Веберы. Достояние

Часть Первая. Глава 1 — "Удар"

Тело бывшего чиновника министерства юстиции, статского советника Константина Вебера, нашли у берега озера Безымянное в третьем часу ночи пятнадцатого марта тысяча девятьсот восьмого года. С докладом его жене, Анастасии Вебер, пришли местные полицейские патрули. Имение содрогнулось от страшной новости, по стенам словно прошли раскаты грома. Надолго дом, в котором ещё недавно царила спокойная семейная атмосфера, погрузился в скорбь, печаль и отчаяние. Слуги медленно стекались в прихожую, от их перемещений качались огни свечей, и одна из них потухла, когда полиция покинула дом. Анастасия долго стояла, глядя в пол, не имея физической возможности озвучить свои чувства. Из её глаз не было видно слёз, они, точно зеркала, повинно отражали реальность без прикрас. Голова женщины опустилась. Слуги рефлекторно двинулись вслед, готовясь в любой момент подхватить хозяйку. Анастасия некрепко вздохнула и свалилась с ног. Свеча в руках слуги погасла от порыва. Ветер завывал в трубах. Сон всех в этом доме прервался самым ужасным кошмаром.

Константин Иванович Вебер был человеком, про которого в свете зачастую говорили только положительное. Сложно было бы найти того, кто не благодарил Вебера за что-нибудь доброе. Всю жизнь он работал на совесть, отстаивал справедливость и так воспитывал своих детей. У Константина их было двое — Марк и Владимир.

Жена, чистокровная немка, искренне полюбившая русскую культуру, отчего в кругу друзей была сравнима с Императрицей Екатериной Великой, бескорыстно любила мужа и детей, стремилась к гармонии в семье, поддерживала её статус пусть и не популярной, но примерной. Ум и красота её сражали наповал многих, но только Константин оставался для неё единственным на протяжении двадцати семи лет. Теперь, когда его не стало, Анастасия угасла, как потухает для смотрящего с Земли навсегда погибшая во тьме космоса звезда. Новость о смерти Вебера сотрясла общественность Красного Села, а после и всего Петербурга. Многие знали, что он столкнулся с тяжелым периодом в своей жизни, но что он застрелится, не мог предположить никто.

Домоправитель, ветеран Русско-японской войны, поручик в отставке Егор Феликсович Некрасов, до самого утра томился в раздумьях. Его старшая дочь Полина, которой на тот момент только исполнилось пятнадцать лет, зашла в кабинет и заботливо положила руки на плечи отца. Она была встревожена не меньше. Вздохнув, она тревожно заговорила:

— Анастасии Сергеевне хуже, мы отвели её в постель. У неё белые губы и трясутся руки, она просит вызвать врача. Я попросила Глеба, он скоро вернется с ним.

Егор Феликсович обернулся на дочь отягощенным смятением и ужасом взглядом. В его крупных, дрожащих руках, с трудом держалось перо, то и дело оставляющее чернильные точки на белом листке бумаги. Полина уткнулась ему в плечо, тяжело дыша. Из комнаты послышался болезненный стон. Полина, напоследок пригладив рубашку, сорвалась туда. Егор Феликсович долго смотрел в листок, не понимая, как именно сформулировать послание в Париж. Как сообщить старшему сыну, что его отца больше нет? Пусть Марку и было без двух недель двадцать три года, но ни за что в жизни не ждешь, находясь вдали от дома, получить такое известие. Егор Феликсович был слишком привязан к их семье, понимал груз ответственности. В его сердце сдавливало, когда проносились мысли о всех тех чувствах, что он пережил сам, когда умерла его жена. И теперь такая же трагедия настигла семью, доверие и близость которой Некрасов глубоко ценит.

В спальню Анастасии вошел дежурный врач. Полина вышла из комнаты, испуганными глазами смотря то на отца, то на Глеба, сотрудника местной охраны. Юноша первый кивнул головой, спрашивая, что случилось. Полина разжала руки и показала капли крови на ладонях. Мимо пронеслась служка, чуть не сбившая Глеба с ног. Вернувшись со стопкой чистых полотенец, она в приказном тоне сказала Полине вымыть руки, на что девушка, с дрожащими от слёз глазами, убежала к лестнице. Через время из спальни вышел врач, вытирая руки. На его лице отражалась усталость. На вопрос домоправителя он лишь ответил: — Такое бывает от сильного стресса. Она уснула. — Егор Феликсович вздохнул, запрокинув голову.

До утра слуги следили за Анастасией, но она не просыпалась, лишь иногда посильнее стягивала простыню и вздыхала. Рано утром дверь в одной из комнат приоткрылась, и из-за неё послышалось негромкое, но довольно обеспокоенное «Мам!» Из родительской спальни выглянула взрослая служка.

— Владимир Константинович, она спит. — Как можно спокойнее сказала она и, видя озадаченное лицо ещё недавно спящего мальчика, подобрав подол платья, подошла к вышедшему в коридор Владимиру. — Не беспокойтесь.

— Я слышал, ночью кто-то приходил два раза. — сказал Владимир, глубоко вдохнул и глянул в сторону комнаты родителей, — Папа не вернулся?

Служка, незаметно сдвинув брови, поправила фартук и осторожно ответила, стараясь не провоцировать у ребенка и так разгоревшейся тревоги: — Нет пока, возможно, он уехал и скоро вернется. — Её голос дрогнул, а в заботливом взгляде показалась грусть. Владимир сжал губы и вынужденно кивнул. Мальчику было двенадцать лет, поэтому понять свое положение в ситуации для него не было особой проблемой.

Весь день Владимир провел в своей комнате, придя в столовую только на обед. Сидя в полном одиночестве и слушая лишь приглушенный стук ложки по дну тарелки, он невольно представлял на месте пустых стульев отца, всегда соблюдающего правило тишины во время еды, но зачастую только пьющего кофе с газетой в руке; мать, вечно беспокоящуюся за то, как бы волосы или галстук сына не попали в тарелку, и старшего брата, по которому безумно скучал за его отсутствие в связи с учебой в Парижском университете. Владимир ждал, его глаза часто обращались к большим часам в гостиной, и даже учеба не могла его отвлечь. После обеда он, поблагодарив людей, ушел в комнату. Над столом качалась натянутая меж двух шкафов веревка, к которой прищепками были прикреплены листки с записями. Придвинув тетрадь, Владимир пару минут смотрел на микроскоп, стоящий у окна, и думал ни о чём, изредка моргая, словно вот-вот провалится в безмятежный сон.

К утру следующего дня Анастасии полегчало. Она ходила по дому, рассматривая картины на стенах, совместные фотографии семьи. На её лице не было ни одной эмоции, её худая рука трогала позолоченные рамки в коридоре, нащупывая в каждом изгибе остатки своего чувства. Она вглядывалась в лицо мужа на фотографиях с былой нежностью, будто и не переживала никогда страшного удара. Чем дольше она вглядывалась, тем глубже было её дыхание и тем ниже опускалась голова. Черные волосы спустились на плечи. Анастасия почти сжалась, согнувшись над трюмо. Выгибая руки, она слабела на глазах. Отворилась входная дверь, не успев слуга к ней подойти, и на пороге появился мужчина средних лет, в чьем выражении недоумение сменилось на еле заметное сочувствие, когда он взглянул на Анастасию. Вебер выпрямилась, прижимая руки к телу, обернулась в сторону двери и почти шепотом проронила лишь несколько слов: — Вань, как теперь жить-то? — И прислонилась к стене, более не сказав ни слова.

С этой минуты и так неспокойный дом Веберов стал похож на застывший издалека ураган. Появление самого, как казалось, близкого семье человека, дипломата Ивана Сергеевича Калинина, не внесло ясности, а Егор Феликсович был слишком занят документами и сообщениями с соболезнованиями, что просто не мог за всем уследить. Слуги почти не покидали Анастасию, лишь иногда сменяя друг друга. Иван Сергеевич был лицом уважаемым и для многих надёжным, поэтому особого страха его вмешательство не вызывало, но внутри домашних назревало ощущение тикающей бомбы, и следующие дни были похожи на настоящий ад.

— Костю уволили, и последние недели мы сводим концы с концами. Нужно платить по счетам, и взнос за обучение Марка, я не знала, что делать, поэтому продала. — Сказала Анастасия медленно, еле шевеля губами. Чашка в её руках поскрипывала.

— Продала драгоценности? — переспросил Калинин, настойчиво вглядываясь в переиначенное лицо женщины, и снял свое пенсне, — Ты продала то, что было в приданом, рубиновый набор?

— Только часть, — невинно проговорила Анастасия и мутно оглядела комнату, — оставила свои любимые серьги. Их бы и так не взяли, они со сколами. — Калинин поддался вперед, точно услышанное напугало его, и он стал допытываться — кому продала и за сколько? — Анастасия лишь качнула плечами. Ивана переполняла мерзкая ему растерянность. В счетах, найденных в комнате, значились нули, деньги были внесены, и лишь некоторая часть осталась на сберегательном счету.

Поведение Анастасии с каждым днем, если не с каждым часом, ввергало если не в ужас, то в тоску и испуг. Владимир был в окружении слуг и почти не видел мать. В один из вечеров он, видя, как Калинин перемещается по кабинету отца, тайком заглянул в спальню. Помещение согревал спертый воздух. Сама Анастасия лежала на кровати, и Владимир видел лишь её немного прикрытое простыней отражение в зеркале — в панике он не узнавал мать, от чего наворачивались слёзы, а язык так и не повернулся что-то сказать. Отойдя, мальчик заметил смотрящего на него из дверей Ивана Сергеевича, который был знаком Владимиру не понаслышке, он негромко, но четко сказал, словно и не старался быть с ребенком нечестным:

— Маме плохо, не доставай её. Скоро станет полегче. — Калинин казался хладнокровным, что, в общем, не было далеко от реальности.

— Что с папой? — сквозь подступающий к горлу ком спросил Владимир, ещё грея блеклую надежду на какой-то положительный исход, но от ледяного взгляда Ивана Сергеевича она рваными движениями внутри сердца затухала.

Калинин, сжав в руке сшитые листы, недолго размышлял, кашлянул и, как окатив мальчика холодной водой, ответил честно: — Его больше нет. — Внутри Владимир словно разбился, и осколками этими проткнул сферу, где и селилась уже бессмысленная надежда.

Раннее утро двадцатого марта встретилось пасмурным и от этого ещё более безобразным, но жителей дома волновало другое. То, в чем неизвестно кто был инициатором, потому что все происходило настолько скоро и беспорядочно, что было проще представить огромное осиное гнездо. Калинин заявился рано, и почти сразу вошел в комнату к Анастасии. Выгнавший слуг, он выглядел строже обычного, точно происходит то, с чем он может согласиться, либо выразить жестокий протест. Всё торопилось, как будто идёт по плану сумасшедшего.

Владимир, услышав сквозь сон шум, быстро собрался и вышел из комнаты. В голове накручивалось все одно к одному, и каждая новая мысль была страшнее предыдущей. Сорвавшись вниз по лестнице, он завидел в гостиной мать и напротив неё врачей, негромко с ней разговаривающих, но не получавших ответа. Анастасия была напугана, и Владимир, видя это, помчался прямиком к дверям, но был остановлен вышедшим в коридор Калининым. Удержав пытающегося вырваться мальчика, Иван Сергеевич прижал его к стене, закрывая собой обзор в гостиную. Слёзы ребенка не вызывали особой перемены, он лишь приговаривал: — Они пришли ей помочь, тем, чем не сможем помочь мы. — И Владимир, трясясь от страха, вцепившись руками в предплечья Калинина, смотрел на мать издалека и боялся каждой наступающей минуты.

В одно мгновение врачи синхронно встали, один из них обратился к Калинину, и они обменялись кивками. Владимир не видел лица Ивана Сергеевича, но увидел, как врач осторожно берет Анастасию за руку и просит пройти с ними. Из самой глубины груди у Владимира вырвался зов матери, но ей не дали даже обратить взгляда. Мальчик снова пытался вырваться, но всё было бесполезно, только Калинин, говоривший, что так будет лучше. В его фигуре Владимир видел лишь отражение и причину своего ужаса. Дверь захлопнулась, стало тихо, лишь закрытый рукавами рубашки плач Владимира разрывал эту тишину. Иван продолжал держать его, уже гораздо слабее, пока спустя пару минут не раздался дверной звонок, шорох дорожного плаща, и в проёме гостиной появился высокий молодой человек с горящими от паники глазами. Владимир поднял голову и, вобрав воздух, крикнул: — Марк! — и бросился к брату в объятия. Марк обхватил младшего, опустившись на одно колено, прижимая его голову к своему плечу трясущейся рукой. Калинин поднялся, безэмоционально глядя в сторону братьев, одернул пиджак и направился к двери. Марк взглянул на него опасливо, на что Иван Сергеевич похлопал его по плечу, выражая в своем лице серьёзность, смешанную с сочувствием, и ушел прочь, оставив прикрытой стеклянную дверь.

Дальше все шло своим чередом, не лишенное ощущения пустоты и абсолютного непонимания что делать дальше. Через два дня состоялись похороны Константина на самом близком кладбище, и крест с фамилией Вебер там был первый. Марк, на плечи которого легла неподъемная ответственность, стал понемногу смиряться с наступившей реальностью. Калинин был рядом, но лишь в физическом смысле, его присутствие знаменовалось помощью в принятии решений.

— Ты не можешь остаться, нужно доучиться. — отрезал Иван Сергеевич, не поворачиваясь к стоящему над столом Марку, Вебер лишь вопросительно хмыкнул, — Мать драгоценности продала, чтобы внести взнос за твой последний год. — Фраза не требовала дополнений и четко укладывалась в голове Марка.

— А что с Вовой? — спросил Вебер, — Он останется один? В двенадцать лет?

— Он же числится в Царскосельской гимназии, только учится дома. Никто действительно не сможет оставить его здесь одного, поэтому проще будет определить его в пансион при гимназии. Тем более с августа начинается и его последний год там, будет легче сдать экзамены. — Рассудил Калинин, и Марк, недолго поглядев в сторону коридора, закивал. Иван Сергеевич только добавил: — Через год вернешься с дипломом, а там посмотрим. — Калинин обнадежил, что имение пока останется под его опекой. Оставшись наедине с собой, Марк закрыл лицо руками, словно пытаясь абстрагироваться от внешнего мира, но все приводило к тому, что становилось лишь больнее.

По прошествии пары дней стало спокойнее, а вернее, безлюдно. Слуги, проводив Владимира, остались в доме, за неделю пережившем столько чувств и трагедии, что внутри него хотелось лишь плакать. Никто не мог понять и собрать картину воедино, хотя пытались. Вскоре попытки стали напоминать отчаянный, беспросветный бред. Была холодная весна, и ветра жителям столицы не давали покоя.

***

Прошел год. Весна тысяча девятьсот девятого принесла в Санкт-Петербург первые лучи солнца. Снег поспешно таял, по ночам собираясь в длинные, необъятные взглядом куски льда. Начали раньше и громче петь птицы, звенела капель в дни оттепели. Безоблачное небо отражалось в бездонных лужах. Мокрая земля проклевывалась на свет, укатанные колесами повозок снега на дорогах медленно сходили. Люди меняли валенки на сапоги, убирали опавшие зимние яблоки, налившиеся еще под февральским солнцем. Город, сёла и деревни потихоньку оживали, принимая свой привычный образ жизни. Всё наполнялось человеком и его душой, лежащей целиком к высоко поднятому солнцу. В доме Веберов, казалось, ничего не происходило и все было в статичности. И эта однообразная рутина была украшена окончательным возвращением из Парижа Марка Константиновича Вебера.

«Сын своего отца» — так говорили про Марка все, кто когда-либо имел с ним дело. Молодой человек, заслуживший уважение своим трудолюбием и целеустремленностью, взявший от родителей самые лучшие качества, считался достойным наследником семьи Веберов. Его обаянию и неземной харизме не находилось предела. С самого детства посвящав себя учению, Марк вырос примером для подражания, но кроме удивительного разума и потрясающей логики, юноша обладал исключительной красотой внешности. Ростом в сто восемьдесят пять сантиметров, стройный, с идеальной осанкой, его широкие плечи укрывали роскошные локоны медно-рыжих волос, которые он зачастую завязывал в пучок на затылке. Орлиный нос украшал его гармоничное лицо, острый уголок верхней губы словно подчеркивал строгость доставшегося ему характера, большие глаза, в синеве одного из которых проскальзывал еле заметный росчерк зелено-карего вокруг зрачка. Марк выглядел моложе своих лет, хоть и выражение лица всегда отражало вековую занятость или бесконечную задумчивость. Взгляд оставался спокойным, многие, завидев расслабление в его глазах, могли, грешным делом, заподозрить, что Вебер чем-то недоволен. Его красота не перекрывала воспитанность, честность и ответственность, что было для Марка первостепенно. Учителя, начальство и просто знакомые люди ценили в нем безукоризненное выполнение рабочих обязанностей и преданность делу. Воспитание отца сказалось на формировании здравого чувства справедливости, от чего многие были уверены, что старший сын Вебера пойдет по его стопам — в юристы, но Марк сам говорил, что для юриспруденции он слишком беспокоен и совестлив.

Его возвращение домой было воспринято слугами, как знак чего-то хорошего. Егор Феликсович, никогда не имевший привычки выказывать свои эмоции, войдя в коридор, где Марк сразу взглянул на него с улыбкой, облегченно вздохнул и был готов обнять молодого помещика, Вебер только пожал ему руку и услышал в ответ: — Всё-таки Бог на нашей стороне, Марк Константинович. — Молодой человек только посмеялся.

Привыкнув возвращаться в этот дом ребенком, счастливым увидеться с семьёй, в душе спирало от вхождения на порог в правах хозяина, когда все вокруг только и делает, что напоминает о благом времени. Теперь оно — история, не подлежащая переписи и исправлению. Марк видел, что его родной дом ни капли не изменился, в чём можно было найти несомненный плюс, а поэтому его главной задачей оставалось сохранять эту тенденцию и дальше. Поменялось лишь расположение комнат — кабинет отца с большими маятниковыми часами и длинным зеленым столом теперь принадлежал Марку, а спальня родителей, выходящая напрямую из кабинета, закрыта на замок. В кабинете Марку нравился вид из окна на уходящую в лес дорогу, их поместье находилось в ста метрах от озера, подальше от центра Красного Села, чем, например, дома соседей или ближайшая церковь. Особенно ночью та дорога выглядела завораживающе. Белый камень мрачнел с каждым метром, точно проваливаясь в бездну чащи, и для приезжих это могло быть вдвойне интереснее, пока местные знали, что это единственная дорога, которая ведет в центр Села и через полкилометра этого редкого леса она будет освещена.

— Какие у Вас планы? — спросил Егор Феликсович, распорядившись подчиненным подготовить чистое постельное белье и привести спальню Марка в божеский вид, пока сам предоставлял по его просьбе необходимую документацию. Некрасов смотрел на Вебера с надеждой, ссылаясь на увеличившееся за последний год количество седых волос.

Марк, обратившись к сумке, вытащил из неё тонкий конверт, украшенный двумя громоздкими печатями — одна красная, с французским гербом по середине, а вторую увенчал двухглавый орёл, она была совсем свежая — и передал его домоправителю. Раскрыв клапан, Егор Феликсович достал сложенный втрое плотный лист бумаги, исписанный мелким шрифтом, для которого пришлось надеть очки.

— Вот, какие планы с дипломом о высшем образовании? Европейское, передовое, днём со огнём у нас в России не сыщешь такого сумасшествия. — Сетовал Марк, слегка погрустнев и опустившись в кресло, — Ещё в начале самом были мысли о чем-то высоком, а теперь приходится принимать факт — c’est lavie[1]. Труд вложен не зря, можно вернуться к истокам.

— Вы о чём? — переспросил, оторвавшись от изучения документа, Некрасов, он искренне недоумевал таким упадническим настроениям помещика.

— Пойду опять в районное управление работать. — спокойно ответил Марк и подпер голову рукой, — Меня там знают, работа пыльная, но дельная. К ней не надо привыкать.

— Вам с Вашим образованием и вновь в эту бюрократию? — сочувственно сказал Егор Феликсович, возвращая диплом, — Отличие в табеле, квалификация следователя-криминалиста, по-моему, в этом вся Ваша натура. — Марк не до конца понял слова домоправителя, но переспросить так и не решился.

Несмотря на искреннее непринятие, Марк действительно вернулся на работу в управление. Красносельский район, существующий как часть столичной агломерации, оформился обособленной единицей после пятого года — в связи пусть и не с кардинальным, но переустройством правительства стоящее здесь земское собрание решило сформировать на своей основе реальный департамент, похожих которому не было в России. Назначили главу района, занимающего номинальную должность — это был избранный в Думе чиновник, одобренный местным земским советом. У главы были заместители и уйма секретарей, занимавшиеся каждый своим делом. Марк познакомился с внутренней кухней управления, когда вступил на гражданскую службу в тысяча девятьсот третьем. Семнадцатилетний сын Веберов произвел на штат управления хорошее впечатление, пусть и не имевший толком образования кроме оконченного с отличием Гуманитарного Лицея. Марк брал исполнительностью и желанием идти по жизни самостоятельно. Константин был против кумовства и прочей нечисти, заполонившей коридоры государственных учреждений, и поэтому дети росли с мыслью, что их фамилия никогда не будет ничего решать, пусть и иногда такое происходило — против воли носителей. По его возвращению на пост секретаря по жилищным вопросам, данный отдел департамента хоть слегка пришел в порядок. Но не отпускала Вебера мысль, что он занимается чем-то не тем, и с ними же прошли однотипные, серые будни следующих трех месяцев. Но, прежде чем погрузиться в работу с головой, у Марка было неотложное дело.

Яркие солнечные лучи отражались в куполе возвышающейся среди сосен колокольни, и слепили. Снег почти сошел с дорог, оставаясь лишь мелкими островками среди серой земли с первой проклюнувшейся травой. Прозвучал писклявый, единый и монотонный звон, вернувшиеся в родные пенаты перелетные скворцы от прошедшей вибрации мигом разлетелись на верхушки деревьев. Марк спустился со ступеней повозки, поблагодарив извозчика, и вышел к арке, кроющей за невысокими каменными оградами здание Царскосельской Императорской гимназии. Среди чистых стекол больших окон было видно перемещение воспитанников и учителей. Пройдя вдоль столбов, Вебер втиснулся через низкую калитку и, выискивая кого-то из старших глазами, обратил внимание на приоткрывающуюся дверь. Из-за широких сводов появилась женщина, по глазам видно, узнавшая Марка. Переглянувшись, она всё же уточнила его имя и исчерпывающим, однако, беззлобным жестом пригласила Вебера внутрь.

Изнутри гимназия больше напоминала церковь, хотя и была приспособлена для ведения учебного процесса. Ученики в свое свободное время лишь изредка появлялись в коридоре, по большей части заполняя пространства, специально отведенные для чтения, рисования или письма. На появление Марка в вестибюле никто особо не среагировал, да и некому было, кроме сидевших у стойки преподавателей и пригласившей учительницы. Она, доброжелательно склонив голову, оценила слегка растерянного молодого человека взглядом, как зачастую это делают все педагоги, и попросила подождать. Помимо приглушенных диалогов сбоку, которые Марк старался не слушать, эхом с покрытых голой известковой шпаклёвкой высоких стен доносился гул, каждые десять секунд менявший свою тональность на более низкую и возвращавшийся обратно. С внутренней стороны внешний витраж, казавшийся с улицы темным и бледным, выглядел роскошно и чарующе.

Воспитательница, отошедшая к двери в левом крыле, ненадолго пропала за ней. Отвлекшись за рассмотрением витража, Марк упустил момент, когда в той стороне послышались быстрые шаги и слова почти вышедшей учительницы: — К тебе брат приехал. — Из-за её высокой фигуры выглянули загоревшиеся детским счастьем глаза Владимира. Сорвавшись со всех ног, мальчик подлетел к Марку, обняв его талию и уткнувшись в прохладное с улицы пальто. Марк, проведя рукой по слегка вьющимся черным волосам брата, вопросительно глянул на воспитательницу, не прекращая улыбаться по мере своей сдержанности. Учительница дала добро — сорок минут до окончания свободного времени. Владимир посмотрел на Марка снизу вверх, и Марк, пообещав вернуть брата в срок, поспешил за ним на выход. Младший Вебер лишь успел схватить своё замшевое пальто.

Найдя место в близлежащей живописной аллее на берегу реки, Веберы заняли беседку на её окраине и, щурясь от слегка пригревающего мартовского солнца, поначалу просто наслаждались фактом долгожданной встречи.

— Я очень скучал. — сказал Владимир, прижимаясь к плечу брата, и, со свойственной ребёнку непоседливостью, подпрыгивал, то и дело оборачиваясь к Марку и высматривая его реакцию. Чтобы избежать этого, старший брат обхватил младшего рукой и прижал к себе, отвечая на искренность.

— Я тоже. Извини, что пришлось оставить тебя здесь, но это были неподконтрольные обстоятельства. — со вздохом ответил Марк и коснулся губами затылка Владимира. — Безумно скучал.

Владимир, мигая глазами, молчал несколько секунд, но дал понять, что все понимает. Чувствуя с братом несомненное единение и непомерное счастье наконец увидеть его спустя год, мальчик не мог обижаться, поэтому начал просто: — Главное, что сейчас ты здесь, рядом. Этот год… пережился сложно, но пережился же? Всегда спасала мысль, что ты скоро вернешься, скоро всё будет нормально. Смерть отца выбила всех из колеи, но, как он сам говорил — кто мы такие, чтобы сдаваться из-за того, что невозможно изменить? Отец говорил, что мы всегда будем самыми близкими друг другу людьми, поэтому даже не было мысли, что ты меня бросил. Ты с детства меня на ноги ставил, давал понять, что у меня есть старший брат, за которым я, как за каменной стеной. Всегда хотел ответить тебе тем же.

Философия младшего пришлась к месту, и Марк, до глубины души тронутый речами брата, прижал его к себе и сквозь трепещущую нежность произнес: — Ты так вырос. За последние четыре года моих приездов даже не хватало, чтобы оценить это.

— В этом заточении, — Владимир резво кивнул в сторону стоящей сзади гимназии, — было время обо всём подумать. Еле отапливаемые ночью спальни на десять человек, сон на матрацах, подъём в шесть, отбой в девять, утреннее чтение Евангелия, молитва, потом на уроке слушать про происхождение всего этого. — Владимир хмыкнул, резко замолчав, — Вот ты знал, что есть апостол с твоим именем?

Марк, негромко рассмеявшись от внезапной перемены темы, кивнул, на что Владимир продолжил: — А я не знал! И дергался каждый раз, когда про это заходила речь… Не люблю я такое, чувствую себя не слишком возвышенным на фоне остальных, чтобы искренне поверить. — Ухнув смущённо, Владимир сложил руки на коленях.

Брат понимал его, также не являясь шибко верующим, но всё же видящим в религии больше национальную традицию и, отдавая ей в этом честь, имел привычку креститься перед входом в храм или замечать в календаре церковные праздники, знать свои именины. Марк обнадежил его: — Скоро закончишь гимназию, вернешься домой. Кстати, как там с учёбой? — Владимир с интригой изобразил тонкую линию двумя несомкнутыми пальцами, Марк улыбнулся.

— По латыни и естествознанию у меня отлично. — успокоил Владимир, уклоняясь от дополнительных вопросов, и тут же восхищенно подскочил: — Приезжали эксперты из Естественной Академии, подбирали кадры на обучение, я им понравился. Сказали, что приедут на выпускной экзамен по химии, и если я хорошо себя проявлю, то мне дадут грант на обучение.

Видя непомерный восторг в глазах младшего брата, Марк не позволял себе упустить и секунды, всё время всматривался в его ярко-голубые глаза, на солнце сияющие, как две звезды, и думал обо всём, что сейчас могло быть уместно. Радость и гордость в предвкушении заставляли Марка с новой силой одаривать Владимира своей любовью и заботой, словно заряжая его на последний рывок в этом этапе жизни вдали от дома. Ничем не затуманенная, прежняя, как в детстве, ласка, внушала самое теплое чувство.

— У тебя-то как? — спросил Владимир, подпихивая брата в бок, — Диплом с отличием? — Мальчик гордо улыбнулся после кивка Марка, — И какая квалификация?

— Следовательское сыскное дело, специалист по криминалистике. — Несколько зажато и неуверенно сказал Марк и поправил волосы. Владимир восхищенно залепетал что-то бессвязное, но Марк прервал его удовольствие: — Я иду работать в управление.

Владимир моментально сменил радость на недоумение. Изгибая бровь, мальчик сощурился подозрительно, всматриваясь в лицо брата, и сказал: — Ты шутишь? Это не работа для тебя. Я помню, какой ты приходил оттуда каждый день, угрюмый, подойти страшно. Почему не полиция? Это же то, о чём ты мечтал с детства.

Марк соглашался с ним, не смея отрицать правду, но в душе ловил странную мысль растерянности в собственных желаниях и способностях. Марка это задевало, пугало и очень мешало жить.

***

В июльскую пору окна кабинета были распахнуты. Марк, сняв пиджак, старался сквозь мутнеющий мозг, вчитаться в очередной акт о строительстве, обмахиваясь пустыми листками, но глаза как будто запотевали, от того постоянно смыкались, волосы лезли в лицо. Безобразные условия на нелюбимой работе, что было уже Вебером признано, заставили бросить рассмотрение очередного шаблонного заявления, уткнуться лбом в сомкнутые перед лицом руки и долго, сквозь зубы выдыхать. В голове крутились мысли самых разных радикальных содержаний. Начальник отдела департамента часто шутил, что господам секретарям лучше начать медитативные практики и ссылался на эксклюзивные журналы по психологии. Вдаваться в глубину речей и дальнейших рассуждений начальства Марк не планировал, у него для этого было слишком много работы. Несомненно, одолевала тоска и замешательство. Каждый день беспричинно казался краем перед пропастью выгорания, поэтому зачастую, во время работы, или после её завершения, Марк вспоминал свои студенческие, недавно подошедшие к концу годы. И становилось немного спокойнее, пока не приходилось возвращаться в реальность, где он — погрязший в бумажной волоките губернский секретарь, за рабочий день стареющий лет на пять двадцатичетырехлетний красавец, имеющий всё, кроме уверенности в своём выборе.

Закатив рукава рубашки, Вебер откинулся на спинку кресла и выдохнул в потолок. В тишине, заполненной только звуками природы с улицы, Марк делал передышку, обнажая свету гордую шею и разглядывая собственный профиль в стоящем сбоку зеркале. Кабинет в управлении казался слишком огромным для одного Марка, потому каждый громкий звук воспринимался им, как взрыв. Потянувшись долго, Вебер заправил выпавшие из пучка волосы и постарался вернуться к работе, но все попытки прервала отворившаяся дверь. Подняв глаза, Марк увидел улыбающееся лицо Ивана Сергеевича Калинина.

Целеустремленный и идейный мужчина пятидесяти лет, выглядящий, естественно, моложе за счёт безупречного стиля и ухоженности, слыл серым кардиналом всей российской дипломатии. Его присутствие в жизни семьи Веберов всегда было, как само собой разумеющееся. Товарищ Константина со времен обучения в так называемой «Петербургской дипломатической школе», оставался в числе приближенных. Сам Иван никогда не был женат, хотя, по слухам, есть внебрачная дочь. Он старался не раскрывать личной жизни, всегда, даже самым близким, глубокая сторона жизни дипломата Калинина была неизвестна. Его отец служил при Сенате в семидесятых годах девятнадцатого века, амбициозный же сын стал делать карьеру в министерстве иностранных дел и уже, получив чин тайного советника, метился министру в заместители. Константина Вебера он называл своим ближайшим другом, стал крёстным обоих его детей и оставался крупным пятном в их жизни. Особенно показательно это было год назад, но о подробностях пока никто не мог заикаться.

Пожав крёстному руку, Вебер вернулся в кресло, предложив Ивану Сергеевичу стоящее напротив. Калинин выглядел довольным, в приподнятом настроении, поэтому Марк всеми оставшимися силами пытался поддерживать настрой. Наконец Калинин начал:

— Соскучился по крестнику, проезжал мимо, из московского посольства, решил зайти. — Поделился Иван Сергеевич и оглянул кабинет повнимательнее. — Не думал, что тебе хватит решимости вернуться сюда.

— Иван Сергеевич, — заговорил Марк глубоким голосом, сложив руки на столе, — у меня было не так много вариантов. Становление здесь — лучшее из всех раскладов. Кто знает — может, год, мне дадут коллежского секретаря, я смогу повышение взять. А там, как говорится, будем посмотреть.

Калинин окинул Марка натренированным неторопливым взором, пригладил темные, ровно остриженные усы и, не выжидая продолжения тирады парня, завел свою, опустившись на спинку кресла и заведя глаза в сторону, как это обычно делают засидевшиеся рассказчики.

— Четыре года во Франции отучился, прогрессивный университет, лучшие преподаватели гуманитарного класса в Европе, здание у вас там было в пять этажей, выше, чем Версальский дворец. Провести столько времени вдали от дома, отдать за обучение четыреста тысяч, гореть тем делом, чтобы вернуться на Родину в ту же стабильность, что была до поступления? Я не верю, что Вебер может так мыслить. — обернувшись, Иван Сергеевич видел лишь усталый, но полный осознанности взгляд, и для пущего эффекта улыбнулся, — Не этого тебе все желали, и ты сам другой.

Марк отвел глаза, щелкая языком скорее в сочувствие, чем от недовольства. На ум ему пришло только ответить: — Мне это все говорят, особенно Вова. «После работы в управлении ты, мол, угрюмый ходишь». — Вебер нахмурился и склонился над столом, — У меня даже сил нет спорить.

— Потому что это правда. — Вторил Калинин, наклонился, заглядывая крестнику в глаза, и усмехнулся, — Ты слишком молод, чтобы прожигать лучшие годы в душном кабинете, где тебе все немило. Выдавливать из себя ненавистное чинопочитание, давать людям впечатление, что тебе тут хоть что-то интересно. Наверняка тебя посещают мысли о твоей профессии. Нужно ли тебе это было, да?

— Смысл сейчас об этом говорить? — спросил Марк, устремив взгляд в пол, — Оно сидит во мне, как заноза, ничего не могу сделать.

— Можешь, если захочешь. — сказал Калинин и движением головы заставил обратить на себя внимание, — У тебя совершенно иная натура, Марк, и мозги совсем под другое заточены. А теперь ты пытаешься неподходящую фигуру втиснуть в ячейку меньшего размера. Ты всесторонне развит, твой потенциал слишком велик для этих поглощающих, убогих стен. Тебе в полицию надо.

Вебер прижал руку к голове и выдал смиряющуюся, пронзающуюся сквозь неспешное дыхание улыбку. Он в задумчивости осмотрел свой стол и вскрыл тонкую обложку трудового удостоверения, оно казалось наиболее чуждым и будто лишним.

— Полиция? — мечтательно уточнил Марк, — Легальная борьба за справедливость. Отец всегда шутил, что, если я стану полицейским, то он будет спихивать на меня воспитательную работу, и наконец займется разгребанием тонны макулатуры, чем и должен заниматься юрист. Я хотел стать следователем, потому что видел в этом перспективу для саморазвития, но в последний год все будто затупилось об траур и навязчивые мысли. Не перемениться же мне по щелчку?

— Никто не просит по щелчку, здесь важно только осознать, что ты будешь приносить людям пользу. Ты же этого хочешь? За бумажки здесь тебе мало кто спасибо говорит, а там жизнь. В конце концов, что ты теряешь? Квалифицированный специалист со всеми данными нужен российской полиции. Много ли у них таких, как ты, среди перебежчиков военных училищ и больше халтурщиков, чем полицейских?

Вебер смотрел на Калинина исподлобья, обдумывая каждое пришедшее в голову слово, но продолжительно молчал, осознавая, что все слова — правда. Угода нелюбимому делу заставила его напрасно записывать себя в «старики». Марка задавила собственная серьёзность, и понимание этого вогнало его в неимоверную тоску. Иван Сергеевич заметил это, безо всякого смущения, и, придержав Вебера за руку подбадривающе, закивал. Марку хватило выдать только одно, показывая рукой на заваленный стол: — Не в этом мой успех, да?

— Не в этом, совершенно. — Калинин повеселел и встал с кресла, заводя: — Четвертое отделение полиции знаешь? — Марк кивнул, — Я недавно виделся с полицмейстером Судовым, они ищут туда следователя. Департамент совершенно не устраивает положение дел внутри отделения, а всё, потому что не хватает квалификации. Упаднические настроения сбрось и иди работать. Ты там нужен. Тем более я Судову удочку про тебя и твой красный диплом забросил, не подведи меня. На твоё место здесь у меня есть человек.

После этих слов Калинин покинул кабинет. Марк, обхватив плечи руками, вновь взглянул на себя в зеркало и, через сетку золотистых лучей, разглядел в собственном силуэте совершенно другую сторону. Сторону, в которой сомнений не было.

[1] (фр.) такова жизнь

Глава 2 — "Новая жизнь, или Дело в сенаторском ресторане"

На стеклах окон оседала пыльца. Недавно опавший с тополей пух забивался между рам и каждый раз мешал сдвинуть их с места. Старые, прокрашенные тяжелой белой краской доски поскрипывали и закрывались лишь с усилием. Захлопывание сопровождалось громким звоном, будто желтоватые от летящей пыли стекла вот-вот выпадут, по всему дому проходилась глухая вибрация. От закрытия одного из таких окон в столовой на передней стороне дома, сидящий под ним на лавке Марк вздрогнул и, дернувшись, продолжил пить чай, словно ничего и не было. Но окно открылось вновь и из него появилась Полина.

— Простите, Марк Константинович. — Кротко сказала девушка и поймала на себе озадаченный, слегка ироничный взгляд Вебера.

— Да ну, — успокоил её Марк, опираясь рукой на колено, — только опять закрывать придется. Не волнуйся, я уже договорился с мастерами, поменяют нам окна, чтобы тебе лишний раз не нагружаться.

На лице Полины проскочило сомнение. Девушка застенчиво осмотрелась по сторонам, но улыбка на лице Вебера говорила все за себя. Выпрямившись, Некрасова промычала недовольно и спросила: — Кто Вам сказал?

Марк рассмеялся, мотнув головой в сторону проезжей части, отвечая: — Муж твой, кто ж ещё? Отец-то знает?

Полина скуксилась, часто моргая глазами. Она не обижалась. Её натура была всегда серьёзной, но порядочной и вдумчивой. Девушка недавно вышла замуж за офицера Красносельской охранной милиции Глеба Честова. Юноша с малых лет взаимодействовал с семьёй Некрасовых и был негласным воспитанником Егора Феликсовича. Будучи старше Полины всего на три года, он долго, на протяжении двух лет пытался добиться её руки, и если сама девушка была не против, только просила подождать, то отец выражал ярое сопротивление, сам не объясняя своего поведения. Однако, когда речь заходила про кандидатов на роль жениха для дочери, то никого на уме у Егора Феликсовича не было. В конце концов, неведомыми усилиями, не пересекающими границ дозволенного, Глеб добился брака с любимой девушкой и женился на ней в начале тысяча девятьсот девятого.

— Пока не знает. — отрезала Полина, опершись на подоконник, — И Юра тоже, не говорите ему, я Вас умоляю. — Двинувшись, чтобы поправить занавески, девушка упустила из взгляда двор, где появился одиннадцатилетний брат Полины Юрий, с наколотыми поленьями в руке. Мальчик в замешательстве поздоровался с Вебером, слегка поклонившись, и обратился к сестре. Полина, застыв ненадолго в панике, быстро закрыла окно и задвинула его шторой. Юрий рванул к людскому входу с правого крыла здания. Марк, понаблюдав за представлением с довольной улыбкой, вернулся к чаю, обратив лицо в привычное выражение спокойствия, хотя и проскальзывало в нём некоторое восхищение и взбудораженность.

Слуги в доме были Веберам, как родные. Дети глубоко преданного Егора Феликсовича и его жены Екатерины Семеновны, дочери деятельного мещанина, держащего неподалеку кузнецкую лавку, росли вместе с Марком и Владимиром. Марк был старше Полины всего на семь лет, покуда разница с родным братом составляла десять лет, поэтому дети воспринимали Марка, как авторитетное лицо, воспитывающее их своим примером. Константин и Анастасия не видели проблемы во взаимодействии детей с детьми слуг, в этом даже подчеркивалась их человечность и отсутствие разделения людей. С детства они были воспитаны в равном отношении ко всем.

Нехотя смеркалось, слуги зажигали по дому свечи. Егор Феликсович вернулся из города и, на своё счастье, застал Марка в кабинете. Вебер, обратив взгляд к домоправителю, качнул головой, приветствуя его. Некрасов предоставил постановления из налоговой с оплаченными счетами, выполнив свою основную обязанность помимо распоряжения подчиненными. Марк, встав с кресла, окинул бумаги почти безучастно и, обернувшись к Егору Феликсовичу, заметил усталость.

— Вам в тягость ездить каждый месяц до всех этих департаментов, не Ваша это обязанность. — Посетовал Марк сочувственно, но Егор Феликсович только отвечал, что это заведенная привычка с тех пор, как Константин Иванович нанял его, — Отец хотел взять вас секретарём, но потом появилась необходимость обустраивать только что приобретенное имение, Вы ж хозяйственник от Бога, вот и занимайтесь хозяйством.

— Кто ж тогда будет по налоговым ездить? — на выдохе спросил Некрасов, пока Марк подвел руку к ящику стола и протянул домоправителю конверт, по форме его — с деньгами. Егор Феликсович удивленно покосился на Марка.

— На расходы, мастерам за окна заплатить, на зарплату, она же есть, я все помню. — объяснился Вебер и, не выдержав напора недоумения Некрасова, сдался: — Я из управления уволился, расчёт назначили.

Из-за разницы в росте Егору Феликсовичу приходилось смотреть на молодого человека слегка снизу вверх, от этого глаза в больших очках смотрелись несколько удрученно. Зная Вебера и его прыть, уверенность в возвращении на ненавистную работу по нужде ещё три месяца тому назад, Некрасов задал вполне уместный вопрос: — Где же Вы теперь работать будете?

Марк улыбнулся, задержав мимолетную паузу, в которой заключено неподдельное удовольствие и плещущая через край радость, обратимая в вид заметной истомы. Поправив челку, Вебер достал из кармана пиджака, вывешенного на вешалке позади стола, плотную кожаную книжку и раскрыл её перед домоправителем. Вчитавшись в строчки среди множества подписей и печатей, Егор Феликсович разглядел удостоверение и снова вернулся к Марку, пребывая в крайнем замешательстве.

— С сегодняшнего дня я следователь Четвертого отделения, — немного застенчиво произнес Марк, словно сам не верил в то, о чем говорил, — принял звание подпоручика полиции, на церемонии вступления в должность, камерное, но зато с самим полицмейстером и начальством отделения, получил форму и погоны, присяга ещё предстоит, но с завтрашнего дня я приступаю к исполнению рабочих обязанностей.

Егор Феликсович, на удивление Марка, облегченно выдохнул, что уже стало за ним привычкой, но на гораздо меньшие перемены. Сложив руки, Некрасов, точно обращаясь к небесам, произнес: — Слава Богу, может, так всем будет гораздо спокойнее. — Откланявшись, домоправитель отправился к выходу из кабинета, под нос приговаривая: — Наконец-то каждый будет заниматься своим делом.

***

Вступление в должность прошло без причуд со стороны нового начальства. Оно могло показаться гораздо строже, чем предыдущее ввиду несколько иного рода деятельности и закалки боевого духа. Начальник отделения дорабатывал последние годы до отставки, хотел уйти на пенсию полковником. Долгие тридцать лет службы в сыскной полиции подходили к концу, и, как любой руководитель, Антон Андреевич Балтов задумывался о своих подвигах, часто пускался в воспоминания об опасных операциях, отдавал дань прошлому, пытаясь всячески скрыть тоску на своем, стянутом вечным трудом и тягостью лице. Он был рад оставить Четвертое отделение на молодое поколение, поэтому ещё большей радостью было получать молодых профессионалов в распоряжение. Марк сдержанностью, характеристикой ответственного работника и умением в нужной ситуации говорить четко и по делу зацепил его.

Семнадцатого июля Марк Вебер впервые вступил на порог Четвертого отделения полиции, располагающегося на набережной Мойки, на углу с Фонарным переулком. С самого начала атмосфера нового рабочего места запала Веберу в душу. Легкий лязг, сопровождаемый гулом и постоянной беготнёй, с виду пыльный, но наполненный запахом старых учетных книг и свежего железа воздух — всё это содержало два этажа офиса Четвертого отделения.

Марку показали расположение комнат, архивы, небольшой кабинет. После угнетающих пепельно-белых стен и потолков с лепниной, что вот-вот обвалится, и кабинета, где эхо разносилось даже от дыхания, небольшая комната в темных тонах с дубовой мебелью и потолком не более трёх метров, показалась Веберу лучше рая. «Экскурсовод»-секретарь сразу предупредил, что в кабинете Марку предстоит проводить немного времени. Если он действительно понимает следовательскую методику, то знает, что в полиции невозможно работать одному. Вебер согласился, находя в этом идеальный рабочий подход. Секретарь убедился, что Марк реагирует на всё спокойно и провел подпоручика в архив, где его ждал начальник отделения. Вебер пожал ему руку.

— Пока что работа кипит, тебе нужно постепенно втягиваться. — Протянул Балтов глубоким басом, отходя внутрь комнаты, Марк следовал за ним, — Пока лучше изучи дела, посмотри манеру, вдруг, в Париже, вас иначе учили? — И снова прошел к двери, оставляя Марка среди стеллажей. — Если что, обращайся к своим новым коллегам, вырабатывай… коммуникацию!

После этих слов Балтов ушел. Вебер, немного покосившись от притворного пренебрежения с его стороны, всё-таки решил не вдумываться и заняться работой. На глаза попалась хитрая сортировка с полками о старых, заброшенных делах, дел новых, но мелких, первостепенных и не очень. Тем не менее, стоило отдать должное сортировщику, ведь ориентироваться в данном устройстве с привычкой очень удобно. Марку было интересно познакомиться с отделом документации.

Всего отделов в Четвертом отделении было пять: отдел сыска, документации, криминалистики, временного содержания арестантов и быстрого реагирования, и мелкий коммуникационный отдел, появившийся совсем недавно. Каждый департамент занимался сложной работой, и кухню каждого нужно было выискать, настроить контакт. Марк не был уверен, мельком заглянув в лабораторный кабинет отдела криминалистики, что он, имеющий специальность криминалиста, с ходу вольётся в этот водоворот улик, колб экспертов и механизмов дознания. Всё же, теория не вносит полную ясность, когда доходит дело до практики. Документация была самым муторным и одновременно увлекательным отделом. Его сотрудники должны обладать невероятной зоркостью и феноменальной памятью. Именно они занимаются составлением заявлений, подбором дел, письменных доказательств в них, сортировкой актов и умело вычитывали в обращениях нужную информацию. Их департамент напоминал библиотеку или взрыв на бумажной фабрике, что-то среднее, но при этом внутри кажущегося со стороны бардака, царил абсолютный порядок. Отдел временного содержания заведовал самой опасной частью работы отделения — именно там работали зачастую бывшие военные, имеющие великолепную физическую подготовку. Помимо поимки и задержания за решеткой подозреваемых, они ведали комнатами допроса. Коммуникационный отдел был во главе связи, телефонной и телеграфной, принимал письма и посылки, организовывал транзит и сообщение с другими государственными органами. В отделении также работал младший офицерский состав, которых из семидесяти сотрудников отделения было три четверти от общего количества, и они не относились ни к одному из перечисленных отделов. Они исполняли поручения, были в составе оперативных групп, работали, где требуется помощь, но без них полицейским пришлось бы очень тяжело.

Первые несколько дней, почти неделю, Марк провел в изучении архивов и втягивался в работу. Его определили в отдел сыска, Вебер дал присягу, где присутствовал и Калинин, но большим впечатлением для новоиспеченного полицейского были высокопоставленные лица государственного полицейского руководства. Выдержка не позволила Марку растеряться при виде полицмейстера и спокойно произнести текст. По лицам принимающих было видно уважение к новому сотруднику, пока в голове Вебера крутилось лишь убеждение самого себя не накручиваться, не вдаваться в панику и стойко довести дело до конца. С коллегами он знакомился, но больше поверхностно, чтобы узнавали в лицо, и Марк их тоже. Все самое главное ещё впереди — так думал Марк и был прав. Утром двадцать второго июля он получил своё первое дело.

Запись в постановлении гласила — смерть официанта в ресторане «Элит Эст», наступившая в ночь на двадцать второе июля. Признаков сопротивления, кроме механических ушибов при падении, понятных от вида обстановки места смерти, обнаружено на было. При первичном осмотре тела: синеватое лицо с отеками от удушья, бледная, почти серая кожа на видных участках. Всё указывало на то, что смерть наступила в результате отравления. Официант, чувствующий слабость и боль прошел в подсобку, где начался необратимый процесс нарушения дыхания, на помощь позвать он не смог, вероятен был сопутствующий анафилактический шок. Марк, проведя протокольные процедуры проверки пульса и зрачков, выйдя из подсобки, требовал к разговору хозяина ресторана.

Сенатор Скривяцкий, имеющий в портфолио поддержание законопроектов Столыпина, был человеком впечатлительным, поэтому первые несколько минут встречи с Марком то и дело, что вздыхал, прикладывая руку на сердце. Вебер, не скрывая неудовольствия, просил собраться и ответить на вопросы.

— Ну Вы тоже, господин следователь, вопросы такие задаете, — процедил сквозь отдышку Скривяцкий, опустившись на стул и глядя на Марка снизу вверх, — хотя, сотрудников у меня здесь немного, это племянник мой, это не могло быть осознанное.

— Его напарник говорит, что Вы были вчера на мероприятии, где обслуживал Артём, один, так как напарник ушел раньше, в шесть, спецобслуживание, по его словам, началось в восемь. — Разъяснил Вебер, склоняя голову вбок, — Что было за мероприятие, кто на нём был?

Скривяцкий мимикой показывал, как млеет под напором полицейского, но абсолютно недвижное недовольное лицо Марка советовало сенатору прекратить паясничать и приступить к ответу: — Мы отмечали… развод, — Сказал он, медленно поднимаясь со стула, несколько опасливо оглядываясь, — Втроём, Семён Кириллович Парагов, коллега мой, да его высокородие, Сергей Павлович Шуманин. Он отмечал. — Вебер сконцентрировался на этом, вызвав статского советника Шуманина на допрос.

Сергей Павлович, дипломат с нехилым стажем, на беседе не выглядел особенно счастливым. От угрюмости его лица могли бы завянуть цветы, будь они в комнате допроса, но хватало пока только слушать его недовольные вздохи и старательно подбирать слова, чтобы не спугнуть. Следователь всегда действует, как охотник, для него важно не упустить ни единой детали. Встречная серьёзность Вебера была Шуманину чужда и неинтересна. Правды ради, он не воспринимал полицейского всерьёз. Перед Марком лежали только что собранные показания свидетелей и описание места преступления — пол и часть стены зала для гостей, где проводилось мероприятие, был залит подсохшей за ночь жидкостью, имеющей характерный запах спирта, такой же запах был от одежды погибшего официанта. Пол возле стола был усыпан осколками прозрачной бутылки, горлышко покоилось отдельно. Отвлекшись от размышлений по этому поводу, Вебер задал первый вопрос:

— В каком временном промежутке вы были в ресторане вчера? — Марк поднял взгляд на Шуманина и долго не мог добиться взаимности, что уж там ответа. Для пущей убедительности Вебер вытянулся и положил документы на стол. Сергей оскорбленно повернулся и, закусив нижнюю губу, неохотно ответил: — В восемь приехал, уехал часов одиннадцать было.

— Свидетели указывают, что Вы создавали много шума и много взаимодействовали с погибшим официантом… — посетовал Марк, помечая время в записях показаний.

Шуманин яростно выдохнул: — Какое вам вообще до меня дело? Не трогал я вашего официанта, и не следил за тем, что он употребляет между работой. А рестораны для того и созданы, чтобы в них наводить шум. Лучше разберитесь вон, с подпольщиной, как в ресторан этот Скривяцкий по своим каналам дешевые вина из Болгарии тащит и маргинальных родственничков на работу устраивает. — Сергей был явно встревожен, оттого нёс всё подряд, — Развод в моем случае — это праздник, чуть было салют не заказал, а вам бы только докопаться.

Марк не реагировал на психи свидетеля, молча вносил заметки на бумагу, иногда поглядывая на неспособного остановиться Шуманина, видя, что тенденция по перекладыванию ответственности всё ещё жива в высшем свете, и Веберу только на руку было выбрать у Сергея как можно больше информации, но, после пары ласковых в адрес бывшей жены, дельного из его рта более не вылетело. Чуть погодя, Марк поймет, насколько серьёзен был этот прецедент. Пока что, вслед парированию Шуманина его должностью и необходимостью срочно ехать в министерство, Веберу пришлось свидетеля отпустить. По дороге к кабинету, он решил обратиться к коллегам из документационного отдела.

— Чёрт его знает, психику этого человека прознать никто не может, а спросить нельзя, сразу пойдет в ход министерская книжка. — Сказал с усмешкой, но довольно строго секретарь отдела документации и, спустив с полки коробку с бумагами, заинтересованно обратился к Веберу, — А тебе на него какая-то информация нужна?

— Он сказал, что развелся с женой, но это не самое главное. — Начал Марк, — Мне нужна как раз информация о его приводах, может, он уже проходил по какому-то делу?

Секретарь лишь склонил голову и ответил: — Развелся? А насколько мне известно, Мария Шуманина скончалась одиннадцать дней тому назад. К нам прибежала служанка, вся в слезах, когда нашла её, дом же недалеко находится, мы самое близкое к ним отделение.

Марк воспрянул от услышанного, двинул головой, отражая всеми своими чертами искреннюю оторопь. Через пару секунд он заговорил гораздо живее, параллельно сопоставляя всё в голове: — Тогда мне нужно свидетельствование о смерти и адрес. Расследование проводилось какое-то? От чего она умерла?

— Наши хотели проверить тело, но Шуманин отказал, написали по его словам, что всё из-за прогрессирующей на протяжении полугода болезни, осложнения после гриппа, даже справку предоставил. Всё так и оставили. — секретарь помолчал задумчиво мгновение и вытащил из своего стола блокнот, — Прачечный переулок, дом пять. Там его прекрасно видно, единственный выглядит, как дача. — Поблагодарив секретаря, Вебер отправился к телефону, чтобы вызвать весьма подозрительного дипломата на повторный допрос. Трубку поднял секретарь Шуманина, который медленно, томительно отвечал, что по срочному приказу министра, Сергея Павловича командировали в Турцию, и встречу придется отложить на несколько месяцев. Марк, отведя трубку от лица, устало и разочаровано выдохнул, кивнул пару раз и завершил звонок. Турецкое невольное ввязывание в балканские процессы и их прошлогодняя Младотурецкая революция, несомненно важные события, но свидетельство было здесь и сейчас, пока дело получало новый виток. С одной стороны, Вебер сочувствовал самому себе, что дипломатам нельзя выписывать подписку о невыезде. Однако, был шанс легально получить информацию.

— Нет, не могу я выдать тебе ордер на обыск его дома, ты понимаешь, какой это скандал будет? Мы не имеем таких полномочий, мы не Сенат. — Возмущался Балтов, даже не глядя на стоящего перед его столом Марка.

Еле как сдерживая поток правдивых колкостей, Вебер старался объяснить: — Он ведет себя очень подозрительно, ещё и использовал обороты речи, чтобы скрыть факт смерти жены, которую он ненавидит, а полиции не дал удостовериться в её состоянии.

Балтов был неприступен: — Для тебя, как для следователя, все будут подозрительны. Как жена и её смерть связаны с официантом в ресторане? Ты допросил третьего гостя? Не делай шума раньше времени. Занимайся делом, которое тебе дали, дело о смерти Марии Шуманиной никто не заводил и не будет.

— Я же, технически, могу его завести? — спросил Марк, на что получил вполне исчерпывающий ответ:

— Зачем? — сказал устало Балтов, почти закатывая глаза. Вебер не мог сходу объяснить всех своих чувств, но в этом всём таилось что-то неладное. Наконец Балтов выдал: — Вызови на повторный допрос хозяина ресторана. Если так тебе интересно, то можешь слугу из дома Шуманина вызвать, большим помочь я не могу.

Марк ушел из его кабинета с мыслями о том, что, вероятно, он может действительно попусту накручивать себя и отвлекаться от по-настоящему важных деталей доверенного ему дела. Поэтому он взял себе на первый план повторный допрос Скривяцкого, хотя мысли о Марии не могли отпустить его. Внеся все документы по делу в конверт, Вебер положил его в стол и покинул кабинет в прочном размышлении.

На следующий день Марк, пытаясь разобраться в показаниях свидетелей, слушал объяснения Скривяцкого, который, в своей обычной манере, говорил обо всём и ни о чем. Он объяснил назло только отошедшему к центральному фокусу на расследовании убийства официанта Веберу и свою дружбу с Шуманиным, насколько он был ему близок, и хорошо знал его жену, какой она всегда считалась воспитанной — Мария приходилась ему двоюродной сестрой. Марк, услышав это, резко поднял голову, что сенатор аж отклонился, замерев, и Вебер спросил: — А когда Вы видели её последний раз?

— Месяц где-то назад, на вечере в доме Филатовых, никогда прежде её не видел такой: цветущая и восхитительная. — Вдохновленно ответил Скривяцкий, склоняя голову.

В этот момент на лице Марка проскочило осознание. Он пролистал выданные ему вчера дубликаты заключения о смерти Марии и сказал нарочно вслух: — Она же болела на протяжении последних шести месяцев, а две недели назад умерла от этой самой болезни. — В глазах собеседника Вебер спокойно мог разглядеть припадшую к горлу панику. Сенатор выразил удивление, но по поводу болезни, ведь в тот вечер, когда он видел её, невозможно было даже заикнуться, что Мария могла болеть воспалением легких. Про смерть же он знал, однако все равно согласился принять торжество Шуманина, тут дело коснулось моральной стороны. Скривяцкий пытался объясниться, что они как раз пытались успокоить Сергея, свести мероприятие к обычной встрече, а не как хотел Шуманин, будучи уже выпившим на момент приезда в ресторан. Марк попытался успокоить его, поэтому задал отвлекающий вопрос: — У кого-то, кроме мужа, может, были… близкие чувства к Марии? — Одним из вариантов, конечно, появилась ревность.

— Любого такого деятеля Сергей сразу отвадил, ему совершенно не нравился такой расклад. Он даже своего верного домоправителя ограждал от жены, скандал у них дома был. — Усмехнувшись тревожно, сказал Скривяцкий. Возникал вопрос: если Шуманин так не любил жену, что был готов праздновать её смерть, что уже само по себе звучит, как немыслимая дикость, то почему он так ограничивал её? Фиксирующая идея в попытке присвоить человека себе? Тогда закрадывалась мысль о психических проблемах у именитого дипломата. Теперь подозрения Марка были практически полностью основанными. Но нужны были более просвещенные свидетели.

Снова спустившись в отдел документации, Марк обратился к тому же секретарю, замещающему отсутствующего по командировке коллегу. Глянув пару секунд на то, как в кабинете воздвигают новый шкаф с перегородкой, Вебер повернулся к секретарю и спросил: — А кто приходил сообщать о смерти Марии Шуманиной?

Нахмурившись беспричинно, секретарь ответил: — Слуга её. — Марк спросил имя, — Александра Лунина, горничная.

Кивнув благодарственно, Вебер с интригой спросил может ли он вызвать её на допрос. Секретарь развел руками, что значило, что в этом нет абсолютно никакой проблемы.

Впервые увидев Александру, когда та наконец пришла по извещению спустя три дня, Марк уже четко знал свои вопросы и почти предполагал её ответы. Сложно было определить какое слово к ней более уместно: женщина или девушка. Её вид был весьма осунувшийся, неказистый. Светлые волосы негусто струились по плечам. Сама Александра была небольшого роста, худая до невозможности, что закладывало мысль о её неюном возрасте. Прикидывая на первый взгляд лет тридцать пять, сотрудники полиции в недоумении сравнивали документы, где значилось, что Александре только двадцать три. Добившись аудиенции, Марк уже ждал её в комнате. Войдя, Лунина мигом поклонилась и села на стул вслед кивку Вебера.

— Я расследую дело, в котором свидетельские показания обращаются против Сергея Павловича, а также касаемо смерти его жены имеются пара вопросов. — Проговорил протокольным языком Марк и, не успев поднять голову, услышал хрипловатый голос Александры.

— Не знаю, чем могу помочь. — Безучастно отозвалась Александра, — Я ничего не видела. — Марк уловил её напуганный взгляд, который девушка сразу спрятала. Она крутила руки на коленях, выворачивая пальцы, рваными движениями плеч отвлекая следователя.

— Вы первая, кто увидел тело Марии, и сообщили об этом в полицию. В этом Вы поступили абсолютно правильно. — Успокоил её Марк, опершись корпусом на стол и стараясь не раздражать и так взволнованную свидетельницу пристальным взглядом, как это часто делают полицейские, — Полиции не дали осмотреть тело, сразу выдали заключение. Может, Вы заметили какую-то странность, или Мария вела себя необычно последнее время? — Вслед долгому молчанию Луниной, Марк оставил попытки спрашивать что-то про Марию и вернуться к своему изначальному вопросу: — Сергей Павлович вечером двадцать первого июля, может, был в плохом настроении? Сообщается, что он приехал в ресторан, уже будучи в нетрезвом состоянии.

Александра дрогнула бровями, глубоко вдыхая и невольно прикрывая глаза, из её уст донеслось: — Мария Александровна… она не хотела. Я просила, а там только крики. Мне Сергей Павлович поручил. — Девушка не отзывалась на имя. Откинувшись на спинку стула, она еще пару секунд пыталась договорить, словно собирая мысли по кусочкам, но в моменте, долго вздохнув, Александра ослабела и свалилась на пол. Марк, дернувшись от неожиданности, мигом вышел за подмогой.

— Вероятнее всего это анемия. — сказал врач деловито, прибывший по вызову отделения, — Нехватка солнца, возможно, обезвоживание, это нужно у неё спрашивать. Она пока не пришла в себя, мы оставим её в стационаре на некоторое время. — Вебер, поблагодарив врача, вернулся в отделение. Сопровождающий его начальник отделения временного содержания, явно ошарашенный происходящим, спросил заинтересованно: — Что ж ты у неё такого спрашивал, что она в обморок грохнулась?

— Зато теперь основ для обыска дома Шуманина еще больше. Я больше, чем уверен, что он — источник отравляющего вещества для официанта. — Марк предъявил результат экспертизы криминалистов, в которых было сказано, что в составе разлитого в зале и в крови официанта был обнаружены следы рицина, — Спасибо брату-химику, что могу отличить запах касторки, ей же пахнет от одежды служанки. Хозяин ресторана сказал, что Шуманин пришел в ресторан уже с бутылкой. — Начальник отдела изумленно улыбнулся и одобрительно покачал головой, Вебер только оговорился, показывая пальцем вверх: — Теперь надо убедить… — и ушел, услышав вслед лишь нисколько не ироничное: — Мне нравится его настрой. — Подошедший к нему напарник, слышавший все ранее, посетовал о молодости Вебера, проявляющего себя с первых дней.

Слушая пересказ Марка всего, о чём можно было узнать, со всеми доказательствами и доводами, Балтов был похож на приговоренного к пожизненному заключению невиновного, переставшего бороться за свою правоту. Он молча слушал все, что вещал ему следователь и внутри себя что-то проговаривал, находя слова Вебера правдивыми. В конце концов Марк закончил, оперся рукой на край стола, но тут же убрал руку, опомнившись. Балтов вздохнул и устало выпалил, отняв руку от лица: — За что ты мне такой деятельный достался, Вебер? — Марк никак не отреагировал, просто смотрел на начальника с невозмутимостью. Несмотря на внешнее препятствие, Балтов был даже счастлив, что явился наконец на его веку полицейский, похожий на него в молодости. Он сказал между делом, вытаскивая из стопки листок, что не хочет, чтобы такие кадры разочаровывались в работе, иначе станут такими же апатичными флегматиками, не желающими ничего на склоне лет. Слова Балтова, кажется, отложились в голове Марка на всю жизнь. Через полчаса секретарь вручил ему официальный ордер на обыск внешних владений дома Шуманина.

В обыске принял участие почти весь сыскной и группа криминалистов, во главе с Марком. Новоиспеченный домоправитель Шуманина был неловок и с трудом отвечал на вопросы полиции. Территория в квартале Прачечного переулка действительно напоминала дачу, помимо двухэтажного, приличных размеров дома, вокруг был возделан сад, с беседкой на отшибе, трехметровыми ясенями и необъятным дубом в глубине. Свежеуложенные дорожки вели вокруг дома, до беседки, колодца и ворот. Полицейские осторожно осматривали участок, хорошая солнечная и безветренная погода была им на руку. Марк вел процесс, переговариваясь с коллегами, разделяя их на группы для более продуктивного изучения. Пройдя вдоль дома, Вебер, совершенно не удивленный отсутствием предполагаемого результата, окинул взглядом колодец. Подоспевший криминалист с очередным отчетом, вдруг подметил, что колодец пуст. Марк с источником света в этом убедился — дно колодца было совершенно сухим.

Подошедший домоправитель заявил: — В доме есть водопровод, колодец здесь, как элемент декора. — Марк принял его слова к сведению, тут же спросив, где находится тогда технический узел, — В доме, но по ордеру вам туда нельзя. — Домоправитель выглядел довольным после этой фразы, даже слишком, но Вебер даже не думал зацикливаться на чужом тщеславии, его внимание привлекло другое — как слуги в доме быстро задергивают шторы, одно за другим, что из-за ясной погоды можно было легко заметить.

Марка отвлек криминалист, пришедший от беседки. Он снял перчатку, поставив чемодан на землю, и предъявил следователю металлический штопор, на рабочей части которого держался слой подсохшего белого порошка. На запах почти не чувствовался, нужна экспертиза. Домоправитель держался достаточно отрешенно, поэтому на вопрос Марка ответил мотанием головы.

Завершив обыск, получив вполне дельную вещественную улику, Марк шел к отделению, размышляя о странности поведения постояльцев дома. Не оставалось сомнений, что им приходится что-то скрывать, возможно, не по своей воле. Веберу оставалось только гадать и надеяться, что дело не обернется крахом по вине чьей-то ошибки или случайности. Но бывает всякое. Как раз, уже подходя к отделению, Марк заметил идущую ему навстречу Александру Лунину. Поздоровавшись, Вебер поинтересовался её самочувствием.

— Немного слабость, — негромко сказала девушка, складывая руки и поддерживая их, — Врачи сказали больше находиться на воздухе.

— Вас, может, проводить? — предложил Марк, пока Александра не прошла мимо него, но она отказалась, приложила руку к сердцу и воскликнула по мере сил:

— Как мне жаль! Люди погибают не по своей вине. Ладно от болезни или в старости — на то Высшее распоряжение, но от чьей-то руки… Как жаль! Его высокородие… — девушка медленно ушла восвояси, оставив следователя в недоумении посреди набережной. Придя в себя, Марк быстрым шагом направился к отделению.

Там его уже поджидал секретарь отдела документалистики, протянувший газету — на первой же полосе страшная новость: дипломатический картеж подвергся нападению революционных турецких повстанцев. Карета была взорвана посреди пустынной дороги. Перевозчик и дипломат Сергей Павлович Шуманин погибли.

Марк в состоянии на грани ужаса и разочарования прикрыл рот рукой, пока секретарь глядел на него, точно ожидая какой-то словесной реакции. Но ничего на ум не приходило, кроме странного чувства неимоверно трагично и внезапно сложившихся обстоятельств.

Глава 3 — "Общее дело"

С прошедших событий прошло не больше двух недель. Прошли они в полной растерянности что можно сделать дальше. Марк знал одно — всё действительно происходит не спроста. Интуитивный разум, сильная сторона Марка, не мог подвести его в такой ответственный момент. Невозможно быть уверенным в том, что по определению является чем-то неважным. В расследовании официанта указали причину смерти, оттого записи в деле выглядели как прерванная лента. За домом Шуманина было негласное, но более пристальное внимание. Скривяцкому предусмотрительно выдана подписка о невыезде. Но, среди насыщенных рабочих будней Марк нашел время для семьи.

— После наших европейских новшеств даже поезда на юге кажутся устаревшими безвозвратно. Казалось бы, я, старый человек, в середине прошлого века родился, но лучину так часто нигде не видел, как там. Особенно боснийцы, очень любят крестьянский комфорт, но приняли, надо сказать достойно, даже какая-то часть чиновничества говорила по-русски. Но приветливее всех на Родине мне показались болгары, есть с ними какое-то единение менталитетов, как с поляками. Очень София на нашу Казань и одновременно на Стамбул похожа, такая же монументальная и религиозная. Улицы чистые, люди добрые, пусть и не самые общительные ввиду языкового барьера. Вы бы видели тот собор, красота невероятная. Мне даже показалось между делом, что вся эта роскошь ненастоящая, как будто сознание все равно дорисовывает, делая картину представившуюся донельзя великолепной… Берите на заметку, болгарки — прекрасные жены. А язык очень похож на наш.

Калинин вернулся из дипломатической поездки по балканским странам и западу Турции. Встретившись с обоими крестниками, он рассказывал подробности и свои впечатления. Владимир не отводил от Ивана взгляд, вслушиваясь в каждое слово с большим интересом, иногда оборачиваясь на сидящего рядом старшего брата, словно проверяя, слушает ли он. Марк слушал, даже усмехнувшись словам про болгарок, но всё равно занятые работой мозги не давали покоя. Вебер успокаивался, но сконцентрироваться до конца все равно не мог. Калинин видел это и, переглядываясь с недоумевающим Владимиром, отрывками продолжал. Марк лишь удивленно косился на обоих.

— Даже я, у меня выпускной экзамен через два дня, истерия бешеная, но сижу и слушаю. — Несерьезно упрекнул Владимир, и Марк, понимая это, не обижался, похлопал брата по плечу и принял максимально спокойное выражение лица.

— На работе проблемы? — Спросил Калинин, — Дело сложное дали?

Вебер, понимая, что не ответить он не сможет физически, кивнул неопределенно и, поддавшись слегка вперед, спросил: — Слышали про рэкет кареты дипломата Шуманина под Адрианополем?

— Естественно, только причем здесь Шуманин? — Неожиданно ответил Калинин, чем вызвал заметную перемену в лице Марка, следовало пояснить, — Погиб кто-то другой, Сергей точно ехал через Кавказ, прибыл в Стамбул двадцать шестого июля, а две недели тому назад мы вместе ехали в поезде из Константинополя в Бухарест.

Марк мгновенно встрепенулся, спрашивая не мог ли он того перепутать, но Иван убедил его, что Шуманина спутать он не мог, зная его больше тридцати лет с момента церемонии приведения к присяге в Сенате в 1880 году. Вебер, чувствуя, что его подозрения были не напрасны, обратился к крёстному только с одной просьбой: — А Вы можете свидетельствовать об этом в полиции?

Калинин почти без труда согласился, но просил пояснить в чем дело. В ответ на вкратце изложенный расклад расследования, пришедшего в тупик как раз из-за «смерти» Шуманина, Иван Сергеевич посетовал: — Насколько часто у людей находится второе дно. Даже страшно, юноши, вам же наш мир принимать во владение. — Калинин славился своей любовью к разного рода демагогии на любые темы.

Связавшись чуть позже с экспертами в отделении, Марк узнал про операцию исследования, в ходе которой под Адрианополем действительно нашли карету, но без второго тела. Детонация, судя по тому, что карета разлетелась в щепки, до ужаса страшное зрелище, не могла никого оставить в живых, простыми ранениями бы тут не обошлось. До ближайшего населенного пункта более десяти километров, дорога безлюдна и даже торговцы, направляющиеся в сторону Бессарабии и обратно не жалуют условия проезда. Скорее всего, выбранный путь и рассчитывал, что к нему будет меньше всего претензий — неужели радикально настроенные террористы не решат воспользоваться шансом подбить карету российского дипломата среди пустынных холмов, где никто даже на помощь не позовет? Марк, видя в этом явную провокацию, и убедив в этом коллег, в том числе и Балтова, отправил в высший орган запрос на объявление Сергея Павловича в розыск.

Дело, приобрётшее такие обороты, уже не подлежало никакому оспариванию. Свидетельствование дипломата высшего звена и вышестоящего коллеги подозреваемого в убийстве собственной жены не могло остаться незамеченным. Балтов не старался препятствовать Марку, чего он, собственно и не делал никогда. Коллеги уважали рвение молодого следователя, и даже нашлись единомышленники, с одним из которых Марк познакомился совсем недавно, когда тот вернулся из командировки. Познакомившись с Александром Зайцевым, Вебер сразу ощутил в нём ту самую энергию, какой должен обладать любой порядочный следователь.

Зайцев происходил из многолетнего княжеского рода, высоко ценящего свой статус. Он работал в полиции уже полтора года и относился к отделу документации, хотя, вопреки распространенному мнению, внимательность и дотошность идеально гармонировали со детективной натурой, любящей докапываться до истины голыми руками. Александр был молод и красив. Будучи всего на полгода старше Марка, он выглядел более деловито, вероятно, за счет строгого, как шутили некоторые, «старого итальянского» стиля в одежде и очков. В общении Александр был прост и лаконичен, чем не отличались зачастую люди, к которым Александр почти не скрывая имел отношение, пряча в связи с профессиональными ограничениями красный галстук. Часто улыбался, в отличие от Марка, и вел себя порядочно, честно, искренне. Одним словом, Зайцев и Вебер стали находками друг для друга. Посвященный в курс дела Александр моментально заинтересовался и присоединился к расследованию, и Марк был не против этого.

Вечером того же дня, ошеломленный и вместе с тем решительно настроенный Вебер шел по улице и, сам того не заметив, забрел в Прачечный переулок. Августовский, почти ночной ветер, шумел в листве, заглушая шлепки шагов по каменной дороге, звук камней со звоном отлетал в стены домов, образуя негромкое эхо. Взойдя на тротуар, Марк увидел среди чернеющего сада теплящийся свет в окнах дома Шуманина, точно ничего и не происходит, дом жил своей жизнью. Повозки во дворе не было, переулок опустел, как вымерший город, только с набережной совместно с прибоем Мойки доносились ритмичные звуки копыт по дороге, медленно уходящие вдоль по улице. Переулок, в тишине которого было слышно шорох кастрюль в домах, привлекал своей уединенностью.

Сделав несколько шагов вдоль забора, Вебер уставился в окна и, спустившись на узкий газон у ограды, спрятался возле прочных кустов барбариса, приглядываясь к дому. Ему особая живость казалась подозрительной, однако, пока в открытых окнах никого разглядеть не удалось.

— Как успехи? — Послышалось шепотом у плеча Марка внезапно, отчего Вебер дернулся, ухватившись за прут забора. Обернувшись, он увидел искренне интересующегося и взбудораженного Александра Зайцева.

— Напугал. — шепнул Марк, снова обращая взгляд к дому, — Насколько мне известно, в доме шесть слуг, ни один из них не может быть сейчас привлечен по делу, потому что у всех есть алиби, нет алиби только у самого Шуманина.

Александр, выслушав ответ Вебера, понял, что Марк, находясь на грани отчаяния в самом себе, нуждается в более объективных доказательствах, но, пока таковых нет, можно привести хотя бы новую сторону размышлений, что Зайцев и сделал: — Знаешь, что я подумал? Шуманин не последний человек в стране. Он не будет избавляться от жены собственноручно. Для этого есть специально подготовленные люди. — Марк скептически посмотрел на Зайцева, и Александр поспешил пояснить: — Наёмные убийцы. За круглую сумму денег кого хочешь убьют.

— У нас даже нет доказательств, что Марию действительно убили, в этом должен кто-то сознаться, свидетельские показания хотя бы. — отозвался Марк, — Пока это просто догадки.

Зайцев, вздохнув, обошел Вебера с другой стороны и возразил: — Существует такая вещь, как презумпция виновности — пока в ходе расследования не доказано, что человек не виновен, на нем лежит подозрение. Она очень хорошо подкрепляется фактом избежания — зачем Шуманину инсценировать свою смерть? Блестящий дипломат, метящий в заместители министру. Гораздо лучше «уйти» с чистой репутацией, деньгами и почетом, чем с подтвержденным обвинением в ужасном содеянном.

Марк находил логику в словах товарища, потому не мог спорить, наоборот. Александр проговаривал и так понятную истину, но условии, что сложилось теперь, именно правда приходилась кстати. Когда долго мучаешься над каким-то делом, взгляд замывается и становится сложно сконцентрироваться, не уходя в теории заговора и откровенную паранойю. Вебер признавал свою неопытность, надеялся на своего нового единомышленника, но и Зайцев не сильно блистал опытом — ему не давали дел, как следователю, поэтому в компании с Марком он мог наконец-то заняться приятной ему работой, ведь прежде в нём видели лишь вдумчивого, незаметного клерка с очками на минус четыре диоптрия, пока внутри молодого человека горел пожар невысказанных идей.

Переключившись, Вебер задумчиво прикусил губу и, снова посмотрев на товарища, спросил: — А ты знаешь, как можно выйти на этих убийц?

— Я с ними почти не общался, но, — Александр подошел совсем близко, — недавно проходился по архиву, наткнулся на очень примечательное дело, как раз с этим связанное, и технически возможно выйти на ту организацию, что была учтена в материалах того расследования. Правда, она, естественно, подпольная, но я могу попросить разрешения у начальства, чтобы под прикрытием встретиться с ними и что-то выведать.

На удивление Марка, Александр был абсолютно уверен и серьезен, даже глазом не моргнул, говоря о личной встрече с шайкой маньяков с целью выяснить у них подробности общения с Шуманиным, их клиентом, находящимся под следствием, пусть и заочно. Видя растерянность коллеги, Зайцев еще раз подтвердил свое намерение, дополнив, что он выдумает себе подпольное имя и биографию, правда, не гарантирует успех операции. Вебер слегка возмущенно вздохнул, тем самым спрашивая, что он имеет ввиду под «неуспехом», но, когда допустимый уровень негодования был исчерпан, смягчился и, положив руку на плечо Александра, сказал: — Будь аккуратнее. — Зайцев уверил его в этом.

Внимание перешло к летней кухне с краю дома — большие окна распахнуты, яркий верхний свет подсвечивает все силуэты до мельчайших деталей, и, среди столов, ламп и мисок в окне можно было разглядеть Александру. Марк, прихватив Зайцева за локоть, старательно вглядывался, пытаясь увидеть хоть что-то новое, Лунина же просто раскладывала вымытые тарелки и негромко переговаривалась с другими слугами. Рядом с ней появилась пожилая кухарка, сказавшая ей то, что не донеслось до слуха следователей, а потом добавила громко: — И поторапливайся! — С интонацией, будто это требуют от собаки. Александра, закончив с посудой, вышла во двор и направилась к калитке. Следователи заволновались, подпихивая друг друга к забору, чтобы максимально слиться с кустом, но и видеть, что делает служанка. Лунина, наклонившись, подняла с земли конверт, что стало видно, когда она выпрямилась. Марк обернулся к Александру, без слов спрашивая видел ли он его, когда пришел, на что получил отрицательный ответ.

С приличного расстояния было видно, что, вчитавшись в послание, Александра мгновенно переменилась и стала боязливо оглядываться по округе. Следователи приняли решение пусть и не ретироваться, но хотя бы выйти на тротуар, чтобы не вызывать подозрений. Осторожно выйдя из-за куста, сбивая шорох до минимума, Марк, чувствуя, как бьется сердце, глубоко вдохнул, осмотрев территорию, что теперь казалась гораздо более пугающей, чем прежде, и, с надеждой глянув на Зайцева, сделал шаг в сторону от калитки. Выйдя по диагонали, казалось бы, как ни в чем не бывало, на тротуар, молодые люди смятенно переглянулись, то ли от страха, нахлынувшего моментом, то ли от выброшенного в кровь адреналина, в любом случае они чувствовали, точно ничего не происходит. Удалось им сделать два шага, как что-то жесткое взрезалось в затылок. Перед глазами все резко помутнело, а через секунду и вовсе пропало. Даже не успев ничего сказать, оба следователя свалились без сознания на землю, пока позади них возвысилась напуганная и одновременно с этим безумно решительная Александра, держа в своих руках две некрупные опорные стойки ограды. В её глазах горел огонь, словно он был там когда-то ранее.

***

Марк очнулся на следующее утро в стационаре местного травмпункта, чувствуя тянущую боль в задней части головы. Слегка приподнявшись, продирая слипающиеся глаза, Вебер оглянулся и, от яркости солнечного света снова зажмурился с тихим болезненным вздохом, опустив голову на подушку. Пришедший чуть позже врач проверил базовые рефлексы и объяснил ситуацию — потери памяти не было, но из-за рассеянного сознания нужно было восстановить хронологию событий: — Вас и Вашего коллегу оглушили ударом по затылку, вы потеряли сознание, чуть позже девушка сообщила об этом в отделение.

— Какая девушка? — спросил Марк, завязывая волосы в хвост, но врач только качнул плечами. Немного поразмыслив, ответ не заставил себя ждать. Поблагодарив медицинский персонал, Вебер покинул палату. В коридоре почти сразу он встретил Зайцева.

— У меня не то что голова — больше шея болит, — поделился Александр, по дороге к отделению склоняя голову то вправо, то влево. — Всё-таки она нас заметила, нехорошо.

— А не могло быть такое, что как раз в письме было сказано, что мы следим? — Предположил Марк, прищурившись от солнца и всё ещё отдающего звона в затылке. Зайцев, прекратив свою разминку, посмотрел на коллегу недоуменно, но понимая, что это вполне логично, раз письмо появилось уже после их прихода. Тем не менее, Александр предложил пока что отложить раздумья об этом и вспомнить о том, какая сейчас предстоит им лекция у начальства. Марк, привыкший думать о чужом мнении и волнующийся за любую мелочь, желающий одобрения общества и выверенности от самого себя, чувствовал себя весьма скверно. Александр поддержал его морально, имея насчет этого гораздо более легкий характер.

В кабинете Балтова первые несколько минут царила пропитанная воинским бешенством и раздражением тишина. Следователи, стоящие перед его столом, как провинившиеся школьники, щурились, пытаясь поймать момент начала пламенной тирады, но она, как назло, все никак не начиналась. Балтов полировал и так чистые лица молодых людей своим суровым взглядом, словно стараясь, чтобы подчиненные прочувствовали все сами, как бывает делают все начальники. Получалось неплохо, на языке уже вязало горечью, а уши горели.

— Вас в ваших навороченных университетах чему вообще учат? — начал Балтов по мере своих возможностей сдержанно, проговаривая каждое слово с особым ударением. Марк почувствовал, как взгляд начальника при словах об университетах лег на него, от чего по телу пробежал неприятный холод, но Балтов быстро переключился на Зайцева: — Сань! — воскликнул он ошарашенно, шипя от недовольства, — Ты Пажеский корпус окончил, у тебя военный чин корнета, ты в полицию переквалифицировался чтобы что? По кустам лазить? В ваших рвениях я вижу лишь бездумность и полное отсутствие логики. Следователь в первую очередь должен работать на совесть, избегая всяческого рода ребячества или вот таких операций. — Теперь он уже обращался к Марку, — Что ж тебе так неймется с этим Шуманиным? Даже самого Калинина как-то достал! — Задержав небольшую паузу, Балтов внезапно заявил: — Значит так. Я лишаю тебя полномочий по расследованию этого дела. Занимайся тем, что тебе было дано изначально — смерть официанта в ресторане.

Марк поднял голову, чтобы возразить, но понял, что попросту не имеет на это сил. Его хватило лишь на сухое подтверждение, на что Балтов, проведя ещё пару нравоучающих фраз, отпустил молодых людей, и они, оглушенные прошедшей встречей, прошли до холла в тишине. Переглянувшись, Марк заметил уверенную подбадривающую улыбку Александра и постарался поддержать, хотя выходило не очень правдоподобно. Бессвязные мысли в голове Вебера смешивались в одну тягучую смесь стыда и отвращения к самому себе, из-за сформированного подобным образом идеалистического характера. Марк прекрасно понимал, что работа в полиции не терпит идеалистов, поэтому старался отгонять любые негативные мысли по этому поводу. Все домыслы о ненависти и презрении коллег стоило отмести сразу, ведь самое главное было в том, что Вебер сам считал себя и свою точку зрения правильной. Несмотря на все, сказанное начальником, Марк был уверен в том, что дела связаны. Не привыкши бросать все на полпути, Вебер оставался настроенным закончить начатое, и теперь ему был в этом соратник, который полностью поддерживал его взгляды и разделял стремление добиться правды. Приобняв Марка за плечо, Александр спросил о его самочувствии.

— Балтов сработал как хорошее обезболивающее. — Посетовал Вебер, иронично усмехнувшись.

— Тогда пойдем посмотрим то, что я говорил про киллеров? — Предложил Зайцев и указал на лестницу в архив. Лексика его была наполнена англицизмами, поскольку Александр знал английский язык на великолепно хорошем уровне, как Марк знал французский — в совершенстве.

Глава 4 — "Светило науки"

Владимир Вебер с детства увлекался наукой, в частности биологией и химией. Родители поощряли рвение младшего сына ровно так же, как и старшего, поддерживая его развитие в этой сфере. На десятый день рождения Владимир получил в подарок свой первый микроскоп. С тех пор он был полностью уверен в выбранной стезе — он стремился стать учёным. Его привлекала химия — наука, в которой предмет изучения — молекулу и атом — почти невозможно увидеть невооруженным глазом, пока всё вокруг, и люди, и природа, состоят из этих маленьких, незаметных частиц. Учителя подтверждали его увлечение, поэтому приходилось давать нагрузку сверх программы, ведь осваивал мальчик её ловко, и к двенадцати годам Владимир уже знал то, что проходят на первом курсе биохимических техникумов. И это не было ему в тягость — наоборот, его вдохновляла наука и понимание, что благодаря своему развитию в этом направлении — он обретает уникальность. Младшего Вебера привлекала органическая химия, в частности спирты. Их запахи он отличал с закрытыми глазами, чем поразил однажды учителя химии в гимназии, чем потом учитель удивил наведывающихся в гимназию представителей первого по России химического высшего учебного заведения — Естественной Академии. Имея тройки в аттестате по русскому, литературе, Закону Божьему, Владимир был в числе претендентов на грант обучения там, с возможностью автоматического зачисления. Сдав внутренние экзамены гимназии, мысленно прощаясь с ненавистными известковыми стенами, одноклассниками и учителями, Владимир готовился к главному экзамену — зачету при совете директоров Естественной Академии. Мероприятие ответственное, на котором важен моральный дух.

Экзамен проходил в два этапа — теоретическая и практическая части. На теории предлагалось вытягивать билет и после по нему отвечать — готовили к университетской жизни, и проходил он в аудитории, где были только преподаватели кафедры. По результатам теории отсеивали более половины выпускников, из которых половина не прошли порог, а кто-то заработал меньшее количество баллов, чем двадцать лидеров. Их и допускали к практике, проводимой в большой аудитории, с двенадцатью членами так называемого жюри. Также в зале присутствовали зрители — поддержка для экзаменуемых, что в обычной практике было нонсенсом. Среди них допускались родители, братья и сестры, родственники, у кого было официальное приглашение. Выпускающиеся сами выбирали, кого бы хотели видеть и помечали это в списках. Пока все занимали по десятку строчек, выбирая родителей, многочисленную родню, сколько позволяла вместимость и рациональное мышление организаторов, Владимир на вопрос соперников много ли к нему придет, старался не отвечать прямо. У него ни в чем не было такой уверенности, как он верил в Марка и очень ждал его прихода.

Самый ответственный день настал. Страх перешел больше в ощущение неподъёмного груза, тяжести возлагаемых обязанностей. Многие юноши, воспитанные учителями, волновались в первую очередь перед ними — как не опозориться, не подвести своего педагога. Тревожились перед родителями, боясь не оправдать их ожиданий. От детей часто требуют то, последствия чего ребенок физически не может оценить адекватно. Пока взрослому это кажется наставлением, рутинной процедурой, для ребенка это утверждение — сделай или умри. Дети, сами того не понимая, привыкают все гиперболизировать. Это зависит от воспитания, условий, в которых прошло детство. Именно поэтому с возрастом зачастую человек, оглядываясь назад, недоумевает, как он мог переживать за что-то в тех масштабах? До слез паники, до тремора в конечностях, хотя на деле происходящее вовсе того не стоило. Запугивание возводится в тысячную степень, пока индивид запугивает сам себя. Владимир не знал практически случаев, когда родители и брат на его промахи и неудачи говорили что-то кроме: — Ты справишься в следующий раз, ты не стал от этого хуже. — Владимир верил в свои силы и волновался исключительно по делу, ведь экзамен — это действительно то, от чего зависит его будущее, но это не грань между жизнью и смертью. Ему просто нужно делать то, что он хорошо умеет.

Глядя на взволнованных до ужаса соперников, Вебер не до конца понимал, что он делает не так. Они, смотря на него в ответ, были шокированы его внешним спокойствием, но в своих трясущихся руках не сомневались. Осматриваясь, Владимир закатил рукава рубашки, и думал о том, чтобы успокоить — «колба может выпасть из дрожащих рук», но передумал, сочтя свой комментарий не совсем уместным. Взойдя на сцену, воспитатель из гимназии обратился к Владимиру.

— Опусти рукава, соблюдай приличный внешний вид.

Озадаченно окинув взглядом свои черные брюки и белую рубашку, Владимир покосился на учителя, чтобы четче разглядеть его реакцию, и сказал: — Неудобно же будет в костюме. Руки не развернуть, локти не согнуть нормально. Да и запачкаться можно, реактивы едкие, по запаху чую. — И указал на стоящую неподалеку тележку. — Вы же знаете, что соляная кислота может одежду разъесть? — Простояв в неловком, смущающем молчании пару секунд, Владимир еще раз посмотрел на тележку и спросил: — Нам даже никаких накидок не дадут? — Хмыкнув возмущенно, воспитатель ушел прочь со сцены.

Владимир смотрел за тем, как собираются люди в зале, пока остальные в агонии повторяли материал. Казалось, что на фоне всеобщего безумия Вебер скорее заснет, но его окликнула группа мальчишек: — Вов! — Владимир обернулся к ним, — Сколько видов оснований есть?

Не задумываясь, Вебер ответил: — Четыре.

Среди группы продолжилось обсуждение. Экзаменуемые спорили о количестве типов соединений, которые еще толком никем не были объяснены. Гийом Руэль, конечно, еще в середине восемнадцатого века вывел свое определение, но это была основа для дальнейшего изучения. В 1909 году химия была наукой практической, нацеленной на изучение и открытие. Владимир понимал, что те знания, которыми он обладает, далеки от идеала, но сомневаться в себе он не привык. Привязанность к науке дарила ему уверенность.

Часы пробили три, собравшиеся уже мешали экзаменующимся повторять материал, да не было в этом, собственно, смысла. Воспитатель выстроил их в ряд, Владимиру с угрозой указали привести себя в порядок, что тот сделал, закатывая глаза. Поприветствовав всех, в зал вошли судьи. И, до этого совершенно спокойный Владимир осел, увидев, как им, всем присутствующим представляют светила русской науки, в том числе самого Вернадского. Перемешав мысли «он же в Москве преподает» и все тому подобные, Владимир заправил выбившиеся волосы за уши и выпрямил спину.

Будущим студентам предстояла задача произвести практические процедуры с реактивами и ответить на вопросы. В своем наставлении один за другим наставники заявляли одно и то же, подвел всё к единой мысли ординарный профессор, глядя почему-то четко на Вебера, словно чувствуя его натуру.

— Вы же понимаете, зачем вас собрали здесь? Идя в науку, вы неуклонно столкнетесь с публичными выступлениями, где вам придется доказывать свою точку зрения. Мы проверили вас на знания вчера, в аудиториях, теперь проверим вас на устойчивость. — Зал, соглашаясь, аплодировал. Владимир осмотрел своих соперников и, легко вздохнув, глянул в зал. Ощущая тяготу и отрешенность, Вебер обратил внимание к дверям и увидел стоящего там старшего брата. Глаза Владимира мгновенно заблестели.

Организаторы понемногу начинали процесс, который больше напоминал процедуру принесения жертв науке. Будущие студенты виртуозно, с трясущимися руками, переворачивали колбы, запуганные угрозами о последствиях за испорченный паркет и казенные гимназические рубашки, давали судьям то, что они от них хотели и, ответив на пару замысловатых вопросов, отходили в сторону, чуть ли не дыша огнем от впечатления.

Наконец вызвали и Владимира. Судьи, точно хищники, переглядываясь, решая, кому достанется эта четырнадцатилетняя «добыча», но Вебер точно отличался от остальных — жюри подметили это и, с некоторыми исключениями, так как все-таки они были одной командой, отдали экзаменуемого под наблюдение профессора Вернадского. Владимир не выглядывал в его глазах подозрений или еще каких-то посторонних эмоций, всё это было ни к чему. Он молча ждал, когда начнутся указания к действию, как это было со всеми предыдущими участниками — произвести несколько манипуляций с реактивами, озвучить реакцию, получившееся вещество и, может, назвать некоторые теоретические основы по теме. В зале настала тишина, словно происходит что-то не то. Профессорам на руки ещё в начале мероприятия раздали тестовые, письменные работы экзаменуемых, и Владимир увидел в руках Вернадского свою работу. Точную оценку ученики не знали, им озвучили лишь списки прошедших на практическое мероприятие.

Глаза профессора задумчиво бегали по мелкому, острому почерку Вебера. Преодолев тягомотную писанину, руки дошли до записей части для устного ответа. Там разрешалось делать пометки, но лишь до начала ответа. Вернадский, поправив очки, осмотрел записи этого листа и увидел структурную формулу толуола, сделанную простым карандашом. Подняв озадаченный взгляд, профессор спросил у организаторов экзамена допустимо громко: — Всем экзаменуемым выдавались простые карандаши?

Отшатнувшись, организатор ответил отрицательно, указав в принадлежностях только чернила и перья. Теперь профессор обратился к Владимиру и спросил откуда у него карандаш. Вебер, спустив дух, ответил: — Мне пришлось воспользоваться моим личным, так как было задано нарисовать структурную формулу, а устный ответ происходит непосредственно у стола экзаменаторов, и там нет письменных принадлежностей.

Вернадский тем временем заглянул в работы других учеников и не увидел там никаких чертежей. Он снова обратился к организаторам: — То есть, остальным участникам экзамена такое задание не предоставлялось? Как я вижу, вопрос состоял в определении углеводородов.

Начальник экзаменационной комиссии, уже не зная, как формулировать свой ответ, все же пояснил, неловко косясь на Вебера: — Просто ответ Владимира Константиновича был слишком полным, с избытком. На вопрос про углеводороды в целом, он начал отвечать подробно, уходя в каждый вид, его было не остановить.

— И он ответил всё правильно? — подозрительно спросил Вернадский.

— Абсолютно. — кивнул организатор, — Мы и задали ему только этот вопрос, потому что понятно было, что он все знает.

Владимир, скрывая улыбку, смотрел то ли в зал, то ли в потолок. Марк, наблюдая за всей процессией издалека, непомерно гордился братом, подбирая фразы на свои первые слова при встрече. Профессор продолжал изучать работу Вебера, видя, что спросили у него все, что только можно, и работа выполнена на сто из ста, придраться, как это любят учителя, было не к чему. Вернадский даже снял очки от удивления, давая другим членам жюри оценить работу. Владимир, чуть было не утонувший в пучине подросткового тщеславия, начал беспокоиться, не нашли бы проверяющие какой-нибудь глупой ошибки, но те молчали, перелистывая работу и не находя в ней осечек. Наконец, профессор спросил: — Как вы видите себя в науке?

Вебер понимал, что это вопрос не о его знаниях и готовности сутками сидеть за книгами, а про амбиции. И ответ «стать великим» не был бы слепой самоуверенностью, а выступал бы как цель. Владимир решил сформулировать его несколько иначе.

— Наука — это часть моей жизни. Неотъемлемая часть, в которой я могу вкладываться по полной не ради какой-то абстрактной цели получить известность, признание, что никому не гарантированно. Это цель быть полезным на долгие годы вперед. Даже после смерти, открытия ученых пользуются спросом, усовершенствуются, появляются новые умы, а тех первооткрывателей называют великими. Вряд ли они все стремились лишь к этой приставке к фамилии. Как по мне, ученый работает на благо людей, своих близких, потомков, чтобы привнести что-то полезное, удобное в их мир. Я имею достаточно целей на свое будущее, и в первую очередь это не только вписаться в историю, как изобретатель чего-то нового, но и улучшить что-то уже существующее. Работать с тем, что нам оставили прошлые поколения ученых, обновляя науку, пополняя её фонд. И всё для людей, а не для их уничтожения.

Зал погрузился в ошеломленное молчание, в котором никто не знал кто первый подаст голос, кому в принципе это надо делать. Владимир опять ответил пространно, сохраняя при этом ответ на заданный вопрос. Изумленные зрители переглядывались. Одна женщина рядом с Марком обратилась к нему — «что это за мальчик?» Старший Вебер, не отводя глаз от Владимира на сцене, с теплящейся в груди гордостью ответил: — Это мой младший брат. — Женщина, покачав головой, назвала его «ясным разумом» теле казалось бы скромного, незаметного юноши. А Марк, продолжая смотреть на него, с болью и трепетом подумал: — «Отец бы им гордился».

Когда мероприятие наконец подошло к концу, Марк встретил Владимира возле входа в здание, откуда младший, как освободившийся из плена узник, выскочил на брата с объятиями. Марк, поцеловав Владимира в лоб, осторожно отвел его голову и посмотрел в его чистые, счастливые голубые глаза. Владимир отступил немного, протянув брату своё удостоверение с аттестатом. Развернув конверт, Марк увидел высший балл за оба экзамена и сертификат гранта.

— Я первый в списках. — Сказал светящийся от удовольствия Владимир, излучая этот свет всеми частями тела, — Не могу поверить, что сдавал экзамен Вернадскому.

— Ты выглядел так уверенно, как будто выступать перед академиками для тебя рутинное занятие. — С улыбкой сказал Марк, возвращая брату его документы, потрепал его по голове и приобнял: — Я горжусь тобой. — Владимир засиял еще сильнее, хватая брата за руку.

Пройдясь немного по улицам, зацепив Невский проспект, Веберы остановились недалеко от Казанского собора, обсуждая всякое. Форма гимназиста на Владимире сбивала прохожих с толку, но его это почти не тревожило. Светило палящее августовское солнце. Полупустые дороги главной магистрали города в предвечерний час пылили и отдавали паром, люди проходили вдоль, шагая в магазины и закутки, особенно в сторону Гостиного двора. Стоило на время остаться в тени навеса, с хорошим видом и чистым, лазурным небом фона, где возвышается купол и колоннада могучего, красивейшего сооружения, ничем не уступающего другим, наполнившим потрясающую столицу. Нечасто доводилось по истине насладиться красотами Петербурга, живя в Красном Селе, лишь работа в городе спасала от эстетического голода.

— Опять обувь в пыли. — Буркнул Владимир, осматривая туфли и обиженно глядя на дорогу. — Я же говорил про открытия? Вот, хочу сделать со спиртовой основой защитное средство, чтобы кожа, например, в лохмотья так быстро не превращалась. Сухой спирт! В порошок кристальный, как мелкий сахар, и наносить.

Пока Владимир рассказывал свои идеи, Марк, конечно, слушал, но внутри все равно метались мысли обо всём, в том числе и о работе. Пока они с Зайцевым изучали дело о секретных группировках расправы, в лабораторию пришли результаты анализа порошка со штопора, найденного в беседке дома Шуманина. В составе его были обнаружены анальгин и кристаллизованная борная кислота. Мысли по этому поводу были самые разные, но было интересно узнать про свойства этих веществ. Марк, дождавшись конца тирады брата, спросил: – А борная кислота, она для чего?

Владимир недоуменно глянул на Марка, мотнул головой, приходя в чувства, и ответил: — Вообще, это антисептик. Борный спирт используется для обрабатывания ран в соотношении до пяти процентов на семидесятипроцентный этиловый спирт. Вообще, у кислоты нет запаха, вкуса и цвета. Химики иногда подкрашивают, чтобы не путать.

— А можно как отраву использовать? — спросил Марк, изображая на лице полнейшую серьёзность.

— Не пугай меня. — Рассмеялся Владимир, — Всем, чем хочешь можно отравить, главное знать смертельную дозу. У сахара это, если мне не изменяет память, тридцать грамм на килограмм веса. У борной кислоты — пятнадцать грамм для взрослого человека перорально. — Последнее слово он нарочно проговорил четко по слогам для убедительности.

— А где её достать можно?

— В лаборатории в любой найдется, главное иметь туда доступ. — Сказал Владимир и, дернувшись, воскликнул: — Ты в своей работе сам на злодея-отравителя похож, ей-Богу. — Марк, шуточно припугнув брата, напомнил, что он, как и многие знакомые, желали и верили в него, как в полицейского.

***

— А если тот третий какую-нибудь лабораторию держит и по дружбе эту борную кислоту поставил? — упирая голову в руку, размышлял Марк вслух, то и дело оглядываясь на ходящего у него за спиной Александра, взял карандаш и поставил отметку на свидетеле Парагове — третьем из присутствующих в ресторане в тот злополучный вечер. Хотелось бы допросить его раньше — Семён Кириллович тоже отбыл в командировку и вчера, на счастье следствия, вернулся из неё.

— Да вряд ли. — Подал голос Зайцев и, коснувшись стройным телом плеча Вебера, встал рядом и разложил на столе подбитые в дело свежие документы с подробностями биографии Шуманина, какие только можно было найти в общем доступе. На вопросительный взгляд Марка, Александр указал пальцем в строчку и зачитал вслух: — Шуманин Павел Михайлович, рожденный в тысяча восемьсот тридцатом году, женился, трое детей… химик. Почётный член Российской академии наук. — Следователи осознанно поглазели друг на друга пару секунд, — Отец умер двадцать лет назад, но дома-то могло что-то из его лаборатории остаться.

— А анальгин мог быть куплен для личных нужд, в нем ограничений нет. — Договорил Марк и, тряхнув головой, вернулся к делу.

На допросе Парагова всё шло спокойно, даже слишком, как будто свидетель даже не подозревает о положении своего товарища в условиях следствия. Марк, боясь уйти в противоположную от разгадки сторону, старался не провоцировать вполне раскрепощенного в даче показаний Парагова, всё время глядя в блокнот и делая записи. Семён пояснил, что уехал из ресторана в одно время с Шуманиным, чем подтверждает ему указанное им время, ведь Скривяцкий покинул заведение гораздо раньше. Помимо этого, Парагов рассказал, что Сергей много взаимодействовал с официантом и у него было весьма пренебрежительное отношение. На вопрос, отвлеченный от дела в ресторане, о страсти отца Шуманина к химии — передалась ли эта любовь сыну? Парагов ответил категорически, что к химии Шуманин-младший был равнодушен, пусть и отец прославился, как помощник Менделеева. Разъяснив положение и причину столь несвязных, казалось бы, вопросов, Марк спросил про анальгин и получил преинтереснейший ответ — Сергей страдал хроническими головными болями, из-за чего таблетки обезболивающего могли найтись в любом месте, где он бывал, Шуманин всегда носил их с собой. Вебер внутри себя чувствовал кипящий восторг, понимая, что все подозрения сбываются сами собой. Наконец, убедившись, что Парагов виделся с Шуманиным последний раз в тот злополучный вечер, Марк отпускает свидетеля и со всей полученной информацией уходит в кабинет.

Сводя части дела воедино, стоит учитывать всё: подозреваемых, соучастников, мотивы и жертв. Если исключить из двух связанных между собой дел — убийства двух людей в разное время и в разных местах — кого-то из свидетелей, то почти ничего не случится, но если убрать того, кто был связан не самыми благими взаимоотношениями с погибшими, то выходит, что погибли они от своих собственных рук. Подробности их гибели скрываются, а связанный человек подстраивает свою смерть, чтобы исчезнуть. Слишком много слова «смерть», но именно оно определяет всю картину. Интуитивно подбитые факты оказываются правдой. Шуманин знал и официанта, раз поддавался на показаниях, называя его «маргинальным родственником» хозяина. Скривяцкий мог называть его другом, но Сергей, естественно мог считать иначе. Найти какую-либо информацию об официанте было почти нереально, что-то со слов, что-то исключительно по личным вещам, но одно было известно точно — Артём был сиротой и находился на попечении своего дяди, хозяина ресторана. О происхождении его не было известно почти ничего, кроме факта, что отец его участвовал в разбирательствах и был свидетелем Кишинёвского погрома 1903 года. Шумные дела, касаемо антисемитской политики, оставляли яркие пятна на биографии людей. Это могло выделить их среди остальных, особенно, приезжая в столицу. Национальность становилась важнее профессиональных навыков и характера, всё решала наследственная, нестираемая печать.

Лаборатория выявила неподлежащую сомнению причастность найденного во дворе дома штопора с разбитой бутылкой в ресторане, оставался один единственный вопрос — почему ни один из свидетелей не может сказать употреблял ли что-то из неё официант или нет? Добровольно или нет, всё это могло быть доказано только с устных показаний, которых от основных свидетелей было не добиться, вопрос напрямую — отказ. Лишь слова о тесном взаимодействии нетрезвого Шуманина с этим самым официантом, его нежелание говорить о нём и подстроенная смерть. Всё это путало следователя сильнее.

— Какое имя мне больше подходит? — спросил Зайцев, нависнув над креслом Марка, где тот мирно ждал прихода Александры Луниной, вызванной на дачу показаний для закрытия дела на них, оглушенных по голове полицейских, желая также успеть спросить у неё некоторые детали, чтобы подтвердить свои догадки. На вопрос Александра, Вебер медленно поднял голову и недоуменно ответил: —Твоё.

— Нет, — протянул Александр, — я имя выбираю для своей подпольной личности. Санкции Балтова я получил, он, конечно, припал от удивления, назвал меня чокнутым, но, в принципе, я доволен. Теперь надо замаскироваться всеми способами и связаться по объявлениям, которые они оставляют.

— Наемные убийцы? Объявления? — усмехнулся недоверчиво Вебер, на что получил издевательское удивление, тут же им передразненное. Молодые люди со стороны выглядели так, будто знают друг друга десятки лет, хотя знакомы не более недели.

— Видел когда-нибудь на столбах, на оградительных камнях набережных, колесах повозок маленькие белые цифры? — начал Александр, Марк кивнул, — Это распространенный шифр, по которому можно найти адрес местоположения ячейки. Такими способами промышляют наркоманы, другие незаконные объединения, просто цвет мела различается. У одних зеленый, кто-то просто камнем царапает. Киллеры захапали самое ходовое. А выбирают такие места, где обычно редко проверяют. — В ответ на заинтересованный взгляд Марка, Зайцев парировал: — Ну я же в очках… Ничего не заметил на заборе дома Шуманина, когда мы там стояли?

Когда Александра Лунина появилась на пороге отделения, её сразу отвел секретарь, прося поставить подпись, но, заметив Марка, переменился, обращаясь к девушке: — Раз Вы тут, можете поговорить со следователем? — Александра тут же встрепенулась, испуганно посмотрев на задумчивого секретаря. Не видя лица Луниной, Марк заметил, как девушка отрицательно мотает головой и еле слышно, для него неразборчиво, говорит что-то секретарю. Когда Александра отвернулась к бумагам за подписанием, секретарь разочаровано объяснил Марку всё жестами и занялся своим делом, словно ничего не произошло. Вебер беззвучно цокнул языком, закатывая глаза, и уставился в стену, обдумывая дальнейший план действий. Лунина постаралась уйти как можно быстрее, поэтому через минуту уже след её простыл. Создавалось впечатление, что на Александру действует что-то, или кто-то. Поднявшись с кресла, Марк подошел к секретарю и спросил, что девушка сказала ему.

— Она сказала, что вы с Сашей её пугаете, после того случая. — с усмешкой ответил секретарь. — Странная девушка, даже слова сказать не дала, убежала.

Марк, безэмоционально поглядев в стену несколько секунд, то ли негодуя, то ли смиряясь со сложившейся ситуацией, выдохнул и выдал: — Ну ладно. Не я это начал. — Улыбнувшись как ни в чем не бывало, Вебер ушел, окликнув Александра, сидевшего на подлокотнике того же кресла, громким и полным голосом, сопроводив это аккуратным жестом. Зайцев переглянулся с секретарем, отреагировав восхищенно и практически беспрекословно пошел за ним.

Сев за стол в пустой переговорной, Марк стал составлять бумагу, пристально рассматривая прихваченную со стола почти сшитую папку. Нитки безобразно болтались и лезли под руку. Александр, стоящий рядом, мечтательно выдал: — Роман! Как тебе? — Вебер, подняв голову, одобрительно качнул головой, кротко посетовав, что с Романами у него как раз ассоциируются продолговатые очки. Марк вернулся к листку, где выписывал обоснования для получения информации про Александру, это особенно тревожило его, ведь девушка отказывается работать со следствием.

Зайцев, почти беспромедлительно ринулся исполнять свою опасную операцию. От помощи Марка и других сотрудников отказался, желал всё сделать самостоятельно, чтобы максимально не провоцировать ликвидаторов. В конце концов, желания сдать их полиция не преследовала — это влекло проблемы богатых людей, наемников почти всегда удалось оправдывать в суде, в отличие от нескоординированных убийц. Киллерам давали условный срок, а их заказчики, к которым обращалось обвинение, откупались. Это не означало, что преступность была узаконена — все подобные организации числились у полиции, и, если происходило какое-то шумное дело об убийстве, рейдами в первую очередь накрывали их без особого труда. Таким образом, положение организованных убийц было не выгодным, и они самоликвидировались по большей части ещё пять лет назад, в преддверии Революции.

Александр в раннем утреннем часу завернул в Прачечный переулок и, перешагнув через лежащий на дороге столб, прошелся к забору, где они с Марком стояли позавчера. Без труда найдя балку, где белым мелом было начиркано несколько числовых символов, Зайцев фотографической памятью их запомнил и постарался сориентироваться. На самом деле, разобраться в шифрах подпольщиков было проще полиции, чем их коллегам. Код состоял из пяти цифр, где первая — округ города (ноль означал действие в пределах всего пригорода), две следующие — почтовый индекс, по которому найти адрес не составляло труда. Подняв глаза, Зайцев встретил во дворе Александру. Девушка была встревожена, но следователь, пребывая в лучшем расположении духа, подбадривающе вскинул бровями, улыбнувшись, и ушел по направлению вглубь переулка.

Добравшись до Малой Подьяческой через Львиный мост, Александр, поправив очки, встал напротив входа во двор. Калитка скрипела жутковато, улица казалась совершенно безлюдной. Тем не менее, Зайцев точно знал, что делает, поэтому зашел внутрь, предварительно возложив руку на спрятанный под плащом револьвер.

Разворотив всё подвальное помещение, Александр, вскинув волосами, сильнее прижал мужчину в черной водолазке к стене, заломав ему руки. Потасовка была недолгой, с минимальным ущербом, но драка получилась, как в экшн-кино, когда два давних врага наконец встречаются. Без лишнего пафоса, Зайцев добился цели, о которой никому не рассказывал — предполагал реакцию.

— Я задал простейший вопрос. — поучительным тоном прикрикнул Александр, осматривая подвал с неудовольствием, и внезапно переключился: — Как ты тут живешь, чёрт возьми? Хуже мусорки, ты ещё сюда и людей водишь.

— Выживаем потихоньку, участь у нас такая. — жалобно проскулил сдавленный между следователем и стеной киллер, по максимуму оборачиваясь.

— Олег, другой вопрос. — Гаркнул Зайцев, наклоняясь, — Шуманина знаешь? Он обращался к вам за услугами?

Олег, взвыв от давления коленом на поясницу, обиженно проговорил: — Да не знаю я, Александр Евгеньевич, этим шеф занимается, он на клиентов выходит. — Немного выгнувшись под уставший недовольный и громкий выдох полицейского, Олег, по всей видимости знакомый с Зайцевым не понаслышке, решил спросить: — Почему именно я?

Александр, неудовлетворенный ответом, не желающий ждать ещё посторонних на аудиенцию, со скрипом зубов принимал решение, параллельно стращая парня: — Потому что я прекрасно знаю какие документы нужно поднять, чтобы и тебя, и твоего шефа отправили в Сибирь руду добывать. Ты ж сдал всех год назад, и, по удивительному стечению обстоятельств, граф Толкунов решил вас как залог в полиции оставить. Вы что думаете, вы на свободе здоровые по Божьей воле? Не смеши, пожалуйста. Вам просто повезло, что в Сенат дело не пошло, да и не получилось у вас ничего, а за попытку покушения тогда не сажали. Теперь сажают, так что я могу в любой момент дело возобновить, и вас посадят, никакой покровитель не поможет. — В течение его речи Олег уже с пустыми, виноватыми глазами сидел на полу, уткнувшись виском в стену, пока Зайцев, не теряя бдительности, вел разъяснительную работу. В окончание Александр добавил: — Мне из-за вас тогда подпоручика не дали, ты думаешь, я забыл?

Нравоучения прервал звук открывающейся двери. Обернувшись, Зайцев максимально спокойно взглянул на появившегося в дверях мужчину в черном пальто. Олег при виде его оживился, но быстро осекся, когда всё ещё стоявший над ним Александр многозначительно дернул бровями. Мужчина оглядел беспорядок и, пребывая в несоизмеримом шоке, почти ничего не мог сказать.

— Вы глава этой организации? — спросил Зайцев, наклонив голову, — Можно задать Вам пару вопросов?

Олег казался напуганным, но скорее от непонимания что будет дальше. Шеф стоял у стола, возложив на края его свои руки, отщелкнул что-то на дне столешницы и, резко развернувшись, выставил в сторону Зайцева пистолет. Не успев зажать курок, он увидел, как Александр с абсолютно невозмутимым лицом вытащил из кобуры наган. Замерев на секунду, мужчина заметил, что револьвер в руках Зайцева табельный.

— Шеф, — слегка заикаясь, подал голос Олег, — он нас может по делу Толкунова сдать.

Казалось бы, после этой реплики первое и единственное разумное действие было бы пристрелить пытливого следователя, но шеф не решился. Он опустил пистолет, выглядя озабоченно и неуютно. Извернувшись, мужчина спросил: — Чё пришли?

— Сергей Павлович Шуманин. Он обращался к вам за услугами? — Зайцев опустил револьвер в кобуру и больше его не доставал.

Шеф, будучи мужчиной относительно молодым, не больше сорока, осмотрел двадцатичетырехлетнего полицейского задумчиво, и вспомнил: — Разговоры были, что его карету подорвали турецкие революционеры, а им полиция интересуется. Ну, обращался, месяца два назад, жену и еще одного человека завалить просил.

— А вы что?

— Послали его. — Ответил шеф, на что Зайцев удивленно выгнул бровь, — Он начал ныть, причитать, как она его достала, как он жить с ней не может, а нам по барабану кто кого ненавидит и за что. Мы люди по профессии хладнокровные, чтобы это не значило. Нам главное кто, когда и сумма. А он по делу толком ничего не сказал. Больше мы не виделись.

Получив исчерпывающий ответ на свой вопрос, Зайцев слегка разочарованно кивнул и направился к выходу. Шеф вдогонку спросил: — Зачем с Олегом подрались? Знаете же его.

Развернувшись, Александр улыбнулся: — Забавы ради, да и не пришиб я его ни разу, — Олег быстро закивал, — так, чтобы в тонусе держать. — Почти взойдя на ступеньки к выходу во двор, Зайцев ещё раз обратился к преступникам, по дороге анализируя полученную информацию: — А что за второй человек, о котором просил Шуманин?

Глава 5 — "Сказание о клубке шерсти"

Вернуться домой после долгого пребывания в незнакомом и неприятном месте всегда ощущается, как отдельный вид эйфории. В случае Владимира, это ощущение омрачали лишь последние эмоции, связанные с домом. Из-за внушительной впечатлительности и всего, что мальчику пришлось пережить в жизни, то, что сделало его боязливым и закрытым, чувства набегали ураганом и с большими разрушениями сходили на нет. Оставив дорожный плащ на вешалке у двери, Владимир с сумкой с ходу направился на второй этаж. Полина, с которой он встретился первой, попыталась его окликнуть, но передумала и ушла в сторону кухни, а Вебер поднялся по лестнице.

Темно-зеленые стены с дубовой панелью буазери аккуратно подсвечивались дневным светом, текущим из больших окон позади лестницы. Тень ограничительных балок тянулась по устеленному ковром полу. В доме стояла тишина, лишь с открытых фрамуг доносился гомон птиц и звуки летнего леса. Еле ощутимая прохлада обводила светлое лицо и тревожила отросшие черные, немного вьющиеся волосы. Оставив чемодан у лестницы, Владимир пошел в сторону своей комнаты.

Отворив дверь ключом, Вебер открыл её и осторожно заглянул, словно делал это незаконно, точно внутри не его комната, а что-то чужое, на что смотреть нельзя. Однако, те же бледно-синие стены, белый потолок, заволоченное тюлем окно и витающая в воздухе пыль. На пустом столе проступили старые царапины и пятна от реактивов, микроскоп мирно стоял на подоконнике, накрытый тряпкой. Владимир, подойдя, снял её, так же заботливо, как полтора года назад накрывал. Линза мигнула на солнце. Вебер с улыбкой осторожно снял прибор и почти прижал к себе, разглядывая. На лице его отображалась неимоверная тоска.

Спустя время, ожидая Марка с работы, Владимир занялся разбором вещей и приведением комнаты в живой порядок. Стер пыль со стола, снял грязный тюль, отнес в стирку, вытер специальной тряпочкой микроскоп, стал разбирать сумки и чемодан, развешивая одежду, расставляя обувь и книги. Понемногу комната снова оказалась пропитана жизнью, даже стены показались ярче. Владимир понимал, что повзрослел, и что вернулся, может, и не другим человеком, но весьма изменившимся. Солнце по небу медленно сходило к горизонту, опрокидывая тени. Из открытого окна слышались голоса крестьян. Владимир думал о словах Вернадского, сказанных в завершение экзамена. Он сказал: — Теперь вы вступаете во взрослую жизнь, и путь назад, если бы таковой был, стал бы самым унизительным в вашей жизни. — Вебер по натуре любил ностальгировать, но лишь с напоминанием, что всё прошло, ничего не вернуть, поэтому правильные решения нужно принимать здесь и сейчас, чтобы не жалеть в будущем.

Дверь в комнату приоткрылась. Занятый мыслями Владимир не сразу заметил это, положил кофту на полку, обернулся и увидел домоправителя. Вопросительно кивнув, Вебер подошел ближе. Флегматичный Егор Феликсович отступил без слов, и перед Вебером появился Калинин. Владимир, не зная, что и думать, поприветствовал его сдержанно. Дипломат, кротко поблагодарив домоправителя, вошел в комнату крестника.

— Рад Вас видеть. — дежурно отозвался Владимир, отходя к оградке кровати в ногах и хватаясь за балясины. — Что-то случилось?

Иван Сергеевич, не снимая с лица бледной улыбки, без смущения ответил: — Хотел увидеться напоследок. Я сегодня уезжаю в командировку.

Владимир переменил выражение лица и удивленно спросил: — Опять? Только ж были. — Калинин качнул плечами, — Куда теперь? — Интерес был искренний.

— В Америку. — Не стал томить Иван Сергеевич, — На полгода. Будут переговоры, возможно, на самом высоком уровне. А там быстро ничего не бывает.

Кивнув, Вебер пожелал удачи, в голове даже не представляя, что такое этот самый «высокий уровень», а просто понимал, что взрослые дела происходят всегда серьёзно, в это лучше не пытаться вникнуть. Владимир предложил: — Может, чаю? Как раз Марк скоро вернется. — Но Иван Сергеевич отказался, показав на часы, и засобирался на выход. Он часто забегал на минуту, это не было для него удивительным. Вдруг, он вернулся, словно что-то вспомнил, осмотрелся и протянул Владимиру белый конверт. Вебер в недоумении поднял голову.

— Это деньги со сберегательной кассы вашего отца. — Пояснил Иван Сергеевич с предельной серьёзностью, — Я знаю, Марк пытался снять, ему не дали, два года не прошло. Мне кажется, они должны быть у вас.

Открыв конверт, Владимир обеспокоенно осмотрел лежащие внутри ассигнации и глянул на Калинина, точно спрашивая, что ему стоит сделать.

— Сам сохрани, или брату отдай. — Сказал Иван Сергеевич, кивнул на прощание и покинул комнату. Владимир, шмыгнув носом, встревоженно осмотрелся вокруг и не придумал ничего лучше, кроме сумки, где остались старые зимние вещи. Вебер, сдунув упавшие на лоб волосы, сложил конверт на дно сумки и закрыл тремя шерстяными свитерами, застегнул замок и убрал под кровать. Сев, Владимир, стараясь прийти в себя, устремил взгляд в окно, наблюдая за тем, как птицы перемежаются среди зелени высоких деревьев.

***

На раскрытие дела оставалось не более двух недель. Марк, чувствуя в этом свою вину, крепко жалел о том, что вообще ввязался в расследование того, что привело к столь закрученной ситуации. Срок действия расследования подходил к концу, и большая его часть ушла на бессмысленные разбирательства и поисков в тех направлениях, которые вели лишь по ложному следу.

Санкт-Петербург к тому времени начинал преображаться в осенний город. Кирпично-красные стены Зимнего дворца бледнели, солнце впивалось в них, стараясь отдать всю свою последнюю летнюю силу. Дороги пылили, хотя часто начинали собираться дожди. Это лето выдалось в меру засушливым. В ту меру, в какой это принято в таком климате, в том же Саратове местным жителям остается лишь мечтать о такой «засухе». Влажность рек и каналов, вечные ветра с Балтики создавали ощущение приятного бриза, даже в самый жаркий день. В городе маленькое количество зелени визуально смазывали период перехода времен года, поэтому жители замечали перемену сезона лишь благодаря календарю. Занятые горожане и дворяне не следили за тем, что солнце с каждым днем все ниже от зенита склоняется к горизонту. Мало кого волновал близкий полярный круг, сокращение светового дня и давно подошедшие к концу белые ночи. Люди замечали, что ветра становятся холоднее, поэтому сменили легкие накидки на кашемировые шали. Марк с работой так же не особо стремился запечатлеть в памяти приход очередной осени. Будучи рожденным в холодном марте тысяча восемьсот восемьдесят пятого, на внезапные морозы у него был врожденный иммунитет. К зиме и её ветрам Марк лишь покрепче завязывал волосы.

Вебер стоял на набережной, наблюдая за тем, как из ресторана «Элит Эст» постепенно выносили мебель, коробки, сгружали в повозку и увозили в неизвестном направлении. Хозяин ресторана следил за всем. Со Скривяцкого сняли подписку о невыезде по её истечению. Закрывая свой ресторан в Петербурге, сенатор собирался в Москву.

— Поставили главой департамента экономики в Москве, ну как от такого можно отказаться? — рассказал Скривяцкий, пересекшись с Марком. — Да и кто теперь в этот ресторан ходить бы стал после произошедшего… Я честно не знаю, уехал, оставил этих двоих, наверное, не стоило, но что теперь об этом? Артёма не вернёшь, но главное, чтобы правда вышла на поверхность, всё-таки, и моя честь задета.

Выслушав сенатора, Марк одобрительно закивал, разделяя его желание наконец добраться до разгадки. Вскоре, закончив с разгрузкой вещей, Скривяцкий с трагичным вздохом посмотрел на своё детище, простоявшее на этом месте более семи лет и, пожав Марку руку, попрощался, уходя вперед. Заперев дверь помещения с теперь темными окнами, Скривяцкий зашел в повозку и уехал. Вебер, поглядев на здание ещё пару минут, направился в сторону отделения, обремененный разного рода мыслями.

Александр Зайцев тем временем вел бурную деятельность в архиве, и никто не смел его трогать. До конца убедив коллег в своей безбашенности, что они даже не смели ныне попробовать усмехаться этому, Зайцев работал в удовольствие, не гнушаясь ничем. Когда вернулся Марк, Александр не сразу услышал, как Вебер, войдя по подсказке секретаря в пыльный архив, зовет его. Подняв голову от бумаг, Зайцев нашел глазами Марка и подозвал к себе. Поникший и не совсем понимающий причину возбуждения в глазах друга Вебер старался самостоятельно понять, что происходит, но объяснение не заставило себя долго ждать. Зайцев отложил бумаги на полку и протянул Марку другие, более, по его словам, интересные, и, выпрямив спину, артистично заговорил: — Это очень правильно, что ты заинтересовался личным делом Луниной, но в нем практически ничего нет. Ну родилась, крестьянка, была замужем, детей нет, но вот кое-что навлекло меня на другое расследование.

Присмотревшись, Марк увидел в своих руках выписку из личного дела Луниной, сделанную его собственной рукой. Вопросительно посмотрев на Александра, Вебер ожидал от него продолжения тирады. Зайцев взял с полки оставленную связку бумаг.

— Я поднял другие личные архивы, найденные в различных инстанциях, до каких у меня только хватило полномочий добраться. Было несложно, сейчас по истечению пяти лет начинают раскрываться в общественный доступ дела, связанные с пятым годом. И, поскольку Шуманин и все сопутствующие настолько проели плешь, я заметил кое-какую закономерность. И ребята с небезызвестных организаций помогли, своей сговорчивостью… — Развернув титульный лист, Александр поправил очки и представил Марку дело, которое озаглавил, как «Сказание о клубке шерсти».

— Семья Шуманиных владела текстильной фабрикой на пополам с магнатами Мионовыми, но после революции пятого года фабрика пробыла пару лет и загнулась, сотня работников осталась без работы. Работники за несколько месяцев до начали тащить с фабрики не введенные в эксплуатацию материалы, а именно шерсть и заготовленные ткани. Один работник претендовал на одно количество шерсти, другой на него же, и из-за этого возникали недопонимания, доходящие вплоть до того, что отчаянные суровостью времён работяги были готовы убить за материал. Тогда старший по цеху решил делить все поровну, заворачивая ткань в трёхметровые свертки, а шерстяные нитки в десятиметровые клубки. Поделив все таким образом, работники побросали станки и ушли на побор. Тогда старший обратился к бывшему начальнику, а именно Шуманину, и рассказал о том, что сотрудники разворовали фабрику и бросили её.

Шуманин приказал ловить воров и судить, а законопослушного старшего по цеху он назначил своим ведателем по запасам. Когда поймали большую часть "воров", они все в один голос клялись, что это старший агитировал их на такое деяние, на что получали в ответ отрицание и дополнительное обвинение в клевете. В течение революции проще было сажать побольше рабочих. После Великого Октябрьского манифеста Шуманин попробовался в Думу, но не прошёл по отбору из конституционных демократов. Работяг отправили в лагеря на работы, старший работал в доме Шуманина и познакомился с его слугами и молодой женой. Особый традиционалист Шуманин приказал ему жениться, и тот без особых проблем выбрал горничную в доме. Проработав без единой осечки четыре года, ведатель умер десятого июля тысяча девятьсот девятого года. Мария Шуманина умерла одиннадцатого июля. Ведателя звали Алексей Лунин, и его женой была Александра Лунина.

Марк по ходу рассказа сильно изменился в лице. Безжизненный взгляд быстро сменился на восхищенную оторопь, картина медленно начинала собираться, но пока не было до конца понятно как. Зайцев решил завершить всё чётко.

— Шуманин просил у киллеров убить Марию и Алексея, они были любовниками. — Александр, которого просто распирало от восторга, загадочно смотрел на Вебера, — На его тело тоже не дали подивиться полиции, сослались на сердечный приступ.

— То есть, Шуманин справился сам? — подвел Марк, Зайцев качнул плечами, — Нам осталось только доказать, что это действительно была ревность.

Повторного допроса Луниной было добиться невероятно сложно, но на четвертый день она всё-таки пришла. Допрос официально поставили вести Марку, поэтому Александра уже не пыталась спорить. По лицу видно, что для неё это было лучше, поскольку Зайцева девушка уже шарахалась. Войдя в комнату, Лунина слабо поклонилась и по приглашению следователя села за стол.

— Я понимаю, что из-за всех недоразумений за последнее время, Вы не сможете быть до конца открыты, но поверьте, чем полнее и разумнее будет Ваш ответ на мои вопросы, тем лучше будет лично для Вас, так мы сможем исключить ложный след. — Пояснил лаконично Марк, опираясь на стол сложенными в замок руками.

Александра, не поднимая головы, тихо ответила: — Я сделаю всё, что смогу. Смотря, в чем вопросы. — Лунина подозревала тон разговора, этому казалась со стороны слабой, но очень сосредоточенной. Её руки и плечи были покрыты плотным платком, чёлка опущена, она прикрывала лицо так, что Марк видел целиком только нос и низ лба. Обняв саму себя, Александра постоянно ёжилась и постоянно немного вздрагивала.

— Я хотел спросить у Вас про Вашего мужа, Алексея. — Начал Вебер, и девушка наконец взглянула на него. Тревожный взгляд был бездвижен. Марк, не стараясь провоцировать девушку на лишние эмоции, тормозить не стал: — Он же умер десятого июля этого года.

Александра, сбитая с толку, почти давилась слезами, подступающим комом к горлу, рвано выдохнула и кивнула, проговорив: — Сердце не выдержало, работал всю жизнь на износ. Я за этого его и любила, хоть он и изменял. — Голос её дрогнул, а в глазах блеснула слеза. Резкое дыхание остановилось, девушка замолчала, глядя в одну точку. Марк переглянулся стоящим у дверей Зайцевым.

— Изменял с кем, Вам известно? — Вебер прекрасно знал ответ на этот вопрос, одно лишь было важно — наличие устного подтверждения, ведь всё то, что нарыл Александр оставалось догадкой, косвенными доказательствами. Видя, что ходить вокруг да около бессмысленно, Марк рискованно заключил: — У Вашего мужа был роман с Марией Александровной Шуманиной.

Лунина обратилась чуть ли не в бешенство, но с её слабым видом это было похоже на истерику. Она сорвалась, громко заявив: — Да откуда вам знать! Следователь не должен задавать таких вопросов!

Марк, чьи нервы тоже оказывались на пределе, разжал руки и ответил, не прилагая особых усилий: — Алексей и Мария умерли с разницей в один день, в одном доме, полиции не дали удостовериться, врачи официальных заключений не выдавали. У дежурной бригады оперативников заключение, что у Алексея был разбит висок, что говорит о не естественной природе смерти, а насильственной. Сергей Шуманин после того, как всплыла информация о попытках обыска его дома, подстроил свою смерть. А официант, работающий в тот вечер в ресторане, был племянником Марии, и был убит, отравившись раствором борной кислоты и анальгина, преимущественно от содержания рицина, то бишь клещевины. Штопор с таким содержимым был найден в беседке во дворе вашего дома. И от Вашей одежды в нашу первую встречу пахло именно касторкой. Вы очень непредусмотрительно упали в обморок. Это ли не навлекает на мысли?.. — Не закончив, Марк взглянул на Зайцева, одобрительно и сосредоточенно смотрящего в ответ.

— Знаете ли Вы, где сейчас находится Сергей Павлович? — Спросил Александр, прикрыв дверь комнаты допроса, но не появляясь у девушки на глазах. Марк увидел в её лице неприкрытую панику, глаза распахнулись, словно у тема коснулась того, чего не должна была. Вебер четко понимал, что все их подозрения не ложны, и Александра прекрасно знает, что Шуманин жив, и что это он убил свою жену и главного помощника.

— Думаю, не стоило ей раскрывать все подробности дела и отпускать, но и держать в отделении мы её не имеем права. — Рассуждал Марк, когда Лунина ушла. Зайцев, сидя рядом, опустив руку на плечо друга, в раздумьях молчал, то и дело вздыхая, как будто нарочно, иногда приподнимал голову и смотрел в стену. Взгляд его был решительным. Марк, признав в Александре отчаянного дельца, спросил: — Откуда ты узнал, что киллерам был заказ убить не только Марию, но и Алексея? Как они тебе в этом так просто сознались? — Зайцев лишь многозначительно покосился на Вебера и, похлопав его по плечу, ушел из комнаты. Марк, сложив руки на груди, подозрительно смотрел ему вслед. В голове томилась мысль, что напарник снова что-то задумал.

Следствие было уверено, что в смерти официанта виноват никто иной, как Шуманин, но кто задержит человека, кто по документам, пусть и не точно, то числится погибшим? Осечка была лишь в том, что не провели похорон, сославшись на то, что тела не осталось. Слишком простая версия, для неё не надо ничего выдумывать и прыгать выше головы. Однако, в случае с тем, что дипломат действительно признан погибшим, исходило то, что вскоре должны быть заблокированы все его счета и аннулирована должность. Войдя в отдел коммуникации, Зайцев просил лишь связи с банковским отделением. Коллеги с Английской набережной ответили быстро. В частном коммерческом банке у Сергея Павловича лежали все сбережения и ценные бумаги. Пять дней назад, когда следствие стало запрашивать повторного запроса служанки, всё было снято со счетов единовременно.

***

Смеркалось. Фонари сливались с общей темнотой, лишь проходясь позолотой по чернеющим листьям. Дрожали водосточные трубы от внезапно настигающего и сходящего к земле ветра с реки. Всё тот же Прачечный переулок не баловал разнообразием после тех нескольких моментов, когда полиция оказывалась здесь. Сейчас Александр пришел сюда осознанно, безо всяких санкций и совещаний с Марком. Уж очень взволновала его новость про банк и не вызывающее доверия поведения служанки. Судя по газетам, к этому дому уже обратили пристальное внимание не только полицейские, но и простые неравнодушные граждане. На фоне разгорающихся мировых скандалов, опасных происшествий, каким для многих выступила «кончина» Шуманина, городские сплетни были отдушиной. Лишний повод для разговора в светском обществе. Полиции некогда было прислушиваться и вникать в болтовню богатого сброда. Одно они знали точно — дипломат Шуманин никогда бы не стал объектом обсуждения, не будь для этого действительных причин. В свете про него судачили разное, но то, что этот человек был абсолютно непредсказуем — точно. Ещё в начале своей службы, в восьмидесятых годах, он попал на первые полосы газет, как зачинщик крупного разбирательства с пресс-атташе посольства Германской империи. После его служение внутри Берлинской конференции, где он работал курьером графа Капниста. Карьеру он устроил достойную, дослужился прилично, но ведь чего-то не хватало, раз пришлось пойти на такие жертвы. Удивляло то, насколько человек может быть безрассуден, когда дело касается семейных тяжб.

Внутри двора и дома Шуманина всё было спокойно. В окнах как обычно горел свет, единственное, что изменилось — окна с северной стороны перестали открывать. То ли слишком холодно стало, то ли по другим причинам. Сегодня никого не было видно в кухне, там безучастно покачивалась лампа, окно прикрывала полупрозрачная штора. Ничего нового с этого ракурса увидеть было нельзя. Зайцев тяжело выдохнул, осмотревшись. Со стороны набережной покатила повозка, Александр предусмотрительно забрался на тротуар, вежливо поклонившись извозчику головой, и снова устремил взгляд к дому.

Вдруг, среди деревьев Александр заметил просвет дороги позади дома, как и то, что стены почти вплотную стояли к тому углу забора. Поразмыслив несколько секунд, Зайцев направился широкими шагами в сторону набережной, а оттуда налево, за угол, где почти сразу увидел проезд и заскочил туда. Он был гораздо уже, скорее всего, был сделан в счет стоящего справа бесхозного дома. В двадцать шагов Зайцев добрался до дома и, к собственному удивлению, обнаружил, что забора с этой стороны нет. Южная сторона выглядела бледнее и старее, словно про неё давно забыли. Александр, разглядев незакрытые окна, почувствовал себя обязанным полюбопытствовать.

Узкий проход между глухой серой стеной и широкими окнами дома был усыпан песком. Зайцев, чью дорогу освещал лишь свет с окон, осторожно пробирался вдоль. Остановившись возле рамы, он прислонился спиной к стене и постарался максимально незаметно выгнуть шею, чтобы хватило удобства разглядеть что-то в окне. То, что он понял — это была гостиная, большая, но из-за огромного количества мебели непросторная. В ней тоже было пусто, даже до неловкости. Немного расслабившись, Александр заглянул получше, интересуясь второй частью комнаты. На свое удивление, он увидел разожженный камин. Внезапно из темного коридора в зал вошла высокая фигура, явно мужская. Это не могло не привлечь внимания. Опустившись на согнутых ногах, Зайцев выглянул снизу, накрыв голову своим темно-коричневым плащом, как бы сливаясь с фоном. Присмотревшись, следователь на свой страх и риск увидел в лице мужчины самого статского советника Шуманина. В сердце взыграл азарт, кислотой затрепетало желание рассказать об этом, как можно скорее.

Спустив ногу с цементного выступа, Александр медленно сел на землю и с опаской стал думать, как бы пробраться обратно. Прошло около минуты, ветер угомонился, в переулке стало совсем тихо. Зайцев тем временем прислушивался — форточка в гостиной была открыта. Доносился лязг ключа по железу, звон стакана, тяжелые шаги по направлению из комнаты. Александр располагал версией, что его уже заметили, но надеялся на лучшее. Шуманин в доме молчал, Зайцеву даже не удалось пристально разглядеть его, но уверенность была стопроцентной. Наконец, следователь отполз на полметра вправо и стал понемногу подниматься на ноги. Прижав плащ к себе трясущимися пальцами, чтобы тот не сильно шуршал, Александр по миллиметру продвигался в сторону проезда, чтобы улизнуть на набережную. Осматривая и без того темную дорогу, Зайцев вышел на угол дома. Сделав глубокий вдох, юноше хватило половины шага. Как только его голова появилась из-за угла, направленная в противоположную сторону, по и так нездоровому после событий недельной давности затылку снова ударило что-то жесткое и резкое. Последней мыслью Зайцева перед тем, как отключиться, было то, что тот, кто бил, точно его узнал.

Глава 6 — "Марш вперед"

Мария Шуманина, родившаяся в год вхождения на престол Александра Миротворца, в девичестве носила фамилию Шенкер — и никто не мог точно определить какого происхождения была эта фамилия. Официальная версия семьи, где отец был служащим канцелярии министра финансов, отвечала, что фамилия славянская, и произошла от слова «картофель», но это быстро забывалось. Более лояльные говорили, что фамилия немецкая, но и тут получалось слишком пренебрежительное значение для носителей — «бармен». Оставалось похожее на немецкое идишское происхождение, но здесь имела место связь с религиозными обрядами, поэтому, когда сведущие начинали про это разговор, семья уходила в отказ. Очень щепетильна была тема, связанная с национальностью. Среди дворян распространен стал крайний национализм, отсюда подозрительное отношение к императрицам-иностранкам, ну а то, что их царь сам русский лишь на малый процент, никого не беспокоило.

Сергей Шуманин взял её в жены восемнадцатилетней, когда сам пережил смерть своей первой жены от чахотки. От неё остался сын, которого Мария была готова принять, как родного, вот только Сергей стремления к отцовству не проявлял. Безо всякого сомнения он отдал ребенка на воспитание в семью своего друга и запретил рассказывать ему тайну его происхождения. Дошло до того, что по прошествии десяти лет Сергей даже имени своего родного сына не узнал. С Марией детей у них так и не появилось. Все десять лет их чета жила в натянутых отношениях. Всем было понятно, что брак был совсем не по любви, только чтобы спасти честь единственной дочери. Этим браком родители как бы отвязывали её от себя, опасаясь последствий выяснения их происхождения. Отсюда, Сергей был уверен, что жена ему обязана, а Мария старалась по максимуму сглаживать углы. В конце концов, и её терпение лопнуло.

Молодой ведатель по запасам в доме, Алексей Лунин, видел, что происходит в семье и, не скрывая свой ушлости, всё равно старался быть порядочным, не залезая туда, куда не просят. Он, всё же, тоже был женат, и жена его вполне устраивала. Тем не менее, спустя время Алексей заметил, что хозяйка ходит сама не своя. Выяснив в чем дело благодаря своей приближенности к Сергею, Алексей попытался устаканить положение дел, но тем навлек только большую беду, разве что оттянув её. Стоит отдать должное, но именно благодаря ему Мария почувствовала себя счастливой, пусть и ненадолго. Именно в те полгода, пока Алексей оказывал ей поддержку и выслушивал, она была той самой «цветущей и восхитительной». Но муж не понял акта доброй воли со стороны ведателя, поэтому, как только тесный контакт был замечен, в том числе и супругой Алексея, Шуманин потерял голову.

Когда дело дошло до рукоприкладства, первым, кто заметил следы, был именно Алексей. Не имея доказательств, ведатель был готов пустить в ход документы о множестве махинаций и отправить их в самые высокие органы. Александра, узнав об этом, пыталась отговорить мужа, но он был непреклонен. Страсти внутри дома накалялись. В один из вечеров, десятого июня, когда Лунин подготавливал документы для отправки, он лично стал свидетелем издевательства и был обязан вступиться. В порыве разразившейся драки, на глазах у напуганной Марии, Сергей с горящими от безумия глазами прибег к опасному шагу и, схватив стоящий рядом напольный железный подсвечник, нанес им тяжелый и быстрый удар в районе виска. Алексей свалился без чувств. На страх Марии сумасшедший муж покинул комнату, оставив её наедине с «любовником». Девушка осторожно подползла к бездыханному телу и поняла, что Алексей мертв.

С тех пор в доме стало страшно находиться самому Сергею. Первым его действием после того, как он покинул злополучную спальню, был четкий удар в зеркало, висящее в коридоре второго этажа. Осколки градом посыпались на паркет. Александра, выскочив из людской, с озабоченностью взглянула на Шуманина, но увидела в его лице только бешенство, поэтому не решилась выйти из комнаты.

Дальнейшие события толком не подлежат описанию. Александра попыталась выведать что-то про смерть мужа, но всё заканчивалось запретом приближаться к господину. Не выдержав, Лунина отправилась к Марии…

***

В гостиной пахло жареным сахаром, табаком и лекарствами. Приглушенный свет прорезался сквозь прикрытые глаза. Зайцев приходил в себя, через ломоту во всем теле он ощущал нарастающее жжение в районе запястья. Александр, когда сознание полностью вернулось к телу, разглядел себя на холодном полу, с привязанной рукой и то, как на вторую руку ритмично капает раскаленный воск со свечи, которую держал стоящий над ним Шуманин. Благодаря огню, Александр, старательно отодвигающий руку, видел выражение лица Сергея, и оно было неутешительно страшное. Увидев, что следователь проснулся, Шуманин отошел в сторону, пряча в тени еле заметную улыбку. Зайцев попытался дернуться, но проволочный трос только крепче стянулся на запястье. Александр, понимая неудобство своего положения, старался осмотреть комнату получше, не теряя времени. Когда ему открылся вид, он мгновенно дернулся к стене, резко прошептав что-то матерное — на противоположной стене явилась отвратительная и жуткая картина в виде вывешенных, словно охотничий трофей, голов, в которых можно было признать и жену дипломата, и его ведателя. Зайцев в шоке опустил глаза в пол. По спине прошел холод, сложно было сглотнуть, дыхание сперло. От стоящего неподалеку человека веяло самой настоящей опасностью. Стоило действовать максимально осторожно, раз граница близости уже пересечена.

Вскоре Шуманин первый подал голос: — Ну, сам скажешь кто ты и что забыл на моем участке? — его речи были грубы, словно он давно сорвал связки и не держал их в покое. Звук вибрацией дошел до пола.

Александр не придумал ничего проще, чем оправдаться: — Я проходил мимо, кольцо слетело с пальца и укатилось в сторону вашего дома… — Зайцев замолчал, не смотря на дипломата, пока в лицо ему не прилетело со всей силы его полицейское удостоверение.

— Вы всё пасете меня, как будто думаете, что чего-то добьетесь. — Размеренно и от того пугающе начал Шуманин, отходя к столику и снова возвращаясь, его заботливый тон всё яснее выказывал в нем маньяка, — Ваше поганое отделение, и конкретно вы — два следака, которым больше всех надо. — Александр начал чувствовать, как по волосам, лицу течет холодная вода из кувшина тонкой струёй, — Не на того напали, щенки.

Струя увеличивалась, стала попадать в глаза, Зайцев стал возмущаться и дергаться, но вода лилась и лилась. Тогда Александр не сдержал порыва агрессии: — Сами воду расходуете попусту, колодец у вас во дворе пустой, пока слуги в обморок от обезвоживания падают! — Шуманин оставил кувшин и отошел в центр комнаты.

Головы вызывали лишь естественную реакцию организма. Александр наконец понял какой самый назойливый запах соединялся из всех ощутимых. Прикрывая нос рукой, Зайцев старался не вдыхать лишнего. Как раз в этот момент, когда Шуманин в раздумьях расхаживал по комнате, из коридора появилась Александра. Следователь сжался покрепче, чтобы не провоцировать её, но она его узнала, со вселенским ужасом посмотрела на господина и припала к стене. Сергей бросил по комнате жуткий взор и, рыкнув что-то невнятное, дернул Лунину к себе. Не дав девушке даже шанса высказаться, он со всей силы ударил её по щеке, так, что Александра присела на согнутых ногах, но совсем упасть ей не давала мертвая хватка Сергея. Зайцев в панике сильнее закрывался рукой, волнуясь и за свою сохранность в том числе, но, прекрасно понимая, что в целости он вряд ли выйдет отсюда, решил побеспокоиться за девушку. Лунина шептала что-то, дрожа всем телом.

Шуманин орал: — Вечно ноешь и действуешь мне на нервы. Из-за тебя большинство проблем. Я просил не выходить с этими аспидами на контакт. Что теперь делать с ними, а главное, с тобой? — Подтянув её поближе, Сергей перешел на устрашающий шепот, — Повесить тебя рядом с твоим муженьком. Чтобы не было повадно больше соваться.

Тень двух фигур сошла с сидящего на полу под окном Александра. Пока Сергей толкал свою пламенную речь, взгляд следователя цеплялся за всё подряд. В отдалении, в углу стоял стеллаж, накрытый плотной тканью сверху, больше похожей на старую, пыльную паутину. Утерев свободной рукой залитые водой, к счастью, оставшиеся при нем, очки, Александр разглядел на полке несколько фотографий, а среди прочего толкучку из рябого камня. Ниже, под стеллажом стоял приоткрытый сейф, в котором Зайцев видел листки с мелким неразборчивым шрифтом.

Шуманин отпустил горничную и, захлопнув дверцу сейфа, погасил торшер со свечой. Александр вопросительно посмотрел на него. Дипломат, кивнув, строго приказал сидеть смирно и дождаться утра. Зайцев в недоумении прислонился спиной к холодной трубе и, когда его глаза привыкли к темноте, снова попытался помочь себе выпутаться, но нападавший предусмотрительно завернул руку Александра таким образом, что любое движение, даже у физически подкованного молодого человека, вызывало ужасную боль в суставах. Открутить завернутую проволоку было неудобно, поэтому, после нескольких минут попыток Зайцев вернулся в изначальное положение и устало вздохнул.

— Ну, хотя бы не убили, уже хорошо. — Радовал оптимизмом Александр, продолжая осматриваться. В темноте он понял, что сидит между огромным шкафом и чем-то вроде декоративной печки, на которой сверху стоял кувшин и ещё что-то. С форточки дуло прохладным ветром. Размышляя, как можно себя спасти, Александр предпринимал разные варианты, но ни один из них не вдохновил его так сильно, как последний. Зайцев усмехнулся в меру своих сил, прокашлялся и, глядя в темноту, затянул незамысловатую мелодию солдатской песни, какую знал ещё с юношества, понемногу наращивая громкость. Через некоторое время его ора, послышался голос раздраженный Шуманина: — Ты закроешь рот?!

Зайцев, войдя в кураж, прервался лишь на то, чтобы ответить: — Если Вам не нравится, как я пою — выпускайте. — И снова завел мотив марша Преображенского полка.

Марк, так и не получивший четкого ответа на поставленные им вопросы, поздним вечером двигался от отделения по набережной, с отрешенностью размышляя о произошедшем. Эмоции Александры показались ему слишком подозрительными. Оно и неудивительно, раз для следствия Шуманин скрывается, притворившись погибшим. В голове Вебера проскочило ненужное, но разумное объяснение решения дипломата — объявить себя пропавшим без вести было бы опасно, ведь тогда бы его поиски, наоборот, усилили, и подключили для этого внутренние службы министерства иностранных дел. С другой стороны, если возвращаться к делу, Марк осознавал в чём причина — никак совершенно не связаны смерть Марии и официанта, и их родство не при чем. Боится Шуманин полиции из-за смерти жены, и только поэтому. На официанта ему действительно всё равно. Мария и Алексей — вот, что беспокоило его на протяжении долгого времени. И, боясь выдать полиции ненужную информацию, что Сергей, собственно, и сделал, стал «безвинным» человеком в бегах. Это стало для дипломата главной ошибкой, ведь эта суматоха повлекла пристальное изучение и раскрытие правды основного дела. Не раскрыв его, не получилось бы добиться признания и словесного подтверждения.

Сойдя с пустой дороги на тротуар, Марк отвлекся на мелькнувшую у стен дома мышь, сомнительно дернул бровью и посмотрел на реку. Мойка билась о стены набережной, создавая слабый шум отдаленного прибоя. На чистом темно-синем небе сияла луна в окружении мелких звезд. Ближайшая часовня пробила полночь. Вебер с трагизмом выдохнул, хороня свои надежды добиться разгадки, пока неподалеку не послышался гул, напоминающий пение. Мотив казался Марку знакомым, первые десять секунд. Оглянувшись вокруг, Марк увидел проезд, выложенный красным камнем. Пришлось сориентироваться. Погруженный в свои мысли Вебер даже не заметил, что прошел мимо пресловутого Прачечного переулка, а теперь стоял между двух серых зданий, напротив прохода, откуда и доносилось пение. Пройдя пару шагов, Марка осенило — это Зайцев, напевающий уже марш Александрийского гусарского полка — то, что Александр пел чаще всего, в том числе в моменты пристальной занятости, чем Вебера за недолгое время доконал. В итоге пазл сошелся, и Марк опрометью сорвался в проезд.

Добравшись по тому же маршруту, что часом ранее напарник, Вебер подобрался к окну и, на свой страх и риск, окликнул друга. Александр замолчал, услышав знакомый голос и встрепенулся, грешным делом, думая, что у него начались слуховые галлюцинации.

— Марк! — воскликнул, недоумевая, Александр, подтягиваясь выше, и, игнорируя беспокойные расспросы друга, доложил негромко: — Тут головы Марии и Алексея вывешены в гостиной, а ещё Шуманин в доме, кстати.

В ответ Марк только ошарашенно пытался разглядеть что-то в темном окне, спрашивая: — Ты сам тут как оказался? — Но, даже не закончив свои слова, Вебер поднял голову и увидел над собой Сергея, грозно смотрящего на следователя со второго этажа. Александр посоветовал скорее возвращаться в отделение и вызывать группу захвата, что Марк, собственно, и решил сделать.

В отделении начальство только собиралось домой. Балтов вышел с плащом наперевес, общаясь с криминалистами по поводу дела о хищении драгоценностей в доме высокопоставленного чиновника. Их разговор у самых дверей прервал влетевший в отделение Марк. Балтов ошарашенно оглянул следователя, но в его поведении, совершенно не похожем на привычное, разглядел подозрительно опасный тон, как и другие сотрудники, находящиеся рядом. Вебер, не теряя времени, забрал с тумбы табельный револьвер и разъяснил положение: — Шуманин взял Зайцева в заложники в своём доме. Мобилизуйте группу оперативников для задержания. — Один из криминалистов сорвался в сторону дежурных отдела быстрого реагирования. Марк отметился в списке и передал его секретарю.

Балтов озадаченно воскликнул: — Ты сам возглавишь опергруппу?

Вебер был уверен, что сейчас находится на своём месте, поэтому был готов, другого ответа, кроме положительного, он не рассматривал. Балтов, глядя на Марка с особенным удивлением, был поражен — стремление и отвага его, как полицейского, не имели предела.

В это самое время в доме Шуманина всё было похоже на застывшее землетрясение. Зайцев понимал, что его ждет, и пытался морально подготовиться. В темноте он осторожно добрался свободной рукой до крышки камина, где из всего нащупал только продолговатый стержень позолоченного именного пера, выхватил его с подставки и спрятал в кулаке. Он уже слышал шаги, но громче Александр слышал биение своего сердца. Дверь в комнату открылась. Зайцев рефлекторно дернулся. Шуманин выглядел настроенным категорически. Руки были сжаты в кулаки, а на лицо Александр даже не думал смотреть. Сергей подходил нарочито медленно, томил, заставлял следователя с каждым шагом сильнее жмуриться. В полной мере сгруппировавшись, Зайцев почувствовал, как проволока резанула его по руке, хватка ослабла, от создавшегося натяжения тело упало рывком. Александр не успел среагировать, так как силы иссякли. Дипломат, воспользовавшись положением, вцепился рукой в волосы Зайцева, подтягивая на себя, отчего молодой человек зашипел, чувствуя тянущую боль. Мысли не связывались, руки и ноги отказывались слушаться, в голове не было даже предположения что будет дальше.

Зайцев постарался собраться, и первым озарением были холодные, точно мокрые пальцы Сергея. Александр, когда Шуманин почти поднял его на ноги, подал голос: — В трубах не шумела вода! У вас нет водопровода, значит колодец был осушен, чтобы забрать у полиции шанс найти следы улик в застоялой воде. — После этих слов Сергей с остервенением отбросил следователя к стене. Разъяренный дипломат, проскрипев зубами, направился в сторону стеллажа, к сейфу. Александр, чьих сил хватило лишь на этот выпад и для того, чтобы просто оставаться в сознании, следил за его перемещениями, лежа на холодном полу с зажатым пером в руке.

Откинув крышку сейфа, Шуманин яростно поворошил содержимое рукой. Из окна послышался звук копыт — проезжающая повозка. Зайцев попытался окликнуть извозчика, но все было тщетно. Сергей даже не обратил внимание на его голос, продолжая с раздражением изучать содержимое сейфа. Вдруг он замер. Александр, вобрав в легкие немного воздуха, впился пальцами в паркет, словно хватаясь за него в надежде повредить. Шуманин молчал несколько секунд, и громко окликнул горничную Лунину, с особым гневом в голосе и взгляде. Александра пришла по первому зову, с осторожностью входя в комнату, но девушка прекрасно понимала, что в этом доме ей спокойствия не будет. Сергей пронзил глазами и резко спросил: — Ты брала отсюда что-то?

— Здесь только Ваши таблетки и деньги… — негромко сказала Александра, чем сильнее взбесила господина. Он, откинув пустые блистеры, приблизился к горничной с криком: — Ты, дура, одна видела пароль, знаешь, что тут лежат мои таблетки. Я ещё не задал тебе за тот штопор, что ты потеряла. — Зайцев наконец понял, что дипломат нещадно пьян. Он, совершенно не отдавая себе отчет, схватил горничную за шею, но Александр этого уже не запомнил, потому что начал чувствовать, что теряет сознание.

Опергруппа прибыла к дому через десять минут после возвращения Марка. В составе пятнадцати человек, ведущие выбили замок с калитки, полиция оказалась на участке. Вебер координировал процесс. Отправив половину оперативников охранять периметр дома, он, подготовив револьвер, встал возле дверей. Группа захвата стояла с ломом перед дверью и ждала указаний. Марк помнил правила, поэтому через пять секунд, поняв, что в округе тихо, приказал выламывать дверь. Внезапно из окна послышался женский крик. Оперативники мгновенно сбили засов и ворвались в дом, куда на протяжении двух месяцев полиции вход был воспрещен.

Услышав быстрые шаги и дребезжащий гул сорванной с петель входной двери, Шуманин бросился к сейфу и принялся в агонии что-то искать. Полиция стремительно добралась до главной комнаты и вцепилась в статского советника. Он успел только крикнуть бессмысленную угрозу вслед. Марк, когда оперативники скрутили Сергея Павловича, вступил с официальной частью чётко, красиво и быстро: — Статский советник Сергей Павлович Шуманин, Вы задержаны по обвинению в косвенном и намеренном убийствах. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что Вы скажете, может быть использовано против Вас. — Вебер не задержался, чтобы оценить реакцию дипломата, и отправился к лежащему на полу другу. Опустившись, Марк обхватил голову и плечи Александра, тыльной стороной ладони похлопывая его по щекам. Через несколько секунд Зайцев очнулся, отрешенно оглянулся и выдал что-то вроде: — Как всё быстро, — прежде чем упасть головой на колени Вебера.

Глава 7 — "Акселерация"

Наступило следующее утро. Зайцева и Лунину забрали в больницу, а Шуманина всеми усилиями доставили в отделение. Получив своевременный ордер на обыск дома, Марк приказал учесть всех слуг под следствием, проконтролировал сбор вещественных улик и решил сам допрашивать Сергея. Дом опечатали и закрыли проход, а задний проезд перекрыли баррикадой. В Четвертом отделении кипела работа, в частности силы были сосредоточены на анализах совпадений доказательств. Это отвели криминалистам, а Вебер, переполненный уверенностью, отправился в комнату допроса, где его уже ожидал Шуманин.

— Коллекциями увлекаемся? — спросил Марк после нескольких секунд молчания, сложив руки на груди, — Головы обидчиков, анальгин, реактивы кислот. На что столько обезболивающих? Это никак не похоже на… подпольный бизнес.

Шуманин был оскорблен и обижен всем видом, что Марка не особо волновало. По глазам было видно — дипломат не раскаивается, но это не значило, что он не сознается в содеянном. Не дождавшись ответа, Вебер продолжил: — Вас и так удалили с должности. Вы же погибли. Месяц назад, под Адрианополем, карета от турецких сепаратистов взорвалась. — Стрелка часов указала половину второго, Марк выложил на столе результаты экспертиз. — Ваше счастье, что за дезинформацию и укрывательство от следствия посредством постановочной смерти дополнительного срока в нашем законодательстве не предусмотрено. Зато есть статья за сокрытие и лжесвидетельство. С Вас сняты все министерские снисхождения, и будут судить по всей строгости закона.

Сергей презрительно смотрел на следователя, но понимал, что находится в положении, когда каждое действие может быть использовано против него — ему нечем парировать и даже нет возможности возмущаться, как он это делал месяц назад. Он понимал свои главные ошибки, одна из которых — быть чрезмерно уверенным в том, что ты выйдешь сухим из воды. По положению ли, по связям или из-за того, что полиция не захочет марать руки и позволит себе прогнуться. В последнем Шуманин прогадал, — лояльное поколение стариков уходит, и ему на смену приходит молодость, которая просто не допустит такого отношения к себе. Сергей был слишком уверен в своем превосходстве, в то время как следователи не придавали этому значения.

— Вы добились своего, — выдал Шуманин негромко, с прикрытыми от негодования глазами, — не было бы вас таких пронырливых, никакую бы смерть подстраивать не пришлось.

— Вопрос в другом, — подхватил Марк, положив карандаш на стол, — чего добивались Вы? К Вам же изначально не было претензий, Ваше поведение довело до того, что нам пришлось копать. — снизив тон на выдохе, Вебер резюмировал: — Вы сами виноваты. Так что? Будет ответ по поводу анальгина и химических препаратов?

— Мигрени у меня хронические, — отмахнулся кротко Шуманин и склонил голову, — спать не могу без этой дряни, приходится принимать в больших количествах.

— Хорошо, — кивнул Марк, — Ваш отец был химиком, от него остались запасы?

Вдруг Шуманин снова, по своей манере, взбесился: — Да какая вам разница? Я никого не травил.

Вебер, уткнув голову в сложенные перед собой руки, строго посмотрел на дипломата и, выпрямившись, пояснил: — Разница в том, что Вы принесли в тот вечер бутылку в ресторан, и, как сказал один из свидетелей, заставили официанта выпить содержимое. Потом разбили её об стену, уехали, а официант умер от отравления. В его крови и на рубашке найдены следы рицина, борной кислоты, то же самое в разбитой бутылке, на её стенках, а также на штопоре, найденном в беседке около вашего дома. Именно поэтому мы вменяем непреднамеренное убийство, про намеренное мы еще поговорим.

По лицу Шуманина было видно — он ничего не помнит. В тот вечер он уже был пьян и, по всей видимости, не соображал, а события того вечера вымылись из его памяти. Он искренне, отчаянно пытался вспомнить про бутылку, официанта, но в попытках получалось лишь мотать головой и испуганно бегать взглядом по столу и полу. Марк следил за его поведением и признавал вероятность такого исхода, но дела это не меняло. Убийство в состоянии аффекта — настолько распространенное явление, что об этом даже смешно говорить.

— Ваша жена, она была в отношениях с Вашим ведателем по запасам, — завел Марк, чтобы отвлечь, — то есть, причиной убийства была ревность?

— Я её не убивал! — рявкнул Шуманин, поддавшись вперед через стол, но Вебер вовремя отклонился назад. Стол слегка сдвинулся, вызвав громкий железный скрип. Сергей с остервенением, как бешеный пес, согнувшись, смотрел на следователя, но Марк даже не поменялся в лице, только в груди что-то мгновенно зажгло и медленно отпустило. Охранник приоткрыл дверь и поинтересовался случившимся, Вебер успокоил его и, выдернув листки со стола, резко двинул его обратно, что заставило Шуманина выпрямиться и откинуться на спинку стула.

— Значит кто-то другой, — сказал Марк, — и пока я не узнаю имя, Вы будете проводить время наедине с Невой и считать сигнальные выстрелы в полдень. — Вебер встал со стола и попросил коллег тюремных инстанций поместить бывшего дипломата под заключение в Петропавловскую крепость.

Выйдя в коридор, когда Шуманина увели, Марк подписал все бумаги и ненадолго завис. В голове крутилось лишь осознание, что все почти закончилось. Его первое дело обернулось безумными скачками от больничных коек и нападений до полной неразберихи и невозможности понять, что происходит. Тем не менее, Марк увидел во что вылилась его пытливость и стремление докапываться до правды, и был вполне доволен. Ему практически не в чем было себя упрекнуть, а значит для себя он всё делает правильно.

Дежурный секретарь подошел к столу, где стоял Марк. Переглянувшись, полицейские придержали любые комментарии, но секретарь все же высказался: — Там из больницы приходили, сказали, что Зайцев в себя пришел, а Лунина хочет с тобой поговорить…

Марк удивленно поднял брови, уже изнемогая от любопытства. Отдав бумаги коллеге, он поблагодарил секретаря и направился по первому зову. Это не могло быть бессмысленно, ведь Александра оставалась главным свидетелем. Оказалось, что у Луниной были новости поинтереснее.

В больничной палате общего типа мигал свет. Александра в халате, поджимая ноги к себе, лежала на койке, смотря в никуда. Марк, стоя рядом с ней, в первые несколько минут добился только ответного приветствия, взял стул, приставленный к стене, и стал ждать хоть какого-то ответа девушки. Она молчала, возможно, из-за пережитого шока, но ей практически не за что было переживать, раз это уже случилось. Она видела спокойное выражение лица следователя периферическим зрением, лениво моргала, немного покачиваясь. Вебер понимал, что лишними вопросами здесь погоды не сделать, поэтому начал издалека: — Вы хотели поговорить со мной.

Александра словно опомнилась, приподнялась на руках, вздохнула тяжело и заговорила: — Я не вижу смысла более бояться. Вы все равно все видели, и обыск в доме, вам ничего не препятствует, как раньше. И мои показания, я просто боялась, что произойдет то, что чуть не случилось вчера. Он бы просто убил меня, как это сделал с моим мужем.

Марк сосредоточенно осмотрел девушку, её лицо, опять прикрытое волосами, понимающе промолчал, но после паузы всё-таки спросил вкрадчиво: — Вы были этому свидетелем?

Лунина отрицательно помотала головой и пояснила: — Я узнала об этом через сутки, когда его высокородие потребовал унести тело в подвал. Он всем нам пригрозил расправой, если мы что-то расскажем. А потом в гостиной появилась… — Александра тяжело сглотнула, ей явно не хватало сил об этом рассказывать, — Он говорил, что Алексей попал под горячую руку.

Капли крови нашли на ковре в спальне Марии, орудия убийства там уже не было, только пятна от воска на паркете, свидетельствующие о том, что в этом месте стоял подсвечник. Александра рассказала в чем была причина и при каких обстоятельствах погиб муж. На вопрос слышала ли она крики, Александра кивнула, но дополнила, что не прореагировала, потому что за последнее время в их доме они стали нормой.

— Вы увидели Марию на следующий день, когда она умерла, или раньше? — спросил Марк, вдаваясь в рассказ и сопоставляя факты в голове.

Девушка, на удивление следователя, мотнула головой, признаваясь: — Я же её горничная. Мне пришлось зашивать ей раны, оставленные Сергеем Павловичем. — Александра оперлась плечом о стену, крепко держа себя за ребра, — Я пришла к ней рано утром, с аптечкой. Она не разговаривала со мной, потому что знала, что я не отношусь к ней хорошо из-за её общения с моим мужем. Я тогда ещё не знала, что он мертв, поэтому спросила, стоит ли мне позвать Алексея, чтобы он учел ущерб, нанесенный имуществу в комнате. Она вся сжалась. Я думала из-за боли, а она плакала. Меня такое бешенство накрыло, Вы себе не представляете. Я не могла опомниться, во мне прям пылала ненависть. — Лунина сжала руку возле ключицы, на её лице показались слёзы, — Она встала, чтобы переодеться после того, как я закончила зашивать. Мария Александровна отвернулась к шкафу, а у меня под рукой оказалась только аптечка. Небольшая, размером с книгу. Я подошла сзади и ударила её с размаху. Она упала. Я думала, просто сознание потеряла. Опускаюсь через минуту, а она не дышит.

Марк, всеми силами сохраняя нейтральное выражение лица, в глубине души был поражен всплывшими обстоятельствами. Спрашивать почему не созналась раньше не имело смысла. Её запугивали, давили на чувства, вынуждали жить с этим грузом. Признание Александры стало хорошим подспорьем для того, чтобы сознался, как до этого момента казалось, главный подозреваемый. Теперь оказалось, что оскорбленные супруги разделили «обязанности» на двоих.

— Сергей Павлович не хотел, чтобы я шла в полицию, но потом пришлось, из-за жалоб соседей, полиция могла в любой момент прийти сама. Уже после все те дни, до первого допроса, он давил на меня, стараясь сделать меня виноватой. Слал мне записки с угрозами, чтобы не озвучивать лично. Запугивал, а в конечном итоге посоветовал отравиться самой, чтобы не мучаться. Сам мне всё дал — борную кислоту. Указал в какой дозе размешать со спиртом. А я смешала. Касторки добавила и взяла перемолола его таблеток, и всё в непрозрачную бутылку. Сначала действительно хотела выпить сама, а вечером, перед тем как уйти в ресторан, он потребовал принести из бара какого-нибудь алкоголя, чтобы не идти с пустыми руками. Я ему это и подсунула. Он пьяный ничего не заметил.

Ощущению, что сейчас лопнет голова, не было предела. Вебер уже не выглядел спокойным, он был полном замешательстве. Показания Александры были настолько четкими, объективно понятными и разумными, что не к чему было придраться. Девушка не скрывала ничего. Не будь страха, она бы рассказала все еще в первую встречу, но главное, что она призналась во всём сейчас.

— Мне больше нечего скрывать. — сказала девушка, смирившись со своей участью, — Я подпишу всё, что скажете. — Марку нечего было сказать, он просто поблагодарил Александру за смелость.

Навестив Зайцева и пересказав ему услышанное, переходя на еле слышный шепот для того, чтобы соседи по палате не лезли в их разговор, Марк вернулся в отделение, где собрал все необходимые документы и стал заниматься нудной работой по оформлению передачи дела в суд. Юристы с удивлением подмечали, что, хоть и им придется провести повторную проверку доказательств, нечасто получают столь подробно расследованные дела. Обычным делом был рапорт толщиной с расстояние двух зубчиков вилки. В этот раз не обойтись даже сравнением со спичечным коробком.

Через пару часов закончилась работа с документами и продолжилось сшивание дела. Навык владения иглой и банковским шпагатом для работника полиции оставался неотъемлемым. Марк занимался этим небыстро, но достаточно ловко. В кабинете на столе царил жуткий бардак, что Вебера очень бесило, но убрать в сию минуту он ничего не мог. Часы показывали половину восьмого вечера, глаза уже слипались от усталости, но поделать было нечего. Оставив иглу на минуту, Марк расправил челку назад и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Это всё же была приятная усталость, когда удалось выполнить практически всё и чувствовать себя на своем месте. Вебер понимал, что то, как устроена его жизнь теперь — с живостью, где он каждый день может проявляться для других, — то, о чём он мечтал. Последний месяц показал Марку ту жизнь, которую он заслужил, отдаваясь работе с головой. Работе, где его уважают коллеги и где ясно, что его ждет на следующий день.

Вскоре Марк вернулся к делу. Пальцы начинали болеть от широкой, вечно ускользающей иглы. Дошивая последние строчки, края листа и закрепляющие по бокам, Вебер отвлекся на стук в дверь. Ответить он не успел, в замешательстве глянул вперед и увидел заглядывающего в кабинет Балтова. Воткнув иглу в фетровый чехол, Марк поднялся, приветствуя начальство. Балтов удивленно покосился на стол следователя и сказал без упрека:

— У нас сшиванием всегда занимались документалисты, — мужчина усмехнулся беззлобно, — чтобы следователь сам подшивал дело?

— Нас в университете учили, — ответил Марк, отодвигая папки с края стола, — даже зачёт на скорость и технику проводили. Преподаватели говорили, что следователь-криминалист уже многопрофильная специальность, помешает ли лишний навык, без которого практически невозможно в наше время вести учет?

Балтов не ответил, только покивал, рассматривая кабинет с обычным дремучим выражением лица. Вебер уже сам спросил, не случилось ли чего, на что начальник будто пришел в себя, устремив взор на Марка, и заговорил:

— Просмотрел я твой рапорт и все запросы, одобрил, курьер уже забрал их в суд. Я хотел сказать, что… — как любой начальник и человек суровой профессии, ему трудно было решиться на разного рода откровенности, но всей душой он понимал, что должен это сказать, — за время твоего первого расследования я не думал, что ты, совершенно без опыта, сможешь утереть нос многим, кто работает здесь. За месяц расследовать дело, на которое в практике уходит до полугода. Не могу не признать в тебе толкового следователя и сотрудника, способного работать за пятерых. Такие кадры, как ты, действительно ценны.

Марк, не находя реакции, стесненно смотрел в пол, ни в коем случае не принимая слова начальника, как должное. Наоборот, ощущение преувеличения не покидало его, и Балтов явно чувствовал это.

— Не помню, говорил я или нет. Может, банально, но ты мне меня напоминаешь, только более смелого и энергичного, ну, и повыше. Мне тоже хотелось работать, вливаться, возможно, иногда за счет собственной свободы и отдыха, и как я загонялся, что в итоге привело к тому, что, — Балтов сочувственно сделал паузу, вбирая воздух, — теперь ничего не хочется. И не хочется в этом никого винить, что гасили, перекрывали кислород. Мне самому надо было взять себя в руки и работать, несмотря ни на что, помнить про долг и служить стране. Но теперь не о чем говорить, я просто вижу, какой ты и не хочу, чтобы такой человек угас безвозвратно. — Марк смотрел на начальника с обеспокоенностью, получая в ответ ровный, неизменный взгляд, — Тебе нужно просто держать себя, не поддаваться. Это наше поколение воспитали так, чтобы каждого второго можно было задавить. Теперь на вас, молодежи, пытаются работать теми же методами, но вы гораздо самостоятельнее и смелее. Есть же вещь такая — акселерация. Следующее поколение всегда будет лучше предыдущего.

Кивая в знак согласия, Вебер проникался каждым словом, имея счастье вырасти с ними, заложенными родителями. Он не спорил, просто слушал и отдаленными моментами вспоминал отца. Во многих фразах Марк находил отголоски его речей.

После ещё одной паузы, Балтов продолжил: — Я знал твоего отца и был поражен новостями о его смерти. Он был действительно примером для подражания. Когда я узнал, что сын Вебера будет работать в моем отделении, я не сразу сообразил, что вообще ты можешь из себя представлять. Но теперь понимаю, что Константин Иванович воспитал себе достойную замену.

Марк сдержанно улыбнулся, в груди чувствуя болезненную пульсацию. Он был рад слышать что-то хорошее, то, что может вдохновить и направить. Балтов выглядел невозмутимо, но вместе с этим заботливым, как близкий человек. В его взгляде читалось, что он верит Веберу и его воле.

— Я просто хочу, чтобы ты понимал, что много людей будет, которые попытаются заставить тебя усомниться в себе, в твоих близких, но это не то, что должно стать обыденностью. Я вижу, что ты можешь дать отпор, а значит сформироваться, как авторитет. — Сказал Балтов и внезапно указал на Марка пальцем, — Авторитет! — выдал он немного скованно, — Работай хорошо и дальше. Мне два года до пенсии по выслуге лет осталось. Уйду полковником со всеми лаврами, кто-то же должен занять моё место.

Марк всё понял и показал это без слов, и остался ввергнут в смятение напополам с действительной интригой. Склонив голову в знак признательности и пообещав исполнять свой долг исправно, Вебер остался один. Балтов вернулся на секунду, спросив: — Кстати, учили! Вот это вчерашнее, при задержании, про права и основание задержания, вас тоже так в университете учили? — Марк кивнул, ответив, что по законодательству преступник должен быть осведомлен о его правах, всё-таки, он остается человеком и гражданином, на что подполковник сказал: — Надо будет других ввести в курс дела, по словам ребят, которые были с тобой в опергруппе, это звучало гордо.

Марк сел за стол и, уперев голову, устало глянул в окно. Темный внутренний двор казался бездонной пропастью, ровно до того момента, как туда не вышел сотрудник и не зажег один единственный фонарь по центру. Вебер думал обо всем и по многу. Но кроме прочего, слова про «молниеносное расследование» заставили молодого человека задуматься.

Глава 8 — "Сильнее собственного страха"

Заседание окружного суда поставили на десять утра второго сентября. Марку присутствовать непосредственно во время слушания разрешено не было — сослались на закрытый процесс из-за уважения к прошлым заслугам одного из подсудимых. Слушание проходило сразу по обоим делам. Судья, огласив положение и заключение судебного следствия, постановил, что дело выносится беспрецедентным по отношению к обоим, но по правилам ведения уголовного процесса на заседание был приглашен представитель министерства, который официально заявил, что министерство иностранных дел снимает с Сергея Павловича все облегчающие приговор привилегии. Судья позволил высказаться представителю. Он заявил отвлеченно, что руководство было поражено и разочаровано жестокостью и нежеланию подчиниться закону. Шуманин не подавал виду, молчал, пока над ним стеной стояла стража. Александра, сидящая в паре метров, безжизненным взором глядела в окно на противоположной стене. В ней смешалась обида и полное раскаяние. Когда судья зачитывал постановление по делу убийства Марии по неосторожности, то девушка ни разу не шелохнулась. На вопрос о признании своей вины она встала, поклонилась суду и всё признала. Сергей глянул на неё исподлобья презрительно, то ли видя в ней соперника или просто надоевшего человека, который, по его мнению, этого заслуживал.

Судья, на чьём веку был не один десяток жестоких, страшных дел, смотрел на очередное с флегматичностью и не собирался делать поблажек. По правилу, если подсудимый признает свою вину, то суд сразу может принимать решение на основании проведенного расследования. Если нет — назначаются допросы и прения. В случае с Сергеем прокурор и приставы готовились к долгим разбирательствам. Представитель министерства, знающий характер Шуманина, незаметно, но долго закатывал глаза.

— Постановлением досудебного расследования вынесено, что подсудимый хамил сотрудникам полиции при исполнении, подстроил свою смерть, воспользовавшись служебной командировкой, а также удерживал одного из сотрудников Четвертого отделения полиции в собственном доме. — Зачитал судья.

Адвокат выступил с опровержением, заявив, что полицейский сам превысил полномочия и проник в дом подсудимого, на что сторона обвинения, такая же полиция, защитились словами, что следователь не был при исполнении и уже написал рапорт о произошедшем — бумагу предоставили суду. Министерский представитель обнадежил, что сразу после новости о гибели они начали свое внутреннее расследование и уже через полторы недели, когда удалось добраться до места крушения, закрались подозрения, а после свидетельствования помощника министра Калинина министр лично распорядился снять Шуманина с должности. Сергей хотел высказаться, но его попытки сразу пресекли.

Суд зачитал состав преступления и объявил перерыв, перед которым судья выразил надежду, что подсудимый не будет никому морочить голову и просто сознается. Александра осталась в стороне, поникшая. Адвокат ей, так как Александра была из низшего класса, не предоставлялся. В зале стало пусто. Адвокат Шуманина предложил выйти, но Сергей возмутился. Это было похоже на саботаж. Юрист спорить не стал и ушел сам, оставив подзащитного наедине с двумя охранниками и Александрой. Переговариваться во время заседания им было нельзя, но до этого возможности также не предоставлялось. Шуманин, щелкнув языком, обернулся к девушке и окликнул её: — Ты сама себя подставила, рассказав всё. Куда ты теперь попадешь? Правдорубка, как и все они.

Охрана игнорировала его высказывания. Им было всё равно, пока подсудимый не распускает руки и не начинает сильно шуметь. Александра лениво подняла глаза, сложила руки на груди и ответила: — Теперь я знаю, что меня ничего не гложет. Ни чувство невысказанности, а вину забью наказанием. Сама виновата, что скрывать?

— Да ты дура, жизнь себе загубила. — воскликнул Сергей, наклоняясь по мере возможности, — Ты ж не выживешь в тюрьме.

— Вам не надо за меня беспокоиться. — улыбнулась спокойно девушка, — Я знаю, что вы не искренне. — Шуманин разочарованно и взбешённо дернул головой, отклонившись, в Лунина добавила: — Следователь, когда я ему все рассказала, поблагодарил меня за смелость. Всё это время я считала себя слабой, в том числе из-за Вас, а сейчас понимаю, что слабость проявили Вы. В самом её четком определении. Вы боялись измены жены, хотя Вы её не любили и мучали, но боялись, просто потому что не хотели, чтобы Вас посчитали униженным. Не хотите признавать то, что совершили собственными руками, а других пытаетесь обвинить в клевете и бежите от закона, когда Вам даже ничего не успели предъявить. Так хотя бы сейчас будьте сильнее собственного страха, хотя бы раз в жизни.

За всю её тираду лицо Сергея стремительно менялось. От озлобленного, скованного обидой и гневом, до застывшего в недоверии. Обычно таким людям не свойственно осознание своих ошибок, но надежда на это ещё бледно просвечивала. Правда, упасть в глазах сослуживцев и просто окружающих из-за самого настоящего, как и было сказано, страха — неисправимая ошибка, которая просто разрушила жизнь. В том возрасте, в каком был Сергей, уже нет смысла что-то исправлять, именно поэтому ему так присуща черта уходить в отказ и в качестве защиты нападать. Понимая неизбежность наказания и свой промах, Шуманин невольно оглядывался назад и видел, что он так жил всю жизнь.

Заседание возобновилось. Вернувшись, прокурор сразу обозначил свою позицию. Так как присяжных в зале не было, следом за этим сразу выступал суд. Выражение постановления уже судебного следствия нашли множество неоспоримых доказательств вины, показания главного свидетеля, она же выступала вторым подсудимым. В практике это действительно было нечастым явлением. Александру выслушали, по опыту её слова должны были быть учтены с долей скептицизма, но по её личным заявлениям ей не за чем врать суду. Судья, приняв её слова во внимание, удалил её к месту и обратился к главному подсудимому — признает ли он свою вину в убийстве Алексея Лунина, своего подчиненного и почти товарища, и о совершении действий, приведших к отравлению и смерти официанта Артёма Шенкера в ресторане «Элит Эст» двадцать первого июля? Зал уже был готов к худшему, но Шуманин, опустив голову, признал вину по обоим обвинениям.

***

— Серьёзно? Сам признал вину, сразу? — Удивился Марк, когда вернулся секретарь Захаров, выступающий на заседании, как представитель Четвертого отделения.

— Мы тоже все выпали, но он спокойно выслушал приговор. — Ответил секретарь, — По минималке пошел, двадцать лет плюс конфискация имущества.

Следователь Громов из отдела криминалистов, сидящий рядом с Марком, оторвавшись от своих дел, опомнился, сказав: — Он же через двадцать лет не выйдет. — Все трое переглянулись, выражая этим исключительно человеческое сочувствие.

Вебер вышел на крыльцо отделения и, прислонившись к стене, посмотрел наверх. Небо, заполненное рваными белыми облаками, тянулось во все стороны, спуская на землю солнечный свет. Мойка била о набережную, иногда отдельными всплесками взмывая над поверхностью воды. Красота оживленного города во второй половине дня заполняла мгновением расслабленное внимание следователя. Вдалеке, по другую сторону реки, в сторону Невы и царского дворца, куда императорская семья должна вернуться со дня на день, раздавался громкий гвардейский оповестительный колокол. Всматриваясь в противоположный берег, Марк отвлекся на сразу им услышанный голос: — Неужели в мою честь звенят? — с довольной улыбкой сказал Александр Зайцев и вскочил на крыльцо. Вебер радостно обнял друга и обхватил его за плечи.

— Ну ты же видел, вся проблема в ожоге. — Сказал Александр, показывая повязку на руке, — Сказали походить так недельку, ждать пока заживет. Слышал про заседание по поводу дела Шуманина. Уже вынесли приговор?

— Двадцать лет с конфискацией. — пояснил Марк, — Он признал вину без прений.

Зайцев, обозначив всем своим выразительным лицом крайнюю степень удивления, воскликнул: — А меня пытал, как в последний раз. Что за человек? — Александр показал наигранное разочарование, пока Вебер смеялся, прижимаясь к Зайцеву плечом.

Вдруг на крыльце появился Балтов. В его руке было письмо с министерской пометкой. Увидев Зайцева, подполковник сдержанно порадовался его возвращению и спросил: — Ты только из больницы? — Александр кивнул, — Езжай домой за формой.

— Зачем форма? — спросил Зайцев слегка напугано, оглядываясь на недоумевающего Марка.

Балтов, видя бессмысленные опасения следователей, демонстративно закатил глаза и прикрикнул, объясняя: — Приказ пришел о твоем повышении в звании. Надо ж все по уму сделать.

Александр, услышав это, почти припал к стене, ошарашенно осматриваясь, как будто всё вокруг окрасилось в кислотно-желтый, дернулся и ушел со словами: — Антон Андреевич, одна нога здесь, другая там!

Марк с улыбкой посмотрел на начальника, на что Балтов передразнил его беззлобно и сказал: — Можешь поприсутствовать, всё-таки вы с ним теперь будете в одном звании. — Вебер согласился и вслед за подполковником зашел в здание.

Зайцев вернулся через тридцать минут, благо, квартира его располагалась на Миллионной улице, до куда от Фонарного переулка, где находилось отделение, было недалеко. Явившись перед начальником в форме, Зайцев покосился на стоящего у двери Вебера, который посетовал: — Ну красавец. — Балтов взглядом указал в сторону своего кабинета и сам зашел туда. В кабинете Александр встал перед столом начальника отделения, Марк остался в отдалении, со слабой улыбкой наблюдая за процессом. На его несчастье, он никогда не был на подобном повышении, но понимал, что это будет не настолько масштабно, как в министерстве, где он и все сотрудники давали присягу. В отделении это было камерно, скорее, как ритуал, посвящение в звание. Балтов начал зачитывать приказ.

— Распоряжением главы министерства внутренних дел Российской империи… огласить и присвоить прапорщику полиции Зайцеву Александру Евгеньевичу звание подпоручика. Решение вступает в силу со дня подписания. — Взглянув на Александра, которого распирало от счастья, Балтов в шутку рявкнул, положив на стол листок: — Подписывай! Вот погоны твои. — Антон Андреевич подсунул ему конверт, — Марк, помоги ему снять его эти… лоскутки прапорщицкие. — И Вебер, подойдя к светящемуся от счастья Зайцеву, принялся помогать. Балтов, глядя на них, выглядел, как всегда, уставшим, но счастливым, то ли радуясь за подчиненных, то ли, как обычно, вспоминая былую молодость.

***

Работа в отделении продолжала кипеть, и Марк, и Александр были заняты делом. Вернувшись с задержания работника текстильного завода, сорвавшего сгоряча работу целого цеха стрельбой из револьвера охранника, Вебер сел за стол рядом с Зайцевым и, положив голову на стол, прикрыл глаза. Александр был более чем бодр, поэтому, несильно потрепав Марка за плечо, кинул документы об очередных отчетностях на стол и, пафосно сняв очки, провозгласил: — Чувствую себя сейчас амбассадором американских книжек по экономике, «No corruption — it is our path to a brighter future![1]» — Зайцев надел очки обратно, сказав: — Нет, я так ничего не вижу.

Марк, приподнявшись, смутился и переспросил: — Ты о чём? — Александр в ту же секунду дал ему листок — выпиской из налоговой.

— Дмитрий Юрьевич Скривяцкий у нас закрыл ресторан и уехал, какое совпадение! — издевательски говорил Зайцев, пока Марк пытался вчитаться в отчет, — Уехал, оставив в налоговой неоплаченных долгов по ведению частного бизнеса. Он хоть и сенатор, но все-таки какие-то налоги на него накладываются.

Вебер усмехнулся и напомнил: — Значит, правильно говорил Шуманин про его скупку дешевых вин из Болгарии и перепродажу по цене выше рыночной? Тут столько дыр, за что его могут притянуть...

— Именно! — воскликнул Зайцев и спросил: — Мне отправлять это в московские инстанции?

Марк хладнокровно ответил: — Почему бы и нет? — Александр, кивнув, забрал у него выписку.

На следующий день, когда Александр подбил все счета и получил ответ из банка, он пришел к Марку, продемонстрировать свою работу, но их обсуждения перебил дежурный с небольшой коробкой в руках. Он вошел в переговорную и поставил её на стол. Следователи одновременно озадаченно глянули на коллегу. Дежурный, словно не имеет к этому отношения, вышел, только сказав с прорывающимся смехом: — Сказали, что это вам.

Молодые люди ещё полминуты поспорили что внутри, но все же решили открыть без притязаний, так как никаких обозначений от кого не было. На верху коробки Марк увидел свернутое письмо. Пока Вебер читал его, Зайцев полез смотреть в саму коробку. Марк хотел зачитать начало, но вдруг из конверта выпали ему в руки чеки, в которых числилась фамилия сенатора Скривяцкого и постановление, что все долги о ресторане и других финансовых махинациях погашены. По всей видимости, до него быстро дошло, что полиция заинтересовалась его персоной, поэтому решил не доводить до худшего и исправиться. Вебер показал Александру содержимое конверта, а Зайцев ему то, что было в коробке — французский коньяк.

Обменявшись хитрыми ухмылками, следователи рассмотрели презент поближе, и Марк высказался: — Вот, мы его в коррупции обвиняем, а сами взяточники.

— У нас не было выбора сейчас! — сказал Зайцев, приложив руку к груди, словно оскорбился, — Да и вообще, Марк Константинович, здесь написано, что это благодарность. — И с загадочной улыбкой показал на бирку у горлышка бутылки.

***

Через время, прохладным сентябрьским вечером, Зайцев после работы пребывал в кругу наконец не криминального, а сугубо светского, приличного мероприятия, на котором приходилось появляться раз в месяц чисто для вида. Александр за три года постоянного нахождения в этом кругу, уже устал, хотел прекратить посещать собрания, но не мог из-за шибко болтливых знакомых. Это мероприятие было пиком их дружелюбия, а Зайцев, списывая всё на то, что местами к двадцати пяти годам он остепенился, стал отторгаться от всякого рода подобных скрытых мероприятий и начал стремиться к спокойной рабочей жизни без вечерних пиршеств своих «друзей по несчастью». Тем не менее, сегодня он оказался здесь и приходилось слушать чужие сплетни и жалобы.

Занимаясь размеренным распитием вина, глядя в окно, опершись на длинную тумбу, Зайцев в темно-синем вельветовом костюме слушал одновременно всех, кого мог услышать, но они разговаривали как будто не с ним. Александр пристально вглядывался в собравшуюся толпу. Его внимание привлекали в первую очередь новички, незнакомые люди. Но, как и в любом высоком обществе сложно было вычленить тех, кто появляется тут впервые. Все друг друга знают. Среди всех, Зайцев вдруг заметил человека, которого видел прежде, но не здесь.

Тот человек тоже увидел Александра, но быстро переметнулся от столба к столбу, явно узнав Зайцева. Следователь усмехнулся, пытаясь поймать беглеца взглядом, и в моменте узнал в нём того, кто наставлял на него пистолет месяц назад в подвальной штаб-квартире наёмных убийц.

В течение вечера, проходя по помещению, Зайцев все-таки настиг его, но уже случайно. Шеф, поняв, что деваться некуда, смущенно потупил взгляд в пол и, протянув Александру руку, поздоровался. Вдруг, будто только сейчас вспомнив, где он находится, Шеф удивленно осмотрел лицо Зайцева, на что тот только усмехнулся. Начался диалог, напоминающий блиц-опрос.

— Вы тоже тут?

— Не ожидал увидеть. Я уверен, Вы не на задании, так бы не хлестали вино.

Шеф погрустнел из-за догадливости следователя и парировал: — Я ж теперь знаю о Вас.

— А я о Вас, а если скажете в руководстве, Вам все равно не поверят.

Шеф ещё больше погрустнел, а Зайцев улыбнулся победно. Тогда глава киллеров, придвинувшись к столу, сложил руки и, заискивающе глядя на следователя, предложил условиться больше о их встрече не вспоминать. Александр, зная, что на эти встречи он, скорее всего, больше не придет, согласился.

Конец Первой Части.

[1] (англ.). Нет коррупции — это наш путь к светлому будущему!

Часть Вторая. Глава 9 — "Феномен капитана"

За два с половиной года в жизни любого человека происходят изменения. Они могут затронуть его финансовое, семейное положение, даже сам человек может нехило поменяться за такой, казалось бы, небольшой в масштабах истории период. Идут года, меняется жизнь, и можно подумать, вспоминая себя в недалеком прошлом, удивляясь условию жизни тогда, верить, что лучше или хуже, чем сейчас никогда не будет. Но природа человека так устроена, чтобы задавать себе недостижимый рубеж, никогда его не достигнуть, но остаться в равновесии, что никогда даже мысли не было прыгнуть выше головы. Не выделяться сильно и быть в статичности. Однако, работая в полиции, жить так практически невозможно.

Когда ты каждый день носишься по городу сломя голову в жажде поймать очередного преступника, который не выходит у тебя из мыслей, ты готов просчитать каждый его шаг наперед, тебе просто не оставляют шанса жить своей спокойной жизнью. Любой полицейский, проработав в практике пару лет, уже не принадлежит самому себе. Долг стране и народу, на страже которого этот полицейский стоит, превыше здоровья и умиротворенности. Да, кажется, что такая риторика быстрее ввергнет сотрудника в могилу, но те, кто выбирают служить в органах осознанно, считают подобный подход к жизни единственным истинным счастьем.

Весна тысяча девятьсот двенадцатого года была встречена петербуржцами без особого трепета. Город стоял на ушах в связи с новым витком реформ, следили за шаткой экономикой по мере сил и знаний, отдавали все душевные ресурсы на поддержку Государя и страны. Крестьяне усерднее работали, уходили в город на заводы, от последствий революции почти избавились, по крайней мере, полиция и власти к этому стремились. Интеллигенция, почитывая Моэма и разбирая совсем новое стихотворение Блока «Ночь, улица, фонарь, аптека», не была уж совсем отстранена от проблем государства, в том числе и на мировой арене. Заключенный еще восемь лет назад союз с Англией и образование так называемой «Антанты» не сильно сказалось на поведении потенциальных соперников. Правительство всё чаще заговаривалось о подготовке разного рода проделок со стороны недругов, но назвать их вслух не решалось. Это порождало, как и в любом государстве, большое количество домыслов, попыток решать вопрос и пытаться помочь. Естественно, эта помощь не всегда шла на пользу, а только отвлекала власть от принятия дельных решений. Именно поэтому всяких помощников врагов стали метить словом «провокатор».

Полиции было поручено этих провокаторов ловить, но как эти провокаторы выглядят и что они, собственно, делают, конечно, никто не удосужился пояснить. Назвали их готовыми к предательству, поэтому на каждое их проявление требовался незамедлительный превентивный удар. Полиция не могла сажать всех подряд, поэтому занималась исключительно тем, что было на повестке дня. Подводя итог, в российском обществе не поменялось толком ничего. Все галдят о скором втором пришествии, пока прохожие закатывают глаза и просят поскорее заткнуться.

Что точно изменилось и пошло на пользу — министерство внутренних дел наконец увидело, что столичная полиция вдруг ожила. Если подбивать статистику раскрываемости за год, брать каждый, начиная с восьмого, то к одиннадцатому стала набираться неплохая прибавка и удивительный, приятный процент. Даже министр, когда получил доклад о деятельности муниципальной полиции в марте двенадцатого года, не смог сдержать удовольствия, придерживая руку то ли на сердце, то ли на своих на орденах.

— Я хочу заметить, что у нас очень хорошо дела идут конкретно с одним отделением. Еще пару лет назад оно было самым слабым и держалось в шаге от сокращения, но теперь это самое продуктивное отделение во всей столице. — Провозгласил секретарь министерства и на уместный вопрос довольного министра ответил: — Четвертое. Раскрываемость почти сто процентов. В последние три месяца там произошли большие перестановки в кадрах, наняли больше квалифицированных следователей, заключили договор с младшим офицерским корпусом на отбор молодых офицеров на работу в отделение с каждого нового выпуска. Они еще и безработицу среди военных сокращают. Одним словом…

Министр перебил: — Что там такого произошло, что они резко улучшили свои показатели?

Секретарь улыбнулся: — Начальство сменилось в январе, я полагаю, поэтому, — министр спросил заинтригованно кто теперь стал начальником, и секретарь ответил: — Коллежский секретарь Марк Константинович Вебер.

Четвертое отделение проводило на заслуженную пенсию бывшего руководителя Балтова, и тот, как и заговаривался, без сомнений назначил двадцатишестилетнего Марка своим преемником. Такой резкий карьерный скачок мог быть воспринят очень скептично, но весь состав отделения, зная Вебера почти три года, отчетливо понимал, что он, как никто другой, подходит на эту должность. В нём сочеталось всё — молодость, великолепный талант следователя, мудрая и быстрая координация самого себя и подчиненных, преданность работе и прогрессивность убеждений. Его современный взгляд на уклад рабочего процесса, навыки передовых систем управления внутренними делами, новое восприятие реальности и представление, как управлять чем угодно. В отделении ему беспрекословно доверяли, поскольку Марк давал наконец понять, что полиция отвечает за свои действия, а потому должна быть полностью вовлечена в общественную жизнь. Не так, как раньше, что полиция существует в своем маленьком мирке и иногда высовывается, чтобы нахлобучить парочку негодяев. Полиция должна действовать молниеносно, иногда на опережение, чтобы у преступности даже не было шанса противостоять. Полиция, по мнению Вебера, должна представлять собой надежное ответвление власти, открытое к народу. Когда однажды ему лично удалось достичь отметки в пятнадцать раскрытых дел в месяц, отделение начало понимать, что им пора что-то менять. Конечно, мало что Марку удалось бы в одиночку, если бы рядом не было коллег и конкретно Александра Зайцева.

Александра, после своего вступления в должность, Марк назначил своим заместителем и по совместительству начальником отдела документации. Вебер занялся перераспределением кадров и переустройством работы отделения. Оно весьма устарело по своей системе и требовало существенной переработки. В первую очередь, Марк назначил в каждом отделе начальника, расширил отдел коммуникации, поручил разделить город по кварталам для удобства ориентирования, увеличил штат до восьмидесяти человек, восемь из новых были профессиональными следователями, выпускниками юридических факультетов, оттуда они уже распределились по мере своей специализации в отделы. Сам Марк по решению большинства помимо должности начальника отделения встал во главу отдела сыска.

В жизни семьи Марк был вовлечен не меньше, хотя там всё было по большей части спокойно. Владимиру уже шестнадцать лет, и он учится на втором курсе Естественной Академии, прослыв там с самого поступления перспективным и не разочаровывая педагогов и сокурсников по сей день. На младшего Вебера косились профессора академии наук и зарубежные гости с выставок и конференций, организуемых университетом. Всё же, Владимир учился в свое удовольствие, наконец почувствовав свободу, живя дома со старшим братом и учась в самом центре города в главном корпусе Академии на Вознесенском проспекте. Владимир повзрослел, обрёл более острые черты лица, вырос, дотянул до ста семидесяти пяти сантиметров ростом — широкоплечий брюнет, не лишенный внимания девушек, как и брат, но оба были к этим вопросам весьма хладнокровны. Владимир, вероятно, из-за слишком юного возраста, а Марк из-за занятости на работе.

В доме ничего не изменилось, кроме покраски стен второго этажа в небесно-голубой. В коридоре стало гораздо светлее и просторнее, Марк, как хозяин, одобрял идеи по обновлению интерьера, чтобы он становился новее и красивее, но не терял своей исторической изысканности и сохранял память. Старший Вебер своей прогрессивностью и в хозяйстве проявлял крайнюю изобретательность. Егор Феликсович понимал, что, когда он говорил, что Бог на их стороне, раз Марк вернулся домой, к имению, был абсолютно прав. Число слуг сократилось до десяти человек и большая их часть имела месячное содержание. Полина встала во главе служек, занимающихся работой горничных и кухней. Вебер оставался ей признателен и даже снисходителен, в хорошем смысле. Помимо своих обязанностей она успевала воспитывать дочку, а ведь Полине было всего восемнадцать лет. Братья не доставляли слугам больших хлопот, ведь сами были приучены к чистоте и порядку, не гнушались сами, например, гладить свои вещи или заниматься мелкой уборкой по мере возможности. Главным приоритетом для работы слуг у Веберов было кормить их, потому что оба с готовкой были не то, что на «Вы» — на «извините, пожалуйста».

Впрочем, все в городе и стране шло своим чередом. Веберы жили свою обычную жизнь, взрослую или приближающуюся к таковой. Казалось, все наконец устаканилось после череды несчастий четырехлетней давности. Два года назад, в психиатрической больнице на набережной реки Мойки от сердечного приступа скончалась Анастасия Вебер, это стало последним гвоздем, ведь Марк вытащить её так и не смог — условия сильно изменили Анастасию и сделали её возвращение к нормальной жизни невозможным. С тех пор в семье Веберов осталось два человека — два сына, старающихся всё проживать вместе.

***

Седьмого апреля в отделение поступил запрос на проведение операции по захвату серийных зачинщиков стычек среди горожан молодого возраста. Четвертое отделение попросило предоставить операцию им. Выдвинувшись без пяти три дня, во главе с Марком, опергруппа была разделена и направлена осматривать периметр, где преступников видели в последние часы. Только час назад прогремела новость о еще одной стычке, в которой имела место поножовщина, поэтому сотрудникам была дана команда быть предельно осторожными. Сам Вебер со своим отрядом остался у места новой схватки, закончившейся десять минут назад. Круглый двор на Галерной освещал всё под прямым углом. Марк сверил часы на руке и те, что висели на стене дома над аркой, что была верхушкой наполовину закрыта лесами — настенные спешили примерно на пять минут. Пришедший в себя раненный участник драки пояснил, что работает в этом доме маляром и красит квартиру дочки врача главной городской больницы. Напавший на него парень не был похож на жителя здешних мест, в рабочем костюме, но прежде потерпевший его никогда не видел. В половине двенадцатого маляр пришел на рабочее место и, по уставу и команде бригадира, в два ушел на перерыв. Вернувшись без двадцати три, он натолкнулся на напавшего в арке, где всё произошло.

Марк, имея положенную по профессии наглость, спросил, где маляр пробыл эти сорок минут. Юноша смущенно ответил, что ходил к своей девушке, живущей неподалеку на стыке Галерной улицы и Благовещенской площади. На вопрос встречался ли он с кем-то по пути, маляр вспомнил только мужчину в пальто и шляпе, который спросил в какой стороне находится площадь.

Осмотрев место происшествия, Марк заметил лоскут ткани, валяющийся у самых ворот. На нём следователь заметил кровь, словно об него вытерли нож или кинжал. Марк склонялся к последнему варианту, но вернулся к маляру и попросил показать его ранение. Рана не могла быть произведена режущим предметом, а чем-то неровным, но это была просто царапина, неглубокая. Следы на тряпке выглядели, будто лезвие было в крови минимум по середину. Вебер, напряженно вздохнув, спросил был ли кто-то ещё во дворе. Маляр отрешенно мотал головой.

Через двадцать минут во двор влетел сотрудник полиции и обратился: — Марк Константинович, стычка на углу набережной и Благовещенской площади, у одного нож. Мы попытались купировать схватку, но зачинщик перевел всё в угрозу для потерпевшего. — Оставив маляра на попечении двух подчиненных, Вебер быстро отдал указание информатору следить за ситуацией, не давав опасности перекинуться на людей вокруг, и сам пошел за ним.

Преодолев расстояние за пять минут, Марк вступил на набережную и увидел, что нападавший стоит, удерживая жертву на глазах собравшейся толпы, которую всеми силами ограничивал местный патруль. Одно неосторожное движение, и дебошир просто-напросто прирежет мужчину в шляпе и пальто — всё, как описывал маляр, разве что шляпа из-за активных движений лежала на земле. Сам зачинщик выглядел точно по описанию, как простой рабочий, действительно не похожий на жильца приличного дома. Марк присмотрелся к нему, как он держит свое орудие, и вдруг следователь смутился. Пока подчиненные отгоняли свидетелей от эпицентра, Марк громко окликнул нападавшего, стоя на расстоянии десяти метров. Отпугнуть преступника тем, что он полицейский, Марк не мог — ведь он был в штатском.

— Парень! — Крикнул Вебер, — Ты на новоголландской верфи работаешь?

Зачинщик оскалился злобно, но ответил вопросом на вопрос исчерпывающе: — Как узнал?

— Ну, не у вас ли сокращения последние полгода? Вы корабль на воду не спустили в срок, целые цеха под сокращения, а жить-то на что-то надо. Подрабатывать вы, конечно, не гнушаетесь. — Незаметно подойдя ещё ближе, Марк видел парня целиком, и в том числе руку — одна из них была с закоптившейся, ещё кровоточащей глубокой раной, и она была сделана именно лезвием. Присмотревшись ещё, Вебер усмехнулся.

— Чего, весело? — дрожащим от негодования голосом сказал рабочий, — Сейчас прирежу его, не смешно будет.

— Чем? Напильником? — сотрудники полиции, пока Марк отвлек нерадивого преступника, настигли его со спины, выбив орудие резким отдергиванием руки, согнутой в локте, вызволив потерпевшего. Тот опрометью ринулся в сторону площади, но офицер быстро поймал его. Глянув на землю, Вебер позволил убедиться всем, что из руки нападавшего действительно выпал напильник. Им же и была нанесена рана маляру. Обыскав «потерпевшего», полиция нашла в его кармане окровавленный, наспех вытертый нож. Строго осмотрев обоих, Марк приказал доставить их в отделение.

Вернувшись, Вебер отправил обоих в камеру, а сам направился в кабинет, где его уже ждал Зайцев, оставшийся в отделении для разбора последних дел и прочих бумаг. Скинув пальто, Марк сел на кресло, прикрыв глаза и глубоко выдыхая. Не от усталости, а от негодования.

— Как дела? — спросил Александр, опершись на стол вытянутыми руками.

— Вот я больше, чем уверен, что ввиду моего представления ситуации, они мне нового ничего не скажут. — Парировал спокойно Марк, — Тот, в шляпе — серийный зачинщик, которого мы ищем, его приметами как раз отмечали такой наряд. Работник, трудящийся в том же дворе, что и пострадавший маляр, стал его жертвой, был ранен кинжалом в руку. Хотел отомстить. Судя по состоянию раны, ей не более часа. В два маляр ушел из двора и встретился с этим шляпником. Этот рабочий с лесов увидел, посчитал их сообщниками, дождался когда маляр вернется, напал на него на всякий случай, а потом за вторым пошел, так как шляпник у маляра проход к площади спрашивал, рабочий знал путь, только прогадал по времени, что оказался не в закутке, куда шляпник мог отправляться, а прям при всём честном народе на набережной напал, что стало для него роковой ошибкой. А всё потому, что часы во дворе торопятся, и рабочий поспешил, думая, что не успеет. Идти-то там пять минут.

Закрыв дело в несколько нехитрых математических действий, Марк заслужил уже привычную восхищенную улыбку лучшего друга, на что посчитал нужным встать и подойти к столу. Александр, налегая на стол всем телом, интригующе заговорил: — Вот мы с тобой работаем хорошо, стараемся. Мне кажется, уже вся наша жизнь — это только вояки и пьяные ругани. Надо хоть раз для себя пожить, я уверен, тебе понравится.

Вебер недоуменно выгнул бровь, на что Зайцев засмеялся, опуская голову вниз. Марк с улыбкой двинулся вслед ему, словно издеваясь, но Александр тут же выпрямился и хитро спросил: — Давай кое-куда съездим на три дня? Я год уже об этом думаю, а тут вроде и конец квартала, можно немного отдохнуть начальству лучшего отделения в городе!

Марк, по природе относящийся к отпускам и выходным скептически, всё-таки осознавал необходимость иногда перевести дух и расслабиться, иначе работа может съесть с головой. Видя сильное рвение друга, Вебер спросил: — Куда?

— Это авантюра, но мы такое любим, — кокетничал Зайцев, но тут же вернул повседневную речь, — десятого числа из порта Саутгемптона в Англии отплывает пароход Титаник. Ты слышал, мы с тобой даже обсуждали. Как насчет того, чтобы посмотреть на его отплытие?

В подтверждение Александр достал старый журнал, где и рассказывалось в максимально доступных российским журналистам подробностях о Титанике. Второй «Олимпик», построенный на верфях в Белфасте. Восемнадцать с половиной метров от ватерлинии до шлюпочной палубы высотой. Поражающая воображение громадина на воде, планируемая как еженедельный рейс от Англии в Нью-Йорк. Не увидеть такой шедевр человеческой мысли своими глазами было бы преступлением.

— Вечером одиннадцатого числа мы уже вернемся, я смотрел следование поездов между Лиллем и Петербургом, а из Франции два часа на пароме. Саутгемптон на юге, совсем недалеко от порта. — Продолжал завлекать Зайцев, подпихивая друга в плечо, — И погода хорошая…

Не выдерживая напора уговоров, Марк согласился, не лишенный духа авантюризма. Зайцев засветился от счастья, заботливо приобняв лучшего друга и, утыкаясь лбом ему в плечо, сказал: — Мне нужно было тебя уговорить, потому что билеты уже у меня на руках. — Вебер мгновенно отскочил, глядя на друга с осуждением, на что Александр снова рассмеялся. Их бессловесные прения прервал постучавшийся офицер, позвавший Марка. На фоне послышался приглушенный возглас из камеры. Офицер спросил будет ли начальник разговаривать с арестантами — опознанного Андрея Трефолева и неизвестного в шляпе, на что Вебер кивнул, провел рукой по плечу Зайцева, оставляя его.

— Вы мне их там не поубивайте! Звуки такие... — Прикрикнул Марк вдогонку, внезапно обернулся к Александру и сказал: — Завтра мероприятие с награждением в Михайловском замке, министр будет. Нам обоим нужно там быть. — Заместитель беспрекословно согласился, и Вебер ушел в комнату допроса. Как он и думал, арестанты ничего сверхъестественного ему не сказали и дело было подбито уже к концу дня.

***

Никто не знал почему для проведения высочайшего награждения министерства был выбран именно Михайловский замок — здание инженерной академии. Это могли объяснить наличием просторного зала в отличие от штаба или других министерских корпусов, или для собственного спокойствия, чтобы не подставлять сотрудников. Мероприятие должно было начаться в одиннадцать утра в центральном зале на втором этаже. Легендарные стены были огорожены в этот день от взглядов кадетов, их отправили на выходной. Притягательность и красота замка была неумолима, поэтому посетители, всматриваясь издалека, теряли дар речи.

По манере, младший офицерский состав, то есть полицейский департамент, как бы это не было пренебрежительно, заходил в замок «нижним входом», со стороны Замковой улицы, а все остальные с «высшего» — с Садовой. Однако, ничего не портило общего впечатления.

Зал напоминал проход Императорских дворцов — расписной потолок с золотыми оборками, высокие окна в два ряда, на уровне трех метров окружной балкон, обрамленный перегородкой с балюстрадой. Две золотые люстры в обоих концах зала, начищенный до блеска паркет и мраморные стены с темными вставками меж окон, из которых лился яркий солнечный свет вопреки привычке жителей города к мрачной весне. Стену напротив окон украшали три камина из белого камня, два зеркала в золотых рамах и купол с полуколоннами, создающие углубление для высокого трюмо. Двери в обоих концах зала были распахнуты, между них сновали организаторы, кланяясь уже пришедшим участникам мероприятия.

Начальство Четвертого отделения пришло не первыми, но рано. Поприветствовав коллег из офицерского корпуса и отделение военных медиков, Марк выглянул в окно. Внутренний двор казался, как никогда оживленным, и, как назло, среди прочих был замечен человек в охранной форме, прорывающийся сквозь толпу от одного входа к другому. Вебер перевел внимание к Зайцеву, который безучастно стоял недалеко, осматривая зал и гостей. Щелкнув языком, Марк прошел к нему и спросил отвлеченно: — Как думаешь, почему награждение не в главном здании министерства?

Зайцев загадочно улыбнулся, заведя глаза к потолку. Он сказал: — Так ясно почему. — Вебер вторил ему от нетерпения, — Марк, я же делопроизводитель, для меня эта система понятна, как то, что трава зеленая и сегодня суббота.

— Саш, давай ближе к делу. — просил с улыбкой Марк, засунув руки в карманы брюк.

— Мы им шлём отчеты каждые две недели уже тридцать пять лет, департамент полиции у нас номинальный, поэтому министерство занимается всем. А оптимизировать так, чтобы сдавать лишь годовой отчёт, никто не хочет. И назначать людей, которые будут заниматься конкретно полицейскими делами тоже некому. — Зайцев негромко подвел итог, — Негде, всё бумажками завалено.

Вебер поднял одну бровь, на что Александр мимикой показал, что ответил полно. Они, без преувеличения, могли общаться без слов, потому что понимали друг друга невербально.

— У нас в полиции всё по рациональности строится, это не объяснить тем, кто занимается в министерстве всем сразу, мы просто не того уровня, вот и бесимся. — Сказал Зайцев серьёзно, — Их там не миллиард человек работает, а на твои программы модернизации наверху никто не смотрит. Ты их только мне и озвучиваешь. — Вебер усмехнулся. Александр хотел продолжить рассуждения, но речь его была прервана громким мужским голосом сбоку. Обернувшись, следователи увидели Ивана Сергеевича Калинина, с улыбкой подошедшего к ним.

— Золотые слова, молодой человек. — провозгласил он, — Министерские сотрудники не резиновые, всему свое время.

Зайцев с неподдельным удивлением поклонился, глянув на лучшего друга, и дождался, пока дипломат протянет ему руку для приветствия. Марк терпеть не мог представлять людей, и темпераменты Калинина и Зайцева избавили его от этого.

— Безумно рад, что в нашей полиции наконец много молодых людей у руля. — отозвался признательно Калинин, — Когда я узнал, Марк, что тебя назначили начальником Четвертого отделения, я сначала не поверил. Такую потрясающую карьеру сколотить всего за три года. Ну, оно и неудивительно с твоими данными.

Вебер склонил голову с улыбкой и сказал: — Во всяком случае, где бы я был сейчас, если бы Вы меня тогда не уговорили? — Иван Сергеевич посетовал, что на то и нужен крестный в классическом понимании — наставлять ребенка и указывать правильный путь. Зайцев недоуменно посмотрел на Марка, чего Калинин не мог не заметить. Дипломат, по-доброму усмехнувшись, добавил, что, будучи лучшим другом их с Владимиром отца, стал крёстным обоих детей.

Вдруг Калинин обратился к своим часам и спросил риторически: — Уже пять минут двенадцатого, где же Его высокопревосходительство? Александр Александрович человек своенравный, но пунктуальный, насколько мне знать. Неужели опять улицы перегородили в центре? Я схожу до организаторского зала, спрошу в чем проблема. — На предложения помощи молодых людей Иван Сергеевич отказался и пошел сам. На выходе из зала он еле как успел увернуться от офицера охраны, стремящегося со всех ног. Недовольно окликнув его и не получив ответа, Калинин ушел, а офицер пробежал через весь зал, в центре споткнувшись, будучи и так на виду у присутствующих. Марк, проследив за его движением по мере возможности, подметил, что в той стороне находится пункт охраны. Такое ненормальное поведение охраны могло бы ввергнуть посетителей в некое замешательство.

Министр внутренних дел проезжал на карете и по правилам должен был въехать через главные ворота замка. Когда в окнах стала видна министерская повозка, охрана не могла не зашевелиться и начала мобилизовать силы на прием министра. Начальник охраны, строгий и исполнительный служащий, ведал ключами, целой их связкой. Штат офицеров охраны собрался в штабе для получения указаний, но начальство не могло сосредоточиться — в общей связке не было ключей от ворот. Начальник быстро прошелся по подчиненным, каждой репликой обвиняя их в нерасторопности и потере важного ключа, и офицеры под напором стали верить, что ключ был утерян кем-то из младшего состава, ведь начальство не ошибается — за несколько часов беготни по дворцу в поисках пропажи среди охраны закрепился феномен «капитанства». Тем временем, кортеж министра приближался к Михайловскому замку.

— Нет, я не верю, что можно работать в охране и быть такими растяпами. — ругался начальник охраны, дернул ворвавшегося, тяжело дышащего сотрудника и крикнул: — Ничего не можете сделать по-человечески! Именно в день награждения! Кто последний закрывал ворота?

Выступил один офицер: — Я, но ключ точно после этого отдавал Вам. — Начальник задал ему, пригрозив рукой.

— Хотите сказать, это я потерял ключ? Все без греха здесь, святые? — восклицал начальник, — Хорошо, тогда кто-то его украл.

Офицеры опасливо осмотрели друг друга, не веря в это всеми фибрами души. Им проще было зарезаться, чем выкрасть что-то из казённого имущества. Истерия была неимоверная, как кстати, раздался колокол с поста охраны въезда, начальник и подчиненные замерли не понимая, что им делать дальше.

— Ищите дубликат, — шепотом сказал начальник и перешел снова на крик, — а то головы полетят без предупреждения! — Офицеры рассыпались кто куда.

Из окон зала можно было увидеть ворота, а за ними министерский кортеж. Марк подозрительно смотрел на то, как мелькает делегация меж чугунных витых прутов. В зале собрались все, никто не смел сесть на выставленные в восемь рядов стулья, не хватало только министра. Калинин вернулся, не получив толком ответа, и решил заняться разговором, чтобы скоротать время.

— Недавно ездили с дипломатической встречей в Париж, на конференцию. — Начал Иван Сергеевич, — Я не раз был во Франции, но последний раз, наверное, еще до манифеста. Там так положительно сказалось всё-таки становление Третьей республики. Как обычно, всё дает плоды спустя долгие годы. Жаль, мы бойкотировали Всемирную выставку в восемьдесят девятом. Говорят, это было феерично. Зато в тысяча девятисотом я там был, сопровождая также представителей на Олимпийских играх. Видел твой университет, Марк, он же прям напротив моста Сольферино через Сену?

— Да, и дальше сад Тюильри. — ответил Вебер, точно вдаваясь в приятные воспоминания о жизни и учебе там, — Мы с одногруппниками в свободное время ходили туда, но нас всё время одергивали местные, якобы мы службе в соборе мешаем… В любое время дня и ночи.

— Вы бегали туда ночью? — логично уточнил Александр, на что Марк отвел глаза смущенно, а Калинин рассмеялся.

— Оно и не мудрено почему. — Сказал Иван Сергеевич, — Там же на самый конец сада выходят окна женского училища.

К Марку обратились заинтересованные взгляды, и он кивнул, дополнив: — Парни реально ходили. Я редко, и то только потому, что… — Вебер коснулся кончиком большого пальца переносицы, — парни заводили с ними разговор через окна, упоминали меня, и девчонкам хотелось на меня посмотреть.

Вновь раздался смех, на который Марк отреагировал сдержанно. К своим годам вспоминать что-то из юношества было приятно и практически не стыдно. Детские воспоминания — вот что странно. Создается впечатление, что это все совершал другой человек и ты просто загрузил это себе в память. В подростковом возрасте всё еще создается впечатление, что за тебя что-то решали, но во взрослом, когда ты переступаешь порог осознанной жизни, где ты сам должен принимать решения, всё прошлое воспринимается как должное. Для Марка университетские годы были самыми динамичными, кроме последнего. Четвертый курс он прожил, словно в тумане, озабоченный всем и сразу. Кажется, именно тогда Марк окончательно стал взрослым, пусть и долгие годы до он проявлял себя весьма самостоятельным.

— Я очень долго думал, ещё эта поездка, всё одно к одному. — Вдруг заговорил Калинин, — Мне до пенсии по выслуге лет пять осталось, максимум десять, а там может… во Францию махнуть жить?

Марк удивленно посмотрел на крёстного, самого ярого патриота России, какого Вебер только встречал в жизни, и не был уверен шутка это или нет. Калинин добавил, что всё было бы хорошо, не хотелось бы оставлять крестников, ведь они так юны. Марк поспешил его успокоить, напомнив сколько лет будет ему и брату через эти пять-десять лет, сам этому поразился и посоветовал думать в первую очередь о себе. Зайцев, чтобы поддержать тему разговора, тоже подхватил:

— А мы с Марком думали, ну, как думали? Решили на пару дней взять отгул, впервые за черт знает сколько лет. Из порта Саутгемптона десятого числа отплывает Титаник, и было бы нечестно пропустить такое событие. — Калинин похвалил решение молодых людей, разве что посоветовав взять зонт — в Англии частые дожди.

Среди собравшихся поднялась какая-то беззвучно ощутимая суматоха, служащие стеклись к окнам, на что повелся и Зайцев, выглянул к воротам и, странно осмотревшись, резюмировал: — Карета из ворот пропала. — Все, кто мог это услышать, стесненно покосились к полу. Время было почти половина двенадцатого, мероприятие задерживалось на полчаса, посетители не понимали начнется ли всё или нет. По городу много работы, особенно Марк волновался на этот счёт. Тотчас с силой порыва ветра отворилась дверь в главный зал, и министр с охраной появился перед подчиненными, весь запыхавшийся и злой. Служащие мгновенно вытянулись по струнке на местах, где они стояли. Министр, осмотрев всех, выдохнул и успокоился. Калинин пожал ему руку, представившись первым заместителем министра иностранных дел, поскольку тот сам присутствовать здесь не смог. Ещё относительно недавно вошедший в должность министр внутренних дел предложил всем сесть, сам встал за подготовленную трибуну и начал свою речь.

— Я хочу извиниться за эту задержку, возникли недопонимания с местной охраной. — Сказал министр и, свирепо глянув на стоящего рядом на подмоге гвардейца, медленно отвел взгляд, — Я не знаю, что происходит у нас с охранными кадрами, но заречься придется — чистки, чистки и ещё раз чистки. Нам нужны толковые люди в охране, чтобы не происходило таких ситуаций, с какой я столкнулся только что. Юноши в охране метались в поисках, думая, что их не видно. На разговор пришлось выйти, а капитан охраны при мне обнаружил якобы потерянный ключ у себя в кармане. Я не верю, что, будучи начальником охраны, можно быть таким безалаберным. Каково подчиненным, которые уже начинали винить во всём себя. — Министр понурил голову к трибуне, развернул листок с текстом, но решил завершить, — Такое патологическое капитанство нужно искоренять. Во всех проявлениях. Любой ошибается, кто ошибся тот и отвечает, а не скидывает вину на подчиненных. Ответственность, с вами ли нам об этом надо говорить? Я уверен, что те, кто оказались здесь сегодня прекрасно и без меня понимают суть моей речи. Поэтому нам, как руководителям военно-гражданской, всеобъемлющей ветви власти, необходимо принимать меры. Держать марку, время сложное. Искоренять бесчинство, распутство и дурачество, не глядеть на других, а давать пример. Так было и так будет впредь. — Завершил он и приступил к теме встречи.

Проведя церемонию награждения, министр вновь вдался в рассуждения. Награждали сегодня министерских работников, глав департамента, впрочем, стандартное ежегодное мероприятие. Так вот, министр сказал: — В завершение, я думаю, было бы неправильно не сказать о том, что в последнее время несомненно радует. — Министр повеселел к концу собрания, точно и не ругался час назад, — Наша полиция. Глядя на статистику по преступности в городе, радуется сердце. Показатели раскрываемости за последний год выросли на почти сто пятьдесят процентов, и я уверен, что это, в частности, благодаря тому, что во главе появляется всё больше молодых людей, с современным взглядом на мир. Преступность ведь тоже молодеет, нам всё сложнее понимать её. На последнем докладе мой секретарь акцентировал внимание на Четвертом отделении. Ещё три года назад оно было на грани сокращения, но теперь, я считаю, что именно с него стоит брать пример. Его начальство здесь?

Марк, в сердце которого готовилась ударить молния, с надеждой посмотрел на Александра. Зайцев подбодрил лучшего друга и начальника и агитировал встать легким ударом по плечу. Министр с улыбкой посмотрел на Марка и начал: — Марк Константинович Вебер, — он вдохнул, — мне очень приятно осознавать, что в нашей полиции остались талантливые люди. Я уверен, что Ваш быстрый карьерный рост оправдан и это — не потолок Ваших амбиций.

Для Марка эти слова были хорошим движком, что всё, что он делает, заслуживает поддержки и одобрения. Искренне счастливый и не менее талантливый заместитель рядом создавал ещё больше уверенности, что то, что происходит сейчас, далеко не предел.

Глава 10 — "Историческая известность"

Железнодорожное сообщение в начале двадцатого века в Европе превосходило те масштабы, которые сразу приходят в голову. Поезда на угле развивали скорости свыше ста пятидесяти километров в час. В самых оживленных узлах всё было автоматизированно донельзя. Железная дорога и поезда, как явления, существуют в сознании людей уже почти сто лет, и стали обыденностью даже для простого люда. Каждая развитая страна, освященная благами промышленной революции, была изрезана железнодорожными магистралями, добраться из одного конца страны в другой можно было на поезде и за существенно меньшее время. Локомотив и рельсы просто требовали обслуживания, а сами дороги — управления. С более философской точки зрения, поезд пришелся народу, как нечто, что может облегчить им жизнь. Человечество всегда работает на это. Благодаря свирепому желанию совершать меньше действий, человек придумал телефон, чтобы можно было поговорить на расстоянии, радио, чтобы слышать, что происходит на другом конце света без преград и лишних перемещений, и множество других открытый, упростивших человеческое существование. Как говорится, далее от людей требовалось только жить в мире и согласии.

Марк и Александр добрались на поезде до города Лилль на севере Франции, откуда до побережья и на пароме достигли города Брайтон на южном побережье Англии. Паспорта были проверены не раз, пришлось объясняться за работу в полиции, но уровень английского у Зайцева позволял с таможенниками даже поругаться. Однако, их пропустили на посту и даже пожелали хорошего пребывания. Наконец, ранним утром десятого апреля они оказались в Брайтоне. Нужно было успеть до отправления парохода, занять удобную позицию для просмотра в отдалении от порта, поэтому молодые люди, заряженные предвкушением от встречи с поистине интересным объектом, незамедлительно отправились в Саутгемптон.

За окном пролетали утренние туманные пейзажи, холмистые, ещё не окрашенные зеленью травы виды с серым, дождливым небом. Для сравнения, Франция была более светлой, хотя проезжали они её уже поздним вечером и ночью. Германия радовала закатами на фоне площади Рёмерберг и фонтана правосудия. Польша красовалась дневными красотами, под уже сходящим весенним солнцем, а западные границы России — утренней поздней зарёй. Каждое место было по-своему великолепным.

Сойдя на перроне Саутгемптона, Александр обратился к своим часам, потом на те, что возвышались над вокзалом, и указал Марку. Вебер, стряхнув сонную пелену с глаз, подошел и резюмировал, глядя на задумчивое лицо Зайцева: — Часовой пояс другой. Тем более Гринвич, это мы под них подстраиваемся. — Марк отошел в сторону, смеясь, а Зайцев метался в непонимании спросонья успевают они или нет. Вебер в конце концов вернулся и просто потащил лучшего друга за руку.

Время было полдесятого утра, и, будь у них знание, они могли бы не торопиться. Только отбыл из Лондона поезд, который везет пассажиров первого класса к океанскому доку, поэтому времени до отплытия у русских туристов был вагон.

Саутгемптон был весьма разбавленным водой городом. Рваный рельеф заставлял градостроителей возводить ступенчатые уровни для постройки домов. Здесь почти не было высоток выше трех этажей. Всё уходило на оснащение и обслуживание порта. Жители города часто работали исключительно на доках, принося пользу одному из крупнейших транспортных водных узлов во всей Европе. Просторы пролива Ла-Манш тянулись под серым английским небом, словно визуально затягивая за собой пришвартованные у берегов лодки, серо-синее побережье в туманную даль Атлантического океана.

Романтическое поднятие на пригорок в районе северо-восточнее дока по сколотым каменным лестницам и песчаным тропкам далось сонным путешественникам нелегко, но доставило какое-то удовольствие. Пригорок с жухлой прошлогодней травой, где до ближайшего окна было метров четыреста, с одинокой, согнувшейся осинкой у каменного забора пришелся кстати для просмотра за отплытием. Марк, обернувшись в свою дорожную епанчу, встал возле ограды, позволив ветру тормошить выбившиеся из пучка локоны, и закрыл глаза. Александр взобрался немного позже, догнал друга и вцепился в его плечи руками, выдыхая. Вебер от этого прервал созерцание, обернулся, но Зайцев уже с большим удовольствием смотрел вперед, в сторону океанского дока порта Саутгемптона, где стоял Титаник. Великолепная машина без единой помарки, грандиозно возвышалась над волнами. Возле него мелькали люди, такие маленькие и несуразные по сравнению с огромным творением человеческих рук и разума. Зачастую это потрясало больше всего — мысль, на что ещё способен человек, если он смог сделать такое? Ведь людскому интеллекту и амбициям нет предела.

Раздался колокол со стороны порта, и Александр недоуменно воскликнул: — Ещё час ждать? С ума сойти, мы рано. — И прислонился спиной к забору, запрокинув голову.

— Это лучше, чем если бы мы опоздали. — Посетовал Марк, — В конце концов, ты хотел наладить режим, чтобы не ложиться в три ночи. Вот, сейчас сутки не поспишь, сегодня вечером вырубишься, как миленький.

— Мне главное сейчас не вырубиться. — Сказал Зайцев, — В момент, который я ждал больше года.

— У меня Вовка, младший брат мой, очень хотел солнечное затмение увидеть. — Вспомнил Марк с улыбкой, — Вот, в третьем году, ему семь лет было, он вечером говорит всем: «Я спать», а сам дождался, пока родители уснут, залез на стол свой в комнате, и стал караулить. Утром я захожу его будить, а он на столе спит «калачиком». Попытался его переложить, так он проснулся, говорит в слезах, что проспал затмение. Мы с отцом потом прочитали, что да, действительно было, в три ночи, а он ребенок с выверенным режимом, конечно, он заснул. Следующее, которое он потом увидел наконец было аж в седьмом году. Тогда он уже себе режим испортил, не пропустил. Он мне потом в письме писал, что толком ничего не увидел.

— Обидно. Всегда все самое заветное по большей части происходит внезапно. — Посмеялся Зайцев, прикрывая глаза рукой, — У тебя правда такие хорошие отношения с братом? Даже не смотря на разницу?

Марк смутился, но ответил: — Да, он на десять лет меня младше, но как по мне, это даже больше закрепило моё хорошее к нему отношение. Родители к десяти годам успели меня залюбить, так что то, что их внимание могло переключиться на Вову, это меня не особо задевало. Всю мамину беременность они морально меня готовили, объясняли, что теперь нужно будет заниматься младшим, потому что он не такой самостоятельный, как я, и ещё ничего не умеет. Конечно, отца как раз в то время, когда родился Вова, назначили в министерстве, у него не хватало времени, мама не могла разорваться, поэтому я просто был с ней, пока она сидела с Вовкой. Мне тоже хотелось к нему заботу проявить. Когда он стал постарше, я его ходить учил, потом говорить. Я, конечно, учился в Лицее, потом работал, но старался проводить с ним больше времени. А в пятом году я уехал учиться во Францию, откуда приезжал раз в год летом, и каждый раз он встречал меня первым. — Вебер замолчал на пару секунд, сняв с лица улыбку, — В марте восьмого, когда не стало отца, он меня ждал, и все те дни, что я был, ни на шаг не отходил. А потом его в пансион при Царскосельской гимназии отправили, поскольку он остался один, я уехал доучиваться последний год. Ну, с лета девятого мы живем вместе, дома, всё спокойно. Он уже взрослый, семнадцать лет почти, я и подавно, так что ни о каких склоках и речи не идет.

Александр, выслушав рассказ Марка, робко коснулся его плеча, дождался пока Вебер обратит на него внимание и спросил: — Прости, просто всегда хотел спросить, случая не было. Если можешь ответить, что случилось с твоими родителями? Твоего отца часто упоминают, что он был хорошим человеком.

— Люди благодарны ему, потому что он был юристом, спасал действительно невинных людей от несправедливого суда, причем вне зависимости от их состояния. Он брал меньше всех денег, но занимался большим количеством дел. Он не раз разбирался в высших судах, а когда вступил на службу в министерство юстиции, добрался и до Сената. Было много клиентов, которые уважали его за принципиальность и профессионализм. — Марк понурил голову, сведя зубы, и продолжил, — Он умер в марте восьмого года, его нашли мертвым на мелководье Безымянного озера ночью. Вечером ушел из дома и не вернулся. Решили, что это было самоубийство, так как отца уволили из министерства и семья чуть ли не сводила концы с концами. Матери плохо стало, развился, как сказали врачи, параноидальный психоз, ещё до моего приезда её забрали в психиатрическую лечебницу, там она и умерла весной десятого. Расследования смерти отца не было толком, мне ничего неизвестно, но я не уверен, что он был на такое способен. Но он часто заговаривал со мной про жизнь без него. Говорил обязательно вернуться в Россию после университета. Я и не планировал оставаться в Европе, а после случившегося так и подавно.

Настало сочувственное молчание. Зайцев испуганно смотрел на лучшего друга, закусывая губу, словно сдерживал любые комментарии, но их и не было. Опершись поясницей о забор, Александр положил руку на плечо Вебера, продолжая молчать. Поднимался ветер, у берегов вдали клокотали волны, солнце слабо просвечивало сквозь плотную занавесь облаков, роняя одинокие лучи на горизонт пролива.

Марк, не любящий долгие паузы, особенно в таких темах, обратился к Зайцеву: — Я про твою семью тоже ничего не знаю. Может, расскажешь?

Александр, убедившись, что Вебер спокоен и в его глазах не пропитан тяжелый траур, усмехнулся, склонив голову, и, скрестив руки на груди, заговорил: — У меня семья… очень специфичная. Вы же, Веберы, дворяне?

— Да, нетитулованные, но в паспортах указано дворянское происхождение.

— Вот, а моя семья очень даже титулованная. — Улыбнулся Александр и посмотрел слегка загадочно, — Неужели фамилия не знакомая?

Марк отозвался, что его семья не часто вращалась на светских вечерах в Петербурге, поэтому он мало осведомлен о каких-то известных в свете людях, только нахватался по мере своей вовлеченности из-за профессии. На ум ему пришло только одно: — Знаю Юсуповых, Разумовских, Шереметевых, те, что при дворе. Их так много, не запомнишь всех.

Зайцев решил начать отстраненно, как будто рассказывает выученную наизусть сказку: — На Руси, век эдак восьмой, появился зажиточный крестьянин, который начал отлавливать зайцев и делать из них шапки, шубы. Закрепилась за ним фамилия Зайцев. Его потомков даже нашествие монголов не сломило. Их военачальники влюбились в эти заячьи тулупы, не трогали особо местность, где Зайцевы жили. Потом много веков дальше они занимались этим предпринимательством, осели в Москве, даже Иоанну Грозному достался их товар, а там получили разрешение на экспорт. Зайцевы уже в купцах ошивались, до бояр недалеко было. А потом Романовы пришли. Была Софья Алексеевна, а Зайцевы как раз в Преображенском жили. Вот, сын Зайцева, Андрей, с Петром Алексеевичем с детства в его потешных полках «служил», нашел наш император в нем хорошего соратника, так Андрей сопроводил его на престол, в Великом посольстве был с ним, Петербург видел во время основания. Так, спустя время, в тысяча семьсот двадцатом году Андрей Иванович Зайцев получил потомственное дворянство и титул князя, а также земли на западе губернии. И стоит особняк на Английской набережной уже сто пятьдесят лет.

Зайцев выдохнул, точно вспомнить это было для него неподъемной задачей. Вебер понял, что к чему и тут же ошарашенно глянул на друга с вопросом: — Так ты сын князя Зайцева?

— Ага, третий. — ответил Александр, — Нас восемь детей в семье, я четвертый. У меня четыре брата и три сестры. Один из старших братьев умер тринадцать лет назад, тоже что-то вроде паранойи было, в приступе он ранил мать и кинул меня в стену, а потом покончил с собой. А всё из-за ссоры с отцом. Наш папа никогда не жаловал, когда что-то идет против его воли. Я-то почему тут? Живу в однокомнатной квартире на Миллионной, которую сначала арендовал, а потом выкупил, и у меня нет приставки князь к фамилии. Я просто хотел стать полицейским. Это отцу совсем не понравилось. Ругался он жутко, до рукоприкладства дошло, поэтому сдал меня в Пажеский корпус, как только мне семнадцать лет исполнилось. Я больше с семьёй не виделся. Отец, конечно, думал, что я за ум возьмусь, в армии служить буду, но везение оказалось сильнее, я попал под распределение и выбрал службу в полиции. Теперь я официально позор семьи и своим родителям больше не сын. Иногда кажется, что оно к лучшему.

Марк, выросший в образцовой, любящей семье, смотрел на подобные рассказы с ощущением некого неудобства, точно это не может быть правдой. Связываться узами брака, заводить такое большое количество детей, чтобы они выросли в страхе или вообще были изгнаны из-за того, что родители не хотят их выслушать и поддержать, кажется, как минимум странным, но Вебер не жил в «розовых очках», поэтому понимал, что такие семьи сплошь и рядом, вне зависимости от социального положения и возраста. Наслушавшись таких историй, Марк был в глубине души счастлив, что рос в иных условиях. Больше удивляла такая легкость Александра — в нём даже не мелькала неловкость и паника, он по прошествии стольких лет смирился, и нашел в этом плюсы. Всё-таки, какую бы он жизнь жил сейчас, если бы всё тогда пошло по воле отца? Зайцев резюмировал, что если родители не хотели принимать его личность, то не стоили они всей боли, какую можно было только испытать.

— В конце концов, это по первости было одиноко и тяжело. — Сказал Александр, — Я со своим темпераментом не мог долго по этому поводу страдать. Сразу принял факт, что сейчас всё зависит только от меня, и влился. Мне понравилась взрослая, независимая жизнь вдали от вечеров и почтительных поклонов. Суровая реальность, крестьяне, я как будто с небес спустился. Стал работать столько, сколько смогу, после выпуска снял квартиру, служба пришлась по нраву, даже со всеми ограничениями. Знакомые появились, какие-то взаимодействия с людьми, и всё наладилось. Жить в спокойствии и защите для меня всегда хуже, скучнее. А потом ты появился — человек, в котором я впервые увидел того, кто считается с моим мнением, видит во мне способности на равных. Мой лучший друг, которому я доверяю больше, чем себе, и никакая семья теперь не сравнится.

Скованно и счастливо улыбнувшись, Марк подал Зайцеву руку, заглядывая в глаза. Уверенность в этом человеке ни разу не подвела Вебера, как в лучшем друге, напарнике и заместителе, все дела, расследованные вместе, операции и старания достичь лучшего результата. Марк был солидарен во многом, ведь Александр тоже оказался человеком, не осуждающим за каждый шаг, а наоборот идущий нога в ногу, с похожим мышлением и навыками. Решительность Вебера, сообразительность Зайцева, принципиальность и смелость обоих сделали из них потрясающую команду, готовую взять на себя даже самое запутанное дело. Ухватившись за руку, Александр обнял Марка за плечо и глянул в сторону порта.

— Вот это толпа. — Восхищенно выдал Зайцев, всматриваясь в маленькие фигуры людей, входящих на борт по сходням. Люди самых разных слоев населения, дворяне и простые лесорубы поднимались одним путём, их ждало одно и то же путешествие, которое после могло развернуть тысячи судеб. Невозможно загадывать наперед, куда причалит «Титаник» в их жизни, но в данный момент эти люди вступают в новый путь. За этим легче просто наблюдать.

С ракурса пригорка можно было наблюдать и за палубой. Экипаж в фуражках мелькал, затягивая узлы. Столбы труб монументально возвышались, отбрасывая тень. Вышло солнце, развиднелась даль пролива, вода, наслаиваясь, рябью проходила вдоль берега и шаталась из стороны в сторону. Её белый цвет на горизонте сливался с облаками, создавая перспективу бесконечного шара. В другую сторону от дока тянулись луга и дороги Англии, украшенные апрельским солнцем. Морской ветер трепал волосы и заставлял щуриться, но не хотелось упустить ни секунды происходящего. Работники завершали погрузку багажа и почтового груза, пассажиры вступали на борт. Журналисты на корабле и за его пределами делали бесценные снимки, записывали всё, что происходит и брали интервью у пассажиров и экипажа. Всё шло к сенсации, утренние газеты не только в Великобритании сообщали о происходящем. По всей видимости и в России «Известия» не упустили шанса сообщить об этом.

Без десяти двенадцать прозвучал оглушительный гудок, сигнализирующий, что отправка состоится через десять минут. Посадка совсем скоро завершилась, тросы укрепили, шлюпки привязаны, на палубе не осталось никого, кроме матросов и отряда командира. В доке оживились буксиры, пришвартованные корабли по близости визуально прижались к берегу сильнее. Флаги на столбах ритмично развевались, превращая Юнион Джек в звездное полотно и обратно.

Часы показали полдень. Солнце гордо восседало на посветлевшем небе в окружении облаков, словно тонуло в них. Морские волны подхватили груз неподъемного Титаника, пароход сошел в фарватер, буксиры сбросили тросы, и корабль своим ходом двинулся вдоль причальных стенок. Грациозно перекачиваясь на взбаламутившейся глади воды, Титаник оказался дальше от дока, выходя навстречу большому водоему. Люди, наблюдающие за этим, замерли вот предвкушения, не веря происходящему у них на глазах. Пароход шел четко, равняясь с пришвартованными двумя другими пароходами. Вдруг, раздался приглушенный треск, второй пароход с низкой кормой заметно качнулся, как маятник, и медленно стал двигаться углом к Титанику. Буксиры стали активно цепляться за любую возможность остановить выдвинувшийся борт, который вот-вот бы столкнулся с лайнером. Один из них, быстро обойдя оба корабля, зацепил низкий пароход своим тросом и всеми возможными силами двинул его к суше. Корма судна с символическим названием «Нью-Йорк» едва коснулась Титаника, отклонившись к берегу в ничтожном расстоянии от лайнера, которое для наблюдения со стороны было незаметно. Титаник отогнали буксиры, а «Нью-Йорку» стали искать новое место. Все наблюдающие, экипажи кораблей и работники порта, выдохнули, обратив взгляд к небу.

Александр и Марк, для которых расход двух пароходов проходил с самого выгодного ракурса, чтобы можно было точно расценить степень близости кораблей в самый критичный момент, не сдержали эмоций. Зайцев отскочил от ограды, громко воскликнув.

— И кто-то после этого скажет, что рукопашные поединки или эта отвратительная грызня собак на деньги лучше? — возмутился Александр, — Сколько эмоций от одного отправления корабля. Безумно!

Марк, оглянувшись на друга, резюмировал, что этот великолепный борт, своим выходом затмивший все спортивные соревнования, ждет историческая известность.

— Боже мой, как я доволен! — говорил возбужденно Зайцев, расправляя волосы, — Спасибо, что согласился, это мой первый и лучший отпуск в жизни…

— Каков наш план? — спросил Вебер, оглянувшись, — Сон отпал, нужно чем-то заняться, у нас обратные билеты только на завтра. Куда теперь? В гостиницу, или...?

Александр глянул на друга с его любимым выражением восхищенной загадочности, точно в его голове уже созрела весьма авантюристичная и как всегда дельная затея. Марк, который это мог различать с закрытыми глазами, вопросительно глянул на Зайцева, что сравнил время на часах и указал в сторону вокзала.

— Поехали в Ливерпуль? — Без лишних предисловий предложил Александр, — Проведем вечер там, утром на поезд сразу до Брайтона и успеем в Лилль на поезд. Говорят, в Ливерпуле хорошие бары на национальных переулках, и воздух чистый.

Отказывать в немыслимо заманчивом предложении было бы некрасиво, поэтому Вебер осторожно ухватил друга за плечо и кивнул в сторону виднеющейся отсюда станции. Александр зашагал следом, подбирая длинный подол плаща из-за высокой травы.

В Лондоне в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году открылось первый в мире метрополитен. Сорок девять лет уже поезда немыслимым образом в столице Британской империи ездят под землёй. Много кто решил перенять эту идею, раз поезда строить научились, рельсы прокладывать тоже. Пора ускорить передвижения и включить в этот процесс новую для мира штуку — электричество. К двенадцатому году двадцатого века метро уже было в десяти городах в пяти странах мира. Казалось бы, не уже, а только, но для уровня развития мира в то время это было больше удивительно. Только представить, что на метро ездят на работу господа в цилиндрах и фраках по моде, с пенсне и моноклями, словно не чиновники, а актеры театра, забывшие переодеться. Метро принимает по несколько миллионов человек в год, сообщает разные части города. Раньше, чтобы добраться с севера на юг, требовалось терпение доехать на карете часа за три, теперь же хватало меньше часа. Город становится всеобъемлющим, а значит человек контролирует каждый его угол. Страны, и без того заполненные железными дорогами, теперь нашли новое, удобное и практичное место для их проложения, совершенствуются и прокладывают путь не только по тоннелям, но и в будущее страны.

— Недавно открылось метро в Гамбурге. Судя по фотографиям, в это вложены приличные деньги. Немцы хорошо стремятся на мировую арену, в их приоритетах уже никто не сомневается. — Рассуждал Марк в процессе разговора, занимающего их в поезде. Тюль вечно норовил влезть в лицо, поэтому Вебер держал его рукой, постоянно оглядываясь, не мешает ли он соседям сзади. В вагоне стоял крепкий запах табака. Может, тянуло и с топки поезда, но хотелось всё списать на недобросовестных господ, решивших курить на ходу, в вагоне с деревянными полками.

— Мы живем в такое время, что новые государства стремятся занять как можно более выгодные позиции, при этом все позиции давно заняты другими странами, крупными и старыми. Воюют за колонии в Азии и Африке, а там уже все давно поделили Англия с Францией. Естественно, им надо отцепить какую-то часть. — Посетовал Александр, — Вон, самый яркий пример я вижу с Италией и Турцией. Воюют за территории на севере Африки, где Киренаика, считают, что османам оно уже ни к чему.

Зайцев подозрительно оглянулся в боязни наткнуться глазами на какого-нибудь русскоговорящего турка, но в вагоне практически пусто, и сидели они в центре, куда обычно никто не садится. В начале вагона сидела женщина, видимо, дворянка, а чуть позади мужчины в обычных дорожных накидках и один среди них с шайкачей набекрень.

— Турция слабеет, это факт. Не сказать, конечно, что мы шибко процветаем, но мы идем на уровень, нам нужно просто интегрироваться в Запад, как бы там не было, мир сейчас заправлен в сторону капитализма, если мы продолжим гнуть пальцы, что у нас свой мир и нам ничего такого не надо, мы просто останемся на уровне со всем этим восточным миром. — Сделал вывод Марк, достаточно категорично, но это было его сформированное годами мнение, — Мы входим на новую эру истории, здесь нет места империям, надо уходить в демократию. Республика во Франции показывает пример, это не так страшно, просто не надо бредить этой короной. Государство в первую очередь для людей, живущих в нём.

— Я с тобой согласен, пока правительство делает упор на мнимую честь, у нас социальная разница бешеная, инфляция и нестабильность. — Усмехнувшись, Зайцев демонстративно прошептал: — Деноминацию бы… — Выдохнул через зубы, улыбаясь, и обратился к Марку, — Всё, сворачиваем, а то на вокзале дадут по шапке и посадят за радикализм.

Вебер отвел глаза, смеясь, заправил надоевшую штору за спинку сидения и вернулся к другу: — Тогда давай про метро. У нас его хотя бы планируют? А то такая красота, я же был в Парижском метро, великолепная вещь. Ему было всего пять лет, когда я там был. Пару станций в центре, а какой ажиотаж. От Триумфальной арки до Венсенского замка за двадцать минут можно доехать.

— У нас? — не рассчитав громкости переспросил Зайцев, осекся тут же, — У нас? Угу, девяносто девять лет назад твой тёзка изобрел проходческий щит — огромную трубу для горных работ. На основе этого построили тоннель под Темзой, сейчас там метро. К чему я это? Этот проект изначально предназначался для Петербурга. Тоннель под Большой Невой. Вот только Его Величество Александр Павлович скончался, и проект у нас был свёрнут.

Марк, смешав сочувствие и удивление, откинулся на спинку кресла и сказал печально: — Зато у нас Транссиб есть. — Зайцев, засмеявшись, отвернулся.

Поезд продолжал движение по рельсам ещё какое-то время, но вдруг остановился, за окном показалась станция города Бирмингем, города тысячи торгов и центра Англии. Пар вылетел из-под колес, и наконец прекратилась надоедливая тряска. В вагоне ничего не изменилось, только женщина встала, и Марк увидел её испуганное лицо. Предупредительно осмотревшись, Вебер не увидел ничего подозрительного и со всё той же полицейской бдительностью, приподнялся, глянув назад. Шевеление на креслах позади привлекло внимание остальных пассажиров. Господин в шайкаче склонил голову в сторону соседа, который на чистом русском этому возмущался. Видя, что без помощи не обойтись, он стал оглядываться. Тогда Зайцев обратился к нему с вопросом: — Что случилось?

Мужчина в плаще удивился и пояснил, указывая на соседа: — Он пьян! Причем вусмерть.

Марк, замучившийся выворачивать шею, встал со своего места, прошел назад и склонился над согнувшимся в три погибели мужчиной, так, что его национальная сербская шапка свалилась на пол. Не зная, на каком языке к нему обращаться, Вебер тронул его за плечо, но сосед добавил раздраженно: — Я его знаю, посол в Балканские страны.

— Заместитель посла. — Серьёзно поправил Марк, заставил его поднять голову и, убедившись в невменяемом состоянии дипломата, кивнул: — Юрий Андреевич Конов, правильно? Как Вас в таком состоянии в поезд пустили?

Зайцев, подойдя к другу, озадаченно осмотрел посла и, приблизившись к лицу Марка, шепотом дополнил, пока Конов пытался выговорить что-то невнятно: — Бывший заместитель. Его уволили полторы недели назад, как раз за это самое, — И показал известный жест из двух пальцев, после обратившись к Конову: — Пока мы стоим, давайте врача позову? А потом уже доедете куда вам надо, трезвым? — дипломат не мог ему ничего толком ответить. Недовольный Марк просто попросил Александра сходить за дежурным врачом.

Оставшись наедине, так как сосед тоже ушел прогуляться, Конов поднял на Марка вполне осознанный, опьяненный тяжестью взгляд и, кивнув в сторону, выдал негромко: — Там женщина, помогите ей. Вы же полицейский. — Вздохнув, Марк покачал головой и ушел в другую сторону вагона к своему месту.

Однако, Вебер заметил, что женщина, прикрывая руки шляпкой, озирается по полу, полкам для багажа и креслам близ себя, что-то приговаривая, словно наседка. Марк услышал, что она говорит по-французски.

— Excusez-moi, — обратился Марк на чистом французском, что женщина от неожиданности даже присела, — vous cherchez quelque chose[1]?

Она вздохнула и сказала, всё так же на французском: — Серьги пропали. С большими камнями и гравировкой на замке. Куда делись, ума не приложу. В поезде я точно их сняла, только куда положила — забыла.

Вебер, убедившись, что в сумках всё проверено, и по тайным карманам тоже, спросил не выходила ли она из поезда — ответ был отрицательный. Тогда, ещё раз осмотревшись, Марк, прокручивая в голове создавшийся образ серёг, обратил внимание на цепочку у женщины на шее — на ней болтались две сережки с некрупными рубиновыми вставками. Вебер указал дворянке на них. Женщина прижала руку к груди спокойно и выдохнула.

— Боже мой! Я и забыла, чтобы не потерять прикрепила их к цепочке. — Восхитилась она, — Этот ювелирный набор подарок моего сына, так распереживалась, спасибо! — Марк закивал, не видя в своем свершении ничего сверхъестественного, и оглянулся на Конова, над которым уже стоял уставший врач, а подле них Зайцев, подрабатывающий переводчиком. Оказалось, дипломат не силен в английском, за что, вестимо, и был сослан в балканские страны.

[1] (фр.) Простите, вы что-то ищете?

Глава 11 — "Флагман промышленной революции"

В Ливерпуле в час заката невозможно было раскрыть полностью глаз. Скатившееся к горизонту золотое солнце в отражении моря и широкой в устье реки Мерси слепило, отсвечивая в каждое окно и стену, делая город черно-красным, как будто в пожаре, горел он вечерним заревом, расплескивая волны мигающих огненно-розовых облаков, низко тянущихся над землёй. Несмотря на всё, Ливерпуль был активным городом в любое время. Храня гордое звание флагмана промышленной революции и второго города Британской империи, приняв на себя первый удар научно-технического прогресса, откуда потом решения двинулись по всему миру, он стал центром производства Великобритании. Первая в мире железная дорога, где не применялась конная тяга, Ливерпуль — Манчестер, стала фурором когда-то. Теперь это один из самых загруженных транспортных узлов во всей Европе. Конечно, всё благодаря людям. Скаузеры работали на износ, возводя всё новые заводы, прокладывая маршруты, например, городского наземного железнодорожного транспорта, который по проектам должен стать основой местного метро в будущем, строя дома, крупные универмаги и содержа порт, выходящий в Ирландское море. Ливерпуль не мог не узнаваться своей футбольной командой, что всего пару лет назад заработала свой второй чемпионский титул в Английской футбольной лиге. Город словно жил в будущем, но своём, отдельном, не похожем на остальные, но другие, видя в ливерпульцах четкое желание идти к своей цели.

Марк и Александр сошли с поезда в половине шестого вечера и, двигаясь по Центральному вокзалу с невообразимым желанием остановиться где-то в тишине и, может быть, впервые за день поесть. Проведя почти весь световой день в поезде, молодые люди выглядывали в сторону чистого неба, улавливая последние солнечные лучи, и от этого быстрее с вокзальной площади вышли на широкий проспект. Оставив сумку Зайцеву, Марк подвязал галстук и поднял руки к волосам, но вдруг понял, что на его затылке нет заколки, которой он всегда закрепляет завязанные волосы. Александр, заметив перемену в лице друга, поинтересовался причиной.

— Заколку потерял похоже. — Резюмировал Вебер, строго уперев руки на талию.

— Интересно, у женщины тоже серьги пропали, а потом на цепочке оказались. — Сказал Зайцев, расправил волосы и спросил: — Есть запасная? — Марк отрицательно помотал головой, тогда Александр подал ему его сумку и с улыбкой предложил: — Тогда надо купить. Не будешь же ты с распущенными до послезавтра щеголять. — Вебера долго уговаривать не пришлось, поэтому они направились к ближайшей лавке.

Мягкий желтый свет внутри и запах свежего хлеба из пекарни по соседству заставляли остаться в этом магазинчике подольше. На прилавке были выставлены разные аксессуары, включая галстуки, платки и запонки. Марк обратил внимание на то, что на ценниках были подписаны страны, откуда привезли тот или иной товар. Германия, Франция и даже Россия. Пока Вебер рассматривал витрины, Александр завел добрый разговор с продавцом в шотландском свитере «Fair Isle». Мужчина показывал виндзорскую манеру завязывать галстук, и вдруг указал на Марка.

— Он говорит, что у тебя модно завязан галстук. — Пояснил Александр, отозвался на ещё один комментарий продавца и договорил: — И вообще, что ты красавчик… Ты не думай, что я с ним не согласен!

Смущенный Марк, с лежащими на плечах густыми, чистыми темно-рыжими волосами, улыбнулся скромно и с сияющими глазами поблагодарил за сказанное. Часто комплименты он получал косвенные и опосредованно, больше, как отзыв другому человеку, в обсуждение. Получить комплимент от незнакомца, говорящего на другом языке, всегда приятно, даже для такого, казалось бы, хладнокровного человека, как Вебер. Он расправил челку и обратил свой взгляд к витрине, где сразу ему приглянулась серебряная заколка с черной полосой по середине. В поставщиках у неё была записана Россия, и Марк подумал, что это самый лучший вариант.

Зайцев тем временем рассмотрел себе «на память» декоративный платок для бутоньерки, с позолоченной окантовкой. Продавец оформил все манипуляции, принял два фунта стерлингов, передал товар и прошел на другой угол, к Марку. Увидев заколку поближе, Вебер решился брать её, отдал всё те же два фунта и получил её. Поблагодарив продавца, они ушли. На улице стало холодать, тянул холодный морской ветер, что для петербуржцев не было проблемой, поэтому Александр предложил скорее зайти куда-нибудь и отдохнуть, пока есть время. Но вопрос лишь — куда?

— Тут есть прекрасная итальянская улица, а на ней шикарный бар, мне друзья рассказывали, пойдем. — Предложил Зайцев, хватая Марка за руку, — Мало того, это кабаре бар. — На лице Александра расцвела довольная улыбка, а Вебер, закончив заплетать волосы, опасливо отклонился.

— Кабаре! — воскликнул он ошарашенно, — Я видел в Париже, упаси Господь.

— А я нет! — подхватил Александр, — Мы с тобой взрослые, нам можно. В конце концов, нужно хотя бы полтора дня не думать о работе и развлечься.

Марк поведал, пытаясь утихомирить друга, но так только больше развеселил его: — Я был в Мулен Руж. И видел канкан.

— Тогда тебе вообще ничего не страшно! — провозгласил Зайцев и, подталкивая Вебера, указал вперед. В оправдание невинности Александр привел отвлеченно литературное кафе-кабаре в Петербурге с символическим названием «Бродячая собака». На недоумение Марка он вкинул интригующий факт, что знаком с его основателем — Борисом Прониным. Тогда Вебер возмутился, почему в арсенале знакомств полицейского столько подозрительных личностей? Ответа на этот вопрос у Зайцева не было, кроме его яркой экстравертивной натуры.

***

Так называемые «национальные улочки» практически невозможно было отличить от обычных, если не приглядываться и не знать особенностей — чья это улица и что здесь принято. Такие места появились благодаря диаспоре той или иной национальности, которая стала концентрировать свои личные предприятия, бизнесы, заведения в конкретном месте, взяв пример со своих соотечественников. Иногда улицы превращались в целые районы, так как национальное меньшинство получается слишком большим и амбициозным.

Национальные районы пышут колоритом конкретно выбранной страны, позволяют почувствовать себя дома, в комфортной обстановке, услышать родной язык и поговорить на нём, особенно когда долго вдали от дома приходилось изъясняться чуждо. Марк, прожив заграницей с перерывами четыре года, также был спокоен, зная в Париже русский квартал между Триумфальной аркой и парком Монсо. Пятидесятиметровый, ещё новый православный собор Александра Невского, вывески на русском языке и русскоговорящие местные жители вызывали улыбку молодого иностранного студента, который по привычке начинал говорить по-французски, но всё вокруг напоминало, что ненадолго можно говорить на русском.

Итальянская улица в Ливерпуле в вечерний час ничем не выделялась кроме одного фонаря с ярким светом и латунными волютами. Она была недалеко от центра, теперь здесь не ходило много людей, но они были красиво одеты, направлялись по вечерним делам, на выход в свет, заинтересованно поглядывая на переодевшихся в более элегантную, не дорожную одежду русских туристов. Зайцев держал зонт в руке, оценивающе разглядывая окна домов, под которыми они проходили. Звучала приглушенная музыка, характерно с участием скрипки или тамбурина. У дверей стояла ваза с искусственными белыми лилиями, сделанными из полупрозрачной ткани и проволоки. Марк шел рядом в костюме тройка темно-синего цвета в тонкую вертикальную линию, купленном ещё в Париже, то и дело поглядывая на друга, пытаясь понять, что такого интересного тот обнаружил в окнах.

— Раз, два, — посчитал Зайцев и, опустив голову, указал вперед зонтом, — мы пришли.

Бар занимал крупное помещение на цокольном этаже здания. Широкая лестница с позолоченными перилами привела в неярко освещенный, но просторный и чистый зал, увенчанный золотыми люстрами с хрустальными подвесками, с небольшой сценой в противоположном от входа конце. Слуха слегка касалась приглушенная модная музыка, звенели бокалы и приборы. Лакированные полы были устланы красными бархатными коврами, пространство занимали в центре большие столы, вдоль стены тянулся подиум, где стояли столики поменьше, закрытые длинной белой скатертью, и кожаные диваны. Стулья преимущественно дубовые, на тонких ножках. Внутри пахло большим спектром дорогого парфюма, свежим виноградом и ванилью. Сцена сейчас была пуста, да и народу среди посетителей было не шибко много. Метрдотель, не торопясь встретил гостей и предложил им место у сцены в угловом столике.

— Я так давно из-за работы не бывал в таких местах, — посетовал Марк, заинтересованно разглядывая потолки с лепниной, — мне кажется, из-за туристов тут ломят цены.

— Зато хорошее времяпрепровождение, и можно что-то выпить, никто не скажет ничего в духе «и вам с таким перегаром завтра на работу!» — посмеялся Зайцев и вернулся к рассмотрению меню.

— Я последний раз по-нормальному пил как раз с тобой три года назад, когда нам коньяк подарили. — сказал Вебер, вздыхая, от чего Александр закрылся от смеха буклетом, — Полдня потом встать не мог, а полтора глаза открыть, Вовка пинал меня с утра, подумал, что я умер. Год на алкоголь смотреть не мог.

— А Владимир у тебя пьет? — спросил Зайцев.

— Нет, его от этого дела воротит всю жизнь, так же как от табака, отец же курил, вот Вовка как заметит, сразу в другую комнату убегает. Да и куда ему сейчас? Ему в июне только семнадцать. — ответил Марк и обратил внимание на сцену — возле неё показалась артистка в блестящем золотом платье и повязке с перьями на голове. Она, элегантно прислонившись спиной к сцене, расправляла веер и обмахивалась им. Девушка выглядела занятой, но будто встревоженной. Стараясь не подавать виду, артистка отвернулась к стене и взяла в руки текст. Вебер, не понимая своего внезапного внимания к ней, отвернулся и тут же увидел удивленный взгляд лучшего друга.

— Ты так на неё смотрел. — Выдал Зайцев, стесненно осматриваясь, — Я ничего не имею против…

— Да нет, — отрезал Марк холодно, — тебе не кажется, что мы с ней уже пересекались? Лицо знакомое.

Выглянув в сторону танцовщицы из-за плеча Марка, Александр посмотрел на неё пару секунд, пока она поднималась на сцену и пряталась за шторой кулис, пересекся с ней взглядом и, вернувшись, согласился.

— Точно, сестра того купца, которого мы за торговые махинации закрыли полгода назад. Он же ей и защищался, говорил, что хотел помочь сестре с её планами стать примой во Франции. Где ж она теперь? — Заключил Зайцев деловито.

Вебер в тему спросил иначе: — В лучшем положении, чем её брат? А судьба могла по-разному сложиться. Она же уехала тогда в Европу, успела, но, видимо, не хватило остатков на существование в Париже, оно и не мудрено. Думают, что всё достается с лёгкостью, если на Родине не вышло, можно за границу уехать и шикарно жить. А потом ещё и родную страну ругают, пока по Европам концы с концами сводят. — Марк усмехнулся своим же словам и смягчился, — Калинин с отцом часто это обсуждали, особенно когда я решил учиться во Франции, мол, со слов Ивана Сергеевича, я, что, тут учится бы не смог?

— А что же твой отец? — спросил заинтересованно Александр.

— Он знал, что я из себя представляю, и понимал, что я не пропаду. В конце концов, он никогда не противился моим рвениям, просто наставлял, чтобы я всего достигал своими силами. Боролся с трудностями, ставил себя перед людьми. Как он сам всегда говорил, что его обязанности, как родителя — это поставить на ноги, дать образование и быть для своего ребенка главной опорой. — Взглянув на друга, Марк смутился. Узнав его жизнь сегодня, сложно было бы это игнорировать.

Но Зайцев, на удивление, выглядел спокойным и уверенным. Заметив в лице Марка смущение, Александр поспешил объясниться: — Абсолютно нет никакой для меня проблемы слушать истории людей, у которых детство сложилось лучше моего. Просто так сложилось, самое главное, что я сам смог себя поставить, сделать свою жизнь такой, какая она мне нравится. Будь у меня поддержка родителей, я бы, наверное, горы свернул, но, по сути, оно мне и не надо. Просто жить, работать, без укора. Я очень рад, искренне, когда слышу подобное, потому что зависть в моем случае бессмысленна. Мои родители — безвозвратно устаревшие люди, их не изменить, и меня не изменить. Я просто оказался такого характера, что вывез всё сам. В любом случае, из того, что ты сейчас озвучил, мои родители выполнили всё, кроме последнего. Мне почти не за что их упрекать.

Дальше разговор двигался в более пространственные темы и, как это естественно бывает, в таком возвышенном месте не удалось избежать и темы искусства. Люстры роняли мягкий свет на скатерти и бокалы, по залу передвигались официанты, любезничали люди за столами, играла музыка и слышался нежный, приглушенный вокал артисток, раз в полчаса сменяющих друг друга. В окнах под потолком, украшенных полупрозрачными красными шторами, иногда мелькали ноги прохожих, свет отражался в тротуаре и утекал в тьму надвигающейся ночи. Следователи обсуждали всё подряд, стараясь более не касаться работы. Вот, разговор зашел про литературу.

— Поэты-географы, самая, как по мне, насыщенная ветвь искусства. Про путешествия всегда интересно читать, особенно, когда это с историческим подтекстом и с личным опытом. Когда автор был там и знает, о чём пишет. — Сказал Марк задумчиво.

— Да, я благодаря своим связям наслышан. — Улыбнулся незаметно Зайцев, — Гумилёв не так давно в Абиссинию ездил, говорили об этом в кругах интеллигенции.

Вебер уточнил: — Гумилёв? Я слышал… Не его ли сборник «Путь конквистадоров»? Я ещё что-то читал, всё не такое провокационное, как у того же Маяковского.

— Да, они же слово ещё придумали красивое… — начал вспоминать Александр, — акмеизм! Вроде с древнегреческого переводится, как «расцвет».

Марк усмехнулся, вздохнув отрывисто и с сочувствием, а после добавил: — Не заметил? Весьма уверенные стали в наше время творцы. Всё у них революция, всё у них воскрешение и спасение. Не припомню, чтобы Александр Сергеевич Пушкин был горазд на такие широкие слова. Разве что «Памятник», но он же про то, что поэт оставляет после себя огромное наследие, к которому потомки будут обращаться не одно столетие после его смерти. Что творец работает на благо человечества, но тут уже «Пророк» по смыслу ближе.

— Куда уж нам до них. — Резюмировал Зайцев и, дождавшись реакции согласия, посмеялся, — Не нам судить, но мы обсудим. Я больше за литературу переживаю, чем за музыку, там-то, кажется, всё спокойно.

— Не скажи. — Отозвался Вебер и отложил вилку, — Наши, может, ещё не распробовали, но что насчёт американских веяний? Те же самые энтузиасты в Европе начинают перенимать такую вещь, под названием блюз. Буду честен, толк в музыке у американцев имеется. Это не классика, совсем иной подход. Они даже не любят её записывать, как заведено, на пластинки, предпочитают живую музыку. И в этом есть какая-то энергетика, завораживает. Видно, что музыкант играет в своё удовольствие, свежо и чисто. Музыка людей, которые лишены всей той свободы, что есть у нас, и с каким рвением они исполняют этот жанр, как будто успевают находить в себе силы высказаться. Как по мне, это жанр, который найдёт достойный отклик.

За занятным разговором о музыке эта самая музыка в ресторане закончилась. Господа, сидевшие в центральной части зала, зааплодировали. Так как их группа состояла целиком из мужчин, артистке пришлось быть чуть более любезной. Эти гости начинали свистеть и всячески приглашать девушку к себе пообщаться. Всё та же артистка в золотом платье всё никак не могла избавиться от назойливого внимания. Ожидая свой номер после этого, она сошла со сцены и оградилась от лишних взглядов в закутке, около кухни, в тени приоткрытого занавеса, она, поглядывая в зал, неторопливо ждала, когда коллега завершит свой номер. Однако, пронырливые гости не могли просто так оставить молодую особу, и один господин всё же заприметил её в тайном месте, поспешив вероломно настигнуть для общения. Марк также это заметил и возмутился сдержанно.

— Нет, ну что за люди? Обязательно надо достать человека. — Прокомментировал Вебер, следя за тем, как молодой мужчина в костюме темно-изумрудного цвета пытается заигрывать с девушкой, на полторы головы его ниже и гораздо меньше, и она была явно не в восторге от такой настырности, что уверенно демонстрировала, отводя руки гостя от себя.

Зайцев, услышав слова друга, отвлекся от еды и, посмотрев в сторону коридора, согласился: — Невежа. Давай в него кинем что-нибудь?

— А если промахнемся? — улыбнулся Марк. — Или в девушку попадем?

— Извинимся. — протянул решительно Александр, уже примеряясь запустить в невоспитанного кавалера скомканной салфеткой, но на сцене появился конферансье, который объявил следующий номер. Девушка уже оправданно отошла от мужчины и поднялась на сцену. Он, не отводя от артистки совершенно неприличный взгляд, вернулся к столику. Когда он неудачно покосился, пытаясь сесть, стало ясно, что мужчина пьян. Зайцев демонстративно закатил глаза.

Девушка под аккомпанемент из косого пианиста, который то и дело начинал играть что-нибудь не то, и ударника мультиинструменталиста, меняющий бубен на барабан и обратно поднялась на сцену. Артистка была в центре внимания, и отводила номер, пела мелодично и спокойно, улыбалась, как ни в чём не бывало, огни свечей плавно покачивались от её изящных движений вроде танца, перемещений по и так небольшой сцене. Пела она на французском, совершенно без акцента. Её яркое платье будто светилось, отбрасывая множество бликов вокруг себя. Марк, глядя на девушку, всё никак не мог вспомнить, помнил только фамилию её брата — Чернаков.

Гость продолжал смотреть на артистку, развалившись на кресле. Как оказалось, к сидящей неподалеку компании он не имел никакого отношения и сидел один. Усмирить его было некому, поэтому он вел себя совершенно безнаказанно. Танцовщица для своего же удобства смотрела в другую от него сторону, а именно в сторону Марка и Александра. Недовольный гость заметил это и пересекся взглядом с Вебером. Марк, еле сдерживая улыбку, обратился к лучшему другу, без слов спрашивая, что показать господину в твидовом пиджаке. Зайцев усмехнулся, слегка опираясь на стол, дождался, пока мужчина посмотрит на него и, приспустив очки с переносицы, подмигнул ему. Гостя передернуло, что он мигом отвернулся, а полицейские раздались приглушенным смехом.

Выступление артистки закончилось быстрее, чем у её коллег. Ей на смену не сразу пришла женщина в пышной юбке с длинным, широким красным палантином, что она аж сливалась с интерьером, поэтому какое-то время девушка стояла неловко, ожидая. Она заметно волновалась, поскольку тот мужчина уже успел отложить свой бокал и даже приподнялся, чтобы, по всей видимости, подозвать её, но произошло несколько иначе. Александр, наклонившись к Марку, шёпотом произнес: — Нет, ну, соотечественникам надо помогать. — И резко поднял руку, глядя в сторону девушки. Вебер заметил, что гость слева слегка припал от неожиданности. Но танцовщица даже оживилась. Дождавшись сменщицы, она спустилась и быстро подошла к столу. Опустившись на диван рядом с Зайцевым, она негромко поблагодарила их, причем, на русском языке.

— Долго Вас достает? — спросил Александр, стараясь создавать облик непринужденной беседы со стороны. Девушка, осмотрев молодых людей и их довольно внушающий доверие вид, улыбнулась.

— Да, частый гость здесь, захаживает вечерами, как раз, когда я работаю, постоянно выискивает меня. И так на протяжении уже месяца. — Сказала танцовщица неловко, продолжая старательно улыбаться, не обращая взор на уже пропилившего её взором гостя.

Марк, резко вздохнув, видя периферическим зрением фигуру мужчины, обернулся к девушке и сказал: — Я видел, что он уже позволяет себе распускать руки. Неужели у вас в заведении не предусмотрена какая-то защита персонала?

Артистка мотнула головой и скромно ответила: — Внимание к женщинам уголовно не наказуемо. Вам ли не знать? — Следователи переглянулись. — Я вас помню, вы в Четвертом отделении полиции в Санкт-Петербурге работаете, и это вы вели дело моего брата. Я даже имя Ваше помню, Марк Константинович.

Вебер улыбнулся скованно, а Александр парировал спокойно: — А мы Вашего, к сожалению, нет. — И танцовщица представилась Ириной. Следователи моментально вспомнили.

— Здесь приходится называться Ирен или Айрин, а ещё многие иностранцы пугаются или удивляются моему возрасту. Я слишком низкая, по их мнению, для тридцати лет. Меня потому и откинули в Париже. Я же, всё-таки, там оказалась. — Рассказала Ирина, — Нет, я вовсе и держу зла на полицию или вас за то, что случилось с Захаром. Он сам виноват, неосторожно проводил сделки и попал, вы абсолютно заслуженно его наказали, а то, что он защищался мной — всё неправда, ничего он не собирался мне помогать, я уехала на деньги от продажи дома, доставшегося в наследство и который был не списан как конфискация. Я, если честно, в этом ничего не понимаю, но мне и не надо. Вы полиция, вам и разбираться.

Марк сказал, пока в голове всплывали отрывки того дела: — Ваш брат пошел по минимальной, это обычная статья торгового кодекса, за махинации и сокрытие дохода. Всем налоговая занимается. Просто конкретно это дело получило огласку из-за попыток Захара очистить свою репутацию за счет клеветы на своего конкурента.

Ирина понимающе закивала, Александр вздохнул, отвлекаясь, глянул в сторону и заметил, что назойливый гость собирается уходить. Метрдотель рассчитал его, и он, неуклюже пройдясь, вышел из заведения медленным шагом, обиженно глядя в сторону Ирины. С его уходом девушка выдохнула, снова благодаря молодых людей.

— Он же англичанин, верно? — спросил Марк, и Ирина кивнула, сказала, что говорил на «невыносимом акценте Восточного Лондона», — Странно, очень похож на грека.

— Мало ли тут приезжих, как мы, некоторые ведь остаются. — Прокомментировал Зайцев, оглядываясь, — Мне говорили, что у меня хорошая речь и практически не слышен акцент, хотя с буквой Р я иногда проваливаюсь.

Вдруг Ирина спросила: — А вы не собираетесь тут оставаться? — Полицейские удивленно переглянулись, — Просто часто в последнее время государственные служащие из России подумывают переезжать в Европу, а иногда и в Америку. Вы просто в отпуске?

— В недолгом. — Ответил Александр, — Ездили в Саутгемптон, смотреть на отплыв Титаника, слышали? Решили на полдня здесь, в Ливерпуле осесть, завтра уже уедем. Нам не особо теперь до отпусков, как-никак начальство. — Марк с ироничной улыбкой посмотрел на Зайцева. Ирина удивленно покосилась на него, но никак не прокомментировала.

Побеседовать с ней оказалось занятным делом. Ирина была мила и вежлива, внимательно слушала и перебивала. Вела себя без ненужного кокетства и просто оставалась добра. Разговор вскоре вновь коснулся ситуации с недавно ушедшим гостем.

— Начальство обращает внимание только на откровенно неприличные ситуации, когда гости совершенно переходят грань. У нас все-таки ресторан, приличное место. Мы танцуем, поем, общаемся с гостями, но нас никто не обязывает к чему-то большему. — Пояснила Ирина, — Но бывают и такие… немного девушек остаются на такой работе, тесный контакт с гостями не многим по душе. Они приходят все за одним и тем же, а виноватой остается артистка.

— Ну, всё же не все. — Протянул Зайцев, намекая на себя и друга, — Нечасто, но появляются у вас уважающие работников и себя люди?

— Появляются, конечно, но гостей так много, что за всеми не уследишь, и всё сливается в одну мрачную картину, что аж мотивация пропадает. — Посетовала девушка несколько печально, — Но таков наш удел.

Марк не особо участвовал в диалоге, лишь вставлял отдельные фразы, поддерживая. Слова Ирины про потребительское отношение отозвались в нем особенно. Человек искусства, конечно, идет в работу осознанно, зная, что с большой вероятностью его не будут воспринимать всерьёз. Он помнил слова девушки во время допроса, и то, что она была ясно заряжена стать кем-то, кто может вдохновлять и дарить людям эстетическое удовольствие. Видя в этом главное предназначение любого артиста, становилось грустно, видя, во что превратили столь прекрасную профессию учредители нравов подобных заведений. Хотя, и сюда артистки идут осознанно.

Немного погодя, он сказал: — Мне кажется, Вы давно переросли маленькую сцену бара. С балетом не вышло, но Вы ведь трудились в театре Фонтанке, у Вас есть опыт.

— Опыт чего? — искренне взволновалась Ирина.

— Попробуйте кино. Не совсем развитый, но довольно перспективный жанр. Я слышал про целые студии в Англии и других странах Европы, а в Америке даже район целый уже становится местом зарождения центра мировой кинематографии. Прибытие поезда братьев Люмьер видели? — Вебер улыбнулся, — Сколько шума делают сейчас в интеллигентских кругах основатели этого искусства. Можно быть не только артистом, но и создателем. Это же настолько большой размах для мысли. Пару недель назад газеты шумели премьерой «Прекрасной Люканиды».

Зайцев поддержал: — Это тот фильм кукольной мультипликации с жуками? — Марк уверенно кивнул.

— Я знаком с режиссером, и для меня, человека, далёкого от разного рода искусств в плане его реализации, стало находкой пообщаться с тем, кто этим живет, и работает на благо развития, придумывая что-то новое. Вы, артисты, живёте на сцене или на экране ради того, чтобы зритель успокоился и понял, что в мире есть ещё что-то, что может его привлечь, заставить уйти от бытовых проблем. А для этого каждый артист должен быть на своём уютном ему месте. — Марк, посмотрев на Ирину, увидел в её взгляде огонь восхищения и одобрения.

***

Прошло больше часа. Ирина ушла, когда её смена подошла к концу, а Марк и Александр продолжали сидеть, заводя всё новые разговоры, задавая друг другу наводящие вопросы. Пили они по опыту аккуратно, за два часа опустошив лишь одну четверть бутылки вина. За окном давно смерклось, шагов людей было мало, да и гостей внутри заведения тоже. Вот, говоря об очередном воспоминании из студенческой жизни, Марк параллельно занялся разглядыванием зала, про который забыл на последние примерно минут тридцать. Из двадцати столиков занято было только два — тот, за которым сидели сами Вебер и Зайцев, и большой стол в центре. Там расположились два господина в устаревших фраках с атласными лацканами, увлекшихся игрой в покер, а подле них совсем юный парень. Марк нашел его гораздо младше себя, отличающегося весьма странным и подозрительным поведением.

Пока господа средних лет, о чём-то негромко переговариваясь, передавали карты и перемешивали цветные фишки, юноша не отличался ничем. Перед ним стоял бокал с водой, но он не пил, просто сидел, держал руки под столом, рьяно перебирая пальцами рюши скатерти, глубоко дышал и пристально смотрел в сторону подсвечника, который стоял как раз возле него. Его взгляд не вызывал доверия. Зайцев, заметив, что друг замедлил рассказ и перевел обеспокоенное внимание к парнишке, тоже заволновался. Взгляд Марка уцепился за проскальзывающую в лице парня ухмылку и глаза, которые почти пульсировали от близости свечи. Его руки с тонкими пальцами касались края подставки подсвечника, указательным проводя по ножке и надавливая на неё. Вебер видел, что сопровождающие на это никак не реагируют, поэтому он обратился к Александру.

— Можешь сказать официанту, чтобы он убрал подсвечник с их стола? Он же сейчас его столкнет. — Сказал Марк, на что Зайцев кивнул, также видя положение дел и, подозвав официанта, объяснился с ним.

Работник также выглядел неспокойно, поэтому согласился, наспех приблизился к столу господ и, извинившись, ухватился за ножку подсвечника, осторожно поднимая его от руки мальчика. Юноша удивленно посмотрел на официанта, а игроки резко встрепенулись. Один из них грубо воскликнул что-то, после продолжив по-английски, желая оставить подсвечник, так как, по его словам, ему и его товарищу плохо видно карты. Господин выглядел легкомысленно и по всей видимости был родственником странного парня. Официант сочувственно глянул в сторону столика следователей. Марк же уловил фразу, которой мужчина начал свою тираду — она была сказана на французском.

Зайцев, к своему счастью, тоже это понял и, зная Марка столько лет и очень хорошо, понимал, к чему идет дело. Попытавшись его остановить, в чём не снискал успеха, Александр наблюдал, как Вебер окликает господина по-французски.

— Простите, — сказал Марк, — это я попросил убрать подсвечник. Юноша почти столкнул его. Позвольте убрать или хотя бы переставить подальше.

Сэр не выглядел рассерженно, но в его лице можно было прочитать некоторое неудовольствие, прикрытое маской сарказма. Он удачно ответил, не желая вступать в перепалку с молодым человеком: — Не Ваше это дело, что происходит за моим столом.

— Свеча опрокинется на скатерть — она загорится, а там и до пожара недалеко. Это элементарная безопасность, за которую отвечать придется Вам. — Строго отозвался Вебер и наконец отвернулся, застав Зайцева весьма встревоженным. Александр осторожно указал Марку в сторону того же стола и мальчика. Выждав несколько секунд, Марк небыстро обернулся и через плечо глянул на него и его неадекватно переиначенное пугающей гримасой выражение лица. Вебер двинул головой неловко, пытаясь отвлечь Зайцева, и для пущей убедительности приулыбнулся, хотя из мыслей не уходила это странное пересечение.

Метрдотель, стоящий всегда в углу недалеко от входа, наблюдал за всем издалека, и, когда официант выпрямился, просто переставив подсвечник на пару сантиметров от мальчика, администратор привлек его взгляд и легким движением головы указал продолжать делать, что делал. Официант, получив добро, уверенно схватил подсвечник и унес его в сторону кухни, задув свечи. Марк, заметив эти переглядки, одобрительно кивнул, цокнув, и отвернулся.

Из-за «неудобства» недовольные гости не собирались уходить. Юноша смотрел в пол, то на свои руки, что продолжали теребить скатерть. По истечению пяти минут метрдотель подошел к их столу и, аккуратно склонившись, стал вежливо просить господ покинуть заведение, либо убрать их «мальчика». Метрдотель обращался к господину по фамилии — мистер Майлсон. Между ним и администратором чувствовалась напряженная обстановка, однако настойчивому метрдотелю удалось добиться своего, и те, сложив свою партию, почти без спора ушли. Тогда администратор, успокоившись, подошел к столу Марка и Александра.

— Спасибо Вам за бдительность, — обратился он, сложив руки за спиной, — То, что вы сделали, действительно важно.

— Кто это был? — спросил Александр тревожно.

— Джейк Майлсон, член городской палаты, а тот мальчик — его сын Джером. Они нечасто приходят в наше заведение, но теперь опасно, особенно ввиду того, как себя вел Джером. — Следователи были невероятно заинтригованы, поэтому метрдотель пояснил, — Наша страна, да и вся Европа сейчас сталкивается с так называемым обществом поджигателей. Они приходят в общественные места, зачастую это сопровожденные неадекватные подростки или студенты, якобы, к ним будет меньше вопросов, и провоцируют пожар. Таким образом только в Ливерпуле за последние полгода произошло семь крупных пожаров.

Зайцев спросил: — А в каких странах это может быть распространено?

Метрдотель исчерпывающе ответил: — В каких угодно. — Молодые люди вскорости решили закрыть счёт и направиться в гостиницу.

Время было позднее, и практически никого не было на улицах. Целью было завтра успеть на поезд в шесть утра, который довез бы их до Брайтона, и паромом в Лилль, и оттуда к ночи двенадцатого апреля они бы были дома. Насыщенное пребывание за границей отчаянно потрепало нервы. Полицейские шли рядом, словно отдыхая от продуктивного трехчасового диалога за столом, но вдруг Зайцев подал голос.

— Эти поджигатели… неужели местная полиция допускает подобное, да ещё в таких масштабах? Семь крупных пожаров в не самом маленьком городе за полгода — это не повод задуматься?

Марк ответил, отведя руку от лица, пытаясь отогнать нахлынувшую головную боль: — Поймать такую банду дело не пяти минут. Я уверен, что полиция в курсе, и им нужно просто работать. Нам же главное, чтобы в России она работала.

Александр, положив руку на плечо Вебера, улыбнулся спокойно и завершил: — В России, Марк, полиция — это мы с тобой. — Но тут же опомнился, — Тьфу, опять про работу! — Вебер в меру сил посмеялся.

Номер с двумя кроватями выходил окнами на широкий Центральный проспект, усеянный бледными фонарями и заставленный редкими немецкими каретами. Город усмирился, погрузившись в ночную ровность и умиротворение. Темно-синее апрельское небо радовало своей ясностью, яркими звездами и всплывающей над крышами домов растущей луной. Ночь вдали от дома всегда казалась неизведаннее, а от этого краше и притягательнее. Серо-кристальный потрет вечно работающего города во мгле ночи отдельно западал в душу.

Александр принес свечу, чтобы лишний раз не зажигать ламп и, пока Марк расчесывал волосы перед зеркалом с уже полузакрытыми глазами, лег на кровать, поглядывая в окно и выдыхая.

— Ещё раз спасибо. — Сказал Зайцев, положив на тумбу очки и укладываясь, подпихивая под руку подушку.

Марк, завязав волосы в низкий хвост, отозвался: — Это тебе спасибо, без тебя я бы никогда и никуда не выбрался. А так будет что вспомнить. — Вебер сел на свою кровать и обратил взгляд на Александра, который уже лежал с закрытыми глазами и плавно дышал. Выдав легкую усмешку, Марк оглянул комнату с рябыми обоями, дубовой дверью и небольшим шкафом возле неё и обратил взгляд к окну. В висках продолжало тянуть, но это была боль, какая остается после продуктивного дня, когда кажется, что ты сделал всё, о чём даже и подумать никогда не мог.

Глава 12 — "Снова сгорело"

Вокзал в центре Ливерпуля в ещё темный утренний час не изобиловал количеством пассажиров, а в связи с этим и поездами, развозивших этих пассажиров. Марк сидел на скамейке, охраняя сумки, пока Александр ходил по перрону, выглядывая поезд, словно своим волнением он ускорит темп движения его шатунов. Моросил легкий дождь, иногда просачивающийся сквозь навес и капающий Зайцеву на голову, от чего он останавливался и смотрел наверх.

— Саш, если ты будешь волноваться, поезд быстрее не придет. — Отозвался Марк, прикрывая глаза, — Время полшестого, мы всё равно успеем на поезд в Лилль, который отходит в двенадцать.

— А если какая-то авария на путях? — возмутился Александр, уперев руки на талии, откидывая назад полы своего плаща, дорожный костюм с плотными брюками крепко сидел на теле и даже не двигался от порывов ветра, в отличие от плаща.

Вебер, накрыв сумки запасным тренчем, поднялся и, встав рядом с Зайцевым, положил руки ему на плечи, слегка потрясывая. Глянув вниз, Марк резко отцепился от друга и сказал: — Ты мне нервы поднимаешь, а у меня заклепки с накидки отстегиваются. — Александр с улыбкой осмотрел суконную епанчу с серебряной застёжкой и указал глазами на вещи. Марк, выдохнув, отошел обратно к скамье. Часы на станции показали пять тридцать шесть — поезд показался громким звоном внешнего звонка.

Прибыл состав гораздо короче, чем предполагалось, всего три вагона и сам паровоз. Когда из-под колёс окончательно вылетел весь пар, мгновенно успокоившийся Зайцев забрал со скамейки свои вещи и поспешил внутрь, Вебер — за ним. Войдя в нужный, последний вагон через другие, Марк сразу заметил странность — справа, на том же месте сидела женщина — дворянка, которой он помог вчера в поезде до Ливерпуля, а впереди двое мужчин. Были они спинами, поэтому в их внешности убедиться не удалось. Следователи молча проследовали к своим местам, заправили сумки на полку и расположились на креслах. В этот раз хотя бы тюль Марку всю дорогу не докучал.

Женщина сидела смирно, абсолютно не привлекая никакого внимания. Она уже не выглядела не взволнованной, как вчера, ничего не искала, просто сидела на месте и смотрела в окно. Мужчины молчали, занимались своими делами, скрытыми от глаз других пассажиров. Зайцев решил поспать, подняв своим переполохом в Марке волну. Вебер же, сон которого был перебит, достал из сумки взятую с собой книгу с «Героем нашего времени» Лермонтова, которую любил с самого детства, но за три часа дороги так погрузиться в неё и не смог. Голову занимали разного рода мысли, в том числе о вчерашнем разговоре с метрдотелем ресторана. Поджигатели представляют реальную угрозу. Марк помнил, что в Петербурге и других крупных российских городах происходили пожары совсем недавно, но власти спешили списать это на остатки физической революционной угрозы. Ни для кого не было секретом, что искоренить подобные выпады практически невозможно, просто старались закрывать на это глаза и возводить в абсолют любые проявления потенциальных предателей Родины. Вебер сам расследовал дело пожара не так давно, там причиной был поджог с помощью бензинового концентрата, поджигателем оказался житель этого дома, и был задержан в скорейшие сроки. Встреча вчера показала, что подобными маргиналами могут оказаться разные, совершенно не примечательные, либо совсем с виду не подходящие люди. Марк, как следователь, спешил определять психологические мотивы, ведь у поджигателей не может не быть «центра».

Через полчаса поезд вдруг начал замедлять ход. Выглянув в окно, стало ясно, что остановка непредвиденная, и в пустом, но всё же везущем на себе людей поезде, поднялось некоторое волнение. Александр, чей сон перебило резкое движение, обратился к Марку. Вебер предупредительно осмотрелся, проверяя пассажиров — все на месте. Пейзаж за окном с бледным рассветным полем нехотя передвигался в минуту по метру, а вскоре совсем остановился, спустив пар. Зайцев, чьё чутьё феноменально сочеталось с Марком, привстал с места, оглядел вагон в оба конца и решил — станции поблизости нет, они в чистом поле, недалеко от Ливерпуля. Стоит проверить, сходить в начало поезда и просто убедиться. Вебер остановил его и показал без слов на левую сторону пояса. Александр понял его и, чтобы успокоить, прижал руку к спрятанной под плащом кобуре. Марк, подвернув епанчу, проверил магазин револьвера наощупь и выдохнул. В голове метались мысли за просчетом плана на любой исход.

Позади что-то шелохнулось, и Марк резко обернулся. На его глазах один из сидящих в конце вагона мужчин, чьё лицо оказалось прикрыто черной повязкой до глаз, поднялся с места и резко, острой стороной предплечья оглушил своего соседа, в этот миг проснувшегося. Вебер, оскалившись на секунду от негодования, поднялся, держась рукой за спинку кресла. Женщина, на которую сразу упал взгляд бандита, успела закричать, пока начавший разбой безмолвный гражданин не выставил на неё пистолет. Марк без лишних эмоций и слов направил свой револьвер на господина в ответ. Встав в проходе, он своим телом закрыл женщину, переводя внимание мужчины на себя. В глазах его Вебер видел решительность, но ту, какая обычно бывает у совершенно не опытных и отчаявшихся криминальных элементов. Однако, бандит увидел, что Марк не собирается стрелять сиюминутно, поэтому ринулся к соседу без сознания.

— Чёрт возьми, на каком языке с тобой разговаривать? — раздражённо прошипел Вебер и, когда мужчина обратил к нему вопросительный взгляд, Марк дернулся и приказал по-русски: — Маску сними! — и бандит рефлекторно мотнул головой — Вебер понял, что он его понимает.

Преступник, сдав самого себя, решил оставить свою жертву, которую он даже не успел обчистить, поправил на плече сумку и начал ловко пятиться. Позади дверь, куда он может без проблем рвануть в случае чего и виртуозно скрыться. Марк, воспитанный опытом и русскими отчаянными криминалами, довершил происходящее угрозой, не получая никакой обратной связи, он сказал уверенно и чётко, дабы потянуть время для «подкрепления»:

— Сделаешь хоть один шаг — и палец, которым ты держишь курок, я тебе отстрелю с невообразимой лёгкостью. — Именно в этот момент открылась дверь. Зайцев, увидев столь завораживающую картину, скомандовал Марку пригнуться. Бандит произвел косой выстрел в сторону окна, Вебер мгновенно — четко в подвес лампы в самом конце вагона, правее головы мужчины. Александр, обогнув Марка, приблизился к бандиту и горизонтально выставленной рукой прижал его к окну, второй рукой скручивая хотя бы одну руку, Вебер, подлетев молниеносно, выхватил у мужчины пистолет.

— По-русски с ним говори, — сказал Марк и сдернул с преступника маску — им оказался бывший посол Юрий Конов, со всё такими же грустными, но на этот раз метающими огонь глазами.

Просить женщину сходить за проводником не пришлось — он уже идет сюда с дежурным по досмотру — вовремя их поезд коснулся нововведенных постов регулярной проверки. Посол не особо сопротивлялся. Пистолет у него был обычный бельгийский браунинг, одет он был так же, как вчера. Полицейские не пытались допрашивать его, а просто молча изъяли сумку, куда он, по всей видимости, собирался класть награбленное. Пошарив на дне глубокого, но пустого саквояжа Марк нащупал кольцо, которое, по всей видимости, было успешно снято с лежащего без сознания пассажира.

— Неужели делать больше нечего, господин дипломат, как разбоем в иностранном государстве заниматься? — Проводил нравоучения Вебер, лишь для собственного развлечения, пока его рука всё ещё была в сумке. Там он вновь что-то нашел и вытащил наружу свою потерянную заколку. Марк обратился к Конову ошарашенно, осматривая вещицу. Зайцев плотнее прижал его к стене, от чего посол склонил голову в бок, прислоняясь покорно. Тогда Вебер рассмотрел его профиль получше и заметил на шее три черные точки — татуировку.

В вагон зашли проводник и дежурный части. Александр предупредил их коротко о произошедшем, а Марк, передав сумку дежурному, отошел к женщине-дворянке и показал ей кольцо.

— Вы не теряли? — спросил он на французском, на что женщина обратила взгляд к своей руке и восхищенно залепетала что-то вроде «Да! Боже мой!» и всё в этом духе… Марк передал ей кольцо и, отойдя, осмотрел свою старую заколку с некоторой ностальгией, внезапно нахлынувшей. Он поднял взгляд на Конова, которого перехватил дежурный и, заключив в наручники, потащил в сторону выхода. Марк, не сдерживая негодования, крикнул ему вслед: — Юрий Андреевич, не переживайте, Иван Сергеевич Калинин о Ваших свершениях непременно узнает! — Александр, подойдя к Марку, положил руку на плечо и усмехнулся. Вебер лишь вздохнул, показывая этим свое неудовольствие, и вместе они отправились к своим местам. Дорога далее прошла в абсолютном спокойствии.

***

Паром через пролив, а именно через его самую узкую часть напоминал соединение двух кочек, двух частей пазла, очень похожих друг на друга. Как передвижной мостик, этот небольшой кораблик сообщал две мощные державы, разделенные чистым водным пространством. Следователям повезло пересекать этот пролив дважды и оба раза примерно в одно и то же время. Отплывая от английского берега и бледно видя уже французский, пока небо группами опоясывают глубокие, но безобидные облака, пока ни одна береза не может закрыть сероватого, давно проводившего красноликий рассвет небосвода, волны переворачивались вдоль кормы, осторожно шурша, и пассажиры могли дышать полной грудью, наслаждаясь терпким морским воздухом.

Воздух в Лилле, конечно, был гуще и полнее, но там ждал поезд, следующий, наконец-то, в Санкт-Петербург. В поезде можно было поспать, и там это в кое-то веки дали сделать. Дорога по французским тропкам, немецким лесам и польским равнинам прошла спокойно, прерываясь лишь на остановки и пограничные проверки документов. Так, дорога дала возможность русским следователям отдохнуть. Зайцеву лишь приснился сон, как он тушил возгоревшийся подол платья своей любимой сестре Алёне, после этого её утешая. Он рассказал Марку про неё подробнее, пока они подъезжали на перрон Варшавского вокзала. Вебер счёл этот сон весьма пугающим.

Тем временем уже прошел весь день, и поезд, обозначенный как «Лилль — Франкфурт-на-Майне — Варшава — Петербург», прибыл на вокзал в первом часу ночи двенадцатого апреля. С него сошли господа, по очереди кланяющиеся проверяющему. К нему прошли и Марк с Александром, подали свои документы, но вместо стандартного приветствия, проверяющий осмотрел лицо Вебера тревожно и, глянув в паспорт, сказал быстро, но понятно: — Марк Константинович, Вас сотрудники Четвертого отделения просили срочно на угол Садовой и Вознесенского, полчаса назад приходили. — Марк обеспокоенно глянул на служащего, забирая свой паспорт, — Пожар в здании Естественной Академии. — Вебера мгновенно пробрал холод, а внутри всё замерло на секунду, прежде чем сорваться в сторону извозчика. Зайцев, выхватив у проверяющего свой паспорт, рванул первым, окликая друга рвано, словно в груди застрял воздух. Следователи мигом направились на место тревоги. По дороге перед ними проехала машина пожарных, ночной город сотрясал звон, а с перспективы затянутого черными облаками неба тянулся густой дым.

Четырёхэтажное здание Академии горело уже порядка двух часов. Пожарные, водрузив шланги, метились в высокие, занятые свирепым огнём окна, по колоннам стекали обуглившиеся куски кровли и шпаклевки, карнизы отваливались, опасно раскачиваясь, прежде чем их подхватывала очередная струя. Прежде светлые стены запеклись черной пленкой и пульсировали этим светом во тьме. Вокруг носились служащие пожарных, полиция и очевидцы. Гражданских всеми силами отталкивали от эпицентра. Слышались женские и детские крики, указания полицейских и удары падающих пустых шлагов и оградительных сооружений. Огонь, как неконтролируемый дракон, опоясывал здание, выжигая третий и четвертый этажи дотла.

Марк и Александр прибыли на место в самое скорое время, сразу выловили офицера для быстрого введения в курс дела, убедились, что все люди были выведены из здания. Внутри, по словам ответственных, остался забаррикадирован только один человек, его пожарные могли признать погибшим, поскольку та часть здания сгорела безвозвратно. Медики принимали людей по мере сил, кто-то во время эвакуации упал с лестницы, кто-то из полицейских получил травму или обжегся об упавший осколок внешнего покрытия. С визгом людей все обращалось в невыносимый хаос, и Марк, отдав указания собрать всю информацию о свидетелях, в панике оглянулся по сторонам. Всех людей выводили за территорию, огороженную высоким забором со старой аркой. Именно там Вебер увидел фигуру, описанную подсветом узора огня, и узнал в ней своего брата.

Владимир стоял, мертвым взглядом глядя наверх, к пожару, и в его глазах не было ничего. Бледное лицо залила краска страха без реакции, ступор, из которого даже не смог вывести старший брат, прижавший Владимира к себе, обхватывая плечи и ожидая ответа. Но Владимир молчал, понемногу вбирая воздух, будто для ответа. В его груди схватило, пальцы сжали ткань плаща Марка, и, оглядев брата глазами, полными ужаса и боли, Владимир успел произнести: — Снова сгорело… — И упал в обморок.

Судя по сообщениям, первые известия о возгорании поступили не позже десяти вечера, когда внутри ещё были студенты и преподаватели. «Кровоточащее» огнем окно слева на третьем этаже увидели с улицы. Технические работники Академии произвели эвакуацию исходя из человеческих соображений, удалось выгнать почти всех, хотя людей внутри, особенно на этаже, ставшем началом пожара, было очень мало. Марк просил их обозначить и вызвать на дачу свидетельских показаний. Пожар удалось потушить окончательно только к половине второго ночи. Холодный ветер пронизывал изничтоженные огнем коридоры. Пожарные сваливали последние остатки уцелевшего и постановили, что под образовавшимися завалами никого найти не удалось. Далее работа переходила полиции, Марк выписал приказ на начало работы криминалистов со следующего утра.

Люди вокруг расходились, всё ещё звучали клаксоны и звон колокола, но где-то в отдалении. Палатки медиков, развернутые наспех, опустели, лишь в одной из них Вебер, окончив с первостепенным принятием дела и отпустив заместителя до завтра, нашел Владимира. Врач обеспокоенно спросил кем Марк ему приходится и, получив уверенный, устраивающий его ответ, пояснил, что дал юноше успокоительное. Владимир продолжал смотреть в одну точку. Шляпа, которую он носил на постоянной основе, закрывала глаза и всё лицо разом. Марк заботливо окликнул его, касаясь пальцами плеча. Владимир «ожил», поднял к брату потерянный взгляд. Марк, чьё сердце разрывала эта картина, отрывистым голосом предложил поехать домой. Владимир молча встал и, обнимая плечи, вышел. Марк только успел окликнуть извозчика.

Всю дорогу Владимир смотрел в окно. По его красивому лицу прокатывался свет из проезжающих мимо окон и фонарей, но перемены никакой не было. Марк не пытался сейчас разговорить его, он сочувствовал тревоге брата и понимал, насколько в нем это отзывается. Представлять, что чувствует Владимир в этот момент, не хотелось, но пришлось, но это не опишет даже десятую часть того урагана, разбивающего мозг и сердце на куски. Эта безэмоциональность скрывала апатию и ужас от того, что произошло в жизни Владимира второй раз. Его душа и так была изрезана самыми острыми ножами, что теперь не осталось сил ни плакать, ни кричать.

Дома, в Красном Селе, было всегда слегка темно и свежо. Марк пропустил брата внутрь, плавно закрывая дверь. Слуги осторожно показались в коридоре. Наслышанные о произошедшем, они не знали, как реагировать. Марк приказал не зажигать свечей, обойтись уличным светом, по крайней мере, пока Владимир не уснёт. Полина хотела спросить причину, но поняла всё практически без слов.

В комнате свет неохотно падал на кровать зигзагом. Владимир смотрел вокруг более осознанно, но всё так же со страхом и опаской, боясь сделать лишнего движения. Марк, осмотрев его, предложил свою помощь — без резких просьб и подталкивания он стянул с плеч кожаную, излюбленную Владимиром куртку, заботливо расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и сложил верхнюю одежду на стол. Сняв с Владимира шляпу, Марк провел рукой по волосам брата, с тоской глядя на него, на длинные ресницы, иногда удлиняющиеся визуально, небольшие губы и светлые щёки, в которых и показывался этот детский остаток, возвращающий Марка к недавнему времени, когда Владимир был ребёнком. Больно было видеть, как этого родного, ещё ничего не успевшего толком ощутить ребёнка с каждым разом пытаются ударить всё сильнее, и это то, от чего Марк не может его защитить, только постараться своим присутствием залечить образовавшиеся раны, хоть немного.

Владимир сейчас осторожно держал его вторую руку, отвечая на ласку и любовь. Свет фонаря нырял мимо фигуры Марка, просочившись на голову и лицо Владимира. Марк осторожно отвел руку назад, к шее, желая обнять, но взгляд уцепился за то, как свет ясной полосой прошелся по черным, шелковистым волосам. Расправив пальцами, Марк с ужасом для себя разглядел средь смоляных прядей одну — седую. Она особенно хорошо переливалась на свету, от этого выделялась яснее. Сжав губы, Марк прижал Владимира к себе и закрыл глаза, чтобы сдержать трепещущий порыв. Его охватил ступор, не похожий ни на какой, существующий в природе.

Марк постарался уложить Владимира спать, при этом не проронив ни слова. Он кротко поцеловал младшего в лоб, предрекая, что будет завтра. В этой тишине Владимир закрыл глаза и довольно быстро уснул, чувствуя присутствие брата рядом, он успокаивался. Как в детстве, когда становилось неуютно от темноты и одиночества выделенной комнаты, после привычки спать в одной комнате с родителями, Владимир звал Марка, и он мог сидеть с ним, пока младший не уснет. Раньше в этой комнате для этого был удобен неимоверно мягкий ковер, но за много лет он пришел в негодность. Теперь Марк сидел на кресле перед столом и, окрученный сотней мыслей, старался всё собрать в одну кучу. За много лет он часто становился для брата шатром спокойствия, и его посредством вечного молчания и стойкости фигуры хватало. Потирая сбитую хмуростью переносицу, Марк обратил тяжелый взгляд к окну.

Равновесие вновь разбивалось о неконтролируемые обстоятельства, и Марк, чья взрослая жизнь целиком состояла из них, научился привыкать. В отличие от Владимира, живущего на этом свете ничтожные шестнадцать лет, который так и не освоил способность бороться, он априори чувствовал себя проигравшим. Он умел справляться разве что вместе. Сколько страха ещё таила его душа, то, о чём брат не знает и в помине. Владимир не распространялся о многом, просто забывал. Помня жизнь последних лет отрывками, он собирал из них только самое плохое. Единственным, наверное, просветом средь свирепой, царапающейся темноты, был брат. Оборачиваясь изредка, Марк видел в тени плавные черты лица Владимира, впервые за эти два часа, успокоенные сном. В комнате ничего не нарушало тишины. Даже в голове было на удивление тихо.

«Снова…» — пронеслось в мыслях Марка, относя снова к пожару, Академии и безумной истерии. Снова сгорело. Самым главным страхом Владимира был огонь. Самая страшная его форма сопровождала его всю жизнь. И первый раз это было, по сути, совсем недавно, в рамках целой жизни, всего семь лет назад. В разгар первой российской революции, коснувшейся каждого уголка страны, крестьяне, рабочие местных красносельских предприятий, стоящих на государственном попечении, в результате, как это прослыло в народе, «огненных бунтов», подожгли здание Красносельской гимназии. Она давно была заброшена по факту программы сокращения учебных заведений в пригородах, но в ней всё равно появлялись люди, поддерживали какой-никакой божеский вид и даже отводили места для отдыха и занятий. Это было старое, красивое здание эпохи Екатерины Второй, с примечательными шестиугольными башнями по краям и резными широкими окнами, выходящими на западный берег Безымянного озера.

Пожар начался ранним вечером четвертого мая пятого года, и десятилетний Владимир видел это наяву. Огонь охватывал каменные башни, бросался со свирепостью в окна, и в окружении огня были отчетливо видны человеческие силуэты. Они, на закате, залитые черной краской, боролись за жизнь, но ничего не помогло, только приглушенные крики о помощи остались внутри здания, кажется, до сих пор доносимые от погоревших, обвалившихся стен. Пожарные прибыли поздно, вначале перепутав указание сторон. Обвалилась башня, частично загорелась трава у берега. С молитвами люди просили, чтобы не вспыхнул лес. Огненные руины отражались в воде озера, закипая и изворачиваясь на ветру. Гимназия горела долго, дольше чем Академия, но оба случая Владимир видел, успев выйти из здания за считанные минуты до начала ужасающей катастрофы. В его руках были книги, которые он прижимал к себе, еле вбирая спертый воздух. Его сердце билось от отчаяния и паники, что ещё секунда — и он мог сгореть вместе со всеми.

Марк видел только выгоревшие остатки здания и всё тот же крепкий столб стоялого дыма, возвращаясь со службы. Владимира домой привел отец, и дома Марк застал картину гнетущую — как мать сидела с младшим сыном в объятиях на диване, приглаживая его волосы и сама почти плача, а отец стоял возле них. Увидев старшего, Константин без слов подозвал его и, как это свойственно стойкой безэмоциональности, молча приобнял Марка за плечи. Эти события отзывались в нем до сих пор весьма смутно, словно это было в другом мире. Но он видел страх близких, и это воспоминание смыть было невозможно. В раздумьях ночь казалась темнее, а облака перекрыли редкие, блестящие звезды.

Глава 13 — "Массовая истерия"

Дрём, уложившийся в два часа, сном назвать было трудно. Марк проснулся на рассвете от спускающегося света, выгнул шею и устало покосился на Владимира. Он всё также спал, не показывая признаков волнения и тревоги. На выходе из комнаты Вебер столкнулся с Егором Феликсовичем, обеспокоенно заглядывающим Марку через плечо.

— Вы сегодня дома будете весь день? — спросил Марк, закрывая дверь и, дождавшись положительного ответа, продолжил: — Присмотрите за ним, пожалуйста. Если проснётся, скажите, что я на работе. Но он может весь день проспать, под успокоительными, что колют наши выездные медики, не мудрено. Пусть его не трогают.

— Что всё-таки приключилось там? А то только слухи до нас донеслись, а до газет рано ещё. — Спросил домоправитель, глядя Марку вслед.

Вебер, опершись рукой на дверь ванной комнаты, вздохнул и сказал просто, что сгорела Академия и Владимир это видел. Всё остальное они планируют разузнать в ближайшее время. Самое главное, что он отметил — чтобы журналисты не перевирали суть. Для этого в полиции есть доступная среда, к которой писаки в упор не хотят обращаться. У Марка не было предвзятого отношения к журналистам, но опыт показал, насколько те любят приукрашивать, и, видя статьи о преступлениях, состав которых полиции известен, пока журналисты добавляют гору недействительной информации, его пробирал искренний и праведный гнев. Собравшись без особой утончённости, зачесав волосы в пучок, Марк первой вытащил из кармана свою старую заколку. Неаккуратные сколы по бокам обрамляли серебряную подложку с маленькими вензелями, и уходили к застежке. Вебер заботливо провел пальцами по неровной поверхности и посмотрел на новую, лежащую на полке над раковиной. Зацепив губу, он выбрал старую и закрепил ею свои волосы.

Переодевшись в строгий темно-зеленый костюм, ещё давно отглаженный им лично, Марк забрал со стола в кабинете записную книжку с красной ляссе, почему-то не заправленной внутрь, и спустился со второго этажа. Полина показалась из кухни, вопрошая, не желает ли он поесть, но Марк быстро отказался, только плеснув из графина воды в стакан.

— Сейчас такие события, вообще не до еды и не до сна. — Без жалоб сказал Вебер, выдавив из себя подбадривающую усмешку, — Я вернусь поздно, Вову не трогайте особо, пусть отоспится сколько ему надо.

Полина подошла ближе, пока из кухни доносился стук соударяющихся тарелок, с надеждой заглянула Марку в глаза и спросила: — Не может быть, как в тот раз? Когда гимназию сожгли? Говорили, что крестьян кто-то из чиновничества подкупил, чтобы выйти в плюс, да и это здание убрать, оно же было на государстве.

Выдохнув несколько отстраненно, Марк спокойно ответил: — Мы не можем знать наверняка, да и ситуации несколько разные. Кому было бы в пользу сжигать одну из ведущих Академий города? Это нельзя сравнивать. — Оставив стакан на подносе, Марк ушел.

Город, за ночь и раннее утро перетерпевший такую тревогу, был похож на вихрь, поднимающий с земли всё, что не приколочено. Люди проходили по тротуарам с опаской, на дороге почти не было экипажей. Кто-то стоял у закрытых ворот ведомств, возле штаб-квартиры издания Известий особенно много горожан внимали реакции прессы. Марк отпустил извозчика возле Подьяческого моста и решил немного пройтись. Фонарный переулок не славился особой многочисленностью народа, но уже практически взойдя на крыльцо отделения, Вебер видел подходящих ко второму входу людей, которые, по всей видимости, были вызваны, как свидетели. Ближе к набережной народу становилось больше. Представляя, что творится внутри, Марк с несгибаемым духом вошел в отделение.

Там практически сразу его настиг секретарь и передал первые сводки по делу. Там были указаны все ответственные по безопасности и те, кто согласился явиться на допрос.

— Криминалисты выехали на место происшествия ещё в начале десятого, Александр Евгеньевич лично проверил содержимое бумаг, касаемо страховки имущества. — Проговорил секретарь, но тут же был прерван появившемся из кабинета Зайцевым.

— Так как Академия находится на балансе имущества министерства просвещения, мы не можем запрашивать все протоколы сразу, на это нужны санкции Сената. — Деловито доложил Александр и подал Марку приложение к делу, — Это сводка по факту, сформированная из заявлений первых свидетелей: поджог, вероятно, совершен изнутри. А также поступил запрос на дополнительную оперативную группу на место.

Марк быстро сообразил: — Возглавишь группу, как только закончите — возвращайся, соберем показания. Я составлю бумагу в Сенат. — Зайцев кивнул на его слова, отходя для сбора опергруппы, Вебер обратился к секретарю: — Меня сейчас интересует заключение пожарных, им удалось определить место начала возгорания?

— Да, это торец третьего этажа. В деле вложен поэтажный план Академии. — Ответил секретарь и получил разрешение удалиться, — Ректор Академии ожидает для допроса, примете? — Марк кивнул и зашел в кабинет, параллельно изучая данный ему план.

По устройству третьего этажа в его левом торце находились лаборантские складские помещения. Они пострадали сильнее всего. Все остальное пространство этажа занимали аудитории. На момент начала возгорания занятия не проводились, а значит стоит отслеживать тех, кто был внутри Академии непосредственно в то время, вне зависимости от их положения относительно эпицентра. Охрана заведения постановила, что никого без студенческого или профессорского билета они не впускали и не имеют права впускать. Значит ли это, что поджог со стопроцентной вероятностью был совершен кем-то из студентов или преподавателей? Вопрос тонкий и требовал тщательной проверки.

Кирилл Павлович Ларин, ректор Естественной Академии и доктор биологических наук на допросе выглядел скверно. Его поставили на эту должность не больше полугода назад и за эти полгода никаких нареканий со стороны министерств не было. Ларин узнал фамилию Марка, но последний четко обрубил всякого рода вопросы в его сторону и занялся своей работой.

— Понимаете, я сам узнал о том, что произошло, только утром, когда вернулся из Мюнхена. Я был на Европейской конференции по практической химии, и поэтому не могу ничего знать, кто был и что делал. — Объяснил ректор.

— Кто это может подтвердить? — Спросил в ответ Марк и, получив на руки бумаги с пригласительным, въездным билетом и печатями в паспорте о пересечении границы сегодня утром, кивнул, — Вы ответственное лицо, как глава учреждения, естественно, что весь спрос будет с Вас, но нужно будет ещё провести проверку документов, касаемо материальной ответственности и прав собственности. Мы ищем источник пожара, и Вы можете нам в этом сотрудничать.

— Всё, что угодно, — взмолился Ларин, — но я правда понятия не имею, что происходило в Академии в последнюю неделю. Я оставлял всё на попечении моего заместителя, Вальева, Михаила Львовича, что он Вам сказал? — спросил он взволнованно, но Марк, обратившись к делу, с удивлением обнаружил, что такой фамилии ни в списках готовых к опросу, ни в списках пострадавших не числится. Списка погибших у полиции до сих пор не было на руках, потому что тел внутри здания пожарные не нашли, а криминалисты ещё не вернулись. Одной из первостепенных задач стали поиски заместителя.

Зайцев с частью опергруппы вернулся через два часа, когда Марк уже закончил с допросом ректора и занялся частью сбора свидетельских показаний. На поиск несостыковок ушло порядка трёх часов, и, когда подвод решений был составлен, Вебер показал Александру составленную бумагу в Сенат с прошением о ведении дела и получению беспрепятственно всей необходимой информации.

— Марк, ты всё время даёшь мне документы на согласование. Ты начальник отделения, ты решаешь. — Усмехнулся Зайцев, параллельно указывая помощнику переложить полные сводки опросов в легкодоступный архив.

— Ты мой заместитель, я с тобой советуюсь. — Ответил Вебер, долго не раздумывая, и вернулся к главной теме, — Что там по решению криминалистов?

— С минуту на минуту должны доложить. — Как провидец, предсказал Александр, потому что в этот самый момент в кабинете появился глава группы криминалистов и произвел заключение работы.

В результате работы по изучению места преступления, с учётом состояния поверхности и времени, прошедшего с момента происшествия, группой криминалистов было окончательно подтверждено место первоначального возгорания. Вероятно всё было произведено с использованием обычного, легковоспламеняющегося катализатора, по типу бензина или спирта, и спичек. Требовалось лабораторное изучение, которое бы выяснило природу катализатора, а также возможные остатки тела. Исходя из обоих заключений криминалистов и пожарных, обе бригады сводили все подозрения к одному факту — в пять вечера следствию стало известно, что заместитель ректора Вальев признан единственным погибшим при пожаре. Марк обвел его имя карандашом, дав добро на дополнительное исследование через три дня, когда здание «остынет».

— Я знаю, что прозвучу грубо, — заговорил Зайцев, когда криминалист ушел, — но что он делал в лаборантских помещениях во время начала пожара? Его там заперли или сам заперся?

— Возгорание — это не дело пяти секунд, мгновенно вспыхивает только облитая керосином коробка, и то не сразу, — подхватил задумчиво Марк, перебирая в голове сотню экспериментальных вариантов, — давай займемся подбором свидетелей, кто был именно на третьем этаже в тот момент, иначе, опрашивая всех, мы можем уйти неизвестно куда и потеряемся.

Александр неловко потупил взгляд и, поправив очки, осторожно начал: — По показаниям свидетелей, проводивших эвакуацию, они вывели с третьего этажа только троих студентов… И среди них был Владимир. — Марк моментально обратил к другу вдумчивый, слегка напуганный взгляд. Зайцев потер руки, ожидая реакции, и Вебер, не привыкший к сентиментальностям в работе, попросил внести имя брата на допрос. Александр напомнил: — Тебе нельзя будет его провести, чисто по этике. — И Марк согласился, прекрасно и без того зная правила.

***

Вернулся домой Марк только к половине двенадцатого вечера, всю дорогу прокручивая идею о целесообразности проведения сотни мероприятий по сбору улик. Несомненно, в деле важна любая зацепка, но интуиция подсказывала всё-таки сконцентрироваться на свидетелях. Работа со сложным, всеобъемлющем делом требовала тщательной обработки информации, для которой одного мозга будет мало. Марк считал, что стоит мобилизовать все силы для выделения общей тенденции, возможно, в этом будет толк.

Дома горели только подвесные лампы, а калитка закрыта на дополнительный замок, который невозможно было открыть снаружи. Егор Феликсович быстро спустился с крыльца, отворил калитку и за всеми объяснениями попросил войти в дом, но, так ничего и не объяснив, домоправитель был отвлечен слугой словами о фильтре воды. Егор Феликсович ушел, оставив Вебера в коридоре. Марк, недоуменно дернув бровями, снял плащ и наткнулся на служку, у которой спросил про Владимира.

— Он не выходил. Мы проверяли его пару раз, он всё время лежал и смотрел в потолок, ничего не говорит. — Служка откланялась после кивка Марка и ушла в сторону кухни. Вебер, со вздохом глянув в сторону лестницы, повесил плащ на вешалку и направился наверх.

К комнате брата он приблизился осмотрительно, не решившись стучать, Марк сразу открыл дверь и глянул на кровать. Владимир лежал на боку, поджав ноги. Услышав шорох открывающейся двери, он не особо засуетился, просто обернул голову и долго смотрел на брата стеклянными глазами. Марк прошел внутрь, остановился возле кровати и сел у Владимира в ногах, положив руку на его талию.

— Ты как? — спросил Марк практически бессмысленно, возможно, только ради того, чтобы услышать голос в ответ, но Владимир безмолвно моргнул, потёр лицо рукой и качнул плечами по мере возможности. Проведя по длине туловища рукой, Марк всё же счёл важным сказать, осторожно, без лишнего давления: — Тебя вызовут на допрос в отделение в ближайшие дни, это необходимо. Проводить его буду не я, не положено по заинтересованности сторон, но, я надеюсь, я смогу находиться в комнате допроса.

Владимир ничего не ответил, но поднялся, подобрав руки к телу. Он обернулся к брату и кротким жестом указал на свою голову. Ничего не изменилось, и седые волосы продолжали выбиваться сверху, слегка касаясь чёлки, идущей по бокам лица. Но это Марка нисколько не отталкивало. Владимир спрашивал взглядом: «Видел?» — и Марк видел, заботливо погладив брата по голове, приобнимая его с лаской и сочувствием. Через открытое окно веяло весенней прохладой, и сквозь шум окружающих окно листьев, послышалось характерное движение колёс по дороге. Выглянув осторожно, так как окна комнаты всё-таки выходили на боковой сад, Марк заметил на дороге черную машину, остановившуюся четко возле их дома и помигивающую фонарями. Было слышно, как захлопнулась дверь салона и совсем краем показались фигуры двух людей в строгих пальто, что направились к калитке. Владимир, также выглядывая из-за плеча брата, обеспокоенно пересекся с ним взглядом и впервые подал голос вопросом: — Кто это? — Марк не знал, поэтому попросил Владимира остаться в комнате, а сам, томясь в догадках, спустился на первый этаж. Там, в прихожей, господ уже встретил домоправитель. Марк поприветствовал их несколько отстраненно. Люди выглядели сурово и важно, что подтвердили началом разговора.

Один из них, совсем немного старше Вебера, с выглядывающим из-под пальто костюмом и галстуком, без грозности уточнил имя Марка, после чего вытащил из кармана удостоверение и представился устно: — Алексей Романович Новиков, титулярный советник и представитель Министерства иностранных дел, мы по поручению, чтобы поговорить с Вами.

Всё ещё не отпуская некоторую тревогу, Марк спросил причину визита. Новиков, не стесняясь, ответил: — Вы вчера были в поезде следования Ливерпуль — Лондон, где с Вашим заместителем Александром Евгеньевичем Зайцевым произвели задержание бывшего посла Юрия Конова, устроившего разбой? Дело в том, что следующий после вашего поезд, на котором перевозили Конова под конвоем до Лондона, был подорван на подъезде к Бирмингему. Юрий Андреевич погиб. Мы проводим внутреннее расследование и хотели бы, чтобы Вы дали показания касаемо произошедшего. Вы полицейский, не нам Вам говорить, насколько это может быть важно.

Марк, сдерживая шок в строгой, еле заметной хмурости, презренно, с долей теплящегося недоверия осмотрел послов и всё же согласился говорить, предложив пройти в кабинет. Там же представился и второй, его помощник, с которым Вебер так и не заговорил.

Закрыв дверь, Марк сразу спросил, что конкретно следствию важно знать, на чём он должен сконцентрировать своё внимание. Новиков в свойственной чиновничеству лёгкости ухмыльнулся, подметив выработанный в Марке полицейский профессионализм, но, не получив толком взаимности, приступил к вопросам. Вебер изложил всё, как было, не скрывая фактов. Внёс, что Конов нанёс физические увечья своему соседу, угрожал другой пассажирке пистолетом, на что Марк был обязан отреагировать. Наличие при себе оружия Вебер объяснил материальной ответственностью. На каждом пункте контроля он предъявлял револьвер безропотно, показывая удостоверение, и иностранная охрана давала проход, когда понимала, что перед ними полицейский, даже другой страны. В лице Новикова на этом моменте появилось сомнение с отсылкой на неспокойствие в регионе и такое непритязательное отношение к появлению сотрудника правоохранительных органов иностранного государства, но Марк не стремился попадать на его уловки и отвечал только тогда, когда спрашивали, не имел привычки оправдываться и вести светские беседы.

— Вы упомянули, что уже пересекались с ним до этого, можно поподробнее? — спросил Новиков, не забывая делать пометки в своих бумагах.

— В поезде из Саутгемптона в Ливерпуль десятого[1] апреля. Посол был пьян и его также сняли с рейса для проведения проверки на станции Бирмингем. — Вебер проследил, что Новиков внес записи и дополнил, — Во время задержания одиннадцатого числа, я заметил на его шее татуировку из трёх параллельных точек, расположенных друг над другом. — Новиков перевел к Марку заинтересованный взгляд, но быстро переменился, сам не зная к чему. Вебер, откинувшись на спинку кресла, молча смотрел на дипломатов с усталостью, ручкой выводя в блокноте незамысловатые линии — это позволяло ему лучше вспоминать.

Вскоре показания были собраны, и Новиков, улыбнувшись, встал с кресла, собирался откланяться, но вдруг указал ручкой на комод, спросив отвлеченно: — А зачем Вам два календаря?

Не имея сил и права парировать, Марк пояснил: — Две даты, по григорианскому и юлианскому календарю. У меня привычка так ориентироваться.

Новиков же поддел: — Если Вы так привыкли, то небось и даты обе пишете? — И Марк кивнул вполне уверенно, чем любопытство дипломата тут же утолил. Поблагодарив Вебера «за сотрудничество», послы ушли, в коридоре откланявшись перед домоправителем. Проводив их, Егор Феликсович заглянул к Марку в кабинет.

Следователь отвлекся от разглядывания линий, оставленных карандашом, и заметил домоправителя, спрашивая равномерным кивком. Некрасов кашлянул и негромко заговорил: — Эти мужчины приходили днём, но я их не впустил, потому что Вас не было дома. Всё-таки, мало ли, чтобы они сделали? — Вебер поблагодарил домоправителя за рациональность, и тот ушёл, оставив Марка одного.

Странность такого внезапного стечения обстоятельств и великое везение перекликалось с насущной ситуацией в городе. Связано ли как-то поведение бывшего посла и то, что именно его поезд был подорван? Вряд ли, разве что закрадывались мысли о ввязывании Конова в какую-то преступную организацию, воспользовавшейся положением дипломата в связи с увольнением. Среди прочего, вынужденно перевернув в голове все события, Марк уловил в памяти сенатора в ресторане и его мальчика, а также диалог с метрдотелем — в каких угодно странах, не может ли поджог Академии быть также сопряжен с деятельностью этих самых поджигателей, орудующих сейчас по всей Европе? Марк видел в этом престранную закономерность. Стоило бы изучить дела по крупным пожарам за последнее время, сравнить и, может, найти какую-то зацепку, схожесть. Вебер не был до конца уверен, что это может помочь следствию, но четко знал, что игнорировать такой важный прецедент, явно игнорируемый местными властями, ни в коем случае нельзя. Всё же, Марк тоже власть, работающая, как обычно подхватывал он сам, «на земле».

Успокоившись, он снова отправился в комнату к Владимиру, но застал там его снова спящим. Наклонив голову, Марк с нежностью осмотрел брата, накрыл его свешенным через спинку пледом и прикрыл окно шторой, оставив дверь немного приоткрытой. Будучи старшим, в Марке естественно просыпался так называемый «братский инстинкт», проявляющийся в стремлении защитить и успокоить, не взирая на собственное состояние, словно расточительность в этом плане ему не навредит.

[1] Все даты в романе даны по григорианскому календарю для простоты понимания, в то время Россия жила по юлианскому календарю, который отставал от григорианского на 13 дней.

Глава 14 — "Титаник правда затонул?"

Минули сложные и долгие три дня. В эти дни шумиха не угасала, отделение работало почти круглосуточно, желая собрать побольше улик. Город же шипел под апрельским солнцем, двигало им что-то потустороннее, неадекватное. Телеги перегоняли от одного конца Вознесенского проспекта и обратно, создавая в Екатерининском канале неестественное течение. По дорогам капала талая вода с крыш, собирался дождь. Люди тентами накрывали свои повозки и прятались по закрытым дворам трактиров. Но именно днём шестнадцатого апреля всё было сухо, чисто и почти солнечно. На счастье, людей на дорогах было мало, и никто не мешал нормальной работе.

Здание Естественной Академии стало похоже на огромную, помазанную сажей печь. Его силуэт, обведенный бледным солнцем на фоне серо-голубых облаков, выглядел донельзя печально. Сгоревшая крыша и обвалившийся наполовину четвертый и третий этаж открывали в перспективе вид на проспект, где то и дело захлопывались окна, чтобы выветрить из домов валящий до сих пор запах гари и остатки горького дыма.

Криминалисты работали долго, монотонно, но ответственно, сопровождая пожарный отряд, разгребающий последние завалы. Марк, стоя во дворе Академии, отдавал указания по исследованию внутренностей здания и учёту собранных вещдоков. Ветер, иногда поднимаясь с земли, нарочно выворачивал страницы блокнота Марка, он яростно возвращал обратно, но так ничего на них и не писал. Мысли его были заняты скорее теоретическим, стратегией расследования и предположениями, чем практической, очень энергозатратной частью, а также тем, что завтра предстоит допрос его брата.

— Марк Константинович, останков тела мы обнаружить не смогли, там всё в труху. — Неаккуратно, но честно, по факту сказал криминалист, возвратившись к начальнику и, получив от него указания сворачиваться, отошел обратно, зазывая коллег.

Вебера такое положение дел не радовало, поскольку картина вновь смывалась. Наконец удалось выйти на студентов, которые были с Владимиром на этаже и добиться от них допроса. Это могло немного прояснить ситуацию, если только не сделать её хуже.

Вдруг у арки Академии появился Зайцев, окликающий Марка достаточно громко. Вебер, в кое-то веки что-то записывая, не оборачиваясь, узнал лучшего друга и подал голос, спрашивая. Александр, скоро приблизившись к нему, вытянул перед собой газету. Подняв взгляд и увидев заголовок «Санкт-Петербургских ведомостей», Марк в замешательстве посмотрел на Зайцева.

— Пишут, что Титаник потерпел крушение в Атлантике при столкновении с айсбергом. — Сказал Александр растерянно и решил зачитать положение в газете. — «Все пассажиры «Титаника» спасены пароходом «Вирджиниан» … пароход ещё держится на воде и медленно идёт в порт Галифакс». Звучит страшно, но обнадеживающе.

Марк в изумлении и непонимании одновременно осмотрелся и кротко посетовал: — Не знаю, что там могло случиться, в океане, но, я надеюсь, все будут в порядке. — Не распинаясь на особые чувствительности, Вебер заключил это без особого энтузиазма и сдержанно, на что Александр с ним согласился. Свернув газету в свою сумку. Марк заметил, что Зайцев стоит перед ним в одной рубашке и брюках, на что, возмущенно вздохнув, предложил свой плащ, на что Александр, смеясь, отказался. По забору огороженной территории прошлась резкая дрожь, и полицейские мгновенно обернулись к источнику шума. Среди прутьев оградительных сооружений в арке показалась женщина, которую всеми силами сдерживали офицеры охраны. Она плакала, стараясь прорваться внутрь, но скоро сил у неё не осталось, и она остановилась, закрыв лицо руками. Переглянувшись с Зайцевым, Марк недовольно выдохнул, понимая необходимость вмешательства.

Отправив офицеров, Вебер окликнул женщину в вельветовой накидке, снова вцепившуюся в забор: — Вам сюда нельзя, простите, — она внезапно отняла руки от лица, чем заставила следователей синхронно отклониться, — мы из полиции, изучаем место.

Женщина выглядела потерянной и тревожной. Её глаза были наполнены всё ещё теплящейся надеждой, а руки неистово тряслись, сжимая край накидки. Марк не до конца понимал, как ему нужно себя вести, поэтому сбросил с лица неудовольствие, хладнокровие и смягченно спросил: — Вы кого-то ищете?

Криминалисты с вещами покидали здание, собираясь и передавая всё в полномочия пожарных, проходили мимо, через арку. Женщина растерянно проводила полицейских взглядом, снова обратилась к Академии и заговорила, как будто истерика прошла давно, просто остаточно по лицу скатывались крупные слезы: — Муж мой, сказали, что он был здесь. С ним всё хорошо? — Она говорила про проректора Вальева, пропуская каждое слово сквозь дрожащие губы.

Марк опешил, ухватывая сильнее блокнот — если бы его не было, рука бы машинально свернулась в кулак. Вебер быстро глянул на смущенного Зайцева, но, выдохнув, сказал безо всяких изощрений, не привыкая врать в том, что непосредственно связано с его работой: — Следствие признало его погибшим, пожар произошел как раз в том месте, где он был забаррикадирован. Мы стараемся выяснить причины и источник пожара. — Он решил остановиться, потому что женщине услышанного вполне хватало. Сержанты полиции предложили ей наконец отойти, но она уже ничего не соображала, покорно поддалась на попытки служащих противостоять её попыткам проникновения. Она ничего не сказала Марку, он и без того стал не самым приятным источником. Вебер от этого неловко поежился и, обратившись к Зайцеву, предложил поехать в отделение.

Там Марк сразу занялся повторным допросом свидетелей и очевидцев, и получилось так, что господин проректор вошел в здание за три часа до пожара, и последний раз его видели в его кабинете, находящемся на втором этаже. По остаткам того, что уцелело внутри, кабинет был начисто убран, ни одной лишней бумаги на столе, всё сложено четко по ящикам, чуть ли не в алфавитном порядке. Не было похоже на то, что профессору что-то понадобилось в лаборантских, он пошел туда и после случилось нечто, началось возгорание, а выйти из комнаты он не смог. Судя по обустройству аудиторий, в десять вечера там никто не проводил занятий, даже факультативных. По расписанию последние занятия завершились в шесть вечера, то есть и на внезапную задержку списать это было невозможно. Однако, в десять вечера внутри ещё были четыре преподавателя и семь студентов, трое из которых — на злополучном третьем этаже. Их допросы ожидались в ближайшие дни, и первый из них — Владимир. Марк, закончив с последним свидетелем, отправился в отдел криминалистики, чтобы договориться с его начальником провести этот допрос.

Ян Юровский был чистокровным поляком, родом из небольшого города Лодзь на юго-западе от Варшавы. Вырос и отслужил он там, отучился в Варшавском морском училище, после чего был направлен в Петербург, в государственную речную охрану, откуда потом переквалифицировался в полицию, получив квалификацию криминалиста, специалиста по техническому оснащению судов и автомобилей. Отличившись навыком по осколку педали уметь определять модель корабля и год выпуска, он заслужил возглавить самый крупный отдел в Четвертом отделении к своим тридцати пяти годам. Мужчина он был складный, среднего роста, с характерными для поляка чертами лица и черными волосами, еле заметной щетиной и строгим взглядом. Имеющий уважение среди подчиненных и коллег, его почтительно называли «пан».

Именно ему было поручено провести допрос Владимира. Марк считал его одним из самых непритязательных, но при этом опытным следователем, который не будет спрашивать лишнего и не станет сильно наседать, ведь, зная состояние брата, Вебер понимал, что для него это мероприятие и так будет волнительным. Ян принял указ начальника и ушел. Их взаимоотношения с Марком ограничивались лишь профессиональными вопросами и сотрудничеством. Они ни разу не вели вместе дел. Ян по своей натуре был одиночкой, именно поэтому помогал, но сам никогда о помощи не просил. Был деятельным, ответственным и вполне чутким руководителем, не дающим спуска подчиненным и подозреваемым. Именно, потому что они с Марком никак не связаны, последний и выбрал его для завтрашнего допроса.

На следующее утро Марк уже застал Владимира бодрствующим, терпеливо перекладывающим тетрадки и вкладывающим их в сумку. На вопрос для чего это юноша не ответил, просто качнул плечами и добавил: — Я не привык ходить с пустой сумкой. — Похлопав брата по плечу, Марк сказал, что ждет его внизу. Погода была не самой многообещающей, всё тот же дождь и мрак, от чего даже вода в каналах и реках выглядела темно-серой. Владимир не подавал никаких признаков волнения, может, потому что и не подозревал его никто, хотя уверенным в этом может быть только брат, либо сил попросту не было.

Приехали они к отделению в одиннадцатом часу утра. Марк пропустил младшего вперед, но Владимир то и дело обо что-то тормозил, поэтому Марк отправил его в сторону комнаты допроса, а сам занялся заполнением документов у секретаря, ведь Владимир находится под его опекой, как несовершеннолетний. Секретарь указал, что подпись об ознакомлении с наказанием за дачу ложных показаний Владимир должен будет поставить сам. В этот момент к стойке подошел Ян. С Марком они обменялись кроткими кивками, после чего Юровский осмотрел личное дело.

— Погодите, он несовершеннолетний? Ему семнадцать лет. — уточнил озадаченно Ян, оглядываясь на Марка.

Вебер поспешил ответить: — Шестнадцать, именно поэтому я хотел спросить можно ли мне будет остаться во время допроса? — Юровский несколько секунд посмотрел на серьёзное лицо начальника и закивал, сославшись на то, что это будет правильно. В коридоре Марк заметил грустный взгляд брата и поэтому добавил: — Я очень надеюсь, что всё пройдет спокойно, в конце концов, у нас ещё два студента в запасе. — Вебер покинул стойку, а Ян ещё какое-то время недоуменно посмотрел ему вслед и после направился со всеми бумагами в сторону комнаты допроса.

Внутри этих серых стен пахло старым деревом и будто песок оседал в горле от одного вдоха. Владимира ввели первого, посадили за стол и предложили бумагу и карандаш, если вдруг что-то нужно будет изобразить, написать. Обыскивать его не стали, ведь он идет, как свидетель. После вошел Ян. Он постарался не пугать ребёнка своим взглядом, поэтому просто осмотрел его, приметил шляпу, застёгнутую под горло рубашку и безжизненное выражение лица. Юровский протянул юноше руку, и Владимир ответил на рукопожатие, слабо, насколько смог. Именно в этот момент в комнату вошел Марк. Переглянувшись с Яном, он остался возле стены сбоку у двери. Владимир быстро обратил к брату слегка напуганный взгляд, но Марк довольно быстро успокоил его своим присутствием. Тогда, проведя формальные процедуры, Ян решил начать.

С некоторой паузой, следователь сказал: — Расскажите, с какого времени Вы были в Академии, перемещались ли по ней? — И обратился к своим записям.

Владимир задумался, прокручивая в голове неохотно тот день, и, прокашлявшись, заговорил негромко: — У нас занятия начинаются в восемь утра, я с того времени там. Занятия закончились в два часа дня, я с тех пор сидел в триста третьей аудитории, занимался курсовым проектом. Я был на кафедре нашего преподавателя по практической химии, но он ушел, часов семи не было, ключи мне оставил. — Видя, как Ян сверяет по делу расписание занятий, Владимир напомнил номер своей группы, и, когда Юровский, кивая, рассматривал номера кабинетов, предложил: — Если хотите, я могу Вам тетради с подготовкой показать… — Следователь вопросительно посмотрел на юношу и тут же отказался.

— Хорошо, Вы ушли с Вашими товарищами во время эвакуации. Они, друзья Ваши, были с Вами всё это время или пришли позже? — спросил Ян.

— Николай и Павел зашли минут за десять до эвакуации, вместе, мы поговорили немного, и после, когда уже собрались уходить, послышался голос об эвакуации, мы вышли, а там… горит всё. — Его голос медленно затух, — Всё противоположное крыло. А я даже не понимал, почему так жарко стало. — Владимир сощурился, склонившись немного над столом, рваным движением выставил руку к шее и сдавил ей голову за ухом. Там распространялась острая, пульсирующая боль, от которой сводило всю правую часть тела. Марк, заметив это, приблизился к столу, но Владимир тут же выпрямился, шмыгнув носом, и глянул на следователя. Ян внес записи и снова обратился.

— В пожаре не было ничего странного? Может, Вы видели там человека? — заговорил следователь, и Владимир будто окоченел, застыв взглядом в стене напротив. Руки, поджатые к телу, стягивали одежду. Он выглядел просто задумчивым, с долей неуверенности, но внутри словно миллиард осколков прошлись по венам и заставили замереть, дабы не доставлять больше боли. Владимир качнулся, как от холода и резко поднял голову. Ян отклонился назад, обеспокоенно глядя на Марка. Касание старшего брата прояснило Владимира, и он вернулся в реальность. Его голову поглощали воспоминания, горящие ярко-красным огнём. Скрипнув зубами невольно, юноша сказал только: — Я слышал крик, даже не понял откуда он доносился и кому принадлежал.

Ничего не предполагая более, Юровский сказал, что вопросов к свидетелю у него больше нет и в стесненном положении духа откланялся, обратившись к Марку с вопросом можно ли будет к нему зайти позже. Вебер согласился и окликнул брата. В данный момент все мысли были заняты беспокойством о нём. Владимир вновь обратил осознанный, мягкий взгляд, но этим он Марка не успокоил. Юноша спросил: — Мне нужно будет ещё что-то рассказывать или подписывать? — Следователи синхронно отказались. Тогда Владимир встал из-за стола, успев только осмотреться, точно пытался бодриться, но в секунду потерял равновесие, снова ухватившись за голову. Марк, которому теперь это не могло просто показаться, подхватил брата за спину и прижал к себе.

— Я за врачом. — Быстро проговорил Ян и ушел из комнаты. Стараясь прийти в себя, Владимир долго выдыхал, держа Марка за руку, но ничего не помогало.

***

За окном мрачный вечер покрыл долгие мостовые и подсветились мосты. Шлейф тумана завязался над поверхностью воды бледной вуалью. Сияли окна теплым светом ламп. В кабинете начальства Четвертого отделения горела лишь одна лампа на столе, распространяющая много света из-под своего зеленого купола. Марк, переворачивая страницы наполовину заполненного рапорта, на самом деле думал совсем не о нём. Владимир спал под окном на диване, утомленный расспросами врача и тяготой стен отделения. Марк, уткнувшись лбом в руку, тяжело выдохнул, стараясь хоть на секунду освободиться от всей этой мороки.

В кабинете появился Александр. Подойдя к столу, он сел напротив друга и протянул ему оформленный Яном в протокольном порядке допрос и, заметив Владимира на софе, заговорил шепотом: — Что делать будем?

Марк поднял голову и устало ответил: — Если пришла бумага из Сената с запросом о перенаправлении дела, скажи, что ещё рано, у нас на оформление рапорта о заявке следствия ещё неделя. Или они по поводу дела с угоном трамвая?

— Я не про это, — отозвался Зайцев, — в прессе заявление министра и полицмейстера опубликовали, якобы это всё проделки провокаторов с Ближнего Востока, поскольку всю «грязь революционную» они искоренили. — В голосе подпоручика прозвучали саркастические нотки, — Как будто это всё они сделали, да и так уверенно.

— Искоренили? — возмущенно повысил тон шепота Марк, — Они хоть понимают, что такое революционный терроризм и насколько он неподконтролен? Мы ещё сами не знаем, что движет поджигателями, а они уже какие-то выводы делают. Это организованная преступность, направленная против соотечественников, а власть боится за свою шкуру. — Вебер с горечью отвернулся, видя солидарность в друге и тут же вернулся, — Почему у нас никто ничего не спрашивает?

— Потому что полицмейстер, как минимум, боится. Они знают, какие мы деятельные, особенно ты. — Без упрека сказал Зайцев, — Мы можем выдать ту позицию, которая им не понравится. А так по крайней мере нет большой вероятности, что мы станем мутить воду.

Марк в негодовании согнулся над столом, не желая ничего предпринимать. Он всегда одергивал себя словами, что он в первую очередь следователь, заботящийся обо всём, что касается правды взятого им дела. Александр тоже понимал это, поэтому не старался возбуждать в друге особого чувства, только докладывая ему то, что знает. Ради отвлечения, Зайцев спросил, когда Марк собирается домой, на что Вебер объяснился заполнением ненавистного рапорта.

— Я пробежался по показаниям Владимира, и, по-моему, тут есть за что зацепиться. — Сказал Александр, и Марк заинтересованно посмотрел на него, руками в это время открывая дело, — С одной стороны на допросе те два парня нового ничего не скажут, но, если они пришли за десять-пятнадцать минут до эвакуации, то есть выходили в коридор в любом случае. Неужели они ничего не видели? Это Владимир кабинета не покидал, а они-то перемещались. Нужно акцентировать внимание на этом.

— Если у Вовы алиби есть, практически точно подтвержденное, то у его друзей такового нет. — В прояснении задумался Марк и бросился в рассуждения, — Правда, неужели они ничего не видели? Или пришли раньше? — Глянув в дело и найдя там план Академии, Вебер заметил, что между соседствующими триста третьей и триста второй, самой крайней в правом крыле аудиторией, есть смежная дверь, которая позволяет попасть внутрь аудитории, где сидел Владимир, не выходя в коридор. Осталось понять, где находились студенты, поскольку со слов работника в коридоре никого не было.

В этот момент в кабинете появился Ян. Он прошел к столу, кротко поприветствовав Зайцева и подал Марку телеграмму, поясняя с тучным выражением лица: — Только что пришло. От английской полиции министерство иностранных дел переправило посла, просит встречи. — Вебер поблагодарил Юровского за уведомление и прокрутил в голове визит к нему домой несколькими днями ранее. Ян ушел, а Александра любопытство не покинуло.

— Это по поводу задержания Конова? — спросил Зайцев и, увидев резкое смятение в глазах друга, перепугавшись, уточнил, — Или почему? — Марк сложил руки перед собой, отрешенно выдыхая, поскольку понял, что Александру он ничего не рассказал, и посвятил его. Самым страшным в этой ситуации было всё то же: под удар попал поезд, следующий четко за ними, а значит жизнь оказывалась на волоске.

Примерно через час Марк закончил с заполнением рапорта, положил его в ящик стола, заперев на ключ, и встал, осматриваясь. Кабинет со слабой лампой был погружен в сине-черную темноту лишь с бледным светом из окна. Спускался свет от навесных светильников и фонарей. Из-за закрытого окна всё равно доносился стук копыт по дороге, неразборчивые голоса прохожих. Из-под двери в щель проникал свет, в коридорах отделения ещё ходили сотрудники, но всё понемногу приходило в позднюю вечернюю стабильность, словно ночью ничего не происходит и мир мгновенно замирает, как только часы пробьют двенадцать. Вебер обратил взгляд к младшему брату, который, обняв колени, спал на небольшой софе, прикрытый шерстяным красным пледом. Опершись на подлокотник, Марк аккуратно коснулся плеча Владимира.

Младший Вебер проснулся быстро, всё же, его сон был весьма беспокойным. Владимир осмотрелся и, увидев брата, успокоился, сел поближе и прижался к его телу. Марк, усмехнувшись, приобнял Владимира и предложил поехать домой. Владимир согласился быстрым кивком. Зевнув, он размял крепкую, белую шею, заправил за уши взъерошенные волосы и, направив к брату чистый взор своих голубых глаз, спросил вдруг, словно это страшный секрет: — А Титаник правда затонул? — Марк удивленно покосился на него, но не мог ничего ответить. Вопрос звучал весьма странно, но оказался пророческим. Рано утром восемнадцатого апреля из газет стало известно: «…Пароход «Вирджиниан» прибыл к месту катастрофы слишком поздно, «Титаник» затонул, о судьбе пассажиров ничего неизвестно…»

Глава 15 — "Профессиональный конфликт"

Визит иностранного гостя воспринимался, как начало конца, никто даже не думал уделять этому особое внимание, но это было невозможно физически. Марк же был как всегда невозмутим, сохраняя ясность ума, трезвость памяти и неудовольствие разъясняться с иностранцем через переводчика. Однако, в случае с детективом-инспектором Геворгом Коллинзом, что прибыл на переговоры, можно было обойтись без толмачей — англичанин бегло, хоть и с акцентом, изъяснялся по-русски, по всей видимости, поэтому именно он был отправлен на встречу. Марк не успел его встретить, будучи занятым делами с заполнением и отправкой старых заключений в управление, но Геворг этого и не требовал. Секретарь провел его в кабинет начальства и, когда Марк показался на пороге, быстро предупредил начальника. Вебер, чьё настроение с самого утра было не великолепным, выразил недовольство мимикой, но от гнева его отвлек появившийся следом Зайцев.

— Мне надо с тобой? — спросил Александр, рассматривая лицо друга, словно выискивая в нём что-то. Марк отозвался, что иностранный коллега понимает по-русски, на что Зайцев добавил железобетонное: — Ну мало ли что?

Глянув в сторону приоткрытой двери и таблички со своим именем, Вебер цокнул и, вернувшись к другу сказал, повеселев, по сути, совершенно не желая находиться с иностранцем один на один: — Ну хорошо, пойдем, посидишь. — Александра эта формулировка весьма рассмешила, поэтому, расправив волосы, он поддержал Марка под руку и предложил зайти. Коллинз сразу уловил перемещения у себя за спиной и встал, приветствуя следователей. Марка он узнал и назвал его имя, дополнив, что в его управлении Вебера вполне примечательно описали — высокий и с рыжими волосами. Марк скрыл недовольное смущение, а Зайцев рядом улыбнулся. Инспектор пожал Веберу руку, после чего поручик представил заместителя полным именем. Пожимая руку Александру, Геворг сослался на то, что для его соотечественников его фамилия сложна. Зайцев просто усмехнулся, поддержав равновесную теплую обстановку.

Геворг был одет стильно, имел иссиня черные волосы, выразительное бледное лицо было украшено аккуратно подстриженными усами. На вид ему чуть больше тридцати, на безымянном пальце левой руке блестело обручальное кольцо. Взгляд мужчины отражал строгость, совмещённую с выверенным профессионализмом. Он был похож на агента или дипломата, вероятно, из-за его яркой интеллигентности. Марк на его фоне чувствовал себя высокомерным невежей, поэтому старался компенсировать всё природной вежливостью. Коллинз не обращал внимания на некоторую усталую заносчивость Вебера, как будто понимал, в каком настроении находится поручик. На то он и следователь, чтобы блистать своей проницательностью. Марк сел за свой стол, Геворг вслед ему, напротив, Зайцев — за свой, стоящий неподалеку.

— Моё начальство отправило меня переговорить с Вами, в первую очередь, из-за произошедшего недавно у вас пожара. Помимо этого, по поводу Ваших показаний в отношении покойного бывшего посла в Балканские страны. — Начал Геворг небыстро, — Мы также проводим расследование, но нам нужно более четкое понимание.

— Насколько мне известно, поезд был взорван. — Сказал Марк подозрительно, — Как это связано?

Коллинз усмехнулся: — У вашего министерства немного неверная информация. Поезд был подожжен, тем, кто находился внутри. Понимаете, о чем я? — И Вебер понимал, однако, ждал, что инспектор скажет дальше, чтобы поймать суть разговора, — В Вашем рапорте было указано про некую организованную преступность, занимающуюся поджогами по всей Европе? Я так понимаю, Вы что-то знаете?

Александр глянул на Марка шокировано, в выражении лица Вебера же мало что поменялось. Он спокойно посмотрел на Геворга и ответил: — Здесь есть повод для беспокойства и информация, которая выдает существование такой преступности. Я видел подобного рода поджигателей своими собственными глазами.

— Мы знаем. — Сказал Геворг, мирно согнув голову и, увидев во взгляде Марка недоумение, пояснил с довольной улыбкой: — Ну, что Вы думаете, в нашу страну средь бела дня пребывают двое российских полицейских, неужели мы не станем за этим следить? — Когда на лице Вебера проскользнула улыбка, всем видом отражающая повиновение и уничтожение всяких сомнений, Коллинз поспешил обнадежить: — Это никак не повлияло на ваше времяпрепровождение, а что касается всего произошедшего — мы дублируем слова метрдотеля и очень благодарны Вам за предотвращение крупного пожара. И что касается задержания посла в поезде — Вы защитили людей, в чем выполнили свой профессиональный долг. Тем более, если бы мы за вами не следили, то у нас бы не было выхода на важную информацию, касаемо этих событий.

— Не поделитесь? — слегка раздраженно спросил Марк, следя за тем, как Геворг роется в своих бумагах. Переглянувшись с сочувственно улыбающимся Александром, Вебер, выдохнув, постарался натянуть улыбку.

Геворг, захлопнув конверт сумки, протянул Веберу листок со множеством печатей. Постаравшись всмотреться в него, Марк, сдерживая на лице невозмутимую задумчивость, увидел, что в рапорте всё на английском. Замечая чуть дальше ни о чём не подозревающего инспектора, Вебер чувствовал себя весьма удрученно и беспомощно, от слова совсем не соображая, что здесь написано. Здесь на помощь вызвался Александр, который встал из-за стола и приблизился к Марку.

— Разрешите полюбопытствовать? — спросил Зайцев у обоих сразу и, после согласия, забрал у Марка бумагу; через несколько секунд продолжил: — Вы допросили ту женщину, что была с нами в вагоне в тот момент?

— Еxactly[1], — воскликнул Коллинз, — причем, она была в вагоне оба раза, когда там оказывались вы и посол.

Марк заинтересовался: — Откуда такое совпадение? Всё-таки мы ехали в такое время и не в самом популярном направлении. Сначала из Саутгемптона в Ливерпуль, а потом из Ливерпуля в Брайтон с разницей всего в двенадцать часов от прибытия первого поезда до отбывания второго.

— Луиза Бонатье, гражданка Франции, по документам дворянского происхождения, живет в Париже, вдова, есть сын. Приехала в Англию в начале апреля, числилась одной из пассажиров лайнера Титаник, но на контроле не была допущена из-за заминки охраны. Десятого апреля поехала в Ливерпуль к друзьям, переночевала у них, после чего утром одиннадцатого апреля поехала в Лондон с пересадкой, встречать сына, возвращающегося из командировки. — Пересказал Геворг с невероятно азартным видом, словно это было дело всей его жизни.

Марк оставался безэмоционален. Скрестив руки, он поинтересовался: — А что насчёт её сына? Куда у него была командировка, или хотя бы какой у него род деятельности? Мать, я так понимаю, на его содержании?

— А какое это имеет значение? — недоумевая, спросил в ответ Геворг, поправляя ворот пальто. Вебер объяснил это необходимостью собирать всю актуальную информацию о свидетелях и подозреваемых, на что Коллинз внезапно засмеялся, сказав: — Я понимаю вашу национальную тяготу к разного рода деспотии и желания выбить всю информацию с неповинных людей, но мы работаем иначе.

— А откуда Вам известно, что люди действительно неповинные? Или вы не берете их в расчет из-за положения в обществе? — парировал Марк строго, чем никоим образом Геворга не задел, да и не пытался.

— Если подозревать каждого, так и здоровья не хватит. — Уже без смеха ответил Коллинз и соответствующе глянул на негодующего Вебера.

— Это базовая информация. Никто не говорит, что она виновна, но это то, что полиции стоило бы иметь ввиду при учитывании её показаний. Вероятно, её сын не мешки на заводе перекладывает, раз его отправляют в какие-то командировки.

Геворг решил дальше не спорить, интеллигентно улыбнулся, сначала, точно для проверки, глянув на всё так же стоящего над ними Александра, после на Марка, обнажив белые зубы, и пообещал: — Мы займемся этим. — Интонация прозвучала так, словно после ничего не изменится.

Далее разговор коснулся поведения Луизы на допросе, что Вебера не особо касалось, но Коллинз, кажется, являлся фанатом придирчивости к подобным, по сути, несущественным деталям. Дождавшись, когда запал инспектора пройдет, Марк спросил насчёт подозреваемых в поджоге поезда — есть ли они вообще у английской полиции? И получил в ответ:

— Мы разбираемся с этим вопросом. — Сказал инспектор с невероятно серьёзным и уверенным выражением лица, от чего Марка чуть не бросило в жар. Он еле сдержал дернувшиеся брови, сохранил ровность духа и, пока Коллинз отвернулся, чтобы заполнить что-то в бумагах, обратился к Зайцеву, демонстративно прокашлявшись: — Александр Евгеньевич, какое сегодня число?

— Двадцатое апреля. — Тревожно отозвался подпоручик и наспех поправил очки, понемногу сползающие с носа от напряжения.

Вебер заговорил будто между делом, однако в его голосе звучала конкретная придирка, перекликающаяся с его дотошностью, внезапно вырвавшейся наружу: — А возгорание было одиннадцатого. Полторы недели уходит на то, чтобы по спискам станционных операторов пассажиров пробить? У нас Академия сгорела в тот же день, в Мадриде крупный пожар, в Лондоне загорелся вагон в метро. По первичным только сводкам уже везде произведены первостепенные следственные мероприятия, под подписку о невыезде в Лондоне заключили сорок человек, под стражу машиниста и ещё шестерых из обслуживающего персонала. А про наш пожар я всё лично видел и подписывал рапорты криминалистов. За девять дней их вышло двадцать пять штук, и ещё пять в высшие управления по инстанциям департамент полиции и министерство внутренних дел. В том поезде был человек, который задержан за вооруженный разбой, средь бела дня в центре Великобритании. — Марк, видя, как лицо Геворга наливается непримиримым гневом, подвинулся ближе к столу и, не отводя глаза, подытожил: — Мы с Вами полиция, и каждый должен заниматься своим делом, а значит я не могу что-то указывать или как-то унижать Вашу работу. Но зная, в каком мире мы живем, невозможно не волноваться за то, как бы вандалы, про которых полиция вроде как знает, но при этом несчастные случаи только учащаются, не сожгли Виндзорский замок, а в остальном каждый разбирается сам.

Между полицейскими разных стран заметно возрастала стена, сдавливаемая профессиональным конфликтом. Два следователя-профессионала, горящих своей работой и укладывающие на неё все силы, всю свою молодость, боролись словно за одно, но настолько по-разному. Волнующийся за разрастание ситуации и дальнейшую необратимость её последствий Марк и размеренный инспектор Коллинз, для которого важнее продраться в суть. Стратегический склад ума столкнулся с пространственным, и, казалось, конец этому только чей-то проигрыш, но стоит помнить, что сражаться они должны не друг с другом.

Гнетущую паузу решился прервать Зайцев. Александр схватил стоящий неподалеку табурет, сел рядом с Марком и заговорил отвлеченно и достаточно резво: — Знаете что? Про поджигателей — вы всё равно за нами следили и знаете про ситуацию в ресторане. Может, вы что-то изучали про тех господ? — И параллельно несильно постучал внешней стороной кулака по колену Марка, приводя лучшего друга в чувства.

Геворг от этого тоже очнулся, улыбнулся в сторону Александра спокойно и прежним глубоким и плавным тоном заговорил: — Господин Майлсон частый гость того заведения, но жалоб на него кроме вашего случая не поступало. Он славится порядочностью и филантропией. Сын неродной, усыновил его. Жена умерла несколько лет тому назад. Правда, есть проблема. — Коллинз потупил взгляд в пол, — Джером страдает расстройством психики на фоне наркотической зависимости.

— Ему ж на вид лет шестнадцать. — Ошарашенно воскликнул Зайцев, но Геворг просто качнул плечами, дополнив, что его пытались лечить, но всё возвращалось на круги своя. Он под строгим контролем отца и никому вреда не приносит. Марк, отводя глаза, скрыл усмешку.

Коллинз спустя время, исчерпав потенциал диалога, откланялся. Вебер не имел привычки ставить свои чувства выше работы, поэтому попрощался с коллегой достойно, без лишних слов и пафоса. Геворг оценил сдержанность поручика благодарной за прием улыбкой и, пожав ему руку, ушел с сопровождением секретаря. Марк, наконец выдохнув, склонился над столом. Зайцев рядом возмутился:

— Ты так взъелся на него! Я понимаю, персонаж экзотичный во всех смыслах, но не надо на свой счёт так принимать. — Прикрикнул Александр, на что Вебер подскочил нервно, заглядывая другу в глаза с явной просьбой прекратить, но их разногласия прервал вернувшийся секретарь: — Марк Константинович, там Павла Адышева, третьего студента Академии на допрос привели, будете общаться?

— А у меня есть выбор? — усмехнулся Вебер, расправил рукой чёлку, что искусно рассыпалась вокруг лица и над лбом, кивнул секретарю и, когда закрылась дверь, обратился к Зайцеву: — Саш, возможно, мне правда не стоило устраивать эту борьбу мозгов, но так, может быть, и у них что-то зашевелится. И да, мне больше всех надо. — Захватив блокнот, Марк отправился прочь из кабинета, а Александр посмотрел ему вслед, понимая, что друг никогда не изменится.

О Павле никто не мог ничего толком сказать. Учился хорошо, один из двух студентов курса, кто получил грант, не имея дворянского происхождения. Не особо общительный, скованный юноша с красивыми зелеными глазами, которые хорошо выделялись на его бледном лице, обрамленном светло-русыми волосами. Взглянув на него в первый раз, Марк удивился его плотной чёрной кофте с высоким, узким воротом, но глянув за окно, заметил ничем не прикрытую весеннюю петербургскую промозглость и больше к одежде студента не придирался. Когда вошел следователь, Адышев привстал, кланяясь, Вебер поприветствовал его быстро, указывая сесть. Когда их взгляды наконец пересеклись, Марк заметил встревоженность, совершенно нормальную для людей в комнате допроса, поэтому следователь сразу обозначил себе сильно парня не грузить.

— Мы уже допросили двух твоих однокурсников, с которыми вы вместе покинули Академию последними. Нам нужно составить полную картину из ваших показаний, поэтому вопросы могут быть слишком конкретными. Не воспринимай это на свой счёт. — Обозначил свою позицию Марк, стараясь выказывать максимальную доброжелательность.

Павел кивнул и вдруг негромко спросил: — Извините, — Марк поднял голову, — а Вы же старший брат Владимира Вебера? — Получив согласие, Адышев вновь затих, пока Марк не озвучил первый вопрос.

— Можешь пересказать весь тот день? Хотя бы пунктами, во сколько пришел в Академию, что и где делал?

Адышев задумался, потерев висок, выдохнул и дрожащим от волнения голосом начал: — Я пришел в Академию к девяти вечера, хотел забрать свою лабораторную для подготовки к зачёту и был в аудитории, где нам читают практическую химию, в триста тринадцатой. — Марк подметил, что это четко напротив аудитории, где был Владимир, и спросил, где Павел был весь день до этого, ведь утром были занятия, Адышев сконфуженно сжал губы и ответил: — Дело в том, что у меня семья небогатая, приходится подрабатывать, чтобы содержать мать и младших сестёр, а работа далеко отсюда — на Путиловском заводе. Я из аудитории, как пришел, не выходил… Потом пришел Николай Хорошев и позвал к Владимиру в аудиторию напротив.

Вебер подозрительно опустил взгляд в рапорт по допросу Николая Хорошева, где было чётко указано, что он вернулся после занятий в четвертом часу дня и всё это время провел в триста второй аудитории за написанием конспекта, даже успел его следствию предъявить. По показаниям Николая, это Павел пришел к нему за полчаса до начала эвакуации, и уже вместе они через смежную дверь перешли в триста третью. Павел начинал подозревать, что говорит вещи, совершенно не вызывающие уверенности, поэтому принял позицию держаться крепко за уже заявленное, чем сильно подставлял Хорошева. Марк, не подавая вида какого-либо упрёка, спросил: — Вы разговаривали с Николаем, он говорил тебе что-то о том, когда он пришёл? Только что или нет?

Павел уловил тон и даже оживился. Неумолимый взгляд следователя пугал его, поэтому он выдал бегло, запнувшись ненароком: — Только что. — И дернулся, словно не хотел этого говорить. Но Марку было важно первое, поэтому фиксация разницы показаний прошла. Осмотрев юношу, к которому уже не могло не быть претензий, Вебер, пронизывая его взглядом, спросил последний раз, прежде чем молодого человека отпустить: — Тебе что-то известно про преступную организацию поджигателей, орудующую по Европе? — Адышев, вобрав в легкие воздуха, отрицательно замотал головой. Марк не стал долго гипнотизировать его и пригласил секретаря для подписи, а сам вышел, заметив, как Павел, следя опасливо за перемещениями следователя, одернул ворот водолазки.

Марк быстро вернулся в кабинет, но по пути его задержал секретарь, доложив, что начальник отдела криминалистов хотел ему что-то передать. В кабинете Вебер сразу заметил на столе бумагу с местом для подписи — выписанный ордер на обыск дома проректора Вальева. Выдохнув резко, Марк постарался рассуждать логически — вспоминая женщину, жену проректора, ему становилось не по себе, поэтому подозрение, ложащееся на её мужа, могли бы запросто её добить. Но сложно было не учесть с хладнокровием, что подобные процедуры необходимы. Выхватив перо, Марк расписался и выставил число. Когда явился секретарь с папкой, Вебер вложил ордер собственной рукой и попросил позже принести на ознакомление отчёт обыска. Кивнув, секретарь ушел, а Марк вернулся к делу, заинтересовавшись подробностями результата экспертиз. Здание Академии наконец было закрыто на демонтаж.

Вечером на Мойке произвели торжественную провозку снятой наконец афиши от самого дома Монферрана, ещё недавно принадлежащего итальянскому посольству. Звучащий стук тяжелых колес утомлял своей нерасторопностью, тянуло в сон. Марк, выйдя на крыльцо отделения, ещё несколько секунд пытался найти в городском неспокойствии хоть каплю тишины, но, бросив эту бессмысленную затею, направился в сторону набережной, глядя себе под ноги. В один миг послышался недалеко скрип калитки, и оттуда вышла женщина невысокого роста, явно Марку не знакомая. Но она обратилась к нему, словно ждала именно его. К Веберу обратились полные отчаяния глаза, чёрные, как ночь, кожа на лице была стянута приближающейся старостью, губы дрожали. Её тонкие руки были обмотаны платком, как и голова, откуда выглядывали тонкие седые волосы. Марк поприветствовал ещё скованно, когда она спросила его имя и должность. Он неуютно оглянулся по сторонам и спросил в ответ.

— Я мать Павла Адышева, Вы допрашивали его сегодня. — Пробормотала напуганная женщина, стягивая платок, — Он же ничего не сделал сам, бедный ребенок.

Марк, в чьих силах ещё было выразить какое-то удивление, постарался понять, о чем говорит женщина, но она начинала причитать. На пустой набережной это выглядело особенно неловко, поэтому Вебер, выдыхая в сторону, обращал к женщине уставший взгляд.

Она начинала почти что давить, доходя до истерики, что отталкивало Марка. Женщина умоляла: — Не сажайте моего сына, он один у меня остался, да две дочки. Муж умер давно, он один нас содержит.

— Вашего сына никто не собирается сажать, он проходит по делу, как свидетель. — Флегматично пояснил Вебер, но женщина среди своих причитаний его слов не слышала. Внезапно снова скрипнула калитка, и откуда не возьмись явился сам Павел. Напуганный и тут же хватившейся матери, не отпускающей Марка. Павел обхватил плечи матери — она заметила его присутствие, но, словно в бреду, продолжала стоять на своём. Вебер обратил к юноше недоумевающий взгляд.

— Простите, ради Бога, Марк Константинович, это недоразумение. — Заговорил Павел, стараясь перебить мать, которая по ходу продолжала нести какую-то несусветицу. Адышев постарался отвести мать, и она, чуть погодя, успокоилась в его объятиях. Смущенный произошедшим Марк завис ненадолго. Прояснив голову, он тут же окликнул извозчика, стоящего неподалеку. Павел с матерью стояли на расстоянии ста метров, и Вебер осмотрел их, как женщина, схватившись обеими руками за жилетку сына, рыдает, а Павел молча смотрит вперед, словно его здесь не было никогда. Марк, поправив галстук, сел в повозку.

Мрачный вечер в Красном Селе сопровождался дымкой тумана, лёгшего вокруг озера. Въехав в ограниченный массив, Марк отпустил извозчика, заплатив тому стандартную цену, и решил пройтись до дома пешком в той самой желанной тишине. Помимо удаляющейся повозки можно было услышать своё дыхание, глубокое и размеренное. Звенели сверчки по кустам, птицы неторопливо оседали по своим новым гнездам, шурша в ветках и занимательно чирикая где-то в высоте. Темное небо затянули облака, нераспустившиеся кроны шумели, соударяясь на холодном ветру. Лето за городом всегда наступало раньше, чем в городе. Становилось теплее и уютнее. В домах чаще распахивали окна, становились чаще детские голоса и плескание озерных вод.

Дудергофка тянулась сравнительно неширокой полосой вдоль трассы. Поля, понемногу занятые крестьянской пахотой, стали гуще и темнее, пропал блеск серой прошлогодней травы, обнажилась свежая земля. Глубокие лужи с досками-мостиками сияли под еле видимым лунным светом, в них же отражался свет из окон стоящих рядом домов. Путь медленным шагом занял не больше получаса. Стала меньше болеть голова, некоторое волнение слегло. Стало проще дышать. Ночная прохлада тянула в сон, мягкий и приятный, без кошмаров и лишних безумств.

Выйдя наконец на дорогу, ведущую к дому, Марк оглядел тянущееся озеро, огибающее массив, и среди не обросших кустов увидел на скамейке силуэт человека. Не долго стало ему догадываться, что это был Владимир. Сочувственно выдохнув, Марк постарался сбросить вновь нагрянувшее напряжение и прошел к озеру. Когда он приблизился к скамье, Владимир сам обратил к нему взгляд и поприветствовал его. Марк кивнул, обнаружив, что брат в рубашке и тонком жилете, кашлянул и спросил о его самочувствии.

— Всё хорошо, уже лучше. — Ответил Владимир, и Марк, поинтересовавшись его разрешением, сел рядом, укрывая плечи брата своим плащом, — А вы Николая с Павлом уже допрашивали?

Марк, удивившись такому любопытству, ответил: — Да, только есть небольшая проблема, — Владимир вопросительно хмыкнул, — у обоих нет алиби, а их показания противоречат друг другу, однако, на тебе это никак не сказывается. Такое ощущение, что либо один хочет подставить другого, либо оба этого хотят.

Владимир задумался на секунду и заговорил: — У них в последнее время правда какие-то недопонимания были, постоянно ругались, один раз Павел дуэлью угрожал, даже в тот день они при мне поругались. — Марк спросил причину ссоры, — Павел куда-то за колбой сходил, и Николай начал ему недвусмысленно намекать, что после вопроса об этом у Павла ухудшилось настроение. Вообще, оба странно себя повели, поэтому я даже не знаю, что и думать.

— А Павел, он же не дворянин, что-то вообще про его финансовое положение известно? — спросил вдруг Марк.

— Его семья небогата, это факт, а так он не любит об этом распространяться. Стесняется, может. — ответил Владимир, на что Марк кивнул, подбадривающе улыбнувшись, и предложил пойти домой. Владимир, вздохнув, встал со скамьи и поплелся в сторону дома. Марк же шел позади, несомненно, будучи радостным от факта, что брату наконец стало легче.

***

В ночи завод замер, и холодные его стены были облиты краской персикового света последнего на весь цех работающего фонаря. Павел Адышев лениво перетаскивал деревянные коробки с материалами, стряхивая с ладоней опилки и вытирая пот со лба. Среди пустого завода на окраине города доносилось только его тяжелое дыхание и треск перемещающихся коробок. Вот, в один миг выйдя с очередной коробкой в нужное помещение с высокими, мутными окнами, Павел услышал шорох, который быстро обратился в бег. Бросив коробку с разобранными шарнирами трансмиссии, Павел прижался к стене, боязливо осматриваясь и, закрыв глаза, тут же получил чёткий удар в бок. Согнуться юноша не успел, чья-то крепкая рука обхватила его мокрую от пота шею и прижала таким образом затылком к стене. Дыша через зубы, с болезненным стоном, Павел прошипел: — «Что случилось?» — мужчина, чьё лицо не выражало доверия, сдернув молнию кофты на юноше, осмотрел татуировку из трёх точек на его шее.

— Тебе, наверное, не терпится снова с главным встретится? — насмешливо прогудел мужчина, — Это я хочу спросить, что происходит.

— Меня вызвали на допрос, я пришел и сказал всё, как надо. — Объяснился хрипло Адышев, — Но, по-моему, следователь меня подозревает.

— Значит не так, как надо. — Прошипел нападавший, — Вас там трое было, один — брат следака. Вали на второго!

— Я и валю, только показания расходятся. — Ответил Павел, хлюпая носом от боли, — Мать с ума сходит, она уже ходила в полицию, умоляла меня не сажать, она же всё знает!

Прижав Павла, насколько это возможно, до воя, мужчина выдохнул громким смешком, горящими глазами прожигая в голове парня дыру, и сказал самым доброжелательным и самым страшным тоном: — Тогда напомни своей матери, благодаря кому вы ещё до сих пор держитесь. И только попробуй кого-нибудь сдать — сразу полетишь за вашим правдорубом-проректором.

Безымянный мужчина бросил Павла. Адышев упал на пол, хватаясь за передавленную шею и пытаясь откашляться. Тут же он успел спросить через тяжелое дыхание: — Вальев же живой? — На что мужчина, затянув на руке повязку, ответил хладнокровно: — Это пока. — И Павел остался один, закрывая глаза руками. Единственная на весь цех лампа скупо мигнула и погасла.

[1] (англ.). Именно так.

Глава 16 — "Лицо российского закона"

К представителям власти, а именно к полиции, зачастую относятся с подозрением, словно вор или убийца, за которым те ведут наблюдение в поисках, переродились в их лице. Для граждан полиция приравнивалась к узаконенной преступности — молодые люди, разгуливающие по улицам среди остальных прохожих с оружием в кармане, вечно оглядываясь, обладающие навыками рукопашного боя. Никогда такой человек не вызовет доверия, если не заглядывать глубже. Что привело к такому восприятию? Чья-то ошибка или простой человеческий фактор, борьба за выживание? Полиция диктует простые законы и находится на одном уровне с народом. Кто-то мог бы поспорить, сказав, что полиция ставит себя выше, раз задерживает, наказывает и угнетает. Но тогда стоило бы обратить внимание на то, как сами люди оценивают себя. Неужели преступный мир находится на одном уровне с простыми гражданами? Но, если преступник возомнил себя богом, тут сложно о чём-то спорить. Ранговая философия в данном случае не помощник. Недоверие к полиции растет соразмерно с недоверием к власти. Если учесть это, то открываются глаза на многие аспекты жизни.

— В доме проректора помимо вынесенных из Академии документов по сдаче, хранению имущества, части личных дел профессоров, также нашли документацию о пожарной безопасности, а из них вычеркнута фамилия ответственного. — Резюмировал Зайцев на совещании после обыска, зачитывая отчёт. Александр прошелся вдоль стола и остановился около Марка, положив руку ему на плечо. Ян усмехнулся, но Зайцев отвлек его: — Документы изъяли? Я смогу на них взглянуть? Вдруг ещё какой красоты упустили, жалко будет.

— У Вас хорошее настроение. — Подметил начальник отдела коммуникации молодой подпоручик, инженер Матвеев. Вебер покосился на него с немым вопросом, на что инженер затих, начав ковырять бумагу карандашом.

— Я надеюсь, хорошее настроение будет у нас у всех, когда мы наконец найдем поджигателя. — Заключил Марк, опираясь на стол и снова глядя на Зайцева.

Александр кивнул и, попросив у Яна возможность ознакомиться с бумагами, продолжил: — Помимо, был найден склад оружия, разрешения на которое у Вальева нет… Ну что за это такое? Нехорошо, с детьми ж работал.

Когда рапорт снова оказался на столе, Марк заинтересованно оглянул его и вытащил между листов список из наименований найденного оружия. Среди них числился Браунинг, винтовки разных вариантов, что вызывало множество вопросов. Жена клялась, что впервые видит найденное. Изучив список, Вебер воскликнул: — Винтовка Крнка? Она ж уже как тридцать лет снята с эксплуатации.

— Думаешь, у него могло это остаться со времен военной службы? — спросил Зайцев, на что Марк подтвердил: проректор служил во времена русско-турецкой войны, но тут вступился Юровский:

— Я видел эту винтовку, ей не больше десяти лет, может, пятнадцать, но никак не тридцать, сколько прошло с той войны.

— Он же ушел из армии только в начале нулевых, — ответил Вебер, — только каким образом ему удавалось хранить такое в многоквартирном доме? Судя по рапорту, в его кабинете склад организовался в гардеробной? — В голосе Марка прозвучала ирония, — И жена не знала? Что-то не так, как минимум потому, что на оружии отсутствуют какие-либо метки. Либо я не вижу их в списке.

Ян встрепенулся моментально: — Вот в этом интересно, что на винтовках и револьверах на месте, где должно быть клеймо номера затёртость. — Совет в этом весьма заинтересовался.

Криминалисты принесли закрытое в льняные паласы оружие в зал заседаний. Первым с револьвера полотно снял начальник отдела временного содержания Колесов — среди собравшихся он был ровесником Яну и служил в чине поручика. Юровский посоветовал ему особенно не трогать найденное без защиты. Марк молча смотрел на представленный материал и подмечал, что действительно — на стволе узнанной им винтовки Крнка наждачкой стерт номер, по которому она и метится. Из логики это действие казалось бессмысленным, ведь внутри также есть клеймящиеся детали, по которым можно задокументировать модель оружия. Зайцев оценил и подтвердил старость и непригодность устройств для использования. Один Матвеев сидел смирно, предоставив изучение коллегам.

Громогласный Колесов объявил: — Это что ж должно перемкнуть у человека, чтобы из армии отказаться от чина ротмистра и перейти работать в институт?

Зайцев, которого насмешливость поручика раздражала, парировал дерзко: — Ну у Вас же что-то перемкнуло.

Колесов, который пару лет назад уволился из армии, перейдя работать в полицию, всем видом показал неудовольствие высказыванием начальника, поэтому ответил: — Я из-за травмы плеча, да и куда ушел — в полицию! Вы же тоже ушли.

— Я ушел, поскольку армия мне чужда, я хотел стать полицейским, а не потому, что некуда было податься. — бросил Зайцев. Оба уловили на себе осуждающий взгляд Вебера, но и он не остановил разыгравшегося Колесова. Довести подпоручика виделось ему чуть ли не первостепенной задачей. С Александром они не ладили изначально, из-за весьма пренебрежительного отношения Колесова к нему — невзрачный молодой человек в очках, внезапно вставший выше по должности, это подкрепило профессиональную неприязнь.

Колесов, осматривая очередной экземпляр, взял его в руки, обернув их в перчатки. Ян, как не пытался, не смог его остановить. Марк проследил за действиями поручика и подметил: — Спускового крючка нет. У меня ощущение, что… — Вебер не успел закончить, поскольку снова вступился начальник отдела временного содержания, пренебрегая тем, что сейчас говорит другой. Подняв недовольный взгляд, Марк возмущенно поддался вперед.

— Такое не используют в армии. — Бросил Колесов пренебрежительно и положил винтовку на стол.

Тут Александр не выдержал: — Да откуда Вам знать? Вы ж ни в одном военном конфликте не участвовали, где хоть как-то могло использоваться оружие по назначению. — Колесов оскорбился мгновенно и задал вполне логичный вопрос: «А Вы участвовали?» — на что Зайцев, поднявшись, чтобы быть с оппонентом на одном уровне, парировал без удовольствия: — Вам ветеранскую выписку показать? Нас с корпусом отправляли в Харбин в пятом году, чтобы баланс сохранять.

Нависло неловкое молчание. Марк ошарашенно смотрел на лучшего друга и в один момент выдохнул с мыслью: «Что я ещё о нем не знаю?». Зайцев кивком головы обещал пояснить позже, в споре решил закончить:

— Вам знакомо слово «субординация»? Вы так легко перебиваете начальство и ещё пытаетесь выставить себя в лучшем свете.

— Начальство… — буркнул Колесов, отведя глаза, и гневно воскликнул, глядя на Марка: — Балтов если бы не поставил, ничего не было.

Здесь уже решил подать голос Ян, пока скандал не перекинулся и на Вебера: — Ром, то, что ты на голосовании уговаривал своих взять позицию «против», и в итоге все равно не выиграл, это исключительно твоя проблема.

Марк, услышав это, переменил гнев на удивление и спросил: — Что за голосование? — Зайцев также в недоумении глянул на друга, мотая головой, общественность затихла, Вебер повысил голос: — Мне из вас всё щипцами вытягивать?

Сглотнув слюну, Матвеев осмотрел Яна и Романа, словно спрашивая разрешения, и заговорил: — Просто, через некоторое время после Вашего назначения… по отделам было проведено голосование о согласии с Вашей кандидатурой на должность начальника отделения. — Увидев, как у Марка горят глаза, инженер поспешил успокоить: — Шестьдесят восемь процентов были за Вас.

Пребывая в перманентном шоке, Вебер не мог подобрать слов, и поэтому продолжил Зайцев: — А насчёт меня никаких замыслов не было? — Матвеев пояснил, что все и так предполагали его, как заместителя, в случае назначения Марка, поэтому голосование было обобщенное.

— И судя по разговору, большинство несогласных были из отдела временного содержания? — Догадался Марк, — И я больше, чем уверен в том, какую кандидатуру предлагали они. Наверное, мне даже не стоит спрашивать, кто был инициатором.

Колесов потупил взгляд в пол, обиженно глядя на сидящего напротив Яна, и, услышав голос Александра, вздрогнул: — А что Вам не нравилось? Возраст, стаж или что-то другое? Может, Марк мало работает на благо отделения, или пятнадцать раскрытых дел за месяц — это шутка такая? — Вебер жестом попросил его убавить пыл, Зайцев только вздохнул, закатив глаза.

— В стараниях Марка Константиновича никто не сомневается, — Роман запнулся, — Просто Балтов никого даже пристально не рассматривал, кроме него. Я, конечно, понимаю, фамилия. В крёстных сам заместитель министра иностранных дел…

Марк чувствовал, как на его лицо ложился высокомерный взгляд коллеги. От его слов стало не по себе, но показывать это было совершенно не нужно. Вебер взглянул на поручика, передавая глазами столько эмоций, что было заметно, как Колесов, сидя, подался назад, сжимая губы. Однако, Марк не собирался ругаться и тон его начался вполне безобидно.

— Фамилия? Хотите сказать, что Антон Андреевич поставил меня на замену, только потому что мой отец — адвокат, тридцать лет своей жизни посвятивший спасению людей от судебного произвола и несправедливости? Что он — человек, которого даже спустя несколько лет после смерти вспоминают исключительно в хорошем ключе, которого до сих пор уважают? А то, что меня узнают, как его сына, уж простите. Вам же даже не известно и половины контекста, в котором упоминается отец, его натура и принципы. А я в этом жил. В шестнадцать лет на службу вышел, окончив Лицей, от коллежского регистратора начинал в районном управлении Красного Села. С тех пор, даже живя с семьей, я ничего от родителей не брал. Их единственным вложением было моё высшее образование, за что я им безмерно благодарен. Если Вы хотите думать, что мой карьерный рост зависит от моего происхождения, то я не могу Вас переубедить. В таком случае, я даже отдам должное Вашей уверенности. А своим происхождением я горжусь, пока отца всю жизнь убеждали о том, что он безродный.

Поднявшись, Марк таким образом обозначил, что собрание окончено, а с уликами разбираться будет непосредственно он с отделом криминалистики наедине. Мужчины угнетенно переглядывались, в конце концов сконцентрировавшись на Александре. Марк, увидев это, напомнил о себе, стоя у лучшего друга за спиной, не сдерживая строгости: — Если теперь никто не сомневается в моих полномочиях, то спешу сообщить, что все оштрафованы за нарушение рабочего порядка и устава, я не исключение. А все, кого что-то не устраивает, могут написать заявление по собственному, а не устраивать мятежи и головную боль всем вокруг. — Положив руку на плечо Зайцева, Марк позвал его с собой. Александр, взяв свои бумаги, ушел без слов.

В зале совещаний на минуту организовалась тишина. Ян, оглядываясь в сторону двери, решил тоже не задерживаться, окликнул из коридора своих подчиненных, а оставшимся начальникам сказал: — Может, вместо того чтобы собачиться и что-то кому-то доказывать, работать будем?

— А мы что, не работаем что ли? — возмущенно воскликнул Колесов, подпрыгнув.

Юровский, уперевшись руками в стол, окинул коллегу многозначительным взглядом и шепотом проговорил: — Ты, вместо того чтобы пытаться принизить молодого начальника чисто из-за возраста, о себе бы подумал. А что ты сделал, чтобы тебя хоть как-то рассматривали? Правильно Зайцев сказал, что Вебер результат давал и дает до сих пор, и, если бы не он, отделение бы сократили к чёртовой матери. Потому и сомнений о его назначении у большинства не было. А у тебя полтора офицера, которым ты смены снизил за поддержку. — На этой ноте он, выпрямившись, ушел, вместо него пришли криминалисты, уносящие улики обратно в хранилище.

По пути в кабинет, Зайцева остановил секретарь и передал несколько бумаг на подписание — Марк шел рядом с ним. Зайдя и закрыв дверь, Вебер, проследив за выражением лица Александра, смотрящего на него вопросительно, и спросил сам напугано: — Почему ты никогда не рассказывал, что воевал?

Улыбнувшись внезапно, Александр пояснил: — Я утрировал, чтобы просто догнать до сути. Нас с корпусом отвезли в Харбин на месяц, может быть, а тогда как раз началось Мукденское сражение. Что-то вроде практики было. Мы были в глубочайшем запасе, я, так как был совершеннолетний, поближе. Я не был задействован в боевых действиях, но в какой-то раз в батальоне числился. Отсюда и записка в военном билете.

Марк выдохнул, опираясь спиной на дверь. Раздался стук, и кабинете показался Ян. Пока Александр отошел со своими документами, глава отдела криминалистики обратился к Веберу.

— Я не успел сказать, но у меня было предположение насчет всего этого оружия. Просто, Вы же указывали в рапорте о допросе Адышева про поджигателей? Группировку организованной преступности, орудующей в Европе. Тогда, стоит учитывать, что у них наверняка есть силовики, и нужно как-то защищаться. Может, Вальев пытался защититься от них?

— Очень разумный вариант. — Ответил Вебер задумчиво, — А в его документах не было никаких перемещений за границу за последнее время?

— Нет, но есть информация о его бурной деятельности в отношении департамента полиции, якобы он носил туда какие-то заявления. — Поведал Ян, и Марк этим очень заинтересовался. Подошедший Зайцев предложил сделать запрос в департамент. Вебер поручил Яну заняться освидетельствованием найденных экземпляров и провести экспертизу по мере возможности — дело муторное, долгое, но важное. Выйдя в коридор, Яна сразу окликнул секретарь коммуникационного отдела и передал бумагу несколько встревоженно, говоря, что она пришла только что из Варшавы.

Юровский принял документ в руки, внимательно изучая содержимое. Его реакция проявилась небыстро, но взгляд отображал озабоченность. Марк, подойдя ближе, получил бумагу на руки, и Ян сказал обеспокоенным тоном: — В здании центрального управления исполнительной полиции Варшавы пожар. Требуют кого-то из столицы для разбирательства.

Выразив негодование метким междометием, Марк положил сообщение на стол и спросил, так как сам ничего из сообщения выяснить не мог — оно было на польском: — Им нужна какая-то документационная аккредитация? — Ян ответил, что это займет лишнее время.

— Думаете, это очередной поджог? — посоветовался Юровский нервно и отпрянул от стола, — У нас здесь дело керосином с этими студентами пахнет, ещё и там.

— Если бы у нас было время рассуждать, мы бы обязательно этим занялись. — Отрезал Марк и спросил у телеграфиста откуда было перенаправлено сообщение, — Похоже, всё, что касается пожаров, теперь автоматически переправляют нам. Хорошо…

— Что? — Немногословно отозвался Ян.

— Как криминалист, оставайтесь здесь, чтобы оформить дело и провести первичное доследование сверху, хватит и меня. — Сказал Вебер уверенно, — По-русски же они понимают. — Тут сбоку отозвался секретарь, говоря, что из департамента не прислали второй экземпляр на русском языке и перенаправили только польский. Ян скептично усмехнулся и, поблагодарив Марка, ушел. Явился Зайцев, не знающий произошедшего.

Марк заботливо потрепал его за плечо и сказал: — Я становлюсь очень склочным с возрастом, тебе не кажется? — Александр засмеялся, — Составь мне компанию съездить в департамент, спросить, что за заявления им оставлял проректор Естественной Академии?

Здание главного департамента полиции находилось в трех километрах от отделения, но, так как начался дождь, следователи предпочли отказаться от пешего способа преодоления этого расстояния. Встав под дверью из красного дерева, Александр оглянулся на свои часы и, показав на них, сказал: — Может, у них перерыв?

— Я тебя умоляю, это не то заведение, где предусмотрены выходные и смены. — Ответил Марк и оказался прав. В пыльной приемной с зеленым ковром и дубовой обивкой стен не было людей вообще. Зайцев, хмурясь от приторного скрипа двери, заглянул за высокий стол стойки и глянул вглубь коридора. С лестницы спустился мужчина в пикейном жилете, ещё не зацепившемся в сознании высшего общества, как нормы моды. Он, по всей видимости заметивший присутствие кого-то в приемной, оторвался от изучения своих документов и с большим одолжением обратился к посетителям. Господин подошел к столу, Марк представился вероломно, стараясь не упустить выделенного им внимания. Служащий практически отвлекся, если бы не услышал недовольный кашель Зайцева и не увидел перед собой полицейское удостоверение со знаком отличия. Мужчина мгновенно переменился и стал внимательнее. Вебер начал объяснять ситуацию, пока в приемной не появился другой господин, гораздо старшее и, вестимо, выше по званию, отвлек подчиненного и косо посмотрел на полицейских. Секретарь представил их следователями из Четвертого отделения. Господин подполковник кивнул и принялся всяческими отвлекающими манёврами бесить Марка.

— А какое у Вас звание? — спросил господин, передвинув вазон на стойке.

— Поручик, вот удостоверение. — Ответил устало Марк и, не успев вновь развернуть книжку, как подполковник улыбнулся, оглянув молодого человека с особой притязательностью.

Хмыкнув неслышно, он сказал: — Такой молодой, а уже поручик, ещё и начальник отделения, — Вебер сдерживался, чтобы не начать острить, оглядываясь на лучшего друга, он повторил свою тираду в сокращенном формате.

— Мне двадцать семь, — кротко оговорился Марк, убирая удостоверение, — в расследовании по поводу пожара в Естественной Академии до нас дошла информация, что признанный погибшим в этом пожаре проректор Академии Вальев сообщал в департамент о людях, организовывающих поджоги общественных зданий. Нам важно с ними ознакомиться.

Подполковник толкнул секретаря в бок и спросил воспитательным тоном: — Что ты должен спросить? — виноватый молодой человек качнул головой и, запинаясь, потребовал у полицейских официальный запрос.

— Мы и пришли, чтобы сделать этот запрос. — Заявил Александр и вышел чуть вперед, — Так реакция гарантирована.

Подполковник неуютно поежился такой стратегии и поспешил указать секретарю его новую фразу, и подчиненный, как заведенный, произнес: — Мы имеем права не выдавать подобную информацию нижестоящим инстанциям. — И добавил, — Судя по записям, никаких сообщений с его стороны не было.

Марк, старательно сдержав эмоции, свел зубы до скрипа и, видя обращенный к себе высокомерный взгляд подполковника, осмотрел их обоих и, нехотя поблагодарив, сотрудников департамента, направился к выходу. Зайцев молча последовал за ним и, уже на улице, когда захлопнулась дверь, высказался: — Восхитительная коммуникация.

— Какие важные стали, мы уже нижестоящая инстанция! — Возмущался гневно Вебер, выйдя к набережной и опершись на ограду. Капал дождь, Александр раскрыл зонт и, подойдя к другу, накрыл им их обоих. Марк был взбешен и расстроен одновременно: — Как будто только нам это надо. Почему такая пассивность? Желание сберечь себя заслонило нашу первостепенную задачу, как полиции — людям помогать.

— Да я понимаю, почему у них такая реакция, — сочувственно сказал Зайцев и, когда Марк обратил к нему заинтересованный взгляд, вздохнул, — Министерство сделало официальное заявление, обратив происшествие с пожаром, как политическое, а значит ещё неделя, и его переведут от нас в Сенат. — Вебер отвернулся с ошарашенным видом и тут уже не сдерживался в выражениях, — Либо мы сами раскрываем его до двадцать девятого числа, либо дальше они обернут его в ту обложку, в какую хотят.

Прикрыв лицо руками, Марк расправил взбитую ветром челку и заявил: — Если они так результата требуют, то не тот повод выбрали. За последние дни несколько пожаров, а для них это шутки какие-то? Теперь в Варшаве, да не где-то, а в Центральном управлении полиции. Они так же хотят?

— Тебе стоит съездить туда, выяснить, может, эти поджоги связаны, а оттуда уже сможем плясать в оставшееся время. Я фактически могу лишний день накинуть, назначить на двадцать девятое перевод и сводку документов, а в этот день передавать дела нельзя. — Зайцев обхватил Вебера за плечи и прижал зонт пониже от нарастающего дождя, — Мы с Яном во время твоего отсутствия прошерстим документы касаемо пожарной безопасности, может, сможем открыть косвенное дело, которое останется при нас в любом случае. В Варшаве по любому кроме пожара много других дел, поэтому лучше разобраться с ними, чтобы оставалось меньше головной боли.

Выслушав предложение друга, Марк выдохнул, как при сильных муках совести, но закивал, соглашаясь выполнить выбранное им самим поручение касаемо Варшавы, а здесь пока что высказался, что он, не имея к этим «вышестоящим инстанциям» никакого отношения, кроме отчетности и подчинения, как лицо российского закона, чувствует вину и безысходность одновременно. Зайцев понимал его и разделял, но просил себя не губить, убеждая в том, что люди ценят их труд, направленный на защиту безопасности.

Глава 17 — "Фаталист"

Вечером перед тем, как отправиться ночным поездом в Варшаву, Марк оставлял Владимира с некоторой тревогой, но более-менее спокойный вид брата убеждал его, что ему получше. Владимир даже улыбался, что не могло не радовать и вызывало трепет в ноющем сердце. Собрав вещи, Марк обнаружил, что Владимир стоит в проёме двери и внимательно наблюдает за каждым действием брата. Веберы переглянулись многозначительно, и в этот самый момент Владимир, одернув рукава рубашки, подбежал к брату и обнял его за талию, прижимаясь к груди. Это оставалось их любимое положение с детства, только рост младшего уже не соответствовал подобным объятиям, и, как бы он не старался, макушка уже все равно задевала лицо. Но это не мешало Марку вытягиваться чуть сильнее и приглаживать волосы, вторую руку положив на плечо Владимира.

— Возвращайся быстрее, без тебя скучно. — Пробормотал младший уже почти до конца сломавшимся голосом, с некоторым скрипом и прорывающимся писком, прислушиваясь к сердцебиению Марка.

Марк, улыбнувшись, кивнул и, рассмотрев голову брата, с заботой спросил: — Когда оно появилось? Не могла же прядь моментально поседеть. — Владимир ответил, что не замечал её до того злополучного дня, но, судя по тому, что он замечал в зеркале, списывая на падение света или просто истончение волоса, прошло около месяца.

— С биологической точки зрения, седина — следствие отсутствия пигмента. Это не может быть генетика, у отца к его почти пятидесяти годам ни одного седого волоса было, нет вредных привычек, заболеваний сердца, только если нехватка витаминов или стресс. Он у меня хронический. — С дискомфортом сказал Владимир и понурил голову. Марк сострадательно приобнял младшего.

Проводы продлились недолго. Марк передал ключи домоправителю и, обговорив какие-то мелкие хозяйственные вопросы, уехал в сторону Варшавского вокзала. Владимир, выйдя на первый этаж, сразу был найден Егором Феликсовичем, предлагающим ему поужинать, с величайшей заботой и искренним переживанием. Владимир поблагодарил его и вежливо отказался, показав тетрадки в руках, он указал в сторону веранды и сказал, что хочет немного посидеть там перед сном. Некрасов согласился и ушел в свой кабинет заниматься веданием запасов. Владимир, осмотрев пустую, освещенную бледным светом свечей комнату, направился на веранду, вход в которую располагался прямо под лестницей.

Это было просторное помещение на задней стороне дома, выходящее в сад стеклянной дверью и всей стеной окон в пол. Там обычно, особенно вечером, было темно, поэтому Владимир постарался расположиться поближе к высокому окошку из кухни, откуда лился яркий свет, залез на большое плетеное кресло с босыми ногами и, опершись на столик впереди, развернул свои тетрадки. Волей-неволей, внимание все равно цеплялось к маняще красивому и одновременно устрашающему виду сада в глубоко вечерний час. Из-за забора выглядывал одинокий, пыльный фонарь, смытый на пейзаже с ветками высокой сирени, качающейся на ветру неподалеку. Сад на участке был небольшой, примерно в три сотки, но на них умещалось три яблони, ежегодно дарящие хозяевам крупные, сладкие краснобокие яблоки, две груши и даже слива, несколько кустов пионов — это были любимые цветы Анастасии Сергеевны, потому, когда они въехали в этот дом, Константин Иванович с надеждой порадовать жену, посадил эти цветы, и теперь каждое лето они пышными бордовыми цветами напоминают детям о родителях, о существовании искренней, бескорыстной любви к чему-то или кому-то. Центральная часть сада была пустой, раньше там стояли большие качели, но в одно лето была сильная буря, буквально выдравшая качели из земли и сломавшая их. Теперь на месте, где они стояли, все заросло травой, которую стараются летом регулярно подрезать. Сейчас же на её месте трава пожухлая, серо-коричневая, но среди неё можно было разглядеть проклюнувшиеся яркие пучки свежей зелени. На плодовых деревьях понемногу завязывались бутоны цветов, совсем скоро сад должен превратиться в безумно красивый уголок, где все засыпано белыми и розовыми лепестками, перемежающимися меж собой, как гирлянда. По утрам на этих бархатных цветах оседала роса, и это выглядело ещё более завораживающе — как будто на румяной коже рассыпались бриллианты, отражающие все вокруг, как маленькие зеркала. С приходом мая все должно засиять, заискриться и налиться животворящим цветом.

На веранде было тихо, разве что с кухни доносились свойственные ей звуки. Стекла не особо хорошо пропускали звук, разве что можно было бы открыть небольшое окно на боковой стене, тогда можно услышать всё, что происходит в кустах. Поглазев на двор ещё какое-то время, Владимир всё же вернулся к своим записям, желая наконец отвлечься и погрузиться в любимое дело.

Наука, как он говорил давно, на том самом экзамене, это то, что его вдохновляет и направляет, позволяет убедиться в своей индивидуальности и способности к обучению. Получение новых знаний и усовершенствование старых задавало мотивации работать дальше. Учёба в специализированном заведении высшего класса, где тебе не предлагают «соперничать» с одноклассниками по гимназии, что в спирте различают только водку, а проявить себя в компании с такими же горящими наукой ребятами, которым интересен процесс и логика, с которыми есть о чем поговорить, вкупе с преподавателями, всю жизнь посвятившими любимой науке. Занимаясь своим делом, Владимир почти не замечал минусов, он поистине наслаждался своей студенческой жизнью и, вспоминая год в гимназии, дергался от неприятного чувства. Гимназия пугала его исключительной религиозностью подходов, именно поэтому уроки естествознания и истории проходили с оговоркой воли Божьей, а Владимир не понимал этого и стремился всячески отстраниться от религии. Спокойствие пришло со студенчеством, когда про религию, наконец-то, можно было забыть.

Впечатленный Владимир, взойдя на порог Академии впервые, как студент, не почувствовал себя белой вороной, а наоборот, встретившись с людьми, ему знакомыми, что были на экзамене, был рад. Они, зная о его первом месте, не стали считать Владимира зазнайкой или позёром, они увидели в нем коллегу, а речь на экзамене многим понравилась. Первое время преподаватели во время переклички узнавали Вебера именно с этими словами: — «А, это же Вы устроили фурор на вступительном экзамене своей речью?» — И Владимир смущенно склонял голову, пока одногруппники поддакивали преподавателю. Он был одним из самых младших в группе из двадцати человек, остальным на момент поступления в основном было по шестнадцать. Владимир прошел начальное образование экстерном — из-за своей большой любви к учению, он был зачислен в средний класс гимназии, длящийся пять лет, в девять, а не в одиннадцать, как положено. Это не мешало Владимиру ловко осваивать программу и продолжать любить учёбу.

На втором курсе из четырёх, Владимир понимал, что ему может быть интересно для дальнейшего изучения и научной деятельности, и показывал пристрастие к кафедре практической и экспериментальной химии. Преподаватель одобрял рвение студента и не противился попыткам Вебера получить как можно больше знаний в данной сфере. В спиртах он уже ворочался, как заведенный, мог по памяти рисовать структурные формулы органических соединений любых видов, какие только известны химикам. Владимир получал от этого удовольствие.

Друзья, которыми он обзавелся в академии, были немного старше его, примерно на год, но это не мешало их общему увлечению. Однако, умником никто их них не прикидывался, они жили свою жизнь, один даже оставался по уши влюблен в девушку из семьи священника неназванного собора. Они вели обычную жизнь подростков, какая уместна в тех условиях, в каких они живут. Обучение спасало их от армии, поэтому парни могли быть спокойны. Но жизнь всё равно находит чем проверить и удивить, одним из таких событий стал недавний пожар, кажется, изменивший множество жизней. Владимир пока что старался от этого абстрагироваться, срабатывала реакция «замри». Он с неуютом признавался, что вряд ли сможет жить иначе, но впечатление потихоньку отпускало его, заглушая в памяти все воспоминания.

Панорамные окна можно было завесить плотной шторой и слуги каждый день делали это, надеясь, что потенциальные воры решат, что это стена, а не стекло. И сегодня, на веранду вышла Полина, машинально спустила завязки с полотен, и только спустя полминуты заметила в углу Владимира. Обеспокоившись его нахождением здесь, девушка всё-таки закрыла шторы и ушла. Владимир выдохнул неспокойно и постарался снова заняться материалом к своей курсовой. На веранде действительно стало немного уютнее.

Вдруг, раздался скрежет по тонкой фанерной стене, словно кто-то раздвинул плотно прилегающие кусты. Владимир рефлекторно отпрянул от стены, с опаской заглядывая в верхнее окошко, ничем не закрытое, залитое черной, немного переливающейся от стоящего сбоку фонаря, краской неба. Шорох не прекращался. На мышь это не было похоже — уж слишком очаг движения крупный для неё. Разве что большая собака или даже человек. Владимир на свой страх и риск поднялся на ноги прям на кресле, что позволило удобно заглянуть в окно. Уже издалека он увидел веревку, зацепленную за прут забора. Набравшись смелости, Владимир подошел ближе, не слезая с кресла, схватил раму за ручку фрамуги и, среди голых веток кустов шиповника разглядел невероятно знакомую ему фигуру. Открыв окно, Вебер прильнул к нему и окликнул человека.

— Паш! — Шепотом шикнул Владимир, на что человек отозвался. На Вебера снизу вверх посмотрел Павел Адышев. В его глазах виднелся испуг и нечеловеческая тревога. Он был весь взъерошенный, точно спал в этих кустах неделю, с неимоверной отдышкой и подгибающимися коленями. Владимир был в полнейшем смятении, поэтому даже не знал, какие вопросы задавать, только в моменте надумывал себе страшные варианты развития событий или содержания его слов. Напуганный Адышев сделал все за него.

Он был встревожен до ужаса, трясся и захлебывался. Вдохнув поглубже, Павел заговорил: — Я боюсь, не знаю, что происходит, но это я. — Он громко всхлипнул, оглянувшись, подтянулся к окну и повторил: — Это всё я!

— Паш, чёрт ты этакий, говори яснее, я тебя не понимаю! — Воскликнул в ответ напряженный Владимир с отсылкой на известное произведение Сервантеса и совсем высунулся из окна, — Что случилось?

— Твой брат дома? — Спросил Адышев, утирая нос рукавом.

— Нет, в Варшаву по делам уехал, дня через два будет дома. — Пояснил Вебер, и юноша внизу запричитал себе под нос, — Скажи мне, ты всё равно зачем-то сюда лез.

Павел одернул себя за рукава и выпалил, сдерживая слёзы: — Это я поджёг Академию.

Владимир не верил своим ушам, а потому счёл, что у друга жар и он бредит. Но Павел выглядел абсолютно серьёзным. Вздернув замок кофты, он обнажил свою крепкую шею и показал татуировку из трех точек на её боковой части, ниже уха. Даже в темноте их было хорошо видно на светлой коже. Вебер продолжал сомневаться и теряться в том, что его окружило в последние две минуты. Павел вновь заговорил в истерике:

— Они завербовали меня, потому что мы бедные, предлагали помочь с работой взамен на небольшие услуги, я честно делал это против своей воли, если бы не это, они грозились убить меня и всю мою семью, а теперь угрожают убить, если я кому-то расскажу.

На шорох и голос откликнулись слуги, в том числе домоправитель Егор Феликсович. Он, как человек с большим армейским опытом, сразу определил источник переполоха и натурально выдернул Павла из боковой части в сторону сада, удерживая за «шкирку», называя его малолетним преступником, что добивало и так рассыпающегося Адышева. Владимир, не взирая на босые ноги, выскочил в сад, отодвинув штору и открыв дверь, и окликнул домоправителя: — Это мой одногруппник, всё хорошо! — Вебер приблизился к другу и, заглядывая в его виноватые, полные боли и отчаяния глаза, спросил ещё раз: — Ты болен, или что? — Павел завертел головой, трясясь от страха. Владимир, видя это, предложил зайти в дом.

На темной веранде стало прохладно. Усадив друга на кресло, Вебер постарался осознать, что происходит, но из всей полученной информации складывалась лишь паника. Это невозможно было принять, но Павел действительно рассказал план своих действий в тот вечер, и Владимир уже не мог не поверить. Он с ужасом смотрел на друга, чувствуя скверный привкус горечи на языке и учащенное биение сердца. Свалившись с этим признанием, как снег на голову, Павел сидел, цепляя ногтями нижнюю губу, тем самым принося себе боль.

— Ты же был на допросе в полиции. Почему ты там во всем не сознался? — Спросил Владимир, стараясь не давить обвинением.

— Тогда меня не мучала совесть так сильно, а теперь я спать не могу, я чувствую себя отвратительным человеком, а ещё постоянную угрозу. — Пояснил юноша, пускаясь в объяснение, — Мне проще сказать это кому-то близкому, хотя я прекрасно знаю, насколько это опасно.

Вебер интересовался: — Кто эти люди, что указывали тебе?

Павел замотал головой вновь, говоря, что он виделся с главарём единожды, но никогда не видел его лица. В день, когда нанесли татуировку, он дал ему указание и дальше только его пособники пугали Адышева, угрожая всячески, склоняя бедного студента к страшному деянию.

— Напиши повинную в полицию. Так будет проще. Да, придется выступать на суде, хотя, я не знаю, как все эти процедуры проводятся. — Предложил Владимир, не зная, куда себя деть.

— Дожить бы до этого суда. — С болезненной, истерической усмешкой ответил Павел, его глаза дрожали, а руки давили друг друга до белых пятен. Он понимал, что его ждёт теперь, и жалел, — Они знали буквально всё про меня и мою семью, даже когда умер мой отец и из-за чего. А полиция? Мать накрутила себя настолько, что даже ходила к Марку Константиновичу, просила меня не сажать, я еле её успокоил. Именно с тех пор меня и мучает. Теперь-то уже что? Они убьют меня.

Владимир с отстранением наблюдал за угасающим другом, боясь совершить лишнее действие или обронить не то слово. Он разочаровано и бегло выпалил: — Фаталист, почему же ты рассказал именно мне?

— Ты — брат следователя, да и я доверяю тебе больше. — С безнадежностью прошептал Павел и попросил, высунув из кармана свернутый в три раза листок: — Передай моё признание брату. Это записка, по которой я полностью подтверждаю всё, что ты скажешь.

Адышев встал с кресла и обратился в сторону дома. Дыхание его было удивительно ровным, а движения плавными. Владимир осмотрел его фигуру, подведенную светом из коридора, и печально вздохнул, не представляя, что сейчас ощущает друг. Промотав в голове события вечера одиннадцатого апреля, Вебер к своему разочарованию в итоге сложил весь пазл и был в глубоком отчаянии, пограничном с апатией. Он тоже поднялся, зажав листок в руке, и молча предложил Павлу проводить его до двери. Адышев сам собрался уходить. Его больше ничего здесь не держало.

Пройдя по коридору, Павел без лишних эмоций пожал Владимиру руку и, молча вышел в открытую Вебером дверь, на широкое крыльцо. Владимир в смутной тревоге ждал, пока юноша спустится. Павел, сделав шаг вперед, оказался в луче света наружной лампы и, внезапно среди этого потока раздался секундный свист, а вслед ему оглушительно громкий хлопок. Владимир понял — это выстрел, от которого Павел с окровавленным виском тут же свалился замертво.

Вебер отпрянул от двери. Рядом оказался домоправитель, закрывший юношу своим телом. Выстрел эхом раздавался в голове, как звон, а тело словно онемело, покрылось льдом. Егор Феликсович заметил стрелка возле забора, как и то, что револьвер того направлен в сторону двери. Некрасов крикнул в его адрес уместное оскорбление и, немедля, выставил в его сторону пистолет. Фигура стрелка пропала у забора мгновенно. Владимир успел лишь глянуть на бездыханное тело друга на крыльце, прежде чем Егор Феликсович захлопнул дверь и закрыл её на засов. Вебер не мог нормально дышать. В его сознании снова что-то поломалось, и даже на вопросы домоправителя он просто не мог открыть рот. Выскочила Полина и другие слуги, и так обеспокоенные визитом незваного гостя. Полина приобняла Владимира за плечи и отвела от двери, стараясь привести его в сознание.

— Боже, он весь бледный. — Воскликнула одна из служанок и отправилась за чем-то в подсобку. Полина по-матерински прижала голову Владимира к себе и оглянулась на отца. Егор Феликсович, отбросив от себя пистолет, словно он ему никогда не принадлежал, не в буквальном смысле схватился за голову и припал спиной к двери.

Полина попыталась окликнуть отца, но он не отзывался. В доме стало тихо, только через несколько минут послышались шаги в сторону дома и стук в дверь. Уездная полиция интересовалась произошедшим. Поняв, что хозяина нет дома, они заговорили с домоправителем. Офицер заметил на полу брошенный револьвер, и Некрасов попытался объясниться обороной, он не стрелял, а лишь пригрозил, защищая ребёнка. Владимир сидел в столовой, снова глядя в одну точку. Всё вернулось на круги своя, хотя прогресс восстановления так недолго, на радовал успехами. Только, закрывая глаза, Владимир теперь видел и прокручивал ненарочно в голове роковой момент выстрела. Звук вновь всплывал и проходился по коже, словно Вебер сам пережил этот удар. Вспоминая, Владимир вздрагивал, вместе с ним от беспокойства вздрагивали слуги, ведь им тоже было невозможно справиться с тем, что только что произошло.

Полиция ушла, унося с бригадой тело. Было обещано о заведении уголовного дела, от чего Егор Феликсович волнительно закрывал рот рукой и глубоко дышал. Полина встретила его на входе в людскую и, заведя в более спокойный уголок, обняла со всей лаской и теплотой, стараясь утешить.

— Пап, ты все сделал правильно. — Убеждала его дочь, — Это страшно, и ты повел себя, как настоящий мужчина. — Некрасов обнял её, с пониманием и страхом глядя на сидящего за столом Владимира — он выглядел опустошенным, и именно тут Егор Феликсович, а следом и Полина, разглядели на его голове седую прядь волос. Переглянувшись между собой, отец и дочь увидели в этом кошмарную картину. Полина, прижав к лицу платок, в сердцах прошептала: — Господи, бедный ребёнок. Без родителей остался в таком раннем возрасте, и столько на его век страшных событий пришлось. Марк ведь тоже не может его от всего огородить… — Она ушла в сторону кухни, оставив отца. Егор Феликсович смотрел на полуживого Владимира и думал о том же, что и дочь. Если жизнь состоит из испытаний и награждений, то перед этим юным мальчиком ей придется расплачиваться на протяжении многих лет.

Глава 18 — "Второй Париж"

Варшаву, столицу Царства Польского, иногда за глаза называли «Вторым Парижем». Город жил, словно каждый день последний, со вкусом и своим национальным колоритом. Везде был слышен родной государственный язык. Приписка к Российской империи и несправедливая история не мешали полякам не терять своей национальной самоидентификации. Они жили, гордились своим языком, великим Шопеном, Коперником, объяснившим положение небесных тел по отношению к Солнцу. Строили новые города, возводили школы и суды. Конечно, Россия влияла на Польшу — внедрялось всё, даже валюта, но поляки жили, работали и воспитывали детей.

Польша всегда казалась страной весьма активной и наполненной жизнью, молодостью. Благодаря схожим менталитетам с русскими, украинцами и другими славянскими народами, поляки не отторгали так, как многие иностранцы. Да и не могли русские считать поляков иностранцами, как и казахов, и финнов, и прибалтов. Огромная страна — огромная широта национального разнообразия. Но, возвращаясь конкретно к Польше, эта часть как раз из-за славянской схожести не описывалась как колония в мозгах политически просветленных людей. О своём суверенитете поляки заговаривались, отсылаясь к средним векам, когда сформировалась их столица, позже по склонам берегов Вислы прошли веяния двухсотлетней Речи Посполитой, но разделы, проходящие по ее землям на протяжении уже двух веков, не дали полякам сдаться.

Марк прибыл в Варшаву в десятом часу утра на Петербургский вокзал, расположенном в северо-восточной части столицы и незамедлительно вышел на вокзальную площадь, желая отвергнуть себя от множества людей, желающих посетить Варшаву именно сегодня. На площади с небольшой часовней и парочкой зданий, выполненных в похожем стиле, что и на площади Рёмерберг во Франкфурте, на счастье, было тихо, лишь с вокзала доносились гудки паровозов и стук отходящих составов. Согласно плану, времяпрепровождение здесь должно занять не более дня, иначе Вебер сам сведет себя с ума. Марк решил остаться у стены. Солнце по-настоящему пригревало, в противовес мрачности и серости Петербурга, уже цвели яблони в ближайшем сквере, прохожие появлялись на улицах без пальто и жилетов, потому Марк, привыкший к холодным ветрам, смутился и снял с себя пальто. В костюме было совершенно не холодно, а даже наоборот.

Вдруг на горизонте, среди автомобилей и повозок, плавно передвигающимся по дороге, показался внимательно переходящий дорогу молодой человек в форме, с погонами сержанта польской исполнительной полиции. Он, взобравшись на площадь, осмотрелся чутко и, сконцентрировавшись на фигуре Марка неподалеку, заинтересовался. Вебер не обратил на сержанта особого внимания и поэтому, когда молодой человек показался рядом, сначала недоуменно дернул головой от неожиданности. Узнав Вебера, сотрудник отдал честь, будучи при головном уборе, и представился по уставу.

— Войцех Новак, сержант Центрального управления полиции Варшавы, помощник коменданта. Прошу прощение за опоздание. — Молодой человек склонил голову виновато, — Комендант направил меня быть вашим сопроводителем, Марк Константинович.

Вебер кивнул, так как отдать честь взаимно не мог, и наконец осмотрел сержанта. Войцех был ниже его, вероятно, младше. Но Марку понравилась его четкость, а особенно то, что молодой человек не стал оправдываться за своё опоздание. Говорил он по-русски четко, но был немного взволнован, от того произношение отчества получилось немного зажеванным. Поручик поблагодарил его и сказал:

— Как только нам пришло уведомление о пожаре, мы постарались отреагировать. Могу ли я ознакомиться с первичным расследованием и местом?

Войцех согласился и предложил пройти до здания управления пешком. Оно находилось прямо по проспекту и идти было не больше пяти минут. Марк согласился. По пути Новак рассказал, что произошло в пожаре позавчерашним вечером.

— Это был конец рабочего дня, уже многие ушли домой, и я собирался, шел отметиться на пост, пересекся с коллегой из другого отдела, мы поговорили в холле, а когда вышли примерно в пол-одиннадцатого вечера, очень сильно горелым запахло, смотрим — левое крыло горит на третьем этаже, и уже прилично. Мы за пожарными, в это время пожар перекинулся на стоящий рядом дом, там погиб парень, его только пожарные и нашли. Получил ожоги, несовместимые с жизнью. — Поведал Войцех и нецензурно выразился по-польски, сглаживая реакцию.

— Больше никто не пострадал? — спросил Марк, внимательно следя за рассказчиком и ловя себя на мысли о странных совпадениях — левое крыло, третий этаж, быстро разрастающийся пожар, сложный для тушения, в конце дня ближе к ночи. Всё это казалось делами одной цепи.

— Только те, кто пытался спасти из архивов какие-то документы, получили ожоги, но всё равно большая часть сгорела. — С грустью сказал Войцех, оглядываясь на Марка, и вдруг спросил: — А как дела в столице? Есть информация про крупный пожар.

Марк окинул сержанта строгим взглядом, говоря: — Да, в здании Естественной Академии. Одиннадцатого числа, и тоже лишь один человек числится погибшим, всех остальных удалось эвакуировать.

— Как думаете, эти два случая похожи? — намекнул проницательный Войцех, — Там тоже поджог?

— Такой вариант есть, и он главный, но есть одна разница. — Посетовал Вебер, склонив голову, — Управление полиции, где уставом запрещено стрелять и хранить взрывоопасные, возгораемые вещества, и Академия с десятком биохимических лабораторий. Возгорание началось именно от места лаборантских, где хранятся реактивы, одно неловкое движение, и что-то может взорваться просто от соприкосновения с воздухом. Но отметать неестественную природу пожара нельзя, всё-таки, и возгорание от реактивов тоже, может быть, с большой долей вероятности кем-то спровоцировано.

Вебер замедлил ход, поскольку увидел на другой стороне улицы сгоревшее управление. Остановившись, Марк оценил по опаленным частям двух зданий размер возгорания и просчитал некоторые риски. Указав рукой на погоревший и слегка обвалившийся дом, Вебер спросил: — Там нашли погибшего парня?

— Да, на втором этаже. Вероятно, он потерял сознание из-за задымления и уже не смог выбраться. Его опознали, как Арона Юшковица, студента инженерного железнодорожного училища. Я по протоколу поспрашивал в училище, где учился Арон, говорили, что он был очень молчаливым и замкнутым, часто приходил избитый. — Ответил Новак и, вздохнув, продолжил движение в сторону управления.

— А кто занимается этим делом? — Нагнав сержанта, спросил Вебер.

— Комендант Мишель Осовский занимается этим делом. — По-армейски заявил Войцех и мгновенно успокоился, — Он сейчас в управлении, ждет Вас.

Пройдя ещё недолго по практически пустому, но чистому и ухоженному проспекту с деревянными высокими клумбами и оградительными заборами, Марк заметил высокое второе здание управления, но перед этим его взгляд пал на тумбу, где всё ещё висел газетный номер за семнадцатое апреля, где на первой полосе была водружена фотография Титаника, и сообщение о его крушении. Войцех предвосхитил вопрос поручика и сказал: — Для нас это особенно трепетное событие — у губернатора в этом круизе погибла дочь. — Новак понурил голову, Марк понимающе склонил свою, выражая сочувствие. До управления они решили дойти в тишине.

Внутри, в трехэтажном здании с центральной башней с часами, их встретил комендант. Он пожал Марку руку и с доброжелательным видом провел в кабинет, где можно было бы спокойно заняться делами.

— Не беспокойтесь, если что, секретари со всем помогут, документацию ведем на русском языке, как указано, проблем не будет. — Сказал деловито Мишель, показывая просторный кабинет с бордовыми стенами и деревянными, лакированными буазери, широким столом и множеством стеллажей. — Можно сказать, что это служебная квартира, здесь останавливаются уполномоченные высших органов, из столицы тоже.

Выслушав коменданта до конца, Вебер выразил признательность улыбкой и предложил: — Мы можем с Вами поговорить насчёт произошедшего пожара?

— Я до самой ночи был с проверкой в одном из отделений в соседнем повяте, поэтому, когда вернулся, пожар уже был практически потушен, как раз тогда доложили о погибшем юноше. — Кротко пояснил Осовский, пока Марк начинал изучать представленные ему документы.

— А у этого парня нашлись родственники? Он, я так понимаю, находился в доме один. — Поинтересовался Марк и поднял глаза на коменданта.

Забрав у помощника рапорт, Мишель ответил: — Судя по спискам, он приписан к этой квартире один, ему девятнадцать лет, учится и работает разнорабочим. Родителей и родственников нет, но у него был опекун. Так как несколько лет назад Арон был привлечен за хулиганство, он сейчас признан недееспособным.

— Вы разговаривали с опекуном?

— Есть проблема. — Заговорил неловко комендант, бегая взглядом по столу и протягивая Марку рапорт, — Его опекун — француз с двойным гражданством, и по-русски он вообще не говорит, по-польски практически тоже.

— Француз? — Переспросил Вебер и, сопоставив всё, уточнил: — Он сейчас в городе?

В личном деле Арона Юшковица было указано, что его отец скончался во время службы в армии тринадцать лет назад, а мать — от болезни в тысяча девятьсот пятом. Арон три года находился в детском приюте, в возрасте шестнадцати лет он был эмансипирован и поступил в училище. Весной позапрошлого года он несанкционированно влез на стройку, поломав там несколько опор. Случайно или специально — никто не узнал, но Юшковиц получил статью за хулиганство — для более жестокого приговора не было нанесено большого ущерба, столкнутые им опоры предназначались для страховки и находились под основными, как запасные, и конструкция не обвалилась. Однако, из-за проблем в сотрудничестве с судом, Арон был признан недееспособным и два месяца провел в изоляторе. Оттуда ему удалось выйти только благодаря оформлению над ним опеки французским аристократом Луи де-Калгари, славящимся своей филантропией в отношении несовершеннолетних. Именно с ним Марк и вышел на допрос.

Луи был высоким, на вид и по документам тридцатипятилетним мужчиной, с большим лбом, выпирающими скулами и выраженной носогубной складкой, от чего его тонкие губы выглядели чуть более пухлыми. С первых секунд он обращал к Марку спокойный, непритязательный взгляд. Оценив готовность Калгари к допросу, Вебер начал с чего-то отвлеченного.

— Вы чем вообще занимаетесь, кем работаете? — Спросил Марк на французском и поправил выпадающую с пучка заколку.

— Я первый посол кадрового отдела европейской железнодорожной сети, работаю в Лондоне, являюсь меценатом в отношении местного железнодорожного училища. — Ответил Луи.

— Когда Вы виделись с Вашим опекаемым в последний раз? — Перешел к сути Вебер, сверив полученную информацию с тем, что указано в деле.

Луи, призадумавшись, поведал: — Я ездил в командировку, по дороге домой в Варшаве остановился у него. Я не помню, какое это было число.

Марк счёл этот ответ неполным, даже слишком, потому был вынужден задавать дополнительные — в каких числах была командировка и куда? Луи отвечал расплывчато, что действовало следователю на нервы, якобы та командировка длилась месяц и захватывала много мелких постов на протяжении всего маршрута в пределах Европы. Вебер, не желая мириться с подобным подходом, подошел к условиям.

— Мсье, если Вы не сможете четко ответить на мой вопрос, то мне придется подключить Ваших коллег из железнодорожного союза, они, я думаю, быстро предоставят записи со станций, на которых Вы отправлялись на поезд и прибывали. — Пригрозил хладнокровно Марк, и Луи не был в восторге от такого тона разговора.

Он заметно ощетинился, точно сильнее замыкаясь в себе, но, к счастью, проявил понятливость и объяснил всё без издержек: — Я был в России с миссией, нужно было изучить дело, касаемо крушения состава под Москвой, паровоз был экспериментальный, и его производством и поддержанием занималась Франция.

— Насколько мне известно, поезд потерпел крушение из-за провокации со стороны экипажа, в числе которого были иностранцы? — Уточнил Марк, Луи кивал. В результате катастрофы, произошедшей ещё в середине марта, погибло около пятнадцати человек и пострадало полсотни. Датами своей командировки Луи назвал всю первую половину апреля — с первого по пятнадцатое. Из России он выехал утром одиннадцатого числа. Он искренне клялся, что не помнит дату, когда остановился в Варшаве, но это было точно двенадцатого или тринадцатого апреля. Марк, стараясь понимать сложный высокопарный акцент Луи, к которому Вебер был совершенно не готовым, себе под нос выпалил: — Чёрт, разговор слепого с глухим. — Луи мгновенно обернулся в сторону следователя, но переменился. Марку показалось это странным, и свою дальнейшую речь он продолжал по-французски:

— Почему Вы взяли опеку над Ароном? Он, насколько я понимаю, Вам не родственник.

— Сирота, как же не помочь, когда с ним приключилось такое. Тем более ему надо было доучиться, парень он способный, а без попечительства его бы отчислили. — Ответил Луи обеспокоенным тоном, пытаясь что-то рассмотреть в бумагах под руками следователя.

Подобрав документы, Марк разумно парировал: — В мире много талантливых сирот, всем помогать будете? — Луи не соизволил ответить на этот вопрос, посчитав его, судя по взгляду, некорректным.

— Я помогаю людям для того, чтобы они выправились из долгов или смогли осуществить мечту. Не понимаю, какой тут может быть повод для насмешки. — Сказал Калгари.

— Похвально. В любом случае, пока следствие не будет завершено, Вам не стоит покидать город. — Сказал Вебер, и Луи показал своё крайнее возмущение этому, на что Марк огорошил его устрашающим тоном: — Ваш погибший опекаемый — главный подозреваемый, поэтому в случае завершения расследования не в его пользу ответственность может лечь на Вас. — Добившись от Луи подписи на документе отчета, Вебер откланялся весьма раздраженно и покинул комнату встречи.

В кабинете его встретили комендант и его помощник, интересуясь, как всё прошло. Марк предоставил наспех составленный рапорт, за что сотрудники его невероятно благодарили, и ответил, что с Луи лучше не спускать взгляд, открыл личное дело и показал в графу «Родственники» — там значилась его мать — Луиза Бонатье. Не дожидаясь встречных вопросов, Марк напомнил про происшествие с поездом в Великобритании.

Комендант понял его: — Да, полторы недели назад, Вы же были там. — Вебер, улыбнувшись, удивился такой осведомленности, — В газетах писали, что Вы сумасшедшего посла Конова задержали. А что Вы вспомнили?

— Эта женщина была в этом поезде, а следующий за ним, на котором везли Конова, загорелся, посол погиб. Луиза проходит свидетелем в английской полиции по этому делу. Инспектор не смог ответить мне на вопрос кто такой её сын, но теперь всё и так известно. И что-то не сходится…

На лице Марка появилась заинтригованная улыбка, которую он быстро прикрыл рукой. Комендант осмотрел рапорт под пояснение Вебера: — Калгари сказал, что Россию он покинул одиннадцатого числа утром, а на работе отметился в Лондоне пятнадцатого. Мать его поехала в Лондон встречать одиннадцатого и, судя по тому, что сказал мне следователь по этому делу, она его встретила… каким-то образом.

В комнату вошел Войцех, и Мишель сразу окликнул его: — Сержант! Что там по экспертизе тела Арона? — Новак незамедлительно предоставил коменданту отчёт судмедэксперта. Комендант пробежался глазами и передал рапорт Марку. В осмотре тела были замечены механические ушибы, но только на тех местах, которые не повредили ожоги, а таких было мало. Одно из таких — шея. Перелистнув страницу, Вебер увидел в отчете слова о некой татуировке, и по описанию она очень сильно напомнила то, что Марк видел на шее задержанного посла. Это вызвало большие подозрения, словно до этого их и не было вовсе, а теория, что всё, что происходит связанно друг с другом, подтверждалась.

Услышав об этом, комендант поинтересовался: — А у подозреваемых в Петербурге такие есть? — Марк проанализировал это у себя в голове и уловил воспоминанием один единственный момент — как Павел Адышев на допросе поправлял воротник кофты, в то время как у Николая шея была полностью открыта и никаким татуировкам там не было места.

— Кстати, про этого опекуна, француза. — Подал голос Войцех, — Он приезжал в город тринадцатого числа. Я проверил по учетным ведомостям на вокзале. И в тот день было очень неспокойно в городе.

— В плане? — спросил Марк.

Продолжил комендант, соглашаясь с подчиненным: — Да, прям аномалия какая-то: три драки в одном районе, два ограбления с разбоем, никогда такого не было. Не говорю, что в этом вина свидетеля, но очень странное совпадение, у нас обычно всё тихо, даже при том, что столица.

За этими рассуждениям, Марк замечал всё больше пробелов в деле, на которые до этого ему не довелось обратить внимания. Он был увлечен этим настолько, что не стал принижать себя, волноваться по поводу своей профпригодности, а просто работал и получал от этой работы удовольствие. Самое приятное чувство, затягивающее хлеще любой зависимости, для следователя было «поймать дело за руку» — найти неоспоримую зацепку, и это могло спокойно вскружить голову. С великим восторгом это порождало следовательский азарт, без которого Марку Веберу жизнь представлялась невозможной.

Время прошло незаметно, за работой, проводимой на местах. Наведавшись на разбор завалов в здании управления, Марк успел оформить прием, документы для министерства. Коменданту он объяснял, что это дело так или иначе окажется в самых высоких органах из-за фактического покушения на правоохранительные органы. Были назначены допросы сотрудников местного патрулирования по факту появления в данном районе посторонних людей, допрос непосредственно полицейских, работающих в управлении и конкретно в крыле возгорания. Работа была налажена четкими указаниями без волнения. Комендант выразил Марку благодарность за оперативную реакцию и помощь, на что Вебер, уважающий проявленный профессионализм и открытость без присущего некоторым людям пафоса, ответил взаимностью. К вечеру все формальности были учтены, а бумаги подписаны и оформлены по норме с печатями. Единственное, что попросил Марк, забирая отчетности для министерства, было сделать копию основного дела — вдруг действительно пройдет след. Полиция Варшавы обещала оформить всё в ближайшие два дня.

До вокзала Марка всё так же проводил сержант Новак. Он, как и утром, смотрел на Вебера с некоторой долей восхищения и, когда поручик замечал это, сразу поворачивал голову и прятался. Дойдя до площади, у самого входа, перекрытым временно на проверку, Войцех вдруг глянул в сторону палаток и растерянно вздохнул. Марк, сев на скамейку, проследил за его взглядом и увидел, что к сержанту быстрым шагом направляется маленькая девочка в однотонном платьице и накидке с капюшоном. Подбежав, она обхватила Войцеха за ногу. Он же, опустившись на одно колено, назвал её по имени — Майя — и спросил, что она здесь делает. Девочка молча показала в сторону ближайшей палатки, где стояла женщина и о чём-то беседовала с продавцом.

— Это моя младшая сестра, — представил Новак, обхватив её за худые плечи, — всегда, когда видит меня, подбегает, ей не важно, на службе я или нет. Теперь, видно, мать в лавке остановилась, а она тут.

Марк с доброй улыбкой осмотрел девочку, её светлые волосы, заплетенные в тонкие, растрепанные ветром косички, и большие голубые глаза, заметившие Вебера и застывшие, уцепившись за него. Майя смотрела на молодого человека неотрывно, с немного приоткрытым ртом, от чего Марк не мог сдержать усмешки.

— Сколько ей? — Спросил Вебер, с интересом рассматривая ребёнка.

— Четыре года. — Ответил Войцех, — Она пока не говорит, но очень смышленая.

Марк закивал понимающе, видя в глазах девочки то ли смущение, то ли недовольство, когда она обратила внимание к брату, и сказал, улыбаясь: — Это нормально, я тоже до четырёх лет не разговаривал, но зато умел читать с трёх. Потом, конечно, посыпалось, родители не знали, куда от меня спрятаться, я говорил без умолку.

Возле Новака показалась его мама. Она извинилась, отводя Майю к себе и что-то говоря ей. Марк, поднявшись, поклонился головой, она в ответ, и они ушли, оставив молодых людей дожидаться открытия вокзала. Войцех сел рядом с Марком на скамейку и, осматриваясь, завел непринужденный разговор.

— К Вам дети тянутся, у Вас, наверное, тоже есть младшие? — Посетовал Новак душевно.

— Один, младший брат, у нас с ним разница десять лет. — Поведал Марк, смотря на вечернее сине-черное небо, усыпанное звездами — эта чистота в центре города восхищала, не давала думать о чём-то другом.

— Ого, — восхитился смущенно сержант, — у нас пять детей в семье, я старший, и с первым младшим у нас разница всего два года. — Чтобы занять время, Войцех рассказывал о своей семье, Марк же молча слушал, разглядывая город, в котором ему не доводилось бывать полноценно ни разу в жизни, но насколько он оказался приятен — на контрасте с Петербургом Варшава действительно воспринималась, как Париж — что-то неизведанное, но манящее диковинной красотой после знакомых набережных и плещущихся в них сине-зеленых вод, соборов и куполов, отесанных гранитом столбов и каменных дорог. Это не была отдача предпочтения другому городу взамен родному, это было встречное объяснение самому себе насколько красив мир в самых разных углах и с разных ракурсов. Постоянная работа отвлекали от этой простой мысли, и сейчас оказалась именно та редкая возможность об этом вспомнить.

Открылись врата вокзала. Марк пожал сержанту руку и пожелал ему удачи. Войцех поклонился и вновь отдал честь перед тем, как пожелать хорошей дороги и отправиться в обратный путь. Марк взошел на ступени вокзальных пропускных пунктов и уже ни о чём не думал, дав волю усталости на своем лице. Пройдя контроль и выйдя на перрон, Вебер не успел опомниться, как к платформе подошел нужный ему поезд. В этот час на вокзале было много людей, и многих из них Марк видел утром. Теперь они спешили назад. Толпились провожающие, звучал гомон из голосов, криков и смеха наперебой со скрипом движков колёс. Пройдя ко входу в вагон, как только объявили начало посадки, Марк осмотрелся по сторонам. Всё множество собралось ближе к концу состава и там, среди сумок, загружаемых с помощью носильщиков и заходящих в поезд людей, Вебер заметил знакомое лицо. Короткая остановка не давала много времени подумать. Это точно был Луи. Калгари следователя не заметил. Он стоял возле поезда, с кем-то переговариваясь. В конце концов, когда поезд подал предупреждающий гудок, а на платформе стало совсем пусто, Луи отступил и направился к выходу, в самую глубь города. Марк посчитал эту встречу очень интересным прецендентом и, раздраженно цокнув, зашел в вагон. Над Варшавой сгущалась ночь и белые камни тротуаров сияли под восходящей луной, как свежий, отмытый мрамор, и это свечение освещало город лучше любых фонарей.

Глава 19 — "Быть рядом"

Устройство работы полиции всегда гласит одно — посвящай себя работе больше, чем ты можешь. Это даст возможность с ходу понимать, что от тебя требуется. Просчитывать свои действия и действия окружающих, даже находясь на расстоянии — всё это позволит в работе стать незаменимым. Ты, как всевидящая машина предсказаний, работаешь на пять шагов вперед.

Между тем, как Марк разбирался с делами в Варшаве, в Петербурге продолжалась усиленная работа. Как и обещал, Зайцев поставил перевод документов на двадцать девятое число. В отделе все обратились к начальнику с вопросом: зачем? Александр объяснял это необходимостью перестроения системы отчетности, но долго с подчиненными распинаться не хватало времени, в отсутствие Марка именно на его плечи ложились обязанности начальника Четвертого отделения. С непривычки, Зайцев терялся, когда ему приходилось принимать решения, но он успевал вовремя подключать критическое мышление. Конечно, первостепенным делом было разобраться с подноготной пожара.

— Это всё, что удалось найти, касаемо проректора. Оружие могло быть списано и по знакомству доставлено ему. Проблема в том, чтобы найти этому объяснение. — Докладывал Ян, когда Александр пришел к ним в отдел и стал изучать списки.

— Нам нужно ещё прошерстить документацию, которой он заведовал, в ней может быть пробел, из-за которого произошла утечка. Всё-таки у нас несколько вариантов развития событий: поджог целенаправленный, поджог случайный, несчастный случай, связанный с химикатами, находящимися внутри помещений. — Рассуждал Зайцев, конспектируя доклады криминалистов.

— На месте возгорания невозможно найти следов конкретного катализатора, там всё и сразу, нигде нет такого букета, как в мазке со стен даже самой наименее пострадавшей лаборантской. — Возразил Юровский и показал результат экспертизы недельной давности.

Александр возмутился, отводя листок от себя: — Я всё это уже видел по пятидесятому кругу. Как будто мы подозреваем одного только Вальева!

— Он единственный погибший в пожаре, мог спокойно запереться и совершить акт самоубийства. — Горячо спорил Ян.

— Мотивы? — Прикрикнул Александр и, исчерпав потенциал дискуссии, вернулся к размеренному рассуждению, — У нас ещё есть Адышев, к которому тоже имеются вопросы. Их показания с Хорошевым расходятся кардинально, однако соответствуют тому, что сказал Владимир, значит, кто-то из них что-то знает и врёт.

— Мне кажется, это Адышев. — Предположил Юровский, за что Зайцев пронзил его уничижительным взглядом, приспустив очки — в таком виде он выглядел особенно устрашающе, — Сам посуди — парень волновался, в отличие от Хорошева и Вебера, ещё постоянно ворот свой теребил, а потом вообще его мать пришла к Марку, ты ж в курсе?

Александр нахмурился, не найдя, чем парировать, оперся на стол и, закусывая губу, произнес: — Думаешь? Тогда стоит его на повторный допрос вызвать, может, мне провести, я не стану церемониться.

— Ага! — Воскликнул Ян, отклоняясь от стола, — Когда Грибоедовских лучников поймали, ты одного из них, по-моему, до слез довел своими вопросами. — Зайцев, закатив глаза, посмеялся, Юровский добавил: — К пацану нужен деликатный подход, а то он, наоборот, закроется и чёрт мы что вытащим из него, даже, как Марк говорит, щипцами.

Параллельно Александр уже занимался подбивкой фактов из постановлений тонкой стопки отчётности документов пожарной безопасности. В них были проставлены все проверки, государственное имущество было застраховано. Тут Зайцев заинтересовался: страховка — именно она обеспечивала учредителя заведения на случай механических повреждений, пожаров, но только если они естественной природы — удар молнии, общегородской пожар; то есть, локальные пожары, спровоцированные человеком, страховка покрыть не могла. Развернувшись к столу, Александр достал из папки общее положение об Академии, как об объекте налоговых и страховых претензий, и заметил, что в графе учредителя указан сам проректор Вальев.

Ян, заметив перемену в лице коллеги, предложил игриво: — А давай ты потом своим любимым делом займешься. Неоплаченные налоги у него поищешь, вдруг, и на него можно будет поджог повесить, как произведенный с целью получить страховку. — Александр, сдерживая улыбку, шутливо махнул первым попавшимся листком в сторону пана, на что он быстро среагировал, отойдя на безопасное расстояние.

Из схваченного в порыве листка вылетели лоскуты разорванной на несколько частей бумаги. Зайцев выхватил их по несколько штук сразу и развернул, увидев на одном подпись с оборванной фамилией, заканчивающейся на -ев. Проверив наличие ещё частей, Александр постарался выложить этот пазл, и у него довольно быстро получилось. Хоть и не хватало несколько деталей, но заголовок и общее понимание текста утеряно не было.

— Договор о передаче права собственности. — Прочитал Зайцев и внимательно всмотрелся в документ, стараясь добавлять в пропущенных столбцах подходящие по значению и юридической логике составления подобного слова. В конце концов он дочитал, ставя пальцем точку, поясняя недоумевающему Яну: — Исходя из документа, некий ***ев передал Вальеву права собственности и роль учредителя в Академии.

— А что порванное? — Удивленно спросил Юровский.

Александр качнул плечами, предполагая, что это могло быть произведено руками, как и недоброжелателей, так и самого Вальева: — Вероятно, кто-то не хотел, чтобы в случае чего на проректора легла ответственность. Это право собственности подразумевает всё — и пожарную безопасность, и налоги, и отчётность. Теперь у меня меньше сомнений, что этот поджог был кем-то очень хорошо спланирован. И Марк был прав, что мы не знаем, что вообще представляют из себя поджигатели, и имеет ли наше дело к этому отношение.

Вернувшись на первый этаж, к кабинету, Александр столкнулся с ожидающим его секретарём. Ян следовал за Зайцевым, направляясь в отдел документации за подтверждениями экспертизы, как улик. Секретарь протянул Александру рапорт и прошение о заведении дела — убийство в десять сорок две вечера двадцать первого апреля. Увидев в верхней графе цифру два, Зайцев мгновенно переспросил: — Это квартал Красного Села, почему дело передали нам? — Присмотревшись, Александр увидел координаты дома, адреса и имя собственника — подпоручик застыл на несколько секунд и принялся просматривать рапорт уездной полиции. Убит Павел Адышев выстрелом из огнестрельного оружия на крыльце дома, принадлежащем семье Веберов. Подоспевший на переполох Ян не успел получить никакой информации от Зайцева, поэтому обратился к секретарю. Александр вошел в кабинет, быстрыми движениями разложил документы на столе и в шоке выдохнул.

Ян ворвался следом: — Адышева убили? Прям у дома Марка? Что он там делал?

— Ты меня спрашиваешь? — На выдохе выпалил Зайцев, — Он друг Владимира. У Марка билет был на десять вечера, а произошло это в десять сорок.

— Значит, его уже дома не было. — Резюмировал Ян догадливо, — Значит, алиби у него есть, а у его брата и слуг…

Остервенело оглянувшись, Александр уперся руками в стол и, громко дыша, согласился отчаянно: — У них нет! Я сам поеду в Красное Село, осмотрю место и поговорю с местной охраной.

Видя состояние Зайцева, Ян понимал, что любая его фраза в отношении произошедшего, в особенности последняя, может заведомо расцениваться, как попытка в чём-то семью Марка или его самого подозревать. Юровский хорошо чувствовал эту грань, и знал, как Александр защищает Вебера, поэтому, дополнительно покрутив в голове всё, что касается их с Марком взаимоотношений, сказал серьёзно: — Сань, как бы там ни было, я никогда не желал Марку плохого. — Зайцев, глянув на Яна исподлобья, осмыслил услышанное и, как бы у него не стенало в сердце, смирился.

***

Ранним утром двадцать третьего числа курьер спешил с посланием в департамент полиции. Дождь лил, затекая в глаза, мешая видеть, но письмо всё равно оказалось на столе полицмейстера Судова, раскрыл он его только в третьем часу дня. Полковник, человек старой закалки, с большим опытом работы в правоохранительных органах, с удивлением вчитывался в лекальный почерк секретаря отделения, не понимая совершенно с какой целью ему доносится эта информация — обоих подозреваемых по делу о пожаре в здании Естественной Академии убили, а на семью главного следователя оказывается давление. К письму были приложены копии дел, заведенных по гибели обоих. Павел Адышев, убитый выстрелом в висок на пороге дома в Красном Селе, и проректор Вальев, числящийся до недавнего времени погибшим в пожаре, был найден застреленным в окрестностях Гатчины ровно через полтора часа. Взглянув на стол, полковник увидел конверт, принесённый, вероятно, позже. В нём лежало сообщение, приписанное уже другим почерком, более беглым, но все таким же отчетливым и каллиграфическим. Сообщение гласило:

«За обращение в департамент мы получили только усмешку сотрудников и отказ сотрудничать в расследовании, прошу принять меры.

Глава Четвертого отделения полиции Санкт-Петербурга

М. К. Вебер»

Конец письма увенчала его громоздкая, но элегантная подпись. Судов, вобрав воздуха в легкие, глянул в сторону окна, связывающего его с секретарём и, громко его окликнув, потребовал вызвать руководствующий состав на совещание.

***

За пределами отделения всё начало наполняться слухами. Показавшись в центре города, Марк не счёл особенным, что прохожие здороваются с ним, называют по имени-отчеству, но что-то в груди подсказывало, что случилось неладное. Всё будто переменилось за один день его отсутствия, преобразилось. Глубокие лужи усеяли дороги, журчали от неспособности поглощать такое большое количество воды забитые сливы в отмостках, но среди всего хаоса после прошедшего утреннего дождя днём вышло яркое апрельское солнце.

— Они толком ничего не могут объяснить, всё произошло на глазах у Владимира, но пока нет Марка, они не могут до него добраться. — Пояснял на срочном совещании Зайцев, от нервов перебирая пальцами пуговицы кардигана, — Он должен вернуться совсем скоро.

— И вернулся. — Наклонившись, чтобы видеть дверь за спиной Александра, сказал Ян.

Зайцев хмыкнул вопросительно, вырвавшись из потока мыслей, мгновенно развернувшись, как заведенный, увидел в дверях лучшего друга и, выдохнув, ринулся к нему.

— Что случилось? — Обхватив плечо Александра, спросил Марк, оглядываясь по кабинету, — Я слышал обрывок фразы, о чём вы и причем здесь мой брат?

Юровский, встав со стула, подошел к Веберу, окидывая его успокаивающим взглядом и, прихватив со стола рапорты, подал их начальнику с пояснением: — Павла Адышева убили вечером, когда ты уехал. Он выходил из твоего дома, застрелили его прямо на крыльце. А следом, под Гатчиной, убили Вальева. При нём нашли револьвер, и судя по используемым пулям, с большой вероятностью это он выстрелил в Павла. Всё то же самое — оружие старое, полицией уже давно не применяется.

Марк с ужасом рассмотрел полученные отчёты. В его голове вихрем пронеслись все мысли и вопросы, которые даже нельзя было сформировать в какие-то осмысленные, на которые можно было бы получить ответ: почему? Зачем? Это всё терялось на фоне обеспокоенности за брата. Но Вебер знал, что его работа не терпит сентиментальности, поэтому отдал бумаги Яну.

— Как убили проректора? — спросил Марк, — На удушье, судя по постановлению, непохоже.

— Мы ждем результатов судмедэкспертизы, пока только это. — Ответил Александр и, показав на стол большим пальцем, спросил: — Я отправил положение следствия в департамент. До двух ещё можно что-то дополнить.

Зайцев говорил это на свой страх и риск, зная отношение друга к подобным действиям, но, вопреки ожиданию, Марк только спросил: — Давно курьер донес первую часть письма? Не хочется его гонять из-за маленькой записочки, но мне бы хотелось кое-что дополнить. — Тут Вебер завис на секунду, снял с плеча сумку и отдал её Александру, проходя к своему столу и выхватывая из чернильницы перо: — Там документация из Варшавы, то, что в белых конвертах необходимо отправить в министерство, остальные нам.

— Всё-таки поджог? — Спросил от нетерпения Ян, — Пишут, что сгорело два здания и погиб один парень. Ты видел место происшествия?

— Да, и многое косвенно совпадает с нашим случаем, — Отозвался Марк, выпрямился и проговорил, отгибая пальцы: — Позднее время, торец левого крыла, третий этаж, один погибший, выбранный, как будто не случайно. Единственная разница в том, что в Варшаве погибшего нашли, и у него татуировка из трех точек на шее, прям как у посла Конова, которого мы задержали в поезде в Бирмингем. — Опустившись, Вебер вывел на листке бумаги несколько слов, подул на лист, убрав излишек чернил салфеткой, вытащил из ящика стола конверт и запечатал письмо туда.

— Ты домой? — Спросил Зайцев, проследив за Марком, снова выхватывающего со стола сумку и плащ.

— Да, но перед этим немного поработаю курьером. — Отшутился совершенно без настроения Марк и, поблагодарив коллег за оперативность, покинул кабинет. Посмотрев в коридор ещё немного, Александр обратился к Яну, указывая на стопку документов. Юровский только удивился насколько вместительная у Вебера сумка.

***

Дорога до Красного Села в послеобеденный час заняла полтора часа. Скользкая проселочная стёжка заставляла лошадь сбиваться, зарываясь копытами. Звенели рессоры и скрипела дрога. Оставив извозчику стандартно, Марк вышел к дому и оглядел его из-за забора. Родной дом никогда не пугал его, даже в те страшные мгновения прошлого, когда приходилось возвращаться сюда от дурных новостей, видеть слезы матери, тоску отца, испуг брата, или вообще никого из них не видеть. Это было самой большой пыткой. Продолжая вывозить всё с неизменчивым, строгим лицом, глаза так и кричали, передавая указ сердца — невозможно всё терпеть до последнего, но выбора у Марка попросту не было.

Войдя за калитку, Вебер осмотрел слегка примятую мокрую траву и поднял взгляд на сам дом. Не видя ничего за закрытыми шторами окнами, Марк сам себе напомнил о дне, с которого прошло четыре года, но рана так и не заросла, она продолжала разрастаться каждый раз, когда на глаза попадалась семейная фотография или что-то, что могло напомнить о родителях и детстве. Взойдя на крыльцо, Марк схватился за ручку двери, и взгляд его уцепился за перила, старые, стоящие дальше самих ступенек, немного закрытые ветками куста. На них, среди ржавчины и дождевых капель, он увидел подсохшие капли крови. Быстро вобрав воздух в легкие, Марк дернул ручку и вошел в дом.

— Здравствуйте, Марк Константинович, — негромко поприветствовал вышедший из-за угла, словно ожидающий скорого прихода, Егор Феликсович, — заметил карету за забором, подумал, не Вы ли это.

Вебер, сняв сапоги и плащ, приблизился к домоправителю и, стараясь не показывать на своём лице большого волнения, спросил о его самочувствии. Некрасов поднял голову, не ожидая такого вопроса, и не знал, что ответить. Марк, стерев из своего вида замешательство, дал понять, что он всё знает.

— Я абсолютно рефлекторно достал револьвер и выскочил, направив на стрелка, но тот скрылся, я даже лица его не увидел. — Оправдывался Егор Феликсович, смело поднял глаза и выдохнул по-армейски, — Если будет необходимо понести наказание за превышение полномочий — я готов.

Марк моментально замотал головой, стараясь тем самым успокоить домоправителя, положил руку ему на плечо, чем смог заставить его остановиться, и сказал: — Спасибо, что защитили Вову, это самое важное, по крайней мере, для меня. Думаю, и для него тоже.

Егор Феликсович, растерянно глядя на Марка, вдруг нахмурился задумчиво, не отводя взгляда, и сказал: — Вы очень похожи на своего отца. Константин Иванович был одним из самых великодушных и благодарных людей из всех, кого я когда-либо знал. — Вебер, поджав губы, склонил голову, то ли в знак признательности, то ли скорби.

Скоро Марк поднялся на второй этаж и снова застыл перед дверью в комнату брата. Этому страху нельзя было найти объяснения, просто страшно снова видеть самого близкого человека в слезах, видеть его страдания и его тревогу. Но это связывало и приводило к мысли, что он сейчас один. Вновь маленький, ещё ничего не проживший ребёнок, наедине со своими чувствами, и, если не найдется взрослого, что поможет их прожить, ребёнок может разбиться, как хрустальная ваза. Марк собственными руками каждый раз собирал эту вазу по частям, но думая в первую очередь не о себе и не о своих кровоточащих ранах.

Он вошел в комнату. Спертый воздух разорвался об новый, ворвавшийся из-за двери. Марк увидел фигуру брата, стоящего напротив стола и стабильно глядящего в открытое от штор окно. Будучи не уверенным в том, что Владимир заметил его появление, Марк всё же подошел к нему, сделав всего два шага и оказавшись на самом близком расстоянии. Окинув брата охваченным волнением взглядом, Марк увидел на лице, переиначенном боязнью и тревогой, всю ту же безэмоциональность, которая прятала за собой бурю из чувств, слишком большую для этого тела. Владимир, чувствуя присутствие брата и видя его боковым зрением, повернулся к нему, с детской надеждой глядя в глаза. Как сильно это выражение диссонировало с волосами, с седым локоном, небрежно спускающимся по лбу. Сдерживая любое проявление мучения, Марк ласково провел рукой по волосам брата, чутко следя за каждым миганием его глаз и смыканием губ.

Опустив взгляд, Марк увидел небольшой черный блокнот в руках Владимира, упирающийся в него. Марк с замешательством принял его, посмотрел вопросительно и, дождавшись кивка, развернул первую страницу. Внутри было описано всё, о чём говорил Павел в их последнюю встречу, вплоть до цитат, а следом была вложена записка с письменным подтверждением. Сглотнув скопившийся в горле камень, Марк закрыл блокнот и обратил внимание к брату. Отпустив ненавистную записную книжку, Владимир сжал руки в кулаки со всей силы и, всхлипывая, старался сдерживать слезы, но они сами лились из глаз. В конце концов, его нижняя губа задрожала, и он поник, утыкаясь лицом в грудь старшего брата и хватаясь за него руками. Марк не посмел дрогнуть. Положив блокнот на стол, он обхватил голову и плечи Владимира, дав ему понять, что он рядом.

— У меня огонь стоит перед глазами. — Сквозь неудержимые слёзы говорил Владимир, захлебываясь, — Знаешь, после того пожара в гимназии, я то же самое маме говорил, она ответила, что я просто слишком впечатлительный, но как это иначе можно пережить? Как только закрываю их — сразу вспыхивает пламя, а в голове крики, как будто я проживаю всё это по кругу, и раз за разом мне кажется, что огонь охватывает меня и я не могу выбраться из него. Теперь ещё и выстрел, я слышу его до сих пор, как заевшую пластинку, и то, как тело падает прямо у меня перед глазами. Я боюсь засыпать, живу каждый день по кругу, не могу жить, так, как раньше. — Выдохнув, Владимир отвел голову ненадолго и, склонив её, сказал, словно просить о помощи было бы неправильно: — Ты можешь найти психотерапевта? Я просто не знаю, что ещё может помочь. — И снова полились слёзы и приглушенное рубашкой брата дыхание.

Марк тревожно выдохнул, не вынося каждого нового слова. Прижавшись к брату сильнее, он только сказал, выдерживая всю любовь и сочувствие: — Найду. — Он коснулся губами макушки Владимира и замер, закрыв глаза. Заботливые прикосновения становились своеобразным обезболивающим, но огромного ранения затянуть были, увы, неспособны.

Глава 20 — "Троеточие"

В период особой сосредоточенности Марк мог зависнуть, глядя на что-нибудь, что он мог годами не замечать, и с большим интересом это разглядывать. Как и сейчас, сидя в кабинете за столом, откинувшись на спинку кресла, он смотрел в потолок с перекошенным от раздумий лицом. За этим наблюдали недоумевающий Ян и вполне привыкший Александр, параллельно листая документы. Помня о причине своей задумчивости, Вебер всё-таки отвлекся и, резко опустив голову, выдал: — Что за безвкусица у нас на потолке? — Коллеги синхронно глянули на белый потолок, украшенный старой, обсыпавшейся лепниной с рамкой для люстры в центре.

— То есть, Адышев пришел к твоему брату, во всём сознался, прекрасно зная, что его убьют за это, и… ушел через дверь, где его сразу же и подстрелили? — Рассуждал несколько ошарашенный Ян, сокращая пересказ Марка в сжатые пункты.

— Я думаю, парень был в отчаянии, он понимал, что и так, и так его жизнь сломана. Одно дело сесть на пожизненное за угрозу общественному порядку и порчу государственного имущества, а то и вообще виселица, либо ценой своей жизни навести полицию на след своих хозяев. — Уместно разъяснил Александр.

— Именно. — Воскликнул Марк и подал коллегам блокнот с признанием и подтверждающей запиской, — Павел хотел, что, если не успеют наказать его, наказали бы тех, кто давал им такие чудовищные указания. По его словам, это целое объединение, но главу этой организации он в лицо не видел.

Юровский, кивнув, вытащил из стопки скрепленные ниткой листы и подал их Марку: — Это допросы матери Павла и тех, кто с ними живет. Сказали, что последний раз Павел был дома вечером двадцатого числа, ушел под предлогом «на работу». Утром он не вернулся, тревогу забить не успели, и вот к чему это привело. На работе сказали, что видели его вечером двадцать первого, но на смену он не вышел.

— Нужно провести экспертизу показаний и чистосердечного, всё-таки, если парня мучали, и он решился на такой шаг, он должен был рассказать всё в подробностях, не упустив ничего и не скрывая. — Посетовал Зайцев, листая записную книжку, — Это Владимир писал? Какой… интересный почерк.

— Самое главное, что теперь у нас опять — виновный есть, а промежуточного звена между происшествием и исполнителем, то есть, тех, кто обозначил ему мотивы преступления, нет. — Резюмировал Марк, — Это дело об организованной преступности, а её нужно искоренять у самого основания, с головы, чего мы пока сделать не можем.

Опираясь на полученную информацию, можно было сделать вывод, что и подозреваемый проректор не славился чистотой репутации. Марк, рассмотрев документы, которые удалось нарыть коллегам в его отсутствие, был уверен, что либо это был чистейший шантаж с целью подорвать безопасность объекта, либо сотрудничество, но опять же — на каких условиях и в чью пользу? По дополнительному разъяснению криминалистов, пожарные сделали вывод о смерти именно Вальева, поскольку он единственный был замечен в стороне начала возгорания и его не досчитались, проводя первичный учет эвакуации. Этот механизм был нововведением, проводился криво, но с целью сохранить жизнь людям, вполне добросовестно.

— Его могли вывести тайно? Чтобы потом заставить убить Павла? — рассуждал вслух Марк, перекладывая на столе акты по пожарной безопасности, — Правда, что заставило его так переменить свою жизнь? Он же не бедный студент или уволенный солдат без содержания. Может, отчаяние или долг?..

Последнее предложение было очень разумным. Александр оторвался от попыток разобрать почерк Владимира, чтобы проявить свою солидарность и кое-что подметить: — Здесь написано, что вербовщики знали всё про его семью, в мельчайших подробностях, где и как умер его отец, значит ли это, что у них есть информаторы в каких-то органах?

— Так может Вальев и был тем информатором? — Предположил Ян, но тут же переменился, — Но откуда у проректора Академии с совершенно другого направления, отличного от того, на котором учился Павел, столько информации на него? Тут нужен кто-то осведомлённее.

— Если эти люди помогали в тяжелой жизненной ситуации взамен на подобные указания, то это должны быть какие-то богатые люди, меценаты, что-то вроде того. — Вебер нахмурился снова, приблизив руку к лицу.

Вдруг Ян опомнился и воскликнул: — Я перебирал документы, которые ты привёз. Что там за дела? Какого француза ты допрашивал? — Зайцев удивленно повторил вопрос: — Что за француз?

— Это опекун парня, который погиб в пожаре. Французский аристократ, работает в Европейском железнодорожном союзе в Лондоне. — Пояснил Марк и добавил нотку загадочности, обращаясь к Александру, — Помнишь, женщина, с которой мы в Ливерпуль и обратно ехали в одном вагоне? Это его мать.

На лице Зайцева отразилось смятение. Он опустил взгляд в блокнот и поднял его, обращая к Марку и указывая пальцем на конкретную строчку, со словами: — Владимир вряд ли во всё это посвящен и, если он ещё и татуировку заметил, значит точно не спроста. — Вебер, приглядевшись к странице, увидел острый, сильно наклоненный почерк, выводящий слова: «на шее у него была татуировка из трех вертикально расположенных точек» — и небрежный рисунок рядом. Переглянувшись, следователи синхронно понимали, что это не может быть совпадением.

— Железнодорожник этот француз? — Уточнил Юровский и вспомнил, как будто его мысль являлась решением проблемы: — Адышев же был приписан, как складской работник к вагонному цеху Путиловского завода.

— Как это связано? — Спросил логично Александр.

— Очень даже. — Подхватил Марк, скрестив руки на груди, — Незадолго до всего произошедшего этот Калгари ездил в командировку в Россию. Разве что сказал, что по делу о крушении поезда под Москвой. И меня очень зацепил факт — зачем ему в опекаемые студент из Варшавы? Он подданный Франции, работает в Лондоне, он даже никак в Варшаве не прописан. Да и показания матери и сына по его перемещениям не сходятся.

Благодаря этому замечанию, в голове появился бледный след у каждого из присутствующих. Раздумья прервал вошедший секретарь, передавший сообщение от судмедэкспертизы о завершении исследования. Загнав свою голову различными мыслями по поводу знаков отличия и клеймений, Марк решил наведаться к экспертам лично. Зайцева он ухватил с собой, хотя последний рвался удостовериться во всём пуще остальных.

Морг, место проведения патологоанатомами вскрытий и изучения причин смерти были как синонимы, в сознании людей. Мрачные белые стены, кое-как выкрашенные. На них всегда оставались темные пятна от воды и дезинфицирующего раствора, неровные полы, ни одного окна и застоялый земляной запах. Известный в полицейских и медицинских кругах судебный врач Мельников был знаком с Марком не понаслышке, и оба весьма уважали в друг друге рвение к подробному изучению вопроса, только в случае Мельникова это была не только ювелирная, но и донельзя грязная работа.

— У него не было найдено никаких пометок на теле? — спросил Марк, глядя то на врача, то на закрытое полотном тело.

— Имеешь ввиду татуировки? Раз спрашиваешь, то, наверное, знаешь. — Догадался моментально Мельников и, после кивка Вебера, отвел полотно до плеч и двумя пальцами медленно повернул голову на бок. Убедившись в присутствии троеточия на шее, Марк выдохнул и с растерянностью рассмотрел открывшееся ему: белые губы, почти сливающиеся с синеющей, тонкой кожей, с опавшими на щеки ресницами и вычищенным местом смертельного ранения. Кожа лица, шеи, плеч, всё, что можно было сейчас увидеть, всё было усыпано крупными синяками, почти сливающимися на фоне мертвой кожи. Окинув труп наученным опытом взглядом, Марк увидел, что, вопреки постановлению уездной полиции, ранение было нанесено гораздо ниже виска, почти в ухо, в свод челюсти.

— По всему телу были зафиксированы следы ударов и гематомы, некоторым, исходя из времени смерти, наверняка не было и суток. — Рассказал Мельников, поглядывая на Марка, — Организм молодой, но истощенный, вероятно, имело место голодание.

Зайцев, что не очень радел за вид мертвецов, спросил издалека от двери: — Он работал грузчиком на заводе, может, удары оттуда?

— Сомневаюсь, — покачал головой Мельников, — механические травмы выглядят иначе, а это похоже на прямое избиение. Одежда минимально смягчила удары, но реальную картину не скрыть.

Вебер попросил предоставить следствию отчёт, в ходе чего врач интересовался не собираются ли это дело закрыть досрочно, вроде как, преступник найден. Марк, выдыхая неуютно, говорил, что это расследование действительно можно считать завершенным с всеми признаниями и уликами, вот только у следователя всегда есть идея, чтобы хоть кто-то понес наказание, и, в этот раз этого можно было добиться.

Вернувшись в отделение, началась кутерьма с подбором документов и переправкой их в департамент. Между тем, ответа на вчерашнее письмо так и не поступило. На что это можно списать — не ясно. Тем не менее, это было просто напоминание, что работа ведется и заключается не в разбрасывании громкими обвинениями и развешивании ярлыков. С этими мыслями полицейские привлекали к себе внимание и отзывали всяческого рода неоспоримую правоту желтой прессы и экспрессивных чиновников. Марк, вернувшись к своим обязанностям, задумчиво рассматривал стеллаж в кабинете, перебирая полки в поисках чего-то. Когда вошел Зайцев, Вебер резко всунул папку обратно, она ударилась об внутреннюю стенку и задребезжала скрепляющими кольцами. Подойдя ближе, Александр убедился, что друг не слетел с катушек и просто работает, и спросил наконец, что случилось. Марк, обернувшись, интригующе заговорил:

— Саш, нужен твой профессионализм. — Зайцев напрягся от недоумения, — Мне нужны все дела, связанные с поджогами в Петербурге и Москве за последние полгода.

Похлопав глазами сквозь прозрачные очки, Александр спокойно посмотрел на Марка и, мотнув головой, ответил, заряжая лучшего друга стопроцентной уверенностью: — Я тебя понял. — И, оставив чашку на своем столе, покинул кабинет.

Вебер сел в кресло, стараясь сконцентрироваться, но сегодня фокус рассеивался моментально, что очень бесило Марка, славящегося своей обязательностью. Отвлекали разные мысли, в том числе касаемо брата. На столе остался лежать его черный блокнот со следами ногтей на мягкой обложке. Пристально глядя на него, Марк вспоминал вчерашний день и вечер. Делая всё возможное, чтобы не покидать Владимира в такой момент, в голове крутилась всё одна фраза, обязанность, просьба — найти врача, что сможет помочь с такой проблемой. Перебирая знакомых, Марк не мог найти в их числе человека с подобным опытом и родом деятельности, а доверять кому попало не хотелось совершенно. В сложившейся ситуации практически не оставалось выбора, а потому в мыслях пронеслось совершенно неожиданно — спросить у человека, у кого этих знакомств в тысячу раз больше.

***

На следующее утро была назначена встреча с Иваном Сергеевичем Калининым. Он, проницательно, по одному лишь тону в трубке, уловил, что разговор будет важный и очень серьезный, а потому с великим энтузиазмом согласился встретиться. Марк, не привыкший обращаться к кому-то за помощью, а уж тем более к крёстному, чувствовал себя неловко. Встретившись на веранде ресторана на берегу Невы, пожав руки, Вебер сразу обозначил своё смятение. Калинин, улыбнувшись, предложил сесть.

— Не пугай меня, Марк. — С усмешкой сказал Иван Сергеевич, но в этой эмоции сложно было понять интонацию, — Если что-то в моих силах, я никогда не оставлю вас с Вовой.

Кротко выдохнув, сопровождая этим свой дискомфорт, Марк пояснил: — Про Вову, как раз, и пойдет речь. — Калинин насторожился, отпил кофе из фарфорового демитаса, только что принесенного официантом, и обратил к крестнику все свое внимание.

Марк не изменял своей профессиональной привычке и начал по делу, не оставляя собеседнику ненужных предисловий, их, если нужно, он озвучит потом: — У Вовы большие проблемы с психическим здоровьем, и он попросил меня найти ему специалиста по психотерапии. У меня такой осведомленности в медицинской сфере нет, подумал, может Вы кого-то посоветуете?

С неожиданностью наклонив голову, ошарашенно высматривая лицо Вебера, Калинин, пригладив аккуратно остриженную бороду, поинтересовался искренне: — А что за проблемы? Что случилось?

— Произошел рецидив старой травмы — в детстве он стал свидетелем пожара в гимназии около нашего дома, а недавно сгорела Академия, в которой он учится, и он был в здании на момент пожара. Он все эти дни в ужасном состоянии, почти всегда молчит, может по часу в стену смотреть, — Марк набрал воздуха в легкие, чувствуя неприятное жжение в груди от того, как речь по мере произношения прокручивалась в его голове, — у него седая прядь волос появилась, я это только в день пожара заметил.

Иван Сергеевич медленно отклонился от стола в шоке, складывая руки перед собой и сочувственно кивая. Слышать это про шестнадцатилетнего ребёнка, всегда казавшимся в детстве таким жизнерадостным и озорным, было больно, что не сравнится ни с чем. Калинин проявлял особый трепет к Марку с Владимиром, относился к ним, как к родным детям, поэтому такое положение дел не могло оставить его равнодушным. Пока Иван Сергеевич молчал в замешательстве, Марк продолжил.

— Чуть позже ему вроде стало легче, даже улыбался и любимым делом занялся, но в вечер, когда я уехал в Варшаву по работе, к нашему дому пришел его товарищ по университету, который признался, что это он поджег Академию. Накрутил переживанием и попросил всё передать полиции с его слов. А когда он покидал наш дом, его убили выстрелом из пистолета, прям у Вовы на глазах. Всё началось сначала, только гораздо хуже. Он спать перестал, начал жаловаться на кошмары, галлюцинации пламени, свечей обычных бояться. — На нервах Марк мотнул головой в сторону подсвечника на столе остервенело и приложил руку к голове, — Я стараюсь быть рядом, но понимаю, что ему нужна квалифицированная помощь, которую я ему дать не могу.

Впечатленный рассказом Калинин долго смотрел на крестника, мучающегося от раздирающего его изнутри чувства волнения и практически беспомощности. У Марка при всей его сдержанности было довольно выразительное лицо — то, что он испытывает, можно было прочитать. Иван Сергеевич считал, что эта особенность досталась ему от матери. Помимо всего, Калинин был весьма расстроен, что Владимиру пришлось столкнуться с таким. Он проявил всю свою человечность. Между делом он, отхлебнув ещё кофе, чтобы просто перебить застывший ком в горле, осторожно предположил, ссылаясь на свой многолетний опыт: — Я, конечно, не специалист, но симптомы напоминают травматический невроз — его испытывают солдаты, прошедшие войну. — Марку от этого осознания стало ещё более не по себе. Кроме этого, выдержав паузу на раздумье, Иван Сергеевич сказал: — У меня есть один парень на примете, очень грамотный специалист, именно психотерапевт, молодой, но практикует уже почти десять лет. Давай я свяжусь с ним, спрошу в городе ли он сейчас, а завтра-послезавтра отправлю тебе его контакты.

Марк кивнул благодарно, не сомневаясь более в своих надеждах, и понемногу успокаивался. Скинув пелену печали со своего лица, Вебер постарался улыбнуться вслед устной благодарности, но вышло довольно косо и недолго. Калинин понимающе склонил голову и подбадривающе заглянул Марку в глаза.

— То есть, преступника вы нашли? Судя по заявлениям министерства, это всё проделки остатка радикального мусора. — Калинин решил отвести в другое русло тему, не менее трагичную, но в случае Марка и это было весьма болезненно.

— Это не совсем революционеры, по крайней мере, всё указывает на организованную преступность мародёрского характера. Мы сверяем дела по крупным пожарам за последнее время в Петербурге и в Москве, ищем совпадения, но пока по имеющимся фактам всё сходится, причем не только у нас, но и за границей, в Европе.

— Какое ж нам дело до Европы? — нелогично для дипломата парировал Иван Сергеевич.

— Дело в том, что наши и в Европе отличились. Я думаю, Вам известна фамилия бывшего посла по балканскому региону? Юрий Андреевич устроил дебош в поезде и погиб в следующем от пожара, у него была найдена татуировка, такая же, как у всех людей, кто был так или иначе связан с пожарами в Петербурге и в Варшаве.

Калинин выразил скептичное удивление и подытожил: — Значит, мы вовремя попёрли из министерства потенциального поджигателя? — озвучив это, Иван Сергеевич осознал масштаб проблемы в миг, представляя, что могло случиться. Марк, наблюдая за его реакцией, медленно кивал, дополнив, что он может быть не последним звеном в их расследовании.

Глава 21 — "Падение в бездну"

До начала вакханалии с поджогами, Четвертое отделение занималось ими редко. При передаче документов, другие отделения сообщали печальную статистику — многие дела не удалось раскрыть именно по причине смерти всех подозреваемых. Расследование их смертей приводило следствие в тупик, потому что все факты зачастую указывали на самоубийство. Так было проведено свыше шестидесяти дел за последние полгода в одной только Санкт-Петербургской губернии, и ещё сорок дел в Москве. Зайцеву своей оперативностью и умению четко задавать темп процессу удалось за два дня собрать все дела, связанные с пожарами, и предоставить их Марку. Сортируя материал, следователи откладывали в другую стопку дела с мелкими пожарами личных зданий, заброшенных помещений, а концентрировались на крупных возгораниях в общественных местах и государственных учреждениях. Учитывались также и дела о попытке поджога, таких в арсенале петербургской полиции было под сотню.

Такими темпами, на столе перед следователями лежало двадцать пять дел петербургских и восемнадцать московских. Марк, дождавшись немого одобрения Александра, в угоду патриотизма отложил московскую стопку в сторону на время, придвинув ближе дела по Петербургу и губернии. В этих двадцати пяти делах ситуация обстояла следующим образом: семнадцать дел закрыты из-за смерти предполагаемого виновника, в том числе и дело о поджоге бельэтажа на Кронверкском острове, разразившееся в январе крупным скандалом, пятерых удалось поймать и посадить, остальные же два дела были с пометкой «приостановлено». К изучению материала присоединился и Ян, да и в шесть рук работать было бы быстрее.

— Двоих из осужденных заключили у нас в Шпалерке, остальные трое — в сибирских лагерях. — Озвучил Зайцев, осматривая внимательно коллег по обе стороны от себя, — С теми, кто здесь, наверное, можно пересечься и поговорить. Им наверняка тоже нечего терять, расскажут, если есть что.

— Тем более, их дела вполне похожи на наше. — Подметил Марк, кивнув, — Подожгли общественное место, вечером, словно хотели навредить зданию, а не людям внутри. Если и у них обнаружится эта татуировка, можно считать, дело за малым.

— И жертв немного, оно и вот. — Сказал Ян, — Вот, один, Плавин, поджег фасад Гостиного двора восьмого декабря, в результате чего погибло два человека. Дали пять лет, так как доказали, что люди погибли не из-за пожара, а насильственно, но это другое дело. Сидит с февраля.

Обсуждение прервал настойчивый стук в дверь. Так как она была закрыта на ключ, секретарь с особым рвением старался нажимать на ручку, пока Зайцев не открыл её через десять секунд, огорошив подчиненного своим появлением. Курьер предоставил письмо, отправленное с засекреченной пометкой, и просил передать Марку. Извещение, оказавшись на столе Вебера, быстро привлекло его внимание знакомой фамилией в графе адресанта.

— Это от того английского инспектора? — Догадался Александр, наклонившись вперед, — Что ему на этот раз надо?

В письме было указано постановление по расследованию дела. Коллинз обещание сдержал и проявил профессиональное уважение. Он сообщил, что пассажирку дополнительно допросить не удалось, так как в Англии её найти не могут, но главной целью было то, что поврежденный поезд №304 перевозил не только арестантов, но и изъятое контрабандное оружие, то есть у следствия недоумение — поджогом пытались избавиться от Конова, улик контрабандистов или чего-то ещё? На извещении стояла дата за двадцать второе апреля, но к нему было приложено ещё одно, где было указано через телеграф, что, исходя из рапорта, который Марк сделал после допроса Луи де-Калгари в Варшаве, последний задержан в Лондоне и находится под стражей — предположения Марка оказались верны, и он, нарушив указания следствия, покинул страну. Однако, в конце сообщения Геворг выразил опасения, что Луи может быть освобожден из-под стражи под залог.

Ян и Александр, изучив телеграмму, пока Вебер отходил к стеллажу и доставал необходимые материалы, в замешательстве переглядывались и, если Зайцев вполне понимал характер невозмутимого товарища в этом вопросе, то Юровский не постеснялся выразить искреннее сомнение:

— Ты фактически заявил на него полиции, не имея даже четких обоснований, без надежд, что подозрения подтвердятся? Ты Нострадамусом заделался? — Марк молчал, сосредоточившись на работе и никак не реагируя на саркастические выпады Яна, — Тебе больше всех надо?

Вебер всё так же молча, совершенно спокойно кивнул, закрыл связку дел титульным листом и посмотрел на часы. Ян сконфуженно объяснился началом совещания в отделе, прерывая работу на весьма нелогичной ноте, и ушел. Александр взволнованно взглянул на Марка, ожидая от него хоть какой-то реакции. В конце концов, сам будучи не привыкшим к подобным разговорам, заговорил успокаивающе.

— Я не думаю, что он со зла, просто привык работать иначе. Всё же подтвердилось, и этот француз в итоге сбежал. Может, что про паренька расскажет, вдруг, тот сам поджег и управление, и дом, наглотался снотворного и решил «скрыться от подозрений»? — Но Зайцев видел, что Марк думает совершенно о другом, а на слова про расследование практически не реагирует, — Что случилось?

Переведя взгляд на друга, Вебер, как обычно, переменился в заинтересованность, смешанную с занятой важностью. Хмыкнув, он сказал: — Двое по делам о поджогах сидят в Крестах. Можете вы вдвоем с Яном съездить, спросить, может, расскажут чего?

Александр согласился, но недоумевающе спросил: — А ты?

— Сегодня Вове прием у психотерапевта поставили, не могу же я одного его туда отправить. — Неловко пояснил Марк, бегая глазами по всему, что попадется, только бы не сталкиваться с гнетущими мыслями.

— Психотерапевт? — уточнил Зайцев изумленно и сочувственно одновременно, — Там все настолько серьёзно? — Марк не знал, что ответить, поэтому просто опустил голову, не желая, чтобы даже лучший друг не видел его растерянности и страха в попытке помочь брату справиться. Александр, не задавая более вопросов, приблизился, укладывая руку на плечо, молча передавая моральную поддержку.

***

Здание Шпалерной тюрьмы больше напоминало ухоженный, обласканный всеми благами цивилизации и социального обеспечения санаторий, но лишь снаружи. Во внутреннем шестиугольном дворе, среди стражи и оградительных сооружений бродили заключенные, вооруженные на работу с грядками. Маленькие окна, как пятна, расположились на высоких, словно согнувшихся внутрь стенах, прогулочные «утюги» издавали призрачный гул бетонного основания. Следователи не были особенно впечатлены исходя из структуры своей профессии, но, окажись здесь простому, гражданскому человеку, его бы с большой вероятностью накрыла гнетущая паника. На контрольно-пропускном пункте служащий встретил сотрудников полиции воинским приветствием. Офицер на входе в так называемый офис не сразу признал в них полицейских, так как строгость места работы отвела сотрудников тюрьмы от того, что гражданская полиция, а особенно следователи ходят в штатском, чтобы сливаться с толпой. Так, представившись, Александр и Ян оказались в кабинете.

— По делам, связанными с пожарами, у нас вся информация есть. — Объяснял Зайцев смотрителю тюрьмы, — Нам необходимо получить свидетельские показания тех, кто проходил по этим двум делам, — Александр вытащил их сумки два указанных им дела.

Начальник с внимательным видом осмотрел их, переговорил со своим помощником и ответил: — Я вас понимаю. Один из них сейчас в карантине, а вот второй… Плавин, вы можете с ним побеседовать.

Обрадовавшись такой сговорчивости офицера, полицейские поблагодарили его синхронно и, получив на руки личное дело заключенного, прошли в комнату для переговоров — маленький бокс с деревянной перегородкой и небольшим, приподнимающимся окошком.

Ожидая заключенного, Ян, борясь кое-как со своими мыслями, всё-таки задал вопрос: — Зачем Марку нужна эта возня с английской полицией? Здесь дел мало?

Зайцев, которому претило подобное любопытство коллеги, негромко шикнул: — Это самое подходящее место для подобных разговоров? — Юровский отпрянул осторожно, — Если бы не Марк, они бы даже не зашевелились, вот клянусь. Прекрати уже искать в его поведении и решениях какой-то подвох. Это он съездил в Варшаву и со всеми делами расправился меньше, чем за сутки. В чём претензия?

— А кто-то в его профессионализме сомневается? — Огрызнулся неумело Ян, резко подвинувшись к Александру, но тут же отвернулся, — Нет, ну, возможно, возраст, максимализм юношеский, это понятно.

— Да что за манера? — Возмутился Зайцев, не на шутку разозлившись, — Я тоже старше Марка, мне что, теперь удавить его? Вы так любите обсуждать его возраст, как будто сами в таком не были. Ян, у вас с ним разница меньше девяти лет, потому что он родился в марте, а ты в июле. Вы рассуждаете так, что как будто нам по пятнадцать. Нам тридцать лет на горизонте светит уже, а вам по сорок, только рассуждения всё такие же детские. Может, надо не возрастом характер измерять, а поступками? Чем мешают его рассуждения, если всё равно в итоге всё сходится? Колесов уволился, ты его место по взрослому страданию занимаешь? — Характер Яна не позволил продолжить спор. Чувствуя себя, точно облитым холодной водой, он с дискомфортом, но признавал, что в этой ситуации он ведет себя глупо. Как раз в это время в комнату с противоположной стороны завели заключенного Плавина, и Зайцев сверился с его анкетой. Мужчину тридцати пяти лет пристегнули к специальным наручникам и усадили на стул. Он поприветствовал полицейских кивком, осознанным взглядом глядя на них. Надзиратель остался в углу комнаты и молча наблюдал за процессом.

— Мы представляем, исходя из показаний дела, что совершенное деяние — посредничество организованной преступности, — рассуждал Зайцев задумчиво, поднимая то и дело взор на поникшего заключенного, — и не собираемся долго томить Вас расспросами, просто скажите или укажите — Ваши действия были скоординированы кем-то?

Плавин, чью шею плотно облегала тюремная роба, молча ухватился за рукав своей кофты в наручниках и оттянул голову, чтобы ворот отогнулся от шеи. Офицер почти успел одернуть его, прежде чем следователи заметили на его шее знакомый символ — три вертикально расположенные точки, что стали уже неотъемлемым знаком поджигателей. Переглянувшись, Александр и Ян вздохнули взбудораженно, готовясь к интересному рассказу.

— Вы же их ищете? — хриплым, тихим голосом спросил заключенный, — Им путиловские контрабандисты помогают в России, это я знаю точно.

Стараясь прервать ненормированный поток информации, Александр стал задавать вопросы: — Когда Вы начали с ними сотрудничать, Вы знаете этих людей?

— Завербовали меня в ноябре прошлого года. На самом процессе присутствовал человек, он в маске был, я не видел его лица, он же и отдал указание для поджога, указал место и время. — Рассказывал Плавин.

— Как же им удалось Вас завербовать? — спросил Ян, — На что давили?

Плавин резко потупил взгляд в стол, и через силу отвечал на вопрос: — Они со всеми так поступают, со всеми, кто работает на них, как исполнитель. Давили физически и попрекали «падением в бездну» … — Он резко замолчал, точно ему нечего было больше сказать. Следователей разговор загадками совершенно не устраивал. После небольшой паузы Плавин, подняв глаза, спросил: — Вы же знаете, кто такие люмпены? — Полицейские, не скрывая недоумения, просили рассказывать всё, что известно.

***

На смену вчерашней солнечной погоде пришла привычная пасмурность. Небо затянули светло-серые облака, кочующие вдоль еле заметных полос проглядывающего голубого. В таких же серых водах Невы отражались дома, купола соборов и стены Зимнего дворца. Золотые ворота давно были скрыты от глаз горожан на реставрацию, но на них, кроме туристов, никто особенно и не смотрел. Адмиралтейство гордо возвышалось дальше, по пути к Николаевскому мосту, утыкаясь тонким шпилем в затянутое небо. Памятник Петру Первому на одноименной площади, неофициально называемой Сенатской, на фоне серых стен Исаакиевского собора направился к тому самому проблеску на стыке облаков, где белым пятном давало о себе знать солнце. На Английской набережной в такой час почти не было людей. Абстрагировавшись от всего мира, Марк и Владимир направлялись на Васильевский остров по данному психотерапевтом адресу.

Владимир выглядел не лучше, чем в пути домой ночью двенадцатого числа. Всё такой же опустошенный, замученный самим собой. Марку оставалось только смотреть на это с ощущением, как его сердце сжимается, но при этом не смея сказать ни слова. Такое состояние казалось самым мирным и самым лучшим. Владимир с виду не показывал признаков своей болезненности, но Марку это было понятно чисто интуитивно. Сидя друг напротив друга, Веберы не прерывали однообразный стук колес по мостовой долгое время.

Вдруг, совершенно неожиданно, Владимир, подняв голову, отвлеченно заговорил: — Знаешь, у меня нет ощущения, что Павел как-то предал меня. Я искренен в сочувствии по поводу его смерти. Он был слишком юн для такой несправедливости по отношению к себе. Ему просто не хватило поддержки, его раньше нашли эти уроды, раньше нормальных людей.

Марк не видел ничего удивительного в том, что, даже дойдя до такого состояния, он не смеет обвинять виноватым в этом близкого друга, он верил в его «невезучесть», пока хватало сил. Вздохнув, Марк понимающе, с долей ностальгии посетовал: — Ты всегда отличался добрым сердцем, даже в такой момент не злишься и стараешься показать сочувствие. Наверное, поэтому, родители оберегали тебя сильнее.

Отвлекшись, Владимир насторожился, уловив в словах брата неуютный ему тон, но не собирался делать поспешных выводов, потому спросил: — А ты не ревновал родителей ко мне в детстве? Как многие старшие дети.

На лице Марка проскочила усмешка, похожая на реакцию к странной шутке, и он ответил: — Не думал, что тебя это могло волновать. Мне было десять лет, когда ты родился, так что меня успели залюбить, даже напротив — начинался возраст, когда ребенку родители нужны меньше в плане внимания. Я был в осознанном возрасте, и наоборот мне хотелось помочь родителям окружить тебя заботой. — Владимир глянул на брата удивленно, как ребенок, — Да потом началась учёба, много времени я не находился дома, приезжал домой поспать и целиком на выходные и каникулы, кроме тех двух лет, когда я работал в управлении и мы жили все вместе. Мне всегда нравилось наблюдать за тем, как ты растешь, что в тебе меняется и проявляется. Потом я уехал во Францию, и это было пыткой не видеть семью. — Вобрав воздуха, Марк долго выдохнул: — Ну, а потом, с марта восьмого года, ты остался единственным близким мне человеком, и без родителей я стараюсь быть для тебя взрослым, на которого ты можешь положиться, вырастить тебя нормальным человеком и, думаю, у меня получается.

Владимир впервые за долгое время показал на своем лице радость, скрывшую пропитанные страхом глаза. Он с большой уверенностью и лаской смотрел на старшего брата, невольно понимая, что ему повезло иметь такого и не знать на личном опыте ничего, о чем вещают несчастные дети из многодетных семей. Марк думал также, имея подле себя человека, чей опыт далек от идеала.

Проезжая в сторону Николаевского моста, с отдаленной точки кареты прошлась резкая вибрация, и повозка остановилась. Глянув в окно, Марк увидел лишь пустую дорогу. Пронеслась минутная тишина, сводящая с ума. Вдруг дрогнуло стекло, и снаружи кареты послышался отчетливый выстрел. Владимир рефлекторно закрыл уши руками, в чем поступил правильно. Марк дернулся, осматриваясь опасливо и, отводя плащ, ухватился рукой за пистолет. Повозка качнулась неестественно, Марк посмотрел в окно связи с кучером — на облучке, прислонившись спиной к каркасу кареты, сидел раненый извозчик. Указав жестами брату спуститься и лечь между сидений, Марк выхватил револьвер и, углядев возле извозчика незнакомого мужчину, выстрелил ему в плечо. Раздался приглушенный вопль нападавшего, крючок-блокатор двери опустился. Марк прошипел от негодования, прижимаясь спиной к стенке кареты и упираясь ногами в пол. Оценив ситуацию, он понимал, что выстрел пришелся издалека, возможно, со стороны домов. Сделав резкое движение с целью осмотра местности, Марк успел лишь заметить ограждения, натасканные на тротуаре в пятистах метрах от них, прежде чем окно пассажирской двери не разбилось с жутким звоном от пролетевшей насквозь пули — Вебер успел отвернуться, она пролетела в нескольких сантиметрах от его лица. Вернувшись в исходное положение, пока пули снова не посыпались в каркас кареты, Марк предполагал с огромной долей вероятности — ждали именно их, а стреляют далеко не любители. Прижавшись к двери, Марк подбодрил напуганного брата вполне расслабленным на первый взгляд видом, поднялся, как на стрельбище, и с опорой выстрелил в сторону одной из защитных баррикад, ранив вовремя появившегося стрелка.

Перестрелка на мгновение затихла, потому Марк, не смея более провоцировать нападающих, заблокировал дверь дополнительно, завесил пробитое окно и спустился к Владимиру, укрывая его своим плащом. Со стороны реки можно было потерять бдительность, но не в этом случае. Как только во втором окне, у самой оградки набережной, появился налётчик, Марк мгновенно выстрелил, ранив оглушающим, чтобы тот не погиб, но свалился с ног — нападавший оперся на ограду и перевалился за неё. Вебер, которому было искренне плевать на судьбу того, кто покусился на его жизнь, завесил и второе окно.

Среди выстрелов раздался полицейский свисток. Марк выдохнул, поддерживая дрожащего Владимира и, откинув на сиденье револьвер, отвел шторку, высматривая процесс работы полиции. Сотрудники зачищали первостепенно место происшествия, для слежки за снайперами нужно было привлекать гвардию. Послышались шаги возле кареты, Марк знал, как нужно себя вести, поэтому попросил брата не высовываться, пока полицейский не явится самостоятельно. Как только дверь отворилась, Марк показал свой револьвер. Сотрудник не успел среагировать, как за его плечом показался Зайцев, узнал Марка и облегченно выдохнул. Офицер отдал честь и отправился на помощь коллегам, пока Александр, всё ещё обеспокоенно, подавал Марку руку.

— Мы только из Шпалерки с Яном успели выйти, как поступила тревога. — Рассказал Зайцев, оглядываясь, — Как вы? — Заметив Владимира, снимающего с головы плащ, Александр по-доброму улыбнулся и поздоровался — юноша был напуган и поэтому, уцепившись за брата, не совершал никаких движений.

— Кто ж знал, что карета такая крепкая? — Усмехнулся Марк, выйдя наружу и положив руку на поврежденный корпус повозки, — Из винтовок стреляли, калибр слишком большой для пистолета. Что с кучером?

— Живой, попали не самым лучшим образом, но, благо, не смертельно. — Ответил подходящий со стороны Ян и тоже заглянул в карету, — Ты тоже, двоих поцарапал, метко.

— Троих, один в Неву свалился. — Поправил невозмутимо Марк, указывая в сторону реки. Ян, встрепенувшись, окликнул одного офицера и направился к ограждению набережной. Владимир вышел из кареты и прижался к плечу Марка, обернутый в его плащ. Марк спросил у него: — Поедем сегодня или уже...? — не успев договорить, он увидел, как брат кивает, говоря негромко:

— Сегодня, врач знает, как тремор унять, а я не знаю. — Даже в такой ситуации вдруг Владимир пробудил в себе старое умение шутить.

Александр улыбнулся, глядя на Владимира и понимая, что, пусть причина не самая позитивная, но они наконец-то познакомились, и протянул Владимиру руку, представляясь. Младший Вебер из вежливости улыбнулся, отвечая на рукопожатие, но спустя пару секунд понял, что не может это делать неискренне.

Несмотря на случившееся, визит к психотерапевту отменять никто не собирался. Место его приема находилось в высотке на Среднем проспекте Васильевского острова. Кабинет сразу встретил широкими панорамными окнами с великолепными резными рамами, запахом деревянной мебели и травяным ароматом домашних растений. Это была квартира, в которой жил психотерапевт, с оборудованным для приема пациентов помещением.

Братьев встретил молодой врач, Дмитрий Андреевич Глебов, ровесник Марка, почти одного с ним роста, худой и приятный на внешность. Поприветствовав обоих, Дмитрий пригласил Владимира к своему столу, пока Марк, на которого Владимир постоянно оглядывался, остался недалеко возле колонны. Глебов долго осматривал пациента, без особого угнетения, просто готовился к тому, с чем ему предстоит работать, потому в самом начале сказал: — Постарайтесь расслабиться в моральном плане, так будет легче понять, что с Вами происходит. — Его бархатный голос распространялся по комнате волнами, путаясь с шумом проспекта из открытого окна.

Владимир старался, однако, привязанная ему воспитанность не позволяла при незнакомом человеке показывать эмоций. Дмитрий видел это и на парня давить не планировал. Марк, наблюдая за этим, подметил, что их профессии схожи — следователь, принимающий допрос и психотерапевт, проводящий прием, оба должны быть максимально аккуратны в каждом своем слове, только лишь психотерапевт не должен усугублять процесс своим упорством.

— Простите. — Отозвался Владимир, — Просто непривычно. — Он опустил голову, а Глебов терпеливо ждал, пока юноша разговорится, и способствовал этому всеми силами.

— Я понимаю, что сюда никого не приводит что-то заурядное и то, что можно пережить своими силами, я работаю с людьми, прошедшими войну, смерть близких и другие страшные события, но не думайте ни в коем случае, что Ваша ситуация не такая удручающая и не требующая внимания. Не обесценивайте проблему, с этим часто сталкиваются люди.

— То есть, Вы специализируетесь на травматичных эпизодах и терапии с ними? — Спросил Марк, и Дмитрий кивнул.

— С этим нужно работать, чтобы население не погружалось в неконтролируемый хаос из тревоги и желания победить несуществующую опасность. Психика — очень непредсказуемая вещь, как и наш мозг, к которому она непосредственно привязана. Чем чётче пациент понимает то, что с ним произошло, тем легче ему оправиться.

Владимир задумчиво уточнил: — Я могу не понимать, что произошло со мной?

— К сожалению, мозг всё равно будет пытаться, как бы, успокоить Вас, и даже если Вас преследуют негативные последствия случившегося, Вы все равно не сможете полноценно и отстраненно оценить ситуацию, со стороны. Всё будет окрашиваться под впечатлением. — Пояснил Дмитрий, — Расскажите, что произошло, и всё, как именно Вы это помните и понимаете.

Кашлянув в руку, Владимир вопросительно посмотрел на Марка и, дождавшись его кивка, выдохнул, собираясь с мыслями. В процессе рассказа с самых первых мгновений его голос начинал дрожать, а глаза замирали, для предотвращения погружения в воспоминания, Дмитрий отвлекал Владимира разными жестами, перемещением предметов по столу, но не смел его прервать. Владимир говорил долго, подбирая слова, и подбирал их так, что у самого психотерапевта проходил холод по спине. Дмитрий не раз смотрел на Марка, вербально выражая своё сочувствие. Он же молча смотрел на брата, не отводя взгляд и обрабатывая в голове всё, что слышит с безумной тоской.

— И после всего этого начали мучать кошмары и звуковые галлюцинации? — Уточнял Глебов, внося симптомы в лист приема, — Неудивительно, такой молодой юноша и столько свалилось. У меня нет причин сомневаться в диагнозе — травматический невроз. Особая форма тревожности, при которой пациент переживает события эмоционально вновь и вновь, невольно, естественно, и это мешает нормальной жизнедеятельности. Может перерастать в психоз или депрессию, поэтому с этим надо работать на осознание, чтобы ужиться со страшным опытом и никогда к нему не возвращаться.

— Но это же повторившаяся ситуация из детства, он жил с этим. — Напомнил Марк.

— Именно, что повторившееся. — Рассуждал Дмитрий, — Сколько лет Вам было во время первого случая? Десять? Мозг ещё не имел сравнительного образа, и теперь, когда ситуация повторилась, это стало продолжительным травмирующим опытом, а все эти шесть лет невроз просто копился. Были ещё какие-то прецеденты, задевшие психические стороны?

Владимир задумался и, когда пришла мысль, сжался, прижимая руки к лицу, словно стараясь снова заткнуть уши. Марк, понимая, что брат не сможет сказать сам, с невыносимым трепетом на душе пояснил: — У нас погиб отец, когда ему было двенадцать лет, а потом и мать в психбольнице с параноидальным психозом.

Более Дмитрию пояснений не требовалось. Он, сложив руки перед собой на столе, сочувствующе заговорил: — Потеря родителей для ребёнка — это самое страшное, что может быть. Я вам искренне сочувствую, обоим, и я вас понимаю, сам потерял мать.

Утерев набежавшие слёзы, Владимир шмыгнул носом и вдруг вспомнил про шляпу на голове, понимая, что главного симптома он так и не раскрыл. Извинившись за бестактность в паузе разговора, он медленно стащил шляпу со своей головы и, дернувшись, расправил волосы. Седая прядь показалась отчетливо среди остальных. Марк, закрыв рот рукой, резко повернул голову, чувствуя снова неприятный осадок. Глебов, чьё лицо моментально изменилось, плавно откинулся на спинку кресла и снял очки. По нему было видно, что на его веку подростков с сединой он никогда не встречал.

— Это сказалось безумное истощение нервной системы. — Пояснил через время Дмитрий, — Сильный стресс на протяжении многих лет в итоге вылился в такое. Как не странно, Вы просто привыкли к своему перманентному состоянию, только теперь оно усилилось в разы моментально, одно к одному. Терапия необходима.

— Сколько времени уйдет? — Спросил Владимир.

— Не могу уверять Вас, что тут хватит года. Пару лет, чтобы выправиться со всем, что в Вас накопилось. — Неловко ответил Дмитрий и вернулся к записям. — Помимо очной работы, необходима поддержка медикаментозно в виде седативных препаратов.

Марк опомнился: — От таблеток может стать ещё хуже.

— Я не знаю, что ещё может помочь, — сказал Владимир отстраненно, смотря в пол, — но если это то, что сможет хоть немного облегчить состояние, то я готов.

— Не переживайте, это успокоительное самого слабого калибра, если так можно выразиться. — Объяснял Глебов, вытащив из ящика небольшую колбу, закупоренную пробкой с бледной этикеткой, — Это веронал. Справляется с бессонницей, тревогой, в производстве десять лет, я работаю с ним постоянно, пациентам становится легче. Принимать лучше перед сном, так как работает ещё и как снотворное.

Получив в руки флакон, Владимир разглядел небольшие сероватые таблетки, ворочающиеся по стеклу. Дмитрий выписал его с рецептом, по которому его можно брать в аптеках. Юноша поблагодарил врача и более не ориентировался ни на что, думая лишь про две вещи: что его жизнь больше не будет напоминать ему повторяющийся, вечный кошмар, и, возможно, его жизнь изменится на совсем.

Глава 22 — "Люмпены"

Около двух дней у следствия ушло на свод фактов, и всё приходило к тому, что убийствами и подставными смертями преступники старательно отвлекают полицию. Этот метод работы был понят не сразу, но и игнорировать прецеденты было невозможно. Положив все силы на возможность быстрее раскрыть дело, Марк, Александр и Ян лично занимались чутким и внимательным изучением материала.

— В Варшаве полиция уверена, что возгорание пошло извне. Если его действительно произвел погибший Юшковиц, то это спишут, как попытку самоубийства. — Говорил Ян, осмотрелся и резко переменил тему: — Мы это и так знаем, лучше давайте поговорим про покушение на вас с братом, а, Марк?

Вебер опомнился, кивая, и заговорил: — Я больше, чем уверен, что мотив нападавших был именно в том, что Владимир был последним, с кем контактировал Адышев перед смертью. Они устраняют свидетелей и берут для этого дела профессионалов.

Александр соглашался, принимая во внимание рапорты о проведении операции по зачистке: — У тех, кого удалось задержать, были найдены винтовки и револьверы точь-в-точь, как в доме Вальева — с удаленными номерами. Это ли не навлекает на мысли? Они все из одной шайки и связаны. Никто пока не сознается, но судя по настроениям, они делают это не бесплатно.

— Документы у этих господ есть? — спросил Марк, — Чьё подданство? У меня подозрение, что они могут быть не местными, чтобы их сложнее было отследить. Из них никто ничего не говорил, чтобы выяснить акцент или незнание русского языка?

Зайцев отрицательно замотал головой, перебирая перед собой бумаги: — Они как будто немые, хотя, вероятно, просто скрываются. Мне на них надавить?

Отказавшись, Марк прервал друга и, обратившись к перемещающемуся меж дверей секретарю, спросил про известия, поступаемые из Лондона и Варшавы. Получив отказ, Вебер молча отвернулся, боковым зрением заметив не скрытую усмешку Яна. Предполагая его реакцию, Марк осуждающе цокнул, пытливо посмотрев на коллегу. Александр встал с места, передавая собранные папки переносящим документы на завтрашний перевод подчиненным, не переставая следить за тем, что происходит за столом.

— Извини, но для меня это просто странно. У нас здесь работы немало, ещё и за иностранцами следить? — Спрашивал Ян, не ожидая ответа, — Откуда такая озабоченность делом с этим французом? Что-то случилось?

— Плевать мне на француза с высокой вышки без передышки, — огрызнулся Марк, испытывая искреннее негодование, — Для меня важно то, о чём я забочусь, как сотрудник полиции. Пока вся эта нелюдь, готовая вредить до посинения, они разбираются! Я просто смотрю на то, что происходит, и моя самая главная мотивация — это поседевший в шестнадцать лет брат с травматическим неврозом. Пока до них просто не дойдет, что мы — полиция, и работаем вместе, на благо всех людей, преступность никогда не снизится. Возомнили себе, что могут решать всё за других, придумали мнимый контроль, который на самом деле не работает. Отчитываются по факту, а сами этого обозначенного факта не достигли. Не является для них истиной то, что такими темпами, получив власть, полиция перестает исполнять закон, а значит и защищать его тоже. — Сбавив пар, Марк выдохнул и заговорил спокойнее: — Тем более, в обоих делах, и в Англии, и в Варшаве, я числюсь, поэтому это ещё как в моих полномочиях.

Выгнав зависших сотрудников отдела, Александр положил документы на стол и вернулся на место рядом с Марком, на нервах закусывая губы. Ян, будучи по характеру тем ещё снобом, мог не принять этот аргумент во внимание, но просто смог взглянуть на ситуацию под другим углом. Воспринимая всё, как трагедию, затронувшую, близких, Юровских сразу мог понять, ещё с допроса Владимира, насколько Марку это важно. Однако, только сейчас объективное понимание его позиции врезалось Яну в сознание. Он заткнулся, сквозь неуют воспринимая свою неправоту.

Зайцев, осмотрев лицо лучшего друга, убедился в его спокойствии, хотя скулы всё равно сковывало невольное движение мышц. Он не желал первое время ничего говорить, но вдруг он опомнился и щелкнув пальцем так, что оглушил обоих коллег, напомнил: — Шпалерка! Мы ж не отчитались. Нам один из осужденных столько поведал…

Марк обратил к другу весьма заинтересованный взгляд, ожидая повествования, и прихватил с собой дело. Александр лично пролистал на страницу с рапортом об опросе Плавина и начал говорить лично:

— История похожая: у Плавина больная жена, пятеро детей, живут за чертой бедности, он подрабатывал на тысяче и одной работе, в числе которых был Невский завод, работал в железнодорожном цехе, ничего не напоминает? Говорит, что завербовали в ноябре, когда его уволили с одной из подработок. На работе нашлись люди, которые ему популярно объяснили, чем ему грозит бедность — смерть жены, невозможность содержать детей, падение в иерархии общества. В общем, манипулировали его плачевным положением. И неизвестный ему человек в маске на всё лицо на ломаном русском предложил ему помощь, взамен на кое-какую услугу. — Выслушав, Марк движением головы уточнил, склоняя Зайцева к ответу, и Александр ответил сам: — И они нанесли ему татуировку. Вербовщики пользуются таким термином, как люмпены — граждане, находящиеся на грани нищеты, наркоманы и пьяницы. Поджигатели во многих делах (он указал на стопку сложенных дел, изучаемых ими) именно такие люди.

— То есть, организаторы поджогов целенаправленно выискивали подобных граждан, давили на их больные места, а именно финансовое положение, и взамен на помощь в трудоустройстве агитировали к поджогам? — Завершил Вебер и поднял папку с делом. На стол выпали отрывки документа о передаче прав собственности. Окинув собранные по порядку лоскутки бумаги, Марка осенило: — Что насчёт бывших начальников Академии? В министерстве образования должна быть такая информация. Может, удастся найти того, кто мог передать Вальеву права?

Пообещав запросить эту информацию сиюминутно, Александр собрался к выходу, не имея привычки откладывать важные дела на потом. Позади него послышался голос Юровского, который сообщал: — Плавин назвал Вальева человеком, который пытался противостоять поджигателям. У меня подозрение, что оружие могли ему подбросить, и всяческими другими образами подставить и испортить ему жизнь.

— У него же была татуировка? — Спросил Марк и залез в отчёт об экспертизе тела, зачитывая растерянно: — Мельников написал, что она была свежей, её могли нанести уже после его смерти…

Застыв в раздумьях, все трое не сразу обратили внимание на оператора телеграфа, что в срочном порядке обращался к Марку: — Инспектор английской полиции сообщает, что Луи де-Калгари был освобожден без его ведома под залог, внесенный его матерью. Лондонская полиция старается выйти на его след. — Вебер, получив телеграмму на руки, раздраженно дернулся, сжимая руку в кулак, резюмируя: — Сбежал всё-таки, сволочь. — Выхватив со спинки кресла пиджак, Марк направился к двери, говоря Зайцеву: — Поехали в министерство, толку больше будет, у нас осталось два дня.

Юровский догнал коллег в коридоре и, придержав Марка, виновато признался: — Извини за мою дотошность. — Выдохнув, Вебер мирно осмотрел Яна с бесстрастной улыбкой и принял его извинения, добавив: — Мы тут все такие, издержки профессии. — Закрепив примирение рукопожатием, Марк ушел, а Ян остался в отделении, ведь без всего в нем и так оставалось работы непочатый край.

В министерстве образования с трудом, но нашли собрание документов, касаемо Естественной Академии, в отличие от департамента полиции — Марк был готов припоминать им это вечно. Исходя из полного состава актов, стало известно, что организованная в тысяча восемьсот шестидесятом году Академия, как бывший корпус инженерного факультета Императорского университета, получила независимость в ходе учреждения её, как частного предприятия.

— Планировалась организация частного Лицея, но не хватило финансирования? — Вслух сопоставлял факты Марк, перелистывая акты, — Тогда Академия была помещена на баланс министерства, но по программе сортировки бюджетных учреждений осталась в контексте частной. Бред какой-то.

Рассматривая предоставленную документацию, Вебер и Зайцев действовали несколько по-разному. Если Марк обращался к четким указам, выделенным формулировкам, то Александр, перепроверяя, вчитывался между строк, однако, та информация, которую он извлек только что, не требовала такой глубины познания. Окликнув друга, Зайцев отметил: — Что за Лицей, Марк! — Александр вытащил из связки характеристику и дал вчитаться: — Инженерный железнодорожный Лицей.

— Да почему всё сводится к железным дорогам? — Воскликнул Марк. — Что, в министерство транспорта тоже обращаться?

— Не надо, — обрубил Зайцев мелодично, почти шепотом и показал следующие акты: — В третьем году в Академии произошла смена юридического лица для получения бюджетного финансирования, в пятом—седьмом году финансирование сократили в три раза, о чем свидетельствует ведомость. Смотри, чья подпись стоит, как ответственного за распределение средств.

— Вальева, и так? — Понял Марк.

— Чтобы получить финансирование, которое так и не было возвращено на прежний уровень, заведению так или иначе нужны спонсоры, правильно? — Рассуждал Зайцев, опустившись на стул рядом с Марком и сняв очки, закусив дужку, — Вот акты получения средств, вот использование, тут вопросов нет. А где договоры о заключении сотрудничества? Откуда-то же им эти деньги поступали…

***

Тем временем Ян переходил от рутинной работы по приему экспертиз и рапортов к более муторной, а именно подтасовке документов, ведь завтрашний перевод касался и отдела криминалистики. В суматохе, осматриваясь по столу в кабинете, Юровский позабыл передать сложенные и изучаемые им и Зайцевым не так давно постановления о пожарной безопасности. Рефлекторно пролистав их с задумчивым и усталым видом, пан развернул папку задней стороной и заметил надпись: «Аннулировано посредством разрыва соглашения с запрашиваемой инстанцией» с датой десятого апреля этого года и подпись без расшифровки. Ян мог давно отложить эту бумагу за ненадобностью и бессмысленностью данной находки, но что-то его зацепило. Спустившись вниз, в отдел документации, средь всего хаоса, он без проблем получил на руки рапорт по делу о пожаре в Варшаве — ведь копия, обещанная комендантом, пришла только что. Развернув титульный лист, Ян проверил всё и добрался до оригинала отчёта о допросе Калгари, проводимом Марком. Внизу таких отчётов стоит три подписи — следователя, ведущего дело, допросителя и допрашиваемого. Соотнеся бумагу и бирку на обороте аннулированного постановления, Ян с оторопью осознал, что подпись на бирке и подпись допрашиваемого Калгари одинаковые.

***

Марк подал другу ещё один экземпляр, озаглавленный как «Расторжение договора о финансировании» от десятого апреля двенадцатого года. Выхватив листок, Александр возмущенно воскликнул: — Какое дело французскому железнодорожному предприятию до российской биохимической академии?

— Я думаю, им не важно, что за академия, не академия, им важен учредитель. — Догадался Марк, — Возможно, они пытались переманить Вальева на свою сторону, просто манипулируя им. Кто был учредителем до него?

Пытаясь подобраться ко всему, следователи перебирали документы и среди всего прочего нашлись старые справки. Секретарь министерства предлагал помощь, но, видя запал полицейских, более не старался отвлекать. Зайцев разом позвал Марка и, упрекая себя за невнимательность, показал характеристику: — У этого частного лицея был филиал, и вот он стал железнодорожным училищем в конечном итоге. — Вебер допытывался: где находится это училище, и Александр не смел медлить: — В Варшаве.

В голове Марка моментально всплыли воспоминания о допросе Луи — «меценат в отношении местного железнодорожного училища» — он может много знать, а потому стоит внимательнее изучить его персону. Сдав документы обратно в архив, получив разрешение на их использование, и поблагодарив министерство за сотрудничество, следователи собирались в отделение, но их уход прервало появление в вестибюле начальника департамента полиции Судова. Заметив Марка, полковник поприветствовал его кивком головы, полицейские ответили с почтением. Пожав обоим руки, Судов непритязательно осмотрел Вебера и завел разговор: — По делу тут? — Марк сдержал всякого рода колкости и кивнул.

— Дело закрываем, доказательства подбиваем. — Дополнил вероломно Зайцев, довольно поглядывая на флегматичного Марка.

Полицмейстер удивился: — Дело с поджогом академии? Уже? — Неуютно поёжившись, Судов заговорил по сути: — Марк, я видел твою записку и даже понял о ком ты говорил. Это наш инспектор, уж очень любящий повоспитывать молодежь. Я вынес ему предупреждение и запретил появляться у стойки информации. Так что, если вам ещё нужна какая-то информация…

В паузе Марк поблагодарил полицмейстера с улыбкой и объяснился, что уже не требуется. Судов кивнул и, точно по секрету, заявил: — В следующий раз, если что-то потребуется по следствию, обращайтесь ко мне лично. — Вебер смутился, но не подал вида, выразил благодарность поклоном головы и, стараясь не считывать это, как блат, откланялся. Зайцев пошел за ним, ухватив часть документации. Судов, проследив за удаляющимися следователями, негромко посетовал: — Всё-таки прав был Калинин. — Он был не многословен, но фраза всё сказала сама за себя.

По пути следователи рассуждали о связи полученной документации с пожарами — если Вальев был тем, кто старался противостоять поджигателям, то мог ли предыдущий учредитель им потакать? Очень многое в деле было связано с железными дорогами и, вероятно, происшествия в Англии с поджогами одного поля ягоды. Поджигателями, теми, кто носил злополучные татуировки, были попавшие в сложное жизненное положение, отчаявшиеся люди, которые были готовы на всё ради спасения себя или своей семьи. Адышев, Арон, Плавин и даже Конов — все подходили под это понятие. Только спустя полмесяца расследования, Марк начинал осознавать масштабы организации преступности, насколько это продуманная и, с другой стороны, странная схема. Тогда кем были люди, которые покушались на жизнь Марка и Владимира вчера?

Не успев взойти на порог отделения, следователи сразу остановились. Ян сходу продемонстрировал всё, что ему удалось найти: — Этот Калгари не просто сотрудник евросоюза железнодорожников, а сидит в совете директоров с восьмого года. Молодой, да пронырливый, из семьи французского аристократа. Он сын основателя этого союза. Отца не стало, всё перешло фактически его жене Луизе и сыну. Они замыслили программу о расширении, коснувшуюся и России, как раз та ситуация с поездом под Москвой. Луи действительно приезжал в Россию с командировкой по этому инциденту, вот только по пути он расторг договор о финансировании Естественной Академии, за день до пожара. Заключался этот договор с предыдущим учредителем, Горячевым. Теперь он начальник вагонного цеха Путиловского завода.

Следователи в оцепенении долго сидеть и приходить в себя не могли — прикрывающийся филантропией коррупционер? Обвинить в таком сложно, но тогда возникал вопрос: — Зачем ему всё это? Он не мог спокойно существовать, управляя союзом? — Интерес озвучил Зайцев и догадался: — Значит, если он вел дела в России, значит, он говорит по-русски?

Марк, который единственный контактировал с Луи лично, подмечал, что человек он весьма странного характера и ума, и от этого очень подозрительный. Его подергивания и реакция на русский язык могли быть случайностью, но тот факт, что его появление сопровождается последующим хаосом, словно он всадник апокалипсиса, не мог не волновать. «Я помогаю людям для того, чтобы они выправились из долгов или смогли осуществить мечту» — вдруг пронеслось в голове Марка с отчетливым исковерканным тулузским акцентом.

— Долги… — Вспомнил Вебер и, обработав информацию, с испуганным видом обратился к Зайцеву, — У нас есть выписки из налоговой по Академии?

Тут Ян усмехнулся беззлобно в отношении Александра: — Вот и пригодилась твоя навязчивая идея выискивать коррупцию. — Зайцев моментом предоставил декларации, где было сказано, что в последние месяцы сотрудничества французской железнодорожной компании Калгари и руководства Академии, учредитель и ответственный не был способен выплачивать счета в бюджетный фонд, так как, по сути, Академия является частным предприятием. Отведя бумаги от лица, Марк обнажил в улыбке белые зубы и, осмотрев коллег, заключил: — Отвел от себя подозрения красивыми фразами, а теперь его люди от улик избавляются. Наведайтесь в этот вагонный цех, расспросите что да как.

— А смысл? — Спросил Ян.

— В том, что Путиловский завод главный российский центр паровозостроения и производства оружия. — Проговорил Марк и одернул пиджак, — А я попробую их спровоцировать.

— Каким образом? — Заволновался Александр, — В авантюрные передряги в первый ряд обычно лезу я.

Марк улыбнулся его шутке, прошел к своему столу и начал заполнять бланк передачи для телеграфа, параллельно говоря: — Я попробую перехватить этого Калгари по дороге из Англии во Францию. Он наверняка забьет колокола своим, а пока надо предупредить английскую полицию. А вам нужно прервать, если боевики действительно связаны с Путиловскими стрелками.

Мгновенно Александра и Яна осенило, про кого говорит Марк и задумались, почему ни до кого не дошло раньше. Вебер тем временем быстро начертил текст и обратился к Зайцеву: — Сможешь перевести телеграфисту? — Александр выхватил листок и направился в отдел коммуникации. Марку нравился свой настрой и расстраивать себя он не планировал, а потому действовать нужно было незамедлительно, времени оставалось катастрофически мало.

Глава 23 — "Чистый альтруизм"

Проливные дожди отмывали пыльные улицы Ливерпуля. Светили новые фонари, даже внутри самых необитаемых улиц. Казалось, будто всё вокруг дополнительно подсвечено, пытаясь найти ту самую «иголку в стоге сена». Невероятно было спрятаться в толпе, когда поезд с опозданием прибыл в десятом часу вечера. Лишь ускользая от взглядов и долгих зрительных контактов с проводниками и сотрудниками вокзала, можно было безопасно добраться до места, пока остаются считанные мгновения, как документ сойдет с рук инспектора, и твоя фамилия окажется в розыске. Считая себя безупречным шахматистом, Луи де-Калгари позабыл обо всем в момент, когда его первый раз заключили под стражу. Теперь он не имел права сдать себя во что бы то не стало.

В кабаре баре было по-настоящему тихо. Сцена была пуста, хотя вечер был в самом разгаре, а запертую дверь закрывала шторка и висела табличка «закрыто», тем не менее, в центре зала горел свет. Метрдотель стоял в отдалении, подобрав к себе подчиненных. Они мирно следили за двумя господами за столом, не спуская с них взгляд. Одного они видели лишь спину, но слышали голос и прекрасно знали кто он такой — функционер городской палаты Майлсон не изменял своим привычкам играть в покер по вечерам субботы, и никто не мог ему этого запретить.

На столе переворачивались одна за другой карты и горели шевелящиеся от дыхания свечи. Майлсон, пребывая в весьма праздном настроении, пальцами то и дело касался железного подсвечника, покачивая его так, что воск вытекал из созданного вокруг фитиля углубления. Метрдотель и официанты вздрагивали, их словно держали в заложниках, они не могли издать и звука, поэтому хватались за начальника и поглядывали на дверь. Вот, бросив очередную карту, Майлсон заговорил хриплым басом, смеясь:

— Все сетуют о моей благотворительности, какая, мол, беспечность. Неужели они думают, что содержать сына-наркомана легко? Ещё и неродного… Вздор. — Он огрызнулся сам себе, — Пока он дает мне возможность понимать, что он ещё чего-то стоит — будет жить, а иначе не протянет.

Собеседник с усмешливым видом слушал, даже не пытаясь казаться добродушным, просто перекладывал фишки, поднимая взгляд иногда, убеждаясь, что мужчина не уснул. Его угрюмый вид, не сочетающийся с сумасшедшей улыбкой, расплывшейся словно по всему лицу, не внушал ничего, кроме тревоги. Ресторан напоминал дворец во владении злого духа, этому способствовал шквальный ветер за окном и непроглядная стена из дождя.

— Такой мерзкий вечер. — Заявил с отвращением Майлсон, оглядываясь на неприкрытое шторами окно, по пути заглядываясь на напуганных официантов и напряженного метрдотеля, готового встать на сторону сотрудников, — С другой стороны, не будь у нас такого милого держателя ресторана, мы бы вымокли насквозь. — И отвернулся, смеясь.

Стрелка часов приближалась к одиннадцати, набатом зазвенела хлипкая дверь. Метрдотель дрогнул, резко повернувшись. Гости заинтересованно глянули на дверь, но не проронили ни слова. С осуждением осмотрев господ, метрдотель им назло вытащил из кармана ключ и, взобравшись по лестнице, провернул его в замке. Дверь мигом распахнулась, в комнату влетел сильный порыв ветра и вместе с ним человек. Взмахнув зонтом, он оставил множество капель на красном ковре и сам обнажил в темноте свои ярко выраженные скулы. Настрой игроков мигом пропал. Они опустили карты рубашками вверх и смахнули фишки. Спустившись вниз, мужчина крикнул на французском: — Сволочи! — Чем сотрясло заведение до самого цемента.

Майлсон обратил к нему свой взгляд: — Луи, ты вечно чем-то недоволен. — На что в ответ Калгари сбросил на пол перчатки и с рыком выдохнув, осмотрел свои ладони.

— Я тебе говорил держать своего пацана на коротком поводке, что за дела? Почему меня обвиняют в провокации недееспособных? — Орал Луи, пытаясь отдышаться, — Опять влез не понятно куда за очередной подачкой. Или сам сдал. — Он медленно перевел взгляд на Майлсона, заставляя его сжаться, тот сразу поднял руки.

Выхватив со стола первый попавшийся предмет, Калгари подскочил ближе и, схватившись за спинку кресла, направил его в сторону лица Майлсона, остановившись буквально в трех сантиметрах. Джейк рефлекторно дернулся назад, прошипев что-то под нос, и наконец задал желаемый вопрос: — Что случилось?

— Отправляй своего сына из города, а лучше из страны. — Процедил Луи, бешеным взглядом смотря куда-то сквозь Джейка, — Мать смогла внести залог в полиции, но у них откуда-то информация о перемещениях Джерома, а значит могут понять, что это он поджег вагон.

— Подожди, — опешил Майлсон, — разве не сам этот русский посол поджег? Это была чистой воды провокация со стороны русских.

— Эти русские его и задержали за час до пожара. — Ответил Калгари и снова заорал от негодования, — Какого черта ты перед этим русским права качал, защищая Джерома? Поверь мне на слово, этот Вебер, как репейник, ты хочешь, чтобы он сейчас всю документацию поднял? Твоя фамилия тогда тоже всплывет, не волнуйся. Тот оружейный склад на заводе твоя компания финансировала.

Луи бросил вилку на пол и отошел широким шагом в сторону, Майлсон с ужасом поглядел ему вслед и воскликнул: — Ты же обещал, что всё будет гладко!

— Потому что, если бы не тот проректор, отказавшийся сотрудничать, мы бы давно всё уладили, и спокойно проводили наши дела. Пожарные и полиция заняты работой, они бы нам не помешали. А насчёт следака — кто ж знал, что у него с собой оружие!

— Он отстрелялся? — Возмутился Майлсон, — Я и без тебя знаю, что это за заноза. Получается, недооценили русскую полицию?

— Недооценили. — Отрезал Калгари, — Удали Джерома, он не нужен тут.

Джейк засмеялся, запрокидывая голову, но, скорее, это была истерическая усмешка: — Ладно полицейский, но не справиться с каким-то стариком-проректором и студентом? Ты грозный лидер или кто?

Чувствуя удар по самому больному, оскорбленный Луи дерзко развернулся и, ухватившись за ворот рубашки Майлсона, со всей имеющейся у него силой сжал его, потрясывая сенатора, желая точно вытрясти с него последние жизненные силы. Приблизившись к его лицу, Калгари, пропитанный злобой и ненавистью, рявкнул: — Я грозный лидер для тех, кто без меня сдохнет в нищете, для тех, кто молит о пощаде в любом случае. Этот мусор, который должен утилизировать себя сам.

— По-моему, — прохрипел настойчиво Джейк, — этот мусор перестает нуждаться в такой кормящей руке, как ты.

— Если скот начинает кусать руку, которой его кормят, то зачем рубить свою руку, если можно зарубить скотину? — Заключил Луи и опрокинул руку, желая, чтобы оппонент ударился головой об стол.

Упершись локтями в край столешницы, Майлсон пару секунд приходил в себя, угрожающе рассматривая человека, составляющего ему компанию в покере, а после, обернувшись, спросил: — А ты что делать будешь теперь?

— Во Францию поеду и скроюсь. Ищет же меня английская полиция, и, если меня поймают, никакие деньги не помогут. — Калгари схватил свои перчатки, зонт и направился к двери. Передразнив метрдотеля, он вышел из заведения, громко хлопнув по косяку. Заметив, что Майлсон пристально следит за тем, чтобы метрдотель закрыл дверь на ключ, молодой человек закрыл замочную скважину телом, делая вид, что двигает ключом. Майлсон, желая удостовериться в правильности его действий, встал с места. Официант, подоспевший поднять брошенную Калгари вилку, пересек взгляд с метрдотелем и, выхватив со стола вазу, одним взмахом оглушил Майлсона по затылку, а его компаньона по лицу. Джейк, качнувшись, свалился на пол.

Метрдотель откинул штору от двери и обратился к другому официанту: — Жан, ты всё запомнил? — Названный парень кивнул весьма уверенно, — Зови полицию, перескажи им всё, что слышал. — С Жаном пошли ещё двое на подмогу в случае нападения, а метрдотель выдохнул, сев на пол и прислонившись спиной к стене, и устало пожелал с драматичной паузой: — Когда вас уже посадят? Сами вы скоты.

***

Вечером двадцать восьмого апреля в Четвертом отделении работы было больше, чем обычно — к завтрашнему переводу документов прибавилось три новых дела, и когда ими заниматься было непонятно. Одно из этих дел было напрямую связано с полицией — жалоба на неподобающее поведение сотрудника при исполнении — во время осмотра места происшествия был украден амулет хозяйки дома. Офицер клялся, что ничего не брал, но женщина продолжала настаивать на своём. Марк нервно смотрел на часы, считая минуты до отправления последнего поезда в западном направлении за сегодня и понимал, что сосредоточиться на чем-то одном не получится.

— Кто ещё был в комнате во время осмотра? — Спросил Вебер.

— Я и он, всё, больше никого. — На выдохе с истеричным тоном вскрикнула мещанка, закрываясь шалью.

Заткнув вновь пытающегося оправдываться по десятому кругу офицера, Марк осмотрел свой стол и заметил лежащую под стаканом с разной канцелярской мелочью, монету. Вытащив её, Вебер посмотрел сквозь её отломанный кусочек лицо трясущейся от негодования женщины и, изогнув бровь, спросил: — Когда Вы видели свой амулет в последний раз?

— Два дня назад. — Ответила мещанка обиженно.

— Я так понимаю, что Вы живете не одна, муж, сын есть. — Подметил Марк, — Почему тогда Вы решили, что он пропал именно когда пришел сотрудник полиции?

— Вы сейчас моего сына обвиняете? — Оскорбилась женщина, приложив руку к груди, — Мой Иннокентий адъюнкт инженерного университета, отличник, золото…

Не желая слушать про её ненаглядного, святого сына, Вебер отрезал: — Я не прокурор, чтобы обвинять. Я что, только Вашего сына назвал?

Отстранившись, женщина неуютно признала: — Муж мой дома почти не появляется, пьянствует где-то.

Даже без владения богатым опытом работы с людьми, можно было простроить причинно-следственную связь, что Марк и сделал, задал простой вопрос: — А когда муж появлялся дома последний раз? — И стал ждать великолепной реакции, практически не моргая.

Женщина несколько раз за эти пару секунд переменилась в лице, зависла на мгновение и выдала: — Позавчера… — В голосе прозвучало сожаление и замешательство. Наблюдать за осознанием всегда было интересно, чем Марк и окружающие дело немногочисленные сотрудники и занимались. Через полминуты мещанка расстроенно резюмировала риторическим вопросом: — Муж пропил мой амулет?

Вебер с эмоцией полной очевидности развел руками. Женщина виновато опустила взгляд в пол и извинилась. Офицер встал с места и склонил голову перед Марком. Следователь неприхотливо отмахнулся. Проводив мещанку, Вебер вскочил с кресла и, хватая сумку и плащ, воскликнул: — Какого чёрта я трачу на вас время? — Сказано это было без жалобы, искренне для выражения эмоции. Офицер быстро откланялся, смекнув, что начальник не в настроении. Крайний раз взглянув на часы, Марк ринулся в сторону двери, зажав в руке ключи. Его путь преградил Зайцев, чем очень Вебера удивил.

— Время десять, я думал, ты домой ушел. — Отозвался Марк взволнованно.

Александр выглядел, как всегда, как будто сделал великое научное открытие. Он помотал головой и рассказал: — Заинтересовался после твоих слов про Путиловских стрелков и попытался найти какую-то информацию. Оказывается, Ян пробил их оружие по своим каналам, и выяснилось, что вместо стертых номеров на винтовках стоят пломбы какого-то французского предприятия, эти же пломбы нашлись и на оружии из дома Вальева.

— И что? — кивнув, требовал продолжения Марк, видя, что тирада не закончена, — Не томи.

— Это предприятие переводит списанное оружие, то есть, делает его контрабандой, а принадлежит оно тому господину, которого ты осадил в ресторане в Ливерпуле. — Следователи в привычной манере восхищенно переглянулись. Марк, проведя рукой по плечу лучшего друга, с улыбкой пожелал: — Найдите этих контрабандистов. Расцелую, когда вернусь. — Крикнул он, уходя. Зайцев довольно усмехнулся и с безумным азартом в глазах обратился к офицерам, прося позвать Яна.

Когда Юровский всё-таки пришел, Александр медлить не стал и агитировал товарища отправляться к Путиловскому заводу. Не задавая лишних вопросов, Ян последовал за ним, захватив у служащего свой табельный револьвер. На улице давно смерклось, поэтому эта затея могла быть весьма провальной, о чём Ян напомнил по пути.

— Мы просто проверим ворота и местность, чтобы знать, как подбираться завтра. — Сказал Зайцев, осматриваясь.

— Зачем я тогда табельное взял? — Разочаровано спросил Юровский, разглядывая свой пистолет. Зайцев быстро опустил его руку, разглядывая высокий забор, на котором горел один единственный фонарь. Внутри забора и вокруг было достаточно тихо. Шумели лишь остывающие станки и паровые машины. С поселений временной застройки доносился глухой лай собак, от строящихся домов поблизости звучали ритмичные удары молотком. Ни единой души, поэтому следователи пробрались к воротам, благо, они были высокими и резными, поэтому заглянуть внутрь проезда не составляло труда. Подсветив служебным фонариком белую песчаную дорогу вдоль глухой черной стены здания, Александр не увидел на ней свежих шагов или отпечатков шин, поэтому, сомневаясь, осветил стену, пройдя чуть дальше. Опасающийся за неудачу слежки Ян оставался, прижавшись к забору. Зайцев осветил стену и заметил на ней яркую белую царапину, словно по ней протащили лестницу, и четко возле окон первого этажа крайнего блока цеха. Повернув голову, Александр спросил шепотом: — Это здание относится к вагонному цеху?

— И вагонный, и оружейный, всё смешанно. — Ответил Ян.

— Значит, начальство цеха сидит именно тут? — Обобщил Зайцев и выключил фонарик, возвращаясь к служебной машине, — Поехали, завтра днем накроем их с опергруппой. — Предвосхитив замечания Юровского, он его успокоил: — Марк оставил официальный ордер, всё хорошо.

Весь путь обратно Ян вспоминал порядки при прошлом руководителе, сравнивая ненароком. Следователи, ввиду своих характеров в духе перебранки пришли к выводу, что оба, и прежний, и нынешний, непримиримые трудоголики и энтузиасты, при которых отделение не сможет грянуть в забытие, только лишь Марк моложе и гораздо энергичнее, а склонность к спорам в начальстве — одна из самых важных черт.

***

На Варшавском вокзале к позднему вечеру закрывались некоторые проходы, оставалось два междугородних рейса в два направления и один зарубежный. Сверившись с расписанием и календарём, стало ясно, что завтра, в воскресенье, зарубежного направления не будет, а значит шанс перехвата снизится до нуля. Прокручивая в голове все варианты развития событий, Марк не сразу обратил внимание на то, что сотрудник возвращает ему его паспорт после регистрации. Забрав документ, Вебер вышел на платформу и посмотрел на часы — часовая стрелка приблизилась к одиннадцати — поезд снова задержан. На перроне было пусто, в стенах задержался грохот колес, словно поезд пролетел только что. Эхом гремел город извне, но сейчас для Марка всё звучало громче, чем обычно.

Состав пришёл из депо, новый, чистый паровоз с непривычно длинным носом и спрятанной от этого трубой. Заглядываясь на эту красоту, черный чугунный стан и огромные колеса, Марк прошел к центру, но решил всё-таки изменить своей привычке и в последний вагон более не заходить. Открылись двери вагона, и на платформу передохнуть и затянуть свежего городского воздуха, вышел машинист и его помощник. Паровозом управлял заслуженный и признанный машинист Котов, знакомый многим в столице и по стране. На станциях его встречали с теплотой, а пассажиры могли ему довериться. С Марком они также были знакомы, поэтому, заметив Вебера неподалеку, машинист окликнул его.

— Добрый вечер, Матвей Михайлович. — Ответил с почтением Марк, пожимая машинисту руку.

— Добрый, Марк Константинович. — Улыбнулся Матвей и спросил заинтригованно, — По делам за границу?

— Все мы туда за этим. — Посетовал Вебер, усмехнувшись. В отстранении у самого паровоза стоял юный парень, листающий тонкую брошюру по инженерному делу. Котов заметил интерес следователя и пояснил:

— Это сын мой, Гордей. Подрос, кафедру в Инженерном училище окончил, теперь обучаю его лично, сам захотел, взял его помощником. — Матвей посмотрел на него с отцовской притязательностью и продолжил: — Обучается с удовольствием, но так иногда своенравен. Ему шестнадцать, молодые люди часто запираются в себе, слово не вытянешь. Мой хоть как-то с семьёй контактирует, а у моего брата сын того же возраста — только и находит повод поругаться. Что с этим делать, ума не приложу.

Марк для советов находился в выгодном положении, поэтому сказал: — Они сейчас в таком этапе, когда становятся взрослыми, но их все воспринимают, как детей.

— Ну, а как иначе? Дети они. — Отвечал Котов.

— Именно из-за этого у них диссонанс, каждый взрослый человек проходил этот этап, и в нем самое важное, это поддержка родителей и близких. Сам такого же рощу. Со мной он больше себе позволяет, может иногда хамить или игнорировать, но это всё от нежелания, но вынужденности быть под контролем, в зависимости от старших. Поверьте, этот этап пройдет быстрее и безболезненнее для всех, если просто дать ребёнку чуть больше свободы, он становится самостоятельной личностью, и меньше нуждается в нас, его взрослых. — Разъяснил Марк, — В мой подростковый возраст родители приняли отличную стратегию — «не трогай, пока сам не подойдет», и в нужный момент были рядом. К сожалению, мой брат лишился родителей в раннем возрасте, и по этому принципу живу с ним я. — Он посмотрел на читающего Гордея с некоторой тоской, — Несмотря на внешнюю отстраненность, они всё равно нас любят, просто не показывают этого, как в детстве.

Котов с подозрением оглянул сына, внимая словам Вебера. Окликнув Гордея, он отправил его готовиться к отправлению, а сам, повернувшись к Марку, сказал: — Не понимаем мы их, да? Конечно, новое поколение практически, совсем другое мышление. Нам главное воспитать, чтобы себя и мир не загубили. — Марк согласился, в глубине души удивляясь своей насмотренности, словно к его двадцати семи накинули морально десять лет, но только в такие моменты можно было вновь осознать эту особенность. Вероятно, вся уравновешенность и взрослая логика у Марка от того, что родители воспринимали его, как взрослого человека. Благодаря этому разговору Веберу стало немного легче.

— Странно, на зарубежном направлении всегда много людей, я думал, придут ещё. — Сказал машинист и направился к кабине, но вдруг остановился и снова подошел к Марку. — Говорят, какие-то дела с европейским железнодорожным союзом, это, надеюсь, на заграничные перемещения никак не повлияет?

— До Варшавы точно доедем, а дальше, я Вам гарантирую, будем разбираться на местах. — Отозвался Вебер и прошел к вагону, жестами благодаря машиниста за беседу. Подав посадочный талон проводнику, Марк оглянулся в сторону высоких окон и пронзающего чернильного цвета небо. Рассветало уже в половину пятого, близились белые ночи, и город понемногу оживал от приторной черной завязи весны.

Когда дело находится на самой крайней стадии, напряжение распространяется на самые не подходящие вещи. Работать в одиночку на месте было бы ещё опаснее, но Марк собирался расправиться один. В поезде с ним никого не было вплоть до Германии, там начали подсаживаться люди. Из-за последнего на неделе рейса остановки были гораздо короче, чем обычно. Вебер уже не обращал внимания ни на ночные польские поля, белые от цветущих тысячелетников, ни на немецкие городки и богато отстроенные станции, а безэмоционально глядел на небо, как оно под давлением мыслей и преодоления расстояния менялось, передвигались звезды и облака, всплывала луна и прокатывалась вдоль высокой рамы окна. На одной утренней остановке было особенно много людей, поэтому Марк закрыл окно шторой.

Вечером в французских пограничных пунктах было невозможно развернуться. Поругавшись с ними на их языке, Марк отстоял своё честное имя и сел обратно в поезд. Когда пограничник спрашивал у него цель визита, Вебера отделяла секунда от того, чтобы не сказать что-то вроде: «делать вашу работу», но посчитал данное высказывание не очень скромным, потому заменил это на слова о банальной командировке. Однако, эта командировка не ждала офиса и начиналась прямо на платформе.

На один и тот же вокзал в Париже приходили поезда с северного и восточного направления, поэтому пересечься с теми, кто едет из Лондона, было проще простого. Не занимая себя ничем, Марк начинал сомневаться в удаче своей задумки. На французских рельсах что-то вечно норовило отлетать и расшатываться. Это волновало машинистов, поэтому на очередной остановке неподалеку от города Верден, они стали разбираться не случилось ли что-то с паровозом. Из-за этого остановка вышла слишком долгой. Не имея более возможности усидеть на месте, пассажиры выходили наружу и тоже рассматривали рельсы, и Вебер не был исключением. Разве что, он делал это, по привычке, со следовательской манерой.

Выйдя на платформу, Марк увидел толпу, скопившуюся у главного колеса вагона, и осмотрел сам корпус. По нижнему ребру вагона шла подозрительно неровная черная полоса, не похожая на грязь или царапину. Заглянув меж собравшегося народа, Вебер увидел особую концентрацию этой черноты, точно кто-то целенаправленно наносил это на поверхность вагона. Надев перчатку, Марк провел двумя пальцами по полосе и осторожно поднес к лицу. Чуткость обоняния подвести не могла и в этот раз. Не создавая паники внутри пассажиров, он нашел недоумевающего проводника и сказал: — Это порох. — Проводник испуганно обернулся на стоящего рядом машиниста и пошел в сторону станции. Вебер, вздохнув, снял перчатку, выворачивая её, и с неохотой выбросил, она была безвозвратно испорчена. Хотя, в быту следователя белые перчатки были, как расходный материал.

Смотритель по станции с дежурным полицейским долго не знали, что делать. Попытка отмыть порошок не успокоила никого — одна искра от рельса, и вагон взлетит на воздух. Переместить людей от взрывоопасного вагона было бы глупо. Оператор станции звонил другим диспетчерам, но везде получал отказ. Тогда было объявлено, что поезд дальше по маршруту не идет. Пассажиры с негодованием и непониманием, что им делать дальше, стали долго бродить по станции, будто выискивая новый поезд. Кто-то орал, объясняясь срочными делами в Париже, но, получив закономерный ответ, что у всех есть какие-то дела, замолчал. Марк тоже думал, что ему делать. В первую очередь, видя на календаре тридцатое апреля, он понимал, что если вчерашняя процедура на Путиловском заводе не увенчалась успехом, то дело придется передать в Сенат без найденного преступника — это Вебера очень удручало. В первую очередь, он винил себя за всю ту же нерасторопность. За время своих переживаний, он слышал разговоры недалеко от себя.

Дворянин, громче всех кричавший о своей занятости, обсуждал с приятелями сложившуюся несправедливость. Пока другие сетовали о невозможности работать с железнодорожным союзом, с их странностью организации и сложностью коммуникации, аристократ с длинной тростью отвечал им так: — Неужели вы не знаете, какие люди сидят во главе союза? Им просто невозможно довериться. Слышали, что главу задержали неделю назад в Лондоне?

— Его же выпустили под залог! — Отвечал другой аристократ, — Писали, что скорее всего он останется на своей служебной даче, чтобы уладить дела по договорённостям.

Марк слышал это и не скрывал своего интереса. Он, обойдя столб, окликнул дворян вежливо и спросил отвлеченно: — А неизвестна причина, почему его задержали?

Аристократ с тростью компанейски усмехнулся и сказал: — Наверняка из-за попытки обналичить арестованные в Англии активы. А Вы что, его знаете, молодой человек?

— Да, проходил по одному делу. — Без стеснения ответил Марк.

Дворяне оживились: — Так Вы полицейский? — Вебер кивнул, а один аристократ продолжил: — Посадите его уже, боже мой.

— Есть за что? — С улыбкой и одновременно со строгостью в голосе произнес поручик.

— Я так понимаю, что Вы не из местной полиции, раз спрашиваете? — Сказал один из группы, — Разоряет казну железнодорожного союза с потрохами. Как умер его отец, всё сразу проявилось, а органы ему удается подкупать. С ним отказываются сотрудничать компании поголовно, потому что этот человек разоряет бюджет, куда тратит эти деньги — непонятно. Мой человек вел с ним дело, вовремя соскочил, не без последствий.

Вебер заинтересованно покосился: — Какие последствия?

— Дом у него сгорел в центре Тулузы месяц назад, и именно через пару дней после отказа от сотрудничества. Мой помощник других вариантов даже не рассматривает. Поджигателем признали молодого парня, но он погиб.

— Дайте угадаю, — начал Марк, — возгорание началось поздним вечером, не на первом этаже в левом крыле, поджигатель из бедной семьи и, казалось, что хотели навредить в первую очередь имуществу? — На лице осведомленных сосредоточилось крайнее удивление, а Вебер спросил: — Случайно не известно, где находится его дача? В каком городе?

— Так в Вердене. — Воскликнул внезапно рядом стоящий господин, отняв от лица сигару, — Я из производства металлов, мы сотрудничали очень долго с Калгари, пока он не начал тянуть дело на дно. Я был там, правда, не вспомню адреса.

Посмотрев на часы, Марк быстро сопоставлял факты: задержали Луи вечером двадцать шестого апреля, а двадцать восьмого была информация, что он выпущен в Лондоне под залог. Чтобы добраться до Вердена, у него бы ушло порядка суток, и он смог бы спрятаться. Но Марк не знал, что Калгари ездил в Ливерпуль, от этого его путь весьма растянулся по времени и, как в романе Жюля Верна, у следователя появилась фора почти в целый день, и поэтому столкновение с Калгари могло произойти с минуты на минуту.

Сойдя с платформы и добравшись до перехода на противоположную сторону, Марк сверился с расписанием — поезд из Парижа пребывает через несколько минут, уведомлений о задержке на стойке информации нет. Проходя по огромной платформе, он оставил вещи в камере хранения, а сам стал ходить в тени навеса, чтобы сразу не бросаться в глаза. Шанс был призрачным, потому Марк просто ждал, не привлекая внимания.

Поезд прибыл в срок, и с первых секунд с него начали сходить пассажиры, которых оказалось больше привычного. Разглядывая толпу, Вебер то и дело пересчитывал людей и считывал каждый их шаг, настроение разговора и взгляда, не было ли среди них скрытных, «прижимающихся к земле» людей? Он был вынужден пройти чуть дальше, чтобы видеть выход с платформы. Вдруг на его пути встал человек, заглядывающий прямо в глаза и спрашивающий закурить.

«Как банально» — думал ненароком Марк, окинув его взором, и ответил: — На вокзале не принято курить, да и не водится. — Глянув через плечо, Вебер дал ему повод усомниться в том, что он контролирует ситуацию, сделал шаг назад и увидел сжатую в кулак руку на уровне пояса. Направив уничижительный взгляд в адрес незнакомца, Марк отвел низ пиджака и показал на свой револьвер, угрожающе спрашивая: — Мы игрушками меряться собрались здесь? — Посреди необъятной платформы и великого множества людей, Вебер посчитал самым разумным опрокинуть соперника в буквальном смысле, привлекая как можно больше внимания — теперь он сменил тактику.

Незнакомец оставался молчалив и очень суров. Марка утомила его компания. Он постарался дернуть его отвлекающим маневром, но понимал, что такие люди на провокации чаще всего не реагируют ввиду своей безбашенности. В глазах парня действительно горел огонь безумия, и Веберу стоило действовать максимально аккуратно. Со стороны они выглядели просто как смотрящие друг на друга люди, поэтому Марк стал добавлять немного обыденности — выпрямился и даже улыбнулся, выставив руку вперед. Как оказалось, это была не просто игра.

— Молчишь, потому что не понимаешь, или потому что запретили разговаривать со мной? — Говорил Марк всё время с ним на русском языке, и не сомневался, — Оказывается, дела совсем плохо на верфях, да, Андрей? Андрей Трефолев, или ты думаешь, что у меня память настолько плоха, что я не вспомню то, что было меньше месяца назад? — Именно этого человека Марк задержал на набережной, когда тот пытался прирезать человека, и поэтому поводу Вебер тоже решил пошутить: — В этот раз тоже напильник?

Андрей резким движением руки вынес нож вперед, Марк успел отклониться и выставить руку внешней стороной локтя — именно по ней и прошлось лезвие, прорезав рукав пиджака и саму руку. Прошипев от пронзающей правую половину тела боли, Вебер поймал момент, перехватил руку Андрея и бесцеремонно опрокинул его на пол лицом вниз. Толпа мгновенно рассыпалась и застыла. Офицеры, служащие на станции, подоспели к месту в замешательстве. Выпрямившись на выдохе, Марк стянул с себя пиджак и развернул руку, рассматривая кровавую полосу на рукаве рубашки, её увидели и другие присутствующие, в том числе и полиция, поэтому они сразу накинулись на парня, старающегося как можно скорее подняться. Выдохнув, Вебер накинул испорченный пиджак и внезапно осознал, что заколка с его волос пропала.

Офицеры не имели к Марку особых вопросов, пока они были заняты Андреем, но и Вебер вернулся в свою реальность. Начав осматриваться по сторонам, позабыв мгновенно о всех мелких неудобствах, он посмотрел в противоположную сторону платформы и заметил там знакомое и очень напуганное лицо. Их взгляды столкнулись, словно два солдата на поле боя, готовившиеся в любую секунду начать атаку. Луи замер, поддаваясь назад, опрометчиво думая, что расстояние — его преимущество. Но, видя настрой Вебера издалека, он начал пятиться.

Оставив ажиотаж наедине с его зрителями, Марк вырвался от толпы и ринулся в сторону, куда двигался Луи. Калгари понимал, что ему стоит поторопиться. Он опрометью завернул за угол, где заканчивалась платформа. Вебер не мог этого не заметить и влетел за ним. Луи достиг области постройки с образовавшимся простенком. Мужчина нырнул туда и выставил ногу, в желании сделать следователю подножку. Марк не оценил его смекалки и, схватив Калгари за грудки, прижал его к стене.

— Какого чёрта ты творишь? — крикнул гневно Вебер и, видя, как Луи пытается опустить голову и отнекиваться, тряхнул его со всей силы, — Я знаю, что ты по-русски говоришь, сволочь. Ты приказал Адышеву поджечь Академию, а Арону своему Варшавское управление полиции?

Луи молчал и неумело сопротивлялся. Марк с партизанским настроем привык бороться иначе, особенно в полевых условиях, поэтому, выдернув Калгари от стены, Вебер развернул его и, скрутив руки, стал жать их выше, к лопаткам, чем старался вызвать нестерпимую боль. Луи взвыл, пока Марк ещё сильнее жал его к стене, но теперь лицом. Калгари заныл внезапно, с сильным акцентом, но по-русски:

— Это не я… — донеслось от него хрипло.

— А кто? — спросил Вебер.

— Это не я, — повторил Луи, выпутываясь из рук следователя, но выходило неудачно, хватка Марка была мертвой, — это путиловские контрабандисты. — Вебер в изумлении требовал от подозреваемого хоть каких-то объяснений.

Глава 24 — "Вершитель судеб"

Офисные помещения производственных предприятий всегда напоминали укромный уголок в бесконечной череде стука станков, похожих на пулеметные очереди, но только не сегодня. Сотрудник на контрольно-пропускном пункте был осведомлен начальником вагонного цеха, чтобы сообщать о каждом появлении полиции на территории завода, но с официальным ордером и недовольным выражением лица подпоручика Зайцева поспорить было невозможно. Александр и Ян стояли прямо напротив вахтового и уверенно требовали встречи с начальством.

— Понимаете, господин Горячев не одобрит вашего визита. — Причитал невнятно сотрудник, поглядывая зачем-то в свои листки на столе, — Просил не беспокоить.

Александр еле успел задержать от Юровского слова о том, что его мнение мало кого волнует, и, вытащив револьвер, дал команду обыскной группе, сосредоточенной поблизости, со словами: — По нашим данным, здесь находится притон контрабандистов, и если Вы будете оказывать сопротивление, то это пойдет, как укрывательство. — Увидев офицеров позади, вахтовой отпрянул к стене и отвернулся.

Пришла настоящая весна. Солнце припекало не на шутку, почки на деревьях распустились во всей красе, а на яблонях завязались бело-розовые цветы. Этот яблоневый сад тянулся вдоль шоссе и отбрасывал плотную тень на прогулочную зону. Именно этот романтичный вид можно было наблюдать из кабинета начальника вагонного цеха Георгия Горячева — нестарого человека, пытающегося бороться с полицией на равных, однако, когда сотрудники уже были на этаже, он старательно прятал документы по столу. Ворвавшись в кабинет, Зайцев мгновенно сдвинул стол вперед, сбивая подозреваемого с толку, и сделал это так невозмутимо, что даже Ян завис на несколько секунд. Офицеры повалили начальника цеха на пол, пока тот в абсолютном замешательстве старался отбиться ногами.

— Четвертое отделение полиции Санкт-Петербурга, Вы проходите по делу, как подозреваемый соучастник, удивительно, что для Вас это новость. — Отозвался Александр, спрятав пистолет под пиджак и согнувшись над Горячевым, — Поднимите его. Мы проведем обыск в вашем цеху на предмет незаконного хранения оружия и поддельных документов. Прошу не оказывать сопротивления.

Юровский неловко оглянулся на Зайцева, никогда не работав с ним в паре и не зная его манеру совершенно, он объяснил начальнику цеха сам, пока обыскной состав отделения во главе с Александром рассматривали кабинет. Лампочка моргала, а половицы слишком громко скрипели, точно пол вот-вот провалится. Пока рамы не меняли, вероятно, лет двадцать, стол был украшен мягкими стенками, обитыми ситцем, новый дубовый гарнитур с золотыми ручками стоял, загромождая, вестимо, ветхие стены. Проходя по коридору и в принципе окидывая взором завод, казалось, что весь бюджет на год вложен именно в этот кабинет.

И сам Горячев был одет неплохо, с иголочки, в обновленном костюме, который пришлось немного повалять в пыли пола за столом, лакированные ботинки, что скорее сами светились, чем отражали свет. Директор вопил что-то несвязное, оперируя фразами закона, но полиция прекрасно знала свои права и не собиралась поддаваться на упреки человека, связанного по многим фактам с преступной группировкой.

— Какие у вас доказательства? Я буду говорить только в присутствии моего адвоката! — Возмущался Горячев, сдувая с лица налипшую черную челку.

Пока Зайцев был занят помощью сотрудникам при обыске, персоной директора занялся Ян. Наклонившись, он указал ему быть тише и сказал: — Может, Вы лучше что-то нам расскажете? Это может спасти Ваш срок, немного его сократив. Вам всего тридцать четыре, может, выйдете ещё к пятидесяти. — Георгий затрепыхался ещё более возмущенно.

— Не одаривай его ложными надеждами. — Выпрямившись, подал голос Александр, — Лучше скажи господину, что за его сотрудничество с Луи де-Калгари в обход трудового договора с заводом аукнется ему полной блокировкой счетов и арестом имущества.

— Вы о чём вообще? — Отозвался Горячев, заметно нервничая, дергая ногами и тщетно пытаясь выпутаться от рук троих полицейских. Видя, что сотрудники добрались до правого угла комнаты, за дверью, он неистово задрожал, вжимаясь в стену. Заметив это, Ян убедил Зайцева, что идут они в правильном направлении.

— О чём мы? — Заговорил Юровский уже с Горячевым, отвлекая его. — Вам приходило извещение о смерти Вашего складского работника Павла Адышева. Молодой, умелый студент, только из бедной семьи, чем нагло воспользовались Вы и Ваш руководитель, которого в свою очередь сейчас ловит во Франции наш начальник. Заработав такую репутацию, Вам точно должно быть что-то известно о махинациях Калгари на посту директора европейского железнодорожного союза.

— В позапрошлом году вы перезаключили лично с ним договор подрядчика, — Завел нравоучительным тоном Зайцев, поручив сотрудникам отодвигать шкаф с места, подмечая, как Горячев заводится, словно собака, которой не дают выбежать за забор при всем её желании, — этот договор не расторгнут по сей день.

— Ну мы же работаем с ними уже почти двадцать лет. — Оправдывался нервно Георгий, — В чем проблема?

Офицеры обыскной команды отодвинули стеллаж от стены с громким скрипом и обнаружили в полу дверь подвала. Александр, заметив это, с улыбкой показал на нее пальцем, будто дразня Горячева, и продолжил: — Программа, по которой вы работаете, была сокращена в девятом году. На каких, мать вашу, контрактах, вы работаете сейчас? Что за личная договоренность пускать на дороги неисправные поезда, идущие в обход государственной проверки, а ваши сотрудники почти поголовно оказываются в числе тех, кто сжигает государственное имущество? Так называемые люмпены, пришедшие к вам работать, оказываются завербованы в подобную организацию, и Вы лично этому не препятствуете, а, я бы даже сказал, способствуете. А потом мешаете следствию, стараясь избавиться сначала от исполнителей, а потом от свидетелей. — Ещё раз глянув в сторону подвала, Зайцев флегматично спросил: — Ключ сами дадите? Или будем взламывать?

По лицу Горячева было видно, что он прекрасно понимает, о чем идет речь. Он молча указал кивком головы на верхний ящик стола и, выдохнув, выдал: — Какие у вас ко мне вопросы?

— Их очень много, поэтому отвечать Вы будете половину здесь, а половину в суде. — Ответил Зайцев и отдал ключи офицерам. Вскрыв замок, полицейские заглянули внутрь подвала. Когда офицер спустился вниз с фонариком Александра, он проверил всё с доскональной точностью и сказал тревожно: — Тут оружие, и очень много. — Ян, как криминалист, попросился заглянуть, его место возле Горячева занял Зайцев, начав занимательный разговор.

— Стрелки, нападавшие на Марка и Владимира Веберов два дня назад, ваши? — спрашивал Александр больше риторически, — Кто дал указание к действию?

— Господин Калгари не давал указаний, но ещё в день, когда уезжал, дал указания действовать на удаление свидетелей. Путиловские работали сами. — Опасливо отвечал Горячев и вдруг заныл: — Вы ж понимаете, они убили Адышева, потом Вальева, как первого свидетеля, они и меня могут убить, за то, что я вам сейчас все рассказываю.

Переменившись, Зайцев уточнил: — То есть, Адышева убил не Вальев?

— Нет, у Калгари был личный мотив его убрать, потому что он знал о деятельности поджигателей, разорвал контракт по сотрудничеству в Академии, а сам не успокоился, в полицию пытался ходить, Адышеву было дано персональное задание загнать его в ловушку. — Рассказал Горячев с невероятным трепетом. Зайцева это навлекало на мысли.

Тут же показался Ян, заявляющий, что всё оружие совпадает по признакам с оружием в доме Вальева и тем, что было у стрелков при покушении. Александр поблагодарил его, вернувшись к директору цеха: — А что насчёт французской компании, переводящей списанное оружие в контрабанду с их местными пломбами? Их тоже сосватал вам Калгари? Взамен на вербовку нищих работников.

Горячев более не спорил и со всем соглашался. Офицеры начали опись контрабанды, пока Зайцев и Юровский представляли, что им предстоит сделать, чтобы точно доказать происхождение подозрений в отношении французской оружейной компании. Однако, то, что путиловские стрелки покушались на жизнь Веберов и проводили все опасные операции, в этом сомнений не было. Половина их наряда была арестована в ходе всё ещё продолжающейся операции по зачистке снайперов, и представить перспективу их дальнейшей судьбы не составляло большого труда. В любом случае, получение показаний от начальника цеха и его арест оказывал небывалый вес на разрешение дела. То, что было понятно точно — Луи де-Калгари ведет незаконную деятельность по организации пожаров с помощью местных боевых группировок. В Петербурге это были путиловские стрелки, в Варшаве — «Идеалисты» — старая организация мелкого хулиганства, разводящая хаос в городе в тот день, когда туда приезжал Луи.

***

— Благодаря твоему влиянию, на базе цеха завода было создано подпольное контрабандистское объединение? — Резюмировал Марк, вжимая Калгари в стену, еле сдерживаясь, чтобы не сломать ему руку, — Вы называете тех, кто работает на вас, люмпенами.

Луи резко поддался назад, пытаясь столкнуть Вебера, но Марк только сильнее сжал его руки. Он успел развернуться и схватить Вебера за раненое предплечье. Сдержавшись, следователь только выдохнул и грянул рукой по ключицам Калгари. Мужчина согнулся по мере сил, закашлявшись.

— Люмпены — это мусор, отбросы общества, — задыхаясь, говорил Луи, — которые своим поступком спасают мир от таких же, как они. Приносят равновесие и уходят следом.

Пребывая вне себя от ярости, Марк в оцепенении осмотрел лицо Калгари, невольно просматривая в памяти их первую встречу — глаза Луи налились искренней ненавистью, обратились в стекло, и взгляд его туманно и нарочито проникал сквозь череп, опутывая сознание. Таких идеальных психов Веберу встречать никогда не доводилось, поэтому сейчас он был в крайней растерянности и страхе не потеряться в самый ответственный момент. Он всматривался в лицо Калгари и не имел больше сил терпеть, поэтому пару раз похлопал его по щеке, приводя в чувства. Луи озлобился, пуская рев из гортани.

— Ты так уверен. — Парировал Марк, — Интересно, а считаешь ли ты отбросом, например, меня, или себя? — Он поднял брови и насколько это возможно спокойно улыбнулся, не желая показывать, что силы на исходе. Луи молчал, вырываясь, Вебер двинул ещё раз и, изнемогая от гнева, заговорил, приблизившись к его лицу: — Словом «отброс» может оперировать только тот, что сам от этого слова недалеко ушел. Только потерянные нелюди могут тешить своё самолюбие, угнетать комплексы и страхи за счёт чужих страданий и смертей.

Луи громко рассмеялся: — Хорошая речь, вот только заслуживает ли этой жизни какой-нибудь лудоман или малолетний наркоман? Я даю им попытку сделать что-то хорошее и взамен получить второй шанс, если повезет.

— А кто ты такой, чтобы распоряжаться шансами? — Прикрикнул Марк более спокойно, глядя на Калгари не более, чем с презрением, — Может, Бог, или ещё кто?

Получив очередной удар по ключицам, Калгари попытался завопить, но у него от бессилия получилось только прошипеть: — Я помогаю миру. — И эта фраза стала для него финальной.

Расправив волосы взмахом головы, Вебер заставил его опуститься, после чего согнул его у стены, скручивая руки, и вытянув из простенка, заключил: — Я тоже сейчас помогу миру, посадив тебя за решётку. — И окликнул и так подбегающих офицеров. Передав Луи в руки полиции, Марк осмотрел свои. По правому запястью стекала кровь. Вебер чувствовал, как предплечье немеет. Вернувшийся оператор станции с ужасом осмотрел следователя, пытающегося отдышаться, и предложил обработать рану. Марк согласился и прошел в операторское отделение платформы, оглядываясь напоследок в поиске своей заколки, но найти её так и не удалось.

Следующие два часа Марк просидел за столом офицерского дежурного офиса в ожидании результатов проверки. Глядя на свою забинтованную руку, Вебер то и дело ложился на стол грудью, боясь провалиться в сон прямо здесь. Это был первый раз за последний месяц, когда его одолевала реальная сонливость. Такое он мог себе позволить только в случае удачного исхода дела, поскольку его душа становилась хоть ненадолго спокойнее. Наконец, когда вышел начальник охраны, Марк поднялся, опуская рукав.

— Не беспокойтесь, — заволновался офицер, — Мы связались с поисковыми следователями из Парижа, они всё подтвердили. Выражаем Вам благодарность.

Пожав офицеру руку, Марк ответил медленным кивком головы, так как на большее не хватало сил. Видя состояние Вебера, полицейский лаконичным жестом предложил ему сесть, сел после этого напротив и стал разъяснять обстановку: — Он же Вам сознался во всем? В любом случае, проверку проведут, учитывая Ваше расследование. На самом деле, наводок до Вас на господина Калгари ни у кого не было.

— То есть, его коррупционные махинации воспринимались налоговыми органами, как само собой разумеющееся? — Спросил Марк несколько возмущенно.

— В том то и дело, что, если изучить документацию по делам во Франции, всё чисто, и налоги платит, и отчитывается по реальным цифрам. — Ответил офицер, — А вот в России произошла какая-то утечка. По сути, за денежные преступления во Франции его не будут судить. — Вебер почти вскипел, но полицейский успокоил его, — За все его дела с поджигателями, вербовкой бедных и студентов он получит срок, откупиться не получится.

Сбавив пыл, Марк кивнул и потупил взгляд в стол. Самым важным для него оставалось, чтобы человек, возомнивший себя вершителем судеб, получил по заслугам. В остальном Вебер относился к нему, как к обычному нарушителю закона, которому место в тюрьме, а не за столом переговоров, где он подсовывает партнерам липовые договора. Спокойствие офицера внушало умиротворение и Марку.

— Вы же направлялись в Париж? — вдруг спросил офицер.

Вебер нахмурился: — Вообще да, но, похоже, придется ещё проехать в Лондон, встретиться с коллегой по этому делу.

Полицейский тут же улыбнулся: — Вам не стоит беспокоиться. У нас идет специальный рейс до Парижа, и поэтому задерживаться тут Вам не придется. — Марк поблагодарил его смущенно, — И за переправу тоже не переживайте, Вы же все-таки полицейский. — Вебер усмехнулся, словно был удивлен, что его приписали к высокому классу.

***

В Четвертом отделении должность исполняющего обязанности начальника отделения временного содержания занимал молодой, неопытный офицер, для которого слова Зайцева о том, что необходимо срочно оформить порядка пятидесяти переводов в следственный изолятор, были хуже смерти. Появление среди этого списка директора вагонного цеха Путиловского завода, ударили по психике ещё сильнее. Навык Александра к быстрой обработке информации позволил к полудню тридцатого числа оформить всё, что требуется. Сенатские курьеры не получили ничего на руки, потому что дело было закрыто.

— У нас же не пойман главный виновный. — Напомнил Ян после того, как Зайцев со всеми вытекающими развернул сотрудников высшей инстанции с порога отделения, — Никаких новостей из Франции, что там с Марком?

Александра это волновало не меньше. Выдохнув, он сложил документы на столе и встал, направляясь к выходу из кабинета. Ян — за ним. Не успев коснуться ручки двери, Зайцев наткнулся на секретаря отдела коммуникации. В руках он держал послание из Англии. Удивленно покосившись, Зайцев выхватил листок и изучил: — Это извещение от инспектора, которое ждал Марк. Тут просто общие положения по делу.

— Здесь ещё сообщение, адресованное лично Марку Константиновичу, датируется вчерашним днем. — Сообщил секретарь, Зайцев забрал и это, стоя в проёме двери и зачитывая телеграмму вслух: — На проверке паромной переправы в Лилле задержан Джером Портер с признаками сильного наркотического психоза, он сознался в провокации подрыва поезда между Ливерпулем и Бирмингемом одиннадцатого апреля, а его отчим Джейк Портер Майлсон также задержан, но уже по обвинению в нарушении налогового законодательства. — Подписью значился инспектор Коллинз.

Все трое переглянулись в замешательстве, не понимая к чему в итоге всё идет. Юровскому не дали даже секунды на выражение своей теории, как в коридор со второго этажа сбежал телеграфист со свежим переведенным сообщением и, окликнув Зайцева, вручил листок ему. Телеграфист выглядел довольным, и от этого создавалось предвкушение чего-то позитивного. Эмоции не соврали: сообщение было от Марка и в нем было сказано, что Калгари задержан и передан в руки родной французской полиции. Зайцев с гордостью улыбнулся.

С плеч полиции будто разом свалилась гора из переживаний. Александр уже представлял, как они потихоньку будут искоренять остатки этого сброда, удалив цветущую и паразитирующую сердцевину. Ян видел, как товарищ сияет, в том числе потому, что их усилия оказались не напрасны. Легко толкнув Зайцева в бок, привлекая его внимание, Юровский сказал: — Со всех сторон хорошо, российскую полицию недооценили, а она даже там до них добралась. — Ян усмехнулся и резюмировал: — Марк Вебер в каждой бочке затычка, но без неё мы бы потонули, правильно? — Александр приобнял Яна, смеясь, будучи искренне уверенным, что эти слова закрыли всё тревожащие вопросы.

***

В Париже, всё-таки, Марку пришлось задержаться. С допросами Луи и попытками привести его в чувства, французские полицейские с подмогой Марка старались быстро уладить вопрос и подбить все факты для скорейшей передачи дела в суд.

— Наши сотрудники проводят обыск в принадлежащем ему имуществе, там всё указывает на полную связь и с Путиловскими контрабандистами, и с деятельностью задержанного Джейка Майлсона, а также поджог в Варшаве, Лилле, Мадриде, Москве… у меня листа не хватит перечислить. — Смутился жандарм, рассматривая сформированное обвинение, — А в суде это будут год зачитывать. Пока что, в общем счёте, он признался в том, что имел связь с поджигателями в шестнадцати случаях за последние полгода по всей Европе.

— А всего сколько случаев по этому шаблону? — Спросил Марк.

Виновато выдохнув, жандарм сочувствующе выдавил: — Сто шесть. — Вебер выдохнул, в шоке потирая переносицу, — Он все равно попадает под очень приличный срок, адвокаты его предусмотрительно предоставили защитный материал, но это всё бессмысленно с вашими доказательствами.

Вдруг Марк вспомнил: — А что насчёт его матери? Её удалось найти и допросить?

— В первые же минуты мы начали поиски, помог нам инспектор Коллинз из английской полиции, он предоставил наводки, где её видели в Англии с датой и временем. Они провели операцию по изучению всех сообщников Калгари на территории страны и предоставили извещение. Вообще, сам Коллинз собирался присутствовать здесь, только не знаю, когда он прибудет.

Марк недоуменно вскинул брови, оглянулся на открывающуюся дверь и появившегося внутри кабинета младшего офицера, представившего Коллинза, как посетителя. Жандарм зашевелился, активно приглашая инспектора. Вебер, пересекшись с Геворгом взглядом, довольно улыбнулся. Коллинз, поставив сумку на стол возле двери, с улыбкой посмотрел на Марка в ответ.

Пока следователи пожимали друг другу руки, жандарм продолжал: — Самое главное теперь добраться до общественности и раскрыть людям глаза. В конце концов, исполнители поголовно раскаиваются, тот же Портер.

Коллинз, сев рядом с Марком, деловито заявил: — Стоит понимать иерархию, в которой они работали. Помните посла Конова? Он наверняка был вербовщиком, и стоял за пожарами в Белграде, например. Поджигателя в Варшаве точно вербовал сам Калгари, а в России этим занималось объединение с Путиловского завода.

— Оказалось, похоже, что в России он развел самую бурную преступную деятельность. — Посетовал жандарм, глядя на Вебера.

— Да, но благодаря расследованию господина Вебера эту деятельность удалось купировать в кратчайшие сроки. — Сказал Геворг и повернулся к Марку, — Вы же в курсе о том, что я послал в Ваше отделение? Майлсон был задержан вместе с сыном на переправе в Лилле. Джером сознался в прямом указании поджога поезда, в котором ехал посол.

— Интересно, — заговорил Марк, — как точно определили, что Конова будут везти поездом после нашего? — По его глазам было видно, что идея у него уже есть, Коллинз просто догадался:

— Луиза Бонатье, — заключил инспектор, — она же выходила на станции. И отвлекала Вас оба раза, когда вы находились в одном вагоне. Скорее всего, она знала о деятельности Майлсона и его сына.

— Мало того, я хочу заметить, что она ездила в Ливерпуль к друзьям… — сказал Марк витиевато, — Не они ли с сыном эти друзья? Перемещения по городу отследить сложно, но всё-таки?

Коллинз, прикрыв рот рукой, посмеялся, чем вызвал смятение остальных присутствующих, но, отняв руку от лица, он гордо заявил: — Мы проверили их в первые же часы, и так вышло, что Луиза — крестная Джерома. Так что у них это ещё и родственный бизнес. Ваша русская дотошность и техника в расследовании поднимать все документы, какие только попадутся под руку, сыграли огромную роль. Вы оказались правы, что невозможно в следствии работать, не докапываясь до сути сразу, иначе можно много чего упустить. Луи и его сообщники говорят, что недооценили российскую полицию… мы все тоже её очень недооценивали, но в Вашем лице я вижу, что с русскими можно и нужно работать, потому что вы копаете голыми руками, несмотря ни на что.

Слышать это Марку было невероятно приятно. Признание истинного предназначения и работа на благо всех людей сообща — вот, что действительно грело душу и не позволяло усомниться в том, что полиция — лицо закона, и оно должно быть чистым, открытым к людям, не прячась под масками оправданий и неудобств, громкими речами о спасении мира, не становясь оплотом беззакония и взяточничества. Полиция исполняет свой долг, занимаясь каждая своим делом. Их не должна касаться война и общемировая неразбериха, потому что это ветвь власти, ближе всего находящаяся к народу, и пока полиция со всего мира работает сообща и помнит о своем первостепенном долге, миру бояться нечего.

Спустя два часа Луизу удалось задержать в Вердене — она, как ни в чем не бывало пила чай на веранде их с сыном служебной дачи и очень удивилась, когда офицеры в погонах предъявили ей все обвинения сына. Она долго спорила и упиралась, даже когда увидела, как два следователя — русский и английский, наблюдают за её прибытием на парижском вокзале Гар-дё-л’Эст.

Глава 25 — "Память и любовь"

Приехать в Петербург первого мая означало вернуться в новый, цветущий мир, отдающий стихами Пушкина, воспевающими прекрасный город на берегу Невы, где всё преобразилось, точно одной ночью. Как весна влетела по улицам и проспектам, окунулась с головой в прохладные воды каналов и рек, окатила румяное лицо и пустила по водам бриллиантовый солнечный блеск. Зеленью наливались газоны садов и кроны многолетних деревьев. Напитывалось лазурное небо, скинув с себя весеннюю поминальную вуаль из туч и облаков. Выйдя из поезда, Марк не сразу раскрыл глаз от яркости солнечного света. Настолько долго простоял, привыкая, что пришел в себя, только когда Александр налетел на него с объятиями.

— Марк, это просто великолепно! — Восхищался Зайцев, вероятно сдерживаясь, чтобы не расцеловать лучшего друга, — Мы выманили всех, кто был хоть как-то связан с заводскими стрелками, и они пошли под суд, а твоё задержание Луи в Вердене! Про это даже в газетах написали.

Вебер поддержал настрой друга, улыбаясь и красуясь, но резко запричитал: — Знаешь, чего мне это стоило? — и, поставив сумку на пол, показал бинт на предплечье правой руки, — Его защитник мне руку вспорол, пытаясь задержать. — Зайцев заволновался искренне, рассматривая руку и осторожно проверяя работу запястья, но Марк успокоил его: — Рана неглубокая, даже швы накладывать не стали. Поцарапал. — Он шутливо процедил последнее слово. Отводя встревоженные требования рассказывать всё, что произошло там, Марк направил Александра к выходу с платформы.

На площади перед Варшавским вокзалом перемещалось много людей. Торговцы тащили сумки с товаром, женщины и дети спускались по ступеням в сторону набережной, любуясь наконец пришедшей весенней лаской погоды. Выйдя из арки, Вебер осмотрелся спокойно, но его тут же подтолкнул Зайцев, указывая в сторону. У столба неподалеку стоял Владимир и, увидев брата, открыто и непритворно улыбнулся. Сорвавшись с места, он стремительно поднесся к Марку и обнял его, по-детски утыкаясь в грудь. Марк с теплом прижал брата к себе. Отстранившись, он посмотрел на лицо Владимира со свойственной ему заботой и спросил: — Тебе лучше?

От поднявшегося ветра, шляпа с головы Владимира слетела, он еле успел поймать её в полёте. Порыв обнажил его седую прядь, разлетевшуюся по зачесанному пробору. Марк незаметно вздохнул, но продолжал улыбаться, понимая, что ни одно изменение или трагичное событие не должно смывать из его памяти улыбку брата, детскую и искреннюю, которую невозможно спутать. Насмотревшись фальши в искре эмоции за последний месяц, что выражалась только для личного успокоения, Марк видел живую улыбку, а потому понимал, что всё наконец налаживается.

— С таблетками действительно лучше. — Сказал Владимир, щурясь от ветра и солнца, — Дмитрий Андреевич назначил приемы по вторникам, терапия должна помочь. Сплю я нормально, а Полина с Егором Феликсовичем активно пытаются меня накормить. — Марк снова обнял Владимира, оглядываясь на Зайцева, про которого Владимир тоже вспомнил: — Не знаю как, но он сейчас вызвал меня, думал, по делу с полицией, а оказалось, чтобы тебя встретить. — Александр только развел руками, улыбаясь. Все вместе они направились к выходу с площади в сторону набережной.

Марк был смущен таким количеством внимания к своей персоне и был готов провалиться под землю, но люди искренне были благодарны его работе. Проходя мимо, прохожие приветствовали его кивками головы. Сопровождающие его Александр и Владимир хитро переглядывались.

— Никогда тебя таким не видел, — усмехнулся Владимир, — ты стесняешься или счастлив?

— Всё вместе. — Отозвался Марк, — Заедем в отделение? Нужно бумаги кое-какие передать.

— Мы туда и направляемся. — Ответил Зайцев, постучав Вебера по плечу, — Там небольшая новость для тебя.

Марк восхищенно возмутился, нахмурившись, но Александр ничего рассказывать не стал, а Владимир отрекся, что в принципе впервые об этом слышит. Дорога до отделения заняла порядка двадцати минут. По Вознесенскому проспекту в перспективе было видно, что здание Академии обросло строительными лесами — его определили на демонтаж, благо, учебный год закончился и студентам не придется искать временное место учебы.

В отделении возле новоприбывших сразу скопились люди, в том числе и Ян, не имея возможности подобрать слов, он пожал Марку руку — всё, что нужно, Юровский давно сказал. Это дело переменило их взаимоотношения с ног на голову. Обрести в таком сложном расследовании нового близкого друга было невообразимой удачей. Теперь и Зайцев был готов работать с Яном, а он в свою очередь смириться с их невыносимыми характерами и новомодными методами работы. Впрочем, опыт показал, что всё было сделано правильно.

— Всё, что произошло, уже доложили в министерство. — Сказал Ян, — Министр лично хочет нас видеть.

— Министр? — Воскликнул Марк ошарашенно, — Дайте хотя бы домой съездить, в порядок себя привести.

Александр мгновенно сбавил волнение: — Завтра, в десять утра, быть по форме с погонами. — Вебер ещё больше смутился, видя, что подчиненные в курсе чего-то в обход него, и Зайцев с радостью пояснил: — Пришел приказ о твоем повышении в звании.

Марк завис в изумлении — эта эмоция стала настолько частой в последнее время, что она ему весьма поднадоела. Опустив голову и сдерживая улыбку первые секунд семь, он почувствовал, как стоящий с боку брат снова обнял его, подбадривая. Отвлекаясь, Вебер в шутку напомнил: — Так рано ещё, три года не прошло. — Но все вокруг понимали, что сейчас это не имеет никакого значения.

В поместье в Красном Селе поставили новый фонарь, соединенный с общей электрической сетью и трансформатором, поэтому передний двор теперь был ярко освещен до самой ночи. Вернувшись домой, Веберов встретил Егор Феликсович, имеющий привычку создавать таким образом уют в доме — всегда приятно осознавать, что тебя ждут. Полина, появившаяся из столовой в ту же секунду, пригласила за стол, аргументируя это стойкой необходимостью впервые за долгое время нормально поужинать. Марк поблагодарил домочадцев за заботу и, оговорившись, что поднимется помыть руки, оставил их ненадолго.

Зайдя в ванную комнату, Марк долго всматривался в свое лицо. Казалось, что происходящее с ним — это временная, но приятная отдушина. Он не мог поверить, что он заслуживает чего-то подобного — похвалы, человеческой любви и уважения, раньше этого было меньше, точно его деятельность воспринимали, как само собой разумеющееся, базовый минимум, и он сам так оценивал свою работу. Его не за что было упрекнуть другим, но он сам к себе был очень строг. И это знали близкие, понимали те, кто имел с ним какой-то контакт. Теперь же, когда его имя на первых полосах газет и люди искренны к признанию его работы и таланта, он не мог признаться самому себе, что он что-то для этого сделал. Сознание замывало все достижения, но в глубине души он был счастлив и был готов принимать всю ту любовь и уважение, что обратили к нему. Это вдохновляло работать дальше, убеждало, что он делает всё правильно, раз его труд получает одобрение общественности.

Характер Марка был странным в отношении к самокритике и угнетению собственных способностей. Он сам не знал, откуда берутся вечные упреки к себе, ведь в детстве его действия всегда одобрялись и не находились чуждыми или неправильными. Вероятно, срабатывала специфика профессии, когда ты дотошен к каждой детали и не можешь оставить что-то без уделения этому доли скепсиса. Марк был таким во всех сферах жизни — и в работе, и в отношениях с людьми, и даже в собственной внешности — именно поэтому он не умел реагировать на комплименты.

Окатив лицо холодной водой, Марк снял пиджак и расчесал волосы. Времени мыть их сейчас у него не было, поэтому он просто зачесал их в низкий пучок и осмотрелся в поиске заколки. Жаль было потерять свою предыдущую, подаренную мамой на Рождество. Вздохнув, пытаясь заглушить воющее чувство вины, Вебер заметил на полке новую, купленную в Ливерпуле. Её блестящая полоса по центру так же ярко блестела под теплым светом лампы. Повертев её в руках, Марк старался себя успокоить: предыдущая заколка отслужила своё и, может быть, попала в хорошие руки. Не распинаясь на ненужные чувства более, Марк скрепил волосы новой заколкой и, потушив лампу, вышел из ванной.

Стол был накрыт торжественно, чему Марк, спустившись, очень удивился. С гастрономической точки зрения в их доме жаловаться было не на что. Работающие в доме кухарки отличались великолепной фантазией и подготовленностью. Даже при том, что последние годы, как не стало родителей, в доме больше не проводятся встречи гостей, с кухни всегда пахло либо рыбным супом, либо сладкой выпечкой. Как и сейчас — на столе в столовой под пышными цветами розовых искусственных пионов томилась запеченная курица с лимоном и зеленью, свежий салат, отдельно рис с пряными специями, расстегаи — огромное их разнообразие было большой любовью обитателей дома. Сначала Екатерина Семеновна, а потом и её дочь, что переняла навыки матери в кулинарии, радовали всех искусной выпечкой различных сортов и наполнений.

Когда Марк наконец сел за стол, Владимир демонстративно взял в руки ложку для риса — та была подлиннее ручкой — и усмехнувшись самодовольно, стукнул ей по сферическому куполу подноса — такова была его привычка с детства, и теперь удержаться от этого ритуала он не мог ни при одном приеме пищи. С какого-то момента родители смирились, и в доме это стало означать начало трапезы. Теперь, во взрослой жизни, Владимир старался так подбадривать присутствующих, в этом случае — брата. Дотянувшись, Марк ласково потрепал Владимира за плечо.

— Отметим, так сказать, твоё успешное завершение дела и повышение. — Сказал Владимир счастливо, и, засмотревшись в сторону, посетовал не без трагизма: — Помнишь, какой ужин родители устроили в честь твоего окончания Лицея? Они очень гордились тобой. Потом ты на службе, приходил домой уставший, а я помню, когда к родителям приходили гости, и отец не упускал возможности упомянуть твой аттестат с отличием. И не потому, что это твоё единственное достижение для него, а потому что он действительно тобой гордился, во многом, и в том, что ты очень на него похож, такой же трудоголик, делающий всё ради исполнения долга, обязанностей и семьи. — Владимир мгновенно улыбнулся, чтобы сбавить этот гнетущий настрой, и заключил: — Я очень рад, что ты мой брат, без тебя я точно пропаду.

Размышления Владимира отозвались в сердце Марка до самой глубины, проросли корнями и остались, как напоминание. Нежность и забота не могла быть вытеснена никакими перипетиями, их взаимоотношения не были идеальными, но любовь, присущая любой семье, оставалась несмотря ни на что. И оба были уверены, что ни одна напасть не сможет это изменить. Соприкоснувшись бокалами, где у Марка было вино, а у Владимира клюквенный морс, братья обменялись пожеланиями и принялись за ужин.

Слуги, закончившие расставление стола, собрались у прохода в кухню и тайком наблюдали за взаимодействием молодых людей. Большим упоением было смотреть на то, как дорогая им семья выглядит счастливой, пусть не в полном составе, но можно было не сомневаться, что мысленно их чета неразлучна благодаря памяти и любви.

***

На собрании Министерства внутренних дел, на этот раз уже в самом здании на Чернышёвской площади, присутствовало не так много людей, как на награждении в Михайловском замке, но по крайней мере министра долго ждать не пришлось. Александр Александрович прибыл при параде, в форме с орденами, довольно приветствуя собравшихся своей громкой речью.

— Я невероятно рад! — Провозгласил он с лучезарной улыбкой, какой ранее на нем заметить было практически невозможно, — После доклада Его Величеству Императору об успехах нашей полиции, мне было поручено провести награждение с высшим указом.

Выстроившиеся в строй сотрудники министерства и полиция ждали продолжения речи министра, но он сам был настолько восхищен, что по делу говорить ему было очень сложно. Именно поэтому, он решил поделиться личными впечатлениями, потому что все собравшиеся давно поняли, о чем идет речь и искали Марка глазами.

— Когда нас коснулась такая напасть, как организованная преступность, мы, искренне говорю, думали, что нам эти случаи знакомы, не учли лишь то, что иностранное влияние на наш народ происходит постоянно и в самых неожиданных местах. Давят не только богатствами, но на простых людей, старающихся жить и обеспечить хорошую жизнь своей семье. Наши трудолюбивые русские люди, на чьем горе иностранные враги хотели сыграть. У них это получилось, к сожалению, но, самое главное, нужно было понять, как убрать это влияние и чем оно руководствуется. В итоговом отчете по расследованию были учтены психологические стороны вопроса, и это то, чем в принципе живет преступность. Давить на жалость или страх, запугивание. Люди разнообразны, и преступники тоже. — Министр кашлянул неловко, — Совершенно верно следователями было подмечено, что этим «главарём» мог быть и русский человек, выступил тот, у кого оказалось много влияния и мало совести. И с первого взгляда он мог показаться нормальным человеком, но утаил столько ужаса. Благодаря чуткости в работе нашей полиции и активной помощи иностранной, со многих стран Европы, организованные поджигатели подлежат искоренению. За последнюю неделю число крупных пожаров сократилось в три раза, и теперь это чаще природное явление, чем намеренные поджоги.

Зал разразился аплодисментами вслед декламации министра, но Александр Александрович быстро обрел прежнюю серьёзность и заявил: — Конечно, разом всю эту грязь убрать не получится, но в мире стало хоть немного спокойнее. Этого и должна добиваться полиция, в этом её долг.

Немного погодя, дождавшись окончания оваций, министр выступил из-за своей стойки и без предупреждения объявил: — Указом комитета о службе чинов гражданского ведомства и наградах, к государственной награде, медаль «За беспорочную службу в полиции», представляются… — Подступивших к министру Марка, Александра и Яна встретили уважительной улыбкой. Получив на ленту медаль, Вебер вкрадчиво переглянулся с друзьями, стоящими по обе стороны от него и со спокойной совестью улыбнулся.

Вслед этому, министр сошел с трибуны и представил Марку лично, провозглашая: — Высшим указом: медаль «За поднятие авторитета российской полиции в глазах мировой общественности». — Прижав фуражку к себе, Вебер склонил голову, словно сейчас смотреть на представившуюся ему награду было запрещено. Министр лично, сняв медаль с подушки, прикрепил её на груди Марка рядом с первой — молодой человек всё боялся, что станет ощутимо, как сильно бьется его сердце.

— Я был уверен, что Ваш труд и упорство не заставят усомниться в заслуженности Вашего карьерного роста. — Вспомнил министр уже более сдержанно и представил документ с бесконечно притягательным текстом: присвоить поручику полиции Веберу Марку Константиновичу звание штабс-капитана. Верить в то, что это происходит наяву приходилось, и становилось радостно, что работа человека всё ещё может заслужить чью-то похвалу и стать общественным достоянием.

***

Теплым майским вечером Мойка была особенно спокойна и верна своим привычкам — не сходить глубоко и не обнажать серых, обитых за сотни лет камней. Дышалось легко и с особым трепетом, воздуха было много, и он был наполнен жизнью, городской суетой и терпкой весенней горечью от цветущей черемухи и яблонь. Хотелось разделять эту праздную, приближающую лето жизнь в перерыве между занятиями и поимкой очередных воров и нелегальщины.

— В обязанности полиции испокон веков входило: предотвращение слухов и недомолвок. — Обмолвился Зайцев, выходя вслед за Марком на крыльцо отделения, — Так вот, мы прекрасно справляемся с исчезновениями слухов о том, что полиция искореняет слухи. Потому что до нас они не доходят! Я сколько бы у младших офицеров не выманивал ничего, молчат, как приговоренные.

Усмехнувшись и опершись на перила, рассматривая пустеющую набережную, Марк сказал: — Не станешь же выдумывать сплетни просто для того, чтобы были? Скорее всего, офицеры сами в это не лезут, и тебя не хотят втягивать, как начальника.

— Да ну, — бросил Александр, становясь рядом, — неужели поговорить не о чем? Сколько в городе людей, неужели только на светских вечерах принято секретничать? — Внезапно Зайцев одернул себя и удивился: — Это что, мои дворянские корни заговорили? Всё-всё! — И начал отмахиваться, пока наблюдающий за этим Марк смеялся.

— Когда появляется повод, люди начинают это обсуждать, потому что им интересно чужое мнение, некоторым, чтобы поспорить, кому-то, чтобы просто сформировать своё собственное. — Рассуждал Вебер, — Люди любят говорить о том, что когда-то было, пускаться в воспоминания и предполагать, «а что, если?» Но история не терпит сослагательного наклонения. Ищут, о чем поговорить в реальном времени, оправдываться люди любят. — Марк усмехнулся этому, оборачиваясь на друга, — Конечно, тогда некогда было прислушиваться, но сейчас время показало, как люди толковали о том же Титанике, даже мы с тобой. Огромная машина, отлаженная, казалось, что может пойти не так? А оно пошло. Тысячи людей погибли, и вот об этом не знали, что говорить.

Зайцев сочувственно закивал и подхватил: — Потому что это то, что было неподвластно человеку. Титаник столкнулся с айсбергом в океане, с огромной глыбой льда, которая не обладает такими качествами, как жалость или сострадание, это просто лед, который надвигался на корабль с людьми и с этим ничего нельзя было поделать. Столько человеческих жизней оборвалось из-за ледышки, неподконтрольной людям.

— Такое и предугадать невозможно. — Соглашался Марк, — Буквально, мы живем, как на вулкане — неизвестно, что случится дальше, в следующую секунду. И из этих непредвиденных обстоятельств складывается история. Вернее, складывается она людьми, на основе того, как сошлись условия жизни.

— Зато людям свойственно перевирать эту историю, составлять её так, как удобно им. — Напомнил Александр.

И Вебер, улыбнувшись по-доброму, обнадежил: — Это да, но то, что произошло на самом деле, скрыть невозможно. Сколько книг не переписывай, сколько не ври в письмах, всё равно найдется человек, который скажет, что было не так. Порой такие бунтари нужны миру, чтобы не забыться и не оставить свои ошибки без вынесенного урока. История учит нас. И в ней нет настоящих айсбергов, поэтому она бессмертна, и память затонуть не может. Нам нужно просто стремиться к тому, чтобы сохранять трезвость ума и помнить, кто мы есть на самом деле.

По возвращении к обычным рабочим будням, без скитаний по неродным просторам, вернулся и нормальный сон, аппетит, любовь к жизни и уверенность в работе. Так будет продолжаться до тех пор, пока на голову следователей не свалится новое дело вселенского масштаба.

Конец Второй части.

Часть Третья. Глава 26 — "Достигнуть лучшего"

Молодой человек среднего роста шел по коридору. Шрам через всё его сосредоточенное, но невероятно грустное лицо отчетливо запоминался в памяти каждого, кто сталкивался с ним когда-либо. Невозможно было угадать его настрой, но ясно было точно — его здесь не ждут, и то, что вложено в его сознание — не его мысли. Словно он планировал вторгнуться в чье-то личное пространство, разорвать все обязательства и вывести противника на чистую воду, но всё из этого не имело смысла. В его руке звенел ключ, подвешенный на золотое кольцо, и сейчас он — единственное, что его волнует. Оглядываясь по сторонам темного, как гробница, коридора, он искал замок, к которому ключ подойдет. Наконец, его дорога уткнулась в тупик — высокая железная дверь, обитая по косяку мрамором, с блестящими даже в темноте ручками. Приподняв увесистый замок, юноша вставил ключ в скважину и провернул один раз. По тишине разнесся глухой щелчок, словно сдвинулся шкаф. Молодой человек, сделав два шага назад, выдохнул и отчаянно бросился назад, не желая иметь с этим ничего общего...

***

Рассредоточенность внимания во многих сферах жизни грозит полной потерей контроля. Об этом стоит думать, когда в твоей жизни появляются обстоятельства, ставящие под угрозу нормальную рутину, когда что-то внезапно встревает посреди серых будней и заставляет полностью переменить акценты внимания и приоритеты. Помнить о последнем особенно важно, ведь, пока твои приоритеты остаются непоколебимыми, ни одна проблема не способна сломить моральный дух, но, иногда, и самых сильных людей напасть может выбить из колеи.

Летняя прохлада восприняла свое название в Центральной России слишком буквально и, пока Петербург в кое-то веки изнемогал от июньской жары, от Уральских гор и до Валдая свистел холодный ветер и постоянно лил дождь. Лето тысяча девятьсот четырнадцатого года пришло рано — настолько, что сирень зацвела в десятых числах мая, и, в противовес предыдущим десяти годам, вода в заливе прогрелась аж до двадцати семи градусов, а дожди наконец ушли на второй план. В остальной европейской части России сновала пасмурность и тучные облака, точно всё тепло направили в столицу в честь празднования юбилея — двадцатой годовщины вхождения Его Величества Императора Николая на российский престол.

Однако, приятная летняя пора не могла затмить всего, что накрыло мир и понемногу ввергало простой люд и высокопоставленных особ в разногласия и панику. На контрасте менялось настроение общественности, западные власти не могли найти контакт с восточными, бурились новые скважины добычи полезных ископаемых на каждом из исследованных континентов, искали кусок побогаче и старались всеми силами отобрать его у жадного соседа. Разговоры о геополитике приводили более-менее просвещенных людей в ужас, а те, кому попросту не хватало образования, молились Богу, отводя всемирную войну как можно дальше от своих дней.

В Российском государстве, огромном и всеобъемлющем, нельзя было скрыть того, что в попытке что-то предпринять, устроить решение, становилось только хуже. Старались делать вид, будто ничего не происходит, о врагах иностранных кричали все громче и чаще, но те иностранцы не особо жаловали в противоборство и уходили в тень, словно чего-то выжидая. Не терпели перемен в мире и властители устроившиеся, жаждущие стабильности, конечно же, в свою пользу. Неумолима была их прыть до высоких кресел и почтительных поклонов, до трибун и громких слов, пока они и не представляли, чем на самом деле живет русский народ. В этом не была их слабость, а скорее убогость и ненужность.

Из изолятора поселочного типа в Самарской губернии подле Ставрополя в начале июня совершили побег двое заключенных. Так как по делам они проходили в столице, то и с инцидентом должны были разбираться столичные полицейские, оформившие их в эти отдаленные угодья. Приволжский климат позволил арестантам держать в их избах-камерах окна открытыми, что и привело к их облегченному побегу. По одной из версий беглецы пересекли ограду ночью и спустились по оврагам к проселочной дороге, откуда добрались до Ставрополя и теперь могут скрываться там. Главным вопросом было: как им удалось пересечь ограду, охраняемую денно и нощно? Пятиметровый забор из толстых прутьев, через которые практически невозможно было ничего увидеть. В огромном поле пшеницы искать на следующее утро их было бессмысленно, хотя что-то могло навести конвоиров на след. Марк Вебер понимал, что по прошествии двух недель след преступников давно простыл, но терять надежду было не в его стиле.

— Какая работа была им отведена? Чем они занимались? — Спрашивал Александр Зайцев, пока его внимание не привлек лучший друг возле сваленных у забора остатков строительных материалов, — Марк, ты чего?

Перехватив зонт в руке поудобнее, Вебер кончиком его стал ворошить потрескавшиеся доски, обрубки фанеры, испорченные тросы, чтобы через десять секунд обнажить перед взглядом начальника поселения лежащий на голой земле вырезок обшивки стен, а почва под ним была уж слишком податливой. Отведя мусор, Марк подцепил сайдинг кончиком зонта и поднял его. Начальник, вместе со следователями, с ужасом наблюдал подкоп, вероятно, сделанный наспех.

Переглянувшись с невозмутимым и от этого довольным Вебером, Александр сказал: — Всё-таки, вернусь к вопросу: чем они занимались?

— Один обувщик, этим и занимался тут в основном, а второй как раз строитель, будь он проклят. — Отвечал рассеяно начальник, постоянно кивая головой. Зайцев, внимательно за этим следящий, понемногу стал втягиваться в ритм.

— Давайте все проклятия на потом оставим. — Решительно заявил Марк и, показав на ключника, добавил: — Надо найти, где этот подкоп заканчивается.

Выйдя за ворота, Марк предусмотрительно достал из кармана компас и осмотрелся, рассуждая: — Отсюда Ставрополь на юго-запад, вёрст тридцать. Пешком такое расстояние возможно преодолеть за пару дней…

Перебил его осторожно подошедший Александр: — Давно ты вёрстами расстояние меряешь? — Марк попросил его не придираться к словам и поправил костяшкой пальца его очки, продолжая: — Стройка когда была? Месяц назад, за это время выкопать траншею даже лопатой можно, наверное, километра на три, если они поворотливые, спортивные парни. А они таковыми не были. — За подтверждением Вебер обернулся к начальнику, — Но, если им удалось все провернуть незаметно, значит, они не так уж и глупы, хотя…

Вдруг рядом показался сотрудник начальствующего отделения поселения и несколько застенчиво обратился: — Марк Константинович, а Вы помните, Ваше дело два года назад?

— Поджигатели? — Уточнил Вебер, недоумевая, положил компас в карман и закатил спавший рукав рубашки, — Нашли, что вспомнить, у меня только недавно шрам сошел от ножа. — В моменте Марк замер, уцепившись за мысль и обернулся снова к начальнику поселения и ключнику: — Замки на всех выходах целые? — Сотрудники сорвались проверять, следователи быстрым шагом вернулись в поселение, закрывая ворота и, пройдя через его небольшой главный проезд, вышли к другим воротам, что открываются для въезда крупных транспортных средств. Осмотрев внимательно замок, Марк глянул в щель и заметил раскидистое дерево, стоящее отдельно от тянущейся недалеко рощи. Внезапно внимание всех привлек громкий выкрик офицера, донёсшийся из-за последней избы.

Заглянув в проём между избами, они заметили провалившийся укрытый палас, и в этой яме — офицер, старательно отряхивающийся от земли. Присмотревшись, Марк подал парню руку, вытянув его, но скорее с тем, чтобы осмотреть место без помех, опустился на одно колено и подметил: края ямы посреди травы были в песке. Вооружившись все тем же зонтом, Марк пробил им обвалившуюся землю сбоку и заметил продолжающийся тоннель, прерывающийся именно в этом месте ямой и идущий дальше, в сторону тех самых ворот. Поднявшись, Вебер быстро подошел к ним и попросил открыть.

— Значит, они не планировали уходить в Ставрополь? — Задумался начальник, — Тогда зачем выкопали эту яму?

— Отвлекающий маневр. — Ответил без промедления Марк и, выйдя наружу, подошел к дереву, Александр внимательно следил за всем, что он делает, ведя записи в ходе расследования, Вебер тем временем обошел дуб целиком, щурясь от проникающего меж его ветвей солнца, и постановил: — И ловушка, к тому же. Я больше, чем уверен, что второго конца у подкопа нет… — На обратной стороне дуба Марк заметил большое, глубокое дупло.

— Есть вероятность, что они могли взять ключ тайно? — Спросил Зайцев, окликнув начальника.

— Исключено. — Воскликнул он, — Тем более, они бы не смогли покинуть поселение через ворота незамеченными.

Александр согласился с ним, но, подумав секунду и посмотрев на флегматичных и заметно страдающих от жары охранников, тут же грянул: — А когда у вас караул сменяется? — Начальник уточнил, имеет ли следователь в виду то, что беглецы ускользнули в момент смены охраны, но Зайцев замотал головой: — Достали форму и встали вместо охраны. — Офицер сначала отозвался скептичной усмешкой, но после растерянно завис, утирая пот со лба.

Заглянув внутрь, по стенкам, образовавшимся из естественного продавливания коры, Марк увидел на дне что-то блестящее, опустил руку непритязательно и вытащил из дупла кортик с сияющим узором на рукоятке. Александр, увидев нож в руках друга, мигом поспешил к нему.

Резко стащив чехол, Вебер увидел обломанное лезвие, а у себя под ногами на земле — ключ. Без слов следователи уладили, что это точно такой же ключ, каким запираются запасные ворота для прохода служебного охранного состава. В любом случае, тратить время на поиск подкопа не пришлось, ведь проблема была совсем не в этом. Отдав указания мобилизовать поиск беглецов в губернии и прилежащих к ней, следователям больше было делать нечего.

Дорога обратно в Петербург при лучшем раскладе заняла бы три дня, но экипаж поезда настаивал на пяти. Марк сильно негодовал по этому поводу, но поделать ничего было нельзя. Сев в поезд сначала до Москвы, а потом до Петербурга по главной дороге между двумя столицами, следователи сразу прикинули чем им заняться в длинной, не самой энергозатратной дороге. Самым лучшим вариантом было любоваться русской природой и разделять её плавный и романтичный летний стан, блещущий игривостью солнца и свирепостью ветров. Внутри России всегда было хорошо любящему её человеку. Влюбленность в свою страну — одно из самых лучших и одновременно коварных чувств, которое только может испытать человек.

Красотами её можно восхищаться бесконечно. Как разливается полноводная Волга, как на её берегах возводят города, селятся люди, развивается мир, а река всё течет долгими вёрстами, петляя по просторам бескрайней страны. Вне городов Россия казалась ещё прекраснее, именно об этом и хотелось думать в поезде, видя, как средь полей и лесов мигает закатное солнце, окружившие его огненными перьями облака плавно слоняются по небосводу, утекая в непроглядный черный горизонт, где стеной виден лес, а за ним иллюзия далеких, недостижимых гор. Их тоже в России было достаточно, но Европейская её часть довольствовалась холмами Валдая и возвышенностями, ближайшими к югу, к Кавказу. Каждый уголок страны был усеян своей природой, особенностью и людьми, о которых не говорить невозможно. И каждый народ искренне любит свой мир, со своими традициями, укладами жизни и самобытностью. Как многонациональная страна, Россия была калейдоскопом с огромным багажом всесторонне развитого государства, в котором жили умные, красивые и выдающиеся люди.

Поезд стремился по железной дороге среди лесов Тамбовской губернии, иногда прерывавшихся на пастбища с выгулом лошадей, покоряющими фривольным галопом просторные тамбовские луга. Дорога мнилась вечной, заняться было нечем. Марк, сходя с ума от скуки, резко захлопнул книгу, чем разбудил дремлющего Зайцева. Александр подскочил и хлопнул Вебера по плечу.

— Даже говорить не хочется, — бросил он недовольно, — меня, понимаешь, даже голос мой собственный достал. — Марк рассмеялся, откинувшись на спинку кресла.

— Тебе надо отдохнуть. — Посоветовал Александр, последовав примеру друга.

Марк, мрачно усмехнувшись, посетовал: — Вот в том и дело, что я отдыхаю вдоволь. Работы нет. — Он выставил руку и начал загибать пальцы, — Ловим мелких воришек, раз в два дня ворующих продовольствие из лавки, беспризорников, а по выходным пьяниц из самых разных сословий. У нас последнее, по-настоящему интересное дело было два года назад. А сейчас хоть пылью покрывайся.

— Неужели грустно от того, что у полиции нет работы? Наоборот же, это хорошо, значит, преступность снизилась. — Сказал Зайцев, но предположил загадочно: — Или затаилась…

— Вот! — Вторил Марк, расслабляясь, — Может, я зря об этом думаю? Просто хочется быть полезным.

Поднявшись, Зайцев оперся на плечо Вебера, и взмолился: — Перестань, всем и так ясно, что мы профессионалы, нас уважают и считают полезными, просто сейчас такой период. — Он вздохнул напряженно, — Такое в мире происходит, неизвестно даже, что будет завтра. Живём, как на вулкане. Перестановки в министерствах, какой-то старец с Императрицей, что нас ждёт?

Марк сохранял строгость выражения, покосившись на лучшего друга, закусив губу, и рассудил: — Наша страна никогда покоя не знала. То раздробленность, монголы, поляки, шведы, смута, декабристы… Нам всё время что-то мешает. То ли мы действуем слишком агрессивно, то ли реагируем слишком медленно. Четырнадцатый год на дворе, а у нас до сих пор проблемы с хлебом в столице. Говорят, что «нами движет любовь к Родине». По-моему, слишком поздно об этом заговариваться людям, которые не готовы признавать переговоры и создавать комитет по социальному обеспечению. Кассы взаимопомощи? Хорошо, только стали бы эти кассы в кредит работать, пока у нас всё за Родину отдается? Заработать всё и жить спокойно со всеми в мире, так нет. Молодежь у нас должна в армию идти, а не политикой заниматься. Почему? Почему столько гуманитарных учреждений закрыли? Закрыли лицей, в котором я учился, и отдали здание знаешь подо что?

— Под отделение военно-технического корпуса… — сочувственно продолжал Александр. — Стране, когда она что-то замышляет, не нужны умные люди.

— А вот это ты хорошо подметил. — Улыбнулся Марк с ноткой неудовольствия, — Умные люди никому не нужны, когда их ум заставляет других людей понять, что они тупы, как пробка. — Он ухмыльнулся хитро и загадочно, что его голубые глаза ещё ярче заиграли в лучах заходящего солнца, зелено-карий ободок на одном из них подсветился, а волосы стали золотыми. Зайцев усмехнулся, выражая этим полную солидарность.

Ограничить себя от проведения долгого времени внутри узкого, полупустого вагона, представлялось возможным только на остановках, но и там ситуация оставляла желать лучшего. Холодные ночи в поездах можно было пережить только с горячим чаем, по чему Зайцев был филигранным специалистом. Отмеряя по миллилитру, рассчитывая пропорции, он молился, чтобы поезд не налетел на какой-нибудь камень и не стряхнул всё в пух и прах. Марк же с интересом наблюдал за стараниями друга, укутавшись в плед и прислонившись спиной к окну.

— Как давно ты стал мастером чайной церемонии? — Усмехнулся Вебер, придвинувшись к столу.

— Ты не представляешь, насколько я далек от этого титула. — Процедил Александр и поставил перед другом его чашку, — Попробуй, ты же с сахаром и лимоном любишь.

Марк, осторожно обхватив горячие стенки чашки в надежде согреться, восхитился: — Ты помнишь! — Поднеся чашку к губам, он отпил немного, ощутил приятный жар от кипятка, а вслед ему приторный, но от этого наполненный и терпкий вкус с волной травяного шлейфа, перемешавшись с ароматом. Кислинка от цитруса придала особенной гармонии напитку, из-за чего Марк, подняв на друга взгляд, восторженно прокомментировал: — Божественно.

Александр с удовольствием улыбнулся, придвинул свою чашку и заговорил: — Во мне внезапно не так давно эта мания до чая пробудилась. Я всегда к нему нормально относился, но, когда мне подарили этот рассыпной с розой, мне прикипело. Стало очень интересно. У меня дома есть нечего, а чай по всем шкафам распихан.

— Теперь ты коллекционер, смирись. — Шутливо отозвался Вебер, — А кормишься ты и так обычно по ресторанам, я тебя знаю. — Зайцев только оговорился в оправдание, что в отличие от некоторых он умеет готовить, Марк наигранно обиделся и тут же засмеялся.

Прошедшая командировка была для Марка и Александра первой, за последние два года. Полицмейстер всё время находил причины не отпускать следователей просто так, старался, чтобы они оставались в городе, словно так чувствовал себя спокойнее. Полицейские же, как дети, которым не разрешается по неозвученным причинам гулять дальше своего двора, недоумевали, но спросить так и не решались. Тем не менее, служба находилась во всех уголках страны и работы, как бы Марк не хандрил, всё равно было много.

Ближе к концу поездки, когда поезд уже приближался к Москве, стало проявляться неимоверное чувство сонливости, с которым Марк хоть и пытался бороться, но голова сама клонилась вперед. Зайцев замечал это и взволнованно интересовался.

— Не поспать нормально, в поезде трясет и кресла неудобные, а в Ставрополе какая-то лесопилка все три дня под окнами жужжала. — Пожаловался Вебер, подбирая руки к телу.

Александр, выпрямившись и приняв более удобное положения сидя, предложил Марку поспать, положив голову на его плечо. Хмыкнув устало, Вебер спорить с предложением не стал и повиновался. Уложившись, Марк ощутил приятную расслабленность, глаза слипались, а солнце за облаками так и норовило засветить в лицо. Через пару минут Вебер успокоился и заснул, пока Александр с задумчивостью перелистывал страницы книги и чувствуя притягивающую на свою сторону тяжесть на плече.

Главной остановкой на пути считался Казанский вокзал. Московская остановка, конечно, длилась долго, но поезд решили не перегонять между отстойниками, что сократило путь от предполагаемых пяти дней до четырёх. В Москве было чисто, красиво, но пасмурно. Всё окрасилось в зелено-серые цвета вместо привычных бежево-золотых. Марк в бывшей столице бывал редко, в отличие от Александра, для которого после поступления в Пажеский корпус Москва стала вторым домом. Какое-то время, он даже думал переехать сюда и работать в московской полиции, но малая Родина удержала.

Когда поезд прибыл на станцию, Зайцев не сдержал любопытства и решил выйти на платформу, осмотреть вокзал. Марк отказался составить компанию, предпочитая поспать ещё немного. Оставив друга, Александр вышел из вагона, сошел на перрон и, мирно наблюдая за мельтешащими пассажирами, изучал постаревший, но всё такой же живой Казанский вокзал, который до недавнего времени величали «Рязанским». Скромный, невысокий шпиль главного здания возвышался на почти пустой площади «трёх вокзалов» — Каланчёвской, в мутности облачной погоды крыша вокзала казалась серой. Звенели колокола отправки, играло отблесками ограничительное зеркало. Пройдясь вдоль поезда, могло создаться впечатление, что поток людей бесконечен. Однако, среди этого потока Зайцева окликнул человек.

Развернувшись, Александр увидел подле себя высокого, худого молодого человека в очках, гораздо крупнее тех, что Зайцев задумчиво поправлял на себе, с сивыми волосами, высоким лбом и узкими губами. Костюм на нем, откровенно говоря, не сидел. Поклонившись, он вкрадчиво представился дрожащим от волнения, невыразительным голосом: — Меня зовут Анатолий Киреев, я член Всероссийского биологического общества, мне поручили передать это послание Марку Константиновичу Веберу.

Удивленно раскрыв глаза, Александр рассмотрел протянутую ему бумагу и с долей опасения принял письмо, обещая передать его Марку. Молодой человек ещё раз поклонился и удалился настолько быстро, что Зайцев даже не успел спросить, что в послании. Убедившись, что на конверте нет никаких печатей и даже подписи, Александр поднял голову, а юноши уже и след простыл. Недоверчиво фыркнув, Зайцев решил вернуться в вагон. К своему спокойствию, он застал Марка спящим.

***

Приближение к столице пассажиры почувствовали благодаря тому, что под пледами и в накидках становилось безумно жарко. Облачившись в легкую одежду — преимущественно льняную, на подъезде к станции Николаевского вокзала, когда поезд затормозил, въехав в арки станции, вокруг платформы всё будто ожило, зашевелилось. С Невского проспекта доносились напрямую клаксоны автомобилей, которых почему-то стало в столице подозрительно много, цоканье копыт и стук колес повозок о каменную дорогу. По платформе активно зашагали высокие мужчины-служащие в камзолах и фраках с длинными фалдами, как в самых настоящих музеях реликвии и наследия.

Марк дремал всю дорогу от Москвы до Петербурга, прервавшись лишь на станцию возле Твери, чтобы подышать свежим воздухом. Проснувшись окончательно, Вебер приподнялся, потирая глаза, осмотрелся, пока Александр возле него собирал сумку. Увидев, что друг проснулся, Зайцев встал с места и принялся вытаскивать багаж с верхней полки. Вещей было немного, но держать все на сиденье тоже было невозможно. Посмотрев на Марка пару секунд, Александр вдруг вспомнил, стащил книгу со стола и, вытащив письмо, протянул его Веберу. Марк, закончив завязывать галстук, вопросительно поглядел на Зайцева, принял письмо и стал его разворачивать.

— Подошел какой-то парень на Казанском, вручил, сказал тебе передать. — Поведал Александр, встряхивая и складывая пиджак в сумку, — Что там?

Сорвав с уголка сургуч, Марк достал сложенное послание с подписью Всероссийского биологического общества — Веберу оно было знакомо не понаслышке, ведь Владимир состоял в этом обществе последние четыре года. Это собрание представляло собой совещания и клуб по интересам, где научные умы обсуждали перспективы развития в их стране и со вздохом после всех рассуждений полагали, что в Европе хуже. Но о чем решили оповестить Марка? В письме с подписью председателя было вынесено крупными буквами, что Владимир Вебер из этого общества исключен. Марк изобразил искреннее недоумение на своём лице, опомнился от вопроса друга и, отшутившись отвлеченно, положил письмо в карман сумки.

Даже через подошву ботинок перрон казался неестественно горячим. Его слегка потрясывало от вибрации, всё ещё исходящей от поезда, от шагов людей и бега носильщиков. Следователи вышли с поезда. Зайцев затормозил, выпрямляя спину и обращая к солнцу, проникающему сквозь стеклянный потолок вокзала, своё горящее бледными веснушками лицо. Марк, ухватив лучшего друга, приобнял его за плечи и повел по направлению к терминалам и выходу.

— Мы пока ехали, я тут подумал, — заговорил Вебер игривым тоном, — какие у тебя планы сейчас?

— Никаких. — Ответил Зайцев, — Прийти домой и лечь спать. Сейчас же вечер, да? С поездками ощущение времени замыливается.

— У меня идея. — Улыбнулся Марк и остановился, — Ты же никогда у нас в Красном Селе не был? Пять лет дружим, может, погостишь у меня денёк, что скажешь? — Зайцев впечатлённо хмыкнул, приоткрыв рот в раздумьях, но долго на это время не тратил и, успокоившись, с удовольствием согласился.

Александр видел их двухэтажный дом с выразительным возвышением по центру и широкими окнами, обрамленными белыми трафаретами, только издалека, поэтому, оказавшись на дворе, он оглянулся, примечая ровно остриженный газон, пышные кусты пионов, наконец-то распустившихся во всей своей красе, и свисающие над калиткой ветви ивы, растущей за забором. Недавно поставили новое крыльцо, с навесом над дверью, и обновили саму дверь, стремясь освежить дом и придать ему и внешнего уюта. Зайцев подмечал, что дом и участок Веберов выглядит приятнее всех, что встречались по пути. Шелест листвы и доносящийся клик уток с озера создавали приятную сельскую атмосферу.

Отворив дверь своим ключом, Марк окликнул заинтересовавшегося цветами Зайцева и пригласил в дом. Взойдя на крыльцо, Александр оценил перспективу стены с новой голубовато-сиреневой облицовкой и прошел внутрь вслед за Марком. На пороге дома их, как и привычно, встретил Егор Феликсович Некрасов, поклонившись.

Молодые люди поприветствовали его в ответ рукопожатиями, Вебер с улыбкой спросил: — Найдется Александру Евгеньевичу комната? — Егор Феликсович восхитился на секунду, переключился к Зайцеву и, попросив немного подождать, удалился в сторону лестницы. Марк стал проводить другу экскурсию по первому этажу.

— Лестница на второй этаж, под ней проход на веранду, — после он показал направо: — Это гостиная, совмещенная с библиотекой, а слева столовая, чуть дальше в глубине кухня, а ещё дальше людская. Левая сторона дома немного больше правой, тут ничего не поделаешь, да и так даже удобнее.

Осматриваясь по сторонам с неподдельным интересом, Александр посетовал: — Это всё оформляли ваши родители? — Марк кивнул и обратил внимание туда же, куда и Зайцев — к трюмо, где перед зеркалом стояли семейные фотографии, — У них был потрясающий вкус…

В этот момент спустился Егор Феликсович, а вместе с ним его дочь Полина. Она поклонилась молодым людям, сказав, что комната в полном порядке. Егор Феликсович предложил провести Александра, на что он согласился. Марк же спросил у Полины дома ли Владимир и, получив утвердительный ответ, решил подняться к нему.

Владимиру неделю назад исполнилось девятнадцать лет. Просто задуматься о том, насколько он вырос, и теперь он взрослый, осознанный человек, мужчина, это вводило по меньшей мере в оцепенение. Он вырос игривым, саркастичным, стремящемся к науке романтиком, и теперь не хотелось даже стараться назвать его ребёнком, ведь к этому слову он даже внешне просто не подходил. В нем отпечаталось очень много от матери — густые черные волосы, теперь перебиваемые лишь седой прядью, округлый нос, играющие блеском голубые глаза и светлая, напоминающая фарфор, кожа. Владимир был хорош собой, и от этого ему мечталось многое, без наглости, конечно.

Сейчас он сидел в комнате, изучая образцы микроорганизмов мха под микроскопом. То и дело подкручивая стойку, он отводил взгляд и что-то записывал, добавляя схематичные рисунки. Любовь к науке с детства не ушла от него ни на миллиметр, только лишь с опытом прибавилось больше лабораторных навыков, он стал обращаться с приборами виртуозно, знать ещё больше, и не видел в своем учении предела. Когда Марк зашел в комнату, Владимир не сразу заметил его, но, ощутив перемещения за спиной, отвлекся и поприветствовал брата с улыбкой.

— Прости, что пришлось вырваться прямо перед твоим днем рождения. — Извинился Марк и сел на кровать, рассматривая увлекательный процесс изучения, — Но, я вижу, подарок понравился.

Владимир улыбнулся ещё шире, отвечая: — Конечно, у предыдущего совсем линза не фокусировалась последнее время, да и стойка барахлила. Этот отлично работает, спасибо.

Ответив на благодарность брата, Марк задумался на пару секунд, пока Владимир снова возвращался к работе, но тут же вспомнил, поднимаясь: — Мне послание передали.

— Какое? — Не отрываясь, спросил Владимир.

— Из Биологического общества, — сказал Марк и положил письмо на стол.

Владимир откинулся на спинку стула, глядя на письмо, словно на придавленную муху, выдохнул и, понимая, что оправдываться ему не за что, ответил: — Да, меня исключили.

— Причина явно серьёзная, раз они решили доложить мне об этом лично. Странно, ведь ты совершеннолетний, я уже год как не являюсь твоим опекуном. — Отозвался Марк.

Издав гортанный звук, выражающий крайнее недовольство, Владимир возразил: — Там не написано? — Марк отрицательно помотал головой, и тогда юноша воскликнул: —Они там все поголовно кандидаты наук да ординарные профессора, от этого давление со всех сторон. У меня нет образования! Я Академию на втором курсе бросил.

Марк озадаченно и весьма неуверенно парировал: — Ты взял академический отпуск, потому что лечился, это они не согласились принимать тебя обратно на третий курс.

Владимир обиженно вздохнул, обратил к брату невозмутимый взгляд и поправил: — Я и сейчас лечусь. — Он вытащил из кармана таблетницу с мутной, затертой крышкой и повертел её в руках, — На таблетках живу, как доктор прописал. — Видя напряженный настрой брата, Владимир убрал с лица трагичную усмешку и заговорил вполне естественно: — Да и мне никогда не нравилось в этой шайке толстосумов, не имеющих в действиях и словах даже намека на любовь к науке. — Юноша упер голову в руку, поставив её на подлокотник, как тут же Марк обнял его, утыкаясь лицом в затылок. Владимир на это улыбался уголком губ, с хитростью и неприкрытым наслаждением. Неожиданно в дверях комнаты показался Зайцев, чему Владимир крайне удивился.

— Привет, — ответил радушно на приветствие Александр, — с прошедшим. — Владимир приятно поразился памяти друга, приложив руку к сердцу. Марк, выпрямляясь, обратился к другу с немым вопросом. Зайцев, скромно подвинувшись, указал в сторону ванной комнаты: — Да там просто в ванной лягушка сидит.

Подскочив, Владимир во всю прыть понесся в сторону ванной, стараясь как можно скорее ускользнуть от ошарашенного взгляда брата, в то время как Марк, сев на кресло, отозвался: — Он опять лягушек вылавливать начал, чтобы потом их препарировать. Я думал, он когда-нибудь уйдет от этого, но нет, опять в нём Базаров проснулся. — Вебер цокнул, усмехаясь, закрывая лицо рукой из-за прорывающегося смеха, слыша, как брат в соседней комнате охотится за своей добычей.

***

Смеркалось нескоро, но дома все плавно готовились ко сну. Шумела вода по трубам, об стенки мелких колодцев звенели стиральные доски, складывались одна к другой тарелки и, почти высохшие, они вставали на полки. С улицы тянул приятный аромат скошенной травы, журчал тонкий ручеек, протекший меж усадеб от озера. Туманный вечер после жаркого дня отдавал всю свою заботливую прохладу, обеспечивая ясность ума перед сном. Ненароком птицы низко пролетали возле окон, но совсем не к дождю, а из-за низких веток, к ночи стремящихся к земле пуще прежнего.

Марк имел привычку свои мокрые волосы пару минут сушить у окна, в любое время года — влажность воздуха позволяла делать волосы более пышными. Сплетя слабую косу, Марк закрыл кабинет на ключ и ушел в свою комнату, находящуюся рядом. Это была спальня чуть больше размером, чем у Владимира, с выделенной гардеробной вглубь комнаты, зеркалом и двухспальной кроватью. Комната всегда казалась темной из-за изумрудного цвета обоев и преобладающего темного оттенка дерева в комнате, оттого помимо темноты комната выглядела дорого. К тому же, это была единственная жилая комната в доме, в которой не было внешних окон (кроме небольшой форточки в гардеробной). Но Марку она очень нравилась, по крайней мере тем, что он жил тут с самого детства и желания что-то менять у него не было.

Включив висящее у двери бра, Марк прошел к кровати и, осмотревшись, сразу лег на спину, долго выдыхая и прикрывая глаза. Спать дома всегда было приятнее, разве что, не всегда получалось — таковы издержки профессии. Пока есть возможность возвращаться домой, пока есть те, кто тебя ждет, мотивации хватало выше крыши. Из щели в двери поступал свежий воздух с балкона, дом медленно погружался в сонное умиротворение.

Не успев даже близко провалиться в сон, Марк услышал скрип петель и, повернув голову, увидел заглядывающего в комнату Владимира. Приподнявшись, Марк кивнул, когда брат прошел и сел на край кровати, укутавшись в кофту, что почему-то была на несколько размеров больше Владимира, но очень любима им. Владимир выглядел серьёзнее и тоскливее обычного, хотя глаза не показывали этого настроя. Марк заведомо понимал, что его ожидает разговор.

— Я ещё до твоего отъезда поговорить хотел, а тут ещё исключение из биологического общества, в общем… — Владимир неловко обхватил плечо, — я думаю попробовать вернуться в Академию. Мои одногодки выпустились в этом году, чем я хуже?

— Ничем не хуже, — подбодрил Марк, подбираясь поближе, — если ты действительно этого хочешь, никто не имеет права оспаривать твой пожизненный грант.

Владимир закивал, вздыхая мучительно и громко: — Один раз они мне уже отказали, как будто не откажут второй, третий раз?

— Будем пробовать четвертый, пятый раз, пока они не согласятся, — сказал Марк, чему Владимир грустно улыбнулся, опустив голову, — сами же говорили, что в науке важно упорство, вот и прояви его. — Он положил руку на плечо брата и улыбнулся, — Что бы не происходило, ты знаешь, что я буду на твоей стороне.

Ответив на поддержку брата, понемногу пришедший в чувства Владимир оговорился будто отвлеченно: — Я ещё ассоциаций опасаюсь…

— Про здание даже не волнуйся, оно не похоже на прежнее. — Поведал Марк, чем вызвал крепкое недоумение, — Академию перенесли в новое здание на Измайловском проспекте. Уже полтора года как, я думал, ты в курсе.

Новость Владимиру весьма понравилась, поэтому он, оживленный и вдохновленный, решил удалиться. Обняв брата и пожелав ему спокойной ночи, юноша ушел, зная привычку Марка оставлять дверь открытой. Снова опустившись на спину, Марк закрыл глаза, медленно погружаясь в сон, чувствуя, как он легко проникает в каждый уголок тела. Нахлынувший дрём попытался прервать неясный, негромкий хлопок вне дома, но, даже не попытавшись определить источник звука, Марк мгновенно заснул.

Глава 27 — "Рациональное поколение"

Раннее утро пришло в Красное Село с петухами, разводимыми хозяйками близлежащих дворов, мычанием коров на пастбище и громким гудком первого утреннего поезда. Крестьяне, как это заведено, просыпались раньше своих господ, начинали приводить в дом утреннее оживление, готовить на день, заниматься своими привычными обязанностями. Господа в это время по большей части отлеживались в постели. Правда, давно ушедший из господ Александр Зайцев привык просыпаться в раннем часу, не имея слуг и прочих домоправителей, поэтому его визит в комнату к Марку в десятом часу утра, для него не был особо удивителен.

Отсутствие окон в комнате также очень способствовало тому, что невозможно было без часов определить время. Зайцев заглянул в спальню, как в пещеру без единой щелочки и, раскрыв дверь пошире, стал наблюдать за тем, как свет с коридора медленно заплывает в комнату и освещает интерьер — завешенный гардероб, одиноко стоящую вешалку, комод, зеркало с деревянной рамой, большие и громко тикающие часы с презабавным механизмом крутящейся карусели, небольшой стеллаж с книгами и, наконец кровать, где хозяин дома сквозь сон пытался увернуться от донимающего его покойное тело света. Марк, натягивая на голову подушку, вяло выдохнул и наконец поднял взгляд к двери. Увидев улыбающееся лицо Зайцева, Вебер ещё сильнее стал зарываться в одеяло.

— Что за наглость, — прогудел из-под подушки Марк, — который час?

— Пять минут десятого, самое время. — Бодро объявил Александр и, глянув в зеркало, поправил рубашку, — Я бы не встал так рано, если бы собаки под окнами не начали орать. Часто у вас такое?

Неохотно поднявшись на одном локте, Марк убедительно и вполне ёмко объяснил, выворачивая ладони, что с его комнатой ему это не грозит. Зайцев усмехнулся, наблюдая за тем, как Вебер снимает с головы подушку и начинает медленно потягиваться, в зеркало, и спросил: — А у вас в доме никаких животных нет?

— Разве что мыши, но мы и тех вроде вывели. — Буркнул Марк, — Служки иногда подкармливают кошек с улицы, но в дом их пускать им запрещено категорически. — Александр с уважением посмотрел на друга в облике строгого хозяина, опираясь спиной на комод, Вебер же, разминая руки, вспомнил: — Отец, когда я был маленьким, держал охотничьих собак, было у него тогда увлечение охотой. Когда мне было шесть лет, одна собака щенков родила, шестеро их было, по-моему. Почти всех продали, а одного признали бракованным — по стандарту породы не проходил, с расцветкой что-то не так. Я уговорил отца его оставить, он мне его отдал, я назвал его Шер. Хорошая собака была, он вырос таким умным, высоким, красивым, но до жути добрым. — Предрекая вопрос друга, Марк вздохнул и продолжил: — Когда ему было три года, его застрелили. Случайно или нет — этого я не знаю, потому что меня в тот момент попросту не было дома.

Зайцев сочувственно нахмурился, не находя подходящих слов, поэтому просто промолчал. Марк и не ждал чего-то в ответ, неспешно поднялся, откидывая одеяло и выдал как ни в чем не бывало: — Всё, сон мне перебили. — Александр рассмеялся, покидая комнату и обещая ждать друга внизу. Вебер спустил ноги на пол и, запустив маленький маятник на часах, вышел, по пути в ванную развязывая слежавшуюся косу.

К тому времени слуги понемногу накрывали на стол. Зная нормы приличия, Зайцев стоял под лестницей, глядя в сторону веранды — гость без хозяина не садится за стол, но, когда спустился Марк и очень удивился тому, что друг не в столовой, Александр впервые в жизни усомнился в своей памяти.

В столовой нараспашку были открыты окна, от того полупрозрачные белые занавески картинно расстилались, расслабленно покачиваясь на ветру, совершенно не ощутимом из-за высокой температуры. Пение птиц и шелест кустов и цветов, аромат пыльцы создавал по-настоящему летнюю атмосферу, что наблюдать было одно удовольствие. В доме все двери были раскрыты, коридоры продувались сквозняком и создавали приятнейшее ощущение. Столовую украшал букет свежих розовых пионов в фарфоровой белой вазе посреди стола. Поприветствовав выглядывающих из кухни слуг, молодые люди сели за стол, где уже парил свежеприготовленный чай и богатый завтрак — Веберы умели принимать гостей, хоть и делали это редко.

Совсем скоро после начала трапезы послышались активные шаги вниз по лестнице, а через секунду в столовой появился Владимир, одетый по самой тонкости летнего классического костюма, в белой рубашке без галстука, легких брюках, с любимой кожаной курткой наперевес. Пожелав всем доброго утра, он, заметно в приподнятом настроении захватил со стола пару ягод малины и запил водой. Недоумевая скорости и выборочности поглощения пищи, Марк спросил: — Ты куда такой при параде?

Выпрямившись, Владимир показал на свою сумку: — Ну, мы же говорили с тобой вечером, я решил не откладывать, учебный год уже в августе начинается. — Зайцев моментально отреагировал удивленной гримасой, пока что не имея возможности что-то комментировать устно, Владимир же направился к выходу быстрым шагом, на предложение брата позавтракать вежливо отказался. Последним его словом в доме стало внезапное и громкое удивление новым шторам в коридоре. Оставшиеся в доме продолжали спокойный и размеренный завтрак.

Спустя полчаса слуги начали убирать со стола, молодые люди помогали, хотя кухарки постоянно отказывались от помощи, улыбаясь. Марк был занят утренним номером газеты, пока Александр, отдав Полине тарелку, искренне благодарил её за завтрак. Девушка, заправляя выбившиеся из косы русые волосы за ухо, сделала изящный реверанс, словно всю жизнь провела при дворе. И у неё с добродушным гостем завязался диалог.

— Живу и работаю здесь всю жизнь, мой отец — это здешний домоправитель. Здесь и дочь моя живет, воспитываю её потихоньку. — Рассказала Полина, поправляя букет в вазе, на восторженное уточнение Зайцева она закивала, — Ей почти пять лет, Анной зовут.

Обернувшись в сторону кухни, Полина увидела дочь, с любопытством выглядывающую из-за двери. Обратив свои большие, голубые глаза, девочка растерянно оглядывалась по сторонам и, вдруг заметив Марка и его взаимный взгляд, сорвалась с места и стремглав подбежала к Веберу, обнимая его. Сидевший чуть сбоку Александр улыбнулся, разглядывая девочку, и восхищенно отметил её роскошные, длинные волосы, со стороны казавшиеся похожими на шелк, струящиеся плавностью локонов, сияющих золотом на солнечном свету. Марк поднял Анну, усаживая к себе на колени, заботливо обнимая — при всей неприятности при мысли о собственных детях, Марк ладил с чужими, парируя, что останется холост, но дети брата его ласки лишены точно не будут.

— Она очень Марку Константиновичу доверяет, — усмехнулась Полина и, сдержавшись, сказала весьма трагично, — возможно, с самых малых лет. — И отошла в сторону кухни с собранными тарелками.

Вебер пригладил пушистые волосы Ани, замечая легкие волны от косы и спросил: — Маме удалось уговорить тебя расплестись? — Девочка смущенно согласилась, дуя губы, — Правильно сделала, волосы надо держать в чистоте, а скоро подрастешь, будешь сама себе прически делать, без меня. — На это Аня в виде протеста плюхнулась головой ему на плечо, Марк рассмеялся, обнимая её.

Полина скоро вернулась, параллельно слыша разговор и дополняя, пока Зайцев наблюдал за этой милейшей картиной: — Она с боем дается расплетать то, что заплетает Марк Константинович, и никому, кроме него, волосы свои не доверяет.

— Очень похоже на меня, я тоже никому их не доверяю. — Улыбнулся Марк, поправляя челку, и обратился к Ане, — Хочешь, ещё заплету? — Девочка моментально оживилась, спрыгнула на пол и опрометью понеслась в сторону комнаты за расческой. Вероятно, она доверяла Марку такое ответственное мероприятие, поскольку у самого него были длинные волосы.

Когда Аня вернулась, подавая Марку свою расческу, Вебер кивнул в сторону стола и, принимаясь за равномерное прочесывание волос от корней, обратился к Зайцеву любезно: — Что у нас там ещё по новостям? — И Александр понял его вопрос, поправил очки и вчитался в газету.

Избегая статей про Зайанскую войну при ребенке, Александр читал: — В прошедшую субботу, Кайзер Вильгельм из Германии завершил свой визит к эрцгерцогу Францу Фердинанду после того, как они обсудили хрупкий баланс сил на Балканах, известно, что эрцгерцог планировал посещение региона ввиду оценки масштабов военной экспансии… — Зайцев хмыкнул, переведя взгляд на другую страницу, — После недели гражданских беспорядков в нескольких итальянских городах наведен порядок.

— Что за беспорядки? — Спросил Марк, не отрываясь от дела.

— Итальянцы возмущались милитаризованному правительству. — Кротко пояснил Александр и продолжил читать. Марк умело и проворно заплетал аккуратную косу, защипывая локоны сбоку и приводя к основному плетению, образуя практичный и красивый колосок. Прическу удалось закончить быстро. Полина подала дочери зеркало, чтобы та увидела результат, и Аня, восторженно подпрыгнув, обняла Марка за шею. Подумывая над тем, как добавить в прическу полевых цветов с лужайки, Аня ушла в кухню. Вебер, проводив её взглядом, сел к Зайцеву поближе.

— Мне в детстве не на ком было тренироваться, потом мама сжалилась, говорит: «Плети косички мне», а волосы у меня были всегда длинные, только во время первых курсов в университете я ругался с руководством и меня заставляли коротко стричься. — Рассказал Марк, — Я в конце концов отстоял своё, и третий и четвертый курс из принципа не стригся короче лопаток.

— Они у тебя уже до пояса. — Посмеялся Александр и отвел от лица газету, внезапно переменив тему, видя за стеклом двери силуэт Полины и Ани, — А где отец девочки?

Марк принял серьёзное выражение лица, говоря с отягощением: — Глеб погиб, когда ей года не было. Он был офицером Красносельской охранной полиции, на задании шальную поймал, просто спасти не успели. — Молодые люди синхронно опустили головы в знак сочувствия, — Очень Полину любил, и Аньку тоже, носился с ней, так рад был, смотреть на них было одно удовольствие, да и Егор Феликсович тоже счастлив был, впервые после стольких лет, как он вдовцом стал. Но Глеба убили, потом Юра, младший брат Полины, сбежал из дома, и я не знаю, как они справляются, только Аня, похоже, их и радует. — В его словах прозвучала надежда, когда вслед им за искаженным стеклом двери появился невысокий силуэт домоправителя, поднимающего внучку на руки.

***

Красное Село — летняя воинская столица Российской Империи — именно поэтому своего самого большого расцвета местность достигла благодаря огромной базе для учений, проходивших на территории, сопоставимой с почти четырьмя тысячами Дворцовых площадей. На протяжении всего села можно было встретить военных, которые, однако, по большей части, улыбались, здоровались, кланяясь, и проходили мимо. Село именовалось «дворцовым», поскольку находилось оно в ведомстве государства, из столицы, содержался путевой дворец и бумажная мельница Петра Первого. Через село тянулась железная дорога, связывающая Гатчину и Петербург, станцию увенчало роскошное здание вокзала, и главная магистраль — Гатчинское шоссе.

Красносельский парк своими рощами украшал оживленный пригород, делал воздух чище, а пространство просторнее. Проходя мимо закрытых дворов, построек с магазинами и аптеками, будок городовых, Владимир, сам того не заметив, вышел к Троицкой церкви по верхнему обходу парка. Осмотревшись, параллельно любуясь светло-желтыми стенами и блестящим на солнце шпилем, точно уездное Адмиралтейство, Вебер попытался сориентироваться. В запале дорога увела его от станций и теперь выбор был одинаковый — идти к любой из двух станций по Гатчинскому шоссе. Поклонившись городовому, приподнимая шляпу, Владимир направился в выбранном направлении вниз по шоссе к станции Дудергоф.

Уступив дорогу громоздкой повозке с мешками, из которых крепко несло фруктами, Владимир вскочил на ограничительную полосу и перемахнул, перемещаясь внутрь парка. Отряхнув низ брюк, юноша снял шляпу, принимаясь ей активно обмахиваться — наряд был выбран им весьма нерационально, учитывая почти тридцатиградусную жару. В тени раскидистых кленов можно было передохнуть.

— Да ладно, — оскалился Владимир, — просто у озера было не так жарко, а в центре конечно! — Он фыркнул, надевая шляпу обратно, осмотревшись, вдруг заметил кошку, мирно лежащую под кустом изгороди. Вебер опустился на колени, присматриваясь к животному. Кошка не подавала никаких признаков тревожности, а потому просто пощурилась, лениво поднимая голову, как вдруг уперлась мордочкой в ладонь Владимира. Размеренно проводя рукой по шерсти от головы до хвоста, Вебер думал, насколько же ей и всем животным жарко. В конце концов, пристальное внимание ушастому созданию надоело, и она приподнялась, желая переместиться. Владимир не стал гнаться и молча, прихватив сумку с травы, как можно скорее поспешил в сторону дорожки, пока кто-нибудь не заметил его, мнущего государственный газон.

В тени рощи было лучше, пахло свежей травой, цветами, а подсвеченные листья наливались золотым цветом. Щебетали птицы, а село наполнялось жизнью, какая может быть в уже не ранее утро. Дорога по неровным тропам рощи заняла порядка получаса, как Владимир вышел вновь к ответвлению Гатчинского шоссе. Перед Вебером открылось высокое, в окружении берез, здание Красносельского театра и его большая площадь, где стояло много повозок и карет. Перейдя дорогу, Владимир обратился к часам на столбе — свои он забыл дома, и обнаружил часовую стрелку, предательски быстро приближающуюся к одиннадцати утра, поэтому он как можно скорее прошел мимо, не зацикливаясь на красоте внешнего мира, как вдруг позади него раздался голос, произносящий его имя, сразу же показавшийся знакомым — обернувшись, на тротуаре в десяти шагах от себя он убедился, что не ошибся — проследовал яркий шлейф одеколона, который невозможно было спутать ни с чем — перед Владимиром оказался Иван Сергеевич Калинин. Опираясь на свою трость с инкрустированным в рукоятку рубином, он спокойно улыбался, смотря на крестника. Удивленно отшатнувшись, Владимир вернулся, снимая шляпу и кланяясь.

— Почти год не виделись, — рассыпался в банальных фактах Калинин, пожав Владимиру руку, — куда такое годится? Мы же почти семья.

Под давлением душевности крестного, Вебер старался виновато отводить глаза, но практически не получалось, он просто парировал: — Ну, я в науке, Марк в работе весь, вот только вчера из командировки вернулся, чин титулярного советника обязанностей не убавил.

Калинин засмеялся беспечно, дополняя: — А если бы я не агитировал его тогда, неизвестно что ждало бы… А ты? — Владимир немного испугался внезапному акценту на свою личность в разговоре, — Что с Академией, я так понимаю, что…

— Я бросил её из-за лечения. — Признался честно Вебер, склонив голову, — Ещё два года назад.

Заметив, что крестнику явно некомфортно, Калинин подбадривающе похлопал его по плечу, сетуя несколько взволнованно, что даже у его собственного отца не было образования, а Константин Иванович, отец Владимира, даже не закончил школу, и это не мешало первому служить в Сенате, а второму — в министерстве юстиции. Владимир закивал понимающе. В разговоре настала пауза, которую вновь прервал Иван Сергеевич.

— Я слышал, что тебя исключили из Всероссийского биологического общества. — Настроения это не задало, словно больше не о чем было спросить, но Калинин все равно допытывался: — Почему?

Удивившись скорому распространению информации, хотя с этого события прошло всего пять дней, Вебер вздохнул и ответил чуть более пространно, чем брату: — Столкнулись мы с новым председателем, который пришел к нам в начале января из неоткуда, насчёт религии. Он начал нести чушь, что науки не было бы без Бога, а я сказал, что её не было бы без людей. Если, по их мнению, всё создал Бог, то без человека кто бы это всё описал доступным языком? Не сами же из воздуха собрались научные работы Ньютона и Дмитрия Ивановича Менделеева. Пытались защищаться верующим Дарвином, но мне все равно чуждо это.

— Что именно? Его теория происхождения человека? — Уточнил Калинин, усмехаясь.

— Нет, с ней как раз все нормально, — ответил Владимир, — для меня, ученый не может быть верующим, потому что религия пытается объяснить иную природу происхождения вещей, покуда наука объясняет это в разы понятнее и логичнее. Как можно называться физхимиком, если ты убежден, что первая женщина появилась из ребра мужчины?

В ответ на праведное недоумение в вопросах Владимира, Иван Сергеевич принял выражение задумчивое. Пригладив свою всегда ровно выстриженную бороду, что от возраста уже наполнялась проседью, он заговорил: — Вы, современная молодежь, с другими ценностями растете, вам важнее что-то доступное, чем метафоричное и грандиозное. Вы — поколение рационалистов, которым претит прошлое пространное представление мира. Сизифов труд нам пытаться что-то вложить вам в голову, на чем воспитывали нас. Вы гораздо современнее… А религия для вас это уже конгломерат — какие-то беспорядочно собранные факты. Ну вы с Марком в принципе, на вас родители в этом плане никогда не наседали, хотя так принято, у нас все-таки христианская страна. Крестили, вы и не вспоминали больше эти Псалтирь и Евангелие.

— Вот как раз нет. — Буркнул Владимир, — Я когда учился в гимназии, это был ад с их религиозной пропиткой. И благодаря им у меня четко сформировавшийся атеизм, ни о чем не жалею.

Интонацию можно было расценить, как высказывание бунтующего подростка, но Калинин ему на это ничего не ответил, а только улыбнулся. Снова обратившись к часам, Владимир неловко поджал губы. Иван Сергеевич, переставив трость, тем самым показал, что собирается уходить, напоследок сказал деловито: — Жду вас с братом в гости, передай ему. — И медленным шагом отправился в сторону театра, Владимир только успел поклониться. Выждав паузу в полминуты, пока крестный скроется за дверьми театра, Вебер быстрым шагом, почти бегом направился в сторону станции.

Вбежав на перрон неаккуратно покрашенного вокзала станции Дудергоф, возле протекающей названной по аналогии речки, Владимир выдохнул, сверяясь с расписанием и понимая: поезд отъехал десять минут назад, и следующий прибудет через три часа. Стерев пот со лба, Вебер отошел к скамейке и стал рассуждать — в город он доберется только через четыре часа, стоило только надеяться, что Академия будет всё ещё открыта.

Открытая платформа станции позволяла во всей красе раскрыться виду на Дудергофское озеро — оно считалось не таким чистым и живописным, как Безымянное, но оставалось в любви местных жителей. Утки мелкими группами сновали вдоль берега, почти ступая перепончатыми лапами на камни мели, клонился рогоз и журчала ближайшая речка. Дышалось легко и почти не ощущалась жара, как прежде. Среди высокого камыша, виднелись люди, перемещающиеся по узкой тропке, ведущей до небогатой часовни. Крестьяне двигались от церкви до берега озера, методично и расторопно. Владимир не мог не обратить на это внимание, как и женщина, сидевшая на соседней от него скамье. Без каких-либо вариантов, Вебер решил обратиться к ней.

— Простите, — окликнул он её осторожно, — здравствуйте, а Вы случайно не знаете, что делают те люди у озера?

Женщина, вероятно, дворянка среднего возраста, подбоченившись, притянула к себе корзину и, посмотрев сторону озера ещё раз, с чуть более высокомерным видом, чем раньше, ответила: — Сегодня начинается Петров пост, рыбаки молятся Святому Петру на улов.

Владимир посмотрел в сторону берега, где крестьяне и в правду кланялись в воду, рефлекторно вытянул губы, стараясь скрыть усмешку. Женщине важно было проследить за реакцией юноши, и она вызвала в ней настоящую бурю. Она моментально возмутилась насколько нынешняя молодежь невоспитанна и отвергнута от веры, но Владимир на её высказывания решил не реагировать, а просто поблагодарил её, поднялся со скамьи и от греха подальше удалился на другую сторону платформы.

Ожидание предстояло долгим. В перспективе он видел долгое и оживленное, если это так можно назвать, Гатчинское шоссе, а потому, сверив часы, Владимир рассудил необходимым прогуляться, чтобы вновь не засиживаться в тени и дышать свежим озерным воздухом.

***

Марк совершенно не знал, чем занимать себя в выходные дни, но только не в этот раз. С Зайцевым после их командировки им дали день передохнуть перед возвращением на работу, потому, оставшись дома в Красном Селе, молодые люди занимали себя всем, только вместе. Близилось время обеда, по дому уже распространялся пряный рыбный запах, с кухни доносился скрип ножа о листья свежего салата. Найдя себе занятие, Марк гладил свои рубашки и костюмы на веранде в торце дома, что использовалась больше, как прачечная. Александр составлял ему компанию в обсуждении разных тем.

— Завтра напомни мне с Яна стрясти полугодовой отчёт, надо в департамент отправлять, а он всё завтраками кормит. — Сказал Вебер, терпеливо разглаживая рукав рубашки.

— Я его сам достану. — Отозвался Зайцев, рассматривая комнату, — Тут так хорошо из-за вывешенного белья, от солнца спрятаться можно, и от влажности не жарко. — Сделав шаг, отведя простынь, Александр констатировал: — И на улицу выйти можно.

В этот момент у калитки появился Егор Феликсович. Сообщившись с кем-то по ту сторону забора, домоправитель осмотрелся и, заметив Зайцева в дверях веранды, направился к нему. Приблизившись, Некрасов подал Александру письмо с крайне озадаченным видом.

— Сказали, что это Вам. — Доложил Егор Феликсович, вкладывая бумагу молодому человеку в руку.

Зайцев оживился, вопрошая: — Мне? А откуда они знают, что я здесь? — Он усмехнулся, тщетно пытаясь выглянуть за забор и распознать курьера. Поблагодарив домоправителя, Александр вернулся на веранду.

— Что там? — Спросил Марк и повесил рубашку на тремпель для просушки.

— Депешу мне прислали. — Шутил Зайцев, разворачивая письмо, — Действительно, имя моё… Этингер, фамилия знакомая. — Сорвав печать, Александр достал лист и в ступоре полминуты глядел в листок. Марк, кому не приходилось видеть лучшего друга в такой растерянности, заволновался, переспрашивая. Но оцепенение было от предельного изумления. Зайцев растянул рот в улыбке, не похожей на счастливую, и резюмировал: — Мой отец умер.

Марк выгнул бровь от столь неожиданной новости. Зайцев выпрямился, всматриваясь в послание, тряхнул им, не дав опомниться, и продолжил: — Это извещение о мероприятии чтения завещания. Похоже, старик, который не общался со мной последние тринадцать лет, позабыл исключить позор семьи из завещания. — Вебер всегда поражался легкости друга в этом вопросе, усмехнувшись отстраненно, вернулся к вещам, пока Зайцев погружался в мысли о том, что его ждет:

— Там ведь все будут. Мама, братья, сестры мои. Как они отреагируют? Что скажут? Может, ничего, сделают вид, что меня не существует. — Предполагал он с восхищением, покуда его не отвлекла вошедшая на веранду Полина. Девушка, увидев, что Марк сам гладит свои вещи, тут же засуетилась, спохватилась, но Вебер успокоил её, отказавшись от помощи.

— Мне не сложно, — утверждал Марк и переложил утюг в другую руку, — это же моя одежда. — Полина немного успокоилась и, вздохнув застенчиво, предложила молодым людям пообедать. Оставив утюг на специальной подставке у доски, Вебер обошел гладильный стол и, схватив Александра под руку, выводя его из грёз о предстоящей встрече с роднёй, постановил: — Я думаю, Вова только к ужину вернется, и то не факт. Помирать с голоду без него я не собираюсь. — И повел друга в сторону столовой.

Глава 28 — "Разделение миров"

Прибытие в Петербург в девятом часу вечера обрекало Владимира на скитания — следующий рейс назначен на семь утра. Расстроенно вздохнув, юноша спустился с платформы Балтийского вокзала и очень быстрым шагом двинулся вдоль набережной Обводного канала к Варшавскому мосту. На его пути не было никого, словно город погрузился в вечный сон. Хотя, сложно было жаловаться на малолюдные просторы этого района города, ведь кроме двух вокзалов здесь ничего не было. Это была окраина, за которой Обводный канал выступал своеобразной границей, пересекать которую вроде как никто не запрещал…

Влетев на площадь меж Варшавским вокзалом и большим складом предприятий Краузкопфа и англо-российской резиновой продукции «Макинтош», Владимир окинул уставшим взглядом только отреставрированное здание вокзала и, развернувшись, поспешил в сторону моста. Вода в канале казалась мутной, а от закатного света выглядела ещё и черной. В таком потусторонне трагичном освещении безлюдная местность с доносящимися со Старо-Петергофского проспекта звуками долбежки прессовочных аппаратов, представлялась ещё более зловещей. Не успев сделать и шага на деревянные своды моста, как дорогу Веберу преградили двое рослых молодых людей в форме.

— Сюда только по документам, предъявите паспорт. — Грубо высказался один, отпихивая Владимира на расстояние двух вытянутых рук.

Вебер, оскорбленно фыркнув, не был намерен мириться с подобной наглостью, стал рассматривать служащих и параллельно всё-таки ища паспорт в сумке. Приметив у них красные погоны, Владимир недоуменно вздохнул, нахмурившись, и, вороша содержимое своей барсетки, вкинул, точно это как-то поможет ситуации: — Моя фамилия Вебер, если что. — Служащие только переглянулись с весьма поверхностной реакцией.

Перебирая каждый отдел, Владимир в ужасе глядел внутрь сумки — документов след простыл, причем не только паспорта, но и тех, что он брал собой для комиссии — табель успеваемости, заверенный ректором при отчислении, приказ о зачислении и отчислении, рекомендательное письмо, сохранившееся ещё с девятого года — готовился он по опыту, предусматривая любой поворот событий, но теперь ничего не было. В кармане брюк оказалась лишь выписка с вокзала о его прибытии, которую он неловко попытался предъявить полицейским. Они только усмехнулись, стараясь вложить в это как можно больше презрения, отвели юношу подальше и объявили, что проход дальше Обводного ему запрещен до следующего вечера. Владимир был в ярости, но ничего в ответ офицерам предъявить не мог. Замышляя неладное по поводу своих документов, он решил вернуться на вокзал.

Осмотрев там всё, что было в доступе, а именно перрон и зону оформления, Владимир вновь вышел на привокзальную площадь и, с отвращением закрыв глаза рукой, сел на скамейку. Солнечные лучи устремились прямо в глаза из-за вышек построек завода. Владимира мучала одна единственная мысль — «куда подевались документы, если сумку он всегда держал при себе?». С этой мыслью шло время. Часы на площади пробили без двадцати девять. Готовясь морально спать у вокзала или, как ястреб, караулить поезд до самого утра, Вебер чувствовал себя крайне скверно.

В районе за Обводным каналом все считалось отведенным для мирского существования. А уже внутри Обводного начиналась праздная жизнь. Еще не дорытый до конца канал уже стал разграничителем между миром дворян и крестьянским рабочим бытом. Что можно было сказать о жизни в Петербурге и его социальном разделении, если даже обычный ров с переброшенными через него парочкой деревянных мостиков, стал границей, где замывалось понятие, что господин всегда на стороне своего люда. Владимир, по правде, всю жизнь жил за каналом, хотя сословно относился к тем, кто живет внутри него, но по натуре он всегда был ближе к первым, в детстве чаще водился с крестьянскими детьми, а дворянских опасался — когда приходили гости семьями, он всегда прятался за Марком и не хотел взаимодействовать с гостями без него. Дворянские отпрыски, которым чуждо сочувствие к простым людям, всегда вызывали в нем как минимум грусть, как максимум — отвращение. Даже по мере взросления Владимир выбирал себе в друзей крестьянских гениев, которым по счастливой случайности удалось выбиться на высокий уровень, либо обедневших дворян — Вебер видел в них стойких, грандиозных людей, которым не нужно объяснять, что такое «пойти по миру». Единственным исключением в такой купе друзей был его бывший однокурсник Николай Хорошев.

Оглядываясь по округе, залитой заревом красного диска, медленно утопающего в перспективе канала, Владимир не сразу заметил, как на него кто-то пристально смотрит уже порядка полминуты. Резко обернувшись, он узнал в человеке своего давнего товарища.

— Вов, какая встреча! — Растерянно, но счастливо воскликнул Николай и, подойдя поближе, пожал другу руку, — Как долго мы не виделись…

— Почти полгода. — Резюмировал Вебер, рассматривая Хорошева, — Поздравляю с окончанием Академии, адъюнкт.

Николай, смущенно посмеявшись, прикрывая рот рукой, отмахнулся беззлобно: — Пока что не адъюнкт, и в Академии вряд ли им стану... Почему ты здесь в такой поздний час?

Владимир робко глянул на часы, что показали девять, и, вздохнув, парировал: — Буду ждать утреннего рейса, чтобы вернуться домой. Не стоило в выходной переться в город, когда от Гатчины через Красное ходят два поезда.

Николай разогнул руку, всё ещё оставленную протянутой после рукопожатия, и тут же заговорил: — Остаться тебе негде? — Владимир отрицательно помотал головой, и Хорошев оживился, — Пойдем ко мне? Поспишь на диване, а не на лавочке, а утром поедешь домой. — Вебер смутился такому щедрому предложению, Николай уговаривать не стал, а просто, обойдя, ласково обхватил плечи Владимира и повел его в сторону своей квартиры недалеко от Варшавского вокзала.

Николай Хорошев происходил из семьи зажиточной, «Царицынских пшеничных магнатов» — его родители держали несколько фабрик по переработке зерна в Саратовской губернии. Юноша он был молодой и обаятельный, недурной наружности, хотя и не сказать, что был писаным красавцем — его невысокий лоб невыгодно сочетался с маленьким подбородком и пухлыми щеками, оттого его лицо выглядело слишком круглым, почти как мяч, а глаза сильно вытянуты. Однако, всё спасала его феерично красивая улыбка и добрый, умный взгляд. Ростом он был с Владимиром одинакового, среднего для мужчин. За время обучения в Академии он заматерел, как и все, и вырос душевным белокурым юношей, с которым было приятно провести время, и от него можно было получить поддержку или дельный совет. Владимир особенно ценил его, и, можно было сказать, считал его лучшим другом.

Квартира его находилась на третьем этаже пятиэтажного жилого здания на набережной напротив храма Вознесения Христова — его хорошо было видно из окна, а вдали за ним виднелся Варшавский вокзал. По его словам — досталась от тетки, богатой купчихи Карякиной, что пустила племянника пожить, когда он приехал в столицу на учебу, а вскоре она умерла, за неимением собственных детей отписав квартиру Николаю. Он не был ревностен до богатств наследства, искренне соболезновал смерти тети, но переезжать отсюда ему было попросту некуда.

— Для начала надо начинать работать. Во время учебы отец, по договоренности, содержал моё пребывание здесь, передавал деньги, но теперь я должен делать всё сам. — Рассказал Николай, когда они с Владимиром зашли в квартиру. Вебер, никогда прежде на квартире друга не бывавший, осмотрелся и приметил стерильную чистоту — даже пахло, как в больнице. Николай всегда был склонен к перфекционизму, Владимир подмечал это, когда они учились вместе, но не настолько, чтобы обувь в прихожей стояла под линеечку, а чашки на сушилке расставлены чуть ли не по цветам и размерам.

Зайдя на кухню, Николай включил лампу и предложил другу сесть, готовясь предложить чай. Владимир, не имея привычки сидеть в гостях сложа руки, стремился помочь. Потянувшись рукой до одного из ящиков гарнитура, Вебер был остановлен резким жестом Хорошева, дерзость которого мгновенно сменилась на милость, и Владимир оставил попытки помочь.

— Ты с какой-то целью так в город спешил? — Желая разбавить создавшуюся обстановку, спросил Николай и поставил две чашки с чаем на стол. Лампа ритмично качалась, но Хорошев быстро остановил её рукой.

— В Академию хочу вернуться. — Без лишних прелюдий заявил Вебер, — Буду брать их измором, пока не примут обратно на третий курс. Я имею право учиться в этом университете, я был отличником, но то, что, тогда произошло, это что, как-то ставит на мне крест? Исключение из биологического общества меня никак не покосит.

Николай с сочувствием закивал и обхватил горячую чашку без единого сомнения, спрашивая: — Не понимаю, на каком основании они отказали тебе тогда. Правильно делаешь, ты заслужил учиться, ты был примером всего потока, а они вышвырнули, не соглашаясь ни на какие уступки. — Хорошев презрительно ухнул, — В конце концов, если бы не твой брат, мы бы так и учились в двух офисах крайнего корпуса биологического лицея. Это он спровоцировал министерство, чтобы те подыскали здание. Благодаря ему нам выделили прекрасное место на Измайловском. А что насчет биологического общества… поперли просто из-за того, что наука на фоне всеобщей тенденции «мы добились всего» потеряла свое изначальное значение. Теперь ученые меньше стремятся к открытиям, а в своём же кругу чаще можно услышать насмешку вместо одобрения. Свет на нем клином не сошелся.

Вникая в сказанное, Владимир помешивал чай, стараясь не стучать по стенкам ложкой, но какие-то скрипы все равно доносились от его чашки. Бросив ложечку, Вебер воскликнул: — Ещё и эти офицеры проход преградили, что в городе происходит? Меня тут не было всего-то… полгода?

— Для меня это тоже большая загадка. Стали перекрывать улицы, а причин не называют. Какие-то парни в красных погонах. Наши полицейские носят синие или коричневые. — Сказал Хорошев и заставил Владимира задуматься, — Может, новое спецподразделение? Спроси у брата, он должен знать.

Владимир выдохнул долго и протяжно, и после этого напомнил о себе: — У меня даже проект есть, по которому я могу защититься, так не допускают. — Юноша говорил утомленно, с великим сожалением, — Если бы не тот пожар, вероятно, и не было бы ничего. Я же жил этой учебой, сутками по библиотекам и аудиториям, мне действительно было это интересно. А теперь я исключен из общества и мне вообще никакого разнообразия. Остается препарировать лягушек и проводить опыты с уксусной кислотой.

— Тот пожар для всех был, как снег на голову. Оксюморон, но всё же. — Усмехнулся тяжко Николай, — Прошло уже два года, а у меня всё ещё ощущение, что это просто дурной сон. Что не было ни виновности Паши, ни его гибели, ни твоего ухода из Академии, что это просто не по-настоящему, спектакль, с очень плохим сюжетом. Вернувшись после всего на третий курс один, без тебя и без Паши, я чувствовал себя потерянным, не знал, куда себя деть, с кем общаться. Мне даже пришлось таблетки пить успокоительные, чтобы как-то справиться с тревогой.

— С тревогой? — Дерзко, но без упрека и попыток обесценить переживания друга, спросил Владимир, — Я два года на веронале и на учете у психотерапевта. Но, помимо всего, тот пожар оставил самое неизгладимое напоминание о себе. — Стянув с головы шляпу, Вебер обнажил на свету свои волосы и четко видную седую прядь. Она сильно выделялась и цепляла внимание. Николая вид друга поверг в шок. Ухватившись за подлокотник, Хорошев отстранился, выражая своим видом искреннее сожаление.

Его шея напряглась, и голова внезапно дернулась, склонившись слегка на бок. Владимир от испуга вздрогнул, стараясь прижаться к спинке стула, но Николай выставил руку, скомканно извинившись, и покинул друга, уходя в свою комнату. В поведении его Владимир видел явно что-то неладное.

***

С детства любимым досугом Марка были шахматы. Отец научил его играть в семь лет, с тех пор ни один вечер пятницы не проходил без партии. Константин был мастером детского мата, но и сына он воспитывал с достойным умом стратега, поэтому не всегда Константину удавалось выйти из игры победителем, но это никогда не было для него поражением. Спустя много лет, привычка играть в шахматы осталась, правда, всё не с кем — Владимир неусидчив для такой игры, а более в доме никто не умел. Наконец, нашелся достойный соперник — Александр из-за математического склада ума был профессионалом в этом деле и едва мог проиграть, выкидывая сложные комбинации и ставя друга в неловкое положение. Но Вебер был не из тех, кто выкидывает белый флаг.

Эмануил Ласкер занимал титул чемпиона мира по шахматам на тот момент уже двадцать лет. Не сказать, что между обычными русскими следователями было что-то вроде матча претендентов, но настроены они были серьёзно. Вели учёт и засекали время с использованием старых, но исправно работающих шахматных часов.

Раздумывая над следующим ходом, Александр вдруг заговорил: — Сбежавшие из колонии в Ставрополе… что известно из их личных дел?

Марк недоуменно покосился на друга, вспоминая: — Второй не помню, за что, а сапожник был взят ещё в седьмом году. Удивительно, что решился сбежать только через семь лет. — Зайцев вывел фигуру вперед, на что Вебер почти мгновенно ответил.

— А за что взят? — спросил Александр.

— Он был последним, кому приписали революционный терроризм, он был из какой-то группировки. — Сказал Марк и вздохнул, — Возможно, его товарищ проникся его идеями за время совместного пребывания.

— То есть, можно предполагать, что нам стоит ждать возобновления этого движения? — Риторически спросил Зайцев, передвигая пешку. Фигур на доске осталось мало, а в центре их вообще не было. Создавалось впечатление, что Марк работает от обороны, чтобы настигнуть с резкой атакой, однако, шаха с обеих сторон всё ещё не предвиделось.

— В последние годы вновь растет тревога по поводу революционных настроений. Власть думает, что повстанцы дышат им в затылок. — Задумчиво рассуждал Вебер, тасуя в голове варианты хода и стараясь как можно точнее просчитать дальнейшие действия оппонента, — Кроме того, не считая нашей истерии, австро-венгры стали слишком категоричны по отношению к нашим революционерам. Не так давно задержали радикальную шайку, которая прятала Ленина, и его за одно. Не знаю, как всё повернется, но одно понятно точно — время сейчас непредсказуемое, мировое напряжение растет и непременно приведет к войне в Европе, а это значит, что люди выйдут на улицы и империи долго не протянут. — Марк, раздумав недолго, склонил голову, точно ему пришло озарение, выставил слона перед ферзём, чем обеспечил внезапный мат королю «белых» на другой стороне доски и свою победу в этой партии.

Зайцев восхитился, оценив положение, и с честью положил фигуру короля на бок, комментируя насчет монолога: — Твои слова чиновничеству бы в уши. А то создали себе удобный мир, где не существует проблем простого народа.

Глянув в окно с особой озабоченностью, Марк скинул прежнюю невозмутимость и выдал: — Уже почти десять. Где Вову носит? Он никогда на такое долгое время из дома не уходил.

Александр видел волнение друга, этот взгляд и дрожь в голосе невозможно было перепутать. Вебер подскочил с кресла, гипнотизируя часы и подозревая что-то. Обхватив его плечи со спины, Зайцев, вопрошая, приобнял его, почти касаясь волос. Марк обратил на это внимание и податливо, точно по привычке, отступил назад. Зайцев попытался бы его успокоить устно, но лучше слов было просто присутствие рядом.

Недоверчиво глядя в сторону двери, Вебер чуть развернулся, посмотрел на друга и спросил: — Может, останешься? Завтра вместе на работу поедем. — Александр не стал спорить и, похлопав Марка по плечу, предложил ещё одну партию.

Глава 29 — "Убийца-калейдоскоп"

В окно комнаты ранним утром ломился фиолетовый бледный свет, проникал сквозь тюль и падал на постель. Стянулся туман, оседая на траве и листьях крупными каплями. Слабо качались склоняющиеся в разные стороны колоски цветущей травы. С высоты второго этажа с перегородкой в виде необъятного ствола высокого и неровно тянущегося к небу ясеня, все выглядело более чем волшебно и устрашающе. Раздался хруст ковра за дверью в гостевую спальню. Укутавшись в кофту и до конца застегнув рубашку, Александр поднялся. Сон не шел, а только слегка издевался, заставляя клевать носом, но при этом мучаться от душераздирающего желания подняться. Выглянув за окно ещё раз, Зайцев не вернулся в постель, а молча направился к двери. Помимо всего его спокойный сон мучало волнение за друга. Подозревая, что Марк всё ещё не спит, Александр решил проверить его, а вдруг и Владимир посреди ночи вернулся?

На часах было десять минут шестого утра. Солнце благодаря белым ночам сходило розовыми пятнами по многочисленным облакам, но на улице, казалось, было всё ещё душно. В доме всё затихло, только еле слышные шаги разрывали тишину. Ковер слегка похрустывал, а доски приглушенно скрипели. Александр вышел из гостевой половины и оказался около лестницы. Глянув в просветлевший от утреннего света коридор и виднеющийся с площадки проход на кухню, Зайцев осмотрелся. Приглянувшись, его смутили только складки на ковре, но этого ему показалось недостаточным, чтобы начинать паниковать.

С террасы, находящейся точно напротив, Александр видел тянущийся вдалеке темный лес, уголок озера и деревья из сада, старательно перекрывающие видимость и друг друга. Вцепившись каждый ветками в ветвь соседа, переплетаясь, эта разношерстная гирлянда из листьев, комком расположившаяся на прочных стволах, была заволочена высоким туманом, что будто не оседал, а наоборот поднимался как можно выше, к облакам. Свет лился яркий и уже солнечный, и в этой подозрительной тишине рассвета всё представлялось, как замершее во времени. Солнце поднималось, и уже через несколько минут нагло светило в глаза. Утерев лицо, Зайцев сощурился и обернулся к двери в комнату Марка, которая, вопреки правилу, была закрыта.

Успев лишь положить руку на ручку и слегка нажать, не до щелчка, Зайцев вдруг услышал характерный шорох за спиной. Среагировав моментально, Александр обернулся, но никого не увидел, кроме ещё более сбитого ковра. Дернувшись к самым главным проходам — на лестницу и к окну, Зайцев почувствовал, как линия света, идущая с балкона, исказилась. Обратив взгляд, Зайцев увидел стоящего прямо на перилах человека — в черном, смотрящего прямо на него испуганными глазами. Окликнув его, Зайцев ринулся вперед, но незнакомец, словно кошка, совершил прыжок, уцепившись руками за забор, перемахнул ногами вперед и исчез.

Внутри у Александра все замерло, и как раз в этот момент из кабинета на шум выглянул Марк. Он, как и предполагалось, не спал, но теперь выглядел ещё более напряженным. Приблизившись, Вебер спросил, что произошло. Пересказ вверг его в ужас мгновенно. Выхватив из кармана фонарик, Марк окатил его светом весь коридор.

— Откуда такой агрегат? — Желая разбавить обстановку спросил Александр, отправляясь по указанию Марка проверять двери со своей стороны — все они были закрыты.

— Калинин год назад из Америки привез, один мне, один Вовке, теперь он для них цинковые батарейки собирает. — Ответил Марк и просмотрел с фонариком ковер, — Следов нет, либо он был босой, либо он в дом не заходил.

— Оба варианта скорее всего мимо. — Прокомментировал Зайцев, вернувшись, — Обувь я у него на ногах заметил, а ещё он мог пройти за моей спиной, я слышал какой-то шорох. — Кивнув, Марк направился к балкону.

Оказавшись перед местом, Вебер внимательно смотрел перила спереди и уточнил: — Как он ушел? — Александр показал траекторию, на что Марк презрительно выдал: — Циркач какой-то… — Ведя светом фонарика по перилам, Вебер не видел ничего необычного, пока на боковой их части на лакированном светлом дереве под ярким теплым светом не проявилось бледное, малиново-алое пятно силуэтом хвата, и Марк сразу понял: кровь. Отведя голову в сторону, он ещё раз просмотрел траекторию движения и заметил, что плотный темно-зеленый куст, растущий прямо под местом прыжка проникшего за забором, продавлен, а его ветки неестественно шевелятся.

На шум явился и Егор Феликсович, обеспокоенный происходящим. Марк же отдал несколько указаний: — Надо осмотреть территорию, возьмите оружие на всякий случай. — И отошел к кабинету. Зайцев тревожно стянул очки с лица и отправился к комнате, их примеру последовал бы и Некрасов, если бы после случаев молодости не носил револьвер с собой всегда.

Утренняя влажность поднимала в воздух земляной запах, напоминающий петрикор. Шумели деревья, предвестниками пробуждения были крики витающих в облаках птиц. В любой другой день это показалось бы романтичной, полусонной обстановкой, но теперь всё нагнетало, и эта приторная тишина точно намекала, что за спиной вот-вот появится человек с ножом. Розовато-фиолетовое освещение и мыльный воздух мешали сосредоточиться. По предложению разделиться, домоправитель взял на себя переднюю часть дома, ко всему ему на помощь выскочили двое молодых слуг-лакеев. Выставив пистолет, Марк вышел через веранду на задний двор. Осторожно «предъявив» свою готовность, Вебер шагнул вперед. Переглянувшись с Зайцевым, он прошел дальше вправо, к интересующему его кусту. В проеме меж забором и стеной невозможно было пройти — все поросло плющом и неизвестным, темно-зеленым кустом, по своей структуре напоминающим водоросли. Марк сдвинулся с места, не желая долго задерживаться и, переместив пистолет в правую руку, подошел к забору, отворяя ближайшую калитку — она поддалась, так как не была заперта. Промявшиеся листья сходились к ряду, и Марк, нагнувшись, раздвинул их. В тени куста лежала молодая девушка, не реагирующая ни на какое взаимодействие, но её тело всё равно совершало неистово беспомощные движения. Её светлое платье струилось по тонким ногам, а рука, согнутая в локте, прикрывала лицо, светлые волосы распались по серой земле. Вебер сделал шаг назад и окликнул Александра. Ворвавшиеся через веранду слуги получили указ сообщить в охранную полицию.

— Как думаешь, она спрыгнула? — Спросил Зайцев, вышагнув из куста, перед этим проверив пульс раненной незнакомки, — Она жива, примечательных ранений я у неё не обнаружил.

— С балкона или с крыши? — Воскликнул Марк, глядя наверх, — Не много ли незнакомцев организовалось в моём доме? То, что следы крови на балконе, это точно, но упала — вряд ли. Признаков эпилепсии нет. Я впервые её вижу, да и странно такой молодой девушке бродить здесь посреди ночи. — Выдохнув, Вебер отвел взгляд, — Ладно, проведем опознание позже, сейчас её заберут в больницу, а там посмотрим, может, сама что-то расскажет.

Отойдя от места происшествия, Марк по привычке пересчитал патроны в револьвере и, убрав его в кобуру, опустив взгляд, увидел возле носка туфли блестящий диск. Недоумевая, Вебер поднял его — оказался серебряный медальон, крупного размера. Марк таковые никогда не носил и в принципе не жаловал подобные украшения. Это могло принадлежать кому угодно, особенно ворвавшемуся в дом. Развернув пластину, Вебер присмотрелся к внутренней части украшения, выставив на свет — под конструкцией была выгравирована вензелем буква Е, и понять её значение было той ещё задачей.

***

Рассвет приходил в окраинные районы Петербурга с особым шармом и пышно, разливая красочные узоры по рябым водам Обводного канала. Зарево перекрывало взор и лезло в глаза настойчиво, стараясь проникнуть в каждый уголок квартиры. Лежа на диване в гостиной, Владимир старался укрыться от настигнувшего его солнца пледом, но яркий свет умудрялся ослепить даже сквозь ткань. Откинув плед, Владимир глянул на часы — время перемахнуло шесть. Начала шуметь маленькая пристань, по улицам шныряли рабочие. Но проснулся Владимир в квартире друга далеко не из-за этого. Сквозь сон он услышал скрежет замка в двери и последующее за ним открывание этой самой двери. Отпрянув ото сна, Вебер с удивлением приподнялся, так как с его места прихожую было хорошо видно, и заметил в дверях Николая, стягивающего плащ. Окликнув друга хрипло, Владимир спросил, где он был в такой ранний час, на что и так ведущий себя весьма странно Хорошев нервно отнекивался, словно до него допытывался следователь, а не друг. Повесив помятый плащ на вешалку, Николай мигом ушел в свою комнату.

Не желая долго подниматься, ввергнутый в замешательство Владимир накинул плед на ноги и откинулся на пологую спинку дивана, лицом обращаясь к стене с картинами и фотографиями. Их было совсем немного, и в центре, как что-то несомненно важное, висела фотография сбора первокурсников Естественной Академии набора тысяча девятьсот девятого. Среди двадцати юношей в торжественной униформе был и Владимир, стоял он между своими друзьями, и взгляд, что он обратил к фотоаппарату, был наполнен надеждой и уверенностью в своем светлом будущем. Спустя пять лет, Вебер смотрел на этот снимок и с ностальгией вздыхал, пытаясь уложить в голове всё, что теперь привело его к нынешнему положению. В любом случае, Владимир никогда никого не винил в этом, кроме себя самого.

Рассветное зарево спустилось, солнце, наоборот, поднималось всё выше. Выглянув в окно, Владимир наблюдал за оживающей улицей, но её наполненности отнюдь не хватало, чтобы скрыть одного прецедента — как через Варшавский мост перетаскивают большие деревянные ящики. С высоты третьего этажа было видно начало Измайловского. Вебер видел, что коробки служащие выставляют прямо там, посреди дороги, перегораживая его. Владимир, имея в голове четкие ассоциации, вдруг задумался: — «Как же теперь пройти к Академии? Или баррикада только для карет?» — но тут же вспомнил про украденные документы. Тревога не заставила себя долго ждать. Вебер почти вжался в мягкую спинку дивана и, неохотно вытянув руку, достал сумку, откуда следом вытащил таблетницу. На автомате он закинул таблетку в рот и, прикрыв глаза, выдохнул. Успокоительные действовали быстро, но сон почему-то, вопреки предписанию, стали отгонять. Понимая, что заснуть ему уже не удастся, Владимир вновь посмотрел на часы и решил идти к вокзалу.

В половине седьмого, заправив и приведя диван в божеский, первоначальный вид, Владимир захватил пустующую сумку, надел шляпу и постучался в комнату друга. Она оказалась не заперта. Приглушенный ответ Николая стал знаком её открыть и, подбадривающе улыбаясь, Владимир поблагодарил друга за помощь. Хорошев сидел за столом и что-то писал. Когда вошел друг, он плавно закрыл тетрадь с красной кромкой рукой и вытянулся. Он выглядел грустно и одновременно напугано. Будь Вебер другого темперамента, он бы попытался выяснить причину, но при чужом страхе и апатии ему самому становилось невыносимо, поэтому, пожелав Николаю всего хорошего и надеясь увидеться в скорости ещё раз, Владимир осторожно прикрыл дверь в комнату и направился к выходу из квартиры. Осмотревшись, он неловко приметил грязные носы туфель, стоящих у входа, что для чистоплотного перфекциониста было удивительно. Вебер не заострил на этом внимания и быстро удалился, захлопнув входную дверь.

Прохладный утренний бриз от канала оказался отличной подзарядкой перед очередным жарким днем. Столбик термометра на подъездной калитке уже показывал двадцать один градус по Цельсию. Владимир широким шагом вышел на тротуар, засмотревшись на дорогу. Проехала большая фура, что везла явно мебель или что-то покрупнее. Проводив фуру взглядом, Владимир не сразу заметил, что уже десять секунд его нога стоит на чем-то жестком и хрустящем. Он опустил взгляд и увидел лежащую на тротуаре бумажную папку оранжевого цвета. Не сдерживая любопытства, Вебер поднял её и отвел незакрепленный конверт. Папка оказалась увесистой и наполненной. Юноша погрузил свою руку и с удивлением принял перед собой паспорт, весьма знакомое удостоверение и грант — это были его документы, в полном наборе и порядке. Владимир отвел взгляд и стал осматриваться, после чего он сунул папку в сумку и бегом ринулся к вокзалу. Часто говорили, что в панике они с братом были очень похожи мимикой и поведением. Но у Марка прямо сейчас дела обстояли гораздо сложнее.

***

Уездная красносельская полиция славилась подготовленностью в оказании оперативной помощи пострадавшим. Девушку увезли в карете скорой помощи, а полицейские в особом недоумении осматривали место преступления. Взяв на карандаш показания Марка и Александра, они остались на попечении домоправителя. Следователи же, собравшись, решили незамедлительно направиться в отделение. Марк не собрался с силами, чтобы передать медальон сотрудникам здешней полиции, поэтому опустил украшение в карман пиджака, желая оформить его в их отделе криминалистики.

— Это покушение на жизнь и проникновение в чужое жильё, дело точно переведут в город, возможно, даже вам. — Рассуждал уверенно офицер охраны, — Никаких подозрительных звуков не было?

— Всё, что есть, мы уже рассказали. — Строго отрезал Зайцев и поводил рукой в сторону Вебера, — Марк Константинович-то не спал, тоже ничего не слышал. Звуки пошли, когда я в коридор вышел, и пошли они прямо у меня за спиной.

— В отделении составим характеристику. — Сказал Марк, возвращаясь к разговору, — Сосредоточьтесь на патруле местности, он не должен был за час далеко уйти. Ещё возможно, протектор подошвы его обуви, как у армейских сапог… Первые приметы: атлетически подготовленный, мужчина, рост около…

— Около ста семидесяти, ста восьмидесяти сантиметров, в этом диапазоне. — Дополнил Александр. Офицер кивнул и отправился за заполнением документов на начало протокола. Следователи мигом вышли за ворота и уехали в город.

Владимир же знал свою дорогу, не стал распинаться на ошибки предыдущие, и уже через полтора часа вернулся в Красное Село. Его ноги ступили на порог дома, где сразу ему встретились люди в форме. Вебер нахмурился, стараясь сдерживать ненужную эмоциональность, и прошел внутрь, выглядывая брата. С веранды вышел Егор Феликсович, к которому Владимир сразу обратился.

— Марк Константинович с Александром Евгеньевичем уехали полтора часа назад, — суетливо пояснил домоправитель, — я сейчас с господами закончу, и всё расскажу. — Некрасов быстро ушел, поддевая пальцем спадающие очки.

Владимир, перенимая всеобщий хаос и приумножая его за счет своего впечатлительного характера, вошел в столовую. Не прошло и секунды, как Полина поднеслась к нему и, убедившись в сохранности, выдохнула, опустившись на стул. Вебер, опершись на край стола, спросил: — Что происходит? Полиция в семь утра — это явно не массовая галлюцинация.

— Они тут с пяти. — Поправила девушка, завязывая хвост, — Кто-то проник в дом, сбежал через балкон, а у забора в кустах нашли раненную девушку… Вроде ничего не пропало, но вам это лучше проверять. — Она громко вздохнула, смахивая пот со лба, — Не знаю, что она забыла здесь? Кто она?

Владимир хотел бы задать эти вопросы, но Полина его опередила. Анализируя полученную, хоть и не структурированную информацию, Вебер задумался: проникать в дом — значит, с какой-то целью. Лицо его мгновенно поменялось, что заметила Некрасова, и быстро дополнила: — Все двери заперты, он не был в комнатах. — Но Владимир волновался с поводом, что окно в его комнате осталось открытым.

Влетев на второй этаж, огибая полицию, Владимир быстро провернул ключ в замке и открыл свою комнату. Шторы подлетали от сильных порывов ветра, но внешне комната осталась нетронута. Питая смутные сомнения, Вебер без истерики, но педантично стал проверять каждую створку и каждый ящик. Проверка увенчалась одним — ничего не пропало. Опустившись на пол, Владимир подозрительно глянул под кровать и увидел струящийся по паркету ремень сумки. Искренне удивляясь, юноша потянул за него и вытащил наружу свою старую, большую сумку, покрывшуюся пылью и редкой, но липкой паутиной. Смахнув грязь, Владимир расстегнул замок и вдруг вспомнил что внутри этой сумки. Сняв сверху зимние свитера, Вебер вытащил конверт — внутри него были деньги, переданные Калининым ещё в 1909 году. Отрешенно выдохнув, Владимир быстрым движением снова накрыл их кофтой.

Вернувшись к столу и креслу, куда Вебер впопыхах поставил свою барсетку, он вспомнил и про папку с документами. Вытащив её на стол, Владимир разложил и проверил присутствие всех бумаг. Машинально встряхнув конверт, юноша перевернул его, и на поверхность стола выкатилась монета. Осмотревшись, Владимир заметил на полу возле себя картонную визитку. Наклонившись поднять её, Вебер сразу почувствовал сильный запах нашатырного спирта, от которого отвращено поморщился и забросил визитку обратно в конверт, кидая его на стол. Столь динамичная пропажа и возвращение документов не могли уложиться в понимании.

***

В городе спешиться следователям пришлось ещё до прибытия, но перед этим всю дорогу их занимало обсуждение — человек был весьма подкован физически, атлет, либо военный, но девушка… она казалась такой хрупкой и беззащитной. Явно имело место нападение, но по каким мотивам, и кто она? Глядя в окно, Александр рассуждал: — Я проснулся сам по себе, никаких звуков и прочего. А ты почему не спал?

— Я пытался, но думал, что Вова вернется, хотя странно. Если бы ему нужно было, он бы сел на поезд и вернулся на последнем, но что его задержало? — Сбросив с себя плотную вуаль хмурости, Марк по привычке сжал левую ладонь правой до болезненного ощущения в костях и достал из кармана медальон. Зайцев обратил на это внимание и, мгновенно догадавшись откуда оно, всмотрелся.

— Размер слишком большой, это не похоже на подвеску, скорее какое-то нечеловеческое украшение. — Посетовал Александр, усмехнувшись, — Буква может быть инициалом, или…? — Не дав следователю договорить, карета резко затормозила. Выглянув чуть вперед, Марк заметил шевеление вокруг лошади и лица людей с их попытками докричаться до кучера.

Спустившись на тротуар, Марк и Александр ни коем образом не привлекли внимания горожан, о чём-то горячо спорящих. Улицу преградила баррикада. От разговора собравшихся доносились отдельные слова, сообщающие о преграде, появившейся ещё час назад — стоило сообразить, что толпа ругалась не на кучера, а вместе с ним. Заметив прошедших вперед господ, мещане разных возрастов чуть поубавили громкость, неловко кланяясь. Одернув незаметно жилет под пиджаком, Марк выложил на козлы возле кучера полтора рубля и, не желая более уделять времени этому балагану, агитировал Зайцева пройти пешком, тем более до отделения здесь было не больше четырехсот метров.

Обогнав друга, Александр с подозрением поинтересовался: — А с каких это пор у нас улицы баррикадируют? — Вебер не нашел что ответить, поэтому разумно посудил, что, вероятно, информация у полиции есть — войдя в отделение, Марк понял, что нет, а секретари только ошарашенно и немного сонно качали плечами.

Из своего кабинета спустился штабс-капитан и начальник отдела криминалистики Ян Юровский. Его внешний вид вызвал у Вебера, заполняющего сходу полученные из министерства ведомости, как минимум недоумение. Расписавшись, Марк спросил, перебивая долгий зёв Яна: — Опять в кабинете ночевал? Когда домой пойдешь?

— Когда пустят. — Отозвался Юровский и приблизился к стойке, пропуская сотрудников с коробками, — Как второй этаж закрыли, так мне стало вообще невозможно в квартиру попасть. А всё спасибо департаменту, которые решили весь первый этаж под снос с какой-то радости.

— Ты на третьем живешь. — Уточнил Вебер, — Иди по внешней пожарной лестнице, которая у вас балконы связывает, в чём проблема? Сколько ты уже на своём маленьком диване в кабинете маешься?

— Полторы недели. — Буркнул Ян и завязал галстук, — Проблема в том, что лестница начинается с середины первого этажа, а у нас ещё цокольный. Как ты мне прикажешь? Я так высоко прыгать не умею, чтобы элементарно за нижнюю ступеньку зацепиться и подтянуться. Мне тридцать семь лет!

Марк, слушая его, закивал, сетуя задумчиво: — Ну да, ты не циркач. — А в голове отзывалось утреннее происшествие. Оно же напомнило о себе, когда Зайцев принес от телеграфистов переправленный рапорт. Юровский заинтересовался и, когда в голове наконец прояснилось, глава отдела криминалистики ошарашенно отпрянул от стола, чуть не сбив стоящего за спиной офицера.

— Проник в дом, но ничего не вынес? — Удивленно спрашивал Ян, — Странно даже, что преступники в последнее время больше действуют на нервы и психику, чем на материальное. Помните того убийцу, которого мы ищем уже полгода? — Зайцев и Вебер переглянулись, — Четырнадцать убийств и все они совершены с особой жестокостью, но при жертвах остаются их личные вещи, украшения, деньги, и нельзя проследить мотив. Убитые абсолютно разных возрастов, разных сословий, достатка, они даже никак между собой не связаны. Нет четкого фильтра, например, убивать только крестьян или только женщин. Но главное, что ясно, что маньяк получает удовольствие от самого процесса. Значит, это убийства идеологические.

Марк, погрузившись в немую задумчивость, резко парировал как ни в чем не бывало: — Ты повторил всё то, что я говорил две недели назад на докладе.

— Да, — нервно отозвался Юровский, — потому что в департаменте все задумались, а я чем хуже? Ты ещё сказал, чтобы на этого маньяка не вешали все убийства в городе, потому что необходимо отслеживать и искать всё-таки эту… закономерность.

Дело с убийцей-«калейдоскопом» волновало петербургскую полицию уже более шести месяцев. Его неприхотливый характер преступлений, неряшливость, а от этого полное запутывание следов, вызывало у следователей крайнее замешательство. Им было привычно знать, что убийцы — люди психически нездоровые, и им свойственно принимать какие-то ритуалы, оставлять подсказки, действовать со своей изюминкой и, как бы это не звучало неправильно, принципами. Как Джек-Потрошитель — убивал только девушек легкого поведения особым способом, что выделяло его на фоне других убийств. Петербургский «Джек» совершал убийства нечасто, но было то, что могло дать полиции намек, что конкретное убийство совершил именно он — ранение никогда не было огнестрельным, а с ноги жертвы пропадал один ботинок. В городе стали называть его «обувщиком», но кличка не особо прижилась. Наводок по личности или местонахождению преступника найти никак не удавалось.

— Вроде у девушки обуви вообще не было. — Подсказал Зайцев, рассуждая.

— Она и не умерла! — Воскликнул Вебер и, достав из кармана медальон, подал его Яну, — Прикрепи к уликам, я нашел его в саду.

Осмотрев медальон, Юровский сразу же спросил: — Почему там полиции не отдал? — Не придумав более оправдания, Марк сослался на спешку. Ян подозвал подчиненного, указывая вернуться с ярлыком и защитным, пронумерованным мешочком. В этот момент в коридоре появился младший офицер и, окликнув Марка, доложил о человеке, требующего встречи с начальником отделения.

В комнате переговоров перед Вебером поклонился молодой человек лет тридцати, с очень смуглой кожей, словно пропитанный йодом, с узкой цилиндрической головой и испуганным взглядом. Одет он был хорошо, на пальцах блестели золотые кольца. Марк желал побыстрее с этим расправиться, не понимая, что его ожидает. Мужчина всем видом показывал дискомфорт, то и дело осматриваясь, словно желая провалиться под землю. Вебер возвращал собеседника в чувства своим строгим, четким и проникающим в самую душу взглядом. В немом психологическом давлении Марку не было равных. Хватало его профессиональной раскрепощенности и вложенного априори убеждения, что при желании ему не будет чужда и грубость. Это создавало из безумно притягательного молодого человека глыбу, задавливающую в первую очередь авторитетом. За годы работы в полиции, он перестал делать кому-либо поблажки, шутить или выделываться, что было свойственно ему в юности. Он стал хладнокровен до жути, но всё так же предан своему делу.

— Адам Феликс — моё имя. — Представился мужчина, скручивая руки и сжимая пальцы.

Водя карандашом по листу, Марк рефлекторно спросил, не оглядываясь на такт и вежливость: — А что из этого фамилия? — Но тут же осекся, не желая наблюдать уничижительную реакцию. — Вы работник уездного собрания села ***, и что у вас за дело?

— Я хочу чистосердечно признаться, пока не поздно. — С особым героизмом в голосе пролепетал Адам и склонил голову. Вебер бы счёл это дурачеством, если бы не то, что мужчина стал говорить дальше, — По вопросу социального обеспечения нам было отказано, и мы были вынуждены обратиться в вышестоящий орган, а именно в управление Красносельского района, к которому относится наше село.

Марк, в недоумении покосившись на свидетеля, отозвался: — Если вы под руководством Красносельского района, то почему у вас есть уездное собрание? Их расформировали по всему району.

Адам переменился в эмоции, ударился в трепет, совмещенный с уверенным желанием что-то доказать. Мужчина объяснил: — Дело как раз в этом. Де-юре нас отнесли к Красносельскому району, но по факту помогать под эгидой руководства района нам никто не собирается. Мы просто висим в воздухе. Именно поэтому… — Адам вдруг закашлялся, прикрывая лицо рукавом — опомнился он уже после, вернув трясущийся тон и бегающие глаза, — когда меня прислали на переговоры, то в управлении мне оказали прозрачный намек… на взятку.

Дернув бровями изумленно, Марк ещё раз проанализировал сказанное и вывел мысль — это коснулось всех и каждого, неужели и столь отдаленного в рамках города места не могло? Самое важное для Вебера было то, что это управление — его первое место работы, а значит что-то на кухне того мероприятия поменялось. Множественные нарушения в исполнении прямых обязанностей органа власти, ненормированное распределение выделяемых средств и прочие провинности — этим теперь славилось управление Красносельского района. Раздраженно выдыхая, Марк продолжал молчать.

— Мне известно насколько трепетно Четвертое отделение по отношению к коррупционным преступлениям, поэтому я обратился именно к вам. — Заключил Адам и положил руки на стол. Марк только протянул ему листок и указал на чернильницу. Дал указания писать всё, что ему известно. Свидетель писал, стараясь по пути в тысячный раз объясниться, что взятку он не дал, но Вебер перестал его слушать после первого раза.

С составленным заявлением Марк заявился в отделение документации, где сразу столкнулся с Зайцевым и предоставил наводку ему. Александр спешил его обнадежить иначе, указывая на свой стол — поступило подтверждение из больницы, что найденная девушка жива, но чудом, поскольку получила серьезные травмы головы и позвоночника. Вебер выдохнул, но вернулся к насущному вопросу, добавляя: — Он указал на главного секретаря по земельным вопросам Соломина, надо брать. Я посмотрел по историям и запросил личное дело — это тот ещё ходок до дополнительной возможности заработать. Уверен, что этот случай не единичный, он на посту с восьмого года, я помню его.

Александр же вчитывался параллельно и скептически отзывался: — Адам… что он забыл в этом селе? Вылитый же араб. Или это новая форма мазохизма?

— Чтоб ты знал, — сказал Марк, дождавшись, пока Зайцев поднимет голову, — это село как раз и славится тем, что туда селились мигрирующие арабы с Ближнего Востока. — Александр тут же улыбнулся, жестом показывая, что претензия снята, и спросил: — Оперативную группу наряда собирать на вечер? — Марк кивнул и решил заняться другим делом. С помощью сообщений и экстренных указаний, он выяснил, что баррикады связаны с происшествием прошлым вечером — Естественная Академия была эвакуирована по извещению о минировании.

Глава 30 — "Решение, не влекущее последствий"

Находиться дома среди недоумевающих домочадцев и прочего было невозможно. Вырвавшись на улицу с пустой сумкой, Владимир прошел по внешней дороге в сторону станции. Происходящее путало его, доводило до ажитации, с чем не оставалось возможности справиться. Несмотря на утреннее происшествие, его всё ещё волновал Николай, его странное поведение. Выхватив из записной книжки указанный Хорошевым ещё два года назад номер по адресу дома, Владимир не мог звонить со стационарного, проведенного в кабинет брата телефона, а решил дойти до станции и звонить оттуда. Солнце не пекло так сильно, как вчера. Так как выбранная дорога пролегала прямо вдоль железнодорожных путей и связывало две основные станции Красного Села, мимо Владимира толпами продвигались люди, преимущественно крестьяне, волочащие на себе огромные мешки. Владимир мог отличиться от них по сословию только, может быть, подтяжками и золотыми пряжками на них.

Анализируя поведение друга, Вебер осознавал, что что-то в то время, пока они были лишены встреч, в жизни Николая поменялось. Владимир считал, что хорошо знает Хорошева, но благодаря вчерашнему вечеру убеждался в обратном. Склонность к нервозности и прочим особенностям характера, резкие перемены и хаос, состоящий даже из самых мелких и для многих людей незаметных вещей, ввергал Владимира в жуткую панику, а от этого вела раздражительность и нелогичность действий. Стоило признать, что Владимир почти всегда был неуправляемым и даже эгоистичным, а в детстве — до жути капризным ребенком. Родителям это было в новинку после Марка, который не изменял себе и с первых дней был тихим, скромным, легко обучаемым и усваивающим всё с первого раза. Марку не нужно было повторять тысячу раз, чтобы тот, например, не бросал ничего в камин. Марк и не бросал, а молча сидел на диване рядом с мамой и занимал себя сам. Владимир же подобным навыком не обладал и во взрослом возрасте. Разве что, по мере взросления, ему становилось стыдно требовать к себе внимания, и он угомонился, тая в себе непонятные ему невысказанные эмоции. Бестолковым сорванцом он не был, но прибавлял окружающим хлопот.

Добравшись до станции вскорости, Владимир отдал полрубля за звонок и набрал интересующий его номер. Ожидание заняло порядка получаса, что в такое время значилось невообразимой роскошью. Вебер испытывал волнение, которое можно было назвать беспричинным. Вот, наконец закончились гудки. Что-то звякнуло по ту сторону провода. Владимир лишь успел окликнуть друга по имени, как услышал в рогатке порыв ветра. Обернувшись на оператора коммутатора, Вебер увидел лишь, как он качает плечами и показывает на трубку — абонент завершил звонок. Владимир, совершенно растерянный, повесил рогатку на место и, поклонившись головой, пожелал как можно скорее удалиться.

Нечто странное происходило, долго и совершенно не плодотворно. «Сбросил сам Николай или перебои на центре? Может, сломался телефон? Но звонок же прошел. Кто-то положил трубку» — Крутилось в голове Владимира по дороге домой. Он шел наобум, пытаясь сложить выданный ему пазл, но все снова перемешивалось и все не давало покоя. Неразбериха в голове действовала на нервы не меньше внешних раздражителей.

Спустившись с пригорка вдоль озера, Владимир поднял голову, заметив, что количество проходящих мимо людей увеличилось. Юноша заметил паломничество — иначе он слова не находил. Впереди возвышалась церковь. Не желая приближаться, Владимир почти бегом забежал на мостовую возле, заполненную стойками телег, вывесками лавок на темно-серой каменной стене дома и людьми, живущими, торгующими и покупающими здесь. От вскруживающего голову негодования, Владимиру казалось, словно каждый взгляд направлен на него. Он не ошибся — своими резкими перемещениями, он действительно привлек внимание. Оглянувшись, Вебер дерзко поправил шляпу, как можно сильнее натягивая её на лоб и, прихватив с земли камень, затормозил. Толпа продолжала двигаться по дорожке к церкви, люди вокруг отходили, возвращались к покупкам и затягивали разговоры с продавцами. От церкви раздалось три четких и громких удара. Закатное солнце переливалось в золотом куполе, из тени выкатывался колокол и провозглашал новый звон. Ревностно шикнув, Владимир понимал, что его нервирует всё, поэтому предпочел ретироваться в отдаленное от людей место, но перед этим, пару раз подкинув в руках камень, без прицела бросил его в висящую впереди медную вывеску и, под глухой звон и скрип, удалился, отряхивая от пыли руки.

***

Присутствие Марка на задании для опергруппы Четвертого отделения становилось своеобразным талисманом — за пять лет работы в полиции он не получил ни одного ранения, разве что кроме вспоротой руки, но Вебер не считался тогда при исполнении. Прибыв к зданию управления Красносельского района, офицеры остались по окружению в засаде. Марк проверил магазин револьвера, переглянувшись с Зайцевым, кивнул и осмотрел здание. Знакомое ему не понаслышке, учреждение грозно возвышалось над дорогой бульвара, окруженное высокими дубами и неряшливо покрашенное бежевой краской. Вебер испытывал даже отвращение к этому месту, считал его филиалом ада на земле и старался после увольнения сюда не наведываться. Теперь, поздним вечером, это место выглядело ещё более удручающе и мрачно, но, не распинаясь на эмоции в обмен профессиональному долгу, Марк агитировал друга идти за ним, а опергруппе ожидать его команды.

В вестибюле пахло почти так же, как на улице — сыростью, травой и немного дымом. Горело много ламп, и люди в месте ожидания, абсолютно не привлекая внимания, расселись по обе стороны прохода. Как только полицейские явились на порог, дежурный секретарь заметно напрягся. Не вступая со следователями в спор, он молча по предъявлению удостоверений и ордера, предоставил в свою очередь послужные списки и первостепенные ведомости, нервно приглаживая свою странную прическу. Не успев продолжить протокольные действия, Марк заметил и указал на ведомость кадрового отдела — вверху страницы значилось его имя, как строка об увольнении.

— Не успели за пять лет нанять много сотрудников, поэтому разворот ещё не закончился. — Невинно проговорил секретарь с натянутой улыбкой. Вебер же заметил, что человек, что пришел ему на замену, уволился неделю назад, но его фамилии он никак не мог разобрать. Подняв взгляд на милого дежурного, Марк посмотрел словно сквозь него и, как в замедленном действии, обернул голову вбок. Глухим хлопком раздался выстрел, и следователи, смахнув ведомости, успели лишь заметить, как секретарь прячется за стойкой и пятится, а сами, вынув пистолеты, увидели, как непримечательные гражданские поднимают из-под столов руки с пистолетами Браунинга и направляют их во все стороны.

Посыпался град из пуль, тряслись стекла в окнах. Марк, обогнув стойку с правой стороны, убедился, что секретарь безоружен, и указал ему скрыться в стороне лестницы, а сам, зажав пистолет в руках, произвел три аккуратных выстрела, помня об установках не стрелять на поражение. Заняв удобную, если её можно таковой назвать, позицию, Марк пригнулся, но не впадая в панику, стал анализировать происходящее. Стрелков вышло шестеро, и их явно наигранное, мотивированное желанием произвести отвлекающий маневр движение, вызывало миллион подозрений. Вебер через окна и двери видел, как офицеры в оперативном порядке стягиваются к стенам, оглушая перестрелку, но в данный момент следователи были одни в соперничестве с саботажем.

Через минуту стало ясно, что стрелки действуют по заготовленному плану и стратегии — их выстрелы были ритмичными и ответными друг другу. Лишь одна пуля из шести раз в двадцать секунд летела в стойку информации, где скрывались полицейские. Под свистом прочего, Марк прижался спиной к стойке и окликнул Александра.

— Они стреляют только на уровне пояса, поскольку сами не вылазят из-под столов. — Быстро постановил Вебер, выдохнул со злостью проверил магазин. — Это провокация.

Поднявшись одновременно, желая дать хоть какой-то отпор, их целью стали выстрелы, нацеленные на то, чтобы загнать стрелков как можно дальше под стол. Одному из таких Марк прострелил шляпу, и стрелок мигом скрылся.

— Марк, остановись. — Бросил Зайцев обеспокоенно, прижимая к себе револьвер, — Оставь все на опергруппу, у тебя осталось три патрона. — Но Марк не действовал бездумно, ведомый лишь желанием что-то кому-то доказать — он абсолютно осознанно дал напарнику возможность остаться в безопасности, а сам, чувствуя, что перестрелка сходит на нет, отошел к стене.

Дав огонь по противоположной от себя колонне, Марк дал возможность офицерам проникнуть в здание. Ещё несколько пуль пролетело через вестибюль, каждая угодила куда ей пришлось, а Марк, развернувшись, видел лишь как опергруппа с присущей ей непритязательностью производила купирование перестрелки. Основа группы вступила под прикрытием, начиная задержание стрелков. Стены тряслись, некоторые из ламп были выведены из строя, а громкие голоса полицейских создавали эхо в пустых стенах. Вебер меж тем старался отогнать от себя мысль, что он делает что-то не так.

Вдруг, вернувшись в пространство меж двух колонн, Марк увидел возле себя стрелка со простреленной шляпой. Преступник выглядел ошарашенно, а руки его были пусты. Вебер, сунув опустевший пистолет в кобуру, понимал, что ничего, кроме рукопашного боя, ему не грозит и, видя боковым зрением, как офицеры с Зайцевым крутят стрелкам руки, спровоцировал стычку. Собрав себя заново, Марк с помутневшим от динамики разумом, двинул стрелка по плечу и мертвым хватом вцепился в его руки, прижимая к стене. Полиция производила задержание далеко отсюда, но только через несколько секунд до практически безоружного Марка дошло, что тыл прикрыть некем. И в этот момент, ожидая рядового задержания, он услышал залп и свист, а вслед им неконтролируемое движение тела вперед. Вебер замер, чувствуя, как его руки, которыми он всё ещё держит боевика, слабеют. В мозг прилила кровь, взгляд прояснился, и щемящая, горячая боль охватила поясницу. Всё ещё стараясь держаться, Марк отвел руку к правой стороне поясницы и, тяжело дыша, увидел на пальцах кровь.

Он не видел, как подоспели офицеры и перехватили стрелка, в голове всё стало ватным, а ноги сами подкосились. Испытывая ненавистную слабость, Вебер, не найдя опоры, свалился на пол. Голову его поймал Зайцев, что издалека заметил перемену в поведении друга. Боль сверлила его поясницу изнутри — Марк понял, что он ранен. Изнывая внутри от невыносимого чувства, Вебер слышал голоса коллег, крики медиков, но никак не мог отреагировать. Он потерял сознание в секунду, потерявшись среди оглушительного звона полицейского сигнала.

***

Сквозь гул, сохраняющийся в голове, и слабость Марк открыл глаза. Размытому взгляду встретился потолок с одной одиноко покачивающейся лампой. Повернув голову на бок, Марк услышал скрежет пера по бумаге, шум деревьев с улицы и, наконец, голос врача.

— Очнулись, Марк Константинович, — заговорил врач и отложил заполнение документов, — Как себя чувствуете?

Прогнав застоявшийся ком в горле, Вебер попытался сообразить ответ: — Терпимо. — Ухватившись за опорные перила возле кушетки, Марк медленно поднялся, сгибаясь по мере возможности. В голове всё плыло и требовало восстановления хронологии событий. Доктор уловил это.

— Вы были ранены в поясницу, пуля прошла не глубоко, органы не задела, повредила только ткани, помогло расстояние и кожаный корсет, — его врач и вытащил, демонстрируя пробоину от пули, — Сознание потеряли от болевого шока. Не было раньше подобных ранений? — Марк отрицательно помотал головой, — Болевой синдром пройдет, я выпишу рецепт.

Вебер осторожно осматривал себя. Торс был обмотан плотным слоем бинта, а в районе ранения пульсировало, но почему-то крепко отдавало в правую ногу. Попытавшись её поднять, Марк бросил попытки из-за невыносимой боли. Настолько, что правое ухо заложило.

— Пройдет недели через две, — хмыкнул врач сочувственно, — а вот хромать Вы будете ещё минимум месяц, если не два. Советую приобрести трость.

Сказанное вогнало Марка в перманентную печаль. Удрученно прикрыв лицо рукой, он глянул в сторону прикрытого шторкой окна, выходящего на коридор больницы. Видя там друзей — Зайцева и Юровского, слыша их голоса, Вебер разочарованно вздохнул и потянулся к стулу, желая одеться. Перевязка с красным, бледным пятном, ограничивала движения, поэтому, прикрыв её рубашкой, Марк чувствовал себя хуже, чем в кандалах. Любое, даже малейшее скручивание, вызывало боль, врач просил быть осторожнее и не совершать резких движений, чтобы не разошлись швы. Вебер весьма удивился этому, но доктор просто показал траекторию вхождения пули жестом — сверху вниз, потому мягкие ткани были повреждены сильнее, чем могло быть.

В кабинет Александр и Ян вошли через несколько минут. Зайцев, прислонившись к двери, с сочувствием смотрел на лучшего друга. На исчерпывающий вопрос Яна: «— Как ты?» — Марк тоже ответил крайне исчерпывающе. Подняться было самой сложной задачей. Опершись на все те же перила, Вебер плавно выпрямлялся, изгибаясь от эпицентра боли. Друзья подхватили его, создавая дополнительную опору и уменьшая вес на больную ногу. С их помощью Марк вышел на улицу. Ветер тормошил его взъерошенные волосы и приносил от реки насыщенный ночной бриз.

— Мы отвезем тебя домой. — Решительно заявили Александр и Ян в один голос. Марк перечить им не стал. Чувствуя крайнюю беспомощность и слабость, что было одним из самых жутких для Марка ощущений в жизни, он повиновался всему, но внутри боролся с сильнейшим чувством вины. Неосмысленный ещё поступок и затуманенный разум не давали покоя, а только сильнее вторгались в душу, принимаясь расщеплять её на куски. Стать обузой — вот что было для Марка страшнее смерти.

Поднявшись на крыльцо и войдя в дом, полицейские были встречены встревоженными домоправителем и его дочерью — они были наслышаны о произошедшем в управлении от сельских жителей. Усадив Марка на скамью возле двери, Зайцев, видя состояние друга, приправленное в сознании Александра его личным переживанием, спрашивал о необходимости ещё чем-нибудь помочь. Вебер не мог быть холоден с ним, хотя самочувствие всеми силами к этому склоняло. Ухватив лучшего друга за руку, Марк убедил его поехать домой. Александр смирился, выдохнув. Обещая позвонить завтра, они с Яном ушли. Домочадцы подошли к Марку ближе.

— Всё хорошо, — не врал, скорее, сглаживал углы Вебер, — производственная травма.

— Вы были у врача? Это серьёзно? — Волновалась Полина. Марк просто мотал головой на каждый её вопрос, пока Егор Феликсович не прервал их поток, приобняв дочь за плечи.

— Вове не говорите пока, завтра. — На выдохе сказал Марк, ясно чувствуя, что его силы на исходе.

— А его нет дома сейчас. — Ответил Егор Феликсович и поправил очки, — В три дня ушел и так и не вернулся.

— То есть, он был дома? — Уточнил Марк для своего спокойствия и, уже не имея сил в этом разбираться, медленно поднялся сам. Некрасовы всё же помогли ему, и, добравшись до своего кабинета, Вебер наконец остался один.

Противное чувство вины и тревога съедали его, погружая мозг в постоянное прокручивание одной и той же мысли, точно пластинку — «ты совершил ошибку» — по сто раз снова и снова, пока это не слилось в сплошной белый шум, от которого лопалась голова и всё плыло перед глазами. Марк лег на диван, утыкаясь лицом в подушку — он ничего не хотел видеть и знать, по крайней мере, сейчас. Убежденность в своем профессионализме и везучести разбилась в миг, и в одиночку он не сможет выправиться от этого осознания.

***

В центре Красного Села поздним вечером практически нечего было делать, кроме одного ресторана на центральной магистрали, напротив театра. Там всегда играла живая музыка, тихо из-за угла разгуливали три официанта, и водрузили там барную стойку, что теперь для села в новинку. Этот ресторан был своеобразным уголком изобилия Красного Села — напоминал о близости к столице и принадлежал поселившейся тут дворянке, жене генерала, вышедшего на пенсию. Сюда путь и привел Владимира поздним вечером, когда его нервы сошли на нет. Несмотря на всю пафосность заведения, оно все равно не дотягивало уровнем до «Палкинъ» или «Метрополь» количеством французской мебели и петербургской богемы, поэтому к внешнему виду посетителей претензий не было. Владимир не наведывался в это место, поэтому впечатление оно произвело, хоть и слабое. Кивнув улыбчивому хостесу, Владимир прошел прямо, к барной стойке, и по мере продвижения узнавал по спине сидящего за ней человека, своего давнего товарища. Подойдя, Вебер не усомнился в своих догадках — встретился ему адъюнкт-второгодка кафедры теоретической химии Естественной Академии, с которым Владимир сошелся на встречах биологического общества, Анатолий Киреев. Поправив большие очки, молодой человек радушно протянул Владимиру руку.

Анатолию было двадцать пять лет, но выглядел он чуть старше. Происходил он из семьи знаменитого военного врача Александра Киреева и дочери заносчивых дворян Лапиных Ольги. Отец скончался четыре года назад от болезни, потому овдовевшая Ольга Матвеевна вкладывалась в детей. Их у четы было двое — у Анатолия была младшая сестра. Сам он представлялся человеком идейным, стремящимся в науке, но неуклюжим и трусливым. Владимир нашел в нем хорошего собеседника и коллегу, не более. Потому их отношения сложно было назвать дружескими.

— Привет, — с интонацией совсем не приветливой отозвался Владимир и сел на стул рядом, — говорят, ты тут курьером заделался? — Анатолий недоуменно хмыкнул, — Какого чёрта все мои знакомые были так оперативно осведомлены о том, что меня исключили из общества?

Киреев, отставив стакан, резко выдохнул: — Не обижайся, это личная просьба Кудина. Сильно его задело… — Владимир возмущенно встряхнул головой, скрипя зубами, Анатолий только защищался: — Я не хочу, как ты! Приходится исполнять.

— Что тебе будет? — Отстраненно парировал Вебер и сложил руки на столешнице, — Погонят из общества, да и чёрт с ним.

— Я этого и не хочу. — Повысил голос Анатолий, — Не хочу, чтобы было проблем ещё и в Академии, и тебя предупреждаю, что с поступлением могут быть проблемы... Кудина хотят туда ректором поставить.

Вопиющая новость о нетерпимом председателе вызвала у Владимира крайнее замешательство вперемешку с негодованием. Киреев только вздохнул, а Вебер сменил гнев на пытливость.

— А ты откуда знаешь, что я собираюсь вернуться в Академию? — Спросил Владимир загадочно. На лице Анатолия проскочила неловкая усмешка. Он быстро спрятал её под стаканом с ликером и пояснил, что это было бы ожидаемо. Владимир, разозленный сложившимся положением, протестующе заговорил: — Поступлю в другое учреждение. На этой Академии свет клином сошелся, что ли?

Кашлянув, Киреев вкрадчиво вторгся: — Спешу тебя разочаровать, но другие заведения могут испугаться, увидев, что тебя откуда-то уже отчислили, и тоже не взять.

Вебер возмутился снова: — Я сам забрал документы. А в Академии считался одним из лучших учеников. — Владимир смотрел на приятеля растерянно, но Анатолий лишь качал плечами, потягивая напиток. Сокрушенный Вебер отвернулся, отказываясь от алкоголя, который предлагал ему официант. Вдруг он вспомнил: — А почему вчера Измайловский перекрыли?

— Позавчера? — Дотошно уточнил Киреев, показав на часы, — Поступило сообщение о минировании в Академии, весь район на уши подняли.

Реакция на сказанное у Владимира оказалась не совсем ему свойственной. Он, покосившись на друга пару секунд, отвел взгляд и, задумчиво пронеся информацию в голове, резко встревожился. Он знал это состояние, и от этого рука машинально потянулась к карману, и только когда таблетница была наполовину вынута, Владимир опомнился и сунул её обратно. Смятенно наклонив голову, Вебер испытал ощущение, схожее с тем, когда разум посещает внезапное осознание. Киреев заметил перемену в поведении приятеля, но реагировать никак не стал. Вновь погруженный в свои раздумья и рассредоточенный Владимир кротко попрощался с ним и направился к выходу из этого праздного заведения.

Полночный скрежет воды о песчаные берега Дудергофского озера в окружении высоких стеблей рогоза, стрекотание сверчков и приятная тишина делали пребывание здесь чем-то вроде медитации. Владимир, сидя на берегу, глядел вдаль рябой водной глади, переливающейся перламутровым светом полной луны. Она возвышалась на бледно-синем небе, обрамленная еле заметным ореолом. Молча созерцая, уперев голову в руку, Владимир чувствовал себя спокойнее. Слабый прибой и свежий, чистый воздух давали возможность отдохнуть, перевести дух.

Ворочая в руках потертую от времени таблетницу, Владимир нехотя думал обо всем сразу. О своей отверженности, о болезни, и о своих желаниях, тайных и явных. Казавшись со стороны холодным до прочих нежностей, Владимир хранил в душе одну примечательную мечту, что разбивалась о тысячу обстоятельств — найти любовь. Встретить девушку, которая станет для него главной и единственной. Среди всех желаний он мечтал отойти от страданий, вечной тревоги и просто влюбиться. За такие мысли его могли признать слишком нежным, но он и сам с этим прекрасно справлялся. Характер вынуждал забываться. Ещё недавно он считал себя влюбленным в науку, но трепетные фантазии стали ему ближе. Сокрушаясь, Владимир не считал себя недостойным любви, но из-за болезни казался невыносимым, а от этого ненужным. На брак по договоренности и необходимости, как принято в светских кругах, Владимир никогда бы не согласился, только искренняя любовь, о которой юноша в тайне мечтает.

Глава 31 — "Неблагополучная семья"

Поздним утром Александр Зайцев подгонял по форме рапорты и исполнял взвалившиеся на него обязанности, не забывая о лучшем друге. Волнение не отпускало его всю ночь, потому, как только появилась свободная минута, он уже набирал знакомый номер на телефоне. В любом случае, на работе до следующего утра он не появится — сегодняшний день занимал его достаточно, и Зайцев вступал в него в предвкушении.

— Доброе утро. — Сказал Александр в трубку, опускаясь на кресло, Марк по ту сторону провода отвечал ему тем же, сонно, но с удовольствием. На вопрос лучшего друга про самочувствие отвечал кротко, без особых красок — завершил тем, что тяжело подниматься, а во всем — лучше, чем вчера. Зайцев, опершись на стол локтем, опустил голову и, через несколько секунд ответил: — Я переживал. — На лице появилась улыбка в поддержку смеха Марка. Зайцев за столько лет научился определять настроение друга по голосу, и сейчас это было смущение.

— Не представляю себе лежание дома, я за всю жизнь ни разу больничный не брал. — Поделился Вебер.

— Не волнуйся даже, мы с Яном все контролируем, если что — лично поставлю тебя в известность. Отлежись столько, сколько нужно. — Заключил Александр, у Марка не было причин спорить.

Завершив звонок, Зайцев собрался навести порядок на столе перед уходом. Взглянув на только что составленный им рапорт о вчерашней стрельбе, Александр успел только вздохнуть, как со свистом летящей пули открылась дверь в кабинет. Послышался голос полицмейстера Судова.

— Начальник отделения! И где он теперь? — Возмущался полковник, оглядываясь на идущего за ним и крайнее напуганного Юровского. Войдя в кабинет, он встал перед столом Зайцева и сразу получил на руки рапорт. Сдерживая гнев, Судов зачитал: — …В ходе боестолкновения оперативной группы с преступниками, был ранен начальник отделения Марк Константинович Вебер… — Судов почти смял рапорт от негодования, но сдержался, сел на стул и продолжил разговор сидя: — Несущая стена Четвертого отделения! Вы где все были?

Прервав, вступился Ян: — Оперативники вступили в оцепление и уже начали купирование перестрелки, Марк с ним… — Юровский кивнул в сторону возмущенного Зайцева, — отстреливались, Марк вышел, чтобы прикрыть офицеров…

— Тебя там даже не было! — Поспорил Александр, опираясь на стол руками, Судов то и дело вертел головой, прожигая взглядом обоих по очереди.

Ян не выдержал: — А я ничего! Всё со слов Шапалова пересказываю. У меня вообще там… экспертиза по отравленной партии хлеба, я ушел. — И, поклонившись, быстро ретировался из кабинета.

— Вот и иди. — Выдохнул Зайцев и вернулся к полковнику, успокоившись, — То, что он сказал, все правда. У Марка закончились патроны, да и стрелков уже начали вязать, а один у него прям за спиной оказался. Пошел в рукопашную, а там просто с другой стороны зала прилетело.

Судов смиловался, выдохнул и спросил: — Насколько он выбыл? — перелистывая рапорт.

— Врачи говорят, что в самом лучшем случае через две недели, только хромать будет некоторое время после. — Пояснил Александр. — Петр Адамович, я вам клянусь, я проконтролирую всё, а Марк… Он поступил героически и вполне профессионально. За пять лет это его первое ранение. — Судов закивал, долго и проницательно смотря на Зайцева.

***

При взгляде на особняк на Английской набережной, у Зайцева непроизвольно вырвался смешок, совершенно не скрытый. Поправив галстук и расправив борты своего любимого костюма изумрудного цвета с удлиненной жилеткой и классическими брюками, Александр вступил на порог родного дома, поклонившись дворецкому, который с трудом, но узнал его, и предъявил пригласительное письмо.

— Я тоже был удивлен, когда получил его, Карл Генрихович, — улыбнулся Зайцев пошире, предсказывая, что хотел сказать дворецкий. Этингер промолчал и, поклонившись, пропустил поручика вперед.

В свете было много разговоров, особенно о том, насколько Зайцевы расточительны. Старый князь не был прочь купить несколько породистых жеребцов у проезжающего заводчика, спустить на это приличные деньги. Его жена любила золото, и совсем не ради коллекции — ради его наличия. Это переняли почти все дочери, девочки воспитывались в достатке и были практически безотказными. Сыновья по настоянию и вере отца вперили свой ум в предпринимательство. Особняк часто принимал самые пышные балы, что пышнее были только в Императорском дворце, хозяин любил выпить и поиграть с приятелями-кавалерами в карты. Жена, не стараясь бросить курить, выглядящая старше своих лет намного, общалась с дамами на темы шелковых платков из Шотландии и о детях — судачили, что кроме них в жизни Евдокии Антоновны ничего не было, в чем, к слову, были не далеки от правды.

Проходя по коридорам, которые невзначай всплывали в памяти, Александр натыкался на знакомых с детства людей. Прошло много времени, и собравшиеся на поминальное мероприятие дворяне, по началу не узнали молодого человека, но подозрение сплетников было верным, и совсем скоро по залу разбредались разговоры о «заявившемся спустя тринадцать лет изгнанном сыне». В центре зала же стояла семья, и их реакция на появление Александра была более чем живописна. Зайцев глядел на них прерывисто, расправляя плечи. Он чувствовал, что ничего внутри не щемило — абсолютная ровность, что даже при взгляде на растерянную мать он, как в детстве, не стремился её утешить, а хладнокровно стоял в стороне, отводя взгляд.

Если говорить про каждого из собравшихся Зайцевых, то стоило учитывать и личное мнение Александра, он знал каждого досконально, мог чуть ли не предсказать каждый следующий их шаг. Мать семейства, Евдокия Антоновна, происходила из семьи обедневших дворян. Будучи на двенадцать лет младше мужа, она к своему счастью, попала ему на глаза и распрощалась с ветхим имением на севере Азовской губернии. Евдокия была предана мужу, терпела все его выходки и не смела перечить. Она заметно постарела за эти годы — сейчас ей было пятьдесят четыре, её глаза ещё больше сузились, опоясались морщинами, кожа побледнела. Шрам на её руке уже перестал быть табу, и она больше не скрывала его под платками и муфтами. Александр помнил момент её ранения, как вчера — его старший брат Кирилл в приступе психоза налетел на мать с ножом, затем отбросил пытавшегося её защитить Александра, а в считанные часы после покончил жизнь самоубийством — в тысяча восемьсот девяносто девятом.

Подле матери стояла старшая сестра Александра, Ирина — на мероприятии она была со своим мужем, именитым генералом Северяком. В свои тридцать три года она выглядела слишком уставшей и даже замученной — её голова всегда была наклонена вниз, руки теребили низ кружевной накидки. Муж её ходил в мундире с эполетами, в основном стоял рядом, но сейчас оставил супругу. Александр смотрел на Ирину несколько сочувственно — он знал, что в их семье воспитывается семеро детей.

Зацикливаясь на дочерях, Александр сразу обратил внимание на присутствие обеих младших сестер — Елены и Алёны. Девушки были близнецами и во многом неотличимо похожих друг на друга, но только не по характеру. В этом они оказались диаметрально противоположны. Даже их реакция на изгнание старшего брата была абсолютно разной — Елена была холодна, как тогда, так и сейчас, спустив темные волосы вниз по плечам, она старалась закрыться ими, как занавесом. Алёна же брата безумно любила, потому, как и теперь, волновалась и постоянно смотрела на него, радуясь его присутствию. Девушки, при всей своей разнице, все равно были неотрывны друг от друга. Сейчас, уже двадцатипятилетние замужние женщины, держались стойко, но Алёна всё равно, увидев брата недалеко, не смогла сдержать чувства и помахала ему рукой. Зайцев улыбнулся искренне и ответил сестре тем же, успев увидеть её искрящиеся глаза и то, как мать ограничивает её рукой.

Возле матери и сестёр Александр видел двоих братьев — старшего Евгения и младшего Петра. С обоими отношения у поручика были натянутые. Старший, вопреки своему характеру, смутился появлению Александра, младший же, будучи полной копией отца, был зол до изнеможения. Самого младшего, Ильи, Александр к своему удивлению, не наблюдал в зале.

Евгений, первый ребенок и старший сын, перенял титул князя. В свои тридцать семь он уже прошел службу в гвардии и четыре года назад вышел в отставку поручиком. Теперь он занимался драгоценными металлами, торговал и покупал ценные бумаги в банке, женат на дочери итальянского посла Фионе Скаперской, писаной красавице с густыми черными волосами, и воспитывает троих детей. Петр сотрудничал с братом и владел предприятием по добыче золота, считался выдающимся наследником, имея такой успех в свои двадцать восемь лет, хотя все понимали, что ведение дел и иностранная поддержка утекли от его предприятия уже давно.

Перед началом мероприятие, изначально собранное не по самому положительному поводу, превращалось в светский вечер, и во многом оно становилось таким благодаря неугомонным перешептываниям. Евдокия Антоновна старалась купировать все посторонние разговоры, однако, Алёна, прознав, не стала стесняться заводить про брата разговор с молодыми подругами. Именно благодаря ней, как по трубам, расползлась правда, и все утверждения, о повторе судьбы Кирилла Зайцева и прочих неприятных в адрес Александра вещей, испарились, и остальной семье это как будто сильно не нравилось. Сплетни докучали и самого Александра, поэтому он решился подойти к семье, поприветствовать её и выразить соболезнования.

Пересекшись взглядом с матерью, сестрой Ириной и братом Евгением, Александр склонил голову и сдержанно поздоровался. С неудовольствием оценив внешний его вид, насколько он вырос и возмужал, что теперь был выше старшего брата, они поприветствовали его в ответ.

— Я была удивлена, что отец не исключил тебя из наследства. — Отводя взгляд, посетовала Евдокия Антоновна, словно боясь смотреть сыну в глаза.

— В любом случае, я бы узнал о смерти отца, чему искренне соболезную. — Сказал серьёзно Зайцев и легко поправил очки, — Родство претензиями не перемажешь.

Родственники синхронно выдохнули, заглядывая на Александра украдкой. Ирина все-таки решилась спросить: — Ты все равно добился своего? В полиции, говорят, служишь.

— Да, заместитель начальника Четвертого отделения в звании поручика. — Ответил Александр и разъяснил, не теряя благоразумия и терпения, — Несмотря на всё случившееся, я не держу ни на кого зла. Жизнь семье я не портил, и свою устроил замечательно. Как говорится, где бы я был сейчас? А так я вполне счастлив. — Поклонившись, Александр решил оставить семью. К ним подошла Алёна, наблюдающая за их разговором издалека. Переглянувшись с матерью, сестрой, она увидела в их взгляде странную перемену. Им будто стало стыдно или дошла какая-то прописная истина, долго не укладывающаяся в сознании. Это было сожаление. При словах о счастливой жизни, им представилась ясная, как день, картина из двух противоположностей: грянувший против системы сын и вечно подчиняющиеся домочадцы — кто из них теперь живет лучше? Определяя не богатством и материальными благами — духовно. Имея узкое, но преданное окружение коллег и сослуживцев, построив карьеру своими силами, не падая духом даже при самых ужасных условиях, или возделать на цементе родного дома змеиное гнездо, где каждый присутствующий чувствует себя врагом? Минутный гнев покойного отца разрушал семью с каждым днём, даже не давая ей шанса. Понимая это, родственники переглядывались, но не знали, что говорить. Было слишком поздно. Алёна, всматриваясь в их лица, подтверждала, словно читая мысли.

В суматохе началось долгожданное чтение завещания. Нотариус в черной кепи читал его медленно, с особым пристрастием. Было видно, что знает он текст очень хорошо — Евгений Николаевич не был большим любителем составления документов, потому, наверняка, переложил это на душу нотариуса — под диктовку. По словам, завещание было составлено всего шесть лет назад. Александра эта информация удивила.

Огласили завещание. Жене отошли сбережения, старшему сыну имение и акции дома учредителей, Ирине, вернее ее мужу — дом в Минводах, Петру «сущий пустяк» в виде одного процента акций компании, сотрудничавшей не так давно с Александровским заводом. Александру же отписали новшество — автомобиль Руссо-Балт, купленный в тысяча девятьсот восьмом году. Услышав это, все мигом обернулись, даже не имея понятия об имении в семье такого. Александр тем более, и щедрый на первый взгляд жест отца показался ему весьма подозрительным. Когда мероприятие закончилось, нотариус передал поручику ключи.

Направляясь к выходу, Александр, погруженный в свои мысли, не сразу почувствовал, как его плеча касается чья-то рука. Обернувшись, Зайцев увидел свою сестру Алёну. Она, с прекрасной, широкой улыбкой, как в детстве, с надеждой смотрела на брата. Александр, не желая сдерживаться, заботливо обнял её. Алёна усмехнулась от переполняющих её чувств.

— Я так рада тебя видеть! — Сказала девушка, любуясь братом. — Я ненадолго, чтобы не пристали.

— Ты такая взрослая. — Прокомментировал Александр и рассмеялся, — Но я всё ещё люблю тебя.

Алёна, прихватив брата за плечо, шёпотом проговорила: — Приходи ко мне в гости. Я с мужем живу, но он у меня хороший. — Опешивший Зайцев взял сестру за руку и, не думая, согласился, — На Большой Морской, дом двенадцать. — Поцеловав брата в щёку, она быстро провела пальцами по бледному следу своей помады и ушла, ещё несколько шагов оглядываясь. Александр был вне себя от радости и ещё долгое время старался прийти в себя от захвативших эмоций.

***

По дороге домой, заглянув в лавку оптики за запасными, старыми очками, в которых следовало заменить поизносившиеся дужки, Александр продолжал прокручивать в голове вечер и с совершенно не свойственной ему сентиментальностью в делах, касаемо семьи, смущался, хотя старался вернуться в нормальное русло. Выйдя на набережную Мойки из Волынского переулка, Зайцев пересек Певческий мост и остановился. Время было позднее, почти десять часов, и солнце уже не выглядывало из-за горизонта, город погрузился в привычный для июня светлый сумрак — на руку пришлось бы вспомнить, что приближалось летнее солнцестояние, и этот день был одним из самых длинных, а для Александра ещё и одним из самых насыщенных.

Тень призрачного солнца оплела Александрийскую колонну, гордо возвышающейся на Дворцовой площади. Красные стены Зимнего дворца и несколько людей, вместе с гвардейцами бродящих по площади, обратились в черные фигуры. И словно по шахматной доске, они перемещались плавно, будто плыли в наступающем мраке. Раздавались ритмичные шаги офицеров, свист чайников и хлынувшая из них вода. Наклонив голову, Зайцев наблюдал, опершись на ограждение моста, как гвардейцы императорской охраны запирают ворота Главного штаба. Выдохнув, Александр повернулся, чтобы двинуться в сторону дома, но заметил в десяти метрах от себя силуэт человека, и его невозможно было не узнать — это был Владимир Вебер. Он с печальным видом опирался на ограждение и смотрел в мутную воду, слегка покачиваясь. Окликнув его, Александр быстро разорвал расстояние между ними.

— Ты чего тут делаешь? — Спросил Зайцев без претензии, пожав юноше руку.

— Да просто, — замялся Владимир, стягивая с головы шляпу и сжимая её в руке, — друг на звонки не отвечает, да и вел себя странно в последнюю нашу встречу. Приехал проведать, а мне сказали, что он куда-то уехал. — Вебер качнул плечами, вздыхая, и обратился к Александру с вопросом: — А что за ситуация с минированием Академии?

Зайцев качнул плечами: — Было сообщение, но этим в первую очередь занимается служба национальной безопасности, а уж потом дело передают нам. — Владимир на это только понурил голову, после чего Александр заботливо спросил: — Как там Марк?

Владимир моментально вытянулся: — Я думал, он с тобой… Я просто со вчерашнего дня дома не был.

Лицо Вебера выглядело озадаченным и весьма смущенным, Александр понял, что, возможно, зная характер юноши, его придется ловить сачком, как трепыхающуюся бабочку, поэтому зашел аккуратно: — То есть, ты ничего не знаешь?

Владимир напрягся ещё больше, восклицая: — Что?

Пробежав взглядом по всему вокруг, Зайцев неуютно поведал, был вынужден это сделать: — Его ранили на задании вчера вечером. — Вебер ошарашенно замер, сжав руки и рефлекторно поддавшись назад, — Ранение было пулевое, но не тяжелое, с ним все нормально, он дома сейчас, мы с Яном лично его отвезли, а там уже ваш домоправитель…

— Пулевое? — Нервно спросил Владимир и заправил упавшие на лоб волосы, стирая набежавший пот, — Чёрт. — Выдохнув, он направился в сторону, где примерно был вокзал, но Александр оградил его своей длинной и крепкой рукой, указывая на часы — последний поезд отбыл полчаса назад.

— Пойдем ко мне. — Утвердил Александр, — Я тебе всё расскажу, а там и поспишь нормально. — Похлопав Владимира по плечу, он указал в сторону своего дома и практически точно. Вебер, сбавив градус волнения, рассеянно посетовал, что уже третий день ночует не дома — такое в его жизни впервые после года в пансионе при гимназии, на что Зайцев отвечал ему, что это и знаменует начало взрослой жизни.

Остановившись дома, в однокомнатной, но вполне просторной квартире Александра в середине Миллионной улицы, молодые люди быстро завели разговор, но начался он не с той темы. Налив чай и отставив чайник на плиту, Зайцев в расстегнутой жилетке заговорил: — Про Академию… ты поступать собрался снова туда, потому что что?

— Потому что из биологического общества исключили. — Ответил бегло Владимир, поднося чашку к губам, — Им образованные люди нужны, а не, цитирую: «малолетки-самоучки, что меня учить будут». Меня — его, председателя нашего.

— Не уверен, что только из-за этого. — Усмехнулся Александр и сел за стол, — Поскандалили вы там, я чую.

Владимир лишь одарил друга усмешкой, полной иронии, и всё-таки вернулся к изначальному вопросу: — Что там за ситуация произошла с Марком?

Кивнув, Александр постарался отвечать детально: — Человек совершил наводку, что в управлении Красносельского района промышляют взятками, дали указание на конкретных людей. Пришли мы, в приемной люди. Поговорили с секретарём, и люди эти начали стрелять. Мы вроде отошли в угол, видим, что они стреляют как будто друг в друга, но при этом не целятся вообще. Но видно, что это профессионалы. Мы с десятью патронами на человека вдвоем, но Марк решил, что пока опергруппа вступает, нужно прикрывать. Начали оцепление, провели купирование внешних методов побега, начали арестовывать, вроде перестрелка прекратилась. Марк вышел в тыл, а там один из стрелков. Они один на один оказались, а у Марка закончились патроны. Скрутил он его, но тут же в спину прилетело с другого конца.

— В спину?! — Воскликнул Владимир, сдерживаясь, чтобы не подавиться, — Куда конкретно?

— В поясницу, чуть правее позвоночника. — Ответил Зайцев, — Пуля не прошла глубоко, до органов не достала, только ткани и мышцы, а в остальном…

Владимир снова перебил, пребывая в изумлении и возбужденном от испуга состоянии: — Просто… У нас внизу позвоночника находится так называемый «конский хвост» из нервных пучков, и его поражение может превратить человека в инвалида. — Посмотрев в растерянные глаза Александра несколько секунд, Вебер на выдохе спросил: — Сань, как… — Но теперь перебит был он.

— Да, мне не надо было его отпускать, но ты же знаешь его. — Сокрушался Зайцев, чувствуя перманентно в произошедшем и свою вину, — Мы напарники, я не должен был уходить далеко, просто начались задержания, это нужно было координировать… — Закусив губу до белой полосы, Александр упер голову в сжатый кулак и замолчал, тревожно бегая по столу глазами.

Оторопевший Владимир не сразу спохватился. Дождавшись конца речи, он поглядел на друга сочувственно, выдавая это чувство изо всех сил своей ментальности, и успокоил: — Тебя никто ни в чем не обвиняет. — Никогда прежде не зная, чтобы Зайцев оправдывался, Владимир поднялся и уложил руку на его плече, — Это могло произойти с каждым. — Александр кивнул, старательно приходя в чувства, протер переносицу, приподняв очки, и посмотрел в окно, желая отвлечься.

Владимир решил этому поспособствовать, а за одно и утолить собственное любопытство: — А что с той девушкой, которую нашли у нашего дома?

— В больнице, жива, но в сознание пока не пришла. — Ответил Зайцев и качнул головой, возвращаясь к чаю. Вебер согнулся над столом, размышляя над сказанным, но вдруг голос подал сам Александр, в своей привычной манере: — Хвост, говоришь? Эти стрелки стреляли исключительно на уровне спины, никогда ни в грудь, ни в голову. Мы стреляли им по шляпам, чисто предупредить.

— Значит, у них была установка «не убить, но навредить»? — Догадался Владимир, — Скорее всего, они знали, что придете именно вы.

— Почему? — Закономерно, но не предавая слова друга скепсису ни в коем случае, спросил Александр. Вебер только качнул плечами, ссылаясь на интуицию. Усмехнувшись саркастично, Зайцев отмечал в этой манере ведения рассуждений обоих Веберов.

Глава 32 — "Наука и любовь"

Исчерпав заведенные темы, молодые люди пару минут сидели в тишине. Лампа возле кухонной столешницы стала неравномерно моргать, чем раздражала обоих. Зайцев, поднявшись, выключил светильник из сети и, сняв защитную пластину внизу, стал рассматривать конструкцию.

— Ты разбираешься в электронике? — Удивился Владимир и отодвинул штору, чтобы запустить хоть немного естественного света.

Александр, усмехнувшись, согласился: — Я слишком экономный для того, чтобы по пустякам технику в ремонт носить. — Загорелся фонарь на улице, в совокупности можно было обойтись уличным светом, если бы через секунду лампа не загорелась снова. Зайцев подошел к окну, намереваясь его закрыть, но услышал, что на тротуаре что-то происходит. Выглянув следом, он увидел ожесточенную потасовку, которой виновниками были трое людей. Цокнув, Александр указал пальцем в окно, резюмируя недовольно: — Пойду шугану. Что за люди? В пятистах метрах от императорского дворца.

Через секунду Владимир в замешательстве приподнялся, высматривая драку в окно. Двое окружили одного, это было похоже на избиение, третий почти не сопротивлялся. Высота второго этажа даже с ухудшившимся зрением Владимира позволяла разглядеть дебоширов, один из которых Веберу показался очень знакомым. Уцепившись за эту мысль, Владимир сорвался следом, бросив чашку посередине стола.

— Расцепились, быстро! — громко крикнул Зайцев, выйдя из парадной. Мигом подняв обескураженный взгляд на Александра, двое, явно юных парня, в черных масках, открывающих вид лишь глазам, отбросили третьего, рефлекторно отряхиваясь, и сорвались с места, по направлению к Троицкому мосту. Увидев, что следом вышел Владимир, Зайцев указал на третьего.

Вебер, мигом оказавшись возле юноши, усомниться уже не мог — это был Николай Хорошев, с подбитой скулой и кровью на губе. Переглянувшись с Александром, Владимир дал понять, что останется здесь. Не упуская беглецов из виду, Зайцев погнался за ними. Владимир, поддерживая друга под спину, окликал его, стараясь сконцентрировать его взгляд и добиться понимания обстановки. Николай небыстро пришел в себя, качаясь то и дело, словно желая перевернуться. Владимир удержал его, заправляя волосы и, вытащив из кармана чистый платок, дал приложить ко лбу. Хорошев тяжело дышал, трогая своё лицо, и, когда дыхание прервал болезненный всхлип, отозвался кроткой благодарностью.

Тем временем Александр нагнал малолетних нарушителей порядка, меж ними оставалось ничтожное расстояние. Присматриваясь и слыша их ещё не окрепшие голоса сквозь свистящий в ушах ветер, Зайцев старался запомнить их. Дорога вышла на набережную. Перемахнув через возведенные ограждения Троицкого моста, парни мигом взобрались на поднимающуюся платформу. Александр затормозил, наблюдая за их быстрым перемещением, прикидывая в голове сколько ему не хватило метров, чтобы схватить обоих за волосы. Но оба беглеца ловко, с завидным энтузиазмом, перепрыгнули на вторую часть ещё не разведенного до конца моста и скрылись за его сводами. Зайцев, нервно выругавшись, выловил явившихся служащих патруля охранной полиции — объяснив ситуацию, он удалился. По пути к дому, он старался не отводить себя от мысли, сравнивая произошедшее со случаем три дня назад. Скоро вернувшись назад, Александр наблюдал картину из трясущегося окровавленного юноши и друга, согнувшегося над ним.

— Давайте в квартиру поднимемся. — На выдохе предложил Зайцев и, смахнув с лица усталость, направился в сторону парадной. Владимир помог Николаю подняться.

Усадив Хорошева на стул, Александр спрашивал подробности — кто это был и по какой причине, но, не получая ответа, а только испуганный взгляд, обратился к Веберу. Николаю мероприятие явно начинало напоминать допрос, потому Владимир счел правильным представить их друг другу. После слов о том, что Зайцев полицейский, Николай быстро закивал, явно вспомнив случай с допросом два года назад. Выглядел он встревоженным, кровь сочилась по его щеке, падая на салфетку и бинт со спиртом, принесенный Владимиром.

— Кто это был? — Спросил Зайцев, стараясь не пугать юношу пристальным взглядом и громким тоном.

Кашлянув, трясущейся рукой поймав салфетку и резко стерев кровь с лица, оставив полосу до уха, Николай, запинаясь, рассказал: — Деньги вымогали, просто с ничего пристали, я им сказал, что у меня ничего нет, а они не поверили. — Он опустил голову и всхлипнул.

Александр выхватил с полки свой блокнот и, не отводя от Хорошева настороженного взгляда, стал записывать показания, параллельно интересуясь: — Ты же недалеко от Варшавского живешь? — Николай кивнул, — Чего так далеко от дома в такое позднее время делал?

— Просто гулял. — Занервничал вновь Хорошев, приглаживая волосы на затылке.

Видя состояние друга, Владимир, у которого и без того на его счет были великие переживания, пододвинул табурет, садясь рядом, и спросил осторожно: — А я тебе звонил вчера, ты сбросил трубку почему?

Тут Николай плавно поднял голову и отчетливо ответил: — Я не помню, чтобы мне кто-то звонил. Во сколько это было? — Владимир указал пять часов вечера, — Меня даже дома не было в это время. — Вебер отрешенно качнул головой, странно глядя на друга. Николай колебался, ему было страшно некомфортно, потому каждая его фраза сопровождалась тем, что его кисть выворачивалась. Даже под столом это невозможно было не заметить — сустав хрустел слишком громко, а в устоявшейся тишине это было ещё привлекательнее слуху. Зайцев замечал это, смотрел под стол и видел, что с каждым мгновением рука Николая содрогается всё чаще, и от кистей тик переходил выше — начинало легонько дергаться плечо, а вслед ему к этому плечу жалась голова. Безжизненный взгляд юноши внушал тревогу. Вдруг Хорошев прикрыл лицо рукой, второй придерживая трясущуюся руку. Владимир опешил, но касаться друга боялся. Своей зоркостью Зайцев заметил, как в секунду дернулась правая часть лица, перед тем как Николай закрыл его.

Хорошев отказывался от любой помощи, но на стакан воды согласился. Отняв руку от лица, он резво прибрал к себе распадающиеся борты пиджака и переглянулся с Владимиром. Вебер смотрел на друга с сочувствием и непониманием, как бы вопрошая: «что с ним происходит и как ему можно помочь?». В его глазах читалось отчаяние, пока Николай отвечал ему почти с улыбкой, трагичной и тоже сочувственной.

Когда Владимир поднялся, чтобы убрать аптечку, их взгляды в секунду разорвались. Зазвенела подставка графина на столешнице, а вслед этому порыв ветра, от закрывающейся двери — Николая в квартире и след простыл. Александр оставил стакан, вырвался вперед, но обернулся к Владимиру и спросил: — Догнать? — Поджав губы, Владимир отрицательно помотал головой.

— Я вообще не понимаю, что с ним происходит! — Воскликнул Вебер, захлопывая крышку аптечки. — Мы не виделись полгода, и с виду же всё такой же, но что-то в нём поменялось. Успокоительные начал пить, в квартире чисто, как в нетронутых покоях, а он сам с этими тиками, а теперь…

— Ты к нему ездил сегодня? — Спросил Зайцев, в знак поддержки положив руку на плечо Владимира, тот кивнул, — Не рассказывал ничего?

— Я помню, что он усомнился в том, что станет адъюнктом. Экзамены, я знаю, он сдал хорошо. — Задумался Владимир, — И то, что его отец перестал содержать после выпуска. — Александр качнул плечами, все также не ставя слова друга под какое-либо сомнение. После недолгого разговора, молодые люди решили отходить ко сну. Из открытого окна доносился визг чаек и едва слышный звон церкви, венчающей своими колоколами каждый четный час.

***

Рано утром Владимир проснулся от красочного, совершенно неразборчивого сна и звука закрывающейся двери. Успев за последнее время ассоциировать подобное пробуждение с чем-то подозрительным, он подскочил, но увидел озадаченного внезапным подъемом Зайцева, показывающего сверток со свежим хлебом.

— На первом этаже потрясающая пекарня открылась не так давно, чёрт бы их побрал. — Сказал Александр, проходя к столу, — Каждое утро перед открытием пекут хлеб, так запах на весь район слишком манящий.

Пока Зайцев резал хлеб, восхищаясь, Владимир, понимая, что больше не заснет, выдохнул и натянул рубашку. Свернув плед и повесив его, как было, на спинку дивана, Вебер направился в ванную. Расчесавшись пальцами перед зеркалом неряшливо, Владимир вдруг заметил на полке ключи с декоративным брелком. Изнемогая от любопытства, Вебер заглянул в сторону кухни и спросил: — У тебя машина появилась?

Александр усмехнулся, складывая нарезанный хлеб под прозрачный купол, после чего согласился: — В наследство от отца досталась, что весьма удивительно. Машина восьмого года, не думаю, что он ей пользовался.

— Это от того отца, который тебя в армию хотел засунуть против твоей воли? — Парировал Владимир, опершись спиной к углу. — Что за машина?

— Руссо-Балт, из Латвии прямиком. Сейчас проводят какие-то работы, но сказали, что к концу месяца доставят. — Похвалился Зайцев, но тут же переменил тон на более удрученный, — Вот так, вчера впервые за тринадцать лет семью увидел, но сказать, что что-то поменялось, кроме их возраста? Ничего. Всё те же угрюмые лица, не способные ничего сказать дельного взамен.

Владимир подошел к столу, рассуждая: — По-хорошему, они тебя на произвол судьбы бросили. Остаться в семнадцать лет просто одному, без опыта, связей, денег. Этого им хотелось, когда они восьмерых нарожали? Девать некуда? — Понимая, что сарказм здесь не к месту, Вебер поник.

Наблюдая за юношей, Александр сердечно усмехнулся, отвел взгляд, заговорив: — Какой смысл в семье, если там любви нет? Я её в жизни не знал. Чтобы мама или отец подошли и просто обняли, поцеловали… ни в жизни. Только нравоучения и отцовские подзатыльники. Поэтому, оказавшись в одиночку, я не растерялся, сокрушаясь, что мне чего-то не дали. По сути, я вырвался на свободу, и не так, как мой старший брат — таблеток наглотался и повесился… Я им вчера и сказал, что не держу на них зла. Что было, то было, я счастлив. Семью, правда, строить не умею, да мне и не с кем. — Зайцев нескрытно и горько посмеялся своим мыслям и тут же их озвучил: — В понимании общества, то, что я могу построить, семьёй не считается, так, извращение для психопатов.

Сочувственно глядя на друга, попеременно моргая, как котенок, Владимир отмел его последнюю фразу, трогая за плечо в качестве поддержки. Тема отношений — именно она могла выбить Зайцева из колеи. Улыбка с его лица мигом пропала, а глаза наполнились отчаянием. Владимиру было тяжко видеть это.

Сглотнув неприятный осадок, Вебер заговорил смятенно: — Любовь можно желать, а отношения построить, если оба человека этого хотят. Мне ли тебе рассказывать, каково это — стремиться к любви, но при этом никак этого не добиваться? Это Марк у нас недотрога-скептик, для которого отношения — лишний бонус к и так занятой работой больной голове. Я не хочу, как он, нетронутый к тридцати годам. Я и другого отношения к этому совершенно. Понимаю, конечно, что любовь не выбирают, но хочется чего-то такого… настоящую любовь, чтоб на всю жизнь, чтобы захватывало дух и сердце, чтобы при взгляде на эту девушку мне хотелось горы сворачивать. Но из-за глубочайшего притеснения к науке, мне кажется, что я скоро совершенно потеряю в это веру…

— Наука мешает? — Резюмировал заинтересованно Зайцев, — Так и ищи такую девушку, чтобы тебе хотелось горы в этой самой науке сворачивать, чтобы ты в её честь какое-нибудь вещество назвал, а об этом по всему миру говорили. Сам сказал — это в твоих руках. — Посмотрев на Александра пару секунд с интригой и легким мандражом, Владимир улыбнулся.

— Пока что, единственная любовь, которую я получаю взамен — это от Марка. — Сказал Владимир отвлеченно, Александр кивнул, — Но это совсем другое… — Переведя взгляд на часы, юноша зафиксировал восемь часов утра, после чего, пожав Зайцеву руку, поблагодарил его за приём, дополняя по дороге к вешалке: — Бегу проверять нашего раненного. — Совсем скоро он ушел, а Александр стал собираться на работу.

***

Утром проснулся и Марк, на диване в своем кабинете, весь вчерашний день проведя, практически не вставая. Эта тенденция весьма его угнетала, но врач настоятельно просил первые дни поберечься. Заказав у мастера трость, Марк подозревал, что сейчас придется обойтись без неё. Аккуратно поднявшись, Вебер осмотрел свою перевязку и, повернувшись за расческой, не почувствовал такой же боли, какая сопровождала его последние два дня. Эта находка улучшила ему настроение. Поднявшись с опорой на стол, Марк выглянул в приоткрытую дверь и решительно рассудил — состояние волос оставляло желать лучшего, потому, так как мыться целиком ему запретили, Марк решил хотя бы помыть голову. Затея была весьма авантюристичной.

Сгибая только шею, было реальным произвести манипуляции над раковиной, только лишь длина волос усложняла процесс и мешала течь воде. Быстро уставали руки. С перерывами на отдых, с залитыми водой и мылом глазами, через сорок минут Марк выпрямился, точно проклиная себя за это решение. В этот момент приоткрытая дверь в ванную скрипнула, и, развернувшись, Вебер увидел несколько озадаченного Егора Феликсовича.

— Я уж думал, что-то случилось, а Вы как обычно… — Беззлобно, но встревоженно отозвался домоправитель и на интерес Марка ответил: — Ведомости по кварталу составил, надо в управление отвезти, да в налоговую, в город, зашел Вас предупредить. — Марк кивнул, распуская полотенце и начиная лениво сушить волосы, на что всё ещё пребывающий в недоумении Некрасов, уходя, заворчал: — Пулевое ранение, а Вы ещё голову моете… — Марк только улыбнулся.

Вернувшись в кабинет, продолжая нерасторопно сбивать влагу с волос, Марк параллельно их расчесывал и разглядывал состоявшийся бардак на столе. Осмотрев в принципе комнату с пристрастием, Вебер цокнул, всё ещё вытирая волосы и расхаживаясь. Боль тупо отдавала по всей правой ноге, из-за этого струилась импульсом выше, к плечу и голове. Перевязка смотрелась чуждо, на теле роскошном, крепком, насыщенным здоровым тоном кожи, ровном и практически идеальном. Сейчас Марк смущался, не имея привычки расхаживать дома с оголенным торсом, но одежда давила, стесняла движения ещё больше, да и совет давать ране воздуха тоже никто не отменял. Вебер радовался, что сейчас лето, иначе зимой с тем отоплением, что пока доступно в их доме, он бы замерз напрочь.

Прошло несколько минут. Не успев толком сесть, Марк услышал быстрые шаги за дверью и следом — её резкое открытие. В кабинет ворвался стремглав Владимир и, увидев даже не лежащего брата, с перевязкой на поясе, оперся руками в колени и выдохнул.

— Ты со станции бегом бежал? — Иронизировал Марк, расправляя волосы перед зеркалом, но тут же послышался его знакомый, грозный, почти армейский тон в таких ситуациях: — Ты где ночевал три дня?

Наладив дыхание, Владимир, не обращая по первости внимания на слова брата, осмотрел его, проверил, что повязка свежая, интересуясь: — Подкладку на ранение спиртом не смачивали? Тут лучше календула или перекись, на крайний случай, чтобы обеззараживать.

— Слышишь, Гиппократ, — сквозь смех смутился Марк, — ответь на вопрос.

Скрестив руки на груди, Владимир с привычной ему привередливой гримасой стал рассказывать о каждой ночи в обратном порядке: — Сейчас я от Зайцева, вчера вечером встретились, он мне про твоё ранение рассказал, а потом позвал чай выпить, там я уснул. Позавчера я в принципе не спал, так, бродил, а вечером, когда в Академию не попал, меня Хорошев нашел, или я его? Не знаю. В общем, не бродяжничал.

— Нет, ты бродяжничал, — парировал Марк, — у тебя свой дом есть, в чем была проблема взять извозчика? — Владимир показал жестами пустые карманы, а извозчики до пригорода всегда стоили дороже билета на поезд. В знак воспитания, холя, Марк дернул перед шляпы брата вперед, приговаривая шутливо: — Я даю тебе карманные, ты их на концентраты пускаешь, в лавках уже волнуются не запойник ли ты. — Выпрямившись, Марк почувствовал боль, как искру, воспалившуюся в пояснице — от долгого стояния без опоры. Владимир, ни коим образом не обижаясь на всё вышесказанное, в тревожно-приказном порядке отправил брата на диван.

Бережно опустившись спиной на подушку, запрокидывая голову назад и долго выдыхая, Марк осмотрелся, пока Владимир складывал оставленное на кресле полотенце и расправлял плед, и заговорил с тяжестью, вкладывая в эти слова накопившиеся эмоции: — Я сам виноват. Я — глава опергруппы, должен был просчитать все риски, а в итоге повел себя нерасторопно, и вот результат. Почти подставил всю группу, случись это раньше, а не вовремя задержаний.

Владимир, занимающийся наведением порядка, тут же переменился, медленно, от чего очень агрессивно выпрямляясь, и, посмотрев на брата весьма осуждающе, сказал: — Ты издеваешься, что ли? Марк, ты полицейский, а не Господь Бог, чтобы видеть всё наперед. — Разведя руками в гневной растерянности, Владимир воскликнул, даже не глядя на отрешенного Марка: — Нашлись два виноватых на мою голову! Саня тоже себя виноватым считает за твоё ранение, переживает до трясучки, я его никогда таким не видел.

— Он-то тут причем? — Удивился Марк, но Владимир только встряхнул плечами. Марк отвел взгляд, приставляя руку к лицу, чувствуя то ли ещё сильнее нахлынувшее чувство вины, то ли приятное ощущение доверия и заботы.

— Лежи, пожалуйста, если что-то надо, я всё сделаю. — Сбавив пыл, сказал Владимир, но, собираясь на выход, оговорился: — Я с Калининым тут встретился, зовет нас в гости. Сказал, как возможность появится, созвониться. — Не задавая лишних вопросов, Марк согласился и прибрал к себе подушку, выражая желание подремать. Владимир прикрыл дверь и ушел к себе.

Прокручивая в голове всё, что произошло за последние дни, он снова вернулся к сумке с зимними вещами и переданными деньгами. Никогда прежде не видя их воочию, Владимир очень удивился, когда из конверта показались ассигнации. С другой стороны, банк другими не выдавал, особенно накопительные счета. Банкноты были крупными, поэтому считать их было просто. Сложив полученное в голове, Владимир завис в шоке, выпуская из рук сумму в сто тысяч рублей ассигнациями, что на золотые рубли состояло в двадцать две с половиной тысячи — по рассказам Зайцева, его квартира стоит в половину меньше. В запредельном изумлении отползая от этого состояния, Владимир глубоко в душе понемногу осознавал, что на протяжении пяти лет лежало под его кроватью под свитерами. Приходя в себя, Владимир быстро убрал деньги обратно и, выдохнув, решил показать всё Марку. Заглянув в кабинет, юноша понял, что брат уже спит, и с трагичным видом отправился к себе.

Глава 33 — "Громкое известие"

Утром в доме Веберов всегда творилась суета, как и сегодня, когда приходил мастер по дереву. Помимо того, чтобы наконец заменить старые подоконники и отполировать испорченные временем перила на лестнице, он принес трость, которую экстренно смастерил по заказу Марка. Отпустив мастера, Егор Феликсович долго ругался на его неряшливость и невежество. Марк же привыкал к своему новому аксессуару, расхаживаясь параллельно, пока Владимир, сидя на диване, зачитывал постановление Естественной Академии для зачисления. Приказ вышел недавно и Владимиром был получен практически оригиналом.

— Гляди, абитуриенту необходимо предоставить справки о полном гимназийном образовании, основу для поступления, рекомендательные письма, а также заявленное исследование! — Читал Владимир с эксцентричным акцентированием, выделяя каждую позицию голосом, после чего выдал смешок, расплываясь в улыбке, — Графья, ей-Богу, набор не в университет, а в Императорскую гвардию.

— Так у тебя же была эта… — Заговорил Марк, переставив трость с ковра на паркет осторожно и, убедившись, что она не скользит, оперся на неё полноценно, отпустив кресло, за которое прежде держался, — спиртовка, так ты её назвал? Чем тебе не исследование? Придумал удобную вещь для опытов.

— Ага, — парировал Владимир, поджал ноги к телу и махнул рукой, — профессора в Академии её ещё два года назад засмеяли, только Зубцову эта идея понравилась. — Глянув на Марка, что расправил плечи и грозно переставил трость, Владимир увидел, как брат качнул плечами с видом, отражающим мысль — «тебе должно быть всё равно». Наблюдая ещё минуту за тем, как Марк расхаживается, а затем начинает подбирать какие-то вещи со стола, перекладывая их, Владимир заподозрил неладное, сразу же заметил на вешалке возле стола только что отглаженный костюм и возмутился: — А ты куда собрался?

Марк выдохнул нервозно и, подняв трость, отчего Владимир рефлекторно пригнулся, сказал: — Я устал сидеть дома, я не ты, чтобы неделями из дома не вылазить и быть от этого довольным. На больничном с постельным режимом я позеленею от четырёх стен.

— Тебе что сказал врач? Неделя постельного режима, минимум. — Ругался Владимир, — А прошло только четыре дня.

— Почти пять, я чувствую себя отлично. — Сменив вид на более раскрепощенный и кроткий, Марк дополнил: — В конце концов, мне же надо трость обкатать.

Пробрав брата недоверчивым взглядом пару секунд, Владимир вскочил с дивана, одернул рубашку и заявил: — Хорошо, только одного я тебя не отпущу. — И широкими шагами, как иногда ходят капризные дети, ушел собираться.

Вернувшись через десять минут, Владимир лицезрел перед собой брата в самом элегантном виде. Грациозно обхватив рукоять трости, украшенной простым перламутровым орнаментом, Марк шагнул вперед с легкостью, словно трость заменяла ему больную ногу. В сочетании с его любимым темно-синим костюмом в тонкую полосу, дубовый ствол, покрытый лаком, переливался на свету, обнажая на верхнем шафте окрашенный всё тем же перламутром резной узор. Волосы аккуратно заплетены в слабую, пышную косу, из которой заколкой был собран пучок. Марк подозрительно глянул на брата и склонил голову вбок.

— Ты такой солидный с тростью, прям не штабс-капитан, а целый полковник, не меньше. — Смеясь, посетовал Владимир. Марк оценил его юмор, но весьма снисходительно, пихнув брата в плечо, он проследовал в коридор и направился к лестнице, наловчившись и обращаясь с тростью, как опытный, некогда раненный солдат. Ещё недолго посмотрев Марку вслед, Владимир прихватил из комнаты шляпу и поспешил за ним, хваля его сноровку и выдержку.

***

Ян Юровский вернулся в отделение к одиннадцати часам утра. Так и не имея возможности попасть в свою съемную квартиру, он пытался достучаться до управителя дома и арендодателя, но все они даже не хотели разговаривать об этом. Сослались на невозможность поспособствовать в сложившейся ситуации, но разъяснять ситуацию не удосужились. Ян бросил попытки и был готов расторгнуть договор об аренде.

Его дом находился на углу набережной Мойки и Прачечного переулка, где уже давно шел ремонт, перестройка домов и попытки переделать особняк под многоквартирный дом. Юровский сокрушался, что выбрал не самое удачное место, но очень близкое к работе. Снял он эту квартиру недавно, пару лет назад, до этого он жил почти на окраине, на север от Смольного через Неву. Тот доходный дом ушел под предприятие, поэтому предложение на Мойке стало идеальным и как никогда подходящим.

Идя от дома до отделения пешком, Ян с удивлением наблюдал за большим количеством людей, снующих по набережной, повозки с министерскими пломбами и личные кареты высокопоставленных чиновников. Достигнув филиала издательства и продавца, распространяющего утренние газеты, Юровский, протолкнувшись сквозь толпу беснующихся господ, получил номер за три копейки и, кажется, понял причину переполоха. Звенели колокола кортежей и церквей с другого берега реки, вся столица стояла на ушах.

Зайцев покамест, не имея привычки решать личные вопросы в рабочее время, сидел в кабинете и принимал доклад по расследованию дела о пропаже драгоценностей графини Кудрявцевой. Младший унтер-офицер, помощник следователя Громова, занимающегося этим делом, без запинок разъяснял положение дел, перспективы расследования и планы руководителя.

— Роман Михайлович сейчас как раз проводит допрос камеристки графини, она, как ответственная за хранение личных вещей, может быть воспринята следствием, как подозреваемая. — Заключил унтер-офицер.

Александр высказал напоследок: — Составьте подробный план со слов потерпевшей, версии и людей, которые могут что-то знать: соседи, сожители, она явно живет не одна. — Унтер-офицер кивнул, поклонился и двинулся к выходу, чуть не столкнувшись там с Яном. Зайцев заметил его и вопросительно качнул головой. Юровский стремительно вошел в кабинет, прикрывая дверь от шумных, перемещающихся туда-сюда подчиненных, и сказал с восторгом, положив перед другом номер газеты: — Калинина министром иностранных дел назначили.

Пробежавшись по заметке журналистов об этом событии, Зайцев поднял к Яну обескураженный взгляд, улыбаясь скорее истерически. Юровский ухмыльнулся тоже, в своей манере шутя: — Теперь у Веберов такая великая крыша. — Александр только прищурился, сдерживая смех.

В это же время карета остановилась около отделения. Владимир, выглядывая в окно, обратился к явно недовольному свалившейся на него опекой Марку с вопросом: — Мне пойти с тобой? — На что Марк без слов показал трость, что уже является ему огромной помощью, Владимир смирился и, объявив, что прогуляется по набережной пока что, вышел из кареты. Марк спустился, придерживаясь за перила, отдал кучеру деньги и прошел до крыльца, оглядываясь, не видит ли кто его хромоты ненароком, хотя, при всем, с тростью он даже чувствовал себя увереннее.

Как только он вошел в коридор, дежурный секретарь обратился к нему с радушным приветствием, интересуясь самочувствием. Получив информацию, что Зайцев и Юровский в кабинете, Марк направился туда.

— Я и не понял, откуда такая спешка, суета, а оно вот что! — Делился впечатлениями Юровский с упоением, но после вопроса Александра про квартиру, сменил эмоцию на самую гневную и начал материться по-польски: — Aby ich wilki w lesie zjadły, diabły![1] Им говоришь: «Я плачу за эту квартиру, почему я не могу в неё попасть?», а мне в ответ: «Это не наша вина, но рассказывать и объяснять мы вам ничего не будем». Дурдом.

Разговор их прервала открывающаяся дверь, а вслед ей громкий и приятно знакомый голос: — Твои выкрики, Ян, из коридора слышно. — Увидев Марка, Зайцев радостно сорвался с места и осторожно обнял друга. Ян довольно отклонился от стола, рассматривая Вебера с ног до головы, и подчеркнул игриво: — Ты такой важный с этой тростью, тебе очень идет.

Пройдя в центр комнаты, Марк претенциозно, тоже не лишенный чувства юмора, ответил: — А можно было раньше об этом сказать? А не ждать, пока трость станет необходимостью? — Юровский рассмеялся и пожал Марку руку.

За чаем, Марк просил рассказывать новости за последние дни. Ян парировал, что Вебер болеет так быстро, что ничего не успевает случиться. Зайцев поведал о двух успешно раскрытых делах вкратце, немного четче понимая специфику вопроса и вид требуемого ответа. Выслушав, Марк перешел на глобальный масштаб.

— А тут у нас новость одна. — Сказал Александр, перетащил газету со своего стола и повторил заголовок: — Ивана Сергеевича Калинина министром иностранных дел назначили... — В его голосе прозвучал некоторый скепсис по отношению к новости, и Марк поддержал этот настрой.

Не веря своим глазам, Вебер вчитывался раз за разом в заметку и, даже не пытаясь уложить эту информацию в голове, изумленно посетовал: — Сазонов ушел в отставку? У него даже не было для этого повода. Ушел и сам предложил его кандидатуру?.. Странно, насколько мне известно, Калинин никогда не метился в министры, по крайней мере он так говорил. — Марк выдохнул, — Ладно, в любом случае, этот разговор просто пальба в воздух.

Прерывая растерянное причитание, Ян предложил: — Сам у него и спросишь при встрече, я думаю, для любимых крестников он найдет окошко. — В устоявшейся паузе, Ян вдруг вздохнул осознанно от пришедшей мысли, и выдал: — Вспомнил! Вчера приказ пришел, нам нового стажера переводят в отделение. Младший унтер-офицер Исаев из младшего офицерского корпуса.

Марк заинтригованно осмотрел друзей и обернулся на часы: — Двенадцать? Я так понимаю, у них сейчас дневное построение?

— Ты посмотреть хочешь? — Догадался Александр и, рассудив, что полкилометра отсюда не особенно большое расстояние, согласился.

Младший офицерский корпус занимал большое здание в одном конце площади, и второе, поменьше, напротив, с открытым бельэтажем с внешней лестницей. Полицейские со служащим преподавателем корпуса поднялись наверх, пока на площади шло построение из сорока юных офицеров, выполняющих указания командира с филигранной точностью и скоростью. Обратившись к офицеру, прижимающего к себе ведомость, Марк спросил, не отрывая взгляда от процесса тренировки: — Кто из них Исаев?

Офицер указал на юношу, стоящего в самом конце строя. Ян, опираясь на перила балкона, пригляделся и удивился искренне, оборачиваясь: — Он что, казах? — На что офицер согласился, разворачивая ведомость и сообщая, что полное имя юноши — Амир Довлатович Исаев. Марк дернул бровями с предвкушением.

Александр, поправив очки, понаблюдал за происходящим на площади и высказался: — Видно, что старается, да и выглядит хорошим парнем. — Зайцев покосился на Марка с улыбкой.

— Когда он поступит в наше распоряжение? — Поинтересовался Вебер, на что офицер отозвался коротко, что Исаев сам придет к ним после обеда со всеми документами. Согласившись, Марк предложил вернуться в отделение.

***

Во время учебы среди младших офицеров, Амир Исаев прослыл как трудолюбивый, исполнительный юноша, Его работу в полиции предопределил он сам благодаря тому, что стажеров по договору отбирают по двум критериям — выносливость и желание. Дав росткам гуманизма в русском обществе прорасти, Марк уже через час принимал Амира в своём кабинете. Исаеву было восемнадцать лет — в его темных, нешироко раскрытых глазах горел огонь из детской искренности и восторга. Стоя перед Марком по стойке смирно, Амир все время осматривался, старательно, украдкой, но это всё равно было заметно. На Вебера он тоже смотрел с неприкрытым восхищением и очень волновался.

— Младший унтер-офицер Исаев, поступил в ваше распоряжение. — По уставу представился Амир без запинок, положил на стол свои документы и вытянулся, расправляя грудь, словно мост.

Полюбопытствовав в документах несколько секунд, Марк краем глаза заметил, что юноша всё ещё стоит, не шелохнувшись, подняв подбородок так, что почти не было видно лица, и усмехнувшись кротко, Вебер сказал: — Мы не на строевой, так что можешь вести себя естественно.

Опустив голову, Амир удивленно моргнул и растерянно расслабил руки. Повертев головой, словно проверяя не отвалится ли она, Исаев услышал предложение Марка рассказать о себе и, кашлянув коротко, заговорил: — Родился в Верном в тысяча восемьсот шестом, мой отец военнослужащий, ветеран русско-японской войны, кавалер ордена Александра Невского. — Прервавшись, он ещё немного расслабил связки и стал говорить ровнее, — Отучился в школе до седьмого класса, в Петербург поступил в кадетское училище при младшем офицерском корпусе, с одиннадцатого года воспитывался в самом младшем офицерском корпусе.

Марк заметил в связке бумаг рекомендательные письма, характеристики с мест учебы, личную карту — судя по ним, Амир был идеальным человеком, разве что несколько застенчивым, но подобная характеристика значилась за тысяча девятьсот восьмой. У парня был красивый почерк, грамотная русская речь без акцента, но предстояло ещё увидеть его в деле. Поднявшись с кресла, Вебер, опершись на трость, осмотрел Амира без лишнего давления и сказал: — Надо придумать тебе работу, стажёр. — Наклонив голову так, что челка чуть сильнее свалилась на глаза, Марк спросил: — Трудности любишь?

Амир уловил тон разговора, широко улыбнулся, расправив плечи, и ответил гордо: — Я к ним готов. — Марк расплылся в улыбке, видя перед собой юношу без хвастовства и лукавства, и протянул ему ладонь для рукопожатия. Исаев быстро смекнул и пожал начальнику руку. Он был поистине счастлив наконец быть при деле.

В кабинет заглянул Зайцев. Увидев Амира, он доброжелательно кивнул в приветствие и также пожал ему руку, вслед чему Марк представил его: — Это поручик Александр Евгеньевич Зайцев, мой заместитель, начальник отдела документации.

Посмотрев на лучшего друга радостно, Александр обратился к Амиру: — Ты пока осматривайся, привыкай, с коллегами познакомься, они обычно на заднем дворе. — Исаев намек понял и, отдав честь, удалился, упорно напоминая себе, что он не в армии и чуть расслабляя натянутый и широкий шаг. Марк, снова вернувшись на место, обернулся к Зайцеву с вопросом. Александр, подойдя к столу, положил на стол друга рапорт и резюмировал сквозь зубы с недовольством: — Второе сообщение о минировании Естественной Академии за неделю. — Марк опасливо глянул на Зайцева и остервенело выдохнул, размышляя в чем может быть причина — ведь первое сообщение оказалось ложным.

***

Владимиру нравился центр города в свой самый оживленный час. Можно было видеть множество людей, не трогающих тебя, поскольку им хватало своих собственных проблем. Ощущение хаоса было Владимиру неприятно, но небольшая суета порой шла на пользу, взбадривала нервы и позволяла прочувствовать жизнь такой, какая она есть вне уютных стен дома. Окромя то, что такое увлечение было не самым этичным, Владимир любил невольно подслушать чьи-то разговоры, увлечься их подробностями, но не чтобы быть в курсе сплетен, витающих в светском обществе, как иногда делают дамы с огромными веерами — их Вебер с усмешкой называл «шторкой-инкогнито», а для развлечения, позабавить свою фантазию. Но иногда его пристрастие даже шло на пользу.

Дойдя до угла набережной Мойки с Прачечным переулком, Владимир заинтересованно смотрел в сторону дворца Юсуповых — это местечко привлекало Владимира своей вычурностью, но при этом строгой и приятной глазу отделкой. Выглядывая, сколько сегодня экипажей прибыло к одному из самых богатых родов Петербурга, Вебер не сразу заметил, как мимо него промчалась карета, почти зацепившая его боковиной. Дернувшись и выругавшись некритично для приличного общества, Владимир перешел на другую сторону дороги, к домам и, на подходе к Прачечному переулку, не прекращая ни на секунду прислушиваться, уловил знакомый голос. Осмотревшись, Вебер приметил кортеж из трех карет, припаркованных возле дома №90. Владимир хмыкнул, прижался к стене противоположного дома и осторожно, как партизан, выглянул — из кареты вышел председатель Всероссийского биологического общества Фёдор Георгиевич Кудин.

Человеком он слыл в обществе не самым приятным — собрал вокруг себя самую настоящую свиту, самомнение близилось к императорскому уровню. Ему было около сорока, его заплывшее не свойственными возрасту морщинами лицо обрамляли темные волосы и бакенбарды, он не всегда был чисто выбрит, но старался поддерживать чистоту лица, поскольку отрастить что-то пышнее козлиной бородки он не мог. Роста он был среднего, даже ниже Владимира, хотя носил специальные подкладки под каблук туфли, чтобы казаться выше. Одевался, как и многие чиновники своего поколения, по старой моде, кичась лишь глянцевыми лацканами короткого фиолетового пиджака. Характер имел скверный, не терпел несогласных, но при этом не имел достаточного влияния, чтобы загубить этих людей, и был весьма скандальной личностью.

Конфликт с Владимиром зародился в самом начале, когда Кудин пришел и безо всяких выборов встал на должность председателя общества, а этому, кроме Владимира, никто и не пытался препятствовать или задавать вопросы. Всех всё устраивало, а Вебер, исходя из своего обостренного чувства справедливости, пытался поднять это обсуждение. В итоге общество медленно переходило на сторону Кудина и осуждало Владимира за разжигание конфликтов не на научной почве. С самого первого дня Кудин всячески провоцировал, игнорировал Вебера, в первую очередь, как Владимир сам считал, из-за возраста. В свою очередь, Владимир стал игнорировать председателя, и в конце концов вступил с ним в открытую перепалку за пару дней до своего исключения. Этот вопрос, кстати, решался через общее голосование, где только один голос из тридцати был «против».

Не желая, чтобы Кудин и его приспешники его заметили, Владимир вжимался в стену, но ухом тянулся в сторону переулка, желая услышать их разговор. Ему повезло, что Федор имел дурную привычку говорить не по делу громко и экспрессивно. Так, Владимиру удавалось его прекрасно слышать.

В окружении своих друзей, Кудин не стеснялся в выражениях. Закурив трубку, Федор фыркнул презренно, выпуская пар: — Чисто экспериментальным путем стоило убедиться в том, что общество необходимо очищать от всякого рода неблагонадежных лиц. — Говорил он высокомерно, со страстью, — Я занимаюсь этим в обществе. Как порядочный руководитель.

Владимир, отвернувшись слегка, огрызнулся еле слышно: — Руководитель! Научное общество не нуждается в руководителе, особенно в таком, как ты…

— Согнал с места этого малолетнего сорванца Вебера, безродного полицейского отпрыска, — сказал Кудин с уничижительным выражением лица, явно зло и недовольно, — честно, если бы не его брат старший, полиции и Сенату жилось бы спокойно, а так… превратили полицию в черт знает что, ни в какую не идет на контакт. Надеюсь, это скоро изменится.

Вскипая до скрипа зубов, Владимир еле сдерживался, чтобы не запульнуть в холеного председателя чем-нибудь тяжелым. Придумав по его душу тысячу оскорблений от самых невинных до тех, за которые не пустили бы даже в Ад, истерически открещиваясь, Вебер был прерван раздавшейся сиреной. По набережной зашевелилась скоро полицейская карета, и Владимир, словно чувствуя что-то, ринулся назад, к Четвертому отделению, плюнув и махнув на нерадивых биологов трижды.

[1] (пол.) Чтобы их волки в лесу съели, дьяволы!

Глава 34 — "Заручаясь поддержкой, помни о себе"

Огибая стремящихся навстречу господ, придерживая шляпу, Владимир добежал до парадного крыльца отделения и увидел собравшуюся группу офицеров. Поздоровавшись с ними кивком, Вебер проводил их взглядом растерянным и недоуменным. На крыльце появился Марк, Владимир тут же выдохнул и оперся на стену плечом.

— Я думал, что-то случилось, полицейские проехали, а тут ещё эта ватага. — Поделился Владимир, пытаясь отдышаться.

Марк спустился, глядя на взбудораженного брата подозрительно, и, садясь на скамью возле лестницы, с озадаченным и утомленным видом окликнул Владимира: — Ты в курсе, что Калинина министром иностранных дел назначили?

Владимир медленно перевел взгляд на Марка, мгновенно преобразился в лице и выпалил изумлённо: — Да ладно? — Он выдохнул отрешенно, — Мы же виделись с ним неделю назад, он ничего не говорил. Это же становится известно гораздо заранее, я прав?

— Прав, — закивал Марк, задумчиво косясь в землю, — хотя, в принципе, так оно и должно быть… Он в отделение дозвонился, зовет нас с тобой на беседу. Он же теперь должен действовать максимально официально.

Слыша в голосе брата какое-то сомнение, граничащее с крайним неудовольствием, Владимир постарался поддержать настроение, парируя: — Вот оно как! А когда тебя до начальника отделения полиции повысили, ты так выделываться не начал, а тут уже к родным крестникам по официальным депешам в гости. — Марк только усмехнулся мрачно и указал тростью в сторону извозчика, подпихивая брата.

Иван Сергеевич Калинин, помимо всяких служебных квартир, выделяемых министерством, имел в России три объекта недвижимости во владении: первой был небольшой дом под Петербургом в Павловске, который, по слухам, был передан Ивану Сергеевичу в наследство от матери — он был единственным ребенком в семье, и войны за наследство не знал и в помине. Второй была квартира в Москве на Арбате — его личное приобретение, называемое им самим подарком на свой сорокалетний юбилей. Основным же его жильем была квартира в доходном доме на Каменноостровском проспекте — целый этаж элитных апартаментов. Во владении было десять комнат, большой зал для приема гостей, прислуга из десяти человек. Калинин жил один и, в отличие от Константина Вебера, об уюте и безопасности семьи не особо беспокоился. Для себя он провел сигнальную кнопку охраны и экстренную связь, а также самую новую на данный момент сигнализацию — протянутые нитки с колокольчиками на самых сокровенных местах в квартире.

Помимо приличного содержания, как министерского работника, что отличался трудолюбием и невероятным стремлением с самого начала своей карьеры, Калинин сотрудничал с предприятием по оснащению фабрик тяжелой промышленности — предоставлял им юридическую помощь, ходатайства и прочие нотариальные аспекты. Калинина считали щедрым человеком, который много кому помогал и ничего не просил взамен. Он был чуть ли не поголовно всеми любим в обществе и стремился налаживать нормальные отношения. Выступал консерватором со здравой оценкой существующей реальности, из-за этого мог подстроиться под позицию всех, кроме, разве что, радикальных коммунистов. Не скрыть, он был монархистом, но иное и не позволило бы ему занять столь высокий пост в государстве монархическом, даже при том, что монархия была дуалистическая.

Иван Сергеевич был силен в обществоведческих науках, истории, географии, с детства проявлял дипломатические черты характера, быстро находил общий язык с любым человеком, приковывая к себе внимание. Но ещё больше притягивало людей другое — абсолютная неосведомленность о происхождении Калинина, его семье и личной жизни. Но, как уже упоминалось, он не был большим охотником до обсуждения этих вопросов.

Веберы прибыли к доходному дому на Петербургской стороне, совсем недалеко от набережной. Пройдя по коридорам парадной и поднявшись на второй этаж, где Марк чуть было не оступился из-за скользящей по мрамору лестницы трости, но был пойман Владимиром, братья были встречены дворецким в пышном темно-синем галстуке-бабочке с жемчужной булавкой и проведены в покои через высочайшую дубовую дверь.

Внутри квартиры было темно, но горели свечи, отчего Владимир невольно жался и опускал глаза. Откланявшись, дворецкий просил подождать, удаляясь в сторону гостиной, откуда доносился приглушенный мелодичный скрип граммофона. Марк заметил, что брату неуютно, и приобнял его без слов, потрепав волосы. Владимир через полминуты отстранился, мотая головой, явно чувствуя себя неловко. Наконец вернулся дворецкий и, объявив, что хозяин ожидает их, проводил братьев в главную комнату.

В ней уже было посветлее, окно с видом на проспект было распахнуто, а за столом сидел Иван Сергеевич в итальянском жилете и пенсне. Услышав звук шагов, Калинин поднялся с искренним радушием, поприветствовал крестников и пожал обоим руки, приглашая за стол, перед этим удивленно смотря на Марка.

— Не отпирайся, я видел, что ты опираешься на неё при ходьбе, а значит хромаешь. — Допытывался Иван Сергеевич, нахмурившись. — Это та перестрелка в Красносельском управлении? Поразительно, я слышал, но газеты не читал, там написано про твое ранение?

— Даже если написано, то я в принципе не разделяю их рвений. — Коротко отозвался Марк и ухватился за трость покрепче. Бросив попытки разбирательства, Калинин позвал крестников сесть.

Осмотрев гостей, Иван Сергеевич снял пенсне, словно готовился к важному разговору, сложил руки перед собой и, старательно пронзая молодых людей взглядом, завел: — Я пригласил вас не только потому, что хотел повидаться. Это несложно объяснить. Теперь, занимая такой высокий пост, я должен быть уверен в хоть какой-то маломальской поддержке, которую, с вашей стороны, я думаю, ждать стоит.

Братья переглянулись озадаченно, чуя, что косвенная тема далеко не настолько поэтична и высока. Однако, Калинин молчал, ожидал реакции. Он был покоен, как парус в штиль, слегка, в своей привычной манере, чуть снисходительно ухмылялся и щурился.

— Город весьма потрясен Вашим назначением, я узнал об этом утром, от коллег, и, честно говоря, был очень удивлен. — Марк по этикету наклонил трость и обхватил её рукой, — Что касается поддержки, то, оглядываясь назад, мы не можем иметь другой позиции. Нам больше интересно — как? Вы говорили, что не планируете в министры.

Калинин засмеялся, отклоняясь к спинке дивана, — Это для меня самого великая неожиданность, но положение было безвыходное. Да, у министра без меня тысяча и один заместитель, но мы с Сергеем Дмитриевичем ещё с детства знакомы. Представь, он учился вместе с нами, со мной и вашим отцом. Приболел, полномочия нужно было кому-то передавать. Выставили на голосование его предложение — так и решили. Я думаю, журналисты уже давно всё додумали и объяснили. — В голосе пробежала искра лукавства, ведь всем давно известно, что подобные новости без санкций министерства никто не выпускает в свет, — С нами же учился и Глебов, Андрей Алексеич, вы его точно знаете. — Владимир метнул удивленный взгляд в сторону Марка, тот кивнул вполне осознанно, а Иван Сергеевич только рассмеялся, — Дмитрий Глебов, психотерапевт, которого я тебе сосватал, это его старший сын. Учёный юноша, правда?

Владимир в моменте задумался, не отвечая, Марк же наблюдательно изрёк: — Вы с отцом и Андреем Алексеевичем были выдающейся тройкой в дипломатической школе, это всем известно. Только… почему из всех троих только Вы стали дипломатом? — Выждав интригующую паузу, не отводя от старшего Вебера взгляд, Калинин без напряжения качнул плечами. Он вел себя с Марком иначе, совсем по-взрослому, словно как когда-то вел себя с его отцом.

***

Беседа прошла в самой что ни на есть ласковой обстановке. На улице уже смеркалось, громче журчала вода и загорались вывески вечерних ресторанов. Выйдя на променад вдоль проспекта, Марк всё время оборачивался на Владимира и в конце концов спросил: — Ты всю встречу был, как на иголках, что случилось?

Юноша был встревожен, и не мог самому себе объяснить тому причину. Перешагнув ограничительный бордюр, Владимир подошел к брату ближе.

— Всё это подозрительно как-то… Мне просто не нравится, что происходит, всё как будто не соответствует действительности, беспорядочно. — Владимир остановился, упирая взгляд в тротуар, — Может, ещё из-за ситуации с Николаем я себя накручиваю, поэтому всё кажется вдвойне странным?

— Что за ситуация? — Марк полностью развернулся и заглянул брату в глаза с обеспокоенностью, но, видя его состояние, постарался успокоить: — Не кипяти воду заранее, что касается Калинина — ты его знаешь, он всегда был карьеристом, но не до такой же степени, чтобы подсидеть самого министра? — Взгляд Владимира не выражал доверия к этому утверждению.

Вдруг Марка окликнули со спины. Подоспел караульный офицер, отдав честь, он затараторил: — Просили доложить, как можно скорее, из Четвертого отделения. Было найдено тело на набережной реки Карповки, оперативная группа скоро будет на месте.

— Личность установили? — Марк с профессиональной выдержкой вытянулся.

— По документам при нем, это Николай Хорошев, бывший студент Естественной Академии. — На этой фразе внутри Владимира, стоящего прямо позади Марка, что-то хрустнуло, точно стекло.

Глаза его прокатились жгучей пленкой, а плечи затряслись. Из его неконтролируемо трясущихся губ сорвалось лишь оборванное, но четкое «что?» — он не верил своим ушам, а от этого ему хотелось убежать. Марк помнил это имя и, отпустив караульного, обратился к брату, обхватывая его плечо. Он молчал, видя наливающиеся слезами глаза младшего брата, ещё не до конца понимая, что это может значить.

По проспекту ехали полицейские кареты, одна из которых остановилась, и на тротуар сошел Зайцев, с порога спрашивая в курсе ли они. Владимир молчал, согнув голову, но Александр обратился к Марку: — Ты весь день на ногах, езжай домой. — Но Вебер был настроен решительно. В его лице читалось непонимание что делать с братом, разбитым новостью. Но Владимир, сглотнув, сказал отрывисто: — Я поеду домой, если ты не против. — Марк не отвечал, только склонил голову и, понимая, что промедление недопустимо, ударил Зайцева по плечу, возвращая его в сознание, и направился в карету.

Оставшись один, Владимир не сдержал слез. Закрывая лицо рукой, он прижался спиной к холодной стене дома, заглушая всхлипы. Плач быстро прекратился, Владимир замер, в ужасе схватившись за голову и, спустившись на землю, смотрел в одну точку, пытался отдышаться. Широкий, темный и пустой проспект давил на него, заставляя вжиматься в угол, закрывать уши от этой оглушительной тишины. Владимира охватила паника, с которой невозможно было справиться. Руки тряслись, а ноги холодели, тело будто наполненно ватой, а голова кружилась. Натягивая ткань рубашки, он вдавливал ногти в кожу до нестерпимой боли, пока пальцы не ощущались, как сломанные. Подняв с земли сумку, он дрожащей рукой достал таблетницу и закинул в рот таблетку. Из глаз всё ещё текли слезы, лицо было бледное до безумства, а руки слабые. Пустой футляр упал на землю, и Владимир прижал колени к телу, ожидая, когда ему полегчает, а в голове всё также крутилась мысль, что его лучший друг мертв.

Прибыв на место, Марк сразу оценил обстановку — это был отдаленный район на стороне леса, где жили мелкопоместные дворяне и чиновники низших рангов. Карповка славилась своей необитаемостью и местом с самым низким количеством патруля в городе. В голове Вебера сразу промелькнуло — может ли это быть связано с делом убийцы, сотрясающего улицы столицы последние полгода? Взглянув на тело, Марк сменил риторику — ботинка на одной ноге не было, но и почерк преступления Веберу что-то напоминал.

Николай лежал на земле, на не облагороженном участке набережной. Голова его была в воде по шею, а всё тело показывало явные признаки сопротивления — руки лежали у шеи, словно он пытался отбиться от удушья или поднять голову из воды. Одежда, если не считать земли и ила, была чистой — никакой крови, казалось, работа убийцей, в чем Марк практически не сомневался, была выполнена чисто. Криминалист, переговорив с Яном, по его указанию обхватил голову убитого и, откатывая тело от воды, поднял её — оперативную группу взяла оторопь — лицо Николая было изуродовано, расцарапано и уничтожено с ужасающей жестокостью настолько, что он был неузнаваем. Вода обтекала свежие раны, всё ещё пульсирующие, а земля под телом убитого была залита кровью. Марк, будучи всегда хладнокровным в своей работе, не смог сдержать отторжения, и отвернул голову, выдыхая долго и с мучительным осознанием действительности. Зайцев, закрыв лицо рукой, сматерился.

— Мы буквально три дня назад с Вовой видели его, — говорил Александр, пока криминалисты и сотрудники судмедэкспертизы занимались телом, — его избивали какие-то малолетние хулиганы под окнами моего дома. Вова говорил, что с ним происходит что-то странное, а теперь это…

Но Марк, слыша друга только в пол-уха, перебивался на отчетливую и сильную боль, отдающую в затылок. Лопатки сводило, а нога немела. Щурясь от того, что боль не отпускала ни на секунду, Вебер допустил, чтобы его состояние заметили друзья. Подняв голову через силу, Марк попросил Александра изложить всё в рапорте.

— Езжай домой, — Ян передал Зайцеву планшет с бумагами, — мы сами всё закончим, а тебе надо отлежаться. — Александр поддерживал его, смотря на Марка неотрывно, с сочувствием и праведным гневом.

— Ты не железный, чтобы строить из себя героя. — Зайцев говорил это в волнении, его голос дрогнул, и Марку его слова пришлись самым сильным аргументом. «Он винит себя в твоем ранении» — Марк помнил это и от бессилия со всем соглашался. Нездоровая отвага и чувство вины порождали в нем самую худшую боль.

***

Добраться до дома предстояло самой сложной задачей. Оказавшись в коридоре, Марк закрыл дверь и опустился на скамью, откидываясь затылком к стене. Словно тысячи мечей пронзали его тело, с издевкой вытаскивая лезвие и снова вставляя его до основания. Болезненность отразилась на лице закрытыми глазами и невольно подрагивающими мышцами лица. Боль скрепила тело, словно деревянную конструкцию, каждое новое действие выполнялось с титаническим усилием. Две минуты Марк оставался внизу, пока Егор Феликсович, к счастью, не вышел и не забил тревогу.

Приведя Вебера в его кабинет, слуги помогли снять одежду, Полина занялась перевязкой. Размотав предыдущий бинт, опоясывающий торс, она сняла с раны подкладку, видно было, что она была насквозь промочена кровью. Оголив ранение, она громко крикнула в коридор: — Позовите дежурного врача!

— Что там? — Марк выдыхал отрывками, не имея возможности повернуть голову.

Полина не растерялась, готовя новую марлю: — Швы разошлись. — Марк разочарованно склонил голову и сдержал болезненный стон. В проёме двери он увидел брата, с испугом смотрящего на него. Владимир выглядел опустошенным, и Марка пугало это больше всего на свете. Но младший мигом рванул к нему. Марк взял его за руку, скрепляя пальцы через силу.

— Мне не нужно было тебя оставлять, — проговорил Марк, — Мне очень жаль, что это случилось с твоим другом.

Но Владимир молчал, преданно глядя брату в глаза и, осторожно прижимаясь к его плечу, хотел помочь перетерпеть боль. Марк больше ничего не говорил, просто ждал, пока в комнату не вошел врач. В пять минут наложив новые швы, фельдшер долго смотрел на Марка, после чего, поднявшись, сказал строго: — Как обезболивающее может сойти абсент.

— О чём Вы говорите? — Спросил Владимир обеспокоенно, прижимаясь к створкам шкафа спиной.

— Марк Константинович, скажите честно, — врач поправил очки, — Вы весь день были на ногах? — Дождавшись кивка Вебера, он продолжил, выдыхая нервно, — Вы человек взрослый, мне казалось, Вам не надо объяснять, что такое постельный режим и осложнения пулевого ранения. Из-за Ваших стремлений ткани повредились больше, а мышцы неестественно растянулись, поэтому теперь Ваше восстановление затянется. Отныне месяц, не раньше. А на ноги Вы ещё минимум неделю полноценно не встанете.

Без пререканий Марк признавал свою вину в этом, не злясь ни на кого, кроме себя самого. Опустившись головой на подушку, он закрыл глаза, чувствуя, как боль слабо отпускает его, как, бывает, сильная простуда снимает симптомы через два дня. Марк болел редко, и на это списывал столь халатное отношение к своему подкосившемуся здоровью. Владимир, приглушив свет торшера в комнате, ушел провожать врача, по пути проведя рукой по лбу Марка — как обычно делал он, когда Владимир болел.

Оставшись один, в приятном полумраке и тишине, Марк, точно пропитанный вибрирующим остатком боли, заснул. И без того насыщенный день закончился тем, что в Красном Селе перегорела электростанция.

Глава 35 — "Опыт и хладнокровие"

По опыту было известно, что у убийцы всегда есть мотив — прямой или косвенный, здесь решал индивидуальный случай. Пожилую женщину могли убить её собственные дети или приживалки за наследство, начальника крупной фабрики сотрудники или заместитель для того, чтобы подняться повыше. В случае с Николаем Хорошевым у следствия вставал вопрос ребром. Если поднять всех родных и близких ему, то выяснялось, что на первый взгляд ни у кого не было даже намёка, чтобы совершить убийство. У Николая нечего было брать, квартира, как оказалось, целиком в его владение не переходила, а значит имущества при нём не было. Учёбу он закончил, а работу найти так и не успел. Подозревать приходилось каждого, кто имел с Николаем контакт в последние дни — у Зайцева и Владимира Вебера было подтвержденное алиби, а больше на вскидку вспомнить было некого. Александр брал в рассмотрение тех парней, что напали на Николая вечером семнадцатого июня, но, как назло, не мог вспомнить их примет. Но, стоило бы их увидеть снова… По глазам, Зайцев был уверен, узнал бы их точно.

Из личных вещей Хорошева ничего не пропало, но это было в юрисдикции отдела криминалистов. Ян был занят изучением экспертизы с самого раннего утра, пока Зайцев собирал первичные показания и рапорты об осмотре места преступления. У него, как и у Марка, было четкое подозрение, что в этом как-то замешан серийный убийца, которого они ищут.

— Как я и говорил: никаких следов отравляющих веществ на одежде, сохранившихся частях кожи не обнаружено. — Юровский закрыл документ с результатами анализа, — Нужно съездить к Мельникову, пришло по телеграфу, что судмедэкспертиза тоже готова.

Александр кивал на его слова, параллельно глядя в приоткрытую дверь на Исаева. Мальчишка слонялся без дела второй день, пытаясь хоть чем-нибудь помочь — таскал ящики в архив и помогал с перестановкой мебели. К большему его пока не допускали ввиду неопытности.

— Вот что с ним делать? — Расстроенно спросил Александр, — Мается парень, а в работу рвётся. Может, его Новицкому в помощники командировать на какое-то время?

— Ты же знаешь, Новицкий только со своими работает, да и не возьмет он новичка-стажера. — Ян пододвинул свой стул к столу Зайцева, — Я за ним наблюдаю и даже ума не приложу, для какого отдела он лучше. Просто по нам-то сразу всё видно было. — Александр вопросительно склонил голову, — Марка сразу в отдел сыска, потому что он собака-ищейка, ему только дай след, он всё найдет. Ты делопроизводитель от Бога, я до сих пор помню, почему Балтов тебя именно в отдел документации отправил.

— И почему же? — Зайцев моргнул удивленно.

— Потому что ты архив перелопатил за три дня, ещё и систематизировал его по-новому. Тебя в сыскной отдел-то отпускать не хотели первый год и дел не давали, потому что делопроизводители в тебя руками и ногами вцепились. — Юровский вернулся к изначальному вопросу: — Он как будто для временного содержания хиленький, хотя, должен быть манёвренным и быстро бегать. Давай его на караул ставить? Как раз солдат не хватает.

Всё также глядя в коридор, Александр видел, как Амир что-то быстро записывал под диктовку, после чего, отрывая со стола секретаря расходники маленьких бумажек, подкладывал их под скрепку и дописывал сверху. Зайцев поднялся с места, говоря: — Про караул мне идея понравилась, но дай проверить ещё кое-что. — И направился в коридор. Юровский с недоуменным видом пошел за ним.

Возле стойки стоял Амир, продолжая заниматься конспектированием. Диктовал ему оператор телеграфа, переводя из сокращений полноценный текст рапорта. Когда сообщение закончилось, Александр обратил на себя внимание Амира, погрузившегося с головой в работу, и попросил разрешения полюбопытствовать. Исаев передал ему переписанное им сообщение. Зайцев, к своему великому удивлению, лицезрел почти каллиграфический почерк. Исполнение было аккуратным, со сносками и разъяснениями — на стикере Амир указал номер дела и его положение в архиве. Александр в изумлении взглянул на юношу.

— Ха, — Ян заглянул в бумагу через плечо Зайцева, — почерк даже лучше, чем у Марка.

Александр отмахнулся, ухмыльнувшись, и обратился к Исаеву: — Кажется, я придумал тебе работу. — Амир мгновенно воспрял, в ожидании глядя на поручика, — У нас новое дело, об убийстве Николая Хорошева, под номером двести сорок пять, так вот, предлагаю тебе заняться составлением, так сказать, дневника погоды — вести хронику расследования, конспектировать каждую мелочь по этому делу и, если понадобится, подмечать. Я вижу, у тебя хорошая память, и мозги с информацией хорошо работают.

Амир был готов приступить к работе с небывалым азартом. Кивнув, он поблагодарил начальника и помчался в отдел документации. Посмотрев Исаеву вслед, Зайцев широко улыбнулся и обернулся к Яну. Юровский только похлопал его по плечу и напомнил про судебного врача. К нему они и отправились.

— То, что убийство было совершено с особой жестокостью, вы и без меня знаете. — Посетовал Мельников, предусмотрительно закрыв лицо трупа плотной тканью, — Что касается… основного повреждения, то тут, это без вопросов, что-то по типу острозаточенной вилки, метились, скорее всего, в рот.

— То есть, смерть наступила от множественных ранений? — Ян осмотрелся по сторонам, — Просто наша экспертиза никаких отравляющих веществ не обнаружила.

— Наша тоже, поэтому да. — Согласился Мельников, — По телу и без этого много старых гематом, на запястьях, ногах, торсе, они явно появились раньше, чем произошло роковое нападение.

Зайцев задумчиво поправил очки, глядя на закрытое простыней тело с крепким ощущением того, что всё происходящее похоже на сон: — Я лично видел, как его избивали семнадцатого числа. А про остальные… Вова Вебер говорил, что Николай вел себя странно последние дни.

— Значит даст показания он и ты, — Ян вытащил карандаш и внес имена в список, — кто-то ещё с ним мог коммуницировать? Надо в Академии поспрашивать! Бывших одногруппников, друзей, семью…

Мельников прервал их рассуждения: — Кто-то будет забирать тело?

Поджав губы, Александр кивнул и ответил, приходя в себя: — Да, я сообщу родителям, они в Царицыне живут… — И отвел голову вбок, теряясь в собственных мыслях.

Получив на руки номер телефона и возможность связаться, Зайцев старался собрать своё профессиональное хладнокровие в кулак, но всё было тщетно — эмоции высыпались наружу, и Александр корил себя за это. Сокрушался за излишнюю сентиментальность, но ничего с этим сделать не мог. Опыт учил его не сосредотачиваться на чужих жизнях, но, когда происходит что-то, задевающее жизнь и сводящее её в могилу — это у Зайцева никак не получалось игнорировать.

Наконец, гудки прекратились, и с другого конца трубки, с большими помехами сперва, послышался мужской голос — представился Илья Павлович Хорошев, отец Николая. Медлительность могла навредить, потому Зайцев держался протокола, говорил, словно читает по заготовленному тексту — формальности были заучены им наизусть, но пришло время озвучить то, что прежде ему не предоставлялось никогда, и хотелось бы, чтобы этого никогда не произошло. От собеседника послышалось явное удивление, по какой причине его может беспокоить петербургская полиция, но всё оборвалось словами: «Ваш сын был найден мёртвым вчера вечером, мне очень жаль» — последние три слова, отец, наверняка, не услышал. В трубке настало глухое молчание, с помехами и дребезжащим перебором проводов. С каждой секундой этой оглушительной тишины становилось всё мрачнее. Сжав в руке карандаш, Александр слушал эту тишину, чувствуя, как внутри всё смешалось. Илья ответил что-то вроде «я Вас понял», и в голосе слышалась пустота, как внутри огромной комнаты без окон. Родительская боль для стороннего человека уместилась в три реплики. Хорошев-старший повесил трубку, а Зайцев, закрыв лицо рукой старался унять нахлынувшие эмоции, снова пытаясь вернуть свой оптимистичный взгляд, но пока что это сделать не получалось.

В ожидании отчета судмедэксперта в письменном виде, Александр занимался другими делами, для отвлечения. Он зачитался старым делом о контрабанде — оно было занимательным и пришло из Восьмого отделения, находящегося на севере города, где раньше жил Ян, в районе Смольного. Преступники посягнули на драгоценности князей Долгоруких, им даже удалось при сотрудничестве со слугами выкрасть часть семейных реликвий у младшей дочери князя Ольги — пятилетнего ребенка, увы, было легко отвлечь. Однако, когда дело дошло до продажи драгоценностей, всё уперлось в то, что у иностранных заказчиков попросту не нашлось места — им не нужно было всё, что было украдено. Поразительная ситуация, но воры попались именно на том, что, пытаясь «сплавить» украшения кому-то другому, наткнулись на ушлых, но законопослушных оценщиков ломбарда, куда драгоценности, к счастью, попали. Полиция ведь уже вела дело об их пропаже.

Перекупщика тоже удалось выследить и поймать на границе Лифляндской губернии. Оттого всегда была жива фраза о надежде полицейских, что преступники окажутся чуть глупее, чем им хочется казаться.

В коридоре возле архива Зайцева настиг Ян, несшийся из своего кабинета на втором этаже. Вздрогнув, Александр спросил причину такой спешки и отложил дело обратно на полку. Юровский быстро объяснил: — Позвонили из больницы, сказали, что девушка, которую нашли у дома Веберов, пришла в себя. — Зайцев спохватился и, снимая с перил лестницы пиджак, направился к выходу, Ян — за ним.

Впрочем, и этот визит не смог внушить следователям оптимизма, которого они так жаждали, а совершенно наоборот. Александр и Ян стояли в коридоре отделения интенсивной терапии, глядя в палату через мутное, но вполне ясно отображающее картину окно. Рядом стоял врач, с умным видом перекладывающий в руках блокнот. Они молчали, пока Юровский, по привычному стечению, не начал первый:

— Там всё серьёзно? Она не сможет дать показаний? — Ян скрестил руки на груди, выдыхая.

— Исключено. — Заключил с сожалением в голосе врач, снимая очки, — Черепно-мозговая травма повредила участки мозга, пострадавшая даже имя своё не помнит. Нарушена система нормального человеческого функционирования — не может связать и двух слов, ходить, брать что-то в руки, развитие пока что на уровне трёхлетнего ребенка.

— С этим можно что-то сделать? — Спросил Александр и снова посмотрел в палату. За девушкой ухаживала медсестра, перематывая ей голову новым бинтом. Пострадавшая смотрела на молодую девушку в длинном халате, но взгляд её был абсолютно пустой, до ужаса. Зайцев склонил голову и поджал губы, отвечая: — Мы постараемся найти её родственников.

— Реабилитацию провести можно, но нет гарантий, что она не потеряла память и вообще чему-то научится снова, — врач кашлянул, — оставшуюся жизнь будет нуждаться в круглосуточной опеке.

Юровский в сдержанном изумлении опустил голову, поблагодарив врача, и агитировал Александра поехать обратно в отделение — им тут делать было нечего.

По дороге обратно их разговор коснулся двух занимательных обстоятельств. Зайцев подметил, что стрельба в управлении могла быть подстроена — в этом, практически, никто не сомневался. Александр вынес предположение Владимира — что, если правда, у стрелков было указание ранить, но не убить, навредить, сделать человека недееспособным. Ян понял его идею — что стрелки и тот, кто навредил девушке, могли быть связаны. Александр пересказал Юровскому слова Владимира про «хвост» из нервных пучков, отчего у Яна перекосило лицо от осознания и ужаса — «Неужели у этих уродов была цель выключить именно Марка? Тогда и тот иностранец с жалобой подставной?» — Зайцев боялся делать поспешные выводы, но эти вопросы вызвали у него бурю эмоций.

Подойдя к отделению, мужчины увидели полицмейстерскую карету и, переглянувшись, стремглав помчались внутрь офиса. Возле кабинета их ждал серьёзный до паники Судов.

— Поступил приказ из Министерства о постановке всех боеспособных полицейских в режим повышенной готовности. — Говорил полковник строго, без запинок, — Стажёры, младший офицерский состав, руководство, должны быть на службе, усилить караул и провести смотр состава всех отделений. — Судов обратился к Зайцеву, — Сань, в отсутствие Марка ты исполняешь обязанности начальника отделения, поэтому построение должен произвести ты.

Александр дернул бровью растерянно, но участь принял, отдав приказ собрать всех сотрудников на заднем дворе. Зайцев, отвыкший от военной риторики своей, казалось бы, гражданской службы, совершенно забыл, как происходит мероприятие ведения строя, тем более от лица командира. Его последнее построение было аж семь лет назад, потому набор слов, тон и уверенность в нём били тревогу. Однако, отступать Зайцеву было некогда.

Через десять минут весь состав из семидесяти человек младшего офицерского состава выстроился в два ряда вдоль границ заднего двора. Зайцев стоял перед ними по центру, позади него Судов и начальники всех отделов, старшие следователи и криминалисты. В коллективе назревала паника, шли толки, Амир, стоя с левого конца строя, уравновешенно оценивал ситуацию — для него построения, всё-таки, ещё не успели стать чем-то забытым. Александр не тянул время, молча следил за составом. Исаев, понимая, что в коллективе царит полная неразбериха, предпочел ответить за себя и, выступив вперед, вытянулся, направив голову четко вперед.

Зайцев уловил этот маневр и, окинув строй глазами, приказал ровняться по первому человеку. Амир, привлекая внимание стоящего слева от него офицера, коснулся его носом ботинка — офицеры по команде вытянулись, направив голову в сторону заглавного строя. Александр сбавил тон, выдохнув тревожно, и указал строю рассчитаться по порядку. Через пятьдесят секунд последний человек в строю сделал шаг вперед и объявил: — Расчет окончен, состав полный. — И вернулся в строй. Зайцев кивнул по привычке и отдал команду «вольно», шагнув назад, уступая место полковнику. Переходя к составу, Судов похвалил поручика.

Уже через пять минут, после окончания построения, Зайцев на входе в здание окликнул Амира. Исаев спустился со ступенек и внимательно взглянул на Александра.

— Спасибо, что ориентировал состав, я, по правде, растерялся. — Зайцев отвел глаза, — День сегодня ни к чёрту.

— Всё в порядке, я рад, что помог. — Отозвался Амир с позитивом, — Нам всем необходимо работать вместе на благо страны и народа, а значит понимать друг друга с полуслова. Я только учусь.

Зайцев был в восторге от искренности Исаева, его ясные, горящие азартом к жизни, умные глаза внушали тот самый желаемый оптимизм. Александр, улыбнувшись лишь второй раз за день, и всё благодаря Амиру, изрёк мечтательно: — Марку Константиновичу бы очень понравились твои слова.

Мгновенно, сдержав благодарную улыбку, Исаев сообщил: — Я уже сделал сводку по первому дню расследования и подготовил все материалы в журнале, посмотрите?

— Конечно, неси в мой кабинет. — Зайцев поднялся в отделение и получив на руки журнал, заинтересовался его изучением.

Время близилось к половине восьмого вечера. В окно даже не показывалась ещё ночная мгла, по Мойке тащилась неспешно небольшая баржа. Александр засмотрелся на неё в окно, ритмично постукивая основанием карандаша по столу. В тишине большого кабинета с закрытой дверью, Зайцев чувствовал себя спокойно. Развернутый перед ним журнал полнился прикрепленными документами, ровным почерком Амира, бумажками с отсылками по архивам и фамилиями ответственных. Развернув папку с делом на титульный лист, Александр прочитал: «дело №245, главный следователь — Зайцев А. Е.». Пригладив страницы, поручик закрыл папку, и в эту секунду раздался звонок.

Приставив телефон к уху, Зайцев проговорил основное, с именем, званием и номером отделения. По ту сторону трубки заговорил нервный мужской голос. Представившись князем Андреем Глебовым, главой департамента зарубежных транзакций Министерства финансов, он сказал громко и четко, что его младший сын пропал. Смутившись, Александр спросил, обращались ли в полицию за составлением заявления о пропаже. Андрей Алексеевич стушевался и быстро заключил, вероломно прервав все попытки Зайцева что-то ему объяснять, изъявил волю говорить только с Марком Вебером. Александр в замешательстве поднес вторую руку к лицу, словно закрываясь от слепящего солнца — он размышлял о своих дальнейших действиях. Было ясно, что Глебов будет стоять на своём.

Глава 36 — "Доверие"

По прошествии четырех дней в положении жизни ничего, практически ни коим образом не поменялось. Пока полиция занималась поимкой преступников и разгребала насущные вопросы, в министерствах шла постоянная работа на благо народа, Марк находился дома, под постоянным наблюдением и контролем, в частности от брата. Владимир, находясь в трауре, старался всё свободное время посвящать больному Марку, но оба понимали, что общее настроение за занятными разговорами и уборкой было не скрыть. Марк с тяжестью на душе переносил своё заключение, и отягощало это состояние Владимира — видеть его взгляд, промоченный слезами, пустое превозмогание без эмоций и лишнего привлечения внимания — вот что было для Марка хуже всего.

Владимир боролся с трагичными мыслями, но всё вновь сводилось к тому, что всех близких друзей его забрала смерть. Друзей, которых он сам нашел, имел схожие интересы, и доверял им. Благодаря своей психической нестабильности, ему казалось, что он проклят — сначала родители, потом друзья. Поэтому за брата он держался крепко-крепко, даже не осознанно, но это был его самый близкий человек, забота о нём Владимира немного приводила в чувства.

Но наступил день, который был указан в письме — двадцать шестое июня. Владимир, сжимая в руках послание, зашел в комнату к брату, не окликая его. Марк сам его заметил, закрывая книгу и кладя её себе на колени, уже подозревая тон разговора.

— Сегодня похороны. — Владимир оперся на изножье дивана и склонил голову, — Я собираюсь поехать.

Марк сдержал сочувственное выражение лица и кивнул, с опаской глядя на брата, с ужасом предвкушая каждую следующую секунду, в одной из которых на глазах вновь выступят слезы. Но Владимир держался, прошел дальше, сел на скамейку возле дивана и заговорил: — Я не видел похорон ни одного близкого мне человека, то их не было вообще, то ли по каким-то иным причинам. Как бы не было больно, хочется по-нормальному проститься с человеком, в конце концов, ничего вернуть уже нельзя.

Всё ещё придерживаясь молчаливого согласия, Марк волновался сказать что-то не то, особенно в этой теме. В первую очередь, потому что похороны отца прошли быстро, в закрытом порядке. На них был Марк, на следующий день после своего двадцать третьего дня рождения. Владимир в тот день остался дома, и Марка терзала совесть за это, особенно после того, что он говорил сегодня. Соглашаясь без раздумий отпустить Владимира, Марк подхватил его за руку в знак поддержки. Владимир обратил к брату безутешный, скорбный взгляд.

Несмотря на столь удрученную насыщенность дня, погода в Красном Селе выдалась солнечной, и лишь редкие летние облака проплывали по голубому небу. С улицы пахло пыльцой цветущей берёзы, горели под солнцем цветки лилейников и иссопа в саду. Глухой прилив с озера перемежался с чириканьем разнообразных птиц, собравшихся на густых ветвях ясеней и клёнов. Шумел теплый ветер, уносящий дожди и грозы, хотя в такую пору Петербург не гнушается порадовать жителей грибным дождиком и яркой радугой.

От наблюдений за всеми прелестями лета из окна, болеть Марку было ещё более досадно. В первом часу дня его навестил врач из Петербурга, господин Август Филиппович Бомонт, потомственный хирург в пятом поколении. Их семья часто лечила самых важных господ столицы, а дед нынешнего старшего Бомонта был даже лекарем при дворе Императора. К Августу обращалась ещё мать Марка, он же занимался им, когда сам Марк чуть не умер при рождении, потому доверие семьи к этому специалисту было вполне оправданное.

Проведя подробнейший осмотр, проверив рефлексы и самочувствие, Август долго смотрел на Марка, точно вытягивая из его головы всё то, что он мог скрыть во время опроса. Вебер неуютно поежился, но молчал, ожидая врача. В итоге Бомонт сказал: — В принципе, как и ожидалось. Организм у тебя молодой, физически подкованный. Ты очень быстро восстанавливаешься. Швы потихоньку сходят, я запишу в показаниях к лечению вашему местному врачу, что уже через пару дней их можно будет снять и разрабатывать мышцы в щадящем режиме где-то недели две.

— А когда можно будет начать ходить? Я уже не выношу лежать в постели. — Марк расправил челку, с неудовольствием подмечая и её далеко не самый свежий вид.

Сощурив глаза так, что зрачки уместились в маленьких стеклах пенсне, Август подозрительно щелкнул карандашом по своей тетради и спросил: — Как болевые ощущения в ногах?

— Практически отсутствуют. Когда долго нахожусь без движения — начинает ныть. Но и после длительной ходьбы итог такой же…

— Парадокс, правда? — Отшутился Бомонт, поднимаясь со скамейки и собирая вещи в сумку, — Даже когда ты лежишь, мышцы напрягаются, им же нужно твой вес удерживать. А при нагрузках в виде ходьбы, особенно интенсивной, начинает беспокоить само ранение, а не только поврежденные мышцы. — Врач демонстративно цокнул и прикинул в мыслях, — В принципе, можешь начинать расхаживаться. Но постепенно! Сегодня десять минут, завтра двадцать, а дальше, как говориться, наращивать в геометрической прогрессии. Я приду через пару дней, там поговорим.

Марк закивал, благодаря Августа. Бомонт же, сев на скамью снова, придвинулся к Веберу и сказал чуть тише: — Зная тебя, врачи пугают для того, чтобы ты дал своему организму восстановиться нормально. Тебе с твоим здоровьем много времени не надо, месяц ты точно не пролежишь. Но ты ж неугомонный, о тебе все беспокоятся. Помнишь, когда ты в семнадцать лет плечо повредил? Анастасия Сергеевна чем тебя пугала?

— Что, если не возьму больничный и не отлежусь, рука перестанет работать… — Марк скрыл усмешку.

— Потому что она за тебя переживала. А у тебя всё за две недели в фиксирующей повязке зажило. — Заключил Бомонт и подвел всё с некоторым трагизмом к другой мысли, — Ты вообще удивительный человек, Марк. Младенцем выжил с таким случаем, когда смертность практически стопроцентная, потом ветряную оспу пережил, ещё и таким красавцем вырос. — Марк, против серьёзности начала реплики, смутился, как это было всегда, когда комплимент касался его внешности, — Родители переживали за тебя, на твой год рождения пришёлся пик детской смертности, но ты как-то выстоял — в Красном Селе на пять тысяч новорожденных в восемьдесят пятом году выжило триста, и ты в их числе. У нас, во врачебных кругах, считается сроком пять лет — если ребенок пережил первые пять лет жизни, дальше бояться практически нечего. Сказать честно, мои коллеги тебе и трёх лет не прочили.

— Оба раза Вы меня с того света вытаскивали. — Отозвался Марк, вдохнув, и в сердцах отвел горестный взгляд.

Бомонт улыбнулся, потупив взгляд в пол, и изрёк перед тем, как попрощаться: — Ни один врач не способен обмануть смерть, если сам пациент не обладает достаточной жизненной силой. — Август покинул кабинет, а Марк, обременённый навалившимися внезапно размышлениями, лег на подушку и стал смотреть в потолок.

Через полчаса пришла Полина. На подносе у неё стоял горячий чай и сахарница. Марк, отвлекаясь, поблагодарил её. Пока девушка помогала навести порядок в комнате, Вебер вдруг заметил в дверях, сквозь маленькую щёлку, любопытные глаза, смотрящие прямо на него. Улыбнувшись, Марк показал Ане, что заметил её. Девочка, надув губы, быстро забежала в кабинет и, достигнув изголовья дивана, уткнулась в плечо Марка, укрытое мягкой льняной рубашкой.

— Все полторы недели за Вас переживала. — Сказала Полина, — Я не пускала, думала, Вам нужен покой.

Марк на это ничего не ответил, приобнял Аню, гладя её по волосам. Вздохнув, она выпрямилась, всё ещё держа Вебера за руку, и залепетала крайне эмоционально, что свойственно детям её возраста: — Я видела ещё в окно, испугалась очень. Мама сказала, что сейчас всё хорошо… — Аня отличалась заботливым нравом, в чем очень была похожа на мать и деда.

— Ты что-то рассказать хотела. — Напомнила Полина, складывая на кресле чистую одежду. Марк в недоумении обратил к девочке заинтересованный взгляд.

— Да! — Аня села на скамейку, болтая ногами, — Две недели назад мне приснилось, что в доме кто-то был, я вышла, а там девушка на балконе стоит, — Она указала в сторону террасы второго этажа, — а потом взяла и спрыгнула вниз. Я посмотрела, а там никого нет, взяла и пропала.

По лицу Полины было видно, что она тоже слышит это впервые. Марк сопоставил даты — получалось ровно за день до того, как в дом к ним проник незнакомец. Полина тоже это поняла, но внезапно сама подбодрила дочь: — А расскажи, что на следующий день случилось. Я пока полотенца заменю… — И ушла, с весьма встревоженным видом. Вебер повернулся к Ане ещё более заинтригованный.

— Мы с мамой пошли в село, и по дороге, недалеко от красивого домика какая-то женщина перед нами остановилась. Вся в черном, но очень красивая. Она сначала спросила моё имя, а потом дала мне вот это. — Аня, поворошив в кармане платья, достала и подала Марку небольшое, скромное ожерелье из золота, которое было увенчано небольшой подвеской в виде позолоченного цветка фиалки. Взглянув на Аню, Марк увидел в её глазах недоумение и тревогу. Приобняв ребёнка, он постарался её успокоить, понимая, что про случай с девушкой она ничего не знает.

***

С полученным добром от врача, Марк решил прогуляться. Вооружившись тростью, он вышел на улицу, радуясь солнцу, словно заключенный, и прошел чуть дальше за забор, вдоль дороги, ведущей к озеру. Его план был прогуляться до первого фонаря и обратно. Лениво переставляя трость и подгибая больную ногу с усилием, Вебер вдыхал свежий воздух, как будто заново влюбляясь в родное село. Молодые липы густо заслоняли небосвод, неохотно пропуская отдельные лучи, служили естественным зонтом от палящего солнца и невыносимой июньской жары. Делая очередной шаг, Марк услышал, как кто-то окликает его позади, с расстояния в двадцать метров. Возле столба, с приходящей тропы вышла местная уездная дворянка Татьяна Алексеевна Светова.

Женщина пятидесяти лет, была женой генерала пехоты. Жили они недалеко, через улицу. Татьяна Алексеевна была дружна с Анастасией Сергеевной, а вот отца семейства Веберов недолюбливала, как и всех его друзей из дипломатической школы, с которыми он часто собирался. Причин этому, по сути, не было, но Светова искренне считала, что Константин Иванович с обязанностями отца и мужа не справляется, вечно пропадает на работе и тратит нервы и здоровье на неизвестных людей, защищая их в суде. Как можно было понять, женщиной она была своенравной и не совсем образованной.

Поравнявшись с Марком, она в изумлении осмотрела его с ног до головы и акцентировала внимание на трости. Покачав головой, Светова сказала: — Опасная у тебя работа, Марк, очень, я слышала про происшествие в управлении, но что бы настолько? Почему этим не занимается наша уездная полиция?

— Когда дело касается коррупции, дело автоматически переправляется в город, — пояснил Вебер, — Да и нет у уездной полиции штата на то, чтобы провести подобную операцию.

Татьяна Алексеевна не стала акцентировать более внимания на этой теме и предложила: — Может, присядем? Разговор есть. — Марк согласился.

Остановившись на ближайшей скамье, Светова спросила вдруг: — Владимир дома, или как?

— Он уехал на похороны своего друга сегодня утром, вечером вернется. — Ответил Марк. Татьяна Алексеевна быстро сменила флегматичность на трагизм, прикладывая руку на сердце, замолчала, пока Вебер не вернул её внимание: — А что случилось?

Женщина вздохнула, возвращаясь к изначальной теме разговора, наделяя голос особой обеспокоенностью: — Все в селе вашу семью знают, уважают. Так вот, по селу толки идут про Владимира, нехорошие. Судачит кто не попадя. — Насторожившись, Марк попросил пояснить, Светова замялась, — Недели две назад Владимир нахамил Рубовой, Ирине Антоновне, на перроне станции, она сама так выразилась. Да и, впрочем, люди говорят о его экстравагантном поведении, несоблюдении норм этикета, внешний вид. — она перешла на шепот, — Говорят, что он вообще чем-то нехорошим промышляет… Вот и пошло, что непорядочно так себя вести, потомок таких достопочтенных родителях, и брат при высокой должности…

Не веря собственным ушам, Марк переспрашивал: — Нахамил? Вова? И в чем заключалось хамство?

Татьяна Алексеевна попыталась пересказать всё со слов графини Рубовой. Марк знал эту женщину, её тонкую душевную организацию и охоту до разного рода сомнительных разговоров. Смирившись со сложившимся обстоятельством, Вебер поблагодарил Светову за информацию и, стараясь сгладить углы, сказал: — Ну, что поделать? Общество изменилось, и Вова уже мыслит совершенно по-другому, даже я его порой понять не могу. Всё-таки, и ценности другие, я, как личность, ещё в прошлом веке сформировался, а он его и не помнит вовсе. А для многих девятисотый год считается переломным. Плюсом ко всему, мне кажется, его род деятельности — он же учёный, а там совсем иная система ценностей. — Марку повезло понимать обе позиции, его поколение называли родившемся на стыке эпох, мировоззрений и конфликтов, поэтому оправдывать младшего брата для него было несложно.

Светова его понимала, соглашаясь, ещё несколько минут сетуя о странных тенденциях современной молодежи, колеблясь в догадках, относится ли Марк к ней всё ещё или нет? Вебер несмотря на то, что, исходя из своего мировоззрения, он больше склонялся в сторону позиции Владимира, обещал поговорить с ним, выразив надежду на скорое прекращение слухов. Вдруг, Татьяна Алексеевна вспомнила: — Недавно, буквально две недели назад, видела у нас в театре Ивана Сергеевича Калинина. Поговорили, а через неделю выясняется, что его министром назначили… — Светова была любительницей кокетливо обрывать фразу, оставляя собеседнику догадываться о её мнении, но Марк четко слышал в её голосе неудовлетворенность при словах о диалоге с Калининым. Не решившись допытываться на этот счёт, Марк замолчал. Поговорив ещё пару минут, Татьяна Алексеевна пожелала Веберу выздоровления и направилась восвояси. Марк, предупредительно посмотрев на часы, ушел к дому.

***

В кабинете весь оставшийся день Марк размышлял обо всём, что происходило за последнее время, находя внезапное обострение чем-то странным. Помимо всего, его волновал маньяк-обувщик, за последнее время ушедший в тень. Это тоже напрягало Вебера. Время шло, на его совести висело четырнадцать убийств, но никто не мог описать его, создать наводки или элементарно указать точное место преступления — очевидцев попросту невозможно было найти. Случай убийства Хорошева не был похож на все предыдущие убийства «калейдоскопа» всем, кроме одной детали — отсутствовал ботинок. Долго размышляя и подставляя факты, Марк нервничал, что сейчас бы ему отлично было бы увидеть все рапорты тех четырнадцати убийств, но он быстро осекался.

В один момент раздался стук в дверь. В кабинет заглянул Егор Феликсович, озадаченный и немного нервный. Погодя, Некрасов объявил: — К Вам пришли, Марк Константинович. — «Кто?» — спрашивал Марк в ответ, домоправитель отвечал четко: — Его сиятельство, князь Андрей Алексеевич Глебов.

Сдержав удивление, Вебер попросил подождать минуту. Накинув на диван простыню для эстетичного вида и завязав к рубашке галстук, благо она была классической, а не домашней, Марк встретил друга детства своего отца, князя и профессора экономических наук, Андрея Глебова.

Константин Иванович называл его своим соратником. Андрей Алексеевич был третьим из именитой тройки Петербургской дипломатической школы, в том числе и по возрасту — он был на два года младше Вебера и Калинина. С раннего возраста отличался математическим складом ума. Семья рассчитывала, что он пойдет в математическую науку, но из-за сближения с обществом министерским, ушел в экономику и в министерство финансов. Так и ознаменовалась их тройка — дипломат, юрист и финансист — звучало поговоркой в высшем свете, когда учёба закончилась и каждый из них выбрал свой путь. Марк знал Андрея Алексеевича, как человека эгоцентричного, строгого, и к этому в придачу эмоционального. Он сильно радел за свою репутацию, избегал скандалов и интриг, но они настигали любого, кто промышлял чем-то в российском обществе. Воспитывал он, как и Константин, двоих сыновей, за что мужчины становились объектами шуток одинокого Калинина. Марк, впрочем, хорошо относился к Глебову-старшему, хорошо общался с его старшим сыном Дмитрием в детстве, младшего почти не знал.

Пожав Андрею Алексеевичу руку, Вебер вернулся за стол. Глебов, суетливо отставив в сторону трость, приступил к делу: — Я звонил в отделение, мне сказали, что ты на больничном, но в этом вопросе я не могу никому довериться, кроме тебя.

— Я Вас слушаю, — оговорился Марк, — мне ничего не сообщали.

— Разве? Четыре дня прошло. — Удивился Глебов и кашлянул, выражая лицом необузданный страх, — Борис пропал, рано утром двадцать первого июня ушёл из дома и больше не появлялся.

Родительские эмоции Веберу были ясны, как день, поэтому он, как и полагается полицейскому, спросил, когда подали заявление на поиск и приняли ли его. Глебов ответил, что тревогу забили на следующий же день, проверили места, где мог находится Борис, но всё было зря. Князь заявил, что его личные помощники готовы денно и нощно оказывать помощь полиции при поисках, но Марк спешил сбавить обороты.

— А в чём могла быть причина того, что он не вернулся домой? Может, он Вам прежде что-то рассказывал? Или он поссорился с кем-то дома? — Вебер раскрыл перед собой блокнот.

Призадумавшись, Андрей Алексеевич ответил отказом. Потирая висок, как при головной боли, Глебов пустился в свою привычную сентиментальность: — Я не знаю, как ещё бороться с ним. Двадцать лет, он стал таким неуправляемым! На самом деле же, ему и слова не скажи, причиной побега могло стать всё, что угодно… Но как он умён в науке. Вы не виделись столько лет, а он в этом году Естественную Академию окончил, лучшим учеником из неё вышел. Так много учится, и от этого, наверное, такой характер. Умный!.. Что ж поделать.

Марк смутился трепетно, нахмурившись, и, быстро переменившись, спросил между делом: — Естественная Академия? А Борис случайно не был знаком с Николаем Хорошевым? — Вебер прекрасно понимал, что, раз у полиции есть сведения и заявление, то большим, в стенах имения он помочь не сможет, поэтому ему показалось удобным заодно получить другую интересующую его информацию.

Лицо Глебова изменилось на восхищенную эмоцию, когда прозвучало имя Хорошева. Князь с упоением заговорил: — Николай, они с Борисом были очень дружны, я тоже его хорошо знаю… Золотой мальчишка, скромный, умный. Из такой дали приехал и отучился, справился сам, я даже ставил его Боре в пример, а он всё время обижался, — Глебов расходился в речах, и Марку это было только на руку, не глядя, он всё подмечал в блокнот, — Хороший человек, даже при всём его здоровье, это не мешало ему встать вторым в списке выпускников после Бориса. Его же исключить хотели из-за его болезни.

— Что за болезнь? — Марк хмыкнул. И Глебов назвал редкую иностранную болезнь нервов — синдром Туретта. Вебер запомнил это и в тетради обвел несколько раз.

— Понимаешь, я хотел бы, чтобы поиски моего сына курировал именно ты, как следователь. — Глебов приставил руку к лицу, театрально сокрушаясь, — Потому что ты — сын Кости, и я доверяю тебе так же, как я доверял твоему отцу. Даже когда пошли слухи по министерствам об уголовном деле весной восьмого, я продолжал быть в нём уверен. А когда стало известно о его самоубийстве, я поверить не мог.

Марк слушал его, поначалу отворачиваясь мысленно от упоминаний данной темы, но, чуть погодя, решил позволить Глебову говорить. Будучи в городе, он знал больше, чем Марк, а после присутствовал с ним на похоронах. Веберу всё это было интересно с точки зрения сведущего человека. Для Марка те события прошли стремительно, в абсолютном непонимании произошедшего, и теперь его мучило незнание, что происходило с его близкими в те ужасные дни.

— Ведь и потом Настя. Иван говорил, что ей просто не легчало, ей требовалась квалифицированная помощь, сказал, что доверил её здоровье знакомому специалисту… Я Настю в те дни не видел, поэтому не могу ничего сказать от себя. — Говорил Глебов, — Ты знаешь, что с ней сейчас?

— Она умерла четыре года назад в одной из больниц. — Ответил Марк, сдерживая образовавшийся ком, перебивающий ровную, уверенную речь. — Я тоже ничего не знаю про её состояние, Вову к ней не пускали. Я приехал как раз после того, как её забрали. — И Марк в голове невольно прокручивал картину, больше напоминающую кошмар — как в коридоре он увидел Калинина, а рядом младшего брата. Слезы текли ручьём, как Владимир вырвался из рук крестного и вцепился в Марка, выкрикнув его имя в отчаянии. Марк помнил лицо Калинина, в момент сильного переживания, оно не вызвало ничего сверхъестественного — это был привычный ему флегматизм с призрачным шлейфом сочувствия.

Через короткую паузу, Глебов, совсем углубившийся в воспоминания о тех временах, снова сказал: — Новости одна за другой пытались разделять общество, но никак нельзя было подумать, что Костя действительно был на это способен… — Андрей Алексеевич осекся, — Калинин ещё год бегал, пытался как-то разобраться с документами, с накопительной кассой, ты же был в Париже.

— Да, я обращался в эту кассу ещё давно, когда вернулся, но мне сначала сказали, что нельзя, так как не прошло двух лет с момента смерти, в десятом году они сказали, что деньги были сняты в августе девятого. — Поделился Марк слегка раздражённо.

— Так Калинину удалось их снять. Он же министерский работник, с юридической распиской на случай смерти выдали. Ну, и допустим, я помог. — Отозвался Глебов, стуча по рукоятке трости пальцами, — Он сказал, что всё передал Владимиру. — По выражению лица Марка князь понял, что Вебер слышит про это впервые, поэтому, чтобы сдержать выверенность диалога, немым жестом оставил все семейные разборки на душу братьев.

Кашлянув, Марк решил напомнить об начальной теме, и сказал мрачно: — Я спросил про Хорошева, потому что мы расследуем дело об его убийстве… Вы же в курсе?

— Да, к большому сожалению, это случилось с ним. — Андрей Алексеевич вздохнул. — Всё-таки, он не был чужим человеком в нашей семье.

— Вова тоже был его другом с Академии и сегодня был на его похоронах. — Марк отложил карандаш в сторону, — Не подскажете, когда Вы виделись с ним последний раз?

Глебов хмыкнул задумчиво и выпалил: — После выпускного экзамена, я встречал Бориса и пересекся с Николаем. — Дату вспомнить князь не мог, упомянул, что это было в этом месяце, и снова отошел к рассуждениям с пристрастием, — Парню просто не повезло в жизни, но мы старались ему помогать, Борис, знаешь ли, очень преданный человек, когда ему отвечают тем же… — Марк смотрел на Глебова в ответ, читая в его глазах явную недосказанность, но противопоставить этому мог разве что серьёзность и профессионализм.

Поднимаясь с кресла, Андрей Алексеевич недолго помолчал, оперся на трость и, точно оду, произнёс: — Я располагаю к тебе доверием, какое было у меня к твоему отцу. Верю в твой профессиональный навык и в то, что с моим сыном всё будет хорошо.

Понурив голову, князь покинул кабинет, оставив Вебера в замешательстве и странном «послевкусии» от прошедшей встречи. Словно что-то должно пойти не так. Опустив глаза в блокнот, Марк зачитал вслух: — Синдром Туретта, что это? — Взглянув на часы и опустив руку к диску набора номера на телефоне, он надеялся, что ему удастся застать лучшего друга на работе. Пребывая в крайнем недоумении, Вебер дождался окончания гудков и услышал голос Зайцева, запыхавшийся, что уже не внушало успокоения.

— Саш, это я. — Произнёс Марк, — «Я только собирался тебе звонить» — ответил Александр, на что Вебер сходу спросил: — Почему в дело не внесена медкарта Хорошева?

— Она как раз лежит передо мной. — Сообщил Зайцев и на закономерный вопрос друга начал зачитывать довольно тревожные строчки: — Постановление у врача-психиатра, периоды острого маниакального психоза, нервные тики и панические атаки за последние два месяца. — Зайцев почти прокричал в трубку: — Он состоит на учете в психиатрической больнице! Написано, что в начале прошлого месяца он поступил в стационар психиатрического диспансера на Мойке, дом 10, с попыткой самоубийства путем потребления едкого химиката. — В голове Марк перебирал сказанное ему только что. По голосу Александра было слышно, что эта информация тоже была для него удивительна. Оба сошлись на том, что в истории Николая есть много подводных камней, и нужно было решать — как их вытаскивать?

Глава 37 — "Человек, лишенный жизни"

Владимир стоял напротив Воскресенской церкви Смоленского кладбища. В руке он держал два цветка белых роз с бархатистыми лепестками, на свету казавшимися прозрачными. Позднее утро, ясное и солнечное, отпечаталось мрачностью. Хотелось верить, что таким образом провод души в мир иной будет сопровожден покоем, нежели если бы шел дождь. Процедура отпевания прошла без него. Гроб выносили закрытый по известным причинам, через главный вход храма, вслед нему шли присутствующие. Наблюдая за процессией, сопровождающейся шелестом ветра в высаженных вдоль тропы молодых деревьях и еле слышной музыкой траурного музыканта, Владимир поджал губы, отводя черные волосы с лица, дрожащей рукой поправил черную рубашку и последовал за людьми в сторону, куда уносили гроб с телом.

Дрожали руки, болели глаза от жгучих слёз. Владимир смотрел на лица присутствующих, болезненно перенося эмоции каждого на себя, не задумываясь. Место выбрали на окраине кладбища, недалеко от входа, на просторной площади с живописным видом — вдалеке возвышался золотой шпиль храма, чуть прикрытый легкими ветвями ивы. Зайдя за калитку, Вебер зажмурился — то ли от её громкого скрипа, похожего на визг плачущего ребёнка, то ли от вида подготовленной могилы. Солнце зашло за облака, и Владимир, открыв глаза, увидел подле себя стоящих вокруг немногочисленных людей, пришедших проститься. Он видел мать Николая, бледную от расстройства и слёз, держащую мужа за руку, его отца, сквозь невозмутимость которого просачивалась вселенская скорбь. Илья Павлович поддерживал супругу, гладил её по руке, но сам, склонив голову, периодически закрывал глаза. Старший брат Николая, Иван, молчал, смотря в землю, точно не имеет к происходящему отношения, но его боль также читалась по лицу. Сестра Светлана плакала, закрывая лицо платком, окруженная другими родственниками. Владимир молча смотрел за тем, как гроб погружают в землю, как на него скатывается песок, и он медленно темнеет.

В душе перебирали самые острые ножи с каждым новым звуком врезающейся в землю лопаты. Сквозь гнетущий и громкий внутренний неразборчивый голос, разрушающий Вебера сильнее, он уловил вновь скрипящую калитку. Поодаль от себя он увидел Зайцева и Юровского, обративших к нему одновременно сочувственные взгляды. Как только рука Александра коснулась плеча Владимира, самоконтроль испарился, и Вебер, опустив голову, закрыл рот рукой.

Зайцев, из-за своих чувств, бушующих с прежними оборотами, поддерживал Владимира без слов, приобнимая и позволяя уткнуться в своё плечо, но Вебер всеми силами старался унять слёзы. Ян же, сложив руки перед собой, милосердно посетовал: — Исходя из специфики нашей профессии, тяжело, наблюдая за множеством смертей, выдавливать из себя и так до болезненного знакомые эмоции, но это не отменяет их присутствия. — Юровский обратился к церкви, стоящей в отдалении, и покрестился, склоняясь. Александр отвел с трепетом взгляд, а Владимир, всхлипнув глухо, промолчал.

Гроб закрывался землёй, нагретой под солнцем. Процессия окружала могилу, смотрела на крест, сжимала цветы. Родители стояли чуть дальше, набираясь сил. Их и застали молодые люди, чтобы выразить свои соболезнования. Они кивали, хотя сил не хватало. Мать выглядела до ужаса ослабевшей, потому её кивки были больше похожи на редкие судороги. Окликнув сына, Илья Павлович попросил Ивана отвести мать на скамейку и дать ей воды, а сам обратился к господам.

— Меня зовут Александр Зайцев, я заместитель начальника Четвертого отделения, являюсь главным следователем по делу об убийстве Вашего сына. — Александр поклонился, Илья пожал ему руку, узнав его по имени, Зайцев продолжил: — Это Ян Юровский, глава отдела криминалистики.

— Я не виделся с младшим сыном два года, поэтому совершенно не знаю, что могло произойти. Он всегда был достаточно скрытен… — завел Хорошев-старший, говоря негромко и басом, — Я, несмотря на всё, продолжаю верить в нашу неплохую сыскную полицию, особенно в Петербурге, надеюсь, дело быстро раскроют, и убийца моего сына ответит за свой поступок… Наслышан о Четвертом отделении, ещё со времен дела поджигателей, и о вашем начальнике, что задержал их главаря.

На это отозвался Владимир: — Это мой старший брат, и он тоже занимается этим делом. — Старался успокоить, правда, не понятно, Илью Павловича или себя.

Александр кивнул на слова Вебера и обещал, что полиция приложит все усилия для поимки преступника. Илья Павлович, поблагодарив их кротко, кивнул и отошел в сторону. Обратившись к могильному холму, быстро выросшему на месте, где ещё пять минут назад стоял гроб, Владимир увидел людей, складывающих цветы в центр, посмотрел на свои и замер так на минуту.

Владимир подошел к могиле последним. Глядя на крест, он дрожащей рукой возложил цветы и, обхватив борта куртки, остановился, проживая каждый миг нахождения здесь. В его голове пронеслось: «Это конец» — тело ушло под землю, душа, по вере христиан — на небеса, и можно было только надеяться на их вечный покой. Теперь тут, под ветвями ивы и ласковыми лучами солнца, покоился его друг. Слёзы текли по щекам, падая в ещё горячую землю. Она скоро остынет, это место зарастет травой, может быть, полевыми цветами, её зальёт осенний дождь, засыплет декабрьский снегопад. Пройдут дни, месяца, года, и неизменно здесь, под отдаленный звон колокола собора будет стоять крест с именем и датой смерти. Человек, лишенный жизни, юный и процветающий, ушёл навсегда. Владимир смотрел в землю и не слышал ничего, кроме биения своего сердца.

***

Закатное солнце медленно покрывало глубины улиц, проспектов, проникало в окна домов, просачивалось сквозь плотные кроны деревьев. В Петербурге их было немного, кроме парков и скверов императорских угодий. Столица была наполнена людьми и техникой. Владимир вслушивался в этот шум: перепутанные голоса незнакомцев, треск раскрывающихся дверей, шагающие фривольно лошади с каретами вдоль Смоленки, грохот трамвайных вагонов, нечасто сменяющих друг друга и укатывающихся вдаль, к Николаевскому мосту. Вебер шел по многочисленным линиям Васильевского острова, стараясь отгонять прочие мысли и просто внимал шуму города, его повседневной жизни, словно ничего не происходит. Он не прикидывал маршрута, Васильевский остров знал плохо, поэтому просто шел вперед, повинуясь каждому повороту. И так до самого вечера, покуда ноги не стали ныть, а на горизонте не появилась трамвайная остановка.

Владимир, опустившись на скамейку, распустил небольшой хвостик, собранный из отросших волос, запустил в них руку и долго смотрел в землю. Луч солнца, тянущийся с перспективы улицы, перекрыл последний трамвай. Из вагона вышло три господина, они же флегматично прошли мимо, придерживая свои сумки. Владимир плавно поднял голову, рассматривая вагон — очищенные красные стенки, скрипящий реостат и еле захлопывающиеся двери. Дрогнув через полминуты стоянки, трамвай сошел с места, продолжая свой путь, уже пустой, гораздо ленивее, забавно покачиваясь. Закинув ногу на ногу, Владимир стал смотреть ему вслед, долго моргая, не всегда единовременно.

День тянулся долго, вечер — ещё дольше. Не имея понятия даже, который час, Владимир созерцал над живописной картиной города, не имея на душе ничего красочного и приятного. Яд траура поглощал его сердце, и как бы оно не отплёвывалось — становилось лишь больнее. Оставшись один со своими мыслями и чувствами, Владимир медленно терялся, вернуть в сознание его могло лишь присутствие кого-то знакомого. Его молчаливую прострацию быстро прервали приглушенные шаги патрульных полицейских, а вслед им знакомый, довольно громкий и недовольный голос Яна Юровского:

— Мы тоже полиция! — Возмущался штабс-капитан, взмахивая руками, — Идут, а из какого они отделения?

Зайцев, завидев на подходе к остановке Владимира, ударил Яна по плечу, предлагая тем самым угомониться, поправил галстук и, подойдя к скамейке, обратился к Веберу ласково, в своей манере: — Вов, половина девятого. Не думаешь, что Марк волноваться будет?

Владимир только закивал, не имея на этот счет никаких мыслей, даже как-то оправдаться перед старшими товарищами у него не было сил. Однако, он не был к ним безразличен, наоборот, смотрел на них глазами, говорившими всё за себя. Ян, посмотрев на обоих, пребывающих не в самом лучшем расположении духа, отряхнул руки и, чуть пройдя вперед, сел справа от Владимира, спросив прямо: — Тебе нужно наше присутствие? — На что Вебер, вздохнув, снова закивал. Зайцев, расправив волосы, сел слева.

Окруженный знакомыми людьми, Владимир чувствовал себя легче. Глянув на Яна, он указал на его импровизированный бушлат со знаками отличия, погонами, на что Юровский объяснил: — Вызвали на контроль патрульной проверки, что-то из магазина на Малом проспекте пропало. Дернули зря, но пришлось в этом ехать. Я из полиции старой школы, не могу в штатском, как эти двое, щеголять. — Он хитро выгнул бровь, поглядев на Александра.

Зайцев ему ничего не ответил, только слегка закатил глаза, усмехаясь. Владимир же, долго не акцентируя на этом внимания, сказал с сожалением и остервенением: — Мне не нравится эта закономерность. — Полицейские недоуменно посмотрели на него, — Оба моих друга погибли двадцать первого числа, с разницей в два года и два месяца.

Пока суеверный Ян, услышав это, стал вспоминать, что может означать двойка, фигурирующая в жизни человека, Александр был более прагматичен: — А у твоего брата день рождения тоже двадцать первого числа, это причислишь? — Понимая, что ирония здесь неуместна, — Ты просто себя накручиваешь.

— Может, это знак? — Коснулся Владимир, — Знак не возвращаться в эту чертову Академию? Николай был прав, на ней свет клином не сошелся. Тем более, приятель сказал мне, что ректором туда пробивается наш председатель общества, Кудин, так что туда дорога мне, похоже, точно закрыта.

— А Николай не вступил в биологическое общество? — Спросил Зайцев.

— Нет, — Владимир подобрал руки к телу, — ещё в самом начале, в десятом году, я предлагал ему, на что получил категорический отказ, без каких-либо объяснений. — Обратившись к Александру за реакцией, он увидел только флегматичную задумчивость.

— Подожди, я так и понять не могу. — Вдруг залепетал Юровский, жестикулируя, — В чем состоял ваш с ним спор, из-за которого тебя поперли? Я в курсе, что он человек скандальный, но что такого? В подробностях?

Выдохнув отрешенно, Владимир попытался объяснить: — Я предъявил ему за его излишнюю коммерциализацию науки, что мы сейчас работаем только чтобы заработать деньги. А дальше спор коснулся всего, даже всё той же религии, к которой у меня вообще много вопросов. Как её можно вообще учитывать в научной среде? А когда я попросил его научные работы показать, дипломы и так далее, он обозвал меня малолеткой, что собирается его поучать, и выставил вопрос на голосование мгновенно! — Вебер нахохлился обиженно.

— Да, — протянул Ян, — обидеть человека науки может сполна только такой же человек науки.

— Да я тебя умоляю, какой он учёный? — Воскликнул Владимир, — Взялся в обществе из неоткуда, а сам даже ни одно научное обсуждение поддержать не может, всё время сидит в сторонке, высокомерно поглядывая на остальных. Я уверен, его поставили сверху, и в ректоры он сейчас бьется тоже с санкциями министерства. Он глуп в биохимии, но как подхалим — цены ему нет.

— Смотря какого министерства, — заговорил Зайцев, — вы в курсе, что он вообще до января этого года в министерстве иностранных дел трудился?

Владимир хлопнул себя по коленям, указывая на Александра в подтверждение своих слов, а Ян поинтересовался: — А ты откуда знаешь?

— С декабря мы с Марком просматривали все коррупционные схемы, основанные на реальных делах, строили что-то вроде пособия для следственных групп, как поступать в той или иной ситуации, что предпринять. И в начале января Марк обнаружил в ходе этих исследований, что на месье председателе вашем висит как минимум пять поводов, по которым его можно притянуть в финансовом разделе кодекса. Провел расследование, по итогам которого Кудина со скандалом уволили из министерства и конфисковали его коммерческое имущество в городе.

— Слушай, Вов, — Юровский оживился, — а не может быть, что Кудин к тебе так тепло отнесся именно из-за этой ситуации? Потому что ты брат Марка?

Растерянно осмотрев обоих, Вебер нахмурился, вспоминая: — Он и объявился в обществе где-то в конце января… Помните, день, когда Марк первый раз приехал в отделение после ранения? Я гулял по набережной, дошел до Прачечного переулка и увидел там Кудина со свитой. Они громко разговаривали, упомянули меня, а про Марка сказали, что высшему свету было бы лучше без него.

Ощущая примерно то же самое, что было по пути из больницы несколько дней назад, Зайцев вторил этим воспоминаниям: — Убрать Марка? — Но тут же был перебит восклицанием Яна, не выражающим ничего, кроме матов.

— А на кого ты ругался вот только что? — Вдруг вспомнил Владимир, обратившись к Яну, — Перед тем, как подойти сюда?

— Это? — Ян указал рукой в сторону проспекта, — Да вообще не понял, кто это, Саня тоже. Придрались за бушлат, потребовали документы, а как только увидели у него (он показал, естественно, на Зайцева) в должности заместителя начальника отделения, собрались и поспешили ретироваться, хотя самомнения было выше крыши. Парни с красными погонами, я в жизни таких у нас не видел. А им спрашиваешь — ноль реакции!

Владимир опешил моментально: — Красные погоны? Когда я ездил в Академию первый раз, получается, пятнадцатого, и на ночь остался у Николая, я пришел к Измайловскому, и он был перекрыт, и там стояли солдаты, что меня остановили, как раз с такими погонами.

— Пятнадцатого поступило ложное сообщение, что Академию заминировали, — пояснил Александр, — они тебя не пропустили?

— Потому что у меня украли документы. — Прошла секунда, в которую Владимир изобразил крайнее недоумение, — Но потом… когда я уходил из дома Николая утром, я нашел свои документы. Они лежали на тротуаре, в папке, где помимо них ещё была медная монета без номинала и карточка, пропитанная нашатырным спиртом.

Ян попросил дать показания — всё-таки, дело об убийстве Хорошева требовало свидетельских показаний всех, кто с ним контактировал в последние его дни, а также привезти с собой улики — монету и карту, на что Владимир любезно согласился, ещё не до конца понимая, что это может значить. Ян оговорился, что сейчас нужны любые улики, особенно такого вопиющего случая кражи и моментального возвращения пропажи. Зайцев добродушно посетовал, что теперь по уликам в отделении есть палочка-выручалочка — Амир. Юровский поддержал, сообщая, что поручил ему составить фоторобот и приметы пропавшего Бориса Глебова. Александр спросил о его отце, на что Ян ответил, что князь наверняка остался непреклонен и сам отправился к Марку.

— Странно, парень окончил Естественную Академию, живет в достатке, ему не надо, как Хорошеву, пахать на подработках, чтобы содержать себя, отец его любит… Что могло повлечь побег? — Рассуждал Александр, — Вов, ты же знаешь его?

— Как сына друга отца, да, — Владимир насторожился, — а как однокурсника в Академии, я первый раз слышу.

Зайцев удивленно подвел, что они, по идее должны быть одногодками, ведь Борис окончил Академию в этом году, на что Вебер только развел руками. Александр отвлекся, решив спросить: о чем разговаривал Владимир в свою единственную очную встречу с Николаем? Владимир прикусил язык задумчиво, напомнил лишь о словах Николая про вынуждение пить успокоительные таблетки, для наглядности указывая на внешний карман своей барсетки.

— Ты видел, когда мы его от малолеток отбили, у него как будто нервный тик был. — Владимир наклонился в сторону Александра, но быстро отстранился. Зайцев, ударив себя по ноге, откинулся на спинку лавки.

— Да! Я вспомнил, что забыл включить в дело Хорошева медкарту. — Тревогу поручика перебил Ян, с улыбкой заявляя, что по возвращении в отделение Зайцев захочет расцеловать Амира — последний доставил медкарту в отделение и прикрепил к делу. Александр обескураженно приставил руку ко лбу, восклицая: — Это нам за все страдания, наверное? Вселенная решила смиловаться. — Юровский лишь посмеялся и предложил поехать в отделение.

Владимир остановил их, погрузившись в воспоминания о том вечере, он спросил у Зайцева куда делись те парни — Александр ответил, что скрылись они на Петербургской стороне, перепрыгнув через Троицкий мост.

— Я заметил, что у одного из-под куртки торчала тельняшка. — Заключил Вебер вполне уверенно, на что Зайцев замер в изумлении, старательно восстанавливая хронологию событий в голове: свистел ветер, шумели гидравлические системы моста, и в моменте пронеслось ясно — как один из юношей обернулся, проверяя погоню. Маска закрывала его лицо лишь до носа, но то, что пропечаталось в памяти — явный шрам, идущий косо через глаз.

— А можно было об этом раньше вспомнить? — Несерьёзно ругался Ян, поднимаясь со скамейки, — У нас ещё целый вечер, чтобы всё это собрать в деле, и избиение, и всё, его же мог убить кто-то из этих двоих? Хорошо, двое подозреваемых у нас уже есть, осталось их узнать. Поехали в отделение. А ты (обратился он к Владимиру без злобы) поезжай домой, брат волнуется.

Пожав обоим руки, Владимир тоже встал со скамейки, провожая товарищей взглядом, оглядываясь по сторонам в поисках извозчика, параллельно ища деньги в сумке.

***

Ворвавшись в отделение, полицейские подметили неестественную данному часу тишину и приглушенность света. По дороге к архиву они наткнулись на встревоженного Амира с закономерным вопросом: — Где все?

— Господин полицмейстер отдал приказ об усилении патрулирования города, весь офицерский штаб должен был приступить. — Объяснил Исаев, — Я как бы за старшего, потому что все остальные были вызваны.

Похлопав Амира по плечу, Зайцев посмотрел на наручные часы и, поблагодарив унтер-офицера, отправил его на подмогу остальным. Амир повинно удалился, выхватывая с вахты удостоверение и табельное оружие. Переполох вызвал у следователей легкую тревогу — подобная мобилизация сил гражданской охраны могла означать только весьма критическую ситуацию, самым ярким примером была угроза внешней интервенции, но тогда бы в городе была армия? — На практике регулярная армия не всегда находилась в столице, поэтому удар падал на её полицию. Выдохнув, Александр постарался успокоиться и, взяв из ближайшего архива дело, приступил к нему.

Распахнув на столе медкарту, Зайцев наспех вчитался в каждую строчку, видя неимоверно тревожные записи медиков — подняв документы, он заметил под ними составленные Амиром характеристики Хорошева, выдохнул, но ненадолго — тишину кабинета разорвал оглушительный звонок телефона.

Глава 38 — "Императорское хранилище"

— Почему в дело не внесена медкарта Хорошева? — спросил Марк сходу.

— Она как раз лежит передо мной. — Александр не колебался, поэтому сообщал четко, зачитывая: — Постановление у врача-психиатра, периоды острого маниакального психоза, нервные тики и панические атаки за последние два месяца. — Зайцев почти прокричал в трубку: — Он состоит на учете в психиатрической больнице! Написано, что в начале прошлого месяца он поступил в стационар психиатрического диспансера на Мойке, дом 10, с попыткой самоубийства путем потребления едкого химиката. Констатирован ожог пищевода, но происхождение химиката так и не смогли выяснить.

Выдохнув нервно, Вебер попросил связаться с Андреем Глебовым и взять характеристику Николая у него. Зайцев тут же вспомнил про характеристики, уже предоставленные следствию.

— У меня уже есть несколько, — сказал Александр, читая их без предварительного изучения, — Николай был очень набожным, ходил в церковь чуть ли не каждое воскресенье. Имея проблемы со здоровьем, его куратор в Академии подмечает, что Николай был на грани отчисления.

Марк старался сопоставлять картину, и пока что у него всё сходилось после разговора с Глебовым. Вебер спросил про синдром Туретта. Александр, пролистав медкарту снова, ни одного упоминания об этом внутри документа не нашел.

— Глебов-старший приходил, выражал на нас надежду. — С усталостью выговорил Марк.

Зайцев слышал в трубку его интонацию и успокоил словами: — Мы с Яном тоже были на похоронах сегодня, а потом ещё виделись с Владимиром, буквально полчаса назад. Он должен скоро вернуться домой. — Марк по ту сторону провода согласился спокойно, Александр тоже выдохнул более расслабленно и спросил: — Как ты?

— Всё хорошо, надеюсь, скоро врач разрешит вернуться на работу. — Ответил Вебер, склонил голову вбок и сентенциозно проговорил: — Вова сказал, что ты винишь себя в том, что произошло. Даже не думай, тебе не нужно переживать ещё и за это.

— А как я могу иначе? — Сокрушительно сказал, почти прошептал Зайцев.

— По крайней мере, у меня никогда не было поводов, чтобы сомневаться в тебе. Что случилось — то случилось, сейчас я в порядке. — Марк обозначил паузу на выдохе, — Хуже только от того, что тебе приходится из-за меня осуждать себя. — Было слышно сквозь помехи робкую усмешку, но Марку хотелось её слышать.

Через час после завершения звонка, Марк уловил звук захлопывающейся двери в комнате брата. Вебер, помня о всём, что сегодня узнал, был явно не в настроении на любезности. Он подбирал слова, угрожающе раскручивая карандаш между пальцами, еле слыша, как Владимир что-то перебирает в комнате — дверь осталась открытой.

Владимир же, безотлагательно вынув папку с уликами, сразу положил их в повседневную барсетку и замер, когда в его глазах промелькнула бляшка ремня сумки, в которой лежали деньги. Вздохнув, он понял, что откладывать больше некуда, вытащил её, закинул ремень на плечо и направился в кабинет Марка.

Посмотрев на старшего брата, Владимир испугался, почувствовав нервную вибрацию, пронизывающую комнату. С окна дуло, звучали стуки молотка о сваи на ближайшей стройке фабрики. Владимир, водрузив на стул сумку, встал рядом и почти виновато посмотрел на Марка. Он же, в свою очередь поприветствовав брата, сразу поставил вопрос ребром: — Приходил Андрей Алексеевич Глебов, сказал, что Калинин деньги с накопительной кассы отца тебе ещё пять лет назад отдал.

Сглотнув, Владимир указал на сумку и, расстегнув молнию, выложил на стол конверт. В лице Марка отразилось удивление, оценивая количество визуально, он поинтересовался: — Ты пересчитывал?

Кость из непостижимого умом числа встала поперек горла, и Владимир почти выплюнул: — Сто тысяч рублей. — Марк приставил руку ко лбу, молча глядя на брата. Практически невозможно было считать его мыслей, поэтому Владимир стал волнительно оправдываться: — Я правда, когда Калинин принес их мне, я сразу сюда положил и забыл, честно, — Сняв сумку с кресла, он сел, — тебя в тот момент не было дома, а я как раз разбирал вещи, когда вернулся из гимназии. Я нашел их снова буквально недавно, но тебя тоже в эти моменты не было дома, либо ты спал.

Пригладив волосы, Марк кивнул, что было для Владимира, привыкшего к разборкам с пристрастием, удивительно, и сказал: — Возможно, даже лучше, что эти деньги лежали у тебя. — Он оперся на стол в задумчивости.

— Я, это… — вдруг снова заговорил Владимир зажато, — тебе не рассказывал, а теперь мне надо об этом у твоих в полиции свидетельствовать… — Марк спокойно поднял голову, и Владимир сказал о случае с документами. Марк напрягся, не видя ничего позитивного даже в том, что документы нашлись — «кто-то знал, где ты находишься, если документы были возвращены четко в месте, где ты шел» — заключил подозрительно Марк, но Владимир клялся, что выходил он ранним утром, и кроме дворников он никого не видел. На просьбу Юровского доставить улики в отделение, Марк предложил сделать это через курьера.

Кашлянув, Марк прервал очередное волнение брата и переменил тему разговора: — Ко мне ещё сегодня Татьяна Алексеевна Светова подошла, — говорил он на выдохе, повышая тон и процент строгости накала, — говорит, что тебя всё село обсуждает, якобы ты Рубовой нахамил, а потом бесчинствовал в селе. — Владимир крайне поразился, указывая на себя пальцем, переспрашивая, но Марк сурово рявкнул: — Хватит паясничать, она говорила, что ты открыто высмеивал крестный ход.

— Да не высмеивал я! — защищался Владимир, — Улыбнулся! Что за манера всё в абсолют возводить?

— Я понимаю твою позицию, но ты же понимаешь, что нельзя её открыто людям в лицо пихать? Для тебя это истина, а для них оскорбление. — Отвечал Марк и резко бросил руку, сжатую в кулак, на стол. Владимир обиженно фыркнул, что этим действием он вылитый отец. Марк попросил не увиливать.

— То есть, они мне могут это всё показывать, а я должен их позицию и мировоззрение беспрекословно уважать? В это же время я — невежа и безбожник, битая об землю головой малолетка, что-то себе надумавшая. — Парировал остро Владимир, разводя руками, — Ты мне скажи, просто с точки зрения логики, я пытаюсь понять, в чём смысл их молитв? Если рыба и так клюёт, то она будет клевать и без молитв, а если нет, то ты хоть обмолись — рыбы не будет. — Он непритязательно сощурился, — А вот, что они делают, если они помолились, а улова нет? Им… грустно?

Выслушивая доводы брата и, честно, находя их разумными, Марк всё равно смотрел на него с недовольством. Дождавшись конца фразы, Марк начал свою: — Люди верят в это веками, культуру на этом построили, ты никуда от этого не денешься, народ привык, а ты в их глазах даже простой улыбкой и этой своей позицией насмехаешься над их мировоззрением, их это оскорбляет.

Владимир подобрал руки к телу. Потупив взгляд в пол пару секунд, он обиженно выдал: — Уж больно они нежные для религии, где главную святыню распяли свои же. — Глянув на брата с отчуждённостью, Марк попросил это больше никому не говорить.

***

Амир стремглав пронесся через улицы, мимо Медного всадника, сияющего в полумраке белой ночи, предупредительно осматриваясь в поисках караула. Остановившись на Английской набережной, благодаря бледной подсветке, чуть светлеющему небу и безлюдности, он увидел, что большинство из караульных выстроилось на расстоянии на Васильевском острове. Пробежав через Николаевский мост, пока его не успели развести, Амир поприветствовал коллег возле моста, спрашивая, нужна ли помощь. Младший унтер-офицер Юшин указал в сторону, где из-за стен Императорского университета, здания Двенадцати коллегий, возвышались ростральные колонны, и также пояснил несколько тревожно: — Недавно просили подмогу у здания Императорского хранилища, оно чуть дальше, за Биржей! — Крикнул Юшин Амиру вдогонку, глядя на коллегу с трепетом.

Исаев бежал по Университетской набережной, минул мрачную Академию наук, величавую Кунсткамеру, вскорости добрался до стрелки Васильевского острова. Погода была ясной, поздний вечер июня, безмолвный и пустой, придавал ощущения нахождения в музее — ни один лишний звук, казалось, не мог разрушить благоговения. Нева покойно блестела теплящимся заревом, издалека доносился гул корабля из порта в Новой Канонерской гавани. Обогнув Биржевую площадь, восхищение Амира было разорвано — он увидел, что Тучкову набережную наполнил страшный переполох.

Здание Императорского государственного хранилища — по сути, самой главной и самой охраняемой точки города, было в два этажа, с двумя параллельными башнями, скатами кровли, сходящимися посередине. Достигнув места, Амир заметил порядка десяти госслужащих, к одному из них Исаев подошел, представляясь сотрудником Четвёртого отделения.

— Уже и до Четвёртого отделения дошло, Господи! — В ужасе взмолился мужчина.

— Что произошло? — Спросил пытливо Исаев, заметив, что господа поодаль сконцентрировались возле берега.

Служащий пояснил, что с причала была угнана баржа, находящейся до недавнего времени на балансе Морского корпуса — мужчина был его руководителем. Исаев, выдохнув, просил конкретики, стараясь действовать выверенно и профессионально. Баржа находилась здесь неделю, с восемнадцатого июня, а теперь пропала. Амир чувствовал, что на месте ему нужно получать как можно больше информации, чтобы ничего не упустить из виду, наведался к берегу, действительно увидев там скромный причал и задумался, после чего спросил кто был командиром баржи, руководитель лишь качнул плечами.

Вдруг послышался голос от хранилища, зычный и грубый, с вопросом о причине суеты. Амир, выскочив моментально, показал ему своё удостоверение и попросил представиться тоже. Смотритель Императорского хранилища Маланов выглядел донельзя высокомерным. Исаев решил спросить по поводу баржи его. Маланов, уже недовольный тем, что вписался в это дело, отрешенно ответил, что баржа для него так же неприметно появилась, как и пропала.

Тут же Амир, видя, что к месту подоспели ещё патрульные полицейские, сказал Маланову в лицо: — Нам необходимо исключить вариант с хищением, поэтому нужно проверить сохранность в хранилище. Я передам начальству о случившемся.

Маланов мгновенно парировал: — У нас блестящая охрана, да и как вы можете, без ордера?

— В романе «Война и мир», во время битвы под Аустерлицем, русская армия пошла в атаку, и оказалась застигнута врасплох французами в тумане, хотя её генералы были уверены, что они впереди и всё контролируют. — Сослался Амир и, видя растерянность в глазах оппонента, тут же успокоил его, говоря, что проверить они должны сами, просто для своего спокойствия. Качнув плечами, смотритель дернул ключи из кармана и направился в сторону хранилища. Исаев — за ним. Краем уха он слышал, что пропавшая баржа номер шестьсот три была предназначена для перевозки частного груза.

Войдя в коридор хранилища, Амиру показалось, что он находится во дворце. Стальные, высокие двери, перекрытые замками, лестницы, и самый главный отсек, где хранились императорские драгоценности — клейноды. Сотрудников в хранилище было много. Амир остался в стороне, на Т-образной развилке первого этажа. Подозрение захлестнуло унтер-офицера через пару минут, когда движение по коридору в сторону главного отсека увеличилось. Быстро подбежав к месту скопления, он увидел спину Маланова, сам смотритель держал замок. Тревожно заглянув, Амир увидел в руке Маланова ключ. В замке на двери был вставлен другой. В глазах смотрителя Исаев увидел леденящий душу страх. Унтер-офицер толкнул дверь хранилища — ему и другим служащим открылась большая комната с множеством полок, железных шкафов и сундуком по центру, обложенным золотой цепью. Шкафы отворены нараспашку, полки пусты, а сундук стоял закрытым. Один из обслуживающих рванул к нему, откинул цепь и с усилием поднял крышку. В гробовой тишине все ждали ответа, и через секунду парень в ужасе произнес: — Здесь пусто.

Амир опрометью выбежал на улицу и, окликнув служащих, спросил, где поблизости есть телефон — ему указали здание почты, стоило надеяться, что оно ещё открыто. Ворвавшись в офис, с сильнейшей отдышкой, не столько от усталости — от смятения, он попросил позвонить в отделение. Удерживая трубку двумя руками, Амир ждал прекращения гудков. Трубку поднял секретарь отдела коммуникации, Исаев потребовал к телефону Зайцева.

Оператор окликнула Александра и быстро объявила: — Младший унтер-офицер Исаев, звонит из Василеостровского отделения почты. — Озадаченный Зайцев взял трубку и, не успев даже слова сказать, услышал встревоженный голос Амира.

— Пропала баржа с причала возле Императорского хранилища, а из самого хранилища пропало всё, что относилось к отсеку, в том числе и регалии. — Последнее он сказал шёпотом, чтобы оператор на почте не слышал его.

Александр медлить не стал. Его лицо исказил шок, поручик отозвался, что скоро приедет на место, советуя контролировать прибытие наряда. В отделе появился Ян, обеспокоенно вопрошая причину переполоха. Зайцев мигом вылетел в коридор мимо него, без прелюдий требуя ехать к месту преступления.

Смеркалось редко, лишь в тени домов. Повозка ехала медленно, поэтому полицейские видели всё, что происходит на улице. Чуть погодя, пройдя Благовещенский мост, они заметили Амира и окликнули его. Исаев сказал, что идет к Морскому корпусу. Зайцеву нужны были подробности, поэтому он, доверив дело о принятии первых указов Яну, вышел из повозки и решил сопроводить Амира, обещая присоединиться чуть позже.

Исаев рассказал всё, в том числе и то, что ему удалось выяснить после звонка в отделение: караулом хранилище обозревается дважды в сутки, в пять утра и в пять вечера. Значит, если при последнем осмотре в пять вечера драгоценности были на месте, кража произошла в последние пять часов. Александр спросил, считает ли он, что это связано с пропавшей баржей, на что Исаев качнул головой в недоумении. Зайцев задал закономерный вопрос: — Зачем тогда идти в Морской корпус? — Амир сказал, что можно было бы изучить его состав, на что Александр указал направление в сторону хранилища.

Прибыв на место, Зайцев и Исаев увидели, что Ян уже занимается получением показаний по обоим делам. Дежурный наряд из полицейских ближайшего отделения прибыл на вызов. Экстренный блок гвардии оцепил хранилище. Все ясно понимали, что этой информации не место в средствах массовой информации.

К часу ночи двадцать седьмого июня патруль речной полиции прочёсывал акваторию Невы в поисках заветной баржи с номером шестьсот три. Гвардия жандармерии проводила сухопутные проверки. Пока Юровскому было поручено командовать на месте, Александр и Амир взвалили на себя очную координацию отрядов по всему округу, и даже за его пределами. Жители столицы спали, но не её полиция, безуспешно выискивающая баржу и усиливая контроль по всем постам и отделениям.

Суета стала похожа на рутину лишь к пяти утра, когда Зайцев вернулся в отделение. Уже давно рассвело, столица медленно оживала, хотя этого страсть как не хотелось. Ян был в отделении примерно с трёх, сочиняя первые рапорты и заводя новое дело. Ставящего подпись на извещении о хищении императорского имущества и прошении о ведении дела Александра нехило потряхивало, даже не от изнеможения, а от того насколько произошедшее немыслимо и ужасно.

В кабинете Александр увидел план дополнительных допросов по делу Хорошева и просто кивнул, глядя на Юровского, сидящего на диване. Сев рядом, Зайцев сразу лег, пытаясь отдышаться и расслабиться — хоть немного поспать, он был совершенно без сил. Ян, обернувшись, похлопал друга по ноге подбадривающе, сам пребывая не в лучшем расположении.

Зайцев быстро уснул, а Ян, опершись на его стол, вытащил из кармана три вещи — это был медальон, найденный Марком у дома в день нападения на девушку, и улики, переданные Владимиром через курьера в срочном порядке. Юровский рассмотрел вещицы с пристрастием криминалиста и отметил, что на ребре монеты отпечатана гравировка с буквой Е, что и на медальоне, один в один. Визитка сильно пахла нашатырём, что сразу бросилось в нос, поэтому Ян поспешил заключить её в плотный мешочек. Зашнуровав его, Юровский поднялся и, не решившись определять что-то в этот и так взбалмошный день, положил улики в стол, постановил вернуться к ним позже, после чего неспешно покинул кабинет.

Глава 39 — "Дело государственной важности"

Поздним утром двадцать седьмого июня в кабинет временно исполняющего обязанности управляющего Императорского хранилища, статского советника Игоря Сергеевича Невелира, вошел дворецкий с недоуменным видом. Игорь, не поднимая головы, спросил причину, на что слуга только раскрыл рот. Тут же из-за его спины послышался громкий женский голос — в кабинет вошла жена Игоря, княгиня Алина Невелир.

Выпроводив дворецкого, Алина захлопнула дверь, строго посмотрела на мужа из-под упавших на лицо белокурых прядей и спросила: — Где ты был вчера вечером? Твой камердинер сказал, что ты вернулся в четвертом часу утра.

Девушка подошла к столу, испепеляя мужа взглядом, но князь продолжал игнорировать её, ковыряя пером бумагу. Сложив руки на груди, Алина, раздраженная вечной разнузданностью и беспечностью новоиспеченного мужа — поженились они только в мае — прикрикнула догадливо: — Ты опять в карты играл. Изо дня в день, ты просто расточитель! С таким отношением, я позвоню в департамент, тебя вышвырнут, пока ты с ключами от хранилища за стол не сел.

Игорь, фыркнув непритязательно, встал из-за стола, посмотрел на супругу весьма уничижительно и ответил: — Звони, звони, твой брат всё равно на моей стороне, он тебя быстрее куда-нибудь вышвырнет, потому что ты всех уже достала. — Рявкнул он гневно и опрокинул стопку бумаг на пол.

Алина, понимая, что муж делает это ей назло, осмотрела свой декоративный зонт с рюшами. В закрытом виде он был похож на меч, а его острый наконечник придавал опасности. Скрипнув им по паркету, она направила острие зонта на мужа, от чего он мигом отскочил от стола. Делала княгиня это с абсолютно невозмутимым видом. Она понимала, что пугать мужа братом бесполезно — это он сосватал ей Игоря, без права выбора, но делала это только для того, чтобы всколотить обоих. Продуманность и элегантность была у Алины в крови, ведь она была светлейшей княжной. Она и её брат приходятся четвероюродными братом и сестрой Императору Николаю Второму.

В кабинет вошел секретарь Игоря. Поклонившись, он сообщил о необходимости срочно ехать к хранилищу. Князь недовольно выдохнул, схватив сумку, и направился к двери, ничего не спрашивая, желая поскорее покинуть компанию супруги. Алина же насторожилась, секретарь ушёл. Окликнув мужа, она выразила желание поехать с ним, но он лишь отмахнулся. Княгиня осталась одна.

Алина Павловна происходила из семьи князя Павла Константиновича Романова, взятого под опеку семьёй Александра Третьего после смерти его родного отца. Будучи дальней, но родственницей императорской семьи, Алина была настоящим эталоном словосочетания «императорская кровь». Она была молода, прекрасной внешности — со светлыми, длинными волосами, всегда чинно уложенными, с грациозными заколками и ободками, светлой, точно фарфоровой кожей, яркими голубыми глазами, сияющими, словно топаз в лучах солнца, стройная, высокая девушка, обладающая потрясающим вкусом, поразительным умом и прекрасным характером.

Алина, вопреки установкам мужа и брата, была начитанна, образованна, хорошо разбиралась в обществоведческих науках, любила историю. Радела за женское и детское повсеместное образование, оснащение медицинских учреждений. Несмотря на многие ограничения, она получала содержание, и благодаря ему Алина смогла помочь развитию и зарождению нескольких учебных заведений и на протяжении последних пяти лет поддерживала две больницы. Алина была всеобщей любимицей в императорском кругу, и абсолютно заслуженно, с детства отличалась воспитанностью, тягой к наукам, добротой и состраданием к тем, кто потерпел несправедливость.

Фактически после того, как Алексей, брат Алины, передал управление хранилищем Игорю, из-за распутного образа жизни последнего, хранилищем занималась Алина — вела переговоры, контролировала охрану. Приезжала каждые два дня с проверкой, пока муж мог не наведываться на вверенное ему предприятие неделями. Алина была очень ответственной особой, поэтому поведение Игоря её жутко раздражало.

Вернувшись в кабинет, который князь опрометчиво забыл закрыть, Алина прошла к столу и осмотрела сваленные на пол документы. Отставив в сторону зонтик, Невелир подняла часть бумаг обратно на стол и остановилась, заметив на полу документ — доверенность на перемещение драгоценностей и ответственность за их сохранность в случае острой необходимости, подписанные Игорем. Княгиня подняла и её, отряхнув от пыли, и заметила дату — вчерашний день. Смутившись, Алина перевела взгляд на остальные документы и увидела уже распечатанное курьерское письмо, из которого торчала связка бумаг. Взяв его в руки, Алина увидела заголовок — «дарственная», и, предвкушая дальнейшее чтение, забрала папку с собой в соседнюю комнату.

***

Игорь Невелир ехал в сторону Императорского хранилища с чувством крайней досады. Ответственность, в отличие от жены, он терпеть не мог, а потому большую часть из наследства, что досталась ему от отца, он продал или спустил в карты. В последнем ему тоже по большей части не везло.

Вдруг карета остановилась, и Игорь увидел в окошко, что кучер кому-то кланяется. Открыв дверь, Невелир спустился на ступеньку и увидел возле здания Биржи своего шурина, светлейшего князя Алексея Павловича Романова. Сойдя на землю, Игорь поприветствовал его рукопожатием.

Алексею было тридцать пять лет. Высокого роста и почти атлетического телосложения, он был сильно похож на императора Александра Третьего, своего троюродного дядю, разве что без бороды. По характеру он был человеком циничным, этого невозможно было скрыть, придерживался консервативных нравов, в этом и многом другом становился полной противоположностью своей младшей сестре. С Алиной у них были натянутые отношения, её нового мужа Алексей пользовал, Игорь понимал это интуитивно, но всё равно поддавался, считая, что так поступает умнее. В сравнение с сестрой, Алексей не обладал такой же хорошей репутацией при дворе, как Алина, был совершенно нескромен в том, чтобы покичиться своим титулом и родством, искал для себя выгоду во всём, в отличие от сестры, которая действительно всё делает по уму.

Игорь же внешностью и ростом особенно не отличался, поэтому выглядел в компании с невероятно красивой супругой и её недурно выглядящим братом крайне комично. Он не был спортивным, ростом был вровень Алине, сто семьдесят сантиметров. Постоянно носил темно-желтый вельветовый костюм с бархатными лацканами. В свои тридцать четыре он выглядел на десять лет старше, не брезговал алкоголем и много курил, поэтому зачастую цвет его пиджака ещё списывали на оседающие в ткани пары табака. Говорил с явным малороссийским акцентом, иногда позволяя себе крестьянское «шоканье».

В этой встрече Алексей был несколько встревожен, хотя сохранял покойное выражение лица, всё выдал голос: — Где ты был вчера вечером, любезный?

Капризно отведя взгляд, Игорь парировал: — Алина спрашивала то же самое. Что-то с хранилищем? Я сейчас еду туда.

Алексей Игоря за карточные пристрастия не осуждал — сам грешил этим, благодаря чему они, собственно, когда-то познакомились. На словах о хранилище Алексей мотнул головой и, заложив руки за спину, заговорил строго: — Пока ты у Гривцова в гостях до утра прохлаждался, твоя, между прочим, жена была на вечере у Юсуповых, разговаривала с Феликсом и Ириной, и отговорила их резервировать драгоценное имущество в хранилище.

На это Невелир раздраженно выпалил, ударив рукой по корпусу кареты: — Змея… И что, Юсуповы наотрез?

Алексей закивал: — Феликсу сегодня позвонил, он сказал, что не может нам доверять на сто процентов. Накрутила его, запудрила мозги, дура ненормальная. — Романов сокрушенно выдохнул, — Если видел, я прислал тебе дарственную, ликуй. — Издевательски поддел князь зятя, — Мой бизнес в Тифлисе не ждет. Поезжай в хранилище, я к ней поеду, разберусь.

Махнув кротко, Алексей направился в сторону своей кареты. Игорь ему вслед, посмеиваясь, желал удачи и советовал с сестрой «не церемониться». Осмотрев кучера, здание Биржи и ростральные колонны, он тоже махнул рукой, влез в карету и указал ехать в сторону Биржевого моста и Мытнинской набережной.

***

Алина сидела на козетке в соседней от кабинета комнате, перелистывая листы договора один за одним, сожалея о дальнейшей судьбе хранилища. Ей тяжело было от осознания, что одно из самых главных мест в городе попало в руки таких людей, как её брат и муж — если Алексей хоть что-то делал, налаживал связи с охранной полицией, нанимал обслуживание, отчитывался в Министерство, то Игорь этого всего не делал, экономил на охране, сокращал жалование, но при этом старался увеличивать количество сохраняемого на плечах хранилища — за это тоже платили деньги. Ежегодно от комитета императорского имущества на сохранность регалий платили почти сто тысяч рублей. Эти деньги должны идти на то, чтобы сохранять корону, скипетр, державу и пояс орденов Андрея Первозванного в чистоте и порядке. Нельзя было скрыть, что помимо своей игромании, Игорь был пристрастен к коррупции, и Алина сильно сожалела и о своем положении в том числе.

Тотчас в кабинете отворилась дверь. Алина поднялась на шум и вышла к дверям. Дворецкий заметил её и поклонился, передавая номер газеты — в этом доме ими больше интересовалась княгиня. Алина, встревоженная утренним вызовом мужа, спросила у дворецкого конкретно — не произошло ли чего-то с хранилищем? Понурив голову, дворецкий ответил кротко: — Не могу знать, Алина Павловна, но я могу позвать управляющего. — Невелир согласилась и принялась ожидать, пробегаясь глазами по новому номеру Известий.

В кабинет вошел управляющий, ведатель по всем местам, к которым семья Невелир имеет хоть какое-то отношение. Нехотя кланяясь, управляющий осмотрелся в поисках Игоря, в попытках высокомерно игнорировать госпожу, но она осадила его строгим тоном: — Это я Вас вызвала. — Управляющий плавно развернулся и въедчиво посмотрел на княгиню.

На тревожащий её вопрос управляющий молча передал извещение из полиции. Лицо Алины отразило ужас. Дернув руки с бумагами к себе, она решила, что ей необходимо наведаться на место срочно, пока решение не будет принято Игорем. К счастью, в хранилище сотрудники зачастую вставали на её сторону. Ворвавшись снова в спальню, Невелир осмотрела дарственную, оглянувшись, приподняла матрац кушетки, уложив под ним папку, опустила подушки, выхватила зонт и направилась в сторону двери, как вдруг на её пути появился брат. По нему было видно, что он тоже успел узнать про случившееся.

— Куда ты собралась? — Алексей заносчиво отпихнул сестру от двери, запирая её. Алина молча смотрела на него, не выражая никаких эмоций, Романов продолжал: — Твой муж уже там, можешь не торопиться. Не лезь.

Привыкшая к подобному роду отношений, Алина принимала позицию игнорирования, в чём поступала разумно — попытка словесной войны с братом всегда оборачивалась тем, что Алексей начинал пятиться и выставлять себя жертвой. Окинув сестру мрачным взором, князь вдарил рукой по столешнице, от чего перо выпало из чернильницы, но Алина даже не шелохнулась, снова складывая руки перед собой.

— Это дело государственной важности. — Сказала Невелир, — Об этом должны узнать в первую очередь Император, про Сенат и прочие я молчу.

Алексей быстро подошел к сестре, почти замахиваясь на неё, но, нервно закусив губу, пригрозил ей кулаком и прыснул: — Дура!.. Ты не понимаешь, что ли, что…

Алина прервала его реплику продолжая по-своему без искажения смысла: — Когда дело попадет в Сенат, вас с Игорем притянут за уши, и будут трясти с вас ответственность, но вы же брать её на себя не привыкли. — Её интонация заставила князя озлобленно сощуриться и, отойдя в сторону, уничтожать её взглядом. Алина же добавила, вытаскивая из-под накидки шатлен с ключами: — И перед императором на ковер пойдете тоже вы, я же с Николаем Александровичем в хороших отношениях. — И, отворив дверь своим ключом, вышла прочь, оставляя брата наедине с полученной информацией. Алексей в негодовании не мог придумать, как выбраться из сложившейся ситуации.

***

В Четвёртом отделении кипела работа. Пока офицеры носились с караулом и собирали отряды командования, следователи во главе с Зайцевым пытались решить — кому достанется это дело?

— Это чистое хищение со взломом, этим должен заниматься отдел сыска. — Выступал следователь Новицкий, пока остальные коллеги спешили его заявление оспорить.

— Со взломом! — Парировал Громов, приставленный, как следователь отдела криминалистики, — У нас специалисты по взлому, проникновению, да и проще будет выяснить след.

Александр и Ян наблюдали за перебранкой с больными головами после ночных пробежек. В конце концов, Зайцев не выдержал, громко окликнул собравшихся и пустился в нравоучения: — Это не рядовое дело! Если его позволят оставить на душу отделения, им будут заниматься, как ни крути, все! И криминалисты, и делопроизводители. Что за разнарядка? — От вибрации его голоса при повышении тона подчиненные отклонились от стола, — Если у кого-то виды, на то, что если его фамилия будет написана на титульном листе дела, ему что-то за это будет, то попрошу забыть этот мотив в принципе. Ещё не было ни одного дела, которое бы решалось усилиями одного отдела, и пока мы работаем все вместе, то каждое дело будет пропущено через каждую станцию поэтапно.

Приставив руки к сильно пульсирующим вискам, Зайцев сел на стул, выдыхая, стараясь абстрагироваться от внешнего мира, поэтому бразды его разглагольствований перехватил Ян: — Не надо рассчитывать, что вы можете что-то решить в этом случае. Решение о том, кто будет вести дело, принимается сверху, учитываются указания потерпевшей стороны, если такие имеются, и только тогда поступает официальная бумага с назначением. Дел у нас много, к сожалению, без работы не останется никто.

Следователи успокоились, выдыхая и оглядываясь, словно в поиске кого-то отсутствующего. Тут следователь Громов спросил: — А Марк Константинович в курсе про случившееся?

Зайцев, подняв голову, молча щелкнул пальцем, указывая на Громова в подтверждение его слов, и потянулся к телефону. В этот момент в кабинет постучался и заглянул Амир, показывая в руках планшет с бумагами. Александр попросил оставить их наедине. Когда следователи ушли, Исаев предоставил начальнику документы и начал цитировать:

— Со слов сотрудников хранилища, кроме регалий вынесли порядка сорока позиций, числящихся, как клейноды, рубиновый набор великой княгини Ксении Александровны и так далее. Заявление о полном перечне украденного, с пломбами и описаниями, уже отправлено.

Кивнув, Зайцев потёр переносицу, снял очки и спросил про учредителя хранилища. Амир сказал: — С недавнего времени временно исполняющему обязанности директору хранилища Игорю Сергеевичу Невелиру было отправлено извещение ещё утром, но к моменту завершения моего пребывания там, он так и не появился, но приехала его жена, княгиня Алина Павловна Невелир, сказала, что полиция может разговаривать по всем вопросам с ней, потому что, с её слов и подтверждения сотрудников, фактически она управляет хранилищем вместо мужа.

У Александра не было сил выражать свои эмоции полноценно, но он удивился. Кроме этого, Исаев, чуть ближе подойдя к столу, сообщил: — Алина Павловна спросила меня насчет плана расследования, я ответил, что главный следователь по делу пока не назначен. Также она просила, чтобы Четвёртое отделение плотно взялось за это дело, она нам доверяет, и что кандидатура Марка Константиновича, как главного следователя, была бы самой приемлемой.

Зайцев согласился, поблагодарив Амира за оперативность. Сопоставляя в голове факты, Александр не мог вынести ничего собранного, поэтому, выдохнув, посетовал отрешенно, что необходимо обо всём сообщить Марку. Взяв телефон и набрав знакомый номер, он провисел на трубке порядка трех минут, но звонок так и не прошел. Зайцева пробрало легкое волнение, поэтому, откидываясь на спинку кресла, он решил позвонить другу позже, пока мигрень неотступно давила на его голову.

Глава 40 — "Рубиновый набор"

Солнечный день пришёл с теплым ветром, криками птиц и ласковым шумом прибоя. Безымянное озеро покрылось блестящей рябью, шло плавно, изредка прибиваясь к берегу и заставляя прибрежную траву качаться. Озеро использовалось, как угодье предпринимателей и не воспринималось два века, как природное достояние. По её берегам шли эпидемии, крестьянские дворы топило из-за повышения уровня воды «Нижней фабрикой», но возле него продолжали жить люди, расти леса и строиться дома. Озеро стало местом скопления рабочего населения. Многим дворянам могло бы показаться это опасным, потому большинство старались селиться ближе к центру села.

Константин Вебер выбрал место будущего дома для своей семьи не случайно. В тысяча восемьсот восемьдесят первом году он официально женился на Анастасии и при поддержке мецената и сенатора Сергея Алексеевича Калинина, Константин получил возможность иметь собственное жильё. Сняв квартиру на Итальянской улице, Константин продолжал трудиться в Министерстве юстиции помощником следователей, набирался опыта и долго принимал решение — он искренне считал, что семья не может жить по съемным квартирам и, пока у них с женой не появились дети, нужно работать, чтобы обеспечить семью своим жильём.

В 1883 году прошла коронация нового императора Всероссийского Александра Третьего и его супруги, Марии Фёдоровны. В ходе мероприятия, очень много людей отправилось в Москву, сопровождать Государя в его ответственный день. Прошло несколько дней, и, вернувшись из Москвы, прежний министр юстиции постановил о содействии Особому комитету в составлении и анализе проекта Гражданского уложения. Долго чиновники и юристы не придавали этому значения, пока внутри министерства не разгорелся скандал — вскоре министр был отправлен в отставку, чему виной было противодействие контрреформам. К министерству и её сотрудникам было обращено пристальное внимание, многие дела перестали попадать в поручение министерству юстиции, а потому пошло сокращение штата сотрудников.

Константин был зациклен на работе, потому, когда его непосредственный начальник был уволен, Веберу досталась вся его работа. Немного погодя, Константин был со всех сторон окружен недовольными секретарями и сановниками, что требовали разрешения ситуации, угрожая в противном случае выдворить его ни с чем. Константин не поддавался на провокации, был молод — в свои двадцать четыре года он был полон сил. Нужно было принимать меры быстро и продуктивно. И в этот момент ему на глаза попались документы, которые решили почти всё — проект Гражданского уложения. Новоиспеченный выпускник юридического факультета буквально за две ночи разобрался с черновиками проекта и предоставил его новому министру.

Исходя из этого, если законы были бы включены в официальный свод и вступили в силу, министерство скинуло с себя очень много обязательств по ответу за то, чем они заниматься не должны. Оптимизация работы пошла бы министру на пользу, если бы не кодификационное учреждение, отправившее подготовленный Константином проект на просмотр в Сенат. Принятие его затянулось на долгие два года. Но за это время Константин уверенно заблокировал попытки сокращения министерства, потому на его увольнение был наложен так называемый «мораторий». Став исполняющим обязанности заместителя главы первого департамента, Вебер получил возможность брать на себя работу адвоката. Его первым клиентом стал предводитель дворянства Царскосельского уезда.

Истец указывал свои обвинения — запретить писчебумажной фабрике топить берега Безымянного озера, поскольку из-за этого погибло несколько человек. Константин при всём уважении на слово никому не верил, потому со всеми справками из учётных ведомств, отправился на переговоры с директором фабрики. Это была его первая в жизни поездка в Красное Село.

По правде говоря, первое впечатление Константина об этом месте было не самым приятным — село показалось ему слишком грязным и слишком милитаризированным — в центре вечно шумели учения, от Скачек до Дудергофа невозможно было проехать, не встретив на пути ни одной колонны гвардии. Однако, он признал Красное Село и его хорошую оборону в случае чего. Переговоры с начальником фабрики не привели к консенсусу, всё упиралось в один ответ —«будем судиться, если надо» — фабрика не признавала своей вины. Тогда, после переговоров с красносельской полицией, мнение Константина сформировалось железобетонное — берег Безымянного озера населяли в основном рабочие, поэтому о каких людях говорил предводитель? Неужто фабрика решила судиться сама с собой?

Вернувшись домой после проведенного целого дня в Красном Селе, Константин попал в затопленную квартиру. Анастасия, встретив мужа, от переживаний валилась с ног. Вода лилась холодная, потому, взглянув на босые ноги жены, Константин без раздумий взял её на руки и стал думать об их дальнейшем положении. Холодный сентябрь восемьдесят четвертого заставлял размышлять быстрее.

Шло время, помимо основной работы и проблем с жильём, требовало внимание и дело с фабрикой в Красном Селе. Коллеги предлагали отказаться от дела и сконцентрироваться на работе в министерстве, но Константин понимал, что так жизнь своей семье он не облегчит. Решить и принять меры с озером требовалось до первого снега. Служебная комната не предлагала особого комфорта. Анастасия долго предлагала мужу ей также пойти работать, хотя бы учителем в женскую гимназию, хоть копейку бы, но заплатили на новое жильё, но Константин просил супругу поберечься, из-за отсутствия отопления в комнате заматывая её в теплую одежду.

Наведавшись в Красное Село ещё раз, Константин стал высматривать указанное предводителем место — оно было на юго-западном побережье озера. Дули холодные ветра, и возле озера помимо холода придавала атмосферы стройка. В последующие визиты она разрасталась, в конце концов, не выдержав, Константин обратился к начальнику производства и получил ответ, поразивший его наповал — стройка была начата по указанию предводителя.

Долго анализируя информацию, Константин пришел к некоторым умозаключениям: предводителю есть что скрывать, потому что от ответа на вопрос о стройке он предпочитал увиливать, и у него сто процентов есть виды на эту местность. Осталось подкрепить доводы фактами.

В октябре пришла пора сдавать ежемесячный отчет в Сенат, посему Вебер был занят дни напролет. Работа отняла у него время, прошел первый снег и место преступление было фактически смыто. Озеро начало покрываться осколочным льдом. Приехав на место в очередной раз, Константин заметил, что из-за снегопада остановилась и стройка. Его внимание привлекло то, как расселились рабочие, поскольку их угодья стало хорошо видно с проезжей дороги. Константин подметил для себя, что, концентрируясь вокруг побережья, место, где проводилась стройка, возвысилось. Официальным постановлением начальника стройки, Веберу удалось узнать, что насыпь возвышения на месте была проведена в конце лета, хотя наводнение, по словам предводителя, произошло в июле. Вокруг истца сгущались обстоятельства, и Константин решил пойти на вторую попытку контакта с директором фабрики.

Тот, ожидая решения о проведении судебного заседания, обратился к Веберу с серьёзным вопросом: предоставлял ли предводитель ему хоть какие-то документы по приобретению указанной местности в пределах ведущейся стройки? Константин, ответив самому себе, направил в сторону истца проверку. Таким образом, заключение о нелегальной стройке лежало у Вебера на руках. При таком раскладе, дело не могло быть передано в суд. Всё перешло в разбирательства тет-а-тет между директором фабрики и предводителем уездного дворянства за личные интересы в этой области.

Хлопоты с судебным разбирательством в отношении предводителя закончились попытками откупа, что позволило Константину уцепиться за установления недавно собранного им самим Гражданского уложения. Так как закон ещё не вступил в силу, а времени ждать этого у сторон не было, Вебер предложил им сойтись на том, чтобы разбиралось Красносельское управление.

Глава села не желал задавливать себя этим вопросом, поэтому, выдав приказ и отпустив его вверх по цепочке, постановил: место наводнения оставить в покое, а стройку ликвидировать. С указом главных ведомств оппоненты спорить не стали и разошлись.

Проведя много времени с этим делом, Константин признавался сам себе, что прикипел к этому месту, озеру и конкретно округу, где производилась стройка. Чувствуя себя страшно подавленно от того, что ему и его жене приходится слоняться в маленькой неотапливаемой комнатке на углу Фонтанки и впадающего в неё Екатерининского канала, Вебер решил, как и всегда, пойти на хитрость.

В ходе первого дела всплыло наружу, что за предводителем дворянства водится грех в искусственном присвоении земель. Дело об этом было возбуждено и переправлено в министерство юстиции. Так называемым потерпевшим в деле выступал владелец фабрики и Красносельское управление. Получив это дело, Константин сходу привел ссылки на соответствующие пункты действующего закона, не обманывая власть, а также документы, полученные за пару месяцев до этого. Итак, Константин Вебер стал в этом деле одновременно и следователем, и адвокатом потерпевшей стороны. Дело получило резонанс, особенно благодаря своей развязке…

После последнего заседания суда Константин вернулся домой, где его встретила Анастасия. Обняв мужа, она долго гладила его по волосам, после чего только спросила: «Как успехи?» — «У меня две новости в одной» — сказал Константин и, заботливо гладя жену по плечам, спросил с какой начать. Первой новостью было, что по итогам дела, денежной компенсации, как адвокат, он не получит. Анастасия смиренно вздохнула. Затем, Константин, помолчав немного, сказал следующее: «Зато будет материальная». Вытащив из сумки документы, Константин зачитал свидетельство о передаче права собственности — юридический представитель не станет работать даром, да и стороны конфликта остались, впрочем, довольны его работой. Землю, выданную под стройку на насыпи, брать на государственное попечение было некому. Сойдясь в компромиссе, они предложили: на месте стройку возобновить, только передать её в частное, официальное владение определенному лицу — то есть, Константину Веберу.

«Стройка идет, но до декабря мы сможем туда переехать, — говорил Константин, обнимая жену, — чтобы жить там, добиться идеальных условий для нашей семьи».

Анастасия была благодарна и счастлива. Уже долго после этого, она ни дня не сомневалась в своем выборе — муж делал всё на благо семьи, став прекрасным примером для детей. На следующий же день после новостей о переезде, врачами было подтверждено, что чета ожидает первенца…

***

Теперь Марк стоял на берегу озера, глядя в воду, словно в зеркало, портал в прошлое, как и тогда, шесть лет назад, чувствуя неприятную растерянность, непонимание что делать дальше. Прогулка привела его к месту гибели отца — тут же он стоял в день похорон. Холодный весенний ветер трепал его волосы, но вода была в покое. В ней отражалось серое мартовское небо с редко пролетающими птицами. Тишина округи ломила кости, промозглость пронзала тело, в голове путались мысли, а замерзшие щеки предательски обжигали горячие слезы. Хоть сейчас Марк сдерживал их, тогда это было невозможно. Теперь это место заросло камышом, и бывший причал слился с линией лесного берега.

Вернувшись из Парижа, Марк впал в ощущение полной апатии — что теперь делать? И возможно ли со всем справиться? Он корил себя за эту слабость, хотя ничего постыдного в этом не было — он ребёнок, который потерял родителей. На его плечи свалилась уйма обязательств, ответственности. Он чувствовал себя одним напротив того мира, с которым в одиночку сражаться было бессмысленно. В моменте происходящее могло показаться неприятным сном, но, видя крест на могиле отца, он больше не мог скрывать действительность от самого себя.

В тот момент его плеча что-то коснулось. Наспех смахнув слезы, Марк растерянно поднял голову и увидел Калинина. Сочувственно промолчав, он протянул Марку руку — на ладони у него лежали любимые серьги их с Владимиром матери — золотые, с большими рубиновыми вставками. Отдав их Марку, Иван Сергеевич не планировал долго задерживаться, потому обошёлся лаконично, выразив поддержку, уверенность в том, что он всегда сможет отозваться на помощь. Но даже с этим Марк понимал, что сейчас всё осталось только в его руках.

Остановившись на месте, Марк не сразу заметил, что сзади его окликает брат. Владимир, спустившись с пригорка, где стоял дом, подбежал к Марку.

— Тебе уже можно так долго гулять? Сорок минут прошло. — Обеспокоенно спрашивал Владимир, всматриваясь в лицо брата, тот не склонил голову печально, отчего Владимир заволновался ещё сильнее.

— Ты не помнишь, где рубиновые серьги мамы? — Марк переставил трость и уверенно оперся на неё.

— Её любимые? Вроде бы в трюмо в прихожей, а что? — Но дальше разговор не продлился, и Владимир понимал почему. Обойдя брата и встав слева, он обратил взгляд к озеру и заговорил: — Оно мне сегодня снилось, это озеро. Как я стою именно на этом месте, вдалеке плывет ветхая лодка, а возле неё лебедь. Странно, правда? У нас никогда здесь не водились ни утки, ни тем более лебеди. — Попытка поддержать смятенное состояние Марка не увенчалась успехом, поэтому, заложив руки за спину, Владимир просто выдохнул.

Глядя вдаль озера, как солнечный свет проникает сквозь плотный лес на противоположном берегу, Марк вдруг спросил: — Как думаешь, отец бы сейчас гордился нами?

— Мной не уверен, а тобой сто процентов. — Обнадеживающим тоном выдал Владимир, — Папа всегда видел в нас своё продолжение и любил нас, пусть, исходя из характера, ему не всегда удавалось это показывать. Я говорил тебе тысячу раз, что он всегда гордился тобой, уважал тебя за стремление к самостоятельности, упорство, он видел в тебе себя. Это со мной не вышло. — Усмехнулся он мрачно, — Я всегда был маменькиным сынком.

— Ты просто был к ней больше привязан, — поспорил Марк, — это абсолютно нормально. — Приобняв брата, он предложил вернуться в дом.

Владимир собирался на дачу показаний в город. Суетясь в комнате, он видел, что Марк стоит у него в дверях, наблюдая. В один момент Марк спросил, где у Владимира лежат деньги — юноша с неловкостью указал под кровать. Марк только усмехнулся.

— Что? — Посмеялся Владимир.

— У нас хорошая прислуга. — Заключил Марк, — За пять лет не стащила ни рубля.

— Я просто запретил им лезть под кровать. — Улыбнулся Владимир, закинул сумку на плечо и направился к выходу из комнаты. Попрощавшись с братом, он ушел, советуя ему больше сегодня не перенапрягаться.

Дорога быстро привела его к станции Красное Село, где, взойдя на перрон, Владимир заметил недалеко от себя двух женщин — в них он сразу узнал госпожу Светову и графиню Рубову, потупил взгляд в пол, но понял, что дворянки его заметили. Помня прошедший диалог с братом, он решил, что поступить по-взрослому стоит не столько ради себя — ради брата, ведь его имя тоже полоскают. Искоренить слухи было невозможно, но их возможно было немного скрасить. Подойдя, Владимир поклонился и поздоровался.

— Я бы хотел извиниться за своё поведение, мне не стоило так себя вести. — Владимир сложил руки за спиной, ожидая какой-то реакции в ответ.

Женщины молчали, глядя на юношу в оцепенении, их хватило крайнее удивление, и Светова спросила риторически: — Брат поговорил с тобой, получается?

— Поговорил, — согласился Владимир и, завидев вдалеке свой поезд, пожелал скорее закончить разговор, — ещё раз извините. — Склонив голову вспять, он, следя за порогами приближающегося поезда, дождался, пока он остановится, и влетел на платформу своего вагона. Женщины остались в шоке, долго молчали, но по их взгляду было видно, что обескуражены они приятно.

***

В то же время к дому Веберов подъехал извозчик. Из кареты вышел Александр Зайцев, принявший решение навестить лучшего друга впервые за столько дней. Калитка была отворена. Войдя во двор, он принялся оглядываться, пока из двери не выглянул Егор Феликсович, с радушием приветствуя поручика. Пожав домоправителю руку, Александр спросил дома ли хозяин, Некрасов только посмеялся, приглашая внутрь. Повесив зонт на вешалку, Зайцев остался в прихожей и чувствовал в доме приятный запах чистоты, ловя слухом звон ложки по стенкам чашки.

Егор Феликсович прошел в столовую и, дождавшись внимания Марка, сказал: — Марк Константинович, к Вам пришли. — На его лице прояснилась веселая улыбка. Уступив место, домоправитель откланялся, а из-за его спины вышел Александр. Вебер, увидев лучшего друга, поднялся с кресла, принимая его в объятия.

— Я, по-моему, никогда не видел тебя с распущенными волосами. — Зайцев восхищенно рассматривал их, — Тебе очень идет.

— Угу, — хмыкнул Марк с улыбкой, — только не по уставу. Чай хочешь? — Александр отказываться от такого не привык.

— Вчера звонил тебе, ты не брал трубку, решил проверить лично. — Посетовал Зайцев, — Как твоё самочувствие?

Марк продемонстрировал другу трость и поставил её обратно на пол: — Врачи говорят поберечься, на мне всё заживает, как на собаке. — Оба синхронно постучали по столу, чему рассмеялись, но Вебер закончил: — Когда ты звонил? Возможно, меня не было дома. Я начал больше гулять по округе, чтобы расхаживаться. В пределах разумного, конечно.

Сойдясь на том, что даже неплохо, что появилась причина встретиться тет-а-тет, Марк заговорил: — Вова поехал в город давать показания по делу Хорошева, я думал, ты их будешь принимать.

— Это Ян затеял, но даже если бы их принимал Амир, я бы не волновался ни секунды. — Ответил Зайцев, на что Марк вопросительно кивнул головой, — Он отлично себя показывает, работает не покладая рук, много помогает, ответственный. Нам повезло с ним. Не знаю, что мы делали бы без него последние дни…

Марк заметил перемену в лице друга на крайней фразе, потому спросил: — А что происходит последние дни? — Через пару секунд подтвердил свой вопрос более строгим междометием. В его голове закрались сомнения в том, что это не может быть что-то рядовое.

Откинувшись на спинку кресла, Александр сложил руки на столе и, прикинув слова, что не собрал вчера в связи с головной болью и усталостью, сообщил прямо: — Ограбили императорское хранилище вечером двадцать шестого числа. Вынесли сорок позиций клейнод, не считая… императорских регалий. — От озвучивания этого ужаса, Александр чувствовал, как по его спине бежит холод, — По предварительным оценкам, с рубиновым набором, приданым старшей дочери императора и коронационным набором ущерб составляет пятнадцать миллионов рублей.

Марк рефлекторно склонился над столом, в оцепенении закрывая лицо руками. Пропустив эмоции, он серьёзно уточнил: — И, по всей видимости, в тот день возле хранилища дежурил наш караул?

— В том то и дело, что по городской полицейской ведомости, там никого не было. — Объяснял Зайцев, — Мы первоочередно принимаем позицию, что в хищении могла быть замешана баржа, которая стояла прямо перед хранилищем неделю и пропала именно в день ограбления.

— Чья баржа? Её нашли?

— Речная полиция рыщет по всей акватории вплоть до Финского залива, но пока никаких новостей. Баржа под номером шестьсот три, раньше числилась на балансе Морского корпуса, сказано было, что сейчас её судьба неизвестна, потому что она была списана.

В шоке выдыхая, Марк старался отвестись от разного рода вопросов, на которые Зайцев при всём желании не сможет ему ответить. На вопрос чьё это теперь дело, Александр сказал, что официального решения не было, но руководство хранилища склоняется к кандидатуре Марка. Вебер показал, что понял его, после чего спросил отвлеченно — про девушку, раненную у их дома. На что Зайцеву пришлось пересказать всё об её печальном положении.

Мысли Александра снова коснулись того злополучного утра. Среди прочего, он старался, как следователь, простроить в голове правдивую траекторию, но всё сводилось к тому, что, вероятно, вор и девушка не связаны никак. Зайцев стал рассуждать вслух: — Ведь это очень странное совпадение. Мы расспрашивали ваших соседей, но никто её не знает. Прислуга ваша тоже в недоумении. Откуда-то же она взялась? Опознать её пока не могут, не можем найти родственников. Девушка молодая, может, сирота, или ещё что? — размышляя пристально, уже переключившись на вора, Александр, к сожалению, не приметил в нём ничего особенного кроме его выдающейся физической подготовки. Анализируя планировку пространства дома, Зайцев спросил подозрительно: — А у вас же есть чердак? Вы на нём что-то храните?

— Да, — непонимающе протянул Марк, — но там в основном вещи слуг, наши все по кладовым и сейфам спрятаны.

Приподнявшись, Александр спросил разрешения сходить туда. Вебер указал по лестнице, налево, самая крайняя дверь, там должна быть стремянка. Поднявшись быстро, Зайцев открыл дверь в потайной простенок, но никакой лестницы там не увидел, хотя для неё был явный проём, о чем сообщил Марку. Вебер, удивлённо моргая глазами, решил подняться тоже.

Убедившись, что лестницы к двери на вход на чердак нет, Марк окликнул Полину, собирающую на стирку вещи, прося позвать кого-нибудь из парней со стремянкой. Через несколько минут подоспел лакей Алексей Морозов.

— Я там последний раз был ещё весной, наверное, ничего особенного не было. Лестницу, наверное, ребята в сарай унесли, чтобы отремонтировать. — Объяснился Алексей и поставил её на место. Александр, насторожившийся после слов о ремонте, постучал по тетиве стремянки, на что Марк махнул рукой. Взобравшись на первую ступеньку, Зайцев увидел проход, закрытый на нажимной замок.

— Какой пароль?

— Два, три, восемь. — Напомнил Морозов и тихо, осторожно обратился к Веберу: — Марк Константинович, а вора-то нашли? — Марк только мотнул головой.

Александр отпер замок и откинул дверцу, ему открылось темное помещение с потолком-сводами, особенно ничем не отличающееся от обычной мансарды. В помощь Марк протянул другу фонарик. Взобравшись через порог, Зайцев почувствовал запах пыли, некоторой сырости и монотонный шум, как бывает гудит генератор. Включив фонарик, Александр навел луч на потрепанные стеллажи с вещами, полуразобранную старую мебель и кучу сваленных мешков. Сказав об этом, Зайцев услышал снизу:

— Это Егор Феликсович сказал там хранить крупы и муку под тентом, в нашем климате, как говорится, подвал менее надежен. — Пояснил Алексей оперативно.

Наклонившись к одному из мешков, Зайцев увидел сквозь прорванные волокна джута сочащиеся на пол зерна пшеницы. Приставив разрез пальцами, он понял, что мешок, вероятно, мог быть вскрыт случайно. Александр оценивал помещение опытным взглядом. С события прошло больше двух недель, если никто из слуг не поднимался на чердак в этот период, то с огромной вероятностью тут был кто-то посторонний. Обратившись к разобранному трюмо, Зайцев увидел вытащенный с корнем ящик, не подходящий под общую картину естественно собранных аккуратных частей мебели возле стены. Развернувшись, Александр увидел, что бледный луч фонаря столкнулся со светом с улицы — он заметил окно, круглое и открытое.

— В окне на чердаке была рама? — Обеспокоенно спросил Зайцев, подходя осторожно к отверстию, проведя пальцами по необработанному краю доски, услышал положительный ответ, и сказал: — Её здесь нет.

Марк, замерев на секунду, обратился к ошеломленному лакею, после чего обошел его, идя к лестнице, держа в голове нестыкующиеся между собой факты. Оказавшись на первом этаже, Вебер обернулся к высокому трюмо, открыл ящик и, проверив его, отпрянул к стене. Александр нагнал друга через минуту, спрашивая причину его переживания. Посмотрев в пол, Марк переспросил: — Из хранилища украли рубиновый набор? — Зайцев замер в недоумении.

Глава 41 — "Оскорбленная честь"

Владимир, добравшись до отделения донельзя быстро, ворвался на порог и очень удивился тишине и безлюдности — место работы брата подобным почти никогда не отличалось. Вебер представился на вахте и, не успев даже обмолвиться, кто его ждёт, увидел вышедшего из архива Яна. Кивнув, он с радостью пригласил Владимира в кабинет.

— Я спрошу у тебя несколько вопросов, но для начала я бы хотел тебя попросить… — Юровский вытащил из папки чистый лист и указал на чернильницу с пером, — не мог бы ты написать характеристику Хорошева? В свободной форме.

Владимир без проблем согласился, сел за стол и взял перо, пока Ян, чтобы не терять время,подбивал документы. Он не писал ничего особенного, отметил рвение Николая к науке, добрый, практически безотказный нрав, вежливость, воспитанность, но прибавил внушаемость и мягкотелость — частенько преподаватели были способны переспорить его, пока другие студенты отстаивали свои права. Николай был сердоболен, предан и заботлив. Заполнив почти всё, что удалось вспомнить, Владимир не смог игнорировать и последние встречи с ним, когда приятная картина личности омрачилась печальными подробностями.

Когда Владимир отдал Яну составленную бумагу, Юровский спросил: — А Николай тебе не рассказывал про Бориса Глебова? Что они знакомы, или дружат?

— Никогда, я вообще не понимаю, как он мог закончить с моими однокурсниками, если с первого курса он с нами не учился? — Удивленно похлопал глазами Владимир, — Хотя, если папа сотрудник министерства финансов…

Улыбнувшись, Ян вышел из кабинета со связкой документов на подпись. Оставшись один, Вебер рассматривал комнату, вид из окна, и услышал, что дверь открылась. На пороге стоял Амир Исаев, в форме, с обеспокоенностью выглядывающий Яна. Владимир, встав со стула, поприветствовал унтер-офицера. Переменившись, Амир представился, Владимир сделал то же самое, после чего Исаев удивленно подкинул головой.

— Вы брат Марка Константиновича? — Владимир закивал, смеясь. Амир залепетал: — И Вы проходите по делу Николая Хорошева, как свидетель? Я, в общем-то, пришел, потому что мы проверили личные вещи Николая, находившиеся при нём, и нашли что-то вроде личного дневника.

Понимая, что он него ждут реакции, Владимир ответил: — Да, он вполне был склонен к ведению дневников. И что там внутри?

— Я сделаю запрос на подробное изучение в рамках расследования. Без санкций мы не имеем права залезать в чужое, чисто по этике.

Владимир с уважением посмотрел на Амира, после чего в кабинет вернулся Ян, которому Исаев пересказал то же самое. Ян дал добро на составление рапорта. Амир ушел, а Владимир, уточнив, требуется ли от него ещё что-то, спросил:

— А где Саня Зайцев?

— К Марку поехал утром... — Ответил Ян и хитро улыбнулся, — Соскучился. — Владимир поддержал его иронию, попрощался и, забрав сумку, ушёл прочь.

На набережной тоже не было много народу, все стеклись дальше, ходили вдоль Гостиного двора, универмага на Обводном и на Фонтанке. Слышно было, как журчит вода в реке и кричат собравшиеся у спуска рыбаки. Владимир сошел на тротуар и увидел перед собой строй гардемаринов, идущих вдоль набережной и направляющихся куда-то в сторону Исаакиевского собора. Они шли ровно, чинно, но даже при всей их безобидности, Владимир не решился привлекать их внимания, дождался, пока они пройдут, и только после этого перешел дорогу. Остановившись у ограды, он стал любоваться зеленоватой водой с отражающимся в ней голубым небом, но вдруг почувствовал, как его плеча что-то коснулось. Обернувшись, Владимир увидел перед собой двух офицеров. Он узнал их — именно они остановили его у Измайловского две недели назад, парни с красными погонами.

Один из них тучным басом, не свойственным его внешнему виду, спросил: — Владимир Константинович Вебер? — Приподняв козырёк шляпы, Владимир с опаской кивнул. Сотрудник протянул ему удостоверение и представился сержантом Шестого отделения полиции, — Пройдёмте с нами.

Отпрянув, Вебер требовал пояснений, сержанты оговорились коротко, что ему всё пояснит следователь. Остервенело выдохнув, Владимир не позволил им касаться его и, всунув руки в карманы, спросил куда нужно идти. Расступившись, солдаты указали на торец дома №90 по набережной. Владимир, смутившись, пошел в его сторону.

Отделение выглядело свежим, хоть и было похоже по отделке на подъезд. Бледно-красные стены, на сто сантиметров снизу обложенные мрамором, потолки оказались гораздо ниже, чем в Четвертом, но тут по-прежнему почти не было народу. Солдаты, как только прошли с Владимиром внутрь, оставили его, указав ждать начальника. В коридоре было несколько деревянных дверей с табличками, но из-за своего зрения Владимир не видел, что на них написано. В приемной сидел секретарь, клепающий дела и подписи. С привычкой к открытому формату устройства отделения, этот офис был похож на заведение, ведущее «незаконную подпольщину».

Через несколько минут из комнаты выглянул молодой человек — высокий, с черными волосами, уложенными слабыми кудрями на макушке; в твидовом рыжем пиджаке и аристократическими, немного северными чертами лица — как Владимир это подчеркивал. Молодой человек заметил его, закрыл дверь и, подойдя, протянул юноше руку. Он представился титулярным советником Григорием Александровичем Пожарским.

— На вас было составлено заявление об оскорблении личности. — Деловито пояснял Пожарский, пригласив Владимира в переговорную — в ней горела тусклая лампа, а шторы были задернуты даже днём. — Как главный следователь по этому делу, я представляю Вам интересы истца, Кудина Фёдора Георгиевича.

Владимир, скрыв лицо руками, пытался спрятать усмешку, но нервный вдох выдал её. Григорий посмотрел на юношу неодобрительно, сел напротив него за стол и продолжил: — В заявлении сказано, что Вы публично оскорбили честь и достоинство человека, унизили его, и Фёдор Георгиевич намеревается подать в суд. — Вебер еле сдерживал истерический смех, на что Пожарский грубо спросил: — Что смешного я сейчас говорю?

— Ничего, — качнул плечами Владимир, выпрямляясь, — я думаю, он привык: его ещё мой брат унизил, когда конфисковал всё его коммерческое имущество в городе, — Григорий недоумённо повел головой, а Владимир улыбнулся, — Марк Константинович Вебер, начальник Четвертого отделения полиции. — Пожарский явно сделал вид, что не придал этой информации никакого значения, на что Владимир, сощурившись хитро, поддел: — Ваше отделение полным составом решило игнорировать его персону?

Презрительно закатив глаза, Пожарский чуть увереннее оперся на стол и парировал злостно: — Вы бы поменьше этим хвастались.

На что Вебер отклонился на спинку стула, крепче сжимая руки на груди, с насмешливым видом отвечая: — А кем мне ещё хвастаться? Я горжусь своим братом. — Произнес он с особым акцентом и широкой улыбкой. Григорий молча опустил взгляд к своим бумагам.

Выдав Владимиру подписку о предупреждении, Пожарский выпустил его, быстро довел до крыльца и, удерживая дверь, вдогонку сказал строго: — Вы человек юный, не стоит доводить дело до суда. Советую Вам извиниться перед господином, легче будет. — И ушел внутрь отделения. Но Вебер, стоя на тротуаре и держа в руке выписку, скрытно улыбнулся — в его светлой голове созрел коварный план.

Путь до вокзала привел Владимира к зданию лаборатории Академии, находящейся почти в полкилометра от неё. Там в основном собирались руководители образовательных программ и проводили свои встречи, студентам там делать было нечего. Перейдя дорогу на сторону лаборатории, Владимир наблюдал за тем, как открывается её дверь. Остановившись, Вебер увидел Анатолия Киреева. Он закладывал бумаги в сумку, но быстро отвлекся, заметив Владимира боковым зрением. Сойдясь на трёх шагах, они пожали друг другу руки. Анатолий, по правде, выглядел весьма озабоченным.

— Ты в курсе про намерения Кудина подать на меня в суд? — Спросил затейливо Владимир, засовывая руки в карманы.

Анатолий закивал: — Да, ты был в полиции? Чёрт, я только собирался встретиться с ним и поговорить на этот счёт.

Владимир предложил пойти вместе, на что Киреев тревожно затряс головой, причитая: — Я не думаю, что это хорошая идея. Он и так на тебя зуб точит, он совсем не будет рад тебя видеть, только если это будут не извинения. — Вебер усмехнулся, но Анатолий этого не увидел, потому что, глядя за спину Владимира, увидел приближающуюся к лаборатории повозку. Она притормозила через несколько секунд, Владимир тоже обратил к ней внимание, считывая, словно её экипаж только и делал, что выслеживал именно их. Вебер узнал карету не напрасно. Из неё через полминуты вышел председатель Кудин. Анатолий наспех поклонился, а Владимир лишь презренно склонил голову в бок.

Фёдор смеялся ужато, но громогласно, чем вызывал неудовольствие присутствующих. Закончив, самодовольный Кудин съязвил сходу: — Я и смотрю, пропесочили Вас, молодой человек. — В момент речи он даже не смотрел в сторону Владимира, точно это он должен самозабвенно глядеть на председателя снизу вверх..

Вебер фыркнул незаметно и, качаясь с носка и на пятку, заговорил: — Вы, так понимаю, ждете от меня извинений? — Кудин даже не удосужился кивнуть, — Ну что Вы, нам стоило договориться, как взрослым людям, зачем сразу в полицию бежать?

— Потому что вы по-другому не понимаете, с вами со всеми так надо. — Протараторил Федор обиженно, но через секунду вернул высокомерный, напыщенный тон: — И что Вы предлагаете?

— Дуэль. — Слово Владимира прошло, точно гром средь ясного неба, но он был, как и прежде, флегматичен, с легкой долей возбужденности сознания и саркастической нотки. Он улыбался, но выражение лица Кудина поменялось вмиг.

Пока последний оценивал услышанное, больше всех испугавшийся Анатолий ринулся к Владимиру и зашептал: — Ты с ума сошел? Ты никогда в руках оружия не держал.

Удивленно изогнув бровь, Вебер отвернулся от Киреева и снова сказал: — Нет, научная дуэль. — Фёдор и Анатолий одновременно и плавно обратили к Владимиру головы, — Мы люди науки, почему бы и нет? Перед студентами Академии произвести заданные ими реакции и написать формулы, уравнения реакции. У кого не будет ни одной ошибки — победил.

— А если ни у одного не будет ошибок? — Встревоженно спросил Кудин, пряча трясущиеся руки.

— Тогда решающая реакция, произведенная одним дуэлянтом, в ходе которой второй должен по результату угадать что за вещества были смешены.

Кудин задал заключительный вопрос: — И что каждый получит в итоге?

Владимир, чувствуя явное превосходство во всех сферах, улыбнулся хитро и, вытащив руки, стал говорить с жестами, изображающими чашу весов: — Если выиграете Вы — я принесу Вам публичные извинения, как Вы и хотели, но если выиграю я, — он интригующе опустил вторую «чашу», понижая тембр: — то меня зачисляют в Естественную Академию на третий курс. — Склонив голову так, что в голубых глазах Владимира блеснуло солнце, он опустил руки, — Выбирайте.

Это решение Владимира восхищало своей продуманностью. Нет того в курсе практической химии, чего бы он не знал или не видел. Больше всего в жизни он был уверен в своих знания. Помня, что у председателя нет никакого естественного образования, это была бы филигранная, четко спланированная, но честная победа, но ведь и Кудин не мог отказаться — тогда бы его авторитет и легенда о возможности номинации на Нобелевскую премию рухнули бы незамедлительно. Владимир своей победой убил бы двух зайцев одним выстрелом. Все зависело от решения председателя.

Он не изменил представлению Вебера, поэтому, подбоченившись, Кудин неохотно согласился на спор, руки не протянул, но бросил пренебрежительно: — Через неделю в Академии, в час дня. — И предпочел покинуть надоевшую ему компанию.

Киреев проследил за председателем взволнованно, после чего растерянно посмотрел на довольного Владимира — он сиял от удовольствия, полный предвкушения от предстоящей дуэли. Давно он настолько не был в изумлении от своего ума, из-за чего не сразу услышал Анатолия и его очередные причитания.

— А мне что делать теперь? — Спросил Киреев отчужденно, на что Владимир, похлопав его по плечу, предложил стать в их поединке рефери.

***

Спустя время, в Красном Селе Марк не находил себе места. Он проверил каждый отсек и тайник, где могли лежать какие-либо семейные драгоценности и, отрешенно выдыхая, слышал один и тот же вопрос Зайцева: — За что ты переживаешь?

Обернувшись, Вебер оперся на спинку стула в кабинете, закрывая ящик, и резюмировал: — Если из драгоценностей ничего, кроме серёг не пропало, значит приходили именно за ними.

— А в чем их ценность? — Спрашивал Александр, — Нет, я понимаю, рубины, золото, но почему именно их?

Не ожидая получить ответ, задавая этот вопрос, как риторический, Зайцев удивился, когда Марк выпрямился, с тревогой осматриваясь по комнате, будто вспоминая что-то, после чего обратился к стеллажу и достал с полки большую папку-регистратор, перелистывая страницы. Александр наблюдал за этим с опаской. Через пару минут вдруг раздался хлопок открывающейся двери и шаги по лестнице. Увидев в коридоре Владимира, Марк позвал его громко, от чего младший явился в комнату, как пришибленный.

— Серьги мамы точно были в прихожей? — Марк перелистывал страницы с актами одну за другой.

— Да я помню, что ли? — Возмутился Владимир, — Ты их убирал, когда Калинин их тебе же и передал. — Понимая, что брат не успокоится, Владимир решил спуститься и проверить. Вернулся через пару минут только с пустым от них мешочком.

Вдруг, указав пальцем на страницу, Марк вытащил документ из связки и, волнительно пробегаясь по нему глазами, состыковал в голове факты. Серьги — ограбленное хранилище. Подойдя к дивану, он сел рядом с Зайцевым и, выдохнув, посмотрел на Александра и Владимира по очереди.

— Дело в том, что рубиновый набор из хранилища уже был украден, причем дважды: в восемьдесят первом и девятьсот восьмом годах. Его оба раза быстро нашли, но по факту экспертизы в первый раз постановили, что серьги в императорском наборе были подменены. — Марк показал обоим бумагу, — Это постановление из судебной экспертизы восемьдесят первого года, заключение, по которому велись поиски пропавших оригинальных серёг. Как раз в то время поженились родители, и рубиновый набор стал единственным приданым мамы. Отец купил его сам, как подарок на свадьбу, и, так как набор великой княжны и наш идентичны, решили, что там были императорские серьги.

Владимир, опершись на подлокотник сложенного дивана, молча смотрел, ошеломленно нахмурившись, а Зайцев переспросил: — А почему же их не передали полиции и обратно к императорскому набору?

— Этого даже отец не знал. — Марк качнул плечами. — Говорил, что владельцы сами отказались от обмена, что странно, как будто не верили, что серьги подменены. По сути, никто не знает, действительно ли правда о подмене, или полиции просто нужно было это списать.

— Должна же быть отличительная пломба. — Напомнил Александр, — Гравировка или ещё что-то.

— Хотелось бы убедиться, если бы серьги нашлись. — Посетовал Марк, — Вы же можете в ходе расследования уточнить, каким образом помечаются драгоценности в хранилище?

Зайцев кивнул, ложась на спинку дивана, Марк сел в кресло. Владимир, выдохнув, сказал: — В отделении был, там ваш стажёр, Исаев, сказал, что нашли личный дневник Николая, и что его можно изучить.

— Личные материалы вскрываются только через месяц после даты смерти. — Отозвался Александр, — Мы сможем изучить этот документ только двадцать первого июля. — По виду полицейских было заметно, что эта перспектива им сильно не нравится.

Внезапно дверь внизу хлопнула ещё раз. Марк, придя в себя, взглянул на часы, совсем позабыв, что сегодня должен прийти врач. Бомонт поприветствовал молодых людей и попросил подождать несколько минут. Марк, отставляя трость, пересел на диван. Обременённый мыслями о происшествиях, он был зациклен только на одной. Подняв голову на Августа, он долго молчал, пока тот разворачивал свои инструменты.

Закончив с элементарным осмотром, Бомонт сделал обнадеживающий вывод, что рана почти затянулась, а болевой синдром уже должен был сойти. Марк, застегивая рубашку, виновато отвел взгляд и спросил: — Когда я уже смогу выйти на работу?

Август перевел на Марка взгляд полный негодования, но все равно сквозь ворчливость пробегало заботливое сожаление. Прогудев недовольно, Бомонт положил перчатки в чемодан и саркастически прикрикнул: — Ты можешь ещё два дня посидеть? — Марк, глядя исподлобья, был вынужден согласиться.

Глава 42 — "Кто такой Сергей Сеченов?"

Июльская пора принесла первые за лето дожди, но ни в коем случае не мешала петербуржцам наслаждаться серединой самого прекрасного времени года. Шли корабли по Неве, гудели пароходные тифоны из портов, дымили заводы. Столица продолжала жить, сверкая под палящим июльским солнцем. Полиция даром времени не теряла, тем более что в Четвёртом отделении Марк Вебер официально вернулся на работу. Введение в курс дела прошло быстро, и разговор коснулся новоявленного в городе Шестого отделения.

— Кто они вообще такие? — Спросил Марк, оглядывая коллег и, получая от Александра и Яна такое же неизменное недоумение, отводил взгляд к окну.

Вдруг голос подал стоящий на отчёте Амир Исаев: — Если Вы про тех парней с красными погонами, то, вроде как, они находятся на попечении министерства иностранных дел, и в первую очередь созданы, как миграционная полиция.

— А ты откуда знаешь? — Спросил Ян, разворачиваясь на стуле.

— Полицмейстер же вчера заезжал, я у него спросил… — Отозвался Амир и виновато склонил голову, но Марк лишь похвалил его.

— А кто у них там начальник? — Поинтересовался Вебер, но на этот вопрос ответа не нашлось. Марк принял решение, что это сейчас не самое важное и, обращаясь к делу о хранилище, привлек внимание к одному выводу: — Если драгоценности были действительно вывезены с помощью баржи, то нужно понимать — тайком вынести такое огромное количество невозможно, тем более, глядя на физические характеристики баржи на основании техосмотра Морского корпуса, её мощь составляет всего ничего, она рассчитана на малый груз, значит ли это, что в хищении были замешаны другие транспортные средства? Более высокой мобильности, а на баржу могли сгрузить то, что необходимо похитителям больше всего, и это, я так понимаю, регалии. Что там с сотрудниками хранилища?

— Смотритель заключен под стражу, остальные, кто был на смене в день ограбления, отправлены на домашний арест с подпиской о невыезде. Таких… десять человек. — Отчитался Зайцев и предоставил Марку ещё один рапорт, — Княгиня Невелир, фактическая глава хранилища, просила встречи с главным следователем, но не могли назначить из-за болезни. — Марк отозвался, что готов в любое время.

Прозвенел колокол на вахте, откуда поступило сообщение о требующемся наряде — драка гардемаринов на Большом проспекте, недалеко от Морского корпуса, у одного замечено оружие. Амир, услышав это, сорвался по зову опергруппы офицеров. Зайцев отправился подписать приказ о наряде, и Марк с Яном остались одни.

— Криминалисты нашли какие-то намеки на технические неисправности замков и экспертизу на попытку взлома? — Спрашивал Вебер, не отрываясь от заполнения рапорта.

— Я лично проверил всё, но, с вероятностью сто процентов замок был вскрыт родным ключом. Тем более, по показаниям смотрителя, когда он подошел к главному отсеку, ключ уже был в замке, а дверь отперта.

Юровский указал Марку номер рапорта об экспертизе, пока тот старался втянуться в рабочий ритм, раздумывая обо всем сразу. Ян же, немного погодя, поднялся со стула и отвлек друга вопросом: — Ты слышал про убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево? — Марк медленно поднял голову, явно встревоженный этой новостью, и кивнул, — Как думаешь, что будет дальше?

Вебер с отчужденностью обратил взгляд к календарю — 1 июля по григорианскому календарю, и, стерпев сентиментальность, строго заявил: — Невозможно предугадать, как разовьются события. В любом случае, не нам предсказывать то, что лежит на плечах доблестной европейской дипломатии. — Его последняя фраза была наполнена некоторой неуверенностью, и Ян это услышал, но продолжать разговор так и не решился.

***

Алина Невелир явилась по первому отклику полиции. Не изменяя своей ответственности, она выглядела напряженной и очень взволнованной, но переговоры со следствием были необходимы. Марк встретил её в коридоре и, представившись, пригласил княгиню в кабинет. Веберу стоило напомнить себе, что это не допрос, поэтому, сбросив привычную ему суровость, взглянул на девушку спокойно и не смущал её пристальным вниманием. Алина же к долгому молчанию не привыкла, положила взятые с собой документы на стол и попросила начать поскорее.

— Конечно, — Марк заметил на бумагах, принесенных княгиней, пометку «государственный архив» и напрягся, после чего вновь перевел взгляд на Алину: — расскажите, пожалуйста, для начала, какое Вы имеете отношение к этому делу? Насколько мне известно, хранилище вверено в управление Вашему мужу? Официально руководителями числитесь Вы, на чуть меньших правах, чем ваши брат и, опять же, муж.

— Я понимаю, что юридически я для этого учреждения никто, — Алина сложила руки перед собой, — но после того, как мой брат стал заниматься своим бизнесом в Тифлисе, права на управления хранилищем остались висеть в воздухе. Согласитесь, это немного не то учреждение, руководство которым можно пустить на самотёк… Мне важно, чтобы расследование было начато незамедлительно, в отличие от Алексея и Игоря, которым важнее защитить свою шкуру.

Вебер понимал, что положение княгини в семейной иерархии сложилось печальное, но уважал её рвение в сотрудничестве, поэтому уточнил: — То есть, я могу по всем возникающим в ходе следствия вопросам обращаться исключительно к Вам? — Невелир уверенно кивнула. Тогда Марк спросил: — Как управление хранилищем перешло Вашему мужу?

— Брат увлекся своим бизнесом — рестораном-казино. Он в принципе раньше не вылезал из-за стола, а теперь больше присутствует в подобных местах, как меценат, там же познакомился с Игорем. Передать управление хранилищем абы кому ему бы не позволили, поэтому он в срочном порядке организовал нашу свадьбу, не спросив ни у кого. Ему бы и не препятствовали — мать стара, а отец давно умер. — Печально вздохнув, Алина сдержала порыв эмоций и проговорила ровно: — Муж мой — заядлый картёжник, а мой брат этому потакает. Ещё до свадьбы, от безысходности, Алексей оформил частично права на управление на меня, а там дело техники, официальная дарственная о передаче прав Игорю пришла в день ограбления.

— Понимаю так, Ваш брат экстренно нашел Вам мужа, в котором увидел себе хорошего заместителя? — Подытожил Марк.

— Именно так. — Согласилась Алина, — В конце концов, он аргументировал это совсем иначе первое время, якобы, это и для меня лучше. Мне двадцать семь лет, мой первый муж, князь Аутов, погиб на дуэли год назад. Детей у меня нет, за что оба мужа и брат называют меня «бракованной» … Алексей прикрывается заботой, а на деле просто нужно было ограничить меня. — Невелир слишком вдалась в личное, за что ей стало стыдно. В глазах стало предательски жечь, а в носу сводить.

Марк, выслушав последнюю тираду Алины, выразил неуверенность в их характеристике, говоря, что в их непростое время рождение детей не должно быть обязанностью. Алина ему ничего не ответила, поэтому Вебер решил подчеркнуть постановленное:

— Ваш муж-игроман и деловитый брат окончательно не желают сотрудничать со следствием?

Алина кивнула, но, чуть погодя, резюмировала: — Я не понимаю их поверхностного отношения к произошедшему. Это не просто хищение, это выпад, против страны, против Императора. Мне незачем волноваться за себя, это ради государства, ведь воры, украв императорские регалии, посягнули не просто на золото-бриллианты, а на достояние империи. Они украли большую часть России, и пока полиция их не найдет, они смогут успеть распродать символы страны по кускам, ничем не гнушаясь, просто усмехнувшись над нами. — Подвинув к Марку принесенные документы, она добавила: — Это акты по всем украденным драгоценностям, полный перечень с номерами и описанием. Я очень надеюсь на Четвертое отделение и конкретно на Вас, — Марк поднял на Алину удивленный взгляд, — Вы — лучший следователь города, и я надеюсь, что Вы сможете помочь.

Вебер отбросил прельщение на второй план, прежде всего его волновали слова о надежде. Ему вверяли ответственное дело, за которое многие люди отвечают головой. Чувство ответственности всегда кружило ему голову, придавало азарта. Не теряя трезвости ума, Марк был готов вкладываться выше своих сил.

***

Здание Морского корпуса напоминало Кунсткамеру, лишь по цвету и одной высокой башне. Набережная перед ним сейчас была перекрыта. Собравшиеся гардемарины наблюдали за тем, как Амир Исаев разнимает двоих их товарищей. Схватив обоих за шиворот тельняшек мертвой хваткой, он тряхнул парней, приводя их в себя, и передал подоспевшим на помощь коллегам. Возле здания корпуса стояла скамейка, туда и посадили связанных гардемаринов. Амир, встав над ними, ещё пару минут слушал их перепалки, разглядывая отобранное у одного оружие — финский нож. Прозвенела проехавшая по мосту повозка, но это не отвлекло гардемаринов. Парни были юные, возмущенные, и продолжали ругаться самыми яркими эпитетами, не стесняясь ни полиции, ни своих воспитателей. Даже с завязанными руками они умудрялись ударять друг друга ногами. Наконец их растащили по две стороны длинной скамейки, поэтому их спор ограничился лишь словесными оскорблениями. Всем хотелось выяснить причину драки, ведь просто так на товарища с ножом не кинешься.

Про матросов и их неуправляемый нрав всегда ходили легенды. Зачастую именно они, молодые военные, гардемарины, устраивали разбой, мелкие грабежи и драки. Их вспыльчивость пытались гасить строгой дисциплиной, ограничениями по перемещению, административными санкциями на уровне учебного заведения, иногда приходилось вмешиваться полиции. К сожалению, в кругах будущего поколения военно-морского флота и речной полиции рос процент мелкой преступности. Многие списывали это на расстройство и отсутствие мотивации из-за проигранной Русско-японской войны, всё-таки, русский флот считал себя униженным в той войне.

Тем временем, пока Амир переговаривался с воспитателями и параллельно одним глазом следил за гардемаринами, последние очень четко и громко спорили.

— С чего всё началось? — Спросил Амир у одного из очевидцев — так называемого старосты класса, где учатся сцепившиеся гардемарины.

— Сами не поняли, — отозвался староста и поправил фуражку, — после построения дали время отдохнуть, мы пошли по комнатам, собрались у них, разговаривали, а эти всё сидели молчали, а потом как с цепи сорвались.

Исаев снова обратил к гардемаринам своё внимание и прислушался. Приметив их расхристанный в драке, но всё ещё приличный вид, после реакции одноклассников и воспитателей, Амир сделал вывод, что эти учащиеся особой порядочностью не отличались, но было оговорено, что то, что произошло сегодня, выходит за какие-либо рамки разумного. Вот, слушая гардемаринов со стороны, чтобы не привлекать их внимания, он услышал такой разговор:

— А я тебе говорил! — Рыкнул один, с явным финским акцентом через учащенные и более четкие согласные.

— Слышь, раз ты такой умный, то и валил бы, как эти два урода. — Крикнул тот, у кого был нож, невинным, почти детским голосом.

— Кто бы говорил! А чей нож у тебя? Сергей и отдал, а ты пытался всех против него настроить.

— Защищай его, давай, посадят за укрывательство.

— А я его не оправдывал! Ты его гнобил два года за шрам, чтобы потом сдать полиции без угрызений совести.

— Он должен сесть в тюрьму!

Вырвавшись из увлекательного отрывка диалога, Амир обратился к стоящему напротив воспитателю и спросил про кого говорят эти двое. Учитель только качнул плечами, по всей видимости, гардемаринов не слушав. Воспитатель предложил осмотреть комнату виновников торжества, чтобы убедиться, что опасности для других учащихся нет. По дороге Амир расспрашивал какие методы наказания за провинность существуют в Морском корпусе — учитель рассказал о том, что насильственное наказание было отменено несколько лет назад, теперь это выговор у директора, арест, сокращение питания и не допуск к занятиям. Исаев удивился, что последнее может считаться наказанием, на что преподаватель ответил, что при низкой посещаемости, вне зависимости от причины пропуска, гардемарин может быть отчислен. При малейшей оплошности учащийся отстранялся минимум на пять дней, что уже граничило с порогом числа пропусков на отчисление — он составлял неделю в совокупности за все время обучения. За хорошие оценки и примерное поведение можно было заработать по одному дополнительному дню для необходимого пропуска по болезни, но почти никто не доходил до этой привилегии.

Амир зашел в комнату на втором этаже, осмотрелся. По краям стояли три кровати, застеленные «под линеечку», один небольшой стол перед окном, шкаф и три комода в «ногах» каждой кровати. Про себя Исаев подумал, что условия здесь гораздо лучше, чем в его младшем офицерском корпусе — те старые многоярусные кровати из наполовину гнилого дерева, одна комната на десять человек и никаких шкафов — все приходилось хранить под подушкой. Комнаты у них, естественно, на ключ не запирались, пока в Морском корпусе этим каждая спальня была обеспечена.

Начав проверять комнату, Амир заметил приоткрытое на проветривание окно, сложенные аккуратно тетради на столе. На это воспитатель пояснял, что они проверяют и приучают гардемаринов к порядку, на что Исаев ответил одобрительным кивком. Амир опустился на колени и снял фуражку, заглядывая под каждую кровать. Вдруг, под одной из их он увидел нечто, напоминающее сумку, что в итоге ей и оказалось. Это была некачественная, старая кожаная барсетка с протертым в нескольких местах ремнём. Вокруг неё на полу было странное поблескивание, похожее на разлитую воду, но сумка и вовсе не выглядела как промокшая. Поинтересовавшись у воспитателя происхождением этой сумки, Амир получил только недоуменное движение головой. Выставив сумку вперед, Исаев предложил показать её задержанными гардемаринам, «может, — сказал он, — узнают».

Перепалка между юношами утихла. Стоило сказать, что они были со старшего курса, и совсем скоро им предстояли выпускные экзамены. Теперь, вероятно, их дальнейшее трудоустройство откладывалось на неопределённый срок. Увидев в руках офицера барсетку, староста вскочил с места и, указав на сумку, выкрикнул: — Перед тем, как начать драться, Кирилл держал в её руках! — Кириллом оказался тот финн, прижимающий колени к телу.

Мигом обратившись к задержанным, Амир увидел в их лицах панику. Они вжались в скамью и замерли. Исаев счёл это странным и, отщелкнув клапан, стал изучать содержимое сумки. Из основного отделения он вытащил набор чистой формы гардемарина — тельняшка и черные шаровары, под ним лежал православный крестик, а в боковом отсеке новый, но пустой футляр, чем-то напоминающий специальный футляр для очков, но гораздо меньше. На вопрос принадлежит ли это кому-то из присутствующих, никто не сознался.

Амир обратился к другому боковому карману, откуда вытащил небольшой бутылёк с прозрачной жидкостью, лениво переворачивающейся по стенкам. Отвинтив крышку, Исаев осторожно махнул пару раз в свою сторону и, почувствовав запах аммиака, закрыл бутылёк. Это был нашатырный спирт. Гардемарины клялись, что видят это в первые. Исаев передал сумку криминалистам.

Гардемаринам на месте назначили наказание — арест, поэтому их быстро увели, а наряд, убедившись заключительный раз, что никто не пострадал, стал собираться обратно по направлению к отделению или к своим назначенным постам. Напоследок нагнав воспитателя, Амир спросил у него: — В комнате же три кровати. Подскажите, кто живет с ними третьим?

— Уже никто. Сергея Сеченова отчислили в начале июня. — Выдав исчерпывающий ответ, попрощавшись, воспитатель отправился внутрь здания. Амир, не успев, по существу, оценить полученную информацию, заметил в двух метрах от себя директора Морского корпуса Шатирова — высокого, немолодого мужчину с грозным выражением лица вне зависимости от эмоций, которые он испытывал. Амир решил спросить его про баржу, но директор почти отмахнулся от него, говоря, что всё, что требовалось, он изложил полиции в рапорте. Амир не решился его догонять, но и рапорта он тоже не увидел. Оглянувшись в сторону толпы своих сослуживцев, Исаев поспешил за ними, параллельно обрабатывая в голове всё, что узнал. Внезапно, уже миновав половину Николаевского моста, Амир остановился, чем привлек внимание унтер-офицера Юшина. Парни переглянулись, после чего, пребывая в крайнем замешательстве, Исаев задал вопрос: — А кто такой Сергей Сеченов? — Смутившись, Юшин попросил Амира поторопиться.

Глава 43 — "Холодная красота"

В отделении, конечно же, продолжала кипеть работа. Но среди неё, в середине дня, Зайцев с очень восхищенным видом вырвался на улицу, чем удивил часть сотрудников. Марк парировал в разговоре с Яном, что последний раз таким счастливым он видел лучшего друга, когда ему пришли его новые итальянские туфли. Отвлекшись на заполнение директивы по обеспечению отделения канцтоварами, что было скорее формальностью, поскольку отец Яна работал на карандашной фабрике в Лодзи и присылал сыну карандаши коробками, а Юровский, соответственно, приносил их на работу, Марк не заметил, как в отделении появился Владимир. Отпрянув от стойки, где он заполнял бумаги, Марк изумленно смотрел на брата и молчал. Дождавшись, пока тот подойдет, посмеиваясь, Марк по привычке дернул его шляпу за поля.

— Ты что тут делаешь? — Избегая любых норм произношения, сказав «цо» на польский манер вместо «что», с усмешкой и легкой издевкой спросил Марк.

— Пришел предупредить, что домой ночевать я не приеду сегодня, у друга останусь, у меня завтра важное дело…

Снова переведя внимание к документам, Марк понимающе закивал: — У меня тоже вряд ли получится сегодня домой попасть, ещё столько документов надо перелопатить. Амир достал все списки студентов Морского корпуса, их всех надо пробить, выяснить, кто из них мог избивать Николая в день, когда вы с Сашей его видели.

Как чувствуя своё упоминание в разговоре, Зайцев появился в коридоре, радостный до сумасшествия, поздоровался с Владимиром и оперся локтем на стойку секретаря.

— А чего мы сияем? — Поддел Марк, с теплотой смотря на лучшего друга.

Переполненный эмоциями Александр достал из кармана ключ с подвеской. Владимир узнал его, но ничего говорить не стал, а Марк удивленно наклонил голову.

— Моё наследство пригнали, прям к отделению. — В предвкушении сообщил Зайцев, отдав Марку ключи, полюбопытствовать.

Подняв голову резко, Марк воскликнул, но шепотом: — Тебе оставили машину?

— Да! — Негромко ответил Зайцев и, тронув Марка за руку, на что Владимир отреагировал весьма заинтересованно, предложил: — Хотите посмотреть? Я её ещё не испытывал.

Владимиру эта идея понравилась сразу. Марка же, конечно, уговаривать не пришлось, но свойственная его характеру педантичность показала себя и в этом случае. Наконец, все трое вышли на улицу и лицезрели на пустой набережной долгожданный отголосок старины.

Веберы смотрели на автомобиль с видом шокированным, граничащим с разочарованием. По правде говоря, и у Александра куража поубавилось, когда он увидел нечто — очертаниями оно, несомненно, напоминало известный Руссо-Балт, кабиной, колесами и подкрылками, но все остальное не внушало ни доверия, ни позитива. Одно колесо было посажено выше, чем другое, закрытая кабина водителя была обшита материалом, по цветом явно отличающимся от всего окраса, да и он сам был выполнен халтурно. Дверь пассажирского отсека еле держалась. Казалось, что машина вот-вот рассыпется.

Не удержавшись, Владимир раздался смехом, сгибаясь пополам. Марк постарался посмотреть на него с осуждением, даже пихнул его тростью, но его тоже прорывало. Александр обернулся на товарищей с неудовольствием и спрашивал причину истерики.

Владимир, еле отдышавшись, втянул воздуха и спустился ближе к автомобилю, разглядывая: — Это что за тарантайка? — И снова согнулся, пытаясь втянуть ртом воздуха.

Зайцев скрестил руки на груди с досадой. Марк поравнялся с ним, указывая на автомобиль и сетуя: — Ну правда, Саш, обнять и плакать.

Александр попытался поспорить: — Знаешь, может он только с внешней стороны такой, а разгоняется дай боже. По обложке книгу не судят. — Зайцев не чувствовал уверенности в том, что говорил. Несмотря на всё, они всё же решили залезть в машину и попробовать её завести.

Руль проворачивался со скрипом, лишь сиденья выглядели чистыми и нетронутыми. Оно и неудивительно — машина была куплена с первой партии, ещё в 1908, и, вероятно, никем не использовалась. Поворот ключа с первого раза ситуации не исправил. Марк пошутил о пригодности автомобиля к петербургским дорогам, на что Зайцев молча, тоже в шутку, пригрозил ему ладонью.

— Чёрт, они же сказали, что проверили, и машина должна быть в порядке… — Причитал Александр, старательно выбирая рычаги и выдавливая педали.

Наконец из-под капота вырвался быстрый, зычный хруст, и вслед ему слабый рёв мотора. Автомобиль качнулся на месте и с колес словно сошла ограничивающая опора. Медленно, неторопливо, машина двинулась вперед. Владимир наблюдал за всем с заднего ряда сидений, высовываясь между Александром и Марком. Зайцев выжимал педаль, но пару километров в час, на уровне скорости ходьбы человека — это был её максимум. Преодолев расстояние в двадцать метров, автомобиль тряхнуло, он застопорился, почти поддавшись вперед носом.

— Похоже, мы кого-то задавили. — Пошутил Марк, выглядывая в окна и снова на лучшего друга.

Зайцев возмутился: — Вот иди сам и проверь! — Вызвался Владимир, указывая старшему брату сидеть на месте и вылезая из кабины. Марк удивленно отозвался, что в принципе никуда не собирался.

Всё-таки, через десять секунд они оба покинули машину. Александр был зол и разочарован, смотрел в землю. Марк старался подбадривать его, приобнимая. Вдруг с крыльца отделения донесся голос Яна:

— Ну что? Как прошёл тест-драйв, как говорят наши доблестные американцы?

Когда Юровский настиг их, Александр, хоть и испытывающий крайнее неудовольствие, вполне спокойным тоном произнёс: — Неудивительно. Отец наверняка вспомнил об этом хламе, когда составлял завещание, решил потешиться и отписать её сыну-предателю. Всё в его стиле.

Пока следователи обсуждали перспективы продать автомобиль на металлолом и переплав, Владимир, стоя у переднего колеса, заметил под ним кожаный свёрток. Вытащив его с усилием, Вебер раскрыл кошелек — денег внутри не было, только одна картонная визитка, которая крепко напомнила о находке в папке с документами. Он быстро подошел к старшим товарищам и брату и показал им кошелёк.

— Старый, драный какой-то и пустой, кому он нужен? — Изрёк Владимир и почти замахнулся, чтобы отправить кошелёк в реку, но Марк быстро перехватил его и отобрал, отдавая Яну.

— Мы после найденной у гардемаринов сумки потерянным вещам уделяем гораздо более пристальное внимание. — Юровский осмотрел кошелёк, отметил его отечественное производство и сунул в карман.

Вдруг Марк оглянулся. Он заметил, что при том, что отделение было в сорока шагах, им все-таки удалось отъехать немного и остановиться напротив самого богатого доходного дома на Мойке, с живописными балюстрадами на балконах, белыми сводами фриза колонн, в приятном, тускло-пурпурном цвете. Тут же из дверей дома вышла богато одетая барышня с темно-русыми волосами, диадемой и кружевной накидкой, под руку с подругой. Её взгляд, полный высокомерия, пересекся с молодыми людьми, после чего девушка быстро взошла на порожек кареты и вместе с подругой уехала.

Марк усмехнулся, отводя глаза, и оглянулся на Владимира. Юноша, сощурившись, глядел карете вслед и спрашивал: — Кто это был?

— Ты не узнал? — Удивился Марк, — Это Юля Калинина, внебрачная дочь Ивана Сергеевича.

Зайцев с Юровским ошарашенно переглянулись, и последний уточнил: — Говорили же, что он заядлый холостяк и вообще семьей не грезил.

— Так и есть, он признал её пару лет назад. — Пояснил Марк, — Теперь она на правах дочери министра иностранных дел должна поддерживать имидж. Она всегда такой была, отца практически не видела, а нас презирала в случае, если мы пересекались. Относилась к нам с подозрением.

— А сколько ей лет? — Вдруг спросил Владимир. Марк, смеясь, качнул плечами, полагая, что она точно старше Владимира.

Ян парировал: — Ну да, ведет себя, как императорская персона, не иначе. — Все посмеялись об этом, и Марк предложил пойти в отделение, наконец заняться делами поважнее. Александр сжал в руках ключи и, отстегнув с кольца подвеску, бросил её в открытое окно водительской кабины. Владимир, попрощавшись со всеми, отправился по своим делам.

В отделении, не успев обнажить все бумаги, полицейских застал Амир с вопросом по поводу рапорта директора Морского корпуса. Зайцев, отпустив Марка и Яна начинать разбор, ответил Исаеву, что никакого рапорта он не получал.

— Странно, просто я позавчера с ним разговаривал, два дня прошло, до сих пор не могу найти. Он сказал, что все сведения по пропавшей барже там.

— Нет, рапорта не было, — Зайцев поправил очки, — но запрос-то был. Давай ты сейчас как раз сходишь с ордером, напомнишь им? — Амир согласился и, отдав честь под приказ, отправился исполнять.

Через полчаса, вбежав на порог здания Морского корпуса, Исаев сходу поздоровался с секретарём, что, к слову было интересно — им была молодая и очаровательная девушка. Предъявив документы, Амир попросил встречи с начальником. Секретарь отошла к кабинету, вернулась через минуту и попросила полицейского подождать. Исаев сел на диван напротив стола секретаря, сложил руки на колени и, занимая себя, стал рассматривать внутреннее убранство большого вестибюля. Морской корпус был похож действительно на музей, как снаружи, так и внутри, но он не отличался особой шумоизоляцией, как минимум потому, что повышенный тон преподавателя из аудитории на первом этаже был слышен прекрасно.

За время ожидания Амир выслушал почти всю лекцию о теоретических основах военной стратегии, ведь прошло около сорока минут. Исаев осмелился побеспокоить секретаря во второй раз, и не зря, ведь девушка тоже была в непонимании отсрочки. Извинившись перед офицером, она вновь зашла за колонну, в коридор-приемную, Амир услышал скрип открывающейся двери. Через секунду раздался пронзительный женский крик, заставивший весь корпус погрузиться в тишину на пару секунд. Амир сорвался с места, догнал секретаря и, отводя её от двери, увидел посреди комнаты спускающуюся веревку, подвязанную под каркас, а на ней тело директора, уже бездыханное, но всё ещё покачивающееся. Амир, выхватив табурет из коридора, подбежал, поднялся, срезал веревку карманным ножом и обратился к секретарю с просьбой позвонить.

Трубку поднял Марк. Исаев не расходился и, как обычно, говорил по существу. Услышав о самоубийстве, Вебер отставил бумаги и, положив трубку, приказал собрать наряд. Амир, не допуская людей к приемной, просил секретаря закрыть двери до приезда полиции.

***

Владимир, направляясь на встречу с Анатолием, особо не спешил, предвкушая завтрашнюю дуэль. Ни разу за неделю он не усомнился в своем решении, представляя самодовольно, как Кудин провалится завтра с хрустом и позором. Двигаясь вдоль Невского проспекта, он достиг дверей ресторана «Мертель», напротив заросшей ясенями Большой Конюшенной, распахнувшего их для приема на веранде. Среди припаркованных повозок, Вебер заметил у входа в ресторан Юлию Калинину. Расстояние меж ними не позволяло обоим проигнорировать друг друга.

Владимир поприветствовал девушку, приподнимая шляпу: — Было бы невежливо игнорировать крестников отца, правда?

Юлия сдержала порыв колкости и, высокомерно задирая нос, поздоровалась. С её презрительным тоном можно было ужиться, хотя очень не хотелось. Она, поправив локон челки, отставила руку и заговорила: — Отец хотел вас видеть, передать приглашение.

— Какое? — Владимир выпрямился.

— На мою свадьбу. — Девушка склонила голову так, что её локоны красиво обрамили лицо и сделали его темнее. На лице проскользнула довольная ухмылка со взрослой, красивой надменностью. Владимир без какой-либо усмешки поздравил Юлию.

— Передай Марку, пусть созвонятся. — Кротко сообщила Калинина и, склонив резко голову, направилась ко входу в ресторан. Владимир, осмотревшись, приметил возле колеса одной из повозок блестящую монетку, что очень ему напомнила ту самую, из папки. Кучер опередил Владимира, заслонив колесо, поднял монету и спрятал её в карман. Это могло бы показаться совпадением, но после череды произошедших событий хотелось подозревать каждого. Извозчик оперся на свою телегу с бледно выкрашенным номером 14.

Имея в запасе какое-то количество времени, Владимир решил вернуться в отделение и передать Марку сообщение от Юлии. Возвращаться обратно он решил иным маршрутом, зацепив открытые дворы Женского педагогического института. Идя вдоль одного из корпусов, он заметил, как в открытые ворота со стороны набережной заносят длинные коробки. Поравнявшись с выходом на набережную, он увидел пришвартованную баржу. Выпустив её из поля своего зрения, он решил продолжить свой путь.

Он вышел за пределы сквера пред Воспитательным домом. Навстречу ему показался молодой человек — высокий, стройный, с холодными чертами лица, как будто знакомый. Он не дал Владимиру и секунды всмотреться в свое лицо, прибавил шаг и, запахнув плащ, направился в сторону пристройки, больше напоминающей своим строением церковь. Владимир ещё несколько секунд смотрел ему вслед, не упуская мысли о желании окликнуть его донельзя знакомым именем, но молодой человек скоро скрылся за воротами.

Снова показавшись на пороге отделения, он сразу встретился глазами с Яном. Поинтересовавшись дислокацией Марка, Владимир получил исчерпывающий ответ, раздраженно выдохнул и, поблагодарив Юровского кивком, попросил передать Марку о своем визите. Тут Ян остановил его.

— Ты случаем не слышал, не могло ли быть у Николая недоброжелателей? Может, он перешел кому-то дорогу?

Владимир задумался на секунду, и внезапно в его голове вновь пронесся диалог с Николаем при их встрече возле вокзала: «— Я вряд ли стану адъюнктом в Академии». Вебер подошел к Яну ближе и замысловато предположил: — Если Кудина назначили ректором до выпускных экзаменов, может, он с ним был на ножах? В конце концов, этот вельможа доводит всех, кто кажется ему слабее. Николай, к сожалению, спокойно мог ему уступить в этой борьбе. — Владимир оставил Яна с грузом размышлений и снова направился к Невскому, но по набережной, и никакой баржи он там уже не наблюдал, а ворота института были закрыты.

Ян, расправляя очередную страницу записной книжки, завис ненароком, вдруг услыхав звонок с отдела коммуникации. Оператор окликнул его: — Пан, просят кого-то из начальства отделения. — Подняв трубку, лицо Юровского исказил ужас.

***

Опергруппа во главе с Марком и Александром прибыла к корпусу через полчаса. Амир раскрыл двери приемной и пересказал подробнее весь ход событий. Сотрудники взяли показания секретаря, напуганной до ужаса, гардемаринам было указано не покидать своих комнат. На место прибыл и заместитель директора, отсутствующий в связи с заключением договора по дополнительному корпусу для тренировок учащихся. Криминалисты и судебные врачи забрали тело, не делая никаких заключений — всё было видно налицо. Осталось выяснить мотивы и разобраться с личностью самого директора.

Амир заговорил с заместителем по просьбе начальства. Принял от него согласие на проведение опроса в отделении и, пользуясь случаем, спросил заместителю вслед: — Вы недавно отчислили гардемарина Сергея Сеченова, это так? — Заместитель несколько сконфуженно качнул головой, — Можем ли мы изучить его личное дело? — У заместителя не было другого выхода, и уже через десять минут дело Сеченова лежало у Марка на руках.

— Шестнадцать лет, «черный» гардемарин, родился в семье священника в Выборге. Мать неизвестна, есть старшая сестра. — Зачитал Вебер и поднял взгляд на коллег, — Парень был отчислен ещё в начале июня за драку с речной полицией. Судя по справкам, он имеет разрешение на управление речными судами… То есть, на момент драки с Хорошевым он уже был отчислен. — Марк выдержал паузу и заключил: — И у него есть шрам через все лицо.

— Его очень трудно не узнать, — выпалил Зайцев, — увидел бы я его ещё раз! Ощущение, как будто мы ещё когда-то виделись, как бы взглядами пересеклись… Я не помню где.

Сделав несерьезное замечание подводящей памяти друга, Марк подал дело Амиру и поручил включить его в список на подозрение. На пороге комнаты появилась девушка секретарь, спокойная от того, что полицейские ещё не ушли, и сообщила: — Из вашего отделения звонят.

Марк поднял трубку, осознавая на том же уровне, что и Зайцев с Исаевым, что произошло что-то из ряда вон. Вебер услышал обеспокоенный голос Яна, что в одно слово произнес: — Бориса Глебова нашли мертвым. — По телу Марка прошел разряд тока. Он сжал в руке трубку, выдохнул остервенело и попросил собрать группу криминалистов на место и спросил, где нашли тело? — «В Старом саду при Женском педагогическом институте». Обмолвившись, что они скоро будут, Марк положил трубку и передал информацию Александру и Амиру. Вебер отправил коллег в отделение, а сам поехал к институту.

Тело Бориса лежало среди живописного сада, уродуя его салатово-желтоватую траву брызгами крови. Постоялицы института и воспитательного дома сообщили, что через десять минут после сигнального звона часовни в шесть вечера, они услышали выстрел. Полицейские осмотрели тело: вероятнее всего, это было самоубийство. При Борисе лежал табельный револьвер, выстрел был произведен в правый висок. Для Марка это мероприятие выглядело наиболее устрашающим. Холодная красота, отмечаемая у Бориса с детства и вечная флегматичность лица сильно диссонировали с тем, как бледнеют его яркие губы, а кожа тончает с каждой секундой. Его касалась мысль, что поиски с надеждами глубоко любящего его отца закончились вот так. Вебер старался бороться с мыслями о сентиментальном, возвращаясь к работе и своей профессиональной выдержке.

Поговорив с несколькими очевидцами, Марк отдал подписанный указ на заключения криминалистов. Его отвлек Ян, спросивший про знакомство Марка с погибшим.

— Он был младшим сыном друга моего отца, потому его отец хотел, чтобы именно я занимался его поиском. — Вебер склонил голову и переставил трость, — Выражал полное доверие… Получается, не оправдал. — Посмотрев вслед тому, как тело Бориса выносят с территории института, Марк обратился к Яну: — Родным сообщу сам, в конце концов, это неподконтрольные обстоятельства.

Марк предложил вернуться в отделение. Наблюдая поразительную сдержанность друга, Ян вкрадчиво доложил о появлении Владимира в отделении и его желании что-то передать. Вебер закивал, хотя его голова была занята совершенно другим. Он не был похож на себя, лицо сковала хмурость и тяжесть, какая наступает в момент безумного сожаления и траура. Он не подбирал слова, не искал оправданий и ухищрений. Он не был тем человеком, кто готов переложить вину на другого, но, как следователь, он не справился со своей задачей, впервые в жизни, и это ломало его изнутри, как изнывает порой от долгой ходьбы поврежденная ранением нога. В груди терзало, но словами он никак не мог этого описать.