, порядок наводить! Разогнал на ярмарке беспаспортных китайских торговцев, оставил всю губернию без дешёвой контрабанды, а купцов без прибыли.

- Мальчишка, грубиян, ни с кем не считается.

- Парвеню, выскочка. Возомнил себя графом Муравьёвым, а что бы ни сделал – всё ни в лад, ни в склад.

В городе сильно невзлюбили нового начальника. Последнее замечание, намекающее на поцелуй с кошкой, вызвало взрыв гомерического хохота. Господа утирали платками глаза, хлопали по столу пятернями, так что подпрыгивали золотые империалы и красненькие бумажки.

Белкин старался не глядеть в ту сторону. Нельзя сказать, что Петру Ивановичу срочно нужны были деньги, но дело в том, что он зарабатывал на жизнь репетиторством, а его ученик, младший сын Наумовой, весной выдержал экзамен и поступил в гимназию. Июнь приближался к середине, нового ангажемента не предвиделось, денежки таяли. Конечно, положение ещё не было критическим, и подходящая вакансия могла подвернуться со дня на день – Белкин хорошо знал математику, и чиновники губернского города всегда охотно брали его в дом в качестве учителя. Пока же приходилось довольствоваться приглашениями на именины и званые вечера.

Сдавая карты, рослый, широкоплечий Белкин шумно втягивал носом воздух и старался придать своему лицу глубокомысленно-философское выражение. При этом густые чёрные брови над круглыми, выпуклыми глазами, поднимались домиком, и одутловатая физиономия господина отставного прапорщика становилась простодушно-глуповатой.

Когда мадам Наумова закончила свою игру и ушла взглянуть на приготовления к ужину, сидящий против Белкина почтенный старик-генерал, у которого пышные пегие бакенбарды соединялись с не менее пышными усами, слегка наклонился к своей соседке казначейше, даме в тёмном вдовьем платье, и сказал тихонько:

- Слышали, Марья Гавриловна, новость? Говорят, будто купец Федякин хлопочет об усыновлении племянника любезной нашей хозяйки, Дмитрия Панкратова. Дескать, миллионы некому оставить – и дочь умерла, и единственный сын застрелился.

- Да уж как бы не так, Сидор Антонович. – Тихо отозвалась казначейша, с сомнением качнув чёрным шёлковым чепцом. – Я скорее поверю, что Федякин, по примеру Мазепы, питает нежные чувства к жене Дмитрия Дмитриевича. Помните историю со свадьбой, когда невеста из-под венца убежала? Купец тогда тоже не последнюю роль сыграл. Уж если он и оставит кому наследство, так или ей, или детям её.

Казначейша горделиво поправила на плечах старинную кашемировую шаль.

- Э, нет, матушка моя! – генерал усмехнулся. – Тут другое. Знаете ведь что за человек этот Федякин. Он есть бывший крепостной. Ещё в начале сороковых годов его разыскал тут у нас в Сибири прежний владелец, какой-то разорившийся князь, и потребовал от начальства вернуть беглого раба. Купец поднёс тогда губернатору сто тысяч, а князю, за вольную, заплатил всего-то пятьдесят. И с наследством этот каналья всенепременно надует. У него же пятнадцать лет назад чуть ли не война была со старшим братом Дмитрия, с покойным Зеноном Дмитриевичем. Вот и смекайте, душа моя, есть ли резон капитал отдавать?

С этим и словами Сидор Антонович встал и направил свои стопы в другую комнату, к столу с закусками. Белкину захотелось продолжения занимательной беседы, и он почтительно потрусил следом. Вдали от столиц жизнь даёт слишком мало впечатлений. В провинции и не захочешь, да сунешь нос в чужие дела. Кто тут богу не грешен, кто бабке не внук?

Торопливо пропустив рюмочку наливки и закусив сардинкой, Пётр Иванович приготовил в уме красивые, гладкие фразы.

- Ваше превосходительство, позвольте доложить. Федякин был компаньоном этого мошенника Горохова. А когда дело до правительства дошло, и голубчика отдали под суд, купец как-то сумел вывернуться.

Генерал перестал жевать, в упор посмотрел на учителя, презрительно выпятил нижнюю губу, фыркнул:

- Ну, ты брат, Америку открыл!

Затем развернулся, заложил руки за спину и неверной стариковской походкой пошёл дозором по комнатам.

Белкин в смущении подсел на диван к двум пожилым дамам, занятым разговором. Речь шла о сватовстве – тема опасная для старого холостяка. Пётр Иванович пробормотал извинения и побрёл в кабинет покойного хозяина, полистать от скуки свежие «Губернские ведомости» – не пишут ли чего о землетрясениях или туркестанских делах?

В полутёмном кабинете уже сидели приземистый, холёный мужчина –господин Цветков, поверенный купца Федякина, и молодой человек в синей визитке – тот самый Дмитрий Панкратов, о котором судачили генерал с казначейшей.

Сидя за столом, друг против друга, и почти касаясь головами, поверенный и Панкратов, при свете единственной лампы, перебирали бумаги и тихо беседовали. Поверенный сладко улыбался, щуря злые глазки за круглыми стёклами очков. Гладкое, чисто выбритое лицо его лоснилось. Молодой Панкратов походил на гончую, взявшую след.

Дверь срипнула. Оба, как по команде, обернулись, недовольные вторжением. Белкин извинился за беспокойство и поспешно ретировался. Минуту постоял в коридоре, подумал. Цветкова не было среди гостей, значит, явился по делу. Он – доверенное лицо Федякина. Так может и не врут о наследстве? Интересно бы послушать.

Огляделся, нет ли посторонних. Прильнул ухом к щёлке в двери. Где-то рядом послышался тихий женский смех. Белкин отпрянул, оглянулся.

В соседней комнате что-то шуршало. Он осторожно приоткрыл дверь. Темноту внутри прорезало тонким лучом. В его свете очень близко друг к другу стояли две фигуры – мужская и женская. Учитель шарахнулся как чёрт от ладана и, опасаясь снова наскочить на какой-нибудь приватный разговор, вернулся в гостиную. Осторожно пробрался вдоль стеночки и встал у колонны, дабы не привлекать внимание к своей персоне.

В комнате между тем началось движение. Карточные партии закончились и гости, в ожидании ужина, слонялись из угла в угол, разминая ноги. Общий разговор завертелся вокруг бродячего цирка в саду Общественного собрания.

Артист-англичанин показывал говорящую фарфоровую куклу. Причём внутри у куклы не смогли обнаружить никакого механизма.

- Ах, сколько удивительных феноменов за границей! – Воскликнула одна молодая дама.

- Да разве только за границей. – Отозвалась казначейша высоким старушечьим голосом. – Вот в пятидесяти верстах отсюда, на Комарье, живёт столетняя ведьма, которая по ночам в медведицу обращается.

- Это всё выдумки наивных мужичков. – Произнёс негромкий, но ясный голос, и в комнату вошёл Дмитрий Панкратов. Молодой человек, с открытой, обаятельной улыбкой учтиво поклонился казначейше. Весело и лукаво блеснув тёмными карими глазами, приложился губами к надушенной ручке молодой дамы.

Теперь Белкин смог лучше разглядеть его. Молодому человеку было не более тридцати лет. Его короткие тёмно-русые волосы завивались крутыми кольцами, как на портрете поэта Пушкина. А костюм, ловко и просто сшитый, отвечал принципу заметной незаметности. С первого взгляда можно было догадаться – изготовил его не местный портной.

Длинноногий, поджарый, Панкратов двигался по комнате легко и свободно. Словно столичный светский лев, непринуждённо обменивался рукопожатиями, добродушно кивал знакомым, и все отвечали ему сердечной симпатией.

«Жаль будет, если столь приятный молодой человек станет жертвой интриг, а его несчастье станет предметом досужих сплетен и насмешек. – Подумал вдруг Пётр Иванович. – Ведь злые языки страшнее пистолета». И тут же подумал – он мог бы с выгодой для себя предотвратить беду. Выступил бы в роли ангела-хранителя. Труда не составит предупредить о подозрениях насчёт Федякина. Главное – выбрать удачную минуту.

– Наверняка ваша ведьма так же дурачит народ, как бродяги-цыгане. – Между тем продолжал свою речь Панкратов. – Видал я на конской ярмарке – один ловкач сквозь бревно пролезал. Бревно трещит по всем швам, цыган кряхтит, но лезет. Народ ревёт в восторге, медяки швыряет. А на самом-то деле тот обманщик полз по-пластунски рядом с бревном, а его приятель отводил глаза простодушным зрителям. Такой фокус раньше называли животным магнетизмом, а теперь выдумали новое название – гипноз. Это вроде сна наяву.

- Нет-нет, Дмитрий Дмитриевич! Не всё можно вашим гипносом объяснить. – Не согласилась казначейша. – Вот я в детстве видала в Барнауле негра-альбиноса, так он взаправду живой огонь ел. Многие тот огонь пробовали – жжётся!

- Не про эту ли ведьму я слышала? – Советница Наумова подошла и по-матерински взяла молодого человека за локоть. Он живо склонился и поцеловал ей руку. – Вот не припомню, не господин ли Цветков, говорил? Лет пятнадцать назад, на прииске купца Федякина, у одной бабы убили мужа, так она с горя обратилась в медведицу и в лес убежала.

- Не слушайте, тётушка, Леонида Петровича. – Мягко промолвил Панкратов. – У господина Цветкова язык без костей.

- Митенька у нас материалист, в чудеса не верит. – Советница улыбнулась всем, ласково коснулась руки племянника. Увидела Белкина, поманила к себе.

- Друг мой, - снова обратилась она к Панкратову. – Ты искал домашнего учителя для своих мальчуганов. Вот, рекомендую Петра Ивановича. Он на славу моего Алёшу в гимназию подготовил.

Дмитрий Дмитриевич немедленно подал Белкину руку, и не успела ещё хозяйка пригласить к столу, как они обсудили условия и сговорились.

Петру Ивановичу понравилось предложение. Жить в деревне, в барском доме, на всём готовом, не в пример дешевле, чем в городе.

Глава 7 Разговор Панкратова и Цветкова

Весёлое общество собралось за столом у тётушки. Дмитрий пил вино, шутил с дамами, но никак не мог избыть неприятного чувства после разговора с Цветковым.

Леонид Петрович ни с того ни с сего вдруг напомнил о долговых расписках, хотя срок по ним ещё не подошёл. Это задало тон разговору, и Дмитрий был вынужден оправдываться, уступать. Цветков часто пользуется таким приёмом. Ему нравится держать людей в ежовых рукавицах. На вопрос о женщине, о ребёнке, он сначала не пожелал отвечать, но после настойчивой просьбы признался – то была наложница, простая крестьянская девка. Куда она делась, была ли у неё дочь – неизвестно. Никто ею не интересовался.

– А почему вы спрашиваете? – Цветков посмотрел насторожённо. - Поди, господин Жемчугов опять воду мутит. Никак не уймётся. Обидно старику, что я у него дела перехватил. В коммерции иначе нельзя. Своя рубашка всегда ближе к телу. У него видно какие-то документы остались?

- Нет, ничего. Я просто. Письма недавно у матери в шкатулке нашел. – Снова пришлось оправдываться Панкратову. – В последнее время, чем больше я думаю о смерти брата, тем меньше верю, будто кучер его убил. Я помню того кучера, он ещё у отца моего служил. Тихий, добрый был, лошадей любил.

- Большие деньги, милый Дмитрий Дмитриевич, и не таких ангелов в искушение вводили. – Назидательно произнёс Цветков.

- Ах, если бы я имел средства пятнадцать лет назад. Заставил бы полицию лучше поискать. Всё бы тогда и разъяснилось. А-то лежит брат неизвестно где. Не похороненный. Ни живой, ни мёртвый.

Цветков посоветовал не напоминать об этом деле, не поднимать шума. Сроки прошли. Свидетелей нет. Судебные тяжбы против господ Горохова и Филимонова заслонили собой дело Зенона Панкратова, о нём давно забыли. Если вновь разворошить прошлое – можно потерять и репутацию, и деньги.

- Подумайте о семье. – С раздражением наставлял Леонид Петрович. – Всё что было, быльём поросло. Вы новую жизнь начали. Дела у вас в гору идут. А мёртвому, поверьте, всё равно – мошенник он или нет. Людской суд над ним не властен. Тем более прииск сейчас в руках Фаддея Мосеевича – желаете с ним судиться?

С Федякиным Дмитрий судиться не желал. От старика он кроме добра ничего не видел. Федякин ведь не виноват, что выкупил Мариинский прииск у Общественного банка. Но и примириться с тем, что брата в глаза называют мошенником, тоже не хотел. Кто может запретить ему попытаться выяснить судьбу Зенона?

Шум за столом и звон бокалов вернули Дмитрия в реальный мир. Пили за здоровье хозяйки. Он поспешил присоединиться. Однако невесёлые мысли не отступали.

Ещё недавно казалось – жизнь кончена. Вместо военной карьеры – участь канцелярской крысы, чахотка и ранняя смерть. Вернулся из столицы, увидел разорённый родительский дом, похоронил отца и поступил в губернскую канцелярию писарем. Заработка едва хватало на убогую комнатёнку и кусок хлеба для себя и больной матери.

Бог послал ему ангела.

Дмитрий представил склонённую над рукоделием фигурку молодой женщины в белом платье. Воображение вмиг дорисовало остальное – светлые, пушистые волосы, собранные в узел, тени длинных ресниц на щеках, припухлые губы, чистый запах цветочного мыла от нежной кожи. Поликсена. Поликсена Сергеевна. Госпожа Панкратова.

Он глубоко вдохнул – какое счастье, что встретил именно эту девушку на своём жизненном пути. В душе разлилась горячая благодарность Вседержителю за милого, нежного ангела. Как бы жил без её ласки, без поддержки и беззаветной веры?

Захотелось от тётушкиного стола в один миг перелететь домой, обнять жену, детей. Последнее лето его мальчики дома, после Рождества помчит их почтовая тройка в столицу, в кадетский корпус. Сыновья станут гвардейскими офицерами, получат всё, чего судьба лишила их отца. Они-то не будут знать нужды.

Годы испытаний миновали. Прошлое надо забыть, оно не вернётся, но как жить, не зная, где упокоилась родная душа? В тайге, словно в море канул золотопромышленник Зенон Панкратов.

Глава 8 Панкратов спасает Белкина от разбойников

Солнышко ещё не поднялось, когда Белкин расплатился с квартирной хозяйкой, собрал свой чемодан, надел дорожное пальто и уселся в присланный за ним хозяйский экипаж. Ехать до села действительно надо было верст пятьдесят, а оттуда еще верст пять до барской усадьбы.

Когда выехали за городскую заставу, путь застилал серый утренний туман, придорожные кусты торчали из него словно болотные кочки. Белёсая сырая мгла навевала сердечную тоску, невольно взгрустнулось об оставленной тёплой постели.

Потом дорога поднялась в гору и углубилась в лес. Сумрак лиственного и хвойного шатра пронзили солнечные лучи, словно длинные казачьи копья. Казалось, солнце поднимается, опираясь на них, чтобы строгим караульным оком заглянуть внутрь тарантаса, проверить – кто едет в столь ранний час. Белкин поёжился. Стало неуютно, тревожно. На дорогах, бывало, пошаливали, однако близ губернского города такого не случалось никогда, можно было ехать безопасно. Вместо разбойников тут чаще встречались стаи волков или медведи.

В гулкой тишине рассыпал барабанную дробь дятел, испуганно вскрикнула сорока. Петр Иванович на всякий случай сунул руку в карман и потрогал рукоятку дорожного пистолета.

Солнце поднималось всё выше. Тарантас, монотонно поскрипывая, тащился медленно. Лошадки плелись шагом. Колеса глухо и однообразно постукивали по каменистой дороге. Березы, осины, пихты вдоль обочин скоро намозолили глаза. Утренняя свежесть сменилась сыроватым теплом. Лесная духота и полумрак навевали дрёму.

От скуки учитель попытался разговорить кучера. Его интриговали денежные дела Панкратова и Федякина. Какую каверзу готовит купец? А может Панкратов сам охотится за деньгами? А вдруг они заодно? Вдруг их связывает мошенническое прошлое? В чужую душу ведь не влезешь.

Хитрыми, окольными вопросами Белкин попытался выведать подноготную своего нового хозяина, однако простодушный с виду мужичок оказался молчуном, каждое слово из него надо было клещами тянуть. Учителю скоро надоела эта пытка, и он спросил напрямик:

- Ходят слухи, будто Федякин хочет завещать Дмитрию Дмитриевичу всё своё богатство, ведь его родные дети умерли?

- Это нам не известно. – Буркнул возница и окончательно замолчал.

Белкин принялся размышлять о детях Федякина. Много лет назад, в самый праздник Рождества, старшая дочь, писаная красавица Аглая погибла под копытами коней. Пьяный лихач не удержал бешеную тройку и наехал на лёгкие саночки, в которых каталась Аглая с матерью. Девушка получила страшный удар в голову и умерла на месте. Жена Фаддея Мосеевича отделалась ушибами и сильным испугом, но постепенно зачахла и угасла. Спустя короткое время и сынок Анатолий, при весьма загадочных обстоятельствах, пустил себе пулю в лоб. С посторонними людьми старик избегал разговоров об этой смерти, объяснял её нелепой случайностью.

Чего не хватило наследнику двух миллионов, что заставило его в тридцать лет свести счёты с жизнью? И каким боком причастен к федякинским деньгам Панкратов? Трудно поверить в дурные намерения молодого человека. Невооружённым глазом видно – он добрый малый и совесть его чиста.

Не придя ни к какому выводу, учитель вынул из кармана пистолет, осмотрел и положил под кожаную подушку, чтобы не мешал спать. Улёгся поудобнее и заснул.

Проснулся от резкого толчка.

Спросонок показалось – в тарантас лезет медведь! Белкин вытаращил глаза. Вместо медведя – бородатый, звероподобный мужик.

Разбойник бесцеремонно схватил Белкина за грудки, навалился, потянулся растопыренной пятернёй к горлу. Отставной прапорщик грубо пихнул негодяя, заорал грозно: «Кто таков! Пошёл прочь!» Сунул руку в карман пальто – пистолета там не было. Грабитель не испугался окрика, со всей силы ткнул Белкина кулаком в зубы, потом ухватил за ворот, потащил наружу. Учитель уцепился за борт тарантаса, упёрся ногами, но тут набежали ещё несколько человек, таких же бородатых и звероподобных, с криками и ругательствами выдернули Петра Ивановича, словно куль с овсом и швырнули на дорогу.

Возница безжизненно лежал у переднего колеса. Пленник взглянул на его бледное, окровавленное лицо и сразу обмяк, обхватил голову руками, завыл дурным голосом. Разбойники встали вокруг. Дубинки и верёвка в руках не сулили ничего хорошего. Один, молодой парень в нахлобученном по самые глаза треухе, оскалил зубы и засмеялся.

И вдруг на дороге послышался топот лошадиных копыт и грохнул выстрел. Мужики бросились врассыпную, скрылись в густом подлеске вдоль дороги.

Молодой всадник в дворянской фуражке и в крестьянском суконном казакине, подпоясанном широким ремнём, подлетел к тарантасу и осадил коня. В одной руке он держал ружьё, а другой натянул уздечку.

Белкин с перепуга не сразу узнал в своём спасителе Дмитрия Панкратова. А тот перезарядил ружьё и ещё раз выстрелил вслед убегающим грабителям. Гнедой конь тряхнул гривой от громкого звука, переступил ногами.

С чувством горячей признательности за спасение, Белкин бросился к молодому человеку, ухватился за стремя, бессвязно забормотал слова благодарности. Панкратов соскочил на дорогу, мимоходом приобнял Петра Ивановича, ободряя, хлопнул по спине, подбежал к вознице и упал на колено. Осторожно приподнял окровавленную голову мужичка, позвал: «Климушка! Жив?»

Слабый стон был ему ответом. Панкратов скрипнул зубами:

- Ах, варнаки! Душегубы!

Рядом с энергичным, смелым мужчиной Белкин взял себя в руки. Вместе они перевязали раненого и уложили в тарантас. Учитель уселся на место кучера.

Гнать лошадей не было возможности – Климушка начинал громко стонать. Пришлось перейти на шаг. Проехали версту или две, Пётр Иванович вспомнил о своём чемодане, привязанном на задок тарантаса. Уже хотел было поворотить назад, да Панкратов успокоил – чемодан на месте, разбойники не успели его украсть.

Под вечер добрались до места. Дремучий, чёрный бор широко расступился, разбежался по пологим горным склонам, открыл неровную, но просторную долину, где, среди зелени лугов, петляла речушка Комариха и пёстрой серой лентой лежало село Комарье. Оно протянулось почти на три версты вдоль Московско-Сибирского тракта, который делил его на две неравные части.

Тракт огибал невысокий взгорок на окраине села, где маяком светилась белая кирпичная церковь, пересекал речушку Комариху, и дальше бежал вдоль берега до запруды, а потом терялся из виду за неровностями рельефа.

Когда спустились с пригорка, долину уже накрыла тень. Запруда блестела кровавой лужицей в свете вечерней зари.

Неподалёку от мельницы светлым пятном маячил новый барский дом с мезонином и крытой галереей.

От тракта к барским воротам подкатили по молодой берёзовой аллее в полной темноте. Перед парадным крыльцом благоухал цветник. Аромат душистого табака разливался в ночном воздухе.

Белкин вдруг подумал – вокруг так тихо и мирно, а рядом умирает человек, изувеченный убийцами.

С помощью двух работников перенесли Климушку из тарантаса в людскую избу. Затем молодой хозяин написал письма и послал мужиков за лекарем и становым, а хозяйка, Поликсена Сергеевна, милая юная женщина, приготовила комнату для учителя, и все отправились спать, решив, что утро вечера мудренее.

Глава 9 Подозрительный Белкин

Что-то упало с громким стуком. Покатилось. Над ухом раздался отчаянный писк. Чертёнок вскочил на голову Белкину, царапнул когтями. Перепуганный Пётр Иванович подпрыгнул на постели, не понимая спросонья, что происходит.

Рыжая кошка как угорелая гонялась по комнате за воробьём, залетевшим в открытое окно.

Схватив за угол подушку, учитель размахнулся, швырнул её, и одним ударом сшиб воробья.

Пернатый комок затрепыхался на полу между печкой и столом. Пришлось встать с постели, подобрать его и выбросить на двор. Рыжая разбойница молнией вылетела следом, опрокинув на пол горшок с бальзамином.

Раннее утро дышало свежестью. Из окна флигеля, где поместили учителя, было видно парадное крыльцо барского дома, куртину посреди двора, изгородь. За изгородью виднелись прибрежные кусты над рекой. Дальше, за холмом, блестел купол комаринской колокольни.

Выкурить бы трубочку, да присесть негде – подоконник мокрый от росы.

К парадному крыльцу подкатил экипаж. Белкин отшатнулся от окна – неприлично торчать на виду в ночной рубашке и колпаке. Но любопытство одолело – спрятался за занавеской, разглядел приезжего.

Неожиданный визитёр сидел в экипаже прямо, опираясь на тяжёлую трость. Это был седой, как лунь, сухопарый, жилистый, благообразный старик в сибирке, в картузе и смазных сапогах. Белкин не сразу узнал в нём Фаддея Мосеевича Федякина, ведь в городе купец всегда ходил в сюртуке или во фраке и в шляпе-цилиндре.

Пётр Иванович вздрогнул – не ожидал столь скорого явления этого волка в овечьей шкуре! Быстренько привёл себя в порядок и поспешил в гостиную, где надеялся застать и гостя, и хозяев.

Ещё в коридоре он услышал встревоженный голос Федякина, и пошел тихонько на цыпочках. Потом приостановился послушать. Купец расспрашивал о здоровье Дмитрия Дмитриевича,

- Спасибо вам за заботу. – Отвечала хозяйка. - Митя, слава Богу, здоров. Он ничуть не пострадал. Ушёл спозаранку на мельницу. А вот Климушка ночью бредил и теперь лежит без памяти.

- За лекарем в город послали?

- Да, Фаддей Мосеевич. Ждём вот, к обеду должен быть.

Хозяйка хлопотала, наливая чай. Журчала вода, ложечка звякала о фарфоровую чашку.

- К становому надо бы послать, дочушка. Для порядка.

- Митя послал.

- Хорошо, правильно. Только, думаю, напрасный труд. Предъявить-то нам с вами, детушки, нечего. Разбойники убежали. Свидетель при смерти.

Белкин услышал шаги, и поспешил войти, дабы не застали за неблаговидным занятием. Вошел и сразу наткнулся на острый, недобрый стариковский взгляд. Светлые, выцветшие глаза блеснули из-под косматых белых бровей, словно воровской нож.

- Может, хоть вы, господин хороший, скажете нам с дочкой что-нибудь дельное? – Федякин откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки.

Неприязнь так и потянула сквозняком. Будто это Белкин виноват, что подвёл под удар Дмитрия Дмитриевича. Раздражение поднялось в душе, как пивная пена. Да как он смеет так разговаривать! Мужик! Лапоть! Ответил бы вздорному, дрянному старичишке хлёсткой презрительной фразой, да нельзя.

Поликсена Сергеевна с милой улыбкой подала Белкину руку, пригласила сесть подле себя. Налила чай. При дневном свете она выглядела немного постарше. Умный, проницательный взгляд заставил опустить глаза. Сердце затрепетало в неясной тревоге.

Стыдясь своей слабости, учитель вынужден был признаться – становому рассказывать будет нечего, с перепуга память напрочь отшибло.

Федякин фыркнул, словно кот. Пробуравил смеющимся взглядом. «Погоди, – подумал Белкин. – Устрою тебе каверзу. Сегодня же выложу все подозрения на твой счёт».

В столовую робко вошла бледная, худосочная девица. Хозяйка представила ее Белкину: «Зинаида Матвеевна, выпускница Патриотического института. Гувернантка наших мальчиков». Зинаида, не поднимая глаз, молча подала руку, принуждённо улыбнулась, не разжимая губ. Видно стеснялась кривых зубов. Белкин легко и с удовольствием поцеловал ей ручку. Такие девицы стоили внимания не более чем мебель в столовой, и были для него не опасны.

Вслед за гувернанткой вбежали два резвых мальчугана – сыновья Панкратовых. Хозяйка представила им учителя и после завтрака все трое отправились на урок.

К обеду приехал лекарь Август Иванович Штоль. Белкин увидел его из окна классной комнаты и поспешил закончить занятия. Августа Ивановича он отлично знал. Жители губернского города заглазно величали господина лекаря немецкой варёной колбасой, и, действительно, внешность его производила впечатление приятной сытости и довольства. Основным качеством Августа Ивановича была душевная гармония, зримо проявленная в крепко сбитой фигуре и пропорциональном, красивом черепе. Лекарь не только выглядел округлым и гладким, но и манеры имел такие же, и, кажется, даже мысли в его правильной голове с длинными залысинами, были скруглены и отшлифованы до блеска.

Дмитрий Дмитриевич к этому времени уже вернулся с мельницы и, встретив лекаря, сразу повёл его в людскую избу, где лежал умирающий кучер. За хозяином и лекарем важно шествовал любопытный Фаддей Мосеевич. Белкин припустил за ними, желая присутствовать при осмотре, но купец захлопнул дверь у него перед носом. Пётр Иванович опешил, не зная, что и делать. В это время дверь отворилась, и Панкратов пригласил войти.

Август Иванович осмотрел раненого и остался в сомнении – выживет или нет. Однако велел обложить разбитую голову Клима льдом из погреба. Потом дал пузырьки с лекарствами и наказал кухарке Домнушке поить беднягу по часам.

Когда выходили из избы, Федякин и Штоль прошли вперёд, а Панкратов придержал Белкина за рукав:

- Друг мой, не сердитесь на старика, пожалейте его. Он ведь сирота, у него, кроме нас, никого нет. Он добрый, только ужасно ревнив. Любой новый человек в моём доме ему всегда поперёк горла. Мы с женой миримся с его причудами, ведь Фаддей Мосеевич семью нашу спас.

Белкин уже предвкушал удовольствие от своей мести, но услышав последние слова, сообразил – выступать обвинителем рано.

Вслед за лекарем прибыли становой пристав, Иван Агафонович Злобин, и полицейский урядник. Сидя в хозяйском кабинете, они долго расспрашивали Панкратова и Белкина о происшествии на лесной дороге. Однако те не смогли припомнить ничего, что могло бы натолкнуть на след грабителей.

Станового заинтересовало, почему Дмитрий Дмитриевич не поехал в тарантасе вместе с учителем?

Достав из кармана записную книжку, Панкратов порылся в ней, вынул клочок бумаги и передал Ивану Агафоновичу.

- Я собирался пробыть в городе несколько дней. Накануне ужинал у тётушки, засиделся допоздна и не велел будить себя рано. А когда проснулся, слуга подал мне записку.

Становой, высокий осанистый мужчина солидной комплекции, взял бумажку, повертел её так и сяк и передал уряднику.

- А кто принёс подмётное письмо? – спросил тот.

- Камердинер мой говорит – неизвестный мальчик прибегал. –

Белкин вытянул шею. На листке кривыми буквами было выведено: «Поезжайте немедля домой, если хотите получить известие о брате. Доброжелатель».

Федякин, который тоже присутствовал при допросе, подозрительным взглядом уколол Белкина, потянулся за листком:

- Кто писал? Чья рука?

Дмитрий пожал плечами:

- Не знаю. Даже предположить не могу. Доброжелатель этот пока ещё не объявился.

- Полагаю, это писал злоумышленник. – Учитель злорадно посмотрел на купца. – Теперь стоит только отобрать образцы почерка, и негодяй у нас в руках.

Становой хмыкнул, повертел пальцами карандаш.

- У кого прикажете отбирать?

- Для начала у всех присутствующих, разумеется, кроме вас.

Урядник вопросительно глянул на Злобина, словно спрашивая у начальства позволения начать процедуру.

Федякин вперился в учителя страшным, остановившимся взглядом. Белкин обмер. Не слишком ли круто взялся? Ведь этот плут-купчишка нарочно его задирал. Что-то теперь будет?

Стараясь не потерять лицо, достал из кармана трубочку с намерением закурить, успокоить нервы. Купец насупился, встал и вышел из комнаты. Дмитрий с сожалением посмотрел на Петра Ивановича и с извиняющейся улыбкой сказал: «Батюшка наш из староверов. Не любит он этого зелья». Пришлось убрать в карман любимую забаву.

Допрос был окончен. Все снова собрались в гостиной. Федякин обратился к становому:

- Я, Иван Афанасьевич, с утра приказал Максиму расспросить ямщиков о подозрительных лицах. Теперь прошу всех ко мне – отобедаем, а заодно и новости узнаем.

- А вас, господин хороший, - повернулся он к Белкину, - я к себе не зову. Не желаю портить гостям аппетит.

Щелчок по носу окончательно отрезвил Петра Ивановича. Он и в самом деле слишком увлёкся историей с разбойниками. С чего только взял, будто Федякин причастен? Из-за его любопытства? Так уж купец видно привык, что без его ведома тут ничего не делается.

Оставшись один в гостиной, Белкин осмотрелся. Здесь, как и во всём доме, ещё сильно пахло олифой и сосновой древесиной. Модная мебель радовала глаз яркой малиновой обивкой. Всё было новым, необжитым. В простенке между окнами висел большой портрет, написанный масляными красками. Девушка в строгом голубом платье – юная Поликсена Сергеевна. Белкин всмотрелся. Ах, какое лицо! Афина Паллада. Воительница. Прямой взгляд прямо в душу. Даже страшно, словно на краю гибели.

Учитель поёжился, отступил и застыл в нерешительности. Часы показывали половину первого. Из столовой доносились приглушенные голоса, и слышалась возня. Там накрывали стол к обеду.

Дверь открылась. Под конвоем гувернантки чинно вошли мальчики и сели рядышком на диван. Положили на колени исцарапанные, чисто отмытые руки. Как подсолнухи повернули к учителю загорелые мордашки. Белкин слегка поклонился. Гувернантка держала осанку, как полагается благородной, благовоспитанной девице, краснела пятнами и отрывистым шёпотом бросала мальчикам короткие замечания на французском.

Повисло тягостное молчание.

Вскоре появилась хозяйка с маленькой девочкой на руках. За ней прибежала женщина в крестьянском платке и фартуке. Оказывается, кроме гувернантки в доме жила ещё нянька, которая водилась с четырёхлетней дочерью Панкратовых.

Белкин терпеть не мог младенцев. До приглашения к столу несколько минут детского лепета, смеха и визга стали для него сущей пыткой. И пока нянька не унесла малышку, он сто раз пожалел, что согласился на эту вакансию.

И ещё сто раз пожалел, когда оказался за столом в обществе Поликсены Сергеевны и гувернантки. Хозяйка пыталась завязать общий разговор, но у Белкина без мужской компании язык одеревенел. А от Зинаиды слова нельзя было добиться. Она то краснела, то бледнела, как невеста на смотринах.

Официанта Панкратовы не имели. За столом прислуживала горничная Татьяна, замечательно красивая, чистоплотная девушка, с развитыми формами. Когда она, подавая суп и наклонилась, её грудь внезапно оказалась в опасной близости. У Петра Ивановича остановилось дыхание от ужаса. Еле заметная гримаска мелькнула на лице наглой твари и исчезла. И до конца обеда дерзкая девка смотрела на него, как на пустое место.

Словом, обед был испорчен.

Пообедав, Белкин отправился прогуляться на мельницу. Обычно на селе такие места служат клубом, где можно услышать толки и сплетни, где судят и рядят обо всём, что происходит на свете. Однако оказалось, что жители Комарья не отличаются ни разговорчивостью, ни любопытством. К рассказу о разбойниках местные мужики отнеслись без интереса. О деревенских делах говорили скупо, на вопросы о Федякине предпочитали вовсе не отвечать. Такая скрытность и равнодушие разозлили до белого каления – живут люди, словно во сне, ни о чём не желают знать дальше собственного носа.

Раздосадованный, он нанял телегу и поехал в лавочку за табаком для трубки. Дорога шла через самый бедный конец села, через Голодрань. Лёжа на сене, Белкин брезгливо глядел на убогие лачуги, поваленные заборы и пыльный бурьян вдоль дороги.

Улица была пустынна, лишь стайка мальчишек с криками «ведьма, медведица» преследовала высокую старуху-нищенку в тулупе, вывернутом мехом наружу. Мальчишки увидели Белкина, побежали за ним, вопя во всё горло: «Барин, дай копеечку». А нищенка свернула в кривой проулок и пропала из виду.

Кучер замахнулся на озорников кнутом, гаркнул басом:

- Вот я вас, шалюки проклятые! Ожгу по хребтине!

Мальчишки отстали, захохотали и заорали: «Господин Сковородин, коровья лепёшка».

- Она и в самом деле ведьма? – спросил Белкин.

- Люди бают. – Нехотя ответил кучер и так стегнул кнутом лошадь, что та пошла вскачь. Телега затряслась в лихорадке. Белкин нечаянно прокусил себе язык, расспрашивать сразу расхотелось.

Глава 10 Разговоры вокруг да около

Становой пристав уехал в экипаже Федякина. Урядник сопровождал его верхом. Господин Штоль поместился в тарантасе вместе с Панкратовым.

Пока тарантас катил по аллее, лекарь болтал о том, о сём: о погоде, о лошадях, о ценах на муку и сено.

- Скажите, Август Иванович, - вдруг перебил его Панкратов, - ведь вы же служили на Мариинском прииске у брата? Не припомните, каким он вам казался в последний год? Не заметили вы чего-нибудь необычного, особенного? И ещё – велись ли в тот год работы или тогда уже оставили всякую надежду получить золото?

Лекарь скептически пожал плечами.

- Э, батенька мой! Пятнадцать лет прошло! Нет, не припомню. А насчёт золота, надо бы у Цветкова спросить. Он был управляющим.

- О, не трудитесь, я сам спрошу. - Дмитрий криво усмехнулся, посмотрел вдаль, на горные склоны поросшие лесом. Не ожидал он такого ответа от лекаря. Август Иванович много лет связан с семейством и можно было надеяться на более тёплое чувство. Ан нет, оказывается, сколько волка не корми – он всё в лес смотрит. Щемящее чувство одиночества неприятно усилилось при взгляде на довольное лицо лекаря. Посторонний человек.

Лекарь почувствовал недовольство собеседника, поспешил сгладить неловкость.

- Я в последний год Зенона Дмитриевича почти не видел. На прииске Цветков один управлялся. Он нас с шихтмейстером Зиминым в середине лета отправил на Комарье, к Фаддею Мосеевичу с поручением, а тот меня при себе до зимы задержал – жене его нездоровилось. От Федякина я и узнал о смерти вашего брата.

Август Иванович улыбнулся, полагая объяснение достаточным.

Дмитрий вздохнул. Он и сам не святой. Сколько лет не интересовался судьбой брата?

- В последнее время мне кажется, будто брат не умер. Может быть, уехал куда-то очень далеко. Ведь мёртвым никто его не видел.

Август Иванович посмотрел пристально. Панкратов помолчал и с чувством продолжил:

- Вот если бы он вернулся сейчас, я бы его обнял и не стал пенять за те беды, которые на нас обрушились. Забыл бы всё дурное.

- Вы слишком много работаете, дорогой мой Дмитрий Дмитриевич. – Серьёзно сказал лекарь. – Дайте себе отдых. Я вам пропишу успокоительное.

Разговор прекратился. Молчание длилось, пока тарантас не остановился у крыльца федякинского дома.

Дом Федякина, добротный бревенчатый особняк в два этажа, на каменной подклети, был расположен на ярмарочной площади в центре села. В Комарье ярмарки бывают два раза в год: Александровская в конце августа и Филипповская в середине ноября. Тут обыкновенно останавливается всё губернское и окружное начальство, а уж уездные чиновники за счастье почитают нанести визит хозяину. Комнаты наверху отделаны и обставлены по-барски. Есть там камин с мраморной доской, фортепьяно, мягкие кресла, диваны и трельяжи, увитые плющом. В каждой комнате плюшевые портьеры на окнах и дверях, а на полу паркет, застеленный бухарскими и тюменскими коврами.

У ворот, на лавке сидел кряжистый, чернобородый мужик в красной рубахе и чёрном жилете. Это был Максим, содержатель постоялого двора. Как только подъехал экипаж Федякина, он вскочил, стянул с головы картуз, вытянулся по-солдатски и отрапортовал – никакие злодеи на тракте не замечены, всюду тишина и спокойствие. Проезжающие безопасно следуют по своим надобностям. Один только ямщик видел подозрительного мужика в двух верстах от Комарья.

Становой, измученный жарой, вяло кивнул ему и отвернулся. Ивану Агафоновичу хотелось прилечь на мягкий диван и отдохнуть в прохладе, а не гоняться за разбойниками. Это дело он предоставил уряднику.

Во время обеда Фаддей Мосеевич расхваливал Максима – лучшего и найти нельзя, и расторопен, и умён.

- У нас и двор постоялый, и почтовая станция лучшие в губернии. Никогда никаких нареканий не слышно, все довольны. Почта не теряется. Лошади всегда готовы.

- Положительный мужчина – Поддержал его Август Иванович. – Заведение своё содержит в полной исправности. В комнатах для постояльцев чистота такая – на полу кушать можно.

- Шалостей никаких не позволяет. – Продолжал Федякин. - Ямщики у него шелковые, пьяниц не жалует. Если какой-нибудь купчик с ярмарки закатит пир горой, ну, там с девками, с музыкой, Максим приглядывает, чтобы гуляли в рамках приличия, без драки.

Становой слушал хвалебные речи вполуха, молча ел и пил. Федякин усиленно потчевал его.

Наконец, Иван Агафонович немного насытился и сказал:

- Всех-то вы расхваливаете, Фаддей Мосеевич. Все-то у вас лучшие. А корчемным вином разве ваш Максим не приторговывает?

- Ни боже мой! – Вскричал Федякин. – Здесь всё народ верный. Смирный. Потому и не нахвалюсь.

- Вот, Дмитрий Дмитриевич, - сказал становой, - поглядите, каков ваш благодетель! Худого слова ни про кого не скажет. Золотой человек.

Дмитрий подумал, что Федякин успел уже становому сунуть барашка в бумажке. Максим торгует самогоном и это все знают. Случаются на тракте и обиды купцам, да только тем, кто сам обидеть норовит, хороших людей никто не трогает.

- Живёте тут у него как у Христа за пазухой. – Продолжал Иван Агафонович. – Во всём он вам помощник и советчик. И брату вашему он был благодетель. Всегда помогал. Вы, вот что, на письма эти подмётные внимания не обращайте. Мало ли завистников у Фаддея Мосеевича? Не верьте, если будут дурное говорить. Болтают всякое. А у господина Федякина душа! Многим он помогал и помогает. Только люди быстро добро забывают.

- Да что могут болтать? – В голосе Федякина прорвалось неудовольствие. – Уж вы просветите меня, невежду, Иван Агафонович!

Становой широко улыбнулся, отправил в рот кусочек жаркого, прожевал и ответил:

- В глаза вам опасаются сказать, а между собой шушукаются. Дескать, убыточные прииски выкупил, а они теперь прибыль дают.

Федякин побагровел. Белые брови слились в одну линию.

- Вот уж в этом моей вины нет. Уж тут как Бог рассудит. Ведь сколько раз бывало – вроде сначала большое содержание показывается, а потом иссякнет жилка и пошли убытки. Нетерпеливые да недальновидные хозяева забросят участок или продадут, а новому-то владельцу и подфартит! Под отвалами-то большая жила и откроется.

Дмитрий огорчился и обиделся не меньше Фаддея Мосеевича. Хватает же совести передавать грязные сплетни.

- Вот недавно перечитал я письма Зенона, – Он повысил голос, чтобы придать словам убедительности, - Вначале-то брат с большим воодушевлением о работах на приисках писал, а после сильно огорчался. Кажется, шихтмейстер Зимин вызывал у него недовольство.

- Ошибаетесь! – Возразил лекарь. – Зимин был весьма полезен Зенону Дмитриевичу.

- Я, признаюсь, торопился, да и письма все перепутаны, – смутился Дмитрий. – Надо бы выбрать время, разобрать.

Федякин сгорбился, в глубоком раздумье щипал кусочек хлеба. Потом выпрямился, посмотрел на лекаря, на Дмитрия светлыми глазами и сказал:

- Зимина я на пушечный выстрел к приискам не подпущу! Ещё когда Зенон Дмитриевич был жив, Цветков уличил Зимина в краже золота! Да только не в нём дело. Горохов – вот кто злодей! Мошенник. Скольких купцов в городе по миру пустил! Он и Зенона Дмитриевича обманул. Обобрал до нитки. Он злодей! А я виноват? Гоните меня теперь, побейте меня камнями за мою доброту. Так мне и надо, старому дураку!

- Ни о чём подобном я и не думал.– Дмитрий с обидой посмотрел на Федякина. – Разве я вас обвиняю в чём? Смею ли я вас обвинять? Вы святой человек! Вместо отца мне. Я столько добра от вас видел.Если бы не вы – ничего бы у меня не было. Думаю, брат тоже не имел намерения вас обижать. Наверняка хотел с вами своими замыслами поделиться, да не успел.

Федякин встал с места, подошел к Дмитрию, наклонился, приобнял за плечи, поцеловал в щёку.

- Вот люблю его! Вместо сынка мне. Добрый парнишка. Такого бы мне наследника. Ты не думай, я на брата зла не держу. Он мне по сердцу был. Хотел я его с дочкой своей окрутить, а вот и нет теперь обоих.

Федякин сел на место, пригорюнился. Все замолчали, понимали – старику больно вспоминать умершую дочь.

Становой перестал жевать, сделал печальное лицо, посмотрел Дмитрию в глаза:

- Жаль вашего братца! Безвременно голову сложил. А всё эти варнаки окаянные!

- И ещё пассия Зенона Дмитриевича. Неловко и упоминать здесь ту женщину. – Вставил слово лекарь.

- Гулящая была бабёшка. – Перебил купец с презрением. - Наверняка из-за неё и убили. Красавица была, высокая, статная, а якшалась со всяким сбродом. Эта баба и заманила Зенона Дмитриевича в лапы к разбойникам.

- Жалею, что не похоронили брата по-христиански. – Вздохнул Панкратов.

Становой оглядел всех присутствующих за столом, погрозил вилкой с кусочком солёного огурца:

- А может то и не разбойники были? Может его медведь загрыз. Тогда медведей много было. В тот же год и Цветкова медведица чуть не заела.

Лекарь улыбнулся, хотел что-то сказать, но Федякин перебил его.

- За выгоном нынче опять медведя видели.

- Вот и я, когда по тракту ехал утром, - Иван Агафонович блеснул азартно глазами, - заметил вдалеке двух медвежат. Играли, чисто дети!

Это известие вызвало бурный поток охотничьих историй. В конце обеда все развеселились, начался громкий общий разговор о ближайшей ярмарке. Становой хвалился – два года назад купил замечательные кожи на сапоги, сносу нет. Лекарь перебивал, утверждая – лучшее сено надо только здесь покупать.

Федякин придвинул стул ближе к Дмитрию, наклонился, пробубнил вполголоса:

- Сынок, ты бы прогнал от себя этого учителишку!

- Что вам в голову пришло? – Удивился Дмитрий. – За что вы насели на беднягу? Мне ничего дурного о нём не известно и рекомендации у него отличные.

- А зачем он нос суёт не в своё дело? – Не уступал Федякин. – Может он с теми варнаками заодно?

- Как он может быть заодно, если его разбойники едва не убили? Он тут пострадавшая сторона. И ничего дурного в его любопытстве нет.

Федякин подумал минуту и сказал:

- Ну, коли так, я с ним помирюсь. Я же не Ирод какой-нибудь и никого зазря не обижаю. Только уж ты, если объявится тот доброжелатель, немедленно за мной пошли. Мы ему локти скрутим, варнаку, и в часть! А Климушке я потом целковый дам, на водку.

Глава 11 Поликсена

Проснувшись утром, Белкин сразу подумал о мерзком старичишке – как бы не подгадил в чём-нибудь. Лучше бы с ним не скандалить. Целее будешь.

Задумался – что же заставляет семейство Панкратовых терпеть Фаддея Мосеевича и принимать его заботу? Неужели наследство?

Случай выяснить причину представился в тот же день.

После завтрака мальчики занимались с гувернанткой французским и русским языками, потом Пётр Иванович должен был объяснять решение задачи, а после урока его попросили читать вслух интересную книгу, чтобы скоротать время до обеда. Госпожа Панкратова при этом села у окна за рукоделие и при необходимости пресекала детские шалости. Пока Белкин читал роман Фенимора Купера «Шпион», мальчики строили на полу карточный домик, а она вышивала салфетку.

Чем выше поднималось солнце. Тем ощутимее становился неистребимый запах масляной краски. Нагретые солнцем стены источали смолистый аромат. От белых занавесок из серпянки веяло свежестью.

До обеда оставалось около получаса, когда Белкин закончил чтение и закрыл книгу. Мальчики, с позволения маменьки, тотчас убежали на галерею пускать мыльные пузыри.

Молодая женщина отвлеклась от шитья, задумчиво смотрела в окно. Там вдалеке синели горы. Над их вершинами клубились облака.

- Занимательная история. Дух замирает, какие смелые и решительные поступки совершают люди. – Сказала, не скрывая удивления и восхищения.

- В книжках всё выдумки. А вот вы и сами могли действовать без колебаний. Слышал я, будто вы из-под венца убежали.

- От кого слышали? - Обернулась, полоснула подозрительным синим взглядом.

- От тётушки вашей – соврал Белкин.

- Это когда же она вам сказала? Не на именинах ли у неё, когда вы намекали о своем участии в заговоре против правительства?

Белкин сконфузился. Однажды за столом он слегка перебрал, расхрабрился, захотелось поинтересничать. Мелкий грешок желания славы, известности.

- Не обижайтесь, Пётр Иванович. – Примирительным тоном продолжала Поликсена. – Я вижу, вы человек незлобивый, тихонравный. Какой из вас заговорщик? Признайтесь, это была лишь фантазия, игра воображения?

Белкин жалобно скривился, сокрушённо развёл руками. Он был поражен проницательностью Поликсены Сергеевны и не нашёл, что сказать.

Молодая женщина поправила нитку, мягко улыбнулась.

- Прошу простить меня за резкость. Не люблю сплетен. Не люблю, когда судят и рядят, не зная всей правды. Не зная человека.

Учитель смутился окончательно – видать кто-то уже успел доложить хозяйке о его любопытстве и расспросах.

-Давайте условимся не выносить сор из избы. – Продолжала Поликсена. – А что касаемо побега – ничего я не видела в том героического и смелого. Трусила ужасно. Бросилась, словно в омут головой, от богатого жениха, от родителей к любимому человеку».

Пётр Иванович минуту назад готов был убежать от стыда, а теперь сидел, как приклеенный, не сводил глаз с хозяйки.

- Я это потому рассказываю, чтобы у вас не было заблуждений на мой счёт. – Продолжала она. – Плакала я много перед свадьбой. Душа терзалась, чуяла погибель. Вот и ушла к Мите по снегу, по морозу в атласных башмачках, в шёлковых чулках. Лишь нянькину шубейку накинула на подвенечное платье.

Одиннадцать лет прошло, а словно вчера было. Морозы в ту зиму стояли крепкие. Утром солнышко еле-еле светилось в сизом мареве. Дым столбами стоял над печными трубами. Заборы, ставни, кусты – всё было в белом куржаке.

Не иначе бог помогал – не встретила по дороге ни одной живой души. В бреду, в горячке прибежала на соседнюю улицу, поднялась по скрипучей, заметённой снегом лесенке на второй этаж в квартиру. Вошла со словами: «Не прогоните! Некуда мне идти, разве что в могилу».

Мите в ту пору было всего лишь двадцать лет. Служил он писарем губернского правления. Семейство его разорилось, и он не мог учиться в Петербурге, как раньше мечтал. Молодой человек, почти мальчик, стоически переносил нужду, работал не покладая рук, содержал больную маменьку.

Он был в двух шагах от чахотки. Меня до слёз доводила его худоба, его бледность и замкнутость, его воспалённые от напряжения глаза – за день он старательно переписывал каллиграфическим почерком большую кипу разных важных бумаг. А ведь я помнила его весёлым, красивым мальчиком. Помнила детские балы и рождественские ёлки в хлебосольном доме его родителей. Помнила, как мы с Митей на тёмной лестнице ели зимнее яблочко, откусывая его одновременно, и пообещали любить друг дружку до гроба. Ему тогда было десять лет, а мне – семь.

Митя меня не ждал, знал – потеряна для него навсегда, всё равно, что умерла. И когда я вбежала в его нищую, промозглую комнатёнку, окоченевшая от холода, в размокших туфельках, в нянькином платке на голове – заплакал от счастья».

Поликсена Сергеевна отвернулась к окну, тяжело вздохнула. Белкин тихонько откашлялся:

- Как же вам удалось в тайне побег сохранить?

- Совсем не удалось – снова вздохнула она. – Отец быстро догадался, где искать непокорную дочь.

Митя не испугался проклятий и угроз, не выдал меня. Однако не известно, чем бы всё закончилось, если бы за нас не вступился Фаддей Мосеевич. Это он образумил отца, заплатил отступное жениху, дал Мите денег на свадьбу. В его дом привезли нас после венчания».

Белкин чуть не присвистнул – теперь понятно, какие дела связывают семейство Панкратовых и купца Федякина, влиятельного человека, миллионщика.

- Два года мы жили очень бедно, буквально с хлеба на квас перебивались. Один за другим детки родились. Я сама кухарничала, бельё стирала, ещё и шила на чиновниц. Не белоручка. И маменька, и мадам Фуко в пансионе меня всему обучили.

Муж при свете коптилки-жирника до глубокой ночи переписывал бумаги.

Фаддей Мосеевич стал нам вместо отца, родной-то сынок его, Анатолий, умер. Вот Фаддей Мосеевич и прикипел к Мите – помог вернуть родительский дом, беззаконно проданный за долги брата. Ссудил денег для постройки маленького кирпичного заводика. Первоначально мы работали там вместе с мужем – он наравне с мужиками возил тачкой песок, а я с бабами месила ногами сырую глину.

Отец постепенно смягчился, выплатил приданое. Митя купил лесопильню, и семейство наше окончательно встало на ноги».

- Теперь вот ещё мельницу купили. Свой дом построили. - Поликсена Сергеевна обвела руками, словно обняла, милую, уютную гостиную, где на полу лежали золотистые солнечные пятна, где стояли модные диваны и кресла, обитые малиновым трипом, а на столе под кружевной скатертью сиял серебряным боком новый самовар, окружённый хороводом цветастых фарфоровых чашек.