Вече.404

Пролог

С каждым такое случается — продираешь глаза и думаешь: «я не должен тут быть».

Где «тут»? И почему бытие стало вдруг невыносимым? Вопрос риторический. Ни ты сам, ни кто бы то ни было ещё не спешит дать ответ. Это аксиоматически выверенный исход сиюминутных размышлений о сути мироздания. Не повезло — и всё тут.

Продираю глаза. Тело изнывает от боли. Не в каком-то конкретном месте, а сразу во всём организме пылает огонь адской, чудовищной боли, будто несколько минут назад меня били и терзали, а потом бросили на произвол.

— Кажется, очнулся... — прозвучал голос над ухом.

В нос ударила вонь. Все сточные канавы мира смежили русла и направили потоки прямо сюда, чтобы богатейшая палитра самых убойных и отвратительных запахов мигом вытащила меня из темноты забвения.

Я пришёл в себя.

Чёрт побери, я не должен тут находиться. Никто не должен — такое пробуждение и врагу не пожелаешь. А за свою жизнь я накопил большое количество недоброжелателей.

— Ты как?

Будто сквозь мутное стекло вижу лицо, вытянутое, с бородой. Оно и говорит со мной. Наблюдаю за движениями губ, как если бы стремился выудить хоть какой-нибудь смысл из этого немого представления, и спустя несколько секунд понимаю, что звук доходит до мозга с опозданием. Изображение есть — речи пока что нет.

— Ты как, спрашиваю?

Отвечаю честно:

— Херово.

Из всех вариантов реплик я по наитию выдал именно эту. Во-первых, потому что мне действительно херово. А во-вторых, потому что ничего другого я о себе не знаю.

Эта мысль молнией озарила сознание. Я не знаю, кто я. Моё прошлое, мою предысторию словно стёрли, оставив сосущую пустоту отшибленной памяти. Я не просто потерял случайные эпизоды жизни, нет, я будто возник из небытия прямо сейчас, в этот момент. И почему-то из кармического ничто меня выплеснуло, судя по застоявшемуся запаху мочи, дерьма, грязи и пота, в безвестную клоаку. С другой стороны, запах это единственное, что на данный момент настроено против меня, раз люди озадачиваются моим самочувствием.

— Крепко же тебе досталось, воевода...

Кто?

Воевода?

За спавшей с глаз мутью прямо перед собой я увидел группу людей; все сидели у подножья деревянной решётки и были одеты в наряды, что навевали воспоминания о школьных учебниках по истории Древней Руси. Героические воины, стоящие на страже славянских земель... Только теперь эти герои лежали на дне деревянной клетки, сбитые в кучу, потому что сама клетка не отличалась большим объёмом. Спустя мгновение понимаю, что моё положение ничем не лучше — я лежу на устланном соломой деревянном настиле, а ко мне жмутся чужие тела. И пол почему-то дрожит и качается.

— Долго же едем, — сказал мужик справа от меня. Тоже с бородой, лоснящейся от пота.

Едем?

От удивления повернув голову, я чуть было не высвободил содержимое желудка. К горлу поднялся ком, а на глаза накатила тьма. Собрав силы, я подавил, насколько мог, дурноту, и осмотрелся.

Мы ехали в группе из нескольких повозок, в которых тоже сидели в клетках типичные персонажи славянского фэнтези. Все с пустыми глазами и пожелтевшими лицами.

Кругом лишь выжженная пустыня и палящее солнце. И сопровождение — странные существа в рыцарском облачении. Которые не были людьми. С одной стороны, я должен был изумиться такому повороту истории, с другой — сама реакция изумления как бы удалилась на необходимую дистанцию, чтобы я воспринял её как своего рода программную команду: здесь я поражаюсь тому, что вместо человеческих всадников вижу человекоподобных ящеров, с острыми лицами (или физиономиями...), большими ядовито-жёлтыми глазами с вертикальными зрачками и длинными хвостами. И в глубине души, вероятнее всего, я был потрясён. Но на деле рассматривал ящеров с безразличием туриста в очередном музее.

— Нас кто-то сдал, — произнёс мужик напротив меня.

Логические цепочки нехотя собирались в более-менее осмысленные последовательности: нас везут в клетках ящероподобные существа; кругом солнце и зной. Мы здесь не по своей воле. Осталось только выяснить общий контекст.

В горле пересохло так, что я готов убить за глоток свежей воды. Впрочем, так скажет каждый, с кем я разделяю сейчас плен.

Точно! Скорее всего, нас пленили. Эти самые ящеры. Воевода, «крот» — элементы складывались в целостную картину. Но причём здесь я?

Скромная персона, что обнаружила себя в повествовании, точно не подходящем моим изначальным характеристикам, и как только я добирался до этого пункта, дальше сознание рисовало перед мысленным взором глухую стену из космического вакуума, потому что ничего другого, кроме банальнейшего факта самосознания, моя память выдать не могла. Я появился здесь случайно. Я не знаю, кто я. Меня зовут воеводой; меня окружают люди, которых раньше я видел только на картинках или в кино, но, вашу мать, что было-то в этом раньше!? И что такого в нём произошло, чтобы я очутился тут? И куда это раньше делось!?

Вопросы требуют ответов.

И вряд ли меня просветят эти добрые люди. Они смогут сказать, что произошло до того, как мы все очутились в этих клетках. Но как я здесь появился – это знание, смею предположить, находится за границами их понимания.

Шагающие рядом с нашей повозкой ящеры о чём-то говорили друг с другом, несколько раз оглядываясь на нас и с отвращением щуря глаза. Состоящая из шипения, щелчков и свиста, речь этих существ казалась весьма зловещей.

— Найти бы гада! — сказал мужик, сидящий слева от меня. — Я бы ему башку оторвал!

— А откуда нам знать, что не ты лазутчик? — спросил тот, кто сидел напротив.

— Я знаю, что я не предатель. Я за своих горой. Это все знают. И воевода наш знает. Да?

Я хотел было ответить, что, конечно же, знаю, но проблема заключалась в том, что я не знаю ровным счётом ничего. Ни как меня зовут. Ни кем я был раньше. Я даже не знаю, кто я сейчас. Слово «воевода» мне мало что говорит.

— Да отстань ты от него, — сказал сидящий справа. — Не видел что ли, как нашему воеводе по черепу врезали? Ему бы сейчас лекаря...

— Ребята, — произнёс я, — спасибо вам. По башке я и правда получил знатно. Да так, что забыл всё.

— Это что ты такое говоришь? — спросил тот, кто напротив меня сидел. — Как так-то?

— Наверное, амнезия...

Чёрт меня дёрнул сказать «амнезия»! Это ж всё равно что какая-нибудь колдовская хрень для них. С каких это пор в Древней Руси знают, что такое амнезия? Хотя, когда воюешь с ящерами, всё может быть.

— И правда врезали сильно. Аж не по-нашему говорить начал.

— Это потеря памяти.

Все в повозке замолчали. Видимо, слова о потери памяти заставили их серьёзно задуматься. Сидящий напротив мужик хитро смерил меня хитроватым взглядом. Хреновый из него игрок в покер. Раз у воеводы память отшибло, есть шанс перехватить место командира? Я не знаю, кто я, но характер-то остался, поэтому, кем бы ты ни был, человек с обложки древнерусской истории, а воеводой тебе не быть.

— Идан, а что последнее ты помнишь? — спросил этот мастер маскировки.

— Пытаюсь вспомнить, да вот не получается никак.

Значит, Идан. Так меня зовут. Собственное имя звучит как абсолютно чужое, далёкое, экзотическое. Ведь к имени привыкаешь с рождения, оно становится тебе родным и ты практически сливаешься с ним в едином образе личности, но сейчас «Идан» не отзывается во мне ни одним откликом. Я словно смотрю на себя со стороны, и это не типичный литературный троп, которым злоупотребляют писатели, не в состоянии описать момент, когда герой теряет сознание или погружается в глубокий сон. «Посмотреть на себя со стороны» — вполне обычное дело. Мы в любом случае остаёмся в пределах собственной индивидуальности, собственного самосознания. А здесь я правда глядел на себя со стороны. Вернее, глядел на человека по имени «Идан». Он — не я. А кто я... Скопление боли, недоумения и жажды.

— Радим, а помнишь, было также у одного из дружины Ярослава? Там тоже дубинкой по башке дали, так человек как дитя стал? Его и ходить учили заново, и с ложки есть.

— Ну, с воеводой нашим, вроде, всё не так плохо.

— Обнадёжили вы меня, — сказал я и закрыл глаза.

Наивно полагать, что, закрыв глаза, я возьму и проснусь — и получится, что это был лишь сон. Очередной штамп, очередной дешёвый трюк, чтобы запутать читателя. Запутался в итоге я сам.

— Проклятые русы! — закричал один из ящеров-конвоиров. — Убьём вас всех! Не останется на земле вашего рода поганого!

— Чтоб ты сдох, ублюдок! — заорал мужик слева от меня. — Ты отродье сатаны!

— Ты первым умрёшь, рус, — прошипел ящер. И загоготал.

— Младен, хватит, — сказал Радим. — Нечего их потчевать нашей злобой.

Ящер поскакал дальше, и разговор вернулся к теме того, что я помню.

— А сколько мы уже в пути? — спросил я.

— Да дня четыре, — ответил Младен. — Как нас разбили у речки той окаянной, так нас и везут.

— У ящеров там, наверное, погранзастава, — добавил Радим. — Сдаётся мне, не просто так они нас схватили.

— А что же? — удивился тот, кто сидел слева от Радима. — Раньше иначе было, что ли?

— Не вижу смысла в том, чтобы тащить нас за тридевять земель непонятно куда, — сказал Радим.

— Так всегда ящеры пленных брали.

— Но не в таких количествах. Только если...

— Чего?

— Если им нужны жертвы для обрядов.

Мужик слева от Радима охнул.

Для каких таких обрядов нужно так много людей, я решительно не понимал, но догадка насчёт того, что обряды явно несут насильственный и кровавый характер, теплилась где-то в глубине рассудка, и мне очень хотелось, чтобы это действительно оказалось обычным сном.

Бывают же сны, которые не отличишь от реальности? Почему-то данный принцип не работает тогда, когда должен работать.

— Тогда надо что-то придумать, чтобы выбраться отсюда, — сказал я.

— Воевода дело говорит! — поддержал Младен.

Видимо, Младен не отличался интеллектом, потому что идея того, что надо как-то вырываться из плена, роилась в мозгах каждого, кто находился в клетке.

— И куда ты побежишь, а? — спросил Радим. — Пустыня кругом, а мы не знаем, куда едем. Ты умрёшь раньше, чем доберёшься до наших.

— Да мы тут и так сдохнем, — отрезал Младен.

— Хватит спорить, — произнёс я. — Всему своё время.

Чувствовал я себя немного лучше. Боль не ушла, но я с ней смирился, отчего умственные процессы протекали быстрее. Радим был прав, бежать сейчас смысла нет. Во-первых, нас догонят. Во-вторых, даже если не догонят, окружающий ландшафт (в котором, скорее всего, водятся разнообразные виды плотоядной фауны) покончит с нами резво и шустро. Поэтому оставалось только одно — ехать и ждать, пока ситуация не прояснится.

Ящеры, что шагали рядом с нашей повозкой, продолжали трепаться о чём-то своём. Я слушал их речь, как музыку, поймав себя на мысли, что нахожусь в некоем трансе — отрешённый от положения дел, от всего материального, плыву незримым духом близ новоприобретённого тела и будто ловлю волну хаотического, безродного бытия, по прихоти которого оказался здесь. Стоящие широченной стеной вопросы вдруг повалились наземь, как стволы деревьев ложатся под ураганным ветром, и перед мной распростёр объятья недостижимый горизонт знания, что, скорее всего, раскрыл бы мне все карты, но горизонт подрагивал, точно марево в жаркий день, прямо как сейчас, когда солнце в зените, и ты не чувствуешь даже собственного сердцебиения... Чужеземная речь баюкала меня, но спать не хотелось. Я просто отпустил то, что не мог контролировать. В данный момент я был абсолютно беспомощен и бессилен. Чёрт возьми. Меня не должно здесь быть.

Все мужики молчали, погружённые в свои думы. Все крепкие, плечистые, одним словом, дружинники-богатыри, витязи, но такие жалкие — пленённые, брошенные в клетку, сродни животным. Впрочем, воины стойко переносили унижения. С виду они ничего не боялись, но всех, кажется, беспокоило то, что уготовили пленным ящеры. Я представлял себе буйные танцы вокруг гигантских костров, когда жертве вспарывают живот, вырезают сердце, съедают её плоть... Не зная, откуда в голове рождаются подобные образы, я просто фантазировал на тему собственной гибели. Это не самый катастрофичный исход. Кто знал, что я уйду из мира столь быстро. Не так легко, конечно, как в него попал, но всё же не придётся жить с интригой, а как же я тут очутился. Загадки меня нервируют. А загадка вроде истока моего бытия так вообще сносит башню и оставляет вместо неё зияющую дырень немого изумления, которое несколько мешает жить.

Во всяком случае, кое-что я узнал. Радим очень хочет стать командиром. А Младен не способен мыслить стратегически.

И меня зовут Идан. Странное имя. Оно пока что оставалось для меня только случайным набором букв, что логично, ведь узнал я его совсем недавно. Создавалось впечатление, что меня просто запихнули на место другого человека. И осталось лишь моё «Я», которое говорит, мыслит, что-то пытается сообразить, а всё остальное — это Идан. Однако предысторию, полагаю, выяснять не придётся — всё равно скоро убьют.

Не помню, когда я начал относиться к смерти с такой лёгкостью. Просветлённый потерей памяти, мой разум проникся глубинным смыслом существования — смерть это просто эпизод жизни. Она ничего не стоит, ничего не значит. Знал бы я, что для просветления достаточно полной амнезии... Конечно, это ирония. Смерть не пугала потому, что ничего в этом мире не держало меня, не привязывало к себе. Мы боимся потерять нечто дорогое, сокровенное. Из последних у меня были только ноющая боль во всём теле, пекло и невыразимая вонь.

***

На пустыню опустилась ночь, и разогретая за день земля в мгновение ока остыла, сковав наши тела ледяным дыханием беззвёздной тьмы. Ящеры начали весело улюлюкать и кричать. Хор сотен чешуйчатых пастей слился в ужасающий вой, несущийся над песками неприкаянным призраком.

Вдалеке засверкали огни сторожевых башен.

— Конец вам, твари, — прошипел тот же ящер, что решил попугать нас днём.

— Это мы посмотрим ещё, — сказал я с наигранной бравадой. Просто решил немножко войти в роль. Раз я воевода, следует соответствовать.

Радим опешил и посмотрел на меня растерянным взглядом. Да, Радим, я пусть и без памяти, но уступать свой титул не собираюсь.

Скоро мы доехали до крепостных ворот.

Стражники приветствовали своих.

Раздался клич, словно удар хлыстом, и сквозь гул нечеловеческих голосов зазвучали цепи и механизмы: ворота из тяжёлого, усиленного железными пластинами дерева, медленно разъезжались в стороны.

Нас вели маршем сквозь широкую площадь, и ящеры галдели и присвистывали, видимо, сходя с ума от своего военного триумфа. Издавая гладкий блеск в свете факелов, чешуйчатые морды походили на волнующуюся гладь морского залива, а вой и гогот добавляли картине оттенок чего-то жуткого, отталкивающего, как если бы я видел то, к чему давно привык, но в совершенно другом тоне.

Повозки остановились, и главный ящер (я его так для себя определил) поднялся на одну из клеток. Воздев руки к небу, он раскрыл пасть и завопил, точно дикий зверь. Толпа поддержала лидера. От шума заложило уши.

— Видимо, сейчас с нами пока ничего делать не будут, — предположил Радим.

— Значит, будет передышка, — сказал я. — Можем что-нибудь придумать.

Главарь выступил с пламенной речью. От незнания языка содержание речи всё равно оставалось понятным и доступным: враги падут под нашим неколебимым натиском. Снова клише. Кажется, что жизнь — сборник готовых формул, конструкций и знаковых фигур, а мы только скачем между ними, не успевая включить сознание. И кто бы на каком языке ни выражался, примерный смысл всегда можно считать.

Повозки тронулись, и скоро клетки с нами опустили с помощью крюков на землю. От ощущения твёрдой опоры под ногами стало спокойнее, и на меня вдруг навалилась усталость.

— И повоевать-то толком не успел, — сказал дружинник из соседней клетки. — Только отправили сюда, и тут же в плен попал.

— Не раскисай, болван! — гаркнул сидящий с ним воин. — Ящеры этого и добиваются!

Я не понимал, как играть роль военачальника. Будто игра, в которую только зашёл, высыпала на меня набор из бесчисленных опций, каждая из которых обладала особым, специфическим значением. И всё бы ничего, да правила мне неизвестны.

И какая мне разница, что произойдёт с этими людьми? Мне бы самому выбраться — из клетки, из этого тела, из этого мира...

Та ещё задачка!

Глава 1. Предатель

Обессиленные и измученные, без единого глотка свежей воды, мы ждали своей участи. Приставленная к нашей тюрьме охрана не давала никакого шанса обсудить план побега, поэтому мы решили, что нужно ждать утра.

Память так и не прояснилась. Я питал слабую надежду, что вот-вот в мозгу вспыхнет озарение, и наконец-то до меня дойдёт причина того, почему я оказался в этом теле и в этом мире, но воспоминания обрывались точно на моменте пробуждения.

Такого просто не бывает. Находясь здесь, среди смрада, грязи и пыли, я продолжал упрямо не верить в то, что происходит. Да и как такое может происходить? Жил себе, жил, и тут — раз! — повозка, решётка и конфликт между двумя расами.

В любом случае, необходимо набраться сил, а для этого следует постараться хотя бы чуть-чуть поспать.

Вдалеке — шум и гомон военного лагеря. Змеиные наречия ящероподобных существ. И тени, что отбрасывали языки пламени факелов и костров. Жуткий эффект, словно порождённый горячечным сном. Впрочем, сама реальность для меня и представала скорее горячечным сном, нежели логически выстроенной и гармонично действительностью.

Да и когда мир поддавался логике? Это всё изобретение человека; следствие потуг его ограниченного разума охватить в едином порыве рациональности всё мироздание, когда оно, делающее вид, что полностью сложило оружия и сдалось, тут же ускользает от готовых было сомкнуться в исчерпывающих смыслах схем. А сейчас я не то что осмыслить, а вовсе представить себе не могу, что происходит! Даже если растормошу сейчас своих подчинённых с приказом объяснить мне, бедолаге, что же тут творится, я ничего не пойму, потому что банально не в курсе предыстории. Я не знаю историю вражды.

Закрыв глаза, я провалился в блаженную тьму и почувствовал себя необычайно легко и свободно. На кратчайшее мгновение загорелась уверенность, что, придя в себя, я окажусь там, где на самом деле всегда находился, рассыпчатая поволока дрёмы спадёт и на её месте останется лишь изумление, какой же детализированный сон мне приснился. И в сумраке подсознания даже начали мерещиться знакомые образы удалённой жизни, как вдруг меня вырвали из забытья, воздух исчез, и я совсем не мог вдохнуть.

Раздался гогот.

В последний момент я понял, что по лицу катятся капельки воды. Начав хватать жидкость ртом, я почувствовал едкий запах помоев. Будто воды вычерпнули прямо из сточной канавы.

— Подьёмы, русы! — раздался грозный крик.

— Чёрт бы вас всех побрал, — ответил Радим.

Ящеры поставили рядом вёдра, из которых только что выплеснули на нас воду, и разошлись.

Яркий свет солнца заливал всё пространство вокруг. Фокусируясь в каплях воды, лучи нещадно жгли и жгли кожу, так что дружинники принялись вскорости вытирать лица и предплечья, чтобы избежать ожогов и волдырей.

— А мы успели отправить гонца перед нападением? — спросил меня Радим.

— Откуда мне знать? — запротестовал я. — Я ничего не помню.

Радим злобно посмотрел на меня.

— Что? — Я немного приподнялся, чтобы занять более уверенную и готовую к словесным нападкам позу. — Думаешь, я вру?

— Тогда почему ящеры знали, где находится твоя дружина? Откуда нам знать, что ты не предатель?

Воцарилось молчание.

Учитывая то, что у меня потеря памяти и что мне практически ничего не известно, вполне логично предположить, что я могу быть «кротом», но сейчас ничто не отличалось такой ясностью и очевидностью, как мысль о том, что Радим пытается переиграть ситуацию и занять моё место воеводы.

— Предателем может быть кто угодно, — парировал я. — На твоём месте я бы не разводил здесь споры. Раздор между нами может быть на руку врагам.

— Наша дружина отправилась сюда по секретному приказу князя, — вставил свои пять копеек Младен.

— Если наш воевода делает, что всё забыл, то наверняка должен это знать, — сказал Радим.

— Раз приказ секретный, а я без памяти, то нам положиться больше не на кого, — сказал я. — Да и как мы могли послать гонца?

— Радим, в самом деле, — продолжил Младен, — у нас бы не получилось послать вестника, мы же попали в окружение. Нас застали врасплох.

Ратник насупился, прям как ребёнок. Безусловно, его можно было похвалить за смекалку, но только в том случае, если бы боец удосужился пораскинуть мозгами. Тем не менее, Радим старался мыслить в правильном направлении. Хороший «крот» играет свою роль до конца, и было бы странно, если после атаки я пропал с глаз приближённых дружинников. И, по-видимому, предатель я столь искусный, что сам попался в собственный капкан. Воистину, нельзя победить того, кто ничего не знает.

Но сейчас мне бы не помешала хоть какая-нибудь информация.

— Эй! — крикнул ратник из соседней клетки. — Чего это они там делают?

В центре лагеря ящеры вовсю работали над постройкой какого-то сооружения. Сложив подмостки, существа принялись сколачивать нечто, похожее на гигантскую фигуру легендарного монстра.

— Сегодня праздник Чёрного солнца, — произнёс Радим. — Нам крышка.

Значит, слова о страшном ритуале оказались правдой.

— Что? — забеспокоились воины в соседней клетке. — Чёрное солнце!?

Паника передалась другим пленникам, и немного времени спустя все начали роптать и шептаться.

Что ещё за Чёрное солнце?

Судя по звучащим непрестанно молитвам, в которых взывали к Перуну и Джадьбогу, дела запахло керосином. Мне как лидеру следовало успокоить и приободрить подчинённых, однако ничего не приходило в голову. Растерянный, я слушал причитания дружинников, не имея ни единого понятия, что нас ожидает в праздник Чёрного солнца.

Ладно. Не важно, откуда я пришёл в этот мир и почему судьба решила забросить меня именно в этот момент. Настало время отринуть попытки избежать нарастающих проблем. Раз я здесь, значит, зачем-то это нужно. И раз я воевода, стоит пробудить в своих бойцах воинственных и бесстрашный дух.

— А ну тихо! — бросил я клич, и пленные замолчали.

Ящеры-охранники оглянулись на нас и засмеялись.

— Мы же русы! — громко произнёс я. — Мы никого и ничего не боимся. Мы не боимся смерти.

Похоже, мои слова возымели смысл: пленные прекратили жаловаться и стали подбадривать друг друга. Ситуация всё больше напоминала игру, в которой мне по наитию приходилось разгадывать значение правил. И вроде пока что всё шло по плану — только по какому?

— И что дальше? — язвительно спросил Радим. — Возьмём и вырвемся отсюда?

Он пытался доказать себе и другим, что мы оказались в плену из-за меня.

— Мы истощены и ослаблены, — ответил я. — Но нельзя сдаваться ни в коем случае.

— Мы в плену, Идан. Мы уже сдались. Всё потому, что ты сговорился с этими уродами. В столице не знают, что мы здесь. К нам никто не придёт. А без помощи извне надеяться на благополучный исход без толку.

— Раз ты так хорошо разбираешься в тактике, то почему мы здесь? — Да, я кое-что понимаю в риторических баталиях. Нет средства лучше, чем заставить атакующего засомневаться в его собственных выводах.

— Но не я же воевода. — Радим хитро улыбнулся, как в прошлый раз.

— Ну хватит, — вступился Младен. — Мы так ничего не добьёмся. Надо сплотиться, а не ругаться.

За перепалкой мы не заметили подошедших к нашей клетке ящеров.

— Ты! — тыкнуло в меня когтистым пальцем чудище. — Идёшь с нами.

Радим усмехнулся:

— Вот и понятно стало.

Конвоир отворил клетку и встал у дверцы, ожидая, когда я поднимусь и выйду.

Ноги почти не чувствовал земли. Шагая в развалку, пару раз я чуть не повалился на своих бойцов и, хватаясь за прутья решётки, наконец-то вышел наружу. На запястья тут же набросили тяжеленные кандалы.

— За мной! — скомандовал ящер, одетый в шаровары (да, почти все существа носили подобную боевую одежду), и конвой повёл меня прочь от дружинников.

— Хорошо, что у воеводы новые друзья! — прокричал вслед Радим.

Я не злился на него. Мужик пытался вывести меня на эмоции, но я понимал, что ничего, кроме самого чувства раздражения и негодования, в душе не возникает, а всё потому, что я буквально ничего не знаю ни о себе, ни о других.

Пока мы шли, я оценивал быт лагеря. Ящеры-солдаты маршировали, несли вахту; другие продолжали сооружать капище, и гигантская фигура чудища, сложенная из тысяч прутьев, была практически готова. Ей оказался прямоходящий крокодил. Разинув длинную пасть, он будто пытался проглотить солнце. Где-то я уже видел такое...

Вдруг перед конвоем взметнулся фонтан раскалённого песка. Ящеры приняли боевую стойку, выставив перед собой копья. В поле зрения скользнула изумрудная мантия, как если бы узорчатую ткань подхватил лёгкий ветер, но вдруг из этого бесформенного танца неизведанной субстанции показался тонкая ярка-красная лента, стремительно приближающаяся к нам.

Кто-то грозно прошипел — и всё остановилось.

Я увидел гигантскую змею, возвышающуюся над конвоем метра на два.

Ящер, что приказал мне идти, выставил перед змеёй руку, и та повиновалась, как лев перед дрессировщиком. Подозвав тех, кто, как я смею догадываться, должен был отвечать за зверя, ящер строго их отчитал и приказал увести эту тварь. Чеканно ответив, подчинённые дали команду змее, и та столь же изящно, как возникла, сделав мимолётное движение, исчезла, ускользнув в недра пустынного песка.

Чёрт возьми! Этот мир нравится мне всё меньше и меньше.

Наконец мы дошли до гигантского шатра, который здесь, скорее всего, выполнял функцию командного центра. Ящеры-проводники раздвинули занавески, и меня впустили. За опустившейся на глаза тьмой я услышал аромат благовоний и специй. На контрасте с тем, что чувствовал мой нос последние несколько дней, я было подумал, что попал в рай, но глаза привыкли к спасительной темени, дав возможность узреть большой и богатый зал, обставленный так, будто владелец пытался покорить каждого вошедшего дороговизной убранства. В центре, на вершине сложенных друг на друга ковров и перин, восседал ящер-падишах. Он смерил меня презрительным взглядом, и жестом приказал привести меня на середину зала, куда падал круг солнечного света.

— Добрый день, — сказал я.

Падишах скривил рот в ядовитой ухмылке и ответил:

— Приветствую тебя, рус. Плохи же ваши дела, раз в отчем доме вас не ценят.

— Я не понимаю вас...

Вдруг из тени занавесей вышла человеческая фигура.

— Идан! — произнесла фигура и поспешила ко мне. — Всё получилось?

Не ящер, но обычный человек, правда, одетый как они, в шаровары и зеленоватую тунику. Борода позолотела на солнце, а кожа покрылась загаром, отчего голубые глаза прямо-таки сверкали и светились. Улыбаясь, будто встретил старого друга, человек крепко обнял меня и, заметив кандалы, обратился к падишах на языке ящеров.

Количество вопросов увеличилось.

Падишах что-то ответил человеку, и тот посмотрел на меня.

— Что получилось? — спросил я.

Моя фраза ввела незнакомца в ступор, что говорило о том, что, во-первых, мы с ним знакомы давно, а, во-вторых, что у мы составили какой-то хитроумный план, который, похоже, подтверждал теорию Радима о том, что я тот самый предатель.

— Если это шутка, то сейчас не время, — прошептал на ухо незнакомец.

— А я и не шучу. Я потерял память.

Незнакомец вновь озадаченно на меня посмотрел, затем хмыкнул и вдруг приблизился к моему лицу вплотную, захотев, по-видимому, пройти сквозь моё тело, как привидение.

— Ты издеваешься? Нас из-за тебя прикончат.

— Я не знаю даже, как тебя зовут. Моя дружина попала в окружение, меня сильно ранили, да так, что я своё имя-то узнал вчера.

Полагаю, мы с незнакомцем были знакомы достаточно, да и план составляли давно, чтобы он как можно скорее поверил моим словам. Осмотрев мою голову на свету, незнакомец прикоснулся к макушке. От лёгкого, почти неуловимого движения от затылка вдоль шеи и прямо по спинному мозгу будто проскочил сильный заряд тока. Коротко вскрикнув, я упал на колени и начал жадно хватать воздух. Здесь обычно пишут «и вдруг он вспомнил», но голова как была пустой, так и осталась, а в свежих картинах воспоминаний вновь возникло переживание пробуждения в трясущейся повозке на солнцепёке.

Незнакомец обратился к падишаху, но на этот раз по-русски:

— Ваши воины сильно ранили нашего воеводу. Как вы могли это допустить? Без него ничего не получится!

— Как же? — вальяжно спросил падишах. — Вот он, целый и невредимый, как и договаривались.

— Так не пойдёт. С меня — технологии, с вас — войска. А как может управлять войском человек, который даже имя собственное забыл? Ваши молодчики нанесли тяжёлую травму.

— Проклятые русы, вас не поймёшь!

— Уговор есть уговор, Бигач! Не будет вам никаких лазутчиков!

— Не надо кипятиться, — сказал падишах. — Прошу меня простить, если мои воины перестарались. В конце концов, таковы были условия. Дружинники не должны ничего заподозрить, ведь так?

— Всё верно, — сказал незнакомец. — Но не до такой же степени!

Я не вмешивался в разговор. Мои слова вызвали бы только больше неразберихи. Как персонаж, кто оказывается в самом пекле драматического действия, я мог только наблюдать за развитием сюжета, который принимал обороты всё более непредсказуемые и закрученные, точно морской узел.

— Так, вспомни, что последнее помнишь, — обратился ко мне незнакомец. — Хоть что-нибудь.

— Как меня везут в клетке.

— А ещё?

— Больше ничего.

— Получается, ты всё забыл после того, как тебя ранили?

— Получается, что так. Ты задаёшь слишком очевидные вопросы.

— Идан, чёрт бы тебя задрал, а что ещё я могу спрашивать! Ты — ключевой элемент нашего плана!

— Если бы я ещё знал, про какой план ты говоришь.

Незнакомец помотал головой, наверное, пытаясь отогнать дурные мысли.

— Хорошо хоть разговаривать не разучился, — произнёс незнакомец.

— Так что, русы? — спросил падишах. — Сколько можно обмусоливать эту проблему? Люди всегда можно заменить.

— Идана ты никем не заменишь, — ответил незнакомец. — Мы с тобой уже говорили об этом. Да и я тоже тебе нужен.

— Да как я этого руса не заменю, если он ничего не помнит? — возмутил ящер и грозно засопел. — Ты остаёшься — он умирает.

Не успел я оказаться в этом мире, как меня кинули. С учётом того, что сперва всех кинул я.

— Идан не пойдёт на капище! — отрезал незнакомец. — Это исключено.

— Не командуй тут, рус! Ты на моей земле! Ты в моём доме!

Я оглянулся на охрану в шатре — ящеры стояли как вкопанные, будто падишах сейчас не разражался громом и молниями.

— Это ты виноват, Бигач. Твои воины ранили Идана. Всё, путь на Русь тебе закрыт. Даже если ты получишь то, что знаю я, это капля в море. Ты просчитался. К тому же, что на это скажет Хан!

Ящер выругался на своём языке и оскалил стройный ряд острых зубов. Жёлтые глаза блеснули, как драгоценные камни на дне водоёма, и на первый взгляд ленивый и тучный падишах вдруг приподнялся и прытко подскочил к незнакомцу, намереваясь откусить ему голову.

— Не забывайся, рус! Знай своё место.

Незнакомец и ящер сверлили друг друга взглядом, пока незнакомец не сказал:

— Условия остаются прежними: без Идана моих технологий вам не видать. Убьёшь меня — и твои попытки захватить трон провалятся.

Падишах прорычал, но вернулся на прежнее место.

— Хорошо, рус. Да будет так.

Куда же я попал? И во что Идан ввязал своих дружинников? Он сделал их разменной монетой? Политика дерьмовая штука, человек в ней даже ниже расходного материала — он просто никто.

— Стойте! — сказал я. — Раз так, позвольте оставить в живых моих воинов.

— Идан! — цыкнул незнакомец. — Так не пойдёт!

Падишах злорадно улыбнулся и обратился к незнакомцу:

— Уговор есть уговор, Ратибор. Так что скажи своему воеводе, чтобы не строил из себя благодетеля. Он поведёт мою армию, а не свою.

— Идан, ты же помнишь... — хотел было сказать Ратибор, но осёкся. — Твоя дружина — это дань Чёрному солнцу. Иначе у нас ничего не выйдет. В противном случае, твоя дружина пойдёт против тебя.

Проклятье!

Слишком детализированный сон, слишком настоящий, до ужаса настоящий.

Выбора нет.

Тем временем снаружи раздался звук горна, за которым последовали восторженные крики ящеров.

Падишах о чём-то громко возвестил и отдал приказ охране. Двое ящеров повели меня и Ратибора прочь из шатра.

— Что это? — спросил я, уже зная ответ.

— Скоро взойдёт Чёрное солнце, — ответил Ратибор.

Глава 2. Чёрное солнце

В лагере кипела жизнь: ящеры вовсю готовились к предстоящему празднеству. Но весь окружающий шум был для меня всего лишь отдалённым фоном, на котором разворачивалось ужасающее понимание того, кем же является Идан для своих воинов.

— Так, а теперь серьёзно! — прошептал Ратибор. — Что за хрень происходит, а?

— Я сказал всё, как есть. Я потерял память. Я узнал, как меня зовут, только вчера.

— Что, прям все воспоминания, до вчерашнего ранения, как корова языком слизала?

— Ну, если тебе предпочтительнее такая аналогия, то да, примерно так и есть. Я белый лист. Чистейшая береста.

— Да уж. Ты, конечно, не мастак речи толкать, но «чистейшая береста» даже для тебя перебор.

Ратибор повёл меня вдоль маленьких шатров, которые, как я понял, представляли собой переносные мастерские, в которых ящеры готовили необходимые конструкции для праздника.

— Что за Чёрное солнце? — машинально спросил я.

— Древний праздник ящеров. Он для них значит, что прошёл ещё один год c тех пор, как их главное божество съело солнце, и тогда на земле воцарилась тысячелетняя эпоха благородных ящеров, — пояснил Ратибор.

— Новый год получается?

— Если угодно.

Ратибор остановился у одного из шатров и, отодвинув занавесь, пригласил меня пройти внутрь.

В шатре никого не было. Посредине, на ковре, узоры которого повторяли узоры ковра у падишаха, лежало несколько взбитых подушек, обшитых плотной красной тканью с витиеватым тиснением, и Ратибор, вздохнув, плюхнулся на одну из них.

— Присаживайся, — сказал он, указав на подушку под боком.

Я сел — и, если честно, чуть не заплакал от счастья, потому что последние несколько часов я трясся в вонючей повозке, а моя пятая точка превратилась практически в чугун, и сейчас, слава богам, я словно бы погрузился в нежнейшее, мягчайшее облако, я парил в нём, наслаждаясь текстильным искусством народа ящеров. Закрыв глаза, на секунду я подумал, что усну, и уж теперь точно проснусь там, где и должен быть, но реальность не собиралась исчезать в тёмных закоулках сознания, не ускользала из-под пальцев, как утренние сумерки. Она оставалась такой, какой была с тех пор, как я продрал глаза в повозке — злой, смердящей и необратимо циничной.

— Надо разобраться, что делать дальше, — произнёс Ратибор. — Я делаю очень большую поблажку, что верю тебе на слово.

— Спасибо, ваше благородие, — сказал я. — Гораздо лучше было бы, если бы ты мне отсёк голову.

— Ну, с потерей памяти ирония никуда не пропала... Поверь, велика вероятность того, что нам с тобой не просто отсекут голову, но сделают так, что мы смерть примем за благословение.

Ратибор замолчал.

— Слушай, — сказал я, — я на самом деле согласился предать своё войско?

Ратибор захохотал, как главный злодей в дешёвом бульварном чтиве. Ненастоящий, наигранный, смех был каким-то нечеловеческим, доводящим едва ли не дрожи. Казалось, что через мгновение Ратибор вдруг обернётся каким-то монстром — и поминай меня, как звали, но я был не против подобного исхода, потому что жить в этом мире с осознанием того, что на моей совести, вернее, на моём лицемерном намерении жизни сотни человек было бы просто невыносимо.

— Согласился? — переспросил Ратибор, отдышавшись. — Ты первым предложил сдать своих солдат Бигачу, чтобы заполучить новый полк для похода на столицу.

— Что?

Ответ окончательно выбил меня из колеи.

Хватало с лихвой и того, что я пришёл в себя в незнакомом мире славянского фэнтези, в другом теле и с другими именем, но, кажется, самой судьбе было мало сюжетных поворотов, и желая как следует поиздеваться надо мной, она подкидывала всё новые и новые откровения, одно хлеще другого.

И я не понимал, чему удивляться больше: что меня почему-то волнуют судьбы людей, что мне совершенно незнакомы и что сидят в данную секунду в клетках под палящим солнцем, или что я — их предводитель, их командир, тот, за кого они отдадут свои жизни, не задумываясь, — сам же и предложил их в качестве жертвы?

— Это ты вообще? — спросил Ратибор.

Я посмотрел в его глаза: в полутьме шатра они сверкали, точно камни в глубине пещеры, и блеск почему-то пробуждал чувство опасности, инстинктивного страха, как если бы я вглядывался в чащобу на закате дня и в подступающих сумерках заметил мерцание хищных глаз, для которых моя персона — добыча, которая вот-вот угодит в заранее уготовленный капкан.

— Что ты имеешь в виду?

— Тот Идан, которым ты был до потери памяти, знал, на что шёл, и не тратил время на совестливые излияния. — Ратибор пристальнее всмотрелся в моё лицо. — Ты — это ты? Или...

Вдруг выражение крайнего ужаса исказило лицо моего предполагаемого товарища, и Ратибор вскочил, как ошпаренный, с подушки и бросился в потёмки шатра. Он начал рыться там, вытащив наконец несколько амулетов на серебряных цепочках.

— Встать! — рявкнул Ратибор. — А ну, встать, я сказал!

Его лицо побагровело, а с губ летели капельки слюны. Я медленно встал на ноги, вновь почувствовав ноющую боль в коленях, но она совсем не волновала мой ум, потому что напротив стоял человек, едва ли не превратившийся в свирепое дикое животное, которое, наверное, каким-то чудесным образом ещё удерживает себя от желания наброситься и растерзать меня в клочья.

Подняв перед собой амулеты, истекая потом, Ратибор принялся произносить заклинания, и хоть самих слов я не знал, я понимал, что это какая-то магическая фигня, ведь как ещё объяснить, что кожу внезапно сковал ледяной холод, такой, будто я оказался тут же в мраморном склепе, и дыхание смерти объяло сразу всё моё существо, и стало даже как-то легко и безмятежно, но это было мимолётное ощущение, потому что также может себя чувствовать тот, кто летит камнем вниз прямо навстречу земле — воздух стынет, а обволакивающая слабость оборачивается шоком от осознания абсолютного бессилия и безысходности.

Заклятия отдавались эхом в ушах, и я правда подумал, что отдам богу душу, потому что начал видеть перед собой тёмный проём, ведущий к вечной темени загробного существования, и нет там ни рек, ни озёр, ни садов, ни гор, но первозданная пустота безначального ничто, от осознания которого отделяют лишь крохотные потуги понять, где же ты оказался. Адом станет этот самый промежуток, отделяющий твою душу от полного растворения в том, где исчезает всё, каким бы неколебимым они ни казалось.

Ратибор прекратил, и мороз исчез.

Я упал на ковёр, трясясь от озноба.

— Я не понимаю, — растерянно произнёс Ратибор. — Я ведь им ничего не оставил... Они не должны знать, как это можно проделать!

Ратибор схватил меня за грудки и проревел, глядя прямо в глаза, будто старался в них что-то разглядеть:

— Кто ты, разрази тебя небеса!? Ты не Идан!

— Я не знаю, кто я, — прошептал я, не понимая, что вообще сейчас происходит.

— Смотри на меня! Смотри на меня, оборотень!

Слово «оборотень», как ни странно, привело меня в чувство. И Ратибор, заметив, как я приободрился, сильнее стал сверлить меня взглядом.

— Ага! — закивал он. — Ты понял, о чём я, гнида. Кто сказал князю мой секрет? Кто ты на самом деле!? А ну говори!

— Я не знаю, кто я! Я пришёл в себя вчера, когда нас везли сюда. Я не знаю, откуда я. Я не знаю, как меня зовут. Я не знаю, что здесь вообще творится!

— Ссышь в уши.

— Я говорю чистую правду.

— Ага... — Ратибор ослабил хватку. — Чистейшая береста, чтоб мне провалиться.

Зайдя за спину, Ратибор задрал мне рубаху и снова начал читать заклинания, но теперь холод лишь слегка прикоснулся к позвоночнику, и после, убедившись в том, что он не увидел то, чего опасался увидеть, Ратибор, на сей раз без единого понимания, с чем ему сегодня пришлось столкнуться, вновь рухнул на подушку и, запрокинув голову, громко вздохнул.

— Почему у тебя нет следов? — спросил Ратибор, продолжая сидеть с запрокинутой головой.

— Чего?

— Следов. У тебя на спине нет следов. — Ратибор поднял голову и сел прямее. — Что ж, судя по всему, нас-таки прикончат. Бигачу не за чем армия оборотней без военачальника. Так что я расскажу тебе кое-что... Кем бы или чем бы ты ни был.

— Я весь внимание, Ратибор, — сказал я, чувствуя, как силы возвращаются.

— Я владею магической техникой, которая позволяет одному человеку влезть в шкуру другого. В прямом смысле. Это не обмен телами. Чтобы влезть в шкуру другого, её перед этим надо снять, настолько аккуратно, чтобы кожа сошла с тела, как перчатка с руки.

— О чём ты говоришь?

— Магия не работает, если кожу сдирают с мертвеца. На живом надо сделать разрез, вдоль спины, от шеи до копчика, посередине, и после снять всю кожу, не делая больше никаких надрезов.

— Так. — Я сглотнул. — А дальше?

— Ну, например, ты хочешь превратиться в меня, то есть влезть в мою шкуру. Для этого надо снять с меня живьём кожу, целиком, сделав только один надрез, после чего, проводя один очень сложный обряд, ты можешь как бы надеть на себя мою кожу так, что она срастётся с тобой. И ты станешь мной. С твоим умом, с твоим естеством, но в моём облике.

— То есть, ты хочешь сказать, что придумал способ, чтобы снимать с людей кожу, а потом надевать её, как одежду?

— Не только с людей. — Ратибор растёр лицо, словно пытаясь проснуться от тяжёлого сна. — Это древнейшая магия ящеров, которая нисходит ещё к заре времён. Настолько древняя, что они сами давно уже позабыли, как она действует. Все их волхвы вымерли. Остались только письмена на наречиях, на которых нынешние поколения не молвят. Это священный язык Первых жрецов. Ящеры, с одной стороны, чтут традиции предков, а с другой — слишком заняты тем, чтобы самоутвердиться как народ. Им древние знания совсем не нужны. Они считают их чушью, сказками для детей. Эта магия идёт от простого механизма, ведь ящеры сбрасывают кожу время от времени. Я перевёл и прочёл эти письмена. И я знаю, как можно создать оборотня.

— Так! — Я машинально поднял руку, пытаясь остановить словесный поток Ратибора. — Не хочешь ли ты сказать, что мои воины, что сидят в плену, должны стать оборотнями?

— Они не твои воины, так называемый Идан. Но да, часть из них мы превратили бы в оборотней, а часть отдали бы в качестве жертв Чёрному солнцу.

— Ублюдок.

— Я не ублюдок. Я спасаю свою родину. Как и ты!

— Ничего себе спасение!

— Тебе ли не знать — ради великой миссии приходится всегда чем-то жертвовать, как бы дорого оно тебе ни было! Судьба не терпит слабостей.

Я замолчал. Дискуссия не вела ни к какому исходу. Да и был ли в ней какой-нибудь толк, если меня скоро пустят на фарш?

— Так, а что насчёт меня? — спросил я.

— Загадка. На тебе нет следов, где кожа срослась. Без заклинания рубцы не видны. Но я проверил — ты чист. Но при этом заклинание показало, что ты не Идан. Ты — незнакомец — находишься в его шкуре, но без его знаний, без его ума. Ты оборотень, хоть и странный оборотень, но не лазутчик. Твоя душа... Она будто... Не здешняя... Ты странник.

— Вот отсюда по-подробнее, пожалуйста.

Ратибор цыкнул и отвернулся от меня, как от назойливой мухи.

— То есть ты с помощью своей чёртовой магии не понял, кто я?

— Тебя здесь не должно быть! — произнёс Ратибор, и я даже на секунду обрадовался, что хоть от кого-то услышал это, пусть и пользы от такого выпада не было никакого.

— Но почему-то я здесь оказался... — сказал я, сев на ковёр.

Снаружи раздались громкие крики. Потом ящеры заулюлюкали, запели, начали топать ногами и реветь, как если бы посреди пустыни вдруг разразился морской шторм.

— Это уже не важно, — произнёс Ратибор. — Нам пора идти.

На выходе из шатра напоследок я спросил, что же такое Чёрное солнце, и перед тем, как отодвинуть занавесь, Ратибор коротко ответил: «Увидишь».

Снаружи нас уже ждали два ящера-дружинника. Ратибор что-то передал им на их языке, и мы отправились в самую гущу волнующейся толпы.

Размышляя над словами Ратибора, я совсем не обращал внимания на то, что творилось вокруг, и только минуту спустя до меня дошло: на улице стоит ночь, а небо затянуто тёмно-красной, похожей на кровь, сумрачной поволокой густейшего тумана, и с вышины, откуда раньше лил потоками жар светила, являл свой лик гигантский чёрный круг, обрамлённый тусклым свечением, как пожаром, что бушевал где-то в глубине космических далей.

Вдаваться в детали того, как в этом мире действуют законы движения небесных тел, я не желал, но от того, что предстало взору, по телу пробежала дрожь, и я вспомнил то ледяное дыхание, что сковало меня, пока Ратибор читал надо мной заклинания. Тот же силуэт гибели, её поползновения в сторону того, что пышет жизнью и энергией.

— Жертвоприношение — это древний обряд, — говорил Ратибор, пока мы шли сквозь массивы чешуйчатых тел. — Ящеры выбирают того, кто играл в их племени роль козла отпущения. В день Чёрного солнца он становится падишахом, ему оказывают всяческие почести. И всё для того, чтобы на капище отдать ему на съедение вражеских воинов.

— Эти сведения меня успокаивают, — сказал я, наблюдая за тем, как проскакивают по лоснящимся телам чудищ отблески пламени сотен и сотен факелов и костров, будто земля дополняла цветовую палитру неба. Выпуклые глаза ящеров были устремлены к подножью гигантского прямоходящего крокодила, пасть которого была разинута прямо в сторону чёрного круга высоко в небосводе.

— После того, как жертвенный ящер съест воинов, его самого растерзают в клочья его сородичи. Это и есть праздник Чёрного солнца.

Удивительно, как чётко я слышал Ратибора, потому что кругом стоял рёв тысячи клыкастых рыл. В зверином угаре ящеры будто пытались подступиться ближе к фигуре своего божества, но при этом боялись пошевелиться, опасаясь, что их осатанелый гонор спровоцирует гнев сверхъестественной сущности.

Наконец мы вышли на маленький пяточёк пространства, где стоял падишах, он же Бигач, а рядом с ним находился щупленький ящер с почему-то тёмной чешуёй. Его глаза были покрыты каким-то бельмом, и судя по тому, что слабоватый на вид ящер не мог ни на чём сконцентрировать взгляд, он был слеп.

В среде воинственных существ понятно, почему именно этому ящеру выпала участь стать козлом отпущения.

— Ну что ж, — сказал Бигач, — русы, что вы будете делать?

Посмотрев на меня, Ратибор что-то прошептал, нечто, похожее по движению губ на «прости», но из-за шума я вряд ли был уверен в собственной догадке, после чего мой товарищ вымолвил падишаху:

— Он оборотень. Он не тот, за кого себя выдаёт.

— Что!? — Падишах разразился проклятьями. — Какого хрена, Ратибор? Ты ведь говорил, что ты увёз все секреты своих знаний?

— Тем не менее, Бигач, — сказал Ратибор, — оставлять пленных воинов в живых уже не имеет никакого смысла. Наш удар по сердцу Руси больше не имеет стратегического превосходства.

— Проклятье! — Бигач вперил в меня горящие ненавистью глаза с узкими зрачками. — Ты падаль!

Доверять Ратибору было последним делом, этот сукин сын думал только о том, как бы переиграть ситуацию в свою пользу. Разузнав, что я не Идан, он легко списал меня со счетов. Было бы куда лучше, если бы Идан действительно просто потерял память. А так — я чужак, странник... И смысл мне доверять, если я не одобряю действий и моральных ориентиров Идана?

Так что Ратибор грамотно поступил, но это не лишило меня желания сказать ему, перед тем, как меня взяли за локотки дружинники ящера-падишаха:

— Ну ты и сука!

Ратибор никак не отреагировал.

Меня подняли на помост, сооружённый у крокодиловых ступней. Здесь меня ждали все, с кем я делил плен. Закованные в кандалы и наручники, воины ждали свою гибель с достоинством. И конечно, первым, чью саркастическое высказывание я услышал, был Радим:

— Ты чуть всё не пропустил, воевода.

— Замолкни.

Я встал в один ряд со своими дружинниками.

Перед нами — беснующееся море горящих глаз, неутолённых, кровожадных, хищных глаз, что чуют кровь и готовы наброситься в любое мгновение, лишь бы распотрошить свою жертву, разорвать её на куски.

В свете костров я заметил, как Бигач снимает королевскую мантию и передаёт её слепому ящеру, а сам одевается в лохмотья и обноски раба. Рядом стоял Ратибор и пристально следил за мной, как если бы он ожидал, что я вдруг нарушу его планы.

— Прости их всех, Перун, — произнёс Младен.

— Младен, вот не надо тут! — отрезал Радим.

Застучали барабаны и проревели трубы, вознося весть о Чёрном солнце.

На помост под гимны толпы поднимался слепой ящер. В его осанке, в его движениях уже не чувствовались забитость и трусость, напротив, чуя нашу плоть, он шёл крадучись, тихо, заигрывая с желанием массы, оттягивая момент, когда случится наконец остервенелая вакханалия.

Пожил я здесь недолго. Что ж, надеюсь, после смерти я всё-таки попаду туда, откуда явился сюда.

Если только меня вновь не встретит тот провал, ведущий в нескончаемую темень нерождённой пустоты.

Барабаны били всё быстрее — и ящер всё приближался, готовый к рывку...