Вечная зима

Пролог

Несколько тысячелетий назад первые поселенцы обосновались в суровых Землях Вечной Зимы. Ныне уцелевшие летописи всего мира молчат о причинах выбора столь неблагоприятного места. Одни говорили, что поселенцы пришли с юга, отгороженного от севера великим Снежным хребтом. Другие упоминали о первых поселенцах, как о преступниках, которых сослали с Южных Земель в Земли Вечной Зимы в качестве наказания. Третьи упоминали о том, что первые люди вышли на берег из Бескрайнего моря, подобно всем прочим животным, и по ходу течения времени обрели нынешний облик и разум. Последнего мнения придерживались мудрецы, о которых ещё будет упомянуто по ходу повествования. Словом, по северу блуждали разные трактовки происхождения первых поселенцев.

Поначалу люди никак не именовали свои селения, по причинам неизвестным. Самая распространенная догадка кроется в том, что поселенцы и не надеялись выжить в таких тяжелых условиях. На юг ведь не подашься — Снежный хребет надежно хранит юг от непрошеных гостей с севера. Или же наоборот. Опять же, трактовки бывают разными, однако не будем об этом. Северяне приспособились к вечному холоду, словно животные, населяющие эти земли ещё задолго до появления людей. Основным промыслом здесь являлась охота и местами скотоводство. Запад Земель Вечной Зимы был полон Северных зайцев, оленей, баранов, а также песцов и волков. На Юге, ближе к Снежному хребту, — где сугробы были достаточно мелкие, а природа не столь мерзлой, — можно повстречать кабанов, росомах, овцебыков. На востоке можно отыскать эласмотерий, которых иначе называют «волосатыми носорогами». Также, ближе к территориям Крайнего севера были замечены мамонты. На каменистых берегах Бескрайнего моря можно было повстречать белых медведей и тюленей. Когда близ берега отстроили ещё пару селений, люди начали на них охоту, что привело к переселению медведей на Крайний север, а тюленей и вовсе истребили. Покончив с охотой, жители прибрежные селений стали промышлять рыболовством, что положило зачатки торговли между прибрежными селениями и прочими, отстроенными в глубоком лесу. Наладились торговые пути. Однако, с развитием торговли охотой стали злоупотреблять, и животные севера оказались на грани исчезновения. В Земли Вечной Зимы пришел Великий голод, который продолжался целое столетие. Прибрежные селения отказывались делиться рыбой просто так, из-за чего разгорелась непродолжительная война. Голод и войны стали толчком к развитию скотоводства. Только тогда страх погибнуть от холода и голода полностью вышел из северян, и они, как единый народ Нетоличи, прозвали первый основанный город Стержем.

Природа севера очень скудна. Леса здесь в большинстве своем хвойные, но ближе к Снежному хребту встречаются и лиственные. Животные питаются мхами и лишайниками, коими покрыты деревья, а также ветками, древесной корой, шишками. Особо упорные в своих поисках животные могут отыскать и вечнозеленые травы под неглубокими сугробами. И все же многие животные страдают от недостатка пищи, а потому не ведут оседлого образа жизни, а постоянно уходят или на юг, к Снежному хребту, или на восток, где зима не так сурова. В это время охотникам бывает туго, хотя скотоводство не дает людям умереть с голоду. Но уже вскоре животные возвращаются обратно на запад. Отчего так происходит — неясно и по сей день.

Теперь же поговорим о местах совершенно безжизненных — о Крайнем севере. Сугробы Крайнего севера порой достигали невероятной высоты, сравнимой с человеческим ростом. Ни звери там не водились, ни люди. Редкие леса были навечно укутаны в снежные одежды. Жуткий мороз прожигал кожу и так крепко сковывал мышцы, что напрочь лишал человека возможности пошевелиться. Так и замерзал любопытный путник, быстро обращаясь в живую статую. Избежать подобной участи было непросто. Песцовые шкуры вполне могли защитить от тамошнего холода. Но так как живности там никакой не водилось (за исключением мамонтов, но и те были скорее вымыслом), то гибель от голода была вполне естественной. Однако поистине настоящая опасность, с которой мог столкнуться любопытный путник, была не связана ни с голодом, ни с холодом. Крайний север был родиной волколаков — огромных зверей, очень похожих на волков и передвигающихся на двух или же четырех лапах. Их шерстяная туша переносила самые тяжелые морозы и походила на некое совмещение тело человеческого и волчьего. Эти звери были очень выносливы и яростны. Большой потребности в еде у них не было, но, увидев жертву, он незамедлительно рвали её на куски. Чем они питались на Крайнем севере — большая загадка, как и то, как они вообще появились там. Многие отважные путешественники пытались разгадать эти тайны, но немногие из них вернулись домой. Они не особо распространялись о своих походах и, рано или поздно, вновь уходили на Крайний север, откуда уже точно не возвращались. Бывали и те, кто распространял ложные знания о тех местах с целью снискать уважения среди народа и потешить свое самолюбие. А когда их разоблачали, то подвергали наказанию.

Вскоре Нетоличи обнаружили железные залежи и научились ковать оружие. По тем временам железный меч являлся роскошью, а кузнецы были дарованием богов. На смену Каменному времени пришло Железное.

Также стоит упомянуть и о Норманнах — племенах, расселившихся восточнее Нетоличей. Их условия жизни были ничуть не лучше условий Нетоличей, однако их развитию можно было позавидовать. Когда Нетоличи впервые столкнулись с ними, то были удивлены их железной броне, каменным поселениям. Более того, норманны были опытными воинами, так как успели подчинить себе несколько прочих народностей, селившихся неподалеку. Гордость не позволила Нетоличам признать превосходство своих соседей. Между ними вспыхнула война, которая оказалось очень неудачной для Нетоличей. Несмотря на прочность железных доспехов, Нетоличи отказались от их выплавки, посчитав это подражанию врагу. Так эта мысль обрела вечность, и ни одно поколение Нетоличей не отвергла её. Между Нетоличами и Норманнами наступил долгий мир, нарушенный лишь спустя тысячелетия, после Первого нашествия волколаков, о котором будет упомянуто чуть позже.

А теперь слово о мудрецах. Состарившиеся мужи теряли свою силу и выносливость, а потому вынуждены были покинуть ряды воинов и охотников. Все то время, которое они посвящали любимому делу, оказалось свободным. Но старики и представить себе не могли, что существует нечто, способное заменить им радость боя или охоты на зверя. Скотоводство казалось им слишком скучным, хотя некоторые и отправлялись туда, дабы совсем не помереть от безделья. Часть из них шли в путешествия по великим просторам северных земель. К слову, именно старики отыскали первые залежи железной руды. Они не только нашли ей применение, но продолжили изучать её полезные свойства. Молодые мужи просили у стариков совета в сражениях, в обращении с оружием и, что было не редкостью, в делах сердечных. Их опыт был очень полезен, отчего их и прозвали мудрецами. Со временем мудрецы стали закрытым обществом, так как их знания могли стать достаточно грозным оружием в чужих руках. Они лично избирали своих наследников как из числа родственников, так и просто близких людей.

По всей территории Земель Вечной Зимы были созданы Мудрые Ложа, где мудрецы занимались изучением определенных явлений, а также их обсуждениями. Именно они обнаружили множество неизвестных ранее существ, которые жили в тени, боясь открытого знакомства с человеком. Несмотря на те знания, которые мудрецы несли миру, их общество было очень закрытым, что породило множество слухов, во многом ужасных. Ходили слухи, что одно из лож находилось на Крайнем севере и занималось выведением волколаков. Мудрецы не подтверждали слухи, но и не отрицали их. Когда волколаков начали замечать в окраинах деревни, чего никогда доселе не было, люди забеспокоились и обратились за помощью к мудрецам. Но те многозначительно промолчали, предоставив людям самим решать эту проблему. И люди взялись за истребление волколаков. До поры до времени у них это хорошо получалось, и волколаки вновь вернулись на Крайний север, пока вдруг звери не ударили по всему человечеству всей своей огромной стаей. Люди были поражены, сломлены, разрозненны. Но люди воспрянули духом, объединились и взялись противостоять грозной силе звериного нашествия. По итогам бесчисленного множества кровопролитных битв люди-таки победили угрозу своему существованию и изгнали остатки волколаков обратно на Крайний север. Тогда-то мудрецы и попали в опалу.

Их знания никак не помогли в борьбе со зверем, а потому почти все уверовались в их причастности к созданию волколаков, а также продумыванию их нашествия. Некоторые ложа отрицали причастность мудрецов к нашествию волколаков, но вот ложе на Крайнем севере, которое, судя по слухам, и было ответственно за нашествие, молчало. Но уже через несколько недель после изгнания волколаков мудрецы открыли народам пророчество, согласно которому произойдет ещё одно, второе нашествие волколаков, которое точно уничтожит человечество. Переживший все ужасы Первого нашествия народ был отнюдь не рад таким вестям и ещё больше ополчился на мудрецов, назвав их пророчество — ложью и уловкой, созданной для осуществления их коварных замыслов. Каких именно замыслов, народ пояснить не мог, ибо не хватало у них мыслей на этот счет. Их обвинения зиждились на излишней подозрительности и ненависти. Все существующие народы признали знание — злом, а над мудрецами учинили смертельные расправы. Однако границы запретных знаний очень быстро размазались, чем вовсю пользовались самые различные люди, от обиженных на мир изгнанников до алчных правителей. Любого могли оболгать и запросто подвести к плахе. Продолжающаяся смута окончилась с созданием Красного листа — списка, содержащего строгий перечь знаний, созданных и используемых мудрецами, начиная от самих волколаков, их здоровья и повадок, и до различных изобретений, прописанных как «Необычные» (например, Холодный огонь). На тот момент уже многие мудрецы были уничтожены, а оставшиеся ушли в глубокие подземелья, где продолжали творить свои дела в изгнании.

Ещё многое произошло после этих событий, как, например, захват западного берега Бескрайнего моря дикарями с Каменных островов и уничтожение многих прибрежных селений Нетоличей. Однако никакого пролога не хватит, чтобы описать их все. А потому отсюда и начнется повествование сей истории И связана она со Вторым нашествием волколаков, которое, согласно пророчеству, наверняка уничтожит весь род людской.

Глава 1

Протяжный вой, зародившийся в самых недрах Крайнего севера, волной разнесся по лесу, всполошив всех его обитателей. Кабан замер на месте и навострил уши. «Давай», — прошептал Акамир. Стертые пальцы Добромира разжались. Упругая тетива издала мгновенный свист. Стрела практически бесшумно рассекла воздух и с глухим звуком впилась в шею животного, высвободив поток алой крови. Кабан завалился на бок. Овладевший им предсмертный тремор вскоре выбил душу из бедного зверя. Два охотника выбрались из-за укрытия и скинули тушу в громоздкие сани.

— Плохая нынче охота, — пожаловался Добромир. — Всего-то три кабана, четыре горностая, одна лисица и один волк. Этим Вержавск не прокормить. — Тоже верно, — вздохнул Акамир. — Зверей в этих краях становится все меньше и меньше. Ещё немного, и живиться здесь будет нечем. — Быть может жители здешних селений стали невероятно прожорливы. Или же дело в увеличении населения, что, в общем-то, немудрено. Других объяснений я подобрать не могу. Вероятно, живность массово перемещается на восток и на юг. Хотя, сейчас ещё явно не сезон. Ни морозы, ни бури Крайнего севера ещё не добрались до нас. — Нет, друг мой, это точно не перемещения, — отрезал Акамир. — Сейчас мы находимся в пяти дней ходьбы от границ Крайнего севера. Здесь живности совсем быть не должно. А теперь взгляни на сани. — Быть может тепло южных земель перемахнуло через Снежный хребет и направилось дальше на север? — осклабившись, спросил Белослав. Этот мальчишка будто намеренно говорил всякую чушь, дабы привлечь к себе внимание. — Поэтому животные и бежали на Крайний север. Холод тех земель уже не столь губящий. — Абсурд, — сказал Акамир. Он и Добромир встали рядом и потащили сани, следуя за Белославом. — За всю свою жизнь я впервые сталкиваюсь с нехваткой зверей на западе, — произнес Добромир. — Даже в сезоны звериных перемещений мы были далеко от голодной смерти. А теперь она здесь и дышит нам в спину. Что-то действительно случилось. — У нас есть торговые договоры с поселениями у берегов Бескрайнего моря, — вставил Белослав. — У них и так рыбы вдоволь! — Берега Бескрайнего моря уже давно подконтрольны дикарям, прибывших с Каменных островов, — вставил Акамир. — Торговать с ними не получиться. Истребить - тоже. — Почему не истребить? — спросил Белослав. Акамир вздохнул. Эта глупая мысль сразила его. — Мы заплатили очень высокую цену за весьма шаткий мир, — произнес Добромир. — Пускай так все и останется. — Белослав, пробегись-ка вперед, разведай тропы, — приказал Акамир. Белослав с радостью устремился исполнять задание. Моментом позже его уже было не разглядеть из-за плотно стоящих друг к другу деревьев. — Есть у меня догадка насчет всей этой ситуации, да не нравится она мне, — серьезный тон Акамира насторожил Добромира. — Да и ты не будешь от неё не в восторге. — Не томи. — Скажи-ка мне, какое событие положило начало эпохе Рассвета? — Нашествие волколаков с Крайнего севера, я знаю. Их изгнание в родные земли послужило началом эпохи Солнцестояния. — Ты прав. А знаешь ли ты, что положит начало эпохе Заката? — Предполагаю. — Согласно древнему пророчеству мудрецов, волколаки вернутся и окончательно истребят все человечество. И не будет нам укрытия от них, не будет тайных троп для побега. Противоборство с теми же дикарями покажется нам очень несущественным, когда мы столкнемся с реальной угрозой. — Я не верю мудрецам, — резко ответил Добромир. — Их слова — яд, а знания — зло, которое породило волколаков и чуть было не истребило нас, людей. Они сыграли на нашей жадности и гордыне. Бросьте, разве родители не говорили вам обо всем этом? — Говорили. Но этот вой, что мы слышали...скажем, он насторожил меня. Я уже слышал его однажды, но это было так давно. Годы назад. — Вы говорите о походе к Мрачным равнинам, где впервые столкнулись с волколаками? — Именно о нем. — Мрачные равнины относятся к землям Крайнего севера, а потому неудивительны нападения волколаков на тамошние селения. Странно, почему их жители не ушли на юго-запад, в безопасные от волколаков земли. — Безопасные ли? Весь наш народ Нетоличей живет в страхе быть истребленными уже как несколько десятков лет. И бежать нам некуда. На западе — дикари, на севере — волколаки и погодные невзгоды Крайнего севера, на юге — Снежный хребет, отделяющий нас от юга, на востоке — Норманны — Да, знаю о Норманнах. Наслышан о наших войнах столетней давности. — А теперь ещё и голод, — поникшим голосом заявил Акамир. — Голодная смерть ужасна. — Ну, раз уж у нас так много врагов, то, вероятно, мы не издохнем от голода, — улыбнулся Добромир. — Да, — Акамир улыбнулся в ответ, но затем лицо его вновь посерело. — Я все не могу забыть тот вой... — Волки, не иначе. — Я сотни раз слышал, как воют волки, но этой вой к ним не относится. Грубый, протяжный, возвещающий о беде, жуткой беде. Ты разве не видишь разницы? — Вы так считаете, потому что верите мудрецам. И ныне подобные шорохи будут значить для вас нечто...особенное, так сказать. Справедливости ради скажу, что начало эпохи Заката не связано с волколаками. — С чем же тогда? — Может быть именно с голодом, — Добромир кивнул на сани. — Ещё немного и всем нам придется отправиться в поход на восток, а то и вовсе на юг. — На юг? — усмехнулся Акамир. — Я ведь уже упоминал о Снежном хребте. Или ты знаешь, как преодолеть его? — Нет, я не знаю. — Но твои предположения по поводу эпохи Заката вполне возможны. Правда...я верю в нечто другое. — А я все же склонен к словам моих родителей. Извините. — Да не за что извиняться, — ответил Акамир. — Я тоже могу ошибаться, как и все прочие.

Охотники вернулись в селение ближе к полудню. Высоченный палисад с заснеженными остроконечными верхушками выглядел неприступно. На массивных воротах висели медвежьи черепа. Лучники вальяжно расхаживали по стене, краем глаза поглядывая на стайки перелетных птиц, струящихся вдоль сгущенных хвойных верхушек. «Эх, сейчас бы домой, поближе к печи», — потирал руки лучник, поглядывая на каменные трубы, выплевывающие клубы серого дыма. Недавний снегопад доставил жителям крепости немало хлопот. Ещё вчера все улицы были изрешечены углубленными проходами, сверху напоминающими лабиринт. Хижины восточной части крепости так и вовсе были заметены по крышу. Постройки каменных зданий на юге крепости были приостановлены. Глава крепости Акамир хоть и признавал каменные здания более надежными, нежели бревенчатые, однако не желал «жить в мрачных и ледяных коробах». Здесь он пошел просящим жителям на уступки, так как недавний пожар почти полностью уничтожил южную часть крепости.

Проигнорировав круглый ручки на, Акамир с такой силой постучал по воротам, что те опасно покачнулись, норовя провалиться вовнутрь. Стража незамедлительно впустила охотников. Они завезли сани к местному мяснику, в обязанности которого входило распределение всего добытого охотниками для каждой проживающей в Вержавске семьи. Акамир, Белослав и Добромир разошлись по своим хижинам. Добромир тихонько отворил дверь, боясь потревожить засыпающего под колыбель матери ребенка. Миновав коридор, он вышел к своему личному закутку. Там он уселся на лавку и, взяв меч, принялся неспешно точить его лезвие. Так ему думалось лучше. А думал он о словах Акамира, об эпохе Заката и о легендарных волколаках, в возвращение которых он до сих пор не мог поверить. Для него было настоящим шоком узнать, что Акамир, мудрый, опытный человек, и, к тому же, его наставник, верит в их возвращение. Кроме того, Добромир очень осторожно относился к знаниям Акамира. Не увлекли ли они его? А если увлекли, то какую опасность он представляет если не для своего народа, то для всего человечества? Нет, это слишком возвышенные размышления, истину в которых не отыскать. А пока Добромир пустился в своих нелегкие думы, переместимся к его жене.

Задернув занавески, дабы дневной свет не смел досаждать сладким сновидениям, София вышла в приспешню, где продолжила готовить ужин. Девушка была очень нежна в своем деле, но при этом её рука была тверда и уверенна. Крупные голубые очи прельщали мужчин, заставляя сердце трепетать, будто сотни бабочек ютились внутри их душ. Мужчины селения украдкой смотрели на Софию, тихонько восхищаясь её внешностью, и открыто завидуя её мужу, Добромиру. Зависть эта была зла, очень зла. Она отыскала свое воплощение в словах о том, достоин ли столь изнеженный и чувственный мужчина обладать такой женщиной. По их мнению, её сердцу явно требовались ручищи грубого и смелого мужа, способного и мясо добыть и волколака зарубить. Женщины селения напротив завидовали именно Софии, мол мужа себе взяла умного и силой не обделенного. Разные сплетни ходили по селению, но никто не смел огульно распространиться о чем-то оскорбительном, ибо раздор средь людей в эпоху Заката мог стать поворотным в определении их скорой погибели. Языки обросли костями настолько, что и сказать лишнего не мог даже самый болтливый из ботливых. А дабы не было соблазна словами бросаться, так большинство селян решило и от дурманящих разум напитков избавиться. Трезвый ум сейчас важен не меньше умений в обращении с орудием. Да и развлечений как таковых уже не стало: с уходом эпохи Солнцестояния расслабление — непозволительная роскошь. Старики да старухи со скрипом сердца вспоминают о тех годах, когда и жилось легче и забот было меньше, да и свобод сколько не отнимай, а все равно вольготно жилось. Хочешь — пей, хочешь — сражайся, хочешь — бездельничай. А грамоты, дошедшие до наших лет через десятки поколений, с неподдельной боязнью описывали эпоху Рассвета, сравнимую как раз-таки с нынешней эпохой Заката: тогда и Волколаки только появились, да прочая нечисть вылезла из своих темных пещер. Эпоху Рассвета иначе прозвали эпохой Отречения, а виной всему люди, во вред пользующиеся знаниями. По их причине и появились все эти существа, вытесняющие из мира весь людской род. Но оставим на время эту тему и перейдем к селению Вержавск, где последние несколько дней жители наслаждались миром, пока не прибыл гонец из селения Блестовит.

Запыхавшийся мальчишка отчаянно боролся с громадными сугробами, то и дело поправляя шапку, съезжающую набекрень. Кричал что-то невнятное, окончания слов проглатывал, точно голодный воин хлеб, а тяжелое дыхание сбивало его же с толку. Уже на околице, вконец обессилев, он рухнул в снежное море и уже не шевелился. Выбежавший из избы Акамир взял юношу на руки и внес внутрь, где быстро раздел его и положил на печь, укрыв шерстяным одеялом. Всполошенные жители обступили избу Акамира, любопытствующим взглядом пытаясь рассмотреть что-то в изрисованных инеем оконцах. Вскоре на крыльце показался Акамир, из-за могучей спины которого выглядывал его белокурый сынок Конрад. Отовсюду послышались вопросы, любопытные лица уставились на негласного лидера селения, подталкивая его к разговору, но Акамир был известен свой рассудительностью и недюжинной мудростью, отчего не спешил произнести ни слова. Терпение народа заметно истекало, как истекает со временем горный ручей.

— Не томи! — сквозь тучный гвалт прорезался ясный голос Ингварра. — Говори уж, как есть!

— Не знаю, с чего и начать, — Акамир опустил и без того поникший взгляд. — Беда случилась в селении Блестовит. Прошлым утром Гостомысл услыхал Волчью песнь. Это явный намек на близко приблизившихся к селению волколаков. Он отправил гонца к нам, дабы просить помощи, а сам обещался защищать свой дом до конца. Добромир, Ингварр, Ратибор и Белослав — вы отправляетесь со мной. Остальные займутся хозяйством и дожидаются нашего возвращения.

Хотел Акамир упрекнуть людей в том, что предупреждал он о древнем пророчестве, которое гласило о Втором нашествии кровожадных волколаков. Ещё несколько лет назад он предлагал объединить усилия разрозненных селений и создать грозную армию, дабы затрепетали волколаки перед великой человеческой силой. Не послушали Акамира ни свои, ни чужие, хотя все они были единым народом — Нетоличами. Властолюбие правителей было неприступно. На всякий упрек Акамира шла угроза. «А не хочешь ли ты, Акамир, объединить нас и самому встать во главе союза нашего?» — не стесняясь говорили они, думая, что только корысть движет им. Акамир обижался, да ничего с этим не мог поделать.

Жители разошлись по своим избам. Ингварр отправился предупредить Добромира о походе. София отворила дверь и, завидев Ингварра громко ахнула, да прижала его к себе посильнее.

— Мой любимый братец! — пролепетала она так нежно, словно медом было смазано её горло. — Чего же ты здесь стоишь? Проходи!

— Здравствуй, сестрица, — без лишней радости произнес Ингварр, словно был не в духе. — А где Добромир? Неужто уже слыхал о вести?

— Он точит свой меч в соседней комнате, — умерив свою веселость, ответила София. — А что за известие-то?

Ингварр и рассказал ей обо всем.

— Да как же это? — всплеснула руками София и, схватившись за рыжеватую косу, стала нервно перебирать её.

— Да ведь не было в наших краях волколаков. Не было и быть не должно!

— Но объявились они, — вздохнув, заключил Ингварр. — Отбрось волнение, да присматривай за Янушем, пока его отец в походе.

София разнервничалась. Не могла она не волноваться, когда её муж уходил из избы, как не могла она пребывать в одиночестве, чувствуя себя совсем ненужной и беспомощной. И ведь ощущения эти были не оттого, что она - женщина, но потому, что человеку нужен человек.

До замужества она жила с братом в избе родительской, пока отца не убила болезнь, а мать пропала в лесу, пока дрова колола. Раз, и исчезла, и никто не смог сыскать её. Их погибель погасила уверенность Ингварра пережить эпоху Заката. Мысли его стали мрачными, а душевная боль загубила его некогда живое лицо. София же всегда была живой и подвижной, её горе не продлилось и месяца, как она вдруг воспаряла духом и вызвалась отправиться на торговлю в соседнее селение. Она все бегала без устали, что раздражало вконец потускневшего Ингварра, помыслы которого все вертелись вокруг смерти. Тут-то и объявился Добромир — мужчина дельный и правильный, под стать имени. Родом он был из селения Волынь. Достигнув третьего десятка, он отправился в другое селение, дабы устроить там свою личную жизнь. Да и нечего было делать в Волыни: все животные поблизости были истреблены, воины, отправляющиеся за пищей в отдаленные места, уже не возвращались, причем то ли от нападений волколаков, то ли от других причин. В общем, население стало редеть. Добромир изъявил желание уйти в Вержавск. Родители его напротив остались в Волыне, ибо стали уж совсем больны, да и умереть хотели на родной земле.

Так и пришел Добромир в Вержавск: щетинистый голубоглазый мужчина с приятными чертами лица, растрепанными русыми волосами средней длины, местами морщинистый, но морщины те пускай и прибавляли возраст, да только он был ему к лицу. Некоторые женщины сразу заприметили его, но вот он сам заприметил одну лишь Софию: хрупкую и нежную с виду, но вострую и сильную внутри. Акамир передал Добромиру избу воина-героя эпохи Солнцестояния, убитого стаей волков во время охоты, а уже после отправлял его на задания всякие, с которыми тот всегда справлялся. Ингварр долго присматривался к Добромиру, но лишь из осторожности и страха за селение, а позже, и страха за свою сестру. Он увидел их вместе случайно в один из вечеров, когда Добромир и София говорили на крыльце его избы. Испугался тогда Ингварр за чистоту сестры, и вызвался отправиться на охоту с Добромиром, дабы прознать о нем. Так они отправились на охоту, на которой пробыли около трех дней, а вернулись с мясом, да шкурой. Ингварр сдержанно отозвался о Добромире, заметив лишь, что Акамир явно перехвалил дорогого приезжего, однако в целом он не смеет препятствовать сестре в выборе суженного. София вышла замуж за Добромира, а через год у них появился ребенок, к которому тот же Ингварр уж больно прикипел. «Глазенки-то Софьи! А кожа-то! Кожа-то явно её. Такая же бледная!» — поговаривал он, глядя на ребенка с такой искренней любовью, как если бы этот ребенок был его собственным.

Вскоре Ингварр охладел к Софии, а Добромира и вовсе избегал. Весь свой досуг он проводил дома, в одиночестве, и выбирался наружу лишь ночью, дабы пройтись по селению, а порой и днем, ибо голод гнал его на охоту. Акамир лично навещал его, но результатов это не дало — Ингварр не сказал ничего путного, но вовсю говорил об отце, который «умер невесть за что», да и вообще его родители есть великие мученики. София была серьезно обеспокоена поведением родного брата. Его мысли о родителях обращались к теплым воспоминаниям, которые оканчивались рассуждением о смерти их и ранили её душу. Сколько не пыталась она поговорить с ним, он не шел навстречу её протянутой руке. Лишь в последнюю неделю Ингварр стал все чаще появляться у всех на виду, да и разговорить его стало проще, только вот ни с Софией, ни с Добромиром он не искал никакой беседы. Однако сейчас именно он вызвался передать слова Акамира. В общем, необъяснимой странности человек, и мысли его оставались в страшной кучности.

— Доброго дня, Добромир, — Ингварр вошел скромно, после чего тихонько присел в самый дальний угол и уткнулся взглядом в миниатюрные фигурки идолов, в ряд выставленные на полочке у окна. Отложив меч, Добромир почесал щетину и сам отвел взгляд от Ингварра, ибо зачем же смущать его, да и самому смущаться.

— Акамир собирает воинов для шествия к Блестовиту, — слова трепетали на губах, словно листья на ветру, но Ингварр безуспешно пытался подавить в себе волнения. — Буду ждать тебя в его избе.

— Я услышал тебя, Ингварр, не волнуйся, — Добромир натянул на себя Камырную кирасу, состоящую из плотно связанных меж собой каменных пластин, и, вложив меч в ножны, подал его Ингварру, как знак примирения и готовность предложить дружбу. Тут Ингварр вскочил с лавки, раскланялся, после чего выбежал из избы. Добромир не счел нужным даже окликнуть его, допустив лишь до себя мысль о возрастающей безумности оного. В избе Акамира он застал всех участников предстоящего похода. Акамир целовал своего сына в лоб, и, потрепав по голове, пообещал вскоре воротиться. Затем он помолился о своем здравии и здравии жителей селения перед выстроганными из дерева идолами, и они, наконец, двинулись в путь. Говорить о том, как группа вышла в лес, и как провожали её чуть ли не со слезами на глазах, мы не будем.

Ратибор был самым старшим в отряде, но отнюдь не самым опытным. Седина уж давно прослеживалась меж его длинных черных волос, неряшливо свисающие до плеч, а обезображенное временем и одним единственным «сражением» лицо, вдоль которого пролегал заметный шрам, отпугивающий и женщин, и детей. Шрам, как уже было сказано, был получен им во время сражения со стаей волков, когда ему было немногим меньше шестнадцати. История проста: отец, недовольный разгильдяйством сына, взял его с собой на охоту, где их и окружила голодная стая. Отца сразу же загрызли, а Ратибору удалось прибить камнем двух зверей и уйти вниз по реке. Об этом долго говорили в селении, однако мать Ратибора называла подобные разговоры «пляской на костях мужа», отчего Акимир запретил распространяться об этом.

Белослав был юношей плюгавым и человеком, вечно уязвленным кем-то или чем-то. Что ему не скажи, так жди глубокомысленной речи о том, как обидел его выражением неосторожным, хотя никто и не находил там обиды. В противоположность этому юноша был забавен: постоянно шутил, смеялся, улыбка на устах его присутствовала часто. Паренек был высок, смугл, на вид лет двадцати пяти от роду, средними каштановыми волосами, заплетенным в хвост, глазами черными-черными, а также редкой бороденкой, которую он все отращивал, лелея мечту о густой бороде.

О самом Акимире говорить много не придется. Бледный коренастый мужчина тридцати лет с густой рыжеватой бородой и короткими русыми волосами. Любой выход за пределы селения не проходил без его участия, а его показная удаль и бесстрашие водрузили его на место главного в селении. Одно время средь жителей ходила легенда о том, как Акимир голыми руками разорвал волколаку пасть, но сам он скромно открещивается от этого, называя это враками, а также извиняется за эту легенду. По словам Ратибора, Акимир собственными руками лишил жизни трех волколаков, но немногие доверяют его словам, но это не умоляет всех дел Акимира. Власть не развратила его, да и нынешнюю эпоху она мало кого развратит, а скорее лишь обременит.

Группа продвигалась чрез лесные тернии. Акамир возглавлял ход, могучими шагами протаптывая тропинку средь бездонных сугробов, под которыми спали пышные от снежного одеяния ели и тополя. Ратибор шел следом, держась как можно ближе к Акамиру. Белослав же, по причине юного ума, не имеющего должного контроля над эмоциями, то и дело пытался отойти от группы, однако Акамир неустанно одергивал его от этих попыток. Мальчишка неопытный, даже на охоту его не брали, отчего и горели сейчас глаза его. Уж больно засиделся он в селении, а сейчас, наконец, ощутил глоток свободы, который, при любой неосторожности, может и горло обжечь. Ингварр шел позади, погруженный в собственные думы и, казалось, ничто не может его отвлечь. Добромир замыкал их строй, следуя по тропе несколько расхлябано. С течением времени ход все замедлялся. Морозы крепчали, вой ветров невольно разбудил страх в сердцах доблестных воинов. Всякий треск находил отклик в душе каждого мужа, а далекий хруст снега заставлял их каменеть в ужасе, представляя внезапное нападение безжалостного волколака.

— Хочу сказать я вам, — нараспев вдруг произнес Ратибор, пытаясь развеять напряжение, — что в лесах-то наших мяса вообще не осталось. Чего же, ветки что ли придется грызть?

— А тебе чего жаловаться?! — радостно воскликнул вдруг Белослав. — Эпоха сейчас такая, что и ветки погрызть — затея хорошая. Уж явно лучше, нежели мясом волколака питаться.

— А отчего же им питаться-то нельзя?

— Ты разве не слышал? Ой, дурак, — резко махнул рукой Белослав. — Да ведь проклятое мясо это. Проклятое! Вот пожуешь его, так у тебя и зубы выпадут, и живот заболит, да и гниль изо рта потечет. И так будет, пока вконец не издохнешь, друг любезный.

— Да уж не нагоняй страху, — пробасил Ингварр. — Ничего не станется с тобой, разве что можешь обратиться в самого волколака.

— Этим не легче, — ответил Добромир, намеревавшийся поддержать разговор с Ингварром, но тот быстро умолк и боле не выступал.

— Не переживайте о мясе, — вступил Акамир. — Это меньшее, что должно вас беспокоить.

— А что же большее? — спросил Ратибор.

— А то, что волколаки все ближе подходят к селениям нашим, — сурово ответил Акамир, словно упрекая Ратибора за глупый вопрос. — Нам нужно помочь жителям Блестовита. Объединимся с их воинами и будем отражать нападки зверья, пока жители отправляются в наше селение.

— Так они и за нами придут, — испуганно воскликнул Ратибор.

— А отступать нам и некуда. Ближайшее селение к нам — Воино, а оно находится за Зеркальной рекой. Мост давно смыло течением, поэтому наше селение есть последний оплот. Хотя...волколаки вряд ли переберутся через реку.

— Укрепимся в Блестовите, — молвил Добромир, предложив, затем, свою помощь в этом деле.

— Да, хорошо, — воодушевленно откликнулся Акамир. — Этим и займемся! Ингварр с нами! Белослав поможет жителям собрать свои вещи и проводит их в Вержавск, а по возвращению присоединиться к нам. Ратибор займется приспешней. Кто знает, сколько нам придется пробыть в Блестовите.

— Будем там, пока последний волколак не будет сражен, — смело заявил Добромир, что не могло не отразиться на лице Акамира теплой улыбкой.

— А если же я запоздаю, а вас или уже не станет? Кого же мне тогда спасать? — неуместно отшутился Белослав, за что получил затрещину от Ингварра.

— Если нам суждено пасть в надвигающейся битве, мы обязательно падем, — без капли прискорбности отметил Акамир, однако его слова не устроили Ратибора. Пусть он и уважал «отца», но явно не горел желанием помереть даже во имя спасения других. Уж очень трусливый был человек.

— Не будем о плохом, — заговорил внезапно Ингварр. — Может волколаки и вовсе не будут нападать на селение, или же мы дадим отпор не понеся жертв.

— Сказочные речи, Ингварр, — улыбнулся Белослав. — В любом случае, друзья мои, я готов пасть с вами, если того потребует мой долг. А если не потребует...

— Да замолчи ты уже! — прервал его Ингварр очередной затрещиной.

Из-за древесных стволов Акамир разглядел очертания околицы и приказал своим смельчакам «держаться тише и сделаться смелее». Ратибор удивился приказу, но ещё пуще удивился, когда не обнаружил ни дыма из изб, ни людей на улице, ни едва слышного детского лепета, которых его слух мог бы уловить. Лишь отдаленный дверной скрип нарушал мертвую тишину. Добравшись до околицы, Ратибор вдруг устремил взгляд вглубь поселения и упал на колени, схватившись за грудь. Дыхание его сбилось. Все тело дрожало от нахлынувшего шока. Ингварр резво подскочил к нему и стал бить по щекам, пытаясь привести в чувство. Уж очень странное повел себя Ратибор, ибо посвящение кровью он прошел уж давно. Упомянутое посвящение состоит из трех шагов, а именно: «Лицезрение» — то есть наблюдение за кровью, за которым следует «Ощущение» — то есть убийство или же попытка спасти истекающего кровью человека, и «Принятие» — то есть проверка крепости духа, когда человек сам истекает кровью и при этом не допускает безумие в мыслях своих, а совершает действия, способные спасти его от смерти. Лишь выполнив все три шага, человек имеет право стать воином.

Добромир осмотрелся и увидел то, что могло так крепко поразить Ратибора. Изодранное в клочья тело лежало на крыльце, распластав свои члены на ступеньках. Сугробы и стены были окрашены кровью и внутренностями несчастного. За избой лежали ещё несколько замученных до смерти тел. «Держимся вместе, иначе погибель настигнет и нас» — прошептал Акамир и указал на избу, дверь которой туда-сюда гонял легкий ветер. Акамир вошел. Поземок струился вдоль пола. Внутри никого. Вой сквозняка щекотал нервы, мешая сосредоточиться на слуху. Отодвинув занавески над печью, Акамир обнаружил картину страшную и описанию не поддающуюся. Посиневший от холода ребенок лежал на покрывале, скрутившись калачиком. Глазки его прикрыты, ресницы покрылись инеем, губы совсем растрескались. Видно боялся он покинуть печь, да так и замерз. Добромир прокрался в соседнюю комнату, где застал истерзанное женское тело. Лишь её побледневшее лицо было не тронуто, но вот тело все, да члены, были словно вывернуты наизнанку. Все вещи лежали на своих местах, а значит это явно не нападение Дикарей. Да и не могли они проявить жестокость подобную. Резкий хруст снега коснулся безупречного слуха воинов, и те выбежали из изб. Ратбор уж прижал к земле разодетого в обноски мужчину, лицо которого невозможно было разглядеть, ибо оно было просто залито кровью. Сколько не пытался Акамир расспросить его, но безумец талдычил одно и то же. «Убирайтесь отсюда! Вон! Не прогони я вас сейчас, вы примите погибель! Поверьте! Уйдем сейчас, и они уже не догонят нас!» — рассеяно восклицал мужчина, что не могло не сыграть на нервах Ингварра, и тот окунул сумасшедшего в сугроб. Как ни странно, этот способ оказался весьма действенным.

— Неужто волколаки добрались до этих земель? — спросил Акамир.

— Добрались, ещё как добрались, — нервно кивая вымолвил муж. Он и не скрывал своей боязни, что было бы позорно для воина, но он ведь явно не воин. Весь щуплый такой, хрупкий, явно по хозяйству занят, но никак не в бою.

— И никто не выжил? — продолжал выспрашивать Акамир, пронзая ещё испуганного мужчину своим суровым взглядом.

— Никто, защитник мой! Никто не выжил! Волколаки, чтоб их покарали мечи острые, да стрелы наточенные!

— Обязательно покараем, — заявил вдруг Белослав, оправившись от вида крови, но продолжающий упорно глядеть на алые пятна, видно заставляя себя привыкнуть к ним.

— Твоя показная удаль здесь ни к чему, — осудил Ингварр. — Стоит волколаку здесь появиться, так ты сразу убежишь, поджав хвост.

Белослав попятился назад и опустил голову, ощутив вину свою за необдуманно сказанные слова. Видно, если бы он мог вернуть тот момент, когда не произносил слов тех, то непременно бы сделал это и умолчал. Но было поздно о чем-то сожалеть, отчего ему оставалось лишь промолчать и всем видом показать сожаление.

— Ингварр, довольно! — влез Акамир. — Если этот воин готов к схватке, то я поддержу его, но не стану упрекать! Это низость, особенно для тебя!

— Просто не стоит на словах показывать свою удаль, — ответил Ингварр. — Вот будет дело, тогда пусть проявит себя, и я возьму свои слова назад.

— Простите мне трусость мою, — влез муж. — Да не воин я, не воин! Как только волколаки пришли, так я сразу в погребе и слег, переждать хотел. Семьи я меня нет, а родители-то мои уж давно дух испустили.

— И что же дальше, Акамир? — спросил Ратибор. — Отправимся в селение и предупредим остальных?

— Не стоит наводить ужаса, — поразмыслив, ответил Акамир. — Уж лучше залечь здесь и ночь понаблюдать за волколаками, а по возможности дать им бой. Утром же двинемся обратно и расскажем все жителям, а там...

И здесь речь Акамира оборвалась. Мысль о внезапном пришествии волколаков притянуло все его внимание. В здешних краях звери не водились, а в последний раз видели их у Мрачных равнин, где все селения уже были разгромлены этим зверьем. Видно, поживиться им стало совсем нечем, так они сюда пожаловали. Ратибор и Ингварр тоже призадумались над нашествием стаи, но умы их работали в разных направлениях. Ратибор тщательно размышлял о собственном спасении в случае бойни, а мысли Ингварра крутились вокруг спасения Софии и всех жителей селения Вержавск. Добромир думал о безопасности Софии и своего сына Януша, и один лишь Белослав замер на месте, глядя на запотевшее окно. В избе явно кто-то находился и наблюдал за всеми ними. Белослав осторожно взялся за лук и прицелился. Не успел Акамир возразить, как тонкий свист прорезал всеобъемлющую тишину и пробил стекло. Зверь взвыл и, судя по звукам, упал навзничь. Выживший селянин вскрикнул от страха, предрек воинам скорейшую смерть, и что было мочи рванул лесу. Он затерялся в снегах и был таков.

Акамир резким движением вынул меч и велел воинам приготовиться. Волколак выбил дверь и, поднявшись на две лапы, помчался прямиком на нас, скаля зубы и роняя слюну. Белая шерсть на нем стояла дыбом, глаза горели желтым цветом, острые уши навострились, когти увеличивались на глазах. Сгорбленный хищник был раза в два больше Акамира (который, к слову, был общепризнанно самым крепким воином на западе), что не могло не ужаснуть всю группу. Акамир засучил рукава и бросился навстречу волколаку. Воин с ходу попытался снести голову зверю, но успел только лишь замахнуться, как тот выбил из его рук меч и увязался в борьбе, беспорядочно орудуя гигантскими когтями и зубами. Белослав выпустил несколько стрел, но все они звонко отскочили от стальной шкуры. Ещё двое волколаков показались на крышах. Шерсть их была бурой, а по размерам они заметно уступали своему белому сородичу. Из-за изб показались ещё три темные вытянутые морды, посреди которой блестели злобные глаза. Воины встали спина к спине, перекидывая испуганный взор от одного зверя к другому. Акамир продолжал бороться со зверем, но начинал ему уступать. Пот выступил на его бледном лице, на могучих руках вздулись вены, на уста прорывался яростный рев. Воин посчитал, что в открытом противостоянии ему явно не одолеть выносливого волколака, отчего пришлось пойти на хитрость: он опустился на одно колено, явно дав понять зверю, что ослабел, а затем проскользнул под его лапой и схватил животное за шею. Добромир не мог боле оставаться в стороне. Сердце не позволяло. Как только он сорвался на помощь Акамиру, все звери тотчас же кинулись на воинов.

Белослав выпустил три стрелы. Две из них пролетели мимо, но одна удачно ранила зверя, пробив оголенную на животе кожу. Второй прыгнул на Ингварра. Последний уклонился от когтистых лап и атаковал своим длиным мечом со спины. Лезвия невыносимо звонко прошлось по железной шерсти. «Бейте в живот! И в горло!», — закричал Акамир, голыми руками разрывая звериную глотку. Растерянный Ратибор со стразом глядел на скулящего в предсмертном припадке зверя. Другой волколак сбил Акамира в сугроб и впился клыками в мясистое предплечье. Акамир взревел и ударил зверя кулаком в морду и оттолкнул крепким пинком. Подоспевший на помощь Добромир набросился на волколака и, задрав его морду, перерезал тому глотку. Двое волколаков атаковали едва успевшего отдышаться Акамира. Одного поразил точный выстрел Белослава, а со вторым Акамир и сам расправился, в порыве гнева выпотрошив врага. Ингварр своевременно прикрыл по-прежнему растерянного Ратибора, коего волколак попытался атаковать со спины. «Не спи, идиот!», — Ингварр ударил его по лицу. Добромир тем временем прикрывал Белослава, пока последний помогал Акамиру своими меткими выстрелами.

Ратибор поднял глаза и вскрикнул. Ингварр обернулся и кое-как успел увернуться от раскрытой зубастой пасти. Ингварр замахнулся мечом, но был враг оказался быстрее. Загнутые когти разорвали его ламеллярные доспехи, оставив на груди четыре кровавые, но неглубокие борозды. Ингварр не устоял и упал ничком, а волколак жадно накинулся на стонущего Ратибора. Зверь повалил юношу и, впившись зубами в плечо, начал его разгрызать. Ратибор заверещал от боли. Его горячая кровь бодро струилась из ран, заливая звериную морду. Ловко забравшийся на животную спину Добромир пронзил звериную шею ножом и от усталости свалился в сугроб. Волколак пал на колени и разбудил спящий лес своим пронзительным воем. Кровь из шеи водопадом стекала по туше, подавляя все неистовство зверя.

Ратибор мысленно молил смерть о пощаде. Молил так жалобно и отчаянно, что сама смерть была обязана волей-неволей пожалеть его. Все его мысли утонули в крови и боли, заволакивающими последние отголоски его разума. Члены его дрожали, губы тряслись так, словно он хотел вдохнуть воздух, но все никак не мог этого сделать. Ингварр глядел на него с неподдельной грустью. Белослав стоял на месте и не смел шелохнуться. Акамир забивал последнего живого волколака бревном. Белослав помог Добромиру и Ингварру подняться, но ужас произошедшей битвы ещё долго выедал его душу. Добромир ринулся мастерить носилки, а Ингварр принялся бинтовать раненного Ратибора, находящегося в глубоком бреду. Акамир бинтовал себя сам.

Вечерело. Морозный ветер нещадно обжигал лицо. Солнцу по-прежнему не удавалось пробиться сквозь тучный занавес, отчего потемки наступили очень быстро. Откуда-то издали до нас добрался гулкий вой, некая смесь волчьего и ветреного, заставляющий душу трепетать от пробужденного страха. Ноги полностью онемели, и холод последовательно сменялся на приятное тепло, берущее начало от кончиков пальцев. Белослав ушел далеко вперед. Ингварр и Добромир тащили носилки Ратибора, которому становилось все хуже и хуже. Акамир шел позади, осматриваясь по сторонам. Ещё в селении Блестовит, перед самым отходом, Акамир огульно объявил о том, что будет замыкать строй, и запретил всем оказывать ему поддержку в возможной битве с волколаками.

По пути в Вержавск воины хранили молчание. Да и шагать старались тише, ведь даже хруст снега мог задеть острый слух волколака. Чрезмерная напряженность повлияла на восприятие каждого, ибо даже их собственные шаги порой воспринимались как чьи-то чужие. Где-то позади треснула ветка, и все разом замерли на месте, сердца застыли в ожидании нападения. Но ничего. Тишь. И вновь волчий вой. Уже вскоре небо полностью почернело, а впереди сверкала лишь пустая лесная чаща, пропитанная холодом. Добромир мог бы запросто смириться с мыслью о скорой кончине, но, если бы этот момент настал после прощания с Софией и Янушом. Ингварр упорно отгонял от себя мысли о смерти, подготавливая себя к новой битве и встрече с сестрой, с которой ужасно хотел поговорить насчет родителей. Он больше не мог таить всех своих рассуждений и желал поделиться ими с единственным родным человеком. Акамир был преисполнен готовностью пожертвовать собой ради спасения других, но не во имя увековечивания своего образа, но лишь во имя выживания своих людей.

Так и пребывали воины в своих мыслях, пока вдруг меж стволов не протиснулся свет. Такой теплый и приветливый. Одно лишь его созерцание грело чуть ли не лучше костра. Белослав ожидал свою группу у приоткрытых ворот, беспокойно расхаживая туда-сюда. Завидев измотанных мужей, он суетливо перехватил о Добромира носилки и потащил их, попутно выспрашивая Ингварра, не заметили ли они ничего подозрительного по пути. А как он крутился вокруг раненого Ратибора! И бинты сменит, и воды подаст, и скажет всем о том, что больной нуждается в спокойствии. Все селяне вышли на улицы и хором обратились к Акамиру. Посыпались расспросы, от которых у воина заболела голова. Оглядев всех, он вдруг побледнел пуще прежнего, не смел шевельнуться, а слова его застряли в глотке. Семья вцепилась в него, осыпая поцелуями Но Акамир уж вовсе оглох, а думы темные обезмолвили его. Добромир уже стоял на крыльце своей избы, крепко сжимая в объятиях жену и сына. Смотря на их счастье, Акамир окончательно потонул в размышлениях. Он не мог бы вынести мук, что рождались в его душе при потере своих воинов, бывших ему собратьями, кому-то отцами, и сыновьями, и любящими мужьями. Акамир довольно часто размышлял о погибших и усматривал в их погибели свою вину, которую мог искупить лишь телесными страданиями. Тем временем мать Ратибора припала к телу своего сына и, крепко сжав его руку, принялась что-то бормотать. Ингварр сидел на пне и глядел на Софию. В глазах его ютилось желание подойти к сестре и обнять её, но что-то его останавливало.

Чудовищный бас Акамира заткнул всех. Он рассказал о произошедшем в Блестовите и отдал приказ всем женщинам и детям отправляться к Зеркальной реке. «Белослав, Мокроус и Святослав сопроводят вас, а остальные останутся здесь отстаивать нашу землю», — в довершении сказал Акамир и приказал исполнить. Никто не посмел и слова поперек сказать, за исключением Конрада, который лишь сильнее прижался к отцу и спросил, указывая на его рану: «Папа, ты ведь не станешь волколаком? Ты же сильный, папа. Пообещай мне, что не станешь зверем!». Акамир оттолкнул ребенка, приказав ему оберегать маму и помочь всем селянам перебраться через реку. Сказал он это сухо, практически без любви, однако причина сему была проста: Акамир не хотел позволить эмоциям подчинить его железный дух. Добромир ещё долго оставался с семьей, пока Ингварр стоял в сторонке, расхаживая из стороны в сторону. Зрелые мужчины быстро оделись, попрощались со своими родными, и собрались рядом с Акамиром. Матери ещё долго удерживали своих сыновей, проливая горькие слезы, но в конечном итоге Акамир лично велел им ступать и не пробуждать лишних эмоций в юных воинах. Лучники заняли позиции на палисаде, где разожгли небольшие костры в ведрах, дабы использовать огненные стрелы. Акамир знал, что шерсть волколака вряд ли можно будет поджечь таким слабым пламенем, но надежда все ещё была. К тому же, эта мера немного успокоила воинов, не особо верующих в свою силу и силу своего клинка. Множество женщин изъявили желание остаться, но Акамир жестко воспрепятствовал этому. Едва живого Ратибора подхватили два сутулых старика и потащили к околице, однако раненый неожиданно пришел в сознание и попытался встать. «Я останусь...это моя земля...Акамир, друг мой...позволь» — повторял он, но Акамир оказался непреклонен.

— Неужто ты ослеп, Акамир? — произнес Ингварр. — Он желает умереть на своей земле, так почему же ты отчаянно желаешь смерти его в чуждых ему местах?

— Он не умрет! — сурово настаивал Акамир. — Наши селяне помогут ему пересечь реку, где он вновь встанет на ноги. Он выживет!

— Акамир, друг мой, — подойдя ближе, озабоченно продолжал Ингварр. — Взгляни на этого несчастного ещё разок и повтори сказанные тобой слова.

— Я все сказал, Ингварр. Его доставят в ближайшее селение за рекой, и он выживет.

В этот момент из лесного массива донесся зловещий вой волколака.

— Оставим разговоры, нам нужно готовиться, — поспешно промолвил Акамир и ушел, но Ингварр добавил:

— Позволить ему дожить до рассвета не значит спасти.

Тут-то Акамир развернулся и ударил Ингварра в лицо, после чего извинился и затерялся в толпе. Крепким же был кулак Акамира, будто стальной, но Ингварр по-прежнему стоял на ногах, чем не мог не вызвать восхищения у близстоящих воинов. Только шагнул Ингварр, как вдруг подкосились ноги его, но София вовремя подхватила брата и горячо обняла его.

— Да как же ты так решился поперек Акамирова слова ступить? — пробормотала София, вытирая кровь, хлынувшую из мужского носа.

— Его упертость губит нас. Я отчетливо это вижу, София.

— Я верю ему, и ты должен, — успокаивала София. — Он готов отдать жизнь за всех нас! Он желает всем нам света, отправляясь в пучину тьмы.

— Ратибор замедлит ваш ход, и волколаки настигнут вас. Я не позволю этому произойти!

— Вы справитесь, дорогие мои! Справитесь с ними. Одолеете их.

— Четверо воинов с трудом одолели одного волколака и умудрились понести потери, — дрожащим от негодования голосом произнес Ингварр. — И то, нам явно сопутствовала удача.

— Не говори так, — София закрыла руками лицо и припала к ногам брата. — Пожалуйста, я прошу тебя, не произноси при мне такие вещи. Ободри меня, всели надежду в вашу победу, но не смей говорить о смерти. Я не хочу терять ни тебя, ни Добромира.

— Я говорю, как оно есть, — монотонно изрек Ингварр. — Я говорю истину. И всем вам жить с этой истиной. Всем вам корить Акамира за его волю, и себя — за бездействие.

— Ты стал другим, Ингварр, — печально молвила София.

— Это вы стали слепы и глухи к своим мыслям, — огрызнулся Ингварр.

— Решения Акамира не раз спасали наше селение и его жителей, — повысила тон София. — И я доверяю ему, как доверяю Добромиру или же сыну своему, Янушу. Идея спасти Ратибора — благородна, и я хочу быть частью этого благородства, даже если это сулит мне смерть. Акамир научил всех нас быть сострадательными в отношении своих и безжалостными к тем, кто хочет забрать нашу землю. Жаль, что ты запамятовал об этом, Ингварр.

София вновь бросилась к Добромиру, обожгла его иссохшие губы горячим поцелуем. Вернувшись в избу, она собрала все пожитки и двинулась с остальными жителями на восток, к Зеркальной реке. Гам уходящей толпы, сопровождаемый хрустом снега, постепенно затихал. Акамир и Добромир стояли на палисаде, вглядываясь в затухающую с закатом лесную чащу. — Ингварр очень беспокоит меня, — сказал Акамир. — Ему бы женщину, которая заполнила бы пустоту его сердца. Или ребенка. Ему нужна семья, Добромир. — Он вряд ли подпустит к себе кого-либо, — сказал Добромир как можно тише, боясь, что Ингварр может услышать. — Он уже потерял семью и вторая ему не нужна. Он просто не сможет принять кого-то ещё, как принял своих родителей. — А сестра? — возмутился Акамир. — Сестра разве не семья? А его племянник, которого он так полюбил? Что он мнит о себе, Добромир?! — Такой вот он человек, — тихонько произнес Добромир, жестами упрашивая Акамира умерить свой голос. — И я не осуждаю его. Он вправе разрешить свои проблемы без чьей-либо помощи, если сам того хочет. — Мы обязаны помочь ему. — Тогда мы сделаем только хуже, — произнес Добромир, потом вдруг зажмурился, выдохнул и продолжил. — Ладно, я поговорю с ним после сражения. Если мы, конечно, выиграем его. — Конечно выиграем! — громко заявил Акамир, и все мужи селения вскинули свои щиты и мечи, издав воинственный клич. — Мы не позволим волколакам разрушить Вержавск! Не позволим грязному зверью дотронуться до наших семей! Мы одолеем его. — А если не одолеем? — спросил Ингварр. — Что тогда? Думаешь люди смогут добраться до реки прежде чем волколаки их перехватят? Навряд ли. Путь займет около трех дней. — Отец как-то говорил мне о питании волколаков, — отвечал Акамир. — Их нужда в пище очень мала, но, завидев жертву, они без раздумий набросятся на неё, не оставив и косточки. Этому нет объяснения, даже у мудрецов. Однако количество пищи влияет на их силы и бодрость. Чем больше пищи, тем скорее волколак ощутит слабость и уснет прямо посреди трапезы. Поэтому даже если мы все падем, наше мясо задержит зверя как минимум до утра. — Это ведь знание! — возникло в толпе. — Знание мудрецов! Они ведь запретные. Ты ведь говорил нам держаться от знаний подальше, если мы не хотим беды, Акамир! Как же так?! — Если бы не это знание, вы бы погрязли в сомнениях о верности моего решения, что не позволило бы вам сражаться в полную силу, — грозно ответил Акамир. — Будьте уверены, мы задержим волколаков! Так или иначе! И поверьте, наша смерть задержит их подольше, чем жизнь. И мужи призадумались. Акамир ощутил, как его слова поколебали их боевой дух. Акамир злобно зыркнул в сторону Ингварра, который как-то странно рассматривал его. Ингварр молча отвернулся и намеренно вглядывался вдаль, лишь бы вновь не встречаться глазами с Акамиром. — Это правильное решение, — сказал Добромир. — Ты пояснил свое решение вывести людей отсюда, а не последовать с ними. Это правильно. — И теперь они считают меня лжецом. Я всю свою жизнь твердил о вреде знаний, а теперь эти самые знания помогли нам. — И все же ты верил в пророчество, а все остальные не верили. И ты оказался прав. — Чего же толку с моей правды? Селения по-прежнему разрозненны, а этот палисад не защитит нас. Да никакой палисад не защитит. Если только крепости норманнов.

Ночь ныне была очень темной. Свет луны был крайне блеклым из-за тонкой облачной пелены. Звериный вой верно приближался к нам, насылая на менее опытных воинов трепет и ужас. «Мужайтесь, защитники», — пробасил взошедший на стену Добромир и вставил факел в углубление на стене. Акамир ободряюще похлопал его по плечу и одарил его благодарной улыбкой. Стоящий в стороне Ингварр наблюдал за ними не без завистливой искры в черных глазах.

Помимо волчьего воя где-то вдалеке слышалось неистовство ветра. Со стены открывался прекрасный вид на последовательно исчезающие силуэты деревьев в надвигающейся буре. Может, именно её приход погнал стаю волколаков в сторону нашего поселения. Неожиданный вой раздался совсем рядом, практически у самых стен. Лучники засуетились. Акамир и Добромир осторожно шагнули вперед, устремив очи к лесной чаще, где затих последний отзвук прошедшего воя. Зловещее дыхание зверя. Оно здесь, оно нависло над крепостью. Акамир велел всем быть наготове и поджечь наконечники стрел. Добромир внимательно вглядывался в мрачную глушь, зрительно обследуя каждую шелохнувшуюся ветвь. Ингварр затесался меж лучников. Его пальцы, удерживающие тетиву, страшно дрожали. Напряженное затишье.

Еловые ветки подозрительно зашевелились, как вдруг из поросших зарослей мгновенно вылетел волколак и, запрыгнув на палисад, впился острыми зубами в шею обескураженного лучника. Через частокол перемахнули ещё несколько зверей, сбив растерянных лучников вниз. Стремительная атака застала защитников врасплох. Но не всех. Акамир издал воинствующий клич. Увернувшись от лап зверя, он крепко толкнул его плечом и повалил на заточенный кол. Добромир рассек оголенный живот врага, уклонился от последующей атаки и, точно вонзив острие в горло, сбросил волколака вниз. Стрела Ингварра удачно попала в открытую пасть, пробив его шею изнутри. Немного оклемавшись, воины на стенах дали стае отпор, хотя часть из них уже проникла на улицы. Горящие стрелы беспорядочно метались вокруг крепости, словно крупные искры. И несмотря на вездесущий снег, в крепости появились очаги возгорания. «Угли! Угли!», — кричал Акамир, высыпая наполненный ими чан на головы пробивающих палисад зверей. Вылетевший из хвойных зарослей волколак набросился на Акамира, и они оба, в обнимку, полетели в одну хижину, насквозь пробив её крышу. Напор стаи усиливался, отчего многие стражники бежали в крепость. В их числе был и Ингварр. Приказы Добромира оставаться на своих местах они воспринимали не иначе, как вопли безумца, жаждущего геройской смерти. Кое-где стена уже полыхала, раскрашивая пламенными кистями всю остальную крепость. В конце концов, последним защитникам пришлось отступить. Добромир забежал в хижину с пробитой крышей, где Акамир боролся уже с третьим по счету волколаком. Два предыдущих врага лежали порознь: один - со сломанной шеей, другой - с вспоротым животом. Добромир кинулся на помощь, прежде чем с крыши на него набросился другой волколак. Добромир с трудом сдерживал его, уклоняясь от выпадов хорошо работающей зубастой челюсти. Ударив неуемного волколака ножом в челюсть, он вскинул бревно и с размаху оглушил по голове второго, зажавшего Акамира в углу. Глава крепости подобрал меч и разодрал его шею. Залитые как своей, так и животной кровью воины оглядели друг друга и, выбравшись наружу, переулками бежали к своим, обороняющимся где-то в центре крепости. На самом деле, столкновения людей с волколаками встречались почти на всей территории поселения, только вот многие из них быстро заканчивались в пользу последних. Акамир и Добромир пытались помочь всем и каждому, кого им доводилось повстречать на своем пути, однако не все помогали в ответ. «Я не могу...не могу...простите меня, но нет», — повторял юноша, забивший в углу избы. Акамир никого не уговаривал. «Трус — слабый воин и уж лучше его не будет в его армии, чем наоборот», — так он считал.

Стая полностью прорвалась в крепость, где и развернулся второй этап битвы. Волколаки заполонили улицы. Гонимые страхом юноши бежали вглубь крепости, где наглухо заперлись в случайных постройках, наивно пологая переждать нападение. Более старшие воины обвиняли их в трусости и предательском отношении к своему народу. Они вышвыривали юношей из укрытий и гнали в бой. Молодые воины сопротивлялись, что порождало дополнительные и совершенно глупые стычки, которые отвлекали воинов от общего врага. Старики, в свою очередь, стояли насмерть, отринув всякое чувство страха. Смело. Но смелость эта безрассудна. Немногие успевали вступить в схватку со зверем. Один размашистый удар массивной лапы разносил лицо трухлявого противника. Бывало и так, что невыносимое горе, вызванное картиной волколака, с упоением пожирающего погибшего родственника, наносило критический удар по сердцу.

Большая часть крепости уже погрязла в огне. Призывы о помощи, пробирающие вопли, треск костей, песнь бьющихся о мясо и когти клинков. О, какая великая скорбь овладела душой Акамира. С помощью своих подчиненных, он одолел очередного волколака, но армия его редела очень быстро. Он уже не слышал ни рычание волколаков, ни голоса своих воинов, ни звона мечей. Печаль оглушила его. Глядя на растерзанные тела падших, он уже не мог сдержать слез. Он упал на колени и склонил голову перед останками. В опечаленных глазах Акамира отразилось в ужасе перекошенное лицо мертвеца. Сколько ему удавалось ободрять кого-либо, но ободрить самого себя у него категорически не получалось. Дух его трещал и рассыпался. Подняв очи, как он думал, в последний раз, его взору предстали Добромир, Ингварр и ещё около дюжины воинов, имена которых уже не столь существенны. Они не сдавались. Да, поражение неизбежно, но они как можно дальше оттягивали его свершение. С помощью яростного крика они выдавливали из себя остатки сил и смелости, ненадолго продлевающие их жизни. Не волколаки вгрызались в человеческую плоть, но воины грызли плоть звериную. Этот последний рывок стал яркой вспышкой некой жажды жизни. К сожалению, появилась она так же быстро, как и погасла. Добромир пронзил живот одного зверя, но второй рассек его грудь, пробив Камырную кирасу, полоснув тело. От погибели его спас другой воин, смертельно ранивший зверя в шею. Ингварр затерялся где-то среди прочих воинов, уже не вступая в открытое столкновение со зверьем. Защитники пятились к Акамиру, создавая вокруг него плотный заслон. И Акамир вдруг очнулся. Он вскочил на ноги и, отбросив меч, с неистовым криком побежал на ближайшего волколака. Он запрыгнул на его спину, повалил наземь и вогнал нож в толстую шею. Следующего зверя Акамир задушил, а ещё одного волколака он погубил с особой жестокостью, разорвав пасть. Глядя на своего предводителя, Добромир разразился боевым кличем и окунулся в самое пекло, с ходу сразив двух волколаков ударами по морде. Третий зверь впился зубами в его левую руку и принялся разжёвывать, уверенно обращая её в месиво. Добромир повалил его на землю, а подоспевший Ингварр прошил горло острием меча. Выжившие разбежались по нетронутым огнем хижинам. Ингварр оттащил раненого Добромира в уцелевшую избу и закрыл дверь на засов. Снежная буря махом заволокла селение.

В соседней комнате сидели женщина и маленький мальчик над испустившим дух мужским телом. Ребенок набросил на себя кирасу отца и направил на Добромира свой нож, предупреждая его. «Ты ранен! Ты станешь волколаком! Отойди от моей мамы!» — сквозь слезы кричал мальчик. Ингварр пытался успокоить ребенка, но тот стоял на своем. Тогда Добромир просил оставить его в противоположном углу. Ингварр исполнил и затем решил взглянуть в окно, однако оно все было покрыто инеем. Да и битва явно поутихла. Прислушавшись, можно уловить лишь звуки ветра и прерывистые мольбы раненых. Вскоре все стихло.

— Почему вы не ушли с остальными? — спросил Ингварр. — Почему остались здесь?

— Я не могла его бросить! — покачивая голову мертвеца на своих коленях, произнесла женщина. — Не могла! Совершенно не могла!

— А теперь и муж погиб, и вы недолго протянете, — сурово вымолвил Ингварр. — Зря вы остались. Подвели своим поступком и мужа, и ребенка.

— Ингварр, — слабеющим голосом вытянул Добромир. — Помягче. Все, что ты говоришь...оно верно, но все же...будь мягче.

— Не говори, Добромир, — Ингварр торопливо перевязывал его раны. — Просто не двигайся, я залечу твою руку.

— Залечишь, друг мой? — с некой усмешкой вопросил Добромир, показывая перекрученную в пасти волколака конечность. — Её уже не залечить.

Стянув с Акамира меха и кирасу, Ингварр узрел три огромных пореза на груди, из которых сочилась кровь. Мальчик закричал, чем мог привлечь внимание волколаков, но мать вовремя прижала его к груди и погладила по голове.

— Брось ты это дело, — махнул рукой Добромир и указал на женщину с ребенком. — Возьми их и попробуй догнать остальных.

— Это не дело, Добромир! — воскликнул Ингварр. — Я...

— Снежная буря скроет вас, — оборвал Добромир. — Ступай.

Звериные когти скользнули по двери. Снаружи раздался гулкий вой, продравшийся сквозь пургу.

— Иди же, — поторапливал Добромир. Силы покидали его, и он не хотел принять смерть прежде чем выполнит свой долг перед жителями сего селения. Волколаки продолжали царапать дверь, но после стали яростно бить по ней. Женщина приняла предложение Добромира и, окончательно простившись с телом мужа, подошла ближе к Ингварру.

— Волколаки чувствительны, и обоняние точно улавливает человеческий страх, — говорил Добромир. — Вы должны подавить свой страх и бежать в лес. Бежать на восток.

— Мы исполним волю твою, благородный Добромир, — пролепетала женщина и бросилась к ногам его. — Да сохранят боги дух ваш. Да примите вы погибель со смелостью.

— Но что я скажу Софии? Что я скажу Янушу? Селяне не поймут моего поступка и объявят изгнанником.

— Скажи, как есть, — прикрыв очи, заявил Добромир. — Скажи, как было на самом деле.

Женщина поторапливала Ингварра, ибо дверь практически слетела с петель, но Ингварр одергивал её, томясь в нерешительности. Любое промедление могло стоить жизни всех находящихся в избе, но Ингварра это практически не заботило. Он даже не обращал внимания на волколаков, но намерение сбежать таяло в душе его.

— Смертельная болезнь отца и исчезновение матери показали мне ничтожность человеческого существования, что не давало мне покоя последнее время, — признался Ингварр. — Я долго размышлял над этим, пока не достиг безразличия как к своей жизни, так и к жизни людей в целом. Да и наше существование не есть жизнь, друг мой. Мы не живем, мы выживаем, а ради чего? Закат нашей эпохи неумолимо приближается, а мы беспомощны.

— Ты сильно привязался к мертвым, совсем забыв о живых, — слабо отозвался Добромир. — У тебя есть семья, Ингварр, и, вероятно, появится ещё одна. Ради своих родных и стоит выживать, Ингварр. Оставь мысли темные. Не позволяй им властвовать над душой твоей.

— Я поведаю всем о твоем подвиге! — воинственно вскричал Ингварр. — Даю тебе слово, мой друг! Клянусь!

Женщина склонилась над Добромиром, тем самым благодаря его за жертву, а Ингварр стоял на месте, все никак не способный оставить свои размышления. Добромир вдруг открыл глаза, словно вышел из дремы, и, как ни в чем не бывало, поднялся на ноги. Ингварр остолбенел от увиденного. Волколаки ворвались в избу. Разразившись боевым кличем, Добромир побежал навстречу погибели и ввязался в последнее свое сражение с жестоким врагом. Женщина схватила Ингварра и своего сына за руки и увела в погреб. Оттуда они вышли наружу и бросились наутек. Мучительные вопли Добромира затихли в тени звуков неистовой снежной бури.

Мальчишка по пояс тонул в сугробах, отчего Ингварру пришлось посадить его себе на спину. Женщина изо всех сил продиралась вперед, стараясь не отставать от воина. Ветер бил в лицо, не позволяя разомкнуть глаз. Борода Ингварра окоченела, одежда покрылась толстым слоем снега. Он понимал, что до реки им вряд ли удастся добраться, но остановка сулила им жуткую смерть. Ребенок ревел практически не переставая, прикрывая лицо руками. Обернувшись на мгновенье, Ингварр не обнаружил женщины. Видно, её окончательно замело снегом, подумал он и продолжил свой путь, пока обрывистый женский крик не заставил его пойти в обратном направлении. И все же он боялся погибнуть в снегах, а в придачу к этому боялся не сдержать слово, данное Добромиру. Сугробы по пояс заволокли Ингварра. Его уверенность обнаружить женщину испарялась, равно как и уверенность пережить пургу. Ребенок вдруг замолчал. Свист нескончаемого ветра заполнил уши. Внезапно Ингварр обнаружил совсем белую ручку, окутанную снежными равнинами. Вытащив едва живую женщину, Ингварр вырыл яму у ближайшего дерева и уселся там. Он расстегнул свои одежды, расстегнул её одежды и одежды ребенка, после чего прижал их к себе, укутав всех с головой. Сердца их едва бились. Ингварр упорно растирал их ледяные тела, пока они не пришли в себя. Буря ещё долго не смолкала. Ингварр наотрез отказывался принять смерть таким образом, но осознание неизбежности такой кончины уверенно росло в нем. «Мне следовало погибнуть в бою за свою землю, - думал Ингварр, следовало погибнуть в борьбе».

Глава 2

Отправившаяся к реке группа была быстро настигнута снежной бурей. Белослав скомандовал каждой семье вырыть неглубокие ямы и установить навесы. Так и было сделано. Уютно разместившись под тканевым навесом, София обняла своего сына Януша и рассказывала ему сказки, да былины. Одну рассказала, вторую, а ребенок все не мог уснуть из-за холода и чудовищной вьюги, порой срывающей установленные навесы. Двум-трем семьям приходилось ютиться под одним укрытием. Двое смелых, но ведомых безрассудством юношей отказались от стоянки и двинулись дальше, надеясь в условиях бури начать строительство плота и, к приходу остальных, уже закончить его. Заслышав такие намерения, их матери и сестры рыдали истошно и горько. Но юноши были непреклонны. Тяга к подвигам погубила их, и тела их поглотила метель.

Пурга стихла лишь к утру. Многие погибли от невыносимых морозов, некоторые от горя, рожденного переживаниями о судьбе мужей, оставшихся в Вержавске. Ратибор испустил дух на коленях насмерть замерзшей матери. Бесславная смерть. Мучительная. Увидев тело Ратибора, семилетний Януш открыто осудил решение Акамира оставить ему жизнь, ведь лучше было бы избавить его от мучений. София не поддержала сына своего, но в глубине души могла отчасти с ним согласиться.

Никто не оплакивал погибших. Их погребли под снегом в тех самых ямах, поделили их вещи и как ни в чем не бывало двинули к реке. Даже сильные здоровьем дети не могли выдержать этого хода и падали замертво. Одни матери оставались с ними, не желая жить, а другие оставляли их, не проявляя ни малейших эмоций. Апатия застыла на их лицах. Только через три дня немногие выжившие добрались до берега, и то благодаря ориентиру в виде звуков речного течения.

Зеркальную реку ещё называли «Вечной», ибо она не замерзала ни при каких морозах. Речка была широкой. Не переплыть её, ни дерево перекинуть Мост через реку был построен ещё в эпоху Рассвета, но в эпоху Солнцестояния он был смыт половодьем.

Юноши и женщины взялись за сооружение плота, пока совсем уж молодые девушки занимались прочими хозяйскими делами: разбивали лагерь, разжигали костры, готовили кушанье. За работой и мороз стал меньшей проблемой, нежели был. И вот селянам удалось построить худой, но вполне рабочий плот, — как вдруг на той стороне реки объявились мужи селения Воино, отличающихся заплетенными в косы волосам и соболиным шапкам. Завидев людей, они вдруг взялись за луки и приказали всем отойти от плота. София тут же выступила вперед, прокричав, что на их селение Вержавск напали волколаки, а их глава Акамир приказал женщинам и детям бежать к реке. Мужи Воино пошептались, после чего один из них позволил селянам перебраться на их сторону. Первая пятерка людей преодолела реку. Воины осмотрели их тела на наличие ран, оставленных волколаками. Так все и перебрались через Зеркальную реку.

В окраинах Воино о волколаках ходили лишь слухи, и немногие воочию видели этого зверя. Добравшись до селения, выживших окутали лаской и добротой. Их расселили по избам, отогрели, напоили, накормили, позволили умыться в бане и дали новую одежду. Хорошие люди, думала София, будь Акамир главой этого селения, он принял бы чужеземцев иначе. Она уважала его, любила, как собственного брата, но его отношение к чужеземцам граничило с резкой жестокостью к ним. Если заблудшая в Вержавск душа не являлась жителем Блестовита или другого селения, с которым Акамир заимел дружеские отношения, то она отправлялась искать укрытие в другом месте. И не столь важно, юноша ли это, или женщина с ребенком на руках.

Ближе к вечеру Януш улегся спать, но вместо сказки спросил у матери о своем отце. София погрузилась в мысли о Добромире, об их первой встрече, первом поцелуе и женитьбе. Не выдержала она наплыва эмоций и заплакала. Сколько бы Януш не пытался утешить её, да так ничего не вышло. Софья размышляла о благих намерениях своего мужа, но она не допускала мысли о его погибели. Не мог он принять смерть, думала она. «Если папа ушел в Те края ради нас, то мы не должны жалеть о его смерти. Он всегда так говорил», — произнес Януш, явно посчитав слезы матери оскорбительными. Эти слова затронули изнывающее от горя сердце Софии. Она выбежала в соседнюю комнату и принялась собирать вещи для похода к Вержавску. Она не верила в смерть Добромира. Не хотела верить. Фантазия начала вырисовывать красочные образы, где София встречает защитников по пути к селению. Добромир и София с облегчением проваливаются в объятия друг друга, сквозь слезы обещая друг другу никогда больше не расставаться. Ингварр извиняется перед Софией за свое поведение и обещает вернуться в семью. Эта фантазия согрела душу и остудила эмоции. София спокойно собрала сумку, повесила на пояс кинжал и вышла наружу, однако уже на пороге опять вдруг пустилась в тяжкие думы. Ведь некому оставить ей сына, некому довериться. Даже Аделе, жене Акамира, она не может отдать Януша на попечительство, поскольку хозяйка из неё дрянная. Акамир взял её в жены лишь потому, что она была искусна в бою. Да и не сможет София выдержать разлуки с Янушем, а потому нет ей пути назад. Уж ради Януша, но должна она обосноваться здесь и отпустить прошлое, ведь за ним лишь смерть и ничего больше. Вернулась София обратно, напилась чаю и улеглась в кровать. Чуть ли не до самого утра мучили её кошмары о приходе волколаков и в это селения, но ей все же удалось уснуть, а утром и следа от этих снов не осталось.

Захотела София ободриться немного и ушла в приспешню, где пожелала приготовить еды на все селение, да смогла накрыть стол лишь для себя и Януша. Не хватило ей ни мяса, ни трав, хотя в Вержавске всего было в достатке, и порой она готовила целый стол чуть ли не на всех мужей селения. Любила она устраивать пиршества, хороша она была в этом деле, за что её и любили. Выходить наружу она уже не пожелала. Не из неохоты изучить новое место, но из страха вновь погрузиться в воспоминания, встретившись со своими односельчанами. Они то и дело ходили вокруг, да около, делились воспоминаниями о былых днях, утешали друг друга, поддерживали. Всякое улавливаемое Софией слово из их разговоров ранило её искалеченную душу. Януш ни раз пытался поговорить с ней, но София все отнекивалась, прикрывалась важными делами. Она настойчиво советовала ребенку чаще гулять, дабы не «иметь застоя в мыслях», но сама не покидала избы. Гостей она не принимала, что не могло не вызвать беспокойства не только у односельчан, но и местных жителей. Януш поддержал их и провел Аделу внутрь без ведома Софии. Разговор сразу же зашел в тупик, ибо София объявила, что говорить о своих думах не будет, но время и одиночество поправит её состояние. Но Адела была настойчива, и настойчивость её вылилась в ожесточенный спор, в котором София взялась обвинять собеседницу в «предательстве мужа своего», потому что та уж слишком быстро забыла о нем и, вероятно, преждевременно похоронила его. Адела же не привыкла выслушивать оскорбление и приставила нож к горлу Софии, сказав, что исполняет волю покойного Акамира, а погибель всех защитников была неизбежна, о чем Акамир сказал ей ещё в селении. «Если бы кто-либо из защитников выжил, то они бы наверняка добрались до Воино, однако ты крайне уперта, дабы признать это», — закончила Адела и ушла прочь.

Шло время, а София совсем отошла от настоящего. Не любы ей были жители Воино, не любы и односельчане, которые всеми силами пытались подружиться с местными. Этот мир тревожил Софию, и ведь были тому причины. Беспокойство обуяло её по причине неготовности селения отражать скорое нашествие волколаков. Да и жизнь селения была отличной от жизни Вержавска, где все жители были одним целым и действовали сообща. Жители Воино неравнодушны к заблудшим в их селение душам, но люди здесь ничем не обязаны друг другу. Здесь нет единения, что является главным ключом к выживанию. А все потому, что и опасностей здесь никогда не было, как и недостатка пищи — охота всегда процветала. Люди здесь просто жили. А София привыкла выживать.

Уж немало дней миновало с момента прибытия в Воино, но защитники Вержавска так и не выбрались из селения. Все меньше и меньше женщин верили в то, что хоть кто-то из мужей их смог выжить. Вскоре София осталась единственной. Вечерами она отправлялась к реке, где могла сидеть чуть ли не до самого утра, ожидая увидеть своего мужа. И вот чудо! Выходит он. Живой, но до предела уставший. Совсем уж ноги не хотели нести его. Вскричала София и на радостях бросилась в студеную реку. Добромир пошел её навстречу, твердо ступая на каменистое дно.

— Да ты мой хороший! — воскликнула рыдающая София, обнимая мужа своего. — Мой родной, мой любимый! Я так переживала за тебя, так волновалась. Ты не оставил нас, не оставил! Живой пришел, за нами пришел!

— Как там Януш поживает?

— Хорошо поживает! — захлебываясь слезами, продолжает София. — Ждет своего отца!

— Не обижают ли тебя в Воино?

— Нет, там хорошие люди! Они живут в мире, но не понимают, что мир их скоро потревожат волколаки, — тараторила София, как не в себе. — Ты должен пойти и вразумить их. Пожалуйста, Добромир! Мы должны это сделать.

И прижалась София ещё сильнее к мужу своему и потащила за собой, — но вдруг отошла от сна. Подошедший к берегу Белослав разбудил ее неосторожным шагом и присел рядом, устремив взгляд в лесную чащу. София быстро и незаметно вытерла влажные глаза. Это был сон, печально подумала она.

— Спокойно здесь, — начал он. — Хорошо. Селение мирное, люди добрые.

— Оставь меня, пожалуйста, — произнесла София.

— Я не позволю тебе вернуться в Вержавск, — произнес Белослав необычайно серьезно. — Я и сам полон сожалений о всех защитниках. Об Акамире. О Ратиборе. О Доброславе. О всех их. Они погибли, защищая нашу землю. Мы должны чтить их память, а не сожалеть об их смерти.

— Мне беспокойно, Белослав, — произнесла София, переведя взгляд на монотонное течение реки. — Я не могу найти себе места в селении. Жители его крайне спокойны, они даже не пытаются подготовиться к предстоящим опасностям.

— Волколаки не пересекут реку. Они боятся воды, это всем известно.

— Они пересекут, Белослав! — вспыхнула София. — Обязательно пересекут! А без таких воинов, как Акамир и Добромир мы не устоим перед этим зверьем, понимаешь?

— И что же ты предлагаешь? Подготовить людей? Я не лидер. Не такой сильный, как Акамир. Я не смогу повести за собой армию.

— Нет мне житья без Добромира, Белослав. Думаю, даже ребенок не держит меня от возвращения в родные края.

— Не вздумай оставить его, — неуверенно возразил Белослав. — Он и так потерял отца...

— Он не потерял отца! — вскричала София, что Белослав аж вздрогнул.

— Хорошо, не потерял, — ответил он тихо. — Предлагаю тебе пари.

— Что за пари?

— Целую неделю ты будешь обживаться в Воино, и если твоя душа не успокоится, то мы с тобой отправимся обратно в Вержавск, — Белослав протянул ей руку. София сомневалась, но в конце концов пошла на сделку. Белослав не скрывал своей радости. Он приобнял все ещё задумчивую женщину и попытался уверить её в правильности принятого выбора. Немного погодя, они вернулись в селение, где Белослав вдруг решил пригласить Софию и Януша на ужин в свою избу. Женщину это весьма удивило — она ни разу не замечала Белослава за приготовлением пищи, однако приняла его приглашение. И не прогадала, ведь ужин удался, а Януш аж два раза просил добавки. За столом Белослав признался, что в приспешне он чувствует себя увереннее, нежели в битве. А маленький Януш вовсе изъявил желание научиться готовить, причем у Белослава, чем несказанно удивил свою матушку.

Шли дни, и плотное общение Софии и Белослава стало обсуждаемым событием среди местных. Селяне были уж очень вольны в разговорах, ведь это было своего рода развлечение. София порицала их практически открыто, называя бездельниками и жадными до слухов пронырами. Её расстраивало поведение селян Вержавска, которые очень скоро стали «своими» в Воино. «Они совсем позабыли о трудностях, — жаловалась она Белославу. — Позабыли о тех, кто отдал за них свои жизни». Белослав выслушивал её спокойно, причем всякий раз поддерживая её позицию. Софии казалось это странным, но она не пыталась спорить. Высказавшись обо всем, ей действительно стало легче. Она отблагодарила Белослава за разговор и нежно приобняла.

Неделя близилась к концу, и София вдруг решилась отпустить прошлое и жить настоящим. Она перестала ходить к реке, и бросила все свои силы на воспитание Януша. Белослав поддержал её позицию и вызвался помочь с ребенком, со временем заменив ему отца. Слухи о женитьбе Софии и Белослава распространялись достаточно быстро, и София знала о них, но никак не пыталась их опровергнуть. «Мне нет никакого дело до этого трепа, — сказала она однажды Аделе. — Если у селян нет других забот, то пусть тешатся этим». Все слухи были развеяны поступком Белослава, о котором сейчас и пойдет речь.

Одним теплым вечером юноша предложил Софии прогуляться по лесу. Они встретились на околице, и Белослав повел девушку в самую глухомань. Попутно юный воин полностью открылся Софии: рассказал о своем детстве, о матери и её безмерной опеке, об отце и его суровом нраве, о своей огромной любви к младшей сестре, которая умерла от неизвестной болезни. София в свою очередь начала говорить о своей любви к Янушу, о будущем в селении и собственном отношении к его жителям. Она старательно избегала темы прошлого, хотя так и хотела разразиться рассказом о Добромире и её любви к нему. Не желала она омрачать такую теплую беседу плохими воспоминаниями. Добравшись до поля, Белослав предложил своей спутнице полюбоваться звездным небом. Узреть чистое небо в западных землях — редкость. О, как прекрасно было темное полотно, испещренное ярчайшими точками. Этот вид заворожил Софию, заставив впасть в забвение. Белослав вдруг повернул девушку к себе и коснулся своими губами её губ.

На мгновенье София вдруг представила Добромира. Воспоминания вонзили острое жало в её сердце, обдав женское тело приятным холодком, но вскоре девушка отпрянула в сторону, ощутив всю неприятную горесть пробудившихся мыслей. На глазах её показались слезы. «Ты все испортил!» — крикнула она и убежала обратно в селение. Прибывший Белослав застал её за сбором походной сумки.

— Не могу я так больше! — воскликнула она, даже не боясь разбудить Януша. — Не могу! Я не поверю в смерть всех защитников, пока не увижу их тела.

— Даже если и так, — начал Белослав. — Волколаки наверняка оставили от них лишь обглоданные кости.

— Не верю, — воспротивилась София. — Я отправляюсь в Вержавск, и ты не остановишь меня. Если запрешь в избе, я буду колотить дверь. Если свяжешь, я буду кричать. Если заткнешь рот тряпкой, я буду колотить стены связанными руками. Ты не удержишь меня!

— Не удержу, твоя правда, — вздохнул Белослав. — Если уж твой собственный сын не может тебя удержать.

— Ни слова о нем, — успокоившись, молвила София. — Он дорог мне, но и жить в вечных терзаниях я не желаю. Мой мальчик не пропадет, он уже совсем взрослый. А я вернусь. Обязательно вернусь к нему.

— Я отправлюсь с тобой, — твердо сказал Белослав. — Одна ты пропадешь в этом лесу. После снежной бури там и ходить нечего.

— А ты будто бы знаешь дорогу? — надменно вопросила София.

— Для начала мы отыщем Лешего, а уж потом двинемся к Вержавску.

— Лешие вымерли ещё в эпохе Рассвета, если ты не знал. Они обитали лишь в северных землях и волколаки истребили их всех.

— К юго-западу отсюда расположена хижина Лешего, — заявил Белослав со знанием дела. — Я подслушал разговор старейшин. Они хотели отправиться к Лешему и узнать у него о нашествии волколаков, которым ты пугала все селение.

— Тогда собирайся, — жестко сказала София. — Буду ждать тебя на околице. И поторопись.

Белослав быстро собрал свои вещи, не разбудив своей матери, и встретился с Софией в условленном месте. Натянув капюшоны, они двинулись на юг, где, по заверениям Белослава, река мельчала и её можно было запросто пересечь. Белослав говорил, что за все время проживания в Воино он крепко сдружился с местными селянами. Он помогал им в хозяйстве, ходил на охоту, рассказывал о жизни «за рекой». По его словам, старейшины хотели пригласить его на совет в ближайшем времени, а пока ему удавалось тайком подслушивать их собрания. Софию не интересовали успехи Белослава, и весь его треп она пропускала мимо ушей.

Где-то к полудню они достигли мелководья и далее, перейдя реку, держались строго западного направления. По пояс утопая в снегах, София уверенно шла вперед, а Белослав неохотно следовал за ней, украдкой поглядывая на деревья. Переживал он, как бы не выскочил из темной чащи волколак. София же не обращала внимания ни на треск ветвей, ни на завывание ветра, очень похожее на звериный вой. Очередной хруст ветвей все-таки вынудил Белослава достать лук, и он выстрелил в дерево позади себя. И, как оказалось, не зря. Карликовое существо, одетое в темные обноски, свалилось в сугроб с мгновенным выкриком. Белослав тихонько подобрался к яме, но никого не застал. Карлик вдруг вынырнул рядом с Софией и поломанным голосом молил не убивать его. Девушка приказала Белославу опустить лук, но Белослав все ещё настороженно относился к незнакомцу. Уродливый он был, совсем омерзительный. Ростом с ребенка. Лицо его было каким-то сморщенным и потрескавшимся, и совсем посиневшим от холода. Глаза его мерцали синим оттенком. Само выражение лица его было тоскливым, а порой испуганным. Карлик назвался именем Варди и сказал, что может отвести их к Лешему. Белослав вдруг спросил, является ли он сыном этого самого Лешего, но Варди предпочел не отвечать на этот вопрос и сказал держаться за ним, после чего запрыгнул на дерево и резво поскакал дальше. София и Белослав поспевали за ним, огибая одно дерево за другим, поворачивая тут и там, забредая в местность, где снежные волны были по плечи и покидая её там, где сугробы достигают лишь колен. Весь оставшийся день они брели по лесу и глубокой ночью решили сделать привал и перекусить. Варди робко молвил, что готов идти целых три дня и не устать, а слово «отдых» ему не ведомо.

Белослав открыто не доверял этому существу и настойчиво выспрашивал его о происхождении. Карлик отвечал лишь, что без труда проведет их к Лешему, но затем они распрощаются, ибо бесполезны они ему в любых делах. Белослав видит в этом бескорыстии ловушку, а София склонна принять помощь Варди, ведь иной путь поведет её разве что к смерти в снегах. Отоспавшись, они продолжили путь. Через некоторое время Варди сказал, что они пришли и, резво спустившись с дерева, пропал в сугробах. Белослав напомнил Софии об осторожности, но та лишь быстрее пошла вперед, чуть ли не руками разгребая снег перед собой.

София и Белослав вышли к старенькой избе, на крыльце которой стоял сгорбленный старик, облаченный в рваные, потертые одежды. Лицо его будто сползало вниз. Густая борода топорщилась в разные стороны, пышные усы смешно завивались. В тени косматых бровей светились маленькие глазенки, а из-под шапки выглядывали вьющиеся локоны. Старик спросил гостей о цели визита, но затем укорил самого себя за отсутствие манер и приветствовал их поклоном, предложив пройти внутрь. София приветствовала старика и приняла приглашение, как вдруг Белослав нагло одернул её, вновь предупредив об опасности, что таится в её беспечности. София даже и слушать его не стала и вошла внутрь. Белослав сказал, что побудет снаружи. Вдалеке раздался звериный вой, и Белослав, гонимый страхом, забежал внутрь.

— Так чего же вы ищите здесь, милая София? — спросил старик. — Уж не почуяли же вы в себе героя сказаний?

— Не думаю, старец, — улыбнулась София. — Да и какой из меня герой.

— А ведь жаль, — скорбно заявил старец, — ибо я, Леший, охраняющий лес, мог бы подготовить вас к великому походу в северные земли.

— Я немного знаю о Леших, — произнесла София. — Слышала лишь, что вы можете предсказывать будущее и взращивать доброе и злое начало в сердцах людей. Немного сказаний о вас дожило до нынешнего времени.

— Согласен с вами, милая София, — промолвил старик. — Моих сородичей давно уж истребили злобные волколаки. Очень давно. Даже и вспомнить невозможно. А сейчас они принялись за вас, за людей.

— Да, их нашествие застало всех нас врасплох.

— А ведь ничего не поделать. Волколаки подчинили себе северные земли. Нет уж людей там, да и до сего момента было их совсем немного. Западные земли тоже переходят волколакам. Два или...да, три поселения человеческих

ещё держится, но продлится это недолго. Восточные земли обязательно придут в упадок, это неизбежно. Совсем неизбежно. Хотя за счет хороших укреплений селения и крепости могут держать долгие осады. У них ещё есть время...да, ещё есть время подготовиться к битвам. Но времени мало. Ох, как мало.

Старик говорил толково, мудро. Порой задумывался, будто пытался зацепить возникшую мысль, и затем продолжал сыпать словами о будущем так, словно читал уже известный ему текст. Белослав совсем не верил старику, считая все сказанное — вымыслом, наглым обманом, создающим Лешему образ провидца. Волколаки есть угроза, но не такая, что способна истребить всех людей на земле, рассуждал Белослав, совсем уже не слушая Лешего. Не знаю, может ли он взрастить в душе моей тьму, однако может посеять недоверие, продолжал думать Белослав.

— От твоего спутника так и веет недоверием ко мне, — заметил Леший. — Да, он не доверяет мне. Не хочет доверять. Думает, обмануть я вас хочу.

— Уж я так не думаю, — сказала София.

— Отчего же нет? Не люблю я, когда люди доверяет мне лишь по излишней наивности.

— Потому что помощи мне ждать неоткуда, а вы — единственный, кто может направить меня. В противном случае, я готова и смерть принять.

— Довольно серьезные намерения, — сгустив брови, продолжил Леший и опустил голову. — Значит...значит селение...селение Вержавск, не так ли? Оно пало. Как и Блестовит. И Голотическ. Ох, да ведь много селений на западе уж пало. Всех и не перечислить. А ведь с севера смерть идет. С севера...и...и снежные бури идут оттуда. Метель гонит волколаков...да, она гонит их нещадно. И голод их гонит...гонит в эти земли.

— Вержавск! — перебила София, не желая слушать кажущийся бесконечным словесный поток. — Расскажите мне о нем. Что с его защитниками сейчас? И что сейчас с самим селением?

— Мой пасынок Варди бывал в той местности пару дней назад, — промолвил старик, подняв пустые глаза на девушку. — Ветра уж давно замели селение, только дымоходы виднеются. В тех краях сугробы уж давно поднялись. Они гораздо выше здешних. Гораздо. Вы ведь на севере еще не были, там и вовсе сугробы доходят чуть ли не до макушек деревьев. А в Вержавске вам и делать нечего. Совсем-совсем нечего. Там уж и живых нет.

— Вот видишь! — влез Белослав. — А ведь все говорили тебе! Нет там уже никого. Никто не выжил в этой борьбе!

— А вы вот зря выжили, — сказал Леший, повернув голову к испугавшемуся Белославу. — Зря вы дожили. Очень зря. Погубит вас мороз, ух погубит! Вам и вовсе стоило родиться в Солнечных землях. Не здесь, далеко не здесь.

— Да чего же ты тут языком мелишь, старик, — огрызнулся Белослав. — Говоришь и говоришь тут! Мы узнали у тебя все, что требовалось, а теперь нам, София, следует отправляться обратно в Воино.

— Нет, — кратко молвила София. — Ты возвращайся в Воино, а я отправлюсь в Вержавск, — после она обратилась к старику. — Мудрый Леший, укажите дорогу к моему селению.

— К северу отсюда. Держитесь строго севера, а там уж вы и сами найдете.

— Благодарю вас.

А Белослав остался очень недоволен решением Софии. Ведь если довериться словам Лешего, то может быть он действительно падет в снегах, если в одиночку отправится к Воино. А может он падет, если отправится с Софией к Вержавску? Как не отгонял Белослав от себя плохие мысли, но они уж плотно уцепились за него. Не стоит верить ему, напряженно думал Белослав, этот Леший явно лжет, путает.

— А что ещё вы можете поведать мне? — спросила София.

— Твоя смерть мне видится, — моментально ответил Леший. — Но смутная она. В снегах тебя настигнет, но как-то...странно. Очень странно. Придет она даже не от снега...нет, не от него, а от...от мороза...от ледяного холода. Железо ли...нет...а может и оно. Но отчетливо вижу я смерть, но она придет, если ты не найдешь в себе сил.

— Каких сил?

— Сил смириться. Это я вижу четко. Так же четко, как сейчас вижу вас, — старик принялся обходить всю избу, зажигая свечи.

— Смириться со смертью своего мужа?! — не выдержала София. — Если этот путь приведет меня к смерти, то так тому и быть.

— Тогда в добрый путь, — произнес старик, указав в сторону двери. — Вы властны над своей судьбой, но советую властвовать с помощью разума, а не эмоций.

— Благодарю вас.

— Советую вам добраться до Вержавска до полуночи, иначе вас накроет надвигающаяся на западные земли снежная буря.

София ещё раз поблагодарила старика и незамедлительно отправилась на север, даже не обратив внимания на Белослава, что не могло не задеть его. Он оставался у избы, в надежде, что она все-таки остановится и хотя бы поинтересуется его мнением по поводу отправления в Вержавск. Однако этого не произошло. София уж скрылась за деревьями. Старик вышел на крыльцо и велел Белославу скорее принять решение. Юноша побагровел и бросил на Лешего гневный взгляд. Взявшись за лук, он направил стрелу на невозмутимого старика и пригрозил «размозжить череп», если он продолжит его поторапливать. Леший глубоко вздохнул, уселся в кресло и закурил трубку, пока Белослав удерживал его на прицеле. Внезапно появившийся на соседнем дереве Варди метнул камень в сконцентрированного юношу, повредив ему руку. Пальцы сорвались с тетивы. Варди ахнул. Белослав затаил дыхание. Стрела скользнула по воздуху и вошла в стену, недалеко от головы Лешего. Последний и виду не подал. Варди скрылся в сугробах. Белослав вдруг опустил лук и виновато молвил:

— Простите.

— Твой страх губит тебя, как человека, — с грустью произнес старик, все никак не могущий раскурить трубку. — Считай потому я и озвучил твою смерть.

— Но страха стало лишь больше. Я не знаю, при каком решении смерть настигнет меня. Направь меня, мудрейший старик.

— Я уж направил, юный Белослав, — молвил Леший. — Тебе лишь остается следовать зову своей души и ощущениям сердца.

Белослав распрощался с Лешим, поблагодарив его за совет, и ушел следом за Софией.

— Прости меня, дурака, — набравшись смелости, выдавил из себя Белослав. — Я вел себя крайне глупо. Да и чего греха таить, ты явно презираешь меня за явную трусость.

— Однако ты все же отправился со мной в это путешествие, — улыбнулась София, тем самым пытаясь показать Белославу, что ему не за что извиняться. Да и не любила она извинений. Они пробуждали в ней чувство некоего стыда за то, что кому-то приходится перед ней извиняться за какой-то незначительный поступок или же за какое-либо качество, проявленное неосторожно.

— Не извиняйся, — добавила она.

— Я хочу быть с тобой откровенным, — виновато продолжал Белослав. — Но мои откровенности вполне могут разозлить тебя.

— Говори же.

— Я ведь влюбился в тебя давно. Ещё по прибытию в Воино я все рассуждал о возможностях стать твоим мужем. Возможности были невелики, ведь ты долгое время убивалась по Добромиру, и я все не решался подойти к тебе. Мне была непонятна такая привязанность к мужу, ведь разумнее было бы оставить прошлое, но ты упорно держалась за него, будто там по-прежнему теплилась надежда.

— Она и сейчас теплится, Белослав, — сурово произнесла София. — Пускай ты и не доверяешь Лешему, но я поверила каждому его слову. Ты как никто другой знаешь, как дорог мне Добромир. Как я люблю его. И принять его смерть я смогу, лишь увидев тело.

— А если мы его не найдем? Если волколаки полностью съели его?

— Значит моя душа никогда не успокоится.

Белослав ещё раз извинился, добавив затем, что слова эти снимают груз совести с сердца. София приняла это и поторопила Белослава. Им следовало добраться до Вержавска до начала очередной снежной бури. Ближе к вечеру Белослав предположил, что добраться вовремя они не смогут, поэтому предложил устроить привал и приготовить ужин. София согласилась и принялась разжигать костер. Белослав отправился на охоту, сразу предупредив свою спутницу о том, что вернуться он может очень нескоро.

Смеркалось. Мертвую тишину развеяла приближающаяся с севера яростно бушующая метель. Тут же раздался звериный вой, и София быстро укрылась в снегах. Белослав по-прежнему не возвратился, а София страшно изголодалась. Может пророчество Лешего сбылось, и Белослав правда сгинул в снегах? София до последнего отказывалась в это верить. Не в силах ей перенести гибель ещё одного близкого человека. Но ей придется двинуться дальше, как только затихнет буря, иначе она и впрямь рискует погибнуть от голода. Звериный вой отчетливо пронизывал метель. София затаилась под снежным одеялом, ожидая прибытия стаи. Сгорбленные массивные силуэты резво проскочили мимо, чуть было не задев замершую девушку. Буря не смолкала до самого утра. Когда начало светать, продрогшая от холода София аккуратно вылезла из сугроба и разожгла костер. А Белослава все не было. Да и ждать его уже не стоило — София далеко не была уверена в том, что он пережил метель, а ей надо бы двигаться дальше. Пока оголодавшая девушка грела на невеликом костре железную кружку с травяным чаем, наскоро прихваченным из дома, за ней наблюдал непонятно откуда взявшийся черный кот.

Темный шерстяной комочек томно расхаживал по ветвям, устремив любопытные зеленые глазки на дрожащую девушку. Она обратила внимание на кота, однако его появление не удивило её. И это если учесть, что коты уж давно вымерли, а в западных землях уж давно не осталось животных. София допустила до себя мысль, что появление кота — волшебство, происки нечистой силы, однако мысль эта ушла так же быстро, как и появилась. София отправилась дальше.

Небо было затянуто мрачными тучами. Холод пронизывал тело своими тончайшими иглами, заставляя все тело изнывать от точечных ледяных ожогов. Чай уж закончился, а в походной сумке больше уж ничего и не было. День клонился к вечеру, вечер сменялся ночью, а утро развеивало ночь. Крайне истощенная София бездумно брела вперед, в заснеженную лесную чащу, но Вержавск словно отдалялся от неё. А может она и вовсе оказалась уж в северных землях? Вержавск вполне могло замести снегом. Но нет, невозможно! В северных землях очень сильный мороз. Человек, укутанный десятками шкур, не переживет и одной ночи в тех землях. Бури там водятся страшные, деревья увешаны огромными сосульками, порой формирующие собой величественный острог. Сугробы там невиданной высоты, под которыми, по легендам, погребены множество селений. София давно бы погибла в северных землях, а значит где-то в западных, где-то неподалеку от Вержавска. Черный кот периодически появлялся на ветвях, однако тотчас же исчезал, если София переводила на него свой усталый взгляд. Так и шагала девушка около двух дней, пока, окончательно не обессилев, упала у древесного ствола, прикрыв глаза.

Холод, укутавший собою все тело, сменялся приятным теплом. Подозрительный хруст снега абсолютно не волновал истощенную Софию. То тут, то там бродили заложные покойники — неупокоенные люди, умершие насильственной смертью. Рваные одежды свисали с прогнившей плоти, яркие глаза светились желтым огнем посреди иссохшего бурого лика. Таких здесь оказалось много, и все они кружились вокруг ещё живой Софии, будто пытались привлечь её внимание. И дева ощущала их отчаянные мольбы, их жестокие страдания, их страстное желание увлечь к себе нового человека. София не отзывалась. Откликнись она на зов, и мертвецы сразу же выдавят из неё тот хилый жизненный комок, поддерживающий её в сознании. Соблазн, однако, был очень велик.

Подняв глаза, она попыталась разыскать взглядом Добромира. Если бы он был среди них, то София почти наверняка приняла бы смерть, пускай и душа её осталась бы мучиться здесь. И все же не нашла она мужа своего, и воля её к жизни пошатнулась. Позабыв обо всем, она прикрыла глаза.

Ощутив на себе чью-то руку, София с трудом раздвинула слипшиеся веки и узрела перед собой Белослава. Его глаза безумно рыскали по телу девушки в надежде отыскать что-либо съедобное, а затем он и вовсе стал раздевать девушку, облачая себя в её одеяния. Схватившись за женскую руку, Белослав прислонил её к дереву и дрожащими пальцами покрепче взялся за топорик. Глядя на него, София уже не могла вымолвить ни единого слова, но все же, приоткрыв рот, пыталась хоть что-то выдавить из себя. Подняв взгляд на Белослава, она видела перед собой лишь темное пятно, размытое на белом холсте.

— Это ловушка...все это ловушка, моя...София, — дрожащим голосом молвил Белослав. — Но ты ничего не говори...ты выжила...да, ты выжила, ради меня. Чтобы я согрелся...и поел. Ты молодец, София. Благодаря тебе я не сгину в этом гнилом месте. Я смогу вернуться домой. В Воино. Я позабочусь об Януше. Обещаю, — продолжал он, готовясь к удару. Однако его взор упустил робкие движения Софии, благодаря которым девушка почти что дотянулась до своего кинжала, спрятанного под платьем.

— Не...не надо...прошу тебя, — слабеньким голоском прохрипела София, глядя в обезумевшие юношеские глаза. Белослав замешкал, но стыдливо отвел взгляд, продолжая метить лезвием по руке. Не желал он причинять боли Софии, однако жажда жизни неумолимо заставляла его совершать мерзкие его совести поступки.

— Это Блуд, София, — запинаясь, говорил Белослав. — Кот...черная кошка...да, понимаешь же? Это Блуд. Он запутал нас, заставил бродить по кругу. Ему что-то нужно от нас. Я пытался...убить...убить его, но ничего. Не смог я убить...а все рука моя из...израненная.

София собралась с последними силами и вогнала кинжал в грудь Белослава. По лезвию скатились первые капли крови. Юноша отступил назад, схватившись за торчащую из груди рукоять. Он сплюнул кровь на Софию, что сразу же привело её в себя. Тело Белослава пало навзничь и было разом поглощено снежным морем. Девушка бросилась к нему и принялась стягивать с него одежду. Пальцы её уж совсем не сгибались, лицо окоченело, ноги не слушались. Разрезав грудину погибшего, девушка вогнала туда свои руки, дабы хоть немного их отогреть. Обтерев окровавленные конечности об одежду, София надела варежки и продолжила свой нелегкий путь в белеющую мглу. Мысли уже давно не тревожили её. Дрожь перестала беспокоить. Намерение отыскать мужа улетучилось в самый отдаленный уголок разума. И даже в таких условиях страх смерти не взывал к ней. Она будто напрочь лишилась рассудка. Он разом померк, растворился в бескрайней белизне. Однако что-то заставило её остановиться и внезапно повернуть направо. Одна мысль все ещё билась в конвульсиях. Одинокая, неприкаянная мысль, явившая себя совершенно внезапно и подталкивающая к смирению и отказу ради жизни. Жизни, ради жизни, но не своей, а своего продолжения. Ребенка. Отказ от упрямства, в котором София уж очень преуспела. Может кто-то и не назовет упрямством её стремление отыскать любимого мужа, но она строго увидела в этом лишь бессмысленное упрямство. Не поход вел её к гибели, но лишь упрямство, и упрямство — это может проявиться впоследствии, что неотвратимо привело бы к смерти.

Черный кот вдруг скользнул вниз по дереву и исчез в снегах. София отправилась на восток и уже к вечеру достигла реки. Веки её совсем уж слиплись, ноги едва шевелились, а руки натурально окоченели от мороза. Если она остановится хотя бы на мгновенье, то падет замертво. Она шагнула в ледяную реку, но её тело уже не ощущало холода. Шаг за шагом она продвигалась вперед, уходя все глубже и глубже под воду, пока вдруг не оказалась там по самую грудь. На том берегу появились едва различимые человеческие силуэты. Крики, свист — все это смешалось где-то далеко и доносилось до Софии приглушенными отзвуками. Обрывки фраз с трудом доходили до неё, но её взбудоражило слово. Одно единственное слово, которое кто-то отчетливо произнес позади неё. «София» — вновь раздалось позади неё. Неимоверным усилием девушка разомкнула веки и повернулась. Могучая фигура стояла на берегу, опираясь на трость. Добромир, подумала София, как вдруг её подхватили под руки и затянули в лодку.

Последующие события отрывочно мелькали перед ней: устремленные ввысь черные верхушки деревьев, крыши изб, любопытные лица собравшихся людей, и лицо Добромира. Однако, вглядевшись в него получше, София вдруг поняла, что лицо это вовсе не Добромира, а Акамира. Его испещренный ранами лик висел над ней и намекал на сожаление по поводу мужа её. София прикрыла глаза, сама того не желая. И в этот раз надолго.

Глава 3

София пришла в себя лишь через несколько дней, и лекарь незамедлительно позвал Ингу. Закончив свои дела, она навестила Софию и лично рассказала ей об её состояниии о последних событиях, произошедших в Воино. «Ты выжила в поистине нечеловеческих условиях, дорогая моя София, — молвила она, натужно приправляя голос фальшивой грустью, — однако ноги твои промерзли крепко, отчего ходить ты, вероятно, больше не сможешь». София кивнула и попыталась пошевелить пальцами ног, но те остались недвижимы. Скорбь охватила её сердце, но ещё большая скорбь пришла к ней с вестью об исчезновении Януша. Инга сказала, что знала о походе к Лешему. Белослав заблаговременно предупредил её об этом и просил позаботиться о Януше. И когда она пришла в избу, то не обнаружила Януша в кровати. Поиски в окрестностях Воино так же не принесли результатов. Вскоре Януш вернулся в селение и слезно умолял Ингу отправить за его матерью мужей, ибо сам он не смог её отыскать. На юго-восток были посланы пятеро мужей, однако никто из них не вернулся. Больше Инга никого на поиски не посылала. Полный печали Януш заперся в избе, отказываясь говорить как с самой Ингой, так и с любым взрослым. Исключение составляли лишь местные дети. Сколько их не расспрашивали о Януше, а те не проронили ни единого слова, обуславливая свое молчание кровным обещанием, данным Янушу. Через несколько дней Инга решилась отправить несколько добровольцев на запад, к реке. Именно они и принесли едва живую Софию, а вместе с ней и выжившего Акамира.

Завидев свою горячо любимую матушку, Януш выскочил из избы и сломя голову бросился к ней, роняя слезы радости. К Софии его не пустили, сославшись на ее крайне тяжелое состояние. Переполненный страданием ребенок остался сидеть на крыльце.

Акамир же строго отказался от помощи, посоветовав всем лекарям селения бросить свои силы на спасение бедной Софии. Сам воин тяжело присел рядом с Янушем и, глубоко вздохнув, попытался сказать что- то. Но все слова его остались комком в горле, созданным запачканной совестью. Януш вдруг вскочил с места и разразился грозными словами:

— И почему же вы здесь?! Почему вы не погибли, как мой отец? Почему не погибаете, как моя мама?! Вы на стороне волколаков, да? Вы на их стороне? Вы в одиночку добрались до селения, преодолев снежные моря, так почему же вы не смогли спасти моего отца?!

— Я, — заикнулся Акамир. — Мои попытки спасти твоего отца и всех своих доблестных воинов оказались тщетными. Судьба не позволила мне умереть. Она подавила мою волю пожертвовать собой, ради них. Прости меня, дорогой Януш, сын смелого и храброго Добромира. Жизнь — мой рок.

— Да что вы заладили о жизни! — гневался Януш. — Не говорите больше ни слова! Лидер из вас, как воин из дряхлого старика! Ненавижу вас! Ненавижу!

— Прости меня, — Акамир опустился на колени и склонил голову. — Ради всех существующих и существовавших богов...прости меня, дорогой Януш.

— Не прощу я вас! Никогда и ни за что не прощу! — надрывал глотку ребенок, после чего толкнул Акамира, однако своим же действием был отброшен назад. Пылкая грудь воина даже не шелохнулась. Разгневанное дитя заперлось в своем доме и ещё долго рыдало.

Слезы Януша были так пронзительны и горестны, что сам Акамир проявил чуткость и пустил слезу, которую никогда бы прежде не подпустил к себе. Адела крепко стиснула мужа в своих объятиях, но не разделила его скорби, сказав лишь, что он сделал достаточно для Вержавска и воинов его. Однако Конрад, сын их, не стал открыто радоваться прибытию Акмира. Кроткий и весьма чувствительный Конрад не любил жесткого и аскетичного отца. Акамир воспитывал в нем воина, однако мальчишка совсем не тяготел к этому пути. Мать и вовсе не вмешивалась в их отношения, но безмолвие её было несомненным принятием стороны Акамира. Несмотря на все эти трудности, Конрад очень любил отца, хотя порой избегал его, дабы не нарваться на упреки в отсутствии воинского духа.

Конрад отправился к Янушу, с которым здорово сдружился за время пребывания в Воино. Они проговорили чуть ли не до самой ночи, обсуждая возвращение Софии и Акамира, погибель Добромира, нападение волколаков и даже сошлись в недовольстве устройством Воина и в частности Ингой. У слишком она была легкомысленна и беспечна, а при нашествии волколаков она бы явно бежала из селения чуть ли не первой. А воины здешние — вовсе не воины, а их подобие. Да они ведь все здесь помрут, столкнувшись даже с одним волколаком.

Ближе к утру Януш вдруг предложил Конраду идею безумную, но, по его мнению, единственно правильную в данной ситуации.

— Уж не могу я боле здесь оставаться, дорогой Конрад, — говорил Януш. — А ведь может нам действительно стоит отправиться в наши земли и основать там свое селение? Мы восстановим Вержавск и восстановим наше житие. Мы привлечем всех местных детей, и они пойдут за нами на запад. Мы обучим их сражению, обучим выживанию. Мы создадим армию, способную сокрушить волколаков и тем самым не позволим эпохе Заката подойти к концу!

— Сладко же ты все сказал, мой друг Януш, — мечтательно протянул Конрад. — Однако же, как мы увлечем за собой кого- либо? Коренные селяне навряд ли согласятся променять чистоту на грязь.

— Они стремятся к свободе от родительского наставления, — воодушевленно продолжал Януш, — и мы дадим её им. Они отправятся с нами, Конрад. Мы докажем отцу твоему, что мы можем быть лучшими лидерами, нежели он. Никто из нас не падет. Никто не будет голодать. Все мы будем единым целым, и наше единство сокрушит зло, пришедшее с севера. Это наш долг, Конрад.

— Ты поведешь нас, Януш, — склонился вдруг Конрад. — Ты будешь моим лидером, а я - твоим самым близким советником. И вместе мы станем великим сочетанием силы и разума, которое расколотит звериную армию.

— Так тому и быть, мой брат Конрад.

За окном светало. Януш распорядился созвать всех детей селение на ночую встречу в его избе. Конрад беспрекословно исполнил это поручение и, более того, узнал о том, что на юге Зеркальная река мельчала. На встречу пришли многие. Дети, юноши и девушки тайком стекались к месту сбора. Многим, включая Конрада, пришлось нелегко при побеге. По прибытию в Воино Акамира мучила бессонница, отчего он всю ночь слонялся по избе, не находя себе места. И все же Конраду удалось незаметно улизнуть. Некоторые дети были пойманы родителями, некоторых заметили на улице, однако никто из них не выдал своих намерений. Кому не давалась ложь, тот просто отмалчивался, а кому давалась — рассказывали заготовленную сказку, не поверить в которую можно было с большим трудом. Януш давно подметил, что местные дети достаточно искусны во лжи.

Когда все собрались, Януш произнес речь. Он не бросался высокопарными словами, не настаивал на своей правоте. Его простая незамысловатая речь убедила всех присутствующих в том, что они должны обрести свободу от родительского глаза. «Я видел истинных воинов, сразивших не одного волколака. Я обучался у них, просил у них совета. Они дали мне опыт, ведущий к свободе и силе, и я готов поделиться им с вами, — твердо молвил Януш. — Руки ваших родителей не остановят волколаков, плечи их не укроют вас от их клыкастой пасти. Им невдомек, что звери придут сюда и погубят всех вас. Я же это прекрасно понимаю и хочу помочь. Я хочу, чтобы каждый из вас мог доказать отцам вашу собственную силу». Многие внимательно выслушали Януша и поддержали его. Те юноши, что были старше самого Януша, стали сыпать вопросами о западных землях, о дне отбытия, о том, какие вещи следует взять с собой. Януш последовательно утолял их интерес. Кое- какие ответы ему подсказывал Конрад. Юноши страстно желали овладеть мечом и луком, а некоторые смельчаки и вовсе хотели поскорее отправиться в первую охоту на волколака, но Януш остудил их пыл. «Для начала нам нужно обосноваться в брошенном селении и обучиться бою, а уж потом отправляться на поиски дичи», — сказал Конрад.

Дети открыто радовались походу, рассматривая его как некое приключение, да и только. Конраду порой приходилось делать им замечания, дабы весь этот веселый гвалт не услышали снаружи. Януш не стремился убедить этих детей во всей серьезности путешествия, посчитав, что они и сами все поймут, когда пересекут Зеркальную реку.

Шестилетний Борис вдруг спросил: «А когда мы всех победим, то вернемся домой?», на что Януш мягко ответил: «Конечно, но для начала нам нужно победить». После этих слов дети воодушевились пуще прежнего. Самый старший из юношей, шестнадцатилетний Ярополк, смирно сидел в углу и чуть позже попросил у Януша личного разговора. Эта просьба удивила Януша, и он велел Ярополку говорить здесь, при всех, поскольку времени на личные разговоры у него нет.

— Я бы не хотел задавать столь неудобные вопросы огульно, — прошептал Ярополк, — ведь многие собравшиеся до конца не понимают, с какой целью ты ведешь их в такой опасный путь.

— Поговорим после собрания, — промолвил Януш. Такой ответ удовлетворил Ярополка, и он ушел обратно в свой угол. Януш объявил всем, что выход состоится через два дня, в ночь и просил всех разойтись по домам. Как только из избы вышел последний человек, Ярополк уселся перед Янушем и спросил его:

— Если кто- нибудь из них погибнет от холода, ты уживешься с этим? Или чувство вины тебе не знакомо?

— Они не погибнут от холода. Я одену их как следует, — ответил Януш. Взгляд Ярополка словно испытывал его на прочность, а каждое слово его давило на чувства. Януш ощутил себя провинившимся ребенком, которого вот- вот накажут.

— А если погибель придет не от холода? Если от волколаков? Или даже от несчастного случая? Готов ли ты замарать свою душу? Готов ли сказать родителям о смерти их чада?

— Готов, — чуть ли не выкрикнул Януш.

— Януш никого не принуждал к походу, — спокойно сказал Конрад.

— Но он обещал то, чего жаждут многие дети. Он пообещал им свободу, не упомянув об опасностях.

— Я говорил о волколаках, — молвил Януш.

— И о русалках, — добавил Конрад. — И о прочих существах.

— И теперь дети относятся к ним, как к невинным зверушкам, — Ярополк направился к двери. — Подумай над моими словами, Януш. Я никому не скажу об этом походе, но ты должен понимать весь тот груз ответственности, который взваливаешь на свои неокрепшие плечи.

— Я все понимаю! — вдогонку прикрикнул Януш. Ярополк ушел.

— И все же к нему стоит прислушаться, мой друг, — почесав голову, молвил Конрад. — Он самый старший из нас. Он может помочь в походе.

— Старший — не значит умный, — отрезал Януш. — Мы с тобой гораздо более опытны, чем он. Чем все они. Мы обучим их. Да и чего говорить об ответственности. Я никому не позволю навредить им. Они всегда будут под моей защитой, как мы были под защитой наших отцов. Я согласен нести это бремя.

Уверенность Януша обнадеживала, но Конрад все же доверял ему и пообещал идти с ним бок о бок до самой смерти. Януш высоко оценил его слова и на крови поклялся ему, что никогда не бросит, даже если ему придется погибнуть.

В последнюю ночь перед походом, Януш навестил мать. София была совсем плоха. Члены её были перебинтованы, во рту была трубочка, ведущая к чаше с толченой травой. Лицо её было бледным, губы иссохли, конечности обросли волдырями и кое- где даже почернели. Склонившись над телом, Януш пообещал ей стать героем и настоящим лидером, коим не стал Акамир. Он обещал провести детей в Вержавск, обучить их и вырастить мужей, каких ещё мир не знал. А также пообещал отыскать Чарующие травы, о коих говорилось в «Сказаниях о целителе» и вылечить её от холода. «Я тебя очень люблю, — произнес он, — но ты не увидишь моих слез. Я уже вышел из этого возраста и вскоре стану настоящим мужем, которым ты обязательно будешь гордиться». Уже в дверях он столкнулся с Акамиром. Растерянный муж поправил на себе меха и в который раз извинился перед Янушем за события в Вержавске. «Молчи!» — воскликнул мальчонка и убежал. Утерев опухшие от бессонницы глаза, Акамир поднял лицо к небу, помолился богам, и вошел в избу.

Ночь похода приблизилась незаметно. За окном расцвела тьма. Меж рваных туч виднелись яркие звезды. Верхушки деревьев колосились на ветру. Собрав свои вещи, Януш с нетерпением ожидал всех прямо у входной двери. Как только луна добралась до середины неба, в избу вбежал запыхавшийся Конрад. Ему повезло проскользнуть мимо отца незамеченным, однако Акамир может в любой момент заглянуть в комнату и обнаружить пустую кровать. Народ постепенно стягивался к месту сбора. «Здесь не хватит места для всех», — сказал Конрад, подсчитав количество человек. Всего должно явиться пятьдесят шесть. Тогда Януш поделил уже прибывших детей на семь групп и велел крадучись следовать к околице. «Снег и так враг наш, а хруст его может предать в любой момент», — обеспокоенно заявил Януш и отправился в первой группе. Уже вскоре все группы собрались на околице. Ни одна из них не выдала себя, что несказанно обрадовало Януша. Ребята двинулись дальше, прямиком на юг, к мелководью Зеркальной реки и уже к утру были там. Изнуренные дети стали просить привала, но Януш был непреклонен. Селение уже явно узнало об их пропаже, и мужи должны были отправиться на поиски, а потому им следует уйти вглубь западных земель. Дети послушались.

Ход начинал тонуть в снегах. Юноши взваливали совсем уж утопающих в сугробах детей на свои плечи. Некоторые промерзли до костей и просили развести костер, но все без толку — Януш гнал своих подопечных все дальше на запад, пока вдруг Конрад лично не упросил его устроить привал. На этот раз Януш согласился. Перекусив и отогревшись у костра, группа двинулась дальше. Ход неизменно замедлялся. Даже самые высокие и крепкие юноши с трудом продвигались вперед. Конрад советовал повернуть на север, дабы не пройти мимо Вержавска, но Януш отказался. Рука одного из юношей внезапно дрогнула, и он неволей отпустил ребенка которого нес на плечах. Мальчик скользнул вниз по спине и полностью утонул в сугробе. Вопли остальных разнеслись по всему лесу. Януш первым бросился в сугроб и с помощью остальных вытащил ошеломленного ребенка. После этого случая Януш все же решился остановиться на ночлег и продолжить утром.

— Предлагаю свернуть на юг и добраться до Живительной реки. Там и устроим ночлег.

— Откуда ты знаешь о реке? — спросил Конрад.

— Твой отец притащил с собой карту западных земель и мне удалось посмотреть на неё. Запомнил я далеко не все, но эта большая река была уж очень заметной.

— А Вержавск? — влез Януш.

— Я не видел его. Знаю лишь, что если мы отправимся на запад вдоль этой реки, то доберемся до селения Клещин.

— Волколаки уже там побывали, — промолвил Конрад и повернулся к Янушу, ожидая его приказа.

— Хорошо. Двинемся к реке, а затем и доберемся до Клещина. Там обоснуемся.

Но до ночи они не успели добраться до реки и устроили ночлег посреди леса, а рано утром отправились дальше. Шли они около двух дней. Запасы еды практически истощились. Голод вытягивал из детей последние силы. Несмотря на все невзгоды, Януш твердил об испытаниях духа и тела, которые все они должны пройти, если хотят стать великими воинами. Дети безучастно кивали и молили богов помочь им. Януша это оскорбляло. Он с Конрадом не раз отправлялись на охоту, но возвращались ни с чем. «Не водится живность в этих местах», — оправдывался Януш, что у Ярополка порождало другой вопрос: «А как же нам охотится в окрестностях селения?». Конрад говорил, что они могли бы запросто ловить рыбу, однако обитала ли она в Живительной реке он не знал. Внезапно раздался крик и приглушенный хлопок. «Она упала! Упала! Помогите!» — вопила юная дева, глядя на свою посиневшую младшую сестру. Януш и Ярополк бросились к ней. Он прислонил два пальца к носу. Дыхание едва ли касалось его кожи.

Януш приказал быстро вырыть яму и развести там костер. Ещё один ребенок вдруг потерял сознание. Ярополк кинулся к нему и закутал его под свои одежды, пытаясь согреть. Януш принялся растирать тело девочки. Костер был готов. Собравшись в яме, дети обложили её одеждами и скучились у огня. Те же, кому не досталось места, вырыли свои ямы и развели костры. Януш и Ярополк помогли выкопать все ямы и развели костры. Вся группа переживала о детях, равно как и Януш. Однако его мысли во многом были омрачены не запятнанной совестью, а тем, что мужи Воино скоро настигнут их и отправят обратно в селение, а его самого подвергнут наказанию. В Вержавске за такую провинность могли жестко выпороть, а то и вовсе запереть в темнице на несколько дней. Но это ничто, по сравнению с погибелью двух людей, и Януш отчаянно пытался убедить себя в этом. Все ночь он просидел вместе с детьми. Именно тогда вся группа ощутила неподдельный страх, и мысль о возвращении домой, к родителям, пронеслась в их неокрепших головенках. Всякие звуки, развеивающие монотонное дуновение ветра, будь то треск или хруст, врезались в их уши, невольно обостряя все органы чувств. А долетевший до них волчий вой с севера вызвал испуг даже у самых стойких и смелых детей, ещё вчера храбрившихся на зависть всем остальным. Януш был обеспокоен тем, что страх вытравит решимость из его группы и рассеет её. И он не мог этого допустить.

Наутро дети были усталыми и сонными, однако довольными тем, что ночь наконец- то закончилась. Януш предложил всем ускориться, ибо если они не доберутся до реки затемно, то волколаки непременно учуют их и растерзают. Отчасти ложь, конечно, однако на группе она сработала безупречно.

«Река уже близко, — сказал Ярополк. — Чувствую, мы доберемся до неё ближе к вечеру.» Слова эти ободрили всех, но Януш отнесся к ним недоверчиво. Да и самому Ярополку он ни слишком- то доверял. Ему казалось, что Ярополк пытался подорвать его авторитет в группе, дабы занять место лидера. И ведь эта мысль появилась не без причины. Где же такое видано, что старший идет за младшим? Даже сам Януш не мог поверить в то, что юноши постарше пошли за ним. Он изыскивал в действиях старших какой- то подвох, который явно находился за пределами его понимания. А посему он частично уверился в собственной глупости.

Вскоре дети выбрались к разделяющему лесные массивы полю, которое простиралось в обе стороны: далеко на восток и запад, прямо до самого горизонта. Следуя указанию Януша, группа двинулась вперед.

Тяжесть сугробов перестала обременять изнуренные ноги. Легкой поступью дети преодолели половину поля. Конрад всматривался в лесную чащу, словно пытался разглядеть в ней что- то особенное. Зловещий мрак, исходящий оттуда, пугал, но одновременно с этим завораживал, предлагая неопытным путникам посетить его. Януш опасливо озирался по сторонам. Открытая местность настораживала его. Ему вдруг захотелось вновь укрыться под покрывалом леса. Мальчишка Горан брел позади всех, от скуки начав рассматривать следы впереди идущих, — как внезапно он углядел вскрывшийся под снегом лед. Ничего не сказав остальным, он упал на колени и попытался разглядеть что- то в чернеющей подводной мгле. Чарующая тьма.

Завораживающая. Тонкая песнь донеслась до юных ушей. Она словно прорывалась из самых глубин. Мальчишка замер на месте и приглушил дыхание, стараясь расслышать прекрасный голос. Чешуйчатая конечность скользнула подо льдом и прижала ладонь к поверхности. Мальчишка невольно снял со своей руки перчатку и прижал свою ладонь. Невинное лицо прекрасной девушки показалось на свет. Как она была красива! Как великолепны были её голубые глаза, отгоняющие густой мрак. Какая любовь была в них! Чистая и нежная любовь, доставшая до сердца юного мальчика. Подрагивая припухлыми губками, она пыталась что- то сказать. Горан достал из мешка железный колышек и начал усиленно долбить лед, чем и привлек внимание всей группы.

— Ты что это делаешь? — спросил Ярополк, подойдя поближе к Горану. Дева заметила Ярополка и в глазах её блеснул испуг. Горан яростно оттолкнул его, велев не пугать прекрасное создание.

— В чем дело? — спросил Януш.

— Горан долбит лед, дабы, — отозвался Ярополк, но не успел кончить.

— Лед?!

— Да, оказывается мы уже вышли к реке.

Януш поспешил к Горану. Дети постепенно стали разбредаться по заледенелой реке, дабы посмотреть, что же так привлекло Горана в темных водах. Десятки милых дев припали к прозрачной поверхности. Одним лишь горестным взглядом они будто молили выпустить их из подводного заточения. Ответившие на зов дети стали долбить лед. Януш взглянул на одну из них и побледнел, а затем натужно вскричал:

— Это русалки! Бегите к лесу! Скорее!

— Русалки? — спросил Ярополк, словно никогда и не слышал такого слова.

Горан наконец пробил лед, и голубоглазая бестия сразу же схватила его за руку и потащила на дно. Ещё одна русалка набросилась на другого юношу, но Ярополк крепко вцепился в него. Схватив меч, Януш отсек женскую кисть и приказал всем бежать к лесу. Послушались не все. Ещё двух детей русалки сумели утащить за собой. Конрад взялся за меч и безжалостно пронзил грудь самой наглой девы, вылезшей на поверхность. Бурая кровь мгновенно окропила снег. Ужасные детские вопли обескуражили Януша, и время словно замедлилось. Все его старания защитить свою группу потерпели крах. Радостные лица сгинувших в реке детей крутились в сознании, зарождая страх дальнейшего путешествия. Они взращивали в нем желание повернуть назад. Они сломили его душу, его намерение стать хорошим лидером, не допускавшем гибели своих подчиненных. Сомнения обуяли сердце Януша и наперебой со страхом изводили его. Он вспомнил отцовские слова, которые он сказал ему перед отбытием в Воино, и произнес: «Я буду защищать их, пока во мне пребывает жизнь». Януш повторил эти слова ни один раз, но все же не мог побороть горесть от неудачи. Да, именно неудачи. Его не терзала смерть детей, но терзало то, что он не выполнил обещание, данное как самому себе, так и всем остальным.

Ярополк схватил двух детей подмышки и устремился к лесу. Убедившись, что все остальные уже подбирались к берегу, Януш схватил мертвую русалку и последовал за своей группой. Однако даже добравшись до леса, дети не думали сбавлять хода. Крайняя степень влюбленности в русалок обернулась той же степенью страха перед ними.

Бежали они чуть ли не до наступления потемок, пока усталость не одолела их. Они остановились у огромного пня и от бессилия попадали в сугробы. Януш прибыл ближе к полуночи, когда лагерь уже был разбит. Он предложил Конраду приготовить мясо русалки. Пищи у них и так не было, да и этого мяса едва хватит, дабы всех прокормить. Многие дети с радостью восприняли весть об ужине и с присущей им нетерпимостью ожидали нового блюда. Мясо получилось темным и слегка жестким, с кисловатым привкусом.

— Мы ведь не сгинем от такой диковинной еды? — спросил Ярополк.

— Не знаю. Доселе мне не доводилось кушать мясо русалок, — ответил Януш, жадно пережевывая очередной кусок.

— Раз уж мы все сейчас здесь, — обратился Ярополк к группе, усевшейся вокруг костра, — я хочу спросить вас о том, что вы чувствовали, когда русалки забирали ваших друзей?

Никто не откликнулся. Многие потупили глаза вниз, а некоторые и вовсе расплакались.

— Раз уж вы отправились с нами, то будьте готовы к появлению сказочных существ, коими вас пугали родители, — молвил Януш. — Или я не предупреждал вас о них?

— Сказки? — спросил восьмилетний Истома. — Мама никогда не рассказывала мне о русалках.

— И мне, — раздались голоса.

— Видно, легенды и сказания разнятся от селения к селению, — молвил Януш. — Тогда какие сказки были у вас?

— «О воине и волколаке», — сказал один.

— «Путешествия Жевжика», — молвил другой.

— «О том, как Мстислав на Блуд попался», — отозвался третий. Януш предложил каждому рассказать свою любимую сказку. Дети оживились. Их скорбь и грусть постепенно развеивалась. Так и пошел разговор, продлившийся чуть ли не до утра. Дети Воино знали не так много сказок, в отличие от Януша и Конрада. Ярополк нарек их «Сказками запада» и предложил Конраду написать целый сборник. Конраду эта идея пришлась по душе. Огонь и беседа грели сердца и души маленьких странников. Некоторые даже стали храбриться и уже рвались в дальнейший путь. Другие мечтательно рассуждали о жизни в Вержавске и возвращении в Воино героями и героинями.

Когда все улеглись, Ярополк подошел к дремлющему Янушу и сурово сказал:

— Сегодня мы потеряли семерых. Что ты чувствуешь?

— Эти потери закалили меня.

— Закалили? — возмущенно отозвался Ярополк. — Ты постоянно трезвонил о том, что не допустишь потерь в группе и что теперь? Они есть, Януш. Ты не можешь быть верен своему слову.

— Пути назад уже нет. Если желаешь обратно в Воино — ступай. Если кто-то пожелает вернуться — так тому и быть, но я не вернусь.

— Боишься справедливого наказания?

— Боюсь остаться трусом в глазах моих людей, — сказал Януш, сам не поверив в сказанное. Он услышал эти слова от Акамира, когда тот говорил с Ингварром. «Давно же это было, — подумал Януш, — так давно, что и вспомнить те времена мне уже не под силу». Ярополк покачал головой и ушел в свою палатку. В этот момент вошел Конрад и спросил о Ярополке. Януш рассказал. «Не уйдет он, — ответил Конрад. — Не бросит он этих детей. Я бы тоже их не бросил».

Лишь к полудню группа двинулась в путь и вскоре добралась до селения Клещин. И все благодаря Конраду, ибо его острый глаз заметил торчащий из сугроба дымоход. Януш приказал разбить лагерь и взяться за лопаты. «К вечеру мы должны откопать хотя бы одну избу. Давайте, дружнее!», — пытался басить он, подражая Акамиру. С заходом солнца одна изба была откопана. Приготовив мечи, Януш и Конрад первыми вошли внутрь. Все комнаты были разгромлены. В одной из них лежало тело волколака в окружении останков нескольких мужей. Увидев волколака впервые, наиболее осмелевшие дети заинтересованно осматривали его. Конрад и другие изучили избу.

— Как же ты предлагаешь нам сражаться с волколаками, если одного из них можно уложить лишь усилиями нескольких мужей? — спросил Ярополк.

— Уже завтра мы начнем тренировки, — ответил Януш. — Мой отец учил меня бою с волколаком. Я знаю их слабые места.

Ярополк поверил его словам, хотя тень сомнения все же оставалась. На следующий день Конрад и Януш плотно взялись за обучение детей бою. Одна группы обучалась у Януша, вторая — у Конрада, а третья занималась раскопками селения и его обустройством. Затем группы менялись. Помимо ближнего боя, Конард выступил тренером по стрельбе из лука. Акамир успел обучить его азам этого искусства. Девочки- рукодельницы расписывали свои орудия красивой резьбой и предлагали свои услуги всем желающим. Из найденных костей Конрад предложил сделать защиту, типа щитов, кирас и наручей, что многие поддержали.

Охотится в окрестностях Клещина и впрямь было не на кого, и Януш предложил попытать счастье в рыбалке. И, благо, место оказалось рыбным. Порой на крючок попадались те же русалки, а их мясом уже никто не брезговал. Дети даже стали изъявлять желание попробовать мясо волколака, но Конрад быстро отговорил их от столь опрометчивой затеи. Януш же обещал им скорую охоту на зверя. Ярополк отнесся к этому обещанию настороженно. «Насколько я знаю, волколаки живут стаями. Нам не удастся изловить одного, а даже если и получится, я не верю в победу над ним», — говорил он. Януш пытался убедить его в обратном, добавляя, что тренировки станут более жесткими. И все равно Ярополк был против. «Наших умений недостаточно для сокрушения волколака», — вторил он, но Януш стоял на своем. Тогда Ярополк решил искать поддержки у Конрада. «Как скажет наш дорогой Януш, так и будет», — сказал он. В глазах Ярополка Конрад всегда был ведомым и хрупким юношей, в отличие от своего твердого и непоколебимого отца. Однако он был любим всеми за свою безмерную доброту и отзывчивость. Он пытался помочь каждому и успеть везде, где только можно. Многие обращались за помощью лишь к нему, считая его более благоразумным советчиком, нежели Януша. Последнего это не задевало до тех пор, пока вдруг Ярополк не предложил Конраду попытать счастье на охоте.

— Никто не покинет селение без моего ведома! — воскликнул Януш. — А если каждый будет отправляться в лес, когда ему заблагорассудится? Только наше единство и порядок помогают нам выжить в этих диких местах!

На защиту Конрада и Ярополка встали остальные, но Януш и слушать ничего не желал. «Паршивцы! Что бы они делали, не будь меня рядом? — думал Януш. — Они бы так и остались гнить в своем Воино! Так и сидели бы там, ожидая нашествия волколаков! Но ничего, я верну себе авторитет. Они ещё поймут, что может произойти, не будь меня рядом!». Януш стал одержимым идеей лидерства, а мысли его стали темными и зловещими. Однажды он смел подумать об убийстве Конрада, дабы на его примере показать, к чему ведут беспечные вылазки и непослушание лидеру. Но он успел одуматься. Может он познал всю низость своего замысла. А может его одернул страх быть раскрытым, причем быть раскрытым именно Ярополком, который постоянно наблюдал за Янушем и его действиями.

Прошло две недели и две снежные бури. Януш объявил всем, что собирается на охоту и готов взять с собой двух добровольцев. Из множества желающий, Януш взял с собой Ярополка и Мстислава. Конрад оставался в селении за старшего. Наточив стрел, дети последовали на восток, где, по мнению Януша, должна была обитать всякая живность. Предположения Януша не сбылись. Следы животных, конечно, присутствовали, но лишь в виде обглоданных останков. Ближе к вечеру Ярополк предложил вернуться в селение.

«Здесь нечего искать, Януш. Если повернем сейчас, то к полуночи должны добраться до нашего селения. Никто из нас не хочет провести ночь в снегах», — говорил Ярополк.

Януш упирался до последнего, но мольбы уставшего и голодного Мстислава все же взяли верх. Не успела группа проделать и десяти шагов, как Ярополк велел всем замереть. Януш расслышал хруст снега. Мстислав приготовил лук. Меж деревьев мелькнул человеческий силуэт. Группа медленно кралась следом за хромым мужчиной. Внезапно он развернулся и попытался было что- то сказать, но удивление сковало язык его. Мстислав остановился и слезно прокричал: «Папа!». Владимир бросился к нему.

— Мы искали вас денно и нощно! — расцеловав своего сына, воскликнул Владимир и обратился к Янушу и Ярополку. — А вы? Зачем вы покинули селение? Остальные дети с вами?

— С нами, — отозвался Ярополк. Януш дернул его за руку, призвав тем самым замолчать.

— Как же я рад снова увидеть тебя, сынок! — радостно восклицал Владимир, прижимая к себе Мстислава. — Благодарю всех богов! Благодарю их сердечно!

— Мы выживали, папа! Я стал сильным, благодаря Янушу и Конраду! Они меня обучили, и теперь я могу сразить любого волколака!

В глазах Владимира блестела рассеянность. Януш понимал, что по прибытию в Воино его ожидает суровое наказание за то, что он увел всех этих детей из эгоистичных побуждений. А если Инге взбредет наказать его смертью матери? В её силах отозвать лекарей и оставить Софию умирать. В её силах также приказать своим мужам замучить Януша до смерти! Одна мысль сменялась другой, более страшной и болезненной для Януша. Он хотел было тотчас же скрыться в лесах и никогда больше не появляться на глазах у людей. Нет, он не может. «Я лидер, — думал он, — а лидеры стремятся защитить себя и своих людей. В конце концов, кто они без меня?»

— Что с тобой произошло, папа? Сильно замерз? Что за раны у тебя на лице? — допытывался плачущий от счастья Мстислав.

— Я обязательно тебе все расскажу! Все! А теперь, отведи меня к остальным? Где вы живете?

— В покинутом селении Клещин. Мы сами его откопали, пап! Представляешь!

Стрела мгновенно пронзила грудь Владимира. Затем Януш выхватил кинжал из пояса Ярополка и ударил того в живот. Юноша пал замертво. Януш направил стрелу на рыдающего Мстислава.

— Зачем ты так, Януш? — захлебываясь слезами, вопрошал Мстислав. — Зачем ты убил папу?

— Он заставил меня, — едва сдерживая слезы, пролепетал Януш. — Он хотел забрать нас обратно в Воино.

— Я хочу вернуться, Януш. Хочу увидеть свою маму. Я не хочу больше выживать.

— Тебе и не придется, мой друг, — дрожащим голосом заявил Януш. — Твое путешествие закончилось. Прости меня.

Стрела прошибла его тельце насквозь. Умирающий мальчик задыхался. Он жадно хватал ртом воздух, но, казалось, все никак не мог насытиться им. Лицо Януша скривилось от захлестнувшей его скорби. Она была предельно невыносима. Она обжигала юное сердце, как раскаленное железо обжигает кожу. «Так нужно было сделать, — вслух оправдывался Януш. — Они убьют мою маму, если узнают о том, что все это сделал я! Они убьют её!

Прикрыв тела снегом, Януш вернулся в селение и рассказал всем, как «внезапно обезумевший» Мстислав убил Ярополка и чуть было не убил самого Януша.

— Мне чудом удалось выжить, — говорил он, разыгрывая из себя роль жертвы. — Мстислав сделался умалишенным так скоро, что я и опомниться не успел, как лезвие его кинжала подобралось к моему горлу.

— Ты не ранен? — переживал Конрад, осматривая Януша. — Только рука, — лжец показал порез на руке, который оставил сам себе перед самым возвращением в Клещин. — Он хотел убить меня, но смог лишь ранить. О, Боги, каким же дураком я оказался, что решил взять Мстислава с собой. Горе мне!

— Мы должны принести их тела обратно в Клещин и похоронить, — сказал девятилетний Гарди. — Несмотря на грязный поступок Мстислава, мы должны похоронить их здесь. На их земле.

— Нет, мы похороним их в Воино! — настаивал десятилетний Стейн. — Как только дорогой Якуб оправится от ранений, мы отправимся обратно в наше родное селение.

— Что? — изумленно отозвался Януш. — Муж из Воино? Откуда он здесь?

— Я встретил его на околице в полдень, — объяснил Конард, — замерзшего и голодного. Пока мы несли его в избу, он все болтал без умолку. Рассказывал о каких- то дикарях, которые убили остальных.

— Почему же его самого не убили? — спросил Януш, намекая на якобы странные события.

— Может он с ними заодно? Может он хочет привести этих дикарей сюда?

— Не говори чепухи, — прервал его Стейн. — Якуб ни за что бы не навредил никому из нас. Да и дикари вряд ли стали использовать его. Убили бы и дело с концом.

— Значит все это время мы жили под носом у каких- то дикарей? — пугливо протянула двенадцатилетняя Мария. — Как же так? Как мы не наткнулись на них раньше?

— Уж не знаю как, но, благо, не наткнулись, — молвил Конрад. — А теперь оставьте нас с Янушем наедине.

Изба быстро опустела. Януш вскочил с места и прижал испуганного Конрада к стене.

— Зачем ты спас его? Зачем?!

— Не оставлять же его погибать там. Я не хочу испытывать тяжбы совести.

— Тяжбы?! — лицо Януша изменилось до неузнаваемости. — Все мужи Воино пошли занами, и некоторые из них точно сгинут в западных землях. И мы — причина сего. Каждый из нас уже продал свою совесть.

— Нам нужно вернуться в Воино. Пожалуйста, Януш.

— Ты предал меня, Конрад, — Януш швырнул Конрада на пол. — Предал нашу идею!

— Днем я услышал звериный вой, донесшийся откуда- то с севера, — признался он. — Думаю, в ночь волколаки доберутся до сюда, Януш. Нам надо вернуться в Воино.

— Не бывать этому! — Януш прижал Конрада к полу и, заткнув его рот, приставил кинжал к горлу. — Если мы вернемся в Воино, всех нас накажут. Особенно меня. Они не станут лечить мою маму, если я вернусь, понимаешь? Уж лучше погибнуть в схватке с волколаком.

Конрад молчал. Глаза его налились слезами. Одним лишь взглядом просил он пощады. Он не мог поверить во тьму, окутавшую сердце его друга. А Януш страшился принять неправильное решение. Страшился предательства и, всего более, страшился наказания. Ведь кроме убийства его матери, его могли огульно опозорить перед всеми. Великое множество возможных наказаний пронеслось в его одержимой голове. Конрад навряд ли сможет вновь назвать его своим другом, своим лидером. А стоит ли дальше оставаться здесь, если даже самый близкий человек отвернется от него? «Я потеряю авторитет, — думал Януш, — потеряю с концами и меня возненавидят здесь». Он глубоко вогнал кинжал в горло своего друга, глядя ему прямо в глаза. Веки Конрада навсегда сомкнулись. Внезапный звериный вой развеял лесную тишь. Раздался стук в дверь. Януш скинул тело в погреб и бежал через окно. Прочь из селения.

Януш спешил. Он не думал ни о прошлом, ни о будущем. Ни о плохом, ни о хорошем. Он просто бежал вперед, продираясь через высокие сугробы. Голоса покинутого им селения остались далеко позади. Вой же становился все отчетливее. Сумерки спешно заволакивали облачное небо. Древесные стволы чернели. Тяжелое дыхание Януша предательски заполнило уши. Он остановился у ели и, отдышавшись, продолжил бежать. Он и не заметил, как подобравшийся справа муж оглушил его ударом по голове. Несколько крепких воинов встали над его телом.

— И что дальше? — пробасил один из них. — Чего ждешь, Агнар?

— Вернем его туда , откуда он так рьяно бежал? — спросил другой. — Подло.

— Те, от кого он бежал, всяко не доживут до утра, — сурово процедил третий. — Или волколаки достанут их, или мы. А этого ребенка возьмем с собой. Он мне нужен.

Муж с густой рыжей бородой поднял Януша за руку и дал ему хлесткую пощечину, лишившую того сознания.

К утру селения Клещин не стало. Все жители его исчезли в глуши, а селение вновь заволокло проходящими мимо метелями. Все те мужи, кто отправились на поиски детей, сгинули в снегах. Воино не один день оплакивало погибших. Женский плачь денно и нощно озарял лесную тишину. Акамир предрекал скорое нападение волколаков на Воино. Жена его долго горевала по Конраду, сыну своему, потом тяжело заболела, и вскоре испустила свой дух. Но не будем говорить об этом.

Глава 4

Вернемся же к утру того злополучного дня, когда жители Воино обнаружили пропажу детей. «Их украли! Украли у нас, у матерей! Это бесчеловечно и подло. Кто мог пойти на такое?» — рыдали женщины, пока дети, знающие о походе Януша, наконец-то во всем не признались. Однако знали они лишь о походе. О дне похода и его направлении им ничего не было известно. Мужи селения начали поиски. Одна группа двинулась на юг, куда, по её мнению, и должны были отправиться путешественники. Вторая группа направилась на восток. Акамир возглавил третью группу, которая должна была прочесать западные земли. Он полагал, что дети захотят познать те испытания, о которых говорилось во многих сказаниях и былинах. «Они наверняка понимали всю жестокость северный земель, отчего, по-видимому, и пошли на запад», — говорил он. Перед самым его отбытием случились дурные вести — София скончалась. Лекари оказались бессильны в попытках согреть её сердце. Вот и закончилась жизнь Софии, жены Добромира, матери Януша. Акамир, стоя над хладным трупом, обещал вернуть Януша в селение и взять его в свою семью. Он велел жене своей проследить за похоронами Софии и терпеливо ждать его прибытия. Он набрал себе группу из самых, на его взгляд, достойных мужей и выдвинулся на запад ближе к полудню. И несмотря на весомую причину для поисков, он жуть как не хотел возвращаться в те земли. Смертью там пахло. Жуткой смертью, прибравшей к своим костлявым рукам не только всех доблестных воинов Акамира, но и его самого. После бойни в Вержавске, он уж не чувствовал себя живым. Воспоминания кровавой бойни с волколаками острыми иглами пронизывали его память. Он вспоминал, как очнулся в избе, как прокладывал себе путь наружу через громоздкие сугробы и добирался до Зеркальной реки. Он был страшно изранен и кое-как мог идти, но морозы запада будто бы сжалились над ним и позволили выжить. И тело его выжило, а вот душа погибла. Неважно чувствовал он себя среди по прибытию в Воино. Он словно предал мертвых. Тех, кто погиб за него и за родные земли. Сколько бы Адела не убеждала его в обратном, все было тщетно. Он стал живым мертвецом. Без цели. Без смысла. Без души.

Одна группа не вернулась с юга. Другие группы вернулись с небольшими потерями. Одни говорили о невероятных морозах и вязких сугробах, а другие о духах леса, что погнали воинов стрелами. Акамир отправился на запад, но через два дня вернулся ни с чем. Мужи его группы нелестно отозвались о нем, как о лидере, поскольку «его тропы неизменно вели в непроходимые земли, где никогда не ступала нога человека». Инга выслушала своих мужей, и велела Казимиру занять место лидера группы. Акамир узнал об этом и поблагодарил Ингу за это решение. Он не стал обосновывать свою благодарность, но жене своей поведал о страхе вновь вести за собой людей. «Даже ради дитя своего не готов я вести других людей на погибель. Мои тропы им неподвластны, а раз так, то не восприми мой отказ, как трусость», — говорил он.

В ночь перед вторым походом на запад, он принял приглашение на беседу от старика Мокроуса, бывшего сподвижника Акамира в Вержавске, бежавшего из селения вместе с женщинами и детьми. Бывшим он стал, потому что ещё десятилетие назад Акамир и Мокроус не сошлись во мнении по поводу заключения перемирия с племенами дикарей. Мокрус желал истребить их, не веря слову кочевников. Он тайно набрал сторонников и пошел войной. Обратно в Вержавск вернулся лишь он один и обвинил Акамира в погибели этих доблестных воинов. Акамир сказал, что они сделали свой выбор и его последствия возложены на душу Мокроуса. Долго велся спор о всех плюсах и минусах, и жители прислушались к слову Акамира. Мокроус был наказан за своеволие и заперт в собственном доме на несколько дней. И обида его на Акамира живет по сей день.

Акамир впервые испробовал поистине расслабляющую как тело, так и разум настойку. Подобное питье было под жестким запретом в окрестностях Вержавска, но здесь, за рекой, к такого рода расслаблению относились нейтрально. И признался Акамир в том, что лидером он быть боле не желает, но не может смотреть на то, как «так называемые лидеры Воино» необдуманно правят своими отрядами. Мокроус осудил Акамира, назвав его самого прескверным лидером, и Акамир не стал отрицать сего. «Ты несомненно прав, дорогой Мокроус, однако мой опыт был приобретен в многочисленных схватках с волколаками, а некоторые мужи Воино и вовсе считают этих зверей легендой» — так отозвался Акамир. Мокроус не стал перечить своему собеседнику, но и не принял его слов. «Опыт тебя бесспорно большой, — сказал он, — но вот он никак не помогает тебе стать лучшим лидером, нежели ты есть на самом деле». Ближе к полуночи Акамир притомился от беседы и вернулся домой.

Утром группа Казимира ушла на запад. Лидер предложил своим людям принимать решения сообща, с чем Акамир был категорически не согласен, однако не стал говорить об этом. Три дня воины продирались сквозь сугробы и на четвертый добрались до заметенного Вержавска. Казимир предложил устроить привал. Акамир развел костер, разогрел свое кушанье и удалился к одинокому древу. Воины не возражали. Они принялись перешептываться меж собой, украдкой глядя на могучего воина, скромно жующего кусок серого хлеба. Внезапная стрела пронзила шею одного из них. Вторая стрела поразила другого воина. Третий сразу же рванул к дереву, но его голову тотчас же раздробила кувалда дикаря. Казимир побежал прочь, но быстро был настигнут врагом, на голове которого зияли громадные оленьи рога. Он свалил Казимира в сугроб и, схватив за волосы, стал о чем-то расспрашивать. Акамир быстро укрылся за деревом, осторожно поглядывая на одетого в темные меха воина, медленно приближающегося к нему. Размахивая окровавленной секирой, он велел Акамиру столкнуться в честном бою, ибо давно он не видывал таких крепких мужей. Акамир вышел к нему, как вдруг вражеская стрела метнулась неподалеку от плеча его и пробила древесную кору. «Убери это орудие трусов и боле не доставай его, иначе зарублю!» — громко произнес воин в серых мехах и ударил лучника в лицо.

Акамир встал в боевую позу, хмуро взглянув на своего противника. Обхватив покрепче свои орудия, воины схватились. Бились они жестоко и бойко. Звон железа рассекал лесную тишину. Ярость их не знала границ, а ненависть не предусматривала пощады. Никто из них не отступил ни на шаг. Уже вскоре стало ясно, что силы обоих мужей равны. Пелена неистовства затмила их разум и даже раздавшийся неподалеку вой волколака не мог разнять их. Переполошенные воем дикари встали в круг и принялись рыскать взглядом по лесу. Раненный волколак со страшным воплем сорвался с дерева и ринулся к обескураженным воинам. Сколько бы они не старались убить зверя, да смерть все никак не могла до него достать. Стальная белая шерсть была куда крепче черной или коричневой. Да и сам волколак был необычайно крупным, в отличие от прочих сородичей. К тому же черты морды его напоминали человеческие, что удивило всех присутствующих. Никому из мужей так и не удалось совладать с безудержным натиском зверя.

Окровавленный волколак набросился на противника Акамира, рассчитывая слету впиться своими клыками в его шею. Акамир не остался в стороне. Он запрыгнул на звериную спину и, обхватив его толстую шею, потянул на себя. Волколак неистово брыкался, разбрасываясь слюной. Его шерсть была остра, будто ежовые иглы, а крепкая хватка могла размозжить человеческие конечности. Воин в темных мехах попытался пронзить оголенный звериный живот, но был отброшен к дереву задними лапами.

Акамир схватился за пасть волколака и, приложив последние усилия, разорвал её. Он свалил с себя тушу и вдохнул полной грудью, после чего свалился без сознания. Спустя время он пришел в себя в подвале избы. Связанный по рукам и ногам, он попытался подняться, но тотчас же получил тяжелый удар по животу. Несколько полуразложившихся трупов лежали прямо перед его глазами. Затхлый воздух, пропитанный кровью и гнилью, вызывал рвотные порывы.

Закованный в кандалы человек, наполовину обратившийся в волколака, зажался в углу, окруженный тремя мужами. Его обвиняли в «обретении запретного знания» и «помощи ведьмам», после чего тот самый воин в черных мехах перерезал ему глотку и бросил захлебываться в крови. Затем он подошел к Акамиру и, усадив его у стены, сам расположился напротив него. Тут-то он стал припоминать последнюю схватку с волколаком.

— Я знаю о тебе все, Акамир из Вержавска, — сурово промолвил незнакомец, убрав длинные сальные локоны с лица. — Мы допросили твоего собрата. Слабым он оказался. Совсем немощным. Однако он успел все о тебе рассказать.

— Кто вы такие и чего вам надобно в этих землях?

— Меня зовут Херлиф. Наше племя прибыло сюда из-за Необъятного моря.

— Необъятного? — переспросил Акамир. Он прекрасно понимал, что речь идет о Бескрайнем море, однако о другом его названии никогда не слыхал. Да и за всю свою жизнь он никогда не видел этого моря. Голотическ было ближайшим селением к морю и находилось в пятнадцати дней хода от Вержавска. Бескрайнее море простиралось далеко к горизонту, где находился Крайний водопад, и воды его стекали вниз. Через несколько сотен лет воды моря покинут землю, и люди доберутся до краев земли и наверняка узнают, что скрывается за Крайним водопадом. Это событие ознаменует начало нового времени. Однако мудрецы были истреблены ещё в конце эпохи Рассвета, а их знания запретились предками, считающими знание — злом, пробудившим волколаков и прочих существ. Несмотря на запреты, некоторые люди передавали знания из поколения в поколение. Акамир был одним из немногих, кто обладал этими скудными знаниями.

— Как вы зовете это море? — спросил муж, устремив на Акамира свои темные очи.

— Бескрайнее, — ответил Акамир, разглядывая покрытую малыми косами бороду незнакомца. — Я даже и помыслить не мог, что за морем живут люди.

— Мы жили на Каменных островах, — продолжал муж, почесывая глубокий рубец на лице. — Мы отправились в плавание, когда острова стали уходить под воду. Потому мое племя здесь.

— Зачем вы убили моих собратьев?

— Мясо слабых должно поддерживать сильных, — серьезно произнес он. — А ты далеко не слабый. Потому-то я и желаю видеть тебя среди нас. Племена каменных островов нуждаются в таких сильных воинах.

— Я не стану служить вам.

— Мы не предлагаем тебе службу, Акамир из Вержавска. Ты станешь нашим собратом.

— Уж лучше лишите меня жизни. В противном случае я лишу её вас.

— Ты предан своим слабым людям, Акамир из Вержавска. Я это уважаю, но ты слишком жесток. Слабые сгинут, — процедил Херлиф. — Каким образом — не столь важно. Мороз ли принесет им погибель. Или волколаки. Или же мы. Принести слабому смерть — милосердие. Защитить слабого — жестокость.

— Может и так, но я не предам свой народ. Я не способен на подобную низость.

— Ты хорош собой, Акамир из Вержавска, — сказал Херлиф и поднялся. — Благодарю за беседу.

Как только Херлиф вышел, в погреб вошли трое мужей и выволокли трупы наружу. Акамир остался лежать в самом темном углу, орошаемые блеклым светом, исходящим из небольшого оконца под потолком.

Когда сумеречная синева овладела небом, Херлиф вернулся. Он принес с собой мясо и травяной отвар. Акамир не принял мяса, но отвар все же выпил.

— Уж не мясо ли моих собратьев ты мне предложил? — мрачно спросил Акамир.

— Мясо слабых питает нас силой. Тебе стоит поесть.

— Унеси это скорее, иначе я прямо сейчас испробую мясо сильного.

Херлиф удалился. Отвар согрел Акамира, хотя вкус его был горьким и крайне неприятным. Не прошло и момента, как изможденный Акамир провалился в мир грез. Там было так спокойно и мирно. Адела укладывала маленького Конрада спать, а затем разделяла беспокоящие Акамира думы за чашкой чая. Теплый солнечный свет падал на стол. Такой нетипичный для обычного дня свет. Совсем не блеклый, возвещающий о холоде, а желтый, говорящий о таянии снегов и становлении весны. Испив чаю, Акамир пошел на охоту с Добромиром на юг, где они узрели маленькие зеленые листья на ветвях. Значит морозы не вечны! Легендарные Таяния и впрямь существуют! И мудрецы ведь не лгали в своих писаниях! Какая же радость тогда овладела Акамиром. Он вознамерился коснуться листка, как вдруг вновь вернулся во тьму. И вновь блеклый свет бил в окно. Запах гнили витал вокруг, а снаружи раздавались отрывистое рявканье воинов. У его лица стояла тарелка с мясом и травяной отвар. Осушив кружку, Акамир попытался встать на ноги. Лютая дрожь сковала колени, стопы вдруг онемели, ребристая завеса заволокла очи. Мороз пробрал тело пуще прежнего. Словно множество ледяных червей забрались под кожу и бойко струились по мышцам. Акамир вновь сделал усилие, но и оно не увенчалось успехом. Гибель от холода он считал позорной, не достойной его. Бесчисленное множество раз он мог принять смерть от волколака и воинов-предателей, но судьба оберегала его. И неужто смерть такого славного воина таиться в морозе? Одна лишь мысль об этом вызывала у Акамира омерзение. Даже добровольное принятие погибели от руки дикаря сделало бы ему больше чести. Но сколько он не упрашивал Херлифа об этом, а все бестолку.

Вот уж минула неделя. Акамир совсем потерял счет времени. Тело его исхудало, силы иссякли. В голове творилось невесть что. Память подводила некогда великого воина. Цельные воспоминания о прошлом рвались. Одни всплывали мгновенно, а другие покидали его и, порой, навсегда. Бывало, что даже имя жены удавалось припомнить с трудом. От приятных воспоминаний практически ничего не осталось, а воспоминания мрачные наоборот, то и дело приходили на ум. Он успел позабыть, как попал сюда и кем являлись те люди, которые приносили ему травяные отвары. Привычные ранее мысли уж боле не отягчали разум. Ужасные головные боли мучили Акамира. Запах гнили уже стал привычным, а свежий воздух, протискивающийся через оконце, раздражал горло. Вкус трав стал донельзя отвратным, но вкус мяса был ещё более неприятным. Вся жизнь его обратилась в один продолжительный день.

Дверь раздала раскатистый скрип, что не привлекло внимание Акамира. Отвар, подумал он и приоткрыл глаза. Дикарь, облаченный в серые шкуры, спустился к Акамиру и усадил его к стене и судорожно вынул меч.

— Не волнуйся, Акамир из Вержавска. До меня дошли слова твои о желанной смерти, и я исполню твою сокровенную просьбу. Клинок мой освободит дух твой измученный. Да пусть он покоится с миром, да не будет привлечен он к Дикой охоте, — тараторил дикарь.

— Не искренен ты в словах своих, — промолвил Акамир.

— Я дарую тебе свободу, доблестный воин!

— Ты даруешь мне смерть по другой причине. Не из милосердия, явно. Да и мертв я уже давно, какая же тут смерть.

Дикарь поклонился и приложил лезвие своего меча к горлу Акамира. Руки Херлифа внезапно легли на голову и челюсть дикаря и резко развелись в стороны. Послышался хруст, после которого безымянный дикарь пал замертво. Херлиф схватил Акамира за шкирку и выволок наружу, где швырнул оного в сугроб. Акамир словно отошел от долгого сна и резво вскочил на ноги. Отдышавшись, он вновь рухнул в снег и очнулся уже в мягкой постели. Голова содрогалась от резких приступов боли, которые накатывали так же неожиданно, как и исчезали. Сознание было ясным, но совершенно израненным.

— Энок с каменных островов пытался убить тебя, прикрываясь благой целью, — сообщил Херлиф. — Это моя вина.

— Не извиняйся, — промолвил Акамир, пристально разглядывая лицо собеседника и мучась в попытках вспомнить его. — Ты ведь спас меня.

Херлиф предложил ему травяной отвар, и Акамир одним глотком осушил кружку.

— Как ты сюда попал?

— Я...не помню. Помню лишь имя твое и рассказы твои о своем племени. Ты содержал меня в темнице. Зачем ты мучал меня?

— Дабы восстановить твои силы. Когда мы впервые встретились, на тебя было жалко смотреть. Падший воин. Блеклая тень своего величия.

— Как же мы встретились?

— Ты был укрыт снегами и истекал кровью. Мое племя предложил мне окончить твои страдания, но я разглядел в твоих глазах воинскую силу и решил вернуть её.

— Нет у меня сил, — вздохнул Акамир, — но память подсказывает мне, что они были. Я был могучим воином. Воином...не помню. Ничего не могу вспомнить.

— Совсем ничего?

— Какие-то несвязные кусочки прошлого, где я видел самого себя со стороны. Могут ли они быть всего лишь моей фантазией?

— Вполне могут, Акамир из Вержавска.

— Вержавск? Я оттуда?

— Да, Вержавск был твоим домом. Селение было уничтожено стаей волколаков около месяца назад.

— Волколак, — сквозь зубы процедил Акамир. — Я помню этих существ. Они погубили Ратибора. И всех жителей селения. Я не справился с ними. Я умер.

— Ты не умер, мой друг, — рассмеялся Херлиф. — Живые по-прежнему на твоей стороне.

— Я был лидером, — задумчиво продолжал Акамир, — и я не смог защитить селян. Много груза на моей душе, много ошибок. Нет жизни во мне. Быть лидером — значит вести за собой смерть. Устал я от этого.

— Тебе и не придется быть лидером, — вымолвил Херлиф. — Я предлагаю тебе отомстить волколакам за павших воинов. Я поведу тебя в бой, Акамир из Вержавска.

— Хороший ли из меня воин? — спросил он, указав взглядом на себя.

— Хороший, — твердо произнес Херлиф. — Один из лучших. Мое племя примет тебя в свое сердце и излечит раны твои, как душевные, так и физические.

— Очень великодушно с твоей стороны, — Акамир улыбнулся. — Благодарю за помощь, Херлиф, я принимаю твое предложение.

На том и решили. Уже на следующий день Акамир почувствовал себя лучше и вышел наружу, прогуляться по улицам разграбленного дикарями селения. Херлиф не мог скрыть своего удивления. «У тебя сильное сердце, Акамир из Вержавска. Не загуби его», — промолвил Херлиф. Пока Херлиф рассказывал об истории своего племени, Акамир разглядывал диковинные палатки, коими было усеяно все селение. Племя каменных островов отвергал излишний комфорт, опасаясь «растерять свои силы в мягких постелях и теплых хижинах». Однако избы не пустовали. Кране изнуренная женщина вышла на крыльцо и преклонилась перед проходящими мимо мужами. Один из них вдруг схватил женщину за руку и утащил за собой в ближайшую палатку. Акамир возмутился произошедшим, однако Херлиф просил его унять негодование. «Женщина ценна лишь в том случае, если может родить сильного мужа. Эта женщина заслуживает презрительного отношения, так как родила слабого» — рассказал Херлиф. Больных и слабых детей губили в сугробах. Эти законы были не по душе Акамиру. Не содержалось в нем такой жестокости, и не мог он принять её. Мужи сидели у своих палаток и яростно поедали сырое мясо, что не было лишено смысла. «Вода и огонь губят силу, заключенную в сыром мясе, — пояснил Херлиф. — Вот жители здешних селений поедали вареное мясо. Они были истреблены волколаками, потому что у них не было сил бороться с ними. У нас они есть». Херлиф пригласил Акамира в свою палатку. Внутри было жарко и дымно. В кострище тлели угли. Херлиф и Акамир уселись друг напротив друга и оголились по пояс.

— Жар закалит твое тело, а дым очистит душу, — молвил Херлиф. — Не противься этому.

— Я вспомнил кое-что, — сказал Акамир. — Воспоминание это смутное, но одну его деталь я помню ясно. Существо. Онопоказалось мне странным, ибо напоминало и волка, и человека одновременно. Я погубил его. Что это было за существо?

— Ответ на твой вопрос мы отыщем через два дня, — сказал Херлиф и, прикрыв глаза, совершил глубоких вдох. — Мои воины выслеживали этого волколака на севере, и многие из них погибли в схватке с ним. И вот он напал на тебе, и ты порвал ему пасть.

— Не припомню такого, — произнес Акамир, почесав затылок.

— Через два дня моя группа отправляется на север, разведать мертвые земли. Ты пойдешь с нами, Акамир из Вержавска. Я хочу воочию узреть твою силу.

— Я и сам был бы не прочь узреть её, — произнес Акамир. — Раз, как ты говоришь, умертвил волколака, будучи тенью своего былого величие.

Херлиф громко рассмеялся.

— Видно ты забыл пределы своих сил. Советую тебе хорошенько подготовиться к походу. Раз уж этот полуволколак пришел оттуда, значит мы можем столкнуться со знаниями и их порождениями. Нас ждет опасное приключение.

Через два дня группа выдвинулась на север. Их путь пролегал через нескончаемые снежные барханы и лесные чащи. Ветви сгущались, отчего их приходилось рубить мечом. Облака по обыкновению застилали практически все небо, что даже свет солнечного круга не мог пробиться через белую пелену. С каждым днем мороз становился все безжалостнее. Мужи шли молча. Каждый был погружен в свои мысли. Акамир без устали ворошил свою память. Ухватившись за случайное воспоминание, он пытался связать его с прочими, но ни одно из них не подходило. Все эти неудачи приносили ему страшные мучения. Головная боль отпускала лишь утром, но к вечеру возвращалась с удвоенной силой. Одним вечером ему довелось вытащить воина из поглотившего его сугроба, и этот случай неожиданно воззвал к памяти. «Был у меня сын, — вспомнил Акамир, — был, да вот не знаю я имени его и жив ли он». Херлиф даже не пытался помочь Акамиру. «Очисти разум, и память сама вернется к тебе», — говорил он. Акамир пытался не думать о своем прошлом, но порой мысли навязчиво лезли в его голову.

На девятый день группу настигла снежная буря. Акамир предложил переждать её в снегах, но Херлиф выступил против, сказав, что им, бесстрашным мужам каменных островов, не страшны лиходейские проделки. Акамир не настаивал, но дурное предчувствие терзало его. По окончанию бури все обнаружили пропажу Аскольда. «Лишь слабые могу сгинуть в снегах», — сказал Херлиф и велел всем продолжать путь. Несмотря на то, что Акамир не был лидером группы, он чувствовал свою вину за пропажу Аскольда. Убеди он Херлифа, и все могло сложиться иначе. Будь он лидером этого шествия, они бы точно переждали бурю в снегах. Как бы Акамир не пытался прогнать эти мысли, они все равно настигали его.

На одиннадцатый день мороз забрал душу Вегарда. Акамир предложил похоронить его, но Херлиф воспрепятствовал, сказав, что у них нет времени на все эти обряды. Многие с ним согласились. Акамир не спорил. Немного погодя группа попала под снегопад.

Редкие хлопья колыхались в воздухе. Подняв глаза, Акамир узрел укрытый белесой вуалью горный хребет, высившийся над покачивающимися еловыми верхушками. Никогда доселе он не видел гор и даже не мог представить все их величие, хотя они не один раз описывались в различных сказаниях. Варево из сумбурных воспоминаний вновь вскипело у него в голове. Херлиф велел поторапливаться. К вечеру группа добралась до пещеры. «Вот оно. Само детище тьмы перед нашими глазами», — воскликнул Вильгельм. Окаймленная сосульками черная мгла внушала ужас. Херлиф вошел внутрь первым и зажег факел. Сгустившаяся тысячелетняя мгла будто бы пожирала огонь. Человеческие останки, одетые в бронзовые доспехи, были заволочены снегами. Сосульки угрожающе свисали с потолка, норовя сорваться на головы путников в любой момент. Осмотревшись, Акамир раздобыл ещё один факел и двинулся следом за Херлиф. «Волколак, — молвил глава отряда, указав на массивный скелет. — Мы на верном пути». Подавив в себе страх, мужи шли дальше. По мере хода пещера заметно расширялась. Мужи уверенно продвигались вперед, пока не уперлись в массивные каменные врата, освещенные мертвенным светом, бьющим чрез щель в потолке. Плиты были изрезаны письменами на неизвестном языке, под которыми красовались два рисунка. На первом былиизображены люди, наблюдающие за рассветом, а на втором — всякие лесные существа, наблюдающие за закатом.

— Древний язык, — произнес Дир.

— Язык знаний, — добавил Херлиф. — Темный и скверный язык. Что за рисунки?

— Эпоха рассвета и эпоха заката, — промолвил Акамир. — Конец эпохи заката ознаменуется падением человека и властвованием волколаков на всей земле.

— Очень интересно, Акамир из Вержавска, — угрюмо сказал Херлиф. — Память возвращается к тебе.

Акамир подошел к двери и случайно ступил на изуродованные когтями доспехи.

— Волколаки были здесь.

— Неужто их силы хватило, дабы сместить такие громадные плиты? — спросил Дир.

— М-да, — молвил Херлиф, рассматривая останки. — Присмотритесь к этим доспехам. Они разодраны в клочья.

Акамир протиснулся через ворота и оказался в большом коридоре, вдоль которого тянулись статуи мудрецов былых лет. Он был поражен их величием и статностью. Безусловно, это искусство есть творение рук истинных мастеров. Акамир подолгу рассматривал статуи, пока Херлиф не одернул его. «Нечего зариться на прошлое», — молвил он, положив руку на плечо Акамира. Потянуло теплым ветерком, что заставило группу ускориться. Херлиф чуть ли не бежал вперед — интерес безудержно влек его вперед. Вскоре они добрались до разбитый врат, сквозь щели которых усиленно сочился ветер. Пока мужи искали способ раздвинуть ворота, Акамир отыскал в останках топор и мощными ударами прорубил одну из плит. Дикари пробрались через каменные завалы, и все разом остановились. Акамир прошел последним и, встав на краю обрыва, обомлел не меньше остальных. Пещера приоткрыла часть своих тайн, позволив путникам узреть огромное селение. Дир пал на колени и поклонился, громко отблагодарив души падших здесь воинов за такой дар. Херлиф приложил руку к груди, склонил голову и спокойно произнес: «Мы были испытаны непомерной тьмой этих мест и получили достойную награду. Благодарю вас, вечные хранители селения! Мы не упустим вашего доверия».

Белесый свет водопадом лился через дыру в потолке, освещая десяток каменных жилищ. Окраины селение практически сливались с вездесущей тьмой. Откланявшись падшим воинам, мужи двинулись вниз по тропе, ведущей к мосту. Страшно было ступать по нему. Один лишь шаг крепкого телом мужа мог вызвать чудовищный треск, эхо которого ещё долго могло блуждать в чертогах пещеры. Мужи поочередно преодолели мост и вышли к окраинам селения, где разбрелись по жилищам в поисках наживы. Сколько бы Акамир не препятствовал этому, а Херлиф говорил одно: «Ни к чему нам искать силу в единстве, если мы достаточно сильны и порознь». Херлиф не раз обращал внимание Акамира на свободу своего народа и на то, что «единство сковывает людей, подавляя их имя в угоду имени целого народа». Акамир не согласился. Херлиф спорить любил, но любой спор с его участием взывал к дремлющей ярости, способной подтолкнуть шаткий разум Херлиф к избиению своего оппонента, а то и вовсе убийству. Потому немногие оспаривали слова Херлифа, а те, кто решался, погибали или же бывали покалеченными, что для сурового быта племени каменных островов тоже значило лишь смерть. Акамир отстаивал свою позицию смело. Ни разу голос его не дрогнул, что раздражало Херлифа. Порой Херлиф мог согласиться со словами Акамира, но гордость не позволяла этого сделать. Шаг его становился все тяжелее, слова крепчали. Гнев уже подступал к глотке, сменяя клокочущее там раздражение. Херлиф упорно сдерживал себя. Быть может, он успел пожалеть о своем решении взять столь непокорного мужа с собой.

Спор так сильно увлек их, что они и не заметили, как добрались практически до центра селения. Снежинки, занесенные через дыру, витали в воздухе. На дороге появлялись снежные лужи. Вода тонким ручейком текла меж камней. Забравшись в случайное жилище, Херлиф раздобыл себе пару мечей. Акамир тайно разжился тремя книгами, в надежде прочесть их. В памяти вновь возникли просветы. Ещё тысячи лет назад знания попали под табу, и все последующие поколения следовали ему совершенно слепо. Отец запрещал ему притрагиваться к знаниям, грозясь жестко наказать его. Сам Акамир говорил сыну своему не проникаться знаниями, ведь они могли служить лишь мудрецам и колдунам, породивших всю настоящую нечисть. Ребенок пытался убедить его использовать знания во благо всех людей. «Если знания породили нечисть, то они могут уничтожить её», — говорил он Акамиру, совершенно не боясь последующего за этими словами наказания. Лишь сейчас Акамир поразмыслил над словами своего отрока и решился нарушить великое табу.

Неожиданный свист прорезал слух. Ещё один раздался неподалеку. На юге селения разразился звон мечей. Дир, Вильгельм, Бьерн, Аксел и Стиг со всех ног бежали по дороге, защищаясь от стрел хлипкими щитами. Херлиф выбежал им навстречу и, обнажив меч, велел им сражаться, но приказ его не был услышан. Акамир встал перед Херлифом, заслонив его от целого града стрел. Херлиф отбросил его в сторону, обозвав трусом, и побежал в атаку. Дир удержал Херлифа от сего безрассудства. И бежали они от стрел прямо до центра селения, ибо не могли бежать больше. Укрывшись в каменной постройке, они завалили дверь всяким хламом и замерли в ожидании следующей атаки. Последние несколько стрел насквозь прошибли дверь. Наступило затишье. Акамир и Вильгельм бросились рыскать вокруг в поисках новых щитов. Херлиф осторожно поглядывал в окно, пытаясь разглядеть хотя бы силуэты нападавших, но черная мгла надежно скрывала их.

— Трусы, — злостно выдавил из себя Херлиф. — Все лучники — трусы.

— Вилфред и Рикард погибли, — как бы невзначай вставил Бьерн. — Они бросились на врага и...тьма поглотила их.

— Они погибли героями. Они бесстрашно приняли смерть, и Боги даруют им в награду вечную жизнь, но уже по ту сторону. Мы должны дать им бой и, если повезет, мы пойдем следом за нашими смелыми воинами!

— Не теряй голову, — сказал Акамир, показывая огромный щит, найденный в соседнем помещении. — Мы выберемся отсюда живыми. Клянусь вам.

— Мы бьемся не для того, чтобы выжить, — вскричал Херлиф, — а для того, чтобы умереть! Смерть в мире — это мучение, и ты обязательно это поймешь, Акамир из Вержавска!

— Я уже умирал в битве, — задумчиво произнес Акамир, — и никому не пожелаю такой погибели.

— Ты до сих пор в мире живых, — раздраженно сказал Херлиф. — Если умираешь — то лишь один раз.

Одетый в тяжелые доспехи Вильгельм вышел к мужам. Акамир бросил щит Херлифу.

— Наш поход не может закончиться вот так. Сражаясь с врагом, вы хотите погибнуть героями. Погибнуть в бою — просто, но выжить, сражаясь за свою жизнь или за жизнь своего ближнего, гораздо труднее. В этом больше геройства, уж поверьте мне.

Вильгельм положил ладонь на грудь в знак признания Акамира своим близким. Немного подумав, Дир тоже положил руку на его сердце. Остальные молча очистили свои щиты от стрел и приготовились выступать. Акамир советовал Херлифу покинуть укрытие первым и заслонить всех остальных своим массивным щитом. Херлиф согласился, хотя и не одобрил этого действа, назвав его «трусливой выходкой».

Как только Херлиф вышел наружу, десятки стрел моментально обрушились на него. Следом выскочил Вильгельм и прикрыл всех остальных своим телом. Наконечники звонко отскакивали от его больших доспехов, царапая их. Спустившись вниз по улице, Акамир предложил свернуть направо и уйти к околице. Херлиф приказал всем бежать прямо, к мосту, ведущему в выточенный из камня замок. Только Вильгельм добрался до середины моста, как вражья стрела попала точно в шею. Акамир бросился к раненому, но Бьерн остановил его и прикрыл щитом, тем самым защитив от очередного залпа. Как только Вильгельм упал, мост вздрогнул. Треснутые опоры посыпались вниз. Акамир и Бьерн едва ли успели добраться до замка, прежде чем мост рассыпался. Затворив за собой врата, совершенно лишенные сил мужи свалились наземь. Перекусив, воины продолжили свое шествие вглубь замка.

Они блуждали в витиеватом лабиринте около пяти суток. Разветвления встречались крайне редко, но многие из них неизменно вели в тупик. Останки воинов изредка попадались на пути. Запасы еды и воды практически истощились. Огонь последнего факела верно лишался своей былой яркости. Дир оставил всякие надежды выбраться отсюда и постоянно зачитывался молитвами, призывая Богов к милосердию. Делал он это тайно, дабы Херлиф не разглядел в его сердце слабость. Разум Бьерна утонул в бездонном озере собственных мыслей, которые нарочито пробивались к устам. Он отворачивался к стене, ведя споры с самим собой. К концу третьего дня он объявил о том, что принимает обет молчания, дабы очистить свою голову и уста от скверны.

Акамир не терял надежды. Он неустанно ободрял всех мужей и отвергал безысходность положения. Однако, убеждая других, он пытался убедить лишь себя. Но мужи не понимали этого и в тайне от Херлифа благодарили его за помощь. Сам Херлиф имел скрытое желание отойти в Тот мир. Слова Акамира о борьбе за жизнь возымели смысл в его разуме, и он посчитал достойным погибнуть в этой борьбе с тьмой. Намерение его улетучилось, когда в коридоре появился едва заметный просвет. Группа ринулась вперед, где узрела огромную дыру в полу и несколько человеческих останков, а также сгнившие трупы двух волколаков. Внизу протекала река, от вод которой исходил плотный пар.

— Мифы о теплых подземных реках оказались правдивыми, — произнес Бьерн. — Слава Богам!

— Нам не удастся спуститься вниз, — сказал Херлиф. — Если только вы не отчаялись настолько, чтобы прыгнуть прямиком в реку.

— Этого и не потребуется, — возразил Акамир, указав на заметные выступы на стене. Мужи спустились вниз и следовали вдоль реки. Бурный водный поток порогами уходил вглубь ущелья. Жаркие воды прогрели кости озябших мужей. Сбросив меха, они решили сделать небольшой привал. Бьерн уж было захотел окунуться, но вовремя заметил несколько острых плавников, уходящих вперед по течению. Неведомые существа обитали здесь, скитаясь по подземным водам. Окончательно опустошив все запасы, группа двинулась дальше. Строительные леса простирались вдоль изрезанных стен.

Видно здешние люди хотели вырезать жилища из скал, но работа их встала из-за нападения волколаков. Заметив человеческий силуэт в окне одного из неоконченных домов, Акамир велел мужам приготовиться к атаке. Оглядевшись, он заметил ещё несколько силуэтов, один из которых вышел на свет. Кожа его была сморщенной и будто подгоревшей, глазницы впали в череп, редкие волосы напоминали изрезанную паутину. Рваная туника свисала с сухощавого тела. Оголенные ноги напоминали выверченные древесные корни. Не сказав ни слова, он взялся за лук и пустил стрелу в Акамира. Тот вовремя укрылся щитом и рванул вперед. Стрелы изодрали пелену пара, но тьма по-прежнему была благосклонна к своим порождениям. Сколько бы путники не бежали, а стрелы бесконечным потоком сыпались на их голову. Выхватив огромный щит у эгоистичного Херлифа, Акамир ценой своей жизни стремился прикрыть воинов. Боги ли были благосклонны к ним, судьба ли не допускала смерть к их порогу, но мужи добралась до очередных каменных врат, за которыми и укрылись.

— В этих вратах замурованы люди, — произнес Акамир, указывая на торчащие части тела.

— Дурной знак, — сказал Бьерн. — Очень дурной.

— Смотрите, — Дир указал на наскальные письмена. — Их оставляли в спешке.

— Значит выжившие пытались укрыться здесь, — сказал Акамир.

— Ворота не тронуты, а значит никто не ломился сюда.

— Хватит, — прервал Херлиф. — Ваш страх порождает эти бессмысленные рассуждения. А у славного племени каменных островов есть лишь один страх: умереть в мире! Если же вы страшитесь чего-то ещё, то несомненно примите смерть от моей руки! Нет нужды существовать такому позору!

Акамир хотел было возразить Херлифу, но Дир удержал его.

— Херлиф прав, — сказал Аксел. — Нечего попусту распыляться на пустяки. Идемте! Мужи вышли в просторный зал, весь окутанный ржавыми цепями. Цепи огромные, словно предназначенные для удержания великана или существа очень могущественного и крупного. Посреди зала зияла бездонная дыра, во мглу которой стремились цепи. Сотни трещин брали начало у вымощенного камнем пола и устремлялись к высокому потолку, позволяя свету проникнуть внутрь. Акамир дивился цепям, пытаясь понять, кто же в них закован. Бьерн рассматривал письмена на стене. Херлиф одернул его и яростно выкрикнул: «Неужто вы позабыли о злом умысле всяких знаний? Хватит изучать письмена! Этот язык несет злые знания, совращающие слабые души. Не поддавайтесь!».

Одна из трещин вдруг поползла вдоль стены. Крепление одной цепи откололось и полетело прямиком в бездну. Вскоре раздался грохот, огласивший собой весь зал.

Чудовищный рев, произошедший из мрачных глубин, ошеломил мужей. Мгновенный страх сковал их по рукам и ногам. Множество трещин разошлись по стенам. Чудище уверенно карабкалось наверх, заглушая своим продвижением лязг цепей. Акамир велел всем бежать, но Херлиф, Аксел и Стиг остались. «Довольно! Трусость закралась в наши сильные души, но ей нет там места! Готовьтесь к битве, племя!». Дир и Бьерн пошли вслед за Акамиром, а потому были объявлены подлецами и предателями. Чешуйчатая голова вынырнула из своего мрачного омута и, раскрыв свою гнилую пасть, издала пронзительный визг, сокрушивший мужскую решительность. Затем показалась и длинная шея, крепко обмотанная цепями. Бьерн пал на колени и обнял себя. Тело его дрожало, кожа побледнела, в глазах сиял животный страх. Акамир поднял его. «Аспид, — тихонько промолвил он, что его слова были едва различимы в общей какофонии. — Легендарный крылатый змей. Мне не лгали...совсем не лгали». Херлиф обнажил меч и взглянул в зеленые очи, источающие жестокость и ненависть. Выбравшись из ямы, Аспид расправил крылья, с которых свисали цепи, и одним лишь взмахом отбросил воинов назад. Безрассудство одолело страх Акселя и Стига, отчего они кинулись на Аспида. Змей сделал шаг к ним, но потерял равновесие и кое-как ухватился за край, дабы не сгинуть во мгле. Ослепленные своей мнимой смелостью, воины решили нанести по существу финальный удар. Аксел был сражен хвостом змея, на конце которого сияло большое жало, похожее на копье. Херлиф вновь был отброшен назад взмахом хвоста.

Этот жесткий удар подтолкнул Херлифа присоединиться к Акамиру. Гонимый страхом Стиг бежал следом. Аспид уже крепко стоял на ногах и сбрасывал с себя цепи, искусно орудуя подвижным хвостом. Великий змей, сила которого несоизмерима с человеческой. Одни пытались его сковать, другие пытались его уничтожить, третьи намеревались подчинить его силу. Многие храбрые и сильные воины потерпели поражение в схватке с ним, однако легендарный змей был все же схвачен, и знания местных мудрецов наверняка являлись ключевым орудием против него. Но даже этих знаний оказалось недостаточно дабы обезопасить город от волколаков.

Мужи выбрались к основанию круглой башни. Подняв головы, они узрели позабытые ими облака. Бежать было некуда, все проходы были завалены. Лишь вскарабкавшись по строительным лесам, они могли обрести свободу. Не дожидаясь прихода Аспида, мужи сбросили все свои сумки и полезли наверх. Змей прибыл, когда мужи практически добрались до края башни. Гнев его вылился в пронзительный рев, и он полез следом.

Башня трещала. Бьерн и Дир забрались первыми и помогли Акамиру. Херлиф отставал. Он совершил прыжок, прежде чем строительные леса рухнули на голову Аспида. Акамир схватил его, но разум вдруг подсказал ему разжать руку. Не стоил Херлиф спасенья, ведь много бед принесет он в дальнейшем, но не смог бы Акамир выдержать мук совести. Он вытащил Херлифа на свет. Башня обрушилась под тяжестью Аспида, и змей сорвался вниз. Обломки придавили его. И смолк, наконец, яростный рев Аспида.

Мужи продолжили свой путь, но никто из них и помыслить не мог о том, куда он их приведет. Кругом лежал снег, метель бушевала, не позволяя путникам видеть дальше своего носа. Дорога была одна и вела вверх, к разбухшим тучам, ясно различимым в буре. Херлиф стремился туда, но Акамир по обыкновению не разделял его рвения. Уже третий день они продвигались вперед. Истощенные мужи теряли последние силы. Жизнь покидала их тела, но воля оставалась единственной опорой. На следующий день Бьерн совсем был плох. Ноги его уже не ходили, и Акамир взвалил его на свои плечи и потащил дальше, несмотря на все протесты Херлифа. Когда Дир совсем было затерялся в дурных мыслях, Акамир ободрил его. Уста его были очень убедительны, хотя сам он давно уже ни во что не верил, но сердце его не могло позволить Акамиру бездействовать. Херлиф бодро продвигался вперед, совершенно не чувствуя усталости. Высота взывала к нему, и он охотно откликался на этот зов. Херлиф игнорировал привалы. Бьерн хотел было отпустить своего лидера вперед, ибо «разум явно покинул его», но Акамир не позволял.

Однажды метель стихла, обнажив чудесный вид на бескрайние лесные просторы. Тогда-то мужи и осознали, что уже как несколько дней движутся по горному хребту. Акамир нагнал Херлифа и сказал ему об этом.

— И что же ты предлагаешь? — спросил Херлиф. — Спуститься вниз ни с чем? Закончить наш путь?

— Иначе мы сгинем здесь. Наш путь ведет в никуда.

— В никуда?! — вскричал Херлиф и пнул Акамира в сугроб. — Если мы сойдем с этого пути, то неизвестно, где окажемся.

— О чем ты говоришь?

— О зове, — сказал Херлиф и прислушался. — Он зовет нас, и мы должны повиноваться. Слышишь? Он хочет даровать нам награду за упорство. Хочет защитить нас от тягот этого мира. Мы движемся к вершине, Акамир из Вержавска. Движемся к Богам.

— Я не слышу зову. Никто не слышит его, дорогой Херлиф.

— Значит вы не достойны, — промолвил он и набросился на Акамира. — Вы не достойны другой жизни! Умрите в позоре.

Между мужами завязалась жестокая борьба, переходящая в битву на мечах. Акамир не уступал Херлифу в мастерстве, но и Херлиф не собирался быть противнику ровней. Гнев подпитывал силы дикаря. Акамир уже не мог держать меч. Отбросив свое оружие, он выждал момент и, схватив Херлифа, сломал ему руку. Поняв, что преимущество на стороне Акамира, мужи подоспели к нему на помощь. Один лишь Стиг встал на сторону Херлифа. Поступок своих соплеменников разжег в Херлифе новый огонь ненависти. «Он поселили слабость в ваших душах, — кричал Херлиф, — и теперь вы не достойны слышать Его зов». Стиг поддержал его и сказал, что тоже слышал этот зов, но Херлиф ему не поверил. Остальные мужи помогли Акамиру встать на ноги. Херлиф внезапно остановился, повернулся к ним, и воскликнул: «Они пришли забрать меня. Они пришли за мной». Лучи света протиснулись меж хмурых туч. Странные существа сошли с небес. Голова у них была орлиная, а тело львиное. Название этих тварей давно уж затерялось во времени, но Бьерн ясно их помнил. «Грифоны, — обескураженно пролепетал он. — Небесные стражи. Мифы прошлого оживают прямо на наших глазах». Херлиф упал на колени и воззвал к ним. Стиг обнажил меч, но один из грифонов схватил его своими когтистыми лапами и сбросил вниз. Другой грифон подхватил упивающегося своим безумством Херлифа и унес в небо, к серым тучам. Так и сгинул Херлиф с каменных островов — жестокий воин, однако верный традициям своего племени. Никто не горевал о нем, никто не пытался его отыскать. Обрел ли он то, что так желал — неизвестно.

Бьерн и Дир сложили свои мечи, признав могущество грифонов. Несколько крылатых существ воронкой кружили вокруг изумленных мужей, пока вдруг не схватили каждого из них и не сбросили вниз. Но и сейчас смерть не настигла Акамира, не приняла его в Тот мир. Очнулся он уже в лесу, в окружении родных хвойных древ. Ещё долго он следовал на юг, прежде чем отыскал разрушенное волколаками селение, где наткнулся на выжившего Дира. Отобедав сырого мяса, они отправились дальше и через несколько дней им повезло наткнуться на свой лагерь.

Встретили их прохладно. Никто не спрашивал ни о погибших, ни о дороге, которую им было суждено проделать. Даже о предводителе своем Херлифе они не полюбопытствовали. Акамир был возмущен, но в глубине своей души чувствовал облегчение. «Пусть уж они лучше сгинут, как сгинули воспоминания о жизни в Вержавске», — откровенничал Акамир в разговоре с Диром. Тот удивился, поскольку не думал он, что воспоминания о походе будут тревожить Акамира. «Мой народ бессовестно уничтожал твой, но ты принял нас, — говорил Дир. — Херлиф извел и тебя, и память твою, но ты горюешь по нему. Странный ты воин, Акамир из Вержавска». Акамир ничего не ответил, но просил Дира не говорить об этом. «Я вырос там, где всякое проявление чувств было неугодным, — продолжил Дир, — а потому хотел бы научиться этому у тебя». И вновь Акамир оставил слова Дира без ответа.

Минула неделя. Акамир все не мог найти себе места. Днем он бродил по окрестностям леса, а ночью слонялся по избе. Бессонница тяжело сказалась на здоровье крепкого воина. Голод и холод не приносили ему таких мучений, как возникшая неприкаянность. Наблюдения за бытом местных отвлекали его, однако взывали к намерению объединить дикарей и вновь взять на себя бремя лидера. Акамир гнал эти мысли прочь. «Если я и поведу этих мужей, то только на смерть», — без утайки говорил он. Дир подбадривал Акамира, говоря, что пошел бы за ним даже в далекие северные земли, ибо мог вверить ему жизнь свою. Слова эти разжигали в сердце Акамира ещё большую боль. Через несколько дней он тайком собрал свою походную сумку и в ночь двинулся на север. Дир увязался за ним. Акамир открыто порицал это решение, но сердце его радовалось. Здесь след Акамира теряется, и никто из ныне живущих не знал, что приключилось с путниками в северных краях.

Глава 5

Известная миру история Акамира, сына Вержавска, подошла к концу. Однако неизвестными остаются истории других жителей, затронутых в предыдущих сказаниях. Так житель Вержавска Ингварр сгинул в снегах вместе с женщиной и сыном её, однако не окончена была жизнь его. И в этом сказании пойдет речь о нем. Вернемся же на несколько недель назад, в ту злополучную ночь, когда пал Вержавск.

Ингварр стойко пережил ночную метель. Весь жар тела своего он передавал женщине и её сыну. До самого утра растирал он их промерзшие тела, пока мороз окончательно не сковал его руки. Дыхание его совсем ослабло. Тонкая пелена едва теплого пара, исходящего меж обветренных губ, врезалась в окаменевшее женское личико. Замерзший ребенок завалился на бок, словно статуя. Ингварр поднялся на ноги и попытался накинуть на себя меха, да пальцы его уж совсем омертвели. Спрятав руки в одежды, отправился он невесть куда. Голова его была сродни ледяной пещере, где ни одно живое существо не отважилось поселиться. Сугробы будто намеренно становились все выше, и ход Ингварра замедлился. Одно лишь легкое дуновение ветра могло свалить его с ног, но измученный муж из последнего удерживал свою жизнь в бренном теле. Казалось, он вот-вот рухнет в сугроб, а душа его продолжит идти вперед, пока вовсе не исчезнет из этого мира. Внезапная боль в сердце подкосила обмороженные ноги Ингварра и свела лицо его в жуткой гримасе. И пал воин Вержавска, и пролежал в снегах некоторое время, прежде чем был спасен он. Причем спасен был не обычным человеком, а весьма загадочной старушкой, от которой веяло смертью, словно она сама ею являлась.

Ингварр очнулся в избе. Он лежал на печи, укутанный заштопанными одеялами. Приятный запах смолы словно бы отрезвлял, помогая собрать воедино разрозненные кусочки разума. Руки и ноги были в порядке, будто никогда и не были тронуты морозом. Старушка сидела у окна и ловко обращалась с пестом, разминая им травы в ступе. Под покрытым инием окном стояла единственная во всей избе лампа. Её теплый свет добирался лишь до края стола, но члены его не тянулись дальше. Угли мирно трещали на фоне завывающего снаружи ветра. Уютная обстановка расслабила Ингвараа, и он вновь провалился в сон. Так минуло два дня, в течение которых Ингварр то приходил в сознание, то вновь терял его. На третий день он проснулся совершенно бодрым и отдохнувшим. Боль в груди его стихла, но не ушла насовсем. Лишь встав на ноги, он тут же упал на колени, а изо рта хлынула кровь. Старушка повернулась к Ингварру и велела ему вернуться на место. Муж повиновался.

— Измучилась же я в попытках оставить душу твою в теле, — усмехнулась старушка, обнажив остатки почерневших зубов. — Однако разум твой и сердце будут жить в борьбе. До поры до времени, пока сердце не захватит разум.

— Что же ты имеешь ввиду, старуха? — спросил Ингварр, разглядывая крупные шрамы на своей груди. — И кто ты? Почему живешь в этой хижине?

— Нет мне имени, ибо нет былого могущества, — сказала она, встав с места. — А сердце твое погибло, не выдержав тягот мороза. — Она побрела к Ингварру и звуки поступи её были странны, словно одна нога была не настоящей. — У тебя сильное тело и разум. Лишь потому сердце волколака не захватило тебя.

— Ты заменила погибшее сердце мое сердцем зверя? — встрепенулся Ингварр и вновь попытался встать, но слабость не позволила ему.

— Да, сын Вержавска, сердце твое от зверя буйного и яростного.

— Да кто же позволил тебе так оскорбить меня?!

— Ты сам, — улыбнулась старушка, поправляя платок на голове. — Пускай и был ты в бреду, но не стала я наблюдать, как лихорадка добивает твой разум.

— О чем же ещё я говорил, будучи в бреду?

— О многом, всего и не упомнишь. Да и несвязны были речи твои, за исключением одного лишь желания спасти сестру свою и сына её от погибели северной. Не сказать, что слова эти смягчили мое черствое сердце, но великая сила грядет с севера, несущая за собой не менее великую скорбь.

— Тогда не стоит мне терять время здесь, — Ингварр упорно пытался встать, но совсем изнемог в попытках.

— А времени у тебя и впрямь немного, ведь в скором времени сердце зверя обуздает твой разум, а тело покроется шерстью и станет подобным волколаку. Станешь ты врагом всех людей раньше, чем сможешь кому-либо помочь.

— Что же мне делать? Зачем ты вернула меня к жизни, зная о последствиях?

— Отправляйся на юг, к Снежному хребту. В землях Оттепели отыщи единорога и возьми его рог. Затем отправляйся в лес Изобилия, где добудешь кровь нимфы. А в Горной долине отыщи феникса и забери его перья. Если удастся тебе добыть все эти вещи, то возвращайся ко мне, и сердце волколака навсегда подчинится твоей воле.

— Как же я переправлюсь через Снежный хребет? За сотни, а может и тысячи лет очень немногим было это под силу.

— Твое проклятие может помочь тебе в твоем нелегком пути, — молвила старушка, приложив свою венозную руку к груди мужа. — А теперь отдохни, а на рассвете отправишься в путь.

Ингварр внял словам старой ведьмы и на следующее утро покинул её избу. Долгий же путь ему предстоял, ведь до Снежного хребта идти не менее трех недель, а волколаки уже заняли Западные земли. Ингварр даже не допустил возможности о существовании хотя бы одного живого селения. Более того, он размышлял на тему того, как бы волколаки не захватили и восточные земли, включая селение Воино. Стоит ли ему преодолевать такой путь, если все те, кого он желал защитить, давно сгинули? Разум его был пассивен, но раскаленное сердце волколака взывало к приключениям. Оно билось так разгорячено, будто вот-вот выскочит из груди. Изнуренный внутренним жаром, Ингварр сбросил с себя меха и продолжил путь налегке.

С каждым последующим днем аппетит его возрастал, отчего приходилось охотиться на мелкое зверье, которое и так редко встретишь в здешних местах. Однажды пришлось ему напасть на раненого волколака. Он пошел на это не по своему желанию, а от биения сердца, воззвавшего к неконтролируемой ярости, на мгновенье поглотившей сознание.

Ингварр и не помнил, как сражался со зверем. Он пришел в себя, стоя над истерзанной тушей. Муж не стал есть сырого мяса, опасаясь очередного отклика сердца на кровь зверя. Вареное же мясо не имело плохих последствий для Ингварра и оказалось достаточно вкусным. Хватило этой дкой пищи на три дня.

Доблестный муж не чувствовал усталости. Сделай он остановку, и сердце взвоет от бездействия. Даже метель не была причиной для привала. Лишь с наступлением сумерек он выпивал приготовленную ведьмой настойку, которая унимала его сердце и клонила в сон. А сны были насыщенны жестокостью и ненавистью ко всему живому.

Всякий раз он просыпался среди ночи в холодном поту и, боясь вновь узреть картину, полную ужаса, двигался дальше.

Долго размышлял Ингварр о своей нынешней жизни и о том, стоит ли она того, чтобы терпеть мучения звериного сердца. Ведь тело его рано или поздно приобретет очертания волколака, а разум покинет его. Ненависть и злоба будут править им. Им? Нет, его уже не будет, но будет вечно алчущий зверь, угрожающий всему миру людей. Однако не зря ведь судьба или, может быть, Боги даровали ему вторую жизнь. Даровали ещё одну попытку защитить свою семью. Не ценил он Софию и Януша, когда они были рядом, но сейчас у него появилась возможность уберечь их от кровожадных лап. Кабы не пришлось ему защищать их от себя самого.

На шестой день Ингварр добрался до лагеря дикарей. В помятых палатках лежали останки нескольких человек. Их омерзительный вид породил жестокость в животном сердце. Ингварру кое-как удалось успокоить себя, причем не без помощи настойки. Пополнив запасы воды и еды, он двинулся дальше. Звуки совы заставили его остановиться. Её черные очи глядели на путника, словно пытались очаровать его. Белое оперение сливалось с облачным небом. Лапки крепко впивались в толстую ветвь. Не смея попусту терять время, Ингварр махнул рукой и продолжил свое путешествие.

Птица последовала за ним, то и дело перелетая с одной ветви на другую. Внезапно из снега выпрыгнул странный на вид юноша, облаченный в темный балахон. Он очень напоминал Варди — то самое существо, с которым однажды столкнулась София. Не знала она о них, потому что не имела интереса к легендам. Существ этих называли утбурдами и являлись они призраками детей, коих оставляли на погибель в сугробах. Порождения дикарей. Злые и мстительные. Белая сова служила предупреждением для жертвы утбурдов. Простой смертный не мог спастись от нападок этих гадких существ. Уж слишком быстрыми и сильными они были.

Запрыгнув на спину, маленький утбурд покрепче схватился за шиворот и потянул мужа в снег. Сердце воина вспыхнуло в одночасье. Глаза его воспылали зеленым огнем. Разум померк под давлением ненависти. Ингварр взял существо за ногу и стянул со спины. Выхватив из пояса меч, Ингварр грозно замахнулся, намереваясь разрубить существо пополам. Однако юркий утбурд укусил мужа за руку и скрылся в снегах. Оглядевшись, Ингварр заметил, что белые совы буквально окружили его. Снежные комья взметнулись ввысь, и десятки утбурдов набросились на него. Гневно размахивая мечом, он пытался отбиться от существ, но тщетны были его попытки. Покусанный мелкими тварями, они вдруг издал громогласный рев. Совы разом вспорхнули в небо. Утбурды застыли на месте. Сила звериного сердце подчинила себе голос мужа, но разум ещё был подвластен ему. Взмахнув мечом, он рассек тело утбурда пополам. Лезвие впилось в плоть с сочным звуком и необычайной легкостью вышло с другой стороны. Существо осталось на ногах. Тело его даже не дрогнуло. Отчаяние охватило Ингварра, но гнев зверя по-прежнему отражался в зеленых глазах. Утбурды разбежались. Видно учуяли они, что ведут борьбу не против слабого человека, а против существа, превосходящего их. Отбросив меч, Ингварр испил настойки, и слабость сразила его. Чудом тогда спасся Ингварр, но не спешил он благодарить звериное сердце за оказанную услугу.

Обессиленный в борьбе со звериным началом, заключенным в его груди, он едва ли мог соображать. Измученный муж то и дело хватался за голову и вопил от нестерпимой боли. Муки его ослабли, когда довелось ему добраться до Снежного хребта. Огромная стена, сотканная из громадных снежных валунов, далеко простиралась в обе стороны. Высота её терялась в небе, где бушевала вечная метель. Перекусив, он принялся карабкаться вверх. Неустойчивы были камни. Ингварру следовало как можно осторожнее прокладывать свой путь, дабы не сорваться вниз. Осторожность требовала терпения, а терпение подавлялось яростно колотящимся сердцем. Порой Ингварр на мгновенье будто бы засыпал. Он просыпался чуть позже и, оглядевшись, понимал, что взобрался чуть выше. Руки его стали более крупными и жилистыми. Ногти превращались в когти. Человеческий взгляд мерк, сменяясь звериным.

Как только наступили сумерки, Ингварр заночевал на одном из валунов. Очередной сон, полный злобы, прервался как раз в тот момент, когда Ингварр стоял у самого края обрыва. Ещё шаг, и полетел бы он вниз, раздробив каждую свою кость о неровности хребта. С этой поры Ингварр не смел засыпать. Так и продвигался он вперед до тех пор, пока откуда-то сверху не раздался массивный грохот. Несколько снежных комьев катились прямо на него. Отпрыгнув в сторону, он едва ли успел зацепиться за камень и вскарабкаться по нему прежде чем тот сорвался вниз. Во всю буянила метель, застилая глаза. Лишь благодаря возросшей реакции смерть не могла даже прикоснуться к нему.

Всю ночь Ингварр карабкался на вершину, и к утру успел притомиться. Гнев его иссяк, реакция притупилась. Разум Ингварра прояснился, освободившись от неусыпного давления звериного сердца. Его собственные силы почти иссякли. Подняв уставшие глаза, он вдруг заметил, как несколько человеческих силуэтов стояли вдоль всего хребта и гнали вниз снежные комья. Странные силуэты. Словно принадлежат они не живому человеку, а призраку. Ингварр швырнул камень в одного из них. Очертания силуэта распались, как если бы этот камень пролетел сквозь клубки дыма. В следующее же мгновенье очертания вновь собрались воедино. Ингварр неумолимо продолжал свой трудный путь. От вершины его отделяло всего несколько шагов. Очередной ком покатился прямо на него. И не мог муж уйти от опасности, ибо изнурен он был до предела. Неизвестная сила неожиданно пробудилась в руках Ингварра.Упершись ногами в снег, муж выставил перед собой руки и остановил камень. Сердце зверя живо забилось. Ярость затмила мысли и оттеснила усталость. Ингварр добрался до вершины и, гордо выпятив грудь, встал перед лицом призрака. Но недолго простоял призрак, глядя в ошалелые глаза Ингварра. И он, и многие прочие обратились в струи дыма, ушедшие в небо.

Спустившись вниз, Ингварр оказался в Землях Вечной Оттепели. Он понял это не сразу, ведь впереди его ожидали бескрайние заснеженные поля и окутанное серыми тучами небо. Через три дня из-за горизонта показались верхушки деревьев. Чем ближе Ингварр подбирался к лесу, тем более он дивился окружению. Всю свою жизнь он наблюдал снежное одеяло, укрывающие, как ему казалось, весь мир. Однако в этих местах одеяло было рваным, покрытым многочисленными дырками. Ингварр впервые видел зеленую траву, о которой так много говорилось в детских сказках. Её запах приводил Ингварра в восторг. Серые облака упирались в яркие солнечные лучи прямо на границе леса. Это противостояние завораживало Ингварра. Он встал на месте и ещё долго наблюдал за тем, как лучи буквально испещряли мрачные тучи. Ощутив тепло солнечного диска, Ингварр прямо-таки не сумел сдержать слез. Он громко поблагодарил Богов и судьбу за предоставленный ему шанс узреть всю эту неописуемую красоту, воспетую в баснях западных народов. Он боялся вновь очнуться в заснеженном лесу, где безраздельно властвуют холод и голод. Он не подумал о том, что вся эта картина может быть лишь сном, ведь сны его даже наполовину не были такими прекрасными.

Пение птиц его ошарашило. Выхватив меч, он принялся рыскать вокруг, считая звуки эти проделками лиходейства. Но когда он отыскал птиц, они поразили его своей красотой. «Не может такое создание приносить другим боль, — молвил он. — Чудное создание, посланное с небес». Ещё множество животных он повидал на своем пути, и всякая такая встреча приводила его в восторг. Лань произвела на него самое сильное впечатление. Чуть ли не целый день он преследовал её по всему лесу, словно маленький ребенок. Наткнувшись на ручей, он испил студеной водицы и мгновенно уснул.

На следующий день он выбрался к ржаному полю, где резвились два кудрявых ребенка. И ведь странное было зрелище, поскольку ни разу в своей жизни Ингварр не видел таких развеселых детей. Вскинув на плечо сумку, он пошел к ним. Заметив странника, белокурая девочка приветливо улыбнулась ему и махнула рукой. Мальчик же закричал, схватил девочку за руку и бросился наутек. Их следы привели Ингварра в небольшое поселение у реки. Десятки каменных домиков располагались близ речки, чрез которую был перекинут белокаменный мост. Только Ингварр зашел в чертоги селения, как местные жители заверещали от страха и попрятались по домам. Чистые люди, не запятнанные невзгодами севера, подумал Ингварр. Одетый в тунику старик подошел к Ингварру практически вплотную, прищурился и плюнул воину под ноги, назвав его

«нечистой силой». Женщина велела Ингварру возвращаться в свои темные края, откуда он родом. А тот самый кудрявый мальчонка с поля пнул Ингварру по ноге и пригрозил расправой, если тот не уйдет отсюда. Сколько бы Ингварр не объяснялся, а все его слова были пустым звуком. И сердце Ингварра дрогнуло. Оттолкнув мальчика, он вдруг обнажил меч и издал дикий рев. Селяне притихли. Ингварр извинился перед всеми и побежал вперед. «Позор мне, — шепотом говорил Ингварр. — Позор такому зверю». Так и порицал он самого себя, пока не выбрался к площади на самой окраине селения. Среди мраморных колонн бродил одинокий старец и почитывал громадную книгу, которую с трудом удерживал в своих тщедушных ручонках. Присев на лавку, он с облегчением вздохнул и, не отрывая глаз от страницы, пригласил Ингварра к себе.

— Вы не боитесь меня, — осторожно промолвил Ингварр. — Почему?

— Мой интерес превалирует над страхом. Да и чего мне боятся тебя? Откуда же ты явился? Небось с севера?

— Именно оттуда.

— Значит ты покровитель Черной напасти, — старец отодвинулся от Ингварра. — Немудрено, что тебя боятся.

— Черной напасти?

Старец сдвинул тунику с левой ноги. Темноватая конечность была обтянута сеточкой черных, вздутых сосудов. Какие-то вздулись больше, отчего заметно пульсировали и кровоточили, какие-то меньше. Ингварр остолбенел от увиденного. На севере, конечно, водилась всякая зараза, но столь отвратительная на глаз — никогда.

— И почему же меня считают покровителем этой дряни?

— Хоть болезнь эта и родилась на юге, а подчинить её себе смог один северянин, — повествовал старец. — Подчинив болезнь, ему удалось подчинить и больных. Он сделал много плохих вещей, прежде чем его изгнали отсюда. С тех пор местные недолюбливают северян. Да их здесь больше и не бывало.

Ингварра совсем не интересовала ни болезнь, ни этот северянин. У него оставалось мало времени.

— Меня послали сюда на поиски определенных вещей. Надеюсь, вы поможете мне в этом нелегком деле.

— Что же тебе нужно?

— Перья феникса, кровь нимфы и рог единорога.

— Действительно, нелегкое дело, — покачал головой старик. — Однако, я смогу тебе смогу. Оставшиеся единороги давно покинули эти земли, но несколько рогов у меня есть. И я обязательно дам тебе их.

— Вы намекаете на сделку?

— Конечно, скиталец, — кивнул старик и отложил книгу. — К западу отсюда есть река, где обитает Лосось мудрости. Излови мне её, а я дарую тебе рог.

— Странная, видно, рыбина, — сказал Ингварр. — Изловить её будет непросто.

— Человек со звериным сердцем изловит её гораздо быстрее, нежели кто-либо другой, — улыбнулся старик и указал взглядом на грудь Ингварра.

— Чем дольше я здесь нахожусь, тем большая опасность вам грозит. Сердце волколака уничтожает мой разум, и не знаю, сколько ещё я могу противиться этой силе.

— Песня может успокоить разум человека и сердце зверя. У вас на севере есть песни?

— Конечно. По молодости я сам сочинял их. Одна из них рассказывает о страданиях юного воина, потерявшего своих родителей.

Ингварр с выражением исполнил песню, и тронула она старика до глубины души. Ни разу за свою жизнь он не слышал такой печальной истории, рассказанной, к тому же, с неподдельной грустью. И ощутил Ингварр, как злость отпустила его. Гнев смягчился в сердце волколака и перестал тревожить человеческий разум.

— Великолепная песнь, — утирая слезы, промолвил старик. — Ни разу ещё песни северного края не звучали здесь.

— А какие у вас песни?

— О добрых подвигах и нежной любви. Нет в них места печали.

— Тогда мне стоит отправиться в путь как можно скорее, дабы такие песни не появились здесь.

— Иди, — закончил старик, но затем добавил. — До реки ты можешь добраться через лес Изобилия, где обитают желанные нимфы. К югу от реки расположена Ясная гора, где обитает феникс. Будь осторожен. Надеюсь, тебе не придется прибегать к силе.

— И я на это надеюсь, — молвил Ингварр и, простившись со стариком, побрел к лесу. Опасался муж вступать в битвы. Её жало, заключающее в себе пылкость и жестокость, пронзали звериное сердце, взывая к бунту. Так и побрел Ингварр к лесу в сопровождении тревожных мыслей.

Ингварр бодро шел вперед, и ноги его, испытанные глубокими сугробами севера, ощутили воздушную свободу. Зеленые краски были непривычны глазу. Уши его улавливали всякую птичью песнь. Усевшись у корней старого дерева, Ингварр положил руки на траву и прикрыл очи. Ни разу в жизни он не ощущал подобного умиротворения. Не желал он привыкать к этому окружению. Опасался он стать заложником своей горести, когда придет время вернуться на север. «А может я и впрямь умер, но до сих пор не осознал сего», — вслух размышлял Ингварр, пока любопытная нимфа тихонько подбиралась к нему. Оголенная русая девушка осторожно шагала к расслабленному мужу, заинтересованно вглядываясь в его лицо. Подлый сучок издал звонкий хруст. Ингварр открыл глаза и выхватил меч. Девушка вздрогнула и, потеряв равновесие, упала в кусты.

Обнажив меч, Ингварр прокрался к кустам, но никого там не застал.

— Как зовут тебя? — пролепетала девушка, внезапно появившись за спиной Ингварра. — Ты очень странно выглядишь. Откуда ты родом?

— С севера, — заикаясь, ответил Ингварр. Он не мог оторвать своего взгляда от обнаженного тела. Её волшебные голубые глаза сразили воина. Нимфа развратила мысли его и воззвала к буйному сердцу.

— Ты пришел сюда порезвиться? — радостно спросила девушка, скрестив руки. — Так пошли же!

— Куда?

— К реке! Все уже собрались!

Милая нимфа взяла путника за руку и потащила за собой. Её светлая улыбка растопила грубое сердце волколака. Даже мысль о её крови отвращала Ингварра, заставляя его порицать самого себя. Не стал он причинять ей вред. И решил Ингварр провести остаток своей жизни в этих мирных землях. И пускай волколак забирает разум и тело его. И пускай София сама защитит себя и сына своего. И пускай смерть его принесет бедствия местным жителям. Сознание его будет принадлежать волколаку, а потому он и знать не будет о сотворенных злодеяниях. «Не стоит мне возвращаться туда, откуда едва ли смог вырваться», — думал Ингварр. Раз за разом он прокручивал эти слова в своей голове и все больше и больше убеждался в их правильности. Приступ ненависти в очередной раз сжал сердце. Ингварр потянул девушку на себя и пронзил её насквозь. Нимфа опустила голову. Тело её распалось на сотни листьев. Ветер подхватил их и унес к ветвям случайного дерева, где они и закрепились. Воин был изумлен. Не знал он, что нимфы являлись хранительницами природы и олицетворяли собой определенные природные вещи. Ингварр догадался лишь о том, что под «кровью» нимфы старуха подразумевала листья. Не успел он приблизиться к древу, как неизвестный муж набросился на Ингварра и повалил его наземь. Его витые рога выглядывали из-под темных косм, а нижняя часть была похожа на козью. А существо это звалось сатиром. Ингварр схватил нападающего за бороду и швырнул в кусты. Несколько сатиров разом напали на мужа.

Они радостно плясали вокруг него и били копытами. Их запах пьянил Ингварра. Подоспевшие Нимфы с ужасом наблюдали за этой жестокой картиной. Сколько бы не старался Ингварр подавить в себе злость, а она оказалась сильнее. Вскочив на ноги, Ингварр набросился на одного из сатиров и принялся колотить его руками. Другое существо попыталось оттащить обезумевшего мужа, но последний взял его за рога и вырвал их. Кровь окропила губы Ингварра. Вкус её окончательно подавил человеческий рассудок. Нащупав в траве меч, он сразил ещё одного сатира, но вновь был повален на землю и затоптан остальными. До самых потемок продолжалась эта жестокая битва.

Ингварр вышел победителем. Отрубив голову очередному сатиру, он бросил её к оставшимся существам, и те убежали прочь, прихватив с собой нимф. Подняв окровавленную морду, он огласил весь лес страшным воем и пал без сознания под блеклым светом восходящей луны.

Все утро досадовал Ингварр о нимфах. Не хотел он более охотиться на них, ибо очередная встреча с сатирами могла бы обернуться для него очень горестно. Случись ещё один припадок ненависти, и сердце его наверняка овладеет разумом, а человеческое тело обретет черты звериного. Отряхнувшись, он разыскал свою сумку в ближайших кустах и заметил в ней усеянную листьями ветвь. Судьба ли, удача ли, а может и вовсе Боги помогли ему обрести желаемое. Вскинув на плечо сумку, он побрел дальше, радостно напевая песню.

Река шестью бороздами тянулась по зеленому лугу. Её чистейшие воды изобиловали самой разнообразной рыбой. Ингварр окунул руку и выловил рыбешку, словно она сама желала быть пойманной. Именно здесь обитал Лосось мудрости. Как же изловить его в этом бурном рыбном потоке, вопрошал про себя Ингварр. Усевшись на берегу, он устремил взор на течение, пытаясь выискать лосося. Бесполезное занятие. И решил Ингварр идти по течению. Слаба была его надежда, но иного способа отыскать заветную рыбу он не придумал. Глаза его прилипли к течению. Успокаивающее журчание вод не позволяло сосредоточиться. Стрекотание кузнечиков успокаивало. Внимание его рассеялось, отчего не осталось у него надежды отыскать лосося. Гнев постепенно овладевал разумом. Сердце билось все усерднее. Зеленые очи воспламенились, словно в костер подкинули свежих дров. Обоняние обострилось, реакция улучшилась.

Беспорядочный рыбный поток обрел смысл в его воспаленном рассудке. Уже ничто не могло отвлечь его. Все его средоточие было направлено на поиск нужной рыбы. И не заметил он несколько стрел с черными перьями. И не обратил взора своего на тела мужей, погибших от этих самых стрел. Трава редела. Появившиеся одинокие деревья были черны, будто огонь поразил их. Так и следовал Ингварр по течению целый день и целую ночь, и к полудню он добрался до выжженного леса. Пролетевшая мимо стрела отрезвила его. Ингварр припал к земле — и замер. Одна из стрел вошла в землю перед его лицом, но все внимание Ингварра было приковано к реке. Он ощутил особую рыбу, что двигалась очень быстро и маневренно, будто спешила куда-то. Вскочив на ноги, Ингварр бросился к реке, но вражья стрела успела сразить его. Плечо онемело. Колкий холодок почти мгновенно разнесся по всему телу. Ингварр плашмя рухнул в реку, и сознание уже не властвовало над ним. Мужи в черных доспехах выловили тело и, взяв под руки, потащили пучину мертвого леса.

Яд все сильнее сковывал тело мужа. Сознание увядало, подчиняясь вездесущему мраку. Черные вороны исклевали всю спину Ингварра. Разодрав одежду, они добрались взялись за плоть. Воины жестким строем двигались по узкой тропе, окутанной корнями. Лица их были скрыты под серыми шлемами. На кирасах был выбит череп, пронзенный искривленным мечом. Казалось, будто бы посланники смерти уносят мужа к чертогам подземного царства. Мертвенно бледный свет ночного диска освещал окрестности.

Тропа змей уходила вверх, к руинам черного замка. Путь до ворот занял практически всю ночь, и солнечные лучи вот-вот должны были вылезти из-за горизонта. Но этого не случилось. Вечная луна служила замку нимбом. Минуя врата, воины посадили Ингварра в клетку и потащили её в тронный зал. Хрустальная люстра блестела в лунном свете. Её нерасторопные покачивания нашли странное спокойствие в сердце зверя. Побитые минувшими битвами стены сыпались на глазах. Бросив клетку у лестницы, ведущей к трону, воины поклонились своему царю и быстренько удалились.

— Странный нынче улов, — усмехнулся царь, поправив на себе железную корону. Тут же его одолел нестерпимый кашель, который, казалось, загубит его до смерти.

— Да и рыба ты необычная, — он поднялся с трона и медленным шагом спустился к клетке.

— Не совсем рыба, — и не человек вовсе. Пускай и обличье твое человеческое, но само нутро звериное.

— И что с того? — с трудом оставаясь в сознании, ответил Ингварр. — Сердце мое звериное, но разум по-прежнему человеческий.

— Может и так. Только вот зачем тебе вздумалось изловить чудную рыбу? Мудрость её не излечит твой разум от злого сердца.

Царь был сухощав и немощен. Совсем старик, жизнь которого едва держалась в обессиленном теле. Вся его кожа была сера, точно пепел. Темные глаза впали в череп, остатки седых волос ниспадали на плечи. Его черная мантия местами была изодрана, низы её подпалены огнем.

— Судя по виду твоему, смерть уж вскоре придет за твоей душой, — сказал Ингварр. — Зачем умирающему мудрость?

— Не ставь меня в один ряд со смертными. Я бессмертен, — молвил царь натужным голосом, пытаясь придать грозности своим словам. — Ритуалы теургии приблизили мою сущность к божественной. Но даже мне необходима мудрость, сокрытая в этой рыбе. Эта мудрость поможет мне наконец-то добраться до божественного пристанища.

Черный воин вбежал в зал и спешно сообщил о поимке Лосося мудрости. Старик улыбнулся, велел приготовить её и подать к ужину.

— Твое сердце уже теряет былую мощь, — сказал он, ведя усохшей ладонью по клетке. — А вскоре оно потеряет жизнь. Яд убьет тебя к вечеру.

— Этого не случиться, — упорствовал Ингварр.

— Поразмысли над своей смертью и отблагодари меня, её вестника, сказал старик. — Ведь яд мой не позволит тебе обратиться в волколака.

— Верно, — задумался Ингварр.

Слова старика успокоили мужа. Воины унесли клетку в темницу и поставили неподалеку от горящего факела. Крысы метались из стороны в сторону, порой робко подбираясь к слабеющему Ингварру. И вспомнил муж о сестре и о племяннике. Они прогуливались по зеленеющему полю, и лица их сияли от радости. Сердце его заныло от жалости. Но не хотел он причинять им боль даже одним своим видом. А коли волколак возымеет власть над его телом, то не миновать им погибель. Если кому и суждено умереть, то это самому Ингварру. Долго он размышлял над этим, пока образ волколака не встал перед его глазами. Скулящий зверь всем своим видом упрашивал Ингварра о милости. И сердце завопило ещё пущей жалостью. Припомнил тогда Ингварр, как волколак выручал его на снежном хребте и в битве с сатирами. Спасая меня, он спасал и себя, думал Ингварр, однако лишь даже сейчас он в силах повелевать своей судьбой. Он чувствовал в себе силы противиться влиянию волколака до тех пор, пока ведьма не обуздает сердце его.

Воля к жизни не преминула возможностью надавить на мысли Ингварра. «Не могу я принять свою смерть вот так, — подумал он. — Доколе есть шанс стать человеком, я буду его использовать». И воспрянул он духом. Сердце его забилось сильнее. Слабость покидала тело. Побледневшие глаза возгорелись. Ингварр раздвинул решетку и, выбежав из темницы, устремился в тронный зал. Десятки воинов пытались сдержать его натиск, но всех их постигла несчастная участь. Их темная кровь запятнала коридоры замка. С каждой новой жертвой клыки Ингварра становились тверже железа, а когти его — острее меча. Левая рука обросла густой шерстью. И без того длинные волосы уже достигали лопаток. Ворвавшись в зал, Ингварр набросился на очередного воина.

Последний бесстрашно взглянул на зверя и, отбросив поднос с жаренным лососем, взялся за меч. Клыки крепко впились в его шею, а когти разодрали доспехи и распотрошили мужа. Старик встал из-за стола и обнажил меч. К Ингварру вернулся разум. Подавив волю сердца, он подобрал меч погибшего воина и бросился в атаку. Старик сражался достойно, отражая всякие нападки Ингварра. Их темные клинки танцевали при свете луны. Ингварр оказался шустрее бессмертного старика. Выждав момент, он рассек живот своего врага и швырнул того к трону. Корона слетела с плешивой головы. Ингварр стянул со старика мантию, дабы прикрыть свою обезображенною шерстью конечность. Положив лосося в сумку, он бежал из черного замка так быстро, что оставшиеся воины Старик не поспели за ним.

Ингварр двинулся на юг, к Ясной горе, где рассчитывал заполучить перья феникса. За два дня он изошел десятки троп, блуждая по мертвому лесу. Голод истязал его. Заметив на пальцах своих жир с жаренного лосося, он облизнул их и, сам того не ведая, обрел мудрость веков. А сам лосось стал не более чем обычной рыбой.

Нескончаемая ночь омрачила душу Ингварра и его мысли. Вскоре он узрел ту самую гору, возвышающуюся над обреченными древами. На верхушке её теплился ослепительный пламенный свет. Тьма, казалось, сама тянулась к нему, будто волны моря, пребывающие к берегу. И свет поглощал тьму.

Сойдя с тропы, он напрямик поспешил к горе. Пятеро мерзких гарпий преградили ему путь. Полуженщины-полуптицы обступили его со всех сторон и дерзко атаковали путника. Налеты их были резки. Они хватали Ингварра за плечи своими когтями и швыряли из стороны в сторону. Сколько муж не отмахивался от них, а гарпии были быстры и точны в своих нападках. Это сражение крайне измотало Ингварра, и он пал на колени. Гарпия вновь подхватила мужа и бросила его прямиком в дерево. Ветвь пронзила мужское тело. Ингварр взвыл не своим голосом. Ветвь переломилась, и он пал в лужу. Тут-то звериное сердце вновь взбунтовалось против бессилия человека. Шерсть на руке встала дыбом, клыки и когти удлинились. Ингварр схватил пролетающую гарпию за лапы и прошиб её грудь насквозь. Птица взревела и пала замертво. Следующую жертву Ингварр схватил за крыло и снес голову. Остальные быстро отступили. Муж вытащил ветвь из живота и, обвязав рану, побежал к горе. Ингварр из последних сил карабкался наверх, пробираясь через древесные корни, окутавшие все вокруг.

На горной вершине росло великое дерево. Феникс мирно сидел на одной из ветвей, и любопытно разглядывал своего гостя. Его пышные крылья были накалены, как при ковке железа, и, казалось, вот-вот воспылают ослепительным пламенем. Птицу окружал ореол нестерпимого жара. Ингварр подошел ближе, и шерсть на руке его вспыхнула, а лицо покрылось ожогами. Феникс вспорхнул и уселся на ветке повыше, дабы совсем не спалить глупца. А Ингварра по-прежнему тянуло к нему, к его теплому свету. Сердце мужа пребывало в покое, вся его ненависть унялась. Ингварр ощутил освобождение от своего земного бремени. Он был полон готовности сгореть в этом огне. Его слезы испарялись, успевая лишь выкатиться из глаз. Ещё никогда Ингварр не ощущал такой тяги к свету. И тут феникс поднял крылья. Жгучая вспышка вырвалась из груди его и отбросила Ингварра. Перья взлетели ввысь и, томно вращаясь, потянулись к земле.

Пламя сокрыло птицу и тотчас же погасло, оставив после себя лишь черное пятно на древесном стволе и кучку пепла. Ингварр уложил золотые перья в сумку. Слабый проблеск света, исходящий из гнезда, все ещё удерживал тьму от полного господства в небе. Моментом позже из гнезда донесся тонкие птичьи возгласы. Мысль о взятии птенца мелькнула у него в голове. «Раз уж эта птица призвана разгонять тьму в этих краях, — рассудил он, — то я не имею права брать её». Несколько дней блуждал Ингварр по лесу, пока не вернулся к реке. Но тьма затянула небо и простиралась далеко на восток. Она верно подступала к лесу Изобилия, но у самого его края свет дня рвал её в клочья, отстаивая свою территорию. Учуяв дым, Ингварр бегом поспешил к селению. Клубки дыма неспешно вились кверху где-то за горизонтом, и разум Ингварра одолели несчастные мысли. Небо постепенно меркло. Выбравшись к околице, запыхавшийся муж застал лишь свежее пепелище. Огонь добивал остатки селения. Кругом лежали истерзанные тела невинно убиенных.

Выживших не было. Судя по кирасе одного из погибших, именно воины того бессмертного старика разграбили это место. Дождь яростно вдарил по земле, словно горевал по погибшим. И горесть его разбавляла лютая ненависть к нападавшим. Молния сверкнула за тучами и раздался оглушительный гром. Ингварр вышел к колоннам, где неделей ранее он повстречал мудреца. Старец лежал у основания колонны, истекая кровью.

— Ты немного припозднился, — слабеющим голосом молвил он, придерживая рану на животе. — Ты добыл лосося?

— Добыл, — сказал Ингварр и показал рыбу.

— Она твоя, — произнес мудрец, и руки его скользнули по окровавленной тунике, — а рог единорога ты отыщешь вон в том доме.

— Нет! — вскричал Ингварр, прижимая свою ладонь к ране старика. — Твой путь ещё не окончен! Вкуси мясо рыбы, и мудрость его подскажет выход из ситуации.

— Мои знания позволяют мне противиться смерти. Но стоит ли так истязать себя в борьбе, если дальнейшая жизнь принесет ещё большие страдания? Черные воины обязательно вернуться и покорят земли Оттепели, а затем двинутся к Летнему краю. Не хочу я дожить до этого времени.

— Вся жизнь человеческая состоит из нескончаемых страданий и борьбы, а награда наша есть кратковременный мир и спокойствие.

— Стоит ли бороться ради такой малой награды?

— Иначе весь наш мир был бы уже мертв.

— Мудро, — улыбнулся старик. — Но мудрость эта уже не убедит меня остаться среди живых. Ты гораздо сильнее меня, странник. Вкуси же мудрость веков и побори свое звериное сердце.

Ингварр достал рыбу и положил на колени мудреца.

— Ладно уж, — произнес старик. — Быть посему. Поступок твой не свойственен зверю, и это похвально. Здесь мой путь завершается. Прощай, странник.

Так и помер мудрый старец. Ингварр отыскал рог единорога, а также прихватил с собой травы и записи старика, после чего отправился обратно, в родные северные дали. Как только он пересек снежный хребет, сердце его подчинилось зову волколаков. Разум Ингварра мутнел с каждым днем, а шерсть на руке его поползла дальше. Со дня на день он мог обратиться в зверя, и все его усилия пойдут прахом. Даже сон страшил его, ибо боялся он не проснуться. Мысль об Софии и Януше питала его измученный дух.

Усталость сразила Ингварра на шестой день. Добравшись до заброшенного селения, он заночевал в одном из непогребенных под снегом жилищ. Его глубокий сон был нарушен тончайшим скрипом половиц. Ингварр принюхался. Его слух уловил кроткую возню в погребе. Подняв ковры, он открыл дверь и узрел несколько изможденных детских лиц, впалые очи которых сияли страхом. Тела некоторых были изранены когтями. Из тьмы показался старик и, занеся над Ингварром меч, вскричал:

— Сгинь, зверь! — но слабость мгновенно одолела его, и оружие выпало из рук.

— Пускай я и напоминаю зверя, но человеческий разум все ещё властвует над телом, — сказал Ингварр. — Когда волколаки напали на селение?

— Неделю назад, — вымолвила женщина, на лице которой зияла большая царапина. — Они перебили всех мужей, а мы успели спрятаться здесь.

— Как же они вас не учуяли?

— Снежная буря сбила их нюх, — отозвался старик.

—А вы из какого селения? — спросил мальчик, придерживая перебинтованную руку.

— Из Вержавска, дитя.

— Спасите нас, — сказала прекрасная темноволосая дева, прижимая к себе пятерых детей.

— Голод и жажда губят нас, а раненые рано или поздно обратятся в волколаков. Не оставляйте нас на погибель.

— Вержавск давно сгинул в снегах, — с сожалением молвил Ингварр, — но я знаю, куда отвести вас.

Ингварр повел людей к ведьме. Старушка не обрадовалась гостям, но по настоянию Ингварра приютила каждого в своей небольшой избе.

— Откровенно говоря, я и помыслить не могла о твоем возвращении, — начала она, осматривая раны на спине одной девочки. — Однако сердце зверя практически подчинила твое сознание. Задержись ты на пару дней, и вся твоя человеческая сущность была бы стерта повелением волколака.

— Во мне ещё есть силы противиться животному влиянию, а пока займись этими людьми.

— Их раны уже не затянутся, а кровь не очистится, — без капли сочувствия вымолвила она.

— Всех их ждет неминуемая погибель, а некоторые из них со временем обратятся в зверя.

— Неужто моих запасов не хватит? — сказал Ингварр, выпотрошив сумку.

— Я смогу помочь им, но тогда не смогу помочь тебе.

— Делай, — твердо произнес Ингварр. — Спаси их души.

— Ты готов подарить им жизнь, ради которой совершил такой великий поход?

— Пускай весь наш человеческий род и обречен на жуткую смерть, но я хочу дать этим детям шанс воспротивиться судьбе.

— А как же семья? Твоих сил хватит, чтобы уберечь их от смерти лишь однажды. Неужто этого будет достаточно?

— Я не смогу оберегать их вечно и не хочу быть свидетелем их гибели. Защитив их один раз, я наконец-то обрету покой.

— И все же не могу я взять в толк твою мысль о жертве, ради этих детей.

— Подобные жертвы пробуждают человечность в наших сердцах.

Старушка покачала головой, но внять этим словам у неё так и не получилось. Ингварр простился со всеми и отправился в Воино. Одним прыжком перемахнув через Зеркальную реку, он вскоре прибыл в селение. Местные жители встретили его грозными выкриками и обнаженными мечами. Лишь бывшие жители Вержавска с трудом узнали Ингварра и бросились расспрашивать его обо всем случившимся. Ингварр рассказал обо всем в общих чертах и спросил о сестре и сыне её. Все притихли и опустили головы, а Владислава сказала: «Дорогая наша София умерла от мороза, а сын её, Януш, сгинул где-то на западе». Ингварр упал на колени, и сердце его заныло от тоски. И хотел он закричать, да не мог, ибо ком засел глубоко в горле. Жители поведали ему о скором нападении волколаков, но Ингварр не слышал слов. Вся грусть его вылилась в ненависть к самому себе. Он попрекал себя за слабость, и за принятие бессмысленного решения отправиться на юг. «Вот если бы я сразу же прибыл в Воино, то сумел бы уберечь их! — думал Ингварр, утирая горькие слезы. — Эта жизнь была лишь страданием. Страданием она и закончится. Как же печально». Он взобрался на крышу и достал из кармана тлеющее перо феникса. До самого вечера он смотрел на него, пока печаль не отступила. Он вышел к людям и велел им бежать на восток, а сам поклялся защищать их до самой смерти. Мужи селения поддержали Ингварра и остались с ним, велев своим женам и детям бежать к восточному селению Ожск. Инга бежала из Воино ближе к потемкам, прихватив с собой дочь и пятеро преданных лично ей воинов. Но никто уже не вспоминал о ней.

Стая напала в ночь. Несмотря на отчаянное сопротивление, все мужи селения были быстро растерзаны волколаками. Один лишь Ингварр продолжал бой, сражая одного зверя за другим. Его меч не знал пощады. Умертвив пятого зверя, он вдруг разразился чудовищным воем. Волколаки попятились назад, побаиваясь неистовства своего врага. Один лишь зверь не побоялся Ингварра. Он был самым крупным из всей стаи. Его белая шерсть стояла дыбом, из приоткрытой пасти струилась слюна, безумные очи горели синим огнем. Ингварр оставался на месте. Остатки разума покинули его голову. Зеленые глаза воссияли пустотой. Лицо замерло в одном выражении. Меч выпал из лапы. Белый волколак обнюхал Ингварра, после чего издал воинственный рев. Ингварр попятился назад, а лицо его наполнилось страхом перед сильнейшим. Так и окончилась битва за Воино. Имя Ингварра забылось, но вот его мудрый разум, доставшийся волколакам, мог стоить жизни всему человеческому роду.

Глава 6

Селение Воино пало, и мужи его приняли ужасную погибель, которую никто из них не заслуживал. Отвага и честь их были забыты, и не воспевали их ни в песнях, ни в былинах, ни в легендах. Так и сбывалось пророчество мудрецов. Но сбудется ли оно полностью — большой вопрос.

Глава Воино, Инга, и верные ей мужи бежали на восток. Протяжный вой заставлял перепуганную женщину поторапливать своих подопечных. Дочь Инги, Катрин, была на руках Эгиля и тихонько хныкала, глядя в сторону гибнущего селения. И вновь завыли волколаки. Эгиль велел девочке заткнуть уши руками. К самой полуночи Инга выбилась из сил и велела сделать привал. Человеческие вопли разогнали лесную тишь.

Убывающее эхо ожесточенного сражения закралось в душу Инги и призвало её к ответу. «Мы бежали весь вечер и ушли не так далеко от селения», — с досадой подумала Инга, опасаясь, что звери могут нагнать их. «Не обращайте внимания на звуки погибающего селения, милая Инга! Вы не обязаны защищать их. Они сделали свой выбор в пользу клочка земли, но не в пользу собственной жизни. Не вините себя!» — говорил ей Улик, но Инга не желала слушать утешительных речей. «Все вы — жалкие прихвостни, — думала она. — Жители Воино встали на защиту селения не ради земли, а ради будущего своих детей. Они погибли героями, и я буду хранить смерть их в своей душе». Прижав к себе Катрин, она жестко корила себя за подлый побег, а совесть все более тяжким грузом ложилась на её сердце. Время упущено и возвращаться уж не было смысла. Стоит Инге повернуть назад, как жизнь её оборвется. «Верные» мужи не будут уговаривать её, да отправятся дальше, оставив главу родного селения далеко позади, на съедение зверю. И немудрено, поскольку не стыдились они своего побега. Лица их источали страх, но лишь страх перед мучительной погибелью. Они не боялись осуждения, если оно не принесет им погибель. Долго рассуждала Инга о совести и преданности своих воинов, пока не решила, что явно не ей следует судить их.

Воины протаптывали дорогу вперед, не позволяя Инге потонуть в снегах, отчего в голове её закралась мысль, оправдывающая их предательство. «Может они и грубо обошлись со своими друзьями, — размышляла она, — но сейчас они не дают мне погибнуть». Однако эти нелепые мысли блекли на фоне общей трагедии. Чудовищный рев со стороны Воино заставил всех вздрогнуть. Фроуд подхватил Ингу на руки, Эгиль подхватил её дочь, и двинулись они вдвое быстрее.

К утру группа добралась до Ожска, где царила невнятная суматоха. Их встретили со всеми почестями и принялись расспрашивать о произошедшей бойне. Инга рассказала вымышленную историю, в которой все защитники пали, а ей, дочери и оставшимся мужам чудом удалось выжить. Она советовала Предрагу, главе Ожска, приготовиться к обороне, а сама продумывала дальнейшее бегство на восток, к селению Мстиславец, расположенного в Солнечных землях. «Мужи практически уничтожили стаю, — лгала она. — Если волколаки и нападут, то осталось их совсем немного — трое или четверо». Эти слова воодушевили народ. Многие с облегчением вздохнули. Инга велела своим мужам отдохнуть в избе, избегая разговоров с местными.

— С наступлением сумерек тронемся дальше, — озвучила Инга, вернувшись к своим воинам. Завидев мать, Катрин бросилась к ней в объятия.

— Дорога наша займет не одну неделю, — сказал Фроуд. — Доберемся ли мы?

— Доберемся, — уверенно молвил Эгиль. — Ожск наверняка падет в ближайшие пару дней. Не стоит нам здесь засиживаться.

— Хватит говорить об этом! — вскричал Ирвин, обнажив слезы. — Эгоисты! Почему ваша совесть до сих пор молчит, а моя воет и воет, не давая покоя?!

— Так и оставался бы в Воино, — сурово ответил Эгиль. — Страх смерти давно уж истребил мою совесть, — затем он перевел взгляд на Ингу, — но не преданность. Если дорогая Инга решила бежать на восток, то так тому и быть.

— Значит страх погибели и преданность милой Инге все ещё находятся в борьбе? — поинтересовался Фроуд.

— Не смей сомневаться в моей преданности, отродье! — ненавистно вымолвил Эгиль. — Ты и вовсе оставил собственную мать на погибель.

— Ей всяко грозила мучительная смерть от болезни. Оставив её там, я проявил милосердие.

— Прекратите говорить об этом! — взмолился Ирвин. — Прошу вас!

— Не ной, — вымолвил Эгиль и дал Ирвину пощечину.

— Мы все виноваты в содеянном, — взяла слово Инга, — но таково наше человеческое нутро.

— Это не оправдание, — пролепетал Ирвин, придерживая покрасневшую щеку. — Долго же нам придется замаливать грехи перед теми, кого мы бросили на смерть.

— Я не стыжусь своего поступка, — гордо произнес Эгиль. — Они сами решили свою судьбу, а я решил свою. Вот и все.

Инга уложила свою дочь спать на своих коленях и долго смотрела на неё. Никак она не могла налюбоваться своим маленьким сокровищем. Красивое дитя, словно рассвет, прогоняющий ночь жгучей плетью. Её ржаные волосы были заплетены в две косы, спускающиеся чуть ли не до колен. Голубые глаза напоминали чистое небо, коего не бывало на севере уже сотни лет. Она совершенно не походила на темную мать, на лице которой уж давно разрослись морщины, а в глазах не было ничего, кроме лжи, принимающей любые угодные формы. Девочка была очень похожа на своего отца — такого же красавца. Одно лишь его присутствие разгоняло мрак в сердцах людей и вселяло надежду на безмятежное будущее. Но какой бы светлой не была его жизнь, кончина его была мрачна и незавидна. Неизвестная болезнь в мгновенье ока сгубила его красоту, оставив лишь серое исхудавшее тельце, покрытое язвами. Денно и нощно плакала Инга по своему мужу, но не решилась подойти к его телу, боясь подхватить заразу. И умер он в одиночестве, покинутый даже своей женой.

Рассвет. Не успела Инга открыть глаза, как Эгиль прикрыл ей рот и велел сидеть тихо. За окном метались стрелы. Силуэты мужей отчаянно сражались друг с другом. Женщины и дети сокрушали селение мольбами о милосердии.

— Волколаки уже здесь? — тихонько спросила Инга, дрожа от страха.

— Белые доспехи, — отозвался Фроуд.

— Белые доспехи? Последняя война закончилась около пятисот лет назад. Зачем они...

— Это уже не важно, — перебил Эгиль, обнажив меч. Бойня стихла. Эгиль встал за дверью, остальные обступили Ингу со всех сторон. Снег громко хрустел под ногами приближающийся воинов. Инга не могла больше выносить столь томительного ожидания и хотела закричать. Муж, облаченный в белые доспехи выбил дверь и бросился на Фроуда. Эгиль сбил его с ног и прижал к полу, подведя лезвие меча своего к горлу врага.

— Не убивай его, — сказала Инга и спросила у пленника о причине нападения.

— Прекрасная властительница Сандра велела очистить эти края от скверны, — ответил воин. Фроуд обыскал его и обнаружил потрепанную временем карту, отражающую все западные земли, вплоть до крепости Мэйден, где властвовала прекрасная дева Сандра — хранительница древних песен и предводительница Белых доспехов. Нанесенная местность была разделена на районы, о названиях которых никто из группы Ингиникогда не слышал. Практически все ныне существующие селения отсутствовали на карте, а те, что были нанесены, перечеркнуты. Фроуд вытащил карту из сумки Инги, показал врагу и швырнул её в печь. Инга вскрикнула, и Улик прикрыл ей рот своей ладонью. Но было уже поздно. В избу влетели двое воинов и напали на Эгеля. Фроуд и Ирвин вступили в бой. Инга приказала Улику сражаться со своими собратьями. Тот попятился к окну и был умерщвлен вражеской стрелой. Белые доспехи владели оружием более искуссно, нежели их враги. Мужи Инги быстро выдохлись. Всех их прижали к полу. Ранее плененный воин, имя которому Гармунд, запретил убивать их. Он разгадал замысел сообразительного Фроуда и поведал о нем.

— Видно умен ты не по годам, — презрительно бросил Гармунд. — А теперь говори, есть ли в памяти твоей все селения местных районов?

— Я помню лишь селения на севере и западе отсюда, — ответил он.

— Я помню расположения селений на юге, — сказала Инга, распознав план Фроуда.

— Помню некоторые селения к востоку отсюда, но вы, должно быть, давно разграбили их, — откликнулся Эгиль.

— Разграбили? — спросил Гармунд, будто это слово обидело его. — Мы не грабим селения. Мы их уничтожаем.

Ингу, дочь её и прочих пленных связали и вывели наружу. Все жители Ожска были убиты, несколько расписных изб были охвачены пламенем. Гармунд приказал пленникам вести себя тихо и возглавил ход к крепости Мэйден.

Пятый день они пребывали в пути. Сугробы становились все меньше и меньше, а вскоре и вовсе обнажили промерзшую почву. С продвижением на восток, мороз сменялся легкой прохладой. Небо по-прежнему было закрыто хмурыми тучами. Много дичи водилось в этом районе, но Белые доспехи не занимались охотой, порицая её и считая уделом варваров. Они были так верны этому принципу, что не стали бы охотиться, истощись все их запасы. Если мужи и могли стерпеть голод, то малолетняя Катрин пребывала в мучениях. И все же Инге удалось уговорить воинов сжалиться над её дочерью и добыть немного еды. Гармунд нехотя подал Эгилю лук и велел ему убить какое-нибудь мелкое животное. Эгиль сразил белку и приготовил её. Инга отблагодарила его. «Да что мне твои слова», — ответил Эгиль.

На шестой день группа покинула чертоги леса. Плотный туман дозволял узреть только отдельные черты великой крепости. Широкий ров, дно которого было усеяно кольями разной степени остроты, стягал высокие белокаменные стены. Вдоль каменного моста простилались скульптуры воителей, принявшие довольно необычные позы. Обитые железными узорами деревянные ворота отворились, представив глазам задержанных путников белокаменный город. Гармунд повел пленников прямиком по дворцу, избирая окольные пути. Те немногие, кому довелось увидеть Ингу и её мужей, не дивились им, как каким-то дикарям. Они внимательно следили за каждым шагом непрошеных гостей, словно хищники, избирающие удобный момент для атаки. Их мраморные лица не источали ненависти, но предупреждали о плачевных последствиях в случае нападения. Старики сидели на лавках: одни дремали, вторые полушепотом вели беседу, а третьи потонули в чтении. Дети наблюдали из окон, придерживая развевающиеся на ветру ставни. По крышам вальяжно бродили лучники, краем глаза поглядывая на пленников. Добравшись до дворца, Гармунд вдруг остановился и, повернувшись к башне, опустился на колено. Все воины в округе последовали его примеру. В окне показалась прекрасная дева и, вытянув руку, исполнила первые строки неизвестной пленникам песни. Эгиль поморщился. Фроуд вслушивался в слова, пытаясь выстроить в голове историю, рассказываемую белой девой. Инга была отвлечена сторонними мыслями. Лица стражников были полны восхищения и покорности. Многие из них пали ниц перед башней. Никто не возвращался к своим обязанностям, пока песня не окончится.

Женский голос был чудным и мягким, но порой становился грозным и строгим. Сюжет, описанные в песне, заставлял её менять темп и тон голоса, с чем она прекрасно справлялась. Пленники ежились от холода, с нетерпением ожидая последней ноты. И вот голос стих, а сама дева скрылась в башне.

Гармунд ввел пленников во дворец и приказал им опуститься на колени прямо перед лестницей, ведущей вверх, к позолоченным дверям. Через несколько мгновений стражники отворили двери и разом совершили поклон. Седовласая дама средних лет твердым шагом ступила на лестницу. Диадема на её голове мерцала множеством алмазов. Болезненно бледная кожа сливалась с цветом длинного платья. Веки её были красны, а губы бледны. Она была в той башне, подумала Инга. Трое худощавых мужчин, облаченных в изысканно вытканные одежды, без устали кружились вокруг белой девы. И руки её целовали, и спину гладили, и нежно касались её тоненькой шеи. Женщина не скрывала своего блаженства, но явно выпячивала его. Подол её длинного платья держали двое оголенных по торс мужей. Ещё двое вились у её высоких кожанных сапог. Сандра подошла к Эгилю и протянула ему руку, полную блестящих колец. Эгиль поцеловал кольцо с выточенным красным алмазом. Женщина улыбнулась. Взор её прокатился по всем пленникам и, заметив Ингу с ребенком, она приблизилась к ним.

Гармунд шагнул к Сандре, но та резко бросила: «Мне уже доложили». Гармунд извинился и отошел к двери.

— Давненьки варвары не заходили в стены крепости, — улыбнулась Сандра. — А во дворце их отродясь не бывало. Я оказала вам честь, пустив сюда. Запомните мою милость.

— Ещё бы веревки ослабить, — произнес Эгиль, — и ваша милость обязательно нашла бы место в моем сердце.

Гармунд ударил Эгиля, запретив дерзить царице.

— Значит карты местности у вас нет, — задумчиво протянула Сандра. — Поздравляю, ваши жизни обрели ценность. Откуда вы прибыли?

— Воино, — резко вымолвила Инга, сильнее прижимая к себе дочь. — Селение на западе, у Зеркальной реки.

— Далек ли путь до этого селения?

— В неделе ходьбы отсюда, — ответил Фроуд. — Однако посылать туда своих воинов было бы неразумно. Волколаки уже побывали там.

— Волколаки? — усмехнулась Сандра. — Хорошо, мне нравится. И как же вы сбежали?

— Мы бились с ними и выжили, — сказала Инга. — Остальные погибли.

— Значит вы прекрасные воины, хотя с виду и не скажешь, — Сандра едва сдерживала смех.

— Мы могли бы пополнить ряды ваших воинов, — выступил Эгиль.

— Заманчивое предложение, но вынуждена тебе отказать, — женщина потрепала его за щеки. — Пока что.

— Давайте перейдем к сделке, — протараторил Ирвин.

— Сделке? Хорошо. Кто правит вашей группой? Все посмотрели на Ингу.

— Я так и подумала, — щелкнула пальцами Сандра и обратилась к своим подчиненным:

— Отведите её в тронный зал, а всей остальных распределите в гостиной. Гармунд повиновался.

— Как зовут твою дочь? — спросила Сандра у Инги.

— Катрин.

— Красивое имя, — улыбнулась Сандра и велела Гармунду хорошо обращаться с ней. Сандра освободила Ингу от веревок и провела её в тронный зал. Богатая обстановка смутила Ингу. Здесь тебе и расписные ковры, и мягкие кресла, и плотные темные занавески, и прекрасные портреты бывших властителей крепости. Инга и представить себе не могла такой роскоши. Она ступала очень осторожно, боясь запачкать мраморный пол. Сандра распустила своих слуг и пригласила Ингу в кресло. Высокие витражные окна открывали чудесный вид на западные земли. Инга скользила своим горестным взглядом по лесным массивам, выскивая свое родное село.

— Я восхищаюсь тобой, — сказала Сандра, протягивая Инге бокал вина. — Ты одна из тех, кто не старается прятать свой страх под напыщенной смелостью. Это похвально.

Инга оживилась. Она уверилась в возможности подружиться с Сандрой и стать её приближенной. Рассевшись в кресле, она глотнула вина. Терпкий вкус пришелся ей не по нраву, однако она не подала виду, решив вести себя сдержанно.

— Варвары всегда презирали нас за любовь к алкоголю, — говорила Сандра, вращая бокал. — Они и по сей день считают его великим осквернителем разума и сердца. Разве это и впрямь так?

— Нет, что вы, — спохватилась Инга. — Эти мысли были присущи лишь нашим предкам. Нынешнее поколение сложено из вольнодумцев, отвергающих старые порядки.

— Впервые слышу подобное, — недоверчиво протянула Сандра. — не лги мне, иначе я отсеку тебе язык.

— Я забыла уточнить, — голос Инги дернулся. — Старые порядки хранят селения за Зеркальной рекой.

Сандра разложила на столе карту и указала на обширный район, обозначенный как «Морозные дали».

— Да, именно здесь и не только, — Инга обвела пальцем остальные районы, вплоть до Снежного хребта. — Все эти селения уничтожены волколаками.

— Как и ваше селение, — добавила Сандра.

— Стаи продвигаются на восток и вскоре могут добраться и до крепости.

— Дабы принять свою погибель, — уверенно сказала Сандра. — Наши великие стены не пропустят их внутрь.

— И я того же мнения, — сразу же поддержала Инга.

Отчаянные попытки Инги услужить Сандре, забавляли последнюю. Властительница поставила бокал на стол и окинула Ингу суровым взглядом, будто вот-вот велит казнить льстивую пленницу. Инга оробела. Все её тело словно вросло в кресло.

— В любом случае мне понадобятся ваши знания, — Сандра сковала слова железными голосом. — И если волколаки не уничтожат оставшиеся селения варваров, то мои воины обязательно закончат их работу.

— Я предоставлю любую помощь. В обмен на безопасность моей семьи, — Инга на мгновенье замешкалась, но продолжила. — И безопасность моих воинов.

— Ещё тысячу лет назад варвары были единым народом, занимая территорию от Бескрайнего моря и до Иссохших земель, — вспоминала Сандра. — А сейчас вы готовы пожертвовать будущим своего народа ради собственной безопасности. Невзгоды конца эпохи Солнцестояния разобщили вас.

— Что же там были за невзгоды? — робко полюбопытствовала Инга.

— Вы и правда совсем забыли о своих предках, — рассмеялась Сандра. — Наши предки забрали у ваших не только общность, но и целую историю.

Инга молчала.

— Почти четыре столетия наши народы воевали друг с другом, — продолжала Сандра. — пока ваша озабоченность пророчествами не ослабила вас. Мои предки были милостивы к твоим и не уничтожили их, хотя следовало.

— Зачем же? — полюбопытствовала Инга. — Мне кажется, сейчас не самое благоприятное время для войн.

— Не ставь волколаков в один ряд с вами, Нетоличами, — сердито рявкнула Сандра.

— Хорошо, простите, — притихла Инга.

— А вообще, — ехидно улыбнулась Сандра. — Передай своим мужам, что я хотела бы видеть их в рядах моих низших прихвостней. Надеюсь, они не откажут мне.

— Я поговорю с ними, — сложив руки на коленях, произнесла Инга.

— Горделивость варваров всегда сулила им жуткую погибель, — заметила Сандра. — Так что пускай они тщательно поразмыслят над моим предложением.

— Вся горделивость наших предков уже давно рассеялась.

— Отрадно слышать, — мовила Сандра и велела Инге проследовать в покои. Катрин радостно встретила свою мать. Они обнялись. Девочка стала сыпать вопросами, но Инга отмахнулась от них по надуманной причине. Уложив дочь, она уселась у окна и до самой ночи смотрела в лесную даль. Так и задремала Инга. По наступлении полуночи пронзительный вой разворотил сонную крепость. Воины засуетились. Стража выставила на стене огромные арбалеты. Верхушки деревьев размашисто качались из стороны в сторону. Волколаки быстро приближались к стенам крепости, — но внезапно все стихло. Инга неотрывно глядела в сторону границы, разделяющей лес и поле, и со страхом ожидала появления стаи. Этого не произошло. Ближе к утру лес вновь ожил, но, судя на взбудораженным деревьям, волколаки отступили далеко на запад.

Гармундр оповестил Ингу о том, что завтрак пройдет в тронном зале. «Ваши мужи и прелестная властительница Сандра уже ожидают вас», — сказал Гармунд и вышел.

Завтрак пленников проходил в обществе белой девы и десятка агрессивно настроенных воинов, расставленных по всему залу. Инга чувствовала себя неловко, сидя рядом с Сандрой. Властительница то и дело поглядывала на неё, а когда их взгляды сталкивались, Сандра указывала на вино. Инга едва прикоснулась к бокалу, как Ирвин огульно остерег её. «Не стоит переступать через свои принципы в угоду здешней власти», — молвил он и, отодвинув тарелку, отблагодарил Сандру за кушанье. Эгиль подавился. Фроуд взглянул на Ирвин, как на глупца, не умеющего держать язык за зубами. Инга замерла на месте, со страхом ожидая смертельного приговора. Белая дева похвалила Ирвина за эти слова. Стражник подошел к Ирвину и, взяв за шкирку, поволок прочь из зала. Фроуд и Эгиль стыдливо опустили лица. «Кто бы мог подумать, что этот нытик такое выкинет», — тихонько произнес Эгиль. Катрин поинтересовалась у матери о том, куда увели Ирвина. «В этих стенах не принято дерзить мне», — ответила Сандра. Она разложила карту местности и велела Инге отметить пару селений на юго-западе. Инга перевела взгляд на Эгиля, и тот нехотя обозначил селение Тихомль, за Плотным лесом. Селение Дверен было гораздо ближе к крепости, но Эгиль намеренно не стал отмечать его на карте, ибо там проживали его родственники. Сам Эгиль был родом из Воино. Он лишился родителей ещё в малолетстве, о чем долгое время горевал и даже подумывал оборвать свою жизнь. Прибывший в селение дядя спас Эгиля от мрачных мыслей и радужно принял его в свою семью. Они уехали в Дверен. Разум Эгиля очистился от мрачных мыслей, а воспоминания о родителях были вытеснены радостью, что приносила ему вечно жизнерадостная сестра. Так и жил Эгиль в семье своего дяди. Став крепким мужем, он откликнулся на зов родной земли и вернулся в Воино. С тех пор он изредка навещал семью. Но вернемся к настоящему. Сандра была довольна Эгилем, ведь тот исполнил её волю. «Я люблю покладистых», — нежно молвила Сандра и провела ладонью по мужской щеке. Эгиль невольно дернулся в сторону, что не очень-то понравилось белой деве. Она скривила лицо. Эгиль замер, мысленно порицая себя и выдумывая различные наказания, которым его подвергнут. Но стража осталась на месте. Все выдохнули. Сандра приказала Гармунду возглавить ход к Селению Тихомль и взять с собой пленников.

Группа провела в пути ровно семь дней. Эгиль предлагал Гармунду безопасные тропы, пытаясь отвести группу как можно дальше от Дверена. Ему это удалось. Ни Гармунд, ни его воины ничего не заподозрили. Войдя в чертоги плотного леса, мужи с трудом пробирались дальше. Деревья плотно прилегали друг другу, образуя практически непроходимую чащу. Порой приходилось проползать под поваленными деревьями, цепляясь за торчащие сучья. Ноги постоянно вязли в кустах, что вились вдоль снежной поверхности. Вскоре зоркий глаз Гармунда заметил околицу селения. Мужи притаились. Один из Белых доспехов взобрался на дерево. Тихомль жил спокойной жизнью, вовсе не беспокоясь о скором прибытии волколаков. На южной окраине селения располагалось пастбище. Здешний скот кормился травами, выращенными в теплице. Инга захлебывалась завистью. В сравнении с Тихомлем, Воино казалось таким ничтожным. На одно мгновенье она несказанно обрадовалась скорой погибели селения и его жителей. Злобный оскал проступил на её лице. Гармунд решил отложить начало резни до утра.

Рассвет. Свет белого дня рассеивал остатки ночной черни. Селение просыпалось. Дети радостно выбегали на улицу и стремились на пастбище, где старушки кормили скот. Несколько мужей собрались подлатать крышу своего друга. Старики кололи дрова. Гармунд следил за движением каждого жителя, тщательно выбирая свою цель.

Одинокий воин, бродивший где-то на задворках, стал первой жертвой; стрела вошла точно в затылок. Следующей жертвой стал муж, моющий окно. Следующим мертвецом был воин только что покинувший избу. Ещё двое вооруженных стариков были сражены стрелами. Гармунд объявил о начале наступления. Пятеро верных ему воинов осыпали головы селян стрелами. Немногие выжившие попрятались в избах. Обнажив мечи, Белые доспехи атаковали селение. Незначительно сопротивление было сломлено. Мужи, женщины, дети, старики — все погибли. Воины крепости Мэйден не знали пощады. Фроуд не мог смотреть на гибель детей, а их ужасающий крик нашел отклик в горьких мужских слезах. Эгиль тоже отводил свой взор, но слезы не показывал. Инга наблюдала за происходящим. Душа её разрывалась меж двух огней: совестью и злорадством. «Я привела смерть в эти края, — размышляла Инга, — но лишь потому, что хотела спасти жизнь своей дочери». Подобные оправдания усмирили отчаянный приступ совести. Воины подожгли селение. Ближе к полудню группа двинулась обратно к крепости. Гармунд не хотел задерживаться на оскверненных варварами землях.

На этот раз Эгилю не удалось увести воинов к своей «особой» тропе. Гармунд заметил странную обеспокоенность в глазах плененного мужа и решил самостоятельно избрать обратный путь. Фроуд посоветовал Эгилю оставить волнение, ибо оно выдает его скрытые мысли. Селение Дверен стояло на опушке леса, в опасной близости от выбранной Гармундом тропы. Как только селение осталось позади, Эгиль расслабился. Хруст снега привлек внимание Гармунда. Он велел сойти с тропы и укрыться за деревьями. Бородатый старик тащил за собой пустую телегу. Выбившись из сил, он остановился и, усевшись, испил воды. Стрела ранила его в ногу. Подоспевший Гармунд быстро допросил его и рассек горло. «Видно, вы намеренно умолчали о селении Дверен, — сказал Гармунд, пытливо глядя на Эгиля. — Идем туда». Стальной взор бывалого воина оставил Эгиля в безмолвии.

Меткость белых доспех была поистине великолепной. Всякая их стрела била точно по цели, оставляя задуманные смертельные раны. Эгиль жадно посматривал на пояс Гармунда, где болтался кинжал. Если он выхватит его, то обречет себя на смерть. Но как гласит древняя поговорка: «Удача благоволит смелым». Эгиль никогда не считал себя трусом, но страх смерти был сильнее прочих чувств. Как только улицы селения были зачищены, воины взялись за избы. Крики о милосердии не смолкали. Жаль, что воины крепости не ведали о значении милосердия. Их вера в свершении благого дела была тверда и незыблима. Эгиль выискивал свою семью среди трупов, — и внезапно послышался знакомый голос. Эгиль поспешил к избе. Воин в белых доспехах уже взвел меч над головой испуганной девушки, прикрывающей отца своим телом. Эгиль набросился на воина. Завязалась борьба, в ходе которой Эгиль выхватил кинжал и ударил врага в живот. Фроуд стоял в замешательстве, а Инга побоялась вмешиваться в бой двух мужей. Подоспевший Гармунд быстро уложил буйного пленника и связал его по рукам и ногам. Эгиль громко бранился и угрожал всем последователям Сандры скорой расправой. «Не стоит убивать их, — вступился Фроуд. — Селение и так уже уничтожено».

Гармунд не внял словам Фроуда и расправился с последними выжившими жителями селения. Эгиль всхлипывал. Жалость Инги была сравнима с её жалостью к любому другому невинно убитому жителю. Она не выделяла его горя среди других, ведь оно совершенно не касается ни её жизни, ни жизни её дочери. Инга боялась мести со стороны Эгиля, ведь она ни коим образом не вступилась за его семью. Среди своих мужей она, как ей казалось, имела наибольшее влияние на Белых доспех, но её бездействие стоило жизни родных Эгиля. «Даже если бы я возразила, то едва ли к моим словам кто-то прислушался, — мысленно оправдывалась Инга. — Они полностью верны Сандре и выполняют лишь её волю». Раздумья загнали её в тупик. Тем временем воины подожгли несколько изб и пошли прочь. Через четыре дня они вернулись в крепость.

Сандра отблагодарила пленников за помощь. Инга поклонилась, Фроуд сдержанно принял благодарность. «Белые доспехи погубили остатки моей семьи, — сказал Эгиль. — Так что возьми назад свою никчемную благодарность». Сандра улыбнулась и просила Эгиля обдумать свои слова. Эгиль ушел. Фроуд спросил об Ирвине. Сандра ответила, что он находится в своих покоях и его можно навестить. Инга и Фроуд отправились туда.

— Что они с тобой сделали? — дивился Фроуд, разглядывая громадные синяки, разбросанные по юному телу.

— Пытали, — прошептал Ирвин. — Простите меня.

— За что?

— Я рассказал им о селениях, — продолжал Ирвин. — Пускай и знал я немного, но выложил все.

— Почему они не убили тебя? — спросил Фроуд.

— Сандра сказала, что ей нужны варвары. Как рабы.

— Смерть обходит нас стороной, — облегченно вздохнула Инга.

— Уж не знаю, что лучше, — задумчиво молвил Фроуд, — смерть или рабство.

— Пытки заставили меня говорить, — вставил Ирвин.

— И я не осуждаю тебя, — молвила Инга. — Нам приходится выполнять требования Сандры.

— А если бы Сандра велела мне убить твою дочь? Ты бы по-прежнему не осуждала меня? Инга промолчала.

— В Воино мы жили в угоду своим интересам, — продолжал Ирвин. — Мы были в меру эгоистичны и независимы друг от друга. Тебя избрали главой селения лишь потому, что ты предлагала жителям свободу, которой они были лишены при Вильяме.

— Я дала селянам то, в чем они больше всего нуждались, — отвечала Инга. — Если бы они избрали сына Вильяма, который хотел продолжить дело своего отца, то...

— То Воино смогло бы отразить нападение стаи, — прервал Фроуд.

— Вы обвиняете меня? — негодовала Инга. — Сами бросили жителей селения на произвол, а теперь пытаетесь свалить вину за их гибель на меня?

— Мы предали свой народ, — влез Ирвин. — И сейчас я предал вас.

— Ты нас не предал, — воспротивилась Инга.

— Вы должны держаться вместе, что бы ни случилось. Иначе Сандра обязательно поработит вас. Уж лучше смерть от преданности своим людям, чем жизнь предателя своих людей.

Слова Ирвина коснулись сердца Инги, но это касание было мгновенным, а оттого незначительным для неё. «Мне нужно защитить себя и свою дочь, — подытожила она свои размышления. — И я сделаю для этого все, что в моих силах». Месть Эгиля занимала важное место в думах Инги. Она решила поговорить с ним и призвать к миру.

— Где Эгиль? — спросил Ирвин.

— Он в своих покоях, — ответила Фроуд. — Не волнуйся о нем.

— Мне как раз-таки нужно поговорить с ним, — вымолвила Инга, спешно попрощалась с Ирвином и удалилась. Эгиля в покоях не оказалось, зато ей повстречался Гармунд. Воин отвел Ингу в покои Сандры. Властительница крепости выразила свое беспокойство поведением Эгиля и призвала Ингу выяснить, не замышляет ли он какое-нибудь злодейство. К тому же Сандра напомнила об обещании Инги поговорить с Эгилем. «Он станет прекрасным рабом, целующим мои светлые пяты», — с упоением растянула она.

На крепость надвигалась снежная буря, а потому никаких вылазок за пределы крепости пока не планировалось. «У тебя будет достаточно времени выведать планы Эгиля, — добавила Сандра. — И если ты справишься с заданием, то наверняка завоюешь крупицу моего доверия». Инга понимала всю лживость этих слов, но все же доверилась Сандре. Она слабо верила в то, что сможет отыскать примирение с Эгилем. В дружбу с Сандрой она верила куда больше.

Снежная буря навалилась на крепость всей своей тушей и неусыпно буйствовала в течение трех дней. Эгиль целыми днями пропадал где-то во дворце, и лишь ночью возвращался в свои покои, щедро подаренные Сандрой. Сколько Инга не пыталась поговорить с ним, а Эгиль всякий раз отказывал. В последний раз он и вовсе разразился бранной речью в сторону Инги и вытолкал её за дверь. Инга боялась возвращаться к Сандре ни с чем, а потому решила обратиться к Фроуду. Тот не смог ничем помочь, добавив, что Белые доспехи и сама Сандра наверняка знают, чем занимается Эгиль. «Сандра играет с тобой в свою игру, — говорил он. — Не поддавайся». Инга понимала, что Фроуд явно что-то скрывает, но ничего не могла с этим поделать.

Следующий день принес с собой горькую весть. Ирвин скончался от полученных побоев во время пыток. Сандра выразила скупые соболезнования и не преминула возможностью предостеречь Фроуда и Ингу от необдуманных решений. Она добавила, что селения, отмеченные Ирвином, уже уничтожены её воиноами. «Последнее поселение пало сегодня, в день смерти вашего друга, — не без улыбки произнесла Сандра. — Таким образом мои люди отдали дань Ирвину за его неоценимую помощь». Эгиль вошел в тронный зал. За ним проследовал Гармунд, неся на руках Катрин. Инга остолбенела, но не вымолвила ни слова. Катрин усадили на коленях Сандры.

— Зачем вызывали? — нагло бросил Эгиль.

— Теперь все в сборе, — молвила Сандра и, повернувшись к Инге, добавила:

— Можешь исполнить свое обещание.

— Какое ещё обещание? — спросил Эгиль. — Что происходит, Инга?

— Ты обещала мне покладистого Эгиля, — продолжала Сандра, поглаживая Катрин по голове, — а этот Эгиль мне совсем не нравится.

— Ах, значит покладистого Эгиля, — повысил голос Эгиль. — Чего же ещё тебе наобещала эта дрянь?

— Рабство избавит тебя от погибели, — сказала Инга. — Будь верным слугой и тебе воздастся.

— Как воздалось тебе? — спросил он, указывая на Катрин. — Я готов прямо сейчас указать все селения на вашей карте, но рабом я никогда не буду. Уж лучше прикажите Гармунду расправиться со мной, как он расправился с моими родными.

— Твои уста не перестают дерзить, — сказала Сандра. — Я довольна. Уведите его в покои.

— Сам доберусь, — огрызнулся Эгиль и, оттолкнув Гармунда, пошел прочь. Холодный взгляд властительницы впился в Ингу.

— Ты не справилась с заданием, — сказала она, покачав головой. — Пока Эгиль противиться моей воле, Катрин будет жить у меня.

— Пожалуйста, — взмолилась Инга и упала на колени. — Не отбирайте у меня дочь! Она — всё, что у меня есть.

— А как же твоя жизнь? — ухмыльнулась Сандра и скрылась в своих покоях. Гармунд увел Ингу и Фроуда в их покои.

День близился к ночи. Сколько не лежала Инга в кровати, а сон все никак не мог посетить её. Навязчивые мысли атаковали её измученных разум. Она беспокоилась за свою дочь и страшно боялась за собственную жизнь. Она хотела высказаться кому-нибудь, облегчив тем самым свою душу, но ни Эгиль, ни Фроуд не станут её слушать. И все же не могла она молчать, иначе не смогла бы пережить эту ночь. Инга вышла из покоев и на цыпочках прокралась к комнате Эгиля. За дверью творилась какая-то суматоха. Заглянув внутрь, Инга оцепенела от ужаса. Гармунд придерживал голову Эгиля, пока кровь водопадом стекала из крупного пореза на его горле. Погибающий муж отчаянно брыкался, беспорядочно размахивая конечностями, но хватка Гармунда была крепка. Вскоре все было кончено. Тело Эгиля рухнуло на пол, обагрив ковер хлынувшей кровью. Очистив лезвие кинжала об одежды убитого, Гармунд вышел в коридор, не обратив на Ингу никакого внимания, и исчез за поворотом. Как только его шаги смолкли, Инга отмерла. Она вернулась в свою комнату. Беспамятство овладело ей. Она принялась заваливать дверь всем, что могла поднять. С приходом рассвета, Инга свалилась на кровать и заснула.

Фроуд долго стучался в покои Инги. Когда терпению его пришел конец, он выбил дверь и очень удивился, увидев Катрин, обнимающую свою мать. Фроуд растормошил спящую Ингу. Открыв глаза, она обняла дочь и осмотрела её. «Тетя Сандра хорошо со мной обходилась, — пролепетала Катрин. — Она читала мне сказки на ночь и была очень милой». Инга не верила своему счастью. Она думала, что никогда боле не увидит своего ребенка.

— Что случилось с Эгилем? — спросил Фроуд.

— Гармунд покончил с ним прошлой ночью, — печально ответила Инга. Внезапный шок подавил Фроуда. Он уселся рядом и, схватившись за голову, погрузился в думы.

— Эгиль был симпатичен Сандре, — вслух соображала Инга. — Так почему же Гармунд убил его? И не лги мне. Прошу.

— Эгиль планировал сместить Сандру с престола и взять власть в свои руки, — ответил Фроуд. — Потому его и убили.

— Неужто он планировал свершить это в одиночку?

— Не в одиночку. Он доверился не тем людям. А я его предупреждал.

— Кому он доверился?

Фроуд не ответил, но Инга и не настаивала. Спустя некоторое время Фроуд все же взял слово:

— Отступать уже некуда, Инга, — решительно молвил он. — Раз уж мы все ещё живы, значит Эгиль не выдал Гармунду своих планов. У нас есть шанс захватить крепость.

— Захватить? — испуганно молвила Инга. — О чем ты говоришь?

— Скажем так, не все подданные Сандры разделяют её убеждения.

—У вас есть воины? Сколько?

— Не могу сказать.

— Я готова помочь тебе, дорогой Фроуд. Только скажи, и я все сделаю. Обещаю. Фроуд ответил не сразу. Колебания завели его в очередные раздумья.

— Ступай к Сандре и задержи её в тронном зале, — произнес он. Инга кивнула. Фроуд ушел. Инга велела Катрин спрятаться под кровать и ждать её возвращения, а сама отправилась в тронный зал. Сандра по обыкновению сидела на своем престоле. Пятеро изысканно одетых мужей ласкали оголенные участки тела. На бледном лице властительницы держалось необыкновенное блаженство. Увидев Ингу, она выгнала всех из зала и велела принести вино.

— Благодарю вас за Катрин, — поклонилась Инга. Хитрая улыбка высыпала на лице Сандры.

— Неужели ты считала меня бесчестной властительницей? — спросила она.

— Нет, не считала.

— Моя госпожа.

— Что?

— Нет, моя госпожа, — голос Сандры огрубел. — Повтори.

— Нет, моя госпожа, — поклонилась Инга.

— Так-то лучше. Мое доверие практически в твоих руках, родная моя.

— Я бы хотела поинтересоваться у вас об Эгиле.

— Глупость погубила его. Он что-то замышлял против меня, но я не смогла выяснить, что именно. Может ты подскажешь?

— Я ничего об этом не знаю. Однако едва ли его помыслы могли навредить вашей власти.

— Истина проявила себя на твоих чудесных устах, — произнесла довольная Сандра. — Твои слова ласкают мой слух.

Женщины осушили свои бокалы.

— Мне очень нравится твоя дочь, — продолжала Сандра. — Я бы хотела иметь такую же милую и веселую девчушку.

— Почему же не заимеете?

— Мое тело не позволяет дать потомство. Будь у меня дочка, то этот трон, возможно, принадлежал бы кому-нибудь другому.

— Прискорбно слышать подобное.

— У меня к тебе предложение, — Сандра раскинулась на кресле. — Вы можете оставить мне свою дочь, а я отпущу вас с Фроудом. Что скажете?

Инга буквально вросла в кресло. Она оцепенела в безмолвном ужасе. Одна лишь мысль о том, что Сандра отберет у неё Катрин, могла остановить её сердце. Легкая дрожь обдала пересохшие губы.

— Я не знаю, — заикаясь промолвила Инга.

— Если же вы против, то мне придется поступить иначе. Так, как властительница поступает с теми, кто не оправдал её доверие.

Инга не отвечала. Сандра протянула ей кинжал.

— Зачем мне оружие? — спросила Инга, конечности которой не прекращали дрожать.

— Возьми. Этот жест есть знак доверия среди моего народа. Инга спрятала кинжал в рукаве.

— О, — Сандра взглянула на окно. — А вот и сумерки. Близится ночь.

— Думаю, мне стоит идти, — произнесла Инга и встала с места.

— Сиди, — приказала Сандра. Инга вернулась в кресло. Двери распахнулись. В зал вошел Фроуд, за которым проследовал десяток воинов-предателей. Они обнажили мечи.

— Так понимаю, молить о пощаде не стоит? — спросила Сандра. — Все равно меня ждет печальная участь.

— Вы проницательные, — сказал Фроуд. — Ваша смерть позволит людям крепости и селений объединиться против общей опасности.

— Благие намерения, — брезгливо поморщилась Сандра. — Они звучат так лживо и неестественно.

— Ты поступила мудро, Инга, — промолвил Фроуд.

— Не благодари, — сквозь слезы прошептала Инга и вогнала кинжал в мужское горло. Фроуд выронил меч и, ухватившись за рану, попятился назад. Из-за занавесок показались преданные воины властительницы и начали сражение. Сандра пополнила свой бокал и, изысканно усевшись в кресле, наблюдала за боем с глубоким упоением. Когда битва закончилась, она похлопала в ладоши и велела позвать рабов, дабы они прибрались здесь. Инга была в замешательстве.

— Поначалу мне казалось, что ты раскусила мою ловушку, — произнесла Сандра. — Но выражение твоего лица говорит обратное. Ты и впрямь молодец, Инга.

— Я убила Фроуда, — потирая запятнанные кровью руки, произнесла Инга.

— Он был глупцом, как и Эгиль, — махнула рукой Сандра. — Они не вняли древней мудрости: «Сила и хитрость воителя заставляет его поданных проявлять преданность». Благо, я не обделена ни силой, ни хитростью. Ладно, возвращайся к дочери. Проведи с ней время.

Гармунд отвел Ингу в покои. Катрин уже спала. Инга отмылась от крови и легла в кровать. Её страх перед Сандрой многократно возрос. Она боялась говорить с ней, и в то же время боялась молчать. Боялась выйти из комнаты, и боялась оставаться здесь.

Подобные противоречия заполонили её голову, породив страшную мысль, от которой она бежала всю свою жизнь. Вскочив с кровати, Инга взяла кинжал и поднесла его лезвие к руке. И чем дольше она мешкала, тем сильнее слабело её желание покончить с собой.

Рука её невольно отбросила кинжал. Инга упала на колени и зарыдала. «Мамочка, что случилось? — спросила Катрин, прижавшись к матери. — Перестань плакать, пожалуйста». Инга не могла успокоится, пока все слезы не выйдут наружу. Какая же мучительная участь им уготовлена, думала она.

Завтрак состоялся в тронном зале. Сандра и Инга сидели друг напротив друга. Катрин нашла место на коленях у матери. Инга всегда держала ребенка при себе, ни на мгновенье не выпуская из рук.

— Катрин, девочка моя, — обратилась Сандра сладким голосом, — не передашь мне салат? Катрин потянулась за салатом, но Инга одернула её и сказала:

— Я сама передам.

— Я обратилась к Катрин, — сурово выдавила Сандра. Инга притихла и вжалась в стул, что вызвало улыбку на лице властительницы. Катрин подала салат. Сандра погладила её по голове и велела сесть рядом.

— Я хочу к маме, — сказала девочка.

— Посиди немного со мной, — Сандра прижала её к себе, — дай маме передохнуть. Она, видно, намучилась с тобой. На ней совсем нет лица.

— Мама всю ночь плакала.

— Это слезы счастья, — заботливо произнесла Сандра.

— Разве?

— Конечно, любовь моя.

Катрин прислушалась к словам белой девы.

— Извините, моя госпожа, — кротко произнесла Инга. — Можно я вернусь в свои покои.

— Ступай. Катрин придет позже.

Инга вернулась в комнату. Она забралась в шкаф и, плотно закрыв двери, притаилась в углу. Белый цвет стал ей ненавистен. Она тайно презирала его и открыто страшилась. Смерть всегда представлялась ей бесконечной тьмой. Но сейчас она ясно видела смерть в свете. И чем ярче свет, тем ближе смерть.

Глава 7

Гармунд любил встречать рассвет. Он неизменно просыпался перед самым восходом солнца и выходил на балкон, откуда открывался замечательный вид на лесные просторы. Он не ждал ясного неба, как это характерно для Нетоличей и прочих жителей Западных земель. Ему нравилась разбухшая тучная пелена, медленно плывущая на восток.

Периодически он опускал взгляд на белокаменные жилища, наблюдая, как крепость сбрасывает с себя оковы сна. Башня властительницы высилась по левую сторону от покоев Гармунда. Заслышав тоненький голосок Сандры, белые доспехи поворачивались к башне и совершали поклон. И Гармунд не был исключением. Он как никто другой восхищался голосом своей госпожи и песнями её собственного сочинения.

Умывшись, Гармунд принялся начищать свои доспехи до блеска. Особое внимание он уделял гербу своего рода — старый дуб, ствол которого обвивала длинная змея. Его прадед был последним, кто занимал трон крепости. Под конец своего царствования, он предательски сбежал в лес, к Нетоличам, где и обосновался. Все его родственники были осуждены, а род низвергнут. Род Сандры взял власть в свои руки и с тех пор они оставались правителями здешних земель. Отец Гармунда, Киан, здорово выслужился перед матерью Сандры Амелией, и она назначила его главой дворцовой стражи. Гармунд получил эту должность по наследству.

Закончив с доспехами, Гармунд оделся и посетил тронный зал. Десятки стражников уже заполонили помещение и, преклонив колено, ожидали распоряжений от белой девы.

Обычно он приходил в числе первых, но сегодня припозднился. Воины выслушали властительницу и разошлись. Один лишь Гармунд остался на месте, терпеливо выжидая приказа.

— Мне так неловко глядеть на тебя свысока, — улыбнулась Сандра. — Встань.

— Я ваш преданный воин и честный слуга, — ответил Гармунд. — Не стоит одарять меня привилегиями.

— Ты потомок царственного рода, — жестко бросила Сандра. — Не равняй себя с обычными стражниками.

Гармунд поднялся.

— Так-то лучше. И впредь не смей ослушаться моих слов.

— Прошу прощения, благородная властительница Сандра.

— Я хотела поговорить, Гармунд, но сначала сердечно отблагодарю тебя за верную службу.

— Не стоит. Служить вам — неизменная цель всей моей жизни.

— Не смей отказывать, — проговорила Сандра. Гармунд поклонился.

— Задай мне любой вопрос. Любой, какой пожелаешь. Гармунд подумал и спросил:

— Почему вы не покончили с Ингой?

— Хороший вопрос, дорогой Гармунд, — поразмыслив, заключила Сандра. — Знаешь, она очень похожа на меня в юности. Такая же слабая и подлая дева, способная на любое злодейство, лишь бы её не постигла смерть. Она — всего лишь зеркало моей юности. И я сокрушила его, покрыв множеством трещин.

— Ваша юность живет в моей памяти, — говорил Гармунд. — Вы были совершенно другой, не похожей на Ингу.

— Ты глубоко заблуждаешься, — опровергла Сандра. — Моя бабушка пыталась сломить меня ровно так же, как я делала это с Ингой. Я могла бы стать нынешней Ингой — поддавленной и до крайности запуганной.

— Благо, с вами этого не произошло, — произнес Гармунд.

— Надо же, если припомнить события того времени, то на ум придет воспоминание, когда ты ударил меня по приказу моей бабушки, — улыбнулась Сандра.

— Простите меня.

— Я не сержусь, дорогой мой Гармунд.

— И все же я считаю, что стоило покончить с Ингой.

— Довольно об этом, — пресекла Сандра.

— Я могу идти?

— Нет. Я хочу предложить тебе оставить пост воина и войти в мой гарем. Будешь служить мне верой и правдой среди первых мужей крепости.

— Вы предлагаете или все-таки приказываете?

— Пока что предлагаю, — улыбнулась Сандра. — Неужели служба воином тебе милее службы в гареме?

— Позвольте мне закончить уничтожение варварских селений, и я приму ваше предложение.

— Так уж и быть, мой доблестный воин, — молвила Сандра. Она хлопнула в ладоши. Десятки возникших мужей гарема осыпали её ласками и поцелуями. Гармунд вышел из зала и, набрав отряд, отправился за пределы крепости. Инга отметила известные ей селения ещё вчера. Всего их насчитывалось двадцать три. Около трех месяцев Гармунд провел в походах, верой и правдой выполняя распоряжение властительницы. Порой он пропадал в лесах по две недели, а потом возвращался с докладом об уничтожении сразу двух селений. Сандра радовалась успехам Гармунда, и беспокойство за его жизнь все чаще хватало её за сердце. Она не питала к нему нежных или любовных чувств, но очень ценила его преданность. Когда он отбыл в очередной поход, Сандра проводила свои дни в молитве о его благополучии. Она была уверена, что с потерей Гармунда власть начнет ускользать из её рук. Потому-то она и желала видеть его в своем гареме — подальше от кровопролитных битв. А если стаи волколаков все-таки объявятся на пороге крепости? Сандра страшилась остаться одной, без своего самого доблестного и сильного защитника.

Вернувшись в очередной раз, Гармунд заявил, что практически все селения были уничтожены. Последние четверо располагались севернее крепости. К ближайшему из них, Воротынску, отряд отправился сразу же, как только Гармунд доложил властительнице о своих успехах. На третий день белые доспехи увязли в сугробах. До селения оставалось два дня ходьбы, и Гармунд боялся, что некоторые воины не переживут предстоящей ночи. Так и случилось. Но погибли они не из-за мороза.

Варвары окружили лагерь Белых доспехов и совершили нападение глубокой ночью. Внезапность и численность были преимуществом налетчиков. Воины Гармунда кое-как успели укрыться в снегах. Рой стрел махом сразил двух мужей. Гармунд незаметно выбрался из лагеря под покровом сугробов и погубил десять душ меткими выстрелами. Вытащив меч, он проявил всю свою жестокость в расправе над недругом. Варвары слишком поздно обнаружили противника в своих рядах. Ослабив свой натиск, они позволили мужам Гармунда вступить в бой. Варвары были перебиты. Гармунд потерял всего четырех человек, а посему сладость победы заглушила грусть.

На следующий день Белые доспехи разбили два небольших отряда, хотя и понесли достаточно большие потери. Вскоре они вплотную подошли к Воротынску, окруженному невысоким палисадом. Гармунд не стал ломиться в ворота или искать брешь в частоколе, как ему советовали воины. Гармунд достал из своей сумки три небольших темных шара, слепленных из достаточно липкого и вязкого вещества. В кругах, приближенных к Сандре, поговаривали о том, что это орудие было привезено из Солнечных земель, прежде чем тамошние народы не загубили друг друга жестокими войнами. Но это не более чем слухи и домыслы.

Нацепив его на крупную стрелу, Гармунд поджег фитиль и отпустил тетиву. Два лучника последовали за ним. Тотчас же раздалось три последовательных и довольно мощных взрыва, разметавших остатки изб в разные стороны. Палисад пошатнулся. Пламя взвилось над селением. Пораженные зрелищем лучники обратили свои выпученные глаза к Гармунду. «Тайное орудие мудрецов, — ответил он. — Властительница Сандра любезно предоставила мне три таких шара». Воины понятливо кивнули. Сколько бы местные жители не старались погасить пламя, но оно быстро возобладало над их усилиями и обуяло большую часть селения. Огонь перекинулся на палисад. Гармунд выбил обуглившиеся бревна и началась жестокая резня. Беззащитные жители даже не думали сражаться. Они бросились к бревенчатой келье, построенной в середине Воротынска. Немногие успели укрыться там. Доспехи пытались ворваться внутрь и довершить начатое, но двери не поддавались. Воины осадили постройку. «Огонь не касается кельи, — проговорил Гармунд, разглядывая строение. — Очень странно». Воины уверились в божественной защите постройки, но Гармунд не верил в Богов, ибо еще ни разу в своей жизни не наблюдал никого из них. Он принюхался к бревнам кельи. Резкий запах помутил его рассудок. «Она пропитана страной жидкостью», — заключил Гармунд. Воины переглянулись меж собой и, удрученные своим поспешным, неистинным выводом, отблагодарили Гармунда за мудрое заключение. Жители проклинали захватчиков, обещали им скорую погибель от руки божественной, но Гармунд только и делал, что ухмылялся, да бил окна оставшимися стрелами. «Мороз добьет их», — говорил он. Так и прошла ночь.

Прелестный голос, исполняющий нежную песнь, пробудил Гармунда. Воображение нарисовало обстановку его покоев. «Я пропустил песнь властительницы!», — с ужасом подумал он и, не открывая глаз, устремился, как ему казалось, к балкону. Разум его по-прежнему блуждал во сне, однако ноги уже несли тело к источнику звука. Не разбирая дороги, он уперся в стену кельи. Окончательно проснувшись, Гармунд прислушался.

Тонкий и невероятно выразительный голос лился из окон. Возвышенные нотки пробирали Гармунда до дрожи в коленях. Песнь отдавала легкой горечью, перерастающей в громогласное отчаяние. Гармунд невольно представил себя, как жителя западного селения. Он играл с детьми, а жена его мирно спала в кресле. Казалось, будто мысли его наконец обрели долгожданный покой. Сердце уволокла невольная тоска. Гармунд все сильнее ломился в дверь, чем разбудил всех остальных воинов. Мужи не остались в стороне и помогали Гармунду. Песнь незамедлительно увлекла их души. Женский голос постепенно стихал, а ярость Белых доспехов возрастала. Гармунд просунул меч в щель меж дверей и перерубил бревно. Воины влетели внутрь и зарубили атаковавших их юношей. Поющая женщина притихла.

Отпустив последние слова, она пала на колени перед выточенным из дерева идолом и взмолилась о спасении. «Довольно смертей! — вскричала старушка, грозя тростью. — Берите, что вам нужно и уходите». Гармунд обещал, что никого в этом помещении более не постигнет смерть. Подойдя к девушке, он сбросил с ней капюшон. Зеленоглазая рыжая дева повернулась к Гармунду и протянула ему кулек с травами.

— Что это? — спросил он и осмотрел дар.

— Это дань от нашего народа, — сказала она. — Пожалуйста, ступайте своей дорогой. Мы уйдем отсюда, только не губите жизни.

— Откуда у вас такой голос, бедная женщина? — спросил он.

— Дарован Богами.

— Скорее, природой, — возразил Гармунд.

— Уходите отсюда, — перебила старушка. — Уходите и Боги не тронут вас.

—Уйти отсюда мы не можем, — добавил Джозеф. — Приказ великой властительницы Сандры ещё не исполнен.

— Значит ли это, что нас в любом случае постигнет смерть? — спросил старик. Он вдруг на коленях подполз к Гармунду и, склонив голову, сказал:

— Рубите. Не хочу ожидать своей кончины. Следом за ним многие сложили свои головы.

— Ни я, ни мои воины не погубят вас, — твердо молвил Гармунд. Воины вопросительно взглянули на своего предводителя. Один из них, Эдвин, подошел к Гармунду и сказал:

— Не собираетесь ли вы ослушаться воли нашей госпожи?

— Мы все ослушались её, когда отказались рубить их головы.

Эдвин отошел назад, но ему на смену подошел Стенли и продолжил мысль Эдвина:

— Уж не увлекла ли вас эта варварская песнь?

— Увлекла, — признался Гармунд. — И так сильна борьба в душе моей, что я ещё не решил, как поступить.

— Я не сомневаюсь в вашей преданности госпоже, — сказал Стенли. — Однако примите верное решение, иначе нам придется бросить вам вызов.

Остальные воины, услышав слова своего собрата, поежились. Да и едва ли они хотели смерти рыжой девы, ведь она покорила их своим голосом. Но Гармунд оставался верен Сандре. Он чувствовал вину за отступление от приказа и готов был искупить её. Даже если искупление означает неизбежную смерть. Его последним желанием было бы пение местной девы на собственных похоронах. Рыжая дева просила Гармунда назвать свое имя. Он сделал это, но просил не раскрывать её собственного.

На следующий день Гармунд собрался возглавить атаку на селение Хатунь. Сколько жители не уговаривали его «оставить оружие и прибегнуть к словам» но воин крепости оставался тверд в своем намерении. Рыжая дева слезно просила Гармунда вернуться в крепость и никогда боле не посещать здешние края. И его ледяное сердце треснуло.

Сколько бы Гармунд не пытался замять эту трещину мыслями о своей безоговорочной преданности Сандре, а все было бестолку. Его воины были встревожены странным состоянием Гармунда. Самый сообразительный из них, Стэнли, был уверен, что варварская песнь подчиняет душу Гармунда своей воле. Он предложил отряду вернуться в крепость, дабы «залечить свою душу голосом белой девы». И многие приняли сторону Стенли. За исключением одного лишь Гармунда. Он грезил лишь о голосе рыжей женщины. Ранним утром он разбудил её и велел исполнить какую-нибудь песню. Она повиновалась. Её шелковистый голос мгновенно свалил уставшего Гармунда в глубокий сон. Подоспевший Стенли обнажил меч и приказал деве «перестать травить душу служащего белой властительницы». Она замолчала. Эдвин растормошил Гармунда. Увидев блестящий клинок у бледного женского горла, он выхватил свой меч. Стенли обомлел.

— Неужто ты вознамерился поднять оружие на своего соратника? — удивился Эдвин. Осознавший себя Гармунд убрал меч.

— Я не отдавал приказа на убийство этой девушки, — ответил он, — и не позволял своим воинам заниматься своеволием.

— Песнь врага порабощает твою душу, — сказал Стенли. — Позволь же мне покончить с этой девой, пока она не обратила тебя против нас.

— Мы возвращаемся в крепость, — молвил Гармунд. — и она пойдет с нами.

Эдвин направил острие меча в сторону Гармунда и обвинил того в предательстве великой и прекрасной Сандры. Гармунд ответил на вызов, обвинив Эдвина в излишнем своеволии и крайнем недоверии своему ближнему. Стенли отпустил деву и призвал соратников к миру. Смертельный бой уладит наши разногласия и покажет правого", — ответил Гармунд и напал на Эдвина. Завязался бой. Юркий Эдвин норовил сразить противника одним быстрым ударом в живот. В сравнении с Гармундом, он был неопытным юношей, едва научившимся держать в руках меч. Его преимущество крылось в особом стиле боя, основанном на уловках и хитростях. Гармунд бился открыто. Его тяжелые удары были прямыми и точными. В очередной раз блокировав меч своего противника, Эдвин отступил и впредь лишь уклонялся от нападок Гармунда. Юные руки, не знающие изнуряющих сражений, уже дрожали от усталости. А Гармунд все насаждал. Эдвин понимал, что поступил опрометчиво, бросив вызов такому опытному воину, но пути назад уже не было. Он вновь уклонился от размашистого удара и, подавшись вперед, рассек кирасу врага. Гармунд упал на колени, схватившись одной рукой за кровоточащую рану. Последний удар Эдвина был призван снести врагу голову. Подавив боль, Гармунд ушел от атаки и отсек Эдвину левую ногу. Юноша завопил во все горло. Взявшись обеими руками за блестящую рукоять, Гармунд безжалостно вогнал меч в спину Эдвина. Старушки ахнули. В их серых глазах было больше жалости, чем в очах Джозефа и Стенли. Предсмертные судороги вскоре отпустили тело Эдвина, но Гармунд не торопился вынимать меч. Прижав лоб к рукояти, он безмолвно глядел на труп своего подчиненного. Рана все кровоточила, но он не придавал этому значения. Казалось, он перестал дышать. Голос рыжей девы призвал Гармунда поднять голову.

— Я пойду с вами, — промолвила она. — Только не трогайте никого.

— Я ранен, — ответил Гармунд, — и вряд ли дотяну до крепости.

— После всего того, что вы натворили, я не осмелюсь вам помочь, — сказала она. Джозеф расслышал эти слова. Он выхватил какого-то мальчишку из толпы и велел вылечить Гармунда, иначе он лишит ребенка жизни. Гармунд кивнул Джозефу в знак одобрения. Местные соорудили носилки и, положив Гармунда, ушли в сторону селения Хатунь. «Если через неделю я не вернусь сюда, значит я погиб», — сказал напоследок Гармунд. Джозеф поклялся ему в верности и обещал отомстить, если варвары сгубят его жизнь.

Почти всю дорогу Гармунд дремал. Старики стянули с него доспехи и облачили в свои одежды, дабы жители Хатуни ни о чем не догадались. Боль утихла благодаря наложенным на рану травам. Двое стариков тащили носилки и тихонько бранили Гармунда. Остальные брели следом, обсуждая прибытие в Хатунь. Их суетливые разговоры уверовали Гармунда в том, что они наверняка не допустят его смерти. Он не понимал их. Будь у него выбор между спасением случайного мальчика из крепости и убийством опытного воина, он точно остановился бы на втором. С другой стороны, спасенный мальчик мог бы стать хорошим и опытным воином. Но это всего лишь вероятность, не более.

На следующий день группа прибыла в Хартунь, где их радужно встретили местные. Гармунда отнесли в избу и зашили рану. «Уже завтра ты сможешь встать», — умывая руки, произнесла лекарь и вышла наружу. Рыжая дева всю ночь просидела у постели Гармунда, вполголоса напевая ему различные песни. Воин крепости был крайне доволен. С его уст ни на мгновенье не сползала кроткая улыбка. Просыпаясь посреди ночи, он будил уснувшую на его груди деву и рассказывал ей яркие сны, где он мирно жил в селении среди варваров. Сны действительно впечатляли его, и не только содержанием своим, но и проявлением. «Последний раз я видел сон около трех лет назад, когда великая Сандра велела поцеловать её руку», — поделился Гармунд. Рыжая дева слушала его и не смела вставить слово. Утро подкралось практически незаметно. Загубленная усталостью, она просила Гармунда отпустить её. Гармунд нехотя отпустил. Поднявшись на ноги, он поковылял к выходу. Дверь была заперта. Взглянув в окно, он увидел двух крепких мужей, расхаживающих на крыльце его избы. Значит приставили стражу, подумал Гармунд. Одетые в кольчугу дети заметили его и с любопытством разглядывали. Один из них подошел к стражникам и завел с ними беседу, периодически посматривая на Гармунда. Ближе к полудню в избу вернулась рыжая дева. Она преподнесла Гармунду обед, но тот отказался.

— Варварская пища не для меня. Унеси это.

— Тебе надо покушать, — сказала дева, поставив деревянный поднос на стол.

— Я по-прежнему предан своей властительнице и не собираюсь брать пищу из ваших рук.

— Тот погибший воин говорил, что преданность твоя уже не так сильна, как прежде. Думаешь, мое подношение ослабит её ещё сильнее?

Гармунд призадумался и все же решил отобедать.

— Пускай ты и враг мой, — продолжила дева, — но я польщена твоим вниманием к моим песням.

— Я полюбил как твои песни, так и твой голос, — признался Гармунд. — Я возжелал тебя, потому и хотел увести в крепость.

— Ваша властительница наверняка не обрадовалась бы моему прибытию.

— Верно, — кивнул Гармунд, — но я бы нашел способ укрыть тебя от её взора.

— Твои воины не одобрили бы этот шаг и рано или поздно доложили бы властительнице. Нас бы наверняка казнили.

— Я готов к любому исходу. Если ты покинешь мою жизнь, то в ней боле не будет смысла.

— Какие громкие речи, — изумилась рыжая дева. — Ты готов навлечь на себя смерть и позор предателя лишь из любви к моим песням и голосу. Безумец.

— Вся моя жизнь основана на служении властительнице, а песни её — великое счастье и награда за службу. Я никогда не думал, что смогу усомниться в исключительности прекрасной Сандры.

— А песни других дев не коснулись твоего сердца?

— Они не поют. Великая Сандра считает, что голоса обычных дев очернят крепость и стены её падут.

— Какая нелепость, — воскликнула она.

— Белые доспехи верят своей властительнице и не допускают своих размышлений на этот счет. А я допустил.

— И в этом нет ничего страшного.

— Ты ошибаешься, — резко оборвал Гармунд. — Своеволие губит воинов, а, следовательно, губит и того, кому они верны. Так варвары и потеряли свое былое могущество.

Гармунд велел деве уйти. Она забрала поднос и вышла. Гармунд провел оставшийся день у окна, наблюдая за жизнью селения, крайне отличающейся от жизни крепости.

Местные жители помогали друг другу в быту, свободно общались, а вечером собирались у костров, где готовили мясо и рассказывали друг другу всякие небылицы. Жители крепости были скупы на разговоры и старались не раскрывать рта по лишнему поводу. Их жизнь была строгой и аскетичной. И Гармунда, верного сторонника культуры своей крепости, привлекла здешняя свобода. Забыв о своем доме, он вознамерился познать общество варваров изнутри. Утром к нему пожаловала старушка Агафья, глава Хатуни, дабы сменить бинты.

— Тебе нужен свежий воздух, — молвила она. — Прогуляйся по селению.

— Вы отпустили стражников?

— Несмотря на протесты твоих земляков, — улыбнулась она.

— Отчего же они протестовали?

— Боялись, что ты ринешься мстить Белым доспехам.

— Месть и впрямь засела в сердце моем, — лгал Гармунд, следуя выдуманной легенде, — и я обязательно последую её зову, когда ноги мои смогут удержать тело.

— Вот это правильно! — воскликнула старушка. — Здравомыслящий муж всегда прислушивается к своему здоровью. Ступай.

Гармунд вышел наружу и легкой походкой двинулся к центру селения. Поначалу он вознамерился навестить рыжую деву, но затем отказался от этой идеи, посчитав, что она заслуживает отдых. Да и сам Гармунд желал привести свои мысли в порядок и определиться с дальнейшей жизнью. Попутно он заметил стариков из Воротынска, которые тихо беседовали, сидя на лавке. Увидев Гармунда, они собрались в кучу и продолжили обсуждение, не спуская с него своих злобных глаз. Гармунд повернул направо и, ускорившись, скрылся за избами. Не сбавляя шага, он быстро добрался до околицы. Только он остановился, остановились и его мысли. Не мог Гармунд рассуждать, стоя на одном месте, а потому, повернув назад, продолжил прогулку. Сгорбленная под тяжестью коромысла старушка прошла мимо задумчивого Гармунда. Пыхтя и превозмогая истлевшую силу своего бренного тела, она практически добралась до избы, — как вдруг упала на колени. Гармунд подоспел вовремя и ухватился за коромысло, не дав разлиться воде. Он довел женщину до её избы. Она горячо отблагодарила мужа за помощь и просила остаться на чай. Гармунд принял приглашение, да так и остался в гостях до позднего вечера. Старушка успела рассказать ему о своей нелегкой жизни, о детстве и юности, о смерти мужа и обеих дочерей. Также она не обошла стороной тему нашествия волколаков и конец эпохи Заката. Она рассказала о древних пророчествах, благодаря которым некогда великий народ Нетоличи пал под натиском белых доспехов.

— Наши предки тщательно готовились к нашествию волколаков, — говорила старушка. — Они отстраивали северные селение, стягивали туда большую часть воинов.

— Белые доспехи не верили пророчествам? — спросил Гармунд, словно не знал правды.

— Они были одержимы идеей истребить наш народ, — продолжала старушка. — Собрав армию, они отправились в западный поход и разграбили великой город Стерж. Тогда и закончилась эпоха Солнцестояния. Эпоха Заката подведет черту нашему существованию.

— Вашему, — сказал Гармунд, — но народы крепостей выстоят под напором стаи.

— Все человечество сгинет, — жестко молвила старушка, огрев Гармунда тростью. — Все крепости падут. Даже Южные земли опустеют.

Гармунд посчитал её сумасшедшей. Он слыхал легенды о волколаках когда-то давно, ещё в глубоком детстве, но никогда не принимал их всерьез. Пророчество мудрецов казалось ему частью какой-то увлекательной легенды, которая канула в лету. Да и вера Нетоличей в исполнение пророчества была сравнима с верой в Богов, реальность которых Гармунд подвергал сомнению. Сам он, кстати говоря, никогда не бился против волколаков, однако весьма самоуверенно преуменьшал их силу, считая, что запросто одолеет и одного, и трех. Однако тот тон, с которым повествовала старушка, заставил Гармунда всерьез поразмыслить над нашествием. Её приверженность пророчеству вызывала у него самые противоречивые чувства.

— И как же человечеству избежать погибели? — спросил он.

— Нет такого пути, — печально молвила старушка. — Наши предки предлагали Белым доспехам заключить военный союз. Те согласились, но затем совершили свою подлость. Единство всех ныне существующих народов могло бы противостоять волколакам, но сейчас это невозможно. Власти крепостей, видно, совсем обезумели, раз решили истребить остатки нашего народа в такое сложное время.

Она могла бы рассказать ему много чего, но Гармунд прервал её, сказав, что его уже клонит в сон. Женщина взяла с него обещание, что он обязательно заглянет к ней завтра и отпустила с миром. Странное чувство властвовало над мужским сердцем. Оно будто бы потеряло былую тяжесть. Гармунд ощутил приятную легкость, которая, поначалу, испугала его. И все же он точно решил ещё раз посетить старушку. Вернувшись домой, Гармунд неожиданно застал там рыжую деву.

— Мои земляки обеспокоены решением Агафьи выпустить тебя, — сказала она. — Они боятся уснуть, зная, что убийца свободно разгуливает по селению.

— Тогда пусть расскажут обо всем случившемся, — ответил Гармунд.

— Они не могут рисковать жизнью ребенка. Если, конечно, он ещё жив.

— Пускай я и истребил множество варварских селений, но ещё никогда не предавал свое слово.

— Я верю тебе, — сказала дева. — Через четыре дня мы отправимся к Воротынску.

— Да, — грустно протянул Гармунд. — Знаю, — он улегся. — Спой мне песню.

Её голос неспешно поколачивал по каменному сердцу мужа, словно молоток по камню, покрывая его все большими трещинами. Как только Гармунд почувствовал приближение сна, он велел деве уйти. Та была очень удивлена его словам, но молча удалилась. «Путь в крепость постепенно закрывается», — подумал он, совсем не заметив, как сон похлопал его по плечу.

Последние дни пребывания в Хатуни пролетели незаметно. Гармунд постоянно крутился вокруг местных жителей, помогая им в самых разных делах. И дров натаскает, и с уборкой избы поможет, и побеседует со стариками. Женщины прознали о его воинском опыте и просили обучить своих детей владению оружием. Пускай и были в селении воины, но умения их не шли ни в какое сравнение с умениями Гармунда. Один из мужей просил его помочь с похоронами матери, что скончалась от старости. Порой он и сам предлагал помощь, когда она совсем не требовалась. Вести о «добром Гармунде из Воротынска» разлетелись по всему селению. Девы были в восторге от него и самые смелые из них предлагали Гармунду свое сердце. Старушка Агафья чуть ли не каждый день приглашала его на ужин. За столом она открыто намекала своей юной дочери присмотреться к Гармунду, пока он свободен в своем положении. Дева лишь краснела и просила мать не смущать ни её, ни гостя. Одни лишь жители Воротынска презрительно оглядывались на него и строили коварные планы. Предвкушали они свершение какой-нибудь подлости, ведь не зря же он завоевывает доверие жителей Хатуни.

По вечерам Гармунд навещал рыжую деву и рассказывал о прошедшем дне. Она с интересом выслушивала его.

— А как прошел твой день? — спрашивал он.

— Все недомогаю от болезни, — ответила она. — Слабость убивает мое тело.

— А травы?

— Они приглушают боль, но ненадолго. Вскоре я вовсе перестану вставать с постели.

— Я буду навещать тебя, — заботливо промолвил Гармунд.

— Приходи завтра. Я практически сочинила новую песнь. Тебе будет интересно её послушать.

— Обязательно загляну, — сказал Гармунд. Она собралась было обнять его, но он резко отстранился и положил руку на меч.

— Что ты хотела сделать? — недоверчиво молвил он.

— Всего лишь обнять.

— Обнять? — спросил он. — Зачем же?

— Прости меня, — сказала она, склонив голову. — Не стоило этого делать.

И вдруг женское тело охватил страшный приступ. Гармунд бросился к шкафу. Отыскав нужные травы, он растолок их в чаше и сунул в рот получившуюся смесь. Девушка успокоилась. Разум вернулся к ней чуть позже.

— Что ты сделал? — поинтересовалась она.

— Местные лекари обучили меня, — ответил он. — Не волнуйся, боль тоже вскоре отступит.

— Но вернется с ещё большей силой, — печально произнесла она. — Ты изменился, дорогой Гармунд. Думаю, не стоит тебе возвращаться в крепость.

— Я много думал об этом, моя прекрасная дева, — молвил Гармунд, — и все же не могу смириться с мыслью о том, что я стал предателем своей властительницы. Это гложет меня. Помогая вам, я словно ощущаю горесть моей госпожи. Твой голос соблазнил меня на предательство.

— Это не моя вина, — молвила дева. — Ты сам посчитал нужным пойти за мной. И ты был готов к любому исходу, поскольку без меня твоя жизнь потеряла бы смысл. Твои слова — не мои.

— Эти речи были поспешными, — признался Гармунд.

— И все же они были произнесены, — подчеркнула дева. — Любое твое решение означает предательство своих клятв.

Разъяренная толпа приблизилась к избе. За окнами мерцали огни факелов. Мощный стук содрогнул дверь. «Выходи, воин крепости! — послышалось с той стороны. — Мы знаем о тебе все». Гармунд не открыл. Мужи выбили дверь и набросились на него. Повалив Гармунда на пол, они принялись избивать его. Рыжая дева пыталась образумить их словом, но никто не слушал её. Юноши Воротынска перевели её в соседнюю избу, где собрались все её земляки. Они заявили, что Гармунд готовился устроить резню в селении, отчего им пришлось рассказать обо всем доверчивым жителям селения. Тем временем Гармунда выволокли наружу, связали и бросили в снег, сказав, что утром они отправятся к Воротынску на обмен пленниками. «А уж если ты не переживешь ночь, то мы дадим твоим воинам сражение, которое они надолго запомнят», — яростно выпалил муж и плюнул в побитого Гармунда. Рыжая дева хотела выйти к нему, но её не пустили. Тогда она распахнула окна и стала напевать ему свою новую песнь. Песнь эта была посвящена безымянному воину, избравшему трудный путь под влиянием странных, доселе им не испытываемых чувств. Нежный голос согрел окоченевшего от холода мужа. Сонные жители велели деве замолчать, но продолжала напевать сквозь проступившие слезы. Её земляки называли её предательницей и напоминали о всех убитых клинком Гармунда. Певчий голос начал подрагивать, но не смолкал. Юноши втащили деву обратно в избу и, зажав ей рот, уложили в кровать. Песня оборвалась, но её печаль породила новую песнь. И в ней не было слов, одни лишь всхлипы.

Гармунд чудом пережил морозную ночь. Разжалобилась тогда старушка Агафья и дала ему горячего травяного отвара, за что была разом осуждена прочими жителями Хатуни. Лица подоспевших мужей отражали сожаление за излишне проявленную жестокость, но уста не выразили его словами. Они накинули на Гармунда меха и потащили к селению Воротынск. Истощенный воин крепости едва шевелил ногами. Под вечер он окончательно лишился сил и свалился в сугроб. Мужи грубо уложили его бессознательное тело у костра, а сами уселись вокруг и погрузились в обсуждения о Гармунде и его поступках. Один из них предложил оставить Гармунда в заложниках, дабы обезопасить оставшиеся селения от рук Белых доспехов. Многие отвергли предложение, сказав, что воины крепости не побрезгуют принести своего соратника в жертву, ради своей цели. Разговоры продолжались до самой полуночи. Мужи сошлись во мнении: Гармунда стоило обменять на плененного ребенка из Воротынска и вернуться в Хатунь. Ранним утром они продолжили путь. Гармунд плелся позади всех, по протоптанной дорожке. Он то и дело спотыкался на ровном месте. Мороз сгубил его горло, обратив голос в хрип.

Ведущий муж резко остановился и велел своим людям прислушаться. Беспечную тишь огласил роковой звук, похожий на хлесткий взмах плетью. Стрела пробила голову ведущего мужа. Ещё две сразили второго мужа. Оставшиеся четверо припали к снегу. Стенли и Джозеф показались из-за деревьев, держа перед собой связанного мальчишку. Они велели лучникам прекратить стрельбу. «Мы готовы начать обмен пленниками», — молвил Стенли. Наивные мужи Хатуни поднялись на ноги и тотчас же были сражены подлыми стрелами. Джозеф подошел к Гармунду, ударил его в лицо и обвинил в предательстве своей властительницы, своих воинов и народа крепости. Гармунд прохрипел что-то невнятное. Джозеф осторожно подхватил его под руку. Стенли закрыл мальчику рот и перерезал ему глотку. Довольные поимкой предателя воины отправились обратно в крепость. Когда ворота отворились, воины надели на голову Гармунда шлем и пихнули вперед, приказав ему следовать ко дворцу главной дорогой. Переминаясь с ноги на ногу, пленник поплелся по улице.

Местные бранили его, плевались, швыряли в него камни, добавляя синяков уже изувеченному телу. Дети пинали его, старики били тростью. Гармунд терпел, тихонько напевая последнюю песню рыжей девы. Он жалел, что так и не узнал её имени. Когда процессия добралась до дворца, белые доспехи разогнали жителей крепости и, подхватив Гармунда под руки, потащили вверх по лестнице. Кровавые шлейф от избитых коленей тянулся за пленником. Ворота отворились. Джозеф перемотал открытые раны Гармунда, дабы его скверная кровь не запятнала чертоги дворца. Предателя ввели в тронный зал и бросили к ногам Сандры. Катрин стояла позади неё, пугливо глядя на едва живого Гармунда. Сандра велела своим воинам остаться снаружи. Те поклонились и исполнили волю властительницы. Сандра сняла с предателя шлем и положила рядом.

Гармунд не поднимал головы.

— Я много размышляла о том, какой из походов сулит тебе смерть, — начала дева, расхаживая вокруг него, — но никогда не думала, что один из них подтолкнет тебя к предательству. А предательство страшнее смерти. Как же тебя не терзают муки содеянного?

— Потому что я не жалею о нем, — прохрипел Гармунд.

— Варвары совратили тебя. Как же они умудрились?

— Голос рыжей девы утянул меня за собой, в варварское селение. И я был рад очутиться там, жить там, и помогать его жителям.

— Ложные мысли поработили твою душу, — молвила Сандра, склонившись над Гармундом.

— Я исцелю её.

— Предатели достойны лишь казни.

— Это и впрямь так, — продолжала она, — но ты по-прежнему предан мне. Я ощущаю это.

— Ваши ощущения обманчивы.

— Не смей перечить мне! — вскричала Сандра, что стражники вбежали в зал, обнажив мечи. Властительница прогнала их.

— Воины не примут вашего решения, — говорил Гармунд, — и власть ваша пошатнется. Готовы ли вы на такие жертвы?

— Доверься мне, — мягко вымолвила она, коснувшись его щеки. — Доверься своей госпоже.

— Не смею боле перечить вам.

— Тогда ступай в ту дверь, — указала Сандра. — С этого момента ты состоишь в моем гареме.

Гармунд повиновался. Мужи гарема подхватили его под руки, умыли, побрили, отогрели и уложили в кровать. Дворцовый лекарь залечил его раны. Следующим утром мужи подобрали Гармунду яркие шелка, расшитый красивым орнаментом, и велели натереть свое тело пахучими маслами. Пересилив свое отвращение, Гармунд сделал, как было велено, и вошел в покои Сандры. Мужи резво крутились вокруг неё, внимательно следя за всяким изгибом её стройного тела. Ласки были чужды Гармунду, и он даже не знал, с чего начать. Сандра подала ему руку. Гармунд неумело поцеловал её. Дева скромно посмеялась и пошла в тронный зал. Гарем точно последовал за ней. Гармунд следил за действиями остальных мужей и пытался подражать им. Сандра хвалила его за старания. Со временем она стала требовать от Гармунда все больших усилий, а у бывшего воина росло отвращение к своей роли. Иногда он посещал Сандру вечером и просил вернуть ему доспехи и меч. «Воины приняли мое решение увести тебя от ответственности за предательство, — повторяла она из раза в раз, — но навряд ли они примут тебя обратно в свой строй». И Гармунд понимал это.

Прошла неделя, и ненависть Гармунда достигла своего пика. Он не мог боле выносить своего окружение, своей роли во дворце, саму Сандру. Гармунд замышлял побег.

Сбежать днем было практически невозможно — кругом стражники. Ночью стражников меньше, но четверо постоянно стерегут комнату мужского гарема. Выбраться за пределы стены казалось проще, ибо на северной её стороне был тайный ход наружу. Но и в лесу его могли запросто нагнать. Бежать одному рискованно, но пытаться найти единомышленников в крепости — ещё более рискованное дело. Однако Эгилю как-то удалось отыскать противников Сандры. Гармунд знал лишь об одном враге Сандры, который содержится в темнице и, судя по слухам, имеет связи как в крепости, так и за её пределами. Но к нему не пробраться — темница охраняется гораздо лучше, нежели покои самой властительницы. Беспокойство на лице Гармунда не ушло от взора Сандры. Она обратилась за советом к дворцовому лекарю, и тот предложил давать Гармунду травяную настойку, обладающую успокоительным действом. И тогда Гармунд понял, что у него есть шанс бежать.

Вечерело. Сандра отпустила мужей в комнату и готовилась ко сну. Лекарь вот-вот должен был принести Сандре Молодящий отвар, а затем передать Гармунду его настойку. Гармунд не стал дожидаться прихода лекаря и сам посетил его. Нежданный гость привел лекаря в замешательство. «Отвар властительницы Сандры уже готов, — проговорил он. — Ваша настойка будет готова чуть позже». Гармунд с неприкрытым

любопытством осмотрел шкаф, где хранились все известные ему травы, и тайком прихватил некоторые из них. Получив настойку, он добрался до покоев. По пути он набрел на стражников и объяснил им причину своего пребывания в коридорах дворца в столь поздний час. Запершись в уборной, он растолок нужные травы, залил их кипятком и прошел в покои Сандры. Та была приятно удивлена его появлением.

— Грусть на моем лице печалит вас, — поклонился Гармунд и подал отвар. — Этим подношением я хотел бы загладить свою вину.

— А где же лекарь? Почему мой муж выполняет его работу?

— Простите меня за излишнее своеволие, госпожа, — продолжил Гармунд. — Мне очень хотелось передать отвар лично, а потому я упросил лекаря об этой услуге.

Сандра одним глотком осушила стакан. Ощутив странное послевкусие, она недоверчиво взглянула на Гармунда.

— Очень необычный отвар, — сказала она. — Непохожий на предыдущие.

— Я добавил туда немного своей преданности, — молвил Гармунд. Женское лицо застыло в мертвенном оцепенении. Глаза стали стеклянными, на уголках губ проявилась пена.

Пальцы рук заметно дрожали, но все остальное тело оставалось неподвижным. Гармунд вытащил из-под подушки кинжал, спрятал его под одеждами. Он выбежал из покоев и велел стражникам привести лекаря. Двое мужей бежали за помощью, а трое остались в покоях, осматривая тело своей госпожи. Гармунд незаметно вышел из покоев и устремился дальше по коридору, пока не наткнулся на двух воинов. Не успели они и рта раскрыть, как Гармунд набросился на них и избил до потери сознания. Позади раздался дверной скрип. Обернувшись, Гармунд заметил побледневшую от испуга Ингу. Он велел ей молчать, но та сказала, что Сандра обязательно накажет её за бездействие и начала звать на помощь. Гармунд толкнул её в покои и зажал рот ладонью. Грузные шаги приближались к покоям. Лязг доспехов затих совсем рядом. Гармунд спрятался за дверью. Двое воинов ворвались в комнату. Инга указала на Гармунда. После непродолжительной борьбы, Гармунд уложил обоих, переоделся в более комфортную для него одежду и, схватив щит, рванул дальше. Он и опомниться не успел, как бежал переулками, прямиком к северной части стены. Лучники на крышах не дремали. Стрелы одна за другой летели в сторону беглеца, но звонко отскакивали от железного щита.

Добравшись до стены, он нащупал подозрительную неровность и, приложив все усилия, приоткрыл тайную дверь. Затворив её за собой, Гармунд взялся за вторую, пока белые доспехи пытались справиться с первой. Беглец удачно перебрался через ров по высоким кольям, верхушка которых была срезана, и скрылся в лесу. Сандра послала за ним не менее дюжины воинов, но они вернулись ни с чем. А тем временем Гармунд держал путь к Хатуни.

Волколаки протяжно выли почти что всю ночь, намекая на скорое нашествие. «Почему они не напали на крепость неделями ранее?», — вопрошал про себя Гармунд. К тому же он всерьез задумался над идеей создать объединенную армию двух народов для противостояния звериной угрозе. Если ему удастся собрать мужей оставшихся селений, то он пойдет с ними к стенам крепости, где попытается убедить Сандру и белых доспехов в необходимости союза. «Надеюсь, белая властительница будет рассуждать здраво», — произнес Гармунд. Погрязнув в мыслях о предстоящих трудностях, он не заметил, как наступило утро. Через пару дней он прибыл в Хатунь, на месте которой обнаружил лишь остатки былого селения. Избы были разгромлены. Все кругом устлано останками местных селян. Туша волколака, покрытая десятком мечей, лежала на крыльце. Гармунд ворвался в избу, где в последний раз видел рыжую деву. Пусто, ни единого трупа, не говоря уже о живом человеке. Он обошел окрестности, но так никого и не обнаружил.

Выжившие ушли на север, к селению Борилово, подумал он, решив, что рыжая дева бежала именно туда. Он уповал на возможность услышать её чудесный голос ещё раз, пускай даже этот раз будет последним в его жизни. Проведя целую ночь в походе, он выбрался к Борилово с наступлением рассвета. Селение было нетронуто волколаками. Гармунд открыто вошел в чертоги Борилово. Вооруженные копьями юноши стремглав бросились к нему и взяли в круг.

— Белым доспехам здесь не рады, — прошипел двенадцатилетний мальчишка. — Проваливай.

— Я ищу выживших из Хатуни, — спокойно вымолвил Гармунд. — Они бывали здесь?

— А тебе какое дело до них? — дерзко бросил другой юноша.

— Если они здесь, то отведите меня к ним, — продолжал Гармунд. Юноша, что стоял прямо напротив него, не выдержал столь поразительной наглости и совершил выпад копьем. Гармунд уклонился, выхватил копье из неокрепших рук и направил его острие на напавшего. Круг сузился. Копья приблизились к невозмутимому лицу Гармунда.

— Он из Хатуни, — выкрикнул подошедший старик по имени Верослав. — Выживший.

— Тогда почему на нем одежда белых доспехов?

— Думаю, он лично расскажет вам об этом, — молвил старец и, усевшись на лавку, внимательно наблюдал за дальнейшим развитием событий. Гармунд отбросил копье и предложил юношам пройти к костру, где он начнет свой рассказ. Юноши поглядели друг на друга и поочередно кивнули на предложение Гармунда. История преданного воина, избравшего путь предателя по зову сердца, подошла к концу в полдень. В это время почти все селение собралось у костра и не без интереса вслушивались в каждое слово.

— И вот я здесь, — закончил Гармунд и встал на ноги. — Вернулся к вашему народу из желания вновь услышать тот пленительный голос.

— Только и всего? — спросила девятилетняя девочка.

— Не совсем, — ответил Гармунд. — Мне нужна помощь всех доблестных и отважных мужей для борьбы с нашествием волколаков.

— Нас едва хватит, чтобы сдержать их натиск, — отозвался Богдан, глава Борилово.

— Поэтому я планирую заключить союз с белыми доспехами.

— Я отправлю гонцов в ближайшие селения. Мужей там немного, но всяко лучше, чем ничего.

— Тогда пусть они отправляются сюда. Чем быстрее мы двинемся к крепости, тем лучше.

Воодушевленные жители Борилово разошлись по домам, а Гармунд подошел к Верославу и спросил об остальных выживших.

— Их Хатуни бежали немногие, но тебя, видно, интересует та, рыжая женщина, — старик почесал затылок. — Забыл, как её...

— Я понял! — воскликнул Гармунд. — Где же она?

Старик указал на избу. Гармунд бросился туда и прильнул к спящей деве. Она погладила Гармунда по голове и глубоко вздохнуло.

— Уж нет у меня сил обрадоваться твоему пришествию, — произнесла она. — Совсем худо мне. Не могу больше мучиться.

— Прости меня, — молвил Гармунд. — Прости за убийства, за уничтожение твоего народа.

— Ты был преданным воином своего народа, — произнесла она. — Не стоит просить прощения. Не сейчас.

Дева взяла его за руку и стала напевать песню. И тогда Гармунд понял, что весь его жизненный путь вел его лишь к этому моменту. Он ни капли не жалел о своем предательстве, но испытывал горечь о том, что вполне вероятно мог бы погубить рыжую деву ещё в Воротынске. Все это было уже позади. Гармунд понял, что крепость никогда не была его домом, а Сандра не была той, которую он всегда желал. Все это было здесь. Далеко за стенами крепости. Голос девы слабел, и Гармунд невольно подхватил песнь. Слова последовательно срывались с его уст, а разум его даже не мог уследить за этим потоком. Рыжая дева улыбнулась и произнесла:

— Меня зовут Ада.

— Я вернусь к тебе, Ада, — сдерживая слезы, заявил Гармунд. — Обязательно вернусь.

— Я верю тебе, дорогой Гармунд, — промолвила она. — А теперь ступай. Мне нужно поспать.

Через четыре дня армия была собрана. Три сотни самых разных мужей пришли в Борилово, преисполненные готовностью отдать жизни в борьбе за будущее всего человечества. Предложение Богдана поставить Гармунда во главе армии было принято единогласно. Сам Гармунд с удовольствием принял на себя весь груз навалившейся на него ответственности. Отчего-то он был уверен в успешном заключении союза с крепость. Ему предстоял сложный разговор как с белыми доспехами, так и с самой Сандрой. «Куда сложнее будет убедить воинов, считающих меня предателем, нежели Сандру, считающей иначе», — размышлял Гармунд.

Армия провела в походе два дня и на третий вышла к полю, за которым возвышалась белая крепость. Гармунд велел всем остаться на окраине леса, а сам твердой поступью зашагал к воротам. Ступив на мост, он вынул меч из ножен, обратив его острие к земле, и пошел дальше. Лучники приготовили стрелы, однако не спешили пустить их. Гармунд постучал в ворота.

— Зря ты сюда вернулся, предатель, — молвил один из воинов. — Да ещё и с армией, — он указал взглядом в сторону леса. — Прекрасный подарок для великой властительницы.

— Я хочу обсудить с госпожой Сандрой союз двух народов.

— Союз? — усмехнулся муж. — Властительница явно не пожелает иметь дела со всем этим сбродом.

— Доложите ей о моем прибытии, — настаивал Гармунд. Воин отправил гонца и продолжил:

— Будь моя воля, я бы прямо сейчас насадил твою нерадивую голову на пику!

— Но воля ведь не твоя, — спокойно говорил Гармунд. — Будь ты главой этой крепости, то она не простояла бы и двух дней.

Обозленный воин стиснул зубы, но так ничего и не ответил. Он поглядывал на Гармунда, едва заметно улыбаясь. Он знал, что великая Сандра не позволит предателю и горстке варваров помыкать ей. Гармунд же напротив был уверен в благоразумии Сандры, хотя побаивался давления белых доспехов на неё. И вот двери распахнулись. Блеклый свет оттеснил тьму, сгустившуюся в полом пространстве стены. Ослепленный Гармунд не сразу разглядел очертания одиноко стоящей Сандры. Крохотная дева скромно стояла напротив крепкого Гармунда. Глаза её странно блестели, будто бы она надеялась на извинения со стороны мужа. Гармунд преклонил колено. Белые доспехи лишь усмехались. «Пытается вымолить прощение у госпожи, — нашептывал один другому. — Наша властительница может и ошиблась, даровав ему жизнь в первый раз, но точно не ошибется во второй». Большинство воинов были уверены в том, что Сандра и вовсе не позволит предателю и слова молвить, а отправит на плаху. Некоторых напрягало продолжительное молчание.

— Госпожа Сандра, — начал было Гармунд, но Сандра оборвала его:

— Пройдемте во дворец. А то здесь холодно.

Белые доспехи обомлели, включая и самого Гармунда. Он с поклоном принял приглашение Сандры.

Глава 8

История Гармунда осталась неоконченной. Мы обязательно вернемся к ней, но прежде стоит затронуть судьбу другого человека. Гармунд упоминал о нем, как о враге Сандры, темница которого «охраняется гораздо лучше, нежели покои властительницы». В пределах дворца о заключенном ходили лишь слухи, и даже стражники темницы терялись в догадках о том, кого именно они сторожат. Разные слухи бродили по ушам. Одни говорили о том, что заключенным мог быть муж Сандры Дитмар, который неожиданно объявился во дворце около пяти лет назад, а спустя несколько дней исчез. Другие распускали слухи, связанные с братьями Сандры, которые якобы погибли от рук варваров еще семь лет назад, но на самом деле заключены в подземелье. Третьи и вовсе считали, что в темнице сидит настоящая Сандра, а на нынешнем троне — её сестра-близнец. В общем, всех догадок не перечислишь. Один лишь Эгиль и прочие заговорщики знали настоящее имя заключенного. А звали его Хэвардом. Вернемся же на несколько недель назад, когда Сандра приняла Ингу и её мужей в тронном зале. Отправив пленников в покои, белая дева спустилась в темницу.

— Здравствуй, — приветствовала Сандра, осторожно шагая к прикованному к стулу пленнику. — Как у тебя дела, мой старый друг? Уж извини, что не предупредила о своем посещении.

Пленник направил на гостью пустой взгляд.

— Соглашусь, — улыбнулась Сандры. — Ты всегда рад меня видеть, ведь я — единственная, кому дозволено посещать тебя. Спускаясь в эту поганую яму, я всякий раз переступаю через себя. Это многое значит, Хэвард.

Старик продолжал молчать. Он попытался напрячь почти что отмершие мышцы лица. Губы его скривились в приступе боли.

— Не напрягайся, — заботливо произнесла Сандра и провела рукой по частично седой щетине. — Я знаю, что ты меня любишь. Это, конечно же, раздражает меня, но сегодня у меня достаточно хорошее настроение.

Хэвард вопросительно приподнял рассеченную бровь.

— Мой верный муж Гармунд привел группу варваров к моему порогу, — восхищенно произнесла Сандра. — Они в моей власти, Хэвард. Твои горячо любимые варвары станут самыми низшими слугами, которые слизывают грязь с моей обуви. Стыдно признавать, но один из них приглянулся мне. Может быть я облачу его в шелка и отправлю в гарем. Посмотрим на его поведение.

Хэвард кивнул.

— Мне интересны твои мысли, — нагнувшись, произнесла Сандра. — Как жаль, что я не могу прочесть их.

Хэвард направил свой тусклый взгляд на Сандру.

— Твое лицо молчит, — произнесла она. — Оно уже навсегда лишено эмоций. Ты стал книгой, чернила которой со временем исчезли.

Хэвард приоткрыл рот, пытаясь выдавить из себя слово.

— У меня один вопрос, Хэвард, — продолжала Сандра. — Почему ты предпочел варваров своему народу. Неужто общество этих отбросов было тебе милей собственной семьи?

Слова Сандры возымели особую силу в голове Хэварда и дотянулись до давно забытых воспоминаний. Тогда зрелость лишь касалась его, начиная вытеснять молодую удаль. Вся его неотесанная юность приобретала очертания мужа, достойного принять на себя все тяжбы командующего. Первые девятнадцать лет его жизни были тесно связаны с воинским делом, где правила грубость, сила и горячий нрав. Он один стоил двух опытных воинов, и никогда не скрывал этого, а наоборот — всякий раз подчеркивал свое превосходство. Опуская свое знатное происхождение, Хэвард позволял себе излишне много, чего никак не могли позволить себе прочие придворные. А посему мать его, Лидия, наняла своему отпрыску самых лучших учителей, в надежде хоть немного образумить его. И Хэвард обучился этике и искусству правильного слова, а также искусству войны. Остальные науки его не интересовали, ибо дух его по-прежнему тяготел к воинскому ремеслу.

Многим бросал он вызов в борьбе за поцелуй наследницы престола, и все его противники потерпели поражение, а некоторые — приняли достойную смерть. Избранницу Хэварда звали Амелией. Она была несказанно рада его победе и в первую же ночь приняла его семя. И родился у них ребенок. Хэвард был счастлив его рождению, но все же не мог он ужиться в одной комнате с ним, как того требовали традиции. Пока Амелия занималась дитем, Хэвард настойчиво просился в походы, обещая выполнить любой приказ своей властительницы, лишь бы не слышать истошного плача младенца. И дева воспользовалась этим. Она могла свободно править в своей крепости, не выслушивая назойливых советов Хэварда. И с годами все знания его, полученные благодаря матери, утратились где-то в походах. Порой он забывал элементарные правила поведения за столом, оправдываясь тем, что нет в голове его места для этих тонкостей. Говор его стал проще и потерял былой утонченности, но Амелию это не смущало. Более того, она была рада выделиться своей речью на фоне мужа.

Хэвард месяцами бывал в походах. И каждый раз он неизменно возвращался домой с небольшим подарком для своей властительницы. Будь то старинный меч, доспехи, скрижали и тому подобные отголоски прошлого. Амелия любила собирать подобные вещи и отвела под эту коллекцию целый зал.

Годы незаметно сменяли друг друга, пока стражники не заметили раненого варвара у стен крепости. Только Белые доспехи успели встретить его, как он скончался от полученных ран. Хэвард лично осматривал тело погибшего.

— Видно, свои же прибили, — заключил он в своем докладе.

— И ты говоришь об этом так просто?! — взбушевалась Амелия, будто бы обвиняя Хэварда в легкомыслии. — Я думала, варвары давно истреблены нашими предками. Оказывается, я ошибалась.

— Видимо ошибалась, — пожал плечами Хэвард.

— Ты провел в походах около семи лет, — продолжала давить Амелию, — и неужто не встретил ни единого варвара? Отвечай искренне!

— Не видел. Они знают, где укрыться в своих землях. Мы там всего лишь гости, несмотря на все мои походы, — сказал Хэвард. — И я не жду твоего доверия. Мне достаточно того, что я честен перед самим собой.

— Тогда отправляйся в лес и разыщи их селения, — приказала Амелия. — Плени двух-трех человек, остальных погуби.

— Будет исполнено, — наиграно вымолвил Хэвард, поклонился и гордой походкой вышел из тронного зала. Отряд ожидал его на крыльце. «На ближайшие два дня походы окончены, — сказал им Хэвард. — Возвращайтесь в покои». Воины разошлись. Хэвард покинул крепость, преодолел поле и скрылся в лесной чаще. Его шаг был уверенным, будто он точно знал, куда нужно идти. Острый слух Хэварда приметил тонкий звук натягивающейся тетивы. Однако реакция подвела его. Стрела влетела прямиком в кирасу, отскочив в сторону. Хэвард осмотрел её — на броне осталась небольшая вмятина.

— Твой слух превосходен, — молвил густобородый муж, стоя за деревом, — но вот реакция оставляет желать лучшего.

— Как и твоя меткость, Светозар, — ответил Хэвард. Светозар подошел к нему. Хэвард поднял стрелу, на которой не было наконечника и подал её Светозару. Тот шагнул назад.

— Нет-нет, — усмехнулся он, потерев бороду. — Это уловка.

— Бери, — спокойно произнес Хэвард. Только Светозар коснулся древка, как Хэвард схватил его за руку и сбил с ног. Мужи увязли в снегу. Ожесточенная борьба закончилась тем, что они кубарем покатились вниз по склону. Светозар вовремя уцепился за дерево. Хэвард покатился дальше и врезался в бревенчатую стену. Кучка снега сорвалась с крыши, скрыв Хэварда. Жители селение сбежались на шум.

— И все же, — говорил Светозар, спускаясь вниз, — тебе стоит больше тренироваться.

Светозар подал Хэварду руку и сжал его в своих объятиях так сильно, что лицо Хэварда покраснело.

— Не так сильно, — выдавил он. Светозар отпустил его и похлопал по плечу.

— Я очень соскучился по тебе, брат, — произнес Светозар. — Пройдем в мою хижину.

Жители селения Вырь недоверчиво поглядывали на Хэварда, совершенно не разделяя радости Светозара. Старцы не раз напоминали своему лидеру о том, что Хэвард пускай и брат его, но он всегда будет предан своей белой госпоже. Они открыто порицали излишнюю доверчивость Светозара и предрекали Хэварду предательство братских уз.

Светозар не верил. Вея, жена Светозара, радушно приняла Хэварда, расцеловав его прямо на пороге. «Обед уже стынет», — радостно воскликнула она и потянула мужей к столу. Набив животы, мужи уселись на крыльце.

— Твоя жена невероятно талантлива, — похлопав по брюху, заявил Хэвард. — А потому нет великой мудрости в том, что ты сильнее меня.

— Твое признание льстит мне, — рассмеялся Светозар. — Вот уж не думал, что ты скажешь эти слова.

— Истинные воины умеют признавать свое поражение. Ещё отец говорил об этом.

— А я всегда твердил обратное, — произнес Светозор, погрязнув в воспоминаниях.

— Да, ты был любителем поспорить с отцом, — улыбнулся Хэвард, по-дружески толкнув брата в плечо.

— Я был юн, — продолжал Светозар, — и правота отца значила для меня лишь вызов.

— Правота?

— Я обрел поражение там, где совершенно его не ожидал, — Светозар указал взглядом на пробегающих мимо детей.

— Мне жаль, дорогой брат, — с грустью вымолвил Хэвард. Он понимал, как много это значит для Светозара. Всякий муж ещё совсем мальцом начинал мечтать о прямом потомке, наследнике. Поначалу Светозар хотел исключительно мальчика, но после череды неудач, он не расстроился, если бы родилась девочка. Но Боги не одарили его первенцем.

— А как у вас с Амелия?

— Пару дней назад стража крепости заметила одного из вас, — говорил Хэвард. — Допросить его не успели, он погиб от полученных ран.

— Продолжай.

— Амелия приказала мне отправиться в лес на поиски ваших селений. А дальше ты и сам можешь догадаться.

— Я знал, что этот день наступит, — Светозар поник. — Видно, нам придется уйти вглубь западных земель.

— Пока что у вас нет нужды покидать селение. Если Амелия вознамериться послать армию в поход, то я незамедлительно предупрежу тебя.

— И останешься со мной? — спросил преисполненный надеждой Светозар. — Или уйдешь к ней?

— У меня нет ответа на этот вопрос. Извини.

— Ладно, не будем об этом, — махнул рукой Светозар. — Скажи мне лучше, когда я увижу своего первого племянника?

— Я не готов к отцовству, — лгал Хэвард. — Да и не вижу я себя в этой роли.

— Твои слова вызывают недоумение, — продолжал Светозар. — Как можно не желать ребенка? В нем будет течь твоя кровь. Он будет некоторым продолжением твоей жизни.

— Я не хочу продолжать свою жизнь, — ответил Хэвард. — Мне определенно хватит той, что предначертана лично мне.

— Вея говорит, что я стал одержим идеей стать отцом.

— Она преувеличивает.

— Вовсе нет, — серьезно молвил Светозар и встал на ноги. — Пошли, я тебе кое-что покажу.

Мужи вышли на околицу селения и вскоре добрались до одинокой хижины. «Жажда одиночества приводит меня сюда, — откровенничал Светозар. — И в последнее время эта жажда лишь растет». Он повернул дверную ручку. Ветер тотчас же распахнул дверь настежь, позволив замети проникнуть внутрь. Только Хэвард ступил на ковер, как заметил странный звук. Ещё раз топнув по тому же месту, он убрал ковер и обнаружил дверь.

— Что это? — спросил Хэвард.

— Именно там сидит то, что я хочу тебе показать, — ответил Светозар. Он спустился вниз и вскоре вернулся, держа в руках свернутое одеяло. Мгновенная мысль Хэварда была об украденном малыше. Светозар не мог такое пойти, подумал Хэвард. Да и мороз бы запросто погубил ребенка. Светозар велел Хэварду растопить печь, а сам отнес сверток в комнату. Как только в избе потеплело, Светозар взялся за приготовление отвара. Хэвард уже не мог сдерживать свой интерес и обратился к Светозару:

— Так что же в этом свертке?

— Скоро узнаешь, мой дорогой братец.

— Это что-то живое? — продолжал Хэвард. — Если да, то почему оно не шевелится?

— Скоро ты все узнаешь. Имей терпение.

— Терпение, — повторил Хэвард. — Ты ведь знаешь, что Боги обделили меня этим качеством.

— А зря, — мрачно произнес Светозар. — Отсутствие терпение сгубило отца. Хэвард промолчал.

— Извини, — сказал Светозар. — Просто не спрашивай меня ни о чем.

Когда отвар был готов, Светозар отнес его в комнату и уткнул чашку в сверток. Послышалось слабое причмокивание. Хэвард углядел сухощавую темную руку и отошел назад.

— Эту не человеческое дитя, — сказал он. — Если ты приручил утбурда, то я...

— Это не утбурд, — повысив голос, перебил Светозар.

— Тогда поскорее развей все мои догадки, ибо среди них есть достаточно ужасные.

Светозар открыл сверток. Глаза Хэварда округлились. Он попятился назад и взялся за меч. Детеныш волколака сладко зевнул и, скрепя клыками, вновь провалился в сон.

— Что это значит? — заикаясь промолвил Хэвард. — Объяснись. Сейчас же.

— Я нашел его едва живого недалеко от селения. Он был ранен. Стрела пробила его живот, и я просто не мог оставить его в лесу.

— Этот зверь из пророчества мудрецов, — говорил Хэвард. — Он — часть того зла, что уничтожит всех нас. А ты помогаешь ему.

— Может быть я смогу приручить его, — оправдывался Светозар.

— Не сможешь! — закричал Хэвард. — Он должен погибнуть!

— Ты не понимаешь всей сути моих действий, — молвил Светозар. — Пожалуйста, дай мне объясниться.

— У тебя не так много времени, прежде чем мой меч рассечет тельце этого зверя, — угрожающе вымолвил Хэвард.

— Этот малыш — ключ к пониманию волколаков. Их звериной сущности. Их слабостей. Нам выпал грандиозный шанс избежать исполнения пророчества и избежать печальной кончины всего человечества. Мы не имеем права отказаться от него.

— И что же ты предлагаешь?

— Я не смогу раскрыть все таинства этих зверей, но ты сможешь. Отдай звереныша своему алхимику. Ну тому, который все пытался создать дитя из одного лишь семени своего.

— Принести его в крепость? Брат мой, да ты явно выжил из ума!

— Если ты откажешься, я оставлю его у себя, — убедительно произнес Светозар. — И я сделаю все, что в моих силах, дабы обнажить все их тайны.

— Значит мне придется с тобой не согласиться, — Хэвард обнажил меч. Светозар положил руку на рукоять своего меча.

— Не глупи, братец, — сказал Светозар. — Мы не истребим волколаков, используя лишь грубую силу. И ты наверняка понимаешь, что может помочь нам в борьбе с ними.

— Знания? — спросил Хэвард. — Едва ли. Они, скорее, прикончат нас раньше.

— Доверься мне, — произнес Светозар, убрав руку с меча. — Если у тебя все получится, ты станешь героем. В честь тебя будут слагать песни и легенды. Ты станешь тем, кто спас все человечество от, казалось бы, неминуемой гибель.

Хэвард задумался и, опустив оружие, громко вздохнул.

— Если меня поймают, то наверняка казнят. Стоит ли призрачная возможность такого риска?

— Однозначно стоит, дорогой Хэвард. Если у нас будут дети, то я не хочу оставлять им эту загадку.

— Хорошо, — кинул Хэвард. — Я сделаю это только ради тебя и твоего ребенка.

— Благодарю, — Светозар опустился на колени и поклонился Хэварду. Тот поднял своего брата и пригрозил лишить руки, если он ещё раз так сделает. Светозар сунул звереныша в походную сумку Хэварда, и они вернулись в селение, где и простились друг с другом.

Хэвард вернулся во дворец и отправился к алхимику. Алхимик этот давно перестал заниматься воплощениями своих безумных затей, но остался при дворце, приняв титул лекаря. Но Хэвард знал о его тайнике, где он продолжал вести свои опыты.

— Доброго дня, — приветствовал Ллойд. — Чего желаете, господин Хэвард?

— Я хочу просить вас об одной услуге. Но эта услуга должны остаться между нами.

— Конечно, — заверил Ллойд. — Я готов выслушать вас.

— И все же я хотел бы увериться в ваших словах, — загадочно улыбнулся Хэвард и прошел двум, плотно стоящим друг к другу шкафам. Раздвинув их, он открыл тайный проход, о котором, как думал сам лекарь, не знал никто. Ллойд пал к ногам Хэварда и взмолился о пощаде.

— Не волнуйтесь, Ллойд. Если вы поможете мне, то я помогу вам. Пройдемте.

Хэвард и Ллойд прошли в секретную комнату лекаря. Резкий зловонный запах помутил разум Хэварда. Ллойд обвязал лицо тряпкой и велел Хэварду сделать то же самое, дабы разум его совсем не покинул тела. Один стол был занят десятками колб с кипящими жидкостями. Второй был полностью сокрыт всякими письменами. Белые стены были исцарапаны заметками и странными рисунками, на которых были изображены уродливые существа с человеческим телом и звериной головой. Многие записи были действительно очень древними. Над ними красовались более свежие надписи, опровергающие записи прошлого. Хэвард с любопытством разглядывал комнату. Некоторые рисунки действительно ужасали Хэварда, как, например, тот, который показывал человека с шестью руками и двумя копытами.

— Это помещение было создано по требованию первого придворного лекаря, — рассказывал Ллойд. — Лишь строители дворца знали об этом месте. Они поклялись унести этот секрет с собой в могилу. Так и случилось.

— Первый придворный лекарь был твоим предком?

— Нет. У него не было детей, но он передал знание об этом месте своему приемнику и велел ему продолжать дело. Так и повелось. А как вы узнали о его тайне?

— Это не важно, — отмахнулся Хэвард. — Гораздо важнее то, что я тебе поручу.

Хэвард вытащил звереныша за шкирку и положил на стол. Ошеломленный Ллойд отскочил в сторону и чуть было не опрокинул книжный шкаф.

— Откуда у вас это создание? — шепотом произнес он, боясь разбудить маленького волколака.

— Нашел его в лесу, — солгал Хэвард. — Твоя задача состоит в том, чтобы изучить это создание и попробовать приручить. Только будь осторожен, не сгуби его раньше времени.

— Я, конечно, сделаю все возможное, только вы не пытайтесь возлагать на меня больших надежд.

— Почему же нет? Ваше тайное гнездышко — кладезь запретных знаний. Они обязательно помогут вам отыскать истину.

— Вы ведь всегда выступали против распространения и поиска знаний, — заметил Ллойд.

— Потому что иной точки зрения не одобрит ни моя жена, ни жители крепости.

Хэвард предупредил, что вернется через несколько дней, а сам двинулся в тронный зал. Только он отворил двери, как Амелия тотчас же отчитала его о том, что Хэвард не доложил ей о своем прибытии.

— Я очень устал с дороги, — отвечал он, — и решил испить травяной отвар в своих детских покоях. Потому я сначала отправился к придворному лекарю.

— Предыдущие походы не изматывали тебя, — приметила Амелия, подозревая своего мужа во лжи.

— Это верно, — согласился Хэвард. — Видно, старость подкралась ко мне незаметно.

— О какой старости ты говоришь? Ты и к четвертому десятку ещё не приблизился.

— Одни стареют раньше, другие позже. Походы и впрямь стали меня выматывать.

— Значит в следующий раз ты останешься во дворце, — сказала Амелия. — Киан и его отряд отправятся вместо тебя.

— Как же его сын Гармунд?

— Останется на твое попечительство.

— Нет уж, — отказался Хэвард. — Киан останется во дворце, а отряд для следующего похода я подберу сам.

— Киан пойдет в поход, — твердо вымолвила Амелия. — Точка.

— Как пожелаешь, моя госпожа, — сквозь зубы выдавил Хэвард и побрел к дверям.

— Стой, — приказала Амелия. — Так что насчет варваров? Ты отыскал их следы?

— Нет, но набрел на трех дикарей. Этот кочующий народ продвигается все дальше на восток. Вскоре они доберутся до крепости. Мы должны быть готовы к внезапному нападению.

— А варвары? — вновь спросила Амелия.

— Ты слышишь меня? Я говорю об угрозе дикарей.

— Они меня не волнуют. Меня волнуют лишь варвары. Тот раненый воин, которого мы взяли у стен, был варваром. Значит есть и другие.

— Твоя одержимость их уничтожением вышла за пределы разумного, — презрительно вымолвил Хэвард. — Мне отвратительно говорить с тобой.

Хэвард покинул дворец и исчез в городских переулках. Он добрался до каменной хижины и постучал в дверь. Никто не отворил. Он постучал ещё раз. Этот стук слился с другим стуком, происходящим откуда-то извне. Разум старика Хэварда вернулся в настоящее время. Он открыл глаза. Стража отворила дверь, позволив своей госпоже войти в темницу.

— Я не помешала? — хихикнув, спросила Сандра. — Глупый вопрос, но мне хотелось его задать.

Старик улыбнулся ей. Сандра скривила лицо в отвращении.

— Улыбка покинет твой мерзкий лик, когда я расскажу тебе о своих успехах, — продолжила Сандра. — Мои преданные воины уничтожили несколько селений твоих любимых варваров. Они убили всех, не проявив ни капли милосердия.

Хэвард не прекращал улыбаться, глядя в глаза властительницы.

— Гармунд собственноручно оборвал жизнь родственников одного из моих пленных варваров. Он был рад исполнить мою волю.

Хэвард потянулся рукой к чистым листам, что Сандра притащила с собой, но та не прекращала говорить.

— Тебе интересно имя этого пленного варвара? Его зовут Эгиль. Когда он вернулся во дворец, я увидела в его глазах всю ту злобу, которая некогда блестела и в твоих очах. Я увидела силу и ненависть, Хэвард. Она была сродни твоей, когда ты осмелился спорить с властительницей. Ты скрывал варваров от её бдительного взгляда, рискуя навлечь на себя немилость своей жены. Какой мерзкий поступок.

Хэвард продолжал настойчиво тянуться к листкам. Сандра будто бы не замечала его рвения.

— Эгиль нагрубил мне и ушел в покои. Вначале я хотела отправить его на казнь, но потом отказалась от этой мысли. Он напоминает мне тебя в молодости. Его крутой нрав точно списан с твоего, как и ненависть ко мне. Я хочу понаблюдать за ним. Как думаешь, приведет ли его злость к тому, к чему привела тебя?

Хэвард словно не слушал её слов. Сандра схватила его за челюсть и обратила его взор на себя.

— Не смей избегать моих слов! Слушай меня! Это твоя обязанность!

Разозленная Сандра скомкала листы и сунула старику в рот, после чего вышла из темницы, громко хлопнув дверью. Старик вновь очутился во тьме. Но ненадолго. Дверь отворилась, и свет рассеял плотный мрак. Хэвард вновь обрел молодость. Вокруг него проявились ровные очертания крепости. Увидев Хэварда на пороге хижины, воин поклонился и уступил ему проход. Хэвард вошел в зал, где его ожидал Эберт.

Шестнадцатилетний юноша упражнялся с кинжалом. Его янтарные очи сосредоточились на движении клинка. Допустив ошибку в движении, Эберт злобно топал ногой и напоминал самому себе о важности своего обучения. С самого детства он мечтал войти в ряды Белых доспехов и обладал всеми качествами хорошего воина: честью, доблестью, смелостью, силой, отвагой. Его вера в высшие чувства была весьма наивной, о чем Хэвард постоянно твердил ему, однако Эберт стоял на своем. Хэвард считал, что виной тому воспитание покойной матери, которая пророчила сыну будущее легендарного воина. Но Эберту было не суждено попасть в ряды этих воинов. Хэвард тщательно скрывал сына от посторонних глаз, опасаясь гнева своей жены-властительницы. Эберт считал это опасение надуманным и временами обвинял отца в «убийстве великой мечты». Однако он не отказался от своей мечты и по сей день готовит свое тело и разум к вступительным испытаниям. Завидев отца, Эберт отложил свои тренировки. Они обнялись.

— Долго же тебя не было, отец, — без упрека сказал Эберт. — Госпожа завалила тебя походами?

— Разве мое отсутствие было таким долгим? — удивился Хэвард. — Всего-то два месяца не заходил к тебе.

— Всего-то? За эти два месяца мы успели достичь определенных успехов в своем деле.

— Каких же? — глаза Хэварда загорелись. — Что вы нашли?

— Об этом не стоит говорить, — молвил Эберт. — Я покажу тебе.

Белые доспехи отодвинули шкаф, за которым зиял узкий проход в земельные недра. Эберт полез первым, Хэвард за ним.

— Я слышал, госпожа отправляла тебя на поиски варваров, — сказал Эберт. — Нашел кого-нибудь?

— Нет, кругом лишь снег, — ответил Хэвард. — И перестань называть её госпожой. Да, она не твоя мать, но все же ты не обязан называть её так.

— Мне не сложно. К тому же, раз я живу в крепости, то обязан называть её так.

— Ты живешь не в крепости, но в её тени. Если кто-нибудь ещё узнает о твоем существовании, то будет плохо. Ты и сам знаешь.

— Почему госпожа не сможет пойти тебе на встречу? Я ведь твой сын, пускай и от другой женщины.

— Потому и не пойдет, — подчеркнул Хэвард. — Ты будешь бельмом на её глазу, а я этого совершенно не хочу. Да и ты тоже.

—А у меня правда есть сестра?

Хэвард остановился. Эберт поглядел на него и повторил свой вопрос, думая, что отец не расслышал.

— Нет, — продолжил ползти Хэвард. — Пока нет.

— Значит ли это, что мне все же стоит её ждать?

— В любом случае вы навряд ли встретитесь, — говорил Хэвард.

— Ты обещал провести меня во дворец.

— Когда-нибудь, Эберт. Когда-нибудь.

Послышался шум водопада. Добравшись до обрыва, Хэвард и Эберт взялись за веревки и принялись спускаться в непроглядную мглу. На стенах встречались небольшие дыры, откуда пребывала вода и бурным потоком летела вниз. Когда мужи достигли дна, Эберт зажег факел и проследовал к огромной каменной плите, расписанной множеством неизвестных символом. Огромная кость, похожая на руку, торчала из плиты. Хэвард также разглядел кусочек черепа в правом верхнем углу плиты.

— Это человек? — спросил Хэвард. — Там, внутри плиты.

— Не знаю, — ответил Эберт. — Сколько мы не пытались расколоть её, а все напрасно. На ней ни царапины не осталось.

— О символах мне и спрашивать не стоит?

— Не стоит, отец, — сказал Эберт, рассматривая плиту. — Если хочешь узнать об этом больше, то тебе стоит заглянуть в вашу библиотеку.

— Это невозможно, — ответил Хэвард. — Еще тысячу лет назад предки замуровали её.

— Есть ещё кое-что, — молвил Эберт и повел отца к огромным белокаменным вратам. Хэвард заметил несколько шестеренок, окружающих эти самые врата.

— Эту дверь, видимо, тоже не открыть?

— Не хватает шестеренок, — ответил Эберт.

— Плохо. Не думал, что земли крепости скрывают столько загадок.

— Раз она скрывала их, — сказал Эберт, — то, может, нам и не стоило вскрывать их.

— Что ты имеешь ввиду?

— Я считаю, что нам стоит как можно аккуратнее обращаться с загадками прошлого, — промолвил Эберт. — Ибо их разгадки могут погубить наше настоящее и будущее.

— Мы не знаем наверняка, — ответил Хэвард. — Я все же верю, что эти загадки есть ключ к обретению силы для борьбы со своей судьбой. Мудрецы прошлого намеренно оставили нам древнюю силу, дабы мы смогли избежать исполнения пророчества.

— Если они и впрямь хотели нам помочь, то не стали бы прятать эту самую силу, — парировал Эберт.

— Они сделали это намеренно, дабы она не попала в руки глупцов и безумцев, — сказал Хэвард.

Эберт согласился. Хэвард велел ему продолжать работы, пока он пробует отыскать вход в библиотеку. Хэвард ощущал скорое обретение той недостающей силы, которая позволит ему не только отразить нашествие волколаков, о котором так много говорил Светозар, но и подчинить себе все существующие в мире крепости. Где-то внутри, в самом потайном уголке своей души он жаждал безраздельного господства, ибо понимал, что все нынешние правители глупы, эгоистичны и ненадежны. Он считал себя единственным достойным правителем всех известных земель, ибо никто, кроме него, не желал принести мир на землю, объединив все известные народы. Он всегда презирал тиранию и желал быть добрым и милосердным властителем. Став таковым, он бы открыто представил своего незаконнорождённого сына жене и дочери. Заключил бы союз с народом Нетоличи и продолжил сосуществовать с ним в мире и согласии. А затем и вовсе предложил бы всем отправиться в южные земли, где он бы и сам остался до конца своих дней. Мечты захлестнули сознание Хэварда, и он не мог боле думать о чем-то другом. Старик внезапно очнулся. Воспоминания испарились, точно их и вовсе не было. Сандра дала Хэварду пощечину и жестко спросила:

— Эгиль навещал тебя? Отвечай!

Старик был растерян. Сандра протянула ему листок бумаги, но тот даже не думал взять в руку карандаш. Тогда Сандра просила стражника ударить его. Тот исполнил. На губах старика появилась кровь. Он поднял голову и улыбнулся своей властительнице. Сандра бессильно вздохнула и приказала стражникам выйти.

— Отчего же ты так постоянно на меня смотришь, дрянной старик? — спросила Сандра молящим голосом. — Почему в твоих глазах столько любви? И, самое главное, почему сейчас? Почему этой любви не было, когда я была ребенком?

Старик дрожащими пальцами взял карандаш и нацарапал на бумаге три слова, которые обескуражили Сандру. Она взяла листок и вышла из темницы, позволив Хэварду вновь окунуться в свое прошлое.

Молодой Хэвард ворвался в покои своей матери, ведя за собой дочку. Лидия томно покачивалась в кресле, разглядывая письмена на папирусе. Зевнув, она бережно положила листок на стол и обратилась к груде пергаментных свитков, лежащих неподалеку. «Мать!» — вскрикнул Хэвард, пытаясь привлечь её внимание. Женщина поправила очки на переносице и молча взглянула на сына. Все её высокомерие и презренность, приправленная недовольством, выражалась в синих глазах. Не успел Хэвард вымолвить и одного слова, как Лидия вернулась к своей работе. Казалось, за всю свою долгую жизнь она могла на несколько сотен раз пересмотреть те немногочисленные источники, которые остались в распоряжении крепости. Большая их часть была оставлена в библиотеке. Вероятно, подчиненные Лидии смогли добраться до этой сокровищницы, но доказательств тому не было — только догадки. Можно, конечно, напрямую спросить о происхождении всех этих свитков, но Лидия будет давать лживые ответы, причем ни капельки не скрывая этого. Бывали и те, кто пытались выведать все правды Лидии тайком, однако все они неожиданно исчезли из крепости. Между Хэвардом и Лидией никогда не было теплых отношений. Да, когда-то она обеспечила его достойным образованием, но лишь из невозможности терпеть невежественность юного Хэварда при дворе. В большинстве своем мать доверяла его нянькам, а сама отдавала всю любовь своему старшему сыну. Также она не относилась с особой теплотой и к своей внучке. И даже Амелия не могла с этим ничего поделать, ибо Лидия была представительницей древнейшего и глубоко уважаемого рода. Скажи Амелия слово против неё, и она запросто потеряет трон, а может и жизнь.

— Почему у неё синяки? — сурово спросил он, указывая на девичье личико. — Отвечай!

— Не стоит говорить со мной в таком тоне, — спокойно ответила Лидия, отложив книгу. — С чего ты взял, что я причастна к этим побоям?

— Она мне сказала, — едва сдерживая весь свой яростный порыв, молвил Хэвард. — Думаешь, моя родная дочь соврет мне?!

— Думаю да, иначе почему большинство её синяков не настоящие? — спросила старушка. Хэвард растерянно взглянул на маленькую Сандру.

— Она лжет, папа, — промолвила она. — Она хочет поссорить нас.

— Ты говоришь правду? — с надеждой спросил Хэвард.

— Правду, — Сандра упала на колени. — Честно-честно, папенька!

Хэвард наклонился над дочерью и провел пальцем по одному из синяков. Краска размазалась. Хэвард так и застыл в исступлении.

— Прости меня пожалуйста, папенька! Это все бабушка, это она вынудила меня солгать.

— И опять лжет, — вставила старушка. — Мерзавка! Прекрати клеветать на старую женщину!

— Гармунд ударил меня по её приказу, — лепетала Сандру, теребя штанину Хэварда. — Он оставил один синяк на лице. Вот он, папенька. Он настоящий.

— Пройди в свои покои, Сандра, — молвил отец. — Мне надо поговорить с твоей бабушкой наедине.

— Только не бей её, пожалуйста, — взмолилась Сандра, сильнее сжав штанину в своих маленьких кулачках. — Она плохая, но она исправится. Я помогу ей.

— Иди! — приказал отец. Сандра выбежала из комнаты вся в слезах.

— Что на этот раз, мать? — спросил Хэвард, расхаживая перед ней. — Как ты оправдаешься?

— А стоит ли? — издевательски спросила она.

— Не смей запугивать мою дочь!

— Ты воспитал слабую дочь, — осудила старушка. — Я всего-то пытаюсь исправить твою ошибку.

— Поэтому издеваешься над ней?

— Сандра солгала о синяках, пытаясь натравить тебя на меня, — с гордостью отметила она.

— Я считаю это успехом. Правда, когда её план раскрыли, она сдалась. Это меня расстроило.

— Ты совсем обезумела!

— Твоя дочь — будущая властительница крепости. Дабы сохранить власть в своих руках, она должна быть жесткой, лживой, хитрой и слегка подлой правительницей. Иначе даже самые преданные ей люди окажутся по ту сторону.

— Моя жена не такая, — ответил Хэвард. — И несмотря на это, её правлению ничего не угрожает.

— Будь я заинтересована в её месте, то запросто бы взяла его. Будь внимателен, сын мой. Обязательно присмотрись к самым близким людям. Наверняка некоторые из них могут быть причастны к готовящимся заговорам.

— Я не могу это больше слушать! — оборвал Хэвард. — Темные времена уж давно в прошлом. Предательства, распри, насилие — все это было частью твоей молодости.

— Несогласные погубят власть твоей жены, помяни мое слово, — проговорила старушка. — А теперь ступай к своей дочери и скажи, как сильно ты её любишь.

— Так и сделаю.

— Твоя любовь погубит её.

— Как твоя погубила моего брата? — спросил Хэвард.

— Да, именно так, — наспех ответила она и махнула рукой. — А теперь уходи, меня раздражает твое присутствие.

Хэвард вышел. Соседняя дверь резко хлопнула. Хэвард подкрался к ней и, распахнув, вошел в комнату. Никого. Окна были открыты настежь. Белые занавески колыхались на ветру. Хэвард выглянул в окно, огляделся. Резкий скрип дрогнул за его спиной. Он обернулся. Маленькая Сандра взвизгнула и побежала прочь, но отец быстро нагнал её и отвел в свои покои.

— Ты подслушивала?

— Нет.

— Тогда что ты делала за дверью?

— Тебя ждала.

— Лжешь.

— Не лгу, папочка!

— Солгавший однажды, солжет ещё раз. Я не верю тебе, Сандра.

Девочка расплакалась и обняла руку отца. Хэвард отвел взгляд, оставаясь холодным.

— Я подслушивала, — призналась Сандра.

— Я знаю, — ответил Хэвард, не поворачивая глаз.

— Если я не буду делать, как хочет бабушка, то она сживет меня со свету, — сквозь слезы оправдывалась Сандра. — Но не наказывай её. Она просто старая.

— У тебя доброе сердце, моя дорогая, — сказал Хэвард, прижав девочку к груди. — Жаль, бабушка хочет очерстветь его.

— Почему?

— Она считает, что таким образом защитит тебя от недругов.

— А они у меня есть?

— Один. Бабушка.

— Может бабушка боится стать моим другом, потому что у неё не получилось подружиться с твоим братиком? — спросила девочка.

— Твоя бабушка любила своего старшего сына гораздо больше, чем меня, — рассказывал Хэвард. — Она вкладывала в него все свои силы, время и состояние. Она буквально отказалась от своей жизни.

— А чем занимался ты, папа?

— Я был предоставлен сам себе. Почти всегда.

— Что это значит?

— Вот подрастешь, и я тебе обязательно расскажу, — улыбнулся отец и потрепал её по голове.

— А что случилось с твоим братиком?

— Он знал бабушку, как самую благородную, честную и добрую из всех знакомых ему женщин. И однажды Светозару довелось убедиться в обманчивости её безупречного образа. И я сыграл в этом главную роль.

— Ты рассказал своему братику о том, какая бабушка была плохая?

— Вроде того, — поморщился Хэвард. — Светозар принял решение рассказать всем о поступках матери, дабы не допустить её восшествия на престол. Придворные усомнились в его правоте, а сторонники Лидии решили погубить Светозара. Так и случилось.

— Бабушка плакала?

— Она отреклась от титула властительницы и уступила власть твой бабушке по маминой линии.

— Она почувствовала свою вину за погибель Светозара, — произнесла Сандра, словно хотела доказать своему отцу, что поняла все, о чем тот говорил. Хэвард кивнул и просил Сандру вернуться в свои покои. Как только девочка вышла из комнаты, сознание Хэварда вернулось в гнилое тело старика, заключенного в сырой темнице. Он огляделся и впал в забытье.

Много ли времени прошло с момента последнего прихода Сандры, Хэвард не знал. Следующим его гостем оказался Эгиль. Муж представился и отвесил низкий поклон. Старик живо кивнул и устремил в его сторону заинтересованный взгляд.

— Вы не поддерживаете Сандру и её намерения, равно как и я, — бодро произнес Эгиль. — А потому я прошу у вас помощи в низвержении этой женщины. Власть не должна оставаться в её руках.

Хэвард кивнул, как бы разрешая Эгилю продолжить мысль.

— Мне сказали, у вас есть воины, готовые выступить против Сандры. Предоставьте их мне. Хэвард нацарапал на бумаге следующие слова: «Что предложите?».

— Предложить? Свержение Сандры есть пересечение наших интересов, к чему здесь обмен?

Хэвард писал: «Это мое условие».

— Что же вы хотите?

Хэвард задумался. Эгиль ещё раз задал вопрос, но глаза старика замерли. Эгиль встряхнул Хэварда за плечи, но тот остался на месте. Глаза его померкли.

— Что с ним? — спросил Эгиль у стражи. Они развели руками. Так старик в очередной раз придался внезапно возникшему воспоминанию.

Молодой Хэвард вновь посетил селение Вырь. Светозар встретил его сухо и предложил пройти в хижину.

— Действия твоей жены заставляют меня принять меры, — озабоченно проговорил он. — Вчера я заметил отряд Белых доспех вблизи селения.

— Я ничего об этом не знаю, — положа руку на сердце, ответил Хэвард. — Амелия не упоминала о других отрядах.

— Значит она не доверяет тебе, — заметил Светозар. — Будь осторожен, Хэвард. Уже завтра ты можешь стать предателем своего народа.

— Так что за меры ты принял? — спросил Хэвард, не желая говорить о своем положении.

— Мы уходим. На запад. Я решил занять древний город Стерж и укрепиться там.

— Дикари могли взять его.

— Навряд ли эти кочевники осели там, — отверг Светозар. — А если они и впрямь там, то мы выбьем их оттуда.

— У тебя хватит сил и людей?

— Кроме нас будут люди из других селений.

— Каких?

— Об этом тебе не обязательно знать, — твердо сказал Светозар.

— Ты считаешь, я что-то знаю об отрядах Амелии? — спросил Хэвард, понимая, что брат больше не доверяет ему.

— Я не знаю, дорогой Хэвард. Пока существует угроза со стороны белых доспехов, я не могу быть с тобой полностью откровенным.

— Хорошо, — понимающе молвил Хэвард. — От меня требуется какая-нибудь помощь?

— Люди. Возьми самых преданных тебе воинов и помоги нам взять город. С меня — все, что угодно. Помоги мне обезопасить свой народ от ищеек Амелии.

У Хэварда были преданные лично ему воины, которые помогали «погибшему» Светозару бежать из крепости. Они обязательно согласятся помочь старому другу. Проблема лишь в том, что они служат в разных местах: одни — на стене, другие — во дворце, третьи — в городе. Узнав о сборе нового отряда, Амелия заподозрит неладное. Хэвард не боялся стать предателем. Некоторые придворные стражники были верны скорее ему, нежели Амелии, а потому могли заранее предупредить Хэварда о любой опасности. Хэвард боялся казни. Одна лишь мысль о том, что он примет смерть в условиях её полной неотвратимости, пугала его.

— Хэвард, — окликнул Светозар уходящего из селения брата. — Все хотел спросить тебя о матери. Как она?

— С ней все хорошо, — ответил рассеянный Хэвард, не ожидавший подобного вопроса.

— Она вспоминает обо мне?

— Нет. Со дня твоей смерти она никогда не упоминала о тебе.

— Ни разу?

— Ни разу. А ты думаешь о ней?

— Последнее время я думаю о тех последствиях, которые появились бы, стань наша мать властительницей крепости. Я, конечно, не знаю, что именно она бы сделала, но...

Светозар задумался.

— Все не так однозначно, — добавил Хэвард.

— Да, ты прав! — воскликнул Светозар. — Она любила меня и ненавидела всех остальных, включая своего младшего сына. Она будто бы считала всех остальных людей своими врагами. И сколько я не думал об этом, но так и не мог понять причины такого отношения.

— Я того же мнения, братец, — ответил Хэвард. — Уверен, мать ещё удивит нас.

— Не стоит думать об этом, — предостерег Светозар.

Братья распрощались. Хэвард много думал о его разговоре со Светозаром. Его фантазия воплощала в голове все те исходы, которые могли бы постичь мир, если бы Лидия стала властительницей крепости Мэйден. Были и плохие, и хорошие исходы. Порой всплывали поистине ужасные картины, а порой и вполне приемлемые.

Когда Хэвард добрался до крепости, стражники передали ему приказ госпожи Амелии немедленно явиться в тронный зал. Хэвард не придал значения этому приказу. Он избрал витиеватый путь до дворца, ведущий через дом Эберта. «Амелия подождет, — подумал он. — Сначала навещу сына». Стоит сказать, Хэвард и впрямь хотел встретиться с сыном, но не по причине раскопок, а из желания поговорить с ним. Хэвард ощущал странную срочность, будто какие-то неведомые силы подгоняли его. Свернув за угол, он остолбенел. Дом сына был разгромлен. Белые доспехи копались внутри здания, явно пытаясь отыскать что-то конкретное. Когда они обнаружили проход, один из воинов умчался во дворец. Остальные разбрелись по зданию в ожидании дальнейшего приказа. Страх поимки обуздал волю Хэварда. Желание спасти любимого сына отступило, и, закутавшись в тряпье, Хэвард бежал переулками к северной стене. Мысли о предательстве сына заставляли его прибыть во дворец, но страх казни давил на него, совсем заглушив совесть. Он добрался до стены и, коснувшись стены, замер на месте. Он понимал, что если развернется, то погубит свой последний шанс на благополучный побег. Он проклинал себя за нерешительность и дурные мысли о побеге. В конце концов он все же решился идти во дворец. Повернувшись, Хэвард увидел окружающих его белых доспехов. Копья и мечи обращены к нему. Лучники заняли ближайшие крыши и приготовились к пуску стрел.

— В чем дело? — спросил Хэвард, схватившись за меч.

— Госпожа Амелия велела доставить вас во дворец. Бросьте свое оружие и встаньте на колени.

— На колени? — усмехнулся Хэвард. — Ещё бы я вставал на колени перед вами. Воины оттесняли его стене. Хэвард обнажил меч и, отразив выпады копейщиков, бросился в атаку. Он успел свалить наземь нескольких воинов, прежде чем был схвачен. Брыкающегося пленника заковали в цепи и позорно потащили во дворец. Хэварда внесли в тронный зал и бросили рядом с остальными. Он узнал своих людей. Изувеченный побоями Эберт лежал рядом.

— Итак, мой дорогой муж, — Амелия сошла с трона. — какие же тайны ты укрывал от меня все это время?

— На то были причины, моя госпожа, — ответил Хэвард.

— Какие же?

— Я не могу тебе сказать.

— Ты отказываешь своей госпоже?

— Да.

— Тогда мне придется обратиться к твои страхам, Хэвард. Ты хочешь этого?

— Нет, моя госпожа, — Хэвард перевел взгляд на Эберта, ожидая его вступления. Он считал, что Эберт расскажет все сам, но он молчал.

— Я дам тебе немного времени на раздумья, — сказала Амелия. — Считаю до трех.

Хэвард глядел на Эберта молящими глазами, безмолвно упрашивая сына взять слово, но тот не собирался говорить.

— Раз.

Хэвард кивнул в сторону сына. Тот не ответил. Хэвард вспомнил, как взял с него клятву молчать о раскопках. «Даже под угрозой смерти ты не должен раскрывать нашего секрета», — подумал Хэвард, в точности повторив свои слова, сказанные сыну годами ранее. И даже если бы он сейчас сознался, то Хэвард простил бы ему это.

— Два.

Слезы выступили на отцовских глазах. Эберт, казалось, и не думал о другом, более благоприятном исходе. «Я клянусь погибнуть за нашу тайну», — сказал тогда Эберт и порезал ножом свою ладонь в знак преданности своей клятве. Вспомнив эти слова, Хэвард уверился в том, что его сын ничего не расскажет. Он склонил голову в ожидании самого худшего.

— Три.

— Мы занимались раскопками, — заявил Эберт. — Мы искали силу, которая поможет вам подчинить себе все известные земли.

— И что же это за сила? — обратилась Амелия к Эберту.

— Мы точно не знаем, — отвечал он, пытаясь подобрать верные слова. — Древние источники говорили о силе мудрецов, заключенной в недрах крепости. Хэвард собрал нас и предложил поработать на благо великой властительницы и всего народа. Мы приняли приглашение.

— Откуда вы взяли древние источники? — спросила Амелия, искоса поглядывая на Хэварда.

— Разве вы не слышали о легендарном споре пяти мудрецов?

— Хэвард приказал вам отыскать силу, основываясь лишь на легенде? — усмехнувшись, спросила Амелия.

— Хэвард хотел сделать вам подарок, моя госпожа, — продолжал Эберт. — Он хотел даровать вам великую власть!

— Это все ложь! — воскликнул Хэвард. Он был пристыжен тем, что родной сын пытается защитить его. — Не верь этому юному лжецу!

— Тогда что же есть правда? — спросила она у него.

— Я хотел обрести добытую силу и захватить с её помощью твой трон, — признался Хэвард, после чего яростно завопил и ударил руками по мраморному полу. Поверхность треснула.

— Он хочет защитить нас, госпожа, — говорил Эберт. — Не слушайте его россказней!

— Замолчи, Эберт! — кричал Хэвард. — Не смей лгать ни мне, ни госпоже. Я понесу заслуженное наказание. Ведите меня на казнь! Скорее же, пока мой разум подавлен спесью!

— Предлагаю найти правого старой доброй традицией, — хлопнула в ладоши Амелия. — Поединок!

Белые доспехи освободили Хэварда и его сына от оков и бросили им мечи. Хэвард отказался брать оружие.

— Значит ты признаешь свою неправоту? — спросила Амелия. — В таком случае я объявляю вас...

— Нет! — оборвал Хэвард и взялся за меч. Эберт встал напротив него и поклонился. Хэвард не атаковал, избрав позицию защиты. Он едва заметно кивнул Эберту, и тот напал на отца. Сражение растянулось во времени. Ленивые удары Эберта один за другим отражались Хэвардом. Стражники неприкрыто зевали и били себя по щекам, дабы совсем не уснуть на месте. Молодые воины и вовсе усомнились в рассказах наставников об умениях и подвигах Хэварда. Опытные воины, имеющие честь сражаться с Хэвардом, плевались, глядя на столь вялый бой. Амелия догадывалась о том, что её муж очень дорожил своим оппонентом. Она лишь не могла понять всей ценности этого юноши. Она рассчитывала на то, что Хэвард сдастся и расскажет ей все без утайки. Хэвард уклонился от очередного удара Эберта и толкнул его в сторону, хотя мог нанести смертельный удар. Возмущенные воины бранили Хэварда, на что тот не обращал никакого внимания. Хэвард отразил следующий удар и занес меч над головой сына.

Эберт сделал вид, что блокирует удар. В последний момент он убрал меч, и его голова лишилась плеч. Хэвард в ужасе отбросил окровавленный меч и кинулся к телу. Амелия объявила Хэварда держателем правды и приказала увести всех пленников в темницу. Хэвард оказал сопротивление. Тут-то молодые воины познали всю его силу. Шестеро мужей едва сдерживали неистового Хэварда, пока один из них не догадался ударить его по затылку.

Старик Хэвард пришел в себя. Эгиль по-прежнему стоял перед его глазами, ожидая услышать его желание. Хэвард взял в руку карандаш и нацарапал на листе следующее: «Не убивать Сандру».

— Что это значит? — спросил Эгиль. Хэвард опустил голову. Стражник велел Эгилю уходить, пока ещё есть возможность. Эгиль ушел. Через некоторое время произошла смена караула. Хэвард придавался сну, пока резкий дверной скрип не пробудил его. Сандра швырнула всхлипывающую Ингу под грязные ноги старика.

— Говори! — приказала властительница. Инга пыталась что-то сказать, но слова её терялись в плаксивых звуках. Она вновь сделала усилия, но разрыдалась, свернувшись калачиком под ногами Хэварда. Сандра приказала страже увести её.

— Эгиль все-таки говорил с тобой, — молвила властительница. —Ты просил его не убивать меня. Благородно с твоей стороны.

Хэвард кивнул и, взглянув на суровое лицо Сандры, слегка улыбнулся.

— Я отправила своих воинов обыскать его покои и нашла любопытные записи, — говорила Сандра, — сделанные твоим почерком. И они зашифрованы.

Она показала Хэварду записи. Старик усмехнулся.

— Один из твоих бывших приближенных смог прочитать лишь часть текста, — продолжала Сандра. — В ней говорилось о каких-то наблюдениях за зверенышем. Что за звереныш?

Хэвард написал на листе: «Ты ещё не готова». Сандра выбила карандаш из его руки и, скомкав лист, швырнула в старика.

— Я разыщу всех твоих сторонников. Допрошу их и буду казнить их здесь. На твоих глазах.

Хэвард кивнул. Он вспомнил свое первое заключение. Тогда Амелия распорядилась убрать тело Эберта, а самого Хэварда бросить в темницу. Уже вскоре Амелия посетила его. Она склонилась над мужем и убрала сальные волосы с его лица. В её глазах сияла горечь. Амелия и подумать не могла, что ей когда-нибудь придется объявить мужа изменником и заключить его в таком темном месте.

— Скажи мне правду, — нежно промолвила она. — Что ты от меня скрываешь?

— Всего и не перечислить, — ответил он, не переводя на неё своих глаз.

— У тебя достаточно времени раскрыть мне все свои тайны. Иначе мне придется воплотить в жизнь твой самый большой страх.

— Казнь? — спросил Хэвард. — Я готов, можешь отдать приказ.

— Я подозревала, что Эберт был тебе не безразличен, — сказала Амелия. — Кем он тебе приходился?

— Он был моим близким другом.

— Лжешь, — обрезала Амелия. — Во время одного из сражений за мое сердце, ты без капли сожаления убил своего тогдашнего друга.

— Моди не был моим другом.

— А Эберт был твоим сыном? — спросила Амелия. Хэвард не ответил.

— Ты знаешь, что у меня не хватит духу казнить тебя, — уходя, сказала Амелия. — Пользуйся моей жалостью, пока дозволено.

Она ушла. Вскоре заключенного навестила старушка Лидия. Нервно посмеиваясь, она уселась на стул рядом с Хэвардом и погладила его по голове.

— Ничего страшного, — произнесла она. — Твой брат достойно принял смерть. Хотя, я более чем уверена, что ты будешь молить о пощаде, позоря как память Светозара, так и доброе имя своей матери.

— Мой брат...принял смерть, — повторил Хэвард и рассмеялся. — Да, ты оплакивала его чуть ли не год. И я наслаждался твоим горем.

— Я знаю, — монотонно говорила старушка. — Ты всегда отравлял мою жизнь своими выходками.

— Не будь меня, твоя жизнь была бы слишком беззаботной, — ехидно улыбнувшись, кивнул Хэвард.

— Боги послали тебя в наказание за мои грехи.

— За какие?

— Ты не поймешь. Откуда тебе знать о таком понятии, как грех, если в твоей жизни никогда не было богоугодных поступков. Ты — само воплощение греха.

— Всегда хотел спросить у тебя, — Хэвард повернулся к матери. — За что ты меня так невзлюбила?

— За что? — крайне удивилась Лидия, словно ответ на этот вопрос должен быть очевидным.

— Сколько я себя помню, ты всегда презирала меня. Почему?

— Ты был зачат от семени представителя Нетоличей. — сказала Лидия. — В тебе течет их кровь. Моя глупость позволила тебе родиться.

— Кем был мой отец? И как вы вообще познакомились?

— Ты — ребенок, порожденный насилием. Это все, что нужно знать.

— Ну, — глубоко вздохнул Хэвард, — раз уж ты открыла мне свой секрет, я открою тебе свой.

Старушка безразлично отнеслась к словам сына, считая, что ни одна его тайна не удивит её.

— Светозар жив, — говорил Хэвард. — Он живет среди Нетолич. У него есть жена. Боги лишили его возможности обрести дитя, но он и не думает опускать руки. Вскоре его народ уйдет на запад, подальше от преследований моей жены.

Старушка была обескуражена. Её руки затряслись, лицо побелело. Дрожащая челюсть отвисла. Хэвард и помыслить не мог, что она поверит ему так легко.

— Как он выжил? Как он выжил? Как?

Она повторяла эти вопросы из раза в раз. Она упала на колени перед сыном, продолжая вопрошать о Светозаре.

— Как? Как он выжил? Как он спасся?

— Я спас его. Это все, что нужно знать.

После эти слов, Хэвард вцепился в женскую глотку и повалил старушку на ледяной пол. Стражники заподозрили неладное слишком поздно. Они вошли внутрь, когда Лидия была мертва. Ужасная гримасса застыла на её сером морщинистом лике. Хэвард сидел в углу, поджав колени, и нервно посмеивался. Когда вошедшая Амелия спросила его о причинах убийство, он ответил: «Ты ещё не готова».

Сознания Хэварда вновь вернулось в старческое тело. В этот момент к нему вошла Сандра. На её лице четко прослеживалась обеспокоенность. Она уселась напротив своего отца и с сожалением произнесла:

— Гармунд предал меня. Он ушел к Нетоличам. Бабушка была права, когда говорила тебе приглядываться даже к самым преданным людям. Ты, наверное, уже и не помнишь этого разговора, но я помню.

Хэвард кивнул.

— Скажи мне, как такие преданные люди, как вы с Гармундом, могут пойти на такую подлость?

Хэвард написал: «Свобода».

— У тебя было недостаточно свободы?! — возмутилась Сандра. — Ты был самым близким человеком для матери! Она могла простить тебе любую выходку. Даже предательство. А что сделал ты?

Этот вопрос загнал старика обратно в прошлое. Двери распахнулись. Свет прорезал очи пленного Хэварда. Амелия подошла к нему и показала ему ключ. «Я прощаю тебя, — с трудом выговорила она. — Если ты вздумаешь уйти из крепости, то назад можешь не возвращаться». Она освободила его от цепей и ушла, оставив дверь открытой. Хэвард вышел из дворца и уселся на ступеньках. Служащие Амелии удивленно глазели на грязного Хэварда, облаченного в тонкие обноски, призванные лишь скрыть наготу тела. Холод не тревожил бывшего пленника, но тревожили думы о бегстве. О погибшем сыне он старался не думать, хотя мысли упорно просачивались в его сознание. Он взобрался на стену и бросил свой печальный взор в сторону поселения Светозара. Лучники следили на Хэвардом, готовые в любой момент пресечь попытку бегства одним точным выстрелом. Но Хэвард и не думал бежать. Время ожидания истекло, с грустью подумал он, считая, что Светозар наверняка поднял свой народ и отправился на взятие города Стерж. Долгие ожидания людей Хэварда могли привести его к неверным мыслям о предательстве. Он, видно, полагал, что Хэард окончательно принял сторону своей жены и принялся собирать армию, дабы уничтожить известные ему селения и самому захватить твердыню Стерж. Такой ход мыслей весьма логичен, хотя сам Хэвард просто не мог представить исход, в котором Светозар посчитал бы его предателем. Хэвард мог бы уйти на поиски Светозара. Он боялся не только той неопределенности, что ожидала его за пределами стен, но и боялся окончательно потерять Амелию и место в крепости. Он не хотел скитаться по лесу, как в детстве по улицам города-крепости.

Хэвард изо дня в день приходил на стену, ожидая чего-то, чего он и сам до конца не мог понять. Но ничего не происходило. Все свободное время Хэвард проводил за чтением.

Пускай книг было немного, но ему доставляло удовольствие перечитывать их раз за разом, вникая (или выдумывая) в глубинные смыслы текстов. Иногда он навещал лекаря Ллойда и следил за взрослением маленького волколака. Ллойд говорил, что его изучения растянутся на многие годы. Хэвард понимал это. На протяжении трех лет он продолжал навещать лекаря. Однако как только Амелия разрешила ему вернуться в их общие покои, он окончательно позабыл о волколаке. Мысли о раскопках тоже покинули его разум. Он был счастлив вернуться к своей женщине, которую, как ему казалось, он возлюбил с новой силой.

Смерть Эберта тревожила Амелию. Она каждый вечер молилась об упокоении его души. Она считала его погибель своей виной и без стыда просила Хэварда о прощении. «Нечего ворошить прошлое, — сказал он. — Жизнь продолжается». Но Амелия так и не смогла примириться с погибелью Эберта. «Ты молишься о незнакомце так, как я должен молиться о своей матери, — молвил Хэвард. — Впрочем я не стыжусь своего поступка». Действительно, Хэвард испытал несказанное облечение, когда погубил Лидию. Сторонники убитой возжелали Хэварду смерти за содеянное и не один раз пытались свершить свою месть руками наемников. Амелия с трудом разрешила этот конфликт. Когда Хэвард спросил её, какой ценой был добыт мир, она просила его никогда боле не спрашивать об этом.

Хэвард совсем охладел к своей дочери. Амелия ясно видела это и интересовалась у мужа о причинах такого отношения. «Не досаждай мне этой темой, — отвечал он. — Я уже сделал все, что от меня требовалось». Хэвард намекал на защиту своей дочери от нападок Лидии. Однажды Сандра призналась матери в том, что именно она проследила за Хэвардом до хижины Эберта и сообщила об этом бабушке, которая, в свою очередь, и донесла самой Амелии. Амелия поблагодарила дочь за откровение, но предупредила не говорить об этом отцу. «Это признание не облегчит ему жизнь», — добавила она.

На сорок второе день рождение Хэварда Амелия подарила ему сборники легенд, которые достались ей в наследство. Хэвард утонул в чтиве на целых пять лет. Он перечитывал легенды по несколько раз, прежде чем заметил свои проблемы с памятью. Он позабыл о раскопках, о своем сыне. Порой Хэвард приходил на стену и уже не мог вспомнить зачем. Воспоминания просто исчезали из его головы. Однажды он и вовсе забыл имя своей жены, что побудило его обратиться к лекарю. Ллойд незамедлительно принял Хэварда, выслушал его жалобы и велел подождать приготовления особого травяного отвара. Пока Ллойд кружился вокруг стола, смешивая нужные составляющие, Хэвард осматривал заполненные книгами полки. Он ощутил слабое дуновение ветерка через щель меж двумя шкафами. Хэвард раздвинул их, обнажив тайный проход. Внезапный рев волколака ошеломил Хэварда. Звон цепей поразил его уши. Мгновенная вспышка былых событий ворвалась в его сознание и тотчас же угасла. Оттолкнув Хэварда, Ллойд метнулся к волколаку и насильно дал ему травяную настойку. Зверь успокоился и уснул. Лекарь затянул потуже цепи, что приковывали волколака к железной кушетке. Ллойд рассказал Хэварду обо всем, начиная с момента, как звереныш оказался в его руках.

Воспоминания возвращались к Хэварду и быстро покидали его. Он не мог поверить в то, что сам притащил это опасное животное в крепость. Лекарь с гордостью представил Хэварду плащ, сотканный из звериной шерсти. Судя по словам Ллойда, он был крепче любого ныне известного металла и защищал своего обладателя лучше любых доспехов. На этом достижения лекаря заканчивались.

— Долгие годы я пытался отыскать в этом звере что-то сакральное, — говорил Ллойд, — что-то, что поможет нам познать тайну их происхождения. Я не смог, господин Хэвард.

Лекарь сослался на недостаточность своих знаний и предложил умертвить животное. Хэвард отказался, велев лекарю продолжить работу.

— Пророчество сбудется, — с прискорбием сказал Ллойд. — Все мы обременены мучительным ожиданием своей неизбежной кончины. Жаль, что прекрасная Амелия не верит пророчеству.

— Ожидание, — повторил он с таким тоном, словно к нему снизошло озарение. — Последние годы я ожидал. Ожидал этого самого момента. Ожидал этого воя, дабы вспомнить свои начинания.

— Что вы имеете ввиду, господин Хэвард?

— Я должен был ждать, — протараторил Хэвард, словно одержимый. — Ожидания привели меня к этому моменту и приведут ко многим другим. А может...а может этот момент сам выжидал меня. Я не был готов к нему. Сейчас я готов.

Лекарь дал Хэварду травяную настойку и советовал хорошенько выспаться. Хэвард последовал совету, но назойливые мысли претили его здоровому сну. Все последующие недели мысли об ожидании знакового события не давали Хэварду покоя. И однажды его ожидания закончились.

Одним ясным утром Хэвард по обыкновению взял с собой книгу и расположился на балконе. Во время безмятежного чтения снежные комья сорвались вниз и запятнали собой страницы. Хэвард смел снег ладонью. Чернила смазались, оставив после себя несколько знакомых символов вместо букв. Он уже видел эти символы на плите, что стояла на месте раскопок. Хэвард взял в руку горсть снега и размазал по остальным страницам. Проявились другие символы. Хэвард ринулся в покои, взял чистый листок бумаги и принялся выписывать все обнаруженные символы в строгой последовательности. Закончив с первым сборником, он перешел ко второму. Как оказалось, тексты всех сборников, подаренных женой, скрывали в себе эти сакральные символы. Воодушевленный Хэвард позабыл о пище и сне, сосредоточившись на деле.

Как только его работа была закончена, он заперся в покоях и погряз в изучении своих записей. Ближе к вечеру Амелия постучалась в дверь и спросила разрешения войти. Хэвард не ответил. Тогда Амелия отперла дверь своим ключом и потревожила мужа вопросом: «Зачем ты закрылся здесь?». Хэвард не ответил. Амелия заглянула в его записи. Начертанные символы тоже показались ей знакомыми. Немного расшевелив память, она вспомнила плиту на месте раскопок. Она оставила поднос с пищей на столике и просила Хэварда отвлечься на ужин. Хэвард молчал, продолжая делать заметки в записях. Тогда Амелия начала рассказ о том, как она проводила Сандру в крепость Боун на встречу с Дитмаром — представителем уважаемого рода и наследником престола. «Если Сандра выйдет за него замуж, то наша крепость останется без властительницы», — сказала Амелия, сложив руки на мужские плечи. Хэвард замер.

Карандаш выпал из его руки. «Я понял», — молвил он и, оттолкнув Амелию, побежал прочь из дворца, прямиком к хижине своего покойного сына.

Растолкав толпу зевак, он быстро вбежал в дом. Белые доспехи засыпали тайный проход. «Не смейте!» — вскричал Хэвард. Он выхватил меч из рук юного воина и яростно бился против дюжины мужей. Одолев их всех, Хэвард спустился вниз, к плите, и немедленно стал сравнить начертанное на плите со своими заметками. Если символы на плите не сходились с его записями, он подправлял символ острием ножа. Белые доспехи уже спускались вниз по веревкам. Как только часть символов была выправлена, треть плиты откололась. Пещера рушилась. Вода просачивалась сквозь образовавшиеся трещины. Ещё одна доля плиты откололась, показав останки заключенного в ней великана. Хэвард и не заметил, как стоял уже по колено в ледяной воде. Бурный поток пробил пещерную стену и смыл всех прибывших воинов. Последний обломок плиты рассыпался. Хэвард углядел странный железный шар в руке великана и потянулся к нему. В этот момент потолок рухнул. Тяжелые каменья разбили скелет великана. Шар скрылся в воде. Хэвард нырнул за ним. Жгучий холод в голову, но Хэвард усилием воли держал себя в сознании. Жизнь стремительно покидала его. Ноги омертвели. Свет в глазах померк. Хэвард вслепую шарил руками по дну, пока не наткнулся на заветный шар. Изнемогший муж взял шар и прижал его груди, в надежде на чудо. И чудо произошло, но слишком поздно.

Вода ушла вниз, оставив Хэварда на твердой поверхности. Шара в его руках уже не было. Амелия прибежала к дому Эберта в сопровождении личной стражи. Бездыханное тело Хэварда вынесли наружу и укутали в меха. Лекари отчаянно пытались вернуть его к жизни, но их усилия не нашли удачи. Амелия наклонилась над синим лицом мужа и разрыдалась. И угасший разум Хэварда откликнулся на горький зов. Хэвард резко открыл свои очи и откашлялся. Он осмотрелся. Поймав взглядом хижину своего сына, Хэвард велел Амелии снести хижину и никогда больше не тревожить недра. Амелия воспротивилась. Она глядела на Хэварда и не могла узнать его лицо. Оно словно изменилось, хотя черты его и были прежними. Мужские очи налились мудростью, отражающей всю ясность его ума. В них сияло осознание всей бренности окружающего его мира. В его голосе возобладала странная безмятежность, а манера речи обрела простоту, но не ту, что есть у глупца, но та, что бывает у стариков — краткая, но полная жизненного опыта.

— Хэвард умер, — дважды повторила Амелия. — Он не был таким, как ты. Кто ты такой?

— Может быть я и не Хэвард, но у него получилось.

— Что получилось?

Хэвард указывает на хижину. Внезапно прохудившаяся крыша обрушилась. Потрескавшиеся стены развалились на куски. Амелия приказала своим воинам разгрести завалы. Хэвард скромно улыбнулся, сказав Амелии, что её приказ лишен смысла. Встав на ноги, он отправился обратно во дворец.

Разум Хэварда оставил воспоминания. Сандра вошла в темницу и принялась важно расхаживать перед ним, потирая ладони.

— Так почему ты предал мою мать, Хэвард? Я имею ввиду не её смерть, а нечто другое. Тот случай в пещере, когда ты восстал из мертвых. Тогда ты стал утверждать, что предал маму и уже не в состоянии замолить своего греха.

Старик написал: «Свобода».

— Я не понимаю, — всплеснула руками Сандра. — Когда я вернулась из крепости Боун, ты встретил меня прямо у ворот и крепко обнял. Ты никогда так не делал. Я уже тогда решила, что ты сошел с ума. А дворцовый лекарь и вовсе сказал, что ты повредился умом после мнимой смерти. Думаю, его слова недалеки от правды.

Хэвард усмехнулся.

— Ты без устали просил прощения у моей матери, хотя она не считала тебя в чем-то виновным. Просил прощения у меня, хотя я уже привыкла к жизни без отцовской любви. А когда я спрашивала, что же такого с тобой произошло, ты лишь пожимал плечами.

Хэвард написал: «Так было нужно, любимая».

— После возрождения ты всегда так говорил, Хэвард, — вздохнула Сандра. — Твои речи пестрили загадками. И мама пыталась разгадывать их. И разгадки её почти всегда были связаны с варварами. Она считала, что ты помогаешь им бороться против неё.

Хэвард покачал головой.

— Даже бабушка говорила, что твоя душа всегда будет тяготеть к Нетоличам. Уж не знаю, почему она так считала, но её слова оказались пророческими, — Сандра подошла к Хэварду. — А потом мама заключила тебя в темницу за то, что ты расправился с отрядом стражников прямо в тронном зале. Она так и не смогла отправить тебя на казнь, хотя многие настаивали. Более того, она позволила тебе отужинать с ней. Тогда ты и отравил её.

Хэвард написал: «Так произошло». Сандра прижгла его лицо хлесткой пощечиной.

— Если бы не я, стражники разодрали бы твое хлипкое тельце, — прошептала она. — Лекарь чудом спас тебя, но голос твой пал жертвой последствий твоего преступления, — Сандра подняла голову Хэварда и провела пальцем по многочисленным шрамам на шее.

Хэвард написал: «Почему?».

— Почему я спасла тебя? — спросила Сандра. — Да потому что мне было радостно наблюдать за твоими страданиями. Ты не достоин смерти, Хэвард.

Хэвард написал: «Ты жестока», и усмехнулся.

— Я никогда не испытывала особой ненависти к Нетоличам, — говорила Сандра, — но ненависть к тебе, их стороннику, заставила меня возненавидеть их всех. Эта ненависть объединила меня и всех жителей крепости, хотя ранее я считала их всех глупым сбродом.

Хэвард написал: «Теперь ты готова». Дверь темницы распахнулась. Преданный воин Сандры склонился перед ней и доложил о прибытии Гармунда и его войска.

— Чего же они хотят? — сурово спросила она.

— Союза в борьбе с волколаками, госпожа.

— Убить, — жестко молвила Сандра и велела исполнить приказ.

— Стой, — тихо прошептал Хэвард. Сандра остановила воина и подошла к пленнику поближе.

— Что ты сказал? — изумленно спросила она. — Ты ведь что-то сказал, я слышала.

— Ты готова, — говорил Хэвард, едва шевеля губами. — Освободи...меня, и я раскрою... последний секрет.

— Ты лжешь.

— Вспомни...те три слова...которые я написал.

Сандра отменила свой приказ и велела воину освободить Хэварда. Стражники подхватили Хэварда под руки, но тот дал понять, что может идти сам. Сандра и Хэвард встретили Гармунда и отвели его во дворец. Хэвард повел их в комнату лекаря. Старый Ллойд неподвижно сидел напротив шкафа. Сандра подошла к нему и обомлела. Старик был мертв. Хэвард осмотрел Ллойда и, отодвинув его, раздвинул шкафы. Сандра и Гармунд были удивлены обнаруженному тайному проходу. Гармунд подошел ближе, — как вдруг на него набросился обмотанный цепями волколак. Сандра в страхе выбежалаиз комнаты. Стражники бросились на помощь Гармунду, но их оружие не смогло пробить жесткий звериный покров. Изувеченный волколак вцепился своими затупленными зубами в наручи Гармунда. Воин успел выхватил меч и пронзить горло зверя. Хэвард подошел к умирающему животному и тихонько поблагодарил его. Воины перешептывались, с опаской глядя на Хэварда. «Откуда он здесь?» — спросил Гармунд, но не получил ответа. Сандра вернулась в комнату. Она осмотрела тушу зверя испуганными глазами. Затем она подошла к Гармунду и, протянув ему руку, дрожащим голосом заявила: «Союзу быть». Она велела Гармунду разместить своих воинов в восточном крыле замка, а сама вернулась в покои. Хэвард сказал, что похоронит лекаря самостоятельно. Взвалив на свои плечи тело Ллойда, он отправился на местное кладбище за пределами восточной стены.

Так был заключен великий союз двух народов, призванный сокрушить северную угрозу. Союз был хрупким. Воины обеих армий не были готовы к совместной работе. Их единство было сомнительным. Немногочисленная армия Нетоличей ожидала предательства со стороны своих союзников. Воины крепости недоумевали о решении их властительницы объединиться с варварами, коих она всегда презирала и считала слабыми. Вести о найденном во дворце волколаке распространились по всей крепости и даже вышли за её пределы. Жители крепости с прискорбием принимали неотвратимость нашествия волколаков и готовились к предстоящим битвам. А пока мы отвлечемся от этой истории и отправимся далеко на северо-восток.

Глава 9

Белый конь резво скакал по извилистой тропе, застланной увядшими листьями. Он мчался с поразительной скоростью, коей могло позавидовать любое другое животное. Наездница крепко держалась за пышную гриву. Озлобленный собачий лай нагонял её. Встречный ветер заложил уши, тем самым подавляя свист вылетающих из-за спины стрел. Смешанный мужской гам слышался где-то позади. Множественный топот копыт круто будоражил землю. Всадники Дикой охоты не отстанут, подумала Ядвига.

Неистовый гром сошел с вечернего неба. Молния, похожая на разросшийся древесный корень, вспыхнула над головой наездницы и осветила всю землю последовательными яркими вспышками. Разбушевавшийся ветер вырывал деревья, разбрасывая их во все стороны. Юркий конь по имени Грани легко обходил все препятствия, избегая попадания даже одной невинной щепки. Он был ручьем, изыскивающим свой путь через уготовленные ему терния. Волшебный конь не страшился бедствий, обрушенный на его голову. Страшилась лишь Ядвига. Пускай всадники Дикой охоты преследовали её не в первый раз, но это отнюдь не умаляло страха перед ними. Ещё ни разу они не гнали её так яростно, как сейчас. Они желали забрать девичью душу из этого мира, так как она уже не принадлежала ему.

Всадники нагоняли Ядвигу. Справа проносились руины города. Слева бурным потоком стремилась река. Дева покрепче ухватилась за гриву и повернула коня к руинам. Гром вдарил с поразительной силой. Молния блеснула совсем неподалеку от коня. Ядвига прижилась к животному, обхватив его шею. Дикая охота бессовестно смела остатки древнего города. Ядвига подгоняла своего коня ударами пят по бокам. Впереди виднелся длинный каменный мост, переброшенный через ущелье. Грани ускорился. Из-под сверкающих копыт вырывались искры, как это бывало при ковке меча. Всадники отстали, но Ядвига по-прежнему ощущала учащенное дыхание смерти. Носок её сапога впился в звериный бок. Конь заржал и топнул передними копытами. Колонны треснули, и мост развалился на части. Несколько бесстрашных, уповающих на свои умения всадников погнали своих черных коней вперед и предсказуемо сорвались вниз. Оставшиеся преследователи топтались на краю обрыва и злобно глядели вслед удирающему коню. Ядвига продолжала гнать через плотные заросли, пока конь окончательно не устал. Ядвига ступила на землю и огляделась. Взглянув на отцовскую карту, она поняла, что находится в Темных далях.

Поддавшись накатившей усталости, Ядвига устроила привал. С каждым днем её силы кончались все быстрее и быстрее, словно старость уже топталась на её пороге. Возраст Ядвиги колебался где-то в середине третьего десятка, однако даже она не знала своих точных лет. Она ничего не знала ни о своем происхождении, ни о своих предках, ни даже о самой себе. Её память о детстве и ранней юности была разворована самой смертью, которая когда-то давно коснулась сердце Ядвиги, но не смогла остановить его биение.

Ядвига помнила свое второе рождение. Её окружали сугробы, заметенные трупы и остатки селения, уничтоженные огнем и мечом. Она осмотрела хижины, одна из которых показалась ей до жути знакомой. В этом самом домике Ядвига обнаружила опаленный сундук. Образ незнакомого мужа мгновенно проснулся в затуманенном разуме. Он ласково звал её к себе и велел всегда следовать зову сердца. Ядвига отворила сундук, где нашла карту и рукопись, в которой не раз упоминалось её имя. Пролистав несколько страниц, она поняла, что начертанные слова принадлежали её отцу Ярославу. Она попыталась вспомнить его, хотя бы внешность. Память вытолкнула жалкое воспоминание, которое говорило о том, что отец отправлялся в поход, дабы разграбить достаточно крупное селение. Судя по последним заметкам, его последнее путешествие пролегало через Темные дали, где росло Мировое древо, способное повернуть вспять историю всего мира. Ядвига обрадовалась полученной карте. И она решила отправиться на поиски древа, считая, что это место поможет пролить свет как на историю её отца, так и на её собственную. Всю свою жизнь Ядвига скиталась по миру в поисках ответов на вопросы, оставленные её отцом, но пока что не нашла ни одного.

Темные дали. Место нескончаемых снежных ветров и мертвых просторов. Черные земли источали тепло, пробивающееся из недр. Верхушки потухших вулканов тянулись к мрачной пелене, застилающей небо. Сгоревший лес простилался далеко на север, прямиком к массивному горному хребту. Меж обугленных древ виднелись забытые живыми руины. Легенды гласят, что в этих некогда зеленых краях обитали десятки мирных народов. Они строили крепости и города, осваивали новые территории, занимались скотоводством и земледелием. Внезапно пробудившийся вулкан уничтожил плодородные земли, а одна безымянная дева, прозванная Лихорадкой, истребила большинство местных жителей. Выжившие ушли на запад, примкнув к Нетоличам. Многие путники забредают в Темные дали по незнанию. Отважные герои приходят сюда, изучая следы истлевших легенд. Потомки здешних народов пробиваются к руинам своих предков. Немногие возвращались оттуда, а те, кому это удалось, рассказывали ужасные истории о страшных чудищах и обезумевших отшельниках. Со временем поток смельчаков иссяк. Темные дали надежно укрыли свои тайны.

В воздухе чувствовалась гарь. Каждый вдох порождал в теле нестерпимые муки. Ядвига натянула на лицо тряпку. Её дальнейший путь пролегал через сгоревший лес, где случайный путник мог запросто заблудиться и, со временем, стать часть загадок этого леса. Ядвига обмотала руки бинтами и взобралась на верхушку опаленного дерева.

Поймав взглядом замок, окруженный руинами, она двинулась прямиком туда. «Судя по карте, — произнесла она вслух. — наследие былых властителей укрыто где-то в этом замке». Она вскочила на лошадь и галопом прискакала к намеченному месту. В отличие от прочих построек, бывшие бедствия практически не коснулись замка. Ядвига оставила Грани снаружи и осторожно поднялась по ступенькам. Каменные ворота были чуть приоткрыты. Ядвига протиснулась через щель, вступив в чертоги сгустившейся темноты. Ядвига кое-как могла что-то разглядеть, однако не стала зажигать факел. «Не стоит разгонять тьму, — подумала она, — иначе я рискую разбудить её подданных». Силуэты придворных бродили по коридорам, не замечая своего единственного гостя. Силуэты эти были гораздо темнее окружающей черни. Лишенные всего человеческого, они бесцельно расхаживали по коридорам и комнатам, избегая лучей красного света, исходящего снаружи. Их шаги со временем стали беззвучными, хотя эхо порой приносило скромный топот откуда-то из глубин дворца. Ядвига обходила силуэты, боясь неаккуратно задеть их. Она тихонько спустилась в темницы, где, по её мнению, должен был сокрыт клад.

Тьма была невероятно плотной, словно стены темницы сжимали её. Громоздкий топот то приближался, то удалялся. Неразборчивый шепот сжимал женское сердце, на мгновенье останавливая его и без того кроткое биение. Ядвига уперлась в дверь и медленно отворила её. Посреди пустой комнаты стоял сундук. Ядвига вновь взглянула на карту. Заметка гласила о золотых горах, заключенных в этой темнице. «Ничего, — молвила Ядвига. — Все разграбили». Но Ядвига не отчаивалась, ибо большее богатство было заключено в том самом небольшом сундуке. Ядвига подошла ближе, — как вдруг откуда-то сверху спрыгнул крепкий воин и сделал выпад копьем. Ядвига отскочила назад.

Одетый в кожи противник поправил свой рогатый шлем и встал в стойку. Укрываясь круглым щитом, он совершил ещё один выпад. Ядвига увернулась и, обнажив свой меч, атаковала врага. «Уж никак не думала, что когда-нибудь столкнусь с асилком», — молвила она. Асилки были наказаны богами за непомерную гордыню и в наказание были отправлены в эти забытые земли. Горделивые великаны-богатыри должны будут пройти очищение от духовной скверны через страдания. Однако целый ряд мифов говорит о том, что асилки неисправимы, и ссылка их будет длиться целую вечность.

Ядвига давно хотела сразиться с асилком, но сейчас была совершенно не готова к этому. Его столь внезапное появление обескуражило Ядвигу. И все же она приняла вызов своего врага. Гибкость её тела позволяла избегать смертельных ударов. Враг умело обращался с копьем и щитом, ловко используя мнимые маневры, отвлекающие Ядвигу от настоящих атак. Таким образом ему удалось рассечь женскую бровь острием копья.

Ядвига вслух благодарила богов за то, что не лишилась головы в тот момент. Её речи раздражали асилка. Ярость лишила его внимательности, чем Ядвига непременно воспользовалась. Она скользнула меж мужских ног и, запрыгнув на спину, пронзила вражью шею. Взревев от боли, враг сбросил Ядвигу на пол. Он взвел над ней свой грандиозный щит. Но рана скорее вытравила остатки жизни из его бренного тела. Щит с грохотом упал рядом с Ядвигой, а сам воин навсегда уткнулся лицом в пол. Немного погодя Ядвига пришла в себя. Она попыталась вытащить свой меч, но лишь переломила его на две части. «Легенды не врали, — сказала она. — Их кровь крепче железа». Ядвига подошла к сундуку. Перебив замок обрубком меча, она отворила крышку, и долгожданное счастье, затаившееся в её голове, рассеялось окончательно. Внутренности судука зияли печалившей пустотой. Обозленная Ядвига швырнула меч в стену и захлопнула крышку. «Это невозможно, — проскрежетала она сквозь зубы. — Сколько ещё сундуков мне стоит открыть, прежде чем я найду что-то?». И действительно, большинство сундуков, отмеченных на отцовской карте, были пусты. Ядвига уловила приближающиеся шаги. Придворные были близко. Ядвига быстро закрыла крышку ишаги стихли. Карта подсказала Ядвиге тайный проход, ведущий на поверхность. Вернувшись к крыльцу, она обнаружила пропажу Грани. Кликая дорогого коня, она наспех обошла окрестности замка, но не смогла отыскать его. Он обязательно вернется, с надеждой подумала она и укрылась в руинах города, где придалась сну.

Таинственный шепот прокрался в голову спящей девы. «Следуй за ним», — ясно произнес он, разбудив её. «Проснулась», — молвил рослый муж, сидящий напротив нее. Помятый железный шлем сидел на его голове. Мужское лицо было мрачным и совсем недружелюбным. В правом ухе висела серьга. Длинные густые усы свисали чуть ниже подбородка. Толстая шея и могучие плечи были сокрыты померкшим красным плащом. Поверх исшитой орнаментов рубахи блестела кольчуга. Незнакомец рассматривал отцовскую карту. Ядвига вскочила на ноги и выхватила из ножен обрубок своего меча.

— Убери его, воительница, — произнес он, не отрывая взгляда от карты. — Не враг я тебе.

— Кто дал тебе право брать мои вещи? — сурово спросила она. — Что за поразительная наглость движет тобой?

— Я блуждаю в этих местах уже очень давно, — вздохнул Вольга, словно и не услышал вопросов, — но мне повезло отыскать тебя, Ядвига. Где же ты раздобыла такую точную карту?

— Представься, — выпалила Ядвига, — иначе я отрублю твою вшивую голову.

— Меня зовут Вольга, — спокойно ответил муж. — Вольга Святославович. Я был рожден от змея и Марфы Всеславьевны в далеких землях. А как тебя зовут, воительница?

— Ядвига, — ответила она. — Большего тебе и знать не следует.

— Хорошо, Ядвига, — распрямился Вольга. — Позавтракай, ибо дорога предстоит долгая.

— Дорога куда?

— Вглубь здешних земель, — ответил Вольга и взобрался на черного коня. — Последуем указаниям твоей карты.

— И куда же они указывают? — дерзко спросила Ядвига, дивясь наглости собеседника. Она боялась, что средь многих меток на карте Вольга разглядит те самые, которые ведут к тем местам, где может произрастать Мировое древо.

— К замку короля Чеха.

— И зачем же мне ехать туда с тобой? — поинтересовалась Ядвига.

— Дабы твои скитания обрели свою цель, — ответил Вольга. — К тому же путешествовать вдвоем гораздо безопаснее. Многих одиноких скитальцев я здесь повидал, и все они погибли ужасной смертью. Не думаю, что ты хочешь присоединиться к ним.

Ядвига согласилась стать спутником Вольги, однако пригрозила ему расправой, если он ещё раз посмеет взять её вещи. Вольга принял её условия. Ядвига позавтракала, сменила повязку на ране и заняла место за спиной Вольги. Муж взялся за поводья, и конь его помчался вперед.

Мертвые леса сменялись выгоревшими полями. Руины городов мелькали то тут, то там. Безмолвие объединяло двух едва знакомых друг с другом путников. Ядвига по-прежнему умалчивала о цели своего путешествия, хотя сам Вольга тоже не торопился спросить её об этой самой цели. Ей постоянно казалось, что он наверняка не считал её обычным странником и явно хотел разузнать о цели её прибытия в эти земли. А может он давным-давно разгадал все её замыслы и сам возжелал добраться до того тайного места? Ядвига терялась в догадках, но точно знала, что намерения его не чисты. Она помышляла сбежать от Вольги, но всякий раз её останавливало глубокое необъяснимое чувство. В какой-то мере, глубоко-глубоко в душе она была рада обрести компанию.

Путники провели в дороге около двух дней, не сказав друг другу ни единого слова. Лишь во время очередного привала, Ядвига спросила:

— Долго ли нам ещё ехать?

— Достаточно. Замок Чеха отстроен в западной части темных далей. Туда мы и держим путь.

— Зачем же?

— Он приоткроет истину моей тайны.

— И какова же твоя тайна, Вольга?

Вольга ответил ухмылкой. Внезапный рев разорвал тишину леса. Ядвига отбросила пищу и устремилась к равнинам. Кудрявый муж, укутанный в шкуры, бился с драконом. Ядвига затаилась. Воин безжалостно разил мечом смертельно раненого противника. Пораженный агонией дракон страшно извивался и неразборчиво бил хвостом, волнуя землю. Яд его брызгал из дурнопахнущей зубастой пасти.

— Фафнир, — пояснил прибывший Вольга. — Он дает отпор молодому Сигурду, который позарился на его богатства.

— Богатства?

— Золото, которое змей украл у своего отца Хрейдмара.

— Так этот змей был человеком?

— Он и есть человек. Он оборотень.

— Оборотень? — со страхом в голосе спросила Ядвига. — Древние мудрецы погубили их давным-давно. Как такое возможно?

— В этих местах возможно все, что угодно, — ответил Вольга. — А теперь не отвлекай меня. Я хочу понаблюдать за исходом этой битвы.

Фафнир не смог боле противостоять силе Сигурда. Дракон отпрянул назад и пал замертво. Смерть успокоила его тушу. Сигурд подошел к яме, наполненной кровью Фафнира, и окунулся в неё. Увидев столь нелицеприятную, но любопытную картину, Ядвига пошла к нему. Вольга остался в укрытии.

— Кто ты? — спросил Сигурд, выбравшись из ямы. — Зачем пришла сюда?

— Меня зовут Ядвига, и я хочу предостеречь тебя о золоте, ради которого ты бился с этим драконом.

— С чего бы мне слушать твои предостережения, странница? — самодовольно спросил Сигурд. — Ты, видно, заодно с Фафниром, не так ли?

— Всякая корысть ведет к несчастью, — призадумавшись ответила Ядвига. — Мой отец погиб по причине своей излишней корысти. Она испортила его сердце и стало причиной гибели.

— Фафнир сказал, что его клад сулит мне смерть, — говорил Сигурд. — Но я не верю ни его словам, ни твоим. Если мне и впрямь суждено проститься с жизнью, то я готов сделать это.

Сигурд ушел к логову змея. Вольга подошел к Ядвиге и спросил её об отце. Дева сказала, что ей горестно ворошить те немногие воспоминания, а потому не собирается ничего рассказывать. Вольга не настаивал. Ядвига взглянула на карту и показала своему спутнику замок, расположенный в северо-восточных землях. «Чех должен быть там», — сказала Ядвига, указав на пометку на карте. Вольга согласился.

— И все же, почему ты помогла этому незнакомцу советом? — спросил Вольга.

— Не вижу причин говорить об этом, — огрызнулась она. И даже если бы она хотела сказать об этой причине, то не смогла бы. Она невольно дала совет этому юноше, совсем не сознавая о своем поступке. В тот момент мозг словно бы принудительно вытолкнул воспоминание об отце на её уста. Это событие было необъяснимым, и Ядвига не спешила заострить на нем хоть сколько-нибудь внимания.

К утру следующего дня конь выдохся. Путники устроили привал у реки. Пока Вольга поил коня, Ядвига решила прогуляться в лесу. Мгновенная вспышка ярких огней привлекла её. Загадочные огни, мерцающие меж древесных стволов, привели её ко дворцу. Что удивительно, постройка была целой, совсем нетронутой былыми бедствиями. Теплый свет лился из некоторых окон. Подойдя ко дворцу ближе, Ядвига заметила Сигурда. Он стоял у ворот, обращенный спиной к ней. Как только она окликнула Сигурда, он, не повернув головы, быстро вошел внутрь. Ядвига кинулась за ним. Дворец пустовал. Она поднялась на второй этаж и двинулась вперед по коридору. Увидев пролитый под случайной дверью свет, она заглянула в покои, где обнаружила нагую Брюнхильду, лежащую на кровати. Дева-воительница недовольно глядела на связанного Гунтера, подвешенного на гвоздь.

— Ваши объятия здесь неуместны! — выкрикнула она. — И впредь не смейте трогать мое девство, иначе вам несдобровать!

— Я понял, госпожа, — взмолился Гунтер. — А теперь снимите с меня эти тугие путы.

— Вы слабы, — говорила она, глядя на отчаянные попытки мужа выбраться из пояса. — Как же вы одолели меня на военных играх, если сейчас оказываете свое бессилие?

— Я очень устал, моя госпожа, — оправдывался Гунтер. — На военных играх я был полон сил, но отнюдь не сейчас.

— А стыдно ли вам будет, если приближенные увидят вас в таком виде? — спросила Брюнхильда.

— Моя честь погибнет, — с прискорбием молвил Гунтер. — Однако и вы будете посрамлены, а потому позвольте мне лечь рядом.

— И вы обещаете не касаться меня вновь?

— Обещаю.

Брюнхильда сказала Гунтеру, что развяжет его под утро и уснула. Сигурд сбросил с себя плащ-невидимку прямо перед Гунтером. «Мой друг, — прошептал Гунтер. — Под покровом плаща ты одолел Брюнхильду на военных играх, и она стала моей женой. Помоги же мне и сейчас». Сигмунд кивнул и скрылся. Что же это все значило, вопросительно подумала Ядвига. Что за нелепая картина развернулась перед её глазами? Ядвига случайно ступила за порог, чем разбудила Брюнхильду. «Убирайся!» — воскликнула она и взмахнула рукой. Неведомые силы отбросили Ядвигу к стене. Дева ударилась головой о стену и потеряла сознание.

Тем временем Вольга отдыхал на берегу реки, с упоением наблюдая за тихим течением. Перед его взором неожиданно проплыла мертвая рыба. Затем ещё одна. Целая свора погибших рыбешек следовала вниз по течению. Настороженный Вольга отвел коня от реки и пошел вверх по реке. Вскоре он добрался до места битвы между вождем Рагнаром Лодброком и двулапым змеем Линдвормом. Змей плевался в своего противника ядовитой слюной и яростно бил хвостом. Он обвил собой небольшую хижину, где томилась дева по имени Тора. Рагнар прятался за камнями и деревьями, выжидая подходящего момента метнуть копье прямо в выпяченную грудь грозного врага. Вольга оставался в укрытии, оставив исход битвы сей на волю истории.

Лужи яда были повсюду, но Рагнар не опасался ступать в них. А все потому, что его штаны были натерты смолой и песком, которые защищали ноги. Линдворм продолжал беспорядочно бить хвостом, сокрушая деревья. Вольга знал, что Рагнар обязательно одержит победу над своим врагом. Но сердце его жалостно трепетало, упрашивая разум помочь воину в этой битве. И Вольга противился, пока власть его над своим телом окончательно не была утрачена. Не успел муж выскочить из-за валуна, как могучий хвост Линдворма ударил по земле прямо перед лицом доблестного мужа. Вольга схватил хвост и без труда совладал с ним. Змей отвлекся на Вольгу, и Рагнар не преминул возможностью метнуть копье, которое тотчас же пронзило вражью грудь. Чудовищная боль отразилась в предсмертном завывании змея. Линдворм пал, но Рагнар не был доволен победой. Он подошел к Вольге и сурово спросил:

— Зачем вы вмешались в мою битву, странник? Вас не просили этого делать!

— Я знаю, дорогой Рагнар, но сердце мое не позволило мне оставаться безучастным. Ошибка моего прошлого оставила на нем глубокий рубец, который никогда не заживет.

— Что за ошибку вы совершили?

— Несколько лет назад я отпустил молодого юношу на свершение подвигов, — рассказывал Вольга. — Его сила была велика, его отваге могли позавидовать опытные воины. Отец уговаривал меня задержать юношу. И даже несмотря на слезы его матери, я дал согласие на поход. Мальчик пропал. Я не участвовал в его поисках, ибо не желал осквернять поход юного воина своей помощью. А он исчез без следа. Лишь Боги знают, какие подвиги ему удалось совершить, а какие нет.

— Возможно вы отыщите его в этих местах.

— Нет, — ответил Вольга. — Я уже ничем не смогу ему помочь.

— Обязательно сможете, — ответил Рагнар и, попрощавшись с Вольгой, скрылся в хижине. Вольга же отправился на поиски своей пропащей спутницы.

Ядвига очнулась в кровати глубокой ночью. Свеча, стоящая на тумбе, источала маленьких огонек. Сигурд сидел рядом.

— Твое лицо кажется мне знакомым, — произнесла Ядвига сонным голосом. — Родственник ли ты мой? Или покойный брат? А может отец? Уж прости, если не признала, но я не помню ни лиц, ни имен своих родственников. Все они потонули в моей памяти давным-давно. То ли смерть моя повинна в этом, то ли бесконечные скитания.

— Продолжай, — сказал Сигурд, всматриваясь в выразительные женские глаза.

— Эта картина в покоях Брюнхилды напомнила мне далекое празднество, устроенное в честь богов, — промолвила Ядвига. — Согласно традиции, юноши должны были похищать своих избранниц. Удачное похищение означало благосклонность богов к браку. На одном из таких празднеств меня похитили. Я знала о традиции, но никак не могла подумать, что её исполнение коснется меня в таком юном возрасте. Прежде чем меня успели связать, я выхватила кинжал, который всегда таскала с собой по наставлению отца, и убила своего похитителя. И отец жестко наказал меня за столь необдуманный шаг и чуть ли не изгнал меня из селения.

— Ты возненавидела отца, — сказал Сигурд. — И осуждать тебя за это было бы неразумно.

— Не знаю, возненавидела ли я его, — ответила Ядвига, — но увидев связанного Гунтера, я ощутила радость. Это было торжество справедливости.

Сигурд усмехнулся и побрел к двери. «Так кем же ты мне приходишься?» — спросила вдогонку Ядвига, однако Сигурд молча вышел из комнаты. Дева вскочила с кровати. Внезапная слабость принудила Ядвигу опуститься на колени. Шаги Сигурда отдалялись все дальше и дальше, пока вовсе не исчезли. «Кто ты?!» — злобно вскричала она вдогонку. Сделав ещё одно усилие, Ядвига выбралась в освещенный огнями коридор.

Прижавшись к стене, она побрела к позолоченным дверям, за которыми вершился гневный спор двух женщин. Брюнхильда и Кримхильда, жена Сигурда, сидели в роскошных креслах и разили друг друга нелестными речами. Их преданные воины отстаивали позицию своих дам кровью и мечом. Безучастные слуги пили и ели, обсуждая смертельную бойню. Они не смели вступить в сражение, ибо считали бессмысленной погибель за столь жалкий спор. А спор этот и впрямь не стоил ни единой капли крови бравого воина. Кримхильда гордо восхваляла своего мужа Сигурда, беззастенчиво выделяя его средь всех прочих мужей. «Он ведь всего лишь вассал», — отвечала Брюнхильда, что Кримхильда расценила как оскорбление. Она не могла поверить в то, что брат её, Гунтер, мог выдать её за вассала. Чем сильнее разгорался спор двух дев, тем яростнее становилось сражение. «Не Гунтер покорил тебя, а Сигурд!», — не стерпев боле унижений вскричала Кримхильда. Воины Брюнхильды дрогнули и попятились назад.

Брюнхильда требовала доказательств. Тогда Кримхильда подала ей кольцо и пояс, сорванные с Брюнхильды Сигурдом во время борьбы на брачном ложе. Воины Брюнхильды отступили. Ядвига проскочила мимо обеих дев к следующей двери.

Распахнув её, она застала за разговором Гунтер и Сигурда. «Я ничего не говорил своей жене, — молвил Сигурд, — однако не спущу ей с рук такое нахальство. Да и ты, Гунтер, обещай мне пресечь столь заносчивые речи своей жены». Гунтер кивнул. Сигурд заметил Ядвигу и сбежал. Дева погналась за ним. Коридор не кончался. Горький плач Брюнхильды катился вдоль стен. Свечи потухли. Ядвига вырвалась из тьмы и очутилась в перевале. Две черные скалы, частично занесенные снегом, высились по обе стороны от неё. Метель застилала глаза. Вдалеке виднелся вулкан, недра которого источали густой дым. Никаких следов Сигурда. Ядвига окликнула его, но в ответ послышалось её гулкое эхо. «Где же я сейчас?» — спросила она, разглядывая отцовскую карту. Здешняя местность была обозначена знаком вопроса, что ввело Ядвигу в ступор. Она не могла поверить в отсутствие ответов на досконально прописанной карте. Её отец потратил десять лет на путешествие по Темным далям и просто не мог не забрести сюда.

Ядвига ещё долго бродила по заснеженному перевалу, надеясь отыскать какой-нибудь указатель. К вечеру следующего дня Дикая охота сошла с неба и погналась за ней. Гончие, морды которых были прошиты железными шипами, быстро настигли Ядвигу, отчего ей пришлось принять бой. Несмотря на прыткость собак, деве удалось погубить двух обрубком своего меча. Остальные разом накинулись на неё и сбили с ног. Всадники ступили на землю. Грозный рокот разорвал дымную пелену, обнажив красное небо.

Метель усилилась. Мгновенно сверкнувшая молния ударила по темной скале, раскрошив её вершину. Падающие камни побили разъяренных псов. Лавина двинулась вниз. Всадники не рискнули попасть под созданный ими же камнепад. Казалось бы, они ведь не столь глупы, дабы ставить себе препятствия? Да, они не глупы, но гнев их, рожденный по причине неуловимости Ядвиги, неосознанно порождал ужасающие разрушения вокруг. И чем больше был их гнев, тем большие являлись разрушения, которые могли погубить всю землю. Однако, сами всадники не защищены от этих разрушений и могли запросто погибнуть и сами. Ядвига отчаялась бежать вперед, совершенно не опасаясь смерти. Стихийное бедствие захлестнуло перевал. Множественные молнии разрывали небеса и рушили скалы. Земля так дрожала, что Ядвига едва могла устоять на ногах. Она не принимала свою погибель. Она отказывала ей в самой грубой форме. Может быть, именно такое смелое противостояние пробудило благосклонность Богов. Ядвиге повезло укрыться в ближайшей пещере. Катящиеся со скал валуны засыпали проход. Пещера трещала так, будто вот-вот обвалиться. Ядвига прижалась к самому дальнему углу, зажав уши руками. Все закончилось очень скоро. Дикая охота осталась далеко позади. Гром затих, молнии исчезли. Дымная простыня вновь растянулась по всему небу. Метель ослабла, но не ушла. Она никогда не покидала этого места. Ядвига все ещё пребывала в беспамятстве. Шок, охвативший её за время погони, все ещё сотрясал разум. Она разгребла завалы и пролезла наружу через узкий и достаточно неустойчивый коридор.

Ядвига добралась до развалившейся хижины, находившейся почти что на самом краю крутого склона. Из кирпичной трубы валил дым. Крыша была укрыта звериными шкурами. На крыльце сидел муж, облаченный в меха. Его длинные волосы свисали из-под рогатого шлема, густая борода торчала колючками. Его иссохшие руки опирались на меч. Глаза, полные уныния, глядели куда-то в землю. Ядвига споткнулась и упала прямо у мужских ног. Муж молчал, но затем молвил:

— И что же заставило такую милую деву забрести в эти земли?

— Помогите, — чуть ли не прошептала Ядвига. — Помогите мне.

Муж представился Хагеном и добавил, что слишком слаб, дабы поднять её. Ядвига с трудом встала сама, но вновь упала прямо на пороге хижины. Хаген взял её за руку и втащил внутрь.

— Вы живете здесь? — спросила Ядвига.

— Мой грех завел меня в этом место, — молвил Хаген. — Позорная смерть по сей день отягчает мою душу.

— Какой грех вы взяли на себя?

— Я не могу сказать, — Хаген опустил голову. — Мой рассказ не стоит времени, которое я на него потрачу.

— Вы раскаиваетесь в содеянном?

— Нет. Я безгрешен, но высшие силы считают иначе. Мой путь оканчивается здесь. Сколько бы я не пытался изменить его, это невозможно. Наши судьбы предопределены, Ядвига.

Слова Хагена воззвали к очень давнему воспоминанию, отправляющему Ядвигу к моменту рождения. Голос рожаницы монотонно нашептывал какие-то странные речи. Яркий свет заставлял младенца прищуриваться. Тяжелые шаги слышались то тут, то там. Второй женский голос говорил прерывисто. Его нежные нотки сопровождали Ядвигу все её детство. Внезапно раздался жуткий бас, принадлежавший отцу. Ядвига же его сразу узнала. Поток невнятных слов струился в уши младенца, невольно отпечатываясь в его недавно зародившемся разуме. Вскоре шепот пошел на убыль. Мать взяла Ядвигу на руки и прижала к себе. Окружение прояснилось в младенческих очах.

Одетая в халат рожаница провела ладонью по щеке Ядвиги и добавила: «Следуй же своей непростой судьбе». Ядвига запомнила эти слова на всю жизнь. Отец упал на колени перед рожаницей, упрашивая её переписать судьбу его ребенка, но та безмолвно вышла на улицу. «Я говорил тебе, — обратился он к своей жене. — Говорил, что нельзя позволить рожаницам определять судьбу нашей девочки! Я предлагал укрыть её от них, но ты не послушала!» Мать Ядвиги промолчала. Другая роженица продолжала нашептывать судьбу новорожденному мальчику. Отец Ядвиги обратился к матери этого мальчика, но та не ответила. В её пустые глаза вселилась смерть. Вторая роженица закончила наговаривать младенцу его судьбу и положила ему на грудь чистый пергамент. Третья рожаница подошла к следующему младенцу. Глотка маленького мальчика разрывалась от крика. Рожаница встала над ним, осмотрела. Затем она повернула в сторону двери. «Вернитесь, я прошу вас!» — взмолилась мать, но рожаница уже вышла из хижины. Мать покрепче обняла своего ребенка и взялась за чтение молитвы. «Если рожаница не пришла, — говорила мать Ядвиги, — значит нечистая сила поработит ребенка». Отец Ядвиги подошел к ребенку, на груди которого лежал пергамент. Мать Ядвиги пресекла его попытку прикоснуться к ребенку. «Если возьмешь его, то лишишься своей дочери, — сказала она. — Судьба сама распорядится им». Муж сдержал свое возмущение и взял на руки дочь. Последнее, что помнила Ядвига, это дверной скрип, кромешная тьма и лютый мороз. Она пришла в себя и взглянула на задумавшегося Хагена.

— Тебе не стоит здесь находиться, — вымолвил он. — Уходи. Сейчас же.

— Мой путь привел меня сюда.

— Нет, ты не должна быть здесь. Ты сбилась с пути.

— Как я могла сбиться с пути, если он был предопределен?

— Это сделал он.

— Кто? Сигурд?

— Ты знаешь, о ком я говорю. Спеши к пещере, дитя. Оттуда ты выйдешь к реке, где отыщешь лошадь и вернешься на свой истинный путь.

— Вы знаете о нем, — Ядвига схватила Хагена за плечо. — Вы знаете о моем пути.

— Нет, ты ошибаешься.

— Ваши уста лгут, хотя глаза говорят правду. Скажите, что ждет меня дальше? Отыщу ли я своего отца?

— Мне не следует, — успел молвить Хаген, как разозленная Ядвига набросилась на него и принялась избивать.

— Я жду ответа, — сказала она, прижав лезвие кинжала к старческой шее Хагена. — Если вы продолжите молчать, я покончу с вами.

— Так не произойдет, — произнес Хаген. — Этому не бывать, Ядвига. Твоя злость не сделает из тебя убийцу.

— Почему же?

— Потому что этому никогда не бывать.

Лезвие плотно прилегало к дряблой коже. Тяжелое напряжение охватило Ядвигу. Она вцепилась свободной рукой в одежды Хагена и потянула на себя. Кинжал скользнул по коже. Капля крови скатилась по шее вниз. Грудь вздымалась от глубоких вздохов.

— Я не могу, — наконец молвила Ядвига, смахнув пот со лба.

— Не говори так, словно сожалеешь об этом, — произнес Хаген. Ядвига велела ему умолкнуть и отвести к реке. Хаген отказался вести её, но указал дорогу к пещере и дал факел. «Не следуй за ним», — сказал напоследок Хаген, когда Ядвига уже уходила с крыльца. Дева без особого труда преодолела пещерные лабиринты и вышла к склону, ведущему вниз к реке. Откуда-то слева послышались голоса. Ядвига пригнулась и тихонько спустилась к руинам одинокой башни. Она осторожно заглянула в окно. Гунтер сидел в углу, приняв задумчивый вид, а Хаген расхаживал перед ним, сложив руки на груди. Что удивило Ядвигу, так это молодость Хагена. Только что он был глубоким стариком, но сейчас выглядел гораздо моложе Вольги.

— Это предательство, — сказал Гунтер. — Король не может на такое пойти.

— Он унизил и вас, и королеву Брюнхильду на глазах всех придворных, — настаивал Хаген. — Сигурд не побрезговал рассказать королеве о вашем позоре, а вы смиренно проглотили это! Такой человек не достоин быть королем!

— Сигурд клался мне в преданности и молчании, — возразил Гунтер. — Я верю ему.

— Откуда же Кримхильда узнала о том, что именно Сигурд обуздал Брюнхильду?

— Я не знаю, — склонил голову Гунтер. — Сигурд — мой самый преданный вассал. Он не мог так опозорить меня.

— И все же он это сделал, — насаждал Хаген.

— Ты не знаешь наверняка! — топнул ногой Гунтер, чем остудил пыл Хагена.

— Я на вашей стороне, — вздохнул Хаген. — Многие считают Сигурда виновником вашего позора. И если вы не накажете его, то вы потеряете многих сторонников. Не показывайте вашу слабость, король Гунтер.

— Я, — начал было Гунтер и, ненадолго удержав молчание, продолжил. — Я предоставляю это тебе, Хаген. Даю тебе согласие на свершение правосудия.

Мужи покинули башню. Ядвига хотела вмешаться в их разговор ещё по прибытию, но внезапно нахлынувшие воспоминания обездвижили её. В память всплыли события юности Ядвиги. Её изгнание было тесно связано с преданностью, а точнее, её восприятием значения этого слова. А началось все с того, что мать Ядвиги, Мия, влюбилась в молодого воина по имени Чеслав, представителя одного уважаемого рода. Его наставником был отец Ядвиги, Ярослав. Поначалу юноша не отвечал Мие взаимностью, опасаясь сурового наказания. Но она по натуре своей была очень убедительна и нежна в своих речах. Она избавила юношу от обостренной осторожности, граничащей с паранойей, и одним вечером наведалась в его покои. Мия без зазрения совести отдалась юноше, а через несколько дней и вовсе призналась ему в любви. Чеслав ответил взаимностью.

Они встречались тайно, под покровом ночи, зачастую в покоях юноши. Целый год они избегали любых свидетелей своей любви и могли бы избегать их всю жизнь. Подвыпивший юноша разрушил устоявшуюся идиллию, ненароком рассказав о зрелой возлюбленной своему соратнику Винсу. Последний воспринял вести эти вести, как оскорбление чести мужа его любовницы, а потому уже на следующий день рассказал Ярославу всю правду. Тот не поверил и выгнал «подлого лжеца» из своей комнаты. Юная Ядвига наблюдала за этой картиной, стоя за дверью. Она тоже не поверила рассказу «лжеца», посчитав его речь порождением зависти к способностям Чеслава. Не отыскав поддержки, Винс отправился мстить Чеславу за оскорбленную честь жена своего мастера. Он не мог вынести того позора, на который обрек Чеслав жену собственного учителя, вырастившего и обучавшего его с малых лет. Винс напал на Чеслава прямо в его покоях в присутствии Мии и убил. Ядвига случайно увидела Винса во время прогулки по крышам, когда тот пытался сбросить труп в реку. Мия не могла сказать о случившемся своему мужу, боясь, что он наверняка заподозрит её в измене, а потому молчала. Но Ядвига, верующая в то, что Чеслав был убит из зависти, учинила расправу над Винсом. Скрыв свое лицо, она атаковала Винса на улице. Винс принял вызов. Бой шел недолго — хорошо натренированная отцом Ядвига быстро снесла его голову.

Она воротилась к родителям следующим утром и созналась в содеянном, добавив, что убийство это было делом чести. Отец строго осудил дочь за подобное действо и назначил ей удары цепями. Мия была против такого сурового наказания, однако отец оставался непреклонен в своем намерении. Он будто бы не желал добраться до истины, которая наверняка испугала бы его. Наблюдать за наказанием дочери он отказался, хотя этого требовал обычай. Ядвига была подвергнута двадцатью ударам и заключена в публичную клетку на два дня. Местные дети закидывали её протухшими овощами, старухи брызгали слюной и проклинали юную деву, предвещая ей вечные муки, а старики и мужчины ограничивались порицательным взглядом. Винса крайне любили в селении, в отличие от Ядвиги, которая редко объявлялась среди народа. В первую ночь заключения Ядвиге удалось вскрыть замок и бежать из клетки. Она знала, что отец подверг её наказанию не из справедливости, а из непонятно ей страха. А посему она решила посетить родительский дом. Только пробравшись внутрь через окно, она вдруг услышала нарастающий голос отца. «Я знал о твоей связи с юным Чеславом, — говорил он, стоя за дверью. — Моя любовь была сильнее злости. Потому-то я и простил тебя, дорогая Мия, и избавил от позора». И Мия отблагодарила своего мужа за столь разумное решение, заметив, что вскрытый позор измены был бы гораздо страшнее, нежели позор их дочери. «Она совершила убийство своего соратника, но сделала это из благих побуждений, из чистой преданности», — говорила Мия. Муж тянул с ответами, но все же во многом соглашался со словами жены. Обозленная Ядвига сдержала разбушевавшийся порыв гнева и без лишних звуков проследовала к окну. Раздался стук в дверь. Внезапный испуг заставил Ядвигу окаменеть. Отец вышел из комнаты и заметил её. Из-за двери раздался мужской голос, говорящий, что пленница сбежала. Ядвига шепотом просила отца отпустить её. Его брови скривились в нахлынувшей жалости к родной дочери. И все же он мотнул головой и объявил прибывшим мужам о том, что Ядвига здесь. Послышался хруст снега. За окнами прошлись темные силуэты. Воины взяли хижину в окружение.

Ядвига чувствовала себя преданной и оскорбленной. Утерев слезы, она выпрыгнула из окна, но убежать не успела. Мужи подхватили её под руки и увели обратно в клетку, приставив к ней двух воинов. Лютый мороз играл на мышцах Ядвиги, словно на струнах. Все её тело дрожало так сильно, что дребезжала целая клетка. Её измученное лицо покрылось инием. К полудню следующего дня отец принес тулуп, положил его рядом с замерзшей Ядвигой и ушел. Видя мучения девы, стражники вошли в клетку и укутали её в одежду. Так и пролежала Ядвига до самого вечера, удерживая в себе то небольшое тепло, что поддерживало её жизнь. Когда её наказание истекло, воины отнесли её в родительский дом.

Обмороженная Ядвига лишилась четырех пальцев на обеих ногах. Лекарь говорил, что ей очень повезло не погибнуть в минувшую ночь. Вскоре её соизволил навестить отец. Вид его был болезненным, словно отравился он чем-то. Он присел на край кровати и раскаялся в содеянном, оправдавшись тем, что хотел защитить честь своей жены. «А моя честь?» — спросила Ядвига. Она помнила этот вопрос очень отчетливо. Ярослав замолчал, постыдно склонил голову и добавил, что он очень сильно любит Мию, дабы рисковать её честью. Он будто бы хотел сказать что-то страшное, но слова эти все никак не могли сорваться с его уст. Ядвига ожидала рокового решения отца. Его трепещущие губы советовали ей покинуть селение и самой избрать свой дальнейший путь: будь то странствие или создание своей семьи в другом селении, наиболее отдаленном от здешних мест. Ком встал в женском горле. Отец ещё раз извинился за причиненные ей беды и поспешно удалился. Ядвига спряталась под одеялом и тихо хныкала почти весь оставшийся день. Ей не верилось, что родной отец мог так жестоко обойтись с ней. Она пыталась изыскать сакральную причину такого отношения, но очевидная мысль, похожая на сказанные им слова, закрепилась в голове. Следующим утром Ядвига ожидала вновь увидеть отца или мать, но никто из них не пришел. Тогда дева собрала вещи в мешок и покинула родительский дом. Об остальном память пока что умалчивала. Вернувшись в настоящее, Ядвига продолжила двигаться к реке.

Здешняя погода казалась более мягкой. Зеленая растительность пробивалась через сожженную почву. Ядвига обратила внимание на нескольких белых коней, важно расхаживающих вдоль берега. Дева подошла к одному из них и погладила его по гриве. Конь не шелохнулся. Стоило Ядвиге вскочить на него, как животное тотчас же бросилось в воду. Дева тщетно пыталась выплыть, но конь утягивал её на дно. Вода нестерпимо давила на уши. Ядвига уже не могла боле задерживать дыхание. Она зажмурилась. Последний сердечный толчок отразился тупой болью в груди. И тут все исчезло. Вода обратилась в воздух. Блеклый свет, лучами пронизывающий речную глубь, стал ярким. Ядвига ощущала под собой земную твердь. Вкус кровь коснулся её губ.

Открыв глаза, дева узрела недавнее поле боя, которое досталось во владение павшим здесь воинам. Груды тел высились на фоне пробуждающегося вулкана. Конь стоял прямо посреди кровавой лужи, постепенно расширяющей свои пределы. Ядвига подошла к животному, бьющему копытом по красной луже, и представилась. Конь склонил голову. Ядвига подошла ближе и прикоснулась к нему. Подкравшийся сзади Сигурд схватил её за руку и швырнул в лужу. Одно лишь прикосновение к водной глади вернуло её на берег реки. Наглотавшаяся воды Ядвига перевернулась на живот и откашлялась. Вольга сидел рядом в окружении дюжины хорошо вооруженных воинов и выжимал свою рубаху. На их светлых кирасах была выбита орлица с короной на голове.

— Что происходит? — спросила Ядвига, пугливо озираясь по сторонам. — Кто эти воины?

— Подданные короля Чеха, — ответил Вольга. — Они проведут нас к замку короля.

— Мне нужно идти, — ослабевшая Ядвига встала на ноги. — У меня нет ни желания, ни времени посещать этого короля.

— Тебе следует отдохнуть, — сказал Вольга, вовремя подхватив Ядвигу. — Один из келпи утащил тебя чуть ли не на самое дно. Ты совершила великую глупость, взобравшись на него.

И Вольга был прав, ибо считавшиеся мифическими келпи в основном паслись у воды, ожидая путника, что отважится оседлать их. Тогда они прыгали в воду и пытались утащить смельчака на дно. Многие герои погибли таким образом по глупому незнанию.

— Оставь меня, — отрезала Ядвига и, отдышавшись, отправилась вдоль берега. Вольга поспевал за ней. Всадники короля Чеха окружили деву, направив на неё копья. Ядвига взялась за остаток некогда цельного меча.

— Король Чех желает вас видеть, — молвил один из воинов. — Вы не имеете права отказать ему в этой просьбе.

— Если я отыщу немного свободного времени, то навещу твоего проклятого короля и вырву ему язык, дабы он не смел выражать такие просьбы, — огрызнулась Ядвига.

— Я не хочу принуждать тебя, — произнес Вольга.

— Тогда оставь меня и ступай своей дорогой.

— Твоя карта не точна, — сказал Вольга, тем самым остановив уже уходившую Ядвигу. — Король Чех может с точностью обозначить на ней то заветное место, которое ты разыскиваешь.

— Он не знает, — отрезала Ядвига. — Сколько я не пыталась добраться до «этого места», а оно постоянно ускользало от меня. Карта здесь не поможет, я это знаю.

— Тогда куда же ты идешь? Хочешь провести всю свою жизнь в поисках неуловимого древа?

— Нет, у меня другое дело, — ответила Ядвига и пошла прочь от Вольги. Всадники встали плотнее друг другу, не позволяя Ядвиге выйти из кольца.

— Что ж, — вздохнула она. — Тогда приготовьтесь!

— Я знаю о Сигурде! — выкрикнул Вольга. Ошеломленная Ядвига повернулась к нему и грубо велела рассказать ей о Сигурде. Вольга обещал исполнить её волю, только если она исполнит его. Раздраженная дева небрежно вложила меч в ножны.

— Уже второй раз ты вынуждаешь меня идти за тобой, — недовольно процедила она.

— Значит таков твой путь, — невозмутимо ответил Вольга. Эти слова укололи Ядвигу и словно велели разуму осторожничать в общении с этим человеком. Он определенно знал больше, нежели говорил и быть может не спроста увел Ядвигу за собой, дабы сбить её с истинного пути. Ядвига опасалась Вольги. Его намерения были таинственны, а мысли лишь изредка выступали на губах. Но как бы она не хотела узнать Вольгу лучше, внутренний голос удерживал её от вопросов. Всему свое время, говорил он. И Ядвига сдержанно повиновалась, сама не зная причин своего повиновения.

Надвигающаяся ночь выдалась для всадников бессонной. Стычки с асилками перестали быть редкостью. Великаны-богатыри подло кидались на всадников из-за укрытий и смертельно разили всех тех, чья реакция не успевала за движением вражеского меча. Слабость всадников подпитывала их гордыню, которая, в свою очередь, придавала им сил. Удар их копья мог расколоть землю, а удар молота сокрушить целую гору. Из всего отряда лишь Вольга не уступал им в силе и мог запросто одержать победу сразу над тремя асилками. Ядвига не переставала дивиться необычайному дару Вольги. Что за таинственная сила сокрыта в его крепком теле? Ближе к рассвету отряд всадников насчитывал всего пятерых воинов, хотя изначально их было не менее тридцати. В полдень отряд въехал в замок Чеха. Три башни, выстроенные из черного камня, частично прикрывали красное солнце, зоволоченное черными облаками пепла. Внутренний двор замка был разбит былыми осадами. Обгоревшие доспехи стражников ещё памятовали жестокость ушедших битв. Всадники проводили гостей в тронный зал, где скромно восседал Чех в окружении молодых девиц, ублажающих его денно и нощно. Король пребывал уже на пороге смерти, однако по-прежнему умудрялся пребывать в чистом разуме. Корона потеряла былой блеск, красный плащ давно выцвел, старые доспехи осыпались. Его измученные жизнью карие очи выглядывали из-под объятых сединой густых бровей. Иссохшая морщинистая кожа носила бурый оттенок. Король велел всадникам выйти, а гостям подойти ближе. Вольга поклонился Чеху. Ядвига только словесно приветствовала короля.

— Твой отец бывал здесь, — молвил Чех, глядя на Ядвигу. — Бывал так давно, что я успел позабыть его лицо. Я помню клятву твоего отца.

— Мой отец бывал здесь? — оживилась Ядвига.

— Бывал однажды, — король медленно кивнул. — Он искал путь к одному тайному месту, где произрастает сердце этого мира, — король нерасторопно проговаривал каждое слово. — Он знал о приходе своей дочери, а посему предложил мне жениться на ней. Он дал мне клятву...

— Это ложь, — прервал Вольга. — Ни один отец ни способен продать свою дочь ни за какие дары. Вам бы стоило знать об этом.

— Замолчи, — перебила его Ядвига. — Я хочу послушать этого короля, — она повернулась к Чеху. — Какую клятву дал мой отец?

— Он пообещал мне свою дочь в обмен на путь к древу всех древ, — облизывая губы, заявил король.

— Покажи мне путь к этому древу, — приказала Ядвига.

— И что же ты мне предложишь взамен, дитя?

— Смерть, — Ядвига вытащила остатки своего меча, заставив стражников принять боевую позу. — Весь твой жалкий вид так и кричит о жажде погибели.

— Освободи меня от этих льстивых дам, дитя, — король пытался оттолкнуть обнаженных девиц. — Колдун говорил, что дарует мне вечное блаженство, но он солгал. Это не дар, а проклятие. Эти ведьмы погубят меня, как только я ослаблю бдительность.

— Тогда прими смерть и обрети, наконец, долгожданный покой, — Ядвига шагнула к Чеху. Стражники окружили деву.

— Значит вот как ты отнеслась к клятве своего отца, — покачал головой король. — Тебе неведом стыд, дитя.

— Не тебе рассуждать об этом, — огрызнулась Ядвига и побрела прямиком к королю.

— Мои знания умрут вместе со мной, — молвил Чех. — А значит ты никогда не отыщешь своего отца.

— Отыщу, — сурово возразила Ядвига. — Прикажи своим стражникам уйти с дороги. Вольга выбил обрубок меч из женских рук и оттолкнул её.

— Не глупи, — молвил он, подбирая её оружие. — Мы прибыли сюда просить помощи, а не сражаться.

— Я не прошу помощи у этого старика, — дернулась Ядвига. — Я помогаю ему уйти в Тот мир.

— Какой помощи ты ищешь, странник? — спросил король у Вольги. Вольга поклонился, представился и, приблизившись к Чеху, подал ему свою руку.

— Ты оборотень, — произнес Чех. — Неужели и твой дар обратился проклятием? Вольга подошел ещё ближе.

— Нет, — сиплым голосом проговорил Чех, но русая дева уже прикоснулась к мужской руке. — И ты теперь проклят, несчастный муж.

Конечность молодой девушки тотчас же растворилась. Все присутствующие были крайне удивлены произошедшему.

— Твое проклятие гораздо могущественнее моего, — произнес Чех. — И я знаю как помочь тебе.

— За этим я и пришел к вам, король, — Вольга вновь поклонился.

— Тогда вам не следовало обвинять меня во лжи, — упрекнул король. Вольга извинился за свои слова, чего совсем не ожидала Ядвига. Чех пообещал Вольге избавление от проклятия и просил его посетить тронный зал с приходом ночи.

— Я здесь не останусь, — сказала Ядвига Вольге. — Если этот старик не может показать мне дорогу к Мировому древу, то я не задержусь здесь и на ночь.

— Мы двинемся в путь сразу же, когда король снимет с меня путы проклятия, — уверенно проговорил Вольга.

— Тебе нет нужды разделять мой путь, — сказала Ядвига. — Надеюсь, этот старик, не способный снять собственного проклятия, снимет твое.

Ядвига протянула руку, однако Вольга не спешил пожимать её. Он стоял неподвижно, вглядываясь в девичьи очи.

— Я не могу отпустить тебя, — сказал он.

— Потому что хочешь сдать меня Чеху? — поинтересовалась Ядвига, хотя и знала ответ.

— Нет, я бы ни за что так не поступил.

— С трудом верится, — отмахнулась Ядвига и направилась к дверям. Стражники по-прежнему не размыкали кольцо, ведя блестящие наконечники своих копий следом за девой. Ядвига уверенно шла вперед, не обращая внимания на враждебно настроенных воинов. Почти напоровшись на острие копья, она остановилась. Чуть помедлив, она повернулась к королю и молвила: «Я согласна стать вашей женой». Лицо Вольги не изменилось, будто эмоции не имели над ним никакой власти. Король засмеялся и радостно отблагодарил Ядвигу, пообещав завтра же снять проклятие с души Вольги. Свадьба была назначена на следующий день.

Стража проводила Ядвигу в её покои. Как оказалось, Чех основательно приготовился к её приходу и, более того, проявил твердую уверенность в том, что дева ответит согласием на прошение руки и сердца. В отличие от прочего замка, покои Ядвиги выглядели роскошно. Двуспальная кровать была шикарна. Её спинки были покрыты интересной резьбой, рассказывающей народную сказку. Белое постельное белье пахло сиренью. Шкафы были забиты самыми разными платьями. Пускай Ядвига и не терпела их, однако некоторые из них решила примерить. Гигантская хрустальная люстра, вобравшая в себя красный оттенок солнца, восхитила гостью. В соседней комнате стояла наполненная до краев ванна, окруженная сотней свечей. Ядвига тотчас же закрыла входную дверь на замок, наспех сбросила с себя всю одежду и с наслаждением погрузилась в горячую воду. Пар развеял застрявший в носу запах гари. Порезы и ссадины на руках и ногах кололись, точно иголки и заставляли Ядвигу чесаться. За окном виднелся вулкан, извергающий плотный дым. Дева старалась не смотреть в окно. Впервые за всю свою жизнь она могла придаться покою и позабыть о всех опасностях, подстерегающих её снаружи замка. Она погрузилась в воду с головой. Жар обдал уши и щелкнул по носу, словно отец своего ребенка. Воздух кончался, но Ядвига не спешила выныривать.

Дождавшись, когда лицо полностью согреется, Ядвига взяла мочалку и принялась стирать со своего тела следы былых похождений. Запекшиеся кровавые корки срывались с ран. Десятки алых ручьев стекали по изящному телу молодой воительницы, придавая ей особый шарм. Вода окрасилась в красный цвет — самый ненавистный для Ядвиги. Она вылезла из ваны и, надев халат, улеглась на кровати. Покой длился недолго. Безумный рев заставил Ядвигу вздрогнуть. Стекла задребезжали. Вода разлилась за пределы ванны. Потолок треснул. Ядвига метнулась к окну и увидела то самое Мировое древо, появившееся из неоткуда прямо в самом жерле вулкана. Волнительный толчок в живот преобразился в смерч, который вскоре затих. Но не успела Ядвига переодеться, как дерево вновь исчезло, не оставив после себя никаких подсказок. Ни трещины на потолке, ни воды на полу — ничего этого уже не было. Ядвига не могла поверить в то, что все это ей всего лишь привиделось. Она могла бы прямо сейчас сбежать из замка и отправится к вулкану, но что она там обнаружит? Ядвига решила оставить погоню за призрачным древом. Она улеглась в уютной постели, но сон её был тревожным. Шепот навязчиво просил следовать за Сигурдом и его образ никак не покидал её головы. Прошения вторили одно и то же, вбивая Ядвиге идею о преследовании Сигурда. И Ядвига поддавалась. Она позабыла о древе, об отце, поиск которого мог бы открыть ей тайны собственного прошлого. Все её мысли занимал тот муж, тень которого манила деву за собой. Она не собиралась бегать за ним вечно, но чувствовала, что все его загадки раскроются ей в ближайшее время.

Стража проводила Вольгу в его покои, которые выглядели гораздо скромнее, нежели покои Ядвиги. Из десятка свечей, расставленных по всей комнате, муж зажег лишь одну. Вольга не терпел ни яркого света, ни густой тьмы, считая их великой угрозой для любого человека. По его мнению, лишь ведомые собственным невежеством слепцы предпочитают яркий свет или же кромешную тьму, но зрячие без сомнения выберут середину в этом извечном противоборстве. Удерживая перед собой горящую свечу, Вольга осмотрел шкаф, где нашел детские игрушки, обросшие столетней паутиной. Где-то внизу, из-под пыльных тряпок, выглядывала колыбель. Порой вздрагивающий огонек освещал часть картины, нарисованной детской рукой. Эта комната вцепилась в память Вольги, разворошив те воспоминания, к которым он поклялся никогда не прикасаться.

Вольга не знал места своего рождения. Ещё будучи юношей, он не раз спрашивал отчима о своей родине, но тот не торопился раскрывать все тайны его происхождения. Вольга знал лишь, что жители родного селения боялись Вольгу и даже задумывали умертвить дитя. «Рожденный от зверя не должен жить среди людей», — так говорил отчим, воплощая своими устами мысли тех жителей. А рожден был Вольга от любви простой женщины и змея. И содрогнулась земля, и обрушились на неё бедствия при появлении младенца на свет. А потому и невзлюбили жители селения дитя и стали боятся его животного происхождения. И отправили его к мужу, изъявившему желание приютить кроху. Вольга вспомнил свое прибытие в селение Вырь. Он вспомнил прохладное дуновение северного ветра и покрытую инеем повозку, чьи колеса пронзительно скрипели, насилуя детский слух. Конь неторопливо шагал по тропе. Кучер засыпал, склонив голову к плечу. Потухший фонарь лениво покачивался из стороны в сторону.

Границы плывущих облаков, различающихся разными оттенками серого, были размыты. Заметенные снегом сосны внезапно сменились каменными хижинами. Повозка остановилась. Кучер взял укутанного мехами ребенка и поднялся на крыльцо, где его встретил Рус. Высокий муж нагнулся, дабы не стукнуться головой о дверной косяк, и, распрямившись, приветствовал гостя. Потрепанный кожух цвета сырой земли скрывал испещренное шрамами могучее тело. Волнистые каштановые волосы выступали из-под меховой шапки, облепленной драгоценностями. Налитая густая борода практически полностью укрывала мужское лицо, оставляя на виду лишь края румяных щек и карие глаза. Рус посмотрел на ребенка и, взяв его на руки, улыбнулся. Затем он перекинулся парой слов с кучером, даровал ему мешочек, набитый монетами, и простился с ним. Так маленький Вольга обрел новый дом, но не нашел он здесь ни любви, ни ласки, ни хорошего отношения, коим не был обделен ни один местный ребенок. Приближенные Руса советовали ему как можно скорее избавиться от «человеческого звереныша», пока народ открыто не выразил свое недовольство. Рус никого не слушал. Он полюбил Вольгу и растил его, как собственного сына. Причем жилось мальчику достаточно вольготно.

Рус позволял ему, вероятно, гораздо больше, нежели мог бы позволить своему родному сыну. Местные дети опасались маленького Вольгу и, следуя советам своих родителей, обходили «звереныша» стороной. Вольга не понимал, почему его все избегали, а Рус не спешил говорить ему всей правды. Вольга коротал свое время в одиночестве, развивая свои природные навыки под личным контролем Руса. Вольга считал оборотничество проклятием, не позволяющим ему стать частью селения. Рус же настаивал на понятии исключительного дара. И однажды это самое оборотничество помогло Вольге обрести друзей.

Рассматривая деревянные игрушки, Вольга вспомнил, как любил наблюдать за забавами местных детей, — в особенности за их игрой в салочки. Один раз увлекшиеся игрой дети выбежали за околицу и скрылись в лесу, где и заблудились. Долго ли, коротко ли скитались они на морозе, но к вечеру один паренек заметил белого горностая, наблюдающего за ним. Ребята последовали за зверьком и благополучно вышли к селению. Уже на околице горностай обратился в Вольгу, чем испугал всех. На глазах спасителя выступили слезы, и удрученный таким несправедливым отношением к себе он вернулся в дом. Рус узнал об этой истории только на следующий день, причем не от Вольги, но от своего приближенного. Он был крайне горд поступком сына, однако не стал говорить ему этого. Изведенные интересом и совестью дети навестили Вольгу на заднем дворе его хижины. Они в один голос извинились перед ним и пригласили поиграть в салки. Вольга с радостью согласился. Как позже выяснилось, тот самый ребенок, который заметил Вольгу в образе горностая, подтолкнул всех детей принести извинения. Сам он умер вскоре после возвращения в селение. Внезапная болезнь наскоро поразила его сердце, не позволив ему лично поблагодарить Вольгу за спасение. Здесь воспоминание обрывалось.

Вольга отошел от шкафа, побоявшись обнаружить что-то, что разбудит в нем неприятные воспоминания из детства. Он помнил лишь некоторые из них и не желал вспоминать ещё больше. Наткнувшись на приоткрытый ящик тумбы, Вольга отодвинул его. Внутри лежали две потрепанные куклы: мужчины и юноши. Память выдала целую череду воспоминаний, которые, как думал Вольга, давно ушли из его головы.

Местные не прекращали давить на Руса, усматривая в Вольге все большую опасность, нежели они могли себе представить. Рус говорил, что Вольга — его сын, и он не может изгнать его из селения. «К тому же, мои родные, Вольга отлично ладит с вашими детьми», — добавил однажды Рус, чем вызвал целый шквал негодования. Приближенные Руса пророчили ему скорую смерть от заговорщиков, но тот никак не верил в подобное предательство. Тем временем Вольга благополучно осваивал способность к оборотничеству, а остальное время проводил с друзьями. Родители запрещали своим детям водиться с Вольгой. За нарушение сего запрета пороли и запирали дома. Ребятню это не останавливало. И тогда некто по имени Вячко собрал тайный совет, на котором и решилась судьба Вольги. Вячко намеревался лично расправиться со зверенышем, угрожающим не только детям, но и всему человечеству. И жители поддержали его. Ни Рус, ни его приближенные не догадывались о готовящимся убийстве. Поначалу Вячко решил убить Вольгу четким выстрелом из арбалета. Однако, понаблюдав за своей жертвой, он отказался от этой затеи. Благодаря своему животному происхождению он мог заблаговременно учуять опасность и отразить стрелу. Тогда Вячко решился проникнуть в хижину Руса глубокой ночью и убить ребенка в борьбе. Скрип половиц разбудил Вольгу, но не коснулся Руса, чей сон не могал прервать даже самая разгоряченная битва. Завидев Вячко, Вольга обратился в волка и набросился на убийцу, разодрав его шею. Вернувшись в человеческое обличие, юный Вольга сел рядом с телом и горько заплакал. Он понимал опасность своей животной сущности и не винил Вячко в его ужасном намерении. Вячко всего лишь хотел защитить людей, опасаясь того исхода, что постиг его самого. Все утро Рус пребывал в гневе. Он не винил Вольгу в произошедшем и просил его не винить самого себя. Вольга не мог. Он всецело принял сторону убитого Вячко и даже вознамерился уйти из селения.

Тем временем Рус выволок труп наружу и оставил его там. Тело припорошило снегом, так как никто не решался даже подойти к нему. Собравшись с мыслями, Вольга оттащил тело на околицу и закопал его глубоко в сугробах. Жители оценили поступок Вольги и выжидали момента, когда звереныш самостоятельно соберет свои вещи и покинет селение. Этого не случилось. Тогда народ собрался перед хижиной Руса и стал открыто требовать изгнания Вольги. Озлобленная толпа размахивала мечами и вилами, угрожая ребенку расправой за убитого Вячко. Одни лишь дети оставались безучастными к этому действу, словно понимаю всю невиновность Вольги. Стрелы били по хижине. Грозные постукивания загнали перепуганного Вольгу в самый темный угол комнаты, где он, схватившись за голову, тихонько молился. Чуть позже все стихло. Страх не позволял Вольге уснуть, отчего всю ночь он просидел в углу, не сомкнув глаз.

Рус вернулся рано утром. Он взял юного Вольгу за руку и повел прочь из селения. По пути он просил сына посоветовать подходящее место для строительства небольшой хижины. Юный Вольга указал пальцем в самую чащу леса. Рус принял предложение Вольги и велел ребенку срубить первое древо — положить начало строительству. Смело орудуя топором, Вольга спросил Руса о причинах постройки хижины. Рус ушел от прямого ответа, заговорив о том, как его отец проживал в подобном домике, отрешившись от всех. Вольга охотно помогал отцу и днями находился в лесу. Ему не хотелось возвращаться в Вырь, где его ждало лишь презрение и злость. Вольга освоил оборотничество в совершенстве, и Рус принялся усиленно обучать его владению оружием. «Ты освоил орудия зверя, но ты не зверь, а человек», — молвил Рус, подав сыну меч. Вольга по-прежнему чувствовал вину за убийство Вячко и не считал себя достойным даже считать себя человеком. Рус говорил, что жители селения могут простить его и принять в свой круг, если он будет биться за них, но не в животном облике, а человеческом. Вольга хотел заслужить прощение, однако не желал участвовать в битвах. Рус предрекал Вольге будущее великого воина и главы селения Вырь. Вольга же не был рад такой ответственности.

Через месяц хижина была достроена. Рус сказал, что Вольга может остаться здесь. Юноша знал, что этот домик предназначался для него, однако рассчитывал, что Рус поселится вместе с ним. «Селение ждет меня, я не могу остаться, но буду тебя навещать», — сказал Рус и, опустившись на колени, извинился за все зло, которое когда-либо причинил ему. Вольга упал на колени перед отцом и склонил голову. Он был не достоин всех этих извинений. Напротив, он сам должен был просить прощения за все те неудобства, что причинил отцу. «Не тебе здесь падать на колени, — произнес Рус. — Встань, сынок». Утерев слезы, Вольга поднялся на ноги. Рус похлопал его по плечу и улыбнулся, но улыбка его была поражена некоей внутренней болью. Он ушел, оставив Вольгу наедине с собой.

Рус навещал своего сына все реже и реже, оправдываясь тем, что у него предостаточно дел в селении. Предрекая просьбу Вольги о посещении селения, Рус воспретил ему приближаться к Выри ради его собственной безопасности. Вольга понимал отца, хотя и затаил на него обиду. Он размышлял о собственном предназначении, расхаживая по лесу, и однажды наткнулся на небольшое озеро. Водная гладь отливала мятным оттенком. Вольга пожалел, что не нашел это место ранее и не построил хижину прямо на берегу. Вольга остался здесь на несколько дней. Он разбил лагерь и добывал себе рыбу, обращаясь в различных хищников. Одним утром он заметил прекрасного белого лебедя, плывущего недалеко от берега. Его шея была обвязана поломанной цепью.

Птица неотрывно глядела на Вольгу, словно пыталась что-то сказать ему. Юноша уселся прямо у воды, надеясь, что лебедь подплывет к нему. Однако внимание птицы привлек старец, появившийся на противоположном берегу. Вольга был удивлен встретить человека в такой непроходимой глуши. Он загорелся желанием поговорить с ним.

Какого же было его удивление, когда старик приветствовал его по имени, добавив, что пришел он сюда, дабы пригласить Вольгу в свое селение. «Тебе не придется укрывать свою животную сущность, — говорил он. — Мы даруем тебе свободу, коей тебя обделили не только жители, но и твой отец». Сладкие речи подозрительного старика заставили Вольгу проявить осторожность, хотя он и был готов тотчас же последовать в его селение. Старик не настаивал на своем, не проявлял излишней назойливости, но слова его манили, точно приятный запах летних цветов. «Отец несомненно любит тебя, — продолжал он. — Но любовь его должна купить твою силу, необходимую для защиты тех, кто ненавидит тебя». Старик умело управлял чувствами Вольги. Одной встречи оказалось достаточно, чтобы юноша всерьез призадумался уйти в селение старого мудреца. Вольга просил дать ему три дня на размышления. Старик согласился. Вольга напоследок поинтересовался у него о цепях на шее лебедя. «Обделенные знанием люди сломили эти цепи, высвободив тем самым великое проклятие», — объяснил старец и ушел. Вольга ещё раз взглянул на белоснежного лебедя. Ему казалось, что эта обезмолвленная птица подскажет ему ответ на приглашение мудреца. Однако этого не случилось.

Шли дни, а Вольга терпеливо ожидал пришествия отца. Он надеялся, что Рус уговорит его не следовать за стариком и остаться в хижине. Рус посетил его через два дня. Не успел Вольга рассказать отцу о разговоре со старцем, как запыхавшийся Рус стал рассказывать ему о предстоящей обороне селения от мужей города Мстиславец. «Народ примет тебя, если ты поможешь нам отбить эту атаку», — молвил Рус. Эта настойчивость оттолкнула Вольгу, и он отказался. Рус напомнил ему о желании вернуться в Вырь, но Вольга стоял на своем. Чувство вины за убийство Вячко было подавлено неприязнью ко всему народу, готовым принять его только за убийства врагов. Вольга утаилприглашение мудреца. Разгневанный Рус схватил сына за руку и пригрозил ему вечным одиночеством, если он не ответит на призыв о помощи. Вольга оттолкнул отца, напомнив ему о своем животном происхождении. «Ты ведь не хочешь лишиться руки», — угрожающе молвил он. Рус поморщился и бежал обратно в селение, бросив напоследок, что Вольга будет жалеть о своем решении всю жизнь. Вольга обдумывал слова отца всю ночь, и следующим утром все-таки принял решение отправиться к озеру. Мудреца ещё не было на месте, но лебедь неизменно скользил по водной глади. Когда Вольга уселся на берегу, птица подплыла к нему поближе и склонила голову. Вольга стянул с изящной белой шейки темные цепи, покрытые множеством рун. Не дождавшись прихода старца, Вольга вдруг развернулся и поспешил на помощь Русу. Он бежал к селению Вырь, но не спешил обращаться в зверя. «Я защищу их будучи человеком», — повторял он самому себе раз за разом.

А тем временем в селении шла разгоряченная битва. Мужей селения оттесняли с околицы. Горящие стрелы воспламеняли деревянные хижины. Дорожка из свежих трупов тянулась следом за отступающими воинами. Рус сокрушал врагов своим мечом, впитывающий кровь падших. Тяжелая рука бравого воина рубила неприятеля от темени до паха. Вольга вынул свое орудие и встал рядом с ним. Отец и сын продолжали сражаться плечом к плечу, и весь народ Выри дивился происходящему. Семья, казалось, могла сдержать натиск не сотни, но даже тысячи воинов. Вольга прикрывал Руса как только мог, не позволяя ни единому лезвию коснуться его кольчуги. Новая бойня развернулась на улицах селения. Вражеские воины чинили хаос в хижинах, насиловали и убивали женщин и детей. Не трогали лишь совсем маленьких детей. Местные ощутили скорое поражение в битве. И Вольга ощущал его вместе со всеми. Он отступил к хижине, за углом которой обратился в волка. Отряды противника разошлись по улицам селения, добивая оставшихся воинов. Зверь молниеносно набрасывался на воинов, перегрызая им глотки. Ряды противника рассеивались. Неприятеля охватила паника. Часть мужей бежала из селения, побросав оружие, а вторая часть погибла сражаясь. Так Вольга переломил ход битвы и спас жителей селения Вырь от смерти. Рус велел собрать совет, на котором предложил Вольгу в качестве лидера селения за его подвиг. Гонимые совестью, многие согласились на предложение Руса, хотя и не испытали восторга от назначения «звереныша» на такой пост. Сам Вольга не принял решения совета, сказав, что у него нет ни опыта, ни желания стоять во главе селения. Рус обещал ему помощь и поддержку. «Они приняли тебя, Вольга, — произнес Рус, склонив голову. — Теперь и ты прими их. Это твой долг». И Вольга послушал отца.

Уже сейчас Вольга понимал, что не стоило ему возвращаться в селение. Этот поступок — одно звено в той порочной цепи, что привела его к нынешнему моменту. И цепь эта должна быть разрушена.

Все утро Ядвига перебирала шкаф в поисках подходящего костюма. Служанки резво крутились вокруг неё, советую различные варианты, но ни один из них её не устроил. Более того, её раздражало общество этих угодливых женщин. В конце концов, Ядвига выбрала блио цвета небесного свода с позолоченным поясом, украшенным драгоценными камнями. Подол платья и широкие рукава были расписаны богатым орнаментом. Её черные волосы были заплетены в одну крупную косу. Ядвига явилась в тронный зал ближе к обеду. Искушенные очи стражников жадно проводили её до самого трона. Вольга был прямо-таки сражен нарядом Ядвиги. Дева склонилась перед королем, чем ещё больше поразила не только Вольгу и Чеха, но и всех присутствующих. Король потянулся к своему кафтану и достал из кармана белое кольцо, после чего протянул его своей невесте. Взглянув на это кольцо, Вольга вспомнил свою первую женщину, полюбившую его.

Это случилось очень давно. Тогда возмужавший Вольга уже как год вел войну против селения Мстиславец. К тому моменту он в совершенстве овладел оборотничеством и теперь мог не только сам превращаться в зверей, но и превращать любого, кого только пожелает. Рус гордился своим сыном. А вот страх жители Выря перед Вольгой возрос. Не могли они жить спокойно, зная, что «зверенышь», которого они и так недолюбливали, стал полноценным «зверем». Одолев противника в решающей битве при Русальной реке, Вольга повел своих воинов на Мстиславец. Обратившись в сокола, он осмотрел укрепления. Приняв облик горностая, он перегрыз тетивы вражеских лучников. Обратив своих мужей в грызунов, он провел их в самый тыл противника и расправился с ним. Жители Мстиславца признали в Вольге правителя, но в тот же вечер замыслили покушение на него. Покушение оказалось неудачным, и Вольга превратил дюжину людей в белых крыс.

Народ возненавидел оборотня за его способности и силу. Многие видели в нем погибель всего человечества, ибо никто из ныне живущих не одолеет рожденного от зверя воина. Мужи не позволяли ненависти вылезти на лицо, дабы Вольга не казнил их. Женщины опускали головы, пряча злостные очи. Все они боялись Вольгу, но тщательно укрывали это другими эмоциями. И одна лишь темноволосая Азалия смотрела на Вольгу испуганным взглядом, будто бы ожидала скорого наказания. Эти голубые глаза разжалобили Вольгу. Ближе к вечеру он принял облик песца и передал Азалии записку, в которой приглашал её на встречу. Дева встретилась с Вольгой. Она призналась в том, что испытывает к нему непомерную жалость, как к мученику, отвергнутому всем миром. Вольгу задели эти слова; он не любил, когда его жалеют. Ослепленный влюбленностью муж быстро позабыл об её жалости и увел разговор в другую сторону. Так и проговорили они до самого рассвета. Вольга проводил её до дома и сам вернулся в свою хижину.

Любовь обуяла их сердца. Их тайные встречи участились, огонь страсти все разрастался, разбрасывая разбушевавшиеся языки пламени. Местные жители прознали об этой любви, и сердца их погрузились в глубокую печаль. Не могли они допустить рождения нового зверя, но помешать этому не могли. И тут Вольга объявил о своем намерении жениться на Азалии. Рус поздравил сына с таким событием. На лицах жителей Мстиславца светилась фальшивая радость. Зная, что им не одолеть Вольгу, они задумали отравить Азалию. Осторожный Вольга предчувствовал неладное, а потому велел Азалии держаться ближе к нему. Дева же не верила в то, что её земляки желают зла ей или Вольге, а потому вела себя открыто. Чрезмерная доверчивость Азалии благоприятствовала намерениям народа. Через неделю Азалии поплохело. Ни травы, ни настойки не помогали ей. Она сгорала изнутри. За несколько мгновений до смерти она просила Вольгу никого не казнить и испустила свой измученный дух. Рассвирепелый Вольга вышел из хижины, держа свою жену на руках, и велел всем бежать из селения как можно дальше, пока он закапывает тело. Из его покрасневших глаз безудержно катились слезы. Губы подрагивали в закипающей ярости. Его звериное начало пробивалось через человеческий облик. Закопав тело, он принял волчий вид и напал на тех жителей Мстиславца, кто не воспринял его предупреждение всерьез. Вольга убивал всех, не разбирая, ребенок ли это, женщина ли, муж ли. Часть дружины, пытающаяся остановить своего командира, была растерзана. Рус лишился трех пальцев. А трупы все множились, заполняя некогда мирные улицы. Резня закончилась глубокой ночью.

Изнуренный волк уснул на куче тел, удерживая в зубах измятую укусами шею. Рус взял своего сына на руки и унес подальше от опустевшего селения. Наутро Вольга вернул себе человеческий вид. Ни он, ни Рус не стремились обсудить произошедшее. Через пару дней они вернулись в Вырь, где их сразу же осыпали вопросами. Рус велел сыну идти домой и хорошенько отдохнуть. Вольга молча скрылся в хижине отца и не выходил оттуда несколько дней. Вернувшиеся из Мстиславца остатки дружины велели Русу изгнать Вольгу из Выри, а, лучше, повесить. Рус не мог на такое пойти, а дружина трусила свершить задуманное своими руками. Вольга сказал Русу, что не желает боле быть главой селения и передает эту ношу отцу. Сколько Рус не упирался, а Вольга был настойчив и тверд в своем слове. Рус принял свой пост. Вольга вошел в состав отцовской дружины. С тех пор он стал замкнутым и крайне жестоким. Его сердце очерствело, а разум утвердился в мысле о том, что в душах людей кроется ещё большее зверство, нежели в его.

Вольга подал Ядвиге черное кольцо с белой гравировкой на незнакомом ей языке. Чех надел кольцо на безымянный палец своей будущей жены и протянул свою руку. Ядвига взяла Чеха за руку, резко притянула его к себе и вонзила обрубок меча в его шею. Хлынувшая кровь забрызгала платье. Чех закатил глаза. Его губы дернулись в предсмертном вздохе. «И все же тебе стоило отпустить меня с миром», — прошептала Ядвига и толкнула тело Чеха обратно на трон. Обнаженные девы окаменели, обратившись в статуи, и навсегда замерли в своих вычурных позах. Стражники бросились мстить за своего короля. Вольга засучил рукава и встал на защиту Ядвиги. Он не торопился браться за меч, рассчитывая одолеть всех противников одними руками.

Стража неуверенно обступала Вольгу со всех сторон. Первый смельчак совершил выпад. Вольга уклонился, схватил копье и, потянув его на себя, одним ударом сокрушил стражника. Второго атакующего он подсек древком, а третьего взял за горло и швырнул к трону. Несколько воинов поспешили к Ядвиге, вооруженной лишь обломком меча. Дева не стала тратить время на бессмысленное сражение. Она взяла стоящую на тумбе вазу и, бросив, разбила окно, из которого затем и выпрыгнула. Несмотря на совершенно безумную затею, Ядвиге посчастливилось уцепиться за обугленные ветви черного древа, прорастающего чрез вымощенную камнем площадь. Ядвига перепрыгнула на стену и взобралась на неё по небольшим выступам. Лучники плошали. Ни одна стрела не задела беглянки. Ядвига обняла накинувшегося на неё стражника и, оттолкнувшись, полетела вниз. Мужское тело смягчило падение. Ядвига уволокла труп в лес, переоделась в воинские доспехи и бежала как можно дальше от замка, совсем позабыв о Вольге.

Изнуренная бегом Ядвига едва держалась на ногах, постоянно запинаясь о торчащие корни. Сбившись с тропы, она забрела в глухую чащобу, где наткнулась на здоровый дуб, в ветвях которого располагалось гнездо. Под деревом сидел Рус. Задумчивый взгляд его был обращен к белому орлу, сидящему на его правой руке. Заметив Ядвигу, он вскинул арбалет.

— Остановись! — вскочив с места, Рус прикрикнул на Ядвигу. Та не прислушалась к его словам. Тогда муж выпустил стрелу, пролетевшей перед девичьим лицом. Ядвига опешила.

— Мое имя Рус, — выпрямившись, произнес муж. — Назови свое.

— Ядвига. Прошу прощения, Рус, но у меня совершенно нет времени на знакомство.

— От кого ты бежишь, дитя? — спросил Рус, но Ядвига уже спешила дальше. Рус выпустил вторую стрелу, которая угодила в женскую ногу. Ядвига моментально вскрикнула и упала на землю. Рус беззастенчиво обыскал деву. Жуткий вой пронесся по лесу, оставив за собой угасающее эхо. Взбудораженный Рус осмотрелся. Лицо его разгладилось, в глазах загорелся огонь, погасший давным-давно.

— Это он? — в надежде на нужный ответ спросил Рус. — Ты бежала от него?

— От кого? — придерживая рану, спросила Ядвига.

— От зверя, — Рус посмотрел в ту часть леса, откуда прибежала Ядвига. — От волколака.

Ядвига было хотела возразить, но Рус успел скрыться. Ядвига переломила древко, вытащила стрелу и обмотала рану тряпкой. Обратившись к отцовской карте, она отыскала свое положение, а также отметку, указывающую на следующий клад, где, судя по записи, находится укромное местечко, обставленное лекарями. Гулкое завывание с пущей силой прокатилось по лесу.

Хромая Ядвига добралась до источника, у которого стояло несколько крупных воинов. Среди них она разглядела Сигурда, Хагена и ещё десяток воинов. Дева спряталась за деревьями. Сигурд наклонился, дабы испить воды, и воин, взведя копье, ударил его в спину. Острие звонко ударилось о кожу Сигурда, как если бы ударилось о железо. «Благодаря крови Фафнира кожа моя стала необычайно твердой, отчего никто теперь и не поразит меня. Особенно предатель», — заявил Сигурд и бросился в бой. Много сторонников Хагена полегли, не нанеся Сигурду ни малейшего пореза. Гунтер даже не смел подойти к Сигурду, опасаясь за свою жизнь. Хитрый Хаген был одним из немногих, кто знал об единственной уязвимости своего противника. Он утаил это знание, ибо в последнее время страстно возжелал личной расправы над Сигурдом. Так и случилось. Уклонившись он ударов, Хаген зашел за спину своего врага и прошил его копьем меж лопаток. Сигурд выгнулся, стиснул зубы от внезапной боли и пал ничком, не издав ни звука. Хаген был доволен собой. Радость от свершившейся мести сдержанно проявилась на его лице. «Пусть ты и окунулся в кровь змея, но осталось на спине твоей одно сухое место, куда я и поразил тебя», — Хаген злобно оскабился. Гунтера терзала совесть, чего он ни разу не скрывал. Он предложил похоронить Сигурда, но Хаген отказался, не объясняя причин. Воины поддержали Хагена, и Гунтер вынужден был согласиться с большинством. Ядвига решилась дать бой всей своре подлых вояк, но внезапный вой, раздавшийся позади, обездвижил её. Она обернулась, приготовившись встретиться с волколаком лицом к лицу, однако зверь не

объявился. Хаген, Гунтер и прочие успели сбежать. Немного погодя тяжело раненый Сигурд поднялся на ноги и поплелся за ними, оставляя за собой лужи крови.

Ядвига брела следом, опираясь на найденную неподалеку ветвь. Она безнадежно кликала Сигурда, чуть ли не умоляла его остановиться. Тряпка пропиталась кровью. Боль въедалась в ногу все глубже и глубже. Спешка заставила Ядвигу оступиться. Приступ боли, точно резкая вспышка в небе, подкосила деву, и она упала на колени. Водная пелена застилала глаза, не позволяя разглядеть даже собственной руки. Встречные деревья все чаще были повалены или изувечены былыми бедствиями. Извечный пепельный дождь отличал это место от всех прочих. Вой нагонял бедную Ядвигу. Дева выбралась к выжженной равнине, посреди которой зияла большущая расщелина, ломаной линией уходящая далеко к вулкану. Ядвига спустилась вниз. Сотни переплетающихся корней мешали продвижению. Крайне уставшая Ядвига продолжала идти по кровавому следу. Внушительный раскат грома оглушил её. На сером небе появились проблески яркого света. Дымные облака расступились, и всадники Дикой охоты сошли с неба прямо перед лицом Ядвиги. Лица всадников и прочие оголенные части тела были полностью изрезаны шрамами былых битв. Глаза их, вопреки легендам и слухам, не пылали смертью и яростью, но выражали горделивость, причем не безосновательную. Броня их была изрезана и помята. Предводитель всадниковспешился. Седой муж, облаченный в рваную кольчугу, поверх которой висела поблекшая и весьма поношенная серебряная броня, вынул свой меч. Ядвига достала свой меч и встала в боевую стойку. Все её тело сотрясалось в животном страхе. Руки с трудом удерживали оружие, будто бы оно значительно прибавило в весе. Глаза Ядвиги наполнились обессилившей яростью. Смерть уже казалась ей неизбежной, ведь на этот раз всадники не намерены уйти ни с чем. Они будто бы выжидали момента, когда Ядвига начнет биться в изнеможении, дабы увести её душу. Предводитель всадников представился Вальдемаром.

— Я буду сражаться, — дрожащим голосом произнесла Ядвига. — Вы не сломите меня. У вас не получится сделать это.

— Твоя душа никогда не принадлежала этому миру, — говорил Вальдемар. — Потому нам и велено было забрать её.

— Нет! Это не моя судьба! Не моя!

— Рожаница определила тебе именно такую судьбу.

— Я жила до сего момента явно не для того, чтобы кончить вот так! У меня есть предназначение.

— Ты придумала его, Ядвига, — сказал Вальдемар. Ядвига набросилась на него. Воин ударил своим мечом по её обрубку, и обрубок рассыпался, после чего он пинком отбросил деву назад. Ядвига пала навзничь. Гончие Дикой охоты рвались к ней, желая отведать нежного человеческого мяса. Запах крови безудержно манил их. Вальдемар занес меч над Ядвигой. Дева изо всех сил старалсь не всхлипывать, но не могла. Все кончено, подумала она.

Волколак выскочил из леса совершенно внезапно и набросился на Вальдемара. Зверь вцепился зубами в его глотку. Вдарившая из раны кровь окрасила серую шерсть зверя и запятнала сверкающую броню Вальдемара. Всадники не успели даже коснуться рукояти своих мечей, так как дикие гончиие предательски набросились на своих хозяев. Кровь всадников окропила черную, сравнимую с углем почву. Ряды Дикой охоты дрогнули.

Сколько они не пытались зарубить алчного волколака, но их мечи не могли пробить его шкуру. Рус схватил пораженную зрелищем Ядвигу и потащил к лесу. Дева противилась, лепеча что-то о Сигурде и своем предназначении. Рус не слушал. Израненный укусами воин успешно тащил её за собой, как сильно бы она не упиралась.

— Отпустите меня, — брыкалась Ядвига. — Отпусти! Я должна нагнать его, пока ещё есть время!

— Не следуй за ним, — твердо промолвил Рус. — Этот человек приведет тебя только к смерти.

— Он приведет меня к древу, — сказала она. — Это мой отец.

— Тебе не следует идти к древу. Ты погибнешь, не сумев ничего изменить.

— Откуда вы знаете о древе? — удивилась Ядвига.

— Ты не в первый раз следуешь к нему, и всякий раз конец твоего похода был неизменным. Ты погибала.

Пытаясь осмыслить эти слова, Ядвига прекратила сопротивляться. Рус уличил момент и скорее потянул её за собой.

— Что значит не в первый раз? — спросила она. — Я не бывала здесь прежде.

— Бывала и не раз, — немного помедлив, продолжил Рус. — Я все тебе объясню, как только мы прибудем в замок моего брата Леха.

— Оставьте меня! — вспылила Ядвига и вогнала взятый в замке нож меж мужских ребер. Резкий вдох застрял в горле Руса. Он оттолкнул Ядвигу и упал на колени, держась за кровоточащую рану.

— Волколак расправится с тобой, — тяжело дыша, продолжал Рус. — Этот зверь защищает Мировое древо. Даже сила Богов не совладает с ним.

— Откуда вам все это известно? Кто вы?

— Ты меня знаешь, Ядвига, — серьезно произнес Рус и положил руку на её плечо. Это прикосновение принудительно обратило разум Ядвиги к прошлому, к тому самому утру, когда она оставила родительский дом.

Чем ближе подбиралась она к околице, тем медленнее становился её шаг. Не верила она в то, что судьбой ей предначертано покинуть родные земли. Её душа принадлежала этому селению, тяготела к здешним просторам, однако неведомая сила тянула её в неизведанные холодные дали. Пускай она не имела крепких связей с жителями Гледена, но обстановка внутри селения пленяла её. Нечто бурлящее в её груди подсказывала разуму покинуть теплое место и уйти в долгие странствия. Разум разрывался меж противоположными чувствами. Зов судьбы настоял на своем. Совершенно не готовая к походу Ядвига покинула селение. Она скиталась по лесам день и ночь, охотилась на местную дичь, устраивала привалы в самых глухих местах и неизменно избегала людей. Глубокое чувство велело ей обходить человеческие оплоты и ни в коем случае не искать там тепла и ночлега. И Ядвига повиновалась этому чувству, пока однажды оно не предупредило деву о засаде. Оголодавшая Ядвига гналась за горностаем, пуская в него стрелу за стрелой. Верткий зверек уходил от всех атак, чем злил незадачливого охотника. И вдруг пятнадцать воинов окружили Ядвигу. Дева коснулась колчана, но не нащупала ни одной стрелы в нем. Горностай ушел за дерево, из-за которого затем вышел сам Вольга. Внешний вид его был неизменен, словно не прошло и одного дня между их первой встречей и встречей в Темных далях. Во главе воинов стоял Рус, равно как и Вольга, совершенно не изменившийся в своем виде. Ядвига потянулась к мечу.

— Окстись, дева, — молвил Рус, вскинув арбалет. — Ты в меньшинстве.

— Пусть сражается, — сказал Вольга. — Благо, если погибнет. Пленные нам ни к чему.

— Как тебя зовут? — спросил Рус у Ядвиги. Та назвалась.

— Она дочь Ярослава, — повысил голос Вольга и взялся за рукоять своего меча. — Она обязана ответить за преступления своего отца.

— Она всего лишь дитя и к злодействам Ярослава не имеет никакого отношения, — сказал Рус и перевел взгляд на Ядвигу. — Почему ты так далеко от дома, дитя?

— У меня боле нет дома, — ответила Ядвига. — Я скитаюсь по западным землям уже не один месяц, а посему вам нет нужды удерживать меня.

— Она лжет, — сказал Вольга. — Отец назначил её лазутчиком, я это точно знаю.

— Ты не убьешь её, — сказал Рус. Ловкий юноша выхватил меч Вольги и отошел за спину Руса.

— В ней течет его кровь, — угрожающе молвил Вольга, — а значит она обязана расплатиться за грехи своего отца.

— Ярослав заплатит нам сполна, — ответил Рус. — Это ни в чем не повинное дитя отправится своей дорогой.

— Ярослав разграбил наш дом, казнил наших воинов, изнасиловал наших женщин, сгубил наши семьи, — возвышенный голос Вольги питался ненавистью. — А ты позволишь его дочери уйти. Нет. Око за око, друг мой.

Вольга метнулся к Русу и, ударив его в лицо, выхватил арбалет. Щелчок. Тетива мгновенно вытолкнула стрелу. Хруст грудины отозвался в ушах Ядвиги, как некая черта, подведенная под её жизнью. «Я притащу твое тело к отцу, дабы он смог вдоволь налюбоваться последствиями своих западных завоеваний», — последнее, что услышала Ядвига от Вольги, прежде чем смерть холодной ладонью прикрыла её очи. Доподлинно неизвестно, сколько времени Ядвига была лишена жизни. Известно было лишь то, что сознание вернулось к ней несколько позже. Ядвига очнулась посреди пепелища, которое некогда являлось её родным селением. Сотни загубленных кровожадностью и ненавистью тел были припорошены снегом. Ядвига попыталась родить какую-нибудь мысль в нестерпимо гудящей голове. Она осмотрела свою рану на груди, которая уже полностью затянулась, оставив после себя заметный шрам. Смерть не унесла её душу из этого мира, но практически полностью лишила её былых воспоминаний. В её памяти осталось только одно событие — как отец изъявлял желание оставить все любимое им и дорогое сердцу его, после чего уйти в свой последний поход. Ядвига прошла в по-прежнему тлеющий родительский дом. Она сорвала замок с двери, ведущей в погреб, где обнаружила сундук. В сундуке она нашла отцовскую карту и его собственные заметки, рассказывающие о его многочисленных походах. Именно так Ядвига пережила свою смерть. И именно так началась её новая жизнь, полная опасной неопределенности, но имеющая четкую цель. Сознание Ядвиги покинуло столь горькое воспоминание.

— Ты говорила с ними? — спросил Рус. — Говорила с Дикой охотой?

Ядвига не отвечала. Её потерянный взгляд наполнялся скорбным отчаянием, вгрызшимся в душу. Она пыталась задаться вопросом о своем чудесном воскресении, но образ убийцы не отпускал её мыслей. Она думала о нем, но не желала его смерти.

Ядвига вопрошала саму себя о том, почему же Вольга не убил её в Темных далях. Отчего же его намерения изменились? Быть может он понял свершенную им ошибку и решил помочь Ядвиге добраться до Мирового древа. Или же он сам захотел изменить историю по своему усмотрению. Однако он видел карту и мог бы отыскать древо самостоятельно. Так почему же он не сгубил Ядвигу во второй раз? Почему отказался от своих намерений? Ядвига пустилась в раздумья, кропотливо копошась в быстро сменяющих друг друга мыслях. Однако поговорить с Вольгой уже не удастся. Навряд ли ему удалось покинуть замок живым, причем несмотря на всю его мощь. А значит ей стоит продолжить свой путь к древу и осуществить свое предназначение.

— И все же ты имела смелость молвить всадникам свое слово, — огорченно вздохнул Рус. — Теперь они с легкостью заполучат твою душу.

— И что мне теперь делать?

— Нам нужно идти в замок моего брата, пока всадники сражаются с волколаком, — говорил Рус. — Если зверь заметит тебя, то непременно убьет.

Ядвигу терзали непростые сомнения. Стоило ли прислушиваться к речам незнакомца? Не стремится ли он завести бедную деву в ловушку? Ядвига не хотела в замок, боясь оказаться заложницей очередного проклятого короля. Однако лучше последовать в более ли менее безопасную неизвестность, нежели пойти прямиком к древу, рискуя нарваться на неистового зверя. Но Ядвигу тянуло за Сигурдом. Она осознавала всю опасность своего пути, пролегающего через поле кровавой битвы, но ничего не могла с собой поделать. Таинство личности Сигурда утягивали её за собой так сильно, что Ядвига уже не могла сопротивляться. Она встала на ноги и безмолвно поковыляла в сторону вулкана. Рус хотел было последовать за ней, но тяжелая рана не позволила.

— Знай, — сказал он напоследок. — Твои ошибки вновь приведут твою душу в это злополучное место.

— Ни слова больше, — рассвирепела Ядвига. — Ты тот, кто погубил мое селение и моих родных! Ты пытался убить меня, но милостивые Боги вернули мне жизнь.

— Я совершил ошибку, — признался Рус. — И эта ошибка будет преследовать меня целую вечность, я понимаю это.

— Так прими же её последствия, — сказала Ядвига и удалилась. Она выбралась из расщелины и побрела прямиком к вулкану, в обход беспощадной бойни. Раскаленная земля опалила женские сапоги. Её жар добрался до ступней, поражая их колкими ударами. Лицо Ядвиги было разукрашено гарью. Пепел оседал на взъерошенных волосах. Разгоряченный ветер хлестал деву по обнаженным частям тела. Уродливые корни, покрытые огненными трещинами, меж которых сочилась лава, преграждали Ядвиге путь. Превозмогая собственное бессилие, она продолжала взбираться на вулкан, из верхушки которого выглядывало Мировое древо.

И вот вдалеке объявился умирающий Сигурд. В одной руке он держал копье, а другой придерживал зияющую рану в груди, которая, как ни странно, ещё не принесла ему смерть. Он глядел на древо, плененный его величественным видом. Муж отважился сделать шаг вперед, — как вдруг из-за связки корней выпрыгнул волколак и набросился на него. Сигурд сделал выпад копьем. Волколак уклонился от удара, сломил древко своей железной лапой и, размахнувшись, отбросил Сигурда назад. Зверь накинулся на смертельно раненого мужа и, впившись зубами в плоть, изодрал его грудную клетку. Собрав последние силы, Сигурд попытался ударить зверя кинжалом в шею. Волколак блокировал удар. Мужская кисть хрустнула, дрожащие пальцы выпустили кинжал. Зверь вгрызся в разорванную грудину и сожрал ещё бившееся сердце своего врага. Волколак оставил растерзанное тело в покое и развернулся лицом к вулкану. Шерсть его начала опадать, тело обретало все больше человеческих черт. Вытянутая морда изменилась. Как только оголенный человек повернулся к Ядвиге, та узнала в нем Вольгу. Дева оступилась от изумления. Больная нога вновь заныла. Вольга взглянул на Ядвига, словно видел её в первый раз, после чего испарился в мгновенье ока.

— Это было видением, — промолвила ошеломленная Ядвига. — Сигурд был всего лишь видением. Его не было.

— Он был, — произнес Вольга, прибывший после схватки с Дикой охотой. — И зверь погубил его.

— Не подходи ко мне, — пригрозила Ядвига, достав нож. — Ты пытался убить меня. Ты всадил стрелу мне в грудь и разграбил мой родной город. Ты убил моего отца, а теперь хочешь убить и меня. Если ты помнишь, стрелы меня не берут, поэтому используй меч.

— Сигурд не был твоим отцом, — сказал Вольга, сделав ещё несколько шагов.

— Лжешь, — процедила Ядвига, сжав рукоять. — Я знала Сигурда. Когда-то давно. Я помню его.

— Потому что ты и была Сигурдом, — молвил Вольга. — Сигурд не был твоим родственником. Он был твоим прошлым. Если точнее, твоей прошлой жизнью.

— Не пытайся запутать меня лживыми речами.

— После разорения твоего дома я жил в изгнании несколько десятков лет, пока не прознал о Мировом древе, — рассказывал Вольга, тихонько приближаясь к Ядвиге. — Тогда я вознамерился разыскать его в Темных далях, дабы пресечь все те беды, что я принес этому миру. Найти тебя в разрушенном городе было большой удачей. Грех убийства отпустил мою душу. Однако, когда я нашел твою карту с метками, ведущими к Мировому древу, мои мысли вновь обратились к этому греху. Ведь изменить историю может только один человек.

Женские черты лица сгладились. Неожиданно для самой себя, она испытала жалость к Вольге, чье раскаяние и намерение исправить свои ошибки овладели её сердцем. Она опустила оружие.

— Я приставил меч к твоему горлу, надеясь безболезненно умертвить тебя, — продолжал Вольга. — Но так и не смог этого сделать. Я наивно понадеялся наставить тебя на другой путь.

— И потому мы отправились к Чеху, ведь так?

— Мои жалкие потуги увести тебя от древа потерпели крах, — говорил Вольга. — Я отказался от идеи воспользоваться Мировым древом. Исправив одни ошибки, я буду порождать другие, которые, вероятно, возымеют более тяжкие последствия.

— Я не остановлюсь, — сказала Ядвига. — Моя история уже никак не сложится хуже, чем она есть на самом деле.

— Нам подвластно писать лишь историю будущего, используя перо настоящего, — говорил Вольга. — Мы бы здесь не стояли, если бы ты осталась со мной. Наши истории схожи, а потому мы могли бы залечить раны друг друга.

— Довольно, — пресекла Ядвига. — Дикая охота гналась за мной лишь потому, что моей душе не было места в этом мире. История Ядвиги из Гледена должна была закончится очень давно. Она должна была принять смерть от Вольги. Но боги вернули её, дабы она исполнила свое предназначения. И я сделаю это.

— Я не позволю, — произнес Вольга. Стрела угодила ему в спину. Рус отбросил арбалет и атаковал Вольгу, прежде чем последний успел обратиться в зверя. Оставив мужей, Ядвига поковыляла к древу. Израненный и уставший Рус не мог противостоять силе волколака слишком долго. Он схватил Вольгу за пасть и попытался разорвать её.

Хватило бы сил, в надежде думал Рус, опускаясь на колени под неудержимым звериным натиском. Темные когти впились в мужское горло. Захлебываясь собственной кровью, Рус успел вогнать острие кинжала в живот волколака. «Прости меня, сын», — слабеющим голосом протянул Рус и прикрыл глаза, из которых покатились слезы. Зверь взвыл от боли и швырнул погибающего врага к подножию вулкана. Волколак нагнал хромую Ядвигу и повалил наземь, однако не сумел довершить начатое. Шерсть его начала выпадать, когти посыпались, на губах показалась кровь. Кинжал был отравлен, подумала Ядвига. Она уличила момент и несколько раз ударила облезшего зверя ножом в живот. Претерпевая невероятные муки, последний попятился назад. Ядвига была в нескольких шагах от верхушки. Вольга вернул свое обличье и, прижав ладонь к животу, следовал за девой, умоляя её повернуть назад. Ядвига не слушала. Вольга уже наступал ей на пятки, но все никак не мог схватить. Ствол древа внезапно треснул, и вспышка белого света отбросила Вольгу назад. Кратер рассыпался. Из залитой светом трещины показался Сигурд. Он подошел к Ядвиге и тепло улыбнулся.

— Я рад, что ты добралась до этого места, — сказал он.

— Что дальше? — спросила она.

— Тебя ждут великие дела, дорогая Ядвига.

— Что? — окончательно сникнув, спросила Ядвига. — Я уже сделала все, что нужно. Я выполнила предназначение.

— Нет, до этого ещё далеко, — усмехнулся Сигурд. — Однако ты сделала то, чего не удавалось сделать никому, включая меня. Ты добралась до ветви.

— Ветвь? — Ядвига осмотрелась. — Я добралась до древа, чтобы изменить ход истории.

— И что же ты хотела изменить, Ядвига?

— Я долго думала об этом, — говорила она медленно и нерасторопно. — И недавно мне показалось, что отец намеренно выгнал меня из селения, дабы я оказалась здесь. Он знал, что я воспользуюсь его картой и отыщу Мировое древо.

— Зачем он наставил тебя на такой опасный путь?

— Чтобы я узнала о причинах его решения, — произнесла Ядвига. — Я здесь, потому что должна была, и мой отец прекрасно знал об этом.

— Ты права, — кивнул Сигурд. — Ты прибыла сюда ради Великой цели, но цель эта не в изменении истории.

— В чем же?

— Мировое древо находится за пределами нашего понимания, однако все твои последующие действия будут иметь воздействие на него. — А теперь идем. Нам нельзя медлить.

— Один вопрос.

— Спрашивай.

— Что тогда хотел изменить Вольга?

— Он хочет уйти. И если мы разрешим ему это сделать, то весь мир, каким мы его знаем, падет.

— Так почему же не дать ему это сделать? — Ядвига не совсем понимала значения слова «уйти» в понимании Сигурда. — Потому что мир падет? В таком случае он не падет, если Вольга останется здесь?

— Он должен был родиться, — говорил Сигурд. — И должен будет умереть. А если он не умрет, то его звериная сущность погубит всех людей.

— Я не понимаю...

— Ты все узнаешь. Но позже.

Ядвига взяла Сигурда за руку, и свет поглотил их. Древо и вулкан исчезли. Вольга пришел в себя несколько позже. Его раны затянулись. Кругом выжженное поле.

Плывущие черные облака обрамлены красным свечением. Вольга добрался до своего укрытия, где переоделся и забрал все свои вещи. Его грандиозный поход начался у границы Темных далей и Западных земель. Там, где белые и красные небеса чутко соприкасаются друг с другом. Там, где выжженная земля постепенно укрывается белыми полями. Там, где пепел сменяется снегом. Вольга достал из-за пазухи чистый пергамент, дарованный ему когда-то очень давно, и написал: «И началась эпоха Рассвета...».

Глава 10

Личность Ядвиги надолго исчезла со страниц немногочисленных источников, писанных древними мудрецами. А вот история Вольги нашла свое продолжение, хотя редкие книги о житии его полны противоречивых знаний. Люди того времени прозвали его «прародителем волколаков» и «отцом всех зверей». Его история обрывалась где-то в середине эпохи Рассвета. Но говорить о нем сейчас не стоит.

Вернемся в крепость Мэйден, где полным ходом шла подготовка к отражению звериного нашествия. Командиры отрядов собрались в Зимнем саду за дворцом, где обсуждали способы ведения боевых действий и вероятные их исходы. Командиры долго спорили и препирались друг с другом. Большинство избрало оборонительную тактику, а именно: разместить армию на стенах крепости. Гармунд вызвался оспорить это решение, делая ставку на маневренность войска. «Если поставить наших воинов на стенах, то они лишатся маневренности, — сказал Гармунд. — Волколаки запросто взберутся на стены и разорвут большую часть армии». Командиры призадумались. В конце концов ни один из них не сталкивался с волколаками лицом к лицу. Гармунд предлагал сразиться со зверьем на открытой местности. «Мы распределим войска крепости на поле боя, — рассказывал он, указывая на карту. — Войка Нетоличей окажут поддержку основной армии, а потому мы должны разместить их на обоих флангах». Командиры невольно соглашались с Гармундом, а обычные воины хотя по сей день продолжали считать его предателем властительницы и народа крепости. Если углубиться в эту тему, то можно сказать и о появлении многочисленных слухов, связанных с любовными отношениями между Сандрой и Гармундом. Многие недоумевали, как же он мог избежать казни, когда все предатели, кои были до него, подвергались смертельному наказанию. На их памяти было лишь одно исключение: старик Хэвард, но и его судьбе никто не завидовал.

Прибывшие с Гармундом мужи не захотели оставаться в крепости и разбили большой лагерь на окраине леса. Одетый в малицу Хэвард обзавелся тростью и дни напролет проводил на стене. Стража поглядывала на него, но не смела ничего сказать. Гармунд оставался в лагере Нетоличей и не испытывал надобности вернуться в крепость. Он бесповоротно влюбился в быт Нетоличей, лесные просторы очаровали его, откровенные и душевные в своих разговорах люди пленили его. А красота местных дев магическом образом успокаивало его напряженное в ожидании предстоящих сражений сердце.

Пришедший из крепости посыльный застал Гармунда за ужином и передал ему приказ Сандры быстро явиться во дворец. Несмотря на вспыхнувшую ярость западного народа, Гармунд спокойно сказал, что придет к ней, несмотря на столь ныне унизительный приказной тон. «Мне следует прояснить ей положение наших взаимоотношений», — объявил он Нетоличам. Многие согласились с его словами и отпустили в крепость.

Гармунд вошел в тронный зал в сопровождении стражи. Сандра величаво сидела на троне в окружении своих красивых мужей. Обросший Гармунд, на лице которого проявлялись десятки новых морщин, выглядел неотесанным дикарем на их фоне. Меж Сандрой и Гармундом возникло неловкое молчание. Сандра ожидала от него поклона, а он ожидал причины, по которой его вызвали. Не дождавшись своего, Сандра дерзко взмахнула руками, и мужи убежали в свои покои. Изящной походкой она спустилась вниз по ступенькам и недовольным тоном пригласила Гармунда присесть. Они сели друг напротив друга. Сандра предложила Гармунду вино, но тот отказался.

— Мой гость не вправе отказываться от красного напитка, — властным голосом произнесла Сандра.

— Отчего же твой гость был вызван сюда, будто он вовсе не гость, а твой служащий? — спросил Гармунд. — Быть может, властительница крепости Мэйден забыла о том, что её власть меня уже не касается?

— Ты — сын крепости и навсегда им останешься, — взмахнув бокалом, запротестовала Сандра. — И ни одна дикарка не сломит твою волю к служению властительнице. Уж я-то знаю.

— Я предал тебя и не жалею об этом, хотя порой и испытываю давление совести. Ты хотела оставить меня и делала все, что было в твоих силах. Жаль, что этого оказалось недостаточно.

— Что же ты смог обрести в этой дикой чащобе, чего не мог обрести под моим крылом? — ухмыльнулась Сандра и одним глотком осушила бокал. — Неужто та дикарка заставила тебя предать не только меня, но и весь твой род, который верно служил моей матери?

— Красоты застенья милы мне боле, нежели красоты крепости.

— Объясни, — заинтересованно спросила Сандра, осушив ещё два бокала.

— В этом нет нужды, — сказал Гармунд, слегка поморщившись от запаха, исходящего от уже порядком окосевшей властительницы. — Ты никогда не была за пределами крепости.

— Мне не надо и дворца покидать, дабы знать, что Западные земли полны опасных зверей и упивающихся своим безумием дикарей.

— Я не желаю слушать твоих оскорбительных выпадов, — Гармунд отодвинул свой бокал и встал. — Если ты позвала меня лишь за этим, то прощай.

— Постой, — Сандра схватила Гармунда за рукав. Её некогда надменный взгляд стал просящим и жалобным. Гармунд встал на месте. За всю свою жизнь ему ни разу не доводилось видеть такие очи у своей бывшей властительницы.

— Чего ты хочешь?

— Поговорить.

— У меня нет времени, — Гармунд пошел к двери. — Поговори с Ингой или кем-нибудь из твоего гарема.

— Когда меня известили о твоем предательстве я сходу придумала десяток наказаний, — произнесла Сандра. — Моя злость стоила гарему трех мужей. Я казнила их, дабы ублажить свою ненависть.

— Ты не ценишь своих слуг, — покачал головой Гармунд.

— Если бы я этого не сделала, то обрушила бы всю свою злость на тебя, виновника её возникновения! — вскричала Сандра, отшвырнув бокал. — Ты был бы уже казнен за измену! А я не хотела этого. Я не хотела твоей смерти, Гармунд.

— И я это понял, когда ты отправила меня в свой гарем, — Гармунд смягчился в голосе. — Многие ли предатели становились твоими приближенными? Помнится мне, всех их постигла ужасная участь. Даже твоего мужа.

— Они получили то, что заслуживали, — лицо Сандры сморщилось от нарастающей злости.

— Значит моя измена не заслуживала смерти. Быть может им не стоило раскаиваться в содеянном, как это сделал я?

— Прекрати.

— Твой муж на коленях молил тебя о милосердии, но его мольбы не достигли твоего сердца. Ты презирала такое поведение, считала его мерзким, недостойным мужа. Может поэтому ты и казнила его, а не за лживые слова об его измене? И ведь страшно вспомнить, как ты обошлась с клеветниками.

— Не тебе меня осуждать!

— Кому, как не мне? К кому ты способна прислушаться, как не ко мне? Чьи слова имеют какой-либо вес, если не мои?

— К тебе, — с силой выдохнув, произнесла Сандра. Она отставила опустевший винный кувшин и растеклась в кресле, словно напряжение происходящей беседы отпустило её колотящееся сердце. — Ты заслужил мое доверие своей честной службой. Ты всегда был моим самым преданным воином, и я знала, что ты останешься таковым даже после побега.

— Время моей службы уже окончено, — сказал Гармунд. — И я не вернусь к тебе, как бы сильно ты этого не хотела.

Сандра молчала. Прикрыв исказившийся в надвигающимся плаче губы, она устремила взгляд в пол.

— Был рад с тобой повидаться, — поклонился Гармунд. — Надеюсь, мы поняли друг друга.

— Пошел вон, — зажмурившись, вымолвила Сандра. Гармунд удалился.

Уже у самых ворот Гармунд застал Хэварда. Сгорбившийся старик направил свой затухающий взгляд на стражников на стене. Дрожащие руки его лежали на трости. Правая нога нервно постукивала по каменной поверхности. Послышался могучий топотпо ту сторону стены, словно по мосту двигалась целая армия. «Кто прибыл? Союзники?» — спросил у него Гармунд. Старик скромно улыбнулся. Стражник на стене велел отворить ворота. Могучий муж, укутанный в волчьи шкуры, подошел к Хэварду. Они долго смотрели друг дургу в глаза, пока гость не соизволил снять меховую шапку. Русые волосы, тронутые проседью, расправились. Сморщенные лоб разгладился. Глаза, в которых, казалось, не могло быть ничего, кроме усталости, отражали всю радость его сердца. Мужи обнялись.

— Светозар, — произнес Хэвард. — Я знал, что ты обязательно доберешься до крепости.

— Все мои пути вели сюда, — сообщил Светозар. — И как бы я не противился этому, а пришлось поддаться судьбе.

— Где же ты был столько лет? Вы все-таки смогли взять Стерж и оставались там?

— Мы не взяли город, — сообщил Светозар. — Ты был прав, дикари успели укрепиться там. У меня не хватило сил выбить их оттуда. Мы ушли на юг, к селению Вырь. Нас приняли, обогрели, накормили, но затем просили уйти, ибо мы могли принести с собой тысячелетнее проклятие. Нам пришлось последовать на восток, прямо вдоль Снежного хребта. Так и брели мы, пока не наткнулись на вымершее селение Колодяжин, где и обосновались. Через несколько месяцев пришли волколаки. Первую ночь мы кое-как выдержали, но второй решили не дожидаться. У меня не осталось выбора, кроме как пойти сюда и предупредить твою жену о наступающем недруге.

— Моя жена давно умерла. Теперь властвует твоя племянница.

— Племянница? — Светозар обомлел. — Амелия успела подарить тебе дочь? Какое чудо, — Светозар сильнее стиснул своего брата в объятиях. — Я рад за тебя, Хэвард. Я знал, что твоя судьба сложиться как нельзя лучше моей.

— Все не так просто, — без улыбки произнес Хэвард. — Сколько человек ты привел?

— Сотню, может чуть больше, — ответил Светозар. — За последнюю неделю я потерял почти двести человек. Холод и голод загубили их. Прошу тебя, брат мой, помоги мне спасти оставшихся.

— От кого вы хотите их спасти? — спросила подошедшая Сандра. В её голосе слышалась привычная надменность, что успокоило Гармунда. Его испугали чувства, которые сочились из неё тогда, в тронном зале. Сейчас же Сандра была такой, какой Гармунд её всегда знал. На мгновенье он даже захотел вернуть то время, когда был воином властительницы. Пока Гармунд тонул в своих мыслях, Светозар поклонился Сандре и крепко обнял её. Обескураженная дева созвала стражу. Наконечники копий уткнулись в спину Светозара.

— Пусти меня, — строго вымолвила Сандра. — Иначе я отправлю тебя на плаху, а следом и весь твой народ.

Радость сошла с мужского лица. Он отпустил Сандру и отошел. Стражники убрали копья.

— Сандра, — обратился Хэвард. — Этого человека зовут Светозар. Он твой дядя.

Сандра подошла к Светозару и пристально всмотрелась в черты его лица. Затем она сказала:

— Ты ведь говорил...

— Я лгал, — оборвал её Хэвард. — Не из прихоти, но необходимости.

— Ты предал доверие моей матери ради укрывательства брата? — спросила Сандар у Хэварда. — Ты расплатился её жизнью за поддержание этой бессмысленной лжи?

— Да, — произнес он. — Не прошло и дня, чтобы я не раскаивался в содеянном. Однако выбор был сделан. Брось я брата, то сокрушался бы о его погибели.

— Твоя ложь привела к погибели моей матери, — жестко упрекнула Сандра. — Если твой брат не принесет нам пользы в грядущей битве, мне он бесполезен, равно как и все его люди.

— Битве? — удивился Светозар. — Вы планируете дать волколакам бой?

— Да, мы собираем армию, — сказал Хэвард. — Нам понадобятся твои опытные воины.

— Извини, Хэвард, — произнес Светозар, положив руку на его плечо. — На нас можешь не рассчитывать. Мы не будем сражаться.

— Вы планируете идти на восток? — спросил Хэвард.

— Да. Доберемся до Бескрайнего моря и уплывем к Разбитым островам.

— Думаешь, они спасут вас от нашествия?

— Я надеюсь на это, — сказал Светозар. — Человечеству не победить в этой схватке. Пророчество оказалось правдой, как бы мы того не хотели. Ты можешь отправиться с нами, Хэвард.

— Я останусь, — ответил он. — И вам тоже стоит остаться.

— Пусть идут, — резко выдала Сандра. — Мне без надобности эти дикари, раз они не хотят воевать. А если захотят вступить в нашу армию, то пусть найдут себе место в лагере с остальными дикарями. В крепости я их видеть не желаю.

Сандра ушла в сопровождении стражи.

— У неё нрав нашей матери, — с сожалением произнес Светозар, глядя ей вслед. — Как же так получилось? Как ты это допустил?

— Мы можем обсудить это в моей хижине, — произнес Хэвард. — Я расскажу тебе обо всем. В первую очередь, о своем сыне и о том, над чем мы работали.

— У тебя ещё и был сын?! — изумился Светозар.

— О нем не знал никто, кроме Амелии, — апатично ответил Хэвард. — А теперь пойдем. Не стоит нам говорить на столь откровенные темы посреди улицы.

Светозар велел своему приближенному разместить людей в лагере за стеной. Хэвард повел брата вниз по узенькой улочке и затем скрылись за каменной постройкой.

Удивленный прошедшим разговором Гармунд стоял на месте, пытаясь осмыслить все сказанные слова. Он подумал о необходимости поговорить с Хэвардом, ибо старик этот знал явно больше всех прочих в этой крепости. В сопровождении этой идеи он вернулся в лагерь и улегся в палатке. Усталость увлекала его разум в томную дрему. Не успел Гармунд полностью уйти в сон, как пронзительный волчий вой, пришедший с запада, влился в его уши. Муж вскочил на ноги и вышел наружу. Все жители лагеря вылезли из своих палаток, направив испуганные очи в сторону леса. Вой одного зверя накладывался на другой, нагоняя ещё больше жути на всех людей. Они близко, подумал Гармунд.

Мужи расселись вокруг зажженного костра и делились догадками о времени атаки волколаков и шансах армии на победу в предстоящей битве. Несмотря на просьбы некоторых, включая Гармунда, не привлекать внимание волколаков разгоревшимся пламенем, собравшиеся мужи остались на своих местах. «Волколаки и так знают, где мы,

— сказал приближенный Светозара. — Вой несет с собой их волю, их намерения». Другой добавил, что звери нападут на крепость следующей ночью. По просьбе Гармунда, он рассказал о событиях той ночи, когда волколаки атаковали селение Колодяжин. Повествовал он с тяжелым сердцем, стараясь упустить те подробности, которые обнажили бы едва зажившие раны его души. Гармунд с трепетом улавливал каждое сказанное слово, пытаясь собрать воедино все знания о волколаках и выработать план успешного их умерщвления. Когда муж закончил рассказ, вой стих. Пляшущее пламя и треск обугленных дров нарушал тишину ночи. Народ расходился по своим палаткам.

Большинство мужей остались у догорающего костра, увлекшись обсуждениями всех правд и неправд рассказанной истории. Гармунд вернулся в палатку, но так и не смог уснуть до самого утра. Внезапно вошедший Светозар сбросил остатки дремы. В лице его виднелось смятение. Глаза его выражали как будто бы отсутствие разума. Он посмотрел на Гармунда и хотел было что-то сказать, но замешкался. Сложив руки на груди, он впал в глубокие думы. Гармунд заметил на его плечах каштановый плащ, вышитый из шкуры волколака. Видимо, дар Хэварда, подумал он. Светозар повернулся к Гармунду. В глазах гостя появился огонек сформировавшейся мысли.

— Мы поможем вам одолеть стаю, — уверенно произнес он. Вспомнив его нежелание гнать своих людей на бессмысленную битву, Гармунд был крайне изумлен. Неужто один разговор с Хэвардом изменил его решение?

— Ещё вчера ты считал наше сопротивление бессмысленным, — сказал Гармунд. — Отчего же изменил решение?

— Хэвард убедил меня остаться, — Светозар сел рядом с Гармундом. — Мы должны подготовить армию до заката.

— Тогда приведи сюда своих лучших воинов и идем в крепость, — воодушевленный Гармунд вскочил на ноги. — Белым доспехам потребуется весь ваш опыт в борьбе с нашествием.

Светозар призвал дюжину лучших воинов, и все они отправились ко дворцу, в Зимний сад. Прочие командиры подтянулись чуть позже. По итогам обсуждений армия была разделена на три состава. Первый состав формировался из воинов в тяжелых доспехах. Они составили первую линию обороны, на которую и придется основной удар волколаков. Позади них строился второй состав мужей, более подвижных, не обремененных громоздкой броней. Они составляли костяк армии, который должен был остановить наступление волколаков. И некоторые командиры выступили за то, чтобы Гармунд и вел этот состав в бой. Белые доспехи отнеслись к этой идеи с неприятием, не забыв напомнить и Гармунду, и всем его сторонникам о предательстве его, в котором он, более того, не раскаивается. «Если наша прекрасная властительница простила его, значит была на то причина и очень серьезная, — пробасил Вальгард — один из самых видных командиров крепости. — И прескверные слухи о любви её к Гармунду нелепы и глупы, а посему надеюсь, что никто из вас не поверил им». Гармунд склонил голову в знак признательности за поддержку. Отовсюду посыпались вопросы о том, почему же тогда Сандра решила принять его в гарем. «Наша милая Сандра сумела разглядеть в нем часть от былой верности и решила вновь взрастить её в мужском сердце, — молвил Гест — самый юный из всех командиров. — И теперь он здесь, среди нас, готовый биться за властительницу». Мужской гвалт постепенно стихал. «Я рос вместе с Гармундом и могу сказать, что он один из искуснейших фехтовальщиков, — выступил Арнодд — в прошлом близкий друг Гармунда. — Она сохранила ему жизнь, потому что знала, что впоследствии он ещё не раз сохранит её». Гармунд был растроган, но виду не показывал. Белые доспехи в большинстве своем согласились отдать Гармунду командование над вторым составом.

Третья линия обороны состояла из части первого состава тяжелых воинов. По обоим флангам был размещен третий состав, включающий в себя Нетоличей. Его командиром был назначен Светозар. Легковооруженные воины брали на себя роль поддержки. Они и сомкнут квадрат, внутри которого развернется поистине великая битва. Также командиры обмолвились о запасах Холодного огня — горючей смеси, полученной мудрецами задолго до наступления эпохи Рассвета. Они предложили разлить жидкость у окраины леса и поджечь метким выстрелом лучника. Гармунд добавил, что стоит разместить несколько котлов на стенах, с чем многие согласились.

Когда зашел разговор о прочих мужах и юношах крепости, не состоящих в армии, Гармунд предложил дать им оружие и разместить на стенах. Все согласились. На этом обсуждения были закончены. Опытные воины Светозара рассказали Белым доспехам о слабых местах врага и наилучшей манере ведения боя. Одни внимали словам, другие пренебрежительно глядели на советников, считая их речи излишними, а третьи тряслись от страха, понимая, что их силы не сравняться с животной мощью. Трехтысячная армия покинула ворота ближе к вечеру. Гармунд взобрался на стену, дабы понаблюдать за расстановкой войск. Там же он и встретил Сандру, чьи глаза не выражали никаких эмоций. Она безучастно глядела на своих преданных воинов, стараясь не размышлять о победе или поражении объединенного войска. Рядом с ней стояла Катрин, держа властительницу за руку.

— Когда я впервые увидела волколака, страх велел мне бежать из крепости, — произнесла Сандра. — Но я не могла оставить тебя на погибель этому зверью. Я долго размышляла, пока окончательно не утвердилась в мысли о том, что ты все равно ни за что не бежишь со мной.

— Мудрое заключение, — сказал Гармунд. — Однако не бежала ты по другой причине, в которой я совсем не замешан.

— Ты прав, — кивнула Сандра, сдерживая улыбку, что прорывалась к её губам. — Я осталась в крепости, потому что не хочу уподобляться Инге. Она бросила свой народ, предала самых близких мужей и не смела произнесли ни единого слова, когда я отобрала у неё дочь. Вся эта мерзость была присуща и мне когда-то в детстве. И я не хочу вновь возвращаться к ней.

— Ты удивляешь меня, — сказал Гармунд, не отрывая взгляда от войска.

— Я всегда хотела...

— Довольно откровений на сегодня, — прервал её Гармунд. — Укройся во дворце. С рассветом я прибуду в тронный зал и извещу тебя о победе. Крепость Мэйден не падет ни в эту ночь, ни в какую другую.

Сандра была оскорблена столь грубым вмешательством Гармунда, ведь те слова, которые почти что сорвались с её уст, были доныне сакральны и решение произнести их стоило большого труда. Гармунд спустился вниз, прокручивая сказанные им слова раз за разом. Сражается ли он за человечество или же за крепость и свою властительницу? Этот вопрос занимал особое место в череде мыслей. Тем временем войска уже заняли свои позиции. Тяжеловооруженные воины стояли смирно, держа в левой руке громадный прямоугольный щит, а в левой — пику, обращенную острием к тучному небу. Командиры объявили о готовности. Гармунд встал во главе второго состава в ожидании противника. Страх и холод вызывал всеобщую дрожь. Железо раздражительно позвякивало.

Измученные ожиданиями битвы воины перешептывались меж собой. Их волнение вытесняло мертвую тишь. Одна часть воинов бодрствовала, другая — зевала, третья — топталась на месте. Первый же вой привел армию в порядок, смыв с лиц всю усталость, но нагнав ещё пущего испугу. Накативший с запада ветер сбросил снежные одежды с ветвей.

Последующий вой оказался поистине оглушительным. Доспехи воинов задребезжали. Мужи первой линии сбросили шлемы. Облака расступились, позволив лунному свету осветить поле брани. Лес затрепетал от безумствующей в его чертогах стаи. Завидев первых волколаков, издалека напоминающих шерстяные комья, Гармунд отдал команду. Лучник метнул горящую стрелу. Голубое пламя вспыхнуло, моментально поглотив волколаков. Огонь изящно взвился к небу. Жар обдал оголенные лица воинов, оставив небольшие ожоги. Снег же оказался нетронутым огнем. Первая линия поставила перед собой щиты и выставила пики, а вторая закинула свои щиты поверх первых. Пламя заметно колыхнулось. Обгоревшие волколаки вырвались из огненной ловушки и ринулись прямо на пики. Даже жар Холодного пламени не смог одолеть их, с досадой подумал Гармунд и вытащил меч. Второй состав последовал его примеру. Волколаки врезались в живую стену. Часть зверей напоролись на пики, острия которых насквозь прошибли их туши. Остальные животные царапали щиты и, хватаясь за пики, выдергивали воинов из строя. Первый состав стоял насмерть, пытаясь оттолкнуть волколаков щитом или прошить их острой пикой. Особо сообразительные звери перепрыгивали через щиты, оказываясь прямо перед лицом второго состава. Один такой волколак предстал и перед Гармундом. Последний тотчас же совершил выпад и проткнул живот зверя. Волколак взвыл от боли и одним ударом отбросил Гармунда далеко назад. Подавляя страх боевым криком, воины второго состава вступили в бой. А тем временем строй первого состава верно разваливался. Несмотря на все упорство и доблесть, мужских сил оказалось недостаточно для сдерживания животного натиска.

Живучесть волокалов потрясала, а жажда крови страшила уже бывалых воинов.

Сам Гармунд застыл в оцепенении, наблюдая за буйством одного зверя, чье тело было прошито двумя пиками. Пускай он впоследствии и скончался от полученных ран, но успел забрать с собой целый десяток воинов. Несмотря на отсутсвие шкур, волколаки действовали крайне быстро и точно. Они мигом сбивали с ног своих жертв, раздирали

доспехи и жадно вгрызались в мясо. Разрозненные воины первого состава колебались в своих действиях, что зачастую вело их к неизбежной погибели. Вторая волна волколаков уже приближалась и, впоследствии, молниеносно врывалась в ряды второго состава. Гармунд оказался посреди жуткого мессива, где человеческие внутренности метались в разные стороны, а снег под ногами был полностью окрашен багровым оттенком.

Вездесущий запах железа сводил с ума как волколаков, так и людей. Вконец обезумевшие от творившейся жестокости воины перешли в нападение. Залитые кровью мужи резали лишившихся стальной шерсти волколаков. Совсем ошалевшие набрасывались не только на зверей, но и на своих же союзников, зубами взгрызаясь в их мягкую плоть. Не распрощавшиеся со своим разумом воины вставали в круг, прикрывая друг друга. Держались они, правда, недолго, однако успевали погубить двух, а порой и трех волколаков.

Ещё вменяемый Гармунд избирательно разил мечом. Оставшийся в его затуманенной голове рассудок велел добивать уже раненных волколаков, но никак не лезть в бой с только что подоспевшими. Оставим их одержимым кровью воинам, советовал внутренний голос. Несмотря на все свое благоразумие, доспехи Гармунда все же оказались изрядно потрепаны внушаемыми царапинами. Даже смертельно раненый волколак оставался грозным врагом, способным убить одним лишь взмахом когтистой лапы. Иногда Гармунду приходилось сражаться с ополоумевшими земляками, которые кидались на него совершенно неожиданно. Одному из них удалось уклониться от меча Гармунда и вогнать нож меж его ребер. Но Гармунд продолжал сражаться, понимая, что бездействие грозит скорой и мучительной смертью. Поглощенный боем с одним волколаком, он не заметил второго зверя. Тот повалил мужа навзничь и замахнулся лапой. Вовремя вмешавшийся воин с размаху вогнал лезвие меча в звериную шею, за что поплатился фатальным ударом другого зверя. Тело обезглавленного животного прижало Гармунда к земле, скрыв его от хаоса бушующей битвы.

Прибывший третий состав во главе со Светозаром оттеснили волколаков к лесу. Умалишенные союзники надрывали глотки и буквально поедали туши погибших зверей. Нетоличи пытались остановить их, однако лишь обратили необузданное безумство союзников против себя. Полоумные воины были уничтожены. Последние волколаки познали смерть от рук Нетоличей. Третья волна зверей уже приближалась. Остатки второго и первого составов объединились с третьим и дали последний бой. Несмотря на крайнюю истощенность, воины собрались с силами. «Сражайтесь! Сражайтесь, пока в вас теплится хотя бы та несчастная доля жизни, — кричал Светозар, лично поднимая на ноги тех, кто подняться был уже не в состоянии. — Ваша властительница рассчитывает на вашу доблесть и отвагу! Не смейте подвести её! Не смейте рисковать её жизнью и жизнью всех тех, кто остался в крепости!». Нетоличи помогали раздавленным Белым доспехам оправиться от столь разрушительного удара и весьма успешно. Они поверили в то, что способны одолеть, казалось бы, непобедимого зверя и избавить все человечество от жуткой участи. Они станут легендарными героями, о которых сложат стихи и песни. Белые доспехи думали о возможности войти в гарем властительницы, получить её словесную благодарность или же добиться повышения по службе. Нетоличи мечтали только о мире. О теплом и уютном местечке, которое можно будет назвать домом.

Последний рывок объединенной армии оказался удачным. Слаженная работа Нетоличей загубила многих зверей. Изнуренные воины из второго состава добили оставшихся волколаков. Над головами выживших мужей плыл пар. Тучи вновь сокрыли луну, затмив волшебный белесый блеск. Гармунд упал на колени и прижался лицом к окровавленному снегу. Он вздрагивал. Неизвестно, плакал ли он о падших или же смеялся, радуясь победе. Светозар вернул свой меч в ножны и, подняв голову к небу, что-то прошептал. Белые доспехи и Нетоличи жали друг другу руки. Битва подошла к концу.

А теперь оставим эти события и вернемся к вечеру, перед самым началом битвы. Сандра только вернулась в свои покои, где уложила Катрин в постель. Девочка попросила рассказать сказку. Сандра не знала ни одной, но предложила послушать одну древнюю легенду о доблестном человеке, которому пришлось стать волколаком ради спасения юноши. Когда Сандра закончила, Катрин по-прежнему не спала.

— Я не могу уснуть, — пожаловалась она. — Я боюсь закрывать глаза.

— Мой рассказ испугал тебя?

— Нет, — мотнула головой девочка. — Я боюсь тех волколаков, которые пытаются убить нас.

— Мужи крепости защитят нас, дитя, — Сандра обняла её. — Они не дадут нас в обиду.

— Когда я увижу маму? Она ведь во дворце?

— Она в своих покоях, — недовольно ответила Сандра. Каждое упоминание об Инги из уст Катрины раздражало её. — Завтра вы увидитесь.

— А если мы не доживем до завтра?

— Постарайся уснуть, — настаивала Сандра, подоткнув одеяло. — Я разбужу тебя, когда все закончится.

— Не уходите, пожалуйста, — пролепетала Катрин, скривив брови в жалобной форме. — Мама всегда оставалась, когда мне бывало страшно.

— Я не твоя мама, — раздражительно бросила Сандра и ушла в зал. Она рухнула на трон, сложив одну ногу на другую, и велела принести ей кувшин с Колкой настойкой. Только бесцветная жидкость попала в горло, Сандра наклонилась вперед и сплюнула. Мерзкая вещь, подумала она, но не остановилась. Мгновенно опрокинув на треть наполненный стакан, дева схватилась за обожженное горло и прокашлялась. Настойка довольно скоро повлияла на разум. Внезапная боль расколола череп, но сразу же затихла. Тело расслабилось так, что Сандра чуть ли не стекала со своего места. Она послала за Ингой, которая явилась очень скоро. Вид у неё был потрепанный. Она скромно приблизилась к ступенькам и упала на колени. Сандра велела ей сесть и налила немного настойки. «Напиток твоего народа, — сказала Сандра, подняв бокал. — Пей». Инга не осилила и одного глотка, выплюнув жидкость на ступеньки. Сандра бросила ей тряпку, велев прибрать за собой.

— Катрин хотела тебя видеть, — произнесла Сандра, глядя на стакан. — Твоя дочка помнит и любит тебя. Ты ведь понимаешь, что не заслуживаешь всей этой любви?

— Понимаю, моя госпожа, — дрожащим голосом молвила Инга и поклонилась. — Я не достойно любви моей дочери. Я понимаю.

— Кажется, мне никогда не завоевать любовь Катрин. Она удерживает меня на расстоянии. Всякий раз, когда я пытаюсь сблизиться с ней, она отдаляется. Она тянется к тебе, не понимая всю твою бездарность. Всю твою гниль. Поэтому мне приходится отдалять тебя от неё до тех пор, пока она не поймет своей ошибки.

— Благодарю вас за заботу о моей дочери, — произнесла Инга. — Благодарю. Сердечно благодарю.

— Если я отпущу тебя, ты согласишься уйти без своей дочери? — спросила Сандра, выпив немного настойки. Инга долго не отвечала, пытаясь надумать правильный ответ. Долгое молчание было чревато неприятными последствиями.

— Если вы прикажете, я уйду.

— Один твой вид раздражает меня, — процедила Сандра и брызнула остатки настойки на Ингу, а затем и вовсе бросила в неё стакан. Посуда пришлась прямо по голове. Инга не подняла глаз.

— Возвращайся в покои и молись о здоровье своей дочери, пока я не прибила тебя кувшином, — сурово произнесла Сандра. Инга убежала. Сандра вызвала свой гарем. Когда мужи появились рядом, Сандра вдруг приказала им быстро уйти, пока она не велела страже зарубить их всех. Сандра встала, однако ноги не удержали её, и тело вновь упало на трон. Неожиданный вой испугал её. Звук вспыхнувшего огня заставил вздрогнуть.

Свет пламени влетел в окно. Молящие и воинственные крики сражавшихся воинов переплелись в её голове, вызывая смешанные чувства. Она не знала, что делать: ожидать конца, бежать из крепости или же выпить яд. Настойка так сильно расслабила её тело, что Сандра едва могла пошевелиться, а мысли долго не задерживались в её голове. Одна только злость продолжала паразитировать в самых недрах груди. Сандра вспоминала свою семью, в особенности мать, которая все время баловала любимую дочку подарками. Она клялась, что никогда не простит Хэварда за убийство матери, но сейчас уже готова обнять его и принять его, как отца. К своему бывшему мужу Дитмару она не испытывала никаких чувств, в отличие от Гармунда. Его предательство тяжело сказалось на ней.

Катрин должна была заменить всех тех, кого потеряла Сандра, но девочка тяготела только к своей матери, которую Сандра и без того крайне презирала. У меня никого не осталось, подумала властительница, испив настойки. Очередной глоток вызвал рвоту. Сандра отбросила кувшин и просила одного из мужей гарема принести ей кинжал.

Властительница приложила лезвие к своей руке. Она не испытывала сожаления или терзаний. Её лицо не искажала тревога. Снаружи послышались крики стражников на стене. Звери уже близко, подумала властительница и прижала лезвие к руке. Увидев выступившую на коже кровь, Сандра испугалась и отвела кинжал. Так и осталась властительница своем троне до самого окончания бойни.

Холодное пламя свирепствовало в лесу. Заснеженные деревья оставались нетронутыми огнем. Светозар заявил, что первая же снежная буря погасит пламя. Выжившие воины вернулись в крепость. Гармунд сразу же поспешил во дворец. Войдя во тронный зал, Гармунд учуял резкий запах настойки. Сандра сидела на своем законном месте, вращая кинжал в правой руке. Заметив кровь на женской руке, Гармунд подскочил к ней и перевязал рану платком.

— Ну и что — безучастно молвила Сандра. — Вы победили?

— Да, — подтвердил Гармунд. — Все волколаки убиты.

— Значит пророчества лгали. Я знала, что они сбудутся, но в последнее мгновенье уверила в них.

— Их ложь обернулась удачей для нас. Человечество выжило. Наш военный союз спас его.

— Я рада, — фыркнула Сандра. — И что же будет дальше?

— Мир. Нетоличи уйдут на запад, в свои родные земли, а мы...

— Ты тоже уйдешь? — перебила Сандра.

— Да. Здесь мне не будет житья.

— Я совершила глупость, отказавшись от смерти.

— Ты бредишь, — Гармунд забрал у неё кинжал. — Возвращайся в покои и отоспись.

— Волколаки должны были победить. Их нашествию предначертано стереть историю человечества, полную непоправимых ошибок. Это божья кара, Гармунд.

— И мы избежали её. Боги смилостивились.

— Я не хотела погибать, пока не осознала всю патовость моего будущего.

— Ты продолжишь править, Сандра. Ты найдешь мужа, родишь наследницу престола. И умрешь в глубокой старости. Вот твое будущее.

— Как идеалистично, — сморщилась Сандра. — Нет, мое будущее будет далеко не таким.

— Прекрати так...

— Иди отсюда, Гармунд, — перебила его Сандра. — Возвращайся к своим дикарям и забудь о существовании этой крепости. Отныне тебе здесь не рады.

— Пообещай мне кое-что, — уходя, проговорил Гармунд. — Не преследуй ни меня, ни Нетоличей.

— Даже если я дам слово, то стоит ли ему верить? — осклабилась Сандра.

— Мне придется. Тем более, ты прежде не нарушила ни одного данного мне слова.

Кивнув, уставшая Сандра зевнула и поплелась в свои покои. Перед тем, как навсегда покинуть крепость, Гармунд решил в последний раз пройтись по здешним улицам. Завидев его, местные жители выходили на улицы и кланялись. Те люди, которые ещё недавно обдавали плененного Гармунда презрением и насмешкой, теперь глядели на него с благодарностью и уважением. Одна девочка вручила ему мраморную розу — символ крепости Мэйден, символ вечной любви. Растроганный Гармунд потрепал ребенка по голове. Пройдя ещё две улицы, он уже не мог сдержать слез. Люди аплодировали. Гармунд ощущал несправедливость. Неужто другие выжившие воины лишились народной ласки, в отличие от него? Он не знал, что все эти мужи оставались у ворот. Сраженные усталостью, они сидели на лавках, распивая вино и рассказывая собравшейся толпе о ходе битве. Некоторые из них уединились дома. Гармунд добрался до стены, где стояли Светозар и Хэвард. Только он взобрался наверх, как их беседа стихла. Хэвард выразил Гармунду сердечную благодарность и ушел.

— Как отреагировала Сандра на победу нашей армии? — поинтересовался Светозар.

— Сдержанно. Она не надеялась на эту победу.

— Как и мы все. Произошло великое чудо. Ты стал героем, Гармунд. Твоя властительница должна достойно наградить тебя.

— Я не собираюсь здесь оставаться.

— Почему?

— Я хочу уйти на запад вместе с вами.

— Ты должен остаться, — Светозар положил руку на его плечо. — Хэвард сказал, что ты — самый близкий для Сандры человек. Не оставляй Сандру на растерзание прошлому.

— Она сильная женщина и справится без меня.

— Поверь мне, дитя, — посмеявшись, сказал Светозар. — Сильные женщины очень слабы и ранимы глубоко внутри. Вероятно, ты и есть её слабость. Точнее, те чувства, что она питает к тебе. Ладно, не мне говорить об этом.

— Она прикрывается своей слабостью, лишь бы я остался здесь. А я не собираюсь идти у неё на поводу.

— Дело твое, — Светозар пожал плечами. — Но помни, что твой уход может быть пренеприятным для всех нас в будущем.

— Она обещала мне оставить Нетоличей в покое. Тем более, Белые доспехи навряд ли подчинятся её приказам после битвы. Честь не позволит им поднять руку на союзника.

— Бывшего союзника, — поправил Светозар. — Да и ослушаются ли они свою властительницу?

Неожиданный вой прервал разговор. Шокированные воины приготовили луки и устремили свой взор на север. Прищурившись, Гармунд пытался разглядеть волколаков, но узрел лишь темные очертания леса. Громогласный голос Светозара объявил о сборе на северной части стены. Мужи подготовили котлы с Холодным огнем. Светозар предложил облить им наконечники стрел, но Гармунд отказался. «Сам лучник мгновенно вспыхнет, превратившись в груду пепла, — объяснил он — А стены крепости должны выдержать. Нужно лишь знать меру. Будем лить много, и стена не выдержит». Внезапный вой раздался откуда-то с юга. Ещё один донесся с востока. Гармунд обернулся на крик, раздавшийся с другой стороны стены. И вдруг взрыв. Синее пламя неожиданно вспыхнуло. Языки пламени взыграли и дотянулись до неба, развеяв облака. Взрывная волна сбросила лучников со стены. Котлы опрокинулись, холодный огонь разлился по стенам. Громадные камни разметало по всей крепости. «Они лезут!» — вскричал один из воинов. Гармунд схватил лук и пустил зажженную стрелу вниз.

Жидкость воспламенилась, и в одночасье огонь полностью окутал стену. Бесстрашные звери лишались своего защитного покрова, но продолжали карабкаться вверх. Как не старались оставшиеся лучники, а звери сумели пробраться в крепость. Громоздкие врата на западе рухнули, и полчища волколаков вылились на улицы. Столь стремительное нападение ошарашило всех. Светозар и Гармунд спустились вниз, где волна испуганных жителей моментально захлестнула их. Противиться человеческому потоку оказалось бессмысленно. Страшная давка губила жизни одну за другой. Люди толкались, топтали друг друга, кричали, бились в истерике. Не успел Гармунд и оглянуться, как Светозара унесло совсем в другую сторону. Волколаки сбивали лучников с крыш и с присущей им яростью окунались в человеческие массы. Семьи с маленькими детьми оставались в своих домах, запирая двери на ключ и закрывая оконные ставни. Пробивающийся откуда-то изнутри надрывный детский плач был как нельзя пронзителен и ужасен. Старики оставались на скамейках у своих хижин, принимая судьбу со всей своей мужественностью. Неистовые звери вывернули из-за угла и, заметив толпу людей, напали на них. Люди бросились врассыпную. Хоть улица была достаточно широка, но пространства для маневра не хватало — люди врезались друг в друга. Гармунд прорвался к переулку и продолжил бежать ко дворцу. Слова Светозара только сейчас достигли его души. Своим уходом я предал её, как предавал и ранее, подумал Гармунд. Эта мысль разбудила в нем чувство вины, что зияло открытой раной на его сердце. Пускай она и не была больше его властительницей, но оставалась самым близким человеком. Намерение принять смерть рядом с ней мгновенно прошибло его.

Светозар укрылся в первой попавшейся хижине и запер за собой дверь. Люди ломились внутрь, кричали, умоляли пустить их. Светозар придерживал дверь, боясь, что она сорвется с петель. Раздался звериный рев. Волколак выбил дверь, отбросив Светозара к лестнице. Лишенный белой шерсти зверь порушил дверной проем мощными ударами и, встав на четыре лапы, пробрался внутрь. Меж торчащих зубов сочилась кровь, на лапах виднелись глубокие порезы, из спины торчали мечи и пики. Весь раж звериного нашествия содержался в его зеленых глазищах. Светозар замер. Стрела с серебряным наконечником с треском пробила левое ухо животного. Трясущийся старик бросил арбалет и достал меч. Его иссохшие руки не могли держать оружие слишком долго, а потому уже через пару мгновений острие меча уткнулось в пол. Кольчуга его свисала до колен, плохо закрепленная кираса болталась на груди, наручи были помяты. «Доставь мне счастье погибнуть в бою!», — дрожащим голосом вскричал старик. Зверь оставил Светозара и в одночасье растерзал бедного старца. Светозар рванул на второй этаж.

Выбив ставни, он высунулся в окно и осмотрелся. Внизу господствовала ужасная неразбериха. Случайный зверь заметил Светозара и кинулся к дому. Испуганный муж бежал по крышам. Скрежет когтей по черепице неотвратимо преследовал его. Поскользнувшись, Светозар покатился вниз по наклону и упал в переулок. Приземлившись на спину, он ощутил, как все его органы взбаламутились. Зверьспрыгнул следом, оказавшись перед ним. Когда, казалось, смерть Светозара уже была решена, парочка воинов набросились на зверя сзади, ударив его мечами в горло и спину. Не теряя времени, Светозар метнулся к зверю и добил его мечом в его оголенную грудь. Зверь взвыл и пал замертво. Светозар вышел на оживленную улицу, которая вела прямиком к разрушенной стене. Светозар не верил в спасение бегством. Все жители крепости погибнут до вечера, подумал он, с сожалением глядя на мечущиеся перепуганные толпы. Он ворвался в покинутую хижину. Он запер двери, завесил окна плотными занавесками, затушил камин. Хижина пошатнулась. Деревянные перекрытия треснули. Вместе с обвалившимся потолком рухнул и волколак с мечом в груди, рукоять которого держал окровавленный земляк Светозара. Живот мужа был вспорот, из многочисленных ран сочилась кровь, левая рука была размозжена звериной челюстью.Он посмотрел на Светозара и, вздрогнув в последнем ударе сердца, упал на рукоять. Ещё живой волколак рвался к Светозару. Последний взял меч. Глаза его стыдливо смотрели на погибшего земляка. Лишь трусы наносят последний удар по зверю, которого истощила прошедшая смертельная битва. Добивать раненого врага казалось ему позором. Его рука не достойна нанести удар. Переступив через свою совесть, он довершил дело своего мертвого соратника. И дом обрушился.

Тем временем Сандра схватила Катрин и побежала в темницы, рассчитывая переждать там новую волну нашествия. Она совсем забыла о своих намерениях принять смерть. Страх, порожденный внезапностью атаки, будто бы стер их. Катрин плакала и звала маму. Взрывная волна выбила стекла, отбросив Сандру к стене. Порезанная осколками дева отползла в угол зала и крепко прижала Катрин к себе. Её обожженные предплечья щекотал ворвавшийся ветер. Прибывшие стражники подняли свою властительницу и унесли в темницы. Сандра не один раз повелела стражникам охранять её от всякой живой души. Неизвестно, боялась ли она появления своих недоброжелателей в такой суматохе, но стража не задавала вопросов. Отворив дверь, Сандра увидела прячущуюся здесь Ингу и, наконец, пришла в себя. Инга встала, но Сандра приказала ей остаться на месте. Катрин потянулась к матери. Инга сделала шаг назад. Стражники предложили Сандре выгнать Ингу, но та отказала. Они подали Сандре факел и остались снаружи, закрыв железную дверь. Катрин все же вырвалась из рук властительницы и обняла обомлевшую Ингу. «Я скучала, мам, — слезливо говорила Катрин. — Обними меня, пожалуйста». Инга не шевелилась и глядела на Сандру в ожидании чего-то плохого.

— Я так хочу лишить тебя жизни, — проскрежетала зубами Сандра. — Но мне так тягостно оставить этого светлого, но глупого ребенка без матери.

Инга опустила голову.

— Быть может это наивное дитя полагает, что ты никогда не бросишь её. Однако стоит мне сказать слово, и ты повинуешься, каким бы жестоким оно не было. И сколько раз я не напоминала об этом Катрин, она не прислушивалась к моим словам.

— Я не заслуживаю её любви, — сказала Инга. — Я бы с радостью отдала за неё свою жизнь, но...

— Ты очень боишься смерти, — довершила Сандра. — Боишься так сильно, что готова вершить самые гнусные поступки. Твое смирение с нынешним положением невероятно гневит меня. Порой я ощущаю стыд и позор за то, что до сих пор жива.

— Не трогайте мою маму! — прикрикнула Катрин, повернувшись лицом с Сандре.

— Гляди-ка, — усмехнулась Сандра. — Даже твоя дочь отыскала смелость в своей душе. А ты так и осталась падалью.

— Замолчи! — ещё пуще вскрикнула Катрин. — Не говори так о маме!

— Не бойся, золотце, — произнесла Сандра. — Твоя смелость тронула мое сердце.

Сандра пришла в слепое исступление. Она схватила факел и, оттолкнув девочку, ударила Ингу в голову. Огонь охватил её сальные волосы. Катрин упала на пол, ударившись лбом. Увидев истекающего кровью ребенка, Инга поспешила к ней, но её уже поджидал второй удар Сандры. Потерявшая рассудок властительница затянула платье вокруг женского горла. Инга брыкалась изо всех сил, лицо её покраснело, а на глазах выступили слезы. Расслабившиеся руки свалились на пол. Веки сомкнулись.

В то же время Гармунд достиг дворца. Немногочисленные огненные стрелы метались из окон прямиком на улицы крепости. Судя по следам на стенах и звукам сражений, волколаки уже забрались внутрь. Гармунд поспешил в тронный зал. Пусто. В покоях тоже никого не было. Останки гаремных мужей были разбросаны по всему коридору. Гармунд ступал аккуратно, стараясь не навлечь на себя гнев снующих здесь зверей. Муж добрался до покоев лекаря, дверь, дверь в которые была приоткрыта. Гармунд вошел внутрь и пробрался через тайный проход.

— Я рад, что слова Светозара возымели силу в твоей душе, — сказал пребывающий в комнате Хэвард, перебирая книги на полках.

— Что вы здесь делаете?

— Ты должен отправится на юг и отыскать Аггея. Он поможет человечеству в его борьбе.

— Что? На юг?! — крайне удивился Гармунд. — Я не понимаю.

— Сделай, как велено. Прошу тебя.

— Как же мне преодолеть Снежный хребет? За тысячу лет избранным единицам удалось преодолеть него.

— Тебе поможет мой подарок, — говорил Хэвард, не отрываясь от своего дела. Вскоре он-таки отыскал пузырек с бесцветной жидкостью, похожей на воду. Он подал пузырек Гармунду, а книгу забрал себе.

— Что это? — Гармунд осмотрел подарок.

— Мертвая вода. Нескольких капель хватит, чтобы залечить все смертельные раны. Тебе это пригодится. Но не будь расточительным. Эта редкая вещь обязательно понадобится, когда появится острая нужда в ней. Подобная закономерность — страшное проклятие этой воды. Можешь идти.

— Я вернулся сюда ради Сандры.

— Нет, ты вернулся сюда ради Мертвой воды. И ты её получил, а теперь покинь крепость через восточный ход.

— Где укрывается Сандра? — настаивал Гармунд.

— Гармунд...

— Где она? Её не было ни в тронном зале, ни в покоях. Мужи её гарема убиты.

— Она укрылась в темницах.

— Одна?

— Стража сопровождала её.

— Тогда я отправляюсь туда.

— Твоя воля, — сказал Хэвард. — Помни о коварстве Мертвой воды. Не расходуй её попусту.

— Я помню, — Гармунд пошел к выходу.

— Где ты последний раз видел Светозара? — спросил напоследок Хэвард.

— В крепости, у северной стены. Толпы разделила нас.

Хэвард вздохнул и, взяв трость, пошел прочь из дворца. Никакие предупреждения Гармунда не подействовали на него. Гармунд не стал тратить время и спустился в темницы. Четверо стражников встретили его враждебно и повелели уйти. Гармунд приказал пустить его. Мужи направили на него мечи. Гармунд попытался докричаться до Сандры, но разрешения войти не последовало. Гармунд выхватил меч и одним быстрым ударом перерезал глотку одному стражнику. Завязалось сражение. Гармунд кое-как успевал блокировать атаки недругов. Один из них сделал выпад мечом. Гармунд ушел в сторону, схватил врага за руку и подвел его тело под другой удар. Третьего врага Гармунд сокрушил своим мастерством в фехтовании. Он стремительно загнал оппонента в угол и пронзил грудь. В этот момент последний выживший муж напал сзади. Гармунд успел отразить эту атаку, однако следующая пришлась по правой руке. Рубаха пропиталась кровью. Превозмогая боль, Гармунд продолжал удерживать в руке свой нелегкий меч. Враг парировал удар Гармунда и пнул его в грудь. Гармунд упал на пол и, схватив кусок камня, метнул его в голову противника. Последний растерялся. Гармунд подскочил к нему и сокрушил размашистым ударом меча. Враги были повержены.

Гармунд взглянул на руку. Рана кровоточила, однако это не служило поводом тратить и одной капли Мертвой воды. Он распахнул железную дверь в камеру. Труп Инги лежал на боку. Подрагивающий огонь факела слабел. Покачивающаяся из стороны в сторону Сандра удерживала на коленях тело Катрин. Она поглаживала шелковистые девичьи волосы, запятнанные кровью. Ошарашенный Гармунд осторожно прошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Хэвард уселся на ступеньках дворца и, опершись на трость, наблюдал за погибающей крепостью. Он спустился вниз и ушел вправо, к воротам, ведущим в Зимний сад. Ступив на извилистую тропу, он поплелся вперед. Его томный взгляд перекидывался от одной белой скамейки к другой. Добравший до черной скамьи, Хэвард остановился и сошел с тропы, двинувшись прямиком в заросли. Так он добрался до фамильного склепа своей жены. С трудом подвинув плиту, он вошел внутрь и отыскал гроб Амелии. Сдвинув крышку, он взглянул на ссохшиеся останки своей жены. «Твоя смерть послужила великой цели», — он раздвинул её почерневшую челюсть и достал изо рта пузырек с жидкостью. Покинув склеп, Хэвард услышал тяжелое дыхание за спиной. Волколаксидел на крыше склепа и скалил зубы. Уголки его пасти подрагивали, глаза переполнялись злостью. Несмотря на нестерпимое желание разорвать старика, он оставался на месте. Перед Хэвардом неожиданно возник другой волколак. Его густая шерсть местами сильно редела, острые длинные уши были прижаты, зеленые очи не искрились безумием, как у всех прочих зверей. Он подошел поближе к Хэварду, обнюхал его и потянулся к руке, в которой лежал пузырек. «Ты не хочешь этого делать, — спокойно произнес Хэвард. — Человек в тебе по-прежнему жив. Отыщи его, пока не исполнилось пророчество». Волколак медлил. Хэвард положил пузырек в лапу и прошептал ему что-то на ухо. Волколак пребывал в глубокой задумчивости. Взглянув на пузырек ещё раз, он развернулся и ушел. Зверь, что сидел на крыше, набросился на Хэварда и растерзал его. Погибающий муж не издал ни звука. Так оборвалась жизнь Хэварда. Его знания ушли вместе с ним, чего он, вероятно, и добивался. Его последние слова остались в сознании зеленоглазого волколака. Неизвестно, какой смысл они несли, однако есть шанс, что они ещё всплывут в будущем...

Пролог ко второй части.

Вот и закончилась первая часть сказаний о Вечной Зиме, порождения которой призваны сокрушить людей и взять власть над всеми известными землями. Но вот с какой целью? Зачем волколакам вздумалось властвовать на земле? Откуда они будут добывать пропитание, если истребят всю свою добычу? Ответ непростой, очень непростой, хотя известен издревле, но малому кругу лиц. Столь малому, что нынешние люди и не знают этого ответа, за исключением, может быть, Ядвиги. Порождения Крайнего севера знают историю своего вида, начиная с появления самого первого представителя. Однако был ли им Вольга или кто-то до него — загадка даже для них. И эта загадка открылась нынешнему предводителю волколаков, который не совсем им являлся. Да, внешне он зверь, но осколок человеческой личности все ещё живет в недрах потухшего разума. И имя ему Ингварр.

Вернемся к мгновенью, когда личность Ингварра была подавлена звериным сердцем и, казалось бы, исчезла насовсем. После продолжительного сопротивления животной воле, человеческая сущность Ингварра была расколота и практически уничтожена. Однако одна небольшая частица, сознававшая себя Ингварром, затаилась глубоко в разуме зверя. И если она объявится и попытается взять над разумом полный контроль, то волколак несомненно его уничтожит. К тому же волколак обладал поистине великим разумом, благодаря Лососю мудрости. А потому Ингварр продолжал существовать, пускай и в глубокой-глубокой тьме. С нынешнего момента волколак, подчинивший Ингварра, будет зваться Обращенным волколаком, дабы не путаться. И да, подобные волколаки действительно существовали. Они были созданы мудрецами, отчего и были презираемы прочим зверьем, причем не только волколаками, но и лесными волками.

Обращенный волколак стоял перед белошерстным волколаком, который, только взглянув в его очи, отошел назад и опустил голову. Прочие звери, окружившие Обращенного, поступили точно так же, что было весьма удивительно. С этого момента стая обрела сильного и умного лидера, способного исполнить ту самую цель, о которой дальше и пойдет речь.

Ингварр не мог вмешиваться в поступки волколака, но порой мог ненадолго взглянуть на происходящее снаружи через звериные очи. В первый раз подобное произошло накануне битвы у крепости Мейден. Тогда Обращенный стоял на лесной околице, севернее лагеря Нетоличей. Он оценивал укрепленность человеческого оплота. Ингварр хоть и мог наблюдать за этим действом, но забраться в мысли волколака возможности не имел. Попытка грозила ему быть раскрытым и каралось смертью. О чем зверь сейчас думал? Почему не совершил нападение этой ночью? Для Ингварра, как и для всех людей, это осталось загадкой. Надеемся, до поры, до времени.

В следующий раз Ингварр стал свидетелем самой бойни перед крепостью Мейден. Люди одержали победу, пускай и понесли существенные потери. Сам Обращенный в бой не вступал. Ингварр слышал, как скрежетали его зубы, ощущал его злость. Зверь резво переместился к северной части стены и внимательно вглядывался в расслабившихся на стене воинов. Через некоторой время он задрал голову, издав оглушительный вой. Сородичи, окружившие крепость, последовательно поддержали его и начали атаку. Обращенный оставался на месте, оценивая дальнейшее развитие новой бойни, итогом которой и стало падение крепости. Вскоре раздался взрыв котлов с Холодным огнем. Волколаки уже сокрушили стены и вели бом на улицах крепости. Тогда-то Обращенный и устремился вперед, прямиком ко дворцу. Он добрался до склепа властителей, где и встретил Хэварда. Старик положил в его лапу бутылек с неизвестной жидкостью.

Ингварр не знал, для чего он нужен волколаку, однако ощутил то волнение и трепет, с которым зверь принимал его. «Ты не хочешь этого делать, — спокойно произнес Хэвард. — Человек в тебе по-прежнему жив. Отыщи его, пока не исполнилось пророчество». Личность Хэварда ответила на зов и едва встрепенулась, задев разум Обращенного, что породило множество подозрений у второго. Ингварр затаился.

В следующий раз Ингварр подобрался к очам волколака, когда тот находился в тронном зале черного замка. Ингварр уже бывал здесь, когда воины Тощего царя пленили его. Обращенный волколак стоял напротив Тощего царя, раскинувшего свои костлявые конечности на троне. Пятеро белошерстных волколаков стояли позади своего предводителя и скрипели зубами, готовясь разодрать ухмыляющегося старика.

— Вот вы и прибыли в мою обитель, — обведя руками зал, произнес царь. — Итак, значит ты все же стал их предводителем. Уж не знаю, слышишь ли ты меня, но это обращение было неизбежным. К тому же в глазах твоих светится мудрость вековая. Лосось мудрости значит. А мне казалось, ты пытался изловить эту рыбешку для кого-то. Ладно, в конечном итоге волколаки заполучили очень мудрого предводителя. Вольга Святославович будет доволен, когда вновь вернется в мир живых и обрушит ярость от своего поражения на головы наследников победителей. А, так вы явились к алтарю? Хорошо, раз так. Пройдем.

Обращенный скинул мешок, который все это время болтался у него за спиной, и достал несколько мечей. На их поразительно гладких лезвиях были выбиты древние руны, коими пользовались мудрецы, как неким тайным языком, понятным только им самим. Но Ингварр уже и не помнил этого. А Тощий царь понял Обращенного с полуслова. При осмотре золотых рукоятей, украшенных изумрудами, глаза его неестественно загорелись. Он отдал мечи кузнецу и велел Обращенному пойти за ним. Так предводитель волколаков обрел новые когти, отлитые из неизвестного, но очень прочного металла серого цвета, из которого выплавили эти самые мечи. Обращенный щелкнул когтями, вызвав направленную огненную волну, сразившую того самого кузнеца. От мертвеца остались лишь почерневшие кости и местами подгорелое мясо. Тощий царь аж вздрогнул от страха и отошел назад, судорожно добавив, что обещал предоставить такие когти Вольге, да только так и не прибыл в замок. Ещё никогда за последние несколько сотен лет царь не боялся смерти так сильно, как сейчас. Хотя собственная Смерть и не могла добраться до него. Но об этом позднее.

Царь провел волколаков в подземелье. Ржавая дверь была заперта семью не менее ржавыми замками. Царь медленно открывал каждый из них. То ключ не мог попасть в замочную скважину, то попадал, но застревал в ней, то сам замок никак не мог открыться. Но царь оставался спокойным, а вот терпение Обращенного лопнуло. Одним яростным ударом он снес все замки и выбил дверь. Древний зал пребывал в очень плачевном состоянии. Такое чувство, словно за тысячи лет сюда никто не заходил. Хотя, скорее всего, это и было правдой. Судя по словам царя, в последний раз здесь бывал сам Вольга и занимался "практиками теургии", которые устанавливали связь между "волей Вольги и волей высших божеств". Кроме того, царя заявил, что до сих пор помнит озадаченное лицо Вольги, когда тот покидал алтарный зал, однако что именно Вольга видел - загадка даже для него.

Посреди зала кругом выстроились огромные зазубренные кости неизвестного существа. Внутри этого круга был круг меньше из всех тех же костей. Самый же маленький круг состоял из тонких, но длинных костей, на которых была натянута серая волчья шкура. Заметив вопросительный оттенок в глазах Обращенного, царь сразу же заявил, что не знает, чьи это кости и чья шкура, потому что алтарный зал был возведен задолго до его «посвящения». Обращенный понял его, но вот Ингварр нет. Обращенный уселся в самый маленький круг и взялся лапами за кости, по которым потекла кровь. Белые волколаки встали к каждой кости большого круга и обхватили их. Обращенный прикрыл глаза и погрузился в глубины своего рода. И несмотря на то, что Ингварр все ещё мог наблюдать за происходящим вокруг, он не решился последовать за своим волколаком. Инстинкт самосохранения противился интересу. Однако нынешнее положение Ингварра было вполне выгодным. Пока Обращенный блуждал в недрах коллективного разума, Ингварр мог запросто взять под контроль его тело и даже погубить себя, лишив головы всю стаю. Но инстинкт был сильнее его неполноценной личности. На данный момент он был жалким подобием самого себя. Так Обращенный вновь вернулся в сознание.

— Мне доводилось видеть волколаков на юге, — царь провожал волколаков наружу. — Жалкое зрелище. Солнце очень губительно для вас, а потому Вольге и потребовался союзник, способный подчинить себе весь юг, пока он подчиняет север. Мы действовали сообща до тех пор, пока Вольгу не убили, а волколаков не отослали на север. Я тоже проиграл множество своих битв, но успел заключить союз с южанами. Мир дал мне время нарастить боевую мощь, и теперь я готов разбить их.

Обращенный взглянул на него.

— Феникс на Ясной горе погиб, поэтому мне нечего переживать, — поспешно ответил царь.

— Ещё один был украден богатырем Рустамом, который давным-давно уж сгинул на Крайнем юге, а последний из них улетел...на север. Ума не приложу, как такое возможно, но он точно по ту сторону Снежного хребта. Вольга искал эту птицу аж несколько лет, да только ничего у него не вышло, даже с моей помощью. Вероятно, мудрецы заточили её в своих тайных подземельях, но Вольга говорил, что знал о всех ложах, даже самых тайных. Надеюсь, тебе удастся отыскать этого феникса прежде людей. Если он уже не сгорел, конечно.

Обращенный и вся его свита покинули замок.

Ингварр к некогда собственным глазам чуть позже, когда Обращенный пребывал в каком-то широком коридоре, устланном пожухшей синей дорожкой. По обе стороны от волколака выстроились залитые кровью валуны. Кое-где лежали заледенелые человеческие останки. Обращенный присмотрелся к ним и обнаружил некоторую странность. Лица погибших были сокрыты черепами разных зверей. Олений, волчий, козий. Более того, из его челюсти торчал медный кол. Обращенный осторожно ступал вперед, с интересом разглядывая кости, но не решаясь прикоснуться к ним. Широкие витражные окна над каждым валуном были выбиты. Переносимый ветром снежок пронизывал коридор, влетая в одно окно и вылетая через противоположное.

Волколак уперся в дверь и вошел внутрь, где его встретила плотная тьма, из которой доносился неприятный лязг цепей и очень настораживающее сопение. Однако глаза волколака очень хорошо видели в темноте. Все помещение было завалено перевернутыми книжными шкафами, запятнанный кровью мраморный пол был усажен битым стеклом. Прокравшись в самый дальний угол, Обращенный узрел человека со разбитым медвежьим черепом на голове. Он казался живым, хотя его невероятно крупное тело подверглось гниению. С конечностей свисали кандалы. Под челюстью виднелся медный кол. Заметив Обращенного, он взревел и набросился на него. Завязалась непродолжительная борьба, в конце которого волколак вбил кол поглубже в челюсть, тем самым навсегда умертвив врага. Зверь сорвал череп с обмякшей головы мертвеца, осмотрел его и пошел прочь. Как уже можно было догадаться, все эти писанные знания, буквально валяющиеся у ног, могли как помочь человечеству в борьбе с волколаками, так и наоборот, уничтожить их самих. Осторожность — вот главное качество в обращении со всяким знанием. И люди, пораженные внезапным нашествием, могли запросто пренебречь этим качеством. Обращенный это прекрасно понимал, но все же взялся за уничтожение всех оставшихся знаний, до которых не дотянулись руки тех, кто и так считал знание злом. Как ни крути, а противники мудрецов очень здорово помогли волколакам после того, как последних изгнали. Тогда Ингварр ощутил необычное сосредоточение в голове волколака, которое увлекало его за собой. Ещё немного, и Ингварр вот-вот потянется за думами зверя, тем самым обнаружив себя. Моментом позже напряжение спало. Как оказалось, Обращенный одной своей мыслью призывал всех своих сородичей сжечь это место. И волколаки уже поспешили исполнить приказ. А Ингварр вновь ушел в тень.

Последующие моменты, когда Ингварр наблюдал за происходящим глазами зверя, были обрывочными и несуразными. То Обращенный пребывал в каком-то зале, заваленном писаниями, и обливал все Холодным огнем, то истребление оставшихся селений Нетоличей. Наиболее ярким событием для Ингварра стало применение странного ритуала перед Снежным хребтом. Тогда волколаки вырыли узкую, но весьма глубокую яму, куда занесли несколько довольно массивных мешков. Понять, что же там было, довольно сложно, но округлые выпуклости и нанесенные красной краской руны, говорили о том, что это очередное изобретение мудрецов. Волколаки несли их очень аккуратно, что совсем не характерно для их нрава. Видно, Обращенный очень хорошо их контролировал. Когда звери затащили последний, пятый мешок, Обращенный щелкнул когтями, родив искру, которая зажгла фитиль. Искристый огонек ушел глубоко под застывшие снежные валуны. Взрыва не произошло. Вместо этого у основания Снежного хребта образовались трещины, чрез которые сочился чистый свет. Постепенно расширяющиеся трещины поползли наверх, пока до достигли самих небес. Снежная буря, свирепствующая точно над трещинами, закончилась, тучная пелена разорвалась. Огромные снежные валуны, пущенные откуда-то сверху, даже не долетали до Обращенного. Звери отвернулись, ибо свет, сочившийся из трещин, стал невыносимо слепящим. Снег блестел, переливаясь броскими цветами. Все вокруг обелилось очень быстро. И затем свет исчез, оставив после себя огромный проход в Снежном хребте.

Первые волколаки, уже трепещущие от нетерпения, кинулись вперед. Только вот жар и яркость южного солнца вновь выгнали животных на север. И Обращенный лишний раз понял, что вторжение волколаков на юг невозможно. Пока что. Несмотря на нашедшие подтверждение слова Тощего царя, он все же верил в их ошибочность. Если уж мудрецы не догадались создать нечто, защищающее волколаков от солнца, значит он, мудрый Обращенный, займется этим, как только поработит Северные земли. Тут Ингварр вновь утратил зрение, но обрел его очень скоро. Обращенный стоял на опушке в обществе своих сородичей и наблюдал за отстроенной на высоком холме крепости. Его интересовал именно дворец, находящийся на самой высокой точке. Внезапно прогремел взрыв, разнесший как этот самый дворец, так и всю крепость. Земля содрогнулась.

Стены рухнули. Взрывная волна разметала остатки крепости по всей округе. Деревья мгновенно колыхнулись, несколько волколаков завалились навзничь. Тучи разошлись, позволив блеклому лучу света достигнуть пепелища. Все жители крепости были не просто уничтожены; они были просто-напросто стерты. Даже праха от них не осталось. Как Обращенному удалось проникнуть во дворец и взорвать столь большое количество Холодного огня — загадка. А ответом служил Лосось мудрости, который не только дал волколаку разум, но и стер его границы.

Следующая картина была иной. Волколаки пытались ворваться в очередную крепость, расположенную на островке посреди громадного озера. Добраться до ворот можно было только по довольно узкому проходу, что не стало для зверья великим препятствием. Волколаки стремились вперед, принимая на себя град стрел (в том числе и горящих), бомбы с Холодным огнем, железные стрелы крупных арбалетов, пробивающие звериную шерсть. Кроме того, вся тропа была усеяна ловушками. Из-под снега постоянно вылезали острые шипы (которые люди прозвали Железной травой), пронзающие звериное брюхо — самое уязвимое место. Много волколаков полегло, но Обращенный и не рассчитывал на меньшие жертвы. Сам он умно затаился средь всей стаи. Приблизившись к воротам, он скрежетал когтями на обеих лапах, выставив их вперед. Направленный столб огня разом спалил ворота, и стая ринулась внутрь крепости. Обращенный бежал во дворец, где вместе с белошерстыми волколаками загрыз всех стражников. Следующими на очереди оказались придворные, укрывающиеся в укромном местечке в подземелье, а также властитель крепости, принявший бой с Обращенным прямо в тронном зале. Их силы были равны, но человек выдохся быстрее зверя. Притупленная усталостью реакция стала его роковой ошибкой, и когти рассекли его кирасу, добравшись до внутренних органов. В предсмертной агонии муж заявил, что обязательно достанет обращенного по Ту сторону. Так пал очередной человеческий оплот.

Битва при следующей крепости была проиграна волколаками. Намеренно. Обращенный знал, что брось он на штурм все силы стаи, то немногие сородичи смогли бы выбраться оттуда живыми. И потому он провел фальшивый штурм, в котором участвовала меньшая часть стаи. Уже потом Обращенный и несколько его верных белошерстых волколаков пробрались в крепость под покровом нагрянувшей метели. Пока звери занимались истреблением паникующих жителей, Обращенный проник во дворец через местную клоаку. С какой целью? Быть может погубить властителя крепости, дабы подорвать боевой дух воинов? Нет, это было бы слишком недальновидно для его мудрости.

Обращенный спустился в подземелье, где непрямые потомки истребленных мудрецов проводили свои опыты по изучению прочих Обращенных волколаков, их шерсти, а также создавали орудие, способное пробить эту самую шерсть. Откуда Обращенных узнал о них не совсем понятно. Вероятно, догадки привели его в это место, и они оказались верными. Уничтожив всех мудрецов в подземельях, он добрался до других Обращенных, подвешенных на цепях. Отчасти они все ещё напоминали людей, пускай и очень смутно. Обращенный рассек шею одного из них, подставив под бурлящий кровавый поток бутылку. Наполнив, он убрал её в сумку и принялся за казнь следующего. Так он собрал несколько бутылок с кровью Обращенных и разлил несколько котлов с Холодным огнем по всему подземелью. Уходя, он щелкнул когтями, разом воспламенив все подземелье. В это время большая часть крепости была уничтожена волколаками, однако наступление захлебнулось прямо у дворцовых ворот. Обращенный беспрепятственно выбрался за стены и, взобравшись на макушку дерева, ожидал дальнейших действий от выживших.

Минуло уже несколько дней, прежде чем отряды стали выбираться из дворца и прочесывать разрушенные районы на предмет выживших. Тогда Обращенный велел окончательно растерзать всех живых в крепости. Так и случилось. Взобравшись на крышу осажденного дворца, Обращенный увидел, как несколько карет уходят прямиком в лес и отправил в погоню часть стаи, а сам остался на месте.

В следующий раз душа Ингварра была затронута сильным, донельзя притягательным зовом, который был направлен к Обращенному. Зов этот неотвратимо манил волколака на север, манил к своим истокам. Туда, где окончился путь Вольги Святославовича. Обращенный не желал следовать этому зову и воскрешать Первого волколака, чья воля запросто подавит его собственную и обретет все его знания и мудрость. Будь он обычным волколаком, слепо исполняющим приказы, то пребывал бы уже на крайнем севере в поисках могилы своего предводителя. Но разум и осознание собственного «Я» не позволяло ему сдаться так просто. Зов Вольги слышал не только Обращенный, но и вся прочая стая, которая уже готова была сорваться на помощь к своему истинному предводителю. Ингварр ощущал это невероятное давление на Обращенного, который сопротивлялся как только мог. Но прошло время, и зов все-таки одолел разум.

Волколаки отправились на Крайний север. Это был удачный момент покончить как с Вольгой, так и с волколаком в собственном теле. Но если он проявит себя слишком рано или же слишком поздно, то рискует исчезнуть навсегда.

Ингварр проявил себя во время битвы Обращенного с каким-то очень уж крепким мужем, лицо и меха которого были покрыты льдом и снегом. Битва происходила в небольшом зале с очень высокими потолками. Обращенный одерживал верх в сражении. Ингварр все собирался вмешаться, но страх исчезнуть насовсем все ещё правил им.

Опрокинув мужа на пол, Обращенный несколько раз прошелся когтями по его кирасе, прежде чем Ингварр все же вмешался в бой. Волколак застыл на месте. Он взглянул в глаза поверженного мужа. Последний сразу встал на ноги и, выйдя наружу, бежал прочь. Ингварр повернулся к волколакам и пытался безмолвно, но усилием мысли приказать им бежать на север, надеясь, что их шкура не выдержит тамошних морозов. Но он не успел, так как Обращенный быстро вернул себе верховенство над телом, но не успел полностью подавить Ингварра. Последний затаился, но лишь на время, готовясь к новой атаке. Ощутив жар волколака, обычно разгорающийся в пылу сражения, Ингварр вновь перехватил у зверя контроль над телом и бросился к громадным цепям, удерживающим где-то вверху медный гроб. И тогда волколак был отброшен далеко назад, а Ингварр обрел небывалую силу, способную подчинить себе сердце зверя. Это очень воодушевило тот несчастный осколок сущности Ингварра, и он продолжил борьбу за свою жизнь. Его тело заметно очеловечилось, но подавляющая часть разума по-прежнему оставалась за Обращенным. Ах, как давно он не ощущал собственного тела! Ещё немного и ему удастся уничтожить волколака, лишив стаю единственного разумного существа. Это можно было бы назвать первой, поистине серьёзной победой! Внезапный толчок в спину разом погасил обретшую почти полную силу волю Ингварра.

Он очнулся в ледяной воде, где медленно и верно погружался на дно вместе со всем зданием. Все тело было обвязано цепями, конечности онемели. Где-то над ним витал бессознательный муж, которого ещё недавно Ингварр пытался спасти, отправив его прочь из гробницы Вольги. Но он был рад, что тот вернулся и дал Обращенному бой. Он пожертвовал собой, ради выживания человечества, что послужила для Ингварра небольшой опорой, защищающей его от рассуждений на тему необходимости своей жертвы. Ведь если бы он проявил себя несколько раньше, то, вероятно, мог бы остаться в живых. Или же мог погибнуть, а Обращенный воскресил бы Вольгу. Нет, нынешний исход был отличным. Ингварр заполучил свое тело назад, но все же есть шанс вновь утратить его. А потому, чтобы этого не произошло, ему придется утонуть. Осознав последние два слова, Ингварр испугался. Какие страшные и в то же время правдивые слова! Но ничего, по Ту сторону его уже заждались родители. Как бы не встретить там Софию или, что хуже, племянника Януша! Их погибель очень опечалит его. И даже если будет так, у него появится шанс попросить у них прощение за свое поведение. Он уже видел, как сидит с Добромиром на крыльце дома, где он провел детство, и, попивая травяной отвар, ведет с ним теплую беседу. Да, жизнь на Той стороне не так уж и плоха! Остановимся же на этой мысли! Ингварр закрыл глаза, отпустив волю к жизни.

Навсегда.

Глава 11

К утру метель ушла на восток, оставив после себя звуки завывающего ветра. Волколаки оставили руины крепости ещё прошлой ночью, но никто из выживших не отважился вылезти из своих укрытий. Их не смогли вытравить ни голод, ни холод. Шок сдавливал их разум в безмолвном оцепенении, а память о творившемся хаосе вытеснила все эмоции из их сердец. Волколаки прошлись по крепости гулким смерчем, сметающим все на своем пути. Чудовищные взрывы Холодного огня навсегда осели в их разуме, как нечто зловещее и одновременно красивое. Выжившие будут помнить об этом дне. Всегда.

Гармунд тихонько выбрался из-под завалов и осмотрелся. «Идем, — приказал он. — У нас много работы». Пятнадцать мужей разделились на три группы и прошлись по улицам в поисках выживших. Многие мужи отыскали тела своих родных и отказывались искать кого-либо ещё. Они разжигали костер на месте трагедии и молча наблюдали за танцем пламени. Гармунд позволял им проститься с погибшими близкими, однако напоминал, что под завалами могут находиться и другие выжившие. Он велел прислушиваться к любому шороху, к любому едва заметному писку, настаивал разгребать завалы, несмотря на все уверения в том, что под ними мало кто мог выжить. «Семья стражника Эйнара выжила, а потому может выжил и ещё кто-нибудь», — протестовал Гармунд. Сам он не пропускал ни единой обрушившейся хижины. Он не прерывался на отдых, отказывался от еды и сна, работая целые сутки. На третий день он потерял сознание. Мужи отнесли его к костру, где отпоили и отогрели. Почувствовав малейший прилив сил, Гармунд сбрасывал с себя плед и возвращался к своему делу, пока очередной обморок не возвращал его к костру. Он не терял надежды отыскать не только выживших жителей крепости, но и Светозара. На следующий день удача помогла ему отыскать двух женщин и одного мужа: крайне истощенных, но живых. Ещё через день был найден старик и раненый юноша. Рана его гноилась не первый день, и к вечеру мальчик умер. Так минула неделя. «Пятнадцать мужей, четыре девы и два старика», — озвучил Гармунд на вечернем собрании. Тело Светозара так и не было найдено. Гармунд объявил, что через два дня им следует покинуть крепость и пойти в южные земли, где они отыщут тепло и кров. Люди поддержали его. «А властительница пойдет с нами?» — спросил один из них.

Гармунд не знал, что ответить. Он сказал, что поговорит с ней и отправился во дворец.

Сандра сидела в гостевом зале, вороша угли в камине. Окна были завалены хламом, дабы сохранить тепло внутри помещения.

— Не голодна? — спросил Гармунд. Сандра отрицательно мотнула головой. Гармунд уселся рядом и подкинул пару дров в камин.

— Где Катрин? — спросил он.

— Она осталась в темнице рядом с ней. Не захотела подняться со мной. Ну, я и не настаивала.

— Нужно похоронить её.

— Делай, что хочешь, — Сандра откупорила бутылку с Колкой настойкой.

— Мы уходим через два дня. На рассвете.

— Куда?

— На юг. Твой отец велел мне направиться туда и отыскать человека по имени Аггей.

— Ступайте, — Сандра сплюнула настойку в камин, и языки пламени на мгновенье окрасились в белый цвет. — Я встречу свою смерть здесь. Крепость пала. Я теперь больше не властительница, а...не знаю. Я — падшая дева, убивающая себя этой дрянью, — она подняла бутылку.

— Я вернулся в крепость ради тебя.

— Ради меня? — спросила Сандра, но не без явного изумления. — Быть может ради себя? Я отлично знаю боль пореза на теле собственной совести. Я испытала её, когда душила Ингу. Поэтому я оставила Катрин в покое. Мне стыдно за содеянное и, что удивительно, мне не стыдно в этом признаться. Уже не стыдно.

— Зачем же ты сгубила её?

— Когда Катрин начала заступаться за свою мать, жгучее неистовство овладело мной. Я хотела дать этой девочке все, чего она только могла пожелать. Я могла сделать её своей наследницей. Она знала это. И выбрала свою дрянную мать. Я не могла этого стерпеть. Она предала меня, как когда-то предал меня ты.

— Она выбрала свою мать.

— Потому что она мать? Брось. Будь моя мать такой же, я бы презирала её всем нутром.

— Колкая настойка уже добралась до разума, — Гармунд потянулся к бутылке, но Сандра отвела руку.

— Ступай к своим людям. Ещё раз потянешься к моей бутылке, я плюну в тебя настойкой и брошу в огонь.

— Ты ведь не хочешь такой смерти, — продолжал говорить Гармунд. — Даже сейчас, когда ты потеряла самое дорогое.

— Что же?

— Свой трон. Ты дорожила им больше всего.

— Я хочу закончить свой путь здесь. Не из привязанности к трону или к этой крепости.

— Потому что не хочешь цепляться за жизнь, как цеплялась Инга? Сандра кивнула.

— Ты не Инга. И никогда ею не станешь.

— Разве?

— Ты не боишься умереть, но боишься той жизни, что ждет тебя за стенами крепости, — сказал Гармунд. — И это твоя нынешняя слабость. И если пойдешь с нами, то сможешь побороть её.

Гармунд вышел из гостиного зала и спустился в темницы, где продрогшая Катрин оплакивала мать. Он пообещал похоронить Ингу, если она отправится с ними. Катрин согласилась, но поставила условие. «Пусть эта убийца останется здесь», — молвила она. Гармунд сказал, что это решать не ему, но самой Сандре. «Она раскаивается в содеянном, — соврал Гармунд. — Она никогда не хотела причинять тебе такую боль».

Катрин приняла эти слова, хотя отнеслась к ним настороженно. Девочка до последнего надеялась на отказ Сандры пойти с ними. «Если Сандра жалеет о том, что сделала, — говорила Катрин Гармунду, — то она не пойдет с нами». Но Сандра уже дожидалась их на крыльце. Гармунд не скрыл улыбки. Катрин зашла за мужскую спину и украдкой поглядывала на Сандру. Последняя ощущала на себе детский взгляд, словно вытягивающий на лицо девы чувство стыда. Она старалась не подавать виду. Гармунд повел женщин к остальным. Пройдя половину пути, Катрин остановилась. Гармунд хотел было спросить у неё причину, как ухо его неожиданно уловило звон железа. Раздался крик, пробравший Сандру до самых костей. Гармунд обнажил меч и велел девам двигаться очень осторожно и тихо. Катрин держалась за рваный плащ Гармунда. Сандра шла позади, готовясь бежать обратно ко дворцу. Звуки битвы становились отчетливее.

Две стрелы пронеслись прямо над Гармундом. Третья попала в его плечо. Катрин закричала. Два рослый мужа прижали Сандру к земле. Ещё один подошел к раненому Гармунду и, оттолкнув девчонку, придавил рану своей гигантской стопой. Гармунд взвыл, ухватившись за ногу. Незнакомец осветил его лицо факелом.

— Удачный выдался вечер, — откашлявшись, прохрипел он. — Хорошее мясо, вы согласны?

Его люди согласились. Незнакомец швырнул арбалет своему человеку и, достав с пояса кожаную флягу, осушил её одним глотком. Он сморщился и ударил себя ладонью по глотке. «Не в то горло», — просипел он. Все его тело было увешано шкурами зверей. Русые волосы были собраны в пучок на затылке. Взглянув на его лицо, Гармунд не увидел никакой ненависти или злости, хотя слухи об этом народе говорили обратное. Он не казался убийцей, но напоминал добродушного старика, который давно уж отдал свой воинский долг и коротал свои последние дни на скамейке в окружении внуков. Но он не был стар. Глаза его были наполнены ребяческим озорством, отличающим юного воина от воина зрелого. Эти противоречия, выбитые на лице противника, казались Гармунду странными.

— Я — Агнар с каменных островов. Может быть слышали обо мне?

— Нет, — выдавил Гармунд, удивляясь подобному вопросу.

— Мы из племени Зверинорожденных, — с гордостью произнес он. — Да, я знаю, мои земляки не давали своим племенам никаких имен. Это, якобы, не принято. Но, как только Риг подчинил себе их большую часть, я предложил назваться Зверинорожденными, дабы подчеркнуть нашу исключительность. Теперь обо мне. Мои голые руки удавили более чем дюжину волколаков, за что сам Риг дал мне прозвище «летописец». Не спешите смеяться. В этом прозвище заложен глубинный смысл, и я потом расскажу о нем. Не забудьте напомнить. Если выживите, само собой.

Гармунд потянулся к кинжалу, но Агнар сильнее надавил на рану.

— Как вы пережили Буйство? — спросил он.

— Буйство?

— Да. А как вы зовете событие, предсказанное более тысячи лет назад?

— Нашествие.

— Как-то...топорно. Мне не нравится. Так как же вы выжили? Ладно женщины, они сидели в укрытии. А ты?

— Они разрушили крепость и ушли на восток.

— Тихо-тихо-тихо, — остановил Агнар, приложив палец к губам Гармунда. — Зверь не ведает пощады, а посему ты либо трус, либо везунчик. Я вижу стрелу в твоем плече, так что везунчиком ты быть не можешь. Однако ты шел на зов битвы, так что и трусом тебя не назовешь.

Дикари притащили пятерых пленных и бросили к ногам Агнара. Двое из них были юношами.

— А остальные? — спросил Агнар. — Мертвы? Ладно, их хватит, — он ушел в сторону и бросил своим пленникам меч. — Ну, что ж. Один меч на вас шестерых. Выживший будет награжден одним желанием, которое исполню лично я. Вперед.

Гармунд осмотрел своих подопечных. Все они были ранены и истекали кровью. Спустя мгновенье один из них упал замертво.

— А вот и первый проигравший, — произнес Агнар и осмотрел тело. — Простите моих людей, они сработали слишком жестко. Юный...кто? Видар? Значит юный Видар потерял много крови, — он вскинул арбалет и, зарядив, пустил стрелу в труп. — Знаете, я многое повидал на Каменных островах, а посему не расцените мое действие как жестокость.

Гармунд нащупал в кармане пузырек с Мертвой водой. Стоит ли, думал он. Пленные посмотрели на него. Юноша по имени Густав едва заметно кивнул, — и тотчас же бросился к мечу. Агнар всадил стрелу ему в бок. Гармунд и остальные напали на врага, но все они встретили смерть. Агнар подошел к корчившемуся от боли Густаву и перевернул его на спину. «Ну и глупость, — сказал Агнар. — Уж лучше тебе умереть, нежели кто-то погибнет, следуя за твоей глупой смелостью». Агнар добил его в голову. Гармунд ворочался на снегу, держась за перерезанную глотку. Перевернувшись на живот, он незаметно достал пузырек с Мертвой водой и сделал один крохотный глоток. Смертельная рана затянулась. Гармунд присыпал бутылек снегом, но притворился мертвым. Дикари осмотрели трупы и обнаружили зажившую рану Гармнуда. Последний тотчас же выхватил кинжал и ударил врага в грудь. Агнар приложил его рукоятью арбалета.

— Вот это чудо, — всплеснув руками, заявил он. — Ты бессмертен? А если моя стрела пробьет твою голову, то ты выживешь?

Гармунд молчал. Все присутствующие были шокированы, за исключением Агнара. Его непоседливые очи возгорелись интересом к «бессмертному». Он прицелился.

— Нет! — крикнула Сандра.

— Не слышу, — сказал Агнар. — Если его кровь лечит смертельные раны, то я обязан испить её. А если нет...что ж, невелика потеря.

Катрин укусила удерживающего её мужа и, высвободившись, толкнула Агнара. Тот не сдвинулся с места. Он поднял ребенка за шкирку.

— У меня есть традиция, — улыбаясь, говорил он. — Я насилую непокорных. Однако исключения составляют мужчины и дети. Однако на случай этих исключений у меня есть иная традиция: я убиваю непокорных, — Агнар бросил Катрин к Гармунду и достал пергаментный лист. — Скажите мне ваши имена.

Гармунд и Катрин молчали.

— Скажите, пожалуйста, — осклабился Агнар. — У меня плохо с памятью, поэтому я записываю имена тех, кто вовлекается в исполнение моих традиций.

— Пожалуйста, — выговорила Сандра. — Не трогай их.

— Совсем забыл о тебе, — произнес Агнар и взглянул на неё. — Да, ты красива. Ты будешь Матерью. Однозначно.

И тут дикари начали ликовать.

— Что это значит? — спросил Гармунд. Агнар нагнулся над ним и сказал:

— Эта дева столь хороша, что мы заберем её, и она понесет от нас. Она родит ребенка, мальчика, и мы будем его отцами. Он заключит в себе все наши силы, всю нашу ярость. Он будет поистине неукротимым зверем. Прямо как я, ибо моя мать была изнасилована дюжиной самых отборных мужей.

— Я не позволю, — процедила Сандра. — Ты не коснешься меня.

— Моя мать говорила нечто подобное, пока её не взяли, — усмехнулся Агнар. — А теперь взгляните на меня. Да, я — плод насилия, но стал ли я зверем от этого? Нет, у меня есть совесть, у меня есть устои. Я не пожираем ненавистью к кому-то или чему-то. Я говорю все это на случай, если ты переживаешь, что родишь кровожадного зверя. Ты испытаешь боль, не скрою, но все эти страдания воздадутся. Не лгу.

Сандра всхлипывала. Она корила себя за то, что прислушалась к словам Гармунда и пошла за ним. Будь она во дворце, то смогла бы спрятаться прежде, чем дикари отыщут её. Эта дорога, ведущая, как ей казалось, к смерти, вела к жизни. Она слишком любит жизнь, чтобы убить себя. Опустошив дворцовые запасы, она бы отправилась на восток, в крепость Боун, где её бы наверняка приняли. Однако этот путь уже закрыт. Ту дорогу, которую она избрала сейчас, вела лишь к смерти. Причем к смерти, через мучения.

Сандра жалела об упущенной возможности. И жалость эта выразилась в подступающей истерике. У неё не было сил сопротивляться. Они сделают с ней все, что захотят и когда захотят. Она сдалась.

— Я повторяю вопрос, — проговорил Агнар. — Этот человек твой муж? А эта девчонка — дочь? Сандра зарыдала.

— Ладно, — вздохнул Агнар. — Чувства других очень ранят меня. Я пропитываюсь ими моментально. Поэтому я не убью вас прямо здесь, на глаза у этой замечательной девы. Я придумал кое-что менее жестокое, хотя...все зависит от того, с какой стороны посмотреть.

Агнар приказал отнести Гармунда и Катрин во дворец, в темницы, а Сандру увести за пределы крепости. Катрин хныкала. Гармунд приобнял её, сказав, что не позволит ей умереть. Хотя что он мог? Этот вопрос витал в голове Гармунда, подталкивая его разыскать выход из сложившейся ситуации. Добравшись до дворца, Гармунд попытался напасть на Агнара, однако получил коленом в живот.

— Враги обвиняли меня в жестокости, — сказал Агнар, волоча Гармунда по мраморному полу. — И это обидно. Врага нужно уничтожать, чем я всегда и занимался. Помиловать врага значит отсрочить собственную погибель от его рук. Ты ведь согласен со мной?

Гармунд не отвечал, наблюдая за тем, как рослые мужи вели Катрин под руку. Девочка рыдала, умоляя отпустить её. Она отказывалась идти, падая на колени. Мужи тащили её под руки.

— Ты согласен со мной, — продолжал Агнар. — Я всегда старался погубить врага так, чтобы он испытал минимум страданий. Они не ценили этого. Это печалило меня больше всего.

Агнар швырнул Гармунда в темницу.

— Здесь ещё один труп, — сказал Агнар, освещая тело Инги.

— Это её мать, — произнес Гармунд.

Катрин упиралась, отказываясь заходить внутрь. Агнар приказал оставить её. Дикари отпустили девочку, и она моментально упала на колени.

— И кто убил её мать? — серьезно спросил он.

— Я.

— Зачем?

— Были причины.

— Мне жаль эту девочку, — произнес Агнар, глядя на неё. — Но я верю тебе. Если ты отважился убить мать этой невинной девчонки, то у тебя явно были веские причины.

Агнар закрыл дверь.

— Из любой темницы есть выход, — сказал он. Открылась вторая дверь. Мгновенный девичий визг. Дверь закрылась. Катрин прильнула к стене, разделяющей её и Гармунда, и принялась яростно колотить по ней.

— Забери её, — Гармунд ударил по двери. — Не оставляй её здесь. Прошу тебя. Молю, не оставляй её. Она погибнет здесь.

— Ты, видно, не слушал меня, — произнес Агнар. — Я не хочу принять смерть от меча того слабака, которому я по глупости мог бы даровать второй шанс. Даже если этим слабаком будет ребенок.

Агнар плеснул воду из фляги на замки и пошел прочь. Дикари покинули дворец. Мольбы Гармунда остались в темнице. Навсегда.

Дикари отправились на запад. Агнар лично вел Сандру, рассказывая ей о своем прошлом, об отцах, о Стерже — великом городе Нетоличей. Деву не волновали его речи. Она упускала слово за словом, ибо думы её крутились вокруг Гармунда и Катрин. Она не спрашивала о них у Агнара, боясь услышать свои худшие опасения. Агнар не настаивал на беседе, но продолжал вести монолог. Казалось, он мог говорить целыми сутками, ни разу не повторясь и не не прервавшись. Впоследствии Сандра жалела об упущенном разговоре, но сейчас он был для неё бельмом на глазу.

Ближе к вечеру Агнар велел разбить лагерь и отогреть замерзшие ноги Матери. Сандра отказалась от еды и легла спать, пока остальные с жадностью набивали свои животы. Как только трапеза окончилась, один из них связал руки Сандры и отвел в лес, где оставил в ней свое семя. Сандра кричала от боли, пыталась вырваться из крепких мужских рук, которые постепенно сжимались вокруг её шеи. На смену одному пришел второй. И третий. И четвертый. Сандра оставила попытки противиться их воле. Вцепившись в дерево, она ожидала конца своих страданий, шепотом приговаривая молитвы о божественной милости. Агнар отказался продолжать дело своих подопечных, добавив, что свершит задуманное по прибытию в Стерж. Когда Сандра вернулась к костру, Агнар накрыл её мехами и уложил спать.

День сменялся другим так незаметно, что Сандра потеряла им счет. Всякий день начинался насилием и заканчивался им же. Порой дева думала, что тело её боле не вытерпит столь жестких издевательств, но всякий раз ошибалась. Продрогшая и изможденная она кое-как добралась до кургана, на котором и раскинул свои члены древний город Нетоличей. Жгучий мороз покрыл её стройные ноги уродливыми волдырями, под глазами налились синяки, обветренные губы постоянно кровоточили. Дикари встретили прибывших равнодушно, будто бы и вовсе не заметив их. Группа добралась до палисада, окружающего древнюю часть города. Судя по работающим дымоходам, дикари заселили большинство изб. Обожженные крыши, обитые стрелами и топорами стены, местами побитые окна — все это следы минувшей битвы за власть над городом. Дикари ценили память своих битв и чествовали их выпивкой и сражениями меж собой. Улицы были устланы кострищами. Из изувеченных идолов Нетоличей торчали факелы — символ победы над достойным противником.

Группа подобралась к ещё одному палисаду, за которым располагалась древнейшая часть города. Величественный терем стоял на самой высокой точке кургана.

Бревенчатое строение блистало яркими красками и было украшено интересной резьбой, показывающей события давно ушедшего времени. На крыше здания вращался флюгер в виде горностая. Вдоль тропы, ведущей к крыльцу, выстроились идолы в виде медведей, волков, горностаев, лис и прочих, ныне вымерших зверей. Что странно, эти идолы не были тронуты жестокой рукой захватчиков. По правую сторону располагался храм, по левую — птичий двор. У самой лестницы, ведущей к входной двери, располагались деревянные скульптуры двух мужей. Сандра прошла мимо всех здешних красот, ибо весь разум её был обращен к острой боли в ногах. Агнар принес её в покои и уложил в кровать. Сон её был беспокойным. Жар мучал её. Каждый вдох её сопровождался хрипом и дрожью. Иногда она просыпалась и пребывала в бреду, прежде чем вновь уснуть.

Никто не навещал её, никто не пытался помочь. Только один мальчик все крутился вокруг неё. Он растирал по её ногам травы, подавал воду, накладывал мокрую тряпку на лоб. Он боролся за её жизнь, в то время как Сандра уже не надеялась выжить. Болезнь сломила её разум, очистив его от всякой мысли. Днями позже Сандра очнулась. Болезнь отступил, но её отзвуки до сих пор дурманили голову. Мальчик сидел рядом с тумбой, подперев голову рукой. Он спал. Сандра сбросила с себя одеяло, и холод незамедлительно сдавил её. Дева взвизгнула, разбудив мальчика. Тот подпрыгнул, потрогал женский лоб и подал Сандре отвар.

— Он снимет боль и успокоит сердце, — пояснил юноша. — Выпей.

— Где я? — прокашлявшись, спросила Сандра. — Мы добрались до города?

— Да, — кивнул он. — Господин Агнар велел мне избавить вас от болезни.

— От болезни? А что со мной?

— Вас одолела Морозная Мука. Благо, моих скудных знаний хватило для лечения столь серьезного недуга.

— Я не чувствую излечения, — с упреком сказала Сандра, пытаясь пошевелить ногой.

— Через несколько дней сможете встать на ноги, — молвил юноша, поклонился и пошел к двери.

— Куда ты?

— Я навещу вас к вечеру.

— Как тебе зовут?

— Януш.

— Ты родом отсюда? — спросила она. — С запада?

Мальчик поспешно удалился. Сколько бы раз Сандра не спрашивала его о происхождении, юноша не удостоился сказать ей ни единого слова. «Господин Агнар не велел мне говорить с вами о чем-то, — отвечал он. — Я могу исполнить любую вашу прихоть, но не могу рассказать о себе». Сандру не устроил такой ответ. Она допытывалась до мальчишки, пока однажды вместо него не пришел Агнар. Пропахший настойками и рыбой муж прошел внутрь и упал на стул. Его суровый взгляд пробрал Сандру до самого нутра. «Януш рассказал мне о твоем интересе, — просипел он. — Не смущай мальчонку своими вопросами, иначе я приму меры». Сандра покорно кивнула, хотя и не удержалась от вопроса: «А где сейчас остальные Матери?». Агнар нахмурился. «Они проживают в других частях города», — мрачно проговорил он и ушел. Януш вернулся в покои Сандры на следующий день. Она заметила на его щеке ссадину и спросила, её ли это вина. Януш отмахнулся. С тех пор он молча исполнял просьбы Сандры и не утруждал себя ответами на вопросы и прочими разговорами.

Бывшая властительница оскорбляла юношу, давала пощечины, угрожала, требуя ответов. Она увязла в собственном бессилии. Невозможность повлиять на свое положение ввела Сандру в глубокое отчаяние. «Я рождена, чтобы править, — говорила Сандра, уткнувшись в подушку. — Гармунд придет за мной. Он обязательно придет, и я уничтожу их всех». А уста Януша хранили безмолвие. Его апатичный взгляд лишь подтверждал всю глупость женского поведения. Сандра видела это, отчего злилась ещё больше. «Я претерплю все муки, — сказала она себе. — Я вытерплю все унижения, но выберусь отсюда». Однако она не пыталась бежать, понимая тщетность своих попыток. Да и если бы ей удалось сделать это, смогла бы она выжить в лесу? Навряд ли. А посему Сандра оставалась в своей клетке.

Её ожидания закончились через несколько дней, когда Агнар соизволил навестить её. «Выпей», — произнес он, подавая ей свою флягу. Сандра отказалась. В следующий момент в комнату зашли трое мужей и схватили деву. Засунув ей в рот грязную тряпку, они поволокли её в избу, находящуюся в Древней части города. Агнар вновь подал Сандре флягу. На этот раз она приняла её. Запершись в избе, мужи по очереди насиловали Сандру. Она уже не помнила тех грозных речей, что высказывала Янушу. Её тело не ощущало той боли, что явилась к ней в лесу. Настойка притупила её чувства. Грязные, смердящие, разнузданные мужи все продолжали залезать на деву один за другим. Она не сопротивлялась. Махом осушив всю флягу, она просила вновь наполнить её. Эта просьба была исполнена. Вскоре к ней зашел и сам Агнар. Сандра встретила его косой улыбкой. Быстро закончив свое дело, он велел Сандре быть покорной при следующем муже. Упившаяся Сандра кивнула, после чего загадила пол рвотой. Последним посетителем оказался старик. Он обнажил свое подкаченное тело, испещренное засохшей грязью, ожогами и шрамами. Он схватил Сандру за горло и, приставив к стене, вошел. Вскоре дева уснула, а проснулась уже в своей комнате. Лежала она в одежде.

Дикари брезгуют снимать с человека одежду, считая это оскорблением. Это правило относилось ко всем без исключения. На кровати сидел Агнар. «Риг был доволен тобой, — говорил он. — Он просит посетить его ложе поздним вечером. Януш отведет тебя».

Тяжелая голова Сандры с трудом восприняла сказанные слова. Когда Агнар ушел, дева достала из штанов кинжал, который успела стащить у одного из мужей прошлой ночью. Запрятав оружие в кровати, она принялась ожидать Януша. Юноша явился вечером и отвел деву в покои Рига. В коридоре они наткнулись на беременную деву. Её бледное лицо было покрыто мерцающими в свете свечей каплями пота. Она опиралась на стену, придерживая живот, и тяжело дышала. Увидев Сандру, дева охнула и попятилась назад. «Вернись в комнату, Агнесса», — просил вышедший из покоев мальчик.

— Откуда ты? — спросила Агнесса у Сандры. — Когда прибыла сюда?

— Неделями ранее.

— Они хотят сменить меня, — Агнесса обратилась к мальчику. — И они ничего мне не сказали! Я принесла им девять крепких детей, я служила им, а они просто взяли и заменили меня.

— Агнесса, вернись в покои, — умолял мальчик, оглядываясь по сторонам. — Вернись, пока они не пришли.

— И ты тоже молчал, — она указала на него пальцем. — И даже не смей оправдываться.

Агнесса замахнулась на мальчика, — как вдруг взялась за живот и согнулась от резкой боли. По ногам стекала вода. Мальчик подхватил её за руку и вернул в комнату. Сандра взглянула на Януша, словно ждала каких-то слов, но юноша молча прошел дальше. Он провел её в гостиную и закрыл дверь. Сандра прошла в центр и осмотрелась. Лестница уходила на второй этаж, где помещались покои старика. Увядающее пламя трещало в камине. Шкура волколака лежала пластом прямо напротив дубового кресла. На укрытом скатертью столе располагался самовар. Позади Сандры раздался скрип. Риг сидел на угловой полке в дальнем углу помещение и чистил свой меч.

— Садись, — сказал он, не отвлекаясь от своего дела. Сандра расположилась рядом.

— Этот меч прошел не один десяток поколений, — произнес он, подняв оружие. — Враг выковал его для моего предка в знак покорности и преданности. Этот меч знавал гордость, бесчестье, страх, обиду, горечь. Его рукоять вобрала в себя всю человеческую сущность. Если присмотреться к лезвию, можно узреть кровь сотен тысяч воинов. Этот меч мудрее всех ныне живущий, и твой сын будет одним из тех, кому быть может откроются все его тайны.

— Мне чужды ваши речи, — произнесла Сандра. — Я никогда не держал в руках меч и не придавала ему такого значения.

— Коренные жители этих земель совсем позабыли о своем происхождении, — жестко вымолвил Риг. — Они ставили свою человеческую сущность выше сущности звериной. Это древнее заблуждение живет и по сей день. Потому и произошло Звериное Буйство. Оно призвано воззвать к вашему естеству.

— И вы готовы смириться со своей смерть? — спросила Сандра. — Вы готовы принять господство зверей?

— Мы и есть звери. Наличие разума отличает нас от всей прочей живности, но не делает нас выше. Наоборот, мы опустились на самое дно. Мы стали слабее. Хотя древние люди считали наоборот. Они использовали свой разум, пытаясь восполнить утрату клыков и когтей. Я слышал, вы зовете их мудрецами. Они дали вам огонь, сметающий все на своем пути, дали вам стрелы, прошибающие стены, дали вам воду, залечивающую смертельные раны и спасаюущую от смерти. Их знания угрожали нашей природе. Они пытались подавить звериную сущность, но вместо этого заставили её воспрянуть и прокатится разрушительной волной по всем вам. Именно это сейчас и происходит. Возмездие.

— Мечи, стрелы, пики, — перечисляла Сандра, загибая пальцы. — Все существующее оружие создано человеком.

— Природа создала разум по ошибке, — ответил Риг. — Нам пришлось использовать его, дабы избежать смерти. Это произошло задолго до появления первых мудрецов, во времена эпохи Зверя.

— Эпоха Зверя? — спросила Сандра, подумав об эпохе Рассвета.

— В этом отрезке истории господствовали звери и люди. С приходом мудрецов началась эпоха Людей. Люди истребили практически всех волколаков и наступил хрупкий мир, который окончился многочисленными войнами за территории. Несмотря на разум, они не могли существовать в мире. Их звериная сущность рвалась наружу. Сейчас эпоха Людей подходит к концу, и наш народ даст название новой эпохе.

— Ты считаешь свою победу неотвратимой. Самоуверенно.

— Это произойдет, потому что наши мужи рождены от семени лучших воинов своего времени. И твой ребенок будет в их числе. Наша великий народ сокрушит всех на своем пути и будет править на земле целую вечность.

У Сандры оставались вопросы к Ригу, но она предпочла утаить их. Видение Рига было ей чуждым и совсем безумным. Прошлой жизни уже не вернуть, подумала она, быть может стоит остаться здесь и построить новую жизнь с этими дикарями. Едва ли она могла это сделать. Вкус былой жизни надолго запомнился ей, и она ни за что не откажется от него. Она не будет жалкой рабыней всю жизнь. Стоит потерпеть, убеждала она себя.

Быть может, Инга думала о том же, когда попала в плен к Сандре. Последняя старалась не рассуждать об этом сейчас. Она согласилась со всеми словами Рига.

— Тогда тебе нужно высвободить свою звериную сущность, — сказал Риг. — Отринь разум. Подави его в угоду своей природе, — Риг повел Сандру в храм.

Витражные окна светились разными оттенками. Резьба черных врат напоминала лицо косматого мужчины средних лет. Стоило их отворить, как желтый свет вырвался наружу, ослепив неподготовленную Сандру. Воск капал с люстры, глухо ударяясь об пол. Впереди располагалась сплошная перегородка, увешанная изрезанными мужскими портретами. Амвон был проткнут десятками мечей. Толстый слой воска облепил подсвечники, выставленные вдоль стен. Риг велел деве взять свечу и подойти к деревянной статуе, очень напоминающей Сандру. «Сожги её», — приказал он. Дева поднесла огонь к статуе, и та вспыхнула. Риг подал ей меч и велел воткнуть его в обугленное дерево. Сандра исполнила. Клинок прошел не насквозь. В лице старика прослеживалось разочарование, которое, к слову, не воплотилось в словах. Он обрел некоторую уверенность в том, что Сандра приняла его убеждения и добровольно останется в городе. Риг дорожил ей, как Матерью, которая пополнит его армию сильными мужами. Но несмотря на то, какую важность представляла собой Сандра, она была ограничена практически во всем, что, впрочем, её не расстраивало. Она не могла и подумать о том, какая страшная участь постигнет её в дальнейшем.

Так и жила Сандра среди дикарей. Нрав её умерился, мысли о побеге затаились в самых недрах сознания. Она показывала свое смирение и покорность, чем заслужила немного свободы в пределах Древнейшей части города. Её свободы заканчивались, когда начинались свободы других Матерей. Сандра ежедневно взбиралась на палисад, пытаясь разглядеть что-то необычное в любимых Гармундом просторах. Эти прогулки навевали скуку, хотя пребывание в покоях было ещё более унылым занятием. Она не имела права бродить по терему и разговаривать не только с Янушем, но и с прочими Матерями. Из случайно услышанного разговора, Сандра узнала, что их было трое и жили они в разных частях терема. Одну из них, Агнессу, она успела увидеть, но две другие будто бы проводили свои будни в беспросветном заключении. В Древней части города проживали другие Матери, причем они не только обязаны нести потомство, но и служить своим мужам. Их положение объяснялось тем, что красота их не пришлась по душе Ригу. Если он соизволил одарить женщину своим семенем, значит она освобождается от прочего служения, кроме несения потомства. Так и случилось с Сандрой, Агнессой и двумя прочими девами.

Однажды Агнесса напала на Сандру. Это случилось одним тихим днем, когда Сандра беззаботно прогуливалась по палисаду. Агнесса набросилась на неё сзади и норовила перекинуть через частокол. Сандра отчаянно сопротивлялась, хватая её за горло и царапая ногтями лицо. Подошедший Януш не вмешивался в происходящее. Сандра ударила Агнессу в челюсть и, толкнув, сбросила с палисада. Агнесса упала в мягкую горку снега, но удар все же отозвался в спине. Её маленький слуга помог ей подняться и повел обратно в терем. У входа их встретил Агнара.

— Какая встреча, — он улыбнулся и подал свою флягу Агнессе. — Неважно выглядишь, — он опустил взгляд на исчезнувший живот и вопросительно приподнял бровь. — А где твой живот? Ты уже родила? Почему же я был в неведении? И где же наш будущий воин?

— Он в покоях, — заикаясь, произнес мальчик.

— Вот значит как. Тогда отведите меня к нему.

Мальчик кивнул, и они скрылись в тереме. Этим же вечером Сандра наблюдала, как заплаканная Агнесса шла прочь из города в сопровождении двух мужей. В руках она держала запятнанные кровью пеленки. Сандра проводила её взглядом до ворот и больше никогда не видела. Та же судьба постигла и того мальчика, который служил ей. Эти события заставили Сандру задуматься над рождением своего сына и традициями дикарей. А ведь раньше она не спешила узнать больше об их традициях, ибо не придавала им значения. А напрасно.

Но ни Януш, ни кто-либо ещё не собирались рассказывать ей все в подробностях. На самом же деле традиции племени предписывали убивать Матерей, как только их последний ребенок будет рожден. Как считал Риг, Матери только исполняли свое предназначение, а боле им незачем жить среди мужей. Сандра догадывалась о подобном исходе, но все же рассчитывала снискать у дикарей каплю милости. Эта надежда, зародившаяся в её слабом сердце, была омерзительной. Одна мысль о прошении милосердия позорила её, однако Сандра ничего не могла с собой поделать. Она убеждала себя в том, что смерть не имеет права настигнуть её в этом болоте, среди этих дикарей.

В остальное время, свободное от горьких раздумий, Сандра изнывала от безделья. Януш отказывался от разговоров, а Агнар неделями пропадал в походах. Остальные её игнорировали. Все её просьбы оставались без ответа, кроме пополнения фляги настойкой. Сандра пила и проваливалась в сон, который помогал ей коротать время. Вскоре она обнаружила, что не может уснуть без пролитой в горло капли. Память её разрушалась, а разум уходил во тьму. Кости ломило чуть ли не каждое утро. Она утоляла боль травяными отварами, хотя их действие и было временным. Агнар говорил, что боль всего лишь испытывает прочность духа. «Ты пьешь наравне со многими мужами, — с гордость сказал Агнар. — Рожденный тобою муж будет велик и силен». Януш был единственным, кто всячески заботился о ней. Он отдал Сандре всего себя, но дева не ценила этого дара. Ей было плевать на его служение. Она желала его знаний о дикарях, о его прошлом и нынешний настроениях. Сандра наивно полагалась на его помощь в случае побега.

Нападение вражеского племени на Стерж было внезапным и стремительным. Враг успешно закрепился на окраинах города и продвигался к частоколу. На хижины сыпались сотни горящих стрел. Риг выбежал из терема в одной рубахе. Подняв меч, он созвал всех мужей. Его громогласный бас услышали все, даже противник. Как только набралось две дюжины воинов, Риг повел их в самое пекло битвы. Тем временем вражеское племя прорвалось в Древнюю часть города и уверенно прорубали себе путь к терему. С приходом Рига наступление захлебнулось. Сандра и Януш оставались в покоях. Дева не расставалась с флягой, несмотря на просьбы Януша оставить её.

— Настойка губит твое здоровье, — говорил он. — Воздержись от неё хотя бы на несколько дней.

— Если ты так печешься о моем здравии, тогда осуши флягу сам, — Сандра подала ему флягу. — Иначе это придется сделать мне.

— Мне нельзя. Агнар запретил.

— Он не запрещал тебе заботится обо мне. Более того, ты обязан это делать.

— Никто не будет пить, — молвил Януш и выхватил флягу из хрупких женских рук.

— Я расскажу Агнару о том, что ты отобрал у меня настойку, дабы ослабить мой дух и дух моего нерожденного сына, — сквозь боль улыбнулась Сандра.

— Он не поверит тебе.

— Желаешь проверить?

Януш долго думал об этом и все же решился сделать первый глоток. Сморщившись, он поставил флягу на стол и склонил голову.

— Каковы ощущения? — спросила Сандра.

— Неприятные, — сплюнул Януш. — Словно потолок рухнул на голову.

— Сделай ещё пару глотков. Полегчает.

Януш послушался, и боль действительно ослабла. Сандра рассказала о своем первом глотке вина в детстве. Януш не проявлял особо интереса к её истории. Развернувшаяся в городе бойня беспокоила его, а мысли о поражении Рига жутко страшили. Измученный переживаниями юноша прикладывался к фляге все чаще и чаще. Он и заметить не успел, как быстро она опустела. Сандра продолжала говорить о крепости, пропуская воспоминания через себя. Заговорив о матери, она попыталась незаметно смахнуть слезу, но Януш заметил это. Он вышел из покоев и вернулся с уже наполненной флягой. Юноша обратил все свое внимание к Сандре. Звуки бойни померкли в его ушах, но голос Сандры оставался таким же ясным. С течением беседы Януш все чаще вставлял свое слово, пока не взялся за рассказ о своем прошлом. Он рассказал о Вержавске, о своем отце Добромире, о селении Воино и его походе на запад в роли лидера. Когда он упомянул Ингу, Сандру передернуло. Переборов нахлынувшие мысли, она просила Януша продолжить. О событиях, случившихся в селении Клещино, Януш умолчал. Он закончил свою историю клятвой, данной дикарям.

— И теперь я на вечной службе у Рига, — довершал Януш. — И я просто не имею права ослушаться его или кого-либо из дикарей, — довершил он и замолчал, ибо имел неосторожность назвать своих господ «дикарями».

— Гармунд ослушался меня, хотя не раз клялся в верности, — сказала Сандра, — Я не презираю его. Уже. Он отказался от служения мне, потому что не мог поступить иначе. И я приняла это.

— Отец говорил: «Хочешь стать достойным лидером — научись служить», — сказал Януш. — Однажды я не взял в толк его слова, за что поплатился не только я, но и мои близкие люди. Я не хочу повторить свою ошибку.

— Ты рассчитываешь стать лидером дикарей? Ты, скорее, погибнешь от их руки.

— Я соберу своих людей и поведу их на север. Это будет грандиозный поход, о котором сложат песни и легенды. Но пока мне стоит научиться у покойного отца. Он служил Акамиру верой и правдой.

— Как ты можешь служить верой и правдой этим безумным, алчущим дикарям?

— Равно как и ты, я до глубины сердца презираю их. Но служение им поможет мне стать хорошим лидером.

— Навряд ли ты получишь желаемое, Януш, — ответила Сандра. — Если останешься здесь, они сгубят тебя.

За окном раздался скрип ворот. Риг притащил плененного воина к крыльцу терема. Бросив его у подножия, Риг размозжил ему голову своей ступней. Красное месиво, приправленное кусочками черепа, разлетелось повсюду. Риг выглядел потрепанно, но живо. Рубаха его была изорвана. На теле появились десятки новых порезов. Он вложил меч в ножны и вошел в терем. Януш оставил флягу и выскочил наружу. Он боялся, что Риг учует запах настойки. Ворвавшийся в покои Риг сорвал с Сандры одежду и взял её с присущей ему жесткостью. Покинув покои, уставшая Сандра ожидала следующего мужа, но никто не пришел. Чуть позже Януш вернулся в её покои и забрал заляпанное кровью белье. Он извинился за прошедший между ними разговор и просил Сандру сохранить его в тайне. Она согласилась, посчитав, что может использовать этот секрет в свою пользу. И ей представился такой случай.

Сандра находилась в своих покоях, ибо на улице прогуливалась другая Мать в сопровождении своего юноши. Сандра не знала имени этой девы, но считала её прекрасной. Её волнистые огненные волосы расстелились на серых мехах, на худощавом лице ярко выделялись скулы, а выразительные серые глаза пленяли. Бледные веснушки на её утонченном носу удивили Сандру. Она никогда не видела их. Черноволосый мальчик не отставал Матери. Сандра спросила имя этой женщины, но Януш молчал. Сандра не давила. Рыжая Мать повернулась к ребенку и с размаху ударила его ножкой стула. Мальчик упал без сознания. Женщина поспешила к палисаду. Взобравшись на палисад, она накинула на столб связанные меж собой тряпки и спустилась вниз. Януш двинулся к двери, но Сандра ухватила его руку.

— Не останавливай её. Пусть бежит.

— Ей не пройти незаметной мимо всех мужей. Если они схватят её, то скорее всего убьют. Я должен сказать Ригу...или Агнару.

— Дай ей шанс.

— Я обязался заботится не только о тебе, но и о всех Матерях.

— Она не нуждается в твоей заботе, — настаивала Сандра. — Просто отпусти её.

Януш мотнул головой и, вырвавшись, убежал. Он тревожился не о благополучии этой женщины, но о своем честном служении Ригу. Сандра благодарила этот случай, ибо он даровал возможность проверить преданность Януша. Она не собиралась бежать из города, но и довериться Янушу не могла. Ей казалось, что она может положиться на него после откровенного разговора, но ошиблась. Какая досада, с горечью подумала она. Вечером беглянку вернули в терем. Неизвестно, насиловали её или нет, но выглядела она по обыкновению прекрасно. Больше Сандра её не видела.

Януш все реже захаживал к Сандре, но вот бдительный взгляд приближенных Рига стал преследовать её. Один муж сторожил дверь, другой стоял в коридоре, третий на крыльце, четвертый расхаживал по палисаду. Прогулки стали редкостью. Сандра считала, что Януш рассказал Ригу о том, что она уговаривала его отпустить беглянку. Бдительный контроль нервировал Сандру, но она была бессильна. Пускай она и научилась смирению за время своего пребывания в чертогах города, но её натура была не в силах выносить неусыпную слежку.

Сандра приняла решение. Она достала спрятанный ранее кинжал и уселась напротив двери. Острое лезвие легко рассекло кожу на руке. Кровь охватила руку, словно браслет. Капли звучно бились о дощатый пол. Сандра слабела. Приложив последние усилия, она швырнула кинжал вперед, рассчитывая, что на звук прибежит стражник. Дверь отворилась. Сандра хотела поднять голову, но уже не могла. Кровь застыла на её бледной руке. Размеренный стук приближался к ней. Дева заметила блеск синих туфлей, частично сокрытых под подолом белого платья.

— Вставай, моя девочка, — произнесла Амелия, подняв голову своей дочери за подбородок. Её лицо сияло, как и при жизни.

— Мама, — произнесла Сандра и прикоснулась к платью. — Я всегда любила твое платье. Оно было удобнее моего.

— А я не любила свое, — улыбнулась она. — Оно сковывало меня в движениях.

— Я хочу спросить тебя об убийце, — проговорила Сандра. — Хочу спросить о том, кто посмел лишить тебя жизни. Это был Хэвард?

— Мы обязательно поговорим об этом при следующей встрече.

— Я уже иду к тебе, мам. Дождись меня, пожалуйста.

— Ты не пойдешь за мной, — Амелия поцеловала дочь в лоб. — Не сейчас. Сейчас ты должна бежать на восток, к Троице. И ты, и твой ребенок будут там в безопасности.

— Я не доберусь до этой крепости, — мотнула головой Сандра. — Слишком далеко. Я не переживу роды в лесу. Мне нельзя рожать там.

— Тебе придется сделать это.

— Мне нужно умертвить ребенка.

— Нет, этого нельзя делать, — с лица матери сошла улыбка. — Ты должна родить, Сандра.

— Я не смогу.

— Этот ребенок будет тем, кого у тебя никогда не было.

— Я не смогу защитить его.

— Зато он защитит тебя, — Амелия встала на ноги. Сандра схватила её за руку, прося остаться ещё немного, но Амелия оставалась непреклонной.

— Раз ты не можешь остаться, тогда помоги мне сбежать, — говорила Сандра. — Я не справлюсь одна. У меня нет сил.

— Ты справишься, — сказала Амелия. Её рука легко выскользнула из руки Сандры. — Не зря же ты порезала свою руку.

Амелия вышла из комнаты. Тут же внутрь вбежал стражник в сопровождении трех мужей и самого Агнара. Последний растолкал всех и подобрался к Сандре поближе. «Найди Януша», — приказал он седовласому приближенному по имени Кнуд. Сам он достал флягу, откупорил её крышку зубами и пролил настойку на порез. Схватив с подоконника первый попавшийся бутылек к толченой траве, он размазал её по ране. Затем Агнар перевязал руку и уложил Сандру в кровать.

— Риг не обрадуется случившемуся, — он покачал головой и осмотрел кинжал, которым Сандра порезала себя. — Знакомая рукоять, — он повернулся к одному из воинов и указал на его пояс. Муж сразу же признался, что кинжал был его.

— И как же он оказался в руках этой немощной девы, а? — спросил Агнар. — Как же она незаметно забрала его у тебя?

— Я стащила кинжал, — сказала Сандра. — Мне повезло.

— Неужто при сотворении ребенка? — спросил Агнар с долей восхищения. — Совсем недурно! Однако, убивать себя не нужно. Рановато ещё.

— Я не верю ей, — выступил Лейв. — Она получила кинжал из чьих-то рук.

— Чьих же? — спросил Агнар.

— Этот мальчишка, которого ты приставил к ней, — сказал Лейв. — Я считаю, это его рук дело.

— Я бы не стал так поспешно обвинять его в то, чего он никак не мог сделать.

— Почему нет? — возразил кто-то в толпе.

— Ты поручился за всех этих отпрысков, которые служат Матерям, — говорил Лейв. — Почему именно они? Почему не другие?

— Мое великое предчувствие, — гордо вымолвил Агнар. — Я убивал исключительно тех, кто не смогут служить мне. А Януш и прочие дети могут.

— Ты убивал младенцев, — добавил Лейв. — Они представляли большую опасность, нежели эти отпрыски?

— Если ты сомневаешься в моих решениях, то давай решим это поединком, — Агнар обхватил рукоять своего меча. Лейв сделал шаг назад. — Хорошо. Раз вы боитесь, я могу обойтись без меча, — Агнар швырнул оружие к ногам своих мужей. Никто не вышел вперед. — Ну, хоть кто-нибудь? Знаю-знаю, моя чрезмерная гордыня могла запугать вас. Не бойтесь, слова о моей невероятной силе — всего лишь слова, не более. Кто-нибудь видел меня в бою? — спросил он, и многие кивнули. — Бросьте, я не настолько силен.

Однажды меня побил отец, когда мне было четыре года. Правда с тех пор я никогда не уступал ему, но все же.

В этот момент в покои вбежал муж и сообщил всем о странных воинах, убитых на южнее города. Он описал их, как «служителей тьмы, одетых в серые доспехи, на груди которых были выбиты череп и кривой меч». Озадаченные мужи переглянулись. Никто из присутствующих не встречал их ранее. «Нутро этих воинов совсем нечеловеческое. И даже не звериное, — добавил он. — Они не питали к нам ни ненависти, не испытывали никакой ярости. Они были пусты. От них веяло смертью» Агнар посмеялся и велел показать ему тела убитых. Он оставил своего мужа Болли вместе с Сандрой, а все остальные отправились наружу. Вошедший чуть позже Кнуд толкнул Януша в покои и спросил у второго о самочувствии Сандры. Он указал на Сандру, добавив, что она потеряла много крови и сейчас нуждается в отдыхе. Януш хотел было осмотреть её рану, но Кнуд схватил его за шкирку и швырнул в угол.

— Этот мальчишка дал ей кинжал, — злобно произнес он. — Он убедил её оборвать свою жизнь, дабы Великий Сын не увидел света.

— Агнар велел не трогать его до своего прихода.

— Он слепо верит мальчишке, потому что он дал клятву, — муж обернулся к дрожащему от испуга Янушу. — А я не верю ему.

— Я не давал ей кинжала. Не давал! — Януш упал на колени. — Я бы никогда не сделал чего-то, что могло бы расстроить Рига. Ничто не поколеблет мою преданность.

— Знаешь, почему мы убили всех тех детей? — наклонившись над мальчиком, спросил Кнуд.

— Потому что мы никогда не оставляли в живых тех, кто мог бы когда-нибудь навредить нам. Ты — единственный, чью жизнь Агнар велел сохранить. Почему же? Чем ты отличался от всех остальных?

— Я не знаю, — Януш всхлипывал, прижав ладони к влажным глазам. — Спросите у Агнара, я ничего не знаю. Пожалуйста, поверьте мне.

— Дождемся Агнара, — сказал было Болли, но закипающий Кнуд уже взялся за меч.

— Благодаря Агнару эти маленькие негодяи живут среди нас! — продолжал он. — И сейчас я убью одного из них.

— Не смей, — проговорил его земляк, обнажив свое оружие.

— Не один я не доволен таким положением дел.

— Агнар — Первый Великий Сын От Семени Рига.

— А что, если этот Великий Сын хочет покончить со своим отцом с помощью этих недоносков и занять его место?

— Когда Агнар придет, ты можешь лично поговорить с ним.

— Когда Агнар придет, я лично покажу ему голову его прихвостня.

Болли набросился на земляка сзади и оттащил от Януша. Юноша сбежал. Кнуд ударил нападающего локтем в живот и перебросил его через плечо. От приземления столь грузного тела терем здорово пошатнулся. Половицы треснули. Кнуд сломал своего противнику руку и добил ударом стопы в голову, разбил ему затылок. Кнуд погнался за Янушем, оставив полубессознательную Мать в одиночестве. Сандра уселась на кровати, свесив ноги. Внезапное мерцания окружило картину, находящуюся перед глазами. Круг этот медленно сужался, растворяя всю комнату и оставляя за собой одну лишь тьму. В голове возник нарастающий писк. Пытаясь удержать свое расслабленное тело на руках, Сандра сосредоточила свое внимание на одном предмете. Она надеялась избежать потери сознания. Только её ноги ступили на пол, как мгновенная боль проткнула голову, точно игла. Сандра выбралась в коридор и поковыляла далее. В голове её обитала лишь одна мысль, осуществив которую, она могла бы полностью обезопасить свою жизнь в стенах города. Ей казалось, что попытка умертвить себя не могла пройти бесследно для её ребенка. Он мог умереть, со страхом подумала она. Риг не станет держать Мать, чей первенец оказался мертворожденным, и погубит её.

Сандра обошла практически весь терем, но так и нашла то, чего искала. Внезапный женский крик подсказал ей правильный путь. Непонятный шум периодически заливал уши, заставляя Сандру сходить с ума от накатывающей головной боли. Женские крики затихли, однако на их смену пришел крик младенца. Завидев незнакомого мальчишку, она поняла, что удача улыбнулась ей. Пятилетнее дитя с недоумением глядело на ползущую вдоль стены деву. «Что вы здесь делаете? — спросил он. — Вам нельзя тут быть. Уходите в покои». Сандра пошатнулась и упала на колени. Мальчик подбежал к ней и попытался поднять. В этот момент Сандра достала из-за пазухи нож, украденный у бессознательного стражника, и вонзила в шею. Ребенок умер на месте. Сбросив с себя окровавленные меха, она прошла в комнату. На кровати лежала молодая дева по имени Батильда. Она плакала, прижимая к груди новорожденного. Ясные очи её светились от счастья. Слезы радости стекали по румяным щекам. Сандра пребывала в ступоре. Она уселась на край кровати. Дева показала ей ребенка.

— Это мой ребенок, — произнесла она и заплакала ещё пуще. — Я смогла его родить. О, боги, благодарю вас!

— Он красивый, — улыбнувшись, сказала Сандра. — Прелестное дитя.

— Благодарю вас, — она погладила успокоившегося ребенка по животу и укутала в одеяло. Вы ведь тоже Мать?

— Да, мои покои в другом конце терема.

— Не знаете, почему все мужи вышли наружу?

— Не имею понятия.

Столь приятное отношение девы колебало решительность Сандры. Мальчик осматривал коридор с обеих сторон и просил Сандру поскорее уйти.

— А вы на каком месяце? — спросила женщина.

— Я не вела отсчет, поэтому не могу знать об этом.

— А я с нетерпением ждала своего первенца. Он для меня все. Вы знаете, ради него я готова жить здесь.

Эти слова точно намекали на речи Амелии о ребенке. Сандра не могла так запросто поверить своей матери, но, увидев перед собой счастливую мать, она окончательно все решила. Повернувшись к Батильде, она ударила её в лицо и провела лезвием по горлу. Кровь брызнула на вопившего во все горло младенца. Растерянная Сандра отбросила нож и прижала к лицу ребенка подушку, надеясь успокоить его. Не злой умысел двигал ею, но страх, что на вопли младенца сбегутся дикари и обвинят её в убийстве. Ребенок продолжал кричать, чем тревожил Сандру ещё сильнее. Она давила на подушку до тех пор, пока она окончательно не поглотила голос ребенка. И вот настала долгожданная тишина. Сандра накрыла тела одеялом и долго смотрела на них. Она не ощущала ни стыда, ни угрызения совести, а оправданием служило то, что она защищала саму себя и своего ребенка. Ею двигал довольно простой мотив, но последствия совершенных действий её откровенно пугали. Однако теперь Сандра стала единственной Матерью в тереме, и ценность её возросла. Вряд ли дикари отыщут новую Мать в западных землях, думала она. И даже если её признают виновной в убийстве, то вряд ли казнят, ибо в ней живет семя Рига. Других мыслей она к себе старалась не подпускать.

Сандра вернулась в свои покои как раз вовремя. Вернувшийся Агнар был, скорее, заинтересован увиденным, нежели поражен. Сандра рассказала ему о том, как стражник грозился убить её, как убил другую Мать вместе с ребенком. Ей повезло, ибо Кнуд успел защитить её. Агнар недоверчиво отнесся к рассказанной истории, но ничего не возразил. «Хорошо, что ты уцелела», — произнес он и удалился. Сандра просидела в своей кровати до самого утра, ожидая приходя Януша. Но он так и не появился. Сандру это не печалило. Она глядела в окно и поглаживала свой слегка увеличенный живот. Так и осталась Сандра в городе Стерж под защитой дикарей во главе с Ригом. На этом мы оставим историю Сандры.

Глава 12

Теперь нам предстоит возвратиться в крепость Мэйден, но не в настоящем, а в прошлом, когда Агнар увел Сандру в город Стерж. Гармунд и Катрин остались запертыми в темнице. Девочка тихонько всхлипывала в углу своей каменной клетки и не отвечала на обещания Гармунда освободить её. Гармунд колотил в дверь кулаками, пинал ногами, пытался выбить плечом, но по итогу получил небольшие увечья. Упав на ледяной пол, он расправил руки и глубоко вздохнул. «Нужно найти выход», — шепотом повторял он, направляя ход своих мыслей в нужное русло. Гармунд был уверен в том, что вся крепость была мертва и помощи ждать неоткуда — всех выживших уже погубили дикари. И он глубоко заблуждался. Ведь несмотря на его упорные потуги отыскать всех выживших, многие по-прежнему оставались под неподъемными завалами. И одним из этих выживших был Светозар. Очнувшись, он попытался открыть глаза, но засохшая кровь слипала его веки. Нос и глотка были забиты пылью. Кашель вызывал болезненные рези в груди. Как только Светозар высвободил свою руку, придавленную камнями, наваленный на него мусор просел ниже и засыпал его ногу. Светозар осторожно разгребал завалы, неспешно проползая через открытые щели, пока не выбрался к белесому свету. Отдохнув, он обтер лицо снегом. Не взирая на страх лишиться зрения, очи его остались невредимыми.

Светозар обошел окрестности и наткнулся на свежее кострище. Недавно высохший кровавый след тянулся ко дворцу. Так Светозар обнаружил несколько трупов, убитых сравнительно недавно. «Волколаки не трогали их, — сказал Светозар. — Их погубили оружием, причем прошлой ночью, а может быть и ближе к утру». Светозар добрался до дворца и обратил внимание на следы, ведущие в Зимний сад. У входа в склеп он нашел останки Хэварда. Обронив единственную слезу, он оставил их и прошел в склеп, к могиле Лидии. «Здравствуй, мать, — произнес он, сев рядом. — Вот мы и встретились спустя столько лет. Хэвард говорил, как сильно ты горевала по мне, совсем не догадываясь о моем здравии. Теперь же я горюю по тебе, но вряд ли ты жива в этот миг». Светозар прислонил свою ладонь к холодной плите: «Хэвард говорил, что ты назвала меня Светозаром, ибо несмотря на всю ненависть к Нетоличам и всему ими созданному, матери нравился один человек с этим именем. Он был Нетоличем внешне, но духом был близок к её народу. Она думала, что, назвав так своего первенца, она воспитает в нем истинного представителя её народа, обладающего соответствующей внешностью». А затем и я примкнул к Нетоличам. Достаточно иронично. Не знаю, посмеялась бы ты или разозлилась. Ты всегда была очень непредсказуемой женщиной, проявляющей жестокость, когда от тебя ждали милости и наоборот. Не мне судить тебя, мама. Мне стыдно за то, что я рассказал народу о твоих темных делах. Я предал тебя и ужасно раскаиваюсь в этом. Жаль, конечно, что я не понял этого ещё в юности. А поступи я иначе, как бы все обернулось? Интересно, да вот думать об этом уже бессмысленно. Только раны тревожить. Был рад увидеться с тобой, мама. Прощай«. Светозар поцеловал надгробную плиту и удалился во дворец.

Там он отыскал покои Хэварда, где время будто бы остановилось. «А здесь все, как прежде, — сквозь отчаяние улыбнулся Светозар. — Словно я никогда и не покидал крепости». Хэвард проживал здесь, будучи юношей, однако затем разделил с Амелией её покои и сюда больше не возвращался. По просьбе Киана, отца Гармунда, Амелия хотела предоставить эти покои его подрастающему сыну, но Хэвард запретил это делать. Он очень ценил свое прошлое и любил пребывать в воспоминаниях. Светозар уселся в кресле. Он взял со стола деревянную фигурку воина в белых доспехах, которую он сам выстрогал для младшего брата, когда тому исполнилось пять лет. Светозар вспомнил свой последний разговор с Хэвардом в ночь перед нападением волколаков.

— Что же ты там увидел, брат мой? — спросил Светозар у Хэварда, когда последний довершил рассказ о своем чудесном воскрешении. — Что там, на обратной стороне жизни?

— Я ничего не видел, — ответил Хэвард. — Я чувствовал. Я ощущал, но не смерть, а нечто иное, что за пределами понимания почти что любого человека. Я ощущал запах древесной коры, причем запах был столь насыщенный, что каждый вдох отводил меня от смерти. Я слышал пение птиц, исходящее откуда-то сверху. Их пение было таким чудесным, таким прекрасным, что разум мой очистился от всех дурных мыслей. Я ощутил, как душа моя отделалась от тела и парила в воздухе, стремясь ввысь, к птицам. И в то же время что-то тянуло меня вниз.

— Быть может тело? — спросил Светозар, пытаясь облегчить Хэварду рассказ.

— Не знаю, — задумчиво ответил Хэвард. — Чем ближе я был к земле, тем отчетливее я чувствовал запах гнилой почвы и звериных шкур. Я слышал чудовищный рев, исходящий из самого лона земли, и странные пугающие звуки, словно кто-то грызет дерево.

— Волколаки грызут дерево? — спросил Светозар, стараясь скрыть недоумение в голосе.

— Я знаю их запах, Светозар, — твердо вымолвил Хэвард. — Они пожирали дерево. Нет, даже не дерево. Корни.

— Что было дальше?

— Если говорить буквально, то я завис между небом и землей. Меня перетягивали словно канат. В этот момент я схватился за ветвь и вернулся в наш мир. Душа моя вновь обрела тело, и разум мой оживился. И тогда я понял, что все это — одна большая ложь.

Сплошная бессмыслица, которую мы воспринимаем, как истину.

— Бессмыслица? — спросил Светозар, пытаясь вникнуть в слова брата. — Подожди, Хэвард. Ты хочешь сказать, что наше сопротивление волколакам не имеет смысла? То есть люди, корень этого мира, несомненно будут уничтожены зверем?

— Это совершенно не важно, — настойчиво молвил Хэвард. — Как не важно и то, падет ли крепость или нет. Как не важно и будущее человечества. Все это — большой театр, где актеры настолько вжились в свои роли, что уже и не помнят о том, что они актеры. Но когда-нибудь все мы очнемся от этого дурного сна и посмотрим на истину. Но когда это будет — вопрос открытый.

Светозар ещё долго беседовал с Хэвардом, но уже на другие темы, которые Хэварда, казалось, совсем не волновали. Например, Светозар намеренно затронул тему детей и, в частности, о детях Хэварда. Разбавленная злостью зависть сочилась из уст Светозара, и это при том, что он до боли любил младшего брата. Он никак не мог примириться с мыслью о том, что судьба одарила Хэварда аж двумя детьми, а Светозару воспретила иметь и одного. Этот удар был очень болезненным для него. Достаточно было одних лишь извинений от Хэварда за сказанную им ложь, но и той ему так и не удалось добиться. Хэвард говорил о бессмысленности всего произошедшего, о бессмысленности нынешнего и будущего.

— И все же ты говорил, что любишь Сандру, — заметил Светозар. — Имеет ли место эта любовь в таком иллюзорном мире?

— Моя любовь, — начал было Хэвард, но осекся. — Я был ужасным отцом, Светозар. И пускай весь этот мир для меня лишь фикция, но для Сандры — неподдельная реальность. И мне приходится вести себя так, как вел бы себя её отец.

— Очень странный ответ, — прищурился Светозар. — Почему же ты открыл глаза мне, но не открыл ей?

— Потому что иллюзия должна жить, — покачал головой Хэвард. — И люди в ней должны жить так, словно бы это была реальность. Словно бы у них есть шанс остаться в этой иллюзии.

— Но ведь я знаю правду.

— Значит ты особенный, — улыбнулся Хэвард. — На самом деле так даже лучше. Ты поймешь, к чему я веду, но несколько позже.

И сейчас, сидя в дворцовых покоях своего младшего брата, Светозар всерьез задумался о словах Хэварда. Тогда он посчитал его речь не более чем бредом на мгновенье погибшего сознания. Однако сейчас, утратив все, чем он когда-либо дорожил, он склонен принять слова Хэварда — своеобразное наследие, которое поначалу может показаться совсем несущественным. Теперь он понимал, почему Хэвард все ему рассказал. «Раз этот мир далек от истиной реальности, — сказал он, взяв в руки кинжал, — то я, скорее, лишу себя жизни, чем буду жить в столь горькой иллюзии». Прислонив острие к груди, он надавил на рукоять. И сердце его вздрогнуло, колкий холодок прошелся по ребрам. Первая кровь запятнала рубаху. Вознамерившись покончить с собой одним ударом, Светозар вздохнул. Он простился с живыми и просил мертвых принять его в свое общество, — как вдруг раздался звонкий толчок, возникший где-то в темнице. Светозар убрал оружие и спустился вниз. Послышался ещё один толчок в железную дверь, эхо которого чуть ли не повредило безупречный слух Светозара. Он подошел к одной из двух запертых помещений и с трудом отворил оледеневший замок. Катрин сидела в углу, прижав колени к груди и томно покачиваясь взад-вперед.

Светозар и опомниться не успел, как окутал девочку во все свои одежды и остался в одной лишь легкой рубахе. Он не сознавал происходящего, точно вид этой несчастной девочки погубил его способность к мышлению. Все его действия подчинялись внезапно пробудившимся чувствам, пока разум Светозара пребывал в забытье. Лишь в непродолжительные периоды прозрения он пытался осмыслить происходящее. Но один только взгляд на умирающую от мороза девочку отсекал тело от разума. Светозар разжег камин и бросился искать еду. Все запасы дворца покоились под завалами, а посему Светозар побежал рыскать пищу по всей крепости. Бранясь вслух, он переворачивал громадные каменные плиты, разгребал завалы своими могучими, посиневшими от холода руками. Он работал столь самоотверженно, что уже не сознавал самого себя. Перед ним стояла лишь цель, которую следовало достичь любыми способами. Кожа слезала с его рук, ногти рассыпались. Неприятное пощипывание одолело его обмороженные конечности. Отыскав жалкие крошки, Светозар вернулся во дворец. Он положил девичью голову на свои колени и отпоил девочку, после чего скормил ей всю ту пищу, что ему довелось найти. Катрин уснула. Светозар поглаживал её по голове, уткнув свой уставший взгляд в огонь, и вспоминал о словах Хэварда. Все бессмысленно, он вращал в голове эту мысль из раза в раз, словно убеждая в этом самого себя. Он достал кинжал и прижал лезвие к детскому горлу. Рука его задрожала. Пока он колебался в своем роковом движении, в сознание протиснулось стороннее воспоминание. «А ведь я всегда хотел своего ребенка, — прошептал Светозар, и глаза его увлажнились. — Я хотел дочку, которой бы посвятил всю свою жизнь». Но стоит ли подвергать девочку страданием из-за собственного желания сыграть роль отца?

Светозар не очень любил рассуждать на ту или иную тему, особенно, если эти рассуждения касались принятия решений. «Не медли, сын мой, иначе рискуешь потонуть в пустых думах», — так говорил его отец. Но Светозар колебался. В конце концов он убрал кинжал. Сон в считанные мгновенья поработил его. Его пробудили сильные боли в левой руке. Катрин смотрела на него испуганными глазами, боясь пошевелиться.

— Давно проснулась? — спросил он.

— Когда небо просветлело.

— Хочешь кушать?

— Нет, — солгала она.

— Как ты попала в темницу? Кто тебя запер?

— Дикари. Они похитили Сандру и, — Катрин споткнулась, — и все. Других они погубили.

Она помнила про Гармунда, но была уверена в его смерти. Уже ночью, прямо перед приходом Светозара, он перестал издавать звуки. Катрин не хотела видеть его тело.

— Понятно, — с грустью произнес Светозар.

— Ваши руки, — молвила Катрин. Его конечности были покрыты волдырями, а левая рука почернела.

— Отморозил, — морщась от боли, произнес Светозар. — Мне нужен топор.

— Не надо! Как же вы будете сражаться?

— С кем, дитя?

— С волколаками.

— Как-нибудь, — произнес Светозар и ушел на поиски топора. Катрин бродила по дворцу в поисках еды. Светозар не отыскал топора и решил использовать обычный меч. Лишь со второго удара ему удалось лишить себя отмершего предплечья. Превозмогая боль, он прижег рану и обмотал её прокипяченными тряпками. Вернувшаяся Катрин вскрикнула, увидев на полу руку, похожую на уголь.

— Не пугайся, — сказал Светозар и пнул руку в огонь. — Нашла что-нибудь?

— Я вспомнила рассказы Сандры о крепости на востоке, — Катрин показала ему карту и указала на нужное место. — Здесь и путь указан. Будем там через две недели.

— А ждут ли нас там? Белые доспехи враждуют с нами.

— Они пустят нас. Мы ведь люди, а не звери.

— Если им довелось увидеть все ужасы этого нашествия, то быть может они и впрямь пустят нас, — обнадеживающе произнес Светозар. Он велел Катрин собрать походный мешок, а сам спустился в подземелье, уповая на удачу. И удача улыбнулась ему. Два котла с Холодным огнем оказались нетронутыми — остальные же покоились под завалами. Он наполнил несколько фляг. Ближе к полудню Светозар и Катрин покинули крепость и двинулись на восток, к крепости Боун.

Дорога оказалась сложной. Светозар не гнал Катрин и прислушивался к ней. Если она уставала — делали привал. Если хотела спать — разбивали лагерь. Их ход замедлился. Голод принудил Светозара жарить на огне обглоданные волколаками останки местных зверей. Он не беспокоился о том, что Катрин может обратиться в волколака, испробовав объеденное ими мясо. Этот ребенок не должен голодать, думал он, пока тщательно обжаривал кусок оленины. Хорошенько набив животы, они продолжили путь. На четвертый день похода пронеслась метель, которую они переждали в сугробах. За это время две стаи волколаков пробежали мимо. Раз они бегут с запада, то пути туда точно не было, подумал Светозар. Изначально он действительно хотел последовать на запад, к пепелищу своего селения. Благо, послушал Катрин.

Дни незаметно шли друг за другом, а лесные пейзажи все не кончались. Казалось весь мир был занят природой и нет отведенного для человека места. Тучи то рассеивались, знаменуя пресечение границы Западных земель, то вновь сшивались, уничтожаю эту самую надежду. Светозар и Катрин брели молча. Муж изредка спрашивал девочку, голодна ли она или замерзла ли, но дальше этой заботы дело не шло. Да и сама Катрин все ещё побаивалась своего крепкого спасителя. Ещё никогда в своей жизни она не видела столь здорового мужа. Разве что был один такой, ныне пропавший в снегах. Звали его Акамиром.

Впереди высились три плотно стоящие друг к другу прямоугольные башни. Самая большая из них стояла посреди поляны, та, что поменьше, пристроилась слева, а самая маленькая была построена позади большой. На крышах реял флаг с гербом семьи Ларсен, властвующей крепости Боун. Светозар разглядел на нем кость, воткнутую посреди кургана. Ни единого воина поблизости не оказалось. Ни единого лучника.

Катрин спряталась за спину своего защитника и просила его поскорее уйти. Светозар сказал, что им нужно добыть пищу, дабы не помереть голодной смертью. Этот довод был слабее детского страха. Вход в укрепление был разрушен. Вместо дверей в нем сияло большая дыра, от которой исходили десятки трещин, обвивающие постройку. Внутри правила тотальная разруха. Все было перевернуто. Стены залиты кровью. Изувеченные останки воинов разбросаны по углам. Катрин тошнило от запаха. Светозар взял её за руку и подал платок. «Уж не серчай на меня, но не пущу тебя наружу, — сказал он. — Быть может волколаки все ещё стерегут это место». Обойдя все башню, он насчитал десять звериных тел. Подсчитать людские потери было практически невозможно — большинство тел были растерзаны. Глубокий вдох, прерываемые надтреснутым завыванием, испугал Светозара. Умирающий волколак лежал в мякоти человеческих внутренностей. Не множество открытых ран тревожили его, но переполненный мясом разбухший живот.

Увидев Светозара, волколак совершил усилие и, перевернувшись на бок, лениво потянулся лапой к очередной жертве. Светозар шагнул назад, прикрывая рукой Катрин. «Лежишь значит, отдыхаешь, — злобно процедил он. — Даже отбился от стаи, дабы набить свое несчастное брюхо». Зверь будто бы понял сказанные слова и оскалил зубы. Светозар побоялся подходить к нему и раздобыл лук и стрелы. Натянув тетиву ртом, он прицелился. Стоило зверю разинуть свою мерзкую пасть, стрелы вошла внутрь и пробила шею насквозь. Катрин дернула Светозара за кольчугу. «Вы слышали?» — спросила она и, дождавшись отрицательного ответа, побежала вверх по лестнице.

Оказалось, прямо под крышей располагалась клетка с посыльными сороками. «Птичье мясо, видимо, им не по зубам», — посмеялся Светозар. Катрин восприняла эту шутку очень мрачно, отчего он откашлялся и затих. У окна он заметил кровавую дорожку, которая привела его к верхней половине тела одного из Белых доспехов. Из его окаменевшего кулака торчал кусок пергамента. Записка была призвана предупредить крепость Боун о надвигающемся зверье.

— Далеко ли отсюда эта крепость? — спросил Светозар у Катрин.

— Не помню. Может день-два.

— В таком случае мы опоздали, — Светозар положил записку на стол. Катрин взяла её, свернула и послала ворона.

— Это бесполезно, — в мужском голосе прослеживалось отчаяние. — Если волколаки ещё не разрушили крепость, то точно разрушат её этой ночью.

— В любом случае мы должны были отправить послание, — Катрин стояла на своем. — Я хочу знать, что сделала все, что могла.

— Верно, дитя, — улыбнулся Светозар. — Ты правильно говоришь.

Теперь же, убедившись в том, что волколаки уже на подходе к крепости Боун, Светозар не видел причин идти туда. Катрин же наоборот верила в силу защитников крепости. Ссылаясь на свои предчувствия, она убеждала его в том, что крепость не пала и ни за что не падет. Светозар решил пойти на юго-восток, надеясь отыскать лазейку в Южные земли. Катрин долго упиралась, но совладать с его силой так и не смогла. Ей пришлось подчиниться.

Обрубленная мужская конечность гноилась. Светозар чувствовал, как лишался своих прежних сил, как болезнь крови нещадно губит его. И очи его тускнели, и кожа пестрела сыпью, и пот выступал на его лице. Его бросало то в холод, то в жар. Пройдя сотню шагов, Светозар просил отдыха. Каждый последующий день он ожидал с замиранием сердца. «Не выживу я, — думал он, — а если такая участь настигнет меня очень рано, то не выживет, и она». И мысль эта заставляла его вновь вставать на ноги и вести маленькую Катрин. Но зачем? Стоило ли претерпевать такие страдания, ради иллюзии? Боги дали ему шанс покинуть этот фальшивый мир, но почему же он так отчаянно цепляется за возможность обезопасить жизнь этой девочки? Светозар не переставая задавался этим вопросом, и все равно чувства торжествовали над разумом. «Смотри!» — однажды воскликнула девочка, указывая куда-то в небо. Светозар лежал у костра и полуобморочном состоянии. Его невероятно знобило. Разглядев двух танцующих в небе драконов, глаза его широко раскрылись. «Смотрите, как красиво», — сияющим голосом произнесла Катрин. Светозар впервые за все время увидел улыбку на лице этой милой девочки. И болезнь ненадолго отступила. Он отдал бы даже свою жизнь, если на её исходе ему ещё раз доведется узреть столь чистое, не испорченное жестокостью настоящего времени личико.

Черные волки застали их врасплох. Жадно оскалившись, они медленно ходили вокруг своих жертв, постепенно сужая свой круг. Светозар держал Катрин за спиной, меча взгляд от одного зверя к другому. Первый же набросившийся волк был насажен на меч. Второй укусил Катрин за штанину и потащил в лес. Светозар потерял всякую осторожность и бросился за ней. Стая тут же сорвалась с места. Ни отсутствие одной руки, ни подкосившая его болезнь не мешали ему сокрушать одного зверя за другим.

Свернув шею последнему, Светозар хотел было поспешить на помощь Катрин, но внезапный щелчок в голове погрузил его в глубокий сон. Очнулся он поздним вечером и пошел по следу. Так Светозару удалось добраться до волчьих нор, в одну из которых и уходили следы. Светозар спустился вниз. Факела при нем не было, а посему он отважился лезть в самую эту бездну, положившись лишь на свои ощущения.

Прощупывая окоченевшую почву и натыкаясь на корни, он старательно удерживал в сознании образ Катрин. Тем самым он укреплял свою волю, которая в последнее время поддерживала в нем жизнь. Но воля его пошатнулась, как только мысли вновь заговорили о фальшивости мира. Он увяз в корнях. Чем дольше он пребывал в норе, тем скорее холод вытягивал из него тепло. Детские всхлипы дотронулись до него и моментально рассеяли все сомнения. Светозар ломал корни и пролезал через узкие тоннели, ориентируясь на жалобные стоны. Псы нападали исподтишка, но муж умудрялся губить их прежде, чем они успевали как-то навредить ему.

Плутания в лабиринте, сопровождаемые детскими всхлипами, казались живым кошмаром. И благо, он успел кончиться прямо на пороге крайнего отчаяния. Светозар прижал Катрин к себе и принялся на ощупь бинтовать её искусанную ногу. Слева тявкнул волчонок. «Он привлекает внимание», — подумал Светозар и замахнулся на звереныша мечом, но мягкосердечная Катрин остановила его. А волчонок все тявкал, чем все сильнее подпитывал нетерпимость Светозара. Глухое шлепанье все приближалось. Катрин потянула Светозара к случайной норе, и он поддался. Девочка быстро вывела их наружу, прежде чем очередной болезненный приступ поразил Светозара. Собрав последние силы в ногах своих, он оперся на Катрин, и поплелись они в самую лесную чащу. Не могла девочка долго тащить на себе загнобленного лихорадкой Светозара. Она пристроила его у дерева и сжала руку в своих маленьких ручонках. Светозар и головы не поднял. Она помолилась за упокой его души и отпустила руку. Она забрала из мешка Светозара все то, что могла унести, и ушла на восток. Умирающий муж так и остался один, в тени случайного дерева, брошенный той, кого изо всех сил хотел защитить.

Резко открыв очи, Светозар сбросил с себя одеяло и вскочил на ноги. Он узнал обстановку своей родной хижины в Выри. Левая рука была целой и невредимой. Снаружи доносились давно знакомые ему голоса местных жителей. «Ты чего так резво вскочил? — спросила у него вошедшая в комнату жена. — Кошмар что ли приснился?» Светозар взял её на руки и, повалив её на кровать, горячо поцеловал. Поддавшись внезапному, но очень страстному влечению, Светозар сорвал с Веи одежды и свершил задуманное.

— Мне приснился дурной сон, — отдышавшись, сказал он. — Я словно бы потерял всех своих родных, лишился руки и погиб в глухом лесу, пытаясь защитить дитя.

— Наше дитя?

— Нет, у нас не было детей. Я, — Светозар замешкался. — Я не мог даровать тебе его.

— Хорошо ведь, что это был всего лишь сон, — улыбнулась Вея и, поцеловав его в щеку, начала одеваться.

— Что ты имеешь ввиду?

— Твоя дочь сейчас резвиться с прочими детьми на задворках, — улыбнулась Вея. — Надо же, кошмар заставил...

Не успела она докончить, как Светозар надел штаны и выбежал наружу. Дети и впрямь играли в снежки на заднем дворе. И среди всей этой веселой толпы, он разглядел маленькую девочку, постоянно обращенную к нему спиной. Жидкие ржаные волосы были заплетены в две тоненьких косички. Хрупкое тельце укутано в громоздкие шкуры, ограничивающие её в движениях. Она была счастлива. «Позволь детям насладиться общением друг с другом», — сказала Вея, когда Светозар почти что сошел с крыльца. Он уселся в кресло-качалку, Вея принесла ему плед и чашку чая. Его захлестнула столь откровенная безмятежность. Испытав столько мучений и превозмоганий, он, наконец, смог отыскать это чудное место и осесть здесь. Реальностью ли оно было, или иллюзией, его совсем не заботило. Главное, что душа его обрела вечный мир. Чем дольше он наслаждался своим положением, тем скорее его клонило в сон. Но Светозар боролся с ним, не желая упускать времени, которое он мог бы потратить на дочь. И все же он закрыл глаза. Детские голоса растворились. Им на смену пришел монотонный свист ветра. Былое беспокойство вновь забурлило в животе.

Светозар нехотя открыл глаза и обнаружил себя вновь посреди леса. Отчаянный девичий крик прорезал лесную тишь, резко сжав своими ледяными пальцами мужское сердце. Собравшись с силами, Светозар поднялся на ноги. Снегопад припорошил следы Катрин, но кое-где их можно было разглядеть. «Нужно отыскать её, — произнес Светозар, едва перебирая ногами. — Нужно отыскать мою дочь. Она там совсем одна. Я найду её». И даже разбушевавшаяся метель не остановила его. Его несокрушимая воля, противившаяся роковой судьбе, получила свою награду. Выбравшись к крутому обрыву, он увидел Катрин, пересекающей широкое поле. Волколак сопровождал девочку, держа её за руку. Светозар попытался окликнуть её, но выдавил из себя лишь скупой хрип. Тогда он решился спуститься вниз по корням, но сорвался вниз. Снег удачно смягчил падение. Волколак вытащил его из сугруба, и Светозар не преминул возможностью проткнуть его. «Не надо!», — вскричала Катрин.

Волколак взвыл и, отбросив мужа, вытащил клинок. Благо, вошел он неглубоко. Светозар встал и, сжав кулак, пошел на волколака.

— Остановись, пожалуйста! — молила Катрин, встав на его пути.

— Ты похитил мою дочь. Ты похитил её! — хрипел Светозар, обращаясь к зверю.

— Я не похищал её, — ответил волколак. — Она блуждала в окрестностях в поиске пищи. Я помог ей.

— Лжешь, — произнес Светозар, совсем не удивившись разговаривающему зверю. — Ты украл её из селения. Ты убил мою жену. Дорогую мою Вею, ты растерзал её на моих глазах!

Светозар попробовал ударить его в лицо, но кулак его был блокирован. Катрин обхватила мужа сзади и слезно молила остановиться. Но Светозар не обращал на неё внимание. Он также не заметил, как прибывшие на вой волколаки окружили его.

— Я не отступлю, — проскрежетал Светозар и взял волколака за горло. Но он был так слаб, что не смог сжать свои пальцы. И именно в тот момент, когда его намерение покончить со зверем достигло наивысшей точки, разум не мгновенно погас. Волколаки отнесли Светозара в свои пещеры. Катрин очень надеялась, что здоровый сон разгонит паразитирующее в его голове безумие. Однако, как только Светозар пришел в себя, он тотчас же ранил первого попавшегося волколака и, схватив Катрин за шиворот, побежал прочь. Звери не преградили ему путь. Да и Катрин совсем не сопротивлялась. Её прощальный взгляд, направленный в сторону волколаков, был полон странного сочувствия. Светозар усадил девочку на спину и побрел далее, преодолевая густые заросли здешних лесов и заваленные высокими сугробами поля, и переправляясь через замерзшие реки. Катрин была крайне шокирована тем запасом сил, что остались у Светозара. Уж не Боги ли наделили его такой невообразимой мощью? Быть может судьба отвела его смерть на многие десятилетия вперед, лишь бы он сделал что-то очень важное, очень значимое для мира сего? Катрин размышляла об этом и действительно поверила в некую жизненную ауру, которая окружала Светозара и помогала ему бороться с болезнью и трудностями.

Нерасторопно переступая с ноги на ногу, Светозар уперся в скалы и принял решение карабкаться вверх. Предостережения Катрин его не волновали. Его эгоистичность, развитая, вероятно, вследствие тяжелой болезни, достигла своего пика. Уже на середине скалы он окончательно выбился из сил и повис на краю. Катрин боялась пошевелиться. Она чувствовала, как нестерпимая дрожь пронизывает все его тело. Все её мысли об исключительности и божественном вмешательстве в судьбу Светозара потерпели крах.

Именно тогда она рассудила о том, что чудес совсем не бывает. «Полезай», — сказал он Катрин. И девочка нехотя полезла наверх, посчитав, что не обремененный её весом муж сможет карабкаться дальше. Только Светозар подтянулся и замер. Их взгляды встретились. В девичьих очах надежда и жалость слились воедино. В глазах Светозара угасла былая храбрость, осталось лишь смирение. И в тот миг, когда слеза покатилась из его левого глаза, он расслабил пальцы и полетел вниз. Ясность мысли неожиданно посетила его. Это неподдельное ощущение свободы в полете настолько пришлось ему по нраву, что он мог бы согласиться на полет в бездонную бездну длинною в вечность. «Я справился», — подумал Светозар и прикрыл глаза, ведь сознание невольно отмеряло расстояние до падения, чего он просто не мог выносить. Катрин и взвизгнуть не успела, как мужское тело разбилось о валун. Позвоночник так громко треснул, что эхо разнеслось по всей округе. Так и оборвалась жизнь Светозара. Вернулся ли он в то безмятежное место, где покой души его охранялся покойной женой его и не родившейся дочери, неизвестно. Однако хотелось бы верить в то, что он обрел то, чего так отчаянно жаждал.

Катрин разрыдалась. Горесть её была столь великой и тягостной, что до самой ночи не могла она успокоиться. И ведь скорбь её по Светозару была не столь глубинной, как скорбь по самой себе. Светозар погиб, оставив маленькую девочку в холодном лесу, пропитанном мраком и ужасом. Куда же ей идти? Как переживать морозы наступившей ночи? Как развести костер? Да, она уже считала Светозара мертвым и отправлялась на восток, где столкнулась с Обращенным волколаком — человеком, которого насильно обратили в волколака с помощью тайных знаний. Однако даже тот случай не оставил Катрин в замешательстве, словно она была совершенно уверена в своих силах. И ведь опрометчива была уверенность её, и она сама поняла это только сейчас. Когда Светозар заботился о ней и всячески старался не нагружать заботами беззащитную и хрупкую девочку, Катрин особо и не вмешивалась в эти дела. Она не думала о том, но чувства её подсказывали ей, что Светозар точно доведет её до крепости Боун, где о ней тоже будут заботиться, но уже другие люди. Эта её уверенность была сильна до «смерти» Светозара, но после его «воскрешения» она возросла стократно. И что же ей делать сейчас, когда все её надежды разбились о погибель защитника? Катрин утерла слезы собрала весь хворост в округе. Вышло немного. Ветви висели слишком высоко на деревьях, а посему девочка просто-напросто не могла дотянуться до них. Разжечь костер у неё получилось только с третьего раза.

Нахлынувшая снежная буря поначалу ввеля Катрин в ступор.

Метель резкими порывами выхватывала языки пламени из костра, пока не оставила лишь обугленные ветви. Катрин вырыла яму, где и переждала бедствие. Утром она попыталась вновь разжечь костер, но ничего так и не вышло. Пересилив себя, она проглотила холодную пищу и двинулась куда-то в лес. Она уже не знала, где юг, восток, запад или же север. Она просто пробиралась через лес, и уже ни на что не надеялась. И ведь правда, на что остается уповать юной девочке, которая всю свою жизнь надеялась лишь на старших. Она могла бы вернуться к Обращенным волколакам, но мысль эта не укрепилась в её промерзшей головке. Она беспрерывно думала о матери. Встреча с ней равносильно смерти, ведь Ингу уже не вернешь назад. И Катрин желала этой встречи и одновременно с этим боялась её. Так и боролись желание и страх в душе детской, перехватывая первенство друг к друга.

Если удача обошла Светозара стороной, то только потому, чтобы спасти Катрин от голодной и холодной смерти. Обращенные волколаки отыскали девочку в самых, казалось бы, непроходимых дебрях. И ведь такая огромная была удача! Как оказалось, пещера волколаков была совсем рядом, севернее глухомани. Девочка довольно быстро окрепла. Её скорое восстановление во многом заслуга волколаков, которые ни на шаг не отходили от неё. Звери не доверяли огню и посему согревали Катрин в своих объятиях. Шкуры их были до того мягкими и теплыми, что оторваться от них было невозможно. И Катрин не могла не заметить их целебных свойств, ибо одна лишь ночь, проведенная с волколаками, помогла ей ранним утром встать на ноги. Сатако был главой стаи, хотя сам он предпочитает избегать слово «стая», если это относится к Обращенным волколакам. И Катрин однажды имела неосторожность так назвать его группу. «Стаи существуют у тех, кто зверь и телом, и душой», — отвечал Сатако. Девочка поделилась с ними смертью Светозара и долгими скитаниями по нескончаемым лесам. Говорила она спокойно и прямо, будто все эти события произошли не с ней, но с каким-то чуждым ей человеком. Она была столь рада своему спасению, что все горестные и жестокие воспоминания потеряли свой вес, оставив после себя лишь невнятные очертания. Сатако ответил ей: «Пережив столь продолжительное изгнание, я никогда бы не подумал, что найдется человек, способный отнестись к нам, как к равному себе». Катрин слышала, что он как-то довольно урчал. Также зверь признался и в том, что с тяжелым сердцем отпускал девочку с умирающим Светозаром, определенно зная, что его постигнет скорая смерть, сопровождаемая припадками безумия. И боялся он, что Светозар сам того не желая погубит Катрин.

— Кто это? — спросила Катрин, указывая на наскальный рисунок, изображающий победоносно поднявшую меч деву, которую окружали преклонившие колено Обращенные.

— Её звали Анетта. Она сражалась за нас и защищала нашу свободу от посягательств человека, — отвечал Сатако.

— От человека? Люди губили вас?

— Они видели в нас угрозу, как и в любом другом волколаке. Они уничтожали наши поселения, пленили и выставляли напоказ в клетках, прогоняли на Крайний север. Страх заставлял их проявлять жестокость.

— Но вы ведь волколаки только снаружи. Внутри вы люди.

— У тебя доброе сердце, девочка, — сказал Сатако. — Я понял это, когда только встретил тебя. Я заглянул в него и почувствовал его размеренное биение, саму его неповторимую мякоть. И судьба твоя мне открылась, весь твой путь оказался на виду.

— Как это так? — недоумевая спросила девочка.

— Изучив сердце человеческое, можно распознать его сущность. А зная сущность, не составит труда предсказать его будущее, разобраться в его прошлом и постичь его настоящее. Так я догадался о том, что не сможешь ты бросить Светозара и потому согласилась отправиться с ним. Потому что чувствовало твое сердце мучения его. А мучения его были отчего? Оттого, что не уберег он тебя. И знала ты, что видит он в тебе дочь, что стало ещё большим грузом для сердца. Так все и случилось, дорогая моя. Твоя судьба ясна мне.

— И что же меня ждет?

— Я не принуждаю тебя к очернению сердца твоего, дорогая девочка, — с необычайной жалостью сказал Сакато. — Но жестокость этого мира неотвратимо поглотить доброту всех существующих сердец. Прости за такие слова.

— То есть если я не стану жестокой, я умру?

— Перед тобой стоит непростой выбор: или ты умрешь с чистым сердцем, или будешь жить, но тьма изъест тебя, как червь яблоко.

Катрин отстранилась от Сатако и заплакала. Не стоило зверю говорить девочке такие вещи. Он понял это, пускай и слишком поздно. Катрин уединилась в самом дальнем углу пещеры, где кое-как развела костер и задумалась над той реальностью вещей, с которой ей, маленькому ребенку, довелось столкнуться. Она вспомнила время, когда София и все прочие из селения Вержавск прибыли в Воино. Уставшие, промерзшие, разбитые горем и отчаянием, они казались Катрин несчастными, но представить себе весь тот кошмар, который они пережили, она не могла. Да и сами волколаки казались ей пускай и неким злым существом, но все же она не могла нарисовать их в своем сознании.

Думая об этих зверях, она представляла себе некий меховой комок, встреча с которыми пугала людей, иногда до смерти. Она никогда не думала о том, с какой жестокостью они расправляются со своими жертвами. Она не верила в то, что может умереть от встречи с таким зверем. Кроме того, Инга старалась отвращать её от всяких жутких мыслей и обещала ей лучшую защиту от всех внешних опасностей. Бегство из Воино частично осыпало это обещание. Те страшные вопли, которые доносились из Воино, повергли Катрин в первобытный ужас и вызвали слезы. Однако столь яркие переживания явились по причине той сильной и чуткой эмпатии, коей она обладала.

Первым могущественным врагом, который предстал перед ней не как некая фантазия, а как живое создание, была Сандра. И она подчинилась её воле, потому что не смогла бороться с ней. Она не умела бороться и решила подчиниться. Так было проще и безопаснее как для неё, так и для её матери. Однако в темнице она проявила свой характер, защитив мать, что и стало отправной точкой в осознании всей суровости существующего мира. Смерть Инги раздавила ребенка, но не уничтожила. Новый защитник в лице Гармунда не позволил ей поддаться глубокому отчаянию. И она целиком положилась на него, целиком отдалась ему. Боль от утраты матери оставила громадный осадок, но не наносила новых отметин на детской душе. Когда Агнар запер Катрин и Гармунда в темнице, девочка больше беспокоилась о своем защитнике, о его страхах, о его состоянии. И все это несмотря на схожесть их положений. Она уверовала в то, что если не станет его — не станет и её. Но никак не наоборот. А затем на смену Гармунду пришел Светозар, и Катрин уверовала в чудеса. Именно чудо не дало ей умереть, но дало нового защитника. Его появление позволило Катрин вновь оказаться в положении защищенного от опасностей ребенка.

Лесные волки стали вторым реальным врагом Катрин, причем гораздо более грозным, нежели Сандра. Уже сидя в норе, Катрин была впервые практически полностью подчинена страху смерти. И горевала она уже не из эмпатии к кому-то, но к себе. Но пришел Светозар и спас её. Это событие заставило её крепко увериться в существовании чудес. Её уверенность не поколебалась даже после «смерти» Светозара. Где-то в чертогах бессознательного она верила в то, что он выкарабкается. Оно и случилось.

Встреча с Обращенными волколаками размыла страх перед этим зверьем. Они показались ей слишком слабыми и слишком безобидными. Они бы не смогли защитить её. Потому-то она и пошла за Светозаром, невзирая на его болезнь. А затем он погиб. И волколаки нашли её, всю измученную и уставшую. Тогда-то она поняла, что ни удачи, ни чудес в этом мире не существует. Существует лишь везение.

Волколаки предложили Катрин отправиться на юг. Судя по их словам, земли Вечного лета неприступны, и всякий ребенок, рожденный на западе, заслуживает попасть туда. Поначалу девочка упорно отказывалась, предвкушая будущие трудности, которые нередко будут ставить её на границе жизни и смерти. В последнее время ей везло так часто, что навряд ли это самое везение вновь коснется её. Сатако убедил её рискнуть. Так и отправились они на юг, к Снежному хребту.

— Зачем же вы пытаетесь отправить меня туда, если знаете, что не выживите? — спросила Катрин после того, как Сатако рассказал ей о Снежном хребте.

— Потому что мы пережитки прошлого, а ты, девочка, — будущее всего человечества. Его спасение. Его великая мать. Всякий Обращенный желает умереть во благо тех, чей частью он когда-то был. И все мои Обращенные разделяют эту мысль.

Снежные хребет был близко. Катрин упорно разглядывала его. Взгляд её уходил все выше и выше, пока не уперся в занавес вечно бушующей метели. С запада послышался множественный хруст снега, который приближался весьма быстро. Дикари разразились воинственным криком и набросились на волколаков с присущим им неистовством и бесстрашием. Обращенные волколаки оказались бессильны против ярости опытных воинов, в которых зверства было явно больше, нежели в самих зверях. Сатако взвыл и, закинув Катрин на спину, поспешил к хребту. Волколаки не отставали. Несколько дикарей погнались за ними, а оставшиеся добивали раненых зверей, попутно размазывая их кровь по лицу и груди. Благо, Сатако бегал быстрее дикарей и успел взобраться на несколько валунов Снежного хребта. Другие волколаки были рядом. Дикари шли по пятам, успевая к тому же швырять в зверей заледенелые булыжники. Один из них прилетел в звериный затылок, и волколак сорвался вниз, забрав с собой двух дикарей.

Вскоре сверху покатились снежные комья, изрядно сократив число и зверей, и дикарей. Очередной ком сбил Сатако с валуна, однако зверь успел ухватиться за него левой лапой. Катрин прижалась к нему, намертво вцепившись в шкуру. В голове её мелькнуло воспоминание, схожее с нынешним положением. «Светозар сорвался потому что я ничего не сделала, — неожиданно для самой себя подумала Катрин. — И Сатако тоже упадет, если я так и буду бояться». Девочка взяла маленький комочек льда и швырнула в метящегося в зверя дикаря. Затем ещё один полетел в него. И ещё. Сатако отпрянул вправо, отчего ослабившая свою хватку Катрин чуть не упала вниз. Он велел ей держаться крепче. Девочка услышала его, но слова предостережения только мешали сосредоточиться на поражении оставшихся дикарей. Но Катрин все промахивалась, и промахивалась, а меткость врага была безупречна. Так небольшой топор впился в спину Сатако. Острая боль заставила зверя замереть и отдышаться. Следующий булыжник прилетел по его локтю, ещё один по затылку. «Не оставляй меня, — хныкала Катрин, обвив звериную шею. — Не оставляй меня, как оставил Светозар». Сатако держался изо всех сил. Когти его скользили по грубой поверхности, оставляя за собой глубокие борозды. Катрин продолжала метать булыжники в мужей, и одного все же сбила вниз.

Но этого оказалось мало. Внезапно Сатако отцепился от снежного валуна и, бросив девочку на выступ, полетел вниз, прихватив за собой самого назойливого дикаря. Так и сгинул Сатако. «Как же так, — едва слышно всхлипывала Катрин. — Я ведь помогала ему, я не сидела просто так. Почему же он сделал так. Зачем он так сделал? Мы могли бы выбраться». Но на слезы не было времени, и Катрин это осознавала. К тому же последние двое дикарей спешили к ней, причем определенно с плохими намерениями.

Катрин бежала вдоль выступа, то и дело разыскивая укрытие от катящихся комьев под валунами. Она потихоньку спускалась все ниже и ниже, поняв, что наверху ей точно не сыскать везения. Дикари исчезли где-то позади. Катрин спускалась все ниже и ниже. Усталость в её хрупком тельце копилась так скоро, что к концу дня она уже не могла держаться на ногах.

Где-то впереди, в непроглядной метели, мгновенно блеснул луч света и смазался резким порывом ветра. Катрин усмотрела контуры резкого обрыва. Подобравшись ближе, стало понятно, что обрыв этот есть довольно большая брешь в Снежном хребте. Метель умолкла. Потоки солнечного света развеяли устоявшуюся белую пелену. Послышалась вспышка пламени и крик, заслышав которой девочка упала на колени и заткнула уши.

Но глухой звон железа все равно пробирался в её голову. Катрин встала у самого края и опустила поникший взгляд. Четверо обугленных останков лежали вокруг одного единственного воина. Отдышавшись, он выпрямился в спине, убрал меч в ножны и зашагал в сторону юга. Муж этот показался девочки очень знакомым. Она неосторожно шагнула вперед, и несколько камней полетели вниз. Муж остановился и взглянул наверх. Дыхание Катрин вдруг пресеклось, а сердце ударило по груди так бойко, что ребра её будто бы разошлись в противоположные стороны. «Гармунд», — произнесла она и улыбнулась. Веки её сомкнулись, а тело наклонилось вперед и затем отправилось в свободный полет. Изумленный Гармунд побежал к обрыву. Ему удалось вовремя поймать Катрин. Он утащил девочка в укромное место и, положив её на шкуры, сел рядом, в ожидании её пробуждения. Голова его разрывалась от наплыва вопросов, и он уже был вне терпения узнать, как же маленькая девочка смогла выбраться из темницы раньше него и к тому же добраться до Снежного хребта целой и невредимой. И пока Гармунд был в замешательстве, интересно бы узнать, как же он, сломленный и униженный Агнаром, смог найти в себе силы бороться со своим, казалось бы, безвыходным положением и оказаться на границе западных и южных земель.

Глава 13

Ядвига пробиралась вперед, утопая в сугробах. Прозвучавший где-то вдалеке взрыв всколыхнул верхушки деревьев. Тихонько бранясь, дева разгребала снег руками.

Снежное болото, казалось, затягивало её все глубже и глубже. Раздался ещё один взрыв. Вскоре послышались отдаленные нотки кричащих людей. Ядвига ускорилась. Благо, со временем она вышла на мель и побежала вперед, раздвигая руками заросли засохших кустарников. Выбравшись из леса, Ядвига чуть было не сорвалась вниз с крутого обрыва. Где-то внизу горела крепость Мэйден. Пораженная зрелищем Ядвига с трепетом глядела на погибающую крепость. Разглядев пушистые комки, буйствующие на улицах, Ядвига признала в них волколаков. Вольга, подумала она. Дева подбежала к обрыву и посмотрела вниз. Каменистый склон вел в объятия смерти. В девичьем сознании мелькнула мысль о прыжке, в надежде, что она приземлится на мягкую снежную подушку. Уже решившись на прыжок, она вдруг замерла. За спиной внезапно треснула ветвь. Ядвига развернулась и метнула обрубок меча в дерево. Вскричав, карликовое существо упало на землю. Ядвига схватила его за шкирку и бросила к обрыву.

— Кто ты? — сурово спросила она. — Или, — Ядвига разглядела сморщенное лицо существа с синими глазками. — что ты?

— Я Варди, — пролепетало оно. — Не причиняйте мне боль. Пожалуйста.

— Зачем следил за мной?

— Я следил за крепостью.

— Зачем? Кто тебя послал?

— Леший.

— Какое странное имя, — поморщилась Ядвига. — Но не страннее твоего внешнего вида. Как ты такой выродился?

Варди трясся от страха, пытаясь что-то вымолвить.

— А! — воскликнула Ядвига. — Помню я лешего. И не одного. Они селились в лесах западных земель и водили дружбу с Нетоличами.

— Волколаки истребили их.

Слова Варди сбили её с толку. Она припомнила их последнюю встречу с поразительной точностью, словно она произошла только вчера. Хотя на деле прошло не менее тысячи лет.

— Отведи меня к лешему.

— А как же она? — спросил Варди, указывая на объятую огнем крепость.

— Мы им уже ничем не поможем, — с сожалением произнесла она.

Варди согласился и скрылся в лесу. Ядвига поспешила за ним. Маленькое существо быстро перепрыгивало с дерева на дерево, оставляя деву далеко позади. Сколько она не просила его сбавить темп, но Варди все равно убегал далеко вперед и постоянно поторапливал «медлительную» Ядвигу. Голодная дева заметила белого зайца и достала лук. Уже натянув тетиву, она приготовилась к выстрелу. «Стой!» — крикнул Варди и закрыл зайца своей маленькой тушкой. Он объяснил, что это животное поможет им добраться до хижины лешего гораздо быстрее. «Блуд способен не только запутать, но и указать путь», — сказал Варди. Ядвига ничего не знала о Блуде и потому просто кивнула. Варди привел её к хижине глубокой ночью. Леший встретил гостью довольно радушно и сразу же пригласил к камину. Испив горячего травяного отвара, Ядвига быстро оправилась от лесных морозов и взялась за тарелку с едой.

— Дева Сломанного Меча, — покорно и в то же время с легким восторгом произнес леший, словно увидел перед собой божество. — Я очень рад принять тебя в своем доме.

— С каких пор лешие стали селиться в человеческих хижинах?

— С тех самых, когда волколаки взялись нас истреблять, — скорбно вымолвил леший. — Много ль нас осталось, аль мало — не знаю, однако знаю точно, что в здешних лесах выжил только я.

— Волколаки? — удивилась Ядвига. — Вольга же был единственным волколаком. Отчего же их стало много? Древние мудрецы постарались?

— Ты знаешь немного, ибо тот, кто удерживал тебя, дал тебе Великую цель, но обделил множеством знаний.

— Скажем так, он не успел поделиться ими, — сказала Ядвига. — Я помню лишь, как я вошла в яркий свет и спустя мгновенье очнулась в этом лесу.

— Это сила Мирового древа, дитя, — произнес леший.

— Сигурд говорил, что древо находится за пределами нашего понимания. Я добралась лишь до ветви, но какой именно — понятия не имею. Сигурд говорил загадками.

— Правильно, — склонил голову леший. — Это была ветвь. Крошечная сила мирового древа. Именно благодаря этой силе ты не заметила, как мир наш постарел на тысячи лет.

— Что?! — встревоженно вопросила Ядвига. — Тысячи лет?! Как же такое возможно?

— Ты не удивлена. Людей, бывавших в Темных далях, сложно чем-то удивить.

— Расскажи мне все, что случилось за эти года? Что сталось с Вольгой? Почему волколаков так много и почему они нападают на поселения?

— Ты хочешь услышать историю всех трех эпох? — усмехнулся леший. — У тебя нет столько времени.

— У меня достаточно времени, — уперлась Ядвига. — Начинай. Чем раньше начнешь, тем скорее я пойму, в чем заключается идея моей Великой цели.

— Ты должна идти, Ядвига.

— «Идти», — повторила Ядвига и задумалась. — Знакомое ощущение...словно я уже слышала эти слова.

— Быть может и слышала. Встряхни свою память и постарайся обнаружить в ней то самое мгновенье между прошлым и нынешним.

— Я...кажется помню, — произнесла Ядвига, зажмурив глаза. — Слова Сигурда...они пронеслись в моей голове гулким свистом.

— Продолжай, дитя.

— Этот свист был...посланием...осмысленным посланием, — нерасторопно тянула Ядвига, сплетая нити своих воспоминаний, точно паук паутину. — Он говорил о человеке... великом и бесстрашном воине. Он помог загубить волколака и...лично Вольгу, — лицо Ядвига исказилось, намекая на подступающую грусть.

— Не отпускай воспоминание. Удерживай его.

— Победа не обрадовала его...нет...он ушел в Хвойный край. А звали его Херном... легендарный Херн-охотник.

Ядвига зажмурилась, пытаясь выудить из памяти что-то ещё. Два кровавый ручейка показались из носа. Вены на висках вздулись. Испугавшийся Варди спрятался в соседней комнате. Леший положил свои зеленоватые руки на её голову, и Ядвига тут же пришла в себя. Вытерев нос, она просила лешего дать ей еды и воды в дорогу.

— Уже уходишь?

— Мне нужно добраться до Хвойного края как можно скорее. Отыщу Херна и расспрошу его о волколаках и Вольге. Ты, конечно, можешь рассказать мне обо всем этом, но...я должна услышать все это не из твоих уст.

— Я понимаю тебя, дитя. И хочу предложить помощь.

— Какую?

— Возьми с собой малыша Варди. Он приведет тебя точно к Херну.

— Я пойду одна, — настаивала Ядвига. — Когда я смотрю на этого Варди мне становится не по себе.

— Он тих и скромен, а посему не доставит много хлопот.

— Как он поможет мне отыскать Херна? У него нюх на охотников?

— Ну, — Леший устремил на Варди странный взгляд, — пускай будет нюх.

— Ладно, не столь важно, — поторапливалась Ядвига. — Я возьму его с собой, если он не будет меня задерживать.

— Скорее, наоборот, — приметил Леший и улыбнулся. Варди был несказанно рад отправится в далекое путешествие. Общество Варди совсем не осчастливило его спутницу. Его уродливый вид вызывал у Ядвиги бурную неприязнь. Кроме этого, сейчас она могла принять только одного спутника — одиночество. Ядвига очень надеялась на то, что Варди по своему обыкновению убежит в самую чащу леса, тем самым избавив её от своего присутствия. Ядвига простилась с лешим и покинула хижину. «Веди», — приказала она Варди. Так Дева Сломанного Меча отправилась в далекий Хвойный край, где должен был скрываться Херн-охотник.

Хвойный край находился на северо-востоке от Западных земель и прилегал к местечку под названием Солнечные луга. Несмотря на близость к ледяному северу и довольно морозному западу, их снега не долетали до этих мест. Ядвига никогда не была в Хвойных далях, но много слышала о них ещё во время своих странствий в изгнании.

Хвойные дали представляли собой огромный лес, усаженных елями, соснами, пихтами и прочими, как ни странно, хвойными деревьями. Неосмотрительный путник мог запросто потонуть в болотистой местности, которая встречалась достаточно часто. Облачная простыня не укрывала небо, как то бывало в западных и северных землях. Ясное голубое небо возможно было лицезреть лишь утром. В остальное же время оно было частично затянуто перистыми облаками. Многие путешественники, не отважившиеся перебраться на юг через Снежный хребет, толпами прибывали сюда и затем хвастались увиденным в своих селениях. А потом настала эпоха Рассвета, и звери вытеснили людей из этих мест. Навсегда.

Ядвига и Варди провели в дороге около месяца. Сколько раз Варди пытался начать разговор, столько раз встречал прохладное отношение своей спутницы. Апатичность Ядвиги обижала Варди, и он не скрывал этого. Правда, вечно задумчивая Ядвига совсем не обращала на него никакого внимания. Мысли о Вольге и Великой цели, пророченной Сигурдом, не отпускали её. Эти непростые думы шли вровень с воспоминаниями о детстве, а точнее, о младенчестве.

Неожиданно она припомнила частые ссоры родителей и образ девы, нашептывающей маленькой Ядвиге загадочные речи. Дальнейшие размышления вели её к скрытым страхам и взращивали в её голове ощущение беспомощности. Она чувствовала себя обреченной и боялась не справиться с тем грузом ответственности, что взвалил на неё Сигурд. Пресечь её поток мыслей довелось внезапно появившемуся волколаку.

Зверь встал перед девой во весь свой гигантский рост и молча смотрел на неё. Вспоминая все буйство Вольги в образе точно такого же зверя, Ядвига была удивлена поведением животного, который стоял сейчас перед ней. Глаза его не выражали ненависти или ярости, слюна не стекала по челюсти, зубы прятались в пасти. Его осмысленный, почти что человеческий взгляд зацепил Ядвигу. Она подошла к зверю чуть ближе, но испугавшийся зверь попятился назад. Варди наблюдал за происходящим сверху, укрываясь в зарослях переплетающихся ветвей. Стоило кучке снега свалиться вниз, как зверь вздрогнул от неожиданности и пустился наутек. Проклиная неосторожность своего провожатого, Ядвига преследовала волколака до самого его поселения. Добравшись до околицы, запыхавшаяся Ядвига остановилась. Не из усталости, конечно, а потому что семеро зверей окружили её. Самый крупный из них подошел к ней. Он был крупнее всех остальных, шерсть его была белой, глаза отдавали темно-синим оттенком. Волколак склонился над Ядвигой и назвался Всеволодом.

— Не пугайся, дева, — произнес Всеволод. — Пускай души наши навечно заперты в этих шкурах, но мы не утратили разума.

— Вольга обратил вас?

— Мы не знаем человека с таким именем, — признался Всеволод. — А обратили нас мудрецы и колдуны. Мудрецы сделали это, конечно, не из злого умысла. Они пытались найти средство, способное погубить волколаков, именуемых Исконными. Колдуны же делали это забавы ради, отчего почти всех их истребили.

— Исконные волколаки, — протянула Ядвига. — И сколько же их было?

— Сотни...нет, целые тысячи волколаков, пришедшие с севера. А привел их могучий зверь, имя которого было под запретом, а позже и вовсе затерялось в истории. Это звериное нашествие было первым. Когда последнего волколака сгубили мечом, люди решили погубить и нас. Герои выступили против казней и преследования, но воля народа была сильна. По итогу было решено изгнать всех Обращенных волколаков на север. Одни последовали приговору, другие противились и совершали набеги на поселения, а третьи прятались в западных лесах. Так эпоха Рассвета подошла к концу. Началась эпоха Солнцестояния — время, когда люди забыли о своем единении и сражались меж собой за земли и идеи.

Всеволод рассказал об эпохе Солнцестояния и эпохе Заката, о втором нашествии волколаков. Также он сказал и о том, что Исконные волколаки живут гораздо дольше людей и до нынешнего момента ни один из когда-либо живших волколаков не умирал от старости. Обращенные волколаки гибли от старости, но весьма редко — скорее их могли загубить люди или же Исконные. «Исконные волколаки ненавидят Обращенных и губят их с ещё большим усердием, нежели людей», — говорил Всеволод. Ядвига рассказала о своей цели отыскать Херна-охотника. Заслышав его имя, Всеволод склонил голову и выставил вперед правую лапу в знак покорности. Так же сделали все остальные звери. Всеволод пояснил, что Херн-охотник был одним из тех, кто выступал против истребления и изгнания Обращенных, но к нему не прислушались. Гонимый недругами, он обосновался в Хвойных краях, где проживает и по сей день, ведя жизнь отшельника. «Искать встречи с ним — большое испытание, однако увидеть его — большая честь, — сказал Всеволод. — Если он захотел увидеть вас, то объявится сам». Когда он закончил, один из волколаков взялся за голову и застонал. Едва сдерживаемый дикий крик пробивался наружу. Не в силах сдерживаться, он задрал голову кверху, после чего издал воинственный рев, ощетинился и напал на Всеволода. Звери кинулись на разбушевавшегося собрата и попытались оттащить его, но им не доставало сил. Бешеный зверь повалил Всеволода на спину и норовил впиться зубами в его шею. Ядвига достала обрубок меча и атаковала безумца сзади. Удар острия о железную шерсть породил громкий звон, отвлекший зверя. Не упустив этого момента, Всеволод исполосовал его морду. Потерявший оба глаза волколак впал в неистовство. Пятеро зверей насилу сдерживали его напор. Ядвига пыталась достать мечом до горла, где шерсти практически не было. Волколак взял буйного зверя за верхнюю челюсть и оттянул её.

Ядвига вонзила меч прямо по рукоять. Всеволод благодарил деву за помощь, добавив, что подобная участь ожидает большинство из них. «С годами разум слабеет, теряя возможность сопротивляться звериной воле. Ярость овладевает нами. Она забирает разум, но дает неимоверную силу. Но сила не стоит подобной жизни», — произнес Всеволод. Ярость превращала Вольгу в волколака, подумала вдруг Ядвига, он был Обращенным, от чего и страдал. Она хорошо помнила, как Вольга предложил ей остаться с ним. Её общество и возможная любовь могла бы смягчить все те муки, что он претерпевал. Прими она иное решение, и нашествия волколаков можно было бы избежать. И ничего бы этого не случилось. Однако поздно жалеть о содеянном, подумала Ядвига. Она пообещала Всеволоды избавить их от проклятия и вернуть им человеческих облик. Никто не поверил ей, но в их сердцах зародилась надежда.

Всеволод дал ей в дорогу немного еды и указал наиболее безопасный путь к Хвойному краю. «Двигайся тихо и осторожно, избегай открытой местности и ночуй в зарослях, — напоследок советовал Всеволод. — Да сохранят боги твою душу». Ядвига отблагодарила Всеволода и продолжила свой путь. Варди нагнал её чуть позже. «Где ты был?» — спросила она. Варди подал ей мешок, где лежали тушки мелких зверьков. Охотился, догадалась она, но от благодарностей удержалась. «Путь зверя не надежен, — сказал Варди. — Следуй за мной». Ядвига отказалась пойти за ним, а отказ объяснять не стала. По какой-то причине она доверяла Обращенным больше, нежели неприятному на вид Варди, «сыну» лешего. Обиженный Варди не стал спорить, но и не последовал за ней. Это никак не задело Ядвигу. Более того, она была рада избавиться от него.

Тропа Всевелода действительно оказалась не такой уж спокойной, ибо она как раз-таки пересекала ход волколаков, стремящихся разорить восточные земли. Острый слух не раз спасал Ядвигу от пробегающих мимо зверей. Она старалась ступать как можно тише, дабы хруст снега не мешал ей вслушиваться в тишину. По наступлению вечера Ядвига отыскивала сугроб поглубже и выкапывала себе небольшую яму, где томно ожидала рассвета. Бессонные ночи стали обыденностью. Она не разжигала костров, если холод не пробирал её до самых костей. Ногти на руках и ногах чернели, сопли стыли, брови покрывались инеем. Преодолев половину пути, Ядвига успела истощить свои запасы. До нашествия волколаков эта местность изобиловала живностью, но сейчас здесь не отыщешь и белки. Оголодавшая дева изредка натыкалась на останки животных, но все же не решалась прикоснуться к ним. «Голод не принудит меня доедать за волколаками», — твердо сказала она. А путь предстоял ещё долгий.

Изможденная походом Ядвига совсем не заметила, как ступила на земли Хвойного края. Она впала в забытье и шла вразвалку, нелепо переступая с одной ноги на другую. Дева невольно пришла в себя, когда расслышала шелест травы вместо хруста снега. Подняв голову, она вдруг оживилась. Посреди вечнозеленого леса протекала речка. Она прильнула к воде и, держа меч наготове, выжидала проплывающую рыбу. Одного резкого движения хватило, чтобы нанизать добычу. Утолив голод, она улеглась рядом с костром и быстро уснула. Возможность выспаться ускользнула от неё с приходом черных псов. Дикие звери вышли из лесной тьмы и медленно прокрались к Ядвиге. Их шерсть была настолько черной, что они буквально сливались с ночью. Выдать их могли лишь пылающие красным огнем глаза. В костре уже догорали последние ветви. Угли звучно трещали, испуская вереницу искр, похожую на рой светлячков. Чем слабее становился огонь, тем ближе подбирались псы. Расслышав нарастающее рычание, Ядвига вскочила с места и выхватила меч.

Первый же пес, отважившийся напасть на деву, угодил в костер и жалобно заскулил. Костер воспылал, точно обрел второе дыхание, а разбушевавшееся пламя поглотило животное. Второй пес напоролся на меч. Третий вцепился в женскую ногу. Четвертый накинулся на деву, повалив её навзничь. Схватив зверя за глотку, Ядвига тщетно пыталась оттолкнуть его. Пес лаял во все горло и рвался к женскому лицу, норовя впиться в него зубами. Стрела, пробившая его череп, оборвала все попытки. Пес свалился на землю и в то же мгновенье будто бы слился с темнотой. Следующая стрела поразила второго зверя. Третьего погубила сама Ядвига ударом в живот. Четвертый сбил Ядвигу с ног и, схватив зубами за штанину, потащил в лес.

Объявившийся на берегу человеческий силуэт молча смотрел на неё, ничего не предпринимая. Ядвига ухватилась за древесные корни и пнула пса в морду, после чего пронзила его мечом. Животное испарилось, не оставив после себя ни следа. Даже клинок был чистым.

— Пожалуйста, — произнес муж, когда Ядвига вернулась к костру. — Если, конечно, ты хотела отблагодарить меня. Ты Дева Сломанного Меча, так?

— Так. А ты, видимо, и есть Херн-охотник? — спросила Ядвига и присмотрелась к нему. Несколько темных локонов были сплетены в маленькую косу, свисающую чуть ли не до челюсти. Лицо его было вымазано в грязи, на фоне которой выделялись яркие зеленые очи. Все тело скрывала темно-зеленая накидка, из-за которой частично выглядыла черная рубаха, подпоясанная множеством ремешков. Штаны были заправлены в туго завязанные и при этом идеально вычищенные сапоги.

— Да, мое имя Херн. Я слышал о тебе, как о великой деве, способной предотвратить гибель человечества. Интересно, как ты это сделаешь?

— Пока не знаю. Я рассчитывала на твою помощь.

— Мою? — рассмеялся Херн. — Я уже оказывал помощь давным-давно. Хватит с меня бесславных подвигов.

— Бесславных? Я слышала, ты герой, загубивший волколаков первого нашествия. Разве это не так?

— Это так, но откуда тебе об этом известно?

— Обращенные волколаки рассказали.

— Ах эти, — воскликнул Херн. — Да, пытался спасти их от плохой участи. Только вот меня никто не услышал, потому что мой вклад в победу был, видите ли, не таким уж большим. Волколаков отправили на север, а я отрекся от своих союзников и ушел на восток. Меня даже не упомянули в летописях!

— А откуда ты знаешь меня?

— Один мудрец поведал мне о своем сне, где дева отсекала одну его ветвь Мирового древа своим мечом...ну, точнее, его обрубком. Он спросил меня, стоит ли рассказывать об этом всем остальным, и я ответил, что стоит. Они и рассказал. Мудрецы восприняли его сон, как видение...или пророчество, в общем, ты поняла меня, я не силен в этих словечках. Они собрали народ и озвучили пророчество, которое, к слову, следовало после пророчества о втором пришествии волколаков. То есть они представили тебя, как великую воительницу, которая уничтожит волколаков раз и навсегда. А люди уже тогда относились к мудрецам настороженно, обвиняя их в создании этих самых волколаков. А тут ещё и пророчество о втором нашествии спустя несколько недель после окончания первого. Естественно люди не оценили такого жеста и объявили мудрецов сторонниками зверья. Так их и истребили, а все их знания объявили запретными. Пророчество о втором пришествии еле-еле дожило до нашего времени, а вот пророчество о тебе как-то забылось. Немногие знают о тебе. Далеко немногие, я бы сказал.

— Ты знаешь обо мне. Этого достаточно.

— И что толку? Я, конечно, не уверен, что ты одолеешь всех волколаков, но и помогать тебе я тоже не стану. Если человечеству суждено сгинуть, то пусть сгинет. Мне до этого нет никакого дела.

— В твоих словах звучит старая глупая обида, — упрекнула Ядвига.

— Да, я обижен, потому что мои заслуги перед человечеством не признали. И я буду рад наблюдать за падением последнего людского оплота. Я уже знаю, о чем ты скажешь. Мол, если волколаки уничтожат всех, то рано или поздно примутся за меня. Быть может так и будет, но я уж лучше буду сражаться за свою жизнь, чем за чью-то ещё. Словом, удачи вам в предстоящей бойне.

Херн встал и побрел вдоль берега. Ядвига не могла подобрать правильных слов, способных изменить твердое решение Херна. Его слова смешались в её голове, образовав несуразное кипящее варево. Она нашла Херна, но даже не подозревала об его отказе пойти за ней. Дальнейшая неопределенность пугала Ядвигу больше, нежели сражение с волколаками в одиночку. Мгновенная мысль оставить свою великую цель и прожить остаток дней в уединении не закрепилась в её разуме. Была и другая мысль, советующая объединиться с людьми и сражаться с ними бок о бок. С одной стороны, её завлекала возможность прожить остаток жизни среди людей, чего она желала ещё, будучи в изгнании. С другой стороны, Великая цель, исполнение которой сделает её героем и обессмертит её имя. Проблема была лишь в том, что второй вариант был практически невыполним.

— Хотя, — остановился Херн, подняв вверх указательный палец. — Мы можем заключить сделку. Как тебе такой вариант?

— Что ты хочешь?

— Мне нужно раздобыть одну вещицу. А находится она на небольшом клочке земли, окруженным трясиной. Если поможешь мне, то я помогу тебе.

— Что же это за вещица, ради которой ты готов сражаться с волколаками? Да и в чем состоит трудность преодолеть эту трясину?

— Я покажу тебе, — улыбнулся Херн. — Выступаем утром.

Ядвига не стала спорить и улеглась на траве. Остаток ночи она ворочалась, пытаясь уснуть, и только к рассвету задремала. Херн сидел рядом, задумчиво вглядываясь в колеблющиеся языки пламени. Синева уже вытесняла черноту с неба.

Первые лучи солнца зажгли верхушки деревьев. Херн велел Ядвиге просыпаться и толкнул её в бок. Разомкнув покрасневшие очи, Ядвига позавтракала, наполнила флягу водой, после чего изъявила готовность тронуться в путь. До трясины они добрались гораздо быстрее, нежели она предполагала. Серая дымка укрывала топь, оставляя лишь размытые очертания камышей и холмов. Въевшийся в нос запах гнили и сырости дурманил голову. Мягкая почва так и норовила утянуть невнимательного путника в свои недра. Херн ступал впереди, прощупывая землю палкой. Ядвига шла позади, но держалась на расстоянии. «Боишься, что я потащу тебя за собой, если буду тонуть? — смеялся Херн. — Правильно делаешь». Ядвиге периодически оглядывалась и понимала, что пути назад уже нет. Высокие заросли обвивали тропу, словно утягивающая её в пучины мутных вод. Полчища насекомых крутились меж камышей. «Ага, — произнес Херн, указав на заброшенную мельницу, расположенную на другом берегу. — Вот и она». Обогнув берег, Херн вдруг остановился. Он повернулся к Ядвиге и толкнул её палкой, а сам отпрыгнул на другой кусок земли. Внезапно накатившая волна смыла тропу.

— И опять ты прибыл сюда, охотник, — молвило показавшийся из-под воды существо. — Да ещё и прихватил с собой спутника. Зря ты пошла за ним, дева.

Кожа его была зеленой, местами покрытой мхом и лишайником. Конечности его были необычайно длинными и кривыми, а тело — крохотным. Серые длинные волосы были пронизаны водорослями и прочими подводными растениями. Украшенная бледными узорами рубаха скрывала его сухощавую наготу. Крупные глаза были черными; распухшие губы напоминали крупные еловые шишки. Опираясь на палку, он угрожающе глазел на Херна. Он подошел ближе к берегу и стукнул по дну два раза. В движениях он был крайне медлителен. Из-под воды показались утопленники, среди которых были как люди, так и волколаки. Чудовищный смрад окутал болота. Десятки полусгнивших тел окружили живых.

— Друг мой, — поклонился Херн. — Не спеши нападать. Мы пришли с мирными намерениями. Ну не станешь же ты губить душу этой милой девы.

— Я загублю любого, кто хочет пройти в селение.

— Селение? — спросила Ядвига, но Херн не слушал её.

— Меня не волнует селение. Ты знаешь, зачем я пришел сюда.

— В этот раз ты здесь и останешься.

Херн медленно взял стрелу из колчана и натянул тетиву. Болотник стоял неподвижно, глаза его следили за действиями охотника. Ядвига метала взгляды от одного приближающегося утопленника к другому. Один мертвец резко кинулся на Херна.

Охотник мгновенно выпустил стрелу, угодившую прямо во вражеский череп. Следующая стрела должна была поразить Болотника, но очередной утопленник принял удар на себя. Ядвига успешно отбивалась от толп мертвецов, но вот от тяжелых лап волколака она уйти не смогла. Она упала прямо на краю берега. Трухлявые руки утопленников вырвались из размякшей почвы и потащили её в болото. Херн вовремя схватил её за руку и без труда выволок на землю, подальше от воды. Сотни утопленников окружили живых. Херн ловко обращался с луком, но этого было недостаточно. Когда колчан опустел, охотник обратился к мечу. Ядвига с трудом управилась с пятью утопленниками и, глядя на ловкого Херна, стыдилась своей слабости. Нескончаемый поток мертвецов продолжал давить на них, подталкивая к краю земли. Вот-вот и Ядвига уже ступит в болото. «Возьми ты уже целый меч!» — кричал Херн, управляясь с тремя мертвецами сразу. «Из этого ничего не выйдет», — произнесла она, но все же взяла ржавый меч, частично покрытый мхом. Понадобился один удар, дабы он раскололся надвое. Херн был удивлен, но возможности помочь Ядвиге у него не было. Он успел пожалеть, что взял с собой столь бесполезного человека, не способного как следует защитить даже себя. Отбиваясь от останков волколака, Херн пытался разглядеть Болотника, исчезнувшего за мертвыми телами. Прорываться к нему с боем было бессмысленно — его, скорее, настигнет смерть. Но был и другой вариант. Херн срубил волколаку голову и следом же рассек тело мертвого лучника. Выхватив его колчан с десятком стрел, он пустил одну в колено другого утопленника и, отпрыгнув от его спины, разглядел Болотника. Все четыре стрелы, направленные на него, словили выскочившие из воды мертвецы. Охотник бежал по головам прямиком к Болотнику, поражая стрелами всех, кто норовил остановить его. И все же внезапно выросший из толпы волколак схватил его за ногу и швырнул в прогнившую почву, которая начала медленно поглощать его. «Херн!» — вскричала Ядвига. Охотник не отозвался. Накатившая на грудь земля сдавливала его все сильнее. «Херн!» — вновь донеслось до его погрязших в грязи ушей. Её голос нашел отзвук в его душе.

Сознание ответило на истошный зов. Сердце его встрепенулось. Неожиданно для себя он ощутил стойкий прилив сил, оживившей его разум и тело. Зеленые очи обрели небывалую яркость. Все окружение казалось ему более четким и насыщенным, словно бы его голова была чем-то одурманена. Течение времени обрело совершенно иной характер, словно он мог им управлять, как ему вздумается. Руки его мгновенно вырвались из болотных пут и сдавили глотку набросившегося волколака. Из звериного черепа потек гной. Херн совершил рывок и резво вскочил на ноги, после чего втоптал голову мертвеца в почву. Переполняющая его тело мощь так и просилась наружу.

Оттолкнувшись от спины утопленника, он поразил двумя последними стрелами врагов, напавших на Ядвигу сзади. Взяв пару стрел из колчана мертвеца, он предпринял второй прорыв к Болотника, который оказался более удачным. Херн сунул три стрелы меж свои пальцев и, взмыв в воздух, выпустил одну. Утопленник попал под её удар. Разглядев на его груди наиболее прогнившее место, Херн молниеносно метнул две оставшиеся стрелы, которые прошили тело и угодили в Болотника. Существо пало замертво, а вместе с ним и сотни утопленников. Так и закончилась битва.

С каждым последующим выдохом дарованная женской волей мощь покидала охотника. Он несомненно ощущал нарастающую слабость, о чем не мог не сожалеть. Признать помощь Ядвиги в битве было ниже его достоинства, а посему он расценил внезапный прилив сил, как небольшое божье дарование. «Быть может боги решили отдать свой долг за мои былые заслуги», — подумал Херн. Он уверовал в удобное ему оправдание и побрел к селению. Ядвига нагнала охотника на околице и спросила его о дальнейших планах. Он не спешил отвечать. Тогда Ядвига положила руку на его плечо. Херн оттолкнул её. В его глазах читалась презрительная насмешка. Ядвига не оправдала его ожиданий, а потому он больше не видел причины исполнять свое обещание. Она это понимала. Херн гордо шел по широкой улице. Его надменный взор скользил по затхлым хижинам, облепленным всякой растительностью. Жители в тоскою наблюдали за его ходом. Мужи со злобы скрипели зубами, девы и старушки кидались ему в ноги, умоляя уйти. Ухмылка Херна становилась все более отчетливой. Она исчезла, когда один мальчик встал перед ним, держа в руках молот. «Это мне пригодится», — сказал Херн, протянув руку. Ребенок не отступал. «Уберите его, иначе я за себя не ручаюсь», — серьезно вымолвил охотник.

Подоспевшая женщина оттащила ребенка. Молот выскользнул из его рук, и Херн поднял его. Он продолжил свое торжественное шествие, переступая через падшие к его ногам тела. Порой он не гнушался пройтись по чьей-либо спине. Словом, вел он себя гадко. Наблюдающая за происходящим Ядвига не могла поверить в то, что этого человека когда-то венчали героем. Может по причине его дурного характера у него отобрали право называть себя героем, подумала Ядвига. Херн добрался до покосившегося бревенчатого строения, напоминающего храм. Охотник сбросил цепи с двери и прошел внутрь. Посреди пустой комнаты зияла дыра. Охотник зажег факел и спустился вниз по лестнице. «Ради этого я здесь», — произнес он, воткнув факел рядом с запятнанным кровью каменным жертвенником, изрезанным символами. Покрепче взявшись за молот, Херн нанес первый удар по алтарю. Второй. Третий. Оглушенная Ядвига заткнула уши руками.

— Зачем ты это делаешь? — уличив момент затишья, спросила она.

— Зачем? — переспросил Херн, смахивая пот со лба. — Эти нелюди приносили в жертву своих детей, дабы защитить себя от внешней угрозы.

— Они приносили жертвы Болотнику?

— Нет, его жертвы были случайными идиотами, — улыбнулся Херн. — Жертвы алтаря защищали селение от волколаков. До сих пор не понимаю, как убитые младенцы могли отпугивать полчища безумных зверей. Волшебство? Смешно. Боги? Нет, таким людям они не помогают. Самое интересное здесь то, что жертвы эти приносились во славу самого первого объявившегося волколака. Не помню уже, как его звали. По-моему, Вольгой.

— Что ты о нем знаешь? — резко спросила Ядвига. — Он жив?

— Ничего я не знаю о нем, — продолжая колоть алтарь, говорил Херн. — А жив он или нет — меня не заботит. Вроде и жив. Я ведь жив.

— Сколько тебе лет?

— Там, откуда я родом, этот вопрос считается неприличным, — хохотнул Херн. Как оказалось, внутри жертвенника покоились останки ребенка. Охотник бережно сложил их в мешок.

— Вот мы и закончили, — произнес Херн. — Я возвращаюсь в свои родные леса, а тебе советую идти на восток и противостоять волколакам. Можешь, конечно, остаться здесь и пожалеть этих людей, но если ты вернешься в лес — пощады не будет. Задумайся.

— Чьи останки были в жертвеннике? — спросила Ядвига.

— Удачи в борьбе.

Охотник ушел. Он не беспокоился о жертвах для Вольги, догадалась Ядвига, он хотел лишить этих людей последней защиты. И ему это удалось. Ядвига выбралась наружу и оказалась в окружении местных жителей. «Я должна им что-то сказать» — подумала она, но мысль эта родилась словно не в её разуме, но кто-то послал её ей. Она представилась и рассказала жителям свою историю и вставила слово о Великой цели, которую ей предначертано выполнить. Слова её не были пропитаны уверенностью в собственной исключительности. Воин из неё никакой, да и поддержки Херна она не сыскала. Кроме того, он оказался омерзительным человеком, и она бы ни за что не хотела иметь такого последователя. Быть может ей стоило убедить его в необходимости выступить против волколаков или же увлечь за собой как-то иначе. В любом случае Ядвига не видела ни единой возможности повлиять на Херна.

Жители позволили ей остаться в селении, надеясь на её покровительство и защиту, как от Херна, так и от волколаков. Ядвига не могла обещать подобного, но заявила, что сделает все, что в её силах. Она выбрала себе достаточно скромную хибару на окраине селения. Войдя внутрь, она наконец-то осталась одна. Усевшись напротив окна, открывающего завораживающий вид на заснеженные горные хребты, окруженные хвойными массивами, Ядвига надолго погрузилась в томные раздумья о своем предназначении. Казалось, она могла пребывать в одиночестве целую вечность, без устали размышляя о своем прошлом, настоящем и будущем, если бы не назойливость местных людей. Поначалу они не допытывались до неё, считая, что у неё уже есть план по их защите, но со временем её безмолвия стали всерьез опасаться. Одни выспрашивали её о способе выполнения Великой цели, другие интересовались о её способностях, третьи просили увести их в более безопасное место. Ядвига игнорировала практически всех. Порой люди толпились у её дверей, нередко требуя рассказать им о её планах. Ядвига разводила руками и отмалчивалась.

Пробыв в селении около недели, она решила отыскать более тихое место и собралась уйти. Тут-то местные и припали к её ногам, умоляя остаться. «Мы пропадем без тебя, — говорили они. — Не бросай детей своих на растерзание зверю». Ядвига понимала, что они цепляются за неё лишь потому, что у них нет иной возможности защитить себя. Она согласилась остаться, но при условии, что её перестанут тревожить.

Дни становились похожими друг на друга, отчего Ядвига совсем потеряла чувство времени. Казалось, она провела в четырех стенах всю жизнь, терпеливо ожидая какого-нибудь знака свыше. Надоедливые мысли о мрачном будущем не оставляли её даже во сне, от чего она невыносимо страдала. Ядвига винила Сигурда в том, что он свалил на неё неподъемный груз ответственности. И теперь она вынуждена тащить этот груз за собой, не в силах сбросить его. Спокойная жизнь в селении, среди родных и близких людей, навсегда осталась в детстве. Ядвига жутко грезила по тем временам, оставив размышления о Великой цели. И даже если бы она приложила все свои усилия и попыталась воссоздать ту приятную безмятежность, то ей вряд ли бы удалось осуществить подобное. Все заложные покойники, жизнь которых оборвалась в трясине, были подконтрольны Болотнику. Теперь же, когда существо погибло, неупокоенные мертвецы периодически совершали набеги на селение. Отчаявшиеся и истомленные борьбой жители просили Ядвигу помочь, но та все отказывалась и отказывалась, без объяснения причин. Люди стали поговаривать о том, что она ведьма и не бьется против мертвых, ибо не может темная сила идти против темной. Некоторые и вовсе грозились выгнать Ядвигу, если она поскорее не поможет им отбить селение. Все их угрозы были пусты.

И однажды Ядвиге пришло видение, в котором она парила в воздухе, сидя на спине огромного длинного дракона. Кожа его была белее снега, а синие очи прозрачнее воды. Усы его развевались по ветру. Искривленные рога, напоминающие оленьи, тянулись вдоль тела. Короткие когтистые лапы забавно дергались, словно хватали воздух. Дракон резко нырнул вниз и пронесся над лесом, задевая лапами верхушки деревьев. Река тянулась на север извилистыми порогами. Ядвига узрела свое селение, расположенное посреди покрытого дымкой болота. Все это точно происходило наяву, и Ядвига хотела в это верить. Она ощутила долгожданную свободу. Её взгляд следовал за течением реки, пока вдруг она не заметила небольшой чистый холм посреди леса. Варди стоял на коленях, а вокруг него томно расхаживал Херн, направив на него острие меча. Увидев Ядвигу, охотник убрал меч и пустил в неё стрелу, которая пронеслась прямо над её головой. Вторая стрела пришлась по звериному брюху. Дракон взвизгнул от боли и полетел прочь. Третья стрела вонзилась в женскую спину, и Ядвига проснулась.

Осмотрев спину, она не нашла никаких ран. Внезапно она захотела поделиться своим видением с кем-то и посетила старую деву Баребру, предки которой основали это селение. Баребра внимательно выслушала Ядвигу и повела её в храм. Пока они взбирались на колокольную башню, Ядвига уловила жалобный рев и поспешила наверх. Далеко на северо-востоке, у самой высокой горы, украшенной снежной шапкой, летали два белесых дракона. Тела их блистали неописуемым изяществом. Жалобный визг одного чередовался с кратковременным яростным ревом другого. Танец волшебных существ выглядел бесподобно.

— Сотни тысяч лет тому назад Созидательные драконы прибыли сюда из-за Бескрайнего моря, — дрожащими губами промолвила Баребра. — Высшие существа, истинное порождение добра и света. Они правили этим миром очень долгое время, пока с запада не нагрянули Разрушительные драконы — порождения злого умысла. И началась чудовищная битва, которая расколола землю, расплескала моря и раздвинула небеса. И Созидательные драконы одолели Разрушительных. И истребили Разрушительные многих Созидательных. Последние выжившие драконы обитают здесь, на Потухшей горе. Хотя, даже я не могу сказать, живы ли они по сей день. Видим ли мы реальных существ или же иллюзии, отзвуки прошлого? Да, они были очень искусны в мастерстве иллюзий.

— Я видела одного из Созидательных драконов в своем видении, — сказала Ядвига. — Он показал мне...кое-что.

— Они очень мудрые создания, Ядвига. Дарованное тебе видение точно имеет смысл и тебе стоит разгадать его.

— А если же разгадка этого видения стоит мне жизни?

— Грешно так мыслить о драконах, — Баребра покачала головой. — Они не могут причинить зло, ибо не ведают о нем. Для них чужды темные стороны существующего порядка вещей. Довериться им значит принять свет в свое сердце, Ядвига.

Ядвига неуверенно кивнула.

— Как же Созидательные драконы смогли одолеть Разрушительных? — спросила она перед тем, как вернуться в свою хижину.

— Созидательные наивны, но хитры, — сказала Баребра. Ядвига размышляла над разговором со старой девой до ночи. Она долго колебалась в принятии решения, однако наутро собрала мешок и объявила о намерении отыскать Херна. Жители поддержали её, подумав, что она желает убить его, тем самым отомстив за разрушенный им алтарь.

Ядвига провела в дороге четыре дня и четыре ночи. Только на пятый день она выбралась к тому самому холму из видения. На самой его верхушке стоял пень, в которому был привязан всхлипывающий Варди. Ядвига осмотрелась. Вокруг не было ни души, но она предчувствовала ловушку. «Херн явно ожидает меня, — подумала она. — Вероятно, у него тоже было видение». Ядвига подошла к Варди и окликнула его. Он не поднял головы.

Тогда дева попыталась развязать его, отчего и была ранена прилетевшей в её плечо стрелой.

— А я предупреждал тебя, — пригрозив пальцем, сказал Херн. — Раз уж у тебя хватает наглости ослушаться меня, то должно хватить смелости принять смерть от моей руки.

— Ты поджидал меня здесь. Тебе было видение, как и мне.

— Не понимаю, о каких-таких видениях ты говоришь, — развел руками Херн, — но хорошо, признаю, я поджидал тебя. В тебе нет ни капли великой силы, это видно, однако люди болотного селения нашли в тебе спасительницу. Погубив тебя, я разрушу их надежду.

— Давно ли ты меня поджидал? — спросила Ядвига, не веря в то, что его не посещало видение.

— С момента, как это нелепое существо рассказало о тебе, — Херн пихнул Варди ногой. — Кажется, ты очень им дорожишь, раз пришла сюда.

Ядвига промолчала. Херн глубоко вздохнул и развел руки, словно птица расправляет крылья.

— Это место очень много для меня значит. Не лес, а именно вот этот курган. Здесь покоится некогда великий воин, — только Херн сказал это, как Ядвига сразу же подумала о Вольге. — А звали его Рус. Он не участвовал в войне против волколаков, нет, он таинственно исчез за несколько лет до ее начала, но потом объявился в своем родном селении. И знаешь, что он услышал? Обвинения в том, что предал все человечество, ибо не соизволил вернуться пораньше, прямо к началу нашествия. По миру ходило много легенд о его исчезновении. Одна гласила о том, что он переправлял мертвых по Калинову мосту, другая — о том, что он был заперт в Темных далях, третья говорила о его трусливости, ибо он знал о нашествии, но боялся участвовать в битвах. Рус был глубоко огорчен столь необоснованным презрением и ушел. Он стал презренным скитальцем, которому было суждено помереть прямо здесь. Бесславно. И я верну его к жизни, принеся в жертву это существо. И вместе мы очистим этот мир от всей скверны и провозгласим начало новой новой эпохи. Нашей с ним эпохи, где мы будем величайшими героями.

— Ты говорил, что презираешь жертвоприношения, — произнесла Ядвига, не позволяя удивлению от упоминания Руса вылезти на лицо. «Тот самый Рус, который был отцом Вольги, — думала она. — Значит, он все-таки выжил и выбрался из Темных далей. Но...я точно помню, как Вольга когтями разодрал ему горло. Выжить с такими ранами невозможно!». Ядвига даже стала сомневаться в том, что погребенный здесь Рус — тот самый. Правда, сомнения, впоследствии, не оправдались.

— Презирал до определенного момента. Дело в том, что несколько дней назад мне было видение. Я сидел на троне, обласканный великой славой, снизошедшей ко мне после бесчисленного множества подвигов. Это было чудесно, ведь моя извечная мечта была наконец-то исполнена. И боги навестили меня в тронном зале. Преклонив свои колени, она пообещали мне осуществление моего сокровенного желания, если я обрету твою силу. И здесь видение оборвалось. Я проснулся и растолковал видение. И я понял, что жертвоприношения не избежать. Более того, сами боги просили именно об этом!

— Ты можешь ошибаться, Херн.

— Я и сам думал об этом, пока не поймал это мерзкое существо. Это был знак. Знак свыше, подтверждающий мою правоту, хотя все ещё не мог поверить, что в тебе сокрыта какая-то сила. Даже если ты — дева пророчества, мощь которой способна остановить волколаков. Ещё во время нашей первой встречи я решил проверить, действительно ли ты стоишь своего положения. И битва на болоте полностью доказала обратное. Может сила твоя заключена лишь в твоем сердце, которая найден применение в поистине великом воине, которому было не суждено сражаться в Первом нашествии, но суждено сразиться во втором.

— Быть может и так, — согласилась Ядвига. — Но зачем ты разрушил алтарь? Ради останков какого-то мальчишки?

— Да, — остатки улыбки смылись с его лица, — ради мальчишки.

— Значит его останки значат для тебя больше, нежели ты пытаешься показать, — сказала Ядвига. Она опасалась разозлить Херна, но все же надеялась на слова Баребры о том, что видения драконов не приведут её к гибели. Охотник недовольно свел брови.

— Можешь поразмышлять об этом, пока есть время, — Херн отвязал Варди, заменив его Ядвигой. — Твоя кровь даст Русу вторую жизнь. Это честь для тебя, Ядвига.

Херн порезал её руку. Поток бордовой кровь резко брызнул из раны, окропив землю. «Варди!», — раздался призыв в голове маленького существа, который моментально привел его в чувство. Варди ловко запрыгнул на спину Херна и укусил его за руку. Охотник взвизгнул и попытался поймать его. Юркое существо царапало свою жертву, рвало на нем одежду и кусало в оголенные участки тела. «Откуда в нем появилось столько проворства», — подумал ошарашенный Херн. Ядвига теряла кровь очень быстро. Сердце колотилось все яростнее, холодные пот выступил на её лице, дыхание участилось. Варди добрался до шеи охотника и принялся душить его. Тут-то Херн схватил его и ударил по лицу. Варди потерял сознание.

И вот содрогнулась земля, и полезли наружу древесные корни, подняв пень с привязанной Ядвигой к небу. Кровь продолжала стекать вниз по извилистым корням. Свершилось, подумал Херн, прикрывая лицо от летящий кусков почвы. Все стихло. Под корнями, в полутьме, стоял Рус. Ржавая кольчуга свисала с его широких костлявых плеч, подпоясанные рваные штаны держались на объеденных червями бедрах, изодранные сапоги были полны земли. Очи его светились пурпурным цветом, а частично обнаженное сердце пылало оранжевым пламенем, распространяя его по окоченевшим сосудам. Рус вышел на свет. В его сверкающих глазах не было ничего, кроме бессознательной пустоты. Лицо его было твердым камнем, скупым на любые эмоции. В костлявой руке, обтянутой прогнившими мышцами, виднелся его меч. Увидев Херна, он обхватил рукоять обеими руками и напал на него. Ошарашенный охотник едва ли успел увернуться от удара, но вот последующий удар ногой пришелся по его груди.

Херн достал лук. Несколько стрел прошили мертвое тело, но не остановили его. Рус тщательно оберегал свое сердце, отбивая прицельные выстрелы Херна своим мечом. Реакция мертвеца впечатляла. Или же Херн стал весьма медлителен? Охотник кое-как отражал удары Руса, отступая все дальше и дальше к лесу. Смертельные выпады мертвеца постоянно угрожали Херну, движения которого становились все более неуклюжими. В то же время Херн призывал Руса оставить битву и подчиниться своему спасителю. Мертвый был глух к мольбам живого. Потеряв бдительность, Херн не успел уклониться от танцующего клинка и получил порез на щеке. Руки его слабели, ноги дрожали от усталости. Он взглянул на истекшую кровью Ядвигу. «Она должна быть жива», — подумал Херн. Его вера в божью помощь пошатнулась. «Ядвига!», — на мгновенье отвлекшись от битвы, закричал он. Рус ударил Херна коленом в живот и замахнулся мечом. Охотник пригнулся. Со следующим выпадом он направил клинок точно во вражеское сердце. Рус блокировал эту атаку своей рукой и контратаковал. Херн моментально выхватил свободной рукойкинжал и блокировал эту атаку, приняв очень шаткое положение. Рус воспользовался этим и повалил охотника на спину, приставив меч к дрожащему горлу. «Плевать, — подумал Херн, — пусть довершает начатое». Уже собравшись расслабить руки, Херн услышал крик Ядвиги. Прилив сил был столь ощутимым, что охотник отразил удар Руса и, вырвав его левую руку, отбросил назад. Не ощутивший боли Рус продолжал наступление. Херн легко ушел от удара и, положив ладонь на его затылок, толкнул его голову прямиком на колено. Черепушка раскрошилась, оставив на штанах Херна смердящую гниль. Лишив Руса второй руки, воодушевленный Херн пронзил горящее сердце. Глаза Руса потухли, и тело его рассыпалось. Кровь, заимствованная мертвецом, взмыла в воздух, и вся до последней капли вернулась в тело Ядвиги. Корни рассыпались и здоровенный пень с грохотом упал вниз. При ударе Ядвига резко открыла глаза и вдохнула полной грудью.

— И все же я был не прав, пытаясь погубить тебя, — Херн развязал её и протянул руку. Ядвига не приняла её и встала сама. Очнулся и Варди. Заметив охотника, он попятился назад.

— Он больше не враг нам, — сказала ему Ядвига и обратилась к Херну. — Ведь так?

— Пока что, — хитро ухмыльнулся Херн. — Скажем так, обстоятельства вынудили меня принять твою сторону. Но обстоятельства могут измениться в любой момент.

— И тогда ты обратишь свой меч против меня?

— Обстоятельства могут измениться как в худшую, так и в лучшую сторону. Сейчас я признаю свою неправоту в толковании видения. Видно, слава героя придет ко мне, если я приму в дар твою силу. Потому мне и придется принять твою сторону и биться с волколаками во второй раз.

Ядвига не доверяла охотнику и вряд ли сможет когда-либо довериться. Если он заявил, что может убить её, когда чаша весов склонится не в её пользу, то совсем не стоит держать такого человека при себе. «Такой момент обязательно наступит», — подумала Ядвигу, пронзительно глядя на Херна. Варди держался позади Ядвиги, держа её за рубаху, словно маленькое дитя.

— Теперь ты со мной, — сказала Ядвига, — но куда идти дальше я не знаю.

— Как и я, — пожал плечами Херн. — Ты ведь у нас Дева Сломанного Меча. Боги должны были нашептать тебе верный путь.

— Я знаю, — Ядвига обратил свой взор к Потухшей горе. — Мы пойдем искать мудрость у тех, кто создал само это понятие.

И она повела свою группу к горе, где и обитали Созидательные драконы — хранители тысячелетней мудрости. Уж они-то должны указать Ядвиге верный путь, и она действительно уповала на их помощь. Херн провел Ядвигу и Варди по безопасным дороге, свободной от болот и непроходимых зарослей. Прохладный ветерок неприятно щекотал кожу. Ядвига озябла. Переступив через переплетенные меж собой корни, нога охотника тут же осыпалась пеплом. Варди отпрыгнул назад. Херн сделал шаг назад, и конечность его восстановилась по крохотным песчинкам. Ядвига вопросительно посмотрела на него.

— Дальше нам не пройти, — сказал Херн, взглянув на Варди. Ядвига подошла к корням вплотную и просунула руку. Ничего не произошло.

— Значит дальше я пойду одна, — сказала она. Варди из любопытства протянул свою ручку вперед, и она тотчас же растворилась. Испуганное существо попятилось назад.

— Да, нам здесь никак не пройти, — сказал Херн, осматривая корни, напоминающие своим плетением косу. Ядвига продолжила путь в одиночестве. Ощущение тревоги и острых переживаний крутили живот. Она опасалась снискать немилость у драконов своим прибытием и остаться без нужных ей знаний. Более того, она хотела переговорить с драконом и почерпнуть его знаний, дабы весь путь её стал если и не легким, то более понятным. В противном случае Ядвига уж не решиться обустроить свою мирную жизнь среди людей. Угрызения совести за отрешение от собственного предназначения загрызут её. Борясь с целой плеядой зудящих чувств, Ядвига вышла к огромному озеру, посреди которого располагались десятки белых колонн.

До Потухшей горы было уже недалеко, но дева уже поняла, что драконы должны обитать именно здесь. Пройдясь вдоль берега, она обнаружила маленькую лодку. Подплыв ближе к колоннам, она заметила, что многие из них были потрескавшимися и поросшими зеленью. Лишь единицы оставались белыми и чистыми. И вот, подобравшись практически вплотную к одной колонне, под ней образовался водоворот. Лодку неотвратимо затягивало туда, сколько Ядвига не пыталась отплыть назад. Прямо из недр водоворота вынырнул белый дракон и, обвив своим телом колонну, уселся на самой её верхушке. Ядвига хотела было вымолвить слово, но в следующий же момент прикрыла рот, в изумлении глядя на продолговатую морду змея. Речь его проносилась через её разум со столь поразительной скоростью, что она едва ли могла осмыслить её. Голос двоился, перебивая друг друга и всячески мешая воспринять слова хотя бы одного из них. Ядвига схватилась за голову, пытаясь собрать все влитые в её голову знания воедино. В коне концов её поразила полная глухота.

Дракон нырнул в водную пучину, и волна отбросила лодку обратно к берегу. Она столько хотела спросить у дракона, о столько узнать, но по итогу змей сказал ей лишь то, что нужно, и ушел восвояси. Дрожащая Ядвига кое-как ступила на землю и вернулась к Херну и Варди.

— Мы не ждали тебя так рано, — сказал Херн, поджаривая мясо, насаженное на ветку. Варди был привязан к дереву с кляпом во рту. — Этот идиот пытался стащить мой ужин. Уж простите за грубость.

— Нам нужно идти.

— Куда? Что драконы тебе сказали?

— Нам нужно отыскать воинов Первого нашествия. Всех ныне живых легенд. Они нам нужны.

— Ну, у тебя уже есть я. Неплохое начало.

— Мне нужны все.

— Знаю нескольких, — задумчиво произнес Херн. — Пойдем к ближайшему из них.

Затушив огонь, охотник взял ветвь и жадно поедал мясо по дороге. Ядвига отвязала Варди. Он резво выхватил ветвь из рук охотника и, взобравшись на дерево, резво ускакал вперед. Охотник устремился за ним, роняя бранные фразы. Убежав вперед, он так и понял, какую великую услугу оказал Ядвиге. Ещё вернувшись к ним, она жаждала одиночества, попав в которое могла основательно поразмыслить над словами дракона.

Прежде она бы никогда не подумала, что будет так неистово колебаться в принятии решений. Да, былые дела не требовали от неё столь трепетного внимания, но она не считала это оправданием. Скорее, это была попытка сбежать от своих обязанностей. Так или иначе, Ядвига шла вперед, пока она ещё была уверена в правильности выбранного пути. Так группа отправилась они восток.

Глава 14

Вернемся же к истории Гармунда; а если быть точнее — к его заточению в темнице. Давно уже ушел Агнар вместе с Сандрой и закралось отчаяние и слабость в душу Гармунда. Он уже не кликал Катрин и даже позабыл о ней. Позабыл о Сандре. Спустя время он позабыл и о битве у стен крепости. Воспоминания его проносились в сознании, постепенно уходя в прошлое. Вспомнив свое пребывание в гареме, он расхохотался. «Подумать только, я был там, — сказал он, захлебываясь хохотом. — И я отказался от этого. Отказался, ради каких-то там лесных далей. Как же глупо». Он колотил кулаками по каменному полу так, что смог ободрать кожу. Он бил все сильнее, считая, что боль приведет его в чувство. Но какой бы сильной не была боль, а рассудок Гармунда верно уносился во тьму. Память достала до его пленения в Хатуни, когда местные изобличили Гармунда. До его мирной жизни в Хатуни. И тут-то память нанесла роковой удар.

Гармунд припомнил рыжеволосую деву Аду из Воротынска, которая пленила его голосом, песней и внешностью. И хохот его сменился истерикой. «Будь проклята эта Сандра, будь прокляты эти Белые доспехи! — вскричал он и, вырвав камень из пола, швырнул его в дверь. — Из-за них я потерял её. Потерял мою прелестную Аду». Катрин уже не отзывалась на его безумные выпады. Гармунд упал в углу и продолжал рыдать, уткнувшись лицом в предплечья. Вскоре он умолк. Тишина заложила уши так, что он не услышал, как Светозар вызволил Катрин. Неизвестно, долги ли гнил он в кромешной тьме, утрачивая остатки разума. Он ощутил чье-то прикосновение. Рука была ледяной, крадущей остатки тепла. Однако была она необычайно родная, словно принадлежала любимой женщине или матери. Ослепленный тьмой Гармунд потянулся к ней и нащупал застывшее тело Инги. Это отрезвило его. Он оторвал замерзшее тело от пола и попробовал взять дверь тараном. На третий раз дверь вылетела из петель и с грохотом упала на пол. Резкая смена затхлого воздуха на свежий морозный заставила Гармунда откашляться и чуть было не выплюнуть все внутренности. Он дышал медленно и размеренно, привыкая к воздуху. Обнаружив пропажу Катрин, он сразу же вспомнил об Агнаре. «Значит он все-таки утащил её вместе с Сандрой, — подумал он. — Не выдержал он мысли об убийстве ребенка».

Оголодавший Гармунд попытался спуститься в подземные склады, однако, как уже упоминалось ранее, все они были завалены. Многие покои были завалены хламом, включая и покои дворцового лекаря. Один только тронный зал был более-менее целым, но и там Гармунд не пожелал оставаться. Причиной тому было не одна лишь неустойчивость самого здания, но и связанные воспоминания. Охваченный противоречивыми мыслями Гармунд хотел бы стереть все свои воспоминания связанные с дворцом, то бишь большую часть своей жизни, если бы мог. Его невыносимо раздражала крепость, её постройки из белого камня, её дворец, её властительница. Быть может намерения его и были порывисты и резки, но он и разбираться в этом не стал.

Он покинул крепость и держал путь на восток. Долго же он скитался по землям ему неизвестным, долго разыскивал тропы ему неведомые, с превеликим трудом ориентировался в местности. Порой ему казалось, будто бы он ходит кругами, и мысль эта была недалеко от правды. Голодал он страшно. Не поедал ни мяса волколаков, ни прочих зверей, уже обглоданных волколаками, ибо считал это отвратительным. И даже голод не мог переломить его волю.

Шли недели. Гармунд уже целый день бродил по заснеженному полю, неловко переступая с ноги на ногу. Справа от него высился крутой каменистый склон, у основания которого он разглядел какой-то темный силуэт, постепенно скрываемые поземком. Добравшись до него, он рассмотрел обглоданные человеческие останки и обратил внимание на шерстяной плащ, показавшийся ему знакомым. Тут-то он и припомнил Светозара, которому Хэвард и вручил этот подарок. Не вызвала смерть Светозара у него никаких эмоций, ибо в какой-то степени аскетические скитания опустошили его всего. Он обыскал тело и нашел три фляги с Холодным огнем и два Искристых камня красного и мраморного цветов. Все это он забрал, включая шерстяной плащ, и, взобравшись по склону, побрел дальше. Решил он взять курс на юг, ибо восток, по его мнению, вполне мог пасть под натиском стаи. Да и на юг идти все равно, что на смерть. Гармунд помнил о наставлении Хэварда отыскать Аггея, однако не пересечет он Снежный хребет, особенно в нынешнем состоянии. И никакие Божественные силы не помогут ему. А судьба...судьбой ему, видимо, предначертано погубить себя в попытке дойти до южных земель.

Гармунд бежал. Протяжный вой и отрывистый звон железа подгонял его и заставлял проявить уместную осторожность. Он обошел ту местность, откуда доносились эти самые звуки и наткнулся на дикарей. Свора неотесанных мужей живо торопились на восток, пока один из них не заметил неподвижного Гармунда. Дикарь метнул в него топор, который вошел в дерево, раскрошив кору в щепки. Преследуемый дикарями Гармунд понимал, что от битвы ему не уйти, а в битве — не уйти от смертельного удара. Деревья раздвинулись, обнажив ту самую брешь в Снежном хребте. Тепло солнечного света кольнуло его в лоб и разлилось по всему лицу, словно жидкость. Дикарь набросился на Гармунда сзади и сбил его с ног. Они оба покатились кубарем вниз. Гармунд выхватил кинжал из своего пояса и порезал противнику горло, после чего оттолкнул ногами.

Гармунд взобрался на небольшую возвышенность и вытащил меч. Дикари окружили его, достав топоры и булавы. Самый нетерпеливый сразу же атаковал Гармунда. Размашистые взмахи булавы едва ли не задевали Гармунда. Рассвирепев от постоянных промахов, дикарь злобно осклабился и впоследствии наносил удары с особым рвением. Стальной плащ, сшитый из шкуры волколака, отлично защищал Гармунда, когда тот пропускал некоторые удары. Тут же подоспел и второй муж, держа наготове топор. У Гармунда возникла одна очень бредовая, но в целом спасительная идея. Гармунд отпрыгнул назад и, плеснув Холодного огня в лицо дикарю, достал красный Искристый камень и ударил по нему мечом. Пурпурные искры, играющие в лучах солнца, брызнули на лицо противника. Синее пламя вспыхнуло, поглотив всю его голову. Дикарь не сдался и продолжил махать топором, пускай и не так усердно. Его буйство продолжалось до тех пор, пока в пламени не остался лишь силуэт его черепа. Второго врага постигла та же участь, однако он умудрился повалить Гармунда на спину и занести над ним булаву. Не успел он нанести последний удар и рассыпался в труху. Третий прикрыл лицо рукой, но огонь распространился по его конечности и объял все тело. Ещё трое полегли от огня, и Гармунд обнаружил, что истратил все запасы. На последнего живого дикаря хватило только несколько капель. Враг набросился на Гармунда, раскрыв пасть. Гармунд выставил перед собой меч, и дикарь прикусил лезвие. В глазах его буянило так много ненависти, что Гармунд на мгновенье ощутил настоящий страх. Пламя распространялась по его лицу. Гармунд рассек его голову пополам.

Гармунд поднялся на ноги и устремил взгляд на юг, к цветущим лесам, сокрытым в лучах яркого солнца. «Значит я все-таки добрался, — улыбнувшись, подумал он. — Хэвард знал, что я доберусь до сюда. Он скрывал это, но определенно знал». Здесь-то и произошла его встреча с Катрин, о которой уже было сказано. Когда девочка очнулась, она рассказала Гармунду все, что произошло с ней после освобождения Светозаром. Гармунд рассказал ей свою историю, которую Катрин выслушала не без интереса. Она была так рада повстречать Гармунда, что готова была броситься в его объятия, как ребенок бросается к отцу. Но она сдержалась. Набравшись сил, они отправились в дальнейший путь по зеленым краям.

Катрин была в восторге от природы Южных земель. Какой прелестный запах она источала, какой прекрасный вид имела. Впервые услышав птичьи песни, Катрин оперлась на дуб и, прикрыв глаза, с наслаждением вздохнула. Она так заслушалась этим пением, что даже не услышала, как Гармунд её поторапливал. Девочка валялась на мягкой траве и в один момент неудачно покатилась кубарем вниз по склону и влетела в колючие кустарники. Однако даже боль не подавила в ней радости лицезреть всю местную красоту, так круто отличающуюся от северных далей. Гармунд не был впечатлен лесом. Его раздражало пение птиц, слепила вездесущая зелень, а чувство твердой почвы под ногами смущало. Солнечное тепло было так отлично от тепла разведенного костра, что привыкнуть к нему, казалось, было невозможно. Гармунд привык к северу. Он полюбил его красоты всей душой и никогда не мечтал выбраться на юг. К тому же он никогда не хотел туда уйти.

Счастливая Катрин никак не могла угомонить свои эмоции, отчего Гармунду пришлось взять её за руку и потащить за собой. Также он пригрозил затолкать ей в рот кляп, если она не перестанет отвечать птицам своей песней. Они вышли к дороге, по ту сторону от которой простиралось ржаное поле. Гармунд оставался в тени, не желая попадать под прямые солнечные лучи, а Катрин напротив вышла на дорогу и, раскинув руки, улыбнулась. Она глубоко вдыхала теплый воздух, пропитанный запахам молодого леса. Стянув с себя громоздкие меха и обувь, она ступила на траву. Чувство глубокого блаженства расплылось по её лицу. Поднявшийся ветерок потрепал её густые золотистые волосы. В этот момент Гармунд услыхал топот копыт. Он выбежал на дорогу и потянул девочку в кусты. Две повозки проехали мимо.

— Почему мы прячемся? — спросила Катрин. — Нам ведь нужно найти этого Аггея.

— Да, нужно, но мы пришли с севера, а жители юга навряд ли великодушно примут нас, — ответил Гармунд.

— Как же тогда ты хочешь найти его? — Катрин выбежала прямо навстречу третьей повозке. Дремлющий кучер поднял голову и оглядел девочку с ног до головы.

— Откуда ты, девочка? — спросил он каким-то надломленным голосом и откашлялся. Гармунд выскочил из-за укрытия и встал перед ней. — Ага, люди севера. Понятно. И чего вы здесь забыли?

— Мы разыскиваем одного человека, — сказала Катрин, но Гармунд велел ей молчать.

— Кого?

— Аггея, — продолжила Катрин. — Знаете такого?

Муж расхохотался во все горло и опять закашлялся. Он снял соломенную круглую шляпу с широкими полями. Короткие, весьма редкие русые волосы заблестели на солнце. Плешь проедала затылок. Лицо его словно бы застыло в вечной ухмылке. Оно было правильной формы, с ярко выраженными скулами. Впалые щеки, узкие губы и пронзительный взгляд оливковых глаз добавляли его внешности особую выразительность. Лоб его был изрезан узкими морщинами. В густую щетину закралась первая проседь. Руки его выглядели жилистыми и крепкими. Гармунд на мгновенье подумал, что Аггей в прошлом был воином.

— А о каком Аггее вы говорите? — между смехом спросил он. — О нынешнем правителе Ларака или о том, кто был свергнут Богами со своего законного места?

Гармунд замешкался. На мгновенье ему показалось, что собеседник его слегка не в себе.

— О правителе, — выкрикнула Катрин.

— А, о фальшивке значит, — сказал он. — Тогда вам нужно идти в город Ларак. Там найдете Аггея, однако примет ли он вас — уже другой вопрос.

— А если говорить о свергнутом правителе? — спросил Гармунд.

— И зачем же я вам понадобился? — в ухмылке приподняв левый уголок рта, спросил Аггей.

— Ничего не понимаю, — сказал Гармунд. — Значит ты был свергнут своим братом-близнецом?

— Звучит очень логично, но тот, кто сейчас правит городом, не мой брат. Скажем так, это божий посланник, призванный наказать меня за непомерную гордыню. Ну, вы знаете, многие правители этим болеют.

Гармунд невольно подумал о Сандре.

— Да хватит уже путать людей! — крикнул кучер, ехавший позади. — Если они не здешние, это не говорит об их готовности выслушивать твои бредни!

— Не слушайте его, — продолжал Аггей, указывая большим пальцем на кучера. — Он ничего в этом не смыслит.

— Ты — неудачник-самозванец, — вновь возник кучер. — Езжай давай!

— Значит ты самозванец? — спросил Гармунд.

— Думай, как хочешь, чужак, — раздраженно выдал Аггей. — Меня изгнали из дворца давным-давно и с тех пор куда бы я не пошел, все насмехаются надо мной и моими словами.

— И как долго посланник будет править? — спросила Катрин. Аггей невольно помедлил с ответом. Уж не думал он, что чужаки продолжат задавать ему вопросы после всего сказанного. Взгляд его смягчился, а глаза воссияли надеждой. Его готовы выслушать! От него впервые не отвернулись!

— Я не знаю, девочка, — ответил он. — Может быть мне суждено погибнуть в нищите, так никогда боле и не притронувшись к воротам своего дворца.

— Хватит уже забивать детскую голову всякой чушью! — вновь возник кучер.

— Это не чушь! Моя кровь сама тянется к престолу, где восседали мои предки! — вскричал Аггей.

— Ну и идиот же ты, — ответил кучер и расхохотался. — Вы только поглядите на этого царька!

Гармунд был склонен согласиться с этим кучером, ибо все слова мужа, выдающего себя за Аггея, больше походили на несуразный бред. Катрин доверилась Аггею и хотела побольше узнать, как о нем самом, так и о том, кто занимал трон на данный момент.

Гармунд ей не препятствовал. «Детский разум излишне любознателен, — думал он. — Пускай себе спрашивает, быть может научится чему путному».

Пока Гармунд поедал свежий хлеб с мясом, найденный в мешках, Катрин рассказывала Аггею свою историю. Муж реагировал весьма эмоционально — местами даже плакал. Рассказ самого Аггея о нынешней жизни был донельзя краток, и особо не пестрел подробностями. Он доставлял в город пищу, и вся его жизнь крутилась вокруг этой работенки. Стоило Катрин спросить о его жизни, как правителя Ларак, он пускался в мельчайшие подробности и говорил без умолку, что раздражало Гармунда. Ему было скучно слушать подобное, ведь какой смысл вникать в слова сумасшедшего. Его апатичный взгляд безо всякого интереса следовал по выгоревшим от непомерной жары тростниковым полям. Глаза зацепились за пересекающую поле толпу. Сотни поникших людей, закованные в связанные меж собой кандалы, медленно плелись друг за другом, изредка подгоняемые окружающими их воинами.

— Эй, — воскликнул Гармунд, не открывая изумленного взгляда от малолетних детей, стоящих в одном ряду со всеми прочими. — Кто эти люди? Заключенные?

— Выглядят они как-то очень плохо, — вставила Катрин. — Болезненные какие-то.

— Их поразила Черная напасть, — ответил Аггей. — Болезнь прокатилась мором по южным землям и уже забрала с собой не одну тысячу жизней. Всех больных собирают в толпы и уводят подальше от городов.

— А затем? — спросил Гармунд. — Их убивают?

— Что-то в этом роде, — улыбнулся Аггей. — Если их не убить, то впоследствии они станут приспешниками Тощего царя. не слышали о таком? О, тогда слушайте!

Аггей рассказал о том, что на город надвигается армия самой тьмы и сдержать её никому не под силу. Лишь он, истинный правитель Ларака, способен хоть как-то противостоять этой опасности. И здесь Гармунд все же спросил, о какой именно армии он говорит. «Об армии Тощего царя, призванной низложить правителей южных земель и поработить всех здешних жителей», — пояснил Аггей.

Как выяснилось из его дальнейшего рассказа, Тощий царь прибыл с севера очень давно и остановился в городе Аккад, где успешно обосновался. Обжившись, он проложил себе дорогу во власть, но не смог там удержаться. Жители города низложили его, но губить не стали — позволили добровольно уйти в тень. Он бежал на запад, в Первозданный лес, где отстроил свой темный замок. Сотни лет о нем ничего не было слышно, пока в ближайших к лесу селениях не произошла серия загадочных исчезновений.

Отправившиеся на поиски отряды докладывали о страшных чудищах, в коих превратились чудесные животные леса. После бесследного исчезновения двух отрядов все поиски было решено свернуть. Некоторые пропавшие самостоятельно возвращались в свои селения, но уже пораженные Черной напастью. Болезнь распространялась быстро, выкашивая население сотнями. Что бы не делали главы селений и городов — все они оказались поглощены злым умыслом царя и только способствовали распространению заразы. Так исчезли целые народы. Поселения опустели, а Первозданный лес прозвали Загубленным, и никто с той поры туда не наведывался. Добровольно.

Граничащий с Загубленным лесом регион Эллас объявил Тощему царю войну, которая растянулась на несколько лет. Потом последовало перемирие, чуть ли не вымоленное оставшимися в Элласе городами. Тощий царь согласился и поветрие Черной напасти исчезло, точно его и не было. Все зараженные, подчиненные Тощему царю, вернулись в Загубленный лес. И вот совсем недавно война негласно возобновилась. И мор вернулся, и многотысячная армия Тощего царя смела города Элласа, полностью опустошив этот регион. Тьма уже вторглась в Парсуаш. Никто и помыслить не мог, что он сможет добраться до Ларака. Город отбился. Но отобьется ли во второй раз?

Гармунд проследил определенную аналогию в целях Тощего царя и волколаков. Он пытался припомнить что-нибудь о Тощем царе, но память его так ничего и не выдала. «Я слышала о Тощем царе, — молвила Катрин. — Он был в сказках, которые мама рассказывала мне на ночь». Она поделилась некоторыми сказками, где Тощий царь пытается совершить какое-нибудь злодеяние, а герой препятствует ему и, в конце концов, побеждает. «Сказки нетоличей, — подумал Гармунд. — Они были частью их культуры, но не нашей». Гармунда также удивило незнание Аггея о волколаках и пророчестве. Он никогда не слышал об этих зверях, объясняя это тем, что север наглухо отделен от них Снежным хребтом. Однако он сам впервые услышал о Тощем царе, но Катрин уже знала о нем, но лишь из сказок. Очень странно.

Ведущая в город тропа проходила через испепеленный предыдущими атаками пригород. Запах гари и опаленного мяса был невыносим. Кое-где встречались погибшие сатиры и дракайны — крылатые змеи женского пола, черты которых отчасти напоминали человеческие. Восстановление порушенной, опаленной огнем дракайн стены шло полным ходом. Уже на подходе к огромной арке, где поставят новые ворота, стражники остановили Аггея и велели Катрин и Гармунду выйти из повозки. Гармунд посмотрел на воинов и не мог скрыть удивления. Худощавые, загорелые, гладко выбритые и хорошо подстриженные мужи напоминали ему мужей из гарема Сандры. «Кого же они, такие слабенькие, защитить- то могут?» — рассуждал он у себя в голове. — Да и каковы их противники? Волколаки бы запросто смели город за один только вечер". Недолго посовещавшись, стражники повели Гармунда и Катрин во дворец. Вопросов они не задавали, хотя наверняка поняли, что прибывшие родом с севера. И Гармунд был удивлен, что их, чужаков, ведут прямиком к правителю. Очень уж странно все это, думал он, поглядывая на вполне себе веселую Катрин. Она совсем ослабила бдительность и вела себя очень открыто.

Ларак был тесно застроен невысокими домиками из обожженного на солнце кирпича-сырца. Постройки плотно прилегали друг к другу и не особо разнились в высоте. Кое-где втискивались пестрые палатки разного размера. На востоке стоял побитый историей, но ещё работающий акведук. Чем ближе гости приближались к центру, тем больше интересных построек им встречалось. Дворец правителя и вовсе был воплощением гениальности архитекторской мысли. Он был изумителен тем, что стиль его сочетал в себе арки, колонны и не один десяток белоснежных мужских и женских статуй — зачастую оголенных. Дворец был собран из обожженного кирпича и представал поистине громадным и великим, не шедшим ни в какое сравнение с дворцом крепости Мэйден или теремом в Стерже.

Чужаков ввели на придворную территорию, отделенную от всего города хлипкой кирпичной стеной. Ворота были довольно простенькими, по обе стороны от которых простирались по три статуи. Три мужские и три женские. Стройные, оголенные, принявшие весьма откровенные позы. Эти статуи местных божеств напомнили Гармунду идолы нетоличей. У подножия статуй лежали как подгнивающие, так и свежие трупы самых разных животных: от птиц и до скота. Вокруг толпились несколько десятков людей. Одни сидели на коленях, прижав сцепленный в замок руки ко лбу и приговаривая молитвы. Другие просто взмывали руки к небу, громко моля и пощаде, прощении, помощи, силе. Третьи резали руки, тем самым отвергая свою земную оболочку и устанавливая связь с богами. Подойдя к воротам, стражники так же поклонились двум статуям и уже тогда вошли на дворцовую территорию.

Аккуратно подстриженная трава, извилистые каменистые дорожки, переплетающиеся меж собой, а также обилие человеческих изваяний привели Катрин в ещё больший восторг. Гармунд же словно бы не заметил всей этой красоты. Бранясь у себя в голове, он торопился укрыться от солнца во дворце. Но и внутри не ждал его покой. Лучи солнца проникали через открытые окна и отражались от блестящих поверхностей. Чужаков встретили люди в белых тогах и проводили их во внутренний двор. Гармунду вручили небольшой зонт, дабы он мог укрыться от солнца. Увидев угрюмого мужа с зонтом, Катрин так и расхохоталась. Он и вправду выглядел нелепо.

Пока Катрин рвала виноград, Гармунд попробовал здешнее вино и был сражен его необычайным вкусом. Видимо, это единственное, что понравилось ему в южных землях. Вскоре пришел Аггей. Он был облачен в белую тунику, на голове его сиял лавровый венок, на ногах блестели калиги. Вся внешность его точно повторяла внешность Аггея- кучера, что привело Гармунда в крайнее замешательство.

— Добро пожаловать в Ларак — город солнца и вина, — поклонился Аггей. — Чего же изволят просить у меня чужаки с севера?

— Хэвард послал меня сюда, дабы я просил у вас помощи.

— Хэвард? — удивился Аггей, и лицо его исказилось в напыщенном изумлении. — Никогда не слышал о нем. Какое варварское имя.

— Он сказал, что вы поможете человечеству в его борьбе за выживание.

— Какой-такой борьбе, странник? А, борьбе с врагом, которого вы и навлекли на свои земли.

— Мы не...

— А теперь они пытаются прорваться к нам, — с осуждением продолжал Аггей. — Думаешь, стая невинных птиц разрушила наши стены?

— Я понимаю...

— И все же вы имели наглость прийти сюда и просить помощи, когда она бы и нам не помешала?

— Хватит перебивать меня! — крикнул Гармунд, в порыве ярости надломив стержень зонта.

— Замените ему зонт, — велел Аггей и обратился к Гармунду. — Вы уж извините меня за эти слова, просто я посчитал наглостью вашу просьбу дать вам людей.

— Я не просил у вас людей.

— Тогда как я по-вашему должен спасти человечество? Уничтожить врага щелчком пальца? Нет, я хоть и правитель великого города, но такой власти у меня нет. Тем более, в сражении с порождениями Тощего царя никакая божественная сила не поможет.

— Мама рассказывала мне много историй о том, как злой Тощий царь пытался разорить Стерж и все селения западного края, но герои всякий раз побеждали его, — влезла Катрин. Она хотела узнать больше о царе.

— Не хочу огорчать тебя, ребенок, но этот царь — не выдумка. Он сумел подчинить себе большую часть южных территорий и теперь на пути к Лараку.

— Я прошу у вас помощи не в борьбе с Тощим царем, а в борьбе с волколаками.

— С кем? Что это за звери такие с таким глупым названием? Это просто волки, но народы севера решили придать им определенной исключительности и наделили таким названием?

— Эти звери призваны уничтожить все человечество. Так говорилось в древнем пророчестве.

— Древнее пророчество, — произнес Аггей и налил себе вино. — Впервые о нем слышу. Да и никогда, за всю нашу весьма непростую историю, мне не довелось знать об угрозах с севера. Ну, кроме Тощего царя, само собой.

— Значит волколаки не проникали сюда через брешь в Снежном хребте?

— Никто не наведывался сюда, кроме вас, — Аггей атаковал Гармунда своим пронзительным взглядом. — Ты знаешь, я никогда не слышал ни о волколаках, ни о пророчествах, однако хорошо осведомлен о том, что ваши народы рвутся на юг, подальше от смерти и холода. Кто, как не вы, могли подорвать хребет и бежать сюда? А раз уж вы здесь, то и морозы севера непременно пойдут за вами. А теперь вопрос, варвар: нужны ли нам все эти проблемы, когда у нас есть свои?

Не успел Гармунд молвить слово, как Аггей сразу же перебил его:

— Вы можете остаться, если поможете в сражениях с Тощим царем. До меня доходили слухи, что один северянин по силе равен трем южанам. Проверим это на деле.

— Нет, — твердо ответил Гамрунд.

— Ну, — развел руками Аггей. — В таком случае прошу вас убраться из города в свою морозную глушь и никогда больше не возвращаться.

Гармунд поклонился и пошел прочь.

— Мы должны помочь им, — умоляла Катрин Гармунда. — Если мы поможем им расправиться с Тощим Царем, то они помогут нам расправиться с волколаками.

— Едва ли, — влез Аггей. — Даже если вы поможете моему городу, я не поведу своих людей на север. Даже не рассчитывайте. В награду за защиту Ларака я позволю вам остаться здесь. Вот и все.

— Тогда мы возвращаемся обратно на север, — напоследок сказал Гармунд и, взяв Катрин за руку, потащил наружу. Девочка упрашивала его принять условия Аггея, но муж не прислушался к уговорам.

— Мало того, что язык его безобразен, так он имел наглость принять нас, высказать презрение всем северным народам и обвинить их в распространении зла, а после чего предложить нам защитить его город, — с криком ответил он, не вытерпев кружившийся вокруг девочки. — Это ниже моего достоинства!

Катрин притихла.

— Почему же Хэвард отправил меня к этому высокомерному подлецу? — негодуя, задавался вопросом Гармунд, пока Катрин колотила его свободной рукой.

— Я не хочу на север, не хочу обратно на мороз! — кричала Катрин. — Пожалуйста, давай останемся здесь. Давай уйдем на самый юг и будем жить там!

— Нет, мы вернемся в западные земли и отправимся к берегам Бескрайнего моря, — сказал Гармунд.

— И что дальше? Будем жить там до самой смерти? Это скучно и глупо! Я не пойду с тобой!

— Я хочу отыскать Сандру, — сказал Гармунд таким голосом, будто бы сознался в какой-то провинности. Катрин не ответила. У стены их уже поджидал Аггей-кучер. Завидев его, Катрин потянулась к нему. Аггей не заметил её, наблюдая за тем, как какой-то очень рослый юноша приказывает столпившимся вокруг него детям отдать ему монеты и прочие вещи, иначе они рискуют познать всю мощь его кулаков. Один мальчик уже лежал на земле — весь в крови и пыли. Остальные выворачивали карманы, глядя на то, как юноша хвалится своими прошлыми боями с теми детьми, которые отважились бросить ему вызов.

— Вы только взгляните на эту грязь, — улыбаясь, произнес Аггей-кучер. — Этот криволицый мальчишка пытается нажиться на слабых. А ведь ещё и хвалится своими подлыми «достижениями». Как низко. Был бы я правителем, то мог бы запросто сломать ему жизнь. Отомстить, так сказать, за всех невинных и оскорбленных.

— Разве ты никогда не был на месте этого рослого мальчика? — спросила Катрин и хотела было напомнить ему, о какой именно истории она говорит, но задумчивый вид Аггея остановил её.

— Ну и как прошла ваша встреча? — спросил Аггей.

— Мы возвращаемся на север, — не повернув головы, сказал Гармунд.

— Пешком? Я могу доставить вас прямо к Снежному хребту. Но уже не сегодня. Вечереет, сами видите. Вы можете заночевать у меня, а утром двинемся в путь. Что скажете?

Катрин высвободила свою руку и запрыгнула в повозку. Не хотел Гармунд остаться здесь сколько-либо дольше, но все же согласился с предложением Аггея.

Несмотря на глубокое отвращение к цветущей местности, взгляд Гармунда был прикован к закату, лиловый оттенок которого отливал на воздушной поверхности вспененных облаков. Легкий ветерок не позволял солнечному теплу накалять кожу. Высокие деревья, наделенные пышной листвой, плотно прилегали к тропе. Стая птиц пересекла затухающее небо, где постепенно проявлялись первые звезды. Даже в стуке расхлябанных колес было что-то привлекательное, дополняющее умиротворяющую обстановку. Катрин слушала истории Аггея об основании города Ларака, о своей семье и о том, как он принял титул правителя. Вся его речь была пронизана излишней горделивостью и хвастовством, что совсем не трогало Катрин. И Гармунд не понимал, как она могла продолжать его слушать с таким упоением.

Лошадь перешла на соседнюю тропу, более заросшую травою, и уводящую далеко в лес. На землю сошли потемки. «Здесь мы и остановимся», — заявил Аггей. Огромная ткань, задуманная как навес, была растянута меж четырех сосен. Аггей разжег костер, сорвал с веревки три звериные тушки и, нанизав на ветки, положил над разгоревшимся пламенем. «Не дворец, конечно, но жить можно», — сказал Аггей. Набив свой живот, Катрин поблагодарила Аггея за ужин и уснула.

— Катрин в подробностях рассказала мне о волколаках, — серьезно произнес Аггей. — Нелегко вам пришлось там, на севере.

Гармунд кивнул. У него не было никакого настроения вести беседу.

— Даже посланники Богов могут быть не столь добры, сколь ты думал. Я понимаю, это удручает, но...

— Что ты хочешь от меня, Аггей?

— Аггей? Значит ты готов признать за мной это имя? Гармунд вздохнул.

— Тебя наверняка обрадуют мои намерения, в случае возвращения трона.

— Хочешь, чтобы я помог тебе свергнуть посланника?

— Тот самый Хэвард велел тебе отыскать Аггея и привлечь его на свою сторону для борьбы с волколаками. Как я понимаю, они представляют большую опасность, нежели Тощий царь, а потому я бы с радостью отправился на север во главе своей армии.

— Какой тебе прок от...

— Если север падет, то следующей целью этой необузданной стаи станет юг, — пояснял Аггей. — Понимаешь, да? Тощего царя мы, быть может, ещё и одолеем, но вот этих ваших волколаков. Лучше сразить их на севере.

— Не верю я твоим словам.

— Как и посланник не поверил твоим. А я поверил Катрин и если бы не её интерес, то вернулся бы ты на север ни с чем и угробил не только себя, но и эту прелестную девочку.

Гармунд молчаливо слушал его.

— Итак, я надеюсь, ты доверишься мне, как я доверился твоей дочке.

— Она не моя дочь.

— Она считает иначе.

Гармунд посмотрел на девочку жалостливыми глазами. Почему она так сказала? Неужто она и впрямь воспринимает его, как отца?

— Если ты не изменил своего решения, то позволь ей остаться здесь, — продолжал Аггей. — Она не переживет возвращения на...

— Хорошо, — произнес Гармунд. — Я помогу тебе, только прекрати говорить об этом.

— Ладно, — кивнул Аггей. — Благодарю.

— Я помогу тебе вернуться трон и помогу защитить город, но дай мне обещание, что отправишь свою армию на север.

— Обещаю, — не задумываясь произнес Аггей. Они пожали руки. Аггей уснул, а Гармунд пустился в раздумья, разглядывая яркие полосы на небе, созданные из тысяч звезд. Он вспомнил, как давным-давно Сандра спрашивала его о желании иметь детей. И тогда Гармунд впервые подумал над этим вопросом, но ответ дал незамедлительный. Мать его померла, когда ему едва исполнилось пять. А отец его Киан воспитывал в нем только воинские качества и вбивал в голову идею о служении властительнице. У него всегда отсутствовал выбор, и он был окружен многими лишениями, которыми были обделены все прочие дети. Вспомнив обо всем этом, Гармунд ответил Сандре, что никогда не думал о детяй и в целом мог бы вполне обойтись без них. «Значит я зря надеялась на рождение ещё одного воина, в жилах которого будет течь кровь такого сильного и преданного человека, как ты?» — осуждая, спросила Сандра. Гармунд тотчас жеизвинился и сказал, что ради своей властительницы исполнит любой приказ. Он подумал о нежелании воспитывать своего возможного сына так, как воспитывал его отец. Эта мысль так и унеслась в самую темную часть сознания, где терпеливо ожидала своего высвобождения. «Плохого же отца ты себе выбрала, Катрин», — подумал он и сам не заметил, как ушел в сон.

Проснулся Гармунд самым последним, хотя солнце только взошло. Ни Аггея, ни Катрин на месте не было. В костре тлели последние угли. Объеденные тушки на ветвях лежали неподалеку. Гармунд окликнул Катрин. Ответа не было. Обойдя лагерь, он заметил её следы, ведущие на запад, где властвовали темные тучи, не пропускающие дневного света. Туда Гармунд и направился. Увядшие деревья встречались все чаще, как и тела зверушек. Птицы здесь не пели. Далеко на западе раздавались странные звуки, похожие на предсмертные крики. Гармунд наткнулся на умирающую деву. Нижняя часть её тела рассыпалась на множество увядших листьев. Только ему стоило коснуться её, как дева полностью рассыпалась. Кругом лежали мертвые сатиры. Почва здесь насквозь пропиталась гнилью разложившихся тел. Солнечный свет мерк под давлением сгустившихся туч. День вновь вменялся ночью. Гармунду казалось, будто он повернул время вспять.

Спустя время он добрался до истребленного Тощим царем города. Несмотря на нетронутые армией Порабощенных постройки, сами улицы приводили Гармунда в ужас. Муж ступал вперед очень осторожно, стараясь не наступить на черные человеческие останки, словно намеренно разбросанные буквально на каждом шагу. Какая бессмысленная жестокость! Смрад повлек за собой рвотные позывы, от которых Гармунда не защищала приложенная к носу ткань.

Выбравшись к площади, Гармунд тут же извергнул все содержимое желудка под ноги. Это был ужас — тихий, но столь бесчеловечный и жестокий, что Гармунд не решился поднять ошарашенных глаз. Даже он, будучи на службе у властительницы Сандры, не совершал подобных зверств. У него появилось намерение сжечь весь город, тем самым очистив его от всей осевшей скверны. Пересилив отвращение, он поднял глаза. Вся площадь была усеяна расчлененными телами. Подвешенные за руки трупы были полностью изувечены. Одни были четвертованы, вторые были повешены, с третьих была содрана кожа. Уши их были крайне опухшими, из них сочилась темного оттенка кровь. Когда Гармунд углядел побитых камнями, желудок его выдавил последние остатки пищи. Кровь всех этих жертв, как и тех, что лежали на улицах, была странной и очень вязкой, смешанной с каким-то черным веществом. «Эй, ты, — послышалось со стороны подвешенных. — Здесь есть кто-то? Отзовись». Гармунд так и вздрогнул, но не отозвался. Один из подвешенных оказался живым, несмотря на ранения и выколотые глаза. Правая половина его тела была черной, кожа — сморщенной, как у глубокого старика.

— Что с тобой произошло? — спросил Гармунд, с опаской подойдя поближе.

— Это алхимики царя, это они со мной сотворили, — ответил муж так, что Гармунд кое-как разобрал его слова. Почерневшая часть его лица совсем не шевелилась.

— Где остальные жители?

— Алхимики подчинили их себе. А тех, кого не смогли...оставили здесь.

— Почему они не смогли вас подчинить?

— Не...не стоит говорить. Беги отсюда, пока не пришел...

Так и скончался муж. И последние слова его оказались пророческими. Позади Гармунда послышались тяжелые шаги. Он обернулся и увидел неспешно шагающего по улице воина. Необычно крепкого и высокого, закованного в медную броню, с гигантским мечом в правой руке. Лицо его было сокрыто медным шлемом. Открытые части тела имели темноватый оттенок, а вздувшиеся сосуды и вовсе черного цвета. Его грузные шаги буквально крошили вымощенную камнем улицу, оставляя после себя ощутимые впадины. И не знал Гармунд, как звали этого исполина, а именовали его Талосом, некогда защитником южных земель от Изумрудной реки и до Восточного предела, а ныне сильнейшим воином Тощего царя. И как только Тощий царь умудрился подчинить такого ценного воина себе?

Гармунд попятился назад. Он был столь сильно обескуражен, что совсем забыл про свой меч. Резко вынув свой меч, Талос в три шага достиг своего противника и совершил рубящий удар. Гармунд пригнулся. Лезвие гигантского меча всполошило почву, заставив северянина покачнуться на месте. «Нет, такие удары мне ни за что не отразить», — со страхом подумал Гармунд. Он уворачивался от ударов, как только мог, ибо, не взирая на всю, казалось бы, неповоротливость Талоса, атаки исполина оказались быстрее реакции его противника. И с каждой атакой Талоса эта разница проявлялась все более отчетливо. Если бы не шерстяной плащ, то Гармунд давно был бы насажен на вражеский клинок. С другой стороны, эта полезная вещь не могла сдерживать или поглощать силу принимаемого удара, каждый из которых неотвратимо сопровождался треском мужских ребер. Гармунд продолжал уворачиваться, в спешке разыскивая слабое место Талоса.

Отвлекшись лишь на мгновенье, ему пришлось-таки выхватить свой меч и блокировать очередную атаку. Северянин крученым вихрем отлетел назад и завалился на спину. «Ну, хоть не последнее ребро», — подумал Гармунд, но затем ощутил, что его правая рука была вывихнута. Он отступал назад, к виселице, понимая, что чем дольше длится их бой, тем меньше у него шансов на выживание. Меч его заметно дрожал, готовый выскользнуть из онемевших пальцев. Ещё один удар он точно не стерпит. И если бы не прибывший Аггей с отрядами Тощего царя, Гармунд наверняка был бы мертв. Облаченные в темные мантии алхимики остановили Талоса одним движением руки, и витязь отошел в сторону. Увидев приспешников царя, Гармунд направил трясущийся клинок в их сторону.

— Ты достаточно силен для обычного воина, — заметил стоящий позади Гармунда Аггей. — Далеко немногим удается устоять против мощи Талоса — великого южного витязя. Видно, все вы, северяне, такие. И даже запах здешней гнили тебе нипочем! Другой бы уже стал, как их называют всюду, Порабощенным.

— Что ты делаешь среди них? — спросил Гармунд, переведя клинок в его сторону.

— Опусти оружие, Гармунд, — Аггей подошел ближе и отвел его меч в сторону. — Они не враги нам.

— Они устроили все это! — закричал Гармунд и оттолкнул Аггея. — Такой жестокости я не видел нигде и никогда.

— Порой жестокость необходима. Говорю тебе, как бывший правитель.

— Столь зверская жестокость не может оправдываться необходимостью! — Гармунд толкнул Аггей и вознамерился вновь поднять меч, но оружие выпало у него из рук.

— Ты слишком поспешил с выводами, — улыбаясь, говорил Аггей. — Послушай, я знаю людей этого города. Нет, не так. Я знаю людей южных земель! Я знаю их прогнившее нутро, знаю их мысли, знаю скрытые намерения. Словом, их настигла рука правосудия. Моего.

— Тут дело не в правосудии. Ты предал мир людей, мир живых.

— Все они отреклись от меня, своего правителя, в пользу посланника Богов, — повысил голос Аггей. — Самая подходящая кара для изменников.

— Как и ты отрекся от них в пользу своей гордыни и положения, — четко проговорил Гармунд. Аггей опешил и не сразу нашел ответ.

— Всякому правителю свойственна гордыня и очень недальновидно обвинять в этом одного лишь меня, — пробурчал он. Его слова потеряли былую злость.

— Божественный Посланник сделал все правильно, — резко выдал Гармунд. — Ты не заслуживаешь трона.

— Не тебе судить об этом, грязный северянин! — Аггей схватил Гармунд за руку и, выхватив нож из своего пояса, пронзил его плечо. Гармунд взвыл и упал на колено.

— Прости, — успокоившись, молвил Аггей, — Думаю, теперь ты подумаешь, прежде чем злить меня.

Воспоминания из юности отвлекли его. Тогда Аггей только взошел на трон и отдавал первые распоряжения. Его предшественник подавил бунт Свободных, и Аггею оставалось вынести бунтовщикам приговоры. И он вынес смертельные, причем пожелал казнить зачинщиков лично. Он рубил головы без сожаления и, кроме того, с широкой улыбкой. Он гордился своим делом, гордился тем, что лично принял во всем этом участие и бессовестно приписывал себе некоторые заслуги дяди. Противники и недоброжелатели прозвали его «Горделивым выродком». Несколько жесткое прозвище, однако пойманные за поливанием Аггея грязью, подметили, что он сего заслуживает. И даже сам Аггей вдруг задумался над своим поведением. Он высказал свои мысли старшей сестре. «Всякий человек не живет без изъяна в своем существе, — ответила она. — Твоя горделивость сравнима с горделивостью командира, совершившего триумф. Ты — правитель, и горделивость тебе свойственна, и вскоре ты сможешь даже оправдать её своими великими поступками». Эти слова Аггей запомнил, однако намерения избавиться от горделивости, навсегда покинули его разум.

Детский вскрик разорвался в ушах Гармунда. Он вытащил нож из плеча и вонзил его в ногу глубоко задумавшегося Аггей. Тот вскрикнул. Ни усталость, ни глубокие раны, нанесенные Талосом, не помешали Гармунду в мгновенье ока исчезнуть в лесу. Порабощенные воины ринулись следом, однако угнаться за ним — дело не из легких. Гармунд остановился где-то посреди колючих зарослей, ожидая новых ориентиров. Сиплые крики неведомых существ сбивали его внимание, принуждая готовиться к новому сражению. Катрин врезалась в него с такой силой, что Гармунд завалился на спину. Девочка прижалась к мужу и молила защитить от «черных воинов». Гармунд попытался подняться. Девочка крепче вцепилась в него, опасаясь разлуки со своим защитником. «Я тебя не оставлю, — шепнул он, прижавшись к её щеке. — Ты останешься со мной». Успокоив девочку, он не заметил, как сзади к нему подобрался незнакомец и ударил по голове. Гармунд упал. Муж схватил вскричавшую девочку и потащил в лес. Гармунд довольно скоро оправился от удара и нагнал похитителя. Им оказался один из тех несчастных, кому довелось выжить при нападении Тощего царя. Взглянув на его посеревшее смятое лицо, обвитое черными венами, которое порой сводит судорогой, начинаешь осознавать все преимущества смерти. Гармунд ударил его в лицо и вырвал ребенка из его опухших рук.

— Отдай мне дитя, — произнес он. Едва различимы были его слова, как и у того подвешенного мужа. — Оно бесполезно, а я помогу тебе в борьбе против царя и его вырожденцев. Пожалуйста, отдай мне её.

— Ступай своей дорогой, пока я не перерубил тебя пополам.

— Практика алхимиков загрязняет человеческую душу, обволакивая её самыми тяжелыми пороками, — схватившись за голову, говорил он. — Позволь мне очистить свою.

Пожалуйста...пожалуйста.

— Я не позволю тебе прикоснуться к девочке, — Гармунд извлек меч. — Не поступай опрометчиво.

— Лучше уйди с дороги, — собрав разбросанные частицы ещё живого разума, предупредил Порабощенный и достал кинжал, лезвие которого было вымазано вязкой черной жидкостью. — Мне уже нечего терять, в отличие от тебя. Если ты лишишь меня жизни — так тому и быть, но я буду бороться за неё. И плевать мне, каким бы сильным воином ты не был!

Бой закончился в два движения. Гармунд без особых усилий одолел врага, распоров ему брюхо. Очистив клинок от черной скверны, северянин вернулся к Катрин и обнял её.

— Он пытался сделать меня такой же, — слезно произнесла она. — Я не хотела, но он заставлял меня принять его проклятие. Он был таким страшным...таким...он был страшнее волколака.

— Теперь он больше не потревожит тебя, — Гармунд повел девочку в лес. — Нам нужно идти, пока отряды Тощего царя не настигли нас.

— А как же Аггей?

— Он заодно с ними. Идем.

Катрин вознамерилась возразить насчет Аггея, но не стала. Она покорно взяла Гармунда за руку, и вместе они поспешили на юг, посчитав, что именно там им удастся скрыться от взора Тощего царя. Однако отряды Порабощенных нагнали их и повалили наземь.

Гармунд был слишком изнурен недавней битвой с Талосом, а потому нынешнее сражение он быстро сдал. Порабощенные воины уволокли его обратно в город, к площади. Его и Катрин прижали к земле. Аггей стоял поодаль и, важно сложив руки на груди, то ли с сожалением, то ли с упреком глядел на них. Перед Гармундом встал алхимик. Железная маска, сумбурно покрытая выцарапанными узорами, полностью скрывала лицо. Четверо Порабощенных держали мужа. Алхимик присел рядом и пустил пару капель черной жидкости ему в ухо, откуда почти моментально полилась темно-алая кровь. Ухо распухло. Воплощенная в реве боль Гармунда сочилась через стиснутые зубы. Аггей отвернулся. К Катрин подошел другой алхимик и осмотрел её голову, после чего воины связали её и повели к плахе. Гармунд пытался высвободиться, но подоспевшие воины помогли своим собратьям удержать его. Они порвали одежду, и алхимик провел лезвием кинжала по его спине. Новый приступ нахлынувшей боли принес Гармунду новые страдания. Точно его позвоночник нарочито пытались вырвать из мяса. Со временем боль распространилась по всему телу равномерными толчками, сбивающими ритм биения сердца. Катрин подвели к плахе и накинули на неё свободную петлю.

Девочка не сопротивлялась. Она сдалась. В отличие от Гармунда. Шестеро воинов кое-как сдерживали его порывы. Алхимик плеснул ему в рот черной жидкости, и Гармунд на время успокоился. Зрачки его замерли. Черная масса полилась изо рта, носа и глаз. «Какая сила! — с восхищением и даже страхом подумал Аггей. — Одной незначительной раны зачастую достаточно, чтобы обратить южанина в Порабощенного. Да что там раны! Нескольких вдохов гнилых испарений достаточно! Вон, что случилось с этим селением! И худшему врагу...хотя нет, худшему врагу я бы и не такое пожелал. Хотя безусловно это жестоко. Даже очень. К тому же если учесть, что деревня была вырезана и окутана смрадом лишь для того, чтобы проверить устойчивость северянина к этому яду. А Гармунду все нипочем! Остался в сознании даже после густой капли этой...мерзости! Страшная боль и сгнившее ухо — не самая худшая участь, какая его могла постичь. Хотя, худшее, вероятно, его все ещё ожидает».

Гармунд мгновенно рванул вперед, отбросив одного из придерживающих его Порабощенного. Прочие ещё сильнее прижали того к земле. Но как они не старались, а попытки их оказались тщетными. Гармунд высвободился и голыми руками расправился с каждым противником, пытавшимся удержать его, после чего упал без сил. Оставшиеся воины взяли его в кольцо. Один лишь вид заплаканной Катрин придал ему дополнительных сил и заставил подняться. Сраженные им воины также восстали, невзирая на глубокие ранения. Отдышавшись и окончательно свыкнувшись с болью, Гармунд бросился на плаху, беспорядочно размахивая мечом. Столь безрассудный поступок отразился последствием в виде угодившего в спину черного клинка. Гармунд вскричал. Но не остановился. Смертельные раны стали ценою за его неугомонное упорство. Вся его спина была испещрена мечами и напоминала спину того же ежа.

Пребывая на краю жизни, у него по-прежнему оставались силы сопротивляться превосходящему числом противнику. Глаза Аггея пропитались слившимся воедино страхом и удивлением. «Эх, не поработить Тощему царю север, — подумал Аггей. — Даже резкий всплеск эмоций, вызванный намерением казнить девочку, не помогает яду подчинить разум Гармунда. Скорее, наоборот». Определенная аналогия прервала ход его мыслей. А аналогия была такова, что Гармунд напомнил ему его самого в качестве хорошего правителя, стремящегося защитить свой народ, который олицетворяла готова упасть с плахи Катрин. Аггей точно прозрел в этот момент. С момента его изгнания из города и доселе у него никогда не возникало мысли, что он был правителем-самодуром. Он просто жил в низах, тихонько вынашивая план мести, и никто больше не занимало его голову. Но теперь он внезапно захотел получше разобраться в этой мысли. А чтобы это сделать, ему нужно защитить тех, из-за кого он стал колебаться в оценке своих поступков.

Взобравшись на плаху, Гармунд упал на колени перед алхимиком, после чего изрыгнул на его ботинки черную жидкость. Алхимик дернул рычаг. Пол под Катрин провалился. Аггей резко метнул кинжал и попал прямо в веревку, едва успевшую натянуться. Девочка упала на землю. Гармунд вытащил из живота меч пронзил грудь алхимика. Последний поднял лицо кверху. Через разрезы для глаз просочился черный дым и взвился к небу. Маска треснула. Белый свет вырвался наружу через щели и, разогнав дым, растворился на пути к облакам. Аггей бежал к Катрин, весьма ловко уворачиваясь от атак Порабощенных. Его худощавое гибкое тело и развитая реакция позволяли ему очень изящно избегать вражеского меча. Порой он метал ножи, целясь точно в солнечное сплетение. Пораженные противники падали замертво.

Катрин стянула с себя петлю и взобралась к Гармунду. Он был на последнем издыхании. Девочка порыскала в его карманах и нашла пузырек с Мертвой водой. Подбежавший Аггей жадно взглянул на него и потянулся к нему рукой, но моментально одернул её. В глазах его читалась усиленная внутренняя борьба между крайностями. «Лей уже!», — крикнул он. Катрин открыла пузырек и отпустила в мужское горло несколько капель. Аггей вытащил все оружие из его тела и начал сражаться с оставшимися противниками. Мертвая вода полностью исцелила Гармунда, залечив все видимые и невидимые раны. Вскочив с земли, он взялся за меч и взялся помогать Аггею. Последний объяснил «воскрешенному», что враги гибнут только от попадания в солнечное сплетение.

Гармунд оборвал его на полуслове, ответив, что уже знает об этом. Так и полегли отряды Тощего царя. По окончанию бойни взгляды Аггея и Гармунда пересеклись. Глаза Аггея извинялись, а глаза Гармунда перестали выражать недоверчивость. Катрин обняла Гармунда.

— Мне нужно вернуться во дворец, — изрек Аггей. — Если хотите пойти со мной, то поспешим. У нас мало времени.

— Стража не пустит тебя, — ответил Гармунд. — А если и пустит, то только для того, чтобы судить как Лжеаггея. Тебя казнят, и народ поддержит это решение.

— Ты веришь в то, что я истинный правитель? Гармунд не ответил.

— Я верю, — ответила Катрин.

— Этого мне достаточно, — улыбнулся Аггей и отправился в путь. Катрин уже подбирала слова, уговаривающие Гармунда отправиться следом, но подготовка не потребовалась. Гармунд понимал, что брось он сейчас Аггея, и Тощий царь точно подчинит себе весь юг. Да, быть может эта мысль преувеличивает значение Аггея, однако Гармунд был твердо убежден в намерении вернуть ему трон.

Тучи успели накрыть половину города, навевая на его жителей страшную панику. Беженцы стекались к Лараку в поисках безопасного места. Семьи платили за кров своими мужами. Лжеаггей велел одевать их в доспехи и отправлять на защиту города. Те, кто заплатить не мог, оставались за пределами ворот. Лучники заняли позиции на недостроенной стене. В какой-то момент город оказался переполнен людьми, и ворота закрылись для всех. Народ стал распространятся вдоль стен, разыскивая бреши в стене. Пытающихся пробраться внутрь силой стражники уничтожали на месте.

— И как мы попадем внутрь? — спросил Гармунд, глядя на людские волнения с ближайшего холма. Аггей не ответил. Тогда Гармунд прикрикнул на него, приведя в чувство.

— Я просто думаю о всех этих людях. Один лишь взгляд в их сторону помогает мне ощутить все то отчаяние, пронизывающее их сердца. Верите вы мне или нет, но я вижу такое впервые. Ещё буду правителем я никогда не замечал подобного. Ну, или не хотел замечать.

— Поздно спохватился, — ответил Гармунд. — Думай, как нам попасть внутрь. И думай скорее, времени нет.

— Если бы я был на месте Лжеаггея, то...о, боги, я сделал бы точно так же, — монотонно говорил он, точно его душа была неисправимо повержена увиденным зверством. — Это чудовищно.

— У тебя есть шанс помочь ещё живым южанам, если мы проберемся во дворец.

— Восточная часть стены хоть и не была тронута врагом, но охраняется хуже всех прочих,

— подумав, сказал Аггей.

— Ты уверен?

— Нет, но если бы я был правителем, то все было бы именно так.

Гармунд, Аггей и Катрин подошли к восточной стене. Когда воины подошли задержать их, Аггей оглушил двоих, а Гармунд расправился с остальными. Лучники не могли похвастаться своей меткостью, а посему группе удалось уйти переулками и таким образом проникнуть вглубь города. Попутно Аггея раз за разом одолеваливоспоминания. Улицы и дома остались неизменны с момента его изгнания, однако людей, проживающих здесь, он видел впервые. Презрение ко всем тем, кто был в гораздо более низком положении, нежели придворные, взращивалось в нем с самого рождения. И теперь он видел их, и сердце его изнывало по ним, как никогда раньше. Ведь они — самые обыкновенные люди, как и он сам, только вот не суждено было кому-либо из них родиться в правящей семье. Любой из них мог бы оказаться на его месте. Он ощущал стыд, однако отношение свое все же пытался оправдать воздействием старшей сестры.

Людям же до него не было никакого дела. Как и ему когда-то до них самих.

Группа добежала до дворца, где её задержали стражники. Аггей велел доложить о его прибытии правителю, на что воины рассмеялись и надели на всех кандалы. «Значит вот оно как обернулось», — произнес Аггей, устремив свой лик к небу и совсем не сопротивляясь страже. Катрин брыкалась и размахивала руками. Страх темниц сохранился за ней ещё со времен заточения в Мэйден. Однако пугаться было слишком рано. За дверьми их уже поджидал Посланник, который приказал освободить всех задержанных и проводить их в тронный зал.

— Ты знал, что я приму тебя? — спросил Посланник.

— Не было полной уверенности, — усмехнулся Аггей. — Однако я рад, что стою здесь, перед тобой и имею шанс исповедаться в грехах прошлого и настоящего.

— Не нужно исповеди, это лишнее. Богам важно познать, изменился ли ты в своем отношении к служащим тебе людям.

— Я хочу быть честным с вами, Посланник, — опустив голову, сказал Аггей. — Несгибаемое упрямство не позволило мне прислушаться к совету Богов, а слепящая гордость не позволяла мне признать жестокость своего сердца. Я судил и казнил невиновных, мучал на забаву себе, я загубил свою любимую жену. И даже падение в самые низы общества не помогли мне. Я заткнул уши, закрыл глаза и слушал только себя. Я просто убеждал себя в том, что заполучу трон силой. Ещё немного, и душа моя стала бы необратимо пропащей. Однако потом я встретил Гармунда и Катрин, — он повернулся к ним. — Самоотверженность этого северянина озарила меня. Его привязанность к этой девочке разогнали жестокость в моем сердце. Я ясно взглянул на свой город, на его жителей и осознал все те тяжбы, которые причинил им всем. И нет мне прощенья, но я постараюсь отыскать его в вечном служении народу и избавлении его от участи Порабощенных.

— Тогда я оставляю все на тебя, — произнес Посланник. Его одежды вспыхнули. Языки пламени извергали мерцающие частицы. — Мне и так пришлось здесь задержаться.

Посланник сгинул в огне, оставив после себя заключенного в оковы мужа. Выглядел он паршиво: весь заросший, грязный, точно копался в земле, одетый в обноски, испускающий дурной запах. «Управлять Лараком от моего имени, используя тело убийцы, — прошептал Аггей. — Очередной урок от Посланника». Обескураженные стражники увели заключенного и даже принялись извиняться перед Аггеем за то, что убийца оказался на свободе. Они обласкали своего истинного правителя заботой и словами о своей безоговорочной преданности. И Гармунд, и Аггей были крайне удивлены. Катрин восприняла последние события спокойно, словно знала, что так все и произойдет. Аггей приказал пустить в город всех беженцев и пригласить к нему командиров всех отрядов. «Мы дадим бой на открытой местности», — приказал Аггей и велел поторопиться — армия Порабощенных должна быть уже на подходе.

В армии насчиталось около трех тысяч воинов: тридцать отрядов по пятьдесят меченосцев, десять отрядов по тридцать копьеносцев, двадцать пять отрядов по сорок лучников. «А сколько воинов у Тощего царя?», — спросил Гармунд. Аггей грустно вздохнул: «Не менее четырех тысяч, если не учитывать сатиров и прочей живности, им порабощенной. К тому же у него есть Талос, а это беда ещё та. Убить его, конечно, можно, но единственное уязвимое место — пятка. Не смейтесь. Я сам смеялся, а потом пожалел». Командиры сказали, что займутся им, пока основные силы армии будут бороться друг с другом. На этом и решили. Гармунд попал в один из отрядов, располагаемые в самой гуще армии. Катрин и Аггей удалились во дворец, дабы наблюдать за происходящим сражением с балкона.

На землю спустился столь кромешный мрак, что невозможно было и времени суток различить. Наскоро собранная армия Ларака встала прямо перед воротами в ожидании противника. Лес взволновался. «Они там!» — крикнул зоркий воин и, тряхнув щитом, обнажил меч. Первыми в бой отправились порабощенные сатиры. Горящие глаза искали крови, выкрученные рога выглядели жутко, взъерошенная шерсть, местами пробитая плешью, наводила страх. Отряды мужественно приняли удар, не отступив ни на шаг. Их стиль бой заинтересовал Гармунда. «С первого взгляда они казались слабыми и немощными, — подумал он. — Однако вся сила их заключается в ловкости, быстроте и точности. Они не полагаются на мощь своего удара, но на его скорость». А сатиры действовали ровно так, как действовали нетоличи. Все их преимущество заключалось в неимоверной силе и некоторой ловкости, в которой, к слову, они немного уступали воинам города Ларак. Сатиры были уничтожены. Армия понесла незначительные потери, хотя передовые отряды оказались достаточно поредевшими и вымотанными. Из-за древесных верхушек вылетели тысячи горящий стрел и градом посыпались на головы городских защитников. Многие успели спрятать головы под щитами, некоторые погибли или были ранены. Полученные ранения гноились, в сосуды попадали черные сгустки и окрашивали их в темный цвет. Воины кричали, будто по их сосудам тек жидкий огонь.

Они ощущали, как отмирали их внутренности, как погибали конечности. Чувствовали неотвратимость смерти. Их крики заглушали все прочие звуки. Как только сгустки добирались до сердца, человек мгновенно умирал, причем с открытыми глазами. Жуткое зрелище. Как только продолжительный залп закончился, армия Тощего царя показалась на виду. Черная рать одним беспорядочным потоком двинулась на разогретый воинов.

Лучники Ларака открыли огонь. Немногие из них попали в единственное уязвимое место Порабощенных, а посему они оказались бесполезными. Передовые отряды человеческой армии были моментально сметены черной волной. Ряды дрогнули, но командиры приказали всем оставаться в строю. Страх пробрал всю армию, приведя её в полную неспособность дать отпор врагу. Так и началась битва.

Гармунд был одним из немногих, кого не испугал натиск врага. К тому же, не взирая на подавляющую численность противника, броня их была хрупкой, а мясо прогнившим. Гармунду не составляло большого труда уничтожить противника. Он наносил удар мечом по вражескому плечу и, прикладывая некоторое усилие, перерубал солнечное сплетение. Его воинский дух поддерживал дух мужей, что позволило сдержать наступление. И все же армия Ларака проигрывала. Пускай на одного южанина приходилось до трех Порабощенных, но последним было достаточно оставить царапину на теле, дабы муж скончался. Когда обе армии смешались в одну большую кучу лучники города оказались бесполезны. А вот лучники Тощего царя разили всех без разбора. И тут раздалось роковое: «Отступаем! К воротам, быстро!». Пущенные вражеской катапультой снаряды обрушили стену. Арка раскрошилась, и ворота покосились прямо на отступавший. Петли вылетели. «Вправо!» — вскричал кто-то. Гармунд едва ли успел отпрыгнуть прежде чем ворота с грохотом упали наземь. Воины Тощего царя затопили улицы города, сметая на своем пути все живое. Часть отчаявшихся и утративших веру в победу воины Ларака бежали. «Держитесь, мы обязаны сдержать натиск!» — кричал Гармунд. Он и несколько мужей перекрыли широкую улицу большими щитами и губили противника копьями и пиками. Оставшиеся отряды поступили точно так же, обрезав для врага практически все пути, ведущие ко дворцу. Горящие снаряды били по городу, сокрушая один дом за другим. Разлетевшиеся каменные ошметки ранили мужей, а некоторых даже губили насмерть. Стрелы все ещё летели со стороны леса. Несмотря на все трудности, воинам удалось замедлить наступление Порабощенных. Но ненадолго.

Армия города изрядно сократилась и устала от борьбы. Один из противников протиснулся меж щитов и направил ядовитый клинок на Гармунда. Метательный нож пресек жизнь несостоявшегося убийцы.

— Ну и как вы здесь? Помощь не требуется? — улыбаясь, спросил Аггей у Гармунда, попутно помогая ослабевшему воину удерживать щит.

— Что ты здесь делаешь?! — с упреком спросил Гармунд. — Правителю не подобает...

— Правитель сам вправе решить, где ему быть в момент битвы, — твердо вымолвил Аггей. — Жаль, что я вспомнил об этом так поздно.

— Если погибнешь ты, то боевой дух воинов будет окончательно сломлен.

— Оглянись, Гармунд, боевой дух воинов сломлен уже давно. Потому-то я и здесь!

Аггей привел с собой всю дворцовую стражу, распределив их по оставшимся очагам сопротивления. Едва ли этого подкрепления может хватить, думал Гармунд. Прогнозы Аггея были более положительными, и они, как ни странно, начинали сбываться. Весть о том, что Аггей вышел на поле боя и сражается наравне со всеми, всколыхнула его воинов. Увидев, с какой отвагой и бесстрашием сражается правитель, который до нынешнего момента был так далек от просто народа, они воспрянули духом и принялись оттеснять врага назад к стенам. И не страшили их больше ни острые стрелы, ни палящие снаряды, ни жестокость врага. И тогда Гармунд разглядел в них те самые силы, которыми обладал и он, и Белые доспехи, и, во многом, нетоличи. Обретя бесстрашие, воины прижали Порабощенных к стене и расправились с ними. Тучи вернулись обратно на запад. И вновь над городом воссияло солнце. И вновь застланное рваными облаками голубое небо встало над головами победителей. Так и закончилась битва.

И все ликовали и славили Аггей, правителя своего. И распорядился Аггей устроить пир на весь город, и притащили его люди все винные бочки, которые были в погребе. Скорбь по погибшим выражалась в великом празднестве в честь победы. Лишь один Гармунд не разделял всеобщей радости. Те же нетоличи не радовались победам своим. Выражали они только скорбь по погибшим и молились Богам о мире и изгнании всякого зла с земли их. Катрин и Гармунд удалились на обломки стены, подальше от гуляний.

— Как думаешь, они вернуться? — спросила Катрин.

— Обязательно, — ответил Гармунд, но перед этим успел переспросить у неё вопрос аж три раза. Пораженное алхимиком правое ухо практически не слышало.

— Мне кажется, этот город падет так же, как пала крепость Сандры. Ты так не думаешь?

— Сейчас я думаю о возвращении на север.

— Зачем нам туда топать? Ради Сандры? Я не пойду туда ради неё!

— Она скорее всего мертва, — сказал Гармунд, словно бы признался в этом самому себе. — Может быть ты и права и возвращаться туда совсем не стоит.

— То есть мы останемся здесь? — с надеждой спросила Катрин. — Нам ведь нужно помочь Аггею победить Тощего царя.

— И помочь всему человечеству победить волколаков. Южане едва справляются с Тощим царем, что уж говорить о волколаках. Если север падет, то и юг долго не протянет.

Поэтому я считаю глупостью просить у Аггея людей для похода на север.

— Значит нам нужно помочь ему одолеть Тощего царя и только тогда отправиться на север. Белые доспехи продержаться до нашего прихода.

— Вот уж не знаю, — задумчиво протянул Гармунд. — Даже если и так, навряд ли мне удастся дожить до победы над Тощим царем.

— Почему? — со страха воскликнула Катрин. — Что с тобой случилось? Тебя ранили? Где Мертвая вода?

— Алхимик сократил мою жизнь. Я начинаю слепнуть и дышать становится все труднее. К тому же я и так оглох на одно ухо и постепенно глохну на второе. И Мертвая вода здесь уже ничем не поможет.

— Выпей весь пузырек!

— Нет, она не поможет мне. Но пригодится кому- то другому.

— О чем воркуете? — подошел радостный Аггей. — Расскажете? Катрин отвернулась, скрывая слезы.

— Вспоминаем север, — ответил Гармунд. — Думаем о тех, кто ушел от нас слишком рано.

— Не множьте скорбь в своих сердцах, — заявил Аггей и подал Гармунду бокал с вином. — Если скорбеть по каждому умершему, то так и самому отойти не сложно.

— Мы решили помочь тебе в борьбе с Тощим царем, — отпив вина, сказал Гармунд.

— Благодарю вас, — Аггей упал на колено перед Гармундом.

— Встань уже. Негоже правителю опускаться на колено перед обычным воином.

— Если бы не вы, я бы так и остался изгнанником, а город бы пал. Эта победа принадлежит вам, и я перед вами в вечном долгу.

— Сказал же тебе оставить эти речи. Скажи-ка мне лучше, какой твой следующий шаг?

— Я уже разослал призывы о помощи по всему югу, во всем независимым городам. А пока ждем ответов, нам нужно восстановить уничтоженные части города и возвести стены.

— А успеем ли? Не проще покинуть город?

— Нет, я буду стоять за него до самого конца. Я уже покидал город. Нынче я этого не допущу.

Гармунд улыбнулся и кивнул Аггею. Правитель Ларака предложил ему и Катрин покои во дворце, но они отказались. «Мы привыкли спать под открытым небом», — ответила Катрин. «В одном из покоев разрушен потолок», — посмеялся Аггей, однако с уважением отнесся к желаниям своих гостей и предложил им в пользование свой личный сад. «Он слегка помят прошедшей битвой, но все же», — сказал Аггей. Гармунд и Катрин отужинали и заснули крепким сном. А теперь придется оставить их и вернуться на север, к городу Стерж. Пришло время затронуть историю Агнара — похитителя Сандры.

Глава 15

Минуло уже несколько месяцев с тех пор как Сандра погубила последнюю Мать при тереме и ребенка её. Она так и не была наказана за свой поступок, хотя многие мужи и подозревали её в свершении этого коварного замысла. Риг поручил Агнару найти убийцу, но тот, будучи уверенным в том, что ею являлась именно Сандра, не дал делу никакого хода. Один только Кнуд огульно обвинял Сандру и призывал наказать её, как только ребенок появится на свет. Он рассказал и о том, что именно Януш дал Сандре кинжал, ибо та хотела покончить с собой, а, следовательно, и погубить ребенка. Также ему пришлось признаться и в убийстве Болли, назначенного Ангаром личного стражника Сандры, но только потому, что он сам напал на Кнуда. Агнар не признал правды за Кнудом. «Слова — часть человеческой сущности, а посему довериться зверю, доказывающего правоту устами, а не делом, я не могу», — ответил Агнар. И поначалу Кнуд по глупости замышлял убийство Сандры, но затем передумал. Он решил показать всем, включая Агнара, какой подлой и коварной может быть Сандра, для чего составил особый план. Однако план этот провалился, и Агнар воспринял попытку Кнуда очернить Мать как личное оскорбление.

— Давай же, нападай, дружище, — сказал Агнар, встав перед Кнудом в окружении всех прочих мужей. — Я, пожалуй, сниму с себя все одежды и оставлю меч. Вот, я безоружен. Может сейчас ты наконец-то примешь мой вызов? Нет? Вынуждаешь меня напасть первым? Я, конечно, могу, но хочу предоставить тебе право первого удара.

Кнуд было хотел сказать, что не хочет сражаться насмерть, но боялся навлечь на себя позор.

— Возьми свой меч, Агнар.

— Зачем? Ой, ты хочешь честной битвы? Правда? Я не ошибся, ты хочешь сражаться со мной на равных? Тогда почему ты меня боишься, Кнуд? Ты не бойся. Да, я Великий сын несокрушимого Рига, но кто сказал, что я унаследовал его мощь? Он сам? А если это ложь? Говорю тебе, это ложь. Ну, будешь сражаться со мной?

— Бери меч, Агнар! — Кнуд сделал шаг назад и смахнул с лица пот. Издав боевой клич, он бросился на Агнара и был побит. Агнар выбил меч из его правой руки и сломал левую, после чего пнул в грудь.

— Нет, я не настаиваю, — потирая кулак, сказал Агнар. — Ты можешь извиниться передо мной, Сандрой и всеми прочими, и я откажусь от боя. Ты ведь знаешь, что значит «отказаться»? Значит навлечь на себя позор. Как думаешь, твой позор будет хуже моего или же нет?

Кнуд предпринял ещё одну атаку. Агнар вновь лишил его меча и сломал вторую руку. Затем он повалил Кнуда навзничь и жестоко избил.

— Пощади, — промямлил Кнуд. Его переломанное лицо почти не двигалось.

— Что? Я не расслышал, что сделать? Пощадить? Нет, я уже не могу. Если бы бой не начался, то я мог бы оставить тебя в живых. Ставки уже сделаны, извиняй.

Агнар наступил на его голову и прижал к земле. Кнуд бил его кулаком по мясистой ноге, но тщетно.

— Говорю всем, — объявил Агнар. — Если кто-то ещё раз посмеет обвинить Сандру в убийстве, пусть сразу подходит ко мне, а лучше, пусть готовит себе яму за пределами города, — он посмотрел на Кнуда. — И вообще, я склоняюсь к тому, что именно Кнуд причастен к убийству Батильды и её ребенка. Зачем ему это нужно? Спросите у него самого. Ой, а что такой? Он молчит? Так у него рот залит кровью. Да и лицо переживает не лучшие времена. Ладно, чего-то я совсем ушел в монолог.

Агнар перевел свой вес на правую ногу и раздавил голову Кнуда. Никто не возражал против столь жестоко решения Великого сына. Агнар призвал всех разойтись и готовиться к Последнему походу. По замыслу Рига, этот поход призван уничтожить оставшихся людей и волколаков, а также подчинить себе весь юг. По итогу все земли будут находиться во власти Рига. Сам Агнар был не в восторге от названия похода.

— Последний поход, — воскликнул он, только войдя в покои к Сандре. — Как блекло и неинтересно! Последний!

— И как бы ты назвал его? — спросила Сандра, поглаживая свой довольно большой живот. — И вообще, прекрати вламываться ко мне без предупреждения!

— Я бы назвал его Триумфальным шествием, — гордо задрав голову, произнес Агнар. — Навряд ли мы встретим сопротивление от изнуренных борьбой со зверем людей.

— Считаешь, люди одолеют зверей?

— Конечно. Я не верю пророчеству, ибо оно писано колдунами. А колдунам верить нельзя. Предки народов Каменных островов верили колдунам, за что многие из них поплатились своим потомством. Если бы не они, то мой народ давно бы уничтожил и нетоличей и этих Белых доспехов. Мы бы властвовали здесь уже не первую сотню лет, а сейчас приходится выжидать удобного момента. М-да, немного нас осталось.

— Скоро ваша армия пополнится ещё один воином, — Сандра указала взглядом на свой живот. — Быть может, он превзойдет тебя.

— Наверняка, — произнес Агнар. — Однако я не страшусь этого. Я уже невероятно жажду сойтись с ним в бою и выяснить, достаточно ли сильна его кровь.

— Ты так уверен в силе своей крови, что даже не переживаешь о...Триумфальном шествии.

— Мне не требуется эта подготовка. Крепкая настойка и сильная кровь делают меня неуязвимым для смерти. Я останусь в живых, даже если меня прошьют насквозь. Хотя это невозможно. Настойка закаляет мою кожу, делая её тверже железа.

— Разумеется, — ответила Сандра. Хвастовство Агнара порядком ей надоело, однако приходилось выражать восторг и покорность — чуждые ей качества, которые следовало осваивать.

— Знаешь, а я все-таки думал, что ты попытаешься сбежать отсюда, — после некоторого молчания произнес Агнар. — Уж не знаю, что там у тебя было в мыслях, но я рад, что ты не исполнила ничего из задуманного. Если бы ты и впрямь сбежала, то мне пришлось бы наказать тебя. Не так, конечно, как я наказал Кнуда, но тем не менее.

— Что с ним случилось?

— Я раздавил его голову ногой. Вполне себе заслуженное наказание за пустые обвинения, оскорбляющие не только тебя, но и меня самого. Поначалу я хотел снять с него кожу, но...скажем так, я не приемлю такого насилия. Можно избить или убить человека, но мучать его вырыванием зубов, снятием кожи, загоном щепок под ногти. Нет, это жестокость. Однажды я наблюдал за четвертованием и начал блевать, когда юноше ножом отсекали вторую руку. Дабы выдержать такое, нужно быть настоящим зверем, которому чужда жестокость. А уж кем должны быть те, кто исполняют такие приговоры, я не знаю. Да и страшно подумать.

Сандра тоже была совсем не прочь рассказать о своем правлении, о Хэварде, о Гармунде, и о всех тех событиях, которые взывали к крайностям в её эмоциях. Но не могла она и заикнуться о своем истинном прошлом, ибо дикари уже уверовали в другую историю, где она — обычная кухарка у состоятельного господина. Иногда она лгала столь бессовестно, что сама была удивлена безграничной доверчивости дикарей. Вверившись силе своего слова, Сандра иногда увлекалась, за что вполне могла получить наказание.

— Ты боишься их? — ухмыльнулась Сандра. Агнар ударил кулаком по столу, и трещина мгновенно испортила гладкую деревянную поверхность. Сандра отодвинулась от обозленного мужа и обняла свой живот, однако не с целью защитить ребенка, а с целью, скорее, показать Агнару, что она хранит его дитя.

— О чем ты вообще? — мгновенно успокоившись, спросил Агнар. — Впервые слышу такое слово. Может быть объяснишь его смысл?

— Не вижу необходимости.

— Отчего же? Мне очень интересно, — Агнар вновь начинал терять контроль над своей головой. Постукивая крайне неухоженными ногтями (скорее, когтями), он глядел на Сандру с таким выражением, словно вот-вот прыгнет на неё, как хищник на жертву.

— Ну, это состояние, когда...

— Надеюсь я больше не услышу от тебя нечто подобное, — проговорил Агнар. — Договорились?

Сандра кивнула. Они успели поговорить о сыне Сандры и его будущем имени, пока их беседу не прервал вбежавший дикарь.

— Ага, быстро же вы вернулись, — сказал Агнар. — И как там, на юго-западе? Добрались до Морозной границы?

Сандра сразу же догадалась, что так они называли Снежный хребет.

— Мы встретили нетоличей. Их было всего лишь пятеро, но они были очень сильны.

— Очень что? — спросил Агнар, прислонив руку к уху. — Я не расслышал. нетоличи были сильны?

— На их лицах были черепа животных, которые придавали им сил. Много сил.

— Значит их было пятеро, — произнес Агнар, загибая пальцы. — Помнится мне, вас было... пятнадцать? Или двадцать?

— Восемнадцать.

— Восемнадцать, — продолжал загибать пальцы Агнар, пока пальцы не закончились. — И скольких вы потеряли в этом неравном бою?

— Почти всех.

— А убили скольких?

— Двоих. Ещё трое передрались меж собой.

— Значит четверо погибло, а один ушел, так?

— Так.

— Где тела?

Он отвел Агнара за пределы Древнейшей части города, в прохудившихся храм, где лежали тела трех мужей.

— А где четвертый?

— Последний выживший утащил его в лес.

Агнар осмотрел останки. Черепа барана, козы и оленя были намертво прикреплены к головам. Кроме того, бараний череп буквально прирос к человеческому, слившись в одну единую кость. Куски кожи свисали с частично оголенной челюсти, посеревшие конечности были ободраны, оставшаяся на теле одежда скрывала лишь торс. И глаза его были совсем не человеческие, а бараньи. Агнар попытался стянуть череп-маску с лица, но по итогу оторвал голову.

— Какой милый мертвец, — улыбнулся Агнар. Он оторвал кусочек мяса с его лица, и челюсть упала на пол. — Покажу эту красоту Ригу, а вы попробуйте оторвать эти звериные черепа.

Агнар удалился в терем. Он застал Рига в храме, сидящего на раскаленных углях. Сотни шрамов разного времени и размеров украшали его мускулистое тело. Те, что сидели плотным воротником на шее, были столь глубоки, что вызывали удивление. Как же смерть не забрала его при таких ранах остается только гадать. Агнар положил голову у его ног.

— Что ты мне притащил? — спросил он, взяв голову за волосы. — Очень интересный череп. Бараний?

— Да, — произнес Агнар, наблюдая за тем, как Риг пытается отделить череп от головы.

— Череп жертвы. Позорный шлем, однако, но дающий человеку животную силу.

Агнар рассказал ему о последних событиях. Поняв бессмысленность своих потуг, Риг начинает вытаскивать голову мертвецы по частям, разделывая его голыми руками. Что удивительно, некогда твердый звериный череп начал осыпаться. Когда последние кровавые ошметки достигли пола, Риг заметил, что от черепа практически ничего не осталось. Он положил его остатки и, схватив молот, с размаху ударил по нему. Череп остался целым. Тогда Риг положил его себе на голову. Тело дернулось, зрачки мгновенно изменились, внешне став похожими на бараньи. Волосы встали дыбом. Все мышцы напряглись. Агнару достаточно было сделать один шаг в его сторону, как Риг прыгнул к нему и ударил в живот. Агнар врезался в стену с такой силой, что бревна треснули, а муж чуть было не потерял сознание. Риг упал на колени и прислонил ладони к раскаленным углям. Он взревел, разбросал угли по всех комнате и только потом сбросил череп со своей головы.

— Она пропитала меня, — восторженно произнес он, упав на колени. — Сила зверя вытравила из меня человеческие слабости, оставив одну лишь животную ярость. Этот артефакт позволит нас подчинить всю землю и обрести ту самую звериную сущность, к которой мы и стремимся.

Риг был переполнен взявшейся из ниоткуда мощью. Он уже не мог придаваться покою, а потому расхаживал по углям, пытаясь передать Агнару свои эмоции. Иногда он замолкал, теряясь в поисках слов, но затем разражался новой пламенной речью. Разболевшаяся спина не позволяла Агнару встать. Он слушал сидя, прижав ладонь к животу и лениво кивал, когда Риг замолкал.

— Возьми себе один череп, второй отдай Эйнару. Затем собери группу и отправляйтесь на поиски этой силы. Вся моя стая должна обрести эту силу. Вся!

Агнар взял себе череп оленя и удалился в свои покои. Он положил череп перед собой и сел перед ним, закинув ноги на стол. Утопая в нерешительности надеть череп, он и не заметил, как наступила ночь. «У меня есть шанс обратиться в зверя, как я того и всегда хотел, — думал он. — Обрести силу и могущество. Так почему же сейчас я колеблюсь? Это слабость. Человеческая слабость растет во мне! Нет, я не дам ей волю. Я не позволю». Агнар схватил череп и направил уверенный взгляд в черные глазницы. И все же сомнения одолевали его. «Став зверем, я утрачу разум, а значит утрачу и способность говорить, — думал он. — Нет, это слабость человеческая говорит во мне. Нужно просто ощутить звериную силу, и она несомненно утянет меня за собой». Череп рассыпался в его руке. Агнар резко притянул череп к себе, но в последний момент растерялся и швырнул его в стену. Разозлившись на самого себя, он вскочил с места, опрокинул стол и, взявшись за стул, расколотил его об пол, приправив свой приступ надрывным криком. На шум сбежались два мужа, однако входить им определенно не стоило. Охваченный гневом Агнар одного вышвырнул в коридор, а второго забил до смерти ножкой от стула. Выпустив всю свою злость, он посмотрел на изувеченного мужа и сказал: «Ладно, все равно его многие недолюбливали». Затем он упал на кровать и мигом уснул.

— А утром я получил нагоняй от Рига, — довершал свой рассказ Агнар.

— Нагоняй? Да он просто избил тебя чуть ли не до полусмерти, — Сандра подвинула к нему зеркало.

— Ну, это лучше, чем смерть, — ответил Агнар, рассматривая ссадины и синяки на лице с таким видом, точно и не думал, что они могли у него быть. — Он позволял мне отбиваться, а это уже неплохо. Такой вот шанс выжить, который выпадает совсем немногим. Ну да ладно, заживет. Меня больше волнуют звериные черепа.

— Ты уже надевал его?

— Да, — солгал Агнар, дабы не прослыть трусом в её глазах, — но я не почувствовал прилива сил. Это пустышка.

— Для Рига это далеко не пустышка.

— Он заходил к тебе?

— Да, утром. А ты думаешь почему всюду раскиданы щепки и остатки мебели? Только сейчас Агнар заметил беспорядок в её покоях.

— Я думал здесь так все и было, — пожал он плечами.

— Риг хочет найти черепа для каждого мужа стаи и только потом отправиться в После... Триумфальное шествие.

— Вряд ли их осталось так много.

— Он говорил, что на картах нетоличей отмечено место именуемой Могильными курганами. На некоторых оно обозначено перечеркнутым черепом. Череп, правда, человеческий, но Рига это не остановило.

— И он рассказал об этом тебе?

— Ну, я ведь мать.

— И все-таки странно. Ладно, пойду к Ригу, уточню его намерения.

И Агнар услышал ровно то же, что слышал от Сандры, однако в более красочных выражениях. Более того, Риг велел ему лично вести мужей к Могильным курганам. Агнару ничего не оставалось кроме как исполнить повеление своего отца.

— Как только мы обретем эту древнюю силу, наше существо просто не сможет сидеть внутри тела, — произнес Риг, надевая на себя череп. — И мы дадим ему волю, сын мой.

Когда череп плотно осел на голове Рига, он стал восстанавливаться. Зрачки его вновь изменились, лицо заросло костями. Однако контроля над собой он не потерял, что резко воодушевило Агнара. Если Риг обуздал звериную силу, то и у него обязательно получиться. Агнар собрал свою стаю, но вот долго размышлял, брать ли ему с собой череп? А если возьмет, то стоит ли пользоваться его силой? Он взял череп, повесив его на поясе и двинулся к Могильным курганам.

Местность располагалась на юго-западе, в нескольких днях ходьбы от Снежного хребта. Погода здесь теплая, но недостаточно, чтобы растопить вековые сугробы. Снегопад — редкое явление в этих землях, равно как и свирепствующие на западе метели. Хлипкий забор, окружающий курганы, был неровным и каким-то косым. Вероятно, строили его на скорую руку. Ворота стояли левее подошедших к забору дикарей. Агнар посмотрел на покосившиеся ворота, затем взял секиру и разрубил забор. Дикари разбрелись по курганам в поисках звериных черепов. Они предполагали, что им придется провести здесь не менее недели, дабы раскопать все захоронения. Ледяную почву не так-то просто копать. Поэтому Агнар надеялся отыскать какой-нибудь подземный проход. Агнар обошел курган, вороша снег, и отыскал небольшое нагромождение камней. Он рагреб их, тем самым открыв достаточно тесный проход внутрь. Он объявил всем о своей находке, чем ободрил своих людей. Агнар зажег факел и осмотрел нору. Нехорошее у него было предчувствие. Оно оправдалось.

Не успел Агнар залезть внутрь, как из соседней наружу выбрался представитель нетоличей с медвежьим черепом на голове и атаковал трех дикарей. Дикари окружили врага и взялись за оружие. Нетолич был ростом выше дикарей и раза в два крупнее, однако тело его было трухлявым, и сила превосходила человеческую. Он без труда отбросил двух дикарей, затем повалил третьего и сжал в руке его голову. Жертва верещала до тех пор, пока не захрустел её череп. Четвертый уличил момент и ударил врага со спины своей булавой. Её навершие раздробило позвоночник и провалилось вглубь тела. Нетолич схватил дикаря за ногу и швырнул в лес. Подошедший слева Агнар рассек вражеское колено, а его собрат ударил мечом по звериному черепу, надеясь уничтожить его. Но этого не произошло. Рассвирепевший нетолич попытался схватить дикаря, но тот ушел от атаки и, схватив его руку, ударил ногой по локтю. Враг взревел и ударил дикаря лобной костью, проломив ему грудь.

Агнар потянулся к поясу. «Надевай свой череп, идиот!», — кричал один из выживших дикарей. Агнар не решался. «Может отдать им череп», — подумал он, но сразу же разогнал подобные мысли. Если он так поступит, его точно посчитают трусом. Ещё один нетолич выбрался из-под кургана и набросился на дикарей. Те дали достойный отпор. Разогретая боем кровь ударила в голову и придала им уверенности и сил. Агнар отпустил все свои мысли и, ведомый мимолетным желанием кого-нибудь одолеть, надел череп. Его зрачки увеличились и стали похожими на оленьи, а странный шум, словно в уши засыпают землю, оглушил его. Монотонные и весьма болезненные постукивания по голове отбили способность к мышлению. Сила, переполнившая его члены, была столь невыносима, что он заорал во все горло. Агнар разогнался и ударил нетолича кулаком в челюсть, после чего обхватил его шею и попытался содрать череп. Нетолич вырвался.

Между ними началась борьба. Остальные дикари лишили второго нетолича ног и сейчас пытались отрубить ему руки. Тут-то и появился третий нетолич, принесший вместе с собой отчаяние. Появилось всего лишь трое нетоличей, а курганов было не менее двадцати. Агнар повалил нетолича и оторвал его голову голыми руками. К нему тотчас же вернулась ясность рассудка — небольшой подарок звериной сущности за утоление жажды убийства. Агнар оторвал череп волка и швырнул к союзнику. Последний надел череп и сразу же взревел, после чего набросился на противника. Так и одолели дикари всех нетоличей.

Агнар снял череп. Внезапный упадок сил подкосил колени. Второй дикарь все не мог стащить череп, сколько бы он не пытался. Возрастающая паника добивала его висящий на нитке рассудок и все же добила его. Он убежал в лес и с концами. Агнар велел забыть о нем и разграбить захоронения. Дикари согласились. Их страх никак не проявлялся внешне, но вот внутри творился настоящий хаос. Агнар залез в нору и дополз до небольшого помещения, собранного из бревен. Оно было уставлено всякой домашней утварью, шкафами и сундуками. Посреди лежал труп нетолича с черепом волка на голове. Из его челюсти торчал кол. Агнар без особого труда стянул с него череп. Порывшись в сундуках, он нашел записи, где наткнулся на рисунки звериных черепов. «Дурные знания!» — пронеслось в его голове. Агнар отпрыгнул назад, однако мгновенный страх сменился устойчивым любопытством. Он забрал записи и кол. Дикари не рассчитывали обыскать все захоронения за один день, а все потому, что не пришлось вести раскопки. Через несколько дней они вернулись в Стерж.

Уже на подступах к городу стая расслышала дикие возгласы, доносящиеся из Древнейшей части города. Древняя часть пустовала. Агнар первым вбежал в ворота и сразу же уклонился от летящих в него человеческих останков. «Подходите ко мне, трусы! Нападайте. Я вознагражу вашу смелость самой роскошной и жестокой смертью, — кричал Риг, показывая всем козий череп. — Раз вы не идете, иду я!». Агнар преградил ему путь и замахнулся секирой. Риг пригнулся и ударил Агнара рогами. Муж отлетел назад, прямо к палисаду. Ничего не поделаешь, подумал он и нацепил на себя череп. И разразилась битва между отцом и сыном, обладающими поистине удивительной звериной силой. Уже по ходу боя Агнар понимал, какую опасность таят в себе эти черепа. Однако эта опасность была Ригу только на руку. Его готовность отказаться от разума и полностью отдаться звериному чувству была непоколебима. Он не использовал оружие в битве, а вот Агнар без оружия обойтись не мог. Дикари кричали во все горло, образуя собой большое безмозглое стадо. Многие поддерживали Рига. Агнар понимал, что не одолеет он отца, если не отдастся зверю полностью. Он опасался потерять над собой контроль.

Сражение продолжалось до тех пор, пока Агнар не обманул Рига лживой атакой. Он исподтишка ударил отца секирой, оставив на черепе большую борозду. Риг попятился назад и сорвал с себя череп. Готовясь рухнуть на землю, он все же устоял на ногах и злобно взглянул на Агнара. Последний тоже снял череп. «Мы сразимся. Скоро, — произнес Риг и обратился ко всем. — Дети мои! Вы получите ту силу, которую я только что показал вам. Мы станем истиной стаей, истинными зверьми, коими мы всегда и мечтали стать. И мы станем правителями всех земель! И я хочу, чтобы наш рожденный Великий сын надел этот череп, как только родится». Толпа ликовала, как и Агнар, хотя внутри он был напуган. И как не пытался он подавить это ощущение, а оно лишь разрасталось.

Все разошлись. Агнар навестил Сандру, которая стала расспрашивать его о произошедших сражениях. Агнар рассказал все без утайки, если не считать своего отношения ко всему этому. Сандра отнеслась ко всему достаточно спокойно, что неудивительно — на столике стояла фляга с настойкой. Она продолжала ежедневно пить, и красота её растворялась в количестве выпитого алкоголя. Она увядала. «Почему же я не замечал подобного с предыдущими Матерями, — спрашивал он у самого себя. — Почему я так заострил на этом внимание?». Сандра растеклась по кровати и просила Агнара уйти на время её сна. Агнар дождался, когда она уснет (а произошло это довольно быстро) и забрал флягу с собой. Не успел он покинуть терема, как в коридоре столкнулся с потрепанным мальчишкой, которого вели в покои Рига. Рот юноши был небрежно зашит, все тело измазано порезами. Поверх его рваной рубахи сидел жилет, облепленный скальпами. Поинтересовавшись, Агнар узнал, что мальчишку нашли у ворот, и он сказал, что ему нужно передать послание Ригу. Его ввели в покои и бросили в грязные дурнопахнущие ноги Рига. Последний наклонился и разодрал рубаху юноши, под которой красовались снятые с плененных дикарей лица. Агнар узнал их, вспомнив к тому же, что они пропали во время разведки северной местности.

— Они не признают наше родство, — с нарастающим гневом произнес Риг и взяв юношу, прижал его лицо к раскаленным углям. Агнар отвел глаза. — Эти племена хотят уничтожить нас, свою кровь, свою стаю. И я, дикий и беспощадный зверь, коего ещё не видывал мир, закрыл глаза на их нападения. Я простил, потому что верил, что глупость их будет поддавлена зовом их истинного существа. Но нет. Пролития дикой крови не избежать. Мы уничтожим их.

Риг бросил резкий взгляд в сторону Агнара. Тот вскинул свою секиру и ударил юношу в спину, убив мгновенно. Лезвие прошло насквозь. Риг приказал жестом убрать тело. Агнар поднял орудие, на котором все ещё болталось тело и, вскинув древко на плечо, вышел наружу. Риг повелел отправить плененных детей к враждебным племенам, дабы предупредить их о месте братской битвы, которая состоится через полторы недели.

Агнар лично проследил за исполнением этого повеления.

Вся стая Рига собралась у ворот. Две сотни дикарей были полны готовности уничтожить врага самым изощренным и жестоким способом. Их бессмысленная ярость крутилась в глазах, словно изыскивала щель, через которую могла бы протиснуться наружу. Звериных черепов было всего лишь двадцать пять, но Риг был уверен, что их с лишком хватит. Сандра и все прочие Матери оставались в городе под надзором трех воинов и прислуги-детей. Все остальные отправились на северо-запад, к Восходящему клифу — то есть к месту, где, собственно, и высадились многие племена дикарей, бежав с потопленных Каменных островов. «Эта битва лишит всех нас очередного куска человечности, засевшего в наших душах», — проговорил Риг, словив затем громкий боевой клич своих воинов. Так они и отправились к Восходящему клифу и были там в срок. Вражеская армия уже пребывала на месте, причем неизвестно, долго ли они изнуряли себя столь томительными ожиданиями. Агнар приметил, что их армия противника была создана из нескольких племен и насчитывала не менее шести сотен человек. Риг был ещё более удивлен, нежели его сын. Он ни разу не допускал до себя мысли о том, что все эти разрозненные племена хоть как-то смогу объединить свои усилия. Здесь были и Каменногрудые, броня которых была укреплена каменными пластинами, и Скальпеносцы, которые носили на себе скальпы убитых врагов, и даже густошерстые, волосяной покров которых был очень крупным. Рига это раззадорило.

Агнар тоже был рад сорваться в битву прямо сейчас, но необходимость надевать черепа все же не радовала его. Избежав лишний слов, Риг просто надел на себя бараний череп и устремился в бой. Все те, кому были выданы черепа, двинулись следом. Потом ринулись и все остальные. Агнар затерялся во всеобщем яростном натиске, мешкая с решением. Две армии слились в едином боевом угаре. Они кромсали друг друга с такой жестокостью, словно ненависть эта друг к другу копилась не одно поколение и теперь могла придать рукам сил, дабы сокрушить врага. Риг ворвался в ряды противника в числе первых и расправился сразу с тремя дикарями, размозжив им головы своей крупной рукой, уже больше похожей на хищную лапу. Животная сила подавила волю некоторых воинов, осмелившихся полностью отдаться ей. Они уже не разбирали ни своих, ни чужих и нападали на всех, кто входил в их поле зрения. Дикари объединенной армии сливались с дикарями Рига, превратив битву двух воинств в нечто несуразное.

Если армии Белых доспехов или даже тех же нетоличей обладали каким-никаким строем, то у дикарей он отсутствовал напрочь. Каждый дрался сам за себя и, казалось, плевать хотел на победу или поражение. Они сражались только ради того, чтобы сражаться. Объединенная армия не желала сокрушать Рига, но целью её было само сражение с его мощной армией. И битва продолжится даже после поражения Рига, пока победителем не выйдет одно племя.

Риг бесстрашно лез на врага, совсем не заботясь о защите. И правильно делал. Дело в том, что сила, заключенная в зверином черепе, являлась воплощением поговорки: «Лучшая защита — это нападение». И чем яростнее и безрассуднее пребывал Риг в своих атаках, тем больше смертельных ран он мог вынести. Об этом говорит внезапный удар дикаря по Ригу. Лезвие вражеского меча вошло в его горло наполовину, застряв где-то в районе кадыка. Риг резко повернулся к нападающему и разодрал его тело, словно тело его было не жестче обычного листа бумаги. Рана на шее затянулась в считанные мгновенья. Те воины, чей разум все ещё боролся против животного присутствия погибали от подобных ран, а их черепа забирали собратья или же противники. Агнар сражался без черепа, полагаясь исключительно на свои силы. К слову, их было достаточно, чтобы расправиться с противником, надевшим козий череп. Кипящая битва накалила его, кровь забурлила, сердце, казалось, разорвется от напряжения. Он безумно хохотал, подшучивал над противниками и порой даже стонал, когда убивал его, испытывая невероятное наслаждение. Но к силе зверя он не прибегал.

Со временем стало понятно, что армия Рига оттесняет врагов к краю клифа. Глава племени Каменногрудых, лицо которого было покрыто символами, написанными кровью, обвинил армию в слабости и самостоятельно стал вырезать их, помогая Ригу сокращать состав собственного войска. Люди летели вниз, на торчащие у взволнованной воды камни. Внезапно край клифа треснул и полетел вниз, унеся за собой остатки вражеской армии и часть армии Рига. Ощущение некой взволнованности перед самым падением, ударило «опьяненного» Агнара по голове. Он побежал назад, расталкивая мужей, и в последний момент успел зацепиться секирой за вертикальную каменную поверхность.

Взобравшись наверх, Агнар столкнулся с Ригом. Последний стоял, сгорбившись и тяжело дышал, Кровь смешалась со слюной и стекала из пасти прямо на нижние лапы (ногами это уже не назовешь). Он нападет, подумал Агнар и сжал древко. Риг почувствовал опасность и набросился на своего сына. Агнар удачно избежал атаки и замахнулся на него секирой. Лезвие вошло в толстенное предплечье. Риг даже не вздрогнул. Он отвел «покалеченную» лапу и ударил Агнара лапой по голове. Агнар едва успел увернуться, но следы когтей остались на его лице. Четыре борозды начали кровоточить. И тогда Агнару пришлось воспользоваться черепом, хоть и недолго. Когда Риг предпринял ещё одну попытку окончательно расправиться с Агнаром, то последний размахнулся и прошелся секирой по его лицу. Череп раскололся, но не полностью. Лицо Рига исказилось в крайнем удивлении и, возможно даже, в страхе от столько внезапной и мощной атаки.

Риг попятился назад и снял с себя череп. Его тело вновь стало больше похожим на человеческое. Позади него развернулась новая битва. Озверевшие дикари, пользовавшиеся звериной силой, обратились против своих собратьев, и никакие раны не могли остановить их. Те, кто был на Могильных курганах, пользовались кольями, дабы умертвить часть зверья. Риг упал на колени. Пускай череп и дарует неограниченную силу его владельцу, но отнимает его собственные. Агнар это заметил. Риг воспретил ему вмешиваться. «Мы, как те, кто жаждет отречения от человеческого, не должны вмешиваться в этот бой», — пояснил он. Агнар стоял в нерешительности. Так и полегли многие мужи Рига. Когда последним зверь был повержен, десять выживших собрались вокруг Рига. Десять отборных воинов — самых сильный и самых крепких, сравнимых как раз-таки с Агнаром. Они были самым преданными цепными псами, и все они полностью разделяли убеждения своего вожака, в отличие от Агнара. Риг встал во весь рост и объявил, что в сегодняшней битве все они обрели свое существо практически полностью, а человечность загнана в угол и доживает свои дни в жуткой агонии. Поход на восток должен полностью уничтожить её. Мужи ликовали. Они вернулись в Стерж, где продолжили готовиться к своему Последнему походу.

По причине скорого рождения сына Сандры, поход был отложен на неопределенное время, что не могло не ударить по мужам, коих убивало безделье. Но слово Рига было законом. Агнар же был занят тем, что украдкой читал взятые из захоронения рукописи. Оттуда он узнал, что звериные черепа пропитаны «колдовскими действами» и «задумывались не для войны, но мира». Противоречия прослеживались в каждом предложение, отчего Агнар все время путался в написанном. Однако он очень хорошо воспринял последние страницы, в которых говорилось о том, как нетоличи хотели завладеть черепами, дабы использовать их как в борьбе с волколаками, так и с Белыми доспехами. «Колдуны» отказали им, на что те ответили жестокостью и убийствами. И тогда первыми было принято решение спрятать черепа, ибо уничтожить их невозможно. Так и образовались Могильные курганы. Причем это место было одним из множеств других. Говорилось также и о том, что черепа, дающие неограниченную силу, но при этом сохраняющие рассудок, запрятаны далеко на севере. По слухам, указанным в рукописях, к их созданию приложили лапу Обращенные волколаки. Набравшись знаний, Агнар был сражен их содержимым и ощущал себя предателем тех идеалов, которым следовал всю свою жизнь. У него проснулась тяга к запретному плоду, которая доныне никогда не проявляла себя. Опасался он, скорее, не самой тяги, а вероятностью её раскрытия. Дабы замести следы он сжег все рукописи, но кол оставил при себе. На всякий случай. Но один лист он все же припас, ибо хотел провести один опыт там описанный. А заключался

он в следующем: для начала требовалось восстановить череп, надев его на голову, потом поставить его на свечу и глядеть в светящиеся глазницы. Глубокой ночью он забрался в темницы храма и совершил задуманное. Агнар долго вглядывался в горящие огнем глазницы, пока вдруг не заметил, как пламя начинает выползать наружу, постепенно охватывая череп целиком. Побоявшись обжечь пальцы, он хотел одернут руку, но она словно приросла к черепу. Агнара отвлекла неожиданно наступившая тишина, которую разрывали только звуки горящего пламени.

— Здравствуй, Агнар, — проговорил появившийся позади черепа муж. — Рад вновь увидеть тебя.

Агнар впал в безмолвие. Он разглядел и лицо незнакомца, и его одежды, но никак не мог припомнить, где мог увидеть его. Может быть кто-то из нетоличей, подумал он.

— Ладно, ты пока подумай, а я...а я, пожалуй, подышу свежим воздухом. Ты не против?

— Я с тобой.

— Хорошо. Ты главное череп держи...а то мало ли, — улыбнулся незнакомец и отворил дверь наружу. Ветер проник в подземелье с гульким свистом, принеся с собой снег. Оказывается, ни Храма, ни Стержа, ни кого-либо из дикарей здесь уже не было, но стоял глухой лес, причем лес северный. Деревья здесь походили на длинные изогнутые, покрытые снегом и ледовой коркой пики. Громадные сугробы упирались в грудь. Агнару даже пришлось подпрыгнуть, дабы разглядеть местность.

— Не волнуйся ты так, пойдем, — незнакомец взобрался на сугроб и пошел дальше, будто и вовсе не имел веса. Агнар осторожно взобрался на сугроб, но опасения его оказались напрасными, чему он был невероятно изумлен. Также он совсем не чувствовал холода, характерного не то что для севера, но и для запада.

— Ты не расслабляйся только. Давай, шустрее, — отозвался незнакомец. — Ведь если я буду ускоряться, то ты уже не найдешь меня в этой метели.

— Куда мы идем?

— Я все покажу тебе, прежде чем мы простимся.

— Простимся?

Незнакомец промолчал. Так они добрались до величественного красного замка, занимающего расщелину меж двух больших гор, облепленных различными каменными постройками. Семь башен разной высоты и размера тянулись вверх. Восьмая, к слову, была разрушена. Лицевая сторона замка была украшена витражными окнами, которые имели бы для Агнара смысл, если бы он не отказался задумать об их значении. Гору, что левее замка, обвивал огромный змей, голова которого застыла где-то высоко в небе. Агнар тут же смекнул, что горы эти являлись частью замка. У заснеженных вершин кружили какие-то крылатые существа, но на птиц не похожие.

— Что это? — указывая на них пальцем, спросил Агнар.

— А у тебя зоркий глаз, — похвалил муж. — Это грифоны. Живут здесь уже...ну, очень долго. Ладно, они нас не интересуют. Смотри.

После этого он щелкнул пальцами. Мужи тотчас же провалились под снег и оказались в большом зале того самого замка. По обе стороны от синей дорожки были расположены валуны, на острие которых сидели черепа самых разных зверей. На их макушке горели свечи, воск которых обволакивал кости. Над каждым черепом было довольно широкое витражное окно с изображением зверя. Агнар был поражен всем этим зрелищем. Он уже сообразил, что находится в обители колдунов, однако её состояние расходилось с его представлениями о ней. Из дверей напротив вышел колдун, одетый в зеленую мантию.

Он стянул с головы капюшон и вальяжно пошел навстречу Агнару, но не уделяя ему хоть сколько-либо внимания. Его взгляд переходил от одного черепа к другому, пока не остановился на козьем. Взяв его, он скрылся за дверью. Незнакомец последовал за ним, жестами приманивая и Агнара. Увидев колдуна вновь, но уже с козьим черепом на голове, он потянулся к секире, но не нащупал её на поясе. Колдун тем временем сидел за столом, перебирая колбы со всякими жидкостями и смешивая их в небольшом котелке. Делал он это необычайно быстро, даже не глядя, и даже успевал перелистывать страницы громоздкой книги.

— Что он делает? — спросил Агнар, чем вызвал непонимание у незнакомца.

— Он использует силу козьего черепа. Не ту силу, которой можно разрушать как свой разум, так и все вокруг, а ту, которая помогает созидать и умственно превосходить всех прочих людей. Понимаешь? Вам, дикарям, это назначение неведомо...как, собственно, и нам, нетоличам. А простолюдины боялись созидания...ну, ты и сам знаешь, как они относились к мудрецам и их знаниям. Отрицательно, если ты не понял. И поэтому последним из них пришлось бежать. Знаешь, куда? Взгляни в окно. Видишь, да?

Понимаешь теперь, что мы пускай и на севере, но далеко от земли. Последние мудрецы живут здесь, на этом острове. И раз уж ты решился заглянуть в самое нутро этого черепа, который ранее был моим, так может быть ты не побоишься преодолеть Бескрайнее море ради интереса. Ну и ради познания большего, само собой.

— Нет, — кратко ответил Агнар. Он был до того сражен происходящим, что не мог составить целое предложение. На его устах вертелись множество слов, но никак не подходящих для связи друг с другом. Он заикался. Его сознание погрязло в множестве мыслей о дальнейших действиях, и самая простая предлагала ему оставить все остальные и вернуться в Стерж. Её-то он и выбрал.

— Тогда не жалей об этом, — с улыбкой на лице произнес незнакомец. — Я не жалел, и ты не жалей. Простой путь он не такой уж и сложный и этим привлекает.

— Он не простой. Не так-то просто забыть все, что сейчас произошло.

— А ты попробуй, — незнакомец указал взглядом на черепа. — Ладно, что-то задержались мы тут.

Он щелкнул пальцами, и Агнар вновь очутился в подземелье храма, держа перед собой череп. С его руки капал воск. Свеча потухла. «Дурной сон», — произнес Агнар, глубоко вздохнул и вернулся в терем. Он больше не думал об этом, убедив самого себя в абсурдности всего увиденного.

В день рождения Сверра (таким именем нарек Риг сына Сандры) Агнар находился в покоях Сандры, распивая настойку. Януш крутился вокруг девы, исполняя её мелкие поручения.

— Ригу не понравится, что ты забрал у меня живи...живительную воду, — заплетавшимся языком произнесла Сандра. — Ну-ка, давай сюда. Иначе ребенок родится слабым. Да-да, он будет не Великим сыном.

— Настойка не дает мне усохнуть от безделья, так что мне она нужнее, — улыбнулся Агнар, стараясь вести себя как можно более естественно.

— Я поняла, — Сандра указала на него пальцем. — Ты хочешь ослабить моего сына, потому что боишься погибнуть от его руки. Я так и знала. Я права ведь? Права, да?

— Нет, твоя голова во владениях выпитой утром фляги. Ты не ведаешь, что говоришь. Может быть оставлю тебе немного...ой, а фляга-то уже пуста. Какая печаль...

— Януш...

— Если ты принесешь ей флягу, я снесу тебе голову прямо на пороге, — сказал Агнар Янушу. Мальчик остался на месте.

— Что же я могу для тебя сделать, чтобы получить настойку? — вульгарным образом спросила Сандра.

— А что ты можешь сделать в таком состоянии?

— Агнар, — Сандра изменилась в лице. В нем отметился некий оттенок появившейся адекватности. — Риг правда хочет надеть на ребенка череп? Думаешь, он выдержит?

— Ребенок-то? — Агнар стал более серьезным. — Он выдержит, я уверен. Ведь он — Великий сын.

— Я слышала, в прошедшей битве ты не пользовался животной силой. Почему?

— От кого ты слышала это?

— Слышала.

— От кого? — Агнар побагровел и свел брови.

— Слышала, — не уступала Сандра. — Это подметил даже Риг.

— А ты осмелела, — усмехнулся Агнар. — Уверен, что через год у тебя что-то отрастет между ног, и ты даже отважишься бросить мне вызов. Хотя, чего это я! Я не такой уж и сильный.

— Не сейчас, — мотнула головой Сандра, и Агнар принял серьезное выражение лица, какое принимал на людях крайне редко. Обычно им правил или гнев, или некий азарт, веселивший его.

— Я не надел череп, ибо не было надобности, — ответил он.

— Думаешь у Рига она была? — спросила Сандра. Она сознательно давила на Агнара, осознавая, что он не тронет её. Уж слишком сблизились они за прошедшее время, и Агнар привязался к Сандре, хотя и не желал этого признавать. Но при всем этом был риск того, что неистовый нрав Агнара позволит ему ударить деву.

— Не говори со мной в таком тоне, — накалился Агнар. — Иначе я расстроюсь. А я расстраиваться не люблю. Ты поймешь причину.

— Я хочу поговорить с тобой откровенно, потому что ты стал мне достаточно близким человеком, — сказала Сандра. Агнар никогда и ни от кого не слышал таких ласковых слов, а потому посчитал, что Риг велел Сандре измерить оставшуюся в нем человечность.

— Говори, — Агнар принял вызов.

— Я боюсь за своего ребенка. Риг говорил, что наденет на него этот звериный череп.

— Великий сын вырастет таким воином, какого ещё не видывала история.

— Я была готова отдать его Ригу и родить нового. И ещё одного. И ещё. Если рождение детей продлит мне жизнь до самой старости, я была готова рожать. Но сейчас я...не хочу, чтобы Риг причинил этому ребенку боль. Я не хочу, чтобы он стал зверем.

— Ты не могла сказать таких слов, — рассмеялся Агнар. — Ты хочешь обмануть меня, да? Это ведь не ты, это какая-то другая Сандра, внезапно проявившая слабость.

— Слабость?

— Женщине следует заботиться о ребенке. Этим должны заниматься мужи. Я уже говорил тебе об этом.

— Я просто...видела влияние этой силы. Риг показал мне. И я боялась его больше, чем когда бы то ни было.

И Агнар понял, что ему до жути противно общаться с Сандрой. То сопротивление, что теплилось в ней в первые дни их знакомства завораживал его, но сейчас она превратилась в типичную Мать, коих он повидал немало. Он считал такое поведение слабостью, и это его неимоверно раздражало. Он перетерпел внезапный порыв ударить её и высказать все недовольство.

— Ты — глупая женщина и не тебе решать судьбу ребенка. Твое дело — выносить его, и ты почти выполнила это повеление, — он швырнул ей флягу. — Поздравляю.

Сандра отпила немного и провалилась в сон. Агнар пытался разобраться, что же его больше злило: перемены в Сандре или же его слабость к ней. Он взглянул на Януша, который старательно подметал пол.

— Не давай ей настойку, иначе...да ты и сам знаешь, что я могу с тобой сделать.

— Как же я не дам? — растерянно сказал Януш. — Она ведь скажет господину Ригу.

— Если будет такая угроза, то доложишь мне, — грозно вымолвил Агнар.

— Хорошо, — заикаясь, произнес Януш и отвернулся, лишь бы не видеть грозного взгляда Агнара.

— Скольким Матерям ты прислуживал до Сандры?

— Я...я...двоим...вроде как двоим.

— Неверно, — Агнар встал с места, но затем вновь упал. — Шучу, верно. На самом деле, сам не знаю. Ладно, я не об этом, — суровость не спадала с его лица. — Все Матери пьют настойку, ибо она делает сильнее и делает сильнее нашего ребенка. Но с Сандрой все по-другому. Она слабеет, — Агнар уже было хотел предположить, что слабеет он к Сандре,

но удержался. — Как думаешь, почему она слабеет? Если соврешь, дабы не расстраивать меня, то скормлю тебя Эйнару.

— Я, — Януш весь дрожал. — Может дело в количестве выпитого?

— Может быть, — покачал головой Агнар. — Похоже на правду. Но...почему настойка никогда не ослабляла меня, сколько бы я не выпил? Может Сандра — недостойная Мать? Стоит ли ожидать от неё сильное дитя? Может убить её, дабы не опозорить Рига?

— Мне кажется, ребенок не будет слабым, потому что это ребенок сильного господина Рига, а не...слабой...Сандры, — проговорил Януш, боясь, что при упоминании «слабой Сандры» получит по голове. — Господин Риг даже хочет надеть на него звериный череп, сделав Великого сына ещё сильнее.

— В этом ты прав! — вскричал Агнар и, вскочив, разнес кулаком деревянный столик. Слова Януша развеяли все его сомнения. — Ты точно прав! — он поспешил к двери.

— Так мне давать ей настойку или нет? — спросил Януш, решив все-таки поинтересоваться, дабы не наткнуться на ярость дикарей. Агнар остановился перед дверью. Этот вопрос вновь воззвал к опасениям Агнара. Ведь в глубине души он, конечно же, понимал опасения Сандры по поводу звериных черепов, однако эти опасения крайне расходились с самой идеей обратиться в зверя, коей он посвятил всю жизнь.

— Хватит! — крикнул он и выбил дверь с ноги.

В этот момент проснулась Сандра и схватилась за живот, сквозь боль говоря о том, что ребенок скоро родится. Всполошившийся Агнар быстро послал за Ригом, хотя уже позже сожалел об этом. Риг прибежал быстро и в сопровождении трех мужей. Агнар отошел в сторону. По традиции, именно вожак стаи должен был принять роды и наречь сына именем. Сандра испытывала невыносимые мучение, отразившиеся в столь истошных криках, что, казалось, окна терема вот-вот треснут. Крови было немерено. Сандра до крови впилась своими пальцами в руки стоящих рядом мужей. Дрожащие морщинки на лицах говорили об испытании их терпения. И вот ребенок наконец-то вылез наружу. Риг принял его на руки. Сандра откинула голову назад и вдохнула полной грудью. Риг положил ребенка на кресло и взял в руки череп. Мужи обступили его, тем самым закрыв ребенка от матери.

— Стойте, — с выдохом произнесла Сандра. — Не нужно, Риг. Он погибнет...он ведь только родился.

— Если это дитя — мое, то оно не погибнет, — ответил он и надел череп на себя. Он взревел, точно зверь, но контроля над собой не утратил. Агнар нащупал на поясе кол и стиснул его.

— Пожалуйста...пожалуйста, — трепетала Сандра, глядя на Агнара. Всплеск самых разных чувств захватил его разум, и мышление его повернулось совсем в иную сторону, куда никогда доныне по поворачивалось. И мысли эти так очерняли и порицали его идеалы, что он просто не мог не устыдиться их. И так было уже не в первый раз, что, в общем-то, порядочно расстроило Агнара. Именно сейчас он понял, что значит по-настоящему бояться знаний. Они спутывают восприятие, спутывают мысли, спутывают ориентиры, уничтожая все те идеалы, к которым ты стремился ранее. Они переворачивают мышление, в сухом остатке оставляя множащиеся мысли. И они начинают пожирать тебя так быстро, как могут, и человек теряет свое «я» и теряет твердость в своих убеждениях. Знания обрекают человека на вечную слабость. И Агнар додумался до этого.

— Агнар...прошу тебя, — продолжала молить Сандра, пытаясь вывести его из задумчивого состояния. Агнар убрал ладонь с кола и потянулся к своему черепу. Прочие мужи тоже потянулись к своим. «Я не хочу потерять себя, — подумал Агнар. — Точнее, я не хочу сознавать, как теряю себя. И лучший вариант избегнуть сего, так это отдаться животной силе. Как я всегда и хотел. И плевать, чем я пожертвую». Агнар надел череп, которых скоро оброс на его лице. Перед глазами все смерклось.

О дальнейших похождениях Агнара история умалчивает. Племена дикарей были полностью истреблены, и никто их более не встречал на своем пути. Никому не известный, кроме как своим соплеменникам Агнар исчез бесследно и бесславно, словно его и вовсе никогда не было. Впрочем, он поступил согласно своей жизненной цели, что само по себе радовало его, хоть и не так сильно, как хотелось бы. Да и жалеть он ни о чем уже не мог. И не хотел бы.

Глава 16

А теперь переместимся в крепость Боун, откуда был родом Дитмар, муж Сандры, и куда хотели попасть Светозар и Катрин. Однако речь пойдет не о Дитмаре или Катрин, а о Йоране — сварливом старике-долгожителе, символе крепости и некогда прославленном во время Первого нашествия воине. Многие жители воспринимают его не иначе, как сумасшедшего, а в пабах крепости ему дали прозвище «умалишенного бессмертного».

Однако правитель крепости Эдуард резко порицал такое отношение, напоминая всем о былых подвигах старика, благодаря которым все они могут жить. Немногие разделяли идей Эдуарда, но все беспрекословно подчинялись. У него было и другое прозвище, гораздо более нейтральное: «Железная рука», основанное на имеющемся у него протезе вместо утерянной в прошлых схватках левой руки. Протез был особенным ввиду закрепленного на нем миниатюрного арбалета.

Жизнь в крепости шла своим чередом до тех пор, пока до Эдуарда не дошло сообщение о нашествии волколаков. И правитель поначалу не поверил ей, пока лазутчики его не подтвердили её слова. И крепость стала готовиться к отражению атаки. Итогом такой подготовки стало успешное отражение первой волны волколаков, причем людские потери оказались немыслимо мизерными. Среди жертв оказался и родственник Йорана по имени Фолкор. Он приходился старику внуком через несколько десятков поколений. Старик не горевал. Никогда. Даже смерть его собственного сына несколько тысяч лет назад не выбила у него слезу. Да и сердце его успело очерстветь за всю его долгую жизнь.

Йоран стоял в свое обветшалой халупе рядом с гробом, в котором покоился Фолкор. Он разглядывал пожелтевшее лицо мертвеца и скорбно мотал головой.

— Повезло же тебя уйти из этого мира так рано, да ещё и в бою со зверем, — с нарочитой завистью молвил он. — Пускай тебя и задрали почти сразу же, но я все равно горжусь тобой...только не зазнавайся там! Знаешь, если бы мертвые души обладали способностью говорить с живыми, то ты бы явно со мной не согласился, а может даже и разгневался. И все равно скажу тебе одну мудрую вещь. Уж лучше подохнуть в расцвете сил, нежели влачить жалкое существование в этом мире. И даже не смей оспаривать это! Я живу здесь уже не первую тысячу лет и большую часть этого времени я трухлявый старик. А стариком я стал уже в...эм...в тридцать семь вроде. Тридцать семь лет, Фолкор! А сколько я прожил? Вот-вот, так что замолчи и не перечь мне. Жизнь вечная — проклятье мудрецов, если только она не сохраняет твою молодость. Источник молодости, — усмехнулся старик. — Жалкая подделка и ложь. Мудрецы обозвали его так. Правильнее было бы назвать «Источник вечной старости». И дернуло же меня послушать друга своего сердечного и выпить целый бокал из родника. Но ничего. Вечность не длится вечно, как бы глупо это не звучало, и вскоре вся жидкость этого бокала выйдет из меня, позволив смерти забрать мою душу. А вот скоро ли это произойдет — неясно. Ну, благо большую часть вечности я уже отжил, и то хорошо. Тут Йоран заметил кусок бумаги, торчащий из кармана покойника.

— Завещание, — недовольно молвил он, развернув сверток. — «Позаботиться об Альрике, сыне моем»? Да ты издеваешься? Что не завещание, так "позаботься о моих детях, своих пра-пра-пра-пра«...ладно, я скорее умру, чем перечислю их всех. И все же никуда я от этого не денусь, придется исполнить это писанное наказание. Хотя и смысла в этом совсем немного. Первую атаку волколаков Эдуарду повезло отбить только благодаря большим запасам Холодного огня, массивным арбалетам с черными стрелами и доблести воинов, но хватит ли всего этого для отражения второй атаки — большой вопрос. Вольга был не так глуп, как нам всем казалось. Потому-то мы чуть было и не проиграли ему.

Если первая атака зверей отбита, значит следует хорошенько готовиться к большой. Ладно, чего рассуждать об этом! Я выживу при любом исходе и отправлюсь в пустынные земли. Да, это моя мечта, Фолкор. И даже вернувшаяся ко мне молодость не изменит его.

Йоран отправился в храм, где служил Альрик. Шел он чрезвычайно медленно, иногда останавливался для отдыха. Охмелевшие в пабах старики (но ему они казались обычными мужами, не знающими настоящей старости) надменно глядели на Йорана, словно бы желали ему скорейшей смерти. Девы сторонились его, перешептываясь о чем-то своем. Дети блистали наибольшей наглостью. Они окружали Йорана и открыто

называли бранили его, пытались отобрать трость и свалить его наземь. И непонятно, из каких побуждений они себя так вели. То ли из зависти к долгожительству старика, то ли из ненависти к старикам в целом, то ли из-за того, что Йоран был под личной защитой Эдуарда. И Йоран склонялся к третьему. Эдуард так часто восхвалял старика и благодарил Богов за то, что они одарили его долгой жизнью, дабы все живые почитали его, что многим это стало не по нраву. Они были уверены в том, что старик рад подобным привилегиям и без зазрения пользуется ими. Йорана же это, мягко говоря, раздражало.

Для того, чтобы войти в храм, предписывалось исполнить некий ритуал с поклоном и молитвой, после чего постучать в дверь. Только служитель имел право пустить кого-то внутрь Йоран же вошел просто так. В это время Альрик проводил службу перед воинами. Он молился за них Богам Низшим, желал могучего здоровья, прилива сил для последующих битв. Вскоре он всех распустил и тепло принял Йорана, совсем не вспомнив о его наглом появлении. Он пригласил старика присесть на лавку, а сам стоял рядом (служители не имели права сидеть в храме) и рассказывал о всех тех тяготах, которые приносили с собой жители, и душа его невольно принимала всю эту грязь. И как сложно ему выносить проблемы других, и как ноги его болят после всех служений, и как сердце его болит за каждого жителя крепости. Йоран не выдержал.

— Тебе только третий десяток, а ноешь, как старик, — строго вымолвил он и стукнул тростью по каменному полу. Альрик просил его не источать отрицательных эмоций в храме. Йоран плюнул себе под ноги, чем ещё больше расстроил Альрика.

— Простите меня, любимый Йоран, — произнес он, поклонившись, чем вызвал ещё большее раздражение у старика. — Служители не могут иметь ни друзей, ни жены, ни детей, а посему высказываться о своих проблемах я могу только вам и Богам. И если Боги не отвечают мне, то вы отвечаете. Я это очень ценю, любимый Йоран.

— Хватит называть меня любимым! Эти твои странные фразы бесят меня.

— Простите меня. Я не хотел расстраивать вас. Простите меня.

— Зря ты пошел в служители, — с печальным вздохом произнес Йоран.

— С самого детства я хотел помогать людям. Я хотел быть проводником между их душами и Низшими Божествами. А сейчас моя роль важна как никогда, ибо не справится род людской с волколаками без божественного вмешательства.

Йоран вспомнил времена Первого нашествия, когда люди совсем не уповали на божественную помощь, но рассчитывали только на самих себя, свою мощь и силу. А нынешнее поколение оказалось настолько слабым и беспомощным перед реальной угрозой, что вызывало у Йорана и смех, и жалость.

— В этом ты прав, Альрик. Людям не справиться с волколаками, — Йоран повернулся к нему. — Знаешь, о чем жалеет человек, прошедший Первое нашествие и проживший на этой земле несколько тысяч лет? Он жалеет не о долгой жизни и даже не о своем дряхлом теле. Он жалеет о том, что оставшихся волколаков изгнали, а не истребили подчистую. Ты когда-нибудь слышал об Обращенных волколаках? Я был сторонником их истребления. Однако большинство было за теми, кто хотел отпустить их. Точнее, изгнать на Крайний север. И это было ошибкой. А потом возникло пророчество. Не помню, говорил или нет, но я был одним из тех, кто приложил руку к его созданию.

— Значит вы — один из пророков?

— Не существует никаких пророков. Обычная логика. Обращенных изгнали на Крайний север, откуда ранее приходили Исконные волколаки. Там-то их звериная сущность проявила себя, полностью подавив разум, и Обращенные стали подобны Исконным, только они были гораздо слабее. Но зверь — он и есть зверь. Волколаки могут прожить без пищи достаточно долго, но голод для них ужасная мука. А на Крайнем севере поживиться особо нечем, кроме себе подобных, ну или существами покрупнее. Поэтому Второе нашествие стало вопросом времени. Я знал, что они нападут — они и напали. Вот и все. А наш народ как обычно не придал этому значения, в отличие от нетоличей. Будь у меня сейчас молодое тело, то я бы несомненно показал вам, как нужно сражаться со зверем. А сейчас я всего лишь игрушка в руках Эдуарда. Какой-то там символ прошлого, o котором предпочитают не говорить. Уж лучше самая ужасная смерть, чем все это.

— Но многие воины равняются на вас. Вы пример для...

— Чушь! Меня презирают так же, как любого другого беспомощного старика. А может даже и больше. А Эдуард и вовсе не хочет никого слушать. Он думает, что его желания обязательно совпадают с желаниями всех в крепости. И никто ему не может возразить, кроме меня.

— Божества даровали правителям их власть и...

— Да-да, я знаю, — махнул рукой Йоран и поплелся к выходу. — Довольно этих рассказав. На сегодня я устал от Богов.

Йоран вышел наружу, где застал посыльного из дворца. Эдуард желал его видеть. И Йоран послушался. Его проводили в закрытую комнату. Единственное оконце белело под потолком. Эдуард сидел за столом, перебирая костяшками пальцев. На его плешивой голове сидела костяная, облитая серебром, корона. Одет он был очень легко для сурового севера: белая рубаха, желтый дублет, простенькие широкого кроя штаны, на ногах красовались остроконечные пулены. Лицо его не сказать, что было детским, но выражало какие-то детские чувства. Излишняя наивность и дружелюбность, несвойственная правителям, прослеживалась в его чертах.

— Приветствую тебя, великий Йоран, истребитель волколаков и символ нашей любимой крепости, — он поклонился. — Мы отразили первую атаку зверей, в чем я благодарен не только защитникам Боун, но и тебе, символу, подпитывающему стойкость их духа.

— Ага, говори уже, зачем послал за мной. Быть может мне стоит произнести душераздирающую речь перед твоими оболтусами?

— Мне придется переправить тебя в крепость Маунтин, подальше от Боун.

— А как же стойкость духа, которую я подпитываю? Ты и сам, видимо, понял, какой бред мне тут наплел.

— Это не бред, истребитель волколаков Йоран. Я принял это решение, исходя из твоей безопасности. А здесь очень небезопасно. За первой волной волколаков последует и вторая, и третья, и так, пока крепость не падет. Твой символ должен жить, иначе человечество проиграет войну.

— То есть здешние люди уже обречены? Я и не сомневался в тебе, Эд. Да и хватит уже опираться на мой символизм. Ты ведь не маленький ребенок, которому вбивают в голову легенды, да сказки.

— Я не брошу своих воинов, — мотнул головой Эдуард. — Я пойду на стены и буду защищать крепость ценою своей жизни.

— Благородно. Всецело буду поддерживать вас, — сжав руки в замок, сказал Йоран. — Да и предложение покинуть крепость очень великодушное, но я откажусь.

— Это решение не оспаривается.

— Я оспариваю.

— Я лучше знаю, что нужно сделать для победы над волколаками. Поверь мне. Ты уже старый, голова работает не так хорошо, как у более молодых. Предвкушая твой ответ, скажу сразу: «Дело не в опыте, а в свежести ума». Доверься мне.

— После такого оскорбления просто не могу. Я никуда не поеду.

Йоран попытался подняться, но спина его тотчас же хрустнула, и он вновь упал на стул.

— Я понимаю твое рвение помочь жителям крепости. Я очень это уважаю, но тебе стоит уехать. Я прослежу, чтобы в пути с тобой ничего не случилось.

Йоран понимал, что Эдуард принимал его за капризного, вредного, но беспомощного ребенка. Это бесило старика ещё сильнее, но сил противиться своему осыпающемуся телу уже не было. Эдуард начал было что-то говорить, но Йоран оборвал его своим тихим уходом. Стражники хотели было вернуть его, да Эдуард не отдал такой приказ.

Йоран не обрадовался возвращению домой. Он шел столь долго, что посланный Эдуардом воин успел прибыть к его порогу быстрее. Он бойко и лаконично объяснил старику свою задачу. «Охранять? Меня? От кого? От самого себя?» — спросил Йоран, но юноша ничего не ответил. Он следовал за стариком везде и даже не выпускал его из дома. От столь неусыпной бдительности Йоран был взбешен. Старик бранился, кидал в стражника предметы, бил окна, пытаясь выбраться через них. Ничего не помогало.

Тогда старик проявил хитрость. Однажды он тихонько расположился в кресле и притворился спящим. Дождавшись, когда стражник ослабит бдительность, Йоран резво перерезал себе руку и горло. Кровь хлынула моментально. Юноша оторопел и, бросив меч, принялся рыскать по дому в поисках шгута, или тряпок, или чего-нибудь, что могло бы остановить кровотечение. Для пущего устрашения Йоран задрал голову, дабы кровь полностью заливала его. И когда юный муж стал перевязывать раны, старик плюнул кровью ему в лицо и ударил тростью по голове. Юноша потерял сознание. Ну а что старик? Немного погодя, раны его затянулись самостоятельно, оставив едва заметные шрамы. Йоран собрался и под покровом ночи ушел в соседнюю часть города под именем «Чумазая». Некогда там проживали плененные нетоличи, причем по распоряжению Амадеуса Милосердного — одного из первых правителей крепости Боун. Под надуманными предлогами и обвинениями их казнили уже последующие правители, считая их угрозой благосостоянию крепости, а опустелые дома заняли люди из низшего общества. Название же осталось неизменным.

В пабе творилась полная вакханалия. Не изыскать там было хоть одного человека в меру выпившего. Шум и гам паба разносился на весь район, не позволяя уже сонным жителям крепости хоть сколько-либо погрузиться в сон. А если учесть, что пабов в Чумазой части города отстроилось немало, то несложно представить себе не только уровень шума, но и ненависть противников пабов (коих, впрочем, было немного). Чумазая часть города ни днем, ни ночью не знала покоя.

Только Йоран отворил дверь, как все затихли, а крайне охмелевший юноша, вертевшийся под потолком, свалился с люстры. Многие гости глядели на него очень странно, словно выражали свое презрение, переплетаемое с намерением прогнать его. Йоран стоял с приоткрытым от изумления ртом, словно впервые попал в такое место, хотя его молодость была неразрывно связана с питейными заведениями. После некоторого молчания, шум постепенно стал нарастать, как и степень распутства и грязи, возвращаясь к первоначальному состоянию. Старик уселся в углу, где храпели обрюзгшие и зловонные мужи. Один из них неосознанно подвинулся к Йорану. Последний упер в него свою трость и столкнул со стула.

— Где Он сейчас? — спросил старик у подошедшей к нему служащая паба.

— Доброго вечера, старый господин, — поклонилась она. — Я не понимаю, о ком вы. Чего изволите заказать?

— Ты поняла, — поднял руку Йоран, как бы пресекая речь служащей. — Если продолжишь уходить от вопроса, я очень постараюсь переломать тебе руки и ноги. С моими силами это сделать непросто, но я буду стараться, как никогда.

Испуганная угрозами дева указала на дверь у стойки. Йоран вошел без стука, застав молодую пару в самом разгаре интимного действа.

— Боги, опять этот старик! — воскликнул муж и запрятал деву под одеяло, надеясь, видимо, что старик не заметит её. — Когда ты обучишься хорошим манерам? Как-никак уже не меньше тысячи лет живешь, мог бы и освоить!

— С кем ты здесь? — спросил он, осмотревшись. Муж замешкался. Его голубые глаза забегали, тонкие брови нервно дергались. Выглядел он значительно лучше всех прочих посетителей паба, причем даже лучше многих придворных. Он достаточно кропотливо следил за своей внешностью.

— Один.

— Разве?

— Ну да.

— То есть один здесь развлекаешься?

— Могу позволить.

— По-моему, ты не укротишь свою глупость, обладая всеми моими годами, Дитмар, — молвил Йоран и ударил укрытую деву тростью по заднице. Она взвизгнула и скатилась на пол, сорвав с оголенного мужа одеяло. Но он и не смел потянуться за одеждой. Он глядел на старика с ребяческой ухмылкой, положив ногу на ногу. Голос его был сладко-приторный.

— Прикрой этот срам, идиот, — молвил Йоран, бросив ему одежды. Дева убежала в соседнюю комнату.

— И давно ты потерял бдительность? — спросил старик.

— Никогда не терял её. К твоему сведению, за последние несколько лет я ни разу не покидал этого места, а Виндела — единственная, кого я подпустил к себе очень близко. Мне вполне хватает её, великолепная любовница и разумное существо. Подобное сейчас редкость.

— Хорошо.

— Да и зачем мне, собственно, укрываться? Не от кого же! Да и не хотел бы я быть на месте этого...ну, сына Хэварда...брата Сандры...забыл, в общем. Не важно. Хотя знаешь, мысль о возвращении в семью меня, конечно, гнетет. Опять соблюдать весь этот церемониал, терпеть на себе взгляды придворных и их лживо-вежливое отношение. Это всегда стесняло и угнетало. Поэтому я приехал к Сандре и выпил яд. Ну ты уже все это знаешь.

— Да замолчи ты уже, — стукнул старик тростью по полу. — Какой же невыносимый у тебя голос. Все никак не могу привыкнуть к этому писку.

— В твои года все кажется невыносимым, даже шаги какого-нибудь проходимца.

— Ты говорил о сыне Хэварда, — с интересом заметил Йоран. — Откуда ты о нем знаешь?

— Крепость Мэйден была полна моими ушами. Даже Сандра не знала о многих из них. Ах, как же жаль, что её крепость пала. Слушать здешние новости — извращение, похлеще которого ещё не придумали. А ушей здесь у меня практически нет! Пока очередная весть дойдет до меня, она окажется в устах нескольких пьяниц, которым хватит ума все переиначить. Однако об одном я знаю точно...

— Я пришел к тебе не беседовать, — Йоран ударил тростью по полу. — Мне нужна помощь.

— Яд? — улыбнувшись, спросил Дитмар, предвкушая положительный ответ. — В очередной раз? — и тут он расхохотался. — Какой же на этот раз?

— Воскресный яд.

— И все-таки ты решился, — Дитмар похлопал его по плечу, пока не раздался характерный хруст. — Извини. Надеюсь ты помнишь все побочные этого яда.

— Конечно, — с горечью молвил Йоран. — Но если выбирать между мучениями и пожизненному служению Эдуарду — я выберу первое.

— И куда ты отправишься после того, как тебя объявят мертвым?

— В Белую долину. Там я всегда хотел жить.

— Пустынные земли, где ничего нет? А знаешь, это как раз для тебя. Если бы я прожил столько, сколько и ты, то желал бы попасть туда. И как Альрик относится к твоему желанию? Кстати, соболезную насчет Фолкора. Наслышан о его подвигах. Хороший был воин.

— Альрик не знает. Мне тяжело говорить с ним, потому что он служитель, а я их не люблю. Благо, в его табу входят жена и дети, а это очень хорошо. Я был бы рад, если бы мой род прервался, однако мои потомки очень любят плодиться. Не исключено, что Альрик бросит свою работу и заведет детей.

— А ты разговорился, — заметил Дитмар. — Ну, так и быть, старик. Я сделаю тебе этот яд, но при одном условии.

— Каком ещё условии? — недовольно спросил Йоран. Он не любил никакие условия. — Если ты хочешь сделку, то давай заключим её. К лешему условия.

— Да ладно тебе, никаких условий, — посмеялся Дитмар. — Я просто шучу.

На этой ноте они распрощались. Однако Йоран не доверял Дитмару, а, точнее, не надеялся на него. С одной стороны, неправильно созданный яд мог привести к погибели, что Йорану все же было на руку. Житие в Белой долине и смерть были равноценны для него. С другой же стороны яд мог привести к параличу, и тогда Йоран будет доживать остаток своей продолжительной жизни, прикованный к кровати или креслу. А это страшило старика больше всего.

Йоран оставался в своей хижине под пристальным надзором уже не одного, а целых четырех воинов. Двое были внутри, двое — снаружи. Однако они не тревожили старика в его комнате. На этот раз они знали, что он не может покончить с собой. Это было его желание, в обмен на обещание Эдуарду больше не пытаться бежать. Старик терпеливо ожидал своего подарка, боясь, что Эдуард распорядится отправить его из крепости раньше срока. И дождался.

Прибывшая посыльная птичка постучала клювом в окно. Йоран взял её в руки и осмотрел. Ни записки, ни пузырька, совсем ничего. Тогда старик смекнул. «Живодер», — прошипел он и свернул птице шею. Положив тельце на стол, он тихонько разрезал его ножом и извлек оттуда маленький сверток с белой таблеткой. Однако проглотить её сразу он не отважился. «Ну что же, отец был прав. Никто из ныне живущих или когда-либо живших не способны избежать наступления своего позора, — размышлял Йоран. — И ведь не верил я этим словам, а они настигли меня на исходе жизни. Неужели мне и впрямь придется принять этот яд, чтобы сбежать отсюда? Какая низость! Будь я молодым, то не пришлось бы так исхитряться ради побега. Никто бы не смел преградить мне путь, даже Эд». Старик закинул таблетку в рот, закрыл глаза и сглотнул. Прошло совсем немного времени, прежде чем Йоран ощутил неотвратимое помрачение сознания. Он словно бы засыпал, невольно и медленно. «Так вот...она...какая...», — будучи на смертном одре подумал он. Так и умер Йоран.

И пока Йоран пребывал по Ту сторону сего мира, подступил к крепости свирепый буран и заставил всех жителей попрятаться в хижинах. Только защитники стен оставались на своих постах, но проку от них практически не было. Метель слепила их и словно бы гнала прочь со стен. Однако мужи не поддавались ни морозу, ни голоду, ни усталости. Они подкрепляли собственную стойкость мыслями о том, что они гораздо сильнее всех тех природных невзгод, что насылает на них север и запад. Не знали они, что реальная опасность приближалась к стенам крепости под покровом самой метели. Звуки пурги заглушил скрежет звериных когтей о стену. Мужи слишком поздно заметили белых волколаков, которые молниеносно растерзали многих стражников. Звери действовали осторожно и обдуманно. Их природная ярость находилась под контролем, что совсем им не присуще. Стражники, расхаживающие по улицам, были загублены, причем загублены быстро и, что немаловажно, тихо. Сам Йоран чуть было не оказался растерзанным.

Белый волколак ворвался в его хижину и, расправившись со всеми воинами, наклонился над хладным телом. Обнюхав труп, зверь звучно фыркнул и удалился наружу.

Волколаки действовали сообща. Вскоре раздался вой прямо в центре крепости, и жители встрепенулись. Вой возник и в Чумазой части города. И в Рыночной. И в Верной. Это был сигнал к наступлению. Тут-то и началась вторая атака волколаков, моментально истребившая треть жителей крепости. Кто-то погибал от зубов и когтей, а кто-то и вовсе от шока, вызванного столь внезапным нашествием. Эдуард велел бить в колокола, что означало приказ всем отрядам стянуться ко дворцу. Советники заверяли своего правителя в необходимости использовать Холодный огонь и арбалеты на крыше дворца. Да, они собственноручно уничтожат большую часть крепости, однако это позволит им остановить продвижение стаи. Пока Эдуард мешкал с решением, волколаки успели подобраться прямо к воротам придворной территории. Командир одного из отрядов все же приказал использовать арбалеты, опасаясь падения дворца. И он не прогадал, хотя Эдуард не наказывал своих подчиненных за своеволие. Ворота все же пали, и основное действие переместилось к крыльцу дворца, где оставшиеся отряды приняли бой. Эдуард не принимал участие в сражении, но наблюдал за ним с балкона. И если бы советники сказали ему, что не стоит правителю геройствовать в схватке, то он бы пошел в бой.

Кровопролитный бой продолжался практически целый день и закончился глубокой ночью. Все волколаки были убиты. Наваленные друг на друга тела напоминали снежные барханы. Эдуард просил советников помочь раненым, а также отдал приказ отправить птицу в крепость Маунтин. Сам же он удалился на задний двор, к Отцу крепости. Так местные называли небольшой сад, посреди которого, в беседке, располагалась вогнанная в землю кость.

Тысячелетия назад армия Белых доспехов была разгромлена нетоличами, и её остатки блуждали в здешних лесах. Отчаивавшиеся отыскать ближайшую к ним крепость Маунтин, они остановились на ночлег прямо здесь. Но окружившие их волки не позволяли группе расслабиться. К утру, когда воины расправились со всей стаей, прославленный герой Первого нашествия Грид вырвал у своего мертвого собрата бедренную кость и воткнул посреди кострища. Так и была основана крепость.

Холодный огонь успел спалить около половины крепости Боун. Железные стрелы оставили от хижин только поврежденные стены. Этот пейзаж удручал выживших воинов, многих из которых окутали мрачные чувства. Наступивший день, после окончания бойни, был проведен жителями в полном молчании и скорби по погибшим. Озадаченный Эдуард вернулся во дворец утром. Он проигнорировал доклады советников и пошел к выжившим воинам, дабы расспросить их о самочувствии. «Исполняйте все их прихоти», — велел он советникам и прочим придворным. Когда его спросили о дальнейшем плане, он сказал, что первым делом следует защитить дворец, и скрылся в своих покоях. Целую неделю правитель не появлялся на людях, а потом вышел на балкон — весь обросший и истощенный. «Отправьте здоровых мужей на поиски выживших. Да, первым делом проверьте хижину Йорана. Найдите тело. Если его не будет в хижине, ищите по всей крепости», — приказал он. Советники ожидаемо были не согласны с таким приказом, но промолчали.

Прошла целая неделя, а посему если бы выжившие могли выбрать из-под завалов, то давно бы добрались до дворца. В противном случае они наверняка погибли. И поисковые отряды это понимали. Ничего не поделаешь, приказ был отдан. Какого же было их удивление, когда они обнаружили не только труп Йорана, но и ещё нескольких выживших, включая того же Альрика. Когда тело старика принесли к Эдуарду, тот ещё долго взглядывался своими изумленными глазами в его желтоватое лицо. Раз за разом он приказывал лекарям обнаружить хотя бы малейшие признаки жизни, но те лишь разводили руками. Огорченного Эдуарда одолел резкий припадок ярости, и он ударил велел отправить на казнь всех лекарей. «Его смерть в корне невозможна! — кричал Эдуард на возразивших его решению советников. — А эти лекари, видно, и не лекари совсем, а невесть кто. Казнить. Всех!». Лекарей увели. Эд велел Альрику прочитать молитву о возвращении к жизни. «Это очень сильная и опасная молитва, требующая людской жертвы», — предупредил Альрик. «Жертвы? Боги никогда не требуют человеческих жертв, я знаю это. Так что не путай меня, Альрик, а читай молитву», — строго высказался Эдуард. Альрик повиновался.

И вдруг, по окончанию молитвы, Йоран очнулся. «Я ведь говорил всем вам, что не мог он умереть! Это просто невозможно! Это чудо, которое нам довелось увидеть воочию. Запомните этот момент, мои подчиненные!» — кричал Эдуард. Йоран поднялся. Одного взгляда в сторону ликующего правителя было достаточно, чтобы вырвать свою железную левую руку и с гневным криком швырнуть в него. Альрик уложил его обратно и советовал спокойно выслушать рассказ о последних событиях. По ходу повествования по морщинистым подглазным мешкам Йорана скатывались слезы.

— Проклятые волколаки! — крикнул он, оттолкнув Альрика. — Почему они напали именно в тот момент? Почему не позже?!

— Воля Богов, мой родной старец. Они любят тебя.

— Замолчи, Альрик. Если бы они любили меня, то позволили бы умереть! Возвращайся уже в свой Оплот божий и молись, пока не колени не сотрутся в труху. Может тогда ты станешь умнее. Нет, я устал от всего этого. Во что превратился мой род! В каких слабаков! Род Свенссонов превратился в несчастных и жалких слабаков! Я отрекаюсь от своего рода. Не быть мне больше Йораном Свенссоном. Отныне я буду Йораном Безродным. Я все сказал, а теперь иди отсюда! Оставь меня.

— Не гневайтесь вы так, — мягко произнес Альрик и подал старику протез. — Вам нужно поспать. Погодите, я принесу горячего отвара. Хотите?

— Неси, — выдохнул Йоран, надевая протез. — И я не отрекаюсь от рода. Слова эти были излишни, — Йоран замолчал. Лицо его сморщилось, будто он хотел сказать что-то неприятное для него самого. — Извини.

Альрик кивнул, улыбнулся и вышел. «Значит мне все же придется уехать в Маунтин, — подумал старик. И он мог бы сдаться после этого заключения, если бы не был по-старчески упрям. Не мог он признать, что все разрешилось столь глупой случайностью и решил обдумать новый план побега, но уже по пути в крепость. Да, сделать это будет труднее, однако оставить все как есть — задачи практически невыполнимая для упертого Йорана. Но сколько он не старался что-то выдумать, ничего не получалось. «Придумаем на ходу», — с этой мыслью Йоран улегся в кровать.

На следующий день Эдуард велел командирам собрать свои отряды и занять стены. Йорана усадили в карету и готовились отправить на восток. Путь обещал быть долгим, но более-менее безопасным, только вот Йорану было все равно. Он сидел в карете, опершись на свою трость, и с безразличием глядел на крепость. Также Эдуард подготовил ещё три кареты с особо хитрыми придворными, которые упросили своего властителя позволить им покинуть крепость под надуманными предлогами. Они, в отличие от Эдуарда, понимали, что крепость долго не простоит. Также колонну сопровождали ещё четыре кареты, ведущие и замыкающие строй. Лучшие умы крепости установили на крышах крупные арбалеты, к которым крепились ленты арбалетных стрел. Орудие перезаряжалось самостоятельно, выпуская стрелу за стрелой с невероятной скоростью. Подобные арбалеты должны были быть и во дворце, и на стенах, причем очень крупные по своему размеру. Однако здешние умельцы не смогли воплотить эту идею в жизни ввиду, как раз-таки, их массивности. Только множество небольших орудий было выставлено во дворце, прямо на окнах.

Йорана не занимали хлопоты мужей по поводу его перевозки.Он был равнодушен к их вопросам, к прощанию Эдуарда, к словам Альрика о том, что старику предоставилась прекрасная возможность поднять боевой дух мужей крепости и тем самым воодушевить их на дальнейшую борьбу. Йоран махнул рукой на эти слова и ткнул тростью в стену кареты со словами: «Поезжай». Кучер вздернул поводья. И вся крепость разом издала невыносимый вопль, причиной которому послужила внезапная атака волколаков. Звери атаковали неожиданно, отчего очень быстро добрались до дворца.

Котлы с Холодным огнем рвались то тут, то там, уничтожая последние более-менее целые районы крепости. Ошметки зданий разлетались по всей крепости. Один из них, особо крупный, размозжил голову запряженной в карету лошади. Другая ударила по соседней карете. Мужи отвязали мертвую лошадь, кучер взмахнул поводьями.

Очередной взрыв был столь мощным, что содрогнул землю и трещины поползли прямиком ко дворцу. Часть величественного здания сразу же обвалилась вместе с бьющимися внутри людьми и зверьем. Разрозненные воины сдавали свои позиции. Стены посыпались, словно домино. Йоран хохотал во все горло, шлепая ладонью по колену. Он был так рад скорому падению крепости, уничтожению всей этой клетки, в которой его вынуждали находиться, что натурально не мог сдержать эмоций. Ещё никогда за прошедшие тысячи лет он не был так счастлив. Те придворные, которые успели сбежать, расселись по каретам и отправились следом за каретой Йорана, прочь из погибающей крепости. Эдуард так и остался в недрах своего дворца и по сей день неизвестно, что с ним сталось. Альрик наверняка погиб от Холодного огня, ибо взрывы полностью уничтожили ту часть крепости. Так пала крепость Боун.

Кареты на полном ходу мчались по заснеженным тропам, пытаясь оторваться от преследующих их волколаков. Звери передвигались по лесу, ловко прыгая от дерева к дереву. Огромные черные пятна, издающие злобные рев, уже настигали кареты, приводя всех бежавших в ужас. Всех, кроме Йорана. Старик изредка и весьма безучастно поглядывал на мечущихся за окном волколаков, пытаясь аккуратно скрутить в бумагу сухие листья полыни. «Можно как-то помедленнее, я не могу скрутить листья!», — кричал он кучеру, тыкая в стену тростью.

Арбалеты трещали, выпуская десятки стрел, многие из которых летели мимо цели. Лучники выглядывали из дверей кареты, совершая более меткие выстрелы. Но ни один волколак так и не был сражен. Наконечники со мгновенным звоном касались стальной шерсти, отлетая в сторону. Один из лучников нацепил на стрелу вымазанный в липкой темной жидкости шар (какой использовал Гармунд при штурме Воротынска) и, не прицеливаясь, пустил его в чащу леса. Раздался взрыв, сбивший волколаков с деревьев. «Ленту!», — опустив взгляд внутрь кареты, вскричал лучник за арбалетом. Заметив отвлеченную жертву, волколак оттолкнулся от дерева, запрыгнул на эту самую карету и разодрал лучника зубами. Второй волколак набросился на кучера и впился в его шею.

Кровь забрызгала оконце, в которое наблюдали перепуганные придворные. Уже через несколько мгновений волколаки ворвались в саму карету и оборвали их жизни.

Вторая карета так же была атакована зверьем, но тамошние придворные не пожелали отдаться врагу так просто. Они подорвали тот самый темный шар прямо в карете. Та разлетелась в щепки. Йоран развалился на диване и раскуривал листья полыни, с ухмылкой наблюдая за лучником. «Ты меткий стрелок, — сказал он, подойдя ближе. — Но ты же видишь, что твои стрелы бессильны здесь! Зачем ты стреляешь? Отойди, я покажу тебе кое-что. Вон, видишь зверя? Почти что сравнялся с нами. Вон как смотрит!

Настоящий хищник, совершенный в своем роде. Вот! Ваши взгляды встретились. Нет, не отводи глаз! Смотри прямо на него. Брось ему вызов. Вот...хорошо. Он почувствовал вызов. Ты бросил ему вызов, дитя. А теперь ждем...ждем...ждем. Вот, сейчас прыгнет!». И волколак прыгнул. Лучник с перепугу выпустил стрелу, которая отскочила от шкуры. Йоран же направил на зверя свой наручный арбалет, выстрелив необычно маленькой стрелой с серебряным наконечником, который моментально прошиб горло зверя.

Лучник удивленно взглянул на старика. «Я совсем забыл о том, что у вас дрянные стрелы, — ответил он и вновь упал на диван». А погоня продолжалась. Бомбы последовательно рвались в лесу, сшибая зверей в сугробы. Впереди виднелся просвет, обозначающий долгожданную опушку. Оставшиеся кареты без потерь выбрались к извилистой, ограниченной крутыми обрывами тропе. Лошади едва умещались на ней, но кучеров это совсем не страшило. Куда больше страха внушали бешеные хищники, не упускающие своей добычи. От замыкающей строй кареты внезапно отлетело колесо.

Повозка накренилась и кубарем покатилась вниз по крутому склону. Теперь на очереди была карета Йорана. Лучника, управляющего арбалетом, волколаки вытянули наружу, где и расправились. Его кровь окропила стекла кареты, а останки ввалились обратно внутрь. Йоран расхохотался, подметив, что этому мужу очень не повезло, хотя в его время бывало и хуже. Следующей жертвой стал кучер, погибель которого была в бессмысленном, но невольном сопротивлении сильному зверю. Крайняя лошадь оступилась, а за ней и все остальные, после чего карета завалилась на бок. Йоран уперся в стену, а вот его стражники вылетели из кареты через распахнутые двери. Старик безумствовал в своем смехе даже когда его карета покатилась вниз, попутно разлетаясь на куски. Старик потерял сознание и очнулся уже внизу, припорошенный густым слоем снега. Кое-где виднелись клочки развороченной кареты. Кругом буянила метель. Йоран встал на ноги и, избрав случайное направление, поплелся вперед. «Куда-нибудь, да выйду», — подумал он.

Уже не первый день скитался он по снежным равнинам, периодически прерываясь на отдых. Холод был ему практически нипочем, потому он запросто обходился без огня. Он был полностью удовлетворен своим положением и, если бы не разыгравшийся голод, который донимал его всю дорогу, то он был бы не прочь провести здесь остаток своей жизни. Однако его желанию не суждено было сбыться, так как на третий день ему не повезло (так считал старик) наткнуться на Дитмара и его группу, которой неизвестно как, но удалось бежать из крепости.

— Рад меня видеть? — сойдя с лошади, спросил Дитмар.

— Рад? — Йоран принялся избивать его тростью. — Да твой яд не подействовал!

— Подействовал. Просто что-то пошло не так.

— Он должен был действовать дольше!

— Не должен. Тебя просто не успели похоронить, вот и все. А над временем я не властвую, уж простите меня великодушно.

— Ну паясничай, — пресек Йоран. — Как вы умудрились сбежать из крепости? Что здесь делаете?

— Умудрились? Это было не так сложно, как тебе кажется. А наша встреча — чистая случайность. Скажи, зачем мне разыскивать беспомощного, нудящего, смердящего...

— Довольно! — прикрикнул старик и ударил Дитмара по ноге своей тростью. — Куда вы держите путь?

— Пойдем, покажу, — Дитмар подскочил к нему и взял под руку. Йоран взвизгнул и оттолкнул его, упрекнув в «очень странный» повадках. Дитмар рассмеялся, объяснив потом, что просто задирает старика.

— Укажите мне дорогу к Пустынным землям, — велел Йоран.

— А ведь я так и знал, что этот упертый старикашка попросит нас об этом. Да и как попросит, скорее прикажет! — воскликнул Дитмар, обратившись к кому-то из своей группы. — Давай-давай, ты задолжал мне пять золотых. Ай, ладно, потом отдашь. Монеты уже не имеют своей ценности. Они несут в себе чувство победы в таком жалком споре. А теперь к тебе, старик. Мы тут желаем осесть в одном очень неплохом местечке, которое почти что граничит с твоими Пустынными землями, — Дитмар немного помолчал. — Вряд ли, конечно, но может быть ты захочешь остаться с нами. Опекать тебя так же, как это делал Эд, мы не будем. Обещаю тебе.

— Отправляемся, — вымолвил Йоран и поплелся прочь от Дитмара. Последний едва сдерживал смех.

— Ты бы знал, как я обожаю твою упертость! — рассмеялся Дитмар и, взяв старика на руки, взобрался на лошадь.

— Поставь меня! Быстро!

— На, выпей, — Дитмар подал ему флягу.

— Что там?

— Очень успокаивает.

— Погоди. Ещё в городе ты хотел что-то сказать мне.

— Я? — Дитмар призадумался. — А, вспомнил. Ну, старик, я поспешил. Это касается правителей и их игр. Знаний достаточно интересное, с этим не поспоришь, но не думаю, что оно тебе интересно.

— Расскажи.

— До меня дошли слухи, что правители крепости Маунтин занимается поисками утраченных знаний мудрецов, способных помочь в борьбе со зверьем. Ну, кроме знаний он ищет особые доспехи и орудия, включая...эм...в общем, мой лазутчик сказал что-то об особых шлемах, защищающих разум человека от влияния волколаков. А зверь, оказывается, способны управлять людьми силой мысли!

— На это способны в основном белые волколаки, — поправил Йоран. — Насколько я понимаю, они вымерли.

— Нет, они участвовали в штурме крепости.

— Тогда я не понимаю, — этот вопрос заставил Йорана серьезно задуматься и обеспокоиться. —

— Ты не знаешь, что значит попасть под влияние волколака. Будь у нынешнего зверья эта способность, они бы уже давно разгромили Боун!

— Они и так сделали это.

— Сила и когти — ничто, если считать их способность управлять разумом. Если бы не сообразительные кузнецы, то мы бы вряд ли победили в предыдущей войне. Правители крепости Маунтин определенно что-то знают, но отказываются делиться с этими знаниями с кем-то.

— Можешь спросить у них по прибытию.

— Нет, я туда не пойду. Хватит с меня этого.

— Как и с меня, старикашка, — Дитмар потрепал старика по голове. — Считай, эти слова были ответом на твой вопрос: «А как же ты, зная, что правители Маунтина чего-то недоговаривают, не рассказал об этом отцу?».

— Даже в голове не возникло такого вопроса, — солгал Йоран. Дитмар ехидно улыбнулся. Йоран сделал пару глотков и вскоре уснул.

Через пару дней группа выбралась к лесу, а ещё через день прибыла к небольшому каменному строению, где их уже ожидали. Под строением разворачивалась паутина подземных помещений, но отнюдь не темниц. Многие из них напоминали покои, а все остальные были то кухни, то залы, то склады с припасами. Такие убежища были отстроены очень давно, ещё во времена Первого нашествия, когда особо отчаявшиеся, но очень умелые люди бросили борьбу со зверем, но погибать не желали. Места для строительства выбирали кропотливо. Первые подземелья пустели быстро по причине снежных бурь, заметающих наземный вход внутрь, и жуткого холода. Впоследствии люди стали искать местность, куда метель захаживала весьма редко, а также не упускали возможности проверить наличие горячих подземных вод. Так появились первые качественные убежища, но и они вскоре опустели по причине изгнания волколаков.

На Йорана напали давние, но неприятные воспоминания. Он не любил вспоминать о прошлом. «Так как я не Эдуард, то твоему уходу буду рад. Нет? Не в рифму? Ладно, я не расстроен. Ты чего насупился так, старик? Опять я тебя раздражаю? Ничего, я думаю ты меня полюбишь, — Дитмар похлопал старика по плечу и взглянул в его возмущенные глаза. — Как я и обещал, ты волен сделать выбор. Мои люди проводят тебя до Пустынных земель, если ты того желаешь. Или ты можешь остаться здесь и переждать звериную бурю. Что выберешь?». Ответ Йорана был очевидным, хотя он и спросил, не шутит ли Дитмар и почему так просто отпускает его. Дитмар шепотом ответил, что ему абсолютно наплевать, какой выбор сделает тысячелетний старик. Йоран даже сделал усилие, чтобы улыбнуться. Дитмар собрал двенадцать мужей, велел им проводить старика и даже просил их отстроить Йорану простенькую хижину. Он лично собирал походные сумки, сложив самую необходимую утварь для дома, постельное белье, стекла для окон. Старик хотел было напоследок произнести слова благодарности, но они так и не добрались до его уст. За последние годы он просто-напросто разучился благодарить.

Как оказалось, Пустынные земли были совсем близко, всего-то в двух днях ходьбы на север. Уже на подступах к окраинам леса мужи ощутили дробящий кости холод. Они замедлились, что не устраивало старика. Йоран велел им возвращаться к Дитмару, а он уже сам как-нибудь отыщет дорогу. Но мужи не согласились, сославшись на приказ своего командира.

Граница между лесом и заснеженной пустыней была строгой. Пограничные ели тянулись с запада на восток одной ровной линией, совершенно не выступая за неё. А впереди виднелся лишь размытый поземком горизонт, отделяющий белизну неба от белизны земли. Йоран ощутил долгожданную свободу, в которую уверовал лишь в этот миг. Но уверенность его оказалась слишком непосильной для его тела. Он отпустил трость и тут же упал на колени. Каким же немощным и бесполезным он все-таки стал.

Мужи подняли его, усадили у дерева, а сами взялись за работу. Хижина была отстроена за три дня практически беспрерывной работы. Йоран не отвлекал их, хотя любопытство впервые за столь долгое время взяло над ним верх. Щедрость Дитмара была ему чужда точно так же, как и поразительная верность его мужей. Они могли бы просто бросить старика посреди леса и вернуться, отчитавшись об исполненном приказе. Но они остались и непонятно, что ими двигало: преданность или совесть.

Четыре дня строительства прошли для Йорана незаметно, чего не скажешь, конечно, о самих строителях. Старик и опомниться не успел, как новенькое (хоть и слегка перекошенное) жилище стояло посреди Пустынных земель. Мужи поспешили откланяться Йорану и подгоняемые холодом побежали обратно к Дитмару. «Они никогда не привыкнут к здешним морозам», — произнес Йоран, глядя им вслед, и ухмыльнулся. Ему самому любые морозы были нипочем. Он уже не чувствовал ни холода, ни жары, ни боли, ни прикосновений. Многие в крепости шутили о том, что быть может к нему уже прикоснулась смерть, но он её не почувствовал. От его былой личности тоже мало что осталось, но об этом он не сожалел. «Первые пятьсот лет человек будет творить глупость, но потом начинает понимать весь смысл человеческой жизни», — говорил он Альрику. И когда Альрик спросил его об этом самом смысле, Йоран злобно рассмеялся и предложил тому отыскать эликсир молодости, дабы самому ощутить значение его слов.

Старик мирно жил в своей хижине, наслаждаясь покоем и одиночеством. Он днями глядел на неизменный пейзаж за окном и практически ни разу не отлучался. Он ни о чем не думал и ничего не вспоминал. Он просто глядел на северные просторы с глазами, полными упоения. В еде у него особой потребности уже не было, как и в тепле. Холод был его самым близким другом. Он был тем, кто встретил его при рождении. Он был тем, кто привел его к крепости и передал в руки предательскому теплу камина. Ценой материнской жизни маленькому Йорану позволили оградиться от холода, чего он никогда не просил ни ранее, ни позднее. За время его пребывания в крепости, ныне не просто не существующей, но и напрочь забытой всеми, Йоран усвоил лишь то, что тепло — враг, а мороз — друг. А людей он большую часть жизни считал глупцами и идиотами, причем он понимал, что его ненависть относилась прежде всего и к нему самому. Как иронично, что людские тела тоже вырабатывают тепло.

Целый месяц Йоран пребывал в покое, пока к нему не нагрянул внезапный гость. Слух старика, уже привыкший к монотонному завыванию ветров, уловил ворвавшийся в эту симфонию снежный хруст. Его взгляд стал осмысленным. Конечности затрещали. Опершись на трость, он доковылял до другого окна и разглядел приближающийся человеческий силуэт. Йоран пришел в замешательство. Он мог бы понять путника, идущего с юга на север. Да, он казался бы удивительным безумцем, но от этого его действия могли бы быть логичными. К тому же, ожидать путника с юга гораздо более ожидаемое событие, нежели с севера. Да и невозможно было отправиться в путешествие на север, если ты не задумывал его, как последнее. Стук в дверь. На пороге стояло крепкое тело, одетое в шкуры. Все его лицо заросло снегом. Кираса была разодрана когтями. С объятой инеем бороды свисали сосульки. Веки были почти что сомкнуты, брови отдавали совершенной белизной, слипшиеся оледенелые волосы выглядели столь хрупко, что, казалось, могли рассыпаться от любого прикосновения. Йоран оглядел гостя с ног до головы и ткнул в него тростью.

— Ты не замерз? — спросил старик.

— Йоран, я узнал тебя, — произнес муж, чем ввел Йорана в ступор. — А ты совсем не изменился, мой друг. Только постарел чутка.

Он прошел внутрь и спросил, работает ли здесь камин, а то больно тепло. «Тепло? — ошарашено подумал Йоран. — Это ведь Крайний север». Он неуверенно мотнул головой, по-прежнему не узнавая вторженца.

— Тогда хорошо. Нельзя мне в тепло, понимаешь, Йоран? Ну чего ты так уставился на меня, словно не узнаешь? Мы ведь сражались бок о бок против зверья буйного.

— Лех? — Йоран разглядел его получше. — Или ты пытаешься запутать старого дурака? Кто ты?

— Да ведь Лех же!

— Значит память еще не отвернулась от меня, — ответил Йоран без излишних эмоций. — В последний раз мы виделись...эм...э...когда же...

— Сразу же после битвы при Малых Рубацах. Тогда мы окончательно расправились с нечистью северной, помнишь?

— Припоминаю. Да...я помню, — воскликнул Йоран. Он был рад увидеть старого друга, но не настолько, чтобы в порыве возникших на веках слез крепко обнять его. — Ты все причитал о своем народе, чем несказанно раздражал меня. Да, было такое.

— Волколаки истребили мой народ, а ты смел отпускать неуместные шутки, — упрекнул Лех. — За это я всегда тебя недолюбливал.

— Твой народ не был истреблен. Его остатки ушли на юг, к Снежному хребту, а о дальнейшем история умалчивает. А ты...кстати говоря, зачем ты отправлялся на север?

— Сторожить могилу Первого волколака.

— Точно! Ты был единственным, кто отважился коротать свои дни на север.

— Я просто не мог оставить его тело без надзора, особенно после оглашения Пророчества. Однако за прошедшие тысячи лет никто не потревожил покой Первого волколака.

— Ты говоришь так, словно всерьез стерег труп Вольги, а не наслаждался покоем, — произнес Йоран как бы в шутку, на что Лех ответил укорительным взглядом. Та небольшая радость, что теснилась внутри старика при встрече со старым другом ушла. Ему казалось, что в Лехе он как раз-таки отыщет отражение той самой вековой жизни, коей обладал и он сам, отыщет апатичное отношение к происходящему и безграничное желание покоя. Однако вместо этого он нащупал лишь чувство ответственности и добровольное участие в делах совершенно бессмысленных для людей их возраста. И пускай Лех выглядел не таким старым, как Йоран, и силой обладал большей, но прожитые года должны были сказаться на нем. Однако они не сказались, и Йоран был очень возмущен этим и даже опечален.

— Какой же тут покой, когда изгнанные на север волколаки то и дело пытались прорваться к останкам своего предводителя? Какой тут покой, Йоран, когда пророчество мудрецов начинает исполняться? Более того, зверье обрело нового предводителя, причем по существу своему он — Обращенный. Именно он обманом овладел моим сознанием и заставил последовать на юг, подальше от могилы Первого. Он очень силен, Йоран.

— И что с того? — вспылил старик, упав в кресло. — Предлагаешь мне вновь взяться за меч? Нет! Время моих подвигов подошло к концу и твое тоже. Брось ты это дело и оставайся здесь. Пускай Вольга вернется к жизни и уничтожит всех людей. Даже включая нас. Я устал жить, Лех, и ты, я думаю, тоже. Люди, которым ты клялся защищать могилу, уже мертвы.

— Ты никогда не выделялся своей совестью или преданностью, однако тебя знали, как честного и озорного. Я не был таким и не стал таким, Йоран. И я буду исполнять свою клятву до тех пор, пока не погибну. Да и по правде говоря не в клятве дело. И не в истреблении человечества. Ты понимаешь, о чем я.

Йоран вздохнул. Он понял, что Лех остался прежним занудой и «раздражительно правильным» человеком. Разубедить его в ошибочности его суждений — невозможно, и Йоран знал это по своему опыту. Он был слишком упертым, и его упертость порой приводила к жертвам, но порой и спасала тысячи. Словом, многие действия Леха во время войны были противоречивыми.

— Конечно понимаю, — произнес Йоран, — но с тобой никуда не пойду. Я сбежал в эти места подальше от всего этого хаоса, а не в его поисках.

— Мне нужна помощь, Йоран. Помощь воинов. Помощь тех смельчаков, которые сражались с нами бок о бок. Остались ли такие?

— Буду откровенен, нынешние смельчаки выглядят хуже тебя нынешнего. О тебе в твои лучшие годы и говорить не стоит.

— Пускай даже такие, — махнул рукой Лех. — Где они? Приведи меня к ним.

— Они пытаются остановить волколаков на поле боя, поэтому вряд ли они тебя послушают.

— Если Первый волколак вернется к жизни, то никакое оружие нас уже не спасет. И угрожать он будет не просто всему человеству, а...

— Да, я понимаю, хватит уже о последствиях! — оборвал его Йоран. — Никто не пойдет на север, в этом я тебя уверяю. Даже не стоит пытаться.

— Тогда собирайся. Мы отправляемся.

— Я уже...

— ...говорил, что не пойдешь. Я услышал тебя, а теперь пошли. Как только защитим останки Первого и погубим Обращенного предводителя, тогда ты сможешь придаваться

покою. Мы совершим несомненно геройский поступок, но знать о нем никто не будет. Я знаю, на подобное ты обязательно согласишься.

И Йоран практически согласился, хотя его взгляд и слова говорили о противоположном. Воспоминания о тех непростых днях, когда волколаки уверенно вытесняли людей с земли, несли за собой смерть и разрушения, а полный жизненных сил Йоран с доброй сотней воинов денно и нощно отстаивал небольшой полуостров в надежде на подкрепление. Он был жив, он был эмоционален, он был целеустремлен и решителен в своих действиях. А потом все это растворилось в тысячелетнем мире и наступившей старости. Йоран был готов. Он загорелся желанием вернуть то время хотя бы на одно жалкое мгновенье, но сказать об этом вслух никак не мог. Ему нужен был толчок. Самый маленький и незначительный, который позволит ему пойти за Лехом. И он ожидал его с нетерпением. Он произошел.

Со всех сторон послышался хруст снега, перебиваемый усиленным дыханием. Крыша дрогнула, словно кто-то запрыгнул на неё. По дереву прошлись звериные когти. Только Леху стоило отворить дверь, как на него набросился волколак и повалил на спину. Зверь был очень худым и жалким, сломленным голодом. Шкура обтягивала кости, сумасшедшие глаза выступали из глазниц. Одной рукой Лех схватил животное за пасть, а второй взялся за меч и пронзил лишенный шерсти живот. Второй волколак пробрался внутрь через окно и набросился на старика. Йоран ушел от атаки и ударил нападавшего по морде своей тростью. Неожиданный, но кратковременный прилив сил удивил как Йорана, так и Леха. Ещё двое волколаков вбежали внутрь и атаковали Леха. Последний вскрикнул от впившихся в плечо зубов. Боль придала ему сил. Одному зверю он свернул шею, а второму вспорол живот. Тем временем Йоран уклонялся от прыжков следующего зверя, готовясь разнести его череп своей тростью. Лех швырнул ему меч. Йоран отреагировал мгновенно и одним точным движением рассек горло врага.

— И этот сброд смог подобраться к останкам Вольги? — спросил Йоран. — Мне стыдно за тебя, Лех.

— Идем, нет времени говорить о моих слабостях, — Лех выбежал наружу. Йоран пошел следом, поражаясь тому, что все-таки согласился отказаться от покоя, пускай даже временно.

В любом случае прибывающие с севера волколаки не дадут ему мира, а потому их стоило истребить. Эта мысль воззвала ко многим похожим, которые некогда имели место в голове юного Йорана. Они придали старику немного сил и отчасти вернули ему молодость. Он просил Леха освежить ему память рассказами о прошлом. Так и завязалась беседа, беспрерывно продолжающаяся чуть более дня. Лех и сам отпер замок собственной памяти, и воспоминания наперебой влетали в его разум. На губы Йорана впервые за последние тысячи лет вылезла улыбка, искренняя и не напыщенная. И Лех намеренно поддерживал эту улыбку, делясь все большим количеством историй.

Некоторые из них приходилось приукрашивать и додумывать, дабы Йоран не упустил возможности вылезти из старческой шкуры хотя бы на время. И Лех так увлекся, что не замечал торчащие из-под снега части доспехов. Как только Йоран указал на частично заметенный серебряный наруч, Лех резко остановился и схватил друга за плечо.

— Осторожно, мы не имеем права касаться их, — тихо промолвил он.

— Отчего же нет? — спросил Йоран, уже вознамерившись толкнуть наруч тростью.

— Эти воины пали в битве с могущественным противником. Жизнь — меньшее, что он может отобрать, поэтому не стоит тревожить их и без того беспокойные души.

— Что за могущественный противник? Мудрецы?

— Мудрецы. Самые темные из них.

— Мне казалось все они темные. Скорее, с темными помыслами.

— Ты всегда был воином, Йоран. Твое дело — сражаться и побеждать. А мое — изучать и исследовать. Хоть я и брался за меч, но воин из меня был дрянной, ты знаешь не понаслышке. В какой-то степени я был мудрецом...

Лех продолжил говорить, но Йоран уже не слушал его. Ему очень хотелось разбудить всю эту замерзшую армию, чтобы дать им шанс вновь ощутить пыл битвы и проверить собственные силы. Пока Лех отвлекся, Йоран ткнул тростью в замеченный им шлем. Летящие вниз снежинки тотчас же зависли в воздухе, а весь улегшийся на земле снег стал подниматься к небу, равно как и останки воинов, которые постепенно собирались воедино. «Йоран!» — прикрикнул на него Лех, прежде чем воины набросились на него. Йоран также вступил в бой. Но сколько они не били врага, а тот по-прежнему стоял на ногах, несмотря на всю хрупкость их конечностей. Йоран схватил костлявую руку одного мертвеца и разрубил её тростью. Спустя мгновенье она вновь соединилась. Все больше и больше мужей поднимались на схватку с потревожившими их сон живыми. И когда Йоран оказался в окружении, он понял, что под влиянием воспоминаний, вернувших его духу молодость, совершил опрометчивый и глупый поступок. Он лишний раз уверился в том, что не стоило ему ввязываться во все это.

— Ну что, Йоран, доволен? — спросил Лех, пытаясь совладать с тремя противниками.

— Ты и не предупреждал, что их невозможно сразить, — с порицанием произнес Йоран. — Вместо упреков скажи лучше, как нам их одолеть?

— Всем, что источает тепло, — отвечал Лех, парируя удары врага. — Огонь, раскаленный металл или даже твое собственное тело.

— Тогда меч тебе ни к чему. Рви их руками.

— Мое тепло запрятано глубоко в сердце, — Лех показал свои синие руки. — А что насчет тебя?

— Понятия не имею, — Йоран отбросил трость, впился руками в шейный позвонок воина и попытался сломать его. Он рассчитывал на собственное тепло, пробужденное в бою, однако его расчет провалился. Мертвец рассек его живот своим обледенелым мечом и отбросил навзничь. Лех подхватил старика и принялся бежать дальше, уклоняясь от смертельных ударов.

— Эх, Йоран-Йоран, а ты ведь ни капли не изменился. Вновь глупость сделал, как и всегда,

— качал головой Лех.

— Замолчи, идиот, — с недовольством ответил Йоран. — Нужно было попытаться. А теперь поспеши, пока они нас не нагнали.

И Лех спешил. Он боялся, что враг будет гнать их до самой смерти, ибо в таком случае их смерть будет неотвратимой. Йоран не признавал своей вины в произошедшем. Точнее, не признавал её открыто. Где-то в душе он все-таки сожалел о содеянной глупости, проклиная себя за излишнюю наивность, навеянную воспоминаниями.

Со временем павшие воины отставили преследование живых. Они остановились, выстроившись в ряд, и с пустотой в глазницах (и глазах, у кого они уцелели) прошивали бессмысленным взглядом Йорана и Леха.

— Они остановились, — обернувшись, сказал Йоран. — Можешь уже поставить меня на землю и отдохнуть.

— Некогда нам отдыхать, — Лех отпустил старика. — Мы пришли.

И действительно, на отдых уже не было времени, так как стояли они уже перед гробницей Первого волколака. Гробница была в виде огромного черного обелиска, на стенах которого были выточены рисунки зверей.

— А что с теми? — спросил Йоран, указывая на стоящих в ожидании мертвецов.

— Они не подойдут ближе, чем есть, — ответил Лех. — Покойник не пускает их.

— Даже мертвецы боятся Вольгу, — улыбнулся Йоран. — Ну, немудрено! Будучи живым, он вселял страх в душу каждого.

— Даже в твою?

— Даже в мою. Но сейчас я тысячелетний старик и испугать меня может только вечная жизнь.

Лех и Йоран добрались до входа в обелиск, но отворить ворота не успели. Раздался вой. По поверхности обелиска спустились несколько волколаков. Одни были худощавыми, как и ранее, но другие выглядели очень крепкими и здоровыми. Лех недоумевал. Йоран объяснил ему, что более-менее упитанные волколаки относятся ко Второму нашествию и большинство их них сейчас опустошают западные и восточные земли. И все равно Лех недоумевал, почему существовала такая разница. Но на раздумья времени не было. Точнее, напавшие волколаки лишили их этих раздумий. Пока Лех расправлялся с тремя крупными зверями, Йоран пытался разбить хотя бы одного худощавого волколака.

Старик старался изо всех сил, размахивая тростью и железной рукой, однако звери оказались более шустрыми. Один особо прозорливый волколак распорол живот старика и поднял его ввысь с характерным рыком. Тут-то старику и удалось ударить зверя по голове. Волколак заскулил и отпрыгнул назад, но другие волколаки и не думали оставить Йорана. Они терзали его когтями и зубами, швыряли из стороны в сторону, но эти истязания только закаляли старика. Он становился все быстрее и проворнее, его дряблая кожа вновь обрела гладкость и эластичность, седые волосы окрашивались в черный цвет, а тело набирало массу.

Лех дивился омолаживанию Йорана, хотя сам Йоран и не замечал этого. Вскоре его превосходство над зверем стало очевидным. Йоран рвал им пасти, ломал шеи, перемалывал кости ударами удивительно крепкой трости. Вот она, сила героя Первого нашествия! Сильный, но неуклюжий Лех едва ли мог сравняться с ним в силе. Тысячелетия, проведенные в землях вечной зимы, сказались на всем его теле. Морозы севера хоть и даровали ему долгую жизнь и высокую живучесть, но навсегда забрали гибкость, заменив её окостенелостью.

Когда Йоран свернул шею последнему волколаку, он взглянул на Леха, потом на себя, и потом вновь на Леха, но уже с веселой ухмылкой. Он помог Леху подняться на ноги, и вместе они пошли к дверям, ведущим внутрь обелиска. Его всего распирало от внезапного прилива сил. Он даже осмелился подумать о том, что его убеждения, слова, мудрость и прочее — фальшь, серия оправданий своего существования, свойственная любому старику.

— Скажи мне, как человек знающий, — начал Йоран, облизывая обелиск своим живым взглядом, — почему останки Вольги заключили сюда, а не уничтожили подчистую?

— Ты когда-нибудь слыхал о Мировом древе?

— Слыхал и не раз, но было это так давно, что уже и не помню, что это за древо такое.

— Останки Первого волколаки поддерживают цикл вещей, происходящих в Мировом древе, — подумав, сказал Лех и вновь задумался. — Просто поверь мне на слово. Эти останки должны существовать, иначе быть беде.

— А если нет иного выхода, кроме как уничтожить?

— Внутри обелиска есть рычаг. Спусти его, и весь обелиск потонет вместе с гробом и...

— И нами, — довершил Йоран. — Это будет замечательный конец нашего сражения длинною в тысячи лет.

— Но есть риски...

— Ладно-ладно, — махнув рукой, прервал его Йоран. — Дай тебе волю, и ты пустишься в треп, я знаю тебя. Закончим на этом. Но...мне кажется мы опоздали, и Вольга уже на пути к воскрешению.

— Почему тебе так кажется? — Лех остановил его. Судя по выражению его лица, он воспринял слова Йорана со всей серьезностью.

— Просто кажется, — невозмутимо ответил Йоран. — Даже если мои опасения подтвердятся, я готов сразиться с Вольгой.

— Ты не справишься с ним. Никто не справится.

— А я попытаюсь. Мое тело...

— Йоран, ты не одолеешь его, — настойчиво произнес Лех. — Мы не должны допустить его воскрешения. Никак не должны. И также не должны уничтожит останки. В этом вся сложность.

— Просто замолчи и дай мне меч.

Лех исполнил и хотел было что-то добавить.

— Закончим на этом, — сказал Йоран и выбил двери ногой.

Посреди просторного зала стояли шестеро облаченных в мантии мудрецов, возносящих свои костлявые руки к медному гробу. Гроб висел в воздухе, удерживаемый исходящими от стен обледенелыми цепями. Лех уловил взглядом тот самый рычаг и хотел уже показать его Йорану, но у того были другие планы. Недолго думая Йоран швырнул трость в одного из мудрецов, тем самым снеся его голову. «Ловушка! Это просто скелеты!», — крикнул Лех, но было уже поздно. Спрыгнувший откуда-то сверху волколак разворотил своей крупной лапой живот Леха и отбросил его к стене. Судя по зеленым глазам, волколак был Обращенным. Йоран напал на волколака.

Схватка продолжалась недолго, но была она оченьзрелищной и ожесточенной. Волколак пользовался обманными маневрами и действовал очень обдуманно, словно бы внутри его звериного обличья покоился человеческий разум. Он сражался не как зверь, но и не как человек. Было в его атаках нечто особенное. Лучше сказать, нечто среднее между человеком и животным. Зверь прыжками перемещался вокруг своей жертвы и наносил быстрый удары когтями, изводя жертву. Реакция Йорана была не поспевала за атаками противника, и он в конце концов не выдержал сражения. Волколак сбил его с ног, одним размашистым ударом разорвал грудную клетку и швырнул к дверям. Та сладкая боль, что забавляла Йорана в его старческом обличье, стала невыносимой. Ему хотелось кричать, но он не мог. Хотелось вдохнуть воздуха, но он не мог. Хотел пресечь боль, но она только нарастала. Йоран ощутил смерть. Он понимал, что умирает и это давно забытое чувство пугало его. Как он мог помыслить о смерти? Как он мог желать её? Он просто забыл её мерзкий вкус. Да, забыл, но теперь вновь вспомнил. Теперь же он лихорадочно думал о том, как бы ему выжить в этой ситуации. В этот момент оклемавшийся Лех напал на зверя со спины, но был тотчас же прижат к полу. Поначалу Лех сопротивлялся, но стоило только ему взглянуть в зеленые волчьи глаза, как его воля к жизни угасла, а глаза цвета чистейшего озера стали белыми. В обелиск прибыли ещё трое волколаков и окружили Йорана, однако не спешили расправиться с ним. Один волколак подошел к цепи и сжал её в лапе. С его конечности посыпалась шерсть, сошла кожа. Зверь отпрянул назад. Обращенный бросил свой дикий взор на Йорана. Последний познал волю зверя, которая

приказывала ему сорвать цепи, удерживающие их предводителя. Прочие волколаки подхватили Йорана и поднесли к цепи. Муж невольно сжал цепь. Ухватившись за ясный проблеск в затуманенном разуме, он направил левую руку на Обращенного и чутьдернул локтем. Сработал механизм, приводящий арбалет в действие. Стрела скользнула по голове. Стиснутый разум Йорана вновь обрел свободу. Он ударил волколака в морду своим протезом, вновь зарядил арбалет и пробил череп второго зверя. С третьим у него завязалось непродолжительное сражение, в конце которого он швырнул врага на натянутую цепь. Живот волколака буквально расплавился, и он пал замертво.

Придерживая зияющую рану в груди, Йоран поспешил к рычагу. Лех схватил Обращенного за горло, но пронзить мечом не успел — зверь схватил лезвие и надломил его. Тем временем Йоран уже приблизился к рычагу. Вложив в руки последние силы, он потянул его вниз, до щелчка. Обращенный кинулся к нему, но не успел. Рычаг был опущен. Щелчок. Что-то внутри Йорана колыхнулось, вызвав мурашки по всему телу. Это предчувствие скорой смерти. Как же он был бы рад ей, если бы оставался в теле ворчливого старика. Но не сейчас.

Йоран неподвижно стоял у рычага, ожидая чего-то. Но ничего не случилось. Подоспевший Обращенный отшвырнул его и сломал рычаг. Лех уткнулся лбом в пол, как бы признавая свое сокрушительное поражение. Йоран мог бы продолжить бой, не будь в его груди крупной зияющей раны. К слову, она все же затягивалась, но очень медленно. Времени ожидать полного восстановления у него не было. Стоило что-то предпринять, пока это не сделал Обращенный. Последний судорожно бегал взглядом по всему обелиску, отыскивая какой-то подвох. Ни он, ни Йоран, ни Лех не верили, что рычаг был бесполезным. Презрительно фыркнув, Обращенный подошел к цепи и взялся за неё. Шерсть тут же сошла вместе с кожей, а внезапная жгучая боль доползла до самого плеча. Зеленые глаза очеловечились, из-под слезающей шкуры показалась человеческая кожа, обвитая разбухшими венами. Приложив все свои усилия, зверю-таки удалось вырвать крепление цепи из стены. Так же была сорвано и второе крепление. И третье. И все последующие. Когда он брался за шестое крепление лапы его уже были практически лишены шкуры, а тело приняло более человеческую форму. Когда шестая цепь взвилась по воздуху, гроб с грохотом проломил пол. Трещины украсили собою стены, добираясь до

самого потолка. Гроб ещё глубже провалился вниз. Обращенный пытался вытащить его, совсем не заметив, как Лех подкрался к нему. Муж накинул на звериную шею цепь и, опрокинув его на себя, взялся душить. Йоран кое-как связал его лапы. Меж трещин в полу протискивалась вода. Обелиск рушился и тонул. Лех продолжал душить брыкающегося зверя, пока Лех обматывал последнего цепями.

— Я прикончу его, а ты бегу скорее! — кричал Лех, но Йоран не двинулся с места.

— Мы прикончим его вместе, и вместе вернемся на запад. К тому же до гроба ему все равно уже не добраться.

— Я не смогу жить на западе, Йоран. Посмотри на меня. Я — часть северных краев, и нигде мне не будет места.

— Я найду тебе место, только пойдем со мной.

Лех указал взглядом на прикрепленную к гробу цепь, ведущую к креплению на стене.

— Надеюсь, ты передумаешь, — сказал Йоран и побежал к цепи.

— Нет, не передумаю. Я — душа севера, а северу не дано жить вечно.

Йоран не понял его слов, но пообещал себе поразмыслить о них чуть позже. Взобравшись по цепи, он проломил трещину и выбрался наружу. Обелиск потонул уже наполовину и все ещё продолжал погружаться в студеные воды. Так и затонули останки Первого волколака Вольги вместе с Обращенным волколаком, коего ранее звали Ингварром и участником отражения Первого нашествия волколаков Леха. Йоран лежал на спине, раскинув руки и ноги в разные стороны. Его разгоряченное тело испускало клубы пара. От открытой раны остался лишь уродливый след в виде небрежно затянутой кожи. «Все оказалось проще, чем мы думали, — произнес Йоран. — Рычаг — фальшивка для отвлечения внимания. Цепи неприкосновенны для волколаков, а потому они не могут аккуратно опустить гроб. С другой стороны, воля того Обращенного почти что заставила меня сделать это, но...у меня было чувство, что его человеческое начало все ещё боролось с животным присутствием». Волосы Йорана вновь седели, а тело старилось.

Жар его тела сменялся холодом. Йоран вскочил на ноги и бежал на юг, надеясь уничтожить оживших воинов, пока ещё тепло дремлет в нем. Мертвецы все ещё поджидали его, с тех пор не сдвинувшись с места. Йоран успел расправиться со всеми ними, прежде чем окончательно превратился в старика. А так как трость его так и осталась в потонувшем обелиске, он смастерил новую из костей и отправился на юг, а точнее, к крепости Маунтин. Прямо как и хотел Эд, с усмешкой подумал Йоран. Он мог бы вернуться в Боун, но был точно уверен в том, что крепость давным-давно пала. Да и уверенности в том, что крепость Маунтин ещё держится не было. «Куда-нибудь да приду», — подумал старик и тихонько побрел дальше. Силуэт леса уже объявился на горизонте.

На этом история Йорана, героя Первого нашествия, прерывается. Его последующие похождения несомненно достойны отдельной главы.

Глава 17

Отдаленное эхо происходящих битв то накрывало весь лес нарастающим гулом, то стихало настолько, что едва можно было разобрать что-то. Отчаянные человеческие крики переливались со звериным воем, словно две жидкости на блюде. Капли третьей жидкости, воплощенной в виде железного лязганья, звучно разбивались о поверхность смешанных жидкостей. Ядвига уже едва выносила эту нескончаемую композицию, разрывающую её сердце и душу. И несмотря на её нестерпимую усталость, сон по-прежнему никак не мог к ней подступить. Голод давно уже не тревожил её, так как был вытеснен уже не исчезающим ни на мгновенье чувством постоянной опасности.

Вспоминая силу Вольги в обличье волколака, она боялась представить, насколько туго им придется сражаться против армии таких вот зверей. Она сознавала, что в открытом сражении людям (сколько бы их не было) никогда не одолеть волколаков. Ведь если ни у единой крепости не было шанса, то как вообще сражаться со всем этим зверьем? Ядвига пыталась отыскать ответ на этот вопрос в своем прошлом, а именно в сражении с Вольгой. Херн плелся где-то позади, погрузившись в свои думы. Судя по каменному лицу, его совершенно не тревожила ни судьба человечества, ни чья-либо ещё. Он полностью отстранился от всего случившегося за пределами его тела. Вполне вероятно, его постоянная задумчивость крылась в тревожных снах, неразрывно связанных с первым нашествием и, что удивительно, Русом.

В одном сне Херн пребывал в развалинах древнего города нетоличей, разыскивая выживших после жестокой бойни с волколаками. И он оказался крайне удивлен, когда заметил живого Руса, уверенно копающегося в обломках случайного здания. Херн помнил, что здесь его быть точно не должно, так как в то время он был невесть где, когда люди в нем так отчаянно нуждались. Послышался шепот мертвецов. Одни осуждали Руса, вторые просили его вернуться скорее. А сдавленный порицанием и мольбами Рус все интенсивнее разгребал завалы, чем устыдил Херна. Он пытался вернуть его к жизни, дабы дать возможность отомстить всем тем, кто поддержал его изгнание, а сейчас видит, как Рус старается искупить свой «грех» перед людьми. Рус повернулся к Херну, назвав его глупцом и осквернителем. Он взялся за меч и пошел к Херну. Последний попытался сбежать, только вот тени мертвецов отрезали ему все пути к отступлению. «Позор! Позор!», — повторяли они раз за разом. И тут Херн просыпался. Он никому не рассказывал об этих снах, что не умоляло тревоги Ядвиги.

Варди передвигался по верхушкам деревьев, пытаясь разглядеть происходящие по левую сторону сражения.

— И как там? — спросила Ядвига, увидев, что Варди спустился вниз. — Крепость далеко? Держится?

— Крепость я не видел, но дыма много, — с расстановкой пролепетал он. — Дым летит прямо к нам. Неподалеку, на холме, стоит ещё одна крепость, только деревянная. Оттуда летят огненные стрелы, но немного.

— Куда нам дальше? — спросила Ядвига у Херна.

— Вперед, потом можно взять севернее, там будет крепость, — чуть подумав, ответил Херн. — Но к тому времени она уже будет наверняка разрушена. Волколаки нынче агрессивные. Так и рвутся вперед.

— Они не были такими, — ответил Варди. — К штурму крепости Мэйден...

— Да-да, не были, я верю, — махнул рукой Херн. — Идем дальше. Хотя нет, давайте сделаем привал.

— Нет, мы должны идти дальше, — жестко ответила Ядвига.

— А куда спешить? Мы не обгоним волколаков. Тем более я ужасно хочу спать.

— Нет, мы пойдем! — крикнула Ядвига. Варди быстро взобрался на дерево, боясь, что её крик привлечет волколаков. Херн вздохнул и упал навзничь, принявшись размахивать руками и ногами по снегу. Ядвига схватила его за грудки, на что Херн начал вопить, словно годовалый ребенок. Ядвига отпустила его, что-то пробурчала под нос, злобно скривив бровь, и объявила о привале. Херн похлопал в ладоши и попросил Варди сварить

ему мяса. Но Варди не спустился.

— Ну и оставайся там, — махнул рукой Херн. — Может вороны утащат тебя на Крайний север. Там уже всяко безопаснее, чем здесь. Я бы и сам отправился туда...ай, ладно, чего уж говорить об этом.

Херн лениво развел костер, подвесил над огнем котелок с водой и, достав окарину, начал играть. Ядвига несколько раз предупредила его убрать инструмент, дабы не привлечь волколаков. Херн не реагировал на её слова, что явно не могло не обернуться для них плачевно. Варди вскрикнул. Ядвига подняла голову и узрела, как припавший к древесному стволу волколак жадно глядел на неё. Раскрыв пасть, он сорвался вниз.

Ядвига отпрыгнула в сторону и достала меч. Херн взялся за лук и пустил стрелу, которая предсказуемо отскочила от шерсти. Волколак бросился на Ядвигу. Девушка вновь увернулась и удачно отразила мечом занесшуюся над ней когтистую лапу. Варди спрыгнул на голову волколака и закрыл его глаза руками. «Ослепленный» зверь начал буянить. Херн праздно перекатился и пустил ещё три стрелы, одна из которых совсем случайно угодила в живот. Он и сам не смог скрыть удивления от столь четкого попадания и ещё долго продолжал глядеть на врага. Ядвига, недолго думая, пронзила звериный живот и с усилием рассекла его, но лезвие застряло. Внутренности частично вывалились наружу. Волколак сбросил Варди и сразил Ядвигу размашистым ударом.

Четвертая стрела Херна попала точно в его толстую шею. Разъяренный волколак атаковал охотника. Последний уклонился и, запрыгнув на широкую шерстяную спину, перерезал зверю горло, после чего, перекатившись, свалился в сугроб, откуда метнул меч во вражий живот и отпрянул назад. Истекающий кровью зверь был потрясен этой атакой не меньше Ядвиги или того же Варди. Волколак пал замертво.

— Ну вот и все, — с неподходящей простотой в голове сказал Херн, забирая свой меч. — Могу же, когда захочу. Я хорош, я знаю.

Ядвига ничего не ответила. В этот момент Херн был противен ей, как никогда. Весь вечер она сторонилась его, не откликаясь на свое имя и не выполняя его просьбы. В конце концов Херн просто улегся рядом с костром и провалился в очередной дурной сон. Ядвига растормошила его рано утром, сказав, что он ворочался всю ночь и даже прокатился по костру, опалившему его меха. Все это время Херн глядел на неё с необычайной добротой и даже нежностью. Но стоило ей закончить, как в его карих глазах блеснула ненависть. Херн оттолкнул Ядвигу, сказав, что с ним все нормально. Ядвига не стала допытываться. Позавтракав, они отправились дальше.

— А вот и мой ворон, — произнес Херн, завидев сходящую с небес птицу.

— Что там? — спросила Ядвига, дождавшись, когда Херн прочтет послание.

— Да я не верю, нет, — усмехнувшись, произнес Херн. — Нет...да нет же!

— Что там?!

— Кажется, идти нам больше некуда.

— Что ты имеешь ввиду?

— Йоран мертв. Поговаривают, его отравили.

— Кто это? Один из героев Первого нашествия?

— Да.

— Кто его отравил? Как?

— Не знаю, но он точно мертв.

— И куда нам теперь идти?

Херн присел на валун и стал думать. Долго думал, пока вдруг не спрыгнул на землю.

— Отправимся на восток, к Хоу И. Как сейчас помню, он великолепный лучник. Лучшего ты, наверное, никогда не встречала. Но вот характер у него...трудный, в общем. Говорят, что именно он сокрушил Вольгу, но что-то я не верю этим слухам. Не мог он.

— Я слышал его голос определил изгнание волколаков, — влез Варди.

— Это да, — кивнул Херн. — Это правда. Отчасти из-за него происходит то, что происходит. А ты откуда знаешь, коротышка?

— Леший рассказывал.

— Ну да, похоже на правду. Ладно, топать до Хоу И далековато, но короткие пути всегда есть. Один из них пролегает через Хрупкие весы. Предупреждаю, дорога будет опасной.

— Почему?

— Рельеф неприятный, — сморщился Херн. — Представь себе местность, где почти что вся земля ушла вниз, а на поверхности остались её неустойчивые пласты, которые начинают рушиться при малейшем неверном движении. Чем аккуратнее ступаешь, тем живее будешь.

Всю дорогу Херн рассказывал об этом месте, хотя до сего момента он предпочитал молчать. Он упомянул о том, что путь через Хрупкие весы использовался далеко не всеми, а Хоу И был первым, кто преодолел его, за что получил прозвище «Перо». Херн упомянул и о другом коротком пути, ведущим через Меркнувший лес, однако использовать его — откровенное самоубийство. Ни Хоу И, ни сам Херн никогда туда не забредали, а те, кто отважился, не возвращались. Говоря об этом, Херн неожиданно расчувствовался и даже рассказал о своих близких друзьях, пропавших там. В то время он каждый день бродил по окраине леса на протяжении двух лет, надеясь увидеть кого-то из них. Однажды ему повезло. Он заметил двоих, только вот они уже не были его друзьями — пустые тела без капли разума.

— Вот мы и добрались, — объявил Херн, обведя рукой местечко под названием Хрупкие весы, которые выглядели в точности, как он и описывал.

Земляные пласты и впрямь казались неустойчивыми и, кроме того, отчасти были тонким слоем снега, под которым явно скрывался лед. Погода стояла скверная. Порывистый ветер пронизывал мышцы. Мокрый снег мешался перед глазами. Херн прыгнул на один пласт и быстро переместился на его противоположный конец. Земля треснула. Тут прыгнула Ядвига, а за ней и Варди. Пласт принял исходное положение и замер на месте. Так тройка путников постепенно и довольно удачно продвигалась вперед. И вдруг Херн остановился, поставив всех под угрозу. «Ты чего застыл, дурак?!», — вскричала Ядвига, когда земля под её ногами начала двигаться под углом. А Херн так и стоял, глядя на стоящего неподалеку Руса, которому, видно, совсем не требовался противовес. Он глядел на охотника не без открытого и даже пугающего презрения.

Ядвига потеряла равновесие. Её стопа скользнула по снегу, и она упала, покатившись вниз. Варди бросился к ней, однако схватить не успел. Маниакально пытаясь нащупать хоть какой-нибудь выступ, Ядвига так и полетела в темную бездну, оставив за собой затухающие крики о помощи. Варди запрыгнул на плечи Херна и принялся его колотить, обвиняя в смерти Ядвиги. Охотник оступился и сам полетел вниз вместе с землей. Весь свет белого дня сжимался в одну точку где-то над головой, пока окончательно не исчез. Все вокруг почернело. «Держись», — проскочило в голове Херна. Охотник почувствовал, как застыл в воздухе. Испугавшись этого чувства, он резко открыл глаза и на мгновенье ослеп.

Подняв голову, он узрел Ядвигу, из последних сил удерживающую его на краю стремительно падающего вниз земляного пласта. «Ты очнулся?! Чего смотришь на меня?! Лезь давай! Ну же!», — вопила Ядвига. Херн выкарабкался и приказал всем встать на противоположном конце их небольшого островка. Все перебежали туда, и пласт замороженной почвы покосился в их сторону, точно весы. «Готовьтесь прыгать!», — приказал он, достав лук и две стрелы из особого сплава, которые отливали блестящим желтым оттенком. Бечевку он подал Ядвиге, велев привязать её к одной стреле. Пока Ядвига справлялась со своим заданием, Херн пустил вторую стрелу в небрежно выстроенный природой земляной столб, удерживающий внушительный пласт почвы. Заледеневший кусок земли покосился в сторону и с грохотом врезался в их пласт, изменив траекторию его падения на противоположную. Ядвига вздрогнула и чуть было не свалилась с ног. «Стрелу!», — крикнул Херн и затем велел взяться за него. Ядвига подала стрелу и обхватила его торс. Варди запрыгнул на спину. Кусок земли, на котором стояли путники, падал в сторону более устойчивого земляного обломка, однако допрыгнуть до него по-прежнему не представлялось возможным. Глубоко вздохнув, Херн совершил прыжок и, прицелившись,

выстрелил. Стрела угодила прямиком в середину земляного фрагмента, который даже не покосился. «Все живы?», — спросил Херн, держась за бечевку. Ядвига и Варди отозвались. Кряхтя и бубня что-то под нос, Херн приложил последние усилия, дабы вытащить всю группу наверх. Он был невероятно доволен собой, ведь несмотря на то, что именно его, пускай и непреднамеренное, помутнение рассудка поставило всех перед фактом гибели, он сумел спасти их. Ядвига не разделяла его радости. Только ступив на твердую цельную землю, она расслабилась настолько, что просто упала навзничь и отдышалась. «Что с тобой происходит?! — выкрикнула она, схватил Херна за рукав. Вся радость и гордость охотника исчезла в этой агрессии. Он отмахнулся, грубо заявив, что это не её дело и побрел дальше.

По прошествии двух дней, до группы донеслись слабенькие людские возгласы, продирающиеся сквозь невозмутимую лесную тишь. Ядвига тотчас же сорвалась с места, что несомненно поразило Херна, который даже не думал куда-то бежать. Это могло быть ловушкой, подготовленной белыми волколаками — некоей элитой всего этого зверья, явно не обделенного зачатками разума. Да и вообще был ли смысл помогать тем, кто наверняка окажется обузой для группы и его самого? Несмотря на желание прослыть героем, Херном зачастую правил холодных расчет, основой которого выступало избрание наиболее легкого пути. А это никак не вязалось со спасением тех, кто точно погибнет до их прибытия к Хоу. И Херн был в этом категорически убежден. Единственное объяснение внезапного беспокойства Ядвиги кроется в обычном интересе, ибо все прочие — иррациональны. «Пахнет гарью!», — заявила она и ускорилась. Все чаще на её пути встречались обгоревшие деревья, которые, по мере её продвижения, становились все более и более черными. Так она выбралась к равнине, где ещё недавно стояла одна из крепостей Норманнов. Несколько почти подчистую сгоревших зданий и скудные остатки стены — все то, что осталось от каменного укрепления. Ни единого трупа. Ядвигой правил тихий ужас. Варди оставался безучастным. Херн же следил за Русом, расхаживающим по пепелищу. Остановившись, он поднял укоряющий взор на охотника. Последний отвернулся и объявил Ядвиге, что им следует пойти дальше. Ядвига согласилась.

Уже в лесу группа напоролась на трех волколаков, жадно поедающих останки бежавших, по-видимому, из уничтоженной крепости. Останки больше напоминал фарш. Воины были буквально вытащены по частям из разодранных на куски доспехов. Обуянная злостью Ядвига первая кинулась в атаку и чуть было не была убита когтями, если бы не подоспевший Херн. Охотник отпихнул Ядвигу, таким образом избавив её от сражения с убийственного сражения с тремя волколаками. Но Ядвига не смирилась с таким исходом. «Стой там», — ответил ей Херн ловко уклоняясь от агрессивных нападок зверя. Проскочив под лапами, он вертикальным ударом рассек живот врага. Животное взвыло.

Второй зверь схватил юркого Херна за ногу и ударил о дерево, после чего швырнул далеко в сугробы. Третий волколак бросился туда, однако, растерзав сугробы, не обнаружил своей жертвы. Раненый в живот зверь напал на Ядвигу. Второй волколак припал к снегу, работая носом. В это время охотник выскочил из-под снега прямо под этим зверем и разодрал мечом оголенную глотку. Третий волколак раскрыл пасть, надеясь, видно, впиться в голову охотника зубами. Херн выставил перед собой меч, который и прикусил волколак, и попытался рассечь его, отделив челюсть от остальной части головы. Зверь сильнее стиснул лезвие в зубах и вырвал его из человеческих рук. Херн схватил врага за пасть, не давая ей захлопнуться с собственной головой внутри. «А ведь Йоран легко рвал такие пасти, — проскрежетал Херн. — Может и у меня получится». Только подумав об этом и приложив немного усилий, Херн резко расправил руки, а челюсть волколака громко хрустнула. Зверь пал. Херн ощутил прилив сил, какой уже испытывал при битве против болотника. Херн запрыгнул на последнего живого зверя, которого уже почти что одолела Ядвига и с легкостью свернул ему шею. Немного погодя силы оставили охотника. Он не стал благодарить Ядвигу, ибо она должна быть благодарна ему за спасение от волколаков. Ядвига отряхнулась от снега и невозмутимо спросила у Херна, куда следует держать путь. Отсутствие словесной благодарности задело охотника, однако он скрыл недовольство.

В течение нескольких недель путники почти что безостановочно продвигались по лесам и равнинам, укрывались от накрывающих их неистовых бурь, неизменно проносящихся мимо раз в два дня. Композиции жестоких битв, напоминающие группе о нашествии волколаков, все реже тревожили их покой. Видно подавляющая часть стаи ушла дальше на северо-восток. Но бывали и те, кто отбился от стаи и продолжал рыскать по здешним лесам в поисках наживы. Херн был только рад этому. Старику необходимо размяться перед вступлением в те великие сражения с бесчисленным количеством волколаков, верно ожидающие его впереди. Ядвига не разделяла радости Херна. Каждая битва с двумя-тремя зверьми взывала к её первобытному страху, который она впервые испытала в сражении с обращенным Вольгой. Этот страх вводил её в ступор, в котором она не могла помочь ни себе, ни Херну. Если бы не Херн, она, вероятно, уже давно была бы растерзана. «Может быть будем...не знаю, помогать друг другу, нет?», — спросил у неё Херн, отдышавшись после очередного сражения. Ядвига не смогла ничего ответить.

Варди и вовсе укрывался где-то на верхушках деревьев, спускаясь вниз лишь тогда, когда Херн повергал всех врагов. Так и продолжался их поход, пока вернувшийся с разведки Варди не рассказал о каких-то больших воротах на юго-востоке. Ядвига поспешила туда, даже не обратив внимания на то, что снежные моря обмельчали, а небо расчистилось от облаков. Херн же все это подметил, сказав Варди, что они наконец-то прибыли в Восточные земли.

Массивные деревянные ворота были потрясающими. Величайшее произведение искусства от мастеров древности. Вырезанные из дерева драконы, хвосты которых обвивали створы, покрытые лесной местностью, плавно перетекающей в сельскую. Ядвига долго разглядывала створы ворот, поражаясь проработке деталей. Цветочные горшки, одежда местных жителей, стрелы в колчане, даже крысы, бегающие вдоль домов. «А где стена?», — спросил Варди, пытаясь заглянуть за ворота. Херн одернул его, сказав, что обойти ворота нельзя, но в них надо постучаться. Он так и сделал. Двух стуков оказалось достаточно, чтобы ворота рухнули. Ядвига и Херн переглянулись и прошли вперед. Варди ещё раз осмотрел ворота и все же, под влиянием странного искушения, доныне не овладевающее им, обошел ворота стороной. Затем, пожав плечами, он нагнал остальных.

Ядвига и Херн следовали вверх по склону, за которым располагалась большая гора с белой шапкой, окутанной распушенными облаками. Херн внезапно остановился и прислушался. Нарастающий режущий свист Ядвига расслышала гораздо позже. Она повернулась к застывшему на месте Херну и спросила, почему тот остановился. Свист доносился с горы, приблизившись очень близко к Ядвиге. Стрела пролетела над её ухом и вошла в землю. Ядвига взяла привязанную к древку записку.

— И что там? — спросил Херн.

— Кто-то просит нас оставаться на местах, — ответила Ядвига.

— Не кто-то, а величайший лучник в этом мире. Не удивлюсь, если он выстрелил с самой высокой точки этой горы.

— Будем дожидаться его?

— Нет, можем пойти, если ты так этого хочешь.

Ядвига сделал один шаг и остановилась. Не дождавшись свиста, она вновь шагнула вперед. И ещё раз. Свист! Ядвига дождалась, пока свист не станет уж слишком громким, и отпрыгнула в сторону. Херн вскрикнул от боли в ноге, куда и прилетела стрела. На этот раз Ядвига оставалась на месте до тех пор, пока на горизонте не появился тотсамый лучник. Он прошел мимо Ядвиги, схватил раненого Херна за грудки и спросил, кто посмел обойти ворота. Охотник улыбнулся. Хоу И отпустил его и, покачав головой, заметил, что нарушить правила мог только Йоран и сам Херн. Хоу И велел Ядвиге подхватить охотника и пойти к его хижине.

— Зачем вы пришли? — спросил Хоу И.

— Навестить, — ответил Херн. — Мы так давно не виделись, а ты так холодно меня встретил.

— Я не рад непрошеным гостям, нарушающим установленные правила. За тысячи лет ничего не изменилось.

— Все это время я провел в полном одиночестве в Хвойном краю. Конечно у меня не прибавилось манер. С другой стороны, их и не убавилось, т0ак что все не так плохо.

Херн рассказал своему давнему товарищу о Ядвиге и её предназначении, а также о её необыкновенной силе. Хоу И выслушал его без интереса, словно слушал то, о чем слышал уже далеко не в первый раз.

— Можешь не продолжать, — прервал он охотника. — Я останусь здесь и буду защищать восток. Как только Херн подлечится, вы можете идти обратно на запад.

— В одиночку одолеешь всю стаю? — влезла Ядвига.

— Если потребуется, то одолею.

— Значит я соберу всех людей запада и поведу их сюда, за спину такого величайшего воина.

— В таком случае все они погибнут от моей руки.

— Да неужели? — закипая, спросила Ядвига, неосознанно отпустив Херна, который тотчас же упал на землю, взявшись за больную ногу. — А если мне удастся пробудить в каждом из них те силы, которых хватит сокрушить тебе?

— Какой смысл обращать все силы против меня, если их можно обратить против волколаков? К тому же, я не уверен, что ты сможешь свершить то, о чем говоришь.

— С чего ты решил?

— Предположение. Может быть я не прав. Давай проверим мою неправоту.

Ядвига кивнула и, подхватив Херна, зашагала живее обычного. Они добрались до небольшого поля, со всех сторон окруженного бамбуковой рощей. Хоу И подал Херну флягу с неизвестной жидкостью, которая помогла его ране затянуться в мгновенье ока.

— А теперь опровергни мои слова, — произнес Хоу И и атаковал Херна. Последний даже не успел и меча достать, как тотчас же оказался на земле. Три стрелы пролетели сквозь волосы, едва ли не задевая голову. Ядвига аж вздрогнула, сжав кулаки. Херн отпрянул назад и, достав меч, атаковал Хоу И. Атаковал столь безрассудно, что лучник с легкостью уклонился от прямого удара, обхватил его шею луком и стал душить. Ядвига кинулась на Хоу И, но тот отбросил её. Херн выбрался из-под захвата и совершил размашистый удар мечом. Лучник выхватил кинжал и блокировал удар. Завязалась битва.

Хоу И оказался очень проворным и ловким воином, ударить которого не представлялось возможным. И сколько Херн не пытался, а все его атаки оказались бесполезными. Бывали моменты, когда охотник уже заносил оружие над открытым лучником, как вдруг последний молниеносно хватался за лук. Пугаясь стрелы великого лучника, Херн отступал, что забавляло Хоу И. Последний мог бы завершить эту битву прямо сейчас, будь у него желание, но не видел в этом смысла. Он и сам желал разглядеть в Ядвиге что-то особенное, способное помочь человечеству одолеть волколаков. Только признаться в этом кому-либо он не хотел. Или боялся. Словом, Херн вряд ли имел хоть какой-либо шанс в одиночку расправиться с Хоу.

Вскоре Херн выдохся, а Ядвига, несмотря на жгучие переживания, так и не смогла помочь ему. Тогда Хоу И прижал своего союзника к земле и принялся избивать. «Если ты не поможешь, я изобью его до смерти», — молвил он и продолжил свое дело. Кожа с его казанков уже слезла, кровь размазалась по пальцам. Однако лицо Херна уже утопало в крови и синяках. А Ядвига все еще ничего не могла сделать. Она не плакала, но слезы непроизвольно текли из её глаз. Она размышляла, каким же образом ей стоит переживать за Херна, чтобы он смог одержать победу. Однако вряд ли ему это поможет. Да и вообще Ядвига даже не имела понятия о том, как работает эта её особенность. Да и самой нападать на Хоу И было бессмысленно. «Раз так, — заявил лучник, видя бездействие Ядвиги, — тогда ударами здесь не обойтись». Он начал душить Херна. И вдруг ранее безучастный Варди набросился на Хоу и вывернул ему руку. Даже избитый до полусмерти Херн удивился. Хоу И высвободился из захвата ударил Варди в лицо. Последний уклонился и впился пальцами в глаза лучника. Завязалась борьба, продлившаяся очень недолго. Хоу И все же одержал победу, однако цена этой победы для него была непомерно высокой. Какое-то уродливое существо умудрилось повредить ему глаз, вывернуть руку и расцарапать лицо. Херн испытал невероятное чувство стыда. Хоу И даже не впал в замешательство. Он признался, что до сего момента витал в сомнениях по поводу её «особенной способности», однако не прогадал, сказав, что она не умеет ею пользоваться. Тут смешался Херн, обвинив Ядвигу в том, что она сопереживала «какому-то уродцу», которого даже пальцем никто не тронул, а до него, воина, защищающего её, нет никакого дела. Ядвиге это явно не понравилось. Она оттолкнула Херна. Хоу встал между ними и велел Ядвиге пройти за ним, а Херну и Варди указал путь до хижины.

— Сила твоя велика, однако не уверен, что она окажется достаточно полезной в борьбе со зверем, — заявил Хоу И. — Кроме того она не врожденная, что уменьшает её пользу. Только врожденная сила способна сразить стаю, — Ядвига хотела возразить, но Хоу продолжал. — Тебе нечего делать на поле боя, так как ты не умеешь обращаться с этой силой.

— Так научи меня обращаться с ней!

— Ты должна разобраться в свои мыслях, прежде чем начинать тренировки.

— Да, — кивнула Ядвига, понимая, насколько важен этот этап. Ведь чем скорее она разберется в своих думах, тем лучше для всего человечества.

— А кто такой этот Варди?

— Насколько я поняла, это послушник Лешего.

— Лешего? — слегка удивился Хоу.

— Да, он упросил меня взять Варди с собой и...

— Я понял. Идем.

Вскоре они добрались до большой потрескавшейся скалы, произрастающей из глубокого ущелья. Их многочисленных трещин торчали древесные корни, обвивающие горную породу, не позволяя ей окончательно разойтись по швам, а из самой широкой трещины торчал большой можжевельник, к которому от обрыва протягивался подвесной мост.

Уже на полпути Ядвига разглядела небольшую хижину, сокрытую в листве. Хоу И пояснил, что он владеет несколькими хижинами в этой местности. Он не любит проводить две ночи в одной и той же хижине подряд, это его угнетает. Они аккуратно взобрались на дерево и уселись на листовой шапке прямо на краю самой длиной ветви. Хоу И подал Ядвиге бамбуковый стакан. Сделав глоток зеленого чая, она ощутила, как теплая, чуть терпкая жидкость скользнула вниз по горлу и осела где-то в груди, уходя куда-то в глубины тела. Ядвигу поерзала на месте, приняв более комфортное положение, и расслабилась. «Я дома», — утонув в сложившимся уюте, молвила она. И тут ей вздумалось рассказать Хоу И всю историю своей жизни, до мельчайших подробностей. В этот раз Хоу улавливал каждое её слово и многозначительно глядел вдаль, пытаясь выловить где-то там мудрую мысль, словно рыбак рыбу. Ядвига полностью окунулась в свои собственные мысли, озвучивая их, словно пыталась сама разобраться в них. Она упомянула о том, что по «пробуждению» не знала, стоит ли ей бороться против волколаков, если она может хоть немного, но пожить обычной жизнью, не связанной с какой-то борьбой и движением в никуда. Однако она все же решилась на исполнение собственного предназначения, потому что её гложет вина. Она знала Вольгу и могла бы покончить с ним ещё тогда, но избрала иной путь. И этот путь теперь может загубить человечество окончательно. Чувствуя, что вскоре Ядвига не справится с потоком навалившихся на неё эмоций, Хоу И прервал её:

— Жалеть не о чем. Нынешний расклад не самый плохой из всех возможных.

— Мне нужно отыскать все ответы в прошлом, когда я путешествовала по Темным далям. Или...отправиться туда сейчас. Может так будет лучше?

— Нет, до Темных далей ты не доберешься.

— Я воспользуюсь лошадью.

— Дело не во времени. Ты не доберешься туда.

— Почему?

— Потому что, — недовольно отрезал Хоу. Девушка притихла. — Отправляйся к озеру Тенгоку. Там ты найдешь огромную скалу, похожую на мост к небесам.

— Зачем? Что я там найду?

— Оно поможет тебе обрести душевное равновесие, которое очень потребуется в предстоящей войне.

— Я хочу...

— Не нужно лишних слов, — махнул рукой Хоу.

— Ладно, тогда я готова, — произнесла Ядвига, но встать на ноги не смогла. Мышцы не слушались её.

— Ты устала с дороги, — заметил Хоу И. — Останься у меня на ночь, выступишь на рассвете.

На следующий день, за завтраком, Хоу предупредил Ядвигу о возможных врагах, именуемых юрэй — призраки людей, погибших насильственной смертью или захороненных без должных обрядов. Ядвига испугалась, упрекнув Хоу за то, что он утаил их от неё прошлым вечером. Лучник пропустил эти слова, добавив, что эти враги будут неким испытанием твердости её намерений, закончив тем, что «лучше уж встретить их, чем тех, кто их истребил». Если она не намерена преодолеть этот путь, то она никак не поможет в противостоянии стае. Напоследок Ядвига спросила, почему он так безучастно относится к нашествию волколаков. Хоу И заявил, что восток всегда был по ударом Западных земель, а потому он не заинтересован в их спасении. На вопрос, почему же он участвовал в Первом нашествии, он ответил, что так ему велели. Ядвига не стала уточнять и, поблагодарив Хоу за теплый прием и советы, отправилась в путь.

Поросший темной зеленью лес встретил её очень недружелюбно, внушив какой-то необоснованный ничем страх. Её одолели мрачные мысли, связанные со смертью и бессмысленностью всего ныне происходящего, о прекрасном, но загадочном прошлом, воспоминания о котором спутались в голове, словно клубок, об ужасном настоящем и непонятном будущем. Деревья и кусты выглядели гигантскими по сравнению с миниатюрной Ядвигой. Один лист был размером с её голову. Она ощущала себя ничтожно маленькой, что подтолкнуло её к сравнению с нынешней ситуацией, в которой она не в силах что-то изменить. Впадая в задумчивость, она нередко натыкалась на останки людей, покинутые хибары и даже на руины целых поселений, в одном из которых она решила сделать привал. Забравшись внутрь более ли менее целой хижины, Ядвига расстелила шкуры и упала на них, прикрыв очи. За весь день ей не повстречался ни один юрэй, которыми её пугал Хоу И. Этим и лучше! Быть может путь её окажется легче, нежели она ожидала.

Уже задремав, она подскочила месте от грубого рева, внезапно раздавшегося снаружи. Ночь сменилась днем. Запах гари подавил запах свежего леса. Через окно влетел труп воина в красных доспехах, пораженный тремя горящими стрелами. Ядвига неспешно подкралась к окну. На улицах творился хаос. Селение погибало под буйствующим всюду огнем, земли были взволнованы происходящей битвой. Воины в красных и синих доспехах бились друг с другом насмерть. Под их клинок попадали не только враги, но и дети, и старики, и женщины. Позади Ядвиги распахнулась дверь и в комнату вбежал муж в синих доспехах. Издав боевой клич, он поднял катану и устремился на Ядвигу. Та достала меч. В пылу битвы Ядвига отвлеклась на вбежавшего внутрь ещё одного воина, и все исчезло. Снаружи по-прежнему сияла луна, а в лесу главенствовала тишина. Она вновь вернулась в свою реальность.

Выбежав из хижины, она осмотрелась и, моргнув, вновь оказалась посреди битвы. Немногословные воины тотчас же напали на неё, пригрозив убить в честь своего императора и своих предков. Перед глазами юной воительницы все расплывалось. Появилось стойкое чувство, будто бы мозг плавился и вытекал из ушей с характерным звуком. Ноги гудели от напряжения, руки кое-как поднимались выше уровня бедер. То она оказывалась в пустом лесу, то посреди поля брани. Причем в иной реальности она дралась с теми, чьи останки лежали уже у её ног в настоящей реальности. Ядвига бежала подальше от всего это ужаса, но постоянные метания из настоящего в прошлое не позволяли покинуть селение. Поймав взглядом одно полуразрушенное здание, рядом с которым боевых действий практически не было, Ядвига бежала туда. Там её застал израненный, весьма крупный воин, на голове которого виднелся побитый череп панды. Не взирая на обильное кровотечение, он набросился на Ядвигу, выбив её наружу через окно. Ударившись о землю, она вновь очутилась в настоящем.

Ядвига побежала прочь из селения, обратно к Хоу И, так как боялась вновь оказаться в прошлом. Ещё пару таких скачков и её точно поразит пролетающая мимо стрела или клинок, намеренный поразить кого-то другого, но наткнувшийся на неё. Но крайняя усталость не позволила ей покинуть лес. Запнувшись о корень, она упала и очнулась уже посреди разрушенного города. Судя по уже осевшему пеплу и потухшим остаткам города, битва бушевала здесь около недели назад. Ядвига прошлась по обугленной дощатой аллее, разглядывая обломки зданий. Она услышала глухой свист и обернулась. Неряшливая девушка в рваном платье жестом позвала Ядвигу к себе и юркнула внутрь.

Приготовив меч, Ядвига осторожно вошла в хрупкое здание, крыша которого вот-вот должна была обвалиться, и спустилась в подвал. На стенах висела три горящих факела. «Закройте», — прошептала девушка. Ядвига закрыла дверь. В полутьме она разглядела трех женщин с грудными детьми на руках, четвертая, достаточно зрелая, игрались с тремя детьми, сгорбившийся старик сидел на полу, зачарованно глядя на свою опаленную трость, две старушки о чем-то шептались, поглядывая на гостью. Раненные мужи лежали в углу. Лицо одного было изуродовано осколками, другие лишились конечностей, у третьего вся грудь была перебинтована насквозь пропитанными кровью бинтами (поразительно, как он ещё мог дышать). Многие из них стонали столь сильно, что Ядвига едва выносила их. По её сердцу словно скребли натянутой нитью. Две женщины бросились ей в ноги и слезно молили отыскать остатки армии прославленного императора Яо. Ещё в ходе битвы его армия одерживала верх над своим врагом, пока не вмешались здоровые, неестественно распухшие в теле мужи с животными черепами на голове. Они с особой жестокостью расправились со всеми, кому «посчастливилось» встретиться с ними. И несмотря на свои внушительный размеры и очевидную силу, превосходящую человеческую, они проиграли в количестве и были повержены.

Выжившие воины, к слову, так и не вернулись к своим семьям, а ушли в неизвестном направлении. «Они нужны нам, нужны своему императору!», — говорила девушка. Сам император Яо лежал тут же с ранением в живот, пребывая без сознания. Ядвига присела напротив упавших на колени женщин и спросила у них о происхождении такого грозного врага и смысле нынешней войны на востоке. Те начали сбивчиво рассказать обо всем, что знали, периодически бросаясь то в слезы, то в гнев. Кое-как Ядвига поняла, что на востоке уже как десять лет шла война между четырьмя провинциями за право обладания животными черепами, скрывающими в себе великую силу, но отнимают рассудок (об этом уже говорилось). Черепа эти были завезены на восток благодаря усилиям некоторых восточных правителей и мудрецов, стремящихся распространить свое влияние на эти земли. Немногие правители поддерживали завоз черепов и всячески этому препятствовали, но другие правители, жаждущие силы и власти, были против. И все же черепа проникли на восток вместе с мудрецами, которые быстро стали ближайшими советниками императоров. Вскоре после этого развязалась война между провинциями, переросшая во взаимное истребление. Рассказ женщин добавляли старики и старухи, обладающие большими знаниями. Выслушав всех, Ядвига решилась отправиться на поиски мужей сожженного селения. И дело было, скорее, не в жалости к женщинам, а из ненависти к мудрецам, насильно привезшим на восток свои темные знания. И если она не найдет никого из мужей в живых, но отыщет хотя бы одного мудреца, то будет удовлетворена. Покинув здание, она вновь вернулась в свою реальность, где уже светало. Отбросив сон, она пошла дальше на восток. Выбравшись из леса, она обнаружила, что заснеженная гора находилась севернее, хотя ей казалось, что идет она прямиком к ней. А впереди её ожидала Похоронная низменность, преодолев которую она доберется до леса, который прошивает река Китсуне.

Преодолевая каменистую низменность, она наткнулась на высокого человека с худощавыми, но могучими конечностями. Его кожа была зеленой, ноги испещрены режущими и колотыми ранами, а спина усеяна старыми стрелами. Его голову полностью скрывал череп кабана. Ядвига и не поняла, что она вновь перенеслась в прошлое. Враг встал на четвереньки и с чудовищным ревом атаковал Ядвигу в лоб. Девушка отпрыгнула назад и обернулась. Никого. И вот враг появился справа и ударил еёчерепом в грудь. Задыхающаяся Ядвига упала навзничь. Мгновенное возвращение в настоящее позволило ей отдышаться, но в следующий же миг её бросило обратно.

Каждый раз, когда она возвращалась в свое время, то маниакально искала глазами останки своего врага, считая, что если найдет его, значит ей суждено победить в этой битве. Она разглядела останки меж валунов и предположила, что они могли принадлежать ей. Это до жути напугало её. Вернувшись в прошлое, Ядвига вновь приняла удар черепом. Постоянные метания во времени сбивали её с толку, а потому у врага было преимущество. Во время одного такого «скачка» измученная Ядвига заметила, как её враг отвлекся на подоспевшую группу людей, вооруженных вилами и топорами. Видно, местные рабочие. Они пытались тихонько подкрасться сзади, дабы совершить фатальный удар. И пока разъяренный враг терзал мерзкими когтистыми руками вопящую женщину, Ядвига запрыгнула на его спину и нанесла рубящий удар по черепу. Тот треснул, но не более. Чудище потянулось рукой к спине. Девушка уклонилась и, спрыгнув, пробила вражескую ногу насквозь, чем ещё сильнее разозлила врага. Последний резким движением схватил Ядвигу за ногу и ещё долго швырял её о землю. Позже он неожиданно вздрогнул и, жалобно взвыв, отпустил девушку.

Прибывшие работяги окружили чудище, направив на него пики и вилы. Ядвига уже теряла сознание от пульсирующих болевых очагов на теле. Один из смельчаков, стоящий позади растерявшегося врага, вонзил в него вилы. И тишина. Ядвига пришла в себя уже в настоящем и ещё долго лежала на спине от невозможности хоть как-то шевельнуться. Если она вновь попадет в прошлое, то чудовище точно забьет её до смерти. Да и причем здесь вообще все эти магические черепа и войны востока? Зачем Хоу И советовал ей проделать этот путь? Как эти события, совершенно не связанные с бойнями на севере, помогут ей? Она провела параллели между нынешними событиями и грандиозным скачком из прошлого в будущее с помощью Сигурда. Кстати говоря, быть может именно здесь кроется разгадка личности Сигурда. Или же Мирового древа. Ядвига поддалась нахлынувшим мыслям и добровольно оторвалась от реальности. Она уже не боялась возвращения в прошлое, она жаждала его, ибо здесь, в настоящем, требовались лишь действия, основанные на полученных разгадках. Все ответы на вопросы, ныне и когда-либо поставленные перед человеком, растворились в прошлом, а оставшийся осадок сокрыт на совершенно недосягаемой глубине. Ядвига понимала, что сейчас ей нужно быть чрезмерно бдительной и улавливать каждое слово, каждое событие, хватать каждую возможность познать различные таинства, ибо в них кроется частица, ведущая к победе. Ведь если человечество одолеет волколаков, то шлейф истории мудрецов оборвется и уже больше никогда не проявит себя.

Ядвига добралась до реки, вдоль которой выстроилось небольшое поселение. Судя по всему, вода уже давно вышла из берегов и подтопила большую его часть. Добравшись до ближайшего здания, её ноги увязли в мягкой почве по самые колени. Дева прорубила себе путь ко входу в хижину и взобралась на крышу, откуда поскакала дальше, осматривая каждое здание. Так она достигла до самой крупной здешней постройки, наполовину ушедшей на дно. Его крыша оказалось довольно хлипкой. Прыгнув на неё, Ядвига провалилась на второй этаж, оказавшись в окружении человеческих костей, сокрытых под проржавевшими доспехами и старым тряпьем. Только Ядвига оперлась руками на пол в попытке подняться, как половицы ужасно заскрипели, предупреждая о собственной хлипкости. Она осторожно доползла до двери и, по привычке затворив её за собой, поднялась. Оглядевшись, она не могла не поддаться удивлению. Это помещение каким-то образом не подверглось разрушительным последствиям времени и потопа. Крыша была целой, блестящий от лака пол ни разу не скрипел.

Поросшая зеленью и трещинами дверь стала полной противоположностью самой себе. Ручка повернулась и навстречу Ядвиге вышел воин в перепачканных кровью белых доспехах. Его отрубленная правая рука кое-как держалась на коже, а левая лишилась почти что всех пальцев. Левая щека была рассечена лезвием. Сделав два шага вперед, он умер. Только сейчас Ядвига расслышала звон металла и смелые мужские выкрики, коими так отличались восточные мужи от, к примеру, нетоличей. Трое воинов одной провинции сражались против трех воинов другой. Проще говоря, в одной комнате состоялось аж три дуэли, порой перекликающиеся друг с другом. Ядвига не вмешивалась, в неподходящей к ситуации истоме наблюдая за искусными движениями легко вооруженных молодых воинов. Их реакция, внимательность, точность были превосходными! Воин в синих доспехах мог запросто отразить катаной четыре последовательно летящих в него сюрикенов, которые Ядвига называла «острыми звездочками». Здесь было гораздо больше эстетики, нежели в предыдущей битве, похожей на сражения нетоличей друг с другом. А вот жестокость присутствовала только со стороны воинов в белых доспехах. Они то и дело метили каждый последующий удар в голову, разрывая глотку в клятвах в верности собственному императору, собственной семье и династии в целом. Воины в синих доспехах наоборот призывали своего врага позабыть о прошлых распрях и объединиться против реального врага. Они не атаковали — только защищались. Один из воинов в белых доспехах заявил, что враг просит мира в том случае, если он близок к разгрому, и Ядвига поверила его словам, мысленно приняв сторону этой провинции. Она ворвалась в первую попавшуюся дуэль и подло ударила врага в спину. Второй воин в синих доспехах тоже пал, ибо отвлекся на Ядвигу.

Последнего мужа окружили, только вот добить не успели. Снаружи послышались быстрые и множественные шлепки, резко сменившиеся монотонным приближающимся стуком. Тут же в комнату вторглись четверо мужей с обезьяньими черепами на головах. Воинов в синих доспехах раскидали по углам, а воину в белых доспехах молниеносно сломали шею, несмотря на все старания Ядвиги восполнить запас его сил. Дева, к слову, изо всех сил пыталась сосредоточиться на своих способностях, дабы помочь воинам в синих доспехах. Но тщетно. Все они были зверски убиты. Усиленная концентрация ужасно ослабила её. Сосуды в глазах полопались от напряжения, окрасив белок.

Покрытая алой коркой нижняя губа была надкусана. Резкий толчок по лобной части черепа подкосил её ноги, и во время падения она вернулась в настоящее. Половицы сломались, и она упала в воду.

Запутавшись в растениях, Ядвига отчаянно пыталась всплыть. Поняв, что паниковать бесполезно, она расслабилась, спокойно обрезала все растения и выплыла на лестницу. Быть может воины в белых доспехах были правы, говоря об объединении против общего врага? Ведь какой смысл воевать друг против друга, если разъяренные мужи с черепами на головах не поддаются контролю и уничтожают всех на своем пути. Но мысли об этом вытеснялись рассуждениями о прошлом и настоящем. «А может быть тогда, в Темных далях, я тоже бывала в прошлом?», — спросила Ядвига саму себя. История Сигурда, которая мелькала у неё перед глазами, уже произошла, как произошли и все войны на востоке. Но связан ли с ними Сигурд? Или есть ли между этими событиями что-то общее? «Сигурд, Хаген, Рус, Вольга, — раз за разом перечисляла Ядвига. — Запад и восток...они связаны. Точно связаны. Но вот как?». Логическая цепочка все не выстраивалась. Немного отдохнув, Ядвига выбралась наружу и, переплыв реку, преодолела лес, за которым стоял большой холм. С холма открывался вид на очередное разгромленное поселение, расстояние до которого разделяло рисовое поле. За поселением располагался полуразрушенный мост. Подобравшись к постройке, по её грязному лицу прокатился освежающий восточный воздух. «Море», — подумала Ядвига, не поверив в то, что оно уже так близко. Две стрелы, пролетевшие мимо, остановили её посреди древнего моста. Ядвига обернулась и, заметив огромное чудище с конским черепом на голове, бежала вперед. Следующая стрела пронеслась через полусгнившую шею чудища, разодрав её на ошметки. Расслабленное безголовое тело перевалилось через железные перила и сгинуло в ущелье. Добравшуюся до земной тверди Ядвигу окружили воины в оранжевых доспехах. Это прошлое? Тогда как Ядвига не заметила этого перехода? Да и мост как был разрушенным, так и остался таким же. Но в её настоящем не было ни одного живого воина, ни говоря уже о людях, подвластных черепам. Дева не успела и слова произнести, как её оглушили ударом в затылок.

Очнулась Ядвига в темном помещении, привязанной цепями к столбу. Во рту мешалась грязная тряпка, испускающая до рвоты резкий запах. Под ней расплылось давно засохшее кровавое пятно. Рядом стояли ещё три столба с привязанными к нему полуобнаженными костлявыми мужами. Слева стояли уставшие, взъерошенные после былых битв воины, рассматривая черепа животных. Позади них Ядвига разглядела столик, на котором были разложены только что обмытые черепа. «Отвратительно», — неприязненно подумала она и отвернулась. Одному воину видимо надоело вертеть череп медведя в руках, и он решился примерить его на себе. «Брось! — прикрикнул другой, ударив палкой по рукам. Ещё один взял полное ведро помоев и окатил Ядвигу.

— Ты пришла с запада? — спросил он, вынув кляп. — Говори, с кем они состоят в сговоре? С каким провинциями?

— Кто состоит?

— Ваши мудрецы. С кем они в сговоре? Какие у них черепа?

— Я не знаю...

Муж наклонился и вогнал острую бамбуковую заточку под ноготь. Ядвига резко дернулась, не выпустив жалобного крика.

— Если продолжишь отпираться, этот череп окажется на тебе, — сказал он, мучительно медленно вытащив заточку.

— Я ничего не знаю, — Ядвига зажмурилась. Вернуться в настоящее ей не удалось. Да и сомневалась она, что находится где-то в прошлом. Немного, но сомневалась. Муж протолкнул под ногти ещё две бамбуковые заточки, попутно рассказывая о безоговорочной победе его императора в столь затяжной войне и построении нового порядка на пепелище старого. «Наш доблестный император Шунь покажет всему северу, чего стоит великий, несокрушимый восток!», — единственное предложение, которое четко разобрала Ядвига. Далее он ещё долго и не без излишней гордости говорил о независимом востоке, о возвращении отнятых Норманнами территорий и о прорыве на юг. А ключевым орудием для достижения всех этих целей являлись черепа, придающие их армии небывалую мощь.

— Надень череп на кого-нибудь из них! — воин обвел пальцем пленников. Двое других закрепили черепа на головах двух мужчин. Последние истошно завопили и натурально взбесились. Цепи страшно зазвенели, столб дрожал, чуть ли не выходя из земли. Воины поспешно наклеили на лобные кости черепов небольшие куски бумаги с изображенными на них иероглифами. Пленники чудесным образом успокоились. Воины открыто обрадовались успеху и надели следующий череп на Ядвигу. Лицо её воспылало жарким пламенем. Казалось, будто кожа на нем плавится, а её череп и череп животного сливались в единое целое. Она теряла свое «Я», свою личность. Тело онемело, породив чувство свободного и бесконечного падения. И Ядвига падала, попутно хватаясь за свисающие вниз веревки, однако они то и дело рвались. И чем больше веревок рвалось, тем меньше оставалось от того, что делало её личностью. Бессмысленная злость охватывала её, затмевая разум. И злость эта была направлена отнюдь не на людей, но на мудрецов, на волколаков. Словом, на тех, кто несли зло и порождали его в сердцах людей. Но сейчас она сама сливалась со злом, и это стоило прекратить, пока не стало поздно. Она развела руки. Послышался треск рваных цепей. Она схватила череп и потянула прочь. Благо, у неё хватило воли справиться с давлением, оказываемым магией черепа.

Ядвига очнулась в настоящем, сживая рассыпающийся медвежий череп в левой руке. Она отбросила её и поплелась дальше, кое-как передвигая ногами. Сознания потихоньку возвращалось к ней, а с ним приходило и осознание того, что именно пытался донести до неё Хоу И. Её предназначение заключалось в Великой цели, для осуществления которой ей даровали особую силу, способную делать людей сильнее, чем они есть. Лишь так можно побороть надвигающееся на человечество зло. Идея проста в своей сущности, даже примитивна, однако она может запросто погрязнуть в прочих мыслях, разыскивающих смысл всего происходящего. Плевать на прошлое, плевать на Сигурда и прочих людей, коих она повстречала на своем пути и которые оставили, как Ядвига думала, частичку одной общей картинки. Может в этом и был, и есть смысл, но сейчас это не имеет никакого значения. Как и не имели значения все те распри на востоке между провинциями, которые породили мудрецы. Да, воины ни раз заявляли о битвах за собственную часть, за честь семьи и династии, за честь императора, однако отстаивать нечто подобное в битве с человеком, своим собратом, было глупо.

Ядвига достигла гигантской полуразрушенной стены, издалека напоминающий некий силуэт лесного массива. Стена эта окружает большое, кристально чистое озеро. Вокруг него, по берегу, был отстроен небольшой город, ныне почти что полностью сравнялся с землей. Ворота лежали. Ядвига заметила изорванные оранжевые флаги, на которых был изображен небрежный силуэт самурая. Моргнув, в её уши моментально проникли звуки горящего пламени. В горле запершило от вездесущей гари. Позади догорали разбитые катапульты. Едва слышимые крики всплывали где-то вдалеке, у озера. Судя по всему, штурм крепости уже подходил к концу. Кругом лежали тела воинов в белых, красных и синих доспехов с повязками на лбах, которые, судя по всему, означали участников альянса. На повязках был изображен черный круг. Что интересно, воины в оранжевых доспехах были без повязок. Ядвига прошла через ворота и, достав меч, ворвалась в самое пекло битвы, сразу же дав понять, против кого она воюет. Мужи с животными черепами били не только людей, но и друг друга. Кажется, воины в оранжевых доспехах так и не смогли полностью подчинить их волю. Благо, почти всех их уже перебили. Хозяева крепости оставались в меньшинстве. Отступив к берегу, они стали падать на колени, моля о пощаде. Разговоры о семье, династии, чести уже отошли на второй план. Однако часть из них вспороли себе животы, нарочно отправившись к своим предкам. Проигрыш в сражении срамил их. Воины альянса спрашивали у выживших о том, где укрывается их император. Они и указали на ту самую скалу посреди озера, похожую на дорогу к небесам. Приглядевшись, Ядвига заметила там человека в пышных одеждах. Она не задумываясь залезла в лодку, стоящую поодаль, и поплыла туда. Ей показалось странным, что никто не остановил его. Обернувшись, она увидела лишь смотрящих ей вслед воинов.

Доплыв, она взобралась по наклоненной под углом скале, на краю которой стоял тот самый мужчина. В правой руке он держал красный лук и парочку необычно длинных стрел с белым оперением. Хоу И обернулся. По щекам текли слезы, но глаза сияли радостью.

— Я говорил с богами, и они просили меня раскаяться в содеянном, — произнес Хоу И, глядя на небо. — И я раскаялся. В награду они даровали мне лук. Взгляни! — продолжил он, показывая Ядвиге оружие. — Я говорил с богами, и они указали мне на все мои ошибки. Я связался со злом...с нечистью, самой настоящей. Я был ослеплен.

Ядвига заметила на его руках черные вздувшиеся порезы, какие обычно бывают от заточенного древнего дерева Кумори (что переводится как «облачность»), кора которого пропитана дурманящим разум соком. Этот сок вызывает сильное привыкание. Ядвига знала о нем, так как её отец был увлечен этой страшной вещью, которую нетоличи доставали с востока по Норманскому торговому пути.

— Эта битва, — продолжал Хоу И, — озарила мой затуманенный философскими исканиями разум. Эти злосчастные черепа принесли и мне, и моему народу одни лишь распри, а благая цель использовать их для познания человеческого происхождения и предназначения оказалась ловушкой, полной невыносимых страданий. Мне и впрямь не стоило идти на поводу у мудрецов...нет, на поводу у своей навязчивой идеи! Мне просто следовало защищать своих людей от тех, кто пытается пленить их. Но вместо этого восток оказался разобщен и погружен в смуту. Хотя боги предупреждали. Они предупреждали...

— Я и сама допустила такую ошибку, — призналась Ядвига. — Поэтому ты и отправил меня к порогу богов. Точнее, к порогу собственного просветления. Не будь я так увлечена ложными поисками, то уже сражалась бы на поле брани. А вместо этого я потеряла столько времени, позволила погибнуть стольким людям.

— Дорога в никуда, ценою многих жертв, — добавил Хоу И и замолчал. Ни ему, ни Ядвиге уже нечего было сказать. Дева вернулась к лодке и поплыла обратно к берегу.

Город уже пустовал. Кажется, она вновь незаметно вернулась в свою реальность. Следуя обратно через лес, она наткнулась на Хоу И. Тот сидел у костра и многозначительно глядел на пламя, совершенно не обратив внимания на Ядвигу.

— Благодарю тебя, Хоу, — сказала она, присев рядом. Хоу И кивнул.

— А где Херн? — следом спросила она.

— Он отправился решать свои проблемы. Варди помогает ему.

Ядвига припомнила все странности в поведении Херна в последнее время и даже стала переживать за Варди, боясь, что охотник наверняка что-то с ним сделал. Или сделает.

— Он нагонит нас позже, — затушив костер, добавил Хоу И. — А нам нужно пойти в крепость Маунтин, нас там уже заждались. Человечеству больше некуда отступать.

— Ты отправишься со мной? — удивилась она.

— Мне придется оставить свой дом на время. Сейчас сторонние мысли не заполоняют твой разум, что дало человечеству шанс в его последней войне.

Так Ядвига избавилась от всех терзающих её сомнений и твердо вознамерилась одолеть волколаков. А теперь оставим в покое север и переместимся на юг, где в скором времени должно произойти не менее важная битва. И от её исхода зависит будущее не только Южных земель, но и Северных.

Глава 18

На юге, тем временем, окончилась очередная битва против армии Тощего царя. Окровавленные, изнуренный, но очень довольный Гармунд победоносно поднял вверх меч. За ним это сделали десятки оставшихся воинов. Битва при Воздушном плато стала пятой в череде нескончаемых битв на местах, составляющих Линию Света. Прорви её темные воины, и Тощему царю откроется путь прямиком на город Ларак, чего допустить совершенно нельзя. Так говорил Аггей.

Гармунд вернулся в город, где его и всех прочих встретили, как настоящих героев. Развевающийся на ветру шерстяной плащ добавлял Гармунду некоторой статности и важности. Многие воины, коим довелось сражаться с нечистью бок о бок с Гармундом, давно воспринимали его не только как верного союзника, но и сильного лидера. Под ноги летели лепестки цветов, в воздух взмывали волны красного вина, создающие ковровую дорожку, по которой двигались победители прямиком ко дворцу. Все пили и радовались победе так сильно, как никогда не радовались на севере. Такое чувство, словно Гармунд и его воины уничтожили не армию Тощего царя, а истребили всех волколаков до последнего. Мужи юга вели себя крайне развязно: хлебали вино из горла, хватали женщин, щелкали по носу ещё не познавших битвы юношей. Они чувствовали себя богами, хотя вели себя, как обычные пьянчуги, не имея ни капли скромности. К такому выводу пришел воин севера.

Гармунда одолели воспоминания о победной обороне крепости Мэйден. Счастливые лица жителей его родных земель стояли перед глазами. Как только его мысли добрались до Сандры, он оборвал эту нить.

— Мы отстояли Воздушное плато, — заявил Гармунд, войдя к Аггею. Тот лежал за столом, обложившись древними свитками. Сидевшая рядом Катрин отбросила все письмена и обняла Гармунда. Тот опешил, совсем не ожидая от неё такой реакции на собственное возвращение. Он приобнял девочку.

— Это хорошо, — продрав глаза, сказал Аггей и зевнул. — Я уже третьи сутки роюсь во всем этом...во всем этом! Как же хочется сбросить эти свитки в костер. Ох, вечность бы за этим наблюдал!

— Скажи лучше, что известно о фениксах? — спросил Гармунд.

— Да ничего, — Аггей закапал глаза. — В последний раз ими пользовались...ну, скажем, давно. Очень давно. Настолько, что свитков о событиях тех лет осталось немного.

— То есть ты больше ничего о них не знаешь? — перебил Гармунд.

— Ну, я заглянул ещё дальше, на десятки тысяч лет назад. Фактов там нет, только легенды. И одна из них гласит, что именно фениксы разогнали вездесущую тьму и даровали нашему миру жизнь.

— Я даже удивилась, когда прочитала эту легенду, — возникла Катрин, обратившись к Гармунду. — Удивительно. Получается весь наш мир был в темноте, а фениксы осветили его.

— Что ещё? — спросил Гармунд, не придав значения девичьим словам.

— Если мы с Катрин все правильно рассчитали, то сейчас фениксов осталось очень немного. Два...может три, если хорошенько поискать.

— Так мало?

— Число их перерождений ограничено. По итогу они сгорают, пепел развеивается и...в общем, ты понимаешь.

— Их использовали против волколаков?

— Нет, — подумав, Аггей стал резво перебирать все свитки, пока из груды бесполезных на сей момент писаний не откопал нужное. — Так...да, оно! Мы с Катрин перерыли сотни свитков времен Первого нашествия, но не нашли и упоминания о фениксах. В последний раз о них говорили за сотню лет до этого, а потом — тишина.

— Может спросить у Лешего? — вновь влезла Катрин.

— У Лешего? — спросил Аггей, повернувшись к Гармунду. — Кто это? Или что?

— Я не знаю, — сказал Гармунд, не желая отвлекаться на слова Катрин.

— Ах, да, — воскликнул Аггей и вновь достал свиток из горы прочих. — В последний раз феникса видели около двух сотен лет назад на Ясной горе. Правда, наши лазутчики говорят, что туда не пробраться. С недавних пор это земли Тощего царя.

— И все?

— И все.

— Тогда зачем ты мне все это рассказываешь? — закипал Гармунд. — Так бы и сказал, что у тебя нет конкретных знаний, только жалкие обрывки.

— Можем обменяться местами, — ответил Аггей. — Я пойду на поле брани, а ты ройся в этих бумагах. Посмотрим, будет ли от тебя больше тольку.

— Раз ты ничего не нашел, то расскажи мне о перемещениях других войск, как наших, так и вражеских. Мне нужно знать, где будет следующий удар.

— Думаешь, я могу рыться в свитках и держать в голове перемещения войск? Нет уж, друг мой, отправляйся к командирам. Они этим ведают. Я уже перестал верить в победу одним лишь оружием и мужественностью. Если не обнаружим хотя бы намек на живого феникса, то можно паковать вещи и перебираться на Крайний юг...ну, или на Крайний север.

— Тогда я отправляюсь на юго-восток, — огрызнулся Гармунд. — Там определенно найдутся те, кто согласятся биться против Тощего царя.

— Будешь просить помощи у кочевых племен? — рассмеялся Аггей. — Думаешь какие-то там марды или тевкры помогут? Кто тебя надоумил на это?

— Местные старцы рассказали.

— А ты больше прислушивайся к ним, — осудил Аггей. — Так и к самому Тощему царю забрести легко. Старый — не означает мудрый и всезнающий, как это, наверное, принято у вас на севере. Старики очень глупы, они уже слабо соображают. Мысли мешаются в голове. Какие-то вылетают, а какие-то не нарочно приукрашиваются.

Гармунд ничего не ответил, лишь повернулся к двери.

— Тевкры селились у Тесной реки, которая расположена на западе отсюда, во владениях Тощего царя. Скорее всего, все они уже порабощены. Идти на поиски Мардов тоже бессмысленно, так как они давно уж ушли за Солнечную черту, на Крайний юг, где буйствуют песчаные бури.

— Старики говорили, что марды остались где-то на территории Парсуаша, у Долины песков, — настаивал Гармунд.

— Опять ты о них, — всплеснул руками Аггей. — Эти старикашки уже путают прошлое и настоящее. В предыдущей войне против Тощего царя именно марды понесли большие потери. После перемирия их жалкие остатки ушли в пустыни, а там уже неизвестно, что с ними сталось. Солнце палящее, земли неизведанные. Скорее всего, они там и полегли.

— Если ты так и будешь сидеть здесь, не взирая на свою истощенную армию, то враг прорвется через линию Света и осадит город. Думаешь, мы будем хороши в обороне?

— Даже если и плохи, то что с того, — апатично произнес Аггей, открыто погрузившись в дальнейшие рассмотрения свитков. — Я не покину города даже при угрозе жизни.

Гармунд резко махнул рукой и ушел, хлопнув дверью.

— Ты разозлил его, — сказала Катрин.

— Он — обыкновенный воин, сторонник грубой силы и веры в то, что любого можно сокрушить мечом. Но так мыслят только старые воины, всю жизнь сражающиеся против людей. Тощего царя не одолеть мечом, да и магия, кроме фениксов, его вряд ли возьмет. Если только не погубить его иным способом.

— Каким?

— Если бы я знал, юная Катрин. Но одно могу сказать точно: простому человеку его не одолеть. Поэтому с ним и заключили мир.

— Раз он такой сильный, то почему согласился на мир?

— Фениксы. Люди блефовали, говоря, что в их распоряжении оказались фениксы. И Тощий царь испугался. И, вроде как, боится и по сей день. Ладно, Гармунд был прав, хватит ворошить это. У нас много дел.

Аггей не спал уже вторую неделю, кропотливо исследуя каждую строчку, начертанную на свитках, собранных со всех концов Южных земель. Над некоторыми он сидел чуть ли не сутки, так как большая часть текста была стерта или испорчена. Катрин оказывала ему небольшую помощь по типу «отыскать похожий набор символов в свитке» или «перевести тот кусок с помощью словаря». Она и сама толком не спала, решив разделить все трудности с Аггеем. Последний это ценил, ласково называя её «Катринушка» и периодически благодарил за помощь.

— Гармунд злой, потому что хочет поскорее избавить север от волколаков и вернуться в мирной жизни, — как бы невзначай сказала Катрин. — А фениксов он боится.

— Боится? Какой странный муж!

— Магическое оружие может обратиться против самого человека. Так уже было с Холодным огнем.

— Никогда не слышал о таком...однако, во всем этом есть толика правды.

Катрин расслабилась. Ей точно удалось оправдать грубость Гармунда перед Аггеем, сделав последнего более мягким по отношению к воину севера.

В этот же вечер свитки одержали над Аггеем верх, и тот провалился в сон прямо за рабочим местом. Катрин не разбудила его, позволив отдохнуть, но сама не отодвинула писания в сторону. Ближе к полуночи, когда мозг уже совсем не соображал, а внимание притупилось, она совершенно случайно наткнулась на один свиток, край которого очень странно топорщился. Приглядевшись, она поняла, что лист был сдвоенным. Отодрав верхний слой, она узрела некое послание на знакомом ей языке, что оказалось неожиданной находкой. Пробежавшись глазами по тексту, она поняла, что его автором был южанин, описывающий житие южных народов. Имя автора, к слову, было стерто временем, как и многие слова. Катрин ободрилась от такой находки, но будить Аггей так и не стала, решив разобраться во всем в одиночку.

Позже она обнаружила ещё несколько десятков посланий, точно так же скрытых в свитках. В одном говорилось о легендарном воине Рустаме, прославившимся своими победами над драконами, колдунами, демонами, великанами. Впоследствии, он был изгнан в заволоченные пустыней Крайние южные земли по ложному обвинению. Он воспротивился изгнанию и остался на юге, в неизвестном городе. В самых свежих записях Катрин нашла продолжение его истории. Они гласили, что Рустам украл феникса из города Сигора и уже добровольно скрылся в Крайних южных землях. Здесь же упоминалось Первое нашествие волколаков, откуда стало ясно, что в переписке участвовали северянин и южанин. Другие записи разобрать было нельзя — время и условия хранения не пощадили их. Катрин и не заметила, как просидела за чтением до утра. Все найденные свитки она забрала с собой, ничего не сказав Аггею.

Катрин вернулась в свои покои и припрятала найденные знания под шкафом. Стук в дверь. Не дождавшись разрешения, Гармунд прошел в комнату.

— Что-то случилось? — спросила девочка.

— Нет, ничего...просто...решил навестить тебя, — растерявшись, проговорил Гармунд. — Если ты хочешь поспать, я могу уйти. Да, ты ведь всю ночь перебирала эти свитки. Не буду мешать.

— Ты что-то хочешь, я вижу, — остановила его Катрин. — Ты говори сейчас.

— Потом.

— Потом ты будешь на поле боя. Может, это наша последняя встреча. Может и нет. Ни я, ни ты, ни кто-либо ещё не знает, вернешься ли ты с очередной битвы.

— Ладно, убедила, — Гармунд присел нарядом. — На самом деле мне нечего тебе сказать. Я...я не знаю, как выразить свои мысли. Просто мне спокойно на душе, когда ты рядом.

— Я напоминаю тебе о севере?

— Да, — Гармунд подскочил от радости. — Да, именно так! Ты бы только знала, как юг меня угнетает!

— Я могу рассказать тебе об истории южных земель, если тебе интересно. Знаю, правда, немного.

— Это не страшно, давай, — его глаза заблестели. Вряд ли он действительно хотел расширить свой кругозор, но согласился из желания провести немного времени с Катрин. Девочка это понимала и именно поэтому предложила ему остаться под таким предлогом.

В повествовании она затронула несколько важных событий, определивших развитие юга. Так, например, десятки тысяч лет назад народами юга правили боги, причем жили последние на земле, среди людей. Их роскошные дворца, правда, не сохранились, однако свитки говорили о «немыслимых строениях, роскошь и величие которых слепит смертного». Однажды загадочной бог Астар посеяло раздор среди богов разных народов и разразилась великое противостояние, получившее название: «Божественный гибрис». Весь юг был обращен в пепелище, а выжившие боги продолжили свои сражения на небесах. «Более могущественные боги оставили других, более слабых и раненых, здесь, на земле, — повествовала Катрин. — Их звали Оставленными. Одни нашли место среди людей, другие стали отшельниками, третьи вымаливали возвращение на небеса». Люди из «Числа избранных» восстановили свои земли и взяли на попечения регионы. Среди множества мелких выделялись два наиболее крупных: Эллас, занимающий западные земли и Парсуаш, занимающий восточные. Как только все из «Числа избранных» умерли, на землю пришли «Посланники падших» и, захватив власть, устроили разрушительные войны. За войнами последовал мор. А за мором вновь войны. Этот порочный цикл разорвали правители Лелег и Джамшид, подтолкнувшие к миру народы Эламма, Парсуаша и других территорий. В дальнейшем Катрин много путалась, возвращалась к уже рассказанному, а потом сдалась, заявив, что сказать ей больше нечего. Гармунд и не настаивал. Ему хватило полученного времени. Поблагодарив Катрин, он вышел.

Весь последующий день Катрин тщательно планировала свой одиночный поход в Крайние южные земли, за фениксом. Аггей явно не отправится с ней, ибо поклялся не покидать города. Гармунд занят сражениями. А кроме них больше никто и не знает об этих свитках, да и вряд ли стоило кому-то говорить об этом. Дождавшись, когда Аггей вновь будет увлечен разбором очередной, ввалившийся в его покои кучи свитков, Катрин стащила со стены карту. Благо, Аггей пропажи не заметил. Под покровом ночи она сбежала из дворца, осторожно обойдя всех стражников, и вышла к восточной части стены, которая восстанавливалась очень медленно. Прокравшись мимо праздно расхаживающих воинов, она выбралась в лес и держала путь на юго-восток. Попутно она вновь перебирала свитки, усматривая все новые и новые подробности о жизни Рустама. Служил он у Кай-Кавуса, правление которого ознаменовалось рядом потрясений для неизвестного ныне города, ввиду некоторой упертости, наивности и глупости царя, однако, справедливости ради, не лишенный раскаяния. Рустам служил ему, следуя слову воина, чести и преданности. Он в одиночку вызволял царских воинов, сокрушил тигра и даже Разрушительного дракона, о котором уже упоминалось. После низложения Кай-Кавуса Рустам служил ещё одному правителю, однако о нем не было никаких знаний, даже имени. Своровав феникса, Рустам ушел в закрытый город Ашшур, хотя его правитель и отговаривал от сего решения. Что с падшим воином сейчас — непонятно.

Взглянув на карту, Катрин прикинула, что доберется до города Ашшур за несколько дней, если сплавится по реке Флегетон, прямиком к землям Крайнего юга. Ночь она провела на ногах, ближе к утру развела костер меж двух скал и, немного подремав, продолжила путь. Её страхи повстречать каких-нибудь разбойников, неприятных путников, злых охотников или диких животных не оправдались. Какая бы дорога не была выбрана, она была полностью безопасной, хоть порой и очень труднопроходимой. Через три дня Катрин стала больше похожа на лесную дикарку — вся грязная, истощенная, в рваной одежде.

По прошествии пяти дней оголодавшая и измученная Катрин вышла к приречному поселению, окруженному деревянной стеной. Осталось лишь найти способ незаметно проникнуть внутрь. Это оказалось очень простым заданием, так как на стенах стояло очень мало стражников, да и те были подвыпившими. Весь город пьянствовал, что было очень необычно, учитывая приближающуюся армию Тощего царя. Один лишь отряд темных воинов наверняка мог бы разнести весь этот портовый городок. Катрин взобралась по чуть съехавшей в сторону бревенчатой стене, где её вдруг заметил один воин. Катрин от неожиданности замерла, боясь пошевелиться. Пьяный воин добродушно рассмеялся, после чего развернулся и побежал прочь, крича: «Это дочь Тощего царя!

Она пришла высосать кровь из наших детей!». Одна его нога запнулась о другую, и он, перевалившись через стену, полетел вниз. Катрин спустилась вниз и осторожно перемещалась по направлению к порту.

Бунт переваривающего себя желудка заставил Катрин забежать в ближайший трактир и стащить со столиков немного еды. Благо, часть постояльцев уже спала в своих комнатах, а вторая часть храпела за столиками. Жуткий смрад, плывущий под потолком дым, запятнанный кровью (или вином) пол. Катрин подташнивало. Закончив со сбором, она устремилась к дверям, где столкнулась с едва стоящим на ногах мужем, глаза которого при виде юной девочки странно загорелись. «Какая маленькая...посмотрим-ка, что там есть», — он потянулся к ней. Катрин отпрыгнула назад и бросила в него пустую кружку, после чего выхватила у него из пояса кинжал и бежала наружу через другой выход.

Следующей её остановкой был порт. Место, к слову, ничуть не оправдывало своего названия. Два наполовину потопленных корабля, три побитых, на все ещё на плаву, и один полностью целый, однако мелкий, да и боевым его назвать сложно, несмотря на наличие пушек — вот и весь порт, находящийся неподалеку от линии Света. Катрин укрылась в ящиках, откуда заметила Гармунда и его отряд, восходящих на борт того целого корабля. Видимо, он все же отправился на поиски Мардов, причем именно в земли Крайнего юга. Судя по карте, их последние поселения были у местечка под названием Пегасово поле. Путь Катрин пролегал ещё дальше, до самого последнего порта, отстроенного неподалеку от Ашшура. Дождавшись, пока Гармунд и его люди заберутся на борт, она ловко перемахнула через ящики и проникла на судно через пушечный порт. «Нужно немножечко потерпеть», — пересилив свое отвращение, она спустилась в темный трюм, полный слякоти, пищащих крыс и зловонного запаха. Но даже в таком месте сон мигом укрыл её своим одеялом.

Мерзкий скрип лестницы разбудил её. Катрин дернулась и забилась в угол. Приподняв голову, она увидела присевшего на ящиках Гармунда. Сложив руки на коленях, он свесил голову и долго сидел молчком, рассматривая какую-то вещицу в правой руке. «Я обязательно вернусь на север и не один, а с южной армией, — произнес он. — Мы присоединимся к северянам и одолеем волколаков совместными усилиями. Я правда верю в это, пускай и очень многие не верят. Да и ты, наверное, уже не веришь». Гармунд вскочил с места, сделал круг вокруг себя и вновь уселся. Его точно что-то тревожило. «А после нашествия я отправлюсь на твои поиски, — продолжал Гармунд. — Пускай даже если я потрачу на них всю свою оставшуюся жизнь! Так и будет, если я останусь в живых после грядущих сражений. Этот большой вопрос пока что остается без ответа. Скажу кратко...я...я, — и тут Гармунд протараторил. — Я не хочу, чтобы волколаки принесли мне смерть, — он вскочил с места и закрыл лицо ладонями. — Предав тебя, я потерял себя, как истинного воина. Я стал мягким, жалостливым, стал задумываться о смерти, хотя раньше никогда даже не размышлял на этот счет. А эта девчонка делает из меня совсем уж...ладно, не будем вслух». Гармунд встал и начал бить кулаком по ящику, пока тот не разлетелся в щепки. «Но на богов я не уповаю, — со злостью добавил он. — Как не верил в них, так и не верю. Я жив не благодаря им, как и ты, Сандра. Мы живы только благодаря своим усилиям». Швырнув ящирк в сторону Катрин, он поднялся наверх, закрыв за собой дверь. Наконец-то расслабившись, девочка растеклась по полу и глубоко вдохнула. Ещё никогда Гармунд не казался ей таким безумным и страшным.

На следующий день Катрин уже попросту не могла находиться в трюме и захотела незаметно выбраться на верхнюю палубу, одевшись в какие-нибудь обноски. Гармунд уже не вернет её в Ларак, это факт, однако вряд ли позволит продолжить путешествие до Ашшура. Поднявшись на нижнюю палубу, она услышала, как сверху началась непонятная суматоха. Люди бегали туда-сюда, их голоса сливались в непонятный сумбур. Послышался глухой стук, прокатившийся по всей палубе. Перо пробило потолок, упав рядом с Катрин. Черный стержень сливался с черного оттенка опахало. «Стимфалийские птицы! В укрытие!» — кричали сверху. Большинство матросов и воинов бежали на нижнюю палубу, оставшиеся отыскали сносные укрытия на верхней палубе, а ещё более немногочисленные бились против птиц. Весь корабль в считанные мгновенья был усыпан перьями. Стимфалийские птицы темным, почти что непроницаемым облаком кружили вокруг мачты, высматривая жертву. Пикировав вниз, они впивались медными когтями в плоть и уносили свою добычу в небо, где на лету пожирали тем же медным клювом. Через продырявленную корму затекала вода. Корабль накренился вправо.

Несмотря на все попытки залатать корабль, он верно шел ко дну. Те, кто прыгали за борт, были растерзаны птицами. Катрин была до жути напугана сложившимся положением и отчаянно пыталась отыскать Гармунда. Его нигде не было. «Я смелая, я смелая, я справлюсь. Пусть они заметят меня, уже все равно», — повторяла девочка, зажмурившись и сжав кулаки. Можно было подумать, что она хочет бежать.

Спустившись вниз, она принялась помогать остальным восстанавливать судно. Никто не спрашивал её о том, как такая девочка могла оказаться здесь, но её помощь охотно принимали.

Недолго покружив над палубой, насытившиеся птицы улетели. Матросы расчищали верхнюю палубу от тел и прочего хлама, надеясь снизить нагрузку на тонущий кораблю. Раненого в живот Гармунда положили на тряпки и перевязывали. Капитан вознамерился направить корабль по одному из рукавов реки, к ближайшей пристани и только потом двинуться дальше, к Пегасову полю, но Гармунд воспрепятствовал. Он приказал двигаться сразу же к Пегасову полю.

Видя, что люди справлялись уже без её помощи, Катрин вновь скрылась из виду. Её присутствие уже заметили, а значит ей лучше как можно быстрее сойти с корабля. К вечеру, когда многие позволили себя расслабиться за бутылкой пенистого напитка, поползи слухи о девчонке, помогавшей чинить корабль. Некоторые прозвали её «Корабельной Богиней». Этот слух дошел и до Гармунда. Всполошившись, он приказал мигом найти её. Кажется, он точно знал, что девочкой была Катрин. Последняя оставалась в затопленном трюме, в одном из ящиков.

До прибытия в порт Катрин так и не смогли отыскать. Многие подумали, что она как-то оказалась за бортом и утонула. Вокруг личности таинственной девочки крутилось много слухов. Подлечившийся Гармунд велел выжившим воинам сойти и повел их на север. Катрин наблюдала за ними через пушечный порт. Она даже подумала о возможности отправиться с Гармундом, но сама же отказалась от этого. У неё была своя задача, по важности не уступающая, а, возможно, превосходящая задачу Гармунда. Заскучав, она ударилась в воспоминания о Светозаре и Инге, а затем и в фантазию о том, смогли бы они пожениться. Катрин считала, что они были бы хорошей парой, но боги не пожелали им сойтись, что очень расстраивало и вызывало у неё массу вопросов и мыслей. Почему именно Светозар и Инга, а не, к примеру, Гармунд и Инга? Катрин задавала себе тот же вопрос. Несмотря на скорую погибель Светозара, Катрин очень привязалась к нему.

Светозар, будучи в бреду, признался Катрин в том, что всегда хотел себе дочь, и теперь её защита — цель его жизни. Катрин прониклась глубокой жалостью к нему, только решила не выставлять её напоказ, думая, что это травмирует его мужское сердце. Она и по сей день ощущает эту непомерную жалость к нему и даже вину за его смерть. Что же касается Инги, то Катрин невольно блокировала все памятные события с ней. Причиной тому послужила смерть матери, к которой неизбежно вели все прочие воспоминания. Смерть Светозара неприменимо оставила свой след, но смерть родной матери была куда более болезненной утратой. «Будь они вместе, то, наверное, не погибли бы, а врозь — погибли, — рассуждала она. — А может тогда погибла бы я, а они бы выжили и вечность оплакивали меня. Или они погибли для того, чтобы я стала сильной?». Так Катрин и уснула.

Проснулась девочка от резкого толчка. Ящик, в котором она спала, свалился вниз. Корабль тронулся, пустившись в дальнейшее плаванье. Девочка встала и немного размялась. Ноги и руки ломило от усталости, шея затекла. Еда уже кончилась, а лишний раз рисковать, воруя еду у кого-то, не очень хотелось. Она уже начала проклинать себя за то, что вообще решилась на этот поход. Столько неудобств, страха, страданий, а в результате непонятно, сможет ли она найти этого Рустама. Город Ашшур закрыт, а значит никого извне туда явно не пропустят. Всерьез поразмыслив над этим, она пришла к выводу, что зря все это затеяла. Но дороги назад уже не было. Хотя, Катрин замыслила доплыть до крайнего порта, а оттуда вновь отправиться обратно, до призрачного селения Севоим, а там пешком до города Ларака.

Весь день Катрин просидела в ящике, дергаясь от всякого шага наверху, но уже к вечеру на верхней палубе кто-то закричал: «Пираты! Пираты!». Катрин не знала о том, кто такое эти пираты, но сам тон матроса забеспокоил её. Осторожно выбежав на нижнюю палубу, она подкралась к пушечному порту. Ядро вражеской пушки влетело в борт, отбросив девочку в сторону. Щепки впились в её руку. Несколько матросов сбежали внутрь и готовили уже свои пушки к ответной атаке. Ещё одно ядро сразило мачту, которая накренилась в бок. Следующее ядро вновь пробило борт, отчего Катрин бежала на верхнюю палубу. Матросы суетились, беспорядочно бегая туда-сюда, словно тараканы. Шлюпки летели в воду. Катрин заметила вражеский корабль, неспешно выплывающий из-за поворота, ведущего в речной рукав. На его мачте реял черный флаг. Стоящие на берегу пушки продолжали бить по кораблю. «Я смелая, я смелая, надо бежать! Бежать!», — Катрин рванула к свободной шлюпке и, запрыгнув, обрубила веревки. Шлюпка громко плюхнулась на водную гладь. Схватив весла, она что есть мочи поплыла к берегу среди четырех прочих шлюпок. Пушки на берегу повернулись к ним.

Первое же пущенное ядро точно угодило в лодку. Беженцы ускорились, но Катрин не доставало сил плыть быстрее. Вскоре и это не потребовалось, так как все шлюпки затягивало вниз по течению, к речным порогам. Тем временем пиратский кораблю уже взял кораблю Катрин на абордаж.

Лодки стекали вниз по реки, разбиваясь о скалистые выступы. Насквозь промокшая Катрин припала к днищу, крепко обхватив банку. Звуки бушующих волн полностью поглотили крики беженцев. Катрин осталась одна, отдавшись дикому течению. Лодку внезапно тряхнуло и внутрь завалился бежавший с корабля матрос. Его шея была сломана. Катрин взвизгнула. Деревянный борт во всю трещал. Лодка резко ушла вправо, и Катрин больно ударилась головой, чуть ли не потеряв сознание. Её вновь тряхнуло. Шлюпку удачно прибило меж скал, но Катрин ещё долго боялась поднять голову. Когда она отважилась, то резко выпрыгнула наружу и, перебравшись по выступающим камням, вышла на берег и сломя голову бежала в лес.

Утирая слезы, Катрин продиралась через заросли вечернего леса и открыто проклинала себя за столь необдуманное решение отправиться в поход. А теперь её ждет участь, когда-то настигнувшая её мать. Мгновенная, чрезмерно безумная мысль зажгла в ней желание вновь воссоединиться с ней, пускай уже и на том свете. Ещё при жизни Катрин хотела спросить, почему жители Воино недолюбливали её. Или почему Сандра издевалась над ней? Хотя, стоило ли? Катрин верно догадывалась о причинах такого отношения к Инге, но сама никогда не замечала за ней отрицательных сторон. Инга всячески оберегала дочь и желала ей только добра, даже если самой придется быть униженной и оскорбленной.

Катрин ощущала погоню. Обернувшись, она не углядела спрятавшейся под желтой листвой корягу и запнулась, упав в овраг. Пираты были близко. Девочка закрыла глаза, притворившись мертвой, ибо ей ничего больше не оставалось. Листья захрустели под ногами приближающихся пиратов. Катрин не могла унять свою дрожь, что дало ей повод для больших переживаний. Она старалась задержать дыхание. Тщетные попытки успокоиться шли одна за другой. Волнение полностью сокрушило её. Осмотрев девочку, один из пиратов схватил её за волосы и закинул на плечо.

— Поаккуратнее с товаром, иначе останешься в этом овраге, — сказал ему пират со шрамом на весь лоб — За такую миловидную девчонку дадут много золотых. Больше, чем ты когда-либо мог наворовать.

— Тощий царь даст нам больше, чем кто-либо, — влез другой пират.

— Нет, везем её на Рынок, — развел руками пират со шрамом на лбу. Девочка молчала и не сопротивлялась — все равно бесполезно. Её перепуганные глазенки метались из стороны в сторону, тело дрожало так сильно, что несший её пират не выдержал и в грубой форме приказал ей успокоиться, пригрозив расправой. Катрин не услышала его слов, но его грозный тон не только не подавил, но усилил её дрожь. Катрин и не заметила, как её притащили в лагерь и швырнули в клетку-повозку. «Двинули!», — вскричал кто-то и, пришпорив лошадь, возглавил строй, состоявший из трех телег и четырех клеток-повозок. Плененные девушки напоили Катрин, помогли ей усесться на лавке.

Напившись, девочка отодвинулась к краю и сидела там молчком, полностью отдавшись наблюдениям за струящимися из-под повозки листьями. На клетке-двери назойливо гремел навесной замок, отвлекающий и напоминающий ей о пленении. Катрин сжала губы, не выпуская все отчаяние изнутри, которое, чуть позже, все-таки вылилось в слезы. Девы не трогали её.

Строй проехался вдоль берега, пересек мост, перекинутый через речной рукав, ушел вглубь леса, а затем вышел в поле. За полем выстроился тот самый Рынок, куда пираты и направлялись. Заключенные в кандалы мужчины, женщины и даже дети прошлись вдоль дороги, не поднимая уже давно поникшего взгляда. Из-под грязных рубах отчетливо виднелись ребра, обтянутые посеревшей, покрытой гнилыми ранами кожей. Бордовые круги под глазами ужаснули девочку столь сильно, что она отвернулась и закрыла глаза руками. Однако эта мера не помогла ей избежать звуков. Отчаянные мольбы, битье кнутом, лязг цепей, треск костей, рубка мяса — все это ещё больше ужаснуло девочку и невыносимо давило на неё. Воображение невольно вырисовывало самые страшные пытки. Она уже представляла себя свою плачевную участь, о коей даже помыслить не могла. В дороге она хоть и испытывала долю страха, но страх этот был перед неопределенностью. И теперь, когда реальность оказалась страшнее, нежели ей могло представиться, она уже не могла думать не о чем другом, кроме как о своей погибели.

Довольно большой поселок был выстроен из желтого камня. Здесь торговали всем, чем только можно: мясом, рыбой, одеждой, тканями, мехами, древними писаниями и людьми. Торговали и картами мира, правда не полноценными — границы были проведены вдоль Снежного хребта. Продавались и старые сундуки, ключи от которых были утеряны. Ключи также продавались, но они подходили к другим сундукам, находящимся очень далеко (опираясь на отметки на продаваемых здесь же картах). Что в этих сундуках находилось неясно: могло быть как нечто ценное, так и наоборот.

Строй остановился у одного двухэтажного здания, первый этаж которого был буквально уставлен клетками с полуобнаженными женщинами. Большинство клеток стояли в тени, в здании, а некоторые стояли под палящим солнцем. Кожа заключенных там женщин была чуть ли не алой, с рук слезала кожа. В таких условиях выживали немногие. Катрин и остальных дев выгрузили. Девочку посадили в очень тесную клетку, а остальных распределили по другим. Пират со шрамом на лбу поговорил с каким-то до безобразия полным и на вид отвратным мужем, после чего получил от последнего три набитых монетами мешочка. «Тощему царю? Да, заплатил бы он больше...если бы заплатил, конечно, — сказал пират в ответ на предложение толстяка. — Да и я не такой уж дрянной человек, чтобы торговаться с врагом всякого живого в Южных землях». Мужи посмеялись и разошлись. Отойдя к своим повозкам, пират со шрамом написал послание и, прикрепив его к лапке орла, отправили птицу к неизвестному получателю. «Выдвигаемся!», — прокричал он. Прочие пираты седлали лошадей и исчезли с улицы.

Катрин почти не спала. Дело было совсем не в звуках круглосуточно оживленного городка, а в воображении, нескончаемо рисующее ужасные картины. «Боги не позволят мне погибнуть. Они не позволят. Если бы хотели, то погубили меня раньше, ещё в крепости. Я пережила нашествие, пережила маму, я не могу умереть вот так просто», — убеждала она себя, только вот эти убеждения все равно не возымели достаточной силы.

«Зачем я вообще ушла из города? Почему не подошла к Гармунду? Может...а может быть своей погибелью я расплачусь за эти глупые ошибки? Нет, не так! Боги, пощадите меня! Пожалуйста, прошу вас. Ну губите меня», — думала Катрин. Крайнее отчаяние привело её к вере в богов, хотя ранее она очень редко задумывалась о подобном.

Наутро к ней подошел тот самый толстяк и оставил у клетки тарелку с едой и наполненное водой блюдце. Девочка немного поела и выхлебала всю воду. Она не сразу заметила стоящего позади толстяка статного мужчину. Борода его была гладко подстрижена, медного цвета кожа частично выглядывало из-под богатых светлых шелков. Налитые черные глаза рассматривали Катрин, но без жалости, а с иной заинтересованностью, с какой обычно выбирают полезный товар. Он протянул ей руку. Катрин отодвинулась назад, ухватившись за клетку. Лицо мужа перекосилось в нагнетающей злости. Ему такое поведение показалось оскорбительным. Он указал толстяку на мешок момент, стоящий у стойки, и, вскинув Катрин на плечо, пошел к своему коню. Катрин брыкалась, плевалась, колотила мужа по спине. Муж не реагировал. Лишь когда она укусила его в плечо, он швырнул девочку на землю, связал и, закинув на лошадь, поскакал прочь. Выбравшись за пределы Рынка, Катрин понемногу успокоилась. К вечеру они прибыли к роскошному поместью, отстроенному на одном из множества располагающихся в той местности холмов.

На крыльце мужчину встретила дева, по-видимому его жена. Одета она была не хуже мужа, но вот выглядела омерзительно. Само её лицо было невероятно уродливым, словно целая армия нещадно прошлась по нему. Руки были сморщены, как у старушки и обвязаны всплывшими жилами. Ноги её были сокрыты под одеждой, а потому оставалось только гадать, как они выглядят. Катрин попятилась назад, но мужчина взял её за руку и подвел к женщине. Последняя крепко обняла девочку со словами: «Тебе больше нечего боятся, моя хорошая. Все уже позади». Она представилась Ламией и добавила, что этот мужчина полностью подчинен её чарам. Колдунья, подумала Катрин, вспомнив страшные сказки своей матери. Инга пускала их в ход, когда Катрин вела себя уж очень скверно. Сейчас девочка уже не боялась ведьм. Встреча с такой девушкой сулила более благоприятный исход, нежели тот, который был ей уготовлен длительным пребыванием в клетке. Ламия усадила Катрин на балконе, подала ей стакан апельсинового сока, а сама удалилась в соседнюю комнату. Вскоре она вернулась, только вот выглядела она очень молодо и привлекательно, точно никогда и не была той противной старухой.

— Ты колдунья? — осмелилась спросить Катрин.

— Нет-нет, я не колдунья, — очень мило улыбнулась Ламия. — Но я пью мужскую кровь. Да, это отличает меня от человека. Владельца этого дома я подчинила себе давным-давно, так как слаще его крови я ещё ничего не пробовала. А ведь скольких я загубила...нет, я не об этом, не слушай меня! Северянка, нет, не бойся меня, ладно? Я хочу помочь тебе.

— Кто ты? — с опаской спросила Катрин.

— Я расскажу тебе все, но пока хочу выслушать твою историю. Ты ведь северянка, я права? Твой слегка грубый голос, акцент, бледная кожа. Твой путь сюда явно полон интересных поворотов!

— Скорее трагических, — заметила Катрин и рассказала Ламии все, что вообще помнила о своей жизни. Местами она прерывалась из-за нарастающего комка в горле, вызванного подступающей грустью и слезами.

— О, дитя, как же я тебе сочувствую, — апатично произнесла Ламия. — Твоя мать была чудесным человеком. Она сделала все, чтобы защитить своего ребенка. Пошла на ложь, предательство, приняла всевозможные унижения ради тебя. Ты должна гордиться ей, как ни кем-либо ещё.

— Я знаю, — утирала слезы Катрин. Ламия прижала её к себе.

— Я была очень наивной в её года. Эта наивность позволила жене моего третьего любовника погубить наших с ним детей. А последующая злость помогла загубить её самым извращенным способом. Только вот от женского у меня совсем ничего не осталось. И если я прекращу пить кровь третьего, то чары мои ослабнут, а я превращусь в обезображенную деву, какую ты имела несчастье наблюдать ранее.

— Почему вы спасли только меня? Как же остальные девушки на Рынке?

— Я ведь не могу приютить здесь всех рабынь.

— Тогда почему я?

— Ты очень молода, и местные порядки ещё не сломили тебя. Спасать сломленных женщин не имеет смысла. Их уже не починить.

— Откуда вы знаете? — возмущенно спросила Катрин.

— Я спасала таких.

— И скольких вы спасли?

— Пятнадцать девочек. Все они живут здесь.

— Я не могу здесь остаться, — Катрин встала с места. — Мне нужно найти феникса.

— Только выбрался с Рынка, а уже рвешься вновь туда попасть. К тому же где ты собралась найти столь редкую птицу?

— В Ашшуре. У Рустама.

— Ты запредельно наивна, моя дорогая, — серьезно проговорила Ламия. — Рустам уж давно мертв, а феникс — рассыпался в пепел.

— Тогда что мне делать? Как отыскать феникса?

— Фениксы давно вымерли. Их ты уже не отыщешь.

— Все равно отведи меня в Ашшур, — настаивала Катрин. Она сомневалась в том, что Ламия говорит ей правду, ибо ею движет желание оберечь девочку от смерти. Осталось лишь убедить её сознаться.

— Если я так сделаю, то ты вновь окажешься на Рынке. А потом попадешь ко мне. Но если тебя сломят, то ты так и останешься там. Я не приду, моя хорошая.

— Тогда волколаки захватят север. И уже дети севера будут страдать. Их не просто сломают. Их уничтожат. Я хочу спасти их. Если у меня будет феникс, я спасу и север, и юг.

— Ты думаешь, я лгу, да?

— Мне кажется, фениксы ещё остались, — Катрин помолчала в нерешительности. — Да, я не верю вам.

— Тогда можешь отправляться в дальнейшие поиски. Я тебя не удерживаю.

— Укажи мне путь.

— Я не буду соучастницей твоего гибельного пути.

— Благодарю вас за то, что спасли меня.

Ламия ничего не ответила. Катрин покинула поместье. На балконе стояла Ламия в окружении пятнадцати девушек — её «дочерей», спасенных с Рынка. Однако выглядели они не как свободные от тягот рабской жизни женщины. Скорее, запертые, но уже в золотых кандалах с мнимой свободой. Напоследок Катрин попросила у Ламии хотя бы лошадь, но та промолчала в ответ. Девочка не настаивала. Она вышла за ворота и осмотрелась. Она не знала, куда идти. Знай она хотя бы направление одной из частей света, то смогла бы сориентироваться. Однако один указатель у неё все же был. Взвалив сумку на плечо, она направилась к песчаной пустыни, который едва виднелся за холмистой местностью. «Пустыни есть только на Крайнем юге, — подумала она. — Туда мне и надо». Потратив половину дня на пересечение тройки холмов, она решила сделать привал на последнем. Достав зачерствевшие сухари из сумки, она уселась в траве, разглядывая смутную границу, разделяющую зеленые и желтые края. Чем дальше травяное поле уходило от холма, тем больше обрастало проседью. Темная почва сменялась золотистым песком. А дальше — бескрайние просторы песчаного моря, уходящие к горизонту, над которым навис палящий диск, закрепленный на чистом голубом фоне.

— Потрясающий вид, не правда ли? — спросила непонятно откуда взявшаяся Ламия. Катрин вздрогнула от неожиданности, резко потянувшись к кинжалу.

— Я не вернусь к тебе, — ответила Катрин, не отпуская рукояти.

— Я и не прошу тебя возвращаться. Просто...я поразмыслила над твоими намерениями и решила помочь.

— Почему? Ты опять лжешь мне!

— Вовсе нет. Просто ты симпатична мне, дорогая. Я впервые наткнулась на женщину, которая хочет взвалить на себя мужскую ношу. Я глубоко уважаю это.

— Я просто хочу сделать для людей что-то, что люди сделали для меня.

— Но ты не ограничиваешься Гармундом, — заметила Ламия.

— Гармунд хочет освободить север и пойти на поиски своей бывшей госпожи. Я должна ему помочь.

— Думаешь, справишься?

— Да.

— Ты лжешь, — улыбнулась Ламия. — Ох, дитя, ты все-таки очень наивна. Не знаю, как север, но юг топчет таких людей.

— На севере тем более, — возмутилась Катрин. — Вы не утопаете в снегах, не думаете о поиске теплого местечка. Песчаные бури бродят только на Крайнем юге, а снежные бури бродят по всему северу. Вы можете выращивать еду, а нам приходится добывать её охотой, рискуя жизнью. А истреблять всех животных в местности нам нельзя, потому что тогда селение рискует умереть от голода.

— Ох, мое дитя, ты никогда не знала покоя! — с жалостью произнесла Ламия. —Бедная девочка, тебе не стоит продолжать истязать себя. Возвращайся ко мне. Тощий царь неизбежно захватит юг, но я планирую уйти на Крайний юг, где ни он, ни его армия нас не достанет.

— Укажи мне путь до Ашшура, и я подумаю.

— Тогда будет поздно, — покачала головой Ламия. — Да и ты не выберешься из Ашшура живой. Тебя поймают и вновь отправят на Рынок. Рустам не отдаст тебе феникса.

— Значит, Рустам все-таки жив?

— Жив, но одной твоей наивностью его не возьмешь. Многие пытались, девочка моя.

— И я попытаюсь.

— Тогда запрыгивай, — Ламия протянула ей руку. — Я отвезу тебя к восточной части города. Там есть пещера, в которой и находится Рустам.

— Его заточили туда?

— Он сам себя заточил.

Катрин не стала вдаваться в подробности и запрыгнула на коня. Галопом, девушки за два дня достигли Ашшура. Его восточная часть была полностью погребена под слоем песка. В остальном город едва ли был оживленным местом — скорее медленно умирающим. Подобравшись к одинокой пещере, укрытой песками, Ламия вновь предложила Катрин пойти с ней, заметив, что эта встреча, возможно, будет последней. На этот раз Катрин дала ответ не сразу. Последние два дня она плотно размышляла над своим решением довершить начатое и последствиями, которые она готова принять. И Ламия не мешала ей. Сейчас же она вмешалась.

— Твердость твоих намерений восхищала меня, однако твоя нерешительность отвращает. Не дай кому-либо тебя сломить. Включая меня.

— Странно слышать от вас такое.

— Я приняла такое решение этим утром.

— Благодарю вас.

— И не будь столь наивной, — добавила Ламия, запрыгнув на коня. — Вспомни поступки матери. Вспомни её решительность и самоотверженность. Как я уже говорила, Рустама наивностью, даже детской, не взять.

Ламия ускакала. Осмотревшись, Катрин тихонько подобралась к пещере, вход в которую был завален камнями, меж которых виднелась едва заметная щель. Она подкралась к ней и заглянула внутрь. Тьма. И вдруг оттуда донесся страшный хрип.

— Кто здесь? — откашлявшись, спросил Рустам. Этот голос стал таким непорочным и мягким, словно его владельцем был едва достигший зрелого возраста юноша. — Вы пришли покаяться? Будьте уверены, я передам ваши молитвы.

— Меня зовут Катрин. Я пришла к вам с далекого севера, чтобы просить вас о фениксе.

— С севера? Долгий же вы путь проделали. Даже, невозможный, судя по вашему юному голосу. Могли бы придумать что-то получше, чем в очередной раз отправить ко мне ребенка.

Катрин поняла, что к Рустаму уже не раз обращались с просьбой о фениксе. Ей предстоял трудный разговор.

— Тощий царь хочет подчинить себе южные земли, — продолжала она. — Он собрал армию и уже добрался до города Ларак. Из старых свитков я узнала о фениксах и о вас. Вы владеете одной и, кажется, последней живой птицей на всем юге.

— Поищите на севере.

— Последний феникс у вас, — настаивала Катрин. — Я знаю.

— Кто тебе такое сказал? Твои повелители? Может быть властители Ашшура?

— Одна женщина по имени Ламия.

— М-да, желающие заполучить силу великой птицы стали более изощренными и настойчивыми в своем злом умысле, раз вновь подослали девчонку, думая, что это поможет их сердцам заполучить власть над светом.

— Я пришла сюда по своей воле. Я хочу защитить и юг, и север от Тощего царя и волколаков.

— От волколаков? Волколаки были уничтожены тысячи лет назад.

— Они погубили мое селение Воино. И крепость Мэйден.

— Твоя фантазия увлекла меня, но едва ли я поверю, что ты видела этого зверя в наше время. В завоевательские походы Тощего царя проще поверить, чем в северную угрозу.

Катрин не знала, что ответить.

— Феникс не помощник в этой войне, — бормотал Рустам. — Он скорее уничтожит своего хозяина, нежели армию врага. А Его самого нужно убить...только добраться до его смерти очень непросто. Да, только так. Я не могу ошибаться.

— Как Его убить?

— Что? — спросил Рустам, точно пришел в себя.

— Как убить Тощего царя?

— О чем ты?

— Я слышала, вы говорили о смерти Тощего царя. О том, что до неё сложно добраться.

— Ты подслушивала, — каким-то разочарованным тоном произнес Рустам. — Уходи. Ты ничего не добьешься, уходи. Не искушай.

— Где прячется его смерть? — спросила Катрин, пропустив его слова мимо ушей.

— Уходи. Не требуй от меня невозможного. Я не имею права говорить о таком.

— Ваши знания помогут южанам победить тьму.

— Тьму не одолеть. Исчезнут фениксы, и тьма вновь заберет себе то, что ей всегда принадлежало. А мне суждено поддерживать один из оставшихся огоньков света.

— Храните этого феникса, — смирилась Катрин, — но скажите, как уничтожить Тощего царя?

— Мы сражались бок о бок против наших заклятых врагов. А потом Он испортился. Стал другим. Но Он не принял сторону врага. Он избрал свою, третью сторону, которая была и против бывших союзников, и против бывших врагов. Его испортил север.

— Север? Он с севера?

— Оттуда, но тогда Он не был таким, каким стал сейчас.

Катрин решила, что бесполезно приставать к Рустаму с расспросами не только о фениксе, но и о смерти Тощего царя. Но она не желала сдаваться. Раз уж напрямую из него не вытянуть нужных знаний, то стоит сделать это под покрывалом дружеской беседы.

— Он отыскал тайный ход через Снежный хребет, о котором и по сей день никто не знает, — продолжал говорить Рустам. — И Он был не один. Целая группа северян побывала здесь. Впервые с начала времен. Они основали на юге первое Мудрое ложе и стали привлекать в него способных учеников. Темное время. Тогда опасности севера проникли и на юг.

— Какие?

— Запретные знания. Знания, неподконтрольные человеку. Мудрецы думали, что это их знания, но нет. Их придумали задолго до появления человека. Но Он думал, что знания принадлежат ему и пытался с их помощью обрести власть над всем югом. И знания помогли ему. Он стал очень влиятельным человеком, причем не лишенным благих черт. Он отдал очень много сил благополучию южан. Он даже боролся против Черной напасти, за что его избрали главой Аккада. Очень удачно, ведь там и располагалось его ложе.

— Черная напасть, — повторила Катрин, припоминая подобное сочетание слов в свитках. — Это болезнь?

— Да, жуткая болезнь. Несмотря на всю предусмотрительность, она-то и сразила его. И физически, и духовно. Он боролся долго, не стесняясь проводить опыты на своем теле. Несколько лет он истязал себя ради жизни, но никто об этом не знал. Страх всеобщего порицания не позволял открыться миру. Уже приблизившись к смертному одру, Ему наконец-то удалось приручить Черную напасть. Слишком поздно. Болезнь поразила его мозг, многие мышцы омертвели. Он выглядел очень жалко. Ссохшийся человечек. Тогда правитель Аккада обратился ко мне, к своему юному, но верному воину. Он предложил защитить его от бесцельного уществования, а может даже и от самой смерти. И я с большой радостью принял это предложение.

— Что он хотел сделать с вами? — с опаской спросила Катрин, ожидая чего-то страшного.

— Чуть живой он тайно ушел на север, и никто уже не рассчитывал на его возвращение. Я один смиренно ждал его во дворце. И он вернулся. На радость одним, на горе другим. Он рассказал о выгодной сделке с «порождениями севера», а потом заперся в своем ложе, откуда вышел молодым и здоровым неделями позже. Молодость вернулась к нему ненадолго. Он очень быстро старел. Посчитав, что «порождения севера» обманули его, он издал тайный указ о строительстве подводного города, которое должно было стать особой частью Мудрого ложа.

— Для чего?

— Мне уже неведомо. Знаю лишь, что с тех пор Он стал меняться. Власть увлекла его, причем даже больше, чем знания. Подчинив себе большую часть южных земель, он устраивал войны, шантажировал и грабил целые города, уничтожал всех несогласных. Зачастую он упивался бесчеловечными издевательствами над своими жертвами. Порой Он подолгу не подчинял себе слабые города, дабы поиграться с их лидерами на дипломатическом поприще. Многочисленный народ Аккада устал от его игр. И я устал, мне стали противны его зверства. Но я был предан своему правителю и наивно надеялся вновь обратить его к свету. Так и не смог. Но хранить его тайны поклялся до конца жизни.

Катрин вслушивалась в его речь, но нередко терялась в повествовании средь не очень понятных слов.

— Я надеялся, что, вдоволь упившись властью, он остановится. Но нет. Подчинив тех, кто ходит по земле, он потянулся к тем, кто живет в небе. Он основал практику теургии, которая, по его словам, могла помочь ему получить от богов помощь, знания...ещё большую власть. Неслыханная наглость для смертного! Его тяга к абсолютному владычеству была мне отвратительна, но это не поколебало мою преданность. Я все ещё верил, что злость не въелась в его душу.

— Тощий царь наверняка всегда был злым!

— Ты не права, северная девочка. Он не всегда был таким.

— Ему суждено было стать таким, потому что...его душа была такой. Он бы не был добрым и благородным до конца жизни.

— Может быть ты и права, — удрученно произнес Рустам. — Может мне и стоило выдать его секреты, только вот я не мог этого сделать, ибо не смел нарушить клятвы, даже будучи не воином своего господина. Моя верность привела к тысячам жертв. Это самый тяжелых грех из всех свершенных, но иначе я не мог поступить. Я добровольно заточил себя здесь, захватив с собой нечто, что поможет мне в собственном очищении.

— Я не понимаю, — сказала Катрин. — Забрав феникса, вы будете повинны в ещё больших жертвах. А вы и так виновны в убийствах, совершенных Тощим царем, — Катрин расхрабрилась. Её страх невольно был подавлен возмущением.

— Да, я понимал и понимаю, сколь жестоки, порой абсурдны и непростительны мои поступки. Но такова моя бурная сущность. Она не правится совестью.

— Заточив себя здесь, вы не отмолите свои грехи.

— Я раскаиваюсь и не допускаю новых ошибок. Точнее, не позволяю своей сущности натворить их.

— Вы здесь бездействуете! Вы трус.

Рустам так и замолчал, впав в ступор, что было слышно по его заикающемуся голосу. Видно, не думал он, что девочка будет повышать на него голос.

— Я оберегаю великий свет, — убедительно продолжил он. — Если человечество утратит его, то тьма вернется. На этом все закончится.

— Этот свет нужно использовать, чтобы помочь людям.

— Я помогаю людям, — ответил Рустам. — Они приходят ко мне почти ежедневно и просят забрать их грехи. Просят очищения.

— Почему вы думаете, что можете забрать их грехи?

— У меня достаточно сил для этого.

— Но недостаточно сил для контроля над своей сущностью.

— Её невозможно контролировать. Вот Он не смог. И может быть во мне есть что-то такое, что есть в Нем. Я не хочу быть угрозой всему живому.

— И все равно вы ею являетесь. Я прошу вас от лица всех южных и северных народов.

— Ты смелая девочка, — признался Рустам. — А я, допустим, трус. Но не струсишь ли ты, добравшись до смерти Тощего царя? Готова ли ты принять смерть подобно ему?

— Готова! — выпалила Катрин, не совсем понимая, что именно имел ввиду Рустам. Почему он говорил о принятии смерти, как о необходимости, а не вероятности?

— Ты очень наивна. Наивность приводит в беспечности, а та — к бессмысленной и даже глупой погибели, которая не принесет никакой пользы.

— Пользы?

— Даже погибель может принести пользу. Ты обязательно поймешь, что я имею ввиду. Катрин молчала.

— А ты если и погибнешь, в чем я предельно уверен, то погибель эта будет ужасно бессмысленной, — давил Рустам. — Она не принесет никакой пользы. Никому.

Катрин была возмущена, однако и понимала, что слова его определенно верны. Слабая юная девочка, желающая помочь взрослому мужчине вернуться на север и одолеть волколаков, а прежде уничтожить Тощего царя, ведь иначе Гармунд никуда не отправится. Не будь Гармунда, вряд ли бы она отправилась в такой опасный поход за фениксом.

— Возвращайся на север, — сказал Рустам. — Или оставайся здесь. У него нет интереса углубляться в Крайние южные земли. Пустыни всегда угнетали Его.

Катрин пришлось отступить. Она слегка ударила кулачком по камню и пошла прочь от пещеры. Сделав несколько шагов, она вдруг встала на месте. Невозможность смириться с поражением разожгла в ней ненависть к глупому упрямству Рустама. Она вернулась назад и начала живо раскидывать камни, пробивая себе путь к затворнику. Последний почувствовал неладное, но уговаривать девочку остановиться было поздно. Кроме того, Рустам был крайне удивлен неизвестно откуда возникшей силе Катрин. Он все тверже верил в то, что ей удастся прорваться к нему.

Катрин без устали рыть тоннель. Она легко проползала чрез самые узкие щели, точно ручей, стремящийся вырваться из-под земли. Только она наоборот рвалась если не под землю, то туда, где нет ничего, кроме тьмы. Отодвинув вставший на её пути камень, Катрин допустила роковую ошибку. Неприятный звук трущихся друг о друга пород нарастал. Подавшись панике, девочка судорожно попятилась назад, но камни успели придавить её ноги. Ещё мгновенье, и она оказалось похоронена заживо.

— Вот ты и поплатилась за свое безрассудство, северная девочка, — попрекнул её Рустам. — Любое неосторожное движение станет твоей погибелью.

— Я не уйду, пока ты не расскажешь мне о смерти Тощего царя, — кричала Катрин. В её голосе просачивался страх, но страх не погибели, а страх возвращения обратно с пустыми руками. А если быть более точным, то страх вновь преодолевать весь этот путь, рискуя своей жизнью просто так.

— Северная девочка...

— Я никуда не уйду. Если меня завалит, то пусть так и будет! Я уже ничего не боюсь! Рустам усмехнулся, а затем и вовсе рассмеялся во все горло.

— Ты ещё и смеешься, — упрекала его Катрин. — В тебе нет никакого раскаяния! Ты насмехаешься над тем, кто хочет исправить твои ошибки!

Рустам замолчал.

— Северная девочка, — произнес он позже, — все те, кто когда-либо приходили ко мне, не смели говорить со мной в таком грубом тоне. Они не перечили мне. Они уважали меня и относились с безмерным уважением. Они никогда не говорили мне, что мое затворничество — способ сбежать от настигших меня проблем. Они верили в то, что это является частью определенной истины. Частью моей непогрешимой мудрости. Одни покорно внимали моим словам, а другие спрашивали о фениксе. Я был для них что-то вроде культа.

Все эти слова мало волновали Катрин, что, к слову, было слабо связано с её нынешним положением. Меньшее, чего бы она сейчас хотела, так это слушать откровения какого-то затворника.

— Никогда бы не подумал, что северная девочка подтолкнет меня на переосмысление собственных решений.

— Тебе просто стоило поговорит с кем-то с севера, — ответила Катрин. — Уверена, Гармунд сказал бы тебе все то же самое.

Рустам посмеялся. Он отодвинул пару камней, и Катрин услышала его дыхание. Теперь их разделяла небольшая щель, через которую девочка все же не могла протиснуться.

— Его смерть заперта в особом хранилище, куда есть всего лишь два входа. Один вход находится под Аккадом, только воспользоваться невозможно. Огромные ворота запечатаны с помощью древней и весьма сильной магией. Второй вход тебе придется отыскать самой. Но есть подсказка, которую Он оставил мне на случай, если я захочу стеречь его смерть.

— И...как выглядит его смерть?

— Смерть находится на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утку, утка в зайце. Заяц заперт в ларце, а ларец держится на дубу. Ты должна проткнуть свою грудь иглой.

— Стой-стой, — затараторила Катрин. — Повтори ещё раз. Игла в яйце? Как это? И где этот дуб?

Рустам резко схватил Катрин за руку. Девочка зажмурилась и неистово завопила. Яркий свет заполонил всю щель, принудив Катрин зажмуриться. Невыносимый жар прокатился по всей руке, начиная от кончиков пальцев и заканчивая плечом. Она словно погрузила конечность в чан, полные докрасна раскаленного железа. Судя по ощущениям, её рука натурально плавилась. Испугавшись, девочка стала яростно одергивать конечность. «Не отпускай. Иначе огонь феникса сожжет тебя», — приказал он. Но Катрин вырвалась.

Яркая вспышка вытолкнула её из пещеры, опрокинув навзничь. Катрин взглянула на почти что нетронутую ожогами руку. Лишь рукав её рубахи сгорел полностью. Разжав пальцы, Катрин заметила аккуратно сложенный тканевый сверток, на котором был набросан чертеж странного меча с изогнутым лезвием и стих:

Живет смерть там,

Где тишина закладывает уши,

Где блеклый день не освещает путь,

Где слепит тьма, закрадываясь в душу,

И поглощает сущность целиком.

Катрин недоумевала. Она положила подсказку в карман, уже предвкушая, как разгадает её вместе с Аггеем и Гармундом. Катрин повернулась к пещере и поблагодарила Рустама, но тот не ответил. Девочка вновь обратилась к нему. Тишина. Катрин припала к камням, надеясь расслышать хотя бы дыхание Рустама. Как бы она не старалась, а ничего так и не расслышала. Может быть он умер от передачи феникса Катрин? Девочка даже не допустила такой мысли. Если бы оно и впрямь было так, то Рустам явно бы предупредил её о таких последствиях, как предупредил о жертве при уничтожении смерти Тощего царя. Сил разгребать завалы у неё уже не было. Побыв у пещеры ещё немного, она медленно двинулась обратно к поместью Ламии. Катрин боялась не успеть прибыть до отбытия Ламии и её семьи на Крайний юг, а потому приняла решение отказаться от долгих привалов и даже сна. Вот только столь жестких ограничений не потребовалось. Ламия сама встретила девочку посреди пустыни. Уже приближаясь к поместью Катрин вдруг спросила, почему Ламия не интересуется о том, как прошел её разговор с Рустамом. «Раз уж ты сейчас здесь, значит ты получила то, что хотела. И, возможно, больше», — ответила Ламия. Также она вновь предложила девочке уйти на юг. Катрин без сомнений отказалась. Ламия больше не настаивала. Она помогла девочке собрать сумку и даже отметила на карте наиболее короткий путь до города Ларак.

— Навряд ли мы сможем увидеться вновь, — сказала напоследок Ламия. — Желаю тебе удачи в борьбе с Тощим царем. И не будь наивной!

— Я не наивная, — оспаривала Катрин. — Просто я знала, что договорюсь с Рустамом.

Дальнейшее приключение Катрин оказалось весьма скучным, так что описывать его не стоит. А вот само её прибытие в город Ларак заслуживает упоминания, но уже в последующей главе.

Глава 19

Старик Йоран добровольно отказался от своей тысячелетней мечты провести остаток жизни на Крайнем севере, наслаждаясь одиночеством и монотонными звуками ледяных ветров. Теперь все его мысли были заняты предстоящими битвами. Он уже предвкушал сладость звериной крови на собственных губах. Его голосовые связки трепетали от одной лишь мысли вновь броситься в бой с характерным боевым кличем. Один против трех.

Нет, шести зверей! Томительные ожидания вызывали стремительно нарастающее мучительное чувство в груди. Это было гораздо более невыносимым в сравнении с его жизнью в крепости Боун, когда не существовало ни единого намека на возвращение былых дней.

Йоран вернулся к убежищу Дитмара. Он постучался, но никто не отворил дверь. Более того, дверь оказалась не заперта, а само убежище пустовало. Йоран обошел все помещения, разыскивая хотя бы намек на то, что внутрь ворвались волколаки. Ничего. Словно Дитмар и его люди просто ушли, ничего с собой не прихватив. Что удивительно, они не взяли даже оружие. Йоран отыскал заметки Дитмара ...

Йоран вышел наружу и побрел на восток. По пути он наткнулся на одного из людей Дитмара, который ранее отводил старика на Крайний север. Заметить его было непросто, так как прошедшие метели здорово погребли его под слоем снега. Он был полностью оголен, а его посиневшее тело уже крепко примерзло к дереву.

Со спины раздался быстро приближающийся хруст снега. Старик достал меч и обернулся. «Волколаки. Наконец-то!», — с нетерпением подумал Йоран. Он ошибся. Стая дикарей, головы которых обросли звериными черепами, сбили старика с ног. Враг с оленьим черепом в порыве ярости насадил его на свои величественные рога и швырнул в сугроб. Остальные набросились на старика, моментально превратив его трухлявое тельце в кровавое месиво. Йоран не сопротивлялся (да и не смог бы, если бы захотел). Завершив начатое, дикари ускакали на восток. «М-да, уж лучше волколаки», — думал Йоран, тело которого невольно восстанавливалось. Он припомнил, как во времена Первого нашествия оказался в окружении волколаков вместе с покойным Лехом. Тогда он впервые чуть ли не потерпел поражение. Пребывая между жизнью и смертью, ему удалось зарубить двух последних зверей и дотащить истекающего кровью союзника до ближайшего поселения. Йорана чудом спасли, хоть он и бравировал над смертью, заявляя, что выжил бы без посторонней помощи.

Полностью восстановившись, старик побрел дальше, натужно пытаясь вспомнить, видел ли он когда-либо таких дикарей. Он переворошил всю память, но ничего подобного не мог припомнить. Старик покинул чертоги своих немногочисленных воспоминаний, как только его настигла снежная буря. Йоран не искал укрытия. Ни холод, ни снег давно перестали пугать его. Так и шел он, превозмогая сугробы разной высоты, пока не наткнулся на одинокую хижину. На крыльце стоял Леший и подзывал старика рукой. «Нет уж», — фыркнул Йоран и, пригрозив веткой, которую использовал как трость, развернулся. Хижина вновь оказалась перед его глазами. Леший уже скрылся внутри. Йоран крутился вокруг себя, а хижина по-прежнему оставалась перед ним. Тогда старик взошел на крыльцо, открыл дверь с ноги и велел Лешему оставить его в покое.

— Я и помыслить не мог, что ты все ещё помнишь старые обиды, — сказал Леший. — Ведь сколько лет прошло?

— Недостаточно, чтобы забыть о твоем упертом и трусливом характере, из-за которого полегло много хороших воинов. Из-за тебя мы чуть было не проиграли войну против паршивого зверья!

— Ты требовал перемещать целые армии при помощи Блуда.

— Я требовал от тебя ровно то, что ты мог сделать! — повышал голос Йоран, стуча веткой по стенам. — Армия Вержавска полегла из-за тебя! Даже сейчас ты бездействуешь, когда волколаки уже почти что разгромили человечество. Неужели ты бездействуешь, потому что желаешь нашего истребления, как люди когда-то желали истребления твоего народа?

— Во мне нет никаких обид. Как и сил, чтобы противостоять волколаком. Их нынешний предводитель взорвал Снежный хребет, открыв путь на юг.

— Как это произошло?! — оторопел Йоран. — Это невозможно...просто невозможно.

— Оказалось возможным. Их предводитель получил великую мудрость от Лосося Мудрости, которая подсказала ему нужную магию. Он гораздо опаснее Вольги, Йоран. И нынешние волколаки стали более опасными, пускай и утратили большую часть сил со времен Первого нашествия.

— Они стали слабее, причем не только физически. Они даже не способны влиять на разум живых существ. А их предводитель не опаснее белого волколака во времена Первого нашествия. До могущества Вольги ему далеко

— Может быть и так, Йоран. Моих знаний...

— Раз так, то укажи мне путь на восток, и я лично расправлюсь с каждым из них, включая их Обращенного предводителя.

— Пока ты не достигнешь особого просветления нет тебе путь на восток.

— С какой стати я должен идти туда? Мое место здесь, на севере, — Йоран не придал значения словам Лешего о просветлении. Леший и раньше говорил загадками, которые Йоран зачастую пропускал мимо ушей и не жалел об этом. Уж больно утомительным занятием казались ему поиски какой-то призрачной истины, которую если и схватишь, то она ускользнет меж твоих пальцев.

— Это необходимо.

— Мне плевать на это. Без меня северянам придется ещё хуже.

— Ты вернешься на север, как только свершишь свои дела на юге. Поверь, это необходимо.

Йоран плюнул под ноги и пошел к выходу. Хотя знал он, что леший не отпустит его на восток и всеми силами будет направлять на юг. «Как бы не пришлось сражаться с ним, — подумал Йоран. — Его слово, конечно, твердо, но мое будет потверже».

— Я не перемещал армии через Блуд, однако делал все, чтобы люди одолели волколаков. Потому что я знал, что это произойдет. Так оно и случилось.

— Волколаки не были истреблены.

— Их судьбу решали уже вы, люди, а не мой народ.

— Ваши советы вводили всех в заблуждение. Хоу И отказался истреблять их по вашему совету! Ещё тогда я подумал о том, а не помогаете ли вы волколакам.

— Эти слухи распускали приспешники мудрецов.

— Если ты знал, что мы одолеем волколаков в первый раз, то наверняка знаешь, что будет сейчас, — прищурившись, произнес Йоран и подошел к Лешему на расстояние вытянутой руки. — Так что же будет?

— Твое путешествие на юг является одним из условий победы, — спокойно молвил Леший. — Только отыскав то, что тебе больше всего необходимо, ты сможешь вернуться на север. Здесь по-прежнему существуют герои, способные задержать волколаков до твоего возвращения.

Йоран подумал о Херне — своем старом и самом близком союзнике. «Может быть в Хвойных краях я отыщу то, что мне нужно», — так сказал Херн, прежде чем навсегда уйти в столь глухое место. Быть может теперь пришло и его время отправиться за душевными исканиями.

— Хорошо, Леший, я пойду на юг, — сдался Йоран. — Но предупреждаю, если ты намеренно уводишь меня с севера, то я вернусь и выверну тебя наружу.

Леший кивнул. Йоран молча вышел из хижины и побрел на юг. Он и опомниться не успел, как пришел точно к проходу в Снежном хребте. «Значит использовал Блуд», — догадался старик. Йоран приблизился к Снежному хребту и настороженно осмотрелся. Ему по-прежнему не верилось, что волколаки, это глупое зверье, сделали то, что не могли сделать даже мудрецы. Окончательно убедившись в реальности происходящего, он перебрался на другую сторону.

Тучи, вечно нависающие над севером, уже проникли в южные земли. Снег уже прикрывал цветущие просторы, ворвавшийся мороз гнал привыкшую к теплу живность дальше на юг. Если бы не Снежный хребет, то Йоран бы и не понял, что ступил в чертоги Южных земель. Теперь-то старик призадумался над словами Лешего. Что за необходимость крылась в пребывании Йорана на юге? Что он должен найти здесь? Может быть остановить продвижение холода на юг? А холод продвинулся очень далеко, чуть ли не до самого города Ларак. «Значит вот о чем говорил Леший», — подумал Йоран, рассматривая разрушенную стену. Город был уничтожен, причем уничтожен недавно.

Почти что везде огонь успел погаснуть. Пыль улеглась. Старику пришлось добраться до дворца, прежде чем понять, что никого живого здесь не осталось. Только тела местных жителей и врагов, чьи темные тела лежали в черных лужах. Каково было его удивление обнаружить мечущуюся вокруг наковальни белокурую девочку. В её заплаканном лице смешивалось некое беспокойство и грусть.

— Эй, девочка, — окликнул её Йоран. Та повернулась. Он сразу же узнал в ней северянку, чему очень даже удивился.

— Кто вы? — попятившись, спросила она.

— Я Йоран из крепости Боун. А ты здесь откуда?

— Я пришла сюда со своим другом из селения Воино.

— Воино, — повторил Йоран. — А, вспомнил! Западное селение. Должно быть, оно давно уничтожено, — Йоран был удивлен, как девочка, пускай и с «другом», преодолело столь большое расстояние.

— Мне нужно найти моего друга. Он должен быть где-то здесь.

— Все погибли. Здесь мы уже никого не найдем.

— Нет, я не уйду никуда. Он здесь, я знаю, — девочка побежала прочь, но Йоран подсек её веткой. Девочка упала. Йоран помог ей подняться, но извиняться не стал. Вместо этого он предложил её отправиться на юго-восток, подальше от надвигающейся тьмы. Взглянув на ползущие по небу темные тучи, Катрин все-таки согласилась, но сразу заметила, что знает маршрут до города Аккад и сама поведет. Она не доверяла Йорану. Считала приспешником Тощего царя. Не могла она поверить в то, что у дряхлого старика хватило сил прибыть с севера. Тем более из крепости Боун, расположение которой Катрин примерно себе представляла (Сандра частенько упоминала о ней при девочке). Здесь явно должна быть какая-то уловка. А может быть он вовсе лазутчик Тощего царя и намеренно поджидал её в развалинах города, дабы забрать феникса?

Катрин испугалась, но виду не показала. Она повернулась и велела Йорану следовать точно за ней. Старик повиновался. В следующий же момент Катрин развернулась и ударила старика кинжалом в живот. Тот шагнул назад, взглянул на кровоточащую рану. Его глаза не выражали никакой паники, в отличие от ошеломленных девичьих очей.

— Похвально, но напрасно, — он вынул кинжал из живота. — Я бессмертен ещё со времен Первого нашествия. По крайней мере, в таком обличье.

Испытанный шок заложил её уши так, что она не расслышала ни единого слова.

— Да не бойся ты так! — сказал Йоран и шагнул вперед. Звучный хруст его костей заставил напряженную Катрин закричать и кинуться прочь. А Йоран так и остался на месте, не в силах шевельнуть ни единой конечностью. «Интересно, что подтолкнуло меня романтизировать старость тысячу лет назад?», — спросил Йоран сам у себя, прежде чем его кости вновь хрустнули.

Катрин бежала через лес, порой оглядываясь назад. Удостоверившись в том, что старик её не преследует, она сбавила шаг. Избрав случайное направление, она вышла к обмелевшей реке. Средь полной тишины, разбавляемой слабым дуновением ветра и течением воды, до неё донеслись звуки битвы.

Внезапно прогремел довольно мощный взрыв, пригнувший верхушки деревьев. Гармунд, подумала она и побежала по течению. Вскоре она добралась до водопада, за которым и развивалась битва между беженцами из города Ларак и отрядами Тощего царя. Воины последнего оттесняли людей за реку, беспощадно сражая отступающего врага. Катрин внимательно рассматривала человеческие лица, надеясь узнать Гармунда в одном из них. Поняв тщетность этого занятия, она посмотрела вниз. Высоко. Да и полно торчащих из-под вспенившийся воды валунов. Прыжок будет рискованный. «Стой! — запыхавшийся Йоран взял её за плечо. — Я пойду, а ты оставайся здесь. Такой прыжок тебе точно не осилить, а я уж как-нибудь справлюсь». Катрин оглядела старика каким-то недоумевающим взглядом и, отмахнувшись от него, приготовилась прыгнуть.

Старик отпихнул её в сторону и прыгнул сам, с головой исчезнув в воде. Девочка отчетливо видела, как он напоролся на оголенные каменные зубья. Не выживет, подумала она. Но Йоран всплыл. Течение понесло его вперед, к приспешникам Тощего царя. Нащупав дно, он поднялся и поковылял прямо к уже бежавшим на него темным воинам. «Наконец-то долгожданная битва. Да, какое сладкое чувство!», — тихонько щебетал Йоран, постукивая тростью по каменистому дну. Концы его седых волос окрашивались в русый, морщины разглаживались, сухощавые руки набирали массу. Ощутив силу, Йоран просто сошел с ума от радости. Он вынул меч и ворвался во вражеские ряды. Жажда куража привела его к страшной беспечности, грозящей погибелью. Зарубив не менее десятка врагов, он обнаружил, что и сам получил не смертельное, но все ранение в живот. Сразив ещё два десятка, он почувствовал боль в правом плече, которое оказалось прошито мечом. Ещё две стрелы угодили в грудь. Раны не успевали затягиваться. Йоран посчитал, что успеет уничтожить всю армию врага, прежде чем истечет кровью, однако сейчас и сам стал сомневаться в таком благоприятном исходе.

Тем временем Катрин ушла в лес, решив перехватить отступающих в лесу. Стимфалийские птицы кружили над выжившими, периодически осыпая их градом перьев. Сатиры били по упавшим наземь людям своими копытами, дробя кости в песок. Гарпии хватали жертв и уносили их далеко в небо, где и отпускали в свободный полет. Гармунд прикрывал брыкающегося Аггея, которого прочие воины, подхватив под руки, оттаскивали назад. Собственно, его крики и помогли Катрин обнаружить их. «Я не хочу быть предателем! Пустите меня, пустите! Нам нужно сражаться с ними, а не убегать! Моя жизнь не стоит сдачи города! — вопил он до тех пор, пока окончательно не сорвал голос. Раненый Гармунд отбивался от нахлынувших на него гарпий. Укрывшись за деревом, он, не заметив подобравшегося слева сатира, который сшиб воина ударом своих завитых рогов. Задыхающийся Гармунд схватился за грудь. «Гармунд! Гармунд!», — Катрин бежала к нему, не взирая ни на какие опасности. Закрыв страдающего от болей мужа своей спинкой, она достала кинжал и, выставив его вперед, замерла. Мимо неё бежали жители и воины разрушенного города. Они толкались, пихали друг друга, а если и падали, то хватались за первого попавшегося, пытаясь то ли утянуть его за собой, то ли попросить помощи. Немногие помогали своим союзникам, а ещё меньше получали в ответ благодарность. Первобытный ужас торжествовал на поле брани. Но девочка оставалась на месте. Рой одетых в черное воинов бежал прямо на неё, охлаждая всю её мужественность. Катрин закричала, что было мочи.

Внезапно её правая рука вспыхнула ярким светом и непроизвольно потянулась вверх. Из повернувшейся к небу ладони вырвался феникс. Расправив свои величественные крылья, птица издала характерный визг. Вырвавшаяся наружу взрывная волна сожгла всю армию врага дотла, почти что не оставив даже пепла. Феникс вновь свернулся в клубок и вернулся в ладонь. Девичья рука покрылась легкими ожогами, как и лицо Гармунда.

Последний ещё недолго продержался, опершись на руки, после чего глаза его закатились. Он умирал. Катрин упала на колени и почувствовала, что теряет сознание. Собравшись с мыслями, она отыскала в одеждах мужа пузырек с Мертвой водой. Гармунд уже не дышал. Девочка уронил несколько капель меж губ и только тогда, не выдержав усталости, закрыла глаза.

Катрин очнулась в мягкой постели. Рядом, на коленях, стоял живой Гармунд, что-то бубня под нос. Все его раны затянулись, за исключением запекшегося уха, поврежденного каплей черного яда. С другой стороны, на стуле, сидел вновь постаревший Йоран. «Мне очень интересно узнать, откуда у девочки-северянки такая мощь, но прежде я расскажу о себе, — начал он. — Думаю, нам ещё предстоит бок о бок не одна битва, а потому лучше узнать друг друга». И Йоран рассказал обо всем, что помнил, и обо всем, что случилось с ним до сего момента. Катрин в свою очередь поделилась своим путешествием к Рустаму, но не упомянула о том, что видела Гармунда на корабле. Узнав об этом, он явно бы стал проклинать себя за то, что не заметил там девочку и не сопроводил её в опасном приключении. По крайней мере, так казалось самой Катрин. На протяжении всей истории Гармунд не раз останавливал её, переспрашивая кое-какие моменты, чем нервировал девочку. Но Катрин терпела, зная, что в конце концов он потеряет слух, а затем и зрение. И все из-за этого несчастного яда! Как же он будет сражаться за север, если потеряет и слух, и зрение? Как отправиться на поиски Сандры? Да и сам Гармунд вряд ли захочет такого существования. Катрин боялась, что он и впрямь примет решение загубить себя и, — что вряд ли, но все же — обратится за помощью к ней. Катрин даже начала думать о побеге на север вместе с Гармундом, дабы он провел свои последние дни в родных землях. Может ещё и Сандру успеет найти. Лучше, правда, не на Той стороне.

Когда Катрин закончила, Гармунд первым взял слово. Он сказал, что видел ткань со стихом и рисунком странного меча, однако показывать его Аггею не стал, так как не доверяет ему.

— Аггей не хотел отступать к этому городу, потому что под ним расположено Мудрое ложе, где и хранится смерть Тощего царя, — объяснил Гармунд.

— Значит тебе не стоило знать об этом, — ответил Йоран. — Подобные знания не должны быть открыты всем.

— Он лжет и недоговаривает, — продолжал Гармунд. — У меня есть подозрения, что он по-прежнему верен Тощему царю.

— Повторюсь, значит были причины. Или же он является подневольным слугой Тощего царя. Ведь судя по словам...Катерины, да, он был мудрецом, причем первым мудрецом на юге, рожденном на севере. Не зря ещё в мои времена север считали отцом мудрости, а юг — его дочерью. Догадываешься, кому эти слова принадлежат?

Гармунд кивнул и призадумался.

— Знания развратили Тощего царя, а он стал развращать прочих мудрецов. Кого развратить не смог — погубил. А когда об этом прознали по-настоящему мудрые жители города и решили разрушить ложе, дабы не навлечь на юг бед, которые навлекли на себя северяне.

— Южане знали о волколаках?

— Очень узкий круг придворных. Они и взяли под свое начало большую часть стражников и попытались ворваться в ложе. Но вот дверь, ведущую туда, не возьмешь никакой магией, Катрин уже говорила. Решили, значит, взять царя измором, но, как оказалось, у него был тайный выход. И нам предстоит найти его, чтобы попасть внутрь и окончательно расправиться с мудрецом. Подсказка у вас есть.

— Катрин о многом не сказала, о чем сказал ты, — заметил Гармунд. — Ты уже бывал на юге?

— Не бывал, но утром столкнулся с Аггеем в коридоре. Он достал бутылку вина, и мы отправились на веранду. Хорошо поговорили.

— Что он рассказывал? — спросил Гармунд. Катрин вскочила с кровати.

— Куда ты? — Гармунд переключился на неё. — Ты потратила слишком много сил. Отдохни.

— Мне некогда! — впопыхах собиралась она. — Нужно отыскать вход в Южное ложе и положить конец Тощему царю.

— Девочка права. Ступайте. А я пока подберу себе меч получше, — Йоран встал с места.

— Нет, ты никуда не пойдешь, — Гармунд схватил Катрин за руку. Тут вмешался Йоран. Он ударил тростью по руке Гармунда.

— Не тронь девочку, — пригрозил старик. — Раз не хочешь отпускать её одну, то иди вместе с ней.

— Я не пойду с ней и её никуда не пущу, — уперся Гармунд.

— Едва ли в пути будет опаснее, чем здесь, — заметил Йоран. — Тощий царь ударит по этой крепости всеми силами. Падем мы — падет юг.

Гармунд задумался. Катрин надеялась на разумное решение проблемы, хотя и понимала, что отпустить её одну он точно не сможет. А почему нет? Ведь у неё сила феникса!

— Твой феникс нужен здесь, — сказал он.

— Её феникс будет гораздо полезнее в пути, — заметил Йоран.

— Как же он будет полезнее, если битва с бесчисленной армией Тощего царя будет происходить здесь?

— Я не признаю магию, но это не значит, что она не может быть обращена против того, кто является её проводником в наш мир. Сила феникса пригодится Катрин в её пути. Мне же она без надобности. Я верю в силу своего меча.

— Наши мечи и её магия помогут нам одержать победу. К тому же, раз ты говоришь о том, что магия может быть обращена против своего проводника, значит мы сможем поразить Тощего царя светом феникса. Ведь так?

— Мы проиграем, Гармунд, — покачал головой Йоран, положив руку на плечо обеспокоенного мужа. — Это будет всего лишь хорошей битвой с плохим концом. Если, конечно, Катрин не уничтожит смерть нашего врага. Насколько я понимаю, Тощий царь каким-то магическим образом отделил воплотил свою смерть и запрятал её в определенном месте. И теперь в его теле нет смерти, но есть одна только жизнь.

— То есть мы не уничтожим его, пока не вернем в его тело смерть? — спросил Гармунд.

— Необязательно. Кажется, мы можем уничтожить смерть, и Тощий царь погибнет. Все просто.

— Ладно, — наконец выдал он. — Вы отправляйтесь на поиски смерти, а я останусь здесь.

— Так не пойдет, — возразил Йоран. — Я останусь здесь, а вы идите. Не хочу я бродить по лесам и полям в то время как здесь будет развиваться величайшая битва последнего тысячелетия! А с магией я связываться не хочу. Вообще магия иллюзорна. Точнее, её помощь. Она может только уничтожать. Как Холодный огонь уничтожает крепости, нежели волколаков. Потому мне кажется, что мудрецы все время пребывали на стороне волколаков. Ладно, что-то я разговорился, — Йоран пошел к выходу.

— Ты будешь защищать крепость? — спросил Гармунд.

— Крушить орды врагов, полагаясь на железо — это по мне. Катрин рвалась к выходу. Гармунд встал перед дверью.

— Мы пойдем завтра, на рассвете, — молвил муж.

— Я хочу спросить Аггея о стихе. Он должен знать разгадку.

— Почему ты так думаешь?

— Он разгадает её быстрее нас, я знаю.

— Если он узнает об этом, то, вероятно, узнает и Тощий царь. Я не хочу так рисковать.

— Это только твои подозрения! Я верю Аггею.

— Потому что ты наивна...

Обиженная Катрин проскользнула мимо Гармунда и скрылась в коридоре. Он не погнался за ней.

— Задел за живое, — заметил Йоран.

— Я не думал, что она вот так отреагирует.

— Тогда пойди и извинись перед ней. А знаешь, что будет лучшим извинением?

— Отправиться с ней?

— Молодец. А теперь поспеши, пока она не сказала Аггею чего лишнего.

Гармунд и Йоран навестили Аггея в его покоях. Бывший глава Ларака лежал в кровати, вновь разгребая кучу новых свитков, добытых в местной библиотеке. Увидев Йорана, он заметно вздрогнул, приложив руку к груди.

— Все ещё не могу привыкнуть к тебе, старик, — вздохнул Аггей. — Ты словно смерть, пришедшая по мою душу. Я хоть и сам живу достаточно долго, но ещё не превратился в такую труху...извини.

— Да я и сам не в восторге от такого вида, — ответил Йоран.

— Рад, что ты цел, — Аггей обратился к Гармунду. — Слышал, Мертвая вода помогла тебе удержаться за жизнь. Я смотрю вы, северяне, ко всему готовы.

— Расскажи мне о смерти Тощего царя, — Гармунд уселся рядом с кроватью. — И покажи ворота, ведущие к ней.

Аггей подавился слюной. Пока он пытался откашляться, Гармунд рассказал о минувшем разговоре с Катрин и даже добавил, что имеет намерение пойти с ней.

— Ты ведь просил Катрин не говорить ему о загадке, — сказал Йоран Гармунду на ухо, — а теперь сам говоришь об этом. Что ты придумал?

Гармунд не ответил.

— Катрин должна остаться в городе! — вскричал Аггей. — Без её феникса город точно падет. Гармунд, ты был свидетелем надвигающейся армии. Это просто тьма. Оружие здесь не поможет. Человек бессилен против орд Тощего царя. А если он доберется до своей смерти, то его уж точно будет невозможно сокрушить.

— Я помогу вам отстоять крепость, — вступил Йоран. — А Гармунд и Катрин пойдут на поиски тайного входа в обитель царской смерти.

— Нет, я не выпущу её из дворца, — протестовал Аггей. — Позовите её. Стража! Найдите мне Катрин. Приведите её сюда. Нет, скажите всем, чтобы закрыли все двери и усилили охрану дворца. Быстро!

— Почему ты сразу не рассказал мне об Мудром ложе в этой крепости? — спросил Гармунд. — Вместе мы могли бы что-то придумать и отстоять Ларак.

— Нет, не смогли бы, — кратко ответил Аггей и опустил глаза в свиток, заведя разговор о том, какие знания он пытается отыскать в древних писаниях.

— Отведи меня к кузнецу, — грубо оборвал его Гармунд. — Мне нужно выковать один непростой меч.

— Какой?

— Я расскажу кузнецу.

— Мне кажется, ты все ещё подозреваешь меня во лжи, — Аггей сбросил с себя свитки и встал напротив Гармунда. Два стройных и крепких мужа глядели друг другу в глаза, точно испытывая прочность друг друга.

— Если хочешь обвинить меня, то давай, — говорил Аггей, скрежеща зубами.

— Просто скажи, где я могу найти кузнеца и все, — спокойно ответил Гармунд.

— На Пресной Аллее в Оружейной части города. Там найдешь Мортеза — самого опытного кузнеца в городе.

— Благодарю, — Гармунд пошел к двери. Йоран пошел следом. Вместе они беспрепятственно покинули дворец и добрались до Оружейной части города.

В пути два северянина поговорили о северных землях, о нелепых противостояниях норманнов и нетоличей и, конечно же, о волколаках, их целях и их предводителе. Йоран рассказал о Первом нашествии, о своих верных союзниках и предателях, а также об изгнании зверей и своем негодовании от решающего голоса Хоу И, который постановил именно изгнать, а не уничтожить их. Гармунд не высказывал своего мнения, считая это несколько неуместным, ибо он имел представление о тех времен лишь со слов Йорана. Такое поведение, к слову, понравилось старику.

О старости Йоран говорить постеснялся, напирая в основном на события большой давности. А вскоре он совсем замолчал, в очередной раз заметив, что уж очень он разоткровенничался. А говорливость воину совсем не к лицу. Кузнец осмотрел рисунок и, подумав, спросил, где мужи отыскали рисунок такого странного клинка. Йоран и Гармунд переглянулись.

— Утерянный фамильный меч, — сказал Гармунд. — Дед выронил его во время сплава по реке.

— Дед выронил?! — возмутился Йоран.

— А ты не забывай вовремя принимать свои травы, чтобы руки не тряслись, — подметил Гармунд.

Кузнец усмехнулся и сказал, что попытается сделать такой меч, однако будет очень непросто. А пока будет идти работа, Йоран и Гармунд отправились на задний двор, где старик предложил молодому северянину схватку за оскорбленную честь. Гармунд согласился, заметив, что не будет щадить противника. Бой продлился недолго. Опытный Йоран заставил Гармунда открыться и выбил тростью меч из его рук, после чего подсек той же тростью. Йоран рассказал, как обучился этому приему у других стариков, внуки которых любили подворовывать у них вино. В его репертуаре было ещё несколько приемов, которые он с удовольствием покажет, если Гармунд отважиться напасть. И Гармунд отважился, вскоре после чего вновь оказался на земле. Битва продолжалась до тех пор, пока дочка кузнеца не предложила им испить прохладного вина на веранде.

Мужи согласились. Только сделав один глоток, они посмотрели друг над друга и без лишних слов сошлись в желании вернуться на север. Здешние погодные условия выматывали. Все вокруг казалось таким чужим, что даже после тысячи лет пребывания здесь вряд ли оно может стать родным. И если Йоран всерьез задумался над своим пребыванием здесь, Гармунд вспоминал Аду — ту самую деву, которая пробудила в нем первые теплые чувства, далекие от тех, что возникали при службе Сандре.

— Думаешь о родном севере? — спросил Йоран.

— Скорее о женщине, открывшей мне его красоты.

— О женщине, — с каким-то горьким привкусом повторил старик. — За все прожитые мною года я так и не понял, отчего же люди начинают любить кого-то.

— А ты никогда не любил?

— Тебя это удивляет? — улыбнулся Йоран.

— Я и сам впервые влюбился около года назад.

— В Сандру?

— Нет, она была моей властительницей, не более.

— Дитмар говорил, что она очень любила одного из своих подчиненных. Может быть им был ты.

— Он мог быть среди гаремника.

— Нет, этим человеком точно был воин, и воин очень преданный.

Гармунд молчал, попивая вино. Поняв, что догадки его точны, Йоран перестал давить на мужа.

— Я признался в любви только северу, — продолжил Йоран. — Сейчас эта любовь сильна как никогда, потому что я вынужден находиться здесь.

— Ты не любил ту свою жену?

— Я не был женат. У меня была женщина, которая дала потомство. Я не любил её. Мною двигало наставление покойного отца.

— Как он погиб?

— В то время мы жили в одном небольшом норманнском поселении, отстроенном очень близко к Крайнему северу. Произошло Первое нашествие. Стая в мгновенье смела нас всех. Отец и мать погибли сражаясь, а я и пятеро младших братьев укрылись в подполье. Все они погибли уже на следующий день, а мне пришлось просидеть в подполье ещё целый день, потому что часть стаи отсыпалась в селении. Потом я выбрался на поверхность и отправился на запад. Что произошло дальше я помню смутно — только отдельные события, никак не связанные с собой. А потом нашествие закончилось, и многим воинам, уже распробовавшим сладкий вкус горячего боя, пришлось жить в мире. Немногие смогли принять мирную жизнь. Кто-то кончал с собой, кто-то уходил на Крайний север, кто-то...в общем, много всего случилось, — Йоран одним глотком осушил свой стакан. — Я влюблен в сражения и север. Причем север — старая добрая жена, а битва — дорогая и страстная любовница. Совмещая их, я чувствую себя по-настоящему живым.

— Я тоже люблю север, — ответил Йоран, разглядывая вино в стакане, — но кроме этой любви хочу обрести другую. Хочу полюбить женщину, с которой я буду счастлив. Может быть я уже нашел такую, но ещё не понял, что это она самая.

— Мне сложно тебя понять.

— Это необязательно, — усмехнулся Гармунд. Йоран тоже улыбнулся. Из мастерского кузнеца донеслись возмущенные детские выкрики. Гармунд и Йоран пошли внутрь, где застали Катрин, которую насильно пытались вывести за дверь. Гармунд объяснил кузнецу, что она его дочка. Он вымолвил это так уверенно и просто, что сложно было заподозрить его во лжи. Катрин сразу подбежала к нему, взяв за руку. Йоран сказал, что передаст Гармунда в надежные женские руки, а сам вернется во дворец, готовиться к обороне. Гармунд кивнул. Следуя по улице, Йоран размышлял над любовью к женщине, ибо такое сочетание слов было для весьма чуждым. Да, его сыновья, внуки, правнуки любили и были любимыми, но Йоран никогда не задумывался над этой темой более чем на мгновенье. Да и со своими родственниками он старался едва ли поддерживал какие-либо отношения. Но их предсмертные просьбы он выполнял. Всегда.

Вернувшись во дворец, Йоран продолжительное время бродил по коридорам, рассматривая его неповторимую богатую архитектуру. Так он набрел на небольшой зал, полный старых доспехов и оружием, коими владели герои прошлых лет. Старые, потрепанные, но поистине легендарные вещи. Йоран бродил от одного постамента к другому, подмечая всякую трещину и неровность на доспехах. Воспоминания о молодости так и напрашивались к нему в голову. Ох, как бы он обрадовался, увидев все это ещё в те времена! Он всегда был неравнодушен к воинским вещам и порой старался навязать свою любовь каждому встречному, чем выводил из себя как Леха, так и многих прочих.

Тут в зал вошел Аггей, сказав, что здесь есть и его доспехи, указав на черное, весьма истерзанное нечто в углу.

— Давно это было? — спросил Йоран.

— Хочешь спросить сколько мне лет?

— Да.

— Это очень неприличный вопрос, — посмеялся Аггей. — Ладно, на самом деле не скажу точно. Кому как не тебе знать, что долгожители забывают свой точный возраст уже на пятой сотне. А подобные вопросы — лишнее напоминание о не очень-то хорошей памяти. Думаю, ты понимаешь меня.

— Хорошо тогда сколько цифр в твоем возрасте? — Йорану действительно было интересно. Обычно его не волновали подобные вопросы. Став стариком, его вообще мало что волновало, но сейчас он точно постепенно омолаживался. Причем, уже не только в битвах.

— Не меньше трех, любопытный старикашка, — рассмеялся Аггей.

— И как ты обрел такую долгую жизнь? — продолжал Йоран, впоследствии рассказав об Источнике молодости.

— У меня была похожая ситуация. Я...использовал подобие Источника молодости. Это был подарок в честь моего восшествия на престол. Неплохой подарок, скажу я тебе.

— Подобная жизнь — проклятие, из-за которого я растерял все свои увлечение и стал противным нудным старикашкой.

— Взгляни на эту ситуацию...

— Я уже взглянул, — перебил Йоран. — Может быть это проклятие дает мне ещё один шанс обрести молодость и с полными силами окунуться в сражение. Сейчас я действительно пользуюсь этим шансом и буду сражаться до тех пор, пока какой-нибудь враг не вытянет из меня жизнь. А все, о чем я когда-либо ворчал: о мудрецах, о знаниях, о глупости молодых людей, все это просто бред старика, обезумевшего от безделья!

— Или от зависти к более молодым людям, — точно подметил Аггей.

— Скорее всего так, — признался Йоран. — Но уже нет смысла говорить об этом. Впереди нас ждут новые сражения, новые подвиги, новые победы.

— Или поражения, — добавил Аггей.

— Даже не допустить поражения в обороне, расскажи мне все, что ты знаешь о Тощем царе.

Аггей предупредил, что знания его очень скудны, ибо большинство свитков с упоминанием Тощего царя были уничтожены по приказу последнего, ещё будучи главой этой крепости. Аггей рассказал о пришествии Тощего царя с севера, о предательстве человечества и принятия стороны волколаков, а также решающее сражение, приведшее к его выдворению с Южных земель. Аггей рассказал очень немного, гораздо меньше Катрин. Йоран все же склонялся к тому, что Аггей намеренно утаил большую часть знаний. Но стоит ли обвинять его в этом? Как старик уже подмечал, некоторые знания не должны быть доступны всем, пускай даже эти знания необходимы человечеству. Он как никто другой понимал тяжелые последствия от использования знаний и сопряженной с ними магией. Однако Аггей, видя спокойствие Йорана, занервничал. Видно, он ожидал продолжения расспросов, чего не случилось.

— Если хочешь заимствовать отсюда оружие для грядущей битвы, то пожалуйста, — проговорил Аггей и, поклонившись, удалился, пробормотав что-то о важных делах. Йоран взял более-менее пристойный меч с переливающейся белой рукоятью, как знак того, что он — северянин и отправился в покои. Судя по словам разведчиков, следующий день обещал быть судьбоносным как для крепости, так и для всех южан.

В городе властвовала невнятная суматоха. Жители толпились вокруг лекарей в разных частях улицы. Группы здоровых отправляли в одну часть города, а других, на телах которых обнаруживали гнойники, почерневшие и даже местами прогнившие до костей конечности, направляли в другую. Пораженные Черной напастью люди ужасно смердели. Едкий запах, казалось, въедался в сам город и вывести его было уже невозможно. Больных увозили в прозванной местными Конечную часть города, где те доживали свои дни. Йоран не считал гуманным продолжать их мучения. В этих случаях он рассматривал казнь, как милость. А огульно отделять больных от здоровых, указывая на ущербность первых, он считал настоящим издевательством. Йоран помнил практику севера, где неизлечимо больных просто убивали на месте, не взирая на то женщина ли это, глава ли поселения, или ребенок. Это Йоран считал гуманностью.

Сотни стражников пытались поддерживать шаткий порядок во впадающем в безумие городе. Йоран прошел по извилистой улице мимо одной из четырех башен, гордо возвышающихся над городом. Эта стояла в Центральной части города, вторая в Железной, третья в Тихой и четвертая в Спящей. Еще по прибытию в Аккад Аггей заметил, что если мысленно соединить все четыре башни, получится особый символ, разгадка которого поможет людям открыть Первобытную тайну, о которой, кроме названия, никаких знаний нет. Ещё никому не удавалось разгадать этот символ, а все догадки оказались простыми догадками. На каждой башне располагалось по одному каменному великану, одетому в старые доспехи. Рядом с ними стояли корзины с копьями, внутри которых содержалось семя магического огня, в простонародье «Сердцевина». Судя по легендам, этот огонь мгновенно испарял все, чего языки его пламени могли только коснуться. Те же легенды говорили и о том, что сердцевиной являлось настоящее сердце феникса. «Как только последнее копье будет пущено во врага, великаны спрыгнут со своих башен и ворвутся в ближний бой, — говорил Аггей. — Вот бы посмотреть на это!». Что удивительно, город этот был возведен уже в то время, когда башни и великаны стояли на своих местах. А Аккад — самый древний южный город из всех существующих. «М-да, наталкивает на раздумья», — вполголоса произнес старик, любуясь замершим в одной позе великаном.

Старик взобрался на ступенчатую (иначе, трехуровневая) стену, где уже толпились тысячи лучников. Нижняя ступень была самой многочисленной и состояла из обычных вояк, умеющих лишь осыпать врага стрелами. На средней ступени стояли более опытные лучники, а также занятная артиллерия со стрелами. Последняя, самая высокая, ступень почти что ничем не отличалась от средней, за исключением самых элитных воинов и множеством артиллерийских орудий. Йоран встал на самую нижнюю ступень, где ему выдали простенький лук и колчан стрел. Старик хоть и умел обращаться с этим видом оружия, но его навыки оставляли желать лучшего.

Сплошная стена под нижней ступенью была усеяна двумя рядами небольших дыр, из которых торчали черные пушки. «Из этих...вот, видишь, они поменьше...да, так вот, они стреляет взрывными снарядами. Жуть какие мощные! — с гордостью делился Аггей. — А вот эти видишь? Да, с продолговатым дулом! Из них льются Змеиные слезы — такая воспламеняющаяся жидкость желтого цвета. Её огонь прожигает даже землю! Чистая лава! Что? Что такое лава? Я расскажу чуть попозже! На что похоже? Что за Холодный огонь? Нет, это не холодный огонь».

Тьма клубками подбиралась к стенам, неотвратимо затягивая голубое небо и пожирая белые облака. В небе витали пораженные темной проказой Стимфалийские птицы. Гарпии издавали протяжные резкие звуки. Многотысячная армия Тощего царя до самого конца оставалась сокрытой в напускном тумане, однако её зловещий топот нельзя было ничем заглушить. Медленные, но громоздкие шаги исполинов сотрясали стены.

Частично одетые в наскоро отлитые доспехи, они первыми показались из-за холма. Их лицо было до жути обезображено черной проказой, а на месте правой, почти сгнившей, руки стоял меч. Перепуганные лучники в спешке натягивали тетивы, однако команды отпустить их пока не было. У некоторых воинов сдавали нервы, и они невольно отпускали разжимали пальцы. Но какой вред могли нанести десятки случайных стрел большому исполину? Здесь требовалось орудие посерьезнее.

Первые приспешники Тощего царя вперемешку с сатирами и кентаврами живо выросли из-за горизонта и бездумно атаковали стены. «Огонь!», — доносилось с разных частей стены. Плотно сотканное из стрел покрывало взметнулось к небу и волной накрыло атакующих. Тысячи резких свистов напоминали десятки почти что разом вспорхнувших птиц. Десятки пораженных стимфалийских птиц и гарпий упали вниз, остальные разлетелись по небу. Йоран выпускал стрелу за стрелой, то и дело оглядываясь назад в ожидании первого копья. И вот оно! Орудие великанов полетело в бездумно стремящуюся толпу, откровенно напоминающую беспорядочный пчелиный рой. Только острие коснулось земли, как из древка вырвалось налитое красным оттенком пламя, приняв форму тайфуна. Его радиус с каждым мгновеньем верно увеличивался, бесследно поглощая как все живое, так и совсем неживое. И вдруг пламя мгновенно исчезло, оставив после себя глубокую воронку в земле. «Прелестно», — со слезами на глазах произнес Йоран, продолжая завороженно глядеть на место, куда ударило копье. Ещё ни разу в своей жизни он не видел столь мощного оружия. Даже Холодный огонь не обладал столь разрушительной мощью и, к тому же, имел ряд недостатков. Зажигательные снаряды круглой формы разбивались о почву, порождая мощные взрывы, волна от которых сбивала даже лучников на стенах. Стимфалийские птицы поливали защитников крепости острыми перьями. Одно такое перо рассекло голову Йорана. Ранение для него не смертельное, но очень неприятное — болевые ощущения по-прежнему никуда не делись. Боль, крики, свист стрел, взрывные волны, отбрасывающие людей в стены. Из скученных мрачных туч вырвались дракайны. Их разодранная чешуя была вся залита черной гнилью, непрерывно сочащейся из открытых ран. Раскрыв пасти, они атаковали стены огненными шарами. Столь плотный огонь запросто сносил башенные укрепления, а от людей оставлял только обугленный торс. Обуявшая пламенем стена больше не интересовала дракайн, и они полетели к городу. Только их тень коснулась крепости, как один из каменных великанов метнул свое копье в самую крупную тварь. Вихревой поток пламени испарил две трети дракайн, а оставшиеся, почти полностью опаленные существа мертвым грузом рухнули вниз.

Из-за западных холмов полетели внушительного размера горящие снаряды, сокрушающие крепкие стены. Очаги огненных тайфунов то появлялись, то исчезали на поле боя, словно звезды на ночном небе. Лишенные маневренности исполины очень легко попадались в тайфун, лишаясь как конечностей, так и целых частей тела. Из их чудовищных ран вытекали темные перегнившие массы. Их отвратительный запах чуть ли не сразу накрыл весь город. «Черная напасть! Черная напасть!», — кричали воины.

Выжившие, способные хоть как-то передвигаться, прятались в стене. Остальные лежали на месте, корчась от боли. Обожжённые, лишенные конечностей, мгновенно пораженные Черной напастью (видимо, от вдыхания испарений от прогнивших темных воинов), шокированные происходящим. Оглушенные до крови в ушах воины слонялись из стороны в сторону, не понимая, что происходит вокруг. Йоран поднялся на ноги и тут же упал навзничь. Видно, рассеченная пером голова ещё не восстановилась. Оглядевшись, у старика уже не осталось сомнений в том, что нижняя ступень пала. Но битва только началась. Стремительно нарастающее волнение битвы омолаживало старика.

Лишившийся руки и правой части головы исполин все-таки добрался до стены и принялся крушить её единственной целой конечностью, вместо которой находился молот. Лучники и прочие защитники крепости, находящиеся на средней ступени, осыпали его стрелами, но пока что это не приносило результатов. Рядовые воины Тощего царя взбирались по его телу, штурмуя второй уровень стены. Йоран сражался в окружении темных воинов, уже практически приняв облик молодого человека. Сверху летели зажженные бомбы, только вот ни одна из них не погубила исполина. Все они будто нарочно летели мимо цели. «Я люблю тебя, Надин!», — прокричал какой-то юноша и спрыгнул вниз, держа в руке круглый сверток с зажженным фитилем. Схватившись за рукав исполинского одеяния, он скользнул вниз по плечу и запрыгнул прямо в рот.

Раздался взрыв, разнесший голову гиганта на куски. Было ли это небольшой победой? Вряд ли. Прочие исполины уже подобрались к стенам и крушили их всей своей невероятной силой. «Вот теперь моя битва началась», — сказал помолодевший Йоран, ухмыльнулся и одним ударом разрубил пятерых воинов. Размявшись, он прыгнул на спину исполина, по которой взбирались темные воины, и принялся натурально рубить их на куски. Он ловко перемещался от исполина к исполину, точно обезьянка, расправляясь с врагом самым жестоким способом, не проявляя ни капли милосердия. Заметив, как один из вражеских воинов проскользнул мимо него и уже почти что достиг средней ступени, он вернулся за ним и голыми руками разорвал ему пасть. Тем временем один из исполинов водил рукой по второму уровню стены, сметая всех её защитников. Йоран не мог оставить такой поступок безнаказанным. Увидев гибель своих союзников, сердце его вдруг невыносимо заныло, как бывало раньше, давным-давно. Йоран добрался до толстой шеи и стал яростно бить её мечом, не взирая на лившийся поток черной гнили. Так голова второго исполина оказалась на земле, как, впоследствии, и само тело. Йоран взобрался на среднюю ступень. Вокруг него мигом собрались воины, точно беззащитные дети вокруг матери. «Я защищу вас, не волнуйтесь. Мы одолеем эту чернь! А теперь, в бой!», — прокричал он, направив острие своего меча прямиком на наступающего врага.

Бой продолжался. Артиллерийские ракетницы, набитые громадными стрелами с бомбами, били по врагам, но их было недостаточно, как и тех магических копий. И даже мощь Йорана не могла спасти второй уровень стены от полнейшего разгрома. Увлекшись сражением, герой Первого нашествия и не заметил, как большинство защитников уже пали. Оставалась верхняя ступень, но и она вскоре должна пасть, ибо пускай там и были опытные воины, но их было совсем немного. Запрыгнув на пролетающую мимо гарпию, Йоран сразил трех её сородичей и, вонзив меч в её живот, спрыгнул на верхнюю ступень, где вершился ближний бой.

Таран сломал ворота, позволив всей нахлынувшей черни распространиться по городу. Гарпии кружили над крышами, утаскивая невнимательных жителей города в небо, откуда последние летели вниз, насмерть разбиваясь о землю. Обезумевшие сатиры били рогами все, что стояло у них на пути. Ни боль, ни раны, ни угрозы собственной жизни их совершенно не беспокоили. Это пугало всех живых. Кроме Йорана. С момента его омоложения, улыбка не сползала с его лица. Он был рад сражаться, был рад спасать людей и руководить действиями воинов. Он не мнил себя богом и даже не пытался им стать. Он просто сражался на радость самому себе. Он спасал всех на радость самому себе, совсем не ожидая благодарности. Каждая спасенная жизнь и каждый убитый противник были для него высшей степенью благодарности, причем благодарности дару, который он ранее считал проклятием. Да, жертвы множились на его глазах, но его уже это не злило. Он не сокрушался по тому, кого не мог спасти. Он ненавидел чувство сожаления, ибо оно могло привести к промедлению в дальнейших действиях, а оно, в свою очередь, к ещё большим жертвам.

Поняв, что перебить всех врагов на стенах ему уже не удастся, он спрыгнул вниз, прямиком в город, где продолжил истреблять противника и спасать невинные души. Так он забежал в одно здание, в котором все ещё находились люди. От нахлынувшего страха часть из них не могла даже пошевелиться. Только Йоран вбежал внутрь, как потолок полетел вниз. «Бегите! Бегите!», — кричал он, удерживая потолок руками. Многие убежали, за исключением нескольких женщин и мужчин. «Наши дети лежат под завалами! Мы никуда без них не уйдем!», — наперебой кричали они, судорожно разгребая завалы. Йоран продолжал стоять, хотя колени его уже невероятно тряслись от напряжения. Поняв, что уговаривать отчаявшихся родителей бессмысленно, он выпрыгнул из здания, которое в следующее же мгновенье обрушилось. Зачем тратить время на уговоры? Время — достаточно ценный ресурс, особенно сейчас, в условиях...даже не бойни, а жестокой резни!

Йорану хотел спасти всех, кого только мог. А мог, как он считал, всех, несмотря на то, что вся прибывшая с запада чернь распространилась по городу. Гостевую часть города уже не спасти, а потому стоило поспешить туда, где сопротивление ещё не сломлено.

Йоран прибыл к воротам, ведущим в Спящую часть города, которую преимущественно охраняли мирные жители, принужденные взяться за оружие. Заметив покрытого гнилью Йорана, защитники своих покоев стали гнать героя прочь, боясь, что он принесет к ним Черную напасть. Йоран не слышал их, но не упускал момента отдать им команду, отправляя к местам, где враг мог прорваться внутрь. «Не тебе нам указывать!», — грубо говорили некоторые. А Йоран продолжал кружиться вокруг стен, расправляясь с атакующими воинами и сатирами, чья число становилось все больше и больше. Йоран не сдавался. Точнее, он просто не мог это сделать, так как уже не представлял свою жизнь без сражения. Ему казалось, что в мире, ни до ни после не было ничего, кроме вечной битвы, в которой он всегда принимал участие. Это видение мира ему очень нравилось, и он не стремился остановиться. Десятки врагов ложились под каменными стенами, источая все более зловонный запах. Некоторые жители бежали со стены, опасаясь «благодаря» случайному вдоху подхватить Черную напасть. Получается, что если живые и одержат победу, то Черная напасть все равно распространится по городу, уничтожив всех выживших. Патовая ситуация, как ни крути.

Проскочившие мимо Йорана сатиры врезались рогами в стену, и та уже вскоре начала сыпаться. Строй защитников оказался разрозненным. Испугавшиеся жители вернулись в свои хижины, приготовившись к обороне своего домашнего очага. Стимфалийские птицы и исполины оставались у главных ворот, круша уцелевшие остатки Гостевой части города. «Осторожно!», — прорезался чей-то голос сквозь всю конанаду битвы. Громадная тень, принадлежащая падающей башне, пронеслась мимо Йорана. Высокая многовековая упала прямо на Спящую городскую часть, сравняв с землей не один десяток домов. Поднявшаяся пыль укрыла Йорана, но отнюдь не остановила.

Ещё одна часть города, по-прежнему отстаивающая свое право на жизнь, именовалось Состоятельной, находилась на холме и охранялась элитными наемными войсками. Им удалось отбить атаки одного исполина, уничтожив его голову точным выстрелом стрелы с прикрепленной к её железному древку бомбой, и даже сбить клин назойливых стимфалийских птиц. Остатки вражеских отрядов периодически забредали к ним, но все они оказывались перебиты. Укрепившись на своей позиции после отражения всех вражеских атак, наемники даже не думали прийти на помощь прочему городу, а остались охранять своих господ, что резко не понравилось Йорану, стремящемуся к Торговой части города, которая едва сдерживала натиск основных сил армии.

— Если падет Торговая часть, то и вам несдобровать, — предупредил Йоран. — За мной! Вперед!

— У нас иной приказ, — ответил один из наемников.

Йоран презрительно сплюнул. Он всегда с отвращением относился к тем, кто пытается превознести себя над обычным народом. Он готов был прямо сейчас расправиться с наемниками и выволочь из своих поместий всех этих «золотых пустышек» на поле боя, но времени было очень немного. Откуда не возьмись прямо перед Йораном появился изувеченный исполин. Наемники сжали свои орудия и плотно прижались друг к другу. Исполин поднял оружие над замершим на крыше дома Йораном, — как вдруг в его отвисшую челюсть врезался великан с упавшей ранее башни. Челюсть отлипла от остальной части черепа и упала вниз, разом уничтожив три здания. Сам исполин упал на Торговую часть города, и создав брешь в стене, и разрушив несколько улиц. Он попытался встать, но запрыгнувший на его голову великан одним ударом проломил тому грудь в области солнечного сплетения, умертвив навсегда. Тут на подмогу подоспел Йоран. Битва за Торговую часть продолжалась.

Из Железной части города, где располагались всевозможные оружейные, кузнечные мастерские и прочие ремесленные центры, вылезли тяжело одетые воины. Броня их выглядела такой крупной, что даже Йорану трудно было представить, что за силач удерживает на себе вес всего этого железа. На этих невероятно громоздких серебряных доспехах были выбиты многочисленные символы и узоры, а вокруг наручей намотаны разноцветные тряпки с единственным символом — вертикальный отрезок, нижняя точка которого была обрисована кругом, а верхнюю точку по диагонали пересекала другая линия. Лезвия их тяжелых мечей окутывало оранжевое пламя. Любой человек, коснувшись его, обращался в пепел. «Пятнадцать воинов, — сосчитал Йоран. — Выпусти их пораньше, и мы бы не потеряли стольких».

По улицам пробежалась стая пораженных проказой кентавров, сбив с ног отряды защитников. По затянутому пылью, дымом и тьмой небу пролетели сирены, сладкие голоса которых обескураживали людей, заставляя их целиком наслаждаться пением. Немногие защитники, включая Йорана, остались неподвластными волшебным голосам и пытались привести остальных в чувство. Бесполезно. Но Торговая часть все ещё не была сдана и держалась на тяжеловооруженных воинах, одном великане и самом Йоране. И неизвестно, долго ли им удаться сдерживать натиск армии Тощего царя. Вторая башню обрушилась, и её великан присоединился к остальным.

Появившийся Талос, с которым уже ранее сталкивался Гармунд, стал ощутимым преимуществом на стороне врага. Он настоящим тараном пронесся вперед, сметя всех защитников. Оба великана запрыгнули на него с противоположных сторон. Талос схватил одного из них за горло и швырнул во второго. Теперь его путь преграждал лишь Йоран. Они схлестнулись. Точнее, Талос просто положил Йорана на спину и принялся избивать его своими кулаками, на которых были надеты медные перчатки. Йоран кое-как выкарабкался из-под Талоса и укрылся за обломками, пока тяжело одетые воины, окружив медного врага, били его огненными мечами. Но если броня и обращалась в прах, то только не сам Талос. Даже магический огонь не брал его кожу. «Значит он и есть Талос, — произнес уставший Йоран. — Если так, то твое уязвимое место — левая пятка. Гармунд рассказал мне...фух, тяжело. Как вообще этот северянин сражался с тобой?». В то же время уже пятеро тяжелых воинов пали в бою с Талосом, а великаны были заняты подступающим подкреплением. «Ладно, сидеть здесь нельзя», — сказал сам себе Йоран и вышел из-за укрытия. Его виски поседели, под глазами округлились мешки, а у носа появились морщины. Йоран этого и хотел, ведь чем старее он, тем скорее затянутся его раны. Однако первая же его атака не увенчалась успехом. Меч попросту скользил, но не только по броне Талоса, но и по жесткой коже. Да, он знал о единственной уязвимости врага, но желал сам убедиться в этом факте. Глупо, конечно, но таким был Йоран. «Хорошо, иначе как в пятку его не убить, — подумал Йоран, в очередной раз вылезая из-под обломков. — И как тогда мне к нему подобраться?». Уловив момент, когда Йоран оказался наиболее открытым, Талос вбил его в землю и оторвал правую руку. Герой вовремя перехватил меч левой рукой и продолжил сражение. Великан запрыгнул на спину Талоса и неустанно бил его по голове. Талос перебросил его через голову и размозжил грудь своей медной стопой. Пока второй великан пытался отомстить Талосу, Йоран готовился нанести роковой удар. В спину Талоса прилетело копье, окутав его и всех близких к нему воинов огненным вихрем. Йоран вовремя отпрыгнул, отделавшись полностью сгоревшей правой рукой. Все, кроме Талоса, оказались испепелены огнем.

Третий великан сбил неуязвимого врага с ног. Завязалась борьба, в ходе которой Йоран пытался подступить к Талосу и пронзить его пяту. Клин Стимфалийских птиц пролетел мимо, обильно облив спину великана стальными перьями. Талос взял раненого великана за горло и простым усилием сжал его. Шея рассыпалась на осколки. Йоран бросился к нему, но был отброшен крепким пинком. Ещё живой великан успел швырнуть копье точно в левую пятку Талоса и только тогда окончательно рассыпался. Талос замер. Весь огонь, вырвавшийся из сердцевины, проник в его тело. Кожа его покраснела, а затем и вовсе стала прозрачной. Йоран мог видеть огонь, бушующий внутри Талоса. Затем все погасло. Дым тонкой струей выходил изо рта и сгоревших глазниц. Медный воин упал замертво.

Однако падение Талоса не означало победу.

Йоран отполз подальше к обломкам, дабы по-прежнему огромная армия врага не заметила его. Оружейная и Состоятельная части пали. Да что там, большая часть города уже была обескровлена. Последующие битвы разворачивались уже на подступах к дворцу. «Давно ли ты стал прятаться от битв?», — спросил Йоран сам у себя. Он вспомнил те времена, когда по итогам битвы не получал ни одного ранения! Как же он постарел! Да, в его распоряжении есть молодое крепкое тело, но Йоран просто не умел управлять им, так как большую часть жизни пробыл дряхлым стариком. Раны уже затягивались, только вот хотел ли этого сейчас сам Йоран? Сейчас его занимала исключительно битва, и именно ей он возжелал даровать свою жизнь и смерть. Повторное обращение в старика обернется для него нестерпимой мукой. Ах, вот если бы ему удалось найти здесь место, где можно было бы сражаться бесконечно, то он бы обязательно хотел туда попасть. Несбыточные мечты. Йоран поднялся на ноги, попутно порубил нескольких воинов и, вновь обратившись в молодого себя, потопал ко дворцу.

К его приходу лицевая часть некогда великой постройки была уже уничтожена. Небольшие стычки, означающие падению самой укрепленной на юге крепости, происходили внутри. Йоран ворвался и продолжил кромсать врага, следуя от битвы к битве, как по некой нити, ведущей его в самое сердце дворца. Размазав ещё одного воина по стене, Йоран пошел дальше по коридору. Слева от него раздался взрыв, выбивший окна. Трещина прошлась по полу и потолку. Йоран прижался к стене. Часть восточного крыла полностью обвалилось вместе с остатками защитников и отрядами Тощего царя. Взглянув через образовавшуюся пропасть, он увидел наполовину заваленный зал, где толпились последние защитники дворца, коих не задело обрушение. За их спинами располагались большие железные ворота, обвязанные цепями и навесными замками, точно сундук. Кажется, это те самые врата, ведущие в Мудрое ложе. Мимо Йорана пронесся черный пегас, на спине которого гордо восседал Тощий царь, весь укутанные в легкие черные одеяния, поверх которых сияли доспехи цвета оникса. «Не о таком приеме я мечтал, — произнес царь, сойдя с пегаса. Его шаг был легок, но в то же время тверд. Чем ближе он подходил к воротам, тем сильнее жались друг к другу последние воины крепости. Среди них был и Аггей. И боялся он ничуть не меньше рядовых защитников. Йоран прыгнул, взведя меч над головой. Тощий царь увернулся и отпрянул назад. Пегас встал на дыбы и улетел.

— Северянин, — осмотрев Йорана, заключил Тощий царь. — Очень знакомое лицо...очень. Я знаю тебя, но вот вспомнить никак не могу.

— Вряд ли ты знаешь меня, — резко ответил Йоран. — А если и знаешь, то с тех пор прошло достаточно времени.

— Может и так, — задумчиво протянул царь. — Может быть ты потомок того, с кем я встречался ещё во время моего пребывания на севере. Даже помню имя его...имя... Йоран, кажется.

— Это же ты! — выкрикнул Аггей, придерживая кровоточащую рану на шее.

— Так это, — начал Тощий царь, но Йоран неожиданно напал на него, тем самым сбив с мысли. Царь блокировал три удара и отпихнул Йорана назад.

— Точно, — протянул он, вновь оглядев своего противника ещё раз. — А я-то и не признал. Йоран. Помнится мне, Йоран, я советовал тебе сражаться на стороне волколаков, но ты не прислушался ко мне. Твой дар скорее пригодился бы там, нежели здесь.

— Я сделал правильный выбор и не прогадал. Человечество изгнало волколаков.

— Чтобы потом наверняка быть уничтоженными. Я это видел, Йоран. И поделился этим знанием с тобой, но...ты, кажется, не помнишь нашего разговора. А ведь я предлагал тебе уйти на юг вместе со мной и захватить здесь власть. И вот мы здесь, стоим друг напротив друга. Я уже знаю конец этой битвы, Йоран. Ты проиграешь. Даже твой дар не сравниться с моим.

— Свойственная северянам гордость так и пышет из тебя.

— Это не гордость, я просто знаю, что сейчас произойдет. И что за этим последует.

— Ты говорил с Лешим?

— Я пленил одного из них. Он уже очень долго живет в замке и делится со мной всеми пророчествами.

— Не думал ли ты, что он лжет?

— Он не лжет, потому что во лжи совершенно нет смысла. Мы были врагами, но сейчас я — его главный союзник. Ты думаешь, я хочу уничтожить все народы юга и властвовать на земле, полной потерявших свой разум моих приспешников? Глупо так полагать. Я просто хочу вернуть то, что мне принадлежит и, кроме того, сделать юг лучше. С помощью знаний, разумеется.

— Да, конечно, — кивнул Йоран. Ему не нравились подобные объяснения своих намерений. Он усматривал в этом невероятную скуку и мерзкую демагогию.

— Можешь прямо сейчас вернуться на север и продолжить борьбу с волколаками. Пожалуйста, я даже не собираюсь тебе препятствовать, потому что у меня нет интереса к северу. Абсолютно никакого.

— Если там будут властвовать волколаки, для которых климат юга смертелен, — ответил Йоран. — Уничтожь люди волколаков, и ты озаботишься новой войной.

— Я просто не позволю северянам проникнуть на юг, вот и все. У меня нет интереса подчинять холодный север. Живите там, как хотите. Зачем тебе сражаться за юг? Потому что Леший так сказал? Да? Да, вижу по глазам.

— Ага, — молвил Йоран и атаковал. Тощий царь блокировал удар.

— Предыдущий наш разговор окончился именно так, — улыбнулся Тощий царь. Битва началась. Враги двигались достаточно живо (во всяком случае сам Йоран), наносили точные удары, швыряли друг друга в стены, били мечами так, что трещали остатки дворца, своевременно обрушиваясь. Так и вышло, что вскоре оба старика плясали на обломках полностью уничтоженного здания. Несмотря на свою немощность и даже некоторую заторможенность в действиях, Тощий царь бил точно в цель. К тому же разрубить любую часть его тела было невозможно. Меч Йорана попросту застревал в мясе, какую бы силу Йоран к удару не приложил. Только вот герой все не сдавался и раз за разом пытался рассечь царя. Однажды, когда его лезвие застряло в дряблом животе противника, Йоран попытался резким ударом по противоположному лезвию, рассечь его. Но ничего не вышло. Лезвие рассекло тыльную сторону ладони. Получив один четкий удар в живот, Йоран отступал к укрытию, дабы остудить свой пыл и вновь обратиться в старика и тем самым скорее залечить раны. Однако Тощий царь не позволял ему восстановиться. С течением битвы царь становился все более ловким и быстрым (хотя он и не молодел), что только осложняло положение Йорана. В конце концов он сражался против поистине бессмертного воина. В сравнении с ним, он был действительно смертным. «Сложный противник», — вполголоса проговорил Йоран, затаившись под обломками. Он припомнил битву против Вольги — самого сильного противника в его жизни, которого он так и не смог одолеть ни в одиночку, ни в союзе с Лехом и Херном. Тогда им удалось застать Вольгу врасплох в Хвойном крае, когда он пытался призвать на борьбу давно вымерших зверей. Да что там зверей, настоящих гигантов, вымерших исключительно по прихоти богов! Битва между Вольгой и героями нашествия продолжалась целый день и была столь разрушительной, что рельеф западной части Хвойного края стал неузнаваем. Эти земли впоследствии прозвали «Обнадеживающими». Та битва достаточно ослабила Вольгу, но Йоран и остальные оказались полностью разбиты. Йоран как сейчас помнит взгляд Вольги, выказывающий уважение и даже преклонение перед их силой. Зверь не стал никого добивать, а просто ушел. Это было первое и последнее крупное поражение Йорана. Правда, сейчас его сложно назвать «последним».

Йоран настолько ослаб, что весь пыл, весь задор, порожденный в нем битвой, стал угасать, и он невольно стал стареть. Раны пускай и затягивались быстрее, но воин из него был уже никакой. Тощий царь схватил его за шею и швырнул в ворота. От удара Йоран даже на мгновенье лишился сознания. Далее Тощий царь схватил его за руку и нанес несколько мощных ударов в грудь и живот, после чего швырнул в пол и буквально изрешетил его грудь мечом. Йоран уже понимал, что ему вряд ли удастся одолеть Тощего царя физической силой. Но признать силу магии он все равно отказывался, даже будучи на пороге смерти. В конце концов он утешал себя тем, что поляжет в бою зрелым мужчиной, но никак не беспомощным стариком. С другой стороны, если ему все же удастся принять старческое обличье, то его битва продолжится.

Тощий царь продолжал мучить Йорана смертельными атаками, превращая его туловище в подобие скомканного листа бумаги. Каждый удар отражался в глазах избиваемого в виде яркой вспышки, отключающей его сознания буквально на одно мгновенье. И вспышки эти становились все продолжительнее. Боли он уже не чувствовал, однако ощущал, как сознание с каждым толчком покидало его. Последний удар пришелся по голове, когда все тело уже было непоправимо изуродовано. Перед глазами возникла ничем не запачканная белизна, которая со временем начала проясняться.

Небо. Умиротворяющий снегопад. Йоран лежал в снегу, направив свой хладнокровный взор вверх. А кругом простирались снежные барханы. И тишина. Ох, какая невозмутимая тишина! Йоран повернул голову. Девственно голые березки беспорядочно уходили вдаль. А вот и лиса пробежала мимо. По ветвям пробежалась белка, сбросив на Йорана снежный комок. И ещё один. И ещё. Деревья словно самостоятельно сбрасывали с себя белый покров, намереваясь полностью покрыть старика. Как только снег упал на лицо, он очнулся. И вновь затянутое тучами небо, а всюду дым и запах гари. Тощий царь по-прежнему стоял над его телом. Находясь на смертном одре, он нашел в себе силы положить руку на грудь (а точнее на то, что от неё осталось) — знак того, что он погиб как воин — в бою и с чистой совестью. Этот жест был давно позабыт нынешним поколением северян, но его мечтой в молодости было умереть именно так.

Судя по изменившемуся лицу, Тощий царь узнал этот жест. В нем что-то щелкнуло, как будто что-то человеческое прилило к холодным глазам. Оставив Йорана, он побрел к воротам, добивая одного израненного воина за другим. Встав перед стоящим на коленях Аггеем, он замахнулся мечом. Тот трусливо прижался к стене. «Прости меня», — с сожалением произнес царь и уже устремил к нему острие клинка. И Тощий царь внезапно умер. Быть может, он и сам не успел этого почувствовать. Его клинок вонзился в живот Аггея, удачно пролетев мимо жизненно важного органа. Аггей вскрикнул и легко сбросил свалившееся на него тело. Кругом мертвецы. Йоран лежал на спине с широко открытыми глазами. Его растерзанное тело не восстанавливалось. Да и облик его все ещё был далек от старческого, но очень близком зрелому. Битва длинною в день закончилась. И тут отворились ворота...

Глава 20

Говорить о том, как Гармунд и Катрин забрали особый меч и покинули город-крепость Аккад, не стоит за крайней ненадобностью. Упомяну лишь о продолжительном молчании, висевшем меж ними и привносившем некоторую напряженность. Все мысли Гармунда были заняты возвращением на север, в родные края. Он уже был готов вернуться туда в одиночку и первым же делом уйти отшельником куда-нибудь на восток. Точнее, отыскать Сандру и уйти туда вместе с ней. Вспоминая карту, он обозначил себе несколько мест, одним из которых был Хвойный край. «Как же прекрасно», — думал он, постукивая пальцами по навершию рукояти. Катрин думала только о Тощем царе, его смерти и загадке, которую они так и не разгадали. Она хотела сделать все сама, без помощи Гармунда. Но повторные прочитывания загадки ни к чему её не привели.

Утро следующего дня выдалось шумным. Гармунд подскочил от доставшего его уши рева исполина, за которым последовал взрыв. Верхушки деревьев колыхнулись. Наполовину пожелтевшая листва слетела вниз. Гармунд разбудил Катрин, чей сон, казалось, ничто не могло потревожить, и они побрели дальше.

— Это из крепости? — спросила Катрин, наконец-то расслышав шум с той стороны.

— Да, Тощий царь уже атаковал.

— Нам нужно поспешить, — Катрин ускорилась.

Лишив себя привалов (точнее, такое решение Катрин приняла единолично), путники за полдня добрались до руин какого-то города. «Город Кута, — сказал Гармунд, посмотрев на карту. — Разграблен кочевыми племенами в 425 году с момента...хм, ничего не разобрать». Пока Гармунд разбирал потертые на карте слова, Катрин прогуливалась по улочкам города. Свернув за угол, она, сама того не ожидая, застала сидящего у колодца крупного, хорошо сложенного мужчину, крупнее Гармунда раза в два. Его золотистые кудри были усыпаны пеплом, как и все тело, которое, к тому же, пестрело шрамами самых разных размеров. Веки правого глаза точно прижгли меж собой чем-то раскаленным. Только две старые тряпки прикрывали его наготу. Накаченный не в меру муж поднял голову. В его единственном глазе мелькнула жалостливая обреченность. Встав на колено, он приблизился к Катрин. От неожиданности девочка завалилась навзничь и вскрикнула. Накаченный муж стал просить её смилостивиться и забрать его «на верх». Он плакал и обращался к ней не как к девочке, а как к «богам» (да, во множественном числе). И молил он так, точно был полностью уверен в том, что молитвы его достигнут богов. «Вы сбежали отсюда на самый верх, оставив своего верного друга Геракла гнить здесь!», — кричал он. Катрин молчала. «Этот воин сошел с ума, не иначе», — думал наблюдающий из-за угла Гармунд. Молчание Катрин разозлило Геракла. Он смахнул слезы и атаковал. Девочка увернулась и побежала назад к Гармунду. Последний достал из-за пазухи бомбу, поджег фитиль и швырнул во врага. Взрыв покосил Геракла в сторону, оглушил его, но не ранил. По крайней мере, физически. Катрин уже успела где-то спрятаться, оставив Гармунда наедине с противником. Гармунд обнажил меч, но с пониманием, что вряд ли его лезвие может ранить его весьма непростого оппонента. Но...может быть против него подействует тот странный меч с изогнутым лезвием.

Не успел Гармунд сменить орудие, как подбежавший Геркал сразил его двумя ударами в живот. Весь завтрак Гармунда мгновенно вышел наружу. Слезы собрались на веках, сопли заложили нос.

Гармунд сжал зубы и, отведя кулак, ударил Геракла в лицо, а затем атаковал мечом. Мужественно приняв удар в лицо, Геракл все же увернулся от лезвия, вытащив из ножен Гармунда нормальный меч. Оппоненты набрали приличное расстояние между друг другом, и никто не спешил атаковать первым. Оба воина удерживали мечи в боевом положении. Гармунд даже подумывал намеренно провести рискованную атаку. Затем, напоровшись, к примеру, на меч, он выпьет Мертвую воду и снесет обескураженному врагу голову. «Боги послали тебя удержать меня здесь, — говорил Геракл. — Но они не удержат меня. Я вернусь к ним, на Верх. Они ещё услышат обо мне. Боги, где вы?! Покажитесь!». Гармунд едва держался на ногах. Видимо, удар Геракла в живот серьезно повредил (а может даже разорвал) его внутренние органы. Стоило выпить Мертвую воду, пока не поздно. Решив отложить этот момент, Гармунд атаковал.

Катрин сидела в разрушенном подземном убежище и старательно пыталась воспользоваться фениксом. Рука её мгновенно вспыхнула. Девочка пошатнулась и, ослабнув, сползла по стене. Она уже побоялась, что потеряла способность призывать феникса. Она выбралась на поверхность. Увидев сражение, девочка взяла в руку кинжал

и тихонько приблизилась к Гераклу со спины. Раз уж феникс ей не помощник, то может быть кинжал станет. Она запрыгнула на мускулистую спину Геракла и, крича, стала бить его по груди и ключице. Это шанс, подумал Гармунд и сделал выпад. Вопящий от боли Геракл блокировал удар, затем взял девочку за шкирку и сбросил вниз. Гармунд атаковал ещё раз. Геракл уклонился, сжал атакующему горло и, подняв в воздух, пронзил живот. Гармунд вздрогнул, точно рыба, попавшаяся на крючок. «Никто не сразит меня. О, боги! — Геракл повернулся к Катрин. — Верните меня! Я прошу вас, верните...». В этот момент Гармунд ударил острием в мужское горло, правда, чуть было не промахнулся. Зрение ожидаемо начинало подводить его. Геракл попятился назад. Рука бросила меч и инстинктивно прижалась к ране. «Я...я вижу их, — с улыбкой на лице говорил Геракл, глядя на небо. — Они забирают меня. О, боги! Встречайте меня!». Катрин подбежала к нему и пару раз ударила кинжалом в шею. Геракл упал ничком. Кровавая лужа растеклась под заваленной набок головой. Гармунд поднялся, как ни в чем не бывало. Он предложил внимательно осмотреть руины. «Что-то подсказывало ему, что именно здесь кроется ответ к загадке.

— «Живет смерть там, где тишина закладывает уши», — произнес Гармунд и осмотрелся. — Да, здесь и впрямь тишина. Птицы не поют, даже листва не шелестит. Оглушительная тишина.

— «Где блеклый день не освещает путь», — продолжила Катрин. — "Блеклый день«...он не освещал нам путь. Мы следовали по карте.

— Точно, — кивнул Гармунд. — «Где слепит тьма, закрадываясь в душу и поглощает сущность целиком». Речь о том мускулистом муже.

— Я читала о Геракле, когда перебирала свитки в покоях Аггея, — воскликнула Катрин. — Он родился ещё...эх, забыла...а, во времена Богов! Да, это легендарное название тех времен. Потом Боги покинули этот мир и вознеслись к небу, где были врата в мир наиболее высший...да, вроде, — Катрин задумалась. — В свитках речь шла о каких-то ветвях и Мировом дереве. В общем, он был сыном божьим и великим героем, сдерживающим зло, которое...эм, «пробивалось из недр» — так было написано. Но потом боги ушли, оставив Геракла здесь. Но воин не прекращал бороться со злом, но со временем...одичал и обезумел«.

— Да, жестокая участь, — кивнул Гармунд. — Значит ключом к разгадке является этот город. Давай осмотримся.

Путники обошли все руины, заглянули в самые темные и потаенные, однако ничего ценного не обнаружили. Катрин усомнилась в том, что они правильно поняли разгадку, но Гармунд отчаянно не признавал ошибки. Он, конечно, допускал возможность ошибки, но хотел верить, что она не случилась, и разгадка вот-вот им откроется. А времени оставалось все меньше и меньше. Никто не знает, как долго крепость сможет продержаться под напором столь многочисленной и сильной армии. Пока Катрин разглядывала ткань с начертанной на ней загадкой, пытаясь обнаружить что-то ещё, Гармунд метался по руинам, в надежде отыскать хотя бы намек на необходимый ответ. С севера послышались глухие хлопки. Где-то в небе, за желтыми зарослями пролетал клин Стимфалийских птиц. «Нас заметили!», — крикнул Гармунд и кинулся к Катрин.

Клин расстроился, и птицы полетели вниз, осыпая их смертельно острыми перьями. Гармунд толкнул девочку в яму, ведущую в зал ушедшего под землю здания, после чего и сам нырнул туда. Птицы продолжали кружить над руинами, осыпая их десятками перьев.

Катрин рассматривала старые фрески на стенах, разделенные водной поверхностью. Под водой были начертаны человеческие силуэты, а над ней был изображен остров, на фоне которого восходило солнце. И Катрин вдруг подскочила на месте! «Я поняла! Разгадка в море! Бежим, скорее», — кричала она. Симфалийские птицы уже улетели. Гармунд помог Катрин дотянуться до торчащих из земли корней, по которым они и выбрались на поверхность. Он выспрашивал у неё о разгадке, но ослепленная появившимся ответом девочка только и твердила, что о море. Она была сражена своим прозрением, и Гармунд перестал нагружать её вопросами.

— Вот, — сказал он, поведя пальцем по извилистой линии на карте, ведущей к большому голубому пятну. — Этот путь ведет к Благодатному морю.

Гармунд был удивлен, что кроме Бескрайнего моря существует ещё и это. Катрин знала o Бескрайнем море, однако никогда не думала о нем, как о единственном.

— Нам нужна лодка, — сказала она, убегая все глубже в чащу.

— Где же мы её возьмем? — спросил Гармунд. — Да и зачем она нам? Куда ты собралась плыть?

— Найдем. Там должна быть лодка.

И действительно, путники выбрались к заброшенному причалу, где стояли поросшие растительностью лодки. Катрин расценила эту случайность не иначе, как чудо. Гармунд был более сдержан в поведении. Он не считал эту случайность чудом. На мгновенье он подумал о божественном вмешательстве, но затем сразу же отказался от этой мысли, ведь не иначе, как бредовой, её не назовешь. Борт многих лодок были перебиты, некоторые оказались почти что полностью погребены под песком. Катрин предложила не терять времени и копать. Гармунд сказал, что у него нет лопаты. Катрин упала на колени и начала рыть песок руками, чем устыдила Гармунда. Он оттолкнул её и стал рыть сам. Девочка побежала вдоль берега, по-видимому выискивая целую лодку. А Гармунд лениво разгребал песок, ибо по-прежнему оставался пассивен к намерению Катрин плыть неведомо куда. «Не рой! Хватит!», — вернулась девочка, радостно объявляя о найденной неподалеку лодке, слегка заметенной песком. Катрин запрыгнула внутрь и просила Гармунда столкнуть лодку в море. На этот раз Гармунд потребовал объяснений. Вместо ответа Катрин начала подгонять его, ссылаясь на нехватку времени. Она обещала ответить на все его вопросы, но не сейчас. Настойчивость Гармунда резко улетучилась, когда из леса выбежали отряды Тощего царя.

Гармунд быстро столкнул лодку в море, но сам не успел запрыгнуть внутрь. Развернувшись, он отразил атаку набросившегося на него воина и, резко выхватив меч, сразил его ударом в грудь. Тут подоспели ещё трое. Гармунд отбивался, как только мог, борясь не только с ними, но и с прибывающими морскими волнами. А лодку уносило все дальше от берега. Гармунд уже стоял по пояс в воде, отражая три скачущих перед лицом лезвия. Из-за леса вылетели десятки стрел. Гармунд нырнул под воду, тем самым избежав ранения, в отличие от его врагов. Однако, стрелы им были нипочем. Катрин взялась за весло, но едва ли ей удалось поплыть обратно. «Плыви сюда! Скорее! Оставь их и плыви!», — кричала она, пока Гармунд сражался уже с пятью противниками. Шерстяной плащ уже насквозь промок и тяготил своего хозяина. А враг все прибывал. Сильные переживания Катрин заставили феникса пробудиться. Огненная птица высвободилась, издала пронзительный визг и расправила крылья, породившие взрывную волну. Темные воины обратились в пепел.

Катрин помогла измотанному Гармунду забраться в лодку.

— Я обожгла тебя, — виновато произнесла Катрин и стиснула его в объятиях. — Прости меня.

— Ты спасла меня, — с облегчением говорил Гармунд, сбрасывая с себя плащ.

— И ранила. Я не хотела.

— Я знаю.

Увлекшись извинениями, Катрин и не заметила, как берег стал таким далеким, что его едва было видно. А впереди — только воды и небо цвета грядущего заката.

— Уже вечереет, — сказала Катрин. — Как думаешь, крепость ещё стоит?

— Думаю да, — Гармунд сказал совершенно не задумываясь. Он точно знал, что она все ещё сопротивляется.

— Я обещала рассказать тебе о разгадке, — произнесла Катрин, неотрывно любуясь размазанной по горизонту сотней оттенков красного и оранжевого цветов. — Помнишь ту картину на стене в зале? Помнишь начертанных на ней утопающих? «Живет смерть там, где тишина закладывает уши» — это те люди под водой. «Где блеклый день не освещает путь» — лучи дневного света под водой. «Где слепит тьма, закрадываясь в душу» — это, — Катрин замолчала, подбирая слово, — это глубина...а может и то, что в глаза попадает вода, заставляя жмуриться. «И поглощает сущность целиком» — мне кажется это что-то связано или с погибелью, или...с чем-то другим.

— Со знаниями?

— Может быть.

— Интересная разгадка, — похвалил Гармунд. — Только она получилась очень неопределенной.

— Почему?

— Ну, море ведь большое. Если разгадка кроется в море, то в каком его месте?

— На картинке был остров, — сообразила Катрин. — Может быть остров?

— Эта фреска вряд ли относится к разгадке, — Гармунд ещё раз взглянул на ткань с подсказкой. — Здесь ничего не указывает на остров.

— Надо подумать.

— И поскорее, — обернувшись, молвил Гармунд. — Я уже не вижу берега.

Действительно, лодка уже давно бороздила просторы открытых вод. Скачки на волнах, схожие с покачиванием колыбели, успокоили Гармунда, и он задремал. Погоня за призрачной разгадкой, ведущей к смерти бывшего мудреца, его утомили. Теперь он понимал отношение Йорана к знанию. Простому воину, привыкшему разить мечом и исполнять приказы, все эти знания и связанные с ними вещи казались сложными для восприятия. И ломать над этим голову совершенно не хотелось. Расстелив над головой брезент, он уселся в лодке, сложив ногу на ногу и неспешно распивал бутылку вина.

Кажется, он уже потерял интерес ко всему, что его вообще когда-либо могло интересовать. Ни Сандра, ни север, ни юг, ни даже собственная жизнь уже не занимали его голову. Он просто колыхался на волнах, отдав свое существование одному единственному моменту, происходящему сейчас. Катрин же мяла кусок ткани в руках, продолжая думать над разгадкой. Она точно знала, что начертанного стиха недостаточно и пыталась выискать другие намеки, указывающие на вход в ложе. Только вот мысли её постоянно путались из-за огромного волнения, испытываемое ею в открытом море. Кругом вода. Одна лишь вода, без конца и начала, без каких-либо границ. Беззаботность Гармунда только усиливала её беспокойство. Если она ничего не придумает, то и её, и Гармунда ждет только голодная смерть.

— Не жалеешь о путешествии? — спросил Гармунд.

— Нет, мы обязательно найдем отгадку, — быстро проговорила Катрин. — Вход в ложе точно где-то в море, я не сомневаюсь.

— А если нет? Если нам не суждено увидеть что-то большее, чем это море? Если мы так и останемся здесь?

— Боги всегда были благосклонны ко мне, даже когда надежды уже не было. Я верю в богов.

— А если их благосклонность — дело случайное?

— Нет, они благосклонны ко всем детям. Они не оставят меня.

— Готов поспорить с тобой, — Гармунд праздно протянул ей руку. — Если у нас получится уничтожить смерть Тощего царя, то я поверю в твоих богов и их силу, а если не получится, то...впрочем, может быть мы даже об этом и не узнаем.

— Почему не узнаем?

— Потому что мы погибнем.

Эти слова испугали Катрин. Облака, ранее скрывающие заходящий за горизонт сияющий круг, пронеслись мимо. Солнечные лучи ударили Катрин в лицо, отчего девочка прикрылась тем самым куском ткани. Под воздействием света на ткани проявился ещё один стих:

Размылся диск по зеркалу простому,

И боги создали ещё два по бокам,

Пойдешь по левому — ударишь по больному,

Пойдешь по правому — желаемое там.

Катрин пригляделась к солнцу и действительно заметила два других по бокам, соединенный огромным кругом.

— Я нашла! Я нашла! — Катрин запрыгнула на Гармунда. — Смотри на солнце! Смотри, смотри!

Гармунд прочитал новый стих, посмотрел на солнце и согласился с девочкой. Он по-настоящему был ошеломлен удачей, пришедшей к ним в самый, казалось бы, безнадежный момент. Катрин же совсем была без ума от счастья. Она прыгала на лодке, кричала, обнимала Гармунда и целовала в щеки, что очень смущала его.

Гармунд взял курс на правое солнце и вскоре лодку прибило к маленькому островку, вмещающему в себя несколько деревьев и кустарников. «Вот! Сюда!», — воскликнула Катрин, наткнувшись на большой железную дверь, торчащую из песка. На двери виднелось отверстие как раз-таки для того самого изогнутого меча. Гармунд с трудом просунул лезвие внутрь, но ничего не случилось. «Не получается», — выдохнул Гармунд, затолкав лишь половину лезвия. Тогда за дело взялась Катрин. В её руках меч очень легко вошел внутрь. Раздался щелчок.

Гармунд открыл двери, ведущие глубоко вниз. «Я поняла! — закричала Катрин. — Это подводная башня! Смерть Тощего царя там, я поняла!». Забыв об осторожности, Катрин спрыгнула на лестницу и принялась быстро спускаться вниз, в бездонную тьму. Гармунд зажег факел и спустился следом. Железная лестница страшно скрипела и ожидаемо переломилась где-то под ногами Гармунда. Последний полетел вниз. Благо, лететь пришлось недолго и никаких ран он не заработал. А Катрин при падении ушибла правую руку. Спертый воздух затруднял дыхание, запах сырости вызывал рвоту. Кроме того, Гармунда беспокоила обстановка, в которую он попал. По сути, его и море разделяла лишь старая каменная стена. Через щели меж ними уже сочилась вода. Катрин это не беспокоило. Заметив голубое свечение дальше по коридору, она побежала туда.

Взглянув в окно, девочка не могла не удивиться открывшемуся ей подводному городку. Увидев все эти поросшие растительностью постройки, меж которых плавали рыбы самых разных размеров, Гармунд испытал ещё большую тревогу. Да и само окно, по его мнению, могло в любой момент треснуть и затопить все вокруг.

Пройдясь до конца немного покосившегося под давлением воды коридора, Гармунд повернул налево. Проход был завален. «Интересно, что там», — с этими словами Катрин выдрала один камень. Через щель полилась вода. Испугавшийся Гармунд схватил Катрин за руку и побежал в противоположную сторону, грозясь наказать её, если она хоть что-то ещё здесь тронет. Насквозь промокший плащ стал невероятно тяжелым, отчего мужу пришлось сбросить его с плеч и навсегда позабыть о столь удобном щите. Забежав за угол, на Гармунда набросило человекоподобное существо. Катрин упала на пол и отскочила к стене. Поросшее тиной, коралловыми полипами и прочей подводной живностью существо скалилось, настойчиво пытаясь откусить Гармунду лицо. Муж отбросил чудище и рассек ему живот мечом. Этого оказалось мало. Существо по-прежнему оставалось на ногах, а вот омерзительный запах выпавших из животасгнивших внутренностей сразил и Гармунда, и Катрин. Враг атаковал, за что тотчас же лишился головы. Его предсмертный визг разнесся по всему зданию. «Смотри, — Катрин указала на полностью стеклянный тоннель, по которому бежали десятки существ. — Они услышали зов».

Гармунд взял девочку за руку и забежал в первое же попавшееся помещение, кое-как задвинув за собой каменную дверь. Все кругом было уставлено книжными шкафами. Стены буквально изрезаны странными письменами, напоминающие то ли рецепты по приготовлению какого-то варева, то ли заметки по найденным знаниями. Кое-где Гармунд обнаружил надписи и рисунки касательно обитающих здесь существ, но вот разобрать хоть что-либо было невозможно. Подобный вид письма Гармунд видел в покоях придворного лекаря в крепости Мэйден. Только многочисленные рисунки и схемы давали предтавление о том, чем же здесь занимались мудрецы во главе с Тощим царем. А занимались они выведением существ, схожих по силе с волколаками. Для каких целей — не обозначено. Однако логическая цепочка приводила к одной — захват Южных земель. Судя по рисункам, на которых существа нападали на людей в мантиях, становилось понятно, что мудрецы эти обезображенные создания пошли против своих создателей. Возможно, поэтому подводный город и опустел. Лента рисунков привела Гармунда к стоящему в углу каменному обломку. На нем был нацарапан силуэт поселения, по архитектуре очень напоминающего поселение нетоличей. Вокруг рисунка красовались множество неизвестных формул и схем. Наверху понятным языком было написано: «Корабли портового города Хедебю отбывают к острову Спасения». Место «остров Спасения» было подчеркнуто, но что это за остров — не уточнялось.

— Смерть точно где-то здесь, — сказал Гармунд. — Этот подводный город и есть ложе.

— Я знаю, — кивнула Катрин. — Здесь нам нечего делать, — она достала с полки намокшую книгу, которая полностью размякла у неё в руках. — Нужно идти.

— Куда? У нас нет даже карты города, а бродить просто так, в надежде случайно отыскать смерть Тощего царя мы не будем.

— Почему? Боишься тех чудищ?

— И не только их.

— У нас нет выхода, ведь лестница, ведущая на остров, сломалась. Теперь мы или найдем то, зачем пришли, или сгинем здесь.

Столь серьезные слова даже воодушевили Гармунда, скосив долю страха в его сердце. Бесстрашие Катрин (пускай возможно и показное) все чаще удивляло его, заставляя и самого хоть сколько-нибудь возмужать. «Действительно, оставаться здесь нельзя», — подумал он и чуть-чуть отодвинул дверь-плиту. Никого. Катрин случайно споткнулась о камень, вызвав эхо, после чего спряталась за Гармундом. Существа один за другим ударялись в плиту, пытаясь сдвинуть её вовнутрь. Гармунд сопротивлялся. Катрин подняла вверх правую руку.

— Нет, не феникс! — прокричал Гармунд.

— Почему?

— Его сила разнесет здесь все! Не используй! — Гармунд судорожно пробежался глазами по помещению. — Вероятно, к нему придется прибегнуть. Так, попробуй...попробуй направить взрыв на них. Можешь?

— Я не знаю. Я не умею.

— Попробуй.

Сколько бы Гармунд не упирался, а его стопы скользили по полу. Чудища протискивались через все расширяющуюся щель меж дверью и стеной и бросались на первое живое существо перед глазами — Катрин. Гармунд резво прыгнул к ним, попутно вытащив меч. Катрин только потянулась за кинжалом, как её повалили в воду и принялись терзать когтистыми лапами. Приглушенный девичий крик вырывался из-под водной глади в виде многочисленных пузырьков. «Нет! Нет! Прочь от неё, отродье!» — кричал Гармунд, последовательно раскраивая спины врагов. По воде прокатилась слабенькая волна, взявшая начало от уже слабо сопротивляющейся Катрин. Там же появилось блеклое светлое пятно, постепенно набирающее свет и разрасталось в радиусе. Внезапный взрыв отбросил Гармунда в воду, а всех прочих врагов просто-напросто испепелил. Все здание страшно содрогнулось и покосилось в сторону.

Гармунд взвалил бессознательную девчонку на спину и выбежал в коридор. «О, боги!», — вздрогнул Гармунд, увидев светящиеся желтым оттенком глаза огромного морского чудища. Вытянутая острая морда вилась перед окном, кривые зубы нижней челюсти торчали из пасти, громадный фиолетовый плавник простирался по холмистой чешуйчатой спине. Передние лапки были маленькими и толстыми, в отличие от задних — очень длинных, но тонких. Хвост выглядел, как очень гибкая связка костей. Ни кожа, ни мясо — одни лишь голые кости. Чудище ударилось мордой о стекло, отчего сдвинулись целые стены. Коридор стал похож на чуть перекрученную тряпку. Через новые трещины полилась вода. Второй толчок уже подавил в Гармунде шок и заставил бежать прочь. Третий толчок проломил окно и внутрь поистине громадным поток хлынула вода. Здание перекосилось таким образом, что стало падать набок. Навстречу Гармунду бежали местные существа, нацеленные атаковать его, но никак не спасаться бегством от наступающей мощной волны. У них полностью отсутствовало чувство самосохранения. Уклоняясь и орудуя мечом, Гармунд прорубил себе путь вперед и, кроме того, остался невредим.

Поток воды чуть ли не толкал Гармунда в спину. Муж не боялся ледяной волны, но переживал за жизнь бессознательной Катрин. Она могла запросто захлебнуться.

Следующий поворот замедлил Гармунда, и волна накрыла его с головой. Ледяная вода врезалась в кожу, пронизав мышцы и сжав кости. Гармунд обнял девочку, закрыл её руками, прижал её голову к груди. Словом, постарался полностью укрыть её от получения новых увечий. Водный поток швырял его от стены к стене, от потолка к полу, и продолжал уносить неведомо куда. Выплыв на поверхность, он ухватился пальцами за какой-то выступ, но ему не удалось совладать с течением. В конце концов, его прибило к стене, вскарабкавшись по которой он очутился на уставленном старым оружием балконе. Катрин почти не дышала. Гармунд сделал ей непрямой массаж сердца. Прижавшись к её губам, он неустанно наполнял её легкие воздухом. Катрин все-таки откашлялась и пришла в сознание, но только на мгновенье. Гармунд укутал её в свои одежды и, взяв на руки, двинулся дальше.

Следуя по немногочисленным указателям и табличкам на стенах, Гармунд достиг большой затопленной башни. Возведенная вдоль стены винтовая лестница уходила вниз и вверх. Сквозь внушительные трещины, коими был покрыт весь стеклянный потолок, бил водопад, разбивающийся о водную гладь где-то далеко во тьме. Десятки разрушенных лестниц вели вниз. Гармунд боялся даже смотреть на столь хрупкую постройку. Других путей у него не было. Спустившись на два пролета, он вошел в ещё один коридор. Десятки поворотов и разветвлений привели ошарашенного Гармунда к единственной мысли — он попал в непростой лабиринт. Катрин уже пришла в себя, но по-прежнему была слаба. Гармунд покрепче прижал её к груди. Он уже не думал о возвращении на север, спасении Сандры, о поиске тихого местечка. Даже собственная жизнь его едва ли заботила. Хоть он по-прежнему не верил в удачные поиски смерти Тощего царя, но отчего-то начал верить в то, что он сам — инструмент, помогающий Катрин свершить свое предназначение. Ради этого он живет. И ради этого умрет.

Продолжительный скрежет металла о камень послышался откуда-то из глубин лабиринта. Прокравшись к повороту, Гармунд неаккуратно провел подошвой обуви о пол, получив скрипящий звук. Ответом на эту неосторожность был животный рев и сокрушительный удар каким-то тяжелым орудием по камню. Весь лабиринт пошатнулся. Гармунд замер на месте, и чем ближе становились шаги чудища, тем скорее замедлялось его дыхание. Существо с головой рыбы и телом мускулистого человека шагало прямиком к Гармунду, волоча за собой двусторонний топор. Особого внимания заслуживала именно рыбья голова. Два загнутых клыка выглядывали изо рта. Черная кожа была покрыта шрамами и рубцами, полученными в результате опытов мудрецов.

Окрашенные бельмом глаза выкатывались наружу. Сам череп был измят, словно его кости каким-то образом размякли, и мудрецы пытались изменить их форму. Это жуткое создание как раз и представляло собой использование запретных знаний. Этот факт устрашал Гармунда покруче, чем все то, с чем ему доводилось когда-либо сталкиваться. Бежать — один выход. И он бежал. Но чудище было быстрее. Безысходность заставила Гармунда бросить Катрин и обнажить меч. Он кое-как сдерживал удары врага, уклонялся от особо опасного маневра лезвия и бил при каждом удобном случае. Но любой удар в любую часть тела был врагу нипочем, а снести ему голову у Гармунда не хватало сил. «Беги отсюда! Спасайся! Я остановлю его сам!», — приказывал Гармунд очнувшейся Катрин. Он принял решение затопить лабиринт вместе с неуязвимым врагом. Нужно лишь просунуть меч меж двух камней и выдернуть один из них. С другой стороны, один хороший удар топором и стена сама развалиться. Да, второй вариант наиболее возможный! Однако уставший Гармунд не мог долго уклоняться от ударов такого противника. Он едва перебирал ногами, а его рефлексы стали не лучше, чем у старика. Лезвие топора прошлось по мужским ребрам, прежде чем разорвало грудную клетку с жутким треском. Гармунд завалился на спину и тяжело дышал. Он находился на последнем издыхании.

Чудище встало над умирающим северянином, положив топор на плечо. Яркая вспышка света ослепила его, заставив попятиться назад. Катрин подбежала к ещё живому Гармунду и стала обыскивать его на предмет Мертвой воды. Мужские веки медленно, но верно стягивались. «Нет-нет-нет, — молила Катрин. — Нет...вот! Вот! Вот, я нашла! Быстрее, глотай! Ну же!». Раны затянулись. Гармунд резко поднялся, вобрав в легкие побольше воздуха. Он забрал у Катрин пузырек и одним движением вбил меч в шов между камнями. Затем он потянул на себя. Переломившийся камень выскочил наружу, рассыпавшись по полу. Гармунд даже зажмурился, ожидая затопления лабиринта. Только вот здешние (а может и все в подводном городе) стены были двойными. А может, и вовсе имели три ряда. Гармунд подхватил Катрин и бежал обратно, не разбирая дороги. Только чудищу стоило сдвинуться с места, как морская вода все же пробила брешь в стене и вбила его в стену. Благодаря неведомым силам, Гармунду посчастливилось выбраться к винтовой лестнице. Чудовище выбралось следом, невзирая на могучий водный поток.

— Ты найдешь царскую смерть, я верю в тебя! Иди! Я остановлю его, — сказал Гармунд.

— Я помогу тебе, — сказала Катрин, выставив правую руку вперед. — Сейчас...погоди...я призову феникса.

— Нет, не трать последние силы. Ты и так достаточно помогла. Сделай то, за чем проделала такой путь! Это твое предназначение.

— Это наше...

— Не спорь! — Гармунд толкнул её вперед. Откровенно говоря, он и сам дивился сказанным словам. Он никогда в своей жизни не говорил о предназначении, считая это понятие связанным с богами, судьбой. Видимо, когда ты утрачиваешь веру в свои земные желания, приходит вера в нечто духовное и недосягаемое для того, кто привык жить мирским.

— Я найду смерть Тощего царя. Только умоляю, не найди ты свою, — ответила Катрин и убежала наверх, глядя на таблички-указатели. Гармунд пятился следом за ней, уклоняясь от топора.

Девочка добралась практически до самого верха и остановила свой выбор на одном из стеклянных проходов, ведущих в соседнее здание. Столпившиеся у потолка рыбы начали громить его своими уродливыми мордами, пока из стекла не выпал целый кусок. Гармунд забежал в ближайшую дверь, но тотчас же выбежал оттуда из-за мчащегося навстречу ледяного потока. Уровень воды в пашне неуклонно рос. Чудище поднималось к Гармунду, размахивая топором. Враги в очередной раз схлестнулись, в то время как потолок продолжал крошиться, расширяя радиус водопада. Гармунд надеялся на то, что чудище неосторожно ударит топором по лестнице, та развалится, и он пойдет ко дну вместе с ней. Но враг оказался сообразительным и не бил топором, если не имел полной уверенности в попадании. Позади хлестал бурный воток. Отступать некуда.

Помощь пришла, откуда Гармунд её совершенно не ждал. Из крупного водопада, валящего через потолок, выпрыгнула крупная рыба и, раскрыв пасть, поглотила чудище. Гармунд прополз под напором воды и скрылся за ближайшими дверьми, пока башня буквально разваливалась по камням.

Гармунд бродил по коридорам в совершенной темноте, опираясь только на ощущения своего тела и обострившуюся интуицию. Оставим его и навестим Катрин. Девочка уже успела выбраться из лабиринта и достигнуть крохотного зала. Выстроенные в ряд по двое четыре колонны вели к запертым воротам. На воротах присутствовали буквы, характерные для языка южных мудрецов. Такие же изящные, более округлые, в отличие от северных рун, имеющих ярко выраженные углы и линии. Присмотревшись, Катрин заметила засохший кровавый след, идущий строго по буквам. На трех остальных стен, под потолком, были закреплены свитки, свисающие до самого пола. Они содержали просто сотни тысяч букв и символов, что-то значащих для мудрецов, но явно не для обычной северянки. Катрин провела указательным пальцем по одной букве на двери, оставив после себя кровавую борозду. Палец кольнуло, но не более. Буква впитала кровь и на мгновенье вспыхнула огнем серебряного оттенка. Феникс ответил на этот огонь, воспламенив мизинец Катрин. Девочка отсчитала два символа справа и провела пальцем по третьему. И вновь загорелся мизинец. «Но ведь эта буква последняя», — сказал Катрин и решила отсчитать провести по той же самой букве, но рядом ниже. Символ загорелся синем пламенем. Но и этот огонь погас, хоть и несколько позже, когда Катрин подожгла уже четвертую по счету букву. Пришлось начинать все заново и действовать быстрее. К тому же, Катрин выяснила, что длительность пламени зависит от количества «жертвенной» крови. И она не жалела её.

Глядя на вырисовывающиеся буквы, она пыталась отыскать подобные на свитках. Похожие буквы встречались, да, только вот никакой закономерности в себе не несли. «В этом есть смысл. Точно есть, нужно найти», — зажмурившись, повторяла Катрин. Она мысленно соединяла те буквы на свитках, которые уже воспламенились на двери, причем в строгой очередности. С каждой выведенной буквой она ощущала, как вместе с кровью из неё выходит душа, поддерживающая жизнь в юном тельце. И как только душа её вперемешку с кровью полностью размажется на каменных дверях, она умрет.

Катрин не верила в собственную кончину, так как все ещё не выполнила, как выразился Гармунд, своего предназначения. Но как говорил Рустам, смерть её неизбежна, если она собралась уничтожить смерть Тощего царя. И Катрин рассматривала единственный вариант — смерть, как плата. Плата не только за спасение Южных земель от последующей тирании, но и за возвращение Гармунда на север. Отважится ли она заплатить? Чувство самосохранения и вера в благосклонное отношение богов к детям перекладывали оплату за исполнение великой цели на тех самых богов. Следуя логики Катрин, она не должна погибнуть, потому что боги не допустят смерти ребенка. Как же тогда умирали другие дети? Катрин не знала этого, но точно знала, что боги не раз позволяли ей избегать смерти. Так почему же сейчас они позволят ей погибнуть? Ведь не должны, так? «Я была права», — улыбнулась она.

Соединив на трех свитках все горевшие синим пламенем буквы, она получила три последние буквы. Проведя обескровленным пальцем по последней, девочка выдохнула. Веки сомкнулись. Оступившись на каменной башне, которую соорудила, дабы доставать до верхнего буквенного ряда, она свалилась без сил. Двери с грохотом раздвигались, сотрясая весь зал. Колонны и потолок сыпались. Катрин перевернулась на живот и ползла к дверям. Перед глазами все расплывалось. Буквы последовательно гасли, двери со скрежетом начали закрываться. «Нет...нет», — у Катрин не получалось ползти быстрее, как бы она не старалась. Её вера в предназначение рассыпалась так же быстро, как сыпались колонны, удерживающие потрескавшийся потолок. Катрин все ещё не верила в такой удручающий исход своего приключения. Её постигло отчаяние, какое сопровождало её на севере. Она вдруг поняла, что по-настоящему почувствовала себя счастливой и даже живой, именно на юге. Да, родилась она в холодных северных краях, но душа её всегда принадлежала теплому югу. А теперь она навсегда останется в морских водах. Небольшой кусок потолка пришелся по её затылку, окончательно оборвав её попытки ползти дальше. «Это не все...не все...все...неужели...это все?», — думала девочка.

Гонимый чудищами Гармунд подхватил Катрин и швырнул её вперед, а сам едва успел проскочить внутрь. Двери захлопнулись. Следом раздался ужасный грохот. Видимо, колонны все-таки рассыпались и потолок обвалился. Гармунд побил Катрин по щекам и отдал флягу с последней водой.

— Красиво, — прищурившись, Гармунд глядел на огромный дуб, стоящий посреди помещения. Его корни струились вдоль пола и стен, чуть касаясь потолка. Бледный луч света, указывающий на дерево, пробивался через огромную дыру в потолке, ведущие непонятно куда: то ли наружу, то ли в иное место, где существует иной, неестественный свет. В ветвях прятался деревянный облепленный зелеными изумрудами ларец. Снаружи раздался рев. Двери пошатнулись от свирепого удара. Гармунд мигом взобрался на дуб и разрубил ларец мечом. Изнутри выпрыгнул заяц, как и говорил Рустам. Гармунд гонялся за ним, пока Катрин пыталась встать. Дверь дрожала, но все ещё оставалось целой. В отличие от стены, по которой уже шли трещины. Одна дверь слегка покосилась. Подняв руку, Катрин высвободила мощь феникса. Взрывная волна пихнула Гармунда и испепелила покров зайца, под которым скрывалась утка. Шустрый Гармунд моментально пронзил вспорхнувшую птицу. Из клоаки выпало яйцо, которое подхватила Катрин.

— Ещё несколько ударов, и дверь рухнет, — сказал Гармунд, протянув Катрин руку. — Давай мне яйцо. Я сам все сделаю.

— Нет, ты уже все сделал, — Катрин отвернулась, прижав яйцо к груди. — Теперь я должна... ты ведь говорил, что это мое предназначение.

— Я имел ввиду другое.

— Нет, ты имел ввиду именно это, — возразила Катрин. — Твое предназначение в том, чтобы вернуться на север и биться с волколаками.

— Я не выберусь отсюда без твоей помощи.

Одна дверь упала, пробив пол. Из-под завалов показалась рыбья морда, лишенная одного полушария, но не лишенная жизни. Чудище свалило вторую дверь и набросилось на Гармунда. Последний оттолкнул Катрин и принял последний бой. Девочка выронила яйцо, и оно разбилось. В растекающимся желтке плавала игла. Девочку сковал страх смерти. «Если я продолжу бездействовать, то Гармунд умрет. — зажмурившись, сказала она. — Умрут все. Тощий царь победит. А я...я все равно погибну...боги не помогут мне... они не помогут». Переломить в себе страх смерти не получалось. Тем временем Гармунд пронзил предплечье чудище, но тот взял мужа за шею и кинул в дуб. «Ни Гармунд, ни Светозар, ни мама никогда не бездействовали. Они делали все возможное. Даже я была смелой, когда пошла на поиски Рустама. Почему теперь я боюсь? Я обязана сделать все, что могу», — говорила она, сжимая в руке иглу. Гармунд уклонился от рубящего удара и отрубил врагу правую кисть, за что получил кулаком в лицо, лишившись двух зубов, целой челюсти и, возможно, одного глаза. Топор звонко упал на пол. Озлобленное чудовище ещё раз ударило стоящего на колене мужа. Катрин направила руку к чудищу. Феникс не показался, а призыв лишил девочку последних сил. «Если я права, то боги не дадут мне умереть. У меня есть феникс, я выживу. Он не даст мне погибнуть. Раз...два... нет, без счета. Я боюсь...нет, я не боюсь! Я сделаю это!», — Катрин закричала и с размаху вонзила иглу в грудь. Она моментально вздрогнула и упала на землю. Из обратившейся в пепел правой руки вырвался феникс и, расправив крылья, издал протяжный крик. Птица вспыхнула алым пламенем, жар которого испепелил чудище и серьезно обжог руки Гармунда, коими он прикрывал лицо. На месте только что пылающего огня была горстка пепла — все, что осталось от легендарной птицы.

Гармунд обмотал руки рваными тряпками и, взял тело девочки. С уничтожением смерти Тощего царя в стене, что позади дуба, отворилась ранее незаметная дверь. Гармунд вышел к высокой лестнице и потопал наверх, к свету. «Боги не уберегли тебя, — сказал Гармунд, глядя на бледной лицо девочки. — Ты ошибалась насчет них, Катрин. Но...но спор ты выиграла. У тебя получилось. Ты молодец, девочка». Он ступал дальше, удерживая пробивающиеся наружу эмоции. Не дойдя десяти ступень, он упал на колени и, прижавшись к телу девочки, зарыдал.

Приключения маленькой северянки Катрин, дочери Инги, из селения Воино подошли к концу. Она показала себя смелой и бесстрашной девочкой, которую, к великому сожалению, южане совсем не запомнят. Да и вряд ли кто-либо, кроме Гармунда, будет помнить её. Погибнет Гармунд — погибнет и память о её великом подвиге, спасшем не только южные земли, но, вероятно, и северные.

Пролог к третьей части.

Третья и, вместе с тем, заключительная часть настоящей истории истории возвращает нас в родные северные края, разрываемые Вторым нашествием волколаков. Слившаяся с метелью стая сокрушительным вихрем пронеслась по всему западу, оставляя только останки человеческих достижений, со временем заметаемых снегом. Последним укреплением, преграждающим стае путь на восток, являлась крепость Маунтин. Падет крепость — падет и веь север. Истерзанный прошлыми распрями восток по сей день не оправился от полученных травм. С тех пор эти земли стали по большей части мертвыми и не представляли для зверя ни малейшей угрозы.

После падения всего севера, Обращенный поведет стаю на юг через созданную в Снежном хребте брешь. Даже сам Вольга к моменту пика своего могущества не имел представления о вторжении на юг.

Своим ключевым союзником в этом деле он считал Тощего царя, так как он единственный знал тайный и единственный путь, соединяющий север и юг. О разрушении Снежного хребта он даже не думал, ибо на тот момент не существовало такого знания или же такой силы, способной как-то навредить природной постройке. Нерушимая граница севера с югом задумывалась верховными силами как некий символ строгого разграничения. Многие, в основном мудрецы, считали его неким воплощением первоначального раздора. Такой же присутствует в сердцах людей. Вечный, природный и неискоренимый. Но не стоит заострять внимание на этом хребте. Многие другие места севера заслуживают не меньше внимания, однако сейчас мы о них умолчим.

Варди не помнил, как оказался в тесном, воняющим сыростью мешке. Последнее воспоминание показывало прохладное выражение лица Хоу И, незамысловато рассказывающего какую-то историю мечущемуся позади Варди Херну. Затем картинка перед глазами разом померкла. Варди не помнил удара, однако сейчас его затылок ощущал оставшийся от него осадок. Все его сморщенное, похожее на безжищненное тельце насквозь промерзло. Шевельни он конечностью, и та могла раскрошиться. «Может быть ты особый утбурд и не подвластен чувству мести? — спросил Херн, встряхивая мешок. — Ведь утбурды по природе своей мстят всем живым и в особенности матери за то, что она закопала тебя, ещё живого младенца, в снег, обрекнув на холодную смерть. Почему ты не мстишь живым?». Слабость не позволила Варди ответить. О побеге он даже не задумывался, зная, что в нынешнем состоянии убежит недалеко.

Нескончаемый бубнеж Херна его утомил и поверг в сон. Проснулся он от резкого падения. Припав к щели, он не увидел чего-то нового — все тот же лес. Только виднелись уже не древесные стволы, а еловые верхушки. Херн передвигался на четвереньках, волоча за собой тело. Чье именно, Варди разглядеть не мог. Варди попытался высвободиться, но мешок был туго завязан. Единственным выходом виделось разорвать щель в мешке. Варди просунул пальцы и взялся за дело. Херн упал на живот, но продолжил ползти, постепенно сбавляя скорость. Так и остановился. Остановился и Варди, когда услышал хруст снега. Огромная ладонь потянулась к лицу Варди и сокрыла его взор. Маленькое существо провалилось во тьму.

В дальнейшем Варди то внезапно возвращался себе рассудок, оказываясь в совершенно незнакомой местности, то вновь, так же внезапно, исчезал в небытии. Варди ощущал стороннее присутствие в своем теле, которое и перетягивало на себя сознательное одеяло. Однако вытолкнуть его из головы Варди не мог. Как и тот посторонний не мог избавиться от Варди. Последний слышал его назойливое бормотание, кружащее вокруг него. Разобрав некоторы фразы, Варди слышал угрозы, плач, скорбь, гнев. Все эти слова смешивались друг с другом, разрывая сознание своего невольного носителя.

За время своего мучительного путешествия Варди где только не побывал. Первой, наиболее яркой и необычной вспышкой было пребывание в какой-то весьма уютной хижине. Все вокруг было перевернуто и разгромлено. Под ногами Варди лежала мертвая старушка. Вся её спина была усеяна колотыми ранами от ножа, который Варди держал в правой руке. На полу стоял мешок, наполненный всякими травами, зельями и парочкой обезглавленных тел гусей-лебедей — подручных старушки. Видимо, Варди собственноручно погубил и ограбил старушку. Точнее, его бессознательно к этому принудили. Перепуганный Варди бросил нож и рванул к двери. Окружение разорвалось, в очередной раз залив очи тьмой.

Вернувшись в сознание, Варди уже сидел в клетке, висевшей в опасной близи к бурному водопаду. Его руки были по локоть испещрены ожогами и вздувшимися пузырями. На правой, в частности, отсутствовали три пальца. Варди всхлипывал. Не от боли. Он её практически не чувствовал. Его до слез расстраивало свое нынешнее положение. Почему он, ребенок, подвергся заключению в клетке? Почему его пытали? Зачем Херн ударил его и засунул в мешок? Хотел расправиться с ним в глухом месте? За всю свою небольшую жизнь Варди не общался с людьми так близко, как последние месяцы. И если раньше он побаивался их, как незнакомцев, то сейчас боится их необоснованной злости и жестокости. Хотя, судя по обгоревшим рукам, он все-таки что-то натворил. Точнее, не он, но тот, кто правил телом.

Кроме Варди здесь висели ещё несколько клеток с заключенными разной степени истощенности. И чем ближе к ледяному водопаду висела клетка, тем скорее замерзал пленник. На самом уступе был отстроена величественная крепость Ватерфол, отличающаяся высокими прямоугольными зданиями, крепкими стенами и выгодным расположением (если судить с позиции обороны). Убери мосты, соединяющие крепость с обоими берегами, и ни один враг не проберется через убийственное течение. Сверху прозвучал взрыв, раздувший пыльное облако над крепостью. Камни полетели вниз.

Клетки вздрогнули, точно со страху. Высокая башня покосилась вправо и врезалась в другую. Грохот затмил человеческие возгласы. Две клетки врезались друг в друга, разлетевшись на куски. Ещё пара взрывов разнесли наиболее крупные постройки. С обоих берегов раздался вой. На стенах затрепетали требушеты. Горящие снаряды по дуге пересекали небо, словно неестественно крупные звезды, оставляя за собой расплывающийся в водяном паре пламенный шлейф. Варди вновь взглянул на свои ручки, поняв, что взрывы устроил он. Его ожоги получены от прямого контакта с Холодным огнем или какой-то другой воспламеняющейся жидкости. Ещё один взрыв разразился где-то в глубинке крепости. Звуки битвы становились все отчетливее. Сомнений нет, стая прорвалась внутрь. Небольшой участок крепости откололся от цельного пласта и, подхваченный течением, полетел вниз, захватив с собой несколько клеток. Пласт треснул. Хлынувший по трещинам поток смыл большую часть зданий и гулкой волной навис над головой Варди. Веревка оборвалась, и его клетка полетела вниз. Крупные обломки крепости её догоняли и наверняка бы догнали прежде, чем та достигнет воды. Но Варди этого уже не узнал, так как его личность уже была подавлена.

Погибель крепости Ватерфол не захватила Варди с собой, хотя у неё и были все шансы осуществить подобное. Маленькое существо выжило, причем невиданным для него самого образом. Он пришел в себя, сидя на окне, ведущее внутрь вытянутого тронного зала. Сидел он полубоком, точно намеревался уже выбраться наружу. На престоле чах трухлявый старик. Пальцами правой руки он постукивал костлявыми пальцами по каменному подлокотнику, а в левой руке ощупывал бутыль с прозрачной жидкостью. Откашлявшись, он поднял затекшие веками глаза на Варди и кивнул. Варди невольно кивнул в ответ. Дрожащими пальцами старик откупорил бутылек и судорожно выпил все его содержимое. Руки растеклись по подлокотникам, тело скатилось вниз. С упавшей головы свалилась корона, звон которой привлек стражников. Но было уже поздно. Варди выпрыгнул наружу и вновь подвергся разрыву собственной личности и её последующему воссоединению, но спустя какое-то время.

Варди очнулся посреди ночи, слегка приворошенный снегом. Неуемный треск так сильно сотрясал голову, что Варди готов был разорвать её своими руками, лишь бы эта боль прекратилась. Отряхнувшись, он заметил обращенного к нему спиной странного незнакомца, сидящего на пне. Тот наблюдал за разразившейся в низменности очередной битвой между людьми и стаей.

— Варди, это ты? — спросил он. — Или проклятый дух, захвативший тело?

— Это я. Варди.

— Ты принес немало бед, Варди. Но обвинять тебя в том, что ты делал совсем неосознанно, было бы постыдно и глупо. В конце концов, ты есть воплощение невинной души, проклятой три, а то и четыре раза. В первый раз это сделала твоя мать, увидев в тебе уродца. Во второй раз это сделал воин-герой иных земель, подвергнув свою жизнь мукам. И третий раз был совсем недавно, — Леший указал на тыльную сторону его правого предплечья. — Замученная душа Руса жаждет покоя.

— Я готов отпустить её! — выкрикнул Варди. — Готов! Только пусть она прекратит меня мучать. Пожалуйста.

— Уход твоей души на Ту сторону отпустит и его душу.

— И как мне уйти? Что мне нужно сделать?

— Ты не способен сделать это сам.

— Тогда помогите мне! Освободите! — Варди схватился за голову, одолеваемую приступами боли. Он припал к ногам Лешего. — Вы же всегда помогали. Пожалуйста.

— Я уже не в состоянии.

— Поче, — Варди замолчал, только сейчас увидев под его ногами лужу крови. Проследовав взглядом по кровавому следу, он дошел до живота с тремя колотыми ранами. — Это...я сделал? Я не хотел! Не хотел. Это не я!

— Хватит, Варди, — его речь по-прежнему не содержала и капли эмоций. — Я и так...а, впрочем, это уже не важно. Моя привязанность к тебе сулила подобный исход. Я ослабил бдительность, был неосторожен, легкомыслен. А Он умело это использовал. Херн сделал все, что от него и требовалось.

Леший опустил взгляд на лужу крови, из которой начинали вылезать зеленые ростки. И с каждой упавшей каплей ростков становилось все больше, и они расцветали.

— Прости, что не могу взять тебя с собой, — отозвался Леший. Его ноги деревенели в прямом смысле слова, а волосы превращались в хвойные кисточки.

— Куда мне идти? — протирая маленькие глазенки, спрашивал Варди. — Что мне делать?

— Постарайся уйти поскорее. Заставь Его отпустить...тебя...

Леший полностью превратился в деревянную статую, в ногах у которой выросла небольшая ёлочка, обросшая пышным кустарником. И прежде чем обратить свой взор к месту битвы, Варди повторно ушел в тень.

Едва Варди сознал самого себя, как его лобную кость проломила просто немыслимая боль, поползшая дальше по черепной коробке. Словно от неё откалывают кусочки черепа и так до затылка. Бубнеж нарастал. Дождавшись послабления боли, Варди двинулся вперед, сам не ведая куда нужно идти. Кругом зияла снежная пустыня.

Вездесущий поземок смазывал горизонт. Стонущий Варди еле-еле продвигался дальше. Он уже не хотел возвращаться в это бренное тело и надеялся, как можно скорее отправиться в небытие. На этот раз, навсегда.

Поземок перерастал в метель, ещё пуще замедляющую измученное существо. Он уже был готов просто упасть пластом и ожидать роковой потери сознания. Но чувство страха перед смертью (даже, скорее, перед болью погибели) вкупе с неким трепещущим чувством подгоняли его вперед. Он доплелся до врезанной в скалу постройки, представляющей собой обыкновенный прямоугольник. Помимо высокого дверного проема наверху располагались два небольших балкона, с которых свисали древесные корни. Подойдя поближе, Варди наткнулся на подгнившие тела двух воинов. Из зияющей в их груди дыры торчали древесные корни и растекались по всему телу. Присмотревшись, Варди углядел внутри усохшее сердце, все обвитое маленькими корешками. Это зрелище его не отпугнуло.

Он подобрал с сугроба ржавый меч и вошел внутрь постройки.

Далеко впереди, на каменном помосте, частично озаряемым падающим сверху блеклым светом, сражались три крупных силуэта. Двое из них действовали заодно. Их неповоротливость и некая заторможенность в движениях возмещалась численным превосходством. Но ненадолго. Силуэт с поломанным мечом срубает голову одного и губит второго, разрубив его грудь. Последний свалился на пол, словно груда трухлявых останков, хотя в бою выглядел достаточно крепким.

Выживший незнакомец повесил свой меч на пояс и повернулся к Варди. Последний припал к полу, точно на его спину рухнуло что-то неподъемно тяжелое. В ушах родился пронзительный свист, переходящий в гулкое потрескивание, заглушающее все его мысли. Варди попытался встать, по-прежнему не выпуская из руки меч. «Сопротивляешься? — пробасил незнакомец. — Рассчитываешь погубить меня сейчас? Удачный момент. Только вот я по-прежнему сильнее». Варди замахнулся. Муж резко выхватил свой меч и жестким ударом не просто выбил орудие из рук существа, но и сломал ему руку. Муж потянулся к сумке, свисающей с плеча Варди и достал оттуда несколько каменных кусков с вросшими туда шариками темного цвета. «Жабьи камни, — произнес он, разглядывая их. — Раз, два...да, их будет достаточно для Спящих. Ты славно постарался, утбурд». Незнакомец взял Варди за руку и одним махом разрубил его по диагонали — от левого плеча и по правые ребра. Само лицезрение этого жестокого действия приносило боль, но только Варди она была чужда в любых проявлениях. Но он всхлипывал. Он просто недоумевал, что плохого сделал этому человеку, что заслужил такое отношение?

«Твое существование олицетворяет нить, удерживающую твои земли от падения в бездну, — произнес муж, подняв Варди над разбитым колодцем. — Слышишь меня? Ни твои земли, ни мои не могут противиться истиному порядку вещей. А истина по своей натуре бессмысленна». Варди не понимал, о чем говорит незнакомец. Его речь явно предназначалась не для него, а для какого-то другого человека, полностью понимающего каждое его слово. И он явно пребывал где-то в тени сознания Варди.

Может быть, именно он навлек на Варди все ненависть? Но зачем? Какой ему прок от этого? Варди хотел было сказать незнакомцу, что он совсем не причем, но не успел. Он плюхнулся в колодец, и вода мигом заполонила его приоткрывшийся рот. Как бы сильно Варди не махал уцелевшей рукой, он все равно неминуемо шел ко дну. Расплывающийся на водной поверхности свет сужался, пока не исчез вовсе. Жесткое давление поначалу безболезненно сжимало порубленное тельце Варди, пока тот ожидал своего исчезновения из этого мира. И эти ожидания растянулись на целую вечность. Чем глубже он погружался, тем скорее к нему возвращалась чувствительность. Давление со все более нарастающей мощью сжимало его, делая боль просто невыносимой, но отнюдь не губящей. Он уже не сознавал себя. Рассудок оставил его. Он стал не разумнее камня. Но камня одушевлённого.

Внизу появился яркие просвет, схожий с возникшей на вечернем небе звездой. С того момента его боль начала угасать. А просвет все ширился, открывая дверь в иной мир. Варди уже не тонул. Наоборот, он стремился на поверхность. Свет ослепил его. Он даже не заметил, как вынырнул и оказался в объятиях побледневшей женщины. Она лежала неподвижно. Её окровавленные руки обвивали укутанного в тряпки Варди. Последний повел ручонкой к женскому лицу и с ужасом обнаружил себя в человеческом обличье. Он стал младенцем. Вполне вероятно, только что родившимся. А кругом заваленный снегом лес. Слева приближался топот копыт. С коня спрыгнул мужчина, внешне очень похожий на Руса. Его пышные ухоженные усы огибали рот и уходили вверх по нижней челюсти. Сам он был облачен в приталенное пальто, широкие штаны были заправлены в высокие сапоги, на голове сидел цилиндр. Он осмотрел девушку, пощупал пульс. Вздохнул. Вытащив Варди из окаменевший рук, он осмотрел его с лицом, полного сострадания, переросшее в какую-то странную благодарность. «Мой мальчик, — он прижал младенца к груди. — Я отнесу тебя домой, а то ты замерзнешь. А, имя...нужно дать тебе имя, мой мальчик. Николай...да, Николай тебе подойдет». Рус вскочил на коня и умчался в лес.

На этой невразумительной ноте обрывается история Варди. Но, вполне возможно, начнется новая...

Глава 21

Истерический женский крик вырвался из покоев Сандры и неумолимо пронесся по коридору, толкнув Януша в затылок. Ребенок аж подпрыгнул на месте, после чего замер в нерешительности, подпитываемой страхом столкнуться лицом к лицу с чем-то ужасным. Его дрожащие зрачки уперлись в уголки глаз. Оттуда же послышались звуки зарождающейся суматохи. Треск дерева, ясный скрежет стекла, скрип половиц.

Прорезавшийся сквозь непрекращающийся крик Сандры мужской рев, граничащий с ревом дикого зверя, Януш вновь подскочил на месте и ворвался в ближайшую комнату. Нацепив на себя шкуры и сложив в карманы фляжку и «искристые» камни, юноша выпрыгнул из окна, прямиком в самый крупный сугроб. Из окна, ведущего в покои Сандры, вылетели останки дикаря, окропив снег смешанными с мясом кусочками кожи и раздробленными костями. Януш не смог сдержать короткого вскрика, сжавшего его легкие до состояния сморщенной сливы, и бежал прочь из города.

Дикий рев преследовал задыхающегося со страху и бега по высоким сугробам юношу. Он даже не понимал, зачем он бежит, если дикари уже явно идут по его следам. А идут ли? Да, наверняка! А если они ещё не наткнулись на его следы, то неотвратимо наткнутся на запах живой плоти. А они могут? Должны, они ведь глупые, ведомые яростью и голодом звери! Януш размышлял над каким-нибудь планом действий, ибо просто бежать есть неизбежный путь к погибели — его точно настигнут. Но в промерзшую насквозь голову ничего не лезло. В изодранные сапоги забрался снег, вызывая жгучий холод, закравшийся под кожу и ползущий вверх. Сердце билось столь быстро, что Янушу начинало казаться, что его главная мышца просто разорвется на части, и он падет ничком замертво. Но нельзя останавливаться! Остановка сродни притяжению смерти к своей измученной тушке. Но бежал ли он? То есть да, он перебирал ногами, падал и поднимался, но не бег ли это на одном месте? Кругом лес. И эти лесные просторы оставались неизменными как ранее, так и сейчас. Он пытался бежать быстрее, однако пульсирующие от усталости ноги просто не могли двигаться быстрее. Напротив, они все чаще требовали отдыха и двигались все медленнее и медленнее. Довольно бредовый страх бега на одном месте уверенно вытеснялся жаждой тепла и безопасного места.

Януша не тревожили ни голод, ни жажда воды, ни странным образом потемневшее небо, облившее все вокруг темно-синим оттенком. А ведь сейчас должно быть не позднее полудня. Странно. Видно, в этой части запада, по которой пронеслись волколаки, воцарился вечный вечер. Януш обернулся и, не справившись с ногами, упал в снег.

Приглушив дыхание, он прислушался к лесу. Ветер...и все. Видно, дикари и вовсе не гонятся за ним, ведь если бы они гнались, то уже бы настигли его. Но это не повод останавливаться! Януш отряхнулся и побежал дальше. Сугробы высились на уровне груди. Это не останавливало обезумевшего Януша от навязанной самому себе идеи. «Движение — это жизнь, — повторял он. — Остановлюсь — умру». И никакие сугробы не могли воззвать к его разумности. Местности, где сугробы достигали невероятных высот, таили в себе свои опасности, связанные с легендами нетоличей о Дне Мира. Ещё его отец Добромир рассказывал о них, но Януш, видно, совсем позабыл об этом. На Дне Мира обитают погибшие от холода люди, звери и прочая живность. Тамошний холод обжигает, точно самый горячий огонь, а снег там вездесущий и представлял собой единство неба и земли. Словом, попасть туда — участь не из приятных хотя сказки и легенды, завязанные на особенностях северных местностей, всегда пестрели хорошим концом.

Несвоевременно ощутив чрезмерно рыхлый снег, Януш сделал фатальный шаг. Он провалился вниз и, пробив ступнями крышу, упал посреди прихожей. Приоткрыв глаза, он удивился глубине своего падения. Над головой зиял продолговатая труба, уходящая, казалось, высоко-высоко в небо. «Дно мира, — подумал он. — Сказка, построенная на правде. Это всего лишь заметенное снегом жилище и не больше». Все углы избы были завалены горками снега, у печи лежали замерзшие, со временем почерневшие человеческие останки, увешанные легкой одеждой. На печи, за рваными шторами, лежал сверток, в котором ютились заледенелые останки младенца. Заглянув в подпечье, Януш разглядел дрова и быстро скидал их печь. Он расстелил шкуры на печи, сам забрался наверх и уселся в ожидании. Только его спина ощутила первые следы тепла, он расслабился и провалился в сон.

Спалось Янушу плохо. Частые ночные кошмары, неразрывно связанные с прошлым, терзали его. Так он вспоминал своего бесстрашного и смелого отца Добромира — поистине великого воина, который погиб героем. Он вспоминал и Акамира, коего винил в смерти отца и всего селения. «Плохой лидер, — бормотал он во сне. — Я лучше...я хотел лучше...». Но его навязчивое желание обратилось гибелью для всех тех, кого он собрал с собой. Мучение, настигнувшие его в плену у дикарей, оказались наиболее яркими и навсегда оставили свои борозды в его душе. Будь он более терпелив и рассудителен, то всех губительных последствий для него и всех, кто его окружал, можно было избежать. Размышляя о кошмарах, он вдруг подумал, что поступки всех, даже не взаимодействующих друг с другом людей связаны меж собой. Быть может, если бы он остался в Воино, то Добромир каким-то чудесным образом выжил, да и вообще волколаков давно бы уже истребили. Януш спросил себя, а существуют ли кроме текущего мира другой, где сложилось все иначе. Где волколаки были полностью побеждены. Или где он сам стал хорошим воином и вел армию человечества против волколаков. Хотел бы он взглянуть на это, хотя бы перед смертью.

Плохой сон очень плохо сказался на состоянии юноши. Воды вокруг было в достатке, но вот еды не было совсем. Затуманенный усталостью разум не остановил его от открытия входной двери. Посыпавшийся внутрь снег пусть и свалился на голову Януша, но вместе с тем отрезвил его. «Снег...кругом один снег», — первая светлая мысль Януша за последние пару дней. Следующая мысль тоже оказалась вполне адекватной и заключала в себе идею прорыть тоннель до другого дома, а там ещё до одного. Может таким образом ему удастся выбраться к более мелким сугробам. С другой стороны, никакие более здравые думы его голову не посетили. Януш обвязал себя шкурами, затянул веревки у кистей рук, шеи и ног, дабы снег не смог завалиться внутрь. Раскидав снег у входной двери, он упал на карачки и принялся копать тоннель. Чем дальше уходил Януш, тем больше сгущалась тьма, пока полностью не лишила его зрения. Единственным ориентиром оставались руки, но и теми следовало орудовать осторожно. Обвал тоннеля грозил мучительной холодной смертью.

Неизвестно, сколько времени Януш провел под снегом. День, может два. Порой он позволял себе немного отдыха, но потом полз дальше. В конце концов его тоннель все же обвалился. Януш издал безумный крик и стал разгребать снег руками с такой силой, которой у него, казалось, уже не должно быть. А снег все наседал на него, не имея конца. Внезапно его рука провалилась куда-то вперед, точно выпала за грань сего мира. Януш толкнул сугроб головой и буквально вывалился наружу. Северный ветер обжег щеку хлестким ударом, точно перчаткой, усеянной сотней тысяч маленьких иголок. В тот момент он даже и подумать не мог, что под снегом действительно было довольно тепло. Собрав осколки своей давно разбитой воли, он побрел дальше.

Мальчишtские ноги очень быстро окоченели. Все его щупленькое тело насквозь продувалось ледяным ветром. Благодаря удаче ему все-таки удалось добраться до одинокой, вполне целой хижины. Видно, когда-то здесь жил лесник. Нет, не Леший. Как только по западу прокатились вести о почти что полном истреблении леших их места заняли люди, верящие, что леса не могут существовать без своих хранителей. Януш быстренько разжег дрова в печи и, лишившись последних сил, упал рядом. Чуть голову не расшиб себе, однако сознание не потерял.

Вскоре он немного отогрелся и прошелся по хижине. Ничего необычного здесь Януш не заметил. Все лежало на своих местах, и никакого возможного хаоса, вызванного нашествием волколаков, он не обнаружил. Даже останков лесника здесь не было, хотя Януш надеялся увидеть хотя бы их. Но нет. Лесник просто ушел и не вернулся. «Странно как-то, — вполголоса произнес Януш, почесывая затылок. — Мне кажется, чем глубже уйду я на запад, тем меньше людей или их останков повстречаю. Берега Бескрайнего моря уже наверняка заметены высоченными сугробами». Вероятно, он остался единственным живым человеком на западе. А возможно и единственным живым существом. От одной этой мысли Януша бросало в лютую дрожь. Да, если и не все, то подавляющее число волколаков уже далеко на востоке и беспокоится о безопасности уже незачем. Но вот проблема голода не исчезла — стала только острее. Чем теперь питаться? Гнилыми останками? Древесной корой? «Рыба!», — прозрение зажгло в глазах Януша тусклый огонек. По словам отца, рыба съедобна, очень вкусна (Добромиру даже довелось попробовать её) и жители прибрежных селений в основном ею и питались. Прибытие дикарей к берегам моря оборвало поставку рыбного мяса в западную глубинку.«Осталось добраться до Бескрайнего моря!», — воодушевление Януша отогнало измучившее его чувство голода. Просушив обувь и шкуры, он закутался и побрел дальше на запад.

Однообразие леса вгоняло мальчишку в глубокую тоску. Дабы не сойти с ума от мрачных мыслей, он вслух общался с единственной звездой, вбитой в чистое небесное полотно посреди плотной тучной завесы. Круглый сутки этот вечный ориентир ярко сиял в небе, ибо даже день был столь темен, сколь ночь и отличить их было практически невозможно. Януш разговаривал с этой звездой, называя её «надежным солнышком», и порой признавался, что она символизирует то светлое, что осталось в его сердце. Подавшись фантазии, он уверовал в рост этой самой звезды, в то время как само солнце будет сужаться до тех пор, пока не превратиться в точку. Такая вот цикличность существования солнца посетила воспаленный мальчишеский ум. Да и в целом ему нечасто доводилось видеть звезды, ибо большую часть времени небо на западе было затянуто тучами.

Януш успел поведать своей путеводной звезде обо всей своей жизни и даже раскаялся во многих деяниях, о которых, впрочем, уже давно сожалел, но вот некому было о них рассказать. И чем больше он раскаивался, тем легче ему становилось. Он принял свои ошибки, покаялся в них и лично отпустил этот груз. Он никогда бы не подумал, что для облегчения собственной совести достаточно признаться в совершенных ошибках самому себе. Но вот стал ли он лучше после раскаяния? Изменился ли он? Эти вопросы пока что остались без ответа.

Уже чуть ли не сутки Януш разговаривал со звездой, жалуясь ей на свою судьбу. Холодная вода и морозный воздух поразили горло и надломили его голос. Поначалу он просто хрипел, а потом и вовсе не мог ни единого слова молвить. Ноги едва несли его. Жжение и журчание в области живота отдавались колотой болью в правое полушарие.

Справа внезапно послышался мгновенный треск. Повернувшись, Януш быстро разглядел среди всех прочих ветвей одну надломившуюся. Чуть выше, держась когтями за древесный ствол, скалился молодой волколак. Януш не испугался зверька. Мальчик уже не был добычей. Голод заставил его превратиться в хищника. Януш притаился в сугробах и медленно ступал вперед, не спуская с волколака вострых очей. Зверек напрягся.

Оттолкнувшись от дерева, он ускакал прочь по ветвям. Януш бросился в погоню, но вскоре запыхался и упал в снег. Волколак спустился к нему и обнюхал. Дождавшись, когда любопытство подтолкнет зверька подойти ближе, Януш схватил его за лапу и попытался укусить за лапу. Зубы треснули о стальную шерсть, парочка раскрошились. Януш заплакал (точнее, захрипел), прикрывая ладонью окровавленный рот. Волколак вернулся обратно на дерево, но немного погодя уже вновь оказался рядом с юношей. То ли жалость двигала им, то ли тот же интерес. Или же инстинкты хищника, что кажется более вероятным, потому что волколак прикусил Януша за шкуры и поволок его непонятно куда. Януш отмахивался, брыкался, хрипел. Словом, всячески мешал зверьку тащить себя. И волколак действительно оставил ребенка, удрав в кусты. Януш пошел по его следу, который привел его к трем свежим рыбешкам. Януш сразу же набросился на них и растерзал, несмотря на боль в зубах. От неожиданно свалившейся в живот еды живот разболелся ещё сильнее, но потом боль отступила. Януш шел дальше, понемногу размышляя о том, как маленький волколак оказался здесь, почему отстал от стаи и с какой стати прикормил его самого. И раз уж он не напал на Януша, то можно ли приручить его? Можно ли сделать из него союзника?

Задумался Януш очень не вовремя, так как споткнулся о спрятанную под снегом корягу и покатился кубарем вниз. Тогда-то мальчишка решил, что волколак намеренно хочет завести его в ловушку к своим более слабым сородичам, которые даже охотится не могут. Поэтому стая их и оставила. А сейчас добыча добровольно придет в их когтистые лапы! Усиливающийся северный ветер говорил о том, что Януш уходил вглубь северных земель. «Он ведет меня прямо в логово, — подумал Януш. — Хочет прикормить меня, а потом отдать на съедение прочему зверью! Нет, идти дальше нельзя!». Януш прекратил погоню. Повернув на запад, он столкнулся с сидящим на четвереньках волколаком. Януш выхватил из кармана камни и ударил ими друг о друга. Искры обожгли морду ошарашенного зверька, и он пустился бежать. Довольный своим превосходством Януш кинулся за ним, подгоняя волколака сотнями искр.

Погоня продолжалась до тех пор, пока Януш не столкнулся с огромной каменной башней, отстроенной на вершине острой скалы.

Януш медленно отворил дверь, дабы она не скрипела. Первый этаж был почти что полностью пустым, не считая парочки гнилых столов и прочего мусора. Второй этаж выглядел интереснее, хотя и внушал некоторое потрясение. Помещение было хорошо освещено ввиду выхода на балкон и стоящего напротив окна, над которым были подвешены человеческие останки. Камин был буквально завален обгоревшими и нетронутыми огнем свитками. Изодранный ковер был усыпан шерстью и рыбьими косточками. А запах здесь стоял такой странный и даже противный, что описать его можно одним словом: «животный». С балкона открывался вид как на каменистый берег Бескрайнего моря. Януш переслушал не один десяток легенд и мифов об этом море, но сам вид этих темных вод, уходящих далеко за горизонт, совсем не впечатлил его. А вот высящиеся над хвойным лесом огромные скалы, на которых были отстроены прочие башни, привлекли его. Эта цепочка башен словно защищала (или предупреждала) весь мир от того, что могло прийти из-за моря. Башни, к слову, были разной степени цельности. От одной, например, осталось лишь три частично порушенные стенки на остатках тонкой скалы.

Вернувшись внутрь, Януш заметил грызущего кости волколака. Юноша сжал камни в руках. Волколак поднял морду. Кость выпала из его зубов, челюсть отвисла, зрачки увеличились. Его лапы неистово задрожали, точно в нетерпении. Зверь начал носиться по комнате, пока вдруг не завалился на спину и не стал хрипеть, жадно хватая воздух. Он задыхался. Тушу свело жутким тремором. Януш придерживал зверька до тех пор, пока тот не успокоился. Волколак засопел. «Бежать...или нет? — спрашивал сам у себя Януш. — На моих коленях спит маленький волколак. А может загубить его, чтобы он не загубил меня сам? Или просто убежать?». Зверек очень тяжело дышал, готовясь уйти из мира живых. Прежде чем потянуться к камню в кармане, юноша заметил груду свитков в камине. Многие из них содержали послания от некоего «Северянина», но вот кому — неизвестно. Видно, кому-то, чьи кости теперь висели над окном. Рассматривая старые, в меру и почти что полностью пораженные пламенем свитки, Януш заметил подписи Акамира и прочих глав селений, где проживали нетоличи.

Наибольшее количество свитков принадлежали именно Акамиру, в которых он напористо предупреждал о скором вторжении волколаков, убеждал в исполнении пророчества. Также он не стеснялся упоминать о том, что переданные ему через поколения знания обязательно помогут в борьбе со стаей, но при условии объединения всех западных селений. Однако большинство селений не разделяли его опасений. Послания прочих глав содержали не только угрозы к Акамиру и его очень немногим союзникам (в частности, его союзником было селение Блестовит) из-за интереса к знаниям, но даже объявления войны. Акамир отвечал на угрозы жестко, но сам в ответ не угрожал. Все-таки язык был его главным орудием, несмотря на довольно внушительную физическую силу.

Более свежие свитки приходили от Акамира во время его пребывания в Воино. Он описывал, как сильно терзало его чувство вины, вызванное нехваткой «дара убеждения, дара лидера». Ведь что же он за правитель такой, если не способен поднять людей против великой, всеобщей угрозы? Он сердечно переживал за своего сына Конрада, который пропал вместе со прочими детьми. Его подозрения в организации побега падали именно на Януша, ибо «ненависть и попытка показать себя лучшим правителем» отчетливо просматривалась в поведении ребенка к самому Акамиру. Последний даже признавал, что у Януша явно присутствуют зачатки лидерских качеств, однако он сомневался, что ребенок может хорошо ими распорядиться, не подвергшись развращению. В последнем своем послании он упомянул о скором отправлении на поиски детей. И письма больше от него не поступали. Но поступали от некоего «Северянина», говорящего об упорядочивании знаний, использовании «безопасных» знаний, уничтожении «опасных», а также о важности изучения каких-то "теургических ритуалов, связывающие людей и богов". Также он утверждал, что Крайний север таит в себе множество загадок, как, например, «Запредельная белизна» — некое место, совершенно не описанное в его посланиях. Сложно представить, что оно из себя представляло.

Януш думал о бескрайних снежных барханах и бушующих кругом метелях. Северянин также говорил, мол почти что докопался до разгадки происхождения волколаков. И поток его посланий обрывался.

Невольно взглянув на рыбьи кости, Януш захотел перекусить и побрел к берегу. Попутно он размышлял о прочитанных свитках и не обошел вниманием Акамира, коего ранее презирал, считая плохим лидером. Сам он оказался лидером ещё более скверным, но от своего мнения относительно Акамира отказался только сейчас. «А ведь он делал все возможное для спасения не только Вержавска, но и всего мира», — думал Януш, считая, что ещё почти что год назад он был слишком юн, чтобы поверить в это. Януш спустился к берегу. Море было такое темное, совсем непроглядное, и воздух здесь был особенно холодный, но пах иначе. Запах безграничной свободы, освобождающей Януша от чувства сдавленности в тесном хвойном лесу. Но с другой стороны мальчика кольнуло осознание того, что он оказался один на столь огромных просторах, точно ветка, закравшаяся среди десятков тысяч камней, из которых был выложен настоящий берег. Но внимание не задержалось на этой мысли, так как вся боль недавних воспоминаний, воплотившаяся в страх к любому человеку, все ещё была сильна. Януш подобрался ближе к воде, которая ленивыми приливами смачивала его обувь. Даже у берега рыбы плавало предостаточно. Прибив несколько тушек камнями, мальчик выловил несколько тушек и вернулся в башню.

Только открыв дверь, на Януша набросился вновь потерявший себя волколак. Разъяренный звереныш брызгал слюной, агрессивно стучал зубами, стараясь не то что укусить, а разорвать мальчика. Его зрачки закатились за веки, оставив после себя поразительно пугающий чистый белок. Януш был слабее. Волколак разодрал обвивающий шею мех. Януш ударил волколака камнем по челюсти, отчего зверь промахнулся и впился зубами в частично оголенное плечо. Януш взвыл, но скорее со страху, нежели от боли и приложил волколака по голове. Ошеломленный мальчишка отполз от потерявшего сознание зверька и, сорвав с дрянной рубахи рукав, наскоро перевязал им рану. Забыв об «искристых» камнях и голоде, он бежал наружу, рассчитывая, затем, добраться до другой башни и укрыться там.

Уже на полпути к каменному зубцу зверек набросился на Януша из укрытия и сорвал с мальчишеских плеч сумку. Мальчик продолжил бежать, не оборачиваясь. Задыхаясь, он кое-как взбирался на скалу по выбитой витиеватой лестнице. Вот-вот, и дверь окажется на расстоянии вытянутой руки. Волколак выскочил справа и опрокинул Януша навзничь. Мальчик отбивался до тех пор, пока волколак не отпрыгнул назад. Немного придя в себя, Януш наконец-то заметил в животной пасти свиток. Зверек медленно положил к его ногам свиток и вновь отпрыгнул назад. Януш уже читал этот свиток — послание от Акамира. Мальчик ещё раз перечитал послание и только успел поднять глаза, как волколак рванул вниз. Януш сообразил, что волколак хочет провести его к Акамиру. Но хотел ли юноша этого? Совсем нет. Он откровенно трусил отправиться на Крайний север. А вдруг это какая-то ловушка? А вдруг зверек хочет увести его для какого-то тайного ритуала, как это бывало во всяких сказках и легендах? В голове Януша витало очень много маниакальных «А вдруг...». Интересно, а может, все эти найденные письма были адресованы волколаку? Может, он разумен, но не показывает этого по каким-то причинам? И если так, то это делает его ещё более грозным противником. Нет, идти на Крайний север нельзя, если Янушу дорога своя жизнь. На данный момент он уже не был тем плутавшем на грани жизни и смерти юношей. Здесь он не только сыт, одинок, имеет укрытие на случай очередной снежной вьюги. Его полностью устраивала жизнь северного отшельника. Еда есть, тепло есть, и никакого риска. Януш вернулся в первую башню, развел костер в камине и взялся обустраивать свое новое жилище. Словом, он стал жить. Так минули дни, недели, вероятно даже месяцы.

Януш довольно быстро прижился на новом месте, и все последующие дни превратились в один большой, никогда не заканчивающийся. Подросший волколак превратился из врага в друга или, скорее, сожителя, который так и продолжал страдать приступами неконтролируемого бешенства. Янушу приходилось его успокаивать: порой словами, порой короткой стычкой. Именно эти стычки сделали юношу немного сильнее и смелее. Большую часть времени Януш прогуливался по прилегающей территории и ходил на рыбалку к морю. Интерес обыскать прочие башни или разведать новые места у него напрочь отсутствовал. Уходить далеко от дома он не стремился. Однажды его испугало появление очень яркого мерцающего свечения, озарившее небо где-то далеко на востоке. «Кажется, люди все ещё сопротивляются волколакам, — подумал Януш. — Где-то на востоке...далеко отсюда». Мысль о том, что стая ушла так далеко от его убежища, облегчила его существование. Сам факт бесцельного пребывания в этом мире глодал. Порой жажда каких-то приключений просыпалась в нем, но ненадолго. Раны прошлого ещё не затянулись и, как думал сам Януш, вряд ли затянутся. Лишь благодаря рабству у дикарей Януш радовался нынешнему положению, полученной отрешенности. Он даже чувствовал гордость за то, что остался единственным живым человеком. Для него север давным-давно пал, а юга никогда не существовало. Не проходило и дня, чтобы он не думал о произошедших событиях с подопечными детьми. Вспоминал он об этом очень неохотно, и его прогулки являлись неким способом отвлечься от таких мыслей. Однако они, как назло, все чаще и чаще посещали его, вгоняя юношу в ещё большую тоску. Однажды он разбил себе голову о стену, не в силах выносить уже как день стоящие перед его глазами лица тех детей. Он думал, что потеряет память, но ничего подобного не произошло. Более того, воспоминания ещё сильнее укрепились в его сознании.

Однажды они с волколаком возвращались обратно домой после удачной рыбалки, и снежная буря застала их врасплох. Мало того, что погодное явление оказалось очень внезапным, так ещё и не менее суровым. Покрепче укутавшись в шкуры, Януш продолжил идти следом за волколаком, который протаптывал дорогу вперед.

Разбушевавшаяся метель заволокла очи юноши. Осевший на его ресницах снег стягивал веки, лишая возможности идти точно по следам животного. Волколака уже не было видно — только тень, растворяющуюся среди деревьев. Резкий порыв ветра сбил Януша с пути прямо в сугроб, лишив последнего всякого ориентира. Януш медленно, но полз дальше, причем практически вслепую. Так он уткнулся темечком в дерево, и, прижав ноги к груди, а лицо — к коленям, остался там дожидаться конца метели.

Выбравшись из-под снега, Януш осмотрелся. Как не удивительно, а кругом — глухой лес, который, впрочем, не был лишен особенностей. Некоторые деревья были полностью покрыты толстым слоем заледеневшего снега, и число их множилось по мере продвижения Януша. Последнему стало ясно одно: он держит путь на Крайний север. Он развернулся в противоположную сторону и шел до тех пор, пока не наткнулся на измученного приступом зверя, в бессилии царапающего древесный ствол. Януш тихонько вынул глубоко вошедшие в дерево когти и уложил зверя на сугроб. Волколак не двигался. Голова его оставалась запрокинутой, из пасти торчал язык, а открытые глаза были затянуты белизной. Зачем ему спасать этого волколака? Он и в одиночестве существовал неплохо. А волколаку только дай подрасти, и он наверняка захочет попробовать на вкус человеческое мясо! Терзаемый сомнениями Януш остановился.

И все же он не решился бросить зверька, ибо он стал для него ключом к действию. Даже нет — ключом к осознанию своей большой ошибки. Вспомнил он, как под влиянием неугасимого тщеславия жестоко обошелся с детьми из Воино. Вспомнил и убийство Конрада — своего советника и самого близкого друга. Подумав об этом, он даже не знал, как мог бы смотреть Акамиру в глаза, если бы встретил его. Акамир бы задушил его на месте! Нет, вероятно, он сам бы задушил себя, будь он на его месте. Сам Акамир вряд ли стал бы убивать его из чувства мести. Он не был таким. Но Януш не ощущал стыда. Он ощущал несправедливость, которую породил тем, что его усилия стать лучшим лидером обернулись горем для всех его последователей. К тому же, как он полагал, будучи пленным, ему уже удалось в полной мере принять наказание за необузданное тщеславие. Но долг все ещё был на нем. Движимый выплатой этого долга, он отправился дальше.

Януш добрались до обрыва, внизу которого расстилалось поле расцветающего севера — это огромное поле, усеянное торчащими к небу острыми ледышками. Кое-где просматривались редкие деревья, полностью обросшие массивной снежной одежкой. Где-то впереди виднелся огромный ледник, практически полностью сокрытый в метели. «Мы уже на подступах к Крайнему северу», — подумал Януш. Волколак живо поработал носом и слез со спины Януша, кое-как удерживаясь на дрожащих задних лапах. А Януш все глядел на ледник, раздумывая, стоит ли продолжать это путешествие. И вдруг у волколака вновь случился приступ. Он вскочил на спину Януша и принялся её терзать. Испуганный Януш схватил зверя за лапу и жестким рывком сбросил его вниз с обрыва, прямиком на ледовые колья. Самому устоять тоже не удалось. Неуклюже поскользнувшись, Януш сам полетел вниз, попутно хватаясь за выступы и корни.

Благодаря своей цепкости он, благо, остался в живых, хоть и отбил все внутренности. На месте разбитого льда волколака не оказалось. Его следы уходили к леднику. Януш неохотно пошел по следу. Он продвигался вперед очень неспешно, переступая острые ледяные пласты, украшенные морозным узором. Януш оступился. Острый лед распорол его без преувеличения толстый рукав, оставив легкий порез на руке. Холод моментально окутал оголенную часть руку и ещё скорее сковал её. Эта лазейка позволила морозному ветерку прогуляться по всему телу, проникнуть внутрь, достав до самого сердца. Януш попытался как можно быстрее запрятать руку под меха, а рваный рукав завязал узлом. Можно, конечно, повернуть назад, о чем уже не раз подумал Януш, но раненый зверь все ещё где-то здесь. Вряд ли он сможет вернуться.

Януш до сих пор дивился своему решению пойти следом за волколаком. В конце концов, по вине самого Януша зверь упал вниз. Но стоило ли оно того? Януш даже не размышлял. Он просто задавал себе этот вопрос из раза в раз, надеясь, что ответ придет сам собой. Так он и продолжал идти вперед, но очень медленно обдумывая каждый шаг.

В сотне шагов впереди зияла щель, разделяющая могучий ледник. Где-то наверху, из правой части ледника, торчали торчали драконьи кости: Заметенный снегом череп, позвоночник и согнутые в локтях конечности. Януш никогда не видел столь огромных животных на западе, как никогда и не слышал о драконах, что, в целом, не удивительно. Легенд о летающих змеях существовало не столь много, да и те не дожили до нынешнего времени. В ущелье свистел ветер и бороздил поземок. Холод стал прямо-таки невыносимым. Далеко впереди зияла непроглядная белая пелена, образованная очень плотной завесой снегопада. Точно метель оказалась в ловушке меж двух ледников и не могла выбраться оттуда, отчего очень сильно сжалась. «Северянин писал о какой-то „Запредельной белизне“ где-то на Крайнем севере, — подумал Януш. — Может это и есть она». В послании говорилось о том, что именно оттуда прибывают волколаки. Правда, Северянин сразу же сделал оговорку, мол это всего лишь его предположение. Однако этому предположению Януш почему-то охотно верил. Заслышав скрежет, Януш поднял голову. Волколак карабкался по леднику к небольшой щели, ведущей внутрь, в которой позже и скрылся. Вспомнив о внушительных драконьих костях, Януш побоялся окликнуть своего зверька. Мало ли что он может накликать на себя.

Каменные, покосившиеся от старости ворота, отстроенные в правой части ледника, удивили Януша. Хотя, удивляться подобной находке в таком месте не имело смысла. Любой юнец-нетолич знал о мудрецах, их злых знаниях и ложах, где эти знания порождались. Этот вход был единственным шансом отыскать волколака.

Сбив с ворот наращённые местное погодой сосульки, юноша протиснулся внутрь. Окоченевший факел кое-как загорелся, позволив юноше продолжить путь. Попутно он столкнулся с ещё одним драконьим скелетом, который был перекинут из одной части ледника в другую, точно мост. Чем дальше он шел, тем чаще замечал, как ледник переходил в натуральную пещеру. А вообще пещера не представляла собой что-то особенное — бесконечные коридоры и лестницы, большая часть комнат была завалена, некоторая даже опечатана камнями с пометками в виде рун. Кое-где, на дверях, кроме рун были странные рисунки, изображающие волколаков, но весьма необычных внешне. Они выглядели более грозными, мускулистыми, с торчащими из тела острыми костями, или даже заросшей костями мордой — некое подобие натурального шлема. А вокруг были нацарапаны мелкие подписи и непонятные уму Януша схемы.

Тревожность была основным чувством, кое испытывал человек, находясь здесь. Тревожность эта могла быть как объяснимой, так и совершенно беспричинной. Её нельзя было унять и, более того, нельзя было избежать. Даже если ты смелый, трижды могучий воин — тревожность перечеркнет все прочие качества, но пробудит иные, тесно связанные со страхом. Тревожность обескураживала, а порой не позволяла и шагу ступить.

Волколак скулил где-то наверху. Януш ускорил шаг, но не терял бдительности. Справа от него, за углом, прокатился поземок, исчезнув так же быстро, как и появившись. Выход, подумал Януш, однако за углом он обнаружил ещё один коридор. Поземок проскочил позади юноши с звуком, характерным ветряному порыву. Януш обернулся. Ещё один поземок пролетел прямо перед его ногами, обнажив на полу чьи-то следы.

Неупокоенные души, с боязнью подумал Януш. Ноги свело непрерывной дрожью. Он уже думал бежать прочь, но разумно ли это? Поземок исчез. Януш ступал дальше и ещёпущей медлительностью, дабы совсем не издавать никаких звуков. Он обращал внимание на необычные настенные рисунки, рассказывающие о строительстве северных лож, путешествиях странников (или мудрецов) по северным краям (по крайней мере, так понял Януш). Далее его ждал тупик в виде широкой стены с начертанным на ней великим рисунком, изображающим здешнее ущелье и «Запредельную белизну». Стоит заметить, что «белизна» была изображена точно в середине ущелья, относительно всей стены, так как судя по начертанным схемам, её расположение было строго выверено.

Рядом с ущельем, справа, был изображен волколак, лицом обращенный к Янушу, а с другой стороны — голый человек, обращенный к нему спиной. Над человеком был изображен другой, но уже в мантии; возможно мудрец, который держал в одной руке меч, а в другой кадил. Над волколаком тоже стоял человек, руки и половина головы которого обросли шерстью и выглядели. Выше, прямо над ледовым ущельем, было изображено древо, корни которого окутывали оба ледника. На верхушке дерева были изображены птицы и люди в тогах, на ветвях волколаки сражались с людьми, а у корней оставались одни лишь волколаки. Януш уже в третий раз пробегался взором по этой картине и ничего не понимал. Все это было похоже на иллюстрацию к сказке. Он припомнил слова Добромира о том, что «знания — зло», что знания погубили много людей. Знания очерняют сердце и сознание. Януш резко отвернулся, побоявшись «очернить свою душу», как вновь услышал скуление, перерастающее в надрывный вой.

Януш бежал на звуки, позабыв о всякой осторожности. Он был сам не свой и понимал это. Вой точно вытеснял из его головы всякие эмоции, всякие мысли, не имеющие отношения к поиску волколака. Что удивительно, вой неумолимо насаждал, точно находился не где-то снаружи, а прямо в мальчишеской голове. За поворотом блестели снежинки на фоне солнечных лучей. Януш выбежал в разрушенный коридор, в котором лежали останки виверны и безымянного воина (судя по одежке) — единственные останки человека, найденные в этом ложе. Он взял меч, на рукояти которого было небрежно выточено имя «Дир». Рядом лежала записка. Её содержимое было едва различимым, но некоторые слова и даже предложения можно было понять; о некоторых можно было догадаться. В послании говорилось об этом месте. О том, что данное ложе вовсе не должно существовать, ибо ничего ужаснее он никогда не видел. И дело здесь вовсе не «в незримых и зримых врагах», а в тихом ужасе, пронизывающим это место. В последних словах Дир говорил о преследующей его виверне, которой он обязан дать бой, используя все то, что ему удалось найти. Он знал, что обязательно падет в предстоящей битве, и пишет эту записку, надеясь, что тот, кто прочтет её, не будет продолжать поиски местных таинств. Среди пышных облаков вились грифоны, издавая краткие, но весьма яркие звуки. Януш, правда, и знать не знал о грифонах, но эти существа вызвали у него немало вопросов.

Налюбовавшись крылатыми зверушками, Януш пошагал дальше по коридору, прихватив записку Дира с собой. В сопровождении призрачного поземка он добрался до зала, посреди которого стоял мастерски выточенный каменный гроб. Плита его была пробита большим мечом, рукоять которого двумя руками держал давно отошедший в Тот мир воин. Его ребра виднелись из-под темных мехов, а останки нижней части тела была всюду разбросаны вместе с останками волколаков. Там же стоял маленький волколак, разгребая косточки своих сородичей. Януш понял, что волколак вел его не к Акамиру, а к своим сородичам, которых, к слову, мог убить именно Северянин — возможный Акамир. Януш заметил кровавый след, уходящий в следующий коридор, куда он пойти пока-что не отважился. Рассмотрев кости зверей и, затем, переведя взгляд на зверька, Янушу пришла в голову идея. «Я буду звать его „Крайним“, — подумал он. — Да, он остался последним волколаком на западе, но...может быть, не последним во всем мире».

У Крайнего начался приступ. Он катался туда-сюда, размахивая когтистыми лапами и ненароком задел останки воина. Кости рассыпались и оглушили Януша, а также привлекли призрачный поземок. Метнувшись меж лап, волколак вдруг взмыл над полом и полетел в сторону. Ударившись об стену, он вновь поднялся в воздух и врезался в противоположную стену, потом в потолок и упал на гроб. Януш взвалил Крайнего на спину и побежал в непроглядный коридор.

Факел потух. Поземок стих. Подрагивающее дыхание, разрывающее тишину, раздражало Януша. Он дышал как можно тише и реже, но тогда в его уши врезался ещё более раздражающий писк, режущий слух. Титаническое напряжение давило на его голову с такой умопомрачительной силой, что мозг вот-вот должен был лопнуть, разметав черепушку во все стороны. Позади, прямо в шаге от Януша, раздался скрежет, ударивший в затылок, точно молот. Юноша потерял сознание и очнулся уже в пустом прямоугольном помещении с высоким потолком. Волколак пытался взобраться наверх по стене, к небольшому проему в углу, ведущему наружу, к блеклому, но очень плотному свету. Зверь взобрался и взглянул на раненого Януша. Поглядев на него ещё немного, он скрылся где-то наверху. Свет слепил Януша, однако он нарочно смотрел на него. «И все-таки одиночество гораздо болезненнее, чем я мог представить», — он опустил голову. Да, Януша пленяли, но он не должен был избегать общества и ему стоило идти дальше, пытаться прорваться на восток, а не сидеть здесь. Жаль, что он так поздно это понял.

Волколак вновь объявился наверху, затмив свой спиной свет. Его призывы пронизали мальчишескую голову, словно паразиты. Голова пульсировала от накатывающей боли. «Нет, нет, я не буду засыпать. Уйди из моей головы, — Януш лениво отмахивался. — Я ещё могу идти. Могу выбраться...помоги мне выбраться». Зов нарастал, а боль, как ни странно, отступала. В немеющих конечностях зародилось взявшееся из ниоткуда тепло. Янушу становилось лучше, хотя он прекрасно осознавал всю обманчивость этих ощущений. Он сопротивлялся, а тепло все расползалось по его телу. «На мгновенье...я не выдержу...только моргну и все», — с этими словами его веки сомкнулись. Навсегда?

Глава 22

Вполне вероятно, что предыдущая глава хоть и разогнала дымную завесу, сгустившуюся вокруг неких тайн, однако, вместе с тем, породила ещё больше вопросов. И на сей раз нам придется оставить Крайний север в покое, так как на нынешний момент там не осталось тех, кто мог бы поведать о разгадках тех мест.

Вернемся к Херну, недавно сбежавшему от Хоу И в лес. Точнее, охотник сбежал не от Хоу, а от всюду преследующего его Руса. Проклятие, которое навлек на себя Херн призывом души великого воина, уже наверняка обрекало его на жуткую смерть, а душу его — на вечные страдания. Страшился ли Херн такой участи? Конечно. Только глупец не боится вечных страданий. Однако сам страх Херна имел немного иную природу. Его пугали не страдания, следующие после смерти, а смерть бесславная, смерть простого человека, рядового воина. Это страшило его пуще всего. Мог ли он вообще помыслить об этом, тысячелетиями пребывая в Хвойных краях? Нет, он просто боялся показаться на глазах у людей. Боялся прийти в любое поселение. Херн догадывался о причинах столь отрешенного поведения, но то были только догадки.

Херн скитался по лесу, резко оглядываясь по сторонам и каждое мгновенье проверяя свой мешок, в котором сидел бессознательный Варди. Мешок он, к слову, жал к груди, боясь закидывать его за спину — вдруг Варди очнется и вырвется наружу. Замечая облик Руса, Херн начинал посмеиваться, хотя лицо его выражало грусть и страх. Охотник бил себя по щекам, повторяя, что никакого Руса рядом нет, это всего лишь иллюзия. Но легко ли было себя в этом убедить, когда Рус появлялся чуть ли не перед его лицом. Тогда Херн вскакивал на месте и, закинув сумку на плечо, карабкался вверх по дереву, точно испуганная лиса. Замечая «чудесное исчезновение» Руса, охотник безумно хохотал. Даже ночью он не засыпал, а шел дальше, боясь вновь встретить на своем пути Руса. Его перебивки между сумасшествием и страхом проявлялись на лице целой плеядой эмоций.

На третью ночь изнеможение все же подкосило его. Споткнувшись, он упал и незамедлительно погрузился в мир грез. Во сне он стоял на небольшом камне в окружении довольных людей, которые живо хлопали ему. Херн и сам улыбался. Его признали. Он хотел было помахать им в ответ, но ощутил сковавшую кисти рук бечевку. Палач надел на его шею петлю. Это был Рус. Херн запаниковал. Он чуть ли не слезно умолял своего палача оставить его душу и уйти с миром. Он откровенно раскаивался, признавался в ошибке, добавляя, что все его действия не соседствовали со злым умыслом. Рус спокойно подошел к рычагу и дернул. Херн сорвался вниз, издав протяжный вой. Хруст позвонков пробудил охотника. Точнее, пробудила его резкая боль в шее. Убедившись, что мешок его по-прежнему рядом, он пошел дальше.

К утру он уже изнемогал от усталости, но не останавливался даже на небольшой привал. Единственное воспоминание, витающее в его голове, было связано с Хоу И, который велел ему, как и Ядвиге, разобраться в собственном прошлом. Херн самодовольно заявил, что уже давно с ним «расправился», отрезал его от себя, точно кусок плоти, однако Хоу И опроверг это, объяснив, что «отречение от прошлого не есть решение». С прошлым нужно свыкнуться, принять его, посмотреть на него под иным взглядом. Херн парировал, мол прошлое лишь ослабило его и не будь тех событий, он бы сейчас был великим героем и, возможно, давно бы лежал в земле — умерший обласканный, богатый, и главное — смертный. В ту пору Херн желал смерти не потому, что хотел поскорее уйти из этого мира, а потому, что тогда он был бы великим смертным героем — так сказать первый из равных. На это Хоу И покачал головой и ответил, что за такое отношение к жизни его презирал даже Йоран. Херн ушел молча, уже поняв, куда ему нужно идти.

Херн достиг старой заброшенной шахты, где давным-давно Норманны добывали железо. Он долго разглядывал её, бродил кругом и неуверенно тянулся к камням, с намерением разгрести завалы. Смахнув снег с замеченного тотема, он разглядел вырезанные лица волка, лисы, зайца и, в самом низу, человека. Херна одолел легкий смех, смело переходящий в истерический. «Вот он-то, видимо, и предопределил мою судьбу, — сквозь смех вставлял Херн. — Что? — Херн приблизил ухо к тотему. — Что-что? Рожаницы? Нет, это не про нас, не про шаманов!». Истерика смешалась с жгучей яростью. В охватившем его рассудок мимолетном порыве Херн разломал тотем, вспоминая далекое прошлое.

Херн по сей день помнил свое рождение. Да, это удивительно. Все, кто когда-либо был знаком с Херном, замечали его великолепную память. Но вернемся к рассказу. Тогда Норманны, ещё не успевшие стать Белыми доспехами, сгоняли в железные шахты всех приверженцев некоего шаманизма — веры в связь человека с духами. Уже обретшие в то время власть, мудрецы обвиняли шаманов в «делах, очерняющих мораль и уничтожающий границу между живыми и мертвыми». Так родители Херна и оказались в шахте, где он и был рожден. Огонь факела ослепил только что появившегося на свет младенца. Последний приоткрыл глазки и увидел перед собой окутанную странной аурой женщину. От неё исходило необычное синеватое свечение, точно она была не от мира сего. Мужские руки тотчас же вырвали Херна из рук матери и понесли невесть куда, подальше от света. «Рожаницы не коснуться тебя, они не посмеют. Мои видения говорили о другом, не о такой судьбе моего ребенка» — звучал обеспокоенный мужской голос, пока волосатые руки укутывали младенца в пеленки. Послышался лязг доспехов. Отец Херна повернул и бежал витиеватыми коридорами, пока не оказался в тупике. Нагнавшие его воины без разговоров повалили беженца наземь, не слушая его просьбы «не отдавать ребенка Рожанице». Шамана изрубили мечами, не ранив, к слову, самого ребенка. Это вышло совершенно случайно. Осознав «ошибку», воины взвели над малышом свои клинки, но командир отряда велел им прекратить и забрал ребенка себе. «Дети не виновны в делах родителей» — так сказал Нортман. Когда Нортмана спросили, о какой Рожанице говорил безумный шаман, он пожал плечами, сказав, что «одержимый захлебывался своим безумством». Так Нортман забрал новорожденного Херна к себе. А мать свою Херн так больше и не видел.

Взяв уцелевшую часть тотема, Херн принялся безумно колотить ею по камням, пока от неё не остались щепки. «И о какой же судьбе тебе пророчили видения, идиот? — спрашивал Херн, пиная сугробы. — О судьбе отвергнутого отщепенца? Затворника? Такой судьбы ты для меня жаждал, старик?!». После этих слов он внезапно вспылил с новой силой. Он подошел к завалам, откуда схватил камень, под которым лежало изуродованное лицо мертвого Руса. Эта картина умерила его пыл. Он закричал и очнулся на дереве. Ввиду резкого пробуждения он потерял равновесие и свалился в сугроб, после чего отряхнулся и молчком побежал дальше.

По дороге Херн рассказывал Варди о своем рождении и бессовестно хвастал о своей невероятной памяти. Варди не отвечал, но Херн продолжал упорствовать, навязывая разговор. Немного погодя он болтал о чем-то бессвязном. Сначала о том, как плохо с ним поступил отец, потом о том, как он сделал очень плохой выбор, за который по сей день расплачивается. Говорил и о каких-то безумцах, которым только повод дай что-нибудь разгромить. Затем он с едкостью в голосе добавил, как невзлюбил Варди с первого же взгляда, ибо его уродливая наружность была похожей на лицо одного человека, убившего Нортмана и всю его семью, а потом, ещё и усыновившего его.

Окунемся же в очередную историю Херна. Крепость Мун всколыхнули протестные волнения. Жители требовали от властей прекратить похищения людей для опытов мудрецов, а также начать борьбу с голодом и восстановить торговлю с другими крепостями. Ещё недавно все торговые связи были разорваны из-за того, что крепость приобрела положение крепости-ауткаста — той, которая нарушила общие договора между всеми крепостями Норманнов. Именно в Муне и проживал Нортман вместе со своей женой Каисой и тяжело больным родным сыном Густавом. Маленький Херн пребывал у кровати маленького Густава и читал ему книгу. Жена по своему обыкновению сидела в углу, у камина, и дремала. Все окно было завалено снегом и исписано красивым узором, какой только могла выдумать природа.

Дверь резко распахнулась. Вместе с ветром внутрь залетел и сам Нортман. Вид у него был весьма неспокойный, даже очень тревожный. Он подскочил к Каисе и грубо велел ей и Херну собирать вещи. Причина тому была ясна и без объяснений — агрессивная толпа доберется до их дома. Каиса что-то пыталась возразить, видимо посчитав, что незачем собираться в такой спешке, но Нортман ударил её и сказал скидывать вещи в повозку снаружи. Также он добавил, что семье следует покинуть крепость на неопределенное время и отправиться в Маунтин. Как сказал Нортман: «Там воинов ценят». Когда все вещи были вынесены, Нортман взглянул на своего сына и застыл. В его глазах уже читалось решение, но он не мог сказать его расстроенной матери. Он кивнул ей и, взяв за руку, потащил наружу. Но было поздно.

Дверь распахнулась, чуть было не слетев с петель, и в дом вломились люди. Нортман успел зарубить двоих своим мечом, но остальные буквально снесли бывалого воина и принялись избивать как его, так и его жену. Вторженцы выглядели неотесанными дикарями. Грязные, дурнопахнущие, одетые в обноски, точно только-что выбрались с конюшни. Сам Херн со страху забился под кровать. Сжавшийся Нортман лежал на полу, прикрыв голову руками. Он не издал ни единого звука, пока десятки ног безжалостно пинали его. Женщина не сдерживалась в своих криках и мольбах о пощаде. Безжалостные дикари зверски опорочили её, порвав одежду и надругавшись как над её честью и достоинством. Херн зажал рот ладонями, пытаясь сдержать невыносимую жалость и боль, точно напрямую переданную ему беспомощной Каисой. Херн отвернулся к стене и зажал ладонями уши. Из него очередями вырывались кроткие стоны, порой смешиваясь с жалким всхлипыванием. Херн никогда не видел Нортмана таким беззащитным, таким бессильным перед теми, кому ранее мог без проблем противостоять. Его сила, его дисциплина, его ум, его навыки, его опыт. В конце концов, его власть в крепости. Все это оказалось таким бесполезным. Откинь все это и перед тобой окажется обыкновенный человек. Смертный. Хотя, власть его в последнее время была подорвана «противниками» — так Нортман выражался дома. Видно, «противникам» не нравилось, как Нортман пытался воспитывать их, и потому они ополчились против него. Так думал Херн. А Нортман всего-навсего хотел дать всем порядок и некие правила, соблюдая которые люди могли бы существовать в мире. Свобода от правил казалась ему дикой и жестокой, а потому он сразу невзлюбил её. Ему нравился порядок и аскетизм. Такую любовь привил ему Нортман. И все эти мысли принадлежали именно Нортману.

Возня за спиной Херна прекратилась. Херн ощутил, как его воротник пропитался кровью, проистекающей из разбитой головы Нортмана. Половицы скрипнули прямо за его спиной. «Что с ним делать?» — спросил мужской голос. Херн неуверенно повернул голову, угодив щекой прямо в кровь, отчего невольно взвизгнул и моментально зажал рот. Было поздно. Мальчика выволокли из-под дивана и прижали коленом к полу. «Так что решаем? Забьем его прямо здесь?», — вновь спросил тот же мужчина, указывая на тяжело вздыхающего сына Нортмана. Убийцы недолго посовещались. Их неразборчивый шепот, нередкие вскрики, злорадствующий смех Херн пропускал мимо ушей. Его сознание было оглушено видом развалившейся от твердых ударов головы Нортмана. «Я заберу его, — прокашлявшись, воскликнул Алан — один из убийц. — Все-таки дети не должны страдать из-за поступков родителей». Херн подумал, что речь идет о Густаве и начал задыхаться. Мысль о скорой боли, за которой последует смерть, оглушила его так сильно, что он ещё долго не мог опомниться от этого удара. Тогда Алан поднял мальчика, взял за руку и повел следом. «Тебе повезло, — произнес Алан. — А тот мальчишка все равно бы умер от болезни. Уж лучше так...быстро». Позади послышался звон стекла и вспышка вырвавшегося из окна пламени. Все, кто были в тот момент в доме, выбежали наружу. Все, кроме Густава. «Быстрая смерть?», — спросил себя Херн, усомнившись в заверениях Алана. Огонь не убивает мгновенно, если только его жар не способен моментально обращать человека в пепел.

— М-да, тогда я впервые столкнулся с ложью, — вспоминал Херн, посматривая на свой мешок. — Но рассказывал я все это не к этому. Эм, любая любовь или тягость к чему-то начинается с ненависти. И я живой тому пример.

Впереди виднелся очень необычный мост, отстроенный самой природой севера. Херн уже бывал здесь давным-давно и был удивлен неизменности этого места, точно время над ним оказалось не властно. Ледяной мост был перекинут через широкое ущелье, стенки которого покрыты замерзшими корнями и ледяными наростами. На той стороне раскинул свои чертоги Кристальный лес. А прозван он так во многом потому, что все тамошние деревья сокрыты огромными, свисающими донизу сосульками, хотя местный мороз не такой жестокий, как, например, на Крайнем севере. А потому до сих пор неясно, как образовался этот лес. Считается, что он один из самых древнейших в мире, если не самый древнейший! И, к тому же, самый красивейший! Однако, Кристальный лес был настолько красив, насколько мертв.

В покрывшем тысячелетние ягоды и ветви льдах отражались солнечные лучи, проскакивая через редко встречающиеся дырки в облачном полотне. Лучи прорывались к сверкающим снежным ухабам, недолго скользили по ним, исподволь сужаясь и пропадали, появляясь, затем, в другом месте.

Херн с радостью бы обосновался здесь, обитай в лесу или его окрестностях какая-нибудь живность. Пусть Херн и бессмертен, но терзания чувства голода невыносимы для него. «Рус? — Херн резко обернулся и наскоро пробежался глазами по деревьям. — Нет, его нету. Его нет. Он уже не гонится за мной...отстал! Сдался, старик!». Херн достиг большого дуба, увешанного сосульками разной величины. Подойдя ближе, он взял с пояса небольшой молот, украшенный рунами, и несколько раз ударил по толстым ледовым наростам. Так он добрался до древесной коры, из которой торчала дверная ручка. Дернув, Херн выдрал её, после чего рассмеялся и выбил дверь с ноги. Изнутри древесный ствол представлял собой тесную комнатку, всю изнутри изрезанную мордами разнообразных зверей, по большей части именно волколаков, и бесчисленным количеством рун. На застывшем коврике удобно расположились останки оголенного по пояс шамана. «Жаль, дар шаманизма дается далеко немногим, — произнес Херн, осматривая его загадочные татуировки. — Вошел в Состояние и не вернулся. Идеальный побег из нашего мира. Ой, — Херн, видимо, неосторожно коснулся его руки, и та откололась от тела. — Ладно, со всеми бывает». Слева лежали поленья, на которых были вырезаны морды животных. Пол был изрезан местами пересекающимися кругами разных размеров и рунами — куда же без них! На двух кругах Херн заметил примитивный рисунок солнца и луны, а также много чисел, обозначающих, по-видимому, уже прошедшие и предстоящие года. «Восемьсот шестьдесят семь, — пробурчал Херн. — А над ним — полная луна. Полнолуние...вспомнить бы, какой сейчас год! А может восемьсот шестьдесят седьмой был годом, когда Вольга подчинил себе первых волколаков? Вот и гадай теперь!». Моргнув лишь единожды, Херн увидел на месте мертвого шамана окровавленного Руса и обомлел. Рус бормотал что-то невнятное, однако в его голосе слышалось нечто пугающее и в то же время отталкивающее. Херн расслышал лишь то, что хотел расслышать. «Бедность души не восполнить никакими богатствами», — соединив услышанные слова, произнес Херн и, подскочив, разнес останки шамана вырванной неподалеку сосулькой. Охотник упал на задницу и прижался спиной к дереву. «Бедность, — усмехнулся Херн. — душа...ах, Рус, проказник! Знает же, на что давить!».

Херну вспомнился тот отрезок времени, когда он пребывал в доме Алана. Это была очень бедная затхлая хижина, где проживали не менее бедные люди. Только Херн вошел внутрь, как Алана тотчас же окатила самой отборной бранью Джоан — его жена. Исхудавшая женщина с растрепанными русыми волосами, морщинистым сухощавым лицом с впавшими темными глазницами, чуть сгорбленная. Глаза её, казалось, могли выказывать очень узкий круг эмоций, крутящийся вокруг слова «недовольство». Джоан порицала своего мужа за то, что тот привел в дом «ещё одного дармоеда». Она взводила руки кверху и причитала столь громко и как-то неестественно, что все это походило не более, чем на театр, отыгрывающий для одного зрителя — мужа. Были и слова о том, как она устала терпеть Алана, что скоро уйдет от него, и что лучше бы он в быту был таким же полезным, как в беготне по крепости «со своими неприкаянными бродягами» за восстановление справедливости. «Даже в семье порядок не может навести, а на крепость замахивается!» — эти слова Херн отчетливо помнил. Они засели в его памяти так как несли в себе некий смысл. Люди, не способные привести в порядок свой быт, пытаются решить более серьезные проблемы, решительно их не касающиеся. Так говорил Нортман. И Херн считал так же. Точнее, стал считать, ибо ранее он знал об этом лишь со слов отчима.

Алан оправдывался перед Джоан за свою сердобольность. Он говорил, что Херна бы точно убили, если бы он оставил его в доме «кровожадного воина», и что ей даже не придется о нем беспокоится. Джоан махнула рукой и вернулась к своим делам. Алан повел Херна вглубь своей обители. В соседней комнате сидели трое детей: пятилетние мальчик и девочка и один пятнадцатилетний юноша. Младшие гонялись за бегающими кругом крысами, пытаясь прибить их палками. Юноша сидел в кресле и что-то рисовал. На стенах висели засохшие остатки еды, коей, по-видимому, кидались дети в качестве развлечения. Под потолком тянулась узорчатая паутина. Кое-где встречались останки крыс, испускающие тошнотворный запах. Потрясение Херна вылилось на его побледневшее лицо. Алан проводил его в самую дальнюю комнатку, очень небольшую, где и в полный рост-то стоять было трудно. Он велел Херну сидеть здесь, пока его «жена не угомониться». Херн согнулся и заполз в самый угол, подальше от небольшого оконца, выходящего на улицу. Северный ветер сквозил через щели. Продрогший ребенок сидел там чуть ли не до самой ночи, пока Алан все же соизволил придти. Неуклюже извиняясь за свою забывчивость, Муж вытащил окоченевшего мальчика и накинул на него какую-то легкую одежку, рассчитывая, что так ребенок согреется. Алан обнял Херна. От мужа невыносимо разило хмелем, но мальчик терпел, что было сил. Холод оказался сильнее отвращения, а Алан на тот момент был самой теплой вещью, сопоставимой с огнем камина. Затем Алан отправил Херна обратно в тот закуток, сказав, что свободных комнат сейчас нет. придется жить там, после чего кинул ему какие-то тряпки и велел там сидеть.

К утру Херн отморозил себе все что только мог. Несмотря на протесты Джоан, Алан все же воспользовался камином, потратив на это часть дров. «Знчит на него ты дров не жалеешь, а на меня...на своих детей?!», — упрекала его Джоан, пока не поняла, что её слова не имеют должного воздействия. Херн отогрелся, но вот пальцы на ногах очень скоро почернели и отмерли. Алан отсек их лично, после чего многократно извинялся за свою забывчивость. Херн не обращал на это никакого внимания. Алан подселил мальчика к своим детям. Последние держались от гостя в стороне и совсем не разговаривали с ним, причем по советам старшего ребенка — Кевина. Однако такое отношение вполне устраивало Херна. В общении он не нуждался. Все свободное время он вынашивал планы по побегу из семьи. В своих намерениях он, иногда, заходил очень далеко и даже хотел сбежать из крепости. И все же планы так и оставались планами.

Алан целыми днями где-то пропадал, а под вечер заявлялся домой пьяный. Он вытаскивал Херна из комнаты и заползал с ним в ту самую тесную каморку, где допивал бутылку вина и жаловался ребенку на свою жизнь. Временами он даже плакал, раскаиваясь в своих поступках, в своей бесполезности. Он часто признавался в желании найти себе дело по душе, только ничего у него не выходит, ибо он — давно уже безнадежен. «Может по ту сторону крепости я найду что-то, — сказал Алан. — Может там я стану полезным? Что думаешь, ребенок? Ничего? Ну так, и я вот не думаю...не знаю, что думать, точнее. Какой же я несчастный, бедный-бедный человек!». Херн не испытывал отвращения к Алану. Он видел в неотесанном пьянице бородатого ребенка, не способного учиться на своих ошибках и нуждающегося в помощи. Джоан в свою очередь постоянно что-то бубнила про себя: то о скотине муже, то о надоевших детях, то о поездке в другую крепость, к своему давнему воздыхателю. Словом, и она, и он удивляли Алана. Они так много говорили о своих желаниях, грехах, намерениях, но ничего не делали для их воплощения в жизнь. В отличие от того же Нортмана. И, кроме того, даже если бы они смогли что-то изменить в своей жизни, то смогли бы они изменить себя или же вновь бы скатились к нынешнему состоянию? Херн и сам не хотел оставаться здесь, но не хотел оставлять Алана одного. Херн был единственным, кому муж высказывался по вечерам о своей чудовищной и несправедливой судьбе. Херн стал заложником своей жалости. «М-да, бедность души», — произнес Херн и, бросив сосульку, пошел прочь.

Буря миновала. Ещё немного и Херн бы заплутал на территорию злых духов-младенцев утбурдов, что означало бы его неминуемую кончину. Ещё никому в истории не удавалось уйти от них живыми. «Несчастные дети», — думал Херн, глядя на выглядывающие из-под снега тельца. Он признался в своих подозрениях относительного того, что Варди — утбурд, однако все-таки странно, что он имел разум и не нападал на людей. Варди не отвечал. «Может быть ты особый утбурд и не подвластен чувству мести? — спросил Херн. — Ведь утбурды по природе своей мстят всем живым и в особенности матери за то, что она закопала тебя, ещё живого младенца, в снег, обрекнув на холодную смерть. Почему ты не мстишь живым?». И несмотря на отсутствие всех этих признаков, характерных для утбурдов, у Варди, Херн по-прежнему считал, что Варди им является, опираясь только на внешнее сходство. Но нет, кроме внешнего сходства было что-то ещё. Что-то очень сокровенное для Херна, отсылающее его в прошлое.

Ещё в детстве Херн не испытывал к себе никакой жалости, в отличие от себя нынешнего. Сейчас он запросто мог назвать себя брошенным всеми ребенком, коего не пощадили боги. Однако он не озлобился на окружающих, как утбурд на живых. Он просто хотел из крепости, сбежать из этого места и никогда больше не появляться здесь. Но сбежать он не мог, что ещё больше огорчало его и, вместе с тем, роднило с Аланом и Джоан. Их старший сын Кевин винил в бедственном положении семьи нынешнюю власть, которая состояла из бывших воинов, ещё недавно совершивших переворот. Поэтому он так относился к Херну, считая его врагом, ибо его воспитывал тот самый воин, причастный как к отчуждению крепости от прочих крепостей и бедственном положении многих жителей. Кевин и его сподвижники поджигали поместья воинов, а последних убивали и забрасывали их головами дворец. Частые столкновения с отрядами на улицах крепости, поджоги складов, покушения на состоящих во власти мужей. Крепость пожирала саму себя, и многие это понимали. Но остановить внутреннюю войну было невозможно.

Алан совсем ушел в себя и сутками пребывал дома, говоря, что своим бездействием позволяет молодым взять все в свои руки. Он безмерно гордился своим сыном, продолжившим борьбу отца, и даже намеревался привить эти идеи Херну. Последний, к слову, не радовался такому раскладу. Он уже все понимал. К тому же Кевин занимался воровством, оправдывая его тем, что ворует не у простых людей, а у тех самых воинов, у власти. Херн не мог согласиться с этим, но вот Алан яростно поддерживал сына. Джоан очень переживала за Кевина и пыталась отговорить его от столь опасного противостояния с властью. Кевин не слушал. И зря.

Однажды Алан вернулся домой в слезах, волоча за собой до полусмерти избитого Кевина. Судя по слухам, торговцы поймали его за воровством своего товара и жестоко избили. На следующий день Кевин умер. Херн тихонько торжествовал, считая свершившееся правосудие некой победой грязного хаоса над чистым порядком. Джоан заперлась в комнате со своими детьми и горевала там около двух суток, не желая видеть ни тела Кевина, ни лицо своего мужа. Алан запил больше обычного и на третий день умер во сне, захлебнувшись рвотой. Херн укрыл своего спасителя одеялом и, собрав вещи, уже думал отправиться наружу. Но тут из комнаты выскочила Джоан. Она сбила ребенка с ног и начала лупить ногами, считая его появление в семье — признаком всех бед, настигших её семью. И если раньше она думала, что Алан и Кевин занимались невесть чем, бессмысленно подвергая свою жизнь совершенно неоправданному риску, то теперь и сама начала выступать против власти, которая загнала её семью в могилу. У Херна это вызвало резкое отторжение. Переведя дыхание, Джоан схватилась за нож с намерением заколоть «отпрыска воинского воспитания». Херн выбежал наружу и незаметно запрыгнул в первую попавшуюся повозку и скрылся под брезентом. Трупный запах моментально отразился на Херне — его сразу же вырвало. Укутав лицо тряпками, он затесался меж мертвых тел и замер.

Херн смиренно терпел все окружающие его невзгоды до тех пор, пока повозка не остановилась. Кучер стянул брезент и ошалел, увидев мальчонку. Он быстро вытащил его из повозки и накинул свои шкуры на него и принялся растирать его промерзшие ладони. Херн рассказал ему всю свою историю. Закончив, Херн обнаружил ещё одного мужа, все время стоящего позади него. Высокий, крепко сложенный, широкоплечий, усатый воин насторожил Херна. «Не бойся меня, — муж протянул руку. — Как тебя зовут? Херн? Приятно познакомиться с тобой, Херн. Мое имя Вольга». Они пожали друг другу руки.

«Да уж, я уже успел позабыть о первой встрече с ним», — ухмыльнулся Херн, вскинув мешок за спиной. Он порассуждал, что испортило его судьбу: настоящий отец, который не позволил Рожанице нашептать ему судьбу или же встреча с Вольгой, который подал ему неверную дорогу. Вполне вероятно, что одно являлось следствием другого, однако Херн не увязывал два этих факта вместе. Он не считал Вольгу нечистой силой, которая забирала детей «без судьбы», то есть не посещенных рожаницами. А, вероятно, стоило бы.

Нарастающий хруст снега с севера и запада принудили Херна спешно притаиться под сугробами. Перед ним внезапно столкнулись волколаки и подчиненные звериным черепам дикари. Первые столкновения повергли Херна в шок. Как бы эти чудища не смели его по ходу своей безобразной битвы. Чего Херн не ожидал, так это победы дикарей. Последние теснили зверей, разрывая им челюсть и глотку, когда все оружие приходило в негодность от удара о шерсть. Херна увлекла битва белого волколака и мужа с бараньим черепом на голове. Дикарь раскрошил топор о шерсть волколака и набросился на зверя с голыми руками. Повалив животное, он начал кромсать его живот, повсюду разбрасывая его внутренности. Закончив с волколаком, дикарь громко взревел и побежал дальше на восток. Стая последовала за ним. Херн увел глаза к мертвому волколаку. «Ты одержим местью, — произнес Рус, лежавший на месте белого волколака. — Как низко. Призывать душу человека, никогда к мести не обращавшегося, дабы отомстить кому-то. Ты осквернил не только мою душу, но и свою, Херн. И теперь тебе придется встать в один ряд с теми душами, которые никогда боле не найдут покоя».

Ошеломленный охотник попятился назад, крупными очами разглядывая Руса. Мгновеньем позже на его месте вновь пребывал мертвый волколак. Херн подошел к мертвому дикарю и попытался содрать с него череп, как вдруг он подпрыгнул и схватил Херна. Последний вздрогнул, закричал и отсек ему голову, после чего начал рубить его тело, повторяя «Ты напугал меня, ты напугал, ты виноват!», после чего упал на снег и дико расхохотался. Потом он резко замолчал и побрел дальше.

Вскоре он достиг Меркнувшего леса. Именно это место упоминал Херн, когда рассказывал Ядвиге о путях на восток. Собственно, тогда он отказался от похода через Меркнувший лес в пользу Хрупких весов. Уже на подходе к лесной границе он ощутил, как беспричинная грусть родилась где-то внутрь и дернула его за сердце, что моментально отдалось в голову. Облитые серыми красками лес стал ещё темнее, и эта темнота постепенно заливала глаза Херна, проникая все глубже и глубже внутрь. Мрак и горечь пропитывали его и без того никчемное настроение, которое нарочито вытаскивало из сундука воспоминаний самые скверные мысли и множило их влияние на сердце и разум. Думы о бессмысленности собственного существования добивали Херна, точно заставляя его оборвать жизнь прямо сейчас. Изо всех сил противившись силе леса, Херн подобрался к его границе и осмотрелся. Ни единой живой души кругом. Херн ожидал увидеть Его и просить помощи. «Где ты?!», — воззвал Херн, но ответил ему лишь ветер своим звучным дуновением. Охотник побрел дальше.

Юный Херн остался у лесника Арне, который, как выяснилось, посвятил защите близкого леса почти всю свою сознательную жизнь. Лес этот граничил с Меркнувшим. Граница эта заключалась в чувствах человека, которые он испытывал пребывая там.

Почему Арне, сын некогда проживающих в крепости вельможей, отрекся от своего имени и имущества, было неясно. Даже Херн, став для Арне чуть ли не сыном, не знал сих причин. Единственное, что сейчас связывало лесника с крепостью, была временная работа: он вывозил мертвых протестующих в лес, дабы придать их тела снегу. На самом же деле он предоставлял трупы Вольге для неизвестных никому, кроме самого волколака, целей. Вольга, к слову, частенько навешал Херна и стал для него очень хорошим другом. Более того, Херн видел в нем очень хорошего человека и совсем не придавал значения его звериной сущности. Вольга обучал его навыкам боя, пророчил хорошее будущее способного и легендарного воина. Херн полностью открылся своему другу и рассказал обо всей своей жизни. Послушав историю о рождении Херна, Вольга тотчас же догадался, что его отцом являлся шаман. Он пояснил юному Херну, что шаманы — очень могущественные люди, и их «истинные знания» стали настоящей угрозой для мудрецов. Херн не совсем понимал, что Вольга подразумевал под этими словами. Вообще Вольга в целом нелестно отзывался о мудрецах, называя их «заложниками собственной похоти». А шаманов он глубоко уважал и даже, по его словам, был непосредственно с ними связан, причем связан общими целями. Без уточнений. Да и Херн не особо ими интересовался. На тот момент юный Херн хотел научиться самозащите — на этом все.

Приблизительно в то же время за Херном закрепилось прозвище охотника, однако значение его было не столь однозначно. Вольга подразумевал не охоту на зверей, но охоту на семьи, так как любую семью, в которую попадал Херн, начинали сотрясать несчастья. Херна эта задевало, хоть он и понимал, что это всего лишь шутка. «Получается и с тобой, и с Арне может что-нибудь случится», — ответил однажды Херн, чем слегка озадачил Вольгу. Вольга ухмыльнулся, сказав, что такой исход для него маловероятен, и Херну не о чем переживать. Вольга рассказал о своем прошлом, но, что странно, не использовал имен, считая, что «в них заключена сила, которой нельзя распыляться». Отец, отчим, знакомый один, знакомый два, убийца — он использовал только такие слова. Херн согласился с этим, хотя сам мало представлял, какую-такую силу могут заключать обычные имена.

Вернемся к леснику Арне, поскольку о нем было сказано очень немного. Хотя, по правде говоря, говорить о нем много не придется. Он был весьма скрытым человеком (даже по сравнению с Вольгой), и мог днями пропадать где-то в лесу. На вопросы Херна Арне и Вольга отвечали очень уклончиво. Проследить за Арне не представлялось возможным — Арне сразу же замечал за собой «хвост» и незаметно скрывался в снегах. Повзрослев, Херн все же надавил на Вольгу, решительно потребовав от него ответа, иначе...иначе. Угроз от него не последовало, так как он просто не знал, чем ему угрожать. Этот выпад показался Вольге забавным, и он, улыбнувшись, отвел Херна к Меркнувшему лесу. Арне оказался там, бродя вдоль лесной опушки в надежде что-то разглядеть меж древесных стволов. «Вон там! — воскликнул Херн, увидев в зарослях мужской силуэт. — Это человек!». Вольга пояснил, что этим человеком был отец Арне, пропавший в лесу вместе со своим небольшим отрядом десятилетиями ранее. Арне поклялся отыскать его, но все не мог отважиться войти в Меркнувший лес, боясь столкнуться с чем-то очень страшным. Но он несомненно поборет этот страх и отправиться на поиски, когда все его прочие планы на жизнь будут осуществлены. «Этот поход ознаменует конец его жизни», — закончил Вольга. — А пока Арне приходит сюда, напоминая себе о заточенном там отце«. Херн спросил, а каким образом можно освободить душу из заточения в Меркнувшем лесу. Вольга ответил, что достаточно вытащить тело из леса, только вот провернуть это практически невозможно. «Скорее ты станешь частью этого леса, нежели сможешь забрать его часть», — ответил Вольга.

Припомнив слова Вольги, Херн сказал самому себе, что, видимо, его поход в Меркнувший лес действительно будет последним. Это будет заключительная часть в его жизни, как борца с волколаками, но не как живого человека.

Херн брел по лесу, едва передвигая ногами по высоким, чутка заледенелым, сугробам. Краем глаза он постоянно замечал силуэты людей, но стоило ему направить в их сторону прямой взор, как они тотчас же исчезали. Несмотря на отсутствие ветра, в лесу становилось все холоднее. Свет дня продолжал меркнуть, словно его поглощали людские силуэта, схожие с абсолютно черной бездной. Херн не сбавлял шага. «Чем они ближе, тем скорее я примкну к ним», — повторял Херн дрожащим то ли от страха, то ли от холода голосом. Из-за дерева выпрыгнул Рус и напал на Херна. Последний мог бы вовремя увернуться от первой атаки, если бы допустил до себя мысль о том, что атака будет осязаема. Самого Руса, однако, нельзя было коснуться. Херн увяз в снегу. Рус продолжал наседать, выбивая из своего противника не столько жизнь, сколько саму душу. Осознав безвыходность ситуации, Херн бежал прочь, раскидывая сугробы широким шагом. Силы его иссякали, разум отмирал, обзор сужался. Все больше силуэтов толпилось вокруг него. Проявляющийся сквозь хруст снега шепот заключенных здесь людей стал доноситься отовсюду. «Как бежать отсюда? Куда? Что нам делать? Подскажи нам! Беги. Стой. Помоги нам...прошу. Не уходи. Помоги, или мы оставим тебя здесь. Мне нужно вернуться в селение...волколаки нападают. Мои дети...они там одни. Помоги им. Помоги нам...», — лишь кучка из сотен фраз, произнесенных пропащими душами. Херн расслышал один единственный голос, выкрикнувший его имя. Херн встрепенулся и старался следовать за голосом, прилагая немалые усилия различать его средь всех прочих. Как бы он не старался, а человеческий разум не обладал должной крепостью, способной противостоять творящемуся вокруг безумию. Голоса сводили Херна с ума. Он кричал, пытаясь заглушить голоса, бился головой о деревья, надеясь выбить их из своей головы, запихивал в уши шерсть, выдранную из одежд. Все бестолку.

Врезавшись в очередной ствол, Херн обнаружил, что перед ним вовсе не дерево, а занесенный снегом человек, причем ещё живой! Окоченевший муж что-то бормотал, едва двигая потрескавшимися иссинившимися губами. «Его доспехи, — заикаясь, произнес Херн. — Его доспехи времен Первого нашествия!». Херн определенно знал, что повстречает здесь таких людей, но одно дело знать и совсем другое — увидеть своими глазами. Херн вновь услышал знакомый голос. Голос Арне призывал его вернуться к людям и отвернуться от Вольги, что вызвало у охотника ещё одно воспоминание.

Арне не вернулся с очередного похода к Меркнувшему лесу. Пришедший Вольга сказал, что старик пропал там и его уже не вернешь, а если попытаться, то и сам там останешься, а Херн ещё молод, чтобы сгинуть там. Херн поразмыслил, и согласился. В конце концов он больше был привязан к тому же Вольге, чем к старику, с которым почти не проводил времени. А Вольга тем временем продолжал рассказывать Херну о том, что большая часть людей должна быть уничтожена, что земля нуждается в обновлении, ибо нынешний мир уже испорчен и совращен войнами и запятнан кровью и знаниями, а новый мир, который построит он, будет в корне отличаться от нынешнего. А волколаки — всего лишь инструмент для достижения цели. Херн в это верил и встал на сторону Вольги и впоследствии воевал с ним против людей. Их отношения с Вольгой крепли и крепли, но все равно Херн не чувствовал себя хорошо среди всего зверья. Все свое свободное от походов время он проводил вдали от стаи, уединяясь в наиболее красивых, умиротворяющих сердце местах. Ему нравились берега рек и озер — он находил нечто волшебное и даже загадочное в тамошних пейзажах. Располагаясь на камнях, он ловко поджигал свернутые в трубочку курительные листы, и наслаждался видом. Примерно в то же время он неожиданно для себя заинтересовался некоторыми событиями прошлого. Поначалу интерес проснулся к личности настоящего отца, затем к шаманам, далее к духам мертвых и богам. В самый разгар нашествия он остановился на изучении богов прошлого и настоящего, житие которых подталкивала юного мужа к постижению веры. Один из союзников Вольги, бывший мудрец, обратил внимание Херна на основанные им ритуалы теургии, позволяющие не только связываться с богами и просить у них знаний, но и создавать единение его воли и воли богов, укрепляя тем самым собственную. Вольга был против подобных практик. Он считал, что "жажда знаний подвела юношу к крутому обрыву веры, ведущему к слепому невежеству". Он советовал пасынку больше сосредоточиться на войне. Херн прислушался, хотя тайком продолжал почитывать редкие писание, выкраденные из останков разрушенных крепостей.

Среди людей уже вовсю ходили слухи о Херне, как о сыне Вольги, не обладающем оборотничеством. Этот факт виделся им уязвимостью Херна, используя которую можно будет перетащить юношу на сторону людей. Этой уязвимостью воспользовались при битве за селение Гледен. Волколаки под началом Херна стремительным наступлением опустошили две трети селения, а там увязли в наскоро возведенных укреплениях. Йоран сам вышел к Херну, во всеуслышание заявив о неутомимой жажде сразиться с отпрыском Первого волколака. Многие волколаки сразу же напали на Йорана, точно по приказу, но Йоран расправился с ними и даже сильнее разозлился на Херна за то, что тот, трус, посылает зверей сражаться за него, а сам стоит на месте. Херн же чувствовал, что волколаков направляли белые волколаки, видимо, по приказу Вольги. Херна это задело.

Битва началась. Израненный Йоран одолел Херна и уже было хотел добить его, но пущенная Хоу И стрела остановила его. Хоу И сказал, что он должен поговорить с Херном и убивать его людям без надобности. Херн не паниковал, не брызгал слюной. Он и сам был не против поговорить с людьми насчет войны. Хоу И предложил Херну выпить один отвар и пройти с ним. Херн побоялся и начал сопротивляться, но Хоу И быстро уложил его на землю и насильно влил отвар в пасть.

Херн очнулся уже в каком-то подвале. Хоу И заявил, что знает о том, что именно наговорил ему Вольга и что это все ложь. После этого он точно прозрел. Сознание стало ясным, слух улучшился, зрение улучшилось. Он вспомнил, как видел Арне, который то тупил у входной двери, то бродил бесцельно по хижине, то бился головой о стену, а потом даже был момент, когда он убил двух раненых воинов, которые подошли к хижине в поисках укрытия. Он припомнил те моменты, когда и сам был точно в тумане. Хоу И объяснил, что Вольга властвовал над его сознанием, когда ему было угодно. Это обстоятельство повлияло на Херна. Он был обижен и затем рассказал о том, что Вольга хотел поднять на борьбу зверей из Хвойного края. Туда-то все и отправились, где потерпели от Вольги поражение. Херн не помнил этой битвы и никакие отвары не восстановили этотфрагмент в его памяти. Но с тех времен он был уверен в том, что волколаки только и хотели, что уничтожить человечество, по причине...а причин было много, но все они были не такими убедительными (а порой абсурдными), как причина Вольги уничтожить человечество.

Эти вопросы были забыты тем, что Херн был очень рад вернуться к людям, быть с ними, жить среди них. Однако, теперь он, будучи уже взрослым, смаковал новые чувства: чувство ненависти и вражды к волколакам за убийства своих друзей, чего ранее он не испытывал. Он ненавидел зверей гораздо больше, даже чем тех людей, которые убили Нортмана. Он больше видел скверны в волколаках, чем в людях, ибо люди творили зло под воздействием чувств, но волколаки были жестокими просто потому что были. Или же он, человек, просто неспособен понять их мотивацию. Однако с другой стороны он по-прежнему испытывал неудобства среди людей. Многие относились к нему настороженно, некоторые, особо смелые, оскорбляли лично, за что могли получить в лицо от несдержанного Йорана. Хоу И тоже обвиняли в покровительстве волчьего отпрыска, из-за чего Херн обижался. Даже во времена его затворничества в Хвойном крае он частенько думал о прошлом, что было после примыкания к людям, но не том, что было ранее. Он отринул этот отрывок памяти и никогда к нему не возвращался, считая его проклятым. А Хоу И и остальные выправили его судьбу, поставили его на верный путь. Пускай к нему все равно многие и относились, как к сыну Вольги, но Хоу И и его люди всегда были дружелюбны, даже Йоран. Только сейчас он ощутил реальную свободу, а не ту, которая была у Алана. Что Вольга, что Нортман пытались удерживать его, пытались скрыть его потенциал в жестких рамках, только у одного рамки были явными, а другой управлял сознанием и хоть и тренировал Херна, но только как свой инструмент.

Как оказалось, его призывал голос Вольги. Не веривший своим ушам Херн смахнул снег с его синего лица и оцепенел. Лицо Первого волколака ни капли не изменилось с их последней битвы. Херн протер глаза, прочистил промерзшими пальцами уши, мотнул головой, списывая все увиденное и услышанное на нездоровое влияние Меркнувшего леса. Но Вольга как стоял перед ним, так и остался стоять. Херн по-прежнему не верил. Все лично участвующие в битве против Вольги знали о его заключении в черном обелиске далеко на Крайнем севере. Лех лично вызвался охранять врага, погубившего его семью. Херн отчетливо это помнил, и ничто не могло изменить это воспоминание.

Так, по крайне мере, он уверял себя, отчаянно борясь против почти умертвляющего его проклятия. Рус уже стоял за спиной, томно нашептывая слова о вечных метаниях его души в лесной клетке и страданиях от невозможности уйти на Ту сторону. Херн не воспринимал эти угрозы. Его потускневшее сознание, переполненное спутанными мыслями, невнятно молило то ли о помощи, то ли о спокойствии, то ли о смерти.

Призраки заточенных людей сужали свой круг, не оставляя Херну ни единого шанса выбраться отсюда живым. Херн разом взвалил окаменевшего Вольгу на плечи и, развернувшись, потопал вперед, не взирая на окружение. Решение спасти своего врага пришло к Херну спонтанно, под скоротечным влиянием мысли о неминуемой гибели. Вряд ли он стал бы спасать Вольгу, будь тот заточен в обычном лесу. Или же будь Херн не проклят. Трезвый разум советовал бы ему полоснуть Вольгу по шее, дабы наверняка умертвить. Сейчас он видел в нем слабую, но единственную возможность хоть как-то избежать смерти, точно захлебывающийся утопающий. Херн упал на колени, но продолжал ползти вперед по грудь в снегу, волоча за собой Вольгу. В глазах засела постоянная рябь. Руки и ноги немели от невидимых, но отчетливо ощущаемых прикосновений местных призраков. Борьба с ними до предела истощила Херна. Он упал. В голове стоял протяжный писк, делающий голову невероятно тяжелой. Сознание то исчезало, то вновь возвращалось к нему. Подобные перебивки закончились полной его потерей.

Снегопад. Легкий морозец. Херн пришел в себя на опушке Меркнувшего леса. Он поднялся и заметил стоящего спиной к нему Вольгу, осматривающего северные просторы. Херн припомнил подобную картину в прошлом. "Так вот она какая, смерть, — подумал он. — Я думал, мой уход будет более болезненным, но...рад, что он не стал таковым«.Он даже был рад оказаться здесь вместе с Вольгой. Лишенный тягот разум все же не воспротивился решению Херна спасти его. Эта попытка спасения была неизбежной. А может ему изначально не стоило предавать Вольгу? Может путь с ним и был истинным? Союз с людьми обрек его на долгие годы затворничества. На что бы обрек его союз с Вольгой? Сложно представить. Может быть волколаки и впрямь божие посланники, чью мотивацию человеку ни за что не понять. «Да и чего уже думать об этом? — спросил себя Херн. — Я погиб, а значит нечего травить себя этими размышлениями. Мое влияния на события этого мира закончены. Оставлю все живым».

Глава 23

И вновь нам придется вынужденно оставить север и переместиться в Южные земли, оживающие после грандиозных походов Тощего царя. Тьма, покровительствующая, казалось бы, неистребимому врагу, не просто отступала; непроглядная небесная скатерть рвалась и рассеивалась, уступая место извечно сияющему солнцу. Порождения погибшего царя таяли под светлыми лучами, расплываясь по пыльным побитым дорожкам. Выжившие жители отложили всякий отдых и принялись раскапывать завалы в поисках живых душ. Справедливости ради стоит уточнить, что не все здешние люди проявили свою добродетель, но высвободили дурные качества. Были и те, кто просто вернулись к себе домой, огородившись от всех внешних проблем. Существовали и мародеры, хотя едва ли в этом городе осталось что-то, что можно сбыть на рынке. Вопреки победе, город все-таки пал.

Аггей лежал в своих покоях. Его раненый живот был туго обмотан окровавленными бинтами, которые, судя по их состоянию, уже неплохо бы заменить. Нестерпимые жар плавил его тела, однако стоило ему сбросить одеяло, как его тотчас же начинало знобить. Отвергая усталость, он старался оставаться в сознании, но то и дело проваливался в кратковременный сон. Меж распахнутых окон вились обгоревшие занавески. Проникающая внутрь пыль заставляла Аггея кашлять, отчего его боль в животе становилась острее, а ребра неприятно звенели. Аггей приказал привести к нему Гармунда, и стража отправилась за северянином, который в данный момент пребывал в заваленном обломками дворца зале, охваченным темнотой. Его потерянный взгляд будто бы навсегда уперся в одну точку. Сам он был недвижим, но пальцы рук почти незримо дрожали. Перед ним лежало тело Катрин, накрытое тряпкой. На слова пришедших стражников Гармунд никак не реагировал. Когда стража приблизилась на пару шагов, Гармунд внезапно соскочил с места, взялся за меч и пригрозил, что отрубит им ноги, если они не уберутся с глаз прочь. Стражники отступили, лишний раз напомнив явиться к Аггею. Гармунд вернулся на место. Повторное погружение в свои тяжкие думы ещё сильнее обременили его искалеченную душу. Гармунд сокрушался по смерти Катрин.

Сокрушался по своему отречению как от крепости Мэйден, так и от Сандры. Он наверняка знал, что ему следовало остаться таким же холодным воинов, верным служителем властительницы Сандры, как это всегда и было. Он задался вопросом, в какой же момент им овладела такая мягкосердечность, что теперь он жалеет о смерти маленькой девочки. Собратья по оружию всегда были ему роднее, нежели десятки убитых им безымянных и даже известных ему детей, но даже по их погибели он не скорбел. Так почему же сейчас все иначе? Почему он винит себя в погибели Катрин? Почему злится на Аггея, которого считает отчасти виновным в смерти девочки? Его ложь, его недомолвки сыграли свою роль. А теперь он просит Гармунда явиться к нему в покои! Какая дерзость! Несмотря на то, что боги или кто-то там в небе вернули ему трон, он ни капли не изменился. Быть может именно из-за его действий погиб Йоран. Эта мысль была огнем, подогреваемым чан с водой, где варилось его сердце. И что теперь делать? Уходить на север? Зачем? У Гармунда уже не было желания сражаться против волколаков. Но и здесь оставаться он не желал. В конце концов юг показался ему гораздо суровее севера. «Уйду домой, в родные края, — подумал Гармунд. — Пересеку Снежный хребет, а дальше на восток, к портовому городу Гункаджима». Почему именно туда? Гармунд считал, что может взять там корабль и отправиться вместе на восток Бескрайнего моря, к Осколочным островам. Он все ещё надеялся если и не на победу людей в борьбе против стаи, то хотя бы на то, что он доберется до города раньше стаи. Хотя, это не столь важно. Даже если город уже уничтожен, то отыскать лодку все-таки стоит попытаться, а если он погибнет в попытках — потеря не так велика. Гармунд и сам удивился подобной мысли.

Закрыв глаза, Гармунд оставил труп девочки и под покровом ночи покинул дворец. Он не взял с собой ничего, что могло бы защитить его хотя бы от холода севера. На нем была только пропитанная потом рубаха, легкие штаны и порванные сапоги. Он не считал это достаточным, но уже никак не мог провести здесь сколько-нибудь больше времени. «Гармунд», — окликнул его Аггей, отворив дверь. Гармунд замер на лестнице, но не обернулся. Опираясь на трость, Аггей спустился вниз к северянину и начал со слов соболезнования. Гармунд сорвался. Он резко развернулся и ударил Аггея в лицо, что тот завалился на спину и не смог подняться. Гармунд предупредил его оставить все слова у себя во рту и никогда не выпускать их в его присутствии. Аггей не отступил и спросил, за что получил удар, чем чуть ли не вывел Гармунда из себя. Последний едва сдержался, чтобы не избить обнаглевшего.

— Ты ещё смеешь спрашивать?! — Гармунд все-таки замахнулся на него, но Аггей блокировал удар и спросил ещё раз.

— Ты никому не сказал о двери, ведущей в Мудрое ложе. Ты призывал остаться в Лараке, надеясь, что все мы там погибнем.

— Я верил в то, что мы сможем отбиться. Я верил в моих воинов. Верил в нашу победу.

— Не прикрывайся своей мнимой верой! Отступи все отряды к Лараку, мы смогли бы избежать таких громадных потерь. Но ты никого не слушал, а потому ты или беспробудно туп, или неисправимый лжец и предатель.

— Каждый человек может ошибиться. Даже тот, на кого снизошло прощение богов...

— Когда я посетил твои покои, то заметил кучу свитков, на которых я мельком углядел существо, похожее на волколака. Я не придал этому значения, но, видно, стоило, ведь наутро все эти свитки стали пеплом.

— Северянину легко спутать волколака с облаченным в шкуры человеком, — произнес Аггей.

— Я устал это слушать. Прощай.

— Ты заблуждаешься, Гармунд. Мои раны — плата за битву против Тощего царя. Мой город — плата за битву против Тощего царя. Мои люди — плата за эту битву! Я всем сердцем ненавижу это порождение злых знаний и испытываю по сей день, грызущий меня стыд за то, что когда-то хотел быть с ним заодно!

Гармунд развернулся и пошел вниз. Их разговор привлекал все больше и больше внимания со стороны как воинов, так и прочих жителей, выглядывающих из своих разрушенных домов.

— Мне стоило отдать в уплату свою жизнь, да? — не успокаивался Аггей. — Так я отдам её. Я помню о нашем уговоре, Гармунд. Я возглавлю остатки своей армии в походе на север. Я помогу тебе, как ты помог мне.

— Сотня измученных мужей не сразит и пяти волколаков.

— Тогда я буду ползти следом за тобой, пока ты не передумаешь, — Аггей пополз следом, превозмогая жгучую боль.

— Позер, — упрекнул Гармунд, но не остановился. Аггей продолжал наставать насчет армии, все громче издавая жалкие звуки превозмогания. Его локость хрустнул, и правитель покатился вниз по лестнице.

— Я...я отведу тебя ко дворцу Тощего царя, — простонал он. — Его знания...они помогут... может быть помогут нам оживить твою Катрин.

— Мне омерзительно слушать тебя, Аггей! — вскричал Гармунд и, схватив его за шиворот, швырнул вниз. Стража всполошилась. Часть из ниъх ринулась к правителю, а часть — к Гармунду с намерением наказать буйствующего северянина. Крик поверженного Аггея огласил весь город. Гармунд обнажил меч и вступил в схватку, причем непродолжительную. Его самого спихнули вниз. Гармунд отряхнулся и вновь взвел клинок, хотя явно не мог продолжить сражение.

Раздался звон колоколов. Запыхавшийся посыльный объявил о прибытии Рустама. Ошеломленные жители зашептались, воины замерли, а обескураженный Аггей поднял голову в сторону главной дороги, не смея её опустить.

Рустам и впрямь шагал по раздробленной каменистой дороге, разглядывая увечья, нанесенные городу недавней битвой. Жители выходили из своих жилищ и падали на колени перед ним. Гармунд оставался на ногах, не совсем понимая такого отношения к заявившемуся гостю. Более того, эти унижения, которым подвергли себя жители, раздражало Гармунда все больше. Аггей опустил голову перед Рустамом. Последний лаконично спросил у него о девочке Катрин. Тут Гармунд встрепенулся и встал напротив Рустама. Быстро рассмотрев незнакомца, Гармунд рассказал о погибели девочки. «Отец ли ты ей?», — спросил Рустам. Гармунд ответил, что, скорее, отчим. Рустам просил отвести его к телу. Гармунд без лишних вопросов согласился сделать это. Он понимал, что эта девочка что-то да значит для Рустама, так как не каждый ребенок имеет достаточно силы повлиять на взрослого человека.

Рустам отодвинул тряпку с головы покойной. Мертвенно бледное личико оставалось прекрасным, даже не тронутым трупными пятнами, хотя с момента её гибели прошло около двух дней. Рустам склонил голову. «Её красота останется вечным напоминанием о её прекрасном, но убийственном поступке», — произнес Рустам. Почему вечным? У Гармунда возник тот же вопрос. И Рустам растолковал его. Дело в том, что тело девочки и впрямь никогда не сгниет и будет пребывать в свежем состоянии целую вечность, так как внутри неё теперь хранится смерть Тощего царя. Само тело Катрин стало некой печатью, сдерживающей его возрождение. Но если труп полностью уничтожить, то Смерть высвободится, и Тощий царь воскреснет, пускай даже от его остался жалкий клочок кожи. «В таком случае мне следует похоронить её в укромном месте, о котором буду знать лишь я», — сказал Гармунд и взял девочку на руки. Рустам кивнул и пустился в размышления о том самом месте. Гармунд прервал его думы, сказав: «Есть одно место, куда не доберется ни одна живая душа. Но для начала нам нужен железный гроб». Такой гроб, созданный из сплавов самый крепких металлов, почти сразу же предоставил Аггей. Рустам вскинул гроб на свое могучее плечо и понес его вниз по лестнице, в подводный город. Гармунд провел воина в самую глубь города, минув десятки едва сдерживающих давление воды коридоров. «Сюда», — Гармунд спустился в подтопленное помещение, уже давно не видавшего не то что солнечного, а вообще света. По его наставлению Рустам аккуратно положил гроб.

— Я пойду на север и избавлю мир от великого зла, висящего над судьбой человечества, — сказал Рустам и встал на колени. — И тогда я постигну искупление богов за свои ошибки.

— Если бы ты отправился на север ради желания Катрин очистить север от волколаков, я бы тебе ни за что не поверил. Да и сейчас не очень-то верю, — сказал Гармунд и призадумался. — Боги...с каждым днем я все больше удивляюсь тем, кто все ещё надеется на них.

— Я отправляюсь и ради себя, и ради этой бедной девочки, чья роль в судьбе всего человечества — неоценима, — убедительно произнес Рустам, пропустив слова Гармунда о богах.

— Потому что она привлекла тебя на эту борьбу? — скептически выразился Гармунд.

— Я не считаю себя непобедимым воином, однако сражаться с огромными человекоподобными волками мне, думаю, под силу.

— Увидим, — Гармунд пошел к выходу и вдруг остановился. — Катрин была очень смышленой девочкой. И если бы не её ум и смелость, то Тощий царь наверняка бы уничтожил юг.

Мужи пошли обратно, попутно раскладывая бомбы вдоль коридора. Дойдя до лестницы, ведущей во дворец, они положили парочку бомб и взорвали их. Так подземный город оказался отрезан от дворца и, вероятно, от всего разумного мира. Вполне возможно, что на этот раз его полностью затопило, на что и рассчитывал Гармунд. «А теперь, выдвигаемся на север», — отрезал Гармунд. Рустам кивнул.

Как бы Гармунд не упирался в своем нежелании принимать помощь от Аггея, а даже Рустам настоял на этом. «Я не поведу полторы тысячи человек на смерть, — говорил Гармунд. — И не позволю лжецу Аггею вести их». Но он сдался под напором Рустама, заявляющего о том, что на юге останутся свои защитники. Да и защищать юг теперь не от кого. «От него», — Гармунд кивнул в сторону Аггея. Скрепя сердцем, Гармунд все же принял дар Аггея, только ему самому велел оставаться здесь и восстановить все разрушенные крепость. «Если эти места все же утонут во тьме по твоей вине, то я убью тебя, — сурово выдал Гармунд. — Хватит с юга бедствий». Откровенно говоря, он не пытался защитить юг, но мысленно молил Аггея дать ему повод для рокового возвращения. Командование над армией взял на себя Аббан — один из лучших и, к тому же, один из немногих выживших в бойне командиров на юге. Снежный хребет поразил его своим великолепием и даже неким символизм, заключенным в этом месте. Правда, уточнить, что именно он имел ввиду, не удосужился. «Снежный хребет был взорван нынешним предводителем волколаков, — пояснил Гармунд. — Как он это сделал — загадка». Рустам ответил, что само это место являет собой загадку, причем загадку, которую способны разрешить лишь боги. Южный витязь поднял лицо к небу и громко раскаялся в своем затворничестве. «Сколько зла я мог бы предотвратить, не будь я таким глупцом!», — громко произнес он и топнул ногой по камню, который тотчас же треснул. Гармунд от неожиданности дернулся.

Ни Рустам, ни, собственно, Гармунд похолодания не заметили, в отличие от большинства воинов. Они преодолели хребет и, согласно по карте, держали путь к крепости Маунтин, отстроенная в нескольких днях ходьбы на северо-восток. Рустам поравнялся с Гармундом и поделился первыми впечатлениями. Впервые за всю свою долгую жизнь боги отправили его не просто к Снежному хребту, подивиться его красотой, а в сами северные земли. «Видно, неспроста боги послали меня сюда», — с тяжестью в груди вздохнул он и не совсем впопад добавил, что здешняя прохлада ему милее невыносимо жаркого юга. «Эта прохлада напоминает мне об ошибочном заточении в пещере», — повторил он. О своей пещере он, кстати, говорил ещё чаще, чем о своих грехах, чем порядком раздражал Гармунда.

Вечерело. «Волколаки!», — только заслышав нарастающий вой, вскричал Гармунд. Волколаки стремительно ворвались в воинские ряды и содрогнули и без того истощенных морозами воинов. Стая была небольшая. Во всеобщей суматохе Гармунд насчитал не больше двадцати животных. Их оказалось достаточно, чтобы полностью разорвать армию, не понеся ощутимым потерь. Рустам померился силами с парочкой зверей и, вероятно, был бы серьезно ранен, если бы не подоспевший на помощь Гармунд. Два воина прикрывали друг друга как только могли. Гармунд уже с трудом различал противника из-за нарастающей слепоты ввиду былого случая с алхимиком. Да и слух у него заметно притупился. Странно, как он один из первых заслышал приближающуюся стаю. Вероятно, предчувствие.

Увлеченный боем (а может по причине настигающей тугоухости) северянин не заслышал приближающейся с запада снежной бури, которая разом накрыла поле боя. Завывание ветра заглушили звуки разразившейся битвы. Армия разделилась. На Рустама набросился израненный южный воин, в глазах которого уже отражалось до боли знакомое Гармунду безумство. Да и Рустам, кажется, догадался о влиянии волколаков на человеческий разум. Южные воины уже наверняка бились не столько с волколаками, сколько со своими союзниками. Гармунд советовал Рустаму переждать бурю в укромном месте. Рустам не внял совету. Безумство понемногу овладевало им. Тогда Гармунд ударил его по затылку и оттащил к дереву. Буря минула, унеся за собой последние отклики битвы. Человеческие ошметки свисали с ветвей. Пятна крови уже будто бы въелись в древесную кору. Окрашенные в алый цвет сугробы били по глазам. Словом, южная армия пала. Очнувшийся Рустам был ошарашен произошедшим. Ещё никогда за всю свою жизнь он не видел столь стремительного падения полуторатысячной армии. «Ты ещё и не такое увидишь», — ответил Гармунд и повел единственного оставшегося в живых южанина дальше.

— Если ты являлся для девочки Катрин отчимом, то как же допустил её путешествие ко мне, в такую далекую даль? — спросил вдруг Рустам. Гармун побагровел, точно его спросили о чем-то до жути постыдном.

— Я не хочу говорить об этом.

— Твои чувства к ней сильны, я это вижу, — продолжал Рустам. — Они пожирают тебя, словно паразиты тело здорового мужа. Не удерживай их, иначе их оболочка будет нести только ненависть всему живому.

Гармунд кивнул, лишь бы Рустам от него отвязался. Чем больше Рустам настаивал на разговоре, тем более замкнутым и раздражительным становился Гармунд. Ему скорее хотелось добраться до крепости, где он смог бы уединиться в покоях какой-нибудь таверны. В это время Рустам вглядывался в поврежденное алхимиком ухо Гармунда, а затем перевел взгляд на повязку, скрывающую подбитый в бою с чудищем подводного города левый глаз. Его правый глаз уверенно погружался во тьму.

— Уж прости меня, но не могу я...

— Довольно, — Гармунд ускорился и шел уже перед Рустамом, не оставив тому шанса сравняться с ним.

— Все мои раны — плата за мое пребывание грешником, — вдруг произнес Гармунд. Рустам не совсем его понял его слов.

— Странно, — сказал Гармунд. — Ну, ничего. Когда-нибудь ты поймешь.

— Нет, я не согласен с твоими словами, — ответил Рустам. — Ты платил не за грешность, а за очищение от неё.

Гармунд промолчал. Рустам ощутил свою правду в этом беглом споре, однако обещал самому себе вновь поразмыслить над словами Гармунда. Раз уж Катрин смогла разуверить его в собственных убеждениях, то и сейчас он, вполне вероятно, откроет для себя другую, настоящую истину. Рустама озарила ещё одна мысль. «Заточение не избавило меня от грехов, но сделало из меня несведущего ребенка, которому вновь придется заново учиться всему», — подумал он. Однако, как сражаться он помнил хорошо.

Ближе к полуночи мужи сделали привал. Гармунд развел костер и приготовил скудный, но ужин. Рустам попытался начать разговор о севере, но Гармунд держал молчание, многозначительно разглядывая трещавшие в огне дровишки. Тогда Рустам заговорил о своем рождении, о пребывании в Забулистане, что лежал на юго-востоке от Аккада и граничил с землями Крайнего юга. Уже будучи юношей он отчаянно сражался против страны Туран, где правил грозный и жестокий Афрасиаб. Сам он служил Кай Кавусу — правителю, недалекому от того же Афрасиаба, но он поклялся служить ему. Последнее подтолкнуло Гармунда к вопросу, а убивал ли Рустам невинных по просьбе Кай Кавуса. Рустам ответил, что он не отрицает своей греховности, тем самым и избавив себя от ответа на вопрос, и в то же время ответив на него. Гармунд только покачал головой. «Я думал, что дело моей жизни — служить своей властительнице, да и только, — задумчиво произнес он, — но теперь он здесь. Ни властительницы, ни родной крепости, ни друзей, коих у него и так было очень немного». От последующих слов Гармунд удержался, посчитав недальновидным так просто разбрасываться своими чувствами. А думал он все ещё о Катрин. Точнее, о её месте в его жизни. Если она и впрямь считать её падчерицей, то окажется, что она была самым близким Гармунду человеком. Единственным другом. «Я потерял очень многих...не одну сотню друзей и родных, — без какого-либо сожаления говорил Рустам. — Боги отобрали у меня всех и ничего не дали взамен, кроме безмерных терзаний за свершенные грехи. Уже будучи в заточении я углядел в самом себе своего лучшего и близкого друга». Рустам замолчал. Гармунд просил довершить свою речь. «Уж лучше не иметь ничего, дабы ничего не терять», — подвел Рустам.

К вечеру следующего дня Гармунд и Рустам выбрались из леса. Посреди идеально чистого снежного поля располагалась легендарная и неприступная крепость Маунтин. Три массивные горы были соединены железными мостами, напоминая стороны треугольника. Поселения на горах несомненно создавались великими мастерами своего дела. Тысячи хижин разной высоты, настроенные друг на друге; сотни домов с интересной архитектурой; десятки витиеватых улочек, небольших мостиков и прочих сооружений. Гармунд и Рустам были под глубоким впечатлением. Особенно Гармунд. Увиденное разнится с тем, что он когда-либо слышал об этой крепости. Мужи начали восхождение на гору, к воротам. По мере приближения к стене, мужи замечали обожженные останки волколаков, многие из которых были лишены шерсти и мяса.

Горная порода была, словно пшеничное поле, усеяна стрелами. Десятки...нет, сотни волколаков встретили свою погибель здесь. У Гармунда зародилась надежда положить зверью конец именно здесь, под стенами этой чудо-крепости, укрепленной несомненно лучше всех прочих.

Стены были полностью заняты тесными рядами лучников, кои, впрочем, не проявили никакого внимания к приближающимся гостям. Гармунд заприметил их необычные шлемы, каких он ещё никогда доселе не видел. Защищающая преимущественно верхнюю часть лица лицевая пластина, нащечники и наушники были железными. Купол был украшен неизвестных ему металлов, наслоенных друг на друга. Гармунд мог разглядеть целое скопление ярких цветов, изменяющихся под углом падения света. Вполне вероятно, что купол состоял из единого металла с играющими на солнце цветами. Поверхность наспинника была неровной, состояла тоже из незнакомого Гармунду металла (или даже кристалла.), внешне напоминающий опаленный камень.

Полная апатия стражников к гостям насторожило последних, но подстегнуло их интерес. Факелы, расставленные на расстоянии в десять шагов друг от друга, едва освещали угрюмые лица защитников. С крупных арбалетов свисали ленты перевязанных стрел. Ворота неожиданно отворились. Настороженные мужи прошли внутрь, как их тотчас же повалили наземь и окружили около тридцати воинов, вооруженных пиками. Гармунд был сражен сразу, а вот Рустама пытались унять целых шесть мужей. «Хватит. Оставьте их», — спокойно вымолвил подошедший Хоу И. Некоторые воины начали выступать за то, чтобы прибывших заперли в темнице и проверили на «Буйство». Гармунд догадался, о чем речь. «Я решу этот вопрос», — сказал Хоу и приказал гостям проследовать следом. Воины крепости недовольно разошлись, а Рустам и Гармунд пошли за своим провожатым.

Мужи взобрались на третий ярус, где, в отличие от первых двух, если и не кипела, то хотя бы существовала какая-то жизнь. Видно, на первых двух ярусах проживали воины, участвующие в защите крепости, а их семьи располагались на ярусах повыше, в зависимости от положения воина в иерархии. Множество зданий были построены друг на друге. Роскошные таверны на третьем ярусе прорывались и на четвертый, где тоже располагался вход. Улицы и впрямь казались очень запутанными и постоянно вели все выше и выше. Гармунд успел устать, пробираясь на четвертый ярус. На самом последнем, седьмом ярусе, отстроенным близ горной верхушки, был отстроен дворец, по форме напоминающий цилиндр. Хоу И отворил дверь каменного домика ключом и пригласил гостей присесть. Гармунд так и свалился с усталости. Рустам аккуратно присел, тоже, впрочем, нарочито расслабившись. Десятки лет, посвященных аскетичному пребыванию в пещере, отучили его от понятия «комфорт». Хотя, понятие это весьма субъективное.

Хоу И принес им своего травяного отвара и уселся на пол, подогнув ноги. «Расскажите о себе», — отхлебнув немного чая, произнес он. Хоу гордо держал свою грациозную осанку. Его тонкие бледные пальцы аккуратно, с толикой изящности удерживали деревянный стакан. Несмотря на свою худобу, он все-таки производил ощущение очень сильного и весьма строго в полученном воспитании воина. Гармунд это почувствовал. Рустам же ощутил не только это. Он заглянул глубже. В то, что тот прятал за своими умиротворенными глазами. Сражения, смерть, дружба, смерть, ссоры, ненависть — это варево впечатлило Рустама. «Как он держит все это в себе?», — спросил у себя Рустам. Гармунд без утайки, но очень немногословно рассказал о своей жизни. Рустам многое утаил. Однако Хоу И не настаивал и не вытягивал из них слов. Судя по лицу, он и не стремился уловить нити рассказываемых историй, но улавливал в поведении гостей нечто другое, что поможет определить ему влияние волколаков на их сознания. Внезапно он прервал рассказ Рустама, мягко поставил стакан на пол и с характерной его голосу равнодушием заявил, что теперь гости защищены от влияния волколаков. Рустам и Гармунд переглянулись, не до конца осознавая слова Хоу. Чуть позже Гармунд все же смекнул, что дело было именно в выпившем им отваре.

— Ты говоришь о безумии, которое охватывает людей в битве с ними? — спросил он.

— Не только о нем. Благодаря своему нынешнему предводителю их способность к влиянию на сознание любого живого существа не только вернулись, но и усилились.

— Вернулись? То есть волколакам от природы была дарована эта способность?

— Да, но именно Первый волколак по имени Вольга научил зверей правильно ею пользоваться. Во времена Первого нашествия эта зловещая способность держала в страхе весь север. Она сеяла раздор и недоверие среди людей. Все подозревали всех, никто не мог положиться друг на друга. Бывали случаи, когда родители вырезали своих детей, уличив их в странном поведении.

— На животных они также могли влиять? — спросил Рустам.

— Само собой. Животные, самовольно приближающиеся к человеку, уничтожались. К концу нашествия почти все леса севера были пусты, отчего человечество столкнулось с самым жестоким голодом за всю его историю.

Гармунд вспомнил битву у крепости Мэйден, когда её защитники безумствовали на поле боя и кромсали друг друга. Так же произошло и с южной армии. Это и есть то самое влияние, додумался он.

— Вы в безопасности, пока пьете мой отвар, — сказал Хоу. — Вам придется пить его до самой смерти, — он протянул им фляги. — Или до победы над волколаками.

— А разве есть шанс на победу?

— Есть. И ты с ним познакомишься.

Хоу И выпустил мужей и предложил им немного осмотреться в городе. Он отдал им ключи от покоев в Вольном трактире, что отстроен на Волнистой улице, и велел пойти за ним. Рустам и Гармунд молча шли следом. «Оне не выглядит властителем, но я почему-то знаю, что он им является», — размышлял Гармунд, глядя своему провожатому в спину. Это и правда было так, ибо предыдущий глава крепости Вестар погиб на стене, отбиваясь от первых атак стаи. Его погубил один из подчиненных, с которого слетел шлем, защищающий сознание от влияния волколаков.

Тем временем Хоу И рассказывал о крепости Маунтин. Оказывается, он и впрямь являлся временным командующим, но только данной горы. На другой властвовал родный сын погибшего Вестара по имени Ульвар, который, к слову, неделей ранее выбросился из окна после отбития первой атаки. Многие, в том числе Хоу, посчитали, что тринадцатилетний ребенок просто не выдержал ответственности перед народом и, что скорее всего, страха перед зверьем. На последней, что стояла позади двух других, управлялся отчим Вестара Вестмар. Там не было поселений — лишь его величественный дворец, буквально нанизанный на гору. Все три горы и формировали крепость Маунтин. Первые три яруса обеих гор были уставлены арбалетами и прочими, довольно необычными и интересными орудиями. Например, «Пламенный стрекот». Это орудие очень походило на лук, которое выпускало в небо прямоугольную коробку, наполненную десятками стрел. Как только коробка распадалась, стрелы рассыпались по небу и устремлялись к земле с характерным стрекотом, взрываясь при соприкосновении. Все эти чудеса создавались внутри гор. Кузничные, мастерские, оружейные — все это отстроилось вдали от любопытных глаз.

Многие стражники были вооружены патой (своеобразным мечом, закрепленным на латной перчатке). Крепкие серебряные латы полностью укрывали их хрупкие тельца от звериных когтей. Об особом шлеме, не пропускающим волчий Зов уже говорилось. Почему же вместо шлема не сварить всем этим защитникам того самого отвара? У гостей несомненно возник этот вопрос, но озвучить его отважился именно Рустам. Хоу пояснил, что отвар этот очень уж сложен в приготовлении, не говоря уже о редкости его составляющих.

— Я не понимаю, — вдруг вставил Гармунд. — Почему, обладая такими внушительными орудиями и броней, крепость Маунтин не поделилась ими с другими крепостями? Будь эти арбалеты у крепости Мэйден, мы бы ни за что не пропустили волколаков дальше! Или эти шлемы, защищающие человека от Зова. Мы только из-за него потеряли до половины всей армии!

— Умерь свой пыл, Гармунд, — ответил Хоу И. — Крепости располагали и арбалетами, и особыми латами, но совет крепости Маунтин принял решение изъять все это в их пользу.

Гармунд оторопел.

— Это решение оказалось правильным, ибо ни одна существующая крепость все равно не сдержала бы натиск зверя.

— С чего такая уверенность?! — взорвался Гармунд.

— Потому что их защита полна брешей, в отличие от этой, — спокойно говорил Хоу, чем ещё больше выводил Гармунда из себя.

— Я уже видел, как пала самая неприступная крепость на юге, — с неким вызовом ответил он. — Не смей продолжать, пока я ещё держу себя в руках.

На самом деле Гармунд очень быстро успокоился и сознательно напускал побольше злости. Он чувствовал недомолвки со стороны Хоу И, но допытываться все же не стал. Хоу И продолжил говорить об оружии воинов, наглядно указывая в сторону стражников. На их груди крепилась кожаная лента с вложенными в её карманы вытянутыми мутными колбами. Стоит им повернуть крышку и бросить колбу, то вырвавшийся наружу пурпурный взрыв обратит неприятеля в пепел. По краям первого и второго ярусов стояли железные пушки с выбитыми на них рунами. По словам Хоу, они заряжались ядрами, созданными из обильно добываемого в соседнем руднике опаленного внешне камня под логичным названием Паль. При ударе о что-либо, сердцевина с холодным огнем взрывается и заставляет части камня разлетаться с невероятной скоростью. «Его осколки пробивают звериную шерсть», — заверил Хоу и внезапно извинился, добавив, что ему нужно уйти. Рустам решил отдохнуть в трактире, а Гармунд продолжил прогулку.

Гармунд добрался до пустеющей смотровой площадки. Хотя нет, одна особа все же стояла там, облокотившись на перила. Он осмотрел деву с головы до ног, дивясь её военному облачению. Он встал неподалеку и устремил свой взор на запад. Ему казалось, что отсюда он способен заметить крепость Мэйден. Она цела. Цел и дворец. Все его воины живы и здоровы. Сандра по обыкновению восседает на престоле, жестко отдавая приказания своим подчиненным. Гармунд прервал поток этих мыслей, не желая больше и думать о прошлом. Оно не травмировало его, нет. Он просто-напросто не ощущал себя частью этого прошлого. Он существует здесь и сейчас, в данный момент. Незачем отвлекаться на что-либо, кроме как на настоящее.

— Ты ведь пришел не просто полюбоваться природой, ведь так? — спросила его Ядвига. — Слухи о моих...впрочем, ты и сам знаешь. Говори, чего хотел?

— Я хочу знать о твоих... — Гармунд замолчал, не зная, о чем именно говорит эта дева. Но он хотел продолжить говорить с ней, раз уж представилась такая возможность.

— «О моих» что?

— Ну, ты же их имела ввиду.

— Что именно?

— Раз не хочешь говорить, то я, пожалуй, перестану тебя спрашивать об этом.

Гармунд отвернулся от неё.

— Я могу невольно приумножать силы любого человека, если ему грозит опасность. То есть...не любого. Скорее, близкого. А может и нет. Я и сама не знаю, могу ли. Забудь.

— Понятно.

— Ты намеренно так ответил!

— Вовсе нет. Я понял тебя.

— Обычно у людей возникает не один десяток вопросов, когда я рассказываю им об этом.

— Если даже ты и обладаешь такими способностями, я в любом случае буду полагаться лишь на собственную силу, пускай она, может быть, и уступает твоей.

Ядвига была поражена такому ответу. Так у них завязался разговор, в ходе которого Гармунд поведал немного о себе, а Ядвига поделилась последними событиями своей жизни, утаив то, что она сама себе не в силах объяснить. Например, приключения в Темных далях. Или, например, о своем перемещении во времени. Однако невольно проговорилась о собственном воскрешении из мертвых, на что Гармунд просто кивнул головой, ответив: «Все мы в какой-то степени пережили смерть». Ядвигу такой ответ задел, и она начала убеждать Гармунда в том, что он не так её понял, и смерть её была вполне реальной. Гармунд быстро признал это, чем вновь задел Ядвигу столь невозмутимым отношением. Хотя, судя по его полному рассказу, удивляться видавшему воину действительно было нечему. Только тогда Ядвига поняла его. «Мы оба — обычные люди, видавшие больше, нежели были обязаны, — подумала она, — и пережившие больше, чем должны». Затем они заговорили о своем отношении к нашествию и борьбе против него. «Только сила и мужество людей остановят стаю. Не иначе, — Гармунд поставил точку, и Ядвига тотчас же согласился. Она с удовольствием продолжала его слушать и на мгновенье даже забылась. Волколаки? Нашествие? Война? Предназначение? Нет, всего этого уже будто бы не было. Грезы о любви и семья быстро заполонили её разум. Правда, ненадолго. Подошедший Хоу И быстро развеял их. «Херн вернулся», — объявил он.

Херн прошел через ворота и, широко улыбнувшись, расправил руки, готовясь к тому, что Ядвига его обнимет. Дева в свою очередь словесно приветствовала его и спросила, где он пропадал и почему Варди не с ним. Помрачневший Херн лаконично ответил: «Варди сбежал, когда я собрался провести его в жертву». Ядвига засомневалась в его искренности, так как вряд ли Варди смог сбежать от Херна, несмотря на всю его ловкость. Херн вновь повторил сказанное. Ядвига не ответила. Херн предупредил Хоу И о приближающейся стае, ещё ночью напавшей на крепость Мист. Хоу был удивлен, так как никаких сведений об атаке зверей от этой крепости он не получил. «Ночью они, скорее всего, будут здесь», — отпустил Херн. О приближающейся бури он не упомянул, хотя Хоу И спросил его об этом. Ядвига предложила, как можно быстрее оповестить всю крепость о приближающейся стаи и занять позиции. Хоу И согласился и ушел. Гармунд пошел предупредить обо всего Рустама. Ядвига хотела было о чем-то спросить Херна, но тот отмахнулся, сказав, что не настроен беседовать. Охотник удалился к мосту, ведущему к соседней горе. Там-то Ядвига и догнала его.

— Что с тобой произошло в лесу? — спросила она. — Куда ты уходил?

— Я уже объяснял.

— Я...я не верю тебе.

— Не веришь, что я мог совершить жертвоприношение Варди, дабы избавиться от проклятия? — ухмыльнулся он. — Я все тот же Херн, Ядвига. Подобного от меня как раз-таки стоило ожидать.

— Я знаю, но я не верю тебе.

— Дело твое, — Херн пошел дальше.

— Стой.

— С каких пор тебя так беспокоит мое состояние? — порядком утомленный общением с Ядвигой, спросил он. — Мне ещё не встречалась девушка, заботящаяся о моем здоровье.

Ядвига замешкалась.

— Расслабься, я не пытаюсь затащить тебя в покои, — посмеиваясь, сказал Херн.

— Я хочу выпить с тобой, — выпалила Ядвига.

— Выпей с тем северянином, который стоял справа от тебя.

— Я хочу с тобой.

— Точно? Я могу и ударить тебя, если совмещу алкоголь и недовольство твоими словами.

— Значит мы подеремся.

— Вот так, — рассмеялся Херн. — Ну, тогда у меня нет права отказать. Идем.

Два воина уселись в местном пабе на третьем ярусе. Так как почти все мужи крепости находились на её страже, заведение практически пустовало. На стол подали ужасно кислое, но очень крепленое вино с какой-то необычной, даже омерзительной примесью. Напиток не просто ударял в голову, а полностью сражал разум. Он вызывал внезапную, но очень непродолжительную головную боль, словно твой череп крошили мощными ударами кувалды, раз за разом вбивая те самые крошки в мозг. Затем боль затихала отступала, в чем и заключалась саму суть этого напитка. Ты поистине наслаждался отступающей болью и испытывал блаженное облегчение. Херн пил понемногу, но не без удовольствия, говоря, что именно этот напиток является самой сутью севера. Однажды ему довелось попробовать южное вино, однако его невыносимо приторный вкус заставил охотника плеваться и вылить на землю оставшееся пойло. Ядвига в целом не любила вино, но просто обожала очень крепкие напитки, чем и поделилась с собеседником.

— Я впервые сижу с девой в пабе, — признался Херн. — Необычно.

— Почему? Паб — единственное место в мире, где можно действительно отдохнуть и телом и душой. Если тебе не мило это место, можем найти харчевню и поговорить там

— Поговорить о чем? — лицевые черты Херна загрубели, равно как и голос. — Ты хочешь вытянуть из меня что-то, чего я не знаю, понимаешь?

— Ты вернулся другим, — смущенно заговорила Ядвига, точно была не уверена в своих словах.

— Другим? А, ну другим, да! Я ведь избавился от проклятия.

— Нет, дело даже не в проклятии. Но...ты принес за собой что-то зловещее. Я чувствую.

— Ну да, ты права, — махнул рукой Херн. — Я ведь уже говорил, что стая вскоре прибудет сюда.

— Я не о стае, а о том, кто стоит за ней. Это их предводитель. Я ощущаю его где-то рядом...с тобой.

Молчание. Ядвига имела ввиду вернувшегося в мир живых Вольгу, и Херн отчетливо это понимал. Но он не боялся быть раскрытым и наспех продумал любое развитие событий. Правда, во многих ему придется погубить Ядвигу, а в некоторых погибнуть самому. «Без колебаний», — говорил он себе, незаметно положив ладонь на спрятанный в поясе кинжал.

— Рядом со мной? — он обернулся. — Ты уверена в своих словах, Ядвига?

— Хоу И рассказал мне о ваших отношениях с Вольгой, — продолжала Ядвига. — Не в подробностях, конечно. Вы были очень близки, я понимаю это чувство.

— Если ты подозреваешь меня в предательстве, то так и скажи, — Херн откинулся на стуле.

— Я слышу неуверенные нотки в твоем голосе, не думай, что не слышу, — он поводил перед ней указательными пальцем. — И эта неуверенность логична, так как у тебя вряд ли есть основания обвинять меня.

— Ты прав, оснований у меня нет. Только настораживающие ощущения.

— Может быть нынешний предводитель стаи пытается как-то повлиять на тебя.

— Хоу уже дал мне отвар, — она показала фляжку.

— Думаешь, он поможет против мощи поглотившего Лосося Мудрости Обращенного? Его умственные способности наверняка так же сильны, как и велика его мудрость.

— Может и так, — Ядвига засомневалась в своих подозрениях ещё сильнее, только вот дурные ощущения по-прежнему указывали на Херна, как на их источник. Она не могла бороться с этим.

— К тому же, что может роднить меня с волколаками? Былая связь с Вольгой? Я ушел от него. Я сражался против него насмерть. Бок о бок с людьми. К тому же он уже как не одну тысячу лет заточен на Крайнем севере.

Разговор с Херном подтолкнул её к размышлению над ещё десятком теорий насчет своего состояния. Создавшаяся путаница очень раздражала Ядвигу. Она наполнила свою кружку до самых краев и залпом осушила её. Острая боль разом захлестнула её голову, разогнав абсолютно все мысли, и притупила все чувства.

— Я поняла тебя, Херн, — прошипела она, превозмогая неприятную горечь во рту.

— Обо мне мы поговорили. Теперь давай о тебе.

— Что тебя интересует? — спросила она и, следом, столкнула бутылку со стола. — Боже, какое мерзостное чувство во рту! Больше не капли в рот не возьму.

— Почему бы нам не бежать отсюда?

— Что? — Ядвига надеялась, что ослышалась.

— Сбежать к портовому городу Гункаджима, а оттуда уплыть на острова, где ты смогла бы осуществить свою мечту? Я готов воплотить её.

— А ты знаешь, чего я желаю?

— Ты хочешь обрести покоя. Мужа, детишек. Семью, словом. Жизнь в тихом селении где-нибудь на отшибе.

— Я хочу принести мир не только себе, но и всему человечеству, раз уж это в моих силах.

— Хоу И так сказал?

— Кое-кто поважнее, — Ядвига вспомнила Сигурда.

— Кто же?

— Ты уже перебрал, Херн. Хватит.

— Нет, я говорю вполне серьезно. Зачем тебе...

— Да потому что я была изгнана из селения своим собственным отцом, переживающим за собственное положение! Он отобрал мою любовь, мою преданность, мою землю, мое будущее! Он оставил меня ни с чем, принудив отправиться в бессмысленные скитания. Смерть была моим освобождением, но и её у меня забрали!

— Успокойся, — Херн потянулся к бутылке, дабы наполнить её кружку. Ядвига соскочила с места, опрокинула стол и пнула обескураженного Херна в живот. Тот завалился на спину. Ядвига разбила бутылку о ножку стола и замерла. Она зажмурилась, дрожащие пальцы крепко сдавливали горлышко. «А что такое стряслось?», — размазанным голосом спросил едва стоящий на ногах подвыпивший муж и, запнувшись о торчащую половицу, упал. Ядвига выдохнула и отшвырнула бутылку.

— А потом на меня свалили бремя спасительницы, рассказав о Великой цели, — продолжила она очень умиротворенно. — Я согласилась потому что...потому что...что мне ещё оставалось? Я хотела стать кем-то, не хотела оставаться никчемной отшельницей! А там гляди и покой найду, и мужа найду...и семью...

Слова застревали у неё в горле, высушивая его. Откашлявшись, Ядвига пошла прочь из паба. Херн не видел её слез, но точно знал, что они хлынули по щекам, как только она отвернулась.

Ночь. Такая безмятежная, нетипичная для нынешнего севера. Ядвига стояла на той же смотровой площадке, глядя еловых верхушек. Тихая ночь приносила ей одну только тревогу, клубящуюся в животе. Гармунд стоял в строю на первом ярусе. Весь побритый, умытый, расчесанный. Новые латы любо смотрелись на нем. Да любая дева могла бы запросто отдаться ему, если бы не думала повнимательнее присмотреться. Все окружение, отражающееся в его глазах, потеряло четкие очертания. Разговоры рядом стоящих воинов он и вовсе не слышал. Подбитый глаз гноился (благо, его скрывала ещё свежая ткань). А душа его столь очерствела после многочисленных ранений, что вряд ли изменится. Херн пребывал на соседней горе, и все его мысли были заняты предстоящим боем. Он наверняка знал, что выживет, какая бы неразбериха здесь не случилась. Но. Он не мог самому себе объяснить значение этого «но». Случай в пабе пристыдил его, однако он не смог побороть свою гордость и извиниться. Возможно, именно это его терзала. Возможно и нет. Рустам пребывал на той же горе, что и Херн, но на самом первом ярусе. Ему уже не терпелось вступить в борьбу со злом и почувствовать, как боги даруют ему прощение за свершенные грехи.

Хоу И встал рядом с Ядвигой и, сказав лишь, как сильно обожает такую тишь, помалкивал. «Надвигается буря», — вскоре произнесла она. Хоу не поверил, однако, подняв глаза, удивился. Буря и правда приближалась с запада, подминая под себя лес. «Херн солгал», — впервые Ядвига заметила в голосе Хоу тревогу. В звуках бури отчетливо прослеживалось рычание волколаков. Сотни зверей вылетели из леса, точно гонимые бурей, и бежали вверх по горе. «Волколаки! Приготовьтесь! Стрелы! Мужаемся! Давай-давай, на позицию!», — возникало отовсюду, будто поочередно воспламеняющиеся факелы. Первая стрела пролетела над головой Гармунда. Это Хоу И. Стрела его попала четко промеж звериных глаз. «Гора закрыта!», — отчитался стражник. Ядвига вопросительно взглянула на Хоу. Последний объяснил, что защищающих от Зова шлемов хватило только на воинов. Остальным придется побыть в заключении на время битвы, если Зов не лишит их разума. Ядвига понимала, что иначе нельзя было поступить. Хоу И продолжал стрелять.

Воины слаженно приготовились к обороне, зарядив пушки и арбалеты. Лучники натянули тетивы, ожидая приказа. Несущаяся на крепость буря прикрыла всю стаю. Целиться было бессмысленно. Огонь! Тысячи стрел разом метнулись к врагу. Однако вся эта темная туча была мигом разогнана ветрами бури. Часть стрел летела обратно, звонко ударяясь о воинские латы. «Пускай!», — крикнул командир. В небо взмыли десятки прямоугольных коробок, распавшихся в небе. Хвосты высвобожденных стрел пылали алым огнем, точно ускоряющим их. Это позволяло стрелам преодолеть природный заслон. Круглые снаряды с «холодной» сердцевиной уже рвались где-то в пучине бури.

Грохот наступающих ветров оглушал. Снег забирался меж металлических пластин, принося не самые приятные ощущения. Командиры приказали обнажить мечи и приготовиться в бою. Гармунд уже давно стоял с орудием в руках, массируя рукоять пальцами.

Буря обуяла горы. Ряды лишились всех неуверенных, слабых и пугливых воинов — резкий порыв ветра просто смел их. Десятки тел неподвижно лежали у основания стены. А сколько свалились с ярусов? Погода была целиком и полностью на стороне зверей, хотя ранее она занимала, скорее, нейтральную позицию. Если предыдущие две атаки были отбиты воинами почти запросто, то третья принесла неожиданные трудности, к которым армия была недостаточно подготовлена. «Волколаки уже на подходе к стенам!», — кричал командир. — Встретим же их подобающе!«. Затрещали арбалеты. Волны алого пламени с характерным шипением вырвались из отверстий в стене, вызвав резкий и очень завораживающий контраст красного и белого цветов. Волколаки ревели, укрепляя уверенность воинов в очередной, уже третьей, победе над неугомонной стаей.

Бомбы продолжали разрываться где-то внизу. Отлетевший осколок слегка поцарапал шлем Гармунда. Повезло. Другому воину такой осколок пробил лицо, а третьем порезал шлем. Последний, к слову, с испугу сбросил шлем со своей головы и замер. «Он без шлема! Отойдите от него! Нет, руби его, он уже с врагом!», — возникли множественные голоса. Воин метнулся в сторону и стащил с двух лучников шлемы, но третий четким ударом снес ему голову. Так на стены неприступной крепости проник хаос, понемногу сокрушающий первую линию обороны. Защитникам пришлось распределить свои силы на борьбу не только с наступающим полчищем зверей, но и с поддавшимися зову союзниками. Последними волколаки распоряжались довольно умно: одна часть сражалась и пополняла собственные ряды, а другая бежала дальше. Стража первого яруса уже вовсю била из всех орудий, нередко попадая по своим собратьям на стенах. Сказывалась плохая видимость и нарастающая паника. Ещё недавно захлебывающееся под огневой мощью крепости наступление прорывало первую линию обороны. Взрыв одной из ячеек в стене, откуда лился алый огонь, привело к тотальному прорыву стаи к первому ярусу. Хотя настенные защитники все ещё противились своему проигрышу. Тот же Гармунд продолжал биться на стене, пока вставший на его пути волколак не сбросил его вниз своей когтистой лапой, оставившей глубокие порезы на латах.

С соседней горы уже вовсю доносились звуки битвы. Хоу И продолжал стрелять по зверям. Только вот много ли значили его стрелы? Да, бил он прицельно, но за время одного его выстрела волколаки могли растерзать до дюжины воинов. Ядвига была шокирована. Она видела, как падали крепости, не способные ничего сделать против волколаков, но все то, что могло спасти их, находилось здесь. Хоу доложили, что родственники запертых в горе людей, пытаются попасть внутрь. Или укрыться там от ужасов битвы. Хоу велел сдерживать натиск «бунтовщиков» и, при необходимости, «разить предателей мечом». Ядвига понимала необходимость таких мер, но сердце её разрывалось. Она прониклась жалостью к воинам, чьи родственники остались внутри и, вполне возможно, уже под контролем Зова. Но ничего не могла с этим поделать.

Защитники упорно сдерживали натиск, причем успешно. Звери ложились, так и не подобравшись к стенам крепости, чего не скажешь о крепости на соседней горе. Судя по звукам, волколаки уже прорвались через стену, и бои велись на первом и втором ярусах. Отчасти Ядвига понимала причину такой неудачной обороны — отсутствие главного командира, главы крепости.

— Нужно помочь им, — поднявшись с колен, сказала Ядвига.

— Помочь? Помоги тем, кто сейчас сражается у стен, — возразил Хоу.

— Если мы им не поможем, то...

— Волколаки прорвутся к нам или к третьей горе? Не прорвутся. Я слежу за ситуацией и в случае чего, обрушу мосты, ведущие как к нам, так и к той горе.

— Там ведь столько людей...

— Погибнет ещё больше, если ты не сосредоточишься на своей способности.

Ядвига согласилась. В это время Гармунд самоотверженно бился с врагом, причем не столько с волколаками, сколько со своими органами чувств. Перед глазами все расплывалось, а кроме неразборчивого и очень отдаленного эхо он ничего не слышал. Он старался собраться с силами и разглядеть хоть что-то. Увидев восходящее перед ним пятно, он с размаху ударил мечом. Послышался человеческий крик. Неужели он спутал волколака с человеком и загубил невинную душу? Гармунд попятился назад и, споткнувшись, упал. Судя по латному звону, споткнулся он о труп. Кто-то схватил его под руку и потащил следом. «Держись, я вытащу тебя. Потерпи немного», — говорил спаситель. Только тогда Гармунд обратил внимание на переливающееся красное пятно, исходящее из пореза на кирасе. Он даже не заметил, как его ранили и до сих пор не чувствовал боли, хотя при таком порезе она должна быть как минимум ощутимой.

Гармунд сопротивлялся. «Брось меня, я уже бесполезен, — говорил он. — Спасай других. Иди же!». Но воин упирался и продолжал тащить его, не взирая ни на какие слова.

Гармунд упал, а его несостоявшийся спаситель свалился на него. Кровь брызнула в лицо Гармунда, залив единственный целый глаз. В сложившейся неразберихе муж не видел иного решения, кроме как скорее бежать к первому ярусу. Остаться на месте было равноценно погибели. Спихнув труп, Гармунд рванул, как ему казалось, к лестнице, ведущей на первый ярус. На самом же деле он совсем не разбирал дороги, полагаясь только на свое чутье. Сотни отступающих воинов толкали бедного Гармунда, сбивали его с ног, втаптывали не то, что в снег, а в промерзшую землю. Но тот всякий раз падший воин находил в себе силы подняться и бежать следом за остальными. Башни с арбалетами на верхушке рушились под яростным натиском зверей. Зов подчинил себе не меньше сотни воинов, ценой своей жизни взрывающих бочки с жидким огнем. Единственный шанс избежать печальной участи зависел от отношения защитников на первом ярусе к своим союзникам.

Гармунда подхватили под руки два воина и занесли в здание. Пока он приходил в себя, мужи быстро забрасывали дверь обломками, споря о необходимости спасения оглушенного Гармунда. «Эй, эй, слышишь меня? — Гармунда ударили пару раз по щекам. — С первого яруса нам сбрасывают веревки. Мы сейчас поднимемся на крышу, ты схватишься крепко-крепко и ни за что не будешь её отпускать, хорошо? Ты понял меня?». Гармунд кивнул. Взяв его под руки, стражники затащили его на крышу и подали свисающую веревку. Гармунд крепко схватился за неё и прижал к груди, точно близкого родственника. А мужи вновь начали спор о том, кто же теперь первый полезет вверх. И все же более старший воин пихнул младшего к веревке, а сам напал на взобравшегося на крышу волколака. Оглушительная канонада, засевшая в ушах Гармунда, развеялась свистящим ветром. Осколок разорвавшегося внизу снаряда впился в его ногу. Гармунд терпел, прикусив губу. Слева пронеслась огненная волна, обдавшая жаром его заиндевелое лицо. Исступленный крик пронесся мимо него и исчез где-то внизу. «Держись! Держись! Давай-давай! Затягивайте его!», — стражники положили Гармунда на мягкий мешок и велели немного передохнуть. «Что вы здесь делаете? Вы же должны быть в горе! Нет, зачем ты...зачем ты взяла детей?! Дура, я же велел...за мной! Быстро, за мной! Я укрою вас», — отчетливо слышался крик неподалеку. «Стая уже заняла два яруса соседней горы! Что нам делать?» — спрашивал, судя по голову, очень юный воин.

Ему приказали удерживать этот ярус и не глазеть по сторонам. Только Гармунду стоило подняться, как голова внезапно отяжелела, склонив тело вправо. «Не мешай, идиот!», — закричал стоящий за арбалетом муж и пихнул Гармунда в сторону. Тот упал. Оклемавшись, он уже более уверенно стоял на ногах. Буря уже покидала крепость, что не могло не воодушевить армию. «О, да помилуют их боги! Вы только взгляните!», — заговорили те, кто обратили свои пораженные взоры ко второй горе, буквально захлебывающуюся нахлынувшей стаей. «Там бой брат, я иду туда! Мой отец сражается на той вершине! Мои дети на первом ярусе!», — кричали воины. Сердобольные стражники предложили своим командирам отправить на гору подкрепление в виде двух-трех отрядов, но те отклоняли всякую просьбу, вторя сосредоточиться на обороне настоящей горы. И Гармунд, и многие прочие, не лишенные военного опыта и трезвого ума, соглашались с таким пускай и жестоким, но разумным решением. Однако несогласные все ещё боролись за свое спасение своих близких. Они уже не могли сосредоточиться на сражении. Их рассудок уже был поколеблен переживаниями. Гармунд усматривал в этом ещё большую угрозу обороне, нежели в удовлетворении их просьбы. Этими мыслями он поделился со здешними командующими. Те пригрозили сбросить Гармунда вниз, если он продолжит настаивать на своем и подрывать дух защитников. «Все те, чьи друзья и родные сражаются на соседней горе — за мной!», — зазывал Гармунд. Один из командующих встал у него на пути, назвал «предателем, захваченный Зовом» и атаковал. Гармунду не доставало реакции, дабы отбить меч. С этим справился неподалеку стоящий воин и встал перед командующим, закрыв Гармунда спиной. Точно так же поступил второй. Третий. Так собралась целая дюжина. И командиры не могли им возразить.

Привлечь других воинов расправиться с ними, и вся оборона пойдет прахом. «Если нам повезет выжить, вы все ответите за это, — грозил пальцем командующий. — А ты, — он указал на Гармунда, — ответишь вдвойне!».

На первом ярусе послышался странный шум. «Давай, давай! Вперед!», — доносились голоса. Вопреки советам Хоу, Ядвига все же спустилась на третий ярус, откуда заметила бегущего к мосту Гармунда и поспевающих за ним кучку воинов, продирающихся сквозь суматоху на втором ярусе. Гармунд призвал отряды отбить у врага соседнюю гору. Хоу И приказывал ему и всем прочим воинам остановиться, но ни Гармунд, ни другие мужи и не думали слушать лучника. Даже Ядвига встала на стороне Хоу И, говоря о необходимости удержать именно эту гору. «Мы не можем их бросить. Падут они — падут все!», — кричал Гармунд, не поворачивая головы. Обращался ли он к Ядвиге, или к следовавшим за ним воинам — непонятно.

На мосту отряд Гармунда столкнулся с волколаками лоб в лоб. Но звери не приняли сражения. Они бежали напролом, разбрасывая и кромсая любого встречного. «Держаться на месте!», — командовал Гармунд, беспорядочно орудуя мечом. Мост едва выдерживал весь навалившийся на него груз, не считая сильного ветра, фатально раскачивающего постройку. Хоу И уже догадался о намерениях зверей попасть на его гору и уже приготовился обрушить мост. «Не смей! — крикнула Ядвига. — Пока они не пересекут мост ты не посмеешь выстрелить!». Хоу пустил стрелу. Ядвига невольно задержала дыхание. Стрела поразила волколака в голову. Затем второго. Третьего. «Я не стану рисковать остальной крепостью, — сказал он в ответ на улыбку Ядвиги. — Если я пойму, что оставшиеся защитники уже не в силах отбить гору, я обрушу мосты». Под ногами раздался взрыв. Пламя Холодного огня пробило четвертый ярус и погасло благодаря непрекращающемуся бурану. Ядвига покатилась вниз по наклонной поверхности, но её вовремя подхватил Хоу. Первые два яруса вместе со всеми зданиями сумбурной кучей покатились вниз по горе, попутно сметая поднимающиеся вверх остатки стаи. Холодный огонь разлился по третьему ярусу, стремглав охватывая все больше зданий. Лестница, ведущая на четвертый ярус, обвалилась, закрыв выжившим путь к спасению. Обезумев от криков о помощи, Ядвига бессознательно пыталась броситься вниз. Хоу кое-как сумел вытянуть её и дал хлесткую пощечину, тем самым приведя в чувство. «Ты им уже не поможешь! Отступаем на пятый ярус!», — приказывал он. Оставшиеся воины беспрекословно повиновались.

Взобравшись на пятый ярус, Хоу И велел завалить проход, тем самым надеясь получить ещё немного времени на перегруппировку оставшихся войск. Приказ был исполнен вопреки крикам о помощи, доносящихся с четвертого яруса. Воины всецело полагались на здравый, не поколебленный эмоциями рассудок командира горы Хоу И. Ядвига оставалась единственной, кто подвергал здравый ум лучника критике. Хоу это понимал, но эмоции только мешают битве. Они пьянят разум, заставляя совершать безрассудные поступки, ведущие к ещё большим жертвам. Однако. Вместе с тем это и самое грозное оружие, которое только есть как у Ядвиги, так и у всей армии. «Забудь о них, — Хоу схватил Ядвигу, чей взгляд точно облизывал соседнюю гору, за челюсть и направил её лицо на себя. — Взгляни лучше на всех этих воинов. Чем они отличаются от тех, что там? Мы точно в такой же ловушке, в какой и они, понимаешь?». Ядвига кивнула.

— Ворота...упали...в гору, — почти неразборчиво сообщил едва стоящий на ногах, израненный воин и упал замертво.

— О чем он? — спросила Ядвига. Хоу молчал, то ли пребывая в шоке, то ли в раздумьях.

— Хоу И! — прикрикнула на него Ядвига. — Что произошло? Какие ворота упали?

Внизу послышался детский крик. По пылающему огнем четвертому ярусу бежали женщины и дети, прикрываемые и без того изнуренные битвой воинами.

— Семьи в горе, — сообразила Ядвига. — Волколаки все-таки прорвались туда.

Она стояла на месте так же неподвижно, как и Хоу И, сотрясаемая сильным эмоциональным порывом. Она в страхе ожидала самого худшего, что только могло произойти с этими людьми. Хотя, самое страшное происходило именно сейчас. Тревога, нет, невообразимая паника, убивающая сердце. И Ядвига без сомнения ощущала её.

Дюжина уставших воинов не защитит их всех! У них явно не хватит сил. О, эта мучительная песнь, добивающая женское сердце! Нет, не звуки битвы. То были крики совершенно беспомощных детей и их матерей, не заслуживающий не то, что смерти, а даже само её окружение, её присутствие рядом. Непорочные, не запятнанные греховными поступками души. Как только боги посмели оставить их без своей защиты? Агрессия, злость, отчаяние и жалость слились в один тяжелый комок, с размаху ударивший по спутанному разуму. Этот толчок показал Ядвиге иную реальность.

Защитники бежавших семей выпрямились, позабыв о недавней усталости и полученных ранах. Их реакция возросла, сил прибавилось, а страх затмила беспричинная уверенность. Один удар мечом запросто рассекал оголенный живот зверя. Те же, чьи мечи разбились о шерсть, удачно сражали волколаков голыми руками. Настоящие герои, обладающие особой, но скрытой силой! Ядвига и не заметила, как семьи оказались у неё за спиной. «Мне не привиделось, — тихо пробормотала она. — Как...как вы сделали это?». Воины взглянули друг на друга, как бы требуя друг у друга разумный ответ на этот вопрос. Никто не ответил. Обратив внимание на раненых детей и женщин, в Ядвиге вновь проснулась её загадочная сила, бессознательно дарованная почти что всем воинам на ярусе. Битва продолжалась. И чем дольше она длилась, тем отчетливее воины понимали свое превосходство над врагом.

Хоу И обратил свой напряженный взор к колышущемуся на ветру мосту. Отряд Гармунда необычайно уверенно продвигался вглубь крепости. Взрыв. Третий ярус на соседней горе покатился вниз. Гармунда пошатнуло. Если бы не хорошая реакция и смелость близ стоящего воина, он бы улетел вниз вместе с обломками. С другой стороны, потеря ли это для армии? Нисколько. И Гармунд это осознавал. Из окон рушившегося здания вылетел волколак, а следом за ним и Рустам в обнимку со вторым зверем. Свернув тому шею в полете, Рустам вовремя ухватился свисающий с яруса арбалет и взобрался наверх. «Кто ты? Кто?», — вопрошал Гармунд, увидев перед собой крупное пятно. Рустам взвалил его на свои плечи и побежал наверх, на последний, седьмой ярус. «Поставь меня обратно, — молил Гармунд. — Я ещё могу сражаться. В моих мышцах ещё есть силы. Прошу тебя...позволь мне умереть в битве!». Рустам никак не мог этого разрешить, так как это было бы грешно. «Грешно прикрывать эгоизм благостью», — в порыве злости вскричал Гармунд и рассек мечом его левую руку. Рустам непроизвольно сбросил Гармунда с плеч, но, попросив прощения, вновь потянулся к нему. Гармунд резво вскочил и направил на своего «спасителя» меч. Рустам умелым движением выбил из его руки меч и потащил вверх по лестнице. Гармунд брыкался, хватался за ступеньки, просил оставить ему право самому выбрать свою погибель, но Рустам только и твердил что-то сбивчивое о грехе и богах. Двери в дворец отворились. Южанин связал Гармунда и оставил его в зале, а сам вернулся к битве. «Они справляются», — с улыбкой на лице произнесла Ядвига. Хоу И указал пальцем на несколько десятков волколаков, минуя обломки всех шести ярусов. «Три сотни уставших воинов не остановят стаю, — произнес Хоу. — А если и остановят, то Обращенный наверняка обрушит дворец вниз. Им уже не выжить». Ядвига отрицала это, умоляя лучника дать им шанс на спасение. Но Хоу И уже принял решение. Мост по-прежнему оставался угрозой как их безопасности, так и безопасности главной горы, где тоже на данный момент происходили ожесточенные бои. Вскинув лук, он мгновенно выпустил пару тройку стрел по металлическим креплениям. Дело было сделано. Ядвига вопила во все горло, браня «эгоистичного лучника». Мост распался на несколько частей и рухнул в ущелье. То же самое произошло и со вторым мостом, ведущим к главной горе. Рустам, Херн, Гармунд и прочие воины оказались отрезными от всех. Бежать было некуда. Им оставалось только сражаться.

Гармунд крайне ослаб. Он безмерно сожалел о своей смерти, как ни о чем другом. Уйти из жизни вот так: ослепшим, оглохшем, не способным нормально сражаться. А ведь за этими стенами бушует чуть ли не самая величайшая битва в этой войне! И чем дольше Гармунд думал об этом, тем больше слез наворачивались на его глазах. Голос Рустама снаружи пробудил в огорченном своим положением Гармунда острую зависть.

— Ну-ну, и чего мы тут расплакались, — жалостливым голосом произнес Херн, подхватывая катящиеся по щекам Гармунда слезы. Гармунд отмахнулся и сжал зубы, точно пытаясь втянуть слезы обратно в глаза.

— Не стыдись, я тебя отлично понимаю, — строго сказал Херн. — Я пропустил гораздо больше сочных битв ввиду...самых разных...нет, идиотских причин. Так что, ты не один такой. Если тебя это, конечно, утешит.

— Почему ты здесь? Почему не сражаешься?

— А какой смысл? Хоу И обрушил мосты. Мы отрезаны от всех гор, а этот ярус долго не устоит.

— Мы отобьем эту гору.

— Не отобьем. Глупо надеяться на чудо. Ты ведь тот северянин, который побывал на юге, так? Много ли чудес произошло на юге, если ты вернулся с подбитым глазом?

— На юге ещё хуже, чем здесь.

— Да ну? А легенды и сказки говорят иначе.

— Если ты не хочешь сражаться, то пусти меня на поле боя, — произнес Гармунд и стал подниматься.

— Ты ведь сразу погибнешь, — сказал Херн, помогая почти что ослепшему воину встать. — Судя по всему, ты ещё и слеп, точно старик.

— Я...поначалу я хотел погибнуть в сражении, подобно тому, для кого битва — дело всей жизни, — говорил Гармунд, речь которого прерывалась внезапными провалами сознания.

— Я воин. Я хочу умереть верным себе. Верным своему кодексу.

Херн призадумался. Он очень редко задумывался над таким понятием, как верность. И никогда не думал, что значит, быть «верным себе». Верен ли он себе сам? Интересный вопрос. Он помог Гармунду встать на ноги и повел к воротам. «Зачем ты вывел его?!», — возмущенно отозвался Рустам, сломав звериную шею. Херн стоял на крыльце и не отвечал. Гармунд сразу же полез в бой. Рустам кинулся прикрывать его, хоть северянин и велел «не лезть под руку». Оставшийся десяток защитников прижались спинами друг к другу и, ужасно устав, лениво махали клинками. Белый волколак выдернул Рустама из строя и кое-как повалил его на пол. Ещё два волколака атаковали окровавленного южанина. «Силен, — глядя на него, покачивал головой Херн. — Прямо как Йоран...нет, возможно даже сильнее него». Внизу раздался взрыв, волна которого содрогнула весь ярус. По полу скользнули две трещины, кои расширялись с нарастающим треском. Рустам полетел вниз в обнимку с тремя волколаками и исчез где-то в обломках. Дворец складывался, точно карточный домик. Вылетевший из него камень задел беспечного Херна по голове, и тот, потеряв равновесие, покатился вниз.

Часть яруса обрушилась. Грохот содрогнул оставшуюся часть твердой поверхности, на которой пытался устоять Херн. Оступившись, охотник полетел было вниз, но его вовремя схватил Гармунд.

— Слепой, а поймал как раз вовремя, — отшутился Херн. Гармунд едва удерживал его, скрипя зубами.

— Долго держать собрался? — спросил Херн.

— Замолчи! — Гармунд повернулся. — Эй, кто-нибудь! Помогите мне!

— Да ладно, — махнул рукой Херн. — Отпускай меня.

— Нет, я выдержу.

— Отпускай, все равно уже ничего не изменится.

— Я не дам тебе погибнуть. Ты ещё нужен людям!

— Нет, людям я точно без надобности. Даже во вред.

— Да замолчи ты уже, — рука Херна выскальзывала, но Гармуд старательно упирался, сжимая её все крепче.

— Не оставь я лазейку, волколаки бы вряд ли проникли сюда. А теперь величайшая крепость на всем севере пала, и у людей не осталось шанса на спасение. Только представь себе. Один человек стал причиной падения неприступной крепости! Вот так-то.

— Что?

— Ты и не ослышался.

— Это бред. Ты бредишь.

— Нет, вовсе нет. А хочешь ещё кое-что? Я вернул Первого волколака к жизни, и теперь он поведет стаю. У человечества не осталось и шанса, Гармунд.

— Зачем...почему..., — у Гармунда уже не осталось сил.

— Потому что с Вольгой меня ждет более светлое будущее, нежели с вами.

— Ты мог бы стать героем войны...

— Я уже становился. Мне не понравилось.

Гармунд молчал. Все впустую, думал он, вся эта борьба теперь бессмысленна. Она была бессмысленной с самого начала. Гармунда охватило полное отчаяние. Он уткнулся лицом в пол.

— Почему ты до сих пор держишь меня?

— Все равно ничего не изменится, — пробурчал Гармунд.

— Тоже верно, — сказал Херн. — Ты хочешь остаться верным себе до конца, да?

— Да.

— Вот и я занимаю такую позицию.

— Ты...

— Ты не знаешь меня, так что даже не думай возражать.

Рука Херна хлестко выскользнула из пальцев, и муж полетел вниз. Гармунд не видел и не слышал падения. Он даже не поднял лица. И больше никогда его не поднимет. Остатки последнего яруса неотвратимо рушились. Разросшиеся, точно паутина, трещины разбивали дворец на крупные части, а затем и на более мелкие кусочки. Крики выживших переросли в один общий, надрывный плач, устремившийся вниз и приглушенный рокотом разбивающихся о гору остатков крепости.

Ядвига не отвлекалась. Глаза её были полны слез, брови и губы искривились, предсказывая неминуемый плач. Но Ядвига держалась. Ради запертых здесь семей. Ради воинов. Ради победы над стаей. Хоу И понимал, что Ядвига вот-вот сдастся, что могло означать лишь неминуемую погибель этих воинов. Сосредоточенный на битве Хоу даже не заметил неожиданного исчезновения Ядвиги. Попрекая себя за сию оплошность, он немедленно оставил свой пост и пошел по её следу. Потеряв не только источник своей силы, но и командира, воины решили отступать наверх, к шестому ярусу, под прикрытием тамошних лучников.

Ядвига бежала по узким извилистым улочкам. Многие здания пустовали, и жильцы вряд ли вновь вернутся туда. Над крышами беспорядочно метались стрелы. Меж распахнутых дверей гулял тоскливый ветер. Кое-где укрывались семьи отправившихся на бойню мужей. Видно, многие побоялись запирать своих женщин и детей в горе и хитростью оставили их дома. Эти глупцы наверняка знали о Зове волколаков, однако не побеспокоились ни о семье, ни о будущем крепости, ни даже о самих себе. Вопреки общему благу, они эгоистично пытались позаботиться только о своей родне. Причем забота здесь достаточно спорна. В отдельных окнах Ядвига замечала «защитников» крепости, трусливо выглядывающих из окон. Ядвига всегда презирала таких «воинов», однако сейчас отнеслась к ним довольно снисходительно. Она была глубоко потрясена погибелью всех защитников соседней горы. В особенности, погибелью Херна и Гармунда.

Только она завернула за угол, как кто-то схватил её за руку и потянул в здание. Дверь захлопнулась. Ядвига набросилась на незнакомца с поломанным мечом. Тот легко парировал удар и оттолкнул деву плечом к камину. Незнакомец вышел на свет, проникающий внутрь через окно. Ядвига обомлела. Казалось, она вот-вот потеряет сознание от внезапного шока. От учащенного сердцебиения у неё затряслись руки. Дева скатилась на пол.

— Давно не виделись, Ядвига, — с теплотой в голосе произнес Вольга. — Прости за такую грубость. Просто хотел поговорить с тобой подальше от лишних глаз.

— Как ты здесь...как, — её язык заплетался сам собой. — Ты здесь...как ты здесь оказался?

— Мне помогли.

— Я слышала, тебя заперли в гробу на Крайнем севере.

— Да, ходят такие слухи, но ничего общего с правдой они не имеют, — Вольга протянул ей руку. Ядвига приняла её.

— Я...рада тебя видеть.

— Как и я тебя. Столько лет прошло, а мы совсем не изменились, будто с нашей последней встречи прошел всего день.

Ядвига замахнулась на него рукой. Вольга вовремя схватил её за запястье. Дева ударила его левым кулаком в щеку. Послышался хруст. На тыльной стороне ладони, у казанков, возникла припухлость.

— Я пришел поговорить с тобой о нашествии.

— Ну так говори! Расскажи мне о своих омерзительных мотивах! Или о многотысячных жертвах! За что ты так невзлюбил весь этот мир?!

— Дело не в любви или ненависти. Мое отношение ко всему окружающему не играло никакой роли.

— Ты лжешь мне! Твой голос говорит сам за себя.

— У этого нашествия был свой смысл, очень сродный смыслу Великой цели, которую, как я понимаю, ты пришла выполнить. Однако Великая цель — ошибка. Это последний рубеж, созданный богами, дабы защитить самих себя.

— Это лживый бред! Я не поверю твоим коварным речам, — Ядвига отскочила назад и, подняв меч, атаковала.

— Те, кто отправил тебя сюда, утаили неудобную правду, — Вольга блокировал удар и контратаковал. — Даже нет, эта правда была утаены ото всех, включая мудрецов. Пожертвовав собой, я добрался до этой правды и был изумлен...даже нет, поддавлен.

— Хватит говорить и сражайся, — кричала Ядвига, хотя Вольга уверенно оттеснял её тяжелыми ударами меча. Сразись он в полную силу, и женская голова давно слетела бы с плеч.

— Да, мои слова кажутся тебе лживыми, как же иначе, — Вольга сбил Ядвигу с ног и выбил из руки меч. — Твои эмоции верховенствуют над разумом и велят загубить меня — держателя противной им правды. Они слепят тебя.

Ядвига вскочила, но Вольга вновь уложил её на пол.

— Я предоставлю тебе возможность самостоятельно отыскать правду. Но времени у тебя немного. В следующий раз...

Стрела пробила окно. Вольга увернулся. Серебряный наконечник пролетел точно над правым ухом и вошел в стену. Хоу И выбил дверь и пустил ещё пару стрел, которые Вольга отразил своим мечом.

— Как ты выбрался из гроба? — спросил Хоу. — Обращенный помог тебе?

— Я никогда не был в том гробу, — Вольга слабо улыбнулся. — Твоя излишняя самонадеянность как была, так и остается твоим врагом. А твой расчетливый ум, спутанный природной суетливостью, всегда избирает самые витиеватые пути, отбрасывая самые очевидные и простые. В этом твоя слабость.

— Где же ты был? — Хоу пустил ещё одну стрелу. Вольга отразил её и набросился на лучника. Последний кое-как успел уклониться от фатального удара и атаковать мечом.

— Я пребывал в заточении и пробудился ровно тогда, когда это стало наиболее удобным, — ответил Вольга. — А что до гроба, так там содержится какой-то волколак из моей стаи.

— Лех знал об этом?

— Не больше, чем вы. Подозреваешь его в предательстве?

— В последние года войны он считал тебя посланником истины.

— Его правда. Если такие, как он, смогли разглядеть смысл в моих действиях, значит я делал все правильно.

— Ты пытался подчинить его своим Зовом.

— Или же использовал Зов, дабы запутать тебя.

Силы Хоу и Вольги оказались равны, вопреки чудовищной силе Первого волколака, сражающегося в полную силу. Он легко и свободно орудовал своим мечом, хотя вряд ли кому-либо под силу даже поднять его без особых тренировок. Меч Хоу И хоть и выглядел тонким и хрупким, однако показал свою прочность при соприкосновении с орудием противника. Но лучник предпочитал не ввязываться в прямое столкновение с врагом. Он действовал хитро, полагаясь исключительно на свою ловкость и внимательность. Но никто не вышел победителем в этой битве. Ядвига вырубила Хоу ударом в затылок. Вольга молча взглянул сначала на тело лучника, а затем перевел взгляд и на растерявшуюся Ядвигу.

— Ты уже приняла решение, — произнес Вольга. — Ну что же. Удачи тебе в твоих поисках. Я буду ждать тебя.

Вольга ушел. Ядвига взвалила на свои плечи Хоу И и потащила его наверх, к шестому ярусу. Идти оставалось недолго. Правда, шестой ярус уже был усеян телами падших воинов и прочих жителей, отважившихся взяться за оружие. Волколаки стремительно продвигались к воротам, ведущим к последнему защитному рубежу. Очень скромный дворец, окруженный дюжиной арбалетов и тремя сотнями воинов — все, что осталось от горы.

Хоу И пришел в себя. Он не обижался на Ядвигу и не упрекал её, понимая, что та битва с Вольгой вполне могла обернуться для него гибелью. Хотя его удивил поступок Первого волколака. С какой целью он оставил Хоу в живых? Из-за Ядвиги? В этом не было ни щепотки смысла, что ещё пуще гложило полагающегося на логику Хоу И. С помощью особой стрелы и привязанной к веревке, Хоу и Ядвига взобрались на шестой ярус и вступили в бой. Стража была рада видеть своего командира живым и воспрянула духом. Ядвига сражалась вместе с ними, хотя Хоу и велел ей сосредоточиться на своей силе. «Это твое сражение, но меч — не твое орудие», — говорил лучник. Ядвига упала колени и пыталась изо всех сил придать воинам сил. Ничего не выходило. «Твое промедление стоит многим жизни, — давил Хоу. — Вскоре тут никого не останется, кроме нас, а эти доблестные воины отправятся к своим жестоко убитым женам и детям, тела...нет, останки которых ещё даже не остыли». Хоу продолжал давить, сопровождая рассказы о прошедшей резне со все более красочным описанием подробностей. Ядвига не выдержала. Она схватилась за голову и впала в истерику. «Помогло», — с облегчением вздохнул Хоу и обратился к сражению, инициатива в которой уже переходила к воинам. Последние смело оттесняли волколаков, не боясь принять вызов сразу от пяти зверей. Они и сами не верили свалившейся на их голову силе!

Чудеса! Поток зверей оскудел, и Хоу И уже поверил в победу. На Ядвигу напал Обращенный — тот самый нынешний предводитель волколаков. Хоу И не знал, как он выглядел, однако какого-то странное чувство подсказывало, что это именно он. Да и нетипично для обыкновенного волколака зеленые глаза и переливающиеся на свету когти. Ядвига упала на спину. Две глубокие раны, по диагонали рассекающие заплаканное лицо, сильно кровоточили, заливая нос и единственный уцелевший глаз. Хоу и ещё три воины напали на Обращенного. Последний скрежетал когтями, обескураживая врага направленным пламенем. Хоу И посчитал свои стрелы бесполезными против такого противника и взялся за меч. Противостояние легендарного героя Первого нашествия и мудрейшего Обращенного продолжалось недолго. Хоу И не атаковал, но постоянно уклонялся от молниеносных и размашистых ударов противника. Более того, волколак частенько щелкал своими когтями, призывая на свою сторону искристое пламя. Легендарный герой Первого нашествия оказался полностью беспомощен перед волколаком. У него не хватало ни сил, ни реакции, ни скорости, дабы даже заставить зверя открыться, не говоря о нанесении раны. Тактика обороны давалась ему куда лучше, но, с другой стороны, быстро выматывала. К тому же рассеянное внимание, призванное следить не только за передвижениями волколака, но и за Ядвигой, явно не играло на руку.

Хоу подумывал отступить к главной горе, но не мог бросить Ядвигу. В этот момент в его голову врезался Зов. Внезапное удивление окончательно сбило его внимательность, и он почти что успел увернуться от игривого пламени, краем задевшее его лицо.

Ярус слегка покосился ввиду выгоревших досок. Омытая собственной кровью Ядвига кубарем укатилась в здание, которое затем обвалилось. Последних защитников горы задрали прорвавшиеся звери. Ярус раскололся на несколько частей и пополз по склону. Хоу И ловко перемещался по катящимся вниз обломкам. Передвигаясь по небрежным островкам, он продолжал биться против волколаков, сражая их оставшимися стрелами. Обращенный неустанно преследовал его, вдогонку посылая изящные огненные волны. В обломках, скатывающихся позади Обращенного, Хоу удачно заметил целую бочку с Холодным огнем. Обмотав наконечник стрелы тканью, Хоу сунул его в пролетающий справа столб пламени и выстрелил в бочку. Взрыв столкнул Обращенного с его островка, а порожденная им волна чуть не вытолкнула Хоу со своего.

Ухватившись взглядом за скомканный тканевый навес, развевающийся на палке, у Хоу возникла идея. Он схватил навес и расправил его. Ветер подхватил мужа и понес к небесам. Освоившись с управлением своего полета, Хоу в конце концов приземлился на четвертом ярусе (из пяти), так как предыдущие три уже оказались опустошены зверьем. Однако, напор стаи иссяк. Стражники не расслаблялись и по-прежнему стояли на своих постах. «Вы единственный, кто добрался сюда», — объявили Хоу. Он махнул рукой и первым делом наполнил колчан стрелами, а после поспешил во дворец, где застал растекшегося на престоле Вестмара. В усохшей руке мертвеца блестел бутыль с ядом.

Рядом стояли стражники, вслух размышляя над смертью Вестмара и дальнейшей битвой. Хоу прервал их разговор, велев никому не сообщать о смерти властителя, а тем, кто захочет видеть его, отказывать в этом. «Он в покоях, поминает погибшего пасынка и внука», — так сказал Хоу. Стражники кивнули. Хоу И не поверил им, а потому, мгновеньем позже, расправился с обоими. Весть о смерти властителя не должна покинуть дворец, иначе последние защитники будут непоправимо сломлены. Хоу отнес все тела в покои, а сам уселся на ступеньках, ведущих к трону, и стал размышлять над планом по удержанию крепости.

Тишину прервал застенный шум. Стражники о чем-то очень горячо спорили, порой даже схватываясь друг с другом. А причиной сему стало объявление Ульвара — лишившего себя жизни сына Вестара. Он чудом остался жив и даже сумел пережить нашествие. «Нет!», — крикнул Хоу, когда ворота заскрипели. Поняв, что поздно что-либо приказывать, он взвел лук. Взъерошенный мальчишка оторопел и поднял руки. Он выглядел голодным, раненым и предельно уставшим. Отсутствие шлема на голове точно намекало на его подчиненности Зову. Большая часть воинов встретила «мертвеца» подобающе, преклонив колено. Хоу призывал их встать, намекая и на Зов, и на невозможность выживания при падении с такой высоты. Ульвар отвечал, что боги позволили ему вернуться для дальнейшей борьбы с волколаками. Именно боги расчистили ему путь от нечестивого врага, позволив ребенку добраться до горы. Его речь полностью соответствовала ожиданиям стражников, которые во многом уповали лишь на богов, но ни на самих себя. Эта вера предала им силы. В конце концов один только Хоу все ещё верил в опасность восставшего из мертвых. Хоу спросил, каким образом ему единственному повезло выжить в творящемся хаосе. Ульвар вновь обратился к теме богов и собственной избранности, а воины добавили слова о «лживой избраннице», за которую сам Хоу И поручился перед стариком Вестмаром. «Господин Вестмар принял вас и даже позволил тебе командовать на горе. А чем ты ему отплатил? Ложью о какой-то необыкновенной силе твоей шлюхи!», — резко высказались воины.

Ульвар попросился к деду. Хоу встал на его пути, не опуская стрелы. Но он не решался выстрелить. Если он убьет мальчишку, то гневу защитников не будет предела. Хоу продолжал твердить о шлеме, и Ульвар сам просил принести ему шлем. Лучник впал в замешательство. Мальчишка надел на себя шлем и вновь просил пропустить его к дедушке. «Это ловушка, — твердил Хоу себе под нос. — Это невозможно. Он — марионетка волколаков. Он не мог выжить. Он не мог избежать Зова без шлема». Хоу уже продумывал дальнейшее продвижение на восток, так как драться за эту крепость стало бессмысленно. Да и стоит ли вообще драться с теми, кто уже наверняка победит? От человечества остались жалкие ошметки, потерявшие веру в себя. Ядвига наверняка погибла. Хоу думал вернуться обратно в свои земли и защищать их до последнего. Родные края — все, что у него осталось.

Хоу И вбежал во дворец следом за Ульваром. Мальчишки в поле зрения не было. Видимо, он уже в покоях. Стражники обступили Хоу кругом, грозясь атаковать, если он не отступит. И лучник атаковал первый. Он разом выпустил три стрелы в воинов. Каждая попала точно в лицо. Выхватив ещё четыре стрелы, Хоу поочередно и очень быстро пустил их в воинов, ни разу не промахнувшись. Ещё троих, подобравшихся очень близко, воинов, Хоу сокрушил своим мечом. Двое напали со спины. Хоу уклонился от всех атак. Первому противнику от пробил стрелой череп, а со второго стянул шлем и рассек горло клинком. Остальные воины замерли в нерешительности. Они понимали, что продолжение битвы точно грозит им смертью. Они отступили.

Хоу И вбежал в покои, как вдруг на него сразу набросился Ульвар. Лучник выбил кинжал из рук нападавшего и прижал к стене.

— И все-таки стоило рассказать всем о смерти вонючего старика, — злобно произнес Ульвар. — Они бы продолжили сражаться, я уверен. Только не из чувства верности, а, скорее, из чувства мести.

Хоу приложил лезвие к горлу ребенка.

— Когда ты ощущаешь близость провала, ты становишься до боли суетливым, что лишь увеличивает его вероятность, — продолжал Ульвар не своим голосом. — Ты прыгаешь из стороны в сторону, а все то, что ты упорно складывал в руки, валится из них. Ради мутной возможности победить ты готов бросить любого, кто, на первый взгляд, безнадежно сгинул, но, на самом деле, исчез на время. Ошибки Первого нашествия ничему тебя не научили, а потому ты продолжаешь...

Ульвар не закончил, так как его горло полностью залила кровь. Хоу отпустил заливающееся кровью тело и выбрался наружу через окно и отправился в свободный полет, расправив над головой все тот же тканевый навес. Он не считал слова подконтрольного Ульвара ложью, однако не и не признавал их правдой. На каждое обвинение Хоу находил свое оправдание. Считаться с речами Вольги (по его мнению, говорил с ним именно он) он считал ниже своего достоинства. Вполне возможно, что зря.

Глава 24

Разгоревшаяся снаружи суматоха пробудила Ядвигу. От почерневшего кострища ещё исходило тепло. Двое лучников сидели на камнях, строгая стрелы. Ещё трое расположились у дерева с высеченным на нем лицом и поедали жареное мясо. Двое вернулись с охоты, обвязанные добычей в виде дюжины мелких зверьков. Откуда-то сверху спрыгнул Тимер, заявив: «Пещера на юге отсюда». Судя по заметкам отца Ядвиги, там хранятся тайные сокровища, принадлежащие племени Играки. «Мы уже почти добрались до наследия наших предков, дорогие мои собратья», — огласил Тимер своим ясным, но тонким голосом. Ядвига припомнила его обещание отдать ей часть сокровищ, как награду проводника.

Проход в пещеру был омрачен засадой великанов-богатырей Асилков. Точнее, именно представители племени могли бы назвать это засадой. Ядвига же знала об Асилках, ибо они стояли на страже чуть ли не всех сокровищ, отмеченных на карте её отца. Она намеренно умолчала о них, надеясь, что враги перебьют друг друга, а наследие Играков целиком и полностью достанется ей. Асилки не превосходили своего врага числом, однако их блистательных умений в бою было достаточно, дабы сражаться на равных и, даже, превосходить своего противника. Играки показали себя очень волевыми и сильными воинами, способными сражаться, даже будучи серьезно ранеными. Тот же Тимер продолжил биться, лишившись левой руки. Он натягивал тетиву зубами. Ядвига практически не участвовала в битве, выгадывая момент незаметно пробраться к сокровищам. Она кое-как проскочила мимо буйствующих воинов и оказалась в пещере.

Из отверстия сверху проистекал ручей, нежно огибая все мохом заросшие камни и попадая в крохотный пруд. Рядом стоял сундук. Ядвига поспешила к нему, проигнорировав мгновенный скрежет за спиной. Выживший асилок прыгнул к ней, придавив ладонью к земле, и, затем, швырнул её в сторону. Ядвига вытащила меч и атаковала. Непродолжительная схватка окончилась в пользу Асилка. Он переломил меч девы своим копьем и чуть было не насадил на него её саму. Внезапно из шеи Асилка вырвалось острие меча. Богатырь свалился замертво, точно занавес, позади которого стоял раненый Тимер. Он прошел мимо испуганной Ядвиги и уселся напротив сундука с лицом, полным облегчения. Многие годы он потратил на поиски наследства своих предков. Поплатился, кстати говоря, не одним только временем, но и своей левой рукой. Вот она! Награда! Он не успел дотронуться до крышки, как обломок меча с хрустом впился в его затылок. Ядвига столкнула его с пути и судорожно отворила сундук. Внутри лежал свернутый в клубок Варди. Подлая дева отошла назад. Вид мертвого (мертвого ли?) существа вернул ей все воспоминания до момента падения крепости Маунтин. Почувствовав чье-то дыхание, Ядвига резко повернулась. Там стоял Сигурд.

— Я хочу ответов, — прощебетала Ядвига. — Ты говорил, что я все узнаю, но я только ещё больше запуталась! Я не знаю, как мне поступить. Я не знаю, как бороться против этой напасти! Вольга сказал мне, что Великая цель — обман, и я действительно начинаю в это верить. Но я не хочу...я не знаю, как это объяснить, но я не хочу доверять тому, чье сердце способно выдержать груз стольких жертв!

— Великой цели больше не существует, — с горечью произнес Сигурд. — Прости меня, Ядвига. Я подвел этот мир.

— О чем ты говоришь? — Ядвига была столь ошарашена таким ответом, что вот-вот её ошеломление перерастет в ненависть. — Что...что ты сказал?

— Ты не должна была остаться здесь, это моя ошибка. Ты должна принадлежать другой ветви. Именно там ты должна была понять свою силу и остановить паразитов, пока они не поглотили все Мировое древо.

— Получается, — Ядвига остановилась, пытаясь осознать все сказанное Сигурдом, — получается этот мир — всего лишь один из немногих, до куда добрались волколаки? Этот мир — отдельная ветвь целого древа?!

— Именно так, — кивнул он. — Я, Хаген и прочие, кого тебе довелось видеть в Темных далях, принадлежали к уже поглощенной волколаками ветви. Нам не удалось остановиться их.

— И ты...силы были у тебя? Ты должен был остановить их?

— Да, но моя смерть оказалась преждевременной.

— По вине Хагена, — задумчиво закончила Ядвига. — Я понимаю.

— Мы — всего лишь отзвуки погибшей ветви, призванные остановить напасть.

— Тогда почему у той ветви, куда ты хотел отправить меня, нет своего...избранного?

— Не все ветви им обладают. В этом и заключается проблема.

— Тогда перенеси меня сейчас! Давай! Ты же уже проделывал это в Темных далях!

— Да простят меня боги за мою ошибку, — Сигурд отрицательно мотнул головой. — Моя вина стоила этому миру погибели. Его уже не спасти, как не спасти никого, кто там пребывает.

Ядвига была рассержена. Тот, кто должен был дать ей ответы н вопросы; тот, от кого она ждала совета и поддержки, просто сдался и сейчас пророчит ей и её делу верную смерть. Получается все её действия, все её превозмогания в этом мира изначально были напрасны и бессмысленны. Она не могла смириться с этим. Она не могла просто так принять ранящие её слова Сигурда.

— Мир не погибнет, пока существуют люди, готовые за него бороться! Я не позволю волколакам победить! Я...я освою свои способности здесь. За день, два, месяц! Я освою. И даже если в этом мире останется последний человек, я продолжу поддерживать его, чего бы мне это не стоило!

— Тогда я могу только пожелать удачи, — сказал он. — Ну, на этом все. Больше я ничего не могу сказать. Мое время на исходе. Как и твое.

Сигурд растворился в вырвавшемся из его груди свете. Когда свет стал невероятно слепящим, Ядвига зажмурилась и в следующее же мгновенье очнулась под завалами. Все её лицо было покрыто тонкой кровавой корочкой, трескавшейся от малейшего движения мышц. Порезы пылали. Нос был полностью заложен, что и вдохнуть было нельзя. Во рту стояла невыносимая сухость. Завалы крайне стесняли её в движениях. Немного освоившись, дева, точно змея, выползла наружу. Часть обломков скатилась вниз по горе и разбилась о другие, разметав их повсюду. Кое-где раздавались крики выживших. Ядвига подошла к одному несчастному воины, насаженному на металлический прут. Его нижняя челюсть была изодрана в клочья. Муж крепко вцепился в женскую одежду и что-то там бормотал одно и то же. Речь была совершенно неразборчива, однако то и дело проскакивали одинаковые звуки. Ядвига попыталась поднять его, но кровь сразу же хлынула из открытой раны. Так он и истек кровью.

За горами обломков послышались звуки битвы. Затем стихли. Ядвига притаилась. По завалам промчался разбухший от воздействия звериного черепа дикарь. Ядвига припомнила их. “Они были тогда на востоке”, -подумала она. Внезапно из-за укрытия выпрыгнул Рустам и сбил дикаря с намеченного им пути. Завязалась борьба. В конце концов Рустам повалил врага в снег и, сорвав с него череп, буквально вбил голыми руками чуть ли не в твердую землю. Ядвига узнала Рустама и предложила ему как можно скорее выбраться к лесу. Рустам согласился. На протяжении всего пути он усиленно охранял деву, не давая и шагу ступить без его надзора. Ядвигу это умиляло (чему она и сама была удивлена), но со временем стало только раздражать. Встречая раненых на своем пути, южанин старался как-то помочь им. По убитым он молился, чему Ядвига была совсем не рада. “Боги позаботятся о погибших, идем. Иначе и нас тут задерут”, - поторапливала она. Но Рустам всегда заканчивал свои молитвы, что одновременно и бесило, и удивляло деву. Неужто все южане столь набожны, спрашивала она себя. С наступлением потемок герои наконец-то спустились с горы и незамедлительно скрылись в лесу.

Редкие выкрики со стороны крепости проскальзывали в лесную тишь, не переставая будоражить сердце и без того измученной Ядвиги. Только провалившись в объятия сладкого сна, она вдруг подскакивала на месте от пролетевшего мимо отчаянного возгласа. «Эй, Рустам, — она принялась тормошить его. — Давай уйдем поглубже в лес. Я уже не могу этого выносить». Однако безмятежный сон Рустама оказалось не так-то просто нарушить. Ещё немного поколотив южанина, Ядвига подумала ударить его обугленным бревном, но тотчас же одумалась. «Ещё свернет мне шею спросонья», — решила она и оставила воина в покое.

Рустам соизволил проснуться точно на рассвете. Он потянулся, глубоко зевнул и приготовил себе завтрак. Ядвига всю ночь просидела у костра, поддерживая его сухими ветвями.

— Рано же ты проснулась, — Рустам сел рядом.

— Крики не давали мне уснуть.

— Сейчас они стихли, — он осмотрелся. — Давно?

— Только под утро, — вопросы Рустама раздражали её, но сил злиться не было. — Я пыталась уснуть, но не смогла.

— О чем думала?

— Ни о чем.

— Так не бывает. Невозможно сидеть ночь перед костром и не о чем не думать.

— В голове нет никаких мыслей, — Ядвига вспомнила о разговоре с Сигурдом.

Рустам замолчал. Его лицо говорило о какой-то внутренней борьбе. Он повернулся к Ядвиге, чуть разомкнул губы, намереваясь что-то сказать, но так и замер.

— Я предлагаю тебе оставить север и пойти со мной на юг, — наконец-то произнес он. — Ты восстановишь силы, обучишься своим способностям и...

— Нет, — оборвала его Ядвига. — Если хочешь, ступай один.

— Север — еще не весь мир. Даже если эти земли падут, то южные по-прежнему будут стоять. Я знаю о волколаках очень немного, однако осведомлен об их слабостях. Например, они не переносят тепла из-за их густой шерсти.

— И что с того? Думаешь, их предводитель не придумает способ проникнуть на юг? Обязательно придумает, здесь даже и обсуждать нечего. И юг падет. Гармунд рассказал мне о войне против...как его...Тощего царя. Ваша армия не выстоит против стаи.

— Тогда мы...

— Нет, замолчи, — Ядвига усиленно массирует виски, роясь в собственной голове. После она молча встала и, достав карту, пошла на север.

— Возвращайся на юг.

— Я дал обет оберегать тебя, я не могу уйти. Иначе прогневаю богов.

— Какой обет? Забудь о нем. Ступай на юг и готовь армию.

— Я уже отправил птицу с последними вестями. Они справятся и без меня.

— Хорошо. Ну, раз уж ты такой упертый по воле любимых тобою богов, то отправляемся.

— Куда?

— В Темные дали. Когда я была там впервые один человек пророчил мне возвращение. Видимо, этот момент наступил.

Рустам и Ядвига провели провели в дороге пять дней. Их путь не пестрел опасностями или даже трудностями. Они продвигались уверенно, практически не совершали привалов и не отличались пустословием. Рустам пытался пару раз завести со своей спутницей диалог, но та обрубала их на корню. Ядвига крайне не хотела говорить, но не только с Рустамом, а с кем бы то ни было. Она тосковала по Гармунду. Его погибель она воспринимала особенно тяжело. За время того короткого разговора на смотровой площадке сердце её обволакивал странный напиток, намешанный из самых теплых, но очень редких для Ядвиги чувств. Душа её щебетала, точно птицы на рассвете. И подобное она испытывала впервые! Все эти высокие, не досягаемые ранее чувства зачерствели вместе с погибелью того, кто их породил. В её душе свирепствовала ненависть к волколакам, а, в особенности, к тому же Вольге. Она уничтожит его. Как и всех его сородичей. Она будет вгрызаться в их шерсть, рвать зубами плоть, потрошить каждого попавшегося ей под руку зверя. Отчего же люди были столь глупы, что отправили зверей в изгнание? Ошибка прошлого. Она такую ни за что не допустит.

Обделенный разговором Рустам и сам впал в раздумья. Ему припомнился последний разговор с Гармундом, ещё тогда поставивший его в тупик. Тогда Гармунд вошел в его покои, когда тот был полностью обращен к богам. Рустам сидел напротив стены, сложив руки на коленях, и, то опуская, то запрокидывая голову к потолку, бормотал свои молитвы. Происходящее здорово покоробило лицо Гармунда. Его не раздражала вера в богов. Сейчас он питал невероятное отвращение к ним, и к людям им поклоняющимся.

— К вечеру стая будет у крепости. Заканчивай уже свои бессмысленные ритуалы и идем.

— Молитва поможет мне обрести недостающие силы, — между тем промолвил Рустам. — Я чувствую богов. Они на моей стороне.

— Все боги на севере давно замерзли. Остались лишь люди. И только мы можем защитить себя, — Гармунд швырнул в Рустама подушку. — Прекращай уже. Твоя одержимость меня раздражает.

— Силы все ещё не со мной, — проговорил Рустам. — Грешнику требуется больше времени на молитвы. А я — великий грешник. Моими чистыми руками совершались непростительные злодеяния. Но боги...

— Когда мы с Катрин были на пути к Смерти Тощего царя, то заключили пари. Я готов был признать, что боги существуют, если мы одолеем Тощего царя.

— И вы одолели.

— И я не поверил.

— Ты оскорбил Катрин. Оскорбил своим решением не последовать вашему пари.

— Мы победили благодаря Катрин. Её решимости, её мужественности, её смелости. Она — бог, я готов признать это. В моем понимании бог — один, и это она.

— Обожествление поступков людей — грех, — погрозил пальцем Рустам. — Боги избрали Катрин. Они руководили её действиями. Ты был её защитником по их воле. А мог быть кто-то другой. Их воля правит историей.

— Неспроста ты заточил самого себя в пещере, — покачал головой Гармунд. Нападки и «беспросветная глупость» злила Рустама, но он держал её внутри, проявляя любимую его богами смиренность.

— Спустя два дня, как Катрин ушла исполнять свое предназначение, мне приснился сон, — одеваясь, продолжал Рустам. — Я не могу раскрыть его в подробностях, но Боги велели мне пойти на север и сразить великое зло.

— Ты уверен в своей трактовке? — обессилев от ненависти, спросил Гармунд.

— Безусловно.

— И ты действительно веришь тому, что боги даруют тебе силы одолеть зло хотя бы в этой битве?

Рустам без промедления кивнул. Решимость Рустама обескураживала Гармунда.

— Напомни мне об этом разговоре, когда мы будем стоять на костях стаи, распивая бутылку хорошего вина, — сказал Гармунд и вышел. Рустам вновь кивнул и улыбнулся. Эта улыбка вызвала у Гармунд разочарование, какой испытывает родитель, когда его ребенок совсем не понял тот посыл, который ему пытались донести. На этом воспоминание оборвалось. Рустам уже готов был признать правоту Гармунда, однако образ его мыслей, пронизанный верой в богов, немного поправил признание. Боги не имеют достаточно сил на севере, так как их дом — юг. Дабы не подвергаться сомнениям, поколебавшим его веру, он не стал больше думать об этом.

Рустам и Ядвига вышли к равнинам. «Это...драконы?» — южанин похлопал деву по плечу и указал на витающих под облаками трех крылатых созданий, покрытых белесой чешуей. Достаточно было одного взгляда на легендарных существ, дабы Ядвигу посетило озарение. Ядвига отвернулась от Темных далей и зашагала к тем, чей совет может стоить всей той мудрости, которую заполучил Обращенный. Даже нет, совета здесь будет мало. Ядвига собиралась просить помощи. И она знала, что эту помощь обязательно получит.

Оставив позади широкие просторы белых равнин, пробравшись через омертвевшие хвойные леса, разобравшись с холмистыми неровностями, Ядвига и Рустам в конце концов обнаружились вблизи танцующий в небе драконов. Посреди леса они наткнулись на некое белое пятно, точно плешивое место на голове. Крохотная полянка не была чем-то примечательна, чем и поставила Ядвигу в ступор. Драконы должны кружиться прямо над головой, но они испарились, будто их тут и не было вовсе. Ядвига исходила поляну вдоль и поперек, но ничего особо не заприметила. «И что теперь?!», — спросила она себя и злостно топнула. Нога полностью провалилась под снег, однако давление сугроба не ощущалось. Пространство внизу было свободным. Рустам помог ей вытащить ногу и сам взглянул в образовавшуюся дыру. «Темно, — молвил он. — И пахнет странно. Очень резкий запах, не замечаешь?». Ядвига уже вовсю разгребала снег, настойчиво предлагая Рустаму помочь ей.

Под сугробами покоилась железная решетка круглой формы. В левой её части располагался люк, который Рустам, по указанию Ядвиги, вырвал. Ядвига велела Рустаму спустить её вниз, кинув ему веревку. «Грубость к ближнему не есть хорошо», — невинным, но по-мужски наставническим голосом сказал Рустам. Ядвига советовала ему поменьше болтать и расставила руки в сторону. Рустам обвязал её талию и принялся осторожно спускать вниз. Ядвига зажгла факел, огонь которого не мог в достаточной мере растолкать окружающую тьму. Кругом чистый мрак, без намека на что-то более ли менее осязаемое. Холод вышибал дрожь. Свет в изрешеченном потолке все сужался, напоминая звезды на ночном небе. Ядвига зависла на одной месте. «Веревка закончилась», — подумала она. Резкий ветерок дунул слева, качнув Ядвигу, словно маятник.

Огненные глаза уставились на девушку. Последняя вскричала, дернув за веревку. Факел выпал из рук, быстро достигнув дна. Хищные глаза молниеносно кинулись к деве, однако остановились вместе со гулким железным звуком. «Тяни!», — закричала Ядвига. Тут же во тьме возникли синие очи. Алые глаза вспыхнули чуть выше. А вот и желтые. Пурпурные. Коричневые. Множественный рев оглушил Ядвигу. Кругом затрещало железо, порождая невыносимое эхо, разрывающее слух. Со дна доносился нарастающий стучащий скрежет, словно выстроенные в ряд железные столбы то поднимались, то опускались. Слева потянуло теплом. Огонь прокатился по извивающемуся горлу виверны, подступив почти что к глазам, и плотной волной окатил противоположную клетку. Ещё один огненный залп пронесся прямо под ногами Ядвиги. Дракон с пурпурными глазами выбил клетку одним взмахом хвоста и полетел к своей подвешенной жертве. Перепуганная Ядвига вся сжалась. Благо, проржавевший ошейник остановил хищника. Но не его пламя. «Скорее! Скорее! — кричала дева, наблюдая за скапливающемся в звериной глотке огнем. Тут-то Рустам схватил её за шкирку и бросил подальше от клетки. Пламенный столб взметнулся к небу. Следом за ним к небу вознесся ещё более мощный столб огня глубокого красного оттенка, решительно разогнав облака. Внезапная волна прогнула близстоящие деревья. Обожженная виверна вылетела наружу и свалилась замертво где-то в лесу. Железные столбики, коими было уложено дно, попадали вниз с характерным звоном. Внизу происходила борьба между заключенными вивернами и заключенным под дном существом. «Бежим! Бежим, скорее!», — Рустам потянул оглушенную Ядвигу за собой.

Поздно заметив крутой склон, Рустам споткнулся о корягу и полетел вниз вместе с Ядвигой. Укрытая глубокими сугробами низменность служила полем для строительства необычного овального здания, созданного при помощи однх только каменных блоков. Ни крыши, ни стен — только скелет постройки, где не укроешься ни от погодных невзгод, ни от дракона. Но бежать было некуда, и Рустам рванул именно туда, пробегая мимо одиночных каменных блоков, расставленных в определенном порядке. Рев дракона расколол тишину леса, который уже вовсю грохотал от передвижений немыслимых размеров существа. Столб алого пламени прокатился через заросли, оставив от деревьев почерневшие колышки. Рустам юркнул за ближайший камень и притих, робко выглядывая из-за укрытия. Размеры дракона поражали воображение. Увиденная Ядвигой виверна в той тюрьме была так же мала, как кабан в сравнении с человеком. Черная, словно уголь, чешуя дракона была потертой, избитой кровоточащими трещинами. Суженный зрачок тонул в алой радужке. Десятки кривых, но острых рогов, усаженных по краям озлобленной остроконечной морды, были зачесаны назад. Частично осыпавшиеся клыки торчали из пасти. Из горла кое-где сочился огонь. Выпирающий позвоночник покрыт десятками шипов. Конец его обмотанного цепями хвоста был обрублен. Правое крыло почти полностью превратилось в уродливый обрубок, а левое выглядело уж очень потрепанным. Однако, несмотря на все последствия его заключения, он все ещё оставался довольно грозным противником, с которому Рустаму, быть может, предстоит столкнуться.

Дракон неуклюже спустила вниз и потопал прямиком к постройке. Каждый его шаг содрогал землю. Постройка вся дрожала. До смерти перепуганная Ядвига забилась под снег. В её голове не осталось ничего, кроме страха перед великим чудищем. Рустам прижался спиной к камню и усиленно молил богов дать ему сил одолеть нечестивое создание, склонное к одним только разрушениям. И вряд ли мольбы дошли до богов, однако их услышали подоспевшие виверны. Крылатые существа кружили вокруг ревущего дракона, непрерывно орошая его сгустками пламени. Огонь скользил вдоль крепкой чешуи, сливаясь друг с другом и рождая совершенно новую, завораживающую палитру цветов. Дракон выл, прижимаясь тушей к земле, а дюжина виверн все насаждали. Ошметки пламени разлетались как по низменности, тк и за её пределы.

Очаги разогревшего в лесу пожара ширились, поглощая все большие пространства. Снег практически не таял, он испарялся. Природа страдала от разгоревшейся битвы.

Дракон поднял голову, взревел со злости и ответил нападающим. Высвобожденное им пламя разом поглотило целых трех виверн, обожженные останки которых упали в сугроб. Четвертого противника он схватил за хвост и размозжил наполненное пурпурным огнем горло. Пламя вырвалось наружу, словно распустившийся цветок, но не причинило дракону никаких увечий. Четвертую виверну он приложил своим хвостом.

Оставляя за собой ощутимую борозду, виверна прокатилась мимо Рустама. Последний извлек меч, приготовившись к схватке. «Подожди», — Ядвига опустила его клинок рукой, всматриваясь в насыщенные янтарным оттенком глаза змея.

— Я уже сражал такое существо, — заявил Рустам, поднимая меч. — Они — противники богов, создания, призванные сокрушить порядок и погрозить весь мир в хаос! Не поддавайся!

— Помолчи, — произнесла завороженная взглядом виверны Ядвига. — Я пытаюсь понять...

— Она подчиняет тебя! — кричал Рустам. — Борись! Призови богов! Призови их, и они защитят тебя, — Рустам закрыл глаза, сжал женские руки и тихо молился.

— Нет, здесь дело не...

Рустам оттолкнул Ядвигу и бросился к раненной виверне, пока та не исчезла в плотном потоке драконьего пламени. Горячий воздух хлестнул Рустама по щеке. Ядвига отодвинулась от раскаленного валуна и нырнула в сугроб. Оторвавшийся от камня кусок породы прилетел прямо Рустаму в лоб. Южанин удачно упал в сугроб. Над головой пролетели языки пламени.

— Ты есть тот самый южанин? — в сознании возник голос Херна, прорвавшийся из воспоминания. — Рустам, да? Я Херн-охотник, может слышал обо мне? Нет? Ну, не беда.

— Прошу вас, помолчите, — ответил стоящий в строю Рустам. Его ладони были прижаты друг к другу на уровне груди. Бородатый подбородок едва касался кончиков пальцев. Он молился.

— О чем молишься? О победе? Или о своем выживании?

— О победе. Молиться о собственной жизни очень эгоистично.

— Я бы молился о своей жизни, как бы эгоистично это не было. Вообще, не считаю это эгоистичным. Ведь жизнь — самое дорогое, что у нас есть, не так ли?

— Нет, жизнь — лишь способ доказать богам чистоту нашей души.

— Поэтому я не верю в них, — улыбнулся Херн. — Хотя когда-то, когда был юным, да, верил.

Сейчас я полагаюсь только на свои силы. Если их окажется достаточно, то твои боги проиграет. Извини, если задел твои чувства.

Образ мысли Херна показался Рустаму очень похожим на Гармунда, однако его последнее предложение прозвучало очень странно. Точно угроза. Буря уже подступала к крепости. Херн пожелал Рустаму удачного сражения и взялся за лук. «Огонь!», — скомандовал командир. Туча стрел скрылась в сплошном буране, в следующий же момент налетев на защитников. Волколаки быстро и почти незаметно пробрались на стены. «Звери! Здесь! За мечи! За мечи!», — сквозь бурю прорезались человеческие голоса. Ослепленный ветром Рустам сражался с недругом, периодически поглядывая на Херна, праздно пускающего стрелу за стрелой, точно очень уставший юноша, п затем и вовсе затерявшегося где-то в крепости. Стена пала. Рассеянные отряды бежали на первый ярус. Добрались немногие, да и то к моменту, когда гонимые зверем защитники первого яруса уже бежали на второй. Продираясь сквозь битву, во многом напоминающую, скорее, резню, Рустам в одиночку добрался до третьего яруса.

Полагаясь на плохое предчувствие, он воспринимал Херна как гораздо большую опасность, нежели саму стаю. Рустам уже видел в нем то самое зло, о котором говорилось в его вещем сне. «Что ты здесь делаешь?! Трус! Сражайся! Чего ты здесь забыл?!», — кричали Рустаму жители, тайком оставшиеся в своих домах. Рустам не слушал их, а распинаться о своей цели не видел смысла. Порядком истощенный поисками он все-таки заметил Херна на одной из широких улиц, неподалеку от моста, ведущего на соседнюю гору. Охотник забежал в двухэтажное здание. Рустам заглянул в заметенное снегом окно. Вроде бы никого. Он неспешно отворил дверь. Снежный вихрь первым влетел внутрь, обогнув торчащие кверху ножки стульев. По-прежнему пусто.

Рустам прокрался внутрь, огибая расставленные всюду столы. Так он добрался до середины зала, — как вдруг на него напал выскочивший из-за стойки белый волколак. Рустам пригнулся. Второй белошерстный зверь спрыгнул с балкона, издав разъяренный вой. Один напал со спины. Рустам достал меч, совершив рубящий удар. Волколак схватил клинок зубами и раскусил его. Второй волколак атаковал, зажав челюстями руку южанина. Алое пятно на рукаве все ширилось. Стиснув зубы, Рустам отбросил рукоять и, взяв зверя за горло, швырнул его в сторону. Своим кулаком он оглушил второго зверя, пальцами выколол оба глаза и резким движением разорвал челюсть.

Предплечье изнывало от режущей боли. Последний зверь прыгнул на Рустама. Тот увернулся, схватил врага за лапу и, повалив на пол, со всей силы ударил левым кулаком в грудь. Удар вмял грудную кость внутрь. Волколак так и погиб с раскрытой челюстью, из которой вывалился продолговатый язык. Рука Рустама покраснела.

— Вот это удар, — Херн хлопал в ладоши, стоя на балконе. — Боги и впрямь дали тебе силу, я заметил. Сразить двух белых волколаков — это поразительно. Немногие на такое способны.

— Этот удар предназначался тебе.

— Тогда мог бы не следить за мной, а проломить грудь ещё на стене, — Херн спрыгнул вниз. — А ты позволил мне тебя увести как можно дальше от передовой. Вряд ли боги будут рады твоим поступкам. Ты потратил столько времени, позволил стольким воинам погибнуть. И все ради погони за мной.

— Я вымолю у них прощение за каждого убитого воина. Я буду молиться за упокоение их душ. И боги простят меня.

— Очень удобно, — воскликнул Херн. — А я-то, глупец, и не знал, что мольбой можно решить многие проблемы.

— Кто ищет прощения богов, тот всегда его найдет. Кроме тебя. Ты добровольно предал свой род, связавшись со злом.

Рустам атаковал, несмотря на слабость и заметно упавшую скорость. Херн запросто уклонился от всех ударов, проведя лезвием своего меча по правой икре нападавшего. Южанин упал на колено.

— Волколаки несут не большее зло, нежели сами люди. Может даже и большее. В отличие от тебя, я могу рассуждать на эту тему, так как побывал по обе стороны конфликта.

Рустам вновь атаковал. Херн не стремился ответить. Он уклонялся и блокировал удары, попутно поддерживая диалог.

— Я предал очень близкого человека ради всего людского рода. Я думал, что поступаю правильна и в этом мнении меня многие поддержали. Люди победили, волколаков изгнали. Однако желаемого счастья я так и не обрел. Эта победа не принесла мне ничего, кроме вечных терзаний о правильности тогдашнего выбора. И сейчас мне выпал шанс сделать иной выбор, не в пользу человечества. Поэтому предателем меня вряд ли можно считать. Скорее, глупым блудным сыном, который наконец-то вернулся к отцу.

— Ты воспринял благодать божественную, как мучение. Ты не сумел ею правильно распорядиться, отчего теперь мечешься из стороны в сторону, оправдывая свои грехи.

— Боги, — усмехнулся Херн, проведя лезвием по правой руке Рустама. — Боги никогда не бывали на севере, а если и бывали, то давным-давно замерзли здесь насмерть, ещё до Первого нашествия. Поэтому северяне никогда не надеялись на кого-то свыше. Только на собственные силы и силы своего ближнего, — Херн отразил кулак Рустама и провел лезвием по бедру. — Тебе стоит поработать над своей защитой. Ещё пару такие ран, и ты истечешь кровью.

— Нет, я не паду от рук такого, как ты. Боги не позволят мне...

— Раз уж боги позволили мне, не раскаивающемуся в своих поступках грешнику, побить тебя, значит пора бы уже подумать, а стоит ли вообще обращаться к ним.

С этими словами Херн скрылся в соседней комнате, оставив Рустама на растерзание двум зверям. Первый набросился на Рустама, но был вышвырнут через окно ударом ноги. Со вторым у южанина завязалась борьба, окончившаяся тем, что оба вылетели наружу. В полете Рустаму все же повезло свернуть зверю шею и не свалиться с горы.

«Идем! Чего ты разлегся?! Давай в укрытие, пока нас совсем не затоптали!», — Ядвига изо всех сил тащила Рустама за собой, пока дракон плевался огнем в последних оставшихся в живых виверн. Пережитое воспоминание позволило Рустаму прийти к выводу о бесполезности упования на богов в битве с драконом.

Он также переосмыслил предательство Херне. Он оставил людей, ради человека, которого когда-то предал. Именно оставил. Невозможно предать тех, к кому не испытываешь верности. А Херн, судя по всему, её никогда не испытывал. Да, без сомнения он совершил подлость, но эта подлость брала начало из благих побуждений. Рустам и сам совершал много злодеяний по приказу своего царя-самодура, но руководствовался чистой верностью и ни разу не нарушил её. А ныне Ядвига просит его не нападать на виверн, потому что разглядела в них что-то...вероятно, доброе. Рустам этого не понимал, так как змей — олицетворение зла. Где найти место добру в борьбе зла со злом? Рустам надеялся отыскать ответ на этот вопрос.

Он велел Ядвиге спрятаться в укрытии, а сам полез в бой, несмотря на протесты девы. Атаковать дракона в лоб — затея до смеха идиотская. Но что тогда? Обрушить на дракона все каменную постройку? Сложно, да и вряд ли это причинит его чешуе какой-либо вред. Нужен направленный удар — прямо меж трещин в чешуе. Или изобрести способ избавиться от чешуи. Но Рустам не собирался размышлять стоя на месте. Он уже карабкался вверх по собранной из камней арке. Оттуда он планировал запрыгнуть на змея, а дальше поступать по ситуации, если заранее ничего не придумает. Ну, или если дракон не заметит его раньше.

Виверна с изумрудными глазами пролетела над Рустамом и пустила струю огня, целясь в драконий глаз. Дракон вовремя прикрылся лапой и ответил своим пламенем, вмиг поглотившим как пламя врага, так и его самого. Обгоревшая виверна врезалась в соседнюю арку, разбросав вокруг её остатки. Рустам удержался на своем месте, впившись пальцами в щель на стыке камней. Ядвига с замиранием сердца наблюдала за усилиями Рустама, каждый раз непроизвольно вздрагивая, когда тот норовил сорваться вниз. Небывалый прилив сил подпитывал Рустама, не позволяя тому стоять на месте.

Подавленная страхом его собственная сила восполнилась сторонней, влитой в него способностью Ядвиги. Достигнув самой верхушки, переполняемый мощью Рустам не придумал ничего лучше, как ударить по камню. Арка обрушилась прямо на дракона, преследующего верткую виверну. Как и ожидалось, такой камнепад не нанес чешуе хоть какого-нибудь урона. Приземлившийся на змеиную спину Рустам поднял остроконечный каменный осколок и, подточив его оголенной рукой, вогнал в трещину. Кровавые струи брызнули в мужское лицо. Дракон вздрогнул и выгнул спину. Рустам продолжал вбивать камень в извивающуюся на месте тушу, при этом осознавая, что вряд ли таким образом погубит врага. Скалящаяся морда дракона возвысилась над ним и раскрыла пасть.

Прорывающийся из горла огонь напоминал скорый рассвет. Рустам не медлил. Он оторвал кусок чешуи и спрятался за ним, словно за щитом, разделившим единый поток огня на два. Переждав эту атаку, Рустам подпрыгнул и, занеся кулаки над головой, ударил змея по носу, после чего оторвал тому рог и попытался лишить глаза. Дракон вильнул мордой, сбросив наглого воина со своей спины и вновь обратился к помощи пламени. Рустам успел найти укрытие, однако его левая рука пострадала от серьезных ожогов. Если не помощь Ядвиги, он бы так легко не отделался. В это время четыре выживших виверны разили дракона в единственное уязвимое место, лишенное чешуи. Дракон вновь сбросил его на землю и, вдобавок, резко ударил хвостом. Удара не избежала и виверна, рискнувшая подобраться к дракону слишком близко. Рустам на большой скорости влетел в стену, где и остался лежать без сознания. Ядвига взвизгнула, чем привлекла внимание темного змея. На его пути встали виверны, одновременно выпустившие пшеничного, бирюзового и лилового оттенков пламя. Дракон боролся с давлением огня. Рога последовательно слетали с его головы. Крылья полностью выгорели, как и шипы на позвоночнике. Дракон пятился назад до тех пор, пока виверны не выдохлись.

Очнувшийся Рустам ухватился за лапу пролетающей мимо виверны. Умело уклонившись от разинутой пасти и изящно миновав пущенную следом огненную волну, Рустам вновь очутился на драконьей спине и вырвал ещё один пласт чешуи. Дракон взревел. На землю полетели второй и третий пласты, пока змей отбивался от шустрых налетов виверн. Затем Рустам взревел, аки зверь, и одним ударом раздробил дракону позвонок. Дракон припал к земле, однако нашел в себе силы атаковать Рустама. Рустам не успел уйти, и он исчез в пламени. Ошарашенная Ядвига выглядывала из-за укрытия. Шок смешивался на лице с жуткой печалью, точно оттенки цветов в палитре. По щеке покатилась слеза, замерев на остроконечном подбородке. Опаленный с ног до головы Рустам выпрыгнул из пламенной завесы и окончательно сокрушил дракона, ударив его кулаком в голову. Послышался хруст. Шея змея размякла, голова запрокинулась. Рустам стоял на месте, жадно глотая воздух. Столь тяжелое дыхание заставляло все его тело вздыматься. Виверны окружили бравого воина и склонили головы. А он все продолжал глубоко дышать, требуя все больше и больше воздуха. Вдруг он начал задыхаться и упал ничком. Ядвига опомнилась и рванула к нему. «Все ещё дышит, — произнесла она, приложив ухо к груди. — Слабо, но дышит».

С дракона осыпалась чешуя. Отваливались целые пласты, обнажая слегка подкопченное мясо. Морда разваливалась на куски. Дело довершили вернувшиеся виверны, окутав останки своим огнем. Немного погодя форма пламени изменилась, все больше напоминая тянущийся к небу вихрь. Виверны упорхнули. Вихрь рассеялся, представив Ядвиге перерожденного дракона. Этот змей явно был лишен всех уродств своего предшественника. Его белесая чешуя сверкала на солнце, его гордо взведенная голова вкупе с насаженными на неё белыми рогами, похожими на оленьи, придавали ему благочестивый вид. Его светлый лик и изящно выгнутая спина были покрыты густой голубой шерсткой. Крылья отсутствовали. Кончик хвоста имел алый окрас. Ядвига молча положила тело Рустама на змеиную спину, и дракон лихо взметнулся вверх, затерявшись в кучевых облаках.

Ядвига бежала на север, не спуская глаз с плывущего по небу переродившегося дракона. Она спотыкалась, вязла в сугробах, врезалась в деревья, но ни разу не опустила головы, боясь потерять его из виду. Проворный змей нырял из одного облака в другое и, в итоге, бесследно исчез. Но Ядвигу это не остановило. Она держалась своего пути, надеясь как-то выследить дракона. Однако её поиски не увенчались успехом.

Помощь пришла от неожиданного союзника в лице выживших виверн. Четверо крылатых существ прорвались сквозь облачный заслон и с грохотом приземлились вокруг перепуганной Ядвиги. Последняя достала обрубок меча, но он не потребовался. Виверна с берюзовыми очами склонила голову. Чуть помедлив, Ядвига взобралась на чешуйчатую шею и тотчас же взмыла ввысь. Шум ветра заложил уши и иссушил глаза, отчего их пришлось прикрыть. Опустив взор, Ядвига не увидела земли — только кучкующиеся облака, напоминающие рыхлые сугробы и даже целые горы. Они тянулись к небу все выше и выше, хотя, казалось, выше уже просто некуда. «Интересно, а что там, за небом? Небо? Небо бесконечно? — спрашивала себя Ядвига. — Нет, конец есть у всего. Я хочу выше...».

Виверна прижала крылья к телу и полетела вниз, но затем вновь набрала высоту. В облаках просматривались три горных верхушки, каждая из которых была обвита драконьей шеей, возделанной из камня. Виверны набирали высоту, прорываясь через каждый последующий облачный слой. Затем ушли вправо и вновь спустились вниз. Резкие метания вскружили Ядвиге голову. Вряд ли она уже получала удовольствие от этого полета и хотело поскорее вернуться к земной тверди. Сильный взмах крыльями разогнал под вивернами облака, оголив круглую каменную площадку. Её края были обрамлены кальцитами, внешне похожими на цветок с ледяными лепестками, выросшими прямо из-под камня. Кое-где выглядывали расцветшие изумруды. В центре площадки стоял Рустам. Выглядел он очень свежо, а его мускулистое тело было лишено последствий битвы с драконом. Точно, он и вовсе не участвовал в сражении. Переродившегося дракона нигде не было видно.

— С тобой все в порядке? — осмотрев Рустама, спросила Ядвига. — Тот дракон тебя излечил? На тебе ни единого ранения! Как?

— Не знаю, очнулся я уже таким, — произнес он.

— А где тот дракон?

— Я не видел его, — Рустам отвечал Ядвиге, но его лицо не выражало заинтересованности в разговоре. Он блуждал в своих мыслях, пытаясь лично разобраться в произошедших с ним событиях. Битва с драконом перевернуло сознание. Она порушила столбы, удерживающие само его мировоззрение. Боги, на которых он уповал всю свою жизнь, разочаровали его. Но причина сего крылась совсем не в обиде за то, что боги оставили Рустама один на один с драконом. Точнее, она скрывалась в самом существовании дракона, ведь подобное создание — просто чистое воплощение злости и ненависти, закованное в физическую оболочку, призванную только разрушать. Виверны, волколаки, да даже тот дракон, коего он сразил на юге — все они меркнут перед этим чудовищем. Боги просто не могли позволить такому существу быть, но они позволили.

Отрицать их существование Рустам не решался, хотя такая мысль проскакивала в голове. Они далеко...очень далеко. Или они и вовсе мертвы. Его вера в них уж точно мертва. Рустам уже не мог жить без веры во что-то. И его верой стала Ядвига. Да, обожествлять человека не в его правилах, однако Ядвига не была человеком в простом его понимании. Она обладала силой, которую Рустам сравнивал чуть ли не с божественной. «Если боги и оставили этот мир, то только для того, чтобы передать его защиту великой деве», — в его словах слышался последний отголосок веры. И он был безмерно рад и горд, зная, что сражался и будет сражаться бок о бок с земным божеством.

— Боги...

— Боги мертвы или же очень далеко от сего мира, — заявил Рустам, залезая на виверну. — Сейчас для этого мира ты — настоящий бог, способный решить его судьбу.

Такие громкие слова ввели Ядвигу в замешательство. Она все ещё не привыкла к чину избранной, а тут Рустам так просто нарекает её богом этого мира. Рустам советовал ей как можно быстрее расквитаться с противоречивыми мыслями и отправиться на восток. Он уже чувствовал зов последней битвы, перекликаемый с желанием вернуться на юг и проситься на службу. Теперь он ясно понимал, что затворничество было грубой и глупой ошибкой в его жизни. Он бездействовал, когда его помощь была жизненно необходима всему югу. Тягостное чувство вины за действия Тощего царя поставило его в положение самого злостного должника перед северянами. Гармунд и Катрин теперь стали его божествами, спасшими целый юг. Нет, он не вернется на юг. Рустам решил, что отдаст свой долг вечной службой северу. «Только так я очищу себя от грехов, — заключил Рустам. — И никак иначе».

Глава 25

Длительное пребывание в Меркнувшем лесу не прошло для Херна бесследно. Похмельное чувство тяготило его разум, а ещё недавнее осознание собственной обреченности осадком осело в душе. Он жив. Мысли о погибели растворились, оставив после себя чувство глубокого облегчения. Вольга пребывал в отличном расположении духа. Долгое заточение никак не измотало его, но лишило особых сил. Его человеческая сущность выглядела бодрой и отдохнувшей.

— Я рад видеть тебя живым, Херн, — бросив начисто обглоданную кость, произнес Вольга. — Действительно рад.

— Спустя тысячи лет тебе повезло выбраться из Меркнувшего леса. Отчего же тебе не быть радостным.

— Это вторично.

— Угу, — с набитым ртом кивнул Херн. — Охотно верю.

— Я не злюсь на тебя, потому что понимаю причины твоего предательства, — Вольга взял серьезную ноту. — Быть человеком среди стаи — невыносимо. Я и сам довольно долго свыкался со своим положением.

Херн промолчал.

— Знаешь, почему я назвал свое спасении вторичным? — заглянув Херну в глаза, спросил Вольга. — Потому что первичным в моем плане была твоя жизнь. Будь ты мертв, кто бы вытащил меня отсюда?

— В каком это смысле? — Херн прекратил жевать.

— Рус — мой отец, — ещё более сурово продолжил Вольга. — Как думаешь, кто дал тебе местоположение его погребения?

— Я сам его отыскал.

— Но сделал это по моей наводке. Трагичность истории моего отца кольнула тебя и, ведомый чувством справедливости и личной обиды, ты решил воскресить его. Так ты оказался проклят. Скитания по северу привели тебя в Меркнувший лес, где ты надеялся получить помощь от духа Арне. Так ты набрел на меня. И вот мы здесь.

— Что теперь сталось с моим проклятием? — спросил Херн, точно совсем не удивился рассказу Вольги.

— То уродливое существо, похожее на утбурда, забрало его с собой. Я поспособствовал этому, не буду скрывать.

— Понятно, — Херн кивнул и спрыгнул с камня. — А теперь объясни мне, как ты планируешь вернуть свое верховенство над стаей? Их нынешний предводитель, кажется, довольно силен и умен. Нет, твой план по собственному воскрешению, несомненно, гениален, однако сможешь ли ты так же красиво провести мудрейшего из всех существ Обращенного?

— У меня уже есть план, — Вольга спрыгнул с камня и велел Херну следовать за ним. — Но для начала расскажи-ка мне обо всем случившемся с изгнания волколаков на Крайний север.

И Херн без утайки поведал обо всем, что только мог знать. Заслышав о Ядвиге, Вольга обомлел. На закономерный вопрос Херна он ответил уклончиво, сказав лишь, что мельком встречался с ней ещё до Первого нашествия. Не думал Вольга, что внезапно исчезнувшая тысячи лет назад дева вновь объявится здесь, да ещё и будет представлять большую угрозу. Дослушав повесть Херна, Вольга выдержал промежуток и сказал, что настоящие события в большей степени соответствуют его ожиданиям. Удовлетворенный вестями он заговорил о создании нового мира на пепелище нынешнего — старого и несовершенного во многих смыслах. О преимуществах этого нового мира Вольга умолчал, пообещав просвятить Херна после окончательной победы. Однако не забыл упомянуть об их с Херном исключительной важности при перестройке мира, а также отношении нового человечества к ним не иначе, как к богам, великим архитекторам. «Сколько я тебя помню, ты всегда хотел стать обласканным славой и вниманием героем, — говорил Вольга, — но о героях все забывают. Время стирает их из воспоминаний последующих поколений. Остаются клочки легенд и мифов, да и только. Но о богах помнят все, друг мой. Так почему бы не стать подобным им?». Херн согласился с этими словами, только запредельное четолюбие Вольги его жутко смущало. К тому же он по-прежнему не мог осознать свое решение предать весь людской род ради Вольги и его сладких, но призрачных обещаний. Но путь назад все ещё открыт. Он верил в это. И если в решающий момент ему придется вонзить Вольге меч в спину ради людей, то он непременно это сделает. Былого доверия к Вольге, как и их близких отношений, у него уже нет.

Детали плана по возвращению своего верховенства в стае Вольга не раскрыл. Вместо этого он просил Херна вернуться в крепость Маунтин в качестве его лазутчика, а также, при возможности, «посеять брешь в обороне». Херн догадывался, что Вольга имел ввиду. Ещё во времена Первого нашествия крепость Маунтин показала себя неприступной.

Возьми Вольга её тогда, и человечество наверняка бы пало. Но все обернулось разгромным поражением и изгнанием. Сейчас в голосе Вольги преобладала железная уверенность в победе, какой Херн не слышал в прошлый раз. И эта уверенность склоняла Херна на его сторону. Тут Вольга повернулся и не своим голосом пролепетал: «Спасите... прошу вас».

Херн пришел в себя. Его смятые легкие тотчас же потребовали глубоко вдоха. Херн невольно раскрыл рот и, набрав полные легкие сгустившейся пыли, громко откашлялся. «По-помогите, пожалуйста. М...меня...при-придавило...ноги...при-придавило», — молил дрожащий всем телом муж. Он крепко вцепился в меха Херна и пытался притянуться к нему (или же притянуть к себе самого охотника). Силе его хватки можно было лишь позавидовать. Здоровенные глыбы не просто придавили его ноги; они превратили конечности в необратимое месиво. «По-пожалуйста...не оставляй ме-меня», — он продолжал причитать, пребывая в агонии. Грозные толчки сверху, порожденные неиначе, как пробегающим волколаком, пошатнули обломки, которые в следующий же миг с головой завалили бьющегося в истерике мужа. Херн очень осторожно прополз меж завалов, понемногу расчищая себе путь, и в конечном итоге выбрался к свету. Позади раздался рев. Дикарь с натянутым на голову черепом барана гнал прямо на Херна, беспорядочно орудуя топором. Херн швырнул в него первый попавшейся под руки обломок и попал точно в голову. Дикарь потерял равновесие, споткнулся и покатился вниз. Херн потянулся к мечу. Нащупав пустые ножны, он бросился бежать, продолжая отбиваться от преследователя камнями. Благо, кругом их было в достатке. Как и снующих кругом дикарей. Продолжи Херн убегать, и преследовать его будет уже не один враг.

Херн взобрался на гору обломков и, схватив бревно, на развороте приложил дикаря по морде. Тот скатился вниз, но не отступил, а предпринял новую попытку разодрать Херна на куски. Его череп, к слову, даже не треснул. Херн подпрыгнул, намереваясь пронзить дикаря насквозь. Бревно беспрепятственно прошло сквозь разбухшую его тушу, но не пресекла в ней жизнь. Дикарь отбросил Херна размашистым ударом руки и занес над ним топор. Херн увернулся, схватил меч, пыльная рукоять которого навсегда застыла в окаменевших пальцах ничейной руки, и отсек противнику руку. Он мог бы срубить и голову, несомненно, однако шея дикаря была покрыта единой костью. Херн пригнулся, разрубив одну ногу. Вторую отсечь не получилось — лезвие застряло в кости. Херн ловко кувыркнулся к топору и вогнал его в грудь дикаря. Последний завалился навзничь, но не погиб. Эта живучесть повергла Херна в шок, но оставаться на месте было очень рискованно. Он как можно скорее выбрался из леса, где его уже поджидал Вольга. Херн улыбнулся. Глаза его закатились за веки. Он бы упал в снег, если бы Вольге не поспешил подхватить его. «Все хорошо, ты теперь со мной», — последнее, что услышал Херн, прежде чем провалиться в сон.

«Я понял, — кивнул Вольга, выслушав весь рассказ Херна. — Благодарю тебя». Теперь он объявил о дальнейших планах, чего уже с нетерпением ожидал Херн. Прежде чем он сразится с Обращенным за место вожака стаи, ему стоит обрести несколько необычных артефактов, известных своими необычными свойствами. Иначе Вольга наверняка потерпит поражение. «Я признаю его мудрость, его ум, его силу, его Зов, — перечислял Вольга. — Он — нынешний вожак стаи, а я — пережиток прошлого. В голом бою мне ни за что его не одолеть, это очевидно. — он кивнул на сумку у себя за спиной. — Поэтому мне нужно обрести перед ним некоторое преимущество». Кроме того, Обращенный чувствовал Вольгу и, по словам последнего, принял вызов к сражению. На время выяснения истиного вожака стаи, стая не двинется дальше, так что у человечества есть шанс собрать осколки своих сил. Вольга не считал это проблемой. Он давно предвкушал победу. Большую озабоченность у него вызывала схватка с Обращенным.

Первым местом, куда Вольга и Херн отправились, была Портовая пещера — хранилище легендарного меча Риграден, создателем и единственным владельцем которого был безызвестный герой Зэодор. Судя по словам Вольги, лезвие этого меча без труда могло пробить шерсть волколака, а, приложив к нему достаточно усилий, мог и разрубить зверя надвое. «Неужто ты завоюешь уважение стаи, сразив Обращенного человеческим мечом?», — спросил Херн. Вольга ответил, что метод сражение несущественен. Исконные волколаки не терпят обращенных волколаков почти так же, как и людей. Все дело в силе и Зове. Если Вольга одолеет своего врага, он докажет свое превосходство не только над Обращенным, но и над всей стаей. Этого вполне достаточно, дабы стать вожаком. Херн это запомнил.

Портовая пещера располагалась в отвесной скале, с которой открывался вид на крупное озеро, куда впадала река Синкфал. Семеро разбитых в бою кораблей частично торчали из-под воды, словно боровшиеся за свою жизнь утопленники. Флагманский корабль, по размерам значительно превосходящий любой другой, был отчасти насажен на выпирающие из-под воды каменные колья. Его носовая часть оставалась сокрыта в пещере. Вольга и Херн неспешно спустились вниз по выступам в скале и оказались на корабле. Ни флагов, ни костей погибшей команды, ничего, что могло бы сказать о принадлежности этого очень небольшого флота. Одни только бочки с попорченным временем Холодным огнем, принявшим неестественно рыжий цвет. Он старался обходить их стороной. Вольга же чувствовал себя свободно, пустившись в рассказы о великом, несправедливо забытом герое, посвятившем свою жизнь одиночной борьбе с волколаками и прочей «нечистью» везде, где только мог её встретить. Слово «везде» смутило Херна. Вольга произнес её с таким выражением, точно имел ввиду не только известный ему мир.

— Герой был на этом корабле? — спросил Херн. — Кому вообще принадлежал этот флот?

— Баварам.

— Что-то я не припомню, чтобы какое-либо племя вообще имело свой флот.

— Поверь мне, ты много не знаешь об этом мире, — усмехнулся Вольга. — Я изучал его историю на протяжении всей моей жизни, но даже сейчас я не могу с уверенностью сказать, что знаю все.

— Как герой попал на этот корабль?

— История об этом умалчивает, а легенда, основанная на словах очевидцев, начинается именно отсюда. Именно здесь флот атаковали волколаки. Сотни жадных до крови зверей сошли с этой самой скалы и вырезали всю команду одно корабля. Затем перебрались на второй. А там и на третий. Среди племени началась паника. Капитан одного корабля опрометчиво повел штурвал вправо и столкнулся с бортом другого корабля. Охваченный Зовом флагман повел свое судно в скалу, прорубив носом вход в пещеру. Рассказ Вольги безвозвратно увлек Херна. Он говорил с таким выражением, точно сам присутствовал на месте событий. Херн спрыгнул с развороченного носа, обнажающего заплесневелые палубы, и разжег факел.

— Герой сошел с корабля с остатками команды. Они отступали вглубь пещеры, сдерживание давление недруга, — Вольга указал Херну поднять факел. — И наткнулись на тупик. Они не сдались и бились до самой смерти, забрав с собой до трех сотен волколаков.

— Никогда не слышал даже намека на эту историю, — произнес Херн, освещая разбросанные всюду останки.

— Теперь о ней знают три человека. Дело в том, что история об это безымянном герое могла подпитывать в то время исхудавшую надежду людей на победу над стаей. Поэтому я утаил её.

— И люди все равно победили, — иронично заметил Херн.

Вольга кивнул и приподнял руку. Тупик. Почти вся стена была небрежно исцарапана рунами. Куда не ступи, а везде наткнешься на звериные кости. Вольга взял факел и уверенно зашагал в угол, где и покоились останки героя. Пускай с его смерти прошло так много времени, а его в буквальном смысле костлявые пальцы все ещё держали в руке меч. Его череп уткнулся лобной костью в рукоять, сотканную из больших позвонков какого-то великого животного. Клинок был не менее удивительный. С его величиной, казалось, можно разрубить целую гору. Судя по останкам, лежащим на месте воткнутого в землю меча, последней жертвой героя пал именно этот волколак. Херн присмотрелся к рунам на стене, но едва ли он что-то понял. Вольга же, только бросив на них беглых взгляд, велел Херну приготовиться. Херн насторожено отнесся к идее прикоснуться к мечу. А если он проклят? Он и по себе знал, как тяжела ноша проклятого. Он утешал себя тем, что Вольга наверняка знал, что делает. Он знал. Ведь так?

Вольга крепко взялся за рукоять и, стиснув зубы, вырвал меч из земли. Останки героя рассыпались. Мгновенный звон оглушил обоих мужей, но меч из своих пальцев Вольга не выпустил. Вытащив меч, Херн встал рядом с ним. Он пробежался глазами по останкам. «Сейчас восстанут, — думал он. — Давно я не сражался с мертвецами». И вновь он ошибся. Из пещерной тьмы вырос огромный великан. На его подгнивающей туше местами встречалась редкая шерсть. Кожа была исполосована порезами. Вместо правой руки с его плеча свисало темного цвета мясо, пропитанное личинками. В левой руке он держал старый топор, покрытый желтыми наростами, похожими на сосульки.

— Это Грен, — сказал Вольга. — Поверить не могу.

— Кто это?

— Один давний знакомый. Мы не были прямо-таки близки, но в последний раз я наблюдал его в лучшем состоянии. А потом я слышал, что ему снесли голову.

— Тогда почему она на месте?

— Если бы я знал...

Грен атаковал. Вольга оттолкнул Херна в сторону и сам отпрянул в противоположную. Грен развернул оружие против Херна, однако вставший между ними Вольга не позволил великану и шага ступить. Херн все понял. Он отошел к стене и не вмешивался в битву. Ему и самому хотелось понаблюдать за легендарным мечом в действии. И его ожидания оправдывались. Вложив в руки всю свою меч, Вольга размахнулся и одним ударом разнес топор Грена на осколки. Следующий удар лишил врага головы, ещё один рассек живот, и последний лишил великана обеих ног. Битва получилась очень скоротечной и даже скучной. «Быстро, но впечатляюще», — Херн похлопал в ладоши, одобрительно кивая. Вольга молча повесил меч за спину и пошел наружу. Он порицал себя за содеянное. Нет, не за убийство давнего знакомого. Он принял бой лично, дабы защитить Херна. Только поэтому. «Будь Грен в своей лучшей форме, то без труда бы одолел Херна», — считал Вольга. Он также считал, что защита кого-либо — привилегия, скорее, человека и его исключительное качество. Но он зверь, несмотря на наружность. Своим поступком он стал ближе к людям, но никак не к тем, кого собирался вести против них. И это гложило его.

Следующим местом назначения был Стеклянный водопад, расположенный близко к границам Крайнего севера. «Очень далекое местечко, — высказался Херн. — Мы и за десять дней не осилим такой поход. Дней семнадцать, не меньше». Однако Вольга обладал преимуществом в виде своего оборотничества. Человек и правда потратил бы уйму времени, но зверь точно сократит его раза в два. К тому же, Вольга наизусть знал чуть ли не весь север, включая кратчайшие пути из одного места в другое. Впрочем, восточные земли по-прежнему оставались для него неизведанными по причине его поражении в битве при крепости Маунтин во времена Первого нашествия. Обращенный Вольга почти что никак не отличался от самого обыкновенного волколака, за исключением ярко зеленого цвета глаз (таким, в большинстве своем, обладали только Обращенные), более крупным телосложением и мощными когтями. Херн запрыгнул на шерстяную спину зверя, и последний живо рванул вперед. Дорога заняла у них около пяти дней.

Чего же так жаждал обрести Вольга у Стеклянного водопада? Этот вопрос терзал Херна весь путь и уже на второй день в его голове всплыло ключевое воспоминание. Вольга уже упоминал об этом месте, когда говорил о Вратах, откуда, по его же словам, волколаки прибывали в этот мир. Запредельная белизна также являлась Вратами. Об их количестве ничего не знал даже сам Вольга, не говоря уже о том, что все-таки скрывалось по ту сторону Врат.

— Как ты потерял свой дар оборотничества? — спросил Херн, дождавшись принятие Вольгой человеческого обличья.

— Разве я не рассказывал тебе об этом?

— Не припомню.

— Меня предал очень близкий человек, который, как я думал, разделял мои идеи касательно этого мира. Пока я изучал все тайные стороны своего оборотничества, он занимался поиском Врат. Обнаружение Стекляного водопада — его заслуга. Явившись к месту, я был поражен его исключительной красотой и необыкновенным влиянием на мое вечно встревоженное сознание. Я обрел здесь мир. И надеялся именно здесь достигнуть пика своих возможностей.

— В одиночестве? Где ещё можно развить себя, если не в битве? Даже если речь идет об оборотничестве.

— Развиваться можно не только в бою. Ты забываешь о другой стороне развития, Херн. О духовной. Я тоже не придавал ей значения, пока не ощутил её мощь, превосходящую мощь физической силы. Нет, это неправильно. Её мощь дополняет физическую. Это единение совершенно, гармонично. А твой разум — весы, поддерживающие гармонию между этими двумя силами.

Херн подхватывал каждое изящно вытканное мыслью слово Вольги. Это напоминало ему юность. А с воспоминаниями к нему возвращались и давно уже отмершие чувства.

— Мой друг и предатель подло воспользовался моей духовной слабостью и отнял оборотнический дар ценой своей жизни, — с прослеживающейся тоской в голосе продолжал Вольга.

— Однако ты по-прежнему обращаешься в волколака, — подметил Херн.

— Жалкий клочок былой силы.

— И как ты планируешь вернуть себе дар?

— Его уже не вернуть. Я хочу обрести прежние силы.

— Хм, — усмехнулся Херн. — Лучший друг оказался самым страшным предателем.

— При всем моем презрении к его поступку, я очень восхищаюсь этим человеком, — серьезно промолвил Вольга, — и никогда не оскорблю память о нем.

За разговором они и не заметили, как прибыли на место. На противоположном берегу заледенелого озера природа обустроила крутой закругленный обрыв, с которого толстыми слоями свисали ледяные наросты разной длины. Они напоминали плотные ряды острых зубов какого-нибудь древнего чудовища. На заднем фоне высились склоненные друг к другу гигантские ледники. Прозрачный лед был весь испещрен причудливыми кругами, похожие на идеальной формы белые камни, исходящими из водной бездны. Вольга объяснил эту завораживающую картину исходящими из глубин пузырьками воздуха. Хотя Херн ожидал услышать какую-нибудь легенду о морском чудище, взбирающимся на поверхность по этим самым «камням», точно по лестнице. Но Вольга не любил ни легенды, ни мифы, считая, что они вводят людей в заблуждение и обрекают на ложные надежды.

Вольга уселся посреди озера и закрыл глаза. Мгновеньем позже он недовольно свел брови, на лбу поочередно вздувались вены. Его оскал преобразился за счет растущих клыков. Правая рука обрастала густым шерстяным покровом. Его человеческий лик превращался в волчью морду. Тотчас же он вскинул голову и взвыл, заставив Херна потянуться к мечу. Одного лишь прикосновения к рукояти было достаточно, дабы задеть слух наполовину превратившегося в зверя Вольги. Последний поднял уши и резко открыл перетянутые сосудами глаза. Херн не двигался. Вольга принюхался. Его тело уже принимало облик волколака, что очень тревожило Херна. А если зверь полностью поглотит его? Нет, этого не случится! Херн вынул меч, и Вольга атаковал. Охотник едва увернулся от размашистого удара. Лед разросся множеством трещин, пустив на поверхность студеную воду.

Преимущество в битве пребывало то с Херном, то с Вольгой, однако бились они не на равных. Херн казался сильнее за счет трезвого рассудка в противоположность пожираемого безрассудной яростью Вольги. Последний перетягивал на себя возможность победы за счет скорости, выносливости и силы. Его правая рука стала полноценной лапой, по размерам сравнимой разве что с телом. В левой руке он уверенно держал меч Риграден, совмещая его удары с ударами лапой. Стихийно созданный стиль боя, сочетаемый звериное и человеческое начало, устрашал. Поле боя трещало по швам от сокрушительных ударов Вольги. Херн ловко перепрыгивал с одного ледяного островка на другой, стараясь и удержать равновесие, и парировать нападки противника. Такая ловкая добыча только сильнее злила Вольгу. Его лик уже отчетливо напоминал морду зверя. Один удар Риградена раскрошил меч Херна, дополнительно вывихнув последнему кисть. Оглушенный болью Херн замер на месте. Вольга вмиг сократил расстояние между ними и вцепился зубами в левую руку. Разъяренно мотнув мордой, Вольга выдрал кусок плоти. Херн упал в озеро и, не противясь, пошел ко дну. Вольга полностью принял облик зверя. Меч произвольно выпал из его лапы, уже не нуждающейся в человеческом оружии. Горящие оранжевым пламенем очи уже не отражали ничего человеческого. Они выказывали бессознательную ярость и ненависть ко всему живому. Неистовое биение сердца понуждала его как можно скорее утолить свою жажду разрушений. И Вольга стал крушить лед, испуская потоки закипающей злости.

Херн вынырнул позади ярившегося зверя и обеими руками взялся за рукоять Риградена. «Тяжелый, — подумал он. — Мне не хватит сил нанести хороший удар. Я с трудом удерживаю его». Подтверждению его словам служили дрожащие руки. Он и сам весь дрожал то ли от холода, то ли от страха перед Вольгой. Скорее, все вместе взятое.

Охотник на мгновенье подумал о реальной возможности стать героем всего человечества, сокруши он Вольгу прямо сейчас! Прямо этим легендарным мечом, способным убить любого волколака, какой бы стальной не была его шерсть! Но Херн колебался в решении. Будь этим волколаком кто угодно, помимо Вольги, он бы наверняка совершил тот роковой удар. «Это уже не Вольга, — убеждал он себя. — Вольга умер. Передо мной обычный волколак. Я обязан...ведь я хочу быть героем. Хочу...». Зверь уже вовсю бежал к своему замешкавшемуся врагу. «Я буду верен себе, — Херн покрепче сжал рукоять. — Я хочу стать героем. Героем людей». Звериные глаза грозно сверкнули в последний раз. Волколак упал. Его туша уменьшалась в размерах, шерсть осыпалась, словно сухие листья. Он вновь стал человеком. Рукоять проскользнула меж пальцев, и Риграден с гулким шумом ударился о лед, оставив пару трещин. Херн положил Вольгу на колени. «Все...получилось...благодарю...те...», — в полубессознательном состоянии промычал Вольга и обратил тусклый взор на покусанную руку. Он попытался что-то произнести, но не удержался в сознании. Херн отнес его к берегу, бережно укрылсвоими шкурами и развел костер. «Последний шанс, — подумал Херн, разглядывая разливший по лезвию отблеск брыкающегося пламени. — Я утратил свой последний шанс стать героем, как того и хотел долгие-долгие годы. Не одолей он зверя внутри себя, я бы без колебаний сразил его! Одним ударом бы уничтожил! Но в человеческом облике он словно неуязвим для меня. Я просто не могу...не могу даже меч на него поднять. Моя слабость. Я словно ребенок, все ещё верующий в чудеса! Верующий в того заботливого и отзывчивого Вольгу, ставшего мне отцом. Я чувствую стыд за одну лишь мысль о вероятном предательстве, — Херн вскочил и с ненавистью разрубил обугленные бревна. Костер брызнул искрами, но не потух окончательно. — Лучше бы я не спасал Вольгу. Он должен был навсегда остаться в прошлом, где ему и было самое место! Зря и вытащил его из Меркнувшего леса. Ведь дело было даже не проклятии...я просто хотел спасти его. Я...хотел вернуть его, вернуть то время. Это так наивно. Так наивно, что я не могу простить себе это».

Ненависть переросла в бессилие. Херн вновь разжег пламя и незаметно для себя уснул. Наутро Вольга чувствовал себя прекрасно. Битвы с Херном он не помнил, так как, по его словам, «пребывал в собственных глубинах». Делиться подробностями о своей схватке со зверем он наотрез отказался. «Эти воспоминания стали моей самой главной уязвимостью, — сказал он. — И я был бы не прочь насовсем их лишиться». Вольга хорошо помнил и слова благодарности, сказанные им Херну после победы. Будучи уже в добром здравии, он повторил их, признавшись, что именно тесная связь с Херном позволила ему сохранить самообладание. Херн был без сомнения тронут, укрепившись в своем стыду за мысли об убийстве. Желание стать героем человечества забылось само собой. Он вновь видел в Вольге отца, предать доверие которого уже наверняка откажется.

Следующим местом в маршруте значилось Пропащая низина. Там располагалось некогда первое Мудрое ложе, куда стекались без сомнения самые лучшие мудрецы, теперь представляло собой позабытые всеми развалины. Все былое величие исчезло во времени, превратившись в ничтожную труху. Однако, так могло показаться на первый взгляд. «Мудрецы всегда славились своим умениям скрывать истину под покровом грязи, — менторским тоном просвещал Вольга. — Эти руины содержат больше знаний, чем любые прочие». Он надеялся отыскать в ложе рецепт некоего средства, которое поможет его телу окрепнуть. «Моя кожа станет тверже любого металла, густая шерсть покроет все открытые для ударов места, сделав тело волколака невосприимчивым к любому орудию, будь то меч Риградена или Холодный огонь», — так описывал его Вольга, осматриваясь среди руин. Херн предположил, что вход заключен где-то под завалами. Вольга откинул это предположение.

— Будь все так просто, противники мудрецов давно бы разорили это ложе, — произнес он, тщательно прощупывая заинтересовавший его каменных столб. — Всякий мудрец проявлял предусмотрительность и осторожность. И это было неспроста. Простые люди презирали их. Презрение выродилось из страха перед тайными знаниями. А страх был порожден резкой скрытостью мудрецов. Очень немногие видели, на что они способны, а потому человеческий страх основывался только на слухах. Слухи уступили место фактам с началом Первого нашествия, когда наиболее смышленные правители стали использовать созданное мудрецами оружие.

— Хорошо, спор с тобой не имеет смысла, — Херн развел руками. — Тогда что будем делать?

— Ты пока подожди, Херн, наберись терпения. Тебе не обязательно что-то делать.

— Я хочу помочь.

— Пока что твоя помощь не требуется, — Вольга разогнулся в спине и засучил левый руках. На его рельефном предплечье вырисовывалась необычная татуировка. Извилистые ветви массивного древа топорщились в разные стороны, точно ежовые иглы. Вдоль черного ствола простирался забитый белыми красками символ, состоящий из грубых линий и полукругов. Меж спутанных корней можно было разглядеть силуэты трух драконов, то ли заключенных, то ли скрывающихся там. Один корень, расположенный точно посередине, уходил вверх по руке, скрываясь за рукавом. По правую и левую сторону от ствола начертаны по три руны неизвестного значения. Да и не похожи они были на обычные руны. Скорее, символы, похожие на них. Сверху, над деревом, был начертан полукруг (в который утыкалась только центральная ветвь), разделенный мелкими чертами, каждая из которых обозначалась ещё очень неприметной особой руной. Словом, татуировка была продумана до мелочей и явно обладала неким символизмом.

Протерев уставшие очи, Херн вновь взглянул на рисунок и только сейчас заметил круг, окутывающий древо. Внутри круга проводилась закругленная линия. «Полумесяц внутри луны...или солнца, — поразмыслил Херн. — М-да, Леху и Хоу определенно захотелось бы изучить эту татуировку». Вольга отмечал найденные в руинах руны на татуировке, выводя их ножом. Проступавшую кровь он аккуратно подхватывал острием, избирательно замазывая белые полости внутри тату. Вскоре он замер, приковав взор к преобразованному рисунку и бежал в лес, расталкивая плотные заросли сухих кустарников. Херн рванул за ним. «Помоги мне», — натужно произнес Вольга, зачем-то пытаясь поднять довольно массивный валун. По его дну пролегала трещина. «Ты чувствуешь? — Херн принюхался. — Сыростью запахло». Вольга кивнул и без труда протиснулся сквозь узкую щель. Херн остолбенел от увиденного. Отдаленный голос Вольги заставил его поторопиться. Херн просунул одну руку, затем пролез наполовину и, наконец, очутился в пещере. Глаза Херна с ужасом вопрошали о происходящий чудесах.

Свет, исходящий снаружи, мгновенно исчез, сопроводив это гулким шлепком. Видно, камень вновь упал на землю. «Обратным путем мы точно не сможем вернуться, — сказал Вольга. — Идем». Пещера уходила вниз, откуда доносилось эхо подземных вод. На каменном берегу стояла поросшая тиной лодка. Вольга столкнул лодку и взялся за весла. То ли светлячки, то ли иные насекомые, облепившие весь потолок, здорово освещали каменный коридор. По обе стороны от реки появлялись выточенные из камня улицы. Дорожки, фонари, здания разной архитектуры, фонтаны и некое подобие акведуков, некогда разносящих воду по всему ложе, перила вдоль берега, перекинутые через реку мостики — перечислять все детали можно бесконечно. Поистине тонкая работа.

Природа тоже не осталась в стороне. Пробивающиеся через потолок древесные корни все больше окутывали это место. Они ниспадали вниз и, словно вода, огибали форму зданий. Небольшие скопления светлячков бродили по пустынным улицам. Порой они распылялись в разные стороны, но затем вновь собирались в единую группу. Левый рукав уводил реку в соседнюю каменную полость, где мудрецы отстроили прекрасное, но давным-давно мертвое поселение. Меж трещин в потолке свисали сосульки, касавшиеся верхушек зданий. «Сходим», — велел Вольга, прибив лодку к берегу.

Их дальнейшая дорога пролегала через узкие улочки и переулки. Вольга пару раз опускал недоуменный взгляд в кусок бересты, расписанный неряшливо выведенными рунами. «Так...так, нет, здесь тупик, — почесав затылок, говорил Вольга. — Нам налево. Нет, направо». Все эти хождения по лабиринту утомили Херна. «Здесь», — радостно воскликнул Вольга и вонзил Риграден в каменную дверь. Дверь треснула. Вытащив клинок, Вольга вдарил по ней ногой, и та рассыпалась на куски. Внутри было вполне чисто. Все вещи наверняка успели разложиться, за тысячи-то лет. Видно, здешний жилец не обладал значимыми свитками или же книгами, иначе он бы нашел способ сохранить их. И, оказывается, все же нашел. Вольга встал посреди помещения, окропил пол своей кровью и что-то там нашептал. Часть камня взмыла вверх, открыв тайный проход. Херн обратил внимание на дно прижатого к потолку камня, которое было все облеплено красными точками, очень похожими на светлячков. «Особые насекомые, выведенные мудрецами», — ответил Вольга, опередив вопрос. Они спустились по круговой лестнице вниз и попали в потаенную комнатку здешнего обитателя. «Этот мудрец очень хорошо помогал моему делу, — отвечал Вольга на немой вопрос. — Благодаря его знаниям я бескровно подчинил себе несколько достаточно укрепленных селений». Херн обнаружил не поврежденные временем книжные шкафы, что вызвало у него интерес. Открыв одну, он нашел её страницы чистыми. Другая была точно такой же.

— Особая жидкость, скрывающая написанное, — сказал Вольга. — Её рецепт, кстати говоря, у меня записан. На всякий случай.

— И как мне её смыть, чтобы увидеть текст?

— Вероятно, уже никак, — Вольга копошился в других книгах. — Прошло много времени. Больше, чем нужно. А смыть можно, но здесь нужна другая хитрость, — он нащупал что-то за стопкой книг. — Ага, нашел!

Вольга достал свиток и пробежался глазами. Почесав затылок, он просил Херна добыть недостающих частей: кость козла Тангниостра, пучок чертополоха и ровно столько же Сон-травы. Немного подумав, Вольга набросал на пергамент примерную карту местности и отметил расположение всех требующихся вещей. Об остальном он позаботится сам.

Стоит сказать, Вольга всегда увлекался травами и даже учился у знахарей. Все свои заметки, названия трав и всевозможные рецепты он хранил в травнике, на нынешний момент запрятанным в тайнике. Его месторасположение знал только Вольга и не раскрывал его никому, даже Херну. «Даю тебе четыре дня, — заключил Вольга. — Утром пятого ты должен быть здесь. Не позже».

Спускаясь по каменистому склону, вострый взор Херна зацепился за пересекающих поле Ядвигу и Рустама. Не спуская с них глаз, он незаметно притаился меж валунов. Их появление взволновало неприкаянное сердце Херна. Все его связи с человечеством оборвались с падением крепости Маунтин, под обломками которой должны были остаться тела всех его знакомых. Должны были! А их выживание поддерживало в Херна огонек сомнения следуемому пути. «В поисках новых союзников? — спрашивал сам себя Херн. — Интересно, кто бы это мог быть? К тому же на Крайнем севере! Так-так, подумаем. Будь я на их месте, то пустился бы на поиски Мудрых лож. А что, в такой ситуации знания уж точно не помешают. Или идут просить совета у Лешего?».

Херн хотел проследить за ними, но пожалел времени. Скитания последних людей на севере уступали по важности его нынешней задаче. Он нарочито изгнал из своей головы мысли о Ядвиге, да и о людях в целом. Перекусив, он потопал дальше.

На что Херн не думал напороться в непроглядной лесной чаще, так это на живое поселение. Судя по одежке и повадкам в быту, его жителями были Нетоличи. Очень необычно застать Нетоличей так далеко от мест их проживания. Да и чем они питались — непонятно. Местных зверей уже давно загрызли волколаки, а скотоводством они не занимались. У Херна уже появилась мысль на этот счет, связав её с заключенным в клетке Тангниостром, способный воскресать из своих костей. «Это же нескончаемый запас мяса, — подумал Херн. — В такие чудеса и поверить сложно!». Херн также подметил свисающие с шей жителей обереги в виде небрежно выплавленного знака, напоминающего бычью голову. Эта деталь намекала на приверженность этой группы Нетоличей к культу Велеса — бога мудрости и магии, великого властителя, отца асилков. Ещё первые мудрецы продвигали культ Велеса, навязывая его всему северу. Существует парочка легенд, описывающих приход Велеса к мудрецам и даровании им знаний и ответов на вопросы о мироздании и миропонимании. Но вера в Велеса не получила должного распространения, и мудрецы перестали упоминать о нем.

Херн ползком пробрался в селение и короткими перебежками прибыл к заключенному в клетке Тангниостру. Пришлось, правда, заколоть кинжалом двух воинов, ни на шаг не отходящих от чудесного животного. «Значит теперь колесницу Тора тянет один Тангриснир, — произнес Херн, вытаскивая козла. — Ну ничего страшного, справится и без тебя. Какую бы кость у тебя забрать? Может берцовую? Бедренную? Или лопатку?».

Охотник утащил свою добычу подальше от поселения. Положив козла на валун, он оглушил его камнем и начал рубить мечом заднюю конечность. «Берцовая так берцовая! Уговорил!», — молвил Херн, очищая кость от насыщенного кровью мяса. Козел не издавал ни звука, терпеливо выжидал окончания своих мук. Сунув наспех очищенную кость в сумку, Херн бежал обратно. К несчастью, жители поселения преградили ему путь.

Бледные лица, на коих выделялись почерневшие, точно нарисованные, отметины вокруг глаз, не излучали никаких угроз или требований. Невозможность прочесть их намерения пугала Херна. Тот попятился назад, держа меч наготове. Дробящий удар пришелся по позвоночнику и растекся по всей спине, испуская дрожащие волны. Тело онемело. Херн непроизвольно выгнулся в спину, не способных вернуть контроль над телом. Обтекаемый зеленоватым дымом посох был направлен на Херна. «Какая наглость», — пробурчал владелец клинка и отвел его вправо. Херн резко полетел в указанную сторону, сшибая головой встающие на пути кусты и ветви. «Вот это сила, — произнес Херн, скрепя суставами. — Кажется, я наткнулся на мудреца». Ещё большее изумление пришло к нему, когда тот противник очутился прямо напротив него и ударил стопой в лицо, отправив в полет до ближайшего дерева. Следующую атаку Херн блокировал мечом, который, к несчастью, послужил проводником для странного дыма. Разряд мигом прошелся по всему телу. Он оцепенел, не в силах и пальцем пошевелить.

— Не устану поражаться наглости смертных, — проговорил крепко сложенный старик, ведя острие к глазам обездвиженного Херна. Ерихонка сползала к ровным бровям снежного окраса. Тонкие морщины не обременяли правильных черт его сухощавого лица, но наоборот, придавали особой красоты. Выразительные голубые глазы выделялись на сером, теряющем жизнь, лике. Ниспадающая к груди седая борода являлась как бы продолжением протянутых к подбородку густых усов. Нагрудник и поножи обросли ржавчиной, тканевые сандали изорвались, красный плащ поблек.

— А я не устану поражаться силе смертных, — морщился Херн, пытаясь дотянуться до меча.

— Смертных? — прогремел старик и повел меч к земле. Херн упал. — Ты говоришь с самим Велесом — богом мудрости и магии, великим властителем, отцом асилков!

— Велес значит, да? — вправляя конечности, уточнил Херн. — Слышал о тебе...ой, спина...да, слышал не единожды, — Херн отчетливо понимал, что перед ним стоит какой-то умалишенный воин, возомнивший себя богом. Только откуда у него такая необычная сила? Знания мудрецом, не иначе! В противном случае перед ним и впрямь стоял бог в человеческом обличье.

— Боги-собратья предали меня, но это не дает тебе права смотреть на меня свысока!

Он атаковал. Херн отбил посох, кое-как справившись оцепенением. Взаимный обмен ударами завершился в пользу Велеса, вбившего Херна в сугробы. Тогда-то охотник и засомневался в умалишенности своего противника. Рассуждения привели его к старому мифу, бытовавшему ещё во времена Первого нашествия. Его распространение пошло от одного воина, кличущего себя Перуном. Как и одноименное божество, он мог управляться с молниями, а также мнил себя покровителем властителей и их воинов. Ни Херн, ни Хоу, ни кто-то ещё из героев войны не видели его, но Вольга, лично сражавшийся с ним (с его же слов), подтверждал этот миф. И ему бы не поверили, если бы этот факт не подтвердил Леший (в своей привычной загадочной манере). «Боги не идеальны и порочны ровно в той же степени, что и люди, — говорил он. — Одни даруют, другие отнимают. Одни благословляют, другие проклинают. Одни падают, другие возвышаются». И падшие боги теряют большую часть своей силы, обретая взамен настоящее тело. Сомнительный обмен, но так это и работает.

Херн бежал по лесу, попутно расправляясь с настигающими его противниками. Велес остался где-то позади, но Херн ощущал его присутствие неподалеку. Куда бы охотник не бежал, какое бы укрытие не избрал, а Велес всюду сопровождал его. Это сопровождение переросло в столкновение, как только Херн достиг преградившей его путь реки. Велес теснил охотника к берегу, атакую то в лоб, то справа, то слева. Херн пропускал удар за ударом. Каждое последующее ранение выматывало его с удвоенной силой. Перетекающая по телу боль стала постоянным спутником Херна. Колени не прекращали дрожать. Вес собственных рук тянул его к земле. Спина прогибалась в знаке вопроса. Тяжесть головы ломала шею. Херн ощутил себя позорно бессильным мужем, сравнимый разве что с годовалым ребенком. Он осел в сугробе, но поражения не принимал. Да, сил продолжить битву у него не было, но вот заставить свой мозг работать усерднее он мог.

«Так-так-так, нужен план...план, — соображал Херн. — Что делать? Как быть? У меня нет сил, боль в мышцах не дает и рукой пошевелить. Бог Весел...да, читал про него, было дело. Когда...когда...так, Вольга как-то рассказывал про него. Нет, этих знаний недостаточно. Полезно ли знать, что он бог воинов? Я — воин, это так, но я ещё и его враг. Силы мне не видать. Что ещё...что ещё...знаний у меня тоже нет. Я полностью бессилен! Надо вернуть силу...как? Символ...я же читал о символах Западных земель...о богах, которыми тамошние народы и племена поклонялись. Весел... был Перун...нет, я ухожу не туда». Вращение мысленной мельницы привели его к желаемым результатам. Херн подался немного вперед и упал. Ледяной меч обжег щеку. Запрокинув голову, Херн стал вылизывать запятнанное кровью Велеса лезвие. «Не зря я интересовался богами, — повторял Херн. — Благодарю себя из прошлого. Ох, а я уж думал, что в юности был беспробудно туп. Оказывается, не совсем». Вновь обретенные силы позволили Херн легонько рассечь ничего не подозревающему Велесу грудь. Удар не блистал достаточной силой, но его хватило для получения кровоточащей раны. Херн вновь облизал лезвие. На этот раз его ловкости хватило, дабы уйти от встречной атаки и контратаковать, удачно задев артерию на правой руке. Велес ударил его посохом по ноге, тем самым вернув часть украденной силы. Херн зашел врагу за спину, оставив порезы на лопатке и левой голени. Велес размашисто атаковал с разворота, однако Херн увернулся и отскочил назад. Преимущество в бою полностью перешло к охотнику. Если Велес мог забрать у него силу только ударом посоха, то Херну было достаточно испить его крови. А восстановившись, и пить было необязательно — только высвобождать её из тела. Истощенный и в край ослабленный Велес уже ползал в луже собственной крови.

Бодрствующий Херн загубил подоспевших сторонников своего врага, а затем прикончил и его самого. Труп божества он расчленил и разбросал по окрестностям — так, на всякий случай. Кость волшебного козла Тангниостра добыта, теперь Херну требовалось отыскать Сон-траву.

Упомянутая трава считалась редкостью как среди мудрецов, так и обычных знахарей. Она входила в состав так называемых сонных отваров (в этих краях чаще говорили о сонных зельях), оказывающих на человека одуряющее действие. Растение цвело очагами, причем в очень уж труднодоступных местах. Самое ближайшее к Херну находилось в поселении Червен. Раз в год, с наступлением потепления в здешних краях, через снег пробивались тысячи желтых головок, окруженных фиолетовыми лепестками. Местные жители встречали это событие с радостью, сразу же собирая урожай. Приготовленные зелья они употребляли понемногу, растягивая щекотавшее органы чувств удовольствие до следующего цветения. Поддаваясь дурману, люди с каждым годом трудились все меньше и меньше, пока совсем не отказались от него. Казалось бы, обленившихся могла ждать только голодная смерть. Но нет. Вместо этого жители поселения впали в долгий сон. Причем сон этот столь долгий, что может показаться вечностью.

Херн прошелся по улицам поселения, натыкаясь на спящих людей. «Получается, они уснули там, где пребывали в тот момент, — догадался Херн. — И с тех пор лежат здесь, не взирая ни на мороз, ни на время. И даже дышат! Они дышат! Удивительно!». Но это состояние нельзя было назвать жизнью. И дело даже не в прошедших тысячелетиях. У одного спящего Херн обнаружил на спине три глубокие колотые раны. «Смертельные, не иначе», — осмотрев, заключил Херн. Но человек дышал. И раны не кровоточили, судя по остаткам одежды (странно, как она вообще сохранилась спустя столько времени). Рядом лежали костные человеческие останки и ржавый кинжал. «Так понимаю, вредить спящим нельзя», — подумал Херн и принялся за сбор растений. Под влиянием распирающего любопытства, усиливающегося от вида распахнутых дверей, он заглядывал в уже давным-давно разграбленные хижины. Острое обоняние Херна позволило ему вытащить из разгромленного домика знахаря остатки трав.

Следующей травой в списке значился чертополох. Вольга велел искать эту траву под крышами домов, куда люди пихали её с целью защититься от нечисти. Также из растения делали отвары, уберегающие людей от тревоги. На вершине его продолговатого стебля сидела игольчатая розовая шапка — на этом заканчивались скудные познания Херна.

Осмотрев все найденные составляющие для особого рецепта, Херн завязал мешок и отправился домой. К утру четвертого дня он уже вернулся в ложе, застав сидящего посреди аккуратно разложенных костей Вольгу. Его оголенный торс был весь изрисован таинственными схемами, рунами и даже набросками волколаков. Некоторые рисунки смазаны шрамами, словно их пытались стереть насильно. Его предплечья, кои всегда были перемотаны бинтами, испещрены сотнями неглубоких порезов. Он что-то бормотал себе под нос. Волна пробивающийся из-под кожи шерсти прошлась по спине. Херн взялся за меч. Вольга покосился в сторону и упал, лишившись сознания. Херн не сдвинулся с места, боясь как-то нарушить покой Вольги. Повнимательнее осмотревшись, он узнал один из ритуалов теургии, которой он увлекался ещё в далекой юности. Что удивительно, ведь Вольга никогда не доверял практике теургии, но уже сейчас воспользовался ею. Неужто столкновение с Обращенным подвигло его обратиться к богам?

Очнувшись, Вольга похвалил Херна за такое скорое возвращение и спросил, не возникло ли сложностей. Словом, вел он себя как ни в чем не бывало. Херн не стал расспрашивать его о ритуалах, решив не копаться в поступках Вольги. Он просто сказал, что его небольшое приключение прошло без трудностей, хотя он нарочно утаил вести о столкновении с Велесом. Утром следующего дня гниющий запах зелья указал на свою готовность. Вольга залпом осушил весь котелок и велел Херну выдвигаться.

Всю дорогу Херна одолевали противоречивые чувства. Он вспоминал о Велесе и его бездушных последователях, слепая преданность которых выдавила из их голов критическое мышление. Вольга вполне мог превратить Херна в точно такую же послушную марионетку. Его Зов не просто подчинял человека, лишая его воли. Он мог стирать одни мысли и порождать другие. Херн никогда не спрашивал Вольгу об этом и даже сейчас боялся задать вопрос. Вольга достаточно умен, чтобы додуматься о таком способе подчинения. Но если он не прибегнул к нему, значит его изощренное мышление придумало что-то иное, более выгодное ему. Мог ли он не использовать на Херне Зов из любви к нему, как к настоящему сыну? Херн думал об этом. Правда, давно это было, ещё до его предательства. Тогда подобная причина могла иметь место. Но сейчас? Вряд ли. О чем думал сейчас Вольга догадаться трудно. Все свои эмоции он прятал под лицом, выражающем не более чем легкую усталость от последней бессонной ночи. Сейчас ему предстояла ожесточенная схватка, определяющая как его будущее, так и будущее Херна. Потому последний и не дергал Вольгу по пустякам.

День они провели в безмолвии. С заходом солнца они легли спать и проснулись чуть раньше рассвета. Херн по-прежнему не знал места прибытия, но и не интересовался. «К вечеру будем», — единственное, о чем за весь день обмолвился Вольга.

Путники вошли в чертоги древнего города. Судя по расписным останкам былых построек, над красотой этого места трудились настоящие мастера архитектуры. Взор Вольги наполнился теплым чувством ностальгии, что вызывало у неосведомленного Херно вопросы. Но на любые вопросы Вольга отвечал молчанием или же общими предложениями, призывающими избавить его от расспросов. Вылезшие из темных углов волколаки окружили гостей, что вполне закономерно обеспокоило Херна. Вольга просил его отойти назад и внимательно наблюдать за сражением. Обращенный встал напротив своего соперника. Их взгляды надолго уперлись друг в друга. Херн внезапно отскочил назад, кое-как устояв на ногах. Дыхание сбилось, сердце колотилось, как сумасшедшее. Эмоции безо всяких причин быстро сменяли друг друга. «Зов, — обескураженно прошептал он. — Чувствую его...от Обращенного. Такой сильный. Напористый». Не помня себя, Херн взялся за меч и атаковал Вольгу со спины. Вольга оборвал зрительную связь с Обращенным и с разворота разрубил своим Риграденом орудие Херна. Потом последовал крепкий удар стопой в грудь. Кость треснула. Легкие охотника защемило. Он упал навзничь, прижимая левую руку к груди, и судорожно пытался вдохнуть. Нестерпимая боль вытеснила властный Зов, ещё недавно настойчиво призывающий убить своего союзника. Между тем два претендента на власть в стае сошлись в бою.

Вольга увернулся от метнувшегося к нему Обращенного. Левая рука превратилась в массивную лапу, которой Вольга контратаковал. Короткая стычка завершилась бы ничьей, если бы Вольга не пустил в ход свой меч. Он с разворота одарил врага рубящим ударом. Обращенный замешкался, понадеявшись на свою шерсть, в результате чего получил глубокий порез вдоль левой конечности. Брызнувшая кровь окропила сосредоточенное и в то же время довольное лицо Вольги. Лезвие с легкостью достало до мяса, даже не застряв в стальной шерсти. Когти обращенного прошлись по кирасе, оставив три крупные борозды. Вольга замахнулся своим клинком. Обращенный своевременно пригнулся и, совершив выпад, довершил свой налет серией размашистых ударов. Кираса слетела с плеч, изодранная кольчуга пришла в негодность. Свежие раны пускали кровавые ручьи. «Так легче», — сбросив кольчугу и отодвинув кирасу, молвил Вольга. Обращенный атаковал, но Вольга оказался быстрее и рассек врагу предплечье.

В дальнейшем Вольга проявлял напористость, а Обращенный, наоборот, отступал, порой нелепо уворачиваясь от танцующего лезвия, от которого не отрывал взгляда. Он злобно скалил зубы, рычал, однако трусил наброситься на Вольгу. Последний уверенно давил врага вглубь руин, но не поддавался на провокации и ложные атаки. Что удивительно, Херн не углядывал в его атаках хоть какое-то желание повергнуть врага. Вымотать? Вряд ли, иначе битва продолжалась бы до следующего утра, а может и того дольше. Сами цели его нападок не блистали очевидностью, чем и раззадоривали интерес Херна. Он был бы рад сполна насладиться и даже, во воле Вольги, вступить в бой, если бы не стерегущие его жадные очи волколаков. И вряд ли они хотели задрать его из чувства голода. Скорее, предупреждали его не вмешиваться в ход сражения. Впрочем, вмешательство и не требовалось. Битва и так складывалась в пользу Вольги.

Положение загоняемой в угол жертвы едва ли могло понравится Обращенному, но он до последнего сдерживался в своей ярости. Он рискнул отбиться от Риградена своими блестящими когтями, да только их крепость изрядно уступало вражескому клинку. Лишившись почти всех когтей на правой лапе, Обращенный продолжал отступать к останкам замка, перебираясь по каменным обломкам вчерашних построек. Вольга не отставал, несмотря на громоздкость меча и человеческое обличье. К тоже же, частичное превращение в зверя придавало ему дополнительные силы. Обращенный уже не предпринимал ни единой попытки напасть. Он отступал. Его движения замедлились, непрерывно вытекающая из резанных ран кровь запятнала всю шкуру. Совершив удачный прыжок, Обращенный оказался на сгорбленной башне. Вольга живо карабкался наверх, преобразив обе руки в массивные лапы. Зверь звякнул целыми когтями, наслав на врага волну пламени. Вольга хоть и не обрел ожогов, но упал на спину. «Как такое ничтожное пламя сразило его?», — вопрошал Херн, пока не учуял странный, но очень знакомый запах, впоследствии затуманивший его разум. Видимо, Обращенный сжег какое-то количество опьяняющей разум травы направленной огненной волной. Вольга превратился в волколака целиком и бездумно набросился на Обращенного. Риграден остался в снегу. Разум затерялся внутри головы, где-то в её недосягаемых недрах.

Обращенный наслаждался возмездием. Вольга стал не более, чем обращенный волколак, остатки сознания которого полностью развеялись. Раны Обращенного затягивались с завидной скоростью. И более того, когти Вольги просто скользили по шкуре, не в состоянии нанести ему новых. Порой он просто крушил все вокруг, забывая о своем противнике.

Волколаки скрылись из поле зрения Херна, заставив последнего разволноваться. Он уже не мог стоять в стороне, но и сорватсья с места тоже не решался. Десятки волколаков все ещё не спускали с него злостных глаз. Перебирая в кармане дымовые пучки, он копил уверенность. «Подозревал ведь, что пригодятся», — думал Херн. Резко выдохнув, он швырнул под ноги шарик каштанового оттенка. Глухой хлопок, и вырвавшееся пушистое облако мигом укрыло Херна. Ещё два шарика разорвались прямо под носом недоумевающей стаи. Едкий сухой дым вызывал кашель и закладывал нос. Зажав лицо тряпкой, Херн вылетел из плотной завесы и притаился за обломками. Вольга уже едва стоял на лапах, опираясь опаленной лапой на каменную плиту. Обращенный терзал его когтями, с переменным успехом лишая его клочков шерсти. Если бы не тот рецепт, то он бы давно лишился жизни. На морде Вольги рдели отметины от когтей. Раны Обращенного почти затянулись. Херн пригляделся к его шерсти, заприметив на ней необычные блики. «Какой-то бесцветный раствор, — подумал он. — Судя по всему, залечивает раны и вполне себе защищает шкуру. Лучше как можно скорее вытащить Вольгу». Херн бросил дымовой пучок. Тот неудачно задел ветвь проросшего сквозь завалы древа и, отскочив вправо, взорвался. Растущее облако подбиралось к зверью.

Обращенный схватил Вольгу за лапу и перебросил через стену. Тот упал на лестницу, ведущую в подземелье. Уже тогда зоркий Херн заметил, что дым сушит вязкий раствор. В итоге сухая корка осыпается, частично захватывая с собой шерсть. Херн бросил ещё два «пучка» в сторону Обращенного, а один закинул под ноги, так как волколаки отыскали его. Херн подобрал Риграден и, выискав хорошее место, откуда ему будет удобно атаковать Обращенного, пробрался через завалы. Из-за вездесущего дыма Обращенный не учуял Херна, что позволило последнему рассечь ему спину. Шерсть посыпалась, словно снег с крыши. Вольга схватил растерявшегося врага за горло и потянул на себя. Звери кубарем покатились вниз и продолжили лениво бороться в снегу. Волколаки уже рыскали где-то наверху, ошибочно полагаясь на все ещё сбитый дымом нюх.

Херн замахнулся на Обращенного. Тяжелая боль расколола мозг надвое, точно огромный топор. Охотник свалился в сугроб, лишившись контроля над телом. Это ощущение полной беспомощности, сравнимое с затушенное резким порывом ветра свечой. Боль в голове нашла воплощение в некоем тяжелом предмете, увеличивающим свой вес.

Словно, мозг стал железным и продавливал черепную коробку, пока та не рассыпется на осколки. Херн уже слышал, как она хрустела в районе его левого уха. Осколки уже звенели где-то внутри, норовя вывалиться наружу. Обращенный не призывал покончить с Вольгой. Он собирался разорвать разум Херна на куски, а потом уже взяться за более серьезного противника. Зов Вольги вцепился в Херна, приказывая его разрубить Обращенного. Охотник не мог и лица от снега оторвать, но Зов отвечал на неповиновение все большей и большей настойчивостью. Звери разрывали полушария измученного Херна, затаптывая его поломанную волю. Он мысленно молил их прекратить истязания. И Вольга услышал его. Его Зов отступил, а Зов Обращенного навалился всем своим телом. Образ доныне незнакомого северянина вырисовался в чистом разуме. «Значит вот какой ты...был», — Херн быстро догадался о том, что перед ним настоящая личность Обращенного. Но сколько он не взывал к ней, а воззвать так и не смог. Человеческий силуэт просто существовал где-то внутри Обращенного, однако его оболочка оставалась пустой.

Вернувшийся в человеческое обличье Вольга потянулся к Риградену. Его физические раны более ли менее затянулись, поглотив остатки сил. Обращенный отпустил полуживого Херна и вдарил всеми умственными силами по оклемавшемуся Вольге. Последний поднял меч дрожащей рукой и медленно зашагал к Обращенному, точно старик, боящийся лишний раз хрустнуть костью. Волколаки уже окружили подземелье, удобно усевшись где-то наверху, словно вороны на ветвях. «Двигайся...двигайся», — постукивая кулаком по бедру, приговаривал Херн. Опершись на левую руку, он слегка приподнялся.

Обращенный наблюдал за ним, не замечая приближающегося сзади Вольгу. Последний вскинул Риграден на плечо. Предоставив ему завершить начатое, Херн уже не сопротивлялся своему состоянию. Его голова покачивалась на размякшей шее. Из носа капала кровь. Темный силуэт Вольги возвысился неожиданно возвысился над ним. Острие Риградена висело на уровне обескураженных глаз Херна. Прежде чем он успел что-то сообразить, ему довелось ощутить сильное давление Зова на Вольгу. Обращенный точно копошился в его разуме, переставляя, внушая и стирая нужные мысли. Единственным препятствием оставалась неподвластная воля Вольги, да и ту он практически раздавил. И раздавил бы ещё раньше, если бы не человеческое начало, намертво засевшее в сердце Вольги. Херн ощущал его. Ощущал отчаянное сопротивление Зову. Ощущал невыносимую боль и горечь, с которыми он заносит меч. Между Херном и Вольгой установилась чуткая связь, которой доныне никогда не было. Они чувствовали состояние друг друга. Это чувство придавало Херну сил. Взревев от резких приступов колики, он подорвался вперед, выхватил Риграден и замахнулся на Обращенного. Но довести свой размашистый удар до цели ему не удалось. Он застыл на месте. Его рассудок стремительно мерк. Подрагивающее лезвие остановилось в опасной близости от волчьего лика. Когда смертельно ослабшее тело Херна потянулось к земле, из-за его головы резво выпрыгнул Вольга в облике зверя. Он повалил Обращенного на спину и когтями искромсал всю его морду. Сопротивляться напору Вольги оказалось бесполезным занятием. Лик Обращенного был люто обезображен. Клочки кожи и мышц свисали с оголенного черепа, глаза вытекли. Завершив акт жестокости, Вольга запрокинул голову и дико взревел.

Херн потерял сознание прежде, чем Вольга прекратил издавать рев, схожий с боевым кличем. Он впал в глубокий сон, хотя на самом деле и не спал вовсе. Движения собственного тела, прикосновения, мороз — все это он ощущал, но раскрыть глаз никак не мог. Его разум точно был наглухо заперт где-то глубоко внутри, неспособный хоть как-то повлиять на свое положение. И это мучило Херна больше всего. Смерть ли это? Или последствия Зова? Могло ли его сознания настолько травмироваться от воздействия Обращенного? Херн считал, что могло и всерьез рассматривал только этот вопрос. Навсегда ли это? Херн боялся даже подумать над этим.

Глава 26

У измотанного прошедшим сражением Хоу И по-прежнему оставались силы быстро и ловко передвигаться по ветвям, следуя от дерева к дереву. Благо, лес был плотный. Да и сам лучник считал такой способ передвижения более легким и быстрым в сравнении с продвижением по земле, где каждый шаг — это борьба с сугробами, кои, впрочем, уже не отличались особой глубиной. Цельная тучная завеса рвалась, как бы намекая о скором пересечении границ восточных земель. Наступила ночь. Звезды, точно серебряные гвозди, удерживают черное полотно на небе. Поспешно схватившись за поломанный сук, Хоу сорвался вниз, однако резво поднялся и продолжил бежать. «Леший! Леший! Отзовись! Я знаю о твоем присутствии! Где ты?», — взывал он без отчаяния, но с надеждой в голосе. Хижина неожиданно появилась перед его глазами. Хоу остановился на крыльце, немного отдышался, откашлявшись, вошел внутрь с гордо поднятой головой и прямой осанкой. Леший уже стоял напротив него. Хоу опустился на колени и склонил голову, тем самым высказывая прошение о помощи.

— Мне требуется совет, дорогой Леший, — начал он. — По значимости сравнимый с тем, что ты даровал мне тогда, на востоке.

— Уже поздновато для каких-либо советов.

— Тогда прошу вас вмешаться в войну лично, — Хоу почти что уткнулся лбом в заиндевелый пол.

— У меня нет прав, Хоу. Но я могу помочь иначе.

— Как?

— На востоке ещё остались селения, только вот вряд ли их жители добровольно выступят против зверя. Бороться своими силами они не могут, а создать единый союз не способны.

— Я должен объединить их, — поднял голову Хоу.

— Ты не должен. Ты не обязан. Но у тебя есть возможность это сделать.

— Благодарю вас за совет.

— В стае сейчас происходит крупный разлад. Поэтому используй предоставленное время с умом.

Хоу поклонился и, уже почти покинув хижину, остановился у двери.

— Давно хотел поинтересоваться у вас.

— Спрашивай. Может быть ты получишь ответ.

— Почему вы советовали мне изгнать волколаков, а не уничтожить их? Тогда вы сказали мне о благоразумности этого поступка, однако...сейчас я не наблюдаю никакой благоразумности в этом.

— Таков был ход вещей. Таков исход людей этих земель, но не исход всего человечества. Истребить его очень сложно, так как оно живет везде.

Где это «везде» Хоу все ещё не мог догадаться. Леший и ранее говорил загадками, но эта казалась ему до того бредовой, что даже не стал размышлять о ней. Ответ явно находился за пределами его понимания. Возможно, Леха, ещё более ярого любителя загадок, затянули бы непонятные речи Лешего с головой. Но сейчас он далеко на Крайнем севере, охраняя гроб с заключенным в нем самым обыкновенным волколаком. Да и не в состоянии он покинуть Крайнего севера ввиду скрытого проклятия, поданного мудрецами, как волшебное благо. Давным-давно Хоу поклялся навестить Леха. По сей день его обещание не исполнено. «Мы обязательно возьмемся за все эти загадки, как только я одолею стаю, — сказал Хоу сам себе. — Я приду к тебе, как и обещал».

— Истинное зло восседает на самой верхушке, Хоу И. Но ни тебе, ни мне до него не добраться. Точнее, не добраться нам, как настоящей сущности.

— Я понял, — сказал Хоу, хотя чем больше говорил Леший, тем меньше из всего сказанного он понимал.

— Вольга ошибается, Хоу, но и ты тоже.

— И вы даже намека на эти ошибки не дадите?

— Я уже достаточно рассказал. Ступай же.

Хоу вышел наружу и отринул все речи Лешего, заставляющие его разум теряться в теориях. Он сосредоточился на одном: собрать последнюю армию человечества.

За лесом располагалось голубое озеро, на берегу которого раскинулось небольшое поселение. Всего десять хижин, каким-то невероятным образом вмещающее до дюжины юношей и почти столько же мужчин — и то Хоу разглядел тех, кто находились снаружи.

— Моя неохота связываться с племенем Сушень так же сильна, как ваша — объяснять собственные загадки, — произнес Хоу. Ему показалось, что Леший стоит за его спиной. Обернувшись, он застал только белошерстного дикого кота с насыщенно зелеными глазами.

— Ты тоже меня понимаешь, — закончил Хоу, вздохнул и спустился вниз к селению, как бы вынужденно припоминая свою юношеские годы.

Ему помнилось начало объединение земель востока после Войны шести восточных императоров, а также полное уничтожение оставшихся врагов, подвластных магическому животному черепу. Тогда он просил помощи у племен, отступивших к границе на время родовых распрей. К концу внутреннего конфликта армия единственного императора Хоу И оказалась настолько слаба, что её вполне себе могло одолеть какое-нибудь племя. Мудрый Хоу тщательно скрывал эту уязвимость. Немногие племена согласились помочь. В их числе было и племя Сушень. Но только они вернулись на восточные земли, как сразу же обнажили свою лицемерную натуру и завоевательские амбиции. Благодаря своему военному опыту, таланту, а также помощи благородных племен, Хоу смог отбить свои владения и отогнать врага к границе. С тех пор он пребывал с ними в жуткой вражде, а, как оказалось, лживую весть об их истреблении воспринял очень радостно. А теперь весь восток пал, как пали и многие племена, помогающие востоку. И как бы Хоу И не презирал их, а иного выхода у него не было. Само племя, к слову, изрядно поредело с тех времен. Едва ли там наберется и сотня воинов.

Хоу уклонился от пущенных в него стрел и призвал племя остановиться. Мужи замерли, не опуская свои орудия. Один юноша все-таки выпустил ещё одну стрелу. Хоу ответил тем же. Стрелы звонко отлетели друг от друга. Юноша остался ошеломлен мастерством своего оппонента. Хоу призвал всех жителей селения выслушать его. Он рассказал о волколаках, последней битве при крепости Маунтин и о возможном грядущем сражении, в котором ему потребуется помощь оставшихся на севере людей. Также он заявил, что готов простить старые обиды. Все возмутились. И не спроста. Оказывается, ещё молодой император Хоу И получал сведения с ближнего запада от людей, ранее служащих погибшему во внутренних распрях императору Яо. Ведомые местью они были заинтересованы в развязывании новой войны и очередного передела власти. На самом деле племя Сушень никогда не возвращалось в восточные земли, но защищало свои собственные. Армия востока хоть и была немногочисленной, но сумела разорить десятки селений и обратить в рабство тысячи соплеменников. Лишь благодаря сплоченности Сушень и прочих пограничных племен они смогли разбить армию востока и заключить с «подлым Они кровавого востока» шаткий, но мир.

«Значит прославленный своей жестокостью и умом император Хоу И был так занят личными делами, что наивно доверился вчерашним врагам», — подытожил глава племени по имени Миншенг, после чего велел Хоу поскорее убраться с его земли. Лучник не знал, как ему поступить.

Раскатистый вой, донесшийся, по-видимому, из подводных глубин, привлек внимание людей, а особенно Хоу. Последний попытался разглядеть что-то поверх голов, но рост не позволял. Он растолкал собравшуюся вокруг него толпу. Громадный плавник морского чудища, по размерам сравнимый с обыкновенным поселением (например, Вержавском), звонко вдарил по озеру, взметнув к небу высокий водяной столб. «Исонадэ, — шустро промямлил Хоу. — Оно здесь...я не верю. Мне докладывали о его смерти». Миншенг подтвердил слова Хоу, заметив впоследствии, что «Духа воды» невозможно погубить человеческим оружием, каким бы смертельным оно не было для других. Это лишний раз подтверждало слова Миншенга о том, что Хоу доверился своим «вчерашним врагам». И Хоу не мог этого не признать.

— Исонадэ защищает нас от демонов, — продолжал Миншенг. — Демонов, которых послал к нам Падший император, когда мы уничтожили его армию.

Хоу пока что не совсем понимал, о чем идет речь, но восприятие чудища Исонадэ, как некоего защитника, его пугало. «Такое существо может только разрушать, — думалось ему. — Вряд ли оно может защищать кого-либо. А если и может, то от кого?».

— Я прибыл сюда по велению Лешего, — произнес он. — Вы, разумеется, знаете, что это неспроста.

— Лично для меня этот Леший — тот же демон, что и ты, Хоу. Только он породил несравненно меньше вреда, чем ты.

Хоу поведал о волколаках и Втором великом нашествии, о падении крепостей, включая неприступную крепость Маунтин. Он наивно рассчитывал побудить племя к объединению. Те не без интереса выслушали Хоу, однако ответили они грубым отказом.

— Ты ещё смеешь объявлять о такой просьбе? — воскликнул Миншенг. — Твоя армия лишила наших предков привычного дома! Ты бессовестно истреблял нас, даже не пытаясь докопаться до истины! Я презираю тебя! Я лишусь чести, если стану твоим союзником!

— Я хочу загладить свою вину, — Хоу опустился на колени. Миншенг и остальные открыто рассмеялись.

— Тебе следовало упасть на колени и вскрыть себе живот, дабы получить наше прощение, — сказал Миншенг и пнул Хоу в грудь. — Давай, проваливай, иначе я скормлю тебя Исонадэ, тем самым принеся в жертву нашим несправедливо убиенным предкам.

Хоу сдался. Скажи он хоть одно слово в свою защиту, и воины не только поднимут его на смех, но и покроют его стрелами. Он отступил к лесу, размышляя над дальнейшими действиями. Его озадаченный взор привлек к себе повешенный на ветви муж. Петля крепко стягивала его шею. «Недавно повесился», — осмотрев покойника, вслух произнес Хоу. Судя по одежде принадлежал к племени Сушень. За деревьями мелькнул силуэт, напоминающий человеческий, но им не являющийся. Уж больно большой он был, прямо гигантский. Выпученные глаза источали ужас, призванный обратить всякого, кто столкнется с ними, в бегство. И Хоу побежал следом за силуэтом, ускользающего от него за каждым последующим древом.

Приготовив стрелу, Хоу ожидал удобного момента. Когда таковой настал, его стрела пролетела над головой силуэта, после чего последний окончательно исчез. На его месте лежал рог, с подвешенным на нем мертвеце. Тело висельника обросло светлой аурой. Едва различимые человеческие черты вырисовывались рядом. Призрак повешенного мужа взглянул на свое тело, затем на Хоу и, подняв голову, испарился. Его душа ушла из заточения демона и теперь могла перейти на Ту сторону. «Кубирэ-они, не иначе, — произнес Хоу. — Вот кого имел ввиду Миншенг! Демоны, порожденные чувствами висельников». Кубирэ-они во все времена считались могущественными демонами. Одержимых ими людей охватывало отчаяние, страх, чувство вины, стыд и похожие на них эмоции, влекущие за собой непреодолимое желание уйти из жизни. Кубирэ-они питались этими несчастными, становясь все сильнее. Поначалу Хоу боролся с ними, ещё будучи императором, но затем, благодаря знаниям мудрецов, заключил с некоторыми из них союз и послал к так ненавистным ему племенам, которые как раз разгромили остатки его армии. «Спустя столько времени борьба демонов и племен все ещё продолжается, — дивился Хоу. — Сушень даже отыскали себе защиту в виде чудища Исонадэ. Впрочем, в свое время и я не гнушался обращаться за помощью к демонам». С некоторых пор он зарекся вспоминать о своем властном прошлом. Первое нашествие в большей мере очистило его душу и научило его тем качествам, коих ему так не хватало в юности. Однако ошибки прошлого все ещё пребывали с Хоу, отчего он решил просто забыть о них и встать на вечную защиту давно опустевшего из-за него востока. Теперь ему представилась возможность спасти тех немногих, кто по-прежнему страдает от его пагубных решений. Возможность хоть немного очистить свое имя, измазанное грязью юного ума. И избавиться, наконец, от прозвища «Подлый Они кровавого востока».

Кубирэ-они предпочитали обитать рядом с человеческими поселениями, поближе к своим жертвам. И Хоу очевидно знал об этом правиле. Поиски затянулись до самого вечера. Видно, Кубирэ все ещё чуял слежку и до тех пор оставался в тени. Только с наступлением заката демон объявился на опушке леса, где Хоу его давно поджидал. Размышления о победе над демоном заводили Хоу в тупик. Да, он мог бы обратиться к своим тайным знаниям о всех слабостях Кубирэ-они, полученных из древних свитков, однако пользоваться ими он наотрез отказывался. Он уже не тот подлый, болеющий нарциссиозмом император, страшившийся смерти. Он хотел одолеть демона своими нынешними силами, которые отвергали все прочие, связывающие его с именем Падшего императора. Но воспоминания продолжали давить на него, намеренно напоминая Хоу о неудачах. Попытки подавить их были безуспешны, что ещё больше вгоняло Хоу в отчаяние. Апогеем его борьбы стало воспоминание, вернувшее его к возвращению на восток после изгнания волколаков. Тогда он взглянул на разрушенный его усилиями восток и, поддавшись угрызениям совести, чуть было не покончил с собственной жизнью. Картина пустой петли стояла перед его глазами, как бы предлагая ему единственное решение.

Хоу потерял равновесие и сорвался с ветки. Демон услышал его и притаился за деревом. Стрела лишила его ещё одного рога, а именно, части его силы, полученной от повешенной жертвы. «Покажись, демон!», — грозно выкрикнул Хоу, как его шею мгновенно стянула петля и потащила наверх. Лук упал на землю. Хоу брыкался, пытаясь руками разорвать петлю. Из-за дерева выглядывал злобно ухмыляющийся Кубирэ, показывая свой изогнутый палец, на котором крепилась эта самая веревка. Хоу перерезал её своим клинком, но в бой вступать не спешил.

Все тело сгорбленного Кубирэ напоминало огромную виселицу, жертвы которой свисали отовсюду: с плешивой головы, усаженной тупыми рогами, с ушей, с кольца, продетого через носовую перегородку, с желтых клыков, с пальцев рук. Его толстые, но короткие ноги были покрыты густыми волосами, скрывающими бордового оттенка кожу. Хоу не спешил браться за лук, терпеливо изучая внешность противника. «Раз уж он черпает силы от висельников, значит мне нужно лишить его их», — подумал Хоу и взвел лук.

Вынырнувшая из кустов петля схватила его за правую руку и резко дернула в сторону. Лук выпал. Хоу завалился на бок. Вторая петля схватила его за левую руку. Третья устремилась к ногам, но Хоу мастерски увернулся и, подхватив клинок, перерезал все петли. Ноги Кубирэ обросли каменными наростами, тем самым приковав его к земле. Однако радоваться обездвижившей себя цели было рано. Пожертвовав своими конечностями, Кубирэ призвал десятки свои маленьких, но очень проворных существ. Их лик был копией лика самого Кубирэ. Передвигались они на четырех лапах. Вытянутое туловище Хоу мог полностью обхватить своими пальцами. На пальцах сияли когти, а из коленей и локтей торчали закругленные клинки. Хоу отбивался и уклонялся от шустрых ударов противника, двигаясь с присущей ему виртуозностью. Скорость реакции позволяла ему вовремя пресекать намерения подкрадывающихся к нему петель. И все-таки уследить за всеми атаками невозможно. Уличив брешь в защите, противник порезал Хоу руку. Конечность онемела, пальцы выронили клинок дайто. Клинок сето был выбит подобравшей справа петлей. Хоу скакал по деревьям, избегая получения новых ран и размышляя над планом своей атаки. «Исход сражения решит скорость», — посчитал Хоу и, схватив существо за руку, кинул его в лицо Кубирэ. Отвлекающий маневр сработал, и три стрелы сбили часть висельников. Таким же образом с Кубирэ слетели ещё четыре жертвы. Отсутствие стрел Хоу возместил двумя мощными ударами лука по демонической морде. Последние висельники пали, и Кубирэ окаменел. Третий удар пробил грудь демона, и его тело рассыпалось на куски. Сражение закончилось. Хоу вернулся к племени Сушень и показал окаменевшую голову демона лично Миншенгу.

— Будто эта голова что-то изменит, — Миншенг выкинул её в воду. — Исправление сотворенных ошибок не даст тебе нашего прощения.

Более юные представители племени один за другим переходили к Хоу, чем и шокировали, и злили своих более зрелых соплеменников. Некоторые из числа последний даже гнали осмелевших юнцов обратно, угрожая наказанием. Другие давили на память и неуважение молодого поколения к предкам, защищающим свою территорию от «обнаглевшего, упивающегося самолюбием, императора». Но сторонников Хоу становилось только больше.

— Да, этот бессмертный император творил ужасные вещи и истреблял наших предков, — твердо вступился юноша. — Только вот он раскаялся в содеянном и даже избавил нас от последнего Кубирэ-они! Его действия служат доказательством его слов! Разве не вы всех нас этому учили, — обращался он к зрелым мужчинам.

— Остановил свою же напасть, — ответил ему весьма сложенный старик. Его слова поддержали смехом. — С его знаниями он мог бы умертвить даже...того же Исонадэ!

— Я сразил Кубирэ собственными силами, не прибегая к знаниям, — возразил Хоу. — С падением востока я навсегда отрекся от знаний и никогда с тех пор не прибегал к ним!

— Мы не живем старыми обидами и не собираемся жить одним только прошлым, — продолжил тот юноша. — Мы не собираемся вечность испытывать ненависть ко всяким обидчикам, отягчавшим судьбу наших предков! Тем более к тем, кто стремится заслужить наше прощение!

— Вы предатели!

— Мы предадим все человечество, если не выступим против этих самых волколаков! В мире существуют вещи гораздо важнее прошлого племени!

Мужи призадумались. Наиболее осмелевшие переходили на сторону своих меньших собратьев. И даже Миншенг сменил сторону, оставив несогласных в меньшинстве.

— Я прислушаюсь к мнению непокорных, но сердобольных детей, — он обратился к Хоу, — Но если ты смел сыграть на их чувствах, скрывая истинное намерение, то я лично перережу тебе глотку!

— В этом я точно не сомневаюсь, — Хоу протянул руку. — Союз?

Миншенг пожал руку, добавив, что призовет к союзу прочие племена. Хоу выразил свою безмерную благодарность низким поклоном и повел племя к Лешему. В лесу он ненароком заметил дикого кота, взглядом призывающего лучника пойти за ним. Хоу велел остальным не сворачивать с заданного направления, а сам последовал за Блудом. Так он достиг местечка близ Изувеченого плато с расположенным на ним полуразвалившимся городе. Хоу слышал об этом городе. Он был уничтожен ещё до его рождения, но никаких сведений о нем не сохранилось. На востоке этот безымянный город прозвали Потерянным, так как его руины населяли бедняки, изгои, предатели и прочий мусор, ненужный своим селениям. Так считал Хоу. Однако, это явное преувеличение. Хоу И, и сам уже подзабыл, каким жестким и было его правление, основанное на его безоговорочном убеждении: «Только твердой рукой можно было собрать восток воедино». Как истинных предателей, так и невинно провинившихся он казнил, но, чаще всего, навсегда изгонял с восточных земель.

Хоу И пробрался через каменные обломки, некогда бывшие стеной, и прошелся по широкой улице. Местные не обратили на него никакого внимания, продолжая заниматься своими делами. Кто играл с детьми, кто играл в настольные игры, а кто просто слонялся от дома к дому, напоминая живой труп. Только одна старушка подошла к Хоу и, прищурив отмеченный бельмом глаз, плюнула ему в лицо. Хоу стерпел. «Я тебя знаю, гаденыш! — воскликнула она — Эй, это же Падший император! Видимо, призраки собственных подопечных изгнали его сюда! Спешите видеть, сам император здесь!». Вокруг Хоу собралась толпа. В их глазах светилось, скорее, недоумение, нежели злоба. Падший император не растерялся. Он упал на колени и просил прощения как у нынешнего поколения, так и у их предков, коих он и изгнал. «Ещё один сумасшедший, — сказал кто-то в толпе. — А бабке все мерещатся призраки. Эй, старуха, иди отоспись, пока к тебе сами боги не пожаловали!». Толпа чуть ли не разом усмехнулась и разошлась.

— Меня зовут Хоу И. Я и есть тот самый Падший император, о котором вам всем должно быть известно из родительских уст.

— А доказать можешь? — спросили в толпе.

Хоу просил кого-нибудь подкинуть монету. Случайный мальчонка швырнул маленький камешек в противоположную от Хоу сторону. Последний мгновенно пустил стрелу, пролетевшую над ухом вздрогнувшей женщины. Её наконечник раздробил камешек на мелкие крупицы.

— Это и впрямь он, — раздалось в толпе. — Величайший лучник с силой, дарованной богами. Люди расступились.

— Вы наверняка слышали о приближающейся к востоку стае волколаков...

Толпа загудела. Многие даже не слышали ни о волколаках, ни о Первом нашествии, ни даже о норманнах и нетоличах. Селение и впрямь было территориально оторвано от всего прочего мира, так как располагалось далеко на юго-востоке, у Потайного мыса. Но неужели за несколько десятков веков сюда не сумел добраться ни один человек, который мог бы принести им вести из мира?

— Тогда я пришел сюда просить вас о помощи. Я понимаю, у меня нет такого права, но...у меня нет и иного выхода.

— А кто такие, эти волколаки?

Хоу рассказал обо всем, что сам знал.

— Раз уж волколаки так страшны, что ни одна крепость против них не выстояла, то зачем ты просишь нас? Или мы поголовно здесь воины-герои?!

— Я собираю Последнюю армию для решающей битвы. Мне требуются все люди, которых только я смогу найти.

Люди понемногу расходились.

— Если останетесь здесь, ваша погибель будет не только неизбежной, но и очень мучительной.

— Вряд ли эти зверюги до нас доберутся. Расходимся.

— Они доберутся, поверьте мне. Поиски свежего мяса рано или поздно приведут их сюда.

— Значит быть посему.

— Неужели вы не хотите бороться за свою жизнь?

Но толпа уже рассеялась, а Хоу так и остался стоять на коленях в грязи. Он понимал этих людей. Полностью отрезанные от всего мира, не знающие иной жизни, кроме своей нынешней. Глупо было бы винить их в отказе последовать за Хоу. И Хоу не винил. Он уже смирился с отказом и собирался уходить. Перед ним встал немощный старичок. Его морщинистое лицо было притянуто к земле, глаза впали в череп, руки напоминали чистые кости, обтянутые не столько кожей, сколько вздувшимися сосудами.

— Я слышал о тебе от своего отца, — протрещал он. — А он от своего отца. А тот от своего...а тот, — он задремал, но затем быстро очнулся и продолжал до тех пор, пока Хоу не оборвал его.

— Так вот, — продолжил старик. — Я не держу на тебя обиды, потому что у меня есть семья и еда. А что мне ещё нужно? Другой жизни я не знаю. Для меня эта — лучшая.

Хоу кивнул. Все, как он и думал.

— Но народ не пойдет за тобой, пока ты не получишь прощения.

— Вряд ли дело только в этом, старик. Дело даже не в этом.

— В этом, юнец. В этом все дело.

— Они не желают слышать моих извинений, так как не понимают их.

— Тебе стоит извиниться перед Черноликим.

— Кто это? Ваш глава?

Старик указал на прямоугольной формы здание, выглядящее на порядок лучше всех прочих. Старик вновь задремал. Хоу И встал, поклонился старику и пошел навестить этого самого Черноликого.

Хоу И отодвинул одну из дверей и прошел внутрь. Продолговатый зал находился в полнейшей разрухе, что и следовало, впрочем, ожидать. Что удивительно, пахло здесь приятно. Какими-то нежными благовониями. Кругом ни единого окна. Только благодаря обвалившемуся потолку внутрь проникал свет. Трудно даже предположить о предназначении этого здания. Хоу решил, что этот зал предназначен для тренировок.

Шагнув вперед, он оказался на свету. Ему навстречу, из тьмы, шагнул тот самый Черноликий. Черное кимоно было туго заправлено, хакама свисала до самых ног, обутых в гэта, а на поясе висела сая с вложенной в неё катаной. Его лицо закрывала демоническая маска, в которой прекрасно сочетались черный и красный цвета.

— Я давно ожидал тебя, — искаженным плотной маской голосом заявил он, после чего изящно оголил свой клинок. — Я буду судить тебя, Падший император.

— Не тебе меня судить, но тем невинным затворникам снаружи, — Хоу достал свой клинок дайто. — Твоя же маска причисляет тебя к сторонникам союза Тора, выступавшие против объединения востока. М-да, многих ваших сторонников я изгнал. Ещё больших казнил. За дело.

— Твой эгоизм и властолюбие истребили нас.

— Вы стремились вернуться к старому феодальному порядку, который и породил внутренние распри! Это было глупо.

— Повторю, — он принял боевую стойку. — Судья здесь я.

Оба противника резко метнулись друг к другу, подняв за собой тонкий шлейф пыли. Лезвия ударились, испустив искры. Черноликий перехватил катану и скользнул её лезвием по вражескому клинку, создав направленные в лицо Хоу искры. Последний пригнулся. Катана пролетела прямо над его головой, слегка подрезав волосы. Хоу отпрянул назад, но Черноликий атаковал вновь.

— Ты знал о невинности многих казненный и изгнанных, — продолжал говорить Черноликий, насаждая серией колючих ударов, — однако никак не препятствовал этому. Только способствовал исполнению подлых приговоров!

— Я соглашался с этими приговорами не безосновательно, — Хоу отпрыгнул, глубоко вздохнул и вновь ринулся в бой.

— Ты боялся собственного населения, признавая их единство и силу. Ты боялся за свою жизнь, за свою власть, а не за вероятность новой войны! И потому ты решил держать народ в страхе. Такой правитель обязательно падет!

Черноликий выбил из рук Хоу длинный меч дайто и грубо ударил локтем. Хоу отпрыгнул в сторону, выхватив короткий меч сето.

— Не пытайся запутать меня! — отдышавшись, проговорил он. — Трус, скрывающий свое настоящее лицо за маской, не вправе называть таковым кого-то ещё!

И вновь два противника скрестили свои мечи, но ненадолго. Хоу удивительно быстро выдохся, чего даже сам никак не мог ожидать. Мышцы рук свело точечной судорогой, пальцы отказывались держать ставший до жути неподъемным меч.

— Страх принуждал тебя ограничивать свободу своего народа. Ты и сам не заметил, как превратил их в рабов!

— Я заботился о них, как о самых близких мне людях!

— Ты заботился не о людях. Ты заботился о рабах.

Хоу упал на колено, точно заключительные слова Черноликого насильно притянули его к земле.

— Я...правил не страхом, — глубоко дыша, произносил Хоу. — Правителем я был жестоким и черствым, это так. Но вместе с этим я был справедливым и рассудительным.

Вторая нога онемела, и Хоу полностью упал на колени. Черноликий мгновенно оказался перед лицом Падшего правителя и с разворота всадил ему стопу в грудь. Хоу отлетел назад.

— Эгоизм ослепил тебя, а страх принудил скрыть свою натуру. Твоя маска выражает безмолвную жестокость и враждебность по отношению к преданному тебе народу.

— Я...не враждовал с ним, — Хоу едва встал на дрожащие ноги. — Никогда.

— Ты рисковал им, спасая от плахи тех, кто мог привлечь на твою сторону бывших врагов, со времен войны совсем не испытывающих к тебе уважения. Ты спасал будущих предателей.

— Да...да я повинен в этом, — признал Хоу.

— Ты — несправедливый правитель, ибо правосудие справедливого было бы неизбежным. Он бы не заключил со вчерашним врагом никаких сделок и ценил бы тех, кто служит ему честью и доблестью.

— Но я объединил восток...

— Ты объединил земли, но не объединил людей, Хоу, — перебил его Черноликий. Хоу опустил голову и полностью признал свое поражение. Меч выпал из его руки.

Черноликий снял свою маску. Пораженный Хоу И узнал в лице Черноликого судью Бао Чжэна, известного своей неподкупностью и справедливостью. Бао не желал оправдывать чиновников императора Сайто, могущих привлечь на сторону Хоу его бывших врагов, которые, к слову, являлись обычными наемниками и головорезами. За это судья и был изгнан.

Встреча с Бао Чжэном не могла не обезмолвить Падшего императора. Чувство стыда сжало сердце и стало почти что невыносимым. «Благодарю вас, господин Бао Чжэн, — раскаивался Хоу. — Теперь я многое понял, и я...я недостоин титула Великого Защитника Востока». Бао оставил маску и ушел в темный угол, откуда больше никогда не появлялся. Измученный не столько боем, сколько внутренними терзаниями, Хоу вышел наружу.

Крыльцо окружали жители руин. В глазах их блестела надежда. «Ведите нас», — и почти все разом поклонились. Чудеса! Хоу даже раскрыл рот от удивления. Недостаток времени не позволил Хоу И поразмыслить над тем, что вообще произошло снаружи, пока он бился к Бао. Тот самый старик, отправивший Хоу к Черноликому, широко улыбался и, впоследствии, исчез где-то в толпе. Хоу так и не смог найти его.

Хоу И отправил жителей руин к остальным, а сам проследовал за Блудом. Так он вышел к Звездной равнине — месту такому же отдаленному, как и Потерянный город, только очень близкому Хоу. И очень болезненному, открывающему путь к воспоминаниям юного императора, до дрожи боящегося смерти. Объединив восток, Хоу И проводил свой досуг, изучая все известные знания о бессмертии и способах его обретения. Он не гнушался использовать подданных в своих опытах, зачастую смертельных или же безвозвратно уродующих. «Они ни за что не простят меня, — подумал Хоу. — Они, скорее, присоединяться к волколакам, нежели заговорят со мной». И все же Хоу решился пойти. Раз уж Блуд вывел его сюда, значит на то была своя причина.

Хоу осмотрительно шагал вперед, удерживая правую руку недалеко от длинного клинка дайто. Окаймленная камнями дорожка уходила вниз, точно под землю. Из-за укрытого травами горизонта показалась девушка в легкой белой рубахе. По её плечам скатывались жидкие черные волосы, чуть ли не достигающие пола. Челка закрывала глаза. «Мика, — прошептал Хоу, потирая глаза. — Нет, мне не мерещится. Живая. И...совсем не изменилась». Он уже хотел было оправдать все свои истязания, так как они все же возымели результат. «Нет, я совершил подлость, — убедил себя Хоу. — Я не достоин даже быть здесь». Эти мысли не позволили ему своевременно заметить крепкий удар слева, отбросивший лучника назад. «Я ы нэ думыл нэдэется нэ тэко пэдарык!», — промычал уродливой наружности муж по имени Ичиро. Одна его рука напоминала клешню, а вторая — пучок мерзких щупальцев. Хоу блокировал последующий удар, но не успел уследить за вторым, поразившим его грудную клетку. Хоу загнулся от боли. Ичиро обвязал его шею шупальцами и несколько раз швырнул о землю. «Ичиро, — припоминал Хоу — Мой приближенный...принудительно познавший результаты поисков бессмертия. Я сделал его таким и даже не помню причин, побудивших меня на такую омерзительную выходку. Я не вправе отвечать на его атаки. Я не вправе даже блокировать их».

Не успев оклематься, Хоу получил ещё один удар в живот и другой в челюсть. Справа показался ещё один противник, полностью закованный в железные доспехи. Вместо перчаток к его обрубленным по кисть конечностям крепились два клинка. Почти вся его голова была покрыта толстым слоем застывшей ртути, коей его когда-то облили согласно приказу Павшего императора, заменивший его смертную казнь. Хоу И ловко увернулся от трех ударов бывшего воинаиз своей личной стражи. «Реншу, — прошептал Хоу, отражая клинок выхваченным сёто. — Моя слепая вера корыстным чиновникам обошлась тебе очень дорого. Хотя я знал об их клевете. Я всегда видел в тебе верного и преданного воина, однако...я проявил слабость и возглавил это несправедливое судилище над тобой». Реншу яростно атаковал Хоу. Последний отбивался успешно, но не смел даже ударить своего недруга. За спиной Хоу шум, вызванный вылезшим из-под земли щупальцем с острым концом. Хоу увернулся от двух ударов, отразил третий своим сето и отступил назад.

— Я не хочу сражаться с вами, — сказал он. — Я хочу поговорить.

Реншу провел перед собой черту и пошел прочь. Щупальце ушло под землю. Ичиро также оставил Хоу без ответа. Одна Мика приблизилась к черте и неотрывно наблюдала за ним.

— Хватило дерзости придти, — её кроткий голос Хоу едва расслышал. — Зачем?

— У меня нет права ни быть здесь, ни говорить с тобой, я понимаю, — склонил голову Хоу. — Но я хочу вымолить эти права.

— И как же ты собрался это сделать? Избавить нас от проклятий и вернуть прежний облик? Очистить оскверненные тобой души?

— Если такова ваша цена, то я не смогу её заплатить. Все эти омерзительные знания, полученные в страданиях и мучениях, меня больше не интересуют. Я избавился от них.

— Ты изменился, император Хоу, — пролепетала Мика. — Утрата востока сказалась на тебе? Или что-то другое?

— Не только востока. Я потерял все, чем когда-либо дорожил. Теперь я один.

— Ты один, — повторила Мика. — Но ты не утратил себя, император Хоу.

— Ещё нет.

— Это наша цена.

— Что ты имеешь ввиду?

— Нас не интересует твоя погибель или же наше исцеление. В этом нет смысла, если ты не познаешь самой сути собственной вины. А если так, то совесть не позволит нам тебя простить.

— Я, — голос Хоу дрогнул.

— Забери все наши проклятия себе. Прими и ношу, и тогда мы поймем все глубину твоего сострадания.

— Будь это возможно, я бы с удовольствием исполнил вашу волю.

— Это должно быть твой волей, император. Или ты пришел сюда бросаться словами в надежде уколоть нас в нужное место?

Хоу не знал, что и ответить. Ему было бы совестно отделаться от сотворенного с ней одними лишь словесными извинениями. Будь её цена смертью, Хоу бы в то же мгновенье перерезал себе горло. С жизнью он готов расстаться в любой момент, но проклинать её, марать душу своими же опытами он не решился. Да и кто в здравом уме на такое решится? Какая бы тяжелая ответственность на нем не лежала, а лишить себя душевной непорочности Хоу не мог. Мика поймала его и вряд ли отпустит. Её условия не изменятся.

— Да, наши проклятия уже стали частью нас самих и отдать их мы не в силах, — произнесла Мика. — Однако одно ты точно можешь вернуть себе.

Хоу уже представлял себе, о каком проклятии пойдет речь. «Духи Инугами, — догадался Хоу. — Собаки-оборотни, движимые гневом и ненавистью. Верны друзьям и безжалостны к врагам. Поиски бессмертия привели меня к изучению этих духов. Меня особо интересовало поведение человека, одержимым Инугами. Но как бы я не старался, а ритуалы один за другим терпели неудачи. Кроме одного».

— Если ты и впрямь раскаиваешься, император, то отправляйся к ущелью Око Куцинэ.

— Я понял, — Хоу поклонился и побрел на юг вдоль черты.

Пробравшись через мрачную заболоченную местность, усыхающий сосновый лес и плотные бамбуковые заросли, Хоу очутился перед тории. Ритуальные врата вели в довольно узкое ущелье, все затянутое выгнутыми деревьями и листвой. Хоу ступал дальше, ориентируясь по тонкой, местами перебиваемой дорожке света. Впереди его ожидала странная хижина. Точнее, от хижины здесь остался только фундамент, выстланный татами. Ни крыши, ни стен. Обстановка была настолько скромной, что уместнее было бы назвать её аскетичной. Татами, стол с небольшим количеством столовых приборов, бамбуковый шкаф, на котором висел череп соболя.

— Даже не верится, — произнес старик, сидя посреди татами в традиционной позе сэйдза. — Совсем не изменился. Позволь взглянуть на тебя...да, не изменился. Такой же, как и во время нашей последней встречи. Чаю?

— Нет, благодарю, — Хоу стоял перед своим собеседником, старательно отводя глаза, которые, точно нарочно, цеплялись за его внешний вид. Жидкие волосы были собраны в хвост, тонкие, но длинные брови свисали до носа, белая борода вилась клочками, а все его немощное тело, кроме рук, скрывалось под широким кимоно.

— Думал, что уже не дождусь твоего прихода, — улыбнулся старик, показав почти что лишенные зубов десна. — Я соскучился.

Хоу молчал.

— Как там мама? Как Акио? С ними все хорошо?

Хоу кивнул.

— Надеюсь, ты не впутывал Акио в свою работу, — нахмурился старик. — Он ушел в поход... неделю назад.

— Война ещё не закончилась?

Хоу не отвечал.

— Поговори со мной. Хотя бы сейчас.

— Мне нечего тебе сказать, — Хоу сел напротив. — Просто давай...помолчим.

— Прошло целых пять лет, а ты просто хочешь помолчать?

— Пяти лет, — прошептал Хоу. В его влажных глазах блеснул свет. — Пяти лет, да?

— Да. Прошло больше? Я мог немного запутаться во времени.

— Нет, Сян. Ты прав. Пять лет минуло с нашей последней встречи.

— Так долго. От моей ненависти ничего не осталось, кроме одного воспоминания об этом слове. Моя память притупилась, а чувства охладели. Я...свыкся, кажется.

Хоу не мог выудить из себя нужного слова. Он знал его, уже готовился произнести, но не решался. «Постоянная бдительность, — думал он. — Он никогда не расслаблялся. Всегда был настороже, лишь бы дух Инугами не вырвался наружу. Мне жаль...правда, жаль...но как пересилить свой страх? Как достойно принять свое наказание, когда оно будет столь безжалостным? Боялся ли я когда-нибудь очернить свою душу? Нет. Не так сильно, как лишиться её из-за смерти».

— Рад, что ты пришел так скоро, — ещё раз улыбнулся старик. — Знаешь, я был рад увидеть тебя. Можешь вернуться.

— Я...я не, — выдавливал из себя Хоу, справляясь со слезами. — Нет, я ещё не могу уйти.

— Можешь. Ты учил меня смиренно выносить все испытания, выпавшие на мою долю. Моя смиренность прошла все испытания. Я готов сидеть здесь и десять, и двадцать, и даже тысячу лет. Только захаживай ко мне. Почаще.

Хоу уже едва сдерживался, чтобы не зарыдать. Он сжимал в ладонях свои колени, мысленно расталкивая придавившие его эмоции.

— Расслабься. Отдохни от своего бремени.

— Бремени? Нет, я прекрасно себя чувствую, — возразил Сян. — Инугами не мое бремя. Я с ним ужился. Он не приносит мне хлопот. Тебя послала Мико, да? Она заблуждается, считая, что я сетую на судьбу. Нет, я давно принял свое проклятие. Оно слилось со мной, и мы уже не представляем жизни друг без друга. Так и передай ей.

— Позволь мне освободить тебя, — все тише произносил Хоу.

Хоу ощущал нарастающую злость, за которой скромно прятался эгоизм. Он уже приготовился убить Сян, дабы высвободить дух Инугами и позволить ему войти в свое тело. В противном случае он не получит прощения у своих подопытных, а значит и его армия недосчитается хороших, хоть и мерзких на вид воинов. Он не мог не считаться с этой мыслью. То, что он считал бременем для Сяна, было, скорее, его собственным бременем.

— И все-таки давай выпьем чаю, — спокойно произнес Хоу.

Подняв глаза, он улыбнулся Сяну, отчего и тот посветлел прямо на глазах. Хоу стал рассказывать о своих успехах на поле боя, об объединении востока, о предателях-чиновниках, которые очернили в его глазах пограничные племена и обо всем прочем, что происходило на протяжении тех пяти лет. По ходу повествования он проявлял фантазию, заменяя забытые им воспоминания и делая их более красочными. История увлекла как Хоу, так и Сяна. Вся напряженность меж ними ушла. Они общались открыто и непринужденно. Как отец и сын. Закончив, Хоу поднялся с места.

— Я этого ждал, — Сян склонил голову. — Целый пять лет ожидал этого разговора. Возможно даже больше пяти лет. Ты не возражаешь, если я уйду?

Хоу ощутил тревожное чувство, теребящее его сердце. Но он не отступил.

— Конечно. Ты извини...

— Нет, я ни о чем не сожалею. И ты не сожалей. Сожаление мешает жить, отвлекая от настоящего.

— У тебя оно было? Настоящее?

— Да, оно есть у каждого. Дело в твоем отношении к нему.

— Да...ты прав. Благодарю, сын. Я...я всегда лю...

Голова Саяна склонилась. На руках выросли когти. Волосы потемнели. Кожа покрывалась укусами и царапинами — собачьи отметины. Меж губ сочилась слюна. Клыки впились в губы, пустив кровь. Глаза изменились: зрачки вытянулись, а радужка покраснела. Три дыры прошили грудь старика. Тот поднял голову и разразился злобным истерическим хохотом. Ещё одна стрела пробила живот. Две другие должны были наверняка прикончить возникшего Инугами, но лишили его одного глаза и правого полушария. Инугами вмиг оказался рядом с Хоу. Последний отразил два удара. Враг молнией пронесся мимо, роняя куски плоти и крови, и атаковал сзади. Хоу влетел в скалу, но почти сразу же взялся за клинки Дайсе. Инугами приближался к нему стремительно, ломаными линиями, надеясь запутать Хоу. Справа, подумал последний, однако удар пришелся в левое плечо. Инугами продолжал истязать Хоу в полете, не позволяя тому хоть во что-то врезаться. От самого Инугами не осталась и кусочка плоти Сяна Он полностью принял истинный облик. На собаку он мало походил. Черты его тела были размыты, а длинная шерсть развевалась, словно языки пламени. А может, это и было пламя. Черное, жаркое, не восприимчивое к физическим атакам. И чем больше жертва сопротивлялась, тем более яростным становился дух. Ещё немного и он до смерти задерет Хоу И. А Хоу все ещё продолжал биться, наблюдая за перемещениями врага. Осознав всю патовость ситуации, лучник все же перестал сопротивляться, и Инигами исчез в его груди. Все внутренние органы разом отяжелели, прижав Хоу к земле. Острая боль в груди, отдающая в позвоночник, напоминала удар заточенной пикой. Разум мог померкнуть и затем вновь обрести былую ясность. Мышцы взбесились. Хоу из последних сил сохранял самообладание и кое-как добрался до тории.

— Сян теперь свободен от своего бремени, — прошептала Мика. — Теперь он обретет покой, которого заслуживал.

Хоу краем глаза увидел и Ичиро, и Реншу, и все прочие люди (точнее, существа, отдаленно напоминающие их), пострадавшие от действий императора Хоу И. Одни смотрели с осуждением, другие злостно зыркали в его сторону, третьи уже готовы простить его за все грехи.

— Я...так горько сожалею о содеянном, что, — Хоу едва говорил от накатывающего приступа, — что...мне больно от одного воспоминания.

— Теперь ты познал свое сожаление на деле, Хоу. Ты стал одним из нас — жертвой жестокости и эгоистичности императора Хоу И и ныне покойного.

— Я...сын простил меня...он не злился...а я...и вы простите меня..., — от бессилия заговаривался Хоу. — Нам...всем надо бо...бороться. Стая уже...близко...

Хоу терял сознание. Мика протянула свою руку к его груди. Конечность распалась на куски, соединенные красными языками, похожими на толстые сплетения сосудов. Эти сплетения проникли под кожу Хоу и бились в такт биению его сердца. Но Хоу все скорее выпадал из реальности, уже не цепляясь за неё. Он пришел в чувство от сорвавшейся с ветви кучки снега, которая обожгла его лицо. На груди осталась крупная отметина, похожая на ожог, в виде распустившихся корней. А кругом никого. Что примечательно, даже ущелье исчезло, а, следовательно, он очнулся совсем в другом месте. Он усматривал в этом перемещении проделки Блуда и вряд ли мог ошибаться. Приведя свое сознание в порядок, он избрал случайное направление и двинулся туда.

Деревянная крепость, отстроенная посреди мертвого поля, напомнила Хоу остроги нетоличей, принявшие на себя первые удары нашествия. Держались они недолго, но их защитники навечно запомнились Хоу, как сильные и самоотверженные люди, сражающиеся с волколаками на равных. Великие воины-богатыри, которые не укрывались за «пластами железа». Их кожа — вот настоящее железо! Хоу восхищался этим народом и даже был польщен возможностью сражаться с ними бок о бок. Жаль, сейчас народ потерял былое величие и, кажется, был полностью истреблен волколаками.

Крепость Чусин и считалась главной в Солнечных землях. Когда-то Солнечные земли были частью всех Восточных земель, но после их падения крепость Чусин объявила независимость Солнечных земель и завела тесные отношения с норманнами, опасаясь мести со стороны Падшего императора Хоу И. На их удачу, мести не последовало, а на их плодородные земли обрушились тысячи голодных норманнских ртов. Почему же они с облегчением вздохнули, скинув с себя обязанность кормить восток, но с радостью согласились обеспечивать пищей норманнские крепости? Император Хоу воспринимал Солнечные земли исключительно как амбар, набитый едой, и никогда не признавал в них часть востока. норманны и сами относились к Солнечным землям не лучше, однако их условия соглашений больше прельщали крепость. Её властителю углядывали в них выгоду, только содержали они откровенную фальш и хитрость. По мнению Хоу, именно норманны разложили Солнечные земли.

Хоу не торопился стучаться в ворота, издалека наблюдая за крепостью. Его соображения крутились вокруг откровенного разговора с властительницей, но едва ли слова могли бы на неё повлиять. И это справедливо. Хоу готов был заплатить за лояльность крепости делом. Но его ум все-таки изыскивал более легкие пути, вплоть до запугивания или даже спланированного убийства властительницы. На решение его натолкнула чистая случайность в виде одинокой повозки, плетущейся по извилистой тропе. Вел её измазанный в крови кучер, лишенный трех пальцев на левой руке. Хоу напоил беднягу водой, дал пищу, перебинтовал раны. Сам он представился странником, разыскивающим наследие востока. Это удивило кучера, так как в таком случае Хоу должен был знать о существовании торгового пути Тануки — единственной жилкой, поддерживающей жизнь в Солнечных землях. И эту самую жилку уже не первый год контролируют люди, называющие себя «Пеплом Миеши». Хоу тут же узнал в них последователей рода Миеши, давным-давно претендующих на титул императора.

С восшествием Хоу И на трон этот род стал вассалом нового императора, и такой порядок существовал до самого падения востока. «Спустя тысячи лет...нет, мне в это не верится, — отрицал Хоу. — За то время, пока я охранял останки востока, никто из моих вассалов не объявился там. Более того, почти все эти кланы пали вместе с востоком. Здесь таится ложь. Разбойники использовали честное имя клана, дабы прикрыть им свои злодеяния!». Эта догадка разгневала Хоу. Он поклялся обелить род, как и подобает сюзерену. Судя по словам того же кучера, «сторонники» Миеши обосновались в одной разрушенной крепости, назвав её Фукатсу, и взяли торговый путь на свой контроль. От этого страдали все прочие крепости, но сделать ничего не могли — «Пепел Миеши» надежно укрепил свою власть в крае. Не без помощи грубой силы, разумеется. Крепости Солнечных земель обложили данью, а их караваны беззазорно грабились. Так произошло и сейчас. «Мне велели полностью загрузить эту телегу юными девами и отправить в крепость Фукатсу, иначе их армия прибудет к стенам нашей крепости, — продолжал кучер. — И чем мы им ответим? Боевыми фейерверками и петардами? Да, только вот у нас их осталось не так много, а у них запас, кажется, втрое больше нашего!».

Хоу совсем позабыл о боевых фейерверках, хотя это орудие было самым опасным и внушаемым во времена внутренних войн в Восточных землях. Да и по сей день вряд ли что-то изменилось. Только вот истинных мастеров фейерверков уже не сыщешь.

Ещё в детстве Хоу слышал историю о Вейже — легендарном изобретателе фейерверков. Его селение постоянно подвергалось атакам мифического существа Ниана, обладающее головой льва и телом быка. Чудище хоть и имело внушительные размеры, но очень боялось огня и взрывов. И когда Вейж раскрыл эти страхи, то создал великий фейерверк, разорвавший чудовище на куски. С тех пор создавались разные вариации фейерверков, но рецепт того великого был надолго утерян. Следующая легенда повествовала о другом мастере по имени Реншу, отыскавшем рецепт великого фейерверка. Он дополнил его своими знаниями, придав своему орудию небывалую мощь. Свое детище он даровал недавно преданному и изгнанному императору Ян-ди. Император принял подарок и, собрав пятитысячную армию, отправился к правящей всеми Восточными землями крепости Тенгоку, армия которой насчитывала не менее пятидесяти тысяч воинов. Великий фейерверк уничтожил две трети крепости и погубил большую часть жителей. «Мою крепость осквернили предатели, — произнес тогда Ян-ди. — Как же я могу восседать здесь снова?». С этими словами он сравнял крепость с землей. Такая вот легенда.

Боевые фейерверки применялись и во времена воюющих провинций. Благодаря этому оружию, полученному от плененных мастеров, Хоу одерживал верх над своими противниками, даже несмотря на их численное превосходство. Поэтому-то слова кучера о фейерверках и «Пепле Миеши» заинтересовали его. И армия, и огневая мощь ему требовались. Только вот не армия подлых разбойников. Он обязательно разберется с ними, как только поговорит с главой крепости Чусин.

Ворота отворились. Расспросив гостя, стража незамедлительно проводила Хоу во дворец, с виду больше напоминающий очень успешный трактир в крепости Маунтин. В просторном зале, сдобренном запахом благовоний, его встретила дева, одетая в пестрый костюм дзюни-хитоэ. Костюм представлял собой множество слоев кимоно, поверх которых сидела исшитая цветами накидка карагину. Из-под широких рукавов выглядывали бледные ручки. Темные волосы собраны сзади и прошиты двумя шпильками канзаши.

— Рада приветствовать Падшего императора Хоу И в стенах своего дворца, — произнесла она, гордо приподняв голову. Хоу поклонился. — Не хотите чаю?

— Я не отниму у вас много времени, госпожа Киу.

— Стража уже доложила о ваших намерениях, — надменным тоном продолжала Киу. — Прошло столько лет, а чудесным образом живой император Хоу все ещё питается за счет Солнечных земель. Вы не ощущаете стыд?

— С момента падения Восточных земель, — признался Хоу. — С тех пор это чувство только усиливалось. И я бы не смел беспокоить вас, не будь мое дело таким важным.

— Скажу вам так, — Киу щелкнула пальцами. По обе стороны от её трона появились две девушки с кусаригамой в руках. — У моего рода есть честь. И было бы бесчестно исполнить волю человека, вогнавшего наши земли в великий голод.

— В таком случае просите у меня что угодно, — Хоу упал на колени.

— Только вашу жизнь, — она вновь щелкнула пальцами и облаченные в темное девы атаковали.

Хоу стоял на коленях до последнего, надеясь на благоразумие властительницы. Не дождавшись его, он отразил устремленный в его голову ударный груз клинком сето. Следующей атакой дева стянула правую руку Хоу цепью, а другая атаковала косой. Хоу блокировал все нападки противника и, потянув за цепь, перерубил её одним ударом сето. В завязавшемся ближнем бою, Хоу рассек деве живот и лишил её головы, однако и сам пожертвовал своей правой рукой, по которой пришелся ударный груз кусаригамы. Уворачиваясь от атак второго противника, Хоу удалось обезоружить её рубящим ударом по кисти и перерезать подколенное сухожилие.

— Прошу меня извинить, но в своей жизни нуждаюсь не только я, — Хоу положил клинок на плечо раненой деве. — Потому я не могу распоряжаться ей так своевольно.

— И кому же она важна?

— Последней армии человечества, призванной остановить северную угрозу.

— И где же она?

— В одном очень далеком отсюда месте. Туда стекаются все те, для кого небезразлична судьба человечества. Могу отвести вас туда, если изъявите желание.

Властительница Киу взяла небольшой промежуток для раздумий.

— Быть может, я не очень хорошо осведомлена о нашествии, но стая потерпела поражение под стенами крепости Маунтин. Хотя, властитель крепости и сам был убит. И судя по слухам, убит вами.

Стражники направили орудия на Хоу. Последний не шевельнулся.

— Он наложил на себя руки в то время как я сражался со стаей, — признавался Хоу. — А затем объявился его внук, одержимый Зовом, и принудил отчаявшихся защитников крепости напасть на меня. Поэтому могу вас заверить — крепость точно пала.

— И вы уверены, что не были сами одержимы Зовом? Интересно.

— Если уж мне довелось не поддастся Зову во времена Первого нашествия, то сейчас он мне уж точно не страшен.

— Я склонна больше прислушаться к слухам, нежели к вам, — недоверчиво продолжала Киу. — В конце концов, именно союз с норманнами помог Солнечным землям не сгинуть с голоду. Они удержали нас от падения в бездну, куда отправились все Восточные земли. Тогда свершился акт справедливости. И отказ вам выражает мою солидарность с этим актом.

— Дело ведь даже не в наших...

— Моя крепость готова пасть в битве со стаей. Но не в союзе с тобой.

Хоу не стал продолжать спор. Дальнейшие уговоры привели бы его к сражению со стражей, чего он категорически хотел избежать. Он уступил, пожелал удачи в обороне крепости и потопал наружу. Снующего на крыльце кучера он просил не выполнять требования разбойников и отправляться домой, залечивать раны. Кучер неуверенно выступал против, заявляя, что не может бездействовать, но все-таки послушался и даже предоставил ему коня. Хоу с поклоном принял подарок и незамедлительно выступил. С наступлением потемок он добрался до крепости Фукатсу. Каменные стены выглядели плачевно. Видимо, главу крепости не смущали ни крупные трещины, ни отколотые куски. Изъеденные трупными червями висельники служили дополнительным украшением. Стражники на стене открыто выпивали, гоняя крутящихся вокруг рабов и рабынь по всяким поручениям. Справедливости ради, не все воины предстали в таком виде, но большая их часть. Остальные честно несли свой дозор.

Обозначив наибольшее скопление пьяниц в одной части стены, Хоу незаметно взобрался наверх и проскочил мимо покачивающихся из стороны в сторону стражников. Трех, правда, пришлось погубить, так как они стояли у Хоу на пути. Ни свидетели, ни брызги крови, ни тела убитых не должны были выдать Хоу, а потому он старательно избавлялся от всех своих следов. «А ты кт...», — произнес стражник, заткнутый пробившей кадык стрелой. Тело покосилось вперед, на освещаемое и весьма просматриваемое место. Но Хоу не допустил этого, толкнув мертвеца назад ещё одной стрелой.

Крепость ещё не спала, так как её большинство составляли воины. Многие пили как на улице, так и в тавернах, уединялись со своими рабынями, истязали пленных жителей других крепостей, прокатывая их связанными по грязным улицам. Остальные воины несли трезвую службу, не позволяя вольностей. Немногочисленные патрули расхаживали только по главным улицам, что дало вторженцу преимущество. Избегая света факелов, Хоу переулками добрался до дворца и проник внутрь через приоткрытое окно на втором этаже. Тихонько раздвигая седзи, Хоу продвигался вглубь дворца, допрашивая и, затем, добивая всякого стражника, имеющего неудачу столкнуться с ним.

Покои Кенджи — главы «Пепла Миеши» и, по совместительству, этой крепости были близко. Он как раз пребывал там, сидя в полутьме и получая удовольствие от зеленого чая. Хоу хотел войти незаметно, но незамеченный им вовремя стражник напал на него. В ходе борьбы два противника порвали Седзи, ввалившись в покои. Кенджи подпрыгнул на месте и достал катану. Хоу поймал своего врага в захват и перерезал ему горло. «Это вы! — воскликнул Кенджи и поклонился почти до пола. — Описания моих предков точно совпадают с тем, что я сейчас вижу. Добро пожаловать, император Хоу И! Я Кенджи из клана Миеши и ваш верный подданный и покорный вассал». Это приветствие обезоружило Хоу. А подношение Кенджи своего меча и вовсе добило. Он вновь осмотрелся, точно пытаясь найти побольше зацепок. Один из портретов на стенах показался Хоу очень знакомым, что могло бы подтвердить слова Кенджи о своем происхождении.

— Потомок Миеши? — всегда сдержанный Хоу не сдержал смеха. — Клан Миеши, как и все прочие кланы, сгинул вместе с востоком. Будь жив хотя бы один наследник, он бы отыскал меня.

— Мой прапрадед искал вас. И мой прадед. И дед. Столько лет поисков, и все впустую. Отец посчитал вас погибшим и плотно взялся за возрождение клана. Я продолжил его дело. Кажется, нам не стоило прекращаться поисков, за что я приношу свои глубочайшие извинения!

Но Хоу не торопился брать меч из рук Кенджи.

— Где же вы меня искали, если не на востоке?

— На востоке, но вглубь земель мы никогда не уходили. Пограничные племена гнали нас прочь.

— Похоже на правду, — критично выдал Хоу.

Он по-прежнему не доверял словам Кенджи. Не мог клан пасть так низко, дабы вести себя, как разбойники. Эти люди грабили торговый путь, истязали рабынь и пленных, вели себя по-скотски в этой крепости. С другой стороны, Кенджи резко выделялся на их фоне. Его манеры, его поведение вполне могли обелить всех подопечных. Но даже если он истинный наследник клана, то как он мог допустить себя до управления таким сбродом? Это ведь бесчестно! Однако, этот сброд держит в страхе Солнечные земли, что может говорить, как о способностях Кенджи, так и о способностях его армии, не свободных, впрочем, от пороков. Но раз уж Кенджи предан Хоу на словах, пора бы доказать это. Его армия влет подчинит себе не только крепость Чусин, но и все Солнечные земли. Может быть благодаря страху властительница Киу прислушается к словам Хоу и пополнят ряды его армии. А может и нет. Уверенности в подобном исходе было недостаточно хотя бы потому, что Киу уже заявлялся о готовности погибнуть, но никак не в союзе с Хоу.

Существовал и другой путь, вымощенный меньшей кровью. Если быть точным, кровью Кенджи и, вероятно, нескольких его приближенных. Воины, проявляющие повадки разбойника, вряд ли пойдут мстить за своего господина. Да и убийство Кенджи не обязало госпожу Киу пойти за Хоу. Сам Хоу не осмелился бы погубить Кенджи по причине обостренного чувства верности. Возникшая после внутренних распрей ситуация заставляла Хоу ценить каждого вассала, и это качество до сих пор сопровождало его.

Обработав все вои доводы, Хоу объявил Кенджи о сборе армии и выступлении к Чусину. «Выступаем на рассвете», — проговорил Хоу. Кенджи с радостью воспринял такой приказ и пошел исполнять его. Армия насчитывала до двух тысяч воинов, что не особо ободрило Хоу (хотя он полагал о меньшем количестве). Ближе к полудню воины Фукатсу выстроились в десятки рядов перед крепостью Чусин, готовые прямо сейчас начать штурм.

— Привел их к нашему порогу, мерзавец, — со стены донесся голос Киу. — И чего вы хотите? Мы уже выплатили вам оговоренную дань.

— И что с того? — спросил Кенджи. — В этот раз вашей подати оказалось недостаточно.

— Разграбленных караванов тоже маловато, не так ли? — поинтересовалась госпожа Киу.

Хоу изумлялся её положению. Союз с Хоу виделся ей более унизительным, нежели отношение Кенджи. Она не грубила своему истязателю на протяжении всего разговора, но без устали намекала ему поскорее уйти. Но Кенджи продолжал давить на госпожу Киу, вслух рассуждая над насилием в её сторону. Этот диалог больше напоминал игру, и все её участники добровольно следовали её правилам. Хоу любил прибегать к ней, когда вел борьбу за императорский престол, но с тех пор ни разу ею не воспользовался.

Грязный и унизительный прием, недостойный ни сюзерена, ни вассала. И Хоу не стерпел. Он достал сето и своевременно отбил уже стремящееся к его шее лезвие катаны Кенджи. Последний взял Хоу за горло и навсегда поплатился за эту подлость отрезанной сайто кистью. Боль не поколебала Кенджи, и он продолжил атаку, тем самым подтолкнув своих ошарашенных приближенных напасть на Хоу. Армия стояла на месте, ожидая приказа. Госпожа Киу бездействовала, ожидая исхода сражения. Хоу бился на четыре стороны света, причем бился успешно. Его от природы обостренная ловкость и внимательность позволяли видеть движение каждого врага, вне зависимости от его нахождения относительно его тела. Он видел опасность, он чувствовал её. Затянутость битвы его раздражала. Растущая ярость призывало тело двигаться все быстрее и быстрее. Он уже не мог остановиться. Избавившись от всех противников, он сбил Кенджи с ног и последовательно всадил в его грудь пять стрел. Только тогда он стал остывать.

Во всеуслышание Хоу рассказал не только о своих догадках относительно свершенной вассалом подлости (что произошло как нельзя кстати), но и о его пренебрежительном отношении к слабому, недостойном для вассала. «Он опозорил род Миеши, позволив похоти и пьянству заиметь место в сердцах его людей», — продолжал Хоу. Госпожу Киу он обвинил в лицемерии и тихом разрешении разбойников унижать её подданных. И чем дольше говорил Хоу, тем больше людей как в числе Армии, так и на стене одобрительно кивали. Они убирали свои орудия и кланялись так низко, как могли. А Хоу чувствовал, как этой речью обрубал последние концы, связывающие его со своим императорским прошлым. Он закончил говорить, когда и армия, и весь гарнизон крепости уже склонился перед ним. Последний поклон достался госпоже Киу. Хоу велел ей оповестить все крепости Солнечных земель о сборе Последней армии севера. «Лес выведет вас к месту сбора», — сказал напоследок Хоу, чем озадачил Киу. Он поклонился всем в последний раз и ушел восвояси.

С сумерками Хоу вышел из леса и направился к склону. Покосившаяся старая хижина стояла у обрыва, на тонком каменном слое, норовившем вот-вот обвалиться. Нереально гигантская луна, собравшая вокруг себя сотни звезд, окутывала домик целиком. Хоу вошел внутрь. Пусто, хотя он ожидал застать здесь свою жену Чан Э. Однако она была поблизости. Он вышел на крыльцо через заднюю дверь. Чан сидела в кресле-качалке и любовалась луной, чей свет отражался на непокорных морских волнах.

— До сих пор не знаю, спасла ты меня или нет, — с сочувствием произнес Хоу. — А ты как думаешь? Обрети я бессмертие, по какой бы дороге я пошел? Может быть и восток бы не пал. А может я бы принял сторону Первого волколака, решив, что люди оскорбляют меня своим существованием.

— Этого никто не знает. И никто уже никогда не узнает.

— Я был зол, когда узнал о краже Эликсира Молодости, — продолжал Хоу. — Этот несчастный бутылек с тремя глотками содержал весь мой опыт, все мое здоровье и потраченное время, все страдания моих подопытных. Я не пощадил даже нашего сына. А ты просто взяла и украла мой труд. Украла и просто исчезла.

— Я не исчезла.

— И где же ты была все эти годы?

— Я и сейчас не здесь. Я там, — она указала на луну. — Элексир даровал мне жизнь вечную, но форма её была необычной. Я вознеслась, Хоу. Вознеслась к небу, точно подхваченный ветром платок. Я и по сей день пребываю там, хотя раз в сотню лет могу вернуться сюда. Но только ночью.

— А я решил, что ты сбежала на юг и живешь там по сей день.

— Я никогда не стремилась на юг, — улыбнулась Чан. — Если бы я и бежала от тебя, то только на Осколочные острова.

— Слишком очевидное место.

— Стоит того, чтобы спрятаться там от тебя, — Чан прижалась к нему. — И даже если бы ты направил на меня свой клинок, его острие бы никогда меня не коснулось. Ты бы просто остался со мной, оставив восток. И наша мечта бы осуществилась.

— И почему же ты так не сделала изначально?

— Эгоизм и недоверие погубили меня. Я не знала наверняка, дашь ли ты мне испить своего эликсира и потому выпила его сама. Я поступила опрометчиво и глупо. И теперь справедливо расплачиваюсь за это.

— Как и я, моя дорогая. Однако у меня все ещё есть шанс искупить все свои поступки.

— Идем со мной, — Чан оторвалась от кресла. — Идем...скорее...

— Я не могу. Пока я способен биться за людей, я останусь здесь и приложу все усилия в борьбе со зверем. И если я одолею, то обязательно приду к тебе.

— А если нет?

— В таком случае меня ждет иная участь, но точно не смерть. Я не могу объяснить это чувство. Но за поражением стоит нечто страшнее смерти.

— Если бы я могла дать тебе сил, — Чан все удалялась от земли. Её сущность становилась все прозрачнее, исчезая на фоне лунного света. Порыв ветра скинул прядь волос на лоб. Поправив её, Хоу взглянул на ладонь. Меж пальцев развивались три волоса, два из которых обрели седой окрас. Он улыбнулся так, словно наконец-то дождался этого момента. Момента старения.

Хоу вышел из хижины. Он сделал четыре шага прочь от крыльца и вогнал клинок дайто в землю. Трещины разошлись в противоположные стороны. Огрызок откололся от скалы и упал в море, а Хоу вернулся в лес, попутно гадая, куда же теперь Леший забросит его.

Внезапно Хоу упал на колени, сплюнув кровь. Его правый глаз стал звериным, а верхние клыки уже упирались в нижнюю губу. Беспричинная ярость разрывала живот изнутри. Его разум нанизывался на иглу ненависти, призывающую уничтожать все живое.

Сжав кулаки, Хоу принялся избивать дерево, понемногу вымещая скопившуюся ярость Инугами. Выпусти он её разом, и дух вырвался бы наружу, уничтожив тело. Хоу успокоился, когда перед ним остался изувеченный пень, окруженный полем опилок. После он побрел дальше, отказывая своему истощенному телу во сне и даже отдыхе. Да и невелика была беда в сравнении с грядущей. Кто знает, сколько волколаков осталось в стае. Может сотня, а может и тысяча. Хватит ли у его армии (если его скопище можно так назвать) сил на равных противостоять врагу? Большая часть севера сгинула, все герои Первого нашествия мертвы, Ядвига тоже погибла. В крайнем случае Хоу очень надеялся сойтись в последнем сражении с Вольгой и высвободить Инугами. «Даже он ничего не сможет противопоставить такому духу», — подумал Хоу. Это намерение успокоило его.

Следующей остановкой Хоу стала низменность, где все собранные им люди, разбили лагерь. Всех тех, кого император Хоу И когда-то изгнал, собрались здесь. До сего момента подобный сбор казался Хоу невозможным. Ведь как обычный человек может принять изуродованного опытами существа с клешнями и сожженным лицом?

Представители племен по-дружески общались меж собой, попутно советуя жертвам опытов испить сваренный в котле напиток. Потомкам изгнанников рассказывали о событиях минувших лет. Некоторые недоумевали, но многие были шокированы даже тем, что за пределами востока вообще существовала какая-то жизнь, не говоря уже о событиях. Кое-кто задал вопрос, почему они пошли за тем, кто когда-то изгнал их предков чуть ли не в небытие. Один старик ответил: «Мы полностью доверились выбору великому хранителю изгнанных — Черноликому. Согласно позабытой многими легенде, в наше селение должен был прийти некогда великий правитель, чье сердце было осквернено гордостью, а душа испачкана страхом. Он должен был сразиться с Черноликим и принять его правосудие, как должное. И мы пойдем за ним». Земляки так же добавили, что изначально не признали в Хоу того самого избранника, так как посчитали его умалишенным скитальцем и даже не попытались связать его приход с древней легендой.

Чем дольше Хоу наблюдал за своей армией, тем меньше в нем оставалось уверенности в победе. Даже та призрачная уверенность, подталкивающая его на сбор этой самой армии, иссякала.

— Присядем? — спросил поравнявшийся с Хоу Леший. Тот кивнул, сразу поблагодарил.

— В этот раз ты позволил Блуду направить тысячи людей в одно место, — Хоу поклонился. — На то, видимо, была своя причина, какой не было во времена Первого нашествия. Я не буду спрашивать об этом.

— Что чувствуешь?

— Всего и не перечислить, — отозвался Хоу. — От одного только вида всех этих людей меня пробивает жуткий озноб.

— Но ты добрался до истины. Она дорогого стоит.

— Понимание собственных ошибок? Это ли истина? Лешего смутили эти вопросы. Он не ответил.

— В любом случае я доволен итогом проделанного пути. Так рад, что его можно бы и завершить. Такой конец мне вполне подходит.

— Такой настрой точно не приведет твою армию к победе над зверем.

— Да бросьте. Мы оба знаем, что победа в этой битве точно не достанется нам. Невозможно проиграть все битвы, но выиграть войну.

— Победа в этой битве может стать поворотной в войне.

— Едва ли. Здесь не наберется и пяти тысяч человек, — Хоу указал на лагерь. — Да и кого мы там видим? Люди, которых я так или иначе обрек на жалкое существование вдали от всего человечества. Воинов здесь немного, да и те не имеют никакого опыта в битве против волколаков. Войну нам не выиграть. Если уж крепость Маунтин пала, то что говорить о нас. Или о тех селениях в Солнечных землях, которые отказались примкнуть ко мне? Так их даже моя армия возьмет без проблем, чего говорить о волколаках.

— Твой ход мыслей неотвратимо приведет к поражению, Хоу. Не подводи тех, кто углядел в тебе своего лидера. Не позволяй им усомниться в правильности их выбора.

Хоу хотел ответить, но внезапный приступ ярости скрутил его и поставил на колени. Поборов дух, Хоу обнаружил пропажу Лешего. Он исчез беззвучно — ровно так же, как и появился здесь. И вряд ли он появится ещё раз. Он сказал все, что должен был, и теперь дальнейшая судьба мира легла на плечи Хоу. Последний, однако, был совсем не рад такой ответственности. Точнее, он не принимал её, не рассматривал всерьез. Он считал поражение неизбежным и закономерным финалом, даже несмотря на размер стаи. Будь там сотня или полсотни зверей — что вряд ли — а его армия будет раздавлена. Однако даже такой расчетливый человек как Хоу имел надежду на благоприятный исход. Если быть точным, на помощь извне. Будь то боги, или настоящая армия ангелов, сошедшая с небес. Или даже южная армия во главе с Рустамом! Только эта слабая надежда не позволяла ему впасть в полнейшее отчаяние.

Глава 27

Роковая битва, определяющая дальнейшую судьбу севера, да и всего мира, неутомимо приближалась. Ещё недавно таковой битвой считалось сражение за крепость Маунтин. Хоу И неоднозначно оценивал его итоги. На нынешний момент человечество изрядно сократилось в своей численности, потеряло большую часть своих укреплений и знаний по борьбе со зверем. Справедливости ради, ряды волколаков тоже поредели, да и возникшее у них двоевластие явно никак им не поможет.

Как бы грубо не звучало, но сейчас север должны отстоять человечески ошметки. Хоу не видел силы даже в воинах Солнечных земель и ставил их в один ряд с изгоями. Основой боевой мощи служили как раз его подопытные, наделенные порой очень интересными способностями. Трое из них, например, обросли свисающими наростами, содержащие ядовитые пары. Наросты взрывались при одном напряжении мышц в этой области. Кожа других по прочности была сравнима с прочностью шерсти. А говорить о тех, в чьи обрубленные конечности вросли железные клинки, уже и не приходится. Именно этих несчастных Хоу поставил в первых рядах. Затем шли Изгои и только потом — армия Солнечных земель. В отличии от подопытных, они были вооружены не только мечами, но самыми разнообразными петардами и фейерверками: от петардных гирлянд и до блоков фейерверков. И даже несмотря на одинаковое вооружение, многие Изгои оставались недовольны своим расположением в строю. " Почему эти воины стоят позади нас? Чем мы хуже них? Или чем лучше? — вопрошали они. — Они сражаются лучше нас? Тогда пусть стоят на нашем месте! Или они ценнее нас? Мы не заслуживаем жизни?«. Словом, их выкрики порождали все больший раздор в рядах армии.

Тут вмешивались и некоторые подопытные, не желающие погибать первыми. Хоу не мог угодить всем, ибо руководствовался исключительно здравым смыслом. В случае победы человечества, именно воины Солнечных земель, самая здравые представители человечества на данный момент, вернуться в свои дома и начнут планомерно пополнять население севера. Объяви об этом Хоу, и армия бы окончательно распалась. Её численность и так далеко не соответствовала ожидаемой, так как не все крепости Солнечных земель согласились предоставить свои отряды. Часть подопытных остались в своих землях, наотрез отказавшись воевать за север и в частности за Хоу. Одни только Изгои пребывали в полном составе. Хоу пришлось разделить армию на три больших отряда, у каждого из которых были свои командиры: Мика, Киу и Хоу. Несложно догадаться, кто и над кем брал командование. Такое решение пришлось по душе всем, и оно было принято единогласно.

Дождавшись сошествия ночи, Мика посетила палатку Хоу И. Последний принял гостью, с натужным гостеприимством предложив чаю. Та не отказалась. Оба молчали, отыскав в установившейся тишине необычный покой. Покой, отсылающий в прошлое, когда восток ещё не терзался войнами.

— Я ценю ваше прощение и выделяю его среди всех прочих, — Хоу поклонился ей. — Я причинил вам наибольшую боль. Боль, которая не прошла через поколения. Точнее, вы лично несли её сквозь поколения.

— Приятно слышать, Хоу.

— Не будь твоего слова, не стало бы этого союза. Скажи мне, почему ты смогла меня простить?

— Ты говорил о боли, которую мы якобы несли через поколения, — молвила Мика. — Мы свыклись со своим положением ещё по прошествии первой сотни лет. По прошествии второй сотни мы научились относится к нашим проклятиям, как к дару, помогающему выживать. Минула третья сотня и ушла наша обида на императора.

— Откровенно говоря, я до сих пор не могу простить себе поступков прошлого. И вряд ли смогу до самой смерти.

— Значит твоя погибель будет отправной точкой для прощения. Обида — явление временное. Однако за более чем тысячу лет мы не смогли простить тебе предательство собственного сына.Это решение было твоим тяжелейшим грехом, Хоу И.

— Я знаю, — кивнул Хоу. — И я ведь даже не рассчитывал на прощение. Я не думал, что он сможет простить.

— Но он простил. А следом простили и мы, — Мика разглядела прослеживающиеся кое-где седые волосы. — Дух Инугами уже старит тебя. Проклятие одолело твое долголетие.

— Скорее, проклятие одолело проклятие, — усмехнулся Хоу.

— Скажи откровенно, Хоу. Ты расстроен?

— Нет. В обмен на свое долголетие я получил возможность сразиться за свой народ, как равный ему, не следуя на поводу у эгоцентричности.

Мика пропиталась к собеседнику глубоким уважением, выраженным в безмолвном поклоне. Хоу просил её подготовить своих людей к грядущей битве. Такую же просьбу он выразил и госпоже Киу. С приспешниками Кенджи и изгоями он побеседовал лично и успешно: вчерашние разбойники боялись его, а Изгои уважали. Весь день Хоу прочесывал окрестности в поисках волколаков-лазутчиков, распространяющих Зов среди объединенной армии. Охота выдалась удачной.

Хоу вернулся в лагерь ближе к заходу солнца. Весь израненный и уставший, но победоносно тащивший за собой связку из двадцати двух звериных голов белого и серого оттенков. Бросив их к ногам столпившихся воинов, он поплелся в свою палатку. Оставшийся вечер и ночь он бился над стратегией боя, но все они оказались провальными на практике.

— Нам не побороть Зов, — выдал Хоу посетившим его Мике и Киу. — Поэтому паника в наших рядах неизбежна. А если у стаи остались Белые волколаки, то она изрешетит нашу армию задолго до открытого наступления. Боюсь предположить, но самой битвы может и не случится.

— Она случится, но сражаться мы будем друг с другом, — подметила Мика. Хоу кивнул.

— Тогда чем ты занимался весь день? — возмутилась Киу. — Не выслеживал ли волколаков?

— Двадцать пять голов лежат где-то снаружи, — отозвался Хоу. — Извините, большее число мне не по силам.

— Как думаешь, стоит ли нам опасаться Зова Белых волколаков? — поинтересовалась Мика.

— Не только Белые волколаки способны к Зову, но все в общем, — невозмутимо ответил Хоу. — Разница только в количестве подвластных людей и зоны досягаемости Зова. К тому же мне неизвестно сколько волколаков осталось после битвы за Маунтин, включая количество Белых. Может сотня, а может и тысяча.

— Ты в одиночку погубил целую дюжину! — воскликнула Киу, как будто бросая ему вызов.

— Не сравнивай мою охоту с боем двух армий, — поправил её Хоу. — Я тайно выслеживал их и расправлялся с каждым по отдельности. В открытом сражении все обстоит ина...

Снаружи раздался пронзительный возглас, породивший суматоху в лагере. Хоу выскочил из палатки прямиком на встречу враждебно настроенному изгою. Хоу выбил меч из его рук, а случайный воин выбил жизнь из его тела, раскрошив позвоночник топором. Другой умалишенный бросил петардную гирлянду. Хоу отскочил в сторону и расправился с атакующим, пока рвущиеся петарды раздирали его палатку. Зов уже пролез в ряды армии. Поддавшиеся ему Изгои и воины Солнечных земель оказались не так страшны, как подопытные (хотя их железную волю было нелегко сломить). С ними могли справиться только им подобные. Ну, или Хоу. В это время на фоне темного лесного силуэта проявлялись черные пятна.

Сгущающаяся на опушке чернь выдвинулась к лагерю, в сопровождении нарастающего воя и снежного хруста. «Первая линия, за мной, быстро!» — кричал Хоу, созывая подопытных. Он хотел приказать остальным сформировать строй, но вряд ли они будут на это способны. Свирепствующий в тылу Зов уже не оставил этой убогой армии ни единого шанса. Хоу старался не думать об этом, обращая все свои мысли к стремящемуся навстречу врагу. Он достал лук и вскочив на погрязшее под наростами существо, принялся безостановочно пускать стрелы. Ни одна не прошла мимо зверя. Накопленная за день усталость исчезла, сонливости точно и не было. Его раны хоть и не затянулись, но не и не давали о себе знать. Хоу был свеж и бодр как никогда прежде. «Ты придаешь мне сил, любимая», — подумал он, подняв голову к луне. В это время подопытный императора нырнул прямо в звериную гущу и напряг мышцы.

Послышалось множество хлопков. Ядовитое облако укрыло жалкую часть стаи. Задыхающиеся волколаки погибали, едва покидая его чертоги. Ещё несколько подопытных столкнулись со зверьем. Оттолкнувшись от спины союзника, Хоу разом выпустил четыре стрелы и, приземлившись на звериную спину, рассек шею. Хоу исчез в снегу и атаковал зверя скрытно, не вдаваясь в открытое противостояние. Петарды помогали ему обманывать врага, полностью управляя их реакцией и вниманием. Но не обоняние. Выпрыгнув из сугроба, Хоу буквально сам попался в лапы ожидающему его волколаку. Но так ли все плохо? Изворотливый Хоу бился сразу с пятью волколаками и не нуждался в помощи. Клинки Дайсе искрами скользили по шкуре, прощупывая мягкое место на теле волколака. Нащупав таковой, Хоу резко вгонял клинок внутрь по самую рукоять и так же резко вынимал. Следом вылетала кровавая струя, протягиваясь к удаляющемуся острию. Это зрелище завораживало самого Хоу. Не будь он в самом жерле разгоревшейся схватки, то уделял бы этой картине больше внимания. Чувствуя близкое дыхание врага, он бросал в его морду петарду и скрывался где-то под лапами, со змеиной верткостью огибая конечности.

Выходящая за человеческие возможности выносливость удивляла его самого. Стая ожидаемо пронеслась сквозь подопытных, словно сильное речное течение, и уже была на подходе к лагерю, где и так бушевал хаос. Пламя охватило все палатки. Огни фейерверков озаряли ночное небо получше солнца, щедро разбрасываясь похожими на звезды искрами. Канонада петардных взрывов насиловала даже самый закаленный слух. «В строй! Все! Быстро в строй!», — кричали мужи и, вставая плечом к плечу, выставляли вперед щиты. Сформированная железная стена ненадолго, но замедлила продвижение стаи. Волколаки огибали её, постепенно замыкая кольцо вокруг лагеря. «Огонь!», — скомандовала раненая госпожа Киу. Её воины направили скрепленные меж собой бамбуковые стержни на зверя и подожгли фитили. Пламенный шквал, сопровождаемые прорвой тонких свист и тяжелого грохота, обуял живую стену вместе с прорывающимся зверьем. «Огонь! Огонь! Не жалейте! Выпускайте все заряды!», — во все горло кричала Киу, пока случайная искра не пробила её голову насквозь. Ослепительный свет выжигал глаза. Смертоносная серия взрывов изрядно сократила численность не только человеческой армии, но и всей стаи. Опаленные, да ещё и слепые волколаки беспорядочно размахивали лапами, пока не нарывались на меч или пику. От раздробленной армии остались несколько отрядов, продолжающих сражаться со зверем среди блуждающих огненных волн. Тело Мики распалось на части, приняв облик омерзительной кровавой кашицы. Эта смесь въелась в спину покалеченного, неприкаянного волколака, таким образом подчинив его своей воле, и вернулась к сражению.

С дальнейшим ходом битвы Хоу действовал уже не так быстро и точно. Он остался чуть ли не единственным из первой волны, противостоящим потоку стаи. Его удары стали не такими смертоносными, а атаки зачастую не достигали своих целей. Он попал в положение безобидной назойливой мухи, жужжащей в толпе вооруженных людей. К тому же в лагере (а точнее, на его пепелище) он был бы куда полезнее, нежели здесь. Это заставило его перейти к отступлению. Проворно перепрыгивая по спинам волколаков, Хоу прорвался через пламенные заграждения и, подпрыгнув, собрался эффектно вступить в разгоревшуюся неподалеку стычку между прибывающим зверьем и выжившими отрядами. Краем глаза он заметил рванувшего к нему волколака и выставил блок, с намерением контратаковать. Волколак принял обличье Вольги и ударом ноги пробил защиту Хоу. Лучник упал на землю, однако, кувыркнувшись, вновь встал на ноги. Вольга резко вырвал из пасти подошедшего к нему волколака клинок Риграден, тем самым разрубив её надвое, и напал на Хоу. «И правда, слова излишни», — уклонившись от двух рубящих ударов, произнес лучник. Вольга вновь атаковал. Какого же было его удивление, когда дайсе Хоу без труда остановили его неодолимый Риграден. Правда, на длинном клинке дайто все же осталась маленькая трещина. Хоу отвел вражеский меч и полоснул Вольгу по частично обращенной лапе. И даже шерсть не спасла его кожу от рассечения. Вольга замахнулся Риграденом. Хоу уклонился, отбил второй удар коротким сето и атаковал размашистым ударом дайто. Вольга получил второе (хоть и поверхностное) ранение, пустившее кровь. Между тысячелетними врагами завязался ожесточенный поединок прямо посреди основного сражения. Силы обеих сторон пребывали в упадке, но отчаяние и ненависть поддерживали их боевой дух. И даже учитывая всеобщую истощенность, сложно было сказать, кто же выйдет победителем в этой схватке.

Хоу и Вольга ловко метались вокруг сражающихся, то и дело сталкиваясь друг с другом. «Ещё пара прямых ударов, и дайсе рассыпятся», — подумал Хоу и в следующий же момент вынужденно отбил прямое попадание Риградена своими клинками. Острие короткого сето посыпалось. Хоу увернулся от проносящегося мимо лезвия и отбросил Вольгу серией комбинированных ударов. Хоу не остановился на достигнутом. Намеренно подставившись под удар, он ушел вправо и вывихнул Вольге руку. За такую дерзкую выходку он получил по груди когтистой лапой, оставивший на теле рдеющий след. Хоу упал на колени, но не от полученной раны. «Зов, — додумался он. — Давно ли я принимал отвар? Нет, ещё в палатке. Так почему же...почему он может...как он это сделал?». Хоу проткнул свой живот клинком и дрожащими руками повел его в сторону. Но почти сразу же он замер, и клинок уже не полз дальше. Его воля понемногу вытесняла Зов. Контроль над телом возвращался к нему, но очень медленно. Гораздо быстрее его мог зарубить уже взведенный над ним Риграден. Однако прежде чем лезвие свалилось на его голову, Хоу неожиданно подался вперед и всадил кулак в живот. Вольга сгорбился. Выдохнув, Хоу закричал во все горло и взялся избивать Вольгу кулаками. Свой атаку он завершил ударом стопы с разворота. Вольга отлетел назад, но на ногах устоял. «Ты...жив?», — спросил Хоу у объявившегося на поле нового участника сражения.

Херн держал в руке голову Мики, с разодранной шеи которой свисал раздробленный позвоночник и взбитое мясо. Он нагло бросил останки к ногам Хоу и, опустив руки, бездействовал. Его кожа приобрела болезненно бледных оттенок, а в глазах читалось несвойственное Херну безразличие. Он будто бы безмолвно спрашивал: «Ну и, что дальше?». Предательство Херна подавило Хоу, но не сломило его. Его лицо не питалось злостью и ненавистью. Он смотрел на своего бывшего союзника с сожалением. А сожалел он о том, что теперь у него нет иного выбора, кроме как расправиться с ним.

Рядом с Херном встал Вольга. Оба направили свои мечи на Хоу. Последний взглянул на свои. Покрытое мелкими трещинами лезвие дайто все ещё могло выдержать несколько попаданий Риградена, но вот сето почти рассыпался. Херн бросился в атаку. Хоу только выказал намерение поднять оружие, как рассудок его мигом помутнел. Вольга подло обездвижил его Зовом. Хоу сопротивлялся, пока Херн уверенно шагал к нему. В глазах охотника не проглядывалось ни намека на злой умысел, ни намека на сожаление. Он выглядел, как обычный воин, беспрекословно исполняющий приказ своего командира. «Неужто Вольга подчинил его своей воле?», — спрашивал себя Хоу. Херн резко повел свой меч вниз. Хоу отпрыгнул вправо в самый последний момент, но лишился левой руки по самое плечо. Болевой шок сбил его с толку. Идеальный момент для убийства, но Херн почему-то медлил. Хоу стоял на месте, пока волколаки пробегали мимо него прямиком к оставшимся отрядам. Потом лучник развернулся и пошел по течению, к остаткам союзников. Херн остался наблюдателем, а Вольга зашагал следом. «Я буду с ними до конца», — вслух повторял Хоу, единственной целой рукой смахивая пот со лба.

Разогнавшись, он запрыгнул на спину серого волколака и перерезал ему горло. Точно так же он расправился со вторым, тем самым сохранив жизнь двум раненым воинам. Его присутствие ободрило оставшихся воинов, что могло сыграть решающую роль в исходе битвы. Хотя до конца ещё было далеко. Да, стая заметно измельчала, что придало воинам дополнительных сил, однако все ещё обладала превосходящей мощью. Остатки человеческих отрядов отступали к лесу.

Вольга дерзко топал к изнуренному Хоу, попутно расправляясь с всяким, кто вставал у него на пути. А таких было отнюдь не мало. Многие мужи посчитали своим долгом встать на защиту своего командира, каковым они его и начали признавать. Для Вольги они были не более, чем пищащие под ногами крысы. «Уйдите, — размашистым голосом кричал Хоу. — Не стойте...не надо. Уходите». Но воины не слушали. Их упрямство все больше злило Вольгу. Не вытерпев, он голой рукой схватил летящий клинок и одним четким ударом разрубил воина пополам. Затем второго. Третьего. Остальные замешкались. Некоторые даже не смели преграждать разъяренному врагу путь. Но Вольга все равно расправлялся с ними. Он не упускал даже тех, кто пытался убежать от него. Хоу уже спешил навстречу своему врагу, расталкивая защитников. Его могло бы ожидать решающая стычка с Вольгой и закономерный конец, так как он уже был крайне беспомощен.

— Стой! — Херн ударил Вольгу по руке. Лезвие Риградена пронеслось мимо мокрого от слез мужского лика.

— Стой? — сурово спросил Вольга, как бы предупреждая Херна о возможных последствиях столь дерзкого ослушания. — Ты велишь мне стоять?

— Оставь его. Довольно.

— Я убью его. Я убью всех на поле боя и продолжу свой путь на восток. Я уничтожу север.

— В этом нет...

Рев огласил небесную гладь, точно случившийся раскат грома. Этот звук обескуражил и людей, и зверей. Время на поле боя словно остановилось. Вольга обернулся и взглянул на луну, а точнее, на расширяющуюся посередине черную точку. Рев повторился. Из-за леса вылетели две виверны и, пересекая поле, обрушили на стаю свое грозное пламя.

Соскочивший с крылатого существа Рустам велел воинам оттащить Хоу в безопасное место, а сам вступил в сражение с Вольгой. Вопреки ожиданиям, Вольга бился так же живо, как с Хоу. Он не выглядел хоть сколько-либо уставшим и даже не подавал никаких признаков.

Виверны пошли на второй заход. Одна из них летела так низко над лесом, что её брюхо едва ли не задевало верхушки деревьев. Внезапно из зарослей выскочили волколаки и облепили её. Беспомощная виверна резко взмыла вверх и беспорядочно кружила в небе, всюду плюясь огнем пшеничного цвета. Волколаки крепко вцепились в неё и срывали чешую. Сорвавшись, трое волколаков пробороздили когтями по крылу. Другие уже кромсали её незащищенную грудь. Виверна взвыла и, потеряв равновесие, на всей скорости влетела в лес.

Третья виверна окатила поле бирюзовым пламенем. За ней последовала волна лилового пламени. Остатки стаи отступали. «Гоните их...выжигайте...всех! — кричал Хоу. — Не дайте уйти...никому не давайте уйти!». Воины поддерживали его, а виверны покорно исполняли. Вольга терпел поражение, но от схватки с Рустамом не отказывался. Его честь (или гордость) велела сокрушить стоящего напротив врага. Подоспевший Херн ударил Вольгу в коленный сустав, уронив массивное тело на колено. Последующий удар ногой Вольга блокировал. Не растерявшись, Херн подпрыгнул и ударил его в челюсть второй ногой.

— Очнись уже! — кричал Херн, пребывая на грани истерики. — Стая бежит! Волколаки повержены! Мы проиграли эту войну!

— Я не приму второго поражения, — ответил Вольга и атаковал.

Херн бросился ему навстречу. Риграден перерубил меч Херна. Последний довел руку, дабы его острый обрубок прошелся по бородатой щеке. Рустам не остался в стороне. Успев лишиться меча в первое мгновенье битвы, он зашел врагу за спину и, обхватив шею, стал душить. Вольга выбрался из захвата. Завязалась непродолжительная кулачная драка, порой сменяемая отчаянной борьбой. Оглядев прожженное пламенем поле битвы, Вольга все же осознал свое безнадежное положение. Превратив руки в лапы, он раскидал Херна и Рустама, после чего бежал на запад. Рустам не погнался за ним. Вместо этого он связал Херна и привел его к Хоу, как предателя. Хоу И нигде не было. Помогающая раненым Ядвига думала, что он до сих пор сражается. Оттаскивающие его воины не смогли толком объяснить его исчезновение. Командир Последний армии севера бесследно пропал. Рустам запрыгнул на виверну и отправился на поиски Хоу. Ядвига вызвалась сопровождать выживших до крепости Чусин. Связанного Херна тащили за собой. И он молча подчинялся. Даже когда его спросили о том, раскаивается ли он в предательстве человечества, он промолчал, за что отхватил по лицу. Ядвига не спешила заговорить с ним, хотя и очень хотела.

Рассвет пробудил Хоу И. Отряхнувшись от снега, он припал к ближайшему дереву и напряг память. Он вспомнил последние моменты битвы с Вольгой, объявление неожиданных союзников в виде летающих чудищ, возвращение «воскресшего» Рустама (Ядвигу он застать не успел). Воспоминания о том, как его обрубленное предплечье прижгли горящей деревяшкой, пропустили по спине волну ледяных укусов. Ему припомнилась и мотивация, по которой он и рванул в лес. «Вольга бежал в лес. Его стая разгромлена, — думал Хоу, отрывочно припоминая события прошлой ночи. — Рустам, идиот, не погнался за ним, а зря. Он соберет остатки своей стаи и будет действовать хитрее. Надо добить его сейчас, потом возможности уже не будет». Все эти недавно прошедшие события и мысли раскопали земли памяти, добравшись до очень любопытного клада. Далекое воспоминание отсылало к окончанию Первого нашествия. Тогда проходили горячие споры о дальнейшей судьбе побежденных: изгнание или истребление.

Хоу, Херн, Йоран, Лех и прочие герои войны вместе вошли в зал. Уважаемая и признаваемая многими легендарной первая четверка уселись за стол вместе с самыми видными людьми всего севера: главы крепостей, командиры армий, представители наиболее крупных племен и племен падших в многочисленных битвах. Остальные воины расположились на свободных местах. «Не хотел бы брать первое слово, но вместе с тем хотел бы поскорее расквитаться с поганым зверьем, уничтожившим мои земли, мою крепость и мою семью, — выступил Ингемар Бьерк — глава ныне сметенной крепости Мист, хороший стратег и искусный воин, лишившийся обеих рук и правого глаза. — Я голосую за полное и безоговорочное истребление этих чудищ. Включая Обращенных. Хватит с меня войны». Никто не посмел возразить. Все присутствующие глубоко его уважали, в особенности Хоу, который провел с ним не одну битву. «Я против, — ответил Лех и взглянул на Хоу, призывая к поддержке. — Потому что я — человек, и наличие милосердия отличает меня от зверя. И не хочу уподобляться им даже на пороге победы». К его мнению прислушались другие, однако нашлись и те, кто выступили против. Йоран брызгал слюной, вспоминая самые кровавые события войны. Херн пытался что-то сказать про Обращенных, но его юный голос заглушал всеобщий гвалт, во многом порожденный Йораном. Лех тоже потихоньку терял контроль над эмоциями, изредка зыркая в сторону безмятежного Хоу, вспоминающего советы Лешего о пощаде.

Ингемар объявил о начале голосования и пустил по рукам свиток. Когда свиток дошел до Ингемара он пересчитал количество голос и число присутствующих. Заявив о равенстве голосов, он обратился к задумчивому Хоу. «Я очень хорошо знаю этого мудрого человека, — произнес он. — Я знаком с его опытом, с его мыслями, с его умениями. Мы разделили меж собой много эмоций, но больше всех — отчаяние. Он стал мне чуть ли не братом. И я хочу доверить ему решающий голос». Йоран хотел было возмутиться, но Лех бросил в него тарелку и запретил тому перечить Ингермару. «Он ведь мягкосердечный мужичок! — говорил Йоран своим соратникам, пытающимся угомонить его. — Он проголосует за изгнание, я точно знаю, — он вскочил и обвел зал пальцем. — Милосердие проявляете? Для кого? Самих себя? Это безумие! Ни Вольге, ни его зверью не вперлось ваше прощение, идиоты!». Хоу взял слово, однако, что примечательно, произнесенную речь он не запомнил. Помнил лишь постоянные перебивки Йорана, в которых мешались оскорбления с обвинениями, и собственную мотивацию. Мотивацию, прикрытую благими целями, заключающие в себе мир для всего мира. Подавшись разумным монологам Лешего о загадках и тайнах, коими был пропитан буквально весь север, Хоу заразился идеей познания. Познания всего и даже того, что находится за пределами человеческого понимания. Леший рассматривал нашествие волколаков, как некое явление в мире — особый ключ, расширяющий горизонты знаний о мире. «Без знаний человечество придет в упадок», — так заявлял Леший, как бы оправдывая мудрецов. Потому-то Хоу и приравнял уничтожение волколаков к уничтожению всего человечества. Рассказывая о милосердии и человеческих качествах, он представлял свое путешествие к Крайнему северу — к неизведанным и таинственным местам, способным пролить свет как на происхождение волколаков, так и, возможно, на происхождение самих людей.

Ингерман был разочарован решением Хоу, но поступил, согласно своему обещанию. Объявляя об изгнании, он не смог сдержать слезы, произвольно сорвавшейся с ресниц. Через год Ингемар наложил на себя руки в собственном доме в крепости Маунтин. Весь мир скорбел по нему, а Йоран обвинял в случившимся Хоу И. Узнав о смерти Ингермана, Хоу ушел на восток, да так там и остался, став его хранителем. С тех пор он старался не вспоминать об Ингемаре, так как это причиняло ему боль. Даже спустя столько лет Хоу не сдержал слез. Протерев покрасневшие глаза, он взял курс на север. “Он попытается призвать новых зверей, - решил Хоу. - Так что ему больше некуда идти, кроме как на Крайний север”.

Бороздящая небеса виверна замедляла его ход, так как он подозревал, что она не столько разыскивает Вольгу, сколько его самого. Если он даст себя обнаружить, то его наверняка вернут к остальным, несмотря на все его уговоры и доводы. А вырваться силой он не сможет — прошедшая битва мало того, что измотала его, так ещё и лишила руки. В собственном спасении он уже не видел никакого смысла, так как все ещё придерживался надуманного конца, обрывающего его жизнь именно в этой битве. Он допускал возможность выжить, но не иначе, как чудом. Не более, чем возможностью для него оставалась победа в поединке с Вольгой. Все-таки его нынешнее состояние не позволит одержать верх над противником. Единственный шанс, на которой можно было уповать, крылся в способности Хоу выпустить стрелу точно в цель. Он потянул руку за спину, но нащупал только воздух. Ни стрел, ни даже колчана за спиной не оказалось. Тогда он решил попутно заточить пару тройку стрел, хотя сделать это одной рукой было очень проблемно. Да и времени у него было предостаточно. Вечером виверна исчезла с небес, однако Хоу все ещё передвигался в тени, считая столь резкую пропажу хитрым трюком. Наутро виверна не объявилась, и облегченный этим фактом Хоу оставил обостренное чувство осторожности.

На четвертый день Хоу напал на след Вольги, что подбодрило и заставило действовать тише, а на седьмой — уже нагнал своего врага. Если быть точным, Вольга сам дал себя обнаружить, причем по вине вернувшейся виверны. Летающий змей пронесся над головой Хоу, укрывшегося под собранной на ветвях снежной шапкой. Вскарабкавшись на еловую верхушку, Хоу увидал кружившую в облаках виверну. Из разрубленной Риграденом шеи дождем лилась темно-алая кровь, выталкиваемая пламенем. Ещё раз воткнув свой меч, Вольга спрыгнул вниз, тем самым полностью раскроив шею и грудь виверны. Хоу поспешил к месту падения крылатого чудища, но Вольгу там не застал. Недолго думая, он поспешил дальше.

Крайний север встретил Хоу И ударом ледяного ветра в лицо. Снежинки впивались в кожу, словно стеклянные осколки. Снежные одеяния на деревьях приобрели большую массивность, а сугробы практически перестали быть помехой, так как по твердости больше напоминали лед. Не очень тепло одетый Хоу замерзал. Если он не расправится с Вольгой до заката, то его путешествие было напрасным. Ночь здесь он точно не переживет. За природным бельмом в виде плотной метели различались очертания очень необычной горы. Сердцевина горной породы была уничтожена, а её внешний слой отчасти остался на своих местах в виде захудалых скал разной высоты. Особенно отличались дву стоящие друг напротив друга скалы. Одна была тонкой, но единственная сохранила часть от обрушенной верхушки некогда целой горы. Вторая была самой крупной из всех, а по высоте считалась средней. Если приглядеться, на ней можно заметить руины неизвестно кем отстроенной башни. «Растворенная гора, — изрек Хоу. — Я читал о нем в жизнеописании одного пропавшего на Крайнем севере путешественника. Может, он пропал именно здесь?».

— Подойди поближе, Хоу, — произнес стоящий у склона Вольга. — Смелее, я не собираюсь атаковать тебя. Просто хочу кое-что показать.

Хоу не шевельнулся. Он с ног до головы оглядел так открыто объявившегося противника. А может этот его ход — часть заготовленной засады? Хоу не мог не заметить поломанный Риграден, конец которого был точно растоплен. Хоу списал эту поломку на жаркое пламя виверны.

— Удивлен, что ты ещё не замерз.

— То же о тебе, — Хоу положил стрелу в рот и вместе с ней натянул тетиву.

— Не стоит, — Вольга приподнял руки. — Я не хочу сражаться.

В пользу этого безмолвно высказалась и тетива, мгновенно порвавшись от лютого мороза. Хоу аккуратно взобрался на верхушку одной из скал и взглянул вниз.

— Метель, — произнес Хоу, разглядывая мутную белесую пелену. — Здесь она рождается и проносится по всему северу?

— Это называется Вратами, — пояснил Вольга. — На Крайнем севере таких несколько. Может десять, а может и пятнадцать. Судя по записям мудрецов. Я же нашел только четыре.

— И куда они ведут?

— Не знаю. Никто из живых и когда-либо живших не знал. Отважившиеся войти туда никогда не возвращались. А может и возвращались, но уже столь неузнаваемые, что отличить их от...

— ...волколаков было нельзя, — докончил Хоу. — Значит отсюда они прибывают.

— Нет, это место — всего лишь Врата, — возразил Вольга. — Откуда они действительно приходят — вот настоящая загадка. И я хочу разгадать её.

Хоу резко повернулся, направив на него острие дайто.

— И причем здесь я? — грубо спросил он.

— Я хотел тебе причину, по которой ты пожертвовал многими героями Первого нашествия. Причину изгнания волколаков. Можно даже сказать, причину моего возвращения. Только представь себе, Хоу. Именно твое решение предопределило конец человечества.

— Оно предопределило Второе нашествие, но никак не конец.

— Ядвига мертва. Юг пал. А от человечества осталось не больше сотни представителей.

— Тощий царь потерпел поражение. Юг не пал.

— Тощий царь здесь не при чем. Когда Обращенный проделал брешь в Снежном хребте, морозы севера стали проникать на юг. И вряд ли южане хорошо готовы к изменениям погодных условий.

Хоу задумался. В словах Вольги явно присутствовал смысл. Предложение исследовать загадки Крайнего севера и впрямь манило. Крючок из прошлого ловко поддел Хоу и потянул на себя. Хоу подошел к самому краю обрыва. Он мог спуститься вниз по неровностям скал и спокойно пройти сквозь снежный занавес. Но вот было ли это разумным? Хоу сомневался.

— Ты ведь хотел узреть нечто подобное, так? Хотел заняться изучением великих мировых таинств, сокрытых на Крайнем севере. Вот они, прямо перед тобой, — молвил Вольга, уже предвкушая, как разобьет решимость Хоу возникшими сомнениями.

Но Хоу уже все решил. Он не мог оставить человечество. Не могу предать мертвых, которые согласились последовать за ним в пекло последней битвы. Ошибок прошлого он уже ни в коем случае не повторит! Вознамерившись снести голову подстрекателя, Хоу нанес удар с разворота. Просчитав этот удар, Вольга блокировал его рукой и толкнул лучника плечом. Хоу оступился и полетел вниз. Наполовину скрывшись в метели, он вовремя схватился за выступ и подтянулся. Но выбраться ему было не суждено. Витающие в воздухе снежинки заволокли его, постепенно размывая поначалу четкие очертания, а затем и оставшийся силуэт. Хоу не сорвался вниз. Он просто испарился, став частью метели. Вольга окликнул Хоу, но отозвалось его собственное эхо.

Так сгинул Хоу И — великий лучник, герой Первого нашествия волколаков, хранитель востока и командир Последней армии. Что с ним случилось неизвестно и по сей день. Для всех смертных он загадочным образом исчез при погоне за Вольгой. О нем не слагали ни песен, ни легенд. Он исчез из памяти человечества. Навеки.

А пока вернемся на пару дней назад, в крепость Чусин, куда наконец-то прибыли остатки войск. «Они на горизонте! Они возвращаются!», — кричали разодетые в старые доспехи старики. Женщины и дети кинулись на стены, пристально высматривая своих мужей. Женщины ревели навзрыд: кто от радости, кто от горя. Дети обнимали их, умоляя успокоиться. Мальчики сквозь слезы клялись защищать своих матерей, как и некоторые, не обделенные мужеством девочки. Особенно жалко выглядели рано осиротевшие ребята. Более старшие юноши ещё держали себя в руках, предлагая более младшим сиротам свою защиту. Поведение выживших воинов также было не таким однозначным. Одни со слабой улыбкой падали в объятия своей семьи. Другие просто проходили мимо в глубокой задумчивости, чем искренне поражали своих жен и детей. Третьи падали без чувств при виде своей семьи. Судя по всему, они едва ли надеялись вернуться домой.

Ядвига неустанно кружилась вокруг раненых, пытаясь помочь всем и каждому, а также находила время пообщаться с родней погибших. «Заберите, пожалуйста, его тело. Мы хотим похоронить его достойно. Прошу вас», — слышалось отовсюду. И Ядвига обещала забрать все тела с поле брани, даже не упоминая о том, что в тамошних останках уже никого и не разберешь. Её глубокое сочувствие людям будили в ней слезы. Чувства ярости или мести даже не возникало. Так и бегала она по всей крепости до самой ночи, пока не уснула прямо на ходу. Уже прибывший к тому моменту Рустам обнаружил её в переулке, отнес в дом и укутал одеялом, а сам отправился на стену. Если говорить кратко, то всю крепость объяло большое горе, воплощенное в плаче, угрюмых лицах и криках тяжело раненых.

Проснувшись незадолго до восхода солнца, Ядвига совершила обход. Треть раненых от общего их количества скончалась, а малую часть вернувшихся в свои семьи воинов нашли повешенными в собственных комнатах. Прошедшая битва нанесла их разуму непоправимый урон. Ядвига советовала всем остальным тщательно следить за остальными, а сама вновь вернулась к раненым. «Быстрее, сюда! Помогите ему», — кричала лекарь, удерживая залитого кровью перебинтованного мужа. «Пустите меня! Нет, пусти! Дай мне уйти! Дай!», — кричал он в ответ, продолжая кромсать свое предплечье кинжалом. Ядвига помогала держать его, пока другой лекарь водил перед носом безумца пахучими травами. Испугавшаяся дева-лекарь хлебнула пару глотков сетю и поблагодарила за помощь. Насыщенное смертями утро сказалось на Ядвиге самым худшим образом. И ненависть, и злоба вскипели в ней, притупив жалость с сострадание, а мертвые тени вчерашнего дня уже воспринимались иначе — вместо сочувствия им она нашла виновника их существования.

Позаимствовав со склада бутылку крепкого сетю, Ядвига спустилась в темницу. За ржавой железной дверью был заперт заключенный в кандалы Херн. Избитый, измазанный в грязи и крови он сидел в углу и клевал носом. Ядвига закрыла за собой дверь, разлила напиток по чашкам и поставил одну перед лицом заключенного.

— Бери. Пей, — строго произнесла Ядвига и залпом проглотила свое порцию. Херн пил маленькими глотками и поставил чашку. Ядвига налила ещё. И ещё.

— Я...я не знаю, как герой Первого нашествия стал предателем, — сказала Ядвига, точно говорила не Херну, а самой себе. Затем она встала над ним. — Я даже и придумать не могу достойной причины, по которой ты встал на его сторону! По твоей вине пала крепость Маунтин! Ты...твое предательство всех нас...

Херн выставил вперед поднятый кверху указательный палец, поднял чашку и залпом опрокинул её.

— Все эти смерти на твоей совести, — продолжила Ядвига. Херн протянул ей чашку. Взбешенная Ядвига выбила посудину из его покрытых синяками рук.

— Говори! — крикнула она.

— А что мне тебе сказать? Зачем вообще что-то говорить? Все уже сделано. От разговоров не будет толку.

— Я хочу понять...

— От понимания тоже. Я изначально был верен Вольге. Потом предал его по собственной слабости и своевременному напутствию Хоу и остальных. Потом вернулся и предал во второй раз, когда уже не смог разглядеть в нем того самого Вольгу. То был мой самый близкий друг...даже отец, чего уж. А этот...от того Вольги совсем ничего не осталось. Теперь он озабочен одним только истреблением, а мне это не по душе. Это просто бессмысленно. Вот и все. Я думал, Хоу уже все тебе рассказал. Ну, в таких подробностях. Оказывается, нет.

Ядвига ничего не ответила, хотя хотела озвучить не один вопрос.

— Где он, кстати? — спросил Херн. — Где Хоу?

— Он погнался за Вольгой.

— Зря, — покачал головой Херн. — А ведь он всегда славился своим расчетливым умом. Видно, все-таки просчитался.

— Что?

— Я не виню его. Просто он не мог поступить иначе...или не хотел, не знаю. Ошибка прошлого — единственная причина, которую я вижу. Его голос решил изгнать волколаков после Первого нашествия, хотя...он мог бы просто уничтожить их. И раз, — Херн щелкнул пальцами. — Прошедшая война потеряла для её участников всякий смысл. Одни воины сражались, защищая себя, это так, но они не получили отмщения за тех, кого не удалось защитить. Другие воины сражались, дабы обезопасить последующие поколения от такой вот угрозы. А Хоу облапошил и тех, и других. Наверняка, не ради мира во всем мире. Налей-ка мне ещё.

Ядвига не двинулась с места.

— Ладно, я понимаю, — вздохнул Херн. — Извини, нагло себя веду.

— Почему ты сдался? Почувствовал поражение волколаков?

— Я уже говорил, что не хочет участвовать в истреблении человечества.

— А почему хотел?

— Нет, ты не понимаешь, — Херн схватился за голову. — Его победа над бывшим предводителем стаи как-то повлияла на него. Ранее он желал обновить землю. Теперь он хочет истребления. Полного. Без возможности или намерения что-либо создать.

— Я не уверена, что он изначально хотел что-то обновлять, — сказала Ядвига и рассказала Херну о полученных от Сигурда знаниях. Херн выслушал её и ответил лаконичным: «Понятно». Ядвига точно не ожидала такого безразличия и даже спросила, все ли он понял.

— Все, что ты мне тут рассказала, уже неважно. И Вольга пусть делает, что вздумается. И Хоу. Я просто не хочу участвовать ни в борьбе за истребление, ни в борьбе за жизнь. Надоело.

— Тогда зачем пришел?! — взорвалась Ядвига. Она не смогла сдержаться, видя, как просто обесценивают смысл её жизни.

— За тобой. Доберемся до портового города Гункаджима, а дальше на лодке до Осколочных островов. Можем спасти, кого удастся. Кто не будет цепляться за этот мир. Хотя, мне кажется, многие уже уплыли туда.

— Нет...

— Там мы начнем жить...как ты и хотела, кстати. Да-да, та самая мирная безмятежная жизнь, без угрозы войн.

— Нет...нет...нет! — заорала Ядвига. Херн резко подался к ней и лишил чувств ударом в висок. Сбросив цепи, он резко выбежал наружу и расправился с двумя стражниками. Взвалив деву на руки, он выбежал в переулок. «Как нельзя кстати», — улыбнулся Херн, ощутив дрожь земли и заслышав свист стрел. Забегая вперед можно сказать, что дальнейшая суматоха позволила ему уйти из крепости незамеченным. Однако повествование останется в крепости. На время.

«Позовите Ядвигу! Быстро!», — приказал Рустам, наблюдая за стремительно приближающейся сворой дикарей. Передвигались они преимущественно на двух ногах, но некоторые помогали себе рукой, а кое-кто двигался и на всех четырех конечностях, точно волколаки. Их головы почти что полностью заросли черепом, не тронув нижнюю челюсть. По врагу били оставшимися боевыми фейерверками, запускали петарды, закрепленные на стрелах. Сообразительные дикари уклонялись от наиболее опасных атак, в числе которых было и бирюзовое пламя летающей кругом виверны.

Припрятанные под землей петарды разрывали дикарям конечности, но не губили их наверняка. «Это демоны из легенд! Они из детских сказок! Они реальны!», — вопили воины. Особо трусливые уже бежали со стен, и Рустам ничего с этим не мог поделать. Вернувшийся с поисков Ядвиги юноша заявил, что Ядвиги в крепости нет, да и Херн сбежал из темницы. Южанин опустил эту весть, приказав оставшимся на стене защитникам обнажить мечи и приготовиться к бою. Дикарь с бараньим черепом на голове пробил ворота. Четверо другие насквозь прошибли стены своими крепкими лбами. У ворот разгорелась битва. Дикари действовали хаотично, не столько сражаясь, сколько круша все вокруг. Оставшиеся защитники ничего не могли им противопоставить, пускай их и было подавляющее большинство. Смятение вмиг покорило крепость. Выжившие прыгали в повозки и гнали лошадей через другие ворота, уводящие далее на восток. Часть жителей наивно полагали переждать бойню в своих хижинах. Они признавали свою ошибку, когда одуревший дикарь вламывался внутрь и разносил все в щепки своими разрушительными ударами. Пламя виверны справлялось с уничтожением крепости не хуже врага, хоть и делала это не со злым умыслом.

Бирюзовое пламя уже смело большинство здешних построек. Шустрых, но щуплых стражников сносили убийственные удары дикарей. Не спасали даже совместные и слаженные действия воинов. Дикари вырывали победу своей силой и непредсказуемостью действий. Рустам был одним из тех, кто сражался наравне с ними и даже лучше. Пренебрегая защитой, Рустам отдался атакующей стратегии, надеясь как можно быстрее расправиться с врагом. Он обращал на себя внимание всех вторженцев, отвлекая их от оставшихся защитников. Он осознавал, какую непосильную ношу взвалил на себя, но иного пути защитить хотя бы тех немногих выживших он не видел. Рассеянное внимание губило его. Если Хоу И мог принять на себя удар десятка противников и одолеть их всех, пользуясь прекрасной реакцией, скоростью и ловкостью, то Рустаму оставалось надеяться только на грубую силу и высокую выносливость.

Избитый и израненный южанин кое-как размозжил головы двенадцати дикарей и увяз в бою с тринадцатым. Более крупный, в сравнении со своими сородичами, противник кидался на него, даже невзирая на два, казалось бы, смертельных ранения. Череп оленя казался неуязвимым, так как даже три точных удара Рустама не оставили на нем ни трещины. Подбирая более действенную стратегию боя, Рустам отступал в горящую крепость. Раздавшийся сверху треск отвлек его. Обросший бараньим черепом дикарь прыгнул с объятого пламенем балкона, но так и не коснулся земли. Пролетающая мимо виверна схватила его лапой и унесла с собой.

Выскочивший из-за угла дикарь, покрытый медвежьим черепом, ринулся к Рустаму. По ходу борьбы, они снесли три здания. Одежда южанина почти полностью сгорела, все тело было испещрено кровоточащими ожогами и лопнувшими пузырьками. Взявшись за обугленное бревно, он сбил дикаря с ног, раздробил его позвоночник и отодрал наполовину развалившийся череп вместе с лицевой костью. В этот момент на спину Рустама запрыгнул все тот же дикарь в оленьем черепе и впился зубами в левое плечо. Обозленный южанин взялся за нижнюю часть звериного черепа и вырвал его. Дикарь взвыл своим голосом, но Рустама это не остановило. Продолжая, он схватил его за руку и кинул в полыхающую постройку, которая тотчас же обрушилась.

Рустам выбрел к выгоревшей части крепости, где только разгоралась битва изрезанной топором виверны и обгоревшего дикаря в бараньем черепе. Черные скелеты построек обрушивались одна за другой, поднимая в воздух уйму пепла. Дикарь намеренно бил топором по единственной целой лапе, так как вторая уже была отсечена. Отрубил и вторую, дикарь прыгнул в раскрытую пасть крылатого змея. По горлу прокатилось пламя. Вся его мощь столкнулась с врагом и должна была бесследно испарить его в глотке. Дикарь искромсал виверне все горло, позволив огню выходить наружу через свежие раны. Виверна погибла, а неугомонные дикарь атаковал Рустама. Последний из последних сил пригнулся, избежав тем самым рубящего удара, и с разворота вонзил лезвие меча в его черепушку. Опаленный череп треснул и распался на две части, показав лицо Рига. Последний враг навсегда припал ничком к выгоревшей земле.

Огонь добивал остатки крепости. Пепельный дождь шел вовсю. Рустам глубоко дышал, наблюдая за струящейся из многочисленных ран кровью. Доведенное до предела тело рухнуло в сгоревшие обломки. Они по-прежнему источали слабое, но до жути приятное тепло. Ещё будучи в добровольном заточении, он много размышлял о монологе на смертном одре и даже подобрал слова, которые уж точно будут произнесены. Но сейчас ему было так приятно и хорошо, что он позабыл обо всем.

Рустам даже не думал о том, что находится при смерти. Он отдался угасающим чувствам. «Устал я что-то...», — последнее, о чем подумал Рустам и закрыл глаза. Он даже и не заметил, как отправился на Ту сторону. Для него последние мгновенья были похоже не иначе как на медленное погружение в сон. Так и ушел Рустам — герой для южных земель и чужак для северных. И умер он не набожным человеком, коим пробыл всю жизнь, а обычным воином, следующим советам своего доброго сердца. Ведь вся его сила зависела не от бога, но от его самого.

Глава 28

Смерть Тощего царя позволила всем южным народам вздохнуть с облегчением, а многим из них даже устроить празднество на костях и руинах. Если северяне в первую очередь скорбели по убитым, то южане пышно отмечали наступление мира и благодарили погибших за их жертву (в позитивном ключе). Ввиду ещё существующих очагов распространения Черной напасти, жители крупных городов (в том числе жители разрушенного Аккада), устроили праздник за чертой города.

Весть о победе армии под предводительством Аггея разлетелась по всем южным землям. Его восславили как великого героя и освободителя. Уцелевшие селения и города отправляли ему десятки телег с самыми разными дарами, начиная винными бочками и заканчивая рабынями. Аггей раздавал все эти подношения выжившим жителям. Его отказ участвовать в традиционном празднестве могло быть воспринято, как оскорбление предков, если бы не его тяжелые раны, из-за которых ближайшую неделю он проведет в своих покоях. Однако он не отказывал в просьбах отшельниках принять их у себя. В этих края отрешенность от всего мирского всячески восхвалялась, когда на севере наоборот вызывала недоумение и даже презрение. С помощью вышеупомянутых отшельников он стремился не только укрепить свою власть на всем Парсуаше, но и отыскать древние артефакты, сила которых могла бы обеспечить ему вечное правление в Аккаде. Так он узнал о примерном расположении Чаши царя Джамшида — волшебной чаши, заглянув в которую, можно узреть Тот мир и ещё многие другие, скрытые от человеческих глаз.

Путь в Тот мир мог проложить один из самых старейших из существующих артефактов — Лестница Иакова, правда нет достоверных сведений о её существовании. Последние вести о появлении Керинейской лани, священного животного с золотыми рогами и медными копытами, тоже были очень древними. Вполне вероятно, что лань уже давно вернулась на небеса к прочим богам Эласса.

Также старейших из всех посетивших его отшельников напомнил ему о существовании Фарна — некоего материального воплощения, обладая которым, можно стать «духом удачи и сердцем солнца». Когда-то Фарном владел царь Джамшид, коего низвергли за «неистинное слово» и непомерную гордыню. Довольно иронично. Фарн распался на три части, попав к царю-герою Трайтаону и герою-драконоборцу Кэрсаспе. К кому попала третья часть — неизвестно, как неизвестна и судьба двух обладателей других частей. Сам Джамшид, к слову, бежал в Крайние южные земли, надеясь спокойно встретить смерть у берегов мифического моря Чин. Больше о нем никто не слышал.

Аггей отблагодарил старика и предложил ему любой дар на выбор. «Мне ясны твои помыслы, Аггей из Ларака, — старик подошел к нему и взял за руку. — Даруйте мир южным землям — вот мое искреннее желание». Эти слова повергли его в замешательство. Он положил вторую руку на сморщенную старческую, улыбнулся и пообещал исполнить эту просьбу. Отшельник резко убрал руку и поспешил выйти. «Стойте, позвольте узнать...», — обратился Аггей, хлопок от закрывшейся двери оборвал его. Правитель выбежал в коридор. Старика нигде не было. Справа стоял стражник. На вопрос об отшельнике он ответил, что никто не покидал покоев. Аггей долго допытывался до растерянного воина, называя его или лжецом, или слепым идиотом. Теряя терпение, он переходил на угрозы. Воин упал на колени, слезливо умоляя о пощаде. Допустив до себя мысль о произошедшем видении, Аггей умерил свой пыл, и вернулся в покои. Уже скоро он позабыл об этом случае.

Аггей стремился укрепить свою власть в области Аккада, а также расширить влияние на весь юг во избежании появления кого-то подобного Тощему царю. Формально, он бы являлся главой одного Аккада, но из тени мог бы влиять на решения, принимаемые правителями любого города или селения на юге. Кто знает, какие народы, ныне считающиеся исчезнувшими, вдруг восстанут из пепла и решат захватить власть у неспособного защитить себя Аггея. Те же амазонки, племена которых обитали к юго-западу от региона Эллас. Господство на всем юге его не интересовало — такая ответственность пугала его. Ему было достаточно одного Аккада, на который никто и никогда не будет претендовать. Стоит заметить, что о великом подвиге Катрин, повлекшим как раз окончание войны, он старался лишний раз не упоминать. Гармунд даже не замечал этого, так как большую часть времени оплакивал девочку и грезил о возвращении на север.

В ночь перед возвращением Гармунда на север, Рустам посетил покои Аггея, чему последний был бесконечно рад. Рустам сказал о своем намерении пойти на север и просил в распоряжение Гармунда небольшую армию. Аггей ответил, что удовлетворит любую его просьбу и может отправить на север хоть всю южную армию. Рустам осек его, советуя не быть столь безрассудным и голословным, после чего поблагодарил за помощь и уже думал уйти.

— Будь добр, поведай мне о судьбе Траэтаоне и Кэрсаспе, — напоследок обратился Аггей. — Если имеешь на это право и желание.

— Уж извини меня, правитель Аггей, но распространяться о них я не могу. Герои-драконоборцы предельно ясно выразили желания оставить свою дальнейшую жизнь в тайне. Я не могу нарушить обета. Могу только сказать, что судьба одного — трагична, а второго — после некоторого времени неизвестна даже мне. И все же, отчего вы интересовались их судьбами?

— С недавних пор я занялся поиском оставшихся от Фарна частей. Знаю, что двумя из них обладали Траэтаон и Кэрсаспа.

— Это какими же древними писаниями вы обладаете, если отыскали там сведения оФарне, — удивился Рустам. — Зачем вам Фарны? Победу над Тощим царем вы одержали, Черная напасть наверняка отступит через пару лет. Фарны вам не нужны, если только не из злого умысла.

— Нет, злые умыслы уже давно меня не беспокоят, — улыбнулся Аггей, вспомнив свое изгнание. — Фарны помогут мне обезопасить юг от новых угроз. Например, от стаи волколаков, если вы не сможете остановить её.

— Звучит здраво, — согласился Рустам. — Однако я бы не советовал искать их. Настоящий правитель черпает свет и тепло только из собственной души.

— А как же удача? — не без усмешки спросил Аггей.

— Сколько боги даровали, столько и будет, — вполне серьезно ответил Рустам, заставив Аггею вести себя поскромнее.

Аггей отблагодарил его за советы и пожелал скорейшего возвращения. Как только Рустам вышел, Аггей вновь обложился свитками. «Ну, ничего-ничего, — утешался Аггей. — Что-нибудь обязательно найду, даже без его помощи». И все-таки мало что могло сравниться с Фарном, даже с одной его частью. Могли фениксы, но сейчас почти все они (скорее всего, все) уничтожены без возможности перерождения.

Ближе к утру он со злости разорвал ещё даже не дочитанный им свиток и рассыпал клочки по кровати. Раздался стук в дверь и в покои вошел стражник, объявивший об уходе Рустама и Гармунда. Аггей послал его обратно с отказом проводить их мужей, обуславливая его нехорошим самочувствием. Вскоре в покои вошли несколько мужей, поставившие перед Аггеем до краев заполненные свитками ящики. Правитель едва сдержался, лишь бы не закричать. Мужи молча удалились. Аггей встал с кровати, придерживая кровоточащую рану на животе, осмотрел ящики. Только представив себе дальнейшее поиски хоть чего-либо стоящих сведений, он распинал все ящики и вышел на балкон, отдышаться. «Нет, так не пойдет, — подумал он. — Ещё раз вгляну на эту неразборчивую писанину и меня стошнит. Но...нужно искать дальше. Чем дольше я буду медлить, тем скорее на горизонте объявится новая угроза. А если я так ничего и не отыщу? За бессонную неделю мы с Катрин отыскали не очень-то много полезных сведений. Если выписать их на отдельный свиток, заполнится только его треть».

Аггей облокотился на каменные перила и пустился в раздумья. Чуток поломав голову, Аггей дернулся, ударил ладонью по перилам и вернулся внутрь. Идея, к которой привели его усиленные размышления, оказалась очень проста и все это время лежала на поверхности. «Я возглавлю поход к замку Тощего царя, — сказал Аггей вошедшему стражнику. — Подготовь мне коня и собери отряд из лучших воинов. Выступаем прямо сейчас». Вопрос: «А кто же тогда будет защищать город?», отрезвил его. «А действительно, — задумался он. — Если они погибнут, то я останусь без защиты. Пойти одному? А если погибну? А если мой трон кто-то займет? Опять тупик». Он был уверен в том, что обязательно найдет что-то ценное в замке Тощего царя. А там и трон себе вернет, если кто-то отважиться занять его в отсутствие настоящего правителя. Нопримут ли его жители, коих он, правитель и защитник, бросил в самый сложный момент? Примут. Обязательно примут. Не миром, так силой. Аггей оставил решение этой проблемы на потом, сосредоточившись на поисках артефактов. Он написал записку, в которой просил прощение у всех подопечных ему народов и, в частности, у жителей Аккада и обещал скоро возвратиться. Собрав сумку, он дождался наступления ночи и тайно покинул город.

Насыщенный мрак Тощего царя навеки въелся в южные земли. Уже ничто не очистит их от скверны. Ничто не вдохнет в них жизнь. Здешние леса насквозь пропитались чернотой, подавляя всякий источник света. Солнечные лучи не могли пробиться к земле даже через плотные тучи, частенько низвергающие черный дождь на исстрадавшуюся почву. А темень, сжимающаяся вокруг Аггея, не позволяла огню факела осветить что-то дальше носа. Днем видимость хоть и была лучше, чем ночью, но ненамного. Вне зависимости от времени суток Аггей постоянно спотыкался на ровном месте и бился лбом о торчащие ветви. Он полагал, что Тощий царь каким-то образом отыскал «Сосуд Кавас», откуда высвободил Эреба — сущность, олицетворяющую мрак. Поставив в приоритет осторожность, он продвигался уж очень медленно, даже учитывая его короткие привалы. О сне он забыл, так как уснуть в таком месте было совсем невозможно. Темнота пугала его, хотя он никогда её не страшился.

Только сдружившись с одиночеством, ему неожиданно пришлось с ним расстаться. Редко прерываемая тишина вздернулась от резкого визга. Послышался грохот, словно массивная туша прокатилась по земле. Мгновенный железный звон расстелился по лесу. Добравшись до источника этих звуков, Аггей затаился за деревом. Все поле перед его глазами было завалено трупами больных Черной напастью людей и нескольких, таких же больных, букентавров — существ с головой и торсом человека, насаженным на тело быка. «Пей, сколько посчитаешь нужным. Пей», — нежным голосом повторял сидящий на коленях незнакомец. Правой рукой он придерживал голову умирающего больного, а рассеченную левую держал над его приоткрытым ртом. Аггей приблизился к нему, когда больной муж скончался.

— Чистая кровь поддерживает их жизнь, — произнес незнакомец, перематывая рану. — Она не излечивает их, но я не могу отстранено наблюдать за их мучениями.

— Кто ты? — опасливо спросил Аггей, положив руку на рукоять меча.

— Меня зовут Демос, — он повернулся к Аггею. Кучерявые золотистые волосы, большие голубые глаза, не обремененное ни морщинами, ни шрамами бледное лицо, крохотный нос, заостренный подбородок. — Я помогаю народам этих испорченных земель обрести заслуженный покой.

— Интересное имя, — Аггей припомнил божество со схожим именем. — Помнится, так называли одно очень древнее божество, покровительствующее народам Элласа.

— Я им и являюсь, — Демос встал в полный рост и, гордо подняв голову, указал рукой на запад. — Я держу путь к логову Тощего царя, дабы раз и навсегда уничтожить остатки его дурных помыслов.

Аггей был возмущен, но виду не подал. Перед ним стоял живой бог, пускай и, согласно легендам, оставленный здесь себе подобными. Противиться его воле чревато неприятной битвой. А может он и не бог вовсе, а простой лжец? Аггей сомневался, однако проверять не желал. Он нарочито восхитился намерениями Демоса, лживо признавшись в том, что им двигают те же мотивы. Демос предложил объединиться силы, и Аггей конечно же согласился. «Какой же он идиот! — думал Аггей. — Да этот замок кладезь великой силы.

Попав в верные руки, она может очень хорошо послужить мне, как правителю южных народов». Аггей определенно не позволит Демосу уничтожить замок. Дождавшись нужного момента, он просто убьет его, пускай это даже это убийство будет подлым и низким.

В пути Аггей вел себя скромно, вкратце рассказывая о своем правлении и изгнании. И тут прозвучал самый важный и нужный вопрос от Демоса: «Как вы одолели Тощего царя?». Тут-то Аггей покончил со скромность и старался произвести на Демоса самое лучшее впечатление, рассказывая о приписанных себе подвигах других воинов, в частности о его победе над витязем Талосом и о сраженного им в одиночку Тощего царя. Он бессовестно бахвалился своими несостоявшимися подвигами, а Демос молча выслушивал их, изредка кивая и сдержанно благодаря его за защиту южных народов. Сам он в то время сражался на захваченных тьмой территориях. Увлекшись рассказом, ни он, ни Аггей не заметили подкравшуюся сзади горгону. Мужи отпрыгнули в противоположные стороны. Горгона выглядела немощной. Её грозные глаза был залиты чернотой, вместо волос с головы свисали мертвые змеи, стальная чешуя размякла из-за постоянно вытекающей гнили, потрепанный хвост был точно кем-то обкусан.

Горгона выбрала себе в противники Демоса, а на Аггея налетела горстка гарпий. Летали они неважно, но по-прежнему представляли опасность. Аггей метался меж деревьев, хитро сражая одну тварь за другой. Вскоре весь его клинок оброс вязкой слизью и намертво засел в подгнившей грудине очередной гарпии. Оставив оружие, Аггей безнадежно отбивался от постоянных налетов голыми руками. Гарпии царапали его лицо когтями, хватали его за ноги и руки, уверенно поднимая в воздух. Он брыкался, хватался за ветви, однако свора гарпий была сильнее. А Демос тем временем бился, да только не с одной горгоной, а тремя. Одной он отрубил голову, второй голой рукой вырвал из груди налитую слизью мышцу, которая некогда была сердцем. Третья горгона оглушила Демоса хвостом и, схватив за ногу, потащила за собой.

Возвысившись над лесом, Аггей ловко вывернулся и ударил гарпию по лицу. Претерпевая боль, он вырвал правую руку из когтистый лап и врезал двум другим тварям, держащих его за левую. Оставшиеся гарпии не удержали Аггея, и он полетел вниз, невольно продираясь сквозь засохшие ветви разной толщины. Коснувшись земли, он взревел от боли. «А вот это уже очень плохо, — подумал он, вытаскивая из живота черную ветвь. — Демосу, должно быть, ещё хуже». Перемотав рану тканями, Агггей избрал случайное направление и продолжил путь.

Измотанный безрезультатным путешествием Аггей кое-как плелся по тропе, внимательно глядя под ноги. Уловив краем глаза пронесшийся справа красноватый свет, похожий на светлячка, он подпрыгнул на месте и кинулся за ним, утопая в вязкой почве. Волшебный свет исходил от петлявшего меж ветвей пера феникса. Только Аггей коснулся его, как перо вспыхнуло яркими частицами, похожими на искры. Ослепленный Аггей попятился назад. «Ты украл мой свет! Украл свет!», — завопил разъяренный незнакомец и ударил «похитителя» кандалами. Аггей врезался в дерево. «Ты зачем это сделал?! Кто тебя просил?!», — мычал враг, гремя цепями. Всякое слово, вылетающее из вонючей пасти, давалось ему с большим трудом. Аггей уклонился от следующего удара, проскочил под руками и бросился наутек. Незнакомец бежал за ним. Затем к нему присоединился второй. И третий возник из ниоткуда. Аггей уже догадывался, что убежать ему не удастся. Наступающий на пяты муж запрыгнул ему на спину и свалил в кусты. Мягкий грунт просел под тяжестью тел. Аггей ударил нападавшего в живот и попытался встать, но не мог справиться с засасывающей его почвой. Другой муж истошно кричал и много брыкался, отчего он очень скоро ушел вниз. Подоспевшие люди успели вытащить Аггей и затем сразу же вырубить его дубиной.

Очнулся правитель Аккада в тростниковой хижине, привязанный к стулу. От его предплечья шли три грязных трубки, концы которых опускались в небольшой глиняный кувшин. Рядом, в окружении свежих трупов, сидел полуголый муж и ножом вскрывал выступившие на теле гнойники. Затем он жадно испил всю кровь из кувшина и поставил его на место. Его лицо несколько оживилось и порозовело. Видно, после смерти Тощего царя не все его прихвостни погибли, так как поддерживают свою жизнь кровью здоровых людей. «Он здесь! Здесь!», — прокричали снаружи. Двое мужей выбили дверь в хижину и набросились на третьего.

Последний уклонился от меча одного и рассек ему спину. Второй замахнулся мечом и неожиданно замер. Его зрачки закатились за веки, тремор овладел всем телом. Затем последовала смерть. Выживший муж закрыл дверь на засов и проверил содержимое кувшина. Ещё не полный.

— Уже многие ушли, знаешь? Погибли от болезни. Это как вторая смерть. После гибели царя, мы вернулись после первой и ждем вторую. Страшно. Кровь помогает, но ненадолго. Отведи меня в чистые земли. Там много крови.

Он ещё долго повторял уже сказанные предложения, постоянно хватаясь за голову и, видимо, пытаясь осмыслить их. Аггей воспользовался этой заминкой и вырвал правую руку. Муж подскочил к нему, прижал высвобожденную конечность к подлокотнику и приставил нож к его горлу. Аггей не сопротивлялся.

— Нет-нет, прошу! — молил больной. — Дай мне кровь. Не всю. Пожалуйста. Мне бы только дотянуть. Дотянуть до чистых земель.

— Хорошо, я не противлюсь, — расслабившись, сказал Аггей. — Я готов поделиться. Бери, только не всю.

— Не всю. Немного.

— Да, немного.

Больной из осторожности придерживал его руки, алчно поглядывая на сосуд. Аггей ощутил возрастающее недомогание. Потеря крови вызывало головокружение, окутываемое колким зудом левое предплечье немело. Аггей выспрашивал у больного о замке Тощего царя, о местных опасностях, о фениксах и частях фавна. Больной что-то мямлил и мычал, зачастую даже забывая, о чем говорит. «Это бесполезно», — подумал Аггей, после чего резко дернул левой рукой, вырвав её из пут. Выхватив нож, он рассек мужское горло и пробил острием грудь. Захлебывающийся гнилью больной попятился назад и вскоре помер. «Прости, но кровь моя все равно бы тебя не излечила, — говорил Аггей, смыкая веки погибшего. — А я все ещё нужен своему народу, да и всем живым на юге. Они нуждаются в моей защите, и я не могу подвести их». Аггей вышел наружу.

Ожидания столкнуться с толпой безумцев, жаждущих его крови, не оправдался. Многие уже испустили дух, а немногие выжившие боролись между собой. «Живой! Живой!», — завопил сумасшедший и кинулся на него. Пригнувшись, Аггей разрубил его туловище и как можно скорее покинул селение. «Жаль этих людей, — думал Аггей. — Жаль, конечно. Но здесь уже ничего не поделаешь. Эти земли не очистишь даже самыми добрыми намерениями. А мне ещё править живыми. Заново возводить дворцы, города, крепости. Выращивать поколение доблестных воинов».

Раздвинув ветви, Аггей узрел разваливающийся замок Тощего царя. Справа от прежде величественной постройки сидел великан-циклоп. Единственный глаз был прикрыт, а меж век сочилась черный слизь. Тяжелое дыхание почти что сдуло накренившуюся башню. Правая нога свисала в пропасть, через которую был перекинут каменный мост. Левая ладонь опиралась на высоких холм, а правой он держался за самую высокую башню. Судя по его самочувствию, он вот-вот погибнет. И если он поклонится влево, то сравняет с землей весь замок. Этого Аггей и боялся. Он бежал через мост. Циклоп заметил его и, подняв ногу, проломил мост. Помимо постройки частично обрушилась и земля, тем самым увеличив пропасть. Замок покачнулся. Одна башня упала, разворотив крепостную стену. Прячась в обломках, Аггей продвигался ко входу в замок. Циклоп уже отвлекся на бегущего по его ноге Демоса. Увертливый бог взобрался по обезображенному туловищу великана, беспрепятственно пробежался по груди. Великан попытался прихлопнуть надоедливого мужа левой рукой, но тот избежал атаки.

Взобравшись на громоздкую руку, Демос достиг плеча и, достав из-под запятнанной хламиды меч, вогнал его в лоб. Заливающееся черной кровью лицо исказилось, подбородок припал к груди. Демос с силой вырвал меч и спустился в замок по правой руке. Встревоженный его появлением Аггей незамедлительно рванул в замок.

Куда правитель не поворачивал, а всякий проход был завален. Кое-куда он все-таки мог попасть, но и там творилась полнейшая разруха. Писания, зелья, травы, орудия, артефакты — все это оказалось или погребено, или уничтожено. Тайны местных темниц навсегда ушли под землю. Кругом сплошные руины. Аггей задыхался не столько от судорожной беготни, сколько от осознания всей полноты потери. Потери? Нет, это не потеря. Аггей знал, что не вернется обратно ни с чем. Он разберет остатки замка по камням, если потребуется. Или изроет все ямами. Он проведет здесь десятилетие, но отыщет то, за чем отправился в такую даль, иначе чувство обиды изъест его. Первым делом нужно убить Демоса, пока он ничего не усугубил.

Аггей выбежал к широкой лестнице, где разворачивалась битва между Демосом и каким-то юношей, полностью укутанном в покрывало и с колпаком на голове. Его внешность напомнила Аггею о Телесфоре — древнейшем божестве народов Элласа, коему молились о выздоровлении. Судя по пораженному болезнью лицу, Тощий царь подчинил его в неизвестное время и использовал его силу для поддержания собственной жизни. Боги схлестнулись, в ходе боя довольно вежливо и спокойно общаясь друг с другом. Демос убеждал Телесфора сдаться и, пожертвовав своей физической оболочкой, отправиться к «остальным» в виде души. Телесфор отвечал, что возвращаться к богам не желает, но желает отыскать лекарство от своей болезни (исцелить себя он, видимо, не мог) и стать частью человеческого общества. Никто не хотел уступать.

Аггей не вмешивался в бой, уповая на победу Телесфора. Но Телесфор проигрывал. «Болезненный не одолеет здорового, — думал Аггей. — Ещё немного, и Телесфор просто помрет от истощения. Надо ударить по Демосу, пока есть шанс. Подло, да, но на кону мое будущее...да что там, будущее всего юга». «Аггей!», — выкрикнул Демос, толкнув Телесфора к нему. Аггей растерялся. Телесфор с разворота замахнулся клинком. Аггей едва увернулся от удара, но не атаковал. Демос набросился на Телесфора со спины, но последний уклонился от пары тройки ударов и набрал расстояние. Демос встал рядом с Аггеем, спросив, почему он растерялся и не покончил с Телесфором. Аггей молчал, сведя брови, но не от злости, а принятия тяжелого решения. «Этот юноша должен уйти к богам, — произнес Демос. — Он — угроза всем народам юга, и я не продлю ей жизнь». Демос рванул, как вдруг Аггей схватил его за руку и, резко притянув к себе, насадил на меч. Телесфор сбежал. Демос дернулся за ним, но Аггей не отпускал его, все глубже вгоняя клинок меж ребер. «Твоим методом юг не спасти», — прошептал Аггей и, вынув меч, столкнул его с лестницы. Так погиб Демос. Аггей не испытывал угрызений совести. Он признавал благие намерения Демоса, однако метод их осуществления был совсем неразумным.

Аггей не торопился возвращаться в Аккад. Обнаружение щита, сделанного из легендарного металла орихалка, подстегнуло его к дальнейшим поискам. На третий день он исчерпал все свои запасы, но, даже терзаемый голодом, к зараженному мясу он не притронулся. Пятый день порадовал его поистине нужной и великой находкой — божественным нектаром. Как только завалы не придавили этот хрупкий сосуд! Напиток показался Аггею кислым, но очень действенным. Чувство голода оставило его на ближайшие два дня. Дальнейшие раскопки проходили в темницах, где Аггей посчастливилось найти Рог изобилия — золотой рог, откуда любой смертный мог достать любую, угодную его душе вещь. На десятый день в его руки попал ящик Пандоры, а на следующий — ещё один ящик, который, судя по записям на нем, хранил молнии самого Зевса! Аггей был вне себя от счастья. Он даже представить не мог, что найдет столько мощных артефактов за такое короткое время.

Жители Аккада встретили Аггея со всем своим радушием и теплотой, так как знали — правитель Аггей не мог оставить их, если только на время и из своего долга покончить с остатками зла, осевшими на западе южных земель. Трон пустовал, что избавило порядком измотанного Аггея от борьбы с узурпатором, к которой он мысленно готовился по пути в город. Да и народ, видевший в нем великого героя и защитника, едва бы позволил кому-то позариться на его власть. Аггей разместил щит из орихалка над своим троном, как символ и обязательство защищать не только Аккад, но и весь юг. Люди были в восторге от этого решения, и Аггей знал это. Его воодушевляющая речь о единстве и естественной дружбе народов юга хорошо поспособствовала восстановлению Аккада и Ларака в весьма кратчайшие сроки. Жрецы отправлялись на запад, дабы там молить богов об очищении «опороченных» земель. Аггей занимался восстановлением армии и готовился к сражению с возможным вторжением стаи волколаков на юг. Вторжения не произошло. Через несколько месяцев Рустам вернулся в Аккад и огульно заявил о уничтожении «Северной угрозы». Народ ликовал, хоть и не совсем представлял себе эту угрозу. Весть о гибели Гармунда тронула Аггея.

Разговаривая с глазу на глаз, Рустам просил помочь северу продовольствием и рабочей силой, дабы восстановить разрушенные крепости. Аггей великодушно согласился и даже лично отправился на север. Снежные и морозные просторы совсем не впечатлили правителя, и он поспешил вернуться в тепло. В проходе в Снежном хребте возвели Ворота единства, по обе стороны которых поставили статуи Аггея и нового правителя крепости Маунтин Дьярви, пожимающие друг другу руки. Убедившись, что союз юга и севера процветает, Рустам отправился в странствие. Больше его никто не видел. Через двадцать пять лет почти все земли Элласа были очищены. Примерно в то же время Аггея провозгласили «Отцом-покровителем юга».

Аггей оставался правителем Аккада сто сорок восемь лет. За это время он три раза женился, взрастил пятнадцать сыновей, шесть дочерей, двенадцать внуков и внучек, а также пятерых правнуков. Его влияние частично распространилось на север, потеснив авторитет Дьярви. К изрядно постаревшему Аггею явился излечившийся Телесфор и рассказал о рецепте Панацеи — лекарства, излечивающего абсолютно от любой болезни. «Кроме старости», — поправил он, так как считал, что старость — единственная болезнь, которой подвержены все, кроме богов. Аггей не расстроился. Он прожил достойную жизнь мудрого и уважаемого всеми человека и теперь не боялся уйти на Ту сторону.

Телесфор одобрил мысли Аггея и вознамерился в знак признательности за помощь при битве с Демосом исцелить его. «Зачем же? — спросил Аггей. — Если старость неизлечима, то её симптомы рано или поздно вернуться ко мне». Телесфор поклонился и ушел. Аггей просил стражу никого в его покои не пускать, а сам уселся на залитом солнечными лучами балконе и распил бутылку вина. Допивая последний бокал, он ощутил небывалую легкость. Желая прочувствовать её, он прикрыл глаза. Его стопы заледенели. Задержавшийся в легких воздух охладил тело изнутри. Мороз щипал спину. Аггей вздрогнул. Он попытался открыть глаза, да так и не смог. Стражники нашли его мертвым через пару дней. Таков был конец земного пути правителя Аккада, Отца-покровителя юга Аггея. Его кончина означала завершение целой эпохи, начало которой было положено с момента его путешествия к замку Тощего царя. Говорить о дальнейшей судьбе мира мы не будем. За бессмысленностью...

Глава 29

Пасмурная погода сбивала все ориентиры. То ли сейчас утро, то ли день, то ли вечер — сказать сложно. Вдалеке, близ горизонта, ураган нещадно игрался с Бескрайним морем. Вода накатывала вспенивающимися невысокими волнами. Снижаясь, они проползали по темному песку, точно протянутые конечности умирающего существа. Пробирающий до дрожи ветер был очень влажным, хоть выжимай. Капли воды попадали на стальное лицо Херна, усевшегося на подгнивающем бревне. Он напряженно вглядывался вдаль, стараясь разглядеть хоть что-то в бурлящем хаосе, отягчавшим морские просторы. Ни лодок бежавших из Гункаджимы, ни Осколочных островов, куда те бежали.

«Никого. И ничего. Только одинокие волны, — с угрюмым выражением лица размышлял Херн. — Я подозревал о таком исходе. Хотя, это не оправдание. Только полнейший глупец не подозревал бы. Быть может я бы успел уплыть с жителями Гункаджимы, если бы не тащил за собой Ядвигу. Поддался мгновенной жалости и похоти в одном лице. И теперь сижу здесь, как идиот, созерцая пустоту. А Ядвига вряд ли запрыгнет на меня...м-да, вот это я сглупил. Был бы здесь Йоран, он бы здорово посмеялся надо мной, — воспоминание о нем улыбнуло Херна. — Да мне и самому смешно с этого. Жажда героизма сменилась похотью. Как низко!». Он вспоминал о былых временах, когда Вольга поддерживал его в желании стать великим героем. Для нынешнего человечества или же, согласно плану Вольги, обновленного — неважно. А теперь Вольга это желание разрушил, изменив собственные ориентиры. Он жаждал полного уничтожения человечества, как и вся эта глупая стая. То ли схватка с Обращенным так сильно повредила его разум, то ли сама схватка подтолкнула его к осознанию чего-то. Он даже подчинил Херна Зову, чего никогда себе не позволял ранее. Зачем? Он боялся его отречения? Вполне может быть. Херн не хотел уничтожать все вокруг, иначе чьим бы он был героем? Героем для одного Вольги и его звериной своры? Нет, это нелепо. «Вольга проиграл сражение, — заключил Херн. — Но не потерпел поражения в войне. Он не погиб, он просто в плену. Я вызволю его». Он вознамерился возродить того Вольгу и перетянуть его на сторону человечества. Но примут ли его? А самого Херна, не считающего себя предателем? Он не стыдился своей подлой выходки в крепости Маунтин, из-за которой крепость и пала. Потому что наивно рассчитывал на Вольгу. А что теперь? Север пал, юг тоже падет. Человечество исчезнет, Вольга подохнет от голода, а он закончит дни в кромешном одиночестве. Что делать в таком мире? Ни целей, ни общения, ни жизни. Единственным исходом казалось отплытие к Осколочным островам, но ни в городе, ни на берегу он не нашел ни единой лодки. Можно сделать свой плот, безусловно. Но найдет ли он спасение на Осколочных островах?

Херну уже начинало казаться, что ни один выживший человек не скроется от всюду рыщущего Вольги — ни на Крайнем севере, ни на островах, ни под землей, ни даже на небесах. Пока Херн рассуждал о речи, призванной убедить Вольгу присоединиться к людям, к берегу прибило тело одного из беженцев. Потом тело второго. Третьего.

Кажется, на Осколочные острова нога человека так и не ступила. Этот неудавшийся побег почему-то радовал Херна. Он продолжал глядеть вдаль и, замечая подхватываемые волнами тела, приговаривал: «Как же здесь прекрасно».

Назойливый стук нарастающего дождя по черепице пробудил Ядвига. Она пребывала в практически пустом помещении, залитым полумраком. Серый свет скользил по её ногам. Ядвига поднялась, осмотрелась. Рядом лежала фляга. Судя по запаху, это отвар, защищающий от Зова. Ядвига выпила его. По полу метнулась тень. Подобравшись к окну, Ядвига разглядела стоящего на соседней крыше волколака. Он живо вертел мордой, что-то вынюхивая. Возможно, саму Ядвигу. На соседней крыше объявились ещё два зверя, которые юркнули вниз, прячась от дождя. Ядвига припала к татами и тихо выползла в следующее помещение. Зверь пробежался по крыше и спрыгнул вниз. Двое пробежали мимо окна, только взглянув в которое можно было заметить перепуганную деву. Волколаки бесспорно чувствовали её, но точное расположение определить не могли. Ядвига выползла в переулок. Она бы не сделала этого, если бы снующие вокруг звери не проникли внутрь. Взглянув на главную улицу, Ядвига насчитала ещё трех зверей, вынюхивающих каждое здание. Раздался гром. Молния прошила тучи. Дождь усилился. Ядвига тихонько ползла вдоль стены, стараясь не наступить в лужу. Лишние звуки здесь ни к чему, даже несмотря на шумную погоду. Забравшись в подвал, Ядвига отползла в темный угол и притихла. Справа внезапно распахнулась дверь. Ядвига вскричала от страха и двинула ногой по двери. Кто-то взвизгнул от боли.

— А я как раз ищу тебя, — потирая голову, произнес Херн.

— Тише, — Ядвига прижала указательный палец к губам. — Волколаки снаружи.

— Она уже ушли.

— Ушли?

— Внезапно подняли головы и поспешили на запад. Вольга созывает их.

— Чтобы пойти на юг?

— Именно.

— Значит Хоу не справился, — погрустневшем голосом сказала Ядвига.

— Не справился...

— И Рустам погиб! — она набросилась на Херна. — Если бы не ты, моих сил бы хватило защитить Чусин и Рустама! Ты повинен во всех этих смертях! Ты...ты ничем не лучше Вольги!

Последние слова задели его. Херн ударил деву и с силой толкнул к стене.

— Извини, — он подал ей руку. Та пихнула её в сторону и встала сама. Херн поделился с ней настоящим положением и своими намерениями по отношению к Вольге.

— Юг не падет, если я буду там, — сказала Ядвига и пошла к выходу. Херн схватил её за руку.

— Пусти, — рыкнула она.

— Мы можем избежать ещё одного сражения, если я поговорю с Вольгой.

— Так ступай и говори, — вырвалась Ядвига. Она подозревала ловушку, в которую Херн хочет её завести. — Если ты провалишься, то я уже буду ждать Вольгу на юге.

— Я и так провалюсь, если ты не пойдешь со мной. Ты, видимо, не поняла. Перед разговором его придется одолеть. А без твоей способности мне этого не сделать.

— Если...

— Ядвига, без твоей помощи с ним не сладить!

— И как мне проверить, лжешь ты или нет?!

Херн опешил. Он и правда не знал, как доказать Ядвиге чистоту своих намерений. Особенно после того, что сделал.

— Я не знаю, — признался он. — Просто доверься мне.

— Просто доверься? — рассержено спросила Ядвига. — У тебя было достаточно времени, чтобы завоевать мое доверие! Теперь поздно!

Ядвига вышла наружу. Херн побежал следом, убеждая её в том, что осознал ошибки прошлого и раскаивается перед ней и всеми своими жертвами. Выглядело это весьма унизительно и вызывало презрение как у Ядвиги, так и у самого Херна. Но Ядвига не могла довериться ему. Она не могла предать павших в крепости Маунтин. Или павших в крепости Чусин. Хоу, Рустама, Гармунда — всех их погубил Херн. «Хватит плестись за мной! — не сдержалась Ядвига, когда они вышли через ворота. — Я не доверяю тебе, охотник-Херн! И никогда не доверюсь». Херн встал перед ней стеной. Ядвига выхватила кинжал с его пояса и велела отойти, иначе проткнет его живот. Херн не отошел. Клинок наполовину вошел в тело. Херн вздрогнул, но не отошел. Ядвига вытащила кинжал и ударила ещё раз. Херн вновь дернулся. Вышедший с силой воздух просвистел меж сведенных зубов. Мышцы лица дрожали. Ядвига замахнулась в третий раз. «Ты сумасшедшая!», — Херн отпрянул в сторону и упал на колени, придерживая выталкивающие кровь раны. Ядвига сунула кинжал за пояс и пошла своей дорогой, пока стонущий Херн перевязывал тряпками свой живот. Когда он закончил, Ядвига уже исчезла в лесу. «Что толку её преследовать, все равно убедить не смогу, — подумал Херн. — А в одиночку мне с Вольгой не справится, но...попытаюсь, чего терять-то. Моя жизнь не обретет большего смысла, если я сбегу в лес». Представив себе возвращение в Хвойный лес, его передернуло. Он поскорее вымел эти мысли из головы, очистив поле для размышлений над речью для Вольги.

Херн тщательно подбирал слова, выстраивал их в ряд, воображая себе реакцию Вольги на высказанное предложение. Споткнувшись на одном выражении, ему вдруг казалось, что все составленное им не более, чем бред, и он отправлял всю речь в выгребную яму. В конце концов, он никогда не славился ораторскими способностями, а если и пытался выразить какую-то серьезную и довольно глобальную мысль, то не мог сделать это должным образом. Оттого и сдавался. Но не сейчас. Добровольно расставаться со своей жизнью он все-таки не хотел. Да и кто бы хотел, будучи в здравом уме? Но и возвращаться к отшельническому образу жизни жуть как не желал. Оставался один вариант — убедить Вольгу отречься от истребления человечества и, по возможности, предоставить ему лучшую жизнь среди людей, коей он был лишен в детстве и юности. Несмотря на столько трудностей, одно преимущество у него все же было. Он был близок Вольге, как никто другой. Шанс, что его слова возымеют силу в голове Вольги, был. Хоть и небольшой.

Охотник выслеживал Первого волколака с помощью Обратного Зова. Суть его заключалась в возможности человека, когда-либо подверженного Зову, отыскать породившего этот Зов волколака по остаточным ощущениям. Случайные, а затем и целенаправленные наблюдения Херна за людьми привели его к формированию этого определения. Немногие признали его, так как Херн не имел достаточно доказательств (подконтрольные Зову люди, как правило, погибали). Хоу и Лех поверили. Сам Херн никогда не испытывал Обратного Зова, так как не имел возможности познать Зов на своем опыте. А если бы и познал, то защищающий разум отвар блокировал бы его так называемую «чуйку» — совокупности чувств, схожих с нарастающей тревожностью, давящей на лобную часть головы. Ныне, Херн побывал под Зовом Вольги. Да и флягу он отдал Ядвиге. Недостаток его положения заключался в том, что его рассудок уязвим перед Зовом. И если Вольга сочтет нужным, то подчинит его прежде, чем он приблизиться к нему. Херн старался не думать об этом. Сосредоточившись на своих ощущениях, служивших своеобразным компасом, он потопал на северо-запад.

Три дня путешествия можно спокойно опустить из настоящей истории, так как они наполнены тоскливым ходом через снежный лес. Достаточно сказать, что он придерживался своей дороги. На четвертый Херн вышел к обмельчавшей, частично подмерзшей реке. На покрытых тонким снежным слоем камнях распустились белые цветы, ледяные лепестки которых торчали, точно иглы. Огибая камни, вниз полз ручей — воплощенная агония умирающей реки. Херн пошел по каменистому речному дну, приведшей его к Пасмурному ущелью. Покосившиеся от сходящих оползней ворота приглашали в давно опустевшие Талые земли. Статуи двух воинов, размещенные по обе стороны от прохода, символизировали вечный мир между народом дия и норманнами. Поговаривали, что обосновавшийся в этих местах народ был погнан с юга и нашел свое пристанище здесь. Как они добрались до севера — неизвестно. Херн знал только, что народ этот был мирным, и норманны честно оберегали его. За сотни лет до Первого нашествия эти земли внезапно опустели, а бесследное исчезновение диев обросло мифами и легендами — к слову, уже забытыми.

У Херна закружилась голова. Чувство Обратного Зова прошлось от живота до груди и там замкнулось. Херн поднял голову. Вольга сорвался с ворот, в полете достав поломанные Риграден. Херн уклонился и атаковал мечом. Легендарное орудие Вольги хоть и стало неполноценным, однако не утеряло своих свойств. Меч Херна рассыпался. Вольга продолжал свою атаку, оттесняя противника к стене. Уткнувшись в тупик, Херн пригнулся за долю мгновенья до того, как Риграден коснулся его сальных волос. Лезвие целиком вошло в осыпающиеся ворота. Херн ударил Вольгу в челюсть, за что получил коленом по ребрам.

«Ты ведь не зверь, — говорил Херн, блокируя кулачные удары. — Будь ты настоящим зверем, то не пользовался бы человеческой речью. У тебя бы отсутствовал дар убеждения, присущий только людям, — Херн ушел в сторону и уклонился от проносящегося лезвия. — Ты бы достигал своих целей исключительно грубой силой, но все твои силы скрывались именно в человеческой сущности, — Херн ударил ногой по коленному суставу и, отклонив летящий в него кулак, ударил в щеку. — Ты не зверь, ты — человек!». Вольга схватил Херна за шкирку и бросил в ворота. Кирпичная стенка посыпалась, припорошив пострадавшего. «Рус растил из тебя человека, — поднимаясь, продолжал Херн. — Он знал, что ты сможешь контролировать зверя, на благо всем людям. Но он не учел губительного влияния со стороны других людей, — Херн удачно выбил Риграден из руки Вольги. — Все его усилия оказались напрасны, когда он узрел растущую в тебе злобу. Он пытался подавить её своей любовью, ты помнишь это? Он оградил тебя от селения не из безопасности жителей. А из любви к тебе! — Вольга подсек его и свалил на спину крепким ударом в грудь. — С юных лет ты свыкся с мыслью, что твое оборотничество — проклятие, дар злых сил. Это не так, Вольга. И ты, — Херн не успел закончить, так как Вольга на мгновенье вышиб его реальности ударом в лицо. — И ты... всегда знал это, хотя постоянно отрицал и поддавался своей злобе. Нарочно, — Вольга рассек живот Херна и сломал колено стопой. — Ты не стал подчинять меня Зову, потому что тебя самого угнетали все эти звери. Ты жаждал общения с живым человеком, который не был бы твоей безмозглой марионеткой», — Вольга взял Херна за горло и вбил в ворота. Камни посыпались вниз. Один прилетел по плечу охотника и, судя по звуку, повредил сустав. Херн вывернул Вольге кисть и, подхватив остатки своего меча, поплелся дальше по реке, надеясь сбежать. Все слова были сказаны, и ни одно из них не подействовало на Вольгу. Он молча бился на протяжении всей речи, может быть даже не слыша слов. Вольга шел следом. Нерасторопно, медленно, томно оттягивая момент расправы.

Херн кое-как держался в сознании, не отпуская ладони от серьезного пореза на животе. А впереди его ожидал обрыв в виде замерзшего водопада. Херн проскользнул по ледяному бугру и полетел вниз, вонзив обрубок меча в лед. Но удержаться он не сумел и, сорвавшись, упал на твердый лед. Вольга подошел к краю и внимательно осмотрел Херна. Тот не шевелился. Лужа крови под ним росла. Вольга ушел, подумав, видимо, что если падение и не добила его, то кровопотеря добьет наверняка. Но Херн не собирался сдаваться. Он очнулся и поковылял по снежному полю. Каждый шаг давался ему тяжело. Правое плечо побаливало. Голова гудела. Ребра пульсировали. Левая нога непонятно каким образом набирала вес, становясь непомерной ношей для раненого. Кровь вытекала из раны уже не так бодро. «Эй, эй, — заметив три темных пятна, произнес Херн. Для крика ему недоставало сил, равно как и удивиться присутствовашим здесь людям. — Помогите мне...пожалуйста...помогите...люди». Пятна остановились. Херн пополз к ним, повторяя свое прошение о помощи. «Волколаки», — прошептал он и потерял сознание.

Херн пришел в себя в пещере, укутанный в меха. Он незамедлительно вскочил на ноги и даже не заметил, как сделал это с легкостью, непостижимой для того, чье колено было раздроблено. Да и плечо не ныло. Порезы на животе были замазаны каким-то вязким веществом коричневого оттенка. В области левых ребер темнел большой кровоподтек.

На выходе из пещеры Херн столкнулся со своими спасителями. «Какая честь спасти вас, Херн-охотник, — произнес белоснежный зеленоглазый волколак. Прочие волколаки опустились на колено. — Мы ощутили ваше присутствие и поспешили на помощь. Жаль, прибыли поздно. Но не совсем. Вы целы». Уж кого, а Обращенных Херн даже и не думал здесь повстречать. Скажем так, он вообще не думал когда-нибудь повстречать их после вынесенного на совете решения об изгнании всех волколаков на Крайний север.

Белошерстный волколак рассказал Херну о многом: о других группах Обращенных, воспротивившихся изгнанию, об их жизни и смерти, заключающейся в потери сознании и превращении в подобие Исконных волколаков, а также о своем страхе попасть под влияние Обращенного предводителя стаи и возрожденного Вольги. «Мы существовали в наиболее отдаленных и безлюдных землях, дабы не возрождать в человечестве погребенных страх перед зверем. Узнав о начале Второго нашествия, мы не решились выступить, боясь невольно обернуть свою силу против людей, — рассказывал Белошерстный. — Бывший предводитель Исконных волколаков долго выслеживал нас. Многих подчинил. Он был очень хитер и мудр в своих действиях». Тут он высказал свою благодарность Херну за то, что тот даровал Обращенным рецепт защищающего от Зова отвара. «Я не мог позволить Вольге подчинить Агнетту, — одолеваемый воспоминаниями, ответил Херн. — Она бы потащила за собой всех Обращенных. И не только». Тут оба недолго помолчали, вспоминая Агнету — девушку-героиню, представительницу остатков племени Таифалы, противостоящая волколакам на северо-западе от настоящего места. Херн познакомился с ней на поле боя, когда её разум одолевал Зов. Херн не убил её, как это обычно делал с подчиненными Зову людьми, но спас, насильно влив в глотку отвар. Неожиданно нагрянувшая метель определила победу волколаков. Херну, Агнетте и ещё нескольким воинам повезло найти помощь у Обращенных. Последние были очарованы как внешней, так и внутренней красотой Агнетты (во многом поэтому они и спасли их всех). Впоследствии она очень сдружилась с Обращенными и, несмотря на уговоры, не вернулась к людям. Тогда Херн поделился с ней рецептом отвара и обещал навещать её. Однако война не позволила ему сдержать обещание, хотя он и поддерживал Обращенных. Последнее, что он слышал, так это пленение Агнетты и её казнь за пособничество Обращенным. Уже пребывавший в Хвойном крае Херн узнал об этом через год после события.

«Мы изучали знания мудрецов, надеясь вернуть наши человеческие обличья, — с сожалением говорил Белошерстный. — Наши потуги были тщетными. Нет такого знания, дарующего Обращенному его первоначальный облик. Но мы не отчаивались. До тех пор, пока Агнетта не покинула нас, — Белошерстный, вероятно, хотел поговорить о ней, но Херн не горел желанием. — Мы существовали тысячи лет, терпеливо ожидая припасенной для нас участи. И тут объявился призрак Первого нашествия в твоем лице! Герой среди Обращенных. Легенда, оказавшаяся явью! И мы ожили. И вылезли из своих укрытий. И восстали против волколаков».

Вот оно — долгожданное признание! Но не от людей. И не от волколаков. От существ, пребывающих между этими сущностями. Вся помощь, когда-либо оказанная Обращенным, забылась как-то сама собой. Желая выслужиться перед людьми, он совершил не меньше (и даже больше) хороших поступков, это точно, но они остались без признания тех, ради кого были сделаны. Безвольные волколаки не имели рассудка, откуда им вообще было знать о героях? Благодарность Обращенных не только существовала (о чем Херн и помыслить не мог), но и пережила проверку временем. Она осела в их сердцах на долгие тысячелетия. Херна переполняли радужные эмоции. Чувства подталкивали обнять всех и каждого в группе Обращенных и пообещать им защиту и отмщение. Однако он сдерживался, опасаясь стать жертвой собственной наивности. Ещё Вольга учил его остерегать подобных оплошностей, ибо доверие, в его понимании, самое противоречивое чувство, полное силы и близости, но хрупкое и обманчивое. А вдруг Обращенные уже под контролем Зова? Нет, быть не может! Тогда они бы не спасли Херна, а, наоборот, добили. Да и нет здесь никакой уловки! Херн наконец-то обрел тех, в чьих глазах он значился героем и спасителем. Он поручился за их защиту. Он даже не желал отправляться с ними на юг, к месту грядущей битвы. А зачем? А если их всех перебьют? Тогда он уже не будет героем. А если их перебьют, но люди все равно одолеют Вольгу? Возможно, он будет героем для людей. Но как же Вольга? Даже после предыдущей битвы Херн хотел спасти его. «От битвы не уйти, — с горечью подумал Херн. — Сражение есть единственный шанс закончить войну».

Он поднял Обращенных на последнюю битву, объявив им о своем противоречивом намерении не губить Вольгу, а переманить его на свою сторону. Обращенные восприняли эту весть противоречиво, не совсем понимая причин оставлять Вольгу в живых. Были те, кто воспринял слова Херна иначе, мол с Вольгой невозможно расправиться физически. Дабы развеять все домыслы, Херн объяснил всем причину своего решения, с которой согласились отнюдь не все. «Первый волколак лишен сердца, — убеждали его. — А его трезвый рассудок пронизан жестокостью и ненавистью». Херн не согласился, подкрепив отказ словами об их отношениях. Волколаки напоминали ему о последствиях его последнего «разговора» с Вольгой. «Он не зверь. Он точно такой же Обращенный, как и вы, но с правом принимать человеческое обличье, — отвечал Херн. — У него есть разум, есть душа и, что немаловажно, есть сердце, запрятанное под толстым слоем нерушимых ничем убеждений. И я собираюсь разрушить их. И я, как самый близкий ему человек, сделаю это». Колеблемые сомнениями Обращенные доверились ему. Белошерстный дал Херну флягу с отваром и посоветовал выдвинуться как можно раньше, пока он занимается призывом оставшихся на севере групп Обращенных. Херн высказал желание помочь, но тот отказался, заявив, что с такой работой ему проще справиться в одиночку. Херн не настаивал. «Я отыщу вас, будьте уверены», — сказал Белошерстный и скрылся. Херн запрыгнул на спину наиболее крепкого Обращенного, и вся группа устремилась к проходу в Снежном хребте.

По мере приближения к югу Херн не ощущал потепления, хотя ожидал как раз-таки обратного. Север, казалось, уже распространился по всей земле, а значит, Вольга уже мог вовсю сражаться на территории, в прошлом подвластной одному только солнцу. Херн переживал, что не успеет к началу битвы, а потому просил Обращенных поторопиться.

Снежный хребет уже маячил над заснеженными верхушками деревьев. Перепрыгнув через ущелье, слева от головы Херна пролетели две стрелы. Ещё две отлетели от волчьей шкуры. Обращенные остановились. Херн спрыгнул на землю и поднял руки.

Обращенный своевременно закрыл его спиной, защитив от ещё парочки стрел. «Мы не враги, не стреляйте!» — прокричал Херн. Стрелы летели дальше. «Мы не на стороне волколаков, — продолжал Херн. — Давайте поговорим!». Осыпанные стрелами Обращенные исчезли в белеющих зарослях, откуда за шкирку притащили четырех лучников и бросили к ногам Херна. Судя по доспехам, загару, да и внешности в целом — они были южанами. Херн и рта не успел открыть, как те бросились к его ногам, умоляя о пощаде. Херн просил их не бояться, повторив фразу о том, что они пребывают на одной стороне. «Мы от Ядвиги, она призвала Обращенных», — перебил их Херн, не зная, зачем упомянул об Обращенных, ибо вряд ли они знают о таком делении. Недоумевающие южане переглянулись. Херн вновь повторил имя Ядвиги. «Вот, да! Ядвига, все верно! Нам нужно к», — Херн заткнулся. Его взгляд тяжелым грузом свалился на снег. Зрачки не шевелились. Он застыл на месте, словно статуя. Ушки волколаков навострились. Херн вскочил на звериную спину и рванул. То же сделали и Обращенные, закинув на свои спины южан.

Исконный волколак спрыгнул откуда-то сверху, всем своим весом вбив Обращенного в сугроб, и разодрал тому пасть. С виду мерзкий, обглоданный, весь испещренный глубокими, местами обнажающими кости, ранами, источающий гнилостный запах, — таким выглядели нынешние ручные зверьки Вольги. Отчего же они стали такой отвратительной наружности? Не отражали ли они душу самого Вольги? Неизвестно.

Херн почувствовал нагоняющий их, словно облако, Зов. Он велел всем ускориться, но было уже поздно — стая Исконных уже была на хвосте. «Где же Хоу с его стрелами», — с досадой подумал Херн. Исконные волколаки резво и смертоносно выпрыгивали из-за непроглядных заснеженных ветвей, сражая Обращенных одного за другим. Подчиненный Зову южанин обхватил своего Обращенного за шею и повел вправо, прямиком в хвою. Cами Обращенные становились жертвами Зову и нападил на своих же. «Влево!», — воскликнул Херн. Обращенный ушел влево, таким образом избегнув вражеской атаки, и, проскользнув через участок поваленных деревьев, побежал дальше. Отскочив от крайнего дерева, он вылетел из леса. За ним оставшиейся Обращенные, уже смешавшиеся с Исконными. Проход уже впереди. Промчавшись через границу севера и юга, Херн узрел южную армию, щитовой стеной окружившую брешь в хребте. На высоких позолоченных, да ещё и шипастых щитах были выбиты рисунки солнца, пламенные языки которого буграми распространялись по всей поверхности. Позади стояло три ряда крупных воинов в тяжелых латах, усеянных разного размера шипами. За их спинами уже выстраивались все прочие воины — основная часть южной армии.

Растолкав первые ряды, показалась и Ядвига. Её слегка рассеянный взгляд вряд ли можно назвать приветливым, но хотя бы не ненавистным. Затянутое тучами небо рассекла горящая стрела, устремленная в собравшуюся в проходе стаю. Искра. Теплый свет прокатился по заледенелому снегу. За взрывом последовал ещё один, словно усиливающий своего предшественника. Волколаки растаяли в поднявшемся кверху пламени. Взрывная волна с размаху выбила Херна со спины, забросив его в тыл к южанам. Отдельные воины уже подчинились Зову и сеяли раздор в своих рядах. Особые неприятности доставляли облаченные в тяжелые доспехи мужи, вооруженные булавами. На созданной снежными валунами возвышенности встал Вольга, окружив себя оставшейся стаей. Это его последняя атака. Он направил на южан неровный обрубок Риградена, и волколаки, взвыв, ринулись напролом. Воины прижались плечами к своим щитам, покрепче уперлись ногами в снег. Они ощущали постоянный приток сил от предельно сконцентрированной на своей роли Ядвиги.

Тактика мощного звериного тарана претерпела крах. Защитные ряды проявили высшую степень мужества и не дрогнули под напором стаи. Те немногие, кто протискивался меж щитов, забивались булавами. Волколаки все чаще запрыгивали в тыл, минуя защитные стены, и сражались уже с тяжеловооруженными воинами. Щиты перестали быть преградой, а значит Ядвиге следовало сосредоточиться на другом участке битвы. Вольги нигде не было видно до тех пор, пока мужи не заприметили более крупного, чем прочие, зверя, ведущего бой достаточно вдумчиво. Ядвига советовала командирам направить основную часть армии к Вольге. «Покончим с ним — покончим со всей стаей, — заявляла она. — Он силен, но не справится со всей армией в одиночку. Это будет наша тактика молниеносного боя». Командиры прислушались к ней. Вольга этого и добивался. Заметив повышенное внимание к себе, он начал увиливать от стычек с воинами, пока его звери подъедали их хвост. Обеспокоенные командиры велели воинам вернуться к оборонительной тактике и держать строй. И эта команда была бы выполнена, если бы не плотно осевший в головах мужей Зов.

— Дай мне сил сразить с Вольгой, — просил Вольга, поравнявшись с Ядвигой. — Я одолею его, обещаю.

— Не мешай мне! — Ядвига напряженно следила за развитием битвы.

— Мы не одолеем их грубой силой! — Херн взял её за плечи и повернул к себе. — Взгляни вокруг! Холода севера уже здесь и вскоре весь юг будет таким! Мы воюем на их территории, Ядвига. И ладно мы, но южане к таким условиям совсем не готовы!

— Я верна своему слову и не стану тебе помогать! — Ядвига оттолкнула его и вернулась на свое место. — Я ни за что не прощу тебе Маунтин. Никогда.

— Я тоже верен своему слову, — припомнив Гармунда, сказал Херн.

Он двумя глотками испил содержимое фляги и в открытую кинулся на Вольгу, преодолевая ревущее яростью и железом сражение. Он был не столь гибок и верток, как Хоу. Мечущиеся волколаки задевали его лапами, танцующие клинки раздербанили его рукава, оставив неглубокие порезы, а всеобщий хаос слепил и путал его. Получив свою долю ранений, он все же достиг Вольгу, на тот момент по частям вытаскивающего человека из разломанных доспехов. Херн зашел ему за спину и атаковал. Меч разлетелся на куски. Он увернулся от когтистых лап Вольги и, взяв с земли меч павшего воина, атаковал ещё раз. Меч вновь рассыпался на осколки. Херн продолжал, сосредоточенно улавливая нужный момент для точного удара. Уловив его, Херн налетел на врага и рассек ему щеку изнутри, по самые скулы. Разгневанный Вольга пошел на Херна, орудуя длинными когтями.

Отбросив рукоять разбитого меча, Херн вырывал из руки падающего с растерзанной грудью воина меч и разрубил ему морду — точнее, верхнюю челюсть. Закрыв пасть, Вольга отступил. Херн не упускал его из виду, сыпя ударами. Он ощущал присутствие Ядвиги, ощущал её силу, льющуюся по телу. Преследование длилось недолго, так как Вольга затерялся в битве. Заняться поисками своего в каком-то роде отчима, Херну не позволили волколаки. Очеловеченный Вольга неожиданно вынырнул справа. Лезвие Риградена блеснуло в руке. Херн не мог отразить Риграден простым мечом, однако смог немного изменить его курс, приняв меньшую часть вероятного смертельного ранения.

«Я не хочу сражаться с тобой, — начал Херн, прежде чем Вольга напал на него. — И я не хочу наблюдать за погибелью близкого мне человека! Пожалуйста, позволь мне, — Вольга разрубил очередной меч, задев плечо говорящего. — Я был с тобой, когда ты предлагал обновить человечество. Это верная мысль, так как происходящий до нашествия упадок...словом, люди бы вскоре уничтожили сами себя! Но тобой двигало созидательное начало! Никак не разрушительное, — Риграден крошил мечи Херна, хотя его лезвие тупилось, покрываясь неровностями. — Я хочу сказать, что все мы можем жить в мире! Мы можем существовать все вместе. Это возможно, — Вольга зарубил двух вмешавшихся воинов, третьему свернул голову. — Твоя стая уже пала, и эти трухлявые волколаки не изменят положения». Взбешенный безразличием к своим словам, Херн ушел влево и, взявшись за Риграден левой рукой, правой надломил остаток клинка. От легендарного меча осталась одна костяная рукоять. Изумленный произошедшим Вольга оставался открытым для атаки достаточно долго, дабы Херн успел что-то предпринять. Охотник разрезал его грудь осколком Риградена, после чего, выбив из руки костяную рукоять, переломил её левую плечевую кость. Боль привела Вольга в чувство. Он неуклюже отпрыгнул назад и даже упал, не способный удержать равновесия.

— Теперь-то ты выслушаешь меня? — спросил возвышающийся над ним Херн, сжимая в окровавленной руке осколок Риградена.

— Я тебя выслушал, — ответил Вольга. — Что ещё ты хочешь услышать в ответ? Признание поражения? Я признаю его. Но это бессмысленно. Война, знания, борьба, победы, поражения, народы, слова — все это не имеет и толики смысла. Весь смысл жизни состоит в познании чего-то, обретение его смысла. А если в нем нет смысла, то и в познании его нет, как нет, собственно, и в жизни.

— Обращенный здорово повредил твой разум. Ты говоришь, — Херн изо всех сил пытался понять сказанные им слова. — Нет, стой, это бред.

— Мудрость Обращенного была безграничной. Она...возможно, она могла бы стать тем самым светом, благодаря которому наше деревце могло бы цвести целую вечность! Но вышло иначе. Я искренне раскаиваюсь в его убийстве.

— Нет, ты сделал все правильно! Мы сделали...

— Это ошибка. Этим убийством я перекрыл доступ воды к дереву. А без воды оно точно увянет. Бесполезно что-либо тебе объяснять. Да и, как я уже говорил, бессмысленно.

Херн уже и не знал, как ему поступить. Злость и жалость смешивались в единую смесь, мучительно разъедающую его живот. Как быть? Вольга бесповоротно тронулся рассудком и никакие слова не переубедят его. Вполне вероятно, Обращенный заложил в его голову одну задачу: уничтожить все живое за бессмысленностью существования.

Знал ли он что-либо ещё? Конечно, только все его воспоминания крайне отрывочны и бессвязны. Покончить с его убогим существованием было бы милостью, но Херн все ещё не мог на это решиться. Может ему удастся как-то восстановить его разум, вернуть прежнего Вольгу. Сколько себя не убеждай, а в благоприятный исход своего замысла он верил все меньше.

Армия была разбита, а оставшиеся волколаки распространились по землям в поисках свежего мяса. Вольга уже не контролировал их. Юг пал, причем пал удивительно быстро. Север держался не менее года, а здесь все решилось за какие-то дни. Может быть в каком-то уголке этих земель и найдется герой, который добьет оставшихся. Может и нет. Скорее всего нет.

Присутствия Ядвиги Херн уже не ощущал, но вскоре она появилась у него за спиной. Израненная, изнуренная, но живая. Херна это радовало. «Я ошибался, никакие разговоры здесь не помогут, — говорил он, глядя на безразличного ко всему Вольгу. — Мне стоило покончить с ним еще тогда, на востоке. Хоу был бы жив. И Рустам. А мы бы...». Херн выгнулся от болезненного удара в спину. Кровь покатилась вниз по талии, бедру, ноге. Спина онемела, живот горел, точно в него залили кипяток. Херн повернулся. Ядвига глядела на него холодными глазами, держа в руке меч. Она толкнула клинок, и Херн упал на четвереньки. Острие вылезло из живота. Дева вытащила клинок и с размаху полоснула его по спине. Херн припал к земле. «Не переживай, — Вольга встал на ноги. — Раз в нашей жизни не было смысла, то разве она есть в смерти? Расслабься. В том месте, куда ты сейчас направишься, будет куда больше смысла, нежели во всем нашем древе». Вольга ушел за спину. Послышался звонкий хруст, после которого рядом с Херном упала и Ядвига. Её широко открытые глаза потускнели, однако не выражали ни испуга, ни удивления. Она умерла ещё раньше, когда Зов закрался в её голову. Херн до последнего цеплялся за жизнь, распускающей свои последние лоскуты. Сил едва хватило на последнее движение.

Вольга топал на юг через пепелище прошедшей битвы, без стеснения наступая как на человеческие, так и на звериные останки. Смерть Херна не произвела на него никакого впечатления. Ни скорбь, ни радость не сотрясали его усохшее сердце. Для него этот человек просто ушел, как ушел любой другой погибший на этом поле. Применяя к его поведению его же слова, можно сказать, что он полностью им соответствовал. Отыне его существование правила позиция всеобщей бессмысленности. С такой вот примитивной простой он намеревался продолжить свой путь, добивая последних людей на этой земле.

Резкий удар по подколенной ямке опустил Вольгу на колени, а следующий — оставил на шее глубокий порез. Вольга и опомниться не успел, как лежал на земле, уткнувшись щекой в лужу собственной крови. Рядом плюхнулся пустой бутылек, который еще недавно содержал в себе последние капли Мертвой воды. Вольга этого, конечно, не знал. Если говорить о его последних мыслях, выталкиваемых умирающим сознанием, то они не имели какой-то ценности для самого Вольги. К своему настоящему состоянию он относился спокойно, а к скорой смерти — без паники и сожаления. И даже Херн не сожалел о его смерти, ведь от реального Вольги не осталось ничего, кроме внешности. Он повел правый глаз к стоящему над ним убийце, да так и помер.

Херн присел на окоченевший труп зверя. Глубоко вздохнул. Осмотрелся. Взглянул на небо, откуда изредка прилетали снежинки. Северные холода уже на подходе. Ещё несколько дней и все земли этого мира вскоре можно будет назвать северными. Херн провел день и ночь у тела Вольги, не смыкая глаз. Он не знал, по велению какого чувства он проводит здесь столько времени. То ли жалость к Вольге, то ли жалость к самому себе, приправленная страхом дальнейшей неизвестности. И действительно, что дальше? Куда идти? Чем заниматься? Искать выживших? Можно и так, однако успеет ли он найти кого-то прежде, чем помрет с голоду? На севере животных совсем не осталось (если только на востоке), а на юге большинство из них вымрет от холода. Самый удачный вариант из представленных — покончить со своей жизнью прямо здесь. Именно так думал Херн, но добровольно оборвать свою жизнь он бы ни за что не отважился. Даже если его дальнейшее существование будет вечной пыткой. И она действительно будет таковой, потому что Херн бездействовал. Как и тогда, запершись в Хвойном крае из жалости к самому себе. Он сидел там столетиями, боясь не то что приблизиться к человеческому поселению, а даже покинуть чертоги леса. Сделай он это тогда и, возможно, не попал бы в нынешнюю ситуацию. Он мог бы стать героем. Мог бы спасти сгинувших из этого мира. Мог бы обрести любимую женщину. Мог бы. Но сейчас он сидит над телом своего самого близкого человека, оправдывая свое бездействие какими-то совершенно лишними думами.

«Кто-то ещё должен выжить, — Херн встал. — Наверняка должен. Чем раньше я займусь поисками, тем больше у меня шансов не только найти людей, но и защитить их». Препятствуя желанию в последний раз взглянуть на тело Вольги, он отправился на юг.

Эпилог

Сказание о нашествии волколаков на земли севера и юга настоящего мира подошло к своему концу. Печальная участь постигла человечество, пускай и была она вполне себе закономерной и даже справедливой. Хоть стая и её вожак были уничтожены, оставшаяся горстка людей под началом Херна-охотника была вынуждена скитаться по пустынному миру, в большинстве представляющему из себя один север. Ведь даже земли Крайнего юга, укутанные песчаными барханами, были заметены снегом. Сам север стал предельно холодным и непригодным для жизни. Тамошние заледенелые сугробы скрывали под собой целые леса, по высоте равняясь чуть ли не с самим Снежным хребтом. Все выжившие обосновались на юге, хотя и здесь нельзя было миновать холодной смерти.

Похолодание с каждым днем становилось все более очевидным и спешно подгоняло жалкие остатки человечества к Крайнему югу, а те лелеяли мечту отыскать легендарный оазис в заснеженной пустыне. О животных здесь и говорить не стоит — холод истребил их всех. Несмотря на преимущественно кочевой образ жизни Херн тщетно пытался заниматься скотоводством. И здесь вставал главный вопрос, что же прикончит людей быстрее: голод или же холод.

Херн, как и прочие, предчувствовал скорое наступление последствий голода — людоедство, и всячески изыскивал решение этой проблемы. Его самого голод не убьет, но порожденные им мучения будут далеко не самые приятные. И навредить себе он не мог из неискоренимого страха причинить своему телу боль. В конце концов, этот предохранитель был заложен в него самой природой. К тому же он искренне желал спасти жизни своих подчиненных, даже если он сам лишится уже надоевшего ему бессмертия. Никогда прежде не интересовавшийся знаниями Херн теперь судорожно искал их в каждом доступном ему селении. Жаль, таких селений он повстречал очень и очень немного. Знания о Непенфе — прекрасном напитке забвения, изгоняющего из сердца грусть, может быть и пригодилось бы Херну, но искал он явно не это. Или ожерелье Гармонии, приносившее несчастье всем его обладателям. Сейчас бы ему очень пригодился козел Тангниостр, постоянно восстанавливающийся из своих костей.

День за днем группы Херна неминуемо сокращалась. Среди выживших поползли слухи о том, что нужно выпить съесть плоть Херна, и тогда все они обретут вечную сытость и бессмертие. Его кровь, к слову, они все уже пили и некоторые даже отравились ею. Херн был против своей погибели и дал отпор обезумевшим от голода людям. Он вынужденно покончил с ними, полагая, что не только защитил себя, но и свершил милость над их измученными душами. Сделав неимоверное усилие над своей моралью, он приготовил человеческое мясо. Прояснившийся разум приказал ему идти обратно на север и продолжать поиски оставшийся знаний. И Херн продолжил свой мученнический путь в полном одиночестве. Его неприкаянные скитания по заледеневшему миру и есть конец, причем конец худший, даже в сравнении со смертью.

Так закончилась история жизни. История мира. История человечества. И остался только снег...