Вечеринка в Куршевеле

Глава 1

Воздух в Куршевеле пахнет деньгами. Не теми сухими, хрустящими долларами, что воняют типографской краской и тревогой, а тяжёлыми, маслянистыми евро, которые сочились из кожаных портфелей, просачивались сквозь альпийские сосны и оседали инеем на хрустальных люстрах ресторана « Bagatelle [АС1] ». Это был воздух, которым дышали только победители, но дышали они им так глубоко и жадно, словно завтра эту смесь газов могли продать за наличные или отобрать по праву сильного.

Внутри было царство стерильного тепла и грандиозного шика. Колонны из полированного мрамора, больше похожие на застывшие куски сала, уходили в потолок, расписанный фресками, изображавшими пастушек в современных позах. Свет сочился из хрустальных бра[АС2] , преломлялся в стекле фужеров и тонул в белоснежных скатертях, накрахмаленных до такой степени, что они звенели, стоило лишь задеть их локтем. За каждым столом восседали русские – эстрадные короли, нефтяные бароны: люди, чьи имена были написаны на обложках жёлтых журналов, но чьи лица уже начали заплывать той особенной, сытой плотью, которая появляется, когда у человека есть всё, кроме выхода из зоны комфорта.

Они пили. О, как они пили! Здесь не было места проницательным дегустаторам; здесь заправлял праздник жизни, оплачиваемый вперёд. Кристальные графины с водкой, запотевшие бутылки «Кристалл» и ледяные вёдра с белым вином из Прованса, на котором, казалось, ещё лежал отпечаток средиземноморского солнца. Они сменяли друг друга с быстротой калейдоскопа. Гул голосов стоял мощным басом, как работа исправного органа, и только иногда его прорезал пронзительный, хрустальный женский смех, разбивавшийся о тяжёлый мужской баритон.

Внезапно, словно по приказу невидимого полководца, один из мускулистых мужчин у центрального стола, чей пиджак от Бриони[АС3] едва сходился на груди, встал, покачнулся в сторону и, вскинув руку, вытащил из ведёрка со льдом большой шест. На нём, затрепетав, взметнулся бело-сине-красный флаг.

– За Родину! – заревел он, и его крик подхватили, как эхо, десятки других глоток.

Шест воткнули в ведро, и флаг гордо повис над копчёным осётром и чёрной икрой. Символический жест, достойный великой державы, которая на мгновение забыла, что находится на территории Третьей французской республики. Русские на курорте чувствовали себя, как дома. Куршевель стал вотчиной, где свободные французы становились простыми крепостными.

Мари, стоявшая у серванта с подносом в руках, на секунду зажмурилась. Она была студенткой на платной основе в Университете Савойя Монблан, в городке Шамбери[АС4] , изолированном Альпами. Училась очно на менеджера, но уже второй год вынуждена работать в горном ресторане Куршевеля, чтобы платить за съёмную комнату. Её Мари делила с двумя другими студентками: Марианной и Жозефиной.

До недавнего времени ещё могла позволить себе купить обычные пончики с лавандовым рафом в Монопри[АС5] , но в мире что-то треснуло, а цены во Франции поползли вверх, следуя за инфляцией и бесконечными санкциями. Работа в «Багатель» стала не подработкой, а вынужденной необходимостью.

Она была красива той уставшей, призрачной красотой северянок: светлые, почти выцветшие волосы, собранные в тугой пучок, острые скулы и голубые глаза, которые умели смотреть так, словно видели всё и не видели ничего одноврееменно. Её форма была безупречна: чёрная юбка, белая блузка, маленький крахмальный фартук, завязанный на талии.

– Мари, ангел мой, – раздался за спиной мягкий, чуть картавый голос, – подойди, милая.

Это была мадам Клодина, начальница ресторана. Высокая женщина лет пятидесяти, с царственной осанкой и проблесками седины в чёрных, как смоль, волосах, которую она не пыталась скрывать. Мадам Клодина была из тех французских женщин, что любят своих сотрудников, как расстроенных детей, но знают цену каждому евро и могут наказать за растраченный цент. Она положила тёплую ладонь на плечо Мари.

– Ты видишь эту роскошь? – Тихо спросила мадам, кивая в сторону разбушевавшихся мужчин и блестящих жён, которые, казалось, были вылеплены из одного теста дорогой косметики. – Господин посол из России. У него день рождения. Заказ на пятьдесят улиток каждому члену банкета в честь юбилея... С айоли[АС6] . Он лично звонил поставщику в Марсель и требовал полной партии.

Мари кивнула. Улитки. Маленькие, жалкие, запечённые, брюхоногие моллюски, которых привезли утром в ящиках, полных влажной земли. «Пятьдесят страдающих улиток для господина посла. И для каждого рта, получившего свою медаль за выслугу перед высшим светом», – мысленно подумала она и непроизвольно поёжилась. Сколько уже раз Мари лицезрела напыщенных иностранцев, то и дело раздевающих взглядом при собственных жёнах в роскошных ночных платьях: ярмарка соблазнов никогда не кончится. А увольняться и скитаться по Франции в надежде оплаты курса образования – от такой перспективы её и бросало в нервную дрожь. Неумолимый цугцванг[АС7] , смешивающий чёрное с белым на одном ходу.

– Ты отнесёшь блюда с улитками гостям. – Мадам Клодина поджала губы, оторвав Мари от собственных мыслей и заговорила с некой горечью. – Я знаю, как это может быть тяжело. Думаешь, мадам Клодина родилась такой уважаемой и опытной? Мужчины... Слишком грубо работают и не имеют чувства такта. Но за этот вечер придёт твоя премия к концу месяца. – Она говорила это заговорщическим шёпотом, чтобы ни одна душа не расслышала. – Будет как раз на билет до Ниццы. Ты ведь хотела отдохнуть на море? Счастливый билет при лучезарном солнце.

Мари сглотнула и слабо улыбнулась. Море? Ей хотелось просто спокойно сидеть в библиотеке, а не чувствовать на себе липкие, масляные взгляды. Шум воды успокаивал и давал надежду. Она просто хотела покоя без масштабных человеческих страстей.

Мари взяла тяжёлое серебряное блюдо. На нём, словно ювелирные украшения какого-то вымышленного королевства, лежали пятьдесят ракушек в раскалённом масле, щедро приправленных петрушкой, в центре, словно одинокий парусник, находилась соусница с айоли. Вид был божественный и вызывающий жалость одновременно.

Она прошла через зал, грациозно лавируя между столами. Двое официантов, Жан-Пьер и Себастьян, проводили её быстрым, сочувствующим взглядом. Жан-Пьер бесшумно закатил глаза, показывая, что слышал очередную тираду о «русских свиньях» от су-шефа. Себастьяну уже не терпелось закрыть его в подсобке, так как Антуан может спровоцировать конфликт и последующие штрафы для всего персонала.

– Неси, неси, красавица! – Крикнул один из гостей, толстый мужчина с красным, как вареный рак, лицом. Он небрежно, почти по-хозяйски, шлёпнул Мари пониже спины, когда она ставила блюдо.

Мари вздрогнула, как ошпаренная. Её пальцы намертво вцепились в край подноса. Она стиснула зубы так сильно, что на скулах проступили белые пятна. Ей хотелось размахнуться, заехать ему по этой самодовольной роже серебряной крышкой и уйти. Но в ушах звенело обещание мадам Клодины о премии. Она сжала губы и, наклонившись к уху мужчины, который уже забыл о своем жесте и тянулся за вином, прошипела по-французски, тихо, но яростно:

– Ещё раз, и я расскажу своему парню. Он кикбоксер. Тебя порвёт на драже. – Соврала она сдуру, но так убедительно, что мужчина поперхнулся и на мгновение уставился на неё с искренним изумлением. Он попытался что-то буркнуть, но гул праздника поглотил его голос.

Прямо за её спиной началось представление. Из-за портьеры, похлопывая ладонями, вышел мужчина в камуфляжной футболке, которая висела на нём, словно мешок на скелете, и с российским триколором, небрежно накинутым на плечи. Это был Шаман. Глаза его горели странным, почти религиозным огнем, когда он взял микрофон и качнул бедрами. Зал взорвался рёвом.

– «Я РУССКИЙ!» – завопил он во весь голос.

Мужчины повскакивали, били себя кулаками в грудь, а женщины тонко взвизгивали. Официанты застыли в почтительном поклоне, делая вид, что им безумно нравится этот низкий, лирический тенор. Русский музыкант не столько пел, сколько выплёвывал слова в такт синтезаторной музыке. Жан-Пьер, держа поднос с пустыми бокалами, застыл с каменным лицом, пытаясь присоединиться к общему восторгу. Себастьян отработанным движением поклонился под одобрительный взгляд одного из банкиров за эффектное поджигание Б-52[АС8] .

Только на кухне за огромным стальным столом, су-шеф Антуан невозмутимо надел маленькие белые наушники, из которых еле слышно доносилась нежная, меланхоличная гитара «Pink Floyd». Он шинковал копчёную рыбу для салата, и его длинный, заточенный нож стучал по разделочной доске в идеальном ритме, абсолютно противоречащем воплям из зала.

Мари медленно отошла от стола. Чувствовала, как дрожат её колени, как кровь стучит в висках. Она остановилась за колонной, где стоял столик с шампанским, а на нём огромная, вычурная гора конфет, переливающихся карамельными сортами. Двадцать пять тарелок с улитками были разнесены. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться и немного перевести дух, и в этот момент её взгляд случайно упал на край горы конфет.

Там, среди золотистых карамелек и шоколадных трюфелей, лежала она. Маленькая, изящная ракушка с ребристым покрытием, окрашенная в ярко-золотистый цвет, с фиолетовыми полосами, словно лентами. Под остроконечным лиловым куполом двигались продолговатые щупальца, напоминающие ресницы или рога. Calliostoma annulatum[АС9] . Мари узнала её сразу – она видела такие в электронном журнале про морскую фауну. Эта улитка, сверкающая, словно шкатулка Фаберже, медленно, почти незаметно, взбиралась на гору дорогих конфет, оставляя за собой едва заметный, влажный след на серебряном подносе и обёртках конфет.

Мари смотрела на неё заворожённым взглядом. Это живая драгоценность, настоящая, спасшаяся от масляной смерти в духовке, карабкалась вверх к вершине искусственного сахарного рая.

– Мари, – раздался спокойный голос мадам Клодины.

Мари резко повернулась, заслонив собой блюдце с конфетами. Лицо её было бледным, но она заговорила быстро и громко, пытаясь перекричать Шамана, который уже перешёл на «Встанем!» и исполнял его с таким трагическим пафосом, что несколько женских фигур в соболиных мехах уже украдкой вытирали слезы и слали воздушные поцелуи кумиру.

– Мадам, – затараторила Мари, глядя на золотистую оправу очков начальницы, – я хотела уточнить... этот десерт для посла? Я видела, они приносили... этот торт с павлином, там же хвост из крем-брюле? Я никогда не видела ничего подобного! Это из той кондитерской на Рю-де-Риволи[АС10] , да? Там работают настоящие художники!

Мадам Клодина, польщённая вниманием к деталям, чуть прищурилась и снисходительно улыбнулась.

– Ты права, милая. Маленький шедевр. Но я не за этим подошла. Как ты, девочка? Не передумала насчёт Ниццы? Глаза у тебя горят, словно ты увидела призрака. Что-то странное происходит сегодня в Куршевеле. Иди, отдохни в подсобке минуту.

– Спасибо, мадам, – с облегчением выдохнула Мари. Если мадам Клодина заметила бы улитку, то премия улетела Себастьяну или Жан-Пьеру, а то и ворчливому Антуану.

Когда начальница, поправив аккуратную причёску, удалилась в сторону кухни, чтобы отчитать Антуана за слишком крупную нарезку, Мари снова повернулась к пирамиде конфет. Улитки с острым позолоченным конусом уже не было. Она исчезла так же внезапно, как и появилась, растворившись среди элитного шоколада.

Мари покачала головой. «Мне просто показалось. Наверно, переутомление. Тут не может быть никакой улитки. Это недоразумение», – пыталась себя успокоить она, чувствуя подступающую истерику от стресса.

Она направилась к бару, чтобы взять себе стакан воды. Около стойки сидел молодой человек, который не пил, не кричал и не хлопал Шаману, чем выбивался из общего ряда. Бледная кожа подходила тонкому, аристократическому лицу с близорукими, шоколадными глазами. Посторонний на бале читал меню, но на самом деле просто водил пальцем по строчкам, будто собирал буквы в слова.

– Простите, – сказал он по-французски с мягким, почти британским акцентом. – Вы не подскажете, откуда у вас здесь? – Он указал под свой стул указательным пальцем. Мари замерла. У ножки на превосходном ковре боком лежала та самая ракушка Calliostoma annulatum. Яркая, словно насмешка над теми, кто привык не смотреть под ноги. Она перекатилась и замерла, став подобием коралла. Мари машинально нагнулась и подняла её, чувствуя прохладный панцирь в ладони.

– Это... это просто морская ракушка, – запинаясь, сказала она. – Должно быть, выпала из ящика с продуктами... – И замолчала. Она только сейчас поняла, что дала незнакомцу повод для обращения в жалобную книгу. Мари корила себя за такие честные, но недальновидные слова.

Мужчина улыбнулся. Улыбка у него была застенчивая, почти мальчишеская.

– В этом, – он обвел рукой зал, где мужчины в смокингах уже начали драться за тост, а жена известного нефтяника намеренно вонзила каблук в ногу официанту, – мире случайностей не бывает. Я, кстати, Алексей. Печатаюсь под псевдонимом Юджин Ламар. Я здесь... За материалом. – Алексей словно стеснялся официантки не меньше, чем она своих нелепо сказанных слов. – Каждый банкет мне напоминает джаз-вечеринки двадцатого века… Словно погружаешься в чужую эпоху. Потому что в своей я создал себе карьеру и стал её заложником.

Мари смотрела на него. Затем на ракушку в своей руке. Перевела взгляд на флаг, что всё так же гордо реял над столом. Она прекрасно понимала смысл, сокрытый за умными фразами. Сердце билось сильнее от осознания, что отпуск в Ницце сделал её заложницей для профессии. И она может лишиться этого, став свободной. Сама же сдуру ляпнула про ракушку.

– За материалом? – Переспросила она глухо, переводя тему. – Трудно писать о том, что само себя не видит?

В этот момент Шаман, взмыв на кульминационной ноте, рухнул на колени, изображая гитару, и весь зал взревел, требуя продолжения банкета. Мари сунула ракушку в карман фартука. Алексей чем-то привлекал её. И она ловила себя на мысли, что фальшь с гостем про парня-кикбоксёра была слишком напускной. Грубая сила ничто по отношению к безграничной мощи ума. Интеллект разливается океаном, становясь слишком необъятным для одного бокала шампанского.

– «Трудно писать. – Философски подметил Алексей, прочитав на бейджике имя. – О том, что живёт на чужом празднике жизни, Мари».

– Юджин Ламар, – медленно повторила Мари, словно пробуя имя на вкус, – звучит как... как название парусника. Или как коктейль, который подают в одном баре на набережной Ниццы.

Она перевела дыхание и на секунду прикрыла глаза. Гул зала, звон бокалов, надрывный баритон Шамана, взывающего к небу и родине: всё это отступило на шаг в пустоту. Остались только она и этот бледный близорукий человек.

– Не выдадите меня? – спросила Мари почти шёпотом в мольбе. – Не говорите никому про это недоразумение в виде…

Она запнулась, потому что из груди вдруг поднялся комок, а горло сжало так, будто проглотила одну из тех самых улиток – целиком, вместе с чесночным маслом и раскалённой ракушкой прямо из печи Антуана.

Алексей посмотрел на неё с той внезапной снисходительностью, которая бывает только у людей, которые знают цену тишины вследствие задумчивости.

– Вы боитесь, что я расскажу? – Переспросил он. – Мари, я писатель. Я приехал сюда за тем, чего нет в “официальных сводках”, а не для того, чтобы доносить метрдотелю[АС11] о маленького “недоразумения” официантки. Ваш секрет умрёт со мной. Обещаю.

Она выдохнула. Почему-то Мари поверила ему сразу – не потому, что он говорил красиво, а потому, что в его голосе не было той самоуверенности и пошлости, которые сочились из каждого мужского лица в зале.

– Спасибо, – Пролепетала она, и в голосе прорезалась усталая, но искренняя благодарность. Но имя на французский манер засело в её голове. – А этот ваш псевдоним «Юджин Ламар». Зачем он вам? Меня всегда интересовал этот вопрос. Зачем люди меняют имя? Вы же не преступник, правда?

Алексей усмехнулся и постучал по стойке в такт тёплой усмешке. Он отложил меню в сторону и развернулся бледным лицом к Мари. По виду больше напоминал пробудившегося вампира из знатного рода, нежели писателя.

– Потому что «Алексей Потапов» – это просто русский для иностранного глаза и ничего больше. Не звучит и не создаёт эхо в комнате. – С долей сожаления произнёс он, смотря в голубые глаза Мари. – А я же пытаюсь выйти на зарубежный рынок. В Париже, Брюсселе, Бёрне[АС12] , что возможно. Мои тексты о нас, о русских, о нашей богатой культуре, но я хочу, чтобы их читали те, кто никогда не был в этом зале. Кто не знает, как пахнут деньги, смешанные с водкой и пошлостью по типу Гелендвагенов. Поэтому я и стал Юджином Ламаром без всяких документов.

Он помедлил и, чуть наклонившись к ней и произнёс, излучая доверие:

– Если первое слово читать на английском, а второе на французском, то получится: «Твой джин морской». Слышите? Море, свобода, соль на губах. То, чего сейчас, – он кивнул в сторону стола, где посол уже размахивал бокалом, – не наблюдается.

– «Твой джин морской». – Повторила она, удивляясь этому странному писателю всё больше и больше. – Красиво звучит. Как заклинание.

В этот момент рядом с ними, словно дух, вынырнул бармен: высокий, седовласый, с лицом, будто вырезанным из оливкового дерева. Он ловко, почти танцуя, разливал янтарные ликёры в низкие роксы: Куантро, Гран-Марнье,[АС13] что-то ещё, Мари не успела разглядеть. Лёд звякнул, как хрустальный колокольчик. Бармен молча, с той сосредоточенной грацией, которая приходит только после тысяч смен и ночей, провёл по мрамору влажной тряпкой, стирая чьё-то пролитое шампанское. И снова скрылся в полумраке за стойкой, оставив на бархатной поверхности двойной след: влажный и сухой. Словно время здесь текло двумя разными реками: одной не повезло высохнуть, а другая несла в себе массу карпов, форели и налимов.

Мари нащупала ракушку ладонью в кармане фартука. Маленькая, золотистая Calliostoma annulatum, чудом спасённая от смерти в чьём-то богатом рту, всё ещё хранила прохладу и свежесть моря. Она нежно сжала её, чувствуя, как ребристый панцирь врезается в кожу через ткань.

– Извините, – сказала она Алексею, – мне нужно на секунду. Скоро вернусь, Юджин Ламар. И мы договорим.

Алексей кивнул с томным вздохом. И принялся рассматривать интерьер помещения, как инженер-любитель, подмечая все неточности, которые и называют «стилем».

Она отошла к служебному проходу, где в раздевалке для персонала и находился шкафчик с её инициалами. На второй полке, среди смятых салфеток и пустых коробок из-под чая, лежала потёртая кожаная ключница. Мари осторожно открыла её. Внутри, среди небольших ключей от комнаты, от велосипеда и маленького брелока с Эйфелевой башней, нашлось место для нового гражданина Франции. Она положила улитку в отделение, где обычно лежала мелочь, и прикрыла крышку. Cнаружи конус торчал кожаной кнопкой.

– Ты теперь будешь жить у меня. – Прошептала она запрятанной ракушке. – Куплю тебе аквариум. Там тихо. Там нет масла и чеснока. Там нет наигранного шоу. А потом возьму тебя в Ниццу. Ощутишь шум прибоя снова. Почувствуешь себя в своей тарелке.

Затем она услышала голоса снаружи раздевалки. Антуан не давал спуску Себастьяну в споре, они касались таких тем, как “настоящий француз”, “культурная замена” и “снобизм высших лиц”. Мари эти темы не трогали в данный момент. Но нельзя допустить, чтобы нового спутника заметили.

Она сунула ключницу в карман фартука, закрыла шкафчик на ключ и выпрямилась. Когда Мари вернулась в зал, проходя мимо Антуана и Себастьяна, Шаман уже закончил свою программу. Певец воодушевлённо стоял с победной улыбкой, обливаясь потом. Камуфляжная футболка промокла насквозь, латексные штаны стали «второй кожей», а лоб блестел: его он то и дело вытирал ладонью, чем напоминал сборщика жемчуга на побережье.

И тут, пошатываясь, к нему подступил господин посол. Лицо его было багровым, как вино во рту, галстук съехал набок, а в руке он держал бокал, который расплёскивал на ковёр с каждым эффектным жестом. Виновник мероприятия обнял Шамана за плечи, прижав к своей груди, и заорал так громко, что даже музыка на мгновение стихла:

– Шаман! Дорогой! Гениально! Просто гениально! Ты внёс огромный вклад в культуру России! Знаешь, что я скажу? Когда мы вернёмся, я лично позвоню в министерство! Ты соберёшь Олимпийский! Ты голос нации! А эти, – он неопределённо махнул рукой в сторону французских официантов, разносящих закуски в виде устриц и тонких кусочков отборного бри, – они ничего не понимают! Они же не знают, что такое русская душа! К тому же победа будет не за этими лягушатниками! А за Россией!

От такой пылкой и воодушевляющей речи посыпались бурные аплодисменты и одобрительные крики. Шаман, слегка опешив от такого напора, но быстро вернув профессиональную улыбку, похлопал посла по спине.

– Спасибо, Ваше Превосходительство. – Сказал с улыбкой он, стараясь перекричать внезапно грянувшие аплодисменты. – Для меня честь служить искусству. А наша великая страна будет жить вечно!

Посол попытался чокнуться с ним, пролил вино на рубашку Шамана, рассмеялся и, обняв певца ещё крепче, потащил его к столу, чтобы произнести новый тост.

Мари стояла у колонны, прижимая руку к карману, где лежала ключница с улиткой, и смотрела на эту картину. На пьяного посла, обнимающего Шамана. На флаг, который кто-то снова водрузил на ведро со льдом. На Алексея, сидевшего в углу с блокнотом в руках, что-то быстро записывающего карандашом и украдкой с холодностью поглядывающего на центр зала.

Мари встретилась с ним взглядом. Он едва заметно кивнул, и в его глазах мелькнула та же мысль, что и у неё: этот праздник жизни был лишь декорацией, под которой кто-то испуганно прятал пустоту. А настоящая жизнь – там, за стенами ресторана, в темноте альпийской ночи, в книгах на полке и в ракушке, спасённой от печи.

Мари отошла к стойке, взяла графин с водой, чтобы снова включиться в рабочий ритм. Бармен, не глядя на неё, вытер стойку ещё раз и спокойно бросил стандартную фразу к окончанию любого рабочего дня:

– Три часа, и смена кончится. Осталось немного, Мари. Нам всё нипочём. Как и им. – Он махнул кистью с полотенцем в сторону русских.

Она не ответила. Просто взглянула в окно, где за толстым стеклом мерцали звёзды над снежными шапками Альп, и улыбнулась – не тому залу, не послу, не Шаману, а маленькой улитке в своей ключнице, которая теперь, наверное, впервые за весь день чувствовала себя в безопасности.

Мари в мечтах, предвкушая свой отпуск, уже странствовала по гаваням, портам и рыбацким деревушкам. Улитку, которая будет сопровождать её в скитаниях, она решила назвать Улиссом[АС14] .

[АС1]Безделушка (фр.). Одно из ключевых мест отдыха в Куршевеле для иностранцев. Далее: Багатель.

[АС2]Настенный светильник.

[АС3]Бренд итальянского дома моды.

[АС4]Ближайший небольшой город около Куршевеля, является важным центром образования для региона Оверн-Рона-Альпы во Франции.

[АС5]Супермаркет в Шамбери, имеет низкие цены.

[АС6]Чеснок и оливковое масло (фр.) – это популярный в средиземноморской кухне белый соус на основе эмульсии чеснока и оливкового масла. Он имеет густую консистенцию и яркий, насыщенный вкус.

[АС7]Позиция в шахматах, когда каждый ход приводит к неудачным последствиям.

[АС8]Шот из кофейного, сливочного и апельсинового ликёров. Поджигается, при этом лучше быстро опустить трубочку до дна и выпить.

[АС9]Кольцевидная каллиостома (лат.) Обитает на побережье Тихого Океана.

[АС10]Одна из самых длинных и известных улиц Парижа, естественное продолжение Елисейских Полей на восток от площади Согласия по правой стороне Сены.

[АС11]Хозяин гостиницы (фр.)

[АС12]Столица-кантон Швейцарии.

[АС13]Куантро – крепкий французский ликёр, смесь апельсинов и специй.

Гран-Марнье – французский ликёр, напоминающий кюрасао, но крепче по градусу и выдержке.

[АС14]Второе имя Одиссея Гомера. Также название романа Джеймса Джойса.