Вечерние тени

Часть 1. В проулках. Глава 1. Новичок

Проклятый дождь не желал заканчиваться – зарядив ещё на рассвете, он не стих к ночи, напротив, Летарду казалось, что он даже зазвучал яростнее и громче, будто бы мстил за что-то, беспощадно заливаясь за воротник уже прохудившегося плаща. Впрочем, тут и любой бы промок уже до нитки – даже самый лучший, из самой дорогой ткани, но Летарду это не казалось утешением, он отчаянно замёрз и проклял на три раза именем Рогатого всё на свете, начиная от самого заказа, выгнавшего его в этот дождь.

И даже тот факт, что дело увенчалось успехом и обернулось тихо и благополучно, не переполошив порядочных горожан, не утешало Летарда: в такую погоду порядочных горожан было мало, в основном суетились торговцы, которых Летард не уважал и сплошь считал ворами, наживающимися на голоде, да такое же отребье, к которому Летард, положа руку на сердце, сам себя относил, не строя никаких надежд по поводу своей жизни.

Иногда, конечно, ему взбредало в голову обвинить кого-нибудь в своей судьбе, но на мать у него не находилось дурного слова, а клясть отца, который в муках сошёл в могилу, сгорая от пульсирующих по всему телу чёрных язв, не хотелось – вроде бы отмучился тот. Да и потом, Летард уже тогда был двенадцати лет отроду, и кто, кроме него, во имя всего благого, мог взять на себя ответственность за судьбу? Он мог пойти в деревню, наняться на тяжёлый и честный труд, или податься за лукавой удачей в столицу, да пойти по дворам – кому-нибудь пригодился бы прислужник в трактире или подмастерье!

Но он пошёл в Лигу, пошёл осознанно, смиренно дождался, когда его примет Альбин и попросился к нему на службу, и, конечно, получил работу. У Альбина вообще было легко найти работу, труднее было на ней удержаться – поставить себя как надо, чтобы соратники не тронули, да и потом – путь Летарду предстоял недолгий, по замыслу Альбина он должен был стать вором – быстрым, ловким, одним из десятка, что орудовали на рынках, скрывая свои намерения за жалостливым попрошайничеством…

Впрочем, чего уж о прошлом? Нет там тепла, нет таких воспоминаний, что укрыли бы от этого проклятого дождя!

Летард предпочёл бы путь верхом, но нельзя – на место надо прибывать незаметно, а лошадь выдаёт. Нет, надо быть тенью, что прижимается к стенам, следует за названной жертвой, и неважно Летарду кто это и что сделал – ему заплатили не за это, ему заплатили за короткий вскрик и быстрый удар, а ещё лучше, когда и до вскрика не дойдёт – один шумный вдох.

Дождь был ему даже на руку. В проулке вода быстро разойдётся с кровью, смоет и смешает грязь – не останется ничего от его следов, и Летард успеет уйти задолго до того, как кто-то неосторожный и несчастливый свернёт сюда и обнаружит тело.

Дождь был ему нужен, но как же Летард продрог! Он знал, конечно, что дождь ему друг в такие вечера и ночи, но ненавидел его в эти минуты, последние минуты, отделяющие его от Пристанища Лиги.

Найти его в дождливом полумраке было той ещё задачей, не ходи, пожалуй, Летард сюда годами, потерпел бы позорное поражение. Но он жил такой жизнью большую часть осознанной жизни и прекрасно ориентировался в ночи.

На первый взгляд – это отстранённая от проезжей части таверна, один Господь знает какими силами не закрытая ещё, но кто знает, тот не задаётся вопросом, почему она ещё существует, так далеко расположившись от Тракта. Тут Пристанище.

Впрочем, даже забредшему сюда доброму путнику это может так и не открыться – всё зависит от того, кого он встретит в этом Пристанище, далеко не все горят желанием убивать ради самого убийства.

Условленный стук, услышали бы, черти, за дождём, но нет, громыхнуло засовом.

– А, это ты…– его узнали, конечно, чужакам здесь не рады, да и с новичков требуют пароль. Откровенно говоря, нехорошо, что так доверяют и своим, но пока не дошло до Альбина, так и будет.

Но тепло! Пряное, жгучее, смешанное с запахами теста, подгорелого супа, капусты, дешёвого вина и пота. Любой приличный человек, по мнению Летарда, тут бы задохнулся, но Летард себя к приличным не относил.

Коротко кивнув знакомым, не желая пока разговоров, он просто стянул промокший плащ, повесил его поближе к огню. Наученный горьким опытом, вывернул его прежде наизнанку – иначе ткань может съёжиться…

– Чего подать? – Онвер, бессменный управляющий Пристанища, без сомнения, заметил его приход.

– Горячего. Побольше и побыстрее, – буркнул Летард. Говорить не хотелось, хотелось согреться и есть. В сапогах хлюпало от воды, и, по-хорошему, надо было бы и их просушить, но Летард не хотел здесь задерживаться надолго. Кое-как приладив непокорные волосы, промокшие под несчастным дождём, Летард нашёл себе незаметный уголок. Нет, само собой, кому надо, тому надо – заметит, увидит, а то и вовсе уже заметил и увидел. Благо, что мало кому его присутствие надо: кто-то пьёт, кто-то играет в кости, кто-то уже пригрелся у огня и похрапывает – Пристанище всех своих детей видит в сотне обличий, но ни от одного не отрекается.

Зато Онвер не подвёл. Летард ещё растянуться как следует не успел, а перед ним уже поставили в глиняной чашке горячую чорбу – настоявшийся на кипятке и выжимке из забродивших отрубей, разбавленный репой, морковью, картофелем, перцем и малым кусочком курицы суп.

Что ж, после холодного дождя это было прекрасно. Летард, вообще не любивший супы, считавший их пустой жижей, выхлебал до дна всю чашку – проголодался и продрог.

А ему уже принесли с учтивостью, доступной, по мнению Летарда, и знати, и тяжёлое блюдо: фаршированные свиные желудки с бобами и жёлтым сыром, да ещё вино…

Когда-то для Летарда это было пиршеством – в Лиге была своя строгая иерархия и чётко распределялось кто и что может съесть. Для него, как для наёмника, было доступно очень и очень многое, да ещё и приносили ему, чтобы не перетруждался, похоже.

Но Летард не размышлял об этом. Он с жадностью набросился на еду, и только очистив тарелку, осушив половину стакана вина (к вину Летард всегда имел опасение, считая, что оно ослабляет реакцию), перевёл дыхание. Приятно тяготило в желудке, тепло разливалось со всех сторон и больше всего хотелось бы спать, и такая возможность в Пристанище была, но Летард держал за правило: по возможности ночевать в своей берлоге. Да, комнатёнка была паршивая и даже сыроватая в сезон дождей, но зато тихая, и более безопасная.

– Занят? – Летард уже собирался понемногу собираться, когда этот вопрос прозвучал над его ухом. Ещё не глядя, Летард уже знал кто к нему подошёл – Редж, один из тех, кто распределяет работу, человек важный, напрямую связанный со всеми наёмниками и ворами Лиги, один из заместителей Альбина.

Для такого никогда никто не может быть занят.

– Добрый вечер, – Летард приподнялся, отдавая Реджу пространство за столом, – желаете вина?

– Я со своим, – улыбнулся Редж, он и впрямь подошёл со своим кубком, тяжёлым и полным вина. Конечно, его вино было куда лучше, чем то, что подавали Летарду, но это было справедливо. – Как прошло твоё дело? Я решил не тревожить тебя сразу, поскольку уверен в тебе, но всё-таки хочу услышать ответ.

Редж всегда говорил как-то особенно сложно. Летарду казалось в такие моменты, что он – выходец из знатной и богатой семьи. Но разве такие дети попадают в такую грязь? Летард сомневался, но задавать вопросы было не в его правилах. Он умел ценить смысл: Редж не полез к нему сразу с расспросами, а дал передохнуть, и теперь, подойдя, явно хочет предложить что-то новое.

– Всё было тихо. Старик умер быстро. Без свидетелей. Я ударил его сюда, – Летард показал на шею, двумя пальцами очертил нужное место на коже, где пульсировала жизнь. – Кинжал вошёл быстро, он и охнуть не успел, обмяк сразу. Я вытер кинжал о его одежду и забрал кошель, как вы велели.

– Всё выглядит как грабёж? – уточнил Редж.

– Да, – подтвердил Летард, – как вы и сказали, я отдал всё, что в нём было, нищим.

– А сам кошель?

– В реке.

Редж помолчал, обдумывая слова Летарда. Наконец, он, видимо, решил, что всё в порядке:

– Это было очень деликатное дело, и только честный человек как ты мог провернуть его так как нужно.

Летард не стал спорить. Да, ему было интересно, почему вдруг его послали не просто убить, а изобразить ограбление и убийство жертвы, но не настолько интересно, чтобы спросить.

– Завтра тебе выплатят остаток положенного, – продолжил Редж, – пришёл бы раньше, получил бы сегодня, сейчас уже не то время.

– Дождь, господин, – объяснил Летард. Ему пришло в голову то, что и одежда, и волосы Реджа выглядят сухими. Причём, не высушенными у огня, не соломистыми, а просто сухими. Конечно, к чему ему мотаться по мокрым улицам? Он сидит в тепле, пьёт хорошее вино…

Летард оборвал свою мысль – нет, так нельзя думать. Это не приведёт ни к чему хорошему. Редж в Лиге куда дольше, и от него зависит слишком много.

– Верно, дождь, заряди как проклятие, – Редж ответил благожелательно и Летард сконфуженно кивнул, ещё раз устыдившись своих мыслей о неравенстве их положений. – Ты, вот что, подходи ко мне завтра. Через пару дней по Тракту повезут груз из южных земель. Ну там хлеб, мясо, вино – это, конечно, как обычно, но будет ещё кое-что. Ценное. Понимаешь?

Редж взглянул в глаза Летарду, ища в нём подтверждение пониманию. Летард призадумался – с одной стороны, хороший заказ на убийство подворачивается нечасто, и пёс его знает когда будет следующий раз, и отдадут ли этот заказ ему – он не единственный в Лиге умеет справляться с ненужными жизнями. Но с другой стороны – налёт? Он не налётчик. Хотя, что мешает ему расширить возможности? В конце концов, уж точно не совесть.

– Спасибо, – поблагодарил Летард, – я очень ценю такое участие.

– Мне нужны толковые парни, – кивнул Редж, и даже хлопнул его по плечу, словно бы по-свойски, но всё же покровительственно, – завтра тебе тогда и заплатят. Бывай!

И он поднялся – легко и стремительно, словно бы и не пил вовсе, и был трезв, и не стесняло его движение узость столов.

Ушёл в свой угол. Конечно, у него свои дела!

– Что-то ещё? – Онвер возник быстрее тени. Как ему удаётся контролировать всё Пристанище? Но удавалось! У него никогда не было пустых столов, он всегда знал, кто и какую комнату занимает, если имелась такая необходимость, кого и где найти, и это при всём том, что само Пристанище Онвер покидал на памяти Летарда раза два.

– Хороших новостей, – усмехнулся Летард, – на закуску.

– Хороших не обещаю, – сразу отозвался Онвер, – но вот просто новостей? Пожалуйста. У нас новичок.

Новичок? Это было уже интересно. В последнее время Лигу редко кто попадал. Стремились-то многие, но Альбин разворачивал многих: он не желал иметь дела с пропитыми, безумцами и романтиками.

– Мы Лига, а не какое-то отребье из трактирной шайки! – объяснял Альбин, пока очередного непришедшегося ко двору волокли по полу к выходу под одобрительный хохот присутствующих. Таков уж был Альбин в нынешние времена – Лига не нуждалась в массовости, она искала качества.

– Новичок? Кто такой? Откуда? – так что само появление новенького было уже событием. Летард против воли заинтересовался, хотя обычно и держался отстранённо от дел других, предпочитая получать задания, выполнять их и принимать плату. На этом всё. Интриги, путь во власть – нет, это не к нему.

– Зовут Симоном, служил на море, сам издалека, но родины своей не помнит, ну или прикидывается, – Онвер не подвёл с отчётом, – говорит с акцентом, молод, ведёт себя пока тихо.

– Пока? – уточнил Летард. Это «пока» ему не нравилось.

– Рожа наглая, – объяснил Онвер, – такие только поначалу тихони, уж ты мне поверь.

– Верю, – согласился Летард. В опыте Онвера сомневаться не приходилось, он лучше многих разбирался в качестве рож.

– Взят, кстати, как твой сменщик, – тихо добавил Онвер, слегка склонившись над столом. Он прикидывался, что наливает вина Летарду, но руки его только изображали действие. Онвер прекрасно знал, что Летард не станет пить больше, и не желал переводить ни усилий, ни напитка.

– Что? – вот это уже повод насторожиться.

– Убийца, – подтвердил Онвер, распрямляясь. – Так пришёл!

Это было уже нехорошо. Количество убийц в Лиге было небольшим, так как времена стояли спокойные – голода не предвиделось, король закончил своё противостояние с братом и пришёл к мировому соглашению, а это означало, что упадок заказов грозил всей Лиге. Вов сяком случае, по части убийств и тогда появление ещё одного убийцы – это нелогично, и ещё… опасно.

Сколько заказов этот щенок сможет утянуть на себя?

С другой стороны, ненавидеть новичка, не зная его? Летард решил что это неправильно.

– Так что и не знаю что думать, – Онвер явно ждал от Летарда открытой реакции, поскольку закрытую уже прочёл по его лицу.

Летард решил притвориться беспечным:

– Поглядим что будет! Может быть, этот Симон ещё и ничего.

– Как угодно! – согласился Онвер. – Так чего-нибудь ещё?

– Нет, спасибо, допью это и пойду, – Летард взял стакан с остатками бледного вина.

Онвер кивнул и ловко собрал тарелки. Он уже ушёл, а его присутствие всё ещё точило Летарда. Ну вот что за манера у человека? Пришёл, внёс тревогу в мысли и прощай? И всё-таки, что за новичок? Почему Альбин его взял?

– Уже думаешь уходить? – нет, покоя ему не давали, но на этот раз общество оказалось приятнее и очевиднее.

Люси. Нет, когда-то она была красавицей, но годы и выпивка взяли своё, и теперь её лицо поплыло, и, хотя хранило ещё следы былой красоты, всё-таки уже заметно уступало в свежести и чистоте взгляда.

Впрочем, Летард никогда не презирал её ни за пьянство, ни за растерянную красоту, ни за прошлое: злые языки говорили, что Люси была уличной девкой прежде, чем стала работать на Лигу в другом качестве. Перейдя из проституток в разновидность управляющей. Теперь уже на неё работали уличные девки, они доносили сплетни, воровали, если требовалось, перехватывали письма, если за это платили Лиге, а бывало, что и убивали. Чаще ядом, реже ножом. Да и то были редкостные девицы, не каждая шла на подобное, предпочитая всё-таки роль воровки или доносчицы.

Люси же стала для них идеальной управительницей с точки зрения Альбина. В обиду не давала, но могла и поучить кулаками. Была честна в деньгах и приносила хорошие суммы Лиге от услуг девиц, оставляя себе и им малые части, да и добытые слухи выворачивались в итоге с пользой.

– Пора к себе, – Летард улыбнулся ей, улыбнулся искренне. Люси не была плохой или жадной. Он знал, что она помогает своим девкам как умеет, прекрасно зная всю изнанку работы.

А в плохие дни может и деньгами подсобить, причём без возврата. Да кичиться не будет, скроет.

– К себе? Ты у себя, – Люси пожала плечами, – что тебя тянет? Или ждёт кто?

Нет, Летарда никто не ждал, но он не спешил в этом признаваться и только улыбнулся. Но Люси поняла всё сама:

– Нет, если бы ждал, ты бы здесь не сидел. Слушай, что за дрянь ты пьёшь? Давай я тебя нормальным угощу?

«И для неё это дрянь…» – с горьким смешком подумалось Летарду, но вслух он возразил:

– Не нужно, Люси, я скоро пойду. Мне завтра нужно поработать.

– Не с утра же? – удивилась она, но настаивать не стала: – как хочешь! Что у тебя, как дела идут?

Такое любопытство могло показаться и подозрительным, но от Люси? Нет, она такой и была – где-то излишне открытой, где-то недумающей что сказать. К этой особенности все привыкли.

– Идут, не жалуюсь, – ответил Летард. – больше чем не жалуюсь.

Это не было до конца правдой. Дела у него шли, но немного неуверенно – мало кто хотел пачкать руки в убийстве в эти редкие спокойные дни и сколько они ещё будут тянуться? Кто знает! Но всё же, он не голодал. Да и Редж просил прийти завтра. Конечно, налёт – это не убийство, и, по мнению Летарда налёт был подлее, но он давно научился не думать о подобных пустяках. Грехом больше или меньше – путь ему один – в ад.

А в аду спрос один и за всё.

– Не жалуешься значит? – Люси внимательно изучала его, и это внимание могло бы даже раздражать, но Летард давно привык к ней и не удивлялся её поведению.

– Пока нет, – подтвердил Летард.

– Новичка к вам взяли, говорят, – задумчиво промолвила Люси.

Она уже знала! Впрочем, учитывая как редко появлялись у них новички, пропустить такое событие было и правда нельзя. Наверное про него уже вся Лига говорила, включая кухарок и уличных девок.

– Не видел его ещё, – отрицать его появление было невозможно, – ничего не могу сказать.

– А я видела, – сказала Люси, – молод, красив. Одна из моих сегодня с ним уже побывала.

Летард поморщился – не любил он подобных замечаний. В конце концов, это всего лишь девки, почему о них следует говорить? Больше половины не работают и года, уходят с дурными болезнями.

– Но это неудивительно, я так и думала, что вам будут добавлять людей, – Люси или не заметила реакции Летарда, или плевать хотела на неё.

А вот это было уже что-то новое!

– Добавлять? С чего? – не понял Летард. – В столице спокойно, король с братом помирились. Чего ещё?

Люси взглянула на него с какой-то жалостью, но не стала ехидничать, просто заметила:

– Сразу видно порядочного человека!

– Это ты, милая, зря! – Летард рассмеялся, – знала бы ты, дорогая Люси, сколько я сделал…

– Да ну тебя! Сделал он! – Люси перебила его с каким-то раздражением, – все вокруг об одном говорят, и даже до низов доходит, не то что до нас! А он не знает!

Летарда больше удивило то, что Люси не относила ни себя, ни его, ни, похоже, Лигу, к низам. На взгляд Летарда – они и были представителями низа, во всяком случае, морального. Но спорить он не стал, ждал пояснений.

– То, что король с братом примирился и всякая резня на улицах закончилась – это, конечно, хорошо, – Люси пригубила из своего стакана и стала говорить чуть громче, чем требовалось, но её это не смущало, как не смущало никого из присутствующих. – Но ты же не думаешь, что принц крови так легко откажется от прав на трон?

Летард вообще не думал о принце крови и про трон. Но Люси истолковала его молчание по-своему.

– То-то же! – понизив голос, зашептала жарко и сбивчиво, – все знают, что принц спит и видит себя на троне!

– У короля есть сын, – напомнил Летард, вздрагивая. Он не любил политику и разговор о ней, он считал, что в политике должны разбираться те, кому больше нечем заняться или те, у кого есть на завтра кусок хлеба и масло. Сам же он плевать хотел на трон, короля и принцев.

Но сейчас почему-то вовлёкся в разговор. И всё из-за Люси! Будь она неладна.

– Сын короля болен! – Люси пьяно сверкнула глазами, – все это знают. Не так давно верный лекарь королевы проболтался об этом. Никто не хочет, чтобы об этом знали…

– Но если знаешь ты, знают все? – Летард не хотел ей грубить, но не сдержался. Она была такой самоуверенной, а между тем, Летард полагал, что если бы сын короля и правда был бы болен, об этом и знали бы все – у короля такие возможности! Лучшие лекари бы уже топтали дороги, все часовни и соборы били бы о спасении наследника!

Но ничего такого не было. Значит – это и не правда. Летард ни разу не видел короля, да и не полагалось ему подобного, и принца не видел тоже, но вот ребёнку-наследнику сочувствовал: надо же, придумали болезни ради выгоды и сплетен!

Сколько ему лет? Лет пять или шесть?

Летард попытался вспомнить день, когда страну затопило радостным известием о рождении первенца у короля и не смог. Тогда было очень тепло, это он помнил, но пять или шесть лет назад это было? Все годы у него были похожи.

Больше, правда, подобных торжеств не было. Следующий ребёнок короны не сделал даже вдоха, а третьего королева и вовсе выкинула – это Летард помнил, но не по трауру и не по печальным колоколам, а по тому, как это обсуждали в Лиге.

Весело обсуждали, рассудив, что Богу виднее кого награждать детьми.

– От меня-то? – Люси обиженно надула губы, – тьфу! Это и без меня на улицах живёт. Скоро будет кровь, если мальчик умрёт, то принц не станет терпеть своего положения. Война будет. Будут и нам заказы.

Люси нисколько не тревожилась от своих слов. Война всегда оборачивалась выгодой для Лиги. Да, сжигали и их владения, и их людей убивали, доставалось и девкам, и ворам, но зато сколько прибыли поднимала Лига, торгуя дорогим хлебом, отнятым с возов и награбленным! Как потом наводила порядок в несчастном городе, получая за это деньги от короны.

Летард решил, что это слишком. Король сделал всё, чтобы не допустить войны, а принц крови заключил мир и публично присягнул брату на верность. Имейся у него основания остаться и ждать смерти наследника он бы, верно, так и поступил?

Но он присягнул, а это о чём-то да говорит.

Так что Летард поделил про себя слова Люси пополам. Она его почти напугала, когда связала приём новичка в Лигу с грядущей кровью, а теперь? Пожалеть эту женщину за буйную фантазию и длинный язык! Вот и делу конец.

– Нам-то что? – спросил Летард.

– А? – Люси даже осеклась. Она не поняла его. – Как это «что»?

– Нам никак на это не повлиять. Если всё будет так как ты говоришь, то оно будет. С нами никто не посоветуется, – Летард поднялся, потянул к себе плащ. Он, разумеется, не высох, но хоть немного стал посуше. Разница для человека в тепле – малая, но для того, кто знает о сырости достаточно, весьма заметная.

– Ты не понял? – удивилась Люси. Её, казалось, даже обидело такое пренебрежение к словам. Она старалась, выливала ему душу, сплетничала, пророчествовала! А он?

– Понял, – заверил Летард, – работать надо, Люси. Хорошо работать, а остальное нас не касается. На с тобой уж точно! Хорошего вечера.

Он пошёл прочь, ругая себя за то, что не прервал этого глупого разговора раньше. Ведь собирался же только зайти ненадолго, а в итоге? Сейчас, пока он доберётся до своего обиталища, будет уже поздно. Хорошо что дождь стих. Тепла это плащу не добавит, но всё не так мерзко…

Новичок как раз входил в двери, когда Летард собирался выйти. Летард, не видя его ни разу, сразу понял, кого видит. Чутьё убийцы сработало, да и память – чужаки в Пристанище Лиги редки. Тем более, такие освоившиеся.

А этот был молод, и рожа его и правда была наглой. По глазам было ясно, что этот человек только играет в покладистость.

– О…– Симон посторонился, пропуская Летарда. Из вежливости? Летарду показалось что это так, но тут Симон заметил громко: – отличный плащ, дружище! Вода из него сразу и выливается…

Он намекал на потёртости плаща, которые и впрямь нехорошо посверкивали почти образовавшимися дырами.

– Это рабочий плащ, – заметил Летард спокойно и вышел из Пристанища в темноту. Впечатление о новичке было сложено и его присутствие снова не нравилось Летарду, тревожило его.

Глава 2.Славный малый

Тело ломило после позднего ужина и холодного дождя. Летард уже не был юнцом и то, что легко удавалось ему пережить в начале своей карьеры, а бывали и голод, и холод, и дожди, и самое дешёвое, опасное для употребления вино – он выносил. Господь миловал его душу, придерживал для чего-то, но теперь годы брали своё. Он был ещё в расцвете лет, но первая тоска, первые тени надвигающейся осени жизни уже маячили перед его внутренним взором.

В тяжёлые дни, в дни забвения Пристанища, а то и всей Лиги, Летард задавался вопросом: к чему идёт его жизнь? По всему выходило, что кончиться она должна была вроде бы как уже давно. Но вот не кончилась. Он не добился высот, и, хотя был мастер определённых дел, всё-таки чувствовал, что большего ему не достигнуть. И это было обидно. Годы шли какой-то пустотой, он не научился жить честно, да и не видел в этом особенного смысла. Чего-то хотеть? У него не было мечты. Кров есть? Да, жалкая лачуга, которую периодически заливало во время сильных ливней так, что по углам плясала и чернилась плесень, нельзя было назвать кровом, но Летард не роптал на это. Пища у него была даже в те дни, когда он был без заказов. А большего?..

Летард смутно помнил, что когда-то, когда он был легче на подъём и веселее, когда солнце было будто бы ярче и опаснее светило, ему хотелось многого. Казалось – будь у него возможность, он бы развернулся не на шутку. Теперь не было ничего от этих наивных грёз. Ну хорошо, почти ничего, сожаление всё-таки оставалось.

Летарду когда-то чудилось, что он может подняться и прогреметь если не на страну, то на родной край. Оказалось что не может. Не было в нём ничего особенного, а его происхождение не давало ему ни связей, ни богатств и то единственное, в чём преуспевал Летард, приходилось таить от огласки, чтобы избежать виселицы.

Виселица! Вероятнейший исход для любого лигианца! Ну, как альтернатива – пьяная драка или дешёвое вино, или провал в каком-нибудь налёте. До старости доходили редко. До мудрой старости, которую можно уважать, чтобы сохранялись в этой старости и разум, и память – ещё реже.

– И это моя жизнь… – Летард ни к кому не обращался. Уныние находило на него волнами, такой же ломотой, какая властвовала в его теле, налетала на душу, губила. Пожаловаться было некому. Да и не принято было в эти годы жаловаться – все жили неровно, нервно.

Летард не торопился подняться. Под тонковатым, пропахшим сыростью одеялом было хоть какое-то спасение. Да и лежать, глядя в сереющий от дыма потолок было приятно. Так день вроде бы шёл не начавшись. А что было бы в этом дне? Что нового? Хорошего?

Но встать всё-таки пришлось. Кто-то постучался в его каморку. Постучался прицельно, зная, что он дома. Летард напрягся – час был неподходящим для дружеского визита, да и мало кто знал где ночует Летард – лачужек, где ему выделяли то комнату, то уголок, в городе было три. И это не считая Пристанища.

Так кто пришёл?

Кинжал в рукав – если что, он свою жизнь продаст подороже. Вылезти из-под одеяла оказалось страшнее, чем открывать возможной смерти: утренний холод, который не перебила бы даже жалкая печушка, обогревавшая этот убогий дом целиком, пробрался под одежду Летарда.

Быстрым и резким движением, готовый драться, если придётся, Летард распахнул дверь. Драться не пришлось, на пороге стоял ночной знакомец – новичок Лиги – Симон.

Рожа у него в свете дня и правда была наглая. Ещё наглее чем в полумраке Пристанища. Слишком он был молод и какой-то непотрёпанный? Редкое сочетание для наёмника.

– Какого…– Летард меньше всего хотел видеть именно новичка. Не произвёл на него Симон хорошего впечатления, да и заявился нагло. Прирезать его что ли?

Так, из вредности. На улицах ныне много кто пропадает бесследно. Всем Летард, если чего, скажет, что в глаза Симона не видел…

Мысль была забавная. Но Летард представил сколько придётся возиться с этим мерзавцем и махнул рукой, пусть живёт. Судьба сама ставит наглецов на место.

– Мне сказали, что тебя можно найти здесь, приятель, – Симон нарочито оглядел кусок лачуги, которую мог видеть за спиной Летарда. Всем своим видом он выражал пренебрежение к самому Летарду, к его жизни и показывал как тяжело даётся ему этот визит.

Летард пропустил «приятеля» мимо ушей. Далось это ему с трудом. Нашёлся же! Приятель! Да какие они приятели, если у Летарда руки чешутся надавать наглецу зуботычин?

– Кто сказал? – вместо зуботычин, которыми не всегда можно было заканчивать диалог, Летард перешёл к главному.

– Альбин, – с удовольствием ответил Симон.

Час от часу нелегче! Если не лжёт мерзавец, то Альбин хорошо отнёсся к Симону, раз выдал ему нахождение Летарда.

– Чего нужно? – от этих размышлений Летард пришёл в мрачность ещё большую, чем от пробуждения. Вообще, утро – уже висевшее пасмурным предвестием, не давало ничего хорошего подступающему на смену дню.

– Письмо тебе, – снизошёл Симон и грубо всунул в руки Летарду конверт. Из плотной бумаги, запечатанный личной печатью Альбина: стрела, увитая змеёй и буква «Л».

Это было странно. Если Альбину нужно было с кем-то поговорить, он обычно или посылал за кем-то или посылал кого-то. А письмо? Что-то новое. Не обманка ли? Печать правдивая, но сам факт…

– Ты читать-то умеешь? – Симон продолжал нарываться.

Но Летард уже не думал о Симоне, он думал о письме, которое было самым поразительным событием за последние месяцы. Альбин? Письмо? Почему так?

– Тебе только передать велели? – уточнил Летард. Он очень не хотел услышать того, что ему и ответ придётся давать сейчас же. Во-первых, не хотелось видеть больше Симона. Во-вторых, нечем было Летарду также надёжно запечатать конверт, а Симон не располагал к доверию.

– Нужен ты мне, – Симон понял, усмехнулся, – у меня поручений много. Велено передать – передал.

– Ну и вали отсюда, – предложил Летард и закрыл дверь перед наглой рожей новичка. Тот ещё пару мгновений соображал, но вскоре его шаги зазвучали, он удалялся. Летард остался один на один с письмом.

Запоздало сообразил он, что надо было бы проверитьплотность уголков – не поддеты ли? Но поздно искать отступлений.

Летард покрутил письмо в руках, понюхал его, даже лизнул печать: воск ли? Воск. Всё указывало на подлинность послания. Оставалось только открыть.

В письме, выпавшем из конверта, было всего несколько строк, но и этого хватило, чтобы Летард, читая, взмок от напряжения. Он умел читать по складам, но это давалось ему сложно. Альбин когда-то говорил, что тут дело в практике. Но дальше разговоров дело не шло. Летард не понимал зачем ему – наёмнику – нужно внимательное и вдумчивое чтение? Он умел считать, и особенно хорошо считал монеты, умел убивать и воровать, а большего ему не было нужно.

Читать приходилось редко. И смысл строк до него дошёл не сразу, но уже не из-за восприятия букв, а из-за содержания.

«Летард, сообщаю тебе, что наш друг, соратник и славный малый Гуго убит. Его тело выловили в реке этой ночью. Его дела перейдут к тебе. А.».

Гуго… Гуго мёртв! Убит! Так пишет Альбин, скрывая свою личность за невзрачной «А». Как будто если письмо попадёт к королевским дознавателям, они не догадаются что это за «А» такая!

Но Гуго мёртв. Летард вздохнул, комкая письмо. Что ж, ещё одно подтверждение утренней тоске – путей мало, очень мало. Но Гуго! Удачливый, смешливый, скрывающий свою истинную натуру наёмника за издевательской личиной уличного поэта! Гуго…

Гуго, который любил женщин и нередко попадал в передряги из-за неуёмности чувств. Летард помнил как Гуго выслеживал одну горожанку, а к другой залезал в окно, а к ещё одной…Гуго! Славный малый! Баловень судьбы, большой мастер подделки подписей и штампов! Как много было на нём секретов? В скольких делах он участвовал? Мастер точной подделки, как высоко ценил его Альбин! Как уважала его Лига! И как будет его не хватать. Летард не считал себя сентиментальным, не к его ремеслу было само проявление сентиментальности, но Гуго был ближе всех к понятию друга для Летарда. Хотя и лежала между ними пропасть в мастерстве.

Но почему же Альбин написал об этом? Предостерёг? Намекнул? Но на что? Этого Летард не мог понять и размышления об этом письме отвлекали его от воспоминаний о Гуго всю дорогу до церкви.

Да, не ему – грешнику и верному обитателю посмертного ада посещать дом Господа. Не ему молить за такого же грешника, который не убивал сам, но подписями своими и лже-печатями устроил далеко не один десяток удачных дел.

Не ему просить и не об этом человеке, но равнодушным Летард остаться не мог. Он рассудил просто: Господь знает и сам и грехи, и помыслы, и поступки человека, осудит, конечно же, осудит и без участия земных уже судей, но помолиться-то, попросить можно?

Не за себя, за славного малого Гуго! Сколько лет ему было? Летард не знал. Где жил и с кем? Летард не знал и этого. Знал только то, что Гуго не имел никакой заносчивости и всегда стремился помочь как своим, подкидывая заказы по нужде, так и откровенным беднякам.

Летард решил, что и это чего-то да стоит, и не был Гуго таким уж пропащим человеком, как может показаться со стороны. Но Господь и без Летарда это знает. И всё же хотелось ему как-то попрощаться с соратником. Один на один. Стыдясь, как и любой наёмник, но проститься.

Летард шёл, тяжело переваривая собственные мысли. Город встречал его такой же тяжёлой хмарью: недавние волнения между королём и его братом не прошли для города бесследно. Так, наверное, было и по всей стране – Летард не знал, но предполагал, что круги идут по воде куда дальше, чем может видеть его простой, лишённый интереса к власти, взгляд.

На оживлённой ещё недавно площади половина лавок пришла в запустение или была заколочена. Летард знал, что некоторые торговцы решили пока приостановить торговлю, опасаясь волнений. Скоро всё должно было вернуться на привычные круги, но эти забитые лавчонки, разбитые и залитые какой-то липкой дрянь скамьи, фонтаны – всё это говорило о гневе и буйстве бессильной прежде толпы.

И неважно чьей стороне эта толпа поклонялась.

Но больше всего изменились люди. Летард, работавший под покровом темноты, редко выходил из своих лачуг в скопления людей днём и давно уже не было у него возможности увидеть столько лиц, фигур. Прежде он помнил как люди останавливались прямо на улицах, долго беседовали, перешучивались. Теперь тихо. Знакомые только кивнут друг другу и опускают головы. Спешат. Да и людей стало как-то ощутимо меньше.

Невольно вспомнились слова Люси о том, что принц крови спит и видит себя на троне, что сын короля болен и может умереть. Неужели она права? Неужели в воздухе витает всё-таки призрак войны? Ну да, принц Энрике всегда был мятежником и не так давно отступал со своими людьми из столицы, бросая вызов брату, но ведь всё кончилось публичным прощением принца и его людей и даже братскими объятиями?

Или нет? Отчего тогда в воздухе столько напряжения?

В своих мыслях Летард зашёл так далеко, что и сам не заметил, как ноги привели его путь к дверям церкви. Но путь его был преграждён тотчас не самыми приятными, но уже знакомыми Летарду людьми – стражники.

Не меньше полудюжины стояли в дверях недвижимой стеной и страшно блеснули их доспехи в свете мелькнувшего солнечного луча.

Летард охнул. Стража едва ли знала его в лицо, но всё же так рисковать он не хотел. Самое время клясть себя за невнимание к дороге и уклоняться, пригибая голову как можно ниже, чтобы не разглядели.

– Шёл бы ты, – один из стражников его заметил, но остался дружелюбен. Строго говоря, и не было очевидной вины за Летардом – пришёл человек в церковь, не знал человек, что тут уже кто-то есть. Кто-то важный, кого нужно так охранять. Его ли это вина?

Мелко-мелко закивав, Летард уже пятился назад, стараясь всё также пригибать голову, чтобы не пришло кому-нибудь даже мыслью остановить его да спросить: кто ты, добрый прохожий?

Но бегство не удалось. Тяжёлые двери за спинами недвижимой людской стены распахнулись, обнажая нутро и прохладу церкви, и выпуская из темноты хода целую свиту.

Увидев вышедших, Летард понял причину появления такой стражи. Ещё бы! Сама принцесса крови – строгая и, как говорили, весьма набожная принцесса Мадлен. В такое время!

И почему, интересно, она не молится в замке?

Принцесса шла в окружении своих фрейлин и нескольких придворных дам, и при этом, о странное дело, наряд её был скромнее всех. Тяжёлые тёмно-зелёные ткани наглухо скрывали её фигуру, таили молодость от чужого любопытства.

Летард никогда не видел принцессу так близко. Да, бывало, он видел её в дни бесплатной раздачи хлеба и на празднествах, но вот так близко? Нет, это было впервые. Летард даже отпрянул и сам подальше, понимая, что недостоин быть так близко к этой женщине. Она выше его от рождения, она и не взглянет на него, не узнает. И будет права.

Принцесса прошла мимо. У неё был лёгкий шаг. А может быть, так казалось на фоне стражи, что плотным кольцом окружила её?

У Летарда дух захватило. Он никогда не думал о принцессе как о реальном человеке. Да, она была, появлялась, но была такой далёкой, и теперь, когда он увидел её так близко, когда глаз выхватил и заломы на её платье от молитвы на коленях, и множество мелких шпилек в её густых волосах…

Она реальна, она была близко, и это почему-то его потрясло. Впрочем, одно потрясение быстро сменилось другим.

Принцесса прошла. За нею спешили дамы, фрейлины, что-то благоговейно шепча друг другу, но в их лицах Летард не видел никакой искренности и возвышенности, какая запечатлелась в лице принцессы. У него создалось впечатление, что они просто идут за нею, повинуясь долгу, да и разоделись так, словно на праздник.

Не успел Летард подумать об этом точнее, как грянуло потрясение: взгляд, отпустивший принцессу, выцепил совершенно неожиданную нежность лица и тонкий склад фигуры. Что-то было во всей этой фигуре такое беззащитное и робкое, напоминающее замёрзший цветок, всунутый в слишком уж блестящую вазу, но не нуждающийся в ней, а ищущий тепла.

И что хуже – она поймала его взгляд. Она взглянула на него и тотчас опустила голову, прячась от его внимания. Но этого мига хватило, чтобы Летарда – циничного наёмника, который даже не знал чего он хочет от жизни и жив ли вообще, проняло.

Отпустить её было сложнее. Но Летард был понятлив. Он знал, что стража, окружившая кольцом девушек и дам, не позволит ему и шага в их сторону сделать. Оставалось стоять дураком и смотреть вслед уходящей процессии…

Кем она была? Дочерью какого-то знатного человека? Чьей-то невестой? Сестрой? Фрейлиной принцессы? Сопровождением кого-то из дам? Как её звали? И как мог Летард посметь её заметить?

«Идиот!» – Летард отвесил себе мысленно пощёчину. Чего он думает? О чём он думает? Ему, наёмнику, представителю тёмных проулков, обитателю Пристанищ Лиги, нет никакого смысла думать о чём-то подобном и нежном, робком и нетронутом жизнью. Его удел – кровь и грязь, грубая пища, лачуга. А она из другого мира. Из мира, который Летард никогда не познает. Тень, иллюзия, уловка, проступившая на миг в его полумраке так, как проступает солнечный свет через тучи, чтобы тотчас скрыться.

Летард тряхнул головой, чтобы окончательно избавить себя от глупого наваждения. Он с трудом вспомнил про Гуго, про письмо, про весь свой такой грязный и неуклюжий мир. И тяжело дались ему последние шаги до входа в церковь.

В церкви было прохладно и тихо. Священник, увидев его, едва-едва изменился в лице, но тут же овладел собой. Летарду пришло в голову, что он, наверное, выбрал всё-таки очень неудачное время для прихода сюда, и он поспешил извиниться:

– Простите, я… не хотел так.

– Глупости! – заверил священник, – любой приход сюда праведен и верен, и сделан в сво й час.

Эти слова немного успокоили Летарда.

– Что вас привело? – в волосах священника блестела благородная седина, которую Летард не чаял увидеть на своих волосах, так как сомневался, что жизнь его дождётся.

– Я…– Летард путался в мыслях, но всё-таки овладел собой. – У меня умер друг.

– Желаете помолиться за его душу? – уточнил священник.

– Если можно, – кивнул Летард, – и ещё… попросить за него прощения.

Эта мысль была неожиданной, но она так удачно блеснула, что Летард поспешил её высказать. Священник, надо отдать ему должное, не изменился в лице, лишь с тихой печалью спросил:

– Как зовут вашего друга?

– Гуго, – ответил Летард.

– Из рода? – этого было мало, или священник уже начал догадываться? Голос его и лицо не изменились, он был всё также тих и располагающ.

Летард потупился. Он не знал, откуда идёт Гуго, из какого он рода и из какой стороны. Священник покачал головой:

– Чем занимался он?

Летард смутился ещё больше, хотя ему казалось, что это уже невозможно. Но нет, под мягким взглядом священника, который доходил до самого сердца, смутиться было куда.

– Всякий заслуживает прощения, – сказал священник, когда молчание затянулось, – даже тот, кто был грешен здесь, на этой земле, заслуживает, чтобы о нём просили снисхождения.

Это было что-то новое. Летард знал, что многих его собратьев, что прошли через виселицу, конечно, водили к священникам, а то и вовсе – священник был в последние минуты рядом, но каждый из них, и это было даже видно, испытывал в лучшем случае профессиональное безразличие к душе.

Или Летарду так казалось? В любом случае, он был ошеломлён – воистину, день был богат и щедр на ошеломления!

– Мы будем просить об ушедшем, – пообещал священник, – и вы просите о нём. Помолитесь, если умеете. А если не умеете, то обратитесь как сможете, главное – искренне.

Сбитый с толку, покрасневший и смущённый, Летард уже жалел о том, что пришёл сюда. Нет, не годился он для этого места и для этого человека, не должно было его здесь быть.

– А если захотите, приходите и сами, – продолжил священник.

– Зачем это? – нервно спросил Летард, хотя, конечно, понимал, для чего его приглашают. Видимо, что-то учуял этот человек в своём госте, увидел его сбитое смущение и понял что-то. или предположил? Или это была просто доброта практически природная?

– На исповедь, – легко отозвался священник, – спросите преподобного Руже, и я выйду к вам.

Летард овладел собою. На исповедь? Ему? Да этот человек или издевается, или спятил! На исповедь! Надо же. Он что, полагает, что Летард так глуп, что придёт рассказывать про все свои грехи ему? И останется священнику только кликнуть стражу.

– Спасибо, не надо, – грубее, чем нужно было, ответил Летард и повернулся, чтобы выйти прочь.

– Мы всегда здесь, – спокойно отозвался преподобный Руже, но Летард не позволил себе обернуться. Исповедь! Он наёмник, убийца! Ему не полагается исповеди.

Ему положен только ад.

В гневе шагов Летард даже не заметил как вышел из церкви, как устремился по улицам, чудом не зацепляя торопливо-нервных прохожих. В голове и в сердце пульсировали ужас и гнев: исповедь! Ему!

У Моста Матери он остановился. Усталость накрыла его с новой силой, Летард вспомнил, что с самого утра этого странного дня он так ничего и не ел. Желудок уже сводило от голода, но на сердце вдруг стало легко: он сегодня приблизился к какому-то внезапному нежному существу, красивому и робкому, и совершенно из далёкого для него мира. Но это чудо сближения было, и она взглянула на него!

Впрочем, едва ли увидела. Кем он предстал перед нею? Полубродягой? Горожанином, всё имущество которого и одной её туфельки не покроет?

Да, вернее всего так, и никем больше. А узнай она что он из Лиги, что он наёмник, она бы задрожала от отвращения и упала бы без чувств. Женщина в обмороке! Это всегда вызывало у обитателей Пристанища смешки. Уличные девки, конечно, порой прибегали к подобным уловкам, но они лишь играли в потерю сознания, чтобы отвлечь внимание от кармана своего покупателя или же по собственной просьбе его изображали бессильных. По-настоящему девицы Лиги не падают в обмороки, так как к своим годам, даже самым юным, успевают увидеть слишком много дряни.

В странном состоянии Летард добрёл до Пристанища. Он не помнил дороги, погружённый в собственные мысли. Мысли же издевались, скакали: от Гуго, за которого он пытался попросить прощения в церкви, до наглеца Симона; от принца крови до той робкой и нежной красавицы, увидеть которую ему никогда не удастся. Мысли были хаотичными, не давали сосредоточиться на чём-то одном и это очень злило.

Летард очнулся только когда рука его стукнула, как было положено, в двери Пристанища. Зачем он сюда пришёл? Ах да, обед. Что-нибудь съесть.

Встретили его радушно. Бессменный Онвер тотчас возвестил:

– Тебя ждёт Альбин.

– Я бы чего-нибудь…– начал, было, летард, и тут до него дошло. – Что?

– Ждут, – подсказал Онвер и подтолкнул растерянного Летарда к витой лесенке, ведущей на второй этаж.

Это Летарду не понравилось. Альбин редко когда вызывал кого-то. в удачные дни, бывало, да, спускался и сам, благодарил парней за хорошую и слаженную работу. Но в обычные дни? Нет, это что-то нехорошее. Но за Летардом вроде и нет проступков. Или есть?

Хотя, разве это важно? Летард прекрасно понимал, что если он прогневал кого-то, то тут уже может так статься, что и не посмотрят на реальность греха: выпнут и всё. И хорошо даже, если просто выпнут.

К Альбину Лпетард вошёл в смешанных чувствах. Но тот, кивнув, начал вполне дружелюбно:

– Здравствуй, садись. Хочешь выпить?

По опыту знал Летард, что пить с Альбином – дело опасное. Он и уболтать на невозможное может, и выведать всё что угодно. Да и не хотелось Летарду желудок жечь вином прежде еды.

– Нет, не стоит. Вы хотели меня видеть? Онвер сказал.

– Да, хотел. – Альбин печально взглянул на Летарда. Что Летарда всегда поражало во взгляде Альбина, так это вечно печальный взгляд, точно невообразимый груз нёс он на своих плечах, за весь народ отвечал, не меньше! – Я послал тебе утром письмо.

Письмо! Симон-наглец… память, конечно, тотчас услужливо подсказала всё пережитое.

– Да, я был удивлён. Я скорблю о Гуго. Он был славным малым, – торопливо ответил Летард.

– Славным малым, – с непонятной интонацией повторил Альбин и помедлил, точно примериваясь к словам как к удару: – зачем в церковь ходил?

Знает? Неудивительно. Может быть, тот же Симон и следил! Ох, новичок меньше двух дней в Лиге, а у Летарда уже чешутся руки на его счёт!

– За Гуго попросить, – Летард не стал выказывать удивления осведомлённости Альбина. В церковь ходить не запрещено, он ничего не нарушил. Да, у Лиги сложные отношения с законом, но вся Лига смертна, и некоторые об этом временами вспоминают, пытаясь хоть как-то отмолить свои грехи.

Люси, например, периодически берётся наставлять своих девок на путь смирения и добродетели.

– Что он тебе рассказал о своих делах? – спросил Альбин, не реагируя на ответ Летарда, и не позволяя ему понять как сам Альбин относится к этому поступку.

– Он никогда о делах не говорил, – честно ответил Летард. Теперь у него понемногу складывалось. Летард и Гуго и вправду много общались, их можно было бы даже принять по меркам Лиги за друзей, поэтому Альбин и послал письмо о смерти, полагал, что Летарду что-то известно о делах Гуго и он примется что-то делать, что-то прятать или к кому-то пойдёт…

Но что же случилось?

– Летард, – сказал Альбин, – ты не дурак. То, что я тебе скажу, ты должен сохранить в секрете. Летарду очень повезло, что он сдох, в противном случае, я бы и сам убил его. мерзавец, или, как ты говоришь, славный малый, весьма недурно имел с нас деньги. В обход меня. В обход Лиги.

Летард попытался представить Гуго, обстряпывающего подобное дельце, и у него получилось. Любитель жизни, легко обманывающий множество кредиторов поддельными расписками и штампами, он мог бы пойти в обмане и дальше. Судить об этом Летарду было сложно, но невероятного он в этом не видел. Он вообще старался не думать о людях так, что для них выходило что-то невозможное.

Все способны на всё, если загнать их в угол или развратить, разве нет? Сам Альбин когда-то твердил ему это, объясняя, что Лига существует для того, чтобы загнанные в угол и развращённые не существовали как хаос и со своей стороны, хоть и втёмную, но работали на благо страны, выполняя деликатные поручения и поддерживая относительный баланс преступлений, не позволяя чужакам лезть на разделённые наделы.

– Я ничего об этом не знаю, – хуже Гуго в глазах Летарда не стал. Летард не мог видеть подтверждений преступлениям Гуго, а сам Гуго уж не расскажет. Да и потом, самому Летарду разве Гуго сделал дурное? Напротив, всегда был рад подкинуть заказ или монеты…

– Хочу верить, – ответил Альбин, – но в одиночку он явно не мог справляться.

– Я ничего не знаю, – повторил Летард.

Альбин махнул рукой:

– Если бы мне не сказали, что ты пошёл в церковь, я бы сейчас ещё сомневался, а теперь сомнений почти нет. Верю, почти верю. Советую пока затаиться. Не влезать в новые дела, а то, неровен час, не один я решу, что ты его напарником был. На житие-бытие подкинем.

У Летарда пошла голова кругом, он чудом вспомнил:

– Редж говорил, что есть дело, и он бы меня взял…налёт.

– Не будет налёта, – оборвал Альбин. – И Редж знает. Принц крови предупреждён о налёте и пока запретил проезд по Тракту. Груз пустят по столичной дороге, а там стража.

– Что же мне делать? – совсем растерялся Летард. Кажется, в его услугах не нуждались.

– Пока ничего, – ответил Альбин, – живи, таскай девок, пей…нужен будешь – позовём. Реджу на глаза не попадайся, он ныне злой на провал с Трактом.

Выходя от Альбина, Летард попытался привести мысли в порядок. Выходило дурно. Получалось, что его приняли за сообщника Гуго, который, оказывается, водил Лигу за нос. Разумеется, сомневаться в том, что наблюдение за делами Летарда продолжится, не приходилось. За ним будут следить, по меньшей мере, до тех пор, пока не найдётся истинный виновник. Если он найдётся.

Онвер выдал ему мешочек, видимо, его уже предупредили:

– Здесь на неделю. Мы тебя найдём, а ты пока сам сюда не ходи.

И всё прощание!

С Реджем Летард предусмотрительно не стал разговаривать, проходя мимо кухни Пристанища, он слышал как тот кричит на поварёнка, причём вина того была лишь в перегретом соусе, но Реджу нужно было сбросить куда-то бешенство, и он не выбирал выражений.

Летард поспешил на улицу, вдохнул непривычно тёплый воздух. Карман его тяжелел от монет, но пойти ему было некуда, от работы его временно отстранили и выходило что это вроде бы как из-за славного малого Гуго…

Летард поколебался, не зная, куда пойти: налево ли, направо? Но решил всё же идти налево, там было темнее, но он знал проулки лучше многих бродяг, и знал, что в той стороне много постоялых дворов. В этот вечер Летард хотел достойно отужинать в честь всего сумасбродного дня и своего погибшего приятеля Гуго.

А если за ним последует какая-то тень, если Альбин его будет проверять – пусть! Ему, Летарду, нечего скрывать от Лиги.

Глава 3. Разговор

Ещё никогда у Летарда не было столько свободного времени сразу. Обычно он был занят или подготовкой к какому-нибудь делу, или наблюдением, или обдумыванием деталей грядущего своего деяния.

Но сейчас наблюдать было не за кем, обдумывать было нечего и готовиться тоже. Оставалось лишь бродить по городу, не зная чем себя занять. Странное это было ощущение – абсолютная свобода и…такая же абсолютная ненужность. Куда деть себя? Куда деть прорву свободного времени? Он больше не занимался ничем, только своей службой в Лиге. А тут Лига сказала ему сидеть на месте, пока не соваться ни во что и даже дала ему что-то вроде жалования за это свободное время.

Летард понимал, что будь он умнее или желай чего-нибудь от жизни, он бы как-то иначе распорядился такой редкой, воистину чудесной возможностью и что-то бы сделал полезное. Но у него не было ничего в мыслях, он ни в чём не нуждался, довольствуясь тем немногим что имел. И куда ему было деться?

Неспешно позавтракав в дурном трактирчике, отличном от Пристанища Лиги, Летард всерьёз заскучал. Шёл только первый день его отставания от Лиги, а он уже не знал чем себя занять! Позорище и стыдоба!

Ещё и от сытного завтрака: рагу из речной рыбы с овощами, круто заваренной каши из кукурузной муки и доброго куска жёлтого сыра – желудок отяжелел и захотелось спать. Спать как можно дольше и…

И что? Это всё, на что теперь был способен Летард? Ему стало смешно и печально от того, что так бездарно пошло его время. Нет, он не тешил себя иллюзиями и понимал, что жизнь его сама по себе смешна и печальна, и нет в ней ничего великого и неоткуда этому великому взяться. Но обычно у него была работа, которую надо было выполнить, и в неё можно было спрятать безо всякого труда самые тяжёлые мысли.

Летард покинул трактирчик и вышел на улицу. Тут всё было по-прежнему, то есть так, как выцепил его взгляд ещё вчера: малолюдно и тревожно. Люди торопились пройти быстрее, поскорее разрешить свои дела и не останавливались поболтать. Может оно и было правильным, но Летард испытал только раздражение при виде этого зрелища. Он не понимал их страха. Что, от простой беседы, война начнётся? Она, если Люси – известная трепальщица права – и без того начнётся. Так зачем тревожиться заранее?

Он шёл по улицам, особенно не зная куда идёт. Ноги его хорошо изучили город. Правда, в свете дня город выглядел иначе. Он-то привык держаться вечера, а то и доброй ночи. А теперь всё было слишком ярко и дома, те или иные лавчонки, имели в себе что-то новое, и сам город казался почти другим.

Но ноги знали дорогу, правда, не знали куда эту дорогу вести.

Невольно Летард провалился в свои мысли. Сначала – в обиду на Лигу. Зачем они его отстранили? Проверять? Разве за долгие годы преданной службы он не показал себя тем, кому можно доверять? Или этого мало Альбину? Впрочем, а сам бы он на его месте разве бы доверился?

И потом, Летард ведь не знает всех деталей обстоятельств. Он знает что Гуго – славный малый, его товарищ и соратник, мёртв. Убит, вернее. И что он замешан в подозрительных делах. Могло ли такое быть? Могла ли гибель Гуго быть связана с его делами? Легко и просто ответить – да.

Более того, скорее всего именно так и было, а иначе оно и не сплелось бы.

Гуго был умён, и ему нравилось жизнь, и нравились удовольствия. Погнался бы он за деньгами, если бы мог? Да легко. Летард готов был бы поверить в это, но у него не было перед глазами прямых доказательств и невозможно было уже спросить Гуго, а потому смысла терзаться вопросом: мог или нет – Летард не видел.

На этом его мысль об отставке из Лиги, пусть и краткой, пришла к немоте. Чего тут ещё думать, когда всё понятно? Сам же Летард, спохватившись, понял, что достиг Королевского Сада. Стражник неодобрительно покосился на него, ожидая, войдёт Летард или нет, но ничего не сказал. Люди тут гуляли часто, разрешался доступ всем, ну, кроме отребья, проституток и пьянчуг, что и на ногах не держатся. Но Летард был одет хоть и бедно, всё-таки по-городски и походил на какого-нибудь мелкого лавочника или ремесленника, и потому стража не чинила бы ему препятствий при входе.

Оставалось только самому решить – а входить ли? Вход стоил пять монет, их нужно было бросить в специальный деревянный ящик, и за этим стража следила строго. Но сад… стоил ли он того?

Летард решил, что живёт он один раз, и сколько его жизнь продержится ему неясно, и потом всё равно непонятно что ему ещё делать, потому без труда нашарил пять монеток и бросил их в отшлифованную прорезь.

Стража и глазом не повела. Они, бедолаги, не знали, что сами пропустили в Сад убийцу и наёмника Лиги. Впрочем, Летард и не производил впечатление кого-то опасного. Он был бедно одет и ещё – он страшно робел перед вратами и всем убранством Сада. Здесь ему не доводилось бывать. Обычно он проходил мимо, рассудив, что негоже наёмнику обращать на себя лишнее внимание, но теперь он был свободен, пусть и ненадолго, своей же Лигой.

Внутри Сада, за вратами, его особенно поразили клумбы. Летард и не знал, что на свете есть столько дивных, медово пахнущих, самых разных цветов. Они возвышались в изящным каменных кладках, на которых были выложены камнями и плитками узоры, они качали головами – круглыми, треугольными, плоскими и причудливо-пышными… а сколько яркости!

Цветной ковёр великолепия и ароматов ослепил Летарда и оглушил. Он не был никогда большим любителем природы, но теперь почувствовал себя несчастным и счастливым одновременно. Гуляя между клумб, не замечая редких прохожих, он смотрел в клумбы, вдыхал ароматы и поражался тому многообразию, которое создала природа.

Всплыл, повинуясь ассоциации дивности и недосягаемости, образ той девушки из свиты принцессы крови, робкой птицы… здесь, ей было место здесь, среди клумб, среди этих великолепных цветов и ароматов. Это был её мир и ему, жалкому оборванцу, не было здесь места.

Но как уйти от клумб? Как уйти от цветов? Это оказалось почти невозможно. Он и взгляда не мог оторвать ни от девушки вчера, ни от цветов сегодня. Они были далеки, они были чисты и красивы, и он не смел бы их коснуться даже в самых смелых мечтах, но любоваться-то мог! Господь не запретил ему смотреть и вдыхать этот далёкий, блаженный аромат…

– Эй, ты местный? – что всегда удивляло Летарда, так это вечное желание людей поговорить. Это он заметил и в Пристанище – иногда хотелось что-нибудь обдумать получше, ан нет, всем надо подсесть и заговорить о ерунде. И даже сейчас, пока он смотрел на далёкое и неподвластное его миру, его отвлекли. Впрочем, злиться не хотелось. Во-первых, в сущности, от чего его отвлекли? От мечтаний, которые для него самого казались смешными? Во-вторых, можно ли было злиться на кого-то в таком прекрасном месте? Летарду казалось это кощунством.

Он обернулся на незнакомца и едва сдержал смешок. Незнакомец, судя по всему, хотел быть незаметным и сойти за горожанина, богатого, но горожанина, но было видно, что про горожан он знает столько же сколько Летард о цветах.

Горожане, даже самые богатые, выбирают комфорт и немаркость одежды. К тому же, в это неспокойное время навешивать на себя что-то столь дорогое и неудобно сшитое… надо быть глупцом или чужаком в мире горожан. Это поступок знати, которая хочет щеголять, удивлять и заявлять. Летард слышал что каждый рисунок на платье, каждый выбор цвета для знати давно стал символом. Что-то вроде: маркиза Летер появилась на приёме в красном платье, какой скандал! Почему скандал? Потому что это цвет короля…

Вот и понимай эту знать!

Но незнакомец явно знать понимал. Его костюм – ярко-голубого цвета, расшитый множеством разноцветных нитей, превращался в такой же цветок. Он был неуместен на улицах города. Он был чужим среди серости и грязи.

Неудачная маскировка! Да, незнакомец снял с себя разные медальоны и кольца, нашивки и цепочки – но это не избавило ни лицо его, ни манеры от знатного происхождения, от впитанных с кровью предков интонаций и взглядов, от привычки смотреть на других иначе, с сочувственным снисхождением.

Но Летард сдержал смешок. В конце концов, какое ему дело за кого выдаёт себя этот человек и почему он так делает? Разве мало Летард слышал странного?

– Да, господин, местный, – Летард не умел общаться со знатью, но решил, что раз человек выдаёт себя за кого-то другого, пусть и безуспешно, то ему будет наверняка приятно думать, что его маскарад удался, потому он просто склонил голову.

– Господин? Почему господин? – незнакомец снова выдал себя, занервничал. Для улиц это было рядовое явление, и, наверняка, в привычной своей жизни этот человек об этом знал, но сейчас он был в других обстоятельствах, и ему почудилось, что он раскрыт. Глупец не понимал, что он раскрыт заранее любым, кто хотя бы раз гулял по улице.

– Я не знаю вас и вы явно богатый человек, вы выше меня по званию, – объяснил Летард, пряча тихую улыбку. Его забавляло волнение господина.

Незнакомец поколебался, размышляя как бы ответить получше, наконец, видимо, пришёл к выводу, что ответ его не раскрывает и решил приблизиться к народу, и даром, что приближение это было ещё более странным, чем Летард в Королевском Саду:

– Меня зовут Бернар. Можешь звать меня так.

И это тоже было промашкой. Бернар – как знал и сам Летард – было древнее имя, и, насколько он мог знать, в его окружении никого с таким именем вроде и не было. Впрочем, если и были Бернары, то их бы быстро сократили до Бернов.

– Я Летард, – и Летард ещё раз склонил голову. На этот раз он убрал «господина», хотя с языка так и просилось и было как-то ужасно неловко не добавить, но он понял, что Бернар явно пытается сойти за своего.

– Мне откуда-то знакомо твоё лицо…– Бернар вдруг посерьёзнел ещё больше и даже как-то помрачнел, вглядываясь в лицо Летарда.

Это было нехорошо. Но Летард уже давно научился одному прекрасному способу: нарочитой беспечности.

– Я занимаюсь перевозками товаров. Может быть вы меня от этого и знаете, господин, – в некотором роде он даже не солгал, они иногда и правда обеспечивали проезд нужным подводам по заказам, но чаще налетали и грабили…и не всегда по своей воле, иногда это тоже были заказы.

Откуда-то свыше, из мира господ. Из мира, куда Летард нарочно вернул Бернара словом «господин», отвлекая от своего ответа.

– Да-да, может быть, – согласился Бернар, хотя его лицо и оставалось мрачным, он, видимо, почувствовал, что его легенда и без того шаткая и потому согласился со словами Летарда, и даже добавил: – я как раз торговец.

Ага, видел Летард какой это торговец. Такой же, какой из принцессы крови Мадлен кухарка!

– Тогда наши пути могли сойтись, – но Летард не стал ловить Бернара на лжи, хотя и крались в голову каверзные вопросы: где, мол, ты, господин, держишь лавку? А чем торгуешь? А знаком ли ты…

Но зачем? Летард не лез в это дело и решил, что если Бернару угодно выдавать себя за кого-то другого, то пусть развлекается. Всё-таки это его причины, а не Летарда.

– Я думаю открыть здесь новую… – Бернар, как типичный представитель торговли, замялся, – лавку. Узнаю город. Потому и спрашиваю – местный ли ты?

Ага, все же торговцы пристают к людям!

– Местный, – повторил Летард. – Я родился в предместьях, но уже ничего не помню кроме города.

– Выпей со мной, расскажешь, – предложил Бернар.

Предложение было ясно как день. Летард без труда сопоставил скрытность Бернара, его предложение и попытки выдать себя за кого-то другого. Он понял: это попытка вызнать что говорят в народе. Предложение было ясным и даже забавным, но Летард прекрасно понимал, что он – далеко не источник информации. Вот Люси, та, конечно, не упустила бы шанса растрепать обо всём что только знала, но он-то чем порадует?

Причём неважно даже чей это человек: принца крови, короля или ещё кого – у Летарда нет сведений насчёт внутренних настроений. Он не следит за улицами. Он следит за теми, на кого надо напасть или кого нужно ограбить.

Остальное – мимо!

– Я думаю, я не тот кто вам нужен, – мягко заметил Летард, – я не разбираюсь в торговле.

Это тоже было ошибкой. Но Летард не стал спохватываться и юлить. Конечно, будь Бернар настоящим торговцем, он бы сопоставил слова Летарда и задался бы здравым вопросом: как человек, который занимается перевозкой товара, может быть таким несведущим?

Но то ли Бернар не слушал, то ли он не поверил Летарду, он настоял:

– Я хочу просто узнать о городе. Пойдём, я угощаю.

Он двинулся первым, и походка тоже выдала его. Не ходят так горожане, не вымеривают шаг, не держат спину столь ровно, да и строго по центру дорожки тоже не идут. Ох, кто же советовал этому знатному человеку такую нелепую маску?

Летард не стал колебаться. Пожав плечами – а что, он честно предупредил да и делать всё равно нечего! – он пошёл вслед за Бернаром или кем он там был?

Они пришли в таверну. Вёл Бернар. Про таверну эту Летард был наслышан, тут можно было всё, вот только не по карману она была отребью из Лиги. И это ещё раз подтвердило личность Бернара вернее всяких слов. Да и его поведение за столом, его быстрый заказ – самого лучшего вина и закусок…

Нет, он явно не хотел быть узнанным и не хотел привлекать к себе внимания. Но не понимал, что в этом месте уже Летард привлекает к себе внимание – обычно посетителей тут знали, и не удивлялись. А вот Летард?..

Впрочем, тут работали молчаливо и быстро. Пришли – значит надо. И не стоит лезть в душу и приставать с расспросами. Подали всё быстро. Бернар первым поднял стакан и провозгласил невзрачное:

– За знакомство.

Летард согласился и пригубил. Вино оказалось ни на что до этого известное ему не похоже. Оно мягко окатило его рот приятной бархатистостью, в котором угадалось что-то травяное и как будто медовое. Это было интересно и ещё – необычно вкусно. Такого Летард не пил никогда.

Ему пришло в голову что только ради этого надо было пойти в Сад и согласиться на разговор с Бернаром или кто он там…

Бернар, надо сказать, следил внимательно за своим знакомым. Увидев ошеломлённый вид Летарда, спросил, улыбаясь:

– Понравилось?

– Я такого никогда прежде не пил, господин, – честно признался Летард. Он уже понимал, что день его складывается совершенно необычно. У него много времени. У него много воспоминаний. И это вино, о, боже, спасибо тебе за него.

– Бернар, – от слова «господин» он поморщился, – я же говорил тебе!

И в этом тоже прорезалось высшее, привычное с детства, властолюбие.

– Простите, – Летард расстроился. Он чувствовал настоящую вину перед этим человеком, который ничего плохого ему не сделал. Подумаешь, чудит, выдаёт себя за горожанина. Мало ли чего нет на свете!

– Ничего, Летард, пей спокойно, – смягчился Бернар.

В следующие минуты они молчали. Бернар пил вино, не касаясь закусок, предложив их полностью Летарду. Летард хоть и отказывался из вежливости, но ломти хорошего мяса, приправленные чесноком и какими-то травами, блестевшие от масла и кусочки сыра, в изобилии разложенные по тарелки, да ещё и орехи и ещё чудесные лепёшки со сметаной, только из печи, ещё живые от печного жара, не оставляли ему шансов. Он не был голоден, но отказаться от такого изобилия, которого и в Лиге в хороший день не увидишь, он не смог.

Понемногу попробовав всего и сдерживая желание захватить ещё по кусочку того или иного, Летард взял себя в руки. Он понимал, что отплатить Бернару не сможет. Да, тот нуждается в информации, это очевидно, а что может предложить ему Летард?

А Бернар уже повёл речь. Он спрашивал – как тут в городе? Много ли народу торгует? Много ли народу приезжает или уезжает? Как настроения?

И это были такие странные вопросы! Летард отвечал как мог. В городе, на его взгляд, спокойно, но люди тревожатся. Они не говорят друг с другом и торопятся по делам, как будто бы от того, что они проведут на улице меньше времени их от чего-то защитит. И нет, самому Летарду это непонятно. Приезжает или уезжает… что ж, это ему точно неизвестно. Он знает, что спрос лично на его услуги (тут Летард не стал уточнять какие именно) не проходит.

Вопрос про настроения Летард опустил.

– Говорят о гражданской войне, – как бы между прочим заметил Бернар, – безопасно ли ввозить товар?

– Я не слышал, – ответил Летард. – Может где и болтают.

– Говорят, принц Энрикене может угомониться, – не отставал Бернар.

Ага, вот так и расскажи тебе! Если бы Летард что-то бы и знал, он не был идиотом и не ответил бы на подобный наглый выпад. Хотя бы от того, что он понятия не имел на чьей стороне находится Бернар.

– Моё дело маленькое – работать, я не знаю ничего подобного, – ответил Летард. – Я стараюсь не верить слухам, потому что люди много лгут.

Бернар был, похоже, разочарован. А чего он хотел? Откровенной болтовни по душам? Так это надо быть идиотом, чтобы на подобное всерьёз рассчитывать прямо с первого часа знакомства, когда ты, к тому же, выдаёшь себя за другого.

– Я верю тому что сам вижу, – продолжил Летард. – Я слышал, что принцесса очень строга и красива. И я знаю, что это так. Я видел это и теперь знаю, что люди не лгали.

– Ви-идел? – протянул Бернар, по его лицу прыгали странные тени, и Летард уже решил, что, наверное, зря он сказал об этом. Хотя какой тут может быть секрет, если её сопровождала стража и толпа придворных женщин? – Когда ты мог видеть её?

– Вчера, – ответил Летард, – я пошёл к священнику, а там стража. Они не пускали меня, а потом вышла она и с нею женщины.

– Вот как! – Бернар снова непонятно отреагировал. – Ты говорил с нею?

– Я? – Летард расхохотался. – Я? С принцессой? Господин, не смешите меня!

На этот раз «господин» прошёл мимо. Бернар же явно изменился в лице – сообразил, видимо, и сам, какую глупость спросил.

– Я пошутил, – неубедительно солгал он, – разумеется, ты не мог говорить с нею. Где она и где ты! Пей вино.

И такое облегчение было в его голосе.

Летард выпил ещё вина. Он бы с удовольствием пил бы и без напоминания Бернара, но было неловко – это было его угощение, и он не дал ему никакой информации, так что – какое у него было право претендовать на напиток, который по рангу жизни не ждал Летарда?

– Откуда же я тебя знаю?! – Бернару это всё-таки не давало покоя. Он не был торговцем, но лицо Летарда было знакомым. Откуда? И занимался ли этот человек тем, чем говорил?

Летард понял, что пора им обоим перестать скрываться друг от друга. Хотя бы начать разоблачаться.

– Возможно, вы знаете меня, господин, по месту, куда приходят с просьбами, – ответил он. Бернар в недоумении воззрился на него, обдумывая слова, потом помрачнел как там, в Саду. Понял? Начал догадываться?

Мрачность его затянулась, стала опасной. Летард невольно поёжился – всё-таки глупо было идти с этим человеком, беседовать с ним и обнажать полунамёк! В конце концов, он ведь не знает этого человека, а поступил так неразумно. По какому праву? Он что, сильнее всех?

Он даже не знает кто это!

– Как тебя найти? – спросил Бернар, когда Летард с неловким извинением приподнялся, желая, наконец, удалиться из этого чужого места и от этого стола. Стол было покидать обидно – оставалось много нетронутого. И вино ещё было…

Но опасность была ближе и побеждала.

– Найти? – переспросил Летард. – Но…

– Как? – повторил Бернар и в тоне его ясно прорезались нетерпеливо-опасные нотки.

Скрытая ярость самая опасная. Хлынет из берегов и не укрыться.

– Переулок Часовщиков и Серой, – поколебавшись, Летард решил выдать одну из своих лачуг. Не самую любимую, надо сказать. – Там есть двухэтажный дом с жёлтыми стенами и если входить со двора, то будет мой закуток.

Он не знал что ещё добавить. Бернар же продолжал на него смотреть, словно ожидал чего-то ещё или же изучал его.

– Спасибо вам, господин, я, пожалуй, пойду, – Летард склонил голову чуть ниже, чем прежде, показывая, что всё понимает, но не двинулся с места.

– Ступай, – разрешил Бернар мрачно. – Ступай и…будь умным.

– Буду, – коротко пообещал Летард, – буду, господин.

Конечно, он будет умным и не расскажет ничего никому ни о Бернаре, ни о странном его разговоре, ни о вопросе как себя найти. Главное, чтобы Лига, если узнает, тоже поверила в это, а то ведь нехорошо получается!

И до Летарда это доходило только сейчас. О, каким же глупцом он себя теперь видел, видел запоздало, сообразив, что Лига его может действительно начать проверять за дела славного малого Гуго! Ах, знать бы ещё что это за дела. Нет, лучше не знать вовсе!

Но что он сделал? Поговорил? Да он даже не знает с кем говорил. И ничего ведь дельного не рассказал!

Нет, Летард всё-таки успокоил себя, пообещав себе быть впредь осмотрительней и в весёлые разговоры с непонятными и явно таящимися от правды людьми не вступать. Хватит с него!

Да, именно так!

Рассудив о том, что пора возвращаться к себе, Летард свернул в переулок. На улице уже стемнело, и город стал приобретать знакомые Летарду черты, так было куда приятнее и лучше. Он даже приободрился в своём шаге, но ненадолго. Рядом началась возня.

Летард насторожился и нырнул в темноту, выжидая. Он хорошо знал город и прекрасно понимал, что может обитать в его тенях, сталкиваться с чем-то или кем-то он не хотел. Во всяком случае, пока не выяснит что это неопасно и нет ничего необычного.

Ничего опасного или необычного не оказалось. Это всего-то Люси, его старая знакомая Люси помогала одеться какой-то уличной девке. Та была пьяна, её качало и ещё – тошнило. Люси шипела её то ругательства, то грубоватые утешения, как могла, удерживала девицу на ногах.

Летарду она даже обрадовалась, ничуть не удивившись.

– Держи её! – скомандовала она, и в руки Летарда почти упало тёплое тело. Девица была некрасива и пьяна, она кривила рот, икая, грубое круглое лицо её раскраснелось и по нему были видны мелкие царапины. – Первый раз вывела, а она, дура, давай пить! Да оно и ладно, не браню, так она, скотина, вид потеряла!

Люси впихнула несоображающее тело в платье. С помощью Летарда это оказалось сделать куда проще и Люси, позволяя девице сползти на землю, вытерла пот со лба.

– Толку с неё уже нет, сейчас я её в кладовую запру, да кого из других выведу. Я её нарочно отвела подальше от трактира, – Люси махнула рукой в сторону одного из весело светящихся домиков-двориков. Там было весело и пьяно.

– Что ж ты недоглядела? – спросил Летард, глядя безо всякого сочувствия на осевшую на землю девку.

– Да чего-то зазевалась, – призналась Люси. – Ай, ладно! Плевать. Всё равно я в выигрыше.

Люси всегда была в выигрыше. Она недаром занималась именно уличными и трактирными девками – поднявшись из них же, знала верно, где и с кем можно точно заработать.

– Ты-то чего? – вдруг спросила Люси. – Отставили тебя?

Вопрос был грубый и содержание его Летарду не понравилось.

– Попросили пока потише быть, – увернулся он, про себя подумав, что один только этот день не дал ему быть потише. – Может неделю, может больше.

– Из-за Гуго? – спросила Люси. Она всегда знала больше. Такая у неё была специализация.

– Ну-у…– признаваться не хотелось, ещё больше не хотелось, чтобы Люси трепалась ещё и об этом. – Он, говорят, чего-то сделал.

– Мог, – не стала спорить Люси. – Может его за это и убили. Ох, нарвался он.

– Ты что-то знаешь? – у Летарда дрогнул голос, запоздало он сообразил, что не стоило Люси спрашивать об этом. В конце концов, если она и правда что-то знает, то она же начнёт рассказывать, и что она может рассказать, кроме слухов, подхваченных чёрт знает где?

– Толком не знаю, – к облегчению Летарда ответила Люси. Но облегчение не успело разлиться по его телу, когда она добивали: – Он мне письмо оставил по старой памяти. но я не читала ещё, недосуг мне было.

– Пи-и-ить, – провыла пьяная девка с земли.

– Молчи, – отозвалась Люси, но отозвалась без злобы. – Так вот… да, письмо.

– И что ты с ним сделала? – спросил Летард. Он уже чувствовал, что ответ ему не понравится.

– Лежит у меня.

– Отдай его Альбину! Вдруг он узнает что-то нужное! – Летард не понимал, почему эта простая мысль не пришла к самой Люси сразу же. Логично же! не твоё – отдай. Тем более, если знаешь или подозреваешь какие-то дела.

– Ты, Летард, не мешал бы мне, – заметила Люси насмешливо, – сама рассужу. Если интересно, завтра приходи ко мне в обед, почитаем вместе, подумаем. А пока извини – работать надо.

Она наклонилась к девчонке и резко дёрнула её вверх, та застонала, но поднялась.

– Пошли, – сказала Люси, – пошли, горе ты моё.

– Люси! – Летард попытался снова воззвать к ней, но та уже насмешничала не скрываясь:

– Если хочешь, завтра приходи. Всё, бывай!

Она скрылась в веселье и шуме, легко втащив за собой пьяную девчонку. Летард остался один в подступающей темноте. Как же странно провёл он этот день. И как странно сплеталось всё вокруг него!

Особенно он не ожидал от Люси! Что же она, рехнулась? Альбин узнает – не простит. Нет, надо её убедить отдать письмо. Надо убедить! Какие тут ещё могут быть разговоры?

Глава 4. Пепел

– Люси, ты должна немедленно сдать письмо Альбину, так ты избавишь себя от неприятностей и подозрений. И вообще, зачем тебе ввязываться в дела, которые свели в смерть Гуго? Ты смыслишь в его делах? Нет! Ну так и не будь дурой… – речь была простенькая, но Летард всё равно очень волновался и пока шёл до Люси репетировал что именно ей скажет. Он не помнил утра, не помнил завтрака – все его мысли занимал вечерний разговор с Люси.

Нет, ну надо же было оказаться такой дурой? Если у тебя есть письмо от того, кого подозревает в дурных делах Лига, так отдай письмо, не раскрывая, главе Лиги и избавься от головной боли! Зачем тебе лишние проблемы?

Летард бы так и поступил, а Люси почему-то решила по-другому. Летард этого не понимал. Зачем лезть туда, где не смыслишь? Впрочем, Люси всегда была такой: она любила сплетни, особенно те, что шли о королевской семье, обсуждала их жизни, и крутилась рядом с теми, кто разделял её увлечения. Иногда это забавляло, иногда помогало, а иногда злило. Да, Люси никогда не отказывалась поделиться сплетней про какого-нибудь человека, которого нужно было подловить в определённом месте по заказу Лиги, но вот в остальном…

Нет, в остальном Летард этого не понимал. Он твёрдо верил в то, что жить нужно своим, понятным миром и не лезть туда, где есть люди, что сильнее, умнее и хитрее. Люси для сильного мира ничто. Это в Лиге её знают, кое-где прикроют, где-то прислушаются, да и то больше от того, что она состоит в Лиге, под началом Альбина, а не от того, что она присматривает за уличными девками.

И всё-таки, одно дело сплетни, а другое – намеренное укрывательство письма от Гуго!

– Нет, нельзя говорить ей что она дура, – рассуждал Летард сам с собою, – она обидится. Надо сказать ей, что она умная женщина и должна понимать всю степень опасности… нет, не опасности. Ответственности. Да! Она умная женщина и должна понимать всю степень ответственности перед Лигой и лично перед Альбином. И раз она её понимает, то сейчас в её руках… нет, как бы повернуть?

Летард не считал себя дамским угодником, да и вообще дипломатом. Но сейчас ему по-человечески было жаль Люси. Похоже, она заигралась. И ещё, вероятно, поверила в своё могущество. Напрасно, весьма напрасно. Кто-то должен спустить её на землю, остеречь, пока это не зашло слишком далеко.

Нет, Летард знал, что он ей не обязан. Но теперь уже висела новая опасность, уже над ним – если Люси где-нибудь сболтнёт о том, что он знал о письме Гуго и не донёс Альбину, будет худо уже самому Летарду. И потом – жалость к Люси, к этой неплохой, надёжной в общем-то соратнице, Летард тоже не исключал.

Словом, разговор должен был быть тяжёлым и Летард готовился к нему, подбирал выражения получше, поудачнее, так, чтобы у Люси не осталось никакого иного выхода, кроме как согласиться с его выводами и самой сдать письмо Гуго.

Пока не поздно.

Пока он шёл, разные мысли отвлекали его. Один раз даже почудилось, что у неё вовсе нет никакого письма от Гуго и она просто играется и бесится, совсем запутавшись в иллюзиях своей значимости для страшного и сильного мира. Мысль была соблазнительная, но он всё равно пошёл дальше, потому что получить подтверждение этой мысли было бы лучшим подарком, а так – оставаться в сомнениях? Ну уж нет!

Люси жила за Торговой Площадью, почти на краю города. Профессиональная, чтоб её, скрытность! Но и ещё одна причина – у неё нередко бывала на передержке какая-нибудь из сильно пострадавших уличных девок. Люси лечила их за свой счёт, приводила в нормальное состояние и снова отправляла работать.

Отрабатывать потраченное.

Но это было относительно тихое место, далёкое от трактиров, от дороги, да и далёкое от безопасности. Из лигианцев тут жила не одна Люси. Способствовал такой скрытности и лесок, который расстилался практически сразу за последним рядом жиденько-слабых домиков, назначенных тем, кто не смог найти приюта получше. Зато земля в леске была хорошо изучена и удобрена – Летард и сам прилагал руку к этому.

Но Люси! Следовало застать её дома. Вечером она, вернее всего, уйдёт работать – присмотр за девками – это тяжёлый и требующий постоянной бдительности труд. Днём её тоже едва ли поймаешь, она либо даёт отчёт Альбину, либо окучивает какую-нибудь дурёху вступить на путь уличной работы, либо приводит кого-то в порядок. Идеальное время – это утро. Не раннее, когда Люси ещё может и не приползти в свои владения, но утро.

Кое-как повторив свою заготовку про себя, Летард наконец постучал в хлипкую дверь, скрывающую приют Люси. От двери тут была больше формальность, чем реальный факт, но всё же…

Ответа не последовало.

– Люси, открывай! – громыхнул Летард. Он уже начинал нервничать против воли, хотя, казалось, разве мог он распоряжаться решениями других людей и их желаниями губить себя?

Тишина. Страшная, тяжёлая тишина отдалась тревогой где-то в желудке Летарда.

– Нету её! – дверь соседнего домишки распахнулась, являя миру настоящую громадину. Как только в дом вместился? – А… Летард!

– Альдо! – Летард улыбнулся и даже искренне. Альдо, несмотря на свою устрашающую внешность, сложенную из высокого роста и грубых, словно из камня вырубленных черт лица, был весьма дружелюбен. По крайней мере, по отношению к Летарду. Да и специализация у него была довольно родственная – Альдо был из тех, кто либо устраивал налёт на груз, либо сопровождал его – в зависимости от задания Лиги. Если случалось нападать, не зверствовал, убивал быстро, отточенными движениями, женщин не трогал и детей тоже – за это над ним посмеивались, за спиной, конечно и не все, а самые отчаянные и слабосильные. Но бывало.

Это же и служило причиной того, что Альдо был вынужден жить в отдалении от основной части города. Не складывалось у него с заработком! Грубая сила была нужна далеко не всегда, а если и пригождалась, то рубить надо было устрашающе. Но Альбин про него никогда не забывал и очень ценил верного лигианца, часто посылая ему от своего стола еды и вина.

– Не возвращалась ещё? – присутствие Альдо успокоило Летарда ненадолго. После короткого обмена приветствиями, он вспомнил, почему вообще пришёл сюда.

– Ну…– Альдо почесал голову, раздумывая над ответом, – она всегда же с шумом возвращается. А тут тихо всю ночь было. Нету её.

Могла она не прийти? Могла. Напилась и осталась где-нибудь в трактире. Или просто поленилась возвращаться по темноте к себе. Или был кто-то из клиентов скандальный, и она была на подстраховке, готовая защитить своих девок. Или что-то случилось…

О последнем думать не хотелось, но разговор о письме и то, что Люси нет складывалось в нехорошую картинку.

– Обещала чего? – спросил Альдо с сочувствием.

– А? да нет, нет. Всё нормально.

– Может я помогу? – Альдо выглядел и сам обеспокоенным, видимо, состояние Летарда ему передалось.

– Нет, всё хорошо, – Летард покачал головой, – спасибо за предложение, но я думаю, что просто зайду позже. У неё труд такой…

– Грешный, – подсказал Альдо, чем вызвал удивление у Летарда. Надо же! Грешный! А сам-то кто? Сами, вернее.

– Нет, я… то есть, я хотел сказать, что он не подчиняется обычному рабочему дню, – Летард смутился, но сам не знал от чего больше: от внезапного порыва Альдо или от его слов о грешности?

Альдо пожал плечами.

– Заходи позже, Летард, может быть, она вернётся.

Слух резануло неприятным «может быть», но что Летард мог сделать? Только набросить на себя небрежный вид, мол, не так уж ему и нужна была беседа с Люси, и пойти дальше. Но тревога грызла его сердце, ноги вели непонятно куда – он рассчитывал провести это утро совершенно иначе, и теперь, когда его планы сбились, он не знал куда деть себя. В Пристанище его пока не ждут, Люси непонятно где… благо, хоть погода неплохая, и в небе нет хмарых туч, способных ещё более омрачить его мысли.

Пришлось идти по городу. За эти дни Летард уже не раз успел убедиться, что бездействие – это не для него. Убедиться-то убедился, а работы не находилось и Лига молчала, оставляя его шататься проулками и парками, да и вовсе так как ему только было б угодно.

Щедро! Но это не для Летарда. Он бы с большим удовольствием был бы сейчас в занятости.

Город жил своей жизнью. Он ещё не был прежним, и люди всё ещё суетились, стараясь быстрее убраться с улиц, но всё-таки Летард уловил, что это уже скорее происходит смущённо, чем испуганно – добрый знак! А вот на Торговой Площади внезапная суета. Поначалу Летард даже не понял что происходит и решил, что добрый знак совсем не такой уж и добрый, но нет – всё оказалось проще, когда Летард увидел в толпе знаки королевского дома, стражу, и самое главное – принцессу Мадлен.

Она была и сегодня строга и полна добродетельного внимания. Наглухо застёгнутое платье, лишённое излишеств, придавали принцессе всё тот же каменно-величественный вид, возносили её над толпой и вообще – над земным, суетливым. Принцесса стояла в молчании, улыбалась краешком губ, а её люди – фрейлины и разные дамы, одни с ласковой покорностью и милосердием, другие с презрением и принуждением, а третьи с холодностью раздавали толпе хлеба.

Небольшие хлеба, одинакового размера с одинаково румяными боками…

Мечта бедняков, набившихся в этот час на Торговой Площади! Милосердие, данное внезапно и без предупреждения, но разнёсшееся по бедным улицам и пригнавшее сюда бедняков. Чуть поодаль крутились купцы, властвовавшие над Площадью. Конечно, им не особенно нравилось, что на Площади много народу в этот час и много шума, но мало покупателей, но принцессе никто не перечил, а пара более предприимчивых купцов, взвесив всё, подхватила щедрую раздачу, предлагая людям бесплатно пучки зелени и по ложке мёда. Выслуживались перед принцессой!

Летард выяснил все обстоятельства в две минуты. Оказалось, что к королевскому двору накануне прибыли послы с востока. Не очень хорошо знакомые с королевской семьёй, они преподнесли щедрые подарки всем её членам и, разумеется, принцессе Мадлен. Та, немедля ни минуты, тотчас продала подаренное колье жене принцы Энрике и на вырученные деньги повелела организовать раздачу хлеба. Повелением дело не кончилось, принцесса пришла и сама, и, как говорили, в первую четверть часа раздавала хлеба своими же руками.

– От неё пользы больше, чем от всех принцев, – шептали справа от Летарда и кто-то испуганно-тревожный уговаривал не повторять этих слов.

Летард слышал уже не раз, что принцесса Мадлен в семье на особенном положении, и что её считают слегка сумасшедшей. Помимо набожности и милосердия, она напрочь отказывалась поддерживать чью-либо сторону в интригах и столкновениях, и призывала всех к миру. отказывалась она носить и роскошные вещи, всегда требуя чего-то более скромного. Король, как говорили, давно оставил её в покое, считая, и считая, надо сказать, справедливо, что такой человек как Мадлен всё-таки будет полезен для усмирения людей. Пусть люди её полюбят.

Люди её любили. Многие пытались передать ей записочку с просьбой, но стража, наученная многими подобными опытами, мягко отстраняла наглецов, стараясь действовать так, чтобы и сама принцесса не очень-то замечала просителей.

Летард, осознав вдруг кое-что, закрутил головой, пытаясь найти то, что недавно всколыхнуло всё его существо. Ведь если принцесса Мадлен здесь, то и… да! Вот она! Робкая, словно птица, красивая и нежная, незнакомая ему девушка из её свиты была тут же. Как не шло её светлое платье к толпе бедняков, что её окружали! Как нелепо она смотрелась среди этих грубых людей на этой чёртовой, видавшей всё на свете Площади!

Летард возненавидел всю толпу сразу. Почему, ну почему они тянут к ней руки? Почему смеют касаться того хлеба, который ОНА подаёт им? Да так небрежно, словно этот хлеб и не священен вовсе от её прикосновений…

Он стоял дурак дураком. Знал, что смотреть нельзя, но не мог отвести от неё взгляда. Какой-то добродетельный бедняк пихнул его вперёд и… он оказался прямо перед нею, так просто! Так легко!

Она взглянула на него сияющими светлыми глазами, пригвождая всё его существо к одному месту, и легко всунула в покорные руки хлеб.

– Иди, добрый человек, – сказала она, когда Летард пытался вспомнить как же ему дышать. В спину уже подпихивали, гудели. Летард спохватился. Хлеб ему не был нужен – нужно было только смотреть на неё, но что же теперь? Отказаться, чтоб стать ещё большим дураком или, что хуже, обидеть её?

Он поклонился – неизящно, но как умел, что-то пробормотал, но она его уже не слышала, также ровно и мягко улыбаясь следующему, кто оттеснил Летарда, задержавшегося сверх всякой меры у красавицы.

Одна из женщин, разодетых лучше и пышнее принцессы крови, заметила его смущение и не преминула указать на него:

– Селеста, ты поразила беднягу в самое сердце! – женщина рассмеялась, и её смех, на самом деле тихий и приятный, показался Летарду карканьем ворона.

Он вышел из толпы, спотыкаясь, боясь взглянуть на неё…Селеста! Наверное, это имя что-то значит, но что? Летард не знал. Он с трудом писал и читал, его руки знали совсем другой навык. И спросить было не у кого. Раньше бы ему помог Гуго, но Гуго больше нет. Селеста… это имя он сохранит как память о самом светлом, самом нежном и священном, что коснулось его поганой, прожжённой чёрствостью и цинизмом жизни.

Селеста! Славься, красавица, робкая птица. Славься, нетронутая его, Летарда, чернотой.

Он вышел из толпы с большим трудом, в груди что-то жало – что-то непривычное и едкое, неприятное. Руки тяжелели под лёгкой, на самом деле, буханкой хлеба. Надо было что-то делать, надо было очнуться от дурмана, но Летард не мог. Его мысли крутились вокруг имени, чудесного имени, которое он и знать-то не должен был, не имел права знать.

– Сшибло тебя, брат, крепко…– голос был знакомым, но Летард сообразил не сразу. Только когда на его плечо легла рука, он окончательно вырвался из мира грёз. Непозволенных его судьбе.

Перед ним стоял недавний его знакомец. Бернар. Сейчас он больше походил на купца, или на богатого горожанина и мог бы смешаться с толпой, если бы его не окружала троица разодетых юнцов, у каждого из которых только шляпа стоила гораздо больше, чем весь костюм Летарда. Да и блестела, переливалась каменьями…

– Г…господин, – Летард не сразу понял, как именно Бернар или кем он там был, выловил его в толпе. Но разгадка была проще и Летард пришёл к ней сам: Бернар не спустился с возвышения, где властвовали принцессы и знатные дамы, не отделился он и от толпы. Он прибыл со стражей, которая сновала по Площади, следила за порядком. Прибыл, похоже, как командующий.

– Я тебя узнал, – сообщил Бернар, оглянулся на троицу юнцов, с презрением оглядывающих его невзрачный вид и особенно хлеб, который был вдвойне священен: как хлеб, и как то, что было подано ЕЮ. – Но не знал, что ты из числа тех, кто падок на милостыню.

Это обожгло, но Бернар продолжил:

– Впрочем, Селеста стоит и не таких унижений, да? – он сам гоготнул своей же шутке, а затем, не дожидаясь реакции Летарда, вдруг посерьёзнел и добавил: – ты попадаешься мне второй раз, и второй раз я думаю, что это знак. Знаешь что, приходи в пятницу. В тот трактир. Поговорим душевно, обсудим.

На взгляд Летарда, тут нечего было обсуждать.

– С ними познакомлю, – Бернар небрежно кивнул в сторону своей троицы, – потолкуем. А?

– Как будет угодно, господин, – Летард отозвался бесцветным голосом. Он не понимал, что происходит и к чему клонит Бернар, и это ему не нравилось. Ему вообще не нравилось внимание к своей персоне, он считал это неправильным, чтобы два мира, находящиеся на разных концах лестницы, сталкивались и вообще знали друг про друга.

– Угодно! – хмыкнул Бернар и пошёл прочь. Каждый из сопровождавшей его троицы не упустил возможности смерить последним презрительным взглядом растерянного Летарда.

– Боже, ну оставь ты меня в покое, за что впутываешь…– Летард редко обращался к высшим силам напрямую, считал себя недостойным. Но сейчас он точно понимал, что иной защиты ждать не придётся. У него даже возникла идея снова навестить преподобного Руже – тот, конечно, не глуп, и явно понял что-то о нём, но может он и совет какой-нибудь даст, а то так и сгинуть недолго. Столько лет он был осторожен, но надо же такому случиться: Гуго умирает, Альбин подозревает его в разных делах, шедших мимо Лиги, а Люси, которая отродясь не блистала умом, вдруг решила утаить письмо Гуго от Альбина! Ну и он, конечно, хорош, Летард-то! принцессу видел дважды, сам как мальчишка, как дурак последний, уставился на эту Селесту, да ещё и под внимание знатного Бернара попал. Или кто он там? Люси бы сейчас, наверное, сказала кто он и что…

Надо бы её спросить. И хлеб ей оставить. Он себе купит, а ей лишним не будет – если что, кому из девок своих отдаст.

Да, всё так и будет! А с него хватит. Уже наследил. Вот Альбин не обрадуется, если прознает про его скитания. Ему что сказали? Сидеть тихо, а он? Нет, сейчас он поговорит с Люси, убедит её передать письмо Гуго Альбину и будет сидеть тихо, пока Альбин его в Лигу не вернёт и не даст новое задание.

И на встречу с каким-то там Бернаром Летард не пойдёт. Забыл, заплутал, запился! Как угодно! Но с него хватит всех этих знакомств и встреч, и непонятного. Его мир прост – платят – работай! Все эти интриги, подкупы, и рассуждения о том кто и когда кого обманул не для него, они для умных людей, а Летард себя к таким не относил.

Нет, к преподобному Руже всё-таки надо зайти. Помолиться на разум, чтоб Господь не оставил совсем и от соблазна ещё куда-нибудь влезть уберёг.

А пока о насущном!

Летард шёл знакомой дорогой. Он прикинул, что Люси, если не вернулась утром, то должна уже вернуться сейчас, а это значило, что следовало снова вспомнить все наброски речи, которые Летард готовил ещё утром. Во-первых, сказать ей о том, что она умна и не должна позволить себе ходить под опасностью. Во-вторых, пожалуй, стоит намекнуть на то, что если сведения в письме Гуго будут нужными, то Альбин может вознаградить её! и эта возможность явно лучше той сомнительной информации, что Люси может почерпнуть из этого же письма.

Да, на это и нужно давить, на тщеславие и жажду наживы.

По пути Летард пришёл ещё к одному выводу: спрашивать про Бернара всё же не нужно. Кем бы он ни был, Летарду всё равно. Что его с ним свяжет? Даже если этот Бернар обратится в Лигу, он встретит Альбина, а не Летарда. А если Бернар предложит работу поверх Лиги, то Летард будет в отвратительном положении, поскольку за это в Лиге и убить могут. Нет, с этим Бернаром связываться нельзя, а раз нельзя, то и спрашивать про него нет смысла!

Летарду даже легче зашагалось от таких мыслей, они хорошо встали в его сознание, отозвались приятным успокоением: он вернётся в свой мир, и плевать ему на всех…

Зато про хлеб можно рассказать. Про принцессу Мадлен, про слух насчёт проданного ею ради раздачи хлеба украшения и…ни слова про Селесту. Первое будет хорошим слухом. Хлеб – хорошим подтверждением и даже даром, Люси будет польщена! А вот про Селесту ей лучше не знать. Лучше никому не знать.

А Летарду и вовсе про неё надлежит забыть.

Явилась, смутила и будет! И без того смех один: наёмник и девица двора! Да Альбин, узнай про это, от смеха помрёт!

А Летард вслед за ним, поскольку никто из лигианцев не упустит шанса подшутить и тут уже не отбиться – ни одна репутация не спасёт от такого посмешища. Нет, не было Селесты в его жизни. Был лишь сон, краткий миг самого волшебного сновидения, которое он чем-то, видимо, всё-таки заслужил. Впрочем, нет, не заслужил.

Покарало его это сновидение. Напомнило, что он такое есть. Ничтожество, наёмник, грубиян, невежа, недостойный ничего светлого и возвышенного, оторванный навеки вечные, до самой смерти своей, явно поганой, от всего что есть в мире добродетельного. И не обвинишь ведь никого!

Себя только. Вот и кара его подловила…

Летард тряхнул головой. Сам же с утра удивился словам Альдо о грешности, а теперь и его мысли недалеко. Нет, пора заканчивать с этим. Вот и дом Люси, если можно лачугу домом наречь.

Летард постучал второй раз за этот странный день в знакомую дверь. и снова его поразила тишина. Неужели не вернулась? Или спит, напившись? Или…

Утром ещё не было такой тревоги, какая пришла сейчас. не в правилах Летарда было устраивать вторжение, но он успокоил себя тем, что только попробует дверную ручку, и всё-таки оглянулся по сторонам – не видит ли кто? Вроде бы пусто. ни лучины нигде не горит, все вышли на промысел или спят.

Летард толкнул дверь. Та нехорошо скрипнула и вдруг поддалась. Это было уже совсем дурным знаком и Летард понял, что сейчас он, вернее всего, найдёт. Но надеждой живёт даже наёмник. Он прошёл в полумрак, готовый вступить в борьбу. Но борьбы не было сейчас, она была прежде – нехитрые женские пожитки валялись в страшном беспорядке, который никогда бы не допустила Люси. Вышедшая с улиц, пробившаяся с самого дна на уровень придонья, она очень берегла всё своё имущество, помня, как наживала его.

Сейчас же разломанный стул, раскуроченный сундук, какие-то тряпки под ногами… нет, Люси бы так не поступила. Даже в пьяном угаре не посмела бы. Нет, не Люси тут творила беспорядок, не её руки выворачивали вещи, терзали всю её устроенную жизнь…

Искали? Искали, но что? Впрочем, есть у Летарда подозрение. Нашли ли? И где Люси?

На все эти вопросы, беспорядочно ворвавшиеся целым скопом в его сознание, ответ был лишь на последнюю часть. Люси нашлась как-то неожиданно и даже пошло. Она вдруг оказалась у него под ногами, закрытая чьей-то издевательской рукой своими же подушками и заштопанным одеялом. Летард на неё едва не наступил.

В одно движение он сорвал и подушки, и одеяло, уже зная, что увидит, но всё равно её смерть заставила его вздрогнуть. Он хорошо к ней относился, считал её даже кем-то вроде своего друга, а теперь она лежала мёртвая, окровавленная, с изрезанными тонким и длинным лезвием руками и лицом…

Летард знал – так не пытают, так просто издеваются. Лезвие корёжит, а Люси пыталась защитить лицо, закрывала его руками и тому, кто убил её, было всё равно на её слабые попытки защититься. Может быть, они ему даже нравились и он долго резал её загорелую кожу, пока ему не наскучило и он не перерезал ей горло уже совсем другим ножом.

И она осталась лежать на полу, беспомощная, слабая, жалкая, но на взгляд Летарда не заслужившая такого конца.

Летард опустился на колени перед нею, поправил голову, чтобы она легла чуть более естественно, немного подумал и положил одну из её подушек ей под голову. Его собственные руки пропитались кровью, но сейчас Летарду было всё равно. Он не успел её уберечь. Нет, конечно, у него не было ни одного основания сказать, что её убили именно из-за письма Гуго, но её убили. И письмо могло быть к этому причастно.

Летард прикрыл её одеялом, да, ей уже никогда не будет холодно и отвечать перед земными судьями она никогда уже не будет, но руки требовали движения, сердце просило сделать хоть что-то, прежде чем подняться и идти в Пристанище.

Хватит с него! пора всё рассказать Альбину, и пусть решает сам и сам ищет убийц Люси.

О том, что убийца мог быть лигианцем и действовать по приказу Альбина, Летард запретил себе думать.

Глава 5. Потеря контроля

– Во-первых, никто тебе не велел приходить, – недовольство Альбина было плотным, казалось, его можно даже потрогать. Сам воздух словно загустел у его головы, омрачая и без того довольно мрачную с точки зрения репутации фигуру Главы Лиги.

– Я прошу прощения, – Летард склонил голову. Он знал, что Альбин не обрадуется его визиту, знал и то, что у него будут на это все права – его же отправили на отдых, а он чего вернулся? Но скрывать больше происходящего он был не в силах, а потому напросился на аудиенцию под внимательными взглядами своих же соратников, и рассказал про всё, что случилось с Люси, про её смерть и про письмо. Ему казалось, что Альбин будет удивлён настолько, что скроет своё недовольство и примется за дело, и, по меньшей мере, вернёт Летарда в ряды Лиги. Но рассказ кончился, а лицо Альбина ожесточилось.

Но это бы ещё Летард пережил спокойно. Было и другое обстоятельство, которое его весьма озадачило.

Его не было здесь давно, но не настолько чтобы не помнить, что раньше в этом священном помещении и близко не наблюдалось столько книг со зловещими чёрными обложками и ещё…стольких разных предметов. Теперь здесь жарко горели свечи, и это при том, что и без того в комнате поддерживали постоянно огонь, и повсюду лежали какие-то тёмные бутылочки разного вида, единые в небольшом размере.

Но и это было ещё не всё!

Летард стерпел бы это легко – мало ли чем занят и над чем размышляет Глава Лиги? В конце концов, всё развивается и всё не стоит на месте. Лига тоже перенимает мир. Не так давно на вооружении у Лиги, правда, у трактирных девок, да и то не у всех, а у тех, что покрасивее и поумнее, появился порошок, который гостя выбивает из реальности в сон сразу.

– Чтоб не уставали! – посмеивались в Пристанище.

Но это не удивило и не расстроило Летарда. А вот то, что во время назначенной ему аудиенции присутствовал дерзкий и раздражающий новичок Симон…

– Я просил о личном разговоре, – заметил Летард, когда удивление его рвануло через край. Он всё ещё был уверен в том, что Альбин услышит про случившееся и уймёт свой гнев и оттого речь повёл круто. Но Альбин неожиданно и неприятно заметил:

– Симон брат тебе, так что говори при нём зачем потревожил нас, когда тебе было дано прямое повеление не появляться, или же убирайся.

И вот это Летарду не понравилось больше всего. Симон, конечно, вёл себя вроде бы тихо и покладисто и даже не лез с замечаниями, но сам факт его присутствия вызывал вопросы, настораживал и раздражал.

За Альбином прежде такого доверия к своим не водилось. Если просили у него личную беседу, то и вёл он её лично, а его приближённые дожидались за дверью. А тут Симон! Новичок!

Но Летард рассказал всё при Симоне, понимая, что не лучший момент для спора. И всё же – не угадал.

– Не перебивай, – велел Альбин, легко прерывая неловкую попытку Летарда оправдаться. Не нужны были ему оправдания Летарда! Ровно как и его нелепые объяснения и факты, которые казались ему, наёмнику, невероятными, но для Альбина не были ни тайной, ни мраком. – Во-вторых, зачем ты полез в это дело?

– Я хотел уговорить Люси передать вам письмо от Гуго. Она…она не хотела. Думала как бы им распорядиться, – закладывать соратницу, пусть мёртвую и дорвавшуюся до своей смерти практически осознанно, не хотелось. Но пришлось. Всё равно он уже поведал всю историю.

– И ты не мог написать мне этого? – усмехнулся Альбин. – Обязательно было показывать Лиге, что ты не чтишь моих повелений, напрашиваться на разговор со мной, роняя и свой авторитет, и мой?

С такой позиции Летард на ситуацию не смотрел. Но упрёк был справедливым. Что это за Глава Лиги, которого ослушался его лигианец? Заговорят, всё равно заговорят о его поступке… но ему казалось важным, казалось правильным прийти и рассказать, а не получилось, не вышло!

Вернее, вышло ещё хуже.

– А он умеет? – и тут Симон, с существованием которого Летард тщетно пытался смириться и не замечать его, отмер и подал голос. Тихий, без насмешки с вроде бы настоящим любопытством.

– Да ни пса он не умеет! – тут же обозлился Альбин. – Ни писать, ни думать, ни слушать!

Летарда тряхнуло. Он отвык от тех дней, когда его поступки вызывали недовольство Альбина. Он был мастером своего дела, наёмником, причём хорошего уровня, лишённый «мусора» – как говорили в Лиге, в виде ненужного укора совести или внезапного прилива вины. Но оказалось, что в жизни, где его не нанимают и не поручают ему дела, в жизни, где ему не нужно выслеживать потенциальную жертву или готовится к обороне груза, он простак, и что хуже – совершенный ребёнок, вызывающий отвращение сам у себя.

Чего он так всполошился? Чего впутался? Сложно было посидеть несколько дней в своём логове? Сложно было развлечь себя сном, вином и девками? Нет, надо же, и того не смог! Прав Альбин в своём гневе, ой как прав. Только вот загладить это как и чем теперь? Исправится ли это? Всё-таки не двадцать лет ему, опыт и вес Лиги на его плечах…

А всё как юнец! Тьфу!

Ему самому от себя стало тошно и это успокоило Альбина. Он вздохнул:

– Ладно, что сделано то сделано, назад не повернёшь. Но в последний раз тебе говорю – сиди в Пристанище, тебя позовут как понадобишься. Сиди и не лезь ни во что и никуда, нечего тебе мараться и думать о том, до чего голова у тебя не назначена. Если очень уж надо с парнями передай. Письмом бы, но ты ж и правда не умеешь, так ты на словах. А лучше не гневи меня больше!

Летард выдохнул. Он чувствовал как от него волнами расходится нервный жар. Так сглупить! Так сглупить и во имя чего? Во имя Люси, которая дура жадная? Во имя Гуго, который лишь прикидывался славным малым и за спиной своих же собратьев обстряпывал тёмные делишки?

– Ступай, – разрешил Альбин, – но не вздумай никому больше рассказывать того, что поведал мне!

Это было решающее его слово, и, хотя Летард не понял точно по тону принял ли Альбин его слова хоть сколько-нибудь серьёзно, он всё же позволил себе надеяться, что ничего – всё на благо, Главе Лиги уж явно есть о чём подумать и известно ему больше.

Стараясь держаться прямо, ни на кого не глядеть, Летард спускался вниз. Он знал – его выхода очень ждут. Интересно! Любопытно! Чего приходил, зачем? Чем кончилось?

Но подводить Альбина и себя Летард более не планировал. Коротко кивнув особенно напористым встречным соратникам, которые вроде бы как случайно оказались на его пути, Летард достиг последней ступени.

– Выпьешь с нами? – Онвер оказался рядом, спросил тихо, но Летард был уверен – его вопрос слышали все.

– Нет, Онвер, извини, спешу, – спешить было некуда, но оставаться, чтоб на тебя глазели, чтоб пытались выспросить о том и этом… нет, так нельзя. Нельзя самому себя подставлять, да и Альбина тоже.

Онвер развёл руками, как бы извиняясь, но его извинение относилось не к Летарду, а к парням Лиги, извините, мол, сами всё видите!

– Бывай, – согласился Онвер спокойно, он не спешил удерживать Летарда. В глазах лигианцев он и без того уже предпринял попытку вызнать для них что-нибудь или задержать. Не вышло! Всё, дальше его свобода.

Свобода… нет, не отпустят его так просто. Летард уже вышел на улицу, его уже хлестануло ветром, и пришлось даже приподнять ворот дорожного плаща, мельком подумав о том, что пора приобрести что-то поприличнее этого, истрёпанного, видавшего куда более счастливые дни.

– Брат Летард! – Симон был последним человеком из числа тех, которых сейчас хотел бы видеть Летард, но именно Симон нагнал его. воодушевлённо-счастливый и даже какой-то трогательный в своём счастье: догнал, догнал Летарда!

Сначала Летард решил даже не останавливаться. Не слышно, мол, из-за ветра! Но ветер стих – назло, не меньше! А Симон воспользовался и, догнав его окончательно, схватил за локоть:

– Брат Летард…

Он уже не кричал, неприлично бы это было, но от этого его присутствие не стало приятнее.

– Что нужно? – Летард рывком высвободился из хватки наглеца, но тот совершенно и не расстроился. На миг мелькнуло спасительной мыслью: может Альбин передумал и просит его к себе? А что, бывает же такое на свете!

Но разбилось почти сразу:

– Поговорить хочу.

– От своего имени? – надежда не хотела уходить, но остаться она больше не могла. Ох, не от имени Альбина догнал его Симон!

– От своего, от своего, – подтвердил новичок, губы его растягивало дурацкой ухмылочкой превосходства и восторга и больше всего хотелось Летарду познакомить эту физиономию со стеной – та каменная, быстро разотрёт и улыбочку, и восторг.

– Мне ничего не нужно, – сразу предостерёг Летард, – и говорить с тобой я не хочу. Не знаю, чем ты так нравишься Лиге…

Он хотел сказать про Альбина, но вовремя сообразил, что сказать про него опасно, можно подвергнуть себя новой опале: не доверяешь Главе Лиги? Думаешь, его разум в плену какого-то юнца?

Так что на «Лиге» пришлось остановиться. Но Симон и без того понял, улыбнулся ещё шире, хотя, казалось, это невозможно:

– Зря ты так со мной. Мы можем больших дел наворотить.

О, как нехорошо заныло в желудке! Какой дурной озноб пошёл по коже, и память отозвалась, вырывая образ Люси и образ Гуго, которых больше не было на свете.

– Лига священна, я подчиняюсь её приказам, и воротить ничего не буду! – сказал Летард, а про себя подумал, что если Симон уже сейчас в эту сторону смотрит, то, как знать, может он долго и не продержится, попадёт в переплёт – был и не было его! Альбин его ещё и сам сожрёт!

– Строг, что священник! – захохотал Симон и оборвал свой смех слишком уж резко, словно рот ему зажало невидимой силой, – ненавидишь ты меня, а зря. Не знаешь ты ни меня, ни моих возможностей. Да и понять, как гляжу, не желаешь: им нравится, да, нравится, когда мы грызёмся да друг перед другом выслуживаемся.

Кому нравится? Кто грызётся? – Летард был лишён размышлений о подобных вещах, которые были ужасно далеки и казались чем-то преступным. Зато укрепился он в мысли: Симон ненадолго, донесёт, кто-нибудь обязательно донесёт Альбину и слова его, и мысли…

– Не меня тебе ненавидеть надо, – Симон отстранился от Летарда, сверкнуло в глазах наёмника злорадной краснотой ли, а может сам Симон почуял, что сказал очень уж недоброе? Но отстранился и продолжил с горечью: – я поговорить с тобой хотел, думал, ты умнее, но, знать не срок ещё! Бывай, брат Летард!

И непринуждённой походкой, точно и не случилось ничего, и не было меж ними странного разговора, пошёл он прочь, обратно, в Пристанище, которое было желаннее всего на свете для Летарда и в котором ему отказали.

Временно отказали! – это Летард себе торопился напоминать раз за разом, потому что без привязки к временности своего безнадёжного и нелепого состояния подкрадывался страх. Кто он? Куда ему деваться без Лиги? Что он умеет? Нет, он физически ещё силён и в нём много жизни, но куда податься? Кем?

Убивать по заказу, грабить, стращать – тут своя наука, которую он впитал с юности, смешал со своим сердцем. А всё по новой начинать?

Город напомнил о себе. Он шумел вокруг Летарда, суетился, закрывались лавки, готовясь к недолгому сну, после которого снова вспыхнет трудовой день и заснуёт суета. Но пока спать – спать лавкам, слепым окнам и закрытым на засов дверям.

А Летарду нет сна. Он не может обрести покоя и сам кажется себе до ужаса смешным и жалким в эти минуты. Люди идут, и он идёт, но люди идут куда-то, а он не зная куда. Нет, эти улицы он знает, знает проулки и тайные проходы меж дворами, но куда идти, когда у тебя нет задания и когда тебе не нужно за кем-то следить?

Почему-то вспыхнуло на мгновение, от отчаяния, наверное, да ещё от тоски, светлым образом-пламенем восхитительное лицо Селесты. Даже имя её отзывалось чем-то музыкально-непостижимым, далёким.

«Как луна…или солнце» – Летард не мог определиться. Он прекрасно понимал, что ни одного дня из прожитых им он не может обменять на её внимание, ничего достойного её там просто не было. Но перестать о ней думать казалось ему гибелью – солнце погаснет, луна не осветит ночных улиц!

Летард и сам посмеивался над собой: право слово! Что же с ним творится? Уже не мальчонка, а всё туда же?

– А чего не королева сразу? – Летард смеялся над собой, бормотал нелепые тяжёлые мысли и всё-таки не мог не признать, что даже безнадёжное чувство грело его. Удивительно, безнадёжность грела его, а плащ нет. И даже знание того, что в этом поганом, погрязшем в крови, подкупах и убийствах мире есть столь светлое, столь воздушное существо – это было уже подарком, который Летард не заслуживал и знал это.

Его мысли, полные чёрт знает чем – и блаженным, и тоскливым, были разорваны грубой реальностью, бросившейся ему навстречу. Сначала ему показалось, что это лигианцы – их метод нападать толпой на одного, но потом он спохватился: да что же это с ним, в самом деле? Не одними лигианцами улицы полны. Есть ещё и бродячая шваль, и пьянь, и вообще…

Между тем куча, сплетённая из мелькавших рук и ног, разошлась – его заметили! И это было уже нехорошо, но Летард даже не воспринял их как угрозу. Луна уже вышла и осветила их молодость – тьфу! Ерунда одна, пустяк.

Первый, стоявший ближе всех к нему, выругался вместо приветствия и посоветовал:

– Иди дальше!

– Пойду, – согласился Летард, – но эти улицы и порядок на них контролируются Лигой. Если тут будет труп, Лига обязательно узнает имена тех, кто так жестоко подставляет её добродетель и силу под сомнение.

Обычный набор лжи. Лига наказывала за своенравие не всегда. Иной раз оно было и к месту, но репутация карателей за нарушение порядка была. На улице слухи живут долго и рождаются быстро.

Нет, можно было и не заступаться за жалкого, кое-как ползущего человека, лицо которого было скрыто темнотой, но Летарду всё равно было нечего делать, а мысли о светлом, далёком и тоскливом были потеряны. И ему хотелось отомстить реальности за это. Кому мстить, чем удержаться в своей жажде мести – это уже не значило. Главное – действовать!

Они не поняли. Или были тупы, или слишком пьяны, чтобы всерьёз принять его словам, но первый совершил неосторожный и последний бросок в своей жизни. Сверкнуло кривое лезвие – нет, не делают таких грубых лезвий для убийц, скорее, для мясников – Летард оценил это мимоходом, легко уворачиваясь от ножа. В рукаве у него давно уже спало его собственное оружие, которое он пустил в ход даже не задумываясь о том, что может промахнуться или не успеть – его собственная сталь хорошо лежала в его руке, и рука сама вела движение, точно зная куда и как бить…

Захрипела оборванная жизнь, булькнуло – неприятно и победно в горле нападавшего, он охнул, взвизгнули как-то по-свиному его соратники, сообразив, наконец, что слова, весомые и грозные, имеют подкрепление и сказаны не ради смеха и устрашения.

– Кто следующий? – спросил Летард спокойно, потеряв интерес к поверженному, ещё извивающемуся на грязной земле врагу.

Следующих не оказалось. Вернее, они были, ещё жили в этом подлунном мире, который для кого-то представал в красоте и святости, а для кого-то в тленном разочаровании, но они были далеко – луна выхватила убегающие тени и скрыла их тут же, спрятавшись.

Стало полегче. В руке приятно покалывало, забытые за какие-то пару дней движения, истомлённое бездействием тело, ликовало.

– Вставай, – предложил Летард несчастной жертве и протянул ему руку.

Покачиваясь, не с первой попытки, но избитый встал. Летард поддержал его.

– Спасибо, – прохрипел спасённый и закашлялся, сложился пополам, отплёвываясь. Летард удержал его. Тело в его хватке подрагивало, и явно было ещё молодо. Слишком уж лёгкое! Да и голос, пусть и сбитый, стеснённый хрипом, всё равно выдаёт юность. – Вы меня спасли.

– Ничего, – усмехнулся Летард, – и такое бывает на свете. Идти можешь?

За что его били и кто был этот человек? Кем были нападавшие? Имели ли они право так поступать с незнакомцем? – у Летарда всё кружилось в голове, хотелось спросить, но Лига, вместе со своими правилами, предлагала молчать и не давить в подобных случаях. Однако с чего-то следовало начинать!

– Да…думаю, да, – хрип просветлел, голос стал яснее, – они только начали…скоты.

– Что же ты им сделал? – Летард не удержался от любопытства.

– Я… – неизвестному, лицо которого было всё ещё скрыто полумраком, кажется, совсем не хотелось говорить об этом. Но внутренний долг обязывал. – Это не я даже.

Летард кивнул, потащил незнакомца к свету.

– Если что, у меня есть знакомый лекарь. Берёт недорого, но ставит на ноги быстро. Хотя идти надо почти на конец города, – предложил Летард. Он предполагал, что человек, ставший жертвой подобного нападения в такой час и в таком неудачном месте, явно не богат. Когда-то и самого Летарда впервые притащили на другой конец города…

– Нет, благодарю, – с неожиданной твёрдостью отозвался спасённый. Летард прислонил его к столбу, передохнуть самому и дать прийти в себя. Рядом тянуло сыростью из колодца. Близость воды освежала.

– Ну как знаешь, – Летард не стал настаивать, – тогда разойдёмся? Куда тебя довести?

То, что спасённый отказывался от помощи, было даже хорошо, не надо было тратить время и силы на то, чтобы заботиться о нём и дальше. Но всё-таки бросать его в неизвестности? Нет, для Летарда это было слишком.

– До угла…– ответ последовал после недолгого колебания.

Летард кивнул. До угла так до угла. Тут недалеко, ещё четверть часа от силы и он избавится от этого небольшого приключения.

Спасённый отдыхал, прислонившись явно изможденной спиной к колодцу. Луна осветила его волосы, мягко обрамлявшие и в самом деле ещё молодое лицо. Незнакомец был выше Летарда, сейчас Летард это заметил. И одежда у него была куда богаче, чем на нём самом. Может, жертва ограбления? Забрёл не туда? А что, дело молодое – да и заведения с девками тут рядом.

– Я благодарен вам, – пока Летард размышлял, юнец отмер, понемногу, видимо, приходя в себя, – как зовут моего спасителя?

– Летард, – смущённо представился наёмник. – Только не надо кричать этого имени на улицах.

– Я Мартин, – юнец представился и протянул тонкую руку для приветствия.

Рука у Мартина была совсем не трудовая. Нет, не знал он ни лопаты, ни какого-либо инструмента. Да и сам рукав его камзола полоснул по коже Летарда каким-то нелепым кружевом.

Тьфу! Вырядился и нашёл где ходить!

Но Летард не стал ничего говорить на этот счёт. Ладно, не его это дело. Дурость, оторванность от жизни реальной – это привилегия богачей.

– Я благодарен вам, что я могу сделать для своего спасителя? – спросил Мартин, – с собой у меня, к несчастью, нет монет, чтобы отплатить, но если вы скажете куда…

Вот ещё! Будут всякие Мартины-неженки его адрес знать!

– За помощь денег не беру, – грубовато отозвался Летард, прерывая благодарность. Не хватало ему ещё этого! – Иди домой, Мартин, и не заходи туда, куда не следует.

Куда жёстче, чем следовало по отношению к измученному, Летард потянул Мартина за собой. Хватит, пора заканчивать весь этот бред с неженкой, что не знает куда не следует заходить в тёмный час!

Но они не успели сделать и двадцати шагов. Мартин не пискнул даже, протестуя на грубость, и не пытался более завести речь о награде, видимо, и до него дошло, что его слова неуместны. Летард уже мысленно радовался освобождению, и всё же…

– Господин! Господин, где вы?

Пять или шесть голосов звучали встревожено, тени выныривали одна за другой, освещённые светом факелов. Не успел Летард соотнести появление новых спасителей со своей ношей, как самый бойкий из них уже оказался подле него и выхватил меч:

– Эй ты, проходимец! Оставь его!

Летард выпустил руку Мартина, тот и сам рвался из его хватки.

– Андо! Андо, я цел! Этот господин спас меня! не трогай его! – он мужественно, хотя каждое движение должно было причинять ему боль, бросился перед появившимся рыцарем. – Оставьте его! где отец? Этого человека надо наградить!

– Я просто пойду, – отмахнулся Летард. Он уже жалел что снова во что-то влез.

– Господин! – Мартин схватил его за руку, бросился за ним, зашипел от боли, и, отмахиваясь от помощи подбежавших людей, заговорил, – господин, я обязан вам жизнью!

– Не стоит, – заверил Летард.

– Прошу вас, прошу…– Мартин цеплялся за рукава потёртого плаща наёмника, практически умоляя, но не о том, чтобы Летард ушёл, а о том, чтобы остался и позволил себя наградить. – Дайте мне представить вас отцу.

– Вот ещё! – Летард вырвал бесценный плащ из хватки безумного юноши, – не надо, говорю же…

– Это приказ! – рыцарь отмер, – последуйте за нами.

Ага! Как же!

Летард сделал вид, что склоняется перед просьбой-приказом, взял руку Мартина, которую тот всё ещё упорно ему протягивал, а дальше совершил самый банальный рыночный трюк, которым промышляют в Лиге ещё с малых лет.

Правда, обычно в случаях Лиги это были мешки или товары. Если воришка чуял погоню, то он просто делал вид, что сдаётся, а дальше бросал прямо в руки преследователям мешок или корзину и убегал. Глупо, но работало часто!

– Они за свой товар, – объяснял Альбин, когда Летард был ещё очень молод и глуп, – будут биться куда охотнее, чем за что-либо ещё. Если удаётся вернуть утраченное, они уже не столь резки в погоне.

Мешка или корзины Летард не крал, но вот толкнуть Мартина в руки стражников ему ничего не помешало. А дальше – только свист ветра в ушах, и бесконечное, бесцельное бряцанье железа.

Поди, догони того, кто знает ночной город лучше всех вас вместе взятых!

В полумраке, скрывшись от света луны, прислонившись к закрытой, спящей до утра лавке, торговавшей мёдом, Летард отдышался. Он был зол на себя. Ну что ж такое? сказано – никуда не лезь! А он? Тьфу! Точно обезумел и влез всюду, особенно, где ему не место!

Глава 6. Тени окружают

Лигианец, распростёртый на полу, не вызывал никакого гнева, более того – он вызывал что угодно, кроме гнева. Была ли это больше жалость к чужой неловкости, за которую теперь этому лигианцу пришлось заплатить, или же простое отвращение, смешанное с сочувствием?..

Но долг был долгом, и перед его лицом следовало забыть о чувствах. Тем более, Симон сильно сомневался в том, что эти его чувства продержатся долго, что в конце концов, этот лигианец значил? Он был одним из тех, чья песенка была коротка, паршива и спета. Следовало закончить с ним, но прежде, как и настаивал Альбин, объяснить причину этого сходящего жестокосердия.

Симон предпочёл бы всё закончить гораздо быстрее, без лишних размышлений и борьбы с остатками совести, но Альбин настаивал:

– Он должен понять свою вину. Прожить её. И только тогда, когда он её проживёт, когда поймёт, что мой приговор справедлив, тогда и заканчивай с ним.

Можно было бы и наплевать на это, и даже освободить себе время для личных делишек, что-нибудь мимолётно соврав Альбину, но Симон твёрдо придерживался правила: там где можно действительно сделать без последствий для себя – сделай, а где нельзя – солги.

Какое, откровенно говоря, могло быть тут последствие? Разве дорого стоит для Симона четверть часа, во время которой нужно донести одну единственную мысль? Зато каков будет отчёт Альбину! В красках! И эта исполнительность, в этом Симон не сомневался ни минуты, конечно же будет отмечена!

– Ты готов слушать? – допытывался сейчас Симон у жалкого лигианца, каким и сам мог бы стать в любой момент. Впрочем, он в это не верил. Он верил в свой ум и в свою хитрость, зато совсем не верил в судьбу, и полагал, что обойдёт все ловушки этого мира легко, без забот.

Лигианец не мог говорить. Дыхание его сбивалось, он с трудом жил, но жил! – как и приказывал Альбин, зато не мешал своими возражениями.

– Ну так вот, о чём это я? – Симон поморщился, всё-таки ему не нравились кровавые дела. Он уже повидал на своём веку, пусть и недолгом, но алчном до крови. Чего только стоили его морские путешествия, где приходилось не всегда промышлять одним только законом! Кто спросит у моря как оно там было на самом деле, да кто куда плыл, да чего вёз…

Море надёжно хоронит следы.

– Я о том, мой дорогой друг, что ты не оправдал нашего доверия. Да, не оправдал! Что Лига тебе поручила? Не отвечай уже, не отвечай. Я сам скажу. Лига поручила тебе убить эту жадную тварь – Люси. А ты? Нет, ты её убил. Но твои рыбье мозги, верно, забыли, что в поручении тебе было несколько раз пояснено, что сделать это надо аккуратно.Было дело?

Лигианец что-то попытался сказать, но Симон только наступил на тело сверху тяжёлым сапогом, не позволяя оправданиям коснуться своего слуха. По урокам жизни Симон крепко знал – услышать врага – это первый шаг к тому, чтобы понять врага, а понимание уже слишком близко к состраданию, а это уже гибель. Прозреешь ненароком и узнаешь, что нет у тебя врага в том, кто стоит напротив, а за спиной твоей враг, где-то среди союзников.

А это путь к падению. Нельзя слушать.

– Да ты молчи уже лучше, молчи, – участливо подсказал Симон, – толку не будет, всё уже решено. Ты смирись, а перед тем как всё кончится, дослушай. Я не мастер на речи, но скажу уж как умею. Ты должен понять, что убить её надо было без шума. Либо наоборот, с шумом, но так, чтобы казалось, что это кто из мужиков или девок её. Или разборка. А вот приходить к ней домой не надо было. Беспорядок оставил. Ясно же – посторонний не нашёл бы того жилья. А ты нашёл. А вдруг тебя кто видел? Нет, брат, так дела не делаются, подвёл ты нас, всю Лигу подвёл!

Вдохновение неожиданно обняло душу Симона и слова полились сами.

– Добро бы я один тебя просил о деле, я бы и простил твою ошибку. А так? Нет, Альбина подводить нельзя, и надо было сразу усечь – если он просит, то сделать надо как сказано, а не как получилось или как уж получится, а то вон чего у нас с тобой вышло! Думаешь, не жаль мне тебя? По-человечески жаль, да только прежде человека я – лигианец, а за Лигу и её интересы я кого угодно порву!

Вдохновение, словно испугавшись, отступило от Симона и его короткая, но неожиданно пылкая речь, удивившая, надо сказать, и его самого, несклонного к монологам, оборвалась как-то неловко, словно и не было сказано ничего важного. На деле же Симон не знал как закончить и потому решил для себя, что и без того уже достаточно донёс нужную мысль до лигианца, жизнь которого выплясывала последние минуты.

Да и просьбу Альбина уже выполнил.

Чего оставалось делать? Движение руки было уже отточенным, твёрдым. Симон знал – вся его значимость содержится в твёрдости руки, и если позволит он рукам задрожать, то не быть ему в Лиге и никем уж не быть – не потерпят слабости даже бывшие его товарищи. От того Симон и в море не употреблял лишнего, даже когда выбор стоял между дурной тухлой водой и свежим весёлым пойлом, и сейчас старался меру держать, и если пил, то разбавлял водою, да и пил маленькими глотками.

Но рука зато не подводила ещё и сейчас она верно скользнула к горлу лигианца, жизнь которого не имела никакого больше значения для Лиги и даже не заметила веса зажатого рабочего кинжала. Кинжалом этим Симон гордился по праву – он был изящен и короток, но при этом имел небольшую хитрость – его чуть скошенное влево лезвие позволяло ранить не так глубоко, но рана оставалась куда глубже и противник терял много крови. В драке незаменимая вещь! А вот в полевых условиях Симон опасался выходить с одним кинжалом, впрочем, в полевых условиях ему пока не доводилось работать в полной силе.

Зато резать глотки таким кинжалом было очень удобно. Мгновение прошло быстро, смерть наступила моментально, но Симон выдержал для верности ещё минут пять, прежде, чем оглядеть логово уже наверняка мёртвого лигианца.

Вот жилище вызвало отвращение. Оно было убогим, как и у большинства прозябающих на кое-каких мелких поручений Лиги. Что мог конкретно этот, уже мёртвый соратник Симона? Симон знакомился с его навыками и послужным списком – мелкие грабежи, пьянство, потом неожиданно удачное убийство, спрятанное за пьяной дракой, а потом…уже неприкрытее пьянки.

Такого никто не хватится. Он не особенно много значит. Он не умеет подделывать подписи, он не карманник, не крадёт писем, не вызнаёт тайн и не наёмник для охраны или убийства. Толку-то! таких лигианцев много, слишком много – вот и приходится иногда временно повышать кого-нибудь из них, давая какое-нибудь поручение, чтобы потом умертвить без подозрений.

У убитого не было постоянного убежища, не было сбережений, да и женщины, к которой он мог пойти в постоянной надежде не было. Серые, мокрые от проливных дождей, портящих небо последние две недели, стены были особенно холодными и мерзкими, не было ни стула, ни кресла, ни стола – лишь жалкий тюфяк, служивший кроватью. Ну ещё, пожалуй, какой-то мешок, в котором, по-видимому, и содержались все вещи.

Симон не был брезглив. Море отучило его от этого, а может быть прежде отучила его нищета, та самая, что и привела его к службе в море. Зато Симон был осторожен. Оглядев жилище, если жилищем эту нору можно было назвать, он остановил свой взгляд на мешке. Конечно, не следовало там ничего ожидать, но проверить стоило.

Кусок ткани, в котором когда-то можно было опознать сменную рубаху, ещё какие-то жалкие тряпки, похоже, что одежда или что-то на неё похожее… Симон перетряхнул ткани, надеясь, что всё-таки попадётся что-то стоящее. Но надежды были тщетны. Ни денег, ни монет! Дальше в мешке он нашёл лишь кувшин с присохшим к его стенкам слизью. Кажется, в этом кувшине когда-то было вино. Самое дешевое, какое только можно позволить себе на жалкие медяки, а то и вовсе из одного только сострадания трактирщиков. Единственная относительно ценная находка была также завёрнута в тряпицу. Хотя бы чистую! Это был кусок хлеба – серого, из грубой муки, даже непропеченный в середине – хлеб бедняка, который будет рад и этому, да и жаловаться не посмеет, и кусочек сыра. Да, точно сыра. С одной стороны жёлтый бочок куска был уже подёрнут плесенью, но зато другие его стороны были ещё в нормальном цвете.

Симон не раздумывал. Он взял кусок хлеба, который поместился бы на его ладони, и кусок сыра, толщиной в палец, а шириной в половину хлеба, и сунул всё найденное в карман.

Рассуждал он просто: мёртвым ни хлеб, ни сыр уже не нужны!

Дальше, не скрываясь, и не пытаясь как-то сделаться незаметнее, Симон вышел на улицу. Такую же жалкую как и логово, в котором он был, и такое же жалкое, как только что отнятая им жизнь.

Жизнь человека, которого не скоро ещё хватятся!

Но далеко уйти ему не удалось, хотя Симон и прибавлял шага – не от страха, нет, от отвращения. Нищета улицы, которую он пересекал, напоминала ему его собственное нищенское и несчастное детство, от которого он бежал и сейчас. Не с ним это было! Не с ним! это был кто-то другой, а он, Симон, добивается успехов!

Он ускорял шаг, петлял по улочкам, которые, как назло, кишели такой же нищетой, и провоняли насквозь чем-то тухлым и кислым, да наполнилось шумом – ругань, причитания, шум играющих детей… незатейливы их игры, но желудки одинаково пусты.

Заглядевшись на кусок прошлого, словно снова вставшего перед его внутренним взором, Симон едва не упал, споткнувшись о какую-то затейливо прикрытую яму. Прямо на проходном месте. Местные огибали её ловко, не замечая, а он…

Смешно и нелепо!

Симон даже выругался.

– В первый раз вы здесь, господин? – его тотчас окликнули.

Внимательный к окружению Симон вскинул голову, готовый к надменному или же наоборот почтительному ответу – по обстоятельствам, и увидел, как за ним наблюдает, стоя в двух шагах от него, седой высокий человек.

«Вояка!» – окрестил его про себя Симон. Он и сам не знал что именно его навело на эту мысль. Воинственная ли худоба, которая подчинилась возрасту, но всё же осталась проступать во всём теле незнакомца, или его лицо, пересечённое надвое шрамом? А может сам голос – охриплый, сухой.

– Всё в порядке, – заверил Симон, переступая ближе к незнакомцу. По опыту собственной жизни он знал, что не стоит разговаривать очень уж открыто в нищих местечках. Услышат.– Спасибо. Я давно не был здесь.

– Оно и верно! – кивнул Вояка, и седина растрепалась по его плечам от движения, – оно и правильно. Здесь место гиблое.

– Гиблое, – согласился Симон, избравший путь вежливости, всё-таки не стоило затевать пустой ссоры без повода. – Но я, пожалуй, и буду выбираться.

Он и правда развернулся и пошагал уже прочь, когда Вояка продолжил:

– Что мы без вас бы делали? Корона сюда и не пойдёт, а вы стережёте.

Вы?! Лига? Нет, про неё знают, это не секрет – нельзя сохранить в тайне людей, который стали прослойкой между мирами города и знати. К Лиге за помощью и справедливостью приходят также, как и к целителям. Знают и законы. И уклад...

– Что? – Симон обернулся на Вояку, – что ты говоришь, старик?

– Да вижу! – отмахнулся он, – одежа у тебя простая, но чистая. И выглядишь… ты лигианец!

Симон очень старался не выделяться среди нищеты. Он знал куда шёл. Знал он и как должен выглядеть, но гордость положения не позволила ему обрядиться в грязное. Оделся он просто, но в чистое. Тем себя, похоже, и выдал.

– Я не понимаю тебя, старик! – мрачно ответствовал Симон, – не болтай попусту, если не хочешь проблем.

– Проблем? Не хочу проблем! – заторопился Вояка, будто и правда испугали его слова Симона, или дошло до пустой седой головы, что слова бывают опаснее и страшнее кинжала.

Парадокс! Все знают, что Лига есть. Все знают, что лигианцы – это ещё одни стражи города. Все знают, что они поддерживают порядок там и на таких слоях, где корона и не ступит. Все знают об этом, но это остаётся тем, о чём вслух стараются не говорить. Это тайна, в которой нет самой сути тайн. Но есть основание скрывать – корона, например, не может отказаться от Лиги, которая и прикроет, и защитит, и в раздаче хлеба поучаствует, и врага уберёт, и с народом выйдет на разговор – куда более прямой и ясный. Несложно! Но опора! И в том договор есть – Симон сам увидел письмо с гербовой королевской стрелой…

Лига в обмен следит за тем, чтобы мерзавцев и алчных до лёгкой добычи не было больше, чем всегда, чтобы воры и уличные девки вели себя пристойно, чтобы наёмники не расходились больше, чем следует и чтобы нападали там, где нужно, а где нужно и защитою встали.

Но любопытство губительно! Симону бы пойти прочь, забыть этого Вояку и идти своею дорогой докладывать Альбину об исполненном деле, ан нет! Впоследствии Симон будет жалеть об этом, но сейчас он сглупил:

– Чего же ты хочешь, старик?

Вояка, кажется, даже обрадовался вопросу, и подобострастно глядя на Симона, ответил:

– Хочу в Лигу!

Симона разобрал смех. В Лигу! Надо же! Расскажешь кому – на смех поднимут. Впрочем, нет, Альбину всё равно говорить не надо – у него голова странно работает, он в последние дни в милосердие ударился, с него станется и взять его. А чего его брать? Убивать есть кому, и чем меньше убийц в Лиге, тем выше можно задрать ценник. А на что иное тоже умельцев хватает.

– Ты не смотри что я уже в годах, – смутился Вояка, по-своему истолковав веселье Симона, – я много лет воевал. Всё толку нет. А так пригожусь. Да и надо мне немного. Семьи нет. Вернее пса буду, если примете.

Симон осёкся. А ведь и верно говорит! И полезно иметь своего человека. Вот только не такого. Моложе, поглупее. А этот ещё непонятно кто и для чего его караулит. Но за идею подать благодарность надо.

Симон вздохнул:

– В Лигу попасть долгое дело, хлопотное, есть много желающих, а за каждым глаз нужен. Не берём мы абы кого. Поручителя надо. В самой Лиге. А это…недёшево.

Симон решил про себя так, что если Вояка всё-таки решит заплатить и, главное, сможет, то Симон его как-нибудь уж протолкнёт в Лигу, ничего страшного – про должность, в конце концов, никто не договаривался. А в Лиге можно и посыльным быть, знаете ли! А если отвяжется – тоже ничего.

Но Вояка поступил так, как Симон не ожидал. Он не стал охать и ахать, не стал жаловаться на нищету или спрашивать сколько нужно, и кому, не стал юлить и просить отсрочки – словом, не сделал ничего из всего того, что можно было бы от него ожидать. Вместо этого Вояка криво усмехнулся и лицо его преобразилось, стало жёстче, шрам как будто зачернился и стал глубже, а сам взгляд потяжелел, но хуже всего был последовавший вопрос:

– А кто сумму установил, сынок?

С запоздалым ужасом Симон сообразил, что сотворил глупость. С Альбина, да и не только с него станется провести проверку такую. Мол, не берёт ли Симон взяток! Нет, сейчас Симон может отбрехаться – я, дескать, проверяю чистоту будущего соратника, и если он готов платить за то, чтобы вступить в Лигу, то нам такой не нужен!

Но ощущение неприятное и в желудке неприятный комок уже нарос. Нехорошая эта была встреча, крайне нехорошая.

– Уйди, старик! – Симон не кричал, голос предал его неожиданно и нелепо, какой-то страх всё-таки бродил в его сути, сжимал горло.

Симон поддавался страху. Умом он понимал, что ничего страшного не произошло, что всё, даже если этот старик и лигианец, можно вывернуть как шутку или проверку, но почему-то было нехорошо не душе. И эта нехорошесть ничего не имела общего со свершённым убийством – оно было поручением, не более. А вот этот разговор был каким-то бредом. И Симону не нравилось, что этот бред теперь занимал все его мысли.

Осторожнее надо быть, осторожнее! Симон корил себя за неаккуратность почти до самой городской площади. Но вскоре всё же молодость и беспечность победили страх. Он ничего откровенно не предложил, и ничего не назначил. Более того, подтвердить сказанное им некому, кроме этого старика-вояки. Так чего переживать?

Симон наскоро зашёл в Лигу. Альбин, к его удивлению, отсутствовал. Такое за главой Лиги было редко. Но всё же бывало.

– По-моему, у нас важный заказ на носу, – доверительно сообщил Онвер, который, конечно, знал куда больше многих.

Важный заказ? Это хорошо. Это очень хорошо, если это и правда так, и истина не кроется в том, что его Альбин просто не хочет принимать. Раньше Симону это бы и в голову не пришло, а сейчас невольно скользнуло. Нет, он прогнал неловкую злую мысль, но всё же эта мысль была, и миг вернувшегося страха тоже был.

И это уже никак не прогнать из истории душонки!

– Передать чего? – Онвер был сама любезность.

– Пожалуй, – Симон немного поколебался. Ничего не передавать, отмолчаться было бы верной стратегией, но Альбин мог рассердиться за то, что Симон не рассказал всего сразу. Так что Симон попросил у Онвера лист и быстро написал: «всё исполнено. Симон». – Передай это ему.

Симон демонстративно сложил лист в несколько раз и перевязал послание кусочком нитки, которую всё также услужливо подал ему Онвер. Онвер и глазом не повёл и ничем не выдал какой-то обиды или смешка. Разумеется, никто не помешает Онверу прочесть послание, но что он из него поймёт?

– Похлёбки? – предложил Онвер. Пообещав передать послание при первой же возможности.

Симон отказался. Он спешил. Да и аппетита не было. Какой-то нелепый складывался день, и странный осадок всё равно мутнел на дне его души.

Онвер или понял, или его предложение было всего лишь привычной вежливостью, но он не стал настаивать и Симон выскочил из Пристанища, он и правда спешил. Так спешил, что всякую муть из души разогнало.

И успел.

Миновав грязные ступени, отделяющие его тайну от города, Симон вошёл в своё убежище. На самом деле, про это место никто из лигианцев не знал. Даже Альбин. И Симон всегда петлял по улочкам, чтобы сюда добраться. Это было его тайной, и здесь он устроился на второй свой ночлег. Ну и здесь же проводил те дела, которые не должны были достигнуть знания лигианцев.

Те были слишком медлительны. И ещё с ними нужно было делиться. А за обсуждениями могла миновать целая вечность!

Симон обещал себе быть осторожным, но раз за разом он рисковал. Сначала понемногу, но теперь…

Стук в дверь был тихим, осторожным, даже брезгливым. Ещё бы! Женщина, которая стояла на пороге, не могла ходить по подобным местам. Её убежище – замок. Даже самая грязная кладовая в этом замке намного чище той комнаты, в которую привела её нужда.

– Добрый вечер, – тихо сказал Симон, пропуская женщину в комнату. Они договорились без имён, да и никакого насмешливого тона в голосе Симона больше не было – не тот случай! Это был его шанс, его возвышение и он надеялся произвести самое лучшее впечатление, на какое был свободен. – Садитесь.

Женщина оглядела комнату с плохо скрываемым отвращением и осталась стоять. Симон не настаивал – одно её платье стоило дороже всего содержимого его логова в десять раз! и это платье она ещё пыталась выдать за одеяние горожанки? Нет, знать не умеет скрываться…

Симон осторожно выглянул за дверь, сделал пару шагов – тихо, пусто. Вошёл, закрыл дверь на засов.

– Мои люди ждут меня поблизости, если кто-то появится, они предупредят, – сказала женщина тихо, украдкой глянув на грязное заколоченное окно.

– Самая подозрительная здесь вы, госпожа, – заметил Симон, – здесь не бывает таких богатых платьев. В следующий раз набросьте на плечи плащ.

Она вздрогнула.

– Следующий? Ох…

– Если будет нужда, – поторопился Симон, понимая, что брякнул глупость. Бедная женщина едва на ногах стояла от осознания того, что она хочет попросить и у кого, и этот кошмар должен был стать для неё последним в жизни, а он ей рубанул про следующий раз.

– Вы уверены, что…– она споткнулась, ей нелегко было и стоять здесь, и говорить с ним. какой бы она ни была благородной и милосердной, осознание того, куда ей пришлось обратиться и для чего, душило её. Да, это было ради короны. Ради мира. Ради спасения. Но всё же!

– Уверен, – кивнул Симон. Он не приближался к ней, но и на расстоянии нескольких шагов мог видеть как бледно её красивое лицо. Слёзы в глазах. Некоторая злость овладела им: неужели никого получше не могли найти? Никакой ловкой служанки не нашлось? Или слуги? Или кого-то из мужчин этой коронованной семьи? Почему отправили самую беззащитную, зачем выбрали самое нежное создание? – Никто и никогда не узнает вашей тайны, госпожа.

– Ребёнок должен просто исчезнуть, – прошептала женщина, и спрятала лицо, закрыла его руками. Плечи тонко дрогнули, она боролась с рыданиями.

– Всё будет, – пообещал Симон. – Вы должны мне сказать как пройти.

– Да-да, – она собралась, всё-таки долг был сильнее её внутренней тревоги и любой совести и она отняла руки от лица, протянула, подрагивая, тонкий, сложенный в несколько раз лист. – Здесь всё. Я не знаю…вы…

– Я умею читать, – он понял её смущение. – Поверьте, госпожа, многие из нас не так глупы. И только нужда заставляет нас быть теми кто мы есть. но что до меня – я не стыжусь своего пути. Я навожу порядок. Помогаю.

Она кивнула, сжав губы.

– Вам пора, – мягко напомнил Симон, – не печальтесь понапрасну.

– Сделайте что обещали и вас озолотят, – она старалась говорить твёрдо, но так забавно смущалась от его присутствия, так прятала глаза, что он невольно улыбнулся, позволяя ей пройти.

– Не подведу, – пообещал Симон и долго ещё в комнате витал запах её духов. Горожанка! Ха! Нет, она не умеет прятаться. Но ничего – ему нужно сделать для неё одно дело, и так, чтобы Лига не узнала, и тогда всё в его власти.

Надо просто быть осторожнее.

Глава 7. Последний день её жизни

Опасность беспутной жизни в том, что проблесков её достойных, действительно достойных решений никто не заметит. В этом же и преимущество.

Пока Летард не знал куда себя деть, Альбин терзался странным чувством того, что вокруг него становится небезопасно, хотя откровенных побуждений к этим чувствам не было, а Онвер отчитывал поваров за воровство продуктов – не для пользы, а для острастки, поскольку никто ещё смог искоренить до конца кухонных соблазнов лёгкой наживы; так вот, пока происходило всё это – рядовое, скучное, Люси, сама не зная того, прожила последний день своей жизни.

Умом она понимала, что славный малый Гуго, оставляя ей бумаги, имел свой расчёт. Теперь, когда его не стало и поползли слухи о том, что Гуго вёл дела втайне от самого Альбина, Люси раздумывала о том, как поступить. Страх подсказывал ей, что нужно взять отданные Гуго бумаги, пасть на колени и клясться в невиновности, и тогда, кто знает, может быть Альбин и помилует её, и даже оценит её преданность, чем-нибудь наградив.

Но это если довериться страху.

Страх был полезен на протяжении всей жизни Люси. Он не дал ей остаться в гиблой деревеньке, позволил ей бежать к дороге, в город, где, как ей казалось, её ждёт только счастливое будущее. И даже страх позволил ей согласиться на небольшую, но прибыльную работу под началом Лиги, а не идти одиночкой на поиски большого куша в ночные подворотни, где могли в самом лучшем раскладе убить.

Страх помогал выживать Люси тогда, когда выжить казалось уже невозможным. Он напоминал ей, что не надо лезть на рожон, не надо спорить с клиентами и не надо провоцировать конкуренток. Зачем проблемы? Люси оставалась в стороне, выступала миротворцем, но никогда не была скандальной, и была одновременно для всех своя или почти своя. И всё из-за страха оказаться ни с чем, на улице. Страха почти постигнутого всецело.

Но страх был именно о выживании, а человек, привыкая выживать или веруя в укреплённость своей позиции, начинает желать большего. И Люси пожелала. Она вертела в руках бумажный свёрток из нескольких туго свёрнутых записочек и прикидывала – можно ли из этого что-то вытянуть? По идее, если Гуго аж убили, то да, можно.

Но с другой стороны – его убили. Убили за это или за другое? Или за сам факт того, что он играл где-то, кроме Лиги? Играл ради своего блага.

Наверное, в иных обстоятельствах Люси добилась бы большего. У неё и в самом деле был живой ум и гибкая, податливая память. Она заковала их своим образом жизни, но ведь не стёрла. Живая натура её жаждала слухов, интриг и тайн. И это тоже делало её своей среди дворовых девок, которыми она теперь управляла. Но это была лишь часть её реальных возможностей, впрочем, кому нужны были её реальные возможности? Пришедшая из уличных девок и управляющая ими – вот и весь путь. Драки и извращённая похотливая пьянь – вот её реальность. Какая тут натура?! Какая тут живость ума?

Но свёрток с тайной будоражил ей ум. Она решила, что хотя бы просто узнает о чём речь в оставленных ей бумагах. Если всё будет сложно, непонятно и страшно – она всегда успеет пасть на колени перед Альбином и попросить его о милосердии. Но пока – разве не имеет она права знать?

Люси решила что имеет и крепко задумалась о том, кого ей призвать на помощь. Дело в том, что Люси, образованием которой, конечно, никто не занимался, была крайне неграмотна. Она с трудом читала, едва ли могла написать что-то большее, чем своё имя, но в Лиге никогда этого не показывала. При этом, о, удивление и странная живость характера – прекрасно считала деньги! И это при том, что перенести эти самые деньги в простые вычислительные действия за пределы монет и ассигнаций – не могла!

Сказал бы ей кто, что заплатил по три монеты за каждую из проведенных с одной из её подопечных минут, и Люси живо высчитает сколько ей должны заплатить. Но преврати эти цифры в простой пример, каким учат детей из благородных семе и Люси никогда не соотнесёт эти цифры с каким-то решением. Не складывалось у неё!

Но кроме денег ей считать и не приходилось. Писать тоже, так что для Лиги она сходила за очень образованную и умелую соратницу. Но для себя самой правду знала: если хочет она разобраться с бумагами Гуго, то ей нужен кто-то на помощь. При всём богатстве выбора просить оказалось и некого, ведь человек должен был быть верный и надёжный, способный, если что, и смолчать, и уж точно способный забыть о том, что ему открылось.

Люси почти сдалась, мысль, терзавшая её, казалась неразрешимой, и помощи не было. Она не покидала ещё своих мыслей открыто, напрямую, но в душе уже была готова сдаться, потому что текли нервные дни, полные рутины, всего старого, наспех прикрытого новыми лицами, а помощи не находилось. И в тот недобрый час, когда Люси была уже готова отказаться от всех идей и остаться покорной Альбину и Лиги, снова позволяя страху вывести её не в жизнь, а в выживание, к ней вошла Анжелика.

Анжелика отличалась от крестьянских девиц, у которых была нищета и трудная жизнь, и которые за поиском лучшей жизни рванули продавать себя, надеясь и веря во что-то. Анжелика происходила из когда-то богатой городской семьи, её отец держал треть переулка Часовщиков и были в её детстве времена, когда она знала лишь белый хлеб к обеду, да и тот не брала, ведь стол был полон и крепок.

Но детство прошло как-то враз, и живо. Вмешались и внутренние дела меж королём и принцем крови Энрике, разделившие на некоторое время не только столицу, но и страну; и дела её отца – не всегда, конечно, честные, и не всегда имевшие оправданный риск, но добила её жизнь и её детство его смерть.

Он умер как-то лихо и быстро, слёг с горячкой к обеду одного дня, а к вечеру следующего уже отошёл, оставив своих жену и дочь на произвол смутных времён. А дальше был шок, дальше пришла какая-то резкая обидная нищета и падение всего положения целиком. У Анжелики довольно скоро не осталось и матери – та не вынесла нервных мук и также заболела и слегла, не осталось наследства и не осталось приданого. Остались лишь молодость и полное непонимание того как поступить.

Среди своих товарок Анжелика выделялась. Она была образованнее. В детстве ей нанимали учителей, да и сама она читала книги, и сейчас могла перехватить что-то по случаю, если, конечно, не отсыпалась и не замазывала целебными мазями и припарками синяков, полученных от клиентов или от своих же соратниц, которые, надо сказать, не любили её. Впрочем, всерьёз не били, так, для пугача скорее – где толкнут, где щипнут за бок, где пихнут под рёбра. Всё тайком, всё исподтишка, чтоб было невидно! Анжелика, впрочем, не жаловалась, была всем довольна, а может просто смирилась…

Люси не интересовалась её судьбой. Она вообще о ней толком и не думала, так как клиентов Анжелика приносила ей мало, не любила пить и веселиться, да и хоть была миловидна, а всё же красива. Люси полагала, что Анжелике нужно ещё пару лет, чтобы расцвести особенной женской красотой, и так как не страдала от отсутствия спроса и предложения, на девушку не давила и много от неё не ждала. Но в тот день Анжелика сама напомнила о себе, войдя к Люси, в её рабочий трактирный закуток.

– В чём дело? – недовольно спросила Люси, раздражаясь на то, что не может найти себе соратника, который мог бы ей помочь разобраться с бумагами.

– Простите, – Анжелика опустила голову, но голос её остался твёрд, – я хотела сказать, что Маришка опять пьяна и не может встать. Вы просили говорить о подобном.

Люси выругалась. Маришка! Эх, сочтено её время. Ничего хорошего от неё уже не дождаться. Никакой пользы, один вред! Красива была, но винище хлещет так, что от красоты уже мало что осталось. Отбивает своё существование низкой ценой и былым блеском красоты, а больше ничего и нет.

Анжелика уже собралась уйти, но Люси вдруг пришло в голову кое-что и это стало последним решением.

– Постой-ка! А ты читать умеешь? Считать?

– Умею, – Анжелика не удивилась, осталась безукоризненно вежливой, хотя и не представляла каким именно интересом продиктован этот вопрос.

– Садись! – велела Люси тотчас и сама усадила девушку за стол, под колебание нервной свечи. – тебе кое-что покажу, только ты никому не должна рассказывать. Никому, поняла?

– Поняла, – Анжелика не спорила, – можете не сомневаться.

– Зарежу! – пообещала Люси. – Не шучу, девка! Мне ваш род не жаль. На твое место много других найдётся, так что, бог весть – зарежу! Чуть что не так, так сразу!

Грозила она, впрочем, напрасно. Если на Анжелику это и произвело впечатление, она это скрыла, не поддалась, лишь спросила, что от неё требуется.

– Помоги разобрать что тут! – Люси вывернула перед Анжеликой несколько листочков и хищно впилась взглядом в лицо девушки – надурит или нет? Люси была уверена, что если что-то пойдёт не так, то ей хватит ума и мудрости это увидеть. – Ну?

– Расписки, – Анжелика потянула первый лист, развернула, разглаживая, к свету. – Такие мой отец писал.

Люси нервно засмеялась:

– Ты, девка, думаешь, я расписок не видала? Надурить хочешь?

Анжелика взглянула с недоумением, но осталась спокойна:

– Расписки это! Клянусь вам всем, что есть. Душой своей клянусь! Только в них имена не проставлены. Написано, мол, «предъявитель сего» и дальше следует за какое число и сколько следует дать. И за что именно тоже неясно. Написано, что за услуги, направленные на благо столицы.

Анжелика отодвинула листочки в сторону и взглянула на сбитую с толку Люси. У неё медленно сходилось. Гуго был хорошим мастером печати и подписи. Подделывал ли он расписки? Мог ли? Предъявитель сего…

– Это графский знак, – Анжелика ткнула в уголочек, который Люси за слабостью зрения даже не увидела. Теперь же виделось ясно – графский вензель! Такие она видела на каретах, именно такие, лишённые вычурности, вроде бы и скромные, они казались Люси нелепыми. Она не могла взять в толку – зачем делать свой вензель таким скромным? Разве не должно быть всякому видно издалека, что это именно роскошь и богатство? – Видите?

Люси недовольно хмыкнула, как бы всем своим видом ещё сомневаясь, но уже сдавалась и её подозрительность. Дело становилось всё запутаннее. Откуда у Гуго связи с графским родом?

– Что за род? – спросила Люси. Знак она не узнавала. Кажется, видела на улице когда-то карету с таким. Или не карету? Она не помнила. Как человек безумно далёкий от придворного мира, она вообще не пыталась запоминать знаков отличий. Однажды ей сказали, что каждый цвет в знатных семьях имеет своё значение, так, например, синий полагалось носить либо юноше, который был влюблён – и чем светлее оттенок, тем глубже его чувство, либо свободной девушке. Люси, узнав об этом, хохотала до слёз и гримасничала, заворачиваясь в своё рабочее рлатье, видавшее множество позорных пятен и исптавшее на себе касания множества рук:

– А если я буду в алом? А? это что же?

– Цвет сложный, – объяснял ей тогда её гость, щедро, и без торга плативший за её услуги, – есть значение грешное, есть значение гнева, есть значение праведника и муки.

Люси хохотала. Ей было сложно уместить всё это в своём мирке, в том самом, где у неё долго время было лишь одно платье, которое приходилось бережно штопать… это потом, когда она вышла на улицы, когда потёк тонкий ручеёк грязных монет стало легче. А до того?

– Не знаю, – призналась Анжелика, – мне неизвестно.

– Толку от тебя! – Люси замахнулась на девушку, но передумала. Та сжалась, спрятала лицо в руках, чтобы если и будет удар – не попало по лицу. И эта беззащитность, которая напомнила Люси что-то о себе самой, отозвалась в ней совершенно неожиданно. Она смягчилась: – ладно, шучу я. Не бойся.

Анжелика осторожно отняла руки от лица. Казалось, она не верит в избавление от побоев, к которым, похоже, начала привыкать. Она смотрела затравленно, но руки её всё же распрямились, она поверила что обошлось.

– Ела сегодня? – спросила Люси сурово. Суровость была напускной. Ей стало весело и одновременно жаль до слёз эту девушку, которая заслуживала лучшей жизни. Вообще, в последнее время Люси была до ужаса сентиментальной. Она знала, что причина такой смены настроения кроется в пойле, самом дешёвом пойле, в котором Люси уже долгое время не знала никакого ограничения.

– Утром, – прошелестела Анжелика, ещё не привыкшая к переменам её настроения.

– Ступай на кухню, скажи, что я велела дать тебе кусок ветчины, да ломоть хлеба. И пусть не врут мне, что нету! – Люси усмехнулась, она уже была в хорошем расположении духа. Да, она ещё не знала что делать с расписками, но ей пришло в голову, что если ей доведётся всё-таки узнать чей это герб, то ситуация раскроется сама собой, и она непременно что-нибудь получит на свою весёлую трудную жизнь.

Анжелика убежала быстро, боялась, наверное, потерять расположение Люси. Баловала она своих девок вкусным довольно редко, что до ветчины – это и вовсе редкость! Такое было позволено только самым дорогим девкам, либо тем, что неожиданно попались на глаза кому-то богатому и скучающему. Всем остальным – похлёбки, каши, пироги.

Анжелика выбежала из комнаты Люси и сразу же обо всём забыла. Расписки – не расписки, трудный диалог и попытки разобраться в заковыристых бумажонках, непонятно за что обещающие человеку большие деньги, всё это осталось в прошлом: её ждала кухня, и Анжелика надеялась, что повар послушает её и даст то, что велела дать ей Люси.

А вот Люси забыть не могла. Пачка расписок жгла руки и любопытство. Что же это выходило? Люси не понимала. Странная тоска, тревожная и едкая коснулась её груди ледяным невидимым щупальцем, потянулась к самому сердцу, кольнула.

Что-то неладное выходило! Люси пришло в голову, что она делает всё это зря и полагается, да, полагается быть честнее и всё отдать Альбину! Но это было мгновение, которое победила простая, но очень жадная мысль:

– Если речь идёт о деньгах, то Альбин мне ничего с них не даст!

И это определило её путь до конца.

Люси свернула листочки, потом развернула и разбила их на неровные две кучки. Кучку побольше свернула и спрятала в корсаж платья, а вот несколько неприкаянных расписок свернула кругом и засунула в нарочно проделанную дыру в тюфяке, да подцепила дыру на живую нить. Три стежка, а никто и не найдёт.

Но тоска не унялась, тревожной змеёй грызла…

Люси поднялась, одёргивая платье. Она знала что это за тоска. Она знала какой день близился и чувствовала свою вину, как и всегда, как и каждый год. Нет, легче год от года не становилось, но Люси надеялась, что лёд в отношениях с дочерью, которая её и знать не знала, лишь отшатывалась и смотрела с презрением, всё-таки дрогнет.

Люси себя уже не оправдывала. Да, она знала, что была виновата, молода и напугана. Была она и голодна. Но сейчас ей казалось, что не откажись она от дочери, не оставь её на попечение доброй госпожи Регоны, давшей в своё время ей кров, она бы смогла её поднять и всё было бы по-другому.

А так? струсила? Не захотела нести ответственность? Сбежала! И никакого прощения не находило на беспокойную и заблудшую душу Люси. Какое-то время ей казалось, что дочь она сможет забыть – в юности лет казалось, что если она её не знает, то и скучать не будет. Но нет, настигало!

– Пришла? – Регона не удивилась ей. Она ничему уже не была способна удивиться. Всё видела эта ещё не старая по годам, но старая от мук и тяжести жизни женщина. – Случилось чего?

– Нет, не случилось, – перед нею Люси робела. Она, запросто раздававшая затрещины своим девкам, легко выталкивающая очень уж разошедшихся мужиков, робела перед знающей её прошлоё и великую постыдную тайну женщиной. – Вот, принесла.

Пряча взгляд, Люси положила на дрянной столик косынку, в которой звякнули монеты и зашелестели расписки. Она всегда старалась что-то принести, чувствуя перед Регоной, которая никогда не жила не то что богато, но хотя бы сносно, вину.

Регона едва взглянула на косынку. Та её не интересовала.

– Всё то же… покаялась бы ты, девка, а? Сходила бы на исповедь, помолилась. Может и легче бы стало? – Регона села на лавку, – ну что ты всё скачешь? Лет-то тебе сколько? О душе пора думать.

О душе? Люси боялась думать о душе. Боялась она и священника, и исповеди. Сказать ведь обо всём надо, признаться. Но Регоне того не понять, она прошла через грязь и нищету жизни как-то гордо, достойно, а Люси так не сумела. Вот и стыдилась Люси сейчас перед нею так, как всегда стыдилась.

– Твоё дело! – махнула рукой Регона, не дождавшись ответа. – Взрослая ты баба, пожившая, сама разберёшь.

– Как вы тут…живёте-то? – у Люси всегда робело сердце и что-то в желудке перемещалось, когда она сюда возвращалась. Вспоминались ей собственные юные годы, когда она, ещё движимая стыдом, убегала, стараясь не попасться на глаза приютившей её госпожи Регоны, по ночам. Работала.

А та как будто бы знала. А может и правда знала, но не Люси, а всех заблудших девиц, что не нашли иного исхода для себя и пошли простою дорогой.

– Поступай в мою лавку, – предложила ей Регона, – я хоть и мало имею, но кусок честный.

Но тогда Люси ещё верила, что быть лавочницей – это не её удел. Ей казалось, что она должна заблистать, а где это сделать? Неужто в лавке зеленщицы? Да и лавку ту Регона ещё с покойным мужем держала, но без его поддержки, с его смертью всё под откос пошло – даже пол и то ходуном ходил, рассыхалось старое дерево.

Отказывалась тогда Люси, но Регона и не настаивала, только головой кивала. Знала, ой знала лавочница, что хорошего в отказе Люси не будет, а и тогда не вела, не переубеждала, верила, что у каждого свой путь. Выверен он Господом, и спорить с ним не нужно.

– Да живём, слава богу, – ответила Регона, – зелень богатая уродилась, всё лето дождливое было. И в этот раз такого же всхода ждём.

Люси хотелось спросить про дочь, но что спросить она не знала. Каждый приходящий на ум вопрос казался ей мелким, и не могла она найти нужных слов.

Регона пришла ей на помощь. Как и всегда!

– Мэри твоя рук не жалеет, – сообщила Регона, – всё в делах. Скоблит, чистит, моет. Не нарадуюсь. Сговорилась, что через месяц-другой нам крышу подлатают… хорошая девка!

Люси кивнула. Она хотела знать больше, но в то же время боялась узнать. Это не был её мир, это не была её дочь в каком-то ином плане, кроме как по рождению. Она не заботилась о ней, не знала привычек, и ничего не знала – и чувствовала, что показывать своё желание сблизиться с нею будет уже грубым вмешательством в тот мир, которого она сама избежала и который успешно выстоял без неё.

Точно издеваясь над ней, скрипнула дверь. В комнату впорхнула крепкая высокая девушка. Лицом она была мила, как бывает мила всякая юность, фигурой выдавалась – крепкая, здоровая! Но больше всего потрясали её волосы – заплетённые в тугую толстую косу, блестящие… таким волосам позавидовала бы и любая знатная дама! Может быть, и сама королева. Но носила их дочь Люси – Мэри.

– Сара опять глиняный горшок разбила, я не удержалась, по щекам её отходила, а она…ой, тётя Люси!

– Здравствуй, Мэри, – хрипло отозвалась Люси. Горло давило, непроходимый жесткий комок мешал вздохнуть. Но ничего нельзя было уже изменить.

– Иди, Мэри, – кивнула Регона, – Люси ненадолго.

Мэрии пожала плечами, не стала спорить и унеслась. Полная жизни и сил, молодая и крепкая, не отлынивающая от труда, привыкшая к нему и совершенно чужая для Люси.

Люси сначала пыталась спорить, в те далёкие дни, когда её впервые потянуло встретиться с дочерью.

– Она должна знать, что я её мать!

– Чего? Ты? – Регона скрестила руки на груди и таким взглядом впилась в Люси, что та аж отшатнулась, – да на тебя плюнуть некуда! хочешь девке всю жизнь сгубить? Хочешь, чтобы все знали, чья она дочь? Кто ж её замуж возьмёт? Кто на работу примет? А? ну ладно я, пока на ногах стою, голодать не будем, даст бог! А дальше? помру, и? ты ли о ней позаботишься, душа-заблуда?

И так она отхаживала Люси, так была убедительна, что Люси с облегчением и тоскою согласилась: нет, не знать девочке настоящей матери. Пусть думает, что Регона её подобрала. Так почти и было. Только Регона знает чья это дочь, а Мэри…не всё ли равно? Свой путь у Мэри.

Но «тётя Люси» – это то, что всегда ранило Люси, хотя она и пыталась скрываться.

– Замуж пойдёт по осени, – сообщила Регона, как смягчившись. Всё-таки она не была жестокой, напротив, очень даже милосердной, просто за девочку, неродную, но ставшую своей, она встала камнем и горою и была готова защищать её от кого угодно.

– Что? – Люси об этом не знала и поперхнулась. – Уже?

– Семнадцать уже, пора, – Регона улыбнулась, – не боись, хороший ей попался человек. У него тоже лавка, но мясная. И сыта будет, и торговлю развернет. Он к ней очень хорошо отнёсся, и сам порог оббивал. Она-то его отталкивала всё, а потом сдалась. У меня благословения спрашивала.

– А ты? – одними губами спросила Люси.

– Благословила, – отозвалась Регона, – лет мне много, а помереть не могу. За неё душа болит. У тебя тоже. Знаю, но у меня погорше. Я вырастила её. Сейчас как раз пособираем добра, мне уже ни к чему, а ей пригодится. Красавицей пойдёт! Да у меня из сундуков найдётся немало…

Люси молчала. Решимость, смешанная с досадой, копилась в ней. Нет, она не ждала, что Регона будет советоваться с нею по поводу девочки, которую вырастила. Но всё-таки какое-то участие! Мать она! Или нет?

– За тебя тоже душа болит, – продолжала Регона, – потому и говорю – помолись, попроси прощения за всю жизнь свою, да меняйся, пока не поздно.

– Значит, осенью? – спросила Люси странным прибитым голосом. Ей вдруг представилось, как она сама снаряжает для дочери экипаж, а может быть и даже сундуки собирает, а в них ткани, платья, и всё сверкает, и переливается. И Мэри, раскрасневшаяся и счастливая, удивляется:

– Это всё для меня?

– Для тебя, дитя, – отвечает Люси в своих фантазиях, – ты, детка, прости меня, я была плохой матерью, но теперь всё изменится…

– Чего молчишь? – поинтересовалась Регона мрачно и сурово. Знала она задумчивость глупых женщин, к которым давно уже отнесла Люси.

– О приданом для дочери думаю! – огрызнулась Люси. – Я, может и не мать, какой ты себя считаешь, но что же – почувствовать нельзя?

– Если не шутишь, почему бы и нет – принимай участие, – легко согласилась Регона, – но врагом своим меня не клейми. Не я у тебя дочь отняла, а ты мне её отдала, потому как не нужна она тебе была. А теперь ты меня ненавидишь, словно бы я в чём виновата.

В тяжести возвращалась Люси в свой трактир. Права была Регона, а признать то было невозможно. Хотелось оправдаться! Хотя бы в своих глазах. Но не было возможности. От того, чтобы себя не терзать понапрасну, перешла Люси в другим размышлениям: как бы узнать чей это графский род на расписке? Чей вензель?

А там деньги! Будут деньги!

Но вылететь из мыслей пришлось из-за рутинных забот. Только вернувшись, Люси уже поняла неладное – Анжелика перепилась дешевым вином и теперь под хохот товарок и посетителей пыталась изображать танец, ведомый только ей одной.

– Погань! – громыхнула Люси и ворвалась в шумящую веселящуюся толпу. – Ну, девка! Дура ты совсем?

Анжелика мотала головой, пыталась отпихнуть свою хозяйку и продолжить танец. Не обращая внимания на всех шумливых и глумливых, Люси вытолкала Анжелику на улицу и вместе с ней едва не потеряла равновесие.

– Держи её… – крикнула Люси, увидев, как из темноты приближается какой-то мужчина. А в следующую секунду она узнала его. Летард! Какое счастье! Да, может быть он, знающий и умный, может ей помочь? Он бывает везде в городе и явно подскажет про вензель и остальное. Только встречу ему надо назначить, да. Отвлечь.

А Анжелика уже оседала по стене. Ей было плохо. Она потеряла и осмысленность, и товарный вид, и её не беспокоило происходящее.

Глава 8. Совесть, свет и планы

Пока Лига жила привычными делами и хлопотами, ещё не ведая какую судьбу уготовили ей власть имущие; пока город и вся страна жили, пытаясь улучшить своё состояние, подняться после недавних волнений и поверить в то, что самое страшное позади; пока, наконец, преподобный Руже, когда-то повстречавшийся Летарду, осторожно пытался узнать о нём, сам не зная зачем, но чувствуя, что должен узнать о нём как можно больше, и, быть может, чем-то ещё суметь помочь, в Великом Дворце творилась история.

Нет, конечно, всегда можно сказать, что история творится каждый день, и даже каждый час и что каждый, даже самый незначительный поступок, совершённый самым незначительным человеком может отразить историю и даже повернуть её…

Но всё-таки куда проще совершить поворот, имея власть. И амбиции. И у принца крови Энрике было и то, и другое. С самого детства он полагал величайшей несправедливостью тот факт, что Рудольф родился раньше него на два года, и только из-за этого стал королём! Да, из-за этого, потому что на взгляд Энрике Рудольф был мягкотелым, легко поддавался влиянию и всеми силами искал мира. Даже когда Энрике пошёл против него, когда на некоторое время замутилась столица, довольная грызнёй властителей, чем кончилось дело? Тем, что голова Энрике оказалась на пике? Нет! Тем, что у него конфисковали земли? Тоже нет!

И даже не отдалили от двора!

Нет, его родной брат простёр к нему руки и перед всем народом простил его и всех его союзников, которые вслед за принцем дружно опустились на колени и заверили корону в глубоком и скорбном раскаянии!

Это ли не гибель для державы? Простить врага! Простить перед всеми, ничем его не устрашив! Словно не на власть посягал Энрике, а пытался десертом не поделиться!

Энрике бы так никогда не поступил. И никто из верных ему людей тоже. Впрочем, Рудольф в последнее время и сам по себе стал мягче, часы проводил в тишине и уединении. И много молился. Конечно, за здоровье сына.

Можно было бы ждать развития событий естественным путём. Либо от болезни должен был умереть наследник трона, и тогда логически и по праву трон занимал Энрике, либо народ, взбешённый мягкостью короля, который лёгким взмахом руки перечеркнул все его страдания, перенесённые коротким, но жутковатым конфликтом с Энрике, поднялся бы на протест.

Но и того, и другого нужно было ждать. Энрике же полагал, что и без того ждал слишком много и слишком долго, именно поэтому сейчас в небольшом кабинете, дверь в который была мастерски скрыта большим книжным шкафом, в котором умелая рука когда-то сделала незаметный рычаг, образовывая тайный ход, творился кусочек истории.

– Как продвигаются наши дела? – допытывался Энрике. Час был ещё не поздний, но он был уверен, что никто не побеспокоит его в это время. К тому же – его слуги знают что говорить: принц дурно себя чувствует, переусердствовал за ужином!

Его собеседник, известный Летарду под именем Бернара, вздохнул:

– Ваше высочество, дела продвигались бы быстрее, если бы нам не требовалась такая утомительная скрытность.

Энрике с трудом подавил раздражение. Он и сам ненавидел скрытничать, это было вечной необходимостью его жизни, и её бичом. Улыбайся брату, признавай его власть, склоняй голову, радуйся рождению его сына, который может отнять твой трон!

И всё это из-за того, что твой брат родился всего на два года раньше!

– И всё же? – но принц совладал с собой. За годы это стало привычкой, и привычкой, как он и сам признавал, весьма и весьма удобной. – Кто уже с нами?

– Бове думает, – сразу же отозвался покладистый собеседник, – Аркур и Глостер согласны. Толедо отмалчивается, ссылается на нездоровье.

– Суньига? – спросил Энрике. – Как всегда – ждёт моих прямых предложений?

– Да, ваше высочество.

– Хоть что-то неизменно в нашем мире! – грустно улыбнулся принц, – а что ваш дом, герцог?

– Дом Болмон всегда с вами! – горячо отозвался герцог, который так и не научился скрываться под маской хоть и богатого, но обычного горожанина. – Мой сын, и мой племянник, а также кузены…

– Я ценю преданность, – заверил принц. На этот раз его улыбка вышла куда более тёплой. Нет, он и в самом деле не сомневался, что первый дом, который всегда выступит на его стороне – это дом Болмон. Слишком вольно обходился с ними король Рудольф, и слишком много они потеряли на его мирных договорах земель. Рудольф считал, что даже не самый выгодный мир с другими землями – это всё-таки мир, который нужно поддерживать и потому был недальновиден. Веруя, что защищает подданных от кровопролития, он сам это кровопролитие и приближал, не догадываясь, что теряет в поддержке среди многих влиятельных домов, которые на войне и теряли, и приобретали. Но главное – имели возможности. А в жуткой затхлости, где всё оставалось на одном месте, и приобрести что-то было практически невозможно, сложно обрести союзников.

– Сидония, Русполи и Васто, конечно, будет стоять насмерть за короля, – вслух размышлял Энрике, – ну что же… это их право.

– Это их глубочайшее заблуждение, ваше высочество! – возразил герцог, он не был уже молод, но был полон жизни и искренне надеялся, что если уж не ему повезёт, то его сыну повезёт наверняка жить в приближении к короне и при всех, снова собранных землях.

– Оставим их, – мягко заметил принц, – что с городом?

Здесь герцог уже заметно смутился и даже как-то замялся. Он невольно отодвинулся на краешек кресла, в котором устроился против своего господина. Вопрос был, конечно, щекотливый.

– Почему мне кажется, что ответ мне не понравится? – Энрике оценил паузу и нервность своего соратника. – Дай-ка мне угадать… вы не можете выйти на контакт с Лигой?

– Можем, ваше высочество, – заверил герцог, – но выйти нужно так, чтобы не смутить короны… этот Альбин очень осторожный человек. Он возомнил себе, что у него есть честь. Сочинил для себя кодекс и следует ему. Для него сама идея против короны идти…

– Он не идёт против короны, – заметил Энрике, – он следует за нею, спасает её.

– Старый дурак упрям! – в отличие от своего господина, герцог Болмон не был столь сдержан в чувствах. – Он считает себя слугой короля, а это значит, что он не очень-то обрадуется предложению устроить в городе беспорядки, во имя…

– Тихо! – одними губами промолвил Энрике и герцог стих. Сам же принц, не выдавая себя никаким звуком, неслышно, словно тень, поднялся и приблизился к стене. Мягкий ковёр скрыл все его шаги, любой намёк на них. Прислушался к тому, что ему почудилось за стеной, в его же собственных покоях.

Ничего. Да и не может быть. В случае чего, слуги должны поднять шум и устроить скандал, требуя покоя для принца. Но проверить странный почудившийся звук шаркнувшей двери всё же было нужно. Короля-то или королеву скандалом со слугой не остановишь!

Тихо. Почудилось!

– Господин? – герцог взволновался.

– Ветер, наверное, – объяснил принц. – Но уйти придётся только по другому ходу. Хотя я и сам прекрасно понимаю, как там…неприятно.

Второй ход, вёдший из этой потайной комнатёнки, был скрыт в стене. Но если проход из покоев принца сюда был короток и отделялся лишь стеной, то второй выход был куда менее приятен. Он вёл в низкую галерею, в которой не было света и в которой воняло крысиным духом, да свободно гулял ветер. Необходимость идти быстро, но тихо, при этом пригнувшись почти вполовину – а герцог был высокого роста – была явна не из приятных. Но иного принц не мог предложить, осторожничал.

– Это меньшая жертва, на которую можно пойти, ваше высочество, – заверил герцог. Разумеется, ему совсем не хотелось идти по указанному проходу, но что делать? Он не мог выбирать, да и его поддерживала вера в то, что этот путь будет проделан лишь считанное количество раз, и однажды, конечно, совсем скоро, всё придёт к тому, что ему не только не нужно будет больше ходить по этому ужасному коридору, но и к самому королю он будет подниматься запросто – по широким, выстланными коврами, ступеням.

Мечты! Ради них стоило потерпеть и большее!

– Вернёмся к Лиге, – принц кивнул, он не собирался отступать от разговора. – Есть ли кто-то подле Альбина лояльный к нам? Кто мог бы устроить нам то, что нужно?

– Ваше высочество, боюсь, вы не совсем понимаете что такое Лига, – герцог снова смутился, – Лига для них – это как королевство. Альбин им хозяин. Найти того, кто пойдёт против хозяина…можно, но ведь нужно, чтобы и другие мерзавцы его поддержали. А если просто убить его, нет, ваше высочество, это тоже можно, но кто встанет на его место? Кто будет контролировать воров, фальшивомонетчиков, уличных и трактирных девок и наёмников? Сейчас у них что-то вроде строгой дисциплины, никто не делает больше, чем мы того позволяем. Не станет Альбина, и на наши головы упадёт новая головная боль!

– А если не из Лиги брать? – задумчиво спросил принц. – С улицы?

– Лига подчищает улицы, – этот вариант герцог тоже обдумывал, – тех, кто нарушает договорённости Лиги с короной, убивает или пугает. Или принимает к себе и даёт работу. Словом, брать пьянчуг, от которых нет пользы, но будет один вред и шум? Стоит ли, ваше высочество?

Принц покачал головой. Он не понимал откуда вдруг вылезла эта проблема. Это ведь наёмники! Откуда вдруг в них появилась совесть? Откуда вдруг вылезла такая организованность, через которую он не может пробиться? Что за желание творить только то, что поручено Альбином?

– Не стоит, – ответил принц, – но беспорядки нам нужны. И ты должен организовать их. Находи людей. Хоть среди солдат, хоть среди горожан, хоть из Лиги этой чёртовой выдёргивай! Мне нужен отряд верных, твёрдых духом и телом людей. Заплатим, не обделим. А как ты их уговоришь и что им пообещаешь – это уже твоё дело. Пусть только помнят, что Альбин не вечен, и тот, кто будет моим другом, может очень многое выиграть.

«Или проиграть!» – невольно усмехнулся про себя герцог, но вслух сказал другое:

– Если вам угодно, ваше высочество, то я сию же минуту буду набирать людей. Но если на улицах начнутся уже незапланированные беспорядки, мне нужна будет поддержка королевской стражи.

– К королю и обратимся, – принц не смутился, кажется, такой вариант его тоже устроил.

Герцог выходил через пропахший крысиным духом коридор в глубокой задумчивости. Да, он плохо маскировался в толпе, но это не означало, что он был к ней совсем глух и не видел, чем она живёт. Он уже успел понять, что такое Лига и что такое в ней Альбин, и крайне не желал идти с ним в конфликт, понимая, что Лига подчас организованнее прославленной королевской гвардии, что стоит у покоев самого короля или наследника!

Понимал герцог и то, что Альбин не рискнёт идти против короны. Значит, нужно найти – хитро и тайно – людей, но при этом так, чтобы Альбин не прознал. С него станется ещё заложить всё дело короне!

Благо, герцог Болмон уже предполагал с кого начнёт. С уличного знакомца Летарда. К тому же, того, пожалуй, можно и подкупить. Не деньгами, так положением. А если и совсем проще, то есть красавица Селеста, с которой этот человек глаз не сводил. Можно обставить дело так, что ей нужна помощь. А можно предложить всё дело напрямую, и сказать, что Селеста будет ему наградой – тут герцог ещё не решил до конца как поступит.

Но с кого-то нужно всё же начинать, принц Энрике выразился ясно и был прав. Медлить было нельзя, нужно уже действовать и герцог решил разузнать побольше о том, как отыскать этого Летарда, и уже на месте решить как с ним лучше работать: ложью или честной ценой?

Герцог смутно предчувствовал, что этот человек не пойдёт на честную сделку – нет, не производил его знакомец-Летард впечатления человека, который пойдёт за деньгами. А вот за ложью? Кто знает, может быть, женщина убедит его?

Тем временем принцу Энрике не удалось насладиться покоем. Он уже вышел из комнаты, где и проходили большей частью его переговоры, которые нужно было спрятать как можно лучше, и даже уселся за письма, не то чтобы для того, чтобы дать ответы, скорее – просто прочитать о чём говорят его придворные (а в уме он уже называл их исключительно своими!), да оценить свежие сплетни.

Но принцесса Мадлен как чуяла! Она не побеспокоила его во время переговоров с герцогом, не побеспокоила его и раньше, чтобы Энрике мог от неё отвязаться – она пришла именно тогда, когда принц ничего не подозревал и уже успел выдохнуть, мол, тяжёлый день позади! Мадлен словно караулила его душу и, почуяв, что он расслабился, вошла.

И слуга, конечно, был глупо-бессилен. Ему полагалось сказать, что его господин сейчас отдыхает и вообще – ему дурно! – да, бывает, хотя это и смешно, но перебрал за ужином! Но слуга лишь заморгал, когда принцесса Мадлен, прибывшая в заточении своего гордого и строгого облика, поинтересовалась, хватит ли у него наглости и дерзости остановить её?

Не хватило. Да и не могло хватить. Мадлен была слишком строга к людям, а прежде всего к себе. И если первое ещё не удивляло, то вот второе… при всех своих возможностях, пользуясь любовью брата – короля, она могла жить так, как ей вздумается. Но её вздумается пошло вразрез с тем, что легко бы объяснилось: принцесса отвергала роскошь! Её платья были нередко дешевле, чем платья придворных дам, но она этого словно не замечала. А может и впрямь не замечала, недаром же, в день её рождения королевский астроном, который гадал по звёздам, сказал:

– Сегодня нам были видны лишь холодные звёзды… холодом и строгостью вели нас, грешных.

Сестру свою Энрике…опасался. Его пугала женщина, которая даже в юные годы не смотрела на золото и алмазы, и неважно, сколь искусно их вплетали в её украшения, всё более и чаще отвергаемые в каждый следующий год разума.

– Сестра! – он поднялся ей навстречу, желая выразить всю радость от одного её прихода. Но радость эта была, конечно, ложной. – Какой приятный сюрприз!

– Брат, – Мадлен остановилась, слегка склонила голову в почтительном приветствии и Энрике сам пододвинул к ней кресло, предлагая присесть. Затем предложил ей воды или вина. она, разумеется, отказалась – не для того пришла!

– Какой приятный сюрприз, – продолжал принц Энрике, который был, конечно, рад, если этот сюрприз избежал бы его внимания. – Моя сестра не так часто приходит ко мне, и я…

– Рад этому, – закончила Мадлен вместо него. – Твои глаза всегда вспыхивают с досадой, когда я прерываю твои речи.

– Это обычная реакция мужчины на прерванную женщиной мысль, – возразил Энрике, не особенно протестуя насчёт досады. В последнее время Мадлен и правда как-то часто его поправляла: то титулы напоминала того или иного гостя, то высказывание…

– Это твоя реакция на меня и моё присутствие, – Мадлен не поверила ему. Да и не нужны ей были его оправдания и попытки защититься. – Но это на твоей совести. Я пришла потому что видела дурной сон.

Энрике нахмурился. Он не понимал откуда это вдруг было сказано, с чего? Он не умеет толковать сновидения.

– И я полагаю, что это знак, – продолжила Мадлен спокойно. Его реакция её не тревожила. Мадлен с самого детства привыкла быть другой, выделяться, отчуждаться от девочек знатного круга, да чего уж там – и от семьи! Задумчивая, строгая, набожная, она не выносила роскоши и излишеств, по своей воле держала тяжёлые посты, изнуряла себя молитвами…

И всё равно ощущала себя испачканной. В детстве ей даже снилось, что её душу окунули в чёрную бездонную бочку, и вытащили, не позволяя задохнуться, а затем, не давая увидеть белого света, снова окунули, туда же…и так несколько раз: ни утонуть, ни отдышаться!

Все годы ей упорно казалось, что она недостаточно чиста, чтобы даже смотреть на себя, на своё отражение. Это было болезненной идеей, и в тяжёлые дни, когда принцесса Мадлен узнавала о каком-нибудь проступке в семье, а такие проступки были, и с удовольствием подхватывал их народ, превращая в задорные стишки и песенки, она могла очень долго тереть себя мочалками, и приказывать делать это служанкам, да так, что алела и болела кожа, а чистота не наступала!

Потом приходил королевский лекарь. Тот самый, что лечил и юного наследника, и прописывал ивовые успокаивающие растворы королеве, и саму принцессу Мадлен знал по множеству недугов тела, тщательно скрытых – начиная от тех, что имели исключительно женскую природу и не поддавались лечению, вызванные самой природой и заканчивая почти настоящими ожогами на теле после очередного «очищения».

– Я не толкователь снов, сестра, – заметил принц.

– Как и я, – улыбнулась она. – Но во сне я видела чёрные крылья над нашим городом. И знамёна. И плач расходился по улицам, подхватывали его и камень, и дерево…

– И было всё очень плохо! – подсказал Энрике. Он старался не раздражаться на сестру. Да, она не от мира сего, но если Господь всё-таки есть, то она отмолит грехи их семьи перед ним, можно не сомневаться. И если есть Божий гнев…

Нет, об этом он не хотел думать.

– Такой сон я видела и тогда, – Мадлен не обиделась. Она вообще едва ли умела обижаться, ведь обида – это для людей несмирных. – Тогда, Энрике, когда ты пошёл против нашего брата.

Вот её тревога и раскрылась! Боялась Мадлен своих братьев – Каина и Авеля, безумных, готовых воевать. И если Рудольф ещё нашёл в себе силы, чтобы пойти на мир, то Энрике явно затаился. Она старалась не думать об этом, но не была слепой: ему передавали записки, его слуги быстро и торопливо задевали локтями и плечами других слуг, как бы условиться хотели – как тогда! Не была Мадлен и глухой: она знала, что народ недоволен тем, что Рудольф легко простил брата и его последователей, так лиховавших по столице, и оттого отражённых в лихих делах по королевству.

Мадлен слышала, что говорят и про её племянника – мальчик, мол, слаб! Мальчик помрёт! Корону такой не удержит! Но на всё была воля Божья, и Мадлен часами молилась с королевой и королём, а следом за нею и приближённые дамы, о здравии наследника.

– Он ещё не грешил, не грешил! Его душа чиста, Господи! – рыдала королева в минуты отчаяния, когда приступы повторялись и лекарь, так хорошо знавший их семью, был особенно сосредоточен.

Мадлен слушала, утешала королеву словами из Священной Книги, а сама понимала одно: она завидует чистоте! Чистота этого ребёнка, в самые лучшие дни едва-едва умевшего пройти половину фруктового сада, разбитого ещё по случаю его рождения, и упасть на скамью или в руки своим же слугам, была для Мадлен неоспоримой, и ей хотелось отдать свою грешную душу, чтобы и самой получить кусочек той настоящей чистоты!

– И что? – Энрике понял куда она клонит. Но не признаваться же! да и не высказывать открытого гнева. – Мне часто снится одна и та же женщина…

Мадлен поморщилась.

– Похоть, Энрике, не доведёт тебя до добра. Только тот, кто плоть усмиряет, волен и душою, и телом, и разумом. Он чист, нетронут, и свободен.

– Бедная сестра, – со смешком отозвался Энрике, он надеялся её смутить, но пока не выходило. Замкнутая в своём строгом мире, Мадлен уверовала, что в этом смирении и есть её собственное величие. – Бедная сестра, которой надо было родиться монахиней!

– Каждый слуга Божий находится ровно на том месте, которое ему назначено, – ответила Мадлен, – но ты не ответил. Мой сон… сны посланы нам как знаки.

От этой фразы Энрике заулыбался против воли.

– Третьего дня, дорогая сестра, мне был сон. Я видел как с неба полилось кислое пиво. А потом оно падало на землю, разбивалось зёрнами и становилось деревом. А неделю назад я видел море, в котором плавали русалки… это прикажешь считать знаками? Или вот, один из моих слуг как-то рассказал прелюбопытный сон! Ему привиделось, что он бобёр, который должен строить плотину… и самое главное, зубы у него болели наяву, он и лёг спать раньше, а тут, во сне, дерево грызть. И он мне рассказывал ещё свои мысли: как же он, дескать, грызть бревно будет, если у него зубы болят?

Энрике смолк. Он понял, что хватил лишку. На Мадлен это не произведёт впечатления. Она останется холодной и он только оскорбит её веру себе. Не то чтобы ему нужна была её вера, но Энрике уже продумал как поступит с сестрой. Да, разумеется, она не примет свержение своего брата. Даже во имя другого брата. Но и убивать её за это – расточительство, прежде всего, и грех. Народ любит Мадлен. Народ помнит, что именно Мадлен регулярно организует раздачи хлебов и молится, как горячо она молится за здравие страны и жителей!

А значит, когда придёт время, всех дел для Энрике – это убедить, что она должна быть на его стороне, должна показать что предана ему, своему брату, и тем совершить великое праведное деяние, защитить своих подданных и свою страну.

Он уже как наяву слышал её вопрос:

– Ты хочешь, чтобы я предала бессмертную душу?

– А на что ты ещё способна? Не просто так ты родилась от нашей крови, это был твой долг, так исполни его с честью. Если народ увидит, что и ты со мной, он признает меня, твоего брата, королём! И не будет лишней крови. И ты защитить людей…

Потом, конечно, придётся разрешить этот вопрос куда уже более верным способом, но какое-то время, Энрике был уверен, она всё-таки будет покладистой. И будет, да! Ей станет страшно за народ.

Во всяком случае, Энрике надеялся на это, но допускал, что Мадлен может оказаться более фанатичной и менее разумной, чем он о ней думает. Но провоцировать её заранее нельзя.

– Прости меня, сестра, – сказал Энрике уже куда мягче и коснулся её ледяной ладони. Почему же она такая холодная и душою, и телом? Почему не горит помыслами и идеями? Неужели нет у неё живых мечтаний?

Энрике это ужасало.

– Прости, я не хотел тебя обидеть, – Энрике коснулся её руки губами. Легко и непринуждённо.

Мадлен покачала головой:

– Я не сержусь, Энрике. Я просто хочу знать, что ты не затеваешь беду для столицы и жителей. Поклянись мне, поклянись! Ты ведь не хочешь зла своей семье, своему брату, племяннику?

– Я не хочу зла своей семье, столице и жителям. Особенно не хочу зла для ребёнка, я не чудовище, Мадлен!

– Поклянись! – повторила она уже твёрже.

– Клянусь, – клясться было легко. Энрике привык к клятвам, и не доверял их опрометчивости. Он верил, что у клятв есть сиюминутная польза, но не больше. И в этой клятве была польза – Мадлен успокоилась и ушла.

Ушла, не подумав, что Энрике и правда не хочет зла своей семье, но будет вынужден его причинить, потому что власть надо взять и не побояться возможной крови.

Глава 9. Заброшенная душа

Пока Летард слонялся по городу и не знал куда себя деть, в городе происходили заметные перемены, и он, как наёмник, привыкший подмечать детали, не мог этого не заметить.

Сначала закрылись ставни самых богатых лавок, мимо которых было приятно ходить каждой женщине и каждому мужчине, хотя многих порою и брала зависть – дорого стоили товары! Но ткани манили взгляды, посуда посверкивала слишком уж томно, и запахи духов и пудры будоражили рассудок. Не было, наверное, в столице ни одной женщины, которая не представляла себе, что вот так бы вот запросто зашла бы однажды в лавку, да выбрала себе по вкусу вещицу! Но руки тяжелели от работы, времени на долгие фантазии не было, и всё, что оставалось – тени!

Мужчины же, проходя мимо, тоже замедляли шаг. Не представляли они себе как покупают что-то конкретное, нет, представлялись им монеты – золотые да серебряные: сколько их лежит в такой лавке? А сколько лежит в виде товара на витринах?!

Летарда сами витрины со своим богатым содержанием не заботили. Его тревожило то, что витрины эти закрыты, что товар из-под их стекла вывозится, причём происходит это в лихорадочной спешке – это никогда не сулит ничего доброго городу.

– Посторонись! – грубо рявкнули ему прямо в ухо и толкнули, направляя к действию. Летард не обиделся: он и в самом деле засмотрелся на перегрузку изящного товара платков и кружев и стал помехою на дороге, помешав всаднику.

А всадник – разъярённый и бешеный, пришпорил коня и резво соскочил на землю. Толпа чуть оживилась – всадник имел весьма богатый и гневный вид. То же обстоятельство, что он прискакал сам, а не послал кого-то из своих людей, что явно мог сделать, говорило о том, что сейчас будет интересно.

И интересно стало. Всадник, переступив с какой-то брезгливостью по земле, приблизился к очередной, стремительно пустеющей витрины и, явно наслаждаясь присутствием многочисленных зрителей, ответствовал:

– Что, Санеро, бежишь?

Хозяин лавки, наблюдавший за погрузкой нежного товара, и без того побледневший, нелепый со своей покрывшейся потом лысиной, и закутанный, как в одеяла, в многочисленные шелковые слои плаща, старался улыбнуться, но выходило жалко.

– Стар я, Херман, – вымученно улыбнулся означенной Санеро, – не до шума столицы. В деревню хочу. Там тихо, спокойно.

– А ты бы зашёл ко мне попрощаться, как того требует дружба, – продолжал Херман. Он явно был гневлив и недоволен, но внимание толпы, оживившейся и начавшей всё больше и больше скапливаться, ему явно нравилось, – или не друзья мы с тобой? Почему бежишь как вор?

Санеро растерянно моргал. Вид его – нелепый и жалкий, вызывал одновременно и отвращение, и стыд. Даже Летарду стало жаль этого несчастного.

– Стар я, Херман, – оправдание было жалким, но Санеро продолжал удерживаться за него как утопающий за соломинку.

Херман лишь досадливо махнул рукой:

– А сын твой где? – новый вопрос был ещё более грозным, и Херман, задавая его, явно наслаждался той паникой, которая блуждала по лицу Санеро. – Или он тоже на покой подался? Состарился в свои…сколько ему?

– Мне без подмоги тяжело…– Санеро уже явно чувствовал неладное, но он попытался выкрутиться из ситуации, и спасти не только себя, но и сына.

Тут и идиот бы понял, что Санеро бежит со своим семейством явно не просто так!

– Летард, – в тот самый момент, когда тихая уличная трагедия была готова обрасти новым действием, Летарда отвлекли и потянули за локоть. Это было очень непочтительно по отношению к наёмнику, но те годы, когда он хватался за нож всюду, где видел оскорбление для своей чести, прошли и Летард даже не выразил удивления ровно до того момента, пока не увидел того, кто его потянул.

Это был Онвер. Собственной персоной! Необычайно серьёзен и собран, он как-то ловко смешался с толпой, хотя Летард прежде даже не видел, кажется, чтобы Онвер покидал Пристанище и свой пост – его ловкого управителя.

– Ты? – Летард не сдержался от удивления и Онвер быстро приложил палец к губам, призывая к молчанию. Но Летард и сам уже понял неладное и послушно стих.

– Идём, – одними губами позвал Онвер и ловко вывинтился из толпы, которая словно бы и не была ему никаким препятствием. Не пойти было невозможно, и Летард последовал за управляющим Пристанища, хотя ему и хотелось услышать, чем кончится разговор всадника Хермана и хозяина лавки Санеро. Судя по хрусту и всхлипываниям – там уже происходило что-то на порядок более зловещее, чем мирный разговор.

Летард не утерпел и всё-таки обернулся и в просвете меж людьми увидел, как ступивший на землю всадник разрывает какие-то куски кружевной дорогой ткани, а Санеро, стоя рядом, не может ему помешать, боится, и только тихонько хнычет…

В проулке Летард нагнал Онвера. Ему нужны были ответы, а не загадки, и он поспешил спросить:

– Что происходит?

Онвер не стал отпираться. Он и сам не выносил загадок, которые могли, по его собственному мнению, только навредить и пустить человека в такие домыслы, на которые он, кажется, и способен-то не был. Другое дело весёлые, развлекающие загадки!

– Альбин хочет тебя видеть, – ответил Онвер, – но дело очень важное, поэтому он послал меня.

– А ты и посыльный! – не сдержался Летард, хотя и сам понимал что эта фраза неловка и груба по отношению к Онверу, который ему ничего дурного не сделал. – Прости.

– Господь простит, – ответил Онвер, – у нас всех с ним свои диалоги. Но дело нешуточное. Сам видишь что происходит.

Летард видел, но Онвер явно видел куда больше.

– Лавки пустеют, – продолжал Онвер, ловко и легко выбирая дорогу в проулках к Пристанищу. Он спешил, и вёл Летарда дорогой куда более короткой, чем та, которую выбирал сам Летард. У него это получалось довольно умело, и Летард даже поразился про себя как это у Онвера так выходит, ведь он сам из Пристанища и не выползает?

Во всяком случае, Летарду так казалось. Сейчас он, конечно, сомневался.

– Муку раскупают впрок, те, у кого есть деньги, покупают и соль. Кто поумнее, едет из города прочь, или переправляет вещи. И всё это в последние два дня! – объяснял Онвер, – А тут ещё и у нас всё неспокойно…пришли.

Летард даже застыл от неожиданности. Переход был очень быстрым и он не заметил как они и впрямь пришли. Правда не к привычному входу в Пристанище, а к его небольшой дверце, через которую Онвер принимал продукты.

– Чего встал? – поинтересовался Онвер и Летард нырнул в низенькую дверь.

Внутри пахло свежестью и горечью. Специи – дорогие и недоступные для простого люда, тут в некотором запасе были. Уксус, запах сырого мяса, овощи, свежая зелень…всё это давало мысли о еде и о благополучии, которые здесь властвовали. Мало кто из горожан мог позволить себе содержать такие запасы.

Пробиться среди мешков с мукой было трудно. Но Летард переступал осторожно, и в какой-то момент, прочтя надпись на мешке, глянул на Онвера…

– Мы тоже скупаем, – тот заметил в полумраке внимание Летарда и не стал отпираться, – нам кормить надо больше, чем в любой семье. И потом, если помнишь, в голод мы помогаем горожанам, так что не надо тут! Но парням не говори. Я двери кладовой держу на трёх ключах, а четвёртым ключом и сам побуду, но зачем нам любители отожрать чужое?

Летард не спорил. Он знал, что запасы Лиги рассчитываются, в случае чего, и на нищую часть города. Лет десять назад корона сама просила Альбина помочь накормить нищету и Альбин не отказал. С тех пор расчёт шёл и на бедноту. Помогала Лига и раньше, но так, с разрешения и мольбы короны лишь недавно.

Но это, конечно, не означало, что все в Лиге одобряли такой расход. Летард сам много раз слышал возмущение, зачем, мол, кормить тех, кто не платит и не может сам позаботиться о куске хлеба?

Альбин, если слышал, такие разговоры пресекал сразу. Ближний к нему круг по возможности тоже. Но это непонимание и недовольство почти физически ощущалось в стенах Лиги. А для Летарда всё было понятно и просто: в голоде все равны, и тот, у кого есть возможность, должен помогать, и если так уж вышло, что в столице властвует лишь две силы – корона и Лига, то они обе должны брать на себя ответственность перед людьми.

– Наверх, – Онвер остановился у следующей двери, которую даже не заметишь – так славно её завесили старыми мешками, которые бережливый Онвер не выбрасывал, а пускал в дело, – не попадайся никому на глаза, а если кого и встретишь, не говори ни слова. Стань идиотом и улыбайся!

Онвер подтолкнул Летарда к дверям и уже через мгновение Летард оказался на ступенях, скрытых полумраком. Онвер наблюдал за ним, оставшись у дверей, и это давало хоть какой-то просвет для шага. Только когда Летард оказался наверху, не встретив, конечно, ни одной души, Онвер закрыл дверь внизу и лестница погрузилась в темноту.

Прежде Летард не поднимался к Альбину таким способом. Он приходил к нему через открытую лестницу, что у всех на виду, и не представлял, что войти к Главе Лиги можно и другим, скрытным способом.

Но об этом думать было некогда. Альбин его и впрямь ждал. Встретил радушно.

– Друг мой! – и широкая улыбка. – Спасибо, что так скоро пришёл!

Ага, словно у Летарда был выбор не приходить или задержаться в пути, если к нему пришёл Онвер. Да только от одного этого факта уже стоило бежать в Пристанище.

– Я рад вернуться, – сдержанно ответил Летард. Он не знал в каком находится сейчас состоянии в глазах Альбина и забыл ли Глава Лиги его вмешательство в дело Люси, любопытством и прочие нелепости, которые он, умудрённый, в общем-то, наёмник, позволил себе допустить?

– И это прекрасно! Вина? – Альбин был само очарование, сам, как услужливый и добрый хозяин, поднялся, наполнил чашу для Летарда и налил себе, разделяя с ним напиток и доверие.

Всё было слишком прекрасно и это отчётливо означало только одно: Летард очень нужен.

Летард пригубил чашу. Вино обожгло его незнакомым роскошным вкусом. От этого вина не несло болотом и дешёвым пойлом. Нет! Оно пахло как будто бы скошенной травой – ещё свежей, полной росы, и чем-то неуловимы фруктовым, кажется, грушами?

В столице они были редки. В деревнях ещё росли – хотя и там были разные сорта, порою, совсем мелкие, ни на что, кроме домашних похлёбок и пирогов негодные. Но в столицу привозили яркие, блестящие груши. Дорогие…

Летард никогда их не пробовал, но сейчас, отпивая из этой чаши, он подумал, что те, блестящие бочками медовые груши, выставленные как драгоценности на дорогих чашах торговцев – и производят тот дивный вкусовой отлив, каким было с избытком насыщено вино.

– Как поживаешь, Летард? – ласково спросил Альбин, но Летард уже давно не был юнцом, и его провести такой нарочитой лаской уже оказалось непросто.

– Что случилось? – спросил он напрямую. – Возвращение, Онвер, вино… мне не пять лет.

– Ну что же, верно! – Альбин усмехнулся, нарочитая маска ласки сошла с его лица, освобождая тягучую задумчивость и пасмурность. – Так даже лучше, честнее. На самом деле, как глупо у нас с тобой получилось. Ну далась тебе эта Люси? И связался ты с этим…Гуго! Славный малый, славный! Такой славный, что мимо нас обходил деньгами и расписками!

Альбин должен был выплеснуть этот гнев. Не на покойного он злился – чего уж злиться на того, кто всё своё отплатил? На себя злился: не заметил!

– Этого я не знал, – спокойно ответил Летард, хотя спокойствие далось ему с трудом. Сознавать, что Гуго – его товарищ, славный малый Гуго – подлец, было непросто. Летарду не хотелось этого делать. Тем более, Гуго не мог дать объяснений и давно уже ответил по всей строгости за грехи свои перед Господом.

– Да ишаку понятно! – буркнул Альбин, – только факт остаётся. Ай, чёрт с ним! Не о нём поговорить надо. А надо, Летард, надо. Тут у нас тени ходят, нехорошие тени. Слухи ползут дурные, ещё более дурные и вести.

Летард пожал плечами, выражая полную своё неосведомлённость. Смутно он вспомнил все закрытые лавки и спешно отъезжающие подводы, которые успевали раздобыть богатые горожане, и слова Онвера о скупке муки…

– Всего даже тебе сказать не могу, – с сожалением признал Альбин, – никому не могу довериться. Но кое-что тебе открою: в наших рядах не всё гладко.

А когда же было иначе? Всегда были те, кто считал, что Лига должна полностью владеть городом. Всегда были те, кто считал, что лигианцы слишком мягки! На всех не напасёшься зуботычин.

– Поэтому я здесь? – уворачиваться было поздно, отступать – нелепо. Летард устал от отсутствия прямоты и задал вопрос откровенно. Он хотел расставить все точки, понять истинную причину своего призыва и, что важнее – отведённую роль. Понять и узнать цену. Всё имеет цену в Лиге.

– Нет, я не предлагаю тебе быть карателем, – Альбин не стал увиливать. Он понял желание Летарда, и, в некотором роде, даже обрадовался тому, что можно стать откровеннее и самому. – Совсем не предлагаю тебе убивать провинившихся.

Что ж, это было милосердно! Непривычно, но милосердно. Летарду всегда было противно убивать провинившихся лигианцев. Приходилось, спору нет, но всегда липкое чувство неправильности произошедшего не покидало его. Всё-таки это были свои! Да, некоторые были ими недолгое время, а кто-то был давно, и кто-то пошёл на поводу у алчности и гордыни, затеял свою игру, и, конечно, проиграл, но Летарду всегда было непросто поднимать нож на своих. Даже по приказу.

Так что слова Альбина Летарда даже обрадовали. Лига не убивает тех, кто провинился! Что же будет? Изгнание?

И другое тотчас омрачило его мысли: а зачем тогда Альбин так настойчиво искал встречи с ним? Объявить эту новость? И без Летарда Альбин прекрасно мог изгнать кого угодно из Лиги!

– Не предлагаю, потому что не знаю провинившихся, – закончил Альбин и тяжело взглянул на Летарда, как бы предлагая ему проникнуться всей ситуацией.

А вот это было уже не то, чего ждал Летард. Лига не знала тех, кто виновен?

– Ты послушай, – предложил Альбин, – и постарайся не перебивать. Я не могу открыть тебе всего, но хорошо знаю тебя и потому буду честен настолько, насколько это возможно в наших обстоятельствах.

Обстоятельства были плачевны. Первое – и почти откровенное, уже не было никаким секретом не только для Летарда, но и для горожан. Война будет. Принц крови может таиться сколько угодно, но все уже давно поняли его замыслы.

– У Энрике аж зудит, он всё желает сесть на трон, – объяснял Альбин, – и это, конечно, никакой не секрет. И я не понимаю почему корона ничего не делает против него!

Этого Летард тоже не понимал. И он, и Альбин были безумно далеки от короны и той тяжести, которую она несёт на голову и, что хуже, на душу. Их мировоззрение не позволяло постичь простого: если открыто низвергнуть Энрике, это просто даст для врагов короны, которые всегда есть, знамение. Даже убив его, корона сделает только хуже – он станет мучеником и вокруг его смерти, помня о том, что Энрике и сам шёл против короны, сплотятся враги трона.

И потом – нельзя забывать о репутации среди королей! Какие земли захотят торговать и вести дипломатические переговоры, уступать и способствовать тем, кто не может разобраться в собственной семье? Понятно, что в любой, даже самой царственной семье, есть свои тайны, но откровенное низвержение будет позором.

И в таком случае уже проще уповать на то, что ничего не будет или…будет. Но тогда под позор попадает Энрике. А трон не замаран.

Эти сложные, недоступные игры, были неподвластны Альбину, который, будь его воля, и поступи приказ – прихлопнул бы принца крови и дело с концом!

Второй факт оказался уже чуть любопытнее. Энрике наплевал, похоже, на то, что Лига никогда не лезла в дела трона. Парадоксально, но так и было. С самого существования Лиги, конечно, попадались более амбициозные её лидеры, которые хотели получить себе больше власти в том или ином месте, выгадать что-то и для себя, но в основном Лига была верна своему уставу, который гласил, что Лига не вмешивается в дела трона и способствует наведению и поддержанию порядка в городе.

– Наглец об этом забыл! – сообщил Альбин с нескрываемой злостью, – он чужими руками хочет добраться до каждого уголка города, хочет навести смуту и при этом остаться чистеньким!

Это было уже явно нехорошо. Лига была не совсем легальной, но всё-таки опорой короны. Именно Лига даже в самые тяжелые годы поддерживала народ, раскрывала свои закрома и удерживала порядок. Даже когда король отступил на время из столицы в прошлое столкновение с вроде бы присмиревшим ныне принцем Энрике, Лига не принимала никаких сторон и поддерживала ровно тот порядок, на который хватало сил.

Никаких грабежей. Никаких налётов. Никакого выражения сочувствия или восторга по отношению к одной из сторон.

Лига есть Лига. Лига – это город.

И надо сказать, то в прошлый раз Энрике не полез в дела Лиги, надеялся на свои силы и ловкость своих подручных, которые, впрочем, скоро признали, что внутренний раздор, начавшийся почти сразу, не позволил довести дело до конца,и принц крови пал в ноги королю Рудольфу, умоляя о прощении.

Ну и запирая всю большую злобу в своей душе, конечно.

Из этого факта вытекал и факт следующий: Энрике, действуя через верных ему людей, перекупал преданность отдельных лигианцев.

– Подозреваю, что и Гуго мог быть с ним, – признал Альбин, – но в целом, хотя и хочу верить, что не до многих дотянулись слабости и обещания этого гада…

Он не договорил, замолчал. Лига когда-то виделась ему идеальным местом. Местом чести. Да, наёмники. Да, налётчики. Но не по голосу короны – голосу тайному, скорее, шёпоту, они творят свои дела? Налёт на врагов. Налёт на купцов, что не умеют вовремя отступиться и прогнуться под новый налог. Всё равно у Лиги были идеалы. И это было странно, наверное, со стороны, но Альбин видел в этом красоту и суровость порядка.

А теперь порядок распадался, и он уже точно знал, что двое или трое верных ему людей оказались верны больше золоту, чем Лиге. Наивность, которая не шла лидеру такого мощного объединения, всё-таки ещё тенилась в его душе, и известность такого предательства шокировала Альбина и нанесла его душе урон.

Он бы понял, если предали бы, разуверившись в Лиге! Или отвратившись от него, как от лидера. Он бы понял – идея разошлась с идеей. Понял и покарал.

Но тут идея Лиги разошлась с теми посулами золота и власти, которые давал беззаконник и богохульник, публично клявшийся в своём раскаянии перед троном и перед королём!

– Я не знаю кто именно уже перешёл, не знаю, кому могу доверять всецело, – признал Альбин, – и знаю, что ты не искал золота. Так что твоё слово будет вернее слов многих моих соратников. И от того ты здесь.

Суть задачи сводилась к простой формулировке: найти, вызнать, выцарапать правду о тех, кто уже готов был наводить смуту в столице и всячески поддерживать действия принца Энрике.

Но как её выполнить?

– Я никогда не был…– Летард даже растерялся, пытаясь подобрать слово, которое объяснило бы, что ему такое в новинку и он даже не понимает с чего начать, – шпионом.

Это было правдой. Летард больше работал руками, чем головой. Выслеживал, перехватывал, грабил, убивал. Но не продумывал интриги, не подделывал документов – всем этим занимались люди, которые были физически слабее его, и перед которыми Летард, о, странное дело, иногда ощущал робость.

– Прояви воображение, – Альбин, однако, даже не желал этого обсуждать. – Ты верный человек и хороший слуга Лиги. Когда было нужно, ты находил людей в закоулках, куда даже паучий зад не втиснешь! Так что сейчас твоё нежелание мне остаётся расценить как предательство?

Нет, Летард не был предателем. Конечно, оставалось только согласиться.

– Узнай имена этих псов, – напутствовал Альбин, открывая для него прежнюю, скрытую дверь, – как хочешь узнай. Следи за ними! Что они хотят? К чему идут? Когда начнут свои действия и какими будут эти действия…всё узнай. А всё, что будешь узнавать – напрямую мне.

– Может быть, через Онвера? – усомнился Летард, – если лигианцы заметят, что такой как я часто сную наверх…они могут что-то заподозрить.

– А пусть тебя это не тревожит, – усмехнулся Альбин, – никто не узнает. Тайные двери на то и тайные.

Но это Летарда не успокоило. Он понял, что Альбин не доверяет даже Онверу. А ведь Онвер – это управитель Пристанища! Столько тайн, сколько он знает, неподвластно вынести никому. И всё же, даже он не пользуется полным доверием Альбина?

Тогда почему его достоин Летард?

На этот вопрос у Летарда не было ответа. Какая-то его часть души, близкая к гордыне, хотела верить в то, что Альбин просто видит в нём единственную опору. Но Летард не был гордецом в полной мере, и понимал, что здесь что-то большее, чем просто доверие. В конце концов, то, что Летард не искал золота,не означало, что он был к нему равнодушен! И разве в мире мало других ценностей?

Где-то на краю сознания мелькнул воздушный образ истинной нежной красоты, которая не должна была достаться Летарду ни в какой насмешке судьбы. Понимая это, он удержался и не стал нырять в память, остался в реальности.

Она далеко. Она мечта. А он здесь, и его задача заключается в том, чтобы искать предателей среди наёмников. Предатель – это слишком низко для убийцы и вора. Но ещё ниже это для лигианца!

Он уже приближался к своему убежищу, когда понял, что его ждут. Человек был скрыт плащом, но его фигура проступала отчётливо из темноты, и наёмник различил топтание фигуры. Что ж, врагов Летард не боялся, он знал, что лигианцы редко заканчивают дни в своих постелях, и двум смертям всё равно не бывать.

– Кто вы? Что вам нужно? – спросил он негромко, приближаясь. Сталь уже леденила руку, скрытую в плаще.

Фигура повернулась, оценила обстановку и стянула капюшон с головы.

– Вы помните меня, господин? – спросил юнец, которого Летард, надо сказать, меньше всего ожидал здесь увидеть. – Я Мартин. Вы спасли меня.

– Не помню, – солгал Летард. – Я не зову гостей. И не привечаю.

– Я не гость, – возразил Мартин спокойно, – я всего лишь путник. Я не отниму у вас много времени. Поговорите со мной, пожалуйста.

У Летарда не было никакого желания приглашать юнца в своё тусклое плесневелое убежище, но он понимал, что простой на улице может быть ещё опаснее.

– Ты один? – осведомился он.

– Один, – признался Мартин.

– Напрасно. Улицы полны негодяев. Ты должен помнить.

– Я не боюсь, – заметил Мартин спокойно. – Тем более, двум смертям не бывать. Я знаю почему рискую, почему иду к вам. Поговорите со мной.

Чувствуя, что совершает большую ошибку, Летард впустил его в дом.

Глава 10. Планы на счастье

– Ты же не веришь в это, правда? – Мэри была прекрасна в совей растерянности. Красивая, рослая, высокая с туго заплетённой густой косой, она была опорой, и всегда себя так ставила, наученная доброй Регоной, но сейчас она робела, не верила и проявилось в ней восхитительное девичье неуверенное… – Альмо, это же шутка?

Этот день должен был быть обычным. Управившись в своей лавке, да ловко прокрутив все рутинные дела по хозяйству, Мэри направилась к своему жениху, чтобы уже успеть привыкнуть к делам в его лавке. У него всегда было как будто бы холоднее, но от того, что дел было куда больше, Мэри упаривалась почти мгновенно. Однако сегодня её прошибло жарой и залило краской не от работы, а от того, что она услышала.

Началось всё вроде бы как всегда. Альмо встретил её с неловкой приветливостью – хотя он был старше и ловчее в жизни, ему всё-таки не удавалось ещё смириться с мыслью о том, что эта молодая девушка скоро станет его законной женою, оттого в отношениях их нежность была несколько неловкой, пусть они оба и стремились её показать, но всё же оба были неприучены и робели друг перед другом, держась, скорее, как хорошие приятели.

А потом случилось невероятное. Мэрии заметила, что её Альмо (мысленно девушка старалась также привыкнуть к тому, что Альмо именно её) – сегодня как-то особенно улыбается, точно мечтательно, и его как будто бы прямо подмывает что-то такое сообщить ей.

– Что-то случилось? – спросила она напрямик. Регона всегда учила её говорить прямо. – Ты сегодня какой-то сам не свой.

– Не ловчись, говори словами, а намёки оставь тем, у кого много времени. У нас, рабочего люда, времени на загадки не бывает.

И Мэри учла. Иногда ей хотелось не быть такой откровенной и открытой, но она считала уроки Регоны важнее своего непонятного желания, в котором не видела никакого смысла, кроме смутного удовольствия.

– Я просто думаю об осени,– ответил Альмо, ему не терпелось что-то ещё добавить, что-то определённо изменилось, но он крепился.

– О свадьбе? – Мэри тронула тень смущения. Она знала, что осень уже близка и нервничала. Ждала её и опасалась одновременно.

– О том, что, пожалуй, стоит расщедриться на платье получше…а может и на новый дом, – Альмо давно не был так счастлив и никогда не был так загадочен.

Мэри не поняла. Она уже решила, посовещавшись, конечно, с Регоной, что платье сошьют ей сами.

– Не хуже королевы пойдёшь! – обещала Регона, – у самих руки прямые, негоже по швейкам прыгать.

Но понимала Мэри, что платье будет скромным. Даже если разойтись на покупку новой ткани и кое-какую отделку… нет, не роптала. Знала, что много хуже живут люди, и благодарила и Господа, и Регону, и не показывала даже тени мысли о том, что ловили, как назло ловили её глаза порою на улице хорошеньких дам, у которых даже служанки носили такие платья, что дух захватывало!

– Что? – Мэри тряхнула головой, тяжёлая коса хлестанула по спине, но она не заметила даже. – Платье мы сами справим…

– Зачем справлять? Бог даст, так тебе такое сошьют, что будешь королевой, – Альмо был готов сдаться, рассказать всё как есть, но держался из последних сил. Невольно он залюбовался своей юной невестой, в которой разглядел и крепкость рук, и нрав, и строгость к хозяйству. Тем и приглянулась. Ему хотелось её порадовать, хотелось, чтобы она вела дом крепко и твёрдо, но не так как сейчас, не своими руками, а руками прислуги. И то, что казалось когда-то невозможным, вдруг само собой шло в руки!

– Но, Альмо…– она растерялась ещё больше, совсем заблудилась в его словах, – откуда? То есть как? Нет, мы не богаты, я хотела сказать, что мы и не бедны, но…

– Скоро у нас будет много золота, – Альмо перебил её неровные слова и улыбнулся. Ему нравилось её смущение. И нравилось произносить такие фразы, он казался сам себе грознее и лучше.

Она вскрикнула, не веря. Встрепенулась, оглянулась по сторонам – нет ли лишних? Затем, понизив голос до шёпота, спросила:

– Откуда, Альмо?

Много золота – это не от мясной лавки. Мэри уже кое-что узнала о торговле, подменяя Регону в лавке и распоряжаясь хозяйством, а потому поняла – даже если торговать мясом, много золота не заработать. И убыток будет, и портиться продукт станет, и возить его дороже. Это не зелень, которую вырастил в одной из комнат дома! Это люди, которые содержат скот, забивают, свежуют…

– Только не говори никому! – вообще, это Альмо должен был никому не говорить. Но его желание поделиться с невестой будущим счастьем было выше предостережений, да и по всему выходило, что уже многие в столице знают о происходящем, а потому он решил, что ничего плохого не может произойти, если он поделится с нею. – Хорошо?

Мэри кивнула, чувствуя, как потеют от нервности ладони. Что-то должно было грянуть. И она оказалась права. Грянуло!

– Принц собирает верных ему людей. Скоро всё изменится, – прошептал Альмо, сам оглядываясь по сторонам. Никто не мог подслушать их в родных стенах просто потому что на это не было причины. И сам Альмо, и отец его, и до него его дед вели на редкость добропорядочную жизнь и никогда не были замечены ни в заговорах, ни в каких-то кознях. Никто и не уделил бы им внимания! Никто, кроме одного из людей герцога Болмона, посланного на сбор верных людей.

Какая чуйка вела этих демонов? Как они выделяли тех, кто окажется полезен? Это опыт, копившийся годами или и правда контракт с нечистой силой, позволяющий разглядеть в душе амбиции и желание возвыситься?

Принц крови хотел поднять из народа смуту. Пена, проступившая в самом народе, выходила на поверхность. Люди раскачивали недовольством короной. Хорошие, преданные столице люди.

– Изменится? – Мэри не сразу поняла смысл услышанных слов. Как это «изменится»? как это…

Но когда осознание хлестануло её, она отшатнуласьот своего жениха с ужасом и тревогой.

– Ты же не веришь в это, правда? Альмо, это же шутка?

Он стоял перед нею, она видела его лицо, его глаза – затуманенные демоническими словами и обещаниями, на которые щедр был принц Энрике, видела и понимала – нет, не шутка, он в это верит, и готов следовать за своей верой.

Откуда это взялось? Мэри не знала, не могла понять.

– Почему шутка? – спросил он угрюмо. Альмо ожидал от неё другой реакции, но подсознательно понимал её испуг. Благо, его вооружили аргументами против любого испуга. Ему дали понять, прочувствовать, что иногда нужно идти на сделку с собственной совестью ради близких, ради их процветания, а иначе – всем близким погибель. А так – путь наверх, из нищеты, из необходимости трудиться, не покладая рук, путь к уважению и почести.

– Принц уравняет всех, кто предан ему. Принц не забудет никого, кто помог ему. Это шанс, это путь. Он сильнее, моложе, у него больше союзников и нет, прости, Господи, больного сына. Само небо указало на то, что король слаб, – шептали Альмо, и ещё, может быть, десяткам людей на улице и в тавернах в тот день, – так что нужно успевать…он всё равно победит, и лучше быть с победителями, не так ли?

Все эти аргументы он путано пересказывал сейчас перепуганной Мэри. Она отбивалась, её била дрожь. Для неё предательство короны было равно богохульству, и страх одолевал её.

– Он всё равно победит! – уговаривал Альмо, – понимаешь? Его больше любят. У него есть золото, его поддержка среди солдат растёт день ото дня.

Так ему самому сказали, что-то запутанно сказав о преданных полководцах, которые поведут армию именно за принцем Энрике, стоит ему только позвать.

– Это предательство, – прошептала Мэри, – покайся, Альмо.

– Нет, это не предательство. Разве предательство быть с родным городом? Разве предательство помочь ему выбрать того, кто сильнее и лучше справится с короной? – так уговаривали Альмо, и сейчас он уговаривал её. Но его уговорили как-то быстрее. То ли слова звучали убедительнее, то ли Альмо и правда был куда лучше расположен к подобным деяниям и хитрые демоны, вышедшие на охоту, прочуяли это?

Мэри не уступала. Она не знала и сама почему так сопротивляется – короля она не знала, даже не видела его никогда, ровно как и принца и Регона учила её:

– Всё, что происходит у трона, нас не касается, мы должны растить зелень и продавать её, вот наша задача. Остальное для тех, у кого много времени.

Но слова Альмо всё равно казались ей ужасными и неправильными. Она спрятала лицо в ладонях и, когда Альмо пытался её обнять, привлечь к себе и взглянуть в её глаза, чтобы прочесть в них окончательное убеждение, Мэри молча боролась и уклонялась, прячась…

Но он победил. Собственно, иначе и не могло быть. Альмо привлёк её к себе и зашептал на ухо всё то, что помогало и ему самому:

– У тебя будет всё, у тебя будут платья и слуги, у нас будет богатый дом. Ты никогда не будешь работать. Ты будешь следить за слугами и воспитывать наших детей. Ты будешь молода и счастлива, будешь принимать гостей в нашем доме и никто никогда не скажет о тебе, что ты лавочница.

Есть такие тени, которые спят в душе человека. Долго спят, иногда до самой его смерти, но бывают такие близкие по духу теней соблазны, когда наступает в человеке противоборство. Мэри никогда не думала о роскоши и богатствах, заставляла себя не замечать платья, но глазела, конечно, глазела. Она понимала, что далека от богатств и только труд может насытить её хлебом, постоянный, ежедневный труд.

Но теперь она слышала что-то другое. О том, что ей никогда не надо будет вставать рано, никогда не надо будет скоблить, мыть и чистить, и стоять за прилавком. Никогда не надо будет жить в прохудалом домишке, ютясь в нём с самого детства. И у неё будут платья. И даже гости. И слуги. И большой дом. И никто не скажет, что она лавочница…

Тени хитры и выжидают долго. Теням в душе Мэри повезло, они дождались. Ей никогда не думалось о том, что её жизнь может пойти по-другому, но сейчас, когда эта иная жизнь вроде бы оказалась рядом, ей захотелось окунуться в эту жизнь. Да, откровенно говоря, ей впервые что-то захотелось всерьёз.

Захотелось по-настоящему.

– Это же опасно, – прошептала она, надеясь, что Альмо разубедит её.

Альмо учуял в ней перемену. Она уже не так отчаянно сопротивлялась и, по меньшей мере, допускала мысль о том, что всё может пойти иначе! Иначе, для их общего счастья!

– Нет, не опасно, – зашептал он, уговаривая и её, и себя, – прошу тебя, просто поверь и подожди, и уже к осени мы будем жить лучше и богаче. Это не опасно, потому что мы на стороне силы, потому что мы хотим лучшего для города и страны. И принц этого хочет. Всё получится.

Всё получится! Какое простое, многообещающее, но при этом лживое обещание. Всё получится – а как? Да кто ж его знает!

Но Мэри поверила. Может быть, в ней ожила кровь её матери-Люси и от того что-то общее, похожее на жажду лучшего, отозвалось радостью. Или проклюнулась надежда? А может быть всё дело было в наивности, ещё юной, не тронутой циничностью?

Но Мэри поверила и плотнее прижалась к Альмо, стараясь не думать о том, как отреагирует Регона на то, что они теперь как будто бы заговорщики?

«Ну уж нет…мы не заговорщики. Принц крови не может быть заговорщиком и преступником, значит, и мы тоже!» – Мэри тут же одёрнула саму себя и невольно размечталась о том, как будет славно жить в большом и крепком доме, принимать гостей, и не трудиться в нём самой. Она даже хихикнула тихонько, пытаясь понять чем тогда ей придётся себя занимать, если ей не будет нужды трудиться?

Пока одна пара строила счастливые планы, в другом конце города происходил напряжённый разговор. Мартин прекрасно понимал почему его отец настоял на кандидатуре Летарда – тот показывал себя спокойным человеком, который готов слушать и говорить. Такой мог бы стать хорошей опорой и даже занять место Главы Лиги, тем самым добавив принцу союзников. Вот только беда – Летард плевать хотел на разборки трона.

Предложение Мартина он выслушал с насмешкой и холодным презрением.

– Зря я спас тебя, господин, – ответил Летард, когда всё стало окончательно ясно и не могло быть истолковано иначе. – Надо было оставить тебя на улицах, и тогда сейчас ты бы не оскорблял меня подобными словами.

– Всё в этой жизни имеет цену, – возразил Мартин, – и ваша служба тоже. Альбин уже стар, король слаб, его сын, к нашему величайшему сожалению…

– А может мне убить тебя? – перебил Летард, – и сказать, что ты был заговорщиком? А? понравится такое твоему отцу?

Мартин не испугался, покачал головой:

– Мой отец будет опечален, но вы так не поступите. Вы честный человек, и не станете убивать того, кто пришёл к вам честно, пусть и с гадким, расходящимся с вашими взглядами предложением. К тому же, я безоружен.

– Ну и дурак! – ответствовал Летард с досадой. Юнец был прав. Летарду хотелось, чтобы он испугался, а этот гадёныш не испугался и раскусил натуру и убеждения наёмника, сформированные Лигой. – Если я такой честный, чего ж ты ко мне пришёл, господин, с такой дрянью? Чтобы я пошёл против Лиги?

– Не против, а в будущее Лиги, – возразил Мартин, – я же говорю, что принц крови высоко ценит вашу службу и готов её оплатить. Но Альбин, ваш глава, не понимает этого. Он хочет цепляться за старый мир, а мир трещит по швам. И когда родится новый мир…

– Тогда, собственно, и поговорим, – хмыкнул Летард, – господин, ты военный человек?

Мартин нахмурился:

– Речь не обо мне, господин Летард!

– Ты вырос в знатном семействе и знаешь что такое присяга, – Летард знал, что он в своём праве и может говорить всё, что ему только вздумается. – Но почему-то думаешь, что мы, присягнувшие Лиге, не знаем о том, что такое честь и слово. То, что не все из нас имеют знамёна на всём, где можно и нельзя, не говорит о том, что мы бесчестны и бросимся сразу за теми, кто поманит. У Лиги договор с королём! Всё!

– Короля скоро не будет, – уговаривал Мартин, – если вы не хотите в городе беспорядков и всплеска насилия, если вы такой же патриот, как я, мой отец и принц крови, вы должны принять меры на опережение и предупредить и кровь, и лишние убийства.

Это была политика Мартина. Его отец был против такой откровенности, но Мартин настаивал:

– Это, похоже, человек чести. Он не захочет гибели невиновных. Надо сказать ему, что он один может предупредить всю жестокость, что пойдёт по улицам, если возьмёт Лигу в свои руки. Тогда, и только тогда, он может пойти с нами.

– Как знаешь! – махнули ему рукой.

Сейчас Мартин в красках рассказывал обо всех ужасах, которые непременно, прямо с первой секунды как начнётся открытая борьба, польются по улицам. Выходило, что каждый дом подожгут, ограбят и разнесут на куски, каждого ребёнка убьют или тот умрёт от голода, а каждую женщину непременно обесчестят. Собственно, он был недалёк от истины.

Летард помнил, и помнил хорошо, как недавнее противостояние принца с братом вылезло на улицах. Были и насильники, и убийцы, и воры – мол, корона не может в своих делах разобраться, так в городе наверное не разберётся. И про голод тоже было правдой. Но вот только Мартину об этом знать необязательно, ровно как и про то, что вся Лига сбивалась с ног, чтобы хоть как-то удерживать порядок и даже почистила свои ряды, среди которых были желающие поживиться. Тогда Альбин тяжело это перенёс…

И на это давил Мартин.

– В этот раз будет хуже, жёстче и мы пойдём до конца, я не скрываю, – уговаривал он, – и вы, как порядочный человек, должны предостеречь кровь. Позаботьтесь о столице, если не хотите поддерживать принца – это ваше право, но уберечь жителей вы обязаны!

Мартин заходил с какой-то новой, непонятной для Летарда стороны и вроде бы как получался даже прав. Он говорил, что поддерживать принца крови даже необязательно и важно укрепить именно позиции в Лиге. Верно? Да, верно. Но почему-то Летард чувствовал, что его утягивают в ловушку, и, что было куда хуже – не знал, как выбраться из этой ловушки, потому что не чувствовал всех сетей. Слишком уж гладко стелилось.

– Я не Глава Лиги! – обозлился Летард, но злился он больше на себя, да и то, за то, что не мог в полной мере раскусить весь замысел наглого юнца, на его больную голову спасённого в ночи. – Говорите с Альбином! Что вы ко мне-то пристали!

– Альбин не поймёт нас, – мягко уговаривал Мартин, – он решит, что мы его ведём к поддержке принца.

– А это не так?

– Не так. Мы ведём его к поддержке города. А кого любить и кому присягать… вы говорили о присяге, так разве будет нарушением защитить горожан в самые страшные дни?

Летард совсем запутался. Он решил, что ему предлагают предательство, но теперь как будто бы уже и не предлагают. Теперь ему предложено…выполнять свои обязанности?

– Мы опасаемся резни и насилия, – печально говорил Мартин, а Летард, который совсем помрачнел и запутался, молчал. – Альбин, говорят, славный человек, но если вы считаете, что мы вас подкупаем, то он решит так и подавно. А нами движет лишь забота о людях!

Это было произнесено даже искренне. Летард поднял глаза на Мартина и не поверил – в глазах юнца стояли светлые слёзы, точно он резко полюбил всех жителей города и за каждого у него болела душа.

– Складно лжёшь, – буркнул Летард и поспешно отвёл взгляд. Ему не нравились слова Мартина. Ещё больше ему не нравилось то, что он отчасти был согласен с тем, что город нужно поддержать – это первая задача и защитить от любого кровопролития.

– Другие члены Лиги не поймут, – продолжал Мартин, – они пойдут к королю или к принцу, станут требовать золота и серебра за помощь. А нам нужны просто верные люди, которые поддержат город. И даже если мы проиграем, никто не утонет в бардаке.

– Я не Глава Лиги, – напомнил Летард, уже трижды проклявший себя за то, что вообще связался с Мартином и спас его. Угораздило же! – Все переговоры подобного рода, господин, это предательство.

Если бы то же самое ему сказал Альбин – Летард бы поверил и поддержал бы слова Мартина. Но сейчас, без воли Главы? Нет, он не мог. Но хотелось. Да, это было неприятно признавать, но слова Мартина звучали логично и в них чувствовалась забота или хотя бы лживая забота, но какая разница, если результат был выгоден только тот, который нравился и самому Летарду?

– Идите к Альбину, – произнёс Летард, но голос его звучал уже мягче. Не было в нём ни угроз, ни отвращения.

И тут Мартин удивил его снова.

– Я пойду, господин Летард, если вы так настаиваете, но я прошу вас тогда поддержать меня. вы ведь согласны со мной?

Летард изумился – этот юнец не хотел беседовать с Альбином, но вдруг согласился?

– Я вижу, что вы не согласны и не верите мне, – Мартин точно прочёл изумление на лице своего собеседника и поспешил поделиться ответом. – Но в моих мотивах нет корысти. Мы не боремся за трон, мы не сядем на него, но мы можем поддержать одну из сторон – это уже наше дело, дело совести. А вот спасти горожан, которые не виноваты в том, что оказались в этом проклятой городе, это наш долг, тут уже на одну совесть не спишешь. И если придётся побеседовать с Альбином, я прошу вас поддержать меня.

– Я не веду переговоры…– промямлил Летард, совсем сбитый с толку такой трогательной заботой о городе. Не должно было такого быть! Его не пытались подкупить откровенно, его пытались заверить в собственном стремлении к благу. Это не вязалось!

– Как и я, – улыбнулся Мартин, поднимаясь, – но приходится. Когда сходятся интересы, кто-то должен позаботиться о тех, кто может не выдержать этого схода. Я благодарю вас за уделённое время и надеюсь, что вы честно расскажете своему Главе о моём визите и станете посредником нашей встречи, где я мог бы изложить подробнее свои слова.

Летард только молчал. У него окончательно сломались все представления и убеждения, которые в нём были. Мартин совершенно изумил его и обезоружил.

– Вы думаете, что я лгу, – сказал Мартин, пробираясь к дверям, но замирая у них, – напрасно. Моя семья имеет также свои интересы в городе. Ровно как и многие наши придворные. Взять хоть баронов, хоть графов, да хоть обычную служанку! В свите принцессы есть, например, одна девушка – красавица, небесное создание! Кажется, её вообще не должны тревожить ни смута, ни будущее, она вся как из света соткана! А если подумать? у неё в городе отец и мать. И она за них боится – конечно, кто намеренно пойдёт грабить или убивать родственников какой-то там Селесты? Но вот случайно задеть могут. И так можно сказать про каждого!

Мартин намеренно произнёс это имя. Он не верил в любовь, хотя был молод, но верил в красоту. Сейчас же, видя, как изменилось лицо Летарда при упоминании той красавицы, что жила в его мыслях светлым воспоминанием, он поразился – это был словно другой человек! У него даже морщины разгладились…

– Так что, надеюсь на вас, – сказал Мартин, прощаясь, – дайте мне знать когда можно прийти к Альбину. До свидания.

Он ушёл, а Летард ещё стоял в комнатушке. Имя, одно только имя пробудило в нём бесконечную тревожную нежность. Представилось: к ней в дом врываются…

Кровавые мысли были тяжелы, Летард даже затряс головой, изгоняя их. Решимость окрепла в нём быстрее, чем он хотел и мысль сформировалась быстрее, чем он посмел её озвучить.

– Я сделаю всё, – тихо сказал Летард, чтобы прозвучавшие слова не позволили ему отступить.

Глава 11. Селеста

И кто решил, что за ангельской внешностью скрывается такая же ангельская сущность? Кто изрёк, что можно доверять молодой красоте, невинности взгляда и тонкости самого облика? Кто был тот негодяй, а может быть и насмешник, который так легко вывел слабые образы и нежные силуэты девиц из круга подозрительных и сказал, что они ни на что, кроме воздыхания над цветами и обмороков от переизбытка чувств, и не могут?

Кто-то всё-таки решил… может быть, это была лишь чья-то мысль, а может быть и намеренный отвод внимания от одной из таких красавиц? А может быть, это просто было удобно – не думать на красоту и юность?

Сказал бы кто Летарду, что из себя представляет его возлюбленная, на которую он и взглянуть не посмел, он, наёмник, такой нелепый и оробевший от этой дивной и неподвластной ему птицы – и он бы не поверил ни слову, у него не сошлось бы в голове, что можно даже допустить мысль о том, что такая нежность как Селеста может быть нежна лишь с виду!

Он бы не поверил и даже бы взбесился. Слава Богу, никто и не думал его просвещать. Кому, собственно, Летард был нужен со своей нелепой, но такой удобной любовью?

И слава Богу, что кое-кого не надо было даже просвещать, потому что кое-кто уже имел куда более полное представление об этой девушке и не питал иллюзий насчёт её внешнего вида.

– Я не понимаю, – Селеста говорила тихо, оттенок лёгкой капризности не покидал её голоса, но в целом, она, чётко зная, что её покровитель – герцог Болмон – не выносит капризного тона в деловых переговоров, тщательно контролировала свой голос. Ошибиться было нельзя.

– А тебе и не нужно ничего понимать, – герцог Болмон придерживался определенной строгости в своих убеждениях: даже если такая красавица как Селеста по сути своей то ещё зло, это не значит, что следует её всецело посвящать во все дела. Пусть живёт в неведении. Люди слишком глупы и самонадеянны, в какой-то момент она может решить, что оказалась умнее его, и попытается начать свою игру. – Тебе не нужно понимать, тебе нужно только сделать.

– У госпожи много служанок, – Селеста понимала, что её не посвятят до конца во все обстоятельства дела. Этого и не требовалось. Она считала себя умной и полагала, что и без посвящения разберётся во всех тонкостях, если возникнет такая необходимость. Пока же её не было, – почему бы не попросить их?

– Глупости говоришь! – одёрнул герцог, – не расстраивай…

Он думал по поводу многих служанок. Проблема заключалась в том, что герцог Болмон в своё время упустил наполнение женской части двора, а точнее даже, той части двора, что оказалась в свите принцессы Мадлен, и теперь не мог сказать точно, кто бы пришёл ему на помощь. Он и Селесту, спохватившись, провёл через своё собственное влияние к принцессе, лишь бы были подле неё хоть какие-то верные руки, да такие же верные уши, умеющие услышать то, о чём принцесса Мадлен не скажет открыто.

Но вот действовать, да ещё так дерзко и так страшно, как предлагал сейчас герцог… нет, на такое нужен был только свой человек, именно свой, прикормленный, нужный, завязанный на власти самого герцога, пусть и не напрямую, но через свою семью, и чётко знающий, что покровителя подводить нельзя, вдобавок, лишённый моральных принципов. Таким человеком была Селеста.

– Я к тому, – нахмурилась Селеста, – что она редко бывает в одиночестве. И сделать то, что вы предлагаете…

– Скажешь, что тебе это невозможно, и я тебе не поверю, – предостерёг Болмон, – разве ты не знаешь, что для меня возможно всё, а значит, всё возможно и для моих людей.

– Возможно, – согласилась Селеста, – но опасно. Вы предлагает мне подливать яд моей госпоже. И это при том, что она редко остаётся одна.

– Ещё громче скажи, и я вырву тебе язык, – пообещал Болмон, нет, он не испугался её глупых слов. Её слова в принципе не могли напугать его. Она была в его власти, в его полном подчинении, во всяком случае, на сегодняшний день, пока Селеста была ему нужна и представляла для него интерес.

Селеста моргнула. Нет, она понимала услышанную задачу. В мотивы, на счастье, вдаваться не стала. Вслух, по крайней мере, и это было уже облегчением.

– Как я это сделаю? – тихо спросила она.

– Как хочешь, – ответствовал Болмон, – считай, что это в моих интересах, а значит, и в твоих.

Она стояла перед ним растерянная и жалкая, уже не было в её голосе и тени капризного тона. Герцог смягчился, подсказал:

– Она не такая уж и подозрительная, так что постарайся получше, дорогая, и мы с тобой договоримся самым лучшим образом.

Селеста задумалась, прикидывая что-то про себя – не то как реализовать пожелание герцога, не то что же попросить у него в обмен на столь щекотливую услугу, наконец, кивнула:

– Хорошо, я вас поняла, я сделаю.

– Эта дрянь, – герцог не стал дожидаться пока она примет решение, её муки выбора его не беспокоили, он и без них знал, что она согласится, и потому поспешил достать прозрачную жидкость в тонком изящном серебряном флакончике из ящика стола, – не имеет ни вкуса, ни запаха. Ну только лёгкую сладость. По три капли каждый день, и всё будет выглядеть так, как будто она больна.

Он улыбнулся мрачно и жутко. Нет, он не гордился своим поручением, и, если уж а то пошло, принцесса Мадлен лично ему не сделала ничего дурного, чтобы её губить так легко и сразу. Но дело есть дело. личное легко умирает, когда речь касается власти и будущего. Принц крови достаточно ярко донёс ему своё пожелание и объяснил почему Мадлен не должно быть. Болмон внял этому и поспешил обратиться к исполнителю.

Муки совести герцог отложил на потом.

– Три капли, – Селеста кивнула, принимая флакон, разглядывая его. с таким же выражением лица она могла изучать флакончик с драгоценными духами или помадой – никакого сочувствия, нет, даже испуг уже прошёл, осталось лишь жадное любопытство.

Герцог Болмон мысленно похвалил себя за правильный выбор.

– Именно, – подтвердил он, – но каждый день, не увиливай.

– А только в напиток или в еду тоже считается? – Селеста взяла деловой тон.

Болмон помрачнел. Всю жизнь он придерживался строго правила: если не разбираешься в чём-то, следуй инструкциям. В ядосоставлении он не понимал. Понимал в оружии, в титулах, в истории, но в ядах – нет, и потому передал то, что сказали ему. Это было истиной, и у Болмона не могло быть иного мнения, а тут этот нелепый вопрос о том, куда ещё можно добавить яд!

– Без фокусов, – строго сказал герцог, он не мог дать правильного ответа и потому избрал данную ему инструкцию как закон, – в напиток.

Селеста кивнула:

– Я просто думала, может так удобнее.

– Тебе не следует думать, твоя голова не для этого, – фраза была довольно жёсткой, но у Селесты не было возможности её заметить и обидеться. Умная девушка, научившаяся выживать при дворе, поспешила стать глухой для этой фразы.

– Если она обратится к целителю? – Селеста снова обрела деловой тон.

Болмон не сразу ответил. Он не знал, сможет ли целитель угадать отравление. Мастер над ядами обещал что нет, и всё будет выглядеть как обычная болезнь – что-то связанное с животом, отравлением несвежим или слишком жирным. А потом будет уже поздно.

– Твоё дело следовать инструкциям, – напомнил Болмон, – если почувствуешь что дело плохо, прячь флакон. Ну и молчи, разумеется.

Он усмехнулся, и эта усмешка явно объяснила Селесте перспективы недальновидности.

– Не пугайте, – она легко кивнула головой, – я не дура.

В этом Болмон сомневался, но тактично промолчал – не следует портить отношения с исполнителем, тем более, что этот исполнитель нужен. Пока нужен.

Рука Селесты уже подхватила флакончик и спрятала в рукав. Надёжно, под тонкий ремешок, вшитый специально по её же просьбе. Идеальный тайник. Даже если кто и вздумает осмотреть её платье, то будет искать в юбках, а не в рукаве.

– Это первое твоё поручение, – Болмон решил, что не следует вызывать к себе Селесту по десять раз, если уж пришла, то надо разрешить всё.

– Есть и второе? – девушка взглянула с кокетством, но явно струсила – после того, что ей было поручено прежде, она ждала, что следующее поручение окажется ещё хлеще и злее. Но Болмон был милосерден со своей точки зрения и поспешил заверить:

– Тебе не нужно ничего особенного, просто оказать внимание одному…господину.

И то, как он произнёс слово «господин», с каким промедлением и какой интонацией, не ускользнуло от Селесты. Она тотчас поняла, что господин не особенно подходит под привычное её представление о господах.

– Кто он? – спросила она, оробев окончательно.

– Ты его не знаешь, – Болмон смотрел на неё внимательно, наслаждался реакцией и своей властью над её испугом. В самом деле – куда ей деваться? Он заставил бы её сделать всё, что угодно и с тем, на кого укажет. – Это очень хороший человек, нужный.

– Кто? – прошептала Селеста. Её подозрения крепли. Человек, которого она не знает? Это не человек двора… во всяком случае, это не человек ближнего двора. Но надежда ещё жила. – Граф? Барон? Виконт?.. почему я его не знаю? Он затворник? В изгнании?

– Он не был представлен ко двору и не будет, – объяснил Болмон и ужас на лице Селесты развеселил его окончательно. – Это человек из Лиги.

Селеста едва не упала в обморок. Она рухнула в кресло позади неё и последним усилием осталась в сознании, хотя ужас и паника её были настоящими.

– Оборванец…– прошелестела она, не веря в услышанное, – убийца и вор? Господин, я не уличная девка!

– Ты станешь ею, – пообещал Болмон, – если не сделаешь то, что я от тебя требую.

Она забилась в панике и подступающих истерических нотках. Да, жизнь Селесты складывалась из двойной, а то и тройной игры, весьма дрянной на вкус и факт, но всё-таки прежде Болмон не требовал ничего подобного. Даже когда его приказ был ясен и означал, что нужно кому-то уделить внимание, это были люди её круга! Это не были оборванцы с улиц! А тут такое падение, омерзительно и ужасно! – Не будь так строга, – Болмон не смягчился, он забавлялся, – он молод, вполне себе привлекателен. Да, его одежда стоит дешевле одной твоей прекрасной шпильки, но это полезный человек. И в качестве награды он получит тебя.

Она закрыла лицо руками, не хотела смотреть на него – своего покровителя, пряталась. Только от слов его она спрятаться не могла. Слишком во многом уже была замешана, и понимала – даже если встать ей сейчас, уйти, сбежать – достанут, и тогда ей не просто в нищете и голоде жить, а самой идти по улицам и торговать собою. И даже это ещё можно будет считать везением.

– Не унижайте меня, пожалуйста, – прошептала Селеста. Всё, что она могла сказать сейчас, относилось к тому единственному божеству, которое полностью контролировало её жизнь и принадлежность. – Ваше высочество, я же…я не смогу. Улица, лигианцы… это просто страшно, я умру.

– От подобного ещё никто не умирал, – ответствовал герцог, – почему ты говоришь так, словно я тебя к людоеду посылаю? Этот человек тобой заворожён, на свою же беду, он не знает какая ты дрянь. И я тебя уверяю, он не худший из них. А вот к худшим ты попадёшь за строптивость!

Селеста не отняла рук от лица, молчала. Словам Болмона о том, что ей выбран ещё не худший и даже заворожённый ею – она не верила. Верила в другое – в озвученную им угрозу. Бренность собственной жизни сходилась над её головой тёмной волной и Селеста совершенно не знала как спастись от этой волны.

Болмон не торопил её, он явно наслаждался ситуацией: её испугом, вспыхнувшим стыдом (а он полагал, что стыда в ней не осталось!) и ненавистью к нему, к своему покровителю. Это был дивный вкус эмоций и Болмон желал впитать его в себя всецело, чтобы прочувствовать самому вкус власти.

Она сидела без движения минут пять, ломалась изнутри, сдавалась, понимая, что спасения ей ждать неоткуда и не от кого, наконец, отняла руки от лица, взглянула припухшими красными от беззвучных слёз глазами на своего покровителя, и сказала:

– Что ж, раз у меня нет выбора, я сделаю так, как вы хотите.

– В цене сойдёмся! – сразу пообещал герцог.

– Сойдёмся сейчас? – спросила Селеста. Она возвращалась к прежнему состоянию. Не умея победить, она хотела хот бы не до конца проиграть, уйти сломленной, но немного отомщённой. Это было бы пустяком, но давало причину жить и дальше, а не шагнуть из окна самой высокой башни при дворе, чтобы всё кончилось, чтобы освободилась и сама Селеста, и грехи её.

– Сойдёмся, – согласился Болмон. Он вообще стал на редкость покладистым, когда вкусил её испуга и ненависти, потому что понимал – порапощадить девушку хоть в чём-нибудь. – Чего ты хочешь? У тебя уже есть предложения? Похвально! Так и надо, дорогая, так и надо.

– Титул, – коротко ответила Селеста.

Болмон поперхнулся от неожиданности. Не слово смутило его, нет, а тон. Ледяной и спокойный, похоже, девушка окончательно приняла свою судьбу и сейчас пыталась проиграть не до конца.

– Прости, что? – переспросил герцог, – ты хочешь титул? Но у тебя он есть.

– Обедневшего рода, – напомнила Селеста, – потускневший от долгов и слабости. Я хочу настоящий титул. Сверкающий. Установившийся.

– Как ты себе это представляешь? – поинтересовался Болмон. – Я бы рад тебе пойти навстречу, но ты живёшь в фантазиях. Титул, который тебе могут дать спокойно – это новый титул. Какой сверкающий и устоявшийся? За что, в конце концов? Твои услуги не стоят столь дорого, милая!

– Зато молчание стоит, – спокойно ответила Селеста. Она больше не плакала и не стыдилась, она поняла, что придётся торговаться, чтобы остаться хоть с чем-то, и теперь торговалась. Это было её ошибкой, ведь слова её прозвучали как угроза. Но Болмон был хитрее и не стал говорить ей об этом.

– Ну тебе могут дать титул, – пробормотал он, – но не устоявшийся.

– Я понимаю, – заверила Селеста, – но всё же – есть способ, верно?

– Никто из настоящей знати не возьмёт тебя замуж, не введёт госпожой в свой дом! – Болмон знал куда она клонит, Селеста уже говорила о том, что ей нужно устроить в итоге всего свою жизнь. Видимо, сейчас она была готова уйти на покой.

– Сделайте так, чтобы взяли и ввели, – Селеста не смутилась, – вы всё можете, я знаю!

Болмон взглянул на неё внимательно, желая ещё раз взвесить все «за» и «против». Да, определенно, он мог бы пойти на многое, мог бы и выдать её замуж, надавив на пару знатных господ, мог бы и устроить её…вот только для чего? Чтобы она жила с его тайнами? С тайнами принца крови? Чтобы была опасна и могла требовать и дальше? Нет, это слишком дорогая и ненадёжная покупка. Такие люди как Селеста станут болтать лишнее, когда будет им нужно. Стоит только не дать ей чего-нибудь, и она тут же бросит неуместный слух в толпе…

Дорого обходится Селеста! Значит, после придёт и её час. Но вслух герцог Болмон сказал иное:

– Хорошо, мы сошлись.

***

То, что принцесса Мадлен её потярела, было хорошим знаком и дурным. Хорошим – принцесса доверяет ей, нуждается в её обществе. Плохим – отсутствие не осталось незамеченным.

– Простите, ваше высочество, – Селеста изобразила полное раскаяние, – я слишком долго гуляла в саду, понимаете, мне пришло в голову…нет, простите, я не буду.

Мадлен заинтересованно взглянула на девушку. Селеста ей нравилась. Набожная, робкая, мечтательная…

Такой Селеста умела казаться!

– О чём же ты задумалась? – спросила принцесса. – Поведай нам.

– Это пустяки, ваше высочество, клянусь вам, – Селеста опустила ещё ниже голову, отыгрывая смущение. Про себя она уже придумала отступление, но хотела доиграть до конца, как полагается.

– Скажи, – потребовала Мадлен мягко, но отступать уже было нельзя.

– Я подумала, что нужно не только по столице, но и по всем нашим землям раздавать хлеба. Может быть прямо в монастырях? Или в приютах… ведь у нас есть вы, ваше высочество, а там вас нет, а люди нуждаются в вашей защите, и…простите.

Селеста изобразила испуг, словно не нарочно она брякнула лишнего. Несколько дам из свиты принцессы переглянулись – кто-кто, а они уж Селесту видели насквозь! Но им претила необходимость одеваться скромно, быть лишёнными веселья и иметь среди всего развлечения сомнительное общество набожной и строгой принцессы крови. Так что в некотором роде они не возражали, чтобы Селеста приняла на себя роль ближайшей советницы, которая и молится, и держит пост…

Всё равно при дворе фигура принцессы Мадлен была политически невыгодной и нестабильной. Она не лезла в интриги и вообще непонятно чем занималась кроме молитв, шитья и чтения библии. Так что на неё и ставить не следовало!

– это замечательная идея! – принцесса просияла. – Я сама, о, как забавно, думаю о том же! Но не могу решиться, ведь это нужны усилия каждой из нас. нужно ехать, нужно считать бедняков, и ехать в провинции, без удобств и наших привычных туалетов! Но это отрада, ведь это по-христиански. И это правильно.

Целый день Мадлен просчитывала с чего начать, и Селесту не отпускала от себя, советовалась с ней постоянно, делилась мыслями и рассказывала о том как верно её решение. Измотанная свита самой принцессы, вынужденная вслед за нею восторгаться и выражать полное согласие тотчас отправиться без удобств по всем землям, Селесте популярности и доброты не добавила – женщины прожигали её самыми злыми взглядами при каждой возможности, но она держалась ровно и стойко – идея хороша и я в неё верю, и всё тут!

– Конечно, надо согласовать с королём! –принцесса Мадлен потащила Селесту и к королю, правда, всё-таки спохватилась и оставила её у дверей, ждать. Селесте даже пришло в голову, что король не согласует новых затрат из казны, и тогда никто никуда не поедет, но…

То ли Мадлен была убедительна, то ли король решил с ней не спорить, а может просто хотел согласиться с нею и поднять себе популярности, но всё разрешилось очень быстро – Мадлен получила одобрение и обещание поддержки.

До позднего вечера составляли письма, которые нужно было разослать по всем землям с требованием составить список тех, кто недоедает: женщин, стариков и детей прежде всего. А также – сколько это длится и почему вообще началось, сколько имеется работоспособного населения и прочие, достаточно печальные вопросы.

Селесту не тревожили ни усталость, ни взгляды свиты, обещавшие ей в скором времени самую злую месть, ни щебетание принцессы Мадлен, ни унылые письма, ни собственные, уставшие от пера руки. Её тревожило только то, что день уже сходил, а она так и не подлила забывшейся в деле принцессе первой порции яда.

Но всё же муки Селесты кончились, когда Мадлен спохватилась, взглянув на часы и всех погнала спать, взяв с каждой обещание продолжить поутру. Селеста уходила последней, не зная, как подобраться к делу, и как всё-таки сделать то, что она должна была сделать.

Именно её замешательство и стало своеобразным провидением. Селеста задержалась в дверях, и вдруг поняла, что принцесса Мадлен в каком-то странной рывке склоняется над ночным горшком, и…

– О боже! – Селеста и впрямь испугалась, бросилась к принцессе, – ваше высочество!

Измученная приступом тошноты, Мадлен судорожно отирала рот своим же рукавом, дрожала, на глазах её навернулись слёзы. Боли и разоблачения.

– Я позову целителя! – вскочила Селеста.

Мадлен вцепилась в неё мёртвой хваткой.

– Стой! Не надо! Не надо…

Селеста упала рядом с ней, всё ещё не понимая происходящего. В механическом порыве она нашла в себе силы встать, под умоляющий взгляд Мадлен, подойти к столику, налить воды… яд попал в воду незаметно, три капли – это слишком быстро.

– Выпейте воды, – попросила Селеста, и Мадлен покорно приняла воду из её рук, жадно выпила. – Может и правда, целителя?..

– Нет…– Мадлен отняла от себя пустой кубок, задышала глубоко и часто, – нет, иначе он скажет то, что я сама знаю. Я низко пала, Селеста. Я погибла, если кто-то узнает! – Ч…что узнает? – Селеста не была уверена в том, что и сама хочет знать, слишком уж напряжённым был тон принцессы, но куда увернуться?

– Мне надо уехать…потому я и приняла твою идею, дитя, – Мадлен взглянула строго и тут же задрожала, строгость её смялась, стала ничем. – Скоро все мои платья перестанут скрывать моё падение, мой стыд, мой позор, понимаешь?

Селеста, цепенея от ужаса, медленно кивнула. Она надеялась, что ошибается в своём понимании, но иного прочтения слов принцессы явно не существовало и Селеста начала травить не только Мадлен, но и дитя под её сердцем, дитя греха.

– Я расскажу всё, – пообещала принцесса, – только поклянись мне, что никому не выдашь меня!

Глава 12. Непрошенные тайны

– Расскажу, расскажу, – обещала принцесса, но губы её явно дрожали, и собрать в своих мыслях хоть что-то осмысленное, она не могла.

Селеста понимала, что наступает очень важный момент, в некотором роде момент истины и ей нужно проявить себя с самой лучшей стороны. Она ещё не знала, как именно ей использовать знание, которое, впрочем, её ещё не коснулось, но понимала – нужно быть осторожной и понимающей, и тогда что-то выйдет полезное и для неё. Как знать!

– Расскажу…– у Мадлен бессильно мотнулась голова. Кажется, принцесса совсем обмякла от ужаса и переживаний, и Селеста, тихо выругавшись, налила уже чистой, не тронутой ничем дурным воды и привела госпожу в чувство.

– Выпейте, вам нельзя теперь так нервничать, – ласково промолвила Селеста, и Мадлен покорилась ей. Принцесса или нет, но она была очень напугана и нуждалась, очевидно, хоть в одном дружеском плече. Жить с тайной, ужасной тайной было выше её сил. К тому же – если все узнают о её падении, о ребёнке, что зачат во грехе, и у кого?

Она известна набожностью и молитвами, строгостью и дисциплиной, и…

Позор!

Краска бросилась в лицо принцессы, Мадлен, пытаясь справиться с собою, закрыла лицо руками, глубоко вздохнула. Надо было владеть собой каждый день, каждую минуту, каждый час. И зря, зря она сейчас поддалась своей слабости!

– Кто-нибудь знает? – тихо спросила Селеста. Она боролась с собой. Жалость к Мадлен смешивалась в ней со злорадством – падение столь набожной и строгой особи было бы прекрасно!

Селеста уже представляла злые слухи, ползущие по коридорам, смешки…конечно, Мадлен будет выносить их так, как полагается – с гордо поднятой головой и нарочитым спокойствием, словно и нет вокруг неё никаких смешков. Но ей будет плохо, стыдно, и некуда будет деться от насмешек!

Но пока Селеста не поддавалась злорадному чувству. Прежде надо было вытянуть из своего положения все привилегии. Принцесса Мадлен не лезет в политику, это известно, но и она может похлопотать о наградах, и одарить богатствами… нет, Селесте определенно везло – сама удача была на её стороне: расположение Болмона, тайна Мадлен…всё это пьянило похлеще любого вина, и Селесте виделось, что только она на сегодняшний день держит в своих тонких белых руках все нити, и ведает всё!

Самонадеянно и глупо, к тому же – весьма недолговечно, но юность легко заблуждается…

– Нет! Нет! – Мадлен замотала головой, шпильки в её густых волосах уже не держали так крепко, и её прическа порядком истрепалась, превращая принцессу в довольно жалкое, откровенно говоря, зрелище: бледная, растрепанная, с выбившимися прядями, напуганная, смущённая – это не принцесса, это живое воплощение стыда.– Никто!

– Даже Его Величество? – Селеста округлила глаза. Это было ещё интереснее. Даже король не знает, а она, всего лишь входящая в свиту – знает! Знает! То-то же!

– Даже он, – глухо ответила принцесса и жадно отпила ещё воды. – Никто не знает.

– А…– одно детали не хватало Селесте, чтобы полностью сложить картинку. Одной важной детали, да россыпи мелких. Но самое главное – кто отец?! Это будет сенсация. Это будет гром и молния! Это…

– Он хороший человек, – Мадлен угадала вопрос Селесты, который девушка всё же догадалась остановить, понимая, что переступает черту, а это опасно – она пока не заслужила в глазах Мадлен последнего, неизбежного доверия.

– Я не сомневаюсь, принцесса! – спохватилась Селеста, – может быть, то есть, я не хочу говорить, что нужно поступить именно так, и всё же, вы не думали рассказать всё королю? Если этот человек хороший и достойный, то, наш милостивый король вполне мог бы…

– Он хороший человек, но с точки зрения короля…– Мадлен невесело усмехнулась, допила воду и попросила: – налей мне ещё, Селеста, в последнее время горло жутко давит. Каждый день живу с позором и стыдом. Каждый день лгу, держусь справедливо и набожно.

Селеста выполнила просьбу. Она понимала, что должна успокоить принцессу, но никаких слов кроме неуверенных и робких не находилось, а смысла в них не было, поэтому Селеста предпочла молча слушать страдания принцессы Мадлен – набожной и строгой, носящей тайное дитя под сердцем, и без брака.

– Это за гордыню…за недостаточное почтение Бога! За то, что влезла в их дела, за то, что не остановила их вражды! – Мадлен, похоже, заговаривалась. Мысли, которые сейчас были бессознательными и не несли для Селесты всей нагрузки, были, на самом деле, куда важнее.

Она винила себя в том, что подозревала о планах Энрике в прошлый раз, и не вмешалась, так как считала себя человеком, далёким от политики, а следовательно – далёким от интриг.

И одновременно винила себя в том, что мало способствовала примирению братьев. В самом начале она даже предлагала королю Рудольфу и правда идти до конца, то есть отправить Энрике в тюрьму.

Сейчас, когда разговоры с Энрике казались ей то полными новых подозрений, то наоборот, полными собственной тревоги – постыдной и мерзкой, недостойной Бога и веровавшей в него Мадлен.

– Всё будет хорошо, – сказала Селеста мягко, но безо всякой уверенности. В её представлении ребёнок всё-таки отличался от разбитой вазы, и скрыть его…скрыть от вездесущих фрейлин, от короля, от Энрике?! Селеста считала, что это невозможно, от того и призывала Мадлен рассказать хотя бы королю. Тот бы всё устроил. – Король любит вас, вашу сердечность и милосердие, он простит вас, он защитит вас, ведь вам нужна помощь. Вы не сможете скрываться вечно, ваше высочество!

Мадлен дрожащей рукой отставила воду. Всё это она понимала и сама. Честно понимала и с трудом уже пару раз едва не пала в ноги своему брату, представляя, как закричит:

– Рудольф! Мой король! Я повержена!

Останавливало одно – гордыня. Брат смотрел на неё как на образец спокойствия и добродетели. То же делала и королева. У них было общее горе – болезнь их сына, их гордости, единственного счастья в договорном браке.

Нет, перед королём она не допустит такого падения. Был бы просто брат – тогда ладно, плевать, но он король! А королю нельзя иметь проблемы в собственной семье. Да и Энрике! Как он будет ухмыляться, когда узнает? А он узнает!

– Король ничего не знает, – твёрдо сказала Мадлен, – более того, он ничего не должен знать…молю!

Селеста неуверенно кивнула. Соблазнительное положение всезнающей и всевластной ей нравилось, но сейчас, думая всерьёз о короле, девушка испугалась: если король выяснит, что кто-то что-то знал и не рассказал ему…что будет? да, конечно, Энрике будет, вероятнее всего, на его месте очень скоро, но и Энрике будет далеко не в восторге от того, что Селеста либо не узнала про позор сестры, либо не потрудилась о нём сообщить. Словом, только сейчас до Селесты начало доходить очевидное: принимая на свои плечи тайну, надо уметь её нести, и вообще, теперь следовало всё обдумать яснее и лучше, дольше!

– Молю, – повторила Мадлен, недовольная задумчивостью Селесты, – никто…никогда! Ты слышишь?

Покачиваясь, явно ещё очень слабая, Мадлен поднялась из кресла, внимательно вглядываясь в девушку. Ей требовалось прочесть в глазах преданность и понимание всей щекотливости ситуации, в которой оказалась принцесса.

Селеста совладала с собой и склонилась в реверансе.

– Ваше высочество, – сказала она тихо, стараясь укрепить свой голос, чтобы не было в нём и тени дрожи, – я прошу вас не переживать и не беспокоиться. От меня никто ничего не узнает. Я сохраню вашу тайну и никому ничего не расскажу.

Мадлен ещё раз оглядела её и кивнула, затем рухнула в привычное, спасительное кресло.

– Благодарю! – выдохнула она, и, кажется, правда поспокойнела.

– Но, ваше высочество, – Селеста решилась сказать о том, что не давало ей покоя, – как вы…как скроете? Ведь ваш живот будет расти, а ваши нижние юбки луна за луной будут белыми! И дитя… как, простите? Как вы хотите скрыть? Как вы себе это представляете?

Она знала что переходит черту. Но знала и другое – Мадлен допустила её до тайны, и теперь Селеста имеет больше прав, чем другие. Правда, с неё и спросят больше, чем с других, и это снова означает лишь одно – всё следует крепко обдумать.

– Насчёт юбок не беспокойся, – Мадлен криво усмехнулась, – никто ничего не заметит. Корсеты спасут положение. К слову, всё равно пришлось бы довериться кому-то из вас, так что отныне ты отвечаешь за мой туалет.

– Как не заметит? – вспыхнула Селеста, вторая часть дошла до неё осознанием несколько позже, – что?! Я, ваше высочество?

– Мелкие надрезы…– объяснила Мадлен и подняла вдруг подол платья. Руки её не смогли удержать всей пышности юбок и продемонстрировать мелкие порезы, скрытые от глаз всех на свете не удалось, но Селеста поняла, кивнула. – А ты теперь будешь меня одевать. И в ванной тоже. Считай это…доверием.

– Корсеты могут навредить вам, – Селеста всё ещё не могла опомниться, ей даже не хотелось представлять как она будет заталкивать в жёсткие крепления живот принцессы.

– Поэтому твоя идея с путешествием по землям очень вовремя, – вздохнула Мадлен, – я понимаю, но у меня нет выбора. Конечно, придётся скрывать всё за более пышными юбками и корсеты будут настоящим вредом, но что я могу? Никто, понимаешь, никто не должен знать!

– Но ведь ребёнок родится! – в ужасе выдохнула Селеста, слова Мадлен казались ей ужасными. Она даже не представляла как всё это воплотить. Конечно, она была при дворе не первый день и знала, что дамы идут на многое в столь щекотливых ситуациях. Так, например, мадам Роленер отдалилась от двора в последние месяца своей тяжести и в скором времени вернулась, а дитя её было взято на воспитание в принадлежащей ей деревне под чужим именем. Никто не говорил об этом громко, хотя посмеивались многие, ведь мадам Роленер была уже четыре года официальной вдовой и показательно носила траур по мужу.

Но в основном, как знала Селеста, плод вытравливали. Целители, знавшие больше всех при дворе, умели и не такое. А если уж поискать среди своих… каких только ухищрений не передавали в коридорных шепотках, приукрашивая и приуменьшая.

Были и такие, что как Мадлен до последнего стояли при дворе, затянутые корсетом, очевидно недомогающие. Такие вдруг пропадали на день-другой, и их слуги объявляли, что госпожа нездорова, а потом очнувшаяся от родовой горячки госпожа появлялась при дворе. Ещё хранящая следы пережитого, но вынужденная хранит тайну.

Но все эти истории объединяло одно – дети девались в неизвестность. Одни были приняты в принадлежных землях, ведь никто не будет пересчитывать крестьян; других передавали в монастыри на воспитание, щедро ссужая эти самые монастыри; третьи передавались родственникам, как правило, из числа бедноты, отдалённой от двора…

Но что делать Мадлен? Ждать чуда? Снисхождения? К ней больше внимания. К ней больше взглядов! Ей не получится исчезнуть и появиться. Ей не удастся незаметно передать ребёнка родственникам, потому что и родственников поблизости у неё нет.

– Или не родится?..– охнула Селеста. Она не хотела об этом думать, но этот вариант должен был быть предпочтительнее для Мадлен. Недомогание, но нет ничего. Да, болезнь. Да, пойдут разговоры, и придётся подкупать целителя, уговаривать его к молчанию, а может и не уговаривать даже, ведь настоящий целитель и сам дурного не поведает, но всё равно – вопрос разрешится быстрее и проще.

– Я и так грешна перед Богом, – возразила Мадлен, она явно не желала даже допускать такого варианта развития событий, что Селесту не удивило, но ввергло в новую пучину отчаяния, обещая ей в ближайшем будущем много проблем, – убивать невинное дитя под своим сердцем я не буду.

– Но куда же вы денете его?! – Селеста нервничала. За окном властвовала глубокая ночь, и не следовало говорить столь громко и непочтительно, да и следовало как-то уже закончить этот кошмарный разговор, который давал и перспективы, но ещё смутные, и угрозу – уже реальную.

Мадлен помолчала, словно прикидывая, стоит ли раскрывать последние карты. Подумала и решила, что скрываться дальше уже некуда, ответила:

– Всё уже решено. Мне помогут.

Селеста, которая поймала себя минуту назад на том, что вышагивает безо всякого почтения в комнате принцессе взад и вперёд, словно на невидимую стену налетела. Эти слова прозвучали ужасно, и Селесте пришло в голову, что речь идёт о ней. Она в ужасе воззрилась на принцессу.

– Ва-аше высочество, – голос предал её, сдался, – ваше…

Горло высохло от напряжения. Так не должно было быть! Не должно!

– Я уже обо всё договорилась, – спокойно продолжила принцесса, – не будет никаких осложнений.

Договорилась?!

Это слово принесло Селесте и облегчение о том, что ей конкретно в этом случае ничего не надо делать, ведь всё уже, похоже, решено до неё, и ужас – это с кем договорилась Мадлен? И о чём? И что было на кону? И вообще…

– То есть, кто-то всё же знает, – прошептала Селеста, – знает про вас.

Мадлен опустила голову, будто бы повинилась перед своей же прислужницей. В самом деле, как объяснить ей – светлой и наивной, желающей поступать правильно, что Мадлен уже обо всём позаботилась? Более того – то, где и у кого она нашла опору и поддержку, было ещё ужаснее всего положения принцессы в целом. Но Лиге Мадлен доверилась охотнее, чем своей семье. Лига внушала куда больше доверия, чем тот же Энрике или её собственная свита.

– Знает, – сказала Мадлен, – но это устроено.

– Король не знает, а кто-то знает, – подвела итог Селеста, и ей снова стало нехорошо. Это было неправильно. Селеста осознавала теперь с большей ясностью, что влипла по самое нездоровье.

– Там помогут. Королю нельзя знать обо мне, это станет угрозой для всей семьи, для королевства! – Мадлен понимала, что отчасти Селеста права, и что та помощь, которую Мадлен нашла в Лиге – это тоже подрыв короны, но если только о нём узнают. А доверься она Рудольфу – узнают точно, потому что узнает Энрике.

– Я понимаю, – заверила Селеста, хотя ничего она не желала понимать. Она уже жалела, что не прошла мимо. Подумаешь, тошнит принцессу! Ну и что? Может съела чего неладного! За ужином перестаралась! Так нет, надо же было начать выяснять, а теперь что делать? Если кто узнает – Селесте не поздоровится, а как использовать это знание, что выудить у Мадлен даже толком и не придумаешь, ведь мало хранить тайну, нужно ещё и прикладывать усилия, чтобы никто ничего не открыл, не узнал! – Я понимаю, ваше высочество, просто это…страшно. Если кто-то узнает, то будет ещё хуже.

– Не узнают, – уверенно ответила Мадлен. Она знала, что убеждает больше себя, но куда было бежать?– Никто не узнает. Как только всё разрешится, ребёнка со мной не будет.

Селеста вздохнула. Ей не нравилось, что она знает тайну, но, выходит, не знает её. Ей неизвестно кто отец ребёнка, и как Мадлен планирует избавиться от всех свидетельств его существования. Подумать честно – ей вообще ничего не известно.

Но это пока не так страшно. Можно будет говорить с принцессой, одевая и раздевая её, помогая ей принимать ванную – за это время Мадлен станет ей больше доверять и Селеста узнает больше, и тогда уже пойдёт к герцогу с более ценной информацией.

Да, так и будет! Селеста решила придерживаться этого плана, всё равно – мыслей лучше у неё не было.

– Нужно будет скрывать многое, – сказала Селеста, – вашу тошноту, ваше изменяющееся тело, и ваши чувства… как мы это устроим?

Мадлен взглянула на неё с радостью. Принцесса явно ощутила поддержку, а не ужас в своей прислужнице, и приняла её заботу как самое лучшее знамение. Она не ошиблась! Теперь она не одна.

– Я…– Мадлен замялась, – я не думала насчёт тошноты.

– Хорошо, – отозвалась Селеста, – я беру на себя. Узнаю какое-нибудь облегчающее средство. И платья… нужно позаботиться заранее. Перешить что-то, добавить юбок, не знаю.

У Селесты явно заболела голова. Она пока не представляла до конца как выплыть из всего этого, но понимала, что нужно держаться дружбы с принцессой. Ну и выполнять задание герцога. И узнавать, узнавать!

Селеста надеялась, что узнает всё быстро и сразу же доложит Болмону, и вот тогда пусть тот сам принимает решение, как поступить с принцессой. Конечно, есть риск, что он её раскроет, объявит всем о щекотливом положении принцессы, но с другой стороны – чего она хотела? Это же не иголку спрятать! Здесь постараться нужно так, чтоб никто ничего не проведал, а у замка свои тени и свои соглядатаи на каждом шагу.

– Мы справимся, – пообещала Селеста, желая успокоить больше себя, чем ту же Мадлен.

Та странно взглянула на неё и ещё долгую минуту боролась с собой, пока облегчение, замешанное на благодарности и надежде на то, что кто-то придёт и поможет, не переселило. Принцесса сползла с кресла, упала на колени и простёрла руки к насмерть перепуганной Селесте:

– Соратница…сестра, – прошелестела Мадлен, губы её дрожали, не то от непривычного нарекания служанки, пусть и благородной, но всё же служанки сестрой, то ли от того, что она всё-таки была теперь не одна со своей страшной тайной и рядом оказалось существо, готовое помочь. Что, в сущности, могла эта девушка?

Мадлен понимала, что от служанки и не должно быть бесконечной помощи и уж тем более – помощи, замешанной на одном чувстве долго. Нужно дать ей что-то в ответ, особенно, учитывая всю щекотливость ситуации.

Не располагая ничем большим в эту минуту, Мадлен рывком сняла с шеи тяжёлое ожерелье – подарок Его Величества на её день рождения. Мадлен долго пыталась уговорить брата пожертвовать эти деньги не на украшение, а на монастыри, но тот остался глух, и, смеясь, сказал, что она и без того не похожа на члена королевской семьи.

– Вы что…– Селеста понимала этот жест, но испугалась. Она, желавшая всех наград этого мира, понимала всё отчётливее, что за эти награды придётся, похоже, платить. И не деньгами , а чем-то большим, и испуг возобладал в ней, она отшатнулась. – Ваше высочество!

– Возьми, – взмолилась Мадлен, – у меня мало ценностей, но это… оно ценное. Возьми его. в знак дружбы. В знак обещания хранить мою тайну, мой стыд, мой позор, мой грех.

Селеста замотала головой, уклоняясь от руки принцессы.

– Я…вы что, не надо. Я и без этого.

– Возьми! – настаивала Мадлен.

– Все решат, что я его украла! – в панике к Селесте пришло верное решение, и Мадлен осеклась в движении и уговоре. Действительно, что Селесте делать с этим украшением? Надень она его, и все решат, что она его украла…или, ещё хуже – зададутся вопросом, за какие, мол, заслуги одна из фрейлин поручила столь щедрый дар?

– Верно, верно, – забормотала Мадлен. Сбитая с толку, – прости, пожалуйста, не подумала.

Ей легко было не думать. В какой бы ужасной ситуации она сейчас ни была, ей не следовало бояться. Она – сестра короля. Она – принцесса крови. Её любит народ… ей не надо думать о куске хлеба и переживать, что власть короны, монеты земель и расположение не смогут отмыть её репутации, если всё раскроется.

– Тогда хотя бы это, – Мадлен поспешно надела украшение на шею и сняла другое – с пальца. Простое кольцо, кажется, даже железное с эмалевым рисунком. Такое носят торговцы средней руки, но для Мадлен оно было предпочтительнее и дороже драгоценных камней. Это было истинным расположением. Селеста, проводящая со своей госпожой много времени, почуяла это и приняла кольцо с почтением, даже поцеловала его, словно оно могло что-то стоить.

Хотя, как посмотреть! Едва ли проданное на рынке, оно стоило куда больше – в нём было расположение принцессы!

– Я обязательно придумаю как тебя наградить, – пообещала Мадлен, взглянув на Селесту с довольством покровителя, которого, наконец, признали, – только дай мне слово…

– Служба вам и есть награда, мы справимся. Никто ничего не узнает, даю слово, – Селесте легко далась клятва. Она знала, что оправдает себя, если будет нужно для её совести.

– Хорошо, – впервые за долгие вечер Мадлен окончательно расслабилась и снова пересела в кресло, – спасибо, Селеста, я благодарю тебя.

Селеста склонилась в приветствии и решила начать узнавать.

– Ваше высочество, просто скажите…может быть, мне послать весточку? Кому-нибудь?

Мадлен взглянула спокойно:

– Я понимаю твоё любопытством, но нет, не нужно. Он не знает. И не должен узнать. Нет, не так. Он не заслуживает знать то, что заставит его переживать.

– А вас? Вас это переживать не заставило? – возмутилась Селеста, но тут же изобразила смущение. Мадлен порыв оценила:

– Бедная девочка…мир людей жесток, мир мужчин и женщин представляет собой паутину из событий и случайностей. Не надо причинять боль тем, кто нам дорог – в этом смысл любви. Это моя ошибка и мне расплачиваться за неё.

– И всё же, моя принцесса, – Селеста уже была готова сорваться на тяжёлую, полную искреннего (а как иначе!) гнева отповедь о том, что на ней нет вины, и что она – жертва, и что её последствия куда тяжелее, чем для него, кем бы он там ни был!

Но сделать этого ей не удалось. В покои принцессы постучали. Громко и требовательно, словно в поздний час имели на это право. И принцесса, и служанка-заговорщица от этого стука вздрогнули совершенно одинаково, задрожали, переглядываясь.

Им обеим пришло в голову, что всё раскрыто! Неважно как и кем, но раскрыто, и теперь…

– Ваше высочество! – в покоях оказалась старая тяжеловесная знатная дама – жена одного из прихвостней Болмона, не выносящая Селесту за её тяжёлый нрав, неуживчивый характер и…быстрый взлёт при дворе. – Ваше высочество… беда!

Мадлен испуганно взглянула на Селесту и даже покачнулась, грозясь потерять равновесие. Верная Селеста подхватила свою госпожу, готовая удержать удар вместе с ней.

– Беда! – леди зарыдала, как и полагается в определенных случаях, особенно печальных, как правило. И нервность Мадлен расширилась.

– Говорите же! говорите! – взмолилась она, не имея сил на муку неведения.

– Ваш племянник, – женщина перестала рыдать и взглянула на Мадлен по-деловому, с тихой скорбью, но без истерики, – ваш племянник, светлейший наследник вашего брата-короля…скончался.

Селеста держала Мадлен, но никто не держал Селесты. Та, не имея готовности к такой новости, и сама медленно сползла на пол.

Глава 13. Горькие слёзы о будущем

Траур тенью по столице скользит, в каждый дом заходит, в каждый двор, касается тенью крыл всякого – молод или стар, богат или беден, да хоть бы и зол на корону, а всё же вздох: ребёнок-то, дитя ещё, безгрешное!

Кто-то тихо шепчет:

– Отмучился! – все знают, что наследник престола здоровьем не был награждён, хрупок был и хил, а всё же жаль – божье дитя, невинное. И всё, не прожило, не увидело чудес и не сделало ни благого, ни хорошего.

Кто помрачнее и поциничнее, жизнь изведал на себе неспокойную, шепчет:

– Принц крови постарался, не иначе! А иначе-то как?

– Да сам был слаб наследник-то…

– Да ты пораскинь мозгами! Кому выгода? Кто единственный в очереди на престол?

И разумное в этом видится, и страшное – шёпоты ползут, ползут, а в единое сформироваться не могут – нет такого глупца, что обвинение принцу крови бросит! Да и потом – слаб был наследник-то, с рождения слаб, всем известно!

Траур оплетает город. Запрещены приёмы и балы, запрещены веселья и маскарады. Всё в чёрных знамёнах. Королева, сказывают, с самой смерти наследника так и не встаёт. Как в последний путь проводила из последних сил, так и не встаёт более. А там качалась, вот-вот упадёт! Её под руки держали сам король – бледный, с потухшим взглядом, да принцесса крови – Мадлен, да и та сама бледна, едва ли не тень.

Горе пришло в дом короны. Стихли надежды, пеленою слёз укрыты. Король, говорят, от еды отказывается. Помутилось у него…

Впрочем, много чего говорят. А жить как-то надо. Город не остановил свою жизнь, хотя под запретом ныне многое: слишком уж яркие краски тканей, громкий смех на улицах, да всё, что к веселью ведёт. Стража разгоняет весельчаков, забывших – у королевства горе! Стража разворачивает в обход, удаляя от замка как можно дальше тех, кто посмел вырядиться неприлично в дни скорби. У всех горе, ведь все они поданные одного короля и одной королевы. А те поломаны от несчастья.

Из выездных двора только принцесса крови и осталась. Молится и молится. А с нею одна-две знатные дамы. Но все в строгом трауре, как и положено – великое горе сковало королевство. Единственный наследник умер!

Что же будет-то?

Кто поумнее чует – принц крови, хоть и держится достойно, да всяческую поддержку брату своему оказывает, а в очереди, как ни крути, на престол он следующий. И помнят, помнят все, как шёл уже Энрике против брата своего, да тогда не сдюжил, а ныне и опасения нет – кто же, как не он, на трон взойдёт? Один кандидат и есть.

– Может быть, королева ещё родит, – неуверенно судачат в толпе те, кто на уровне сердца не желает возвышения Энрике.

Но от таких отмахиваются. Королева четырёх мёртвых произвела на свет, а пятый выжил, но оказался болен. Тут уже не до надежды!

Помнят это, надо сказать, и советники короны, и сама королева. Она в постели лежит, а ни сна, ни забвения нет. И от королевы в ней мало что осталось – сейчас она женщина, несчастная женщина, мать умершего сына, само воплощение пустоты.

– Вам надо снова жениться, мой король, – шепчет королева, когда её безутешный супруг, соединенный с нею скорбью, заглядывает к ней в покои, чтобы убедиться в том, что скорбь всё также темна и тяжела. Нет власти, побеждающей её. – Другая, моложе, сильнее подарит вам наследника.

Король молчит долго и мрачно прежде, чем ответить:

– Нас перед богом соединили, дорогая Мари, а теперь ты хочешь, чтобы я от клятвы своей отступил?

Королева слабо улыбается, но это отнимает слишком много сил. Нет, у них было хорошее взаимопонимание с первых минут, хотя и брак их был договорным, без оглядки на чувства, как полагается. Но всё же – они сумели с первых дней создать дружбу и укрепляли её.

– Корона ждёт того, кто защитит её, – напоминает несчастная. – У меня не вышло, и это говорит о воле бога. Он соединил нас не просто так, но я должна принять и принимаю волю…

Король качает головой. Он уже не молод. Да и слова его жены, его соратницы, стоявшей за него перед своей роднёй во всех дипломатических переговорах, даже когда Энрике шёл по их же стране, не новы для него. Королю уже твердили подобное, намекали, да и открыто уговаривали. Но всё же принцесса крови Мадлен была не единственной, кто верил в бога в этой семье.

– Не убеждай, не выйдет, – заверяет король, – и влиятельнее, сладкоречивее люди пытались, да не смогли.

Королева молчит. Она благодарна за эту поддержку, но благодарна как женщина, как королева – она убита ею.

– Я думаю, надо признать очевидное, – королю тяжело, но он умеет быть сильным. Теперь ему эта сила необходима, без неё нет будущего. – Уже пора было давно, но я упорствовал, и, быть может, это кара пришла на наши головы из-за моей гордыни…

Он боится этого больше всего. Ведь знал же, прекрасно знал, что Энрике жаждет трона! И даже тогда, когда Энрике пошёл на примирение, всё равно знал, что это ненадолго! И что же он сделал? Ничего. Просто продолжил править, а теперь его сын мёртв. И чем не кара за неуступчивость?

– Нет…– королева соображает быстрее, чем Рудольф успевает сказать ей свою волю, – нет, не может быть… это не ты, не твоя гордыня, не твоя вина! Это я. Это я не уберегла. Я…

Слёзы – горькие слёзы по утраченному будущему и надежде – это ничто, по сравнению с тем горем, которое залегает куда глубже, чем любая рана и травит изнутри неискоренимым, не знающим лекарства, ядом.

Они долго плачут. Не король и королева, а раздавленные люди. Утратившие надежду. Утратившие свет и будущее.

– Я отрекусь, – тихо шепчет король, когда слёзы заканчиваются и вместо них в глазах остаётся лишь жжение, которое никак не изгнать и не смягчить. – Я отрекусь в пользу брата. У него есть жена, есть наследники и бастарды… он будет править.

– Отрекусь, – повторяет королева, или пока ещё королева, и решимость крепнет в ней. Как верно! Как правильно Рудольф решил! Она когда-то грезила замками и балами, ей чудилось, что она будет носить корону, и будет счастлива в ней. Но корона оказалась неудобна и тяжела, даже на официальных приёмах, когда корону полагалось лишь ненадолго примерять для приличия, её голова быстро начинала болеть. А ведь это даже не было основным злом. Пустота во взглядах, злорадство, пресмыкание, ненависть, и снова заискивающие шепотки. А всё равно – чужая она тут, не её это родина! И не забывали ей ткнуть в насмешливо-льстивом тоне в это.

И теперь у неё нет будущего. Её сын, её выстраданный, вымоленный у неба сын – был чудом! Целитель остерегал, говорил, что риски великие, что её здоровье уже подорвано, и что даже тогда она рисковала, но королева на то и королева, чтобы не слушать целителей, когда долг выше. Но ныне долг сжался железом на горле и отступить уже не кажется плохой идеей. Она боролась, билась, честно пыталась быть такой, как требовал долг, как ждала корона, но что получила? Утрату, которую не пережить, а до того – мертворождённых, и всё это смешано с постоянным страхом, вечным расчётом на каждый шаг и каждое слово – ведь слово королева и её жест – это вес.

Да, в отречении начнётся жизнь. Они будут молиться. Они попросят провинцию. Они будут там вместе. Два друга, два соратника, две скорби, и это возможно, возможно, только Господь услышит их! И только он будет иметь власть над ними!

– Отрекусь, – повторяет Рудольф, – Энрике выделит нам какую-нибудь провинцию. Мы сможем жить в праведности и будем помогать людям, нашим крестьянам…

Наивные мечты! Рудольф был добрым человеком, и мало что знал о реальной жизни. В том числе и о тех же крестьянах, которым так хотел сейчас помогать. Но и королева не знала большего. Они оба были оторваны от реальности, ведь так долго оберегали их стены замка, и даже когда Энрике попытался вести войну, они не стали проницательнее и так и не поняли своего же народа, искренне радуясь поддержке тех слоёв населения, которые были привычны поддерживать корону.

Пока же два сердца, связанные общей болью и общим, как им казалось, решением, укреплялись всё больше и больше в том, что нужно отдалиться от трона, сам принц крови ликовал.

Нет, его ликование не носило никакого предрассудительного характера, более того – он старательно изображал горе и скорбь по наследнику престола, и даже выложил целое состояние на то, чтобы каждый дом в столице был украшен подобающим траурным знаменем. Именно эти знамёна, видимые из любого окна королевского замка, ежеминутно добивали и короля, и королеву, но в чём можно было упрекнуть принца крови? Он скорбел!

О, как красиво он скорбел!

Молебны звучали каждый день, колокола звонили по ушедшему наследнику, маленькому безгрешному ангелу, и повсюду появлялся принц Энрике – скорбящий, преданный своему трону и не ставшему королём племяннику.

Рассказывали, что один солдат, видимо, желая угодить и продвинуться, обратился к нему как к «величеству», подразумевая то, о чём вслух не говорили: наследника нет, королева явно больше не родит и трон уйдёт Энрике. Так что же? Обрадовался принц? Нет! Продвинулся ли тот безымянный солдат? Да куда там! Его выпороли на конюшне и разжаловали, правда, злые языки утверждали, что некто наградил целым кошелем золота храбреца, но злые языки боялись себя обозначить и заговорить громче, а вот то, что солдата выпороли в кровь и мясо и бросили на конюшне без сознания – знали все.

Так что в скорбь Энрике поверить было легко. Да и печаль в нём была настоящая, правда, немного по другому поводу.

– Нужно ли продолжать наши приготовления, мой принц? – интересовался герцог Болмон уже в третий раз. Он был в тупике. С одной стороны – мятеж уже почти откровенно витал в воздухе, и принцу Энрике нужно было призвать всех к выступлению, с другой – ситуация и без того уже разобралась сама собой: наследника нет, да здравствует Энрике!

К тому же – Рудольф не так давно весьма непрозрачно намекнул на то, что собирается отречься. Нет, он, святая простота, полагал, что говорил весьма неясно и путанно, но Энрике, куда более искушённый в делах интрижных, раскусил намёк. Да оно и логично было. Хлипкий брат, измученный горем, давно хотел уединения и покоя. Он же, Энрике, всегда хотел трона и буйства. Так чего же было удивляться закономерному итогу?

Другой вопрос – куда теперь девать всю ту буйную волну, которую он сам же и собрал для того, чтобы добиться того, что само шло в руки? Не сказать же, идите, мол, по домам? После того, как он наобещал всяческих привилегий и богатств, а теперь? Нет, нужно было что-то делать. Но что? Развязывать войну не имело смысла, а распускать всех по домам? Да как бы это выглядело? Обозлённые люди, обманутые в надеждах, могут и против него подняться!

Словом, Энрике сам себя загнал в ловушку и не понимал что делать. Герцог Болмон, прекрасно понимавший положение своего принца, однако, ждал распоряжений. Они, чёрт возьми, ему были нужны!

– Я в затруднении, – честно признал принц крови. – Я в таком затруднении, что просто не знаю куда податься. Кажется, я поторопился.

Поторопился…в прошлый раз он поторопился пойти против брата, теперь поторопился собираться против него. Торопливость крови была у него от их общей с Рудольфом матери, а вот сам Рудольф пошёл в отца – их отец – выходец с севера, был разумен и собран, горд и спокоен. А вот мать… горячая кровь, тяготившаяся этикетом и необходимостью сдержанности. Их брак был мучением. Их кровь, вышедшая в две разных реки-души, собралась в братьях, чтобы разделить их.

Мадлен же пошла во вторую жену их отца – набожную, впрочем, обретшую набожность, после того, как её из фаворитки короля сделали официальной королевой.

– Мой принц, – герцог Болмон был необычайно серьёзен, – если позволите сказать мне как вашему верному слуге, как вашему другу, как…

– Да говори же!

– Я считаю, что вам нужно сосредоточиться на другом, – Болмон не обиделся на резкость принца крови. Нельзя обижаться на того, кто обязан тебе и скоро станет королём.

Принц нахмурился: он не видел проблемы, не знал, о чём конкретно говорит Болмон и на чём предлагает сосредоточиться. И это ему тоже не нравилось.

– О чём ты говоришь? – спросил Энрике.

– Я говорю о том, что нужно укрепить свои позиции как короля, – сказал герцог, – будущего короля. Во-первых, вы не обязаны людям ничем. Не вы их звали за собой. Не вы, а мы – ваши верные слуги, которые хотели вынудить вас занять престол и пойти против брата. Против короля, который допускает такой беспорядок в стране и нищенство своих подданных.

Энрике нахмурился ещё больше – мысль была ему ещё не до конца ясна, но звучала явно привлекательно.

– Вы, мой принц, всего лишь оказались в центре заговора, – продолжал Болмон, – сами того не ведая. Ваши люди, преданные вам люди, видя, как грустно и печально живётся простому люду в королевстве, потребовали низложения и попытались вовлечь вас в грязный и жестокий переворот против вашего же брата. От вашего имени они раздавали обещания и собирали силу, готовясь подорвать город, раскачать столицу, а следом и провинции…

– Красиво завернул, – Энрике начал понимать и лицо его прояснилось, – но что же теперь?

– Судите, – легко предложил Болмон. – судите этих людей. И меня, например, и моего сына. Судите прилюдно и…простите. Потому что милосердны. И людям, которые хотели пойти за нами, то есть, за вами, дайте то, что обещано. Так вы никого не обманете и покажете себя с самых сильных позиций: щедрость, мудрость, величие, милосердие.

Герцог Болмон был всерьёз озадачен поиском выхода для принца. Он знал, что нужно разрешить тяжёлую ситуацию как можно меньшими потерями и нашёл идеальное, как ему виделось, решение. Конечно, народ будет шептаться и даже смеяться, и кого-то всё равно придётся казнить, но как же красиво складывается!

Это не Энрике затеял бунт – это сами люди желали его возвышения.

Это не Энрике обещал – это люди, принадлежащие к самой верхушке.

Энрике же всех простил. Энрике раздал всем обещанное. Красивая картинка, которая прикроет неприглядную поспешность прежних решений.

– Прекрасно придумано! – оценил принц крови, – это очень хорошо.

Но тут же лицо его помрачнело. Он кое-что вспомнил и это ему не понравилось.

– Что значило твоё «во-первых»? – спросил Энрике.

Болмон слегка склонил голову:

– Благодарю вас за высокую оценку моего плана, мой принц! Я уверен, что всё произойдёт именно так как я и сказал, и ситуация разложится сама собой мягче любого шёлка.

Он притих, собираясь с мыслями. Энрике не торопил, хотя чувствовал, что сейчас услышит что-то малоприятное. Герцог же как нарочно тянул, раскланиваясь. Конечно, ему было приятно собственное всезнание и всеведение и он даже забыл, что изначально и сам узнал об этой тайне не сам, а по рассказу Селесты, впрочем – Селеста ведь его приобретение, так что её можно и не считать омрачением!

– Во-вторых, мой принц, у вас есть ещё одна угроза, о которой вы не знаете. Более того, никто, кроме доверенного мне лица не знает, – Болмон упивался своей властью, но тянуть больше было нельзя – лицо принца Энрике побелело от ярости, он не любил затяжных вступлений. – Ваша сестра носит дитя.

Сначала Энрике даже не понял о чём речь. У него не связались два понятия «Мадлен» и «дитя». Набожная, строгая, шедшая к Господу, проводящая все часы за молитвами и не имеющая никакой тяги к роскоши, одевающаяся скромнее своих же фрейлин Мадлен и…дитя?

Он даже засомневался: может у него еще есть сестра? Но нет, родных не было. Только Мадлен.

– Лжёшь! – рявкнул Энрике, оскорблённый за честь сестры, которую и сам презирал, и боялся, и всё же…готов был заступиться за неё. – Ты…

– Прошу вас! – Болмон ждал подобной реакции, но всё равно с трудом не отступил, когда Энрике стал подниматься из кресла, – мой принц! Правда, мой принц! У меня есть доверенное лицо в её свите. Она сама ей призналась.

Энрике поколебался ещё минуту. Он пытался соотнести в своём рассудке услышанное с тем, что знал всю жизнь. Мадлен – лицемерка и лгунья? Мадлен – грешница? Мадлен?! Его сестра Мадлен?

И другое бесновалось в его рассудке: у неё будет дитя. Соперник.

– От кого? – грозно спросил Энрике и вдруг обессиленно рухнул в кресло. Нет, этого не было в его планах! Не могло быть, ведь это дико, чудовищно, ведь это…Мадлен!

– К сожалению, выясняем, – уклонился Болмон, – моя доверенная не давит в этом вопросе, чтобы не вызвать подозрений. Но это правда. Каждое утро она сама затягивает принцессу в корсет и находится при ней почти неотлучно, чтобы скрывать.

У Энрике всё ещё не укладывалось в голове. Это было нелепо, лживо…и угрожающе.

– потому я и сказал, что это «во-вторых», – с беспокойством отозвался Болмон. Он видел, как Энрике мечется, пытаясь понять как поступить. Конечно, с одной стороны можно было бы ославить Мадлен, лишить её почвы и опоры, но с другой стороны – это тень на репутацию всего трона, всей короны! И народ Мадлен любит, не ровен час вступится! И потом – а если она родит мальчика? Он будет угрозой. Бастардом, но угрозой. Той самой, какую не хотелось бы видеть Энрике подле себя. Ещё неясно кто его отец, но всё же! Важнее тут мать. Мать, которую любят в народе. Мать, в которой течёт королевская кровь!

– Что принцессы, что королевы, а всё одно – бабы, – мрачно ответствовал Энрике. Мысли метались внутри него, боролись, и он выбирал какая будет лучше в эту минуту и для него самого.

Болмон только понимающе кивнул.

Пока принц Энрике думал, что делать ему с неожиданной проблемой в лице Мадлен и её беременности, сама Мадлен чувствовала себя всё хуже. Необходимость выдерживать все траурные прощания с племянником одновременно была облегчением и тяжестью: с одной стороны никто не смотрел на неё, с другой – приходилось много быть на виду, а всё, чего хотелось Мадлен, это забиться как можно дальше от людских глаз и дождаться срока.

Селеста была рядом, не отступала, поддерживала принцессу и была преданнейшим существом. Про неё даже шутили и фрейлины, из числа более знатных и опытных в придворном деле дам, мрачнели, ревновали, недоумевали. Но Мадлен делала вид что не понимает намёков на низкое происхождение Селесты и держалась за неё как за спасение, не подозревая даже, что это самое спасение наносит ежевечерний вред ей и её ребёнку, подливая капли в воду.

Да, травить принцессу она не переставала. Болмон, узнав всё же про положение принцессы, долго колебался, затем решил не отменять плана – с Энрике станется ещё пожалеть сестрицу и её дитя, а это совершенно, просто совсем, лишнее!

Так что Мадлен получала свою дозировку и не знала о том, почему же ей хуже. Но держалась. Старательно ела, пила, улыбалась и ходила в церковь, правда, прежде всего – молить об искуплении грехов собственных, потом уже о благе для всех остальных.

И как всегда – Селеста рядом.

Но однажды они направились в далёкую часть города. И вроде бы ехали, как и всегда, к церкви, а потом…свернули в проулок и вот уже Мадлен, прикрывая лицо, стоит собственной персоной перед дверьми, мимо которых Селеста прошла бы с брезгливостью и в худшие годы своей жизни.

Селеста, конечно, рядом. Ей даже на миг пришло в голову, что принцесса прибыла на тайное свидание, и, может быть. С тем самым отцом ребёнка! А что, с неё станется! Она людей любит, нищих любит, могла и полюбить какое-то отребье…

– Госпожа, – Симон открыл почти сразу, нахмурился, глянув на Селесту, но быстро посторонился, пропуская их обеих в ужасно маленькое, тёмное помещение, в котором некуда было и развернуться-то с достоинством. Селеста попыталась скрыть брезгливость, но выходило плохо, благо, здесь было не до неё.

– Моя госпожа, я предупреждал вас, что появляться здесь…– Симон явно робел в присутствии столь знатной, чистой и гордой дамы. На Селесту он не обращал никакого внимания.

– Твой Глава обещал мне поддержку, защиту, – прошептала Мадлен, – он рекомендовал тебя и я надеюсь, что он не ошибся.

– Конечно же нет, но приходить сюда – плохая затея!

В этом Селеста была с оборванцем согласна.

– Плохая идея – это не быть подготовленным к неизбежному, – возразила Мадлен, – срок близится и я…

– Я сделаю всё, что нужно, – заверил оборванец.

Селеста, вс ещё недоумевая и не зная как реагировать, только хлопала глазами.

– Связь с ней, – мотнула головой Мадлен, – Селеста, душа моя…

«Душа», разумеется, сразу пришла в себя и согласилась. Да-да, она есть связь. С ней и можно вести диалог. И вообще – она оказывает всяческую поддержку принцессе и делает это совершенно безвозмездно, из любви к ней.

Но, выйдя на улицу, Селеста не утерпела, спросила то, что что жгло её больше всего, ещё в комнате:

– Госпожа, неужели вы доверяете этому человеку?

– Он честнее нас с тобою будет, – заметила Мадлен. – Столько лжи в замке, столько лжи! И ты, и я, и мои сопровождающие – все лгут! А он честен. Он служит своей Лиге, и верит в её законы.

Селеста не стала спорить и поспешила за своей госпожой, желая поскорее убраться от этого странного места и уточнить – неужели этот лигианец, это отребье – это та помощь, на которую рассчитывает принцесса крови Мадлен, да ещё и в такой тяжёлый период?

Нет, Селесте в это не верилось!

Конец первой части.

Часть 2. В паутине лжи. Глава 1 (14) Когда приходится быть спокойнее

Глава1 (14). Когда приходится быть спокойнее

Альбин взирал на Мартина как на чудо. Знатные господа, конечно, посещали, порою, Лигу, но делали это ночами, не смея являться открыто, либо, что бывало куда чаще, просили о встрече в уединённых местах. Этот же просил о встрече через Летарда, пришёл днём и в сопровождении всего-то двух слуг, которым велел оставаться у Пристанища, отказав им в возможности подняться с ним.

Вообще, Летард не горел желанием сводить Мартина и Альбина, но сладкое имя Селесты, обязательство и внутреннее чувство ответственности за то, что Мартин преподносил как службу городу, и потом – Летард не умел пользоваться тайнами и стеречь их, так что сказал честно и про Мартина, и про его желание выйти на Главу Лиги…

Ну хорошо, почти честно. Всё-таки до конца Летард не был откровенен и правду о Селесте оставил себе. Её образ никто не смел трогать и не должен был – это было только его светлое пятно.

Здесь надо сказать, что Мартин просил встречи с Альбином при других обстоятельствах, когда городу нужно было некоторое…волнение. А теперь волнение шло само – наследник трона скончался, необходимость творить бесчинства на улицах пропала, и следовало обратить силу Лиги на наведение порядка. Герцог Болмон, узнав о том, что Мартина ждут у Альбина, взволновался всерьёз – по его замыслу теперь следовало уничтожить всех тех, кто готов был к мятежу и заступничеству за принца крови. Но тот оставался единственным наследником, и, благо, не успел себя замарать. А ведь среди мятежников были и лигианцы…

Болмон быстро сработал тогда, когда набирал людей. Никто не думал, что наследник трона умрёт так скоро – нет, он был болен, но то, что Господь так скоро прекратит его мучения? Воистину, этого никто не ждал.

И ныне обстоятельства были другими. Требовалось навести порядок, показать принца скорбящим защитником города, а для этого нужно было обратиться к Лиге, но уже с другим предложением, которое, впрочем, должно было подойти Альбину.

– По крайней мере, отпадает необходимость его убирать, – герцог Болмон старался во всём найти плюсы. Ему нравилось то, что Альбин уже хорошо сработался с городом и знает о нём всё, вдобавок, идёт на диалог и всегда готов прийти на помощь, если речь касается действительно города. Что было бы с новым человеком? Кто знает! Так что, всё должно было сложиться неплохо. Главное, наладить личную связь.

– Я удивлён, – признался Альбин, глядя на юношу. – Ваш отец никогда не появлялся у нас напрямую.

– Времена меняются, господин. У нас одна беда. У принца крови есть враги, и они могут вызвать смуту в городе…

Мартин замолчал, видимо, ожидая реакции Альбина, но тот молчал и ждал продолжения – не в его правилах было делать выводы до конца фразы.

– Вы, верно, слышали, что говорят о нём в городе? – спросил Мартин, заходя с другой стороны.

– Говорят разное, – уклонился Альбин, – я не знаю о чём именно идёт речь.

– Говорят, что он причастен к гибели наследника трона! Это наглая ложь! – неизвестно, думал ли сам Мартин, что это ложь, или, как и его отец, сомневался в непричастности принца Энрике к столь удачной гибели наследника, но говорить он должен был только то, что требовалось. А требовалось отрицать причастность принца Энрике и бороться со слухами. Это было единственным решением.

– Мы не гонимся за слухами, – спокойно ответил Альбин, – политика нас не интересует.

Он лгал и в то же время был почти честен. Лига, в которой он был главным уже не один десяток лет, в его представлении, в его мечтах была совершенно лишена политической воли и жила порядком. Но реальность была иной. Реальность расходилась с той заманчивой мечтой. Но признаваться в том, что слухи такого рода проникли и в Пристанище было невозможно.

– И никогда не интересовала, верно, Летард? – закончил Альбин. Что-то в глазах Мартина, в его взгляде, промелькнувшее и тут же исчезнувшее, ему не понравилось.

Летард, который даже дышать старался тише, опасаясь, что речь зайдёт про него и всплывёт что-то вроде переговоров, когда ему предлагалась Селеста, или когда речь шла о Гуго – дела не столь давно минувших дней, вздрогнул. Да, Мартин заверил его, что теперь нет нужды в той договорённости, которую они создали, и нет, всё будет по-прежнему и никто не требует от Летарда ничего клятвопреступного, но всё равно Летард сомневался, что Альбин оценил бы подобные переговоры за своей спиной по достоинству.

– Да, господин, не интересовала, – подтвердил Летард, стараясь держаться спокойно.

– Ну вот, видишь! – усмехнулся Альбин, – слухи и болтовня – это всё удел тех, у кого слишком много свободного времени.

– Я просто прошу от лица герцога Болмона навести порядок и пресечь на вашем уровне власти слухи такого рода, – Мартин не смутился. Он оставался собран и спокоен, кажется, ситуация не была им понята до конца или он плохо знал Альбина.

– Мы и без того поддерживаем порядок на улицах, – напомнил Альбин, – или по мнению герцога мы делаем это недостаточно хорошо? Так пусть он не стесняется и смело выставит нам свои претензии. Мы их рассмотрим.

– У него нет претензий, – отозвался Мартин, – мы лишь хотим полагаться на Лигу.

– Полностью положиться можно лишь на Господа.

– Обедню мы тоже заказали, – Мартин не остался в долгу.

Альбин хмыкнул – выпад ему явно понравился.

– Мы знаем, что Лига выполняет свои обязательства перед городом и несёт свою стражу, но мы просим способствовать пресечению слухов среди тех людей, что верны вам. Слухов и действий, которые эти слухи могут породить.

Конечно, ведь и в рядах лигианцев были те, кого уже подкупили служить Энрике! А как развернуть готовые наводить смуту во благо его власти ряды? Сейчас-то нужен уже один порядок! И ещё – пресечение всех недоразумений, а то уж больно удачно скончался наследник-то!

Альбин вздохнул:

– Тревогу за город я понимаю и разделяю, но у нас такие дела не делаются быстро. Нам нужно подумать. Приходите завтра к вечеру, господин, или, если боитесь, пошлите кого-нибудь за нашим ответом. Лига обычно сама судит своих и судит, уверяю, сурово, так что прежде судилищ кто за какими слухами повлёкся нужно думать и считать, а также получить гарантии…

– Какого рода гарантии? – осторожно спросил Мартин. Разговор пошёл к решению и это ему понравилось больше, чем пустое препирательство.

– Гарантии того, что принц крови и правда не имеет отношения к случившемуся.

Мартин побледнел от гнева:

– Вы обвиняете принца крови… вы…

– Уймись, – посоветовал Альбин, – я шучу. Твоя преданность похвальна, но пойми и нас – люди живут в одном городе и видят, что происходит. А ещё помнят, что твой хозяин уже шёл против короны. Так что надо думать чем мы можем помочь и как, но в одном можешь на нас положиться и своим передать: мы за столицу стояли и будем стоять. Мы – лигианцы, а не преступники.

Мартин совладал с собою и, ещё раз подтвердив свой завтрашний приход, откланялся. Альбин попросил Летарда задержаться и отужинать с ним. у Летарда не было аппетита, но он понимал, что должен и потому согласился с радостью. Пока Онвер ловко расставил тарелки с холодной телятиной и картошкой по столу, выложил свежеиспеченные сметанные лепёшки и сам притащил целый кувшин вина, прошло всего несколько минут, полных молчания, но Летарду они показались вечностью.

– Пей, – предложил Альбин, и придвинул один из наполненных стаканов Летарду, – что ж ты жмёшься?

– Спасибо, – искренне отозвался Летард и пригубил вино. Оно показалось ему каким-то кисловатым, чужеродным по вкусу, но он не стал говорить об этом, полагая себя дурным ценителем вина и не желая обидеть Альбина.

– Знаешь, что меня поражает в этом юнце? – спросил Альбин, отрезая здоровенный ломоть мяса и щедро заливая его чесноком и солью, – абсолютная наглая молодость. Он или не боится из храбрости, или из глупости. Как ты считаешь?

– Наверное, из храбрости, – подумав, ответил Летард, – у него ведь двое слуг было в сопровождении.

– Мы бы их положили и не дёрнулись. Их бы даже Онвер положил. Один.

– Тогда глупость, – признал Летард, он никогда не думал о подобных вещах и не знал как расценивать разговор с Альбином.

– Одного в толк не возьму, – продолжал тот вроде бы дружелюбно, но Летард чувствовал, что расслабляться нельзя, – почему он к тебе-то пошёл?

– Я же его спас, помните…– Летард приготовился повторить историю знакомства с Мартином, но Альбин перебил его:

– Знаю-знаю, говорил! Но что же это? Он так преисполнился любви к тебе, что пошёл именно к тебе?

Летард не знал как ответить на этот вопрос. Конечно, он понимал, что Альбин не поверит в привычное объяснение, более того – Летард и сам бы не поверил.

– Думаю, ему нужны были связи с Лигой, – нашёлся Летард.

– Его отец мог их найти.

– Было бы заметно, – пришлось снова найти ответ. Альбин поморщился:

– Ты всё принимаешь за чистую монету, а я вот ему не верю. Как-то слишком гладко складывается. Надо же – хороший мальчик заботится о своём городе! Надо же, идёт на переговоры к нам! И, опять же – о, кто поверит – предлагает нам принимать более жестокие меры… а если подумать? почему мы должны наказывать людей, верных Лиге, если прежде не мы их сманивали на то, чтобы наводить беспорядки в городе? То-то же.Я здесь сижу, но я многое слышу, Летард, и не оглох ещё. Ты можешь сказать, что, мол, было намерение! Но судить за намерение? Чем его доказать? Чем укрепить и что винить? Мы судим за проступок, а его не стало. Сдаётся мне, этот принц их всё-таки замешан в гибели наследника! Как-то очень уж гладко всё выходит. Хотя, с другой стороны, посмотришь на этого юнца-наглеца и как-то уже усомнишься – выглядит так, что принцу их и неудобна эта самая смерть…

Альбин размышлял вслух, ему не требовалось согласие или опровержение Летарда, который весь обратился в слух и не пытался даже и слова вставить – зачем? Без него разрешат!

– Нечисто всё это, – вынес итог Альбин и глянул на Летарда, точно вспоминая, что он ещё здесь, – да пей ты, чего мрачнеешь? Это их дела, тронные, раньше нас часто впутывали, пока не поняли, что мы за город стоим, а не за каждого принца! Пей… ну? Будем!

Стукнулись стаканами. Альбин отпил залпом, Летард пригубил немного – не нравился ему кислый вкус вина. он даже успел подивиться про себя – надо же как интересно, вроде бы Альбину должны поставить дорогое вино, а оно вон – дрянь какая-то! и выходит, что на его, Летарда, вкус, гораздо лучше вино то, дешёвое, трактирное, которое суют всем подряд – и путникам, и дешёвым постоянщикам. Видимо, в богатстве нет такого вкуса, а может и приедается там чего-то?

– Любопытно всё это, но жизнь продолжается, – Альбин был сегодня на редкость говорливым, и Летард даже не сразу понял, что именно его насторожило в голосе Альбина, в его внезапной паузе.

Когда же он поднял голову, чтобы взглянуть на замолчавшего Альбина, то вскочил, опрокидывая и тарелку, и стакан… алое вино полилось на пол и стол, но было уже поздно и Альбин явно не мог сделать ему замечание.

Он уже ничего не мог. Смерть настигала его быстро, пугающе быстро – к тому моменту, когда Летард вскочил, всё уже заканчивалось – глаза налились кровью и помутнели, темнота явно охватила Альбина, но он не мог и вскрикнуть, пальцы его хватались за собственное горло, а ногти царапали кожу.

Кажется, ему было невозможно дышать.

Что делать в такой ситуации, чем помочь? Летард никогда не специализировался на ядах, а это был явно яд. Он знал как убить ножом, разбирался в ранах, но подлость отравления была ему незнакома. Но он предпринял попытку спасения своего наставника, преодолев собственную панику.

Попытался разжать с силой рот Альбина, вызвать рвоту. Может быть это могло помочь, а может быть и усугубило бы ситуацию – вернее реакции Летард не успел придумать, и весь измарался в еде и слюнях Альбина, но всё-таки не достиг нужного результата. Зато Альбин стал оседать прямо на него и в конце концов они оба уродливо и как-то даже нелепо завалились на пол…

– Помогите! – Летард вывернулся из-под умирающего, издавшего, наконец, хриплый звук, Альбина, и позвал на помощь. Дверь тут же распахнулась с грохотом и Онвер, возникая на пороге, явил собою настоящее спасение.

Впрочем, эта мысль была у Летарда лишь одну секунду, пока Онвер только стоял на пороге. Стоял, странно оставаясь спокойным.

– Помоги, Онвер! – Летард воззвал к управляющему, ещё не сопоставляя произошедшее с его спокойствием.

Онвер молча захлопнул за собой дверь, ловко впрыгивая в комнату. Его лицо было мрачным и тревожным.

– Вот, значит, как…– с лёгким удивлением произнёс он, глядя на уже затихшего Альбина. Летард придерживал голову своего наставника и спасителя, заменившего ему и отца, и товарища. Он много раз видел смерть, но почему-то смириться со смертью сейчас было тяжело и его душа не могла принять ужасное происшествие.

– Его отравили… отравили, – прошептал Летард, касаясь взмокших жестких волос Альбина. Его лоб был ещё горячим, но уже в последний раз. – Надо позвать целителя. Онвер, прошу, позови целителя.

– Он уже не поможет, – спокойно ответил Онвер. Он даже не думал опуститься рядом с Летардом на колени или проявить хоть какое-то сочувствие к умершему. – Ничего уже не поможет.

– Да откуда ты…– начал, было, Летард, и осознание, наконец, пришло к нему, накрыло алым. – Предатель!

Онвер оставался равнодушным и спокойным:

– Умолкни! Да не говори того, чего не знаешь. Не всё воля наша, Летард.

Летард не понимал. У него на коленях всё ещё покоилась голова Альбина. Как это было ужасно! Ещё десять минут назад они говорили, Альбин высказывался и мыслил, а теперь его голова была совершенно пуста и спокойна, она стыла – заметно стыла, Летард умел убивать и знал как понемногу печать смерть захватывает тело, и тело Альбина уже поддавалось этой печати, а это означало, что ничего уже нельзя сделать, ничего нельзя изменить. А всему виной ужасное предательство! Летард никак не мог взять в толк как это Онвер – вернейший из вернейших, вдруг оказался в числе врагов Альбина и Лиги? Всё-таки Летард сохранил некоторую наивность в своей жизни и не мог понять, того, что поняли другие – Альбин не даст продвижения и славы, и многие, быть может, не задумались бы об этом – в конце концов, кому из них всерьёз была нужна слава? А вот деньги, власть…

Нет, слишком сладко звучали речи подручных принца крови, когда он заманивал людей к себе и обещал им всяческие блага, а нужно-то всего-то поработать на благо города и сделать так, чтобы власть ушла к нему,сильному и способному!

И многие из Лиги, Альбину повезло не узнать сколько именно, всерьёз собрались участвовать в этом предприятии. Лига была уже давно не той, какой Альбин её помнил с молодости, а он всё не мог с этим смириться и отвергал всякий намёк на перемены. И многие готовы были творить по указке длани принца Энрике, указке хитрой, заявленной через его подручных, он же вроде бы и не при деле! А потом скончался наследник.

Скончался! И вроде бы уже не нужны их дела. И вроде бы принц Энрике и остался единственным шансом на спасение трона. Более того, пошли слухи о том, что король собирается отречься и удалиться от двора, тот ему стал невыносим. И всё вдруг стало переменчиво, и ненужно, и обида – великая обида о неисполненных обещаниях залегла среди тех лигианцев, что должны были пойти за Энрике.

Кое-кто, конечно, сразу откололся. Не случилось, мол, и не случилось – на всё воля Господняя! Но были и те, кто был обижен куда сильнее, кто строил планы и делил ещё неполученное золото. И эти люди, в число которых Летард не входил, но входил, например, Онвер или же вот – Альмо, жених дочери покойной Люси – те отступать не собирались.

Много было передумано меж ними и новый раскол прошёл по рядам – не всем по нраву были планы мятежников, и особенно не всем по нраву было начало того плана – смерть Альбина. Он был как отец, как учитель, как наставник, и, хотя, кое-что не доходило до его ушей уже давно, зачем тревожить? Да и мог ли Альбин всё понять о бурно меняющейся жизни вокруг? – но убивать?

Не всем было по нраву. Но нашлись и те, кто переступили через себя и последние убеждения –всего около двенадцати человек. Онвер с ними. Не желая отказываться от обещанного, они собирались требовать выполнения условий от принца. В противном случае он ведь и сам хотел крови и беспорядков в городе? Так они были готовы обеспечить.

Но сначала Альбин, да!

Доходили ли до него слухи о том, что его хотят убить? Кто знает! Глава Лиги – это всегда опасная роль. Но он верил своим, верил ближним. Он полагал, что сталь до него не доберётся. Она и не добралась, потому что яд опередил её. Яд – оружие подлецов и трусов, оказался в чаше Альбина, щедро добавленный не дрогнувшей рукою Онвера.

И момент был выбран идеальный! Альбин был не один. И ещё до того у Альбина был гость! И именно приход этого гостя определил гибель Альбина. Во-первых, на гостя можно было спихнуть вину – он, мол, убийца. Во-вторых, Онвер навёл справки о нём у сопровождавших его слуг. Его поразила юность гостя, и он оказался прав в своем подозрении. Уж если герцог Болмон послал своего сына, значит, ситуация усложняется и наступает именно тот момент, когда можно заявить свои права.

А им есть о чём заявить. Им многое обещали, но пока не исполнили. Так что же – слово надо держать! Они бы своё сдержали.

– Жаль, что ты попал под раздачу, парень, – сказал Онвер, глядя на Летарда. – Очень жаль. Что, вино не понравилось?

Летард медленно опустил голову Альбина на пол. Да, непочтительно, но Альбин уже не обидится, а Летарду надо отомстить за него и себя. За него – убитого, за себя – обманутого.

– Вот только без резких движений, – предостерёг Онвер, отступая к дверям, – сам подумай, как выглядит. Ты и он. вы были вместе. Он мёртв, ты жив.

Летард не слушал. Напряжение о всего, что творилось и началось намного раньше, наверное, ещё со смертью Гуго и приходом неприятного новичка, осложнившееся смертью Люси и встречей с Селестой, ради которой он, кажется, тоже был готов служить Болмону, то есть Энрике, и, наконец, разрушенная необходимость этой службы, завершённая гибелью Альбина на его глазах – всё это было слишком для его простой, на самом деле, натуры.

Он никогда не гнался за сложной жизнью. Интриги и власть, золото, слава – всё это было не для него. Он убивал для Лиги, он жил для Лиги, пока, по крайней мере, не встретил Селесту и не влюбился впервые в своей жизни – смешно и нелепо! И теперь он видел только один вариант: убить Онвера.

Какие переговоры? Какие попытки схитрить? Какие могут быть отсрочки, когда он убил Альбина? Да так цинично!

– Спокойнее, парень, спокойнее, – Онвер не выглядел испуганным. Он знал, что Летард – хороший убийца, однако, непонятно на чём же тогда строилось его спокойствие. Не рассчитывал же он, со своей хромотой, победить Летарда в бою? – Не нужно нам с тобою ссориться, всё ещё может быть верно, слышишь?

– Верно? – усмехнулся Летард, рука уже горела нетерпением, кровь Онвера сделалась желанным даром. Да, он был наёмником и не убивал ради убийства, но сейчас был не тот случай, и Летард не сомневался в своей решительности и в правильности поступка. – Ты убил его! Ты… грязный, мерзкий…

– Всё ещё может наладиться, – отступление было невозможно. Онвер прижался к стене. Но не выказывал испуга. – Слышишь? Мы просто возьмём своё у этого принца. Он нам обещал. Он нам всем обещал дать то, чего мы хотим, а теперь хочет отправить нас в помойку!

– Там тебе и место, – Летард был беспощаден. Его глаза сверкнули той же сталью, что уже была в его руках и готова была к делу.

Онвер скосил на неё взгляд и вздохнул:

– Ну что же – твоё право! Парни!

Последнее слово было выкрикнуто им с какой-то истеричностью, одновременно с этим криком он совершил чудовищный для своей хромоты и состояния прыжок. Но что же – он спасал свою жизнь, понимая, что Летард его не пощадит.

А в комнате уже творилось невообразимое. Этого крика ждали за дверью сообщники. Впрочем, ещё час назад, полчаса назад Летард большую их часть назвал бы соратниками, зная их как себя.

Считая, что знает.

Теперь они навалились на него кучей, безобразным сплетением силы и пытались одолеть.

– Он убил нашего Альбина! Убил его! – кричал Онвер, вызывая ещё больший переполох. Кто-то бежал наверх, и сложно было винить этих бежавших в том, что они поверят Онверу. Что предстало бы их взору? Бешеное сопротивление Летарда? Несколько соратников Лиги в крови, ведь он не собирался сдаваться? Крик Онвера об убийстве, да сам труп Альбина…

Какая тут вера? У Летарда не было и шанса. Но он почему-то не мог этого принять и всё равно сопротивлялся, даже когда тяжёлый кулак содержателя мясной лавки Альмо попал ему прямо в лицо и захрустел нос, и рот наполнился кровью…

Мир становился абсурднее, но Летард не мог этому сопротивляться. Он бился в руках, которые уже ломали и скручивали его, не забывая одаривать тумаками за полученные раны. Жертва была найдена. Обвинение в убийстве не окрасило бы заговорщиков в благородство, оно омрачило бы их. Более того, у принца был бы повод их казнить. А так – это не они. Это всё Летард! А кто поверит одиночке?

Мир вертелся, расступаясь кровавыми пятнами, проваливался Летард всё дальше и дальше в темноту, и сознание уже должно было оставить его на долгое время, когда вдруг пришла последняя попытка устоять. Сознание из последних сил сцепилось и заискрило, а потом прояснилось на секунду.

И в эту секунду Летард выхватил не Онвера, не мёртвого Альбина, а новичка Симона, который, как оказалось, не принимал участия в алой забаве, а стоял как бы в стороне, со странной тоской глядя на Летарда.

Его губы были сжаты, лицо белое, но он не вступался, и не помогал. Он как будто бы сочувствовал и ничего не мог сделать.

Летард не успел обдумать всё это – мир наконец рухнул, тело отдалось ноющей боли и провалилось в блаженную спокойную темноту, отдаваясь чужой власти.

Глава 2(15) Тени, тени, тени

Клетка была грубой, сколоченной наскоро, и уже давно оставалась такой. Когда-то в неё Альбин усаживал провинившихся, это было в те дни, когда он добивался власти и удерживал её, с тех пор, новой никто не озаботился, да и эта заржавела, стала негодной, дурной, но Летарду было всё равно – ни на что лучшее надеяться он не мог и не смел. Бывшие товарищи, которые ещё недавно относились к нему с уважением, считали, что он убил Альбина, и доказать что-то им не было возможности. Онвер отгонял всех прочь с неизменным дружелюбием и отчаянием обещая, что общий суд разберётся.

Но общий суд… из кого он состоял? Летард уже всё понял. Те люди, которые остались ни с чем после того, как надобность в их услугах, так щедро заявленных оплатой людьми принца крови, отпала, диктовали ныне свои правила миру Лиги, и Лига не была прежней. Кто был из лигианцев умнее – понимал и молчал, но большая часть даже и не сообразила о том, что что-то изменилась.

Да и у знай они, сколько бы вступилось за Летарда, не примкнув к тем, кто желал вытребовать всего обещанного у трона? Нового трона.

Летард не хотел знать ответ на этот вопрос, подозревая, что этот ответ ему очень сильно не понравится. Смешно, но он, почти всю жизнь обитая с убийцами, ворами, и прочими наёмниками самого разного рода, до сих пор верил в их внутренние правила, в законы, непонятные чужакам, но справедливые тем, кто был в этом кругу. С каким-то удивительным упрямством он сохранил в себе эту наивность, и судьба очень долго берегла его от разочарований. Летард видел людей Лиги как своего рода рыцарей улиц, и сам причислял себяк ним. Так его воспитал Альбин и у Летарда не было повода усомниться в этом, поскольку к важным переговорам и внутренним судам Лиги он не был допущен и оставался наёмником. Но сейчас всё начинало представать перед ним в новом цвете и Летард понимал, что никто не вступится за него, даже если он будет обвинять Онвера и его приспешников до хрипоты.

Мир, который казался Летарду понятным и простым, оказался совсем не таким. Всё изменилось в нём, предстало в настоящем образе, и этот образ не походил на рыцарство и не имел с ним ничего общего. Это был просто поиск наживы, охота на условия, что будут лучше, и никаких внутренних законов.

Это не могло явиться в один миг, а значит, было ещё и при Альбине. Знал ли он об этом? кто же теперь спросит?..

Летард и не хотел узнавать. Он хотел, чтобы всё быстрее закончилось и жизнь его, омрачённая внутренним и внешним разочарованием, наконец, прекратилась, и он отправился бы на последний свой суд держать ответ.

Но перед этим следовало выдержать суд земной, от бывших своих товарищей, от тех самых, которые желали под прикрытием обещаний принца крови перевернуть весь прежний мир и создать новый, удобный себе. А этот суд оттягивался. Летард полагал, что он состоится незамедлительно, но прошло уже три дня, а он всё ещё был жив.

Впрочем, едва ли это было преимуществом. Эти три дня были мрачны, полны тяжёлых мыслей, тревог, разочарования, скорби, голода, холода, неудобств от обитаний в клетке, которую устроили на каменной полу, и унижений. Откровенно к нему не лезли, нет, но недавние собратья, такие же лигианцы, по пьяному делу, в угаре вина и собственной отваги, спускались порою к нему и проклинали, некоторые даже пытались плевать через решётку, видя в нм убийцу Альбина. Онвер был тут же, отгонял их, бранился…

Онвер вообще стал единственным, кто говорил с Летардом по-прежнему, и от этого было ещё хуже. Все слова его были пропитаны такой ядовитой циничностью, что Летарду было от этого муторнее. Если уж Онвер предатель, то кому можно было верить?!

Онвер же не был молчалив. Он размышлял сам с собою, не то проверял свои слова на молчании Летарда, не то убеждал себя в собственной правоте, но от его речей некуда было скрыться.

– Ты пойми, – уговаривал он, наливая жидкого, но главное – горячего супа, Летарду, – мы ведь не от зла. Просто надо было заканчивать с Альбином. Сейчас заканчивать, когда ещё у нас будет шанс? Он давно уже утратил свои силы, не был прежним и многих дел в самой Лиге даже не знал, мы уж его и не беспокоили, чего зря-то? Мы справлялись, знали, как нужно и что нужно. Альбин, если хочешь, Лигу перестал чувствовать. Когда-то был первым котом, если ты понимаешь, а ныне уж и мышей перестал ловить, но мы, конечно, его запомним.

Летард на всё это не отвечал. Ел, когда Онвер ему подавал миску, но даже не смотрел на него. Поначалу и от еды отказывался, но Онвер заметил:

– Тебе силы нужны, голодухой ты ничего не докажешь, жить тебе мало, что верно, то верно, но уж последние миски съешь, изволь!

В его словах был резон. Летард не знал как его убьют, но не сомневался в том, что дни его сочтены. Его считают виновным в смерти Альбина и его казнят – это очевидно, но что если у него ещё будет шанс? Сказать что-то напоследок, доказать? Может быть, ему дадут слово? Хотя нет, это вряд ли. Но и умереть можно с достоинством, а для этого нужны силы.

А Онвер всё говорил и говорил, но не с Летардом, нет, ему не требовалось его возражение или (чем Бог не шутит?) одобрение, нет. Он торопился выложить свои мысли, словно боясь передумать или найти в них несостыковку, а так, ведя бесконечные монологи о том, что всё сделано на благо Лиги, и они, лигианцы, лично к Альбину никаких претензий не имели, а он просто оказался уже лишним в своём времени, так что иначе было никак нельзя.

– Когда всё закончится? – спросил Летард в очередной раз. Клетка была бы ещё терпима, ровно как и презрительная ненависть недавних товарищей, но вот эти монологи Онвера казались ему настоящей пыткой. Онвер, на которого всегда можно было положиться и Онвер, который был настоящей опорой Лиги…

Нет, признать его падение было страшно. Даже сейчас Летарду казалось временами, что всё это дикий, неправдоподобный сон. Засыпая на каменном полу на тревожные четверть часа-полчаса, он вздрагивал, надеялся, что всё не так, всё ему лишь привиделось, и если Альбин мёртв, то Онвер, верно, тоже, ведь Онвер всегда был подле Альбина и отстаивал интересы Лиги!

Но пробуждение приходило, и снова до Летарда доносился бубнёж управляющего:

– Ты не спеши, Летард, не спеши. Все знатные Лигинцы должны собраться, чтобы тебя судить. Нужно выбрать тех, кто войдёт в судьи, потом, к чему тебя приговорить. Нет, к смерти-то ясно, но ведь и смерть бывает разная, верно?

Да, разная. И обычно это Альбин решал судейские дела, судил и рядил, кому и что из лигианцев дать: кому жизнь, кому смерть, кому отставку. И если речь шла о смерти, то вид её тоже определял он, ровно как и исполнителя. Должно быть, в Лиге сейчас большой переполох, пьянство и разгильдяйство, ведь Альбина больше нет, есть какая-то дюжина мерзавцев, занявшая всё, чего не имела права касаться. А больше ничего и нет.

О том, что творится в столице Летард тоже не знал, и не очень-то порывался знать. Он погрузился в странное состояние полуяви-полусна, сделался в короткие три-четыре дня совершенно равнодушным и к бубнежу Онвера, и к своей участи, и к брани прорывающихся недавних товарищей. Всё утратило в нём смысл и остроту, потому что мир, выстроенный с какой-то причудливой наивностью, тоже утратил себя. Друзья оказались не друзьями, соратники стали предателями, наставник, заменивший всё, что можно было заменить – мёртв, и у него нет ни единого шанса на спасение.

Когда же он услышал над своей головой голос, он даже не сразу отреагировал. Голосов было слишком много, и он был один среди них, так что как было отозваться на всё?

– Летард?

Он не поднял головы. Каменный пол стал привычным ложем. Вечным, быть может.

– Летард, очнись! – голос не отставал. Он шептал яростно и быстро, опасался.

Отрываться от холода, чтобы снова взглянуть на потерявший всякую прелесть мир, было трудно, но этот голос не собирался отставать, и пришлось подняться. В полумраке, при свете единственной свечи, Летард, к своему удивлению, увидел… Симона.

Раздражающего новичка. Подручного Альбина. С наглой рожей – как сказал Онвер и как согласился с ним тогда Летард. Правда, сейчас рожа была совсем не наглая, а скорее испуганная. Рядом никого не было, или кто-то хорошо скрывался в темноте.

– Чего тебе? – спросил Летард, рассудив, что и это ему снится или он бредит. В любом случае, он не ожидал чего-то важного, наверняка, тот решил поглумиться и Онвер сейчас погонит его прочь поганой метлой!

Но не случилось. Голос Онвера так и не зазвучал, зато шёпот Симона стал быстрее, сбивчивее, он явно торопился, нервничал.

– Летард, ты ходить можешь? Сможешь бежать?

Летард не понимал вопроса. Какое «бежать»? Куда бежать? Как? Провокация? Наверняка!

– Я могу тебя спасти, – продолжал Симон, он спешил, торопился сказать, словно выгадывал время, – потому что мне нужна твоя помощь. Ты понимаешь?

– Что тебе нужно? – спросил Летард, сонное оглушение понемногу начало оставлять его, он решил, что даже если это провокация, это ещё не значит, что он проиграл. Даже если его попытаются схватить, и этот новичок ведёт его к гибели, то он, Летард, ещё будет драться! Да, драться. До последнего. И попытка к бегству будет лучше клетки и позора. Бегство – это борьба.

– Отмер, – улыбнулся Симон, – слушай, у меня мало времени…

– Онвер, где он? – Летард знал, что Онвер не оставит надолго своего импровизированного поста. Очень уж привлекают его все эти дни возможности беседовать с самим собой, обращаясь вроде бы к Летарду, а на деле, наслаждаясь свершённым и убеждая себя же в том, что всё сделано верно.

– Я его отвлёк, но это ненадолго, – ответил Симон. Отвечал он неохотно, скосил глаза куда-то в темноту, там и правда была какая-то возня, где-то за стеной, может даже выше этажом, и разобрать происходящее было нельзя. – Ты бежать можешь?

– Так ты что… серьёзно? – не понял Летард. Сон полностью оставил его, пришла ломота во всём теле, недоверие и в то же время обострённая надежда – спасительное «а вдруг?».

Симон шёпотом выругался.

– А что я, по-твоему, здесь делаю? Потехи ради шеей рискую?! Ты хоть знаешь, что общаться с изменником – это не предел людских мечтаний?

Он изменник. Точно. Так Онвер всё и сотворил! Неужели Симон и правда готов рискнуть ради него? Почему?

– Что же ты тогда тут ошиваешься, если я – изменник? – громче, чем нужно, спросил Летард.

Симон испуганно зашипел на него:

– Да тихо ты! Заткнись! – он обернулся туда, в темноту, где чернел второй этаж и где кто-то притих со своей вознёй, точно прислушиваясь. Тяжёлые шаги застучали по лестнице. Так мог ходить только один человек. – Вот ты идиот.

Летард не успел ответить, а Симон уже скользнул в темноту, сливаясь со стенами, отступая. Летард успел только вернуться в прежнее своё побеждённое положение, свернуться в безразличие безысходности и притвориться, что он находится в полудрёме, хотя последнее и давалось ему с трудом – сердце, непривычное к таким рваным свершениям, уже смирившееся со своей несправедливой участью, бешено стучало, хотело жить, просилось жить!

– Ты чего тут? – с подозрением спросил Онвер, оглядывая Летарда с подозрением. – А?

Летард не ответил, даже головы не поднял. Всем своим видом он демонстрировал душевный слом и полное падение сил, и его расчёт оправдался. Онвер, посоветовав не дурить, бормотнул про то, что скоро вернётся, что у него дела наверху, и скрылся на лестнице. Симон выждал ещё долгое мгновение, прежде, чем подступить к клетке Летарда. В полумраке отчётливо сверкнуло серебром… что ж, похоже, Симон был готов на серьёзные меры, раз вытащил лезвие.

– Так что? – тихо спросил Симон, – ты жить-то хочешь?

Летард хотел жить. Странное дело, ещё четверть часа назад он был готов умереть на этом каменном полу, мир потерял для него всякий смысл и надежду, но вот что-то теперь рвалось и не давало свалиться в безысходность до конца. Летард кивнул, не зная, увидит ли Симон это в темноте.

– Хвала Господу! – выдохнул Симон, – я уж думал, ты совсем головой поехал после всего.

– А ты что, не с ними? – вопрос был глупый. Симон мог солгать. Спрашивать, откровенно говоря, не имело смысла, но почему-то Летард чувствовал в себе странную потребность задать этот незамысловатый вопрос, и поверить. Может быть, находясь на краю сумрачного состояния и безнадёжности, ему просто надо было поверить во что-то хорошее? А может быть, ему хотелось почувствовать себя равным, влияющим на что-то, иметь возможность что-то решать? Он и сам не знал.

– Нет, не с ними, – ответил Симон, – и к гибели Альбина я имею такое же отношение, как и ты.

Это было что-то новое, простое, но… обнадёживающее, живое.

– Ты знаешь, что это не я? – удивился Летард. Ему казалось, что все в Лиге презирают его за то, что так щедро приписал ему Онвер.

– Конечно, – кажется, Симон даже удивился от такого вопроса, – ты выбрал бы нож, очевидно же. Яд – это для мозгов. Но у нас мало времени, ты жить-то хочешь? Тогда возьми…

Серебряный осколок скользнул в темноту его клети, и Летард, не успев сообразить, как реагировать на ответ Симона, перехватил его. Жёсткий, непоколебимый предмет отяжелели руку. Ключ. Нет, не ключ, отмычка. Часть отмычки.

В воровских инструментах Летард разбирался весьма и весьма скудно. Он знал, что в Лиге есть воры, которые действуют, порою, в интересах короны, конечно, в интересах, которые не будут озвучиваться открыто, но всё же, и это были настоящие ловкачи. Мелюзга, вроде торговых воров или проституток, что решали перехватить ещё и вторым ремеслом кошельки, долго не жила – покорно следовала на виселицу или в тюрьмы, а то и на разного рода рудники, выплачивая честным и тяжёлым трудом долги перед народом. Но настоящие профессионалы, которых было на раз-два и всё, в тени – были мастерами, поэтами и ловкачами. Набор их инструментов содержался в чистоте и включал в себя образцы самого разного рода – как самоделы, так и перехваченное на теневых, порою чужеземных рынках, и переправленное на себя. Летард знал, что есть отмычки тоньше иглы, и есть универсальные ключи, и есть те, что состоят из двух частей, которые каким-то образом надо вставлять с разных сторон в замок…

Последним образцом Симон-то и разжился.

– Левее, – шептал он, наблюдая за неуклюжей попыткой Летарда, – только постарайся его не погнуть. Ну? Готово?

Летард старался, правда, старался, но пальцы, какие-то одеревеневшие, не сразу соотносили его волю со своими возможностями и пытались, пытались… ему казалось, что прошла вечность, на лбу проступила испарина, Онвер мог вернуться каждую минуту, но всё же получилось.

Симон вставил ключ со своей стороны, свою искажённую его часть, и…

Дверь поддалась, точно и не была заперта. Летард пополз, боясь встать. Он знал, что будет дальше. Тревога. Онвер. Погоня!

Но он был готов к последнему бою, зато умирать совершенно не собирался Симон. Когда Летард потащился к лестнице, полагая, выход из подземелья наверх, Симон грубо одёрнул его вниз и потащил, ни слова не говоря, через воняющую мышами и плесени темноту. Темнота сузилась. Летард здорово прибился головой об узкий, коварный лаз, о существовании которого и не знал, но кровь пульсировала быстрее, жизнь не хотела сдаваться, и он поспешил, поспешил, не обращая внимания на боль.

Всё то время, что они ползли, Летард боялся даже дышать. Ему казалось, что сейчас его схватят, потащат назад, окрикнут, и всё будет кончено. Темнота впереди сгущалась, иногда даже трудно было разобрать куда делся Симон, ползший впереди, приходилось выставлять руку… Летард и не подозревал в себе до этого момента, что так боится малых пространств. Но темнота давила на него особенно жутко, вещала ему об узкой, заслуженной гробнице, и вечности, которую он будет коротать здесь, и шумела, особенно громко шумела.

Он даже не заметил как стало шире и свободнее, как удалось вздохнуть полной грудью, а затем и вывалиться в ночь, показавшуюся светлой.

– Пошёл! Пошёл! – рука, поднявшая его за шиворот, не церемонилась. Она подняла его, ослепшего, оглохшего, измученного узостью, вонью и темнотой и потащила куда-то, поволокла и тело инстинктивно отозвалось, отказываясь соображать. Рощица, тропа, какой-то поворот, ров, проулочек, где легко подхватить дурную болезнь и нож…

Наконец, разум отозвался. Воззвал к пощаде.

– Не могу, – задыхаясь, прохрипел Летард, я больше не могу.

Разум соображал. Места были знакомыми. Пьянь, воровство… в каждом городе есть уголки, куда не следует идти.

– Надо спрятаться, – тревожно ответил Симон, – я вёл тебя к себе.

– У тебя нельзя, – возразил Летард. – Проверят. Уже, наверное… всегда есть те, кто что-то видел. Или слышал.

Ему требовался отдых. Сейчас же. Тело, уставшее от бездействия и отсутствия элементарного заботливого отношения, ломилось и грозило потерей сознания. Само сознание, пресыщено свежим воздухом и свободой, напитавшееся тревогой, ужасом и смятением, тоже не могло проясниться до конца.

Но мелькнула спасительная мысль. Проверяют-то живых. Надо обратиться к логову тех, кто мёртв. Конечно, вероятность того, что логово Гуго раскрыто, существовала. Но Гуго был не глупец. Он обитал не в одной точке города и можно было работать. Хотя бы полежать в удобстве, а не на камне, поесть…

– Сюда, нам надо сюда, – сказал Летард, сообразив, в узоре улиц и спутанных мыслей, куда нужно податься. Симон послушался. Было видно, что он в смятении, но послушался. И это послушание напомнило Летарду ещё кое о чём. Ведя своего неожиданного союзника, скрываясь в ночи, и в остатках ободранного плаща, он спросил: – почему ты мне помог?

Он спросил так, чтобы успеть взглянуть на него. Прочесть в лице то, чего не сможет сказать язык.

– Мне нужна твоя помощь, – мрачно ответил Симон, – я обещал помочь кое-кому, но мне не справиться. Ты уверен в том, куда мы идём?

Летард не ответил, просто пошёл дальше. Уверен? Он не был ни в чём уверен, но его походка стала бодрее. Жизнь возвращалась к нему, тело, ещё не до конца изломанное, сцепилось с духом, который оживал, и ободрилось. И тайна… да, у Симона была тайна. Это тоже почему-то придало Летарду сил. Он был нужен. Кому-то нужен. Нет, он пока не знал чем кончится, и о чём его вообще попросят, да и не был до конца уверен, что всё это не ловушка, но всё же что-то было иначе. Жило. Летард даже успел заметить, что Симон, в сущности, не такой плохой человек, как ему казалось, и это было первой попыткой отблагодарить его.

Симон усмехнулся:

– Ты ненавидел меня, я знаю. С первой встречи ненавидел, но мне правда нужна твоя помощь. В городе честных людей осталось ты, я, и та, кому я должен помочь.

Та? Летард не ответил на эту фразу. Нужно было уйти с улицы, пересидеть, отдохнуть, обсудить, решить – только потом, если придётся, ужасаться. Но в этот раз он попытается выжить. Это заключение, поступок, повлекший его, слова Онвера – всё это сделало его новым человеком, лишило его последних иллюзий о мире, в котором он как-то умудрился остаться, и о том, что его место в этом мире совсем не рыцарское.

Но всё это нужно было обдумать после – свои убеждения, своё покаяние, свою силу, а пока, прежде всего, скрыться, скрыться! Молить Господа о том, чтобы не нашли, не нашли как можно дольше. Если придётся блуждать по улицам долго – увидят, узнают, схватят. Благо, ночь. Но Онвер уже наверняка обнаружил пропажу. Уже где-то погоня. Поиск! Собаки и псы, в людском обличии.

Господи, помоги!

***

Скрывайся или нет, а у замка всегда были глаза и уши. У любого замка. Пока принц крови уже втихую праздновал победу, ожидая отречения своего брата-короля, и планируя какую резиденцию отвести горюющему семейству, ведь надо было, чтобы было далеко, чтобы там было тихо и не было военной и добывающей мощи. Брат его должен был бы исчезнуть, в идеальном состоянии дел, для подданных, для королевства, для всех! Он не смог укрепить династию, его единственный сын скончался – о, жалость! – и это разбило его, и он отправляется далеко.

Ведь всё логично!

И король виноват сам. Это он, ещё будучи принцем, выбрал среди всех невест свою Генриетту-Мари, уже родившуюся слабой и дожившей до юности каким-то чудом! Чего было ждать от этого союза? Да, прирост земель произошёл, но всё же – какой ценой?

И потом, никто не мешал ему развестись, отослать свою несчастную Мари прочь, и снова жениться. Да, это не одобряла церковь, но династия всегда была сильнее обычных положений и во имя будущего, во имя королевства можно было бы заручиться и поддержкой, и согласием!

Но что сделал его брат? сдался. Готовит отречение и отбытие. Точно это выход. Но ничего, это первый, важный шаг – его брат бежит, и трон почти свободен.

Почти.

Неувязочка произошла там, где Энрике её и не ждал: Мадлен оказалась беременна. И узнал об этом Энрике от самого короля. Разговор был тайным, неприятным. Его брат, его блаженный Рудольф лучился счастьем, рассказывая о том, как лекарь, тайно наблюдавший за принцессой, вынес все подозрения, и потом напугал одну из служанок.

– От кого… – Энрике не был готов к такому удару судьбы и всеми силами старался не цедить слова.

– Она пока не сказала, но ведь это наша кровь! – Рудольф был счастлив. Он не замечал хмарности брата. Для него беременность сестры была чудом. Не смущало его ни то, что для народа – это выглядело грехом, не смущало и то, что пока он не знал кто именно был отцом – были лишь подозрения, и даже слёзы самой Мадлен, умолявшей сохранить её позор втайне – ничего не влияло на него. – Я признаю его своим наследником. Он будет законным продолжателем династии!

Энрике с трудом сдержался. Его раздирали внутренним гневом демоны. Почему он не знал? Почему эта дура, так прикидывалась набожной, а сама-то? что? Раздвинула ноги? А он теперь снова вдали от трона.

И другое жгло его: бастард на троне? Не он, законный брат, а бастард его неумеющей быть осторожной, лицемерной сестрицы и дьявол знает кого?

Таких ударов он не получал никогда. Бешенство, ярость, обида, ненависть, злорадство, отвращение – всё смешалось в его душе, и не осталось никакого шанса на спасение ни Мадлен, ни королевству. Мира быть не могло. Не могло быть покоя там, где король дозволяет такое! ладно, их сестра показала себя лицемерной шлюхой, прикидывающейся по утрам и дням набожной, а вечерами… впрочем, неважно. Не она первая, не она последняя. Но узаконить такого ублюдка? Наречь его королём? Не сослать, не дать какую-нибудь малознатную или даже пусть громкознатную фамилию, выделив титул и деньги, а наречь королём?

Кто мог это одобрить? Только король, который сам потерял сына и видел в беременности сестры какой-то один ему понятный отклик на свои страдания.

– Я не говорил ещё с нашими министрами, – признался Рудольф, – хотел, чтобы ты поддержал меня.

Понятное дело, что не говорил! Министры за голову возьмутся. Поддержать такое? да они скорее побегут к Энрике! Впрочем, это на благо. Как только сдержать в себе бешенство?..

Можно было пойти от брата к Мадлен и вдоволь наиздеваться над ней. Она заслужила. Она показала себя лицемеркой, не заслуживающей его прощения и внимания. Но у него не осталось сил. Бессилие гнало его в свои покои, где герцог Болмон, уже оповещённый о тайне Мадлен, ждал его.

При виде его, к Энрике вернулась сила. А с нею и бешенство.

– Ни пса не знаете! Только жрёте свои обещания и клятвы! – орал и бесновался он, не церемонясь с мелкими предметами, попадавшими под его расправу. Чернильница полетела в каминную решётку, кубок – в герцога Болмона, подсвечник – в стену…

Он смирился с гневом. Ярость зашипела в нём, догорая до размышлений и действий. Что толку беситься? Надо действовать! Действовать! Но как? С чего?

– Я хочу, чтобы вы узнали кто он, – сказал Энрике. – Пусть ему отрежут всё, на что соблазнилась моя сестрица, а я перережу ему глотку. Это первое. Нет, пожалуй, второе. Первое – это твои шпионы. Где они были? Как они умудрились просмотреть? Вот это первое. Найди новых. Казни, пугай, мне плевать. А второе я тебе сказал. Третье – этот ублюдок не должен вдохнуть, ты понял меня? ни разу не должен вдохнуть. И она…

Он не знал что с ней делать. Народ любил её. Простит ли он такую оплошность? Пожалуй, что простит. Ещё и пожалеет! Как же! а он останется злодеем, который изводит сестрицу и рвётся к трону.

– Я не знаю, – честно сказал Энрике, – пусть пока живёт. Болмон, надо думать как быть. Крепко думать. И только попробуй меня подвести!

Герцог, сбитый с толку внезапным открытием, преданно кивнул. Он тоже понимал, что не имеет права подвести своего господина, и, как ни крути, им вдвоем предстоит разбираться со всем произошедшим!

Глава 3(16) Их решение

Откровенно говоря, что-то в короле помутилось. Он прежде был тих, разумен и поддавался на переубеждение. Здесь же его поломало на одной идее: ребёнок принцессы Мадлен будет узаконен, и, мало того – станет законным продолжателем династии! С первым советники ещё могли смириться – чёрт с ним! – бывало в истории и так, что незаконные дети получали титул, земли, и даже какую-то там известность! Но продолжатель династии?!

– Это чудо, – уверял король, не замечая мрачности советников и не слушая их возражений, – и это чудо должно быть знаком. Наш ребёнок, наш наследник, скончался, и тут же выясняется, что у Мадлен, моей дорогой сестры, скоро будет ребёнок! Это и есть продолжение. Это ответ.

– Ваше величество, – замечали ему, – это дитя зачато в грехе. Узаконить его – дело благое, хотя мы и не знаем ни имени отца, ни обстоятельств, толкнувших вашу сестру… ваше величество, как не считай, а это, простите, грех, и мы…

– Это моё решение. Если Мадлен родит мальчика, он станет продолжателем династии!

Споры не утихали. Споры проникали в город. Принцесса Мадлен – набожная и строгая, образец моральных качеств, перестала выходить на улицы. Она молилась, отказывалась говорить со всеми, кроме Селесты да короля с королевой, и ещё – духовником. С трудом могла есть. известность такого рода, её позор – стали ей тяжёлым бременем. Она не жаловалась, но таяла на глазах. Сказывали даже, что сама Мадлен, вроде бы как молилась короля и брата о том, чтобы тот забыл о том, что она тяжёлая и отпустил бы её в стены монастыря.

Король же не желал никого слушать. Хуже того, что королева разделила его уверенность в том, что это – благой знак.

Добрый, несчастные люди, недавно потерявшие собственного ребёнка, ушли в одинаковое помешательство слепой уверенности того, что Господь дарует им истину и возвращает им надежду династии через Мадлен. Они оба не допытывались до того, кто отец, Мадлен отказалась ответить на вопрос и они притихли, полагая, что это уже и неважно. Готовые к небывалому шагу, они не замечали ни советников, ни укоризны, ни пренебрежения, ни даже толпы, что звала принцессу Мадлен и просила назвать имя того, кто заделал ей ребёнка.

Принцесса Мадлен стала посмешищем для народа. Даже те, кто помнил её доброту, её раздачу хлебов и строгость, посмеивались и говорили, что с золотом легко щедрить, вот только проку с этого нет, если вся мораль и строгость нравов разбилась о чьё-то завоевание.

Мадлен же становилось всё хуже. Она чувствовала презрение всех, и это давящее чувство, травило её больше осознания собственного падения. Она рыдала, молилась, и становилась тенью – теперь принцесса сторонилась и опускала глаза, боясь глядеть даже на своих служанок.

Ей чудилось, что весь мир стал чёрен от осуждения и её падения, ставшего, к ужасу, очевидным для всех.

Не отстал и Энрике. Он не караулил её, не насмешничал каждый раз и каждый день как видел, он сказал ей однажды, да с глазу на глаз:

– Что, сестрица, душа-то ещё не всё, верно? Если уж тело предаёт…

И более её не замечал. Вообще, это было довольно странно – весь двор замер в предвкушении, шептались и в городе: а как отреагирует на всё это принц крови? Энрике известен был своим нравом и своим желанием сесть на трон, теперь же, когда сын короля скончался, трон должен был перейти к Энрике, но…

Мадлен! И что же Энрике?

А тот молчал. Сестры не замечал, на заседаниях отмалчивался, в дискуссиях не участвовал и был в странном равнодушии, словно всё происходящее его и не касалось. Это озадачивало двор, и город, и даже самого короля, который тоже знал брата и пытался вызвать в том чувства – хоть какие-нибудь чувства, лишь бы лопнуло это равнодушие.

– Как ты относишься к тому, что я собираюсь узаконить дитя нашей сестры? – спросил король Рудольф, с тревогой глядя в равнодушное лицо брата.

– Это ваша воля, мой король, – отозвался Энрике и ничего в его лицо не переменилось.

– Я спрашиваю тебя не как король! – разозлился Рудольф. – Отвечай мне то, что думаешь!

Энрике всегда легко выходил из себя, но в этот раз остался во всём прежнем оцепенении. Не повышая голоса и не меняя тона, он ответил:

– Дитя шлюхи народ не примет.

– Она твоя сестра!

– Была ею, ваше величество, – и снова равнодушие.

Казалось, принц Энрике смирился с потерей власти и трона. Но герцог Болмон, единственный, пожалуй, знал правду: Энрике держится с трудом. Это была его новая тактика. Он понимал, что если он будет сейчас протестовать вместе с остальными, то, пожалуй, у Мадлен найдутся сочувствующие. И сам он снова, даже в случае занятия трона, будет выглядеть заговорщиком. Значит, нужно не идти со всеми, нужно держаться в стороне и ждать того момента, когда ему принесут всё то, что он заслужил и давно уже ждёт.

Да, это был его ход. Молчание на заседаниях, отсутствие оскорблений, никакой враждебности по отношению к брату, но и никакой поддержки тоже. Все должны были видеть – он не идёт против короля, ведь это путь мятежника, он достойно принимает его волю, хотя и не в восторге.

В его же собственных покоях бушевал ураган. Предметы, которые легко можно было расколотить, были уже расколочены. Он буйствовал и не мог унять бешенства. Мадлен, судьбу которой он не мог решить, дитя, которое она носила… нет, если с ними что-то случится, все обвинят его! так нельзя. Он не должен оставаться в памяти народа как детоубийца.

Поэтому и герцог Болмон отменил всякие распоряжения на этот счёт, оставив, однако, Селесту, в качестве шпионки в её свите. Прежде, однако, он заметил себе, что её надо бы придушить при первой возможности, но это позже, а пока надо было стоять до конца.

Дело династии стояло на кону.

– Дрянь! Мерзавка! Шлюха… – Энрике награждал свою сестру всеми оскорблениями, но делал это так, чтобы никто, кроме Болмона не видел этого. Доставалось и королю, и королеве.

– Господин, ваша сестра сама не рада тому, что будет, – заметил Болмон, – может быть, разумнее сговориться с нею? Пусть едет в монастырь, пусть затеряется.

Он думал об этом. В минуты, когда порыв братской любви почти накрывал его, Энрике думал об этом, но мгновение проходило и он напоминал себе, что будет королём, а в королевстве нужен покой. Значит, так или иначе, Мадлен и все её дети должны будут умереть. Но прежде – никакого монастыря, пусть принимает позор и кару здесь, а иначе – она и правда может успеть стать знаменем, той святыней, к которой потянутся его враги.

А враги будут.

– Ваш брат желает отужинать с вами, – сообщил Болмон. – Он просил вас быть. Ему нужна ваша поддержка.

– Скажите, что у меня нет брата, только король, – сказал Энрике, – мой брат никогда не пошёл бы на то, на что идёт мой король.

– Это измена.

– Это не будет изменой. Ему нужна моя поддержка, потому что ему нужны мои люди. Он сам понимает, что делает дурное дело и оказывает нам всем плохую услугу. Но он упрям, и он король. И если меня зовёт на ужин брат, то брата у меня нет, а если король – я явлюсь. Так кто меня зовёт?

Болмон собирался уже ответить, но не успел – в дверь тихо постучали.

– И где же моя стража, герцог? – весело спросил Энрике, но глаза его выражали беспокойство. В такой атмосфере могло произойти всё что угодно, и герцог Болмон, разделяя это убеждение, сам потянулся к мечу, готовясь защитить, если придётся, своего господина.

– Брат мой? – это была Мадлен. Болмон даже как-то разочаровался и собирался выйти из покоев принца, чтобы отчитать стражу за то, что допустили принцессу. Конечно, это была принцесса, но какое она имела значение?

– Останьтесь! – рубанул принц. – Что ты здесь делаешь, Мадлен?

– Я хочу поговорить с тобой, – Мадлен явно не была готова открываться душу ещё и перед герцогом, да и сам герцог испытывал некоторую неловкость – он не любил семейные разборки, особенно, если разборки эти были связаны с женщиной.

– Говори, – разрешил принц. Он был равнодушен, словно к нему не сестра пришла, а так – просительница.

– Брат… – Мадлен взглянула на герцога, но не решилась просить его удалиться, понимая, что Энрике только этого и добивается, чтобы отменить её просьбу, окликнуть Болмона и велеть ей говорить при нём, упиваясь её унижением, – что ж… спасибо. Я хочу умолять тебя о милости.

Это было уже интересно.

– Умоляй господа о том, чтобы он простил тебя, а не меня, – Энрике не собирался отступать. Слёзы сестры не могли тронуть его, не теперь, нет, когда его брат собирался признать её незаконное дитя, она сама стала виноватой фигурой в глазах его.

– Я не молю о прощении, – она позволила себе улыбнуться, – я прошу тебя отговорить Рудольфа. не дай ему сделать моё дитя, моё несчастное дитя, продолжателем династии! Я таила это от него, от всех, потому что боялась… и осуждения, и за него. Ты хочешь на трон, брат мой, так отговори его! народ не примет моего ребёнка. Народ не увидит в нём короля или королеву.

– Потому что дитя шлюхи не может быть королевой или королём, – заметил Энрике. Ему нравились её слова, но он не собирался демонстрировать милосердие, напротив, она должна была испить всё унижение до дна.

Как он испил своё долгое ожидание.

– Помоги мне, Энрике! – она пала на колени так неожиданно и так нелепо, что и Болмон, и сам Энрике дёрнулись, было, к ней, но Болмонт отшатнулся под взглядом принца, а Энрике снова вернул себе равнодушие. – Помоги мне! Спаси меня! Не надо мне этой ноши! Моё дитя невинно, так не делай его…

– Твоё дитя зачато во грехе.

Мадлен не спорила. Она только протянула руки к нему, взмолилась:

– Пожалуйста… ради всего святого, отговори его, отговори Рудольфа. пусть он удалит меня в далёкие края, пусть сошлёт в монастырь, но не дай ему превратить моего ребёнка в наследие династии. Ты возненавидишь его, Энрике, и убьёшь. И это станет твоей ношей, так стань на трон. Правь, и ни я, ни моё дитя никогда не будем протестовать и не заявим о себе. Мы растворимся в днях как туман. Мы исчезнем… если ты захочешь, мы исчезнем. Но не дай ему сделать моего ребенка наследием династии! Не дай ему попасть в наше змеиное гнездо…

– Ты называешь змеиным гнездом нашу семью? Ту самую кровь, которую ты опорочила своим поведением? Знаешь, Мадлен, я понимаю, бывают слабости. Ты не первая принцесса, которая так оступается. Но ты могла бы быть осторожнее. А ещё мне особенно нравится твоё падение от того, что ты так активно приветствовала добродетель. Была бы ты молчаливее, я бы тебе посочувствовал, клянусь честью! Но ты призывала бога в свидетели, ты молилась и призывала молиться других, а теперь? Как ты вообще собиралась разрешить это?

Мадлен опустила руки. Её поверженная коленопреклонная фигура вызывала у герцога Болмона противоречивые чувства: от жалости до презрения. Он попятился к дверям, но снова был остановлен:

– Мы не закончили, герцог! Останьтесь и будьте свидетелем.

Зачем ему было нужно свидетельство? Затем, что Болмон должен был поведать всем о суровости принца Энрике? Так и без него бедной Мадлен доставалось от каждой стены и каждой тени – косые взгляды, шепотки, презрение и обожание в глазах короля, который утратил связь с остальным двором.

Или то было повержение во имя мести? Чувствовал ли Энрике себя отомщённым?

– Мне должны были помочь, – тихо ответила Мадлен.

– Помочь? Кто? Твои служанки?

– Лига.

Ответ рубанул неожиданностью. Энрике посмотрел на Мадлен как на сумасшедшую:

– Альбин? Он обещался тебе помочь?

– Нет, не он. Юный лигианец. Он обещал помочь. Вывести ребёнка в безопасное место. Туда, где его никто не найдёт.

– И вы поверили Лиге? – ужаснулся Болмон. Он знал, что не должен был влезать в разговор брата и сестры, но откровение было неуместно и страшно. Принцесса Мадлен не просто пала, и не просто носила в себе дитя. Она обдумывала как это скрыть и нашла каким-то чудом союз с Лигой!

– Ну ты и дура, – зато гнев Энрике стих, он опустился в кресло, глядя на сестру, которая не пыталась подняться. – Мадлен, если бы ты сбросилась с моста, было бы проще.

Значит, ещё и Лига! Та самая Лига, в которой он хотел набрать людей, но приостановил это действие, а теперь снова нуждался в их помощи. Что ж, Лига состоит не из теней, а из людей – из плоти и крови. А у плоти и крови всегда есть желания.

– Чего ты хочешь? – спросил Энрике уже другим тоном, голос его дрогнул.

– Уехать, быть забытой. Уехать с моим ребёнком.

– Куда? – принц крови что-то обдумывал. – Куда ты поедешь? На что станешь жить?

– Далеко, где меня никто не узнает, – Мадлен упрямо склонила голову, – я посвящу жизнь богу. И дитя своё посвящу в служение. Энрике, пожалуйста, не допусти того, чтобы мой ребёнок страдал. Он не будет править, не будет династией. Это… греховно.

– Кто его отец? – вопрос, висевший в воздухе долгие дни, был озвучен. – Кто? Скажи мне и я подумаю чем помочь.

– Он не из знатной крови, – Мадлен подняла заплаканное лицо на брата, чьё безжалостное равнодушие было сильнее всего. – Не мучай меня, брат, прошу.

– Кто-то из дома божьего? – предположил Энрике, – ты же только туда и ходишь. Ходила!

Мадлен опустила голову. Это и было ответом.

– Герцог, мы можем узнать точнее? – Энрике не забыл о присутствии третьего человека, самого верного и знающего.

– Разумеется.

– Поручаю это вам. В конце концов, будет дурным тоном если какой-то там священник в голос заявит, что познал лоно моей бездушной лицемерной сестры.

– Не надо его… – Мадлен вскинулась, попыталась защитить его, но осеклась под взглядом брата. У неё больше не было прав, у неё больше и голоса не было. Заявившись сюда, к своему брату-принцу, она отвергала брата-короля и его привязанность к ней, ломала его надежды.

Но она и правда не хотела для своего ребёнка ужасной участи. Надо было быть глупой, чтобы не понять: союзников ей не видать. Вся знать пойдёт против неё. И потом, Энрике никогда ей этого не простит, он сам уничтожит и её, и её ребёнка, и всё равно сядет на трон. Так не лучше ли было бы самой сбежать, попытавшись примириться с ним?

Прежде Мадлен не подозревала себя в способности на такую низость. Не подозревала она и того, что может быть словно любая другая женщина поддаться на соблазн и совершить грех, последствия которого так скоро стали быстро очевидны.

Мадлен вообще не хотела жить первые дни после своего падения. Останавливало только то, что и это было бы грехом, причём ещё большим. А дальше… дальше в ней была ещё и ответственность за другую жизнь, невинную.

Ради того, чтобы сохранить эту жизнь, Мадлен и шла на последний сговор. Она понимала – рая ей не видать, и всю жизнь она собиралась провести в молитвах об искуплении грехов, но её дитя – о, её дитя не знало её вины, и не могло нести ответа за неё! Мадлен не знала наверняка кто родится у неё – мальчик или девочка, но не хотела очернять жизнь своего ребёнка своими слабостями. Лучше он будет расти в безвестности, вдали от трона, дома и надежд, от титула и даже богатства, но будет жить честно, они оба станут жить честно и никогда, нет, никогда Мадлен не раскроет ему своего ужасного падения!

Хватит с неё.

Были дни, когда Мадлен казалась сама себе преисполненной величия, значимости, и такой как она, не было. Но оказалось, что она мало чем отличается от других женщин. Только богаче, чуть строже, а в итоге…

А в итоге она оказалась тем же человеком, из той же плоти и крови, со страхами и желаниями. И ужас был в том, что желание победило, а ведь это не со всеми происходило, но с нею, считавшей себя выше и строже других, словно в насмешку над гордыней, случилось!

– Мой принц, – герцог Болмон подал голос неуверенно, но достаточно громко, чтобы Энрике мог притвориться, что не слышал его, – возможно, вашей сестре следует отправиться в свои покои, она дурно выглядит.

Она и правда выглядела дурно, но это не имело никакого отношения к разговору, а скорее к общему постоянному состоянию. Мадлен находилась в ловушке и выбраться из неё было нельзя. Теперь от неё ничего не зависело. Вообще ничего.

– Ступай, верно, – Энрике понял верно фразу герцога, – тебя проводит стража.

Мадлен – бледная, покачивающаяся, она встала сама, не дожидаясь помощи, хотя этот маленький символический жест и дался ей с трудом, не спорила, спросила только:

– Что ты будешь делать?

– Выпью вина, – ответил принц безо всякого удивления. Он прекрасно понимал суть её вопроса, но желание помучить её ещё, не оставило его.

– Со мной что будет? – уточнила Мадлен, сдаваясь на его жестокую насмешку.

– С тобой? Родишь, наверное, – ответил Энрике и помрачнел: – если хочешь, чтобы ты и твой ублюдок жили, ты скажешь каждому, кто тебя поддерживает, что недостойна трона ни ты, ни твой нагулёнок! Иди!

Он не собирался прощать её. Он не собирался и отпускать её со спокойным сердцем, хотя её приход и сулил почти однозначное решённое: он победил, его брат, его король слишком поверил в себя и в Мадлен, и это стало роковой ошибкой.

– Её притязания никто бы и не поддержал, – заметил герцог Болмон, – даже если бы она, мой принц, решила бы заявить о себе.

Энрике не ответил. Мадлен ушла, оставив в нём какое-то тихое бессилие, смешанное с бешенством и досадой. Он прекрасно понял то, что ещё не было произнесено. Его враги, а у него будут и есть враги, всё равно однажды решат посмотреть в сторону её ребёнка, и решат, что король-марионетка лучше короля-врага.

И это значит только одно: куда бы не сбежала Мадлен, куда бы она просилась – всё закончится лишь одним вариантом. Вариантом на благо королевства.

– Мой принц, – Болмон, не почуяв поддержки, заговорил снова, – возможно, вам следует созвать знать. Я уверен, что многие, пока не случилось непоправимое, готовы поддержать вас, и оказать всяческую помощь.

Он говорил о заговоре. Откровенном заговоре или даже перевороте. Король ещё крепок, и он не собирался слушать советников. Решение его было скорым. Дождётся ли он разрождения Мадлен? Скорее всего, но им ждать нельзя: намерения озвучены самые ясные, и уже идут по народным толпам, вызывая одно презрение. Нагулянный наследник, наследник от строгой и высокоморальной Мадлен и неизвестного – это насмешка над всем, что могло только быть свято в традициях крови и чистоты перед богом.

Даже противники принца Энрике начинали сочувствовать ему. А многие – и симпатизировать, поскольку Энрике не проявлял своего гнева и своей ярости, а молчал, не выступая ни против брата, ни в поддержку сестры. Он был воплощением мрачного смирения океана перед грядущим штормом.

– Нет, – сказал Энрике, раздумав, – я не соберу людей, я не буду заговорщиком. Если люди захотят, они придут ко мне сами.

Болмон изумился. Ему, как человеку более приземлённому, не нужно было заботиться об истории, а Энрике, наученный горьким прошлым опытом, ждал, когда знать пойдёт за ним сама, вернее – придёт к нему. Он был уверен, что ждать оставалось недолго, и…

Оказался прав.

Вернувшись с молчаливого ужина, больше напоминавшего траур, где счастливы были только король, и немного ещё – королева, принц Энрике застал в своих покоях весьма бурное общество. Все знатные представители двора, ну или большая их часть, казалось, вместилась в его комнаты и благоговейно молчала, пока он оглядывал их без тени удивления.

Вперёд вытолкнули самого красноречивого. Он нервничал. Сейчас решалась судьба, и его, и королевства. Но надо было победить нервную дрожь и заговорить:

– Мой принц, от лица всех присутствующих и от почтения ближних твоих друзей…

О, у него сразу стало столько друзей!

– От лица всех неравнодушных подданных короны, от лица всех, кому есть дело до того, что творится сегодня в наших землях, и особенно в столице…

– Я про лица понял, – заверил Энрике, – что лица хотят?

– Возьми власть, принц Энрике! Брат твой помутился рассудком! – великоречие сошло на нет, выступивший вперёд рухнул на колени, признавая полноту власти Энрике и как бы передавая себя в его руки.

– Так ведь это заговор! – притворно изумился Энрике и со всех сторон от тех, кто столько лет то таился его, то опасался, понеслись потрясающие заверения, из которых выходило, что, мол, заговор направлен только на дурное, а их помыслы и намерения исключительно добры и направлены на благое дело, а значит, вроде бы и не в счёт!

Так и беда ведь, о, принц должен сам понимать, непростая! Она действительно беда, и помутился его брат рассудком. И кому же власть доверить, как не достойнейшему из достойнейших, стало быть, ему? Ведь известны и достижения его, и ум, и военная доблесть…

Та самая, видимо, из-за которой он в прошлый раз был вынужден склониться перед королем и братом, проиграв ему.

И нет, никто не желает его задеть, все знают его как честного человека, но ведь он и сам должен понимать, что в такой непростой для королевства момент…

Да, определённо он понимает и они, верные слуги его, все как один, готовы власть ему принести и признать его королём своим, ведь только он может спасти королевство от поругания!

Они плели и плели. Вразнобой были эти речи, но суть одна – они отдавали ему власть. И ему нужно было лишь протянуть руку и сказать, что действовать можно. И он, принц Энрике, поднял одного из ближайших своих друзей, новообретенных, ненадёжных, но сейчас крайне нужных, и сказал:

– Я принимаю вашу волю.

Их волю! Это было не его решение, а воля других людей, и он – смиренный слуга королевства, придворной знати и короля – принимал на себя эту волю. Это было их решение! Разве имел он к этому отношение? Он всего лишь подчинился!

Так всё было кончено в этих покоях, в эту минуту решилось, и непролитое ещё по дворам, непрошедшее слухами – сформировалось в новую силу.

Силу правления Энрике.

Глава 4 (17) Друзья, друзья

– Так ты расскажешь мне? – спросил Летард тихо. Голос ещё толком не слушался его, пребывание в каменном заточении, среди сырости и собственного шока далось ему тяжелее, чем казалось, и, хотя сейчас от него требовалось что-то действенное, стоящее, Летард тянул время, опасаясь, что не сможет показать себя с лучшей стороны. Лучше было переждать, впрочем… как быстро их найдут?

Наверняка Лига уже шерстит все известные им убежища. Дойдут и досюда.

– Расскажу, – ответил Симон. – Расскажу, хотя сам не верю в то, что это случилось со мной. Такие вещи не случаются с нами, с низовьем.

– С низовьем случается всё, – Летард закашлялся. Ему хотелось есть, но просить он не решился. Неловко было после освобождения заявлять ещё какие-то желания. Но Симон и правда оказался куда лучше, чем Летарду показалось в самом начале. Он поднялся, порылся на полках и достал кусок хлеба, сыра, кувшин с каким-то травяным напитком. Точно угадав желание Летарда, придвинул ему всё это.

– Не богато живу, извини.

Летард и сам жил не в роскоши. Он помогал Лиге, платил все её взносы, но сам жил довольно бедно и сейчас впервые задумался почему же это именно так? Раньше всё казалось привычно и логично, а сейчас он понимал, что, возможно, и сам брал мало за свои услуги. Вернее, брал столько сколько предлагали. У него и в мыслях не было спорить с Лигой! А может быть, и стоило бы спорить?

Всё равно Лига уже не та. Давно не та. И Альбина не вернуть, и прежних своих иллюзий тоже.

– Всё началось в церкви, – начал Симон, отмахиваясь от предложенного куска хлеба, кажется, у него не было аппетита, история, случившаяся с ним, жгла его сильнее. – Я прибыл сюда на корабле и там, на родине, я много молился.

Он усмехнулся, понимая, как это звучит: наёмник без совести и чести молится! Летард веселья не поддержал. Он и сам навещал иногда церковь, и знал, что Альбин держал пост, и некоторые из лигианцев находили в вере последнюю и первую опору. Чести могло не быть, но Господь-то был! И на кого надеяться, как не на него? И потом, лигианцы часто действовали по указу короны. Не прям тот был указ, но ведь был! А значит, в интересах короны и короля – помазанника божьего, а значит, и не все их дела были греховны. Ведь пути-то неисповедимы!

– Здесь мне не нравилось, – продолжал Симон, – тут воняет, Летард. Вы живёте здесь и не замечаете вони, а мне, как иноземцу, было трудно вдохнуть. Здесь шумно, суетливо. И я пошёл в единственное место что знал, что походило на то, что мне знакомо. Я пошёл в церковь. Это уже потом была Лига, потом я познакомился с Альбином. Но тогда я впервые пошёл в вашу церковь. Я встретил там женщину. Она была красива, в дорогой одежде. Такие не ходят в одиночку, а эта там стояла. Одна стояла. И она не испугалась меня.

Летард перестал жевать. Он смутно стал догадываться о ком идёт речь. Принцесса Мадлен – набожная сестра короля, строгая, не позволяющая своей страже стеречь её молитвы, не боящаяся бедняков…

Но это было бы слишком!

– Как её звали? – спросил Летард, сообразив, что Симон слишком долго молчит. Сам он уже успел отогнать невеселую и даже страшную мысль о том, что может знать кого повстречал Симон в церкви.

– Это не так важно, – ответил Симон и криво ухмыльнулся, – её имя слишком часто повторяют на улицах, славят в кварталах бедняков, её любят.

Летард почувствовал как жар бросился ему в лицо. Неужели нелепость существовала на свете?! Нет, это было кощунственным предположением, это не могло случиться на самом деле! Принцесса Мадлен – принцесса крови, великая добродетельница столицы, и знакома с кем?

С другой стороны, разве он, Летард, не загляделся на Селесту? Очаровательный цветок, робкую птицу, на которую ему и взгляд-то поднимать было нельзя? не единственный он на этом свете, не над ним одним шутит дьявол! И да, это определённо дьявол, потому как ни один Бог, даже Бог из суровых времён не может быть так жестокосерден.

– Да, – подтвердил Симон невысказанный ужас Летарда, – да, это она. Она – прекрасная и гордая. Как мрамор. И несчастная…

Он снова примолк, вспоминая, по-видимому, почти святой образ. Летард же подумал о том, что если и он также глупо выглядит со стороны, когда думает про неподвластную ему Селесту, то жалеть его ни в коем случае нельзя – уж больно видок и жалкий, и глупый выходит!

– Несчастная? – смысл слов дошёл до него не сразу. – Почему несчастная?

У Летарда не укладывалось. Несчастье, и он знал это верно, могло быть только у бедных. У бедных всегда несчастье – они бедны. Они вынуждены находить каждый день пищу, и если лето и осень ещё милосердны, то зима и весна жестоки. Большая часть бедняков умирает именно в это время года. Вот это несчастье. Голод, холод, сырость в доме, невозможность оплатить лекаря – это горе, это беда. А что за несчастье может быть у той, что пользуется народной любовью, живёт в замке и каждый день ест то, что пожелает? Да, по меркам остальной части двора она ест скромно, но даже эта скромность на порядок, на две, три, четыре головы выше того, что может позволить себе даже средний житель. Какое же несчастье?

– Я скажу тебе, потому что мы оба почти мертвецы, так или иначе. И ещё потому что ты мне нужен, ты знаешь город, – сказал Симон. – Она доверила мне эту тайну, взяла с меня клятву. Она не хотела, но я видел её плачущей. Её слёзы – это… это что-то неправильное. У неё такие глаза и такое лицо, что её слёзы – это грех.

Летард затряс головой. Он не мог понять – с чего б принцессе крови рыдать? Даже король любит её настолько, что не отдал её замуж в чужие земли, уважая её веру и религиозность. Хотя она могла составить щедрую партию! И другой её брат… нет, с ним, конечно, могут быть проблемы, но народ её любит, король её любит! Так что же?

Летард не знал, не знал того и Симон, отвлекшийся на спасение Летарда, что в народе голоса переменились, что тайна принцессы Мадлен, однажды поведанная ею ему – недостойному, но единственному, кто мог тогда помочь ей, кто не отказался бы хранить её секрет, выползла наружу и разъела народ. Любимица простого люда, о, во что она сейчас превратилась! Над ней смеялись, над ней издевались карикатуристы и уличные поэты, гадали вслух об отце, нисколько не считая с уважением королевской крови. Были и защитники, те, кто помнил свою благодарность и дары Мадлен. Но они робко поднимали свой голос, больше отмалчивались, ожидая, когда буря пройдёт.

Потому что буря была страшна. Она показала себя лицемеркой – эта почти святая дева! Лицемеркой и грешницей. Как можно было бы веселиться! И кто бы стал мешать? Да никто. Король собирался сделать её дитя наследником, видя в этом потайной смысл высшей силы. Никогда, пожалуй, он не был так далёк одновременно и от народа, и от совета…

– У неё будет ребёнок, – сказал Симон и его слова стали для Летарда точно ушатом ледяной воды.

– От тебя? – Летард аж поперхнулся.

– Ты что, спятил? – Симон даже возмутился. – Тебя по голове сильно били, да?

В самом деле, чего это он. Мадлен никогда не позволила бы себе…

– Она же не замужем, – выдавил из себя Летард. Мысли у него путались. Образ Мадлен, той самой, которую он видел, о которой столько слышал, не вязался с услышанным сейчас. Может он что-то пропустил? Может быть, вышла? Может быть, речь и вовсе не о ней?

– Да, это так. Но она полюбила. Каялась очень сильно, а ещё сильнее боялась. Позора своего и позора короны, – подтвердил Симон. – Ты не видел её горя, так что не смей её осуждать!

Летард и не собирался. Во-первых, он был в глубоком удивлении. Во-вторых, недоверие владело им. В-третьих, Летард вообще старался не осуждать женщин, потому что знал – их жизнь идёт по иному раскладу, он-то мог защитить себя кулаками и войной, а им что оставалось? Так, например, он был одним из немногих лигианцев, кто никогда не подтрунивал над Люси и её работницами, которые работали как умели и чем умели.

– Ты уверен, что это так? Может быть, ты что-то не так понял? – осторожно спросил Летард. У него не сходились мысли.

– Я что, идиот? – поинтересовался Симон.

– Нет, но она… то, что ты говоришь, на неё не похоже. В это сложно поверить.

– Она так и сказала, – подтвердил Симон, – сказала, что никто сразу не поверит, и что это будет её падением. Она не хотела мне рассказывать. Но я услышал её слёзы. Я спросил её, кто посмел её расстроить? Если бы ты видел её тогда, ты бы тоже выслушал её и не стал бы осуждать!

Симон опустил голову, вспоминая тот страшный и священный миг, так пронзивший его откровением и тоской. Она – гордая и мраморная, непостижимая, тихо плакала. До того они перебросились лишь парой фраз, вежливых, но тёплых. Может быть, в последние дни он и ходил от того так часто в церковь, что надеялся увидеть её? Да, он знал, кто она. Знал и то, что он даже не смеет находиться подле неё. Знал, что стража ждёт за дверью, что её сопровождают дамы. Что только здесь, в святилище, у свечей…

Но её слёзы! До самой смерти своей он не забудет их! И её лицо – такое печальное, одухотворённое неземной печалью лицо. Тогда он спросил, кто расстроил её, кто посмел её обидеть и пообещал убить того, кто виноват, только бы она назвала имя.

Это было святотатством – заводить такие речи в церкви! Но он сказал так, как думал, потому что с того момента, как он увидел её слёзы, для него не существовало ничего важнее. И она ответила ему, что убить надо только одного человека – её саму.

Мог ли он после этого оставить её? Мог ли он не пообещать ей после этого любую помощь, любую защиту, даже если бы она привела его самого к гибели?

– Если бы ты только видел её… – повторил Симон. – Ты бы понял меня. Это правда.

Слова… какие страшные слова звучали в комнате, но ещё страшнее был тон – отчаянный, полный безысходности тон. Никакой наглости и самоуверенности, когда-то раздражавшей Летарда в Симоне, больше не было. Только печаль.

– Я верю, – сказал Летард. Слова дались ему тяжело, но он понял, что человек в таком отчаянном виде едва ли соврёт ему. И в таком поступке. Всё это вышло за пределы того недопонимания, которое он мог бы придумать и оправдать, за пределы шутки. Это было правдой и это было очень и очень грустно.

Симон взглянул на Летарда, кивнул с благодарностью, кажется, ему и впрямь была нужна поддержка. Хоть чья-то поддержка.

– Она боялась. Её трясло. Так трясло, словно она была больна. Она и была больна отчаянием. Если бы ты только видел её!

– но я не видел, – напомнил Летард, – ты что… ты предложил ей помощь?

– Ты бы тоже предложил! – огрызнулся Симон, будто бы Летард это ему в упрёк ставил. – Она обещала, что будет скрываться. Скрываться от дам, а потом поедет в одно поместье за городом. Одна из доверенных ей девиц вынесет ребёнка через заднюю дверь. Всё обставят как болезнь. Ребёнок исчезнет, а она… она собиралась похоронить себя в этом горе. Я не мог на это смотреть. Но прежде нужно было спасти её от позора! И для этого мне понадобился ты. Ты знаешь город, ты знаешь улицы.

– Те улицы, на которых ребенку никогда не будет безопасно? – уточнил Летард, – да уж, весёлые ты мне истории рассказываешь! Я уже молчу, что я обвиняюсь в том, что убил Главу Лиги! Каждая собака будет меня знать.

– Не будет, – отмахнулся Симон, – им скоро будет не до этого. Энрике и король не ладят, Лига будет добиваться своего, вернее, то, что осталось от Лиги. Онвер сильный лидер, но он не удержит их так, как Альбин. Они распадутся. Будет не до нас.

Летард заставил себя промолчать. Этот наглец, едва отслуживший в Лиге пару месяцев, рассуждал о ней так, словно знал всю её суть! Но даже если допустить то, что он прав – каким надо быть безумцем, чтобы бежать с ребёнком принцессы, тайным ребёнком, в Городе? При учёте того, что Лига не стала бы искать их, есть ещё принц крови!

А он не терпит даже своего брата-короля, и если узнает о конкуренте, тайно рождённым сестрой… что ж, тогда надо будет молиться, чтобы лигианцы нашли их первыми.

– Это безумие, – вынес вердикт Летард. – Меня ищут. Тебя тоже начнут искать, сообразят, что ты меня освободил, и ты точно труп. Куда ещё младенца?

– В монастырь! Она много помогала одному, в предместье… там его примут, сохранят его тайну. Ты лучше всех знаешь тропы и проходы, проулки, каждую собаку знаешь!

– И они знают меня.

– Без тебя у меня нет шансов, а значит, у неё тоже, – Симон не боялся. За себя точно не боялся. Принцесса крови, оступившаяся, грешная, дала ему, наёмнику без роду и племени, настоящие крылья, только невидимые. – Я освободил тебя для помощи. Тебе нужно скрыться, а мне нужны твои знания. Сам выберешься за город и вали куда глаза глядят! Но перед тем помоги, сделай настоящее дело!

Легко ему было рассуждать! Но Летард и чувствовал себя обязанным. К тому же, если монастырь в предместье… шансы есть. Из предместья выбраться будет легче. А дальше? дальше куда глаза глядят, тут Симон прав. У него твёрдые руки, такие везде пригодятся. Придёт в город поменьше, найдётся работа по силам, заживёт!

– Рискованно, – произнёс Летард, уже сдаваясь. – Лига ищет меня. Тебе бы другого помощника.

Симон нехорошо улыбнулся:

– Другой болтать станет, а ты не будешь. Тебя самого ищут, куда тут языком мести?

Разумно. Цинично, но не лишено разумного подхода.

– Где тот дом, куда она… – у Летарда язык так и не мог повернуться. Он всё ещё не мог осознать, что эта гордая принцесса, эта добродетельная защитница народа, раздававшая хлеба, примирившая своих братьев, может оказаться такой человеческой, что ли? Как любая другая женщина. Не высшее существо, а просто человек из плоти и крови. Не каменный гордый образ, а та, что плачет и ошибается, боится и трясётся, боясь позора.

– Я сейчас попробую объяснить! – Симон явно ободрился. Он взял несколько прутиков, выбившихся из тюфяка, принялся раскладывать их по полу. – Здесь рынок. То есть, его вход, который от реки.

Составление примерной карты давалось ему с трудом. Он то и дело перекладывал прутики, переставлял и сам же путался в названиях. Нужная дорога оказывалась у него то справа, то слева…

Словом, Летард понял, что будет не просто трудно, а очень трудно. И да, Симон пропадёт без верного помощника. Надо же, а он-то столицу сам как пять пальцев знает и ему даже странно было смотреть на мучения нового друга.

Друга... надо же, как странно отзывается в его собственных мыслях, но ведь друг и есть, верно? Да, у него есть свои мысли и своя корыстная цель, пусть и продиктованная стремлением помочь, но всё же – это его цель, не цель Летарда. Да, у Симона была причина так поступать и искать с ним союз. Да, он рассуждал больше о ней и её благе, чем о его спасении, но всё же – да, пожалуй, Летард мог назвать его сейчас своим другом.

Единственным другом! А ведь ещё недавно Летард знатно раздражался с одного присутствия этого Симона. Чародейка-жизнь, ведьма! – всё перепутала, переплела, не разобрать.

– Ну как-то так, – отмучившись, возвестил Симон. В его пересказе было плохо всё. Он ещё путал улицы, особенно те, которые отходили от центральных развилок и терялись в нищих и полунищих проулках.

– Я вообще не понял, – признался Летард, – ты объяснил мне так, словно я и не жил в этом городе.

Симон явно смутился. Он и сам понимал своё слабое место, но полагал себя всё-таки более способным, но пытаясь справиться среди собственных наброшенных соломенных палочек, он и, правда, запутался, а ведь он-то шёл уже той дорогой! Его вела единственная женщина из свиты Мадлен, которой та могла доверять. И он обещал запомнить, а теперь что же?

– Может, хоть ориентиры какие? – спросил Летард. Он не хотел быть резким. Более того, он хотел помочь. Но для того, чтобы составить собственный план, нужно было иметь представление о местности.

Симон задумался, напрягая память. Посему выходило, что место там обычное. Разве что…

– Там мост! Ну как подбитый. Через него уже не ходят давно и заделать не могут. Всё травой заросло!

Мост? Что ж, это уже опора! Да и примета верная. Летард прикинул что это могло быть за место и с сомнением глянул на представленную импровизированную карту из соломенных палочек. Не сходилось. С другой стороны, это хотя бы какая-то зацепка.

– Ты там был? – спросил Летард без особенной надеждой, – верно?

Азарт против воли закипел в его крови. Ему самому стало интересно найти то место! О том, что будет на месте и что придётся предпринять после, он старался не думать, и это почти удавалось.

– Да, был, – Симон закивал так, что было чудом, что голова у него не закружилась.

– Узнать сможешь? – это было уже что-то.

– Смогу! – Симон ободрился. – Ты хочешь… выйти на улицу?

Он помедлил, представляя риск такой затеи.

– Выйти на улицу всё равно придётся. Я не могу жить тут вечно. К тому же, если мы будем готовить план отступления в предместье, нам в любом случае понадобится намеченная дорога. Я бы даже сказал две или три дороги. Возможно, нам надо бы разделиться, а может быть и наоборот…

Летард поморщился. Он не любил обдумывать план без представления всех деталей. Но разум его был устроен таким образом, что стоило заговорить о деле, и он начинал его обдумывать – вернее, как бы это устроить. Проблема была только в том, что обычно он обдумывал сам с собой и это его так не раздражало, в беседе это оказалось куда более сложным препятствием.

– В любом случае, нам нужно понять место. Для этого надо знать точно. Я думаю, что знаю о чём ты говоришь, но хочу убедиться.

Симон расцветал на глазах. Его лицо стало ясным, черты словно посветлели, он воспрял духом. Что ему печали и опасности? Теперь он уже почти не сомневался в том, что хрупко-каменный образ, так потрясший его, спасён!

– Выходить, конечно, опасно, – это Летард понимал, – но будем надеяться, что хотя бы тебя не ищут. Пойдём вечером. И раздельно. Я выйду первым. Пойду до Площади. Знаешь, где у Площади врата на реку?

Летард сомневался в знаниях Симона. Разумеется, место знаковое, особенно для лигианца, но кто ж его разберёт?! Зато деловой тон, взятым им самостоятельно, помог ему собраться с духом и укрепиться в мыслях. В конце концов, лично ему не было никакой разницы до жизни принцессы. И до жизни Симона. Он должен был оказать услугу, а за это его освободили. Всё честно. Остальные могут разбираться без его участия.

– У тех ворот есть тропинка, узкая, жёлтым песком посыпана, там обычно торгуют мелкой рыбёшкой. Ты пойдёшь по ней до самого конца, там есть склон. У склона старые лестницы. К воде. Там я тебя буду ждать. Оттуда уже пойдём вместе и ты мне скажешь, то это место или нет. Запомнил?

Симон кивнул. Звучало несложно: Площадь, врата, река, жёлтая тропинка и лестница. Ради безопасности можно было и попетлять.

– Если лигианцы встретятся… – Летард не договорил, но тут Симон его понял и сам, поспешил заверить:

– Знать не знаю, ничего не слышал. Сделаю вид, что помогу искать.

– Не перетрудись, – подумав, ответил Летард, – Онвер никогда не был идиотом. Он может что-то заподозрить.

Но Симон только отмахнулся – где, мол, наша не пропадала? Летард ничего не ответил на это, но на душе у него стало тяжко.

***

У самой воды стояла вонь. Неудивительно. Вода погребла в себе много неприятного содержимого, гнилья, постирочного белья особенно заношенного именно в этих проулках. Вонь соответствовала всему виду разбитых ступеней к спуску, к которым так привыкли местные и спускались ловко, даже с полными тазами и ковшами; и печальному мосту, повисшему здесь угрожающе, разбито; и поникшему дереву, которое с прошлого лета было выедено пожаром иникому не было дела; и серой земле, смешанной с песком и мусором…

Впрочем, большую часть гнетущего уродства взгляд выцепить уже не мог, стемнело. Разглядеть дальше вытянутой руки было трудно, не спасали даже Площадные огни, которые поддерживались стражей день и ночь, чтобы путники и припозднившиеся горожане видели хоть что-то под ногами.

– Может быть, это к лучшему? – неуверенно прервал гнетущее молчание, такое же гнетущее как и всё вокруг, Летард. Он понимал, что утешение его слабое. Но что он мог предложить?

Оказалось, что мир вокруг них изменился. Оказалось, тайна принцессы уже не тайна, она вылилась на улицу и народ – от уличных девок и стражников до знати – все шепчутся, говорят, обсуждают.

Летарду было легче. Его не заметили лигианцы, он умело свернул тайными тропами, но услышал многое. Симону было труднее... для него сам образ Мадлен был нерушимой истиной, святыней, а его полощут! Он услышал всё, и был несчастен. А самое главное – он был ей не нужен. Теперь её ребёнка, ещё нерождённого, король готов объявить наследником! В таких условиях какое предместье? Какая тайна?

И он… разрывалась хрупкая ниточка, державшая его тайну и смысл. Он ей не нужен. Нет, Симон понимал своё место, но возможность сделать что-то для неё, пусть самая невероятная возможность, давала ему силы, смысл и какую-то высшую волю над поступками. Теперь всё это не имело значения и омертвение овладело им.

– Она заслуживает жить честно, – Летард и сам понимал что лукавит. Имя принцессы полоскали. Его коверкали, шутили над ним и над её строгостью, за которой ничего не было. И только король был как слеп…

Симон молчал. Он пытался пережить обстоятельство ненужности и внезапной бессмысленности, не стараясь даже задуматься над глубинными смыслами едких фраз и слухов, в которые окунулся как в выгребную яму.

Летард уловил это и поделился тревожной мыслью:

– Принц едва ли будет рад…

Симон в недоумении воззрился на Летарда. Какой там принц? Кто мог иметь значение, кроме неё?

– Надо связаться с ней. Надо спросить, – Летард покачал головой, ему всё это не нравилось. – Может быть, ей нужна твоя помощь.

– Её ребёнка объявят наследником трона! – Симон не понимал, не мог понять, на то он и был новичком.

– У нас уже есть наследник трона. И он недавно ещё был единственным, – напомнил Летард.

Симон вскинулся. До него доходило. Нет, открытых обвинений тут быть не могло, и даже сейчас Симон это понимал. Но что если и правда в словах Летарда есть смысл? Принц крови хочет трон. А она? Она угроза?

– Надо связаться с ней, – Симон заметался. Новый смысл, новая надежда на нужность ожила в нём и он вместе с ней.

– А ты знаешь как? – Летард не сдержал смешка, но Симон не заметил. Он был слишком взволнован и даже по сторонам не смотрел, словно Летарда и вовсе не искали, а он сам не был причастен к его освобождению.

– Да! Она доверяет одной из своих. Как же её… – Симон защёлкал пальцами. – Сибилла, Веста…

– Селеста, – хрипло предположил Летард и сердце его пропустило удар. Глупое, смешное людское сердце, безразличное к обстоятельствам и судьбам.

Глава 5 (18) Разные глупости

Настолько нагло заявиться к самому герцогу Болмону было идеей Онвера. Строго говоря, это было его последним шансом на спасение среди собственных лигианцев, вернее, бывших лигианцев, взявших теперь власть над достижениями Альбина. Репутация Онвера была отвратительна, и поразительно даже, как быстро это произошло. Ещё недавно он был распорядителем всех и вся, решал участи молодых членов Лиги, его слово было если не самым последним, то определённо весило и значило, а теперь свои же косились и не скрывали смешка.

А всё из-за Летарда. Из-за этого гадёныша Летарда, пропавшего в самый ненужный момент, исчезнувшего из клетки. Конечно, Онвер пытался донести очевидное: Летарду помогли, и сделал это кто-то из своих. Но тщетно. Лигианцы упёрлись, словно бараны – помогли или нет, а где ты был, Онвер? Почему не предотвратил? Почему не предостерёг предательство?

Нет, другие мятежники были в равной степени виновны, и можно было с уверенностью сказать, что это не Онвер, а все они упустили гадёныша из своих сетей! Но так сказать не выходило – Онвера назначили виноватым не сговариваясь, коллективно и всякая его защита разбивалась о давно затаённый страх перед ним. Были дни, когда Онвер был влиятельной фигурой, злоупотреблял ли он властью? Да кто теперь уж разберёт. Но он властвовал, он приглашал к Альбину, он советовал иногда и самому Альбину и отдельным удовольствием было посрамить эту влиятельную фигуру и смотреть за нелепыми попытками оправдаться.

Поход к Болмону был почти что единственным спасением. Иного выхода Онвер пока не видел. Лигианцы рыскали по столице, но не нашли и следа Летарда. Неудивительно – наёмник хорошо изучил город. Вдобавок, ему явно помогали. Оставалось сосредоточиться пока на том, что им обещали и не выполнили, и за этими требованиями Онвер и повлёкся.

Болмон принял их. Будучи человеком умным, он понимал, что шумиха ни к чему. К тому же, Лига – это всё-таки не совсем уж бандитское отродье, это что-то вроде упорядоченной, а подчас и полезной преступности, стало быть, не одно и то же.

– Мы пришли, господин, напомнить, что нам было кое-что обещано, – Онвер говорил первым. Прежняя власть почти вернулась к нему в эту минуту, и, может быть, вернулась бы до конца, вместе с уважением и страхом лигианцев, если бы лигианцы не увидели на лице Болмона смешок, и если бы он не обратился к остальным мятежникам:

– Вы все здесь по этой причине, господа?

Он не выделял Онвера. Он был готов беседовать со всеми, никого не предпочитая. Для мятежных лигианцев это означало, что Онвер не так уж и нужен даже в этом, а для Болмона весь сброд был одинаков, но он искал лидера. Намётанный глаз его давно уже уловил, что Онвер не в чести. К тому же, он прекрасно управлялся своими делами в мирное время, а мир заканчивался, так что нужно было выбрать кого-то моложе, наглее…

– Вот ты, – он ткнул пальцем в Реджа, который когда-то давно, в прошлой жизни предлагал Летарду дела, был в чести у Лиги, а ныне и сам себе поражался: как всё быстро спадало, точно краска, с их прежнего мира. Он и сам не знал, зачем пошёл в мятеж. Находясь под властью Альбина, он никогда не знал притеснений и унижений, напротив, занимал лучшее место, а теперь? Альбина нет, прежние места ничего не значат. – Ты пришёл сюда для того, чтобы просить обещанное?

– Да, ваше сиятельство, – ответил Редж.

– Что ж, похвально, – оценил герцог, ничуть не сердясь, кажется, даже забавляясь, – но разве для того, чтобы требовать обещанное, не нужно ль вам было исполнить обещанное? Наш договор был в силе, если ваша помощь понадобится, а она не понадобилась. Пока не понадобилась. Как только же придёт час нужды…

– Герцог! – разозлился Онвер, – вы запудрили головы моим людям!

«мои люди» недовольно забурлили. Прошло время, когда Онвер мог так выражаться.

– Нашим людям, – поправился Онвер, спиной ощущая всё более и более растущую угрозу. – Обещал нам титулы, славу, деньги! И мы поверили тебе.

– Вы были готовы ослушаться приказа вашего Главы Лиги, – согласился Болмон, – чести в этом мало, но я никогда не был лигианцем, так что, могу ошибиться. Но и он, впрочем, уже мёртв.

– Мы держим власть в городе, – напомнил Онвер, оглядывая своих товарищей, ожидая от них каких-нибудь противоречий, но те не наступили. Все они были согласны со словами Онвера. – Мы контролируем порядок на улицах, бедноту, наёмников, мы защищаем грузы королевства и нападаем, когда нужно, на грузы ближних земель. Разве мы мало сделали?

– У вас полно привилегий, – напомнил Болмон, – лично я нахожу главной из них ту, что никого из вас не вешают. А ведь есть за что, а?

Они не рассмеялись, топтались на месте несмело, не зная как спорить и как возражать. На этот раз Онвер был им нужен.

– Порядок в городе, ваше сиятельство, зависит от нас. Напрямую зависит. Мы можем этот порядок выправить таким образом, что ваши солдаты с ног собьются, пытаясь хоть кого-то спасти или образумить. Мы можем низвергнуть столицу в голод, и тогда ни вы, ни ваш принц крови не смогут ничего сделать с голодным и безумным населением, которое обязательно захочет узнать кто виноват в его страданиях!

Онвер закончил и с трудом перевёл дух. Эта короткая речь далась ему тяжело, он волновался, и не знал, какая же реакция последует за его словами. Реакции было две. Первая, от его товарищей, была полна уважения, потому что Онвер всё же показал себя. Не упусти он Летарда, они бы сейчас простили ему грехи прошлых дней, а так он пока получил передышку среди своих, которых явно не удержит. Вторая реакция была от герцога. Он улыбнулся. Не закричал, не возмутился, не испугался, он улыбнулся!

Онверу это не понравилось. Он чувствовал, что герцог умён и просто так улыбаться е будет, значит, чего-то задумал.

А Болмон задумал. Он легко считал напряжение в рядах мятежников, положение Онвера, да и слухи до него доходили, как и всегда, так что вывод напрашивался сам собой: надо кого-то поставить над этой шайкой, кого-то, кто преданно будет внимать ему и подчиняться, тко наведёт порядок.

– Вы говорите о своём могуществе, – начал Болмон спокойно, точно ему не угрожали, – о том, какие вы замечательно сильные и властвующие. Но в это трудно поверить. Ваш лидер мёртв, вы – шайка мятежников, проворонили его убийцу. Он, кажется, сидел у вас в клетке? И всё же, вы его упустили.

Этот удар был направлен на репутацию Онвера.

– Не мы все его упустили! – возмутился Альмо. Он был моложе всех, и сам приложил Летарда, хорошо приложил, его побег же воспринимал как личное оскорбление.

– Не все, – согласился Болмон, – но вы Лига. Поступок одного ложится на всех.

Онвер ощутил ненавидящие взгляды на своей шее. Чёртов герцог верно рассчитал и угадал. И как он умудрился? Сам чёрт ему подсказал, что ли? Или он что-то знал о бегстве, об их позорной утрате пленника?

– Впрочем, это всё мелочи ныне, – продолжал Болмон, – это ваш пленник и ваш глава Лиги… был. Если вы его упустили, это ваша проблема. Вы говорите, что способны править городом, но пока вы не найдёте того, кто из вас сделал идиотов, это тоже всего лишь слова, а значит, тоже мелочь и ваша проблема.

– Мы ищем! Ищем! – понеслось со всех сторон.

– Ищите, – герцог лениво отмахнулся от их слов, точно они досадовали ему. – В этот раз не упустите только, а то будет уже просто смешно. Пока же вы не Лига, а тень её. Ваши люди пьют и бегают по городу, пытаясь найти того, кто уже был у вас в руках. Ну разве не глупость? Разве такое воинство может внушать уважение и страх горожанам? Среди вас нет лидера, среди вас нет чёткой идеологии, и вы сейчас уже не Лига, а просто чуть лучше организованная шайка. Знаете ли в чём разница? Лигу не вешают. Лига нужна.

Они молчали. В душе, конечно, кляли Онвера, назначив его удобным виновником всех бед, но сейчас молчали.

– Однако, я милостив, – продолжал Болмон, нисколько не удивляясь их молчанию и не подтрунивая на их неуверенностью, проступившей алым пятном в их душах. – Да, милостив. И я помню обещания, которые давал Лиге, а не банде. Потому определяю следующее. Вы начнёте получать своё – своё золото, титулы, земли и прочее, если вернёте себе вид, который подобает Лиге, а не бандитам. Никакого пьянства, никакого бардака, никакого послабления в дисциплине. Вы наведёте порядок в своих рядах. Вы отыщете того, кто сбежал от вас, прибив прежнего Главу лиги. И вы выберете нового. Корона не может вести переговоры со всеми сразу, и все сразу не могут быть равны, кто-то должен быть лидером. Лидером с советниками, лидером единоличным – как угодно! Нам нужен порядок в лиге. Если вы вернёте себе надлежащий вид, мы поговорим о возвращении прежнего отношения и новых дарах для вас. Беседовать же с шайкой никто не станет.

Болмон остался спокоен. Он не отказывал им, он поступил хуже – прямо указал, что они больше не внушают ему доверия, да и городу тоже, что вся их власть утрачена и он ждёт их прежнего вида.

– Мы не простим обмана! – напомнил Онвер, – мы получим своё.

– Для начала найдите хоть убийцу вашего бывшего Главы, – Болмон не испугался, – это хоть как-то докажет, что вы ещё хоть на что-то годитесь! Среди бела дня вашего лидера убивают, а вы? Вы отпускаете убийцу. Позор. После такого требовать какую-то там славу и золото? Да за что платить? За пьяных бандитов-увальней?

Он оглядел ещё раз пришедших и уже мягче добавил:

– Наведите порядок в своих рядах и мы поговорим о вознаграждении для вас. Ступайте!

Вышли в молчании. К герцогу они шли весело, уверенные в своей правоте, гордые и страшные, выходили глупые и униженные. Как так получилось? Вроде бы на их стороне была сила, а вроде бы и не значила их сила больше ничего.

– В чём-то он прав, друзья, – Редж заговорил первым, с неприязнью оглядев Онвера. – У нас нет порядка, и мы упустили убийцу. Он упустил.

– Я не…– Онвер попытался оправдаться, но его заглушили.

– Упустил!

– Не проворен!

– Слабак!

– А если он расскажет как было на самом деле?

– Мы найдём его! Найдём! – Онвер вертелся и бросался от одного к другому, пытаясь найти, выманить хоть какое-то сочувствие, но тщетно. Его не слушали и отпихивали в сторону, не желали беседовать, не желали мириться с ним. – Ему помогли! Ему помог кто-то из своих?

– Кто? – издевательски поинтересовался наконец, кто-то более сочувствующий, в пелене лиц, ненавидящих его, Онвер даже и разобрать не мог.

Онвер остановился, хватанул ртом воздух, чувствуя, что слабеет, и спасение пришло к нему восхитительным золотистым отблеском мысли. Он спросил:

– А кто-нибудь видел Симона?

***

– Не упрямься, Мадлен! – король блаженно и счастливо взирал на сестру. С каждым днём его взгляд всё более и более плутал в счастливом предвестии, а Мадлен же бледнела и иссыхала. Она чувствовала, что приближается великий ужас бесчестия и смерти, потому что Энрике просто так может её и не отпустить. Бесчестие она переживёт. Будет молиться до конца дней своих, просить искупления!

– Надо поступить правильно, – губы Мадлен дрожали, она чувствовала, что вот-вот снова заплачет. Странное дело, ей казалось, что все слёзы она выплакала уже давно, как только узнала ужасное своё положение. Сама виновата, конечно, сама, но всё же! – Правильно будет не гневить народ.

– Это королевская кровь, Мадлен, – королева, молчавшая прежде, вступила в разговор. Она слышала Мадлен чуть больше, но уже успела разделить уверенность своего мужа в том, что смерть их сына не была напрасна, что он возвращается в дитя Мадлен. Душа ведь вечна, и на всё замысел Божий!

– Только наполовину.

– Это никого не волнует.

– Это волнует всех! – Мадлен повысила голос лишь немного, но даже это просто усилие далось ей с большим трудом и она почувствовала, как в голове запульсировало от боли.

– Ты бледна! – всколыхнулся король, – лекаря?

– Не надо, Рудольф, – возразила Мадлен, – ничего не надо. Ни лекаря, ни признания. Лекарь мне не поможет. Признание моего ребёнка наследником не поможет. Народ не примет его. Совет не примет его. И даже то, что его узаконил само король, не спасёт ни его, ни меня.

– Ты боишься только осуждения? – спросила королева тихо. Она читала в лице Мадлен не просто понятную тревогу, но ужас. – Рудольф, может и правда повременить… пусть ребёнок вырастет, окрепнет?

– Я король, моё слово – закон, моя сестра родит ребенка и королевским указом…

– Энрике меня убьёт! – Мадлен не выдержала напряжения. Как так выходило, что никто не слушал её? Никто не понимал очевидного? Энрике убьёт её! – И меня, и моего ребенка! И вас, если понадобится. Передайте трон ему, но не моему ребенку. Это будет честнее и это спасет всех. В конце концов, он не такой грешник как я.

Лицо короля омрачилось.

– Энрике, – медленно произнёс он, – всегда он был на своей стороне мыслей. Его поступки ужасают, но он всё ещё мой подданный, и наш брат. Он услышит меня.

Мадлен покачала головой. Как же так? Почему Рудольф не понимает и не хочет понимать очевидного? Королева перехватила её тревогу, уже явно нервничая. Ей и самой не очень-то нравилась идея её супруга, как и то, что строгая набожная Мадлен оказалась человеком из плоти и крови и попалась как какая-то простолюдинка!

Но Божий замысел проступал в свершённом. Их сын умер, а Мадлен, строгая и набожная, оставшаяся вроде бы служить людям и богу, вдруг затяжелела. Может ли Господь толкнуть к греху?

Королева спросила:

– Он что-то говорил тебе? Энрике?

Мадлен усмехнулась. Тяжесть её положения – физическая и моральная, была неподъёмной, но всё равно остались какие-то остатки сил, чтобы усмехнуться. Они что, плохо знают своего же Энрике?

– Нет, – солгала Мадлен. Оступившись раз, она теперь поняла, что ложь тоже даётся легко, хотя и также грешна.

– Этот разговор закончен! – Рудольф поднялся с места, – Мадлен, ты не должна упрямиться. Случилось то, что случилось. Это провидение! Это то, что должно было случиться, когда умер наш мальчик!

Мадлен попыталась его остановить, но не вышло. Рудольф не желал слушать. Он отгородился от неё стеной уверенности, и не пробиться было.

– Он угрожал тебе? – Генриетта-Мари заговорила тихо, серьёзно. Пожалуй, никогда она ещё не говорила с сестрой своего супруга так тихо и серьёзно. Они вообще общались мало, Генриетта-Мари была чужой, а Мадлен ещё недавно практически символом страны – строгая и набожная. Теперь это не имело значения. Позор обрушился на её голову, и что было хуже – её родной брат не только не защитил её от этого позора, напротив, он гордился им, видел только ему доступную истину…

Горе уродует людей. Генриетта была матерью, она понесла утрату, но тон Мадлен её испуг передался ей точнее и острей, чем Рудольфу. Может быть, это и произошло от того, что она сама потеряла сына и теперь чувствовала, что над Мадлен висит такая же угроза? Она ведь тоже знала Энрике.

– Это была не угроза, – ответила Мадлен, – это факт. Королём следует стать ему. Вот и вся правда. Так будет проще. Так будет меньше крови. Моего ребёнка никогда не примут в народе, он всегда будет бастардом, всегда будет второго сорта, и в этом только моя вина. Но разве это значит, что его надо убить? А он его убьёт. И меня. Я готова умереть, но что мне делать? Я обещала Энрике, что каждому, кто предложит мне корону, каждому, кто поддержит моего ребёнка, я объявлю, что недостойна и недостоин мой ребёнок…

Мадлен знала как звучит. Знала и то, что слова Энрике, такие жестокие, были справедливы. Она не имела права на уважение с его стороны, да и вообще с чьей угодно стороны. Но она хотела только жизни для своего ребёнка.

– Он потребовал этого? – голос королевы наполнился яростью. Она не выносила Энрике, никогда не верила ему и каждый лишний повод давал ей новый гнев.

Мадлен спохватилась, забеспокоилась и поспешила сообщить:

– Нет! я сама обещала ему, ваше величество! Я сама, сама…

Голос её задохнулся, она и сама задохнулась, смотрела на королеву затравленно и жалко. Та вздохнула. Жалость мешалась в ней с презрением. Конечно, Мадлен, как особа королевская, не имела права на подобные проступки! Но это было уже сказано. А что дальше? гнать её? Казнить? Ссылать? Да пусть живёт, и бастарды пригождаются!

Генриетте-Мари, получившей хорошее образование, было известно о подобном. Так что она рассудила о том, что для Мадлен хватит и её собственного покаяния и ужаса. А для Рудольфа хватит уже свершённых глупостей.

– Если бы была возможность, – медленно произнесла королева, – как бы ты поступила?

– Уехала бы, – сразу ответила Мадлен. – Куда-нибудь, где меня никто не найдёт. В молитвах и покаянии я проводила бы дни.

– А как бы ты воспитала своё дитя? – королева не была ни тактиком, ни стратегом. Но она сейчас была полна решительности и желания поступить так, как подсказывал ей разум. Гнева Рудольфа она не боялась – с ним можно справиться, можно его переубедить. А вот Энрике опаснее, тут уж таиться не следует.

– Я воспитала бы его в почтении к Господу! – горячо воскликнула Мадлен. Она желала этого, всем сердцем желала. Преступив порог добродетели, хотела отмыться душой, привести к Господу невинную душу. – Если у меня будет дочь, я отправлю её послушницей в монастырь, если сын…

– Не спеши, – возразила Генриетта-Мари, – не спеши с монастырём. Пока сойдёмся на том, что дитя должно быть здорово и иметь образование. Причём не только в области слова Божьего.

Мадлен в изумлении воззрилась на королеву. Она её не понимала. Кажется, женщина что-то задумала, но не спешила поделиться своими мыслями, а только взвешивала и размышляла.

– Энрике подлец, – объяснила королева, – тебе надо уехать. Рудольф не желает этого, но он и не понимает угрозы. Его любимый брат был для него всегда любим, даже когда Энрике шёл против него войной! Что он сделает сейчас, и ты, и я понимаем. Рудольф нет. Значит, посвящать его не будем.

– Во что посвящать? – язык Мадлен едва ворочался от тяжести предчувствия и внезапной сухости во рту.

– В здравомыслие, – усмехнулась Генриетта-Мари, – надо всё подготовить для твоего отъезда. Спрячем тебя в поместье… но прежде я обсужу это с моим другом.

Мадлен оторопело взирала на королеву. Другом? Каким другом? Какое поместье?

– Ничего дурного! – вспыхнула королева, – не вздумай даже думать дурного! Так, полно! У тебя есть кто-то из придворных, кому ты можешь доверять?

– Есть, – не раздумывая сказала Мадлен, – моя служанка Селеста. Девушка верная, ловкая.

– Селеста, Селеста… – королева наморщила лоб, видимо, пытаясь вызвать образ девицы по имени, но у неё не выходило. – Кем был её отец? Откуда она?

***

– Добрый вечер, господа! – это приветствие, молвленное из темноты, не сулило ничего хорошего. Отдавая отчёт себе в этом, и Симон, и Летард одновременно среагировали и ощетинились, готовые броситься в бой с невидимым врагом.

Перспективы были дурными. Летард сразу оценил это. Тёмный провал улицы, ни единого светлого окошка. Вдалеке только трактир, но там шумно и пьяно, там и не выйдут на драку, своих хватает. И потом, если выйдут, будет хуже. В этот час там могут быть лигианцы.

– Кто говорит? – спросил Летард, вглядываясь в темноту. Обращения «господа» было не лигианским. Летард даже не знал, хорошо это или плохо, потому что встреча с Лигой сулила однозначную смерть, а вот встреча с неизвестным врагом означала полную неизвестность.

– Выходи! – поддержал Симон. Он был напряжён и готов к бою. Разум его рисовал определённую картину: враги Мадлен выследили их, готовятся пытать и убить. За неё стоило сразиться! Пусть и в темноте, и в бесславии умереть…

– Говорит тот, кто надо, – ответила темнота и вскоре проявилась в образе богато одетого человека. Даже в плохом освещении, которое давал трактир, было видно, что ткани тяжёлые, и на поясе поблескивает серебром. Так не ходят в этих улицах! – Летард? Верно?

– Смотря кто спрашивает, – Летард глянул назад. Их уже окружали. Выныривали из темноты хорошо вооружённые и одетые не по-лигиански люди. – С кем честь имею говорить?

– Я от герцога Болмона, – объявил незнакомец, – он давно приглашал вас в гости, а вы всё не идёте. Разве это учтиво?

– Кого? – Симон растерялся. Кажется, незнакомое или едва знакомое имя внесло разлад в его мироощущение. Он уже и забыл, что у других есть свои хлопоты и беды, всё его существо сосредоточилось на Мадлен. – Что ты несёшь?

– Не сопротивляйтесь, – попросил незнакомец, – нас больше и рядом лигианцы, не надо им знать, что сбежавшие преступники здесь, верно? А визит в гости развлечёт вас лучше безнадёжной драки.

Рассуждение было разумным. Летард убрал нож в рукав. Симон явно не одобрял поспешности такого решения, но спорить не стал.

– Какой такой герцог? Почему он ждёт тебя в гости? – спросил Симон, когда к ним приблизились из темноты, красноречиво призывая идти за незнакомцем.

Летард не знал. На его взгляд, такие люди как герцог Болмон и вовсе не должны были пересекаться с его миром, впрочем, Альбин, мир его праху, всегда говорил, что в разуме Летарда слишком много наивных глупостей.

– Скоро узнаем, – ответил Летард. Обречённому чего выбирать?

Глава 6 (19) Предложение герцога

Герцог Болмон встретил их весьма приветливо, точно так и планировалось, и он давно ждал их у себя, как дорогих гостей, не меньше! Он тепло улыбнулся им, двум, по сути, оборванцам с улиц, поднялся навстречу, велел подавать ужин. Так встречают желанных гостей! Так не встречают двух беглецов-лигианцев.

Летард, видя, что их и правда привели к Болмону, и это не какая-то ловушка от Онвера, несколько успокоился. Может быть, и глупо было бы успокаиваться, в конце концов, Болмон ему не шибко-то и друг, но между встречей с Лигой и встречей с герцогом, Летард однозначно выбирал герцога. К тому же, общество его было приятным, добавляло этому приятно обществу и некоторый плюс – аромат блюд. Симон и Летард уже давно толком не ели, и глаза невольно находили стол.

Симон был недоверчивее Летарда, да и с герцогом знаком он не был, но видя, что Летард окончательно успокоился и не суетится, перенял черты спокойствия от него. В самом деле, куда уж бежать? да и как сбежать, когда глаза находят еду?

– Спасибо, что пришли ко мне, мои друзья, – приветствовал герцог Болмон. Говорил он так, словно и Летард, и Симон, которого он если и видел, то мельком, были ему действительно друзьями. – Я рад, что вы не стали избегать встречи. Прошу угощаться.

Может быть и следовало бы отказаться, или, по меньшей мере выяснить, чего от них хочет добрый хозяин, но они были голодны и не заставили себя упрашивать. Чистота тарелок, столовое серебро и блеск кубков смущали их, и они честно даже попытались воспользоваться какой-то двузубчатой вилкой, чтобы разделить мясо…

– Ешьте как привыкли, – посоветовал герцог, – меж друзьями нет секретов.

Он слишком настойчиво повторял о дружбе, чтобы это могло быть незамеченным, но и Симон, и Летард решили пока не думать об этом. Они навалились на пирог, потом на жареные куски свинины в каком-то островатом, но приятном соусе, затем на картофель – ещё горячий, обжигающий руки, запечённый до ароматной аппетитной корочки…

Болмон не говорил с ними. Он позволил им есть спокойно, и сам сидел с ними за одним столом, точно они в самом деле могли быть друзьями. Он не ел с ними, он неспешно потягивал вино, до которого Симон и Летард ещё не добрались. Покончив с голодом, недавние друзья переглянулись. Пора было приступать к делу. Лигианцев весьма разморило от тяжести в желудке и тепла, они надеялись, что сейчас будет что-то несложно и может быть даже приятное, иначе чудесный вечер будет смазан.

– Попробуйте вина, – предложил Болмон, – я отослал слуг, чтобы они не мешались нам и не были свидетелями, но, полагаю, что вина вы сможете разлить и сами.

Они смогли. Молча переглянулись, пожали плечами, понимая, что всё равно уже попались и следует как минимум выслушать этого герцога.

– С Летардом я уже знаком, – заговорил Болмон, когда у лигианцев кубки наполнились. – Вы, как я понял, Симон?

– Откуда вы поняли? – обозлился Симон. В этом вопросе был страх. Где-то прокололись? Герцог не спросил его имя, когда разрешил сесть за стол и наестся. Ему это и не пришло в голову, но теперь высветлялось осознание: он уже знал его!

– Я хорошо знаком с порядками Лиги и некоторыми её членами. Особенно хорошо я знал Альбина. Это потеря. Большая потеря. Но, как знать, может быть, эта потеря тоже на руку. Времена идут и городу нужны новые лидеры.

– Это не ответ, – Симон смутился, но не желал отступать. Теперь, когда сытость была полной, он чувствовал себя маленьким и ничтожным в этом богатом доме, среди ковров и подсвечников, среди чистоты.

Болмон не собирался, похоже, тратить время на уговоры.

– Это ответ, юноша, и другого у тебя не будет. Ты не знаешь города, судя по всему, зато умеешь быть лигианцем. Так будь им и не удивляйся, что есть те, кто сильнее и обладает властью. Итак, предлагаю не ссориться. Я этого не хочу и вам не советую – останетесь в дураках, а можете выиграть. Оба выиграть.

– А во что играем? – спросил Симон. Он спрятал своё смущение за развязанностью.

– И с кем? – добавил Летард. Он знал Болмона чуть лучше и прекрасно понимал, что просто так тот не станет искать дружбы, ему что-то нужно. Какие-то услуги.

– Играем в порядок, – улыбнулся Болмон. – С тех пор, как некоторые лица способствовали тому, чтобы Лига осиротела…

– Это не я! – всколыхнулся Летард и даже вскочил. Он не желал, чтобы гнусная ложь Онвера и его прихвостней сейчас была и в устах Болмона.

– Сядь, друг мой, – успокоил герцог, – разумеется, это не ты, хотя остатки лигианцев и хотят уверить всех, что это так. Сядь же!

Летард подчинился с некоторой неохотой. Он не видел искренности в словах Болмона. Или тот был безразличен к тому, кто убил Альбина, или не верил Летарду? Одним словом, Летард не чувствовал, что в глазах герцога его безвинность подразумевается сама собой.

– Не надо споров, – напомнил герцог. – Расклад ясен. В Лиге давно назревал переворот против Альбина. И некоторые лица, поддавшись, видимо, в ложные надежды на передел власти, сотворили его.

Летард побелел от ужаса. Он ведь и сам готов был примкнуть к герцогу и принцу крови Энрике! Ради Селесты, ради обещаний. И только то, что скончался наследник трона, остановило необходимость борьбы. Странное дело, но прежде Летард и не думал, насколько близко он стоял к тем, от кого и сам ныне скрывался. Они казались ему далёкими и враждебными, а выходило, что он почти что примкнул к ним? и сейчас, будь он с ним, какой-нибудь другой дурак бегал бы от Лиги и доказывал всем равнодушным, что это не он убил Альбина?! Он ведь и сам был в числе переговорщиков, и слышал о том, что планирует Болмон! И не донёс…

И другая мысль обожгла его. Собственный грех, про который он так легко забыл! Как Симон отреагирует на это? Как будет смотреть на него? С презрением? Ему Альбин значил много, как и Летарду. Впрочем, нет, Летард может защититься и сказать, что Симон сам недалеко ушёл и во имя принцессы Мадлен готов был на безумные поступки. Хотя, его безумие не значило предательства.

Но Летард не хотел бы оправдываться перед Симоном. Болмон, как человек проницательный и коварный, учуял это, и не стал раскрывать тайны Летарда.

– Ложные надежды всегда пьянят простаков, – сказал Болмон.

– Не вы ли их собирали? – поинтересовался Симон. Он не знал, что происходит с Летардом, зато понял слова герцога. – И ко мне, знаете ли, тоже приходили.

Приходили? И?

– И что же вы? – спросил герцог спокойно.

– Я лигианец.

– Уже, кажется, нет, – заметил Болмон, подмигивая. – Да сядьте вы, не горячитесь!

Летард сидел как поражённый. Выходит, между ним и Симоном остаётся эта недосказанность. Причём Симон будет думать, что Летард тоже отказался от всяких соблазнов и предложений. Господь милосердный, пусть никто не узнает оплошности его души!

– Сижу-сижу, – заверил Симон, теперь он вскочил и был вынужден опуститься в кресло.

– Мы или не мы, это уже не имеет отношения. Услуги этих людей не понадобились, а они не сумели уйти в сторону, что вызывает сомнение в их интеллекте. Умные люди знают когда нужно уклониться от опасности. А они не уклонились. Более того, они распустили город и смеют что-то требовать. Я полагаю, и думаю, вы согласитесь со мной, что с этими мятежниками надо кончать. Они убили своего лидера, они пытались подставить невиновного, и даже этого невиновного не смогли удержать в темнице! Они не умеют вести диалог и не знают своего места… – Болмон примолк, оглядывая своих гостей, оценивая их реакцию, поддержат ли?

Но они не понимали. Но чего от них было ждать? Как могли они понимать? Как могли угадать его мысли? И даже то, что Летард был чуть более осведомлённым, чем Симон, не упрощало задачи. Они просто не считали себя способными на что-то значительное, зато герцог Болмон очень даже считал.

– Дело благое, – одобрил Симон. Он тоже ещё не соотносил своё присутствие здесь со словами герцога. – Корона займётся этим?

– Корона? – изумился герцог. – Как по-твоему корона должна влезть в дела города? Даже не города, а… весьма определённой его части? Нет, сынок, город здесь не полезет. Здесь нужны те, кто знает Лигу, знает город, молод, чтобы понять важность дипломатии и переговоров, умеет пойти на уступки и при этом обладает достаточной наглостью, чтобы держаться среди своих.

– Ваша светлость намекает на нас? – Летард сообразил первым. Симон поперхнулся и воззрился на Летарда как на помешанного.

– Откровенно говорит, – улыбнулся герцог. – Моя светлость откровенно говорит о том, что это будете вы. Во всяком случае, мне бы так хотелось. Я не просто так свёл с тобой знакомство Летард, и навёл о тебе справки. И ты, Симон, тоже попал в моё полез зрения. Правда, я полагал, что придётся уговаривать и отлавливать вас поодиночке, а вы, о счастье, оказались уже в команде! Получается, сработались.

Летард и Симон молчали, пытаясь осознать, шутит герцог или нет. Но он говорил серьёзно и, кажется, обдуманно.

– Я держал эту идею про запас, но когда я пообщался поближе с новой властью Лиги, я понял, что время запаса вышло, – Болмон снова был серьёзен.

– Даже если допустить, что у нас получится и мы согласимся, – медленно произнёс Летард, глядя в упор на Симона, который не возмутился на его предположение, а это было уже хорошим знаком, – я, благодаря лжи Онвера и ему подобных, обвиняюсь в убийстве Альбина! Меня ищут.

– А меня ещё не ищут, но явно начнут, – поддержал Симон.

– Уже ищут, – успокоил герцог. – Я наступил на больную мозоль нашим общим знакомым, когда заметил, что даже единственный их пленник совершил побег. Именно побег. Они быстро соотнесут кто ему помог.

Симон не дрогнул. Вопрос, когда Лига начнёт охоту и за ним, был вопросом времени. Правда, пускаясь в это дело, он думал о том, что нужно помочь принцессе Мадлен, а теперь ей и не нужна была помощь, получается, и что делать дальше было решительно непонятно.

– У вас есть молодость и мозги, а также знание города. Всем недовольным можно будет заткнуть глотки. Порядок придётся восстановить, и я готов поддержать вас своими силами – хоть людьми, хоть деньгами. Мне нужна прежняя Лига, впрочем нет, не прежняя. Мне нужна покорная смирная Лига, которая держит власть над городом, – вывел итог Болмон. Голос его сделался жёстким, лицо суровым. – Я не намерен терпеть в городе беспорядок. Вопрос лишь в том, кто воспользуется моей помощью и сделает то, что требуется.

Глядя на напряжённые лица друзей, Болмон снова стал мягче и улыбнулся:

– Я дам вам четверть часа, чтобы обсудить. Ешьте, пейте, взвешивайте риски. Через четверть часа я приду за ответом и надеюсь, что он будет положительным, иначе, вы оба потратили моё время впустую.

Болмон и правда вышел с почтением, оставляя их один на один. Тактичность этого герцога была воистину зловещей, пусть она и объяснялась лишь тем, что он нуждался в них или в ком-то вроде них, но всё же! герцог и они, оборванцы! Могли ли они составить союз?

– Врёт? – неуверенно спросил Симон, глядя на Летарда с надеждой. Летард знал его лучше, на него и возлагалась моральная ответственность за решающий голос.

– Насчёт того, что тебя ищут? – спросил Летард. – Не знаю. Может быть врёт.

– Нет, на этот счёт я спокоен, – отмахнулся Симон, – ищут так ищут. Сообразили бы всё же! а вот то, что он говорил про порядок в городе? Врёт?

– Его сын как-то мне говорил о чём-то похожем, – признался Летард, – о порядке, о том, что герцог хочет лишь порядка и просил встречи с Альбином. Как ты понял, это была та самая, последняя встреча. Так что – едва ли врёт. Если Онвер и его мерзавцы взяли власть над городом, и герцог с ними не договорился, в его духе будет желание сменить переговорщиков.

Симон отпил из кубка, размышляя.

– Что делать? – спросил он просто. – Раньше я б его послал куда подальше, и даже слушать бы не стал. Но ей… ей не нужна помощь. Её дитя будет наследовать престол. Значит, позора не будет и я ей не нужен.

Горечь жгла Симона. Он знал, что должен порадоваться за принцессу, ведь она не нуждается теперь в его услугах и помощи, но ему хотелось бы ещё раз увидеть её и сделать для неё что-то хорошее.

– Я не знаю, – честно ответил Летард. – Бежать я не хочу. А вот отомстить Онверу, повесить бы его…

Отдались пережитой мукой его собственные мысли. Клеть, где он ждал смерти за то, чего не совершал. И Онвер уговаривал его, мол, всё правильно и так, как должно быть.

– Повесить… – задумчиво повторил Симон. – Этот герцог, он держит слово?

– Пожалуй, ему нет смысла лгать, – сказал Летард. – В городе и правда стало неспокойно. Если в Лиге нет власти, они не удержат Лигу. Каждый будет тянуть на себя. Герцог не смог с ними сговориться… они ему не нужны. Ему нужен порядок.

– А нам месть. И покой, – закончил Симон. – Так значит что, согласимся?

– Нам всё равно нечего делать. Я умею только быть наёмником. Я не знаю куда идти дальше и хочу пересчитать Онверу все зубы.

– Я тоже не знаю куда податься. К тому же, здесь я смогу, быть может, иногда видеть её. Радоваться за неё. И ещё, если это будет её город… ей понадобится кто-то, на кого она может положиться.

Мечты Симона были воистину рыцарскими. Это ему даже не шло, но Летард не стал насмешничать. Во-первых, он не имел такой привычки. Во-вторых, не имел права и не считал, что в ближайшем будущем это право может быть им обретено. В-третьих, в нём не было никакой ненависти и раздражения к Симону, более того, это был единственный человек, которого он мог считать другом.

А ведь ещё недавно всё было по-другому!

– Почему он выбрал нас обоих? Он ведь знает тебя, а меня не очень, – размышлял Симон.

– Ты помог мне, – для Летарда не было причины не доверять герцогу.

– Он и об этом проведал, – Симон усмехнулся, но вдаваться в подробности не стал, притих, даже забыв про кубок. – Я не думал, что когда-нибудь буду говорить с герцогом.

– Я тоже… но жизнь случается. Ты и с принцессой говорил.

– Говорил, и обещал ей помочь. Но ей не нужна моя помощь. Может, я сгожусь ей здесь? – Симон уже принял решение. Он не хотел оставаться в этом решении одному. Уж если соглашаться, то обоим, если отказываться – тоже вместе. Летард это понял, кивнул:

– Мы можем помочь городу. Так что? Соглашаемся?

Летарду тоже некуда было деваться. Он не знал куда броситься и решил подчиниться течению жизни и воле герцога Болмона. Как знать – может это Господь посылает ему, ещё не такому пропащему, знак?

Болмон, как и обещал, вернулся через четверть часа весьма встревоженный. Он не сразу спросил об их решении и прежде предложил наполнить кубки вином. Только после того, как кубки были полны, герцог разрешил огласить их вердикт.

– Мы согласны, ваша светлость, – сказал Летард за обоих, и на мгновение ему показалось, что в лице герцога проступила тень облегчения, словно от решения Летарда и для него самого много чего зависело.

– Но у нас есть одно условие! – вклинился Симон.

Болмон насторожился. Ему казалось, что он предложил им максимально комфортные условия. Чего же этим оборванцам ещё нужно?

– Какое? – спросил он дружелюбно.

– Мы повесим Онвера! – ответил Симон и Болмон даже расхохотался.

– Да ради всего святого! – дозволил он, – хоть вешайте, хоть жгите, хоть на части рвите! Он мне не нужен.

Болмон не лгал. Онвер, не умевший управиться с Лигой в новом свете, не нужен был ему. Ему нужны были молодые и способные к переговорам, умеющие отступать и подчиняться. А ещё – наводить порядок. И если для этого им надо повесить Онвера или хоть всех этих чёртовых мятежников, то какое до этого дело ему, герцогу? Он всего лишь позволит им это.

Лёгкость, с какой Болмон согласился, не понравилась Летарду, но он ничего не сказал. Да и не понял он, что именно его покоробило – подумаешь, согласился! И всё же, что-то было неладно, слишком легко.

– За наш союз, друзья, – герцог поднял свой кубок, он выглядел действительно счастливым, – за порядок в городе.

Выпили торжественно. Герцог отстранил кубок и уже совсем другим тоном сказал:

– А теперь обсудим с чего следует начать.

Часом позже они выходили из дома герцога обалделые от вина и неожиданной ответственности. Слова герцога казались им безумно правильными, но они не знали, что им теперь делать, с чего начать. Вернее, по словам герцога вроде бы знали, он составил для них план, но с чего же начинать? Как собраться?

– Прежде всего, убежище, – поучал Болмон. – Вас обоих ищут.

Благо, этот вопрос Летард решил. Дом Люси. Мёртвым дома ни к чему. Там и брать-то уже явно нечего. Если и было, давно уже расхватали.

– Союзники, – продолжал Болмон, – на кого вы сможете положиться? Само собой, среди этих тварей не все жаждут вашей гибели. Подумайте хорошенько, с кого можно начать?

Вот это было уже сложнее. Следовало обрести союзников в очень короткий срок. Проблема усугублялась омрачённой репутацией Летарда. Отсюда вытекало третье – они должны были заявиться при поддержке людей герцога в Лигу, и там бросить обвинения Онверу и силой подавить его мятеж. Далее, опираясь на союзников, переманить Лигу под своё крыло.

– Мы самоубийцы, – простонал Симон, – просто самоубийцы. А это грех, ты знаешь?

Он размяк под действием тепла и сытости и сделался мало на что способен. Зато Летард осуровел.

– Прорвёмся, – рыкнул он, – они не ждут того, что мы заявимся сами. И не ждут того, что герцог нас поддержит. А ведь поддержка герцога – это поддержка Энрике.

– Принца крови! – хихикнул пьяный Симон. Вдвоём они шли по улице, почти не скрываясь. Они забыли о том, что всё ещё уязвимы, и даже то, что они шли в убежище, не действовало на их мозги отрезвляюще. – Представь себе рожу принца крови, когда он узнал, что её ребёнок будет наследником!

Симон расхохотался и вдруг хохот его оборвался. Он рванул на себя руку Летарда, вынуждая его остановиться.

– Эй! – возмутился Летард.

– А что Энрике? – шёпотом спросил Симон. Было темно и далёкий фонарь постоялого двора подсвечивал его лихорадочный огонёк в глазах. Огонёк страха. – Он это… как?

Угрожающее повисло в воздухе, в невысказанных словах. Что мог сказать Летард? То, что Энрике шёл уже против короны и своего брата ради трона? То, что по улицам полз упрямый слух о том, что это Энрике способствовал смерти прежнего наследника короны? Милосердно ли вообще говорить о подобных вещах?

Летард считал что нет. Симон был недавно в их городе и мог не знать всех слухов, но чутьё напомнило ему об этой угрозе и Летард теперь был вынужден что-то сказать, хотя что он знал?

Благо, отвечать не пришлось. Враги, ждавшие во мраке улиц, не рассчитывающие даже на их безмятежность, проступили из полумрака.

– Так-так-так, кто это тут у нас? – голос был знаком Летарду. Лига настигла их. Ещё бы! Они ведь шли, уверенные в своей неуязвимости.

– Держись за мной, – быстро и тихо промолвил Летард, пока у него была спасительная секунда.

– Да это же наша предательская свинья и её подружка! – гоготнули из темноты.

Летард прикидывал сколько их. Драться в темноте, да ещё со своими, было плохой идеей. У каждого на примете были свои приёмы и методы. В том числе у Летарда. И они, жившие рядом, работающие рядом, кое-что об этих приёмах друг друга ведали.

– Мы вам не враги, – сказал Летард, вспомнив, что им нужны союзники. Протрезвел он мгновенно. Может быть, это было не лучшее время заводить друзей, но он решил, что должен хотя бы попытаться. – Всё, что вы знаете обо мне, это ложь. И я скоро докажу вам это.

– Ты скоро будешь визжать как свинья, когда мы от тебя будем по куску отрезать! – пообещала ему многоликая грозная темнота и Летард понял, что как переговорщик он окончательно провалился.

– Бежим, – тихо произнёс Летард. Он ещё плохо представлял куда и как бежать, и не ждут ли в темноте их ещё засады, но вступать в драку было неуместно и уже настоящим самоубийством.

В следующее мгновение он совершил прорывной прыжок. Один из уличных манёвров – старых, как мир, но действенных. Человеку кажется, что ты нападаешь на него и он отступает, а большего и не надо. Он уже не так храбр и пошатнулся, и можно легко сбить его с ног…

Летард нёсся по знакомым улицам. За ним, стараясь не отставать, спешил и Симон. Они бежали от прежних своих соратников, надеясь, что те всё же отстанут и хитрость победит.

Самое сложное при побеге – это определить куда бежать. Где легче всего затеряться? Где проще использовать преимущество ночи?

Летард старался избегать подмостового спуска в канализационные канавы. Вонь и крысы властвовали там, но там были и галереи, образованные разными извилистыми спусками нечистот. А это уже было реальным шансом затеряться.

– да ты издеваешься! – прошипел Симон, когда сообразил, куда ведёт его Летард.

– Жить хочешь? – спросил Летард и Симон потерял всякое сопротивление.

Жить он хотел.

***

– Что-то ты бледна, сестрица! – Энрике даже не пытался придать своему тону хоть какую-то сердечность. Нарочитое издевательство властвовало в этом голосе, пока сам Энрике властвовал в нарастающем вокруг него обществе союзников, твёрдо усвоивших: король спятил, да здравствует новый король!

Мадлен, введённая верными рыцарями, и правда была бледна. Полуобморочное состояние передалось и её служанке Селесте, которую ввели уже не так почтительно как её госпожу.

– Что-то с самочувствием? – поинтересовался Энрике, играя роль отвратительного заботливого брата, от сострадания которого сочился яд.

Ему было с чего резвиться. Час назад ему сообщили, что принцесса Мадлен и её служанка, наскоро снарядили экипаж и отправились к черте города. Сомнений не было – это побег! Мадлен, уставшая от угрозы за своего ребёнка, предприняла смелую, но нелепую попытку к спасению, наплевав на своего брата-короля. Выходило, что из страха перед братом-принцем принцесса плевала на короля! Это было смешно, но Энрике было не до смеха.

Он послал погоню. Поскольку экипаж принцессы не был вооружён и не содержал в себе никакой защиты, его перехватили быстро. Теперь можно было повеселиться.

– Я полагал, что такие прогулки вредны для здоровья, – издевался Энрике. Пока принцессу везли, он узнал то, что Селеста уже по собственной воле склоняется не к герцогу, а к принцессе; что принцессе сочувствует королева…

Его брат пришёл в удивление. Но власть его была уже не столь грозна, чтобы всерьёз испугаться.

– Женщины! Когда они носят наших детей, они дурнеют! – отмахнулся Энрике и особенно вежливо раскланялся с королевой, в которой видел теперь личного врага.

И вот она перед ним. Неудачливая, невольная… и он прав и властителен.

– Куда же ты бежала, Мадлен? – поинтересовался Энрике невинным голосом.

– От тебя! – отозвалась бледная принцесса. Это был отчаянный жест, и сам побег и нелепая попытка защититься.

– Помогло? – с сочувствием поинтересовался принц. – Мадлен, если ты считаешь, что я позволю тебе родить своего выродка где-то вдали от замка и там его воспитать как потенциального своего врага, ты ошибаешься.

– Я не…

– Я не закончил, – спокойно ответствовал принц, – только я пытаюсь тебе доверять, Мадлен. А ты снова творишь глупости! Ты никуда не поедешь отсюда. Ты никуда не сбежишь. Ты даже не выйдешь ныне из комнаты без моих людей. Впрочем, свою дрянь можешь ещё себе оставить, – Энрике великодушно усмехнулся.

Он твёрдо решил одно: дитя Мадлен должно родиться, чтобы никто не обвинил его в преследовании младенца. Должно родиться мёртвым.

У него больше не должно быть конкурентов.

– Уведите мою сестру, она устала с дороги. Ей нужен покой, – распорядился Энрике. Сожалений он не чувствовал.

Глава 7 (20) В плену

Вонь была нестерпимая. Даже по меркам неизбалованного жизнью Симона, это было слишком. Но он хотел жить, и понимал – отступать уже некуда, надо выживать. Унизительно, конечно, выживать в канализационном развале, где властвовали крысы, и куда сливались все помои столицы, но это было хотя бы каким-то шансом на спасение.

Он старался не отставать ни на шаг от Летарда, который прекрасно ориентировался среди этой удушливой вони и вёл его за собой по хлюпающей темноте. Самое главное было не думать о том, что хлюпает под ногами, и тогда остальное можно было бы пережить. В какой-то момент Симон даже про себя восславил темноту.

Летард остановился, прислушался. Погони не было. Где-то многозначительно и мерзко что-то капало.

– Здесь безопасно? – спросил Симон, и пожалел. Запах, витавший вокруг, впился в его горло и он хватанул его всем своим существом. Его мгновенно затошнило от отвращения и мерзости, но он сдержался.

– Безопасно, – сказал Летард. – Думаю, пора наверх. Пошли.

Они снова двинулись. Впрочем, на этот раз всё оказалось легче. Вонь притихла, конечно, она жгла ещё со всех сторон, но это уже было терпимо и желудок не стягивало спазмом тошноты.

– Здесь просто новая часть города, – объяснил Летард, – сюда не успели ещё… неважно, в общем.

Он щадил товарища и избавил его от подробностей. Симон на них и не настаивал.

– Откуда ты всё это знаешь? – проворчал он.

– Приходилось выслеживать и скрываться. Мы сейчас выйдем к реке. С другой стороны. Понял?

Симон не особенно понял. Он не так давно жил в столице и ещё не имел представления о городе и его составных хитростях, и про реку он не сориентировался, но спорить не стал, снова следуя за своим проводником, на которого рассчитывал и надеялся куда больше, чем на себя.

Через пару минут воздух стал чище и холоднее, а ещё через пять минут они смогли выйти на поверхность. Они всё ещё были в низине, но после путешествия по зловонию и темноте, это было воистину возвышением. Ледяной ветер бил в лицо, и пришлось укрыться за подпорной стенкой, частично разбитой, частично какой-то липкой… но это были уже такие мелочи.

Отдышавшись, Симон спросил:

– Они нас здесь не найдут?

Летард не ответил. Он не стал лгать своему другу. Найдут? Не найдут? Это всё один единственный каприз фортуны, когда опасно идти, когда опасно стоять на месте. В Лиге были такие же знатоки города, как и Летард, они могли и сообразить, куда он пошёл, а могли и не сообразить и кружили сейчас где-нибудь поблизости, но на поверхности и пойти означало бы попасть прямо на них. Но оставаться стоять?

– Подождём здесь, – сказал Летард, наконец, решившись. Он был старше и знал этот город, а потому чувствовал, что ответственность за их успех или провал лежит на нём куда более тяжким грузом, чем на Симоне. – Если что, уйдём вниз, там можно пройти к разным точкам города.

Мысль о возвращение в темноту и зловоние Симона ужаснула, и он постарался подумать о чём-нибудь другом. Стоять на пронизывающем ветру было тоже не очень приятно, но всё равно лучше, чем возвращаться вниз. Всё было лучше этого!

– Переговорщики из нас никакие! – сказал Симон, прижимаясь плотнее к липкой стене. Она была грязной, но хоть немного защищала от ветра.

– Что? – Летард, с тревогой глядевший по сторонам, явно не ожидал такого перехода и даже вздрогнул от неожиданности.

– Переговорщики, говорю, никакие! – повторил Симон. – Мы захватим власть, мы найдём союзников… пока у нас из союзников только эта стена!

Летард усмехнулся:

– Это не просто стена, к слову. Когда в столице не хватало камня, его завозили из соседних городов и деревень. Один из городков, вернее, один из управителей городка, решил прислать камень, которого и им не хватало, а для того повелел разобрать часть монастырских стен. Когда король прознал об этом, он промолчал. Но когда о том прознали местные… словом, камень возвращать назад было глупо, это означало уступить толпе, но и для постройки чего-то в пределах городской площади его уже не могли использовать. Свезли сюда. Раньше сюда приходил загадывать желания…

Симон фыркнул:

– Бред! Или как? Помогало?

– Я же говорю, что раньше, – напомнил Летард. – Если этот камень когда-то и мог слышать мольбы и просьбы, то после того, как его осквернили, у него не осталось этого свойства. Или желания. Так что люди перестали сюда ходить. Почти все перестали. Если здесь кто и появляется, то это либо преступник, либо нищий, которому нужен хоть какой-то приют от ветра.

– Либо два идиота, которых преследует Лига!

Ситуация не веселила, но Летард не удержался от смешка и отвернулся, притворяясь, что смотрит по сторонам – не заметит ли кто их? В такой ситуации смех ему казался несерьёзным решением, но у Симона как-то получилось произнести последнюю фразу смешно, и он не удержался, а ведь должен был! Ситуация плачевная. Только что они вроде бы договорились, да ещё и с кем! – договорились взять власть в Лиге, и тут же сами от неё и побежали. Хорошо что герцог Болмон об этом не знает, и не узнает, хотелось бы верить.

– Что будем делать? – спросил Летард, возвращаясь к серьёзности. – Нас преследует Лига, а мы должны как-то это обернуть себе на пользу.

– Всё ещё можем сбежать, – ответил Симон. На этот раз он был серьёзен. Очень серьёзен, и это даже как-то было странно. Летард привык к его насмешливости.

Летард помолчал. Вариант! Вариант, но разве выход? Он не виноват, а убегает трусом. Убегает, скрывая жалкую свою жизнь и замаранное имя от правды. А Селеста? Да, эта чистая красота никогда не достанется ему, но жить в одном городе с нею, знать, что она где-то рядом – это разве мало? А теперь бежать, и никогда, подумать только – какое страшное слово – никогда! – её не увидеть.

– А ты сможешь? – спросил Летард без особой надежды.

Симон думал о схожем. Да, может быть Мадлен не требовалась его помощь, но сердце подсказывало ему, что уходить от неё нельзя. А может и не сердце, а всего лишь самообман в красивой ткани гордыни и надежды.

– Это не мой родной город, – сказал Симон после недолгого размышления, – но, поверь, я уже не смогу от него просто уйти. Не так.

– И я не смогу, – с облегчением выдохнул Летард.

Симон, однако, ожидал насмешки и, не услышав её, насторожился:

– Даже не назовёшь меня идиотом? Ты ведь знаешь почему я остаюсь.

– Знаю, – согласился Летард, – и поэтому уж точно не назову. Сам не лучше. И к тому же – ты спас меня. Да и герцогу мы оба обещали вместе… вроде бы как. Значит, надо хотя бы попытаться?

– Тогда надо понять что делать, – заметил Симон, – мы с тобой не великие мыслители и не тактики. Я бы сказал, что мы – самонадеянные идиоты. И ещё, что мы обречены.

– Лига не ждёт, что мы можем что-то сделать, – Летард уже думал об этом, про идиотов он и сам догадался, про то, что обречён – чувствовал.

– Тогда надо скрыться и подумать о плане, – Симон заговорил бодрее. Уверенность и спокойствие Летарда, отсутствие в нём паники перед неминуемым поддержали его собственный дух. – Скажи, у тебя в Лиге есть друзья? Те, которые могут тебя хотя бы выслушать?

– Были, – согласился Летард. – Гуго и Люси. Гуго убит, Люси тоже.

Симон выругался, от злости даже пнул какой-то камешек.

– Как опасно быть твоим другом! – с горькой иронией заметил он, и вдруг спросил: – а почему они умерли? Давно?

– Да нет, – покачал головой Летард, – со смерти Гуго всё и началось. Он был славным малым, но Альбин сказал, что он подделывал какие-то… штампы? Или что-то такое. Он попросил меня отойти от дел на время.

– Что-то ты не в ту сторону отошёл, – задумчиво заметил Симон, – ты, мой друг, по уши в делах. И по самую макушке в дерьме.

Летард не стал спорить. Замечание Симона было слишком очевидным и соглашаться на него или оспаривать – быть глупцом, который тратит ресурсы организма на пустую болтовню.

– А где жил этот твой славный малый? – спросил Симон, снова погружаясь в какое-то раздумье. – Там сейчас кто?

– Не знаю, – честно ответил Летард, – я там ни разу не был. А что?

– Пока не знаю, – признался Симон, – хочется верить, что друзья вокруг тебя умирают и правда по воле рока, а не… не знаю, сговора?

Летард повернулся к Симону и вгляделся в его лицо. В темноте это было сложно сделать, но это было неважно. Напряжение было слишком сильным – Летард прежде и не видел в этих совпадениях ничего необычного, и слова Симона сбили его с толку.

***

Принцесса Мадлен смотрела на себя в зеркало и не узнавала себя. Без сомнений это была, конечно, она, и никто другой, но она себя не узнавала. Да и мысли её были далеко.

Вынырнув из тяжести унизительного положения, ухудшавшегося день ото дня, то благодаря милости одного брата, желавшего назвать её ребёнка наследником королевства, то другого, который откровенно дал понять, что, мягко говоря, не потерпит подобного вмешательства в свою собственную правоту наследования, она попыталась найти в себе спокойствие.

Надо было взять себя в руки. Она была принцессой, а не дворовой девкой, впрочем, будь она дворовой девкой, то было бы проще – к ней не было бы такого внимания и никого бы в целом мире не волновало кого она родила, от кого и что будет дальше.

Теперь же всё было против неё. Народ, быть может, простил бы ей грех, в конце концов, она сделала много благого и никогда не пыталась даже жить роскошью, которая ей была доступна, но из-за её брата-короля, утратившего рассудок в одном, но принципиальном вопросе, даже простой народ не мог желать теперь ей добра. Одно дело – грех принцессы, другое – если грех явится новым наследником. Принц крови, наследник всего королевства умер – да здравствует непонятно кто, рожденный от непонятно кого?

Немыслимо.

Энрике же Мадлен понимала даже больше. Он был оскорблён, он становился популярнее деть ото дня, и это было разумно. Народ готов был увидеть его королём, но тогда её собственное будущее… плевать на саму себя, что с ребёнком?

Рудольф приходил к ней побеседовать каждый день. Предлагал назвать всё же имя того, кого можно было указать отцом. Не для народа, для своего личного спокойствия. Напоминал, что её ребёнок будет принадлежать трону. Отказывал в ссылке…

Мучил её сильнее, чем Энрике. Мадлен ни разу не поднялась навстречу ему, сказывалась больной, притворялась спящей, и даже не обмолвилась о том, что Энрике не выпускал её из покоев. Для Рудольфа же сложили красивую версию о том, что принц Энрике беспокоится о сестре и приставил своих людей к её покоям!

Поверить в это было невозможно! Никто бы не поверил, увидев раз Энрике, что он так заботится о сестре. Но Рудольф легко поверил. Ему было удобно в это поверить и Мадлен ведь не жаловалась ему? Не жаловалась. Значит, всё так и есть, и его брат с сестрой прекрасно ладят!

Ну не идиллия ли? А народ свыкнется. И министры. И знать.

Но даже не это беспокоило сейчас Мадлен. Она искала в себе спокойствие и размышляла. Не о себе уже, а о том, что происходило вокруг и всё яснее и отчётливее проступал один ответ – в её окружении есть предатель. Тот, кто докладывает – королю ли? Вряд ли. Скорее, Энрике, или кому-то из его окружения. И это куда хуже. Одно дело – безумный король, ушедший в её несчастье как в спасение от своего горя, с другой – опасный, но разумный Энрике. И она одна, без поддержки, без возможности довериться кому-то по-настоящему?

Мадлен соображала недолго. Разум, истосковавшийся по мыслям, не связанным с личным горем, быстро нашёл то единственное существо, которое было рядом с самого начала и ведало про все её беды и встречи. Простота этого решения была груба и очевидна, и от того Мадлен пришла в ярость, осознав, что попалась на самую очевидную ложь и лесть!

Селеста.

Чёртова Селеста. Сочувственная до зубовного скрежета, она всё знала о планах Мадлен, в том числе и о начальных планах по сокрытию самой Мадлен в предместья, а потом и про план побега. И всё ведь было провалено, обнаружено! Совпадение? Да ни за что. К тому же, никому Мадлен не доверяла так, как Селесте.

Первым порывом была ярость. Совершенно неправедная, людская ярость женщины, которую жестоко и подло обманули. Энергия отчаяния, запертая среди стен неизвестности и собственных покоев, бесновалась и хотела буйства. Мадлен подчинилась ей на мгновение и закричала:

– Селеста!

Сейчас она ей скажет, сейчас она её разорвёт и призовёт к ответу! Если придётся, то и пощёчину, как последний знак унижения чести!

Зашуршали юбки. Селеста, не ведающая ещё, что расправа близка, спешила на её зов.

– Моя принцесса? – Селеста, почувствовав неладное, едва только взглянула на госпожу, склонилась перед ней низко-низко, точно показывая: вот она я, вся пред тобою склонилась!

И это успокоило Мадлен в один миг. Честь? Совесть? Призыв к ответу? Если Мадлен права в своих подозрениях, то Селеста не признаёт ни первого, ни второго, а над третьим только рассмеётся и ведь будет всё отрицать!

Так смысл? В чём смысл простого гневливого проявления, если для него нет ничего, кроме собственной ярости?

Но тогда что делать? Отставить от себя? Презирать? Всё это не подходило в данный момент, всё это годилось для ситуации, когда выбора было бы слишком много, а сейчас, среди угроз и тревог не следовало поддаваться эмоциям.

Мадлен пришло в голову, что Селесту можно использовать. Да, это совсем неправедно, но если речь идёт о выживании, разве нельзя поступиться принципами? Потом она будет умолять Господа о прощении, а сейчас придётся выживать. И всякий метод сгодится. К тому же, Селеста не пострадает морально, ведь не будет знать, что ей лгут.

Зато Мадлен может давать Селесте ровно те сведения, которые ей будут нужны в дошедшем виде до Энрике! Мадлен, правда, ещё не знала сама, что это будут за замечательные такие сведения, и как это вообще можно провести и использовать, но можно было что-то сделать! Надо только хорошенько подумать.

– Ничего… просто дурно стало, – Мадлен совладала с собой.

Селеста тотчас подобралась и взглянула на Мадлен с такой неподкупной тревогой, что Мадлен на миг усомнилась в своих подозрениях.

– Позвать лекаря? Вдруг это что-то с ребёнком?

– Нет, не нужно, – Мадлен покачала головой, – теперь уже всё проходит. Ты только пришла и прошло.

Она даже улыбнулась. Слабо-слабо, самой от себя было тошно, от лжи и слабости. От того, что приходилось играть так мерзко и грязно.

– Я с вами, госпожа, – прошелестела Селеста, опускаясь подле неё на колени. – Это всё из-за этого Энрике… вам надо поспать. Он вас изводит! Скажите королю, что он запер вас!

– Я лягу, – согласилась Мадлен, – может быть посплю. Ты права.

– А королю? – тревожно спросила Селеста. – Он ваш брат! Он должен знать, что принц…

– Нет, пока нет, – возразила Мадлен с неожиданным спокойствием. Сейчас, когда разум вернулся к ней вместе с самообладанием, она понимала, что у короля Рудольфа в этом замке и в этих стенах очень мало власти. В том числе из-за его собственных решений. Обращаться к нему за помощью – гиблое дело.

А она не хочет ухудшать снова своё положение. Тем более, когда ей открылись какие-то смутные возможности.

***

– Я всегда была на твоей стороне, Рудольф, но сейчас я против. Ты совсем обезумел, – слова Генриетты-Мари были тихими, никто, даже тени не должны были слышать их разговор, последний, решающий разговор, но они походили на приговор.

Она и правда всегда была на его стороне. Точно также и сам Рудольф был на её стороне. Даже когда советники предлагали создать ему новый союз, оставив больную королеву её прежней родине.

Но сейчас речь шла о разрушении союза. Разрушении, которое порождал сам Рудольф, желая его сплотить. Ему-то казалось прекрасное идеей, божественным проявлением – всего-то наречь своим наследником дитя Мадлен! Она же его сестра, принцесса. И, кто знает – может быть это душа их сына…

– Ты не понимаешь! – Рудольф почувствовал небывалую усталость. Почему она, согласившаяся ещё недавно, теперь протестует? – Это знак. Это спасение нашей династии!

– Это её погибель, – возразила королева, – спасение было бы в том, если бы ты женился ещё раз. Тогда да, спасение. И я была готова пойти на это. И мне казалось, что я была готова одобрить твою идею, но твой народ, Рудольф! Ты не слышишь его? Он смеётся. И над ней, беднягой, и над тобой! Он не примет… никогда не примет.

– Он королевской крови.

– И рождён незаконно.

– Он нашей крови. Я признаю его…

– Он незаконно рождён, – повторила Генриетта-Мари, – и этот факт не изменит ни один твой указ. Ты король, но народ не примет его. И твоему народу не нужен король, который не понимает этого. Ни один твой советник, ни один твой слуга не склонится перед тем, кто стал королём вопреки закону божьему, нарушив порядок.

Рудольф почувствовал, как к усталости примешивается досада, и ещё – обида. И ещё что-то ему самому неясное, неразборчивое, но очень неприятное. Может быть, не всё было потеряно в уме самого Рудольфа, и прекрасная сказка всё же где-то в фундаменте давала трещину?

– Пока не поздно, пока ещё совсем не поздно, отправь Мадлен куда-нибудь в далёкий монастырь. Когда она разродится, дай тому ребёнку титул какой-нибудь и земли, найдутся при дворе друзья, которые поручатся за его жизнь и воспитание!

– А династия? – тихо спросил Рудольф. – Что с нею?

– У тебя есть брат, – напомнила Генриетта-Мари, – он твоей же крови, и у него, в отличие от тебя, прекрасная здоровая жена, которая подарила ему наследников.

Губы её не дрожали. Она не плакала. Время слёз для неё прошло, когда умер её сын. Тогда она умерла с ним вместе и всё, что имело смысл. И чувства её притупились.

– Или найди сам себе новую жену, – беспощадно добила королева, – но не делай того, что твой народ тебе не простит. Да, в истории были бастарды, которые приближались к короне, и даже были отмечены за заслуги. Но наследники? Это не пройдёт тебе даром.

– Ты говоришь мне это не в первый раз, – заметил Рудольф. Он хотел, чтобы этот разговор прекратился. Он не знал как поступить и надеялся, что она просто исчезнет со своими жуткими неприятными словами. – Думаешь, я не слышал тебя в первый раз?

Королева е обиделась. Обида – это слишком просто и живо. Она же была мертва, и всё, что оставалось ей – пытаться спасти народ той земли, что заменила ей родину давным-давно.

– Не печалься, – сказала Генриетта-Мари спокойно, – мне известно, что я говорю это не в первый раз, но тебе неизвестно, что я говорю это в последний раз. В последний раз, Рудольф, я прошу тебя одуматься, и обещаю: если ты не оставишь своего замысла, я открыто поддержу твоего брата. Ты безумен.

Он не сразу сообразил. Не сразу её слова коснулись его сознания, и когда он вскочил – оскорблённый, преданный, уязвлённый, она уже уходила прочь, и нельзя было её остановить. Она – королева, его жена – открыто сказала ему, что пойдёт на предательство, потому что того потребует народ.

Народ! Можно подумать, народу есть прямое дело до того, сколько законной крови в его наследии! Можно подумать, народу вообще есть до чего-то дело, кроме как куска хлеба на завтрашний день и мира! Народ, который его не поймёт? Неужели не поймет? Ведь он сам потерял будущее династии.

И это знак! Определённо, это божественный знак! Или нет? Или это помешательство в горе? Или это неизбежность войны? Неужели он не важен своему народу? Неужели его горе не касается народа? Неужели не может быть он просто человеком…

– Ненавижу…– прошипел Рудольф, обращаясь сразу ко всем и ни к кому.

– Мой король, – всё же одна тень вползла в залу. Слишком уж яростно и решительно вышла королева из залы, чтобы её не заметить. Она была сдержанная, всегда такая сдержанная, а тут? Что изменилось в ней или в королевстве?

– А? – Рудольф вздрогнул и не сразу узнал вернейшего своего помощника. – Шинье, это ты! Шинье, дорогой мой!

Старый советник выскользнул из теней с неожиданным проворством. Никого, кто знал этого человека, не могли обмануть его годы. Он был всё ещё ловок и силён, и седина его волос была им самим словно бы и не замечена. Всё ещё живые умные глаза, внимательные, замечающие всё. И преданность…

– Что вас тревожит, мой король? – спросил Шинье, склонившись перед Рудольфом. – Что-нибудь нужно?

– Верный ответ, – поморщился король, – вот и всё что мне нужно. Даже моя жена говорит, что я ошибаюсь, а разве это так? Я король. Мой народ должен чтить моё решение! Я – помазанник божий!

– Это так, – Шинье ответил незамедлительно, точно и сам обдумывал всё это заранее, – вы помазанник божий, и потому у вас больше обязательств. В том числе, и ваша кровь, которая стала таким же символом, как и корона. Власть вам дала корона и кровь. Кровь вашего прадеда, который захватил эти земли, сделал своими. Кровь вашего отца, который укрепил эти земли и сделал их процветающими. Ваша кровь… корону передать можно, а что же кровь?

– И ты против меня! – с разочарованием произнёс Рудольф. – Даже ты!

– я не против вас, мой король. Я вас люблю, – возразил Шинье, – и вы будете моим королём до самого конца. Но как преданный слуга королевства, я замечу, что о благе королевства приходится заботиться нам всем.

– Ты с ними… – догадался Рудольф с каким-то отвратительным облегчением. Что ж, если они все, даже его жена и Шинье всё решили за него, какой смысл сопротивляться?

– Я с королевством, – согласился Шинье, – и мне скорбно. Скорбно от того, что вы не с ним.

Шинье поднял взгляд на короля. Слёзы, живые, непритворные слёзы стояли в глазах его.

– Когда? – тихо спросил Рудольф. Страх отступил. Надежды тоже не было. – И как?

– Вас объявят больным, – отозвался Шинье, не игравший в игры про непонимание и сохранявший привязанность к Рудольфу. – До разрешения ситуации.

Должно быть, он и сам в это верил, этот преданный короне и королю человек! Но Рудольф знал брата. Знал, хотя не хотел признавать этого и понимал – если его объявят больным, болезнь его окажется смертельной.

– Когда? – повторил Рудольф безразлично. Всё было кончено. Все были против него.

Шинье помолчал, затем склонил голову:

– Ложитесь спать, мой король. Ложитесь спать и ни о чём не думайте.

– Не боитесь вы гнева божьего! – Рудольф усмехнулся. Он и не собирался сопротивляться и устраивать сцены обвинения и обличения. Знал – не поможет. Если даже Шинье и Генриетта с ними! Не поможет ничего.

– Боимся, и потому поступаем так, – заметил Шинье, – корона и кровь, мой господин. Корона есть всегда, а кровь – вот он знак божьего благословения. Ложитесь спать, мой король… это лучше всего.

Глава 8 (21) Тихая ночь

Дьявол придумал ожидание! Иначе объяснить эту бесконечную, злую, грызущую муку, когда уже всё решено и приближается-приближается, но не настаёт, было нельзя.

Рудольф точно знал, что част близок. Сегодня ночью его должны были объявить больным и так понемногу отстранить от власти. Он лишился поддержки своего совета, поддержки жены, и, конечно, брата. И всё это было объяснимо, и всё это казалось подчас ему даже логичным, но ожидание тянулось так медленно, что у него не было возможности остаться при твёрдом мнении.

Всё-таки он был королём! А они, его же близкие… как они посмели? Какая разница, кого он, как король, назначит наследником? Он признает ребёнка Мадлен ребёнком королевских кровей и это будет правильным решением по отношению к его умершему сыну!

Иногда Рудольфу так и казалось. А иногда он ослабевал, понимая, что не прав. Народ не примет такое наследие. Народ потому и присягнул однажды, что верил в конкретную династию, в имя, а не в какую-то смесь.

Рудольф понимал и сам, что болен. Нет, не телом, нет. Тело его ещё крепко и может выдержать многое. Но где-то в глубине души его вызрела и готовилась лопнуть, да так, чтоб насовсем утопить, болезнь. Тоскливая, обиженная, даже злая на всех и вся, а прежде того, на самого носителя этой болезни. Она грозила тоскою и горем, несла в себе остатки безумия и отчаяния, грозила смешать всё то, что ещё оставалось цепким и обрушить, всё, что не удалось обрушить имревнителям и защитникам столицы.

Защитникам, к которым должен был примкнуть и даже возглавить сам Рудольф.

Защитникам, из числа которых его самого отстранили.

Он мог поднять бунт. Мог призвать солдат – наверняка в его гвардии есть верные, по-настоящему преданные защитники, его мечи, его опора! И они отстоят его трон, и его корону, и он переживёт эту ночь. Но что будет дальше? Казнить всех, кто пошёл против? Жену, брата, советников? А потом и весь народ?

Уговаривать? Короли не уговаривают. Короли заключают мир или гибнут. Рудольф готовился к перемирию. Он надеялся, что всё ещё может разрешиться благополучно. Да, он ослаб духом и увидел безумную надежду на спасение своего рода в Мадлен и в её грехе. Но разве он не может оправиться от теней? Может быть, ему нужно время и всем оно нужно? Может быть нужно оставить прежде всего Мадлен в покое, ведь сделанного ею не воротишь и тайна уже пролезла на каждую улицу и каждый проулок?

Да, он может уговаривать, но не станет. Ему нужно время. Ему следует понять как быть дальше и пережить утрату сыну как подобает людям. У королей нет времени на скорбь и это всё изменило, будь у него возможность оплакать сына прежде, чем он узнал тайну Мадлен, всё могло сложиться иначе. Но времени не было и теперь доверие близких утрачено и его между собою все нарекли помешавшимся.

Но что же… сумрак души – это всего лишь временное явление, и он сможет выйти из него. А пока пусть они успокоятся. Пусть все успокоятся и он, Рудольф, вместе с ними.

Такие мысли давали надежду. Рудольфу даже казалось, что если размышлять так, то всё ещё не кажется потерянным, и он сам может вернуться к своему совету и своему народу. Переждать и очнуться. Убедиться в душе своей, что он заблуждался. Пережить, переждать, и вернуться обновлённым помыслами и душой. Хотя… разве помыслы прежде его были грешны или нечисты? Он не считал так. Он верил в то, что ему казалось верным решением, и злился, что другие не разделяют его восторга.

Теперь предстояло заплатить за это и Рудольф полагал мудрым уйти к смирению, не призывая верные мечи на защиту себя, не призывая народ и не протестуя. Он болен, болен отчаянием и он должен выздороветь, чтобы вернуться к прежней жизни. А наследие? Что ж, у принца Энрике, его родного брата есть дети. Династия в безопасности, у многих знатных семейств бывало и хуже, а эта кровь не так далека.

Что же до ребёнка Мадлен, то тут решение ему уже давно предлагалось. Забыть, отставить от семьи, забыть, что это её часть, но не обделить титулом и землями. И даже дать образование– сгодится на делах королевства.

А Мадлен может отправиться в монастырь, там ей будет спокойно и тихо. Во всяком случае, там ей следует быть, пока всё не забудется и стихнет.

Стихнет… а в эту ночь уже давно вс стихло. Стихли шаги стражи и слуг, стихли улицы города, и даже сам ветер. Всё замерло, всё ждало неизбежного, но неизбежное не наступало, не приходило и оставляло Рудольфа ждать. Он был бы счастлив, если бы они все вошли в его покои, незапертые и почти наверняка неохраняемые в эту ночь и объявили, что по решению совета, он объявлен больным и потому они, верные слуги королевства, просят его временно передохнуть от взятых на себя обязательств.

Он бы даже смирился и согласился. Не стал бы спорить и бунтовать, только пообещал бы вернуться к делам своего положения как можно скорее и поблагодарил бы за честность – сейчас Рудольф был уверен, что так и поступит. Но они не шли и не шли, и эта уверенность отступала, давала место гневу.

Кем они себя возомнили, чтобы идти против него, короля? Кем они себя считают? Защитниками королевства? Но это он – помазанник божий – единственный защитник королевства!

В такую минуту хотелось движения, хотелось, чтобы вошедшие, ах, если бы они вошли хоть бы в эту минуту, услышали его обвинения и справедливое возмущение, и быть может устыдились бы наконец, поняли, что совершают великий грех и тогда пали бы на колени и просили его о прощении!

О, он бы их убедил, он бы им всё сказал!

Рудольф не задавался вопросом о том, как бы он их убедил сейчас, если не убедил прежде. Это ведь зрело давно, с тех пор, как он озвучил своё решение по поводу Мадлен и её ребёнка. И они осторожно вносили свои предложения, а потом спорили, и он отвечал им, и сердился, и взывал, и напоминал, что это он – помазанник божий, и он защитник королевства, но не помогло. Тогда не помогло, почему должно помочь сейчас? Красноречия в нём не прибавилось ни на грамма, уверенности тоже, да и складности мыслей! Был гнев, вышедший из отчаяния. Была злость, пролитая из горя. Его горя. Горя отца, а не короля. Плохо, безумно плохо то, что он не мог быть только одним – отцом или королём, ему надлежало совмещать в себе это, и он не вынес этого бремени, сдался, когда горе пришло в его сердце, забрав у него роль отца, и тем смешав, сбив напрочь путь короля.

Но гнев долго не мог продолжаться. Оказалось, что на гнев уходит слишком много сил, а у человека, будь у него хоть три короны, хоть десять, но если он измучен, это не поможет, таких сил и без того мало. И наползало тогда отчаянное сожаление. Сожаление о самом себе – непонятном, неуслышанном. Никем не услышанном, лишённым поддержки.

И как так вышло, что народ не поддержал его? Разве они не теряют своих детей? Разве у них сердца из камня? Разве не верят они в чудеса, и не сами говорят о том, что Господь забирает что-то, а потом же даёт, когда приходит срок?

Но отвернулся народ. Высмеивал Мадлен, которая прежде грозно сверкала очами, требуя у него, у короля! – для этого же народа раздачу хлеба на площади в самые тяжёлые дни. Отвернулся народ, посмеивался над рухнувшим образом набожности Мадлен. А может и жалел её. Но за короля не вступился и не поддержал ничем ни её падение, ни его решение. Рудольф знал это. У него были и свои доносчики, и никто не принёс ничего ободряющего.

То, что не услышал Энрике, можно было даже не считать, но в минуту самосожаления считать хотелось всё. И он тоже! Брат! Он и её брат, и его! А туда же! Вот уж кто, наверное, обрадовался его болезни, его горю. Он уже бунтовал против власти Рудольфа, но тогда проиграл и Мадлен сама примирила их. А теперь Мадлен стала повод для нового расхождения и на этот раз победы Энрике, который спал и видел себя на троне. А ещё, должно быть, радовался тому, что сын Рудольфа оказался больным и срок его был отмерен.

Ну ладно он! Плевать! Чёрствый, завистливый, никогда не простивший Рудольфу то, что он родился вторым, всего на пару лет позже, и потому оставшийся принцем крови. Но Генриетта? Разве он не любил её, свою Генриетту-Мари? Разве он не пресекал на корню разговоры о том, что ему следует подыскать более здоровую жену, а эту отставить от себя как досадную ошибку? Разве она не молилась вместе с ним на коленях в часовне, наплевав на все свои платья и их дороговизну, за одно единственное, что имело значение? Разве Господь отозвался хоть кому-то из них? Разве услышал?

Но и она против него. Она не поняла своего мужа, который поддержал и понял её. Она, чужая королева, которой никак не было и по сей день истинного места в его землях, возомнила себе, что поняла его народ! И пошла против своего супруга и короля, словно и не было меж ними никакой общей боли, никакой утраты.

Как она посмела?.. и ведь наверняка считает себя правой!

И снова отчаяние и самосожаление потекло к гневу. Но гнев был недолгим. Долгим было ожидание, и в этом ожидании вернее и проще всего оказалось сносить смирение, а в нём взращивать и лелеять надежду – он вернётся, он вернётся обновлённым и быстро, надо просто подождать немного, нужно выждать, когда все они успокоятся и тогда он снова будет королём и они – сегодняшние защитники королевства, увидят, что он всего лишь был в отчаянии и нуждался в поддержке, которую никто из них ему не оказал.

Но он будет милосерден. О да, он будет милостивым, а они, заставляя его ждать, милосердием не отличаются. Что же они медлят?

Впрочем, чего они медлят понятно. Боятся! Всё-таки подрагивают храбрые сердца при мысли о том, что им придётся оболгать и оскорбить своего короля! Опасаются, потому что знают на кого всё же решили поднять свою волю, гнева господнего опасаются!

Это не могло не радовать.

Поразила бы их у дверей молния! Сверкнула бы хоть отблеском в окне… остались бы они верны своему видению о защите королевства? Остались бы в недоверии к решениям своего короля? Шли бы и дальше с мыслями о том, как ловчее объявить его больным?

Да никогда! Не настолько храбры ныне люди. Не так уж они и величественны, и все одинаково преступны перед Господом.

Только жаль – легко забывают об этом.

А сегодня ночь тихая, безоблачная. Нет ни тени, ни облачка. Откуда уж тут взяться молнии или отблеску её? Не будет их. Не вспомнят верные подданные Рудольфа, что присягали ему, его короне, и просто исполнят всё как задумали. И пусть! И пусть сделают это, только во имя всего благого, пусть бы скорее!

Ожидание от дьявола. Может быть, это испытание верой, но только Рудольфу уже так не кажется. Как по его мнению – от дьявола всё же. Нельзя иначе объяснить то издевательство в груди и то жжение в ней же, какое порождено ожиданием. Будь это испытанием – он бы его прошёл, он ведь, откровенно говоря, не строптив. Что ему ожидание? Вынес бы. Но нет, не от Господа оно идёт, и потому ему, как любому честному человеку, тяжко.

Но Рудольф всё же держался смирения. Оно не выматывало его как желание жалеть самого себя и горевать о себе же; не забирало его души и последних её сил, как гнев. Оно было проще и понятнее, и ему даже пришло в голову, что пройдя смиренно через это испытание, отойдя в сторону, чтобы отболеть душой о своём, он вернётся на трон не просто королём, а придёт к мудрости. Про себя-то Рудольф легко признавал, что ему, как королю, е достаёт этой мудрости, но откуда же ей было взяться? Она приходит или с годами, или с лишениями, или же не приходит вовсе. К нему должна была прийти – через горе и смирение, и он хотел сейчас, чтобы его путь к мудрости начался скорее, чтобы его не терзали, не заставляли ждать так долго, чтобы дали наконец показать его смирение!

Но тиха была ночь. Никто не был свидетелем его героического принятия, его смирения и от этого всё тело напрягалось ещё сильнее, как струна. Рудольф уже впал в дремоту, в которой было почему-то отвратительно сладко находиться, уповая на смирение и мудрость, которые обязательно оценят. Не сейчас, но потом… кто-нибудь потом в какие-нибудь неопределённые дни будущего.

Оценит и восхитится его выдержкой, его смирением, его покорностью и возвращением, которое станет для него новым началом.

И тогда, когда усталость от нервного напряжения уже навалилась на его плечи, когда сжала его в почти сонных сетях – они пришли.

Вошли тихо, но уверенно. И сон слетел. Рудольф сел на постели, в свете внесённых сюда свечей он увидел лица людей, которых недавно ещё считал близкими, а ныне просто заблудшими овцами. Правда, в неровном свете пламени ему на мгновение почудилась не робость в них, а какая-то звериная оскалистость, но это прошло почти мгновенно.

Впереди, необычайно торжественный, собранный и почему-то мрачный, словно происходящее не приносило ему никакого удовольствия, был Энрике. За ним жались советники, и среди них, конечно, верный Шинье. В рядах советников бледнели… что ж, Генриетту он ожидал увидеть, но Мадлен? Но и Мадлен, а это была она, тоже пришла. Значит, всё правда – у него нет сторонников и смирение – это единственный возможный путь.

– Доброй ночи, мой король, – сказал Энрике тихо и серьёзно. В комнате было тихо, поэтому его могли слышать все без особого труда. – Я прошу прощения за приход в поздний час, но это было необходимо.

– Доброй ночи, господа, – Рудольф поднялся с постели и вспомнил, что у него развязан шейный платок. Это показалось ему неучтивым и некрасивым и он торопливо завязал его на простой узел, – и дамы…

Он усмехнулся, слегка кивнув жене и сестре. Краем сознания отметил, правда, что у Генриетты-Мари почти такая же бледность как у Мадлен, а сама Мадлен стоит заплаканная, да и держится как-то странно, даже для своего положения.

Если бы у него было бы больше внимания, он бы понял, что она не просто не желает здесь находиться – её привели сюда не спрашивая её желаний. Но у него не было к ней внимания, про себя Рудольф решил уже про неё всё и ему не нужны были новые факты.

– Мы пришли к тебе, мой король, по важному делу, – продолжил Энрике, не сводя взгляда с лица брата. Он ожидал сопротивления и был насторожен, хотя и меньше, чем другие. Это другие беспокоились о том, что король поднимет шум и не сдастся, Энрике не сомневался же в том, что проблем не будет, но всё же был готов и к неприятным сюрпризам. – По делу, которое касается всего королевства. Мы, ваше величество, твои верные слуги, но ещё мы и слуги королевства.

– а я его защитник, – напомнил Рудольф спокойно.

– На сегодняшний час у нас есть в этом сомнения, – к этому принц был готов, – каждый из королей, ваше величество, прежде всего король, и только потом отец и человек. Вы же смешали в себе всё это, хотя, откровенно говоря, мы понимаем причину этого. Мы знаем о вашей утрате и разделяем вашу скорбь. Но ваша скорбь не должна нести в себе последствия для всего королевства. Долг короля – это долг защитника, как вы и сами сказали.

Он говорил спокойно. Может быть готовился, а может быть они все готовили ему речь.

– Вы недовольны мной как королём? – уточнил Рудольф. Ему стало равнодушно. Наконец-то пришло его время. Время быть смиренным.

– Мы недовольны некоторыми решениями нашего короля, мы считаем, что они слишком… поспешны и неразумны. И мы видим причину этих решений. Мы разделяем понимание, но мы должны быть выше этого. Благо народа – вот что превыше всего.

Энрике говорил спокойно, без злорадства, даже с некоторой печалью, словно хотел, чтобы все поняли – ему самому не в радость то, что происходит. Да, у него были разногласия с братом, но поступать так? Нет, он не планировал. Крайняя нужда, необходимость защитить народ – вот что привело его сюда этой ночью. И это его бремя! Да-да, бремя! Разве не видите вы скорбь на лице принца? Разве не видите круги под его глазами? Разве не заметили, что в глазах его слёзы?

– Мы подготовили некоторое решение, – продолжил Энрике, – мой король, мой брат, я прошу тебя принять его как подобает. Я прошу тебя передохнуть и прийти в себя от той ужасной утраты, что ты понёс.

Генриетта-Мари закрыла лицо руками. Она сама пыталась устоять, удержаться от рыданий. Жаль только, что до неё никому не было дела.

Она свою роль выполнила.

– Как известно, горе ранит и мутит рассудок, – Энрике оставался скорбным. – Это больно, и только сердечная сила и молитва могут вернуть разум. Но до тех пор…

– До тех пор вы просите меня не править, – закончил Рудольф, порядком устав от того, как аккуратно и осторожно Энрике подбирается к важному. Как будто между собою это не обсуждали они в более грубых фразах! Как будто не говорили, что он болен и что его надо убрать от трона, пока он не придёт в себя! А тут вдруг стали красноречивы и осторожны, точно говорят с ребёнком, который может вспылить и заплакать или затопать ногами, а не с королём, который одолеет всё.

Только дайте ему время!

– Просим, умоляем, убеждаем, – подтвердил Энрике, оглядевшись на советников. – Мы все, мой король, просим тебя прийти в чувство и пока не темнить свои мысли трудами королевства. Это даст тебе покой, покой твоему разуму и твоим решениям. Отойдя от дел, от бремени своего правления, на время, конечно, ведь трон и власть короны дана тебе господом, ты обретёшь мир в душе и сердце, и тогда поймёшь нашу тревогу, и простишь нашу дерзость.

Дерзость…

Что ж, они понимают, что это дерзость. Как они оправдают её потом, когда он вернётся? Будут ли так уверены в своей правоте как сейчас? Посмотреть бы на их лица! Сейчас и посмотреть.

– Нужны бумаги, распоряжения, – сказал Рудольф, откладывая в своей голове мысль, чтобы вернуться к ней потом – как они будут смотреть на него? – Вы, мой брат, полагаю, хотите взять на себя это?

– Мой король, – на лице Энрике, бледном и измученном лице, будто бы он и вправду страдал, мелькнула тень улыбки, – совет, ваша жена и наша сестра – все в один голос подтвердят, что я не желал брать на себя этой роли, что я отказывался от неё, и был последним, кто уступил. Мой долг, моё чувство привязанности к вам, мой король, выше, чем привязанность к королевству.

Он даже был серьёзен. Как ему удалось убедить самого себя в том, что это совершенно правдиво? Какие боги висели над его душой и как нашёптывали?

– Это так, мой король, – вступили советники, то ли почуяв возможность высказаться и заслужить поощрение от преемника, то ли испугавшись молчания короля. – Наш принц очень долго отрекался от предложенной по его происхождению чести.

– Мне пришлось настоять, мой король, – это был удар в самую душу. Генриетта-Мари, королева, его жена, от которой его убеждали отречься, отрекалась теперь от него, – совет предлагал мне встать на защиту королевства, пока ваше сердце мучается горем. Но я не вынесла бы такой ноши. К тому же, наш принц крови, как ваш брат и истинный уроженец этих земель, знает этот народ лучше.

Какое благородство! Как они все благородны! Рудольф даже почти им поверил, но в эту минуту ему сунули под нос папку. Ту самую, где лежало уже заготовленное распоряжение от его же имени, и оставалось только оставить подпись! Что ж, хоть что-то они оставили своему королю…

А могли бы и этим обойти!

Но нет, составлено как и говорят. Только от его, от королевского имени! В связи с болезнью души, навлечённой утратой наследника… на временное исполнение…

– Десять дней? – Рудольф ожидал более расплывчатой формулировки. Но срок поразил его. Он был прописан! Конечно, дальше шло о том, что срок может быть продлён в случае необходимости, но изначально они честно отводили ему всего десять дней, и после этого ждали возвращения?

– Мы полагаем, что большего не нужно, – заявил Энрике. – Десять дней, мой король.

Что ж, это было ещё на что-то похоже и Рудольф даже повеселел. Он не думал о том, что ради десяти дней выходит слишком много хлопот – шутка ли, они пошли на измену! И Энрике ради десяти дней не стал бы тревожиться. И Генриетта бы перехватила правление на десять-то дней…

Но ни о чём подобном он не думал. Он был опечален и расстроен, взвинчен и одновременно обессилен своим несбывшимся гневом и ожиданиями. – и всё это замутило ему рассудок и десять дней стали даже облегчением. Он обещал себе мысленно, дал клятву пред Господом, образ которого лелеял в своих мыслях, что через десять дней он вернётся разумным и сильным, и тогда они все устыдятся за свои мысли и сомнения, а он – мудрый переживший горе и вернувшийся из него, разрешит все ситуации самым правильным образом.

А пока он устал, слишком устал…

Даже хорошо, что защитники королевства оказались столь предусмотрительны, что подготовили все бумаги заранее, и теперь ему оставалось только взять перо и подписать. Это оказалось проще, чем он даже себе представлял.

А дальше были сумбурные поздравления, которых он почти не слышал, впившись невидящим взглядом в преданных когда-то людей.

– Поправляйтесь, мой король!

– Обдумайте всё, мой король!

– Мы не подведём вас, мой король!

– Благослови вас небо…

– Это было верное решение. Я прошу тебя это понять, – Генриетта-Мари склонилась над ним, поправляя подушку. Заботливая жена и только потом королева. – Иначе Мадлен не жить, понимаешь?

Мадлен… она тоже стояла здесь. Не приблизилась, не посмела. И трудно было прочесть по её лицу о чём она думает. Её лицо напоминало больше восковую безжизненную маску. А что под ней? Какая тревога?

– Он не дал бы ей жизни, – повторила королева и отступила на шаг, чтобы сказать уже твёрдо и ясно: – поправляйтесь, мой король, а мы оставим вас. Мадлен, милая, я прошу вас составить мне компанию.

– Мадлен устала, ваше величество, – тотчас отозвался Энрике. Он всё ещё стоял у постели брата, скорбный, живой, настоящий. Но он наблюдал за всем и не посмел пропустить даже в такую минуту угрозу. – Ей требуется отправиться в свои покои и прилечь. Верно?

Королева нахмурилась. Она и не предполагала, что Энрике такой знаток целительского дела, раз на расстоянии определяет состояние другого человека. Она даже открыла рот, чтобы возмутиться, вспыхнуть, заступиться, но Мадлен подала голос сама:

– Вы правы, брат. Моя королева, извините, я правда хочу лечь.

Её вывели. Конечно, её проводят в покои. Но в безопасности ли она? Энрике обещал, что не тронет Мадлен, если король передумает за время своей болезни объявлять ребёнка своей сестры хоть сколько-нибудь законным. Но много ли стоят его обещания? Генриетте-Мари хотелось верить, что хоть до крайностей в эти тяжёлые дни не дойдёт.

Наконец братья остались одни.

– Ты и правда болен, брат, – сказал Энрике мрачно. – Ты очень болен. Я рад, что ты не стал бунтовать и противиться. Всё равно у тебя нет поддержки в совете, нет её и в семье. Даже Мадлен пошла против, видел?

Рудольф молчал. Он был болен и знал это. Отчаяние и утрата жгли его. Он знал, что ему нужно время и обещал себе, что когда оно выйдет, он вернётся в новой силе. Но пока оно только начало свой ход, пока у него только-только наступила официальная передышка.

– Это ты во всём виноват, – вдруг жёстко сказал Энрике, – и в том, что произошло, и в том, что будет. Ты вынудил нас, братец. Что тебе стоило сразу запихнуть эту дуру в монастырь? Что стоило прикрыть её грех? Но нет, ты решил, что это знамение… а потом не стал отступать из упрямства!

Рудольф хотел ответить, но язык не повернулся. У него вообще вдруг странно онемел рот и язык даже не мог нащупать нёба или коснуться дёсен. Всё омертвело, как парализованное. Король, не имея возможности сказать что-то, только мычать, хотел сунуть палец в рот, чтобы убедиться, что язык на месте, но… рука не шевельнулась. Не шевельнулся и палец, ни нога… он весь превратился в какую-то обездвиженную статую. И теперь уже не было никакого величия и смирения, осталась только паника.

Что это? Проклятье? Яд? Кара?..

Рудольф тщетно силился дотянуться хотя бы до одной части своего организма, хоть как-то добиться от тела отклика – бесполезно.

– Шинье перевернёт тебя через час, – сказал Энрике спокойно, наблюдая за братом, – это гарантия. Искать бессмысленно, ты и сам не заметил как это случилось, верно? Скажу сразу – питьё и еда не при деле. Но это гарантия. Будешь тихим, больше не повторим. А пока помни: ты сам виноват…и да, спокойной ночи.

Не оглянувшись на короля, которого сам же объявил больным, проигнорировав в нём страдающего, напуганного брата, по лицу которого, он знал – катятся слёзы ужаса и страха, Энрике вышел прочь. Этой ночью ему не удалось поспать, но что же – власть вернулась к нему, заслуженная власть.

Глава 9 (22) Удача глупцов

В доме Регоны было бедновато, но чисто, тут давно требовалось присутствие золота, чтобы исправить и стены, и крышу, но сейчас это было не так важно. Здесь была жизнь и какая-то въевшаяся порядочность и строгость. А ещё тут было надёжно.

Строго говоря, Симон не собирался сюда идти. Он в общем не верил женщина и Регону не знал, но оставаться на улицах дальше было нельзя, к тому же нужно было пересидеть где-то, подготовить письма…

– Надёжно ли? – сомневался Симон, но уже тогда знал, что сдастся. Из чего, в сущности, было выбирать? К тому же, у Летарда всяко было больше опыта и знаний по поводу жителей столицы.

– Надёжно, – заверил Летард, едва-едва улыбнувшись. – Люси ей доверяла.

– Люси, Люси…– Симон тщетно пытался вспомнить. Он уже привык красться по улицам и теперь мог одновременно ещё и беседовать, как быстро человек привыкает к дурному! – Это та, светленькая?

– Нет, – мрачно ответил Летард, – не светленькая. Она была покровительницей уличных девок.

Говорить о ней, рассказывать, что Люси была на его взгляд хорошим, хоть и буйным человеком, не хотелось. Всё-таки она не заслужила такого бесславного конца, да и на самом деле даже к своим всегда была добра, и перед Альбином, в случае чего, не боялась отстаивать.

– Была? – не понял Симон. Конечно, он не знал Люси, для него она была какой-то лигианкой, ведь сам он был в Лиге мало и потому не успел всех запомнить. Да и Люси убили почти сразу же с его прибытием в Лигу. Где тут упомнишь?

– Была, – подтвердил Летард. – Её убили.

– За что? –с подозрением осведомился Симон. – Воровала?

– Она не…– Летард хотел сказать, что Люси никогда не была воровкой, но слова застряли в его горле. Её ведь явно убили из-за делишек Гуго, а тот, как утверждал Альбин, подделывал расписки. Могла Люси в это влезть? Могла. Могла бы и тоже поживиться? Может быть и могла, но даже в таком случае Летард не хотел её осуждать и желал сохранить о ней светлую память. – Её убили из-за другого. Один лигианец подделывал расписки. Полагаю, Люси влезла в это по глупости.

– А Регона? – Симон ничего не понимал. Он знал, что задаёт слишком много вопросов, но считал, что его любопытство уж можно понять – ему-то неизвестно куда они идут!

– Регона торгует зеленью, у неё своя лавка, – Летард улыбнулся, на этот раз по-настоящему, без скорбного присутствия. – У Люси была дочь, но и жизнь у неё была паршивая, грязная. Она не хотела, чтобы её дочь пошла по тому же пути или хоть как-то замаралась, потому отдала её Регоне. Помогала потом, как мне известно.

– И этого нам хватит, чтобы довериться ей? – поразился Симон. – То, что мёртвая девка доверяла ей?

– Слова выбирай, – посоветовал Летард. Он не хотел вдаваться в объяснения. Всё это, на его взгляд, всё равно бы ничего не значило. Это нужно было пережить, нужно было знать самому и Люси, и Регону. Слов передать ему причину своей уверенности не хватало. Он просто шёл к Регоне, а Симон следовал за ним. Куда деваться?!

Регона, надо сказать, не сильно удивилась. Её глаза – цепкие, внимательные, оглядели Летарда, узнавая его, потом переместились на Симона.

– Мы друзья Люси, я Летард, он – Симон, нам нужна помощь, – прошелестел Летард. – Люси говорила…

– Мне тоже нужна помощь, – фыркнула, перебив, Регона, – но да ладно. Бог вас привёл. Заходите.

Она была не особенно рада внезапным гостям, тем более, лигианцам, но гнать их не стала. Даже позволила устроиться в жалком закутке среди лавок и стола, принесла вчерашний пирог и травяной настой. А дальше, не задавая вопросов, удалилась прочь, словно их тут и не было.

– Она что, даже спрашивать не будет? – поразился Симон.

– Не будет, – подтвердил Летард. – Люси говорила, что Регона и её не расспрашивала. Ни к чему ей, мол, знания.

Симон откусил кусок пирога, пережевывая, оглядел рассыхающийся пол, заметил:

– Ей бы как-то всё это подлатать.

– Согласен, – Летард не спорил. Убогость лавки замечалась и ему, впрочем, Летард всегда жил где-то рядом с нищетой и бесприютом.

– Если выберемся, надо заняться, да? – Симон удивил его своим вопросом, прозвучавшим даже с какой-то робостью. Сам Летард даже не задумывался об этом, его мысли занимало совсем другое.

– Что? – не понял Летард.

– Помочь надо, – объяснил Симон. Для него это казалась естественным. – Хорошая вроде женщина, одинокая, похоже. А нам-то что? Немного ведь…

Он смутился под удивлением Летарда, но уверенности в себе не потерял, считая свой вопрос разумным и естественным.

– Поможем, – решил Летард, – конечно, поможем. Но прежде надо свои дела разобрать, а они у нас плачевные. Для начала давай с этим разберемся…

Он вытащил из-за пазухи наскоро перевязанные листы. Их было много и не все они были целыми, кое-какие подмокли от дождя, а некоторые были и оборваны. Но это было хоть что-то.

– Я думаю, – вздохнул Симон, откладывая пирог с сожалением, – что всё это и гроша не стоит. Неужели дом твоего друга прежде не обыскивали? Если бы что и нашли, то забрали.

Летард промолчал. Эти слова ему тоже приходили в голову. Но неужели они просто так влезли в дом Гуго? Вернее, дом, принадлежавший когда-то Гуго – его другу, славному малому, который обманывал с расписками, как оказалось, за что и поплатился? Дом пустовал, похоже, у нынешней Лиги не доходили руки до него, а вот Летард с Симоном воспользовались шансом что-то разузнать.

Хотя какой это был шанс? Так, пустая трата времени. Они даже не разбирали толком ничего. В вывернутых из стола ящиках искать уже было бесполезно, а на полу было слишком много бумаг – Гуго был грамотным в Лиге, и часто писал письма.

Собирали наудачу, оба чувствовали, что это пустое, но надо было искать какую-то связь с Лигой, с теми, кому не по нраву приход Онвера и его псов к власти. Вот и набрали с собой листов, как два глупца…

Теперь же следовало перетрясти добычу.

– Я плохо читаю, – напомнил Летард, – мне это не было нужно.

– Чтение нужно всем, – Симон не стал издеваться и ехидничать, всё же это было уже не так важно кто из них что умеет и кто в чём лучше, они были связаны и теперь развязаться было уже непросто, да и не очень-то и хотелось, по сути своей одинокие они оба чувствовали какой-то подъём от безнадёжного дела, последнего дела. – Но ладно, давай посмотрим.

Чтение – это было ещё не всё. В прихваченных бумагах уже были следы пребываний и обысков. И те, кто искали что-то стоящее у Гуго, не церемонились с листочками, рвали их, топтали грязными сапогами и заливали чем-то липким – может быть вином, а может ещё какой дрянью, кто ж теперь установит. К тому же, в те дни был дождь… буквы плыли, кое-что приходилось складывать, собирать вместе, но никакого облегчения это не приносило – Симон умел читать, но из собранного понять было совсем нелегко. Они поняли ясно – расписки, причём странные – не было в них имён, только некий предъявитель сей расписки мог получить сумму за число. Даже не было сказано за какую услугу. Иначе говоря, всякий, кто знал у кого воровать и к кому с той распиской идти, мог получить деньги! Для неизящного, какого-то круглого почерка, который хранился ещё на измученных листах, было как-то даже грубо и досадно.

– Ну расписки, – Симон был в раздражении, – странные, конечно, но на этом всё…

– Тут подпись, – Летарду это не давало покоя. Подпись ли это от истинного владельца завета или же хитрость Гуго? Летард как-то даже и не успел толком обдумать как он относится к тому факту, раскрытому Альбином, что Гуго брал деньги и добычу мимо Лиги.

– Вижу, что не копыто! – Симон явно был не в настроении. – Ну и что?

– Без указания имени, просто подпись, – Летард не был профессионалом в бумажной работе, но ведь и на его веку были расписки, и в его руках тоже!

– Ну… – Симон пожал плечами, – я не знаю чья она. Ты знаешь?

Конечно же, он не мог знать наверняка. Но он мог догадываться.

– Боюсь сказать, но мне кажется, я видел эту подпись прежде, – Летард ещё не верил. Сравнить было не с чем, в конце концов, не так часто он обращал внимание на учётные книги Онвера, чтобы утверждать сейчас.

Его почерк, не его?

– Где? – Симон подобрался. Он был моложе, в нём было и энергии больше и наглого рвения, которое позволяет обходить самые нелепые препятствия.

– Я не уверен, – признался Летард. Но он и правда не мог утверждать этого. Во-первых, сам прежде не обращал внимания. Во-вторых, листы уже были совсем несвежие. В-третьих, это походило на удачу, а разве им полагалась удача?!

– Уверен-не уверен! – обозлился Симон, истомившийся ез перспектив. – Не тяни мула, чтоб не обдуло! Говори!

Что ж, сказать и правда следовало. В конце концов, как не сказать, когда они уже открыли друг другу самое сокровенное, что было в их сердцах, что объединяло их трагедии и делало их посмешищами среди всех, у кого были глаза и разум. Оба умудрились влюбиться в совершенно неприступных, далёких, живущих в чужих мирах женщин, что могло быть смешнее и нелепее? На этом фоне признание в том, что почерк знаком, уже не казалось безумством.

– Онвер, – ответил Летард и поспешно добавил: – но я не уверен.

Симон вскочил. Он пока не знал что делать с этой информацией и как её принять, но она как-то странно воодушевила его и дала энергию, правда, лишила ловкостии он зацепил ногой одну скамеечку…

– Что здесь за шум? – Регона появилась почти сразу. В скрипе половиц её приближение было особенно зловещим, – то, что вам нужен приют, я поняла, но приличные люди не громят убежище!

Она была строга. Жизнь сделала её такой, закалила трудностями.

– Прости нас! – спохватился Симон и поспешно вернул скамеечку на прежнее место, – мы… я не хотел. Мы скоро уйдём. Мы благодарны.

Он сбивался и смущался. Строгость Регоны, впустившей их без всяких вопросов, но явно не обрадовавшейся их визиту, обезоружила его. Нищета же лавки, в которой Регона и жила, и работала, пробудили в нём какие-то порывы.

– Сиди уже, – посоветовала Регона, – Люси про меня дурным людям бы не сказала, но честь тоже надо знать! До темноты, так и быть, если надо, сидите…

– Уйдём, – пообещал Симон, – и знай, как будет возможность, так мы вернёмся. Крышу подлатаем, полы… что скажешь. Правда?

Он обернулся за поддержкой к Летарду. Мальчишка мальчишкой! В растерянном восторге от великодушного своего обещания и ужаса – вдруг Летард воспротивится?

Но Летард не воспротивился, кивнул, а потом, не давая Симону заговорить, опередил вопросом:

– Регона, а ты в Лигу продавала зелень?

Она удивилась вопросу, но не стала уточнять, понимала прекрасно, что если спрашивают, то явно не от тоски и безделья. Надо, стало быть, людям!

– Продаю, чего же не продавать? – она не стала говорить Летарду, что Лига осталась едва ли не единственной её постоянной поддержкой. Что делать, времена менялись, а зелень выращивали в городе многие, правда, выигрывали и за счёт того, что кроме зелени приторговывали кто чем. Кто-то, кто богаче, торговал пряностями, а кто победнее – ещё и овощами или цветами. У неё был выбор маленький, не хватало сил и возможностей. Мэри, конечно, помогала, но что уж? Много ли возьмёшь, когда то год жаркий, то, напротив, сквозливо-дождливый? У других были хранилища, грядки, а у неё не было и клочка земли лишнего, и крыша подтекала – рассохлось старое дерево.

– И расписки у тебя есть? – спросил Летард. Шанс был маленький, но всё-таки забилось тревожное сердце, а вдруг везение?!

Симон тоже напрягся – понял куда тянет Летард.

– А как же! – с достоинством подтвердила Регона, – все одна к одной.

– И от Онвера? – это спросил уже Симон, который с трудом выдерживал напряжение неопределённости.

Она посмотрела на них внимательно, оценивала, как бы примеривалась, стоит ли быть откровенной, не глупы ли её гости. Но нет, кажется, не глупы. Наивны только! Но наивность проходит после ударов судьбы.

– Есть, – сказала Регона, помолчав. Ей нужно было время, чтобы принять решение, и она не знала, что её молчание будет мучительным для друзей. – Я все бумаги храню.

– Покажи! – они взмолились одновременно, яростно и отчаянно.

Регона же не заспешила. Она ещё раз оглядела их лица, вызывающие у неё симпатию вопреки происхождению и службе в Лиге, оценила стол, на котором неуютно и жалко лежали листочки и кивнула, только уточнила:

– Они погашенные, ничего?

– Ничего! – заверил Летард и Регона, ещё раз кивнув своим мыслям, удалилась.

Заскрипели за стеною половицы, провожая её шаг, мягко звякнула ручка отпираемого сундука, зашуршали бумаги…

– Неужели получится? – Симон сам себе не верил. Это было бы удачей. Слишком большой удачей для них, ничтожных. Но Регона вернулась с несколькими листами, аккуратно сложенными и обёрнутыми в ткань. Развернула твёрдой рукой, протянула Летарду, который казался ей главнее.

Они склонились над листами в едином порыве, так резко, что едва не стукнулись лбами. Регона отошла на два шага из деликатности, она понимала, что просто так листы бумаги в виде расписок у неё не спросят, стало быть, дело важное, а за важными делами стоят власть и кровь. Регона не хотела умирать и терять что-либо, а властью не обладала, а потому отошла на два шага, отделяя себя от них.

Симон и Летард на мгновение забыли про неё. Регона была их спасением, их чудом, и совсем не от того даже, что пустила их в дом! Она подала им то, что они даже боялись подтвердить.

– Это Онвер, – сказал Симон, – такие же буквы. Видишь?

Летард и сам это видел. Подтверждение безумства, удачного, чертовски удачного схождения судьбы. Значит, Онвер и Гуго действовали вместе? Что ж, могло быть и такое – Онвер всегда был себе на уме, а что делал Гуго, не знает уже толком никто.

Они не успели обсудить это открытие, а ведь было что обсудить! Но им не дали. Резкий сту в дверь заставил вздрогнуть всех троих. Даже Регона, глядя на своих гостей, прониклась серьёзностью момента и пыталась понять, рады они этому или нет.

– Регона! Открывай! – мужской голос, смутно знакомый, ворвался в их страшную тайну. – Мне надо видеть её! Слышишь, кляча?

Обладатель голоса был явно пьян, и от этого его голос был ещё грубее, но Симон, который и в голосе услышал знакомые нотки, и успел ещё приблизиться боком к окну, чтобы выглянуть на самую малость, отпрянул в ужасе.

– Это Альмо!

– Верно, – вступила Регона, – он был женихом Мэри, и…

Она осеклась, перевела взгляд с одного лица на другое, на бумажки, разложенные на столе и сделала знак молчать и держаться тихо.

– Открывай! – бесился Альмо у самых дверей, – открывай, не то вышибу!

– Иду, уже иду, – крикнула Регона и твёрдым, решительным движением укрыла стол своим платком, и быстро указала двум гостям на кладовую. – Иду…

– Что он здесь…– попытался возмутиться Симон, но Летард, предусмотрительно прихвативший с собою две чаши, в которых подала им Регона травяной напиток, запихивал его в кладовую. Оттуда тянуло землёй и сыростью, но это было безопаснее. В Регоне он не сомневался, да и в общем-то страха не было, было лишь желание покончить с Онвером и его шайкой. Теперь это почему-то не казалось таким уж безнадёжным делом.

***

Онвер был человеком реального мира и потому понимал – его песенка ещё не спета, но последний куплет уже начат.

Начиналось весело, с азартом. Молодёжь, желавшая жестокости и власти, буйства и движения, а также подобиженные за годы на Альбина ветераны Лиги, легко сплотились вокруг идеи начать правление Лиги по-новому, иначе. Представление об этом «иначе» было у всех разным, но каждый верил в то, что всё будет гораздо лучше, чем прежде, а для этого надо всего лишь устранить Альбина.

Устранили. Вот только и того, кого Онвер назначил по воле случая в убийцы Альбина, и того, кто тому убийце бежать помог, упустили. Погоня до сих пор не принесла никаких истинных результатов. Но оно было и ясно – Летард хорошо знал город, гораздо лучше если не всех лигианцев, то уж точно лучше многих. Скрылся сам, увёл с собой и Симона, и где их искать?

Этот провал был негласно повешен на Онвера, который и выбрал Летарда в жертвы, и вроде бы отвечал за дальнейшее. Но общая вина была на всех, и если бы несчастья ограничились только этим, Онвер бы не тревожился. Но куда там! Несчастья посыпались на него и дальше.

Дальше было обиднее. Герцог Болмон не просто отказал им в законных требованиях, на исполнении которых Онвер отчасти и построил сплочение вокруг себя, он дал понять: во всём виноват Онвер, из-за него они превратились из Лиги в шайку, а раз так, то герцог давал обещания Лиге и это означало, что нужно навести порядок в собственных рядах, а уж после чего-то требовать.

А Онвер возлагал на герцога большие надежды! Он надеялся, что тот испугается их гнева, пойдёт на мировую, а тот просто отказал им, выставив бандой и пообещав беседовать только с порядком, новым порядком. И ничего они не могли сделать, разве что и правда ввергнуть столицу в беспорядки, но это точный путь на виселицу! Болмон уже не просто не станет с ними беседовать, напротив, они окажут ему услугу и просто отправятся в петлю! Да, кое-кто из солдат поляжет, и из горожан тоже, но Онвер понимал – победа будет не на их стороне, если они станут буянить в городе, который вроде бы должны содержать, то даже горожане не будут помогать им и скрывать в своих домах от стражи!

А потеря поддержки населения – прямой путь всё к той же петле.

Но и это было ещё не всё. Лидера не было. Была настоящая шайка, в которой Онвер, пока был жив Альбин, вроде бы и был за главного, как идейный вдохновитель и исполнитель, но вот уже всё изменилось – и как быстро меняются люди! И если от какого-нибудь Реджа пренебрежение ещё можно было ожидать, всё-таки он был давним лигианцем и мог тоже претендовать на лидерские позиции, то вот хамство юнца Альмо откровенно раздражало.

Сначала было незаметно. Обрывки, насмешки, неоформленные обвинения:

– Ты упустил…

Не сделал, не договорился, не дожал герцога.

Потом стало хуже:

– Кто ты такой, чтоб командовать?

Они не хотели подчиняться, не хотели наводить порядок. Касса Лиги потекла в разные стороны, жалования не хватало и из Лиги начались отступления. Скоро она должна была и правда обратиться в шайку, к которой будут и относиться соответственно. И даже принимать в Лигу уже будут всех, кто будет искать наживы. И вся суть Лиги, которая хранит порядок в столице, пропадёт.

А дальше виселицы… беспорядки, кровь, пьянство.

Пьянство уже шло широким шагом по рядам Лиги и ещё больше ожесточало характер мятежников. Но черта была пройдена тогда, когда тот самый юнец Альмо бросил ему в пьяном угаре:

– Эй ты, колченожка, подай ещё вина!

Колченожка… не вдохновитель, не управитель Лиги, который столько всего знал и ведал, а колченожка.

Он возмутился – это было уже слишком! Но все хохотали и Онвер понял – его возмущение их только развеселит, они как-то легко и просто перестали видеть в нём равного.

Стало страшно. Онвер впервые на своём веку задумался о том, что такое власть и как её сложно удержать. Задумался он и королях – как те справляются?..

Но ответа не было. Онвер не был королём и оказалось, что не был для них даже лидером. Он понимал – падение уже началось и у него нет ни единого средства, чтобы это падение остановить. Это в последние годы Альбин вызывал проштрафившегося, беседовал с ним и изгонял, если считал, что всё кончено. Но до этого? Что было до этого? А Онвер помнил! Помнил, как резали неугодных, да так, чтобы вместе, по жребию, чтобы руки не у одного были в крови, а у всех. Того требовали законы Лиги и Онвер понимал, что его товарищи едва ли забыли эти обычаи, а если и забыли, то тот же Редж подскажет…

Выхода не было. Онвер понимал, что надо уносить ноги, пока они ещё могут хромать. Дальше такой возможности может действительно не представиться. Но куда бежать? Благо, с чем бежать он знал – набил карманы на левых делах Лиги, за которые Альбин его бы, прознай, изгнал бы! Но он не успел узнать.

Так что с чем сбежать вопрос не стоял. Но куда? Где он сможет начать новую жизнь, где будет жить неузнанным и проживать те собранные в обмане и подлоге деньги, не привлекая к себе внимания? У Лиги длинные тени, но так и что же? Он разве глупее? Нет. Уйти можно… пока надо только решить когда и куда. Выбрать удобное время и бежать, бежать!

Онвер ещё не знал, что судьба готовит ему новый удар – наглое, страшное по своему содержанию письмо, отправленное ему и дюжиной копий выборочным членам Лиги. Письмо, подписанное и Симоном, и неуверенной в письме рукой Летарда, раскрывающее, что тайны Онвера в части обмана Лиги и воровства у неё законной доли, не ушли в небытие и всё ещё известны кое-кому и могут даже найти подтверждение!

Наглое письмо, страшное письмо, отчаянный шаг для тех, кто собирался возвращаться к своим врагам, сговорившись на такое безумство с герцогом Болмоном.

Но этого Онвер пока не знал. Этот день завершался для него мирно и спокойно, и он не предполагал даже, что каким-то глупцам удастся проникнуть в его тайны. Онвер считал себя если не умнее, то хитрее всех и хотел жить, очень хотел…

***

– Ты сделаешь это, – герцог Болмон не нуждался в вопросах, он утверждал, ставил условия, потому что знал – его слово для таких людей как Селеста закон. Селеста и без того сильно ошиблась, проигралась, правда, не всё было её виной, но она не должна была даже на мгновение ощутить свободу. Всегда под властью, под его властью, пока она хоть на что-то годится.

Селеста была бледна. Нет, не просто бледна кокетливой бледностью наивной красоты. Она была похожа на мертвеца, так её испугали и категоричный тон герцога, и его поручение. Она знала – он не станет отступать и не будет раздумывать, его не переубедить, он всё решил и поручил роль ей. И если она не справится…

В лучшем случае, её просто вышвырнут прочь от двора. В самом лучшем случае, если господь, все ангелы и все стихии сжалятся над ней единомоментно. Но в этом Селеста сомневалась. Слишком уж сложные чувства она испытывала в своей жизни, чтобы рассчитывать на такую благодарность высших сил.

– Но, ваша светлость…– робкая надежда теплилась в ней, – как же это? Как же…

Болмон поднял на неё полный презрения взгляд. Его никогда в таких случаях не интересовало «как». Его интересовал результат. А результат должен быть одним – королева Генриетта-Мари слишком много задаёт вопросов. Примкнула, значит, сама к ним, сама сдала и мужа, и власть, выступая за благо короны, а теперь полезла с подозрениями! Не верилось ей в то, что короля, да хранит господь его покой, от расстройства и в самом деле разбил паралич. Целители говорят, такое бывает, все при дворе подавлены, а особенно – несчастный принц Энрике, на плечах которого такая тяжесть. И тут ещё эти подозрения! Можно подумать, ему самому не тошно и не подозрительно. Но такова воля небес!

Герцог Болмон истинно верил, что если повторять какую-то мысль про себя, то можно в неё поверить. И сейчас он был уже на стадии, когда готов был поверить в то, что так оно и есть – целиком и полностью. И новый серьёзный долг висел над ним. Разве не верный он слуга своего принца? Нужно его защитить, вот что, избавить от угрозы! А придумывать «как» – не его задача. Его задача передать это важное дело. И он передавал.

– Придумай что-нибудь, – холодно ответил герцог. – Ты вроде хитрая, может быть даже не дура.

– Королева даже не подпускает меня к себе! – выпалила Селеста. Её пугало не преступление как факт, её пугало то, что она не представляла себе даже примерно как это исполнить! Не волшебница же она, в конце концов!

– Придумай что-нибудь, – повторил герцог, – или убирайся вон и не рассчитывай больше ни на какое покровительство.

Мгновение Селеста колебалась. Выбор был очевидным – по-хорошему надо убираться отсюда и убираться как можно дальше, пока совсем не сжалась у её горла петля, ведь рано или поздно могут уничтожить даже самого преданного слугу – она это понимала. Но что она уносила с собой от такой жизни? Несколько платьев принцессы Мадлен, которые та отдала по старой привычке дам? Небольшие накопления? И всё?!

Где же блистательные балы, где связи, где устройство, где брак с кем-то, на кого можно будет смотреть с восхищением и получать похвалу за достойную партию?

Она не получила всего этого.

– Что насчёт награды? – колебание пропало. Она ещё может сыграть и даже выиграть, если удача будет на её стороне. Но удача – это не только светлые силы, ведь так?

Болмон улыбнулся. Этот язык он прекрасно понимал и поощрял.

– Всё, что захочешь, – даже тон его смягчился. Он понял, что не прогадал. Чем больше смотрел герцог на эту девушку, которая была прекрасна лицом и телом, но даже у него вызывала своей душой отвращение, тем меньше он понимал Летарда, который так глупо и нелепо был в неё влюблён. Как знать, может быть, всё дело было как раз в том, что Болмон видел душу Селесты, а Летард нет?

Болмону пришло в голову, что негоже оставлять такого человека как Летард с глубоким заблуждением. Пусть лучше разочаруется в этой дивной птице с ядовитыми когтями! Пока есть на свете ещё эта птица, конечно. В конце концов, герцогу очень нравился Летард и он чувствовал себя в некоторой степени обязанным ему, да и из чистого милосердия следовало раскрыть сущность Селесты этому человеку!

– За такое я захочу много, – Селеста уже улыбалась. Мертвенная бледность, вызванная испугом, ещё не сошла с её лица, но она уже обрела уверенность, возможно, в её голове уже и был какой-то план.

– За провал спрошу так, что тебе лучше утопиться самой, – он не грубил, не кричал, просто обещал. И обещание своё герцог намеревался сдержать хотя бы от того, что Селеста у него не вызывала даже тени уважения. Он не планировал оставлять её на свете даже в случае успеха, но девчонка была глупа и жадна – и он видел это.

Его слова на мгновение отрезвили её.

– Я не знаю как это сделать, – признала Селеста, – но я придумаю… что-нибудь придумаю.

– Поделись со мной, – посоветовал герцог, – она не дура. Она не Мадлен.

Селеста хотела ответить, что и Мадлен не дура, в последнее время её вовсе не покидало странное чувство, что принцесса как-то очень уж оценивающе смотрит и на неё, и на всех вокруг, и подолгу молчит, словно что-то обдумывает, но промолчала, решив, что не всё следует раскрывать герцогу Болмону.

Глава 10(23) Цепи принцессы

Входить в покои, где болеет человек, всегда трудно. Неважно, простолюдин он или из знатных, да хоть бы и сам король, болезнь одинаково мерзко удушает воздух, и забирает всю жизненную силу из пространства. Но Мадлен знала, что должна навестить своего брата. Её брат – король! – пусть и болен, пусть она и сама приложила руку к его болезни и временному отстранению, и неважно, что всё участие её свелось к немому согласию – было же! – но теперь ей надо с этим жить.

Стража не остановила. Вообще, с того момента, как Мадлен открыто поддержала отстранение своего брата короля от трона и передачу власти в руки Энрике, сам Энрике… нет, не то, чтобы потеплел, нет, ни в коем случае, но стал как будто терпимее. Мадлен боялась признаться в этом самой себе, понимая, что всё ещё оставляет для Энрике угрозу своим положением и он может в любой момент стереть её из жизни, но всё же было послабление режима и она этим понемногу пользовалась.

Стража ослабла, стала выпускать её по замку и даже в сад. Выходить было утомительно, Мадлен чувствовала странную, непроходящую слабость во всём своём организме, но совсем без движения тоже было нельзя. Конечно, лежать с утра до вечера было весьма привлекательно, но и лекарь, и сама Мадлен сходились в одном: понемногу, но надо ходить.

– Дитя забирает у вас силы, ваше высочество, – объяснял лекарь, – вы должны понимать, что ваша слабость – это не болезнь.

– Мне даже стоять тяжело, клонит в сон, – жаловалась Мадлен.

Лекарь разводил руками и велел есть больше мяса. На мясо же Мадлен даже смотреть не могла, тошнило почти мгновенно.

– Надо, дорогая, надо, – уговаривали дамы и Мадлен ела, давилась, терпела тошноту, но слабость не проходила.

Этот ребёнок, живший в ней, похоже, решил окончательно уничтожить её за грешный проступок. Мадлен чувствовала себя плохо и слабость стала ей постоянным спутником, она уже с нетерпением ждала того момента, когда сможет разрешиться от бремени, и пусть ожидание и будущее были страшными и в них жила неизвестность её собственной жизни и жизни её ребёнка, но она надеялась, что хотя бы слабость пройдёт и вернётся ясность собственного тела и разума.

– Ещё немного, немного, – утешал лекарь, но его прогноз – от месяца до месяца и двух недель не приносил облегчения. Казалось, что это безумно долго и она не выдержит. Слухи и сплетни перестали её тревожить, в слабости нет места расходу сил на такую нелепицу. Мадлен уже смирилась с тем, что пала и в собственных глазах, и в глазах семьи, и, что хуже – в глазах Господа. Теперь оставалось защитить дитя. Грешное происхождением, но невинное по сути своей. Мадлен надеялась, что ей удастся провернуть всё так, чтобы кара пала на неё одну и не задела невинную душу.

Но в этот день с утра ей было не так плохо, как обычно, и Мадлен, почувствовав некоторую терпимость к окружению, поднялась и решила пройтись. На улице всё захватил ветер, даже в саду нельзя было укрыться от его власти. Мадлен решила, что пройдётся по коридорам, навестит Рудольфа.

Стража не препятствовала. Либо они сделались безразличными к ней, либо Энрике решил, что никакого вреда от визитов к Рудольфу уже не будет. Так или иначе, но Мадлен вошла в покои больного короля. Темнота оглушила её – тут было совершенно ничего нельзя разглядеть, пока не привыкнешь к полумраку и не заметишь, что здесь не совсем темно, что есть здесь какое-то подобие света – жалкая свечонка!

Вот и блеск тронного зала! Вот и власть короны. Всё сошлось в жалком свечном блеске.

Рудольф лежал с прикрытыми глазами, но услышав движение, открыл глаза, взглянул печально, узнавая…

Он выглядел плохо, как и полагается больному человеку. Официальная версия, пущенная по двору и в королевстве, гласила, что король слёг, и он действительно слёг с болезнью, вот только Мадлен уже прекрасно понимала, что оправиться не выйдет, и речь, изначально касающаяся временного отречения пока Рудольф не вернётся в рассудок, была лишь ложью. Понимала она, что и болезнь Рудольфа, уже настоящая, вполне себе физическая, не совпадение. Не бывает таких совпадений! Зато бывает Энрике, очень большой охотник до власти.

– Это я, брат мой, – сказала Мадлен, заходя в горесть плотнее и приближаясь к брату. Он не мог пошевелиться и даже сказать ничего не мог, только промычал что-то в ответ. Мадлен кивнула: – ты поправишься, мой король, обязательно поправишься.

Она знала что лжёт. Скорее небо падёт на землю, что Энрике вернёт власть Рудольфу. Но знала Мадлен за собой и вину и понимала, что должна служить утешением для того, кто, в сущности, пытался ей быть защитой, но в итоге сделал только хуже.

И себе тоже!

– Я молюсь за тебя, – сказала Мадлен, – молюсь за твоё выздоровление…

Она осеклась. В полумраке явственно различился шорох ткани, и она даже успела подумать, что это, должно быть, убийцы, подосланные Энрике, пришли завершить своё грязное дело! Но нет. Это была королева. Впрочем, как было узнать в бледной женщине, одетой не богаче обычной придворной дамы, королеву? Мадлен и то не сразу признала её. Ни драгоценностей не блеснуло, ни гордой причёски – ничего.

– Ваше величество, – Мадлен склонила голову, – простите!

– Ничего, не извиняйся, – отозвалась Генриетта-Мари, – я даже рада, что ты пришла. Это значит, что он не забыт. Тяжело видеть его таким.

Генриетта-Мари поправила одеяло на Рудольфе, тот тяжело моргнул, словно благодарил за участие и тотчас прикрыл глаза. Стыд и страх… ничего королевского, ничего достойного, обычное унижение для жизни. Дожитие, натуральное, безнадёжное дожитие!

Мадлен снова ощутила тошноту, но на этот раз не связанную с мясом. Это была тошнота и дурнота от ситуации, в которой она участвовала, в которую вовлеклась и из которой не могла вырваться. В сущности, кто ей мешал не вступать в заговор против Рудольфа? Кто мешал сказать Энрике, что она предана трону? Кто мешал выдать его планы самому Рудольфу, чтобы он успел что-то предпринять?

Мадлен задавала себе эти вопросы и приходила к одному ответу – этим кто-то был страх, совершенно недостойный, подлый и липкий страх. Страх не позволил ей остаться на стороне, которая уже была отмечена как проигравшая. Страх не позволил ей бороться. Страх не позволил ей открыть все тайны – Энрике дотянулся бы !

Он и сейчас-то ещё может и легко дотянется, а уж пойди она против?..

Мадлен пыталась оправдаться. Мол, и королева пошла против короля! Но понимала, что оправдание это слабое. Генриетта-Мари почти сразу же вступила в оппозицию к Энрике, сообразив, что Рудольф очень уж подозрительно слёг. И Генриетте-Мари нечего было бояться. Она и правда шла за идеалом трона и народа. И осталась предана мужу, вот почему и сидела здесь, у его постели! Но муж и король разошлись в дорогах и королева предала его, рассудив, что так будет лучше для народа, так народ не будет возмущён и встревожен незаконным отпрыском Мадлен, которого чуть ли не открыто Рудольф уже рёк в наследники.

А жена осталась у постели больного.

А Мадлен нечем было оправдаться. Она не воевала с Энрике на Советах и вообще на них не присутствовала. Она мечтала, чтобы о ней забыли, только и всего, и понимала – нет, это невозможно.

Пыталась оправдаться она и другим – у неё дитя, ей нужно защитить его! Но и это оправдание было слабым. Мадлен понимала про себя, что спасает свою жизнь и только потом жизнь ребёнка. Он ещё не был на этом свете, она его не видела, и понимала, что должна защитить, но эта мысль почему-то уходила в будущее и начиналась от того дня, когда он родится. А до тех пор Мадлен о нём и о его защите не думала.

– Всё думаю, что с ним, – сказала Генриетта-Мари тихо, отходя от постели Рудольфа, – всё гадаю. Целители не могут дать ответа. Но он был здоров в ту ночь. Понимаешь?

О да, она понимала, но как она могла это признать?

– Может быть, скрытое что-то…– пробормотала Мадлен и сама устыдилась своей слабости.

– Скрытое… о да, скрытое. Скрытое в самом близком, – ответила королева. – Мадлен, обещай мне кое-что.

Её тон стал жёстче, деловитей. Она словно бы перестала быть женой и стала королевой в эту минуту.

– Пообещай, – повторила она, – пообещай мне, что если ты почувствуешь какую-то угрозу от Энрике, если он тебе что-то скажет или попробует только сделать, ты придёшь прямо ко мне. Не к моим дамам, не к моим слугам, а ко мне! Мы с тобой вернём всё, что он попробует нам сделать. И всё, что сделал, тоже. Он не посмеет нас тронуть. Я ещё не отказалась от своей короны и сама могу быть регентом при больном муже!

Её глаза опасно сверкнули. Генриетта-Мари верила в то, что она недосягаема и что у Энрике, в случае чего, даже рука не поднимется причинить ей вред. Она искренне верила, что он побоится, ведь у них был договор и у неё была корона и знатное имя! Мадлен же была настроена скептически и про себя решила, что нет, пожалуй, к королеве она не пойдёт – зачем? Человек, который мог поднять руку на брата, если это действительно сделал он, а не Господь, уже не остановится ни перед чем, ни перед именем, ни перед происхождением, ни перед короной. К тому же, что весила её корона? Она не была из этой земли. Она приехала издалека и это тоже мог вспомнить всёпомнящий народ.

Нет, решаться на что-то надо было самой, если вообще решаться.

Но Генриетта-Мари ждала ответа и Мадлен, собрав всю оставшуюся совесть воедино, смогла произнести:

– Да, ваше величество, я обещаю сделать это. Разрешите мне идти, мне дурно.

Ей и правда было дурно, но её собственное состояние тела было здесь не виновато. Это давила душа.

– Иди, – смягчилась королева, – не переживай о ребёнке, Энрике до него не доберётся. Прямо ко мне, Мадлен, запомни!

Она запомнила, но выполнять не собиралась. Королева была пока слаба, и Мадлен понимала, что рассчитывать на неё нельзя. Рассчитывать вообще больше ни на кого нельзя. Только разве что на себя, ведь Господь не придёт помогать заблудшей грешнице.

С такими мыслями Мадлен оставила и брата, и королеву, но долго не пробыла в одиночестве. Энрике, которому почти наверняка стража уже доложила, нагнал её:

– Бледно выглядишь, сестра! – зато он выглядел прекрасно и даже счастливо. Власть шла ему на пользу.

– Дурно, – коротко ответствовала Мадлен, слегка склонив голову. Да, короля, пусть и того, кто был им официально временно, полагалось встречать иначе, но Мадлен не собиралась этого делать. Он король? пусть. Но он ей и брат. Это было совершенно напрасное проявление гордости, которое ни к чему хорошему не могло привести и, говоря откровенно, не стоило злить Энрике такими мелкими горделивыми поступками, проку-то? Но Мадлен не могла пересилить себя и отказать себе в такой мелкой мести. Надо было, да. Следовало быть послушной, смиренной, безопасной, не нужно было нарываться на неприятности, даже глубоко теоретические, это было неразумно, но она была неразумна и не отказывала себе в этом бунтарстве.

Впрочем, Энрике не замечал. Или пока не замечал. Или, если говорить совсем уж точно, пока не хотел замечать. Мадлен знала, как только будет повод, как только понадобится – он вспомнит ей всё, в том числе и это мелкое неуважение.

– Лекаря пригласить? – Энрике проявил столько заботы и сердечности в голосе, что Мадлен, не знай его, поверила бы.

– Не нужно, – ответила она, – это кара господняя. Я должна терпеть.

– Только не увлекайся, – сочувственно посоветовал Энрике, – если будет совсем плохо, сразу посылай за лекарем. Ты ведь носишь продолжателя нашей семьи!

Он говорил легко и просто, шёл рядом, словно заботливый брат, в котором нет ни капли гнева и бешенства, да и не могло взяться. И всякий, кто попадался навстречу, нарочно ли, по случайности – склонял голову как полагается и мог слышать отдельные реплики, из которых выходило, что Энрике действительно озабочен вопросом здоровья принцессы крови, и никак иначе!

После этого кто мог бы упрекнуть его в жестокости? Кто мог бы сказать про него дурное? Энрике думал об истории и о репутации.

– К слову, об этом, – Мадлен напустила почтительной дрожи в свой голос, – я хотела поговорить с тобой, как с братом и как с королём.

– Наш король болен, сестра, я всего лишь временно исполняю его волю, – Энрике и сейчас не забывал о том, что должен держаться одной стороны и одной только правды.

Словно Мадлен не было в той комнате. Словно она не знала как обстоят дела на самом деле.

Но Мадлен не подала вида, спросила только, словно не услышала его замечания:

– Позволит ли король уехать мне и моему ребёнку после появления на свет, либо, что ещё было бы лучше, до этого момента? Уехать туда, где нет и никому не будет дела до принцессы крови и её позора? Уехать, чтобы не возвращаться ко двору?..

Мадлен не сразу осмелилась взглянуть на Энрике. Она знала, что он будет наслаждаться, упиваться её испугом, ждать, что она попросит. Так приятно отказать, вершить судьбу!

– Куда ты рвёшься от семьи? – спросил Энрике, и только теперь Мадлен взглянула на него, удивляясь, как сердечно и с какой заботливой тревогой он взирает на неё. – Разве это дело покидать своих близких в столь трудный и тяжёлый час? Наш брат болен, на мои плечи легло всё бремя его трудов, а ты хочешь оставить меня?

– О нашем брате позаботится королева, – заметила Мадлен.

– Боюсь, она тоже не совсем здорова, – Энрике вздохнул. Мадлен же разгадала в его ответе и вздохе совсем не тревогу за Генриетту-Мари, а откровенную угрозу. Какова вероятность того, что Энрике оставит её и не тронет? Впрочем, у Мари есть своя голова на плечах и своя власть. Она сама должна выбираться.

Мадлен не ответила на это, предпочитая побольше молчать.

– А ты хочешь сбежать, – продолжал Энрике с укором. – Оставить нас один на один с бедою? Разве это дело? Разве Господь не призывает к объединению перед трудным временем? Знаю, тебе кажется, что твой позор… что он падёт на нас всех. Но меня тревожит больше то, что тебя не будет с нами. Если ты боишься осуждения, то народ тебя уже осуждает. За грех. Но пока он помнит, что ты делала для него, для королевства. Он осудит тебя, когда ты сбежишь. Осудит и уж точно не простит. То, что ты сделала, это всего лишь проступок женщины. Побег – это проступок принцессы крови. Недостойное поведение!

Энрике говорил так, словно и сам в это верил. Может быть он готовился к разговору, а может быть, давно отрепетировал эту позицию, чтобы показаться всем милосердным и настоящим, готовым на смирение. Но Мадлен понимала – он лжёт. Его поступки продиктованы не страхом за её грех и осуждение народа. Он просто хочет контролировать её присутствие. А может быть уже имеет план на её ребёнка. Он разумен, он не станет разбрасываться их кровью, не станет отпускать её, пока не решит, что её и дитя можно как-то использовать.

Или что их нельзя никак использовать и они несут угрозу.

– Ты хочешь, чтобы я осталась? – уточнила Мадлен.

– Разумеется!

– Что будет с нами? Со мной и моим ребёнком? – спросила Мадлен напрямую. Теперь она смотрела на Энрике, не боясь. Нет, изображая отсутствие страха. Она знала, что не может диктовать и распоряжаться, но если он не принял решение на их счёт, значит, не всё потеряно.

Энрике пожал плечами:

– Тебе нечего бояться.

– Что будет? – повторила Мадлен.

– Выбирай тон, – Энрике мягко улыбнулся, – дорогая сестра, я прощаю тебе твою дерзость только от того, что у тебя трудное положение и очень бледный вид. Шенро!

Последнее было окриком для стражника этого коридора. Негласного свидетеля, который, конечно, поспешит разнести повсюду добродетель принца крови и его заботу о сестре.

– Шенро, проводи мою сестру до её покоев, – сказал Энрике спокойно. – Скажи, чтобы немедленно послали за лекарем, я не желаю рисковать её здоровьем.

Спорить было бессмысленно. Мадлен знала, что сопротивление не поможет. Во всяком случае, откровенное и яростное точно не сгодится. Ей нужно было поступить иначе, и прежде всего – вернуть в свои ряды своего ближайшего союзника. А для этого надо раскрыть своё знание.

***

– Не реви, не люблю я этого, – голос Мадлен был холоден. Не видя её лица, не видя её фигуры, нельзя было бы узнать её по голосу, так он был непривычен для её образа и её жизни. И Селеста, застигнутая врасплох, не ожидавшая разоблачения, не удержалась в холодности разума и занервничала, забеспокоилась и окончательно продала себя.

У неё было страшное задание и не было представления как это сделать. Не было опыта и покровителя. Была алчность, был страх и было желание устроить свою жизнь. Она запуталась, увязла в сетях, которые расставили ей её собственные черты личности и ожидания, ну и немного герцог Болмон, а теперь ещё и принцесса Мадлен, которая вдруг выгнала всех нежелательных дам, оставив лишь её и последовательно обвинила в шпионаже, сговоре с принцем Энрике и предательстве.

Девушка, не ожидавшая от Мадлен нападения, да и как можно было ждать от Мадлен хоть какой-то жестокости в словах? – совсем сдалась и оказалась беспомощной. От ужаса, от разоблачения и понимания, что никто за неё не заступится, она сдалась, заплакала, рассчитывая пробудить жалость в принцессе и тотчас принялась обвинять во всём герцога Болмона.

Да, тут принцесса немного ошиблась. Болмон! С ним работала Селеста, не напрямую с Энрике. Но Мадлен это было извинительно – она не была искушённой в интригах и не догадалась, что принц крови не будет пачкать себя знакомством и службой с какой-то там девицей, хоть и представленной ко двору, но практически без роду и племени.

– Он заставил… заставил меня! – рыдала, рассчитывая на снисхождение, Селеста. Она валялась в ногах принцессы, цеплялась руками за её платье, ища защиты, покровительства и милосердия, и не вызывала своим видом никакой жалости.

Что-то случилось с Мадлен. Верующая сила, ведшая её по жизни, когда-то примирившая в сострадании братьев, как бы отступила в тень, а может быть заледенела. Мадлен только качала головой, наблюдая за самоунижением этой глупой девки, которая решила быть умнее всех и теперь так явно проигрывала.

– Он убьёт, убьёт меня! – рыдала Селеста. – Пожалуйста, не губите меня!

Мадлен не испытывала никакого сострадания. Ей вдруг решительно стало всё равно – убьёт её Болмон или не убьёт – какая разница? Может, если убьёт, на земле чище станет? Впрочем нет, не станет. Мадлен сама испугалась своих равнодушных тяжёлых мыслей. Она не так далеко ушла от чужих грехов, ей ли судить?

– Не плачь, не плачь, – сказала Мадлен и коснулась волос Селесты, преодолевая почти физическое отвращение к этим мягким волосам, венчавшим, точно корону, эту глупую голову. – Не надо плакать. Слёзы – это не выход.

Селеста, ощутив её руку, а с ней и надежду, притихла, лишь плечи вздрагивали от затихающих рыданий.

– Тебе надо решить на чьей ты стороне, – продолжала Мадлен, – если ты на стороне герцога Болмона, то да, он тебя убьёт. Даже если я не скажу о том, что ты разоблачена мною, он тебя убьёт. Когда-нибудь он просто даст тебе невыполнимое поручение и, когда ты не сможешь его исполнить, твои дни будут сочтены. Это если тебе ещё повезёт и он решит ради тебя расстараться.

Мадлен говорила тихо, спокойно, не зная даже насколько права. Об интригах и тех, кто интриги плетёт, она знала мало и со стороны и даже не знала, права ли. И тем более не могла догадаться, что такое опасное, невыполнимое поручение у Селесты уже есть. И оно предстало перед девушкой в новом, карающем свете.

– А если проще, то тебя даже в тюрьму не бросят. Прирежут где-нибудь в тёмном коридоре или проулке за ненадобностью, и тело в реку. И никогда не найдут того, кто это сделал, и кончится твоя юность и в ничто уйдёт твоя красота – на корм червям или рыбам, – Мадлен не пугала, нет, она говорила с какой-то интуитивной грустью, и какая-то сила сама вкладывала ей нужные слова в рот, катала на языке, направляла…

А Мадлен и не знала откуда в ней эти слова.

– Если не хочешь такой участи, то помоги мне. По-настоящему помоги. Заслужи моё прощение и доверие. И я буду защищать тебя. Мы с тобой пройдём вместе через все испытания и я никогда не упрекну тебя за твоё прошлое. Со мной у тебя будет будущее.

Мадлен равнодушно отодвинула притихшую Селесту от себя. Да, принцесса отчаянно нуждалась в помощнике, но понимала – она не должна упрашивать Селесту одуматься, это Селеста должна умолять Мадлен принять и простить её, должна клясться в верности и в преданности! И тогда всё будет так как надо.

И расчёт оправдался. Мадлен, которая не умела распоряжаться чужими умами, оказалась права и следующую четверть часа Селеста горячо и искренне клялась ей в преданности и верности, обещала быть полезной, обещала защищать и молила только о том, чтоб Мадлен защитила её от Болмона!

Селеста была глупа и напугана. Хотя бы от того, что Мадлен легко разоблачила её. Она могла возмутиться и сказать, что всё неправда и Мадлен растерялась бы. Могла сообразить, что если Мадлен указывает на сотрудничество Селесты с принцем, то ей известно мало и это значит, что тоже можно опровергнуть. В конце концов, Селеста должна была понять, что Мадлен сама(!) нуждается в защите, а значит, её обещанное покровительство – это всего лишь желание.

И даже если допустить, что она была искренней в своём желании, то откуда бы взяться у неё ресурсам, чтобы это желание осуществить?

Но Селеста была глупа и наивна. Она поверила, потому что очень хотела поверить и Мадлен получила в её лице напуганную и пока что связанную своим страхом, а оттого и преданную – служанку.

– Ну…хорошо, – сказала Мадлен, помогая Селесте подняться, как бы закрепляя их союз, – хорошо, я поверю тебе в последний раз, во имя милосердия. Господь учил нас прощать и мы последуем за его учением. Но я тебе обещаю, что ненависть Болмона будет тебе раем по сравнению с тем, что устрою я, если ты хотя бы подумаешь меня предать.

Селеста прежде бы не поверила в такие угрозы от Мадлен, но она прежде и не знала, что Мадлен может говорить холодно и жестоко, а потому сейчас смялась, сникла, сдалась, вверяя себя и всю судьбу свою в руки принцессы.

– чем помочь? Что сделать? – шептала Селеста, преданно и по-собачьи заглядывая в глаза принцессе.

Мадлен задумалась. Спасение могло прийти только от одного человека, как она и хотела в самом начале. Но как на него выйти? Через Лигу?

– Ты знаешь где Лига? – спросила Мадлен, поколебавшись, плана лучше не было. – Тебе нужно нарядиться простолюдинкой и отправиться туда… там ты найдёшь того, кто должен нам помочь бежать. Его зовут Симон. Как святомученника. Скажешь ему вот что…

Мадлен говорила быстрым шёпотом. Откуда она могла знать дела, которые творятся в Лиге? Откуда могла знать, что и Лига, живущая по своим законам, которые когда-то превозносил ей её странный знакомец, уже изменилась и самого Симона там нет? Она и сама знала не так много о Лиге! Все её знания складывались из слухов и рассказов Симона. Ей казалось, что лига – это что-то вроде ордена простолюдинов, которые сами контролируют порядок на улицах и безопасность.

Так когда-то почти и было! Альбин задумывал лигу именно такой, это его собственная слабость и иллюзии, внутренние распри и всё само – людское, превратили Лигу из ордена в сборище.

Неуправляемое сборище…

***

Онвер спешил. Это не было его желанием, это было безысходностью. То, что ему оставалось мало времени, было понятно всем, даже глупцу. Онвер же не был глупцом, кем угодно, но только не глупцом и он прекрасно понимал – его собственные товарищи, те самые, что так весело громили режим Альбина и всё, что Альбин успел создать, превращая Лигу во что-то новое и совершенно чужое, ополчились на него.

Потому что заступничества от высших слоев общества, которое так обещал им Онвер, не наступило, напротив, герцог Болмон дал явно понять, что с мятежниками он бы ещё работал, но с мятежниками, у которых нет порядка, ему не по пути.

И ещё потому что никак не удавалось поймать ни Симона, ни Летарда. Они же скрывались успешно в городе, который так хорошо знала вся Лига! И чья это была вина? Онвера! Он упустил! Упустил!

Да ладно бы ещё просто скрывались, так они, мерзавцы, ещё и письма понаписали и кое-кто, правда, пока из преданных Онверу, а не этим пропойцам-смутьянам, уже получил! А в письме – открытое обвинение, Онвер, мол, воровал и помогал ему в этом деле славный малый Гуго. Чего ж необычного в воровстве, если не пойман? А то, что воровал Онвер у своих, у лигианцев!

И это уже точно пахло жареным. Глумливые неуютные и даже нелепые выражения не помогали обернуть письмо в ложь всецело. Да Онвер и сам знал как это работает – верить или нет, дело десятое, первое – это наглость. И наглость была зверская!

А это тоже не красило Онвера.

Словом, он торопился. Пока лигианцы шатались по городу и отсыпались, он в последний раз пришёл в Убежище Лиги. Это не было проявлением сентиментальности. Это был расчёт – надо было успеть собрать как можно больше и самому скрыться! Бежать! Чёртовы крысы, ещё недавно – его же союзники – не пожалеют и не послушают никакого аргумента! Они будут злы и выместят свою злость на него.

Онвер слишком хорошо знал это в людях и спешил, и потому был совсем не в восторге, когда ему сообщили:

– Там какая-то деваха пришла.

– Ну и пусть, что, первая баба, что ль? – взревел Онвер, которого отвлекли от сбора ценного. – Если она устраиваться, то пусть к Рози идёт, та придумает куда.

– Да она из знатных, похоже, – сказали Онверу. – Хоть и оделась как торговка, ан нет…

Онвер застыл. Это было уже интересно. Особенность неумелого подбора одежды для маскировки в горожан он и сам знал.

– Чего хочет? – спросил Онвер уже без враждебности. Дело могло быть интересным!

– Так это…– помощник ухмыльнулся, – Сиомна-паршивца ищет. Говорит, нужен он ей больно!

Онвер не дослушал. Хромая, от спешки хромота стала ещё более нелепой, он поспешил к гостье. Та совершенно неумело выдавала себя за горожанку. У неё бы даже получилось, не будь костюм такой чистенький и выпаренный, и не будь он пошит из чистой ткани, слишком дорогой для большинства горожан.

– Чем могу служить, любезная госпожа? – спросил Онвер, отвесив не слишком изящный, но очень доброжелательный поклон, – Симона сейчас, видите ли, нет на месте, он будет позже, но я его ближайший друг и могу вам помочь, если вы изложите мне своё дело.

Он был хромой и доброжелательный. Селеста была глупа. Селеста не знала толком жизни и он показался ей безопасным. Помедлив, Селеста решилась – в конце концов, надо было помогать и принцессе, и себе. И ещё – нужно было скорее покинуть это странное ужасное место, пропахшее луком, потом, вином и чем-то кислым…

Помедлив, Селеста глубоко вздохнула и сказала:

– Я от его ближайшего друга… нам нужна помощь!

Глава 11 (24) Кровь, снова кровь!

Летард и Симон не были ангелами, не были святыми и уж тем более не были великомученниками. Они были лигианцами и не умели вести дела дипломатией. Слова словами, но что может быть лучше ножа и затишья после недолгого бульканья в горле? И уже не надо искать тем самые слова, которые легко нарушить.

Альбин когда-то говорил Летарду, что словами надо действовать в начале, а если они не помогли, то тогда уже браться за сталь, но где сейчас Альбин? Он там, откуда не возвращаются, и уже принял Господний суд по свою душу.

– Надо просто их порезать, – решил Симон, – всю верхушку, одного за другим. Лига, оставшись без прежних своих главарей не будет сопротивляться и мы сможем навести порядок, как и обещали герцогу Болмону.

– Не забывай, – заметил Летард, – что Онвер всем солгал, что я убийца Альбина, а ты помогал мне скрываться.

Симон помрачнел. Это было так, и даже то, что они разослали дерзкие письма о том, что Онвер сам за спиной Лиги воровал у неё же доходы, не говорило о том, что хоть какие-то симпатии будут на их стороне. Во-первых, всё, что было послано, было направлено без доказательств. Во-вторых, они действительно были как враги Лиги, так с чего бы мятежным главарям её верить им? И, в-третьих, друзья даже не знали как отреагировали мятежные лигианцы на их письма и получили ли вообще их?

У них не было своего человека в Лиге, они не знали что там происходит и могли предполагать что угодно. В одном только сходились – надо положить главарей-мятежников хотя бы для того, чтобы спокойно самим оглядеться и не переживать о том, что за ними охотятся.

– Мы их убедим! – нашёлся Симон. – Расскажем, как было дело.

– Ну да, – хмыкнул Летард, – представляю этот рассказ. Ребята, так и так… мы положили тех, кто вас вёл, а ещё мы не убивали Альбина. А теперь мы пришли навести порядок. Интересно, сколько лигианцев после этого не поднимут ножи на нас?

– Ничего делать тоже нельзя! – возмутился Симон. Он понимал, что Летард прав. Да, чёрт возьми, тысячу раз прав – куда деваться? Как убедить кучу народа в том, что они ему не враги?

Впрочем, немного погодя, поразмыслив, Летард нашёл относительно недурное решение. Нет, решение не отличалось особенной изящностью, но ни Летард, ни Симон не были тактиками и потому по праву могли гордиться хоть каким-то решением.

– Пусть они расскажут всем правду, – предложил Летард, – Онвер это начал, пусть он и закончит.

– Так он всем и расскажет, жди!

– Если на кону будет его собственная жизнь, может быть и расскажет. В конце концов, едва ли у него есть запасная шкура.

Симон побарабанил пальцами по стене, прикидывая, хватит ли у Онвера чести и достоинства не открываться в своей гнусности и пришёл к выводу, что нет, не хватит, у таких крыс никогда не хватает достоинства, они слишком хотят жить.

– Ну, – задумчиво протянул Симон, – если мы скажем ему, что дадим ему жить, что отпустим, в обмен на правду, как знать… как знать!

– Только тогда он должен быть последним. Остальных быть не должно.

– А он не скроется?

В этом была новая загвоздка. Онвер не был глуп. Он был опытен и мог быстро сообразить куда дует ветер, а раз так – кто бы помешал ему скрыться? Да никто.

– Скроется, –с досадой признал Летард, – но это означает только одно. Убивать надо всех быстро, пока он не очнётся и не прознает. Мятежники шатаются по городу, и потерять пару-тройку на время из вида не так-то и трудно. Он знает, что они пьют и шастают по уличным девкам, мало ли где призадержались?

– Но если призадержатся все… – Симон начал говорить, но осёкся. Какой смысл спорить, если иного варианта всё равно нет? – Чёрт с ними.

– Именно, – одобрил Летард, – итак, пока наметим первичный план. Убиваем всех, Онвера на закуску. Обещаем ему сохранить жизнь и отпустить, если он расскажет Лиге как было на самом деле и снимет с нас вину.

– А потом? – спросил Симон. Сам Летард не хотел пока думать над тем, что интересовало Симона: – потом мы его и правда отпустим?

Летард помолчал. Вопрос был хороший. Отпускать такую дрянь – это знать, что где-то по земле ползает червь, который вывернется из любой лужи и из любой ямы. К тому же, ничто не мешало бы Онверу и где-нибудь из изгнания плести свои сети. Какие именно Летард не представлял, но если Онвер один раз уже практически взял на себя управление Лигой, то почему бы ему не попытаться выйти к чему-то большему или хотя бы равнозначному? И потом, следовало бы, по-хорошему, отомстить за Альбина! Ну и за себя, если уж пошла история мести.

Впрочем, если они дойдут до Онвера, это уже будет большой успех, а удачливы ли они?

– Я не знаю, – честно сказал Летард. – Я не хочу его отпускать, да и говорить об этом рано.

– Надо говорить, – с убеждением возразил Симон, – потому что позже будут разногласия. Могут быть.

– Да пока они возникнут нас могут самих покрошить!

– И всё же… – настаивал Симон. Он тоже понимал, что шансов у них не так и много, знал прекрасно, что действовать нужно только полагаясь на самих себя, свою реакцию и своё зрение. Их больше, они сильнее, и у Летарда с Симоном есть только одна надежда – их враги не ждут нападения!

Летард подумал и решил, что первичный план тоже надо бы довести до конца. Посовещавшись, снчала друзья пришли к выводу, что Онвера надо убить, обязательно убить, только надо показать лигианцам, что они его отпускают. Или позволить лигианцам самим замарать руки, мол, мы-то отпустили, но вот остальные… если же лигианцы будут поражены и не станут действовать сами, то Онверу дадут покинуть город, а на подступах к столице бывает всякое. Нужно просто быть наготове. Но маловероятно, что лигианцы отпустят того, кто убил Альбина и захватил власть.

– А как мы будем выглядеть, если отпустим его? – когда всё было уже решено, Симон вдруг задал вопрос.

Пришлось совещаться снова. Решили, что убьют его обязательно и Лиге покажут его тело, а уж как придёт нужный час, так и сориентируются по ходу действия.

– Не умеем мы планы придумывать, – признал Симон.

Летард промолчал. Он знал, что Симон прав. Нарушать слово, данное даже тому, кто лжив и преступен не очень-то и хорошо. Но и не убить нельзя – все должны видеть, что за преступления будет расплата. И потом, если каким-то чудом Симон и Летард перехватят главенство над Лигой, как они будут выглядеть в глазах лигианцев? Нет, Онвера надо убить и для этого стоит стать даже клятвопреступником, но нужно действовать хитро – нужно убедить Онвера, что они примут его изгнание как обмен на правду.

– Надеюсь, как лжецы мы получше, – пошутил Симон, но Летард даже не улыбнулся.

Оставалось придумать как и когда убить остальных мятежников. Их имена был им известны, многие были знакомы Симону уже давно – это были люди Альбина, решившие отколоться от прежнего мира и устоев. Из новичков было только двое – Альмо-лавочник, который не так давно ломился на их глазах к Регоне, рассчитывая найти там Мэри, но Регона оказалась ловчее и еще какой-то невысокий бледный юнец с прозрачными, как бы рыбьими глазами…

– Новичок, – признал Летард со смущением, – не знаю я…как его там?

Он вспомнил с какой-то горькой насмешкой над самим собой, что когда-то и на Симона смотрел как всего-то новичка, причём наглого, напористого и вызывающего острое желание придушить, а теперь что? Сидят рядом, планируют расправу над общими врагами! Странное дело, но Симон даже как поверить не мог в какой короткий срок произошла такая перемена.

– Тогда он вряд ли нам помешает, попадётся может, – неуверенно произнёс Симон.

Вот оно, опять! Может быть, а может и не быть. Как строить планы, когда все их планы продырявлены этими жалкими «может»? может получится, а может и нет. Может стоит убить Онвера, а может и нет. Может найдём, а может…

– Хотя бы знаем остальных! – ободрил не то себя, не то его Симон. – Итак, у нас тринадцать человек. Минус Онвер, минус новичок… одиннадцать человек. На двоих. Не так и плохо, а?

Летард уверенности Симона не разделял. Он знал, что одиннадцать человек на двоих – это довольно трудно, при условии того, что Симон не такой уж и наёмник как сам Летард. К тому же, надо провернуть всё быстро и не попасться самим, а это всё даёт весьма и весьма непростую задачу.

Решили идти на рассвете. Симон предлагал ночь, но Летард его быстро убедил, что ночь – это время лигианцев, это разгул и раздол. Тут будет слишком людно, слишком шумно – будут свидетели и будет толпа. А оно им нужно? А вот к рассвету всё будет стихать.

Симон не стал спорить. Летард был опытнее в подобном вопросе и на него можно было положиться. На рассвете так на рассвете.

Следующее решение его поразило.

– Делиться не будем, – продолжал Летард. – Мы не можем точно знать где и кто будет, вероятно, по трактирам, и девки выдадут сразу, но опасно. Кто-то может оказаться трезвым, а кто-то не один. Кто-то вообще может быть не в трактире, а дома, но начнём, конечно, с трактиров.

На взгляд Симона разделиться было бы логичнее. Так можно было управиться быстрее и попытаться поймать удачу.

– Ты не так хорошо знаешь город, – заметил Летард, – если за тобой будет погоня, ты не уйдёшь тайными тропами и проулками.

Попадаться Симону не хотелось, хотелось напротив – ещё пожить, и потом он с недовольством принял правоту Летарда.

– Мы идём наудачу, – объяснял Летард, – я не знаю как всё сложится. Когда я был наёмником, я всегда выслеживал жертву, долго выслеживал. Но сейчас мы не можем себе этого позволить. Шансов на удачу у нас мало…

Он взглянул на Симона, пытаясь понять, точно ли он понимает это. Но тот упрямо кивнул:

– Удача, говорят, любит дураков, а мы с тобой дураки и есть!

***

Летард ненавидел запах крови. За годы службы в Лиге, зачастую связанной с выполнением не самых благовидных поручений, казалось, он должен был привыкнуть к этому запаху и не реагировать, но всё-таки не смог.

А крови было много. Наверное, удача и правда любит дураков, потому что в первом же трактире, куда стукнул с чёрного входа Летард, вызывая к себе кого-нибудь, оказалось сразу же три мятежника.

Об этом рассказала молодая девица, которая хоть и покачивалась на ногах от выпитого, но говорила разумно и твёрдо. Это была одна из девиц Люси, ещё из её воспитания. Рассказывая о трёх уснувших пьяным сном лигианцах, девица между делом призналась, что раньше было лучше, и что Люси её в обиду не давала.

– А Рози бьёт если принесём мало денег, – всхлипнула девица. С вина её, похоже, тянуло на откровенность.

– Послушай, – вступил Симон, – как тебя?

– Анжелика.

– Анжелика, если выберемся из всего, что происходит, мы о вас позаботимся. Поставим кого-то, кто добрее, – Симон не мог видеть женских слёз, и Летард неодобрительно покосился на него. Дела уличных девок его никогда не касались, он знал, что Люси может и расправиться, и пожалеть, и повыть, если придёт охота, по-бабьи, со своими же работницами. Но это всё было далеко от него, он не интересовался этим миром, его порядком и уж тем более не беспокоился о комфорте работниц.

Ажелика, кажется, придерживалась примерно тех же убеждений, что и Летард, потому что перекривила рот и взглянула на Симона с таким искренним изумлением, что он даже устыдился. Был рассвет, нужно было идти на убийство ради восстановления порядка, а он утешал какую-то девку!

– Иди, спрячься, – стараясь быть суровым, сказал Симон, – и никому не говори, что мы здесь. Ты нас не видела.

Анжелика кивнула, боком протиснулась мимо, скользнула в кладовую…

– Какое тебе дело до неё? – время для внушений было не самое подходящее, но Летард не удержался. Они крались в комнаты, где всегда пахло дешёвым вином и потом, где они собирались найти трёх мятежников и перерезать им глотки, но Летард всё равно задал вопрос, хотя это и было весьма несвоевременно.

Симон смутился, но ответил твёрдо:

– Жаль её.

– Она своим телом торгует, такие долго не живут.

– Всё равно жаль. Девки и без того страдают, а тут ещё над ними если стоит какая-то дрянь…

Они затихли. По скрипучей лестнице спускался человек. Его походка была расшатанной, словно он и сам не отвечал за свои движения до конца, хмель, державший его, не выветрился.

– Это Редж! – Летард узнал его сразу. Когда-то он был рад тому, что Редж пригласил его за свой стол и налил куда более хорошего, чем было доступно Летарду, вина. Но когда это было? В каком мире? В мире, где Летард был глупцом.

Они успели нырнуть в полумрак. Благо, трактирные залы никогда не освещались достаточно хорошо, к рассвету тут и вовсе тушили все свечи, боясь пожаров.

Редж, отпив из попавшегося под руку кувшина, вдруг замер. Пьян он был или нет, но инстинкт у него всё ещё оставался и этот инстинкт, зовущий к жизни, напоминающий об опасности, вопил.

Редж потянулся к ножу, с которым не расставался никогда и хрипло спросил, не беспокоясь о том, разбудит он кого-то или нет:

– Кто здесь?

Молчание. Конечно, они и не собирались отзываться.

– Отвечай, – рыкнул Редж, нож он уже извлёк. Да, в хмельном состоянии любой боец, даже самый лучший, становится хуже, но всё же опасность сохранялась. И всё это прекрасно видел Симон. Его сердце билось страхом – неужели они не прибьют даже одного мерзавца?

И ещё больше ему было непонятно ледяное спокойствие Летарда, который продолжал тихо, но размеренно дышать рядом с ним.

Симон пихнул Летарда локтем, но Летард только поднял палец, молчи, мол…

– Выходи, не то убью! – предупредил Редж. Он уже обходил залу, небрежно распинывая попадавшиеся под ноги перевёрнутые скамьи и бутылки. Судя по всему, пирушка была знатная.

Симон уже ясно представил как Редж их сейчас обнаружит, как его раскрасневшееся лицо возникнет прямо перед ним, как мелькнёт острым блеском нож и всё закончится… так ясно он себе всё это представлял, что даже не сразу понял, что Редж вообще-то уже оседает на пол, держась за горло и бешено вращая глазами.

Он не мог кричать. Не мог позвать на помощь. Он мог только захлёбываться собственной кровью, бешено вращать глазами, пытаясь понять откуда же это и как получилось, и булькать горлом…

Летард выступил вперёд – спокойный, размеренный, равнодушный.

– Не шуми, – посоветовал он, – не поможет, а других разбудишь.

Редж, увидев его, узнав, простёр к нему руки, не то проклиная, не то умоляя, но Летард легко отбросил его слабые попытки на последнюю защиту, отшвырнув слабеющие руки-плети в стороны и выдернув нож. Да, теперь Симон увидел – в горле Реджа поблескивала сталь, Летард умудрился незаметно даже для Симона бросить нож так, чтобы убить Реджа. Какой уж там Редж! Между Симоном и Летардом было расстояние меньше ладони, но Симон не почувствовал со стороны Летарда никакого движения.

– Это… как это возможно? – Симон был в ужасе и восхищении. Никогда в жизни не видел он столь быстрого и точного полёта стали.

– Опыт, – усмехнулся Летард, обтирая нож плащом. – Пойдём дальше, здесь должно быть ещё двое.

Похвала, шок Симона был ему даже приятен. Нельзя, конечно, гордиться тем, что умеешь убивать так быстро и незаметно, но что же – больше Летарду нечем было гордиться, а ещё надо было спешить.

Прежде чем подняться наверх, Симон с Летрадом, взяв мертвого уже Реджа за руки и ноги перетащили тело подальше, к скамьям, чтобы тот, кто будет проходить мимо, не увидел раньше времени труп и решил, что тот просто пьян. А что до крови…в полумраке можно было сначала решить, что это вино. Если, конечно, не знать запах крови.

Они не успели добраться до всех. Одиннадцать человек на двоих – это слишком много при условии ограниченного времени и отсутствия представления о том, где могут быть остальные. С двумя в этом трактире расправились проще – один и вовсе не проснулся и не дёрнулся, а девка, вовремя сообразив, юркнула прочь с тюфяка, рассудив, что нечего ей вмешиваться.

– Только не кричи, – шепнул ей Симон, которому было жаль и её испуга. Летард уже ничего не сказал, обтирая дважды окровавленный нож, он решил промолчать – в конце концов, у каждого человека свои слабости, этот вот считает своим долгом утешать тех, кого утешать самому Летарду даже в голову бы не пришло.

Третьего прикончил сам Симон. Просто пришло время. Летард был рядом, готовый прийти на помощь, но этого не пришлось делать – Симон справился, только очень сильно побледнел, когда сталь вошла с глухим и противным бульканьем аккурат в горло жертве. Тот был один, и это было лучше, но он был человеком… а ещё оказалось, что просто так горло не пробить, нужно усилие.

– Идём в окно, – Летард уже был у окна, он прекрасно понимал, что если труп Реджа ещё не обнаружили, то обнаружат вот-вот и не стоит ввязываться в разборку, где они окажутся в меньшинстве. Даже пьяные люди, хмельные от сна и вина – это всё ещё сила, к тому же, если принадлежит лигианцам. Да и две девки были свидетелями их присутствия. Станут ли они молчать? Летард сомневался в этом. Уходить надо было через окно и немедленно.

Но тут удача им немного изменила. Во-первых, сам Летард, вылезший первым, неудачно приземлился на ногу и подвернул её. Охнув от неожиданной боли, он совладал с собой и преодолевая боль, попрыгал в сторону ускользающего полумрака. Жизнь брала своё, утро отбирало своё и это было уже нехорошо, тем самым неприятным «во-вторых». Они провозились куда больше, чем планировал Летард. Отчасти это было из-за Симона, прыгнувшего рядом, но отчасти была вина и Летарда, который осторожничал и выжидал.

– Больно? – спросил Симон, заметивший искажённое лицо друга.

– Ничего, пройдёт, – отмахнулся Летард. – Бывало и хуже.

Симон с недоверием улыбнулся.

– Бывало, – подтвердил Летард, – но у нас всего трое. Ты убил в первый раз?

– Так? В первый. Это не то же, что убить из самозащиты и в бою, – признал Симон.

– Это было необходимо, они охотятся на нас, –напомнил Летард.

– Я тебе не святоша, которого надо убеждать каждый раз, я знаю кто я и что делаю! – возмутился Симон. – Куда дальше? Или до завтра?

Летард немного подумал. Пока обнаружат Реджа, пока поднимется переполох, пока доложат в Лигу, пока Лига начнёт разворачиваться… нет, нельзя терять время. Если Лига узнает, что убит не только Редж, но и ещё двое – они поймут, что охота ведётся именно за мятежниками, а это будет осложнением. Так пока можно будет спихнуть на пьяную драку или что-то такое, пока не найдут ещё двоих! Нет, нельзя тратить время.

– Тут рядом живут ещё двое, если нам повезёт, мы можем застать их врасплох, – решил Летард.

– А как же твоя нога? – спросил Симон.

– Справлюсь.

Симон не стал спорить, кивнул, на споры и правда не было времени, закипала жизнь, торговки спешили на рынок, распахивались окна лавок, мели улицы, и в этой обстановке один за другим просыпались люди.

Что мешало проснуться лигианцам?

Летард, откровенно говоря, не очень-то рассчитывал на успех. Он не был уверен, что два его знакомых лигианца, примкнувшие к мятежникам, будут дома в такой час. У них ведь не было возможности выслеживать Лигу, оставалось полагаться на слепую удачу. Но та, похоже, любила глупцов, потому что в первом доме им повезло.

Да, удача была нелепой, но была! Хозяин дома мирно спал, не подозревая о том, что его ждёт. Летарду помнилось, что он не был пьяницей и не был даже груб, и не очень-то жаловал трактиры, и всегда старался поддерживать новичков… что же изменилось? Он стал мятежником. Да, именно мятежником, потому что превратил Лигу прежнюю в Лигу алчную.

Может быть этот человек сам забыл о своей мягкости? Он не был убийцей, во всяком случае, Летард не знал об этом, и не был вором, не подделывал чеки и бумаги. Он помогал провозить товары и знал безопасные дороги. Но теперь он был врагом Летарда.

– Я сам. Если кто появится, дай знак, – сказал Летард чужим голосом и Симон не стал спорить.

В дверь Летард проскользнул легко и незаметно. Когда-то и у него была похожая дверь и он прекрасно знал как работает замок и как можно самому легко её открыть безо всякого ключа. Убивать этого человека было почему-то неприятно. Нет, неприятно всегда, но здесь было как-то особенно печально.

Но Летард сделал это. Быстро перерезал горло, чтобы он не захлёбывался кровью и навалился всем телом, сминая мучительную агонию…

Когда всё было кончено, Летард осенил тело крестным знаменем. Он не знал насколько имеет право это делать, но поступил так, вспомнив краем сознания, что ему рассказывали богословы – они говорили, что иногда душой завладевают демоны, которые и творят руками человека гнусности. Как знать, может быть, перед ним и была такая жертва демонических сил?

Симон видел в мутное окно что сделал Летард, но когда Летард появился, чуть прихрамывая, но мужественно не сбавляя шага, ничего ему не сказал. А что говорить? Для ехидства не время и не место. Да и не повод, откровенно говоря!

Итак, было тринадцать врагов. Минус Онвер, минус тот, кого они не знали… оставалось одиннадцать. За ночь убитых четверо – оставалось семь. И если повезет ещё раз, последний раз за это утро, останется шесть!

Не повезло. В последней точке сегодняшнего забега хозяин был на месте, вот только вся беда была в том, что он был не один. Убивать свидетеля в планы Летарда и Симона не входило, и они уже спрятались в кустарнике под окнами жалкой лачуги, ожидая, когда гость уйдёт, когда за гулко бьющимся сердцем услышали голоса. Сначала неразборчиво, какое-то возмущение, а потом громыхнул знакомый голос:

– Да что ты мне свои расписки-то подсовываешь? Крохобор!

Летард и Симон переглянулись. Они оба узнали этот голос. Герцог Болмон был посетителем жалкой лачужки одного из тех, с кем так отчаянно не желал иметь дела…

Глава 12 (25) Разные глупости

То, что Господь снова стал милостив, Онвер понял сразу. Не знал он ещё как именно распорядиться своим этим открытием, но понял – это его шанс, причём настолько роковой, что тут или он получит всё, или всё потеряет и в лучшем случае его просто убьют. То, что Селеста глупа, он понял сразу – его опытный глаз видел глупость за три шага. То, что она боится, вообще было ясно за полкомнаты, её так и трясло, при этом она ещё пыталась сохранить надменный вид!

Беспощадно-смешная глупость! И страх, её разбавляющий.

Первым делом он убедил её, конечно, что самый ближайший друг Симона. Да какой там друг, он ему как брат и жизнь отдаст за него, и душу продаст и вообще, всё, что будет только угодно.

Онвер призвал на помощь всё своё красноречие и Селеста растаяла, однако, доверилась не сразу и не полностью. Она сказала, что пришла от друга Симона. Онвер, разумеется, проглотил так и напрашивающийся вопрос – откуда у оборванца Симона такие друзья, платья которых стоят как весь трактир Лиги? Он был умнее и сделал вид, что в принципе ему известно и о таких друзьях Симона.

Он прикинул про себя и решил, что если девушка сказала, что пришла «от друга», да ещё она так молода и глупа, вероятно, она послана женщиной. Женщиной, очень далёкой от реального мира и не очень разбирающейся в новостях, да ещё и не знающей толком куда она отправляет молодую девушку. Ни один здравомыслящий мужчина, по мнению Онвера, не отправил бы столь молодую красавицу в такое опасное место! Вариантов кто же реальный друг незваной гостьи было не так много и Онвер, подавив в себе желание спросить, откуда, чёрт возьми, этот Симон знает кого-то из знатных дам королевства, продолжил благожелательно улыбаться и делать вид, что в общем-то осведомлён обо всех его знакомых.

Рискнув, спросил даже:

– Как… скажите, как она себя чувствует?

Чем удивил Селесту, подкупил её окончательно и убедился в своей правоте.

– Она… ей тяжело, и она очень переживает. Ей нужна помощь! – Селеста же рассудила, что если этот Онвер знает и Симона, и называется его другом, то ему можно поверить хоть немного. Когда же Онвер спросил «про неё», Селеста решила, что Онвер осведомлён полностью!

Она была глупее, чем думала о себе и не могла даже себе представить, как тяжело ей придётся расплатиться уже очень скоро за свою глупость.

Дальше пошло легче. Селеста не назвала имени, но Онвер вопросами, в которых проявлялась вся искусность его и ловкость, понял сам. Дальше стало совсем легко. Обладая знанием о «друге» Симона, можно было подкрепить свои позиции перед Селестой и выудить у неё всю недостающую информацию.

– Ей может помочь только Симон, – возражала Селеста, но возражала уже слабо. Она помнила приказ Мадлен, помнила свой ужас, но если этот человек уже всё знал и был другом Симона, может быть ему-то можно и довериться? Само долгое нахождение тут небезопасно! Небезопасно и место, и Селеста мечтала скорее убраться отсюда. А этот человек был доброжелателен и убедителен, к тому же он и правда много знал!

Бедняга и не подозревала, что он не сколько знал, сколько говорил общими фразами о целителях и женщинах «её положения», но Селеста верила. Для веры нужно было так мало! Она очень хотела быть спасённой кем-то и это спасение приходило в лице Онвера, которого само провидение послало ей на пути.

– Симон… – Онвер лихорадочно соображал, – у него сейчас некоторые дела. Он не может появляться здесь, понимаете, у него есть враги. Его дружба с той, кого вы представляете… ох, если это им станет известно!

Онвер решил не юлить и выдать полуправду-полубред. Главное, задать канву, остальное доплетёт сама Селеста.

– Что же делать? – натурально растерялась и испугалась она.

– Откройтесь мне, – предложил Онвер, – я тоже рискую, конечно, не скрою, но на меня подумают меньше.

Он похлопал по своей изуродованной ноге.

– Я слаб. Потому-то может быть и в большей безопасности. К тому же, Онвер уже доверил мне тайну, зная, что надёжнее человека нет.

На какое-то мгновение Онвер даже решил, что может быть Симон-проходимец и есть отец ещё нерождённого ребёнка принцессы? Это объяснило бы приход девицы и дружбу! Но нет, не сходилось – Симон появился не так давно, хотя, кто ж его знает где он шлялся до этого?

Онвера даже дрожью ледяной пробрало от такой страшной мысли. Ну уж не может быть! Это слишком! Даже для него, видавшего очень многое на своём неспокойном веку, это слишком!

– Это касается их прошлого плана, – сдалась Селеста. Аргументы Онвера показались ей железными.

Онверу совсем поплохело. Был ещё какой-то там прошлый план?! Господи, пощади!

– Ей угрожает опасность, – продолжила Селеста, – если он ещё помнит их дружбу, пусть он…

Она запнулась, пытаясь подобрать слова. Онвер, немного пришедший в себя от её растерянности, подсказал:

– Спасёт её?

Это было слишком широким понятием. Какое спасение он может дать? Убить? Жениться? Да нет же, бред! Бред!

Но щенок освободил Летарда… спрашивается, зачем? Не было меж ними дружбы, а тут он взял и освободил. Разве так поступают? Едва ли. Значит ли это, что как раз освобождение могло быть связано с Мадлен и его неизвестным прошлым планом?

Да кто ж его разберёт-то сейчас!

– Не её… не только её, – напомнила Селеста.

Онвер же продолжал лихорадочно соображать. Летард связан с этим делом или нет? Понадобился он Симону или было что-то ещё, чего Онвер может не знать? Учитывая положение этого дня, может быть вообще всё, что только задумается в самом дурном сне! Так что же? А если Летард? Зачем он нужен?

Что вообще хорошо умеет делать Летард? Убивать. Но таких навыков много у кого, тут необязательно выбирать именно Летарда! Нет, что-то другое. Лгать? Подделывать документы? Это никогда не было специализацией Летарда, даже Альбин отзывался о нём ка ко хорошем и преданном, но далеко не самом блестящем в плане ума человеке.

Почему же именно Летард? Симон мог выбрать другого. Наплести ему что угодно или запугать, или убедить, или подкупить…

Нет, если допустить то, что Симону нужен был Летард для каких-то дел с принцессой Мадлен, а не для чего-то иного, то выходило очень странно. Вытаскивать обречённого, самому попадать в опалу? Для чего?

Онвер и раньше задавался этим вопросом и не видел ответа, оттого и не был до конца уверен в том, что это именно Симон поспособствовал освобождению Летарда. Знал, что это было так, нашлись доброжелатели, которые, ещё не знавшие о том, что творится в Лиге, их видели, но всё равно не верил, было же глупо!

Теперь было странно. Онвер странности не любил. Так что же такого знал или умел Летард, что делало его освобождение – вещь весьма рискованную – такой необходимостью?

Ну убивал он, был предан Альбину, мог рассказать о том, что случилось, вёл дела с сынком герцога Болмона… это уже ценнее. Обычный наёмник без амбиций, положивший всю жизнь на Лигу и столицу, и знавший каждый её уголок, но в целом – какая в нём ценность?

Стоп. Летард знал город. если Симон прибыл не так давно, он ещё плохо мог ориентироваться в путанице улиц, да и было такое – Симон спрашивал у Онвера дорогу к церкви. Так что же? Разгадка?

– Разумеется, не только её, – спохватился Онвер, – дитя не виновато.

– Она опасается беды.

Дальше было уже рискованно, слишком рискованно, но Онвер всегда знал, когда рискнуть стоит, может быть потому Господь и дал ему второй шанс:

– Вы отправитесь с нею?

Она могла заявить об ошибке. Она могла сказать, что вообще-то никто никуда не отправляется – откуда взялась столь дикая мысль? Куда принцесса денется из своего-то замка и двух братьев, один из которых, на минуту, нуждается в уходе и внимании самых близких людей?

Она могла разрушить все его планы и надежды. Онвер и сам не знал насколько попал в точку, но Селеста кивнула:

– Да, иначе мне не жить.

Итак, принцесса, дитя и эта девица планировали бежать. Ну или не бежать, а отступать из столицы, где над ними простиралась власть принца Энрике, который сейчас принял на себя бремя власти на время болезни брата-короля. Что ж, это сложилось. У Мадлен и правда были причины опасаться брата – это Онвер понимал.

Во-первых, король, да будут дни его долги, сам заявлял, что сделает её ребёнка, пусть и незаконного, наследником короны. Онвер никак к этому заявлению не относился, принцессу не осуждал, но понимал – кое-кому это не понравится. Во-вторых, Энрике едва терпел Рудольфа, наверное из-за того только, что их всё же связывало кровное родство, а тут такой риск потерять корону! И это тогда, когда Рудольф и королева остались без прямого наследника-то? Нет, Мадлен было чего опасаться и любой человек с улицы подтвердил бы это!

Онвер и сам слышал грубоватые смешки-частушки на площади:

– «Пропала, благочестивая! Попала в страшный плен, Орёт неудержимо, В замке брат Мадлен. Кричит, что та блудлива, Винит, что ведьмой стала, Что корону не носила, А ныне возжелала…» Всем-то рот не заткнёшь! Даже стража, распихивающая певцов по углам и для порядка отвешивая подзатыльники за такие слова, не усердствовала. Слишком уж комично выходило – благочестивая принцесса, посвятившая себя строгости и кресту, не носившая даже роскоши на своих плечах, и тут…

Как по Онверу, так проще было бы всё либо укрыть, либо сказать, что понесла Мадлен от святого духа. В первом случае не было б проблем вовсе, во втором – поверили бы, ведь в это верилось проще, чем в то, что Мадлен оказалась обычной бабой.

Ещё и имя отца было скрыто! Бушевала толпа, называя всех подряд, даже обоих её братьев, а всё же правды не было.

– Симон вам поможет, – мягко сказал Онвер, прикидывая, как ему распорядиться полученной информацией. – Вернее, мы вам поможем. Положитесь на нас, обе положитесь и успокойте… её.

Селеста выдохнула с огромным облегчением. Она была так счастлива, что нашёлся друг, что появился тот, кто спасёт её, что даст возможность скрыться от столицы, жить… непонятно ещё как именно, но всё-таки жить, и снова она сможет попытать счастья, ведь красота и хитрость по-прежнему с ней. Слава Господу милосердному, что в этот недобрый час он отправил к ней настоящего друга. И как удачно случилось! Он сам сократил её путь неизвестных и наверняка опасных поисков, сам всё знал, и самое главное – знал, что именно ждёт Мадлен от своего спасителя. Как обрадуется принцесса!

– Положитесь на меня, – уговаривал Онвер, улыбаясь лучезарно и мягко, – положитесь, дорогая, и молитесь с нею. Самое главное, чтобы наши с вами враги не проведали нашего плана. Нам с Симоном требуется кое-что подготовить, а дальше мы свяжемся… как бы нам с вами связаться?

Онвер ещё толком не знал на кой ему связываться с Селестой, но решил, что так будет выглядеть естественнее его беспокойство, да и если Селеста что-то заподозрит, она укроется в размышлениях о способах связи и станет глуха и слепа к диалогу и собственным подозрениям.

– Я знаю! – просияла Селеста. – У нас есть вход… там кухонька, и через неё по средам и пятницам завозят свежую зелень из деревни. Возница – верный друг. Передайте ему то, что нужно, и он найдёт способ связаться со мной.

Про возницу Селеста вспомнила случайно. Вообще-то он был не её верным другом, а другом принцессы Мадлен и передавал ей записки с просьбами о молитвах от жителей той самой деревни. Селеста решила, что Мадлен уговорит возницу зелени прихватить, если что, и иное послание.

– Прекрасный способ! – одобрил Онвер, хотя способ не казался ему прекрасным, но он и спрашивал для того, чтобы она заняла свои мысли и не пыталась искать несостыковки, так что ладно. – Мы всё подготовим и передадим через него. Ваш друг – наш друг, ступайте с миром, дорогая!

Успокоенная и счастливая Селеста ушла. Онвер только покачал головой, глядя ей в след. Будь он таким же счастливо-наивным в её годы, не дожил бы до своих лет!

Но да ладно – пока его собственное время уходило. Ему нужно было скрыться, пока он не найдёт способ для того, чтобы снова вернуться к жизни. Господь послал Селесту вовремя, и очень к месту.

– Спасибо, Господи! – прошептал Онвер и вернулся к размышлениям о том, куда продать такую информацию?

Конечно, можно было бы попробовать поступить честно и откровенно помочь Мадлен. Он тоже знал город и вытащить сестру короля в теории бы мог, но зачем? Во-первых, за нею явно будет погоня и её надо будет скрыть. Во-вторых, что делать с беременной женщиной? Ей нужен целитель под рукой и повитуха, и это осложняет дело. Ну и, в-третьих, самое главное, а что она заплатит? Нет, наверное, у неё будут с собой ценности и какие-то надежды, но их будет мало. Может быть она полагается на отца ребёнка, неизвестную его добродетель и щедрость. Но разве может он быть богаче принца?

Нет, помогать Мадлен ему невыгодно. Это вложение, которое не окупится. Если же считать, что это вложение в совесть, то опять же – кто сказал? Принцесса, сбегающая из собственного дома… разве это не удар по репутации короны и её семье? Сейчас им и без того несладко – король Рудольф слёг, до того умер наследник короны! По сути, Мадлен своим побегом похоронит всю репутацию своей же семьи. Какая тут помощь по совести?

Нет, Онвер отверг этот вариант. Информацию следовало продать. Именно продать, и Онвер планировал хорошо поторговаться. Другой вопрос, кто купит?

Вариантов было не так много. К тому же не ко всем у Онвера был доступ. Оставался один кандидат.

– Шёл бы ты, бродяга! – посоветовал ему страж, когда Онвер приблизился к рабочей резиденции герцога Болмона.

Онвер не оскорбился. Если всё пойдёт так, как надо, то он заставит этого стражника лично перед собою извиниться. А если нет, то ничего – Онвер пытался выиграть, вот и ставил высоко.

– Я-то пойду, – отозвался Онвер, – но прежде передай своему хозяину, что пришёл Онвер из Лиги, самый преданный его друг, и у него важное послание. Послание о заговоре и готовящейся измене в королевской семье!

К знатным порогам прибивается много безумцев, но безумцы путают слова и не тверды в речах. Да и сказано было страшное. Один из стражников всё же решил не рисковать и последовал к хозяину.

Болмон был в отвратительном расположении духа, но, услышав послание от гостя, как будто бы развеселился и повелел впустить бродяжку.

***

– Ты безумец или наглец? А может быть просто рассчитываешь меня развеселить, надеясь, что я тебе хоть чем-нибудь воздам и спасу твою жалкую шкуру? – герцог Болмон действительно принял Онвера, и, хотя прекрасно понимал, что просто так с подобными речами тот бы не заявился, не смог отказать себе в дешёвом удовольствии и ощутить свою власть над этим маленьким и жалким человеком. Болмон вообще любил чувствовать себя хозяином положения, к сожалению, то же было свойственно и Онверу.

– Распорядитесь подать что-нибудь, чтоб промочить горло, – ответил Онвер. Он старался держаться твёрдо, хотя уже сейчас сомневался в том, что поступил правильно. Храбрость отступила, оставив пустоту после себя и липкий ужас – а если он всё же неверно расситал?

Болмон удивился очередной дерзости, но сделал знак слуге. Тот, одетый куда лучше Онвера, явно не был в восторге от приказа, но не посмел ослушаться. Через пару минут Онверу подали кубок с прохладным питьём.

Болмон не проронил ни звука, ни пока ожидалось питьё, ни пока Онвер пил, хватаясь за кубок, как за последнее спасение.

– Итак? – спросил он, когда всякая вежливость могла быть оказана и пора было приступать к решительным мерам, – что привело тебя, жалкое ты создание, ко мне?

Онвер не обиделся на пренебрежение. Он знал, с кого имеет права требовать уважение и извинение, а у кого проще принять обиду как факт и жить дальше, надеясь, что большой и сильный мир не заметит его – маленького и жалкого.

Пусть великие и сильные решают всё сами как умеют и как хотят, он может довольствоваться и малым, только пусть великие не живут одной верой в себя самих.

– У меня есть новости, ваша светлость.

– Я очень на это надеюсь, иначе за ту чепуху, что ты нёс у меня на пороге полагается кое-что похуже простой смерти.

– Другой вопрос, ваша светлость, что я получу, если поделюсь с вами информацией, – Онвер не дрогнул, знал, что сейчас нельзя.

– Зависит от того, сколько стоит твоя информация, и стоит ли она хоть ломаный медяк.

Онвер помолчал. Как требовать? Но ведь и заявить цену надо.

– Впрочем, – продолжил герцог Болмон, поразмыслив, – я никогда не был скуп и всегда щедро награждал друзей.

– В прошлый раз вы также говорили, когда искали людей на сторону принца, – напомнил Онвер. Это было новым уровнем дерзости, напоминанием о том, о чём следовало молчать. – Но когда мы собрали людей, когда перевернули свой мир и избавились от того, кто не хотел идти с нами в будущее, вы отказали нам, сказали, что мы были не нужны.

Болмон, конечно, и не подумал смутиться.

– Ты, помойная крыса, смеешь предъявлять мне обвинение? – спокойно спросил он. – Спрашивать с меня за то, о чём не имеешь представления?

– Вы сказали, что не хотите говорить с шайкой, но я здесь. И я скажу то, что узнал. Скажу как другу. Но будут ли со мной также добрый как это полагается по дружбе?

Болмон рассудил просто – отрезать язык, причём может быть даже вовсе не образно, он всегда успеет, а вот информацию нельзя упускать.

– Будут, – пообещал он, – но к друзьям не может быть счетов. К друзьям могут быть просьбы. Полагаю, ты хочешь получить за свои сведения что-то весомое? Возвращение своего положения в Лиге?

– Нет, – засмеялся Онвер, – пусть вся эта Лига катится прямо в ад, к дьяволу! Они не ценили мои заслуги, они не нужны мне.

– Это хорошо, – улыбнулся Болмон, – потому что порядок в Лиге так или иначе будет восстановлен, а со старыми лицами порядка не будет.

Онвер по привычке подумал, было, о каком порядке говорит герцог, и даже успел запереживать, но вовремя спохватился, что Лига теперь существует отдельно от него, и есть только он – сам Онвер, и никто, никакая Лига и никто из лигианцев не позаботится о нём лучше, чем он сам о себе.

– Старое меня больше не волнует, – заверил Онвер, – меня волнует моё будущее. Мне не нужен статус в Лиге.

– Что же тогда?

– Опора. Дом, только не в столице, здесь очень уж шумно и грязно. И содержание.

Болмон даже слегка удивился от такой наглости, но не ушёл в крик и в гнев, не стал указывать Онверу, что у каждого человека и предмета есть своё место и ему это место ещё надо бы заслужить, прежде чем требовать дома да содержание.

– За такие условия сведения должны быть очень ценными, – заметил герцог. – Если они таковыми будут, ты получишь то, чего просишь.

Онвер и сам не знал – а будут ли сведения таковыми? Может быть то, что он понял, известно герцогу задолго до него? Может быть его шпионы сработали лучшее и быстрее? Может быть и вовсе глупо было приходить сюда?

Но он уже не мог отступить. Прямо и уверенно глядя на герцога, Онвер рассказал всё, что случилось в уже не его владениях. Он рассказал про девицу, явившуюся от «друга» и искавшую Симона. Рассказал и про то, как понял её принадлежность и про то, как понял её дружбу и даже о том, как сговорился передавать информацию, если удастся что-то подготовить.

Герцог Болмон слушал молча, и это было, пожалуй, хорошим знаком. Онвер не скрывал ничего, он доказывал свою полезность и представлял себя героем, раскрывшим, о, мало ли – готовившуюся измену в семье короны!

– Это всё? – спросил герцог, когда Онвер замолчал.

– Всё, ваша светлость.

– То, что ты рассказал, откровенная глупость. Очевидно, что кто-то хочет посеять сомнения и пустить слухи в народе, – сказал Болмон странным глухим голосом, – и от того, как у человека разумного, я спрашиваю тебя – ты понимаешь это?

Онвер не был глуп. Он понимал, что даже сейчас герцог Болмон не может возмутиться, узнав о попытке бегства принцессы. Всё-таки на кону королевская честь! Потому и играет в эту игру.

– Понимаю, ваша светлость.

– И всё же твоё переживание и дружеская помощь заслуживают награды. Но особенно её заслуживает молчание, – продолжил герцог задумчиво, – если, конечно, будет и дальше это молчание.

Онвер размышлял недолго и пришёл к выводу, что если его наградят как следует, то он, пожалуй, и правда всё забудет и не вспомнит никогда. Остепенится, найдёт себе какую-нибудь вдову, пусть даже с детьми – всё веселее будет, или старую деву, чтоб в доме уют был, а что, он ещё не стар! Да и дом с содержанием перевесят множество недостатков его личности. Хотя, какие недостатки? Он не жесток, не труслив, не глуп, и даже не скуп. Всё будет в семью, да в дом вкладывать, в хозяйство.

А про Лигу забудет.

– Будет, ваша светлость.

– В таком случае, твоя награда будет ждать тебя. Скажи, где тебя могут завтра найти мои люди? Они покажут тебе документы и выпишут лист на дом.

– Не в столице! – напомнил Онвер, с трудом скрывая радость. Неужели получилось?

– Помню, – осадил его радость герцог. Он помрачнел, от весёлости его не осталось никакого следа. – Так где?

В этом была небольшая заминка. В Лигу возвращаться было нельзя, в очевидное убежище тоже. Но ведь были и тайные ночлеги… поразмыслив, Онвер назвал одно.

– Это где трактирные крысы живут? – усмехнулся Болмон.

– Выбирать не приходится, ваша светлость, но там не подслушают и не увидят, а большего нам и не надо?

– Нам? – поинтересовался Болмон, – тебе, мой друг, не надо. Иди. И спасибо за дружбу.

Онвер был вполне доволен. Господь уложил его путь удобной дорогой и оставалось только идти по ней. Как знать, может и не был он настолько пропащим человеком, раз небо благоволило к нему? Герцог не захочет скандала и предпочтёт заплатить, а как он распорядится информацией – так это Онвера уже не волновало.

Болмон же и правда помрачнел. Картинка складывалась нехорошая. Принцесса оказалась не такой уж и безвольной, как ему казалось, раз посмела предпринять меры такого рода. Глупа, конечно, но он лично не ожидал подобного сопротивления и это было очень нехорошо. Непонятным казалось присутствием Симона и то, что Мадлен знала его. Откуда? Может быть он, чем чёрт не шутит, отец её ребёнка?

Да нет, это на смех всем! Хотя щенок явно не прост, да и Мадлен была не от мира сего с самого детства. Но нет, не могла же она…

Впрочем, действовать сначала, а потом уж домысливать, сначала исходить нужно из фактов, и факты следующие – Мадлен пытается сбежать, дура-Селеста предала его и помогает ей, а Симон связан как-то с принцессой.

Что же следует дальше? Принцессу нужно остановить, с Селестой расправиться, за щенком смотреть. Что же до старого трепача… что ж, полезная была его дружба, но он сглупил, раз пришёл сюда! Никто в здравом уме не позволит такому свидетелю тайн, тем более случайному, жить и содержаться за счёт казны.

А это значит, что глупца Онвера завтра не станет. Или даже сегодня, если ночь будет ясной. Иначе придётся платить и надеяться, что он не затребует больше и не болтнёт лишнего, а зачем такие риски? Нет, приходить было глупо, очень глупо!

Рассудив так, Болмон позвал слугу.

Конец второй части.

Глава 3. Советы, молитвы и война. Глава 1(26) Дочь Люси

Мэри прекрасно понимала, что ничего не значит и что вся жизнь её – это одно большое обязательство Регоне. Нет, Регона не помыкала ею, не упрекала куском хлеба и принимала её как родную дочь, хотя Мэри прекрасно знала и сама, что Регона ей не мать. Регона не таилась особенно, но и не раскрывалась в этом вопросе. Мэри понимала, что расспрашивать не следует. Но она же умела смотреть и наблюдать, она умела подслушивать…

Особенно тёплых чувств к чужой, оплывшей лицом женщине, периодически появляющейся в их доме, Мэри не испытывала. Она понимала кто это, но понимала и другое – эта женщина её оставила. Регона никогда не говорила о Люси плохо, только просила её молиться за себя и Мэри просила молиться за «тётю Люси», которую представляла своей приятельницей. Но Мэри не была глупа, она видела как выглядит и догадывалась безо всякого труда что за образ жизни был у этой женщины.

Мэри испытывала некоторое презрение к ней из-за этого. Она сама была молода и трудилась руками, честным физическим трудом, который стоил дёшево, отнимал силы, но это было её выбором и она могла поклясться, что душа её осталась чистой, что она сама не перешла в разряд порока и греха и что Господу не за что гневаться на неё.

Почему Люси так не могла? Почему выбрала куда более лёгкий, коварный путь? Почему не стала трудиться?

Регона трудилась и Мэри считала её своим примером. Молилась тоже только за неё, потому что не видела перед собой никаких обязательств по отношению к той, к другой, не сумевшей жить честным трудом.

Регона часто говорила, что Мэри должна выйти замуж. Лучше всего – за человека честного, небогатого, и вместе с ним строить будущее. Встретив Альмо, Мэри испугалась, потому что он был богаче, у него была мясная лавка, и у него было больше дохода. Мэри не привечала его, ускользала, хотя и дрожала от его внимания и от редкого касания руки, которое было таким приятным и обнадёживающим.

– Ну… он выглядит достойным человеком, – задумчиво сказала Регона, когда Мэри поделилась с ним своим отчаянием.

– Ты же говорила о небогатом! – напомнила Мэри. – Он богат!

– Это по сравнению с тобой, – ответила Регона, – богачи живут так, что для них он бедняк. Им невдомёк, что бедность бывает тоже разная, как и богатство. Кто-то может позволить себе по новому платью каждый день, а кто-то довольствуется переменой раз в сезон. Для нас с стобой и те, и другие – богачи. Кто-то может есть каждый день хлеб и горячую похлёбку, а кто-то ужинает простым хлебом… и те, и другие, бедняки, потому что в похлёбке едва ли будет мясо. Понимаешь?

Мэри понимала. Это было несложно, звучало разумно, просто всегда ей казалось, что она столь ничтожна и слаба в этом мире, что даже Альмо для неё – это что-то запредельное, недосягаемое.

– Он выглядит достойно, – повторила Регона тогда, – и он постоянно трудится. Честный труд обогащает.

Мэри подумала и согласилась. Действительно, Альмо ведь трудится. Его за пределами лавки трудно застать – он всё время где-то выискивает лучшие мясные куски в хозяйствах, сам возит поводья, сам торгует…

И Мэри позволила себе поверить в счастье. В следующую встречу она даже побеседовала с Альмо, хотя и разговор вышел пустой, оба вышли из него окрылёнными и полными надежд.

– Даруй Господь тебе счастье! – молилась тогда Регона.

И ведь всё было как нельзя лучше! И всё виделось таким прекрасным и надёжным, уже состоявшимся, когда Альмо вдруг изменился и вступил в Лигу. Более того, отмеченный природной силой и твёрдостью, молодой и отчаянно нуждающийся в признании, он стал быстро продвигаться и нельзя было уже укрыть перемены от чужого взгляда.

– Он в Лиге… он один из них! – рыдала Мэри, когда Альмо раскрылся ей. Скрывать и правда больше было нельзя. Теперь он пропадал не только в лавке, да и к нему стали захаживать люди, от которых сама Мэри отшатывалась на улице. И ещё винный запах… Альмо не пил, прежний Альмо. А этот лигианец был уже не им!

– И среди лигианцев есть достойные люди, – утешала Регона, но осекалась. Та теплота, с которой она сама принимала Альмо, улетучивалась. И дело было не в принадлежности к Лиге. Регона знала Люси, знала теперь Симона и Летарда, и у них был совершенно другой взгляд на мир, и самое главное – в их лицах не было жестокости.

А в лице Альмо она проступила ясно. Он упивался своим положением точно также как вином. Он почувствовал власть и она его пьянила. Из лавочника, которого никто не знает и не признаёт, он вдруг стал кем-то значимым, одним из тринадцати лигианцев, которые творили себе новую Лигу.

Это пьянило. Вино, сытная еда, женщины… Альмо был поглощён новым состоянием. Но окончательно всё изменило первое убийство. Когда он, умелый мясник, взял в руки нож и вонзил его в людскую плоть, оказалось, что мясо везде одинаковое и что господь не пронзает молнией. И неважно, что дело было в вине и в какой-то женщине, чьё имя Альмо даже не вспомнил после. Дело было в том, что ему и убить можно было теперь и ничего ему за это не было. Напротив, его даже как будто бы зауважали и это совершенно подкупило его и лишило всякого прежнего желания жить по-старому.

Новая жизнь оказалась настоящей. С кровью и вином, со страхом и вкусом. Здесь были другие интересы и совершенно другие ставки. Как мог он от этого отказаться?

– Но Альмо не относится к достойным, он хорошо скрывался пока был в хороших условиях, – жёстко продолжала Регона, – мы не можем переставить ему свою голову. У него на плечах своя думалка! Не лей слёз понапрасну. Если хочешь быть с ним – будь, но не жалуйся на свой выбор. А если нет – забудь, найдтся тебе честный человек.

Конечно, Мэри не хотела больше быть с Альмо. Она не желала себе такого жениха, которого сама боялась.

– И как быстро изменился-то, подлец! – возмущалась Регона, – точно ждал, а?! а может и впрямь ждал. Душа-то она такая, не разглядишь и не разберёшь пока поздно не станет. Тьфу!

Она махнула рукой и на том всё кончилось. Мэри почувствовала себя свободной. Она больше не собиралась идти к Альмо и не хотела с ним говорить. Больше всего она надеялась на то, что Альмо и сам от неё отступится, увлечётся кем-то похожим на его нынешнюю жизнь.

Поначалу даже получалось. Альмо не приходил, позабыв про Мэри и жизнь Мэри пошла своим чередом, как раньше. А вот потом он про неё вспомнил и пришёл трезвый, вернее, не сильно пьяный.

– Сиди! – велела Регона, одёргивая Мэри, которая задрожала всем телом, но пошла уже на разговор, который должен был стать решающим, – сама поговорю, а ты молчи. Скажу, что тебя нет вовсе.

Регона не была глупа. Она понимала, что Альмо не уйдёт навсегда от Мэри и будет ходить и ходить, разговаривать, убеждать, просить прощения – по относительной трезвости, а вот что будет в пьяному бреду? Она старалась не загадывать и не представлять. Особенно страшными были мысли о том, что будет, если Альмо придёт не один.

Но куда было деваться Мэри? Кому можно было бы поручить её спрятать от несостоявшегося мужа? Где должна была найти защиту девочка, которую воспитывала простая лавочница?

Регона понимала всё это. Она попросила себе у Господа мужества и вышла к Альмо.

О чём они говорили, Мэри так и не узнала, хотя и выспрашивала.

– Не твоё дело! – отвечала Регона с усталой злостью. Она очень хотела оградить Мэри от всей этой грязи и боялась, что у неё не получится.

Альмо ушёл тогда. Долго стоял перед домом, смотрел на покачивающиеся под ветром скрипучие доски домишки, может ждал её, может думал? Мэри не знала. Но тогда он ушёл, а вот потом началось то, что предвидела Регона.

– Открывай, старуха! – бушевал он ночами, страшно звучали его кулаки, грохоча по старой двери. Та и без того шаталась и дрожала. – Открывай!

Регона жестом отправляла трясущуюся Мэри в подпол, где были ящики с сырой землёй, готовые для новой свежей зелени и отправлялась принимать удар. Пока, хвала Господу, моральный. Она открывала, говорила, что Мэри нет и уговаривала, совестила Альмо…

Тот отталкивал её с пути, шнырял по домишке, страшно грохотали его сапоги над головой, но он не знал про подпол, спьяну не мог сообразить, да и не был он внимательным. Регона бросалась за ним, хватала за руки, стремясь выпроводить, уговаривала, отвлекая от всяческого раздумья.

Так не могло длиться вечно. Альмо ругался, искал Мэри, требовал её к ответу и кричал, что имеет все права, что она должна быть ему женой и станет, а Регоне надо и вовсе на коленях его благодарить за такую щедрость к дочериуличной девки!

Мэри тихонько плакала в подполе. Сидела, боясь пошевелиться и ждала, когда он уйдёт. Она понимала всё отчётливее, что само по себе это никогда не прекратится, но не знала что делать. У неё не было ни одного заступника. Да и кто пошёл бы за какую-то лавочницу спорить с лигианцем?

В тот вечер всё было почти как всегда. Мэри скользнула вниз, Регона металась по дому, уговаривая Альмо…

А тот был не просто пьян, но ещё и зол. Он отшвырнул лёгенькую женщину от себя так, что та проехалась по полу, потеряв равновесие, упала.

– Врёшь ты всё! Здесь она. Где ей ещё быть? – рассуждал Альмо.

– Нет её, нет! – шептала Регона, чувствуя, что эта ночь станет-таки решающей. И Господь не придёт на помощь. – В деревню она пошла, в деревню. За свежей землей.

– За землёй, говоришь… – Альмо рассмеялся, не подобрел. – Ну раз так, то подождём пока вернётся. Когда будет-то?

– За землёй она пошла, за землёй, – испуганно повторила Регона.

– К рассвету вернётся? – спросил Альмо с какой-то совершенно новой, нехорошей интонацией. – Скажем, вернётся. А если нет, старуха, то я тебя забью до смерти. Если она здесь – пусть слышит это.

Мэри зажала рот руками, чтобы не вскрикнуть. Это был конец – она понимала. Она не сможет перенести ни одного удара по Регоне и, конечно, выйдет сама. Сама выйдет и сдастся. Потому что сама и виновата. Поверила! Понадеялась! Тьфу.

А Регона как-то тихонько вздохнула и мысленно обратилась к Господу в последний, как ей казалось, раз: «Господи, вразуми её, мне всё равно скоро умирать, так что нет разницы сейчас или потом, а й ещё жить. Защити её, Господи, дай силы выдержать всё, что грянет!»

В том, что грянет Регона уже не сомневалась.

***

– Ну ты же тоже слышал, что это голос Болмона! – Симон не отставал. Они шли тихо, завернувшись в плащи, и то старались не попадаться на глаза, держались тенистых проулков, сырых и гнилостных. Конечно, в городе переполох. Несколько видных лигианцев перебиты и не надо быть гением, чтобы догадаться кто мог быть причастен к этому! Один убитый – это ещё дело случая, пьяной драки. Но трое? Это уже чья-то избирательность. И оставшиеся в живых уже должны были ясно установить чья именно избирательность.

В открытую передвигаясь по улицам, Симон и Летард надеялись только на то, что лигианцы, взбешённые такой расправой, просто пойдут переворачивать как раз именно потайные места, избегая более приличные, проходимые хоть небольшим, но всё-таки народом проулки. Они решат, что убийцы скрываются в каких-нибудь норах и стоках, и пойдут искать туда…

Тем временем нужно пересидеть в незаметном, но обитаемом месте. И таким местом, поразмыслив, друзья избрали дом лавочницы Регоны. Конечно, та не обрадуется. Может даже погонит. Но какие у них были варианты?

– Люси заходила к ней, и мы уже были. Не погнала же тогда? – размышлял Летард, не особенно-то уверенный в том, что получится. Регону он опасался. Она была сильной женщиной, которая не выбирала слов.

– Да и этот новичок-мясник там часто ошивается, – поддержал Симон, – вряд ли они догадаются там искать.

Возможная встреча с Альмо не нравилась обоим. Но это и правда был выход. Если Регона пустит их на порог, все псы Лиги останутся с носом. Не станут же они искать там, где и правда появляется один из них?

Теперь оставалось только добраться до неё и молить Господа, чтоб Регона не погнала их. Строго говоря, Летард рассчитывал пройти этот путь в тишине, но вот Симону покоя не было. Он всё время возвращался к подслушанному разговору. Из него выходило, что один из тринадцати, вернее, уже не тринадцати, но мятежных главарей-лигианцев имеет дело с герцогом Болмоном! Да такое дело, что Болмон сам снизошёл до посещения лачужки. И речь шла о каких-то расписках.

Они не стали дослушивать – всё же это не их ума дело, и поспешили убраться, отложив расправу над очередным лигианцем до следующего раза. Но если Летард легко позабыл про этот подслушанный обрывок разговора, то вот Симон не унимался.

– Это точно был он! – не унимался Симон.

– И что? – спросил Летард. – Первое правило Лиги – не удивляйся, если встречаешь знать в её стенах. Они все только делают вид, что мы им омерзительны и не нужны, но на деле мы им просто омерзительны, зато нужны. Силы стражи не хватает поддерживать порядок в городе. Тем более уже не стану напоминать про то, что услуги Лиги… разные.

– Напомнил, – усмехнулся Симон, нагоняя Летарда. – Ну и что же? Болмон нам ясно дал задачу…

– Он сказал навести порядок, встать у Лиги, – согласился Летард, – про то, чтоб лезть в его дела речь не шла.

– Мы шли убивать его собеседника! – Симон никак не хотел сдаваться. Он понизил голос до едва различимого шёпота, но Летард расслышал.

– Значит так надо, – Летард только отмахнулся. – Его предыдущие слова, сказанные лично, не отменены чем-то, что мы узнали случайно. И потом – мы даже не знаем точно о чём шла речь. Расписки да расписки… мало ли проблем может быть?

Симон примолк. Ему хотелось рассуждений, споров и даже каких-то выводов, из которых можно было построить какую-то удивительную историю! Но Летард был прав – они даже толком не знали чего услышали-то.

– Мне это не нравится, – нашёлся упрямец.

Летард даже отвечать не стал. Его собственный опыт в Лиге был намного больше опыта Симона. Он сам помнил, как его друг – славный малый Гуго оказался тоже замешан в каких-то делах с подделкой расписок и подписей, из-за этого его и сплавили когда-то на отдых, положив начало целой цепи событий, в которых Летард утонул.

Лезть в дела знати было опасно. Это Летард усвоил тоже. Что важнее – это бессмысленно. Они всегда выкрутятся и скажут, что Лига всё придумала и спровоцировала. И никто не захочет раздувать скандала.

До дома Регоны добрались уже почти к рассвету. Благо, она жила не так далеко и даже с пострадавшей ногой Симона можно было спрятаться до света от людского внимания.

– Спит ещё, – с сожалением предположил Летард, замирая у жалкой лачужки.

– Знаешь, если выберемся, я ей точно справлю нормальный дом, – вздохнул Симон. – Она хороший человек.

– Тебе-то чужой, – напомнил Летард.

– Все люди так или иначе друг другу родные. Она нас уже приютила, если и сейчас приютит, то какая же она… – начал, было, Симон, и вдруг притих. Он сделал Летарду знак быть тише и сам приложил ухо к двери. Звук ему не понравился.

Летард тоже приник к дверям. Его слух уловил всё то же подозрительное, и он отпрянул от дверей. Убежище Регоны было явно ненадёжным и то, что там происходило, его не устраивало.

– Скоты! – прошипел Симон и в следующее мгновение легко рванул дверь на себя, не думая ни о какой безопасности.

Летард попытался его остановить. На его взгляд происходящее было явным самоубийством, им самим нужно было скрываться, а тут прямо в руки потенциальных врагов? Почти наверняка они пришли к Регоне, как-то догадались! И надо скрываться, бежать, а не пытаться защитить.

Но Симон явно думал иначе и ворвался в лачужку с весьма очевидными намерениями и бешенством. Оставалось только последовать за неразумным другом.

– А ну убрал руки! – громыхнул Симон, разобравшийся в ситуации куда быстрее вскочившего следом Летарда.

Картина была ужасная. Регона – с припухшим лицом, белая как смерть, жалась в углу, простирая руки к Альмо. Мэри – не сумевшая и не желавшая суметь пережить страдания Регоны ради себя, с разбитой губой и расползающимся платьем валялась у его ног. Альмо, не ожидавший появления Симона и Летарда, кажется, даже начал трезветь.

Они замерли все трое. И Мэри, и Регона, и Альма. Первые две от ужаса и безумной надежды, второй от удивления – самые скрывающиеся люди перед ним!

– Какого…– Альмо медленно обошёл Мэри, на время потеряв к ней интерес, – предатели!

– Это ты предатель, – спокойно сказал Летард, отвлекая внимание Альмо на себя. Всё же у него было больше опыта и у него был нож. – Отойди от них.

– Да мы вас на куски рвать будем! – глаза Альмо сверкнули бешенством и радостью. Он слишком быстро и слишком легко изменился и даже не подумал о том, как он один будет против двоих. Да, он сильнее и моложе. Да, у Симона подвёрнута нога. Но их двое и у них больше опыта.

Альмо пошёл с голыми руками на Летарда, рассудив, что тот опаснее. Симон не стал медлить. Вопрос чести в данном случае был последним вопросом, который его волновал. Он атаковал врага со спины, не особенно рассчитывая быть героем.

Завязалась недолгая, но безобразная драка. Перепуганные Регона и Мэри, вцепившиеся друг в друга до боли, пытались тщетно понять где чьи руки и голова, кто побеждает. Их было всё же двое, но Симону, однако, досталось. Он вылетел из драки, был выбит могучей силой Альмо, и даже потерял сознание, проехавшись, точно мешок, по полу. Удар пришёлся ему под рёбра и по голове.

Зато это помогло Летарду закончить дело. Он воткнул нож в отвлекшегося Альмо и лавочник, несостоявшийся хозяин жизни, неудачник-лигианец, только пару раз хрипло вздохнул и обмяк позорно и бесстыдно.

Летард выбрался из драки, поднялся. Нужно было перетащить Альмо к его дому. Недалеко, но уже светало, могли увидеть. Только перед этим надо было выяснить состояние Симона.

Симон дышал, просто был без сознания.

– Позаботьтесь о нём, – тихо сказал Летард. Он был раздражён на проволочку, но раздражён лишь вполовину – всё же на одного лигианца-мятежника в этом городе стало меньше.

Регона, отмершая быстрее Мэри, отняла её руки от себя. Мэри цеплялась за неё, не желая отпускать, но Регона была строже и властнее. Она соображала.

– Спасибо, – сказала Регона. – Мы... да, мы сейчас.

Ей самой было явно нехорошо, но она держала себя в руках, чтобы быть полезной и благодарной. Летард даже на мгновение усовестился, что заставляет бедную женщину что-то делать, что вообще не планировалось делать, но тут же совестливость отпустила – всё же он спас их обеих!

– Мешок есть? – спросил Летард глухо. – Большой только. Самый большой.

Ему в голову пришла идея. Всё-таки Альмо был мясником. Никто особенно не удивится, если протащить к его дому огромный мешок. Даже если там закровит – все решат, что это равнодушный хозяин швырнул мясо, не дождавшись Альмо. Пока сообразят, пока хватятся…

– Есть, – сказала Регона, – Мэри… Мэри! Возьми себя в руки! Дай этому человеку мешок из подпола.

Мэри трясло. Она спотыкалась, всё время стыдливо запахивала разорванное платье, дрожала, но голос Регоны и поручение, отданное ею, были сильнее. Какое-то действие создавало иллюзию безопасности и покоя. Она принялась его выполнять, хотя и провозилась больше, чем всегда.

– Спасибо, – сказал Летард, стараясь говорить мягче. Он понимал, что она пережила, но не знал как утешить. Мэри же даже не взглянула на него, спрятав лицо в ладонях.

– Умойся, – распорядилась Регона. – И переоденься. Живо!

Она сама подрагивала, пытаясь очнуться от произошедшего, но была сильнее. Она понимала, что если и она впадёт в слабость и истерику, то всё точно пропало. Кто-то из них двоих должен был быть сильным и Регона взяла это на себя.

***

– Жара нет, бреда тоже. Как проснётся, мы дадим ему бульона и хлеба. Не богато, но чем можем, – сказала Регона спокойно. Она уже оправилась от ужасной ночи. Нет, на её лице ещё была бледность, но тон стал спокойным, движения тоже. Она понимала, что это ещё не конец, что укрывает преступника Лиги, что кто-то может прийти снова, но Господь спас и её, и Мэри, не дал им умереть этой ночью, значит, на него ещё можно полагаться.

Мэри было хуже. Она честно торговала весь день и даже пыталась улыбаться, но была рассеяннее и слабее обычного. Любопытным посетительницам, приметившим её слабость, отвечала, что у неё с утра какая-то боль в желудке.

– Бедняжка, – сочувствовали посетительницы, чтобы показаться живыми и неравнодушными и тут же теряли интерес.

Когда лавка закрылась, Мэри принесла дрожащими руками несколько заработанных монеток.

– Чего мне несёшь? – спросила Регона, – сходи к Проко, купи у него курицы.

Обычно она была очень сосредоточена на деньгах и лишних трат себе не позволяла, но в нынешних условиях как было ей не отблагодарить хотя бы куриным супом спасителей Мэри? Мэри не стала спорить и удивляться. Она вовсе потеряла всякую подвижность в лице за прошедшую ночь и только движения тела остались.

– Оклемается ли… – тихо размышляла сама с собой Регона, глядя ей вслед, и тут же спохватилась: – конечно, оклемается! Девка молоадя, здоровая!

Потом был суп. Живительный бульон и самому Летарду вернул силы и даже улучшил во много раз его настроение. Симон в себя пока не приходил, но Регона уверяла, что это не бред и не жар, а просто сон, и что так бывает, когда человек измотан.

Симон был измотан. Как и Летард. Они оба жили эту страшную, полную беготни и ужасов жизнь, рискуя каждый день и каждый час.

– Мэри, отнеси супа гостю! – командовала Регона и Мэри, наполнив миску золотистым бульоном, покорно поплелась к нему.

Регона только головой покачала. Ей было безумно жаль свою девочку. Свою не по крови, а по самой душе. Но что она могла? Некуда было по-прежнему спрятать Мэри и тучи ещё не разошлись над их головами до конца. Оставалась надежда на то, что скоро вернётся и солнце, и жизнь, и Мэри будет улыбаться.

– Я могу оставить его у тебя? – спросил Летард. Он размышлял об этом с самого утра. Нет, не о просьбе, а о том, что нужно было сделать. Конечно, это было не совсем правильно, но у Симона плохое состояние и ещё подвёрнута нога. Есть вероятность, что он может подвести. Им же нельзя терять время. Каждая новая ночь – это шанс для их врагов!

– Оставляй, – кивнула Регона, – а сам куда? Неприятностей мало?

– Нужно, – признал Летард, – не хочу, но нужно.

Регона посмотрела внимательно, словно силилась что-то прочесть и понять, а может уже и поняла. Всё же она знала Люси и понимала в каком мире живёт Летард.

– Может не стоит? – усомнилась она. – Он очнётся…

– Время против нас, – объяснил Летард. – Надо. Очень надо. Единственное, о чём прошу – позаботьтесь о нём.

– Разберёмся, – кивнула Регона. Она скрывала свои мысли и эмоции и за одно это уже можно было быть ей благодарной. Тяжёлые сантименты давят на совесть.

Летард вынырнул в темноту, столь привычную ему. Он наспех простился с Регоной и обещал прийти до рассвета. Обещал он ей и то, что ночь будет спокойной, хотя не знал так ли это – если кто-то видел уже как Альмо шёл к ним, или его нашли – к Регоне могут прийти с вопросами. А вопросы задавать лигианцы мастера.

Но Летард понимал – надо спешить. Хорошо, если этой ночью удастся прирезать хоть ещё одного мятежника! Тогда будет не так обидно и тогда день прошёл на славу. Самое главное не попасться и быть предельно осторожным.

Он миновал знакомые улицы. Идти в ту же таверну, что и прошлой ночью было глупо. Наверняка там никого, кроме перепуганных девок. Да и вообще – в таверны идти глупо. Надо идти по домам, что близко к самой Лиге. Наверняка все напуганы случившимся и сидят по домам. Может даже некоторые сбились в кучку. Но кто-то же должен быть одиночкой? Вот за него летард и возьмётся.

Но сначала он, конечно, посмотрит… только заглянет в окно, и если повезёт, он быстро найдёт себе жертву, а тогда никто не спасёт!

Он не сразу понял, что воздух вокруг стал плотнее, что темнота обернулась чёрными одеждами и встала на его пути.

– Здорово, Летард, – сказала темнота хриплым голосом, – заблудился? Кого из нас ищешь?

Сколько их было вокруг Летард даже не мог сказать. Он видел, как полыхнул слева и справа факел, и понял, что его перехитрили. Его поймали. Как одиночку. Взяли в кольцо и теперь бежать уже некуда.

– Никого не ищу, – ответил Летард, стараясь держаться спокойным, хотя внутри всё клокотало от досады. Неужели умирать ему так, здесь? Не поквитаться, не дойти до Онвера и остаться дураком и преступником?

Глава 2 (27) Новые размышления

Симон был в хороших руках, настолько в хороших, что, откровенно говоря, ему можно было даже бы позавидовать. В том самое время, пока Летард попал в засаду и счёт его жизни шёл на часы, если не на минуты, Симон открыл глаза, учуяв запах горячего бульона.

Но дело было даже не в бульоне, а в Мэри – в показавшейся ему прекрасной, замечательной и удивительно нежной Мэри, стоявшей рядом с ним с робостью и любопытством.

Симон, устыдившись своего слабого положения, зашевелился, намереваясь сесть, но Мэри взмолилась:

– Пожалуйста, лежи, не надо вставать, слабость ещё не прошла.

Она была права, слабость и правда ещё не прошла, но Симон привык всё-таки представать перед девушками в другом виде, и растерялся, понимая, что слабость и желание покрасоваться и быть прежним вступили в некоторый спор в нём.

– Очнулся? – Регона появилась тихо, а может быть, она и сразу была, просто Симон, увлечённый Мэри, не заметил её. – Ну-ну.

– что было? – спросил Симон. – Где Летард?

– Ушёл твой Летард. Тебя оставил, наказа беречь и ушёл, – доложила Регона с некоторой привычной ворчливостью, в которой, однако, не было и тени настоящего недовольства.

Симон в изумлении взглянул на неё:

– Куда ушёл?

– Почём я-то знаю? – удивилась Регона. – Он мне не сын и не постоялец. Ушёл, значит, надо было.

Симон задумался. Предчувствие – самое дурное, что только бывает в человеке, схватило его в цепи, сжало ледяным обручем. Куда пошёл Летард? Завершать их дело? Но разве может он сделать всё в одиночку? Это опасно. Это всегда было опасно, а он один… неужели он мог пойти на такой риск и правда пойти в одиночку?

– Спасибо, – медленно сказала Регона, вырывая его из мыслей, – за то, что помог.

Симон даже уже подзабыл произошедшее, но слова Регоны напомнили ему это.

– Как иначе? – усмехнулся он. – Я не терплю тех, кто кичится своей надуманной властью и обижает слабых. Насколько я знаю, он был женихом Мэри?

Симон с любопытством взглянул на Мэри. Она смутилась – и его взгляда, и вопроса, но ответила твёрдо:

– Это в прошлом. Альмо очень сильно изменился с тех пор, как вступил в Лигу.

– Молчи! – рыкнула Регона. – Он же тоже лигианец.

– Лигианец бывает разный, – заметил Симон, – иногда перемены происходят с человеком вне зависимости от того, куда он попал. Они просто живут в нём, ждут своего часа. Если бы он вступил в ряды королевской стражи, было бы тоже самое – он стал бы властью, и это бы его сломало точно также, как присутствие в Лиге. Только тот, кто изначально жаждет силы над слабым, не выдерживает этого бремени.

Регона не ответила, только качнула головой.

– Ты философ? – спросила Мэри. В глазах её кроме смущения и всё ещё не прошедшей тревоги появилось новое чувство – восторг. Она восхищалась им. Молод, красив, ещё и защитил её с Регоной! Да и кроме того – как красиво и гладко сказал.

Альмо так не умел. Да и она сама не умела. Вся жизнь её – жизнь простая, полня житейских хитростей выживания, была лишена красивых речей и выводов. Она мерила жизнь выживание и простыми границами – плохо, хорошо, полезно, бесполезно, пригодится…

Речи такого рода едва бы могли где-то пригодиться. Ими нельзя подлатать крышу или продать зелень, но эта речь произвела на неё сильное впечатление.

– Я? – Симон даже рассмеялся от такого вопроса. Сам он себя не только к философам, но и в принципе к разумным людям не очень-то относил, не он ли влюбился в принцессу, зная, что у него нет даже права рядом с нею стоять? Не он ли связался с Летардом ради этого? Не он ли пошёл против Лиги, отказавшись стать мятежником против всего, что строил Альбин… – Я не философ, я обычный глупец, который хочет жить.

От смеха отдало болью в боку. Он закусил губу, чтобы не застонать от боли, но Регона заметила его состояние и проворчала:

– Ложись, философ! Тебе поправляться нужно. Бульон готов.

Свежий и ароматный бульон дразнил желудок. Горячий пар шёл прямо в ноздри, отзываясь приятным желанием.

Люси поднесла чашу ближе, помогая ему устроиться так, чтобы выпить бульон полусидя. Она избегала прямо взглянуть на него и очень смущалась, но выполняла то, что считала своим обязательством.

Регона видела это. Она не одобряла, но препятствовать не стала. За последнее время слишком много всего изменилось, и этот человек и правда ведь защитил Люси от гнева и бешенства Альмо, так как препятствовать? Это будет неблагодарностью. И потом – похоже, человек он неплохой, хотя и отчаянно беден.

– Всё выпей… – наказала Регона и уже себе под нос бормотнула: – философ!

Она вышла прочь. Не стала смущать их. Знала, что и без её вмешательства будет ровно то, что должно было бы быть. Как спорить с Господом, который всё так и обустроил? Как спорить с судьбою? Главное, что они пережили чёртову ночь. Главное, что Мэри должна быть счастлива.

Мэри и Симон остались вдвоём. Симон покорно и с удовольствием выпил бульон. Он был красив, но для взрослого мужчины, откровенно говоря, жидковат. Всё-таки, насытиться до конца им было никак невозможно, но Симон понимал, что это и без того то лучшее, что ему могут дать, и потому даже не подал вида, что голод не отпустил его.

– Чуть позже будет похлёбка и хлеб, – Мэри приняла чашку назад, она прекрасно понимала, что он не скажет ничего, но разве же она была слепа? Разве она сама не понимала, что ему этого мало?

– Ты никак хочешь превратить меня в обжору? – Симон опустился в постель полностью. Да, он знал, что это не совсем вежливо, но после того, как желудок потяжелел, не сколько от сытости, сколько от жидкости, сопротивляться слабости стало совсем невозможно и он понадеялся, что его положение больного всё-таки сгладит ситуацию.

Мэри улыбнулась. Неловко, но искренне.

– А зелень наша, – сказала она, чтобы хоть что-то сказать. – Я сама выращивала.

– То-то чувствую, настоящая, сочная! – подхватил Симон.

Мэри держала в руках чашку и не знала что ещё сказать. Она понимала, что должна уйти, оставив больного отдыхать и восстанавливаться, и почему-то всё-таки не могла этого сделать. Ей хотелось ещё стоять рядом, находиться рядом, что-то спросить, потянуть время. Кто знает, может быть, он уйдёт из этого дома и её жизни уже сегодня? Ей этого не хотелось.

– Я хочу сказать спасибо, – сказала Мэри, не решаясь поднять глаза, – спасибо за то, что защитили нас.

– Ещё одна! – с притворным ворчанием отозвался Симон. – А как иначе? Разве бы кто-то из разумных мужчин мог бы пройти мимо подобного? Как ты считаешь? Или кто-то бы не остановился, чтобы помочь? Впрочем, нет. Я мерю людей по себе. На самом деле, всегда есть те, кто не остановится и не подумает помочь. Это, наверное, даже несколько разумно. Я тебя не знаю, не знаю Регону, но зато я знаю лигианцев. Как и все в этом городе, я знаю, на что они способны. Если бы я умел размышлять, я бы медлил и сомневался, но за размышления у нас отвечает Летард, а он не успел меня остановить. А я не мог не вступиться, потому что как и все в этом городе, я знаю, а что они способны.

Мэри сидела очарованная и этого не пыталась даже скрыть. Волнение, вызванное в ней Симоном, было настоящим, почти восторженным, а главное – новым. Никогда ещё Мэри не переживала ничего подобного.

– Мэри! – Регона появилась неожиданно, потому что они не ждали её, смотрели только друг на друга, – хватит трепаться, философу нужен отдых и сон!

Мэри вскочила, пристыженная, смущённая правдивостью этого факта, коротко взглянув на Симона, она бросилась прочь. Симон устало прикрыл глаза – ну что за жестокость? Какой прекрасный был миг, какой сладкий сон наяву! Она такая робкая, такая славная…

– Отсыпайся, – рубанула Регона безо всякой злобы и зашаркали её шаги.

Симон остался в одиночестве. Он слышал тихий разговор между Регоной и Мэри, но не мог разобрать ни слова. Гораздо проще было разобрать свои шумные мысли. Философ! Так они говорили… одна с восхищением молодой девушки, ещё не знавшей жизни, а другая со смешком горечи.

Какой он, к дьяволу, философ? Он обычный глупей, который совершенно не знает, что делать со своей жизнью и у кого спросить совета. Он как и все слышал и видел этих людей, которые появлялись на площадях и рынках и начинали проповедовать о добре и зле, о любви и долге, о гневе и Господе – обо всём важном, неизменно важном, и делали это с удивительной лёгкостью. Эти люди, одетые по-простому, без изысков, говорили как бы для себя одних, и зачастую даже негромко, но собирали вокруг себя толпу, и делалось это словно бы само собой, легко…

Конечно, в толпе всегда были те, кто начинал издеваться, задавать глумливые вопросы, надеясь увидеть падение людской мудрости и тем возвысить самого себя, и если глумливый был достаточно ловок, а вещавший наоборот, неловок, то всегда на потеху толпе выходило то самое злорадно-бешеное веселье. Симон и сам был из числа тех глумливых, и сам часто был зрителем. Не был он только вещавшим – это даже не приходило ему в голову, как это – он и разговаривать! Но о чём?

Нет, Симон сам с собой размышлял часто, но разве это не было обычным баловством человека, не знавшего куда деться? Говорить же с другими, отвечать на глумливые вопросы… нет, у него не хватило бы терпения. Вот можно было бы как-то без выступлений поделиться своими мыслями!

Эта мысль понравилась ему, но Симон решил вернуться к ней позже. Пока он заставил себя вспомнить о Летарде. Это далось ему не так просто, потому что перед мысленным взором его была Мэри и её восторг, но он всё же справился. Мысль о том, куда отправился Летард и чем он может сейчас быть занят, тревожила Симона не на шутку. Он понимал, что Летард хорошо умеет убивать, но разве их враги этого не умели? И потом, они же наверняка поняли, что они делают. Неужели они не ждут его?

Эта тревога разогнала всякий сон. Симон почувствовал её так ясно, так яростно, что ему тотчас захотелось вскочить и пойти за Летардом. Проблема была только в том, что слабость давала о себе знать, и не позволила бы ему продержаться долго. Небольшая рана, плюс хромота от другой раны – всё это было слишком опасно для того, чтобы отправиться в стан врагов наудачу. Да, именно наудачу, ведь Симон даже предположить не мог, к кому именно отправился Летард! Летард знал дома, знал таверны, знал убежища многих своих врагов… где он именно?

Всё это размышление было невыносимым. Начав думать о Летарде, Симон не мог думать больше ни о чём, даже о Мэри. Он понимал, что сейчас бесполезен как союзник, и ему требуется хотя бы вернуть силы, чтобы встать без головокружения, но откуда же взять эти самые силы?

Симон заставил себя закрыть глаза. Сердце билось как бешеное, перехваченное тревогой, но он заставил себя успокоиться. Никаких дурных мыслей, никаких предчувствий… всё, что он должен сделать – это спать. Во сне он восстановится и может быть уже тогда будет и сам Летард, может быть он вернётся.

Но как же трудно оказалось не думать и не тревожиться!

***

Сначала Болмон рассчитывал просто раскрыть планы о новом бегстве Мадлен Энрике и доказать в очередной раз свою незаменимость. Это было очевидно, просто и предсказуемо. Но поразмыслив немного, Болмон понял, что спешить с таким решением не стоит. Предать принцессу всегда можно успеть, но стоит ли?

Герцог Болмон, конечно, был принцу Энрике, но кое-что не могло его не настораживать. Это был человек жестокий, беспощадный, помнящий своих врагов. Он был неумолим и никакими силами нельзя было в случае чего остановить его гнев.

Но даже не это тревожило Болмона больше всего. Больше всего его беспокоило очевидное – дни Рудольфа сочтены, король умрёт, так или иначе умрёт, потому что не бывает столь выгодных и столь внезапных болезней, пришедших просто так. Следом, конечно, умрёт королева, если не раньше. Она опасна для Энрике. Она понимает его душу и не будет молчать. То, что она согласилась принять болезнь мужа ради блага и покоя в королевстве, ещё не говорит о том, что эта женщина полностью сломалась. При случае она воспрянет.

Это всё очевидно, решено и просто. Герцог Болмон даже не переживал на этот счёт. Да и как он мог переживать, если это его в целом не касалось?

– Понимаешь, какая штука выходит…– герцог Болмон в последнее время совещался только с сыном, но и это было для него облегчением, так как прежде этого он был один на один со своими мыслями. Только с сыном он мог поделиться сейчас своими истинными размышлениями и целями, да и то делал это с осторожностью человека, в целом не привыкшего говорить лишнего, – принц крови станет королём.

– Станет, – подтвердил Мартин. Он не понимал переживаний отца. – Разве не этого он хотел всю жизнь?

– Этого, – согласился герцог. – Этого и хотел. Но хотим ли этого мы?

Мартин нахмурился. Слова отца его удивляли. Они были безоговорочно, по-настоящему преданы принцу, откуда же вдруг взялось сомнение? Он не понимал, не мог понимать – молодость ослепляла его.

– Он станет королём, – повторил герцог, – но что будет дальше? Он будет править. Он будет править так, как сочтёт нужным. И как думаешь, что будет с теми, кто ему помог?

– Разве нам не обещаны земли юга?

– Обещаны.

Герцог примолк. Он знал, что сын у него умён, но ещё очень и очень молод. Кто же будет направлять его молодость, если герцог Болмон проиграет и погибнет? Нет, погибать нельзя. Мартин хороший человек, но он ещё очень наивен.

– Обещаны, конечно, обещаны, – подтвердил герцог, – но мы будем не только свидетелями его триумфа, мы были свидетелями его пути. Понимаешь разницу? Мы знаем его методы, мы знаем как он к этому пришёл.

– Ты хочешь сказать, что мы будем ему опасны? – Мартин начинал понимать и лицо его стало каким-то обиженно-настороженным. В его мире пока такого не было предназначено.

– Нежелательными, – поправил герцог. – Нежелательными, но насколько нежелательными, это ещё большой вопрос. Мы не будем ему врагами, но и держать при себе он нас едва ли станет. И он будет рад устроить наше падение при случае.

Мартин помолчал, осмысливая услышанное. Новые грани мира – людского, самого сложного и запутанного мира открывались ему.

– Ты предлагаешь предать его? – спросил Мартин.

Никто не мог бы задать вопрос прямее. Болмон только покачал головой – молод, всё ещё молод, потому так открыто и спрашивает, не напуган!

– Мы никого не будем предавать, – мягко поправил герцог, – мы только заручимся гарантиями. Как думаешь, что будет с Мадлен и её ребёнком? Саму её он может и не тронет, но дитя – угроза. Он скажет, что она разрешилась мёртвым ребёнком или что ребёнок умер сразу вскоре. Но этому ребёнку не жить. Если Мадлен останется здесь – для него всё решено. Она хочет сбежать, потому что понимает это не хуже нашего. И теперь я начинаю думать, что ей действительно нужно сбежать.

Мартин тихонько охнул. Такого он явно не ожидал.

– Но как? Она же блудница! Она носит бастарда!

– Она королевской крови, – возразил Болмон, – и её ребёнок, живой её ребёнок, будет нам гарантией того, что принц Энрике, хотя в те дни уже король, не забудет нашего участия и не станет отстраняться от наших интересов.

Мартин понимал и не понимал. Для него получилось что-то диковинное, запутанное. Он не питал никаких симпатий к Мадлен, не мог их питать, потому что это расходилось с его личными убеждениями и в его глазах она была лицемеркой и лживой грешницей, и потому принять как факт то, что она должна быть спасена, да не кем-то, а им и отцом, было ему очень трудно.

Герцог же не стал раскрывать всего до конца. Он знал, что есть вещи, которые лучше не доверять никому, даже своему сыну. Во-первых, не стоит перекладывать груз такой тяжкой вины и решений на чужие плечи. Во-вторых, нет смысла подвергать самого близкого человека такой опасности. В-третьих, это могло вызвать неприятие и отвержение. Наконец, в-четвертых, никто не мог гарантировать, что даже самый близкий человек не продаст сведений, пусть ненароком, пусть случайно…

Истинный же смысл простирался куда глубже призрачных гарантий. Болмон рассудил иначе. Он решил, что Энрике станет королём, и будет властвовать единолично, жестоко и как ему заблагорассудится, потому что никакой альтернативы не будет. Дитя от короля и королевы умерло, словно сам чёрт расчищал Энрике дорогу, а больше детей у королевской четы и не было. Зато были дети у самого Энрике. Вмешательство же Мадлен, пусть и с незаконным, но всё-таки кровным ребёнком, создавало ту самую альтернативу.

Создавало опасный шанс соперничества. Конечно, ребёнку нужно прежде родиться, а ещё вырасти, но тем не менее – это было бы знамя для всех, кто решил бы идти против Энрике. Даже если Энрике будет править не так, как предвещал в своих мыслях герцог, это будет гарантией, но не собственного благополучия, а благополучия королевства – раз есть ещё хоть кто-то, то не всё ещё позволительно и это создаст осторожность.

Разумеется, это было огромным риском, но герцог был азартным человеком и он был готов к такому риску, но не желая рисковать сыном, он посвятил его в планы. Частично, правда, посвятил, но это успокоило его совесть и сказало ему, что он предупредил своего сына, а дальше был исключительно его выбор!

– Ну хорошо, – произнёс Мартин тихо. Ему понадобилось время, чтобы осознать сказанное, но всё же он пришёл к единственной правильной мысли и кивнул, подтверждая свою решимость, – хорошо, может быть ты и прав, пусть у нас будет эта… гарантия.

Герцог почувствовал облегчение и сам для себя понял, что, оказывается, опасался решения своего сына. Вернее – не того, неправильного решения.

– Значит, мы позволим этому… как его, – Мартин судорожно пытался припомнить имя, – Онверу! Да, то есть мы позволим этому Онверу спасти её?

Герцог усмехнулся.

– Пойми правильно, сын мой, – сказал он, – но я искренне полагаю, что такой человек как Онвер, уже отжил своё.

– Ты хочешь убить его? – уточнил Мартин. Он спросил это безо всякого ужаса, в конце концов, он ведь имел представление о своём отце и сам знал, в каком живёт мире.

– Я уже убил его, – поправил герцог.

Он не был на месте убийства, но выспрашивал о нём подробности с такой дотошной страстью, точно ревновал к каждой из этих деталей и жалел, что сам не мог придушить или ударить ножом этого человека.

Дело было лёгким. Онвера вывели из дома герцога, позволили ему даже уйти. Онвер пошёл прочь – счастливый и довольный удачной сделкой. Герцог на тот момент ещё не рассчитывал спасать Мадлен, это решение пришло к нему позже, когда Онвера уже не было на свете, но Онверу этого уже никто не мог бы сказать, он должен был умереть в любом случае.

И он умер. Его отпустили. Он пошёл счастливый, довольный сделкой, а потом его нагнали через два проулка, затащили в маленький замусоренный тупик при всём честном народе, который, увидев разборки такого рода, разом отвёл глаза и усиленно заговорил друг с другом, лишь бы не вмешиваться самому и не дать вмешаться соседу.

А дальше был калека. Один хромоногий человек, не ожидавший нападения и шесть вооружённых стражников. Он пытался возмущаться, говорил, что идёт от самого герцога и что у него с ним соглашение.

Но это было известно стражам.

Потом Онвер пытался юлить, хитрить и пытаться договориться, чтобы его ещё раз отвели к герцогу, дескать, он забыл сообщить ему важные сведения.

Но и на этот счёт у стражи были инструкции. Онвер был слишком предсказуем и герцог перестраховался.

Когда это не помогло, Онвер попытался защитить свою жалкую жизнь. Он выхватил какую-то палку и со страшной бранью бросился на ближнего к нему стражника. Мог ли он победить? Никогда. Народ не пришёл бы к нему на помощь. Лигианцы тоже бы не пришли, их и поблизости не было, а впрочем – будь они рядом, защитили бы? Всё-таки Лига не конфликтовала со стражей.

Старалась не конфликтовать.

Он не мог победить, но всё-таки взбесил стражу так, что его не просто убили. Его лицо, его тело – всё жалкое нутро было отбито в кровавую кашу тяжёлыми сапогами, кулаками, и исколото ножами.

От Онвера ничего не осталось. Его и узнать-то сразу было невозможно, ничего из того, что делало его человеком, не поддавалось осознанию и узнаванию. Так и закончилось дело Онвера.

– Убил? – уточнил Мартин. – Давно?

– Давно, – ответил герцог. – Это было необходимо и я это сделал. Он искал выгоды и его выгода могла разойтись с нашей. К тому же, зачем нам делить свои гарантии с ним?

Мартин промолчал. Ему всё это не нравилось, вызывало вопросы, но он чувствовал в словах отца какую-то извращённую, но всё же логику, а главное – он был покорным сыном, и не мог пойти против воли отца, рассудившего поступить именно так.

– Что дальше? – только и спросил он.

– Дальше я освобожу принцессу Мадлен, – сказал герцог спокойно, словно речь шла о чём-то, что разумелось само собой. – Наши люди позволят ей и этой дуре Селесте бежать. Только укроют её они не в стенах монастыря, а в одном из наших предместий. Мы сами бросимся в погоню. Никто на нас и не подумает. А дальше посмотрим – если родится девочка, это будет и плохо, и хорошо. Девочка не может быть знаменем. Если будет сын, он будет гарантией.

И противовесом, в случае чего. Слабым, конечно, мало кто захочет идти сразу за тем, кто рождён вне брака. Но всё же – это будет вариант. Это будет шанс получить объединение подле того, кто пойдёт против Энрике, если, конечно, потребуется.

– это может стоить нам головы! – в ужасе произнёс Мартин. – Если кто-то…

– Поэтому я и говорю лишь тебе, – жёстко перебил герцог. Он и сам знал, что это в лучшем случае может стоить ему головы, а про худший и представлять не надо, тут насколько уже фантазии хватит, а принц Энрике был изобретателен!

Про себя же герцог подумал, что даже сыну он говорит не всё и это правильно.

Глава 3 (28) Навязанный друг

Мадлен предпочла бы равнодушие – это не так страшно, это понятно и это гораздо лучше, чем напускное сочувствие, издевательский шепоток: «бедняжка!» и уж тем более много лучше, чем внезапное странное дружеское проявление.

Нет, Мадлен не строила иллюзий. Она росла при дворе и понимала и цену своему проступку, и то, что всё происходящее ныне закономерно, но всё же считала, что заслуживает жалости, а не одного презрения. Жалость, однако, становилась ядом, поскольку не была настоящей – глядеть на падение принцессы крови было интересно всем, от простых горожан до придворных. Кто-то напоминал, что Мадлен помогала страждущим и кормила многих в тяжёлые дни, сама раздавала хлеб, но эти напоминания работали в народе, да и то лишь местами – другим очень уж нравилось зрелище.

Первое, что сделала Мадлен – оглохла и ослепла по отношению к этим издевательским шепоткам и деланному сочувствию. Она понимала, что не может позволить себе сломаться, не может! Не сейчас, когда она носит под сердцем дитя и не тогда, когда Энрике – её родной брат, даже не скрывает своего отношения к ней и той угрозе, что она несёт.

Обсуждать одно и тоже, не имея новых данных и натыкаясь на холодность и глухоту Мадлен, оказалось уже не так увлекательно, поэтому очень многие стали отваливаться от этой темы и мешать её с другими. Благо, событий хватало! Слёг король – как странно это случилось! Дело рук Энрике? Дело рук провидения? Не могло же провидение остаться равнодушным, подобно Мадлен, к тому, что король Рудольф заявлял, что дитя Мадлен будет законным наследником трона, раз Господь забрал их наследника?

Находились, разумеется, и те, кто считал, что данный слух – всего лишь слух. Были и те, кто уверял – Рудольф беспокоится не о сестре и не спятил от горя, потеряв мальчика, а беспокоится о настоящем своём сыне! Последний слух был чудовищен, но он родился тогда, когда Рудольф уже был болен, а Энрике не считал этот слух опасным – он бил по чести королевского дома, но он давал ему шансы на безболезненное возвышение, если дело дойдёт до открытого конфликта и у Мадлен внезапно появятся друзья.

Впрочем, был и ещё один тревожный слух – говорили, что больна королева! Эта сильная женщина, которая приехала на чужие земли, забыв свою, остававшаяся защитницей и мирный барьером между всей королевской семьёй, слегла…

И кто виноват, если это правда? Принц Энрике? Похоже, что да. Только ему выгодно уложить обоих супругов в болезнь, а потом и в смерть, чтобы стать единым правителем. А может быть, дело в провидении, которое решило сыграть таким образом? А может быть это стечение всех обстоятельств, и королева Генриетта-Мари в самом деле всего лишь надорвалась телом и духом, потеряв сначала сына, а потом погрузившись в тревожные дни?

Где правда? Где смысл?

Мадлен давно не искала ни правды, ни смысла – она хотела выжить, и выжить так, чтобы уцелело не только её тело, но и её дитя, потому даже в эти дни она оставалась глухой и равнодушной к внезапному сочувствию и напускному проявлению дружелюбия.

Понимая это, герцог Болмон не стал тратить время ни на то, ни на другое.

Он появился внезапно – стража даже не предупредила Мадлен, да и с чего бы? Она всего лишь запятнанная в своих проступках принцесса, а он могущественный герцог! Был спокоен – а с чего бы ему нервничать, если он был в своей стихии?

Мадлен обмерла. Селеста, увидев его тут же, едва не лишилась чувств. Герцог опередил её испуг и велел:

– Выйди. И только попробуй хоть кому-нибудь сказать, что я здесь – придушу сам.

Селеста, хоть и был испугана донельзя, нашла в себе силы взглянуть на госпожу. Мадлен, понимая, что герцог Болмон – это неотвратимость, слабо кивнула, готовая к любой судьбе, и надеясь только на то, что этот человек будет жестоким не до конца.

Селесту вынесло. Болмон подождал, пока закроется за нею дверь и обратился к принцессе с неожиданной лаской. Слова его были твёрдыми и страшными, но тон – неожиданно ласков и мягок, словно и не принадлежал он герцогу Болмону вовсе!

Герцог говорил о том, что сочувствует тому щекотливому положению, в котором оказалась Мадлен – сочувствует и как мужчина, и как представитель древнего рода. Говорил, что ему понятно её желание найти себе спасение и особенно сделать это в тяжёлые дни, когда больна королева…

– Мне сказали, что она только недужит с желудком, – пробормотала Мадлен. Она не стала спорить с прежними словами, но и совсем поверженной быть не хотела, а потому вклинила в его слова то, что и в самом деле слышала сама от придворного лекаря королевы.

Что делать – Генриетта-Мари и правда лежала уже два дня, и до того ещё три жаловалась на отсутствие аппетита и некоторую боль в желудке. Придворный лекарь уверял, что постельный режим и строгое ограниченное питание по часам поставит её на ноги. Мадлен верила в это, но Болмон говорил о недуге королевы столь серьёзно, что она почувствовала тень страха за жизнь Генриетты-Мари.

– И она, без сомнения, поправится, также, как и ваш брат, – заверил Болмон всё с той же мягкой лаской и твёрдостью. Затем продолжил – да, ему понятно всё положение Мадлен и её желание обрести защиту от того, кого она боится и нет, Болмон не будет называть его имени, но всё же предлагает Мадлен догадаться самой…

Мадлен и догадалась. Странно только, что прихвостень самого Энрике говорил об этом, но сама она не промолвила и слова.

Болмон, по которому неясно было, доволен он ситуацией или нет, продолжил говорить о том, что он глубоко разделяет тревоги Мадлен и находит их небезосновательными.

– Это измена, – заметила Мадлен. – Это измена королевству.

– Только в том случае, если бы я назвал имя того, кто вас преследует и может желать вам зла, – Болмон ни разу не смутился.

Мадлен поёжилась. Ей не нравился герцог Болмон. Он внушал ей настоящий ужас, и она прекрасно знала, что он работает на Энрике, что от него получает и задания, и золото с милостями, так почему же он теперь стоит здесь и говорит так, как будто бы согласен с тревогами самой Мадлен? Что это значит? Очередная уловка от Энрике? Повод обвинить её в измене?

Она отмалчивалась, не зная что сказать, но её слова герцогу пока и не были нужны. Он заверил принцессу, в том, что она может его не опасаться, чем вызвал у неё смешок, но не смутился и продолжил говорить о том, что предлагает ей дружбу.

Вот это было страшно. Куда там до лживых сплетен, жалостливых шепотков и попыток вызнать правду об отце несчастного дитя, чьё появление на свет, кажется, лишило всю её семью и покоя, и мира? Куда страшнее внезапная щедрость на дружбу от этого человека. Вот она страшна. С его спокойными глазами, с его твёрдыми жестами и абсолютной непроницаемостью черт…

Мадлен много слышала об этом человеке и ничего из услышанного ей не нравилось. Она знала, что он беспощаден. Она знала, что он преследует лишь свои цели, так зачем пришёл делать вид, что предлагает ей дружбу?

– Что вам нужно? – спросила Мадлен дрогнувшим голосом.

– Спасти вас и ваше дитя, – Болмон не смутился.

– Что вам нужно на самом деле? – Мадлен заставила себя взглянуть в его глаза, показать таким образом, что она понимает, что не боится.

Герцог улыбнулся, как улыбаются несмышлёному ребёнку:

– Вы хотите правды? Что ж, я отвечу, рискуя. Вижу, что вы мне не верите. Напрасно, с учётом того, что я ваш друг.

– Не друг, – возразила Мадлен.

– У вас нет выбора, – герцог не обиделся на её возражение, да и не мог он обидеться. Если бы он обижался на подобные мелочи, сказанные женщинами в испуганном состоянии, он бы не пришёл к своему положению и к власти, что имел. – Но я вам отвечу, потому что в самом деле не могу оставить вас в испуге. Мне нужны гарантии. Гарантии того, что мой род не будет забыт милостями.

– У вас уже есть всё, разве нет? – Мадлен засмеялась, но вышло не весело.

– Всего нет ни у кого, – Болмон не смутился. – У меня есть больше, чем у многих – это факт, но больше – это не всё.

– И что вам нужно от меня?

– Чтобы вы приняли мою дружбу, вот и всё! – он легко пожал плечами, точно говорил об очевидном.

Мадлен покачала головой. Лучше открытая вражда, чем эта странная и страшная внезапная дружелюбность.

– Я не хочу, – ответила принцесса.

– У вас нет выбора, – улыбнулся герцог. – Никто кроме меня вас не спасёт. Тот жалкий человек, которого нашла ваша дурная служанка – уже мёртв. Кто вообще поручает такие вещи пьянчуге из Лиги? Вы что, не знаете, что Лига сейчас не та? Вы не знаете, что там мятежники?

Мадлен не знала. Ей об этом не рассказывали, а сама она в число Лигианцев не входила, так откуда же ей было знать о том, что происходит внутри Лиги?

– Бедное дитя, – вздохнул герцог, читая в её молчании смущение и испуг. Её планы раскрыты, тот человек не поможет ей а всемогущий и страшный Болмон предлагает свою дружбу! – Неужели вы думаете, что желай я вам зла, я бы стоял здесь? Я бы пошёл к принцу и рассказал бы ему, что вы задумали, с кем и когда. Я назвал бы имена и план. Вы были бы уже в темнице. А вы сидите здесь, пока я рискую своей головой!

– Что же вам всё-таки нужно? – Мадлен чувствовала, как всё её тело дрожит.

– Ваша дружба и ваше доверие, – ответил Болмон. – Я могу вас спасти. Я могу сделать так, чтобы вы покинули замок до того, как разрешитесь, чтобы вас не нашли… сделать так, чтобы ваше дитя росло в безопасности. Ну, насколько это возможно, конечно, учитывая вашу ситуацию.

– разве вы не должны сказать ему? – усмехнулась Мадлен. Она не знала что делать, не знала как поступить – довериться? Не доверять? Она нуждалась в поддержке, но Господь Всемогущий, почему же её предлагал этот страшный человек, преданный её брату?!

– Должен. Но я здесь. И я говорю с вами, а не с ним. У вас нет выбора. Вы понимаете? Вас он ещё может и не тронет, но ваше дитя… – Болмон не закончил фразы, позволяя Мадлен самой осознать весь ужас.

Как будто она и сама его не осознавала!

– У вас мало времени, – продолжил герцог, – и глупо тратить это время на препирательство и сомнения. Что, в конце концов, вы потеряете? А выбора у вас нет. Ну, разумеется, если вы ещё разумны, то выбора нет.

– Ну хорошо, хорошо! – Мадлен чувствовала, как к её горлу подкатывает тошнота, а вместе с нею и паника. – Ну что я должна сделать? Что?

Болмон оставался холоден.

– Во-первых, принять мою дружбу и довериться. Я не намерен спорить с вами каждый раз. Легко может настать день, когда я скажу вам проснуться, одеться и бежать в карету, а вы мне заладите про то, что я должен и чего не должен. Так не будет. Если принимаете мою дружбу – принимаете и верите.

– А если нет?

– Если нет, остаётесь со своими проблемами один на один и я иду докладывать принцу о том, что узнал о ваших планах. Выбора у вас нет.

– Это шантаж.

Мадлен действительно попыталась его укорить! Это его даже развеселило.

– Шантаж – это просто сокращение споров, – заметил герцог. – Это первое. Второе, что вы должны сделать, это принять к себе вашу новую служанку Лиану. Я не могу появляться в ваших покоях, я рисковал даже сегодня. Она будет моим доверенным лицом.

– Как Селеста?

– Между нами – Селеста глупа, – герцог не смутился, жалкие попытки уколоть его совесть не работали. – Лиана умнее. Глупость – роскошь. Уже завтра вы поймете, что вам негде больше искать союзников, что я ваш единственный шанс.

Мадлен не понравились слова про завтра. Её и сегодня пугало. Но она не посмела задать вопросов. Вместо этого, она только сдалась, как умела сдаваться в последнее время.

– Я принимаю вашу дружбу, герцог, – тихо промолвила она.

Уже к утру Мадлен узнала, что и правда совершила правильный ход. Оказалось, что ночью скончалась королева. Генриетта-Мари! Та самая добрая душа, что обещала помощь и заступничество, если ей, Мадлен, оно понадобится!

– Но… как же это случилось? – этот вопрос волновал всех. Придворный лекарь сообщал всем вести весьма обнадёживающие, уверял, что дело лишь двух-трёх дней и королева пойдёт на поправку! А теперь весть – королева мертва.

Королева мертва и флаги в замки спускают, закрывают тёмными тканями окна – солнце не должно скользить в основные залы и галереи, оно не должно отразиться в драгоценных камнях придворных. И неясно даже, кто успевает отдать приказ и взять на себя все подобающие приличия и начать первые приготовления, потому что принц крови Энрике выглядит таким же сражённым и обескураженным как и остальные.

Он рассчитывал избавиться от неё. Это было правдой, и он не скрывал этих мыслей от самого себя, но сейчас смерть Генриетты-Мари к нему не относилась, и как бы он не страдал плохой памятью, это было не его рук делом! тот, предыдущий, почти свершённый приказ он велел приостановить, понимая, как это будет выглядеть – сначала слёг брат, потом погибла королева?

Но нет, всё вышло из-под контроля, или же это провидение заигрывает с ним? Генриетта-Мари мертва, и он, Энрике, растерян как и все.

– Мой принц, надо сказать народу, – шепчет кто-то. Что всегда поражало Мадлен, так это то, что в числе придворных всегда есть те, кто не теряется ни при каких обстоятельствах и точно знает как и что делать. Он находится в горе и в печали, в тревоге и в любой смуте.

Энрике молчит. Он понимает, что будет в народе, вернее, чем ответит народ…

– Мой принц, надо сказать королю.

Да, Энрике ещё не король. Формально, у страны ещё есть король. Больной, и поэтому пока отстранённый для поправки здоровья от дел. Энрике не тревожит Рудольф, Энрике тревожат улицы, которые задохнутся от бешенства и восторга, узнав, что умерла королева!

Кому они поставят это в вину? И без того многие считают, что Энрике приложил руку к гибели наследника. Теперь слёг Рудольф, но это было необходимостью, и всё же – на первый, взгляд народный, выгодное лишь Энрике событие. Что же будет сейчас?!

Народный бунт? Народные смешки? Молва, что бывает опаснее и ядовитее любого кинжала и яда? Да любой враг, прослышав о расслаблении и разложении народа в вере и моральном ориентире поспешит воспользоваться ситуацией!

– Мой принц, нужно объявлять… – напоминают всё более настойчивые придворные. Они конечно всё понимают, и, может быть, также винят Энрике в гибели королевы, как обвинят немного позже улицы, но они правы. Скрыть смерть королевы – это невозможность. Хотя, Энрике должен признаться хотя бы себе, что такая мысль им владела.

Мадлен стоит напротив Энрике, но она смотрит не на него. А на королеву. Бедная женщина – величественная и несчастная в своей смерти, сколько же ей пришлось вынести при жизни! Но не об этом думает Мадлен, а о том, что теперь она осталась одна. Теперь её никто не защитит. Болмон разве? Но он едва ли не опаснее и хуже Энрике.

– Как это произошло? – спрашивает Энрике, ни к кому не обращаясь. Он бледен и напуган. Немногим позже на улицы прольётся подробный рассказ об испуге принца крови, как очевидное доказательство его невиновности для тех, кто хочет видеть лучшее в людях и очевидное притворство для тех, кто в этой жизни уже разочарован.

– Это бывает, мой принц, – придворный лекарь стоит тут же. Он белее листа бумаги, белее восковой свечи. – Она… сердце. Сердце и желудок связаны, мой принц.

– Как это вышло? – Энрике не интересны оправдания, объяснения. Он хочет понять как это вышло – почему это вышло именно сейчас и что ему делать, как оправдаться и объясниться с народом в том, что это не его вина и не убийство, совершённое им?

– Мой принц, на всё воля господня! – кто-то вступается за лекаря, почуяв, что дело совершенно не желает расходиться.

Но и этот ответ Энрике не нужен. Воля господа?! Да кто в народе поверит в то, что это воля господа, а не спланированное циничное и жестокое убийство той, что могла оказать ему сопротивление в делах и перехватить трон?

– Арестуйте его! – Энрике даже не глядит на лекаря. В его мыслях это совершенно очевидное наказание. Смерть за смерть. Все должны увидеть, что он напуган и зол. Кто-то должен ответить, хотя когда это разубедит народ в причастности его самого к этой смерти?

– Мой принц… – лекарь пытается молить, обращается, при этом почему-то шёпотом к придворным, но те не желают рисковать собой и своим положением там, где явно видят гнев власти. Мольба лекаря остаётся без ответа. Молчит и Мадлен, провожая взглядом удаляющегося, ссутулившегося Энрике.

– Надо объявить народу, мой принц!

– Надо объявить королю…

Надо. Конечно же надо. Можно подумать, что Энрике этого не понимает. Уже в дверях он разрешает:

– Объявляйте. Скажите, что виновного повесят. Скажите, что я скорблю. Скажите… скажите о глубоком трауре.

Он уходит – бледный, несчастный, потерянный и не понимающий, что же это за сплетение игрищ, которые опередили, так жестоко подставив, все его планы?

Энрике не дано узнать, что за всем этим стоит предательство, которое созрело и оформилось в цельный плод и имело связь, шло корнями в того человека, которому принц Энрике доверял, на свою беду. Да, гибель королевы Генриетты-Мари не имела отношения к первичному плану Энрике, не относилась она и к неудачам лекаря как служителя медицины, а имела куда более грубые корни и шла к яду. Впрочем, лекарь был прав – желудок и сердце и правда имели связь.

В этой суете, рождённой горем, которая, как известно, при дворе служит такой же сценой, как и любое радостное событие, как и любой бал, и любое появление на людях, Мадлен заметила, как подле неё возникла тоненькая девушка с приятным лицом. Незнакомая ей, не сделавшая Мадлен ничего дурного, она всё же приковала её внимание какой-то неприятной тенью, следом, который Мадлен ни сразу поняла.

Впрочем, она всё же осознала, что ей так не нравилось в этой незнакомке – её очень трудно было запомнить. Совершенно невыразительная, хотя и приятная внешность, стирала её из ряда выдающихся и запоминающихся.

Девушка приблизилась, незаметная для большинства. Не подходя ближе, чем на два шага, она шепнула Мадлен:

– Я – Лиана, моя принцесса.

Мадлен с трудом подавила раздражённый вздох – а он быстро и удачно работал! Только они обговорили, и вот уже эта девка жмётся к её поредевшей свите так, словно имеет на это право.

Мадлен кивнула, показывая, что поняла. Её глаза нашли герцога Болмона. Он был безупречен в своей скорби – понурил голову, качал головой, о чём-то тихо переговариваясь с придворной дамой, что щебетала о том, какая же эта утрата, не забывая прикладывать к глазам тонкий кружевной платочек.

Герцог Болмон словно ждал её взгляда. Он поймал его, медленно кивнул, обозначая, что понял её.

– Ваше высочество, это кто? – спросила Селеста тихо, с некоторой настороженностью и враждебностью глядя на Лиану. Она не любила не знать, к тому же полагала, что лишние люди ей не нужны. Не сейчас, когда у них сформирован план и нужно бежать!

– Это моя новая служанка, – ответила Мадлен и в этом ответе было куда больше признания правоты и дружбы герцога Болмона, чем Мадлен хотела бы это признать. Он становился единственным, пусть и далеко не самым надёжным шансом. Как и все в этих покоях, как и многие позже на улицах, Мадлен не сомневалась в том, что Энрике имеет отношение к смерти Генриетты-Мари.

– Господи, прими её душу! – духовник, священники пришли с запозданием, всё же их никто не ждал и не допускал даже мысли о том, что Генриетта-Мари может так внезапно умереть.

Мадлен пришло в голову, что королева даже не успела исповедаться и ей стало ещё дурнее и страшнее. Кажется, даже подул ветер…

Но нет, сквозняк и правда пошёл. Из противоположных дверей королевских покоев снова появился Энрике. Без свиты, без сопровождения, как обычный человек. Обведя всех собравшихся, он тихо сказал, но был услышан всеми, потому что даже свечи, обалдев от внезапного его возвращения, словно бы перестали гудеть:

– Я сообщил королю. Сообщил моему брату, что королевы нет. Нужно сообщить народу и подготовить всё к её прощанию. Всё, что полагается. Приказ ясен?

Приказ был ясен. Неясно было как жить с мыслью о том, что молодая цветущая женщина, хоть и пережила много горя, а всё же даже не пожаловавшаяся на головную боль, вдруг умерла. Это же неправильно. Это не должно было произойти!

– Vale, Regina. Vale, filia Dei!.. – голоса полны скорби, голоса полны слёз, но сколько в них настоящего горя? Генриетта-Мари не сделала ничего плохого, правда, многие ставили ей в вину рождение слабого наследника, чем вызывали ярость короля Рудольфа. Но в прошлом те дни. Королева умерла. Королева больше не королева. Теперь она просто мать, отправившаяся следом за своим сыном в небесное царство от людского толка и суеты.

Селесте новенькая не понравилась. Нет, дело было не в чертах лица или в костюме, не относилась эта неприязнь и к манерам – эта Лиана была не виновата вроде бы ни в чём, строго говоря, Селесте не в чем было её упрекнуть, но она ей не нравилась.

Не нравилась своим внезапным появлением в свите.

Не нравилась тем, что Мадлен легко приняла её.

Не нравилось, что появился ещё кто-то незнакомый и возможно несущий угрозу… причём, как Мадлен, так и самой Селесте. Она уже успела понять, что каждый шаг должен быть осторожным и взвешенным, а уж в последние дни, да с их дерзким планом, в котором собирался помогать им тот лигианец – тем более! Лишние уши могли тут помешать и Селеста решила переговорить с принцессой один на один, чтобы напомнить ей обо всех рисках и призвать к разуму.

Для этого Селеста отделилась ото всех, переждала пока все скорбящие, желающие засвидетельствовать свою скорбь и имеющие на это право, пройдут мимо и только после этого позволила себе пойти по коридорам, надеясь попасть к Мадлен, но при этом не примелькаться она видела, что многие придворные справляются о её самочувствии и спешат заверить её в своей преданности, так зачем лишние свидетели?

Селеста поспешила в покои Мадлен, намереваясь выступить с критикой такого решения насчёт Лианы и показать себя заботливой старшей сестрой, рискующей собой, между прочим!

– Не спешите, – коридор казался пустым ещё мгновение назад, но вот он уже заполнился людьми. Всего-то четыре человека, включая Мартина Болмона, но Селесте с перепугу показалось, что в коридоре не меньше десяти человек, а то и больше!

Она дёрнулась, чувствуя неладное, хотя грозы не предвиделось – тон Мартина был вполне добродушным.

– Что… что вам надо? – Селеста чувствовала истерику. Она с трудом держала лицо. Непривычная к подобному, она справлялась плохо и держалась с трудом.

– Вы ведь Селеста? При принцессе крови? – уточнил Мартин. Он смотрел на Селесту с какой-то смесью жалости и отвращения, точно хотел ей помочь, но не желал в то же время тратить силы на неё и не находя её достойной спасения.

Всё это пронеслось в мыслях Селесты быстрее, чем она успела осознать.

– Да! Принцесса моя высочайшая подруга! – с истеричным вызовом, недостойным уважения и порядка, сказала Селеста. – И она ждёт меня. Не задерживайте меня, господа!

– Надо полагать, что больше не ждёт, – Мартин оставался вежливым, но глаза его стали холодными. Всё-таки он победил всякое сочувствие к Селесте. – Арестуйте!

Она билась. Ей казалось, что в неё вселились все фурии ада, но на деле она лишь слабо пискнула в руках стражников, дёрнулась и обмякла, вообразив героическую борьбу в своём презренном и слабом уме.

– Без шума, – напомнил Мартин своим людям и те понятливо кивнули, вынося девицу прочь из замка, из жизни Мадлен и планов Болмона.

Глава 4 (29) Новая власть

То, что в этот раз ему конец, Летард даже не сомневался. Судьба, которая помиловала его зачем-то раньше, жестоко пошутила над ним и привела к заведомой гибели. Шансов на спасение не было, и Летард не питал иллюзий на этот счёт – одно вызывало в нём досаду – как мало мятежников Лиги он убил! Надо было быть умнее, надо было предположить, что они уже не так беззащитны и не забыли про них, а вполне понимают угрозу и готовы отстаивать своё право на сохранение мерзких собственных жизней.

Надо было догадаться, что они ждут, что просто не будет, но он не догадался.

Надо было учесть, что не он один знает улицы города, что не он один умеет убивать и строить планы, но он не учёл.

Очень хотелось обвинить судьбу, Господа и желательно кого-нибудь ещё, хоть бы и Симона, которого не оказалось рядом в нужный момент, но всё это уже не имело никакого смысла и потому сам себе Летард признал главное – он сам виноват, один. Он мог дождаться выздоровления Симона? Мог. Эти мерзавцы не сунулись бы к Регоне, не догадались бы! Но он не дождался. Он мог попробовать через девок сгинувшей Люси попытаться вызнать кто и как бывает в тавернах и когда его можно найти в ослабленном и беззащитном состоянии? Мог!

В конце концов, можно было попросить помощи герцога Болмона, тот бы наверняка выдал людей, услышав, что они нужны для наведения порядка и казни мятежников. Болмон ведь и сам хотел мира и порядка в столице, так нет! Приспичило идти самому.

Стоило ли удивляться тому, что его поймали?

Нет, Летарда не забили ногами и не закололи короткими ножами прямо на мостовой, не сбросили мёртвое тело в канаву, где оно бы валялось ещё неизвестно сколько, пока на него не наткнулся бы кто-то неразборчивый в местах скитаний. Его даже не бросили в реку…

Нет, ему просто хорошенько намяли бока, и правда хорошенько – Летард даже потерял сознание, успев про себя решить, что это всё, конец и такой будет его смерть, но смерть не пришла. Летард очнулся в уже знакомой ему клетке от ледяной воды, вылитой на голову.

Здесь, в обрывках полупьяных-полубранных и злорадствующих выкриков он понял, что его планирует прикончить публично, собрать побольше лигианцев, что ещё не разбежались, кто из страха перед мятежниками, кто из равнодушия к происходящему, а кто из преданного служения идее Лиги, которая сейчас не напоминала себя прежнюю, но ведь у всех бывают дурные дни, не так ли? А кто-то оставался из любопытства…

Словом, идея пленивших Летарда была в том, чтобы показать публичную расправу с врагом, и для этой цели стоило потерпеть и не забивать этого самого врага под покровом темноты и неизвестности.

Да, определённо они готовы были потерпеть, все эти славные в своём бесчестии и возросшей всевластной, вседопускающей опьяняющей жестокости.

Летард не пытался говорить и протестовать. Он молчал, не реагируя на слова, обвинения и брань. Если бы мог, он бы даже на удары не реагировал, но это было уже гораздо сложнее и потому он сжимал зубы, стараясь ограничиться стоном или глухим полувскриком, но не доставить радости безумцам и предателям, демонстрируя свою боль.

Странное дело – отчаяния в нём тоже не было. Как только Летард понял, что дело кончено и проиграно, он понял, что сопротивляться не имеет смысла, что всё решено и спасения не будет, и отчаяние отступило само собой, как перед неизбежным, исчезло, словно обиделось на равнодушное смирение с судьбой, которая, впрочем не была ни в чём виновата. Летард был спокоен – смерть так смерть, жаль, что такая позорная и от недостойных людей, но разве же он не сделал всё в своей жизни, чтобы закончить именно так? Разве он не выбрал вступление в Лигу? Разве не сам решил остаться в столице, чудом ускользнув от смерти в прошлый раз? И разве не соблазнился предложением герцога Болмона навести порядок и взять Лигу в свои руки, вместо того, чтобы бежать и бежать как можно дальше от бывших товарищей?

Нет, Летард понимал всё прекрасно – он сделал слишком много для того, чтобы оказаться здесь, так к чему было ждать спасения и отчаиваться? Это не та смерть, которая приходит неожиданно и нежданно, нет. Это та смерть, к которой он шёл и, видит господь, шёл весьма упрямо.

Жаль, очень жаль, что последние часы проходят так – в сырости, с болью, с бранью в ушах, с пьяным гоготом вокруг. Впрочем, Летард никогда не думал о том, как бы он хотел умереть. Ему как-то не приходило в голову, что у него может быть хоть сколько-нибудь славный конец. Многие из лиги уходили в итоге как-то так, как он должен был уйти. Многие заканчивали на виселице. Были и те, кто заканчивал в покое, это те, кто был достойным сыном Лиги и держал ту странную грань между порядком, но оставался преступником, только – необходимым проявлением преступника.

– Скоро отмучаешься, – гоготнули прямо над ним, но Летард не поднял головы – слишком всё болело, чтобы совершать лишние движения, проще было лежать на полу, как есть лежать, вс равно осталось недолго. От этих слов ему не стало страшнее или хуже, не пробилось отчаяние, напротив, что-то вроде горькой радости, злой радости скользнуло по изувеченному телу, по тому месту во рту, где зияла пустот вместо зуба… здорового совершенного зуба, выбитого в пылу мести бывших соратников.

– Надо его помучить, чтоб другим неповадно было! – взбесился другой голос, и снова Летард не поднял головы. Собственная боль отдавалась куда сильнее, чем желание видеть какую-то смутно знакомую рожу, что была сейчас пьяна и крива от крови и власти.

Летард был готов и к этому. Он знал, что просто так его не убьют. Не для того они гонялись за ним, не для того поджидали. Злые, бесконечно злые на его бегство, на то, что Болмон оставил их всех с носом, на то, что и среди них не было толком порядка, который, как оказалось, нужен был даже мятежникам, ведь даже мятежникам нужно кому-то подчиняться, чтобы не устать от хаоса внутри своих рядов, не для того всё это было, чтобы просто милосердно его придушить. Нет, Летарда явно ждала страшная смерть, но как верно он услышал однажды от Альбина, который, как чувствовал сейчас Летард, не заметил как под самым его носом плодился мятеж, попадая на плодородную почву его собственного ослабления, но всё же был иногда склонен к мыслям: «двум смертям не бывать».

Летарду надо было вытерпеть лишь однажды. Летарду не надо было героствовать. Он слышал о народе, который должен непременно умирать молча, как бы не было больно, для того, чтобы попасть в последнее великое царство посмертия, и радовался, что он сам не выходец из этого народа, что ему позволено умирать с такими криками и проклятиями, какими только захочется самому, что никто в целом свете не может его сдержать в эти минуты.

Думал он нервно, путано – каждая новая мысль была странна, похожа на змею, что появлялась из логова и, скользнув раз-другой, свив кольца, вдруг исчезала, но всё же были эти змеи, скользили! И ещё одна мысль посетила вдруг Летарда этой самой змеёй – что будет дальше?

Нет, не в плане смерти. Тут всё было ясно – он умрёт. Умрёт сегодня. Но что будет дальше? Летард знал – он не был праведником. Откровенным подлецом тоже вроде бы не был, но до праведности было далеко. Так что же ждёт его?

Ответ был ясен ему самому. Его ждёт ад. Наказание за грехи, за убийства, за Лигу, которая поддерживала порядок… но не была от этого праведной или до конца законной. Просто столице было удобно взаимодействовать с Лигой, удобно было прибегать к её услугам – контрабандистам, ворам, убийцам, ещё удобнее было получать информацию от трактирных девок, которые были повсюду и везде.

«Господи, не суди меня очень строго…» – взмолился про себя Летард, поняв, что ад его страшит. Не огнём, не болью, а тем, что огонь и боль будут вечны, как и его искорёженная земными грехами душа, и вечно будет наказание. При таком раскладе смерть уже не так страшна и даже желанна. А вот вечность…

– Эй! – грубая рука, наверняка принадлежавшая какому-то старому знакомцу, рванула его за волосы вверх, вырывая их мыслей о вечном огне и боли, о том, что будет страшить ещё долго, – ты! А друг-то твой где?

Летард молчал. О Симоне он помнил, но как-то отстранённо, словно через сон. Что ж, тот в безопасности – стоит ли о нём переживать? Если Симон узнает о зверском убийстве Летарда, он наверняка сообразит, что пора убираться из столицы, и это будет наконец-то правильным, истинным решением. Что его держит? Его принцессе не нужна помощь, а если и нужна, то уж явно не Симону ей помогать! Он происхождением не вышел, чтобы принцесс спасать.

– Эй, я к кому обращаюсь? – Летард не сразу понял, что это именно его челюсть только что хрустнула под очередным страшным ударом. Боли он не ощутил, только рот наполнился слюной и кровью, и потекло из его собственного рта. Сознание щадило Летарда, сознание отступало от Летарда. – Где этот мерзавец? Где Симон?

Только то, что он уже был близок к смерти, объяснило Летарду следующее безумное видение: голос Симона, который совершенно не мог быть здесь, ответил:

– Ну здесь я! Чего орать?

Летард, точно узнав голос Симона, понял – вот и всё, предсмертная горячка, а в следующую минуту его голова упала на пол, отпущенная грубой рукой незнакомо-знакомого лигианца, задававшего вопросы о Симоне. Удар был какой-то мягкий, глухой, и он унёс, наконец, сознание Летарда в спасительный полумрак предсмертия…

***

– Ну? Жить-то будет?

– Будет. Должен. Только нужно время. Возможно месяц, чтобы полностью…

– Ты сделал всё, что нужно?

– да.

– Тогда пошёл отсюда!

Летард слышал этот разговор как через вату, так глухо звучали голоса в его голове, так странно приглушала их реальность. Он не спешил открывать глаза – для этого требовались силы, а у него их было не так много.

Он полежал немного, прислушиваясь. Что ж, это был определённо не ад, потому что в аду пламя и боль. Здесь же не было пламени, во всяком случае, Летард не чувствовал запаха серы и огненного жара, зато была боль. Если бы он по недоразумению попал бы в рай, то боли бы, наверное, не было. Стало быть, он жив.

Почему? И почему рядом звучал голос Симона, беспокоившегося о его возвращении в мир живых? Неужели каким-то чудом они были спасены? Открыть глаза хотелось, нужно было понять происходит, но Летард не спешил. Нужно было усилие – это раз. Но было и ещё кое-что – страх. Да, это было тем самым «два», роковой причиной, опережавшей по силе даже первую. Страх, что смерть не наступила, но вот-вот придёт. Летард не знал, справится ли он тогда с разочарованием, что не всё закончилось, что муки продолжаются.

– Ты здесь? – голос Симона звучал хрипло, взволнованно.

– Мм-м… – отозвался Летард. Вопрос был обращён к нему напрямую, приходилось отвечать. Время пряток прошло, он заставил себя открыть глаза. Это далось ему с трудом, но всё же получилось. Глаза тотчас наполнились слезами, отвыкшими от… яркого света?

– Жив, – зрение сфокусировалось не сразу, но всё же очертания Симона Летард узнал и так. – Тьфу ты, развалина! Жив, яертяка!

Симон явно выдохнул с облегчением.

– Лежи, – поспешил он, когда ему показалось, что Летард зашевелился. Правда, ему и в самом деле показалось, потому что Летард был далеко от того, чтобы шевелиться. Он и глаза-то держал с трудом открытыми! Какое тут «шевелиться»? – Всё кончилось!

Летард хотел шевельнуть языком, спросить, потребовать объяснений, что происходит и почему он лежит на чём-то мягком и вообще – почему так светло? Но язык не слушался иссохнув от бессилия.

– Да, сейчас, – Симон поднял голову и принял у кого-то, скрытого от взгляда Летарда, воду, сам поднёс её к губам Летарда. Летард с трудом сглотнул, потом ещё и ещё. Каждый глоток будто бы возвращал ему силы, хотя и не восстанавливал тело, не убирал боль, но будто бы прочищал мысли.

Летард даже не заметил как осушил всё до дна и опустил голову.

– так лучше, – Симон явно был доволен. Он вернул посуду кому-то, кого Летард по-прежнему не видел. – Спасибо, дорогая.

Это «дорогая» резануло слух Летарда и он даже попытался увидеть кто там стоит и чьи лёгкие шаги отозвались по полу, но не смог повернуть голову.

– Ну что, что… – Симон развёл руками, – не мог же я её оставить?

Кого оставить? Что происходит? Летард ничего не понимал, кроме одного – он почему-то жив. Но почему? Почему лигианцы его не прибили как хотели? Почему жив Симон?

– К-кто…– попытался спросить Летард, но язык слушался его ещё слабо.

– Да я тебе расскажу! – заверил Симон, опускаясь рядом на скрипучий стул. Сейчас Летард впервые чётко увидел своего друга и поразился тому, как тот бледен и даже слишком бледен, как засотрились черты его лица. Но зато как горят его глаза! – Ты, брат, тут уже два дня валяешься! Знаешь?

Нет, откуда Летарду бы это знать? Да и что значит – два дня валяешься?

– Даже спрашивать не буду чем ты думал, – посерьёзнел Симон. – Не хочу знать на что ты рассчитывал, когда пошёл один по улицам. И не просто на прогулку, а на убийство.

Что ж, справедливо. Летард и сам не хотел знать на что он так рассчитывал и почему это казалось ему хорошей идеей.

– Не хочу знать, чем ты думал, когда бросил меня, – продолжил Симон уже не так сурово, – потому что тут я тебе даже благодарен. Знаешь, Мэри чудесна. Она такая добрая и заботливая, что я, наверное, даже рад тому, что ты меня и Регоной. Регона, конечно, ворчит здесь на всё и всех, но она так наводит порядок, что от неё все шарахаются, веришь?!

Летард совсем запутался. Два дня, Мэри, Регона, порядок…

– Они что… они здесь? – выдавил из себя Летард. Удивление было выше муки от иссохшего, ещё онемевшего, не ожившего до конца языка. Удивление было выше его сил.

– А? – Симон вздрогнул, словно сам звук его голоса был поводом испугаться. – А, ну да. Я решил, что им тут безопаснее. Ты слушай, не перебивай. Я когда очнулся, я… ну, словом, я понял, что ты делаешь глупость.

Симон не стал объяснять, что понял это не сразу, что первые часы его были посвящены знакомству с Мэри и отдыху, в котором тень переживания о Летарде сместилась куда-то далеко назад, в туман, может быть даже омрачилась обидой и досадой. Но потом Симон очнулся. Как на месте подскочил.

Мэри плакала, Регона шипела:

– Глупец! Все наши усилия прахом!

Но он почему-то упрямился, хотя и хотелось бы остаться. Но он пошёл, как убеждал себя – лишь подышать воздухом…

– Я не пытался тебя найти, не знал куда ты пойдёшь. Но… помнишь Анжелику?

Нет, Летард не помнил Анжелику.

– Девица, которая совсем пьяная была, – Симон понял это по глазам Летарда. – Мы встретили её, когда тех резали. Помнишь?

Что-то всплыло в памяти Летарда. Симон, кажется, тогда сказал, что её жаль. Почему он её жалел? Разве она не была таким же порождением самой себя в большей части и в малой части – судьбы, как он сам или Симон? Но Симон почему-то жалел её.

И эта жалость принесла ему информацию. Анжелика, в этот раз чуть более трезвая и разумная, сказала, что на сегодня её оставили в покое, потому что всем лигианцам велено отправляться в Лигу, что это требование для всех, кто хочет быть живым и называться другом Лиги.

– А что случилось, ты знаешь? – предчувствие уже тогда застучало в горле и в сердце Симона неприятно и страшно, но он пытался говорить спокойно, ничем не пугая девицу. Она не была виновата в его глазах ни в чём и да, он по-прежнему жалел её той безрассудной странной жалостью, которая жила в нём по отношению ко всем слабым.

– Поймали врага, – ответила Анжелика.

И больше разъяснений не потребовалось. Враг, которого надо показать всем лигианцам. Враг, который нужен был для демонстрации…

Симон понял, прекрасно и быстро сообразил, о ком идёт речь. Паника была недолгой, дольше и мучительнее было раздумье о том, что делать теперь, как поступить? Был бы Симон разумным, он бы бросился из столицы прочь, сообразив, что враги уже наступают ему на пятки и могут появиться в любую минуту, оцепить, в конце концов, столицу, чтобы поймать последнего ловкого врага, уходившего от них так долго.

Был бы Симон безрассуден, он бы появился в Лиге и попробовал бы самостоятельно освободить Летарда. Эта затея должна была обернуться гибелью для обоих почти наверняка, но это была бы гибель в бою, и гибель, вероятно, более милосердная, чем та, которую готовили для них лигианцы.

Но Симон не был разумен и безрассуден. Он был чем-то большим, чем-то недовыбитым в этом мире, недоделанным, недоученным, но не глупцом ни в коем случае. Обуздав панику, Симон принялся рассуждать.

Кто может помочь двум неприкаянным глупцам? Только тот, кто уже предлагал своё содействие раньше, тот, кому выгоден порядок в городе и тот, кому захочется иметь марионеточное правление в своих руках всецело!

Так Симон отправился к герцогу Болмону.

– Болмон, конечно, гад страшный, я его тоже не уважаю и считаю, что он очень хитёр и не может быть надёжным союзником, – втолковывал сейчас Симон Летарду, убеждая больше самого себя в правильности решения, – но мы уже и без того по уши в таком дерьме, что пара лишних вёдер нам не повредит, не думаешь?

– Как он…– Летард закашлялся. – Как он согласился?

Симон терпеливо дождался пока Летард произнесёт весь вопрос целиком. Это давало ему время обдумать собственный ответ и подумать, что лучше – солгать или сказать правду? в итоге решил взять правду. Всё же делить нечего, они достаточно пережили и прошли вместе.

– Мягко говоря, мы теперь полностью подчиняемся его воле, – признал Симон, – целиком и полностью. Если у Альбина были свои договорённости не только с Болмоном, но и с некоторыми другими дворянами, то мы подчиняемся только Болмону. Впрочем, едва ли найдётся больше людей, у которых есть хоть какая-то власть сейчас. Король… сам знаешь. Королева мертва.

– А? – Летард дёрнулся против воли. Королева мертва? Он не знал королевы, но она казалась ему символом чего-то нерушимого.

– Умерла, – подтвердил Симон безжалостно. – Кто-то говорит, что отравили, кто-то, что простудилась, кто-то, что она сама… ну, того, не оправилась.

Помолчали. Летард пытался осмыслить услышанное. Не собственная жизнь вопреки судьбе потрясла его, не заключённый союз с Болмоном, а именно это почему-то оказалось очень болезненным. Королевы нет! Что же будет? Что же с королём?

– Так что принц крови – первый человек сейчас, открыто и ясно, – продолжал Симон, – принцесса…

Он осёкся. Шрам был оставлен навсегда. Он хотел помочь принцессе, но раз ещё король хотел признать её дитя официально, да ещё и передать ему наследование, если всё было так, как говорят, то ей не нужна была никакая помощь. Что ей ещё желать?

– Ей не до того, – закончил Симон свою мысль. – А Болмон первый при принце. Так что не думаю, что много желающих оспорить его договорённости с Лигой.

– Это всё? – слабым голосом спросил Летард.

– Нет, – признался Симон. – Помимо того, что мы действуем исключительно по приказу Болмона, мы должны навести до конца месяца порядок в столице. И ещё… все мятежники, ну как тебе бы сказать?..

Он не знал как сказать это. Но был рад, что Летард очнулся и теперь должен был разделить с ним, с Симоном эту тяжесть. Да, они убивали мятежников, но делали это под покровом ночи. Болмон требовал убийства через суд Лиги. К этому Симон не был готов. Он не умел обвинять. Болмон, впрочем, предлагал ему взять власть в Лиге в одни свои руки, но здесь Симон смог отказаться – к власти в одного он тоже не был готов.

– Что? – спросил Летард, уже не ожидая ничего хорошего.

– Их надо будет судить и казнить именем Лиги, – ответил Симон. – Они в заточении. В заточении, с учётом прежних ошибок, не беспокойся. Никто их не освободит.

Он против воли улыбнулся. Летарду улыбаться не хотелось, да и не мог он вовсе.

– Ничего ужасного не произошло, – твёрдо сказал Симон. – Ты жив, я жив. Наши враги повержены, надо только довести дело до конца. Болмон дал нам своих людей. Ты же не думаешь, что я пришёл в одиночку? Нет. Я пришёл с его отрядом. Небольшим, но вооружённым. И мы с тобой наведём порядок. Да, герцогу Болмону придётся кланяться, но разве это так уж важно? И потом, я думаю, что ему сейчас будет не до нас. Он это и сам понимает, потому согласился помочь. Если его покровитель первый человек в королевстве, то порядок в столице ему наводить некогда. И мы сделаем это!

Симон произнёс это твёрдо, ни разу не дрогнув. Кажется, он и сам верил в то, что говорил, а может быть научился верить. Летард прикрыл глаза. Сказано было слишком много и это не укладывалось в его голове. Он жив, Болмон дал им власть…

– Тебе нужно поправиться, – продолжил Симон уже мягче, – мы же вместе должны всё это сделать.

Летарду очень хотелось спросить почему Симон не делает всего в одиночку, почему вмешивает Летарда, но сообразил, что для того, чтобы объяснить свою позицию, да так, чтоб не показаться неблагодарным за свою спасённую жизнь, ему не хватит сил и потому просто кивнул, показывая смирение.

– Поправляйся, – Симон шаркнул стулом, поднимаясь, – теперь всё будет хорошо.

Заскрипели половицы. Летард остался в одиночестве. Он думал. Также спутаны и страшны, обрывисты были его мысли, но в одном он был уже уверен – ничего хорошего не будет, не может быть. Новая власть в их лицах – это не их власть, это руки Болмона. И одно дело представлять себе это, другое – воспользоваться силой герцога для воцарения в Лиге и удержания власти.

Сколько же придётся пролить ещё крови? И что будет? Что король? Что он сам, Летард?

Летард понял, что тяжёлые размышления ослабляют его и поспешил заснуть. Во сне было безопасно, и если бы даже пришла за ним смерть, то пусть она бы сделала это пока он спит.

Глава 5 (30)

Все последующие дни превратились для Летарда в одно неразборчивое месиво – он лежал, он спал, его поили бульоном, краем уха он слышал какие-то обрывки новостей, и часто видел Мэри или Регону. В основном, конечно, Регону – та, похоже, крепко взялась за уборку Пристанища, и считала своим долгом не только проведать его, но и накормить-напоить и поправить подушку. Лицо её было серьёзным, сосредоточенным – она не улыбалась, не ободряла – он действовала, как привыкла действовать всю жизнь.

– Спасибо, – как-то Летард смог выдавить из себя слово благодарности, чувствуя и сам, как оно мало и слабо, ничтожно прозвучало. Конечно, он мог не благодарить её, мог считать, что они с Симоном её уже защитили и вообще – она находится на их территории, но в действиях Регоны, во всём её стремлении навести порядок хотя бы на его собственном примере была такая уверенность, такая решительность, что Летард чувствовал себя маленьким мальчиком, возле которого хлопочет мать.

Мать… что он мог знать об этом? Но именно это приходило ему на ум, да и было, надо сказать, приятнее других мыслей.

– Глупости, – оборвала Регона сурово, – пей бульон лучше, не трать времени на слова, тем более, они у тебя от болезни неумные.

И он не стал спорить! Терпеливо пил живительный бульон…

Это были единственные приятные мысли. Другие, касающиеся всех новых обстоятельств, не радовали. Было очень странно снова вернуться в Лигу, быть там, где тебя дважды пытались убить, перед тем обвинив в убийстве. Было всё странно – и то, что у него теперь здесь никого, кто был бы ему также дорог, как Симон, и то, что он больше не воспринимал Лигу как свой дом. Раньше он возвращался туда каждый вечер, а потом… потом ему дали отпуск, расследуя делишки его друга. Затем всё запуталось ещё хлеще, и вот он снова здесь, и единственный, о ком он беспокоится, когда-то в этих же стенах вызывал у него раздражение и желание применить грубую силу.

Как меняется жизнь! И, самое главное, как с этим ему жить? Как жить с тем, что произошло и изменилось, делая вид, что он может быть здесь спокоен?

Как лежать смирно, понимая, что теперь они всецело под властью Болмона? Нет, то, что раньше Лига тоже весьма плотно зависела от королевской власти не было секретом для Летарда, но тогда он не участвовал в этом лично, у него был Глава Лиги, а теперь получалось, что это Симон, спасая его, привёл сюда открытую власть, показал, что независимая Лига совсем не независима и вообще…

И вообще – Болмон мог бы и сам управляться! Но не почёл за благо марать руки об их дела. Спрятался за их спинами, их лицами, напомнил, что он власть и удалился. И да, они приняли его власть.

Летард слышал как живёт город, вернее, как притих город. Траур властвовал над ним, над его улицами – из-за смерти королевы были отменены все театры и музыканты, никто не имел права развлекаться, пока королевство переживало свою потерю. Летард, надо сказать, тоже переживал. Во-первых, у него был странный контраст между постоянным гудением и шумом внутри Пристанища, где хлопали двери, сновали люди, кто-то приходил, кто-то уходил, просили, молили, ругались и тишиной улиц, на которых даже в тавернах вели себя тише. Во-вторых, Летарду было жаль королеву. Нет, он ничего не знал о ней как о человеке и не был уверен в том, что сможет хотя бы верно указать цвет её волос, но всё же – это была королева, это был образ чего-то нерушимого и надёжного и ещё – это была несчастная женщина, у которой Господь забрал сына, дал её мужу болезнь и в результате забрал её саму.

Симон, которого Летард видел в эти дни часто, но всё как-то обрывочно, тот всегда появлялся, но словно бы спешил куда-то, сказал, что это, наверное, даже к лучшему – теперь на небесах она воссоединится со своим сыном и будет счастливее, чем здесь, на земле. Летард подумал, и хотел уже продолжить разговор, но Симон вдруг снова куда-то заспешил… его звали дела и он упорно твердил, что Летарду нужно встать с кровати как можно скорее и присоединиться к нему в славном наведении порядка.

Летард, надо сказать, призыв этот слышал, понимал слова друга и… ждал восстановления без особой тени надежды. Он понимал, что всё новое их положение – это игра совершенно иных сил, которым просто выгодно, чтобы у Лиги была та голова, которую удобно и просто заставить смотреть в нужную сторону. К тому же Летард, который с трудом читал, не очень-то понимал как ему вообще управляться с Лигой? Он надеялся поговорить об этом с Симоном и попытаться уклониться от этого чужеродного для себя дела, но Симон строго оборвал:

– Не глупее прочих! Справимся. И вообще – можно подумать, у нас выбор есть!

В этом Симон был прав. Выбора у них не было. Едва ли можно было представить, чтобы Болмон, потратив на них некоторые свои ресурсы, из которых ценнейшим было время, мог услышать их отказ управляться с Лигой и принять его как само собой разумеющееся, нисколько его не оскорбившее – нет, об этом не стоило и мечтать!

В заботливых руках и в забытом давно чувстве покоя, хотя полного покоя в душе не было, но не нужно было скрываться и бегать, а это оказалось огромным достижением для разума и тела, Летард довольно быстро поправлялся, и уже через неделю от того дня, как он пришёл впервые в сознание и узнал сколько всего произошло за то время, что он был лишён сознания, он смог подняться безо всякого головокружения. Тело ещё болело, ломило где-то в рёбрах – лигианцы, над которыми он теперь был поставлен, хорошо потрудились.

Но он прошёл к Симону, в ту самую обитель, которую когда-то занимал Альбин. Чувство чужеродности, словно он не имел права находиться в этой комнате, вернулось к нему, усилилось ещё больше, когда Летард понял, что тут всё поменялось.

– Пришлось подлатать и почистить, – объяснил Симон, встретив изумление Летарда, – эти свиньи не потрудились вести себя здесь прилично. Теперь это наше с тобой логово. Чисто, правда?

Да, было чисто. И светло. И два кресла стояло в том месте, где раньше было только одно кресло – кресло Главы Лиги.

– Садись, – подбодрил Симон. – Тебе нельзя ещё долго стоять, и потом – теперь нам здесь много сидеть. Честно говоря, я и не думал, что у Главы Лиги столько бумажной работы. Видишь вон ту кучу?

Кучу документов, бумаг и писем Летард видел. Всё было свалено на столе, рядом небрежно было воткнуто перо в чернильницу.

– Каждый день разбираю, а дело идёт туго! Прошения, жалобы… с ума сойти, – посетовал Симон, которого мрачность друга, похоже, нисколько не смущала. – Эта куча не уменьшается ни на палец!

– Знаешь, – Летард кашлянул, собираясь с мыслями, – я давно хотел сказать, что это всё… я не умею.

– Опять за своё? – Симон даже рассердился. – Думаешь, я умею? Или может быть те свиньи умели? Или Альбин? Все начинают с чего-то и все делают ошибки! Клянусь господом, ещё раз начнёшь эту песню о том, что не знаешь-не умеешь, и я с тобой что-нибудь сделаю!

Симон перевёл дух и заговорил уже мягче:

– Я тоже в ужасе. Я тоже чувствую себя… ну как самозванец, что ли? Они все ещё недавно охотились за нами, а теперь, когда поняли, что мы – сила и мы тут главные, улыбаются, даже кланяются некоторые и носят, носят эти чёртовы бумаги! Мне всё это тоже непонятно. Мне тоже страшно. Да, страшно. И я не знаю, смогу ли я сделать хоть что-то стоящее, ведь мне впервые в жизни выпал такой шанс. И я не знаю, не отрубит ли Болмон нам головы, если будет недоволен. И я не знаю, что и как мне делать и если ещё ты меня оставишь…

Симон не договорил, обхватил голову руками, скрываясь от мыслей, от ужаса, от осознания несоответствия тому, что теперь имел.

– Я хочу сказать, что плохо читаю, – Летард был благодарен тому, что его друг не стал упоминать того факта, что в этой ситуации они оказались из-за того, что сам Летард решил что справится со всем в одиночку.

– А… – Симон улыбнулся с видимым облегчением. – Мэри поможет если что, а вообще, я могу читать, а потом будем обсуждать. И ещё – ты можешь научиться читать лучше, для этого много ума не требуется. Это не принятие решений…

Летард не ответил. Он не привык нести ответственность за кого-то кроме себя и это его тоже пугало.

– Я, если честно, уже начал кое-что делать, надеюсь, что ты не будешь против, – Симон подтолкнул к нему верхние листы. – Это списки всех лигианцев и я их проверяю, что ли? Как вернее сказать? За время отсутствия Альбина и хоть какого-то порядка, многие из них себя запятнали недостойными поступками и ещё нашлись те, кто попросту сбежал. Около имён есть кружочки – это те, кого я не могу найти, кто сбежал или, быть может, убит. А крестиком я пометил тех, кого нет смысла держать в Лиге. Это пьяницы, насильники, и всякая шваль, которой не место там, где мы с тобой будем продолжать дело Лиги.

Летард был впечатлён. Списки, которые ему подал Симон, были полностью отработанными – шёл номер, имя человека и решение – значок рядом с ним.

– А птичка – это что?

– Это те, к кому у меня нет вопросов, – объяснил Симон, – если у тебя есть какие-то возражения или сомнения… не думай, что я принял все решения сам.

Летард так и не думал. Он пролистывал списки и понимал, что Симон интуитивно или по совету Болмона, но начал с правильного, с основ, с уточнения состава Лиги.

– А квадрат? – спросил Летард, встретив несколько непонятных значков. Он честно попытался дойти сам до смысла, но решил уточнить.

– Это те, кого приняли мятежники за время своего правления, я предлагаю познакомиться с ними и вынести по каждому решение, – Симон ответил с готовностью. Он явно нервничал, наблюдая за тем, как Летард просматривает бумаги. – Я не знал сколько ты пролежишь, поэтому кое-что был вынужден начать без тебя, извини. Да и герцогу нужен результат.

– Всё правильно, – успокоил Летард. Он не знал причины, по которой должен был обижаться на то, что Симон начал предпринимать первые шаги и действия. На его взгляд это было логично и верно. Будь он на месте Симона, тоже бы, наверное, не стал бы ждать, а начал, пусть и непонятно что, но начал бы.

– Ещё я думаю, нам надо выработать правила для вступления в Лигу, – Симон покопался в бумагах и вытащил маленький листочек, – я не знаю как ты к этому отнесёшься, но мне кажется, неправильно, что каждый свободный мужчина или женщина могут вступить к нам. Мы не можем принимать всех. К тому же, у Лиги есть свои задачи. А теперь задачи нам будут точно… предлагаю, не брать стариков, не брать юнцов…

– Альбин взял меня ребёнком, – заметил Летард. Он не знал что ещё мог бы здесь сказать, но чувствовал, что должен проявить побольше участия к тому, что говорит Симон. – И он вырастил меня в Лиге.

Симон смутился, покраснел.

– Я… я не это хотел сказать, – сбивчиво принялся объяснять он, – то есть, нет, мы можем брать юнцов, но думаю, что пока не стоит. Пока мы не вернём себе порядок и не обретём какое-то понимание как нам работать с герцогом, я думаю, что мы должны держать в своём составе только готовых и истинно полезных лигианцев, и принимать в Лигу только тех, в ком нуждаемся. Например, нам нужно навести порядок сейчас на улицах, значит, нам нужны крепкие мужики, а не… ну, не что-то другое.

Слова Симона звучали логично и Летард почувствовал, что в нём пробуждается досада. В самом деле, нашёл с каким замечанием вылезти! Что он вообще смыслит во всём этом? Что он знает? Вон, Симон, пока Летард был в отключке, сколько всего полезного сделал!

– Нет, я просто сказал, – ответил Летард, гася в себе досаду. Надо быть аккуратнее. В самом деле, он, Летард, не мастер красивой мысли и слова, не законник и не правитель. У Симона явно получится лучше. Господь даст – Симон сам это поймёт и Летард пока же просто будет его поддерживать.

– Слушай, – Симон отложил лист в сторону, – я не знаю… я и сам не знаю что делаю. Ты не должен во всём со мной соглашаться. Спорь, ругайся, можем даже подраться, когда поправишься. Я просто предлагаю то, что я вижу верным.

– А я просто не заточен на это, – ответил Летард, – поэтому пока твои решения мне кажутся верными.

– Тогда ещё одно. Собственно, следовало бы с этого начать, но я не хотел, это низко и малодушно, но это правда. Я не хотел и сейчас не хочу. Мятежники.

– А что мятежники? – Летард сделал вид, что не понимает.

– Надо решить их участь, надо судить их. Судить нам с тобой, вместе судить и вместе же вынести приговор. Это будет правильно. Все увидят, что бывает с теми, кто идёт против Лиги. Все увидят, что мы с тобой управляем вместе и не забываем предательств.

– И все увидят, что мы с тобой поставлены Болмоном.

Симон помолчал, обдумывая услышанное, затем снова вспыхнул гневом:

– Да! Увидят! Уже обговорили, наверное, обглодали как кость! Ну и что? Что лучше для города и Лиги? Разобщение до самых основ? Управление ею кучкой пьяниц? Мы поставлены Болмоном, да! Да, сотни раз – мы его руки, мы будем выполнять его работу и делать то, что он скажет. Но мы можем навести порядок. Неужели тебе не хочется вернуть Лиге что-то, что было прежним? И потом, Альбин тоже пользовался покровительством короны и тоже способствовал выполнению многих поручений!

Это всё было так, но Летарду почему-то всегда было противно. Он подчинялся закону, короне – ну это в общем смысле, а в основном – Альбину.

А теперь всё менялось и почему-то это не нравилось Летарду больше всего – то, что придётся подчиняться Болмону и отвечать за Лигу перед ним. Нет, может быть даже к этому бы он привык, но всё произошло так быстро, а Летард в своей натуре был несколько медлителен.

– Словом, хватит! – Симон снова успокоился. Было видно, что происходящее ему тоже не очень нравится, и сам разговор вызывает и у него определённое отвращение, но он должен был прекратить этот спор раз и навсегда. – Скажи, ты можешь держаться на ногах?

– Немного могу, – осторожно ответил Летард. Он решил, что развивать конфликт всё-таки не стоит.

– Именно стоять? – уточнил Симон. – Или всё же кресло?

– Объясни.

– Я хочу завтра устроить этот суд, – ответил Симон, оглядев Летарда, словно бы прикидывая, сколько тот может стоять на самом деле и не хлопнется ли без чувств и от слабости? – Суд над мятежниками. Они уже зажились на этом свете и для всех лигианцев это будет устрашением, это покажет, что мы, наконец, не шутим. Я не хотел один.

Конечно, не хотел. Слишком страшно было быть одному. Разумеется, за его спиной был Болмон, но не Болмону выносить и исполнять приговор!

– Это… это нужно сделать, – Летарду эти слова дались с усилием, не потому что он устал, а потому что сама мысль была паршивая. Одно дело убивать врагов где-то в полумраке, в тавернах, где они один на один со смертью и справедливостью, и у него есть на это все права, и совсем другое дело произносить обвинительные речи, выносить приговор на глазах у всех, исполнять приговор! – Только я плохо говорю, я не умею обвинять красиво.

– Я тоже не умею, – признался Симон. – Но будем исходить из того, что есть. И сделаем завтра. В предместьях. В убежище предместья. Согласен?

В убежищах предместья, где Лига устраивала самые массовые схождения, объявляя о важных переменах и казня преступников, было проводить очень верно встречу и суд и им теперь. Они ведь имели право на это место, они были во главе Лиги.

Господи, какое же странное чувство!

– Согласен, – сказал Летард и не узнал своего голоса.

Симон просветлел. Ему явно стало легче, когда он услышал согласие своего друга.

– Тогда тебе нужно набраться сил, – засуетился Симон, избегая смотреть в лицо Летарда, может быть и сам смущаясь его слабости и того, что он ей свидетель.

– Я бы хотел что-то сделать, почитать может быть, – Летард поднялся не сразу, пришлось применить некоторые усилия, а для этого потребовалось время, то самое время, пока его зрение ничем не было занято и успело поймать лёгкую тень в лице Симона.

Но нет, не могло же быть тени на самом верном лице? Это всё солнце не так легло, это лишь тень…

– Да! Отличная идея! – Симон с воодушевлением, которое развеяло лёгкое подозрение, не успевшее, впрочем, даже оформиться во что-то стоящее, протянул Летарду первый попавшийся свиток. – Понятия не имею что здесь, но это обо всём можно сказать. Регона!

Регона точно ждала. Появилась на зов резво, шумно.

– Да я и сам бы…– попытался возмутиться Летард, но кто его там слушал? Регона уже частила.

– Кто разрешил вставать? Я кого должна отпаивать бульонами, чтобы хоть какие-то силы влить? А этот кто-то стоит тут столбом… тебе и сидеть-то нельзя долго, а ты встать вздумал!

Регона уже вела, шумно возмущаясь стенам о том, что никто тут не ценит её стараний.

– Ну что же ты так? – Мэри, чудная, молодая и прекрасная Мэри выпорхнула из дверей, помогая Регоне. – Ему же нужно работать!

– Лежать ему нужно и болеть! Как полагается! – шумела Регона, отпихивая руку Мэри, – куда лезешь-то…

В заботе хлопотливых женщин Летарду было очень неловко и всё-таки он не противился им. Это была не та неловкость, которую он испытывал, осознавая, что теперь он вроде бы как глава Лиги, нет, это была смущённая, но тёплая неловкость – он кому-то нужен.

Впрочем, оказалось, что не только их вниманию. У покоев, отведённых Летарду на время болезни, а может быть и на время новой его жизни, его уже ждал мужчина, смутно знакомый, а может и нет? У него было совершенно неприметное лицо – взглянешь и не узнаешь. Вроде бы и нет никаких особенных черт, и приятность обычная, а заставишь себя вспомнить и не сможешь. Летарду вспомнилось, что такие лица часто были у воров Лиги, ведь неприметная внешность – это зачастую первый ключ к успеху воровского дела.

– Ну, кто ещё? – возмутилась Регона. Она остановилась, упёрла руки в бока, грозно глядя на посетителя.

– Здравствуйте, – мужчина склонил голову, –я – Неро, друг вашего приятеля, мне сказали, что вы знали его…

– Какого ещё приятеля? – Регона возмутилась так искренне, так страшно, что и Неро, и Летард даже пошатнулись. – Он болен! Ему отдыхать нужно!

– Я был приятелем Гуго, – сказал Неро, глядя в упор на Летарда, он уже оправился от Регоны и её гнева, – мне нужно сказать вам кое-что.

Гуго? Это была тень прошлого. Славный малый Гуго, которого Альбин подозревал в фальшивых расписках, и подозревал, как выяснил Летард, совсем не просто так… но всё же Гуго умер, Альбин тоже. Расписки – да кому они нужны сейчас? Это дела Альбина и герцога Болмона…

Болмона. Может быть и нужны?

Летард оценивающе оглядел Неро, потом осторожно высвободил свою руку из хватки Регоны, которая уже отступила, примиряясь с неизбежным игнорированием самой себя.

– Проходите, – тихо сказал Летард, поражаясь своей смелости.

– Бульон остынет, греть не стану! – грозно предупредила Регона и пихнула Мэри, – чего встала? Не видишь, заняты они?

Она была зла на то, что больному не дают покой, но увидела и в глазах Летарда, услышала в его тихом, внезапно изменившемся голосе что-то такое, что заставило её понять – не надо вмешиваться, ни в коем случае не надо, здесь уже не до шутливо-хлопотливого возмущения.

***

– Это шутка? – спросил Симон, стараясь звучать твёрдо, надеясь, что голосу хватит непоколебимости и он выдержит и не выдаст своих эмоций.

– Это послание, – перебил слуга. Он явно считал себя гораздо выше по статусу, чем Симон, но вот сам Симон был не согласен. Он был главою Лиги, а этот слуга, он кто? Всего лишь на побегушках у Болмона! Симон-то повыше будет…

Но вслух Симон этих размышлений не допускал – опыт подсказывал, что кое-что лучше держать при себе и не говорить никогда, в конце концов, кого в этом свете всерьёз могут волновать мысли такого маленького человека, как Симон, будь он хоть трижды главой Лиги? Завтра он разонравится Болмону и тот его снесёт.

– Это же придворная! Фрейлина! – Симон не смог произнести имя принцессы Мадлен, оно оставалось священным. Пусть та и отвергала его помощь, пусть та то показывала свою нужду в нём, то потом вдруг всё раскрыла сама или позволила раскрыться, но всё же – это была Она!

– Это придворная девка без особенного роду и племени, – поправил слуга и довольно хмыкнул. Ему нравилось рассуждать похожим образом. Будучи человеком глупым, слуга принял послание герцога Болмона за доверие.

– Так разберитесь с нею сами! – возмущённо предложил Симон. Он уже вспомнил эту несчастную красавицу-Селесту, пленившую, как он знал, сердце Летарда. Ну или не сердце, но Летарда. Страшно было подумать, что предпримет Летард, если только прознает…

– Послание герцога было ясным, – слуга явно наслаждался своей крошечной властью и на миг Симону даже захотелось его ударить.

Нет, он знал, что у него будут грязные поручения. Он знал, что Болмон решит поразбираться со своими врагами и неугодными его руками, но он не знал, что это начнётся так сразу, так быстро и… с Селесты.

– Никто не должен знать и видеть, никто не должен рассуждать о ней, – повторил слуга послание Болмона. – Её доставят завтра в удобное тебе время и всё должно пройти незаметно. Тебе ясно?

Да, Симону было это ясно. он почувствовал отвратительный укол жалости и страха. Жалость к этой девушке, которая может и была мерзкой и запутавшейся в своих делах интриганкой, но разве Симон не всегда был полон жалости к женщинам? Она была живой и это перевешивало для Симона всё.

И страх… что сделает Летард, если только прознает о случившемся?

И Мэри. И Регона… куда он их привёл?

– Надеюсь, ты его не разочаруешь, а то он отомстит за потраченное время! – слуга в последний раз гоготнул, запоминая про себя миг своей краткой славы и пошёл прочь, как множество других посетителей, как множество гостей, оставляя Симона в ледяном ужасе.

– Надеюсь, – одними губами ответил Симон, не обращаясь ни к кому. Наступал новый мир и в нём всё отчётливее проступали новые правила – вопрос был только в том, как их принимать и смогут ли они? Сможет ли он сам?

Глава 6 (31) Казнь

– Вы хотите сказать, что Гуго готовил что-то вроде… разоблачения? – это всё ещё не укладывалось в голове Летарда. Ему казалось, что весёлый друг его прошлой жизни, из-за гибели которого неприятности начались и у самого Летарда, не был способен на что-то серьёзное. Впрочем, разве уже не тогда Альбин сказал ему, что Гуго подозревают в лживых расписках?

– Всё так, – ответил Неро. – Гуго был авантюристом и это стоило ему жизни. Полагаю, что герцог Болмон очень выиграл от этой смерти. Гуго умело подделывал подписи и был ему полезен, но герцог считал, что преданность Гуго относится лишь к нему.

– Болмон убил Гуго? – Летард почувствовал раздражение и бешенство. Если это так, и этот герцог в самом деле причастен к гибели его друга, то какое циничное послание от судьбы выпало ему, Летарду! – именно рука Болмона спасла его самого от смерти.

– Я этого не утверждаю! – Неро испуганно поднял руки вверх, как бы защищаясь от навязанной ему роли, – никак не утверждаю и не могу утверждать подобного!

– Тогда что вы утверждаете?

Летард совсем запутался. Его жизнь, которая когда-то была проста и понятна, запуталась до невозможности. Всё встало с ног на голову! И самое страшное, ничего не могло устояться даже в таком положении надолго и приходилось заново принимать решения и привыкать. Разве ж это дело?

– Я утверждаю, что у Гуго были дела со многими, – ответил Неро, – и я утверждаю, что он не знал кому доверять.

Что ж, это било больнее всего. Летард считал Гуго – славного малого Гуго – пусть и авантюрным, но очень открытым и ясным! И уж тем более, Летард не мог даже допустить мысли о том, что Гуго может ему в чём-то не доверять и что-то скрывать. Но выходило что может и очень даже легко. Что же это? Разве их дружба была лишь притворством? Разве Летард вызывал у него сомнения? Почему Гуго скрытничал? И ещё одно – может быть теперь также скрытничает Симон? Может быть Летард у всех вызывает такое чувство недоверия к себе?

– Не сходите с ума, – попросил Неро, – в ваших глазах столько обиды и бешенства, что вы заболеете. Скорее всего, Гуго не хотел подставлять вас под удар, учитывая, что для него самого это закончилось бесславной смертью. Если вы не знали о его делах, вам было легче.

– Чего вы хотите? – строго спросил Летард, проигнорировав просьбу гостя. – Я вас не звал, и я вас не знаю. С самого первого своего слова вы не сказали чего хотите, а только говорите о моём друге и о его делах. Но можете ли вы хоть что-то подтвердить?

– Могу, – сказал Неро. Строгость Летарда его не тронула. Он легко поднялся и вытащил из плаща тонкий плоский свёрток, протянул его Летарду. – Извините, что я занял у вас так много времени и вызвал у вас печальные мысли, но я пришёл из-за этого.

– Что это? – Летард не притронулся к свёртку. Своего гостя он не знал, его осведомлённость же насчёт дел его друга ему тоже не нравилась. Получалось, что какой-то Неро знал его друга лучше самого Летарда – как такое могло вообще понравится?

– Не бойтесь, там нет яда или ножа, змеи тоже нет, – Неро позволил себе улыбнуться, – впрочем, некоторые бумаги иногда опаснее ножа, змеи и яда. Здесь то, что Гуго попросил меня сохранить. В последние свои дни он подозревал, что его время на исходе.

– Что значит «подозревал»? – Летард всё ещё не притрагивался к свёртку. Гость нравился ему всё меньше и меньше.

– Он знал, что его дела ведут его самого к скорой смерти, но считал, что должен сделать то, что ему порчено.

– Кем поручено? Альбином?

Неро пожал плечами:

– Даже я знаю не всё. Но он попросил меня накануне своей смерти сберечь всё это, и я сберёг. Ни разу я не заглянул внутрь, не прочёл отсюда ни строчки, а теперь отдаю вам.

– Зачем? – Летард был ещё слаб и от этого непостоянного и странного гостя голова у него кружилась не на шутку. Всё было каким-то очень странным и даже пугающим, а он не любил пугающего, к тому же полагал, что с него-то уж хватит! Набегался!

– Я думаю, что я тоже скоро умру, – легко ответил Неро. – Бога ради, возьмите свёрток, у меня рука затекла так стоять!

Летард, не понимая что вообще делает, покорился и взял очень лёгкий свёрток. Пальцы прощупали там бумаги. Неужели эти лёгкие бумаги могут быть важны? Неужели из-а них может произойти что-то страшное? Неужели они могут нести гибель?

– Благодарю, – Неро склонил голову.

– Подождите! – Летард, не зная куда деть свёрток, быстро оглядел комнату, куда положить-то? И места вроде много, и бросать абы как тоже не хочется. И потом – а если там что-то страшное и опасное? Если кто увидит? Но себе самому он казался таким нелепым с бумагами! Он ведь и сам даже читал-то с трудом! – Подождите, если вам угрожают или нужна защита, вы всегда можете обратиться к Лиге, я и мой друг…

– Не стоит, – сухо оборвал Неро, – совершенно не стоит беспокойства. Хватит и того, что вы освободили мне руки. До свидания, мне пора.

– Постойте! – Летард, всё ещё не зная куда же приткнуть чёртов свёрток, преодолев свою слабость, развернулся и бросился вместе с ним за спешащим к дверям гостем. – У меня есть ещё вопросы!

– У меня нет на них ответов, прощайте! – Неро даже не остановился. Он знал, что Летард слаб и легко выскользнул за двери, лихо сбежал по ступеням и был таков! Как легко было ему – неказистому, непримечательному, смешаться с толпой! Как легко было ему всколыхнуть жизнь Летарда и исчезнуть, оставив после себя какие-то загадки и смуты.

– Вставать-то кто разрешил? – возмутилась Регона. Она была здесь, но как давно? Подслушивала ли? А может быть подозревала неладное и оставила себя на добровольном посту?

– Иду я, иду, – препираться с нею было бесполезно, да и не хотелось. К тому же, Регона была права – слабость во всём телебыла жуткая, липкая и больше всего на свете ему хотелось лечь.

– Пойдёшь, – пообещала Регона и сама, видимо для верности, подхватила его за локоть, – как миленький пойдёшь.

Он снова переступил порог своей комнаты и только укладываясь под заботой Регоны, вспомнил, что к груди прижимает свёрток. Тактичная Регона не задала ему и вопроса на его счёт, за это он был ей весьма благодарен. И в этой благодарности одна мысль пронзила уставшее уже сознание Летарда.

– Регона, а ты хорошо читаешь?

Она аж распрямилась от такого вопроса, почти оскорблённая.

– А тебе чего, сказку прочесть? – поинтересовалась она. – Так я могу и на память, но я бы на твоём месте прежде подумала!

Но оглядев бледное лицо Летарда, смилостивилась и ответила уже по существу:

– Да хорошо я читаю. И Мэри сама учила. Да и вообще, в нашем времени никак без этого нельзя. А что?

Летард больше не сомневался.

– Ты можешь кое-что прочесть… для меня? Так, чтобы никто не знал?

***

Симон не просто так ждал возвращения Летарда, и от Летарда он даже этого не скрывал. Тяжёлое бремя выпадало им, называлось долгом и скрепляло их с Лигой кровью и страхом. С поддержкой герцога Болмона медлить с этим кровавым делом было нельзя – герцог пока терпел, но было ясно как день, что он потребует самых решительных действий в скором времени и, кто знает, может быть даже успеет передумать о том, кого именно поддерживать, если Летард и Симон окажутся недостаточно ловкими для того, чтобы быть его марионетками.

Симон настоял:

– Если ты можешь держаться на ногах, то откладывать нельзя.

– Я знаю, – заверил Летард, к своему несчастью он и правда мог держаться на ногах, и сейчас считал это для себя большой неудачей. Да, разумеется, столкнись он лично с кем-нибудь из этих предателей-мятежников лицом к лицу, всё было бы иначе, он убил бы, не раздумывая, как убивали они с Симоном в ту чёртову ночь.

Но здесь было как-то иначе, здесь приходилось обвинять, говорить при всех и выносить решение о казни. Подходило ли это простому наёмнику? Летард считал, что это для него непосильная ноша, он и говорить-то не умел красиво, да и ещё на публике!

– Куда уж теперь деваться? – Симону это тоже не приносило удовольствия, – мы должны закрепиться, понимаешь? Если мы их помилуем, то какие же мы лидеры Лиги? Они нас гоняли, они нас хотели убить, обвиняли чёрт его знает в чём, а мы что? Стерпим?

– Говоришь ты верно, – согласился Летард, – но от этого мне не легче. Мы же не судьи!

– Мы теперь отвечаем за Лигу, а это даёт нам право быть судьями, – возразил Симон, хотя по глазам было видно, что вся его бравада была направлена больше к себе самому и к Летарду, нежели к истинным мыслям – чего уж скрывать, если и Симон тоже не был в восторге от того, что им предстояло сделать? Но как могло быть иначе? У всего есть цена, и он должен был начать платить свою цену – медлить было нельзя, он и без того ждал пока Летард встанет на ноги!

И всё-таки какой-то стыд грыз обоих. Странное и смешное даже дело – можно подумать, на счету каждого из них были сплошные добродетельные поступки! Но нет – переступить через что-то едкое, почти трусливое внутри себя, было им сложно. Казалось бы – вы убивали, вы были наёмниками, так почему так сложно вершить суд, нести кару тем, кто был предателем? По идее здравого смысла, оба должны были чуть ли не на радостях бежать на казнь, чтобы сжить со свету мерзавцев, пошедших против всего, что делало Лигу именно такой, какой она должна была быть!

Но нет. Всё оказалось очень сложно, и это не давало друзьям никакой лёгкости и почему-то придавливало всякое настроение, не давало даже оставаться в покое, и оба были вынуждены тратить множество сил, чтобы держать лицо.

А держать лицо пришлось. Как не увиливали бы – наступил чёртов час. И вот уже множество глаз смотрит с любопытством, конечно, в основном с любопытством, на двух лидеров Лиги, которых поддержал герцог Болмон. Большинство, как подозревал Симон, собрались-то в основном ради того, чтобы посмотреть на них, а не на праведный суд над мятежниками.

Каждый или почти каждый, видел как умирают люди. Что в этом интересного? А вот новые лидеры Лиги… это да, это интересно, и любопытно! Особенно, если учесть, что за ними военная мощь герцога Болмона!

Что воображали себе все эти пришедшие? Воинов? Рыцарей? Могущественных мудрецов? Кто знает! Но что увидели они? Двух вчерашних оборванцев-наёмников, которых видели мельком в Лиге прежде? Да разве ж такое должно случиться?

И пусть одеты оба были теперь добротно, насколько это было возможно – всё же поверить в то, что эти главы Лиги пришедшим было сложно. Не такими представляются главы простому люду! И уж тем более, не такими они должны быть бледными!

А бледны были оба. Летарду ещё прощалось – болезнь долго может скрывать слабость духа, которая к болезни не имеет никакого отношения, но и Симон был бледен. И оба они отличались от преступников – бывших своих собратьев, только тем, что были одеты получше, да стояли на другом месте, у кресел…

А бледность была одинаковой.

Приведших же преступников втолкнули безо всякого сожаления и милосердия, не заботясь о том, что они, скованные меж собою, не удержат равновесия, да повалятся друг на друга, создав суматошную кучу из пока ещё живущих тел.

И поднимали их из этого месива такими же пинками и зуботычинами. Нисколько не переживая о том, что эти люди и без того уже обречены на смерть, и нет никакого смысла подгонять их там, где не по своей воле устроили они настоящую свалку меж собою, споткнувшись и спутавшись в оковах.

Этот шум, произведённый осуждёнными на смерть мятежниками, немного ободрил Симона, позволил ему собраться и уже взглянуть на приведённых со строгостью, а не стыдливым смущением. Летарду такое пока было ещё недоступно, и он с отвращением и жалостью взирал на барахтающиеся тела, понемногу отлеплявшиеся друг от друга, встающие под пинками, гремящие цепями…

– К порядку! – воззвал Симон, поднимаясь из кресла.

Его не услышали. Слишком занимательно было общаться между собой.

– К порядку! – рявкнул Симон и воздел руки вверх, обращаясь к толпе, к своей толпе, которую ему ещё предстояло завоевать и удерживать.

На этот раз помогло.

– Я знаю, – сказал Симон, чуть волнуясь, но на этот раз уже не бледнея, а краснея от смущения и неловкости, – что вы все были удивлены тем, что я и мой друг Летард, которого вы знаете гораздо лучше, чем меня, стали во главе нашей любимой Лиги.

На взгляд Летарда слова были правильными, но очень уж длинно Симон говорил. Он чуть кашлянул, обращая на себя внимание больше Симона, чем толпы, хотя, конечно, заметили все, и Летард запоздало подумал, что не следовало ему обращать на себя сразу же столько внимания.

– Вы знаете нас обоих, – сказал Летард, когда Симон милостиво кивнул ему, позволяя вмешаться, – вы знаете нас как двух лигианцев. Многие из вас охотились за нами. многие из вас верили, что мы причастны к убийству Альбина. Но это всё ложь и козни вот этих…

Летард указал на приведённых мятежников.

– Среди них не все, – продолжил он, – не хватает самого главного.

Он осёкся. Судьбу Онвера ему приоткрыл с осторожностью Симон. На взгляд летарда Онвер должен был быть здесь, и именно он не вызывал у самого Летарда никакого сочувствия – казнить его было проще, чем казнить остальных.

Но именно Онвера не было.

Симон не прервал Летарда, хотя считал, что Летард заговорил очень уж прямо. На взгляд Симона, не следовало напоминать своим приспешникам о том, что все они совершили ошибку и гонялись за Летардом и Симоном по улицам – так было проще притвориться, что всё идёт своим чередом.

Симон взял своё слово:

– Эти люди виноваты не только в том, на что указал Летард. Основная их вина лежит в том, что они нарушили уставы и законы Лиги, что они возжелали грабить, нападать на невинных и пьянствовать, упиваясь своей властью. Не пожелав разобраться в ситуации, они нарекли себя властью и уверовали в то, что они эта власть.

Шум поднялся среди собравшихся. Кто-то поддерживал с горячностью слова Симона, кто-то же просил пощады для кого-то из мятежников, а кто-то пытался перекричать толпу и добиться ответа на вопрос:

– Почему герцог Болмон выбрал вас двоих?

Симон и Летард растерялись. Они знали, что любое собрание Лиги – это шум, но быть в шуме – это одно, а пытаться его унять – это всё-таки другое и гораздо более сложное.

– Тишина! – крикнул Симон. – Всем молчать! Вы поддерживаете нас – это хорошо, значит, вы остались лигианцами. Вы просите пощады – её не будет, все эти люди знали на что шли, когда преступали закон…

Симон лукавил. И он, и Летард это знали. Что, по сути, они знали наверняка о мятежниках? То, что они и в самом деле взяли власть в городе. Но к убийству Альбина они не были причастными. К гонениям на Симона и Летарда? Да, тут была их вина, но что им было делать, если их выставили врагами Лиги? Они защищали Лигу.

Вина их была расплывчатой, если подумать. Но думать было нельзя – власть нужно было удержать, а те, кто был у власти, не отдадут её добром. Болмон чётко сказал, что ему нужен порядок в городе и опора среди Лиги, и заводить дружбу с теми, кто кажется ему ненадёжным, он не будет.

– Затем, наконец, вы спрашиваете почему Болмон выбрал нас, – продолжал Симон, с трудом перекрикивая толпу. – Он увидел в нас продолжение закона, продолжение преданности Лиги и верил, что мы сможем вернуть Лиге и городу порядок!

На взгляд Летарда не следовало объяснять толпе связь с Болмоном. Загадочность и непостижимость придавала бы им веса. Но спорить с Симоном он не стал. Вместо этого сказал:

– Мы наведём порядок. И начнём с того, что покараем отступников. Лига должна стать прибежищем для достойных!

Симону это не понравилось. Кто бы определял достойность людей? И потом, разве стоящие здесь, ждущие смерти, а иного быть не могло, не были достойными в определённое время? Наверняка были, просто…

Ошиблись? Оступились? Были обмануты и ослеплены?

Не Симону уже об этом судить. Его положение не примет даже намёка на милосердие.

– Начнём с первого, подойди к нам, – велел Симон, преодолевая дрожь в голосе. Нужно было быть сильнее, нужно было быть грозным вершителем, нужно было показать строгость и непредвзятость. Нужно было судить.

Это было сложно и в мыслях, но в реальности оказалось ещё страшнее.

Оказалось, что люди не могут уйти словно тени. Оказалось, что люди плачут и смотрят с презрением, что они усмехаются и бледнеют… когда убиваешь в подворотнях, когда налетаешь на того, кого выслеживал, этого нет и в помине – там есть растерянность и страх, там есть желание жить, а здесь люди готовились к смерти и кому-то это удалось и он желал лишь одного – не показать перед своим уходом слабости, не дрогнуть, а суметь уйти достойно, а кому-то не удалось вовсе – и слёзы, слёзы слабых людей катились по щекам тех, у кого не хватило мужества идти до конца.

Оказалось, люди разные. Кто-то пытался защищаться, говорил, что был введён в заблуждение и обманут, что всё менялось несколько раз за короткий период, что все поверили в то, что Летард причастен к гибели Альбина…

– Это ложь, это не оправдание, – сурово рубил Симон, прекращая всякое оправдание, не желая вникать в него. У него не было права на милосердие, следовало закрепиться во главе Лиги, чтобы навести порядок. А Лига не пойдёт за тем, кто слаб и милосерден к врагам. И потом, оставишь их в живых, и что будет? Заговор через два месяца? Через две недели? Резня в постелях?

Нельзя рисковать. Нужно проявить жестокость, даже если эта жестокость отвратительна по сути своей.

Кто-то, впрочем, не собирался защищаться.

– Я грабил! – почти весело сообщил ещё один. – И знаете что? Это было прекрасно!

Он захохотал. Как знать, быть может, за всё время ожидания своего суда, ведущего к неизменному концу, он сошёл с ума и теперь ему было легко, а может и сразу он был сумасшедшим?

Наконец речи обвиняемых мятежников закончились. Кто-то из толпы ещё воззвал:

– Пощады для Хьюго! Пощады для Хьюго! Он защитник нищих!

Симон вздрогнул, нашёл взглядом означенного Хьюго. Это был один из тех, кто не защищался и не обвинял себя, а приготовился к смерти, принимая её как неизбежность, понимая, что его участь решена.

К этому крику прибавилось ещё несколько голосов, в основном женских:

– Пощады для Хьюго! Пощады для Хьюго!

Симон занервничал ещё больше, чем прежде. Не обращая внимания на Летарда, не советуясь с ним, он спросил:

– Почему они хотят для тебя пощады, Хьюго?

Хьюго глянул на Симона легко и светло, усмехнулся почти доброжелательно, словно не перед судьёй он своим стоял, а так, вёл дискуссию:

– Я никого не обидел и помогал хлебом и похлёбкой.

– этого недостаточно, чтобы искупить вину перед Лигой, – вступил Летард, хотя горло у него сжалось. Как знать, может быть и заслуживал тот же Хьюго пощады? Но могли ли они дать ему эту пощаду? Накануне они проговорили с Симоном, что закончить надо со всеми, надо быть праведным судом, но будет ли праведностью уничтожить того, о ком просят другие?

– А я и не прошу искупления вины перед Лигой, – ответил Хьюго всё также спокойно, – виновен, знаю. Да и где помогал, там сводил свои счёты, ничем с Лигой не связаны.

Хвала Господу! Этот человек снял с них необходимость мучительного размышления.

– Вы слышали, – Симон обратился к толпе, – этот человек виноват. Он сам сказал об этом.

Пожалуй, это был самый честный их враг. Хотя, как может быть врагом тот, кто стоит сейчас в цепях?

– Именем Лиги, именем наших законов, – Симон заговорил громче прежнего, чтобы услышали уж точно все, – все враги Лиги, представшие перед вами, все они примут смерть за свои преступления против Лиги и народа!

***

– Живой? – Симон поставил перед Летардом полную кружку тёмного эля. Он сам не любил эль, но в этот вечер им обоим требовалось что-то для того, чтобы забыться, чтобы суметь заснуть.

Ему хотелось сказать Летарду многое, что Летард слишком резок, что он совершенно не понимает дипломатии, но в такой вечер Симон не мог найти в себе слов, и малодушно решил, что отложит это на потом, в конце концов, что может произойти за это время? Потом поговорят, ничего не случится!

– Не уверен, – честно ответил Летард. Ему хотелось сказать Симону, что тот слишком уж дипломатичен, говорит слишком много и хочет как будто бы угодить толпе, но в этот вечер у Летарда не было уверенности в том, что он имеет право выдвигать своему другу подобные обвинения. В конце концов, это ведь был их первый выход в общество, к людям…

– И я не уверен, – признался Симон. – Они так шумели.

Да, шум был. Кто-то требовал казни немедленно, кто-то просил пощадить одного или другого, а кто-то и выкрикнул, что этим двум не место во главе Лиги. Последнего, впрочем, найти не удалось, хотя Летард и пообещал, глядя в толпу, это сделать. Симон же пытался унять шум и говорил о законе. Наконец, они справились, но оба взмокли от усердия, хотя, казалось бы, что сложного? – нужно было обратиться с речью!

– Хуже того было дальше, – возразил Летард. Он не мог забыть той минуты, когда приговор начали приводить в исполнение. Оказалось, что добровольцы для такого дела всегда есть. Оказалось, что они даже готовы полезть в давку, дойти до драки, борясь за право убить.

И только на одного Хьюго был лишь один доброволец.

– Они мертвы, – сказал Симон, – их тела вывешены на показ всем, кто усомнится в нашей власти. Похороним через два дня. Как собак. Без имени, без молитв.

Летард не ответил. У него не было представления о том, что будет через два дня, и не было веры в то, что он всё-таки поступил правильно. Кажется, что они оба дали маху. Да и что им эта власть? Да, порядок, они обещали Болмону порядок! Но что же? Наведут они его сейчас, а дальше? Что будет дальше?

– Надо поменять очень многое, – продолжал Симон, – надо продумать, кто из нас чем именно будет заниматься.

Он понял сегодня то, что не осознал ещё в полной мере Летард – пока они скрывались, у них выходило очень славно и даже весело, но вот сейчас они открыты, и что же? Даже при судилище они разошлись как будто бы во взглядах и словах. Нет, оба пришли к казни, но дороги были разными.

– Разделиться? – не понял Летард. – Зачем?

– Затем, что у тебя хорошо получается одно, а у меня другое, – объяснил Симон. – Ты не согласен?

Летард пожал плечами. Он не знал в чём он хорош и не знал что ему делать, вся эта возня с властью казалась ему непривычной, словно чужой плащ. Ему хотелось в те времена, когда он сходил с ума от взгляда на красавицу-Селесту.

Селеста… при этой мысли он немного оживился.

– Слушай, а может быть узнаем как там наши общие знакомые? – спросил он, взяв, наконец, кружку с элем, – твоя принцесса уже наверняка со дня на день родит, а моя красавица… что ж, она по-прежнему меня не знает, но хоть узнаю как она.

Он пил, и не увидел, как побледнел Симон.