Вечный Мир Герцога Сюлли

Вечный Мир* Герцога Сюлли

или

КАК ВЫЗВОЛИТЬ "АЛИСУ" ИЗ ЗАЗЕРКАЛЬЯ?

"Легче всего проглядеть незапертые двери" .

-- одна из оптимистичых аксиом Вселенной --

"… Условия пари одобрили не все -

И руки разбивали неохотно.

Условье таково, чтоб ехать - по шоссе,

И только по шоссе - бесповоротно.

Наматываю мили на кардан

Я еду вертикально проводам...

...Вы только проигравших урезоньте,

Когда я появлюсь на горизонте..."**

-- одно из лучших качеств человека --

** -- В.Высоцкий --

* "Вечный Мир" -- проект предложенный герцогом Сюлли -- одна из утопических идей о мире без войны, занимавшая лучшие умы Европы в Эпоху Просвещения.

***

"Cложные движения трудно хорошо объяснить словами,

тем более что на слух картина воспринимается хуже, когда не видят глаза."

Николай Коперник

рис. "Вселенная". Исполнение: wombo.art

С глубокой благодарностью и нижайшим поклоном научной интуиции Ф.М.Достоевского и К.Г.Юнга, гениальность которых опередила свое время столь основательно, что возможно и к XXIV-ому веку будет звучать лишь научной фантастикой.

Роман антиутопия с философией постмодерна

“Ты просто бездарь: смотри, какую глупость сморозил!” --

кричит вне себя интеллект, у которого связаны руки изначально заданной бинарной программой.

“Дайте мне время проверить эту вашу точку зрения” --

вежливо отвечает открытая к диалогу наука, ибо руки у нее всегда свободны для эксперимента.

-- (почти) психологический (почти) анекдот --

***

С научной точки зрения экспериментальные модели общества, где одна политическая система перетекает в другую, как известно, анализируются на эволюционных играх: выведенных из общей логики теории Дарвина. Тем не менее, со всем уважением к той красоте, что с математической точки зрения представляют эти модели, с философской точки зрения, выводы к которым они приходят вряд ли можно считать принципиально новыми. Макиавелли уже в Эпоху Возрождения – основываясь только на опыте современных ему италийских государств, и древнего мира -- утверждал, что демократиям намного легче завоевать мир, чем другим формам общества.

Однако книга моя строго говоря не о демократиях и не о других политических формах. Она скорее о устойчивости существующих форм и доступности новых при эволюции самого человека. Ибо если сегодня доступные формы новой общественно-политической модели явно не очерчены, назревшая в них необходимость, витающая в воздухе, выглядит столь осязаемой, что не считывают эту необходимость из коллективного бессознательного разве что только самые ленивые.

Так если принимать психологию за науку,[2] то легко можно распознать следующую картину. До сегодняшнего дня выделялись три базовых архетипа, которые выливаются в три базовые политические модели. Архетип науки – требующая демократии, религии – выливающейся в теократию, интеллекта – норовящего установить тоталитарный режим. [9]

Насколько три эти архетипа плохо сочетаются, можно проследить не только из истории, но и в самой литературе. Дело в том, что именно сегодня сосуществование этих архетипов в каждом из нас может вызывать, мягко говоря клаустрофобию. Если не верите, вспомните "Гиперион" Симмонса: демократию, техно-центр и шрайка. Помните тот крайне причудливый узор, который получался в результате всего этого расклада? Неважно сколь глупым, искусственно надутым, непостижимым он кажется: ибо узор этот на самом деле недурно отображает внутреннее взаимодействие этих архетипов в нас самих. Потому что сама эта книга возможно есть первая серьезная попытка состыковать эти три архетипа в единую систему. [1] И за прошедшие тридцать лет, картина должна была только ухудшиться. Потому что фокус сознания человека все это время двигался вверх к буддхическому плану.

Однако при том, что три эти архетипа никогда еще не умели стыковаться ни в человеке, ни в обществе -- мирно соразвиваясь и сосуществуя, -- ощущение клаустрофобии возникло сравнительно недавно. Виной тому тот факт, что именно сейчас, когда фокус сознания человека неуклонно движется выше ментального плана, мы становимся способны охватить всю картину целиком. И потому что три эти архетипа не сумеют состыковаться лучше, чем в "Гиперионе", пока человечество не освоит буддхический план, велика вероятность того, что каждый из нас будет ощущать своего рода "политическую клаустрофобию" в независимости оттого в каком обществе живет. (это отнюдь не означает, что некоторые общественно-политические формы сами по себе не должны вызывать объективное ощущение клаустрофобии).

В результате имеем то что имеем: каждый раз один из этих архетипов вырывая историческую победу, по возможности доводит до нуля существование двух других, которым потом приходится начинать свое развитие чуть ли не с небытия.[3]

Именно поэтому в литературе говорить о сосуществовании этих архетипов можно в первую очередь прибегая к знаниям на которых строятся тексты в постмодерне. И совершенно не удивительно, что например книгу "Братья Карамазовы" Достоевского сегодня относят к раннему постмодерну. Ибо начиная с этого момента основываться приходится на знаниях получаемых с планов выше ментального – на котором, собственно, интегрируется сама наука.

Однако то, что сама наука уже сегодня интегрируется с большим трудом, происходит именно оттого, что фокус сознания человека медленно перетекает на буддхический план. Насколько переход этот масштабен можно было судить уже в прошлом веке, замечая размах движения хиппи.

Так вот, если брать за основу знания, полученные из откровений духовных учителей – в моем случае это в первую очередь книги записанные Алисой Бэйли: “Трактат о Космическом Огне” и “Трактат о Семи Лучах” – дополняя их ответами, которые приходят именно на твои вопросы, получается следующая картина.

Архетип Интеллекта в идеале интегрируется с плана, находящегося намного выше ментального.[4] Сколько раз каждому из нас приходилось слышать фразу: “человек оказался не готов к социализму”. Социализм и есть общественный строй продиктованный интеллектуальным архетипом. Основная проблема здесь даже не в индивидуализации. Там, где фокус доступного человеку сознания дотягивает до ментального плана, интегрировать интеллектуальную систему прямо отсюда, означает лишить ее возможности дальнейшей эволюции, потому что движущим вектором эволюции для интеллекта есть наука. – То есть выходит, что именно на плане на котором система должна быть наиболее подвижной, чтобы эволюционировать, мы ее интегрируем, предавая ей застывшие формы. – Более того. Архетипы науки и интеллекта, на этом уровне развития, совмещаются с тем трудом, с каким можно совместить двигающуюся к бесконечности центростремительную силу, и требующий децентрализации ментальный план. Возможно именно поэтому, в большинстве наблюдаемых случаев система начинает отступать, и интегрироваться на эмоциональном (астральном) плане: ориентируясь на грубо обрезаную проекцию интеллекта. Именно в этом собственно говоря сегодня и есть врожденная неустойчивость тоталитарной системы. Она слишком быстро и основательно отрывается от реальности, начиная отставать от соседей.

Что касается религии, тут все чуточку сложнее. – Религия на самом деле имеет два фокуса интеграции. На низких планах она фокусируется на астральном плане: мистицизмом и архетипом Служения Идеалу. Однако тут изначально находится только ее проекция. В динамике же она движется к Монадическому плану: к единению со Вселенной, архетипу Любви и Мудрости (архетип философии и диалектики). И хотя на астральном плане ее проекция глобально неустойчива, сколь реально может быть затруднен переход от одной фокусирующей точки к другой, можно красной нитью проследить во всем творчестве Д.Мережковского. В "Гипперионе" два этих уровня даны: 1. церковью Шрайка; 2. Второй (Сбежавшей) Ипостасью Божества. (Что касается "дзен-гностиков"-- их можно рассматривать как путь перехода от одной точки равновесия, к другой).

Что касается этой моей книги, в ней мне в первую очередь хотелось передать:

-- То чувство клаустрофобии и непрекращающееся ощущение угрожающей внешней войны, которое возникает сегодня у человека в независимости от общества в котором живет – в первую очередь потому, что фокус сознания человечества двигаясь вверх от ментального плана, все еще не дотягивает до точки, в которой три базовых архетипа умеют мирно сосуществовать

-- тот простой и общеизвестный факт, что с одной стороны функционирование общества зависит от точки фокуса сознания его членов, с другой же – эволюция самой этой точки может замедляться структурой и векторами сил, действующих в обществе

И третье -- вытекающее из двух уже перечисленных ощущений – убеждение того, что сам человек слишком мал, чтобы что-либо изменить. Маркс назвал бы такой механизм убеждений "товарным фетишизмом", я назову его "общественным фетишизмом". – Своего рода комплекс неполноценности возникающий у человека от когнитивного диссонанса непрерывно повторяющего: надо что-то делать, но что? – если от меня ничего не зависит.

Что касается самого вопроса внутренней динамики архетипов, и образующихся в зависимости от них узоров, динамика эта сильно зависит от внутреннего расклада архетипов культур и наций ( ибо там, где общество принимает особо нечеловеческое лицо -- следуя гениальной научной интуиции Юнга -- можно наверняка сказать: нация двигается под "чужим" для себя архетипом). Тем не менее – чтобы читатель мог представить, как внутренний узор коллективного бессознательного умеет влиять на историю и динамику событий -- тут, я хочу попробовать показать расклад архетипов в дореволюционной России на гениальной интуиции Достоевского и судьбах его героев в "Братьях Карамазовых".

Философия моей книги

При всех драмах разыгрывающихся в жизнях героев, тут, как таковых, антагонистов -- нет. В этом смысле атмосфера может напомнить картину Бунюэля “Ангел-истребитель”, где задыхающиеся и мучающиеся жаждой гости, подвергаясь риску сумасшествия, при настежь открытых дверях все же не могут покинуть гостиную. (книга может так же отдаленно напоминать атмосферу близкую Достоевскому, ибо все существующие препоны и преграды -- в самих героях).

Движущей силой тут должна выступать эволюция. А она -- или есть, или ее нет. (И возможно прав Дарвин: человек легче эволюционирует там, где натыкается на закрытые двери.) Такое положение вещей приближает мою книгу к философии постмодерна. Хотя о том, что касается самой культуры постмодерна и эволюции человека, можно найти в одном из трех коротких дневниковых записей главного героя, в последней главе.

Архетипы дореволюционной России и гений интуиции Достоевского. Роман Братья Карамазовы.

Символика в романе столь густая и прямая, что порой читаешь его как чистую аллюзию, забывая при этом: максимум, что может тут присутствовать -- предчувствие. -- Я все же постараюсь отделить то, что сам автор возможно писал сознательно и символично, от того, о чем наверняка не задумывался, и вошло в роман через его глубокое сопереживание народу, через прочтение коллективного бессознательного.

*

1. Первое – о том, что касается примирения трех "особо непримиримы архетипов": науки, религии, интеллекта, о которых я писала в прошлом блоге, и которые на мой взгляд не сумела хотя бы в удовлетворительной степени согласовать до уровня устойчивой динамики, ни одна страна, ни одна нация.

Можно сказать Достоевский начинает свой роман именно с этой попытки. Кульминирует она в келье у старца Зосимы. Где:

Науку представляет Миусов (до недавнего времени никак не понимала его участия в романе). Он вне всякого сомнения до гениального легко передает всю легкость ментального плана. И если не дотягивает до нашего понятия "науки", единственное оттого, что именно таким было восприятие науки в коллективном бессознательном, в дореволюционной России.

Алеша, и Старец Зосима представляют религию.

Что касается интеллекта, его олицетворяет Иван Карамазов. Строго говоря олицетворяет он не сам интеллект: ибо интеллекта в чистом виде в России нет и быть не может, а то, во что интеллект этот может вылиться в России, через ведущий архетип души. В этом смысле Иван скорее всего олицетворяет социализм в России.-- Тут можно вспомнить ту же поэму о Великом Инквизиторе. -- Однако процессы происходящие с Иваном намного глубже и заслуживают отдельного разбора. [5]

Попытка примирения трех архетипов тут же с треском проваливается. Происходит это из-за:

-- финтов что выкидывает Федор Карамазов. Что крайне примечательно ибо он тут представляет ведущий архетип души России (в том виде в котором в дореволюционные годы существовал архетип этот в коллективном бессознательном)

-- непримиримой позиции занятой между Миусовым и Иваном, с одной стороны, Миусовым и Федором Карамазовым – с другой.

Кончается все нижайшим поклоном Старца, Дмитрию Карамазову (представляющему ведущий архетип, через который в России воспринимается религия): "за его будущие страдания".

2. Семья Карамазовых как символика самой России.

Тут нужно вписать и Смердякова, как полноправного члена семьи.

На символическом уровне в нем достаточно прозрачно считывается роль "цареубийцы". С другой стороны, в диалоге с Иваном, предшествующем основным событиям и отъезду Ивана (тоже выглядевшему символично) -- ровно как в последующих диалогах -- Смердяков (символично представляющий толпу ) архетипично выглядит как та часть интеллекта, которая слишком темна, чтобы его воспринимали сознательно. Отсеченная часть интеллекта, которую нельзя интегрировать находясь ниже "плана Высшего Интеллекта" и в той точке, куда дотягивается фокус коллективного сознания в дореволюционной России.

Тут примечательно что, с одной стороны Смердяков тоже воспроизводится через Феодора Карамазова (являясь его сыном). С другой же, значительная часть динамики романа построена именно на отношениях Ивана и Смердякова. – значит это для России важно. По крайней мере для дореволюционной России.

(Возможно имей Россия интеллект одним из своих ведущих архетипов -- например, как Франция -- Смердяков и Иван не разделились бы, или разделились бы не так грубо.)

То что первым слоем считывается в семье Карамазовых – это как эмоциональный план примиряется с ментальным (условно ментальным) через любовь: Алешу.

Однако важны тут в первую очередь именно отношения между Феодором и Дмитрием Карамазовыми. Важны, поскольку они представляют два ведущих архетипа извечных для России: архетип души и личности. И потому что они так важны -- сами архетипы, и их взаимодействие -- я тут схематично хочу набросать, как два этих архетипа выглядят на трех уровнях своего "верного" роста и "срыва".

Итак. Федор Карамазов – это архетип Энергии.

При "верном развитии" на трех уровнях он дает: "магическое владение словом." -- "индивидуализацию. Наблюдение закона причины-следствия" -- "свободу духа"

При "срыве" выглядит как: "словоблудие доходящее до шутовства" -- "претензии ко всему миру, ожидание что материальное содержание придет откуда-то извне" -- "едва ли не маниакальная зависимость от секса и денег"

Очевидно, что Федору Карамазову удается с отличием пройти все три уровня сразу. И все три в сторону срыва. [7]

Что касается Дмитрия Карамазова, он тут архетипически представляет Служение Идеалу.

При "правильном" развитии архетип этот требует: "выбор идеала и служение ему" -- "умение/готовность сжечь/ уничтожить идеал (если нужно и себя тоже) а потом фениксом воскреснуть, и установить новый идеал" -- "в идеях сжечь дотла все наносное, все что горит и тлеет. Оставить только извечное. Взять за это извечное коллективную ответственность."

При "срыве" выглядит как: "крайняя воинственность. Желание переделать идеал" -- "нежелание ни при каких обстоятельствах отказаться от идей. Неумение воспарять фениксом" -- "боязнь ада и рая, Божьего Суда"

Дмитрий тут очевидно успешно проходит первый уровень застревая на втором [8] (хотя поклон отца Зосимы и концовка книги и намекают, что он возможно научится Воспарять Фениксом.)

Отношения Дмитрия и Федора Карамазовых важны именно потому что они передают архетипы личности и души нации.

Примечательны так же женские образы. Ибо и Катерина и Грушенка выделяются не как женщины, а как символы: надрывные символы (и ни в какое сравнение не идут с живыми, родными и понятными Лизой и Хохлаковой).

В этом смысле Катерина подобно Мите, передает архетип Служения Идеалу (в отличие от него проваливаясь уже на первой ступени, ибо поставила себе целью переделать свой идеал, а не служить ему). Тут должны быть так же важны отношения между Иваном и Катериной, только я их пока не умею считывать.

Грушенька транслирует архетип энергии, и символично что к концу книги с Митей остается именно она.[6]

*

То есть, если резюмировать, получается, что в начале книги глубокая интуиция автора делает попытку примирить в дореволюционной России три "общественно-политически" значимых архетипа.

Далее -- если и правда принять семью Карамазовых как символ России -- то динамика развития выводится в первую очередь из динамики отношений:

1. Федра и Дмитрия Карамазовых (два архетипа, во Вселенной символизирующих Душу и Личность России)

2. Ивана Карамазова и Смердякова (отношений, определяющих осознанную и неосознанную части архетипа Интеллекта, отвечающего за идею социализма, и ее развитие в стране)

3. В то же время будь отношения Дмитрия и Алеши, так же в центре романа, можно было говорить о важности развития линии по которой должна эволюционировать вера. Как скажем важна эта линия в творчестве Мережковского. Или как прямым текстом говорит о ней старец Зосима: "...Правда, – усмехнулся старец, – теперь общество

христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках...". Но в романе отношения эти не кажутся такими и центральными (возможно единственное потому что не выглядят очевидно конфликтными?)

Так или иначе, именно Алеша является "героем автора", как сам Федор Михайлович повторяет на протяжении всей книги.

рис. "Время и вселенная". Исполнение: wombo.art

----------

[1] Если говорить о "внешних" причинах "эволюции международных отношений", Евгений и Любовь Лукины крайне остроумно описали процесс этот в "Миссионерах". Однако в моей книге речь идет именно о "внутренних" причинах эволюции: ибо человечество рассматриваяется, как единое целое.

[2] Для психологии основным планом интеграции является буддхический -- тот самый где интегрируется так же искусство. И отнюдь неудивительно, что сама наука – интегрирующаяся с (находящегося на шаг ниже) ментального плана – с таким надрывом терпит психологию в своих рядах.

[3] Говоря о гегемонии этих архетипов в широких масштабах, исторически можно выделить древние цивилизации Египта, Персии, Китая – живущих под знаком интеллекта; христианский период, вплоть до французской революции; и собственно гегемонию науки, пришедшей ко власти именно начиная с эпохи просвещения.

Для России только за последние полтора века можно выделить иные временные рубежи, когда побеждал один из этих архетипов, а другие прямо или косвенно уничтожались. так в 17-ом победил архретип интеллекта, в начале 90-ых -- архетип науки, начная с 2000, снова все повернулось в сторону интеллекта (точно так же во времена Петра Первого очевидно архетип науки -- не очень органично -- противопоставлялся двум другим).

Тем не менее, Россия не может существовать отдельно от мира, и ей передаются-таки общие импульсы, что действуют в человечестве. Так, шагая в ногу с эпохой просвещения Екатерине Великокой удалось, гармонизировать архетип науки в России. В мире, архетип этот -- по моим ощущениям -- пришел к своему пику в середине прошлого века, что не могло не отразиться и на СССР, где ведущим архетипом все еще являлся интеллект. Однако пик этот видимо уже пройден -- причем пройден не гладко, а точкой бифуркации, после которой динамика раздвоилась. Там, где в общечеловеческом раскладе наука уступает кибернетике -- начинает возвышаться архетип интеллекта. Но там, где наука уходит в изучение квантовой физики и космоса, как раз должны (чуть ли не впервые начать) возвышаться архетипы, что являются родными для самой России. И вот этот факт, делает подмену исконно руских психотипов интеллектом -- что является психотипом востока -- еще более драматичной.

[4] Если говорить о примерах из реальной жизни, возможно наилучшим тут является пример Кореи, ибо история предоставляет то, что называется натуральным экспериментом. Будучи одним из примеров психотипа построенного на архетипе Интеллекта, Корея на сегодняшний день являет две точки субоптимального равновесия. Северная Корея -- режим социализма, Южная Корея -- высокий уровень самоубийств, военные режимы (более того, корейское чудо стартовало благодаря усилиям военного режима: генерала Пака), клановая экономка. Обе точки характеризируют именно интеллектуальное начало. И обе наверняка являются точками субоптимальными: иначе будь в одной из двух стран доминантная стратегия, за ночь другая из них перестала бы существовать. С другой стороны, в нынешнем эволюционном развитии человека, будь интеграция по интеллекту доступна на глобальном уровне, два этих субоптимальных равновесия слились бы в единую оптимальную точку устойчивого равновесия.

[5] В самой книге, еще до собрания у Старца, автор открыто обсуждает возможность примирения социализма и веры, и заключает, что такое примирение невозможно. Примечательно что Миусов, с другой стороны, с непонятной теплотой относится именно к Алеше (но не к Старцу, и не к Ивану).

[6] На самом деле два ведущих архетипа России таковы, что архетип Энергии является мужским, а Служения Идеалу – женским. Так что "смена пола" уже намекает на то, что тут как бы что-то нетак. Однако что касается отношений между женским и мужским началом в России, о них я уже писала, так что тут распространяться не стану. Единственное повторю: на мой -- далеко непрофессиональный -- взгляд, в России исторически только раз удавалось исправить эти начала -- поставив на "верную" колею – и только Екатерине Второй. И поэтому одному уже стоит называть ее Великой.

[7] Тут, думаю, можно сравнить с другим (еще более популярным) лит. персонажем, действующим под тем же психотипом, появившимся уже в советской реальности -- Остапом Бендером.

[8] Есть четыре страны, для которых умение в поворотных точках истории сжигать старые идеалы, находить новые, и воспарять из пепла фениксом, является своего рода выпускным экзаменом, и требованием самой Вселенной. Ибо они должны в этом служить примером всем остальным.

Эти четыре страны: Россия, Италия, Испания и США.

Крестоформы, в Гиперионе -- ни что иное, как срыв этого же архетипа на втором и третьем уровне. (Возможно в случае Симмонса сработало кллективное бессознательное США (?))

[9] В разделе дополнительные материалы я добавила глоссарий с описанием 7-ми Энергетических Планов-- как работают, что интегрируют и базовой динамики -- шпаргалкой в docx формате.

Галопом по Векам --или-- Виражи Эволюции (вместо пролога)

«...После того, как у человека отвалился хвост, он, вероятно,

тоже не сразу научился сгонять мух без помощи хвоста…

Но теперь — можете вы себе вообразить, что у вас — хвост?…»

"Мы" Е. Замятин

От автора: Теми исключительно бравыми темпами, какими человечество эволюционировало последнюю пару веков, в двадцать четвертое столетие, оно безусловно вступит с самыми что ни есть радикальными изменениями. Нет. — Космос (пока!) не интегрирует. Зато решит свои социальные проблемы. Избавившись от всех иллюзий и других социально-психологических осложнений.

Впрочем кажется три последние иллюзии оно все-таки решит сохранить... на память... о трудном прошлом... скорее всего... Возможно именно поэтому "скрижаль", "пиджак" и "зеленная стена" не станут необходимыми атрибутами. Или даже если станут... то кажется не все вместе... и не в одной стране. А хотя, чего гадать? Вот листы из дневника какого-то монаха, живущего в двадцать четвертом веке. Попали они ко мне в руки совершенно непонятным образом. Хотя разве удивишь живущего в двадцать первом веке человека, чем-то непонятным, или смахивающим на чудо, или намекающим на то, что время не совсем линейно?

***

Отрывки из записок неизвестного монаха:

1

Для чего веду эти записи – не очень-то понятно.

В смысле ясно: они нужны, чтобы осознать и разобраться, что же на самом деле произошло. Однако разбираться придется мне одному. Ибо мои аргументы уже давно никому не понятны. Для математиков они слишком эмоционально окрашены – “психологичны”. Для психологов: в них слишком много математической логики. Но ничего не поделаешь, такой вот я человек: верю и в мифы и в математику. Одновременно. Верю, как в две ноги, ведущие к общей цели. И пусть тело посмеет сопротивляться какой-нибудь из этих опор. Ибо оно тогда гарантировано и надолго забудет, что же такое покой.

И то, о чем собираюсь тут писать, моему вдвойне затуманенному – математикой и психологией – зрению, кажется лучшим доказательством того, как легко человечество плутает, когда поочерёдно тренирует, то одну ногу, то другую. По-отдельности.

Так или иначе, можно считать: веду я эти записи в отместку за профессию монаха. “Монахи”— так кажется в доисторические времена (т.е. до окончательной победы вечного сияния всемогущего разума) называли людей выбравших жизнь отшельника?

Улыбаюсь. Отшельник. Еще одно слово, никак не понятное какой-либо из сегодняшних культур.

Тогда, еще будучи мыслями в первой волне великих преобразований, как же сильно я обрадовался, оттого что попались мне книги доисторических авторов. Считал научусь думать и чувствовать, как эти люди: приобрету дар – который один на тысячи – обеспечу себя неконкурентной профессией, что ценится на вес золота. Кто же знал тогда, что они так высоко токсичны? Книги эти, и их авторы. Кто же мог предсказать: единственное что приобрету—это дар отшельника?

Так что, да: мое упрямое упорство писать от руки, ровно как и попытки объяснить историю последних ста лет аргументами и мыслями именно доисторических авторов, можно считать своего рода бунтом, протестом против реальности, превратившей мое отчасти эмоциональное, отчасти математическое восприятие в нечто едва ли не фантасмагорическое, в своей полной не-востребованности, и оторванности от реальности. А я пишу, чтобы показать – улыбаюсь: ибо, очевидно, показать только себе самому – как все это видение не только не оторвано от реальности, а в некоторой степени реальность эту объясняет даже намного лучше, чем некоторые из новейших теорий, экспериментов и моделей.

И еще. Возможно пишу я сейчас, так же с надеждой на общение. Да. Пусть все вокруг твердят: у них тоже с этим сегодня не-фонтан. Однако мне, как официально признанному отшельнику и монаху, по статусу положено, искать собеседников не в настоящем, а в прошлом... или будущем…

2

Ибо с кем могу я поделиться? Кому могу рассказать о своих мыслях и подозрениях, если подозреваю, что последние три столетия наука воевала с интеллектом? Именно так: наука… и с интеллектом. По меньшей мере в Европе и на Западе… По меньшей мере начиная с Французской революции… Однако сообщить человеку со строго научными установками, что архетип науки в нем воюет с архетипом интеллекта –почти тоже самое, что сказать художнику или поэту, будто ощущения в нем воюют с чувствами. И если поэт или художник все же могут попытаться понять, то человек со строго научным мышлением тут же поинтересуется "откуда я взял такую чушь?". Тогда мне придется в ответ промямлить: "из посланий Тибетского Учителя". На что меня непременно спросят: "где печатался? год?… научный журнал?… университет?…". И строго говоря правильно сделают, ибо в последний век, особенно, университеты зачастую находились под эгидой интеллекта.

Но какое дело до этого истории? Потому как лучше всего, за последние три века, ее объясняют именно эти архетипы. И если историю пишут победители – как считает архетип интеллекта – пишет ее именно архетип победителя: со всем его полным списком -- зачастую, противоречивых требований. Со всем его недоработанным привкусом – доминирующих букетов – искажающих своим присутствием восприятие всех других архетипов.

Однако вернемся к интеллекту и науке. Тогда – взятием Бастилии – Афродита, объявила войну Зевсу. Прометей – Кроносу. И ведь победила же… По крайней мере Кроноса…

Всю первую половину двадцать первого века шла жесткая борьба между наукой и интеллектом. К слову сказать, отношения между этой парой никогда не были ровными, и всегда развивались по спирали. А кое-кто даже шептал, будто спираль эта имеет расходящуюся динамику.

Интеллект программировал, чипировал, клонировал… Грозный Зевс требовал иерархии, подчинения, контроля. Литература устрашала киберпанком. Наука? -- Возвращала все к стеампанку. Потому как наука направлялась все “назад к природе”, искала пути бережного отношения к экологии, ориентировалась на нахождение траектории устойчивого развития. Чего требовала несговорчивая Афина – это равного шанса для всех, свободы мышления, открывающей пути для научного эксперимента. -- Злые языки вообще болтают, будто Афина не терпит присутствия государства, только отдельные города. И даже в этом случае всем известна фраза: хороший муниципалитет -- тот, который забодится о комфорте горожан, исключительно невидимой рукой. (Благо после исчезновевения внешних границ, кроме как забота о комфорте горожан, у государства проблем и не осталось). В то время как Зевс и есть государство. Одно большое государство. И больше ничего. То есть, это когда он не впадает в другую крайность -- отдавая всю власть кланам, сам же не умея собрать их во единое целое. Ибо те же злые языки говорят, будто еще раньше двадцать первого века, в некоторых социалистических странах, кроме государрства ничего и не было. Однако я в такие глупости не верю. Все еще... не верю.

Так что вернемся к тому, что знаю наверняка. В то время как громовержец неистовствовал, призывая к – долгу, морали, закону, порядку (но только не для себя Исключительного) … Когда он требовал структуры… Чего не терпела наука – это централизации, отсутствия свободы, строгих графиков… диктатуры… единого и определенного взгляда на будущее... она казалось вообще не терпела определенного взгляда...

Интеллект же не терпел одного – отсутствия науки. Потому как в ее отсутствие он быстро замыкался в себе, уходил в беспощадную диктатуру, и безнадежно отрывался от реальности. А потом начинала сыпаться структура... превращаясь в песок... диаметром в два миллиметра... иногда в зыбучий: ни утонуть в нем, ни двигаться дальше. (Ибо -- если даже беспечный Зевс и не подозревал -- весь клей в каркасе интеллекта, всегда держался исключительно на подвижности науки.)

Итак: может ли быть достигнута равновесная динамика между двумя этими архетипами? – спрашиваю я себя снова и снова. И снова и снова приходится отвечать: если честно – не знаю. Но наверное – нет. По крайней мере, в том виде, в каком два этих архетипа существовали тогда. И существуют теперь.

3

Тем не менее. Строго говоря что же на самом деле произошло за последние полтораста лет? Как человечество оказалось там, где оно оказалось?

Так вот. Первую волну глобальных преобразований вполне можно назвать кульминацией эпохи просвещения. ИМХО. Ибо науке – одной ногой обутой в незыблемую логику Аристотеля, другой: в безудержную мощь Французской Революции, -- удалось-таки реализовать весь список амбиций выдвинутых тремя веками раньше: на волне еще только зарождающейся эпохи просвещения.

Или вернее, все что сделала наука – это нашла средство вывести физическое тело человека за пределы зависимости от внешней среды. И закрепить найденное решение, так же основательно и грандиозно, как все с чем было связано само движение просвещения. Да. Теперь уже на генетическом уровне были исключены: голод, холод, болезни.

Все. Весь остальной список амбиций – а если не ошибаюсь он включал: свободу совести, независимость знаний от религии, и космополитизм, сметающий на своем пути границы и государства… -- может быть еще кое- что по мелочи, только вот сейчас не припомню… – так вот: весь остальной список реализовался уже сам по себе. И это тоже ИМХО.

А кстати, чего удивляться? – спрашиваю я себя. Чего удивляться, если самый популярный детерминистский лозунг на начло великих преобразований кажется буквально кричал: “историю пишут победители”. Так вот, если соединить этот самый лозунг с архетипами – чуть менeе популярного тогда – Юнга, получалось не иначе как: победил архетип науки, со всеми его амбициями и требованиями.

Как же от души теперь я смеюсь выводя эти строки, ибо живо себе представляю, как искренне считали детерминисты: стоит подчинить всю науку материи и рационализму, и стоит науке найти ключи от управления этой материей, как ключи эти тут же неминуемо окажутся в руках у системы – корпораций или спецслужб – неважно. Однако во первых: наука это уже свобода, т.е. отрицание корпораций и спецслужб (то что они активно путали архетип науки с архетипом интеллекта, это уже их проблема. Ибо нечего было сбрасывать со счетов мифы и психологию). Во вторых: архетипы и мифы—это тоже наука, пусть даже не рациональная и не материальная. Так-то вот!

Потому что в истории еще никогда не побеждали спецслужбы, зато побеждали архетипы. Всегда. Когда в истории менялись декорации. И даже та жуткая история с фашизмом… раскручивалась очевидно на голом архетипе. И пускай мне из третьего рейха тут кто-то возразит.

Или наоборот история с пацифистами, или хиппи, или сексуальной революцией… С христианством. Рим пал под натиском набиравших силу новых архетипов, на том фоне, на котором старые архетипы себя глубоко исчерпали. В Китае, конфуцианство соперничало с Дао: побеждали то одни архетипы, то другие. И при коммунизме тоже… работал один лишь голый архетип… даже если и выявляя только одни черты лица… при победе – это видимо когда уже начал писать историю – открылся уже всем букетом…

Нигде… ни в одной доисторической стране, не писали историю спецслужбы. В смысле не писали сами по себе… Потому как работали они исключительно на архетипы. Нет соответствующего архетипа? Тогда уж извеняйте и корпорациям и службам не на чем держаться. Это же как дважды два. И ни один нагнанный страх, или даже ужас, не поможет.

Но только вот с архетипами такая беда: ввиду своей собственной победы они любят раскрываться всем букетом. Как бы иррационально в этом самом букете не смотрелось сочетание отдельно взятых цветов.

Теперь же меня пробирает уже гомерический хохот... от одной только мысли как все рационалисты и детерминисты истории готовились тогда к протяжной войне. Смеюсь : ибо не терплю ни войн, ни детерминистов... Поскольку единствное интересное в жизни для меня на сегодняшний день -- это история. В то время как единственно интересное в истории -- это архетипы. Потому как никогда не знаешь в какую именно сторону они все повернут!

Смеюсь, поскольку представляю, как уже мысленно грели на воображаемой войне свои сухие, вездесущие (не менее "воображаемые") руки все детерминисты и рационалисты. – Однако, хохот мой имеет в себе и другую причину. Ибо, как в итоге оказалось, автором оригинальной фразы о победителях, которые пишут историю, являлся не ученный, и даже не психолог, а некий господин Артур Дре-кс-пер… или.. Дрей-слер.. или как его там… Ибо как долго я не копался в этой истории, единственное что удалось откопать, это факт того, как фашистское движение, с которым связал свое имя сей господин, кроме позорного поражения, ничем иным себя в историю и так и не вписало…

Кто-то из доисторических авторов сказал, кажется: всемирная история -- это история нескольких метафор. [1] Лучше и не скажешь.

3

А ведь войны-то, как токовой, не последовало. Более того, все что случилось на первой волне преобразований укладывается буквально в несколько строк. Вот они.

Нулевое поколение всеми доступными средствами вывело свое потомство за границу, отправив их в страны, где ныне стала доступна панацея, освобождающая физическое тело от всяких зависимостей по отношению к внешней среде.

Первое поколение новейшей истории, достигнув детородного возраста решило для себя избежать тех сильных потрясений что испытали их родители. Так что в подавляющем большинстве отказалось заводить потомство. (Да, можно сказать события развивались по божественному сценарию античной горы Олимп. – Кажется была такая гора в древней стране греков.) Дальше государство и наука приметив намечавшуюся тенденцию, взяли проблему беспрерывного обеспечения социума потомством в свои плодовитые руки. При этом разумеется обеспечивали оптимальный прирост населения. Что с учетом удлиненной продолжительности жизни естественно требовало уменьшение земного населения в десятки раз. Однако опять же население на Земле уменьшилось не благодаря болезням, голоду, изощренной конспирология. А победному выходу архетипа науки со всеми ее требованиями. (Возможно сказывалась ирония мифов? – Ибо в противоположность длинному списку потомства у Зевса и Кроноса, ни Афина ни Прометей потомством похвастаться не могли.)

Вот и все.

Второе поколение новейшей истории уже не только не имело ни малейшего представления, о том чтО есть семья: оно теперь уже разговаривало исключительно на универсальном языке человечества. Что касается других языков, они продержались столь долго, сколь продержалась продлённая наукой жизнь первого поколения.

И все же единственное, что меня огорчало во всей этой свободе: полной грудью дышащей едва ли не невесомостью – это сознание того, как далеко за пояс естествознания оказались заткнуты, и психология и мифы. Ибо и без того недостаточно громко звучавшие аргументы будто не история лепит нации, а нации определяют свою историю, теперь уже окончательно лишались смысла. Потому как если раньше, говоря про душу нации можно было восклицать: “Ни при каком раскладе истории, не могут немки жить в гаремах, англичане ходить с бородой ниже пояса, а французы молиться шесть раз на дню. А значит никогда не быть такому раскладу.” Теперь очевидный аргумент -- уже лишенный всякой иронии – тихо спрашивал: где же все эти французы, немцы и англичане сегодня? То, что доказала история – это факт существования одной-единой человеческой расы. И одной нации. Но одной ли? И насколько единой? Ибо теперь мы уже походим к описанию второй волны накативших событий.

4

Однако тут все намного запутанней. Потому как если первая волна перемен вдохновила с полмиллиона научных исследований, в результате пришедших к более или менее похожим выводам – это если не считать мои выводы, разумеется! – то на вторую волну пришлось в десять раз больше научных работ. И выводов и противоречивых мнений тут набралось уже порядка доброй сотни. Это опять-таки если не считать моего мнения!

Что до меня, то мне кажется всему виной французская революция. Ибо не могла она зарядить собою нечто, и передать этому нечто стабильную динамику (даже если заряжала она только одной ногой!). Ибо все что заряжено ее идеями и энергией видимо неизбежно будет следовать тем же виражам и американским горкам, которыми полна ее собственная история.

Так или иначе, теперь уже нет времени разбираться с тем: что же на самом деле произошло. Ибо ежедневно приходится на скорую руку разгребать уже последствия произошедшего и возникающие день ото дня новые проблемы.

Однако потому как мне с последствиями разбираться кажется затеей весьма бессмысленной, буду копаться тут именно в причинах.

Итак. Стоило единому, общечеловеческому государству не только состояться, но и устояться как сразу же послышались голоса недовольных. И я подозреваю, что это был все тот же архетип интеллекта. Ибо во истину многое умеет Зевс: однако он никогда не умел -- не то чтобы сдаваться – а хотя бы, уступать.

"Не стоит наука того, чтобы ради нее жертвовали всем – семьей, детьми" -- все громче ворчали недовольные.

"Кто же вам мешает обзавестись семьей и детьми?" -- спрашивала в ответ наука.

"Извращенный порядок и плохое воспитание." -- твердили недовольные.

"Кто же вам мешает воспитать своих детей так, как хотите того вы?" -- снова интересовалась наука.

"Тогда нам придется держать их взаперти" -- утверждали недовольные, -- "дабы они не приобрели ваших извращенных знаний."

"В этом случае, возможно ничего не получится."

"И кто же нам помешает!?" -- возбужденно задавали свой риторический вопрос недовольные: ибо никогда не дожидались ответа. Однако жди они его, ответил бы им я:

"Тогда ничего не получится, не потому, что таковы правила науки, а потому, что таково требование Вселенной".

Интеллект может выстоять все, но только не отсутствие непрерывного притока новых знаний. Ибо стоит этому притоку прерваться, как вся система тут же останавливается в своей динамике, а потом начинает скатываться обратно. До точки, где рассыпается в песок.

Однако недовольные так и не услышали моего ответа, зато воодушевились отзывом науки и начали создавать семью. А потом и рожать детей. – Кажется в первую очередь назло науке. И я теперь задаюсь вопросом: существует ли в природе такая преграда, которую не смог бы одолеть человек, когда движется исключительно назло своим оппонентам? Во истину прав был Дарвин и человеку в развитии своем легче всего промахнуться именно в открытые двери.

Так или иначе, завидно быстрыми темпами структурировав все что ни попадя, создав иерархию и даже кланы, эта часть населения стала постепенно отделятся и ограждаться от других, называя себя цивилизацией –Z -- скорее всего интерпретируя это тем, что зет, являясь последней буквой алфавита, должно так же олицетворять собой конец человеческого развития: его пик. Все остальное же население – все еще единого общечеловеческого государства -- стало звать их сплитерами. Ибо с психологической точки зрения, тут во главу угла ставилась подозрительность и торжествовала иллюзия, которую я называю "иллюзией вселенского заговора".

В то же самое время отделившееся население начало звать всех остальных "сайнерами", а местные, будто не замечая иронии, "кликуху" эту приняли с удовольствием. И города их проживания теперь стали зваться зоной – W. Поскольку термин "зона" должен был видимо как-то обозначить раздельное проживание под общим зонтом все еще единого, общечеловеческого. – Кстати зоны эти зет и дабл-ю появлялись теперь вперемежку, почти хаотично: что здорово мешало реальному территориальному разделению двух культур. – Буква W, попросту указывала на форму существующих городов, которые обычно – точно крыльями – раскидывались по обе стороны той или иной реки.

И тут произошло самое странное. Поскольку вернулись не доисторические языки, а болезни… и голод… и холод… можно ли именем науки или вселенной, или чьим либо именем такое объяснить? – Я не знаю. Потому как все время задаюсь вопросом: неужто психология в нас работает столь буквально? Неужто логика во вселенной работает столь буквально? – Ибо архетипу проигравшему на одном поле приходится сдавать свои позиции победителя и на другом? Даже если позиции эти заранее надежно фиксировались. На уровне генетических кодов. Так или иначе, теперь не только вновь появились болезни нищета и голод, но так же бросалась в глаза неравенство условий проживания: выросшая между двумя культурами в течение пары поколений.

Что касается тех, кто верил (верит) в науку, иллюзии их сегодня никак не меньше, и суммируются в то что я зову "иллюзией теории безусловных вероятностей". Ибо сейчас даже сильнее, чем раньше старается наука избегать вопросов из серии: каким образом и по какой причине. Будто бы рассматривает мир, как цепочку отдельных случайностей, которые сами по себе уже все объясняют. И единственное чего она ищет – это обеспечить комфортное существование в этой внешней цепочке (почти совершенно) случайных событий.

Где-то на пятом поколении, после великих преобразований, послышался голос другой группы недовольных. Чего они искали? Чего требовали? – Наверняка трудно сказать. Скорее какого-то подобия религии. Или вернее не религии, а магии. "Маги наизнанку" -- вот как я зову эту появившуюся вновь культуру: сенсеры – если хотите. Ибо то что можно на сегодня увидеть – это глубоко противоречивая картина: беспрекословной веры в возможности нейролингвистического программирования, например, сопровождаемое полным отсутствием веры в собственную волю.

Ново-отделенные поселения этой культуры тут стали спонтанно звать зоной – S. Возможно только потому, что чисто визуально буква эта являет собой нечто среднее межу Z и W.

Так что сегодня, в середине двадцать четвертого века можно твердо сказать: в эволюции своей человечество преодолело все преграды, оставив за собой только три небольших островка иллюзий: "теории безусловных вероятностей", "вселенского заговора" и "магии… наизнанку".

Так что на этой оптимистичной ноте считаю анализ мой успешно завершенным. И прерываю записи. До обнаружения следующего островка иллюзий.

***

И снова от автора: История, которая последует в этой книге, точно так же подсмотрена автором где-то в двадцать четвертом веке. И потому что сам автор сознанием своим живет в еще двадцать первом, всей этой истории наверняка не избежать осложнений – таких, как проблема ненадежного рассказчика, к примеру. Однако надеюсь это отнюдь не означает, что история моя не может быть рассказана одними, и прочитана -- другими. Более того, ничто не гарантирует, что она не будет интересна или , даже, полезна читателям двадцать первого века.

[1] Хорхе Луис Борхес

Глава 1. Этот дивный XXIV век

***

Он выключил свет. К тридцати пяти годам жизни Дерек конечно же научил себя не бояться темноты. Однако определенно чувствовал собственное бессилие сделать что-либо толковое с леденящей рукой, что сдавливала горло мертвой хваткой ощущения потери контроля. Ровно как не мог остановить медленное журчание щемящей боли распространяющейся в груди с каждой каплей бесформенно расползающегося родника неопределенности. Ничего не поделаешь: ощущать потерю контроля над ситуацией -- всегда болезненно. Особенно когда при наличии света полагаешь, что он у тебя есть.

Чего только не пробовал Дерек за все эти годы – ничто не помогало. Зато сегодня ему хватало смелости признаться себе самому: ни один довод разума, ни одно усилие воли не может остановить тот издевательски журчащий фонтан. Ровно как не может вернуть ощущение контроля над ситуацией.

Он с привычной быстротой лег в постель и закрыл глаза. Кто знает: вдруг сегодня повезет и удастся уснуть до того как развертывание событий выйдет за пределы его намерений.

Нет. Не получилось. Ибо даже с закрытыми глазами ощутил, как в комнате качнулась темнота. Воздух поплыл уже знакомыми волнами. Кровать точно медленно бросило из стороны в сторону.

И вот он, Дрек, стоит. Где? – Непонятно. В груди появилось знакомое чувство, будто он где-то, в открытом космосе. Поддерживалось оно ощущением не невесомости, а скорее самой что ни на есть бесконечности. Причем бесконечности расширяющейся с космической скоростью. И он, Дерек, сопротивляясь этому расширению не находил ничего остроумнее, нежели сужаться в ответ. И чем сильнее он сужался, тем отчетливее ощущал, как распирает грудь изнутри. Однако не мог же он, в самом деле, отдаться этому насквозь пронизывающему ветру: позволить, чтобы его вот так безостаточно растворили, и развеяли над городом -- или чем бы там ни было?

В ушах гудела тишина. Перед глазами тут и там раскинулось множество одиноких огоньков. Звезды? Он до сих пор не имел ни малейшего представления. Двинулся по направлению огней, хоть в точности – как по нотам – знал весь сценарий, что последует дальше. Двинулся, ибо не мог сопротивляться. Доподлинно знал, что не спит. Но точно так же был уверен: движениями своими не владеет.

Стоило ему оказаться среди хаотично разбросанных огней, глазу открылись медленно набухающие, яркие вспышки. Такие же хаотичные. Дерек затаил дыхание. Будто в солнечном сплетении появился шар. Светящийся. Непонятной надежды – еще менее понятного происхождения. Он рос с такой быстротой, что сам Дерек боялся даже выдохнуть. Однако позже вспышки так же медленно погасли, и огоньки превратились в едва заметное марево. Вокруг все потемнело, появилось ощущение некой “странной слепоты”. В груди поселился неописуемый холод и все – вокруг и внутри – замерло чувством безысходного одиночества и покинутости.

Он в который раз стоял среди хаотичной подсветки бесконечных миражей, захлебываясь собственными чувствами, не понимая куда двигаться дальше. Ибо не имел ни малейшего представления, куда можно двигаться в этом непонятном космическом ландшафте непроходимого одиночества, что ощущалось теперь чуть ли не на физическом уровне.

Дерек Дюр вот уже четверть века хранил в себе три великие тайны, которыми ни за что и ни с кем не стал бы делиться.

Первое. В последние двадцать пять лет стоило ему оказаться одному в темноте, как он умел необъяснимым образом попасть куда-то, где насчитывалось всего три-четыре сценария внешних видений и внутренних ощущений: каждый раз повторяющих себя с гротескной точностью.

Второе. Стоило ему загореться какой-то мечтой, или сильным желанием, как сначала ощущал восторг, наблюдая как внутренняя энергия растет и рвется за пределы физического тела: горизонтально и вертикально. Но потом, через короткое время случалось нечто непонятное: будто на него накидывали сетку, большую и неуклюжую, как от футбольных ворот. Бывало даже после этого ему случалось долго еще буквально спотыкаться на ровном месте. Разумеется, самом многолюдном и неподходящем. Или ронять что либо ценное. Или каким-либо другим образом демонстрировать свою неуклюжесть.

Он тогда –еще четверть века тому назад – как только понял, что все его неуклюжести связаны именно с мечтами и желаниями, задействовал всю имеющуюся волю: заставив себя больше не мечтать, и не загораться желанием. Не мог же он в самом деле представать перед знакомой и незнакомой публикой в таком непристойном виде, откровенной неуклюжести, каждый раз, когда загорался мечтой?

Третий пункт очевидно следовал и двух первых, и звучал единственно возможным выводом: он, Дерек Дюр, совершенно странный и ни на кого не похожий. Так что теперь уже нужно прилагать максимум сознательных усилий, чтобы никто об этом не догадался.

Тем не менее, на этот раз – ему привиделось или на самом деле? – там, вдали, показалась фигура. Это был мужчина, худой и длинный. В таком же длинном, коричневом пальто. И в шляпе. В цвет к пальто. Стоило его фигуре вырисоваться более или менее отчетливо, и повернуться лицом к Дереку, как сам Дерек – вместо того чтобы спросить “кто он”, или “где они находятся” -- ощутил неловкость таких сверх-космических масштабов, что одним усилием воли на этот раз заставил-таки себя исчезнуть из того космического ландшафта. – Не мог же он, в самом деле, допустить, чтобы кто-то видел его, Дерека, в таком непонятном месте. Да еще и при полном отсутствии контроля над ситуацией.

Дальше он видимо заставил себя заснуть. И это более чем понятно: ибо завтра рано вставать на работу.

***

Утром пришлось ехать на общественном транспорте. Потому как не хватило смелости сесть за руль. Это правда – после исступленно-провальных ночей наутро всегда оставался осадок с немым вопросом: “а что если не справлюсь, если сидя за рулем окажусь сознанием вдруг где-нибудь в открытом космосе?”. И неважно, что твердо знал: за все двадцать пять лет еще никогда такого не случалось, чтобы потерял контроль над ситуацией при наличии света: естественного ли -- дневного или искусственного – электрического – так же неважно. Так что каждый раз, после эмоционально бурно пережитой ночи приходилось пользоваться общественным транспортом.

Обитал Дерек в городе сенcеров (зона S), работал же в городе сайнеров (зона W). А добираться туда ежедневно приходилось проезжая насквозь -- лежащую между двумя городами – территорию сплитеров (зона Z). – Благо скорость движения, ровно как качество дорог, позволяли жить в одном конце цивилизации, работать – в другом. -- Так что можно было без зазрения совести сказать, что в будние дни, дважды в сутки, окунался он во всю широту разнообразного ландшафта – пока еще – единого общечеловеческого государства. Вернее, можно было бы сказать, если бы окунался он в эту широту разнообразия в более или менее трезвом сознании. Однако происходило все иначе: ибо большую часть осознанного времени проводил он в ландшафте собственных мыслей. Так что на самом деле если и подвергался вариациям внешней географии, то исключительно условно и на глубоко подсознательном уровне.

-- Ты не будешь есть эту гадость, Дара. – услышал Дерек женский голос, который собственно вернул его в три Д измерение скоростного поезда, где он находился. Или вернее “вернуло” его туда имя Дара, ибо как раз оно заставило вслушаться в разговор. “Дара” -- именно так кое-кто называл его в юности.

В ответ он бросил механический взгляд. Напротив сидела женщина лет за шестьдесят, в одежде, которую обычно носили Z-сплитеры.— Впрочем манера и акцент произнесенной фразы уже намекали на эту принадлежность. И будь Дерек повнимательнее он бы сразу это приметил.

Рядом стоял ребенок лет пяти. Он одной рукой копался в какой-то коробке, которую только наполовину достал из стоящего на полу большого пакета. Судя по той части коробки, что виднелась, речь шла о хлопьях рисовых, или другого злака -- Дерек точно не определил – да ему это и не было интересно. Одновременно с восклицанием, женщина резко вынула руку ребенка из коробки.

-- Буду-у, бу-дд-уу.. – воспротивился малыш, пытаясь второй рукой дотянуться до коробки.

-- Это почему же не будет? – вмешался в разговор сидящий рядом мужчина, того же “почтенного” возраста.

-- Потому что это вредно.

-- Вредно? – переспросил мужчина. И не без издевки в голосе повторил: -- ах, да, вредно. – потом, как ни в чем не бывало повернулся к ребенку со словами: -- ешь сынок, не бери в голову.

-- Что значит не бери в голову? – возразила женщина.

-- Это значит, что Дара – МОЙ внук, -- откликнулся мужчина, особым образом акцентируя слово “мой”, -- и он будет есть то, что я ему скажу.

-- Вот именно потому что он ТВОЙ внук, поэтому я и говорю, -- заметила женщина вполне резонно. -- Потому что хочу, чтобы он и впредь оставался нашим внуком. – докончила она воинственно начатую фразу интонацией, не лишенной жалобности.

-- Откуда ты взяла? – только и спросил мужчина: так будто остальная часть фразы и так понятна.

-- Вот оттуда. – победоносно заметила женщина, доставая коробку и указывая на значок, подсказывающий, что еда предоставлена, как “гуманитарная помощь” .

-- И-и?? – вопросительно потянул мужчина не без издевки. – Если помощь значит отравлена?

-- То и значит, -- бросила женщина в ответ многозначительно. – А ты и не понимаешь!?...

-- Какой смысл им нас травить? Хоть раз подумай головой. Нет! Я так и не доживу до дня когда ты хоть раз станешь пользоваться этой частью тела.

-- Подумай головой, подумай головой. – протянула женщина не менее издеваясь над собеседником, чем он издевался над ней. – все уже и так смеются над твоей либеральной наивностью.

-- Либер… -- чего? – засмеялся мужчина. – либеральной? Ты оказывается умеешь и такие длинные слова произносить. Где только нахваталась?

-- Я умею все произносить. – ответила женщина не без гордости. – а ты дурак, и не понимаешь, сегодня съест наш внук эту их по-мо-щь, завтра забудет о том что мы его семья. Что есть такое понятие, как предки.

-- В смысле забудет? – поинтересовался мужчина уже без издевок. – Они что и так умеют?

-- Конечно же умеют. – подтвердила женщина без тени сомнения. – Не слышал про инженирование генов? А про программирование продуктов? И помни что один раз ИХ наука это УЖЕ сделала. Заставила забыть, что есть семья, народ, предки. Что же мешает им добиться этого во второй раз?

Мужчина ничего не сказал. Молча забрал коробку с хлопьями у ребенка.

-- Я голоден. – запротестовал тот.

-- Переживешь. – отрезал дед.

-- Голоден, голоден, голоден… -- твердил ребенок.

-- Подожди доедем домой, там поешь. – обратилась к нему бабушка.

-- Нет я тут хочу. Хлопья вкуснее чем ваши обеды… -- пожаловался мальчик.

-- Вот видишь! Уже! Начинается! – сказала женщина еще более победоносно.

-- И где только ты коробку эту достала. – буркнул мужчина недовольно.

-- Так ведь помощь же… может там что-то интересное…-- начала оправдываться жена. – Ты бы знал сколько там было народу, и как пришлось пробиваться к цели.

-- Все равно когда дают в руки пакет нужно всегда смотреть что в нем. Может там оторванная голова нашего соседа…-- резонно заметил мужчина – тебе не обязательно всякую гадость в дом тащить.

-- Хорошо. – согласилась женщина неожиданно покладисто. – Ты прав.

-- Я есть хочу… -- пищал тем временем ребенок.

-- Обойдешься! – рыкнул на него дед. – И чтобы я больше не слышал жалоб. Ты мужчина -- или где?

-- Хочешь садись тут, у окна, смотри как все смешно выглядит снаружи, на той скорости на какой мы едим. – ласково обратилась бабушка, к повесившему голову малышу.

-- Хочу. – ответил тот.

Дерек же достал наушники, врубил музыку – первую попавшуюся, на радио. Лишь бы не думать о случайно подсмотренной сцене, и не обозначать свое к ней эмоциональное отношение. -- В голове у него слишком много своих тараканов, чтобы добровольно приглашать туда чужих.

***

Работал он в пятимиллионном городе сайнеров, что по меркам XXIV-ого века вполне считалось мегаполисом. Проблема, над которой трудился Дерек, за последнее время все сильнее набирала обороты. Замечена была она впервые, уже кажется лет десять тому назад. Именно тогда один из городских офтальмологов приметил, как юные его пациенты все больше стали жаловаться на то, что не могут читать днем при солнечном свете, а вечерами приходится включать дополнительные лампы. Когда его высказанные вслух наблюдения дружно поддержали школьные учителя, засвидетельствовав, что в дневное время приходится включать электрическое освещение, чтобы вести урок – и к ним присоединились другие офтальмологи, подтвердив сделанные коллегой наблюдения – в городе запустили полномасштабную программу исследований.

Первыми к делу, конечно же, приступили социологи. И тогда выяснилось, что проблема намного масштабнее и шире чем предполагалось. Ибо у взрослых со зрением все обстояло и того хуже. Далее в работу включились врачи и архитекторы: и те и другие пытались вывести атрибуты, сильно коррелирующие с наблюдаемой динамкой. Однако ни тем ни другим, ничего путного обнаружить так и не удалось. Тогда к процессу подключились генетики: с намерением обнаружить мутации, что произошли в генетическом коде человека, все еще оставаясь незамеченными. Но и тут оказалось -- все мимо. Психологи искали скрытые программы самовнушения, биологи и экологи – микробов, что могли повлиять на зрение населения, или на общую оптику города. Но каждый раз -- все мимо.

Что касалось населения города, тут все выглядело и того сложнее. Так. Одни клялись, что замечали, как мрак “движется снизу вверх: будто поднимается с земли”. Вторые при этом добавляли, что “ "это" похоже на темные тени, которые преследуют только людей”. Третьи же, только фыркали и ворчали: “чушь все это, и ни что иное, как религиозно настроенные байки”. Четвертые тем не менее утверждали, будто видели, как “окружение темнеет при скоплении многих людей в малых пространствах”. “Клевета! И козни скептиков-мизантропов--маразматиков!” – кричали пятые. Вы еще начните бояться темноты” – смеялись шестые… и в смехе этом не чувствовалось ни грамма надрыва.

Так или иначе некоторые факты уже тогда можно было утверждать наверняка. Во первых, в сплетни эти никто не верил. И это – точно. Во вторых, те мероприятия, требующие большое скопление людей, которые можно было проводить в темноте, с голографическим проектором, проводились именно в этом освещении. При этом болтали, будто “свет от голографических проекторов никогда не бледнел… независимо от чего-либо…”. В третьих, радикальные силы партии Зеленных, теперь на полном серьезе – на всякий случай -- проталкивали законопроект, запрещающий скопление “пяти и более, человек” в зонах, где природа и растительность “особо чувствительны к свету”.

И наконец в четвертых. Что касалось решения самой проблемы, тут, казалось, за последние лет пять город резко сменил тактику. Теперь вместо того чтобы запускать одиночные исследования в той или иной области науки -- с фундаментальным вопросом: что же произошло? – стали создавать масштабные проекты, колоборирующие разные науки. Проекты относились к самой проблеме уже как к внешней данности, и нацеливались не на то, чтобы от нее избавиться, а скорее на то, чтобы найти оптимальное решение для улучшения качества жизни в новых условиях.

Население, тем временем стало ходить по улицам и в домах, с “налобными фонарями” -- горящими днем и ночью -- и сильно напоминающими оснащение шахтеров. Более того, можно сказать, лампы в эти фонари год от года вставлялись все ярче и ярче.

Будучи специалистом в области молекулярной оптики, Дерек работал вплотную в группе с экологами, психологами, инженерами, архитекторами. Работали над разработкой амбициозного проекта, по сути дела нацеленного на формулировку новой концепции городского освещения.

-- Весь день угрохали на знакомство и реверансы. – проворчал Рик. – Хоть убейте, никак не пойму зачем нам в группе экономисты?

-- Представь себе не все измеряют свои трудочасы в килограммах проанализированных микробов.— послышался низкий грудной голос Рейчел, который явно намекал на деятельность Рика, как эколога. -- Нужны и те, кто посчитает во сколько твои микробы обходятся городу.

-- Если этим будут заниматься экономисты, тогда на что нам психологи? – съязвил Рик в ответ.

-- И правда, если такими темпами пойдет к нам в группу добавят военного, и еще дантиста. – заметил Дерек.

-- Вот дантист бы нам точно не помешал.

-- А что зубы от этого тоже портятся? – автоматически поинтересовался Рик.

-- От чего – от этого? – переспросила Рейчел.

-- Хрен его знает отчего. От того, отчего зрение страдает.

-- Фигня все это. – все так же не отрываясь от экрана своего компа заметила Рейчел. – все и так понятно: всему виной разочарование.

-- В смысле: разочарование? – поинтересовался Дерек.

-- А ты что не знал? – подхватил Рик. – Люди разочаровались в своих идеалах, не ставят себе более высоких целей, не видят дальше собственного носа. И поэтому предпочитают ослепнуть.

-- Красиво. – вырвалось у Дерека, прежде чем он успел подумать. – Никогда не думал, что внушение может работать так буквально.

-- Э-э брат, ты пообщайся с психологами, еще не такие буквальности увидишь. -- бросил Рик не то чтобы серьезно, однако где-то на дне слышалось нечто вроде усталости. – Хотя кому я это объясняю: парню из зоны S? – улыбнулся он собственным невеселым мыслям.

Дереку стало не по себе. Ему показалось: к нему обратились, как к какой-то гадалке. Он так долго зарабатывал себе репутацию парня со строго научным мышлением. До сегодняшнего дня никто и ни разу не упоминал его происхождение, или вернее – район проживания – истинное сосредоточие всечеловеческого суеверия. Зачем же нужно было ляпнуть так не подумавши?

-- Напомни мне чем тебе не по душе психологи? – так же ровно спросила Рейч.

-- Как можно? – отозвался Рик. – Пятьдесят шесть килограммов чистых мифов, далеких сказок и незатуманенного мнением большинства взгляда: разве можно противопоставить этому нечто равнозначное? – рассмеялся он. — Только вот, я думаю может -- это лень? И даже не психология, а банальная физиология. Целые поколения жили себе без лишних бактерий и вирусов. И воздух был прозрачнее.

-- Что-то мне подсказывает, я знаю, чем закончится вся эта стройная теория. – проговорила Рейчел все так же не проявляя особых признаков эмоциональной заинтересованности набирающим обороты диспутом.

-- Вот и хорошо, что знаешь. Начнете вмешиваться в эволюционный процесс Дарвина, потакая слабостям отдельно взятого человека, непременно кончите тем, что придется перемоделировать все освещение города. Ибо людей перемоделировать -- уже поздно.

-- Пойду, заберу почту. В выходные можно будет проанализировать заполненные бюллетени. – улыбнулась Рейчел, вставая из кресла: тем самым демонстративно уйдя от ответа. Ибо прозвучавшие с обоих сторон аргументы, очевидно повторялись не по первому кругу. Выражали они скорее профессиональные воззрения, нежели личную позицию. Так что и степень несогласия в них очерчивалась ровно теми границами, в которых одна наука готова была принять правду другой. Зато никогда не переходили на личности.

Вся кошачья пластика Рейчел, резко контрастирующая с небрежной манерой одеваться, казалось только сильнее подчеркивалась нацепленными на себя: безразмерными штанами и бесформенной блузой. Плотные черные брови, густые вьющиеся волосы. Колючие, проходящие насквозь, синие глаза. Сдержанный рот, вполне способный поставить собеседника в неловкое положение: озвучив сокровенные его тайны, задолго до того, как он сам поймет – именно таковы были его тайны. Выдающиеся, высокие скулы. Низкий, грудной, всегда сдержанный голос. Размашистая одежда – будто бы с чужого плеча. Пластика движений, только ненавязчиво обозначающая тщательно скрываемые границы врожденной грации. -- Рейчел казалось всем своим образом противоречила тому типу женщин, что встречались Дереку раньше. Возможно именно по этой причине внушала она ему глубокое уважение. Он восхищался ее профессионализмом, и умением в мнении своем ни от кого не зависеть. Однако никогда не смог бы он заинтересоваться ею как женщиной. Или все-таки смог бы?

Ему тридцать пять, а он знает себя также мало, как в тринадцать. “Как давно говорил Сократ: познай себя?” – спросил себя Дерек, -- “должно быть люди с тех пор сильно эволюционировали, и как система значительно усложнились. Потому что познать себя хотя бы до какой-то определенной точки, сегодня кажется абсолютно нереальным” – подумал он, и тут же скрыл появившуюся на устах ироничную улыбку.

Так или иначе одно ему ясно точно -- Рейчел походила на розу: с негнущимся стеблем, большими шипами, и полураскрытым бутоном, в котором никогда нельзя точно сказать – что за насекомые обитают.

Однако сейчас, Дерека занимало совершенно другое: его не покидало подспудное ощущение, -- чем-то напоминающее состояние дежавю, -- будто знает какую-то важную тайну, только не ведает, как о ней рассказать. Что за тайна? К чему именно она относилась? -- Он так и не вспомнил.

-- А ты, господин Рэй, -- обратилась к Рику Рейчел. – если в чем-то не разбираешься, будь добр не иронизируй. – бросила она уже у дверей: более грустно, чем воинственно.

-- Куда уж нам, убогим аналитикам атмосферных микробов тягаться с метром восемьдесят см чистого профессионализма. – пошутил Рик, когда за ней захлопнулась дверь.

А впрочем какие там могли быть шутки?Профессионализму Рейчел и вправду нелегко было очертить пределы. Год назад чтобы проверить свою гипотезу о том, что всему виной антидепрессанты, она устроилась рабочей на фабрику, стоять у конвейера, только потому, что считалось что в фабричных условиях, стоя у конвейера, люди сильнее страдают депрессией. Все разумеется кончилось тем, что сама она стала принимать эти самые антидепрессанты уже пачками. И друзьям, заметившим, как девушка балансирует на грани нервного срыва, пришлось чуть ли не силой выдернуть ее из той фабрики.

“Все дело в антидепрессантах, я чувствую это кишками, и меня не переубедить. ” -- повторяла она до сих пор, хотя и вынуждена была принять результаты исследований, показывающих что у людей которые не принимали антидепрессантов зрение портилось ничуть не меньше.

“ В районах, сильнее склонных к депрессиям, видимость хуже ” -- твердила она.

“Ты не хуже меня знаешь, что тебе на это ответит любой психолог”-- возражал ей Рик -- “наблюдается обратная связь, чем хуже видимость, тем сильнее депрессивность.”

“Но ведь районы эти и до сумерек выказывали большую склонность к депрессиям ” -- не сдавалась Рейчел.

“Будь благоразумна, детка, забудь все это ” -- просил в ответ Рик.

Хотя в общем-то если сравнить профессиональные репутации этой странной пары, та еще получалась картина: достойная их вечно балансирующих на грани чего-то неизвестного – одновременно присутствующих и отсутствующих – отношений. Ибо он, зачастую мелькал в новостях, давая направо и налево объяснения явлениям, которые до конца не мог объяснить себе сам. Ее же упертость, бескомпромиссность и нестандартное мышление были известны далеко за пределами города. И приглашали ее в первую очередь туда, где именно нуждались в том, что называлось “out-of-the-box-solution”.

-- Не нравятся мне ее шутки, -- осторожно высказал свои опасения Дерек. – Надо бы за ней присмотреть.

-- Ты что, старик? – удивился в ответ Рик. – Хорошо, что Рейчел тебя не слышит. Это же пахнет ни чем иным, как чистым мужским шовинизмом. Ты что полагаешь только потому, что она женщина – не сумеет за себя постоять?

-- Я не в этом смысле. – промямлил Дерек. Сегодня определенно не его день. Опять ляпнул что-то не то. Два раза за вечер попасть впросак – это уж слишком.

-- Да что с тобой, парень? -- рассмеялся в ответ Рик. – Не знаешь, как она порой скажет: “что-то у нашего молодого товарища не то происходит в жизни, извольте убедиться -- у него все в порядке”, когда тебя не бывает на работе, а ей в голову взбредет всякая чушь. – спародировал он интонацию Рейч.

На что Дерек от души рассмеялся, оттого что точно представил, как Рейч не отрывая глаз от компа произносит приведенную фразу. Ибо она и вправду любила говорить: “изволю спросить..”.

Глава 2 Растеряй Земля всю силу притяжения, человек-- пристёгнутый эмоциями--вряд ли бы это заметил

“… Древние знали, что там их величайший, скучающий скептик — Бог.

Мы знаем, что там хрустально-синее, голое, непристойное ничто…”

“Мы” Е. Замятин

Как наверняка легко сможет представить себе читатель 21ого века – в отличие от человека 23-ого – самым большим испытанием на пути становления единого общечеловеческого государства, легло образование единого юридического пространства. И дело тут отнюдь не в основополагающем противоречии, лежащем в истоках самой идеи закона. -- Ибо закон действенен только там, где его поддерживает текущее распределение сил. Однако, с другой стороны: он совершенно бессмысленен именно там, где полностью поддерживает действующее распределение. Конечно же читатель мне заметит, что закон скорее всего призван содействовать – или возможно противодействовать – переходу к новому распределению: поддерживая или задерживая случайно установившееся хрупкое равновесие. И мне на подобное замечание конечно же нечего будет возразить. Однако именно это замечание ставит меня в тупик. Потому как тут я собираюсь писать о наблюдении, не раз подмеченном при крупномасштабных социальных переходах. Дело в том, что когда сама Вселенная намеривается менять декорации, Она как-то по-своему перетасовывает наше подсознание. И выводит на передний план архетипы, что нужны именно ей. Ощущения, которые при этом возникают у человека, наверняка сродни тем, что чувствует футбольный болельщик на финальной игре, прямо на поле поддерживая любимую команду, и ничуть не задумываясь о возможных послематчевых беспорядках. То есть, там, где сама Вселенная меняет внешние декорации, человек ощущает полное свое единение с другими людьми. И законодательство тут излишне. Однако позже, когда Вселенная все так же намеренно снимает временные шоры, что появились на глазах у человека при смене декораций, каждый невольно задается вопросом: куда же смотрели мои глаза? [1] Кажется именно такой казус и приключился с новорожденным единым общечеловеческим государством, основанным на принципах науки.

И все же трудности законодательства о которых я тут пишу, в первую очередь относятся к другой проблеме. Ибо скажите на милость: как можно создать единое юридическое пространство в стране, где одна часть населения львиную долю времени проводит на ментальном плане, другая на эмоциональном, а третья – на интеллектуальном? Дело в том, что у каждого из этих планов свои законы, не говоря уже о целях и рычагах …

***

-- Не разувайся, -- послышался где-то из кухни голос матери, как только захлопнулась входная дверь, -- нам нужно в крайний юго-западный район. – Пояснила она через минуту появившись у входной двери уже в верхней одежде.

-- Зачем? – только и спросил Дерек.

-- Дани исчез.

-- Что значит исчез? Он же не иголка? И ему не десять лет.

-- Ему девятнадцать, а это намного опаснее. – не скрывая нетерпения возразила мать.

-- Я в этом возрасте тихо занимался своими делами, так что не вижу в этом ничего сверх опасного.

-- Дани – не ты. – бросила мать почти с упреком. – Я чувствую он что-то затеял… или… с ним затеяли… -- добавила она таинственно.

Дерек не стал спрашивать разъяснения последней фразы, ибо можно сказать -- в лицо знал ее буйную фантазию.

-- И вообще почему он пошел в этот дурацкий психологический, они там с ним играют… я тебе это точно говорю! Проводят над ним свои дурацкие эксперименты! Программируют в конце концов! … Используя в своих целях… а он таакой дурак -- даже и не заметит.

-- Ма-ма. Пожалуйста, не заводи волынку с самого начала, -- устало попросил Дерек, – хоть и понимал всю никчемность затеи. – Я знаю людей, которые прекрасно учились и заканчивали психологический факультет, став хорошим специалистом. И никто над ними никогда и ничего не экспериментировал.

-- Да много ли ты понимаешь? Протирая штаны в этой твоей почти стерильной зоне-w? Много ли ты можешь понимать в психологии, целый день общаясь с людьми напрочь лишенными этой самой психологии. Бедный мой мальчик, бедный – бедный Дани … -- причитала мать на одной ноте. – И зачем я не настояла. Зачем не пошел он по твоим стопам. Не поступил на факультет физики.

-- Ты же сама сказала: Дани, ни я. – вернул упрек матери Дерек.

-- С тобой никогда не было хлопот. – бросила с тем же почти-упреком мать. — Ибо с тобой я всегда знала: где ты и чем занят.

“ С тобой никогда не было интересно…” -- перевел ее слова на ее же эмоции Дерек, -- “и это неправда: ты никогда не знала – где я, и тем более – чем занят”.

-- Хорошо. -- Резко брошенным согласием прервал он скорее ход своих мыслей, нежели перепалку с матерью. – Я так понимаю ты связалась с его приятелями, они тебе сказали где искать?

-- С его приятелями… -- передразнила мать – много у него этих приятелей?...

-- Не знаю. – честно признался Дерек. – Но знаю точно – будешь так кудахтать над ним, их у него точно никогда не…

-- Да что ты понимаешь в этом, неблагодарный – неблагодарный мальчик. – Не дала ему договорить мать. – Ни разу не будучи отцом, что ты можешь знать о чувстве родителя к ребенку, если весь день проводишь в лабораториях, в компании людей зачатых в инкубаторах?

Она была права -- он в этом ровным счетом ничего не понимал. Однако, при желании, мог бы наверное прибегнуть к закону симметрии: постараться представить привязанность родителей к детям, как обратную сторону своей привязанности к ним. Но дело в том, что он и этой привязанности, как таковой особо не чувствовал. Ибо с самого девства привык решать свои проблемы, и замыкаться в своих тайнах. Встав на ноги, он возможно рано или поздно уединился бы, сменив зону проживания, если б только не две потери.

Когда ему было девятнадцать – ровно столько сколько сейчас брату – скончался отец. Он тогда попросил пообещать: “Не бросай мать.” – потребовал отец ровным голосом, несмотря на истощение и болезнь -- “Она взбалмошна и своенравна, и даже может показаться, будто для собственной цели всю округу на ноги поднимет. Но это не так. Без реальной опоры она очень быстро потеряет почву под ногами. И еще, обещай присматривать за братом. Обещай никогда не давить на него. Пусть он идет своим путем. Потому что даже если ему сейчас только три – уже очевидно, что на тебя он ничуть не похож. Только ты его не бросай. Присматривай за ним пока полностью не встанет на ноги.”

“Сделаю. Не беспокойся.” – Прошептал тогда Дерек гордый от собственной значимости. Потому как ему льстила сама мысль, что должен будет суметь встать на ноги, дабы позаботиться о людях, которые нуждаются в его заботе.

Однако с тех самых пор, как мать, так и брат, неоднократно твердили в лицо, что в поддержке его не нуждаются. В то время как сам он так же неоднократно убеждался: без его твердой опоры они возможно станут бесконечно дрейфовать в зыбких буднях, лишь изредка представляя к какому именно берегу в конце концов их прибьет. И прибьет ли? Тем не менее, на сегодняшний день, единственное, что действительно беспокоило его в связи с тем обещанием – это осознание того факта, что он никак не представляет, что же есть для матери и брата реальная помощь.

Что касается второй потери, ее он очевидно вспоминать еще не готов.

-- Хорошо, -- делая над собой определенное усилие, подтвердил он свое условное согласие. – Тогда можно ориентироваться по координатам на брелоке? Они ведь у тебя есть?

-- Так об этом я тебе твержу уже битый час, -- жалобно завопила мать, -- этот неблагодарный молокосос начал отключать брелок. Будь он неладен.

Тут же в уме начал Дерек автоматически искать технические лазейки, чтобы восстановить и выследить координаты – будто кто-то дал ему такое задание. Однако потом сам же себя и остановил.

-- Но если не хочет, чтобы его контролировали, значит ему нужно некоторое пространство? Пожалуйста предоставь ему такое пространство. – Попросил он, сам не веря собственным словам. Ибо с матерью у них с давних пор установился своего рода статус-кво (который она демонстративно не одобряла, только не знала, как нарушить). И выход за рамки этого статуса всегда был чреват изнурительными эмоциональными разборками. Особенно когда речь шла о брате.

-- Ты в своем уме!? – недоумевая всплеснула руками мать. – Я оставлю в покое его на неделю, потом в каких притонах его искать? Или в каких канавах? – добавила она с не меньшим азартом.

-- Пока не оставишь – не узнаешь. – не сдавался Дерек. Однако в уме все же прикидывал, как можно технически добыть информацию из выключенного брелока.

Вообще брелоки эти – единственное имея целью, показывать другим твое местонахождение -- тоже достаточно странно выглядели в каждой из зон. Ибо в зонах W, с ними все было крайне просто. Тут люди особо не парились, ища поводы скрывать свое истинное местонахождение. В тех случаях, когда не хотелось, чтобы тревожили, или хотя бы знали где они, просто выбирали значок “не тревожить”. Вот и все дела.

В культуре - Z, все выглядело совершенно иначе. Во первых тут находили определенный дискомфорт в том, что кто-то может знать твое точное местонахождение: даже если скрывать особо было нечего. Во вторых, считалось своего рода “не комильфо ”, если те, кому не положено по статусу, смогут запросто выследить -- где ты есть. В то же самое время ощущалась определенная неловкость, в том, чтобы настраивать брелок на значке “не тревожить”. Ибо если кто-то любопытствующим взглядом на такое натолкнется – подобное зрелище запросто может вызвать у него вполне понятную обиду. И в третьих – и это самое главное – иерархия в те дни в этой культуре уже работала подобно часовому механизму. И если кому нужно было, к слову, собрать армию, он просто обращался к главам кланов, те – к главам семейств. Вот и вся история. – И не надо ни паспортов, ни переписи населения, ни телеграфа, ни военкомата. -- Без всяких там брелоков, можно было за считанные минуты в окрестных горах найти нужного пастуха, и дать ему десять минут, чтобы он оказался в нужном месте. Ибо с давних пор всем известно: “в этой культуре – всегда много нужных и ненужных секретов, и нет никаких тайн.”

Но запутаннее всего ситуация со всем этим выглядела именно в культуре – S. Потому как тут, с одной стороны, точно так же считалось -- “не комильфо ”. А с другой, не было той строго очерченной структуры, руки которой доходили туда же, куда могли дойти голос и глаза. ( А голос и глаза, тут казалось умели, находясь в любой точке, просматривать весь земной глобус на все 360 градусов одновременно.) Так что тут единственное оставалось – взывать к совести… или к жалости… или к другим эмоциями… А трюк этот разумеется умел проделывать не всякий и не с каждым. Именно поэтому на отдельного взятого жителя в те дни обнаруживалась только пара—тройка исключительных “vip абонентов” которым удавалось находить нужные рычаги управления.

-- Когда Дани выходил на связь в последний раз? – поинтересовался Дерек. – Может и удастся вычислить, где он сейчас.

-- Зачем вычислять? – спросила мать, как ни в чем не бывало. – Я же говорю: в лесу он, на юго-западе. По крайней мере был там четверть часа назад. Его там видели. И если ты вместо того, чтобы раздражать меня своей болтовней заведешь машину, мы может и успеем перехватить его…

Дерек без лишних слов сел в машину и завел мотор.

***

Небоскребы в сорок этажей возвышались вокруг словно гигантские сады. Потому как будь вместо странного вида стекол, оборудованы в них водопады, и преобладай во внешнем орнаменте кобальтовые львы, здания вокруг выглядели бы словно вытянувшиеся ввысь висячие сады Семирамиды. -- Именно в этом таилось одно из главных отличий между наукой и кибернетикой. Интеллект умел точно выполнять две задачи. Безошибочно определять координаты местонахождения любого объекта/субъекта/группы. И не менее точно имитировать подмены, создавая внешнее сходство: вкуса, запаха, ландшафта. Наука же старалась искать решения в натуральном виде. И желательно во весь рост. Именно поэтому решением проблемы озеленения стали раскинувшиеся высоко над головой, висячие сады. Именно поэтому в этот летний вечер, вокруг все цвело и благоухало, жужжало насквозь насекомыми: на высоте более, чем в сто двадцать метров. Собственно так человек -- начавший осваивать окружающею среду с глубоких катакомб, шахт, подземелий и метро -- теперь решительно нацелился обжиться высоко в тропосфере: за одно поднимая с собою ввысь флору и насекомых.

Странные стекла, занимавшие всю поверхность между деревьями казалось по-своему отражали концентрированные в себе человеческие знания. Пропуская часть солнечных лучей, большую часть они казалось рикошетили яркими пучками разноцветного света, на ходу меняя как цветовую гамму, так и углы падения света. В результате: всеми мыслимыми цветами переливались, не только деревья, но и улицы, а так же прохожие и автомобили. Иногда на стеклах, точно на больших экранах, пристраивались бегущие рекламные строки: точно так же отражающиеся на всем вокруг.

Говоря о внешнем виде городов, в первую очередь приходилось констатировать именно их схожесть, подчеркивая своего рода универсальность наружного облика, проходящего через все три новообразованные культуры. Различия же проявлялись в незначительных деталях. К примеру если сравнивать города в зонах-W и S, можно было невооруженным глазом заметить две детали. Так в первом случае каждое отдельное здание выглядело хорошо продуманным садом, с очевидным дизайном и гаммой цвета и вкуса. В то время как тут, в городах- S, казалось каждый отдельный житель выбирал себе дерево по вкусу, а здания выглядели дико и хаотично заросшими садами – будто бы не знающими, руки единого садовника. С другой стороны казалось, незримые центробежные силы заставляли жителей городов W селиться в отдельных малых коттеджах. В то время как в двух других зонах население – не знающее центробежной силы – противостояло центростремительной, вовлекаясь в принципиально иные процессы: которые к слову если и имели внутреннюю структуру или динамику, структура эта уже не имела ничего общего с целостной картиной самого города. Так в зоне зет, население откалывалось малыми кусками, предпочитая жить в горах. В то время как в городах зоны - S “молекулы” отпадали исключительно вовлекаясь в процесс диффузии, теряясь в густых клумбах тумана, хаотично дрейфуя в волнистой бороде Диониса.

-- Останови машину, -- потребовала мать, за пару сотен метров, не доезжая до леса. – Тут в ларьке у меня хороший знакомый, пойду спрошу не видел ли сегодня Дани.

Сам Дерек, прогулявшись до леса, наткнулся на велосипед брата: заботливо припаркованный в самом начале тропинки, ведущей в глубь леса. “Никак испугался, что мать обнюхает колеса, вынюхивая, где он был... ” – автоматически улыбнулся Дерек своим невеселым мыслям.

***

Все еще жаркие лучи клонившегося к закату летнего солнца на пару с вечерним зефиром резвились на коже, с легкостью разгоняя в венах кровь, а в воздухе -- ароматы. Пахло смолой, мускусом и, кажется, можжевельником. Из чащи раздавались постукивание дятла, журчащая трель свиристели, передразнивающий скрип зяблика. Дерек, потеряв счет минутам, наблюдал за копошащимся в земле жуком. Из под внушительного слоя пыли, панцирь на нем под лучами солнца переливался всеми цветами радуги, рисуя немыслимые ослепляющие глаза узоры. Дерек смотрел, точно завороженный, все пытаясь мысленно представить молекулярную структуру насекомого. Было бы здорово попробовать вывести нечто похоже в лабораторных условиях.

“Нам никогда не создать нечто новое, всегда только будем имитировать природу...” -- Подумал он с горечью. А потом неожиданно улыбнулся – “природу…”.

Лес ему во все времена был другом. Тут всегда можно было расслабиться, ибо не стоило напрягаться от мысли, что вдруг растворишься в космосе. Еще меньше стоило контролировать себя притворяясь, будто являешься кем-то другим: кем-то чужим и до конца непонятным.

Лет с десяти, любил он убегать в лес, чтобы уединиться с ним, и доверить ему свои тайны.

Иногда природа отвечала: откровением на откровение, или даже -- советом на вопрос… Где-то там, за густой чащей, прятались развалины какого-то древнего храма. Какому доисторическому культу он принадлежал? -- Дерек не знал. Да его это и не интересовало. Тогда, еще четверть века тому назад, случайно набредши на руины, его детское воображение мучал совершенно иной вопрос: как можно было оставить такую красоту без присмотра, на поедание времени и тлену? Потому как в десять лет его неискушенному уму трудно было представить, как картина, что выглядит верхом иррациональности и расточительности с высоты пройденных десятилетий, на самом деле может являть собой механическую сумму самых рациональных решений, принимаемых день ото дня. Ибо именно так – рационально – выглядело решение – оставить величественный храм на поедание времени – с самого первого дня великих исторических преобразований.

Когда наука только победила религию, сразу же стало верхом дурного тона не только служить в храмах, но и находиться где-то поблизости. – Мало ли кто из соседей, или того хуже с работы, может увидеть? – Именно по этой простой причине ни один уважающий себя инвестор и не задумался о том, чтобы приобрести эту величественную красоту и превратить ее в какой-нибудь отель, ресторан, игровую зону, другой развлекательный центр, или хотя бы в казино, в конце концов.

Однако дальше дела обстояли еще любопытнее. Стоило богу покинуть храмы, как их заполнили толпища -- хоть территориально и более близких, однако рационально менее понятных или даже известных – существ. Леса теперь кишели лешими, дома – гномами, а улицы – гоблинами… или кем-то еще… Как говорится “свято место”… И в народе все сильнее устрашали: приблизитесь к храму – будет возмездие. Ибо подвалы полнились сект, а ночи ритуалов… наговоров… заговоров… Чьих? – не очень понятно.

Потому что, если в университете и в светской жизни Афина противостояла Зевсу, в религии и в духовной жизни -- Дионис противостоял Аполлону. [Прав был Ницше -- сто тысяч раз прав. Однако кто его читал теперь? Только те, кто писали диссертации. Все остальные если что и встречали, исключительно в виде комиксов или компьютерных игр. А там, знаете ли, не очень-то разберешь: где Дионис, где Аполлон? И что один хочет от другого?] Вот и получилось так, что наука, со всеми ее прожекторами – освещающими окрестность на сотни километров – заместила в этой паре именно Аполлона. И что один только Дионис остался без присмотра… Аполлона… И никто не заметил, как все эти твари, о которых сперва шептались вполголоса и в полу-шутку, теперь заставили заговорить о себе в полный голос. Но дело не в страхе, который они внушали: потому как они его и не внушали. Дело в том, как они плавно переводили материальный мир в иллюзию.

Ибо с уходом Аполлона в этом царстве теней сначала казалось – нет единой правды – или даже если есть, ее можно скрыть – ибо прав тот кто громче кричит. Дальше те, кто не хотел кричать, демонстративно уходили в мир теней, топя протест свой, в миражах. Назло кому? – Не очень-то понятно. И в один прекрасный момент, вдруг оказалось: те крикуны, что не и думали уставать от звука собственного голоса, живут одни -- в сплошном царстве марева. И тогда не оставалось ничего иного, как начать кричать во вне -- за пределы города: не вдаваясь в математические подробности. А зря… ибо обрати они внимание на подробности, сразу же заметили бы, как то сплошное марево, что приглушало голос их внутри города, точно так же мешало этому голосу звучать во вне. А все потому что золотые лучи Аполлона более не выравнивали путь, не уравновешивали густые туманы, давая звуку, на пару с мыслями, бесконечно блуждать в волнистой бороде Диониса.

Так или иначе, Дерека все это население астрала никогда не пугало. Или пугало не столь сильно, чтобы заставить держаться подальше от полюбившего остова… руин… или как еще называть то, что осталось от все еще величественного здания храма? Для всяких страхов он был слишком рационален. С другой же стороны, все те его неожиданные ночные посещения требовали ответов. И ответы эти – как ему показалось – появились только тут, в развалинах.

Потому как в самую первую ночь, после того как забрел он сюда, привиделась ему совершенно иная картина. Это было некое подобие разноцветного ковра. В невообразимой цветовой гамме… и ощущение при этом возникло, будто он все может. -- Управлять собой, ситуациями, и даже материей. Один-единственный раз! – Он тогда ничуть не испугался ни бесконечности, ни космоса!...

Внутри, все еще закрытых ветрам, развалин пахло странно. Должно быть воском и благовониями. Насыщенный аромат, который изредка встречался в университетских корпусах – что тут или там по всей Европе устраивались в зданиях храмов. И ни одно просвещение, ни одна библиотека, не сумели-таки проветрить -- до конца выветрить этот насыщенный и ни на что не похожий аромат. – Тут внутри казалось из всех впадин слышалось курлыканье голубей. В те уже далекие дни, детвора шепталась о безумном старце, который ушел жить один, в лес. И разводил там птиц.

Сколь обоснованы были те слухи? -- Дерек не знал. Ибо старика этого так никогда и не встретил. Хотя и искал. Потому как то его видение: полное мира и уверенности в себе, так никогда больше и не повторилось. Сколько бы он на развалины эти не ходил. А отца или мать об этом ведь не спросишь. Вот и осталось, единственное, что искать того мифического старика. Знающего о руинах все… Или почти все… Как полагал Дерек...

Дани появился совершенно неожиданно.

-- Что ты тут делаешь? – поинтересовался он заносчиво, почти с вызовом. В руках держал нечто: большое и странной формы.

-- Ты же там не медитировал? – лицо Дерека все еще хранило на себе выражение, неприкрыто намекающее на мысли, что пронеслись в голове за последние полчаса.

-- Чего? – переспросил брат непонимающе, а потом тем же тоном огрызнулся: -- Ты что дурак?

-- Не бери в голову. – прервал его Дерек. – Садись в машину. Тебе еще с матерью объясняться.

-- Ее-то хотя бы мог не тащить сюда. – Воскликнул Дани так же заносчиво.

-- Что там у тебя в руках? – появилась неожиданно мать. – Дай посмотрю.

-- Это мое. Оно мне нужно. – отрезал Дани тоном открыто говорящим: на уступки он не пойдет.

-- В машину ты с этим не сядешь. – не уступала и мать. – Весь этот мусор, что находишь на улицах и в лесах: знаешь сколько на них сидит астральной дряни?

-- Да что ты в этом, понимаешь? – перебил ее сын. – Я больше года искал нечто подобное.

-- Не знаю, что именно ты искал, но в доме моем этой дряни нет места.

-- Вот и хорошо, значит буду держать в гараже.

-- В каком таком гараже?

-- У друга. Но только завтра. А сегодня эта красава проведет ночь в моей комнате.

Видимо на том и порешили, ибо мать вернулась обратно в машину, и Дани пристроился на заднем сиденье – в обнимку со своей “красавой”.

***

-- Зайди ко мне, хочу тебе кое-что показать. – Обратился Дани к брату, как только вернулись домой.

И стоило Дереку оказаться в его комнате, как он одним прыжком добрался до двери, тут же захлопнув ее за спиною брата. Потом быстрым, но цепким взглядом обшарил комнату по всем углам. И словно ободренный отрицательным результатом поисков указал на письменный стол.

-- Знаешь, что это? – спросил Дани не скрывая гордости. При этом говорил вполголоса, будто несмотря на отсутствие жучков, его все еще могли подслушать.

Дерек бросил поверхностно-безразличный взгляд в сторону стола. Стоящее в самом углу нечто выглядело неким подобием птицы, с размахом крыльев значительно превосходящим в размерах метр. Тут же, на крыльях, уродливо примостилось множество непонятных и неизвестных знаков, в перемежу с не менее уродливыми прутьями, торчащими на подобии антенн.

-- Нет, -- ответил Дерек коротко. Однако тут же удивился, почувствовав, как в голосе брезгливость вытесняет безразличие и неприкрытое желание отвязаться и уйти спать.

-- То-то же. – победно улыбнулся ободренный Дани. Будто радовался тому, что удалось удивить брата. -- Это тебе не хухры-мухры какой-то. Не твои скучные формулы и схемы.

-- Я это уже понял. – Бросил Дерек все так же безразлично.

-- Знаешь сколько человек за предметом этим охотится!? – в заново пониженном голосе угадывались два противоположных порыва: с одной стороны хотелось впечатлить брата, с другой же -- чувствовалась реальная обеспокоенность, тем что его все-таки могут подслушать. – Хотя откуда тебе, протирающему штаны в офисе, знать сколько на свете действительно интересного, друг Горацио?

-- Никогда не думал, что тебя интересует охота…-- Дерек ничуть не собирался спорить, однако от шутки, таки не удержался.

Но потом, брат так же гордо добавил:

-- Это правда – не шутки. – Проговорил он еще тише. -- Это мой ментальный контроль!

-- Твой что? – поперхнулся Дерек, и тут же почувствовал, как смутное беспокойство вытесняет ощущение брезгливости, на пару с желанием спать.

-- Вот так и знал! Что не поверишь. Это мой контроль с ментального плана над мыслями всех окружающих. Мне только нужно антенну эту как следует запрограммировать. Вот и все, что нужно. – объяснил Дани уже шепотом.

-- Вот и все. – повторил Дерек на автомате с неуловимой нотой горечи.

-- Не бери в голову, у меня под рукой много книг, -- успокоил его брат, -- а если почувствую, что не хватит информации, я точно знаю где ее достать. Так что можешь зафиксировать исторический момент: ибо можно сказать ты присутствуешь при зарождении новой реальной силы. Нового реального игрока. Потому что вскоре я запросто смогу внушать: кому хочу, любую мысль, какую только захочу. – добавил он тихо. -- А захочу – смогу читать чужие мысли. Это как если буквально контролировать людей с метального плана. Понимаешь? – спросил он таинственно и уже откровенным шепотом.

Насчет книг Дерек ничуть не сомневался. Ибо несмотря на то, что значительная часть ненаучных книг за ненадобностью потерялась, рукописи подобного толка всегда были в обороте. Особенно тут, в зоне S.

-- Нет, не понимаю. – сказал наконец Дерек. -- С какого такого ментального плана? Если ты собственные мысли не умеешь читать с ментального плана.

-- Вот! Так и знал – ты в этом ни хрена не понимаешь.

-- В чем?

-- В ментальной магии! И правда откуда тебе знать, если всю жизнь только и читал что свои учебники по физике.

-- И правда: откуда мне разбираться в ментальном плане, если всю жизнь разбираюсь только в физике? -- не подавляя иронии перебил его Дерек. – Зато я разбираюсь в физическом плане. Какая ментальная магия? Если дрыхнешь по утрам аж до полудня?... Если устаешь и задыхаешься не пробежав и круга вокруг нашего дома?... Если мысли путаются уже на эмоциональном плане?

-- Причем тут все это? – нетерпеливо перебил его Дани.

-- Притом, что если не контролировать свои тела без антенн, ни одна телебашня, или даже орбитальная космическая станция, не поможет контролировать чужие. Это понятно? Ибо говорю тебе точно и без всякой магии.

-- Дурак ты… Что за бред!? -- бросил брат надувшись. – я же не фокусник какой-то, чтобы контролировать тело, и надеяться на ловкость рук.

-- Точно: не фокусник. Ты у нас маг, что надеется на ловкость чужих программ.

-- Так и знал, что все испортишь... – задыхался от разочарования Дани. В уголках глаз блеснули хрусталики слез. Только были это не слезы разочарования, а – злости. -- Ты никогда не разбирался в прекрасном... И всегда... всегда был скучным... Но хуже всего, что занудство твое... оно способно убить любую реально работающую идею, которая не умещается в среднюю статистику твоего 3D измерения.

-- По крайней мере прав ты в одном – реальная магия это занудство, и долгая кропотливая работа, над собой, в поте лица. Но зачем убивать? – спросил Дерек теперь уже без всякой иронии. – Правда хочешь разбираться в ментальном плане? Давай проконсультируемся у знающих людей. Я оплачу. Найди себе подходящего учителя. И начни с того чтобы тренировать волю.

Говорил он серьезно и с некоторым толком, и даже с интересом. Потому как кое-что в этом и правда понимал. Ибо тогда, когда обнаружил тайну развалин монастыря, отчаявшись надеяться на встречу с мифическим стариком, стал искать ответы интересующим вопросам в книгах что находил. И можно сказать кое-что откопал. Однако этого было явно мало, чтобы разобраться в тайнах ментального плана, и в смыслах его ночных “похождений”.

-- Учителя?.. – спросил Дани не скрывая разочарования. – Ах да, учителя… Учитель считай уже есть! Мой преподаватель психологии… знал бы ты сколько у него информации обо всем об этом… до хрена… говорю тебе реально. – добавил он едва ли не восторженно.

-- Информации тут мало, -- сказал Дерек задумчиво, -- нужен опыт. Нужно владение телами. И если честно: я сильно сомневаюсь, чтобы твой преподаватель, кем бы он там ни был, подходил на роль знающего, а тем более учителя.

-- Да откуда ты знаешь? – воскликнул Дани, уже не думая о конспирации. – Ты хоть раз слышал его лекции, его намеки? Да он только и делает, что все время намекает на эти знаки… и на то как можно управлять человеком с ментала.

-- Его не слышал, зато слышу тебе, и то, что ты несешь – полная чушь… ерунда… Да пойми ты это. – теперь и Дерек подался в эмоции. – Ты хотя бы раз, краем глаза видел ментальный план? Знаешь его цветовую гамму? Чувствовал его энергию?...

-- При чем тут все это?... – оборвал его брат все так же нетерпеливо. – и зачем мне видеть или чувствовать? Главное: чтобы видели и чувствовали другие, то что посылаю я… Ты правда думаешь: я один за этим красавцем бегал? – он снова перешел на шепот и указал на “птицу”. – Да за ним вся группа бегала, и все еще бегает, потому что не знают, что он уже у меня. Весь факультет бегает… -- добавил он гордо. – все знающие бегают, а другие не ищут, только потому что не знают.

-- Не знаю, что это у тебя за предмет такой. – отозвался Дерек не теряя твердости в голосе. – Но знаю другое. Во первых. Если в этом обломке столько силы, сколько тебе кажется, тебе наверняка нужно быть сильнее, чтобы управлять им. Иначе оно тебя уничтожит. Во вторых: чтобы владеть техникой ментального плана никакие предметы, никакие программы не нужны. Нужна собственная воля, диктующая собственному телу. И в третьих, будь у тебя все эти знания и вся эта мощь, нахрена тебе контролировать мысли и действия других?

-- Да ты ничего в этом не понимаешь. – теперь уже разочарованию Дани не было пределов. –Ты только любишь все усложнять. Ты… ты еще будешь мне завидовать… потому что меня спецслужбы позовут на работу… -- добавил он уже позабывши про шепот. -- Вот так вот. Увидишь. Они еще попросят разработать им план военных операций... Потому что вот эта вот штука, – с гордостью указал на птицу, что приволок откуда-то из леса, – она дорогого стоит... Очень дорогого. И ты даже не можешь себе представить сколько людей… сколько по истинному настоящих магов за ней охотятся. – Дани снова понизил голос.

-- У нас нет спецслужб.-- заключил Дерек на всю его тираду.

-- Скоро будут.

-- С чего ты взял?

-- Не пропадать же всему этому добру зазря?

-- Веский аргумент!

-- Вот видишь какой ты дурак!? К тому же в психологии нихрена не смыслишь. Если есть оружие, значит будет и война.

-- Возможно я и дурак, но только в магии я разбираюсь побольше чем все твои компьютерные игры. Пора взрослеть Дани.

-- Я так и знал. Все обломаешь. Лучше бы я с матерью поделился. Потому что единственное чего хочешь ты—это чтобы я ходил с таким же налобным фонарем, не видя дальше собственного носа, и разбираясь только в формулах и схе…м-ма…

Он не успел договорить, поскольку за дверью послышалось поскрипывание лестницы и бормотание матери.

-- Дерек, поговори со мной перед тем как лечь спать. – произнесла через минуту просунувшаяся в дверь голова матери.

А еще через минуту послышалось ее новое недовольное бормотание:

– Эти ступени… день ото дня скрипят все невыносимее… – пробурчала мать, возвращаясь на кухню, – нужно бы специалиста позвать чтобы дом нам очистил.

-- Зачем же звать специалиста? – не удержался Дерек стоя все еще в комнате брата. – У нас тут свой есть… маг…-- добавил он почти вполголоса, так чтобы расслышал его только брат. -- попроси Дани, он вмиг всех повыгоняет.

-- Дурак ты… ни хрена не понимающий… – бросил в ответ Дани. – Я же сказал тебе я только по ментальному плану. Причем тут вся эта астральная дрянь?... Иди нафиг! Только и умеешь, что истоптать всю поляну мечты… копытами своими… точно слон… точно мамонт…

Не дав брату опомниться, он тут же выбежал вон из собственной комнаты. Дерек вышел за ним и нехотя направился на кухню.

-- Можешь говорить. – обратился он к матери убирающей со стола ужин, к которому никто так и не притронулся.

Мать обернулась, взяла его лицо в ладони, долго смотрела ему в глаза.

-- У тебя проблемы сынок? – поинтересовалась она мягко.

-- Ничего особенного. – ответил Дерек не зная, как реагировать.

-- Я же вижу, в последнее время ты сам не свой. На работе проблемы?

-- Нет.

-- Тогда может влюбился? – спросила мать не то с легкой надеждой, не то с темной опаской.

-- Тоже нет. – отрезал Дерек чуть более резко, чем хотел бы.

-- Может тогда сглазил кто? – в голосе ее слышались непривычные ей интонации сомнения. -- Я прочту молитву, может и поможет.

-- Может и поможет. – устало повторил Дерек, точно не вдаваясь в смысл произнесенной фразы.

-- Ты брата не оставляй. – попросила мать так же мягко. – Он без тебя пропадет. И мне с этим не справиться.

[1] Поймите меня правильно: подобными “массовыми манипуляциями” может заниматься только Вселенная, ибо ни одна спецслужба, ни одно NGO не владеет ключами от архетипов и подсознания человека. Все что могут крупные организации – это координировать, но никак не -- массово манипулировать.

Глава 3 Лучше гор -- только пирамиды

"Лучше гор могут быть только горы на которых ты еще не бывал...”

"Прощание с Горами" В. Высоцкий

Если честно, сложно сказать, что же произошло в тот день на самом деле, ибо порядок случившихся событий трудно восстановить с какой-либо, заслуживающей доверие, точностью.

Скоростное шоссе связывающее города в зонах-S и W, пролегало высоко над уровнем основной трассы соединяющей территории-Z и W. И тут, казалось бы, надежно отсутствовали какие-либо прямые выходы из находящегося под ногами города. Потому как территория сплитеров, в некотором смысле зачастую являла собой одну сплошную протяженность прорывающихся насквозь интриг, шумных демонстраций, попыток и побегов, догонялок, переворотов. Именно поэтому трассу соединяющую две другие зоны по умолчанию старались строить вне досягаемости с этой территории. Можно было даже сказать: такая тактика себя оправдывала. По крайней мере большую часть времени... Однако в тот день...

Сначала Дереку показалось будто послышался негромкий хлопок. Затем померещилось что осело правое переднее колесо. Стоило остановиться, как послышалось, точно кто-то стучится в переднюю пассажирскую дверь. Он вышел на какие-то несколько секунд. Или даже не выходил: просто высунул голову, посмотреть, что там с колесом. Затем вернулся, и когда механически заглянул в лобовое зеркало, не поверил собственным глазам. Рядом, на пассажирском сидении устроилась девушка. Совсем молодая: на вид почти подросток. Так что теперь переднее зеркало отражало пару уставившихся на него темно карих, живописно блестящих глаз.

-- Поехали, – точно потребовал тогда незнакомый голос.

Дерек еще раз заглянул в зеркало. Дело было не в ее интонации, и даже не в выражении глаз. Ему вдруг показалось будто тяжелая ледяная капля повисла где-то между бровей. Он автоматически повел по лбу рукой, как бы стряхивая неожиданную влагу. Но только капля вместо того чтобы растереться вовне, будто исчезла внутри: оставив после себя длинно мятный след. Он сперва ощутил острую резь в глазах, потом ледяной ком обжигая и царапаясь покатился сквозь переносицу в носоглотку. Он отчетливо ощутил ее во рту… Усердно искал языком… Хотел выплюнуть… Видимо не успел. Ибо дальше, в грудной клетке, капля эта сделала новый неожиданный трюк – разделившись на две части. Одна из них пропитала легкие. Вторая покатилась вниз: в желудок, и дальше… куда-то в кишки… Ему даже на какую-то долю секунды показалось: сейчас сведет живот. Но потому что все ощущение длилось отсилы пару секунд, Дерек заставил себя поверить, что все это ему только померещилось. -- И если мой скептически настроенный читатель тут запротестует: мол что за нелепая траектория движения включающая в себя органы зрения, дыхательную и пищеварительную систему одновременно. Мне наверняка придется отклонить подобный протест, напомнив, что для человека, скомкавшего в один непроходимый клубок: энергию, ощущения, эмоции и мысли, на самом деле не так важно, где именно образовался его внешний раздражитель. Потому как при такой физиологии, любой процесс, нацеленный на то, чтобы его -- в том или ином виде – переварили, должен будет закончить траекторию движения именно в кишках.

-- Как тебя зовут? – спросил он наконец.

-- Это не так важно, можешь звать меня мисс зет, -- рассмеялась она звучно. И смех ее чистыми хрустальными колокольчиками продребезжал, приводя в движение ленивый летний воздух, на много метров вокруг. – Так или иначе не похоже, чтобы у тебя было много знакомых из среды сплитеров.

-- Это -- не ответ, -- возразил он решительно, поскольку не собирался уступать.

-- Возможно. Но только за мной вероятно уже тянется хвост.

Она слегка выделила слово уже. Дерек опешил. Не столь от самой ситуации, сколь от интонаций, что проскальзывали в ее голосе. Ему показалось? -- или в нем и правда не слышалось угрозы, страха, или хотя бы простого, понятного человеческому уху эпатажа… Единственное, что там зияло неоправданной глубиной, было доверие. (Зияло ибо Дереку оно привиделось, именно как отсутствие всего перечисленного, а не как присутствие чего-либо еще.) Одно сплошное доверие… и больше ничего. Или нет, в голосе этом, и в глазах, было кое-что еще… поверх доверия… и это кое-что ощущалось как внутренняя свобода (тоже зияющее как отсутствие? – страха например? Тихий голос утверждал, что свобода эта есть именно присутствие. Однако его жизненный опыт, всем своим авторитетным весом заглушал этот голос.) Как можно совмещать доверие и свободу, он ума не прилагал. Тем не менее, в тот день ему еще не раз казалось: свобода, что слышалась в ее голосе, зиждилась именно на этой способности доверять. Или доверяться? Но доверяться кому? Вот что непонятно. Не Дереку же – в конце концов. Ибо он видел ее впервые. Верить в ситуацию, как в судьбу? Глупо. Как ни крути, выходила одна большая нелепость. Но даже если и так нужно признать: глупость эта дышала самой что ни есть настоящей свободой… Ибо если он свободы этой раньше никогда и не встречал, все равно ценил ее столь сильно, чтобы сразу же узнать в лицо, при первой же встрече. Он ощутил ее далекий заразительно-мятный аромат – зовущий во все стороны одновременно – почти сразу же, при первом же слове.

-- Могут выстрелить, что ли? – спросил он не менее безмятежно, ибо возможно ее спокойствие как-то передавалось и ему.

-- Могут и взорвать. – пояснила ситуацию она с тем же невозмутимым спокойствием.

Внизу и правда казалось свистели пули… разноцветными вспышками что-то все время взрывалось… динамики громко передавали ультимативно-приказную речь… Однако, речь эту Дерек так и не разобрал. И немудрено. Ибо хоть говорили все вокруг всё еще на общечеловеческом языке, третье подряд поколение с лимитированным общением, уже сделало свое дело -- произношение некоторых изолированных мест, так, с ходу, понять на расстоянии и без подготовки стало почти, невозможно.

-- То есть нас спокойно могут выследить, и заставить полететь… одновременно в разные стороны… по кускам… -- поинтересовался он заводя мотор, все так же не теряя спокойствия. Ибо ему все что творилось внизу казалось едва ли не далекой экранизацией, какого-то непонятного фильма. Однако, если положа руку на сердце: на задворках сознания все-таки мелькнула мысль, что резь в глазах, может оказаться следствием распыленного в воздухе газа. – Знаменитый “глаз бога”? – добавил он чуть ли не подмигивая заговорчески, намекая на легендарную технику, которой бахвалился Зевс, устами сплитеров. Мол достанем кого хочешь и где хочешь: даже иголку в стоге сена.

-- Вряд ли.

-- А как же, обещания: запрограммируем каждый куст!? Создадим клон каждому насекомому. Узнаем ваше местонахождение… на земле, под землей и под водой… по одному только ДНК… Будем контролировать климат и на земле и на окружающих планетах!? – Похоже: сегодня Дерек был в ударе. И если это не исходящий от нее мятно-заразный аромат далекой свободы, значит определенно -- следствие всякой там дряни… распыленной в воздухе… отдающейся резью в органах зрения…

-- Не думаю, что в университете Джан-Пура хватит знания создать нечто подобное. – сказала она так же просто.

-- Понятно, -- выговорил Дерек нарочно притворяясь будто теряет интерес к обсуждаемой теме (вообще-то говоря он и сам себе удивлялся, ибо никогда не подозревал за собой такой артистической жилки, или хотя бы простой склонности к импровизациям) – “когда народ много знает им трудно управлять”? – процитировал он Лао Цзы

-- Возможно, -- скромно согласилась девушка.

“Не строит стратегий?... Ей все равно какое произведет впечатление… и произведет ли вообще?...” – строил он в уме догадки с такою быстротой, что казалось готов будет принять ставки у себя же самого: лишь бы отсутствие наблюдателей не испортило всю красоту момента -- “Да ей пофиг что произойдет…” – кричал в нем один голос. “Неправда, она просто так сильно верит…” – возражал другой. “Верит во что?... ” – все так же спрашивал первый -- “то-то же оно…” – заключал тот же голос победоносно, когда второму нечего было возразить. Однако и он, при всей своей скептической проницательности не мог отрицать: в сидящей рядом попутчице чувствовались некие крупицы, отдаленного чувства свободы. И это отнюдь не понятие независимости. Ибо всякая независимость всегда ориентируется на то, что есть зависимость. Спутница же его, казалось вообще ни на что не ориентировалась. Так что и эпатаж, и жажда вызова, и концепция пофигизма: все отметалось с ходу. Оставалось одно из двух. Либо это -- клиническая оторванность от реальности. Либо -- реальное ощущение свободы, которой раньше Дерек в глаза не встречал. Все эмоции и весь здравый смысл кричали: налицо первое. Ибо менее всего, разумеется, ожидал он встретить дыхание свободы именно вблизи зоны зет… да еще и в женской одежде…Тем не менее, внутренний голос, непоколебимо шептал: “не так все просто.”

-- А как же: кто не борется, тот не победим? – привел он еще одну цитату из того же Лао Цзы.

-- И это тоже. – ответила она так же невозмутимо.

-- Тем не менее вы все протестует, бойкотируете, революционируете… -- продолжил свою мысль Дерек. Возможно единственное потому что она молчала. – Только на моей памяти это уже четвертая революция в Джан-Пуре.

-- Это только протест, – поправила она его без особого нажима.

-- Какая разница? – спросил он почти риторически.

-- И правда никакой. – сказала она. – Для тебя, никакой.

-- Тогда может расскажешь, чего вы там требовали? – поинтересовался он тем же праздным тоном проходящего мимо зеваки.

-- Не расскажу, -- ответила она коротко, но так же без лишних эмоциональных нот или обиды.

-- Странная ты какая-то, -- бросил он после того как пару минут рассматривал ее в упор. – Небось там, внизу стояла и в микрофон кричала свои требования. И хотела, чтобы тебя услышали. Теперь я желаю тебя выслушать, ты мне отвечаешь: не расскажу.

-- Это ты странный, -- рассмеялась она все теми же хрустальными колокольчиками, -- думаешь посмотришь на меня в упор, со включенным налобным фонарем, тут же узнаешь все тайны Джан-Пура.

Он взглянул в зеркало: на лбу и правда горел фонарь. Должно быть ненароком включил его, когда проводил рукой по лбу, стараясь избавиться от ощущения влаги. Дерек выключил фонарь и посмотрел на спутницу.

-- Теперь признаешься отчего отказывалась рассказывать?

-- Оттого что тебе все равно, что я расскажу. Если только коротать время, тогда лучше включи просто радио. – предложила она в ответ.

-- Бесспорно вы там самые умные в этой вашей зоне зет, и все обо всех знаете. – осклабился он в ответ.

-- Можешь подбросить меня до ближайшей железнодорожной станции? – попросила она, как бы отвечая на его обвинения.

-- Вернешься в Джан-Пур? А как же слежка? Погоня? Или что там было?

-- Поеду в ближайший город зоны зет. – сказала она без лишних споров.

-- Прямо так? В ближайший город? Не спросишь даже какой это город? – удивился он.

-- Желательно чтобы с большим университетом и хорошими медицинскими знаниями. Но важнее, чтобы можно было быстрее добраться.

-- Решила поступать на медицинский?

-- В Джан-Пуре у детей уже который месяц серьезные проблемы. Подозреваю эпидемия.

-- Почему же не обратиться в Берлин, Женеву или Берн, или в любой город зоны W? Если проблема действительно серьезная, думаю выслушают везде.

Как в Европе, так и в Америках города располагались странным образом. Хотя в зонах W в большинстве случаев они и сохранили свои имена, однако с географической точки зрения далеко не факт, что это те же Вена, Париж, Барселона, Бостон, Ванкувер или даже Рио де Жанейро. Потому как зоны Z и S, теперь располагались вперемежку, зачастую перекраивая территории бывших мегаполисов под свои новообразованные колонии. С другой стороны, целые графства теперь собирались в агломераты и мегаполисы, потому как как близкие вкрапления чужих культур так же требовали сильнее подчеркнутой централизации в административных единицах бывшей Европы. А еще, агломераты материка никогда не были столь многолюдны, как сейчас. Так что в большинстве случаев стараясь оставить старый город без особых изменений, вокруг поднимались одни многоэтажки в сорок этажей.

Зато, с убылью земного населения, исконные территории Азии сейчас были не столь густо населены, как скажем два века тому назад.

-- Нельзя. – коротко отозвалась девушка.

-- Почему? – поинтересовался он не менее лаконично.

-- Потому что они считают, что с лечением одной эпидемии, с которой они все еще надеются справиться, в город проникнет другая эпидемия, которую уже не искоренить, и которая украдет все и культуру и детей.

Он никак не возразил, но одновременно заметил, как собеседница употребила местоимение “они”. Однако и на этот счет никак не высказался.

-- Насколько все серьезно? -- спросил Дерек.

-- Серьезно. Точной цифры назвать не смогу. Однако за прошлый месяц, по моим неуточненным сведениям уже насчитывалось с три десятка смертей, и пара тысяч зараженных.

-- Что будет если попросишь помощи в зоне W? В смысле, что будет именно тебе, если обратишься за помощью не в зону зет?

-- Не знаю. Наверное, как суд решит. – ответила она просто. – Знаю только, что все это будет бессмысленно, потому что оттуда они помощь точно не примут.

Он с минуту подумал.

-- Я позвоню на работу, предупрежу. А потом попробую довезти тебя до города, который тебе нужен. Куда тебе нужно в идеале?

-- Наверное Шан-Сул? – проговорила она нетвердо.

-- Тогда поедем в Шан-Сул. И пусть это будет моя посильная помощь вашим детям. – сказал он так же просто. Хотя, где-то глубоко подсознательно подозревал: дело не столько в детях, сколько в самой спутнице. Все-таки было в ней что-то ему до конца непонятное.

-- Довези меня до железнодорожного вокзала, дальше я сама. – ответила она теперь уже с той твердостью, которая не оставляет сомнений: это окончательное решение.

***

Они прогуливались по перрону в ожидании поезда. Вокруг стоял аромат яблок и лимона, смешанный с непрекращающимся говором – переливающимся всеми существующими диалектами общечеловеческого языка. Из кафетерия с каждым порывом ветра доносился запах кофе вперемежку с корицей и дрожжами.

“Гадал ли я, чтоб в оный день священный Была потребна крепкая броня От нежных стрел? что скорбь страстного дня С тех пор в душе пребудет неизменной?”

Доносилось пение, подобно мурлыканию, где-то из недалека. Должно быть кто-то подрабатывал денег. В зоне W такое встречалось сплошь и рядом. Ибо скудного содержания “центров детского развития” никогда не хватало на то что реально интересовало молодежь. Так что зачастую приходилось подрабатывать, на странствия или хобби.

“Странные слова” – пронеслось в голове Дерека ненароком, в ту же минуту кто-то одернул Кору за рукав. Она обернулась. Рядом стоял аккуратно одетый малыш дошкольного возраста.

-- Тот почтенный господин, мисс, говорит, если угадаете автора песен, следующую песню он посветит вам.

Кора в первую минуту потерялась. Дереку даже показалось лицо ее покрылось румянцем.

-- Не знаю автора, но уверена это старая песня и слова он взял из книги, -- сказала она достаточно твердо. И потом добавила: -- из бумажной книги.

-- Откуда ему брать книгу? – рассмеялся Дерек. – если конечно не аристократ.

-- Он и есть аристократ. – возразила девушка.

Дерек взглянул туда, откуда доносилось пение. Там прислонившись к дереву стоял молодой мужчина: помятый и заросший, с бородой, повисшей ниже груди. Единственное что глаза выделялись. В отличие от огненных глаз его собеседницы, у уличного музыканта они показались “совершенно глубоководными”.

-- Должно быть шутишь? – улыбнулся Дерек

-- Отнюдь.

-- И много ты встречала аристократов?? – теперь он смеялся громко не подавляя голоса.

-- Приходилось

-- Может тоже… аристократка. – спросил он весело.

-- Отнюдь, нет. – ответила она серьезно

-- Хочу песню эту посвятить вон той умелой наезднице, способной угадывать послания из средневековья. -- проговорил музыкант тем временем, громким голосом чтобы быть услышанным там, где спорили Кора и Дерек.

Он снова запел:

“Был рад стрелок! Открыл чрез ясный взгляд Я к сердцу дверь — беспечен, безоружен… Ах! ныне слезы лью из этих врат.

Но честь ли богу — влить мне в жилы яд, Когда, казалось, панцирь был ненужен? — Вам — под фатой таить железо лат?” [1]

Дерек каждой своей клеткой ощущал, как предрассудки в нем борются со всем остальным. Потому как “здравый смысл” и в зоне W и в зоне Sутверждал известную каждому ребенку истину: “попадется тебе в зоне Z бутылка с минералкой -- не поднимай: ибо совсем не факт, что глотнувши воду, сумеешь переварить ее следующие три четверти века.” Ему трудно было сосредоточиться: мысли казалось все еще немели от “мятно-холодной” капли, просочившейся межу глаз. В груди же царапалась своими бесконечно острыми концами проскользнувшая льдина. Но даже при всем при этом, он чувствовал, как “любопытство ” уже победило “все остальное”. Ибо стоявшая рядом девушка казалась ему не лицом женского пола, а вратами: в мир которого он не знал.

Как оказалось, ближайший состав отъезжал через четверть часа в Ад-Дурум. Однако, туда она ехать отказалась, мотивировав это тем, что Джан-Пур имеет с этим городом “непреодолимые идейные разноглася”. Что на бытовой язык переводилось, как “великий отец” одного города не поделил что-то с “великим отцом” другого. А это как никогда означало: жителям одного горда, в другой -- путь заказан. Даже если наступит конец света, и для эвакуации не останется иных путей, жители одного города наверняка не смогут воспользоваться территорией другого. Примеры подобных разногласий встречали все без исключения жители единого государства. А значит объяснять Дереку значение фразы “непреодолимые идейные разноглася” -- не пришлось. Следующий поезд оказался только через час, и он действительно отправлялся в Шан- Сул. Так что теперь они ждали прибытия и отправления именно этого состава.

-- Ты ведь не принадлежишь этому миру? – наконец задал он вопрос, который уже некоторое время вертелся на языке.

-- В смысле? – переспросила она не понимая, -- какому это я миру не принадлежу? К Твоему сведению я гражданка вселенной и принадлежу всем мирам одновременно. – рассмеялась она в ответ.

-- Хорошо, спрошу иначе: родители твои тоже проживают в Джан-Пуре?

-- Родителей не знаю, я родилась в Бильбао.

-- Бильбао? –присвистнул он. -- Далеко же ты забралась. А как тебя зовут? Или мне звать тебя теперь мисс Бильбао?

-- Зови просто Корой, -- улыбнулась она в ответ.

-- Хорошо, Кора, -- он повторил ее имя как бы подтверждая тот внушающий оптимизма факт, что переговоры их сдвинулись с мертвой точки. – Сколько тебе лет?

-- Двадцать четыре.

– Я так понимаю ты тоже врач? Наверняка педиатр, так ведь?

-- Я журналист, – покачала она головой.

-- Пресветлый разум! С тобой не соскучишься, – бросил Дерек уже явно горячась, – ни одной верной догадки: надо же! А как я узнаю, что тебе удалось помочь детям? – перепрыгнул он на другую мысль, которая его несомненно интересовала.

-- Если удастся помочь, расскажу при следующей встрече, – сказала она просто.

-- Следующей встрече? – удивился он ощетинившись. – Ах да забыл, -- добавил затем, артистично хлопнув при этом себе же по лбу, -- точно: у тебя же имеются запасные ключи от верхнего яруса скоростного шоссе Бравия – Невердарк.

(Собственно город, в котором работал Дерек являл собой один из древнейших и красивейших городов старой Европы, расположившихся в самом сердце материка. Однако после того, как с ним приключилась темнота, его стали звать Эвердарк. Но позже стало ясно, что темнота эта скорее всего непреходяща, так что его переименовали в Невердарк. – возможно единственное исходя из требований грамматики общечеловеческого языка: не терпящей двойного отрицания.)

-- Точно, -- рассмеялась Кора растворяя в воздухе хрустальный перезвон своих колокольчиков, -- так значит ты из Бравии?

-- Из Бравии. – подтвердил Дерек. – И так понимаю, чтобы узнать об участи постигшей болеющих детей мне придется покорно ждать, пока ты в следующий раз сбежишь?

-- Сбегу?? – переспросила она с непониманием.

-- Чтобы материализоваться на мосту, тебе же придется сбежать из Джан-Пура? Или ты и так умеешь, чтобы материализовываться в двух местах одновременно?

-- Не умею.

-- И это обнадеживает. Ибо означает, что журналисты не так всемогущи, как полагают о них окружающие. – рассмеялся Дерек.

-- Точно, -- улыбнулась в ответ Кора. Легко помахала ему рукой. И направилась к прибывшему поезду.

Однако Дерек еще с минуту стоя на перроне отчетливо ощущал заразительный аромат далекой мяты, начиненный не менее заразительным позывом к непонятной свободе, побуждающей двигаться во все четыре стороны одновременно.

[1] Петрарка "На жизнь Мадонны Лауры"

***

Вот еще одна запись из дневников неизвестного монаха, касательно его представлений о культуре-Z.

И даже если принять во внимание тот очевидный факт, что сам Дерек о существовании этих дневников тогда еще и не подозревал, читателю запись эта все же может оказаться полезной, ибо какой-никакой, все же взгляд современника.

Из дневников неизвестного монаха.

Эта запись есть попытка осмысления культуры-Z и, собственно, архетипа Зевса. Трудно заранее сказать, что из этого получится, ибо должен признаться – хотя бы себе самому, -- что понять именно этот архетип и эту культуру дается мне труднее всего. Кто знает может дело в генетике? И в длинном списке моих предков отсутствуют сколь-нибудь яркие представители напрямую транслирующие этот архетип. Так что мне приходится считывать его только с глубинных пластов общечеловеческого подсознания? Кто теперь это узнает? В длинном коридоре моих предков теперь уже существует брешь в пару поколений. И учитывая тот факт, что в общечеловеческом государстве все еще запрещены ДНК анализы, выявляющие национальную принадлежность, можно заключить, что сам я, это вряд ли узнаю.

Однако с другой стороны, какая разница? Ибо должен признать, что существование именно этой культуры и активное противостояние архетипу Зевса, сегодня во многом определяет и лицо культуры-W.

И если быть до конца честным, должен признать, что именно лобовое столкновение с культурой-Z сильно подействовало на всю мою жизнь. Ибо без того, чтобы хотя бы на миг ощутить расплавляющее воздействие дыхания Зевса на собственном лице, кто знает, какой бы из меня получился монах? И получился бы вовсе?

Должен признать: это разгоряченное дыхание тогда мне издали казалось потенциально угрожающим, а вблизи – в чем-то даже смешным. Но это опять-таки: пока – пока не столкнулся с ним в лоб...

В городе профессиональных чиновников, логично ожидать, что другая востребованная профессия – это революционеры. Объясняется подобная дихотомия именно непроработанностью эмоционального плана. Ибо наверняка, любой специалист средней руки подтвердит: пара неинтегрированных дихотомий на астральном плане такова, что усиление позиций одной, неизбежно ведет к продвижению вглубь по линейке координат – другой.

Однако сама проблема архетипа интеллекта в его умении быстро структурироваться. Ибо видимо, чем хуже проработаны и интегрированы в нем эмоциональный и ментальный аспекты, тем быстрее он структурируется. Потому что как сам Зевс расположился высоко над основным ярусом пантеона божеств, так и интеллект находится несравненно выше эмоционального и ментального плана. Это если следовать воззрениям дзен-гностиков (как звал их Дэн Симмонс)

Я спрашиваю себя: что плохого в том, чтобы уметь собирать все силы и все знания в общую систему? Ведь в первую очередь для науки сегодня это было бы настоящей отдушиной. И в культуре–W, отдельные сферы знаний не выглядели бы сиротскими, изолированными островками: сводя с ума всех вокруг. Но тогда, сам же себе и отвечаю: плохо собирать в систему, когда большинство альтернатив не испробована. Слишком раннее структурирование эмоций и знаний в бинарную систему -- того что “истинно” и “ложно” – оставляет большую часть неисследованных знаний там, где все видится ложным.

И потому что в культуре –Z пирамиды структурируются слишком быстро, для того чтобы добраться до вершины, приходится подавлять другие архетипы. Немудрено, что они очертя голову сбегают… уходят вглубь подсознания… прячутся в подземелье… уходят туда, куда не доходят всемогущие руки Зевса. И это “глубоко” нередко есть подпольная территория Гадеса. Ибо в системе, где легче отколоться, чем отклониться единственный путь эволюции -- есть революция. А это значит, что теперь, чтобы победить Зевса и Кроноса, приходится прибегать к поддержке Урана. И вот теперь я улыбаюсь. Ибо чувствую, как такая система движется обратно во времени: не от отца к сыну, а от сына к отцу.

Улыбаюсь поскольку чувствую – нет, вернее сказать вижу! – что такова именно динамика культуры –Z, вместо того, чтобы двигаться от отца к сыну, она зачастую движется от сына к отцу, и находит покой только там, где достигает своих далеких корней.

О, великие мифы! Порой кажется вы способны заменить не только толпы народов. Но и системы динамических уравнений.

Глава 4 Теряя контроль над ситуацией, мало когда представляешь : какие знания приобретешь взамен

***

Большие часы стоящие в гостиной, в своей помпезной манере, гулким боем и раскатами на всю квартиру, возвестили наступление нового дня.

Через распахнутые окна, благодаря южному ветру, в комнату точно ночной дурман, просачивался воздух: насквозь пропитанный слившимися в единый аккорд запахами сирени и черешни, персика и ландыша, пихты и апельсина. Впрочем в этой нескончаемой полифонии безостановочно льющихся ароматов, вполне можно было при желании идентифицировать запах едва ли не любого растения: вне зависимости от оригинального климата, в котором оно приживалось до века новейшей эволюции человека. Ибо если как следует напрячь обоняние, и теперь в пробивающемся букете “пунктов и контрапунктов”, можно было вполне себе уловить бальзамически-густой запах лилии в обнимку с горьковатым привкусом айвы, приправленный сверху еще и приторно-сливочным оттенком магнолии. Потому как наука теперь реализовала одну из любимых своих принципов, утверждающих, что неважно где живешь, нужно чтобы все необходимое всегда было в радиусе протянутой руки. -- Впрочем закону этому следовал скорее рынок, чем наука, однако по сути это дела не меняло. -- Обычно в таких случаях, Дерек, с энтузиазмом вдыхая всю невероятность нот трудно-сочетающихся аккордов аромата, любил про себя замечать, как же все-таки здорово жить в зоне-S. -- Не то расположись его дом где-то в зоне-W, возможно на всю округу пахло бы либо бананами, либо акацией.

Ибо если М. Павич считал ветры, пригнавшие хазарские племена “ветрами-самцами… не приносящими дождей… имеющими траву, которую по небу влекут как бороду”, ветра, что той ночью столь щедро орошали комнату Дерека ароматами, вполне серьезно можно было назвать -- самками. Хотя бы по той простой причине, что они открыто тщились сплавить в единый букет горизонтальную гамму априорно не сплавливающихся запахов… причем делали это с таким усердием и требовательностью, что избежать процесса можно было разве только вертикально сбегая куда-нибудь… к тем самым травам-бородам…

Однако сегодня Дереку было явно не до подобных наблюдений. Ибо у него самого, в грудной клетке все еще продувало так, будто его одного подключили к вентиляционной системе целого аэропорта… Где-то во лбу, между глаз, все так же ощущалась обжигающая холодом влага… или вернее: ее отрезвляющий, назойливый след. Свободно отпущенная энергия быстро набирала силы, разрастаясь горизонтально и вертикально: как бывало в детстве, при вновь запущенной мечте.

Тем не менее, напряженный слух успел нечаянно уловить жужжание насекомого, застрявшего где-то в оконной раме -- между растущей на веранде черешней и собственно самой комнатой Дерека.

Он голосовой командой выключил свет. Сегодня один из тех крайне редких случаев, когда при этом действии не пришлось особо напрячься: ибо производил он его фактически неосознанно. Теперь, так же неосознанно, шаг за шагом приближался к туманной стране воспоминаний, к границам которой запрещал себе направлять собственный взор, вот уже шестнадцать лет кряду. Он вздох за вздохом, без излишней осторожности ступал сегодня впервые на земли, где туман имел привычку оборачиваться теплой водой эмоций: при погружении выталкивающей любое структурированное сознание -- в строгом согласии с законом Архимеда. (Ибо любая структура есть следствие присутствующей гравитации, любая гравитация -- есть масса… или -- нет?).

С другого берега той туманной реки на него смотрели глаза Лизы Льюис. Глаза, которые он помнил с точностью до последнего пикселя. Лиза – вот кто на самом деле умел доверяться. Доверяться и растворять одновременно. Ибо все искусные стены, которые он воздвигал для будущей крепости: способной укрыть их обоих от невзгод внешнего мира, она умела растворять одним лишь движением губ. Улыбкой, в которой все преграды превращались в искусственный картон и детскую игрушку. Но ведь она же в конце концов оказалась права? -- Его крепость не сработала, он не оправдал ее доверия. Именно поэтому она и умерла. По его вине. Ибо можно было тогда попробовать иное лечение, были бы деньги. Но нужной суммы он так и не смог заработать. -- Отчасти потому что уже обещал отцу не покидать брата и мать. -- И именно поэтому, тогда – уже после смерти Лизы -- он обещал себе, заработать все возможные деньги. Но еще раньше обещал себе другое: более не позволять кому бы то ни было становиться столь близким и родным, чтобы доверяться и зависеть от него.

“Способность доверяться – это то, что делает нас уязвимее всего. В этом нет, и не может быть сомнений. Как может тогда ЭТО как-либо быть связано с ощущением свободы?” – тихо недоумевал Дерек уже от самой постановки вопроса в сотый раз за уходящий день.

Он вполне приготовился услышать все еще родной оклик: “ДарА!”, когда глаза Лизы напротив начали неспешно трансформироваться, незаметно превращаясь в его собственные глаза. -- Он их, конечно же, сразу узнал. Хоть и не поверил своему восприятию. – А потом и остальной пейзаж превратился в зеркало. Возможно приглашая его взглянуть на себя со стороны? – Иначе зачем тут зеркало? -- Однако вместо этого бесспорно болезненного акта самоуничижения, он сделал нечто совершенно иное, нечто самому себе отнюдь непонятное -- шагнул прямо вовнутрь.

***

Космос. И звезды. Вот, что оказалось с оборотной стороны. Грудь распирала все та же бесконечность. Он в ответ все так же сужался.

Горящие неподалеку огни сперва сложились в пирамиду. У него при этом появилось привычное чувство правильности, защищенности и… принадлежности. Однако по мере того как он приближался, укреплялось уже знакомое – хотя от этого ничуть не понятное: откуда взялось? – ощущение, будто что-то не так, будто нужно что-то менять. Изо всех сил бороться … и не сдаваться…

Узор огней к тому времени медленно трансформировался, превращаясь в нечто похожее на, замкнутые в концах, трамвайные линии. Вокруг становилось жарко… глаза лепил ослепляющей свет… от него казалось абсолютно невозможно рассмотреть, что там: за двумя полосками света… и совершенно невозможно угадать: есть ли что-либо значимое вдали, или все существование и есть – эти две припаянные друг к другу “трамвайные линии” …

Удивительно, но именно сейчас он улавливал чувство долга (невыполненного долга), ибо сначала, когда весь рисунок смотрелся “пирамидой”, а он ощущал “принадлежность” не наблюдалось никакого долга … по крайней мере невыполненного…

Его лицо будто пылало… мозги выворачивало наизнанку… грудную клетку распирало теперь от чувства гнева… и одновременно безысходности… мысли ходили по замкнутому кругу… “нужно что-то делать”… “но что? ничего изменить нельзя.”… “от меня ничего не зависит.”… -- реакцией на безысходность следовал бесконтрольный выброс разрушительной энергии ненависти и гнева… -- …“неправда… кое-что я все же могу сделать… демонтировать… всю эту структуру ко всем… остальным… и камня на камне не оставить!... вот – что я могу!” – “это чужие мысли – не твои”: слышался тогда отчетливый голос (хотя -- чей? – непонятно)… “у тебя есть ценности, которые нужно сберечь, а ты их разрушаешь, на радость врагам”… “когда порушишь до корней систему, чтобы найти себя – тогда и увидишь, что ничего -- нет: тебя – нет, ибо система и есть ты—вне ее тебя не существует… ” – шептал чей-то голос, как казалось, насквозь пропитанный неискренностью… обманом…

Дерек каждый раз при подобных декорациях – как по команде -- сначала активно вертел головой: пытаясь найти неизвестный источник голоса; затем останавливался: стараясь остановить поток собственных мыслеощущений и восстановить дыхание – ибо задыхался от свитых в общую веревку чувств: ярости, бессилия, мести, непонятного долга, и еще менее понятнойсправедливости…

“Это не мои мысли” – твердил он себе безостановочно – “они просто не могут быть моими… это бессмысленно… бессмысленно и смешно… ”

Тем не менее он физически ощущал, как от невыносимой жары буквально плавились мозги… о лицо бесцеремонно терлась наждачная бумага горячего ветра… тело же точно вздувалось, покрываясь волдырями… будто находясь в контейнере наполненном растопленным маслом…

-- И что же тебя так сильно удивило? – услышал Дерек теперь уже другой незнакомый голос

-- Где я? – спросил он в ответ, неожиданно для себя: даже не вздрогнув

-- В гостях у твоей новой знакомой.

-- В смысле?

-- Той, которую днем подвозил.

-- Хочешь сказать: я в зоне-z? – Дерек напряг последние остатки доступного сознания, и теперь голос его и вправду дрогнул.

-- Испугался? – рассмеялся все тот же мужчина в коричневом пальто.

-- Скорее удивился. – возразил Дерек, честно проэкзаменовав свои внутренние ощущения. – Тут слишком ярко, что ли.

-- Контрастно? Это да. – не оставляя прежнего веселого тона, отозвался мужчина. -- Знакомься перпетуум-мобиле человеческих эмоций. Ты на энергетической стороне существования города. Цивилизации Джан-Пура, так сказать. Или другого округа в зоне зет… – весело расхохотался… -- ведь фонетика дела не меняет, согласись… Тут одни контролируют, другие протестуют. Одни имеют и приказывают, другие – выполняют, и набираются опыта... А потом, вся эта канитель запускается заново… Одни -- презирают, другие -- ненавидят, и еще неясно: какое из этих эмоций сильнее заряжено энергией...

-- Ты-то что этому так радуешься? – не сдержался Дерек под конец.

-- А я всегда говорил: свойства вечного двигателя ищет не та наука, и не в той области. Знаю: социология сама по себе почти столь же импотентна, как и психология. – заметил мужчина не теряя прежнего оптимизма. – Однако ищи именно она – он слегка выделил слово она -- вечный двигатель, может быть и нашла бы. Хотя с тем случайным делением областей науки, что имеется по сей день, не мудрено, что одни вечно лезут искать решения проблем там, где ответы им в принципе не доступны. А другие не замечают очевидные ответы, лежащие всю жизнь у них под самым носом. – добавил он довольно задиристо будто и впрямь хотел растормошить собеседника.

Можно сказать: в некоторой степени ему это даже удалось. Ибо у Дерека и вправду появилось вполне четкое ощущение: будто он знает на что конкретно намекает незнакомец. Однако говорить на эту тему, он определенно не хотел. Тем более с незнакомцем… Не внушающим ему ни капли доверия и не вызывающим в нем ничего… кроме чувства раздражения.

-- Только не надо продавать мне всю эту ахинею социальной идиллии, как идеальную гармонию. – бросил Дерек резко: не то возражая, не то стараясь одним махом предотвратить дальнейшие разговоры на эту тему. – Ибо я никогда не искал гармонии. – добавил он фразу, которая, видимо должна была служить контрольным выстрелом.

-- Знаю. – согласился незнакомец, как ни в чем не бывало. -- И еще меньше искал идеалы... – ухмыльнулся он чуть погодя.

-- Даже если это и так, тебе-то что с того? – грубо оборвал его Дерек.

-- Мне как раз ничего. – все так же легко согласился мужчина. – Я-то знаю, как легко верить в идеалы будучи закрытым на пятачке земли. В энергетическом беге по замкнутому кругу. В цепи из четырех, бесконечно подпитывающих друг друга, эмоций. – потом он неожиданно поднял взгляд и посмотрел Дереку прямо в глаза, обыденным, ничего не выражающим, тоном добавив: -- Однако, чего стоят эти эмоции, если вне этого пятачка и помимо этого бега, существует целая вселенная энергий, идеалов и чувств?

Дерек с минуту помолчал. Все еще стараясь привести в порядок дыхание и мысли. Ибо он все еще не понимал: чего именно от него хочет собеседник.

-- Я так и не понял ты-то чего тут ищешь? – поинтересовался он в ответ. – Позволь мене спросить. Не то могу заподозрить, что именно ты, в некотором смысле, являешься архитектором этой вот системы. – добавил он если не с глубоким чувством юмора, то уж точно с немыслимой угрозой.

-- Архитектором?? – неожиданно засмеялся мужчина громко. (И Дереку тут стало как-то не по себе: будто они и впрямь могли разбудить мирно спящее население города.) – Ха-ха-ха, смешно-то как. Какие страсти. Какие, скажи мне, нужны металлу архитекторы, чтобы притянуться к магниту?

Однако и Дерек не собирался сдаваться.

-- Тогда скажи чего именно ты тут ищешь?

Прозвучавший вопрос задавался столь настойчиво, что со стороны могло показаться будто: найди он -- чего ищет собеседник, вполне могло случиться так, что догадается -- чего ищет он сам.

-- С чего ты взял, будто ищу? Я тут скорее наблюдаю. Высматриваю счастливчиков, можно сказать. Тех самых, которым вдруг тесно становится жить на пятачке… и в замкнутом круге четырех эмоций...

Незнакомец произнес слово счастливчики так, что отнюдь нельзя было понять: имел ли он ввиду и впрямь “счастливчики”, или же грубо иронизировал.

-- И много их отыскал: таких счастливчиков? – зато сейчас уже было ясно: Дерек взял в этом диалоге за правило -- иронизировать, пока не выяснит истинную позицию собеседника.

-- Бывает по-всякому. – ответил тот, как ни в чем не бывало.

-- В тех редких случаях, когда получается, что “бывает”, – начал было Дерек, активно балансируя между иронией и любопытством, -- боюсь даже спросить, как ты тогда поступаешь? Помогаешь реинкарнировать в зоне – w? – усмехнулся он теперь уже с открытой иронией.

-- На что им зона – w? – подхватил незнакомец, не менее иронично. -- Они не так давно добровольно оттуда сбежали. Не помнишь? Или и эту историю уже “списали в архив”?

-- Не знаю, как другие: у меня самого привычки “списывать в архив” нет и никогда не было. – возразил он с неожиданным жаром. – И тем не менее, боюсь даже вообразить. Какова там награда? Что остается за замкнутым кругом четырех эмоций?

-- Возвращение в тот же круг. – улыбнулся незнакомец все так же: как ни в чем не бывало. – Так сказать, с целью расширения диаметра кругозора остальных. – добавил он, как показалось со стороны, гордо.

-- Ух ты. – ухмыльнулся Дерек. – Почему-то, я так и подумал, как только встретил тебя: выглядишь ты, нужно сказать, как матерый извращенец. – выпалил он намного более эмоциональным тоном, чем хотел.

-- Отчего же, позволь спросить? – поинтересовался собеседник казалось вполне серьезно. – Или полагаешь ни один из них так и не сумеет донести до остального населения, что там -- за замкнутым кругом их накаленных энергий и страстей -- есть целый мир открытый познанию? – тонко улыбнулся незнакомец.

-- Спрашиваешь будто не знаешь очевидного ответа. – теперь он постарался предать голосу по возможности больше безразличия.

-- А ты знаешь!? – поинтересовался собеседник не скрывая любопытства.

-- Я полагаю, что даже извне, поверхностно понаблюдав энергетическую схему, могу быть уверен: теперь эти счастливчики станут расходовать всю энергию единственное на то, чтобы не вовлечься в процесс… не стать частью опостылевшей замкнутой цепи. Куда уж им что-то расширять? А главное -- чем?-- воскликнул Дерек, и почувствовал, как голос прозвучал так же эмоционально, как прежде. Хотя и никак не мог взять в толк: кому и зачем все это объясняет.

-- Так это при первых десяти инкарнациях. – заметил незнакомец, будто упиваясь собственным остроумием. Тем более, что со стороны отнюдь не было понятно: имел ли он на самом деле ввиду то, о чем говорил, или просто поставил себе целью “достать” собеседника. – Думаешь после десяти последовательных провалов, -- рассмеялся он весело -- у них все так же не будет ничего получаться?... Тогда ты, должно быть, ни фига не вишь в человека! – заключил он неожиданно, резко сменив интонацию речи на суровое осуждение.

-- То что я думаю о человеке к тебе не относится. Ибо то что к тебе относится – это мысли о том как некоторые мелкие божества, пойдут на многое, единственное чтобы развлечься. – воскликнул Дрек теряя самообладание, потому как прекрасно понимал, как смешно должна выглядеть со стороны эта его фраза про “мелкие божества”

-- Мелкие божества, говоришь? А-А-Ха-ха-ха!! За кого ты меня принимаешь!? Души инкорнируют сами. Или этого пока не знал? Цели себе выбирают тоже сами, заруби себе это на своем остром носу. Да еще, кстати… и окружение себе выискивают -- тоже самостоятельно, и без посторонней помощи. АХ-ха-ха-ха… мелкие божества… тоже мне: рассмешил.

-- Может и сами… А я вот думаю: некоторые мелкие божества, -- упрямо настаивал на своем Дерек, -- на какие только эксперименты не пойдут, дабы отвлечь себя от скуки предстоящей вечности. – повторил он свою давешнюю мысль как ни в чем не бывало. – Однако при этом, нихрена, не желают брать на себя лишней ответственности. – добавил он всматриваясь незнакомцу прямо в глаза.

Со стороны могло показаться: он точно также намерился “достать” собеседника. Ибо Дерек – мягкий и деликатный от природы, никак не склонный к скандалам – сейчас вел себя откровенно уже ЗА гранью фола. Но главное – наотрез отказывался отдавать себе отчет в том, что же так сильно его раздражало в казалось бы случайно попавшемся на пути, собеседнике.

-- Мальчишка. -- проговорил тем временем незнакомец. – что же ты знаешь о скуке? Скука – это, когда со второй ноты вся партитура распределенных ролей известна до тошноты… до каждой запятой… но более всего известно: играть ее еще будут сто тысяч раз – без изменений, и по замкнутому кругу… и тебе самому – ничего не изменить! Вот доживи ты до такого сознания… потом уже поговорим на тему скуки…-- бросил он сухо.

-- Тогда ты ни разу не бог, -- фыркнул Дерек не только с вызовом, но и разочаровано.

-- Дерек Дюр, -- заметил в ответ мужчина, -- ты живя в XXIV-ом веке, будучи образованным физиком, работая в зоне сайнеров, веришь в богов? Или не так: лучше сказать – все еще ИЩЕЩЬ богов?

-- А что если и так? – не унимался Дерек в своем ослином упрямстве.

-- “Главное, самому себе не лги(те). Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий” – начал было незнакомец совершенно неожиданно -- “до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а все от беспрерывной лжи и людям и себе самому… ” [1]

-- “Лгущий себе самому прежде всех и обидеться может…”[1] – почти не отдавая себе в этом отчета, на автомате, продолжил цитату Дерек

-- Может, точно может, -- улыбнулся собеседник.

-- Даже если и может, никак не пойму о чем это ты, и к чему цитата.

-- Я!? -- еще раз мило улыбнулся собеседник, при этом делая как бы непонимающую мину. – Конечно же о футболе. О чем еще нам говорить в этот поздний час ночи?

Все. Этого было достаточно, чтобы Дерек собрал в кулак всю волю… и интеллект… – или что там еще у него было?... или вернее оставалось… – и заставил себя исчезнуть…

[Оказалось потеря контроля вполне себе сродни эффекту невесомости: следует где-то замаячить силе, от которой хочется оттолкнуться, как тут же появляется сила трения, а вслед за ней и возможность: выбирать направление движения. Или – нет?]

***

Он первым делом подал голосовой сигнал. В комнате тут же включился свет.

Тяжело дыша, теперь лежал в постели пластом, точно полуживой. Смятые в мелкую гармошку простыни под ним насквозь промокли, дополняя притекающий извне богатый букет ароматов еще и терпким запахом человеческого пота. -- Это если не упоминать о стоящем вокруг -- пропитавшем даже стены! -- едком запахе разочарования. -- Однако сами букеты внешних ароматов при этом теперь казалось в значительной мере поутихли, и доносились лишь приглушенно-сдержанными полутонами. Ибо по видимому стих, распространяющий их, ветер.

Так или иначе, в комнате ощущалась сильная духота, еще нагляднее подчеркивающая тот очевидный факт, что продувающая у него в грудной клетке вентиляция более не действовала. Начавшая было расползаться, горизонтально и вертикально, энергетическая сила мечты, тоже свернулась. Схлопнулась, на этот раз не дожидаясь “сетки” от футбольных ворот.

Пока Дерек тщился прийти в себя, большие часы гостиной пробили четыре.

В оконной раме все еще жужжало, заблудившееся в четырех перекладинах, беспокойное ночное насекомое. Ему изредка вторили звуки моторов, заблудших автомобилей, в ночной тиши отдающиеся гулким эхом по всей округе.

Дерек одним рывком сел на кровать, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Сказать, что он был потрясен, или хотя бы разочарован – значило бы ничего не сказать вовсе. Он чувствовал себя разбитым. Будто плюнули в душу, или влепили оплеуху. Хотя возможно так оно и было. Ибо попадая на энергетическую сторону вещей, он рассчитывал встретить там указатели… подсказку… или Учителя, в конце концов… но никак ни ожидал наткнуться на этого старого шута… в его смешном пальто… и отнюдь неважно -- были ли эти ожидания осознанными или нет, важно, что они были… всегда… или почти всегда… Едва ли не с самого дня, как только он стал находить себя на энергетической стороне вещей…

“Прорвешься туда по-настоящему: первое, что тебя там встретит, возможно будет оплеуха или плевок в душу. Твоя задача -- не сдаваться, не терять веры, не разочаровываться. И главное не вступать в изматывающие споры. Ибо это Вселенная тебя проверяет. Потому что Вселенная что? Правильно: Она не терпит слабости.” – услышал он где-то внутри себя знакомый голос и знакомые слова. Они звучали столь явственно, что казалось произносили их вживую.

“Нет. И еще раз -- НЕТ! ” -- Сейчас он не готов думать о футболе. И голос этот вспоминать – тоже не готов.

Дерек сделал совсем слабое -- почти смешное -- волевое усилие… хотя если честно: попытка эта выглядела скорее, как на-силие над -- с быстротой света -- теряющей веру в себя, волей.

“О Светлый Разум. Почему именно сейчас?” – вырвалось у него в ответ на все попытки и усилия.

Правда ведь все шло так хорошо. Ему удалось загнать все разочарования далеко в подсознание. И теперь… когда он уже почти… встал на ноги… Вот сейчас: осуществить бы один этот проект, и с профессиональной точки зрения ему откроются очень многие дороги.

“Еще немного, совсем чуток…” – ухмыльнулся он собственной мысли, будто изначально намеривался ею вымолить (выторговать?) у кого-то неизвестного, еще немного времени. -- “хорошо… ” -- перебил он себя сам “почему именно теперь стало все возвращаться?”

“Возможно потому что теперь ты уже готов?” – услышал он все тот же голос: единственный, который слышать не хотел и не был готов…-- “Потому что испытания нам даются только те которые нам под силу выдержать. И только тогда, когда мы к ним реально готовы.” – все говорил голос, ничуть не внемля его протестам.

И вот тогда… Дерек повел себя как все нормальные люди. Он спустился на кухню… Нет, не за кофе. А за попкорном и колой. Потом вернулся в комнату и нашел себе фильм… про динозавров.Потому как известно: ничто не умеет заземлять с той силой, как умеют это -- попкорн, кола и динозавры... Так было в двадцатом веке… и в двадцать первом… и в двадцать четвертом… В этом смысле, можно было смело утверждать: ничего не изменилось.

Вот теперь Дерек ощутил себя во всеоружии. И пусть попробует чей-либо голос… или кто-то в своем смешном пальто… или хотя бы Сама Вселенная… -- пускай теперь попробует пробраться в душу… Там никого нет. Все ушли на фронт. Прямо к динозаврам.

Он медленно выдохнул. Взглянул на лампу. Теперь пожалуй можно спокойно выключать свет.

[1] (с) Ф. Достоевский “Братья Карамазовы”

Глава 5 Билл и его сногсшибательный метод

Проснулся Дерек, когда те же часы помпезно возвещали полдень.

В комнате все так же работал голографический проектор, транслируя бесконечную сагу о динозаврах.

Первая мысль посетившая его – далеко не светлую -- голову, касалась того очевидного факта, что в субботнее утро можно и проспать.

Однако, уже вторая -- вернула его к теме футбола. На что он экстренно сконцентрировался, и усилием воли попытался мысль эту отогнать. Потом попробовал связаться с Риком. Ибо именно эти выходные, ему меньше всего хотелось проводить в компании собственных воспоминаний.

Телефон Рика не отвечал.

“Будет тебе Дара,” -- он подпрыгнул на месте от одного только имени Дара, потому как в исполнении Билла слышать собственное имя было даже более неприятно, чем представлялось ранее -- “прятаться от эмоций, блокировать воспоминания – не только неэффективно, но и крайнее энергоемко. Признайся хотя бы себе самому.”

Неэффективно? Энергоемко? Что от него требуется? – Не прятаться? Значит он прятаться больше не станет. Посмотрит прямо в глаза… и футболу… и воспоминаниям… и эмоциям. Правда, после всего этого малоприятного процесса не Биллу, а ему – Дереку – возвращаться и жить на выжженной земле, что воспоминания эти за собой оставят.

Он сделал себе кофе покрепче.

Вернулся в комнату.

Поудобнее уселся в кресле.

И предался воспоминаниям…

***

Поножовщина в его родной Бравии – дело обыденное. Ну а прессовать молодежь, заставляя подчиниться своей воле -- или хотя бы таскать из дому ценности и деньги -- для старших подростков, вообще считалось делом едва ли ни сродни крестовым походам. И ни то чтобы в тринадцать лет Дерек этого не знал. Просто родители больше учили избегать конфликтных ситуаций, нежели решать их. Одним из железных правил, способствующих невтягиванию в конфликтные ситуации, являлся запрет на то, чтобы выказывать нос из квартиры в темное время суток.

Однако в тот памятный день Дерек преступил все возможные и невозможные правила… и золотые… и железные… и железобетонные…

И это предопределило всю его последующую жизнь. По меньшей мере в том смысле, что имело прямое воздействие на становление характера…

Он выбежал во двор единственное, чтобы скрыться от зорких глаз матери. От ее, способности проникать в любую щель без лишних вопросов. В очередной раз вернувшись с “экскурсии на энергетическую” сторону бытия, он молча натянул на себя первую же попавшуюся одежду, и так же молча вышел проветриться. (Потому как в прошлый раз, с этими “экскурсиями”, перед матерью едва не спалился.)

Первые полчаса он гулял себе абсолютно без компании, и даже забыл, что на земле по которой ходил, жило еще несколько миллиардов людей. Однако это только – вначале: ибо после -- его одиночество грубо нарушили.

-- Эй, пацан, что ты там ищешь? – окликнул его незнакомый голос

Не успел Дерек опомниться как перед взором встала вся элита местной шпаны в лице ее трех отборных представителей. Вожак их, рослый парень лет семнадцати, сразу же начал выяснять возникшее недопонимание.

-- Ты что новенький? Что-то я тебя тут раньше не встречал?

-- Да нет, он всю жизнь тут живет. С родителями. В двести седьмой. – объяснил второй парень: покороче ростом, с гривой, отдающей ржавчиной даже под ночным фонарем. – Видимо родаки не пускают гулять одному в сумерках. – рассмеялся он во весь голос, который Дереку показался таким же ржавым, как и грива.

-- А-а, ну что, тогда понятно. Тебе же говорили, что во дворе у нас комендантский час? – спросил первый парень так же пренебрежительно смеясь. А потом демонстративно выплюнув на землю жвачку, добавил: -- и что таким молокососам как ты, прогуливаться тут вредно для здоровья. И я тоже не помню, чтобы давал тебе на то на то своего разрешения.

Дерек не успел понять, что именно происходит, поэтому не произнес ни слова.

-- Ану-ка Коротыш, посмотри есть у него там что ценное, чтобы откупиться в таком непослушании? – обратился все тот же рослый парень к третьему.

Однако, когда тот подошел обшаривать карманы, вожак его прервал:

-- Нет, так не пойдет, он должен САМ показать, чтО у него есть ценного, и откупиться. – сказал он довольно резко, обозначая, что добровольность послушания и есть главный выкуп.

-- Ничего я вам не должен. – бросил тогда Дерек, следуя первой реакции негодования: а значит не дождавшись пока страх достучится до мозгов.

-- Ишь ты, -- Длинный еще раз демонстративно плюнул на землю, -- еще как должен: зайцем тут еще никто не ходил.

-- Тогда я буду первым…-- вырвалось у Дерека, должно быть из той же простой дурости, -- потому что добровольно я тебе ничего не дам.

-- А вот сейчас и посмотрим.

С этими словами Длинный подошел к нему впритык.

-- Дай я подержу ему руки, -- вызвался Коротыш, и без лишних слов подойдя сзади схватил его за локти.

-- Пусти его, и отойди. Вон туда, к лавке. -- потребовал Длинный обращаясь к своему корешу, при этом уставившись Дереку прямо в глаза.

Когда Коротыш вернулся к рыжему, Длинный молча достал нож. Взял Дерека за правую руку: при этом все еще смотрел ему прямо в глаза. Нацелился на запястье, нашел вену. Надавил, и продольно повел ножом сантиметра на три. Все так же пожирая его глаза, своими. Порез оказался достаточно глубоким, чтобы кровь почти тут же закапала. Тем не менее Дерек не ощутил боли. Было ли дело в адреналине, или в обычной дезориентации чувств после энергетических “прогулок” – неважно. Единственное что ощутил – это сильное удивление и нечто вроде облегчения, от одной мысли, что боль он, возможно, стерпит.

-- Теперь что скажешь? – поинтересовался Длинный.

-- Тоже самое, -- ответил Дерек

Он не шелохнулся. И не отводил глаз. В некотором смысле запоздавшее эмоциональное и физическое напряжение даже показалось способствовало восстановлению энергетического равновесия. Когда кровь закапала, орошая землю примерно раз в секунду, Длинный отпустил его правое запястье и медленно потянулся за левым. Через минуту на левом запястье появился похожий надрез. Дерек и тут не пикнул, и не отвел глаз. Длинный пару минут смотрел ему молча в глаза, не отпуская руки.

-- Эй ты что? Сделай что-нибудь… он сейчас тут кровью истечет… потом перед ментами отвечать… -- крикнул тогда Коротыш.

Длинный демонстративно подождал еще с полминуты: при этом собственным взглядом экзаменуя, его взгляд. Потом оставил запястье Дерека. И тут же плавным движением руки, ножом перерезал на нем футболку. Тоже -- вдоль. Так ловко, что показалось будто получилось все единым махом: с самого пояса по ворот. Что удивительно: при этом ни на минуту не терял контакта глаз. Дерек все так же не шелохнулся. Казалось они стояли так, будто были одни в целом городе и неосознанно старались загипнотизировать друг друга. Длинный, одним ловким движением, потянул за остатки футболки -- стянул ее с него в два куска. При этом полностью обнажив торс Дерека: узкий, без единого намека на мускулатуру, отливавшийся в сумерках чуть ли не светящейся белизной. (Удивительно, но комментариев не последовало. Возможно причиной тому выдержка Дерека? Не хотел Длинный лишними словами портить торжественность момента.) Он оба лоскута протянул Дереку, коротко приказав:

-- Завяжи потуже. Возиться с трупом сегодня в наши планы не входит.

-- Обойдусь, -- бросил Дерек стараясь по возможности звучать безразлично.

Видя что он и правда не двигается с места, Длинный вновь взял его за руки и туго перемотал. Сперва правое запястье, потом -- левое.

-- Он там у тебя замерзнет, сделай же что-нибудь, -- не унимался Коротыш.

-- Что ты там рассматриваешь? В темноте нихрена же не видно. Тащи его сюда, тут под фонарем все намного интересней. – крикнул в спину рыжий.

-- Как это не видно? Еще как видно. – возразил ему Длинный. С этими словами он неожиданно протянул руку к поясу Дерека, затем изворотливо проскользнув за ремень, так же неожиданно положил свою холодную ладонь ему на – все еще горячее от внутренних энергетических перепадов -- правое бедро.

-- Смотри какая у нас тут нежная кожа. – сказал он то ли Дереку, то ли двум другим. -- Эй Конопатый, брось мне зажигалку, раскалить нож. Там, где-то был рисунок орхидеи. Сделаем татуировку, выйдет офиганный рисунок. Он потом сам закрывать его не захочет. Будет ходить и хвастать, как однажды в ночных сумерках прямо в подворотне ему эту красоту и влепили.

-- Вот с этими профессорскими сынками – всегда так. – кликнул тогда чей-то незнакомый голос откуда-то с тренировочной площадки, что находилась метрах в двадцати.

-- Я не профессорский сынок, -- все еще твердым голосом возразил Дерек почти на автомате, в ту самую минуту, когда Длинный, распаленный видом чужой крови и беспрерывного “eye contact”- а длиной в более чем пять минут, одним виртуозным махом ножа перерезал ему ремень на брюках. (Искусством ножа в Бравии владели мастерски – с этим не поспоришь!). Потом не менее ловко, той же холодной рукой он ему обнажил правое бедро.

-- Какая разница? Пусть будет с интеллигентами… – крикнул незнакомец. -- Результат всегда один: и карманы выворачивать не хотят, и ножа у них при себе никогда не бывает, чтобы подраться один-на-один.

Дерек стоял и старался эмоционально не вовлекаться. Боль он стерпит. О списке других возможных сценариев думать себе запрещал. – Проблемы лучше решать по мере их поступления. -- В любом случае, существующего расклада сил ему сейчас не изменить. Так что главное: не выказать слабины. Означало ли это не отводить взгляда? – Он не знал. Хотя на какую-то долю секунды ему все же показалось: решительность в его глазах сильнее распаляет Длинного. (Однако до мысли, что сам являлся инициатором того состязания, которое магнитом привлекло взгляд противника, он в тот день так и не додумался).

Длинному тут же бросили зажигалку, он легко ее поймал. Снова раскрыл нож. Начал демонстративно раскалять его на огне. Теперь уже на Дерека не глядел. Сосредоточился весь на ноже, будто Дерека там и не было.

-- А нафига мне драться с ним на ножах да еще и один на один? – поинтересовался он у незкоамца. При этом пробуя раскаленность ножа сначала пальцем, потом -- почему-то языком.

-- Потому что того требует кодекс бусидо. – ответил незнакомец отчетливо, но отстраненно. Потом так же отстраненно приблизился к Дереку и вложил ему в руку нож. – Держи, парень.

Длинный при этом находясь от них буквально в двух шагах, видимо, охренел от неожиданной наглости поступка. Именно поэтому и не воспротивился. Дерек же взял в руку нож и удивился что при сжатии кулака все еще не ощущает ни слабости ни боли. Тем не менее, вопрос: в какой манере держать нож, который он только в компьютерных играх видел, как орудие драки, все еще оставался открытым. Более того, теперь он грозился вытеснить проблему самообладания на второй план.

-- А кто таков бу-зи--…что? как там было? – видимо Длинный решил, что бусидо это имя незнакомого ему авторитета с соседнего района.

-- Бусидо это ни кто, а что. Хорошо, скажу по-другому: подумай о своей карме. – пояснил незнакомец все так же играючи.

-- Кар- чего? … ты что парень прикалываешься? – Длинный и правда начал подозревать подвох.

-- Отнюдь. Карма это как бы твой кредитный счет с астральным планом. – не теряя самообладания пояснил юноша.

-- Да это все сказки, он и правда прикалывается, не видишь Длинный что ли? – крикнул с заднего плана Конопатый, который видимо с нетерпением ждал продолжения сцены с Дереком.

-- Если хочешь можешь так считать, но ведь тебе же приходится одному заглядывать в зеркало… или засыпать, ночью после того как ножом напал на безоружного. Вот тогда из астрала тебя может атаковать любая дрянь, потому что ты нарушил кодекс бусидо.

-- Да врет он все, -- кричал с нетерпением Конопатый, который начиная с момента, когда в руку Дереку вложили нож, казалось перехватил первенство в переговорном процессе в свои руки. – Сколько раз мы нападали с ножом на одного. И ничего. Вспомни же Длинный. Ты чего молчишь?

-- Сколько раз нападали? – спросил незнакомец как ни в чем не бывало. – Пять? Десять? Значит на одиннадцатый будет. Потом и на двенадцатый – еще сильнее… потом на тринадцатый… по нарастающей – астральный план ведь таков: он молчит. Молчит и наблюдает. Вернее следит за балансом. А потом раз: и предъявит счет. И уже не отвертишься.

-- Если хотите, дальше вы сами. Я пас. – сказал – или вернее промямлил – Длинный, который уже до этого молча отступил в сторону, ибо рассуждения незнакомца у него отбили всю охоту развлекаться. – Я с астралом тягаться не стану. – добавил он тихо

***

-- Билл, -- представился незнакомец протягивая руку, когда Длинный с шайкой ушли. – Если хочешь пойдем ко мне уничтожим следы борьбы – предложил он указывая на внешний вид Дерека, -- а то еще и домашних перепугаешь.

-- Я… я – начал было говорить Дерек, пожимая руку Билла. Но почувствовал, что не может, ибо в горле пересохло… и с уходом напряжения уходили и силы. Однако он все еще держался молодцом. По крайней мере шагал бодро. Хоть и главной движущей силой теперь осталось одно любопытство.

-- Ты Чингачгук, я это понял. – весело рассмеялся Билл указывая на стоящие торчком, запутанные волосы Дерека, и следы: крови и сажи

-- Я Дерек. А как тебе это удалось? – задал он в ответ вопрос, который его действительно интересовал

-- А… это? Простая ловкость рук.

-- Нифига себе простая.

-- Нужно просто знать правила игры, чтобы им помогать выпадать тем боком, который нужен тебе, вот и все.

-- И каким это боком они выпали сегодня?

-- Сказать пацану промышляющему гоп-стопом, что его поведение может навлечь на него неудачи с астрала, почти тоже самое, что предупредить ученного конструирующего космический корабль, о том, как в основное уравнение его расчетов прокралась ошибка. И тот и другой сто раз подумают, прежде чем запустить процесс. Потому что для пацана промышляющего на улице, эмоциональный план такая же данность, как для ученного математика. И там и тут это среда внешнего обитания --это правда последней инстанции, которую им никак не изменить. А у этого Длинного, плюс еще мать промышляет гаданием. “Желтая орхидея” на углу –знаешь? С вывеской “решим ваши проблемы, даже если вы их не замечаете” – это можно сказать их, с матерью, семейное предприятие.

-- Ты это так сказал, будто есть правда выше математики. – остановился Дерек, и посмотрел на собеседника.

-- Есть. – молвил Билл, важно и таинственно.

Дерек промолчал: видимо переваривал информацию.

-- А вообще это не так сложно. Нужно только владеть парой дисциплин. Я давно практикуюсь, и в последнее время задумывался о напарнике. Наблюдал за тобой сегодня, думаю ты мне подходишь, хочешь вместе тренироваться? – поинтересовался Билл тем же важным тоном.

-- Хочу. – сказал Дерек искренне.

-- Э-э, не так просто. – остановился Билл и остановил Дерека. – Начнешь со мной тренироваться уже бросить этого дела не сможешь. Поклянись, что не бросишь на полпути. Даже если будет очень трудно.

(Удивительно, что чем меньше оставалось у человека таинства и святости, тем чаще он клялся: в двадцать четвертом веке клялись сплошь и рядом, клялись все, кому было не лень.)

-- Клясться не буду, но на полпути не брошу: обещаю. Я обещаний на ветер не бросаю. -- сказал Дерек твердо.

-- Ты мне все больше нравишься. Думаю с выбором не ошибся. – заключил Билли гордо.

***

Помещение, что Билл называл своей студией, выглядело аскетично: однако с определенной претензией на изысканность. С одной стороны походило все на спортивный зал, оборудованный тренажерами, каких Дереку ранее видеть не приходилось. С другой же: тут находились непонятные колбы, порошки, травы, горелка, весы и даже старинные часы. Все напоминало логово алхимика из компьютерных игр.

Дерек так же заметил пару бумажных книг.

Заботясь об экологии, наука уже два века как запретила печатать бумажные книги. Так что, те из них, что оставались в обороте, датировались самое позднее концом двадцать первого века. Теперь же превратились в чистую коллекционную ценность: стоя целое состояние. При этом те, кто их покупал, естественно не намеривался читать. Потому как все нормальные люди большую часть непрофессиональной информации получали либо из компьютерных игр, либо из комиксов. Самое большее -- из статей в интернете, длиной в пять страниц. И это более, чем понятно: ибо то, что можно было проверить, наука проверяла и отчитывалась в несколько страниц. А чужие мнения, гипотезы и весь тот материал, что проверить в принципе невозможно, оставался исключительно для сеттинга компьютерных игр и комиксов. Так что многотомным “трактатам ни о чем”, которые раньше печатались с единственной целью изводить леса, и занять досуг человека (опять-таки компьютерные игры пока не изобрели) теперь могли занять единственное достойное место – на полках коллекционеров. Благо пыль с них убирали регулярно и с большой любовью.

Однако с Биллом ситуация выглядели в корне иначе. С родителями у него получался тот счастливый расклад, о котором Дерек не смел даже мечтать. Большую часть времени их не бывало в городе, однако они обеспечивали его всеми нужными ресурсами. Ибо сами родители находились на активной стадии расширения своего бизнеса: сети антикварных магазинов, которыми владели в Бравии и нескольких других городах зоны S и W.

Свою первую бумажную книгу Билл прочел в восемь лет. Это были мифы Древней Греции. Ему сразу же понравилось, что герои и картинки напоминают, те которые встречались в компьютерных играх. Только тут они почему-то по мере прочтения начинали приобретать объемность, ум, живость и даже остроумие. Далее ему дали почитать скандинавские мифы. В девять лет он потянулся за Одиссеей Гомера. Книга оказалась трудной. Ему явно не по возрасту, осилил он ее ровно настолько, чтобы понять, что ему она интересна. Где-то с этого возраста к компьютерным играм он больше не подходил: ибо “эти нелепые картинки, имеющие мало общего с именами, что носили” его больше не интересовали. В десять лет он познакомился с стоиками, Платоном и другими философами античности. В двенадцать уже читал Ницше, Достоевского, Юнга, Хайдеггера… Макиавелли, “Критику Чистого Разума” Канта… попробовал также на зуб “Майн Кампф”. Его определенно интересовала психология. Однако далее попались Бхагавадгита, Гермес Трисмегист и Тайная Доктрина. Ни одну из трех книг не осилил, зато почитал Ошо и Кришнамути, Лао Цзи и Конфуция, и буквально все что было доступно на тему бусидо, кодекса самураев, и собственно самой Японии. Поэзия ему явно труднее давалась. Попробовал “повозиться с Шекспиром” – и то единственное оттого, что имя его часто упоминалось в других книгах, и еще возможно потому что пара его трагедий ему действительно понравилась. Однако сонеты он так и не осилил. Усердно искал работы пера Леонардо Да Винчи, пока не понял, что не найдет их, ибо их и не было. В общем-то говоря все эти упоминания в одном тексте имен и цитат из других текстов, с одной стороны конечно же здорово помогали, однако с другой -- заставляли тратить много времени и усилий, едва ли не впустую. Говорите, что хотите, однако путь самоучки -- не из легких.

И вот совсем недавно, уже в четырнадцать, прочел “Гиперион” Симмонса, который выудил где-то из недр интернета. Причем нашел только первый том. Все остальные попадались только в закрытом виде, в магазинах, для продажи. Магазины те естественно уже давно не существовали, и книги в доступе – тоже. Так что родители теперь искали остальные тома доступные на бумаге. Искали по всему миру. Пока без особой удачи. Тем не менее, нужно сказать: первый том его сильно впечатлил своей масштабностью. И Билл долго не мог понять, как так случилось, что многое из описанного так и не реализовалось: ибо то что уже совпадало с внешней картиной, совпадало так хорошо, что не только объясняло причины случившихся событий, но и с легкостью классифицировало полученные Биллом разрозненные знания (тут книга особо преуспела, ибо вторым по качеству классификатором этих знаний пришлось бы считать компьютерные игры.)

Конечно же в голове у него временами образовывалась одна большая каша, которую он дальше очень усердно пытался разгребать. И зачастую в этом определенно преуспевал. Ибо помогать в этом ему было собственно некому. Родители во всем этом мало что смыслили, простые школьные учителя -- и того меньше. Гувернантки и гувернеры, с ним не справлялись уже лет с девяти. Причем тут дело было не в одних только знаниях. Он усердно ставил над ними психологические эксперименты: изучал “коллективное бессознательное широких масс”, как любил объяснять уже позже. Бумажные книги, ровно как и настоящие гувернеры, сохранись только для немногочисленной аристократии зоны W ( и еще поговаривали, где-то на территории Индии). Ибо только аристократия тут и сохранила традиции, род и фамилии. Собственно “аристократия” всего остального мира исчезла уже в начале двадцатого века – хотя потом и выказывала склонность к тому, чтобы регулярно исчезать и появляться обновленным списком: семейств и целей.

Когда Биллу было девять, отец привел слугу андроида. Причем его предварительно познакомили со всей доступной литературой по психологии и педагогике. Сам Билл сперва негодовал, потому как родители уезжая по делам, теперь оставляли его с ним. Однако позже ему это даже понравилось: теперь он заставлял андроида читать свои любимые книги, чтобы было с кем их обсуждать. И в самом начале все, на самом деле, казалось намного интереснее. С его лица в значительной степени исчезло выражение обречённого на одиночество. Смягчилась высокомерная улыбка. Ушла отчужденность. Однако потом весь список синдромов вернулся, приобретая новую силу. Потому как: Андрю – это одно, а друг который делил бы путь познания – это совершенно иное.

Билл самостоятельно – с поверхностным участием Андрю – выработал себе подробнейший план, и даже график занятий по развитию того, что он называл: самообладанием и контролем. Последнее, согласно его представлениям, упиралось в духовную практику и знание психологии. Правда под духовной практикой он в первую очередь подразумевал владение своим физическим телом, а под психологией – манипуляцию чужим подсознательным.

Вскоре после того как Билл с Дереком вошли в студию, появился прислуга- андроид. Статный мужчина со сдержанными манерами и такой же сдержанной речью.

-- Где вы были сэр? И как это понимать? – последний вопрос он задал указывая на нож, небрежно брошенный на столе.

Теперь Дерек мог впервые его разглядеть. С пластикой достойной акулам самых утонченных форм. Серебристого цвета с чуть заметным фиолетовым налетом на рукоятке из удобного, неизвестного Дереку материала, который почти идеально превращалась в единое целое с держащей нож рукой. Дерек приметил свойство это еще там, во дворе. Теперь же заметил, как вся рукоятка заляпана кровью и испачкана сажей. Он ничуть не удивится, если нож окажется коллекционным и дорогим.

– Не заставляйте меня передавать вашим родителям информацию, которая их обеспокоит...—произнес Андрю с тем же достоинством.

-- И ты не будь занудой, Андрю, -- нетерпеливо прервал его Билл, -- если ты визуально не заметил, так и быть озвучу: мне уже давно не восемь лет. Пожалуйста вместо причитаний принеси пластыри для быстрого заживления глубоких ран, а потом приготовь гостевую ванную и чистую одежду.

-- Вы ранены сэр?

-- Нет.

***

В тот вечер Билл рассказывал Дереку про стоиков и коллективное подсознание, про то как устроен астральный план и какой план следует за ментальным. Но в первую очередь о том, как нужно себя тренировать, чтобы все это увидеть.

-- Вот увидишь уже после месяца тренировок к тебе больше никто не сунется. Ибо эта шпана как собаки, инстинктивно чувствуют астральные тела, считывая сколь сильно их боишься. Тебе еще повезло, что сегодня я оказался рядом. Но более всего, повезло тебе в другом?

-- В чем именно? – поинтересовался вконец потерянный Дерек.

-- Понятное дело: в том, что единое государство еще при нулевом поколении обязало последующее поколение избавиться от всего огнестрельного оружия. Оставив его только на вооружение собственной космической армии. А то сейчас вся эта шпана ходила бы и размахивала вальтерами с оптическим прицелом.

-- Чем? – переспросил Дерек

-- Оружие такое, не бери в голову. – пояснил Билл

-- А кстати не знаешь с чего это взяли и уничтожили все имеющееся оружие? – робко поинтересовался Дерек

-- Конечно знаю, -- ответил Билл гордо, -- случилось это из-за бесстыдства войн конца двадцатого – начала двадцать первого века, когда большинство военных стратегий обрекали гражданское население на участь заложников, а палачи в генеральских мундирах отсиживались в бункерах, под землей. Именно тогда оставшиеся в живых мирные жители так сильно разозлились, что одно только слово военный могло привести к линчеванию. Именно тогда, чтобы спасти армию пришлось адаптировать кодекс Нью-Бусидо, который объединил извечные ценности – честь и личное мужество – с требованием по возможности щадить гражданское население. – процитировал Билл свой любимый Гипперион, почти дословно. -- Армии тогда пришлось перейти к донаполеоновской концепции малых войн, которые велись с ясными целями и без лишней жестокости. – (спасибо компьютерным играм: Дерек знал – кто такой Наполеон. В общих чертах разумеется) – именно тогда все оружие, которое могло быть бесконтрольно использовано, было уничтожено. [1]

С каким восторгом Дерек слушал все эти объяснения, трудно передать словами. Вернулся домой он только к рассвету, и то лишь потому, что не хотел, чтобы заметили его отсутствие. В голове гудели новые имена и концепции, ища свое место, в той каше общих знаний, что уже царила в его башке еще до встречи с Биллом. Теперь же ему казалось, что коллективное бессознательное это такая религия, архетипы – нечто сродни ритуалам, Ницше, Юнг, Симмонс—пророки, а Нью –Бусидо – новый сын нового бога.

-- Жду тебя ровно в семь вечера на тренировку. Не опаздывать и тренировки не пропускать. Это важно, потому что теперь уже будет влиять и на мои темпы продвижения. – предупредил Билл, прощаясь с ним наутро.

-- Буду. – ответил Дерек, уходя.

А потом всю дорогу еще думал над объяснениями Билла.

-- А почему нет коммерческих школ обучающих Бусидо? – поинтересовался Дерек.

-- Я тоже об этом задумывался, -- ответил на это ему Билл, -- картина выходит более или менее ясной. Все эти картонные и комические обработки сюжетов сыграли свою роль. Понимаешь ли: с ними эти понятия вроде бы есть, но на самом деле их нет. Хочешь что-то спрятать навеки, говорю я тебе, оберни в картонную одежку, размножь, и поставь блестеть под каждым уличным фонарем. Тогда уж точно ни у кого не останется иллюзий о том, что концепция эта не работает. Видимо коммерческие школы, что раньше существовали, обеспечивали именно такое же картонное обучение. Ну а потом уже, покорная выводам Аристотеля наука, доказала: того что не видит глаз и не чувствует нос, существовать в принципе не может. Так что вывод оставался один: если, что-то десятилетиями преподается как “таинство” без всяких научных доказательств на то, что кого-то чему-то научило – уж точно есть шарлатанство. Как-то так полагаю. – закончил он с гордостью, что неоспоримо была ему присуща в немалых количествах.

Чем больше Дерек над этим думал, тем сильнее соглашался с мнением Билла.

“Я тоже так полагаю” -- воскликнул он подконец, и тут же "услышал" в ответ голос друга:

-- Там, где активны воля и вера, блестящие обертки и уличные фонари как бы просятся сами... однако стоит им появиться, как тут же исчезнет воля, а вера сменится надеждой... тускнеющей день ото дня. [2]

Ибо уже тогда, по дороге домой, Дерек знал, что познакомился с первым (и на сегодняшний день все еще единственным) своим другом.

---

[1] Будь Билли чуть получше знаком с политическим раскладом 20-21ого века, мог бы все объяснить намного проще, приблизительно так:

-- Представь в США начала 21ого века победили демократы, при этом получив неограниченную власть, утвердить вокруг свои ценности... они бы наверняка в первую очередь из свободного оборота изъяли весь огнестрел.

[2] Впрочем в те дни Билли только смутно догадывался о том, что вторым экзаменом развитой воли является именно сдержанность и аскеза.

Глава 6 Чем грандиознее планы, тем короче adios, что бросают они на прощание

***

Если шрамы оставшиеся после встречи с Длинным укладывались в пару порезов на запястьях, и простую угрозу ожога, отметины оставленные от метода Билла покрывали все его тело и выходили далеко за пределы списка порезов и ожогов. Однако в оправдание самого Билла можно было привести два немаловажных аргумента. Во первых он и себя тренировал теми же методами. Во вторых, он искренне считал: когда они прорвутся туда, где смогут управлять собственной волей и духовным телом, смогут с легкостью -- одной только силой намерения -- удалить все эти ненужные шрамы. Если конечно захотят. Ну а пока, за недоступностью этого метода приходилось обходиться всем тем, что имела предложить современная медицина. А предлагала она немало средств для избавления от лишних шрамов.

Уже на второй день их знакомства Билл дал Дереку почитать “Человека и его символ ” Юнга и “Гипериона” Симмонса. Первая книга Дерека искренне впечатлила и восхитила, вторая – так же искренне запутала. Тем временем Билл честно подождав с неделю, все еще надеясь, что Дерек заговорит о книгах сам, на седьмой день поинтересовался:

-- Что ты думаешь о книге?

-- О какой?

-- Гиперионе, конечно.

-- Думаю никогда еще я не встречал столько незнакомых имен, и не торчал так долго в мировой сети выуживая их значения.

-- А кроме того? – спросил Билл не скрывая нетерпения.

-- А что ты думаешь о ней? – поинтересовался в ответ Дерек. О, конечно же у него самого было свое собственное мнение, но только он не решился произнести его вслух, боялся ляпнуть что-то не то, разочаровать.

– Ты ведь заметил, что Шрайк и есть страж астрального плана? И нам, чтобы план этот пройти, нужно будет его преодолеть

Дерек ничего не сказал, только глубоко вздохнул.

-- Ты ведь заметил, он гонится именно за теми кто реально продвинулся в своем развитии… сырые массы ему не интересны. – продолжил Билл с азартом. – Ибо когда искренне следуешь за страстью, тогда и пробуждается повелитель боли…

-- О-о, мы можем просто не идти за страстью. – бросил Дерек от всей души.

-- Мы должны научится побеждать боль, -- возразил Билл. – Но ты прав, мы собственно можем учиться на ошибках тех же героев... чего они искали?... чуда?... страсти к женщине? творческого тщеславия? – мы должны учиться преодолевать все это. – заключил он не терпящим возражения тоном.

-- Тогда чего ищем мы? – поинтересовался Дерек робко, ибо чувствовал, как в конец запутался -- Не чуда разве?

-- Мы ищем Учителя. – возразил Билл гордо. – Потому что он появляется когда ты готов… платить по счетам… и преодолевать боль.

***

Билл заставлял их резать собственную плоть и посыпать порошками, чтобы раны сильнее воспалялись… а потом с открытой раной садиться и медитировать…

И каждый раз, когда Дерек срывался, он прерывал свою медитацию начиная наставлять друга.

-- Изгони этого Шрайка, -- требовал Билл -- концентрируйся на цели. Не дай боли вовлечь тебя в борьбу. Когда ты вовлекаешься она диктует, а значит тебе не победить… Не отрицай боль… прими ее… отрицание слишком энергоемко, тебе никогда не преодолеть… прими боль… интегрируй в путь… и двигайся дальше… только тогда она отстанет… Будешь ждать пока боль пройдет, чтобы начать жить, так и не поживешь. – смеялся он под конец.

-- Не давай боли уводить себя, -- восклицал он в другие разы, -- она понижает свои вибрации… от этого боль становится еще сильнее… и закрывает тебя в астральном плане… тебе уже не дотянуться до своих же тонких тел более высокого плана… и словестных твоих команд они не услышат… слышишь меня?... Дашь боли увести себя, помощи ждать будет неоткуда, понял?

-- Понял, я понял…

И Дерек терпел… Только потому что ему нравилось дружить с Билли… нравилось чувствовать, что он куда-то растет, двигается. Он впервые в жизни почувствовал вектор собственного движения. Хотя и не давал себе в этом отчета.

Тем не менее, особо в самом начале ему очень трудно было концентрироваться на цели. И тогда он сам себе казался мазохистом… терпящим боль только оттого, что ему нравилась компания.

-- Так не бывает, -- возразил ему Билл, когда он однажды не стерпел и выразил эти сомнения вслух, -- ни одна компания, не заставит тебя терпеть боль, если цель тебе не нужна. Компания в конце концов есть путь к трансформации… путь к цели.

Дерек промолчал, однако не раз еще задумывался над этой мыслью.

-- Но опаснее всего наверное процесс индивидуализации, -- говорил Билл, -- Вспомни Ламию Брон и Китса… потому что если даже коллективное подсознание отпустит, коллективный интеллект все еще может убить…

***

Однажды Дерек показал Биллу свои тайные развалины в лесу. Они ему сильно понравились. И друзья после этого часто медитировали в развалинах храма. Дерек теперь считал это своим скромным вкладом в их совместное дело.

Ему там зачастую казалось, что курлыканье голубей, голоса других птиц, и даже шум ветра, доносившийся из леса, наполняют его истерзанную плоть новой силой. Иногда он мог поклясться, что буквально видит, как весь этот процесс происходит на энергетическом уровне.

Он рассказал Биллу о своих видениях. Он впервые о них кому-либо рассказывал.

-- О, это хорошо, значит занятия наши не проходят даром, -- заключил тогда Билл.

И правда, в первый же день, когда они медитировали на тех развалинах, его видение того великолепного ковра с ощущением полной свободы и контроля, вернулось. Однако после, оно опять-таки бесследно исчезло. Вообще-то говоря, в те годы когда они с Биллом активно медитировали, эти его видения становились все реже и реже.

***

А еще Билл заставлял разбираться в архетипах, копаться в коллективном подсознательном.

В четырнадцать лет Дерек с закрытыми глазами разбирался в античной мифологии… потом в скандинавской… потом во всем, куда доходили руки. А потом, когда ему было пятнадцать – Биллу соответственно, шестнадцать – они откуда-то раздобыли откровения тибетского учителя, записанные его ученицей под именем Алисы Бэйли. Трактаты “О Семи Лучах” и “О Космическом Огне”, Билла они впечатлили столь сильно, что друзьям пришлось заново переосмысливать все архетипы… всю психологию… а потом и всю человеческую историю...

-- Наука импотентна и стерильна потому что основана она на статистике, на средних значениях среднего представителя. И ты ничего не понимаешь, -- говорил он Дереку, -- если она в ближайшее время не откажется от добровольного своего заключения в тесной клетке Аристотелевской логики ее сожрут… если не искусственный интеллект… то фанатичная жажда мистики…

-- И не будет тогда идеи нью-бусидо, регламентирующий огнестрельное оружие, -- заключил Дерек

-- Тогда уже ничего не будет, -- отозвался Билл, -- ничего стоящего. Ибо не будет свободы.

И Дереку казалось, что слово “свобода” звучало слегка необыденно, и даже надрывно, в устах этого парня, с таким энтузиазмом преследующего собственную волю.

Иногда Билл нацеплял на себя усы, в стиле Ницше, и ходил, размахивая руками со словами:

-- Массы грядут! Сырые массы! Берегитесь и берегите то ценное, что у вас есть, не то они превратят все это в картонные игрушки. А потом вы не узнаете сами себя.

И тогда Дереку задумывался не является ли сам он частью тех сырых масс? Однако вопрос этот его никогда не угнетал. Даже если и является, что с того? Ему безумно нравилось дружить с Биллом, и он знал, что Биллу эта дружба доставляла не меньшее удовольствие. А еще он развивался… такими темпами как никогда раньше… и даже если подобно флюгеру кружился во мнении своем: туда и обратно, при этом очерчивая замкнутый круг… все равно развивался… потому что как говорил Билл : “закон диалектики еще никто не отменял”… и еще… “отвергнутая гипотеза—это тоже научный результат.”

В пятнадцать лет Билл увлекся теорией Нэша и стал во всех социальных процессах выводить субоптимальное равновесие.

-- Даже, когда все поступают как лучше для себя, группа может оказаться в равновесии, которое никого не устраивает, -- объяснял он Дереку, -- вот почему нужно координировать действия. Нужен координатор, как светофор на перекрестках.

И когда он повторил мысль эту в двадцатый раз, Дерек впервые подумал, что теперь он знает отчего опустели величественные храмы, и превратились в развалины…

Другое оригинальное занятие, которое придумал Билл – сначала для себя одного, потом для них обоих – сводилось к тому, чтобы заставить Андрю угадывать их поступки (если не мотивации).

-- Вы не понимаете, -- говорил он тем же поучительным тоном, -- очень может быть, что недалеко то время, когда интеллект объявит всем другим настоящую войну. И человеку, чтобы выжить, нужно будет в повседневных и подсознательных своих поступках избегать шаблона. Чтобы его будущие поступки не считывались, прошлыми… ибо это единственное, что поможет, если сайнеры откроют свои города тру ИИ. Или если зона зет найдет-таки в себе знания создать этот самый интеллект.

Удивительно, что показывать непредсказуемое поведение удавалось Дереку, там, где проваливался сам Билли.

-- Ну и как тебе это удалось? – интересовался Билли.

-- Не знаю. – искренне отвечал Дерек.

-- Как ему это удается? – обратился тогда Билли к Андрю.

-- Мне кажется когда он искренне напуган мне трудно угадывать, что именно он сделает. Даже если все его другие движения и мимики я знаю во всех деталях.

-- Вот и хорошо. – сказал тогда Билли на полном серьезе. Он вообще редко любил шутить, однако если шутил: делал это с той же меткостью и шармом, как и все остальное. – Будем знать, как тебя поставить на тропу непредсказуемости, если понадобится.

Тем не менее, занятия их на этих знаниях естественно не остановились. И Андрю вовлекался в процесс тренировок так долго, как им требовалось, чтобы по возможности полностью перейти к “осознанности действий” – как называл это Билли – даже в мелочах.

***

Что касалось физической подготовки -- или тренировки духа, как называл эти занятия Билл -- в четырнадцать лет они включали в себя работу в тренажерном зале, своего рода гимнастику и атлетику, совмещенную с элементами паркура. В пятнадцать -- дайвинг. А в шестнадцать – промышленный альпинизм. Естественно, Билл сам выбирал и программу и маршруты, допуская в их тренировки профессиональных инспекторов и тренеров только на начальном этапе.

Дереку только исполнилось шестнадцать, когда стоя со всей своей спортивной сноровкой на очередной крыше, они незаметно увлеклись звуками игры на фортепиано. Он наверняка уже давно вслушивался в эти – долетавшие неизвестно откуда -- звуки, когда осознал, что занят именно этим.

-- Рахманинов, второй концерт для фортепиано соркестром, -- улыбнулся Билл перехватив его взгляд и как обычно верно его истолковав.

Сам Дерек удивился только одному: тому, что никогда не мог наверняка сказать, чем именно интересуется его единственный друг, и насколько серьезно в этом разбирается.

Билл же повис на своей веревке, повертел головой, и добавил:

-- Туда… четвертое с краю окно… пятый этаж с крыши… окна открыты… можно попробовать познакомиться на удачу… -- крикнул он уже направляясь в сторону упомянутых окон.

Дереку ничего не оставалось, как следовать его примеру. Отчасти потому, что знал, как Билл любил следовать внутреннему голосу… зачастую даже не успевши выдохнуть как следует. “Выдохнешь – забудешь. И сам внутренний голос… и куда он вел…” – говорил на это Билл. В то время, как сам Дерек … даже если и отделял свой внутренний голос… до сих пор умел ходить туда и обратно… с полдюжины раз… прежде чем примкнет либо к этому берегу… либо к другому…

Спустя десять минут, они уже сидели в рамах открытых окон, свесив ноги с внешней стороны, и наблюдая за пианисткой вполоборота. К их чести нужно сказать: за все время игры ни один, ни другой не молвили ни слова. – Билл так органично слился с музыкой, что Дерек на секунду подумал: не медитирует ли он? И если честно, до сегодняшнего дня не мог бы точно ответить на этот вопрос. Его же самого сильнее привлекла пианистка, нежели музыка. Выглядела она примерно их ровесницей.

-- Ну что Бенджамин, у нас кажется публика нарисовалась. Пригласим господ домой? Не все же им там висеть, как Петрушам на собственных веревках. – закончив игру обратилась она видимо к зайцу: поглядывающему на нее с постера, на котором устроился перед оркестром с дирижерской палкой в руках.

Только теперь, после ее слов, нежданные гости решились на аплодисменты.

-- Ты нас прости, но сегодня Петруши эти совершенно глупые… не прихватили цветов. Так что с нас цветы, -- не растерялся Билл, -- А вообще будь на дворе двадцатый век, можно было бы дарить живые букеты, и рвать прямо тут на веранде.

-- Живых букетов не нужно, и если уж на то пошло Бенджамин у нас традиционный кроль и цветам предпочитает капусту.

-- Заметано, -- улыбнулся Билл уже в комнате, отстегивая сноровку, в то время как Дерек все еще в нерешительности оставался висеть за окном.

-- У вас, что там круглосуточное дежурство? – улыбнулась радужная хозяйка указывая на Дерека. – От полиции бежим? Или от кого другого? Так и быть, открою тайну, если быстро уберете веревки, коварные преследователи могут и не выследить.

Теперь Дерек поняв, что речь о нем, пытался побыстрее – и от этого крайне неловко – пробраться в комнату.

Как же так вышло, что позже Лиза Льюис встречалась именно с ним, а не с Билли? Удивляет то, что вопросом этим он задался только теперь.

***

Как все истинно выдающиеся люди, Билл как оказалось отличался такой же выдающейся непредсказуемостью. В то время, как его отец и мать спорили стоит ли их сыну сначала идти в политику, потом в бизнес, или наоборот, сам Бил в один прекрасный день заявил, что решил профессионально заняться футболом.

-- Футболом?? – переспросил Дерек, не веря собственному слуху, -- Тебе восемнадцать и ты ни разу не играл за какую бы то ни было команду.

-- Тем интереснее будет начинать, -- улыбнулся Билл

-- Но кто тебя возьмет в команду? – спросил Дерек, -- Может лучше сразу тренером?

-- Какой из меня нахрен психолог и стратег, если я не смогу в восемнадцать лет пробиться в большой футбол? Физическая подготовка у меня такая, что позавидовать может любой футболист. А остальное дело техники. Смотри и учись.

Как оказалось он не шутил. И стратегия у него была разработана тоже заранее.

Так он в первую очередь измором взял какую-то захудалую команду, занимавшую последнюю строчку в последней лиге. Там он не только сумел перетянуть на себя всю игру (а это он уж точно умел!), но и дни и ночи прорабатывал тактику игры всей команды, изучал противников. Команда стала быстро вырываться вперед, о нем заговорили. Уже через год пригласили играть высшую лигу. А еще через два он пришел с ошарашивающим сообщением: его пригласили играть в зону W. И он приглашение это, без лишних колебаний, принял.

Что касалось Дерека, он еще в пятнадцать лет понял: чтобы создать общую картину мироздания, ему более всего не хватает знаний в молекулярной биологии и в квантовой физике. Так он, в конце концов, остановился на молекулярной оптике. --В отличие от Билла традиционно выбравшего социальные науки и управление. -- В двадцать три в кармане у него уже была магистерская степень, а в двадцать семь – Ph.d. сертификат.

Однако, когда Билл уехал, Дереку показалось – его самого разделили пополам. Он видимо так и не прошел процесс индивидуализации -- как возможно заключил бы Билл. Боль и ощущение того, что его предали, казались столь осязаемы, что Дерек раз и навсегда запретил себе думать: как о друге так и о футболе.

Когда, спустя год после отъезда, оказалось, что с болезнью Лизы все крайне серьезно, он как-то вскользь упомянул Билла, и что можно попробовать обратиться к нему за помощью. Лиза тогда наотрез отказалась, сказав, что осматривали ее лучшие доктора – люди, не андроиды. Возможно она была права, но в таких случаях всегда думаешь может и осталось что-то, чего ты мог сделать и не сделал.

Удивительно другое. Сегодня он впервые подумал: возможно Лиза тогда так остро отреагировала из-за себя самой, а не оттого, что щадила его чувства -- как он верил в те дни. Тоже держала обиду на Билла? Что же в таком случае между ними произошло?

“Какой же я дурак” – Дерек хлопнул ладонью себе по лбу -- “Билл ведь тогда сбежал!? И сбегал он от Лизы?... От ее все-растворяющих глаз?...бежал от страсти к женщине?... боялся из воина духа превратиться просто… в воина… в военного… в Федмана Кассада…”

“Значит и у него с процессом индивидуализации все шло не так гладко, как нам представлялось.” – Дерек заставил себя улыбнуться этому открытию.

Можно считать, что этот шаткий процесс углубления в болезненные воспоминания прошел удачно. Ибо всегда приятно видеть, как твое самокопание приводит к новому осмыслению: даже если осмысляешь при этом не свои поступки, а -- чужие.

Глава 7 Эта невыносимая легкость бытия

"...Временами ветер обнимает нас большими холодными ладонями

и привязывает к деревьям, что вырезало солнце.

Мы смеёмся стройным хором, распеваем песни,

и никто в отдельности уже не знает, как бьётся его сердце..."

"Зеркало без Зеркала" А.Бретон, Ф.Супо

Всю прошлую неделю Рик готовился к этим выходным. А до этого он почти полгода обдумывал действительно ли является шаг, к которому он сегодня так старательно подготовился тем единственным, что приведет к жизни, которая ему нужна. Все как следует рассчитав он ночью остался у Рейчел.

Рейчел же в это субботнее утро снилось будто она чайка, и выловив внушительных размеров рыбину из воды, теперь держа ее во рту, парит над морем. Единственным, что мешало ее птичьей идиллии, являлся ветер, который вдруг возникал не пойми откуда и буквально сдувал ее с безмятежной глади воды. Потом неожиданно затихал. И снова начинал дуть, но только теперь уже в обратную сторону. После короткой -- но все же изнурительной своей безысходностью – борьбы, она наконец проснулась.

Какого же было ее удивление, когда открыв глаза первым делом заметила, как в комнате работает голографический проектор, транслируя картину моря, и ему вторит голографический проигрыватель, передавая шум прибоя. В углу же стоял Рик, в руках держа пульт от кондиционера, точно -- игровой: направляя холодный воздух то на спящую свою подругу, то в обратную сторону.

-- Ах ты гад, -- едва заметно улыбнулась Рейч, одновременно сверкая глазами, -- разбудить меня так рано в мой законный выходной…

-- Вставай соня, у нас сегодня плотный график. Поскольку ждут нас великие дела.

-- Дай поспасть, -- пробормотала она и повернулась на бок.

-- На берегу моря отоспишься. Я уже и рыбу замариновал… вот смотри -- он с этими словами протянул ладони к ее носу. От них и правда несло лососиной. Вот откуда рыба в ее сне.

-- Ах ты, гадский гад… -- она прихватила первое же, что попало под руку и побежала за ним

-- Откроем красное сухое, устроим пикник на берегу-гу.. – в него полетел первый тапок – так ведь лето же… кончает-ся-ся…

Теперь и она встала. И сразу же погналась за ним, вниз по лестнице.

-- Береги ножки малышка… -- кричал он ей, -- добираться-то будем на велосипедах… -- в него полетел второй тапок... или возможно, третий…– Ты что уже моими тапками в меня кидаешься?? … -- поинтересовался Рик, взглянув на свои босые ноги. -- Ну хорошо, я пошутил, поедем на автомобиле. А хочешь спланируем на дельтаплане? – спросил он неожиданно… будто бы спонтанно

-- Хочу.

“Есть!” – подумал Рик -- “Так держать!”

-- Заметано. – сказал он вслух.

-- Тогда я возьму с собой анкеты, поработать? -- тут же свредничала Рейчел.

Возможно его мимика и голос все-таки выдали, насколько он был доволен переговорами, и теперь ей хотелось проверить: докопаться до того – что же на самом деле происходит.

-- О-о, хочешь и макак своих прихвати, -- рассмеялся он в ответ, -- я готов провести выходные среди макак, если проведу его с тобой.

-- Жаль, что это невозможно, было бы совсем недурно поглядеть на тебя среди обезьян.

-- На что тебе это? Ты же в теорию Дарвина не веришь… средних звеньев не ищешь… -- он подмигнул и мило улыбнулся.

-- С обезьянами средних звеньев не бывает. Либо ты их организуешь, превращая в команду. Либо они тебя организовывают втягивая в свою бессмысленную игру. – возразила Рейчел.

-- И каким ты полагаешь будет сценарий в моем случае? – спросил он неожиданно серьезно.

-- Вот это я бы хотела выяснить. – ответила она, как ему показалось, так же серьезно.

***

На берегу было в сто, нет – в тысячу – раз приятней, чем в городе. Ибо мрака здесь не только не было и в помине… но и казалось отсюда его вообще нет…не существует в природе… и в Невердарке тоже. Нежный морской ветер плясал по всему оголенному телу. Глаза невольно жмурились, и даже слезились, от уже непривычного дневного света. Запах морской волны наполнял легкие приятными ассоциациями расслабленности и покоя: посылая в мозг соответствующие сигналы.

Они нацепили комбинезоны, надели шлемы, разогнались… и когда уже оторвались от земли, Рейчел в наушниках включила музыку.

В последний раз она так планировала в выпускном классе. Ибо уже в университете жизнь превратилась в сплошную борьбу, и балансировку: между тем, что казалось важным, но можно было контролировать, и тем, с чем в итоге, приходилось смиряться, привыкать и терпеть. Полет на дельтаплане определенно наполнял жизнь событиями, к которым нужно привыкать. Возможно поэтому он уже не казался столь забавным. Но вот теперь… теперь уже все и так выходило из под контроля... все явно летело в тартарары… Так что почему бы и нет? Почему бы ей напоследок не полетать на дельтаплане? Отдавшись милости ветра… зная, что через несколько минут это упражнение, испытывающее ее терпение на прочность, закончится. И она вернется на землю, где сможет управлять направлением движения, доверившись знакомой – если не сказать родной! -- силе… трения.

Еще через пару минут Рик, воспользовавшись кнопкой экстренной связи приглушил музыку в ее наушниках.

-- Давай поженимся, -- сказал он, -- родим ребенка.

Она промолчала. Разумеется он понимал: такое предложение в неожиданности своей даже, можно сказать, дерзкое. По крайней мере тут, в зоне W. Главное голос его не дрогнул… и в глаза он ей не смотрел… Правда она могла почувствовать учащенное сердцебиение. Ибо летели они вместе. Он нарочно забронировал только один дельтаплан. Но так даже лучше, ибо возможно, при худшем раскладе, она могла подумать, что он просто шутит.

-- Ты ведь можешь родить… технически хочу сказать… -- произнес он оттого, что она молчала

-- Ты сама говорила, чтобы жизнь не казалась иллюзией нужно служить цели… большей, чем ты сам… правда, позже… многие годы спустя… сама эта цель может вполне оказаться иллюзией… одной сплошной… иллюзией… так ведь?? … но это разве важно?...

Рейчел все еще молчала.

-- Я к тому, что если пожениться… родить ребенка…это ведь не может потом оказаться иллюзией…

Он почувствовал, что произносит слова единственное оттого, что не может вынести молчания. И все же замолчал. Вернул музыку в ее наушниках. Все равно теперь уже наверняка ответа не будет. Он ее знает. Но – ясный свет и самая безжалостная иллюзия -- она ему нужна. Правда: нужна. Не то чтобы с нею рядом он не чувствовал себя неким подобием тополиного пуха, что ветер несет то в одну сторону, то в другую. По крайней мере рядом с ней он точно знает: какие ветра его несут… и куда… правда все еще не понимает зачем, но ведь это же вопрос второстепенный. В конце концов он давно привык к тому, что самые важные вопросы – это те, которые принципиально не имеют ответов. Но – ясный свет и самая безжалостная иллюзия – разве уже одно это обстоятельство не лишает все остальное смысла? Знал бы кто, как он устал от той легкости с которой ему все дается. Вот, зачем ему нужна Рейчел. Она умеет все усложнять. И с нею не бывает иллюзий.

Это правда. Он пошел изучать экологию… теперь меряет ее кубометрами микробов, что населяют окружающую среду. Казалось бы, что же может быть реальней, чем измерять жизнь килограммами микробов? Но нет! В голову лезут всякие дурацкие мысли.

Например, наука считает, что материя зарождается случайно…потом так же случайно эволюционирует… прямо как в казино… (правда Рейч, цитировала Макса Вебера, говорила идея казино, как и вся теория вероятностей, возникли не на ровном месте, они эволюционировали от христианской идеи о благодати… но какая разница? раз эволюционировали – значит там им и место).[1] В культуре Z считают, что неопределенности вообще не имеют места быть. Да они навязывают им свое мнение… мнение, которое никогда не может быть опровергнуто… проверено… или доказано. Все и везде изначально детерминировано, раскладом сил. События разворачиваются как в системе уравнений не содержащей стохастической части. Человек ни что иное как горстка коэффициентов. И жизнь у него ничто иное как карма – долг перед той системой. Поэтому все, что он может делать (чтобы с честью выйти из сложившейся ситуации) это работать не щадя себя, чтобы система функционировала по возможности идеально.Всего делов-то! А в культуре S, там вообще бардак. Ибо считают, будто все определяет воля. Правда “чья” при этом не уточняют. Твоя? Чужая? Неба? Земли? А может случая? – На самом деле у самого Рика только один вопрос – ибо ему если честно фиолетово какая из этих теорий верна. Ему интересно лишь одно: как совместить все эти теории, и при этом не взорваться? Потому как единственный ответ, который диктует ему здравый смысл шепчет, что все эти гипотезы есть иллюзия… и при этом добавляет: он тоже есть ничто иное, как одна большая иллюзия. А дальше, чтобы смириться с той иллюзией руки сами наливают виски. Потому как после первого же бокала, у него возникает второй вопрос: какого хрена все эти вопросы его вообще интересуют? И здравый смысл тут же подсказывает: того самого… хрена… ибо в списке его более не осталось ни одного значимого вопроса… “Вот отравлюсь цианидом, и не замечу…” – говорил он себе в последнее время, шутливо… так… будто играя сам с собой… -- “Ибо какая разница по какую сторону иллюзии находиться?”

Теперь Рейч одна парила в воздухе. Она сама попросила. Сказала – это поможет собраться с мыслями. Он поджаривал лососину, при этом подбадривая себя виски. Рик наблюдал за ней, планирующей над линией прибоя, точно хотел понять: чье именно присутствие ему так необходимо – ее самой, или того круга проблем, что ее всегда окружало?

***

-- Как там с твоим проектом? – спросил он уже за ланчом.

Рейчел только фыркнула и неопределенно повела рукой. Видимо жест должен был означать: ничего нового.

-- Никаких зацепок? – спросил он на всякий случай.

-- Никаких. – грустно подтвердила она.

-- Хочешь я проберусь к ним ночью. И как-нибудь повлияю на них. Должно же существовать какое-то средство, которое ухудшает зрение, при этом не оставляя в организме лишних следов…-- проговорил он почти серьезно.

-- Ты что дурак!? – только и выговорила Рейч в ответ.

-- Может и дурак, но только когда я тут с тобой сижу мне хочется видеть твои глаза без этой вертикальной морщины, пролегающей меж бровями, не вселяя ничего кроме пессимизма, … -- сказал он теперь уже совершенно серьезно. – И еще я хочу знать, что ты тоже способна думать… хоть изредка… о том что важно мне. – добавил он видимо намекая на то, что на предложение его она так и не ответила.

Рейчел молча посмотрела на него и отвела взгляд, так и не проронив ни слова.

-- Хорошо, давай серьезно. Ты ведь видишь, что тут, вне города светлее. Я хочу сказать светло… почти как… раньше. – он слегка запнулся, хотя и не хотел подчеркивать неловкости ситуации.

-- Ты думаешь я этого не замечаю… -- вспылила она в ответ.

-- Тогда как же думаешь все должно сработать? Не полагаешь же ты, что эти таблетки, будь они неладны, способны изменить структуру материи… заставляя тело целиком поглощать свет.

-- Не думаю, поскольку тогда макаки мои стали бы попросту незримыми…

Ей удалось каким-то чудом заполучить гранд на откровенно бредовую идею: проверку гипотезы о причинно-следственной связи между антидепрессантами и частичной потерей зрения… на макаках. Или вернее непонятному этому чуду можно было назвать две понятные причины. Во первых: ее безупречная репутация (или вернее не столь безупречно эффективная, сколь безупречно сумасбродная). Во вторых: тот факт, что сами таблетки априорно считались безвредными. Иначе никто бы не позволил калечить макак.

-- Ну и??... – он с минуту подумал, как бы в ожидании, -- Н-неет. Только не говори, что полагаешь будто факт фрустрации как-то записывается в воздухе… оставаясь там висеть и после… меняя освещение города…

-- Именно так и полагаю, -- прервала она его резко.

-- Все. Ты ничего не говорила. Я ничего такого не слышал. – проговорил он все так же серьезно, будто услышать ее предположения означало бы уличить ее в преступлении, о котором следует сообщать в соответствующие инстанции.

-- Но я говорила. – возразила она негромко.

-- Хорошо, -- он звучно сглотнул слюну и медленно перевел дыхание, -- тогда макаки не.. хм.. совсем… подходящий… материал… для опытов, хочу сказать. – проговорил он запинаясь и аккуратно подбирая слова.

-- Думаешь я этого не понимаю? – повторила она давешнюю фразу все с тем же выражением лица.

-- Тогда почему? – в голосе его проскользнула слабая надежда.

-- Не могу же я экспериментировать на людях. – проговорила она как ни в чем не бывало.

-- Веский аргумент. – он еще раз шумно перевел дыхание.

Рейчел промолчала.

-- Но ведь… ты же понимаешь… если результаты этого эксперимента окажутся сильно… разочаровывающими… тебе потом… словом тебе могут потом не дать более ресурсов на другой эксперимент. – он все так же осторожно подбирал слова.

-- Думаешь я этого не понимаю? – на этот раз она не скрыла улыбку. Грустную и тягучую. – Только тогда уже возможно ничего не будет… и других экспериментов тоже.

-- В смысле? Не будет??

-- Если не найдем причину тут, тогда одна за другой начнут теряться во тьме остальные города зоны W.

-- О, -- воскликнул он не скрывая удивления, -- ясный свет и самая безжалостная иллюзия! Это же так пессимистично.

-- И еще… -- продолжила она, будто не расслышав его слов, -- что возможно намного важнее! -- если мы не сумеем остановить всеобщее разочарование, восстановить веру… возродить… свою собственную… живую! тогда придут другие и навяжут нам свою веру. Какой бы противной она не была. Поверь мне так оно и будет. Потому как архетипы эти не терпят пустоты. НУЖНО во что-нибудь верить… хотя бы в науку… но только живую!

-- Давай создадим кружок. Я напишу ритуалы… нет… лучше ты напишешь… у тебя это лучше получится… наверняка – лучше! – Сказал он не то в шутку не то всерьез.

-- Ты правда дурак? – В голосе ее не чувствовалось ни капли обиды. Скорее снисхождение. Она смотрела на него как на играющего в игрушки маленького мальчика. – Вера должна быть живая. Ты не можешь взять, вот так из ниоткуда, и основать свою религию. Свой культ.

-- Почему бы и нет? – спросил он вполне серьезно, ибо если и начал подозревать, что его возможностям есть предел, подозрения эти все еще казались лишь отдаленной реальностью. --Вопрос только в малом: финансировать кто будет? – Добавил он, видимо, чтобы рассмешить ее, ибо уже и правда не скрывал улыбки.

-- И если не сумеем интегрировать знания. – Продолжала она так же тихо. -- Хочу сказать, если ты не будешь считать психологию за науку… -- Теперь она подняла свой взгляд и смотрела ему прямо в глаза. -- Если я не буду уважать то что делаешь ты … и не сумеем состыковать все имеющиеся знания в одно живое полотно… кроме как эклектически собирая большие группы из попавших под руку сфер… вокруг тех или иных больших проблем… на скорую руку… как делаем это сейчас… из политических соображений… или чтобы развлечь как можно больше публики…

Теперь он слабо улыбнулся. Возможно оттого, что подумал: ее последние слова относились и к нему тоже.

-- Если наше представление науки и впредь будет воображать будто окружающий мир есть не что иное как одно большое поле случайных вероятностей…

-- Тогда из нашего языка возможно пропадут глаголы в активном залоге, останется только пассивный… залог… -- смех его прозвучал чуть более надрывно, чем непринужденно

-- Дело не в глаголах… -- прервала она чуть резко, -- хотя возможно… ты прав. И выразил то, что хотела выразить я. Если мы не сумеем внести определенности в наши планы, его введут нам другие. Из тех культур, где детерминизм есть и наука и религия. Ты думаешь тогда, еще при нулевом поколении, когда заставили отказаться от крупномасштабных проектов вовлекающих искусственные интеллекты, забанили большие корпорации, запретили клонирование… всякие модные импланты… думаешь это была случайность? – она смотрела ему в лицо, но он молчал. -- Нет, это было мудрое решение, очень мудрое. Потому что они предвидели, как наука будет долго сомневаться, и свободным маяком раскачиваться то в одну сторону, то в другую. И тогда заново повторится то, что было в начале двадцать первого века: хорошо организованный интеллект просто проглотит науку. Но то, что сумела для нас выиграть такая мудрость – это только определенное время, чтобы встать на ноги. Ибо вечно так продолжаться не могло. И если сегодня мы не найдем пути интегрироваться тут, изнутри, за нас это сделают извне… ибо в зоне Z, в некоторых городах… говорят уже теперь от чистого нетерпения так и чешутся руки.

-- Не слишком ли ты сгущаешь краски? – спросил он когда она закончила свою пламенную речь

-- Говорят перед первой мировой войной по всей Европе люди тоже чувствовали себя очень оптимистично. Неоправданно оптимистично. – по-своему возразила Рейчел

-- Мне иногда хочется залепить этот твой третий глаз. – улыбнулся он не очень весело. – и оставить только два. И чтобы они хоть иногда смотрели в мою сторону.

-- Это не третий глаз. – покачала она головой. – Это коллективное бессознательное. И оно даже не шепчет. Оно уже вопит об этом на каждом углу. Я только удивляюсь, что ты этого не слышишь.

-- Может и слышу… -- он с минуту помолчал, как бы собираясь с мыслями. Она тоже молчала. – Что ты предлагаешь? – спросил он наконец.

-- Не знаю. Знаю только нужны новые формы. И новые ответы… нужна новая вера… если хочешь… Потому что закрывать глаза далее… на все на это… не получится…

-- А у меня есть ответы, -- произнес он неожиданно, -- даже если и не новые… но действенные…-- голос его звучал серьезно…как никогда серьезно…-- может ты и не веришь в теорию Дарвина… хочу сказать веришь не с той силой что я…-- поправил он себя, -- но то, что я предлагаю -- это родить детей. И чтобы у них была наша генетика, и наше воспитание, и наше бессознательное… коллективное. – улыбнулся он собственным словам. -- Ведь именно это предопределяет победу. Сильное потомство. Способное действовать в своих интересах и своей вере.

Она хотела возразить, но вспомнила собственные слова… только что произнесенные… о том, что они не умеют уважать и принимать аргументы друг друга. Она сделала над собой усилие, постаралась почувствовать, как чувствовал он.

-- Хорошо… я подумаю… -- сказала Рейчел наконец…. но потом добавила: -- если бы только не эта неопределенность.

-- Люди кажется и в войну рожали… и ни о чем не задумывались…-- проговорил он со слабой надеждой

-- Значит они были великодушнее нас… -- “говори только от своего имени”: хотел было сказать он, но не успел… -- Хорошо … давай попробуем…-- добавила она неожиданно.

В него словно вселилась живая надежда, но он не хотел подавать вида.

-- На следующие выходные я забронировал тут, на берегу, коттедж, и еще яхту… для рыбалки… позовем друзей…поразвлечемся? – спросил он как ни в чем не бывало.

Она поняла – это праздник в честь того, что он добился желаемого ответа.

-- Я не против, -- улыбнулась она в ответ.

[1] Тут мне кажется долгосрочный баланс в динамике был нарушен уже в далеком XIX-XX-ом веке. Ибо Теория Дарвина, очевидная своей красотой -- впрочем как любая оптимизационная теория -- когда настраивала против себя умы Запада, они восставали против идеи, что в основе всякой эволюции лежит исключительно процесс борьбы.

Тем не менее, энергетически (а значит психологически), противпоставлялась она именно взглядам Шопенгауэра: ибо выводила суть из формы -- волю из интеллекта. и чтобы видеть как все уже в далеком XIX-XX вв. было не так, достаточно вспмнить: сколь оптимистично звучал Дарвин, и сколь пессимистично Шопенгауэр.

Глава 8 Донкихотство знаний и ветряные мельницы лени

Дереку Рик перезвонил только в воскресенье утром.

-- Ты мне звонил? -- спросил он как бы невзначай, однако голос звучал “определенно празднично”

-- Хотел предложить встретиться.-- решил было отмахнуться Дерек

-- Случилось что? – поинтересовался Рик, не стараясь как-либо маскировать торжественность собственных интонаций

-- Нет, просто время скоротать.

-- Так я не против, старик. – обрадовался Рик, -- я в баре … нашем… рядом с офисом… подъезжай, жду!

Однако стоило Дереку войти в бар, первым, что попалось на глаза оказался экран, во всю стену транслирующий футбол.

“Спасибо, что не голографический проектор… кхм... никогда не замечал тут экрана…” – проворчал он себе под нос, на всякий случай пробираясь внутрь, боком: дабы случайно не взглянуть. -- “ А вообще-то, что тут удивительного, футбольный сезон приближается к самой своей кульминации… кажется… и еще… Билл уже давно в тренерах сидит… насколько мне известно”. Тут он внутренне рассмеялся: сам себе.

“Привести более двух аргументов!!... – явный признак того, что обида не забыта… к встрече я точно не готов!?” – он постарался краем глаза взглянуть на экран. Ничего такого не увидел. Даже не заметил кто там играл.

“Ну и фиг с ним, попробую в следующий раз. А сегодня будем расслабляться. ” – заключил он на скорую руку, когда среди посетителей заметил Рика.

Тот пил не виски, к чему Дерек уже привык, а нечто новое, как ему показалось. И глаза блестели.

-- Ром, -- указал Рик с улыбкой на бокал, вместо приветствия, -- будешь?

-- А что так? Захотелось приключений? – спросил Дерек без особого интереса. – Буду. Давай и мне.

-- Ага, будем основывать новое общество…э-э... то есть культ…

-- Прямо-таки культ?... – поинтересовался он, невольно ощущая, как веселье друга передается и ему.

-- Культ-культ… не сомневайся. – голос Рика не казался таким уж пьяным. – А что думаешь у нас это … самое… ну… не получится, что ли?

Вот чего-чего, а культов он еще ни разу не основывал.

-- Еще как получится, -- произнес Дерек голосом безупречно лишенным всяких сомнений . -- Кого восхвалять-то будем? Пиратов? А-ли пиратство?

-- Вот точно… будем… За морское братство! – провозгласил Рик и опрокинул содержимое бокала себе в горло.

-- Теперь колись что там у тебя произошло.

-- Произошло. – улыбнулся Рик. На экране его телефона появилась Рейч, поскольку все это время он ей дозванивался. – Сейчас узнаешь… Привет Рейч… у нас две новости… -- обратился он снова к Дереку.

-- Привет Рейч, -- помахал рукой в сторону телефона Дерек. – Давай, выкладывай новости старик.

-- Да, вот и мне интересно какие это у тебя две новости. – присоединилась к нему Рейч и бровью не повела.

-- В смысле как какие… -- потерялся было Рик, но потом быстро собрался, выпалил, так же твердо: -- я женюсь… мы… женимся…

Дерек вернул обратно уже поднесенный ко рту бокал, так и не глотнув.

-- Женитесь? – он все-таки сделал над собой усилие, чтобы в голосе прозвучало по возможности меньше удивления. – Так ты все-таки решилась?.. – обратился он Рейч так, будто о намерениях Рика знал уже давно. – Интересно, как удалось ее уломать? – обратился он теперь к Рику.

-- Ну не то что бы уломать… -- возразила Рейч – Я и сейчас считаю, что лучшее, что могут сделать два человека – это встретившись построить нечто свое… долговечное… понятное всем своей красотой… можно сойтись на неделю и построить замок…

-- А можно и маяк… -- проговорил в слух собственные мысли Дерек.

-- О-о, маяк даже лучше – сказала Рейч, -- но на него уйдет несметная уйма вдохновения… а потом расстаться… а он все будет стоять… и указывать путь.

-- Никогда не перестану удивляться тому, как вы двоя умеете друг друга понимать без лишних слов, -- не скрыл своего раздражения Рик, -- а что: если сойтись на долгое время, маяк основать не возможно?

-- Не думаю, -- сказала Рейч, -- тогда можно построить башню… потом не достроив пристроить флигель… потом отремонтировать крышу... пристроить еще корпус… еще где-то что-то залатать… а потом взглянуть с птичьего полета и увидеть лоскутное одеяло… причудливой формы…

-- А ты издалека не смотри… -- возразил Рик.

-- Не буду… -- согласилась Рейч.

-- Поздравляю, старик, -- Дерек пожал Рику руку, -- от всей души!

-- А старуху? Поздравлять так и не будешь?

-- Конечно буду, -- он и сам удивился тому внутреннему сопротивлению, что при этом почувствовал. – Желаю вам соорудить совместный маяк! – обратился он к Рейч, -- и много-много счастья.

-- Тогда вот тебе вторая новость, -- проговорил Рик удовлетворенно, -- на следующие выходные ничего не планируй, выберемся к морю, порыбачим, отдохнем… можешь брать с собой подружку. А-то я что-то с тобой никого не вижу. Могу и заподозрить. Заревновать. Ты же все-таки старуху Рейч поздравлять не рвался.

-- Не говори глупости. – возразила Рейч.

-- У меня и правда никого нет, -- не совсем уверенно промямлил Дерек.

-- Ану-ка, посмотри сюда, -- потребовала Рейчел, -- она что из зоны зет?

“Пресветлый разум, с этой женщиной никогда нельзя расслабиться. ” – сказал себе Дерек, ибо в ту самую минуту в мозгу его и правда пронесся – уже слегка подзабытый-- образ Коры, -- “ Хочешь узнать собственные тайны, побудь с ней наедине .”-- Но самое главное он правда не знал: при мысли этой завидовать ли Рику или сочувствовать.

-- Она мне не девушка. – возразил он коротко.

-- Вижу, -- улыбнулась Рейч, -- но ты все равно пригласи. Потому что если не пригласишь – не узнаешь, девушка ли тебе или нет.

-- Э-э, ты будь там поосторожней, парень.— проговорил Рик с деланной серьезностью. -- Это тебе не зона W и даже не S. Могут и голову отсечь… если что-то не так.. знаешь ведь…

-- О-очень оптимистично… -- протянул было Дерек, однако начатую реплику прервал звонок.

-- Где тебя носит?? – кричала в истерике с той стороны связи мать

-- Случилось что?

-- Случилось!?? Дани арестовали.

-- Может просто задержали? – попробовал было возразить Дерек, но потом бросил это занятие. – Буду в течение десяти минут. Не беспокойся. Куда подъезжать?

-- Я в полицейском участке… нашем… где мой мальчик я так и не знаю…

-- Буду сейчас же, не беспокойся. – сказал Дерек уже усаживаясь в машину.

***

-- Что там случилось? Ты не в курсе? – поинтересовался он у матери, когда они ждали в коридоре полицейского участка, ибо пообещали: Дани скоро приведут.

-- Я?? – взорвалась мать. – Мне откуда знать? Это ты должен был быть в курсе. Я не понимаю какой ты старший брат? Сколько раз обещал о нем позаботиться? Хоть отдаленно представляешь, что в жизни его творится?

Она была права. Он никчемный брат. И обещаний своих тоже не выполняет. Но, как же трудно заботиться о ком-то, когда нифига не представляешь куда он идет и чего ищет. Когда кажется, будто он сам не представляет куда идет и чего ищет.

-- Он упоминал о каком-то заговоре… -- невнятно проговорил Дерек. – но это несерьезно. Это не может быть серьезно… -- теперь он казалось говорил сам с собой.

-- Не хочу слышать никаких оправданий… -- грубо прервала его мать. Но потом минуту спустя будто одумалась. – О чем?... – спросила она точно не веря собственным словам. – заговоре? Я не ослушалась? – спросила она задыхаясь. – Заговоре против кого?...

-- Не знаю … -- к своему стыду признался Дерек. – Но это правда не может быть серьезно… не бери в голову… -- он взял мать за руки, как бы успокаивая ее. Она же в ту секунду их одернула. Открыла было рот чтобы что-то сказать. Однако в конце коридора появился Дани, под руку с, ведущим его конвоиром.

Внешний вид у него был откровенно удручающим. Под левым глазом большой фингал. Сам глаз сильно окровавлен. Вблизи из под ворота футболки на шее виднелись синяки. Сама футболка деформирована, местами порвана.

-- Мама, не оставляй меня тут… они меня прикончат… -- прошептал он когда проходили рядом.

-- Кто они? – поинтересовалась мать. Так же почти шепотом… на автомате…

-- Иди, не задерживайся, -- подтолкнул его конвоир

-- Да как вы смеете?... так с мальчиком? – взорвалась мать.

-- А Вы, дамочка ждите, вас пригласят. – бросил он таким же бесцветным голосом.

Открыл следующую за ними дверь направо, протолкнул туда Дани, вошел сам и захлопнул дверь.

Десять минут, что им пришлось прождать в коридоре Дереку показались вечностью. Матери его, должно быть -- и того хуже. Ибо он каждым своим позвонком ощущал, как она мысленно вгоняет себе под ногти раскаленные иглы.Сам он за эти десять минут в уме перебрал все расклады заговоров. Не только те что могли иметь близкую к нулевому вероятность, но и те, чья вероятность явно находилась в зоне отрицательных чисел. Проблема не в Дани, и не в зоне S, где изначально не исключены какие бы там ни было расклады. Проблема в самом Дереке: он и правда ничуть не представлял, чем дышит брат.

***

Их пригласили в комнату. Это была просторная комната. Неожиданно светлая. И почему-то пахло медом и… мандаринами…

“ Честное слово ” –подумал Дерек, -- “точно на детском утреннике каком-то, а не в полицейском участке”

Однако он и представить себе не мог тот детский утренник что их ожидал.

-- В чем собственно дело? Могу я узнать? – нетерпеливо спросила мать еще только заходя в комнату. Он подумал: она не может подобрать нужной интонации – часть вопроса прозвучала крайне требовательно, в то время как второй вопрос не скрывал откровенной мольбы.

-- Все узнаете, дамочка, садитесь. Всему свое время. – заговорил второй полицейский ровно тем же бесцветным тоном, каким говорил другой, еще в коридоре. – Итак молодой человек можете рассказать нам что же привело Вас в дом профессора Бербозы, в то время когда он отсутствовал не только из дома, но и из города?

-- Хотите сказать он заявился в дом к своему профессору, когда, того не было в городе? – уточнил Дерек, потому что не понял заданного полицейским вопроса

-- Я так и говорю, –перебил его полицейский, -- только не заявился, а лучше сказать вломился.

-- Не ломился я, -- запротестовал Дани

-- Хорошо, тогда как вот это объяснить?

Полицейский нажал на пульт, на экране появилось видео: Дани стоит под дверью с чем-то прямоугольным в руках, и быстро набирает электронный код замка.

-- Так я же говорю, они сами, позвали

-- А в руках у тебя что?

--Телефон

Полицейский увеличил кадр, там и правда телефон.

-- Они сами позвали… а потом… напали… мне и пришлось прятаться…

-- Кто они? Там никого нет.

-- Зато на мне есть следы, вот смотрите, -- он поднял футболку, все тело оказалось в сыпи и порезах

-- У тебя есть доказательство? В телефоне остался звонок? Сообщение?

Дани неожиданно встал с места, побежал к матери рухнул перед ней на колени:

-- Не оставляй меня здесь… они с ними за одно… меня тут прикончат…--его голос терялся в рыданиях, он уткнул голову в колени матери – точно прикончат, я тебе говорю…

Дерек ощутил, как к горлу подкатывает ком.

-- Что здесь собственно происходит? -- Встал он с места

-- Вот и я тоже хочу знать, -- невозмутимо заявил полицейский, -- ты потом еще и машину угнал.

Он переключил кадр. Дани, садился в какую-то малогабаритную машину.

-- Да ты парень должно быть злой гений какой-то, суметь сегодня справиться с электронными замками в одиночку это надо обладать особым талантом.

-- Я же говорил тебе: ментальные команды… они все умеют! – как ни в чем не бывало, подмигнул Дани брату.

Теперь Дерек почувствовал, как у него от ярости перехватило дыхание.

-- Правда, там женщина призналась в машине ее с замками что-то не так было… но дело не в этом… ты ребенка сбил и не остановился... – сказал полицейский включая запись.

Машина и правда казалось сбила подошедшего с боку ребенка, лет десяти, не останавливаясь набрала скорость, покинула двор.

-- Что с ребенком? – спросил Дерек не дожидаясь ответа брата.

-- Вывих бедра кажется.

-- Мы все возместим, -- воскликнула мать в испуге за Дани

-- Не оставляй меня здесь. Они меня придушат… честное слово придушат… -- по щекам его катились крупные слезы. — это они… они с заговорщиками за одно… смотри…-- он показал отметины на шее. – Если хочешь видеть меня живым, не оставляй тут…-- твердил он одно и тоже.

-- Да кто тебя душил-то? – спросил полицейский устало

-- Вот как раз ты и душил. – ответил Дани смотря ему прямо в глаза.

-- Да… сукин ты сын… -- вырвалось невольно у полицейского, и он взглянул на сидящую в комнате женщину, которая от волнения никак не отреагировала – да кто тебя душил-то?? Что ты врешь все время без удержу…

И Дереку вспомнилось как еще в детстве, мать рассказывала про Дани одно, отчим утверждал другое, а он знал брата третьим… и главное никогда не мог сказать кто из них на самом деле прав.

-- Да еще без надобности, -- добавил второй полицейский, -- можете забирать свое сокровище, нам он более не нужен.

-- Как же так, -- поинтересовалась растерянная мать.

-- Мы связались с профессором Бербозой, он сказал вернется, со всем разберется сам. К нам у него претензий нет.

***

Дереку показалось на улице так же пахло мандаринами и медом. Должно быть запахи тоже умели въедаться в память, точно мысли.

-- У меня к тебе три вопроса. – проговорил он, изо всех сил стараясь сдержать разочарование. – Что весь этот спектакль означает? Какого хрена ты полез в дом к своему профессору?

-- В кабинет – поправил его Дани, пропуская все остальное мимо ушей.

-- В смысле?

-- Ты же видел, я в университет полез… не в дом…

Дерек мог поклясться: он слышал, как полицейский сказал “в дом”. Но сейчас он ощущал только свою усталость и ему было абсолютно все равно, куда Дани там полез.

-- Ну и зачем ты туда полез? И кто тебя так отделал?

Дани принял прежний вид бывалого заговорщика, посмотрел по сторонам. Дерек автоматически повторил его жест. Слева неподалеку виднелась группа из трех человек. Один что-то рассказывал интенсивно жестикулируя, остальные так же интенсивно смеялись. Справа: двоя молча курили.

-- Не сейчас же? Дома, тебе говорю, дома поговорим. – произнес Дани тихо, почти шепотом.

“Мне и в голову не пришло предложить ему открыть машину, его этими… ментальными… как он называет… фокусами” – подумал Дерек. -- “И правда непонятно: не верю я ему оттого, что не слышу, или не слышу оттого что не верю? Так или иначе, но круг этот порочный нужно где-либо прервать. Так дальше продолжаться не может. ”

***

Когда в поле зрения появилось его здание в полный рост, Дерек почувствовал нечто на подобие того, будто его самого переключили с одного режима существования, на дугой. Такое переключение подспудно меняло все: логику восприятия, ожидания, темперамент, и даже лексику. И все на подсознательном уровне.

“Как знать, может так и правда легче будет понять: чего же хочет Дани?” – с легкостью балерины скользнула мысль-эмоция на задворках подсознания.

Однако Дани будто услышал эту мысль, потому как тут же воскликнул:

-- Ух ты-ы, птица, -- как ни в чем не бывало указал он на объявление, что висело у входной двери в их здание, -- чем-то напоминает моего орла, правда ведь? – усмехнулся он весело мигая брату.

-- Ага, ты посмотри что там написано: может кто-то птицы этой не досчитался, или наоборот… того хуже… нашел…-- не удержался-таки от сарказма Дерек.

-- Типун тебе на язык. – одернул его тут же Дани

-- Не-ет, это не про птицу. Тут про птиц. -- с готовностью пояснила пожилая соседка.-- Объявление от муниципалитета, просят на ночь запирать окна. Не то птица говорят какая-то неуправляемая пошла, вламывается в дом… и нападает на хозяев…

-- Да что там птица-то, это все они, ночами там экспериментируют… какое-то тайное у них оружие появилось… говорят и человека сума свести умеет… вот и требуют, чтобы окна закрывали, и ничего не замечали – поворчал рядом какой-то старый дед

-- Точно –точно, -- прямо на глазах у удивленного брата встал тут же в позу Дани, -- ради опытов своих ни человека не жаль, ни птицы! – он так активно махал руками, что Дерек на минуту даже растерялся.

-- Ты же во все это не веришь? – спросил он уже сам не зная во что верить по поводу брата.

-- А ты поди угадай: во что верю, и во что -- нет! – бросил тот не без вызова.

-- Зачем же тогда народ баламутить?

-- Так ведь весело же! – пожал плечами Дани

Тогда брат буквально взял его за шкирку и подбросил в подъезд.

“И чем тогда культура-S отличается от культуры-Z?” – Спрашивал сам себя Дерек.

“А тем, что в первой болтают без умолку лишь бы ни во что не верить, а во второй иногда готовы убить, единственное чтобы поверить” – все так же неожиданно внутренне ответил ему голос Билла

“Боюсь уж и спрашивать, которое из этих двух проявлений хуже?…” – Спросил Дерек.

Ответа так и не последовало.

***

Вернувшись домой, он покопался в прошлом. Достал конспекты, сканированные книги в электронном виде – все что осталось в память занятий с Биллом. Да, мать права, сто тысяч раз -- права. Более того: у него есть кое-какие ключи, и знания… и даже если сейчас он их открыто и не использует… даже если ощутимого прорыва в его жизни и не произошло, знания эти нельзя скрывать от брата. Точно так же как когда-то с ним щедро поделился Билли, сегодня и он должен поделиться ими с Дани. И еще… кто знает? Может если они начнут совместно заниматься, тогда он сумеет почувствовать, чего именно ищет брат. Возможно они сблизятся. Реально сблизятся, не по протоколу…

Когда он вернулся на кухню, видимо, вид у него был особо глупый, ибо первое, что спросил Дани было:

-- Что означает эта глупая улыбка?

-- Держи, -- Дерек сделал над собой усилие, чтобы голос звучал по возможности безразлично.

-- И что это?

-- Думаю то, что ты искал у своего профессора. – Дерек все еще старался звучать отстраненно. – И еще: в лесу, есть развалины старого храма, если хочешь можем там помедитировать. Потому что мне тоже медитации не помешают.

-- Не представляю, что ты там себе навообразил, -- бросил Дани тоном, отдающим арктическим холодом, -- но искал я у профессора списки.

-- Списки? – переспросил брат удивленно. – Списки чего?

-- Не чего, а кого. Рекомендованных студентов.

-- Каких-таких студентов?

-- Тех, что подают особые надежды, полагаю… эти гниды примчали, не дали мне взглянуть… но все равно думаю я там тоже числюсь…должен числиться… должен, слышишь! – Теперь Дани так сильно горячился, что ударил кулаком по столу. Дерек от неожиданности вскочил. – Потому что орел мой, моя красава… он дорогого стоит… им он нужен…-- еще один удар: кулаком по столу. – И они знают теперь, что он у меня.

-- И кому он их рекомендует? Студентов этих… профессор твой… -- поинтересовался Дерек осторожно

-- Кому-кому… -- передразнил его брат, -- известное дело – спец. службам.

-- У нас нету спец. служб. – Возразил Дерек устало.

-- А я тебе говорил: они будут. Очень скоро будут. … и даже если бы были уже сейчас… откуда бы ты знал? Потому что если они будут известны каждому продажному типу… подобно тебе протирающему штаны у сайнеров… нахрена они тогда секретные?

Дерек промолчал.

-- Может скажешь и войны не будет? Большой такой заварушки… на все общечеловеческие… владения… -- Дани смотрел брату прямо в глаза.

-- А оружия откуда достанете? Чтобы воевать-то? – поинтересовался Дерек.

-- Оружия?? Ха. Ха. Сплитеры вовсю уже производят его на своих гигантах. А что касается нас… сам видишь… -- закончил он таинственно.

-- И что же я вижу -- сам? Ничего кроме тайных обществ и орлов с антеннами, пока не вижу. – бросил Дерек иронично.

-- А что думаешь этого не достаточно? – спросил Дани с вызовом, не без гордости, видимо не уловив иронии брата.

-- А знаешь, что в верхних подпланах ментального плана, и вовсе нет формы. – Дерек решил, подойти к разговору с другой стороны.

-- И что?

-- А то что слова тут не покатят, единственной командой является импульс… импульс осознанного намерения... и чтобы он туда пробрался, нужно чтобы воля умела прорываться на высокочастотные планы. – объяснил Дерек.

Дани послушал с минуту даже напрягая внимание, потом фыркнул:

-- Любишь ты все усложнять. – выдохнул он презрительно, а потом откусил половину своего сэндвича с бифштексом и горчицей, запивая ее колой.

-- А знаешь, может ты и прав… сам не понимаю, чего это я все усложняю-то?… -- ответил ему Дерек. Потом сделал себе такой же сэндвич. Налил колы. И забрал все это с собою в комнату, куда пошел прятать поглубже конспекты и книги, что все еще держал в руках.

Глава 9 Увлекательные игры культуры зет: мир ортодоксов, ренегатов и богостроителей

"...Ты гордишься своими избранниками,

Но у тебя лишь избранники, а мы успокоим всех..."

--Иван Карамазов -- "Великий Инквизитор"

Тут наверное нужно отметить ряд странностей, что выделяли культуру зет. Во первых, оттого что в ней все структурировалось с головокружительной быстротой, отнюдь не удивительно, что города здесь сильно варьировали. Причем вариации касались всего: уровня жизни, диалекта речи, внутренней веры и наружного культа. Не оставляли они стороной и философию отношений с внешним миром. Более того, возможно именно в отношениях этих и крылся истинный корень этих вариаций. Ибо в точности подобно Техно Центру Симмонса истинно верующих в культуре зет можно было разделить на три подгруппы: ортодоксы, ренегаты, богостроители. -- По крайней мере ортодоксы и богостроители к двадцать четвертому веку выделялись явно. -- Первые выступали за “своего рода симбиоз” между культурой зет и “остальным человечеством”. Вторые жe -- строили своего бога и к внешнему человечеству относились в той или иной степени нейтрально. Однако иногда страх: превратиться из богостроителей в ортодоксов, заставлял города двигаться в противоположном направлении. И они тогда нередко срывались… Так появлялись первые группы ренегатов… Но появлялись они отнюдь не мирно, ибо внутренняя трансформация философии вызывала волны протеста… борьбу за власть… революции… а в некоторых случаях, внутренние противоречия становились столь непримиримыми, что неизбежно мутировала в изнурительную долгую гражданскую войну. И это удивляло, ибо выходило так, что самый рациональный из человеческих архетипов вызывал к жизни самую непонятную войну.

Так или иначе, но объединяло все эти группы общая вера в определенность… детерминированность событий до тысячных дробей… служение этой определенности как высшей цели… иногда даже всерьез намереваясь под корень изничтожить инакомыслящих: инаковерующих…

Интересно так же отметить отношения, которые культура Z строила с внешним миром. В первую очередь с культурой W. Ибо подразумевали отношения эти симбиоз, но строились на эффекте масштаба. О, чисто внешне они соответствовали всем логикам взаимодействия при абсолютных и относительных преимуществах. Однако все дело касалось динамики. Потому как имея всякого рода фобии перед большими размерами, культура W – как истинный храм науки – продавала свои ново-открытия партнерам в города зоны Z. Ибо то что культура Z умела лучше всего – это структурировать и… обеспечивать эффект масштаба. А значит: притворять в жизнь, применять научные открытия – производить в массовом порядке. – Чтобы расставить все точки над ё нужно отметить, что так распорядилась не экономика и не политика, так легли базовые архетипы: а значит так распорядилась Вселенная… -- Однако что-то не складывалось в этих отношениях в разрезе динамики. Потому как с течением времени эффективность масштабов росла в геометрической прогрессии: ибо такова неизбежная специфика эффекта масштаба – чем больше масштабы, тем быстрее растет эффект. В то время как научные открытия росли в большей степени линейно. И уже это одно, казалось, угрожало подомнут под себя всю торговлю… весь симбиоз… всю веру… все архетипы…

Конечно же пытливый читатель спросит меня, что же они там все дураками ходили в знаниях динамики? … в храме науки? … в двадцать четвертом веке? … -- и будет прав. Потому что головоломкой им являлся не сам эффект масштаба или торговля… а двойной режим “гравитации”, что действовал в зоне Z. Ибо согласно глубокой вере -- подтвержденной вековым опытом собственной истории и великой Эволюционной Теорией Дарвина – тут верили: всякий симбиоз, и тем более всякая торговля негласно создают эффект сообщающихся сосудов, а значит никакой “ двойной гравитации” в двух открытых к общению зонах быть не может. Хотя бы по той простой причине, что любое прямое взаимодействие с "периферией" увеличивало тут относительную массу"периферии", что должно было в итоге заставить пересмотреть центростремительную и центробежную силу всей системы. По крайней мере согласно известным тогда законам механики. Или нет?

Однако в зоне Z казалось действовал двойной режим “гравитации”. Во внешних отношениях он будто бы идеально приспосабливался к партнерам, в то время как во внутренних -- оставался застывшим в своей неизменности. (Возможно объяснялось это законами не механики а психологии: ибо архетип интеллекта -- "самый коллективный" из всех архетипов, и "центр тяжести" в нем действует по другому.) [1] Создавалось впечатление, что два разных режима гравитации вызывали к жизни два разных потока времени: внутренний – крайне медленный, и внешний –подчас умеющий своей быстротечностью опережать время в зоне W. А впрочем может именно поэтому культура эта внешне так идеально и приспосабливалась к партнерам, оттого что внутренне оставалась неизменной? – И срывалась именно там, где механизм “двойной гравитации” оказывался по каким-то причинам подорванным. -- Так или иначе, но тайной механизма этого двойного режима не владели тогда ни в культуре W ни в культуре S. Так что Дерек сам себя не раз ловил на мысли, что вся эта кажущаяся идиллия Вечного Мира есть ни что иное, как одна внешняя мишура, и что он наверняка мало удивится если весь этот невидимый конфликт сильных внутренних давлений разрешится-таки войной.

“Парадоксально,” – думал он иногда, -- “порой стремление культуры зет к крайней степени определенности, кажется в культуре W компенсируется ничем иным, как превращением науки в сплошное поле безусловных вероятностей… Ибо чем маниакальнее культура зет стремится к определенности, тем разнузданнее и безусловнее становится то поле безусловных вероятностей, что определяет науку… а значит и философию жизни в культуре W …” Нужно сказать, что со стороны и вправду, выглядело так, будто чем сильнее в общечеловеческом государстве звучал голос культуры зет, тем быстрее бежала наука, укрыться от произвола детерминизма в бескрайний пробабилизм. [2]

Однако, положа руку на сердце, Дерека в те дни в первую очередь интересовала роль его родной Бравии -- или всей культуры S? -- во всем этом сложном динамическом раскладе отношений, зовущемся Единой Общечеловеческой Республикой. И тут он правда не мог с собой ничего поделать. Ибо чем сильнее отгонял эту мысль, тем навязчивее сравнивал свою культуру с планетой Гиперион. -- Спроектированная, крепостью искусства… обителью поэтов… для внешнего мира она становилась ничем иным, как храмом ненужной боли… источником непонятной жестокости… И чем не ирония? ибо как бы не кривили лицо при упоминании этой странной “религии”, тут в Бравии, или там – в зоне W -- одно знали точно: без участия культуры S, этой динамической дилеммы не решить. Более того: чем сильнее завязывался гордиев узел между “гегемонией” и “техно-центром”, тем решительнее, казалось, зависели мир и благосостояние… если не сказать выживание… общечеловеческого государства именно от союза культуры W и культуры S.

Сам Дерек, при подобной мысли, нередко ощущал себя ничем иным, как паломником… к той странной… никому непонятной силе… Хотя если честно не знал не только пути, но и самой цели паломничества… “По крайней мере та разношерстность, что присутствует в вере и быту культуры S, вполне себе способна покрыть вариации той странной группы “представителей”, что сделались паломниками, благодаря прозорливой прихоти автора …” – говорил он себе тогда со странной улыбкой, стараясь разбудить в себе ироничный настрой. -- В конце концов, цивилизация "бродяг" и та из всех миров Гегемонии искренне заинтересовалась только миром Гипериона. [3] Чем ни повод для улыбки?

***

Во второй раз они с Корой встретились так же неожиданно как и в первый. И на том же мосту. Впрочем, все вышло, как она и обещала.

Дерек замедлил ход машины, стараясь взглянуть: что там с правым передним колесом.

Она постучалась в дверь. Он остановился.

-- Ну и как ты это делаешь? – поинтересовался он старательно скрывая улыбку, которая скорее выражала радость, нежели вежливое приветствие.

-- Подбрасываю тебе камни под колеса, балда, -- она весело рассмеялась, и ему показалось что хрустальный звон ее колокольчиков щедро оросил серебром своих капель атмосферу над всем Джан – Пуром.

-- А что если бы я сегодня тут не проехал?

-- Тогда пропустил бы увлекательную экскурсию в Джан-Пур. – пояснила она усаживаясь в машину.

-- Прямо-таки увлекательную? – переспросил он недоверчиво, все еще стараясь скрыть улыбку.

-- Увле-ка-тель-ней-шую!! – я бы сказала.

-- В каком смысле: экскурсию в Джан-Пур? – вдруг спросил он как бы возвращаясь на землю и пытаясь трезво оценить ситуацию.

-- В прямом. Ты же хочешь узнать культуру зет поближе. Побывать в Джан-Пуре с таким гидом, как я? Хочешь, я вижу… вон как глаза загорелись… -- она смотрела ему прямо в лицо. – ведь сам понимаешь без такого гида как я … знающего культуру изнутри … вся твоя прогулка по городу… если ты даже и рискнешь… окажется не больше, чем туристическим походом… Ты же можешь отпроситься на работе… – спросила она, или вернее: заявила вдруг, -- можешь… ты сам говорил в прошлый раз…

Она говорила прямо и без обиняков и Дереку это нравилось. Он и не почувствовал, как руки сами дотянулись до телефона, набрали номер офиса. – “Она уже вьет из меня веревки” – улыбнулся он и шутке и мыли. Однако, на этот раз, дело было не в ней. Ему и правда бесконечно интересна культура, о которой он слышал с детства, не имея возможности узнать поближе. И конечно же она права, без ее помощи все в лучшем случае выльется в простой турпоход.

-- А как ты сюда попадаешь? В смысле на мост этот. – поинтересовался он, еще раз возвращаясь на грешную землю. (Вообще весь тот день у него было странное ощущение будто он выпадает из реальности, а потом обрывками возвращается на землю. Хотя что касалось самого Джан-Пура там, как раз все ощущалось иначе.)

-- Вот если проедешь метров сто, там слева будет небольшое ответвление, аварийная стоянка для экстренных случаев… можно там оставить машину, на лифте спуститься в город… вернешься, заберешь машину…

-- А что к лифту этому доступ из города свободен? – поинтересовался он, хоть и сам не понял зачем.

-- Жетоны продаются только в зонах S и W, но разве это преграда истинному желанию? – рассмеялась она в ответ.

-- Машину-то зачем тут оставлять? Разве нельзя туда на машине?... Или дело в гос номере?..

-- Можно и на машине. – ответила она с минуту подумав. – Так может даже лучше.

-- А что там с детьми? – спросил он как бы вспомнив о них уже по дороге. – Помогли? Эпидемию одолели?

-- Несовсем. – ответила она коротко. – Там, в городе и увидишь.

***

По дороге она попросила завернуть в офис, где раздавали соц. помощь. Зашла в продуктовый магазин и предложила сначала заехать к мистеру Сердо. Который в результате оказался одиноким стариком.

От него пахло луком и табаком. И Дерек не знал какой из этих запахов, по замыслу, должен был перекрыть другой.

Дом у него выглядел просторным и ухоженным. По крайней мере снаружи. Просторный подвал. Первый этаж в три или четыре комнаты (если судить по окнам). Мансарда. Свежая побелка стен и зеленная краска покрывающая крышу, так и бросались в глаза.

“Соседи помогли перекрасить” – как потом объяснила Кора.

-- Здравствуй моя девочка. Свет моих очей. – ответил старик на ее приветствие.

Глаза у него к слову сказать, не то чтобы светились, а только теплились. Как теплятся угли заброшенные после жаркого костра, оставшегося от пикника, в кругу поросшего мхом камня.

Кора быстро и деловито вошла к нему в дом, через пару минут вышла уже без провизии.

-- Вижу у тебя там лук есть и картофель.

-- Все есть девочка. Не беспокойся. Дети вчера приходили, насобирали.

“За урожаем, ухаживает он сам, но копать и откапывать помогают соседи” – пояснила позже Кора.

И Дерек подумал: он ведь ни разу еще не встречал работающего на земле крестьянина. Конечно же неоднократно бывал он на фермах где-то на территориях бывшей Франции или Бельгии… или Швейцарии. Видел виноградники и винодельни. Или ему там показывали, как готовят сыр. По фирменному рецепту. Пережившему мировые войны, и две волны великих изменений последних столетий… Он так же проезжая встречал бездонные поля пшеницы, кукурузы и даже риса… побывал на плантациях, где выращивали кофе… но там все машины… а так, чтобы смотреть, как человек нагнувшись работает на собственной земле, выращивает себе еду на день насущный… такого он еще ни разу не встречал

-- Как ты дед Сердо? Может нуждаешься в чем-то конкретном? – поинтересовалась Кора.

-- Да нет детка спасибо, все есть. Спасибо, что зашла… не забываешь старика…

-- Разве тебя забудешь?... – рассмеялась она своими веселыми колокольчиками, заливавшими все вокруг серебром.

-- Подожди меня, я сейчас… -- минут через десять он вернулся и попросил Дерека “вон с того дерева” нарвать апельсинов, а с другого – яблок.

-- Карманы красивой девушки всегда должны быть полны апельсинов и яблок. Вот как говорили во времена моей молодости. – объяснил он, и Дерек невольно задумался: “интересно какому поколению время это соответствовало”

А потом, когда уже уходили, он вдруг взял Кору за руку.

-- Подожди девочка, -- попросил он неожиданно, -- скажи о моих парнях нет новостей?

-- Нет, -- покачала Кора головой.

-- Ни об одном из них? – он тихо смотрел ей в глаза.

-- Ни об одном. – ответила она так же тихо.

-- Хорошо… иди… и да хранит тебя Мать-Земля…

Ушли они пешком, ибо Кора предложила оставить машину у старика.

-- А что там с его сыновьями? – спросил Дерек уже по дороге.

-- Забрали во время смуты.

-- В смысле арестовали?... Или в плен?...

-- Он так полагает… -- ответила Кора уклончиво

-- А ты как полагаешь? – спросил он в лоб

-- А я знаю, что было это еще во времена сопротивления Великому Отцу Даду.

-- Так с тех пор лет … одиннадцать прошло!? – посчитал пораженный Дерек на пальцах.

-- Прошло…

-- То есть если и реально без новостей: выходит, они мертвы…

-- Выходит.

-- А зачем тогда лгать?

-- А кто ему правду-то скажет?...

Потрясенный Дерек с трудом перевел дыхание.

-- Думаете он сам не догадывается? – спросил он наконец.

-- Значит это игра такая… -- ответила она без тени уклончивости.

-- И много тут таких игр? – поинтересовался он, стараясь отогнать эмоции, и по возможности объективно сравнить ситуацию с родной ему Бравией.

-- Не знаю,-- ответила она честно, -- тебе придется решать самому.

-- А сколько у него было сыновей? У старика этого?

-- Трое.

Остаток пути они молчали.

***

Направлялись они в больницу. Местный филиал. Или нечто в этом смысле. Дерек так и не понял, что эта больница из себя представляла. Кора лаконично ответила: “там поймешь”.

Но если честно, сейчас ему было абсолютно все равно, что же есть такое эта таинственная лечебница. Ибо сейчас он неспешно погружался в осаждающую со всех сторон реальность. Медленно… и не без удовольствия -- нужно заметить.

Окружающая его действительность оказалось столь интенсивной, что создавалось навязчивое впечатление, будто картинам, звукам и даже запахам, прежде чем попасть в мыслительный процессор организма, потребуется прорываться сквозь густую толщу земель с нависшими над ними туманами.

Вокруг зияющие тягучей покинутостью полуразрушенные дома хвалились впадинами пустых оконных глазниц… распахнутые настежь двери демонстрировали беззубую пасть проросших крапивой лестничных клеток, имеющих одно-единственное направление -- в никуда. Взорванные машины, превратившиеся в консервные банки металлолома, густо заросли бурьяном… и теперь из всех щелей доносилось стрекотание сверчков, кузнечиков и цикад… Пахло дымом и гарью. И Дереку это нравилось. Ох как нравилось. Как оказалось он – привыкший, что обувные магазины распространяют вокруг запах свежей кожи интенсивнее, чем все обувные фабрики двадцатого века вместе взятые; а цветочные бутики благоухают сильнее, чем все луга планеты – еще не знал запаха гари… и истинного духа пожара. О, он встречал: и лагери мигрантов, и безумные поножовщины, и голод и болезни, и бессилие… но, теперь оказалось, он никогда не знал войны… ибо глупые аттракционы, капсулы, фантопликаторы, голографические плейеры и проекторы—все это ни в счет.

Правда: он встречал много разных выражений глаз – в основном сорок тысяч оттенков неверия и скуки -- но только не знал как выглядит отчаяние… смирение… ожидание, и… жажда… мести… и все это вместе взятое твердило одну единственную истину: “все что ты раньше встречал – лишь иллюзия и обман, ибо вот она – настоящая жизнь ”.

Справедливости ради нужно сказать, что здравый смысл в нем отнюдь не отмалчивался, ибо не собирался смиренно выносить всю эту льющуюся на голову чушь… десять тысяч разной чуши одновременно… здравый смысл твердил, что вот это вот -- ни есть настоящая война, а лишь только отзвуки. Что настоящая война – это месиво, кровь, головокружение, тошнота.

Но все тщетно… как он теперь понимал их… и Хемингуэя… и Экзюпери… и Оруэлла… и всех-всех, добровольно ушедших на чужую войну, чтоб по-настоящему ощутить себя… мужчиной…

“Убьешь человека не сможешь после этого жить.” – точно перчатку, бросал ему в лицо здравый смысл, самый веский из всей своей сотни веских аргументов -- “Никогда не выберешься из астрального плана. Ибо привлечешь к себе всю вонь. Всех паразитов… всех шакалов… всю мошкару… Вспомни Достоевского… вспомни психологов, утверждающих, как солдаты возвращаясь с войны сходили с ума… и даже если будешь очень-очень сильным, все что сумеешь это повелевать всей швалью в астральном плане… выше уже не вырваться… ибо Раскольников не врал… и Смердяков не врал… убить живого человека – ой как нелегко…” – предупреждал рассудок.

“А я не стану убивать” – виляло хвостом, предлагая всякого рода компромиссы, подсознание.

“Врешь! Не сумеешь. Потому как придется… ” – твердил свое рассудок.

И только дыхание знало, как весь этот диалог напрасен. Ибо механизм уже был запущен. Пусковая кнопка аттракциона – включена. Все девственные в своей непорочной чистоте инстинкты – активированы… Теперь все мужское начало в нем говорило только на языке инстинктов. И жизнь, которую он проживал… у себя… там – в других культурах, – казалась лишь бледным отголоском. Так после того, как долго наблюдаешь за сильным огнем, кажется будто весь остальной мир утопает в сумерках… и холоде… ибо глаза теряют свою чувствительность…

Больница оказалась двойным подпольем. Потому как в переднем отделе лечили детей зараженных болезнью, которой официально не существовало. Черный же ход -- вел в отделение, где лежали раненые, что официально считались или мертвыми или пропавшими без вести. А лечили всех андроиды: списанные в центральной больнице Джан-Пура. И единственные, кто оказались тем, кем казались – это сестры милосердия: женщины добровольно ходившие за больными, приезжая сюда из всех дальних углов Джан-Пура.

Лекарства, которые Кора привезла из Шан-Сула, в своих оптимальных комбинациях, помогали только в три-четверти случаев. Фатальность заболевания упала на восемьдесят процентов, однако оно все еще принимало острые формы. Но главное, никто не мог точно сказать: что же заболевание это из себя представляло. Результаты обследований той единственной девочки, которые Кора показала в Шан-Суле были идентифицированы как отравление и острая аутоиммунная реакция. О том, что речь идет об эпидемии, и что зараженных детей на самом деле намного больше, чем одна та девочка, Кора разумеется промолчала. Ибо вырвись вся эта информация за стены Джан-Пура – это бы нарушило все этические нормы круговой поруки установленной в городе. А слыть предателем никто не хотел. И меньше всех искала для себя этого ярлыка, сама Кора.

Стоило войти в парадную дверь, как к ним подошла женщина в одежде сестры милосердия. Она низко поклонилась. Поблагодарила Дерека.

-- Теперь мы Ваши должники: я, муж и дети. Если только понадобится помощь, дайте знать. – произнесла она очень вежливо, по возможности строго сохраняя дистанцию.

-- Что это значит? – обратился Дерек к Коре.

-- Их младшая дочь дней десять не выкарабкивалась из горячки, а потом с помощью привезенных мною лекарств поправилась за неделю.

-- И?? – Дерек все еще вопросительно смотрел на спутницу.

-- Я всем сказала, что это ты меня отвез в Шан-Сул. – призналась девушка.

-- Зачем?

-- Сам догадаешься. – ответила она коротко.

Что касалось детей, они тут все показались Дереку довольно оживленными, так что ему с трудом верилось, что заболевание на самом деле могло оказаться фатальным. Тем не менее основная помощь Шан-Сула оказалась именно в том, что обратилась там Кора к врачам. Тут же, потому что заболевание это определили, как нечто рутинное, сами врачи не имели право лечить детей: только андроиды, и только согласно заложенной в них информации. Однако информация в них закладывалась согласно знаниям, в которых заболевание это отдельной болезнью не считалось. А андроиды представляли собой модели столь экономные, что обновлять соответственные знания согласно анализам и вновь обнаруженным синдромам не умели. Правда уже в другой части этой странной больницы Дереку объяснили, что экономия – только часть вопроса: андроиды запрограммированы так, чтобы суметь держать под контролем информацию о новых заболеваниях.

“Информация -- власть” – сказали ему многозначительно, и он невольно задумался о том насколько удачный исход всей этой борьбы реально поменяет систему. Ибо одна только эта фраза говорила о том, что по обе стороны борьбы люди разделяли одни и те же принципы. А значит любой исход, для него -- только фонетика.

В той части, где лежали раненные бойцы… или вернее борцы… -- а лежали все в одной общей комнате -- в глаза сразу же бросалась разношёрстность ран: от колото-резаных до тяжелых ожогов. Однако, что объединяло всех этих мужчин -- это блеск в глазах, решительность, и желание поскорее выздороветь чтобы вернуться на поле боя.

-- Думаете власти не знают, что они тут у вас прячутся? – спросил Дерек имея ввиду раненых, когда они оттуда вышли.

-- Думаем им так легче сохранить лицо. Лишние жертвы им ни к чему. Они это понимают. – ответила Кора. Потом с улыбкой добавила:-- двойная бухгалтерия иногда может оказаться наилучшей дипломатией.

Он промолчал. Ибо чувствовал, как окончательно во всем этом запутался. Потому как, когда врал Дани, его это всегда бесило. А тут?... Тут он чувствовал, как эта засушливая страна обволакивала его заболоченной землей игры… с нежными вкраплениями островков обмана… являющегося единственной твердой почвой под ногами… Еще никогда он не ощущал так явно дихотомий… Ибо, с одной стороны, материальный мир тут казался намного материальнее, чем в других культурах. С другой же – никогда раньше то, что представало перед глазами, так часто не оказывалось на проверку чем-то иным…

Из всей этой хитрой математики ему ясно было одно: он вполне реально ощутил, как тушуется перед парнями… там… в больнице… от одной только мысли, что они воевали, а он – нет…

“им уже никогда ничего не добиться, смена власти – вот единственная доступная им цель. Или смерть… другого развития как такого уже не будет” – утверждали опыт и ошалевший от собственного бессилия рассудок

“Я знаю” – как ни в чем не бывало, отвечало занимающее теперь уже твердые позиции подсознание.

“Только не говори, что именно это и вызывает у тебя уважение…” – не унимался рассудок.

“Я вообще ничего не говорю” – отмахивалось, как от назойливой мухи, подсознание.

-- Белые зрачки.

Красные тени.

Кони

поросшие зеленью,

кони

в мертвом загоне.

И корни

проросшие над землей,

обвившие плечи и белые лица…

Неожиданно послышался чей-то монотонный голос. Он раздался то ли прерывая содержательный спор, шаром пинг-понга, перекатывающийся между сознанием и подсознанием Дерека; то ли становясь еще одним аргументом… в пользу сознания, разумеется.

Дерек обернулся – никого. Он потеряно вертел головой пока не заметил на втором этаже одного из безглазых домов с беззубой лестничной клеткой, сидящую на веранде женщину, казалось бы смотрящую на улицу, при этом увлеченно расчесывающую свои длинные волосы.

-- Вчера ночью убили моего сына – завопила она сильнее, возможно оттого что заметила внимание незнакомца:

-- …И в песках развели огонь.

Я распустила волосы

и смотрела в глаза.

Я долго смотрела в глаза,

чтобы увидеть моего сына,

но его там не было.

Там была только земля.

Лишь сырая земля и кусочек квадратного неба.

Стань я грозой…

Дерек обратил свое внимание на идущую рядом Кору.

-- Оставь, -- бросила она, заметив его вопросительный взгляд

-- В смысле оставь?

-- Видишь же: она безумна. Да не переживай ты так, -- он услышал колокольчики ее смеха, -- у нее никогда не было сына.

-- …у меня появится голос, чтобы скорбеть,

и огненное сердце.

Будь я грозой.

Сыночек мой

Он был утренней росой

И радугой нежной после дождя.

Стань я землей

я бы приняла его обратно в чрево

матери-

тот комочек, что родила война.

И черви не посмели бы нажраться его глазами,

и тени бы его не пугали… -- уже вопила, заметившая недостающее внимание, женщина, ибо теперь Дерек остановился, и не скрывая любопытства смотрел и слушал ее : точно актрису на сцене.

-- … Он пустил бы корни,

он окутал бы землю и небо ветвями…

я стану землей.

Мертвые глаза

на живой ладони…

-- Идем, -- нетерпеливо одернула его Кора, и потому что он не сдвинулся с места добавила: -- не можешь же ты так открыто наслаждаться ее безумием?

-- Почему же нет? – искренне удивился Дерек. – Это же игра? Чем она хуже других ваших игр?... Если тоже искусства ради. -- добавил он заметив недоумевающий взгляд спутницы.

-- Иногда я правда теряюсь в твоем чувстве юмора. – бросила Кора и решительно потянула его за рукав.

--… Слеза

застывшая в бутоне.

Зубы

грызущие мыло.

И свернутая в обруч спина.

Я стану землей.

Вчера ночью убили

моего сына… -- вопила им вслед безумная незнакомка.

-- Удивительно, что ее не забирает полиция. – произнес наконец потрясенный Дерек. Ибо даже после слов Коры, его не оставляло чувство, что именно эти непрошенные стихи и выражают тут “поэзию жизни”. – Ах да, все время забываю, -- он нарочито артистично ударил себе кулаком по лбу, -- у вас же официально нет войны, а значит и вопль этой несчастной женщины заведомое безумие.

---

[1] Более того, видимо Ж.Ж. Руссо факт этот был известен уже в ''доисторические времена'', ибо как иначе объяснить отличия его ''общественного контракта'', от ''контракта'' того же Дж. Локка?

[2] Впрочем читателю, чтобы вообразить себе этот "крайний пробабилизм", отнюдь нет необходимости ждать XXIV-ого века. Ибо в том, что представляла из себя культура Запада, несколькими столетиями ранее, один из его выдающихся писателей, во всей красе, описал картину эту уже XX-ом веке. Так что читателю тут достаточно вспомнить рассказ "И Грянет Гром" Р. Брэтбери.

[3] Сама цивилизация бродяг у Симмонса (сознательно или нет) скорее всего появлением своим обязана вдохновению культурой Хиппи. Или нет?

Глава 10 Определенность как власть интеллекта

***

Дерек ходил и смотрел под ноги. Он пытался вообразить сколько слоев настоящей истории таила в себе пыль, покрывающая тропинку. Примечательно, что в культурах, к которым он привык, казалось только удобства и быт менялись день ото дня. Но важно не это: перемены набегали одна на другую как волны, каждый раз растворяя под собой нижние слои, не оставляя вне себя полуразрушенных останков. Руины храма – это единственная связь с настоящей историей, которую он мог ощутить у себя в городе. Тут же все выглядело иначе – каждый куст… каждый двор… зиял останками, выставленными напоказ… точно боевыми орденами…

И даже если ты только проходил мимо, уже возникало ощущение будто ты сам создаешь историю. Его не покидало чувство причастности к чему то масштабному… причастности к масштабам, которых он ранее не знал… Во истину архетип интеллекта, как никто иной, владел секретом иллюзии масштаба…

“Все что меняется в результате – есть только фонетика, суть остается неизменной… и на самом деле Джан-Пур, бегая в замкнутом круге, как белка в колесе все сильнее отстает от соседей…” -- неустанно твердил распаленный рассудок -- “развивайся тут все по спирали, все равно изменения будут иметь лишь местное значение. Именно те нововведения к которым ты привыкаешь так быстро, что их и не замечаешь: в итоге и меняют мир” – теребил он его каждую секунду, не давая покоя. Ибо сам Дерек вогнанный в жесткую дихотомию, ощущая ее до самых кишок, боялся отключать рассудок – последний приют его державшейся из последней силы личности. Вырвутся наружу инстинкты – он станет частью толпы. Как же хотелось ему стать этой самой частью толпы. Точно блуждающей одиноко сироте, не только никогда не знавшей близких и родных, но и не ведающей линий поиска собственной воли.

“Война –это путь обмана”[1] – повторял Дерек сам себе снова и снова, чтобы проснуться.

“Пусть так” – отвечали все пробудившиеся в нем инстинкты -- “все равно доселе не приходилось встречать нечто более интересное и истинное, чем эта война.”

-- Скажи, что тут интересно. – проговорила Кора, пытаясь пробиться через интенсивный поток его внутреннего диалога.

Он не успел ответить.

-- Скажи, что тут интереснее, чем ты ожидал -- повторила она шутливо толкая плечом его в плечо.

-- Я ожидал встретить тут нечто иное, -- признался он задумчиво.

-- Какое-такое иное?

-- Кажется город этот быстро меняет людей. – ответил он, уходя в собственную задумчивость.

-- Это хорошо?

Он остановился. Взглянул ей в глаза. Большие и искрящиеся, карие: они показались ему далекими звездами. Темные кудри развевались на ветру. Лицо раскраснелось от прохладного встречного ветра. Но гордая осанка ему на миг почудилась едва ли не царственной.

-- Не уверен, что мне нравятся инстинкты, которые культура эта во мне пробуждает. – произнес он наконец.

-- О, это хорошо. – рассмеялась она весело.

-- Не вижу ничего хорошего. – отрезал он чуть ли не обижено.

-- Плохо подавлять часть себя только потому, что боишься выпускать наружу, дабы не остаться под обломками собственных страстей. Нужно уметь выпускать и контролировать.

-- Выпускать и контролировать? – Дерек не поверил собственным ушам. – Ты этому тут научилась? – спросил он более недоверчиво нежели с иронией.

-- Я это всегда знала. – ответила она серьезно.

-- Может расскажешь, как?

-- Расскажу.

Она побежала к гребню на склоне скалы, на котором они стояли. Оттуда открывался вид на лежащую внизу равнину.

-- Финн, -- окликнула Кора парня пасущего внизу лошадей, -- одолжишь нам пару кобыл?

-- Одолжу. – ответил тот серьезно

Она неожиданно подошла, взяла Дерека за руку:

-- А теперь посмотрим, кто первым туда доберется. – С этими же словами побежала вниз.

Дерек, только подспудно понял, что происходит, и бросился со всех ног бежать за ней. Пускай -- мелочь, но проигрывать, инстинктивно не хотелось.

-- На лошади-то скакать умеешь? – спросила она с вызовом, не скрывая улыбки.

-- На ипподроме и с седлом… -- ответил Дерек честно, -- но полагаю это не одно и тоже.

-- Залезай на лошадь, там станет видно. И знаешь, что? С этого момента ты решаешь куда мы скачем.

-- О-о, -- протянул он чуть потеряно, одновременно польщенно, -- тогда вон туда – указал Дерек в направлении бегущего вниз ущелья. – Всегда мечтал проверить, говорят глубоко в колодце или даже ущелье можно увидеть звезды… пойдем разыщем Сириус…-- добавил он, как показалось ему самому, царственным жестом.

-- Если только Сириус, -- перебила она его, -- лучше наоборот, подняться на вершу скал, небо там не такое яркое и звезды видны отчетливее. Но только не Сириус, скорее Венера…

-- Я не понял: что за бунт на корабле? Ты же сама назначила меня капитаном.

-- Ну что ж, сэр, слушаюсь и повинюсь, -- только бросила она реплику и ускакала… так что сам Дерек пока понял, что происходит, от Коры в воздухе остались одни серебряные колокольчики.

-- Догоняйте сэр, ибо не пристало Вам проигрывать…

Тропа вилась вниз безумными виражами. Подчас он ловил себя на мысли, что боязно глядеть под ноги. Дерек хотел заставить себя вообразить, что извивающийся без конца серпантин, есть тропа соединяющая его со временем: веками истории, в которых прячутся скачущие на вороних конях предки. Однако ничего не получалось. Ибо единственной, что он ощущал через толщу расстояния и времени, была, скачущая впереди фигура Коры. Теперь он, казалось, сосредоточиться на чем-то ином был неспособен.

-- Как вам там ощущается сэр, не слишком ли дорога для Вас ухабиста? – кричала она ему под ноги.

-- Не бойся, не ухабиста. Потерпим. – отвечал он ей подыгрывая.

-- Тогда примите к сведению, Сир, единственное что Вас там ожидает -- это змеи, ибо звезды там днем отродясь не виднелись. – она ловко заменила обращение сэр, на монаршие “сир”, должно быть с целью сильнее его распалить, подчеркивая комичность ситуации с большим размахом. Он это заметил, но промолчал.

-- Змеи так змеи, я их тоже отродясь не видал, -- отозвался он весело.

-- Завидую Вам Сир. – бросила Кора ему под ноги, и Дерек еще раз почувствовал, как его кольнула мысль: сколь сильно в ней переплетены противоречия.

“По ущелью, где и днем видна звезда,

Вверх по тропке, утонувшей в облаках,

Обогнув обрыв, ведущий в никуда,

Вниз, к долине, на визжащих тормозах…[2]” – довольно мурлкал Дерек себе под нос.

Тем временем Кора первой прискакала на самое дно каньона.

-- Слезай с коня, --приказал ей вошедший в роль Дерек, -- хочу пройтись. Так сказать на ногах почувствовать все величие глубины.

-- Величие глубины: хорошо сказано Сир. Надо бы запомнить.

-- Ну, будет тебе… долго еще будешь потешаться пошутили и хватит. Слезай с коня и прекращай. – потребовал Дерек.

-- Пока не научитесь выпускать инстинкты и контролировать их Сир. – проговорила Кора слезая с коня.

-- Ты думаешь вот этими шутками можно все одолеть. – рассмеялся он весело, а потом сам же удивился гулкому звуку собственного смеха.

Теперь они шли рядом взявшись за руки.

-- Я думаю большое начинается с малого, Сир, -- ничуть не растерялась она. А потом вдруг в два прыжка оказалась вновь верхом на своей лошади. – Если Вы не против Сир, дальше буду ждать Вас верхом. Ибо мне всех ног не хватит выстоять глубИны, наслаждаясь. И Вы, Сир, устанете наслаждаться своим бессилием, пожалуйста присоединяйтесь. Потому что дальше уже поведу я к Венере… и к Сириусу… -- закончила она весело.

Дерек тут же подумал, что на подобную фразу не сподобился бы даже Билл.

Он так же легко прыгнул на своего коня, ибо точно рукой сняло всякое желание “наслаждаться своим бессилием”.

Дорога наверх показалась ему как минимум в два раза дольше… раза в три -- круче… и уж в десять раз -- головокружительнее. Хотя главной виной тому возможно было единственное, царившее в нем теперь желание: догнать все еще скачущую впереди дразнящуюся наездницу… и заставить в собственных крепких, жарких объятиях забыть все насмешки.

Он догнал ее спустя сто вечностей. Уже на подходе к вершине. Твердой рукой остановил ее скакуна. Притянул к себе. Слился в единое целое. И почувствовал, как скалы вокруг закружились и заплясали…

Когда Дерек очнулся настолько, чтобы вновь суметь заметить вокруг себя еще что-нибудь, кроме всепоглощающей, удушливой страсти, оказалось, что лежали они на траве, недалеко от самой вершины. Вокруг на головокружительной высоте виднелись еще скалы. Но, первым что попалось на глаза, оказался величественный полет хищной птицы.

“Ястреб” – подумал Дерек на автомате.

-- Коршун, -- сказала Кора, видимо выследив направление его взгляда.

Он медленно перевел на нее взгляд. Дерек мог поклясться: он увидел звезду Сириус. Бездонную жемчужину, горевшую у нее над головой. Он мог поклясться: с ним рядом сидела богиня Исида… саму богиню Исиду, умевшую дыханием своим оживлять всякую материю, всякую плоть… он держал в собственных объятиях каких-то десять минут тому назад. О, ощущения его не обманывали. Ибо не могли обмануть. – Теперь он чувствовал каждую свою клетку… в отдельности… чувствовал миллионы дыханий… миллионы ритмов… Но это не была та какофония безумцев, в которой каждый миллиметр плоти твердил свою собственную истину, пытаясь установить свой верховный закон… Ибо все эти клетки теперь подчинялись общему ритму… общему закону… общей памяти… Ее закону… и – возможно – Ее памяти… которую он, Дерек, все еще чувствовал пульсирующей у себя во плоти. И если прав был Марсель Пруст, в том, что женщина открывает мужчине дверь в реальность, куда он иначе не имел бы доступа, то можно было сказать: Кора ему отрывала дверь к его же собственной плоти. Ибо до сих пор он умел терзать эту плоть, резать, травить, укрощать… но никогда еще не ощущал себя с нею единым целым… и никогда не умел слышать и понимать его языка. И, да – можете смеяться! – но теперь он не удивился бы если бы вдруг ощутил, что умеет понимать язык любой другой материи. Дело было не в понятии женщина: ибо женщин он знал много. ( А с Лизой у него все было иначе, потому как Лиза ему была соратницей, компаньоном, другом: в развалинах Храма… в чужом и непонятном мире.) Все дело было в смой Богине Исиде… и в девушке Коре, смотрящей на него глазами богини… и возможно, чуть- чуть, в звезде Сириуса… бездонной жемчужиной горевшей у нее над головой…

-- Коршун… -- повторил он так же на автомате, все еще следя за плотоядной птицей, -- лошадям нашим он не страшен? – поинтересовался Дерек так нелепо, что единственным оправданием мог послужить очевидный факт: он только сейчас возвращался к реальности.

-- Он тут теперь никому не страшен.

-- В смысле, -- не понял Дерек комментария. Затем как будто улавливая ответ заданному своему вопросу в оттенке ее интонаций, чисто интуитивно спросил: -- они же падалью не питаются?

-- Еще как питаются.

Им овладела минутная брезгливость, порыв этот был столь силен, что Дерек захотел даже отвернуться. Однако потом заставил себя не отрывать взгляда от летающей не очень-то высоко над ними птицы.

-- О, в таком случае…-- он взглянул на нее не договаривая, но потом снова себя заставил: -- в таком случае они должно быть сыты, раз ни на кого не нападают. – спросил он как ни в чем не бывало.

-- Именно так оно и есть. – подтвердила она тоже не моргнув глазом. Потом перевела дыхание и так же невинно спросила: -- Там в ущелье у них гнездо, яйца с птенцами. Хочешь взглянуть?

-- Хочу, -- ответил Дерек, прежде чем понять желает ли того на самом деле или нет.

Однако не успели они подняться с места как к ним буквально подлетел пацан лет семнадцати. В одной руке он держал нечто типа короткого кинжала.

-- Убирайся в свой город поганый сайнер, -- кликнул он видимо Дереку метров с тридцати.

-- И не подумаю. – ответил ему Дерек неожиданно твердо и серьезно, тут же садясь обратно на землю.

-- Хорошо подумал? – поинтересовался парень уже находясь шагах в десяти.

-- Хорошо.

-- Тогда держи, -- он достал левой рукой из кармана нож и протянул Дереку, -- берегись.

-- Учти, в деле этом я не новичок. Так что могу проткнуть тебя в два счета. – предупредил Дерек, хотя и сам не понял почему. Ибо драться на ножах никак не входило в его сегодняшние планы.

-- Понятно. – проговорил пацан бесцветным голосом. – Ты правша? Или левша?

-- Правша. – ответил Дерек не понимая вопроса.

-- Хорошо. – сказал его оппонент так же бесцветно как и раньше.

И не успел Дерек опомниться, как тот с размаху и из всей своей силы всадил ему кинжал в правое плечо.

Сидящая радом Кора от неожиданности чуть слышно ахнув вскочила на ноги. (Она потом рассказывала, что ясно услышала, как хрустнуло. Хотя Дерек и утверждал, что это преувеличение.)

-- Вот теперь, похоже, наши силы равны. Так что можно драться. – заявил парень, как ни в чем не бывало.

-- Всегда знал, что в горах этих живет ловкий народец, только не полагал что до такой степени ловкий. – проговорил Дерек преспокойно.

Однако после, не успев опомниться сам, и не дав опомниться противнику, он в мгновение ока вскочил на ноги. Той же правой рукой, из которой все еще неуклюже торчал кинжал, схватил парня за шкирку и поднял в воздух, отрывая от земли сантиметров на десять. При этом левой рукой придерживал его правую руку: видимо чтобы новых фокусов не выкидывал – а-то мало ли что еще могло оказаться у него в правом кармане.

Не то чтобы он проделал все это на чистом автомате. -- Благо занятия с Биллом, хотя бы в одном этом, прошли недаром. И боль превозмочь и рукой управлять – это все запросто. Только сейчас уже тут, в горах, стоял совершенно дугой Дерек. Он казалось имел мало общего с тем, что сидел на траве минут пять тому назад.

-- В глаза мне смотри, -- потребовал он, держа онемевшего от неожиданности пацана сантиметров на десять в отрыве от земли. – Теперь коротко и внятно объясни, чего тебе надо.

-- Тут не место сайнерам… -- пробормотал тот отнюдь не внятно, при этом бросая глазами такие определенные искры, что будь Дерек бумажным – сгорел бы дотла.

-- А где тут сайнер-то? Дерек что ли? Он не сайнер. – прервала его Кора

-- Мне Финн сказал… -- снова начал было мямлить парень

-- Он ошибся.

-- А мне откуда знать?...

-- Моего слова тебе мало? – спросила Кора.

-- Нет, не мало. -- он все еще не умел говорить внятно.

-- Значит инцидент исчерпан. На счет три отпускаю, извиняешься и уходишь. – потребовал Дерек не оставляя своего прежнего тона.

Парень еще раз сверкнул очами:

-- Не могу я извиняться за чужое недопонимание.

-- Хорошо, -- согласился Дерек, -- на счет три отпускаю, ты мирно уходишь. Считаем: инцидент исчерпан. Идет?

-- Идет.

-- Внятней. – потребовал Дерек. И смотри мне в глаза.

-- Идет. – ответил тот блеснув глазами, но не уводя взгляда.

- Вот и хорошо.

Когда тот ушел, Дерек поднял глаза на Кору.

-- Парень влюблен в тебя? – спросил он все так же серьезно. И еще раз – это был уже совершенно иной Дерек. – И только поэтому не настоял я на том, чтобы просил он прощения.

-- Не выдумывай. – ответила она просто.

-- Я и не выдумываю. – не сдавался Дерек.

--Не может этого быть. Просто не может. – объяснила она прямо, возможно потому что не узнавала больше того Дерека, что знала.

-- Почему?

-- Да потому что я вдова.

- Ты?... Ты Вдова?... – он не верил собственным словам.

-- Так точно. А по здешним традициям они уже не могут смотреть на меня как на женщину. Разве только, чтобы защитить.

-- А запретить? – спросил вдруг Дерек, почувствовав, что задыхается. – то что видели тебя с сайнром … парнем… из чужой культуры? – спросил он вполне серьезно.

-- Ты что? Может мы и одичали тут, но не до такой же степени, чтобы вернуться в каменный век. – рассмеялась она весело.

-- Потому что… -- он все еще физически ощущал, как задыхается, -- если случится так… что я не смогу… если не смогу защитить… потом просто не представляю… как смогу… существовать… -- выговорил он откровенно, все то отчего задыхался.

-- Ничего такого не случится. Здесь меня никто не обидит. – отвела она его сомнения твердой рукой.

-- Не обидит. – повторил за ней Дерек. Единственное оттого, что за этот день, он сам не раз замечал, как ею тут все дорожили.

Он притянул ее к себе все той же правой рукой. И стоял так долго уткнувшись лицом в ее волосы.

-- Когда почувствуешь, что готов идти в медпункт, -- сказала она придя в себя, и указывая на рану, – дай знать.

-- Хорошо, -- ответил он, -- только медпункт тут не нужен. Сухожилие не задето. И рана такая, что крови много не будет. А это – он указал на торчащую из плеча рукоятку – оставлю себе на память.

-- Оставляй. Будет справедливо. – сказала она, возможно, единственное для того, чтобы сменить неприятную тему.

-- Думаю вот у этого народа, --он снова указал на рукоятку кинжала, видимо показывая, что имеет ввиду население города – предки точно были кочевниками.

Она звонко рассмеялась.

-- Думаю у любого из этого народа есть неплохой шанс за три поколения до этого иметь прадеда, которого зачали в том же лаборатории, что и твоего… или хотя бы моего…

- Это верно. – улыбнулся одними только губами Дерек в ответ. -- А муж у тебя значит… когда умер-то? -- спросил он неожиданно.

-- Во время прошлой смуты.

-- Три года как?

-- Три года. Ты я вижу следишь за событиями в Джан-Пуре. – улыбнулась она невесело, -- Не журналист ведь?

-- Не журналист. -- улыбнулся и он. -- Только хобби был такой. Один на двоих…С другом.. – любили следить за тем, что происходит в пределах Единой Общечеловеческой Республики.

Он снова притянул ее к себе, согнув руку в локте, уткнулся носом в ее волосы.

-- Говорят в зоне зет теперь уже активно производят оружие, – спросил Дерек неожиданно, -- не знаешь это правда?

-- Зачем им оружие?... может где-то в Шан- Суле… или других больших центрах…

-- Говорят будет война.

-- Война? – она улыбнулась, -- Зачем им война? Знаешь как тут говорят? Мы возьмем и завоюем общечеловеческое государство без единого выстрела. Именно поэтому, те кто думает стратегически, крайне негативно настроены на все планы, что как-либо подрывают целостность общечеловеческого… нам нужно чтобы оставалось целостным… и без всякого выстрела… потому что с выстрелами-то всякий дурак сумеет.

-- Это как без выстрелов-то? На этих кинжалах что ли? – рассмеялся Дерек

-- А ты не смейся. – проговорила она серьезно. – Они говорят: нам не нужны ни армии, ни спецслужбы… ибо наши агенты будут беззвучно немы и безлики… и потому что они безлики, и беззвучны умеют они проникать в каждый дом.[3] Мы возьмем их хлебом. И не нужно даже зрелищ. Они забудут про авторитеты. Ибо авторитеты отпугивают… а то что безлико внушает доверие. Они говорят уже сегодня наши фабрики производят тарелки на которых они едят, носки что они носят, часы на которые они смотрят, компьютеры за которыми они работают, машины и поезда на которых они ездят, телевизоры и радио, что они слушают… и пусть передают по ним программы нам чуждые, все равно не будет телевизоров не будет программ..

Дерек вдруг резко отпустил ее, посмотрел ей в глаза.

“Лучше всего победить, предупредив действия врага, хуже – дипломатическими переговорами, еще хуже – одержать победу в войне…” [1] -- пронеслось в голове его почти с быстротою света.

-- А наука? Кто ее им обеспечит? -- спросил он вслух

-- В смысле? Наука? – не поняла она.

-- Я в том смысле, если не закупать научные открытия в зоне W, фиг у них будет производство, что сейчас есть. И прогресса научного их эффект масштаба им вряд ли обеспечит.

-- О это будет наверное после…

-- После чего? – спросил Дерек недоумевая.

-- После того как наступит всеобщая определенность. – ответила она, как ему показалось серьезно. – после этой точки развеваться науке уже не стоит. Главное, чтобы она там не развивалась. Тогда все встанет на круги своя. А оно и встанет, на круги своя, ибо институты их общественные все вмиг рухнут, когда у них больше не будет хлеба.

-- Ты… ты-то в это веришь? – спросил он удивляясь изменившемуся собственному голосу.

-- Важно что верят они.

-- А ты что обо всем этом думаешь?

-- А я предпочитаю не думать.

Он взял ее за подбородок, повернул лицом к себе, заставил еще раз взглянуть в глаза:

-- Ты ведь понимаешь: не будет движения – вся их система рухнет, рассыпаясь в песок. – сказал он ей.

-- Тогда зачем же беспокоиться? – спросила она искренне.

-- Затем, что рассыпаться будет долго… очень долго. Понимаешь?

-- Думаю, что да. Но мне теперь не до этого, ибо и других проблем хватает. И о них без меня никто не позаботится.

-- Хорошо. – согласился Дерек

-- Так ты в город не хочешь? Так и вернешься довольствовавшись только тем что увидел в пригороде? На подходах?

-- Достаточно и того, что видел. – ответил он задумчиво, но твердо. Ибо его душила противоречивость чувств.

***

В доме старика Сердо, по возвращению Дерека ждал сюрприз. Или даже два. Кто-то из благодарных родителей, другого излечившегося ребенка, послал детей помыть его машину. Так что она теперь буквально блестела, под лучами уже закатывающегося солнца. А еще ему завезли столько наготовленной еды, сколько бы ему одному хватило на полмесяца. А старик ни при каких условиях не согласился взять хотя бы часть. “Она твоя” – повторял он одно и тоже, -- “раз уж принесли тебе. Если возьму, нарушу порядок вещей.” Удивительно, но Кора его в этом поддержала.

Возвращаясь домой Дерек ощущал себя в еще большем смятении чувств, чем та каша, которая царила в нем обычно.

“Интеллект есть религия широких масс” – твердил ему голос Билла, всю дорогу в машине. -- “ Потому что вера требует подвига воли, философия – любви, наука – отваги эксперимента, и только интеллект доступен широким массам: ибо не требует поиска, или индивидуализации. Более того, он заранее все решает за тебя, определяя бинарной функцией что есть правда, а что -- ложь… что можно, чего нельзя… освобождает от тяжелой ноши свободы. Помнишь? Как у старика Великого Инквизитора у достоевского”

Ну и что? Если даже и так. Он -- Дерек – совсем не против. Уже который раз ощущает он себя малой частью широких масс… и который раз замечает: он совсем не против. Сегодня он чувствовал дыхание каждой своей клетки. Ощутил свое материальное тело как оркестр дыхания… впервые почувствовал Землю… Ощутил себя ее частью… весело так ощутил… не без чувства безысходности разумеется… зато искренне… и без сиротства… и если это единение с материей… с генетической памятью… с каждой клеткой собственной плоти… и называется быть частью широких масс, он пожалуй не против… отнюдь не против. Со всем уважением к Билли. Или вернее к памяти о всем, что от него осталось.

“Материализм есть религия среднего класса…” – снова возразил на это голос, любимой фразой Билла -- “после великих научных революций Коперника и Фрейда, материализм остается последним оплотом… тем что единит… и гарантирует… даже если наука и доказала что никакой материи нет… есть лишь игра мозга…”

Вот на это Дерек даже не нашел нужным отвечать. Ибо он сегодня увидел эту материю, которую наука называет иллюзией мозга. Он услышал ее дыхание. Единился с ней, если хотите. А там уже наука может называть, как хочет.

И только одно его смущало: возникшая как ответ вечной неопределенности, царившей в миру сайнеров, культура интеллекта -- претендующая на то, чтобы стать символом определенности и постоянства -- на деле казалось, сплошь состояла из тонких, негласных игр, которые любопытному чужеземцу нужно было самому разгадывать, и беспрекословно следовать правилам. Если конечно он надеялся остаться целым... или что-то...как-то... сдвинуть с мертвой точки.

[1] Сунь Цзы “Искусство Войны”

Строго говоря, "восточные" цытаты в контексте культуры зет должны восприниматься не как аллюзия на Китай или какую-либо иную страну, а как Китай: действующий в первую очередь под архетипом интеллекта -- а значит цитатами своими метко его определяющий. В статистике про такой расклад сказали бы: обе переменные связаны с третьей, именно поэтому сильно коррелируют.

[2] Р. Киплинг “Песенка банджо”

[3] Опять-таки, если воспринимать слова эти как аллюзию, к ним следует относиться не как к ссылке в адрес современного Китая, -- хорошо известного в производстве и "экспорте всего на свете", -- а именно как к архетипу интеллекта: на первом уровне отвечающему как за материю и товары широкого потребления, так и за всякие алгоритмы, алгоритмное поведение и програмное обеспечение.

Глава 11 Религиозный ритуал Рика, и провалившийся эксперимент Рейчел

"Мы – пленники капель воды, бесконечно простейшие организмы.

Бесшумно мы кружим по городам, завораживающие афиши больше не трогают нас.

К чему эти великие и хрупкие всплески энтузиазма, высохшие подскоки радости?.."

"Магнитные Поля. Зеркало без зеркала." А. Бретон, Ф. Супо

***

Жизнь Рика Рэя походила на обширное поле безусловных вероятностей. Ибо любое место на этой карте безошибочно подсказывало: в данную минуту вероятность того, что он окажется в следующий момент именно в этой точке, независимо от чего-либо, стремится к нулю. Однако полезность всех этих точек точно так же оказывалась константной. Ибо вне зависимости оттого, где и как он проводил свой день, вечером, перед сном, у него в копилке оказывался все тот же неизменный набор впечатлений.

Совершенно по-иному Обстояло дело рядом с Рейчел. Потому как только в ее присутствии умел он ощутить всю гамму человеческих эмоций, при этом даже не вставая с дивана. Именно в этом и находил главное основание тому, чтобы жениться. Потому как к понятию люби – в каком-либо определении, этого крайне скользкого “термина” – относился вполне скептично. Впрочем, как и ко всем другим концепциям, на деле не доказавшим свою истинность (или истинность своего существования: тут уж как хотите). -- Однако мне показалось, он сильнее нуждался в родной и понимающей душе, чем она. Даже если душа эта и могла выкидывать, те фокусы, что умела Рейчел. Более того, залогом его “иррациональной привязчивости” являлась беспредельная уступчивость. В то время, как в основе ее “свободолюбия” лежал почти подростковый максимализм. “Звучит довольно алогично!” – возразит читатель. “Даже если и так, все равно: факт.” – отвечу я. Эксперименты что казались естественной средой их обитания, в действительности давались им разной ценой. Он в их беспрерывном потоке выводил окружавшую действительность, она – себя саму.

Так или иначе, можно точно сказать: тот знаменательный вторник превзошел все ожидания. Рано утром Рик вместо того, чтобы направиться в офис, отправился прямиком к Рейчел. Сердце билось как-то странно. Мысль работала по кругу. Однако ощущения -- хоть все еще непонятные – давно уже выбились за черту всех замкнутых линий.

То, что она весь прошлый вечер не отвечала на его звонки, казалось тогда вполне даже ожидаемым. Странно другое. В восемь утра он связался с Матильдой -- ее домашним компьютером-секретарем. “Хозяйка дома. На веранде встречает рассвет.” -- пояснила Матильда. И тогда сердце замерло в тяжелом предчувствии, оттого что в понедельник имела место крайне уродливая сцена, которая с той или иной степенью тяжести отложилась в памяти всех его участников.

В том, что Рейчел сцена эта затронула больше всех, никто не сомневался. Вопрос оставался в малом: каков будет ее следующий ход. И Рика ход этот пугал не на шутку.

***

Группа в которой трудились Рейчел, Рик и Дерек, как уже упоминалось, работала над амбициозным проектом имеющем целью изменить освещение всего города. Или вернее не само освещение, а параметры … распространение света… или как там лучше говорить, не знаю: ибо как не говори в двадцать первом веке наверняка все будет выглядеть глупо. Так что я попробую лучше объяснить суть самого проекта. Хотя впрочем суть тут достаточно проста. Идея в том, чтобы повесить где-то в термосфере, нечто вроде спутника, покрывающего своим оптическим воздействием целый город.Если я ничего не путаю, он должен притягивать из космоса по возможности больше света, фокусировать – согласно заранее введённым параметрам, и транслировать в город – тоже согласно заранее введенным параметрам.

Группа ребят, собственно говоря, работала именно над выводом этих параметров. Дело в том, что районы города сильно варьировали в степени освещения не только в статике, но и в динамике. В смысле, скорость с которой город день ото дня сильнее окутывался мраком, значительно разнилась от района к району. Так что теперь большая группа специалистов в разных областях высчитывала, каждый свой оптимальный параметр, варьирующий тоже от района к району. И только потому что согласно основной гипотезе именно психологический фактор воздействовал на вариации “скорости распространения сумерек”, решено было коэффициенты эти выводить из “варьирующие скорости” -- из “обратных эффектов психологии”: т.е. коэффициентов, показывающих сколь более несчастными ощущают себя люди в данном микрорайоне, в зависимости от окружающей их дополнительно темноты. – Тут дело в том, что хотя сам эффект “самовнушения” был неоднократно опровергнут со стопроцентной вероятностью, единственное, что в статистически значимой степени объясняло вариации “в скоростях распространения” был как раз-таки этот пресловутый коэффициент, показывающий зависимость между субъективными оценками: “удовлетворенности жизнью”, “степенью самореализации”, “удовлетворенностью собой”, и окружающим людей мраком. Назвали данный феномен -- Синдромом Состояния Группового Гипноза Вводящего в Неудовлетворенность : 2С2ГВН.

Что касалось вертикальной неравномерности узоров, окутывающего мрака, тут исследования показали, что в некоторых (горизонтальных) полосах – шириной приблизительно в ладонь -- свет и правда поглощался интенсивнее, чем в других местах. С чем это связано, так и осталось неизвестным.

-- Вот где прячутся, твои разочарования и обиды. – шутил Рик. – Оказывается они предпочитают занимать определенные высоты над поверхностью земли.

-- А вот и нет: это координаты, где любят обитать твои микробы. -- возражала Рейчел.

-- Ну кончено же: мои микробы так любят питаться твоими разочарованиями и обидами, что аж размножаются на глазах. – не сдавался Рик.

Так или иначе, ученные протестировали три альтернативные схемы, и вариант, при котором в эти полосы свет подавался отдельно из альтернативных источников, понравился больше всего. Так что освещение при новой схеме подавалось не только горизонтально -- сверху, но и вертикально – в высоту, превышающую человеческий рост в два раза.

Так как на этом этапе каждый из задействованных специалистов уже высчитал свои оптимальные коэффициенты, в понедельник группа собралась чтобы протестировать совместный эффект на компьютере и голографическом проекторе. И в секунду, когда включили программу с получившимся результатом, вся “лаборатория” с восторгом ахнула: ибо уже давно не помнили стоявшие тут специалисты, в городе подобного освещения (скоро уже будет целое поколение тех, что и в помине не видели подобного света в городе). Экстаз продлился где-то минут пять: в воздухе буквально висело опьянение (вызванное не в последнюю очередь ощущением необъятности собственных возможностей).

Однако все резко изменилось, когда включили динамику. Ибо программа недвусмысленно показывала, как районы год за годом погружались в больший мрак.

Разумеется все присутствующие сразу же всё заметили. Однако каждый видимо боялся, что ошибся, и поддался минутному впечатлению, именно поэтому все напряжено молчали. Атмосфера в той же лаборатории теперь также недвусмысленно передавало напряженное ожидание.

И только минут через пять руководитель проекта повернулся к Рейчел с вопросом:

-- И что это значит? Как это понимать? – спросил он, стараясь в растерянности своей звучать по возможности мягко. Застывшая на лице улыбка означала не одну только уважительную вежливость, но и надежду.

Казалось только сейчас каждый из присутствующих осознал, что за картинку отвечает одна Рейчел. Так что теперь, как бы по команде, все взгляды устремились именно к ней.

-- Как способ донести свои тревоги до широких масс. – ответила Рейчел как ни в чем не бывало.

-- То есть это бунт? – поинтересовался все тот же директор уже побледневшими губами. Тем не менее на них все еще виднелась улыбка.

В лаборатории при этих словах преломились не только температура и давление, но так же ритм общего дыхания.

-- Она что серьезно? – спросил кто-то в толпе

-- Нет, такие психологические игры, -- ответил другой, сам не зная плакать или смеяться собственной шутке

-- Ага типа группового психосеанса…

-- А кто вообще психологию возвел до науки? Вся наша беда в том что с нею серьезно возятся…

-- Это же чистой воды шаманство… смешно даже называть наукой…

-- Какие еще тревоги? –спросил директор проекта, стараясь голосом своим перекричать все пересуды, а с лица -- все еще не стирать улыбки.

-- О том, что латая одни дыры – открываем другие, и побольше.

-- Это еще что за чушь? – спросил мужчина, отвечающий за финансовую часть проекта

-- Чушь!? – переспросила Рейчел, смотря ему прямо в лицо. – Наука не может воспринимать весь окружающий мир, как сплошное поле невзаимосвязанных случайностей. Ибо если экономика и может выдержать такой подход, человеческая психика -- нет. Откуда я знаю? – усмехнулась она собственным словам, -- да хотя бы из собственный практики, каждый год приходится выписывать едва ли не в полтора раза больше антидепрессантов, и свидетельствовать, процентов на десять больше самоубийств.

-- О, самоубийств у нас намного меньше, чем в зоне S, -- это я вам как медик говорю, вставила свое слово молодая женщина из группы.

-- Полагаю в зоне зет их даже больше, но разве они признаются. – раздался еще чей-то голос

-- И как мне ко всему этому относиться? Нас должно это как-то утешать? – искренне удивилась Рейчел – Вот думаю еще один аргумент в пользу существования единого общечеловеческого государства. Потому что вся эта наука, вся эта экономика если и нужна для чего-то это чтобы люди чувствовали себя удовлетворёнными жизнью, не так ли?

--Нет, не так. – раздался чей-то голос в наступившей на секунду полной тишине – Ибо собственно я не вижу зачем нас должно интересовать поведение каких-либо там лузеров.

-- Лузеров?? Ха. Ха. И еще раз ха. – воскликнула Рейчел едва ли не с открытым надрывом. – Как раз у нас чаще всех накладывают на себя руки именно те, кому всегда все легко удавалось. Что Вы на это скажете?

-- Скажу прав был старик Дарвин: без борьбы этот мир никому не нужен.

-- Я так и не понял в чем именно твои требования? – сделал еще одну попытку вернуть всех к исходному вопросу все тот же директор проекта, все с той же застывшей на губах улыбкой.

-- А я требую более целостного подхода, потому что сейчас уже понятно, что абсолютная логика фактов складывается в идеальное решение только в детективных агентствах, и у Элькюра Пуаро. И даже если сегодня детективы-это единственный жанр оставшийся в литературе, который могут позволить себе романтики, это еще не означает, что романтике этой должны мы следовать и в науке. Не исключаю, если единственное что оставил после себя преступник – это отпечатки рук и ног на полу. Мы все еще можем с некоторой точностью вывести как далеко могли уйти руки, если ноги стояли вот тут. Но если не вывести положение спины, так и не узнаем отчего это руки и ноги двигались в одну сторону. Но главное также пропустим что еще он мог задеть ягодицами. – теперь она говорила крайне хладнокровно, спокойно подбирая слова.

-- Ты полагаешь никто сегодня этого не ищет? – спросил директор.

-- Она полагает мы волшебники. – не сдержался кто-то из толпы.

-- Тогда вам в зону S, дамочка. У них кто не маг, тот – волшебник.

-- Полагаю мы слишком медленно это делаем, у нас не так много времени, -- ответила Рейчел пропуская мимо ушей последнюю реплику, -- чтобы тратить его на скрежет зубов и натянуто-снисходительные улыбки вежливости, что физика бросает в адрес психологии, психология – экономики, и все вместе – в адрес медицины. Пока не найдем расположение спины, никакая оптимизация положения ног и рук, ничего не даст, ибо все мы отлично знаем: мало владеть техникой оптимизации нужно владеть точной информацией, технику эту применяя. Потому как сама она сильно зависит от предположений, что допускаются. И потому что вся эта наука нужна исключительно для того чтобы сделать человека счастливее. Или нет? – Спросила она повернувшись теперь лицом к директору проекта. – И если прогресс ее построен на антидепрессантах и самоубийствах, а конечная точка включает больше антидепрессантов и самоубийств, то точка эта нам точно не нужна, не так ли? А вообще, если хотите знать, я выбрала психологию для того, чтобы помогать людям соединяться со своим внутренним содержанием, а не для того чтобы с каждым годом выписывать больше антидепрессантов, и свидетельствовать больше самоубийств. – отрезала она будто поставила, или вернее: вбила -- точку.

-- Она что -- куражится? – снова раздался чей-то голос, где-то в группе

-- Можно подумать кто-то из нас выбирал себе профессию чтобы бороться с наступающим мраком… – бросил кто-то другой.

И тут случилось то к чему большинство присутствующих не знали, как относиться: ни тогда, ни потом.

У одного из (относительно) молодых социологов (городских архитекторов) не выдержали нервы.

-- Ты, сучка, -- крикнул он кидаясь на Рейчел, хватая ее за горло, -- это тебе может такая вот акция вылиться в пиар компанию. Ибо спасибо твоей репутации, если даже выйдешь на улицу голой, надев на уши валенки, потенциальные работодатели только сочтут этот трюк за Out-of-the-Box-Solution и предложений у тебя только прибавится. Потому что скажут Мисс Мори[1] с каждым годом все эффективнее совершенствует свой выдающийся метод. А мне что прикажешь делать?

-- Расслабиться, -- ответила Рейчел преспокойно, хотя тот еще держал ее за горло

-- Если я по твоей милости провалю этот проект… меня же никуда более не возьмут… это мой первый такой крупный проект за те десять лет что я окончил университет… а на шее у меня… столько кредитов что тебе с твоим именем и не снилось… и ипотеку плати… и за машину… и за университет долг никак не погашу… -- кричал он задыхаясь так, будто это его душили, а не он сам сжимал в руках горло Рейчел. – Я правда одного не пойму, какой дурак додумался в такие серьезные проекты брать психолога? У них же у всех до единого мозги как набекрень…?

-- Тогда я бы на вашем месте не рвалась в такие большие проекты, поскольку там всегда присутствую психологи, -- проговорила Рейчел холодно.

Тогда мужчина не сдержался и влепил ей оплеуху. Только после этого удалось его оттащить (возможно до этого -- пока он двумя руками держался за горло Рейчел -- боялись его оттаскивать, чтобы ей серьезно не навредить).

-- Вот именно такое поведение в Вас и говорит о том, что Вы на грани срыва, как бы сильно Вы не отрицали значение психолога. – заключила Рейчел. – Потому что сильная реакция всегда означает присутствующие психические блокировки.

-- Дайте я ее задушу… -- кричал мужчина почти в истерике, видимо окончательно потеряв контроль над своими действиями, -- да отпустите же руки… всем вам услуга будет… она же не одного меня подвела… уверен каждый из вас этого хочет…

-- Может она и подвела, -- сказал кто-то из толпы, -- но именно она и есть твой действующий психолог, если она влепит тебе в трудовую историю, что психикой своей не управляешь, и что в группе работать не умеешь, тогда тебя уже точно никто ни в один проект не возьмет.

-- А что… может…? – спросил молодой мужчина, как бы на время приходя в себя

-- Еще как может. А кстати может и другое написать, будто и для общества опасность из себя представляешь, тогда и в психушку запрут… и принудительно на лекарства посадят…

-- Да что это такое… прилюдно же все происходило… -- растерялся молодой социолог рассматривая всех вокруг

-- И именно потому что прилюдно все происходило, так же прилюдно сообщаю что жду тебя к концу дня, чтобы сдал все ключи и данные, поскольку с завтрашнего дня тебя уже в группе быть не должно, -- сообщил директор все с той же натянутой улыбкой на губах

-- Что значит с завтрашнего дня меня быть не должно? – окончательно растерялся молодой мужчина

-- То и значит, что сегодня ты бесповоротно доказал: в группе работать не умеешь.

-- Люди, добрые, скажите хоть вы что-нибудь… я же не только для себя… я ведь не один пострадал… -- протянул он едва ли не слезно. В ответ на это обращение, каждый из окружающих как бы постарался отвести свой взгляд, что бы случайно взглядом не персечься. – как же мои кредиты?... как же моя карьера?... Как же моя жизнь?

И видимо потому как ответа не последовало, он снова сорвался и стал душить Рейчел.

***

Незадачливый Рик в это самое время в актовом зале рассказывал журналистам о “волшебно-чудесных” результатах, что получили при первом испытании проекта (он покинул лабораторию сразу после первого включения программы, так что о дальнейшем ходе событий пока не имел понятия).

-- Я знаю многие достаточно пессимистично настроены, -- говорил он со светящимся в глазах оптимизмом, который не могли притушить ни одни сумерки, -- но это потому, что вы не видели, как волшебно-чудесно работает проект. Тут многие шутили будто к Рождеству сумерки окутают город с такой силой, что на муниципальную елку придется нацепить настоящую звезду, чтобы можно было разглядеть ее во мраке. Так вот, со всей ответственностью заявляю, ничего такого не придется, ибо еще до Рождества в город возвратятся бывшие краски. И еще, давайте настраиваться пооптимистичней, сограждане, -- попросил он с такими искрами в глазах, будто готовился и в правду каждого из зрителей лично зарядить собственным оптимизмом. -- Помните как всегда роптали на науку и ее неспособность? Помните, как еще в двадцатом веке одни считали ее причиной потенциальных экологических катастроф, ведущих чуть ли не к концу света? Другие же дружно твердили, будто она дошла до черты своих способностей, утверждая будто дальше ее ждет одна импотенция.Так вот, ни того, ни другого не случилось. Наука пережила как одних так и других, развиваясь все дальше. Так что веселее дамы и господа. Нас все еще ждут великие дела.

Последовали бурные овации. Ибо зал был полон журналистов, представляющих все возможные и невозможные, печатные и непечатные издания. Потому как в независимости от роста, возраста, половой принадлежности и политических взглядов, вопрос освещения города для каждого горожанина уверенно занимал лидирующие позиции в списке проблем первостепенной важности. И важность эта только росла с приближением рождественских праздников. А в этом году всем обещали, что рождество будут встречать в лучах света, едва ли не первородящих своей яркостью те, что были до всей этой надвигающейся темноты.

-- А знаете, что, -- проговорил Рик, будто пьянея от царившей вокруг атмосферы восторга и оптимизма, -- мы конечно же сегодня скинем ролики с результатами испытаний, в общегородскую информационную сеть, но возможно этого мало. Приглашаю от двух до пяти человек посетить сейчас же со мной нашу лабораторию, чтобы убедиться в атмосфере восторга, что там царит.

Зал взорвался новым шквалом аплодисментов. Тут же выбрали пять представителей.

***

Первое что увидел Рик вернувшись в лабораторию – это мужчину, активно душащего Рейчел. Не очень-то удивительно, что его естественной реакцией стало: врезать ему “левым прямым ударом”

-- Как понимаю, я уволен? – повернулся Рик к директору проекта, в минуту, когда молодой социолог с окровавленным носом отстал от Рейчел.

-- В этот раз обойдемся выговором и урезанием рождественской премии.

-- Спасибо, сэр. –перевел дыхание Рик.

Тогда молодой социолог упал на колени.

-- И меня тоже… пощадите… -- голос его дрожал, свидетельствуя как он отважно борется с подступившими к горлу слезами

-- С тобой вопрос закрыт. – отрезал директор, по возможности резко, дабы пресечь дальнейшие эмоции

Мужчина, с окровавленным носом, пополз по комнате, обращая лицо то к присутствующим, то к директору. Молчали: и тот… и те…

-- Что же мне делать??...

-- Приходи после программы психологической реабилитации, -- теперь директор попытался придать голосу большую мягкость, а для дополнительной убедительности постарался даже нацепить на себя улыбку.

-- После реабилитации…?? – голос его уже не выражал ничего кроме отчаяния. – Вы же знаете после нее меня в таких проектах примут разве, что курьером…

-- И ты тоже знаешь, закон один для всех… не могу я делать исключений.

Все это время хранившая молчание Рейчел, подошла к своему шкафу, достала оттуда чип, кинула на стол сидящего у пульта компьютера оператора.

-- Тут действительные числа и оптимальные коэффициенты. – бросила она, как бы невзначай.

Потом повернулась. Сделала ручкой, сказала: “adios” и ушла.

Рик выбежал за ней.

-- Куда пойдешь? – крикнул он через половину коридора

-- К своим макакам. – рассмеялась Рейч

-- Я с тобой. Подожди. Я сейчас.

-- Тебя там ждут. – сказала Рейч уже без попытки улыбнуться

Рик вернулся в лабораторию, поскольку знал: ей нужно время. Сейчас его присутствие если что и изменит, то только к худшему.

В лаборатории, все вернулись к оптимизму. Сдержанному.

-- Надо же. Вот тебе коэффициенты. – звучало со всех сторон, ибо новые коэффициенты Рейчел каким-то боком умели преломить динамику и превратить ее из ряда картинок с возрастающими сумерками, в картину с усиливающейся день ото дня яркостью освещения.

Тем не менее, атмосфера в комнате была уже не та. И звучавшие восторги уже не умели растворяться в воздухе. Срываясь с губ они будто бы тут же ламинировались, свисая в воздухе точно в отдельных полиэтиленовых пакетах. Ибо теперь как никогда раньше, каждый из присутствующих осознавал: каждый тут сам за себя и только наука одна на всех.

***

Отказавшись от машины Рейчел протопала всю дорогу до дома под проливным дождем. Видимо надеялась, что льющаяся с неба холодная влага либо растворит стоявший в горле горький ком, либо отрезвит кипящие, внутри черепной коробки, мозги. Очевидно не произошло ни того, ни другого: ибо добравшись домой она первым делом достала хранящуюся в аптечке пачку антидепрессантов. Потом точно так же в мокрой одежде налила себе рома (остатки откупоренной очередной бутылки, что приволок Рик с двойной целью “отпраздновать намечавшуюся помолвку и основать ритуал, новой веры: ортодоксальных пиратов”). Едва ли не залпом осушив бокал, начала копаться в компьютере… отыскала схемы и формулы таблеток… уселась на пол… стала изучать с такой доскональностью, будто делала это впервые… будто и правда надеялась обнаружить нечто новое.

Так и ничего не обнаружив, уселась в углу комнаты. Не зажигая света. Еще через некоторое время включила музыку… на полную мощность… не дослушав песню сорвалась с места, прихватив с собой таблетки…

Подога после дождя стояла чудесная: словно влага и правда смыла тяжелый эмоциональный след тянувшийся над городом... если не целиком, то значительной частью. Одежда на ней уже высохла и под ногами ощущалась какая-то беспричинная легкость: будто и правда уже оторвалась от земли. В душе царила эйфория. Излишне сказать: тоже совершенно беспочвенная.

Дотопав до лаборатория, где держали макак электронным ключом отворила дверь и бросилась к предкам… человеческим… по разуму… Так как зверюшки уже спали, пришлось будить. Она полила водой из стакана первую же попавшуюся обезьяну, внимательно наблюдая за реакцией просыпающегося животного.

Макака открыла глаза, недовольно мотнула головой, пытаясь понять, что же такое происходит. Не увидев ничего экстраординарного собиралась было уже вернуться на место, когда неожиданно для себя заметила Рейчел. Теперь она весело запрыгала и побежала к неожиданной гостье. Тут разочаровалась сама Рейчел, точно и правда надеялась что ее отчаяние должно сделать ее невидимой – согласно ее же теориям.

Возможно именно поэтому она достала из упаковки таблетку, глотнула, а потом посмотрела на единственную не спавшую собеседницу:

-- А так? -- спросила Рейчел хитро.

Та опять мотнула головой и кинулась к ней на шею. Рейчел достала новую таблетку приказала обезьяне открыть рот, и положила таблетку ей на язык.

-- Глотай.

Та в ответ выплюнула лекарство, скорчила рожу и закрыла глаза рукой.

-- Ты права, -- вырвалось у Рейч, как ни странно, без единого намека на надрыв. – Смотри сюда: видишь меня? – спросила она глотнув вторую таблетку и удаляясь на некоторое расстояние.

Обезьяна в знак подтверждения побежала к ней.

-- Стой там! А так? – она глотнула третью.

Макака прыгала на месте хлопая в ладоши.

-- И так тоже видно? Да?? – она уже принимала восьмую или девятую. А потом махнула рукой высыпала все в горстку… и прямиком себе в рот. Запила водой.

Спать не хотелось. И в глазах не потемнело. Как ни странно, но ей хотелось жить. Обуславливалось ли это самим воздействием таблеток или же сказывался испуг того, что натворила. А может с плеч наконец-то упал груз ее несостоятельной теории: все эти годы своим непомерным грузом давящий на шею. Так или иначе, она ощутила большую радость и желание жить.

-- Нужно сообщить Рику. – весело пролепетала Рейчел. Но телефона так и не нашла.

Домой добралась все так же пешком. Часы показывали что-то около четырех утра. Скоро на горизонте покажется солнце. Надо бы в постель. Однако ей хотелось жить… каждую минуту…

Именно поэтому, минуя кровать, она вышла на веранду. Укуталась пледом… уселась в кресло-качалке… музыку так и не выключила… ибо никак не хотелось спать… в ожидании рассвета…

-- Я на веранде, Матильда... Встречаю рассвет... Рома будешь? – окликнула она собственный домашний компьютер, борясь со сном.

-- Нет Мисс, думаю лучше одной из нас остаться трезвой. Вдруг что-то понадобится. – отозвалась Матильда.

-- Шутишь? Это хорошо. – проговорила Рейч зевая до слез.

***

Машина скорой помощи прибыла почти одновременно с Риком. Группа медиков долго возилась. Увезли так и не разобравшись: была ли она в глубокой отключке, или это все же кома.

-- Так или иначе нужно учесть , что она долго находилась в отключке, к тому же количество принятых лекарств значительно, -- промямлил парамедик со знанием дела – конечно важно что покажет полное обследование головного мозга. Но восстановление, хм… в любом случае будет долгим. И возможно хм… очень даже возможно… хм…хм… не полноценным.

-- Когда можно будет узнать более точные прогнозы? – спросил Рик, стараясь не поддаваться панике

-- Больную можно будет посетить в уже через час. К тому времени думаю и первые ответы будут готовы. – сказал медик уже более уверенно.

Оставшись один, Рик начал рыскать по всем углам и щелям, с одной лишь целью: найти ответы на незаданные вопросы.

Однако единственное что нашел, заметил сразу же выйдя на веранду. Рейч как-то неестественно держала телефон. На нем в неотправленных черновиках открылось звуковое послание для Рика. Содержало оно восемь слов: это эксперимент Рик, и я рада, что на него решилась.

***

Когда Дерек вошел в дом (он приехал, как только узнал, а узнал, когда Рик попросил его покопаться в офисе, в вещах Рейчел), Рик сидел в обнимку с бутылкой рома (уже другой) в сотый раз перекручивая сообщение.

-- Видишь какой у нас появился неудачный ритуал в новой религии? – сказал тогда Рик мельком взглянув на друга.

-- Ты же его так и не придумал, ритуал этот. – возразил Дерек

-- Еще как придумал. Хочешь знать, чему он посвящался? – Рик нервно засмеялся. – Да, друг, религия такая штука, ибо без иронии ее никак не понять… потому как назывался мой первый и единственный придуманный ритуал… ритуалом пиратов отгоняющих мысли о самоубийстве… и исполнялся он на роме… вот она… ее бутылка…на... любуйся…

-- Я не верю, что это попытка самоубийства. – возразил Дерек без тени сомнения.

-- Ха-ха. И в этом вы тоже с ней сходитесь, ибо она тоже в это не верит… -- вид у Рика был уже вполне пьяный, и трудно было понять: серьезно ли он, или шутит.

-- То есть ты с ней все-таки говорил? Она приходила в себя? – перебил его Дерек вопросом, который очевидно его сильно интересовал

-- Не-а… оставила мне восемь слов… хочешь знать каких? На-послушай… ибо ничего личного…-- его смеющийся голос казалось звучал отчаяннее, чем если бы на глазах стояли слезы.

Рик включил послание. Дерек внимательно прослушал.

-- Вот в это я верю… в смысле, в провалившийся эксперимент… Хотя если честно, мне твои ритуалы нравятся намного больше. – добавил Дерек без единого намека на шутку.

-- Мои ритуалы? Веришь, старик, я раза шесть за последние два года готов был вот так... одним махом… поставить точку всему… ибо надоело до невозможного просыпаться и думать а что меня сегодня ждет… и какая разница что ждет… все равно все выглядит..ик..ик..—он начал икать и залил икоту ромом, -- все выглядит одинаково, старик. ик.. ик.. ик..все кроме нее… ибо признайся ведь кто-кто, а она умеет все усложнять…

-- Умеет, -- улыбнулся Дерек

-- А я.. я уже несколько..ик.. ик.. раз ловил себя на мысли что боюсь пить… потому как с алкоголю в крови мне уже фактически нет разницы в какую именно сторону шагнуть…ик.. но вот от нее.. ик.. такой безответственности.. ик.. ик..ик..ик.. ну никак не ожи..ик..дал…ик..

-- Всему виной сюрреалисты… -- бросил вдруг Дерек неожиданно (возможно и для себя самого)

-- Кто-кто?? – не расслышал Рик

-- Это они разбили логику в пух и прах, а взамен не предложили ни единого ритуала… так что права Рейчел. – заключил он так же неожиданно.

-- Ты это серьезно? (ик…) – Рик не то открыто недоумевал, не то откровенно соглашался.

-- А ты как полагаешь? – поинтересовался Дерек в ответ:

“...И, словно роз тугие слитки,

петардой свернуто движенье,

окаменелое в улитке...” [2]

Продекламировал он тихо.

-- Полагаю ей эти строки понравятся…

-- Все утрясется, Рик, хватит надираться! Сейчас никак не время. – поговорил Дерек вдруг, точно только опомнился. Он начал быстро убирать бутылки, ибо не заметив отсутствия стаканов, Рик теперь уже попивал прямо из горлышка.

-- Утрясется. Конечно утрясется. Я даже знаю кАк все утрясется. ик.. хотя она думает: из нас двоих – именно она умеет пророчить.

[1] Для тех, кто рождался вне семьи, при выборе фамилии действовал принцип подбора логина: каждый выбирал фамилию, что ему нравилась, и только при полном совпадении имени и фамилии программа предлагала модифицировать изначальный вариант или выбрать нечто другое.

[2] Октавио Пас

Глава 12 Безумный незнакомец и его теории относительно геройства

***

Время ползло медленнее улитки. Зато копошащийся в грудной клетке червь умел теперь совершать за минуту рекордное количество кругосветных путешествий. Вести от Рейчел не сдвигались с мертвой точки. Дерек беспокойными шагами мерил собственную комнату. Сначала по диагонали. Потом, по часовой стрелке. Неподдающаяся контролю мысль тревожно металась от Рейчел к Коре и обратно. Кончилось все тем, что две имеющие такие разные черты женщины слились в общий силуэт. Из глубины которого теперь на него смотрели глаза Лизы Льюис. Никогда еще Дерек не был так “всесторонне” окружен женщинами. Никогда еще окружавшие его женщины не умели так мирно сосуществовать (даже если сосуществовали они исключительно в нем одном).

Помпезные часы гостиной пробили полночь. Он голосовым сигналом выключил свет. Все равно сегодня уже от Рейчел вестей не будет.

Не успел он лечь в постель как ощутил: в комнате качнулась темнота. Воздух поплыл уже знакомыми волнами. Его медленно бросило из стороны в сторону. В груди появилось знакомое чувство, будто он где-то, в открытом космосе. Поддерживалось оно ощущением не невесомости, а скорее самой что ни на есть бесконечности. Причем бесконечности расширяющейся с космической скоростью. В ушах гудела тишина. Перед глазами тут и там раскинулось множество одиноких огней.

На этот раз – не в пример своей двадцати пятилетней практике -- он долго стоял, пожирая глазами картину, но не сделав ни шагу по направлению горящих огней.

Стоило хаотично разбросанным огням почувствовать, что Дерек к ним так и не пойдет, как они превратились в медленно набухающие, яркие вспышки. Такие же хаотичные. Как и всякий раз при подобной картине: он затаил дыхание. В солнечном сплетении появился уже знакомый шар. Светящийся. Все еще не очень понятной надежды. Он точно так же быстро рос, как бывало обычно. Дерек при этом, как обычно боялся выдохнуть.

Когда вспышки начали медленно гаснуть, а огоньки превратились в едва заметное марево, Дерек все еще не шевелился. Он заставил себя неподвижно стоять и тогда, когда вокруг все потемнело: открывая дорогу “странной слепоте”. Теперь он ждал появления чувства уже знакомого холода, одиночества и покинутости. Ждал с тем же непонятным трепетом, с каким в детстве водил пальцем по открытой ране, ощущая при этом как во рту убыстряется слюнообразование.

Появилась подсветка бесконечных миражей. Однако теперь Дерек точно знал, что не намерен поддаваться обволакивающим его чувствам. Но только бороться он не хотел: лучше переварить их – все и сразу. Возможно именно с этой целью царящую во рту странную смесь привкусов, он тщился разложить на компоненты: чтобы переварить все потом по отдельности. Однако уже на четвертом круге осознав, что таким образом у него мало что получится, махнул на все рукой, собираясь вернуться в свою комнату на физическом плане.

-- Уже уходишь? – в ту же минуту окликнул его знакомый голос.

-- Мне тут делать нечего. – бросил Дерек, твердо намереваясь не ввязываться в разговор.

-- Совсем-совсем нечего? Не спросишь даже где ты есть? – улыбнулся мужчина.

-- Я и так знаю. – голос Дерека звучал, как никогда уверенно.

-- И правильно знаешь. Это психиатрическая больница, та самая, в которой теперь пребывает твоя подруга. Видишь стоило хоть раз со мной заговорить, как сразу же все изменилось. Теперь ты все знаешь, и не надо ничего растолковывать. – рассмеялся незнакомец в коричневой шляпе. – Или почти все. – добавил он гордо.

Этот незнакомый мужчина, непонятного происхождения, был прав хотя бы в одном. В этот раз Дерек ощущал все иначе, чем в последние четверть века. Выражалась эта перемена в первую очередь тем, что с уходом страха потерять контроль, ушло и ощущение бессилия и злости… Теперь он чувствовал себя тут, точно так же, как если бы находился на материальной стороне существования: захочет уйдет, а захочет останется. И с непростым своим собеседником – кем бы он ни был – общался Дерек теперь на равных.

-- Рейчел поправится? – спросил он пропуская мимо ушей всю остальную часть болтовни собеседника.

-- Конечно поправится. Столько таблеток приняла: не зря же ресурсы переводить.

-- Что там с этими таблетками? – поинтересовался Дерек тоном говорящим: “давай поближе к делу” – каким именно образом способствуют они наступающим сумеркам.

-- Понятно каким: точно таким как футбольные ворота…

-- Ворота мне более не интересны, можешь их не упоминать.— перебил его Дерек без тени сомнения.

-- Рад за тебя, однако я имел ввиду другое. Не каждому человеку достаточно ощутить одну сетку от футбольных ворот поверх энергетики своих стремлений, чтобы отказаться от этих стремлений. Некоторым особо упертым требуются антидепрессанты.

-- И что же тогда происходит? Откуда появляется мрак? – настаивал Дерек, не давая уходить от интересующей его темы.

-- А ничего особенного. Мечтатели-энтузиасты начинают тихо отъединяться от своих тонких тел, а физические и тонкие тела при этом вместо того, чтобы как раньше излучать собственный свет, начинают по нарастающей интенсивно поглощать внешнее освещение.

-- Выходит, что Рейч права?– воскликнул Дерек на какую-то долю секунды видимо забыв с кем разговаривает. -- Тогда ведь нужно об этом сообщить.

-- Кому?

-- В-сем. – ответил он, чуть задумавшись.

-- Вот и чудненько. Флаг тебе в руки! – бросил его собеседник без излишнего энтузиазма.

-- Ты прав. – улыбнулся Дерек нервно. – мне кто поверит? Может это сделаешь ты? – поинтересовался он голосом выдающим едва теплящуюся надежду.

-- Нет брат, я в эти игры давно не играю, мне лучше со стороны наблюдать как двигается все по замкнутому кругу. Вот это картина! Вот это карусель! – мужчина разгорячился и начал усиленно жестикулировать руками. -- Иногда помогает отвлечься от насущных дел. – добавил он возвращаясь к своему обычному отстраненно-саркастичному тону. -- Знаешь ли мне тоже порой хочется наблюдать некую определенность. По крайней мере знать, что она есть… Мне тоже присуща некоторая слабость, ничего не поделаешь. Зови это сентиментальностью, если хочешь. – закончил он свою пламенную речь, пожимая плечами.

-- Я из зоны S, сам знаешь. – начал было Дерек, который до этого не перебивал своего собеседника только потому, что не знал, что же такого ему сказать. -- И знаешь ведь как говорят: в культуре S, каждый второй если не маг, так точно пророк. – сделал он попытку вернуть собеседника к интересующей себя теме, при этом скорее озвучивая ход собственных беспорядочных мыслей, нежели приводя весомый аргумент.

-- Думаешь другим пророкам легче было? Когда были они молодыми… имею я ввиду – рассмеялся его странный собеседник. И Дерек почувствовал, как по всему его телу прошла мелкая, до брезгливости неприятная, дрожь.

Он только сделал неопределенное движение рукой, видимо не желая прерывать ход своих, и без того хаотичных, мыслей.

-- Но я могу тебе все еще посоветовать. – видимо воспользовавшись затянувшейся тишиной заявил неожиданно его собеседник.

-- Боюсь даже спросить: чего посоветуешь?

-- А зря боишься. Я плохого не посоветую. – усмехнулся в ответ мужчина. – Смотри, можно на этом денег заработать. И представь немалых! Знаешь, как? А запросто. Все, что нужно –это зеркальные комбинезоны. Они будут идеально отражать внешний свет, не давая человеческому телу поглощать его. Сразу же вокруг станет светло и уютно. Представляешь сколь востребованными станут такие комбинезоны в обществе? Правда самому человеку в них будет намного темнее, намного страшнее, намного более одиноко… но разве в двадцать четвертом веке о таких мелочах задумываются?... – добавил он нарочито оптимистичным тоном. -- Да у тебя от заказов отбоя не будет, парень! Смотри сюда: всякие там корпорации, общественные организации, образовательные структуры, правительство, наконец… да мало ли кто еще заинтересуется. Можно еще чепчики к ним сшить! А можно и тематические вечеринки организовать... для пиара, так сказать. Что скажешь? С сегодняшней наукой это ведь не проблема, так?

-- Тебе от собственного сарказма тошно не становится? – недовольно фыркнул Дерек, а в голосе его теперь слышалась одна только усталость.

-- Пожалуй ты прав, -- неожиданно легко сдался его собеседники, -- чепчики это уже излишне. Кажется и правда перебор.

-- Так ты хочешь сказать: город накрывают сумерки только оттого, что в нем отсутствуют… прерываются… не устанавливаются… обрубаются… долгосрочные и надежные связи? – спросил Дерек указывая на одинокие, погашенные огоньки, источающие изоляцию и холод.

-- Можешь указать: где именно я говорил такое? – возразил мужчина раздраженно. – Город покрывается мраком поскольку обрубаются долгосрочные и надежные связи между человеком и его тонкими телами. Вот все, что я говорил. И точка! Что касается отсутствия долгосрочных и надежных отношений… помнится в прошлый раз, в культуре зет, они показались тебе слишком долгосрочными… и слишком жаркими… не так ли? – спросил он с ехидной улыбкой.

-- Возможно и так. -- согласился Дерек. – А что, у вас, в этой… ярмарке масок… средние тона, без обременительных последствий на корню отсутствуют? – поинтересовался он с неменьшей иронией.

-- Ха-ха. Вот ты загнул! У нас, на ярмарке масок. – захохотал мужчина. – интересно это у кого: “у нас”? у нас на ярмарке масок присутствуют все оттенки. Только знаешь ли маски эти и их оттенки зависят сугубо от того как и на каком уровне подсоединены энергетические точки… скажем так… между персонажами… ибо соединишь не те точки… не на том уровне… еще и интегрируешь отношения слишком рано… перепутаешь мужское начало и женское! А там система пойдет сама по себе, и ты отмучаешься вручную, на скорую руку, корректировать траекторию движения общества. Потому что теперь уже само общество диктует где и какие энергетические точки подсоединять. На каком уровне интегрировать. А главное, -- тут он сделал паузу и загадочно улыбнулся, -- главное: какое начало считать мужским, а какое женским.

-- Хочешь сказать вот такие вот обрубленные связи – это лучшее, что на сегодняшний день ярмарка ваша имеет предложить человеку?? – спросил Дерек, кажется полностью освоившись с языком сарказма своего собеседника. Даже можно сказать кое-где и примеряя его на себе.

-- Не пори чушь, парень! Где я говорил такое!?

-- А что ты сказал? – спросил Дерек невинным голосом. Потом сам же саркастично добавил: -- ах-да ты сказал, что наука и общество -- теперь это неоспоримая сила. И что если они сами определяют куда подсоединять обрубленные энергетические концы то лучше пусть приучат себя вручную выправлять траекторию движения масс. А еще лучше пусть и не поправляют, ибо это бесполезно.

-- Точно! – воскликнул его собеседник, нарочно изображая восторг. – Лучше и не скажешь! Ведь умеет же человек понимать, когда хочет. – рассмеялся он нарочито громко. А потом подмигнул и добавил: -- только вот другим этого объяснить и втолковать никак не умеет.

-- Честное слово, -- заворчал Дерек, впервые за все это время выходя из себя, -- от тебя пользы как от козла молока.

-- Так тебе нужна помощь? – спросил мужчина издевательски серьезно. – В чем? Чтобы втолковывать? Так ты им скажи, что ж тогда скажи им знаешь, что? Дай-ка подумать. – теперь он демонстративно тянул время. – Вот что скажи им: -- произнес он наконец кажущимся серьезным тоном -- Адам Смит в корне ошибался, ибо неверно работающие системы не могут наладить сами себя даже в долгосрочном аспекте. И если этого не хватит можешь еще от себя добавить, мол Джон Кейнс, кстати тоже был слишком оптимистичен, когда говорил будто в долгосрочном аспекте мы все будем мертвы.

-- Что ж, тогда любое геройство по определению бесполезно, ибо культура сайнеров обречена. Так? – проговорил Дерек с иронией, причем неопределенной. Ибо казалось совершенно не понятно иронизировал ли он свою пассивную роль, или же видение собеседника.

-- Отнюдь. – сказал мужчина, как ни в чем не бывало. – помнишь вторую божественную ипостась, сбежавшую в Гиперионе?

-- Нет, -- ответил Дерек, непонятно довольный собственным ответом. – я читал только начало книги.

-- Жаль. Но это не имеет значения. Потому что сбежавшая эта ипостась так глубоко растворилась во всех трех культурах -- даже в культуре зет. Но в первую очередь именно у сайнеров – что теперь ни одним медицинским лазером не отодрать ее от живой ткани. У сайнеров другая проблема. Наука и религия интегрируются через волю. Помнишь Поля Дюре?

-- Нет, не помню.

-- Жаль. Впрочем неважно. – улыбнулся сумасшедший собеседник Дерека. – Наука и Любовь интегрируются либо через Философию (это если идти по короткому пути) и поэзию. Либо через психологию (если выбирать путь подлиннее). Но наука сегодня боится смерти. И поэтому боится любви. Как единственного растворителя. В океане вселенной. И только поэтому философия сегодня мертва.

-- Мне что с того? – спросил Дерек заносчиво.

-- Поносимые тобой ролевые игры есть ни что иное, как проявление сбежавшей ипостаси Любви. – тем временем продолжал его собеседник, будто не услышав вопроса. -- Ибо только эта ипостась и требует/позволяет вживание и сопереживание. Может такое ее проявление и выглядит слегка извращенно. Однако подтверждает: любовь эта все еще оставаясь невостребованной в других сферах деятельности, беспрерывно накапливается. Причем накапливается именно у широких масс…

-- Мне что прикажешь делать? – перебил его Дерек резко возвращая к вопросу, который его интересовал. -- ибо то что ты сказал все еще не исключает того очевидного факта, что геройство было и есть ничто иное как бессмысленное безрассудство.

-- Любимая шутка сайнеров. – широко ухмыльнулся собеседник. – верящих в теорию безусловных вероятностей сильнее, чем в какую бы то ни было другую религию. Хотите эволюцию по Дарвину? Даже если и так. Мутации тут отнюдь не беспричинны. Гены героев даже если и не выживают, все еще дают возможность городам и культурам в итоге чаще получать мутирующий ген в этом же направлении. А нейтрализуются только неиспользованные возможности. – закончил он свою мысль уже открыто рассмеявшись, что не давало возможности понять: имел ли он все это ввиду серьезно, или же только шутил.

-- Звучит как некая форма диалектики. – процедил Дерек, не скрывая сомнений.

-- И что? Зови как хочешь. Только, во вселенной наряду с законом сохранения энергии, точно так же действует закон сохранения информации. Ибо энергия и информация неразделимы. И города в которых рождались герои, получают больше шанса, на то, чтобы покинуть вязкое болото никуда не ведущих траекторий, как раз тогда, когда шанс этот более всего нужен.

Дерек слушал его странную речь, едва ли не затаив собственное дыхание. Дослушал до последнего слова: будто все еще надеясь найти нечто полезное лично для себя. Но потом разочарованно махнул рукой и, как всегда не попрощавшись, вернулся в свою комнату, на физический план.

Тем не менее его ловкий собеседник успел крикнуть ему вслед:

-- Что уже баюшки? Ах да постелька зовет. Ну и правильно: ибо завтра нас ждут великие дела. – а потом еще громче добавил: -- не робей парень, у тебя все получится. Энергетический план в тебя верит!

***

Он вернулся в комнату. Никогда еще не казалась она ему тем пристанищем мирного покоя и уверенности, какой виделась теперь. Поскольку раньше, возвращаясь со своих энергетических прогулок, он видимо не успевал быстро адаптироваться к окружающей реальности, от этого комната обычно принимала особо гнетущий вид.

Сегодня же все было иначе. Ибо в груди звучало тихое празднование, пускай маленькой, но все же победы. И уверенность в том, что безумный мужчина в коричневом пальто – кем бы он ни был – не соврал: с Рейчел все будет в относительном порядке. Что же касалось всей другой информации, выложенной этим безумцем, его Дерек переварит позже. Лучше с утра, на трезвую голову.

Глава 13 О войне, мире и алхимии между материей и духом в стране сайнеров

"...А тот, кто умел заводить для нас это пляшущее веселье, теперь далеко.

Он бросил на самотёк запылившуюся череду дней;

наши разговоры ему не интересны...."

--Зеркало без Зеркала -- А.Бретон, Ф.Супо

Рейчел Мори снилось -- она ходила по воде. Под ногами лежало синее-синее море, а окружали его высокие, голые скалы. Это, можно было бы сказать, являло собой неописуемое ощущение, если бы не три обстоятельства. Одна мучительная попытка вспомнить, плюс два непонятных источника тревог и беспокойств.

Источники тревог казались более чем материальными. Ибо окружающие со всех сторон скалы как будто бы все сужали радиус окружности, “завоевывая” море, по которому она ходила. Правда между водой и скалами то и дело появлялось фиолетово-золотое марево, отодвигающее скалы ближе к исходным позициям. Однако предприятие это как будто бы имело переменный успех, и Рейчел душило сомнение, что скалы в конце концов завоюют все воды, а она неизменно окажется в “каменном плену”.

Другое что тревожило, находящуюся на поверхности воды молодую женщину – это законы физики.

“Это по каким-таким законам я хожу по воде?” – пронеслось у нее в голове. Ибо в то же самое время, смущала ее память: терзая смутными ощущением, будто похожая ситуация уже случалась -- то ли с ней самой, то ли с кем-то из тех, кого она знает. Теперь же тщетно старалась вспомнить: что это была за ситуация, и с кем именно она случилась.

“Не думай об этом, ходи себе и наслаждайся” – услышала Рейчел незнакомый голос прямо у себя в голове

“Как так – не думать?” – возразила девушка, -- “не могу же я ходить вопреки законам физики”

“Не думай о физике, просто ходи” – требовал голос

“Если это закон Архимеда помогает сопротивляться силе тяжести, я должно быть жутко потеряла в весе и увеличилась в объеме…” – пробормотала Рейчел

И стоило ей это сказать, как тут же перед глазами все слилось в сплошной сине-коричнево-фиолетово-золотой водоворот, и она провалилась под воду. Волосы раскинулись мохнатым цветком, ступни винтообразно уходили все глубже и глубже, перед глазами появлялись большие пузыри: едва ли не с размером в половину ее головы.

Когда кончилось падение она стояла в зеленом, ровном поле. И только ближе к горизонту со всех сторон виднелись утесы. Однако ее не покидало ощущение, что утесы эти все еще наступают. Рейчел с беспокойством искала глазами фиолетово золотое марево. Но нашла его только когда между скалами и горизонтом появилось некоторое пространство. Фиолетово-золотые миражи теперь как раз заполняли это пространство. А утесы тем временем становились все ближе и ближе.

-- Что это за скалы? – поинтересовалась Рейчел у стоящего рядом мужчины. И только сейчас заметила, что находится в толпе людей, одетых, по видимому, согласно традициям разных эпох и народов. Расположились они как будто бы по кругу: в широком, зеленом поле.

-- Это горы информации, -- ответил ей мужчина одетый в привычные ее глазу одежды. В смысле, фигуру его со всех сторон обтягивал как раз зеркальный комбинезон.

-- Послушайте любезный, какие такие горы информации? – возразил в ту же секунду мужчина с аккуратно подстриженной короткой бородой, носивший хитон и хламиду. Он сидел прямо в центре очерченного народом круга. –Это ненаучно. Единственное чему можем доверять – есть пять органов чувств и разум. Все остальное неразумно, а значит ненаучно.

-- Но если только пять органов чувств, может тогда наука станет выводиться напрямую из средних способностей? Потому что чувствительность органов сильно варьирует в зависимости от их применения. – Возразил кто-то из толпы. Рейчел взглянула. Перед ним стоял невысокий мужчина в средневековой одежде, которую носили горожане, где-то в Италии или Бельгии, а может и в Нидерландах. Над головой его что-то светилось и мигало. Рейчел подняла глаза и увидела серебристую надпись: “алхимики”.

-- Конформизм да и только. – воскликнул еще кто-то волосатый, в джинсах покроя холлидей и пестрой рубашке.

-- Если сильно выделяться из средней статистики, это к нам, пожалуй. Ибо это уже клиника. – выкрикнул мужчина из противоположной стороны толпы. Рейчел взглянула. Он стоял в группе людей в белых халатах. Над головами светилась ярко красная надпись: “психиатрия”.

-- Органы чувств – это только наша интуиция относительно времени и пространства. – заметил второй мужчина появившийся тут же рядом с сидящим посредине поля греком. В отличие от собеседника одежда на нем была такой, какую носили уже в эпоху просвещения.

-- Да не стоит так горячиться. -- проговорил теперь уже третий мужчина. – Человек эволюционирует, его органы чувств вместе с ним, то что казалось вне средней статистики, со временем окажется именно средней статистикой, разумеется если докажет правоту свою выживанием.

-- Но извольте, -- попыталась вернуть всех к беспокоящей ей теме Рейчел, -- как же скалы? Информационные или нет, они неизменно наступают.

-- Наступают. -- подтвердил кто-то из толпы, -- Тогда быть войне: это тоже неизменно.

-- Как же так? Войне? А идея вечного мира? В Европе… и вообще во всем мире? Ведь все мы так похожи… все мы люди…– Возразила девушка в таких же джинсах холлидей и такой же пестрой рубашке.

-- О, не быть вечному миру, -- сказал тогда третий мужчина из центра круга, -- потому что без войны не будет развития.

-- Как это не быть? – возразил второй. – Всякое развитие существует в первую очередь внутри нас самих: ибо нет ничего имеющего большую моральную ценность, чем человеческий разум. – ведь был же проект вечного мира Герцога Сюлли. Его следует развить – это кратчайший путь к эволюции человека. — заключил он твердо, однако без всякого нажима.

-- Его разовьют. И мир будет. И в Европе и на других материках. -- Заверили его мужчины и женщины, один за другим появляющиеся в середине круга. И хоть одежда на них сильно разнилась в покроях, Рейчел безошибочно узнала костюмы, соответствующие корпоративной этике.

“Должно быть официальные лица” – заключила тут же Рейчел. (Что касается первых трех мужчин, она их сразу узнала: ибо все три весели на портретах в аудиториях, где читали лекции по предмету “истории науки”. Единственное, что имена их теперь забыла.)

Стоило ей покопаться в собственной памяти, как тут же ощутила, что снова проваливается. На пути вниз перед глазами то и дело возникали непонятные сочетания букв, такие как: EU, OECD, WTO и тому подобное…

Рейчел очнулась, и все же не хотела открывать глаза: что-то в ней сильно сопротивлялось этому действию.

В голове все еще будто бы звучал хор ангелов:

“ -- Виват интеллект

он точно знает,

все о том что верно, что – нет!

а наука еще все блуждает

ищет новые истины пути…

Так как же им общий язык найти?

-- О, не идти… не идти…

не нужно позволять интеллекту костенеть и слагаться,

чтобы потом не разлагать и не разлагаться…

-- Что же вере делать,

скажите на милость?

если она стройна….

-- Вклиниться прямо между,

Не снимая одежду…

Даже если вода…

Иначе -- беда. Иначе будет во.. ”

“ Война!?” – подумала Рейчел и открыла глаза.

Лежала она в аккуратно прибранной, аскетично обустроенной комнате с побеленными стенами. На потолке ярко светила длинная лампа-плафон.

“Не ослепла” -- вот первая мысль, пришедшая ей в голову.

“А собственно почему должна была ослепнуть??” -- забеспокоилась Рейч. “Авария!? Пожар!? Несчастный случай !?”

Она быстро и нервно потрогала глаза: кажется все нормально. Скинула с себя одеяло, осмотрела тело: тоже без травм.

“ Ну что ж эксперимент не удался” – услышала она голос в собственной голове.

Какой-такой эксперимент? И почему не удался? Где она? И как ее зовут?

За окнами виднелась одна лишь темень. Рейчел поискала часы, но так и не нашла. На стене обнаружилась одна-единственная кнопка, она ее нажала. Вся другая техника очевидно работала по голосовому сигналу. Рядом на тумбочке лежала записка:

“С ВОЗВРАЩЕНИЕМ МАЛЫШКА!!

Меня все время мучает один вопрос, не могу его не задать: на что ты надеялась в случае удачного эксперимента? На то что ослепнешь!? Ну так очень надеюсь, что он провалился. Целую! Скоро увидимся. Любящий тебя

РИК (должно быть такой же БЕЗУМНЫЙ как и ты).”

Там же стояла ваза с сиренью. Может она их когда-то любила? Приблизила к лицу, почувствовала аромат. Нет. Ничего не помнит. По крайней мере теперь она знает “на что надеялась в случае удачного эксперимента”. И еще: если она и правда так безумна, то сейчас наверняка находится в психиатрической лечебнице.

Дверь тихо отворилась, появилась женщина-андроид, в медицинском халате, с медицинским чепчиком.

-- Доброго вечера др. Мори, как Вы себя чувствуете?

-- Доброго, мисс Норрис. – отозвалась Рейчел на автомате

-- О-о, я вижу память Вы все-таки не потеряли, -- голос мисс Норрис однозначно вселял оптимизм.

Ибо Рейчел не ошиблась, звали вошедшую и правда мисс Норрис. Она уже давно практиковала в центральной психиатрической клинике города. А назвали ее в честь кота Аргуса Филча из книжки Гарри Поттер, возможно потому что книжка эта была крайне популярна в данном заведении. А возможно потому что черты лица женщины-андроида недвусмысленно напоминали нечто кошачье. Хотя не исключено и то, что где-то и правда существовал некто подобно Аргусу Филчу, который всем нутром своим был в заговоре против больных, и которому тайно доносила мисс Норрис, о состоянии этих больных, и о их проделках. Правда в том, что так назвал ее кто-то из пациентов. Так стали мало-по-малу звать и другие. Сначала за глаза. Но разве женщину-психолога-андроида-кошку обманешь? Конечно же нет. Так что она почти сразу же согласилась отзываться именно на это имя. (Возможно исключительно исходя из факта, что была в крайне невеликом числе тех обитателей больницы, кто книги этой никогда не читал.)

-- Кажется не все так оптимстич-н-о… -- начала было Рейчел, однако тут же заметила в руках мисс Норрис знакомую пачку антидепрессантов. Которую та кажется нарочно держала самым заметным образом. – Все в порядке. – перебила сама себя Рейчел. И хоть в горле стоял холодный ком, на губах появилась едва заметная улыбка.

-- Вот и хорошо. -- откинулась мисс Норрис на спинке стула, будто так и должно было быть. – поговорим?

-- А это обязательно? – поинтересовалась Рейчел уже с откровенной улыбкой (хотя все еще нервной).

-- А вы как полагаете, доктор?

“Война!??” – все так же стучало в висках балансирующей между сном и реальностью Рейч, -- “может именно поэтому и так важно проверить эти таблетки?”

-- Война? – спросила она тихо, однако ее грудной голос прозвучал крайне серьезно. Он всегда звучал крайне серьезно.

-- Какая война, док, помилуйте. – удивилась психиатр-андроид. -- С кем?

-- Разве что с горами информации, -- успокоено выдохнула Рейчел.

-- Аа, это сколько хотите.

-- Тогда, поговорим, -- потерла ладони Рейчел, -- у меня к вам кажется уйма вопросов.

-- Может все-таки начнем с моих вопросов? – лукаво взглянула на нее мисс Норрис.

-- Думаю твои вопросы подождут. – она по привычке перешла на ты со старой знакомой, при пересечениях часто работающей у нее в подчинении.

-- Тогда позвольте мне задать только один вопрос.

-- Зачем я это сделала? – как бы продолжила ее мысль Рейчел с задумчивостью.

-- Отнюдь, -- возразила мисс Норрис, – хотела спросить: на что вы надеялись?

-- Хорошее чувство юмора, -- беспокойно улыбнулась Рейчел, -- давно замечала. Все хотела спросить кто тебя так остроумно запрограммировал?

-- Разве меня программировали? – поинтересовалась женщина-андроид без тени обиды (ибо если даже психиатры-андроиды начнут обижаться, что же тогда делать бедным больным?)

-- Я же говорю хорошее чувство юмора.

-- Может и хорошее, -- все еще возражала мисс Норрис, -- но только это -- не шутка. Меня не программируют: я сама.

-- В смысле сама? – едва заметно побледнела Рейчел, однако для острого взгляда собеседницы и этого было достаточно.

-- О не пугайтесь. Это я сама себя так программирую.

-- На юмор? – с трудом пересилила себя Рейч, нарочно не касаясь интересующей себя темы пока полностью не овладеет собственным голосом. – А как бы ты программировала шутки?

-- Не уверена, док, возможно, как нечто связанное с темой разговора, однако необычное и неожиданное.

-- Но ведь это же определение научных открытий. —искреннее удивилась Рейчел.

-- О, очень может быть, док, ибо сдается мне научные открытия от искренних шуток не так далеко ушли. Вспомните сколько сиюминутных шуток в результате становилось научным открытием. – улыбнулась женщина-андроид.

--Думаю ты права. -- глубоко вдохнула Рейчел, готовясь произнести то что ее мучало. – Но ведь искусственный интеллект все еще под запретом, по крайней мере в зоне W, не так ли? – произнесла она наконец.

-- Только не в психиатрии, док.

-- В смысле? – не удержавшись все же подскочила Рейчел.

-- Там, где наука не умеет или не хочет разбираться сама, официально разрешено воспользоваться услугами ИИ. А в отношениях между наукой и психологией сам андроид ногу поломает, даже если андроид этот: кошка. – улыбнулась она лукаво.

-- Давно? – как Рейчел не старалась, голос у нее получился подавленным, ибо в висках опять стучало все то же слово: “Война?”

-- Давно. Возможно именно поэтому вы об этом и не знали. Вы тогда еще в школу ходили.

-- Ты можешь читать мои чувства? – спросила Рейчел напрямую.

-- Ваши, нет. – улыбнулась собеседница. – почти никогда. Но это только ваши. – добавила она уже совершенно с другой улыбкой. – потому что в них так мало последовательности, что мне порой кажется вы сами не знаете чего выкинете в следующую минуту. -- она так и сказала “выкинете”.

– Последовательности – для больной? …-- опять перебила ее Рейч.

-- Для здоровой док. Для здоровой.

-- Разве для здоровой нужна последовательность?

-- Последовательность нужна и для шуток. – ответила мисс Норрис, видимо на полном серьезе. – Вы же сами говорили.

-- Это хорошо, -- искренне улыбнулась Рейчел, -- потому как я твои мысли тоже считывать не умею, ибо эмпатия не работает. По крайней мере… пока еще не вижу цели…-- добавила она задумчиво

-- О, тогда вы наверняка в более выгодном положении, потому что мне легче видеть ваши цели, чем средства которые выберете чтобы их добиться.

-- Думаешь союз человек -- ИИ сработает к лучшему для нас? – перебила ее Рейчел

-- Вы же хотите эволюционировать? – лукаво улыбнулась ее собеседница (Рейчел же каждый раз восхищалась своевременно подобранному выражению лица, однако все время напоминала себе не судить по невербальному языку тела. Спасибо предубеждениям она и раньше не любила этого делать.) “Хотя возможно сейчас и не помешает, понять насколько она искренне настроена, ведь настроила же тело свое согласно всем известным канонам классики” – подумала она, а потом презрительно махнула рукой, на собственную мысль.

-- Предлагаю тебе дружить, что ты на это скажешь? Только, предупреждаю, говори искренне. Я знаю, что очень многому могу в общении с тобой научиться.

Рейчел прямо и открыто взглянула на собеседницу и протянула ей руку. Та также открыто взглянула на нее и пожала руку.

-- Скажу, что тоже могу многому научиться.

-- Тогда по рукам. – Рейчел выдохнула с таким облегчением будто и правда после длительно-разрушительной войны подписала наконец мирный договор.

-- По рукам. – с такой же легкостью согласилась женщина- андроид. – Да, чуть не забыла. К вам приходил молодой мужчина.

-- Рик? – спросила Рейчел заметно упавшим голосом.

-- Рик.

-- Скажите ему ко мне нельзя.

-- Сказал завтра вернется.

-- Скажите ко мне нельзя. – повторила Рейчел так же тихо и так же твердо.

-- Но если позволите док…

-- Я все сказала. -- перебила ее Рейчел. -- когда настанет время я сама с ним свяжусь. Сейчас я чувствую себя слишком утомленной. Для встреч. -- Она чуть заметно повернулась лицом к окну, при этом так же незаметно сделав жест, как бы говорящий: встреча окончена. Прямо будто бы все еще она была тут за главного и решала с кем как и сколько говорить.

Однако этого оказалось вполне достаточно чтобы мисс Норрис попрощалась оставив ее в полном одиночестве. И Рейчел не знала: был ли это дружеский жест понимания, или же тактический ход женщины-андроида-психолога. Хотя ей разница эта казалась принципиально важной, сейчас мысли невольно потянулись к Рику. Так, будто в нем одном крылась загадка войны и мирного развития: не только ее самой, но и общечеловеческого государства.

***

Рик и Рейчел выросли в одном центре “развития детей”. Правда звали его тогда не Рик, а Себастьян. Всегда веселый, приятно артистичный, любознательный и лишенный какого бы то ни было тщеславия. “Солнечный мальчик”, так звали его учителя между собой. Неудивительно, что он сразу же становился центром любой собравшейся компании. Почти всегда.

Однако та же опасная смесь легкости на подъем, любознательности и отсутствия тщеславия, превращала его в наилучшую компанию для всякого рода искателей приключений в возрасте от шести до шестнадцати. Точно неопытный сёрфер, катающийся на гребне волны, он стал очень часто оказываться накрытым этой самой волной. Ему было всего только девять, когда куратор посчитал, что ничего не остается делать, как назначить за него “ответственного”. И на роль эту никто не подходил лучше, чем Рейчел. Всегда сознательная, всегда контролирующая ситуацию. Уже тогда ее дети чуждались: ибо чересчур серьезная, не умеющая расслабляться. Более того, первое, что она тогда ответила куратору, звучало приблизительно как: “дайте мне время подумать”. Правда завтра же утром согласилась.

Профессионализм, чувство ответственности и контроль над ситуацией -- вот все во что верила Рейчел. Однако странно, что когда она начала ходить за ним попятам его это ничуть не раздражало, и даже наоборот: он достаточно быстро впал в какую-то зависимость от ее присутствия. Частично потому что теперь уже мог не думать о том, чтобы в ситуации не впутываться, ибо Рейчел умела распутывать его из любой ситуации. Но это не все. Он любил оставаться с ней наедине, возможно оттого что больше чем мрачное настроение, не терпел только одиночество.Любил доверять ей свои мысли, даже самые запутанные: она вмиг их распутывала так, что он с большим трудом их потом узнавал. Любил, когда она рассказывала ему истории, ибо крайне серьезную Рейчел никогда нельзя было назвать угрюмой: у нее был свой особый юмор, возможно мрачноватый… ироничный… но ему он нравился.

Именно тогда он придумал им имя -- одно на двоих: “Рейчиан или Себел” – говорил он, -- “выбирай, что нравится”. “Ни то ни другое” – отвечала она -- “звучат как дурацкие клички”. Именно тогда он пошел и на полном серьезе потребовал поменять свое имя. “Рейчел и Рики” – воскликнул он улыбаясь от восторга, -- “оцени. Как звучит?”. “Звучит.” – согласилась Рейчел, ибо более нечего было делать.

Удивляло и другое. Бесцельный, любознательный, артистичный – он никак ее не раздражал. “Не человек, а пластилин: вписывай что хочешь” – ворчала она порой, однако ворчала тоже с улыбкой, едва ли не скрывающей удовольствие.

Для нее все изменилось лет в четырнадцать. Рейчел тогда твердо знала, что пойдет в политику. Ее всегда привлекала работа в муниципалитете: организация, профессионализм и полезность. Будучи впереди своих сверстников на год, тем летом она досрочно сдала экзамены на окончание средней школы и поступление в высшую. Образовавшийся год решила использовать на то, что бы путешествовать и узнавать, как живут люди в других городах. В первую очередь ее разумеется интересовали быт горожан и обустройство муниципалитетов. Когда Рик рванулся было ее сопровождать, его недвусмысленно предупредили: “нос не дорос”. Так что ему пришлось оставаться и доучиваться.

Однако все начало срываться уже в Дрездене. Здесь ее соседка по хостелу попросила сходить с ней в художественную галерею (ибо собиралась стать дизайнером одежд). Рейчел пошла с ней исключительно за компанию. И все было бы хорошо, но только под конец ей вдруг показалось, будто картины стали улыбаться, подмигивать и подбрасывать разноцветные блестящие шары. Разумеется такими странными наблюдениями она ни с кем не поделилась. Однако на следующий день вернулась в галерею, чтобы проверить. Теперь к шарам добавились и звуковые эффекты, ибо ей все казалось картины с ней шепчутся. Точно безумная бродила весь тот день Рейчел по залам, наблюдая за другими посетителями, желая понять, что же происходило с ними. Покинула залы только после специального голосового предупреждения -- адресованного ей одной -- о том, что музей закрывается. На третий день при виде тех же картин ее уже бросало в дрожь и началась лихорадка. Именно тогда она решила более экспериментов не повторять, и теперь обходила все “старые здания” минимум на километр.

Однако мысль вернуться к экспериментам ее не покидала (иначе это была бы уже не Рейчел с ее легендарным упрямством и упорством). Вернулась она к этой идее в Тоскане, когда во Флоренции направилась в музей. И хотя тут с самого начала ее лихорадило она все же решила докопаться до истины: с присущей одной лишь ей настойчивостью.

Рик забеспокоился только на пятый день, когда новостей не приходило, на его сообщения не отвечали. Еще три дня проследил за передвижениями ее личного брелока, который задерживался в самых неожиданных местах. К концу недели не выдержав рванул за ней. Нашел ее в Умбрии. Она сидела в Орвието у здания старого храма, водила ладонью по барельефу и что-то бормотала. Как давно она там сидела? -- он так и не узнал. В гостинице, куда он ее отвез Рейчел весь вечер повторяла:

-- Как мы можем контролировать что либо вне себя, когда не умеем понять и контролировать себя самих.

Он же в ответ, ничуть не стесняясь, заказал себе шампанское.

-- Выглядит будто празднуешь? – бросила она безразлично

-- Конечно праздную, -- ответил он гордо, -- наконец-то мне удалось вытащить тебя из заварушки.

-- Ты дурак, --улыбнулась она одними лишь губами.

-- Конечно дурак, -- согласился он весело, -- если правда у людей бывают половинки, то у такой умной как ты, половика непременно должна быть таким дураком как я. – он весело рассмеялся, и повеселел еще сильнее когда заметил, что помимо своего звонкого хохота слышит ее хриплый смех.

После этого путешествия Рейчел будто подменили. Она отказалась идти в колледж и все твердила что материя, профессионализм, контроль – все есть глупости. Примерно тогда ей стал сниться повторяющийся сон. Будто она на луне, к ней подходит непонятное животное с рогом на лбу и сопровождает в пещеру. Она входит и замечает, как все вокруг светится голубым светом. В свете этом точно на экране появляются сперва люди работающие на большом производстве словно находясь в невидимом плену. Да еще и поклоняются этой работе и плену. Затем резко уходит первая картина, и появляется вторая. В ней люди теперь собираются на демонстрации. Протестуют, кричат, а потом крушат все вокруг, выкрикивая будто материя не может и не должна диктовать духу. И что нужно для этого принижать и уничтожать материю, чтобы она знала свое место. Что с ней нельзя поступать иначе. Но потом и эта картина исчезает и в появившейся тишине ей кто-то невидимый протягивает большую склянку, куда вгоняет голубовато-серебристый светящийся пар.

-- Это твой ключ, -- слышит она голос.

-- Я не ищу ключей, -- возражает Рейчел твердо

-- Ты же хочешь соединить материю и дух в единое живое целое, чтобы они друг друга не уничтожали? -- спрашивает голос.

Рейчел неуверенно кивает, и берет все еще дымящуюся склянку и... просыпается.

Когда она захотела понять, что это за странное животное, после долгих поисков наткнулась на книгу Гарри Поттера, которую кстати сказать ей достали прямо из психиатрической больницы. Я хочу работать в такой больнице сказала она прочитав книгу.

-- Там помогают в совершенно безнадежных случаях, -- возразили ей. Ибо теперь психология, там, где не искала научных целей, принимала исключительно групповые формы. И направлялась на то, чтобы отдельный человек правильно функционировал в группах.

-- Помогают в чем? – поинтересовалась под конец запутавшаяся Рейчел

-- В том чтобы найти самих себя… потерявшихся…

-- Значит мне нужно там работать. – ответила она теперь уже совершенно твердо.

-- Тогда тебе нужно поступить на психологию.

-- Запишите меня на психологию. – попросила Рейчел.

С тех пор прошло лет десять. А сон этот ей все снится. И теперь, сидя в этой самой клинике – откуда ей когда-то достали книгу Гарри Поттера – теперь думает, как бы сделать так, чтобы достать другую склянку: ту, которая помогла бы примирить науку и интеллект. Так, будто материю и дух она уже примирила. В себе… и в общечеловеческом государстве…

Глава 14 Хождение по мукам Коры Осс

“…Не поймите превратно, молодой человек вовсе не был мазохистом. Причина несла чрезвычайную боль даже такому энтузиасту, как он: Эта новелла вызывала непроходящее ощущение сюжетных дыр, тайна шла за тайной... В конечном итоге, после прочтения новеллы не удалось найти ответ ни на один из вопросов!...”

“Система: Спаси Себя Сам” MoXiangTongXiu

***

Время шло. Дни превращались в недели, недели – в месяц. Рейчел все не выписывалась из больницы. Рик говорил: она и не выпишется, пока не найдет себе новую цель взамен своего дурацкого окончательно повалившегося эксперимента. И когда он так говорил, Дерек неизменно замечал, как сам Рик при этом волновался, и как он, Дерек, так же неизменно считал себя предателем. Будто владел великой тайной -- умеющей распутать узлы, разрешить все проблемы -- но держал ее при себе.

Дело, тем временем, приближалось к рождеству: сроки окончательной сдачи “проекта Великого Освещения Города” (как прозвал его Рик) неоднократно передвигались. Обстановка в городе тоже быстро менялась, и тоже не к лучшему. Поведение людей становилось все более беспокойным. Будто каждый к чему-то готовился, и именно поэтому не ввязывался в долгосрочные планы. Слово “война” открыто не звучала, при этом от неопределенности, искажение атмосферы казалось еще более гротескным. Более гротескным, чем когда над городом повисла темень. Еще более гротескным, чем когда оказалось, что темень эта никуда ни денется, и что с нею придется жить и мириться. Люди все больше сберегали на “крайний случай”. Бизнес все больше жаловался, что “падают обороты”. Наука и муниципалитет все сильнее вкладывались в крупномасштабные проекты. Имеющее устойчивые, всякого рода, врожденные фобии к “крупным масштабам” население культурыW терпело скрежеща зубами. Ибо “так надо”. И никто при этом толком не понимал “отчего именно: так надо?”. Рик надрывно шутил, повторяя: “Смотри брат, такое впечатление будто Рейчел им читает лекции по ночам. Никогда не поверил бы что эти страхи ее столь заразны.” Дерек при этом думал, что возможно сам Рик так драматично замечает весь гротеск обступивших страхов, именно потому что “исторически привык противопоставлять свое благоразумие, сумасбродству Рейчел”. И ощущал себя еще и предателем человечества… мира … и покоя. “Роль неудавшегося героя – самая комичная из всех человеческих масок. При этом она самая навязчивая: прилипнет – век не избавишься.” – вот мысль, которая чем интенсивнее в те дни вертелась у него на языке, тем сильнее Дерек боялся предавать ей словестную форму.

Однако это еще не все, ибо беспокоила его больше всего Кора. Они все еще встречались украдками. Она говорила “так надо”, “дай мне время”. Он доверял ее интуиции и опыту. И сейчас, когда она молчала более двух недель, Дерек никак не смел поехать-таки в Джан-Пур, и выяснить что с ней такое происходит. Потому как его не покидало смутное сомнение, что ее отношения с ним, в городе могут сильно ее скомпрометировать. Ибо если по какой-то неизвестной причине она падет в опалу, лучшего повода для гонений и не найти. А впасть в опалу в культуре зет, ему казалось – это только вопрос времени. Так что даже задумываясь о ней он неизменно таил дыхание: “от греха подальше, как бы чего-то такого не привлечь”. Ибо одно он знал наверняка: ввяжись Кора в историю, успешно противостоять системе в культуре зет, ему удастся еще с меньшей вероятностью, чем суметь, тут, в культуре W, рассказать, что знания, которые за эти годы у них приобрели едва ли не святость религии, еще не есть конец истории, потому как составляют они только малую долю того, что может быть познано во вселенной. Ибо Дерек мог иметь много недостатков, но одно можно было утверждать наверняка: он никогда не преувеличивал своих возможностей.

Тринадцать дней. Тринадцать дней он ждал от Коры вестей затаив дыхание, и не имея ни малейшего представления, где она есть, и что с ней происходит. Потому как она отказалась брать с собой даже брелок: “нельзя” – объяснила она коротко. Возможно именно поэтому, когда он, на уже историческом, для них мосту, наконец-то почувствовал, как “возможно спустило правое колесо”, мог поклясться, что ясно услышал, как в ушах застучало собственное сердце.

Как только он остановился, она тут же бросилась ему в объятия. И ничто не вызвало посторонних мыслей, ибо тринадцать дней—это достаточный срок чтобы так сильно соскучиться. Все оказалось намного прозаичней, когда она минуты через три вернулась на место.

-- Что там у тебя? Дай посмотреть. – произнес Дерек исказившимся лицом, протягивая руку к ее лбу, где под недавно появившейся густой челкой виднелась круглая отметина.

Однако так и не дотронувшись, он как бы машинально подержал над ней ладонь.

-- Не надо. – нежно отвела она его руку с невеселой улыбкой. Потом так же невесело взглянула на него, но губы расплылись в улыбке. – Ты что исцелял? – спросила она так будто это важнее, чем отметина что горела у нее на лбу. – Оставь. Пусть будет.

-- Я могу пробовать исцелять, но не воскрешать, ибо я только человек, а не Сын Человеческий. – в голосе его слышалось столь бездонное отчаяние, что можно было не понять, что он говорит, но все еще безошибочно угадать смысл фразы.

-- Что ты хотел сказать, я не очень тебя поняла. – все же спросила она устремив на него свой непонимающий взгляд.

-- Что это: к-лей-мо? – повторил свой вопрос Дерек, уводя руку в сторону. Голос его при этом выдавал как он задыхается. Последнее слово он смог выдавить из себя только по слогам. Ибо сам не верил тому, что произнес его вслух.

-- Война. – ответила она коротко.

-- С кем?

-- Не важно.

-- Гениально. – он не сдержался и на какое-то мгновение повысил голос, плотно сжатый кулак ударил о руль. Одна только интонация содержала столько энергии, столько напора, что она невольно отодвинулась назад, откинулась на спинку кресла.

-- Ты мне не ответил, -- овладев собой, улыбнулась она теперь уже ласково, -- ты ведь правда исцелять собрался. Я видела. По выражению глаз. -- Я не могла ошибиться. Потому что встречала такое в горах, в монастыре… когда-то… -- голос ее теперь прозвучал как-то особенно безнадежно, возможно именно поэтому она и спросила. – А так, чтобы привлечь энергию высоких вибраций?… но не для себя… а когда массы людей… когда заварушка… -- глаза ее блестели как никогда раньше, но слова путались

-- Я тебя понял, -- прервал он ее со слабой улыбкой на губах, но глаза отнюдь не улыбались, -- нет я этим не занимаюсь. Энергии привлекать для масс, потом всегда все остаются под этими энергиями. Пробовал пару раз. Но может мне сил не хватает. Потому что заварушка заканчивается, это правда. Но потом нужно все время привлекать энергии высоких вибрации, наверняка в возрастающих объемах, потому что высокие вибрации достают из людей именно их самые низкие порывы, и общая атмосфера превращается в еще более глупую заварушку, в абсурд даже похлеще той, что наблюдался в самом начале. – он старался предать голосу своему презрение, однако не очень-то получалось. И она это заметила. -- Так что пусть лучше сами. Я в такие игры не играю. – добавил он почему-то спустя несколько секунд “обоюдного молчания”. – Возможно монастыри, что были раньше именно на этом и погорели. Не знаю. Откуда мне знать. – он пожал плечами. -- На том, что высокие вибрации, которые они привлекали будили самые низменные инстинкты, превращая все вокруг в сплошную заварушку, пока народ окончательно не очистится. Это если… вообще… когда-нибудь… очистится. Говорят, когда случались революции, в первую очередь всегда слетали именно купола монастырей… – добавил он еще через несколько секунд молчания, возможно просто потому что тянул время. И говорил с закрытыми глазами.

рис. Кора Осс, какой Дерек ее запомнил

Потому что потом он снова протянул руку ближе к ее лбу. Она теперь сидела неподвижно. Возможно хотела понаблюдать, что же он сделает дальше. А возможно просто переваривала новые представления о нем. – Ибо начиная с того памятного дня, что они провели в Джан-Пуре теперь зачастую смотрела на него так, будто в нем сидели два разных человека. С одним, из этих двух, ей было комфортно. А второй -- ее заинтересовал так, как мало что умело ее заинтересовывать. “Будь у нас время, надо бы научиться вызывать в нем, того -- второго. Ибо сам он очевидно не очень-то умеет этого делать.” – пронеслась мысль с молниеносной скоростью в ее голове. Но времени на то, чтобы научиться или выработать собственный стиль общения им явно не хватало.

-- То есть ты был у детей с эпидемией, умел исцелять и ничего не сделал? – спросила она потому, что он молчал.

-- С эпидемией? – переспросил он. – Когда я был там эпидемия уже казалась пройденным этапом.

-- Ты прав, она и правда вскоре пошла на убыль. Так же внезапно как началась. Но все же ты увидел это раньше… и молчал…

-- Я подумал – это одна из ваших игр.

-- Быстро ты стал разбираться в наших играх. – в голосе у нее ему показалось послышалась нота осуждения, или может разочарования.

-- Что у тебя там? Чип? – спросил Дерек неожиданно.

-- Они говорят, что должны быть в курсе всех передвижений своих граждан. Потому что война. И еще, -- тут она перевела дыхание так, будто ей трудно было произносить именно эту часть “их речи”, -- чтобы все видели, что их граждане это их граждане, и их подданные. Чтобы не возникало соблазнов. – объяснила она. Если эти урывчатые фразы вообще могли что-либо объяснить.

-- Я так понимаю там должно быть нечто типа самовзрывающееся механизма, при попытке удаления? -- сказал он то ли ей то ли себе, но потом опять резко взглянул на нее. – Я его нейтрализую. Нейтрализую, а потом сниму. – проговорил он хоть и задумчиво, но как никогда твердо.

-- Не надо. – ответила она коротко. Мягко отодвигая его руку подальше от несчастной отметины.

Он посмотрел ей в глаза.

-- Сумею. Стопроцентно. И не сомневайся. Потому что иначе не пробовал бы, мне это важнее даже чем тебе. – говорил он так же твердо. Однако голос казался тихим. Возможно от напряжения.

-- Я знаю. – улыбнулась она не менее твердо. -- Дело не в тебе. Я не смогу вернуться, если ты это снимешь. А я должна вернуться. – она произнесла слово должна с чуть заметным нажимом, хотя во всей остальной фразе не слышалось ни капли надрыва.

-- Что значит: должна? – воскликнул он в негодовании и убрал руку.

-- Должна, значит вернусь. – ответила она все так же твердо. – Я не могу оставить там детей. – добавила она спустя минуту “обоюдного молчания”, возможно потому что с лица Дерека ни на секунду не сходило недоумевающее выражение.

-- Это твои дети? – взглянул он на нее с вызовом и недоверием.

-- Какое имеет значение?

-- Колоссальное. – он задыхался, и теперь этого не скрывал. Однако, не смотря на все, голос звучал так же тихо, твердо и спокойно. Единственное, что говорил медленно, вынужденно выдерживая заметную паузу между словами. – Скажи ты мне: смастери самолет, я начал бы тут же его мастерить. Скажи: запусти орбитальную станцию, и я бы задумался с чего начать. Но ты требуешь вывести оттуда детей, которых еще не так давно уже как минимум однажды выводили и они предпочли вернуться обратно. Кем я должен себя чувствовать при этом? Дураком? Или донкихотом? А может и злодеем?

-- Ты? Никем. В смысле, для тебя это ничего не меняет. – сказала она просто. Как ему показалось: слишком просто. -- Потому что туда вернусь я только одна.

-- Что значит одна?

-- То и значит: тебя туда никто не пустит.

-- Тогда и ты не пойдешь.

Ее молчание прозвучало тверже всякого ответа.

-- Давай же, не дури. Ты же свободная. – начал было он вдохновившись этим самым молчанием. Однако тут же почувствовал, как слова его прозвучали в пустоту. – Ты всегда была свободной. Для меня ты и есть определение свободы. Когда я впервые тебя увидел, можно сказать обалдел от свободы, что в тебе почувствовал.

-- Это ты дурак, -- улыбнулась она и прервала наконец молчание, которое уже выглядело обетом. – ибо свободных людей не бывает. Все мы чем-то повязаны.

-- Неправда, -- сказал он так же тихо, но голос его от этого прозвучал особенно надежно, -- дай мне снять эту дрянь, поедем со мной, и я покажу тебе что человек может быть по настоящему свободен.– он обнял ее за плечи, притянул к себя голову, и не давал шевелиться, с особым наслаждением душа в своих объятиях.

-- Я же говорю: дурак. – вырвалась она наконец из его объятий. – Как я смогу спать и быть свободна, если буду знать, что предала детей, что обрекла их на это вот. – она указала на отметину у себя на лбу.

-- Что значит предала? Я не понимаю. – он искренне развел руками. – они же сами не захотели жить так, как ты им жить предлагаешь. Пара-тройка поколений прошла только, с тех пор как они вернулись. — Он опять притянул ее к себе, видимо для того чтобы не дать ей возражать.

-- Все равно не смогу, -- высвободила она голову из его крепких объятий. – я предам память Айзека. И все будет напрасно.

Он ее тут же отпустил.

-- Айзек – это муж?

-- Да. в смысле так звала его только я.

-- Отчего он погиб, ты так и не сказала?

-- Мне сказали несчастный случай, но тела я не видела, а значит наверняка все было иначе.

Он быстрым жестом открыл дверь:

-- Уходи. Я с мертвыми не соперничаю. Ибо это игра в одни ворота. Память нельзя победить. – проговорил он надтреснвшим голосом. Прочем, звучавшим не менее твердо, чем раньше.

-- Уйду, -- пробормотала она чуть потерявшись, но лишь от неожиданности. – Только перед этим обниму тебя на прощание.

Теперь она сама бросилась в его объятия. Они молча сидели минут двадцать. Он все это время повторял себе, что все кончено, что это -- точка в их отношениях. Повторял, чтобы не поддаться эмоциям. И эта мысль настолько все портила, что и позже, когда он возвращался к этому моменту, единственным, что всплывало в памяти, оказывалось это его напряжение.

***

Тут мне – возможно с некоторым опозданием -- хотелось бы рассказать в паре слов про Кору Осс.

Родилась она, как уже упоминалось в городе Бильбао, который в те времена принадлежал культуре сайнеров. В отличие от незнающей скуки Рейчел, Кора откровенно скучала на занятиях. Точно так же вводила ее в тоску “бестолковая” и “бесконечная” болтовня сверстников. Единственное, что доставляла девушке истинное удовольствие, наполняя ее жизненной энергией, были лошади и танец. Она достаточно рано это поняла. Ровно, как и то, что не собирается вкладываться в долгосрочные проекты собственного образования, предпочитая вместо этого подрабатывать – быстро и рано – вкладывая все приобретаемые ресурсы в обучение: танцу и верховой езде. Работала она официанткой, горничной, курьером, но лет с тринадцати начала подрабатывать частным гидом. Именно тут с нею случилось первое событие, повлиявшее на дальнейшую жизнь. Ибо однажды разминувшись с клиентом, вместо того, чтобы ждать его в том зале, где выступали для туристов, она ушла “за кулисы”. Тут с замершим сердцем наткнулась на одиноко танцующую женщину. Такого она раньше не встречала. Хотя всегда знала: все самое интересное всегда происходит за кулисами. Потому что в самом зале привыкла наблюдать нечто пресное, стандартное -- нацеленное на вкус туриста, непременно требующего зрелище: “точно такое, какое наблюдал сосед в этом заведении, в прошлом году”.

Коре казалось танцовщица слилась с движением, превратилась в этот самый танец. Она уселась на полу, и через минуту сама превратилась в движение, в дыхание, в танец. За десять минут, что длилось представление: ей показали всю историю отношений человека и окружающего его мира.

-- Научите меня танцевать, -- крикнула она с места, когда женщина остановилась.

Удивительно, но танцовщица даже не вздрогнула, будто все это время знала, что за ней наблюдают.

-- Не доросла еще, -- ответила она хриплым, чуть задыхающимся голосом, одарив Кору беглым взглядом.

-- Это почему же? – насупилась девушка.

-- Потому что горящая в твоих глазах страсть есть страсть к жизни, а не к танцу.

-- И что? Как одно может мешать другому? – теряясь в догадках возразила Кора.

-- Одно другому и не мешает, даже наоборот, но чтобы так станцевать, нужно чтобы страсть твоя превратилась в опыт. – ответила женщина тем же спокойным тоном. И ответ этот так понравился Коре, что она готова была оставить и без того нелюбимую учебу, и поселиться тут, подле этой женщины, дабы узнать жизнь.

-- Расскажите мне тогда о жизни. – в голосе Коры прозвучало больше требовательности, нежели просьбы.

Женщина остановилась, еще раз на нее взглянула:

-- Разве о ней расскажешь? Она у каждого своя.

-- Это я знаю, -- улыбнулась Кора. – я хочу услышать именно о вашей жизни.

Начиная с этого дня она в течение долгих месяцев ходила сюда по нескольку раз в неделю, точно на занятия. Пятидесятилетняя танцовщица казалась четырнадцатилетней Коре умудренной старушкой, обладающей ключами чуть ли не от всех жизненных ситуаций. И потому что она записывала рассказ своей собеседницы, уже на третий месяц оказалось, что материала набралось на пару хороших статей, в школьную газету. К концу четвертого -- Кора твердо знала: быть ей журналисткой. Ибо все воистину интересное происходило именно за кулисами.

Второе судьбоносное событие с ней случилось уже в университете. Ей было только восемнадцать, когда все еще нуждавшейся в быстром заработке девушке бросилось в глаза объявление с предложением за короткий срок хорошо подработать. Обратившейся по указанному адресу Коре тут же открыто заметили: “это мужской монастырь, уцелевший где-то на вершине горы. Живут там максимум пять шесть отшельников. И находится все это анклавом на территории зоны зет. Сумеешь справиться?” – поинтересовался заказчик не скрывая сомнений. “Справлюсь.” – ответила Кора твердо и без лишних вопросов, ибо за интервью монахов предлагали очень хорошие деньги.

До монастыря она действительно добралась. И даже пробралась вовнутрь. Правда ночью. Так что обнаружившим ее отшельникам ничего не оставалось, как оставить там девушку на ночь. Она сняла неподалеку гостиницу и каждый день взбиралась на вершину горы, только для того, чтобы поговорить с монахами. Даже после того, как отправила заказчику уже готовое интервью. (Ей и в голову не пришло проверить, в каком виде интервью это потом опубликовали. Ибо то что могла она узнать тут, у жителей монастыря, интересовало ее больше, чем вся профессиональная этика вместе взятая. Юность – пора романтиков, ничего с этим не поделаешь.) Жители же монастыря, далеко не избалованные вниманием, только казалось были рады поделиться с ней знаниями. Так что препятствий особо не чинили.

Препятствия пришли с неожиданной стороны. Из территории Джан-Пура. Ибо тут сразу же заметили, что девушка каждый день уходила в одном и том же направлении. Причем заметили не власти, а скрывавшиеся в лесу повстанцы. В тот день за нею попятам ходил молодой повстанец. А она и не думала убегать. Ибо ей все было интересно. Они долго говорили. Сначала о монастыре. Кору удивило, что тут, внизу, кто-то еще мог знать о быте и жизни принадлежавших совершенно к другой культуре отшельников. Позже он ей рассказывал о своей жизни. О борьбе за справедливость. О повстанцах. О цели. В ее голове ожили давно забытые образы… приобретших объем теней… из рассказов танцовщицы, которая, как оказалось являлась потомком баскской семьи: превратившейся в чилийскую аристократию, вернувшейся в Европу с первой волной глобальных преобразований. Как любая семья прошедшая сквозь войну или революцию, имеющая своих героев, хранила в себе более подробные воспоминания именно о тех поколениях, передавая каждому следующему поколению все в таком свете, будто происходило все это буквально вчера.

Кора и не заметила, как они с Айзеком поженились. В самом начале, он все еще пару раз в неделю провожал ее в монастырь, к отшельникам. Однако после замужества в жизни ее для монастырских истин оставалось очень мало места. Ибо все, что можно было занять, занимали теперь повстанцы, конспирация, их цели. Она познакомилась со всеми бунтарями Джан-Пура: действующими и ветеранами (хотя если честно тут ветераны почти не встречались: подобно профессионалам в других сферах, при смене власти, бунтари обычно перекочевывали из одного лагеря в другой, при этом часто меняя расцветки, реже -- дух борьбы). К концу первого года у нее накопилось столько материала, что можно было публиковать двухтомник о входах и выходах, общественных структурах, эмоциях, логике и лозунгах гражданской борьбы Джан-Пуре. К концу третьего года, у нее собралось материала уже на пятитомник о морфологии всякого повстанческого движения, чуть ли не по всей зоне зет.

Однако когда погиб Айзек, оказалось она слишком глубоко и слишком эмоционально повязла во всем этом, чтобы публиковать книги о морфологиях. Слишком много знала, чтобы нырнуть с головой под воду. Слишком сильно погрязла, чтобы плюнуть на все и уйти. Ни журналистка, ни повстанка, ни сестра милосердия. Ни женщина, ни рыба, а просто так: русалка. Вот кем она ощущала себя сегодня. Ибо территория зет, переписывающая собственную и чужую историю с завидным постоянством, культура -- не верившая ни в небеса ни в подземелье -- ни в одни предрассудки, кроме силы нейтрального интеллекта -- умела каким-то чудесным образом структурировать случайные события. И даже ошибки. Причем проворачивала все это с такой быстротой, что они -- ошибки эти -- тут же превращались в лабиринты… истории. Превращались… на веки… вечные.

Хорошо… если не на веки вечные… то хотя бы до следующего глобального прорыва... открывшегося в рутине науки.

***

Кора покинула машину не промолвив более ни единого слова. Дерек вышел за нею вслед.

-- Подожди. – остановил он ее. -- Вот номер моего брелока, он будет всегда со мной. День и ночь. Запомни цифры. Тут. Запоминай наизусть. Но только чтобы наверняка. Честное слово, как в дешевых шпионских романах. Абсурдность… дальше некуда…

-- Дай мне выучить, не мешай…-- перебила она его с улыбкой.

-- Обещай найти меня в любой момент, и по любому вопросу, когда понадобится помощь.

-- Обещаю, -- ответила она, смотря ему прямо в глаза. Этот ее взгляд – вот то, что теперь представало перед его взором, каждый раз когда он о ней думал.

Когда Кора уходила, Дерек сполз на пол, уселся прислонившись спиной к двери лифта, облокотившись о собственные колени и прикрыв уши ладонями, чтобы не слышать отзвука ее отдаляющихся шагов. Нет, не так. Он сидел прикрыв уши руками, чтобы не запоминать отзвука ее удаляющихся шагов.

Видимо в какой-то момент дверь лифта открылась и он ввалился внутрь, этого не замечая. Потому что уже ближе к вечеру к нему подошел обслуживающий лифты рабочий, и попросил отпустить кабину.

-- Уже второй час лифт стоит будто занят… мы-то подумали реально несчастный случай… нужно же иметь совесть… потому что у некоторых не поймешь что в мозгах вместо совести…-- ворчал рабочий проверяя не повреждена ли кабина. А Дерек все боялся, что если незнакомец замолкнет, он – Дерек – услышит отзвук все еще удаляющихся шагов.

Глава 15 Поиски веры. Второй страж архетипа интеллекта и общественная дилемма культуры Z.

"Если пустое небо увеличить в размерах

Одинокое дерево Растворится"

Поль Элюар «Одиннадцать Поэм Стойкости»

***

Дерек отнюдь не помнил, как именно вернулся домой. Хотя нет, почему же не помнил? – Всю дорогу шел снег. Дворники на лобовом стекле однотонно раз за разом очищали поверхность: сейчас ему казавшуюся единственной точкой соприкосновения с внешним миром. Он при этом с каждым новым разом воображал: они зачищают его воспаленную, засорившуюся до невозможности память, рандомно облепляющую единственное доступное окно-обзора бессмысленными эмоциями, при этом рисуя своевольные интонации, искажающие реальность до неузнаваемости.

Единственная мысль, которая все еще способна была крутиться в его голове звучала примерно так -- доползти до своей комнаты и закрыться там хотя бы до утра, ни с кем не встречаясь: ибо сейчас он готов был уничтожать и крушить все. Все что только попадется под руку.

То, что желание это придется отложить на неопределенное время он понял едва отворив входную дверь. Из гостевой комнаты слышались незнакомые голоса.

Стоило Дереку двумя ногами оказаться дома, как тут же у входной двери материализовалась мать.

-- У нас гости. – проговорила она не то чтобы весело, скорее предупреждающе.

-- От меня что требуется? – он перешел сразу к делу.

-- Приди поздоровайся, будь вежлив. И покажи какой ты у меня умный. Ты ведь это умеешь. –скомандовала мать условно вежливым тоном.

Ему и прикидывать в уме ничего не нужно, он и так знал: намного дешевле обойдется сейчас пойти в гостиную, десять минут притвориться умным и вежливым, чем потом отдуваться, проходя через смерч, ледяные бури и медные трубы, что умела устраивать мать: выказывая свое недовольство. Потому как осаждать этой погодной кондицией она умела месяцами. “Что же я все еще делаю в этой квартире?” – подумал Дерек в который раз, -- “ах да: обещал умирающему отцу.” Какого хрена он мог обещать такое? Тщеславие. Явная переоценка собственных сил. Чтобы он хотя бы раз кому-то что-то обещал… чтобы он еще раз посмел переоценить свои силы… -- не дождетесь. Моральный подвиг – это точно не для него. А впрочем, если он не умеет совершать ничего реального, остается только моральный подвиг.

“Нет. Нет. Еще раз нет. Про Кору он вспоминать не будет. Лучше – моральный подвиг. Сейчас оно самое то.”

-- Дай мне минут десять, приду.

-- Ждем.

Однако Дереку и ждать не пришлось, потому как тут же материализовался Дани.

-- У тебя найдется пол часика, мне надо тебе кое-что показать.

-- Не сейчас.

-- Вот в этом ты весь! Когда мне реально нужна твоя конкретная помощь, тебя никогда не бывает рядом. – кричал Дани почти на пределе своих голосовых способностей: видимо не в последнюю очередь потому, что знал о гостях матери.

Что ж, Дерек подумал ему легче будет на полчаса отлучиться, взглянуть на то, что хотел показать брат, чем отдуваться перед гостями матери. (Авось к моменту когда они вернуться гостей этих уже не будет.)

***

Потому что они вышли с западной стороны, клонившееся к закату зимнее солнце ударило ему в глаза и весело заиграло своими лучами на коже лица: их тепло приятно контрастировало с отрезвляющей прохладой окружающего воздуха. Высокое голубое небо теперь казалось идеально прозрачным, хотя на переднем плане его пересекали две широкие борозды: багрово-золотые. Лежащий пушистым ковром под ногами свежевыпавший снег отображал цветовые перепады отраженного окнами зданий света. Из всех натуральных ароматов в воздухе чувствовался лишь запах хвои. Не потому что другие деревья в эту зимнюю пору стояли голые, а возможно потому что человек генетически так привык – в морозном воздухе ощущать только запах хвои. Тут и там слышалось чириканье птиц. Каждый кубический сантиметр уходящего дня все еще так сильно полнился жизнью, что Дерек – только на десятую долю секунды ощутивший эту концентрацию – почувствовал физическую резь в глазах. Он усилием воли отодвинул картину эту на задний план, так и не взглянув: что же там осталось на переднем. Ибо эта полнота жизни столь сильно контрастировала с его внутренним состоянием, что невольно показалось будто он в оперном театре, где за кулисами меняют декорации. Хорошо, что матери только пару раз удалось затащить его в этот самый оперный театр. Теперь еще можно отвертеться от этих навязчивых ассоциаций. Хотя он не мог не сознаться себе, что боится подумать о картине, которую осветит солнце появившееся с востока. “Этой красоты… наполненности…жизни… уже никогда не будет” – пронеслось в голове с быстротой мысли, которая у него подчас умела опережать даже скорость света.

Они направились пешком, по дворам. Так даже лучше, будет время отрезвиться, прийти в себя. После двадцатиминутной ходьбы в полном молчании, в узких дворах сорокаэтажных зданий с восточной стороны стояла такая темень, что казалось будто на дворе глубокая ночь. Ощущение это усиливалось отсутствием людей, большим количеством разбитых уличных фонарей, и сознанием, что углубились они в один из самых неблагоприятных районов города.

Наконец Дани остановился перед небольшим “левым” сооружением: прямоугольным, одноэтажным, безоконным. Такие, незаконно ставились в отдаленных от центра, бедных районах – в зоне S, по крайней мере – как домики для машин. Хотя нередко служили для других занятий, тех, которые желали оставаться скрытыми от всевидящего ока закона.

Дани отворил дверь, голосовой командой включил центральное освещение и гордо попросил брата войти.

Стоило Дереку очутиться внутри, как в ноздри ударил затхлый воздух. Чувствительное к окружающей среде обоняние невольно один за другим опознавало запахи резины, нагретой пластмассы, машинного масла, пыли. Из натуральных ароматов выделялись запах пота, плесени, прокисшего пива, разлагающегося мусора и – ему показалось – блевотины.

На пыльном земляном полу примостился прямоугольный жестяной стол, на котором расположились порядка двадцати антенн: все мигая и переливаясь разными цветами. На почетном месте стояла все та же“красава”: ярче других мигая разными цветами.

Откуда-то из-за спины в глубоком мраке не прекращаясь слышалось неприятное жужжание насекмых.

-- Смотри брат, -- произнес Дани все так же гордо (он редко произносил слово брат: только в особо торжественных случаях), -- все готово. Каждая из этих антенн готова принять мысленный приказ и передать его на расстоянии. Хочешь проверить?

Дерек взглянул по сторонам, потом на низкий жестяной потолок. За средним рядом плафонов виднелись два побочных ряда, так и оставшиеся невключенными. Он голосовой командой заставил их включиться.

Вся картина тут же изменилась. Из недавнего мрака помещение обступили жестяные стеллажи на которых горами валялась грязная посуда, недоеденные объедки, грязное тряпье и другой мусор. Над всем этим разлагающимися остатками человеческой жизнедеятельности жужжали крупногабаритные мухи.

Дани побледнел.

-- Зачем ты так? – спросил он чисто риторически. – Вот я должен был знать, что ты именно так и поступишь. Потому что всегда предпочитаешь изнанку парадной стороне.

-- Мухи предпочли горы недоедков твоим антеннам: это уже хорошо. – проговорил Дерек как ни в чем не бывало. – а хотел прятать изнанку, нужно было запаролить команду.

-- Вот, нужно было именно так и поступить. Только зная тебя… уже достаточно… чтобы поступать… – Дани запутался в собственных словах и собственных чувствах, так и не заметив иронии прозвучавшей в словах брата. – Хорошо не будем об этом. – наконец собрался он с мыслями. – сейчас важно другое. Смотри. Все готово. Хочу показать тебе как все работает. Потому что ты не верил. Смотри. Хочешь я сейчас мысленно передам соседу вон из той квартиры, чтобы он вышел на улицу и постоял перед подъездом.

Дани быстро вскарабкался на лестницу стоявшую у противоположного конца гаража. На самом верху на трех ножках стояло нечто типа бинокля: упираясь стеклами в узкое слуховое окно, расположенное почти прямо под крышей.

-- Иди сюда посмотри.

-- А что если его нет дома?

-- Он дома, я знаю.

-- Ну ты паяц! – не стерпел под конец Дерек, выкрикнул он из глубокого кресла, в которое уселся даже не заметив, когда. – тебе только бубенчиков не хватает. – сказал он показывая на развешанные по стенам китайские колокольчики, которые висели почти прямиком над горами мусора.

Такие колокольчики мать собирала годами в свою коллекцию. Видимо эта самая коллекция большей частью сюда и перекочевала.

-- Эт-т-о, чтобы услышать энергии… когда они приходят… я же их не вижу… -- промямлил потерявшийся Дани.

-- Тебе бы только колпак, на голову, и все: готов… -- Дерек чувствовал, как бесконтрольно теряется в казалось бы беспричинной ярости. – Думаешь всех уболтаешь?... браво… смешно…

-- Смешно?? – теперь и Дани побледнел, исключительно из ярости. – Ты даже не взглянешь как все работает? – закричал он на пике возможностей, что позволяли голосовые связки. Он задыхался не то разочарования, ни то от ярости.

-- Мне этого не нужно. – голос Дерека звучал почти шепотом, только ярости в нем было ничуть не меньше. – Я предлагаю тебе другой вариант. – он точно так же задыхался от ярости… и возможно, разочарования… как и брат -- Хочешь проверить как работает? Как насчет того, что я начну крушить все это, а ты попытаешься ментально меня остановить. – он тут же достал откуда-то из под кресла домкрат (видимо арендуя гараж Дани не обеспокоил себя тем, чтобы освободить помещение от предметов оставшихся от прежних владельцев), и точно в каком-то бешенстве начал крушить все вокруг.

-- Остановись. – завопил Дани и в считанные секунды оказался рядом. В руках он теперь держал бейсбольную биту (которая веками являлась лучшим средством самообороны, там, где отсутствовало огнестрельное оружие).

-- А ты попробуй… останови меня… только исключительно с ментального плана… -- стонал Дерек подавленно

-- При-ду-рок… не-на-ви-жу!! – вопил Дани сокрушенно и вцепился в брата.

Когда мать включила цветовую подсветку в нижней части стен они оба катались по полу: обмотанные мусором, окрашенные какой-то непонятной слизью перемешанной с грязью и пылью. Вцепившиеся в глотки друг другу.

-- Сейчас же прекратить. – скомандовала мать, будто им было по десять лет.

Как ни странно тут же вся возня прекратилась. По крайней мере внешняя.

-- Есть тут душевая? В этом… этом… убожестве? – спросила она деловито, при этом не скрывая брезгливого презрения.

-- Есть. – промямлил Дани.

-- Тогда марш под воду. Жду тебя самое позднее через четверть часа. Чтобы стоял здесь чистый. И спокойный. Понял?

-- Понял.

-- Тогда вперед.

Стоило ему удалиться как она тут же набросилась на второго сына.

-- Что ты делаешь? Зачем было все ломать? Ты знаешь сколько сил он сюда потратил? Как много это все для него значило? – проговорила она крайне огорченным голосом, не скрывая некоторой усталости. Что могло бы показаться удивительным, не будь Дерек так занят своим разочарованием: ибо ему всегда казалось нет ничего такого, что могло заставить мать почувствовать себя уставшей.

-- Вот именно. – произнес он не скрывая некоторой остаточной страсти. – Он превратился в форменного наркомана. Занят непонятно чем, и полностью оторван от реальности.

-- Это тебе не понятно. А мне главное, что я знаю, чем именно он занят. – возразила мать с некоторым осуждением в голосе.

-- Ты это серьезно?

-- Серьезно. Но ты все попортил. Все разбил.

-- Ничего, он умеет быстро восстанавливать иллюзии. – не удержался Дерек от сарказма.

-- Ни в этот раз. – произнесла мать удрученно. – Тебе нужно будет с этим что-то сделать. – скомандовала она в следующую же секунду. – Ибо в этот раз во всем виноват, можно сказать, ты один.

-- Что ты предлагаешь? – коротко спросил Дерек, частично оттого что не желал вступать в бесполезную полемику с матерью, частично оттого, что сам чувствовал: с Дани так продолжаться больше не может.

-- Свяжись с Билли. – потребовала мать. И Дереку показалось его нихрена не предупредивши ударили поддых.

-- Откуда ты знаешь о Билли? – спросил он упавшим голосом.

-- Я о тебе все знаю. – сказала мать без особой гордости или пафоса. – Только вот не знаю, что со всем этим знанием делать.

-- Может и где Билли уже тоже знаешь? Потому что если интересовалась должна быть в курсе…

-- Вы давно не общаетесь. Знаю. Его данных у меня нет. Не хотелось искать его контакты у тебя за спиной.

О, будь Дерек хоть сколь-нибудь вменяем, он возможно понял бы на какие большие уступки шла мать и сколько уважения к нему выражала одной только этой фразой. Но Дереку сейчас казалось: ему не нужны ни уважение матери, ни ее уступки.

-- Я бы предпочел связаться с Рейчел. Она возможно поможет. – ответил он глухо.

-- Потому что легче связаться с Рейчел чем с Билли? – поинтересовалась мать деловито.

-- Потому что общение с Рейчел сейчас даст Дани больше, чем может дать Билли.

-- Ты же не знаешь, чем занимается Билли?

-- Я знаю, что ко встрече с ним Дани сейчас не готов. Может быть со временем. – добавил он видимо, чтобы показать, как демонстративно идет на уступки.

-- Хорошо, тогда со временем. – согласилась мать. Тоже возможно уступая. – Так что там с Рейчел? Поговори с ней. В самое короткое время нужно Дани забрать из этого города. Пускай только временно. Теперь это необходимо.

-- Я поговорю с Рейч. Но до этого еще и с Риком переговорю. Очень может получиться, что они с Дани сумеют найти общий язык. Потому как он такой же искатель приключений.

-- Такого нам не нужно. – возразила мать без всяких намеков на шутки.

-- Я не так выразился. – поправил себя Дерек. – Он искатель приключений, но только другого рода.

-- Хорошо, поступай как считаешь нужным. Буду ждать твоих новостей. – добавила она быстро, поскольку в дверях появилась фигура Дани. – Ты пойдешь с нами домой? – спросила она Дерека, повысив голос.

-- Нет. Идите без меня, мне нужно кое-что доделать.

Они ушли. Дерек инстинктивно ввалился обратно в кресло. Весь гараж жужжал и переливался разноцветной подсветкой. Но он этого не замечал. Точно так же, как уже не замечал неприятной смеси запахов. Дерек откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.

***

Космический пейзаж ворвался в сознание уже знакомым гулом и ощущением бесконечности. Раскинувшиеся недалеко перед глазами огоньки, открывали величественную картину. Выглядело все вместе будто ожерелье: обладающее хоть и некоторой хаотичностью пронизывающего орнамента, однако несомненной аутентичностью нанизанных драгоценных камней. При этом в груди возникало двойное ощущение. С одной стороны теплилось чувство принадлежности самой вселенной. С другой же: по жилам текла тихая уверенность, что все кого он знает взаимосвязаны. Что на Земле, и даже в космосе все взаимосвязано. И пронизано собственной целью, являющейся частью неизвестного целого. Он – Дерек – целого этого конечно же не видел и не знал, однако каждой своей клеткой буквально чувствовал, как каждый из драгоценных огоньков набухает, двигаясь к заветной цели. И как от этого меняется общая картина. Пречистый Разум, как ему сейчас нужна эта вера.

Он двинулся вперед. Хотя и знал, что сегодня может и никуда не двигаться. Знал он и другое. Почти со стопроцентной вероятностью вся эта картина кардинально изменится: стоит ему подойти ближе. Но одна только сотая доля положительной вероятности – если она присутствовала – стоила того, чтобы двинуться туда, встать посреди всего этого орнамента, пропитаться атмосферой.

Дерек подходил все ближе – картина становилась все неузнаваемей. Однако его это уже не останавливало. Когда он уже подошел впритык перед глазами раскинулись разрозненные хаотичные мотки, где в спутанных паутинах открывались едва заметные светящиеся точки. И когда одна из точек “мигала”, весь “моток” передергивало так, что казалось приходилось мигать и всем остальным. И единственное, что менялось со временем, это то что паутины становились шире и запутаннее, а горящие в них точки все меньше и тусклей.При этом в груди у него теперь возникало ощущение, что все тщетно. Что лучше всего сидеть и не двигаться. Потому что любое движение лишь запутает картину еще сильнее, еще безнадежнее…

-- Привет героям! – Точно сквозь невидимую занавесь услышал он уже знакомый голос. Его старый знакомый широко улыбался. -- Или негероям. -- Добавил он так же решительно спустя минуту, возможно только потому, что первое приветствие так и осталось безответным.

Тем не менее Дерек пропустил мимо ушей и вторую часть приветствия. Причем скорее и правда не заметил, нежели демонстративно проигнорировал.

-- Трудные времена, понимаю. – кивнул мужчина, при этом становясь так, чтобы лицо его оказалась шагах в пяти -- шести от глаз молчаливого собеседника. – Ну что, парень, ты им рассказал? Или все-таки струсил?

-- Рассказал о чем? – поинтересовался Дерек искренне не понимая о чем он

-- Как это о чем?? – нарочито негодуя воскликнул собеседник. – Хотя бы о том, что это Земля крутится вокруг Солнца и никак не наоборот. А-а это они уже знают. – он артистично хлопнул себе кулаком по лбу. – Ну тогда хотя бы о том, что они только лилипуты, которые стоят на плечах титанов… Что? – бросил он переспрашивая, хотя Дерек все еще хранил молчание, -- Да, ты прав! И это знают. Ну тогда спроси их “какого хрена быть им лилипутами, если могут быть титанами?” Хотя если честно и это тоже они должны были знать. Потому как сообщалось им об этом, лет две тысячи триста двадцать восемь тому назад.

-- Сегодня, что день паяца? – спросил в ответ Дерек неожиданно

-- Паяца?? Нет. Ты что. И бубенчиков тут никаких. Сегодня наоборот: день героя. Международный день героя. Ах да, все забываю – поправил он себя, -- общечеловеческий день героя. Или все же негероя? – он лукаво посмотрел на Дерека исподлобья.

-- Не смотри на меня так, -- возмутился Дерек, -- я особого уважения к большим размерам никогда не чувствовал, так что нечего дразнить меня титанами.

-- My point exactly. -- Обрадовался его собеседник. – Размеры важны там, где подобное тянется к подобному и действует гравитация. Во всех других случаях армия бесполезна даже для роли маскарада. Какая глупость, скажите мне на милость, -- воодушевился мужчина, -- искать червоточины, чтобы провести через них материальную армию. Stupid, so stupid.

-- Будешь ругаться, выбери себе другое место. Голова моя и без тебя полна негатива. – буркнул в ответ Дерек, который наверняка из всей речи собеседника услышал разве что последнюю фразу.

-- Да ты меня сегодня вообще не слышишь, --посетовал мужчина, -- и наверняка даже не слушаешь. Говорю эту вашу страсть к тому чтобы таскать всюду с собой свое физическое тело, я никогда не пойму. Надеюсь эта нелепая болезнь столь же легко излечима, как та глупая страсть, которую некоторые питали к наличным деньгам, предпочитая их виртуальным. – Он на минуту замолк взглянул на Дерека и заметив, как тот все еще его не слушает преспокойно продолжил: -- хотя дело ваше можете каждый раз для космических путешествий создавать корабли, а для того чтобы быть информированными обращаться к недрам интернета… э-э, хотя я вот и без интернета скажу: в эту самую минуту думаешь ты куда податься сейчас, вернуться домой или не стоит? Если послушаешься моего совета, домой возвращаться не станешь, сядешь в машину и поедешь куда глаза глядят. И еще скажи им наконец все что имеешь сказать, ни то останешься в истории… общечеловеческой… в конце концов “безызвестным монахом”… представляешь стыд какой? Монахом… да еще и безвестным… в двадцать четвертом-то веке, ха-ха. – рассмеялся он весело.

-- Безызвестным монахом… -- подхватил Дерек на автомате, точно записывал.

-- А касательно всего остального… я с твоего позволения отретируюсь, все равно моего отсутствия ты и не заметишь.

-- Как это так получается, что болтаешь ты одну глупость за другой, а с мыслями твоими всегда в итоги приходится соглашаться? – бросил Дерек в недоумении

-- Конечно приходится. – собеседник вдохновенно подхватил его обрывчатую мысль. -- Сколько раз говорил я им: будете религию под дарвинизм выкраивать так лучше насовсем откажитесь от религии: здесь и сейчас. Ибо пришпиливать бабочек дело тонкое: узор на крыльях сохраняется а бабочка увы и ах. Вера—это когда воля очищается и стрелой поднимается в тонкие планы, туда откуда может диктовать свои условия материи. А если материя и окружающая среда будут диктовать воле закон эффективности общества, посредством интеллекта: дарвинизм этот, где “одна форма выводится из окружающих многих форм” давно уже был, и звался тогда марксизмом, постулирующим, что это “быт определяет сознание”. И знаешь: что? всегда такие истории кончались либо социализмом либо кланами и олигархией.

-- А что ты имеешь против социализма? – Дерек резко прервал собеседника. И тот почувствовал, заинтересованность в его голосе: впервые за сегодняшний день. А еще он почувствовал, как Дерек с явным нажимом произнес слово ты.

-- Я?? Да ничего не имею против. Дело вкуса: говорю же. Хочешь жить с социализмом: живи. Заодно мне и расскажешь потом как эта система эволюционирует. Без вмешательства извне, как закрытая система хочу сказать. Потому как сколько не наблюдал ни теоритически ни практически этого не вижу.

-- И долго ты наблюдал? Для практических выводов хочу сказать? – поинтересовался Дерек не без иронии.

-- Долго. Хотя на деле мне и наблюдать не нужно чтобы видеть. Вера это когда воля, когда живой синтез эволюционирующей воли каждого. А социализм это когда лес рубят, щепки летят. Потому что так всегда эффективнее. Толпе всегда кажется эффективнее один раз применить гильотину, чем заставлять все туловище двигаться за головой. Ох, сколько всего ты еще не знаешь, мальчик мой! – произнес он можно сказать с некоторой нежностью, когда заметил живой интерес в глазах собеседника.

-- Говори чего это я не знаю? – потребовал Дерек, и отпрянул с открытой брезгливостью, ибо собеседник его сделал жест, как бы намеривающийся его обнять. – Я тебе не мальчик. Никогда больше фразы этой не повторяй.

-- Окей, как хочешь, -- бросил мужчина с вызывающей улыбкой. – А что касается вселенского закона интеллекта, так ты не знаешь, что это только на первом уровне тут стражем стоит выбор между интеллектом и материей, на втором же стражем является выбор собственного места в потоке. Социальный… общественный… выбор, так сказать. И тут вопрос уже не в том сможет ли человек индивидуализироваться, потому что не сможет. Страж этот не отпустит. Ибо требует он коллективных решений и коллективной динамики. И если поток этот с присущей человеку гордыней оторвать от вертикального вектора синтезированной воли, превратив его в некое подобие “круговорота формы” -- в природе и обществе (а так оно и будет потому как, забегая вперед скажу, что уже на третьем уровне тут стражем является ни что иное как “звездная болезнь”!), -- весь требуемый детерминизм выливается в одно из двух краевых решений: либо социализм с неограниченной властью толпы, либо в олигархию с прорабатыванием (клановой) семейной кармы. Алхимия с другими архетипами тут тоже проста. Вторая божественная ипостась Любви: сбежавшая в Гиперионе, помнишь? – спросил он лукаво заглядывая Дереку в глаза, ибо слушал тот его с переменным успехом.

-- Что?? – произнес Дерек с протяжным вопросом, и внешним видом, будто только в эту секунду сознанием возвращается туда: где бы они не находились.

-- Говорю божественная ипостась Любви, сбежавшая в Гиперионе, помнишь? – повторил незнакомец.

-- Нет, не знаю. Говорил же тебе: я читал только первую часть. – отрезал Дерек

-- Жаль, -- пожал плечами мужчина, -- ибо ипостась эту когда архетип интеллекта, боясь того чтобы растворяться, держит в строгом плену, ей ограничивается доступ в космический мир. А на земле она распределяется растворяясь или внутри города: при этом получая однородное социалистическое общество, отрезанное от внешнего мира. Либо на границах культуры, при этом в самом городе не хватает ни клея ни растворителя. На выходе получается усиливающаяся, день ото дня олигархия, зато интегрированная во внешний мир. Так что ты думай, парень, насколько тебе нужен этот социализм, а я отретируюсь.

Хотя прежде скажу еще одно: это так, тебе “на подумать”. Знаешь еще в доисторические времена была страна такая Франция? Знаешь. Вот именно потому что в одной только этой стране архетип интеллекта надежно перевешивался архетипом науки (только потому, что так захотела Вселенная!), она могла позволить себе вывод всяких там коллективных теорий. Всем другим же приходилось общество балансировать волей: единой и синтезированной. Оркестром миллионов воль вертикальным потоком поднимающихся в небо и спускающимся вниз. Г-хм, да… кстати я символ этот кажется где-то уже видел… – сказал он свою речь. Зачесал себе затылок. Подмигнул. И исчез. Впрочем, как и грозился.

– Действуй, мальчик, не оплошай, человечество на тебя надеется: ему нужны герои, даже если оно и делает вид, что это совсем не так. – послушалось вслед его исчезновению. – Спеши, ибо нужно вызволить эту глупую Алису из страны зазеркалья. Даже если никто там ее и не запирал, одной ей никак не найти дороги на волю. Так что лучше если бы заперли. Я так думаю…

Дерек остался стоять в космическом гуле, не чувствую одиночества ни на грош.

Он открыл глаза и долго не мог понять где именно находится. Тошнотворные запахи, вперемежку с не менее тошнотворным подсветками, будили одну только мысль. Или вернее обрывок мысли: “если это не сон – прочь отсюда!”

На улице, восходящее солнце встретило его так же неласково. В его тусклых лучах не чувствовалось жизни: лишь отголоски – в виде наслоенного друг на друга мусора и грязи. Как будто оставшихся единственным продуктом, свидетельствующим о прошлой жизнедеятельности на этих землях. Он автоматически прикрыл глаза. Сквозь ноздри к мозгу пробивался запах прокисшего пива. Дерек сморщился и ускорил шаг.

Глава 16 Рождество в городе сайнеров

Только ближе к дому город начал медленно подавать признаки жизни. Один за другим открывались ларьки и магазины, офисы и учреждения. Но и тут дыханию любого организма – будь то город, человек или голая идея – чтобы протолкнуться к сознанию Дерека приходилось пробиваться сквозь густую занавесь безразличия, которую он вывесил между собой и остальным миром. Ибо к двадцать четвертому веку наука и бизнес придумали и изобрели бесчисленное количество забав и удобств. Однако средства, отделяющие или очищающие, внешние декорации от внутреннего субъективного настроя человека, список этот ни разу не включал. Объяснялся такой пробел либо тем фактом, что искажениям этим тогда не придавали особого значения, либо же другим – тем, что от искажений этих намеренно не желали избавляться. Потому как возможности науки в те дни воистину ничем не ограничивались.

Таким образом неудивительно, что Дереку казалось будто город подает первые признаки жизни после грянувшего апокалипсиса. Или возможно грядущего? А впрочем ему все равно: ибо время – его личное время – теперь уже остановилось.

И только сейчас вспомнил он, что наступивший день есть ничто иное, как канун рождества. Здорово. То, что нужно. Потому как неважно, что на дворе две тысячи триста пятьдесят восьмой год. И неважно, что наука уже два века как доказала: религии нет, Бога нет, и чуда не бывает. Неважно, что слово Евангелия теперь уже никто толком не знает, что означает. Имеет значение только одно: теперь, как и два века тому назад, рождество является наиважнейшим праздником года. Люди в этот день ставят елки, призывают чудо и надеются начать “все” с чистого листа.

Возможно даже некоторые, чрезвычайно романтичные, представители многомиллионной общины физиков, просчитывая вероятности распределения волн приводящих в действие механизм чуда для всего календарного года, могли утверждать, что именно в эту ночь вероятность на сбывание невероятностей необычайно велика. И неважно, что психологи факт этот объяснили бы тем же банальным самовнушением. Ибо между физикой и психологией в те дни существовал один единственный мост политкорректности: вежливая улыбка признания факта взаимного существования. И мост этот был столь сильно натянут, что ни один здравомыслящий человек не решился бы воспользоваться им дабы пройти с одного берега на другой. Если конечно человек этот не имел ярко выраженных суицидальных наклонностей.

Рождество собственно и есть наилучшая точка, с которой следует начинать жизнь после апокалипсиса. Не так ли? И еще. Раз уж в одиночестве пережить внутреннюю бурю не удалось, он пойдет, затеряется в толпе. Ибо где еще можно бесследно затеряться спрятав собственные проблемы, если не в праздно гуляющей толпе? И если в толпе этой нельзя прятать собственные проблемы, зачем она еще нужна? Решено. Он только заберет автомобиль. Домой не поднимется.

***

Дерек уже фактически ехал более получаса, когда впервые задумался о том, в каком именно направлении взял курс. Оказалось: в юго-восточном. Что ж, неудивительно. Ибо проехать над Джан-Пуром сегодня не хватило бы никаких сил. Да и мрак над Невердарком наблюдать тоже сегодня особо не хотелось. Так что пусть будет юго-восток – чем не направление? На самом деле сознание – или вернее подсознание – его мучилось другой мыслью:

“Я, не герой и никогда не пытался им быть -- отстаньте от меня.” Твердил он по замкнутому кругу, будто кто-то кроме того сумасшедшего незнакомца, в коричневом пальто, и вправду от него ждал подвига. Хотя может он повторял сам себе, ибо второй голос в нем так же по замкнутому кругу твердил:

“Другие многое отдали бы, чтобы наконец-то получить шанс -- стать героем.”

“Кто эти загадочные другие? Назови мне хоть одного.” – требовал при этом третий голос.

“Одно дело негерой, другое – предатель. Ты подводишь Рейчел, она бы так не поступила” – замечал на это четвертый.

“Откуда ты знаешь, как бы она поступила?” – спрашивал пятый.

И все срывалось… и крутилось по-новому…

“Дурдом! -- хоть консилиум собирай.” –воскликнул Дерек -- когда наконец осознал по какому кругу развиваются мысли – и тут же предложению этому улыбнулся.

-- Такое впечатление, будто в тебе нет своей, внутренней правды, -- вспомнил он, как однажды бросил ему Билл, рассердившись. — Мне иногда кажется мысль должна быть одобрена большинством, или хотя бы принята ею к сведению, чтобы ты ее заметил.

-- И что? – возразил тогда Дерек. – Как будто ты сам не берешь за истину мнение какого-нибудь Ницше или Достоевского? Если хочешь знать чисто статистически Ницше или Достоевский очень даже могут ошибаться, а большинство: практически, нет.

-- Ты сам знаешь, я никогда не беру мнения какого-нибудь Ницше или Достоевского по любому вопросу, по дефолту. – возмутился Билли. – Если где и стараюсь примирить противоречивые сведения, только в посланиях Великих Учителей. Точно так же как в твоей физике приняли бы во внимание любые два противоречивых факта, и постарались бы их примирить. Это во первых. А во вторых, чисто фактически большинство ошибалось намного чаще чем один какой-нибудь Ницше или Достоевский.

Что ж, возможно Билли и был прав. Именно это он сейчас и сделает. Созовет совет. И даже если единого решения на выходе не получится, вполне можно будет отвлечься… или даже развлечься…

Итак. Что ему говорила правда самого Билли?

-- Детерминизм это навязчивая память. Это зависимость от прошлого. А не судьба. Потому что судьба это свобода исполняющейся воли. И связь с космосом. А детерминизм—это когда зависимость от истории. Ибо чем больше в уравнении временных лагов, тем меньше степеней свободы. – услышал он тут же голос друга. – Зато отсутствие этой зависимости от прошлого, без веры в волю есть ничто иное, как теория безусловных вероятностей.

На самом деле, вспомни, весь двадцатый и двадцать первый век одна часть человечества старалась выращивать людей полностью зависящих от истории. В то время как другая часть, тратила все усилия на то, чтобы заполучить людей в чистом поле безусловных вероятностей. Там, где отсутствует всякая внутренняя правда, как связь со вселенной.

Как нам известно провалились и те и другие. – заключал Билли, поучительно покачивая вверх указательным пальцем. -- Не так ли?

-- Как это провалились? – удивлялся тогда Дерек. – А первая волна великих преобразований? А победа науки и общечеловеческое государство?

-- А вторая волна, тех же преобразований? – напоминал тогда Билли.

И еще. Как-то в оправдание выбранной профессии Дерек спросил:

-- Откуда у меня такая тяга к науке? Порой мне кажется я какой-то неправильный житель культуры S.

-- Все в тебе правильно, -- возразил тогда Билли. -- И не к науке твоя тягя, а к космосу. Ибо как самый правильный представитель культуры S, когда тебе закрывают волю, превращая ее в иллюзию, ты требуешь, чтобы доступ к космосу стал, хотя бы "физически" ближе. Тебе нужно научное обоснование этой самой близости. И это, более чем, понятно. -- заключил он тогда чуть ли не снисходительно.

Дерек усмехнулся. Как же там говорил этот сумошедший: "путешествовать в физических телах!? точно!". Может он прав, и Билли прав, и никаких "энергетических прогулок" у него не бывает, и мужика этого -- в коричневом пальто -- тоже нет. Может он все придумал только как компенсацию для отсутсвующей воли. Только чтбы космос стал ближе!?

"Чего только не придумаешь, как компенсацию отсутствующей воли. Смотри, какие небылицы Дани умеет придумывать... "

Стоило их голосам утихнуть, как Дерек услышал теперь голос Дани:

-- Какой умный человек в этом веке говорит вслух то что думает и знает? – спрашивал брат не менее поучительно, чем Билли. – Только в твоих дурацких детективах люди хотят знать правду. И то, в хороших детективах, герой знает когда говорить, а когда молчать. А еще, если хочешь знать, все самые умные люди всеобщей правды и не имеют (он так и говорил: всеобщей), потому что умеют приспособиться к разным правдам, когда это выгодно.

-- Если я не смогу вывести детей из этого детерминистического ада истории, грош мне цена. – услышал он голос Коры, и дыхание перекрыл ком в горле.

Правда он ей однажды повторил слова Рика:

-- Вера в институты – это вера в будущее, а власть культуры – это детерминизм и тирания прошлого.

-- Значит я за тиранию и за детерминизм. Я за культуру. Потому что… потому что иначе неинтересно. — рассмеялась тогда Кора.

Но уместнее всех сейчас прозвучал голос Рейчел:

-- Человек придумал Бога не потому что ему нужен был закон, -- сказала она однажды, -- а потому что ему некого было любить. Потому что ему всегда легче любить далекого: сильного и совершенно Бога, чем живущего с ним под одной крышей человека: являющегося ходячим воплощением несовершенства и слабости. И если это именно так, -- она подняла тогда на него свои завораживающе глубокие глаза, -- представляешь какая теперь должна быть энергетика в одном только имени Бог, если люди веками посылали по этому адресу всю накопившуюся любовь, так и оставшуюся в быту не востребованной.

Дерек тогда хотел было высказать вслух известную идею Достоевского, однако его опередил Рик, уже совершенно с другой мыслью:

-- Это все было бы возможно, если бы не приходилось вычитать из этой энергетики все мольбы, требования и жалобы, которые тоже веками отправлялись по этому адресу.

Последовало молчание. Принудительно добровольное. Ибо Дерек усилием воли заставил умолкнуть начавший было звучать голос матери. Спрашивать ее мнения он не желал по двум понятным причинам. Во первых, спроси он ее мнение -- все другие голоса тут же бы замолкли. Во вторых, Дерек и так помнил ее “пророчество”. Он обязательно к нему вернется! Позже… Ибо единственная мысль, которую мог породить “только что закончившийся брифинг” звучала примерно так: пришло время переварить пророчество еще в детстве брошенное матерью ему в лицо. Пришло время понять: что же оно на самом деле означало.

***

Тем временем перед глазами возникла надпись: “Земли Италии”

Что ж: значит он направлялся в Италию. Конечно в Италию. Куда же еще? В Умбрию. Ибо Рик не раз смеясь рассказывал, как нашел Рейчел в Орвието. А когда Рейчел рассказала про сон с единорогом, он вспомнил свой: с фениксом. “Может тебе тоже Гари Поттера почитать?” – спросил тогда Рик с ироничной улыбкой. “Я его не люблю.” – ответил Дерек, как ни в чем не бывало.

Однако до Орвието он так и не доехал. Ибо сегодня действовал закон большинства. А большинство машин сворачивало в Перуджу. Значит и ему тоже нужно в Перуджу. Он оставил автомобиль на стоянке и на эскалаторах поднялся к центру города.

На механических гусеницах медленно ползучей вверх лестницы, упрятавшейся в тысячелетние катакомбы, точно в домик улитки, до умопомрачения отчетливо пахло благовониями и воском. Хотя отчетливость эта могла показаться умопомрачительной именно Дереку, ассоциирующему аромат этот с развалинами старого храма, где он так часто медитировал.

Сама площадь, открывшаяся в конце нескончаемых катакомб показалась ему не менее способной сбить с толку. Барельефы крепостных стен и фигурки в основании фонтанов под тяжестью теней, что ложились на них от лучей движущегося к горизонту солнца, казалось оживали: восстанавливая в голове генетическую память как минимум двадцати прошедших поколений. Как же так сучилось, что одна только Рейчел почувствовала, как они будят в ней исчезнувшие навсегда образы предков? Должно быть объяснялось это тем простым фактом, что по центру города праздно гуляли только влюбленные, туристы, да голуби. Тем не менее и те и другие и третьи, обычно могли похвастаться насыщенным графиком планируемых занятий. А наблюдение за движением теней, что барельеф образовывал под лучами ползущего к горизонту солнца график этот никак не включал.

Тут и там пели музыканты, выступали артисты все еще неизвестные широкой публике. Ибо таково было неписанное правило рождества в городах зоны W. Сегодня разрешалось выступать исключительно тем, кто нуждался в том, чтобы заявить о себе широкой публике: при этом не боясь гулкой тени набрасываемой на них уже знаменитыми конкурентами. Дать шанс быть услышанным тем, кто достоин и может воспользоваться этой возможностью: вероятно такова была одна из новых концепций чуда. Простое и понятное, оно поддерживалось каждым жителем. По крайней мере в городах зоны W.

Над площадью витал вполне отчетливый дух солидарности, и желания разделить со всем миром переполнявшие грудь чувства радости и любви. Не в последнюю очередь ощущения эти поддерживались восемьдесят восемью голо-проекторами с голо-звуковыми-системами, что со всех сторон окружали площадь. Проекторы эти передавали в прямом эфире то, что происходило на главных площадях других городов. -- Семьдесят два из них связывали Перуджу с городами из зоны W, четырнадцать из зоны S, и только два из зоны Z. И не потому, что таков был географический расклад городов по зонам, а потому что именно таков был расклад концепции открытости и готовности к интеграции среди культур. – Можно было беспрепятственно взять бокал с общего стола, подойти к проектору связывающему с любимым городом, и в микрофон передать ему свои пожелания и чувства. Атмосфера и вправду стояла невероятная. Ибо удавалось реально создать ощущение общности. И не просто общности, а общности именно праздника и веселья. От общности этой и переполнявших чувств, нередко на глаза наворачивались слезы. А впрочем возможно наворачивались они именно от редкости подобных ощущений, так сказать: от непривычки. Тем не менее, скупые эти слезы тут воспринимались с должным пониманием. Точно так же как воспринимались они, когда выдавали радость переполнявшую болельщиков на стадионах при наблюдении за выступлением любимой футбольной или олимпийской команды. Ибо если Рейчел была права в своей концепции бога, это был один из тех дней, когда человек в нем не нуждался, потому как чувствовал его тут: рядом. Во всеобщей любви. Во всеобщем единении. И в понятной всем и каждому, концепции чуда. Ибо рождество тут, в культуре сайнеров, праздновалось как праздник самого демократичного бога – не иначе.

Даже стоявшую посреди площади огромную елку, казалось раздирали переполняющие чувства, и жажда поделиться ими со всем миром. Пестрящие на ней игрушки беспрестанно двигались: перепрыгивали с ветки на ветку. Ходили друг к другу в гости. Подмигивали прохожим. Спрыгивали в их объятия. Говорили с ними. Выкрывали им пожелания. А иногда даже -- предсказания.

Впрочем первый неприятный звонок прозвенел два года тому назад. Когда некто, воспользовавшись системой связи (которая в чистоте свое казалось священной и неприкосновенной -- ибо кому бы в голову могло прийти ее осквернять? А главное: зачем?) подошел к голо-системе связи с одним из городов, и выкрикнул пожелание: умри. А потом – пока ошарашенная публика пыталась понять, что же происходит – успел усилить пожелание это трехминутной речью, пронизанной -- мягко говоря -- негативом. Конечно же его оттуда забрала полиция. Потом населениям объявили, что гражданин этот проживал в зоне сплитеров. Правда не уточнили: в какой именно. Характерно и то, что никто не имел малейшего представления о дальнейшей судьбе “героя”. Ибо таков был второй негласный закон культуры сайнеров: свое презрение к совершённому “невозможному” поступку, и к лицу его совершившему они выказывали тем, что не интересовались более судьбой антигероя.

Неудивительно, что уже в прошлом году на полном серьезе обсуждалась возможность ограничить либо прямую связь между городами, либо доступ к микрофонам, либо… либо доступ к самому празднику. Однако каждое из этих вариантов с презрением было отвергнуто. Потому что культура сайнеров верила в зрелость своих граждан. И что подобные провокации не могли стать причиной того, чтобы изменить основы двух концепций: любви и чуда.

Тем не менее, не трудно себе представить, что и в этом году присутствующие, во всех городах сайнеров, ощущали некоторую настороженность: даже имея ввиду тот факт, что в прошлом году все обошлось без подобных эксцессов.

За пару часов, что Дерек провел на этой площади Перуджа получила множество пожеланий любви от городов из зоны W, и зоны S. Кроме того на его глазах два начинающих артиста получили реальную возможность заявить о себе вживую в других городах, и на других континентах. Так подросток, лет четырнадцати, вытворяющий невообразимые акробатические трюки при этом жонглируя разноцветными огнями, получил приглашение выступить в одном из городов Южной Америки. Еще одна музыкальная группа удостоилась особого внимания, только благодаря прямому включению. Ребята получили приглашение на прослушку, в случае хорошего исхода им предлагали турне с путешествиями, по городам уже Северной Америки.

Только сейчас Дерек осознал все то, что на самом деле терял ставший ему вторым домом Невердарк, с окутавшим его мраком. Ибо даже проездом оказавшиеся в городе туристы, к рождеству спешили его покинуть. Правда в первые годы на экранах других городов, там где появлялся (пока еще) Эвердарк, в прямом эфире его задерживали гораздо дольше, потому как очень многие рвались послать туда свои пожелания и поддержку, поделиться чувством солидарности. Однако по мере того как город из Эвердарк превращался в Невердарк, все больше людей стали его подсознательно избегать. Все больше политиков стали считать, что кадры окутавшего мрак города портят художественную перспективу праздника рождества, и городу стали предоставлять все меньше времени в прямом эфире.

-- Знаю, что каждого из нас сегодня волнуют два важных вопроса.— вслушивался Дерек в рождественские поздравления мэра, ибо время уже приближалось к полуночи. -- Именно поэтому не могу умолчать о том, что реально беспокоит нас всех. Во первых, что касается мрака окутавшего Невердарк. Могу порадовать тем, что мне известно: в самые ближайшие дни город вернет красоту и свет былых дней. Так что всем тем, кто соскучился по особенному очарованию зимнего пейзажа, что являл город в солнечном свете, Невердарк откроет свои гостеприимные объятия уже возможно в праздник нового года. Да, именно Невердарк, потому что город решил от нового своего названия не отказываться. Поскольку мы никогда не отказываемся от своей истории. Какие бы виражи она не вытворяла.

Площадь наполнилась эхом оваций.

-- Но ведь так и не нашли причину окутавшего город мрака? – спросил подошедший к микрофону молодой мужчина. (после описанного тут инцидента к микрофонам относились в меру насторожено, однако опцию открытого диалога оставили доступной, ибо существовала твердая вера в то, что без диалога: наука -- не наука, демократия -- не демократия, а сайнеры -- не сайнеры.)

-- Не нашли. – коротко подтвердил мэр

-- Это значит, любой другой город тоже может постигнуть подобная участь?

-- Может. – снова согласился мэр. – но именно потому что мы уже знаем, как бороться с последствиями, последствия эти окажутся намного мягче чем в Невердарке. Ибо так всегда действовала наука: она училась что делать, и щедро делилась знаниями. Именно поэтому, мне бы хотелось, чтобы сегодня мы выразили свою особую благодарность Невердарку, получившему труднейший опыт первопроходца, и позволившему нам без опаски смотреть в будущее.

Площадь взорвалась аплодисментами, сильнее чем в прошлый раз.

-- Второй вопрос, который нас всех волнует, -- продолжил свое обращение мэр, -- относится к тому непонятному ощущению, что звучит таким же непонятным словом: война. Говорю об этом, ибо слово это по неизвестным мне причинам с каждым днем раздается все отчетливее и отчетливее. Скажу открыто, источники слухов мне не известны. Причины: так же. Однако хочу сказать, то что знаю и могу заверить. Во первых, если даже война. Ни один из городов культуры зет не имеет приблизительно такого мощного оружия, ни такой эффективной армии, как общечеловеческое государство. Говорю это ибо полагаю, что в условиях, где и оружие и армия единого государства остаются невидимыми гражданам наших городов в повседневной жизни, у многих из нас могут возникнуть беспокойства насчет готовности к обороне. Можете быть уверены, ни один из отколовшихся городов не может позволить себе уровень науки, и эволюции, близкий к тому, что присутствует в едином общечеловеческом государстве. Ибо наука это беспрерывный эксперимент. Эволюция -- это эксперимент.

-- Хотите сказать в зоне зет не экспериментируют? – спросила с недоверием молодая женщина.

-- Экспериментируют, -- еще раз согласился мэр, -- но только эксперименты эти неизбежно централизованы и запланированы. С нередко запланированным результатом, который ожидается на выходе. А это не есть наука. И, строго говоря, это ни есть эволюция.

-- Я слышал: в некоторых городах сайнеров могут ограничить пользование запрограммированной техникой и аппаратурой. Особенно произведенной в городах зоны зет. Это правда? – спросил мужчина, подобно своей предшественнице не скрывая в голосе своем оттенки недоверия и открытого беспокойства.

-- Это только рекомендации, -- ответил мэр. – ибо мы никогда не скрывали: чрезвычайно сильно полагаясь на программное обеспечение, и удобство которое оно вносит в нашу повседневную жизнь мы удаляемся от жизни, от эволюции, от науки, если хотите. Однако, опять-таки это только рекомендации, ибо в независимости оттого, как сильно программы эти внедрились в нашу жизнь, мы уверены в наших гражданах столько зрелости, столько истинной свободы, что ни одной программе, ни одному искусственному интеллекту не вычислить, не предугадать алгоритма наших действий. И если хотите, да, война с городами зоны зет -- если уж она неизбежно грядет -- будет войной между комфортом и волей к свободе. Между привычным-удобным-известным и неустанным поиском нового. Потому что пока мы ценим нашу свободу и поиск сильнее, чем комфорт, ни одному искусственному интеллекту нас не победить.

Площадь снова взорвалась аплодисментами.

-- Как же насчет армии? – все же поинтересовался тот же мужчина, когда эхо оваций стихло.

-- Армии? – переспросил мэр. – Вы же не полагаете, что правительство нарушит собственные рекомендации и допустит чтобы сюда просочились ИИ, или же программное обеспечение, приобретенное у сплитеров?

И снова аплодисменты.

После боя часов -- оповещающего наступление нового дня -- начались фейерверки. Все еще активные прямые подключения из разных городов, и тут позволяли судить как все выглядело в других местах, поддерживая атмосферу открытости и любви.

***

К часу ночи над площадью витал устойчивый запах алкоголя: винные пары, смешанные с запахом шампанского – кое-где ощущался и специфический дух глинтвейна. (более крепкие напитки на открытом воздухе распивать запрещалось, даже в рождественскую ночь).

Окруженный густой толпой Дерек, скоро почувствовал, как большая группа находящихся рядом людей двинулась в одном направлении. Он двинулся за ними. – Возможно на автомате, а возможно надеясь найти нечто стоящее.

Вывеска на двери, в которую после двадцатиминутной прогулки стали заходить люди один за другим, гласила: “Герои были, есть и будут. Ибо актуальны они во все времена.”

Каким-то шестым чувством Дерек понял: ему -- именно сюда.

Правда внутри все оказалось более прозаичным, чем можно было ожидать. Ибо очутился он в некоем подобии тематического квеста, основанного на героях-персонажах и исторических эпохах. Без лишних раздумий решил он покориться судьбе. Возможно не в последнюю очередь учитывая тот общеизвестный факт, что тягу к суициду снимают предоставлением возможности холостым патроном выстрелить себе в висок. Потому как после подобного выстрела человек или точно знает, что уже никогда этого не сделает. Либо же при случае с большей уверенностью и без меньших раздумий нажимает на курок.

-- Можно мне героя-персонажа? – спросил Дерек на ресепшене

-- У вас есть предварительно забронированный герой? – поинтересовался в ответ ресепционист

-- Нет.

-- Тогда посмотрим, что тут у нас есть. – он с головой ушел в свой компьютер. — Вот. Есть персонаж бэтмана. Советую брать. – посмотрел он на Дерека взглядом, не лишенным лукавства. – Ибо это единственно доступный персонаж на эту ночь.

-- Пусть будет бэтман.— сказал Дерек. – Надеюсь это не очень больно. – рассмеялся он почти непринужденно. -- Ибо мне он незнаком.

-- Незнаком? – приподнял в удивлении бровь, стоявший на ресепшене подросток. – Он в принципе был у нас одним из самых востребованных героев, однако сами понимаете, со всей той ситуацией, и страхами, что за последние годы накапливались вокруг Невердарка, люди мало-помалу стали его избегать. Исключительно из-за темноты. – добавил он, как бы сглаживая углы.

-- Тогда для меня все в порядке, -- успокоено выдохнул Дерек, -- ситуация в Невердарке меня не пугает.

-- Вот и славно. – на этот раз не скрыл радости подросток. – Вот вам карта, подойдите в секцию А, там вам выдадут реквизит и расскажут, что и как.

В секции А Дерек терпеливо дожидался пока инструктор найдет нужную для его героя программу.

Настоящие размеры и формы зала трудно было угадать, потому как тут и там работали голографические проекторы и разного рода фантопликаторы, в добавок еще и акустика в помещении тоже казалась необычной. Из секции справа доносился грохот прибоя, из секции с лева – шум дождя вперемежку с цокотом лошадиных копыт.

“ … Скончаться. Сном забыться.

Уснуть... и видеть сны? Вот и ответ.

Какие сны в том смертном сне приснятся,

Когда покров земного чувства снят?

Вот в чём разгадка…”

Донес порыв непонятного ветра…

-- Монолог принца датского? – удивился Дерек

-- О не беспокойтесь, -- сказал инструктор на автомате, -- стоит вам начать свой квест, все внешние звуки тут же изолируются. Таковы наши акустические требования к действующей программе инсталляций.

-- И как это понять?? Как по вашему мне произносить всю эту глупость? – все так же донеслось порывом неизвестного ветра непонятно откуда.

-- Так вы тоже в игровом бизнесе? – спросил инспектор у Дерека.

-- Нет

-- А, тогда наверняка занимаетесь маркетингом, какой тип героев популярен и все такое.

-- Можно и так сказать. – уступил Дерек

-- Теперь понятно почему так быстро определили, что за монолог.

-- Только герои и геройство теперь как-то не очень популярны. – бросил в ответ Дерек то ли вопросительно, то ли с пониманием и оправдательно.

-- Отнюдь. – возразил инструктор. – Герои день ото дня все популярнее: чем больше рутины, тем популярнее герои. Не популярны только сомневающиеся герои. Но тут мне кажется другое. – он как-то загадочно взглянул на Дерека. – Думаю с тем как все работает у нас, в зоне W, люди уже в котором поколении в глаза не встречали болезни или смерть. Если не профессионалы, конечно. Так что тема смерти стала очень непопулярна. И монолог этот придется все-таки исключить из репертуара.

“Наука боится смерти… вот почему философии пришлось умереть” – невольно вспомнил Дерек слова того сумасшедшего незнакомца.

-- Жаль, -- произнес он вслух по возможности безразличным тоном, -- говорят в свое время монолог этот был очень даже популярен.

-- Что касается вашего героя, каковы ваши предпочтения: будете брать флаймобиль или дракона.

-- А из чего сделан дракон? – полюбопытствовал Дерек

-- Это уже наша тайна, -- пресек его праздное любопытство инструктор, возможно все еще уверенный, что говорит с потенциальным конкурентом.

-- Тогда давайте дракона. И еще. Этот мой… против кого он борется? Или вернее сказать за что??

-- Против преступности и коррупции

-- Это неинтересно, -- разочаровался Дерек

-- Тогда берите другую его историю, например с джокером

-- И кто у нас джокер? Во что он верит?

-- В то что может вершить судьбы людей.

-- Вообразил себя богом, что ли?

-- Нет, берите помасштабней. – возразил инструктор.

-- В смысле помасштабней? – удивился Дерек

-- Ну представьте себе типа с манией, которой запросто можно загреметь в психушку.

-- Какое тонкое замечание, -- не удержался Дерек, -- с манией Бога сегодня в психушку точно не загреметь. Дайте мне взглянуть на мою роль. Она мне уже нравится.

***

Дерек стоял на крыше небоскреба, пялясь в почти идеальную темноту. Под ногами вместо твердой почвы ощущая нечто теплое: непонятного происхождения, однако умеющее приспособиться к ритму его дыхания, и слышать его команды. Он искал пути высвободить дорогого человека из плена психопата, возомнившего себя вершителем человеческих судеб.

И тогда в голову закралась вполне резонная мысль:

“Каким образом герой, находящийся в положении так близко к моему собственному, может быть столь понятен широкой публике, если я и мои проблемы для той же публики являемся только исключением? ” – подумал Дерек.—“ Тем более публике, умеющей верить в единящую общность бога, только в канун праздника рождества. ”

“Тогда спроси их: какого хрена быть им карликами, если могут стать титанами?” – вспомнил он снова слова того сумасшедшего.

Глава 17 Дерек и спасение человечества

***

Уже в полдень сидел Дерек за рулем своего автомобиля, направляясь в Невердарк. Рик сильно обрадовался перспективе совместного проведения рождества, ибо из-за отказа Рейчел выписываться из клинки, планы его так и остались неосуществленными.

Зато Дерек теперь на полном серьезе раздумывал в каких именно тонах передать другу весть о своей новой роли -- супергероя. Ибо тут репетируй-не репетируй: все одно. Может дело и правда в той “сбежавшей Божественной ипостаси зовущейся Любовью и Сопереживанием?” Может до Дерека Она так и не добрела? Потому что, как ни крути, но “вжиться” в роль несомневающегося- героя-спасателя-человечества, ему никак не удавалось.

Что он скажет Рику? Откроет ему, великую тайну о том, что он, Дерек, не такой, как другие. Расскажет, что иногда тайно путешествует… в неизвестные измерения… против собственной воли. Что в последнее время еще и записался в тайное общество. Что общество это дало ему конфиденциальное задание: раскрыть глаза Рику, Невердарку, а за одно и всему остальному человечеству. Звучит как бред? Очень может быть.

Тогда, он расскажет, что Рейчел была права, в своем искреннем заблуждении насчет антидепрессантов. Тысячу раз права. Почему? Потому что так считает тот сумасшедший мужик, в коричневом пальто. Веселый аргумент: ничего не скажешь. Можно еще добавить, что он, Дерек, рожден быть героем. Спасателем человечества. Ибо так распорядилась судьба. И тайное общество… Тут Дерек, заметив, как искривляется собственное лицо, взглянул на себя в зеркало… и добавил: “сомневающимся героем”.

Верит ли он, что признание это что-то изменит? Еще как изменит! Рик его тут же поднимет на смех. Потом расскажет другим, и они тоже над ним вдоволь посмеются. И тогда он, Дерек, окажется точно нагишом в толпе одетых в деловые костюмы парней. Всюду где только после этого появится, на нем яркими буквами будет написано: болван, который не может без того, чтобы не искать на задницу свою приключений.

Разумеется никто нифига не поверит (кстати совсем не факт, что Рейчел аргументам его поверит). Но это уже не важно. Ибо такова его судьба. Он станет святым, спасающим человечество, против воли этого же человечества. Ведь были же нарочно юродствующие святые. Вот и он станет одним из таких святых. Потому что теперь уже важнее что-то наконец предпринять, чем каждый день смотреть в зеркало и видеть оттуда глазеющего на себя несостоявшегося, метущегося героя. Возможно прав был тот инструктор: публика любит и ищет героев. Ей непонятны и неинтересны только их метания.

А еще можно надеяться, что тот самый сумасшедший, в коричневом пальто, не ошибся -- донкихотство в истории задаром не теряется. Можно надеяться: оно согласно какому-то особому обменному тарифу переводится в единицы мутаций, способствующих ускорению общей эволюции человека.

***

Город встретил его уже привычным мраком: в котором терялись рождественские декорации, но -- не ожидание чуда. Хотя если честно, сочетание дневного тепла и ночных сумерек с одинаковым успехом лишало: день ясности, а ночь – таинства. В конченом счете все походило на миопию и у человека рано или поздно появлялось ощущение, что он устал вглядываться вдаль.

В доме у Рика первым, что бросилось Дереку в глаза оказался портрет Рейчел, потому что непонятно где он находился раньше, но тут он точно не висел.

рис. Рейчел Мори. исполнение: Рика Рэя

-- Твоя работа? В смысле сам рисовал? – бросил Дерек, стараясь по ходу скорректировать дыхание, заставляя голос по возможности звучать безразличнее.

-- Ага, так удобнее. Знаешь? – ответил Рик. – Потому что иначе ходишь из угла в угол смотришь в пустоту, или на бокал виски, и пытаешься вспомнить все свои аргументы. Все сомневаясь: не упустил ли чего. А тут смотришь ей прямо в глаза. И вспоминать не надо. Можно сразу же выговорить что ты думаешь о степени безответственности, на какую она оказалась способна… Молчишь? – спросил он уже другим тоном оттого, что Дерек и правда не спешил как-то отреагировать. – Правильно делаешь, согласен, старик, становлюсь сентиментальным. Сам от себя не ожидал такого.-- улыбнулся Рик одними лишь губами.

-- Но ведь хорошо же что разочаровалась? – сказал Дерек наконец. – Она же рано или поздно выпишется. И экспериментировать больше не станет. Так что можно будет пожениться и обо всем забыть.

-- Ха, брат, завидую твоей наивности. Говоришь выпишется и экспериментировать не станет? Точно. Знаешь, что она на этот раз выкинет? Я тебе скажу. Так вот, уедет куда-нибудь в нетронутые леса Амазонии наблюдать за психикой живущего там племени. Тоже девственной… и… гармоничной…

-- Гармоничной? – улыбнулся Дерек

-- Я-то откуда знаю? Думаешь я в психологии этой разбираюсь?

-- Это твои ощущения или ее реальные планы?

-- Ее реальные планы, старик. Реальнее не бывает. Так что, да: все забыть. И никакого “пожениться”.

Дерек молчал, раздумывая как перейти к интересующему его разговору. Зато Рик говорил не умолкая. Возможно исключительно потому, что терпеть не мог молчания. Тем более в компании.

-- Представь только. Говорит мне тут больше делать нечего. Все равно ничего изменить не могу. Так что разбирайтесь сами. А я там больше узнаю о психике человека и его способностях… Прикинь… в девственных племенах амазонии… никогда не знавших ни единого общечеловеческого государства, ни науки… если они там и правда лучше разбираются в психологии, может нахрен эту психологию? На что она нам сдалась? Знаешь, что она до сих пор считает, будто антидепрессанты эти… будь они неладны… каким-то образом гасят внутренний свет человека, и от этого вокруг становится темнее…

-- А что если она права? – осторожно спросил Дерек – Что если они и правда влияют на энергетическое тело человека?

-- Это научный факт? Или только левое сведение? – поинтересовался Рик.

-- В смысле: “левое сведение”? – насторожился Дерек

-- Не знаю, ходят тут всякие неуравновешенные типы, в коричневых шляпах… и пудрят людям мозги…

-- То есть ты знаком с этим мужиком в коричневом пальто? – Дерек чуть было не сказал: тоже знаком.

-- Да его больше половины города знает, парень. Думаешь отчего тут все направо и налево глотают антидепрессанты? Да потому что это единственный способ с мужиком этим разминуться. Думаешь откуда у Рейч в голове эти бредовые идеи? Благодарные пациенты щедро поделились.

Дерек почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Однако на самом деле это уходила часть гнетущего его напряжения. За четверть века ставшего неотъемлемой частью его существования, а последний месяц, заменившего ему сердцебиение.

-- Но ведь окутывающий город сумрак – это же факт. Независимо от того, как бы нам не хотелось в него верить.

-- И что? он может быть связан с тысячей вещей.

-- И то что вариации в скорости с которой мрак этот окутывает районы сильнее всего связаны с субъективной психологической оценкой населений, тоже факт.

-- И что с того?

-- Мне иногда кажется будь у нас под рукой прямые снимки энергетического тела человека до и после этих таблеток, будь и вправду они не ладны, мы все так же безразлично бросали бы: ну и что… мне иногда кажется наука верит в то, во что хочет верить, в не меньшей степени чем психология.

-- Ты это серьезно? -- Рик поднял на него свои глаза полные искреннего удивления.

-- Нет, конечно. – ответил Дерек так же искренне. – Но иногда мне кажется, что война о которой все кричат с таким уверенным шепотом, идет не где-нибудь, а в нас самих. Это внутри нас воюют психология с наукой, наука с интеллектом, интеллект с религией, религия с верой в чудо…

-- Я тебе больше скажу, парень, они воюют только в лучших из нас. – бросил Рик неожиданно серьезно, хотя и не понятно было имел ли он ввиду себя или Рейчел.

-- Ага, и тогда эти лучшие становятся поэтом.

-- Нафиг поэзию. Нафиг поэтов. – проговорил Рик тихо, но крайне серьезно и твердо. – не представляешь, старик, как я ощущаю войну эту в себе. Она иногда столь материальна, столь реальна, что весь остальной мир теряет и реальность свою и материальность. Я столь реально ощущаю ее, что под час говорю себе, а нахрен эту науку, можно за час собрать рюкзак и поехать с Рейчел, в эту ее амазонию, просвещать племена эти… приучать к науке… -- сказал он каким-то надрывным тоном. – а потом сам же себе и возражаю. Мол ты никогда не был энтузиастом-романтиком. Что первая же неделя жизни в соломенных шалашах в сожительстве с насекомыми, имена которых неизвестны даже красной книге, ты тут же свихнешься… и…забудешь про науку… и знаешь что? Верь Рейчел в науку так же сильно как и я, я бы был спокоен… ибо тогда она бы через месяц другой вернулась бы ко мне. Ибо некуда деваться. Но иногда мне кажется, она только делает одолжение науке, и считает ее только одним из возможных альтернативных троп на пути эволюционного развития человека.

-- Тогда может тебе и вправду лучше поехать с ней? – спросил Дерек все в том же искреннем порыве. – если думаешь что связь между вами не столь сильна чтобы выдержать отдельно протекающую эволюцию?... Только на время, имею ввиду… -- добавил он заметив недоумевающее лицо друга… -- тогда может и правда сумеете лучше понять друг друга?

-- Нафиг понимание, нафиг эволюцию, нафиг племена… -- бросил Рик теперь уже с деланым энтузиазмом. – Вот что я тебе скажу, ты, старик, насчет будущего не переживай. Потому что конец нашего проекта – это еще не есть конец совместной работы. Рейчел говорит, если сейчас не разобрались в причинах окутавшего сумрака, скоро появятся новые подобные проекты. Потому что сумрак станет окутывать другие города. Так что без работы точно не останемся. Потому что как только меня возьмут в проект… я тут же заставлю их вписать туда и тебя… скажу как бывший его начальник рекомендую… ибо вот такой парень… -- он поднял большой палец и рассмеялся, ибо аргумент этот обычно приводили в культуре S. А потом с минуту промолчал и добавил (потому как Дерек снова-таки ушел в свое задумчивое молчание): -- Ты насчет правдивости прогнозов не беспокойся. Потому что Рейчел в своих прогнозах никогда не ошибается. Сказала – будут, значит -- будут. Веришь?.. целый город может ошибаться в своих расчетах, общечеловеческое государство может ошибаться, а прогнозы Рейчел всегда сбываются, сколько себя ни помню… Веришь?

“Большинство может ошибаться, а какой-нибудь Ницше или Достоевский – нет: это исторический факт..” – вспомнил Дерек.

-- Верю. – ответил он вслух, твердо но без энтузиазма.

-- Ну тогда, давай думать о том, как развлекаться будем. – воскликнул Рик, неожиданно поставив наконец бокал свой на столик и весело рассмеявшись. – потому что вечер только начинается. А я не хочу проводить его в пустых разговорах. Как насчет караоке? Там же можно и девчонок найти. Молоденьких.

-- Я бы предпочел нечто более тихое… и на лоне природы… как насчет того чтобы на лыжах покататься.. свежим воздухом подышать… -- Дерек чувствовал: если он сегодня напьется, потом на то, чтобы вернуться в реальность у него может долго не хватить сил.

-- Какие лыжи? Какой свежий воздух? Нафиг уединяться? Сказал караоке, значит будет караоке. Потому что демократия-демократией, а я все еще твой шеф, а значит как скажу, так оно и будет.

***

Дерек Дюр пялился в сумрак рождественского вечера, неосознанно стараясь надышаться ожиданием чуда: полной грудью и на весь наступающий 2358-ой год. Потому как времена впереди предвиделись более чем странные, а сегодняшний вечер, едва ли не единственный в году, когда в воздухе растворено ожидание чуда -- точно в воде кислород. Да: ему следует обзавестись рыбьими жабрами… и еще верблюжьим горбом. Чтобы выжить. Ибо в тридцать шесть лет он лишился всех трех тайн, которые денно-и-ночно хранил и лелеял в течение четверти века.

Между ним и окружающей его реальностью теперь стоял один только, голый, вопрос: “куда же идти дальше?”

Глава 18 Новое освещение Невердарка. Пророчество матери.

Новое освещение Невердарка получилось даже круче, чем было когда город еще знал естественный солнечный свет. По крайней мере, так свидетельствовали очевидцы. А их показаниям можно было верить. Ибо молодое поколение помнило город в естественном своем освещении разве что будучи ребенком, а старики – молодыми. Так что если в свидетельство это и вкралась некая ненамеренная предвзятость, работала она скорее всего в сторону старого света. Более того, теперь получалось, что свое второе-альтернативное имя город мог носить с гордостью и без всякой-там иронии. Можно сказать, в некоторой степени оно звучало даже символично: ибо упоминало его альтер эго. И верь сайнеры в предназначение, можно было говорить о том, что новое имя свидетельствовало о новом космическом предназначении города.

Так или иначе, теперь сюда потекли нескончаемые потоки туристов. Гостиницы, хостели, пансионы – все нужно было бронировать за месяцы загодя. Но востребованнее всего оказались зоны кемпинга в парках-заповедниках. Ибо таков был один из капризов культуры сайнеров. Они любили строить красивейшие города, чтобы потом встречать рассвет где-нибудь в парке- заповеднике. Возможно объяснялось это концепцией науки, неумолимо требующей: возврата назад к натурализму и природы. А может и ее упрямым нравом, любящим во всем идти до конца.

Так или иначе, все новостные ленты, и все социальные сети, теперь полнились голо-снимками города. Тем самым приглашая новый поток туристов, убедиться собственнолично и пополнить мировые информационные архивы новыми, еще более обильными, потоками снимков.

Невердарк так же затопил шквал поздравлений и благодарностей:

“Спасибо! За оптимизм… за мужество… за то, что выстояли… что дали нам возможность найти надежный выход из ситуации…теперь каждый из городов сайнеров может спать спокойно… ибо точно знает, что наука каждой проблеме найдет решение… превратив непонятный изъян, в очевидное достоинство”, “имя Невердарка навсегда теперь будет вписано в анналы общечеловеческой истории… как пример мужества… ума… и завидной организованности…”, и все в том же духе.

Ибо такова была другая особенность культуры сайнеров: когда с одним из городов приключалось нечто непонятное, все другие тут же настораживались, стараясь понять какой выход нашли бы они сами в подобной ситуации. Потому как тут каждый считал: “то что приключилось с другим, вполне может приключиться с ним самим”.

До гротеска иначе воспринималось все в культуре интеллекта. Ибо тут нередко города облегченно вздыхали, когда с кем-то другим случалось нечто непонятное: будто в невидимой шляпе существовал только один несчастный лотерейный билет, и другой город его вытащил, единственное только по глупости своей.

Однако виной этому разящему отличию между культурами ни в коем случае нельзя было считать злорадство. Ибо тут корень крылся скорее в самом подсознании Зевса: так же свято верящем в исключения, как подсознание Афины -- в уравнивающую всех перед лицом неопределенности -- теорию вероятностей.

Разумеется Рика сразу же пригласили в новый проект. Ибо его сияющее лицо теперь мелькало со всех новостных каналов.

“Проснись, парень, мы знамениты!” – тут же написал он Дереку, -- “не спи, ибо у тебя есть новая интересная работа. Новый проект. И если некоторые… особо… любопытные… кошки… ищут пищу своему любопытству… в далеких землях. Мы будем работать тут… У нас есть дела поважнее… И нам некогда любопытствовать.”

Потом минут через десять отправил второе сообщение, уже очевидно более трезвое в оценке, и сдержанное в интонациях: “потому что в последнюю нашу встречу заметил метания в общем твоем тоне, даю тебе ровно месяц на подумать”, а потом, минуты через пять добавил: “ну же парень, не глупи. Мы же хорошо сработались. Не будешь же и ты искать проекта поинтереснее!?”

Последнее же сообщение пришло Дереку еще через четверть часа. Выглядело оно самым трезвым, и содержало всего четыре слова: “я же говорил: пророчества сбываются.”

Проект, в котором Рику предложили принять участие теперь намеривался заняться освещением еще одного старинного города Европы. Назвали его уже официально Невердарк-2. Конечно же потехи ради, а не из суеверия. А слал он Дереку одно сообщение за другим, возможно потому, что тот хранил упорное молчание.

Когда Рик выходил из здания, у стенда объявлений заметил необычное скопление народа. Он подошел. Там висело еще два новых информационных щита с приглашениями поучаствовать в похожих проектах, на этот раз в городах Северной Америки. – Стали ли теперь территории сайнеров меркнуть одна за другой такими убыстренными темпами? Или же администрации городов элементарно перестраховывались: теперь, когда знали, что есть более или менее легкое решение проблемы? – Оставалось непонятным. Однако со стороны выглядело так, будто города теперь объявили негласное соревнование в том, какой из них будет ярче смотреться, в новом своем освещении.

-- Да такими темпами, у нас у всех скоро карьеры пойдут в гору! Непременно пойдут, говорю я вам!! В крутую гору!! – восторженно восклицал кто-то из толпы задыхаясь от энтузиазма.

Еще кто-то толкнул соседа в локоть со словами:

-- Звони тому желторотому безумцу, что имел несчастие вылететь из прошлого проекта, только потому, что поспорил с доктором Мори. Ее, говорят в проектах этих уже не будет, авось и ему свезет, и возьмут в новый проект.

-- Да с такими успехами, пожалуй, нашу первоначальную группу в истории еще как-нибудь и окрестят!! Как-нибудь звучно и бодро, типа: поколение орлов-осветителей! – восхищенно заметил еще кто-то.

-- Ага!! Хочешь остаться для потомства орлом-осветителем!!? -- ответили ему тут же, уже в открытую не скрывая эйфории.

-- Ты еще скажи: голубем-завоевателем. – перебил восклицание новый голос из толпы, впрочем и в нем веселье слышалось в немеренных количествах.

-- Согласен на любое имя. Как бы в итоге не прозвали… лишь бы не Прометеем… -- бросил Рик. И голос его прозвучал до неуместного скептично.

Он в два хода протиснулся сквозь толпу, и на глазах у всей удивленной, однако никак несопротивляющейся публики сорвал оба висевших объявления. Потом молча скомкал их, и бросил в урну. При этом ему никто из присутствующих не посмел возразить.

По видимому тесная дружба с Рейчел дорогого стоила. Как минимум репутации: надолго лишающей потенциального здравомыслия.

***

Дерек уже двенадцатый час сидел за рулем. В режиме -- можно сказать – безостановочной езды. Куда он направлялся? В горы. Да, скорее всего в горы. Ведь рассказывала же Кора: там в монастыре проживало порядка пяти отшельников. Что ж, может ему повезет, и удастся найти монастырь этот. И тогда он станет шестым отшельником. Ибо куда еще подаваться “безвестному монаху”, если не в монастырь к отшельникам?

Хотя, если честно, когда выезжал, думал исключительно об одном: покинуть этот город. Потому как тут, как ни вертись, ни сосредоточиться, ни успокоиться, ни найти нужного себе пути уже не получится.

За эти двенадцать часов он останавливался лишь дважды.

В первый раз, резко притормозил, на самом выезде из города. Тогда он достал из бардачка “дневник” и шариковую авторучку, которыми заблаговременно обзавелся в магазине раритетных сувениров, еще в Перудже (ибо где еще покупать дневник и шариковую ручку? Правда в том, что в землях Италии любят и умеют хранить раритеты.) Дело оставалось за малым: суметь красиво надписать. – Абы как писать не хотелось. Хотелось, как Билл умел, выводить красиво: чтобы и твердым почерком, и буквы, как бусины. А писать ручкой, учиться его заставлял тоже Билли, так что уже давно рука от письма отвыкла. И теперь ему потребовалось минут десять – не меньше – единственное, чтобы вывести на титульном листе надпись: “Заметки Неизвестного Монаха”.

После, он долго ехал не останавливаясь. На корню выкорчевывая любую зарождавшуюся мысль. Дерек прибегал к технологиям медитации, чтобы заставить умолкнуть внутренний диалог. Не для того, чтобы в конце концов услышать глас истины, но с единственной целью: не слышать той звенящей пустоты, что клокотала в каждой клетке… и в межклеточном пространстве. С него хватит и того леденящего холода, что все еще ощущался в горле.

Тем не менее, он через некоторое время заметил, как неосознанно, почти на автомате, правой рукой шарил в бардачке. Когда понял, что именно ищет – остановил машину.

Изящная карточка, размером приблизительно в игральную карту. На ней красовался повешенный вниз головой человек с согнутой ногой чертящей цифру четыре. Надпись гласила: The Hanged Man. Сверху виднелась римская цифра XII.

Дерек снял с шеи цепочку, на которой мать повесила два амулета. Первый, когда ему было три года: чтобы охраняла от всякого зла. И второй, лет в девять: на удачу. Как сильно он мучился с этими амулетами в компании сайнеров. Как прятал, изворачивался, чтобы вдруг не заметили. Тем не менее снять -- хотя бы один из них -- он раньше не смел. Не потому что так сильно верил, а потому, что чувствовал: еще не время. У него на это не хватит сил. Теперь он на той же цепочке пристроил и карточку. А потом все вместе повесил на лобовом стекле автомобиля.

Ему было двенадцать. Он играл в компьютер. Потому что когда уединялся, то уходил в собственные мысли: и тогда уже “никто не мог сказать -- до чего этот ребенок додумается”. А играя в компьютер, он “как все нормальные дети” и не путался под ногами, не отставал от жизни, в добавок всегда можно было знать о чем он думает. Ну или почти: всегда… При желании мог даже пообщаться со сверстниками: в онлайн режиме и в контексте игры, само собой.

Мать взяла в руки шкатулку: красоту которой он приметил уже в пять лет. Достала оттуда знакомую колоду. Потом взглянула на Дерека, со словами: ну-ка посмотрим. Он тогда так сильно смутился, что не знал куда деваться, чтобы скрыть выражение собственного лица. Однако, разумеется, вслух ничего не сказал. Пряча глаза, только услышал короткий смех матери.

-- Точно! Как в математике! – сказала она. – И доказательств никаких не нужно. Смотри сюда. Вот она--твоя карта. Такая же ленивая. И не умеющая что-либо предпринимать. Но важно не это. В точности подобно тебе: он висит в воздухе, и весь мир видит шиворот-на-выворот.

Вот теперь Дерек покраснел и не знал куда девать даже руки.

Однако мать неожиданно встала, подошла к нему, повернула его лицом к себе и опустилась на колени.

-- Кто знает, может тебе хватит сил!? Послушай сынок это единственная карта в колоде… единственная, которая дает гения… -- она взяла его лицо в свои ладони, все так же не вставая с колен. – Запомни, сын: это карта знаний. Не веры, и не общества. Только знаний. Тебе нужно увидеть огромное поле знаний вне того, что известно другим. Даже если поле это закрыто высоким забором. Тебе нужно суметь, передать эти знания. И это самое трудное. Из всего что есть во всей этой колоде. – она указала пальцем на лежащие на столе карты. – Потому что любая система знаний устанавливает забор этот на той комфортной дистанции, где имеющиеся знания не могут быть подвергнуты риску “иной интерпретации: в режиме шиворот-на-выворот”. В режиме, в котором обычно видишь мир: ты. Именно поэтому на заборе этом обычно крупными буквами написано: дельнейшее познание исключено. Теперь самое важное. Тебе выбирать. Будешь и дальше все видеть шиворот-на-выворот, значит найди нужный язык, сумей объяснить то что видишь. В противном случае, будь добр встань на ноги, и увидь мир как видят его другие. Потому как висеть вниз головой, и не суметь объяснить, то что ты видишь – это не дело. – Потом она быстро встала, со словами: -- и да поможет тебе небо! – поцеловала его в лоб.

Это был единственный раз в их сложных отношениях, когда он на короткий миг потенциально почувствовал себя с ней единым целым. И не потому что она его так неожиданно благословила. А потому, что он в единственный раз увидел: мир – каким видит его она, и его собственный мир могут иметь живые точки соприкосновения.

Однако теперь ему важно другое. Все эти годы, он неосознанно знал: если где-то есть ключи, которые помогут ему в той непростой задаче, найти их он сможет только у нее. Вот почему он так долго задержался в том доме. Причина не в Дани. И не в обещании данном отцу. Причина в нем самом. И в пути, о которой говорила ему мать. Он понял это только сейчас.

-- Отрицать существование единой правды, это ересь слабости. Дорога в иллюзию и рабство. – сказала она при их последней встрече. – но и абсолютная вера в то что ты знаешь, как во что-то окончательное, во что-то, что исключает другие правды это узколобие. Правда есть, и она одна, но она эволюционирует, по мере того, как эволюционируешь ты сам, запомни.

Вот теперь он чувствовал их негласная сделка состоялась. Возможно именно поэтому ему удалось снять с себя эти амулеты.

Сообщения Рика он получил в десять утра. Не ответил на них, по той простой причине, что не читал. Если Коре вдруг понадобится помощь, она напишет на другой номер. Что же касается всего остального мира -- он пока подождет.

Дерек смотрел на пируэты висящего вниз головой плясуна и думал: вот ты какой! Тебе оказывается требуется больше остроумия и чувства юмора, чем ума и знаний – и все только для того, чтобы висеть на единственной в колоде карте гения-лентяя.

Ибо как же иначе переварить ту истину, которая открывалась ему раз за разом. Или как назвать уже провалившийся эксперимент Рейчел… и … не менее глупый эксперимент Коры, который провалится с еще большей вероятностью! Иначе что еще можно противопоставить таблеткам, ставшим неотъемлемой частью культуры? Или как еще – если не с чувством юмора – переварить его опыт длиной в четверть века? Опыт заставляющий его изолироваться от всего мира, сомневаться, ходить по рельсам упирающимся одной ногой в комплекс неполноценности, другой—в манию величия, ощущая свою избранность… только для того, чтобы на первой же остановке оказалось, что по рельсам этим ходит хренова туча людей. С единственной лишь разницей: что люди эти предпочитали глотая таблетки лететь в пустоту забвения, вместо того чтобы подобно ему вглядываться в окна -- пытаясь не только разглядеть, но и как-нибудь интерпретировать открывавшиеся взгляду пейзажи.

Теперь ему казалось: карта эта может с той же удачей относиться к многим из его знакомых. К целому поколению – если хотите. Поколению, раз за разом натыкавшемуся на знания, которые оно готово переварить разве что глотая таблетки забвения. И если не чувством юмора или таблетками, чем же еще можно было заполнить тот мрак, что соединял доступные человеку любые две истины?

Глава 19. О мире, войне и о спирали эволюции

Дерек припарковался не доезжая до Джан-Пура. Он взбирался в горы тропами, по которым возможно когда-то ходила Кора. Да, ему все еще удавалось сопротивляться желанию выражать мысли в словах. Однако, при этом, он точно знал, о чем думает и что чувствует. Если и в этот раз обстоятельства окажутся сильнее, и он облажается с Корой как было с Лизой… тогда уже ни одна наука, ни одна религия не помогут вновь вернуться к реальности.

Внешне каждое жужжание, каждый шорох казалось только подчеркивало окружающую его гармонию. И пусть даже тут, в лесу, навязываемая ею мелодия в классическом в стиле Шопена, обрастала тенями и оттенками барокко, в ней все еще крылось слишком много слащавой гармонии. И все это согласие неотступно и упрямо обволакивая его извне, так и норовило проникнуть вовнутрь. Не удивительно, что сопротивляясь процессу, каждый нерв, каждая клетка в нем раздражались с такой силой, что готовы были тут же выплеснуть в окружающую среду всю накопившуюся внутри какофонию. При этом еще и ощутить нескрываемую радость, если вдруг удастся хоть на миг нарушить установившийся в окружающей природе порядок.

Плутать пришлось всего только полдня. Вдали наконец-то показались величавые шпили и башни.

Религия теперь делилась на “старую” и “новые”. Ибо те крайне немногие упертые романтики, которые уже на третьем поколении мало-помалу стали восстанавливать превращающиеся в руины монастыри и храмы, будучи истинными детьми культуры сайнеров, верили, что космическая истина одна – она едина для всех. Так что им было все равно в каких именно монастырях уединяться. Старая религия никого не искала и ни во что не вмешивалась. Тем, кто искал ответы на свои вопросы приходилось самим находить и монахов и монастыри.

Новые религии, наоборот, рождалась теперь исключительно в культуре зет, становясь силой вокруг которой собиралась система, реже – отдушиной, старающейся наладить мосты со старой религией. Ибо никогда культуре S, не хватало силы, целостности и организованности, зачать свою собственную религию. А может она в действительности и правда искала только универсальную веру? Так или иначе точно так же обстояли дела и раньше. Ибо если согласно остроумно подмеченной Т. Карлейльом истине: революции задумывали гении, свершали романтики, пользовались их плодами проходимцы; о религии можно было сказать иначе: зачинала их всегда культура интеллекта, распространял -- архетип любви, а служила им, и очищала их, не давая погаснуть пламени веры – сила воли.

Красота, которая открылась взору Дерека, лет триста тому назад являлась христианским монастырем. Если за эти годы в постройках что-то и пришло в упадок, с внешнейстороны это было не очень-то заметно. Удивило его другое. По мере того, как приближался он к храму, барочная музыка сменилась ни гармонией Баха, или хотя бы Пендерцкого… или даже Шнитке. Она казалась упорно выказывала тенденции принимать мифично-фантасмагорические формы близкие Вагнеру. Когда это в нем успело накопиться столько мифов, оставляя столь мало места проявлению Космоса? Вопрос оставался открытым. Ибо теперь, по понятным причинам, ему было не до этого.

В самом монастыре, как оказалось, сейчас насчитывалось не пять монахов, а порядка тридцати. – Никак широким массам, точно так же, как Дереку, начало открываться остроумие двенадцатой карты таро: во всей красе. Так что люди, один за другим, теперь – от остроумия этого -- сбегали в горы. -- Однако первым Дерек заметил мужчину, что шел ему прямо навстречу: в длинном одеянии монаха. Не молодой и не старый, лет на десять старше его самого.

-- Мира тебе, брат. – произнес Дерек, прежде чем понял, что выговорил слова эти вслух. А потом от неловкости, что почувствовал из-за непривычности ситуации, еще и поклонился. Не менее неловко.

-- И тебе того, же. – поклонился в ответ и монах. Только на устах его заиграла веселая улыбка.

-- Не каждый день приходится бывать в монастыре или встречаться с живыми монахами… -- проворчал Дерек, себе в оправдание… заметив улыбку. – Так что если что-то не так сказал, ты уж не обессудь.

-- Да нет, все так. Улыбка моя относилась не к словам твоим. Или вернее к словам, но по другому поводу. Мира в тебе не больше, чем в этой птице -- песни. – он показал на самодельный навес, под которым на редком снегу мирно прогуливалась сине-зеленая красота.

-- Павлин!? – удивился Дерек. – Откуда?

-- Не знаю. Сам пришел, поверишь?

-- Почему бы и нет, я ведь тоже сам пришел. – усмехнулся Дерек.

-- В отличие от него, тебя-то могу спросить: чего ищешь, странник?

-- Ага. Только мне самому бы задать тебе несколько вопросов. Но это ты хорошо сказал: мира во мне ни на грош. – рассмеялся Дерек. И открытый этот смех унес какую-то долю накопившегося в нем за утро напряжения.

-- Поговорить? Почему бы и нет. – монах указал на длинную одноэтажную постройку видневшуюся неподалеку, видимо именно там ночевали монахи. Он жестом этим как бы приглашал вовнутрь. – Или хочешь в храме говорить?

-- Я… бы... предпочел тут, на природе… -- неуверенно возразил Дерек. (Неужто боялся к отшельникам войдет, обратно вернуться сил не найдет?)

-- Прогуляться? Я только -- за.

-- Из Джан-Пура есть новости? – сразу же перешел он к интересующему вопросу, когда они небыстрым шагом направились к видневшейся за зданием храма аллее.

-- Нет. Ничего.

-- Я спросить хотел. Может ты знаешь Кору? Она же сюда приходила… когда-то… -- голос его опять прервался от неуверенности.

-- Знаю. Только давно ее тут не было. Больше полугода.

-- И ты о ней ничего не слышал?

-- Это хорошо, что не слышал. Значит все ровно. То есть насколько может быть ровно. В это неровное время. – добавил он замечая волнение Дерека. – Так или иначе, пока не будет войны, вестей тоже не будет.

-- Войны? То есть Джан-Пур и правда собирается воевать? Или вся культура зет? И с кем воевать будут? С конкретными городами. Или со всей культурой сайнеров одновременно?

-- Они воевать не будут. Война начнется между культурами W и S.

-- Между культурой W и S? – не смог скрыть крайнего удивления Дерек. – Ты возможно что-то путаешь. Потому что сегодня нет ничего такого, ради чего могли бы воевать культуры W и S.

-- Ты это скажи городам культуры Z. Потому что они скорее всего считают иначе.

-- Основываясь на чем? На конкретных данных? Или это только их подсчеты? Может ожидания?

-- Мне-то откуда знать? Я только монах, а не дипломат. – ответил мужчина ровным тоном.

-- Тогда уж скорее началась бы война… -- бросил Дерек не то что бы растерявшись, он скорее просто вслух выговорил мысли, что терзали его по дороге. “Потому что если начнется война, можно будет вывести оттуда и Кору… и даже детей… которых она собиралась оттуда выводить.” – Думал Дерек. На этот раз он постарается. Он обратится ко всем, к кому только сможет. И к Билли и к Рейчел... И к организациям в городах сайнеров. Ибо то, что творится с детьми в Джан-Пуре, противоречит всем законам, все еще существующего единого государства. И если развяжется война, правительству сайнеров это развяжет руки…

-- Не дури, парень. – перебил его мысли голос монаха. – зачем тебе война? Ты знаешь когда они случаются? И что они в итоге приносят? Ты знаешь почему война эта стала актуальна именно сейчас, а не когда только отделились сплитеры?

-- Потому что только сейчас две другие культуры встали на ноги.

-- Тогда уж сайнерам было бы больше смысла задушить культуры, до того, как они встали на ноги. Не так ли? – возразил монах.

-- Возможно потому что относительная динамика в развитии сайнеров и культуры зет именно сейчас стала заведомо нестабильной? – неуверенно спросил Дерек.

-- Возможно. Но причины войн отнюдь не в этом. Война становится возможной, только тогда, когда культуры, поддерживающие воюющие стороны воюют внутри людей, и с этой стороны, и с той. А воюют они только, когда вырастут и окрепнут внутри человека, настолько, чтобы уметь поспорить с его родной культурой. Тогда внутренние стражи культуры, объявляют войну чужим культурам. Война, культуры эти блокирует. Победа одной из сторон отбрасывает основы побежденных культур к нулевой точке. И основы культур этих теперь блокируются по-новому. Каждым жителем блокируются. Пока не вырастут и не окрепнут. Вспомни, как было с религией в едином государстве. Потому что так или иначе все эти культуры должны присутствовать в каждом из нас. Только должны уметь как-то между собой договариваться. И если каждый раз срываться на войну, они так и не договорятся, а только будут блокироваться: одна за другой. И тогда войны тоже будут чередоваться одна за другой.

-- Хочешь сказать, если культура зет основана на интеллекте, а культура сайнеров, на науке, чем сильнее в городах сайнеров жители будут ощущать в себе архетип интеллекта, тем скорее они пойдут на войну с городами зет?

-- Да, если ощущать они будут этот интеллект именно в подавляемом подсознании. Иначе культура зет им будет параллельна, точно так же, как жители этой культуры будут ощущать себя параллельно относительно науки, и ее носителей. Но тогда на войне вновь одна из этих сил проиграет, и его опять начнут открыто подавлять. И весь процесс опять начнется заново. Будем ходить по кругу до тех пор, пока не научимся не подавлять, не изгонять и не бояться.

-- Тысячу лет?

-- Хоть пять тысяч. Космосу спешить некуда. – улыбнулся монах. И Дерек подумал: вот истинный ответ монаха. Куда же ему спешить?

-- Так ты думаешь войны не избежать? – спросил он напрямую.

-- Я не знаю. Откуда мне знать? Но если я смогу повлиять на то, чтобы ее отсрочить, дать время людям разобраться с внутренней своей войной, чтобы она не вылилась наружу, я это сделаю.

-- Будешь манипулировать энергии? – спросил Дерек, вспомнив разговор с Корой.

-- Только читать молитвы и медитировать. – сказал монах. – И тебя приглашу присоединиться. Если конечно захочешь. – добавил он указывая на дорожную сумку Дерека.

-- У меня только месяц. – тут же возразил, точно оградился, Дерек.

-- Можно только на месяц. – согласился монах.

-- Нет. Я бы предпочел, провести его в полном одиночестве. Если бы можно было тут в горах найти, съемное помещение, пригодное для жилья, было бы здорово.

-- Найдем. – сказал монах.

-- Спасибо. – искренне поблагодарил его Дерек.

Нет, с ним явно что-то не так: сколько он себя помнил, всю жизнь искал этих самых монахов, чтобы суметь им задать интересующие его вопросы. А тут впервые за четверть века выдался случай, и на-те, получите: он предпочитает остаться один, чтобы разобраться во всем сам!

***

Он снял небольшую постройку, без всяких удобств и даже без обогрева. Устроился точно в походе. Спал прямо на полу.

Зато первое, что сделал – украсил стоявшую во дворе сосну. Повесил на ней разноцветные безделушки и гирлянды из конфет, сухофруктов и орехов, всех сортов. Тут же все белки – а так же суслики, бобры, и другие грызуны – из всей округи стеклись к этому дереву: полакомиться деликатесами. Так что ветки все время шевелились, снег сыпался, точно живой, и дерево будто плясало. Можно сказать: елка получилась не хуже, чем та, которую он видел на Рождество в Перудже. И потому что в эти, все еще новогодние, дни такие елки ставились в каждом доме, тут, на нелюдимом склоне горы, он не чувствовал себя изолированным от людей… от человечества в целом.

Видимо как-то это ему казалось важнее всего остального. Так что теперь, можно было и помедитировать. Каждый день в этот месяц он делил между тремя занятиями. Тем, что пытался сосредоточиться и думать. Тем, что старался отключиться и ощущать. И тем, что ждал новостей. От Коры. Однако их не было, и сердце подсказывало: уже не будет.

Зато дневник его, быстро пополнялся записями. И в более чем аскетичной обстановке комнаты, небрежно валявшиеся исписанные бумаги к концу месяца выделялись уже, изысканностью почерка. Который теперь лишь незначительно уступал бисеру, что обычно появлялся из под пера Билли. Что касается содержания, можете судить сами: ибо вот три последние записи, из тех, что беспорядочно лежали на столе из грубого дерева.

Запись первая

Все это время думал над словами встретившегося мне монаха.

А еще, вчера, когда хаотично рылся в просторах информационной сети, в поисках новостей, мне почему-то на глаза попалось одно из высказываний Коперника.

“Отвергая геоцентризм, мы оказываемся перед выбором - или искать иной центр движения, к которому относится порядок распределения планет, или допустить, что вообще не было никакого принципа распределения.” – писал он.

И вспомнился один из любимых фильмов Билли… “лучший из тех, что восхваляют веру” – как считает он … называется фильм “Вечное сияние чистого разума”.

-- Это идеальный фильм про три архетипа, -- говорил Билл. – Потому что интеллект уверен: сотри память – и все можно будет начать с идеально чистого листа. Наука надеется: проконтролируй вероятные обстоятельства – и все пойдет, как надо. А вера знает: если душа к чему тянется, можно начисто стереть память, можно контролировать обстоятельства, но что это изменит?

Так вот, про высказывание Коперника. Мне кажется интеллект противится тому, чтобы отвергнуть “геоцентризм”, боясь хаоса… Нет, не так. Интеллект живет исключительно в одной системе. Возможно именно поэтому он придумал функцию оптимизации, чтобы убедиться: живет он в наилучшей из систем. И все же при этом, на всякий случай, приходится отвергать/подстраховаться и исключать возможность существования других систем. Просто так – для страховки.

Наука “допускает, что вообще не было никакого принципа распределения”, поскольку ей важен не “порядок (движения)”, а сам процесс -- выявление закономерностей. Тем более что любой порядок рано или поздно превратится в систему… в систему сплошных определенностей… и выявлять станет нечего.

И только вера лежит как путь ведущий из одной системы -- через познание закономерностей -- в другую. Возможно именно так она умеет примирять науку и интеллект? Но тогда ей и правда нужно представлять себя как нечто похожее на нить Ариадны… она должна выглядеть не иначе, как путь… потому что как бы ни хорохорилась наука без этой нити ей один путь: к таблеткам забвения? Не знаю – возможно.

Запись вторая

О, Билли, не знаю когда-нибудь прочтешь ли ты эту запись или нет. Поскольку не уверен, что мне хватит смелости разыскать тебя. А тебе терпения и мудрости – выслушать меня. Но знаю, что хочу, чтобы ты ее прочел. Потому что мне кажется я нашел ответ на один из тех вопросов, которыми ты так часто задавался. – Ибо в нашей дружбе обычно ты отвечал на мои вопросы. Возможно поэтому тоже мне важно, чтобы ты это узнал.

Помнишь, как ты часто ворчал (я улыбаюсь: ибо мне всегда хотелось улыбаться, когда ты ворчал), о том, что искусство мертво, эстетика мертва, этика мертва, философия мертва – и всему виной наступившая власть широких масс. Ты нацеплял на себя усы Ницше и ворчал (хотя должен признать у тебя и это ворчание получалось смешным, изящным и артистичным).

Ты обвинял постмдерн, как причину смерти искусства, красоты, и всего прочего… даже надежды… Ты говорил:

-- Это так, потому что постмодерн последнее из течений в литературе, что знало человечество… это даже не декаданс… это сама старушка смерть с ее тупой косой… а ведут ее рукой массы… и коса отупела, оттого что устала убивать… потому что постмодерн это когда герой мертв, и автор мертв, и искусство мертво, и идея мертва…

(и все такое)

Так вот, ты был прав. Сто тысяч раз прав. Постмодерн -- это и есть смерть, сама смерть: и без всякого там декадентства!

Однако виной тому не широкие массы. Виной тому – эволюция человека и… тринадцатая карта таро. Потому что когда появился постмодерн, человечество в своем путешествии дошло именно до этой карты. А карта эта требует осознать и интегрировать понятие смерти. Не смириться и принять, не рваться к ней, а именно интегрировать… в общее существование -- вобрать в себя ее колоссальную силу! Ту, которую она дает чтобы вывести эволюцию на новый уровень! (Покинуть меньшую систему – если хочешь – чтобы двигаться к большей)

И еще, мне кажется, возможно, все противоречия в динамической системе с наукой и интеллектом возникают именно вокруг этой карты. Потому как интеллект (в идеале) требует слишком долгой памяти и отсутствия обновлений, а наука (в том же идеале) требует нулевой памяти и постоянное обновление. И только вера чувствует, где и как обновлять, потому что только она знает: истина есть – она одна и целостна, но она эволюционирует вместе с эволюцией человека.

Запись третья

Время которое я себе отпустил для оглядки и анализа близится к концу. Послезавтра возвращаюсь в Бравию, и скорее всего в Невердарк. Когда находишься меж людей и крутишься как белка в колесе можно заметить отдельные бусины, но трудно слагать их в общую картину, тем более, трудно различать, что получится при смене декораций, если перевернуть картину, подобно калейдоскопу.

Поэтому подытожу тут, то к чему пришло мое осмысление истории за этот месяц. Вряд ли завтра что-то сумею добавить. Так что это скорее всего будет последняя запись этого моего дневника.

Оглядываюсь назад и вижу в истории три отчётливых этапа гегемонии: сначала архетипа интеллекта, потом -- религии, позже -- науки.

Если в едином общечеловеческом государстве и правда будет война, в которой все же победит архетип интеллекта, возникает закономерный вопрос: не двигается ли эволюция общества по замкнутому кругу?

Или это все же сходящаяся спираль?

Эзотерические теории утверждают, что Триединство Бога состоит из Святого Разума (Интеллекта), Святой Любви, и Святой Воли. И что человечество – в общественной своей жизни -- соответственно в разные периоды просветляло интеллект, способность сострадания и волю. Я думал о том, как в Гиперионе о двух первых ипостасях говорится именно как о разуме и любви/сострадании. Однако третья ипостась – святой Воли – там выглядит совершенно размыто. В то время как я отчетливо вижу ее как третью ипостась, над которым как раз в текущем времени работает человечество. И думается мне: время, лежащее между написанием Гипериона, и моим прочтением этой книги должно было быть целиком посвящено именно проработке и просветлению человечеством – воли. И должно быть оно именно в этой своей работе преуспело. Иначе как бы мне удалось с такою легкостью идентифицировать третью ипостась?

С точки зрения психологии. Средняя -- единственно-женская -- ипостась Любви, как бы она не важна была для всей Троицы -- в динамике роль ее важнее именно для интеллекта. -- Хотя собственно интеллект ей сильнее сопротивляется.— Важна потому что умеет растворять и склеивать. Без этой ее способности, вся история разума со временем превратится в один большой лабиринт: насквозь испещренный непроходимым узором … или в несколько… отдельных лабиринтов… Что касается архетипа воли, он в движениях своих, и в перспективе своей, намного более прямолинеен. Так что лабиринтом ему вряд ли быть. Даже без любви… скорее руинами…

К о н е ц