Вечная книга

Лист 1

Раннее утро. Центр города.

Монорельс привычно тронулся со станции и направился к конечной «Пригород». Я устроился у окна, разглядывая давно знакомые очертания Нового Города. Каждая тре́щинка, каждый потемневший фасад давно стали частью единого образа дома.

Я взял сегодняшнюю глянцевую газету и, пока вагон нёсся между домами, решил узнать, что нового произошло в городе.

«Новые дома построены в районе Шахты №2. Фундамент укрепили инъекцией бетонной смеси, при строительстве…»

Я перевёл взгляд на соседнюю колонку. Читать о том, в чём ты сам участвовал, было неинтересно.

«Намечается ли новая „Оттепель“? Читайте репортаж известного биолога Игоря Сато».

Слово «Оттепель» неприятно царапнуло по сердцу. Статью́ я пробежал по диагонали. Взгляд то и дело цеплялся за знакомые обороты: «как мы можем предполагать», «возможно», «по приблизительным расчётам».

Ничего конкретного статья не обещала.

Значит, можно было выдохнуть.

Я опустил газету и повернулся к окну. Монорельс как раз подходил к моему любимому участку пути — аллее, протянувшейся вдоль городского канала.

Мутно-зелёная вода и деревья на фоне белого, словно молоко, неба создавали удивительный контраст. Внизу по мощёным дорожкам гуляли редкие парочки. За ветвями поднимались потемневшие фасады домов исторического района.

Чудесная картина утреннего города.

Монорельс нырнул в тоннель внутри здания и через несколько секунд вынырнул с другой стороны. Мне оставалось всего две остановки.

Внезапно вагон коротко дёрнуло, и монорельс остановился.

Это что-то новенькое. Не припомню, чтобы здесь вообще когда-нибудь останавливались.

За окном тянулись трубы, уходящие куда-то вниз, кабели, технические мостки и прочие коммуникации. На станцию это совершенно не походило.

Голос из динамиков подтвердил мою догадку:

— Уважаемые пассажиры! Монорельс вскоре продолжит движение. Просим сохранять спокойствие.

Ну и что мне оставалось? Я снова развернул газету. Любоваться за окном всё равно было нечем.

«Насосная группа №4 работает с перебоями. Городская служба сообщает, что причин для беспокойства нет».

Следующая страница.

«Записывайтесь в группы зачистки! Остановим нашествие вредителей вместе!»

Дальше.

«Санитарная инспекция сообщает о недопустимости слива бытовых отходов в непредусмотренных для этого местах. Нарушение протоколов утилизации может приводить к…»

От чтения меня отвлекли двое джентльменов, сидевших впереди. Дорогие костюмы, начищенные туфли — такие обычно ехали как минимум до Золотого Кольца. Разговаривали они настолько громко, что на них уже начал коситься не только я.

— Да сколько можно! — возмущался один. — Я уже второй раз опаздываю на встречу. За что мы вообще платим этим ремонтникам?

— И не говори. Бездельники. Куда только городской совет смотрит? С тех пор как в Центре нового мэра выбрали, там форменный бардак.

Поймав на себе несколько взглядов, мужчины всё-таки понизили голоса.

— Ладно. Ты лучше слышал, что там на днях произошло? Говорят, в Клоповнике опять что-то обвалилось.

— Да я за новостями из таких мест как-то не слежу. А чего ещё ждать с таким-то мэром?

Дослушать я не успел.

Вагон слегка качнуло. Где-то под полом загудел привод, и монорельс медленно пополз вперёд, постепенно набирая скорость.

Я посмотрел на часы.

И тут пришлось признать, что в одном с джентльменами я всё-таки согласен.

Я опаздывал.

На следующей станции из-за задержки скопилось столько народа, что дальше пришлось ехать в набитом битком вагоне. Положив газету на сиденье, я заранее начал пробираться к выходу. Передо мной стояли всё те же два господина. О чём они теперь так оживлённо беседовали, мне уже не было никакого дела.

Я снова нервно посмотрел на часы.

Время утекало.

Быстрее же!

Поезд словно издевался: перед самой станцией он начал замедляться. За окнами уже была видна платформа, и людей на ней скопилось ничуть не меньше, чем вокруг меня.

Едва двери распахнулись, я протиснулся между двумя хорошо одетыми господами и рванул к лестнице.

Я задел кого-то плечом.

— Эй!

Но я уже летел вниз по лестнице. У турникетов я полез за мелочью и едва не рассыпал по полу квадратные монеты. Несколько монет всё-таки выскользнули из ладони. Я подхватил те, что увидел, сунул нужную в приёмник и побежал дальше.

На улице недавно прошёл дождь.

Поднимая брызги с мокрой мостовой, я завернул за угол и быстрым шагом направился под эстакаду монорельса. До лицея оставался всего квартал.

Навстречу почти бегом вышел человек в дорогом костюме. Мы едва не столкнулись лоб в лоб. Я успел увернуться, а вот господину повезло меньше: его портфель распахнулся, и на мокрую дорогу посыпалась целая кипа бумаг.

На секунду я остановился.

Надо бы помочь.

Я снова взглянул на часы.

— Простите!

И побежал дальше.

Мимо витрин, вывесок, редких утренних прохожих. В одном из отражений мелькнуло моё раскрасневшееся лицо. Я на ходу попытался пригладить взлохмаченные прямые волосы — безуспешно.

Лицей уже был впереди.

Не сбавляя хода, я влетел в двери, словно разъярённый ползун.

За стойкой сидела добрая тётя Аннет. Увидев меня — мокрые волосы, сбившееся дыхание и совершенно безумный взгляд, — она даже ничего не спросила. Только протянула листок и указала на лестницу:

— Сто второй «а».

Я пробил отметку о приходе, вернул ей листок и сорвался с места прежде, чем госпожа Аннет успела снова опустить на него глаза.

Коридор второго этажа встретил знакомым запахом пыли и старого дерева.

Где находился нужный кабинет, я знал наизусть: здесь мы занимались каждую декаду.

Номера на нужной двери не было, но кабинеты шли по порядку. Сотый я проскочил первым — там проходила практика по электромо́нтажу. Что находилось в сто первом, я за всё время так и не удосужился узнать. Нужная дверь была следующей.

Я постучался и почти сразу распахнул дверь.

Все уже были на местах.

По аудитории пробежали ше́потки и тихий смех.

Преподаватель невозмутимо посмотрел сначала на меня, затем на часы над доской.

— Последний день подмастерьем, Эванс. Мог бы хотя бы сегодня прийти вовремя.

— Простите, господин Косински. Монорельс задержался, — выговорил я, всё ещё пытаясь отдышаться.

— Да неужели? — преподаватель приподнял бровь. — Ну что же. Садись. Но это последний раз.

Он едва заметно улыбнулся, а затем снова посерьёзнел.

— Итак. Раз уж теперь все собрались… Сегодня у вас последнее занятие в группе подмастерьев, — мягкий баритон Косински разнёсся по аудитории. — Как мы уже неоднократно говорили, после всем известных событий младшего инженера больше нельзя получить до двадцати трёх. Раньше было шестнадцать.

Он ненадолго замолчал, обводя нас взглядом.

— И сделано это было не потому, что кому-то захотелось продержать вас за партами лишние семь лет.

Виктор Косински неторопливо прошёлся вдоль аудитории, словно подбирая следующие слова. Затем остановился.

— Завтра большинство из вас получит удостоверения. Вместе с ними — квалификацию младшего инженера и право на подземный допуск. Запомните: слово «право» здесь куда важнее слова «обязанность».

В аудитории стояла тишина. Теперь уже никто не перешёптывался.

— Сегодня я проведу для вас последнее занятие. И посвящено оно будет не естественным или точным наукам. Не электротехнике, не математике и не устройству городских сетей.

Он выдержал короткую паузу.

— Сегодня мы поговорим о том, что может сохранить вам жизнь. Поэтому слушайте внимательно. И постарайтесь запомнить каждое моё слово.

Глаза преподавателя помрачнели.

— Итак. Первое, чему вы должны научиться под землёй: не быть героями.

Косински остановился.

— Я серьёзно. Увидели нарушение — сообщили. Нет сопровождения — не спускаетесь. Снаряжение не соответствует допуску — не спускаетесь. Бригадир торопит, начальник грозит взысканием, наверху без света сидит половина квартала — всё равно не спускаетесь.

Он опёрся ладонями о край лекторского стола.

— Право на отказ вам дали не для красоты. Пользуйтесь им.

Теперь уже никто не смеялся.

— Второе. Внизу не импровизируют. Маршрут изменился — сообщаете по рации. Проход затоплен — возвращаетесь и сообщаете. Дверь, которая по карте должна быть открыта, оказалась закрыта — не начинаете выяснять, что за ней.

С заднего ряда раздался голос:

— А если связь пропала?

— Тогда мне будет очень приятно узнать, что хотя бы этот вопрос вы запомнили.

По аудитории прошёл смешок.

— Возвращаемся к последней контрольной точке, — ответил кто-то.

— Именно.

Косински снова прошёлся вдоль первых рядов.

— Инструмент держите при себе. Особенно в старых коллекторах. Уронили ключ — не бросаетесь за ним. Инструмент дешевле вашей жизни. Повторим порядок действий. Предмет упал и вызвал шум.

Он снял со стола тяжёлый гаечный ключ и несколько раз перевернул его в руке.

— Что делаете?

— Слушаем, — ответили сразу несколько человек.

— Сколько?

— Не меньше минуты.

Косински кивнул.

— И если услышали что-нибудь?

На этот раз никто не торопился отвечать.

— Уходим, — произнесла девушка у окна.

— Уходим, — повторил Косински и положил ключ обратно на стол. — Не выясняем обстановку. Этим займётся зачистка. Ваше дело на этом заканчивается.

Он немного помолчал.

— И никогда не забывайте смотреть наверх.

Кто-то машинально поднял голову к потолку.

Косински это заметил и усмехнулся.

— Здесь можете не смотреть. Там — обязательно. И не только из-за сталактитов.

По аудитории снова прошёл тихий смешок.

Я наконец почувствовал, что дыхание пришло в норму. Откинулся на спинку стула и посмотрел на часы над доской.

Завтра мне исполнялось двадцать три.

А сегодня оставалось только досидеть последнее занятие подмастерьем.

— Теперь приборы.

Косински взял со стола длинную металлическую трубку с цилиндрическим наконечником. Сбоку висела небольшая катушка с кабелем, отчего прибор чем-то напоминал удочку.

— Что это? Кто знает?

Вверх поднялся почти весь лес рук.

Кроме моей.

Виктор Косински, разумеется, заметил.

— Эванс?

Я ещё раз оглядел прибор.

— Газоанализатор.

— Для чего?

— Замеря́ет содержание сероводорода, радона, углекислого, сернистого и угарного газа.

Косински слегка наклонил голову.

— Как используем?

— Держим зонд впереди себя. Если срабатывает предупреждение — останавливаемся и смотрим показания. Красный сигнал — разворачиваемся и уходим.

— Верно.

Дальше пошли дози́метр, мультиметр, электромагнитный зонд. Косински больше меня не спрашивал, так что я просто сидел и слушал.

— Теперь экипировка.

Лектор взял со стола каску с фонарём и тяжёлый пояс, подняв их так, чтобы было видно даже с верхних рядов.

— Для чего это?

С задних парт тут же донеслось:

— Чтобы головой сталактиты сшибать!

По аудитории прокатилась волна смешков. Даже Косински на секунду улыбнулся.

— Очень остроумно, Но́вак. На первом же выезде расскажете эту шутку своему бригадиру.

Смех стал громче.

Косински дождался тишины и постучал пальцем по каске.

— Свет?

— Основной искробезопасный фонарь, — ответила девушка впереди. — И резервный сзади.

— Пояс?

— Страховочная линия, рация, аптечка, крепления для инструмента и регенератора.

— Хорошо.

Он положил пояс на стол.

— Что из этого снимается во время работы?

Несколько человек переглянулись.

— Инструмент? — неуверенно предположил кто-то.

— Ничего, — отрезал Косински. — Пока вы внизу — ничего. Идём дальше.

На этот раз лектор взял со стола противогаз вместе с подсу́мком.

— Что это? Назначение? Характеристики?

Я поднял руку. Эту модель я знал отлично.

Косински заметил меня, но кивнул парню за первой партой.

— Давайте вы.

Тот сразу затараторил:

— ПСП-12РГ. Противогаз.

— Расшифруйте аббревиатуру.

— Э-э-э…

По аудитории пробежал смешок.

Косински терпеливо подождал.

— Кто поможет?

Девушка у окна подняла руку.

— ПСП — противогаз специальный подземный.

— Хорошо. Двенадцать «РГ»?

— Двенадцать часов расчётной работы. «РГ» — регенерационный. Он не использует наружный воздух: кислород вырабатывается внутри системы.

— Верно. Спасибо.

Косински положил аппарат на стол, но руку с него не убрал.

— Теперь вопрос посложнее. Когда вы надеваете его до того, как газоанализатор что-либо показал?

Несколько рук поднялись не сразу.

— При пожаре? — предположил кто-то.

— Да. Ещё?

— Если отказала вентиляция.

— Верно.

Девушка у окна добавила:

— Перед входом в давно закрытое помещение.

— Особенно если неизвестно, что там происходило последние лет пятьдесят, — кивнул Косински. — Дальше.

— После затопления?

— После откачки воды атмосферу проверяем всегда. Но есть случаи, когда ждать показаний уже поздно.

Он оглядел аудиторию.

— Вскрыли герметичную дверь, которой нет на карте. Что делаете?

— Не вскрываем её вообще, — донеслось с заднего ряда.

Косински улыбнулся.

— Наконец-то правильный ответ.

По аудитории прошёл смешок.

— Хорошо. До́пустим, дверь вскрыла аварийная группа до вас. За ней неизвестный участок.

— Противогаз до входа, — ответил парень с первой парты.

— Именно. Не сначала суём туда голову, а потом начинаем думать. Сначала защита, потом измерения.

Он постучал пальцем по металлическому корпусу аппарата.

— Ещё ситуация. Подземный пожар потушен. Дым рассеялся. Воздух выглядит чистым. Газоанализатор пока молчит.

— Всё равно в противогазе, — сказал я.

Косински посмотрел на меня.

— Почему, Эванс?

— Потому что «выглядит чистым» — не показание прибора.

На этот раз он довольно кивнул.

— Вот это запомните. Ваш нос, глаза и уверенность в себе средствами измерения не являются.

Кто-то тихо хмыкнул.

Лектор поднял подсу́мок.

— И последнее. У аппарата двенадцать часов расчётной работы. Значит ли это, что можно спуститься на двенадцать часов?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ещё надо вернуться.

— Хорошо. А ещё потому, что расчётное время и фактическое — не одно и то же. Поэтому никто не строит маршрут исходя из последней минуты ресурса. Ясно?

Он убрал противогаз обратно на стол.

— Внизу всегда оставляйте себе дорогу назад. Это касается не только воздуха.

Дальше пошли страховочные карабины, разного рода зацепы и крепления, аварийные маяки, аптечки и ещё с десяток вещей, которые за последние годы нам показывали столько раз, что ответы уже звучали почти хором.

Лекция быстро превратилась в привычное занятие. Из необычного разве что снова потренировались оказывать первую помощь пострадавшему от укуса да на скорость надевали противогазы.

Под конец Косински вернулся к лекторскому столу, взял увесистую стопку бумаг и начал проходить между рядами, оставляя перед каждым по листку.

— Это ваши путевые листы. Завтра явитесь по указанным адресам. На месте по́лучите недостающее снаряжение и квалификационный значок. С этого момента он и будет подтверждать ваш допуск.

Передо мной лёг лист бумаги.

Я не сразу на него посмотрел. Лишь когда Косински прошёл дальше, опустил глаза и прочитал:

Эрик Эванс — младший инженер-электрик

Юго-западный сектор, Центр

Ремонтно-строительная бригада №14

Начало смены: 6:30

Улица Круговая, строение 12-1

И первая мысль была до смешного простой: «О, это совсем недалеко от дома».

Лист 2

Через двадцать минут после занятий я уже стоял на перроне, ожидая поезда.

Прощание с лицеем прошло как-то слишком буднично. Будто завтра мы снова вернёмся сюда, рассядемся по привычным местам и продолжим слушать основы электромеханики. Странное чувство. Столько лет — и всё закончилось щелчком турникета. В кармане ещё лежал лицейский пропуск, который теперь ничего не значил.. Впрочем, долго грустить мне не хотелось. Завтра начиналась моя первая настоящая смена, и сейчас я думал только о ней. Немного волновался, но предвкушение было сильнее. На станции я заметил нескольких знакомых из лицея. Они держались небольшими группками и что-то весело обсуждали. Громче всех был Андрей Новак. Он бурно доказывал нашему бывшему старосте свою точку зрения. Поезд пришёл вовремя. Мы разошлись по вагонам. День уже был в самом разгаре, поэтому свободных мест хватало. Пневматика зашипела, двери сомкнулись, и поезд тронулся, негромко гудя приводами где-то под полом.

Я снова устроился у окна, надеясь ещё раз полюбоваться любимым пейзажом. Теперь проезжать здесь каждый день мне уже не придётся: работа находилась недалеко от дома, совсем в другой стороне города. Вагон выскользнул из здания и понёсся над каналом. Я смотрел на знакомую аллею и лишь через несколько секунд понял, что сегодня она выглядит немного иначе. Воды было меньше обычного. Наверное, после утреннего дождя опять открывали шлюзы. На дорожках почти никого не было. Только где-то вдали, под деревьями, брела одинокая пара. Монорельс свернул, и аллея скрылась за зданиями.

Мыслями я уже был дома. Когда вернётся дедушка? Что приготовить на ужин? Как пройдёт завтрашняя смена? За этими мыслями я и не заметил, как проехал почти весь путь. Сегодня хотелось немного пройтись, поэтому я вышел на одну станцию раньше.

Вагон остановился и выпустил нас из своего душного нутра. Я привычно подошёл к турникету и полез за мелочью. Утром я всё пересчитывал. Хватало ровно на дорогу до лицея и обратно.

Теперь в ладони лежало на два медяка меньше. Я пересчитал ещё раз. Два.

Начал лихорадочно шарить по карманам. Позади уже собиралась очередь.

— Долго ты там торчать будешь?

— Парень, идёшь или нет?

Я уже собирался отойти в сторону и попросить у кого-нибудь мелочи, когда рядом появилась рука и положила на мою ладонь горсть мелочи.

— Держи, Эванс

Я обернулся. Передо мной стояла одна из моих однокурсниц, она сидела у окна, кажется её звали Мара. Её помощь оказалась настолько неожиданной, что несколько секунд я просто смотрел на неё.

— Спасибо… — только и выговорил я, а она улыбнулась.

— Не за что. Косински сегодня и без того достаточно тебя помучил.

Я невольно усмехнулся. Отсчитав два медяка, протянул ей остальные.

— Мне столько не нужно.

— Оставь.

— Да зачем мне…

Она уже направлялась к соседнему турникету.

— Удачи завтра, Эванс!

Створки закрылись за ней.

— И тебе! — крикнул я вслед.

Не знаю, услышала ли она.

Очередь позади успела растечься по свободным проходам. Я бросил четыре медяка в монетоприёмник, дождался, пока створки разойдутся, и наконец вышел со станции. Мары уже и след простыл.

По улице разносился сладкий запах свежей выпечки. Есть хотелось ужасно, поэтому я заглянул в булочную возле станции, выбрал щипцами самую мягкую булку с прилавка и положил один медяк в широкую ладонь продавца. На улицу я вышел уже с тёплым свёртком в руках.

Я шёл, откусывая от булки и разглядывая привычное переплетение труб и коммуникаций над улицей. По одной из толстых труб осторожно прошёл серый кот с белой грудкой. На мгновение он заинтересовался тем, что я ем, остановился и посмотрел на меня.

Увидев хлеб, кот тут же потерял интерес и скрылся в соседнем дворе. По этой улочке я ходил редко. Витиеватые кованые заборы, заросшие плющом, соседствовали с обветшавшими домами. Черепица местами осыпалась, сквозь трещины в облицовке проглядывали кирпич и бетон. На улице благоухали какие-то цветы в саду и пахло сыростью.

Обычный пейзаж исторического района Центра.

Чуть дальше по улице рабочие тянули кабель в открытый люк. Рядом стояла машина Группы зачистки. Я замедлил шаг и невольно задержался, наблюдая, как один рабочий за другим исчезает под землёй, а следом за ними с большой катушки разматывается толстый кабель.

Завтра, возможно, уже я буду работать так же. Спускаться вниз. Чинить сети. Возвращать свет в дома. От одной этой мысли хотелось улыбаться. Булку я доел, так и стоя возле ограждения.

До дома оставалось меньше квартала. Крыша уже виднелась за соседними зданиями. По дороге я прошёл мимо старого заколоченного спуска. Поверх досок висели выцветшие предупреждающие таблички:

НЕ ВЛЕЗАТЬ! ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА!

Помню, в детстве мы с дворовыми ребятами играли возле него в ликвидаторов. Один изображал Ползуна, остальные должны были "зачистить сектор". Тогда никто из нас особенно не задумывался, что этот вход, вероятно, он оставался закрытым ещё со времён "Оттепели".

Мимо с тихим электрическим жужжанием пронёсся почтальон на скутере. А дом уже был прямо впереди.Вид был удручающим. Серое панельное здание с покатой крышей. По фасаду тянулись тёмные следы влаги и старые трещины. Вместо нормального ввода электрики местная служба давным-давно просто протянула линию от соседнего дома, и теперь толстый кабель, словно пуповина, провисал между двумя зданиями. Дом был старый, сырой и весь в трещинах, но это был мой дом. Здесь прошло моё детство, и потому даже эта ветхость казалась родной.

Я вошёл в подъезд и начал подниматься по скрипучей лестнице. За панелью на стене гудел старый щиток, счётчики тихо потрескивали. На ступенях темнели следы чьих-то ботинок. Из-за соседской двери доносилось радио, а из подпола тянуло привычной сыростью. Осыпающаяся краска с белясин. Банка с окурками возле окна.

Проведя рукой по холодным чугунным перилам, я поднялся на второй этаж. Дверь нашей квартиры была открыта. Я замер. Дедушка ещё не должен был вернуться со смены. Было только четыре часа. Я осторожно прошмыгнул внутрь. В коридоре у стены стояли его тяжёлые рабочие боты — грязные, покрытые тонкой маслянистой плёнкой. Я выдохнул. Значит, дома.

Оставив сумку возле своих ботинок, я прошёл на кухню. В углу за столом вальяжно сидел седой старик с пышными усами. На нём всё ещё был рабочий комбинезон , весь выцветший, в заплатках и со следами въевшегося масла. Завидев меня, он отвлёкся от своих мыслей и поднял серо-зелёные глаза. Дедушка улыбнулся кончиками усов.

На столе стоял фарфоровый чайничек. Из носика поднимался тонкий пар с запахом горных трав. Рядом лежал какой-то бумажный свёрток.

— Привет, деда.

— И я рад тебя видеть, Эри.

— Я думал, ты ещё на смене. Хотел успеть ужин приготовить…

— Как я мог пропустить возвращение домой внука младшим инженером!

Дед улыбнулся ещё шире и указал на соседний стул.

— Садись! Отметим чаем и пирожными.

Он развернул свёрток и выставил на стол четыре кремовых кекса. Я достал из шкафа свою чашку, сел напротив, и дед налил мне ароматного чая. Было видно, что он хочет что-то сказать, но почему-то не спешит. Пирожное оказалось чудовищно сладким. Крем лип к пальцам и мазался по губам, но вкус был потрясающий. Мы некоторое время просто наслаждались чаепитием.

Наконец дед нарушил тишину.

— Ну? Как последний день?

— Опоздал.

Он приподнял бровь.

— Конечно.

— Монорельс встал.

— Разумеется, монорельс.

Я усмехнулся.

— Косински тоже не поверил.

— Хороший мужик. Правильно делает.

— Потом был последний инструктаж. Допуски, снаряжение, безопасность… Всё то же самое.

— Последний раз за партой кажется одним и тем же, — сказал дед, отпивая чай. — А первый раз внизу внезапно вспоминаешь каждое слово.

Он замолчал и словно только теперь вспомнил о чём-то. Мозолистая рука полезла куда-то за ворот комбинезона. На стол передо мной лёг небольшой квадратный предмет.

— Вот.

Я сразу его узнал. Дедушкин нагрудный бейдж.

Экран был покрыт мелкими царапинами. Один угол давно потемнел, а несколько пикселей мерцали через раз. Я сотни раз видел на нём имя:

ИНЖ. ДИТРИХ ЭВАНС

Теперь дисплей показывал другое:

ИНЖ. ЭРИК ЭВАНС

Я поднял глаза.

Дед смотрел на меня, едва сдерживая довольную улыбку.

— Смену сдал, смену принял! — торжественно объявил он.

Я растерянно покачал головой.

— Дедушка, я не могу…

— Да брось!

Он махнул рукой.

— Я ещё перед твоим приходом имя забил. Этот бейдж мне мой отец передал. Теперь он твой.

Дед ненадолго задержал на нём взгляд.

— Береги его.

Несколько секунд я ничего не говорил. Потом осторожно взял бейдж со стола. Он оказался тяжелее, чем я помнил.

— Спасибо, деда.

— Вот и всё. А ты "не могу, не могу"…

Он довольно откинулся на спинку стула.

— Только перепрошивать умеешь?

Я посмотрел на экран.

— Думаю.

— "Думаю" он. Давай сюда.

Следующие несколько минут дед объяснял, какие контакты нужно замкнуть, как войти в служебный режим и почему ни в коем случае нельзя обновлять старую прошивку через городской терминал.

— После последнего обновления половина таких старичков "окирпичалась", — ворчал он. — Всё им новое подавай. А старое ещё нас переживёт.

Потом поговорили о лицее, о знакомых преподавателях и о том, кому куда досталось распределение. Постепенно разговор сам собой ушёл куда-то в сторону.

Дед начал вспоминать свои смены.

— А было это ещё на Северном участке, — рассказывал он, уже размахивая чашкой. — Мы тогда с Вальтером поспорили, кто руками медную шину сильнее согнёт.

— Зачем?

— А кто ж теперь вспомнит?

Он рассмеялся.

— Молодые были. Дураки. Согнули три штуки. Бригадир пришёл, увидел… Ох, как он ругался! Заставил нас потом всё обратно править. Вручную!

— Получилось?

— Конечно нет! Криво! Но правили до вечера.

Я рассмеялся. За этой историей последовала другая. Как однажды во время аварии ему пришлось почти на ощупь пробираться по коллектору по пояс в грязной воде, потому что фонарь разбился. Как в другом месте они три часа искали обрыв, который оказался прямо под распределительным шкафом. Как старый мастер умудрился сварить чай на корпусе перегретого трансформатора.

Я в основном слушал и время от времени подливал чай то себе, то ему. Дед, кажется, поймал волну ностальгии. В какой-то момент он вспомнил отца. После этого разговор оборвался сам собой. Некоторое время мы просто сидели в тишине, каждый думая о своём. Наконец дед хлопнул ладонями по коленям.

— Ладно! Тебе завтра ещё на смену. Небось с самого утра?

Я устало кивнул.

— В шесть тридцать.

— Ох…

Дед поморщился так, словно ранний подъём предстоял ему.

— Тогда на сегодня хватит. Не последний раз чай пьём. И если для работы чего не хватит, то сразу мне говори. Мигом достанем.

Он нахмурился.

— А то я знаю, как молодёжь на первую смену отправляют. Половины комплекта нет! Ворюги…

— Спасибо, деда.

Я поднялся из-за стола.

— Спокойной ночи.

— И тебе, коллега!

Последнее слово он произнёс с таким удовольствием, что я невольно заулыбался, но глаза были всё ещё грустными.

В комнате я выложил из сумки путевой лист и положил его на стол возле кровати. Рядом — старый бейдж. На исцарапанном дисплее мерцало моё имя:

ИНЖ. ЭРИК ЭВАНС

Будильник я поставил на шесть утра. Раздеваться уже не хотелось. Я просто рухнул на кровать поверх покрывала и уставился в потолок. Мысли путались, как клубок проводов. Завтрашняя смена. Дедушка. Последний день в лицее. Мара и её монеты. Рабочие, один за другим исчезавшие в люке. Я ещё какое-то время пытался распутать эту путанку. А потом сам не заметил, как уснул.

Лист 3

Мне казалось, что я лишь на мгновение прикрыл глаза. Когда открыл их, за окном уже светало. Часы показывали без двадцати шесть. Я отключил будильник, не дожидаясь звонка, сделал короткую разминку и достал из шкафа новый рабочий комбинезон. В комнате было душновато и я приоткрыл окно. В комнату ворвались звуки просыпающегося города. Прикрепил к груди бейдж, сложил путевой лист и сунул его во внутренний карман. Тихо пройдя мимо спальни деда на кухню, я услышал его храп. На столе лежали завёрнутые в бумагу сэндвичи. Я улыбнулся. Один развернул и тут же съел, а второй положил в карман комбинезона — на обед. Шуметь чайником не хотелось: дед только недавно вышел на пенсию и заслуживал хотя бы нормально выспаться. Поэтому я ограничился водой и вышел в коридор.

Доски пола нещадно скрипели, и я старался идти ближе к стене. Этому меня дед и научил. Надел новые рабочие ботинки и туго зашнуровал их. Они немного жали — предстояло ещё разносить. Зато тяжёлые стальные подноски внушали уверенность. Ботинки мы выбирали с дедушкой ещё на прошлой неделе, как и робу.

Я остановился перед ростовым зеркалом. Новый комбинезон сидел непривычно жёстко. На груди тускло мерцал старый дедовский бейдж. В отражении я впервые выглядел не подмастерьем. В слабом утреннем свете лицо будто было острее обычного, а зелёные глаза выдавали, что спал я далеко не так спокойно, как хотелось. Я тихонько прикрыл за собой дверь.

До строения 12-1 на Круговой улице добрался уже засветло и, судя по пустому двору, сильно заранее. На проходной за терминалом скучала молодая девушка. Увидев меня, она удивлённо подняла глаза.

— Вы пришли на смену?

— Зарегистрировать квалификацию.

— Путевой лист.

Я протянул сложенный листок. Девушка развернула его, сверилась с экраном и принялась что-то вводить в компьютер. Потом её взгляд задержался на моей груди.

— Он вообще ещё работает?

Я посмотрел на бейдж.

— Работает.

Она провела считывателем рядом с ним. Экран коротко мигнул, терминал отозвался писком.

— И правда. — Девушка даже немного удивилась. — Я привязала к нему квалификацию и подземный допуск. Отдельный идентификатор вам не понадобится. Только не потеряйте: новых таких уже не делают.

Она снова посмотрела в терминал.

— Двадцать три сегодня?

— Сегодня.

— Тогда поздравляю сразу с днём рождения и с квалификацией. Удачной первой смены!

Она улыбнулась.

— Спасибо.

Я попрощался и вышел во двор. Оставалось ждать. После вчерашнего дождя асфальт был ещё мокрым.

На базе стояли машины нескольких инженерных бригад: грузовики с объёмными кузовами, лёгкие машины с подъёмниками, фургоны с инструментальными отсеками. В самом дальнем углу возвышалась буровая установка.

Из-за ворот показался один из рабочих в таком же чистом рабочем комбинезоне. Он нёс бумажный стаканчик и медленно прихлёбывал на ходу. Из его рта валил пар. Когда инженер подошёл ближе, я узнал его. Он меня тоже.

— О, Эванс! Только тебя мне тут не хватало! Ты и сюда за мной пришёл?

Из всех выпускников Центра мне достался именно Новак.

— Вообще-то это моя бригада.

— Теперь наша. Соболезную.

Андрей покачал головой и снова отпил из стаканчика.

Минут через десять во двор въехал служебный фургон. Из кабины выбрался высокий широкоплечий мужчина с тёмной щетиной и хмурым взглядом. Он быстро осмотрел нас с головы до ног.

— Эванс и Новак?

Мы кивнули.

— В машину. Свободные места в пассажирском отсеке. Живее.

Мы направились к фургону, а бригадир скрылся в здании. Новак допил кофе, смял стаканчик и бросил его в урну. Я отпер боковую дверь. Внутри на креслах сидели пятеро мужчин. Они о чём-то оживлённо беседовали, но при нашем появлении разговор на мгновение стих.

— Новенькие? — спросил один из них, оглядев наши совершенно чистые комбинезоны. — Садитесь. Там свободно.

Новак полез первым.

— А посвящение будет?

— Будет, — спокойно ответил мужчина. — Барабан весит четыреста килограммов.

Он кивнул себе за спину. За поручнями был закреплён кабелеподатчик с огромным деревянным барабаном. Толстый чёрный кабель уходил под защитный кожух механизма. Дверь захлопнулась, и машина тронулась. Потёртые сидения. Неработающие лампы. Одно из окошек покрыто паутиной трещин. Из маленьких окон почти ничего не было видно. Внутри пахло резиной, машинным маслом, табаком и застарелым потом.

— С податчиком работали? — спросил тот же мужчина.

— На практике, — ответил я.

— Значит, не работали.

Больше вопросов он не задавал. Развернул на коленях большую полупрозрачную схему и углубился в неё. По условным обозначениям я понял, что перед ним схема электроснабжения участка. Я осмотрел пассажирский отсек. Один из рабочих дремал, привалившись головой к стенке. Сидевший напротив Андрея проверял рацию. Остальные тихо переговаривались.

Мужчина со схемой вдруг скосил взгляд на мою грудь.

— Это бейдж старика Дитриха?

— Да. Теперь мой.

Он присмотрелся к мерцающей надписи.

— Эрик, значит. Внук?

— Да.

Мужчина сложил край схемы.

— Эдвард Берт. Старший электрик. Для вас пока — господин Берт.

— Андрей Новак.

Мой однокурсник протянул ему руку.

Берт коротко пожал её.

— Угу.

И снова погрузился в схему, что-то негромко бормоча себе под нос. Машина остановилась возле неприметного служебного здания в одном из центральных кварталов. Здесь я прежде не бывал. Вокруг стояли обычные трёхэтажные кирпичные дома, потемневшие от сырости и времени. Когда боковая дверь распахнулась, белый свет неба после полумрака фургона показался почти слепящим. Бригадир выбрался из кабины и подозвал Берта.

— Ну что, посмотрел, как менять будем?

Старший электрик развернул схему.

— Отсюда идём коллектором на юг. Новый кабель тянем от трансформаторной до здешнего распределительного узла. Коллектор недавно чистили, так что проблем быть не должно.

— Добро.

Задняя платформа фургона с гулом опустилась на мостовую. На ней стоял тот самый кабелеподатчик с четырёхсоткилограммовым барабаном. Мы лишь придерживали аппарат, пока его медленно скатывали вниз.

Потом нам с Андреем выдали снаряжение. В двух подписанных ячейках лежали полные комплекты: потёртые ПСП-12РГ со свежими отметками проверки, каски, страховочные пояса, карабины, крюки и зацепы. Всё было далеко не новым, но выглядело исправным. Я надел каску и затянул подбородочный ремень. Вот оно. Начало моей взрослой жизни и карьеры инженера. Остальные тем временем разгружали переносной генератор, ящики с инструментами и ретранслятор связи. Берт взял газоанализатор и направился к техническому входу. Когда всё было готово, бригадир собрал нас возле машины.

— Сегодня меняем повреждённую питающую линию освещения и вентиляции в верхнем техническом коллекторе. Работаем от местной трансформаторной до этого узла.

Он указал на служебное здание.

— Берт проверяет атмосферу. До его сигнала никто вниз не лезет. Зачистка идёт первой. Остальные — по команде.

Только теперь я заметил чёрную машину Группы зачистки, остановившуюся с другой стороны двора. Из неё вышли двое зачистников в бронежилетах и тяжёлых касках. У технического входа уже стоял Берт с длинным зондом газоанализатора. Он посмотрел на показания и поднял большой палец. Зачистники спустились первыми. За ними один из рабочих унёс ретранслятор. Остальные начали по очереди исчезать в тёмном проёме. Мы с Андреем приготовились идти следом, но бригадир перегородил нам дорогу и указал на кабельный барабан.

— Эванс, Новак. Подача кабеля.

— А мы вниз? — спросил я.

— Вниз пойдёт кабель.

Бригадир усмехнулся.

— Вы останетесь здесь.

Он подозвал Берта.

Вместе мы выставили податчик на опоры и закрепили над входом направляющий ролик. Берт показал механический тормоз, аварийную остановку и счётчик метража.

— Витки должны сходить ровно. Увидели перехлёст, кабель натянулся сильнее обычного или команда оборвалась — сразу стоп. Все вопросы потом. Без команды по рации ничего не подаёте. Понятно?

— Понятно, — ответили мы почти одновременно.

— Покажите тормоз.

Новак взялся за рукоять и одним движением заблокировал барабан.

— Аварийная остановка?

Я нажал красную кнопку.

— Хорошо. Канал третий. Каждую команду повторяете перед выполнением.

Берт ещё раз осмотрел установку и спустился вслед за остальными. Бригадир остался наверху возле генератора и рации. Несколько секунд из динамика доносились только помехи.

Потом рация ожила:

— Поверхность, готовы принять конец.

Мы с Новаком завели кабель на направляющий ролик и опустили его в технический вход.

— Конец получили. Дать пять метров. Медленно.

Я взял рацию.

— Пять метров. Принято.

Включил привод.

Барабан тяжело повернулся. Толстый чёрный кабель пополз по ролику и исчез в темноте. Вот и весь мой первый спуск. Новак устроился на ящике с инструментами.

Рация снова зашипела:

— Поверхность, десять метров.

— Принято, десять метров.

Я включил привод. Так повторилось несколько раз: команда, подтверждение, подача, остановка.

— Ну что, Эванс? И как тебе?

— Как тебе что?

— Первый рабочий день!

— Нормально, — буркнул я. — Нам всё равно доверили силовую линию.

— Эванс, мы два часа подаём мужикам провод.

— Кабель.

— О, простите, господин инженер. Мы два часа подаём мужикам кабель!

Рация снова ожила, на этот раз сквозь сильные помехи:

— Поверхность, дать двадцать метров.

— Двадцать метров, принято.

Я включил привод. Барабан тяжело завертелся. Стрелка натяжения внезапно дёрнулась вправо. Кабель начал сходить с барабана под слишком острым углом.

— Стоп!

Новак мгновенно сорвался с ящика и навалился на рукоять тормоза. Барабан замер.

— Ты чего?

— Натяжение выросло.

Я схватил рацию.

— Низ, это поверхность. Подачу остановили. Резкий рост натяжения, возможен зацеп.

Несколько секунд в ответ шли одни помехи.

— Поверхность, принято. Ждите.

Мы проверили барабан. Перехлёста не было, оболочка оставалась целой. Через минуту рация снова зашипела:

— Зацеп снят. Дать ещё четыре метра. Малый ход.

— Четыре метра, малый ход. Принято.

Через некоторое время из технического входа показался Берт.

— Кто подачу остановил?

— Эванс натяжение заметил, — ответил Новак. — Я тормоз зажал.

Берт коротко кивнул.

— Правильно сделали.

Убедившись, что всё в порядке, он снова ушёл вниз. Стояла тишина. Даже ветра почти не было. Новак достал из кармана огромный сэндвич и успел сделать несколько укусов.

Рация ожила:

— Поверхность, стоп подачу.

Андрей одной рукой заблокировал тормоз, другой всё ещё держал бутерброд. Потом из глубины донёсся металлический грохот. По кабелю прошла ощутимая вибрация. С краёв технического входа осыпалась ржавая пыль.

Новак перестал жевать.

— Что это было? — спросил я.

— Ничего, — ответил он, не сводя глаз с темноты.

Тишина затянулась. Я уже потянулся к рации, когда она снова ожила:

— Поверхность, всё нормально. Ещё пять метров.

— Пять метров. Принято.

После этого смена снова потянулась однообразной чередой команд. Пять метров. Стоп. Ещё восемь. Медленно. Мы по очереди держали рацию, следили за счётчиком и поправляли сходившие с барабана витки. К обеду новые комбинезоны уже покрылись пылью и чёрными полосами смазки.

Несмотря на недавний грохот, день снова вошёл в привычный размеренный ритм. Наконец бригадир разрешил сделать перерыв. Мы устроились возле податчика. Я достал дедушкин сэндвич. Даже он, казалось, успел пропитаться запахом синтетического масла.

Несколько минут мы ели молча.

— Слушай, Новак.

— М?

— А почему ты вообще пошёл в инженеры?

Андрей перестал жевать и посмотрел на меня так, словно вопрос его даже удивил.

— А что, по мне не видно?

— Не особо.

— Спасибо, Эванс.

Он откусил ещё кусок.

— Не знаю. Нормальная работа. Нужная. Без нас половина города через неделю утонет, а вторая останется без света. И всё в один день!

— Звучит неожиданно серьёзно.

— Я иногда умею.

— А я думал, ты пришёл сюда сталактиты каской сшибать.

Новак усмехнулся.

— Это дополнительная квалификация.

Я рассмеялся.

— А ты чего пошёл? Из-за деда?

Вопрос застал меня врасплох.

— Не только. Просто… хотелось делать что-то полезное. Нужное людям. Чтобы после тебя что-нибудь работало.

Новак кивнул на кабельный барабан.

— Ну вот. Работает.

— Сейчас-то как раз не работает. И вообще я не об этом.

— Не придирайся. Первый день.

Несколько секунд мы снова молча жевали.

— Значит, не такие уж мы разные, — сказал я.

— Не спеши с выводами, Эванс.

После обеда работа продолжилась.

Когда спустя несколько часов из технического входа один за другим начали выбираться рабочие, все выглядели мокрыми, грязными и смертельно уставшими. Последним показался один из зачистников. Мы с Новаком тоже успели покрыться пылью и смазкой, хотя весь день провели наверху. Берт подошёл к распределительному шкафу и повернул рукоять выключателя. Отчётливо щёлкнули контакторы. Где-то внутри здания ожили и загудели вентиляторы. Над служебной дверью вспыхнул тусклый фонарь.

Линия работала. Бригадир оглядел нас.

— Ну что, инженеры? Как вам первый рабочий день?

— Незабываемо, — буркнул Новак.

— Отлично. Если повезёт, завтра снова будете подавать.

Вот об этом Косински на последней лекции почему-то не упоминал.

Хотя вниз мы так и не спустились, каска, пояс и комбинезон покрылись такой пылью, словно мы весь день лазали по коллектору.

Мы убрали оборудование, сложили снаряжение и расселись по местам. Теперь к запаху пота в салоне добавились канализация, сырость и прелая вода. Единственное, чего мне хотелось — это добраться домой и хорошенько помыться.

Когда фургон остановился возле моего квартала, напоследок бригадир бросил:

— Завтра смена в восемь!

— Понял.

Я коротко попрощался с остальными и закрыл за собой дверь.

Домой шёл уже заметно медленнее, чем утром. Поднялся по знакомой скрипучей лестнице, открыл квартиру и поставил рабочие ботинки рядом с дедушкиными. Стянул комбинезон и побрёл на кухню. Оттуда доносилось шипение масла на сковороде, а по коридору расползался аппетитный запах чего-то жареного.

Дед стоял возле плиты. Обычно готовил я, но на этот раз старый инженер решил устроить мне сюрприз. Он обернулся.

— Привет, Эри! С днём рождения и с первой рабочей сменой! Решил приготовить нам ужин, раз такое дело.

Только после его слов я вспомнил, что сегодня у меня вообще-то ещё и день рождения.

— Привет, деда.

Я плюхнулся на стул и опёрся локтями о стол.

— Ну, рассказывай. Как первый день?

— Героически подавал кабель.

— Хорошая работа! — совершенно серьёзно ответил дед. — И как, справился?

— Конечно.

— Кабель подал?

— Подал.

— Бригада снизу вернулась?

— Вернулась.

— Значит, молодец. Смена удалась.

Я посмотрел на него, пытаясь понять, издевается он или говорит всерьёз.

Дед улыбнулся кончиками усов.

— Я в свой первый рабочий день отличился куда сильнее.

— Правда?

— Ага. Мне тогда шестнадцать было. Поставили инструмент подавать, а я уронил разводной ключ прямо в люк.

— На голову бригадиру?

— Точно на неё.

— И как он?

— Он в каске был. Встал, улыбнулся и пошёл дальше.

Я недоверчиво посмотрел на деда.

— Серьёзно?

— Конечно. Так с тех пор и ходит, улыбается.

Я рассмеялся.

— Ну а если без шуток, — продолжил дед, — ключ отскочил от каски и ударился о металлический настил. Грохот стоял такой, будто половина коллектора обрушилась. Пришлось всей группе отходить к контрольной точке.

— Из-за одного ключа?

— Из-за одного дурня, который его уронил. Мне тогда так досталось, что неделю садиться больно было. Ещё немного — и выгнали бы.

Он задумчиво отпил чай.

— Пошёл бы твой дедушка грузчиком на завод. Не встретил бы твою бабушку. Не было бы твоего отца. Да и ты бы сейчас не сидел тут с таким несчастным лицом.

— А я сегодня встретил одногруппника.

— Вот как?

— Новака. Его тоже определили в четырнадцатую.

— Значит, повезло. В незнакомой бригаде хотя бы одно знакомое лицо.

— Другом я бы его не назвал.

— Ничего. После нескольких смен разберётесь.

Мы сели ужинать.

Овощные котлеты у деда получились на славу. При желании он вполне мог бы открыть небольшое кафе. Ели молча, каждый думая о своём. Я снова прокручивал в голове однообразный ритм прошедшей смены: пять метров, стоп, ещё восемь, медленно. Дед тоже, кажется, что-то вспоминал. Время от времени он замирал с вилкой в руке и задумчиво смотрел куда-то мимо меня.

После ужина я отправился в душ и долго смывал с себя пыль, грязь и въевшийся запах масла. Странно, но мне нравилось ощущать на себе следы первого рабочего дня. И ещё больше нравилось от них избавляться.

Добравшись до кровати, я поставил будильник на семь утра и рухнул на подушку. Усталость навалилась сразу. Глаза закрывались сами собой.

А перед тем как уснуть, я успел подумать только об одном: завтра я всё ещё надеялся наконец спуститься вниз.

Лист 4

За следующую неделю я успел понять, что инженерная работа куда реже похожа на подвиг, чем мне представлялось.

Мы таскали ящики, меняли автоматику в двух подъездах, полдня искали обрыв в старой линии и ещё дважды подавали кабель вниз, так и не спустившись следом. Новак успел надоесть мне чуть меньше, а Берт — хотя бы иногда обращаться ко мне по имени.

На восьмой день наш бригадир, господин Кригер, наконец сказал:

— Эванс, Новак. Сегодня идёте вниз.

Я даже сначала не поверил, что услышал правильно. Наконец-то первая вылазка!

Кригер кивнул в сторону невысокого мужчины, стоявшего неподалёку с тяжёлым инструментальным рюкзаком.

— Это Даниэль Ларс. Сегодня он руководит работами.

Мужчина оглядел нас ярко-голубыми глазами и первым протянул руку.

— Можно просто Ларс. Все эти «господа» и титулы, по-моему, давно пережиток.

— Эрик Эванс.

Ларс приподнял брови.

— Ого. Какие люди. Так ты Дитрихов внук?

— Да.

— Тогда понятно.

Я пожал протянутую руку. Новак тоже представился, после чего Кригер дождался, пока мы закончим, и развернул схему.

— Теперь к делу. Утечка на магистральном пневматическом коллекторе. Верхний уровень. Участок недавно прошёл зачистку. Ваша задача — вместе с Ларсом найти место утечки и поставить новую ремонтную муфту. Технический ход узкий, поэтому пойдёте втроём. Зачистка спуск проверила — маршрут чистый.

Ларс поправил ремень рюкзака.

— Ну что, инженеры. Посмотрим, насколько хорошо вас учили.

Я уже представлял предстоящую работу, когда Ларс отошёл в сторону, поднял с земли тяжёлый кейс и вручил его мне. От неожиданности рука сразу потянулась вниз.

— Понесёшь крепёж.

Начало складывалось многообещающе.

Мы приступили к подготовке. Ларс куда-то отошёл вместе с Кригером, а мы с Андреем занялись снаряжением: проверили противогазы, закрепили страховочные пояса, надели каски и включили передние фонари. Потом сверили рации и убедились, что обе работают на общем канале.

Я взял газоанализатор и подошёл к открытому люку. Осторожно опустил зонд вниз и несколько секунд следил за показаниями. Всё оставалось в пределах нормы.

Смотав катушку, я убрал прибор.

Ларс вернулся уже полностью экипированным.

— Ну что же. Пора спускаться. Я впереди. Новак — замыкаешь.

Андрей толкнул меня локтем.

— Ну что, Эванс? Теперь уже действительно вниз.

— Не передумал?

— Я? Я неделю ради этого кабель подавал!

Ларс ловко начал спускаться по ржавым металлическим скобам. Я нагнулся над люком, пытаясь разглядеть дно, но Андрей сзади нетерпеливо подтолкнул меня.

Из шахты тянуло холодом, сыростью, затхлым воздухом и запахом мокрого бетона.

Я нащупал ногой первую скобу и полез следом. Волнение никуда не исчезло, поэтому спускался я заметно медленнее Ларса, а тяжёлый кейс с крепежом неприятно тянул руку вниз.

Наконец ноги коснулись пола.

Мы оказались в тесном бетонном помещении, где втроём едва помещались. Я поднял голову: высоко над нами оставался круг белого неба.

Поставив кейс на пол, я несколько секунд просто давал руке отдохнуть.

— Все в сборе? Отлично. Нам прямо!

Ларс исчез в одном из боковых проёмов.

За ним начиналась насквозь проржавевшая лестница. Свет наших фонарей выхватывал облупившуюся жёлтую краску, старые перила, гофрированные панели и бурые потёки от воды. Вокруг тянулись трубы самых разных диаметров, многие покрытые следами ремонтов, накладками и старыми заплатами.

Мы спустились ещё ниже.

Пол здесь усилили металлическими настилами, однако в нескольких прорехах под ними угадывалась старая тротуарная плитка. Я обернулся и только теперь заметил, что лестница, по которой мы только что спустились, была прикреплена прямо к фасаду бывшего дома, а проём наверху когда-то наверняка был окном или входом на верхний этаж.

Я вдруг поймал себя на мысли, что всё это действительно когда-то было обычной улицей. Мы пошли дальше. Прошли мимо дверного проёма, полностью заложенного трубами. Вдоль облупившихся фасадов на металлических крюках тянулись толстые пучки современных кабелей.

Я заглянул в окно бывшего дома. За ним уходил ещё один тёмный проход. Новак тоже его заметил и приблизился. Я покачал головой.

— Маршрут не наш.

— Я только голову суну.

Ларс, даже не оборачиваясь, бросил:

— Сунь. Потом искать будем.

Новак тут же отступил от окна.

Где-то рядом послышался шорох. Я резко повернул фонарь и увидел здоровенную чёрную крысу, которая промчалась мимо нас и скрылась в одном из боковых проходов. Я перехватил кейс поудобнее. Если что — им хотя бы можно было попытаться отмахнуться.

Ларс остановился возле старого распределительного шкафа. Заскрежетали ржавые петли.

— Эванс, сюда. Нужно попробовать включить свет и вентиляцию.

На дверце ещё читалась красная маркировка:

ШРУ-151

Я подошёл ближе. С внутренней стороны дверцы была приклеена схема: некоторые автоматы и контакторы на ней перечеркнули, другие, наоборот, дорисовали от руки. Вот только содержимое самого шкафа совпадало со схемой весьма приблизительно.

Часть аппаратуры была современной. Остальная выглядела настолько старой, что некоторые модели я вообще не узнавал, и лишь по маркировке можно было понять их назначение.

Автомат освещения я нашёл быстро.

Включил. Ничего.

Достал указатель напряжения и проверил ввод. Индикатор не загорелся.

— Что-то не так? — спросил Ларс.

Он всё это время наблюдал за мной.

— Схема неполная. На основном вводе питания нет.

Ларс посветил внутрь шкафа.

— Попробуй резерв.

Луч фонаря остановился на массивной чёрной рукояти переключателя. На корпусе сохранились какие-то выцветшие глифы и две стрелки.

Я отключил нагрузки и осторожно перевёл рукоять. Внутри тяжело щёлкнул механизм, а под верхней панелью загорелась тусклая мерцающая контрольная лампа.

Снова включил автомат освещения. Снова ничего.

— Резерв до шкафа приходит, — сказал я. — Но линия освещения мёртвая.

— Вентиляция?

Я попробовал второй автомат. Тишина. Ларс вздохнул.

— Ладно. Не будем тратить время. Света не будет. Вентиляции тоже. Газоанализатор не выключаем. Первое предупреждение — разворачиваемся.

— Понял.

Новак тихо хмыкнул.

Я отключил нагрузки, вернул переключатель в исходное положение, и контрольная лампа погасла. Мы двинулись дальше. Ларс теперь нёс перед собой газоанализатор с длинным зондом и периодически поглядывал на показания.

Через некоторое время он резко свернул вправо. Только тогда я заметил, что мы прошли через дверной проём внутрь какого-то бывшего здания.

Вокруг царила полная разруха: под ногами валялись доски, куски бетона и битый кирпич, окна были наглухо заложены, а под потолком тянулись вентиляционные короба и снова трубы — десятки труб. Всё покрывали пыль и паутина.

Ларс уверенно вёл нас через развалины.

В какой-то момент я услышал ровное шипение, похожее на звук воздуха, выходящего из проколотой шины.

Ларс остановился и направил фонарь в сторону.

Из одной стены выходила огромная труба и исчезала в другой. В одном месте она была покрыта толстым слоем инея, а на кафельном полу под ней собралась небольшая лужа.

— Вот мы и нашли течь.

Я поставил кейс на пол, прикрепил к штуцеру тестовый манометр и осмотрел коллектор. Точнее, попытался понять, где вообще заканчивается ремонт и начинается сама труба.

— Почему не заменить весь участок?

Я ещё раз посмотрел на неё. Если это вообще ещё можно было назвать трубой. Муфты, накладки, заклёпки, сварные швы — один слой поверх другого. Исходного светлого металла практически не было видно.

— Когда второй коллектор запустят — заменят.

— А его скоро запустят?

Ларс хмыкнул.

— Я сюда двадцать лет назад пришёл — его уже строили.

— А этот нельзя остановить?

На этот раз он посмотрел на меня серьёзно.

— Можно.

— Тогда почему…

— Потому что никто не знает, что мы вместе с ним остановим. Вот ты лично знаешь, что он питает?

— Ну… вентиляцию. Шлюзы. Пневмоприводы.

— Это то, что мы знаем.

Он постучал рукоятью инструмента по старой муфте.

— А дальше?

Я посмотрел туда, где труба уходила в стену бывшего дома.

— Не знаю.

Ларс вздохнул.

— А дальше она идёт через хрен знает какие древние сооружения. Полной схемы нет. Какие клапаны ещё работают и где они вообще стоят — тоже никто не поручится. Поэтому пока эта дрянь держит давление, никто её не остановит.

— А если перестанет держать?

— Тогда будем очень быстро думать.

Новак не удержался:

— Ну хоть какая-то схема наверняка есть?

— Есть, конечно. И даже не одна!

Ларс усмехнулся, полез в рюкзак и достал толстую папку. Пролистал несколько плёночных страниц, выбрал несколько листов и протянул их нам.

— Вот.

Мы с Новаком развернули пневмосхемы.

Одна была явно перерисована от руки и вся покрыта пометками. Другая выцвела настолько, что линии едва угадывались. Третья, наоборот, выглядела почти новой: чёткие обозначения, аккуратные подписи, ровная сетка. Некоторые листы выглядели так, словно их когда-то вырвали из старых альбомов: один край был неровным, местами материал надорвался.

Только вот схемы не совпадали.

На одной были три компрессора, на другой — четыре. Где-то ответвление уходило на вентиляцию, где-то вместо него значился старый распределительный узел. Некоторые потребители вообще встречались только на одном листе.

— И какая из них правильная?

Ларс пожал плечами.

— Скорее всего, все.

Мы с Новаком переглянулись и вернули ему схемы.

Некоторое время после этого работали молча, подавая Ларсу инструмент. Он достал толщиномер и тщательно прошёлся им вокруг повреждённого участка, несколько раз перепроверив показания.

Только после этого завёл долото под покрытый инеем край старой ржавой муфты.

— Приготовились.

Ларс с силой ударил молотом по долоту.

По трубе прошла заметная вибрация. Со стены на пол осыпалась бетонная пыль, а сам удар ещё несколько секунд гулял по трубопроводам глухим металлическим эхом.

Ларс ничего не сказал.

Просто подождал около минуты.

И ударил снова.

— Кра-а-а-а-а-а-а-а!

Крик прокатился по тоннелю откуда-то из глубины.

Мы с Андреем одновременно напряглись. В темноте служебного помещения вдруг стало слишком много углов, ниш и переплетений труб.

Ларс остался совершенно спокоен.

— Стоим.

После далёкого крика даже шипение течи стало казаться оглушительным.

Я всматривался в проходы между трубами. Пару раз казалось, будто в темноте что-то двигалось, но стоило приглядеться — оставались только тени.

Прошла минута.

За ней ещё одна.

И тогда где-то наверху раздался скрежет металла о металл.

Мы все трое одновременно подняли головы.

Над нами тянулись вентиляционные короба и целый лес трубопроводов. Между ними ничего не было видно.

Скрежет повторился.

Будто когти медленно провели по железной поверхности.

Потом звук начал удаляться. Сначала превратился в сухое цоканье, затем остался лишь слабый отголосок, гуляющий по трубам.

Ларс ещё некоторое время прислушивался.

— Работаем.

Он снова взялся за молот.

После нескольких ударов старая муфта наконец сорвалась с места. Тихое шипение мгновенно превратилось в резкий свист. Под старой оболочкой обнаружилась длинная тёмная трещина, из которой под давлением вырывался ледяной воздух, а металл вокруг давно побелел от инея.

— Давление?

Я посмотрел на манометр.

— Семь и восемь. Падает медленно.

— Нормально. Новак, левую половину сюда. Эванс, уплотнение.

Мы подтащили новую муфту. Даже одна её половина весила так, что руки сразу заныли.

— Совмещаем по трещине. Не спешим.

Ларс уложил уплотнение вокруг повреждённого участка и помог нам свести поверх него обе половины корпуса.

— Болты.

Новак начал наживлять крепёж.

— Не затягивай один до конца, — остановил его Ларс. — Крест-накрест. Иначе перекосишь.

Мы по очереди подтягивали гайки, и свист постепенно становился всё тише.

— Давление?

Я снова взглянул на манометр.

— Восемь и одна.

— Растёт. Хорошо.

Последняя гайка с тяжёлым скрипом провернулась ещё на четверть оборота.

Свист исчез.

Мы выдохнули почти одновременно.

Ларс достал из рюкзака небольшой флакон и нанёс жидкость по краям новой муфты. На поверхности выступила белая пена.

Мы втроём смотрели на неё.

Ни одного пузыря.

— Держит, — заключил Ларс.

— Надолго?

— До следующего ремонта.

— А следующий когда?

— Когда потечёт рядом.

Ларс постучал по соседней муфте, потом по следующей.

И только теперь я заметил, что новая почти ничем не отличалась от десятков старых вокруг.

Ларс протянул мне маркер.

— Эванс, ставь пометку. Быстрый ремонт. Восемьдесят первая муфта. Дата и наши фамилии. Чтобы потом знали, кто делал и когда.

Я вывел на светлом корпусе:

БР-81 / 79.08 / ЭВАНС — НОВАК — ЛАРС

Вернул маркер.

Ларс уже что-то записывал в толстый журнал с плёночными страницами.

— Ремонт ещё в журнал занести надо, — пояснил он, не поднимая головы.

Я отошёл от трубы. Под ботинком неприятно хрустнуло. Звук был такой, словно я раздавил огромное яйцо. Я замер и направил фонарь вниз. На полу лежал осколок толстого сероватого панциря. Когда до меня дошло, что это такое, по спине пробежал холодок. Луч фонаря невольно ушёл дальше, в тёмный коридор.

Ларс посмотрел мне под ноги.

— Старое. Недели две минимум.

— Откуда знаете?

— Свежее бы сильно смердело.

После небольшой заминки мы собрали инструмент в освободившийся кейс и отправились обратно. Шли тем же маршрутом, но теперь мы с Новаком то и дело оглядывались. Ларс, напротив, почти не смотрел назад. Наверх выбрались быстро. Ларс сразу ушёл о чём-то говорить с Кригером, а мы с Новаком остались возле машины.

Над улицей пронёсся монорельс. Женщина с сумками возвращалась домой, возле соседнего дома дети играли с собакой, слышался их смех, а из открытого окна тянуло запахом горячего супа. После сырой темноты внизу всё вокруг казалось почти неправдоподобно обычным. Я смотрел на улицу и думал о том, что никто из этих людей даже не знает: совсем недавно прямо под ними трое человек ремонтировали старую линию, от которой каким-то образом зависела их привычная жизнь.

Через пару часов я уже сидел дома и чистил ботинки. Дед спал.

Грязь на новой рабочей обуви почему-то раздражала сильнее, чем должна была. Когда очищал протектор, заметил на металлическом носке длинную свежую царапину.

Именно этой ногой я наступил на осколок панциря. Я провёл пальцем по царапине. Ещё совсем недавно мне хотелось любой ценой попасть вниз. Теперь я там побывал.

Мне всегда казалось, что историю нашего города я знаю почти наизусть. Но, глядя на эту царапину, я впервые по-настоящему задумался, сколько этой истории всё ещё лежит под нами.

Слово "вниз" стало звучать иначе.

Лист 5

Мы ещё не раз спускались на верхние уровни за следующие несколько дней. Смены проходили рутинно: приезжали, слушали задание, готовились, спускались, делали работу и поднимались обратно.

Происшествий почти не было. Только однажды у Новака зашкалили показания датчика сероводорода, и оставшийся путь мы прошли в противогазах с включёнными регенераторами.

Сегодня группа была меньше обычного. В машине вместе с нами ехали задумчивый Берт и двое сопровождающих из зачистки.

Главный инженер привычно разглядывал схемы тоннелей, водя пальцем по полупрозрачной плёнке, которую просвечивал свет из окна. Новак задумчиво ковырялся в носу.

Я же вспоминал утренний разговор с дедом.

После выхода на пенсию он решил наконец разобрать шкаф, доверху забитый старыми записями, схемами и рабочими журналами. Теперь пытался всё это систематизировать и, как он выразился, «разобраться, откуда у половины старых линий вообще растут ноги».

Я тогда не придал этому особого значения. Деду явно не хватало работы. Это было видно хотя бы по тому, с каким интересом он слушал мои рассказы о спусках, постоянно что-нибудь комментировал и время от времени давал советы.

Когда мы приехали, вокруг стояли потемневшие бетонные многоэтажки. Улица выглядела так, словно её давно перестали считать достаточно важной для капитального ремонта: асфальт растрескался, в выбоинах стояла вода, кое-где из-под него проступала старая брусчатка.

Вход на верхние уровни находился в подвале одного из домов. Двое зачистников, не дожидаясь остальных, уже привычно направились внутрь.

Господин Кригер собрал нас троих, после чего объявил необычное задание:

— Так. Сегодня ремонтом не занимаетесь. Сопровождаете биолога Игоря Сато по нескольким точкам Юго-западного сектора.

Новак сразу поднял голову.

— Это тот самый, который про "Оттепель" в газетах пишет?

Я тоже вспомнил фамилию. Она уже попадалась мне в утренней газете.

Через пять минут к зданию подъехал ещё один фургон. На борту была незнакомая мне эмблема: раскрытая книга, поверх которой изображалась лабораторная колба.

Из машины вышел немолодой мужчина в потёртой полевой куртке и высоких резиновых ботинках. За спиной висел набитый рюкзак, а в руках он нёс пластиковый контейнер с пробирками, герметичными банками и какими-то сложенными инструментами.

Кригер, заметив его, махнул рукой.

— Господин Сато! Как раз вовремя.

Учёный подошёл к нам и поставил контейнер на землю.

— Игорь Сато, — представился он сам. — Биологический надзор.

Новак посмотрел на эмблему фургона.

— Вы правда тот самый Сато?

Мужчина посмотрел на него поверх очков.

— Это смотря что я успел натворить.

— Про Оттепель пишете.

— А. Тогда, к сожалению, тот самый.

На этот раз слово взял наш бригадир.

— Так, раз все познакомились. Эванс, понесёшь короб с пробами. Новак — газоанализатор. Бернс будет вас сопровождать. Берегите профессора как ползун кладку!

Учёный поправил очки.

— Всего лишь доктор. До профессора мне ещё далеко…

— Тогда тем более! Один глаз — на приборы, другой — на профессора Сато!

Затем уточнил Берт:

— Уровень, куда мы идём, очень влажный, так что экипируйтесь соответственно. И отдельно разберём маршрут.

Выслушав инструктаж, мы разошлись собираться. Доктор вернулся к своему фургону и начал облачаться в обрезиненный полевой костюм. Мы с Новаком последовали совету Берта и полезли за сапогами.

Моя пара оказалась чуть великовата. Нога внутри неприятно гуляла, поэтому пришлось затянуть крепления сильнее и подложить дополнительный вкладыш.

Из подъезда как раз вышли двое зачистников. Оба были перемазаны грязью почти по колено. У одного через плечо висел газоанализатор, второй нёс оружие. Заметив Берта, один поднял большой палец.

Берт кивнул. Маршрут чист.

По улице проходили любопытные люди. Некоторые замедляли шаг и поглядывали на нас. Когда-то и я был одним из них: жевал булку и смотрел, как рабочие собираются возле очередного люка или подвального входа. А теперь сам собирался лезть вниз, в тёмный зёв подвала.

Уже возле дома пахло сыростью и мокрым бетоном. При этом само здание оставалось совершенно жилым: в подъезде висели объявления, на полу валялись старые газеты, а на фасаде между окнами сушилось бельё.

Мы прошли дальше — мимо детской коляски и старого ковра, свёрнутого в рулон возле стены. Откуда-то сверху тянуло жареным луком. Я ещё раз проверил противогаз, убедился, что регенератор готов к запуску, и оставил его наготове.

Мы протиснулись в тамбур. В дальней стене находилась массивная металлическая дверь, ведущая в подвал.

Один из зачистников открыл её и первым посветил внутрь. Следом Новак осторожно протянул "удочку" газоанализатора.

— Чисто.

Бернс пошёл первым. За ним — Новак с прибором, доктор Сато, я с контейнером для проб и Берт. Лунд замыкал группу.

Стоило двери закрыться за нашей спиной, как звуки жилого дома почти исчезли.

Под ботинками похрустывала ржавая крошка. Лестница уходила вниз, в темноту.

На последних ступенях я опустил ногу и с плеском ушёл в воду почти по щиколотку.

Фонари высветили большое подвальное помещение. Вдоль стен тянулись трубы с облетевшей краской, с потолка свисали мокрые кабели, а поверхность воды время от времени вздрагивала от падающих капель.

Мы прошли всего несколько метров, когда Сато поднял руку.

Все остановились.

Учёный приглушил фонарь и подошёл к небольшой впадине возле стены, где скопилась мутная вода. Поставил контейнер на колено, достал одну из склянок, затем длинную пипетку.

Я наблюдал, как он набрал несколько миллилитров воды, закрыл ёмкость и сразу сделал на ней пометку.

— Что там? — тихо спросил Новак.

— Пока вода.

И пошёл дальше. Некоторое время мы двигались молча. Только плеск шагов, падение капель и редкий шорох снаряжения разносились эхом по подвалу. В противоположной стене обнаружилась ещё одна дверь. Берт остановил группу.

Новак просунул через щель зонд анализатора. Несколько секунд мы смотрели на прибор.

— Нормально.

Бернс открыл дверь шире, поднял оружие и исчез за ней. Вернулся он быстро, коротко кивнул Берту, и мы один за другим прошли внутрь.

За дверью начинался тоннель с полукруглым сводом. По потолку тянулись кабели, а свет фонарей отражался в многочисленных лужах. Стены покрывали зелёные потёки и тёмные пятна сырости.

Берт направился к небольшому шкафу, утопленному в стену, а доктор Сато прошёл немного дальше. Щёлкнули тумблеры и над нашими головами одна за другой загорелись тусклые лампы. Где-то впереди мелькнула тень. Что-то быстро юркнуло дальше в темноту.

Бернс мгновенно вскинул оружие и прильнул к прицелу, но Сато даже не обернулся. Он уже стоял на корточках возле стены и что-то рассматривал.

Новак подошёл ближе.

— Это плесень?

Учёный достал из кармана длинный пинцет.

— Полипная стадия.

Андрей несколько секунд смотрел на белёсую губчатую массу.

— Ползуна?

— Через несколько стадий — да.

К этому моменту я тоже подошёл ближе.

Белая масса росла прямо из влажного шва между плитами. Издалека её действительно легко было принять за плесень или какой-нибудь грибок. Длинные слизистые пальцы-наросты мало походили на что-то живое.

Сато открыл контейнер, аккуратно отделил пинцетом небольшой фрагмент и опустил его в баночку.

Закрыл крышку.

Подписал образец.

— Раньше это считали отдельным организмом, — сказал он, не отрываясь от работы.

Новак посмотрел на стену.

— И никто не заметил, что оно потом превращается в Ползуна?

Сато убрал баночку в контейнер.

— Долго не замечали.

Мы пошли в противоположную сторону от убежавшей тени, хотя я ещё долго оглядывался назад.

Из отверстия в стене тонким ручьём текла вода. Она стекала в неглубокий жёлоб, проложенный вдоль всего тоннеля. Сато остановился и здесь, набрал немного воды в очередную склянку и сделал пометку на крышке.

Потом вдруг наклонился ниже.

— Хм-м…

Новак тут же остановился.

— Что там?

Доктор направил фонарь в воду.

— А вот и личиночная стадия.

В жёлобе копошились небольшие полупрозрачные существа, чем-то похожие одновременно на креветок и молодых раков. Стоило свету попасть прямо на них, как они тут же бросились в разные стороны и начали прятаться в отверстиях.

— И это тоже Ползуны? — спросил Андрей.

— Пока ещё не очень похожи, правда?

Сато достал небольшой фотоаппарат, сделал несколько снимков и только после этого выпрямился.

— Живых брать не будем. Этого достаточно.

Мы двинулись дальше.

Освещённый участок постепенно закончился, и впереди тоннель снова упирался в сплошную стену темноты. По пути нам попалось ещё несколько свежих полипов. Возле каждого Сато останавливался, осматривал нарост, брал небольшой образец и что-то отмечал у себя.

После третьего полипа Сато перестал отвечать на шутки Новака.

Затем мой фонарь высветил что-то большое, лежавшее прямо посреди прохода. Сначала я решил, что это кусок старой трубы или разбитый резервуар.

Подойдя ближе, понял, что ошибся. На полу лежала большая уродливая оболочка, похожая на расколотую яичную скорлупу. Поверхность была неровной, вся в бороздах, потёках и небольших отверстиях.

Сато тоже заметил находку и присел рядом.

— После личиночной стадии начинается ороговение. Личинка формирует вокруг себя твёрдую оболочку и какое-то время развивается внутри.

Он осторожно подцепил край пинцетом.

— Потом молодая особь выходит наружу, а это остаётся. Обычно они съедают её.

Фрагмент хрустнул и отделился. Сато опустил его в заранее подписанный контейнер.

Новак посмотрел на пустую оболочку.

— Значит, вот это уже почти Ползун?

— Почти.

Я вспомнил серый осколок, на который наступил во время первого спуска. Тогда Ларс просто сказал, что он старый. Выходит, я уже видел одну из таких оболочек.

На вид она совсем не казалась достаточно твёрдой, чтобы поцарапать металл. Скорее напоминала хрупкий пластик.

Я упомянул осколок с прошлого спуска. Сато ничего не ответил, только ещё раз посмотрел на оболочку, лежавшую на полу. Дальше мы шли почти молча.

Полипы стали встречаться заметно чаще. В одной из канав возле стены Новак нашёл ещё одну колонию.

Доктор внезапно остановился и обратился к Берту:

— Когда здесь была последняя зачистка?

— Недели две назад, примерно.

Сато замолчал.

— Полная?

— Полная. Проходили весь тоннель.

За маской лица доктора было не видно.

— Странно.

— Что именно? — спросил я.

— После нормальной зачистки этот участок обычно остаётся почти пустым несколько месяцев.

Он ещё раз посмотрел на колонию.

— А здесь уже несколько стадий развития.

Тоннель постепенно пошёл под уклон. Отдельные лужи слились в одну большую, и под сапогами неприятно чавкало. Круги света дрожали на поверхности мутной бурой воды.

Через несколько метров Сато снова остановился. Возле стены в неглубокой воде плавали небольшие кучки полупрозрачных шариков с тёмными сердцевинами.

Бернс и Лунд тут же развернулись спинами к нам, контролируя тоннель, пока мы рассматривали находку.

Я не удержался:

— Это то, что я думаю?

— Да. Они самые. И довольно свежие.

— Подождите. А кто их откладывает?

Сато некоторое время молчал, продолжая рассматривать кладку.

— Хороший вопрос.

Новак повернулся к нему.

— В смысле?

— В прямом. Отдельной женской формы у Ползунов никто не находил.

— Вообще?

— Ни одного подтверждённого экземпляра. Все взрослые особи, которые попадали к нам на исследование, анатомически практически одинаковы.

Я посмотрел на полупрозрачные шарики в воде.

— Тогда откуда яйца?

— По принятой модели взрослые особи либо гермафродиты, либо переходят в репродуктивную фазу на нижних уровнях. Точно мы не знаем.

Новак явно удивился.

— А вы никогда не видели, как они их откладывают?

— Полного цикла — нет.

Сато осторожно подцепил одну икринку ложечкой и переложил в контейнер.

— Кладки регулярно находят наверху. Иногда наблюдали взрослых Ползунов, которые тащили их из нижних ходов. Поэтому считается, что размножение происходит глубже, а сюда они приносят икру уже для развития.

Лунд, до этого молча следивший за тоннелем, усмехнулся:

— Потому что вниз к Матке никто не ходит.

Сато даже не поднял головы.

— Лунд, только не начинайте.

Новак немедленно заинтересовался.

— К какой ещё Матке?

— Ни к какой, — ответил доктор.

— Ага, — протянул Лунд. — Конечно.

— Это старый рабочий фольклор. Огромная самка где-то на нижних уровнях, которая якобы производит все кладки. Ни образцов, ни фотографий, ни подтверждённых наблюдений.

Лунд пожал плечами.

— Кто подтвердил, тот наверх не вернулся.

Сато наконец посмотрел на него.

— Вот поэтому это и называется неподтверждённым наблюдением.

Новак тихо рассмеялся. Я снова посмотрел на икру. Почему-то после услышанного она стала выглядеть куда менее безобидно.

Сато измерил температуру воды, снова открыл блокнот и несколько секунд сверялся с записями.

— Точно две недели назад?

Берт кивнул.

— Максимум две с половиной.

— Для двух недель здесь слишком много стадий сразу.

Он ещё некоторое время смотрел на кладку.

— Тогда этого здесь быть не должно.

Обратно мы возвращались гораздо быстрее. Почти не разговаривали, не останавливались без необходимости и меньше чем за час прошли весь тоннель и подвал.

Когда мы снова вышли на улицу, день уже был в самом разгаре. После подземной темноты даже пасмурный свет заставил меня несколько раз моргнуть. Сато даже не стал снимать защитный костюм. Первым делом он направился к нашему бригадиру.

— Господин Кригер, участок необходимо временно закрыть. Назначить повторную зачистку и взять дополнительные пробы выше и ниже по воде — у начала тоннеля и в конце. Желательно проверить и соседние точки.

Кригер внимательно выслушал доктора, коротко кивнул и тут же взялся за рацию.

Меня Сато попросил отнести заметно потяжелевший контейнер с образцами к стеллажу в его фургоне. Новак, конечно, долго терпеть не стал.

— Так что, новая Оттепель?

Сато повернулся к нему.

— Я этого не говорил.

— А подумали?

Доктор на несколько секунд замолчал.

— Собирай оборудование, Новак.

Андрей явно рассчитывал на более интересный ответ, но спорить не стал и пошёл складывать снаряжение. Я остался возле фургона наедине с Сато. Уже хотел спросить о кладке, но доктор заговорил первым:

— Вы ведь читаете утренние газеты?

— Иногда.

— Завтрашнюю можете не читать.

Я посмотрел на него.

— Почему?

Сато поставил последний образец на стеллаж и закрыл фиксатор.

— Результаты будут только к четвергу.

Он потянулся было за следующим контейнером, но остановился, достал из кармана маркер и что-то дописал на крышке.

Я успел разглядеть всего одно слово.

СРОЧНО...

Потом дверцы фургона закрылись.