Вдовец

Глава 1. Рок

Меня зовут Макс, и это моя история.

Я всегда был эдаким брутальным типом и не любил задерживаться надолго в одной «гавани». Старался открывать для себя новые горизонты, точнее, это получалось само собой. Зов природы, так сказать. Даже имея постоянную девушку, я не забывал «заглядывать на огонёк» к другим представительницам прекрасного пола. Но одна оказалась самой прекрасной.

Это случилось тёплым июньским днём. Мне тогда было двадцать пять лет и я работал администратором в одном из многочисленных московских кафе. Блаженную негу предвкушения весёлой летней ночи прервал нервный голос официантки, сообщившей, что один из посетителей требует моего незамедлительного появления. Вздохнув, я неохотно направился к этой «занозе», готовясь быть милым и гостеприимным, как того требовал наш рабочий кодекс, следуя правилу, что клиент всегда прав. Официантка подвела меня к столику и ретировалась, оставив наедине с насупившей носик девушкой. Она была весьма привлекательна, и «уставная» улыбка, с трудом натянутая на моё лицо, мгновенно превратилась в искреннюю.

- Что-то не так? – участливо поинтересовался я.

Незнакомка бросила в мою сторону резкий взгляд, буквально, секунду (за которую я успел напрячь грудные мышцы для наилучшего впечатления) она потратила на оценку моей внешности, и томно протянула:

- Мне принесли несвежие суши.

- Давайте, мы их Вам заменим, - сладким голосом произнёс я.

- Ваша официантка уже заменила мне их на такие же тухлые. Что ещё можете предложить?

Она вела себя слишком мягко для сложившейся ситуации, учитывая, что, по-видимому, потратила уже не первую четверть часа впустую, пытаясь поесть. Обычно посетители, решившиеся на диалог с администратором, успевают выйти из себя за время общения с официантом, не принесшим никаких результатов. Эта же, наоборот, выглядела заинтересованной.

- Может, есть какие-то пожелания?

- Есть, - загадочно сказала девушка, улыбнувшись краешком губ.

Я ждал продолжения фразы, но её не последовало. Я смекнул, что запахло неуставщиной, и приблизился к собеседнице в предвкушении чего-то заманчивого:

- Я Вас внимательно слушаю.

- У меня сегодня День Рождения…

Это было не совсем то, что я ожидал услышать, точнее, совсем не то. Я вновь молча ждал окончания предложения, но мадам, видимо, решила, что этим всё сказано, и пришла моя очередь проявлять инициативу:

- Обычно в таких случаях дарят подарки, - уже было расхорохорился я, намереваясь предложить ей бесплатный ужин (который вычтут из моей зарплаты), но она не дала мне договорить:

- Обычно в таких случаях есть с кем праздновать, - она смотрела так грустно, при этом продолжая улыбаться. Я взглянул на часы и понял, что мой рабочий день завершён, и меня ждут друзья и моя девушка.

- Не уходите никуда. Я сейчас, - мне понадобилась пара минут, чтобы позвонить своей тогдашней пассии и наврать что-то про необходимость задержаться на работе и с «чистой» совестью отправиться для поздравления именинницы. Только, было, я собрался идти, как перед моим носом выросла та самая официантка, благодаря которой мои планы на сегодняшний вечер так круто изменились.

- Ну что ты сказал этой истеричке?

- Что уволю ту нерадивую разносчицу пищи, которая пыталась накормить отравой столь красивую девушку.

Открыв рот, она пыталась подобрать нужные слова, чтобы парировать мне, но так и осталась ловить им воздух, пока я ловко отодвинул её от дверного проёма и направился к той самой, по вине которой настроение одной единицы обслуживающего персонала на сегодняшний вечер было в корне испорчено.

- Куда же Вы так торопитесь? – я еле успел догнать её в дверях, придерживая их перед нею.

- Мне сказали, что Вы ушли домой, - с толикой удивления произнесла она.

- Кто? – в неменьшем замешательстве пребывал и я.

- Ну, эта су… официантка.

Между нами попытался протиснуться какой-то мужичёк, бормоча себе под нос что-то, явно, нецензурное. Мы, улыбаясь друг другу, поторопились освободить проход, немного молча помялись, после чего она спросила:

- Ты Макс, да?

- Да, а как ты… А, бейджик, ясно. А тебя как зовут?

- Марина.

- С Днём Рождения, Марина!

- Спасибо.

- Я так понимаю, ты собиралась поесть, но это тебе не удалось.

- Угу.

- Приношу свои извинения за наше никчемное заведение и считаю своим долгом пригласить тебя в какое-нибудь более стоящее место. Куда ты бы хотела пойти?

- Не знаю. А куда бы ты посоветовал?

- Ты хотела суши, так?

- Ну, вобщем-то, да.

- Знаю одно местечко, думаю, тебе понравится.

Этот день изменил всю мою жизнь. Я помню его поминутно. Помню, как Марина смеялась над моими шутками и сама шутила так, что я чуть со стула не падал. Помню, как, отлучившись, якобы, в туалет, успел раздобыть плюшевого медведя в соседнем с рестораном магазинчике и презентовать его в качестве подарка на День Рождения. Помню, как опрокинул бокал с апельсиновым фрешем ей на платье, которое, спустя час, вместе отстирывали в гостиничном номере. Помню её нежные губы и ласковые руки и то, что сутра мне не хотелось уйти, пока она спала, не оставив даже телефонного номера. Это было словно ураган, смерч, тайфун. Я забыл про всё и про всех. Без лишних колебаний расстался с девушкой, которая на тот момент считалась моей парой, и всё свободное время проводил с Мариной.

Никогда не понимал фразы «роковая женщина» до той самой поры. Это была она. Мой рок, моя судьба, моя Кармен. От прошлой жизни не осталось ровным счётом ничего, кроме пары старых друзей, на которых, впрочем, у меня совершенно не хватало времени.

Это не было похоже на дешёвый женский роман, наоборот, это была настоящая мужская любовь, полная страсти, бури эмоций, делавшая меня сильным и готовым на всё ради неё.

Наши отношения развивались стремительно, и в скором времени мы стали жить вместе в съёмной квартире. Меня абсолютно не пугала перспектива семейной жизни, и в первый же месяц после нашего знакомства, я предложил Марине выйти за меня замуж, на что она ответила согласием.

Всё было хорошо до тех пор, пока моя работодательница не вернулась из отпуска. Это была женщина на вид лет тридцати, никому не говорившая своего настоящего возраста и в целях конспирации праздновавшая двадцативосьмилетие уже который год подряд. Всё бы ничего, да она до моей встречи с Мариной не раз была замечена в недвусмысленных связях всё с тем же мной. Попросту говоря, мы с ней неоднократно спали. Это никак не было связано с работой, просто, интерес двух половозрелых особей противоположных полов находил свой выход в физическом контакте. Так вот, вернувшись, она, не подозревая ничего о Марине, решила тряхнуть стариной. Безусловно, я отказался, хотя, будь на месте Маринки кто-то другой, я и не подумал бы блюсти верность. Светлана Николаевна, так звали мою начальницу, была в курсе моего прежнего отношения к моногамии и оскорбилась отказам. Приставания продолжались в течение нескольких дней и стали переходить всякие границы, становясь всё более настойчивыми и грубыми.Наконец, она не выдержала и сказала:

- Выбирай: либо ты спишь со мной, либо вылетаешь от сюда как пробка из под шампанского.

Я встал перед выбором: потерять работу, а, следовательно, не иметь возможности платить за квартиру и остаться на улице или изменить своей Маринке. Моё сердце не сомневалось ни минуты в том, что надо наплевать на работу, но голову не покидала мысль о том, что нам негде будет жить, так как я приезжий и не смогу сразу найти нормальную работу, зарплаты которой будет хватать на достойную жизнь, а Марина до встречи со мной жила с родителями, к которым будет вынуждена вернуться, а мне придётся ютиться в бараках. Но больше всего я боялся, что Маринка посчитает меня неудачником и бросит.

У меня был день на раздумья. Мне была отвратительна мысль о близости со Светланой, хотя это и было бы не в первый раз. Для меня существовала только одна женщина, и других в таком качестве я не рассматривал. Это казалось мне нарушением какого-то закона мироздания, я, просто, не мог быть с другой, да и всё! К тому же не хотелось таким способом зарабатывать на жизнь, а, ведь, фактически, так бы оно и было. Но мысль о бедности меня не покидала. Обычно весёлый, в тот день я вернулся хмурее тучи. Моя любимая встретила меня в махровом халате, уплетая сгущенку за обе щеки. Я увидел её по-детски наивный взгляд и понял, что не могу обманывать. Мне пришлось выложить всё как есть, только без упоминания о былых подвигах с начальницей, так как моя девушка была чересчур ревнива, и я подумал, что не стоит её загружать лишней информацией. Я видел, как сжались Маринины губы, сузились глаза и раздувались ноздри. Надо отдать ей должное, что она не набросилась в тот момент на меня с кулаками при её-то темпераменте.

- И ты ещё рассматривал какие-то варианты???!!!

Выбор был сделан за меня, и я оказался безработным. Не буду скрывать, был рад, что ответственность за это лежала не на мне. Я стал искать новые заработки, но ничего подходящего не попадалось. Самым лучшим, что я смог найти был боулинг клуб, в котором для меня нашлось место оператора. Зарплата была несравнима с моей прежней, и мы больше не имели возможности снимать квартиру. Как я и боялся, Маринка вернулась к родителям, а я стал снимать комнату в дешёвой ночлежке, рядом с работой. Мы жили в часе езды друг от друга, но это не останавливало меня каждый день приезжать к своей любимой. Свадьбу пришлось отложить.

Наступила осень, а положение не менялось в лучшую сторону. Пока было тепло, мы ещё могли гулять по ночам и радоваться обществу друг друга, но стало холодать, что причиняло нам массу неудобств. На работе сменился управляющий, установивший новые правила о чаевых, что привело меня к полнейшему банкротству. Я еле-еле сводил концы с концами и уже не мог позволить себе приезжать каждый день к Марине, даже на метро. Мне с трудом хватало на оплату комнаты и кое-какую еду. Я боялся ей об этом сказать и придумывал истории о том, что не смогу приезжать так же часто как и раньше, так как меня перевели на новый график работы. Марина стала нервничать и явно что-то подозревать, только не то, что следовало. Она стала меня докучать вопросами об измене, о том, не надоела ли она мне. Меня это приводило в бешенство. А, главное, в бешенство меня приводило собственное бессилие. И я принял решение. Решение закончить наши отношения.

Я сказал Марине, что мы больше не сможем быть вместе.

Она стала допытываться, почему мне больше не хочется быть с нею, но я нёс какую-то несуразицу. Тогда она сказала:

- Если не любишь меня, так и скажи.

Я не выдержал и ответил:

- Неужели, ты не понимаешь, что я, просто, не хочу тебя обижать?

- Ты меня не любишь?..

- Да, не люблю.

Я ожидал чего угодно: пощёчины, оскорбления, её ухода, но никак не такой реакции. Она бросилась мне на грудь, вцепилась ручками и заплакала, повторяя одно и то же: нет, нет, это не правда. Мне стало её так жалко. Это было совсем на неё не похоже. Обычно, она вела себя как эдакая селф мейд вумен, и, казалось, ничто не может её сломить. А тут она выглядела такой беспомощной, что я даже растерялся.

- Не унижайся, - сказал я ей.

Она подняла голову и, пристально всматриваясь мне в глаза, ответила:

- Может, у меня есть свои причины так себя вести.

Я поинтересовался какие, но она не удосужилась посвятить меня в это. Мне так никогда и не довелось узнать, что же, всё-таки, означала эта фраза. Я предложил два выхода: расстаться или забыть, что сейчас произошло. Она выбрала второе.

Гуляя после этого разговора, я рассказал ей истинную причину своего поступка, но она не поверила. Я, честно говоря, тоже начал сомневаться в этом.

Это была наша первая размолвка. Даже не ссора. Всё прошло довольно гладко, без ругани и обвинений. Мы зажили, как будто этого и не было. Единственное, я понял, что она действительно меня любит. И это было удивительно. Удивительно именно для меня, потому что никто и никогда ко мне так не относился. Она постоянно заботилась обо мне, всеми своими поступками доказывая, что ей нужен только я. При этом она всё время сомневалась во мне, не понимая того, что ни один нормальный человек не сможет променять такое счастья как она на кого-то другого. Первое время мы жили душа в душу, честное слово, ни разу не поссорились. Но проблемы материального характера не убавлялись, а только множились. По стечению обстоятельств мне стало негде жить, и я вынужден был поселиться у Марины, благо её родители ко мне хорошо относились и были не против.

Со временем положение с работой не менялось. Я пробовал себя в разных областях, но ничего не приносило результатов. Меня охватила тоска, и я начал погружаться в депрессию, ощущая свою никчемность. Маринка постоянно поддерживала меня, внушая, что всё это временно, и что я далеко небезнадёжен.

Я имел глупость чуть не потерять её… Марина была женщиной очень ревнивой, что поначалу меня только радовало, так как на ряду с тем, что никто как она меня не любил и не заботился обо мне, никто меня и не ревновал. А для неё был очень большим минусом тот факт, что я не ревновал её. Она считала, это знаком моего равнодушия к ней. Что было далеко не так. Я, просто, видимо, из тех мужчин, которым несвойственно выражать свои чувства и переживания. Со временем меня всё больше и больше стала выводить её подозрительность. Меня душила несвобода, коей я оказался подвержен. Я требовал прекратить все эти бессмысленные допросы. Мы стали очень часто ссориться. На фоне своей депрессии я ещё сильнее бесился из-за этих беспричинных нервотрёпок. Пытался уйти от неё в разгар ссоры, но она непременно меня возвращала. Вскоре Марина основательно потрудилась над собой и, сделав усилие, постаралась не проявлять свою ревность. И, что удивительно, у неё это неплохо получалось. Подсознательно мне этого не хватало, что ещё более удивляло. Я начинал провоцировать её, и она, естественно срывалась. Или же я сам начинал её ревновать. Вобщем, всё меня не устраивало и казалось неправильным. Изъявлял постоянное недовольство тем или другим и видел, как моя женщина становилась всё более покладистой, но при этом всё более несчастной. Она постоянно плакала. Поначалу мне было её жалко, и я старался сдерживаться, но вскоре, просто, перестал это воспринимать. В её слезах я не видел боли и страданий, а только лишний раздражающий фактор. Марина пыталась создать уют в доме, сделать всё, чтобы мне было хорошо. Это поднимало мне настроение, но, если, например, не был готов ужин, меня это выводило из себя, и всё начиналось вновь. Подобное отношение её заставляло думать, что я её разлюбил, нашёл кого-то ещё и, что она мне нужна только как домработница. Я сам не понимал, что мне было нужно. Однажды мы сильно повздорили. Был выходной, и Маринины родители отправились в гости к друзьям. Мы были дома одни, и никто не мешал нам устроить самый настоящий скандал. Что мы и сделали. Маринка в слезах заперлась в ванной и долго не выходила. Я начал ломиться, но она не открывала. Тогда я вскрыл замок и увидел её с бритвой в руках и тоненькими полосками крови на левом запястье. Сначала я испытал шок, но потом понял, что невозможно вскрыть вены безопасной бритвой. Подобное случилось вскоре ещё раз, и я начал подшучивать над её попытками обратить на себя внимание, но она утверждала, что не понимала, что делала, а не специально это планировала. Что делала это от безысходности и на полном серьёзе, что не соображала, и не будь я столь бесчувственен, не доводил бы её до этого…

Видя нашу любовь, Маринины родители решили разменять свою квартиру, чтобы мы смогли самостоятельно строить свою жизнь. Они не знали в полной мере, в каком кризисе (во всех отношениях) мы находимся. Мы стали жить отдельно. Сначала это привнесло новизну в наши отношения, но вскоре недостаток финансовых средств вновь сказался, и скандалы снова вернулись.

Не знаю, кто изменился. Не могу сказать, что любовь прошла, но что-то было не так. Наша сказка превратилась в банальность.

Когда обстановка становилась невыносимой, она писала мне письма, в которых пыталась донести свои чувства. И это помогало, но только на время. Она писала мне стихи, но один изменил моё отношение навсегда. Думаю, она так никогда бы его мне и не показала. И так и не узнала, что я его прочёл.

Однажды, ища какой-нибудь блокнот для работы, я наткнулся на тетрадь. Ею оказался Маринин дневник, и в нём было это стихотворение:

«Руки разбиты в кровь Лезвием острой бритвы. Скажешь опять, что вновь Глупость я сотворила.

Я не могу солгать, Да, ты, наверно, правый. Но я не в силах ждать Более злой расправы.

Сердце болит от ран, Скажешь ты, эфемерных. Это всё твой обман - Смерть в этих ранах дремлет.

Страстно ты обнимал Тело той неизвестной. Милый, зачем ты врал, Что мне никогда не изменишь?

Разве тебя малышом Взрослые не научили: Врать-то не хорошо! Иль ты не понял смысл?

Знаешь, что значит боль? Теперь во мне её нету... Душа воспарит над землёй И полетит по свету.

Я расскажу тебе В снах твоих безмятежных, Как было страшно мне Лежать в крови без одежды.

Каждую ночь, придя, Буду я громко плакать. А ты, на кровати сидя, Будешь трястись от страха.

Я покажу тебе боль, Я растоплю твоё сердце. Мне тяжело одной Жить совсем без надежды.

Разве неправду мне Чувства мои подсказали, Что не нужна тебе, Что ты с другими счастлив?

Много ли, мало их? Может, одна другая? Может, своей рукой Только меня обнимаешь?

Нет! Я не верю тебе! Ты меня не обманешь! Ты - такой же, как все, Всё равно, меня променяешь...

Ты подойди ко мне, Расскажи, как всё это было. Милый, покайся в вине, Чтобы тебя простила.

Лезвие в правой руке Над левой веной держу я. Скажешь ли ты мне: "Тебя, родная, спасу я!"?»

Мне стало по-настоящему страшно. Я понял, что мои насмешки были, по меньшей мере, излишни. Её слёзы обрели для меня значение. Мне открылось то, что она пыталась безуспешно донести до меня всё это время, что её ревность, не пустая паранойя, а настоящие переживания. Может, конечно, они и были паранойей, так как никаких других женщин у меня и в помине не было, но я сам своим поведением и отношением подталкивал Марину к таким мыслям. Она пыталась заставить меня измениться, стать таким же, как раньше, но я не видел в этом смысла. Считал своё поведение вполне обоснованным, точнее, по началу не задумывался, а потом стал считать оправданной реакцией на её истерики и несоответствия моим желаниям. Но после прочитанного я приложил все усилия, чтобы вернуть былую теплоту и нежность в наши отношения, что далось мне на удивление легко, так как я сам всё осознал и принял решение стать прежним. Правильно говорят, что человек может измениться, только если сам этого захочет. И я захотел. Всем сердцем и душой захотел. Я осознал, что за своей депрессией не замечал самого родного и близкого человека, его страдания и переживания, которые сам ему приносил. Постоянно упрекав свою девушку в её плохом настроении, я сам был не лучше. Она должна была служить эдаким шутом, на которого возлагалась ответственность за моё радушие. Шаг вправо, шаг влево – расстрел. Я мог тосковать и хандрить сколько угодно, а она должна была всячески меня поддерживать и ублажать в то время, как сам я не переваривал её апатию. Я забыл, что она тоже имеет право на чувства и переживания кроме тех, которые требовал от неё я. Каждый раз, когда она упоминала свои заслуги передо мной, пытаясь обратить на себя внимание, а не стараясь ткнуть меня носом в свою уникальность, как тогда мне это представлялось, я говорил, что могла бы и не делать этого. Хотя, как только, она следовала моему совету, я начинал беситься. Мне казалось, что все её поступки направлены на то, чтобы поработить меня, заставить испытывать чувство вины и тому подобные гадости. А на деле оказалось, что она, просто-напросто, пыталась быть счастливой самой и сделать счастливым меня.

Осознание всего этого вывело наши отношения на новый уровень, и мы зажили как прежде, без ссор и недопониманий. Она тоже стала прежней и перестала плакать.

Дела пошли в гору. Как любовные так и материальные.

Спустя два года после начала наших отношений, мы, наконец, поженились и обвенчались в тот же день. Марина была самой прекрасной невестой на всём белом свете. Её русые локоны ниспадали на плечи, обрамлённые кружевом платья, доходившего до самого пола. Она выглядела такой чистой и невинной, но при этом столь желанной и порочной. На тот момент это был самый счастливый день в моей жизни наряду со днём нашего знакомства.

Наш дом был нашей крепостью. Марина сделала из него настоящий шедевр дизайнерского искусства. Каждый праздник, а зачастую и без повода, мы устраивали приёмы. По другому это никак не назовёшь. Моя законная супруга накрывала стол, соответственно поводу созыва гостей. Оформляла всё в том же стиле и готовила подходящие блюда. Но было «негласное» правило: никаких женщин и девушек в нашем доме быть не могло, за исключением близких родственников. Вобщем, нашими друзьями были только мужчины. Это устраивало обоих. Мне не приходилось выслушивать тирад по поводу того, что я не так посмотрел на кого-то, а ей волноваться об этом. К тому же, я был уверен, что Марине не нужен никакой другой мужчина кроме меня, и не испытывал беспокойства по поводу постоянного мужского общества, тем более, что всё это общество состояло исключительно из моих друзей, в которых я тоже был уверен. Чужого мужика в доме я бы не потерпел!

Как я уже говорил, в нашем доме царила идиллия. В дополнение к этому, Марина сообщила мне о своей беременности, спустя полгода после свадьбы. Счастью не было предела! Мы начали обсуждать как назовём будущего малыша. Пока не было известно, кто там сидит в животике: мальчик или девочка, мы подбирали имена и для того и для другого. Конечно, всё было оговорено ещё в начале наших отношений, и на протяжении двух с половиной лет нашего союза мы неоднократно возвращались к этой теме, но был интересен, именно, сам процесс, учитывая, что теперь это не просто далёкие планы на будущее, а реальность, сердечко которой бьётся под сердцем моей любимой женщины.

Нас стало трое! Маленький человечек ещё не увидел белый свет, но мы уже чувствовали его присутствие. Он вместе с нами вставал и ложился спать, гордо сосал большой пальчик маленькой ручонки, не подозревая, что мы наблюдаем за ним с помощью УЗИ, деликатно бил маме по печени ножкой, пытаясь занять положение поудобней в своём уютном жилище. Я любил петь маленькому постояльцу песенки и рассказывать сказки, под которые Марина засыпала, держа меня за руку. И я слушал нашего малыша тоже, брав картонку от рулона туалетной бумаги и прикладывая одним концом к пузику жены, а другим к уху. Узнав, что у нас будет сын, я испытал настоящую гордость, ощущая, что осталось только посадить дерево и достроить дом, который был уже почти готов. Марина сначала хотела девочку, и я думал, что расстроится, узнав, что будет мальчик, но она только обрадовалась, сказав, что, а мальчик-то лучше, сначала, но второй, обязательно, должна быть девочка, чтобы наш заботливый первенец её защищал.

Не буду рассказывать захватывающие истории про то, как снимал роды собственного дитяти и падал в обморок от вида крови и созерцания непривычного состояния, так сказать, места, от куда выползало наше чудо. Ничего этого я не видел, так как по неизвестным никому причинам мы не успели договориться с врачами о моём присутствии на родах и семейной палате. Я мог только слышать голоса моей семьи по телефону в течение первой недели после родов. Забирая мою любимую домой с новоявленным чудом, названным Димой, я не мог сдержать слёз. Я никогда так не был счастлив: не до, не, увы, после.

Роды оказались тяжёлыми с многочисленными разрывами и Марине нельзя было вставать. Она лежала целыми днями. Мне пришлось взять отпуск по уходу за ребёнком, что повлекло нелицеприятную шутку от, как тогда думал, лучшего друга, с которым с тех пор мы не общались. Я испытывал смешенные чувства: радость от счастья отцовства и грусть от того, как Марина угасала на глазах. Врачи не могли понять, в чём дело, тогда я обратился в частную клинику, благо средства позволяли. Анализы показали, что у Мариночки заражение крови. По предположению оно произошло по халатности работников роддома. Я волновался безумно, но мне и в голову придти не могло, к чему это в действительности приведёт.

23 ноября. Этот день я пытался забыть тысячу раз, но так и не смог. Это день, когда, Марины не стало…

Глава 2. После жизни

Что такое солнце? Солнце – это источник света, тепла и жизни на Земле. Моё солнце погасло.

Я уверен, Дима помнит свою маму, её нельзя забыть, даже, если попытаться. Нас осталось двое, но ещё долго я просыпался ночью в слезах, осознавая, что обнимаю пустоту.

Нам её не хватало. Не хватало, чтобы пить, есть, говорить, улыбаться. Не хватало, чтобы дышать.

Кто-то сказал, что лучше любить и потерять, чем никогда не любить. Я уверен, что человек, сказавший это, не любил никогда.

Первое Димкино слово было «мама». Это не чудо, нет. Просто, он видел её каждый день, слышал её голос, только не мог почувствовать прикосновения. Я постоянно включал наши записи, просматривал вместе с сынишкой фотографии и не верил, что новых уже не будет. Долго не мог осознать, что Марины больше нет, что она не войдёт с радостной улыбкой на своём милом личике, не обнимет и не поцелует меня и сына. Стыдно признаться, но меня посещали мысли, что, если бы не Дима, моя жена была бы со мной. Но я гнал их прочь, зная, что наш малыш не в чём не виноват, и, что он - то единственное, что у меня осталось от неё. Я ни с кем не хотел общаться. Моими собеседниками были только сын и Маринины родители. О работе я совсем не думал, впрочем, как и она обо мне. Вскоре после истечения месяца, который я брал для ухода за ребёнком, мне сообщили, что более не нуждаются в моих услугах, так как я своевременно не вышел на службу рублю, даже не справившись о причинах столь безответственного поведения. Мне было глубоко наплевать на это увольнение, нам было начто жить, и хотя бы об этом я мог не беспокоиться.

Спустя год такого отшельничества, я начал ощущать недостаток общения. Всё это время мне безумно хотелось поговорить с Мариной, что я и делал, надеясь, что она меня, всё же, слышит. Но теперь мне понадобилось общение с живыми людьми. Всё это происходило постепенно, а не однажды я проснулся и понял, что должен выйти в свет. Конечно, нет. Но факт в том, что, всё-таки, этот момент настал. Но я не был готов возобновлять старые контакты с друзьями, последний из которых исчез с горизонта более полугода назад. И их, в принципе, можно понять: кто захочет общаться с замкнутым в себе нытиком, который не хочет никого видеть? Им, к счастью, не довелось почувствовать боль, выпавшую на мою долю.

Мы часто гуляли с Димкой во дворе, он уже делал первые уверенные шаги и мог самостоятельно передвигаться по местности. В одну из таких прогулок, когда я сидел на лавке, а малыш ковырялся в песочнице с такими же карапузами, ко мне подсела девушка, спросив свободно ли место. Я ответил, что свободно, не видя никакого подтекста. По-началу, я даже не обратил на неё внимания, но она начала расспрашивать про Диму и настойчиво посвящать меня в подробности вех жизни своей годовалой дочери. Мы разговорились, оказалось, что она развелась год назад, сразу после родов. Слово за слово и я посвятил её в причины моего одиночества (она призналась, что часто видит меня гуляющим с сыном без намёка на присутствие женщины). Девушку звали Катя. Она была довольно свободна в общении, но я чувствовал неуверенность, так как уже долгое время ни с кем посторонним не общался, не учитывая продавцов и алкогольного вида дядечку из моего подъезда, однажды зацепившего меня плечом, что для него оказалось поводом для начала беседы. Возможно, именно этот дядечка, как не странно, окончательно убедил меня в необходимости общения. Спустя, где-то полчаса, дочь Катерины, наделала в штаны, после чего та с неохотой потащиламалышку переодеваться, взяв с меня слово, что завтра в то же время, мы с Димкой снова будем здесь гулять.

Я испытывал смешанные чувства: с одной стороны, был рад новому знакомству, которое пришлось, как нельзя, кстати, так как я уже соскучился по реальной жизни, но с другой была Марина. Я представлял, чтобы она сказала, увидев меня мило беседующим с молодой дамой, несмотря на то, что с моей стороны не исходило никакого интереса кроме как дружеского. За время нашей совместной жизни с Маринкой я прекратил общение со всеми своими знакомыми женского пола, так как она не могла спокойно к этому относиться. Теперь я стоял перед выбором: продолжать коротать время в одиночестве и сойти с ума от разговоров с самим собой и «безответных диалогов» с женой, либо, предав её память, продолжать жить.

Пока Марина была жива, она часто заводила разговоры на тему «А если я умру». Ей было важно услышать, что я никогда её не забуду, не найду другую и не буду общаться с противоположным полом, вобщем всё будет, как при её жизни. И всё это я ей обещал, будучи уверенным, что умру раньше…

Я долго не мог заснуть, думая, как поступить. Я понимал, что нарушу обещание, данное Марине, но так же я понимал, что желание нарушить его у меня было, что само по себе уже было предательством, как она говорила когда-то. Ворочаясь чуть ли не до самого утра, я убедил себя в том, что моя Маринка всё видит, слышит, чувствует и понимает, следовательно, для неё будет не секретом, что в целях моего общения с Катей не стоит что-то связанное с межполовыми взаимоотношениями, и она всё поймёт.

Меня продолжали терзать сомнения вплоть до самого выхода из дома перед прогулкой, но они отпали сразу же после того, как я увидел Катю. Мне стало не по себе, я почувствовал себя ужасно глупо, как во сне, когда идёшь по улице и замечаешь, что ты без штанов. Я поспешил ретироваться, пока новая знакомая меня не заметила, но Димка слишком долго ковырялся, собирая формочки, даже с моей помощью, а когда я попытался утащить его, оставив игрушки, он закатил жуткую истерику, на которую и обратила внимание Катерина.

- Так вот вы где! Приятно, когда мужчины держат слово. Максим, у меня есть предложение: не хотели бы вы с Димой придти на Наташенькин День Рождения, ей исполняется годик, я Вам уже говорила об этом.

Я замешкался. Идти не хотелось абсолютно, да и разговаривать вообще. Но и отказывать было неудобно. Отвращение пересилило, и я сказал, что мы не сможем посетить сие мероприятие, сославшись на то, что завтра мы уезжаем на целый месяц к моим родителям в родной Екатеринбург, в котором, если честно, я не появлялся уже порядка пяти лет. На том и разошлись. Я поспешил домой, объяснив, что нужно ещё успеть собрать вещи.

Я не ошибся, говоря, что пересилило отвращение. Это было именно оно. По неизвестным мне причинам, я испытал, чуть ли, не рвотный позыв лишь от одного присутствия Кати. Точнее, о причинах можно было бы догадаться: я почувствовал в ней опасность, как это сделала бы Марина, понимая, что эта девушка является причиной моего «вероотступничества». Хотя, причина была во мне самом. Никто бы не заставил меня с ней общаться, если бы я сам этого не захотел. Но я был склонен убедить себя в другом: всё дело было лишь в том, что было неудобно отказать человеку без каких бы то ни было причин на то, очевидных ему, кроме того, как то, что он тебе неприятен, а это тоже, вроде как, неудобно.

Этот инцидент запер нас с Димкой дома на целый месяц, так как хотелось избежать неприятной встречи с, по всей видимости, обиженной и обо всём догадавшейся, судя по выражению её лица в момент того разговора, Кати. Марининым родителям я сказал, что заболел, и, возможно, заразил Димку, когда они пытались вытащить его на улицу. Тёща предложила взять малыша на время к себе, пока я не выздоровею, но я отказался, объяснив это тем, что ещё ни дня не провёл без сына, и это будет сильнейшим ударом, после чего заплакал. Затем заплакала и Виктория Валентиновна, Маринина мама, а в углу на диване уронил скупую мужскую слезу и тесть, Пётр Сергеевич. В моём спектакле настоящими были только слёзы. Слёзы от отчаяния, отвращения к самому себе и понимания того, что я настоящий предатель по отношению и к Марине, и к её родителям. Но признаться в настоящей причине моего отшельничества я не мог, зная, что меня не поймут. Я и сам ничего не понимал.

Чувствовал себя последним мерзавцем. Было так погано на душе, что впервые я поднял голос на Димку. Он сидел на кровати и разглядывал кубики. Вдруг один из них свалился на пол, затем тоже проделал Дима, заплакав, скорее, от неожиданности, чем от боли. Вместо того, чтобы помочь сыну, я начал орать на него что есть мочи, обвиняя его в неповоротливости и невнимательности. Димка мигом замолчал, повернулся ко мне спиной и выполз из комнаты на четвереньках. Это меня словно одёрнуло. Я увидел самого близкого мне человечка, такого маленького и беззащитного, передвигающего своими детскими ручками и ножками в попытке уйти от непонимания того, за что тот, кто всегда только помогал и заботился в секунду превратился в злое, чужое и совершенно неузнаваемое существо. Я догнал сына и крепко его обнял, утираясь слезами и прося прощения. Димка тихонько всхлипывал, не зная как себя вести, в связи с произошедшем.

Я превратился в бабу. Я это понимал, но было это меньшим, что меня беспокоило на тот момент. Мне снова захотелось ото всех убежать. И круг общения, еле-еле успевший раскрыться, вновь замкнулся на сыне и тёще с тестем, перед которыми я продолжал чувствовать вину, из-за чего старался общаться реже и с ними. Самым частым моим собеседником продолжала оставаться Марина. Она даже ругалась, как при жизни, после всего произошедшего. Конечно, ругалась она лишь в моих мыслях, но, если бы вы знали, как бы я хотел, чтобы она меня хоть даже бы и била, но только по-настоящему…

Шло время. На горизонте замаячила новая проблема, уже как два года я не работал, понятное дело, что деньги заканчиваются, и мне пришлось думать о том, как их раздобыть. Я начал искать работу. Найти должность с прежним окладом было довольно сложно, но это было не принципиально. Читая в Интернете объявления, я то и дело ловил себя на мысли, что пропускаю те, где контактное лицо – женщина. По-началу это наводило на грустные мысли, но со временем начало докучать. Выбрав парочку подходящих вакансий, я созвонился и договорился о собеседованиях, конечно, все работодатели были мужчинами, но, понятное дело, совершенно, не из-за шовинистических соображений.

В выходные накануне первого собеседования, мы с Димкой решили сходить в Макдоналдс. Пища не из полезной, но иногда мы позволяли себе расслабиться. Дима уже достаточно понятно изъяснялся на человеческом и постепенно забывал детский язык. На смешанном русском он заказал майаковные патьки и катоф-ф-фку фи, что означало морковные палочки и картошку фри. Я оказался менее скромным, заказав столько, что забирать еду пришлось в два захода. Разместиться мы решили в Макгородке, благо был свободный столик, несмотря на то, что была суббота.

Немного помусолив еду, сын отправился покорять горки. Я с умилением за ним наблюдал, жалея лишь о том, что на соседнем стуле не сидит Марина, она бы тут же ухватилась за фотоаппарат и как папарацци начала бы со всех сторон щёлкать наше чадо, резво исследовавшего все ходы и закоулки. Димка быстро нашёл с кем играть и носился уже напару с каким-то сорванцом лет пяти-шести. Минут через десять они притомились и уселись на матах отдыхать. Я прислушался к разговору, они обсуждали, сначала, какие-то мультики. Безусловно, новоявленному другу больше было, что рассказать, а Дима слушал с открытым ртом, периодически ковыряя в носу и изучая извлечённые сокровища. Рассказав про какой-то супер интересный мультфильм с захватывающим сюжетом, мальчик спросил Димку с кем он пришёл. Тот ответил, что с родителями.

- А где они? – спросил новый знакомый.

- Вот папа, - вытянул пальчик в мою сторону сынишка. Я улыбнулся и подмигнул ему.

- А мама?

- Вот мама, - Дима взял в ручки медальон, такой же как висевший у меня на шее, их нам подарила Виктория Валентиновна на прошлый Новый год, аккуратно раскрыл его и показал фотографию Марины, бережно помещённую в маленькую рамочку внутри медальона.

- А она не пришла? – осматривая кулон, не отставал мальчишка.

- Вот она, - всё ближе подносил к лицу собеседника фотографию мамы малыш.

- Да, я понял. А где она?

- Вот она! – всё громче говорил Димка. Когда бабушка дарила ему медальон, она сказала, что его мамочка всегда будет с ним рядом, и не уставала повторять это чуть ли не при каждой встрече.

Я насторожился. Мальчик уже заметно раздражался.

- Я понял, что это её фотка, а она сама-то где?!

- Вот она! – уже сквозь слёзы кричал Дима.

Я был в оцепенении, я должен был что-то сделать, но не мог. Комок подкатил к горлу, и я чувствовал себя таким же маленьким и беззащитным как мой собственный сын, которого я должен был защищать в данную минуту. Спустя секунду, Димка уже пытался выдрать волосы ничего не понимающему пацану. Подскочила его мать, пытаясь отцепить хваткие ручонки. Тогда недавний собеседник замахнулся и отвесил оплеуху Диме. Тут я словно с цепи сорвался: подскочил к сыну, взял его на руки, оттолкнув мамашу с её отпрыском и начал поучать их, говоря, что нечего приставать к малышу, что он ещё плохо говорит и мало понимает, что не следовало его выводить из себя глупыми разговорами. Вскоре мы уже были дома: на одном дыхании я вылетел из Макдоналдса, оставив всю еду почти нетронутой, запрыгнул в машину, усадив сына на колени и не думая о том, на сколько это опасно, помчался домой, проезжая на красные светофоры даже не притормаживая.

Стоило переступить порог, я сорвал со своей шеи медальон и отшвырнул его в сторону, пнул дверь ногой и, оттолкнув Димку, начал яростно ходить взад-вперёд по квартире. Малыш пытался обнять меня, повторяя тоненьким голоском, дрожащим от слёз: «Папотька, папа, пости меня, папотька». Я схватил его кулон и сделал с ним тоже, что и со своим. Затем заперся в ванной. Я пустил холодную воду и сунул под струю голову. Это прогнало приступ агрессии, и я осел на пол, залившись слезами. Мне хотелось провалиться сквозь землю, а из-за двери доносилось еле разборчивое: «Папотька пости»…

По-началу, придя в себя, я поднял медальоны, прижал их и Диму к груди и самым искренним образом просил прощения, как он несколько минут назад. Но спустя время почувствовал беспомощность и самое мерзкое чувство стыда, обвиняя всех: сына за то, что он такой маленький и глупый, тёщу за то, что ввела в заблуждение Димку, и, наконец, Маринку за то, что умерла.

С момента знакомства с Катей прошёл почти что год, и за всё это время мысли о «внесемейном общении» меня больше не посещали. Я жил так, как будто у нас полная семья: папа, мама и сын. Мне не хватало жены, но я убедил себя, что она рядом, что мои мысли о том, что бы она ответила или сказала в какой-то ситуации, это ни что иное, как её послания мне с небес, а не мои выдумки. Я уже не воспринимал наши диалоги односторонними, а, действительно, «слышал», что она мне отвечает. Это не было чем-то наподобие галлюцинаций, вовсе нет. Каждый, наверное, был в ситуации, когда представлял себе встречу с кем-то и налету придумывал, что говорит тебе твой собеседник, так же делал и я, только для меня Маринины ответы принадлежали исключительно ей, а не моему воображению. Такое отношение к матери я передавал и сыну. Так что, до случая в Макдоналдсе всё было хорошо, по крайней мере на столько, на сколько это вообще могло быть при таких жизненных обстоятельствах. Но тот день показал шаткость нашего положения. Я вновь почувствовал, что мы живём, хотим того или нет, в обществе, что мир – это не только «папа, мама, я», но и другие. Вам покажется это глупым, если не психопатичным, но я устроил жене скандал. Мы поссорились и «не говорили» целую неделю, за которую я успел устроиться на довольно приличную работу, не то, что раньше, конечно, но меня это устраивало. Собеседование далось мне невероятно сложно, если честно, думаю, они до последнего сомневались, стоит ли меня брать, но их подкупили, прошу прощения за нескромность, мои знания и профессионализм, потому что, что не говори, а работу свою я знал вдоль и поперёк. Я волновался, постоянно теребя дрожащими руками галстук, когда речь шла не о конкретно профессиональных навыках и аспектах работы, здесь волнение куда-то улетучивалось, и я мог показать, что буду ценным сотрудником.

Я вступал в должность уже со следующего понедельника, о чём не удержался и сказал Марине, но на этом наш бойкот не закончился. Меня начали посещать мысли, которые были в период нехватки денег, о том, что меня душат, держат в клетке и не отпускают ни на шаг. Подобное состояние послужило почвой для идей о новых знакомствах, я не имею в виду интимных.

Коллектив был дружным, по крайнем мере, так оно выглядело на первый взгляд. Я чувствовал скованность, но наряду с этим хотел побыстрее влиться и стать своим. Меня приняли довольно охотно, и обедал я в компании трёх товарищей, занимавших должность чуть ниже моей. Разговорить им удалось меня только через неделю, что не говори, а после двух лет отшельничества трудно стать «своим парнем». Постоянно присутствовали мысли о Марине, о том, что я веселюсь, когда она мертва…

В течение полугода я сумел окончательно освоиться в офисе. Даже подружился с теми парнями, с которыми трапезничал в первый день. Они часто звали меня сходить куда-нибудь после работы, но я отказывался, понимая, всё же, что постепенно начинал задумываться о таком варианте. Со временем я стал меньше «разговаривать» с Мариной, так как чувствовал, что это начало приносить мне только страдания. Раньше, живя в замкнутом пространстве без общения с посторонними людьми, я создал свой мир, в котором моя жена была жива, но, выйдя в реальность, сложно сохранить эту иллюзию, так как всё указывало на обратное, и мне приходилось заново свыкаться с мыслью, что её нет. К тому же, новизна пыталась заслонять собою прошлую жизнь…

Глава 3. Возрождение!?..

- У нас новенькая в офисе! Видел уже? – я пил кофе из автомата, когда со спины подскочил Валентин, мой «офисный товарищ».

Чуть не поперхнувшись от неожиданности, я прокашлялся и помотал головой.

- Она – это что-то! Соблюдает дресс-код стриптиз бара! Вон она, смотри.

Я покосился в сторону, куда кивнул Валя. По коридору, медленно покачивая бёдрами, выступала молодая дама, лет двадцати, в коротенькой - прикоротенькой юбчонке, из под которой виднелись кружевные чулки, а бюст обрамляло глубокое декольте. Я отвернулся, делая вид, что ничего не вижу. Валька толкал меня в бок, шепча: «Ну как?! А?! Ну как тебе это?!!!» Два года без женщины дают о себе знать, но, стоило мне только подумать о том, чтобы, просто, взглянуть ещё разок, как перед глазами появился образ разъярённой Марины, и мои поползновения были пресечены на раз.

- Что она собралась здесь делать в таком виде? – старался как можно более небрежно спросить я.

- Это новая секретарша босса. Старая, говорят, отказала ему, за что получила пинок под зад. А эта, явно, другой породы. Возможно, не только шефу удастся на ней прокатиться, - пускал слюни мужчина, которого дома ждали жена и двое детей.

Я не взялся читать Валентину мораль, а предпочёл молча допить кофе.

В течение дня, мне с трудом удавалось не попадаться на глаза новой сотруднице. То и дело она сновала между столов, «нечаянно» задевая пятой точкой работников офиса через одного. «Бешенство матки» - мысленно констатировал я, пытаясь сосредоточится на докладе, но время от времени поглядывал в её сторону, находя этому различные обоснования: то мне было необходимо взглянуть в окно, полюбоваться урбанистическим пейзажем, когда новенькая проскальзывала мимо него, то проследить, как бы она кого насмерть не зашибла филейной частью. По окончании рабочего дня я вылетел из офиса как ошпаренный. Дома принял холодный душ, и постарался отвлечься, играя с сыном.

Вскоре выяснилось, что девушку зовут Вероника, хотя в паспорте значилось Вера, но кому какая разница, на какие ухищрения идёт женщина, чтобы казаться более привлекательной. Я до последнего старался избегать с ней контакта, но в замкнутом пространстве это задача не из простых. Вера оказалась из тех пустышек, которые не пытаются создать даже видимость интеллекта, не говоря уж о его наличии. Нехорошо так говорить о женщинах, но против правды не попрёшь. С первых минут знакомства она начала недвусмысленно пускать свои флюиды в мою сторону, тыча в лицо полуголым бюстом. Столь облегчённый вариант поведения действовал отталкивающе, не смотря на то, что организм реагировал повышением сердцебиения и учащением пульса. За всё то время, пока был один, я ни разу не задумался о возможности соития с кем бы то ни было из ныне живущих. Конечно, время от времени, я запирался в ванной, но думал исключительно о прежних минутах близости с Мариной. Впервые после её смерти я почувствовал интерес к другой женщине. И это пугало. Вероника не была красавицей, просто умела подать товар лицом, точнее, наиболее выдающимися его частями. Её облик действовал как красная тряпка на быка. Мне не нравилось то, что я чувствовал. Был какой-то животный интерес, не желание женщины, а стремление снять зуд. Ко всему прочему, мысли о Маринке не давали покоя.

Мои попытки не обращать на Веру внимания непременно терпели фиаско. Девушка это видела и, явно, чувствовала свою власть. Жизнь превратилась в постоянные муки. Дома терзала совесть, на работе Вероника. Я честно старался думать о Марине как прежде в интимные минуты в ванной комнате, но в самый ответственный момент «влезала» Верка и всё портила. Я перестал заниматься этим делом. Допустить вариант контакта с этой женщиной я не мог и гнал все непристойные мысли прочь. Со временем ситуация разрешилась сама собой: шеф уволил секретаршу, так как, не смотря на все её очевидные достоинства, тот понял, что сотрудник ко всему прочему ещё должен уметь работать и головой, в смысле, мозгами.

Новая секретарша оказалась хоть и симпатичной, но не столь вызывающей и откровенной. Она тихо выполняла свою работу, периодически выходя в курилку поболтать с остальными сотрудниками о том о сём. Жизнь стала входить в прежнее русло, но меня всё же беспокоила моя реакция на появление Вероники в нашем офисе. Ранее я был полностью убеждён, что никогда больше не буду с женщиной, мне было достаточно памяти о Марине. Но теперь моя уверенность пошатнулась. Я всё же не мог представить себя с кем-то ещё, но осадок остался. Я начал одёргивать себя, замечая, что разглядываю женщин на улице. Честно старался не смотреть на них вообще. Вскоре у меня это вновь вошло в привычку, и мысли о зове плоти покинули моё бренное тело. Я опять стал погружаться в мир, где есть Марина, но это засасывало, и вскоре я стал замкнутым как прежде. Мне не хотелось выходить на улицу, работа вызывала отвращение, и только дома я чувствовал себя в своей тарелке. Но бросить работу я не мог, так как сын рос, а вместе с ним и потребности. Поэтому я взял себя в руки и стал выкарабкиваться из депрессии. Поковырявшись в мыслях, я сделал вывод, что всё дело как обычно в Марине. Это начало порядком поднадоедать, что повлекло последующее моё желание думать о ней как можно реже. Идя наперекор совести, которая со временем начала притихать, я это сделал. Теперь моя жена занимала не столько времени и пространства, что прежде. Это давало ощущение пьянящей свободы и опустошенности одновременно.

Сосуд не должен быть пустым, и я начал искать способы его заполнить. Валентин и остальные двое ребят, Костя и Гена, дождались, таки, моего согласия на послеработний променад. Мы отправились для начала в спорт бар попить пивка, к которому я давно не притрагивался, помня Маринино отношение к алкоголю. Следующим пунктом нашей программы стоял поход по девочкам, но от этого я отказался, отправившись домой на такси, пока парни продолжали отрываться. Придя домой, я обнаружил, что Виктория Валентиновна уже уложила Димку и караулила меня под дверью. Увидев, что я в нетрезвом состоянии, она лишь покачала головой и ничего не сказала. Наутро я чувствовал себя как подросток, напившийся впервые: неприятные последствия алкоголя вперемешку с ощущением, что ты совершил что-то запретное и приоткрыл дверь в мир взрослых. Тёщи уже не было, видимо, она отвела внука в садик, так как его не было тоже, и пошла к себе домой. А это значило, что я проспал. Шустренько собравшись я выбежал из подъезда, но, вспомнив, что машина осталась у офиса, вызвал такси.

Валя, Гена и Дима не преминули поздравить меня с боевым крещением, пытаясь убедить в том, что это только начало, и что зря я не остался на продолжение банкета.

Скоро мне должен был стукнуть тридцать один, сыну уже три года, пережил смерть жены, а вёл себя как мальчишка. Я, словно, открывал для себя всё заново. Как будто начинал новую жизнь, но прошлое не могло так просто отпустить, учитывая сколько времени оно оставалось для меня настоящим.

Наши вылазки с друзьями приняли систематический характер, но я всегда уходил до, как они утверждали, самого интересного. Из-за моего нового образа жизни Маринины родители стали реже со мной общаться. Теперь они заходили только, чтобы забрать Димку. Меня это устраивало. Тёща с тестем, как никак, были ниточкой, связывающей меня с прошлым, от которого я пытался спрятаться. Возвращаясь с очередной встречи, я то и дело замечал немой укор в глазах Виктории Валентиновны и предпочитал избегать подобных ситуаций, приходя всё позже и позже, чтобы она, не видя иного выхода ложилась спать вместе с внуком.

Казалось бы, я возвращался к жизни, но на самом деле терял её смысл. Я не понимал зачем мне жить. Ради сына? Да, безусловно. Но зачем я тратил время на гулянки? Потому что мне это доставляло удовольствие. Тогда и ради себя тоже? Да, но мужчина, по моему убеждению, не может быть без женщины. Воспалённый мозг твердил, что она у меня уже есть, но тело не чувствовало её, глаза не видели, руки не могли обнять, пальцы осязать. Я терял связь с Мариной. Она уже не казалась мне такой реальной, как прежде. Говоря с ней, я понимал, что говорю сам с собой. Очень действовали рассказы друзей об их похождениях, хоть я и был взрослым мужчиной, но как подросток оказался под их влиянием, словно они стали моими проводниками и наставниками. По-началу, я рассказывал им о жене, они слушали даже казалось, что им было это интересно, но, в конце концов, надоело видеть ноющего мужика, меланхолично погружающегося в воспоминания. О чём и пытались деликатно донести до меня в течение некоторого периода времени. Я был понятливым и в такие мгновения чувствовал себя глупым ребёнком, который сделал что-то плохое и получает нагоняй. Так как опять корнем всех зол, казалось, была Маринка, я стал чувствовать досаду по отношению к ней, будто это она такая неказистая, что из-за неё мне приходится испытывать чувство стыда. Я одёргивал себя, как только хотел сказать что-то про жену в присутствии Вали, Гены и Кости. Это перешло в условный рефлекс, и каждая мысль о ней приносила с собой неприятные чувства. Я старался не думать, не вспоминать. Только теперь я стал вдовцом.

После потери Марины на мои Дни Рождения приглашались только её родители. Но я ставил четыре прибора и готовил на четверых. Эта «лишняя» порция предназначалась жене. По окончании застолья я относил еду на её могилку и отмечал праздник вместе с самым родным человеком.

Приближался очередной День Рождения. Тёща и тесть молча согласились с тем, что я не буду отмечать его в этом году, но явно поняли, что делать это не буду только с ними, так как теперь мой круг общения расширился.

Грело событие века, по словам трёх моих верных сослуживцев, которые взяли на себя все заботы по устроению празднества. Я старался не думать о том, что они наворотят, хотя и подозревал.

Наведя лоск, в час икс я отправился в один из столичных баров, который был выбран местом для отмечания моего тридцатиоднолетия. Я мондражировал, понимая, что меня ожидает. Но я не был уверен, что жду того же. Достигнув пункта назначения, я глубоко вздохнул и вошёл внутрь ресторана. Звучала приглушённая музыка, в центре зала располагался накрытый стол, за которым восседали мои друзья с довольными улыбками. Среди остальных гостей, пришедших чуть позже, оказалась и Вероника. Я не знал, радоваться этому или пугаться. Она была в своём стиле: сверхкороткое мини и экстремальное декольте. Улыбнувшись ей, я предпочёл отвернуться и унять дрожь в коленях. Вера подошла и кокетливо поинтересовалась, помню ли я её. Я ответил кивком, означавшим согласие.

- С Днём Рождения, мистер именинник, - игриво бросила она и приблизилась, чтобы поцеловать в щёку. Я машинально отдёрнулся, но затем исправил положение, подумав, что ни к чему строить из себя недотрогу, точнее быть им. У нас завязался разговор, который прервал Геннадий, пытаясь произнести тост в мою честь:

- Макс! Дорогой наш, Макс. Мы тебя очень любим, - Гена был уже не в себе, выпив около полулитра, несмотря на то, что с начала вечеринки прошёл лишь час, - Очень-очень сильно. Так, а чего же нам тебя не любить-то, а, Макс? Ответь мне! Молчишь. Во-от. А молчание что? Молчание – знак согласия. Согласия того, что мы тебя очень любим. Ты ведь согласен, Макс?

- Да-да, - чувствуя неловкость ответил я глашатому.

- Он согласен! Все слышали? Он согласен! Молодец, брат! Уважаю! За что я тебя уважаю, так это за то, что есть за что тебя любить! Но, хотелось бы, не смотря ни на что, дать тебе совет. Займись сексом, дружище! Три года онанизма – это тебе не хухры-мухры! За тебя, брррат!!!

Я хотел провалиться сквозь землю. По залу прокатился хохот, кто-то ржал во весь голос, кто-то, косясь в мою сторону, хихикал, а кто-то подходил похлопать меня по плечу, выражая своё сочувствие и не скрывая при этом улыбки от уха до уха. Вера ретировалась, и мне захотелось покинуть этот праздник, на котором я чувствовал себя лишним, хотя всё веселье предназначалось мне. Прорабатывая пути отступления, я стал продвигаться в сторону выхода, но не успел сделать и пары шагов, как ко мне вновь подошла Вероника, держа в руках два бокала с шампанским.

- Расслабься, это поправимо, - томно улыбаясь, произнесла она, сделав глоток игристого вина. Я взял второй фужер и последовал её примеру. Уже было ясно, что будет дальше, и я не сомневался, что так тому и быть, так как хотел реабилитироваться после позора, в котором, как всегда, оказалась виновата усопшая жена.

Выпив ещё по паре бокалов, мы не стали терять времени и отправились в кальянную комнату, где по всему полу были разбросаны подушки и не единой души. Я захмелел, но не до такой степени, чтобы проявлять инициативу. Вероника, видимо, это понимала, да и, вообще, была явно из тех девушек, которые любят брать. В полумраке, придающем уверенности, она опустила меня на мягкий диван, прильнув к моим губам. Сладкий аромат её духов навеял воспоминания о клубничном пироге, который Марина испекла на наш первый совместный Новый год. Я отстранился, но Вера не отступала, привыкнув всегда добиваться своей цели. Я честно старался что-нибудь почувствовать, но тело мне не подчинялось. Об меня тёрлась нагая женщина с формами, потрясающими воображение, но я смотрел на неё как на бедную девочку, которая ничего не знает и не умеет в этой жизни, кроме как раздвинуть ноги перед первым встречным. Скажи мне лет в двадцать пять, что попаду в такую ситуацию, не за что бы не поверил. Молодая деваха, готовая на всё, в моих руках, а я думаю о проблемах её воспитания, а не делом с ней занимаюсь. Да, это была Маринина выправка. Она меня так вымуштровала каждодневными охаиваниями всех окружающих лиц женского пола. Под критику не попадала только она сама. Это были тактические ходы, действие которых было направленно на то, чтобы я видел в ней идеал, а в остальных лишь изъяны. Это работало и приносило даже свою пользу, пока мы были вместе. Но теперь-то оно мне на кой?

Когда Вера попыталась расстегнуть ремень на моих брюках, я не выдержал, молча встал и ушёл. Взял со стола в зале бутылку водки и был таков. Видимо никто больше и не заметил моего исчезновения.

Разделываясь со спиртным напитком в одиночку на лавочке в каком-то сквере, я думал о том, что даже после смерти Маринка меня не отпускает. Я уже жалел о том, что мы не расстались при жизни, тогда бы не пришлось всё это пережить. Было темно, и людей на улице было мало. Редкие прохожие с опаской следовали мимо меня, стараясь побыстрее проскочить. Я говорил с Мариной. Вслух. И она мне снова отвечала, только вот прохожие этого не слышали и думали что у меня белая горячка.

- Неужели ты не понимаешь, что ты меня душишь?! Ты хочешь затащить меня к себе, да?! Хочешь, чтобы я тоже сдох?! Я знаю! Я же твоя собственность! Как же ты допустишь, чтобы я был счастлив без тебя!

Я стал вести себя так же, как когда чуть не потерял Марину, ещё до свадьбы, забыв, что тогда причина была вовсе не в ней…

Не помню, как добрался до дома. Сутра мучила жуткая жажда, но это не было самым страшным. Я чувствовал ненависть. Ненависть к самому себе. Я был слаб. И это выводило меня из себя. Я понял, что не был таким раньше. Не был до встречи с Мариной. Она убила во мне хозяина собственного тела, духа, мыслей, разума и жизни. Я решил покончить с этим раз и навсегда. Первым делом я собрал все её многочисленные фотографии, находившиеся в квартире, под плач сына, не понимающего в чём дело. Я стоически терпел нытьё, не обращая на малыша никакого внимания и даже не пытаясь ему что-то объяснить. А что я мог сказать? Что папа хочет выкинуть его маму, которая дала ему жизнь, отдав свою? Какие доводы я мог ему привести?

Димка пытался сохранить хоть что-то: краем глаза я заметил, как он взял любимую фотографию Марины, где она держала свадебный букет, улыбаясь как Мона Лиза. Это было последней каплей. Я выхватил у четырёхлетнего карапуза последнее, что у него осталось от мамы, и швырнул со всей силы об пол. Стеклянная рамка разлетелась вдребезги, осколком чуть не задев Диму. Я понимал, что брежу, но, не желая признать свою вину, только пуще разозлился и выгнал сына из комнаты. Закончив с фото, я принялся за Маринкину коллекцию бабочек, развешенную вдоль коридорной стенки. Вскоре в доме не было ничего, что связывало меня с женой, кроме стен, которые мы вместе оклеивали обоями, пола, по которому бегали босиком, потолка, который ещё сохранил брызги свадебного шампанского, мебели, на которой мы любили друг друга и смотрели слезливые мелодрамы закутавшись одним под пледом, воздуха, который до сих пор сохранял её аромат, и нашего сына, который тихонько плакал в одиночестве…оторый ещё сохранил брызги свадебного шампанского,еной, кроме стен, пола, потолка, мебели, и. у, только пуще разозлился и выгн

Выкинуть то, от чего желал избавиться, я, всё же, не смог. Новое пристанище вещам я нашёл в гараже, закрыв брезентом, чтобы не мозолили глаза, когда буду приходить за машиной. Но вскоре этот брезент стал символом того, что под ним находилось, и я стал чаще оставлять автомобиль у подъезда, чтобы реже лицезреть напоминание о прошлом, с которым расстаться окончательно у меня не хватало духа.

Димины бабушка с дедушкой забрали внука в санаторий, видимо, пытаясь оградить его от собственного отца. Оглядываясь назад, я понимаю, что они приняли мудрое решение, но тогда счёл это за мелочную попытку сохранить иллюзию благополучия. Оставшись совершенно один, я намеревался завершить начатое с Вероникой, но искал более подходящую кандидатуру на её место, так как повторять предыдущий опыт не имел ни малейшего желания. Я улыбался и подмигивал всем девушкам подряд по дороге на работу, специально оставляя окно машины открытым. Я стал выдавливать из себя раба. Пытался переступать через стеснительность, выработанную за годы одиночества. Делал я это всё, честно говоря, через силу. Особого желания найти себе подругу у меня не было, как не было стремлений заводить мимолётные знакомства. Но движущей силой было стремление досадить Марине и доказать друзьям, что я настоящий мужик. Масло подливали в огонь постоянные напоминания всех, кому не лень, о содержании тоста товарища Геннадия. Я шёл к своей цели, только вот зачем я это делал?..

- Макс, как там у тебя насчёт девушек? – Валентин завёл свой традиционный разговор в столовой за обеденным перерывом.

- Продвигается, – ответил я, усердно жуя отбивную.

- Должно бы уже давно продвинуться, братан! – весело подхватил Костя. Я промолчал.

- Неужели, ты не понимаешь, что зависишь от трупа? – спросил Гена, возмущаясь тем, что у меня в течение четырёх лет не было ни единой связи с женщиной.

Я почувствовал обиду за жену. Не знаю, что на меня нашло, но после удара в челюсть мы целый месяц не общались с обидчиком.

Меня, действительно, задела эта бездумно брошенная фраза. И тем, что не мог позволить кому-то говорить плохо о единственной женщине, которую смог полюбить, и тем, что это было правдой. Геннадий взял недельный больничный, чтобы выправить челюсть. А я продолжал строить мир, в котором не было места Марине.

Возвращаясь каждый день с работы в пустую квартиру, я не мог отделаться от мыслей, что здесь, всё же, кто-то есть. Спустя пару дней, я принял решение переехать в дом, который мы строили вместе с Мариной по её проекту, надеясь на то, что там смогу отделаться от ставших дурными для меня мыслей о жене. Собрав всё необходимое, я поехал на новое место жительства. За годы пустования, дом зарос пылью. К счастью, он хоть находился на охраняемой территории и его не облюбовали бомжи или, того хуже, не растащили по кусочкам.

Я ошибся, думая, что это место поможет мне забыть жену. Здесь тоже всё напоминало о ней: каждая комната, ступенька, уголок были с любовью придуманы ею. В период строительства мы каждые выходные приезжали сюда, чтобы проследить за ходом работы, а на этапе отделки, брали кисти и принимались сами за дело, получая неимоверное удовольствия от понимания того, что своими руками создаём нечто очень важное, где собираемся провести всю оставшуюся жизнь, нарожать и вырастить кучу детей. Но этому, к сожалению, не суждено было случиться.

Постояв пару минут, я понял, что здесь искать забытия не получиться, и чувство возможности осквернить это святое для нас место, заставило меня уйти восвояси.

Спустя две недели моих усердий, я познакомился с двадцатипятилетней девушкой, работавшей в соседним с офисом ресторане. Она была официанткой, получившей от меня на чай, по ошибке, немалую сумму, которую приняла за намёк и оставила свой номер телефона. Утраченные таким образом деньги я принял за небольшую плату за то, что я собирался с ней сделать.

Тем же вечером я пригласил её на свидание. Она, безусловно, согласилась. Мы отправились в боулинг, считавшийся игрой как для молодёжи так и для солидных дядечек. К кому с большим удовольствием себя бы причислил, я не знал, стараясь придерживаться золотой середины. Девушку звали Полина. Она была на удивление весёлой и разговорчивой, а, главное, не пыталась строить из себя того, кем не являлась, в отличие от меня. Поля оказалась не легкомысленной и отказалась в первый же день переходить к близости, ответив отрицательно на мой вопрос, не угостит ли она меня чаем, когда я подвозил её до дома. Согласие она дала только спустя три недели наших каждодневный встреч. Я не испытывал к ней никаких чувств, кроме интереса в вербальном общении, но, поставив цель, собирался исполнить задуманное. Оказавшись у неё дома, я начал грязно домогаться, не видя смысла проявлять нежность. Полина, как оказалось, тоже была не против такой тактики, и вскоре мы оказались на диване. Минута, две, пять, десять прелюдии, но ничего не происходило. Я забеспокоился. И так-то нервничал, а теперь понял, что пришло время для паники. Поля заметила, что мне не очень-то доставляют удовольствие её ласки, и, обозвав импотентом, вышла из комнаты. Я не ожидал от неё такой реакции, думая, что она более тактична и воспитана. Ничего не оставалось, как уйти, что я и сделал. Больше мы не встречались, и в её ресторанчик я не заглядывал, стараясь обходить его стороной.

Я был в отчаянии. Злость, чувство собственного бессилия и беспомощности заставили меня вновь приложиться к бутылке. Я ушёл в запой.

Оставалась неделя до того, как Виктория Валентиновна и Пётр Сергеевич должны были привезти Димку, но меня это не очень-то волновало, я находился в постоянном алкогольном опьянении. Всё было из рук вон плохо: встал вопрос о моём увольнении, разбили камнем лобовое стекло моей машины, стоявшей во дворе, и вытащили новенькую магнитолу, но самым ужасным было то, что мне начали сниться кошмары. Девушки, много девушек, кто полу, кто совершенно раздет. Они окружают меня со всех сторон, улыбаясь и говоря что-то, сливающееся в гул от количества голосов. Всё будто в замедленном действии. Я оглядываюсь по сторонам и вижу Марину. Она стоит среди обнажённых тел в платье для погребения, а по лицу текут чёрные слёзы. Каждый раз, видя эту картину, я просыпался в холодном поту и, чувствуя непреодолимый ужас напивался до бессознательного состояния. Следующую ночь повторялось всё до мельчайших подробностей. Не знаю, сколько всё это продолжалось, я потерял счёт времени. Конец этому положило то, что однажды я проснулся в больнице. Первым, что я увидел, было Димкино лицо. Заметив, что я открыл, глаза он закричал: «Папа проснулся!», и бросился меня обнимать. Я не понимал, в чём дело, но крепко прижал к себе сына. Рядом с койкой стояли и тёща с тестем. Пётр Сергеевич глубоко вздохнув, сказал: «С возвращением», а в уголках глаз Виктории Валентиновны заблестели слёзы. Она смахнула их кончиком пальца и отвернулась к окну, так ничего и не сказав.

- Максим, мне тяжело об этом говорить, ты знаешь, я не из тех, кто выворачивает душу наизнанку, - спустя пару дней, мне стало получше, и тесть, присев на край койки, завёл серьёзный разговор, - Я не знаю, что такое потерять жену, но знаю какого потерять дочь. Всегда на вопрос «в чём смысл жизни?» я, не задумываясь, отвечал: «в детях». Моим единственным ребёнком была Марина. С её, - Пётр Сергеевич запнулся, - её… уходом я потерял смысл своей жизни. Но, глядя на внука, обрёл новый. Знаю, ты молод, и я плохой советчик в таких делах, но ответь мне на один вопрос: ты, всё ещё, любишь мою дочь?

Без тени сомнения, я ответил: «Да», хотя всё последнее время только и занимался тем, что пытался выжать все чувства к ней из каждой клеточки своей души и тела.

- Я не имею права говорить тебе, что и как делать. Скажу лишь то, что приму любое твоё решение, как тяжело бы оно мне не далось, потому что за все те годы, что знаю тебя, ты стал мне сыном. Когда нам позвонили и сказали, что ты выпал из окна, я испытал практически то же самое, что и при известии о Марининой болезни.

И ещё, могу ли я тебя попросить не делать необдуманных поступков и держаться подальше от спиртного, оно ещё никому не приносило пользы, - он сжал губы и, не дав мне ничего ответить, вышел из палаты.

Оказалось, что в больницу я попал после толи попытки самоубийства, толи несчастного случая, связанного с алкогольным опьянением. Что же именно произошло, по сей день остаётся загадкой, как для окружающих, так и для меня самого. Кто-то из соседей вызвал скорую и милицию, увидев лежащее в неестественной позе тело на газоне перед домом. Этим телом и был я. Но факт спасения мне не принёс радости. После трёх дней, проведённых без сознания, я очнулся. И совершенно не удивительно, что это произошло именно в момент, когда в палате находились мои родные, так как они, фактически, жили в больнице, ожидая моего «возвращения».

Сломанные рёбра, левая рука и большой палец на правой ноге – такова плата за дружбу с зелёным змием. И за то, чтобы прошли кошмары. Я совсем перестал видеть сны. И плохие и хорошие.

После выписки, я вернулся в своё пустое жилище. Бабушка с дедушкой решили оставить Димку у себя, пока не придёт уверенность, что со мной ему будет безопасно. Я снова был безработным. Но, пока было на что жить, я решил не торопиться с поиском новой вакансии, посвятив всего себя безделью. Целыми днями я занимался ничем: смотрел на телевизор, не замечая, что по нему показывают, наблюдал за пятнами на стенах и полётом сонных мух. Спустя пару недель такого существования я подустал и решил найти себе дело поплодотворней. Но ничего не шло в голову.

Я не видел сына уже слишком долго, чтобы не заскучать по нему. Так что, собравшись с духом, пошёл его навестить. Было стыдно ходить в гости к собственному отпрыску, но другого, пока, не было дано. Димка был рад моему появлению, но вёл себя настороженно. Нас выпустили погулять на пол часа во двор. За всем действом пристально наблюдала Виктория Валентиновна из окна в зале.

- Ну, как у тебя дела, малыш? – спросил я у Димы, садясь на лавочку.

- Я не малысь, я узе больсой. Так деда говоит, - возмутился карапуз.

- Ну сьто, больсой, как у тебя дела? – с грустью улыбнулся я, понимая, что мимо меня проходит не только моя, но и жизнь сына.

- Ноймально. А посему ты больсе не зывёс со мной?

Я не имел ни малейшего понятия, как ответить на подобный вопрос, поэтому оставил его без внимания.

- Пойдём, лучше, на горке покатаемся, а?

Мы задержались часа на два от отпущенного нам времени, но бабушка, совершенно, не сердилась, надеясь на то, что это начало возвращения к прошлой тихой семейной жизни. Уже в дверях, когда я собирался уходить, Димка вдруг вцепился мне в ноги и, хлюпая носиком, сказал:

- Я скутяю по тебе и по тому, как мы вместе с тобой смотъели на маму.

Я погладил малыша по голове и, ничего не ответив, направился в свою пустую квартиру.

Так мы ходили друг к другу в гости несколько месяцев. Я нашёл новую работу, а вместе с нею и новых друзей.

Здание офиса находилось неподалёку от прошлого места «службы», которое теперь каждое утро я проезжал мимо, не останавливаясь.

Познакомился я с большинством молоденьких сотрудниц, с частью из которых попытался зайти дальше дружбы, но неизменно терпел провалы, как и в прошлые два раза. Стыд по этому поводу заставил меня перевестись на новое место, где история повторилась точь-в-точь. На третьем пристанище я решил не следить, а затем и вообще отбросить эту никому не нужную идею о поисках партнерши, отнимающих кучу времени и приносящих только переживания и ни капли удовольствия, после нескольких попыток воспользоваться услугами продажных женщин, закончившихся по уже ставшей традиционной схеме.

Я окунулся в работу с головой, чтобы как можно меньше думать о проблемах. На выходных гулял с Димкой.

Однажды в воскресенье Виктория Валентиновна с мужем были приглашены в гости и взяли с собой внука. Я остался не у дел. Тогда затеял тотальную уборку, чтобы заняться хоть чем-то. Ближе к вечеру всё блестело чистотой: пол надраен, мебель отполирована, ковры почищены. Оставалась только ванная комната. Разделавшись с унитазом, я принялся за облицовку. Натирая участок под раковиной, я резко провёл по одной из плиток, и та отвалилась. Меня пробило потом от неожиданности, я машинально поймал отпавшую керамику и стал озираться по сторонам как нашкодивший мальчишка. Поняв, что веду себя глупо, решил восстановить прежнее великолепие, но обнаружил, что под плиткой была пустота. Я осторожно просунул руку во внутрь и нащупал что-то бумажное, облепленное паутиной и пылью. Морщась от отвращения, я вытянул находку. Ею оказалась тетрадка. Я её сразу узнал, это был Маринин дневник, спасший нас от расставания. Слёзы потекли по моему лицу, и я прижал его к груди, даже не отряхнув.

Забыв об уборке, я стёр грязь с дневника и открыл на первой странице, начав читать до боли знакомые строки:

«15 июня.

День Рождения – грустный праздник. Родители – это, конечно, хорошо, но, всё-таки, хотелось бы получить поздравления и от кого-нибудь ещё. Все друзья разъехались по заграницам и, видимо, слишком ограничены средствами, чтобы послать, хотя бы, смс. Пойду ходить-бродить по улицам одна. Что будет, то будет. Не поминайте лихом тчк

17 июня.

Кто сказал, что День Рождения – грустный праздник? Это самый-самый лучший день!!! Самый лучший день в моей жизни! Я познакомилась с самым-самым лучшим парнем! Он - просто, совершенство!!! Его зовут Максим, Макс, Максимка! Ой, что-то я увлеклась. Да! Я увлеклась! Увлеклась им, как малолетняя школьница! Ах, какие у него глаза… Впервые в жизни обратила внимание на глаза мужчины☺Они такие… такие… готова в них утонуть и не выплывать… Хочу к моему МАКСУ ♥♥♥»

Я медленно вчитывался в каждое слово, умываясь слезами, будто вновь возвращаясь в те чудесные дни. Я провёл в воспоминаниях весь вечер, добравшись до стихотворения, которое изменило моё отношение к происходящему в те далёкие времена. Я чувствовал ничтожность всех своих поступков последнего периода жизни и, вгрызаясь в каждую буковку, пытался выкинуть эти глупые ошибки из своей памяти, прося прощения у Марины.

Глава 4. Откровение

«21 марта.

Максим стал прежним, конечно, ещё есть над чем работать, но я счастлива!

15 мая.

Макс теперь большой босс! У нас будет много-много денег, и всё, что мы только пожелаем! Надеюсь, это его не испортит …

31 июля.

Я горжусь моим любимым суперменом! Он совершенно не потерял своей доброты, нежности, заботы и любви, не смотря на новые появившиеся возможности. Столько возможностей… И он ими не пользуется? Здесь что-то не так.

25 августа.

Проведя расследование ☺ я поняла – он чист. Будем надеяться на это, но держать ухо востро. А, если серьёзно, Максим, наверное, не может мне изменить, ведь он меня любит. По крайней мере, я очень на это надеюсь, потому что не смогу пережить предательства…

17 октября.

Я счастливей не знаю людей!

Ты и я. Что может быть лучше?

Ещё б кучу чудесных детей!

Будет самая ясная куча ☺

Я хочу всю жизнь быть с тобой,

Любить, обнимать и лелеять!

Южный бриз – ласкаешь рукой,

Будто солнце ты пламенно греешь.

Лучший, мягкий, любимый, родной! Ты-

Юпитер моей вселенной!

22 марта.

Сегодня я изменила Максу. С пятью мужчинами.

ШУТКА! Ха-ха! Я же знаю, что ты любишь ковыряться в моих вещах. Поделом тебе. Читать чужие дневники нехорошо!

21 июня

Урррррррраааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!! Мы, наконец-то, женимся!!!!!!!!!!! Свадьба назначена на 15 августа. Я уже выбрала оболденное платье!!! Я буду самой красивой невестой! ВОТ.

19 августа.

Ну что ж. Теперь я законная супруга моего Макса, миссис Питинова. Никуда теперь от меня не денешься! Хе-хе. J Ура-ура-ура!!!!!!!

12 февраля.

У нас будет малыш! Я самая счастливая на свете!!!!!!!!!! Если будет девочка, назовём Викой, как маму. А, если мальчик, то Димой. Интересно, кто будет? Хочу девочку!!!!

17 июня.

МАЛЬЧИК! Я даже не думала, что так обрадуюсь этому известию, ведь хотела девочку. А теперь понимаю, что первенец должен быть мальчиком, а потом и девочку сделаем! И не одну! Какие наши годы!!!

18 октября.

Скоро рожать! ААААААААААААААА!!!!!!!!! Боюсь!

5 октября.

Я очень боюсь рожать. У меня плохое предчувствие. Мама говорит, что так у всех бывает, но не могу отделаться от дурных мыслей. Мне кажется, что я умру. Надеюсь, что права, всё-таки, мама.

6 октября.

Максим сейчас спит. А я не могу. Меня мучают кошмары. Я ему не говорю о своих беспокойствах, не хочу волновать. Он и так переживает, во всём помогает мне, поддерживает. Я уверенна, что добром это не кончится. Не знаю от куда, но знаю, что это так. Не могу ни о чём думать, кроме того, что мне совсем немного осталось. А ведь могло же быть всё так хорошо. А теперь меня зароют, и я буду гнить одна под землёй. Главное, чтобы с малышом всё было хорошо. Насчёт него я уверенна, что беспокоиться не нужно.

А что будет делать Макс? Найдёт себе другую? Будет дальше жить как ни в чём не бывало, будто не было никогда Марины…

Хочу, чтобы на моём надгробии написали первые строки стихотворения «Влюблённый мертвец», чтобы он всегда помнил, что я его люблю.

Неужели я не увижу, как будет расти наш сын, и он не будет меня знать? Но, все равно, я буду рядом.

Может, я, просто, брежу? Может, мама, всё ж таки, права? Надеюсь…

Ладно, я совсем с ума сошла! Всё будет хорошо! Ведь так?»

На этом записи обрывались. Некоторые буквы на последних страницах были размыты, видимо, от слёз Марины, предчувствовавшей свою смерть, но так и не сказавшей мне о своих беспокойствах.

Я был в шоке. Моя Мариночка была всегда такой открытой и по любой мелочи начинала меня дёргать, а о своей уверенности в скорой смерти, не обмолвилась и словом. Это так было на неё не похоже. Видимо, она действительно знала, что это неминуемо, и я не смогу ничего с этим поделать, а только буду переживать, вместо того, чтобы быть просто рядом последние отпущенные ей дни.

Я задыхался от слёз. Я предал её. Сделал то, чего она больше всего боялась. Я прикасался к другим женщинам, пусть дальше это и не зашло, но я прикасался к ним! Мне стало противно от самого себя, я чувствовал этих чужих женщин на свое коже и не мог отделаться от неприятного ощущения, что они всё ещё трогают меня. Я залез под душ и, обхватив себя за колени, просидел так до утра, не в силах остановить душащий поток слёз.

Глава 5. Смирение

Я не спал следующие трое суток. Хотел, но не мог. То, что я чувствовал, не могло сравниться ни с чем, что я испытывал доселе. Хотелось исчезнуть, убежать, умереть, не быть. Единственное, что меня останавливало – это Димка и слова Петра Сергеевича. Я не хотел заставить его потерять и сына.

Первым делом после того, как прочитал дневник, я вернул все Маринины вещи и фотографии из гаража на свои места.

Кому-то может показаться смешным, но за последние года два я сменил три места работы, а теперь потерял и четвёртое.

Я никогда не был верующим человеком, а после Марининой смерти возненавидел всё связанное с понятием Бога, так как был уверен, что, если бы он существовал, то никогда бы не допустил подобного. Но теперь я не знал, куда ещё идти, и отправился в церковь. Там я поставил свечку Святой Великомученице Марине, попросив прощения у своей. Написал требу на панихиду. И ушёл. Вроде ничего не произошло особенного, но мне стало легче. Я перестал постоянно лить слёзы, от которых моё лицо уже порядком подраспухло и превратилось в спелый томат.

Я стал ходить в церковь каждую неделю, беря с собой Димку. Видя, как я изменился, тёща с тестем разрешили мне забрать сына, но ежедневно приходили проведать.

На этот раз я подошёл к выбору работы очень ответственно, подбирая график так, чтобы самому отводить и забирать Диму из садика, успевая посвятить ему весь вечер. Поиски заняли около месяца, но затраченные усилия оправдались. Работа находилась совсем недалеко от дома, что позволяло правильно планировать своё время.

Шло время, я чувствовал свою вину перед Мариной и сыном и пытался замаливать грехи. Вскоре на надгробии любимой появилось то, о чём она просила – постоянное напоминание моего предательства. Это была мизерная плата за то, что я сделал, хотя многие меня не понимали, считая, что смерть одного из партнёров ставит точку в отношениях и открывает все двери перед другим. Я был иного мнения. Мои оппоненты нашлись и на новом месте работы, хотя я никого не посвящал в подробности своей жизни. Не понимая от куда пошёл правдивый слух, я старался не обращать ни на кого внимания. Но очень быстро выяснилось, кто был распространителем информации. Оказалось, что в соседнем офисе теперь работал Валентин, с которым мы давно не виделись. Он, заметив меня в коридоре, не стал подходить, а начал рассказывать всем о том, какой я идиот.

Поняв в чём, точнее в ком, корень моих бед, я решил разобраться с обидчиком.

- Тебе заняться нечем? Живи своей жизнью и не лезь в мою! – поймав в вестибюле Валю и стиснув зубы, процедил я.

- Как скажешь, - небрежно бросил он, - но послушай мой совет, не будь психом. Найди себе нормальную женщину или погуляй как человек. Ведь ты себя губишь.

- Почему тебя это так волнует-то, а?

- Ты совсем как мой отец. Сгниёшь в одиночестве. А будешь думать, что самый умный и счастливый, не видя ничего вокруг себя!

- При чём тут твой отец? Ты бредишь, что ли?

- Когда его вторая жена умерла, он уехал в какую-то глушь и стал там жить один, если не считать его овец, которые, по всей видимости, замещают ему его покойную супругу, - с издёвкой произнёс Валентин, сделав акцент на последних двух словах.

Я постарался не принимать это на свой счёт и продолжил расспросы:

- А где он живёт?

- Тебе-то что?

- Ты ответишь на вопрос или нет?

- Хочешь присоединиться к его отаре? – заржал бывший друг. Я сдержался.

- Скажи, и закончим на этом, - я точно знал, что больше не попытаюсь заводить романы, но первое время после Марининой смерти я тоже пребывал в полной уверенности, что никогда не буду с другой, даже в мыслях. Но ошибся. Поэтому мне хотелось обезопасить себя, пообщавшись с человеком, который столкнулся с ситуацией подобной моей. Понимал, конечно, что глупо ехать, просто, поговорить на столь откровенные темы с, совершенно, посторонним мужчиной, но чувствовал в этом потребность.

- Я скажу тебе… Но только для того, чтобы ты увидел себя со стороны и понял, как убого выглядишь.

- Здравствуйте, - я решил предварительно позвонить Валиному отцу, прежде чем ехать к нему. Не в такой-то он и глуши, оказывается, жил, раз имел телефон. Хотя, куда только его уже не провели.

- Здравствуйте, - прозвучал настороженный голос.

- Извините за беспокойство, Вы меня не знаете. Ваш номер мне дал Валентин.

- Валька?! Как он? – голос на том конце провода приободрился, окрасившись в радостный заинтересованный тон.

- У него всё хорошо.

- Я так давно не виделся с ним.

- Извините ещё раз, но не найдётся ли у Вас немного времени? Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы позволили мне с Вами встретиться.

- А в чём дело? – голос снова принял опасливый тон, - с ним что-то случилось?!

- Нет-нет! Я же говорю, с Валей всё хорошо.

- А что тогда?

- Видите ли, в чём дело… Я… Это глупо, наверное, и не очень тактично… Но… ффффф, - сложно было подобрать слова. Не представляю, как бы сам отреагировал на просьбу обсудить смерть моей жены и переживания по этому поводу.

- Я Вас всё ещё слушаю, - напомнил о себе голос, пока я собирался с мыслями.

- Скажу прямо. У меня умерла жена.

- Сочувствую, - очень искренне сказал голос.

- Это случилось около пяти лет назад. Ваш сын сказал, что Вы тоже пережили эту утрату.

- Да… Это так.

- Если Вам будет не очень сложно… Может Вы согласитесь мне помочь?

- Чем же я могу быть Вам полезен?

- Это самое тяжелое, с чем мне пришлось столкнуться в жизни.

- И мне тоже…

- Вы, как мне кажется, смогли найти наиболее удачный выход, если можно так выразиться. Точнее, смогли справиться, судя по словам Валентина.

- Можно и так сказать, конечно. Я понимаю, хотите приехать для, как говориться, обмена опытом?

- Совершенно верно! – обрадовался я тому, что смог донести смысл, - так что Вы на это скажете?

- Скажу, что буду рад помочь.

Ещё около получаса я посвятил ответам на вопросы о том, как поживает Валя, затем, попрощавшись, повесил трубку.

Мы договорились о встрече. Сергей Викторович жил в двухстах километрах от Москвы, так что путь мне предстоял не из близких, хотя я ожидал худшего, сделав выводы из рассказов Вальки о дремучей глуши. Димку я решил оставить на время поездки у бабушки с дедушкой. После моего «возрождения» я ни разу так не делал, и это вселило беспокойство в Викторию Валентиновну, о чём она мне и сказала, думая, что зять вновь взялся за старое. Но я поспешил её заверить в обратном, в конце концов, поведав о цели своей отлучки. Она взглянула на меня пристальным взглядом, затем обняла и пожелал удачи.

День выдался солнечный, и я ехал с открытым окном всю дорогу. Ветер играл в волосах, даря желанную прохладу. Добравшись до места, я немного задержался перед воротами, оглядывая владения Валиного отца: небольшой одноэтажный деревянный домик, окрашенный в ярко-жёлтый цвет с синей резьбой на окнах и крыше. На такой же манер была расписана и изгородь, местами поросшая цветущим вьюном. За забором виднелась будка со спящей собакой, сооруженная в общем стиле. Осмотревшись пару минут, я нажал на выполненный в форме цветка звонок. Честно говоря, впечатление от дома никак не наводило на мысли, что здесь живёт одинокий старец. Я уж было забеспокоился, не ошибся ли я адресом, и полез за бумажкой, на которой записывал номер дома. Спустя несколько мгновений, на крыльце появился мужчина. Он радушно улыбнулся и поспешил впустить меня во двор.

- Здравствуйте. Вы Сергей Викторович? – решил, на всякий случай, уточнить я, пока собака открыла правый глаз, приподняв соответствующее ухо, чтобы проследить, прошенные ли гости пришли. Убедившись, что всё в порядке, она вернулась к дневному сну.

- Он самый. А Вы, должно быть, Максим.

- Угу, да.

- Вы не будете против, если мы разместимся на заднем крыльце? Сегодня удивительно хороший день.

- Хорошо, да, - я волновался, но вскоре, почувствовав дружелюбность мужчины, я успокоился.

Мы обогнули вокруг дома и уселись, как и говорил отец Валентина, на заднем крыльце. Он – в плетёное кресло-качалку, я на лавочку из сруба. Рядом было второе такое же кресло с кружевной подушкой, но Сергей Викторович, застенчиво улыбнувшись, попросил меня занять другое место.

- Мы мечтали с Галей, что доживём до старости, купим домик в деревне и будем сидеть вдвоём вот в таких вот именно креслах, держась за руки, - он взглянул на меня, читая в глазах понимание в ответ на свои слова, - Думаю, ты удивлён внешним видом дома. Он как бы сказать, слишком пёстрый. Но это именно то, что хотела моя жена, поэтому по-другому он выглядеть не может. Ну, что ты хотел узнать?

- Не знаю с чего начать, - всю ночь я пытался сформулировать нужные вопросы, но в самый ответственный момент всё вылетело из головы.

- Начинать надо сначала, - улыбнулся мужчина.

- Да… конечно… Вы знаете, я очень люблю свою жену. И сейчас тоже. И всегда любил, - я запинался, - Но… Понимаете, я её предал. Обещал, что буду всегда верен ей, даже после смерти, но не сдержал слова.

- Я тоже не сдержал слова, - покаялся Сергей Викторович. Я заинтересованно взглянул на него, - Была одна девушка, звали её Юлей. Мы познакомились года через два после Галиной смерти. Она переехала в наш дом, стала жить этажом ниже меня. Однажды зашла за солью, тогда-то всё и случилось. Она, как назло, одела, наверное, самый короткий и прозрачный халатик. А я был немного под градусом. Она сама предложила себя, я не устоял. Это повторилось на следующий, а потом ещё на следующий день. И так в течение примерно полугода, наравне с постоянным алкогольным опьянением. Но однажды она завела разговор о любви и о свадьбе. Меня как молнией ударило. Какая-то девка претендует на место моей Галочки! Как-то я от неё отвертелся, но осадок остался, - иронично произнёс мужчина, - Я улыбаюсь, потому что, если начну говорить серьёзно, расплачусь. Не суди меня строго. Если ты приехал в такую даль, видимо, меня понимаешь, - я кивнул, - Я вскрыл себе вены, - Сергей Викторович оголил запястья, на которых виднелись старые шрамы, - потому что протрезвел и понял, что ничтожен. Мы прожили с Галей десять лет, но детей так и не родили. Она не могла, - тут старик замолчал и потянулся в карман за папироской. Я смирно ждал. Чиркнув спичкой, он поднёс её к самому кончику сигареты, затянулся пару раз и продолжил, - Галю сбила машина. Она умирала целую неделю. Никто не верил, что она выкарабкается, даже она сама. Это её и погубило. Я был, наверно, единственным, кто знал, что ей суждено жить, но, видимо, одного меня было недостаточно… Перед тем как скончаться, Галя мне сказала: «Я буду тебя ждать. Дождись и ты нашей встречи». Зная её, можно со сто процентной уверенностью утверждать, что это означало: изменишь – убью, - Сергей Викторович отвернулся, чтобы вытереть слёзы, - прошло двадцать пять лет, но я всё помню до мельчайших подробностей. И эта моя измена – самая большая ошибка, которую я, когда-либо, совершал. Но больше я не прикасался ни к одной женщине.

Знаешь, в городе слишком много людей, считающих своим долгом научить тебя, как правильно жить. Им кажется нонсенсом, если сорокапятилетний мужчина не хочет иметь контакта с противоположным полом. Все принимают тебя за импотента и хотят вылечить. Мужики советуют всякого рода средства, а женщины стремятся сами стать лекарством. Это раздражает, так что я решил уехать подальше от всей этой суеты, тем более, что ничто меня в Москве не держало, кроме сына. Но он уже вырос на тот момент и мог приезжать сюда сам. А сейчас и он отвернулся. Теперь, как видишь, природа, свежий воздух, а, главное, нет назойливых доброжелателей, - он вздохнул, проводил взглядом пролетающего голубя и замолчал.

Немного погодя, думая, что речь прервана лишь временно, но, убедившись в обратном, я спросил:

- А как забыть о предательстве?

- Чужое – простить, а о своём никак.

- И все эти годы Вы с этим живёте?

- А как ты хотел? Я пытаюсь искупить свою вину, но на сколько достоин этого решать не мне.

- Может, это не совсем моё дело, но почему Вы не общаетесь с Валентином? – осторожно поинтересовался я.

- Он злиться из-за того, что после смерти Гали я отрёкся ото всех, хотя ни в коем случае не забывал про него, почти… А, когда умерла его мать, я даже на похороны не пришёл. Ты, конечно, спросишь почему. Отвечу. Я состоял в браке с его матерью в течение пятнадцати лет. За эти годы она, кажется, ни разу не сказала правды. Последние лет пять, как раз, с рождения Вальки и до развода, мы жили только ради ребёнка. Она мне изменяла и до и после, но узнал я о других мужчинах только, когда сыну исполнилось три года. Помаявшись ещё два, я решил уйти, но она меня опередила, найдя какого-то заморского торгаша, обрюхатившего и бросившего её через полгода. С этой женщиной меня ничего больше не связывало, кроме Валюшки. Она попыталась меня вернуть, сказав, что беременна от меня, но этого не могло быть, так как, видишь ли, беременеют сразу после, сам понимаешь чего, а не через несколько месяцев. Получив отказ, она стала распускать слухи о том, что я бросил её тяжёлую и с сыном на руках. Люди стали над ней смеяться, зная, как оно было на самом деле. Она озлобилась вконец и стала строить козни, когда через три месяца я познакомился с Галей. Родив дочь, она сдала её в детдом, а всем сказала, что мы с Галочкой её выкрали, так как своих детей у нас не могло быть, о чём узнала из женской консультации, где работала её сестра. Мы вынуждены были переехать, так как жить стало, просто, невыносимо, в сложившейся ситуации. Тогда Ленка, Валина мать, запретила мне с ним видеться, а ему сказала, что у папы новая жизнь, и он не хочет больше его знать. Я предпринимал любые попытки для встреч с сыном, но он сам мне сказал, что не хочет меня видеть. Тогда я решил перевернуть эту страницу своей жизни. Но, не выдержав, опять стал искать встреч со своим ребёнком, он меня не принимал. Только, когда ему исполнилось четырнадцать, мне удалось с ним нормально поговорить и объяснить, что папа его любит и хочет общаться. Он, вроде бы, понял, но, видимо, не смог простить до конца, основываясь на вранье матери. Мы стали видеться. Когда через год умерла Галя, я ушёл в запой и в течение трёх лет не видел сына. Потом нашёл его, попросил прощения и сказал, что не дай Бог ему меня понять. Мы снова стали общаться. Спустя пару лет, я переехал сюда. Он ко мне приезжал в гости, и всё было хорошо. Но восемь лет назад скончалась Елена, я не присутствовал на её похоронах по понятным причинам, но на этом наша связь с сыном прервалась. Он не отвечал на мои звонки. Я несколько раз приезжал, но он захлопывал дверь у меня перед носом. Да, его тоже можно понять: для него мать была человеком, положившим свою жизнь на его воспитание, но он не знает того, что, именно, этот человек разрушил семью, которая у него была и могла бы быть и дальше. Уверен, Ленка даже не сказала ему, что я постоянно отдавал треть своей зарплаты ему. Хотя эти деньги вряд ли доходили до него, тратясь на новые наряды для матери. Периодически я пытаюсь дозвониться до него, но неизменно нарываюсь на ругань. Что ж, видимо, по его мнению, я не заслужил прощения. А что я могу с этим поделать. Надеюсь, он одумается до моей смерти, или не одумается никогда, чтобы не узнать боль потери и чувства вины.

Я не знал, что ответить. Передо мной сидел семидесятилетний человек, на долю которого выпало столько страданий, но который не сломался и выжил. Мы проговорили до темна. Сергей Викторович поведал ещё много интересного и важного для меня лично, но больше всего мне запомнился наш диалог уже перед самым моим отъездом:

- Ты бы поступил так, как поступил, точно зная, что смертью жизнь не заканчивается, и твоя Марина там тебя ждёт? – участливо положил мне руку на плечо Валин отец.

- Конечно, нет, - мигом ответил я, - легко ждать, когда знаешь, что точно дождёшься.

- Вот тебе и ответ на все твои страхи. Ты знай. Просто, знай. К чему гадать? Просто, знай, что она там. Что ждёт тебя. Сейчас я скажу вещь, от которой тебе станет тошно, но, которая остановит тебя от дурных помыслов. Ты изменял своей жене при жизни?

- Нет, не изменял.

- А как думаешь, изменил бы когда-нибудь?

- Нет, для меня не существовало других женщин. И я не мог её обманывать и делать ей больно.

- Так вот, измена после её смерти ещё большая измена, так как она всё видит, но не может тебе ответить.

У меня подкатил комок к горлу. Эти слова, будто нож по сердцу. По лицу потекли слёзы, и я отвернулся, прощаясь второпях. Сергей Викторович предложил остаться, но я отказался и поспешил уйти. Сев в машину, я немного отъехал, остановился при въезде в деревушку и зарыдал.

Боле менее, придя в себя, где-то, через час я тронулся в путь. Уже совсем стемнело, однообразие и мрак клонили в сон. Выехав с просёлочной дороги, я продолжил ехать по асфальтированной магистрали. Машин было немного, и я расслабился, прибавив газку, чтобы поскорее вернуться домой. Вдруг на подъёме меня ослепил встречный свет фар, и я вылетел в кювет, направляясь, прямиком в дерево. Потеряв надежду на спасение, я сжал медальон, висевший на груди и в доли секунды увидел на руле прозрачные руки, которые выровняли курс и вернули автомобиль на дорогу. Я отчётливо слышал Маринин голос: «Ещё слишком рано, живи». Сказать, что я опешил, не сказать ничего. Но, когда эхом отозвалось слово «живи» ещё и ещё раз, по телу пробежало тепло, и я почувствовал блаженное спокойствие и, не останавливаясь, поехал дальше, зная, что со мной ничего не случиться.

Я долго просил Марину, чтобы она снова поговорила со мной, она не отвечала. Но теперь я, хотя бы, знал, что она меня слышит…

Глава 6. Встреча

Дима вырос чудесным мальчиком, потом юношей, а затем мужчиной. Нашёл прекрасную жену, с которой они подарили нам трёх ангельских внуков и поселились в доме, который мы построили с женой.

В одну из ночей, случившуюся через месяц после моего семьдесят седьмого дня рождения, я увидел сон: всё белым-бело, вдруг и без того светлое пространство озаряет яркий луч. Я пытаюсь вглядеться в расплывчатый образ, который он принёс с собой, и вижу Марину. Она протягивает ко мне руки, маня к себе, и говорит своим нежным, ласковым и до боли знакомым голосом: «Пора».

Спустя неделю я умер.