Вечная борьба

Глава 1. Неудача Дая

Дай провел лезвием палаца о набедренную повязку из кожи куэна и убрал оружие на пояс. Обведя взглядом лица друзей в боевой раскраске, он опустился на колени. Остальные последовали его примеру.

Взявшись за руки, мальчики закрыли глаза, и, покачиваясь в единый голос запели икану (молитву аникийск.). Перед боем аникиец обязательно обращается к РакОну, просит в трудный час дать мужества, спокойствия и сил. Текст молитвы, что читают отцы и деды перед битвой ребятам незнаком, поэтому слова давно придуманной детской икану, которую они читали перед тренировочными боями с деревянным оружием и считали вполне годной.

Какое-то время рот сам продолжал говорить за Дая, а он сам вновь перенесся в роковой для него вечер.

Талый снег колол голые колени, от плача хотелось кашлять, как после трубки отца. Свет от огнища слепил, а Натру подбрасывал своих детей – извивающихся огненных змеев высоко в небо, пламя трещало и обжигало лицо. Хижина старого Лиса сгорала так ярко и стремительно, что если не знать, можно было подумать, будто вспыхнул стог сена.

В темноте, словно призраки, возникли янтарные от пламени лица окруживших пожар мужчин (женщины остались в деревне). Никто ничего не мог поделать. Отец о чем-то разговаривал с шаманом, дядя Дино, выпучив глаза, глядел на пятнадцатифутовое кострище, дядя Сирис уныло смотрел себе под ноги, другие и вовсе уселись наземь или отвернулись. Они, наверное, горевали о старом охотнике.

Дай помнил, как пытался потушить огонь, как только они достигли места пожара и отец остановил пятнистую кобылу возле божьего столба Микату. Руки загребали снег из рук вон плохо, и он тут же рассыпался по сторонам, но в огонь все равно долетало немало. Возможно, ему и удалось бы остановить пожар, если бы не дядя Сирис, который оттащил его от огня. И нет сомнений, что если бы все Саблезубые взялись за тушение, огонь наверняка бы удалось потушить, рассуждал сперва Дай. Конечно нет. такое гигантское пламя невозможно остановить – чересчур много сыновей огненного бога плясало в огненном танце.

Хотелось бы вспомнить хорошее, связанное со стариком: рыбалку в тихой заводи, уроки Лиса по созданию стрел с необычайно длинным и острым наконечником для охоты на куэна, ночевки под тысячелетним дубом на Хромом утесе и, плескающихся в багряном закате стрижей. Но в горле только вставал ком из гари и дыма, а глаза мокли от слез.

Мальчики завершили песню, и стало слышно, как вверх по сосне карабкается белка, а в футах, не больше, чем ста пятидесяти на север, лисица гнала по подлеску добычу. Дай поднял с земли лук и стрелы, и мальчики один за другим, скрылись в густой чащобе. Последним выдвинулся Маир, долговязый, на две головы выше Дая и худой до тех пор, что грудь его впадала внутрь. Глаза ему обвели рыжей краской, а щеки и губы разукрасили под оскал зверя. Затушив костер землей, Маир засеменил вслед за остальными.

Лес спал, и его будить нельзя. Более того нельзя было раскрыть себя кому-нибудь из племени. Хотя деревня и осталась далеко на востоке, и с этих мест Горностаев прогнали еще до рождения Дая, мало ли кому вздумалось оказаться в этих местах. Иногда самые смелые едут из деревни в Урсус, некоторые, такие как Гаиту не возвращаются, наверняка урсусийцы его тоже убили, как и старого Лиса, чтобы выменять чудо-камни и мех на хорошую сталь и даже готовое оружие. Люди делают много разного оружия – мечи, заостренные с двух сторон, большие топоры и даже большущие молоты. Говорят такой молот нужно поднимать двумя руками, - куда годится в битве такая громадина? Ей, наверняка, даже не размахнешься – обязательно зацепишься за сук. Люди в железных одеждах гнали деда и отца на восток через две реки.

Юные аникийцы веретеном пронизывали лес. След в след они перескакивали через труху бурелома, с ветки на ветку порхали маленькие тени, лишь на мгновение застывая, чтобы уловить равновесие.

По легенде, мальчики ушли на первую в этом году ночевку. Когда деревья обрастают листьями, а земля становится теплой, подростки, взяв с собой оружие, в полную луну уходят на несколько дней из деревни, где учатся самостоятельности.

Ноги приятно проваливались в мягком мху. Совсем рядом покой в лесу прерывало заискивающее уханье филина.

Несмотря на позднюю ночь, юным аникийцам хватало лунного света, чтобы видеть друг друга и стремительно мчаться среди чащоб.

«Темноокая дарит аникийцу ловкость рыси, чтобы уходить от погони, силу вепря – сражаться с врагом, и глаза филина» - говаривал старый Лис, когда они вдвоем пробирались сквозь непроглядные чащобы в поисках добычи.

Вскоре команда заметила огни костров, значит, лагерь чужеземцев остался на том же месте, что и три дня назад. Вначале это были маленькие желтые точки, потом стали различимы языки пламени.

Дай жестом дал команду улечься. Словно стая сурикатов один за другим команда опустилась в невысокую траву, и все семеро к лагерю подобрались ползком.

Две крытые повозки и телега оставались на своих местах, как и предыдущие две ночи. У ближайшего очага сидели двое мужчин, еще трое спали на мягких подложках из тростника. Не спящие пили из меха, и один снимал с вертела заячья тушку, делая пальцами так, будто хотел мясо ущипнуть. громко хохотали, и тогда спящие переворачивались с бока на бок.

Либерийской азбуке Дая обучила мать. Жена вождя хорошо владела языком людей. Остальные ребята, если что и понимали из разговора, так это ругательства. Родители иногда ругаются на чужом языке.

- А я тебе говорю, Четверка нас к добру не приведет. Отменили один налог, так влепят другой, похлеще того, - бородач обгладывал кроличьи ребра и бросал их в костер, - Базиль, хоть и был трусом, да все-таки имели при нем свой кусок хлеба, - он облизал жирные пальцы, - И мяса.

- Вот еще, – содрогнулся от икоты второй, в черном кожаном доспехе, - У Базиля не хватило духу отстоять свою столицу, поэтому он и дал деру к приморским лордам – пройдохам и предателям, - мужчина откашлялся и сплюнул себе под ноги, - Я не стану под знамя трусливой крысы. Такой, как он не имеет права приказывать мне, что делать.

- А с кем бы он встретил осаду? От Мриссов до Прилесья Уэдов весь северный Урсус от него отвернулся. А те, кто не сделал этого стоят перед Единым во всем белом. Война истощила всех за эти годы, - пехотинец вытер жирные руки рубаху и потянулся за бурдюком, - Не только ты стал похож на труп нищего.

Когда воин громко посмеялся, один из спящих зашевелился.

Второй махнул на него рукой:

- Пойду отолью.

Дай переживал, что люди проснуться.

У соседнего костра спали еще трое, сосчитал Дай. Третий по очереди костер почти догорел и, насколько Дай мог видеть, там никого не было. Чтобы убедиться, Дайнек отправил Кинтаи на разведку. Серебристый лунный свет, отражающийся на лысой голове двоюродного брата, похожей на яйцо, делал кожу еще белее, чем она была днем. Полминуты потребовалось товарищу на проверку и путь обратно.

Дай, подозвал остальных.

- Людей стало больше, - предостерег Маир, шевеля редкими усиками, окрашенными в рыжий, - Две ночи назад я насчитал всего пятерых, а сейчас их уже восемь.

- У нас есть преимущество – неожиданность, - Дай сжал рукоять лука, - К ним прибавилось всего двое, и те спят.

- Маир, Кинтаи и Лого, - после того, как стрелы поразят не спящих пехотинцев, вы берете на себя троих у дальнего костра. Ваши палацы смертоносны и верны вам, помните об этом.

Дай оглядел своих братьев, останавливаясь на миг на каждом.

Сквозь шелест листьев ухнул молодой филин. Это хороший знак для аникийца. «Филин правит в ночном лесу, как и мы, только вместо когтей у нас палацы, а проворные ноги заменяют нам крылья» - вспомнил Дай слова старого Лиса, когда они подобрались к птице не дальше, чем на тридцать шагов. «Вот он, видишь?» Мальчик почувствовал, как сухая рука нежно легла ему на плечо, а второй, старик указал на два еле заметных желтых огонька, виднеющихся за десятками черных стволов и сотнями лап-ветвей.

Страх и неуверенность сменились в Дайнеке нестерпимым желанием убить людей, убить их всех до самого последнего. Он, сын Инаи, вождя одного из крупнейших и первейшего среди аникийских племен Крайних земель, и он отомстит за убийство друга и учителя. Дай не раз представлял гибель старого Лиса против своей воли. Те мысли были постыдными и, даже, девчачьими, которых не должен иметь в голове взрослый аникиец, а он был уже достаточно взрослым – в следующую полную луну ему станет четырнадцать, а еще через два года он сможет участвовать в сражениях и даже в войне.

- За Лиса, - Дай выставил перед собой свой палац.

- За Лиса, - шепотом в лад повторили остальные.

Мальчики пожелали друг другу удачи, проведя ладонями по лицу.

Теперь их осталось четверо.

- Лингва и я метнем из наших верных луков стрелы в этих двух у костра.

Он посмотрел на двоих, самых младших из группы, Оно и Рикту, похожие, как две капли воды с еще не обстриженными, взлохмаченными бурыми волосами и маленькими носиками, разрисовали друг друга углем, накануне они обобрали куст малины и измазались, нарисованным краской и углем на их детских, но уже окрепших тельцах.

- Вы же притаитесь у самого крайнего дерева, и в тот самый момент, когда из горла дураков забрызжет кровь, накинетесь на сонных увальней возле костра. Нам останется только изрубить их, еще ничего непонимающих.

- Хранит вас Темноокая, - благословил младших Лингва со шрамами на выпирающих под кожей ребрах. Четырехгодовалым, он вместе с племенем стал жертвой набега Урсурийцев. Аникийцы с большими потерями отстояли дом, но вождь все равно увел своих людей на восток, ведь за одними разорителями придут другие. Мать велела Лингва схорониться в кожаной сумке для вещей и не вылезать, пока она сама не вернется за ним. Лингва был мал и мало разобрал, что творилось в хижине, когда двое или трое мужчин ворвались внутрь. Лингва показалось, будто они обрадовались, встретив маму дома, они ухмылялись и довольно говорили на своем. Потом послышались звуки суеты, мужчины охали и вздыхали, иногда по очереди, а иногда все разом. Маму же Лингва совсем не слышал.

Когда мама открыла сумку, Лингва уже спал. Рассмотрев светло-алые пальцы матери, мальчик спросил, где та нашла малину осенью и почему не поделилась с ним. И еще, раз пока он был в сумке здесь все смеялись и охали от удовольствия, то почему глаза у нее зареванные, а одежда изорвана.

Оно и Рикту синхронно кивнули, нырнули в подлесок и и, подобно волчатам вмиг оказались под столетним вязом в пяти шагах от костра.

Дай с Лингва привстали на одно колено, переглянулись и натянули тетеву на луках. Дай уже много раз стрелял в зверей и тысячу раз разил мишень, но в человека стрелять еще не приходилось. Подмышками заструился пот, плечи зажгло от напряжения.

Вся команда задержала дыхание, дожидаясь, когда чужеземцы падут от выстрелов. Сквозь низкий гул свежего ветра в листве деревьев слышались отголоски смеха охмелевших мужчин. Для Дая голоса их звучали за тысячу лиг.

Дайнек и Лингва кивнули друг другу, глотнув воздуха, задержали дыхание и пальцы отпустили снаряд.

Когда Дай увидел пехотинца, выбирающегося из повозки, было слишком поздно. Ком застрял в горле, а ноги стали ватными и невесомыми.

Мгновения хватило ребятам, чтобы начать расправу над спящими. Глаза юных мстителей зажглись красным цветом. Подражая голосу разных зверей, они бросились в атаку, от души прикладываясь полуторафутовыми лезвиями своих палацей. Никто из аникийцев не обратил внимания, как на крики погибающих, из телег выскочили восемь вооруженных человек.

Страх и удивление сковали Дая. Все должно было закончиться быстро. Горстка людей должна была погибнуть скорее, чем поднимается на ноги олень после дрема. Патрульных не бывает так много. Дай тысячу раз видел отряды Урсуса, патрулирующие земли его племени.

Люди вытесняли аникийцев все дальше, в нехоженые земли. Отец рассказывал Дайнеку, что каких-то десять лет назад люди не заходили даже в Рыжий Лес, а теперь патрульные то и дело снуют по эту сторону Быстротечной, а аникийцев здесь и след простыл.

Дайнек растерянно нащупал в колчане стрелу и метнул ее в самого здорового из пехотинцев, его размеры делали его более медлительным, поэтому прицелиться было легче. Снаряд угодил амбалу в глаз, залив лицо бурой кровью, и тот замертво рухнул ниц.

К тому времени обстановка обернулась не в пользу аникийцев: Лого лежал на земле возле дальнего костра и кровь лилась из его лысой маленькой головы на сухую землю. Маир и Кинтаи отбивались от трех человек разом, но спинами загородили атакующих, поэтому Дай не мог выцелить врагов. Двое людей были вооружены обоюдосторонними недлинными мечами и раз за разом били по длинной рукояти палацей, предназначенных для внезапной и быстрой рубящей атаки. Этого Дай и хотел. Быстро убить этих сволочей, все Либерийцы сволочи.

Дайнек выскочил из подлеска и тут же пробил череп прямо в середине плеши одного из солдат своим оружием. Теплая кровь брызнула Даю на лицо. Пришлось упереться мертвяку ногой в спину, чтобы вытащить палац из головы.

Рычание маленького Оно перекатилось в плач. Волчонок ревел, безуспешно стараясь выбраться, но холодный человек крепко держал его руками в черных перчатках.

Через мгновение волчонок уже оказался нанизан на клинок. С правой ноги слетел мокасин, и Дай увидел, что тот описался и с голых пальцев на землю стекала моча.

Крики и ругательства западных людей срослись в один невыносимый шум, и Дай чуть не выплюнул сердце.

Он хотел домой, хотел в хижину под теплое шерстяное одеяло. Хотел, чтобы Отец оказался рядом. Может быть взрослые все-таки выследили их и вот-вот подойдут? Ну же. Он же любит родителей, они должны придти, обязательно. Но перед ним горел костер, стояли повозки, а его друзья лежат на земле и других похватали.

Дай не мог сделать и шага, глаза холодного человека застыли, как две ледышки.

Дрожащей рукой мальчик поднял с земли палац.

Тело грузно повалилось вперед, открыв обзор, и ноги Дая затряслись. Одного из маленьких братьев, Оно, человек в синей рубахе с большими золотыми пуговицами и черных перчатках, нанизывал на кинжал, словно заячью тушку. Он просунул лезвие глубже, с ноги Оно спал мокасин, а сам аникиец содрогнулся. Откинув жидкие серые волосы назад, убийца заметил Дайнека.

Дай был смелым мальчиком, как и любой аникиец. В аникийцах течет кровь Темноокой, а с ней и храбрость РакОна, ее сына и великого воина.

Но с человеком в синем костюме Дай встречаться не хотел. От того веяло холодом и чем-то неизведанным, чем Даю знать не хотелось. Он решил, что пора уходить.

Рикту, словно бешеная белка вцепился в волосы щербатому либерийцу и колотил того камнем по голове. Глаза мальчика в полумраке светились ярко-красным, как два маяка. Копьевидный нос щербатого сьехал на бок, заливая рот кровью, а глаза заплыли под градом ударов бельчонка.

Дай прицелился и рубанул щербатого в пах. Пехотинец с поросячьим визгом упал на колени, Рикту спрыгнул и с размаха дал либерийцу в висок.

Двое пехотинцев в полушлемах повалили Лингва на землю. Мальчик попытался встать с земли на четвереньки, но третий амбал, обряженный в выцветший железный доспех, хлестнул аникийца по спине дубиной из стали и дерева. Мальчик обмяк. Глаза его переливались бледной желтизной и глядели на Дая. Хвост землистых волос распустился, укрыв плечи. Лингва провел ладонью вдоль лица.

- Я буду помнить тебя, брат, - прошептал Дай и ответил жестом.

Под шквалом ударов дубин и меча тело Лингву быстро превратилось в кровавое месиво.

Схватив Рикту за руку, Дай подал надлежащий клич и вскрикнул:

- Бежим, братья! Спасайтесь!

Короткий пронзающий клич в ответ издал лишь Маир. Длинноногий парень засел под повозкой. Палаца у него в руках не было, поэтому аникиец неловко извивался, как мог, от ударов и махов мечей и дубин. Трое солдат, опьяненные хмелем и яростью, носились вокруг деревянного короба с тентом из небеленой ткани, пытаясь проткнуть мальчишку в полумраке костра.

- Взять их! – человек в синем костюме указал пальцем на Дая.

Один человек отошел от повозки, под которой прятался Маир. Он и трое, расправившиеся с Лингва, пошли на Дая.

- Беги в племя, брат, - Дай сжал руку маленькому Рикту. Следуй за Копьем Грома в небе, ты помнишь?

- Помню, Искорка, – взгляд мальчика потускнел, слезы покатились по пыльным щекам, - Я найду дорогу домой, только ты тоже возвращайся.

Рикту коснулся окровавленными тонкими пальцами лица Дая, один из высочайших знаков любви и преданности у аникийцев. Дайнек хотел было стереть кровь с царапины на лбу младшего, но только провел светло красную полосу. Дай направил мальчишку в густой подлесок, где тот спустя секунду, скрылся.

Солдаты, чуть сгорбившись в боевых стойках, обступали Дая полукольцом.

Аникиец, держа палац перед собой, смещался влево, ближе к повозке, где засел Маир.

Внезапным рывком Дай помчался к фургону, под ногами захрустели мелкие камни, но когда мокасины вступили в лужу густой крови рядом с Кинтаи хруст затих.

Дайнек издал бешеный, насколько может четырнадцатилетний ребенок, вой и метнул палац в одного из солдат возле фургона.

Больше оружия у мальчика не осталось и оставалось лишь бежать и надеяться, что Маир выберется и им всем удастся добраться до дома.

За спиной раздались крики, хруст сухих веток и шелест кустарника. Солдаты пробирались через малиновый кустарник, освещая себе путь горящими палками.

В суматохе Дай спотыкнулся и выпирающее древко обвалившегося дерева прошило бедро. Не сдержавшись, Дай издал жалобный вопль.

«Слишком много шума». Голоса позади звучали все четче, а пламя огней уже плясало на стволах ближайших вязов.

Дайнек снял с бедер повязку, обмотал рану, и пустился прочь. Посторонний шум в голове и онемевшая нога не давали уходить от погони. Силуэты солдат возникали то справа то слева, совсем рядом.

Дай, стиснув зубы, засеменил ногами. Несколько раз нога совсем переставала ощущаться, и он падал, пробуя на вкус землю. Послышался шум воды. Быстротечная. Во рту пересохло, и губы прилипли к зубам. От журчания реки пить хотелось до рези в горле.

Преследователи, наконец, заметно отстали и теперь Дая окружал мрак ночного леса. Впервые лес настораживал мальчика. Дружелюбие и жизнь, словно ушли из этих мест сегодняшним вечером вместе с погибшими братьями.

Филин молчал, лисица и серый заяц прятались по норам, и даже сверчки замерли этой ночью.

«Лес затихает лишь тогда, когда хищник ищет добычу. Никто не желает выдать себя и попасться в лапы охотника» - слова Старого Лиса прозвучали в в шелесте листвы.

Вдоль утеса, переливаясь лунным серебром, бурлила Быстротечная. Над крутым склоном нависли изогнутые стволы пышных рыжух, а скрипучие ели, словно поддерживали их, устремив острые шпили в небо.

Из под ослабшей повязки текла кровь и покрывала ногу до самой щиколотки плотной коркой. Лес перед глазами поплыл в разные стороны, Даю захотелось лечь на тростник и заснуть на целую вечность.

Чтобы перевести дух, мальчик облокотился на шершавый елейный ствол. Дайнек лишь хрипло выдохнул, когда две мощные рысьи лапы сбили его с ног. Аникиец и зверь кубарем покатились с обрыва, отмечая куски засохшей глины и камни своими костями. Ошалевшая кошка отчаянно рассекала воздух когтистыми лапами, а жалобный кошачий визг глушил приближающуюся реку. Один раз Дая вынесло на более пологий склон, затем с новой силой бросило вниз, а на второй, когда рысь уже не было слышно, мальчик глухо шлепнулся бритым затылком о плоский булыжник.

Падение замедлилось, словно невидимая рука подхватила израненное тело и бережно опустила в речной поток.

Глава 2. Поиски в Вечном лесу

Всадники спешились, чтобы отдать дань Микату. Трехфутовая богиня мира и домашнего очага, запечатленная фантазия зодчего много лет назад, крепилась на перекладине импровизированных бревенчатых ворот, одиноко торчащих на истоптанном пяточке. Идол сверху вниз глядел на мужчин выпуклыми глазами, широко расставленными на необычайно большой голове.

- Инаи, напои и отведи коней на луг, - закончив приветствие богини и поднимаясь с колена, распорядился Сирис, - Мы проделали большой путь, всем нужно хорошенько отдохнуть. Подкрепись сам и найди место для ночлега, пока вождь примет нас.

Молодой аникиец кивнул и повел коней к омуту вниз по склону, а Сирис и Алари прошли через ворота.

Аникийские женщины в расшитых разноцветными нитями рубахах до колен и свободных льняных бриджах отделяли красную смороду от веток и листьев, разделывали свежую рыбу. Аникийки улыбнулись путникам, слегка обнажив аккуратные белые клыки.

Из покрытых ветвями и бизоньей шкурой крыш в небо утекали белые струйки дыма. Вместе с дымом до Сириса доносился аромат тушеной с травами оленины, детский смех, кудахтанье кур и звон каменного молота о металл.

- Вечный Огонь, уже четвертое племя на пути, - Алари положил за щеку шар еловой смолы цвета янтаря, приправленной сладкими травами, - Нам не найти мальчишку. Если б он был жив, то давно вернулся домой.

- Мы должны искать до последнего, брат, пока не отыщем сына вождя. «Живым или мертвым». Вдобавок не забывай, отец второго мальчика, Маира, Светлое Облако, и мы так или иначе доехали бы досюда, дабы уважить его и поддержать семью мальчика хотя бы словом.

Алари, причмокивая, пережевывал застывшую жвачку.

- Мы видели следы падения, сын верховного вождя разбился, а если и остался жив, то сгинул в Быстротечной. Река второго шанса не дает, сам знаешь, Вечный Огонь. На поиски второго мальчишки мы не вызывались. Да, кто поймет, куда он пропал.

Сощурившись, Сирис опустил голову, эти слова ужалили его.

Перед аникийцем возникли тела. Мертвых мальчишек скидали друг на друга в неглубокий овраг. И только Темноокая могла способствовать, чтобы лесные звери не растерзали трупы, а вороны успели попировать лишь кое-где.

Алари кивнул в ответ широко улыбнувшемуся старику. Тот шкурил древко копья о плоский камень. Разноцветные ленты, повязанные в седые волосы плотника, с каждым движением содрогались, словно березовые сережки на ветру. Худые руки, казалось, утратили былую силу, но жилы под бронзовой кожей переливались на солнце, говоря об обратном.

- Кто был на берегу еще не ясно, - поднимались на холм, шагая по ступенькам в земле, - А второго, я предполагаю, люди увезли с собой.

- Но повязку из куэна носит только вождь и его кровные, а на бреге мы обнаружили именно ее, - Алари остановился, глядя в затылок своему командиру.

- Повязка, - Сирис задумался, - Мальчишки могли запросто поменяться.

Площадку на вершине насыпи занимала, обитая беленой оленьей кожей хижина. Опоясывая строение, из земли торчали деревянные столбы разных цветов, каждый столб украшала искусная резьба в виде сцен из жизни аникийцев, а сверху восседали небольшие фигурки разных божеств. Фигуры, состарившиеся со временем, почернели, а очертания размылись. Сирис узнал некоторых из них: Иобураи, обитателя болот и молодых рощиц, в образе шестилапой жабы, Нари-Лиа, мастерицу, украшающую небо звездами, необходимыми аникийцу в поиске дороги домой, Дайану, дарующая путникам и их скакунам сил и терпения.

Сирис и Алари обменялись приветствиями с вооруженным копьем аникийцем в небеленой безрукавке из оленьей кожи и воротником из бобра возле входа, и прошли внутрь.

Посреди хижины в полумраке пульсировали ярко-красные раскаленные камни. Светлое Облако сидел в дальнем конце, поглощенный клубами дыма и, закрыв глаза, затягивался неотъемлемой каменной трубкой со вставками из волчьих и рысьих зубов, когда-то им убитых. Накидка из шкур самых разных зверей скрывала еще не старого вождя почти целиком. Виднелись лишь длинные руки и вытянутое лицо с выпирающим длинным носом и впалыми узкими глазами цвета серого дыма.

- Входи, Вечный Огонь, - хрипло произнес старик, не открывая глаз, - Я ждал тебя.

Чуть замешкавшись, Сирис ответил:

- Приветствую тебя, вождь. Но я не один, со мной Свежий Ветер, наш брат и один из лучших разведчиков Темного Леса.

- Что чисто душой не может мешать, - вождь взглянул на Алари и жестом пригласил гостей присесть рядом.

Сирис принял трубку из рук вождя и втянул горький дым, чуть разбавленный мятой.

- Как продвигаются поиски? Есть ли вести о наших мальчиках? – Светлое Облако не выдавал свое беспокойство, держась ровно и гордо, как подобает вождю, но хриплый от курения голос взволнованно дрожал.

- Последней находкой стала набедренная повязка из куэна, - отвечал следопыт, - Воды Быстротечной прибили ее к берегу в полулиге от места… «Бойни, трагедии». Либо Навайа приняла обоих в свои объятия, унеся по течению, либо либерийцы увезли одного из них с собой.

- Зачем людям аникийский ребенок, Вечный Огонь? Урсурийцы больше не имеют с нами связей и не щадят даже пресмыкающихся пред ними отшельников, покинувших Вечный Лес.

- Это ведомо одной лишь Темноокой, вождь, - эта загадка мучила Сириса каждый день пути, - Но, сдается мне, ничего хорошего на уме урсурийцев нет.

- Мы двигаемся вдоль левого берега Быстротечной, сворачивая лишь за тем, чтобы заехать в очередную деревню. После возвращаемся к реке на тоже место и продолжаем поиски. Мы уже встретили несколько урсурийских отрядов, хотя не добрались еще и до Радой Троицы. Люди пробираются все дальше на восток, а их отряды стали многочисленней.

- Когда ты был у нас последний раз, Сирис? – Светлое Облако отвел взгляд в сторону, желая сменить тему разговора.

Сирис, ухмыльнувшись, прищурился и подыграл вождю.

- Это было, когда люди прошли сквозь Рыжий Лес, и ты одним из первых увел свое племя с берегов Быстротечной на восток.

- Да, - задумчиво произнес Светлое Облако, - Темные и тяжелые времена были, не даст мне соврать Микату, - печальный взгляд застыл на мигающих коралловым и чернм раскаленных камнях.

- Урсурийцы вытесняли нас с мест, где в реках было достаточно рыбы, крупного зверя для охоты в лесах, а земля каждый год радовала богатым урожаем.

Сирис передал трубку Алари и выпустил изо рта серый дым, расползшийся в полумраке по хижине. Светлое Облако не любил войны, предпочитая выращивать бобы, сливы и кукурузу и стоять в озере с сетью. Поэтому его племя покинуло оккупируемую землю первым.

- Узнав о пропаже, я тут же отправил своих людей на место. Они обыскали окрестности, и даже перебрались на ту сторону Быстротечной через брод в районе Гулкого Коридора. Кроме зарослей дикого репейника им ничего не удалось найти.

- По ту сторону реки слишком опасно, урсусийцы стали жестоки и враждебны с приходом Четверки к власти.

- Твоя правда, Вечный Огонь. Поэтому мои сородичи и быстро повернули назад.

- Люди продолжают двигаться на восток, вождь, им нет повода прекращать. Отряды урсурийцев становятся многочисленней и все чаще возникают по эту сторону Быстротечной, - «Самое время узнать, как Светлое Облако относится к натиску людей и что собирается делать», - И твой сын тому яркий пример.

- Маир, - Вождь закрыл глаза и задрал голову, словно подставил лицо под теплый летний дождь, - Мой младший сын хороший пример того, что бывает, когда беспрекословно идешь на поводу старшего.

В голосе Светлого Облака возникло раздражение.

- Они ведь дети, у них еще клыки не отросли, - вмешался Алари, - Смерть учителя опечалила мальчиков и, они совершили возмездие, достойное аникийцев.

- Дети, взявшие в руки палацы и напавшие на вооруженных солдат, - Вождь сжал длинные пальцы в кулак и пристально вгляделся в глаза разведчику, - Там с ними уже никто не считался, дети они или нет. В бою либо ты, либо тебя, не смотря на размер клыков и рост.

- Твоя потеря тяжела и для нас в равной мере, Светлое Облако, - Сирис решил разрядить атмосферу и положил руку вождю на плечо, укрытое кожаной накидкой, обитой изнутри козьей шерстью, - Но потеря эта не первая и не последняя. Урсурийцы придут сюда, и вскоре прижмут нас к горам. Острый Коготь считает, что необходимо собрать совет, где решиться дальнейшая судьба племени.

- Облако парит высоко в небе, и земные страсти обходит стороной.

Светлое облако распустил одну из повязок в волосах и опустил Сирису на ладонь.

- Вот мой ответ.

Сирис откинул густые черные волосы назад и повязал полоску красной ткани на локон.

- Я передам Острому Когтю твое решение, вождь. А теперь мы пойдем. Долгий путь утомил нас. Мне и моим братьям необходимо хорошенько отдохнуть перед завтрашним отъездом.

- Мой дом – ваш дом, - старик кивнул, вытянув руки в стороны.

Сирис и Алари приготовились уходить. Желая удачи, они поднесли ладони к лицам, когда сухие длинные пальцы крепко сжали запястье Сириса.

- Хоть у Светлого Облака и не кобры нрав, но это не мешает вести мой народ к благополучию, пусть и своим путем, - вождь говорил почти шепотом, тонкие старческие губы стали влажными, - Я знаю, что поиски продолжаются лишь оттого, что сын Острого Когтя до сих пор не найден. Но прошу тебя, Сирис, приложи хотя бы толику усилий добыть хоть какую-то весть о моем мальчике.

Вождь в бессилии поник головой и выдохнул. В глубоких морщинах возле старых серых глаз навернулись слезы.

- Да хранит вас в пути Микату.

Следопыты вышли из хижины, оставив вождя в полумраке и клубах горького дыма.

Под холмом, напустив пыли, проскакали всадники. Со спин лошадей свисали новые пеньковые сети, желтым и красным на свету играли рыболовные снасти, двое всадников везли за спинами луки и полные колчаны стрел.

Вечер следопыты провели вместе с жителями деревни у центрального костра, рассевшись кольцом вокруг горящих поленьев. Танцоры, ряженные в костюмы из крашенных лебединых и гусиных перьев, двигались в такт звукам барабанов и бубнов. Скаля клыки, плясуны размахивали факелами, подражая птицам и зверям. Дети с хохотом выбегали в круг и повторяли движения ряженых.

Искры костра, извивались и улетали в черное небо над головой, разражаясь приятным треском на всю деревню. Сирис вытер маисовой лепешкой остатки подливы и отставил глиняную черепку в сторону. Из сумки на поясе он нащупал свою глиняную трубочку.

Забивая мелкую высушенную траву в трубку, аникиец трепетно дотронулся пальцем до камешка размером с два ногтя, приклеенного к ней.

«Папа, смотри, что я нашла». Алакая нашла этот чудо-камень в черно-желтую полоску камень в речных водорослях и принесла отцу, дав волю ямочкам на гладком круглом личике прорисоваться. Сирис скучал по маленькой дочери и жене Иде. Хотелось запустить руку в мягкие волосы, обнять хрупкие острые плечи, стянув просторную рубаху прижаться к маленьким грудям. Без пяти дней две полные луны он, Алари и Инаи едут на юг через равнины, поля и леса Вечного Леса, оплота племени Саблезубых. Ночью они преследуют звезды, днем мчатся за каждым новым пригорком на горизонте. Вечные поиски в Вечном Лесу, подумал Сирис.

- Слишком мягкий у них покровитель, - с пренебрежением сказал Алари, когда в круг вышла беременная аникийка с кабачковыми плодами цвета черепашьего панциря в руках.

- Почему Светлое Облако отказался участвовать в совете? – ответил вопросом Инаи.

- Когда вожди съедутся, Острый Коготь вынесет предложение о дальнейших действиях родов и племени в целом. Голосовать будут либо «за» войну, либо «против». Погляди на них, - Алари кивнул в сторону танцующих, - огородники и хлебосолы, смех, да и только.

Аникиец достал из костра горящую ветвь, чтобы подкурить пестро раскрашенную трубку.

- Старик просто боится взглядов остальных вождей, когда выразит несогласие, - Алари обернулся к Сирису.

- Не он один против войны. Саблезубые всегда были миролюбивым племенем, не забывай об этом брат, - Сирис затянулся и выдохнул полоску дыма, - Повязка, которую он передал, избавит только от участия в совете, но если Саблезубые пойдут на Урсус войной, повязками не обойтись.

- Если начнется война, он снова поведет людей на восток, пока не заберется на гору и не заблеет горным козлом.

- Не говори так, брат, мы с ними одной крови, - попытался охладить пыл друга Инаи.

- Противно смотреть на эти вот пляски. Наших детей убивают, а они беззаботно пляшут. Разве так мы должны вести себя, когда чертовы либерийцы, отбирают у нас землю, вынуждая покинуть отчий дом, обрабатывать каменную почву, закидывать сети в безрыбные реки и озера? – Алари привстал и говорил слишком громко, многие оборачиваясь, прислушивались к его словам, сквозь удары барабанов.

Сирис посмотрел на окружающих его местных, и с головы до ног его пробрал жар, а ладони вспотели.

- Не нам осуждать, кого бы то ни было, и уж тем более не нам решать судьбу нашего народа, - Сирис взял Алари за руку, и тот уселся обратно на бревенчатую скамью, оглядываясь по сторонам, словно очнувшись ото сна, - Ты устал и сливовое вино говорит за тебя, брат, тебе нужно хорошо отдохнуть.

Жители расходились по домам, а танцоры черпали остатки густой горячей бобовой похлебки с олениной из неглубокого горшка, подогревающегося на раскаленных камнях, и, хлюпая, сосали сливовое вино из глиняных чашек. Поленья, сгорая, трещали, а свет костра играл на лицах и глазах окружающих.

Ночью, примостившись возле слабого огня, сидя на настиле из овечьей шерсти, Сирис написал короткое послание Белому Когтю, где обозначил местоположение своей группы, рассчитал примерное время отправки следующего сообщения и оповестил об ответе предводителя очередного рода. Пока что, предсказания Острого Когтя сбывались: трое «за», один «против». Наутро, человек Светлого Облака отправится на север, чтобы доставить письмо верховному вождю Саблезубых.

«Нужно быть жестче, чтобы собрать их всех вместе. Аникийцы раздроблены и за столетия бездействий обмякли, вроде местных. Если и не война, но необходимо совместное решение, которое нас всех сплотит. В то же время, Острый Коготь вместе с поисками сына, просит меня объехать деревни. Разве он не понимает, что этого мало, и ему самому нужно было показаться на глаза своему народу, иначе они забудут, кто такой и где сидит их истинный вождь».

Сирис накрыл глиняным колпаком красные угли, и в кромешной тьме быстро уснул.

Переезд следопытов длился уже две недели и сопровождался почти постоянным дождем. Иногда вода лилась с неба, как из ведра, другой раз вместе с ветром хлестала по лицу, валилась толстыми каплями и капала мелкой изморосью. Короткий дневной сон перемежался с долгими ночными переездами. Путь пролегал вдоль левого берега Быстротечной по западу Вечного Леса, но чтобы попасть в деревню, следопыты отстранялись на много лиг восточнее. С приходом Четверки отношения королевства Урсус с племенем Саблезубых обострились. Торговли не стало, а убийство аникийцев урсурийскими патрулями стало обычным делом. Поэтому поездка требовала особой осторожности.

Сирис погнал своего гнедого рысью, Алари и Инаи последовали за ним. Копыта глухо забились о влажный дерн, и редкие стволы деревьев вскоре сменились густым кустарником подлеска. Сделав значительный крюк, всадники живо спешились, с поясов сняли палацы и вошли в чащобу кустарника.

- Атака на деревню? – испуганно спросил Инаи, следуя вслед за друзьями сквозь влажный куст лещины, - Нужно предупредить братьев, Сирис, разреши мне отправиться в деревню. До нее всего ничего.

Молодой разведчик всерьез обеспокоился крупным отрядом либерийцев, забравшихся так глубоко на восток.

До деревни действительно было рукой подать. Уже отсюда виднелись костры, разведенные караульными на въезде в селение. Это-то и смутило Сириса. Запустив руки в просторных рукавах рубахи в заросли можжевельника, аникийцы наблюдали.

- Они не могли не обнаружить настолько крупный отряд. Свет костров виден за лигу, а люди издают слишком много шума, чтобы внезапно атаковать.

- Вечный Огонь, прав, - Алари провел лезвие палаца плашмя о заросший кудрявой бородой подбородок, - Здесь что-то не ладно. Полсотни пехотинцев в трети лиги от себя услышит даже глухой.

Наскоро состроенный лагерь включал в себя несколько приземистых палаток. Рядом с каждой был установлен штандарт с гербом. Полдюжины фургонов маскировались сверху еловыми лапами и кустарником. Недалеко паслась четверка лошадей, чье редкое ржание перемежалось с отголоском речи людей.

В кронах деревьев задул ветер, поднялось воронье карканье, и с листьев на Сириса обрушилось легкое водяное облако.

- Глядите-ка, братья.

Вытирая с лица влагу, Алари указал в сторону аникийской деревни. Вереница силуэтов перед собой в жидком свете факелов ползла в сторону лагеря либерийцев.

- Узники? – удивленно спросил Инаи.

Сирис не мог ответить. Чтобы взять в плен аникийцев либерийцам не миновать боя. Если бы завязался бой, двое посыльных помчались в соседние деревни за подмогой, один на север, другой на юг и подкрепление не заставило бы себя ждать. Полсотни пехоты мало для такого дела. К тому же, для места, где не так давно произошла сеча, здесь слишком спокойно: недалеко от тропы лисица обучает выводок охоте, сороки на ели, нахохлившись, судачат о своем, а на треть лиги восточнее даже токует глухарь.

Колонна теней подобралась ближе и при бледном свете факелов стали видны шагающие аникийцы.

- Они не пленники, - убежденно заявил Сирис.

Алари и Инаи переглянулись.

- Взгляните, братья, среди них нет ни одного ребенка, нет женщин и стариков. По меньшей мере, сотня молодых воинов, готовых отдать жизнь за свое племя. Род Лиственницы рождает сильнейших и храбрейших бойцов нашего племени, и я не поверю, что они сдались врагу без боя.

Алари презрительно сплюнул вязкую слюну цвета еловой смолы:

- Если они сами этого не захотят.

Верхняя губа Инаи уже обросла темным пушком, а волос хватало, чтобы сплести небольшую косу. Устроившись среди молодого можжевельника, он в удивлении скривил гримасу, когда колонна аникийцев беспрепятственно достигла лагеря либерийцев:

- Вечный Огонь, что происходит?

Сирис не ответил, продолжая наблюдать.

Ведущий колонны жестом приказал остальным встать на месте, а сам завязал разговор с человеком, что перемещался по лагерю верхом. Панцирь наездника из широких металлических пластин отражал свет мерцающих костров и отливал бирюзой, забрало шлема было вздернуто, а на макушке красовалась рифленая пластина в виде плавника.

- Разбери их Темноокая, - проворчал шепотом Алари, - Какие такие договоренности заключили Лиственницы с либерийскими шакалами, что решили подарить им три десятка бойцов. Ни за какие куэньи рога я не пошел бы на это.

- Свежий Ветер, ты хочешь сказать, что люди купили наших братьев? – заволновался Инаи.

- Только этим я могу объяснить эту мерзость, - Алари отсел назад и, огорченно уставившись в землю, принялся разжевывать клыками свежую порцию еловой смолы.

- Сирис, неужели ты тоже так считаешь? – спросил Инаи.

- Пока рано судить, - Сирис сел рядом с Алари и повесил палац на пояс, - Отправимся в деревню и поговорим с вождем, тогда все станет ясно.

Алари усмехнулся и покачал головой:

- Брат, иногда ты до того рассудителен, что мне кажется, даже перед тем как почить, обсудишь с богами все «за» и «против».

- Я лишь стараюсь быть справедливым и все делать правильно, - Сирис привык к своенравию Алари, но куда ценнее его преданность и опыт, - Что ты предлагаешь? Сразиться с полусотней либерийских солдат?

- Справедливость требует уйму времени, а в итоге ее ищи-свищи. Разве есть справедливость в том, что на совет ради дальнейшей судьбы племени соберется, разбери меня Молчаливый, в лучшем случае, две трети.

- Им все равно придется выйти на тропу войны, если в совет войдет большинство вождей.

- Я не уверен. Скорее они продадутся людям, - Алари указал пальцем в сторону лагеря, - А в нужде созывать совет для выбора нашей будущей судьбы разве есть справедливость, брат?

В деревню разведчики шли пешком и добрались запоздно. Возвращаться за лошадьми было опасно, Инаи уведет их наутро. На входе аникийцев встретила Микату. Здесь покровительница очага стояла на высоком шесте, и черты ее были менее разборчивы.

Редкие костры между хижинами догорали, и ветерок доносил до Сириса запах тлеющих углей. Жители не показывались на глаза, а прошмыгнув в ночи, сразу же ныряли в хижину. К югу жилища аникийцев становились просторнее, а стены тоньше, многие и вовсе не покрывали шкурами поверх плетеных ветвей. На плантациях выращивали томаты, бобы, кабачки. Местные проводили куда больше времени в земле, чем их северные собратья.

Сирис приметил старика на окраине деревни. Одетый в худую серую рубаху с коротким рукавом и пеньковой повязкой на бедрах, тот курил простецкую трубку из серого камня и вглядывался в черное небо, усеянное желтыми звездами.

- Приветствую, путники, - улыбнулся старик, завидев разведчиков.

Струи дыма потекли из широких ноздрей, и узкие зеленые глаза, обрамленные кустистыми бровями, уставились на бусы у Алари на шее. Тонкую веревку из черных волос обрамляла цепь волчьих мордочек из светлой древесины рыжухи.

Дружелюбность старика разом пропала:

- Что завело жителей севера так далеко?

- Серые Охотники приветствуют тебя, аникиец, - Сирис подвернул рукава промокшей рубахи и снял с пояса дорожную сумку, натершую бедро, - Мы здесь по приказу твоего Верховного Вождя, Острого Когтя…

- Помнишь о таком? – перебил Сириса Алари.

Сирис обернулся к товарищу вполоборота, но продолжил:

- Мы ищем Искру, луч великого солнца и сына вождя. Пришлось ли тебе что-то слышать об этом горе?

- Как же, слыхал, разумеется, - закивал старик, крутя пальцами погасшую трубку,- Темноокая благосклонна к юным, души ребятишек теперь в ее руках.

- Вообще-то двоих мальчиков еще не отыскали, в том числе и отрока Великого Вождя, затем мы и здесь.

Сирису не прельщало судачить о трагедии:

- Скажи, старик, почему в деревне так пусто?

- Так ведь ночь, все спят, следопыт. Отдых никто не отменял.

Алари уселся на бревно рядом со стариком и положил руку на костлявые плечи, усеянные темными пятнами:

- Ни единой души у центрального костра, - Алари обращался к старику, но смотрел на Сириса и Инаи, - Ни лошадей на выгоне, ни копья, ни щита в арсенале.

Местный смутился.

- Спросите об этом вождя, - старик высвободился из под руки следопыта, - Старики и дети не лезут в политику, - худые морщинистые щеки затряслись, - Вам нужно к вождю.

Он уткнулся взглядом в землю и отправился прочь,.

Алари сплюнул кусок еловой смолы себе под ноги:

- Заладил. Старый. Будь уверен, мы спросим твоего вождя, - сказал он не громко.

Инаи устало присел рядом с ним. Сирис высматривал вокруг место для ночлега.

После дождя, воздух был прохладным и свежим, пахло сырой землей и лесом. Троица устроилась на ночлег под открытым небом. В пустую телегу на окраине, предназначавшуюся для перевозки овощей, постелили холщевые мешки, а бесконечная черная гладь ночного неба послужила одеялом.

Несмотря на усталость, Сирис долго не мог заснуть. До Лисьей Тропы осталось всего ничего, скоро территория племени закончится. Лиственницы пятнадцатый род по счету, которого они достигли. Восемь «за» и семь «против», пока. Еще двое. Лиственницы горды и воинственны, но что на завтра ответит ему вождь? Ради чего мужчин и юношей, костяк воинства, передали в руки урсурийцам. Сирис вспомнил доспех и гребень в виде плавника на шлеме, отливающий бирюзой в свете костров. Если он не ошибается, урсурийцы, живущие возле моря, носят в бою именно такой костюм.

Разведчик был совсем мал, когда войско урсурийцев пришло с востока. Люди одетые в железные панцири, как и кони под ними, сшибали лучших воинов Саблезубых, как пешки. Лишь со временем аникийцы забрались в лесные чащи, где могли дать отпор. Но слишком поздно. Захватчики почуяли запах победы, их стало слишком много и среди них появлялось все больше воинов, способных достойно сражаться в тесноте лесной чащобы. Да и хозяйство в лесу не выстроишь, поэтому аникийцы двинулись на сотни лиг в сторону могучего горного хребта.

Глядя на Каноэ, созвездие из шести звезд с самой яркой в носу, Сирис подумал о Дайнеке. Искра пропал почти три полных луны назад, вряд ли им удастся отыскать его. Надеется ли вождь увидеть сына? Как отца, его разумеется, можно понять. Надежда будет теплиться в нем, пока он сам живет. Иначе для чего еще нужно было посылать экспедицию на край Вечного Леса. Если бы не пропажа Дайнека, Острый Коготь, наверняка, отправился на созыв совета лично.

- Вечный Огонь, ты не спишь? – Инаи повернулся на бок, расправив под собой мешок, - Как думаешь, Искра жив?

Сирис не хотел говорить об этом и промолчал.

- Это лето не такое, что были раньше, - продолжил молодой следопыт, - Боги неспроста сердятся. Стрелы молний бьют с неба чуть ли не каждый день, а таких обильных дождей я и не припомню. Думаю, Искра не должен был пропасть.

- Все происходит по воле богов, Инаи. Многие лета вперед ими уже распланированы, поэтому им не за что злиться и не о чем горевать.

Инаи призадумался. Под телегой застрекотал сверчок.

- Возможно, они дают нам шанс жить по своему, а мы все портим.

- Сами мы беспомощны, - Сирис покачал головой, - Темноокая лелеет аникийцев в своих дланях, без нее наше сердце не билось бы. Ракон кладет нам в руки палацы и мечи, когда приходит враг, Микату хранит наш дом в тепле, а твою жену наделила младенцем во чреве.

- Лиасан, - Инаи улыбнулся, показав крепкие молодые клыки, - Совсем скоро у меня родится сын. Я научу его охотиться и нырять за чудо-камнем в реку.

Аникиец довольно вдохнул свежего воздуха.

«Ему всего двадцать весен от роду», - думал Сирис, - «Мне и Иду Микату подарила дочь много позже. А перед ней умер мой сын. Маленький Лиа не успел сделать первый глоток воздуха, когда крохотное сердце перестало биться. Шаман выкурил половину запаса шалфея, прося Темноокую принять его душу. Умерший, не совершив добра для своего народа, обречен вечно бродить по миру живых, говорил тот, Неосязаемый, он оплакивает свою никчемную жизнь».

Сирис расслышал храп Алари и тихий сап Инаи. Немного спустя сон окутал и его самого под убаюкивающую стрекотню сверчка.

Солнце ярко светило в безоблачном небе над лесом, раскаляя воздух и испаряя плоды вчерашнего дождя.

Старики судачили, рассевшись на козьих шкурах, , молодые девушки вынимали из повозки тыкву и кабачки. На открытой кухне под сводом из загнутых массивных ветвей, женщины разделывали крольчатину, толкли овощи для похлебки и обваливали свежую рыбу в соли, чтобы затем развесить по лескам натянутым между худых свай.

- Инаи еще не привел лошадей? – Сирис широкими шагами ступал по заглохшей траве на окраине деревни.

- Привел, - Алари почесывал нагую грудь, - Он повел их на водопой, а затем почистит и расчешет их. Его одежду я тоже взял постирать.

Аникиец перекинул через пару несвежих рубах и штанов.

- Чем больше родов мы объезжаем, тем меньше веры в наше племя, - Алари чавкал, разжевывая смолу, - Теперь, значит, восемь на восемь и еще два рода впереди.

Задумавшись, разведчик продолжил:

- Значит, войне не бывать.

- Мы не ради войны здесь, - резко оборвал Сирис, сам того не ожидая.

Плечи Алари обмякли и обвисли.

- В каждом из аникийских вождей живет частичка бога и неспроста наши жизни находятся в их руках. Племя спасет не кровопролитие, а разумное решение, принятое советом.

Следопыты спустились к реке по узкой песчаной тропе, змеей извивавшейся в высокой траве. Тростинки приятно щекотали обнаженные бедра и сопревшие под солнцем руки.

- До Лисьей тропы осталось не больше двух недель пути. Пересечь ее и добраться до устья Быстротечной еще столько же. С милостью богов, мы окажемся дома спустя две полные луны.

Надежда найти Дайнека с каждой лигой угасала. Дорога вдоль реки была просторной и добротной, но мешали урсурийцы, останавливающиеся у берегов, богатых зверем и рыбой для пропитания. Патрули вынуждали аникийцев выжидать, чтобы не делать крюк в лигу, а то и две, пропустив значительную территорию для поисков. Южнее патрульные отряды встречались все реже, пока совсем не пропали.

Иногда следопыты встречали крохотные рыбацкие поселения в несколько худых домиков. Эти деревни основали люди после ухода из этих мест аникийцев. Вблизи них разведчики проходили без опаски. Рыбаки были слишком заняты промыслом, чтобы отвлекаться на инородцев, и не представляли угрозы.

Алари лежал на песчаном дне речушки возле берега. Подставляя лицо лучам, аникиец плескал руками воду, широко раскрыв рот и оголяя клыки, словно ребенок:

- А впрочем, можно было бы так жить, скажи Инаи?

Молодой аникиец, оседлав продолговатый валун, завязший в сером песке, тщательно обрабатывал сталь палаца масляной ветошью. Толстое лезвие переливалось фиолетовым и глубоким зеленым цветами.

- Что ты имеешь в виду? – удивленно спросил юноша.

- Ну, вот так: плескаться в реке, добывать молоко, делать сыр из сотни голов скота, да в подарок получить отобранную давным-давно землю и право жить в покое от набегов людей.

- Наверное, - Инаи пожал плечами, не отводя взгляда от намасленного темно-серого острия, - Нам бы не пришлось искать пропавших, а жен мы покидали, лишь отправляясь на охоту. Урсурийцы вновь станут обменивать наши чудо-камни на хорошие мечи, а на цветное железо мы сможем покупать боевых скакунов, таких же мощных, как у либерийских рыцарей.

- Стоит только купить нас, - пробормотал Алари и потемнел лицом, - - Может быть нам тоже пойти на сделку Сирис?

- Это решит совет.

- А если племя решит присоединиться к приморским лордам, что тогда скажешь?

Сирис взял в зубы тростинку, и, улегшись на крупнозернистый темный песок, расставил ноги в стороны, а руки подложил под голову.

- Я скажу, что ты желаешь застать день раньше, чем Темноокая достанет из-под плаща солнечный диск, которым зажигает рассвет, - тростинка перебралась в противоположный уголок рта Сириса, - Острый Коготь не совершит ошибки. Хотя, сдается мне, каждый род обязательно должен участвовать в совете. Неизвестно, как поведут себя остальные, когда решение будет принято. С тех пор, как Саблезубые расползлись по Вечному Лесу и его окраинам, каждый творит свои законы.

- Вот, - протянул Алари, - Наконец я слышу речь достойную предводителя разведчиков, да и просто настоящего аникийца. Хотя, ты так и не ответил, Вечный Огонь, что ты думаешь о подкупе Лиственниц за сотню коров и быков, три телеги урсурийской стали, Молчаливый ее раздери, и смутное обещание «подарить» то, что отняли.

Алари говорил с вызовом и усмешкой. Сирис перестал пожевывать сочный стебель, чувствуя волнение. Он не любил долгих речей и тем более споров.

- Я знаю одно, в горы нам отходить нельзя: там нас ждет голод.

Сирис услышал, как следопыт скрипнул зубами.

По темно-бурой речной глади плыли белые облака, в отражении они хмурились и походили на тучи. У воды кружилась пара надоедливых черных слепней, не дававших покоя Инаи.

Лошади шаг за шагом увязали, ступая в серо-коричневую кашу из размытого грунта. Ветерок, жеребец Сириса пускал из ноздрей стрелы пара и радостно ржал всякий раз, когда увесистая капля разбивалась о гнедую морду.

За редкими деревьями рисовался полуночно-синий фон. Сирис никогда бывал у моря и дюже хотел поглядеть, что же это за зверь. В детстве он слушал историю Старого Лиса о том, как старику пришлось дважды проплыть на плоту вдоль берега. «Страшный зверь цвета смерти и ночи, - описывал старец море, - У берега стоит его дыхание, шумное и тяжелое. Каждый вдох оттягивает тебя от твердой земли, пока не окажешься над непроглядной черной бездной. Деревья станут не больше, чем травинка, а земля - тонкой зеленой полосой. Только слепое желание заполучить рога и шкуру одного из последних королевских куэнов в Вечном Лесу вынудило бы меня на эту глупость. В море нет счета ни времени, ни расстоянию. Тысяча волн пляшет вокруг тебя по кругу. Раз за разом, раз за разом. Мне пришлось грести три, четыре или пять лиг, чтобы подобраться к зверю с воды, не вспугнув его. От работы веслом мучила жажда, но прислонив губы к синей глади, ты понимаешь, что вода мертва. Только бездушный демон, обитающий в той преисподние, утолит жажду этой мертвечиной».

Старики называют море родителем демонов. Ужасные щупальца, острые, как лезвие плавники и стальная чешуя даны им в вооружение. Даже Молчаливый обходит это место стороной.

Алари был мрачен с тех самых пор, как следопыты покинули деревню Леших, самого южного рода из племени Саблезубых. Капюшон из тонкой оленьей кожи скрывал его лицо почти целиком, только напряженные узкие губы можно было разглядеть.

Шансы найти пропавшего сына вождя сходили на «нет», и Инаи тоже почти отстранился от поисков, потеряв какой-либо интерес. Он, хотя, и поглядывал вокруг, но скорее для того, думал Сирис, чтобы не казаться безответственным. Иногда он внезапно начинал улыбаться и заводил разговор о будущем сыне. Инаи ежился под широким бизоньим плащом с серо-бурым мехом изнутри, устало потирая лицо перчаткой.

Сирис не винил отчаявшихся спутников. Следопыты покинули дом четыре полных луны назад и порядком устали. Сам же, опытный разведчик не терял из виду берег реки, допуская, возможную находку. Даже здесь, на стыке Быстротечной с морем, за тысячи лиг от места, где пропали мальчики, Сирис, то и дело, спускался с коня и пешем исследовал кустистую заводь.

Лес остался позади, и все пространство вокруг занял могучий зверь. Мутные воды Быстротечной, впадая в море, становились мрачнее и мрачнее, пока не обретали сапфировый цвет. Темно-синей пасти не было ни конца, ни края, а дыхание зверя заставляло сердце Сириса сжиматься. Аникийцы стояли на вершине невысокого утеса, густо обросшего полынью.

- Вот это зверюга,- Инаи снял капюшон, круглыми глазами уставившись на бесконечное синее полотно, - У него свой запах.

Аникиец сделал вдох полной грудью.

- Запах потной шкуры, - пробурчал с усмешкой Алари, так и не сняв капюшон, лишь чуть одернув его назад.

- Нет, - в серьез возразил Инаи, - Это запах печали и слез. Говорят, боги приходят сюда, чтобы поплакать. Вернее места не найти, - Он снял перчатки и обвел тонкими пальцами тяжелые свинцовые тучи, затянувшие небо.

Прибой нагонял пенистые волны одну за другой. «Тяжелое дыхание», - подумал Сирис. Ему захотелось прикоснуться к морю и, спешившись, он спустился на самый берег, усеянный галькой сотней оттенков серого. Инаи последовал за ним, Алари же достал полоску вяленой оленины с кукурузной лепешкой и молчаливо уплетал.

- Это не опасно? – спросил Инаи старшего, развязывая завязки на высоких мокасинах.

- Не думаю. В любом случае нас двое и здесь оно вряд ли сможет нам навредить.

Сирис вступил в воду по щиколотку. Вода оказалась теплой и мягкой. Инаи не смело шагал позади. Когда вода достигла колен, накатила волна, и ноги обмочило до самых бедер. Пошатнувшись, Сирис от неожиданности отступил назад, а Инаи сбежал обратно на берег. Вода снова отошла, вызвав у младшего стыдливый смех, и тот встал рядом с Сирисом.

- По-моему, оно вполне дружелюбно, - Инаи зачерпнул в ладонь воды и плеснул на лицо.

- Первое впечатление обманчиво, - Сирис последовал примеру парня, - Хотя, согласен. Здесь, у берега, опасаться нечего.

Сирис облизал языком губы, зачерпнул ладонью еще воды и попробовал на вкус.

- Мертвая вода, - произнес он, поморщив лицо.

«Старик был прав, здесь нет жизни».

Погрузиться в воду полностью следопыты не решились и вскоре побрели обратно.

Поставив ноги в стремя, Сирис еще раз обвел взглядом бескрайнее сапфировое полотно. Дождь давно перестал, но ветер по-прежнему нес запах моря на берег, смешав его с вязким ароматом прелого репейника. Сквозь тучи проглянуло солнце, и барашки-облака окрасились в рыжий и розовый. Аникийцу почему-то стало грустно. Обернувшись к устью Быстротечной, он подумал о Дайнеке и Маире. Сирис попросил Темноокую хранить своих детей в нашем ли они мире или уже возле нее. Вспомнил Старого Лиса, чьи уроки сделали его не только отличным следопытом и охотником, но открыли мир, каким он видит его сейчас.

Аникиец ладонью расправил распущенные черные волосы, нащупав тканевые повязки, подаренные вождями разных родов, их было десять. Десять отказов.

Потянув за поводья, Сирис развернул Ветерка к лесу. Алари и Инаи уже ждали его между двух тонких и почти голых елей. Аникийцы о чем-то разговаривали, и Сирис впервые за долгое время услышал смех Алари, тот, похоже, подзуживал младшего.

«Мысль о доме гонит любую печаль», - подумал Сирис и шагом повел коня в сторону леса.

Глава 3. Покидая Большой Простор

Когда Эдд ворвался в конюшню, хилую деревянную пристройку возле дома, Сэм расчесывал гриву кобылы, подготавливая ту к дальней поездке и уже воображал разговор с капитаном королевской гвардии. Сэмьюэл заметил - друг что-то прячет за спиной.

- И что у тебя там?

Эдд подбежал ближе, запустив одну руку в золотистые кудри друга, и взъерошил их:

- А, попробуй, отгадай, - Эдд заскакал из стороны в сторону, подражая «весеннему ручью», модному в Большом Просторе танцу.

- Ну и ладно, не хочешь не говори, - спокойно постарался ответил Сэм, сам же сгорая от любопытства.

- Я бы не сказал тебе, даже если Единый повелел, - Эдд улыбался всем своим щербатым ртом, - Ты уезжаешь, теперь ты дворянин, что тебе до мелких делишек в Большом Просторе, правда?

Сэм оставил лошадь.

- Тогда, я именем короля приказываю тебе раскрыть свой секрет, крестьянин, - он заговорил басом и нахмурил брови, изображая гвардейца на службе, - Пока я не отсек твою тупую башку, выкладывай свое добро, поросячий сын!

Эдд залился смехом, и на желтую солому выронил из рук мех. Бордовая жидкость рывками вытекала из горлышка.

- Поднимай же скорее! – вскрикнул Сэм, - Поднимай ее!

- Двуликий меня раздери! – спохватился Эдд и поднял мех, - Ну вот, теперь у нас три четверти, - он раздосадовано скривил губы.

Сэм вздохнул, и, будто всерьез, состроил огорченное лицо:

- А я так надеялся надраться сегодня, – он ходил по кругу, еле сдерживая смех.

Эдд уселся на скамью, неловко почесывая затылок.

- Да, - протяжно буркнул Сэм, - С такими руками в вольные рыцари не берут.

Он дождался, пока Эдд взглянет на него, чтобы захохотать. Худая кобыла, вытаращив большие черные глаза, оглянулась на смех, а Эдд, оставив бурдюк на скамье, вскочил и принялся колотить друга.

Сэм любил Эдда. И хотя, их родство по крови была весьма дальним, Сэм никогда не ощущал разности. Весной, летом и осенью они вместе исправно трудились в поле и в саду, а зимой помогали со скотиной. В детстве, вечерами, вместе с деревенскими мальчишками, а зачастую и вдвоем, играли во дворе сира Гамильтона, старого вольного рыцаря, осевшего в Большом Просторе. Там они становились рыцарями в сияющих доспехах, мчащихся на снежно-белых скакунах, волшебниками, повелевающими огнем и ветром, боролись с пещерными троллями и ларгитами, полулюдьми с болот, высекали мечами искры в рыцарских схватках и командовали армиями. Повзрослев, Сэм и Эддвард взяли в руки деревянные мечи, а позже, сир Гамильтон заказал у кузнеца из Солнечной Лощины пару клинков, похожих на настоящие, но лезвие было сделано так, что наточить его было невозможно. «Если один из вас и решит когда-нибудь убить, то не мечом, принятым из моих рук». Старый рыцарь научил ребят боевым стойкам: кабаний зуб, пасть дракона, дубовый ствол, бросок гадюки, волчий оскал, стойка против нескольких солдат и в дуэли, боевую стойку верхом и даже стойку, когда ты в стельку пьян и не можешь стоять на ногах.

Уцелевшее вино придержали до вечера, схоронив бурдюк в под соломой.

Солнце висело прямо над головой, делая тени короткими и выразительными.

Деревенское кладбище располагалось в получасе ходьбы за темноводной речушкой с деревянным мостом и за глухим полем, возле самого леса. Могила вольного рыцаря примыкала к самой окраине леса и до вечера находилась в тени, где шумным роем нависали комары.

- Сир Гамильтон, будь он жив, был бы рад за тебя, Сэмми, - Эдд, сел на скошенную лужайку.

Сэм поправил иссохшее деревянное надгробие в виде наконечника пики и поджал с двух сторон землей.

- Думаю, да. Старик радовался за нас, как за себя. Помнишь, когда он повел нас на кузницу, где мы сковали свои первые мечи?

- Скорее кочергу, - усмехнулся Эдд, хлопнув друга по плечу.

- И совсем недурно вышло для первого раза, - улыбнулся Сэм, вспомнив тот самый клинок, который он сделал впервые: лезвие разной толщины было загнуто, словно то был серп, а не меч.

Сир Рикк Гамильтон получил «выпуск» еще до рождения ребят. Кое-что поднакопив за службу, он осел в Большом Просторе, выстроил в деревне добротный дом с первым этажом из белого камня, а вторым из кедровых бревен, и даже содержал небольшую пекарню в Солнечной Лощине.

Старый, сухой и жилистый, на закате своих лет он еще сохранял былую прыткость и силу, хоть и быстро уставал. Сэм и Эдд с детства играли во дворе вольного рыцаря. Там в их распоряжении были деревянные мечи, щиты из сколоченных досок, игрушечные детские лошади, собранные стариком. Он любил рассказывать о своих приключениях, наполненных ужасными чудовищами, прекрасными девицами, храбрыми рыцарями и смекалистыми оруженосцами. Сэм и Эдд допускали долю вымысла в рассказах старика, но всегда слушали с неподдельным интересом и доверием.

Слабый ветерок шелестел в листве, и своими редкими порывами чуть сгонял в сторону звенящих в тиши комаров. Друзья сидели на могиле друга, вспоминая отрывки из детства.

Возвращаясь, Сэм заглянул с моста на свое отражение в темной реке. На берегу Ладди Бритсон, жена сыровара, доставала из корзины белье для стирки. Чуть дальше, скрывшись в высокой траве, Дойл и Броз Кивсли сидели с удочками и дымили отцовской трубкой. «То-то им влетит». Майское солнце ласкало жителей Большого Простора теплыми лучами. Воздух рассекали шмели и мошкара.

Брат-близнец уставился на Сэма из черной водной глади. Холщевая рубаха на нем темна, будто черный доспех, зеленые глаза провалились, а золотистые волосы окрасились в пепельно-серый. Сэм нахмурил, брови, строя себе гримасу, и рябь на воде обратила брата-близнеца монстром.

- Ты чего, Сэмми?

Сэм не слышал приближения Эдда и дрогнул от неожиданности.

- Это я, все в порядке, - Эддвард положил руку ему на плечо.

- Просто задумался, - улыбнулся Сэмюэл в ответ, - Грустно уезжать.

Они двинулись дальше.

- Тогда останься. Мне исполнится семнадцать, и отец мне тоже позволит покинуть дом. Мы отправимся в Солнечную Лощину к Краетсам или в Высокие Дубы Урайтов и поступим на службу оруженосцами, а там, как рукой подать до вольника. За доблестную службу У нас будут свои боевые кони, настоящие мечи и стальные доспехи.

- Чтобы все это стало твоим, тебе нужно будет отслужить много лет, а до тех пор ты всегда будешь обязан своему сеньору, не забывай об этом.

- Ты тоже будешь обязан…, - выдавил Эдд, - Разве что самому королю. А в остальном разницы нет никакой.

- Разница в том, что я буду служить Англориану, а не зажравшемуся борову на коне, который имеет меня до тех пор, пока благодать не снизойдет на него, чтобы посвятить меня в вольные рыцари. В королевской гвардии же у меня будет возможность заслужить золотой или белый плащ, и тогда я стану охранять самого короля и всю его родню. Королевскому гвардейцу никто не даст пинка под зад, он всегда в почете и с ним считаются, да, и жалование у них не меньше, чем у вольных.

- Гвардейцы, - Эдд всегда насмехался над личным королевским войском, - неженки и отпрыски богатеньких лордов. Я бы поглядел на них в бою. Боюсь, они побегут впереди своих штанов.

- Интересно, как же лучшее войско королевства Англориан смогло стать таковым, не имея ни храбрости ни силы? Даю голову на отсечение, что любой мало-мальски отслуживший гвардеец даст отпор вольному рыцарю.

Эдд скрестил руки на груди и сощурил голубые глаза:

- Вот стану я из вольника настоящим рыцарем. Посмотрим, как ты тогда запоешь, гвардеец.

- Ты до сих пор веришь в сказки? – усмехнулся Сэм.

- А как же Бристоль Верный или, скажем, Индир Трехпалый? – выпалил Эдд, будто приготовил ответ заранее, - Первого посвятил король, а второго десница.

- Верный и Трехпалый жили во время войн и смуты, позволившим им доказать королю свою преданность и мужество. Первого пытали раскаленным углем, пытаясь прознать, как тайком проникнуть в столицу, второй лишился двух пальцев, защищая короля в бою при Быстротечной. Сейчас же, англорианцы живу спокойно, слава Единому.

-Да, и потом, - Сэм покосился на Эдда, - Они умели справляться с мечом и не роняли мех из рук.

Сэм парировал пару шуточных ударов друга, и ребята дали деру в деревню, показавшуюся за поворотом.

Агара Уайрд утерла со лба испарину и, пустив жар и пар в кухню, достала пирог из печи. Его поставили между запеченной в меду крольчатиной и обжаренным до золотистой корочки окунем.

Миирик Уайрд сидел во главе массивного стола. Отец Эдда обладал крошечными серыми глазами и таким же крохотным ртом, с выпирающим из-под него раздвоенным подбородком. Мать Эдда, Агара Уайрд, бывшая очень красивой в молодости девицой, как сама утверждает, сидя по правую руку от супруга, рассказывала о рецепте каждого блюда и длинными костлявыми пальцами указывала в какой последовательности необходимо все употребить, чтобы не заработать колику в животе. Сэм сидел возле Эдда, который то и дело норовил оторвать кусок мяса или пирога, на дальнем конце стола. За Эддом расположился кузен Див и младший брат Прот. Див остался сиротой в три года и вот, уже два года живет в доме Уайрдов. Чета Уайрд, будучи родственниками в третьем колене, забрала мальчишку из Малого Простора к себе, как однажды и Сэма, продав небольшой дом и хозяйство за треть цены какому-то мелкому графу. Прот, как всегда был угрюм и капризен. Мать подтирала подолом платья жир с его толстых и белых, как мел, щек и наглаживала рукой по голове, а он, пробуя все по кусочку, лишь морщился и кидал еду обратно в блюдо.

Напротив Сэма сидела его любимая кузина Лакисса. Лаки была цветком всей семьи. Робкая и умная, она всегда была сдержанной, и скромной, но Сэм видел ее другой. Раньше они с Эддом наблюдали, как Лаки ходит на реку, чтобы искупаться. Легкое платье сползало с узких плечей, давая свету, отражающемуся от воды, играть на плоской груди и прорисовывающихся под кожей ребрах. Лаки расправляла прямые волосы цвета золотой осени, сползающие до самых бедер, и медленно входила в журчащую реку. Затем будто специально, обняв себя тонкими белыми руками, она медленно кружилась.

Однажды, Лаки встала по пояс в воде и уставилась прямо туда, где за кустом притаились Эдд и Сэм. Улыбнувшись, она медленно легла спиною на воду, будто поманив Сэма к себе.

Два или три дня Сэм не мог глядеть сестре в глаза, а набравшись смелости, уловил на ее лице ту самую улыбку как и тем вечером на реке, соблазнительную и манящую, только в сотню раз ехиднее. Больше Сэм не ходил с Эддвардом подглядывать за сестрой. А вскоре и Эдду наскучило это дело.

О Лакиссе ходили слухи, будто кузина спала с несколькими мужчинами, но Сэм не верил в это. Лакисса – цветок, еще даже не расцветший до конца.

Отец велел сыну налить вино. Эдд охотно схватил глиняный кувшин и принялся наполнять кружки.

- Сэмьюэл, - Миирик Уайрд поднял кружку над столом, - Наконец настал тот день, когда ты станешь мужчиной.

Эдд незаметно пихнул друга локтем:

- Давно стал с толстухой Эльмой.

Сэм удержался, чтобы не рассмеяться, но знал, насколько сир Уайрд трепетно относится к своим речам.

- Наша семья дала тебе, что смогла: любовь к труду – погляди, каким плечистым ты стал, работая в поле, наш кров над головой, - Уайрд обвел рукой дом, - И, конечно нашу любовь.

Сэм благодарно кивнул.

- Любовь, - Прот усмехнулся и выронил изо рта кусок пирога.

Леди Уайрд собрала еду в руку и обернулась к Сэму, как ни в чем не бывало.

- Надеюсь, воспитание Уайрдов пошло тебе на пользу. Служба в королевской гвардии дело почетное и благородное, но и попотеть придется не мало за милость короля и его лордов.

- Думаю, я справлюсь, милорд.

- А конь, будет нашим тебе подарком к твоему отъезду.

«Конь. Хорошо, если старая кляча доберется до столицы, не откинув копыта»

Проту «конь» тоже показалось забавным, и он вновь усмехнулся.

Все, кроме Дива, выпили вина из кружек и приступили к еде.

Маленький Див копался у себя в тарелке, Лаки трепетно пощипывала нежное мясо кролика.

- Сэмми, - Агара никогда не называла его так ласково, она расплылась в улыбке, уставившись на Сэма выпуклыми лягушачьими глазами, - Откуда тебе знаком этот капитан-легионер? Он, кажется, служил вместе с твоим отцом?

- Сир Энтони и отец служили плечом к плечу долгое время. При битве при Быстротечной они носили желтые плащи, а после битвы король пожаловал им красные плащи.

- Им и еще двум десяткам воинов, - равнодушно вставил Миирик, будто получить красный плащ – словно корову подоить.

- Если быть точным – восемнадцати, - пылко поправил Сэм, сам не ожидая от себя подобного жара, - И около двух сотен заслужили желтый плащ.

Сэм не знал, что больше вызывает в нем раздражение: то, что его названный отец, так и не ставший им, по сути, не имеет уважения к военному делу или его неумение даже держать меч в руках. Впрочем, с четой Уайрдов все годы после смерти матери его объединял лишь кров над головой, наследство, оставшееся Уайрдам от матери Сэма. Сэм послушно трудился в поле и по хозяйству, а в ответ ему не докучали руганью, как впрочем и любовью, хоть бы и мнимой.

«Тебя и среди тех двух сотен не было», - хотелось сказать, но он продолжил:

- Сир Карсби занял место командующего Зеленым легионом, а отец стал капитаном целого полка, которому было велено держать границу от Приморских лордов и бороться с бандами аникийцев, блуждающими между деревень и городов. Бывший король давал «дремучим» больше свободы, чем Четверка.

- По-моему, они даже воевали за одну из сторон, - откинувшись на спинку стула Миирик одного за другим объедал окуньков.

- Да, дурацкие морские короли собирали целые банды из аникийских нищих и пьянчуг, чтобы те убивали таких, как мы, либерийцев, - голос Эдда зазвучал громко и резко, и все, кроме Сэма бросили на него удивленные взгляды. Сэм хорошо знал, как брат относится к аникийцам.

Эдд смутился, взял со стола кружку и залпом опустошил ее.

- Это все знают, - продолжил он, - И его отца убила шайка аникийских головорезов. Стану вольным рыцарем – обязательно приговорю парочку.

Он махнул рукой, будто пытаясь поймать мошку.

- Шут-то с ними, с дремучими, - перебила Агара сына, - То есть, ты написал этому сиру, что хочешь служить в королевской гвардии, и он тут же пригласил тебя?

- Ну да, - Сэм не понимал к чему эти расспросы.

Агара положила руку на голову Прота и принялась нежно наглаживать младшего сына по сальным каштановым волосам.

- Сэмми, мальчик мой, твой брат Прот, через два года так же, как и ты станет совершеннолетним. Может быть, он не совсем обучен управляться с мечом, но материнское чутье подсказывает мне, что он станет отличным гвардейцем.

Не совсем обучен? На памяти Сэма, он вообще ни разу не держал меч в руках, хоть бы и деревянный. Когда летом они вместе с Эддом и всеми остальными работают в поле, Прот либо лежит в гамаке, натянутом между вязов во дворе, либо идет на реку нырять за кварцем, которого здесь нет уже тысячу лет. Прот об этом прекрасно знает, но каждый раз заявляет, мол, видел на дне несколько штук и вот-вот их достанет, а там-то их жизнь наладится. Сэму всегда было интересно, как это такой толстяк вообще может плавать, а не то, что нырять. Мать всегда поощряла младшего отпрыска. Даже когда тупица поджег крепость мальчиков, собранную из веток и камня, а Эдд решил наподдать ему за это, Агара отогнала старшего сына, вытянув шею и шипя, словно гусыня, и повела ноющего Прота пробовать свежий пирог. Сэм понял, чего добивается женщина. Она хочет, чтобы Сэм замолвил слово за ее младшего сыночка. Если таких делать гвардейцами, то охранять только от куриного восстания.

- С твоими талантами через пару лет ты станешь офицером, Сэмми, - Сэму уже опротивело, когда она его так называла, - и, мы надеемся, сможешь подыскать местечко для брата.

Эдд уставился на мать, раскрыв рот, а Прот, словно кот, позволял себя гладить, хватая жирными губами кусок крольчатины.

- Какой из него гвардеец, - не сдержался Эддвард, - он тяжелее своего члена ничего не поднимал.

Родители, раскрыв рты, уставились на сына. Миирик вскочил из-за стола, лицо его покраснело, словно помидор:

- Немедленно извинись за свой поганый язык, паразит! Пока ты в моем доме, обязан вести себя, как скажу я.

Слюна брызгала изо рта Миирика Уайрда и разлеталась по всему столу.

- Но ведь это правда, Прот ленивый и ссыкливый лгун!

- Пошел ты!

Эдд сжал кулак и замахнулся на брата, но тот во время прижался к матери.

- Убирайся из-за стола Эддвард, - вскрикнула Агара, и ее голос сорвался.

- Не очень-то и хотелось сидеть здесь с вами, - Эдд отломил краюху пирога с курицей, положил на нее окуня и вышел прочь.

- Бесстыжий мальчишка, - Миирик допил вино из кружки, - Давненько я его не порол. Не корми его, Агара, пусть поголодает денек-другой, глядишь, образумится.

Эддвард всегда был вторым для отца и матери, Лаки и Див были не в счет. От них он бежал к Сэму или сиру Гамильтону, пока тот был жив. Повзрослев, он убегал в одиночку и Сэм мог потерять его на день, а то и два, пока тот не вернется домой. Иногда он возвращался пьяный и в синяках. Однажды он даже добрался до Солнечной Лощины, где участвовал в кулачных боях на ставки. Когда он вернулся, даже мать еле узнала его. Эдда словно сначала искусала тысяча пчел, а затем лицо решили замаскировать под сливу и намазали фиолетовой краской. Он гордо вступил в дом и бросил на стол пару медяков, заработанных в бою.

Сэм вышел из дома. Солнце скатывалось к горизонту и теперь не было так тепло. Переживая, что Эдд снова удрал и не вернется до его отъезда, Сэм решил выбежать из двора на улицу, но из мастерской послышался шум. Заглянув в оконце, размером не больше его головы, Сэм увидел внутри брата, копошившегося в громоздком сундуке.

- Ты что делаешь?

Эдд, словно не замечая брата, продолжал рыться в сундуке. Он выкидывал оттуда ржавые погнутые подковы, деревянные мечи и тяжелые серые льняные полотна, на которых мальчишки в детстве рисовали себе гербы и затем крепили в качестве плаща на спину.

Сэм дошел до конюшни и вернулся с мехом вина в мастерскую.

Эдд к тому времени сидел на скамейке и держал в руках один из двух кинжалов, которые им подарил сир Гамильтон незадолго до смерти. Кинжал Эдда был инкрустирован красным кварцем, который на свету превращался во что-то необыкновенное и живое, словно за тоненькой пленкой бурлила горячая кровь. Серебряная волчья морда в навершии рукояти скалила зубы, а в глазах светились крохотные сапфиры. Эдд попробовал на палец кончик кинжала и медленно провел по лезвию точилом. Сэм присел рядом, выпил немного из меха и протянул его другу.

- Я завидую тебе, - проговорил Эдд себе под нос, - Если я был бы старше, тоже смог уехать от сюда.

Черные от земли пальцы ловко крутили кинжал в руке.

- В Солнечную Лощину?

- Я готов отправиться куда угодно, лишь бы…

- «Лишь бы» что?

- Лишь бы не видеть их.

- А как же Лакисса и Див? Их тоже не хочешь видеть?

- Лакисса девчонка, она знает наизусть «весенний ручей», песнь «Пустынной Розы» и как стряпать пирог с курятиной, - Эдд подцепил кинжалом кусок пирога, положил его в рот и поспешно принялся вытирать лезвие рубахой, - А Див слишком мал, что бы понимать, да и мечом владеет не лучше сына мельника. Конечно, я люблю их обоих, - Эдд опустил глаза, - Но от этого не легче.

Эдд провел пальцем по серебряной волчьей морде:

- После твоего уезда я останусь совсем один.

- Они твоя семья, Эдди, - Сэм сложил вытянутые ноги одну на другую, - Они дали тебе жизнь, кров и вырастили тебя.

- Тебе легко говорить, потому что ты не их сын и Прот не твой родной брат. И вообще ты уезжаешь, поэтому тебе плевать.

- Мне не плевать на тебя. Я уверен, что ты станешь славным вольным рыцарем. А лет через десять, может быть, когда мы встретимся, люди будут звать тебя лордом, - Сэм легонько толкнул друга локтем.

Слова заставили Эдда улыбнуться.

Братья сидели в мастерской, пока за крохотным оконцем не настала кромешная тьма. Тусклый желтый свет свечей освещал тесный сарай, сколоченный из посеревших от старости досок еще прадедом Эдда. Сэм сделал глоток из меха и вновь взял в руки доспех из вареной кожи. Это был темно-коричневый панцирь, скреплявшийся тонкими ремешками на плечах, продетым под золотыми бляшками в виде орлиной головы, а на груди красовался грифон с расправленными крыльями.

Сэмьюэл поднес золотую бляшку к пламени свечи, вгляделся в нее и продолжил натирать тряпкой.

- Ты помнишь своего отца, Сэм? – Эддвард охмелел, и язык его начал заплетаться, из вязовой трубки у него в руке не спеша тянулся столбик серого дыма.

- Совсем немного, - проговорил, не отвлекаясь от занятия, Сэм.

- Каким он был?

- Высоким, - рука неподвижно замерла на золотой орлиной голове, - Он запрыгивал на коня прямо с места и поднимал бревно одной рукой. На службу он отправлялся в одном из доспехов с летящим красным грифоном на груди, один из которых достался мне, а дома носил просторную бирюзовую рубаху и соломенную шляпу, в которую продевал гусиное перо.

Эддварда покачивало из стороны в сторону, он поднял брови и внимательно глядел на друга:

- Брат, - протянул он досадно, - Ты будешь гвардейцем, как и твой отец. Ты станешь лучшим гвардейцем Англориана, и барды будут слагать о тебе песни.

- О гвардейцах почти не слагают песен в отличие от рыцарей.

- Да уж, но о тебе обязательно будут петь, вот увидишь! – Эдд поднял вверх указательный палец и икнул, - Я думаю, ты станешь отличным защитником Англориана, народа и его короле…королевсв…королевского величества. И отомстишь за смерть своего отца.

Сэм вопросительно посмотрел на друга. Пламя свечей горело ровно, и слабые тени лишь изредка содрогались на дощетчатых стенах маленькой мастерской.

- Мстить некому, - Сэм сделал глоток, вернул бурдюк другу и с былой силой принялся натирать сияющие золотые бляшки.

- Известно кому, - Эдд тоже отхлебнул вина, - Аникийцам!

- Всей жизни не хватит, чтобы найти именно тех, кто сделал это. Может быть, их темный бог давно забрал их к себе. Да, и не известно до конца, аникийцы ли то были. Мать, пока Единый не забрал ее к себе, рассказывала мне, что тело ни одного из солдат, составляющих его отряд, не показали и об убийцах так ничего не известно. Ровно, как неизвестно и то – зачем отряд англорианцев отправился поздней ночью через глухую лесную тропу, не дождавшись остального войска.

- Значит нужно изловить их всех, - Эдд хлопнул рукой по скамье, - Пока не отыщешь убийц, а если выяснится, что те издохли, пойти в укрому и поставить свечу за вечные муки уродов в руках Молчаливого.

Иногда Эддвард заводил этот разговор, и Сэму казалось, что отец роднее Эдду, настолько тот желал мести аникийцам. Сир Гамильтон рассказывал ребятам много историй, где упоминал аникийцев, и везде они были разбойниками, бандитами или бездомными пьяницами.

Сэм улыбнулся и осознал, как сильно не хочет оставлять брата одного. Он сел возле Эдда и его обнял за плечи:

- У них свои боги, скверные и хитрые. Помнишь, Сир Гамильтон рассказывал, что для поклонения им, аникийцы раз в год крадут ребенка из либерийской деревни? Малыша оставляют одного в глухой чаще, куда ночью врываются кровожадные боги. Сначала они пируют его телом, а затем прибирают к рукам и душу, чтобы явить на свет очередного бога. Вот поэтому их богам нет числа. Думаю, даже злоба и проклятья Двуликого не причинят им вреда.

А, - Эдд отмахнулся, он совсем захмелел, - Боги. Да кому они нужны. Им наверняка плевать на них, иначе они не прятались бы по лесам и пещерам.

- Видимо, оттуда им проще творить всякое зло.

- Единому тоже плевать на нас, всем друг на друга плевать, - Эдд, уже не слушая друга, прильнул к горлышку, словно младенец к соску.

- Ты совсем пьян, Эдди, - Сэм выхватил мех, и розовая струйка пробежала по подбородку Эдда, - И ничего уже не понимаешь.

Сегодня вино не лезло в Сэма, да, и то, что он выпил, не принесло сколько-нибудь эффекта. Еще этот отъезд не дает покоя. Вино из Солнечной Лощины оказалось намного проще, чем о нем говорят. Не особо-то и отличается оно от местной кислятины. Эдду пришлось за три дня выполнить недельную работу в поле, чтобы выпросить у отца три медяка на бутылку вина.

Сэм взял друга под руку и отвел в сени.

Выйдя за скрипучую дверь, Сэм очутился под мириадами звезд, облепившими темное синее небо, и казалось между ними не проскочить и мухе, а сам Большой Простор весь светился под ними. Ржаным полям вокруг не было конца, и только гиганты-ели, упирающиеся в небосвод макушками-пиками, отсюда, казалось, узким черным кольцом опоясывали крестьянские уделы по ту сторону полей.

Деревня спала. Во дворах кое-где лаяли на неведомую ночную даль псы, иной раз за домами раздавался кашель или смех. Сэм шагал по главной деревенской улице. С двух сторон его обступали аккуратные домишки, обвитые лианами и густым плющом, пожирающим лунный свет, отчего казалось, вокруг простирались гряды заросших курганов.

Миновав две улочки, Сэм добрался до укромы. Три секции в форме клиньев из почерневших бревен соединялись узкими коридорами. В центре, между ними, лоялы и прислужники держали сад, заливающийся в конце весны цветами от слабо-сиреневого до густого фиолетового и сладким запахом цветущей сирени.

От мрака за дверью укромы глаза покрылись пеленой слез. Пахнуло фимиамом. Гробовую тишину перебивал скрип половицы под ногами. Сэм подошел к алтарю и закрыл глаза.

«Владыка наш, прошу, храни души моих родителей и сира Гамильтона в небесной обители своей. Расскажи им, каким я стал взрослым и сильным, чтобы они порадовались за меня. Прошу, не оставь меня и моего брата во тьме. Эддвард хороший, хоть и поступает по-всякому, ты знаешь это. Храни Лаки, Дива, Агару, Миирика и нашу деревню…»

Слабый ветерок, словно чье-то дыхание, коснулся затылка Сэма, побудив обернуться. Чуть покосившаяся дверь неподвижно висела на петлях, и он по-прежнему находился во мраке один. В секции справа послышался скрип доски, Сэм шагнул назад, и вгляделся в коридор, где огонь свечей храбро противостоял окутывавшей помещение голодной темноте.

Сэм поглядел на фигуру Единого перед собой, выструганную из дуба и потемневшую от дыма. Его бог плакал. Две слезы еле заметно текли по грубо выструганным из дерева щекам к треугольному подбородку. Сердце наполнилось восторгом и страхом. Ликование от ощущения невидимой связи с высшей силой перемежалось с осознанием страшной и пустой неизведанности впереди.

Не заметив, сколько времени простоял без движения, глядя на лицо своего бога, Сэм с трудом поднялся на онемевших ногах, когда решил уходить.

Приоткрыв дверь, Сэм заметил, как по ковру серебрящейся в лунном свете густой травы пробежала тень. В тот же миг раздался хлопок крыльев исполинской птицы. Но над головой молчаливо нависало только черное полотно, усеянное тысячами манящих огоньков.

Сэм набрал грудью свежего воздуха и направился домой. Там, в укроме, он ощутил скованность и беспомощность. С ним словно кто-то играл против воли. «А может это он сам»? Сапоги глухо топали по земле, ночной соловей заливался трелью где-то в можжевельнике, а Сэм вновь ощутил свободу и легкость, кровь оттекла от напряженных плеч, а ноги перестали быть ватными.

Шаги за спиной возникли совсем близко и неожиданно, Сэм не успел обернуться, как в его руку вцепились чьи-то пальцы.

- Лаки, - Сэм перевел дыхание, - Ты с ума меня решила свести? Что ты делаешь здесь так поздно?

Лакисса сменила пышное чопорное платье, в котором была днем за столом, на свое любимое, из бархатистой ткани. Сэм помнит, как кузина вышивая его по ночам, с утра выходила из комнаты с мешками на гладкой белой коже под глазами, а пальцы ее были красными и распухшими от уколов иглой. Сэм, не притрагиваясь к кузине, ощутил мягкий атлас, облегающий ее нежную кожу. Сверху платье оканчивалось кружевным воротником, слегка открывающим длинную шею, а маленькие груди, упираясь в серо-голубое полотно, каким-то странным для Сэма образом казались больше, чем обычно.

- Искала тебя и нашла, а ты, что, не рад? – с наигранной грустью ответила Лаки.

- Выходит, ты следила за мной и в укроме?

Лакисса потупила лицо.

- В укроме?

- Ладно, не бери в голову.

Они двинулись по дороге. Сэма расстроило, что в укроме все-таки была не она.

- Давно ты идешь следом за мной?

- Я нашла Эдда спящим в соломе, обошла двор и отправилась в деревню. Дошла до мельницы, что на окраине и повернула обратно. Потом заметила тебя по ту сторону домов, пробралась через шиповник у дома Бирмонов и вот, я здесь.

- Вот откуда зацепка, - Сэм обхватил пальцами тонкое плечо, в месте где топорщилась из ткани пара серых нитей, - шиповник.

Лаки поджала губы, улыбнулась и заправила за ухо рыжий локон:

- Пойдем через березы?

Она указала на небольшую березовую рощу вблизи их дома.

- Но так дольше, - в серьез возразил Сэм.

Кузина взяла его за руку, они перешагнули через высохший овражек и вошли в рощу.

Мелкая трава щекотала Сэму бока, запах земли смешался с ее и его потом. Сэм брал женщину второй раз. Первой была Толстая Эльма, дававшая за медяк всем желающим. Эдд привел его к Эльме через день после того, как попробовал ее сам. «Главное не гляди на складки на ее ногах, складки на животе и складки на шее, тогда тебя не стошнит. А лучше совсем не смотри на нее, а представь какую-нибудь потрясную девку. Я так и сделал, ага».

На Лакиссу Сэм хотел смотреть, хотел сожрать ее глазами и сохранить в голове каждый слабенький стон. Закончить ему захотелось почти сразу. Как ни пытался сдержаться, ничего не вышло, и совсем скоро он вышел из нее. Сэм стоял на коленях и глядел, как Лаки, закатив глаза, еще какое-то время извивалась под ним.

Вытирая ладонь с семенем о копну сорванной травы, Сэм снизу вверх глядел, как Лакисса поправляет платье и выбирает листья и травинки из своих длинных рыжих волос. Кузина была сосредоточена и не обращала внимания, как он со спущенными штанами, сидя на земле, чистит руки.

- Почему? – вырвалось у Сэма.

Лаки пожала плечами:

- Не знаю. Мне просто захотелось. Ты уезжаешь, и мы с тобой больше не увидимся. Поэтому это останется нашим секретом.

- Может быть, и увидимся.

- Да, брось, кто захочет вернуться сюда из столицы. Оттуда, где высокие блестящие башни, женщины в платьях, красивее, чем у меня в сто раз и лорды на огромных скакунах и в блистающих доспехах.

- Я был у тебя не первым?

Кузина широко улыбнулась ртом, но взгляд томных серых глаз сделался тоскливым:

- Нет.

- Значит слухи о тебе правда?

- Не все. Я не сумасшедшая, чтобы ложиться под дряхлого рыбака.

- Почему же никто не сказал Миирику? Или не спросил твоей руки?

- Хлеб отца кормит всю деревню. Если прознает, будто отымели его несовершеннолетнюю дочь – жди беды. И люди поддержат его.

- Но зачем…

- Пока я молода и красива, я хочу пользоваться собой. Лет через десять, я превращусь в свою матушку. Руки станут костлявыми и твердыми от мозолей, под глазами застынет чернота, а ляжки обрюзгнут. Отец смотрит на нее, как на корову на сносях. И так происходит в каждом доме, в каждой семье у нас в деревне.

- Но это же неправильно, - Сэм встал на ноги и схватил Лаки за руку, - Ты красивая и…

- Что? Что «и»? – на глазах Лакиссы навернулись слезы, - Может быть, моя красота увезет меня туда, где меня ждет другая судьба?

Сэм не нашел, что ответить.

- Так меня, по крайней мере, любят. Пусть каждый всего в течение пяти минут, но зато вас много.

Широким серо-голубым рукавом Лакисса утерла влагу с глаз.

- Хочешь, я увезу тебя с собой? Ты познакомишься с прекрасным лордом и выйдешь за него замуж, поселишься в замке и будешь хранить свою красоту до самой старости.

Лакисса рассмеялась и обхватила растрепавшиеся на голове волосы руками:

- Послушай себя, Сэмми, - кузина вскрикнула, что Сэм даже оглянулся по сторонам, нет ли кого в роще, но вокруг одна за другой стояли серые в ночи березы и черные заросли кустарника, - Кому нужна девка из деревни? Твои лорды точно также отымеют меня, да только потом выбросят на улицу, как вещицу.

- Не говори так, - Сэм вскипел от этих слов, - Ты ничего не знаешь о короле и его лордах. Думаешь, в столице живут только леди? Ничего подобного. Вот, стану золотым плащем, возьму в жены деревенскую девку, и тогда покусаешь локти.

Подтянув кушак, он засмотрелся на серебристый месяц в черном небе. Яркий белый свет почти слепил, а острые кроны деревьев, будто бы пытались смыть с себя угольный налет ночи, пытаясь дотянуться до сияющего в небе полудиска.

- Ладно, брось, - запустив руку под платье, Лаки достала оттуда тряпки, и ее груди стали крохотными, - Тебе завтра ехать, пойдем домой.

Уловив удивленный взгляд Сэма, она закатила глаза:

- Это, чтобы выглядеть взрослее и желаннее.

Кузина нежно взяла Сэма за руку, и они двинулись по мягкому травяному ковру меж берез в сторону дома,

По пути ни один не проронил ни слова. Лакисса, вдруг, казалась взрослой, даже чересчур. Пальцы ее рук будто бы удлинились, волосы побледнели, и даже, шагая по мягкой земле, его кузина, казалось, хромала на одну ногу.

Лакисса вошла во двор первой, молча, только поцеловала Сэма в щеку.

Петух истошно надрывался, когда Сэм открыл глаза и, подумав о Лакиссе, съежился. Он пытался вспомнить запах ее тела, но в ноздри лез запах прелой соломы и паршивый привкус вина во рту.

Рваные облака расплывались перед ярким солнцем, когда он вывел кобылу из маленькой конюшни. Эдд закрепил седельную сумку и похлопал кобылу по крупу.

- Старушка Нэнси, - улыбка расползлась на заспанном лице Эддварда, - Ты что такой кислый, старик? Недоспал?

- Наверное, - пожал плечами Сэм.

- Кажется, Единый позаботился о годной погоде для тебя.

Эдд уперся руками в бока и, прищурясь, уставился в чистое голубое небо.

- Да, что с тобой Сэмми? Не захворал?

Сэм запустил руки за ворот кожаной жилетки и расцепил замочек меланхолитовой цепочки. Держа цепочку за оба конца, он протянул ее Эддварду. Иссиня-черный металл почти не отражал света.

- Пусть она будет с тобой.

- Ты отдаешь мне цепочку своего отца?

- И своего деда, - Сэм понял, что впервые за утро улыбнулся.

Он положил обе руки Эдду на плечи и невольно сжал пальцы так сильно, что Эдд с некоторым испугом заглянул ему в глаза.

- Обещай, что постоишь за себя, - Эдд выглядел растерянным, словно маленький ребенок, которому велят что-то делать, а он не понимает, - Обещай, что будешь храбрым и сильным и, что бы ни случилось, будешь жить. Обещай.

Сэм не готовил прощальных слов, и все как-то само собой вырывалось с губ.

Выйдя из ступора, Эдд обнял Сэмьюэла. Глаза Эддварда заблестели, а пальцы Сэма в ответ на это сами собой разжались.

- Я обещаю. Все будет хорошо, Сэмми. Но клянись и ты: никогда не забыть всех нас, Лаки, Дива, и даже родителей с Протом.

Эдд хлюпнул носом и отвернулся в сторону бескрайнего желтого поля ржи.

- Не забывай Большой Простор и покажи всем, откуда берутся настоящие мужчины, - договаривая Эдд улыбнулся и даже прикрикнул.

Слезы заблестели в серых глазах, и он навалился на Сэма, словно медведь, обхватив брата могучими руками.

Небо окрасилось ярко-голубым и на окраине деревни, когда Эддвард повернул домой, Сэм пришпорил кобылу, чтобы та рысью понеслась по пыльной дороге.

За деревней мельница хватала в длинные крылья ветер, а мельник с сыновьями выгружал из телеги мешки с зерном. В тени высокой ели стояла гостиница с пышной соломенной крышей и вывеской «Большой Простор». По другую сторону во ржи стоял молодой осиновый колок.

Деревня позади съеживалась, словно увядающая трава, пока вовсе не пропала из виду. Теперь глаза съедала зелень лугов. Равнины тянулись туда, где Сэм никогда не был, и быть может, не побывает, а упершись в горизонт, видимо продолжались за границей Либерии и мира. Среди неприступных богатырей-дубов, неподвижно стерегущих окрестности, еще встречались крестьянские дома.

За невысокими заборчиками окружавшими домики, как и год, да, наверное, и тысячу лет назад, жили люди Большого Простора. Мужчины курили трубки, потягивались и пасли стада. Женщины суетились по дому и в саду, шагали с плетеными корзинами в руках по узеньким тропкам, скрывшись по пояс в траве, чтобы постирать на реке белье. Малой ребятни было не видать, только детский визг раздавался то тут, то там, а те, что постарше помогали родителям по хозяйству. «Жизнь в Большом Просторе всегда кипит» - эта мысль порадовала Сэма, но тут же стало грустно: еще полторы сотни лиг и дорога сомкнется с Королевским трактом, а его названная родина останется позади.

Кивая головой, кобыла Нэнси не спеша переставляла копыта по твердой земляной дороге. Май выдался теплым, как и предсказал деревенский лоял в первый праздник весны, поэтому дорога была сухой и покладистой.

«Солнечная Лощина должна быть рядом» рассудил Сэм, когда на третий день пути старушка Нэн, пофыркивая, вышла на широкий, Королевский тракт. Дорога стала шире, движение живее, и пыль из-под копыт теперь привычно поскрипывала на зубах. Пестрые фургоны торговых караванов плелись чуть дыша, кобыл и осликов, запряженных в вагоны и дребезжащие телеги, развелось и вовсе точно мошкары. Разок, когда пришлось объезжать дюжину пузатых торговых фургонов, навстречу даже проехал конный отряд. Сблизившись с караваном, всадники в легких кольчугах замедлили ход. На знамени одного из всадников покоилась оса. Их ведущий, с рыжей козлиной бородой, хмуро оглядывал вереницу встречных повозок из-под круглого шлема и на Сэма он тоже глянул. После всадник что-то крикнул и, вздыбив облако пыли, отряд умчался прочь.

Дорога теперь шла то вверх то вниз, иногда опоясывая заросшие репейником и полынью холмы, иногда протискиваясь между ними. На редкой опушке встречался одинокий дуб. Люди тоже поредели, разве что деревенька в несколько домов и с гостиницей порой встречалась на пути. Лес со временем все дальше удалялся от дороги, а вскоре его и вовсе перестало быть видно, только чернеющая каемка далеко за краними холмами.

Однажды, в сумерки, шея у Сэма вся покрылась мурашками, и кобыла еле плелась на худеньких ножках, но последний приют в виде гостиницы «Кислая брага» остался позади еще перед тем, как день пошел на убыль. Размышляя о ночлеге возле дороги, он неторопливо правил старушку Нэнси в гору и на вершине сердце Сэмьюла екнуло. По ту сторону, окруженный грядой пологих холмов, лежал котлован: Сумрачная Лощина. Четверть раскаленного докрасна солнца еще не утонула за горизонтом, что даровало немного света по ту сторону холмов, но лощина уже спала в густом мраке. По долине, словно свалившемся на землю небе, мерцали сотни разрозненных светильников и факелов.

Сам замок почти не выделялся. Можно было разобрать лишь гребень стены, с установленными по периметру огнями, да четырехугольную центральную башню. Сэм вспомнил, что обитель Оззи Краетса, лорда Сумрачной Лощины, опоясывал редкий сосновый околок, но деревья в темноте было не различить и подавно. Возле дороги, откуда Сэм наблюдал за лощиной, возвышалась дозорная башенка. Худые сваи в основании заросли бурьяном. Миирик Уайрд говорил, что дозор не выставлялся с тех самых пор, как в Урсусе Четверка пришла к власти: прекратились набеги разбойников со стороны побережья и Приморские лорды, завязнув в войне с северянами уже не рвались на юг.

Королевский тракт проходил через лощину в двухстах ярдах от замка, и Сэм вскоре оказался перед двадцатифутовыми, изъеденными ветром и дождем, стенами замка. По дорожке позади зубчатой стены неторопливо шагали часовые. Круглые шлемы отливали янтарем под светом факелов, освещающих часовым пост. Ворота еще не были закрыты, и в потемках внутреннего двора мельтешили люди, из темноты глухо доносился смех, отчасти перебивавшийся с собачьим лаем. Пригород Солнечной Лощины был нелюдим. Помимо мастерской плотника, швальни и будки часового возле ворот, стоял еще пустовавший торговый ряд, где днем можно было купить свежего вина или сушеных груш, и постоялый двор с конюшней, в который Сэм и направился.

Однажды ему уже приходилось ночевать здесь, когда вместе с Миириком и Эддом они возили хлеб на продажу и попали в страшную грозу. В тот год пшеница уродилась, и развозить ее пришлось самим по всем ближайшим деревенькам, городам и замкам. Миирик желал продать как можно больше. «Чтобы серебра было валом» - говорил он. Целый день они распродавали зерно местным, хотя значительную часть выкупил сир Краетс. Вечером Миирик принес печеных яблок и вишневый кисель. Мокрые от пота и не чувствующие ни ног, ни рук от усталости, они сидели в пустой повозке прямо напротив розового заката, глядя на ласточек, парящих возле самой земли ласточек.

Пустых комнат в гостинице было достаточно, и Сэм выбрал с самой мягкой периной, но ночью пожалел, так как запах плесени в комнате вызывал тошноту. В трактире же было людно. Местные любили посидеть за штофом эля или дешевого вина. Молодая служанка в теле и коротком переднике ловко набирала в пухлую руку по три кружки, и лавировала между столов. Пахло кислятиной, бобовой похлебкой и тушеным луком. Под потолком висел густой синий дым. За столами сидели фермеры, плотники и пара купцов, выделяющихся среди остальных пестрыми нарядами, выстриженными бородками и тушеной с укропом пуляркой на столе.

Сэм отхлебнул из кружки и положил руки на липкий покачивающийся стол.

Купец в кафтане из зеленого бархата, расшитом оранжевыми цветами обглодал куриную ногу и бросил кость на стол, блеснув на свету золотыми кольцами с разноцветными камнями:

- Вести караван в Риверран не безопасно. Я предпочту переждать, пока исчезнет напряжение между ними и Сан-Аланом.

Облизав жирные пальцы, он раскурил трубку:

- Я был в Риверране с пол года назад. Ходили слухи, будто тамошние приграничные лорды поднимают копья. Укрома Сан-Алана расползается на восток, словно чума, и королю Риверрана это не по душе. Сан-Аланские послушники и лоялы заполоняют западные области Риверрана, люди строят укромы одну за другой, а в самом Сан-Алане Орден Жизни даже излавливает тех, кто свидетельствует против веры и отправляет на сьедение одомашенным безликим.

Второй купец был пузат, но ничего не ел. Серо-белый кафтан на нем доходил до самого пола, и Сэм подумал, что тот скорей всего путается в одеждах, когда шагает. Он часто хватался за живот и рыгал.

- Я слышал, что верховный лоял уже давно правит Сан-Аланом, - заговорил пузатый, - Будто он вместе с другими единцами лишил короля рассудка, а сам сел на трон.

- Не ручаюсь сказать, так ли это, - тот, что в зеленом кафтане покосился на Сэма, - Но одно скажу наверняка: ехать туда не стоит.

Купец нагнулся и продолжил почти шепотом, но Сэм расслышал слова:

- Если Риверран и Сан-Алан затеют войну, оттуда удерешь лишь морем. А дальше известно что: часть товара разворуют матросы, капитан сдерет круглую сумму за перевозку, а оставшееся заберут пираты.

Пузатый отрыгнул и его обвисшие щеки затряслись, словно рябь по реке прошла:

- Есть еще Рабский Тракт, - он расхохотался, и теперь затряслось все его жирное тело.

Второй поддержал толстяка гортанным смехом.

Сэм слыхал о Рабском тракте (или тракте Контрабандиста). Сир Гамильтон рассказывал об этой длинной-длинной дороге где-то на востоке. Она берет начало в бескрайних лесах Урсуса и уходит глубоко на юг. Мимо сказочного Халафета, где творят закон всесильные курюты, посреди горячих пустынь и даже еще дальше, в безжизненные Дикие Степи. Посреди того пути лежит приморский город, Страшная Яма, где живут только пираты, убийцы и работорговцы. Бандиты со всех уголков Либерии везут туда награбленное, а после распродают. Рабов же везут на юг, в Халафет и степные города, где жизнь невольника стоит грош. В Страшной Яме нет ни законов, ни правды. Там любой может убить любого без причины и наказания.

Зал опустел, когда Сэм поднимался по лестнице в свою комнату. Купцы давно разбрелись по номерам, а последний местный еле уволок во хмелю ноги. Сэм отворил дверь, когда в трактир влетели солдаты. Они громко требовали еды, эля и конюха, чтобы тот накормил и почистил лошадей до утра. Тесьма в виде черной косы застыла на груди кожаных доспехов, головы солдат защищали стальные полушлемы с тонзурой из мелких шипов. Сняв их, солдаты оголили лица: все они заросли густой щетиной и испещрены шрамами. У самого долговязого шрам тянулся от глаза до подбородка, и когда он говорил, то почти не шевелил губами.

Трактирщик надменно ответил, мол, конюх захворал и не пошевелится среди ночи ради кучки солдатни. «Наверное, хочет набить цену за обслуживание» - подумал Сэм. Тогда солдат с длинными бурыми волосами и крючковатым носом схватил девчонку-официантку и запустил ей руку между ног.

- Или ты найдешь мне конюха прямо сейчас, либо я и все эти благородные сиры отымеем сначала твою девку, а после я лично трахну тебя моим маленьким острым другом.

Солдат снял с пояса кинжал, больше походящий на разделочный охотничий нож, и приставил лезвие к щеке девушки.

Трактирщик метнулся в одну сторону, потом в другую, и со словами «Я мигом!» выскочил на улицу, вызвав у гостей звериный гогот.

Солдат выпустил девчонку из рук, и, откинув назад локон слипшихся бурых волос, упавший ему на глаза приказал испуганной трактирщице пошевеливаться. Усевшись на стул, он заметил Сэма:

- Чего уставился? – бросил он, убирая кинжал в ножны, - Убирайся к себе в комнату, мальчишка.

Остальные снизу вверх устремили взгляды на Сэмьюэла. С широких кожаных поясов свисали покрытые пыльным налетом ножны из черной кожи и расшитые серебряной нитью.

Сэм съел грубость, рассудив, что нарываться не стоит. Он развернулся и, бросив взгляд на пузатого торговца, беспокойно следящего за ним из-за приоткрытой двери, вошел в номер. Сейчас его главная цель - добраться до Англориана, а без головы сделать это будет не просто.

Пахло плесенью, а солдаты стучали тяжелыми подошвами о деревянный пол, хохотали, и беспрестанно бряцали и скребли ножами о миски, не давая уснуть.

Трактирщик вскоре вернулся. Затем объявился и конюх, что, принялся лепетать что-то, заикаясь, пока на него не прикрикнули, и он тот час выпорхнул за дверь. Служанка обслуживала гостей молча, но скоро ее тонкий смех смешался с низким мужским гоготом. Трактирщика же слышно не было.

Дрем уже окутал Сэма, когда возле двери послышались шаги пары тяжелых сапог. Дверь в соседней комнате скрипнула, и шаги переместились за стену, перемежаясь со смехом служанки. Из-за стены последующая беседа в комнате казалась Сэму разговором глухонемых, тихой и невнятной. Солдат, похоже, тот самый, что грозил трактирщику, вполголоса что-то напевал хихикавшей девчонке, Сэм решил, что это была песня о Карилье и Донарде.

Сэмьюэл перевернулся на другой бок, прикрыв ладонью ухо, но не прошло и сколько-нибудь времени, как раздался стук кровати о стену. Раз за разом, раз за разом. Тук-тук, тук-тук. Стук оборвался, снова тишина. Пара сапог затопала за стеной, скрипнула дверь, и человек спустился в зал. За ним последовал следующий. В этот раз не было ни разговоров, ни смеха трактирщицы, ни песен, только стук деревянной спинки о стену. В конце концов, монотонный стук убаюкал Сэма. К тому времени комнату посетил четвертый человек.

Наутро след солдат простыл. Возле постоялого двора купцы подготавливали караваны к пути. Всадники в легкой кожаной броне без каких-либо опознавательных знаков, сопровождающие торговцев, расхаживали вокруг трейлеров на разномастных тощих кобылах. Кучера проверяли упряжки и устраивались на местах, а местная детвора уже окружила купцов, выпрашивая сладости и медяки.

В ворота замка въезжали и выезжали повозки, доверху наполненные рыбацкими сетями, длинными вилами, мотыгами и деревянными плугами. В одну из повозок, выкатившихся из тени замковых ворот был запряжен ослик. Он брыкался и ревел, мотая пушистым хохолком и длинными ушами. Ишак сотрясал повозку из стороны в сторону, и при каждом таком маневре из повозки вываливалась то лопата, то грабли, то еще что. Хилый мужичек, управлявший повозкой, каждый раз ругал животное, лепя хорошую затрещину.

Возле гостиницы носились куры, а рыжий кот с любопытством наблюдал за птицами с карниза.

Солнечная Лощина, верховодил которой лорд Оззи Краетс, проснулась и ожила.

Сэм взял на завтрак оставшуюся с вчера зажаренную ногу пулярки, точнее, ее половину. Трактирщик отдал недоеденное ночными гостями мясо всего за полцены, лишь бы не испортилось. Мясо было сухим и пресным, но все-таки это было мясо, тешил себя Сэм.

Девка-трактирщица на ходу смыкала глаза и постоянно зевала. Пухлые щеки из здоровых и красных сегодня побледнели и впали.

Разделавшись с ногой, Сэм подошел к трактирщику и заказал воду с сушеной ягодой.

- Кто это были, вчера?

Трактирщик засыпал в кружку ягоды и, задрав нос, уставился на Сэма.

- А тебе какое дело?

- Возможно, я решил найти их и ответить за дерзость, - съязвил Сэм.

- Чего ж вчера не ответил, а? Коленки затряслись?

Вода отдавала кислинкой, но Сэм залпом осушил кружку.

- Нарываешься. Уж тебя-то не спужаюсь. Впрочем, я спросил из любопытства.

Трактирщик вытряхнул остатки размокших ягод.

- Это были люди сира Дрейка Литрда, десницы короля, Двуликий их раздери.

С этих слов Сэм поперхнулся, раскашлявшись. Трактирщик постучал его по спине.

- Его Черные Косы не знают границ. Жрут и пьют вдоволь и забесплатно, грозят…

Трактирщик жалобно глянул на трактирщицу и плюхнул свой зад на скамью. Его прямые широкие штаны блестели от жира.

- Теперь еще и эту обрюхатили, пади.

Сэм обернулся к залу: трактирщица, опершись на кулак, сидела за пустым столом, а голова медленно сползала вниз.

- Я думал она сама…

- Сама, - горько вздохнул трактирщик и, подняв с пола куриную кость, метнул в трактирщицу, но промазал. Корка угодила в стол, за которым дремала девица. Та испуганно вскочила и принялась натирать стол тряпкой.

- А кто устоит перед сладкой песней рыцаря? Зуб даю, обещали забрать ее в столицу, сделать леди, платья, да королевские пиры. Мало ли надо деревенской девке?

Сэм вспомнил слова Лаки. Она-то уж точно не соблазнилась бы приглашением в столицу. Хотя, с ним она была за просто так. Нос Сэмьюэла наполнился ее сладким дыханием.

- Она твоя дочь? – спросил он приунывшего трактирщика.

- Единый упаси от таких дочерей. У меня сын, он на службе сира Краетса, - гордо заявил трактирщик, - Отличный стрелок и незаменим лорду на охоте, а если опять придет война, пойдет с копьем на любого врага ради Солнечной Лощины и нашего господина. Он занял третье место на королевском турнире среди лучников на предыдущем турнире!

Сэм уважительно кивнул, поднял с пола свой мешок, и, оставив на стойке медяк, направился к выходу.

- А эта падшая - всего лишь моя двоюродная племянница, - крикнул вдогонку трактирщик, - Сестра попросила приглядеть. Если направляешься в столицу – опасайся Черной Косы, парень. Они все одинаковы. Десница развел там целый улей этих головорезов, не рыцари, а звери.

Выходя, Сэм пожалел о подаренном медяке, но вспомнил, что скоро станет королевским гвардейцем, и жалование позволит жить безбедно.

Сунув конюху в руку медяк, Сэм устроился в седле, натянул поводья и повел старушку Нэн к склону холма, вперед по пыльной дороге. Оказавшись на вершине, Сэм оглядел бескрайние поля вокруг. Кругом, словно муравьи, ползали люди. То тут, то там разбросаны по округе крестьянские домики. Слева, гряду холмов омывала речушка, такая же узкая, как и остальные, что он встречал в Большом Просторе. Камыш и высокая трава почти скрывали от глаз, но солнечные блики на мелкой ряби, блестели сквозь густую зелень.

Впереди стояла темная роща, а за ней кончается Большой Простор, его дом и его детство.

Пригород столицы кишел людьми. Свора ребятишек промчалась возле кобылы. Сэм выругался на них, и слез с Нэн, когда босоногий мальчонка в рубахе по колено, чуть не угодил под копыто. Ноги усталого животного тряслись, но Сэмьюэл был благодарен кобыле, что стойко продержалась минувший месяц и довезла его до столицы. Нужно было как можно скорее продать ее, чтобы до завтра устроиться в гостинице.

В пригороде не ощущалось величие замка и основного города, которое Сэм наблюдал много миль, подбираясь к столице. Здесь все было вперемешку. Выцветшие и поблекшие крыши, угрюмо нависающие над улицей, сменялись рядами золотистой черепицы. Осевшие и покрытые лишайником лачуги загораживали могучий белокаменный ствол, королевский замок, в центре города, и даже впивающихся в небо шпилей изумрудных башен не было отсюда видно. Миирик Уайрд считает башни расправленными крыльями самих Перворожденных. Сэму же, могучая белая гора, наверняка собранная десятками тысяч людей, чудилась великаном с отбеленной каменной кожей. Ворота, словно разинутый рот с аппетитом заглатывали десятки въезжающих в них караванов и конных отрядов, а в продолговатую морду, коей являлась главная твердыня замка, будто ввинтили два зеленых рога.

Толпы людей передвигались по улицам пешком, настолько было тесно. Лошадей и другой скот вели рядом. От гула человеческих голосов у Сэма кружилась голова. Тут же блеяли козы, ржали кони, и задорно хрюкали свиньи.

Из открытых окон выливали ведра грязной воды и кухонных помоев. Все это стекало в неглубокую ложбину, тянущуюся вдоль домов, и неслось вниз по улице, вызывая тошноту и слезы на глазах. Дома из камней и дерева прижимались друг к другу вплотную, пропуская хоть сколько-нибудь солнечного света. Сэму случилось встретить даже четырехэтажный дом, с первыми двумя этажами из побеленного камня и еще двумя из некрашеной сосны.

За раскрытыми ставнями рубили кости, разделывали мясо, жарили рыбу, красили кожу, пороли детей, драили полы, ругались, хохотали. В одном окне Сэм даже разглядел мужчину верхом на голой женщине.

Двое мальчишек с грохотом катили по мостовой бочку, опоясанную двумя железными обручами. Сэму пришлось вплотную прижаться к Нэн, чтобы бочка не раздавила его. Стук дерева о камни еще долго слышался позади, когда мальчишки прошли мимо.

Улица тянулась и тянулась, без конца и края, иногда в нее врезалась другая, такая же людная, а в ту еще одна. Далеко впереди что-то блеснуло. Несколько всадников в серебристых доспехах пересекали улицу верхом. Шлемы сверкали на солнце, белоснежные плащи мерно содрагались за спиной наездников. Гвардейцы двигались спокойно и непринужденно, среди безликой толпы. Казалось, будто в бочку дегтя разлили тонкой полоской свежие сливки и деготь не в силах сопротивляться белизне. Даже отсюда было видно, как люди расходятся перед наездниками.

От ходьбы по булыжной мостовой ноги гудели. На вопрос, где найти рынок, отвечали по-разному. Человек с широкими усами, свисающими ниже подбородка, велел идти по Главной улице до самого конца, старуха с кривым, как и коряга, на которую она облокачивалась, носом, советовала свернуть налево на следующем перекрестке, а франт в бархатном дублете, усмехнувшись, указал пальцем Сэму за спину, откуда он и пришел.

Казалось, что он плутает по лабиринту уже целую вечность. За Главной улицей шла Кузнечная, узкая и жаркая. За Кузнечной улица Темная с домами из темного, как уголь, дерева. С Темной Сэм свернул на приятно пахнущую Цветочную, где вдоль сточной канавы, росли фиалки и герань. Оттуда на аллею Смелых Латников, затем началась Мясная, а за ней снова Цветочная. Иногда толпа рассеивалась, и вокруг становилось пусто, но за новым поворотом Сэма вновь подхватывал поток спешащих людей. Оказавшись в месте, где его чуть не придавило бочкой, он, отчаявшись, уселся в уголке, где меж булыжников пробивался ярко-желтый цветок мать-и-мачехи. В животе заурчало, и Сэм достал из седельной сумки горсть лесных орехов, когда человек в темно-зеленом бархатном дублете. За собой он вел ишака, груженого с боков черными кожаными сумками. Должно быть это купец, уж он-то обязан знать, где рынок.

Сэм ухватил Нэн за поводья и бросился за торговцем.

- Сир! – задыхаясь, кричал Сэм, пытаясь не потерять в толпе зеленое пятно, - Сир!

Тот не откликался и следовал своей дорогой.

Когда Сэм, наконец, приблизился к цели, то ухватился за мягкий зеленый манжет, что есть силы.

- Ты что, парень, льстицы объелся? – торговец отскочил в сторону и короткое лезвие кинжала у него в руке блеснул на солнце.

Ишак испуганно заорал.

Короткая седая борода с еще сохранившимися редкими черными прядями скрывала подбородок щеки. Миндалевидные свирепые глаза цвета дубовой коры смотрели на Сэма с опаской.

- Я только хотел спросить, где находится рынок, - Сэмюэл расслабился и опустил руки, - Хочу продать свою кобылу.

Торговец положил кинжал в ножны и, скривив гримасу, оглядел кобылу:

- Сколько же ты за нее хочешь?

Он похлопал Нэн по крупу, погладил по холке, а затем что-то нащупал пальцами на горле.

- Ей жить осталось не больше полугода, парень. Придется постараться, чтобы выдать ее дороже, чем за медяк.

- Вы шутите, сир? Может, Нэн и стара, но для перевозки человека или не тяжелого груза еще сгодится, - запротестовал Сэм.

- О болезни у нее в ногах, тебе, полагаю известно.

Торговец сощурил один глаз и пальцем, окаймленным толстым золотым перстнем, указал на кобылью шею:

- В горле у нее зреет черное пятно. Это случается и с лошадьми и с людьми и с аникийцами, особенно когда приходит старость. Слишком частое у нее дыхание.

Только теперь Сэм обратил внимание на две фигуры в коричневых из мешковины плащах. Из-под запылившихся капюшонов на него с осторожностью поглядывали аникийцы. Нижняя губа одного выпирала из-за длинных клыков. Второй, низкий и с узкими плечами, с увешанной бусами длинной шеей почти не выдавал своей принадлежности к «дремучим». Короткие белые клыки были еле заметны, даже когда аникиец приоткрыв рот, глубоко вдохнул.

- На что засмотрелся, парень? – торговец вопросительно кивнул головой и с уложенных назад черных с проседью волос на лицо ему свалился седой локон, - Никогда не видел аникийца?

- Видел, сир, - Сэму почему-то стало стыдно от того, что он пялил глаза на незнакомцев, - В местах, откуда я родом, в Большом Просторе, их почти нет, но несколько все-таки служат у тамошнего лорда на каменоломне.

- Ну, вот и отлично. Они такие же, как мы и не зачем сверлить их глазами, жирным поросенком на вертеле они от этого не станут.

Торговец похлопал Сэма по плечу и широко улыбнулся, от чего округлая борода растянулась в стороны.

- Меня зовут Якоб, - торговец протянул руку с золотыми перстнями на пальцах и браслетом на запястье, - А это Найрек и Илайа. А как тебя звать, парень?

Аникийцы склонили головы, не снимая капюшонов, а Сэм поклонился в ответ. Илайа чуть улыбнулась тонкими розовыми губами, оголив маленькие белые клыки. На ее длинную шею, ложились рыжие волосы, завивающиеся мелкой спиралью.

- Я Сэм, - Сэм пожал руку Якобу, - Так вы торговец?

- Да. Я родом из Урсуса, - Якоб тяжело вздохнул, - Но с началом войны ушел в Риверхилл и осел там. Найрек и Илайа живут со мной и помогают с делами. Мы путешествуем по королевствам, в основном в Риверхилл, Англориан, Сан-Алан и Халафет и торгуем, чем придется.

- Не большой у вас караван, - Сэм оглядел подергивающего ушами ослика.

- Основной караван в городе, - Якоб повернулся в сторону белесой городской стены, которую отсюда было очень хорошо видно, улица вверху упиралась прямо в нее, - Безопаснее оставлять его там, а на рынок ходить на легке.

Якоб не изъявил желания купить лошадь, но взял Сэма с собой на рынок. Торговые ряды тянулись и тянулись, пока не сливались впереди в одну точку. По дороге Сэм рассказал, зачем приехал в столицу. На то, что Сэм уже завтра станет королевским гвардейцем, Якоб никак не отреагировал, лишь кивнув головой. Сэм счел торговца странным, ведь в Большом Просторе любой уважал королевских гвардейцев ни меньше, чем, скажем, рыцаря, а с тех пор, как жители деревни узнали о желании Сэма служить в королевской гвардии, на него стали смотреть иначе, с уважением что ли.

Предложения торговцев, летели со всех сторон:

- Хурма с южных холмов Сан-Алана и Халафета!

- Редис! Ирис!

- Имбирь!

- Сапоги на всю жизнь! Почти не штопаны!

- Семечки тыквы и дыни!

- Щит, спасший короля на Быстротечной!

- Орехи с Диких Степей и острова Дийрон! Две горсти по цене одной!

Сэм попробовал дийронский орех и понял, что он ничем не отличается от тех, что растут в Большом Просторе.

Вместе с Якобом и его аникийцами они вошли на центральную торговую площадь. Здесь не было ни палаток, ни лотков, только сотни разноцветных покрывал устилали каменную площадь, так, что пройти между ними человек мог с трудом. На покрывалах был разбросан разный товар: медные кувшины, бусы из дерева и из жемчуга, парчовые платки, молоты, гвозди, башмаки. Циркачи пускали изо рта огненные струи, детвора носилась, роняя медную посуду и поднимая вокруг брань недовольных торговцев.

Здесь Якоб велел Сэму снять с кобылы все необходимое и вместе с ишаком, кобылой и аникийцами удалился.

Сначала Сэм распробовал сушеные и свежие фрукты. Пройдя чуть дальше, поглазел на мечи. Роняя с головы зеленый тюрбан, торговец размахивал в воздухе полутораручным клинком, словно метлой. До хрипа в голосе он утверждал, что лучшие кузницы королевств делают оружие специально для него. Но вскоре возник беззубый сморщенный старик. Опиревшись на корявую тисовую трость, он велел торгашу скорее уже расплатиться с пьянчугой-кузнецом, ведь тому нечем отдать за комнату, которую сдает кузнецу старик. Торговец плюнул и бросил меч на землю.

Майское солнце становилось красным и опускалось к горизонту. Людей на рынке стало меньше, торговцы уже не призывали прохожих, а обсуждали друг с другом, как у кого идут дела.

Сэм насторожился. «Неужели этот Якоб нагрел меня? Как же я отдал старику старушку Нэн?» Он уселся на жесткую кожаную сумку, которую снял с кобылы, и принялся себя ругать.

Когда воздух стал прохладнее, и торговая площадь опустела, Якоб вместе со спутниками вернулся. Сумки на ишаке, еще несколько часов назад разбухшие от товара, будто сдулись. Кобылы с ними не было.

- Держи, парень, - Якоб высыпал два серебренных и пять медяков в ладонь Сэма.

- Пять медяков мне за работу. Один взлохмаченный граф взял ее, чтобы участвовать в турнире, - торговец упер руки в бока и расхохотался.

Сэм не верил глазам. Два серебренных за старую клячу. Ай да Якоб.

- Я не рассчитывал больше чем на один серебреный.

- Ты не выручил бы за нее и половины из того, на что рассчитывал, - Якоб широко улыбнулся, оголив ровные желтоватые зубы, - Больше пяти медяков никто бы не дал.

«Ведь на эти деньги можно взять неплохой панцирь и даже меч, а может быть и хорошего скакуна, пусть даже юного»

- Так как же у вас это вышло?

Сэм невольно заглядывал на Илайу. Ему нравились ее глаза, цвета бархатистых березовых листьев. В сумерках они казались еще ярче и зеленее, а белые клыки словно светились. Девушка, смущенно опустила голову, скрывшись за грубой тканью своего капюшона. Сэм опомнился и вновь почувствовал себя неловко.

Якоб о чем-то переговорил с Найреком, а после ответил:

- Один взлохмаченный сир был слишком прост, и ничего не стоило, чтобы он взял себе старушку для участия в турнире. Ты ведь тоже не можешь оторвать от нее глаз, верно?

Якоб вновь улыбнулся всем своим широким ртом, выставив напоказ белоснежные ровные зубы. Сэм был готов провалиться под землю от стыда.

- Береги себя, парень, - кинул Якоб на прощание, разворачивая ишака в сторону городской стены.

С рыночной площади хорошо видно город и замок, в потемках еще больше походящий на чудовище. В окнах десятков башен мерцал свет факелов, и казалось, будто монстр смотрит на тебя тысячью желтых глаз. Изумрудные острия высочайших башен в полумраке стали темно-синими, сливаясь с чернеющим небом. Белая городская стена тоже помрачнела, словно покрывшись плесенью. Сотни каменных зубцов поверх каменного кольца опоясывали город, а если приглядеться, можно было даже различить торчащие за зубцами головы городской стражи в металлических круглых шлемах.

Сэм поднял с земли сумку и только сейчас заметил, что вокруг нет ни души, лишь с конца торговых рядов доносились глухие голоса.

Зеленые глаза аникийки стояли перед ним всю дорогу. Бредя по безлюдному рынку, меж пустых лавок Сэм заскучал об Эдде. Он бы сейчас, как пить дать, заставил Сэма посмеяться, и затащил в таверну попробовать хваленый густой англорианский эль. Глядя на монолитные каменные башни и стены города, Сэм затосковал по лесу, по полю, по маленькой речушке и крохотной мастерской. В носу вновь возник запах пота Лаки, его запутавшейся и ошибающейся кузины.

На улицах города людская толпа уступила место завывающему в щелях ветру и извивающимся огням редких факелов. Казалось, будто все разом провалились сквозь землю. Иногда стражники в легких панцирях, болтая, шагали по залитому ночной пустотой лабиринту.

На Главной улице Сэм приметил гостиницу. Майский ветерок пробирался между пальцев, нежно лаская. Завтра он отправится за городскую стену, прямо в пасть каменного монстра, к изумрудным башням, к лордам и королю. Завтра он станет королевским гвардейцем, таким же, как те, что ехали сегодня сквозь толпу, сверкая латами и вселяя серой толпе покой и надежду. Все это будет завтра, а сейчас ему нужно немного отдохнуть.

Глава 4. Роковая охота

- Вот так, - растрепанные волосы Брульды облепили сопревшее лицо, - Еще один ковш, госпожа.

Служанка обдала Валерису теплой бархатистой водой из деревянного ковша, и последний барашек пены стек с белого тела на пол и скрылся в щели меж досок. Брульда взяла со скамьи заячью шкуру и принялась насухо вытирать распаренное тело.

Окутанная пушистой серой шкурой, Валериса не ощущала легкости после мытья. Страшная беда, с которой столкнулся ее будущий муж, вот уже месяц не давала ей покоя. Ей хотелось быть с любимым Свирлом каждую минуту, целовать его грубую щетину на щеках, ласкать рукой густые волосы цвета талого снега. Как же тяжело, наверное, ему сейчас, во время их предстоящей свадьбы и назначения его главой дружины отца.

Брульда нахмурившись, осмотрела нагое тело Валерисы с ног до головы:

- Госпожа, вы сама не своя последнее время. Исхудала, глаза впали. Словно ворона стала. Неужели мысль о предстоящем замужестве не вызывает у вас радости? Вот, когда мой муж, еще, будучи с полным ртом зубов и густыми серебристыми патлами, которые, впрочем, редко мыл, попросил моей руки, я не могла сколько-нибудь стоять на месте, настолько была счастлива.

- Почему же, - через силу улыбнулась Валериса, - Я просто волнуюсь перед замужеством.

Свирл строго настрого запретил хоть кому-то рассказывать о своем проступке. Даже отец Валерисы, от которого послушная дочь никогда не имела секретов, не ведал о произошедшем.

Сногейт не такой гористый, как другие земли Вайонира, о которых рассказывал Свирл, и в отличие от скалистых и бедных земель северных вайонов, покрыт густыми лесами, изобилующими зверем и птицей. Вайны и их тоги съезжаются в Ледяное Гнездо ради рогов и шкуры северного оленя, лосей и медвежатины. Этой зимой главным гостем стал младший тог Верховного Вайна, Гиморд. Железный наконечник снаряда, насквозь разящий шкуру взрослого лося, чудом не убил юношу, но раздробил бедро, сделав калекой. То была случайность, но испуганный Свирл, возвратившись в замок, несколько дней не покидал своей опочивальни в чертоге Синего Клыка. И даже Валерису стража не пускала в семейную башню вайна. Прислуга говаривала, что лицо тога было белым, словно тесто пирога перед тем, как его отправят в печь. Каждый конный отряд, проезжавший под окнами замка, сводил тога с ума, молвил люд, он запирал массивную деревянную дверь на засов, наглухо захлопывал оконные ставни, а пятеро стражников день и ночь дежурили у опочивальни. Лишь Борр Охотник навещал сына, да лакей, приносивший тогу пищу.

Борр Охотник дал Синеглазому слово, что виновника найдут. Спустя несколько дней, на главной площади Ледяного Гнезда, казнили одного из дружинников, принимавшего участие в роковой охоте. Дружинник тот, как говаривают люди сын одного помещика, владеющего землей к югу от Ледяного Гнезда, не имел при себе даже лука. Валериса упрашивала Свирла не являться на казнь, но дело касалось преступника, навредившего родне правителя, а она – невеста будущего вайна, поэтому присутствовать было необходимо. За расправой наблюдать оказалось тяжелее, чем Валериса себе представляла. Двое вайонцев вывели приговоренного на эшафот под руки. Жители в толпе зашептались и зашушукались. Сухой старик в полушубке, изъеденном плешью, произнес имя Дункад, позади тихим басом прогудело Рихгард. Но даже, если бы Валериса и знала тех, о ком упоминали зеваки, то сейчас ни в жизнь не догадалась бы, кто это был в самом деле. Лицо обвиняемого, сине-красное и распухшее, как спелая слива, которые в Ледяное Гнездо привозят торговцы с юга, являло собой безобразное месиво. Когда голова, раскрыв рот, покатилась в сторону, где Валериса стояла вместе со Свирлом, она вцепилась ногтями в руку любимого и зажмурила глаза, а толпа вокруг загудела. Одни восторгались и просили еще, другие неодобрительно завывали, но ревуны вмиг разогнали и тех и других, предоставив обледенелый пятачок одинокому завывающему ветру. Валериса открыла глаза, лишь, когда Свирл отвел ее на десять шагов в сторону. Еще много ночей во сне за ней следили стеклянные глаза с отсеченной головы.

Валериса очнулась, когда Брульда залезла заячьей шкурой к ней между ног.

- Ну же, госпожа, расставьте ноги чуть шире. Здесь должно быть сухо и чисто, - служанка залилась смехом, показав серые зубы.

Оранжевые лучики солнца тонкой полосой пробивались сквозь заснеженные еловые лапы. Валериса спешила, чтобы до ужина побыть с кошками, особенно с Таей.

Конюшня вайна разделялась на две секции: первая для лошадей, второй для ездовых кошек, мамонтов же держат в отдельном загоне. Завидев Валерису, лошади приветливо ржали, пуская теплые облачка пара из ноздрей. Черные круглые глаза глядели на нее, шагающую по соломенному настилу и вздымающую носками сапог сухую солому. В конюшне Валериса чувствовала себя спокойнее, чем где бы то ни было, особенно сейчас. Погладив гнедого по продолговатой морде, Валериса радостно побежала дальше.

В кошачьем питомнике было тепло и уютно. Пахло свежей соломой и кошачьим мехом. Толстые прутья вольеров из черного железа упирались в самый потолок. Завидев Валерису, пумы Брима и Эльга подались к решетке. Прижавшись к прутьям, кошки принялись тереться пушистой пятнистой шкурой о шершавый металл, давая себя поласкать. Валериса запустила руки в густой мех кошек, ощутив, как те задрожали от удовольствия.

- Здравствуйте, мои хорошие.

Валериса подобралась к Сигру, самому крупному и почитаемому из местных питомцев. Однажды Валериса видела, как вайн Борр верхом на Сигре возглавлял боевой отряд. Тогда на барса облепили темно-серые пласты из мягкой кожи, а на голову защищал такого же цвета шлем, делавший взгляд зверя ужасно грозным.

Барс серьезно посмотрел в сторону гостьи и бесшумно подошел на своих мускулистых длинных лапах к решетке. Гладкий угольно-черный мех переливался синими и белыми волнами под светом факелов с каждым шагом зверя. Чуть опустив морду, зверь недоверчиво обнюхал Валерису. Поводя прохладным носом ей по щеке, Сигр приоткрыл пасть, оголив два массивных желтоватых клыка, после чего ушел в другой конец клетки.

- Вот, кто настоящий правитель этих земель, - рассмеялась Валериса.

Обойдя три дюжины кошек, она добралась до своей любимицы.

Тая – самая низкорослая и самая молодая из местных кошек. Много лет назад, когда конюх хотел вывезти ее подальше от города, куда-нибудь в горы или в глухой лес, когда сообразил, что рысь боле не вырастет. Но Валериса вступилась за любимицу, и тог распорядился оставить Таю при дворце. Валериса не обладала длинными ногами, отец даже зовет ее вершком, а Тая оказалась в самую пору, ей с легкостью удалось оседлать рысь. Конечно, приходится сильнее подгибать ноги, но это не мешает Валерисе преодолевать маршрут наравне со Свирлом, мчащемся стремглав на своем мощном гордом барсе.

Тая беременна и скоро родит. Тяжело поднявшись с места, рысь, покачивая животом, подошла к железной ограде.

- Хорошо выглядишь, Тая, - Валериса обхватила кошку двумя руками, - Совсем скоро у тебя будут детки, такие же хорошие, как и ты.

Валериса потрепала рысь за оттопыренный на щеках пушок, и кисточки на ушах зверя задрожали. Кошка замурлыкала, потянула морду к Валерисе, но, упершись, в железо, только грустно посмотрела в глаза Валерисе и улеглась набок возле прутьев на солому.

- Ты грустишь вместе со мной, да?

Закинув косу из серебристых волос за спину, Валериса села рядом.

- Почему Свирл избегает меня? Неужели мой свет не понимает, что день без него это ночь, свет без него – тьма, жизнь без него – смерть? Мы с ним почти не видимся, а когда встречаемся, он напряжен и не ласков.

Валериса понизила тон и зашептала в широкое, словно лопух в шерсти, звериное ухо:

- Вот уже несколько дней во дворце гостит один вайн. Все, в том числе и мой любимый, зовут его Гадюкой. Лицо его усеяно шрамами, а когда я гляжу на него, меня охватывает страх, заставляющий мои колени стучать друг от друга от дрожи. В его черных глазах я увидела только страдания и жестокость. Так вот, с тех самых пор, как Гадюка поселился во дворце, мой свет совершенно отчужден от меня, как в те дни, когда заперся в своей дурацкой башне. Лишь единожды я привлекла его внимание, нарочно обронив корзину с инструментом, которую несла отцу в кузницу. Мой любимый Свирл, подобрал инструменты с пола и сам взялся доставить.

Рысь высвободилась из-под руки и принялась лизать ее. Валериса нутром ощутила дрожь, исходящую от довольного мурлыканья большой кошки.

- Он был холоден и неразговорчив. Велел мне не шастать по улице раздетой.

Валериса поглядела на рысь.

- Ни слова о свадьбе, которая на носу, ни слова о нас, ни слова о…

От слез щеки зачесались, а во рту стало солено. Всхлипывая, Валериса обхватила Таю за массивную косматую шею и расплакалась.

Отец просунул кочергу в горнило, и угли вновь вспыхнули желтым пламенем. Седые волосы плотной шапкой лежали на голове, цвета золы, которую Валериса выносит в ведрах из отцовской кузницы. Его лицо, как всегда было красным и горячим, наверное, оно впитывает жар печи или плавленого железа, поэтому никогда не остывает.

- Свадьба случится на первых подснежниках?

- Да, отец. Душевник обращался к духам, и те благословили создание союза в начале весны.

Валериса переживала, что оставит отца одного.

- Когда короткое лето придет в Вайонир, я покину твой дом, - от волнения, она, как обычно, теребила кончик косы в руках.

Отец выпил из высокой деревянной кружки хлебный напиток, и по колкой седой щетине скользнула светло-коричневая струя. Валериса, будто бы сама выпившая студеной воды, поежилась в плаще из колючей шерсти и, поглаживая косу, придвинулась ближе к печи.

- Знаешь, дочь, я простой вайонирец и не привык ходить околотками. Поэтому я спрашиваю тебя, ты хочешь выйти замуж за сына нашего вайна? В последнее время я вижу только печаль, объявшую тебя, так ли должна выглядеть девушка перед свадьбой?

«Ах, отец. Как бы я хотела рассказать тебе все. Поведать о секрете, который поклялась хранить в тайне. Когда я успела стать такой большой, что не могу всего рассказать тебе?»

Вместо этого Валериса подошла к нему и заключила «железное» тело в объятия. Годы кузнечества делали тело старика только тверже и могучей, хотя, он и заметно состарился. Свирл похож на ее отца. Нос словно выточен из камня, и скулы, и губы… Сладкие-сладкие губы. Она не пробовала их всего несколько дней, а, кажется, миновала целая вечность.

- Я очень этого хочу, отец, - Валериса поцеловала отца в макушку редеющих седых волос, - Предсвадебное волнение. Я переживаю, смогу ли стать доброй женой и хорошей матерью.

- Что бы ты, да, не стала? – улыбнулся отец, обхватив жесткими, но нежными руками тонкие запястья.

Кузнец приоткрыл заслонку горнила, и они вместе прищурились от жара, высвободившегося из печи. Отец подкурил трубку от головешки и, пустив изо рта дым, устроился в кресле, обитом шкурами зайцев и волков.

- Когда тебе было лет пять от роду, я все время таскал тебя с собой в кузницу. Показывал, как работает печь, чем хватать раскаленный металл, даже сделал для тебя маленький шлемик. Когда ты подросла, стало ясно, что кузнеца мне из тебя не сделать, и я доверил тебя Клайду Косматому. Думал, он сумеет обучить тебя держать меч и сражаться. Когда и эта затея пропала даром, я отвел тебя к придворному дубильщику, но и здесь просчитался. Все, что ты любила, так это своих кошек. С ними ты проводила день и ночь, вычесывала им блох, мыла с пеной, - отец облокотился на подлокотник и умиленно поглядел на Валерису, - Однажды ты заснула вместе с котятами одной рыси и я не сразу смог различить вас.

Отец громко расхохотался, но вдруг охнул, ухватившись за поясницу руками.

- Что случилось, папочка? Снова спина?

Последнее время здоровье старика желало оставлять лучшего. Многолетняя работа с молотом и железом оставила свой след.

Когда боль отступила, отец вновь расслабился и продолжил:

- Это я к чему, вершок - он устроился в кресле и затянулся трубкой, - Погляди-ка, сейчас вы с твоей Таей дадите фору любому ездоку Вайонира. Так вот, если ты хочешь стать женой Свирла Снегоступа, родить ему богатыря, то так и будет. Пусть мальчишку я из тебя так и не вырастил, но характер в тебе, словно кузнечный молот.

- Я не подведу тебя, папочка, обещаю. Ведь, ты у меня самый лучший на свете.

- И я люблю тебя, вершок, - тепло улыбнулся отец, - Жаль мать не увидела, какой прекрасной ты вырастешь.

Валериса совсем не помнила матери. Она подхватила кровавый кашель и умерла, не дождавшись второго дня рождения дочери. Отец так и не смог забыть любимой Вальды. Наверное, у огня ему легче, поэтому, он так много времени проводит в кузне.

Старик грустно поглядел на красные угли, мерцающие в печи, и морщины вокруг его глаз стали еще явнее. Сердце Валерисы, как обычно, облилось кровью, когда отец тосковал о маме.

- Папочка, - она прижалась к отцу и взяла его под руку, - Завтра посвящение Свирла, ты помнишь?

Валериса произнесла первое, что пришло в голову, чтобы развеять тоску отца. Конечно же она была уверена, в присутствии отца при посвящении Свирла в главу дружинников.

- Помню, помню, - без особой радости ответил он.

- Ты будешь там?

- А что поделать? Придется. Ведь я один из придворных кузнецов, не забыла? Борру я прослужил, - отец призадумался, загибая пальцы, - Без малого тридцать лет. Как одному из лучших подмастерьев, мне выпала честь быть приглашенным его отцом Торром Горным Великаном на должность придворного кузнеца. Старик, был воистину велик. Нравом и духом. Хотя, ростом не намного больше твоего.

Валериса любила слушать, когда отец рассказывал о своей молодости, о вайне Торре, о доспехах, которые делал для него, и о которые разлетались в щепки дубины и копья горцев с Сизых Рукавов. Вспоминая, он расцветал, и даже морщины у него на лице разглаживались. Жаль, нельзя отправиться туда, чтобы побыть вместе с отцом, мамой и вайном Торром Горным Великаном.

- Отец Свирла тоже хороший, правда же, папочка? И Свирл тоже.

- Конечно, хорошие, вершок. Хотя, и нет в сыне отцовской силы, а внук, - отец выдохнул дым и пожал плечами, - Пока еще рано судить. Времена сейчас мирные и Снегоступу не пришлось показать себя, как доброго воина, а Сногейтом пока правит его отец.

Он провел большой грубой ладонью Валерисе по волосам, сплетенным чуть ниже плеч в косу.

- Возможно, твой будущий муж еще затмит славу Горного Великана.

Она поцеловала отца в заросшую жесткой бородой щеку, и они еще долго сидели, глядя на угли и вспоминая былые годы.

День в Вайонире рождался раньше с каждым днем, но Ледяное Гнездо зима не покидает никогда. К середине июня, в праздник Пяти Духов, снежный покров оседает, и в слабом тепле солнечных лучей белый настил подтаивает. Тогда Сногейт наполняют тысячи ручьев, от совсем мелких, не шире ладони, до клокочущих пенящихся потоков, несущихся с гор и холмов в многочисленные озера Вайонира. Однажды Свирл поведал Валерисе, о том, как летом южные вайоны сплошь и рядом обрастают травой. В лугах цветут красные, желтые и синие цветы, в глазах рябит от древесной зелени, а в воздухе парит миллион непонятных, но приятных запахов. Свирл обещал поехать на самый юг Вайонира, когда они поженятся и показать Валерисе настоящее лето.

Утро выдалось морозным и светлым. Снег скрипел под подошвами и ослеплял, весь заливаясь золотом. Проведав Таю, Валериса направилась во дворец. Парчовое сизое платье, расшитое серебром, волочилось по насту из досок, как она ни старалась. Уже в апреле улицы ледяного Гнезда застилают деревом, прикрывая коричневое месиво из земли и талого снега. Толстая кунья шуба доходила Валерисе до колен, сохраняя тепло, но мешала сохранить платье в чистоте, не давая толком подобрать подол. Сегодня вместо теплой обуви из войлока на Валерисе были сапожки, отделанные бархатом и бисером. Жесткая подошва скользила по обледенелой доске, лишь добавляя усилий при движении.

Придворная портниха по указу тога Свирла, сшила для Валерисы платье из тончайшего бархата елового цвета и вышитых на нем серебряными нитями маками, специально на день его посвящения в главу отцовской дружины, костяк войска Ледяного Гнезда и всего отцовского вайона. Свирл пока не участвовал в битве, но зато знатно владел и топором и мечом. Валериса не раз наблюдала за возлюбленным, ловко управляющимся в учебном бою сразу с несколькими противниками. Обнаженный по пояс, тог на жалящем морозе упражняется во владении оружием. Поджарое тело, играя мускулами, словно вихрь, кружится меж несмелых бойцов в панцирях и железных шапках. Своим оружием Свирл, не скупясь, выбивает искры из мятого металла, покрывающих бойцов доспехов.

Последний поход отца к Сизым Рукавам, где вновь заметили активность горцев, возлюбленный Валерисы пропустил, будучи тяжело больным, чему она была несказанно рада. Безумно страшно ей было бы отпустить любимого. Магистр без малого два месяца выхаживал тога. Борр Охотник, сияя в серебристых доспехах, возглавил отряд верхом на своем иссиня-черном барсе, Сигре, тоже укутанном в серебро. Широкий серый плащ с изображением на нем желтых ворот полностью скрывал круп зверя. Рядом с Борром Охотником ехали его верные ревуны, которых Валериса определяла по кошкам, которых те седлали: длан Быльграда Горн Гиндвальд Безутешный на одноухой пуме Ардо цвета охры с обрубленным наполовину хвостом, Сквальд и Акальд Улссоны, братья и сыновья длана Уэдэйна Улссона с Оленьего Рва, на коренастых, с мощными лапами, рысях Сальке и Гизро, замыкал эскорт Бон Чернобородый на худом, но самом высоком звере, ирбисе Ивве. Следом двигались конные всадники из дружины Охотника и был даже один мамонт с башенкой на спине, где откуда вайонцы мечут топоры и стрелы. Спустя месяц или два Борр вернулся домой, и Свирл, наконец, встал с постели. Валериса тут же отправилась в душевню, чтобы поблагодарить духов, давших возлюбленному сил справиться с хворью.

Валериса прошла через каменные ворота. Слуги очищали крышу замка, подбирая снег широкими лопатами. День стоял ненастный и в окнах обоих этажей замка горел свет. Только в узких высоких окнах угловатого Синего Зубца, возвышающегося над остальным замком на три этажа, было темно. Во время оттепели с отвесных брусьев под крышей приземистой каменной башни виснут сосульки в два человеческих роста. На фоне серого камня лед синеет и преображает обитель семьи вайна в единый синеватый зубец. Внутренний двор замка заполнили люди, съехавшиеся со всей округи и не только. Возле загона с лошадьми стояла дюжина мужчин с юга, Валериса легко узнала их по легким оленьим шкурам поверх темно-красных кожаных доспехов. Вайонирцы с севера и центра Вайонира не носят шкур и шуб поверх доспехов. Видимо, южане мерзнут, а быть может, у них просто навалом оленей в лесах, ведь в Сногейте оленей мало, и охотятся на них только раз в году, из-за того что почти всех их истребили. Мальчик с кухни вынес южанам кадку с густо парящим горячим вином и дюжину высоких деревянных кружек.

В углу двора, два крупных вайонца заводили в загон мамонта. Мохнатый зверь в четыре роста Валерисы никак не хотел повиноваться, упираясь изогнутым желтым бивнем в деревянную ограду. Мужчины неловко упирались ногами в снег и с натугой тянули длинные пеньковые поводья. Деревянный забор ходил ходуном, и, казалось, вот-вот выдернется из земли, повиснув на бивне. По рисунку на раскрасневшихся от усилий лицах здоровяков Валериса поняла, что те прибыли из самых дальних земель Вайонира. Отец рассказывал, что те народы последними пользовались ездовыми птицами, и в знак этого, на шее и лицах, они изображают перья или крылья. Сейчас птицы живут далеко за Северными горами и тысячей лиг льда покрывающего Мертвое море, куда ни дойти пешком, ни уплыть.

Большинство заполонивших двор людей были сногейтцами: кузнецы, плотники, душевники, дубильщики, купцы, конюхи, рыбаки. Приехали и соседские вайны. После того, как душевник пять раз окунет Свирла в прорубь (по разу на каждый дух), Борр Охотник передаст сыну Ледяной Топор из лазурной стали, украшенный синими и фиолетовыми камнями. Свирл, в облаке своего пара, в одной лишь набедренной повязке отправится по снегу в храм, где возложит топор на алтарь и попросит духов о благословлении. После этого в главном зале замка, что под замком пройдет пир. На пиру Свирл огласит присутствующим о предстоящей свадьбе. Накануне Валериса не сомкнула глаз до тех пор, пока непроглядная зимняя мгла Вайонира не начала рассеиваться. Она воображала, как Свирл возьмет ее за руку, и пирующие восхищенно уставятся на них. Возможно, Свирл даже отважится поцеловать ее при гостях. Хотя, если нет, то ничего страшного, главное, что они любят друг друга.

Подвальное помещение для приема гостей и пиров, выложенное громоздкими серыми камнями, освещалось огнями светильников на стенах и массивных круглых люстрах, цепляющихся цепями к потолку. Стены украшало оружие умерших давно и очень давно героев Вайонира и Вайнов Сногейта. Валериса знала, кому принадлежали некоторые из них. Двухсторонняя секира с длинным деревянным древком и красноватыми, до сих пор, острыми лезвиями - Пурпурный Страж. Оружие далекого предка Свирла, Манга Ледоруба. Манг утвердил и отстоял Сногейт, как вайон, среди прочих северных народов. Когда первые либерийцы заняли заснеженные земли Вайонира, они жили одним большим племенем, постепенно раздробившемся на множество мелких. Со временем каждый счел, что его территория принадлежит только ему, и другие не в праве здесь охотиться и пользоваться лежащим здесь добром. Тогда, десятки некогда деливших друг с другом кров и мясо племен вступили в схватку. Сильнейшие выстояли и основали вайоны, что в переводе с языка илонцев, детей Перворожденных и далеких предков всех либерийцев, – «моя земля». Манг основал Сногейт, ставший главным вайоном севера, а столицей сделал Быльград, что на севере от Ледяного Гнезда. После смерти Манга дружина длана из Ледяного Гнезда отбила статус столицы в свою пользу, а спустя еще столетия, после Трехлетней войны, Лихой Шторм присвоил себе статус столицы, а Вьюжному Чертогу главного вайона. Свирл говорит: «не счесть племен, канувших тогда в небытие, чья история забыта, а память о них стерлась с лица Либерии навсегда». Говорят, что от крови убитых Мангом, сталь Пурпурного Стража уже не отчистить.

В центре стены, на четырех железных крюках толщиною в два пальца покоился молот Звездочет. Валериса не могла представить, как один человек может орудовать Звездочетом, настолько он был громоздким. По легенде, которую рассказывал ей в детстве отец, Звездочет был оружием Вильванда Последнего. За тысячу лет до первых племен и Манга Ледоруба, когда Либерия еще хранила в себе волшебство, земли нынешнего Вайонира населяли чудовища. Существа, ростом в пять мамонтов рождались изо льда и снега, и гор, покрытые острыми, как лезвие ледяными пиками, они вызывали своим ревом лавины. Вильванд на языке илонцев означает «лучший охотник», коим именем называли тогда всех лучших охотников. Он собрал тысячу лучших охотников, и всех, как одного звали Вильвандами, Либерии и выступил на север, чтобы дать людям возможность расселиться среди славных гор и богатых зверем лесов, но был враждебно встречен гигантами. Мужчины уверенно прорубали себе дорогу на север, одного за другим, уничтожая исполинских чудовищ. Когда Вильванд, опьяненный нескончаемой битвой и яростью, очнулся, то узрел, что из всего отряда остался он один. Гигантам, обступавшим воина со всех сторон, не было видно ни конца, ни края, словно черный лес прорастал вокруг Вильванда. Чудища прижали воина к Северным Горам, и тому оставалось лишь отходить назад, вздымаясь все выше и выше в гору, отбиваясь от лап ледяных гигантов мечом, затупившимся в бесконечной сече. Однажды ночью он достиг пика горы, а гиганты со всех северных земель продолжали карабкаться вверх, цепляясь кривыми длинными лапами за скалы. Вильванд, было, потерял надежду на спасение и был готов к смерти. Он молился неизвестному богу, но тот не слышал его молитв. Когда, наконец, Вильванда окружили чудовища, к нему явились пятеро духов, каждый из них источал свой цвет и парил в воздухе, словно пар от кушака с кипятком на морозе. Духи благословили Вильванда и ниспослали с небес оружие – огромный молот. Вильванд дробил гигантов, словно хилые сосульки, а удар молота о землю сбивал чудовищ с ног, и те валились с горы в пропасть. Гора была столь высока, а молот столь мощен, что Вильванд, размахивая оружием, сбил в ту ночь не одну звезду. Желтые огоньки падали с неба градом, взрываясь и полыхая по всей Либерийской земле. Но со временем силы оставили Вильванда, и тут на помощь ему с ярым клекотом примчались огромные мохнатые птицы, чьи гнезда разоряли чудовища. Птицы крушили гигантов, раздирая ледяные тела острыми когтями. Наутро все чудовища были мертвы. А птицы с тех пор служили вайонцам, пока волшебство не стало утекать из Либерии, и птицы вместе с ними скрылись за непреодолимыми Северными горами.

Играла скрипка, барабаны и лютня. Кружки гремели, ударяясь о стол и друг о друга, на пол летели кости, подхватываемые псами и домашними кошками. «На улице, наверное, уже темно», подумала Валериса, но окон в зале не было, и чувство времени она оставила на улице вместе солнцем и свежим воздухом.

Концы угловатой подковы, в виде которой расставили тяжелые столы, смотрели на помост, где во главе с вайном Борром восседал Свирл, командующий ревунами вайна Брод Вастгот, супруга Борра вайнона Лейда и вайны, пожаловавшие на посвящение Свирла, вместе со своими женами. Там же сидел и ужасный вайн Додрик Гадюка. Он сидел в одиночестве. Наверное, он никогда и не был женат, подумала Валериса. Как можно отдать себя в руки такому монстру? Своими черными глазенками он поглядывал на Валерису. Как ни старалась она делать вид, что не замечает его внимания, нутром ощущала холодный пристальный взгляд. Не зря его зовут гадюкой. Этот взгляд не был даже звериным, он был холодным и мерзким, как змея. Гадюка много пил, и шрамы на его лице вскоре раскраснелись, словно десятки извивающихся червей.

Отец сидел поодаль Валерисы. Он захмелел и громко разговаривал с придворным плотником. Кажется, они спорили о том, какая древесина лучше горит.

Свирл, как и все последние дни, был тих и зажат. Он понемногу отпивал эль из темной серебряной кружки, инкрустированной круглыми черными камнями. Валериса бесконечное число раз пыталась поймать его взгляд, но возлюбленный лишь единожды взглянул в ее сторону и уставился на громоздкую лосиную башку, висевшую на стене позади отца Валерисы. В Валерису обуздал страх, необъяснимое предчувствие горечи свербело в животе, заставив пальцы на руках дрожать. Валериса решила, что вино поможет успокоиться и залпом опустошила целую кружку вина.

«Почему он до сих пор не выступил? Чего же он ждет? Сколько времени мы здесь сидим?» Многие люди были так пьяны, что опирались на стол, чтобы не свалиться со скамьи. Один из вайнов, с такой же седой головой, как и у отца, и густой седой бородой бросил жену за столом и зажимал в углу служанку, задирая подол ее платья. Он снял перстень с пальца и принялся надевать на палец служанке. С музыкантов ручьем тек пот, они играли в сто раз громче, чем по началу. Люди в центре зала плясали и хохотали. Вайн Борр потягивая вино, о чем-то говорил с Гадюкой, глядя на Валерису. Гадюка же не выглядел пьяным, и вообще, и вел себя сдержаннее всех остальных. Это в очередной раз подтверждало его странность. Вайн по-прежнему наблюдал за ней своими черными змеиными глазками из под серых узких бровей.

Когда Свирл, пошатываясь от выпитого эля и продолжительного сиденья, поднялся с деревянного трона, чуть меньшего отцовского, вайн Борр жестом велел оркестру замолчать, и сердце Валерисы екнуло. Наконец, он сделает это, расскажет о нашей помолвке. От вина перед глазами все расплывалось, но спокойствие вновь ушло, и руки ее задрожали пуще прежнего в предвкушении чуда.

- Милорды, - Свирл вытер обратной стороной ладони свою мягкую светло-русую бороду.

Губы Валерисы впервые за вечер растянулись в улыбке.

- Сиры, для меня великая честь, что все вы собрались в этот знаменательный для меня день. Еды и вина хватит на всех. Пируйте и пляшите до утра, пока силы не оставят вас.

- Всем плясать, - хрипло воскликнул пьяный вайн, оставивший жену ради служанки.

Свирл улыбнулся краем рта.

- Вайн Борр, лорд Додрик и я вынуждены вас оставить. Некоторые дела требуют незамедлительного решения.

Свирл, Борр Охотник и Гадюка удалились под рев пьяных гостей. Скрипка заиграла веселый мотив, а барабаны ей подыгрывали. Плясуны вновь зашевелились в центре зала, и зал вновь залился хохотом и гулом сотни голосов.

Мир для Валерисы померк, глаза заплыли в слезах, а в горле словно застрял огромный сухарь. Она налила в кружку вина, вновь опустошила ее залпом и кинулась прочь. Захмелевший отец не обратил на дочь внимания.

Взбегая по лестнице, Валериса упала и расшибла колено об угол каменной ступени. Ткань быстро пропиталась кровью и бурое пятно застыло на шелковистом платье. Навстречу шли мальчики и женщины с блюдами и подносами. Оторопев, они разбегались по сторонам перед Валерисой. Ноги путались в платье, и она чудом не свалилась снова.

Миновав лабиринт длинных узких коридоров, Валериса выбежала к лестнице, ведущей на второй этаж. На подходе к башне с опочивальнями вайна и его семьи, Валерису остановил стражник. За ним царил полумрак.

- Куда это ты собралась?

- Мне нужно, - запыхавшись, ответила Валериса, - Мне нужно к Свирлу.

- Его величество велели их не беспокоить.

Стражник горой возвышался над Валерисой, держа руку на рукояти короткого меча.

- Пожалуйста, пустите меня, - взмолилась Валериса, и голос ее сорвался в писк.

За пеленой слез, из мрака за спиной охранника возникла еще одна фигура. Пальцы гадюки вцепились в запястье. Он жестом велел стражнику уйти. Детина, замешкался, не понимая, нужно ли подчиняться чужому вайну. Черные глаза Гадюки впились в стражника и тот, поклонившись, удалился.

- Валериса, милая моя, от чего ты плачешь?

Второй рукой, изъеденной рубцами, как и лицо, Гадюка попытался смахнуть слезы с лица Валерисы, но она дернулась назад, высвободившись из-под хватки вайна.

Откуда вы знаете как меня зовут?

- Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, моя милая, - Гадюка перешел на шепот и слова из его уст шипели, ядовито растекаясь в воздухе.

- Да ты поранилась, милая, - частокол зубов мелькал у него во рту, - Залечить твои раны?

Гадюка вновь попытался притронуться к Валерисе уродливой рукой.

- Мне нужно к моему Свирлу, где он? – крикнула Валериса.

- Зачем же так кричать? Зачем тебе Свирл, малыш? Он устал и, наверное, уже спит. Разве я не смогу успокоить тебя?

- Пустите меня к Свирлу, - рот наполнился горечью слез.

- Валериса, - послышался голос Свирла, - Что ты здесь делаешь?

Обежав Гадюку, Валериса кинулась с объятьями на возлюбленного и прижалась к его груди.

- Что это значит, любимый? Почему,… почему ты ушел?

Свирл жалобно взглянул на Гадюку.

- Вайн Додрик, разрешите нам остаться наедине?

Гадюка исподтишка улыбнулся, показав неровные сколотые зубы и ничего не ответив, спустился вниз по лестнице.

- Зачем ты спрашиваешь его разрешения? Разве мы с тобой не можем быть наедине, невзирая ни на кого, свет мой?

Привстав на цыпочки, Валериса стала целовать поросшие жесткой растительностью щеки.

- Уйдем отсюда, - тихо проговорил Свирл, отводя в сторону взгляд.

Он отвел ее в малую горницу, где в камине, выложенном из красного камня, трещали дрова, а пол устлан теплыми мохнатыми шкурами зверей. На узкие оконца с обратной стороны налип снег, скрывая спящий двор от глаз, а ветер в щелях завывал, словно волчья стая.

Хмель оставлял Валерису, сдавливая виски кузнецкими клещами, и рана на ноге разгоралась. Она присела на край деревянной лежанки, устланной мягкими шкурами, и пальцы невольно стали теребить мягкий хвост растрепанной косы. Свирл задумчиво шагал из стороны в сторону, склонив голову, и от этого голова Валерисы закружилась. Новая бардовая рубаха лоснилась при свете костра, разливавшимся по горнице, и очень шла Свирлу.

- Любимая, откуда на тебе кровь? - Свирл остановился, не подняв глаз выше пятна крови на платье, - Это дело рук вайна Додрика?

О ненавистном вайне возлюбленный говорил негромко и несмело, как говорят об Агаре, жнеце душ, неизлечимо больные или жены, ждущие с войны своих мужей.

Свирл подсел к Валерисе, крепкими пальцами вцепившись в подол своей рубахи так, что они побагровели, под стать одежде.

- Я просто ударилась. Гадюка не имеет к этому отношения, - спокойно постаралась проговорить Валериса, проглатывая слова, и от волнения ощущая каждое биение сердца.

Свирл прикоснулся к ноге чуть выше раны. Касание любимого было нежным, как и всегда, и на несколько мгновений жжение в ободранном колене прекратилось, но после следующего вопроса боль возобновилась с тройной силой:

- Моя Валериса, ты знаешь, что Вайн Додрик один из сильнейших правителей северных земель Либерии?

Какое отношение этот человек имеет к их вечеру, к теплу камина и маленькой уютной горнице, где они, наконец, остались наедине спустя столько времени?

- Он строг, но его придворные вплоть до знахарки одеты в соболей и украшены золотом. Крестьяне, как я слышал, восхваляют его за справедливость и заботу.

Взгляд Свирла быстро бегал по густому полумраку горницы, не находя твердой основы, чтобы остановиться. Рука его сопрела, пропитав платье потом. Валериса вцепилась пальцами в косу и не понимала к чему эти дифирамбы.

- Зачем ты рассказываешь мне все это?

- Вайн Додрик проявил безмерное благородство, - Свирл резко поднялся на ноги и вновь принялся бесшумно шагать по устланному шкурами деревянному полу, - Он присутствовал на той самой охоте и знает о моей ошибке.

Валериса надеялась, что беды, вызванные роковой охотой, наконец, оставили их в покое. Но черный стержень вновь возник из-под земли, рассекая синее небо и оставляя за собой гниющий разрастающийся шрам. Валериса подбежала к Свирлу, вцепившись тонкими пальцами в грубую толстую рубаху.

- Что он собирается сделать, мой снежный рыцарь? Он угрожал тебе? Скажи, не молчи.

- Успокойся, - Свирл вновь заговорил шепотом, - Я же сказал, что лорд Додрик поступил благородно.

Валерисе резало слух, что Свирл зовет Гадюку по имени. Раньше он почти никогда не удостаивал Гадюку такой чести.

- Вайн Додрик предложил выход. Через три дня караван отправится в Межозерье вайна Додрика: мамонты и яки, навьюченные кожей и пушниной, телеги с железом и сундуки драгоценного камня.

Свирл замер, даже дыхание в его широкой груди остановилось. Он взял Валерису за плечи.

- К этому он желает, чтобы ты отправилась вместе с ним к нему в вайон, - его пальцы сквозь платье впились в кожу Валерисы, - В качестве гостьи… на некоторое время.

Мир с треском грохнулся. Ком встал в горле, не давая вымолвить не слова.

- Он совсем скоро отправит тебя обратно, обещаю, любимая. И тогда уже ничто не помешает нам жить счастливо. Слышишь?

Свирл потряс ее.

- Ты слышишь меня? Валериса! Промолви хоть слово!

Она не могла поверить в услышанное. Уши заложило, и только треск поленьев в камине гремел сквозь тишину. Дрова трещали и лопались, разносясь гулким эхом в голове.

- Ты меня продал, - язык Валерисы от похмелья и взволнованности обмяк и с трудом шевелился.

- Что ты говоришь? Я не слышу тебя, любимая. Ответь.

Выпучив глаза, Свирл тряс ее и вопил во весь голос. Шея его раскраснелась, как покрывается временным загаром кожа кузнеца за работой. Вены на ней разбухали, словно раздуваемое мехами пламя. Валериса взглянула в небесно-голубые глаза, которые так любила. Минуту назад она принадлежала этой бездонной синеве без остатка, готовая на все ради своего света, своего снежного рыцаря.

- Валериса, тебе плохо?

Она выдернулась из рук Свирла.

- Как ты мог? Вот так взял и продал меня. Ведь ты даже не боролся.

- Я никому тебя не продавал, - взревел Свирл и вены его вздулись еще больше, - Он не оставил мне выбора. Палач мигом снесет мне голову, когда Варл Синеглазый узнает, кто на самом деле едва не убил его сына, а после, еще и казнил невиновного.

На крик Свирла прибежали двое стражников с короткими мечами на изготовке, но тог приказал им убраться прочь, пока не отправил их в студеную прорубь.

- Ты даже не боролся за меня, за нас, - прохрипела Валериса сипло, - Ты клялся, что защитишь меня от любой темной силы, но, видимо, сам оказался страшнее самого ужасного демона. Ты разменял меня на свою ошибку.

- О, владыка тьмы Агар! На кой ляд ты подтолкнул мальчишку к этому оленю? - взмолился Свирл, вскинув руки к бревенчатому потолку.

Это не моя ошибка, - вопил тог, словно раскаиваясь, - Он сам бросился под стрелу, безумец. Решил показать, какой он славный охотник и добить раненого зверя топором. Вот и показал. Глупец. Моей вины здесь ровно столько же, сколько твоей или чьей-то еще

Голова возлюбленного дрожала, как у старика. Свирл потемнел лицом, а глаза вспыхнули яростью.

- Ты всего-навсего поживешь какое-то время у вайна Додрика в Вайпстоуне. Возможно, в скором времени ты ему надоешь, и он вернет тебя обратно. А если нет, я обязательно придумаю, как вернуть тебя, обещаю, моя милая Валериса.

Свирл поник головой и продолжил, не поднимая глаз:

- Но пока тебе придется поехать с ним. С тобой будут обращаться, как с настоящей вайноной, Валериса. У тебя не будет нужды ни в чем.

Валерису трясло, а позвоночник, как часто случалось в последнее время, ужасно заныл и ослаб, будто вот-вот сложится вдвое. Она не сдержалась, влепив Свирлу пощечину. Валериса знала, что он не ответит. Он всегда был обходителен и сдержан в отношении окружающих, а тем более нее.

Извозчик протяжно крикнул «Стой», и за шуршанием лыж по мягкому снегу последовал скрип кожаных сапог. Сейчас он даст лошадям сена, а Валерисе принесут обед. Уже четыре дня Валериса, зарывшись в груду толстых шкур, свернувшись в клубок, лежала в углу крытой повозки. Три раза в день, обросшая соломенной гривой и оледеневшей бородой морда Ягора показывалась меж подвешенных лоскутов кожи. Весна подбиралась к Вайониру, но холод здесь царил вечно, уступая лишь на пару месяцев мягкой оттепели. Ягор клал к входу, огороженному от улицы несколькими лоскутами кожи, новую порцию сыра и жареного мяса. Будучи, правой рукой Гадюки, он чистил окружающих почем свет стоит, однажды он даже ударил кого-то снаружи повозки, и Валериса услышала, как человек, свалившись в сугроб, гнусаво завыл.

Когда Валериса хотела по нужде, просила извозчика остановиться. Однажды ночью, караван встал на краю глубокой долины. Извозчик, кряхтя, слез с облучка и радостно пробормотал, что они въехали в Межозерье. На дне бескрайней долины, окруженной ельником, ярко светилась Серебряная Чаша. «Обитель Хранителя Севера, дочка», - добавил укутанный в сотню шкур извозчик, - «Местные молвят, раз в сто лет, чудище пробивает рогами лед и взбирается на берег, проверить свои владения. Тело покрывает кольчуга из тысячи чешуек размером с твою головенку» - он обвел голову Валерисы рукой, одетой в варежку из колючей, - «А евоные шесть лап робят так быстро, что самый опытный ездок не ускачет». Заледенелое озеро впитывало в себя лунный свет, рассеивая по округе, что даже зеленые ели в ночи серебрились, как доспех предавшего ее Свирла. С тех пор им встречалось много разных озер. Маленькие и большие, заледенелые и парящие, с горячими ключами в недрах, некоторые напоминали некрасивую лужу, другие выглядели волшебно, переливаясь изумрудным и фиолетовым, копируя сине-зеленое небесное сияние. Густым лесам из елей и ольхи, пришли на смену редеющие ельники, темными пятнами размазанные по длинным склонам пологих заснеженных холмов.

Первый день пути Валериса беспрестанно плакала, питая слезами шкуры, в которые завернулась, как только накануне вечером ее усадили в повозку. Тихой вайонирской ночью, сомкнувшей крепким морозом скрипучие сосны, Ягор Дуболом забрал ее из дома и вывез загород, где ожидал караван. Отцу Валерисы Вайн Борр лично велел молчать о происшедшем, а на вопросы жителей об отсутствии дочери отвечать: «Говори, мол, дочь отправилась за свадебным нарядом в южные города. Не печалься, Барг» - Борр положил крупную ладонь на широкое плечо отца, - «Ваша разлука временна и необходима. Я не забуду о твоей помощи». Отец стоял, поникнув головой и безмолвно скорбил о происходящим. Прощание их происходило в спешке и непонимании, и Валериса даже ничего не взяла с собой на память об отце.

Иногда извозчик Ольк выпивал травяной настойки и заводил какую-нибудь северную песню:

Еду влет я к милой даме

Тройку обуздав вожжами

Снег летит в глаза и рожу

Бубенцы, как пить дать, отморожу

Вижу вслед спустились горцы

Скачут вниз как-будто овцы

Машут грозно мне мечом

С милой нам не быть вдвоем

Между куплетами Ольк погонял лошадей, а иногда кричал Валерисе через плечо: «Скоро приедем, дочка». Но Валериса не хотела приезжать. Уж лучше вот так, всю жизнь ехать и ехать вдоль бескрайних снежных пустынь, пусть даже приходится терпеть присутствие Ягора Дуболома рядом.

Караван ехал не быстро, хоть и по добротному широкому тракту. Трех мамонтов, навьюченных сундуками и поклажами из Ледяного Гнезда, плетущихся в хвосте каравана, приходилось все время дожидаться. Иногда их ждали в деревеньках, где останавливались на ночлег. Тогда Валерисе отводили целый дом, а три часовых караулили ее всю ночь. Ее одну сохраняют трое дружинников посреди бескрайних снегов, где, сбежав, только обмерзнешь до смерти. Позади саней Валерисы ехал в своих санях Дуболом, иногда он садился на своего коня, которого один из всадников вел рядом. В это время она часто слышала, как он сыплет непристойными шутками в сторону окружающих, а прислугу, вроде Олька осыпает бранью и иногда колотит.

Как-то, брякнув побольше настойки, Ольк поведал шепотом отчего «Дуболом». Рассказывая, Ольк мнительно смотрел по сторонам, и нервно похихикивал. Сам Ягор хвастает, мол, руками валил дубы и запросто ломал врагу хребет своими объятиями, будучи еще молодым дружинником Гадюки, что звучит впрочем правдиво, учитывая размер его гигантских ручищ. В народе же говаривают, что, будучи юнцом, он свалился с высокого дуба, а пока падал вниз, своим хозяйством пересчитал все сучья, от мала до велика, и с тех пор в постели словно хуже евнуха, вот и привязалась к нему это погоняло. Теперь все женщины для него равны, как и мужчины, а единственной радостью стал эль, да ненависть к другим.

Валериса высунула руку за занавес из козьих шкур, и, ухватив немного снега, приложила холод к больным от плача глазам. Стало немного легче, и наступил сон.

Ей снился отец. Кузнец раздувал пламя в печи. От раздутого в горне огня лицо рдело, а глаза, не моргая, глядели на шипящий огонь. Он крепок и широк в плечах, но одинок и брошен всеми. В его руках меняет форму железо, но вернуть своих женщин ему не под силу. Валериса подошла к отцу на цыпочках и провела рукой по мягкой седине. Отец не обращал на нее внимания, лишь раздувая пламя. Огонь гудел все громче, закладывая уши. От жара, наполнявшего кузню таяли свечи. «Мне жарко отец. Умоляю, прекрати» пыталась кричать Валериса, но слова срывались с губ и тут же растворялись в пламени, объявшем кузницу. За шею, словно ущипнули, и серебряная брошь в волосах растаяла, словно воск, стекая по шее и груди, и проникая глубоко под кожу. Огонь окружил их, Валериса крепко вцепилась в плечо отцу, пытаясь увести его из этого пекла. Кузнец обернулся, но из под густых белых бровей на нее глядел Гадюка. Хохоча, он принялся работать мехами еще живее, пока пламя не лизнуло его изрезанное лицо, оголив белый череп с черными, как колодцы, глазницами.

Валериса проснулась в мокром поту. Сани стояли на месте и запряженные в повозку кобылы расслабленно пофыркивали. Ольк спустился с облучка и заскрипел по снегу куда-то в сторону от дороги. Когда Ягор небрежно бросил на устланный шкурами пол деревянный поднос с остывшей зажаренной бараньей ногой и треугольным куском мягкого сыра, Валериса выглянула за занавес. Наверное, она проспала несколько часов, и снег уже розовел на закате. Впереди дорога, а по левую руку за невысоким ельником по небосводу распласталась гряда темно-синих горных вершин.

С хвоста каравана возвращались укутанные в сто одежек извозчики и конвоиры в кожаных панцирях и шкурах поверх.

- Куда они все ходили? – голос Валерисы хрипел.

Ольк, приспустив шерстяной шарф, и дав черной бороде обрасти инеем, потягивал из мехов настойку, закусывая куском жареного мяса, которое отдала ему Валериса еще в обед. Еда не лезла и она обходилась крохами из того, что приносил Ягор Дуболом.

- Алтарь, - проговорил он, пережевывая мясо.

Валерису будто бы кольнуло изнутри. Она накуинула поверх шкуру и выбралась из повозки. У каменной молельни стоял один из воинов, сопровождавших караван верхом, борода его была желтая и очень тонкая. На кожаном панцире со змеей была накинута волчья шкура, а морда зверя, в качестве капюшона покрывала голову молодого мужа. Когда Валериса подобралась к полукругу из пяти продолговатых камней, всадник встал с колен, поклонился ей и ушел прочь. На каждом камне были высечены руны на древнем языке, окрашенные в пять разных цветов. Валериса не знала древнего наречия, но ощущала присутствие духов подле алтаря нутром.

Она припала на колени и опустила голову рядом с камнем с зелеными писаниями.

- Покровитель жизни и справедливости, Алдрин, передай отцу, что я жива и во здравии, и обязательно вернусь к нему. Дай ему сил дождаться меня. Убереги Таю и ее малышей, ведь только со мной она была в безопасности.

Она подумала о Свирле. Может быть он все-таки сделал правильно, а она всего-навсего глупая плаксивая девчонка. Может быть он совсем скоро заберет ее, и они будут счастливы.

Она подошла к камню с красными рунами и попросила покровителя воинов и закалки, Грода, помочь Свирлу найти выход и избавить ее от плена.

Валериса поспешно подняла юбки и, чтобы не встретиться ни с кем взглядом, опустив голову, пошла по направлению своей повозки.

- Молилась каменным глыбам, маленькая рабыня?

Опершись одной ногой на остов широких санных лыж, Ягор пил из меха, обхватив толстыми губами горлышко. Его широкая морда стала красной, как уголь в очаге, а с бороды свисали красные сосульки из пролитого мимо рта вина.

Валериса решила пройти мимо, не обращая внимания на пьяного вайонца.

- Отвечай, когда к тебе обращаются, маленькая рабыня, - рявкнул Дуболом.

Прислуга вокруг и даже всадники поворотили лица и отошли, словно не замечая их.

Ягор подошел к Валерисе так близко, что кислый перегар ударил в нос.

- Веришь в добрые сказки о спасительных душках? – он осмотрелся по сторонам, - Как и вся эта чернь?

Сердце стучало, как бешеное, и Валериса не смела поднять глаз и взглянуть на Ягора.

- Наверное, по их доброй воле ты оказалась здесь? – огромной шершавой лапищей Ягор обхватил ее за подбородок, словно взял в руку ягоду.

- Если духи так решили, значит ненапрасно, - все, что нашлась ответить Валериса.

- Ты глупа, маленькая рабыня. Глупа и труслива, как и твой тог. Как его там? - Ягор склонил голову, словно в беспамятстве, - Свирл. Горе стрелок - продал свою бабу, как только задницу припекло.

Ягор выпил из меха и вино закапало по соломенной бороде.

Он вернется за мной и отвезет обратно в Ледяное Гнездо, хотелось ответить Валерисе, но смелости у нее не хватало. Она помнит, как заохал человек, грохнувшись в снег, которого ударил Дуболом.

- Погляди вокруг, - от хмеля Ягор закачался, расправив руки, - Только погляди, маленькая рабыня. Это все наше. Земля вайонцев. Земля Гадюки. Никаких духов не существует, а если и были, то давно уступили свое место нам, как и Перворожденные, и илонцы. Когда-нибудь и у меня будет собственная земля и прислуга, а такая как ты, маленькая и забитая девица с милым личиком, будет ходить с огромным пузом, вынашивая маленьких Дуболомов одного за другим.

Ягор откусил луковицу, которую достал из кармана и от него заразило так, что Валерису чуть не стошнило прямо на него, но она сдержалась, серая волчья шкура спала на снег и светло-красные капли теперь замерзали на дубленом кожаном жилете с черной извивающейся черной змеей на груди.

- Ну, ничего. Скоро доберемся до Вайпстоуна, где сделаем из тебя толковую вайнону. Предыдущие три жены Додрика передохли, кто от кровавого кашля, кто от небольшого синяка, а одна даже свалилась с лестницы, не доносив всего месяц-другой.

Доев луковицу, Ягор приложился к меху, высоко запрокинув голову, и забыв о Валерисе, побрел к своим саням, еле поместив себя внутрь.

Валериса понеслась к своей повозке стремглав, только подобрав юбки, лишь бы никто больше ее не остановил.

Спустя неделю пути слезы больше не текли, оставив после себя только жжение и резь в глазах. Конечности затекли и ослабли от постоянной лежки, но Валериса не хотела никогда покидать свой угол печали. Сегодня Ягор подал только обед, хотя сквозь щели в стенах повозки из дерева и кожи, остаток дня догорал далеко на западе, там, где дом.

Мимо повозки по направлению к носу каравана промчались, глухо цокая по притоптанному снегу, кони. Всадники кричали «Ияяя», погоняя зверей. Приехали, госпожа, - крикнул извозчик, надутый дядька, запакованный в шубы до самого пола и в гигантской меховой шапке на голове.

Необъяснимое желание подвигло Валерису подняться с места. Ноги и руки закололо, словно бы их положили в печь, а шея не поворачивалась ни вправо, ни влево. Она кое-как подползла на четвереньках к кожаному брезенту и, раздвинув занавес, выглянула из-за спины шарообразного извозчика вперед.

Дневной свет сдавил виски, застлав мир вокруг черной пеленой. Постепенно предметы обретали привычные краски. Сначала перед Валерисой предстали только темно-зеленые сосны и ели, их черные лапы тянулись к узкой дороге с возвышенностей по бокам. Сани, шурша и скрепя по снегу, неспешно катились, сменяя черный лес перед глазами еще более черными скалами. Никакого города Валериса не могла видеть. Ресницы и брови быстро покрылись инеем, и она смела их ладонью. Лошадь зашла в плавный поворот и на сером в семерках снегу впереди показались три всадника, припускавшие вперед. Они погоняли лошадей прямо к черной стене из скал. Оказавшись ближе, Валериса разглядела, как из одного из черных скалистых шпилей вырастает округлая каменная башня, рядом с ней еще одна, и еще. В одном из булыжников проделаны ворота, в которые запросто пройдет мамонт. Завидев всадников, из ворот вышли двое вайонцев с топорами в руках, но, видимо, узнав своих, убрали оружие за спины. Скоро можно было видеть желтые огоньки факелов Вайпстоуна, выстроенного меж острых скал.

Вернувшись обратно в свой угол, Валериса поняла, зачем вылезала. Она решила увидеть свою темницу перед заточением. Возможно, в последний раз будучи на воле. Укутавшись дюжиной шкур, она заплакала.

Глава 5. Договор с Четверкой

Скинув с себя жилет, Абигайл села в кресло и налила из медного кувшина бордового, как халафетский закат, сан-аланского вина. Пока бондари клепают дубовые бочки, на склонах холмов южных провинций виноделы выжимают лучшую ягоду в Либерии, чтобы затем купцы доставили напиток халафетским курютам и их окружению. Воры, разумеется, тоже пьют это вино, покупая бочку у торговца втридорога, чем та досталась бы курюту. «В крови вора течет романтика, - сказал как-то раз Столен, - а какая романтика без красного, приправленного щепоткой гвоздики и корицы»

Под землей стояла прохлада и сырость. Жарящий воздух Айри-Руби остался за деревянной крышкой, открывающей вход в убежище Теней, «приюта лучших воров и блистательнейших людей пустыни» - так рассуждает Столен, оглашая очередную песню о каком-нибудь халафетском воре. По всему Халафету тысячи и тысячи подобных подземных тайников. Как рассказывал Абигайл отец, до того, как стать законными правителями халафетского народа, курюты прятали здесь свои бесчисленные запасы. Потом власть устоялась, а большие и малые правители стали неприкосновенны, боги благословили их править южным народом, и нужда в тайных хранилищах пропала. Те, что простой люд не присвоил под свои нужды, запустели. Так было и с норой, пока Абигайл не решила, что Теням нужно убежище, о котором, даже из числа членов гильдии впрочем, знают совсем не многие.

Вытянув длинные, сопревшие под бриджами ноги, Абигайл закинула их на древний, но крепкий стол из черного дерева и устало потерла чуть загорелое веснушчатое лицо, когда под одной из гранитных арок, изъевших подземелье, показался Арай. Кожа друга была темной, почти как уголь, мускулы на широкой груди выпирали, словно каменные, а мощные ноги покрывали оранжевые шелковые штаны, подвязанные широким кушаком лимонного цвета.

- Аби, - обрадовано воскликнул Арай, - Давно ты здесь?

Вор расплылся в улыбке, показав широкие белые зубы и, налив себе вина, сел в кресло возле нее.

- Можно подумать, ты не слышал, как я спускалась?

- Ни краем уха, - засмеялся Арай, - Ты же у нас Ночная Кошка, а не я. Твой удел красться незаметно и опустошать набухшие кошели богачей, а я - лишь груда мышц, оберегающая тебя, - он постучал себя кулаком по груди, сотрясая мышцы под лоснящейся смолянистой кожей.

Арай всегда тепло относился к Аби. Давным-давно, когда ее рост не составлял и трех футов, Абигайл стащила золотой прямо из рук купца. Арай, тогда еще только подросток, но уже рослый и сильный, околачивался с шайкой неподалеку. Ребята тогда уберегли белокожую девчонку, с хвостиком из ярко-рыжих волос, от рук правосудия, понарошку заварив между лотков драку. Городская стража не смогла найти конопатой девчонки в дерущейся толпе, а купец остался без золотого. Мальчишек, что были в тот день с Арайем, ни одного уж с ними нет: кто-то умер от тифа, другие за решеткой или занимаются «черными делами», а таким рядом не место. «Черные дельцы»: наемные убийцы, похитители и торговцы рабами.

«Можно оставить человека без золота, без наряда, вышитого жемчугами, даже без портков, коли на то пойдет, но каждый в праве на жизнь и свободу» - до сих пор повторяет Арай. И эта истина впиталась в Абигайл лучше, чем молоко родной матери, которой она никогда не знала.

Абигайл отпила вина и откинулась на мягкую спинку кресла.

- Где Ариари и Столен?

- Болтаются где-то. Ты же знаешь, им всегда мало. Готовы опустошить каждый кошель в этом городе, а когда здесь деньги закончатся, они пойдут в другой.

- Я слишком устала и хочу поскорее решить вопрос о принятии новенького.

Арай нахмурился.

- Так, принимай, - уставившись на нее, он пожал массивными черными плечами.

- Без них не могу.

- Ты все равно сделаешь так, как считаешь нужным, Аби. Зачем нам каждый раз собираться вместе? Чтобы выслушать друг друга и тут же благополучно забыть?

- Дорогой, - видя, что глаза здоровяка округлились в несогласии, Аби коснулась длинными тонкими пальцами его широкой темной ладони, и заговорила так, словно они любовники, лежащие вместе в постели,- Решать все вместе – наша давняя традиция. Не было ни раза, чтобы я не учитывала твое, Ариари или Столена мнение. Ты же знаешь, как мне важен каждый из вас.

К тому же это помогало ей отслеживать самих друзей. Никогда нельзя оставлять дело на произвол судьбы, даже, если ты идешь с людьми рука об руку многие годы. Да, и, в конце концов, когда-нибудь она покинет Тени, купит себе просторный дом или даже построит небольшой дворец, заведет семью, родит дочку и посвятит ей всю себя.

- Ты просто демон, Аби, - Арай одернул руку, изобразив дрожь, - Самый настоящий демон. Иногда ты начинаешь вести себя так, что я забываю, с кем рядом нахожусь.

С Арайем можно себя так вести. Она для него, словно что младшая сестренка. Да, и потом, он знает о ее давней связи с Уиллом, хотя, добрых чувств к нему не питает. С другими же нужно быть осторожнее. Столен однажды, восприняв ее в серьез, без малого месяц задаривал корзинами с хурмой, персиками, грушами и даже полевых цветов где-то нарвал.

Когда все четверо были в сборе, Аби уже захмелела. Мрачные низкие своды норы казались такими уютными и домашними, что Аби захотелось петь, и она попросила Столена достать флейту, и тот подыграл ей. Что может быть слаще песни, приправленной хорошим вином и фруктами.

…Жадный стервятник над пропастью ждал,

Где души рабов лихой ветер ласкал.

Они хором спели ее любимую «Печальную историю» о сбежавших темной зимней ночью рабах, храбро защищавшихся в узком коридоре ущелья от натиска угнетателя, где все до единого погибли. После песни воры приступили к обсуждению.

- Парень крепкий, нам нужны такие, - высказался Арай, - На одних дохляках далеко не уедешь, иногда приходится и по морде дать.

Растянув рот в улыбке, он посмотрел на Столена, не такого темного, тощего, как соломинка и долговязого, с длинными черными волосами, убранными на макушке в хвост.

- Груда мышц всегда нерасторопна, а валится с таким грохотом, что уши закладывает, - язвительно ответил Столен, посмаковав вино во рту.

- Скалу даже ураган не валит, друг мой, - Арай поднял серебряную кружку, словно произнеся тост.

- Справился парень весьма неплохо, - вмешался Ариари, вычищая своим кинжалом с лакированной изящной рукоятью темную грязь из-под ногтей, - Но мы не знаем, откуда он взялся. В Нанкете никогда о нем не слышали, - вор поглядел исподлобья перед собой, - Я даже осведомился у старых знакомых из Сан-Алана, откуда он, как сам утверждает, родом, там о нем тоже не слыхали.

Абигайл это тревожило в первую очередь.

- Он же говорит, что всегда работал в одиночку. В Сан-Алане, как и на всем севере Либерии, нет толковых гильдий, парню просто некуда было прибиться, - заявил Арай, - Я считаю его достойным.

- Я говорю, что знаю, - ядовито огрызнулся Ариари.

- Ариари прав, - Абигайл размяла затекшую шею и устроилась в кресле поудобнее, - Я наблюдала за его движениями, он виртуоз, хотя, больше походит на акробата или удалого вояку, чем на вора. Слишком он скован, что ли. Весьма странно, что о нем никто не слышал. Должен же был он общаться хотя бы с кем-то из уличных воров.

Ариари поднял взгляд и посмотрел на Аби своими белыми хитрыми глазами.

- С другой стороны, наши парни день и ночь следили за ним, с тех пор, как он вышел с нами на связь. Он ничем не выделялся. Подрезал пару кошелей на рынке, вечера проводил в кабаках и с бабами.

Арай опрокинул кружку вина, укусил спелый персик, и густой сок закапал с подбородка на шелковые шаровары.

- Если мы и этого не возьмем, тогда зачем, вообще, делать эти смотры? - он засунул вторую половину персика в рот и выплюнул косточку в руку.

- Чтобы они работали на нас, - язвительно улыбнулся Столен, - Или груда мышц хочет работать руками, пока титьки не сморщатся и обвиснут?

Арай потеребил пальцем сосок, еще более темный, чем кожа.

- Я прекрасно помню, мой друг. В то же время: один для вас слишком нерасторопный, второй стар и недостаточно быстр, третий болтлив, остальных я даже не упомню. Теперь, когда нашелся хороший вор, вы решили забраковать его, потому как о парне не слагают песен на весь Халафет. Он же вор, в конце-концов, а не сказочный тролль. Чем меньше о нем известно, тем лучше и для него и для нас.

От вина лицо у Абигайл полыхало, и подмышками тек пот, хотя в норе воздух был прохладным и свежим, как возле реки в ненастье.

За Риком, как и остальными, вновь прибывающими в Тени, Аби наблюдала лично. До дворцовой башни одного из курютов новичок добирался не дольше, чем ей бы самой удалось. Почти невидимая тень бесшумно скользила поверх плоских крыш. Цепляясь за парапет, Рик, не издавая ни звука, в мгновение ока, подтягивался и нырял на следующее здание. Словно бесхвостая ящерица вор вскарабкался по стройной округлой башне и исчез в створе окна опочивальни курютской дочери. Выскочив наружу, Рик уже держал в зубах лоскут легкого шелка – платок, какой женщины из знатной семьи повязывают, дабы обозначить принадлежность к высокому положению. Аби преследовала испытуемого, перемещаясь с кровли на кровлю, паря в пируэтах и выгибаясь кольцом, или вжималась в стену, словно испуганная кошка, ведь нельзя было выдать себя.

Абигайл подумала о словах Арая: замену подбирают, действительно, слишком долго. Мальчишек для рыночной «ловли» у них достаточно, как и соглядатаев, которые, надо думать, не знают Абигайл в лицо, но все они - пальцы одной длинной руки, неосязаемо тянущейся сквозь города пустынного царства. Имеется масса взяточников в городской страже, подыгрывающих ворам за серебро, и даже курюты зачастую предлагают помощь за хорошую цену или взамен на услугу. Но все четверо, составляющие костяк Теней, вскоре разойдутся своими тропами. Столен отправится в Сан-Алан или в Риверран, где займется виноделием. Он с одного взгляда определит родину вина. Его предки возделывали лучшие виноградники еще со времен Забвения, но

Арай давно грезит разведением лошадей, хотя вряд ли отличит беременную кобылу от старого мерина. Ариари же намерен остаться и руководить гильдией единолично. По уговору, он обязуется отдавать ворам по десятой части доходов, а остальным распоряжаться на свое усмотрение.

Вопреки желаниям, Абигайл не может оставить свое детище на произвол судьбы. Тени это часть нее. Другое дело, что она не накопила достаточно. И теперь, когда она всерьез задумалась уйти, настало время завести свой сундучок с накоплениями.

- Ариари, не снимай с новичка слежки. Пусть понаблюдают за ним еще несколько дней. Завтра мы с ним встретимся, и если Ая разложит карты в его пользу, он принят.

Вор согласно кивнул и с треском заткнул кинжал в жесткий кожаный чехол.

- Какие еще известия?

- В отряде Лумура из городской стражи пополнение. Десять новобранцев. Он просит серебра на их долю, - сообщил Столен.

- Только в прошлом месяце они приняли пятнадцать человек, - взъярился Арай, - И за каждого мы расплатились. Будто золотую корову сторожат. Кто-нибудь видел этих новобранцев?

- Илиам их разберет, - отмахнулся Столен, - Их слишком много, а под своими касками они все на одно лицо.

- Сдается мне, Лумур водит нас вокруг пальца. Пусть катится в преисподнюю со своими прибавками.

- Заплати ему, - спокойно проговорила Аби, - Другого выхода у нас все равно нет.

- Почему нет? – потупил лицо Арай, - Мы на короткой руке еще с пятью гарнизонами столицы, и еще их имеется не меньше десяти.

- Двенадцати, - вставил Ариари.

- Да пусть бы с ними, - нахмурившись, продолжал спорить Арай, - Может быть, стоит поискать менее алчных?

- Старые связи надежнее, - настойчиво объясняла Абигайл, пристально вглядываясь в большие карие глаза друга, - И потом, сколько они хотят? По серебряному на каждого? Это не те деньги, из-за которых стоит терять глаза и уши в городской страже. В остальных гарнизонах, насколько я помню, капитаны молоды. Они назначены совсем недавно и незнакомы нам. Их, наверняка, еще переполняет чувство долга и благородства, так всегда бывает. Боюсь, с ними будет не просто.

Арай угрюмо сжал губы, а хмурые брови, казалось, вот-вот наползут одна на другую.

- Но попробовать стоит, - добавила Аби, накрыв своей маленькой ладонью темные пальцы друга, - Разузнай, что там за птицы, Арай. Возможно, они действительно смогут быть полезны.

Арай расплылся в улыбке, и Столен прыснул, заметив это.

Ариари расправил широкие рукава полотняной светлой рубахи и разгладил уложенные маслом вьющиеся черные волосы:

- Курют Абран ини Маах желает заполучить «тысячник» из Нанкета.

Воры переглянулись, и за столом воцарилось молчание, прорезанное скрипом зубов Арайа.

Аби знает, что Арай ненавидит рабство сильнее всего на свете, став первым свободным из рода Крайсаат. «Может статься, кто-то из моих пращуров и вкушал волю, но матушка, если и ведала об этом, все одно молчала, как рыба. Наверное, не хотела печалить меня рассказами о призрачной свободе». Свободу Арай получил после Ирийского перемирия между халафетскими курютами, аникийцами Зеленой земли и восставшими рабами. Мать его так и осталась в рабстве, но его самого, по достижению семи лет, хозяин выставил на улицу. Худой темнокожий мальчишка с толстыми губами вместе с тысячами других освобожденных был обречен выживать в новом враждебном мире.

Тогда же возник и «тысячник» или «плеть двух кровей» - благославление верховного курюта и трех богов. Говорят, лишь попавший в рабство и его первое семя заключены в невольничество. Плетей в Халафете несколько десятков и владеют ими могущественные курюты. Рабство без «тысячника» строго карается, поэтому курюты иногда прибегают к силе своего войска или помощи воров, для того, чтобы заполучить плеть. Случается, курют и продает плеть за хорошую цену, если хозяйство в упадке. Соблюдением закона о тысячнике занимаются верховные визири. Красноперые, как называют визирей за халаты, обшитые чешуей из меди, проверяют владения курютов, дабы убедиться, в законности содержания рабов. Если же курют остается без плети, он обязан распустить невольников в три дня.

Рабы всегда ценились в суровых условиях Халафета. Они занимаются стройкой, возделыванием посевов на бедной почве, ходят в шахты за драгоценными камнями, которыми так славится Халафет. Их труд ничего не стоит, а курюты всегда ценили хорошую жизнь. И даже после Тяжелых Лет Халафет не смог отказаться от рабского труда.

- Пропади он пропадом со своим тысячником. Я скорей залью ему в пасть кипящего масла, чем притронусь к этой гнусной вещице.

- Мы должны ему услугу за помощь в освобождении Арахина и Сийшина, - сухо ответил Ариари.

- Тебе лишь бы деньги считать, - огрызнулся Арай.

- Можно подумать, ты здесь ради молитвы.

Черные ноздри Арая раздулись, как обычно бывает, когда он злится. Столен, нахмурившись, наблюдал за ними.

- Это наш долг, - продолжал Ариари, - В обмен на помощь Тени обещают любую услугу. Мне, как и любому из вас, не доставляет радости причастность к этому делу, но если мы будем воротить нос от уважаемых людей, с нами не будут связываться.

Абигайл встала с кресла, ощутив, как затекли ноги, и подошла к поникшему Арайу. Она приложила к своим губам палец, велев Ариари и Столену молчать.

- Милый, - черная кожа вора была мягкой, словно шелк и горячей, - Эта плеть лишь символ безумия. Сейчас она в Нанкете, завтра в Айри-Руби, послезавтра еще черт знает где. Каждый из нас видит день, когда бесправие исчезнет с земель Халафета. Но если мы не выполним просьбу, Абран ини Маах получит ее иначе, но нам он больше не помощник. Весть о том, что слово Теней ничего не стоит, разлетится вмиг, и люди от нас отвернуться. Наше дело правое, но действуем мы через десятки и сотни глаз, ртов и ушей, иначе мы ослепнем и оглохнем, подобно котятам.

Не разжимая кулаки, Арай обессилено вздохнул.

- Можно выкрасть ее и пустить на дно Жизнеродящей.

- В таком случае отправимся вслед за ней. С камнями, привязанными к шеям, чтобы кормить рыб, – досадно отозвался Столен.

Арай мрачно пробубнил еще что-то себе под нос, но его, кажется, никто не услышал. Абигайл погладила его по щеке и взяла со стола свой медный кубок и пригубила вина. Она распустила уставшие волосы, красным шелком разлившиеся по плечам.

- На той неделе праздник урожая, - произнесла Аби голосом, в котором не осталось и следа от нежности и чуткости, с которыми обращалась она к Араю, - В городах будут гуляния. Курюты дадут пир. Прихватим с собой новенького и достанем эту чертову плеть. Заодно поглядим, чего стоит северянин.

Из пустой хижины с заколоченными ставнями, где под кроватью из грубых неотесанных досок покоится деревянная крышка в подземелье, воры выбрались запоздно, как обычно, по одному и с небольшими перерывами.

Теперь жар не щипал за кожу, как днем, и дышалось легче. Глубокое темно-синее небо взяло город под свое крыло. То в одном, то в другом углу падала с неба звезда. Это Илиам сокрушает дружину Алайа в надежде победить всех до одного и оставить мир в кромешной тьме, указывала рукой в окно мать, укладывая Аби спать.

Абигайл ни видом своим, ни выносливостью к жаре не походила на жителей Халафета. Яркие рыжие волосы, белая кожа, мигом обгорающая на солнце, лишь лицо чуть загорало, когда летнее солнце нещадно палит изо дня в день. Она была лысой и крохотной, когда Омар и Лаида нашли ее под дверью. Неизвестно, кем были ее настоящие родители, но наверняка из тех мест, где растет много цветов, в долинах сверкают озера и журчат реки, а зимой поля заносит белым снегом. Хотя, что гадать, наверняка, тысячи брошенок, как и она, ходят по земле и никогда не встречают своих истинных матерей и отцов. Главное, что она любит своих, пусть и приемных.

Омар, отец Аби, в прошлом кровельщик, стар и теперь подрабатывает в кровельном цеху, где пока прислушиваются к его опыту, а его жена Лаида следит за хозяйством и печет самые вкусные на свете лепешки с кунжутом и пряностями.

В свои лучшие годы Омар потаскал с собой дочь по всевозможным кровлям. В пять лет Абигайл определяла, какой паршивости дегтем смазаны доски и смогут ли простоять сезон дождей. Она с замиранием сердца разглядывала окрестности под собой: серые струйки дыма из дымоходов, вереницы мулов, тащащиеся со стороны штольни к порту, прозорливых торговцев, приплясывающих перед господами с поддельным серебряным блюдом или дешевой тканью. Еще через год Аби забралась в окно третьего этажа и стащила со стола кожаный ремень. Уже тогда рыжеволосая девчушка определила, что не будет пользовать краденное и, хорошенько поломав голову, куда сбыть ремень, отдала его какому-то незнакомому мальчишке.

Однажды, когда Омар оканчивал работу, Абигайл жутко разыгралась: носилась по каменному парапету, взбиралась на деревянную жердочку, державшую брезентовый навес над террасой. Пальцы неуклюже соскользнули с деревяшки, и молчаливая пропасть в сотню футов глубиной уже раскрыла свои объятия. Одной Ае известно, как Аби удалось удержать равновесие, не соскользнув вниз. Иногда во сне перед ней возникают крошечные головы людей, не больше виноградин и молчаливая каменная мостовая, занесенная песком. Она стоит у обрыва, свежий мягкий ветер залетает в ноздри, колышет ее красные локоны, застилая глаза, над головой проплывает коршун, а незнакомый голос шепчет «Не сейчассс… еще сссслишком рано».

Аби вспомнилось, как вместе с отцом сидели, свесив ноги, на теплом камне. Она жевала финик, и глядела, как над тысячью глиняных коробок-домиков переливаются небесной лазурью остроконечные верхушки дворцовых башен. Мимо стройных белокаменных стволов, рассекая небо, пролетали птицы, казавшиеся, даже отсюда, с крыши, лишь черными точками. Глядя на птиц, Аби размышляла, куда они могут направиться: на север, где в шелестящей зелени незнакомых деревьев и цветов совьют гнезда и заведут птенцов, а, быть может, повернут и умчатся еще дальше на юг, и, миновав степи и пустыню, поселятся на берегу соленого моря.

Это Уилльям сказал, что море пахнет солью и вода в нем соленая. Это весьма странно, хотя, Уиллу лучше знать. С пятнадцати лет он путешествует по Либерии и повидал очень многое. Никогда не предугадаешь, когда он появится в дверях, и с каким ветром его тут же унесет прочь.

По обыкновению, домой Аби шла, петляя в лабиринтах городских кварталов. Сегодня она прошагала мимо храма трех богов с его трехцветными башнями и пристани, куда при свете луны швартовалась небольшая грузовая галея. Она огляделась и вошла в дом. Тайну родительского жилища Аби бережет много лет, как и другие секреты, которые полагается иметь уважающему себя вору.

Из родительской комнаты доносился храп Омара. Абигайл встала в дверях, чтобы поглядеть на стариков. Они были уже не так молоды, когда Абигайл возникла в их жизни, и время берет свое. К ее тридцати годам родители стали маленькими и сухими. Омар давно не наблюдал город с высоты птичьего полета, и все чаще пользуется тростью. Вороные густые волосы Лаиды сначала потускнели, затем обрели пепельный цвет и истощились, сделавшись похожими на ниточки паутины. Вместе с волосами иссохла и лощеная кожа. Только миндалевидные глаза, черные, как меланхолит, остались сиять на лице приемной матери.

Время берет свое. Абигайл и сама уже не так легка и проворна, как десяток лет назад. За Риком, новобранцем Теней, угнаться оказалось непросто. Не так много у нее времени. «Для чего?» Спросила она себя. Всю жизнь она верна Уиллу, но его непостоянность пугает ее. «Нужна ли я ему? Сколько времени назад мы были вместе? Семь, восемь месяцев назад? А, может быть, с тех пор прошел год?» Из раза в раз разлука казалась вечностью. Затем он объявляется, предоставляя ей возможность насладиться этим недолгим мигом, и испаряется снова.

Аромат мускатного ореха и жасмина вился в клубок, вызывая у Аби тошноту, но держатель заведения - давний знакомый Арая, и здесь они встретятся с Риком без лишних глаз и ушей. Балдахины из полупрозрачного шелка чуть волновались и создавали впечатление волшебства. Где-то тихо играла флейта, но нельзя было сказать точно, за какой из занавесей сидит музыкант и, казалось, музыка рождается сама по себе.

Арай, держа в одной руке вазу с фруктами, а во второй расписной кувшин и три кружки, уселся на подушку. Поверх могучего тела он надел просторную рубаху из тонкого льна. Рик сидел напротив, оглядывая богатое убранство курильни. Каштановые волосы его отсвечивали зеленый и оранжевый свет, отбрасываемый светильниками, и были взъерошены на макушке, а маленький острый носик, и большие голубые глаза совсем не сочетались на одном лице. Поверх серой рубахи вор накинул черный плащ явно истрепавшийся в подоле.

- Угощайтесь, - Арай выставил фрукты и вино на лоснящуюся розовую скатерть посреди импровизированной комнаты, - Может быть стоит попросить трубки?

Аби, поморщившись, отрицательно мотнула головой, и Арай виновато пожал плечами.

- Ты был прекрасен той ночью, Рик - начала Аби, - Как давно промышляешь воровством?

Ариари уже осведомлял ее обо всем, но изобразила обратное.

- Лет с двенадцати, леди Абигайл, - молодой вор отпил из чаши и оторвал от ветки виноградину, - После того, как родители померли, меня забрала тетка, но ртов у нее и без меня навалом, и я решил, что должен зарабатывать сам.

Рик слабо говорил на баерит-гане, языке пустынь. Запинался и ронял много слов невпопад, а северный акцент рассмешил бы и халафетского мула, умей тот смеяться. Вопреки корявому произношению, Аби с интересом наблюдала за вором, поэтому продолжила разговор на языке Халафета, хотя с легкостью могла бы общаться и на языке центральной Либерии.

- Прошу, не нужно северной официальности. Мы люди простые, - Абигайл сложила в руки в замок на коленях, и Рик уставился на увенчанные золотыми кольцами пальцы, - Кем были твои родители?

- Отец конюхом лорда, мать кухаркой при замковой кухне. Сир тот находится под покровительством лорда Глинна Лиарна из Большого Пальца, и особо-то судьбами крестьян не интересуется. Когда отца охватила огненная чума, и он не смог мог следить за лошадьми, лорд велел освободить лачугу, которая звалась нашим домом. Туда заселили нового конюха, а мы переехали в дровяник, где отец вскоре почил. Через месяц от кровавого кашля померла и моя мать.

Аби мотала головой, изображая удивление и сочувствие. Арай медленно потягивал вино и, глядя на нее, чуть не расхохотался. Рассказывал Рик печально, но, глядя вору в глаза, Абигайл не оставляло ощущение, словно он лишь насмехался над происходящим.

- Жаль твоих родителей.

Вор махнул рукой.

- Где же ты научился так справляться со своим телом? Насколько я знаю, Сан-Алан, как, впрочем, и другие северные королевства, не располагает таким полем для маневров, как Айри-Руби: города не такие крупные, и не так плотно застроены.

- Не располагает, хотя и более всего походит на этот город среди остальных, - согласился Рик, взглянув на Абигайл, будто знал тайну, неизвестную ей.

Абигайл даже смутилась на миг, ощутив жар, пробежавший по щекам.

- Я с детства много тренировался. Когда на тебе испытывают силу сыновья лорда, приходится использовать всю свою ловкость, чтобы не лишиться зубов. Лазал на грушу, если никто не видел. Однажды я шел лесом к одному сиру с поручением от моего лорда, и на меня медведица, да такая здоровая, что я таких никогда не встречал. После я долго не мог понять, как же мне удалось так резво взобраться по голому стволу пинии. В Сан-Алане иногда приходилось взбираться на стены, если другого способа уйти от погони не подворачивалось.

- Да ты прям крион, - расхохотался Арай, - А местные о каком-то особом мастерстве трещат. По грушам лазать – вот, что нужно хорошему вору.

Но Аби слова Рика не показались смешными. Она глядела в глубоко-посаженные голубые глаза, и почему-то не верила незнакомому вору.

- Почему ты решил примкнуть к Теням? – она оторвала от ветки виноградину, помяла пальцами и положила сочную ягоду в рот.

- Хочу хорошо заработать, - сдержанно улыбнулся Рик, - Кошели не обеспечат меня в старости.

- Это верно, парень. Если их не подрезать по десятку в день, да еще выискивая самые толстые, - Арай вновь рассмеялся, показав руками размер кошелька.

- Верно, - воодушевленно произнес Рик, - К тому же с вами безопасно. Города я не знаю и могу легко попасться, а за решетку я не тороплюсь.

- На севере ты тоже мог попасться, но это тебя не останавливало.

Рик на мгновение задумался, заняв паузу глотком вина.

- Тогда у меня не было выхода, да и жизнью то время назвать трудно. То рыбу стащу на рынке, то худой кошель. Здесь, насколько я знаю, можно разгуляться, - он осклабился, и довольно откинулся на подушку позади себя.

Он хорош и говорит складно, но что-то тревожило Абигайл. Возможно, Арай прав и стоит больше доверять людям? Может быть, она настолько радеет за гильдию, что просто-напросто боится ее отдать?

Аби стрелой вылетела из курильни, не дожидаясь Арайа. Сил терпеть местные благовонья осталось лишь чуть. Весенним днем в Айри-Руби не так сухо, как летом, когда редкий жук отважится рассекать до вечера, когда солнце окрасит глинобитный муравейник в охру и с реки повеет слабой прохладой. В розоватой ряби Жизнеродящей заплещутся окуни, красуясь своим золоченым доспехом, а редкая поздняя ладья, гордо задрав нос, разгонит рыбацкие лодочки по заводям, где в тростнике скрываются птичьи гнезда и другая околоречная живность.

Абигайл свернула к портам, где кишели малые и крупные суда. Причалы, словно цепкие лапы, жадно хватали первую попавшуюся галею. Пузатый когг, прибывший вниз по могучей реке из северных морей, пропитанный солью, с жирным наростом из ракушек по правому борту, спустив паруса, стыковался с пристанью покрупнее. Жизнеродящая вместила бы в себя хороший флот, подумала Абигайл, будь он у халафетских курютов, но ей встречались лишь несколько дракаров по дюжине пар весел.

С галеи с носом в виде водной девы грузчики, пыхтя и багровея удрученными лицами, катили бочки солонины и медом. Напротив пришвартовалось судно чуть больше и капитан в кожаной безрукавке, стал подзывать с берега свободных грузчиков, для разгрузки пушнины, кожи и резного дерева. Пузатый когг, отдыхавший возле пристани, выглядел в сравнении с галеями великаном по-отцовски глядя на них с верху вниз. С палубы в трюм спускали сундуки, набитые драгоценными камнями и золотом, тигровые и львиные шкуры, и тюки богатой ткани.

Где заканчивается порт, начинается рынок.

Ближе к реке ширятся палатки с жирным окунем, заморской камбалой и сельдью в бочках, живым угрем, извивающимся в глиняных сосудах, крабами, летучей рыбой, еще готовой взлететь и замысловатыми золотыми рыбами. Жирные халафетские чайки, без умолку галдя, раздирают голубое небо. Однажды Аби видела, как одна из таких, целиком проглотила живого угря.

Вслед за рыбниками занимают места все остальные.

Между торговыми павильонами неспешно проплывают шелковые паланкины курютов, ахесы в расшитых золотыми и серебряными нитями кафтанах высматривают что-то в окружении своих слуг и стражников с длинными серповидными халафетками на поясе. Но это лишь капля, которая растворяется в потоке простого люда, стариков и немощных у обочин. Худые псы вяжутся под ноги, жадно заглядывая в корзины. Вместе с псами шныряет детвора. Как и Абигайл когда-то, мальчишки дергают господ за тяжелые кафтаны, суют головы в полупрозрачный шелк балдахинов, поют и пляшут, мало ли сегодня добрый господин кинет грош. Те, что постарше, оравой носятся меж павильонов, хватая нещипаную курицу и холодную слизкуюрыбу с прилавка, а торгаш уже с бранью размахивает руками и проклинает маленьких вороватых крыс. Прижав добычу к груди, минуя рыбацкие хижины и публичные дома, стеной, выстроившиеся за рынком, оставив позади гам и торговую суету, они петляют в тени пыльных хижин и, семеня голыми ногами по песку, ступают в молчаливые переулки Черного Невода. Усевшись на плоской крыше, детвора поделит добычу и разведет костер, если требуется зажарить мясо. В Плесневелой Ковриге они будут вести себя смирно, а разговаривать говорить шепотом. Здесь можно наблюдать продажу рабов, а с работорговцами шутки плохи.

Давным-давно Арай отвел Абигайл на улицы Черного Невода. Громоздкий синий тюрбан с большим круглым сапфиром посередине, казалось, вот-вот перевесит старикашку, и тот подобно куколке упадет на землю, а пышный кафтан, подобный распустившемуся гигантскому венчику со сливовыми лепестками, накроет его. Водянистыми глазами старик оглядывал длинные ряды женщин и девочек перед собой, стыдливо прикрывающих свою наготу. Многие девочки казались Аби не старше самой себя, а ей только пришлось девять. Смуглые халафетские женщины стояли смирно, пока светлолицые северянки истекали слезами. Одна из таких, со спутанными от грязи волосами, то и дело, валилась на колени, клялась своим богом, что ее троюродный дядя по линии матери отдаст за нее любое золото. Поджарые гвардейцы ставили ее на ноги, хотя, стоит признать, делали это весьма трепетно. Старик указал на нескольких с темной кожей и кудрявыми тонкими волосами, и одну белую девушку лет пятнадцати. Их увели прочь, а те, что остались, дожидались следующего покупателя. Женщины томились на площади до поздней ночи, пока всех до единой не разобрали. По рукам невольниц пускали миску с водой, которой последним не доставало, пока рабынь не стало меньше.

«Будь у меня армия, - нашептывал Арай, поджав Аби широкими плечами возле узкого чердачного оконца, - Я бы изловил каждого работорговца в этом городе. Я побросаю их в реку и заставлю плыть, пока не обессилят. После я наполню кубок вином и стану наблюдать, как зажарится под солнцем их кожа. Нет, они не вымолят быстрой смерти. Они будут получать еды и питья ровно столько, чтобы открыть глаза, и каждый день для них будет двойником предыдущего».

Гнедой Ариари резво мчал вперед, вздымая под собой тяжелое облако пыли. Жарко дыша в тонкий черный платок, спасающий от песка, Абигайл погоняла своего серого вслед за ним, утопая в нависающей впереди пыли. Рик двигался позади. Иногда дорога становилась твердой, словно городская мостовая, но в основном путь из Айри-Руби в Нанкет пролегал через песчаные степи, пересеченные островами из жесткой травы c околками акаций и пальм. Сквозь долины ползли немногочисленные караваны и местные верхом на верблюдах. Основная переправа между городами лежит через Жизнеродящую, но попасть в Нанкет Абигайл и ее спутники намерены тайно, ровно как затем и исчезнуть.

Когда в ночи показались городские костры, троица повернула на юг и обогнула Нанкет, чтобы миновать главные ворота и зайти со стороны реки. Спешившись, Ариари скинул с головы накидку и шарф и повел коней на отдых. В лунном свете Абигайл отыскала нужный дом, и они с Риком остались вдвоем.

Свечи еле освещали простое убранство хижины, и в доме стоял запах паленого сала. Рик разложил на полу веревку и цеплял к одной из сторон железный крюк. Абигайл, отряхнув песок со штанов, сняла льняную безрукавку и, оставшись в тонкой шерстяной рубахе, открыла бутыль вина, которую достала из глубокой ниши в стене.

- Она нам не понадобится, - Аби указала бутылкой на веревку, - Завтра, когда мы с Ариари отправимся во дворец курюта, ты отведешь лошадей на окраину, и станешь дожидаться нас там.

Рик непонимающе уставился своими круглыми голубыми глазами на Абигайл, словно баран на ворота, но продолжил крепить веревку.

- Я все-таки подготовлю ее. Резервный инструмент не помешает. Всякое может случиться.

- Ты не понял, нам вообще не понадобится инструмент. Мы отправимся во дворец гостями, будем участвовать в празднике, и даже ползать по стенам не придется.

Рик улыбнулся, приняв ее слова в шутку.

- Быть может, он сам и плеть тебе отдаст? - усмехнулся вор.

- Можно и так сказать.

Абигайл сделала глоток из кружки, портящей вино привкусом жженой глины, и поймала себя на мысли, что почти привыкла к корявому акценту вора, но иногда он заставлял Ночную Кошку улыбаться.

- Не всегда нужно идти напролом, - она подсела к Рику и подала ему кружку, - Иной раз выгоднее использовать свой язык наперевес глупости, пусть даже самых властных людей. Курют такой же человек из плоти и крови, как и мы с тобой. Смогут ли заподозрить невинную робкую деву в обмане, когда мужское естество говорит об обратном?

Абигайл подалась вперед, выпятив грудь. Рик горячо дышал в ее сторону, и она заговорила почти шепотом, складывая губы трубочкой.

- Любой мужчина, а тем более властолюбивый работорговец в сердцах желает владеть еще большим, чем имеет. Поэтому в моих силах достать любую вещь в Либерии.

- Почему? – не прикрывая рта, спросил Рик.

Абигайл нежно дотронулась кончиками пальцев до его подбородка, прикрыв рот.

- Пока миром правят мужчины, - раздался стук в дверь: за тремя глухими ударами последовал такой мощный, что дверь заскрипела на петлях, - и Аби тут же помчалась к входу, - Женские чары способны управлять каждым из них, - кинула она напоследок вору, обмотавшемуся плетеной веревкой.

Когда Ариари вошел в дом, Рик в исступлении моргал, словно только проснулся.

- Лошади на постоялом дворе, в двухстах ярдах вверх по улице, - он налил в кружку вина и осушил ее несколькими глотками, - Прежде, чем увести их, отдашь конюху вторую половину оплаты за стоянку.

Рик кивнул головой.

- Зеркало должно быть в комнате второго этажа, - теперь Ариари обращался к Абигайл, – Одежда в одной из ниш в стене.

Достав свой кинжал, Ариари начал чистить яблоко, как обычно снимая лишь тонкую кожуру. Аби устроилась на скамье, подложив ноги под себя.

- Какой план на случай неудачи?

- Возле дворца будут ждать некоторые из наших людей, они дадут нам возможность убраться, - Ариари с хрустом отрезал кусок белой мякоти и положил в рот.

- А если мы не выберемся на улицу? – неожиданно для себя поинтересовалась Аби.

Скривив губы, вор пожал плечами и поглядел исподлобья, будто она спросила какую-то чепуху.

В мрачной горнице с почерневшими от плесени углами стояла духота, но пальцы у Аби окостенели, словно сосульки, а в животе будто молотила крыльями птица, пытаясь выбраться наружу. Она никогда не беспокоилась об отступлении. Зачем она вообще задала этот глупый вопрос? Сердце забилось быстрее, и она поняла, что боится. Она впервые испугалась совершить кражу. Нет, этого нельзя допускать. Страх мешает, сбивает с толку и не дает сконцентрироваться на деле. Ей необходимо войти в образ сестры уважаемого ахеса, роль которого сыграет Ариари, нацепив бархатный кафтан, волочащийся вслед за ним по земле. С того самого момента, как дворцовые фонтаны, на фоне гладких белокаменных стен покажутся перед ними, и пока последний стражник не останется за спиной, они будут играть свои роли.

Какое-то время угрюмую тишину нарушал только шорох пеньки о металлический крюк, к которому Рик упрямо крепил веревку. Расправившись с яблоком, Ариари приоткрыл дверь, с тонким скрипом отъехавшую на улицу, и метнул пожелтевший огрызок в темноту.

- Наим Брах станет простой добычей, - потирая руки, объявил он, - Не стоит беспокоиться насчет отступления, Абигайл.

Он уже осведомил ее о распутном нраве курюта. Наим ини Брах женат на восьми халафетчанках, трех женщинах из Сан-Алана, , риверхиллке и четырех степных девушках, которых взял в жены из рабынь . Одной из сан-аланских девиц, рассказывал Ариари, было всего девять, когда курют взял девочку в жены. Говорят, он объяснил это тем, что ее голубые глаза просили приютить их. Курюты часто берут жен из числа рабынь, особенно, если рабыня с севера. Здешние мужчины млеют от диковинной белой кожи, светлой или огненно-рыжей шевелюры, и северной женственности.

«Я вовсе не беспокоюсь», хотелось ответить Абигайл вору, но она уже выдала свой страх, а Ариари чересчур хитер, чтобы не заметить. Теперь необходимо компенсировать свою слабость.

- Стоит побеспокоиться, чтобы вино хорошенько ударило ему в голову, прежде чем я приступлю к нему, а также о его женах – чтобы не лезли под руку, - Абигайл слезла со скамьи и направилась к лестнице, - Проследи за этим.

- Будь покойна на этот счет, Ночная Кошка, - неохотно кивнул Ариари, - Тебе останется поманить пальцем и пригласить в комнату, где он держит плеть. Дальше дело за тобой. Женщин он держит в смирении, они не станут лезть в очередное увлечение мужа.

Ариари смотрел на нее исподлобья, пряча глаза под тонкими угловатыми бровями, толи с вызовом, толи беспокойно.

Рик, наконец, закончил с веревкой и теперь, устроившись на скамье возле Ариари, и потягивая из меха красное, внимательно следил за ворами.

- Я буду неотразима, - улыбнулась Аби, хоть ей не особо-то и хотелось этого, - Рик, проследи, чтобы лошади были полностью готовы: сыты, напоены и вычищены. Ехать придется долго. Не думаю, что погоню догадаются отправить за город. По-крайней мере в первые часы искать будут во дворце и в городе. Но чем дальше отдалимся от Нанкета, тем безопаснее.

- Можете на меня положиться, Абигайл, - Рик хотел назвать ее леди, но остановился.

Аби пожелала ворам доброй ночи и зашагала вверх по каменной неубранной лестнице, и мелкие песчинки заскрипели под ногами.

Из окна комнаты на втором этаже, отведенной ей одной, Аби наблюдала нестройные ряды квадратных хижин. Сквозь неровные очертания домов виднелся кусочек Жизнеродящей, с мерцающей во тьме белым светом рябью, отражающей месяц, но шум воды не доносился до окна, Нанкет омывался лишь с одной стороны, в отличие от Айри-Руби, где могучая река буквально врезалась в город.

Абигайл долго сидела на окне, запружая распущенными волосами слабый ветерок. Ей воображалось, как за тысячу лиг, ладья несет Уилльяма по спокойной воде, и морской ветер надувает за его спиной паруса. А, быть может, в этот самый миг, фарватер его судну освещает рогатый месяц, что завис в черном небе перед ее глазами. Аби грустит, когда его нет рядом, и ненавидит, когда он бесследно исчезает. Но никогда не признавалась в этом. Когда он соизволит объявиться вновь, она серьезно поговорит с ним. Нет больше желания и времени ждать. Что ответит Уилл? Скажет, что ему плевать и уйдет? Или нежно возьмет ее, как умеет только он (хотя других мужчин Абигайл не знавала), и не отпустит уже никогда?

По мостовой под окном, шурша подошвами сандалий, прошагали стражники. Одетый в темную железную чешую и черные шаровары воин, освещал путь факелом себе, и еще двоим. Желтый огонек, мерно покачиваясь вверх-вниз, сникал, удаляясь по пустой улице, пока не сник в темноте окончательно. Аби расправила постель и легла спать в гнетущем одиночестве.

Сбивая копытами ломти дерна, четыре жеребца миновали островок жесткой травы, и вновь оказались на растрескавшейся сухой дороге. Аби погоняла серого, не сдерживая крика. Песок в ночи казался бурым, и копыта взбивали его с дороги, вынуждая всадников, обмотанных платками, напряженно вглядываться вперед.

- Почему ты всегда появляешься так не вовремя? - Абигайл старалась перекричать стук копыт, когда Уилльям поравнялся с ней.

Он скакал без платка и, казалось, что его сощуренные глаза совсем закрыты.

- Соскучился по тебе и по дому, - речь Уилла сбивалась от скачки.

- Что за конь? – Аби кивнула на мерина под ним.

- Это Бриз, - усмехнулся Уилл, - Он со мной с самого Урсуса.

- Похоже, ты совсем размяк, если связался с кастрированным конем, - Аби с детства знала, что для халафетчанина позор ездить на мерине – кастрированных коней используют только в качестве тягловых на каменных и рудных шахтах вместо мулов и буйволов.

- Выходит мне с ним повезло, раз он провез меня через пол света, - Уилл хохотнул, откинул назад пепельные с черным прямые пряди, свалившиеся на лицо и припустил мерина галопом, - Посмотрим, кто лучше: пустынный жеребец или северный мерин, - кинул он напоследок и скрылся в туче пыли, что оставлял за собой Ариари.

Аби занялась жаром, и невольно растянула губы в улыбке. «Вперед!» крикнула она своему серому и ринулась вслед за Уилльямом.

Ночь сменилась днем, а они все ехали, то припуская, то переводя коней на шаг. Для обратного пути дали крюк в несколько десятков лиг южнее тракта между столицей и Нанкетом, чтобы наверняка обезопасить себя от погони. На исходе дня, когда небосвод за спиной залился пурпурным заревом, Аби решила дать животным отдых, и встать возле ближайшей деревушки. Каменная Мельница включала в себя две дюжины хижин из коричневой обожженной глины, возведенных вокруг колодца и рынка. Чуть в отдалении зеленелся оазис, и в пальмовой роще наливались пурпуром глиняные стены жилища местного ахеса, облицованного вдоль первого этажа серым камнем. Каменная мельница, в честь которой назвали поселение, высилась над деревней, водрузившись на вершину пологого скалистого холма чуть севернее. Изломанные крылья на мельнице в последний раз крутились, наверное, еще до того, как Аби появилась на свет. Прямоугольные булыжники сохраняли красноватый оттенок, как новые, но во многих местах обвалились, и каменный гигант выглядел жутко древним и израненным. Туда Аби и направилась. В деревне напоили лошадей, а у торговца купили фруктов, сыра и две бараньи ноги.

- Каким ветром в Халафете, Уилл? – Ариари проткнул мясо, и через румяную корочку вытек жир, с шипением закапав на угли.

- Нужно решить некоторые дела, - Уилл, потягиваясь, расправил руки, - И мне есть, кого навестить.

Он улыбнулся, дав пламени костра осветить мелкие морщины на лице. Толи Абигайл их раньше не замечала, толи с их последней встречи он заметно постарел. Нос стал острее, точеные скулы выпирают по бокам. Оставаясь все тем же беззаботным, легким и баловливым, он уже не сын торговца с развивающимися по ветру густыми волосами, жаждущий открытий и готовый изменить мир, думала Аби. Она согревалась, укрывшись козьей шкурой, обхватив колени руками. Халафетская ночь обманчива и холодна.

- А это кто? – обратился Уилльям к Абигайл.

- Это Рик. Новая тень, - Абигайл достала из льняной дорожной сумки сочную хурму.

- Рик Дамильтон, - Рик привстал и небрежно поклонился, словно был не рад новому знакомому.

- С каких пор вы берете новичков на такое дело? Кости от старости заскрипели?

Уилл улегся на спину вдоль костра, свернув под головой выделанную козью шкуру. Не встречая любимого подолгу, Аби забывала о его длинном языке.

Ариари к этому времени нарезал сын равными пластами и поделил между всеми. Он взглянул на Аби, словно ожидая согласия дать ответ, но, отпив из меха, она ответила сама.

- Поверь, есть еще порох в пороховницах, - она протянула ноги к костру, - Но ничто не вечно, и мы решили разойтись.

На миг взгляд глаз цвета густого ила потускнел, и Уилл привстал, облокотившись на подушку из козьей шкуры.

- Чем же будете заниматься? Разводить свиней? – с усмешкой бросил он, заулыбавшись вновь.

Точильный камень со скрипом скользнул по лезвию кинжала. Ариари усмехнулся, не отводя взгляда от стали, в которой отражались красные языки пламени.

- А хоть бы и так, - Аби еле удержалась, не показав Уиллу язык, но при новичке решила этого не делать.

- Серьезно, Аби, какое занятие придется тебе по душе в этой душной пустыне? Ты же не представляешь своей жизни без вот этого всего.

Он, разумеется, прав.

- Тебе нужно мчаться в ночь на сером скакуне, чтобы на следующий день свести с ума курюта. Твое сердце колотится только в миг, когда ты проходишь мимо стражи, словно госпожа, а под шелком тащишь краденую плеть или золотой пергамент. Кем ты станешь, когда опасность и погони уйдут из твоей жизни?

- Нормальной женщиной, - Абигайл злилась на Уилла, а точнее на правду, которую он озвучивал, - Выйду замуж, подарю мужу дочь или сына. Стоя на террасе, прямо с дерева мы будем снимать спелые абрикосы, и смотреть, как дети играют во дворе под сенью акаций.

Абигайл чувствовала, как неуверенно звучат ее слова, а искры стреляли в костре, словно подтверждая ее ощущения.

- Это не наша история, милая, - Уилльям положил в рот кусок сыра, отпил из меха и уставился в черное небо, усыпанное градом мерцающих огней, - Такие, как ты и я - неисправимы. В сотне битв рыцарь становится тем, кто он есть, охотник, только подстрелив своего тысячного селезня, рванувшего над тростником, становится охотником. Как кормящая мать дает силы ходить и мыслить, так ремесло вдыхает в нас жизнь до самой ее кончины. Кредо делает тебя, но не ты его.

- Это не правда. Я смогу остановиться тогда, когда сочту нужным.

- Никто не спорит, - Уилл закинул ногу на ногу и усмехнулся, - Но для пони и абрикосов нужны средства, верно?

Рик клевал носом, но, неожиданно встряхивался и продолжал наблюдать за ворами. Ариари занимался кинжалом.

- И кем же сделало ремесло тебя? – поинтересовалась Абигайл.

- Наше ремесло не отпустит нас. Оно, как хромая нога, ты можешь не замечать ее, но прямее уже не сделаешь.

- Хорошее сравнение, - рассмеялся Ариари.

Ночь незаметно опустилась на равнину, и Уилл лежал брюхом к черному небу, осыпавшемуся звездами.

- Мы научились справляться со своей хромотой, и у нас это неплохо получается. Разумеется, прямоходящие глядят на нас с высока, многие с пренебрежением, но это наша нога и только мы обуздаем ее. Сделай рыцаря хромоногим и он тут же свалится. Даже конем править не сможет, не досчитавшись пары дюймов в своей левой ляшке. А мы можем, и вполне себе достойно.

- Вот я и отправлюсь хромать в другое место, - вставила Аби.

- Ан, нет. Кому ты нужна хромая? Это среди такиж же неполноценных ты своя, а остальным не нужна.

- Каждый человек кому-то нужен. Ты просто этого не понимаешь и никогда не понимал, - с обидой выпалила Абигайл, - И даже твоих хромых кто-нибудь, да приютит.

- В качестве домашнего зверя, разве что, или свиноматки.

Скрежет камня о кинжал оборвался и растворился в жужжание огня и шелесте акации, возвышавшейся за холмом.

Уилл, довольный, закрыл глаза. Он не посмотрел на нее ни разу за вечер, и Аби злило это. При остальных, а тем более при новичке, она не может проявить слабость, не может шлепнуть его, а затем крепко поцеловать в губы. Уилльям соблюдает ее правила и не приблизится, пока они не останутся наедине, но хватило бы и единственного нежного взгляда, чтобы показать, как он скучал.

Рик распластался на шерстяном настиле и черный платок, спасавший его в дороге от взметавшейся из-под копыт пыли, съехал с лица, оголив заросшее редкой щетиной лицо спящего вора. Он совсем молод, думала Абигайл. Она сколотила Тени в шестнадцать. Для этого пришлось не раз доказать мастерство, ведь к худой рыжеволосой дочке кровельщика прислушиваются едва ли. Воры, куда старше нее, грозились насадить на штыки, когда она уводила добычу у них из-под носа; стража, сбив ноги, раз за разом оставалась ни с чем; могущественные курюты ломали головы, как избавиться от ее шайки, чтобы установить порядок. Аби оставалась неуловима. Но иной раз и Араю приходилось вступиться за свою «сестренку». Однажды Сухой Койот выследил ее по пути домой. Абигайл унизила Сухого Койота, когда пустила слух, мол, вор, в самом деле, содержится на прикорме у курюта Ишентра ини Ар Кула. Больше прожженный головорез, нежели вор, не давал хоть каплю повода, Аби себя уважать - Койот доносил на других воров в обмен на покровительство и серебро. Задыхаясь, Абигайл неслась от преследователя вдоль пустых улиц, и чувствовала, как смыкаются железные пальцы его волосатой руки на шерстяной безрукавке. Койот был стар и не ловок, а скользить над кварталом по карнизам и крышам удавалось ему с огромным трудом, потому угнаться за Ночной Кошкой не смог. Арай уже тогда имел влияние на улицах, хоть был и вдвое младше, чем сейчас, а драчливых и задиристых ребят он просто притягивал. После того, как друг узнал о происшедшем, Аби с Сухим Койотом больше не встречалась. Арай заявил, что заставил того покинуть город, вряд ли бы старик принял условия.

Ветви финиковой пальмы махали за окном, словно крылья могучих птиц. Темно-зеленые лапы теней беззвучно заползали в комнату и скользили по просевшим половым доскам и оштукатуренным стенам.

Абигайл провела пальцами по груди Уилльяма, несильно поросшей мягким и приятным на ощупь черным пушком, и поцеловала его сосок. Он брал ее весь день напролет, как только они вернулись в Айри-Руби, за все те дни и месяцы, что она тосковала по нему. Мокрая постель под ними не просохла и сейчас, даже когда она проспала час или два… или три. Она пахла потом и любовью. Уилл открыл глаза и от улыбки оспяные ямки на его щеке стали чуть глубже. Ариари уже должен был доставить тысячник Абрану ини Мааху.

Они оба давно обессилили, но низ живота горел до сих пор, когда Уилл глядел на нее своими зелеными, как мутные воды Жизнеродящей, глазами. Она подавала к нему таз, жаждая, чтобы его сильные руки сомкнулись вокруг, и Уилльям вошел в нее. А после их снова окутывал сон.

Когда тени сместились с одной стены на соседнюю, в окно задул свежий ветер с реки, и Абигайл вновь открыла глаза. Комната была пуста, а за окном, гаркнув, пролетела чайка.

Аби обмоталась простыней, и пошла навстречу брезжащему оранжевому свету. На закате дней отец Уилла построил этот дом: трехэтажный, но тесный, по одной квадратной комнатушке на этаже, связанные крутой винтовой лестницей. Над двориком, поросшем дикой травой, поднимались пальмы, и акация раскинула зеленую крону, спрятав в тени серый ствол увядшего персикового дерева. Дом возвели на рубеже Черного Невода и остального города. Улицы по направлению к контрабандистскому кварталу сужаются, и в глубине своей Невод совершенно безлюден, за исключением редкого борделя или ползущего каравана с рабами и контрабандой.

Оторвав от кисти несколько пухлых виноградин, Аби стала наблюдать, как стражники, с халафетками наперевес, несутся по мощеной улице. Темные фигуры то ныряли в тень, то выбегали под лучи заходящего солнца, тогда железные чешуйки искрились на свету, и темные шерстяные шаровары на стражниках семенили по желтой притоптанной дороге. Поднялся шум, сумятица и между покосившимися красными хижинами стражники набросились на прохожего. Человек попытался вырваться и двинул одному из них. За этим последовала кровавая сцена: двое держали пойманного, а халафетки двух других раз за разом обрушивались на него со всей силой. Абигайл разглядела, как фонтан бурой крови оросил высохшую стену.

Наспех надев бриджи, она собрала волосы в хвост, влезла через ворот в рубаху и выскочила из дома.

За Черным Неводом город жил своей жизнью и беды ничего не предвещало. Вдоль оживленных улиц Аби двинулась к центру. В мастерских кожевники выделывали кожу, из пекарен доносился аромат пшеничного и ячменного хлеба, но чаще всего встречались скромные ювелирные. В ювелирной мастерской всегда царил покой. Ночью мастер плавит металл, придает ему форму и сплетает в цепи, а днем устраивается возле широкого окна в южной стене и выбивает крохотным молоточком по зубилу узоры в виде птиц, драконов, цветов и других прелестей. Мастер Илгаин сделал для Аби не один десяток колец. Старик, возможно, не так зорок, но не найдется умельца, выполняющего работу тоньше и усерднее.

Впереди возникла редкая мастерская плотника. Их труд высоко ценится в Халафете, как и хорошее дерево, которое редкость в Халафете.

- Ребята, не видели Арая?

Трое мальчишек, забравшись на выцветшие козлы возле мастерской плотника, закидывали в рот черешню.

- Не знаем такого, - замотал головой самый темнокожий, с покрывшимися коркой коричневой грязи руками, продолжая жевать ягоду.

- Я его друг и мы с ним потерялись, - мало, кто знает, что Абигайл и есть та самая Ночная Кошка, но Арая в Айри-Руби узнает каждая собака.

- Что ты за друг, коли не знаешь, где он? – мальчишка с подозрением прищурился, и его челюсти прекратили жевать.

Абигайл достала из кармана медный грош и подкинула в воздухе. Мальчишка с бледно-черными пыльными волосами, торчащими в стороны и спутавшимися с ними опилками, поймал монету. Разложив на ладони, он пристально вгляделся в нее и одобрительно кивнул.

- Силач, - так мальчишки зовут Арая за его мускулы, - Ушел в Плесневелую Ковригу вместе с дудочником.

Единственный вор-дудочник, известный Абигайл - Столен.

- Давно?

- Тени тогда глядели на Священную башню, - грязнючим пальцем темнокожий указал на башню центрального храма, вздымающуюся среди других и обвитую тройной спиралью из белого, черного и серого камней, где каждый цвет символизирует одного из богов.

«Вскоре за тем, как я, Уилл, Ариари и Рик расстались, возле барбакана». Абигайл бросило в пот. Она растерялась и почувствовала себя одинокой.

Выхватив из ручонки мальчика хмуро-бардовую ягоду, Абигайл быстрым шагом отправилась домой. Напрямик, позабыв о мерах предосторожности.

Омар дремал в постели, сложив руки на груди, и к изголовью кровати прилегала его трость. Кожа на худых щеках обвисла, а тонкие губы содрогались при выдохе. Абигайл вбежала в кухню. Лаида раскатывала по столу тонкий пласт бледного теста.

- Абигайл, дорогая, я как раз стряпаю твои любимые лепешки к твоему приезду, - воскликнула старушка и заключила Аби в объятия, - Навестили ли вы с Арайем его дядюшку?

- Навестили, - облегченно произнесла Абигайл, обнаружив родителей дома.

- Но почему же ты пришла лишь сейчас, ведь, как мне помнится, ты обещалась вернуться к обеду? – Лаида вернулась к тесту.

- Уилл приехал и мы…

- Ты до сих пор дожидаешься его, - улыбка матери выглядела досадной, - Надолго ли в этот раз он прибыл?

- Не знаю, матушка. Но я намерена серьезно поговорить с ним.

- Вот это верно. Вы давно не дети малые. Пади, купцом то заработал на скромный домик где-нибудь у реки или в Изумрудном Оазисе.

- Иногда мне кажется, что так должно быть. Будто боги наложили на нас печать: маяться в одиночестве.

- Не говори глупостей, дорогая, - Подобрав штопаные льняные юбки, Лаида присела на скамью, умиленно вглядываясь в глаза дочери, - И потом, не думаю, что он так уж одинок в своих путешествиях. Это ты ждешь его год за годом, ему едва ли удастся такое.

Абигайл опустила глаза, предпочитая не начинать разговор о верности Уилльяма. Хотя, слова матери и совпадают с ее мнением, она никогда не говорила об этом с Уиллом. И он не начинал разговоров о других девушках. Выходит, она даже не прощала ему измену, так как прощать было нечего. Но когда такие мысли лезли в голову сами собой, ей становилось не по себе.

Лаида обняла ее своими худыми руками, и Аби прильнула к тонким пепельным волосам матери, пахнущими абрикосовым маслом.

- Вам нужно решить, стоят ли все эти усилия хоть грош, дочка, - темно-коричневые, почти черные глаза добро смотрели на Абигайл, - Если Уилльям не готов стать для тебя стеной, лучше отпустить его и найти стоящего мужчину.

- Разговор не заставит себя ждать, Лаида, - Абигайл часто называла приемных родителей по именам, хотя в Халафете это не принято, - Как и мое решение.

Прихватив со стола хрустящую лепешку, Абигайл отправилась на поиски друзей и только тогда поняла, что на пути домой ни разу не оглянулась по сторонам.

Пусть Арай и Столен ушли в Плесневелая Коврига. Хотя «зачем» Абигайл не могла и ума приложить. Но где же тогда остальные?

Аби спустилась в нору в надежде застать там хотя бы Ариари. Факел еле обрисовывал очертания подземелья и холодных гранитных арок, но уже гас и выделял больше горькой копоти, расползающейся по стене, чем света. На столе Аби нашла только плоское блюдо с фруктами и дудочку Столена из белого, как зубы коренного халафетчанина, дерева. Вор явно торопился, оставив инструмент. Обычно он просовывает свирель в кармашек широких рукавов своей рубахи и эффектно достает, когда возникнет надобность сыграть.

Аби уселась в кресло и провела несколько минут в тишине. Но бездействие сердило и подмывало отправиться вслед за друзьями. Что-то подсказывало, что Уилла она найдет вместе с ними. Аби накинула черный бархатный плащ, скрепив его меланхолитовой брошью в виде кошки, волшебного черного цвета, как самая глубокая преисподняя, обула и повязала мягкие ботинки с высокими голенищами, укрылась капюшоном и отправилась в Плесневелую Ковригу.

В тени глинобитных хижин улицы отдыхали от дневного зноя, а сумерки окрасили домишки под цвет сырого песка. Когда Абигайл вошла в Плесневелую Ковригу, мостовая под ногами оборвалась, и теперь ботинки мягко ступали по земле. К шуршанию бридж друг о друга прибавлялось жужжание редкого жука и летящий над головой красный ибис с рыбой в длинном загнутом клюве. Позади остались хлопочущие по хозяйству женщины в пестрых шальварах и, спешно прикрывающие на ночь свои ремесленные лавки, мастеровые. Затих топот детворы и задорный смех не звенел по углам глухих витиеватых лабиринтов Айри-Руби. В начале Плесневелой Ковриги на пороге одной из хижин старик произносил вечернюю молитву, настолько грозную, будто взывал к зловещему духу.

Через сотню ярдов сумерки сгустились и тишина, преследующая Аби по пятам, зазвенела в ушах. Дважды скрипела и захлопывалась в переулке дверь, и дважды Абигайл скрывалась в тени, прислонившись к стене. Кольца скрежетнули о шершавую глину, и Абигайл убрала украшения в кармашек на обороте рубахи. По кромке плоской крыши прошагал кот и, подобрав под себя передние лапы, перепрыгнул на соседний дом, обронив кусок сыплющейся штукатурки, чем вынудил Аби вновь прильнуть к стенке.

Сделав пару шагов, Аби встретилась лицом к лицу с тяжело дышащим смуглым мужчиной. Его лицо изъели морщины, а нос загибался к губам, как якорный крюк. Обхватив талию рукой, он присел на одно колено. Аби сама не заметила, как стояла уже с кинжалом в руке. Темные глаза, посаженные близко к большому загнутому носу пристально вглядывались в нее, а на землю из-под изорванного костюма, состоящего из черных шаровар, тонкой шерстяной рубахи и безрукавки, на землю капала кровь.

- Я ищу Арая, - Аби старалась говорить разборчиво, но как можно тише, отчего удавалось только змеиное шипение, - Ты не видел его?

Абигайл сунула кинжал обратно в засапожные ножны, и носатый, сплюнув под ноги черной густой мокротой, скрылся во мраке двора, сопя каждый раз, как делала шаг. За его шагами последовали другие, твердые и тяжелые. По каменным карнизам под наглухо заколоченными ставнями окон, Аби взобралась на крышу.

Топот тяжелых сандалий перемежался с перекличкой. Трое держали наготове халафетки и освещали путь факелами, еще двое прикрывались круглыми бронзовыми щитами, где волнами растекался красный огонь, а путь перед собой они правили шестифутовыми копьями с бронзовыми лепестками на концах. Чешуя на стражниках белелась, и Аби припомнила, что люди одного влиятельного курюта носят кольчугу из серебра.

Воины ушли, и Ночная Кошка продолжила свой путь вдоль плоских кровель. Аби взобралась на уровень выше. Старый нелюдимый квартал был настолько живым, каким Аби его никогда не заставала. Порой раздавались вопли, завывания и даже звон стали. «Не хватает только песен» - думала она, подобрав ноги под себя и обхватив одной рукой иссохший деревянный зубец. Понять, откуда звук было непросто, только огоньки, рассыпавшиеся горохом под ногами, выдавали стражника с факелом.

Ночь к тому времени полностью поглотила город, но мертвый штиль не оставлял и теперь, заставляя ноги зудеть от пота. Плащ мерно свисал с кромки и даже не шелохнулся, делая ее в огромной черной, никому незаметной вороной, но никак не кошкой, шутила про себя Аби.

Поиски друзей оказались тщетными.

Через четыре улицы в один дом шириной в небо повалил черный дым. Копоть оказалась темнее ночи и вскоре застлала округу непроглядной пеленой и горьким запахом жженых тряпок и старого дерева. Не успела Абигайл переправиться на следующее здание, возвышавшееся на целый ее рост, как дым засиял и языки пламени охватили несколько рядом стоящих домов.

Когда люди в ведрами вереницей двинулись в сторону пожара, Абигайл спустилась на землю. В этой неразберихе черт ногу сломит, и друзей, наверное, лучше дождаться где-то в другом месте. Один мужчина споткнулся и вода из ведра окатила полосатый кафтан и теперь стекала с длинных черных усов. Бедолагу чуть было не затоптали, шествующие позади, но все обошлось.

На выходе из Плесневелой Ковриги Абигайл уселась на деревянную скамью. Одежда пахла гарью.

Она, было, надела на палец перстень, привезенный Уилльямом из первого путешествия. Тогда он пропал совсем ненадолго, но всего три или четыре месяца его отсутствия оказались самым томительным среди всех. Перстень был украшен ляпис лазурью густого голубого цвета с крохотными золотистыми вкраплениями в камне.

Копыта по булыжной мостовой застучали внезапно, волной застлав все остальные звуки. Аби не успела опомниться, как оказалась в окружении всадников, верхом на длинноногих жеребцах с чересчур узкими вытянутыми мордами. Это породы Сан-Алана, Риверрана или других северян.

Уилл слез с коня, которым правил всадник в железной кольчуге и факелом в руке.

- Аби, дорогая, - начал он, не дав времени сообразить, что к чему, - Я уже переживал, что не отыщу тебя. Познакомься с моими друзьями, - Уилл обвел рукой всадников.

- Лорд Анди Кроссворт, властелин Карликовой Долины и влиятельнейший человек королевства Урсус.

Человек, одетый в четырехцветный панцирь с тремя белыми соснами на фоне четырех клетей оранжевого и черного цветов, окутанный позади необычайно длинным плащом, учтиво поклонился, встрепенув пышные усы под толстым круглым носом.

- Рад встрече с вами, миледи. Прошу заметить, карликов в моих поместьях вовсе не водится, как вы могли подумать. Но к северу климат жестче и многие деревья не дорастают до своих южных собратьев, зато сосны у нас исполинские. Впрочем, полагаю, вы все увидите своими глазами.

Абигайл, сердито уставилась на Уилльяма, но тот, словно не замечая, продолжил.

- Сир Алгорри Свифт, доблестнейший рыцарь, граф Поднебесной, что гнездится на высоких скалах, и завиднейший кавалер северной Либерии, -

- Всей Либерии, - поправил рыцарь голосом почтительным, но жестким.

Нагрудник его брони был также окрашен черными и оранжевыми пересекающимися клетками, а поверх, пурпурное сердце, пронзенное мечем. Плащ его был чуть короче и не скрывал круп гнедого коня под всадником. Выглядел он значительно моложе спутника. Рыцарь подался с коня и протянул Абигайл руку, облаченную в перчатку из сизой железной чешуи. Взяв руку Абигайл в свою, он прислонился к ней губами. Рыцарь пах абрикосовым маслом и мятой, а волосы, ниспавшие на лицо, ласкали ладонь Аби, словно шелк.

Человек, облаченный в длинное бедное одеяние из серого льна, звался репризом Коста Грейсливом. Вместо приветствия он что-то пробурчал и оглянулся по сторонам. Он явно торопился и суетился. Его лица Абигайл не разглядела, но ей показалось, что реприз стар, возможно, одного возраста с Омаром и Лаидой или даже старше. Его короткие ноги еле доставали до стремян, а голова была круглой, словно орех, и почти лысой.

За репризом следовал тучный, с густой щетиной и толстой кабаньей шеей сир Джог Брайтсан, облаченный в доспех из позолоченной стали с наплечниками в виде голов буйвола с крутыми рогами.

На черном мерине с мускулистыми ногами в сизой попоне восседал сир Маргэри Клоз в шлеме в виде ястребиной головы. Через отверстие под поднятым забралом в виде клюва строго глядели два черных глаза, почти невидные в тени, но цепко вцепившиеся в Аби.

- Достопочтенный юноша, с которым мне выпала честь ехать на одном коне, Эрл По, сквайр лорда Энди Кроссворта.

Эрл отвел в сторону факел и прищурившись вгляделся в Абигайл, ослепнув от яркого света. Мальчику на вид было лет четырнадцать, короткой стрижкой он походил на ежа, а угловатые тени скакали по серьезному лицу.

Рядом, на серой в яблоках кобыле, с факелом в руке, а вторую убрав на рукоять короткого меча, висевшего сбоку, с унылым лицом сидел оруженосец Джога Брайтсана Клайс Шанс.

Уилл звучал почтительно и расплывался в сладкой ухмылке, но Абигайл различала иронию в его голосе, который знала лучше, чем любой другой.

Уилльям сел на свое место, а Алгорри Свифт попросил составить компанию Абигайл, и помог устроиться позади себя.

Трактир «Сухой оазис» на окраине пустовал. Алгорри Свифт оставил конюшонку грош, и тот попарно отвел лошадей в стойло. Кроме Абигайл, Уилла и их честной компании в продолговатом помещении, выложенном наполовину из плоских сланцев и наполовину из глиняных кирпичей, был только хозяин в грязно-белом кафтане и позолоченным кольцом в ухе, и клюющий носом на скамье мальчонка прислужник.

- Отчего твой клоповник совсем пуст? - Джог Брайтсан, грохоча доспехами, направился к трактирной стойке, - Даже такая дыра, как эта, должна поить хоть кого-то.

Хозяин опешил и, молча, вглядывался в рыцаря. По всей видимости, он не понимал ни слова на либерийском(центральном).

Клайс Шанс вместе с Эрлом По соединили два стола. Анди Кроссворт, устроился во главе стола и движением, каким поддевают спицей пряжу, расправил густые, словно жирные гусеницы, рыжеватые усы.

- Штоф эля! Нет, два штофа! – басом бросил в зал Джог Брайтсан и уселся по правую руку своего лорда.

- Дядя, полагаю здесь не подают эля, как и в предыдущих здешних заведениях, - с трепетом вполголоса возразил Клайс Шанс.

Брайтсан стукнул кулаком по столу и недовольно покачал своей квадратной головой.

- Совсем забыл. Чертовы песочники. Я скоро испражняться буду пальмовым вином, - скрежеща доспехами, он с трудом обернулся к трактирщику, - Тащи свое пальмовое вино.

Трактирщик недовольно высказался на баерит-гане, но слишком тихо и Абигайл не расслышала. Потеребив серьгу в ухе, он кивнул мальчишке-прислужнику, и тот на ломаном либерийском сообщил, что вино только из хурмы, на что Брайтсан только махнул рукой.

За ним расположился реприз. Напротив устроился мрачный Маргэри Клоз, поставив свой ястребиный шлем на стол и источающий запах абрикоса Алгорри Свифт.

Оруженосцы остались стоять.

- Что все это значит, Уилльям? – Аби пнула его локтем, не желая вызывать внимания, но объяснений происходящего.

Уилл с искренней улыбкой посмотрел на рассаживающихся за стол и подошел вплотную.

- Ты, кажется, планируешь спокойную старость? Они смогут обеспечить ее тебе, и твоим детям не придется таскать у торговцев, - он указал через плечо большим пальцем, - Ты знаешь, насколько богат, например, сир Кроссворт? Десять писарей не справятся и за месяц, чтобы сосчитать все его угодья, золото, камни, крестьян… да, чего там только нет…

Уилл говорил с упоением, глубоко вздыхая и сглатывая слюну. Так он ведет себя, завидев очередную наживу, вновь украдущую его у нее.

- Ты описываешь так каждое свое дело, но ни одно до сих пор не принесло тебе сколь-нибудь счастья. Я боюсь представить, что предложат твои новые друзья, но сомневаюсь в прибыльности и здравости их предложения.

- Ты не понимаешь. Эти люди совершенно другие. Это тебе не сброд какой-нибудь из портовой забегаловки, - Уилл принялся загибать пальцы, - контрабандисты, воры, работорговцы, даже курюты не стоят с ними рядом. А если и стоят, то совсем скоро останутся у разбитого корыта, потому что Четверка…

- Сир Уилльям.

Они обернулись на оклик сира Анди.

- Леди Абигайл, - сир Кроссворт вновь отвесил любезный поклон, - Присядьте, - он опустил ладонь на свободное место на скамье рядом с собой, - Присядьте к нам. Не бойтесь и не теряйте время понапрасну. Я и мои спутники, введем вас в курс дела, не затратив ни лишней йоты вашего драгоценного времени, леди Ночная Кошка.

Абигайл кожей чуяла, как жесткий взгляд ястребиного рыцаря, сдержанную усмешку Алгорри Свифта, заправившего за ухо мягкие песочные волосы, как осклабился, раздув толстые красноватые щеки Джог Брайтсан в золотистом панцире, словно надутом изнутри.

Худой мальчишка подбежал на худеньких ножках, покачивая сальными кудрявыми волосами, поставил на стол две деревянные кружки и ушел вон.

- Я буду краток и начну с самого важного, - сир Кроссворт покрутил уголки усов, - «Тысячник», который сейчас, сверкая факелами, ищут войска курютов, не давая спать жителям и загоняя воров и контрабандистов по углам, находится у нас. Мы с великой охотой отдадим его человеку, для которого был выполнен заказ. И как только ваше согласие будет получено, плеть вновь обретет законного хозяина.

Вот, что за сыр-бор творится в Плесневелой Ковриге. Когда курюты делят между собой «тысячник», сражаются двое. Если же «плеть второй крови» пропадет бесследно, расправа постигнет всех. О преступлении обязательно доложат верховному курюту, знать объединится, и каждый выпустит своих львов для охоты на крыс, засевших по расщелинам и ухабам. То, что наблюдала в Плесневелой Ковриге Аби – лишь начало и малая часть ужаса, постигнущего сначала воров и контрабандистов, а затем и всех остальных жителей. Выходит, Ариари не доставил «тысячник».

- Где Ариари? – тут же вырвалось у Аби.

- Твой прихвостень в порядке, Кошка, - процедил Джог Брайтсан, - Просто парень решил заработать. Ты, видать, не даешь ему такой возможности, - тучный рыцарь, прихрюкивая, разразился смехом.

- Сир Брайтсан не лжет, леди Абигайл. Ваш друг, сир Ариари Схан в полном здравии, - сир Алгорри Свифт накрыл своей ладонью ее, на которую она так и не успела нацепить все кольца. Уилл нахмурился при виде этой сцены, но сейчас это совсем не имело значения, - По-крайней мере был, когда мы видели его в последний раз. Он просто передал нам одну из ниточек, с помощью которых мы могли бы к вам подобраться. Разумеется, беря в расчет ситуацию на улицах, никто из местных, а тем более вор, не может быть сегодня в безопасности.

Джог Брайтсан хлопнул по столу кружкой, которую осушил за один присест.

- Да, милая. А где-то там, в ночи, вроде бы еще пара твоих дружков. Тот, темный, как уголек, и тощий дудочник, - язвительно добавил толстяк, вытянув свою толстую шею, - Так что времени у тебя не много.

Ариари Схан. Даже она не знала фамилии Ариари. А может и знала, но забыла. Выходит, Ариари продался. Сколько же ему обещали? Ведь совсем скоро он руководил бы Тенями в одиночку и добычу делил на свое усмотрение. Возможно, он уже отчаялся, что остальные когда-то покинут гильдию, ведь до сих пор, ни один новенький не прошел проверку. Кроме Рик. А где же сам Рик? Может быть, с Арайем и Столеном. Или прячется, как сотни других воров, подобно крысам, в одном из подвалов Айри-Руби, пока курютские боевые коты рыщут вдоль улиц. «Ариари алчен и за монету променяет родную мать, будь она у него» - вспомнила Абигайл слова Арайа. Похоже, друг был прав.

- С чего вы взяли, что мне есть дело до тех людей на улицах? Столен и Арай взрослые мужчины и справятся самостоятельно. Если вы собрались меня чем-то шантажировать, боюсь, огорчу вас – со мной такие вещи не пройдут.

Абигайл поглядела поверх пышной шевелюры серых волос сира Кроссворта на Уилла:

- Зря ты устроил весь этот цирк, Уилльям, мне здесь определенно нечего делать. Я ухожу.

Аби, было, поднялась со скамьи, но пальцы Маргэри Клоза впились ей в руку, словно точеные камни, а взгляд черных глаз под тонкими с проседью бровями заставил сесть обратно.

- Сегодня ночью выжгут половину вашей воровской деревни, - тихим хриплым голос просачивался сквозь белые зубы.

- Вообще-то там в основном живут контрабандисты, а не воры, - поправил его Алгорри Свифт, подмигнув Абигайл.

Ястребиный рыцарь пропустил каверзу мимо ушей.

- Завтра вас начнут бросать в темницы, еще через день рубить головы, а после, - он усмехнулся, сохранив при этом невозмутимость, - Затем начнется то же самое, только вместо таких как ты или он, - рыцарь кивнул на Уилла, - Начнут хватать женщин, стариков и беспризорнышей, каким был твой черный дружок в детстве. Никогда еще власть Халафета не отдавала, что принадлежит ей. Они даже от рабов не отказались после Тяжелых лет. Весь город будет знать, кто повинен в смуте, и люди сами распнут вас: ведь вы прячете плеть.

- Зачем нам плеть?

- А кто вас знает? – продолжал сквозь зубы ястребиный рыцарь, - Может быть, твой дружок-здоровяк или дудочник метит в курюты. Народ не любит копаться в причинах, а вы станете для них красным полотном. Уж поверь мне.

В горле пересохло. Аби захотелось сделать глоток сладкого, как нектар, сан-аланского, съесть спелую хурму и свесить ноги с крыши высокой башни, где-то под небесами. Но стол из потемневших от пролитого эля и старости досок был пуст, а две кружки толстого рыцаря в золотых доспехах были уже пусты.

- И еще одно, - Клоз отпустил руку, и, щекоча кожу, по руке пробежала капля пота, - Твоим старикам пора бы покрасить входную дверь. Вся краска облупилась.

Гоготание Джога Брайтсана и его красная толстая морда вызвали желание от души врезать по ней сапогом.

Родителей Абигайл подвергнуть угрозе никак не могла. В трактире стало безумно жарко, и под рыжими волосами пробежала испарина. Некоторое время Абигайл раздумывала, какие лазейки можно отыскать, но мысли в голове путались, словно плющ по стене.

Она ощутила беспомощность. Словно она маленькая девочка среди высоких торговых рядов и нескончаемый поток людей бросает ее от прилавка к прилавку. Ей видно только ноги и кошели, привязанные к поясам, а она стоит и не знает, каким образом стянуть хоть один грош, который отнесет Лаиде и Омару или отдаст тощим мальчишкам с улиц.

- Кто вы и чего вы хотите?

- Двуликий меня выдери! – рявкнул Джог Брайтсан, - Еще четыре штофа дерьмового сливового вина: два мне и два моей подруге-черепахе. Я уже было подумал, что торчать нам здесь, пока эту хибару не завалит песком по самую крышу!

- Вино их хурмы, - Алгорри Свифт улыбнулся, - И на вашем месте, я бы не перебарщивал с местными напитками, сир Брайтсан.

- Не тебе меня учить, фруктовый рыцарь, - огрызнулся Брайтсан, выставив массивную нижнюю челюсть вперед.

- Мой фруктовый клинок с радостью срежет ваши свиные щеки, сир.

- Призываю вас к порядку, сиры, - строго вымолвил Кроссворт, - Мы, как вы уже знаете, подданные королевства Урсус, точнее Нового Урсуса. Приморские лорды еще сопротивляются, но осталось совсем немного, и мы прищучим их рыбьи головы, залив северное побережье Алейского моря кровавым багрянцем. Важнее, что нам нужно от вас. Здесь все просто.

Рыцарь подозрительно обернулся по сторонам, а затем, подавшись к Абигайл, почти шепотом спросил:

- Слышали вы что-нибудь о реликвиях Лиду?

Серьезность, с которой усатый рыцарь это произнес, едва не вырвала из Аби смешок.

В детстве, в тени городских трущоб, мальчишки и старые искатели сокровищ рассказывали Абигайл легенду о мифических Перворожденных и их предводителе Лиду.

Каждый рассказ начинался со слов: Задолго до людей, Либерию населял древний народ…

Лиду, самый рослый и могучий из Перворожденных был наделен великой мудростью, и веками он справедливо и рассудительно руководил древними обитателями. Каждый видел в нем скорее старшего брата, нежели властелина. Кругом царил покой и гармония. В те времена боги хранили Либерию и не было здесь ни снега, ни засухи, солнце и дождь случались в меру, а земля давала с избытком плодов и животины. Перворожденные не нуждались в словах, чтоб друг друга понять, и сильный всегда подавал плечо слабому.

Однажды, провидцы Первых предсказали страшную битву с могучими богами и храбрый народ принял вызов. Но клешни судьбы оказались крепче их белых жил. Являясь светочем истинной мудрости и благости, мирный народ, отнюдь, не имел достаточно сил и пал под жестким натиском. Воины безжалостных богов несли холод и смерть, день и ночь падая с небес, ведомые снежными ураганами, подгоняемые воющей метелью, а их приближение заставляло сердца маленького народа леденеть и с дребезгом лопаться, словно стекло.

Месяцы сражений спустя, солнце погасло для Первых, скрывшись за грузными свинцовыми тучами. Вьюга с треском полоскала плащи, ветром деревья пригибало к земле, а хлопья снега с голову хорошего мула хлестали хуже снаряда, пущенного катапультой. Живность попряталась кто-куда. И Перворожденные в отчаянии решились оставить родной дом.

Лиду узнал о предстоящей беде позже других. Пальцы его посинели от холода и покрылись льдом, когда в густых мрачных облаках он перед ним возникли силуэты покидающих Либерию братьев и сестер. Перворожденный с натугой расправил крылья, и голубые льдинки, с треском отколупавшиеся от белоснежных перьев, рассыпались по мраморному полу.

Помрачнев, словно туча, в страхе и ярости Лиду взметнулся ввысь, одним рывком нагнал сородичей, упершись спиной в свод черного небосвода. Предатели – кричал он и сворачивал братьям и сестрам шеи, - Я был ваш светоч, а вы предали, - рычал он и опустошал глазницы, запуская в черепа замороженные скрюченные пальцы. Говорят, от рыка Лиду дрожала земля. А с гор сходили лавины. Первые в немом ужасе невинно глядели на брата, пока он топтал их тела каблуками своих из белого золота сапогов.

Среди пуха и пропитанных кровью перьев Лиду обронил пять вещей: перстень, даренный ему при рождении милостивыми богами, кинжал, призванный защищать народ, брошь, скреплявшую белоснежный плащ на его плече, диадему, венчавшую шевелюру серебристых волос и цепь из девятисот девяноста девяти звеньев. Старые воры всегда добавляли, что именно столько лет Перворожденные провели в Либерии.

Перворожденные навсегда скрылись за горизонтом, а вьюга, воя и гудя, заносила разбитые тела мягким белым покрывалом. Их дети - илонцы и аникийцы еще долго высматривали черные точки среди колючей вьюгт, удаляющиеся в полоске пробивающегося света по горизонту. Впереди их ждала бесконечно долгая зима и приход новых жителей в Либерию – людей.

Когда Лаида рассказывала Аби в детстве эту сказку, разумеется не в таких подробностях, как делали это старые подвыпившие воры, а еще пуще мальчишки, то винила в гибели Перворожденных одного из сумасшедших богов, в чьем попечении находилась тогда Либерия, и которому теперь поклоняются северяне. Кажется, они зовут его Единый. Тот бог возжелал завладеть всем миром и устроил войну не только с другими богами, но и первыми либерийцами. За Халафет вступилась троица богов, а север остался для утех безумного монстра.

Абигайл помышляла, как однажды найдет хотя бы одну из оброненных перворожденным реликвий: в расщелине одной из глигоитных хижин Айри-Руби или под слоем ила на берегу Жизнеродящей, когда в конце осени река отступит от берегов. Легенда гласит: реликвии несут в себе силу могущественнейшего из древнейших.

Но когда она подросла, как и все взрослые, научилась разделять явь от вымысла, и история об артефактах растворилась в туманной дымке.

- Вы, должно быть, меня разыгрываете, - Аби обвела взглядом присутствующих и остановилась на Уилле.

Каждый, кроме него, оставался серьезен. Лысый реприз Коста Грейслив под нечесаной тонзурой надул щеки, сделавшись похожим на пустынную жабу. Уилльям вздернул брови, а лицо выражало блаженное умиление, словно говоря: «Посмотри, эти милые люди просят нас помочь найти сказочные сокровища».

- Отнюдь, - ответил Анди Кроссворт, разгладив пальцем усы – Одну из вещиц доблестного древнего мы уже отыскали. Осталось всего четыре и, чтобы заполучить их, нам потребуется ваша помощь, леди Абигайл.

- Сомневаюсь, что можно назвать его доблестным, - поправила Аби рыцаря.

- В разных уголках Либерии историю трактуют по-иному, как впрочем и вино и лошадей, - Кроссворт улыбнулся и его усы вместе с ним, - Кем бы не был Лиду в сказках вашего детства – безумцем или

- Но почему именно я? – Аби пожала плечами, - Прогуляйтесь в течение дня по Халафету и к концу дня заведете себе не меньше дюжины прятелей воров, а еще пару дюжин обнаружите прилипших к вашему кошелю и конной поклаже.

- Чтобы взять реликвию нам дана лишь одна попытка. Курют не дурак, и почуяв неладное мигом утроит охрану, а саму вещицу спрячет в задницу.

- Так вам будет еще проще найти ее, стоит сторожить у сточных канав из дворца.

Аби сама не поняла откуда у нее взялись силы и желание шутить, но должна же она была хоть как-то скрасить себе этот вечер, пусть никто и не оценил ее остроумия, только реприз нервно поежился в истертом шерстяном платье.

- Нам необходим идеальный вор, который сумеет сделать все единожды и верно, - Кроссворт сжал кулак и потряс им, словно взывая Аби к храбрости.

- Уилл тоже хороший кандидат для такой работы, - Аби не могла оставить его вот так наблюдать весь вечер.

- Сир Уилл не останется без дела, но ему предназначена иная работа.

Анди Кроссворт с ухмылкой на лице повернулся к вору. Уилл покачал головой, вглядываясь Абигайл своими безумно теплыми зелеными глазами.

- И что же из пяти реликвий и где вы сумели добыть? – выпалила Аби, не совладав с любопытством.

- А вот это тебе знать необязательно, кошечка, - усмехнулся Джог Брайтсан и, отрыгнув, взялся за последнюю кружку кислого халафетского эля, из тех, которые второй раз доставил к столу мальчишка.

Сир Анди выпрямился на скамье и, сложив руки между ног, довольно потер их. Наверное, детское любопытство и мечтания о сказочных драгоценностях отразились в глазах Аби, и рыцарь увидел, что она у него в руках. Аби смутила эта мысль, и она впервые за вечер опустила глаза.

- Пока что, я лишь приоткрою вам занавес. Вторая реликвия находится здесь, в Айри-Руби, - он сощурил угловатые глаза, и его толстый нос уставился прямо не нее, - В верховном дворце.

Дворец верховного курюта огорожен двумя рядами стен из гладкого белого камня. Днем стены отражают солнечный свет, а южная, откуда отходят королевские ладьи и барки, омывается мутными водами Жизнеродящей. Стройные башни дворца протыкают небеса и горят на солнце золотым огнем. Тысячи вишен и абрикосовых деревец стройными рядами тянутся вдоль двора, а мощеные дороги окружены изваяниями богов и прежних правителей из белого мрамора.

Быть может, собравшиеся просто бродячие циркачи, или сумасшедшие. В какой подворотне Уилльям их откопал? Нет, они не играют. Верховые, доспехи и оружие стоят целое состояние. Для шарлатанов им известно слишком многое. Это Уилл, разумеется, им все рассказал. Неужели и о родителях его длинный язык растрепал? Об этом и еще о многом они обязательно поговорят.

Разум, быть может, и предостерегал Абигайл, но грудь наполнилась таким жаром, какого не приносил ни один в Айри-Руби пустынный ветер и перед глазами у нее порхали запретные драгоценности и клады из сказок, что были зарыты под толщей памяти много лет.

- Есть два возможных места, где по нашим предположениям, хранится реликвия.

Из-под широких одежд реприз достал пергамент, который развернул на столе. Чертежи, как разобрала Абигайл, изображали курютский дворец.

- Птичья башня, что на конце северного крыла, и одно из подземельных помещений, - реприз ткнул в карту коротким пальцем, - Насколько нам известно, и там и там усилена охрана.

Под бледно-голубыми водянистыми глазами Коста Грейслив уставился в карту бледно-голубыми водянистыми глазами и когда он моргал темные мешки под его глазами подергивались.

Все собравшиеся за столом уставились на темно-бурый лист. Один конец карты прижимал старческой рукой, окрашенной бурыми пятнами, сам реприз, на другом лежала рука в чешуе Алгорри Свифта – полная противоположность клешне старика, сильные пальцы с ровными и чистыми ногтями, виднелись несколько некрупных шрамов. Джог Брайтсан расправился с элем и теперь пыхтел под железным в золоте шарообразным доспехом, раздувая полные черных волос ноздри и роняя капли пота со лба, Маргэри Клоз сидел, как и перед тем, как достали карту, только опустил карие глаза на пергамент. Сквайры нависли над лордами и с любопытством заглядывали в карту.

Аби вспыхнула, и глаза Уилла сверкнули ей в ответ.