Вдвоем с Парижем

Глава 1

Когда я впервые оказалась в этом городе, никак не могла понять, что тебя в нём так привлекало. Я не видела того, что могло очаровать тебя. Зато видела грязные тротуары, палатки бездомных у Центра Жоржа Помпиду, использованные шприцы вокруг фонтана Невинных. Бесконечные пробки на исходящих жаром и гарью дорогах, клошары, толкающие украденные в супермаркете тележки со скарбом, суматошная многоликая, многоголосая толпа туристов - всё это скребло по нервам, вызывая раздражение и головную боль.

Со временем город изменился. Или я повзрослела.

Сейчас он купается в розовой пене. Цветут вишни. Шелковые лепестки кружатся в воздухе и плавно ложатся мне под ноги. Монотонный гул разрывает скрип качелей. Но мне это просто кажется. Откуда в центре Парижа взяться качелям из моего детства?

- Прогуляемся до Тюильри? – спрашиваю на всякий случай.

Ты соглашаешься. Как всегда.

Скрипят старые качели.

Весна в том году была тёплая. Конец апреля больше походил на июнь. Славке неделю назад исполнилось семнадцать. Я была младше на четыре месяца. Мы взлетали над песочницей, из которой давно выросли, над гаражами, на крыши которых теперь забирались разве что за ранним загаром, над старым тополем. Вру, тополь был выше. Но ощущение, что мы парим над миром и мир гораздо больше, чем нам представлялось раньше, впервые открылось для меня той весной. Незримая стена, кольцом замыкавшая в себе двор, где прошло детство, школу и дворец пионеров, рассыпалась в один миг, явив бескрайнее море возможностей. Взрослый мир. Он был пугающим, необъятным и целиком принадлежал нам двоим.

Мы были знакомы чуть ли не с младенчества. Ходили в один детский сад, учились в одной школе в параллельных классах, жили в соседних домах, играли в одном дворе, качались на скрипучих железных качелях с деревянными сиденьями, отполированными детскими задами.

Славка лихачил. Раскачивался так, словно норовил сделать солнышко. Но наши старые качели не годились для подобных трюков. Я жмурилась, чтобы не видеть, как он свалится и разобьёт голову. Сердце бухало и срывалось в полёт вместе со Славкиными качелями. Так же оно срывалось в полёт, когда Славка сдувал с лица отросшую чёлку и улыбался, глядя мне в глаза. Я видела в них своё отражение, и от этого у меня кружилась голова и ныло в груди.

- Валееерииияаа! – разлился над двором мамин крик. – Быстро домой! Обед стынет.

А после обеда зубрёжка. Подготовка к выпускным экзаменам в школе и вступительным в институт шла полным ходом. Из меня решили делать экономиста. Я не сопротивлялась, мне было всё равно. Славка собирался в мед, планировал стать хирургом. А ещё он хотел жить в Париже. В те времена большая часть граждан бывшего Союза мечтала об Америке. Славка не любил быть как все и в пику коллективной мечте романтично грезил Францией.

- Пойду, - сообщила, слезая с качелей, - иначе опять поругаюсь с мамой. Она вечером уезжает к бабушке в деревню. На все выходные, - сообщила так, на всякий случай.

- Мои тоже. На дачу. После восьми никого не будет. Приходи ко мне. Дядь Митя из рейса вернулся. Презентовал папе португальский портвейн и Мальборо.

Портвейн и Мальборо были для меня синонимами порока. Как я могла устоять перед таким искушением?

Портвейн оказался крепким и сладким. Вкусным. До этого я пробовала только Советское шампанское и искренне удивлялась, как такое можно пить. Курили Мальборо на балконе. Славка - профессионально, затягиваясь и выпуская дым кольцами, от чего казался очень взрослым и мужественным. Я - задыхаясь, кашляя и смеясь, запивая едкую горечь терпкой сладостью.

Потом в сизом полумраке его комнаты, в которой я знала каждый настенный плакат, каждую книгу, каждую модель автомобиля, и которая неожиданно оказалась незнакомой и загадочной, он дрожащими руками стягивал с меня платье.

Мы неспешно идём вдоль Тюильри в сторону Плас де ля Конкорд. Я ем мороженое, оно тает у меня в руках и стекает на пальцы. Слизываю его с кожи. Как в детстве. И улыбаюсь. Ты улыбаешься в ответ.

- А помнишь, как ты важно декламировал: «Я всё равно тебя когда-нибудь возьму - одну или вдвоём с Парижем»? А я заливалась, как ненормальная. Мне это казалось таким пафосным, таким вульгарным до безобразия.

- Ну, в итоге я же, кхм... Взял. Значит, пафос был к месту.

- Вообще-то это было ужасно, - со смехом говорю я.

- Согласен. – Ты всегда со мной соглашаешься. – Ужасно. Я ужасно боялся сделать что-то не так. Первый раз всем страшно. Мужчинам даже хуже. С нас спрос выше. Почему-то предполагается, что мы в этом деле лучше разбираемся. А мне на тот момент семнадцать только стукнуло. Что я мог знать? Откуда? Друзья такие же, как я, балбесы. У родителей не спросишь – иначе скандал и домашний арест до сорока лет. В видеосалонах, конечно, крутили порнуху. И у отца кассета была припрятана. Я посмотрел. Несколько раз, - воспоминания вызывают у тебя улыбку. - Но толку от этого не вышло. Всё получилось так неловко, нелепо, скомкано. Слишком быстро. Мне казалось, я опозорился. Не знал, как после этого общаться с тобой. Да и ты не стремилась облегчить мне задачу, вела себя как оскорблённая принцесса.

Мы весь день бродим по Первому округу. Ближе к вечеру располагаемся на веранде маленького кафе на набережной Сены. В лучах вечернего солнца Париж из серого превращается в нежно-палевый. Я потягиваю бордо и любуюсь сказочной мрачностью Консьержери. Твой бокал стоит нетронутый. Назавтра у нас Монмартр, Сакре-кёр и куда ноги занесут. Многострадальные ноги отказываются ходить, гудят и требуют покоя, зато на душе легко и радостно. Немного кружится голова, но так всегда, когда я вижу своё отражение в твоих глазах.

За пару столиков от нас молодой француз что-то печатает в телефоне, бросая в нашу сторону короткие любопытные взгляды. Голуби дерутся за кусок багета, которого вполне хватит на всю нахальную ватагу. Ветер гонит по тротуару пыль, скомканные чеки и конфетные обертки. Шпили Консьержери бликуют солнцем.

Пахнет цветами.

Скрипят старые качели.

Мама почувствовала недоброе, вернулась в субботу утром. Как выяснилось, разругалась с бабушкой и первым автобусом отправилась домой. Я появилась на пороге ближе к обеду, мрачная и растерянная. Позднее пробуждение в Славкиной кровати вместо ожидаемой нежности принесло отчужденность и холод. Он был нервным, суетливым, прятал глаза и, казалось, мечтал поскорее выставить меня из квартиры. Я понуро брела через двор, понимая, что «как прежде» уже не вернуть, что та лёгкость, которая всегда была между нами, вдруг куда-то испарилась, и пыталась понять, что же я сделала не так.

К моему приходу мама обзвонила всех моих школьных подруг, больницы и морги. Я не смогла внятно объяснить своего отсутствия и слёту придумать алиби, за что получила мокрым полотенцем по шее, порцию упрёков и оскорблений и категорический запрет выходить куда-то кроме школы и магазина.

В школе Славка старался вести себя как обычно. Я тоже. У обоих получалось неважно. Он молча провожал меня до подъезда. Каким же мучительным казалось мне это безмолвное провожание! Он шёл рядом, а я чувствовала, что потеряла его, и вместе с ним самую важную часть своего детства. Потом Славка в одиночестве пытался делать солнышко на старых качелях. Я пыталась готовиться к экзаменам, но вместо того, чтобы сидеть за учебниками, торчала у окна. Иногда мне удавалось поймать его взгляд, но он тут же отводил глаза.

Я решила лишний раз не выходить из дома. Это оказалось совсем не сложно. Нужно было зубрить. И я зубрила. И смотрела в окно. И так до самого выпускного.

Для выпускного спортзал украсили воздушными шарами. На стене криво висели вырезанные из цветной бумаги буквы и цифры: «Выпуск 1993». Отгремели напутственные речи, отщёлкали фотоаппараты, кассетник подключили к колонкам, погасили свет и началось самое интересное – дискотека. Кто-то придумал разбавлять плохое шампанское плохой водкой. Знатоки говорили, что это коктейль «Северное сияние». Мы запивали гремучую смесь пепси, которую, судя по вкусу, замешивали там же, где продавали, и нам было хорошо.

Славка не обращал на меня внимания, танцуя со всеми девчонками по очереди. Но у меня был разработан хитрый план. Я знала, что Славка жёстко конкурирует с Жильцовым, поэтому напропалую кокетничала с ним, в надежде, что это заденет Славку. Третий медляк подряд пьяный Жильцов лапал меня, а я мужественно терпела, но начинала приходить к пониманию, что пытка Жильцовым была напрасной. В итоге, страдала я одна. Оттолкнув обнаглевшего парня, направилась за очередной порцией Северного сияния. Возле сдвинутых к стене столов со стаканом в руке отдыхал от женского внимания Славка.

Жильцов перехватил меня у импровизированного бара.

- Лер, ты чё, обиделась? Да ладно тебе! Пойдём, танец ещё не закончился.

Он схватил меня за запястье, а через секунду в него прилетел стеклянный стакан. Кидал Славка метко. Жильцов взревел матом и бросился на Славку. Их довольно быстро растащили в разные стороны. Я даже не успела испугаться. Инцидент скоро забылся, но меня не отпускало омерзение, оставшееся после рук Жильцова. Хотелось принять душ, лечь в кровать, укрыться с головой одеялом, и проснуться лет через десять. Какая же я дура! Разве мозги, затуманенные дешёвым пойлом, обжимания с посторонним и малоприятным пьяным парнем в толпе таких же пьяных и чужих в сущности людей – это взрослая жизнь?

Ещё Славка этот! Стоит, смотрит так, будто я его предала. Хотя, большой вопрос, кто из нас предатель. Ага, отвернулся теперь, делает вид, что рубашку поправляет. Я чувствовала, как моё лицо перекосило. Ещё немного – разревусь и опозорюсь. Я кинулась прочь из спортзала, расталкивая парней и девчонок.

Я бежала по тёмным и пустым школьным коридорам, и назойливый грохот музыки постепенно становился тише.

- Лера! Лера, подожди! - Славка догнал меня у кабинета географии. Выдохнул: – Лера.

- Что тебе надо? Отстань от меня! – кричала я Славке, хотя весь вечер мечтала об обратном. Чтобы пристал и не отлеплялся.

- Лера, нам надо поговорить.

- Говори! Что ты молчишь? Хотел поговорить, так говори! Или иди… развлекайся!

Я толкнула его. Славка сначала по инерции шагнул назад, затем ко мне, схватил меня за плечи, прижал к стене. Мы оба застыли на миг, напуганные собственной грубостью. А после его лицо приблизилось к моему, и его губы неуверенно замерли на моих губах. Я подалась вперёд, вжимаясь в него, запуская руки в его отросшие волосы, губами почувствовала, как его рот растягивается в улыбке, и целовала эту улыбку, наполняясь ее радостью.

Где-то вдалеке гремела музыка.

Поцелуев нам показалось мало. Славка сделал большие глаза и выразительно посмотрел на кабинет географии. Я кивнула. Он сжал мою ладонь, уверенно открыл дверь, по привычке включил свет. Мы оказались под прицелом взглядов давно умерших исследователей и первооткрывателей, наблюдавших за нами из-под потолка. Я поторопилась щёлкнуть выключателем, возвращая кабинет во тьму, которая после двухсекундной вспышки света казалась абсолютной. И в этой абсолютной тьме мы исследовали друг друга. Вначале я боялась, что кто-нибудь войдёт и помешает нам. Но учителя давно разошлись по домам, а те, кто вынужден был остаться, чтобы предотвратить разрушение школы, давно махнули рукой и развлекались вместе с бывшими учениками. Контролировать нас было некому, и это только подхлёстывало наш пыл.

На позвонки давили доски пола, холодные и твёрдые. Славка в противовес им был раскалённым, гибким, тягучим. Пол недавно мыли, и унылый, казённый душок тухлой тряпки смешивался с тонким, угасающим ароматом маминых духов, едва ощутимой ноткой стирального порошка от Славкиной рубашки, запахом наших тел, которые, как мне казалось, пахли солнцем. Далёкие звуки музыки давно заглушила пульсация моей крови в ушах, похожая на шум морского прибоя. Я кожей чувствовала Славкину кожу, ткань его расстёгнутой рубашки, своего сбившегося платья, чувствовала его руки на своих бёдрах, чувствовала его всего. И была абсолютно счастлива.

Лето пронеслось стремительно. Запомнилось навсегда.

Мы ходили, как пьяные. Не расцепляли рук. Не слышали, что нам говорят, а из того, что всё-таки до нас доносилось, половины не понимали. Мы пользовались дневным отсутствием родителей на всю катушку. В выходные они практически не выбирались из дома, и тогда нас спасала обшарпанная, пропахшая кошками темнота чужих подъездов, на которые ещё не придумали ставить кодовые замки.

Мама терпеть не могла «патлатого», так она окрестила Славку, но к нам не лезла. Славкины родители были благосклонно равнодушны. Я давно примелькалась в их квартире. Кажется, они даже не поняли, что наши с ним отношения изменили вектор. Их гораздо больше занимали вопросы выживания в новом капиталистическом мире.

Я поступила на эконом, но не испытала от этого ни малейшей радости. Мне было всё равно. Славка провалился в меде и на следующий год попал в весенний призыв.

Сите постепенно тонет в сумерках. Скоро зажгутся фонари.

- Забыла сказать. Я развелась с Димой. Мне понадобилось восемнадцать лет, чтобы понять, что мы совершенно чужие люди. Дочь выросла, и у нас не осталось ни одной общей темы. Последние пару лет мы с ним практически не разговаривали. Не потому что ссорились. Просто не о чем было. Верочка в следующем году заканчивает школу. Она очень славная. Красавица. Могла быть похожа на тебя.

Наверное, это жестоко. Но у меня нет цели уязвить или обидеть тебя.

Кафе постепенно наполняется посетителями. К молодому любопытному французу подсаживаются друзья. Громкие приветствия, традиционные поцелуи. От парней и девушек веет свежей энергией юности. Искрящейся, игристой, как шампанское.

Перевожу взгляд с весёлой компании на наш столик. На нём два бокала. Один пустой – мой. И твой – нетронутый. За столиком я сижу в одиночестве. И мысленно разговариваю с тобой.

Раз в пять лет я прилетаю в Париж. В апреле. На твой юбилей. Но тебя здесь нет. В девяносто четвертом ты ушёл в армию. Живым я тебя больше не видела. Ты навсегда останешься в моей памяти высоким, тонким и немного сутуловатым. С вечно падающей на лицо чёлкой, с глазами, которые отражают меня. Тебе всегда будет девятнадцать, и ты никогда не увидишь Париж.