Вдохновенные. Вначале было пламя

Пролог

— Раньше много смельчаков к нам заявлялось. Помнится, ещё лет тридцать назад, мне тогда было... — трактирщик стал считать на пальцах левой руки, хмуря оттопыренные брови.

Виновата в том старость, плохая память или же недостаток нескольких фаланг, а может, скупой набор извилин не позволил старику воспользоваться правой, чтобы облегчить себе задачу, но сосчитать задуманное у него не вышло.

— Ай, башкой шевелить — только богиню злить. Молодой я тогда был, вот, — продолжил говорить он. — Со всего света к нам прибывали тогда эти... эксьпедиции. Вечно уставшие, вечно ноющие, голодные. Дикие земли никого не щадят. Ни сильных, ни слабых, ни даже богатых. Луносвет всё растёт в цене с каждым годом, а развеять им сполохов больше, чем богиня задумала, никак ведь нельзя. Вот и жгут кристаллы налево направо, трусы несчастные.

Тут он сообразил, что, вероятно, сказал лишнего и потому поспешил объясниться, размахивая перед собой грязной тряпкой:

— Но вы, госьпода, я вижу, не из робких. Давненько никто на форпост не захаживал. Мне казалось, все уж забыли, что остров-то парящий никому так и не покорился.

Перед ним стояли пятеро мужчин в серых дорожных плащах. При них не было ни мечей, ни топоров, ни захудалого арбалета. Во всяком случае, так могло показаться со стороны. Их уверенный шаг и неприкрытое любопытство во взглядах, коими незнакомцы удостаивали завсегдатаев сего заведения, выдавали куда больше, чем могло показаться неопытному глазу.

Он видел много вдохновенных. И эти ничем не отличались от других. Кроме одного — коренастого, но не больно могучего паренька, шедшего чуть позади. На вдохновенного был он не похож, от него не веяло эмиррой за версту, как от его товарищей, и всё же эмирровый след в нём ощущался. Видимо, дело в неуверенной походке, будто парень явился не в компании своих, а свои вели себя так, будто он не с ними.

— Как я сказал, смельчаков, навроде вас, уже немало было раньше. Но вы, как мне кажется, будете посерьёзней многих. По глазам вижу. В них есть обычно этот... как уж его там. Азарть! Местный бард — вон он под оленьими рогами сидит, тоже старый пердун уж, как и я — много песен тогда сочинял про таких, как вы. Пел он, мол, сердца ваши горят надеждой на то, что именно вам повезёт раскрыть тайну парящего острова и первыми ступить на единственную ещё неназванную землю.

Мужчины продолжили молчать и одновременно, как по команде, заняли места за барной стойкой. Четверо. Коренастый паренёк сел последним, будто он не с ними.

Трактирщик, недолго думая, налил каждому по чарке, ведь, несмотря на пыльные дорожные плащи и обмазанные грязью ботинки, незнакомцы не выглядели бедно. У одного из-под полурасстёгнутого ворота рубахи поблёскивала золотая цепочка; тот, что слева носил несколько серебряных перстней, удерживающих некие красные и зелёные камни; у коренастого паренька из-под подола плаща выглядывал добротный кожаный сюртук со стоячим воротником; а у того, что уселся по центру, под верхней одеждой виднелся обшитый золотистыми нитями белоснежный жилет, выглядящий дорого.

— Говоришь, давно никто не захаживал? — хриплым басом поинтересовался последний. — А как же...

Он не договорил, поскольку внезапно всё вокруг задрожало. Казалось, сама земля загудела, будто в её глубине зарычал гигантский зверь или же где-то недалеко, в горах, коих в округе не наблюдалось, прошёл сокрушительный камнепад.

И насколько быстро эта дрожь началась, настолько же быстро она и закончилась.

Пятёрка гостей беспокойно переглянулась, но трактирщик поспешил их успокоить:

— Не пугайтесь, госьпода. То богиня гневается — градоначальник наш так говорит. Уже неделю как земля подрагивает. Правда, чего Азара хочет, никто пока что не понимает. Странно. Не припомню, чтобы Она хоть раз в дела людские вмешивалась.

Гости молчали, а коренастый паренёк после слов старика глубоко задумался, всматриваясь в свою кружку, содержимое которой всё ещё слегка дрожало.

— А чего люди раньше только не удумывали, но Азара так ни разу и не явилась, чтобы посмотреть, — продолжил разглагольствовать трактирщик, видимо, привыкший, что его всегда охотно слушают. — Хотя посмотреть было на что. Чаще всего к форпосту приходила толпа чужеземцев с баллистой. И все они считали, что первыми додумались попытаться протянуть до острова канат. Изобретатели хреновы. Потом все они уходили ни с чем. Некоторые, правда, возвращались через год или два с баллистой побольше. А затем снова уходили.

Ему показалось, что коренастый паренёк в капюшоне едва заметно усмехнулся его словам, но не придал этому значения и продолжил:

— Бывали и мечтатели с недурными, я вам скажу, инже... инженерными идеями. Выговорил-таки, Азара-мать его. Так вот, один такой хотел построить мост до острова. Повалил где-то целую кучу леса, приволок с собой отряд вдохновенных наёмников для денной и нощной защиты этой... коньструкции и в итоге разорился. Остатки того моста стоят до сих пор. Строили они, конечно, с размахом. Вона, снаружи отовсюду видно, даже за барьерные стены выходить не надо. Но не сложилось. Со временем сполохи побили многие опоры, часть пролётов обвалилась, а о продолжении стройки никто даже не думал. Вы, случаем, не с этой ли целью к нам прибыли?

Тот, что сидел посередине, молча осушил свою кружку. Остальные его спутники, как по команде, сделали то же самое. Четверо. Коренастый паренёк сперва снял обмазанные чем-то чёрным перчатки, открывая обезображенные застарелыми ожогами ладони, а затем чуть отпил.

— Мы не строители, — ответил мужчина в дорогом жилете, после чего устало вздохнул и облокотился на стойку, пододвинув кружку трактирщику.

Тот намёк понял, ведь хорошо умел понимать подобные намёки, и налил ещё. Всем четверым. После чего продолжил говорить:

— Значит, вы из других? Тех, кто считает, что секрет кроется под водой? Знаю и эту легенду. Будто бы Древние построили на дне озера некий механизм, удерживающий остров в воздухе. Паромщики с радостью доставят вас к центру. Однако же до вас пытались уже многие. Обвешивались луносветом с головы до ног и ныряли в поисках ответов. Правда, всплывали потом далеко не все. Я в эту байку не верю, но паромщики с радостью взяли на язык легенду о том, что ответ и впрямь кроется на дне, хоть никаких доказательств сему и нет. Доказательств нет, зато есть любопытные истории и сомнительные рассказы очевидцев о том, что если в центре озера окунуть голову в воду — безумцы хреновы, там же эмирра блуждает! — то можно услышать некий гул механизмов. Вы не из нырятелей, часом?

Один из гостей глухо усмехнулся. Тот, что сидел слева. В этот раз ответил он.

— Вода — не наша стихия. Так ведь, Палёный?

Он обращался к коренастому пареньку, сидевшему справа от всех. В ответ на недобрую усмешку товарища тот чуть нахмурился и торопливо отпил. Трактирщик данную усмешку запомнил и посчитал, что говорить лучше с остальными, не с Палёным.

— И хорошо. Вам же лучше, что сия стихия не ваша, — старик стал обращаться к мужчине, сидевшему в центре, сообразив, что главный, видимо, он. — Поскольку истории паромщиков только сильнее разжигают... эм... эньтузиазм новых нырятелей. А потом они идут на дно, вместе со своим луносветом. Расточители хреновы.

— Слышал, вы наоборот радуетесь этому, — подал голос паренёк, звавшийся Палёным.

Трактирщик посмотрел на него с неким испугом, ведь услышал в его голосе то, что слышать раньше приходилось от людей, скрывающих в себе нечто тёмное, опасное. А потом перевёл взгляд на незнакомца в жилете, ведь главным среди гостей был, очевидно, он.

— А как иначе выживать-то? — старик принялся нервно протирать стойку. — Иногда наши ходят к центру озера и вылавливают утопших сетями. Кристаллы нам нужнее, чем ним, а тела... Негде их хоронить, судари. В озере их и оставляют. С тех пор, как эти... эксьпедиции перестали приходить, живётся нам несладко. Нет у нас этой, как её там... Юрисьдикции, вот. Налоги никто не платит, потому что некому их собирать, стало быть, и от сполохов нас никто не защищает. Денег нет, проще говоря. Мы пытались сделать пошлину на житьё здесь, но обирать тех, кто отдавать честно нажитое не хочет тоже некому. Дружине ж чем-то надо платить. Поэтому не судите нас за наши порядки. А таким, как вы мы всегда рады. Вам что же, госьпода, спальные места нужны? У меня все сейчас свободны. Все три этажа. Эти... из Амана, что пришли на прошлой неделе, они не захотели спать на моих койках. Сказали, лучше в палатке, чем... в общем, тут.

Казалось, последние слова заинтересовали каждого из загадочной пятёрки гостей. Они, как по команде, переглянулись, а тот, что сидел по центру, спросил:

— Есть и другие?

— Эть, Азара-старуха, я ж с этого и хотел начать! — с этими словами трактирщик хлопнул себя ладонью по лбу.

Немногочисленные извилины не подсказали ему перед этим выпустить из руки тряпку. Старик сделал вид, что так и задумывалось, после чего продолжил:

— Я ж говорил — раньше было много смельчаков. Но уже лет тридцать почти никто к нам не захаживал. И вот те раз! Заявляются сначала эти пустынники, неделю назад, а следом за ними и вы. Да ещё и заявляют, что совершенно точно нашли способ попасть на парящий остров! Вы, кстати, тоже такой способ, видимо, знаете, раз пришли?

Загадочные гости вновь переглянулись, после чего в воздухе запахло озоном, а в трактире стало жарче. Жар исходил от коренастого паренька, сжавшего кружку до белых, изуродованных ожогами костяшек.

— Э, не-не-не, госьпода вдохновенные! — закричал старик и от него вдруг тоже пахнуло озоном.

Коренастый парень чуть не уронил голову на стойку, прикрыв затуманенные сполохом глаза, а из-под капюшона выпало несколько прядей тёмных волос. Потом он вдруг резко выпрямился, махнул головой и бросил наполненный угрозой взгляд на трактирщика, посмевшего наслать сонное наваждение. Его карие глаза отливали алым оттенком, отчего казалось, будто в них бушует пламя. Жар усилился.

— Тут сполохами бросаться только мне дозволено! — наставительно сказал старик, пригрозив парню пальцем. — Правила такие. Держите своё вдохновение при себе!

— Прекрати, сын, — сказал мужчина в дорогом жилете, бросив на Палёного хмурый взгляд, после чего запах озона исчез. — Раз аманцы пришли неделю назад и ещё не на острове, значит, у них тоже не всё гладко. Старик...

— Корином меня кличут. Старый Корин.

— Как скажешь, Корин. Верин моё имя, Верин Дрег. Расскажи, почему пустынные ещё на земле?

— Да кто ж их знает? — старик почесал затылок, не выпуская тряпки. — Вы ж все свои удумки скрываете до поры. Потом, когда провизия да золото с серебром начнут заканчиваться, всё равно торопиться будете, как и все, кто был до вас. Только б не баллиста у них была, а то один смех уже на такое смотреть. Вы ведь тоже не расскажете, с какой затеей к нам пришли?

Мужчина по имени Верин повернул голову, бросив обеспокоенный взгляд на коренастого паренька. Тот взгляд отца заметил, как и понял ход его мыслей. Коротко кивнул.

После этого Верин Дрег поднялся, развернувшись лицом к немногочисленным завсегдатаям. Он распустил завязки плаща, и тот с лёгким шорохом упал к ногам, открыв широкие плечи и мятую серую рубаху, подкатанную до локтей. Ладони его были чёрствые, сухие от мозолей, а лицо украшал широкий шрам от ожога, протянувшийся от щеки к шее, уходя вниз, под ворот. Ореховые глаза медленно прошлись по каждому посетителю трактира, убеждаясь, что все точно слушают. А потом он громко, чётко выделяя каждое слово, заговорил:

— Я хочу, чтобы все здесь знали! Мы — жители диких земель, свободные люди, не подчиняющиеся никому из владык! Такие же, как и вы все, граждане форпоста Неназванный. И мы заявляем своё право стать первыми, кто ступит на земли парящего острова!

По залу пронеслась волна тихих смешков, а пол снова задрожал, будто богиня вторила этому смеху. Казалось, никто из местных даже внимания не обратил на эту дрожь. Трактирщик дождался, когда тряска закончится, иронично улыбнулся и покачал головой.

— Значит, из Диких ваше племя. А вы, полагаю, вождь? И как я сразу-то не догадался. Простите нам, обычным людям, такую реакцию. Не вы первые читаете эту браваду. Аманцы тоже что-то подобное сказали неделю назад. И все, кто был до них. Я ж говорил — много раньше было смельчаков, но никому ещё не покорился остров.

Верин Дрег, вождь последнего выжившего племени Диких, гордо вытянулся и тихо сказал:

— Он покорится тем, у кого нет пути назад.

Глава 1

Солнце нещадно палило дикие земли, высушивая и без того редкую поросль травы. Остатки зимнего ветра периодически поднимали столбы пыли, которые любой несведущий в божьем промысле или, проще говоря, — не вдохновенный — мог легко спутать со сполохом. Впрочем, сполохи здесь тоже частенько блуждали. Но всегда разбивались о полуразваленные, однако вполне себе надёжные барьерные стены единственного поселения в округе.

Форпост Неназванный встретил караван тишиной и любопытствующими взглядами местных. Слух о ещё одной экспедиции по маленькому городку разошёлся быстро, и так же быстро он дошёл до аманцев.

И потому в старой, выщербленной временем каменной арке ворот, обложенной по контуру сияющими кристаллами луносвета, стояла группа вооружённых людей. Мечи их покоились в ножнах, а плащи были откинуты за плечи, вероятно, чтобы эти ножны было видно. Их смуглые лица казались покрытыми сажей, а глаза даже издалека отдавали глубокой чернотой.

Один из них встал по центру прохода и вытянул ладонь вперёд.

Крытая повозка, запряжённая двумя рыжими лошадьми, остановилась, когда хмурый седой мужчина в мятом кафтане потянул поводья. Весь остальной караван последовал его примеру.

Из повозок стали выходить люди. Мужчины. Все крепкие, одетые просто, без излишеств. Их куртки и плащи все до единого были сшиты из оленьих шкур, что человек, перегородивший им путь сразу приметил. Каждая из таких одежд, помимо прочего, служила ещё и неплохим доспехом, который хоть и не сдержит прямой удар меча, зато поможет этого удара избежать, позволяя легко и быстро двигаться в бою.

Мужчина в воротах опустил руку и зашагал вперёд, бренча тяжёлой кольчугой, спрятанной под бордовым с позолотой плащом.

Остальные его спутники перегородили собой проход. Однако это не мешало местным зевакам с любопытством наблюдать происходящее. Старый рыбак опирался о невысокий забор, покуривая трубку, и наблюдал; невысокая сгорбленная женщина в платке отвлеклась от работы на грядках, организованных в палисаднике простой деревянной избы, и наблюдала; двое мужчин, переносивших некую большую коробку, набитую неким нелёгким барахлом, остановились посреди дороги, сели на эту самую коробку и наблюдали. Один паренёк всё же осмелился подойти к вооружённым людям ближе, но те что-то на него рявкнули, а потом положили руки на эфесы мечей, после чего любопытный юноша развернулся и убежал прочь. Местные проводили его взглядами, кто-то покачал головой и усмехнулся, а потом все продолжили наблюдать.

— Кто такие? — громко спросил мужчина в кольчуге, остановившись в десятке шагов от ведущей караван повозки.

Тон его голоса был явно недружелюбным.

— С кем имею честь? — спокойно ответил возничий.

Мужчины, появившиеся из повозок, ближе не подходили, но молча сверлили вооружённого незнакомца подозрительными взглядами.

— Мне велено не впускать на форпост никого из чужеземцев, — продолжал говорить тот. — Вам придётся уйти.

— А кем велено-то, уважаемый?

— Тем, кто вскоре будет править этими землями. Уходите!

Возничего его слова ничуть не смутили. Он с задумчивым видом разжёвывал тростинку, почёсывая седую щетину, а потом медленно протянул:

— Так вы, выходит, тоже не местные. Не слышал, чтобы форпост Неназванный дружиной обзавёлся. Неужто экспедициям здесь больше не рады?

— Не рады. Уходите!

И будто в подкрепление его словам, внезапный порыв ветра ударил в лицо возничего, унеся с собой его тростинку. А когда всё стихло, тот сплюнул, как-то невесело, даже раздражённо, усмехнулся, после чего продолжил говорить:

— Сомневаюсь я, что получится. Узнаю ваши одежды. И клинки тоже. Аманские скимитары — пустынное оружие. Видите ли, мы тоже проделали долгий путь и назад идти нам некуда. Видит Азара-мать, мы устали. А когда люди устают, то становятся злыми. Наши вдохновенные столько дикой эмирры впитали по пути сюда, что скоро лопнут. Да я и сам, уважаемый. Руки чешутся сполохом побросаться. Азара разрешает, когда надобность есть.

Незнакомец в кольчуге, судя по его охмуревшему взгляду, угрозу понял, но не испугался и даже не взялся за меч. Он продолжил всё тем же требовательным тоном:

— Свои сполохи применяйте где-нибудь в другом месте! Дикую эмирру притянете, а здесь и так стены ненадёжные. Такое безрассудство местным жителям ни к чему.

— Так а вы почём знаете, уважаемый? Давайте у них и спросим, — с этими словами возничий спрыгнул с повозки и подошёл к напыщенному незнакомцу ближе. — Но лучше бы у богини спросить.

Аманец продолжал стоять с каменным лицом, будто ничто на свете не могло смутить этого человека. А возможно, он храбрился тем, что его товарищи вооружены, одарены богиней и находятся неподалёку.

— Не доводите до...

— Как звать тебя, аманец? — хрипло потребовал возничий, в мгновение растеряв последние остатки почтительности. — Хочу знать имя того, кто попытался помешать мне привести семью в безопасное место. Того, кто не знает, каково это — потерять дом и будущее. Считаешь себя решительным? Так назовись, наглец.

Остальные шестеро в бордовых плащах зашагали к ним, поскольку назревающий конфликт уловили. Один из них шёл чуть позади и не так рьяно, как другие, будто происходящее его нисколько не интересовало, но быть здесь ему приходилось по какой-то одной богине ведомой причине. Высокий, худой, с каштановыми локонами, со шрамом на щеке. Они остановились в двух шагах. Мужчины из каравана тоже не остались в стороне, хоть и подошли не так близко. У нескольких на поясах покоились мечи, а у остальных в руках были арбалеты.

— Я — Зубен из рода Элей, — представился аманец в кольчуге, гордо выпятив грудь. — Быть может, мы примем вас в форпосте позже. Наш лидер насилие не любит, но сейчас вам туда нельзя.

Пахнуло озоном, хотя грозы явно не предвещалось. Солнце назойливо опаляло всё, до чего могли дотянуться его лучи, а их блики задорно играли на золотистых окантовках плащей представителей пустынного народа.

Аманцы взялись за рукояти. Тот, что держался позади товарищей, вдруг оживился — его лицо посетила хищная улыбка, а он сам подался вперёд, явно намереваясь немедленно вмешаться в случае драки.

Тем временем возничий продолжил говорить недобрым тоном:

— Азара-мать этого не одобрит, Зубен из рода Элей.

— Она благоволит лишь решительным, — с этими словами Зубен тоже взялся за меч, а запах озона усилился. — Я видел эмирровый след и поярче твоего. Мои товарищи тоже не обделены даром богини. Уверен, что сдюжишь, старик?

— Я — Крон. Остальное у Азары спросишь.

— Как пожелаешь.

Меч аманца с лёгким шорохом начал покидать ножны, а мужчины с арбалетами подняли оружие на изготовку. Худощавый со шрамом хищно осклабился. Затем начался ветер, будто сама природа желала воспрепятствовать племени Диких и прогнать их отсюда. А потом воздух содрогнулся от властного, громогласного голоса, донёсшегося со стороны форпоста.

— Прекратите!

Возничий Крон ещё несколько мгновений сверлил заносчивого аманца тяжёлым взглядом, равно как и тот его, а потом глухо выдохнул, разжал кулаки и сделал шаг назад, повинуясь слову своего вождя.

Зубен из рода Элей передумал обнажать меч, а вместе с тем стих и взявшийся не пойми откуда ветер.

Из ворот вышли пятеро на разномастных лошадях. Верин Дрег подал коня вперёд. Остальные его спутники, как по команде, сделали то же самое. Палёный держался позади.

Достигнув группы разозлённых, уставших путников с одной стороны и гордых, заносчивых аманцев с другой, вождь медленно всех их осмотрел. От этого взгляда Дикие чуть расслабились, кто-то даже весело усмехнулся, однако уходить никто не стал.

— Быстро же здесь разносятся слухи, — сказал Верин Дрег, спешиваясь. — Кто тут у вас за старшего?

— Я — Зубен из рода Элей. У меня приказ будущего правителя этих земель — не пускать чужеземцев в форпост.

Глава племени подошёл к аманцу почти вплотную. Смотрел сверху вниз, поскольку рост вождя был не менее внушительным, чем уважение, коим он обладал среди своих.

— Будущего правителя, говоришь? — Верин Дрег криво усмехнулся собственным словам. — Не нынешнего? В таком случае, власти приказывать у вас здесь нет. Тут правит монета, и место постоя мы уже оплатили.

— Градоначальник вернёт вам деньги, — уверенно заявил Зубен из рода Элей.

После его слов ухмылка покинула лицо вождя. Он взглянул на аманца хмуро, с угрозой и в то же время с твёрдой уверенностью в том, что племя войдёт на форпост. А потом заговорил:

— Раз дело дошло до сполохов, значит, наш Ведун уже посвятил тебя в ситуацию?

— А как же, вождь. Не хотят они понимать, — подал голос возничий Крон.

— Они поймут, — не отрывая взгляда от аманца, сказал Верин Дрег.

Зубен из рода Элей отвечать почему-то не стал, а странный худой мужчина со шрамом на щеке подошёл ближе, спрятав руки под плащ.

Палёный это заметил, резко подал коня вперёд и перегородил ему путь.

— Даже не думай, — сухо сказал он, за что получил гневный взгляд странного аманца, будто его остановил тот, кто делать это права не имел.

Остальные трое, сопровождавшие вождя, как по команде, спешились и приблизились.

— Не теряйте времени, заходите в форпост, — бросил Верин Дрег через плечо. — Сопроводите караван до постоя.

— Мы вам не позволим. У нас приказ. Задержите повозки!

— Эй, Зубен, — внезапно подал голос тощий со шрамом. Он говорил лениво, голос его был жутким и скрипучим, а взгляд не отрывался от глаз Палёного, словно тот бросал ему вызов. — Ты погибнуть сегодня решил что ли?

Было непонятно, кому именно сказаны последние слова. Зубен из рода Элей решил, что ему и ответил:

— Не лезь, Хелгран, ты здесь не для этого.

— Это не экспедиция, а сборище беженцев, — всё так же лениво продолжил тощий со шрамом, а потом перевёл взгляд на товарища. — Посмотри на них — нормального оружия нет, половина с голыми руками на нас выбежали. Колёса скрипели, я аж за воротами слышал, их повозки собраны из хлама. Сомневаюсь, что они пришли штурмовать остров. Ну а если пришли за этим, то вряд ли у них это получится, — последние слова он совершенно точно адресовал вождю племени, как и вождь племени совершенно точно понял, что слова эти адресованы ему.

Палёный тоже понял. В воздухе запахло озоном. Стало жарко.

Верин Дрег отвлёкся от заносчивых аманцев и положил покрытую мозолями ладонь парню на плечо.

— Спокойно, сын.

В тот момент Палёному захотелось сжечь человека со шрамом. Сжечь их всех. Высокомерных, упёртых, опасных. Всех, кто мешает ему доказать. Доказать, что он не бесполезен. А ещё он был уверен — человек по имени Хелгран это понял. По одному лишь его взгляду. И взгляд этот Палёного сильно испугал.

Человек по имени Хелгран понял и это. И потому хищно, по-садистски, улыбнулся парню в лицо.

— Сын, хватит!

Голос отца вывел его из омута, в котором смешались одновременно злость и страх. На лбу Верина Дрега проступило несколько капелек пота.

Палёный тряхнул головой, пытаясь избавиться от навязчивого взгляда аманца, отпечатавшегося в мыслях назойливым, пугающим пятном.

Мужчина со шрамом лишь хмыкнул. Видимо, это он тоже понял, а потом обратился к своим:

— Идёмте отсюда, — и пошёл обратно на форпост.

Зубен из рода Элей хотел что-то возразить, а его спутники нервно переминались с ноги на ногу, осознавая, что без Хелграна их шансы выжить в случае вооружённого конфликта невелики. В конце концов никто ничего не возразил.

Возможно, свою роль сыграло и то, что Верин Дрег, равно как и его сын, больше не обращал внимания на аманцев. Они отправились к каравану, вождь стал раздавать указания, Ведун забрался на повозку и тронул поводья. Лошади недовольно фыркнули и сдвинулись с места. А странная духота, повисшая в воздухе ранее, исчезла.

Всего на секунду, вдалеке, над тихой гладью гигантского озера, из золотистой дымки в вышине появились очертания скалы. Скалы, висевшей так высоко в небе, что казалось, никто и никогда не сумеет туда попасть. Потом этот тёмный образ вновь скрылся в густом тумане, оставшись незамеченным никем из каравана, ведь все слишком сильно устали. Дикие земли не щадили никого, даже тех, кто был в них рождён.

Палёный шёл пешком, ведя вороного коня под узду. Он удивился, когда сразу за воротами вновь встретил человека по имени Хелгран. Тот будто бы ждал парня, сложа руки на груди и облокотившись спиной о барьерную стену. Они не отрывали друг от друга подозрительных взглядов, а когда Палёный проходил мимо, то услышал сухой, скрипучий голос, задавший лишь один вопрос:

— Сколько вас?

В этом вопросе была угроза — и ничего больше. Сын вождя ответил так, как говорил отец:

— Нас ещё достаточно.

И ушёл.

А местные продолжили наблюдать.

Глава 2

— Крепче держи! Ай, Азара-мать, тяни сильнее!

— Да не тянуть надо, а раскачать опору, Крон. Угол слишком маленький, ты в землю упоры зарываешь.

— Поумничай мне ещё тут, пацан! Уж я палаток за жизнь поставил куда больше твоего! — Ведун был явно недоволен, однако совет Палёного принял и чуть отпустил канат, а потом снова потянул. — Давай! Раз, два, взяли!

Треугольная опора поддалась после пары таких раскачиваний и встала вертикально, удерживаемая в этом положении двумя канатами, привязанными к её вершине.

— Это шатёр, а не палатка, Крон, — говорил Палёный, пока наматывал сложный узел на оконечность штыря, вбитого глубоко в землю. — Он куда больше всех предыдущих.

Ведун сделал то же самое со своей стороны, а затем выпрямился, упёр руки в спину, чтобы эту самую спину размять, а в конце он довольно крякнул.

— Эх, староват я уже такими вещами заниматься, пацан.

Палёный стал обтряхивать кожаный сюртук с подолом до колена, поправил стоячий воротник, а затем подошёл к старику ближе и протянул ему флягу, появившуюся из-за спины парня. Крон посмотрел на него странным взглядом, толковать который можно было по-разному: то ли злость, то ли страх, но скорее некая мысль, внезапно посетившая Ведуна племени. А мыслить Ведуну приходилось теперь постоянно, ведь лишь он мог дать людям ответы на вопросы о том, почему богиня поступила с племенем так, как поступила.

Он принял бутылку, постаравшись не касаться обмазанных чем-то чёрным перчаток парня, и отпил.

— Крон, я понимаю, что немногие хотят вести со мной разговор, и я тебе благодарен, но... Перестань называть меня пацаном. Мне уже давно не пятнадцать. Можешь звать Палёный, как и все. Я не обижусь.

— Не буду, Ге... Ай, зараза, смотри! У тебя узел не выдержал!

Они успели схватить канат до того, как восьмиметровая опора завалилась на одну сторону под весом обтянувшей её ткани.

— Давай лучше я завяжу.

— Я всё сделал правильно, — в тоне голоса Палёного послышались нотки злости, а его скулы напряглись. — Я умею вязать узлы.

— Я ни в чём тебя не виню, парень, — Крон же наоборот, был спокоен и задумчив. — Это всё штырь, посмотри. Головка слизалась, пока вбивали.

— А я не заметил.

— Перестань. С кем не бывало? Лучше пошли проверим, как там дела с той стороны.

Огромный шатёр загораживал собой по-весеннему яркое солнце, а брезент гулко хлопал на ветру, грозя вырвать оставшиеся опоры. Мужики подвязывали дополнительные канаты, чтобы усилить конструкцию, а светловолосая Айра, дочь погибшего конюха, погоняла лошадей, тянувших за собой громоздкую, крытую деревянным каркасом повозку.

Всюду росла высокая трава, ведь постои для экспедиций уже давно никто не посещал. Да и местные никого уже не ожидали и потому перестали следить за состоянием данных территорий форпоста. Когда караван прибыл, мужики из племени сперва попытались скосить захватившую площадку поросль мечами, но потом быстро поняли, что дело это глупое, трудозатратное и оттого бессмысленное. Поэтому было решено примять траву там, где планировалось разместить палатки, оставив лишь узкие тропинки, прорезать которые поручили немногочисленной детворе. Все свободные руки обязаны помогать — так уж теперь в племени заведено.

В центре постоя росла высокая, пережившая не один десяток зим ива, а вокруг неё раскинулись деревца поменьше, совсем ещё молодые. Трогать их никто не осмелился, ведь в диких землях нечасто можно встретить не то что леса, но даже маленькие рощицы — сполохи не дают жизни шанса. Поэтому все в племени с трепетом относились к каждому дереву и даже кустцу, а ещё никто не хотел разозлить Азару-мать, губя то, что осталось от её трудов. Пусть Она и покинула этот мир давным-давно.

Детвора, по окончании порученных им работ, стала бегать вокруг ивы. Её листки, цвета выцветшего неба, тихо шелестели на ветру, показывая то одну, голубую свою сторону, то другую — серебристую. И это мельтешение создавало иллюзию того, что в кроне дерева кипит некая невидимая и почему-то почти бесшумная жизнь. Мальчишки прятались в траве, словно эту жизнь узрели, поняли, чего она хочет, и сражались с ней найденными непонятно где палками, как на мечах. Некоторые из них пытались карабкаться по стволу дерева, у кого-то даже получалось, а девочек нигде не было видно.

Палёный на ходу провёл ладонью по верхушке травяной стены, окружившей расчищенную для шатра поляну.

— Не нравится мне это место, — задумчиво протянул он. — Всё в любой момент может вспыхнуть.

Ведун усмехнулся в ответ:

— У нас достаточно вдохновенных, чтобы потушить любой пожар. Уж это мы, я надеюсь, научились делать.

После услышанного Палёный вдруг сжал кулаки, скрипнул зубами и будто бы весь напрягся.

— Ах, Азара-мать, я не то хотел сказать, — поспешил добавить Крон, когда заметил реакцию парня.

— Всё нормально, — выдохнул тот, сдержавшись. — Все теперь знают, что делать, если... Подожди, — он вдруг нахмурился от внезапной догадки, — отец велел тебе за мной следить?

— Никто не следит за тобой, парень. Брось эти дурацкие мысли. А я... Присматриваю за тобой, на случай, если тебе понадобится помощь. Не по чьей-либо просьбе и не по приказу вождя, а потому что ты — один из нас. А своим надо помогать.

— Верно. Один из вас... Но давно уже не «свой», — только и ответил Палёный.

Хмурое лицо Ведуна выдавало его несогласие со словами парня, однако говорить вслух он ничего не стал. Вероятно потому, что это уже была не первая попытка достучаться до сына вождя, объятого горем и неприязнью со стороны других в племени. А может, Крон посчитал, что сам виноват, поскольку поднял болезненную тему.

Он понуро покачал головой, когда взглянул на испачканные чем-то чёрным перчатки парня.

Шатёр обходили долго, ведь конструкция была действительно внушительной — чтобы никто снаружи точно не узнал о том, что происходит внутри. Они не стали проверять остальные канаты, увидев, как этим уже занялись другие, и пошли ко входу. К этому моменту Айре всё-таки удалось совладать с непослушными лошадьми, и они, наконец, согласились завезти повозку внутрь шатра.

— Ну вот, дотянули-таки, — довольно сказал Крон, провожая их взглядом. — Я всё в толк не возьму — как ты собрался доставить нас на остров? Что это за штуковина, которую ты придумал? И зачем нужен такой большой шатёр? Она ведь вон, в повозку одну поместилась.

— Пока не пришло время, лучше даже Ведуну об этом не знать.

— Да в курсе я, в курсе, парень. Глаз и ушей враждебных стало ещё больше, как только мы вошли за ворота, — он хмуро окинул взглядом лагерь, вероятно, высматривая эти враждебные глаза. — Надеюсь, твой друг «услышит», если в лагерь кто-то посторонний явится. Хотя сомневаюсь, что он помнит всех в племени на слух. Но пока что здесь точно все свои.

— Порой от своих тоже нужна защита... — Палёный сжал кулаки.

Крон это заметил и поспешил успокоить парня:

— Перестань. Богиня не просто так вдохнула в тебя свой дар. Без твоего вдохновения у нас бы не было шансов против этих пустынников. Вот только одна вещь мне непонятна — раз они уже неделю тут торчат, почему ещё не предприняли попыток добраться до острова?

— Кто их знает, — парень безразлично пожал плечами. — Отец сказал, раз не предприняли, значит у них что-то пошло не так.

— Интересно знать, что именно.

— Да, мне тоже любопытно. Но я должен заниматься моим... устройством, иначе мы тут застрянем так же, как и они.

Ведун хмуро о чём-то задумался, что с некоторых пор стал делать именно с таким выражением лица и никаким другим. Возможно, дома, а точнее, в собственной палатке, он думал с иным лицом, но на людях — только с таким.

А когда закончил хмурые измышления, то вновь обратился к Палёному:

— Ты прав, время поджимает. Помочь тебе с разгрузкой?

— Не нужно, — отмахнулся тот. — Чем меньше глаз видит мою работу, тем лучше. У меня уже есть помощник.

— Ты ему доверяешь?

— Орвину? Кто как не Ведун должен знать, что надёжнее в племени никого не найти. Не будь я в нём уверен, к устройству и близко бы не подпустил.

— Вождь тоже его одобрил, — задумчиво почесал седую щетину Крон. — Но боюсь, как бы это не потому, что помогать тебе должен хоть кто-то, а других желающих нет, сам понимаешь. Хотя если Верин прикажет, то им придётся подчиниться.

— Не хочу никого заставлять. Это не ускорит работу. Мне достаточно Орвина, и я ему доверяю.

— Как скажешь, — он хлопнул Палёного по плечу, остановившись у входа в шатёр. — Тогда я пойду, пожалуй. Мне ещё полуденную службу организовать надо.

— Где будешь её проводить?

— Под ивой. Могучее древо, давно таких не видел.

— Да, мне оно напомнило о нашем деревенском дубе, — сказав это, Палёный расстроенно и с глубокой досадой вздохнул.

— Жаль, верно, — Ведун тоже вздохнул. Расстроенно и с досадой. Продолжил. — Столько лет тому дубу было... Ещё мой дед рассказывал, что часть Азары-матери сокрыта под его корой.

— Оказалось, там просто дерево, как и везде. И горит так же, как обычное дерево.

— Ну всё, парень, хорош хандрить. То дело былое. Иди, собирай свою эту штуковину. Я замолвлю за тебя словечко перед богиней.

Палёный слегка улыбнулся в ответ. И эта улыбка Ведуну показалась вовсе не улыбкой, а ироничной усмешкой человека, не верящего в то, что его молитвы слышат. Он уже очень давно не видел сына вождя на службах, в то время, как сам вождь являться на них стал куда чаще. Возможно, угроза вымирания племени заставляла Верина искать ответы там, где искать их он не привык, а может, он просит богиню дать ему сил пережить трагедию, или вождь показывает пример остальным — никто не знал точно. Даже Ведун.

Он ничего не стал добавлять, лишь ещё раз хлопнул парня по плечу и ушёл в сторону стремительно растущего лагеря.

Постой был окружён трёхметровым деревянным частоколом, возведённым, вероятно, одной из предыдущих экспедиций, дабы сокрыть от посторонних глаз то, что они хотели сокрыть. По той же причине, для Диких наличие частокола стало сюрпризом приятным и полезным. С северной же стороны постоя высилась десятиметровая барьерная стена, защищавшая форпост от дикой эмирры и порождаемых ею сполохов. По совокупности этих причин лагерь было решено разбить именно здесь, хоть и пришлось переплатить градоначальнику за столь удобное место.

Глядя на всюду суетящихся соплеменников, глаз Палёного зацепился за Торена и Ворена — братьев-близнецов, выгружавших из кузнеческой повозки наковальню, что давалось им с огромным трудом. Он вдруг захотел помочь, однако совершенно точно знал, что от помощи его они откажутся.

Рядом с ними, в десяти шагах, старая Марга собрала вокруг себя четырёх девочек восьми лет и тихо что-то им рассказывала, держа в руке длинный пучок шерсти или льна — Палёный не знал точно, поскольку в этом не разбирался. Потом она отходила к веретену, стоявшему в прядильной — широкой палатке с откинутым пологом — закрепляла пучок на прялке и начинала плести нить.

Девочки не особо внимательно её слушали, часто зевали, но не уходили. Потому что прекрасно знали — взрослые сразу же найдут им другое занятие. Мальчишкам тоже не дали долго бездельничать. Крон поймал их бегающими вокруг ивы, заставив разносить столы и лавки в то место, где вождь приказал организовать полевую кухню.

Все должны вносить свой вклад — так уж теперь в племени заведено.

Скульптор с невыговариваемым, по мнению Палёного, именем подкатил телегу с водружённой на неё деревянной статуей богини к иве. Статуя была высокой, с два человеческих роста. Вырезал Азару-мать он долго, начинал ещё в деревне, когда деревня ещё стояла. Спас её из пламени, рискуя и сам сгореть заживо, а заканчивал работу уже в дороге. И вот, наконец, закончил. Сегодняшняя служба будет проходить под Её взглядом.

Но Палёный всё равно не собирался на неё идти.

Остатки леденящего зимнего ветра пробрались ему под сюртук. Парень весь съёжился, поднял ворот повыше и поспешил к шатру.

Кирен и Бон — двое могучих мужчин, относившихся к нему не менее пренебрежительно, чем остальные в племени, услужливо отогнули пологи входа. Но не для того, чтобы впустить в шатёр парня — они выпускали Айру, дочь погибшего конюха, ведущую под узду двух рыжих коней.

— А, Палёный, — сухо бросила она, завидев сына вождя. — Наконец-то мои лошадки отдохнут от этой твоей штуковины.

Он ничего не сказал в ответ. Только с досадой взглянул на округлевший живот старой подруги. Айра этот взгляд заметила, отбросила белокурую косу за спину и фыркнула, на манер, как это делали её гнедые. Палёный хорошо помнил те дни, когда они вместе с ней бегали вокруг деревенского дуба, пытаясь дотянуться до цветастых ленточек, коими взрослые обвязывали его ветви по праздникам. Снимать их, правда, по окончании торжеств всегда забывали, а когда наступал очередной праздник, просто меняли ленты на новые.

С годами Айра становилась всё краше, выразительнее, и Палёный это замечал.

Возможно, если бы он не стал Палёным, она бы выбрала его, а не лучшего воина племени?

Сын вождя мотнул головой, прогоняя из мыслей то, что давно уже было упущено. Какой смысл об этом думать? А за Айру он искренне радовался. Вот только этот её взгляд — будто всё хорошее, что было в прошлом, в какой-то момент вспыхнуло, оставив после себя лишь горький, сухой пепел. Голубые глаза дочки погибшего конюха отдавали безразличием и пробирающим до костей холодом.

А Палёный хотел, чтобы она продолжала. Правильно. Пусть смотрит только так. Пусть зовёт Палёным. Пусть напоминает. У неё есть на это право. Право не прощать.

Она ушла, бормоча под нос что-то неразборчивое, но совершенно точно обращённое к Азаре-дитя. А Палёный хотел проводить её хотя бы взглядом, но не позволил себе это сделать и поспешил скрыться под пологом шатра.

Глава 3

Он ощутил, как по лбу стекает далеко уже не первая капелька пота и поспешил стереть её тыльной стороной ладони. Его сюртук валялся на столе, поверх чертежей, давно уже ненужных, ввиду окончания работ над деталями устройства, изображёнными на них. Краешек бумаги выглядывал из-под ткани, открывая часть замысловатого рисунка чего-то очень похожего на лодку. Рубахи навыпуск и подкатанных до локтя рукавов было уже недостаточно, чтобы царившая в шатре духота оставалась терпимой.

Палёный отвлёкся от осмотра швов воистину гигантского полотна, раскинутого не только по столу, но и по значительной части пола, прошёл к плетёной веревке, уходившей куда-то вверх, и потянул. Кусок ткани под потолком шатра свернулся в рулон, открыв вид на ясное, постепенно вечереющее небо, и заодно впуская внутрь свежий воздух.

— Вряд ли это поможет, Гел, — бросил светловолосый парень, занимавшийся тем же, чем и Палёный, сидя за столом на другом конце шатра.

Его полотно было чуть темнее, но не менее гигантским. Лёгкая, тонкая ткань скользила меж покрытых мозолями пальцев, иногда сжимавших её, чтобы проверить надёжность плетения нитей.

Будто бы выражая своё несогласие со словами товарища, Палёный обошёл повозку, стоявшую по центру шатра, взялся за ещё одну верёвку и открыл второе окно.

Не помогло. Прохладный воздух гулял поверху, не доходя до двух насквозь пропотевших парней, вынужденных работать в этих условиях, чтобы сохранить секрет их задумки.

— Будет ещё жарче, когда начнём разворачивать купола.

— А то я не знаю, Орв, — раздражённо ответил Палёный, после чего сжал кулаки, глубоко вздохнул и добавил:

— Извини. Просто устал с дороги. Так быстро лагерь мы ещё не ставили.

Орвин не держал обиды за внезапную вспышку друга и продолжал спокойно осматривать швы.

— Ну хоть бани в этом богиней забытом месте есть, — спокойно сказал он. — Не терпится уже закончить и смыть с себя всё это. К слову, Нателия с другими женщинами уже вернулась оттуда. Рассказала, когда ужин приносила. Говорит, место тихое, укромное. А вода ледяная. Не понимаю, как твой отец отпустил их туда. Да ещё и на чужой земле...

Палёный подошёл к столу, за которым работал Орвин и, аккуратно отодвинув полотно, присел на угол.

— Не переживай, Орв. Уж за кем, а за женщинами присматривают как следует. Не так много их у нас осталось.

Орвин отвлёкся от копания в складках ткани. Взгляд голубых глаз направился куда-то вперёд и в то же время в пустоту.

Сын вождя взгляд этот хорошо знал, поэтому дождался, пока друг закончит, и только тогда продолжил:

— Ну что, наслушался?

— Угу. Просто проверял, — с этими словами парень вернулся к работе с полотном, продолжая говорить:

— Вроде бы все наши на месте, но мне всё равно не по себе.

— Нателия не глупая, Орв. И до смешного осторожная.

Палёный усмехнулся, за что получил косой взгляд товарища, поэтому поспешил пояснить:

— Не будь она такой, то не выбрала бы самого дотошного парня в племени.

— Это я-то дотошный?

— Мы уже два раза проверяли полотно, а у нас ещё не готов раструб. На кой ты предложил снова этим заниматься? И не понимаю, зачем я тебя послушал.

— Ты сам откладывал проверку раструба на потом, Гел. Я здесь ни при чём. Торен сказал, что если и в этот раз ты покорёжишь корпус, то он лично отправит тебя в лоно богини и перековывать ничего больше не будет. Уверен, Ворен то же самое думает, просто молчит. Как и всегда.

— И тем не менее, они каждый раз помогают.

— Слово вождя — закон. У них нет выбора.

— Хочешь сказать, я навсегда останусь для них... Палёным?

Орвин ответить не успел, поскольку в этот момент земля под ногами вздрогнула, как от камнепада, отчего оба парня притихли и прислушались.

Палёный ощутил это уже в третий раз, и с каждым новым разом данный феномен интересовал его всё больше.

— Снова трясёт, — задумчиво сказал он. — Как будто гул из-под земли...

— Работать не мешает и ладно, — безразлично отмахнулся Орвин.

— И тебе не интересно, от чего это? Явление очень необычное.

— Эй, сосредоточься, Гел, — парень кивком указал на полотно, которым должен заниматься Палёный. — Если аманцы доберутся до острова раньше нас... Я должен обеспечить Нателии безопасность. А ещё не хочу всю жизнь быть бездомным бродягой.

— Да, неприятные реалии...

— Вот именно. У нас нет времени отвлекаться. Нужно закончить с Плавуном как можно скорее. Кстати, ты же не против, что я его так называю? Просто называть это прибором или устройством язык не поворачивается. Мы же столько времени и сил на него положили.

Палёный занял своё рабочее место, предварительно стерев со лба очередную партию щекочащих капелек пота, и ответил:

— Название подходящее. Я бы не сумел придумать лучше.

Орвин криво усмехнулся его словам:

— Ты так на все мои идеи реагируешь.

— Потому что они хорошие.

— Знаешь, от умнейшего человека в племени это звучит больше как издёвка, нежели похвала.

— Думаешь?

Орвин не ответил. Он вновь направил взгляд вникуда. На этот раз парень провёл в таком состоянии несколько больше времени. Настолько, что Палёный не дождался, когда он оттуда вернётся и спросил:

— Кого слушаешь, Орв?

— В данный момент — тебя, Гел.

— Не смешно.

— Я не шучу. В твоём сердце опять досада, — Орвин понимающе усмехнулся. — С Айрой пересёкся, да?

— Перестань это делать со мной, — в тоне голоса Палёного не слышалось раздражения. Скорее, он просил друга попридержать его вдохновение, поскольку в такие моменты ощущал себя перед ним совершенно безоружным и беспомощным. — Мне становится не по себе. Ты как будто знаешь больше, чем я сам.

— Нателия тоже вечно жалуется, — вновь усмехнулся Орвин. — Хоть её сердце я, порой, и не понимаю. Но такова моя доля, дружище. Богиня пожелала, чтобы я слышал сердца, вот и слушаю, — он чуть нахмурился и тихо добавил, — пока не засну.

Они продолжили работу в молчании.

Солнце опускалось всё ниже, темнота сгущалась, и вскоре Палёному пришлось отвлечься от полотна. Он прошёл к двум масляным лампам, висевшим на крючках, прибитых к опорному столбу шатра, и поднял перед собой ладонь. Сжал её в кулак, вытянув сложенные вместе средний и указательный. Поднёс их к фитилю.

Пахнуло озоном.

Меж пальцев на мгновение блеснула искра и погасла. Палёный нахмурился, глубоко вздохнул, чтобы унять дрожь и повторил жест. В этот раз искра была не одна. Послышался лёгкий треск, будто кто-то натирал кремень, а потом появился огонёк. Маленький и дрожащий, словно пламя свечи.

Парень поспешил поджечь им обе лампы, а затем встряхнул рукой, сразу же загасив сполох.

Он отнёс одну лампу к столу Орвина и тот коротко кивнул в благодарность. Однако Палёный почему-то не торопился возвращаться на своё рабочее место и задумчиво смотрел на пламя, запертое за стеклом.

— Я слышу, ты хочешь что-то спросить, — тихо сказал Орвин.

— Орв... Ты же слушал сердца тех аманцев у ворот, когда мы прибыли?

Казалось, Палёного что-то беспокоит, однако лучший друг пока не мог понять, что именно. Он ответил так, будто этого беспокойства не заметил:

— Да, те ещё типы. Их сердца гордые, высокомерные. Честно говоря, я уж думал, что будет драка. Настроены они были серьёзно. А что?

— Среди них был один мужик. Мне он показался...

— Пустым? — перебил его Орвин, будто прочитал мысли друга. — Я не видел его, но слышал. И его сердце...

— С ним что-то не так?

— Оно слишком тихое. Его стук едва различим, будто ему плевать на всё. Я слушал сердца вождей, воинов, Ведунов, женщин, детей, даже в звериных сердцах есть нечто, что можно понять, а тут — ничего, кроме... — он замолк, стараясь подобрать нужное слово.

— Значит, что-то всё-таки есть?

— Жажда, Гел. Это нехороший человек. С ним лучше не связываться. А почему он тебя так заинтересовал?

— Просто... Он мне показался странным, — Палёный хотел, но всё же не стал раскрывать свои мысли другу, потому что и сам до конца не понимал, а что именно он увидел в глазах того аманца по имени Хелгран. Однако же его взгляд твёрдо отпечатался в памяти парня и почему-то пугал.

— Не бери в голову, Гел. Ты постоянно отвлекаешься. Я хочу поскорее закончить с куполами и пойти в баню. Не хотелось бы задерживаться тут до ночи.

— Да. Наверное, ты прав. Я слишком много об этом думаю.

— Не понимаю, почему ты вообще об этом думаешь?

Палёный не ответил, а Орвин проводил его взглядом, пока друг не принялся проверять полотно. Что-то в биении сердца сына вождя его товарищу не нравилось, однако что именно понять у него пока не получалось.

Снаружи становилось всё темнее, воздух в шатре постепенно наполнялся прохладой, а также запахом дыма и жареного мяса.

— Всё. Тут я закончил, — бросил Палёный вскоре, потирая пальцами уставшие глаза.

Орвин осмотрел последний шов, после чего они принялись складывать полотна в стопки, а затем водрузили их на повозку.

— Об острове думаешь?

— Как ты всё время угадываешь, Орв? Ты же не мысли читаешь.

— Это не вдохновение. Просто я слишком хорошо тебя знаю, — с усмешкой ответил Орвин, а потом посерьёзнел, задумался и неожиданно сказал:

— Право дать имя неназванной земле принадлежит тому, кто первый на неё ступит. Как думаешь, кто из нас это будет? Твой отец?

— А ты бы хотел быть первым? — усмехнулся Палёный в ответ, однако вопрос его был скорее риторическим, что его понимающий больше остальных друг понял. — Мне, собственно, всё равно. Лишь бы племя обрело наконец дом.

— Слышу, что говоришь правду. Однако, умудряешься и врать одновременно. Тебе не всё равно.

— Я же просил прекратить.

— Ладно-ладно, не злись, — Орвин поднял ладони перед собой и улыбнулся. — Привычка у меня такая. И всё же... Все относятся к тебе так, как относятся.

— Да.

— И ты всё равно делаешь это для них. Не для себя.

— Верно.

— Почему?

— Потому что они заслуживают новый дом, — в голосе Палёного появилась некая усталость, и дальше обсуждать эту тему они не стали.

Орвин опустил взгляд в пол, а затем и вовсе прикрыл веки, будто находился в неком трансе. Его следующие слова были наполнены беспокойством.

— Кирен недоволен решением вождя сюда прийти. Он старается угомонить сердце, но у него это плохо получается. За семью боится. Да и не один он такой. Они стараются никому не показывать свои сомнения, однако...

— Ты всё равно их слышишь.

Орвин пару мгновений молчал, будто решал, стоит ли говорить то, что ему хотелось сказать, а потом всё же ответил:

— Вождь поставил всё на твою задумку, вместо того, чтобы построить новый дом.

— Дом? Где, Орв? Где нам будут рады? В степях на востоке свои законы, там с чужаками разговор короткий, а нас слишком мало. С южанами — сам видел... Ни один аманский род не примет к себе беженцев с диких земель. А без родового имени ты там — никто. Строить поселение с нуля в диких землях, когда луносвет нам брать больше негде — самоубийство. Других деревень больше нет, союзников — тоже. Так что нам ещё оставалось делать?

— Говорят, на западе, за морем, есть остров. Не какой-то там парящий, а самый обыкновенный. Добраться туда было бы куда проще, чем...

— Не веришь, что моё изобретение сработает? — поднял бровь Палёный. — Тогда зачем помогаешь?

— Я не говорил, что не верю. Азара-мать, Гел, делать мне больше нечего, как тратить столько времени на бесполезные затеи. А некоторые в племени считают её именно такой. Хоть ничего о ней и не знают.

— И всё же ты не веришь.

— Как и ты, — резче, чем планировал ответил Орвин, однако тон сбавлять не стал. — Слышу в твоём сердце сомнения всякий раз, когда мы работаем над Плавуном. Если не уверен, тогда зачем это всё?!

Он смотрел на друга взглядом, который требовал... Нет, просил хоть какой-то уверенности, доказательств того, что всё не напрасно. Что племя выживет, что его Нателия будет в безопасности. Однако Палёный этого дать не мог. И Орвин это понимал, как никто другой.

И всё же он смягчился, когда осознал, что своим напором подточил и без того шаткую веру в себя товарища.

— Извини, Гел. Просто... Что будет с племенем, если мы вдруг провалимся?

В тот момент Орвин увидел тлеющую искру надежды в глазах друга.

Палёный ответил так, как говорил отец:

— Не провалимся. Не должны.

Глава 4

Той ночью впервые за долгое время можно было хоть ненадолго расслабиться. Не потому что племя наконец-то добралось до форпоста — угроз хватало и здесь. Отсутствие необходимости постоянно бдить над потоками дикой эмирры, на случай, если она приблизится к лагерю, снимало с вдохновенных часть обязанностей по поддержанию безопасности. За время путешествия по диким землям сполохи не раз возникали совсем рядом с местами ночёвки, даже повредили часть снаряжения — одну из повозок подкинуло метров на пять вверх, после чего она чуть не развалилась. Несмотря на сохранившийся каркас, её все равно пришлось бросить прямо там, поскольку чинить повреждённую ходовую часть было нечем. Вождь потом долго отчитывал вдохновенных, стоявших той ночью в карауле за то, что не заметили подкравшуюся к лагерю эмирру до того, как она стала сполохом. Благо, тогда никто не погиб.

Но здесь, за барьерными стенами, пусть и ненадёжными, местами с прорехами в отсеках для луносвета, можно было не думать о вездесущей невидимой угрозе, покрывавшей земли буквально всюду.

Несмотря на это, Палёный не спал. На него свалилась вся накопленная за длительное путешествие усталость, а его глаза слипались, но сон всё не шёл.

Он не стал закрывать окна на ночь, лежал на спине и смотрел на звёзды, переливающиеся, словно крошечные тлеющие угольки. Во всяком случае, ему они казались именно угольками и ничем иным. А когда тент шатра захлопал под натиском лёгкого, но настойчивого ветра, Палёному вдруг представилось, как небесные угольки вспыхивают от этого воздушного потока, бросая пламя буквально всюду.

По коже пробежали мурашки.

Сын вождя перевернулся набок и натянул покрывало повыше, до плеч, будто прятался от этого воображаемого огня. Взгляд его скользнул по повозке, нагруженной самыми разными деталями Плавуна. В основном это были части «корыта», как его называл он сам, пока не собранные в цельный каркас, ведь Торен и Ворен изготовили ещё далеко не всё, что требовалось. Рядом, аккуратно сложенные в большие стопки, лежали полотна, а также многочисленные связки канатов, сплетённых особым способом старой Маргой.

В отличие от остальных, швея охотно помогала и не задавала лишних вопросов, комментируя очередную просьбу всегда одинаково: «Надо так надо». Помимо прочего, среди деталей выделялся напоминающий трезубец раструб. Только колья этого трезубца были широкими, с небольшой дымоход, трубами, оконечности которых разнесены друг от друга на равное расстояние. По два метра на секцию и ещё два в высоту. И потому раструб занимал значительную часть повозки.

От этого вида в голове Палёного вспыхнула уже привычная мысль, терзающая его с тех самых пор, как он решился предложить свою идею вождю: «Я должен закончить любой ценой». Отец взглянул тогда на него строго, с непонятной сыну злостью, но, к его же удивлению, согласился. Возможно, хотел преподать урок? Ценой безопасности племени? Нет. Отец бы так не поступил. Так что же тогда это было? Почему он согласился?

Из мыслей его вывел не звук, не отблеск факела караульных, патрулирующих лагерь. Нет, это было нечто, что аккуратно касалось его нутра. Будто невидимое щупальце, решившее проверить, на месте ли эмирра вдохновенного парня. Кто-то изучал его эмирровый след. Следил за ним.

Палёный вскочил. Сбросил покрывало и присел на край раскладного ложа. Потом прислушался к ощущениям.

Вдохновенные. Такие же, как он. Много. Не так много, как было раньше, и всё же племя оставалось сильным, а тех, в кого богиня вдохнула свой дар теперь было даже больше, чем людей этим даром обделённых. В таком количестве эмирровых следов было невозможно разобрать, кто конкретно им так интересуется сейчас.

Возможно, отец? Нет. Лишь однажды он заинтересовался даром сына. На тридцатый день после трагедии, в которой вождь потерял дочь и жену. Отскорбев ровно столько, сколько наказала в заветах богиня. Он подошёл к своему отпрыску и взглянул ему в глаза так, как никогда прежде не смотрел. Тяжело, с запрятанным где-то глубоко гневом — так напуганному мальчику тогда показалось. Отец положил руку ему на плечо и будто бы стал искать в эмирровом следе сына нечто, чего там не нашёл. А потом начал учить терпению, сдержанности. Учил, как никогда не выпускать гнев, агрессию, не давать волю злости.

Палёный навсегда запомнил те уроки, как запомнил и неукротимое буйство эмирры отца. Следа, который он впредь никогда не ощущал, и даже не пытался к нему тянуться. Но сейчас, щупальце, с интересом изучавшее его собственный эмирровый след, было не похоже на отцовское.

От этой мысли Палёного пробрали мурашки. Он не умел узнавать каждого вдохновенного племени, в отличие от тех, кого ставили в караул, и мысленно стал перебирать варианты того, кто это мог бы быть.

А если не из племени?

Нет, шатёр стоит ровно в центре лагеря. Место постоя большое, не меньше двух сотен метров в диаметре. С такого расстояния вряд ли можно «прощупать» вдохновенного. Лагерь патрулируют караульные. Даже если кто-то чужой пробрался внутрь, его след бы уже учуяли. Значит, кто-то из своих.

Орвин? Сомнительно. Он слушает сердца, это даёт ему куда больше информации о людях. И засечь его вдохновение невозможно. К тому же, ночью Орвин предпочитает спать, чтобы хоть временно не слышать.

Тогда кто?

Деревянный каркас раскладного ложа протяжно скрипнул, когда Палёный вставал. Он уже потянулся к потухшей масляной лампе, стоявшей на полу у изголовья, но передумал. Закатал рукава ночной рубахи, прикрыл веки и глубоко вздохнул, будто собирался с силами. Потом вытянул руку перед собой на уровне живота ладонью вверх. Пальцы его задрожали, когда послышался звук вырывающихся прямо из воздуха искр, и парень весь напрягся, изо всех сил стараясь унять эту дрожь. Он делал это тысячу раз и прекрасно управлялся с огнём, однако каждый раз его нутро предательски сжималось, а сердце ускоряло ритм, словно происходит нечто неестественное, опасное. Несмотря на это, Палёный усердно старался держать контроль, практиковался упорно и много, в глубине души опасаясь того момента, когда понадобится нечто большее, чем маленький огонёк. Огонёк, зажёгшийся сейчас в его ладони.

Он прошёл вдоль повозки, освещая себе путь дрожащим пламенем, и бросил мимолётный взгляд на аккуратно уложенные в ней части Плавуна. Затем посмотрел наверх, туда, где под потолком шатра переливалось звёздами ночное небо. Сын вождя по-прежнему ощущал на себе чьё-то дотошное щупальце, но к этому ощущению добавилось нечто ещё. Густой, вязкий, насыщенный запах озона с нотками режущей нос пыли. Так пахнет эмирра. Не людская, таящаяся в нутре вдохновенных, а грязная, покрывающая просторы всего мира, дикая.

— Что за... — тихо шепнул Палёный, а потом по его спине пробежали мурашки.

Он ощутил сполох. Совсем рядом, совершенно точно в пределах лагеря.

Сразу за этим начались крики. Неразборчивые, много. Люди кричали коротко, будто отдавали какие-то команды, а невидимое щупальце внезапно отпустило его нутро.

Палёный поспешил к выходу, продолжая освещать себе путь маленьким огоньком, лежащем на его ладони. Не успел он покинуть шатёр, как к крикам добавился высокий металлический звон — караульные били тревогу.

«Значит, не ошибся», — подумалось ему.

Дикая эмирра каким-то одной богине ведомым образом прошла барьерные стены и была уже в лагере. Он быстро встряхнул рукой, чтобы загасить пламя — не хватало ещё, чтобы её притянуло к шатру. Потом перешёл на бег и через пару мгновений оказался снаружи.

Воздух гудел и трещал от напряжения. В носу моментально начало свербить, будто вдохнул песка. Торен и Ворен суетились вокруг кузнечной палатки, спеша загасить все факелы поблизости — первое правило диких земель: не дай сполохам добраться до огня, иначе будет худо.

Люди действовали быстро, слаженно. Мужики повыбегали из палаток едва ли не в чём мать родила, а женщин видно не было — берегли, прятали, ведь не так много их в племени осталось.

Все бежали в сторону места, где постой огораживался от диких земель барьерной стеной, с противоположной стороны шатра. Палёный рванул следом, даже не подумав вернуться и хотя бы надеть сапоги. Он бежал по примятой траве, потом по свежевыкошенной тропе, где обрезанные почти под корень стебли кололи ступни, но парень не обращал внимания на боль.

В голове крутилась лишь одна мысль: «Нужно помочь!»

В какой-то момент он оступился, зацепившись ногой о собственную штанину, и упал наземь. Пробегавшие мимо него мясник Герен и его сын Крах лишь мельком взглянули на валяющегося парня и, признав в нём Палёного, побежали дальше. Пятнадцатилетний Крах было хотел помочь ему подняться, однако отец потянул его за плечо со словами:

— Он справится, идём. Нужно стеречь животину!

Палёному захотелось грязно выругаться на свою неосторожность, но он сдержался, потому что отец учил его этой сдержанности.

Затем он резко поднялся и побежал следом за мясником.

В темноте ночи было непонятно, что происходит. Впереди виднелась лишь тёмная десятиметровая громада барьерной стены и едва различимые силуэты палаток, подсвеченные звёздами. Луна сегодня не взошла, и потому стояла почти кромешная темнота.

Палёный обратил внимание на то, что свечения барьерной стены тоже нет. Но только в том участке, где она проходила вдоль постоя.

Вот и причина суматохи. Либо к форпосту принесло большой поток эмирры, либо кристаллов на этом участке стены было слишком мало, чтобы обеспечить надёжный барьер. А возможно, и то и другое сразу.

Размышлять об этом не имело смысла. Всё уже случилось, и теперь нужно постараться сдержать буйство божественной длани.

По обе стороны тропы шелестела высокая поросль травы, стебли которой метались и качались под натиском взявшегося не пойми откуда ветра, напоминая морскую волну. Мясник и его сын почти сразу пропали из виду. Возможно, свернули на другую тропу. Ту, что ведёт к курятнику.

Палёный бежал по ощущениям, туда, где совершенно точно буйствовал сполох. А потом он увидел вспышку.

Всё вокруг озарилось белоснежным светом, будто одновременно, всего на мгновение, зажглись и погасли тысячи свечей. Затем это повторилось. Второй, третий, четвёртый раз. Хаотично, без какого-либо ритма. Однако Палёный с каждой новой вспышкой начинал видеть всё больше. Ему удалось засечь сперва место, где эти вспышки происходят, а потом и сам их источник. У палатки вождя. Там, где уже собралась толпа мужиков, безрезультатно пытавшихся совладать со стихией.

Палёный ощущал сполох всем своим нутром, но не мог его увидеть, лишь то, что он порождает. Хаотичные линии молний, появляющиеся из некой точки в пространстве прямо у земли. Молнии били во все стороны, словно отгоняли любого, кто попытается приблизиться к сполоху. Один такой разряд ударил в палатку неподалёку, после чего по её пологу занялся огонь.

Часть мужиков сразу же бросилась его тушить, а остальные продолжали неуверенно топтаться на месте, не зная, как подобраться к напасти. А подобраться было надо.

Сын вождя облегчённо выдохнул, когда в свете очередной вспышки среди остальных заметил фигуру отца.

На нём был неизменный белый с позолотой жилет, сшитый для него когда-то давно супругой. Вероятно, он так и не отошёл ко сну, ведь помимо жилета на вожде присутствовала рубашка, штаны и высокие, почти до колена, сапоги. Верин раздавал какие-то команды, а мужики один за другим разбегались, выполняя указания.

— Палёный? Ты на кой сюда прибежал?! — рявкнул здоровяк Кирен, стороживший днём шатёр.

Лицо его покрывал пот, а тёмные пряди волос прилипли ко лбу. Палёный рассмотрел это, когда между ними прошла очередная молния. В этот раз она протянулась куда дальше, чем прежде, норовя подобраться к поросли травы. Этого допустить было нельзя.

— Вали отсюда, пацан, пока ещё больше сполохов к тебе не притянулось!

— Кирен! — крикнул ему стоявший неподалёку Верин Дрег. — Брось эти суеверия, нам нужны все! Найди Крона, Ведун обязан быть здесь!

Тот недовольно нахмурился, но воле вождя подчинился и направился в сторону ивы, зыркнув на Палёного с прищуром, когда пробегал мимо него.

Шестеро мужчин окружили точку, откуда во все стороны продолжали разноситься неровные, рваные линии молний, каждая из которых норовила что-нибудь поджечь или того хуже — попасть в кого-то из людей.

Светловолосый Бон, одетый в одни лишь просторные шаровары, набрался смелости и попытался приблизиться к сполоху. Он сделал осторожный шаг вперёд, выставив перед собой ладонь. Затем второй, третий.

Следующая молния протянулась к нему так, словно сполох защищался, не позволяя никому к себе приблизиться. Каким-то чудом Бон сумел вовремя пригнуться и заряд рассёк пространство там, где мгновение назад была его грудь. В этот раз молния не погасла в ту же секунду. Она прошла дальше, к барьерной стене. Следом послышался треск, будто в холодный серый камень вонзили гигантскую кирку, а затем по лагерю разнёсся грохот. Стена буквально взорвалась в том месте, куда вошёл заряд, камни разлетелись в стороны мелкой галькой, норовя задеть любого, кто встретится на пути. Потерявшая часть нижних рядов кладка стала осыпаться сама собой. Поднялся жуткий грохот, а взявшийся не пойми откуда шквальный ветер только усиливал этот шум.

— Проклятье! — рыкнул отбежавший подальше от стены Бон. — Как к нему подобраться?

Вождь не стал ничего выдумывать. Отвечать на вопрос тоже не стал. Он выпрямился, сжал кулаки и уверенным шагом пошёл к сполоху, игнорируя смертоносные вспышки.

Палёный знал этот его взгляд — с таким взглядом отец принимал самые трудные решения, бросался в огонь и в бой. Он промолчал, потому что вождя уже окликнули другие.

— Верин, ты что творишь? — сквозь ветер заорал подоспевший Крон, на ходу затягивая кожаный ремень поверх серой рясы.

Тот не ответил и продолжил идти, протянув ладонь к пустоте, наполненной дикой эмиррой. Молния прошла совсем рядом с ним, ударив в палатку, которую другие только что потушили. Затем тонкая линия света изогнулась и всё же коснулась вождя, скользнув по груди. Верина отбросило назад, словно куклу, и Палёный рванул к нему.

Вождь распластался на земле и глухо зарычал:

— Проклятье!

Затем лёг набок и попытался подняться. Сын добежал до него первым и помог встать, держа под локоть.

— Пап, ты как? — Палёный старался сохранять спокойствие в голосе, как учил отец, однако это у него выходило не очень убедительно.

— Не убило и ладно, — ответил Верин, а затем посмотрел на обгоревшую прогалину в жилете и как-то несвойственно ему нахмурился.

Палёный тоже посмотрел, но говорить ничего не стал. Он понимал.

— Ты в лоно богини решил отправиться раньше времени? — спросил добежавший до них Ведун. — Здесь луносвет нужен!

— Нет. Надо беречь запасы, на случай если... — Верин не договорил и бросил мимолётный, неосознанный взгляд на сына, а затем резко сменил тему. — Крон, тебе есть что поведать нам?

Нельзя терять лицо. К этому моменту к ним подоспели ещё четверо, в том числе Кирен и Бон.

— Не знаю, вождь, — ответил Ведун. — Никаких знаков не было. Думается мне, это испытание богини.

— Очередное? — с нескрываемым скепсисом поинтересовался Кирен. — Сколько уже можно? Ты уверен, что правильно всё понимаешь, Крон?

В этот момент послышался новый грохот — очередная молния ударила в стену и вокруг разлетелась мелкая галька. Все лишь прикрыли лица ладонями, но с места не сдвинулись.

— Сейчас не время, — Верин посмотрел на Кирена строго, с приказом в глазах, и тот отступил, скрипнув зубами.

Вождь продолжил:

— Сильный сполох, но мы и не с такими справлялись. Нужно как-то пробиться к нему. И лучше никому больше сюда не приближаться. Бон, оповести остальных, чтобы не совались к нам. Если кто боится — успокой. Скажи, у нас всё под контролем. И надень уже что-нибудь.

— Да, вождь, — с этими словами одетый в одни шаровары мужчина удалился.

— Вы, — Верин обратился к двум мужам, имена которых Палёный не помнил, — найдите градоначальника. Кто знает, где его искать среди ночи. Разделитесь, так будет быстрее. Сообщите о прорыве стены.

Те кивнули, давая понять, что приказ поняли и тоже убежали.

— Что будем делать, вождь? — хрипло поинтересовался Кирен, невольно пригнувшись, когда неподалёку вновь пронеслась очередная молния. — Может, водой его? Как тот, что Палёный тогда устроил.

В этот момент сын вождя сжал в кулаки обезображенные ожогами ладони, а затем прикрыл веки и стал глубоко дышать, чтобы успокоиться. Он промолчал.

— У тебя что, совсем мозгов нет? — ответил Кирену Крон. — Это ж не огонь! Такой здоровый, а мыслишь, как пацан недалёкий.

Палёному показалось, что Ведун намеренно его защищает, и ощутил стыд. Однако Крона он поддержал, сказав:

— Всё верно. От воды только хуже будет.

Внезапно яростный ветер подул вновь, растрепав тёмные локоны парня и бросив в лицо мелкие крупицы земли, отчего ему пришлось прикрыться рукой. По телу прошла волна мурашек, но не от мерзкого скрежета песка на зубах. Он ощутил густой запах озона с нотками пыли и обернулся туда, куда обернуться ему подсказало нутро. Все присутствующие сделали то же самое, поскольку и они это ощутили.

Барьерная стена уходила на добрую сотню метров на север, до частокола, окружавшего лагерь. Дальше уже шли жилые дома местных. И в том месте, где заканчивалась территория постоя, серый камень стен стал озаряться алым свечением, исходившим откуда-то снизу. С такого расстояния не было видно, откуда именно, но суть явления все уже осознали. Ещё один сполох.

Вновь зазвучал сигнальный колокол — караульные тоже почуяли.

— Проклятье, — рыкнул Кирен себе под нос.

— Азара-мать... — сжав зубы, процедил Верин Дрег.

— Вот сука! — выругался Ведун, за что поймал удивлённые взгляды всех троих соплеменников. — Что? Богиня задолжала нам своей милости — стерпит.

Вождь нахмурился внезапному порыву Крона, однако и сам ощущал бурлящую злость, затаившуюся в груди. Но выпустить себе её позволить не мог и потому спокойно сказал:

— Кирен, Крон — вы займётесь этим, с молниями, — и будто протестуя его словам, очередной разряд ударил в землю рядом с ним, осыпав всё вокруг сырым грунтом.

Верин Дрег не шелохнулся.

— Сделаем, — кивнул Ведун.

— Я пойду помогу там, найду кого-нибудь по пути себе в помощь, — продолжал говорить вождь. — А ты... — он обратился к Палёному.

— Отец, я пойду с тобой. Ты еле на ногах стоишь.

— Нет, — Верин чуть пошатнулся, но быстро взял себя в руки. — Помоги им здесь. Но не суйся к сполоху, ты нужен, чтобы попасть на остров.

— Тогда пусть отправляется в свой шатёр, там безопаснее, — встрял Кирен.

Вождь нахмурился на пару мгновений, будто бы данная мысль была действительно лучшим решением. Ясное дело, суеверный Кирен просто хотел поскорее избавиться от Палёного, однако и доля правды в его словах присутствовала. Верин мотнул головой, чтобы отбросить сомнения, а заодно унять головокружение, вызванное пойманной им недавно молнией.

— Сын, — обратился он к парню, положив ладонь ему на плечо, словно хотел поддержать.

И всё же в его взгляде этой поддержки Палёный не увидел. Лишь тень сомнения и спрятанный где-то глубоко гнев. Следующие слова отца показались ему очередным уроком.

— Без тебя они не справятся.

Палёный заметил, как в этот момент Кирен закатил глаза.

— Не слушай, что говорят другие, — продолжал Верин так, будто затылком заметил этот пренебрежительный жест. — Ты — Дрег. Покажи, что достоин этого имени.

— Да, отец.

Услышав эти слова, вождь сразу же отпустил его плечо и ушёл в сторону постепенно разраставшегося алого сияния на окраине постоя.

— Ну, что делать будем? — поинтересовался Крон, когда все трое обернулись к продолжающему бушевать сполоху.

— Мне нужно вернуться в шатёр, — задумчиво проговорил Палёный, после чего развернулся и уже намеревался уйти, когда услышал наполненные презрением слова Кирена:

— Скатертью дорога.

Парень остановился и, не оборачиваясь, тихо бросил через плечо:

— Сдержите сполох любыми средствами до моего возвращения.

— Так и скажи, что струсил. Как и всегда...

— Замолчи, Кирен, — одёрнул его Крон, а затем крикнул удаляющемуся Палёному. — У умнейшего человека в племени наверняка есть план, верно же?

Он не остановился и ответил себе под нос:

— Да. У меня есть план.

Глава 5

Порывистый ветер, пришедший с дикой земли, дул ему в спину и пробирал до мурашек.

«Не забыть сюртук, — подумал Палёный, а затем добавил, когда нечто острое больно кольнуло ступню, — и сапоги.»

Были и другие мысли, мельтешившие в голове, пока мимо проносились палатка за палаткой.

Должно быть, всё случилось как раз из-за ветра. Северный, сильный. Подхватил случайный поток эмирры и принёс его прямо к форпосту. Всё логично, но вот чтобы появилось сразу два сполоха... Сколько же там эмирры?

И словно услышав этот немой вопрос, позади вспыхнула очередная молния, протянувшаяся на этот раз к небу. Весь лагерь это увидел.

— Там же палатка вождя! — послышалось откуда-то справа. — Надо помочь! Я пошёл.

— Куда ты суёшься, Бадэй? — кричала его жена. — Ты же не вдохновенный!

— И что, Вана? Все должны вносить свой вклад. А если там раненые?

Мысль пришла неожиданно, и Палёный побежал на голоса. Он вынырнул из темноты к продолжающей спорить паре, и те пошатнулись, едва его завидев.

— Палёный... — шепнула черноволосая Вана, а затем схватила мужа за рукав старой фуфайки и отошла ему за спину, будто пыталась спрятаться от внезапно появившегося соплеменника.

— Чего тебе? — сухо спросил гончар Бадэй.

— У северной части постоя появился ещё один сполох. Отец отправился к нему один. Он ранен... возможно. Если хочешь помочь — иди туда. А мы с Ведуном разберёмся здесь, — он мотнул головой в сторону зарева, отбрасываемого молниями.

— Два?.. — недоверчиво прищурился мужчина.

— Верно, — подтвердил Палёный, собираясь бежать дальше, но остановился, припомнив слова отца и добавил, — но сперва отведи Вану к иве. Думаю, там собрались уже все женщины. Там безопасно.

— Если вождь ранен...

— Ты прав, — перебил его парень. — Но в первую очередь — женщины, ибо...

— ...не так много их у нас осталось, — закончил за него Бадэй.

А Вана сжала рукав его фуфайки сильнее, поняв, что её мужчина всё равно пойдёт.

Были и другие голоса. И все произносили одни и те же слова. Так случалось каждый раз, когда гнев богини постигал племя. Палёный не обращал на них внимания. Он и сам не понимал, почему вдруг решил вмешаться в тот спор. Возможно, чтобы успокоить тех двоих, а может, побоялся, что отец никого не найдёт в подмогу.

Сын вождя отбросил бесполезные размышления и вернулся к насущным проблемам. Ему нужно было отыскать того, кто точно согласится помочь. И потому направился он не к шатру.

Палатка Орвина сильно выделялась на фоне остальных. Она была обвешана пучками засушенных луговых трав, венками из цветов, подвязанными к кисточкам полога тоненькими верёвочками. Верёвочки эти имели знакомое сыну вождя плетение — работа старой Марги.

Палёный быстро сообразил, что Орвина здесь нет — эмирровый след товарища не ощущался. Но ощущался другой, и потому он позвал:

— Нателия!

Полог треугольного входа в палатку откинулся в ту же секунду, будто парня ожидали. Ему нечасто доводилось с ней общаться. Несмотря на то, что её жених был его лучшим другом, Нателия Палёного недолюбливала и относилась к нему с подозрением. Впрочем, как и все в племени.

— Палёный? — сияющие мятной зеленцой глаза девушки расширились, выражая её искреннее удивление его визиту.

Она беспокойно осмотрелась по сторонам, словно ожидала увидеть кого-то ещё. Потом нахмурила усыпанный веснушками носик и отбросила со лба рыжую прядь коротко остриженных волос.

— Ты чего тут? — тон голоса девушки не был дружелюбным.

— Мне нужен Орвин. Где он?

— У шатра, конечно же, — она говорила так, будто это очевидно, а её следующие слова просквозили некой обидой. — Защищает эту вашу штуку. А почему ты не там?

— Проклятье. Мог бы догадаться... — сквозь зубы процедил Палёный, мысленно выругав себя за потерянное время.

— Что вообще происходит? Весь лагерь на ушах стоит.

— Не переживай. Всё под контролем. Однако... — в его голове возник вопрос, и он его задал. — Почему Орвин не отвёл тебя к иве? — и тут же пожалел об этом, осознав, что это ещё аукнется. Но не ему, а Орвину.

— Не знаю. Его спроси, — коротко отрезала Нателия, нервно сжимая подол белоснежного ночного платья.

— Я должен бежать. Спасибо.

Он хотел поскорее уйти, но остановился и, сам не понимая почему, сказал:

— Я могу проводить тебя до безопасного места, — в этот момент парень заметил вспыхнувшее во взгляде Нателии возмущение. Будто он не имел права говорить такое.

Несмотря на это, Палёный продолжил, мысленно проваливаясь сквозь землю:

— Здесь, конечно, тоже безопасно. Не будь это так, Орвин бы не ушёл. И всё же, тебе лучше быть вместе с другими жен...

— Не старайся, — сухо прервала его она. — Сама дойду. А как найдёшь его, передай это.

С этими словами Нателия взмахнула перед собой ладонью, словно встряхивала невидимую тряпку, а когда её рука остановилась, меж пальцев девушки появилась засохшая чёрная роза, источающая аромат озона.

— Зачем это? — нахмурился Палёный, принимая цветок.

— Просто отдай ему и всё тут. Чего вопросы задаёшь? Иди уже, забери тебя Азара-старуха!

Он ушёл. Потому что хотел поскорее закончить этот разговор и не понимал, для чего вообще его начал. А ещё потому что голос Нателии прозвучал так, будто за неподчинением последует немедленное наказание. Поэтому сын вождя подчинился.

***

Палёный откинул полог шатра и шагнул внутрь.

Даже после тусклого света одних лишь звёзд снаружи темнота здесь казалась почти непроглядной. Только слабое голубоватое сияние блуждало где-то между ящиками и грудами накрытых полотном деталей. Кто-то шумно копошился в дальнем углу.

— Азара-мать тебя дери, Гел! — тут же раздался голос Орвина. — Где тебя носит?

Силуэт светловолосого парня в рубахе и расстёгнутой кожаной жилетке показался в темноте. Он шагнул вперёд, к их «складу» запчастей, а по факту — мусорке, куда они скидывали всё, что сломалось в процессе сборки Плавуна, а также просто не пригодилось, но, возможно, пригодится потом.

Что-то глухо стукнуло о деревянную стенку ящика.

— Да чтоб его! Прямо мизинцем.

Палёный подошёл к присевшему у коробок товарищу ближе, не вполне понимая, чем он там занимается. И тут же получил ответ, когда Орвин спросил:

— Ты фонарь забрал?

— Нет.

— Тогда куда он делся? В последний раз лежал тут.

Орвин выпрямился из-за штабеля ящиков. В одной руке он держал кристалл луносвета, озарявший его лицо тусклым голубым светом. В глазах парня, обычно спокойных, сейчас читалось откровенное раздражение.

— Я же его точно оставлял здесь, — буркнул Орвин и снова полез между ящиками. — Если кто-то спёр фонарь, клянусь богиней, я лично...

Палёный ничего не ответил. Он отошёл к сваленным у входа мешкам и не глядя сунул руку в один из них. Пальцы ощутили знакомую текстуру металлического каркаса.

— Да где же...

— Нашёл, — перебил Палёный.

Он вытащил из мешка увесистый металлический фонарь и стряхнул с него пыль. Каркас его был собран из потемневших стальных полос, а спереди крепилась круглая прозрачная линза размером с ладонь. Внутри вместо ёмкости для масла виднелся некий крепёж. Стоило вставить туда луносвет, и линза усиливала сияние кристалла во много раз, собирая рассеянные лучи в одну точку.

— Слава богине, — облегчённо выдохнул Орвин. — А я уж решил, что его кто-то утащил.

— С чего бы? — с этими словами Палёный провёл большим пальцем по странному сегментированному на кольца стеклу, стирая с него пыль. — Здесь все свои, никто не стал бы воровать.

Таких линз в племени было всего три. Они нашли их в руинах Древних неподалёку от деревни — среди обвалившихся каменных стен, сгнивших добрую сотню лет назад труб и проржавевших механизмов, назначение которых давно уже никто не понимал. В те времена, когда деревня ещё стояла. Почти все немногочисленные находки Палёный разобрал на детали: что-то отдал кузнецам Торену и Ворену, поскольку некоторые металлы Древних особо ценились, ввиду их уникальных свойств; а что-то оставил себе — линзы, из которых получилась пара фонарей, ставших полезным инструментом в моменты, когда огонь разжигать нельзя.

Палёный передал фонарь Орвину. Тот вставил кристалл в гнездо и защёлкнул крышку. Голубоватый луч разрезал темноту шатра, выхватывая из мрака ящики, инструменты и покоящиеся на повозке детали Плавуна.

Орвин сперва прищурился от яркого света, а когда зрение к нему привыкло, недовольно взглянул на Палёного. Тот тоже щурился.

— Где тебя носило? — коротко спросил он, оставив фонарь на столе, где они несколько часов назад проверяли полотно.

— Помогал остальным.

— А это... — Орвин обратил внимание на засохшую розу в руке друга.

Палёный подошёл ближе и протянул цветок, который уже не пах озоном. Казалось, от него вообще не исходило никаких ароматов, хотя запахи от пучков из трав на палатке Нателии порой доходили даже до шатра.

— Я искал тебя и встретил её. Кажется, она была чем-то недовольна.

Орвин как-то обеспокоенно хмыкнул, покручивая цветок меж пальцев за стебель.

— Недовольна — это мягко сказано, — буркнул он себе под нос. — Вот только знать бы чем...

— Может, тем, что ты не отвёл её к складу луносвета у ивы?

— Она сказала, что сама дойдёт, если станет опасно. И отправила меня сюда. Это её слова.

— И ты, разумеется, её послушался.

— А что, не надо было? — казалось, Орвин действительно хотел знать ответ на свой вопрос.

Сын вождя иронично усмехнулся недалёкости друга и сказал:

— Богиня одарила тебя способностью слышать всё, что у людей на душе, но, видимо, забрала нечто другое.

Орвин недовольно хмыкнул, небрежно кинул розу на стол и вернулся к ящикам. Недолго там порывшись, он достал какой-то инструмент, покрутил в руках и тут же бросил обратно. Палёный не понял, зачем он это сделал.

— У тебя, видимо, тоже, — с ноткой обиды сказал Орвин.

— Ты о чём?

— Я про память. Мы же договаривались — нельзя оставлять шатёр без присмотра. Никогда.

Палёный устало потёр переносицу, в моменте ощутив, как его резко накрыла сонливость. И где она была, когда нужно было спать? Как же не вовремя.

Он мотнул головой, пару раз зажмурился, чтобы глаза не слипались, и принялся защищаться.

— Там барьеры не устояли. Отцу нужна была помощь, — Палёный намеренно умолчал о незнакомце, интересовавшемся его эмирровым следом.

А ещё не знал, как подступиться к другу с новой задумкой. Он наверняка будет против, но выполнить поручение отца казалось сейчас важнее, чем добраться до парящего острова.

— А если бы сполох пришёл сюда? — не унимался Орвин.

— Но не пришёл же.

— Азара-мать, Гел! Ты говоришь так, будто от Плавуна не зависит судьба племени. Ведёшь себя безрассудно!

Орвин приблизился к повозке и провёл ладонью по укрытому тканью борту.

— Мы должны быть здесь. Работать...

Он не договорил и понурой походкой направился к столу, где присел на стоявший подле него табурет. Скользнул усталым взглядом к деталям Плавуна.

Палёный тоже присел. Точнее, буквально свалился на раскладное ложе, а пружины тихо скрипнули под его весом. И тоже посмотрел на повозку.

Некоторое время слышался лишь отдалённый треск молний, с которыми Кирен и Крон, вероятно, до сих пор пытались совладать, а также гулкие хлопки тента шатра, вздымаемого резкими порывами ветра. Криков людей больше не было слышно. Нахлынувшая на племя паника стихла так же быстро, как и началась — все знали, что делать в таких случаях. Оставалось лишь погасить сполохи.

— Орв.

В тот момент парень застёгивал жилет на блестящие в свете фонаря серебристые пуговицы и, не отрываясь от дела, ответил:

— Что?

Палёный сцепил пальцы в замок и несколько секунд смотрел себе под ноги. Затем тихо спросил:

— Как думаешь... насколько прочным получился этот раструб?

— Кажется, сейчас не подходящий момент, Гел.

— Или наоборот, — с этими словами Палёный потянулся к сапогам, закинутым под лежанку, и стал обуваться.

Орвин нахмурился.

— В каком смысле?

— Ты же хотел испытать его? А там сполох сильный, молниевый. Думаю, мы можем убить одним болтом двух зайцев. Выполним волю вождя, а заодно посмотрим, насколько хорошо Торен и Ворен справились с работой.

Глаза Орвина широко раскрылись, когда он догадался, о чём думает его товарищ. Мысль была настолько простой и безумной, что ему даже не пришлось слушать сердце Палёного. Он озвучил её вслух:

— Постой. Я не ослышался? Ты хочешь...

— Да.

— Испытывать его должен ты, Гел! — с этими словами Орвин вскочил с табуретки и ткнул пальцем в сторону друга. — Он изготовлен под твой сполох. А там... Это не одно и то же!

— Я не хочу, чтобы было, как в прошлый раз. У меня брови только сейчас отросли. А тот сполох... Он смог выбить часть стены. Если уж такой удар раструб выдержит, значит, всё точно получится.

— Повторюсь, это не одно и то же. Ты и сам это прекрасно понимаешь. Если мы случайно повредим... Если хоть один шов расколется, Торен с тебя шкуру снимет! А заодно и с меня.

— Я знаю, что делаю, Орв.

Палёный поднялся с ложа и подошёл к другу ближе. Тот проводил его возмущенным взглядом и закатил глаза, когда парень стянул со столешницы свой сюртук, продолжив одеваться. Он явно намеревался исполнить задуманное, а в такие моменты спорить с Палёным было трудно, ведь у сына вождя, помимо исключительного инженерного ума, имелась одна раздражительная, по мнению его друга, черта — он умел убеждать.

— Постой... — Орвин направил взгляд вникуда и прислушался.

Палёный это заметил и буквально рявкнул на него:

— Прекрати! — а затем продолжил застёгивать пуговицы, как ни в чём не бывало.

Орвин мгновенно вернулся в реальность и посмотрел на друга с нескрываемым удивлением, быстро переросшим в возмущение, которое он немедля выразил в словах:

— Что это сейчас было?!

— Не понимаю, о чём ты.

— Всё ты понимаешь, Гел. Рассказывай.

— Нечего здесь рассказывать.

— Мы откладывали испытание... И это чувство... Я слышал его каждый раз, когда... — в тот момент к нему пришло осознание. Он больше не использовал своё вдохновение — картинка сложилась сама. — Ты боишься испытывать раструб!

Палёный промолчал. Сжал кулаки и упёр взгляд в пол.

— Серьёзно? — Орвин взял его за плечо и силой развернул к себе лицом. — Пламя? И когда ты собирался мне об этом сказать?!

— Это не имеет значения, — с этими словами Палёный отвернулся к повозке и потянулся к раструбу, покоящемуся на двух стальных треногах.

— Ещё как имеет! Ты хочешь рискнуть всем из-за того, что не можешь побороть свой страх? Ты не просто боишься, ты в ужасе! Нельзя этого делать. Твои мысли сейчас неразумны.

— У нас нет выбора, Орв, — Палёный сохранял спокойствие. Или делал вид, что спокоен. Как отец учил. — К сполоху так просто не подобраться, а его нужно загасить. У тебя есть другие идеи? Валяй, предлагай. Но если нет, то прекрати со мной спорить и помоги дотащить раструб.

Они ещё какое-то время сверлили друг друга взглядами, будто молча продолжали этот спор. И каждый видел в другом сомнения, вопреки которым им всё же придется поступить так, как хочет Палёный. Однако казалось, что даже он сам сомневается.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — обессиленно буркнул Орвин, отходя к дальнему краю повозки и берясь за другой конец раструба.

— Я тоже.

Вместе они спустили нелепую конструкцию и двинулись к выходу. Четырёхметровый в ширину и двухметровый в высоту трезубец из труб нести было неудобно, однако Торен и Ворен своё дело знали — конструкция была лёгкой и на удивление прочной. Именно такой, какая Плавуну и нужна. Осталось лишь убедиться, что этой прочности будет достаточно, а также, что выбранный кузнецами сплав не покорёжится и не деформируется от нагрузки.

У самого полога Палёный вдруг остановился.

— Эй, ну что там у тебя впереди? — послышался недовольный шепот Орвина.

— Орв.

— Ну?

— А что всё-таки означала та роза?

Орвин на мгновение замер и как-то странно нахмурился. Потом тяжело вздохнул и ответил:

— То, что спать я сегодня буду на полу.

Глава 6

Палёный не собирался нести раструб до стены вручную — слишком тяжёлый. Он заранее всё продумал, угнав небольшую телегу, стоявшую возле кузнечной палатки. Сами кузнецы к тому моменту куда-то запропастились — должно быть, помогали остальным — и потому никто не возражал.

«И всё же, перед Тореном и Вореном извиниться придётся», — подумал Палёный, пока вместе с Орвином водружал раструб на несоразмерно маленькую для него телегу.

— Это ты хорошо придумал, Гел. На секунду мне показалось, что мы действительно потащим его на своих горбах.

Сын вождя невесело усмехнулся в ответ, до сих пор опасаясь, что план не сработает. А может, чего-то ещё.

Колёса были хорошо смазаны, поэтому когда Палёный взялся за оглобли и толкнул, телега легко и тихо двинулась вперёд. Торен и Ворен всегда держали свой инвентарь в надлежащем состоянии.

Орвин шёл рядом, придерживая раструб, чтобы не перевалился через борт, и освещал путь фонарём. Они миновали несколько палаток, следуя по тропе. Лагерь не пустовал, однако людей вокруг заметно поубавилось. Почти все вдохновенные, судя по их эмирровым следам, собрались у ивы для защиты других, не одаренных богиней. Остальные же либо патрулировали постой, либо таскали воду. В пути встретились трое мужчин с вёдрами на коромыслах. Они спешили куда-то в сторону барьерной стены, где над крышами палаток поднимался тонкий столб дыма.

— Загорелось что-то, — буркнул Орвин, проводив их взглядом.

Палёный обеспокоенно хмыкнул.

Впереди вновь сверкнула молния.

Где-то вдалеке послышались крики — кто-то отдавал команды — и Палёному показалось, что среди голосов он различил отцовский, отчего невольно ускорил шаг.

— Не нравится мне это, — пробормотал Орвин. — Мы тут первый день и сразу такое... Ещё даже острова не видели.

Палёный промолчал. Он и сам думал о том же. А ещё сильно сомневался, что происходящее сейчас в лагере — промысел богини. Однако времени как следует обмозговать эту мысль не было.

Где-то впереди, за тёмными силуэтами палаток, снова ударила молния.

— Подожди.

— Что там, Орв?

Орвин направил фонарь в траву подле тропы.

— Тут что-то есть. Кажется...

— Сполох, — закончил за него Палёный, когда тоже ощутил небольшие, едва заметные сгустки эмирры и запах озона.

— Ещё нет. Эмирра. Дикая. Надо убрать, пока сполохом не стала.

Сын вождя недовольно хмыкнул от нетерпения, ведь он и так потратил уже много времени, когда искал друга, а потом уговаривал его помочь. Молнии впереди продолжали бушевать с той же силой, а Кирен и Крон наверняка ничего не могли с этим поделать. И всё же спорить Палёный не стал, ведь любой появившийся в лагере сполох, даже маленький, подвергал опасности племя.

Орвин зашёл в заросли травы, а затем протянул руку куда-то в пустоту перед собой. Казалось, воздух в том месте какой-то странный — дрожащий, колеблющийся.

— Помощь нужна?

— Тут комок размером с кулак, Гел, так что нет. Я уже почти всё.

Нутро подсказало сыну вождя, что его товарищ не врёт. Он ощутил, как сгусток дикой эмирры, случайно прошедший в глубину лагеря, стал уменьшаться, а после и вовсе исчез.

— Фух, какая же мерзкая эта вещь, — причитал Орвин, возвращаясь к телеге. — Тошнить теперь будет.

— Ничего, скоро пройдёт.

— Мне отвратительна сама мысль, что эта штука становится частью меня. Всё равно что помоями питаться.

Палёный ничего отвечать не стал, поскольку и сам прекрасно знал это чувство. Однажды он загасил сполох в одиночку. Слишком большой, чтобы это прошло без последствий. Гасил один, потому что другие были заняты или просто не захотели помогать — он предпочитал об этом не задумываться. Лихорадило потом два дня.

Последний поворот тропы вывел их к месту, где бушевал постепенно разрастающийся сполох.

Палёный невольно выругался.

Часть барьерной стены, прежде лишь потрескавшаяся, теперь осыпалась окончательно. В кладке зияла дыра шириной с целую повозку. Верхние пролёты каким-то чудом удержались на месте, но под ними теперь чернела пустота, через которую в форпост свободно заглядывала ночь. А ещё сгустки дикой эмирры, подпитывающие сполох и растекающиеся по лагерю.

Очередная молния ударила в край пролома и камни брызнули во все стороны.

— Вот же... Азара-мать... — Палёный инстинктивно пригнулся, а пальцы задрожали.

— Это уже слишком, Гел! — Орвин обернулся. В его глазах читался откровенный испуг. — Ты не говорил, что он настолько сильный!

Сын вождя нахмурился, ведь в словах друга правды было больше, чем воды в озере, над которым парил непокорившийся никому остров.

— Если сейчас отступим, многие могут не увидеть рассвет. Не только мы, но и местные, — казалось, Палёный больше старался убедить себя в правильности собственного решения.

— Это же самоубийство!

— Если струсил — уходи. Я сделаю это, и ты меня не переубедишь.

Стихия продолжала бушевать в отдалении. В воздухе стоял плотный запах озона с жгучей примесью пыли, от которой уже першило в горле, а слух постоянно резал треск молний.

Парни сверлили друг друга взглядами до тех пор, пока их внимание не привлёк голос Ведуна, донёсшийся откуда-то со стороны:

— Сюда!

Кирен и Крон прятались за опрокинутой набок повозкой, в которую то и дело били разряды молний. Однако что-то в очертании её колёс и бортов показалось Палёному странным. Их форма и текстура имели естественный вид, но вот их цвет — дерево посерело, стало почти чёрным, а попадавшие в него вспышки не поджигали поверхность, а лишь выбивали из неё осколки некой горной породы, словно повозка целиком состояла из гранита — работа вдохновенного каменщика Кирена.

Ведун выглянул из импровизированного укрытия, махнул подоспевшим соплеменникам рукой и тут же спрятался обратно, когда очередной разряд ударил совсем рядом.

Они поспешили подойти ближе. Телегу оставили чуть в стороне, на безопасном расстоянии от сполоха, у стены травы. Орвин остался сторожить, а Палёный добежал до укрытия и сразу же услышал недовольный, но не больно уверенный возглас Кирена, облокотившегося на повозку спиной:

— Где тебя носило? — мужчина тяжело дышал, а его каштановые локоны прилипли к покрытому потом лбу.

— Готовил план, — ответил Палёный. — Что тут у вас?

Молния ударила повозку снова. На этот раз настолько близко, что воздух вокруг буквально задрожал.

— Как ты ушёл, по стене начало бить, — спокойно говорил Крон. — Дыра слишком большая. Боюсь, вместе с кладкой осыпались и остатки луносвета с той стороны. Эмирру теперь ничто не сдерживает, а ветер гонит её в нашу сторону. Кирен совсем истощился, пока каменил повозку. Только благодаря ей и стоим до сих пор. А у тебя что? Какой план?

Палёный бросил взгляд на телегу, возле которой нервно топтался Орвин и периодически испуганно посматривал в сторону сполоха.

— Кирен, — обратился он к каменшику, взглянувшему на него с неприязнью, — мне нужно закаменить землю, чтобы повозка докатилась до сполоха сама. Там уклон, это должно сработать.

— Иди к Азаре-старухе, пацан, — только и выдохнул тот. — Я больше ничего не могу сделать. Дальше без меня.

Палёный прислушался к нутру, протянул невидимое щупальце к Кирену и почти не ощутил его следа. Здоровяк не преувеличивал и действительно был истощен.

— Я вижу, как эмирра просачивается сквозь стену, — вмешался Крон. — Нужно что-то делать прямо сейчас, иначе...

— Да, знаю, мы встретили по пути один очаг, — Палёный нахмурился и на мгновение задумался. А может, собирался с силами, чтобы сказать:

— Значит, будем толкать вручную. А ты займёшься сполохом.

— Это опасно, парень, — отрезал Крон, а потом пояснил, показывая, что боится вовсе не за свою жизнь. — Вождь велел тебе держаться подальше. Ты слишком ценен для племени.

Палёный скорчил в ответ кислую гримасу.

— Нечего кривиться, ты и сам всё знаешь, — добавил Ведун.

— Может, и так, но сполох нужно загасить. Орвин мне поможет.

Взгляд Крона был тяжёлым, словно внутри он боролся с некими противоречиями, однако борьба эта быстро закончилась, когда очередная молния выбила кусок гранита из укрытия.

— Что надо делать? — быстро спросил он.

— Как дам сигнал — беги к сполоху и гаси.

— А как же молнии?

— Я же сказал — как дам сигнал. Доверься мне, — с этими словами Палёный посмотрел Крону в глаза и добавил, — пожалуйста. Всё получится.

В том взгляде Ведун племени, как никто другой понимающий тяжёлую судьбу сына вождя, увидел гораздо больше, чем тот хотел им передать — страх перед задуманной авантюрой, спрятанную где-то глубоко злость и ещё надежду. Надежду на то, что он сумеет доказать всем свою полезность, и что те, кто считает его демоном, ошибкой богини — неправы. И потому Крон ответил:

— Ладно, парень. Дерзай. Я буду ждать сигнала.

В тот момент уголки губ Палёного едва заметно дёрнулись. Ведун это заметил. Никто уже много лет не видел, чтобы сын вождя улыбался. Лишь кривые усмешки и ироничные смешки, в которых парень пытался зарыть тяжёлые мысли.

— Самоубийство, — послышался хриплый голос Кирена, всё ещё пытавшегося прийти в себя. — Но раз уж вы так решили... — с этими словами он попытался подняться на ноги. С трудом, но у него это получилось. — Я подстрахую. Не потому что верю тебе, Палёный. А потому что племени нужен Ведун. Живой и здоровый.

— Да ты еле на ногах стоишь, — запричитал Крон и положил мужчине руку на плечо, попытавшись усадить его обратно.

Тот небрежно отмахнулся от старика и добавил:

— Но ведь стою же. Не переживай, Ведун. На рожон я не полезу. Но если понадоблюсь, то хотя бы вытащу тебя из-под сполоха.

Все трое переглянулись.

Кирен смотрел непреклонно.

Крон недовольно хмыкнул, но кивнул.

Палёному этого хватило.

Орвин беспокойно грыз ногти и вышагивал вокруг телеги с раструбом туда-сюда, гадая, почему его друг договаривается так долго. Он облегчённо выдохнул, когда увидел, как все трое соплеменников одобрительно кивнули друг другу.

А минутой позже сын вождя вернулся к разнервничавшемуся товарищу.

— Ну наконец-то. Они сюда дотягиваются иногда, ты в курсе? — Орвин мотнул головой на небольшую яму в земле, выбитую, очевидно, молнией.

— Все готовы. Помоги мне.

Они откатили телегу на возвышенность около барьерной стены. Точнее, это была небольшая насыпь из песка и глины, давным-давно утоптанная временем и укреплённая кореньями сорняков, всюду по ней разросшихся.

— По таким зарослям телега сама не покатится, — глухо сказал Орвин, пытаясь отдышаться. — Кирен мог бы...

— Не может, — перебил его Палёный. — Придётся катить самому.

В этот момент глаза Орвина округлились, но уже не от испуга и не из-за очередной молнии, прошедшей неподалёку. Он смотрел на сына вождя, как на безумца.

— С ума сошел, Гел?! Ты пойдешь туда?

Было видно, что парень напуган, однако, несмотря на этот страх, Орвин всё же добавил:

— Азара-мать... — и провёл ладонью по лицу, словно не верил в то, что скажет следом. — Ладно, тогда я пойду.

Он сделал шаг к повозке, но Палёный его остановил, перегородив путь рукой.

— Нет, Орв. У тебя есть Нателия. Если ты пострадаешь, она три шкуры с меня живьём снимет и натыкает мне свои розы в...

— Не неси чушь. Если пострадаешь ты, вождь сделает со мной кое-что похуже. Без тебя до острова не добраться. Поэтому пойду я.

Он оттолкнул руку товарища и направился к телеге, но тот этого ожидал и поставил подножку. Орвин кубарем повалился на землю, попытавшись сразу же подняться, но Палёный придавил его сапогом — для верности.

Когда парню всё же удалось встать на ноги, сын вождя уже взялся за оглобли и без раздумий двинулся вперёд. К сполоху.

— Задери тебя Азара-старуха, Гел! — крикнул Орвин ему вслед, на что услышал в ответ:

— Не ходи за мной!

***

Палёный не обернулся. Боялся, что испугается и передумает. Он жмурился, почти ничего не видел, но продолжал толкать телегу вперёд.

Сквозь треск мечущихся вокруг него молний слышались какие-то крики Орвина, но разобрать слова уже не получалось.

Однако все эти звуки постепенно растворялись в одном-единственном — в неистовом, бешеном биении собственного сердца.

Телега тяжело подпрыгивала на камнях, корнях, трава путалась в колёсных спицах. Каждая вспышка заставляла невольно пригибаться, а пальцы всё сильнее сжимали оглобли.

Новая молния пронеслась у самого лица. Так близко, что по коже хлёстнуло горячим воздухом.

Палёный остановился, ощутив, как ноги будто бы вросли в землю.

Перед глазами вдруг возникло пламя. Не настоящее. Старое. То самое. И горящий дом богини. А вместе с ним крики, жар. Невыносимый, удушающий смрад дыма. И внезапно — рука отца на плече.

Он мотнул головой, чтобы отбросить это наваждение. Зажмурился и до боли впился ногтями в ладонь. А затем прохрипел:

— Не сейчас.

Ещё шаг.

Потом второй. Третий.

Сполох будто почувствовал приближение новой цели. Молнии стали бить чаще. Одна из них ударила в землю слева. Комья грязи и мелкие камни посыпались ему на голову, на плечи, на вцепившиеся в оглобли руки.

Палёный продолжал идти. Телега скрипела, раструб дрожал от каждого стука колёс по разбросанным в траве камням.

Ещё немного. Совсем немного.

И в тот миг, когда очередная вспышка ударила в землю позади, произошло нечто странное. Следующая молния ушла не в землю — она ударила в раструб. Раздался оглушительный, гулкий звон, и вся конструкция содрогнулась.

Палёный невольно отшатнулся.

Ещё одна вспышка — снова раструб. И ещё две.

По металлу побежали белые, ветвистые, словно древесные корни, линии разрядов.

Сын вождя поднял голову и мысленно воскликнул: «Получилось! Азара-мать, получилось!» И сделал несколько шагов назад.

Теперь почти каждая новая молния устремлялась к раструбу, словно тот и впрямь стал огромным громоотводом.

С противоположной стороны от сполоха Палёный заметил силуэты Кирена и Крона. Оба пытались что-то рассмотреть, но скорее всего, в бесконечном потоке вспышек и света, сына вождя увидеть не могли.

Он глубоко вдохнул, подняв руку вертикально вверх. Указательный и средний пальцы сложились вместе. А затем меж ними вспыхнул крошечный огонек.

Палёный уже собирался запустить его, когда всё вокруг озарила очередная ослепительная белая вспышка. Разряд ударил в раструб. Металл, ожидаемо, взвыл. Но молния не исчезла сразу, как остальные. Она изогнулась, словно живая, протянулась куда-то влево и с оглушительным треском врезалась в остатки барьерной стены.

Время словно замедлилось.

Палёный увидел, как дрогнула кладка, как по камням побежали трещины, и как верхний пролёт наконец решил, что держаться дальше не намерен.

— Вот же...

Он не договорил, потому что в тот момент стена рухнула, разбрасывая вокруг громадные валуны и остатки кирпича.

Парень успел лишь прикрыть лицо рукой, а затем ощутил, как что-то тяжёлое врезалось в плечо. Умом он понял, что ноги больше не касаются земли, однако с какой именно стороны эта земля находится в данный момент, мозг подсказать ему не смог.

Это стало неважно, когда Палёный ощутил ещё один удар. На этот раз всем телом. И от этого удара у него перехватило дыхание. Боль пришла мгновением позже. Сквозь неё он попытался повернуть голову в сторону сполоха и черканул щекой по мокрому камню.

В раструб продолжали нещадно бить молнии, но на первый взгляд металл выдерживал нагрузку. Даже не покраснел.

Сквозь звон в ушах Палёный услышал чей-то крик. Кажется, Орвина. И был почти уверен, что друг бросился к нему на помощь.

Сын вождя стиснул зубы и с усилием, показавшимся ему невыносимо тяжёлым, перевернулся набок. Потом на спину. С трудом поднял правую руку к небу, поскольку левую он больше не чувствовал. Сложил два пальца вместе. Средний и указательный.

А затем выпустил огонёк.

Крошечная огненная точка стремительно взмыла в тёмное небо, а затуманенный болью разум Палёного искренне надеялся, что этого будет достаточно, и Крон заметит сигнал.

Последнее, что он увидел — как оранжевый огонёк гаснет высоко среди мерцающих, словно тлеющие угольки, звёзд.

А затем погас и мир.

Глава 7

— Большая брешь. Придётся ставить тотемы, — послышался голос Крона. — Эй вы, тащите сюда луносвет!

— Сперва надо спросить вождя, — отвечал ему чей-то мужской голос.

— Он сейчас занят. Не чуешь, что второй сполох ещё не погашен? А брешь в барьере надо закрыть и чем скорее, тем лучше. Иначе снова эмирра придёт. Дозволения вождя не нужно, когда речь заходит о жизнях людей!

— Ну хоть ветер стих, — голос Кирена уже не казался таким слабым.

— Крон! — послышался ещё один крик, а за ним торопливый стук шагов по земле. Судя по всему, бежали три человека, не меньше. — Там дела совсем плохи. Эмирра во все стороны прёт, уже по лагерю пошла. Вождь велел привести Ведуна. Ему надо видеть, где самые большие потоки.

— Если ты не заметил, здесь тоже брешь немаленькая.

— Поэтому он и послал нас. Мы останемся, будем отгонять эмирру, а ты иди к нему.

Палёный открыл глаза и повернул голову.

На месте сполоха зияла чёрная прогалина, усыпанная обожжёнными, подплавившимися камнями. Всюду валялись кирпичи и целые секции кладки, а пыль ещё не успела осесть. Больше не было слышно стрекотания разрядов и оглушающего воя ветра — только голоса соплеменников, собравшихся возле телеги с вполне себе целым, на первый взгляд, раструбом.

В свете стоявшего на земле фонаря Палёный сумел рассмотреть лица приближающейся троицы. Здоровяк Бон слишком буквально воспринял приказ вождя «надеть хоть что-нибудь» и просто накинул дорожный плащ с капюшоном. Рядом с ним шли двое, одетые приличнее, но, судя по мятым рубахам навыпуск, тоже впопыхах. Помимо них он заметил ещё двоих в кожаных доспехах — караульные. Видимо, они подоспели чуть ранее.

— Азара-мать, Гел! — воскликнул склонившийся над ним Орвин. — Я уж думал, ты к богине в лоно отправился! Ты как?

— Не убило и ладно, — тихо шепнул он.

— Быстро же ты очнулся, пацан, — спокойно сказал Крон. — Эй-эй, полежи пока, не вставай.

— Я в порядке, — сипло выдохнул Палёный, пытаясь приподняться на локте.

Он всё ещё не чувствовал левую руку, поэтому опирался на правую. Орвин намеревался ему помочь, подхватив друга под локоть, но от этой помощи тот громко вскрикнул и свалился обратно на землю. Его плечо пронзила невыносимая боль, словно туда вонзили нечто острое, что мешало ему шевелить рукой.

— Прости-прости, — начал извиняться Оврин. — Кажется, у тебя вывих. Ну, надеюсь, что всего лишь вывих.

— Хорошо, если не перелом, — добавил присевший рядом Крон. — Повезло тебе, парень. Ещё чуть выше, и та каменюка голову бы тебе размозжила. Дай взгляну, — с этими словами Ведун принялся деловито осматривать плечо сына вождя. — А ну-ка, откинь ему воротник, Орвин. Хочу осмотреть ключицу.

Орвин расстегнул несколько пуговиц сюртука Палёного и выполнил указание.

— Хм, вроде ничего не сломано, а плечо... Да, вывих, судя по всему. Тут знахаря надо.

— Больше никто не ранен? — уже более твёрдым голосом поинтересовался сын вождя. — Кирен?..

Здоровяк стоял в нескольких шагах, сверля парня привычным хмурым взглядом. Молча.

— Все целы, твоими стараниями, — подбодрил Палёного Крон.

— Ты погасил сполох, заслуга твоя.

— Лагерь ещё не в безопасности, — вмешался Бон. — Крон, ты нужен вождю. Иди. Мы прикроем брешь.

— Раз вождь сказал... — с этими словами Ведун поднялся, а затем протянул Палёному руку.

Парень секунду смотрел старику в глаза и, помимо благодарности, видел в них что-то похожее на гордость. Или ему лишь показалось.

Он принял помощь Крона. Скорчился от боли, пока поднимался, а когда встал на ноги, то пошатнулся от головокружения, вызванного этой болью.

Орвин придержал его.

Ведун не отпустил руку Палёного и сжал её сильнее, словно этим рукопожатием хотел что-то сказать парню. Сын вождя ответил тем же, после чего Крон едва заметно усмехнулся, развернулся и покинул освещённую фонарём поляну.

Уже из темноты донёсся его хриплый голос:

— А вы двое чего встали? Сказано же было — тащите луносвет и ставьте тотемы!

Двое караульных в стёганых кожаных куртках переглянулись, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Несите, — твёрдо сказал Палёный, видя, что те всё ещё колеблются. — Я отвечу перед вождём, если будут вопросы. Скажете — моя была идея.

Те переглянулись. Один из них неуверенно, но всё же кивнул, и они быстро растворились в темноте ночи.

Кирен сразу же присоединился к Бону и остальным, больше не обращая внимания на Палёного и его друга. Все четверо стали осматривать полуразрушенную стену. Один из них даже перелез через завалы камней, наружу, чтобы оценить масштабы бреши не в самой стене, а в барьере, который она создавала. Сын вождя расслышал в криках фразу «в труху», некую метафору про богиню и хромую кобылу, а также сравнение местных строительных материалов с навозом и сухими ветками.

А пока соплеменники оценивали масштаб ущерба, он подошёл к раструбу и приложил покрытую шрамами ладонь к блестящему в свете звёзд металлу. Его поверхность оказалась вовсе не холодной, как могло показаться на первый взгляд — она была раскалена, и парень сразу же отдёрнул руку.

— Даже не покраснел, — шепнул он себе под нос. — Кажется, всё цело.

После этих слов Палёный окончательно потерял равновесие и попытался аккуратно присесть на землю, невольно схватившись рукой за плечо Орвина. Тот всё это время пребывал в своём типичном трансе, «слушая» то, что другие слышать не могут. Но ощутив цепкую хватку друга, тут же вернулся в реальность и аккуратно усадил его, стараясь не касаться левой руки.

— Так дело не пойдёт, — беспокойно сказал он. — Не думай о раструбе, сиди здесь. Я приведу Нателию. Она тебя подлатает.

— Отцу нужна помощь, — тихо сказал Палёный, словно в некоем бреду, навеянном невыносимой болью.

— Не нужна. Там собралось много народу. Я слышал их. В сердце вождя нет страха, так что всё хорошо. А из тебя сейчас помощник, как из коровы скакун. Будь здесь. Эй, Кирен!

— Ну что там ещё? — недовольно отозвался здоровяк.

— Присмотри за ним. Я схожу за знахаркой.

— Ещё чего? Делать мне больше нечего — с взрослым мужиком нянькаться! Сам за собой присмотрит.

— Мне плевать, что ты там думаешь. Если с сыном вождя что-то случится, я скажу, что виноват ты! Без него мы бы не загасили тот сполох. Прояви хоть каплю благодарности и отгони от него эмирру, если вдруг появится.

Кирен весь раскраснелся от этой просьбы, поскольку ему она виделась наглым приказом. Он даже сжал кулаки, но потом глубоко вздохнул, словно признавал аргументы Орвина здравыми и нехотя ответил:

— Ладно, пацан. Иди уже там, куда собирался. Я буду здесь, если что, — и сплюнул себе под ноги.

— Обопрись о телегу и сиди, понял? Давай, вот так, — Орвин помог другу занять удобное положение.

Палёный глухо рыкнул.

— Не ной, Гел. Сам виноват. Говорил же — давай я пойду. Нет, надо было тебе геройствовать. И подножку ту я тебе ещё припомню.

Сын вождя криво усмехнулся его словам, а потом снова скривился от боли.

Орвин больше ничего не сказал. Развернулся и побежал к возлюбленной напрямик, поскольку всегда знал точное направление. Слушал.

Кирен продолжал осматривать стену, периодически проверяя, на месте ли сын вождя. В глубине души он надеялся на то, что Палёный не притягивает к себе сполохи, что этот факт — и впрямь суеверие. Что сын вождя не проклят богиней и не послан племени в качестве наказания не пойми за что. Азара ведь не вмешивается в людские дела. Лишь одаряет достойных, а значит Палёный для чего-то необходим. Он есть в Её замысле. Однако никакие доводы разума не помогали унять страх.

Каменщик Кирен слишком хорошо помнил, как выносил сына и дочь из объятой неугасимым пламенем деревни. Как видел тех, кто не успел это сделать. И то, каким беспомощным он себя ощущал, потому что никак не мог помочь оказавшимся запертыми в огненной ловушке соплеменникам. И той, кого оставил позади.

Ведун объяснил всё произошедшее пресловутым «замыслом» богини. А потом вождь сказал, что они не будут строить новую деревню. Что у его сына есть план, что они не повторят судьбу других племён. И привёл их сюда.

Кирен покинул тяжёлые мысли и вновь бросил взгляд на телегу, подле которой ещё минуту назад корчился в агонии сын вождя. Мужчина грязно выругался себе под нос, когда в этот раз Палёного на месте не оказалось. Он протянул невидимое щупальце вдохновения в темноту и ощутил в ней знакомый эмирровый след парня.

— Ну и хрен с тобой, — буркнул Кирен себе под нос, глядя ему вслед. Туда, где на границе постоя и жилых домов виднелось алое сияние сполоха.

***

Палёный ощутил на себе щупальце Кирена. Всего на секунду, а потом оно отпустило.

«Всё-таки заметил», — мелькнула мимолётная мысль, на которую, впрочем, ему было наплевать. Он не придал этому значения.

Боль застилала сознание тягучей, мешающей думать пеленой, но, несмотря на это, он упорно шёл вперёд. Шаг за шагом. И старался сосредоточиться на цели. Никто не просил его туда идти, и вряд ли от него там будет хоть какая-то польза, однако упрямство не позволяло ему смириться с этой мыслью.

Нужно помочь.

Конечно же разумнее было бы остаться и дождаться знахарку. Она бы вправила плечо и наложила облегчающий боль компресс — во всяком случае, Палёный ожидал, что именно такой будет помощь Нателии. В памяти всплыли дни, когда погибший в пожаре знахарь накладывал ему перевязки на обожжённые до мяса кисти. В соседней деревне жил вдохновенный целитель, но он умер буквально за месяц до пожара в доме богини. От старости. И потому обезображенные пламенем руки парня до конца жизни теперь будут напоминать ему о том событии.

Правая ладонь непроизвольно сжалась в кулак, а левую он не чувствовал. Но если бы чувствовал, то сжал бы и её.

Мысли вернулись к Нателии и Орвину.

Орвин. Наверняка он будет причитать и злиться за то, что раструб остался без присмотра. Хотя... Металл выдержал. Палёный не заметил ни единой деформации, даже малейшей трещины на раскалённой сполохом поверхности. Во всяком случае, он надеялся, что при беглом осмотре ничего не упустил. Да и что станется с огромной железной трубой странной формы, о предназначении которой не знает никто в племени, не говоря уже о местных. Кто вообще догадается, что она чего-то стоит?

Даже сквозь боль Палёный чуть улыбнулся.

Наконец-то хоть что-то получилось. Не только загасить сполох, как велел отец, но и получить доказательства того, что Торен и Ворен не зря потратили столько времени, выковывая раструб. И хотя до полной готовности Плавуна было ещё далеко, Палёному показалось, что они разом преодолели несколько ступеней на пути к парящему острову. Как говорил отец: по одной проблеме за раз.

Сын вождя дышал коротко, рвано, стараясь делать это животом, поскольку любое движение грудной клетки усиливало и без того неприятную боль в плече. Он старательно твердил себе, что она лишь неприятная, терпимая, хотя на деле всё его существо буквально кричало о том, что ему нужно остановиться и дождаться Нателию. Однако упрямство было сильнее любой боли.

И оно же заставляло его идти вперёд — на пугающее до дрожи в коленках алое сияние сполоха.

Это огонь. Совершенно точно огонь.

По телу пробежали мурашки. В мыслях невольно всплыл образ горящего дома богини, невыносимый смрад обугленных тел, а затем и пепла, в который вскоре превратилась вся деревня. И деревенский дуб, объятый пламенем. Миновал ровно год с первого пожара, в котором погибли мать с сестрой, когда огонь вернулся. И возвращался он до тех пор, пока не сжёг буквально всё.

Не хватало ещё того, чтобы это случилось снова.

От этой мысли ноги понесли его быстрее, игнорируя дрожь в коленях и поселившийся в груди страх перед тем, что ждало впереди.

Внезапно в стороне что-то мелькнуло. Едва заметно, однако свыкшийся с темнотой глаз это заметил. Возле одной из палаток кто-то был.

Палёный остановился.

Женщина. В простом светлом платье, с седой косой. Она стояла к нему боком и торопливо собирала с земли какие-то верёвки, прижимая их к груди согнутой в локте рукой, а второй продолжала шарить среди травы и разбросанных вещей.

Он узнал швею Маргу.

«Что она вообще здесь делает?» — мелькнуло у него в голове.

Все женщины давно должны были уйти к иве. Но, видимо, старики племени уже ничего не боятся, ведь за свою жизнь повидали бед немало.

Палёный не собирался читать престарелой женщине нотации, ведь в племени её считали одной из самых мудрых. Возможно, даже мудрее Ведуна. Он собирался отправиться дальше, когда ощутил нечто, от чего по коже пробежали мурашки.

Слабый, едва заметный сгусток дикой эмирры. Совсем рядом. А затем появился запах озона с нотками режущей нос пыли.

Сын вождя машинально потянулся нутром туда, куда вели его ощущения, и попытался понять размеры напасти. В следующее мгновение надобность в этом отпала сама собой. Казалось, будто кто-то распахнул невидимую дверь, откуда потоком полилась длань богини.

Глаза Палёного расширились.

— Назад! — коротко крикнул он.

Женщина вздрогнула и обернулась.

Но было уже поздно. Палатка вспыхнула ярко, с оглушающим рёвом. Пламя вырвалось наружу сразу со всех сторон, разметав полог и отбросив в ночное небо целый рой искр.

Марга хрипло вскрикнула, выронила верёвки и повалилась на землю, закрывая лицо руками.

А Палёный замер.

Жар ударил ему в лицо, а сердце будто пропустило удар. На одно короткое мгновение исчезло всё: боль, мысли о втором сполохе и даже Марга, возможно обожжённая пламенем.

Остался только огонь.

Он видел его прежде. Видел, как такие же языки пламени карабкались по деревянным стенам дома богини, пожирали балки, превращали людей в кричащие тени за завесой дыма.

Дыхание перехватило.

Нет. Не сейчас. Нужно взять себя в руки.

Палёный резко вдохнул через нос. Потом ещё раз. И ещё. Сжал правую руку в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

А затем бросился вперёд.

Под ногами захрустели разлетевшиеся от вспышки обгоревшие жерди. Плечо отзывалось такой болью, что в глазах на миг потемнело, но он не сбавил шаг.

— Марга!

Швея попыталась подняться сама, но запуталась в подоле платья и снова рухнула на колени. Палёный подхватил её под локоть и помог встать на ноги.

— Ты чего тут делаешь?!

— Канаты твои спасаю, — хрипло ответила старуха, потирая рукавом обожжённые брови.

— Брось их.

— Поздно уже, — Марга покачала головой, глядя на то, как огонь жадно лижет замысловатые плетения нитей. — Теперь точно нечего спасать.

Они несколько секунд смотрели на бушующее пламя, а затем Палёный сказал:

— Иди к иве. Там безопасно.

— А ты?

— Загашу и тоже приду.

— Один?

— Это маленький сполох. Я легко справлюсь, — в тот момент он не был уверен в своих словах, и Марга это заметила. По дрожащему голосу.

Она перевела взгляд с огня на парня. Старые, выцветшие глаза внимательно изучали его лицо, будто что-то в нём искали.

А потом она едва заметно кивнула.

— Раз сын вождя говорит, что справится, значит так и будет.

Палёный попытался ободряюще ей улыбнуться, но получилась очередная гримаса боли. Марга осторожно похлопала его по здоровому плечу, словно эту попытку оценила, а затем развернулась и быстрым для своего возраста шагом направилась прочь от огня.

Сын вождя проводил её взглядом, а потом вновь посмотрел на пламя.

Теперь между ним и сполохом не осталось никого.

Огонь бушевал вокруг палатки, пожирая ткань и деревянные стойки. Воздух дрожал от жара. Искры взлетали вверх целыми стаями, словно рой огненных насекомых.

Азара-мать, как же ему было страшно.

Он ощущал сполох. Чувствовал его где-то внутри этого пламени. Совсем небольшой. Намного меньше того, что бушевал у стены. Но от этого не менее опасный.

Палёный сделал шаг вперёд. Затем второй, третий. И это было куда сложнее, чем тогда с телегой. В тот раз его не переполнял ужас.

Языки пламени дрогнули и разошлись в стороны, когда он протянул к ним руку.

Ему невольно вспомнились первые уроки отца. Именно этому сын вождя научился в первую очередь, когда на него снизошло вдохновение шесть лет назад — гасить огонь. Держать себя в руках, никогда не выпускать злость.

Ещё шаг. Жар вокруг стал сильнее, а языки пламени продолжали расступаться перед протянутой ладонью. Вскоре они перестали беспорядочно метаться во все стороны и стали ровной, ревущей стеной, окружившей сердце сполоха кольцом.

Перед глазами Палёного вновь мелькнул образ горящей деревни.

Он прогнал его.

Ещё шаг. Уже почти вплотную к стене.

Пламя нехотя расступалось, но чем ближе он подходил к сполоху, тем сильнее ощущал сопротивление. Словно напасть защищалась.

Пот струился по вискам, дышать становилось трудно. И вдруг он ощутил его пальцами.

Сгусток дикой эмирры висел над землёй между обрушившимися жердями палатки. Воздух вокруг него дрожал и переливался, как над раскалёнными камнями.

Сын вождя прикрыл глаза и начал втягивать эмирру. Нутро мгновенно отозвалось протестом, наградив парня мерзкой тошнотой, словно он делал что-то, что могло ему навредить. Оно тоже защищалось. Совсем как сполох.

Пламя дрогнуло. Стало меньше.

Палёный позволил себе открыть глаза и облегчённо выдохнул. А потом ощутил то, что это облегчение сразу развеяло.

Сквозь брешь в барьере продолжала просачиваться дикая эмирра, растекаясь по лагерю невидимыми потоками. И один из таких потоков шёл прямо сюда. Небольшой, но достаточный, чтобы сполох перестал уменьшаться.

Он стиснул зубы и впитал ещё. По коже побежала знакомая дрожь. Тошнота усилилась. Сполох снова уменьшился, а потом снова вырос, словно насмехался над парнем.

— Да чтоб тебя...

Впервые за долгое время сын вождя почувствовал себя по-настоящему беспомощным. Но если оставить всё как есть, огонь будет только разрастаться.

Внезапно раздался треск повалившейся деревянной жерди, и в воздух взметнулся сноп искр. Именно тогда парень заметил присутствие рядом кого-то ещё. Вдохновенного. Его след ощущался позади.

Палёный резко обернулся, не отрывая ладонь от сполоха.

Из темноты вышел мужчина. Темноволосый, широкоплечий, смуглый, а его глаза отдавали глубокой чернотой. Он носил алый плащ с позолоченной каймой.

Глаза парня расширились.

«Аманец! Что он здесь делает?!» — подумал он, а вслух закричал:

— Не подходи!

Незнакомец не остановился, словно вовсе не услышал парня.

Палёный стиснул зубы.

Сейчас он не в том состоянии, чтобы драться. Левая рука бесполезно висела вдоль тела, а правой он удерживал пламя и не давал ему сомкнуться на запястье.

— Ты что, не понял?!

Аманец подошёл вплотную. В его выражении лица Палёный не видел ни страха, ни злости, ни чего-то ещё. Только спокойствие, показавшееся ему каким-то неестественным, неправильным.

Сын вождя уже собирался оттолкнуть незнакомца плечом, когда тот вдруг перевёл взгляд на сполох. Потом молча поднял руку из-под подола плаща, расстегнул манжету рубахи, закатал один рукав и сунул эту руку прямо в огонь.

Палёный невольно вздрогнул.

Пламя жадно облизывало кожу аманца, оставляя на ней омерзительные волдыри, но мужчина даже не поморщился. Его ладонь исчезла внутри кольца огня и коснулась самого сердца сполоха.

В следующее мгновение Палёный ощутил знакомое чувство. Дикая эмирра пришла в движение. Пламя вновь дрогнуло, уменьшилось, а жар стал ослабевать. Он всё понял и не раздумывая сосредоточился на потоке энергии, струящейся от его пальцев, вверх, к плечу, а потом оседающей где-то глубоко внутри него.

Аманец делал то же самое. Помогал.

И впервые за последние минуты Палёный почувствовал, что напасть действительно начинает проигрывать. Стремительно и неумолимо. И сразу понял почему.

Его невольный союзник в этой борьбе был сильнее. Намного сильнее любого вдохновенного племени. Это ощущалось в его эмирровом следе.

А затем пламя погасло. Сполох схлопнулся, оставив после себя лишь дымящуюся прогалину там, где пару минут назад стояла палатка Марги.

Как только исчез огонь, темнота ночи снова заполонила собой всё вокруг. Лишь звёздный свет и тлеющие на земле угли едва заметно вырывали очертания окружения, а также фигуру аманца, казавшуюся теперь куда более угрожающей, чем до этого. До того, как он одним махом сделал то, на что Палёному едва ли хватило бы сил.

Мужчина не переменился в лице, когда взглянул на свою покрытую страшными ожогами руку. А затем воздух наполнился запахом озона. Чистого, человеческого.

Палёный сделал резкий шаг назад и приготовился защищаться. Но вдруг увидел, как раны на коже аманца стали стремительно затягиваться, будто их стирали невидимой живительной силой. Когда аманец закончил, то бросил на парня секундный взгляд, наполненный безразличием, и молча ушёл.

— Эй! — крикнул ему сын вождя, только сейчас отойдя от шока.

Мужчина не остановился.

Палёный хотел его догнать и уже сделал шаг, но тут же пошатнулся, едва устояв на ногах от накрывшего его головокружения. И дело было вовсе не во вновь пронзившей плечо боли, а в протестующем против чужеродной энергии нутре. Дикая эмирра, переполнявшая теперь парня, ещё не улеглась. Не стала частью него.

От этого внутреннего протеста, подкреплённого не менее весомым спазмом в животе, Палёный упал на колени и отправил наружу остатки своего ужина. Следом повалился набок, а потом на спину, осознавая, что продолжить путь туда, где отец и другие борются со сполохом, уже не сможет.

И вдруг понял, что это больше не нужно.

В неравной борьбе с дланью богини он не заметил, как исчезло зудящее где-то на фоне чувство, преследовавшее его с той самой минуты, когда он впервые покинул шатёр этой ночью.

Палёный из последних сил повернул голову набок и больше не увидел алого сияния там, где частокол упирался в барьерную стену. На окраине постоя, где за пятиметровыми зубьями виднелись тёмные силуэты жилых домов.

Он улыбнулся — справились.

А затем закрыл глаза и стал ждать, когда его найдут.

Глава 8

Азара-мать, как же громко бились их сердца! Беспокойные, напуганные, возмущённые от бесконечно преследующих племя напастей, но бились. И это главное.

Он искал среди них лишь одно. В беспрерывном шуме чужих надежд и страхов это оказалось сложнее, чем обычно, но даже сейчас Орвин сумел услышать её. И ему была непонятна обида, поселившаяся в сердце возлюбленной. Обида эта лежала на поверхности. Под ней лежало возмущение, вероятно, вызванное несправедливым отношением богини к своим почитателям. Под возмущением было беспокойство — то же, что и у остальных. И в глубине этих мыслей Орвин ощущал то, из-за чего однажды и выбрал Нателию — непреодолимое желание помочь всем и каждому, будто она хотела спасти весь мир. А потом её сердце вздрогнуло, и все эти чувства на секунду пропали, став чем-то тёплым, чуть беспокойным, но чистым и невероятно сильным.

Она думала о нём.

Несмотря на лёгкое негодование в животе, вызванное поглощённой им этой ночью эмиррой, Орвин улыбнулся.

Но эта улыбка быстро пропала с его лица, когда среди шума сердец соплеменников он услышал иное. Неизвестное ему, но всё же смутно знакомое. Оно билось там, где стоял шатёр. Едва заметное, тихое, размеренное. Казалось, этого человека ничего в этой жизни не волнует. А потом оно вдруг стихло.

Орвин не успел даже понять, что это было. Возможно, шум крови в ушах помешал его вдохновению сработать как надо. Он решил, что ему показалось.

Сейчас нужно сосредоточиться на Нателии. К его удивлению, она всё ещё была в их палатке. Даже в кромешной темноте перепутать её с любой другой было практически невозможно. И «слушать» не надо, достаточно просто сделать глубокий вдох, и запах трав сам приведёт к месту назначения.

— Ты не получил розу? — послышался недовольный девичий голос, едва Орвин собирался откинуть полог и войти.

Тем не менее, он вошёл. И тут же ощутил, как ладонь Нателии упёрлась ему в грудь, начав настойчиво выталкивать его обратно. Сопротивляться было бесполезно. Как и всегда.

— Ты оглох что ли? — с этими словами она вышла наружу вслед за ним. — Палёный даже с таким простым поручением справиться не может?

Орвин чуть смутился. Он не ожидал, что разговор сразу начнётся с этого, и не придумал ничего лучше, чем ответить на вопрос прямо, не увиливая:

— Он передал мне розу.

— Тогда я жду, говори, — она откатала вниз рукава ночного платья, чтобы не мёрзнуть, и деловито сложила руки на груди.

— Что? О чём говорить, Нат?

— Не прикидывайся, что не знаешь. И что не слушаешь. Не такое оно и невидимое, твоё вдохновение. Другие, может, и не замечают, но я чувствую каждый раз, когда ты меня... — она сделала паузу, будто смутилась, а потом договорила, — когда ты подслушиваешь.

— Я беспокоился.

— Нет! — Нателия повернулась к нему боком и намеренно не смотрела в глаза. — Попробуй ещё раз.

— Слушай, сейчас на это нет времени.

— Его и не будет никогда.

Орвин нахмурился. Потом шагнул к возлюбленной ближе и аккуратно положил руку ей на плечо, понадеявшись, что всё закончится так же, как и всегда. Раньше это помогало.

— Нат...

Она не стала слушать. Отвернулась так, чтобы его ладонь соскользнула, и недовольно хмыкнула.

— Ну прости... Я не хотел оставлять тебя одну.

— Я не боюсь оставаться одна. Не пропаду. Гасить сполохи умеют не только мужчины.

Сейчас же бушующим сполохом ему казалась не та напасть, с которой боролись сейчас где-то на окраине постоя, а она. И он никак не мог понять, как же его загасить, так же, как не мог понять причин его появления. А ещё Орвин заметил мурашки у неё на шее. В тот момент ему не нашлось что добавить, поэтому он откинул полог палатки, скрывшись в темноте, а через пару мгновений уже вернулся с дорожным плащом в руках.

— Тебе не нужно гасить сполохи, — тихо сказал он, набрасывая его ей на плечи. Нателия не сопротивлялась. — Я уберегу нас от всех напастей. Собственно, этим я и занимаюсь. Поэтому так много времени провожу... за работой.

На этот раз она не стала сбрасывать его руки с плеч. А Орвин посчитал, что на этом они закончили препирания. Возможно, она даже забудет про розу.

Он тихо шепнул ей на ухо:

— Прошу, помоги мне.

Нателия прикусила губу. Вероятно, осознавала, насколько не ко времени сейчас выплёскивать всё, что уже долго копилось у неё внутри. А ещё подумала, что, возможно, стоит дать Орвину шанс исправиться.

Она глубоко вздохнула, слегка прикрыв веки, а затем деловито, но спокойно, спросила:

— Кого-то сполохом зацепило?

— И да, и нет. Не совсем так...

— Кого угораздило?

Орвин промолчал. Понимал, как Нателия может отнестись к его просьбе. А она и так догадалась. По взгляду. И отреагировала иначе, чем он ожидал.

— Это Палёный, да? — Нателия иронично, но по-доброму усмехнулась.

— Не называй его так... пожалуйста.

— Называю, как хочу, — она вновь стала говорить с недовольством. — Скажи спасибо, что твоего имени ещё не забыла. Работаешь вечно с утра до ночи над этой вашей штукой. А я сижу тут одна, как дура, варю эти клятые настойки и думаю: а не найдёшь ли ты себе новое увлечение, когда вы закончите?

— Ну... Я... Давай поговорим об этом позже, Нат. Твой соплеменник ранен. А я слышу, что ты хочешь ему помочь. Помочь всем и каждому, — он мягко развернул любимую к себе лицом и аккуратно, с такой нежностью, на какую только был способен, взял её ладони в свои. Тихо шепнул, словно стеснялся собственных слов:

— Потому я тебя и выбрал.

В свете звёзд её глаза будто светились изнутри, напоминая ему крупные капли дождя на мятных листках. Возможно, потому что от неё этой мятой пахло. Нателия добавляла её в свои настойки и припарки с избытком, поговаривая, что бабка бы точно по рукам настучала, если б увидела. Видимо, из-за того, что внучка нагло изменила половину рецептов, хранившихся в их семье не одно поколение. И потому запах мяты будто бы пропитал юную знахарку насквозь.

Она не улыбнулась. Взглянула на него с откровенным недовольством, однако он «услышал» в её сердце иное.

— Прекрати.

— Никогда.

Она позволила ему обнять себя и сопротивляться не стала, хотя очень хотелось. И всё же, в его объятиях было тепло, надёжно. Несмотря на то, что Орвин каждый день уходил, он всегда возвращался к ней. Живой, здоровый. Это лучше, чем если бы он стоял в карауле, обязанный в любую секунду броситься в сполох, чтобы защитить племя.

— Хорошо, — тихо сказала она ему в грудь. — Идём. Подлечим этого непутёвого.

— Спасибо.

— Но это не значит, что я на тебя не злюсь.

С этими словами Нателия грубо высвободилась из объятий и заглянула в палатку, откуда вынесла увесистый рюкзак, доверху набитый различной лекарской снедью. От него тоже пахло мятой. Ещё сильнее, чем от знахарки.

Она не стала переодеваться. Лишь потуже затянула завязки плаща, затем присела на скамью подле входа и натянула валявшиеся под ней сапоги. А когда закончила, то подняла взгляд, уставившись в пустоту перед собой. Снова закусила губу и нахмурилась, будто в чём-то сомневалась. Тихо позвала:

— Орвин.

— Да, любовь моя.

— Забудь про ту розу.

Его лицо посетила тёплая улыбка.

— Больно не радуйся. Я ещё могу передумать. Просто... — она откинула рыжую прядь за ухо и смущённо отвела взгляд, — не хочу спать одна.

***

— Вот сука! Что ты здесь делаешь?! — возмутился Орвин, когда они нашли Палёного, ориентируясь по его эмирровому следу.

— Наслаждаюсь звёздами, Орв, — хрипло ответил сын вождя. Потом повернул голову набок, что далось ему с трудом, и добавил:

— Не видно что ли?

Он всё ещё лежал на спине и ожидал, когда его найдут. Ощущения подсказали ему, что Орвин идёт и что он не один.

— Обоссаться как смешно. Где раструб? Ты что, бросил его там без присмотра?!

— Я в порядке. Спасибо, что спросил.

— Да что с тобой сегодня не так?!

— Забудь ты об этой штуке хоть на секунду! — раздражённо бросила Нателия и присела рядом с Палёным, аккуратно подобрав под себя подол белоснежной юбки. — Рюкзак поставь здесь.

Орвин смутился и подчинился.

— Азара-мать, как же от него дикой эмиррой несёт. А это откуда? — Нателия заметила выжженную прогалину на земле, от которой всё ещё исходили мелкие струйки дыма.

— Сполох, — догадался Орвин.

Девушка прислушалась к своему вдохновению, а потом констатировала:

— Уже всё погасили, если чуйка меня не подводит.

— Да, я тоже заметил, Нат.

— Это не значит, что не будет новых. Не вздумай отвлекаться и... «слушать». Следи, чтобы эмирра к нам не подобралась.

— Хорошо.

— Я видел аманца, — шепнул Палёный. — Орв, надо сказать остальным.

— Что, прямо здесь, в лагере?

— Он... помог мне со сполохом. Я не рассчитал силы.

— Хочешь сказать, кто-то пробрался к нам тайком, чтобы помочь? Да ты бредишь!

— Шатёр.

Глаза Орвина округлились. Он ведь слышал. Слышал чьё-то сердце, когда бежал к Нателии. Незнакомое и тихое. А потом оно исчезло.

— Шатёр, — вторил ему Орвин. — Нам нужно туда! Срочно!

— Так, замолчите оба, — резко прервала их Нателия. — Сейчас мы никуда не пойдём. Он дикой эмирры нахватался, там что угодно могло померещиться. А тебе могло и послышаться. Не в первый раз уже, кстати. Аманцы? В лагере? Да ещё и вдохновенные? Караульные бы их учуяли.

— Думаешь?

— Орвин! Я что сказала тебе делать?

Парень секунду колебался, будто был готов сорваться с места, но потом глубоко вздохнул и стал прислушиваться к ощущениям.

— Пока всё чисто, — ответил он. — Делай своё дело, Нат. Только... постарайся побыстрее.

Нателия не ответила.

Она достала из рюкзака некий тряпичный свёрток, в котором лежали некие древесные палочки. Взяла одну — длиной с половину ладони — и сломала её пополам.

— На вот, положи в рот и зажми между зубами с обеих сторон, чтобы дали сок. Это уймёт тошноту.

Палёный сделал, как велела знахарка. Палочки оказались совершенно безвкусными, сухими и сока совсем не давали. Однако прокомментировать это у парня не вышло, так как эти самые палочки теперь мешали ему говорить, а тошнота всё не уходила. Поэтому он сжал зубы сильнее. Может, хоть капельку выжать получится.

— Вот и молодец. Орвин, что там с эмиррой?

— Всё по-прежнему.

— Хорошо. Сейчас будем сполохами пользоваться. Следи, чтобы ничего не притянулось к нам, — быстро проговорила Нателия, после чего обратилась уже к Палёному. — А теперь мне нужен огонь, — она продолжала деловито ощупывать руку парня, пока говорила. — Только маленький. Не подожги ничего случайно. Сможешь?

Палёный кивнул и поднял правую руку перед собой, возле живота. Сосредоточился. Глубоко вдохнул и...

В этот момент Нателия грубо схватила его за предплечье левой руки и резко дёрнула. Послышался омерзительный хруст, а Палёный сжал палочки изо всех сил, так и не получив из них ни капли сока. Зато получил нестерпимую боль, затмевающую буквально всё: тошноту, мысли и вдохновение, призвать которое он больше не пытался. Правая рука непроизвольно схватилась за левое плечо, а по лагерю разнёсся короткий вскрик.

— Обойдёмся без огня, — быстро говорила Нателия где-то на фоне, а её голос казался далёким из-за накрывшей Палёного агонии. — Терпи. Терпи и дыши. Как отпустит, палочки можешь выплюнуть.

Он выплюнул. Хотел высказать знахарке своё нелестное мнение по поводу её методов, однако промолчал. В конце концов, теперь он полностью ощущал левую руку, пусть и плечо до сих пор нестерпимо ныло.

— Эй, Нат, а ты не слишком?..

Орвин получил резкий, сердитый взгляд от возлюбленной за попытку вмешаться в таинство знахарского ремесла, передававшегося в её семье поколениями. Не меньшим таинством был и взгляд, способный, если есть необходимость, заставить молчать кого угодно. Даже вождя. И потому Орвин умолк.

Нателия продолжила осматривать плечо, а Палёный дышал. Коротко и рвано.

— Успокойся, сын вождя. Веди себя достойно. Дыши глубже — легче будет.

Парень послушался.

— Ох, Азара-мать. Даже не знаю, везение это или богиня и впрямь отвела тебе иную судьбу, чем просто погибнуть от сполоха. Тут ушиб. Сильный. — Она беспокойно закусила губу. — Ещё бы чуть выше и... Кость вроде не сломана, но это не точно. Пошевели рукой.

Он пошевелил.

— Это хороший знак, — Нателия ободряюще улыбнулась ему, а потом сложила ладони перед собой, будто собиралась молиться. Мятный аромат, всюду сопровождавший знахарку, как будто она только что упала прямо в мятную грядку, смешался с запахом озона.

Спустя мгновение меж её пальцев появились какие-то засушенные стебли травы с фиолетовыми цветочками на их кончиках. Тоже сухими. Нателия сжала сразу все стебли между большим и указательным, а затем схватилась за них другой рукой снизу и резко дёрнула. В кулаке остались лишь сухие лепестки цветов, которые она принялась растирать между ладонями. Потом на секунду раскрыла их, смачно плюнула туда и продолжила растирать.

Орвин на секунду нахмурился, когда это увидел, но комментировать не стал. Нателия своё дело знает. Палёному же в тот момент было всё равно.

Вскоре знахарка приложила обмазанные серой шелухой ладони к плечу больного и принялась втирать. Палёный всё же поморщился, но, как и его друг, комментировать не стал.

— Это снимет отёк, — наконец подала голос Нателия, глядя на реакцию больного. — Скажи спасибо, что не собачьей слюной. Она лучше для этого подходит. Вонял бы потом псиной.

— Спасибо.

— Молчи. Слушай и запоминай, — она вытерла руки тряпкой и принялась копаться в недрах рюкзака. Вскоре оттуда появился маленький прозрачный бутылёк, наполненный чем-то вязким и мерзким на вид. Сунула его парню в руку. — Эту настойку принимай два раза в день. По одному глотку. Плечо будет немного неметь, это нормально. Начинай прямо сейчас.

Палёный приподнялся на локте здоровой руки. Левая всё ещё была скована болью, двигалась с трудом, однако ему удалось поднести бутылёк ко рту и откупорить его зубами. Деревянная крышечка полетела на землю. Он отпил. Скривился, но не от приторноватого вкуса настойки, а от её мерзкой, густой консистенции.

— Да по чуть-чуть, дубина! — с этими словами Нателия выхватила у него бутылёк. — Ты хоть знаешь, как сложно её сварить?! И как тяжело найти корень митры... — она расстроенно свела брови, когда всматривалась в оставшееся содержимое. Потом не менее расстроенно выдохнула и всё же вернула настойку Палёному. Говорила спокойно и медленно, с ноткой заботы, и глядя в глаза, чтобы он точно всё уяснил. — По одному маленькому глотку утром и вечером. Понял?

Палёный кивнул.

— Больше у меня пока нет. Но этого должно хватить, чтобы всё поскорее зажило. Пара дней и будешь как новенький.

Она ещё какое-то время возилась с плечом, внимательно прощупывала все кости. Он не ощущал в её прикосновениях небрежности или грубости — только аккуратные, нежные касания кончиков пальцев. Нателия относилась к своей работе серьёзно. Даже о здоровье Палёного беспокоилась не меньше, чем о других своих пациентах. А ещё он никогда не слышал в её голосе неприязни, как от других. Она на него не злилась, а скорее недолюбливала за то, что Орвин проводит с ним времени больше, чем с ней.

Нателия провела последние процедуры — обмазала плечо чем-то, что сильно пахло мятой, сделала повязку через шею и помогла просунуть в неё согнутую в локте руку.

— Я закончила. Походи пока так, чтобы плечо не шевелилось. И раз уж в шатёр вы никого не пускаете, завтра зайди ко мне, я ещё бабкиной припаркой обработаю. Уж она-то знала в них толк. А заодно посветлу гляну на твоё плечо. Идёт? — с этими словами она мягко похлопала Палёного по спине.

Он чуть улыбнулся ей. Едва заметно в слабом свете здёзд. Но для неё — заметно.

— Спасибо, Нателия. Мне уже лучше.

— Не думай, что всё быстро заживёт, — говорила она строго и по-знахарски деловито. — Болеть всё равно будет. К слову, надо бы поспрашивать на форпосте, нет ли у них здесь вдохновенного целителя. Глядишь, и ждать не придётся, когда заживёт. Хотя, если целитель здесь и водится, то берёт он, наверное, немало. Я бы брала.

Настойка горячила изнутри, а тело почему-то стало казаться ему куда легче, чем обычно. Палёный вновь приподнялся на локте.

Орвин был тут как тут и помог другу встать на ноги. Потом протянул руку Нателии.

— Не утруждайся, — небрежно отмахнулась она и легко поднялась сама. Потом схватила рюкзак и буквально швырнула его своему жениху. — Сперва отнесёшь его на место, а потом уже пойдёшь к этому вашему шатру. Заодно проводишь меня.

— Да, конечно, но...

— Иди, Орв. — Палёный взглянул другу в глаза и едва заметно подмигнул. Так, чтобы Нателия не увидела. — Я проверю шатёр и если что — найду тебя.

Сперва Орвин растерялся, но Палёный подал ему более заметные сигналы, понять которые могли только те, кто дружит не один год. Наверняка его гримаса выглядела нелепо. И наверняка Нателия её заметила.

Он понадеялся, что она воспримет это, как последствия боли.

Знахарка молча развернулась и зашагала прочь, больше не обращая внимания на парней.

— А как же раструб? — неуверенно спросил Орвин.

— Да иди ты уже за ней, пока она ещё одну розу тебе не всучила, — с этими словами Палёный буквально вытолкал друга на тропу. Но говорил при этом тихо, чтобы Нателия не услышала. — И чтобы я тебя сегодня больше не видел.

— А аманец?

— Забудь, я разберусь. Доложу вождю и проверю шатёр.

— Нет. Плавун важнее. Сперва — шатёр.

— Ладно-ладно. Уймись уже. Твоё дело сейчас — Нателия. Будь с ней.

Орвин нахмурился, будто сомневался в том, что для него важнее. Потом осторожно спросил:

— Гел, ты точно в порядке?

— Да. Я справлюсь.

Этого хватило.

Он не стал задерживаться. Фигуры соплеменников быстро скрылись в темноте, и Палёный только сейчас позволил себе пошатнуться.

А потом согнулся пополам, и его вновь вывернуло наизнанку.

***

По пути Палёному встретились Торен и Ворен, уже одетые в свои привычные кузнечные шапки и фартуки, будто только что работали в кузне. Они несли на плечах длинные деревянные жерди. Торен спереди, Ворен — сзади. На оконечностях этих жердей были закреплены стальные пластины, сваренные между собой так, что образовывали широкий треугольник, направленный вниз. На треугольнике зияли продолговатые ромбовидные ниши — крепления для луносвета. Тотемы были тяжёлыми, высокими, и оттого обычно переносились по одному. Но братья кузнецы обладали недюжинной силой, поэтому несли сразу два.

Несмотря на идентичные лица, ошибиться, кто из них Торен, а кто Ворен, труда не составляло. У второго на месте левого уха, а точнее, поверх его остатков, крепился аккуратно вырезанный из дерева протез. Палёный никогда не спрашивал, откуда у здоровяка это увечье, однако как-то раз ненароком услышал, что будто бы с рождения. Глядя на Ворена, логично было предположить, что слышит он, вероятно, хуже остальных, но нет. Со слухом у него всё было в порядке, а вот с голосом...

Сын вождя лишь пару раз его слышал, да и то, когда случайно проходил мимо кузни. Ещё в те времена, когда кузня была кузней, а не палаткой, в которой размещались печи, наковальни и прочая кузнечная снедь. Ворен рычал. Возможно, попал молотком по пальцам, а может, ему стало больно от другого неосторожного действия. В том рыке Палёный даже расслышал некий намёк на слово. Совершенно точно неприличное, незнакомое ему тогда, будоражащее детский слух. В любых других ситуациях Ворен молчал.

Торен тоже не отличался разговорчивостью, однако, когда дело касалось кузнечества и прочих связанных с их ремеслом дел, говорил он за двоих.

И оба, как и прочие в племени, Палёного недолюбливали.

— Эй, парень! — послышался хриплый, басовитый голос кузнеца.

Сын вождя заметил любопытствующий взгляд Торена, когда проходил мимо него, но не ожидал, что тот с ним заговорит. Он сжал кулаки и скрипнул зубами. Обернулся, ожидая, что его как обычно начнут в чём-то обвинять.

— Ну чего?

— Это у тебя от сполоха? — Торен мотнул головой на висящую в лоскуте ткани руку парня.

— Да.

— Живой?

— Как видишь, — Палёный чуть развёл руками и сохранял настороженность.

Кузнец молчал и хмурился, будто хотел сказать что-то ещё, и одновременно с этим говорить это не хотел. И всё же, после недолгой паузы, он добавил:

— Слыхал, ты Маргу из-под сполоха вытащил.

— Ага.

— Молодец, — вероятно, он хотел сказать нечто другое, но вымолвить сумел лишь это. А потом пояснил:

— Она с дочерьми моими нянькается, учит их своему ремеслу. Если б старуха померла, я бы даже не знал, на кого ещё отдать этих... В общем... Ай, Азара тебя задери, иди уже, куда шёл. И заказ свой последний завтра можешь забирать. У нас всё готово.

С этими словами кузнецы спешно скрылись в темноте, направившись по тропе, ведущей к пролому в стене. Палёный ещё слышал, как Торен что-то бормочет себе под нос, однако вскоре его голос стих. А сын вождя продолжал смотреть им вслед, не вполне понимая, что это сейчас было.

Раздумывать об этом он не стал и вернулся к насущным делам. Быстро миновал две длинные палатки — курятники, судя по характерному запаху, а также крутящимся возле них Герену и его пятнадцатилетнему сыну Краху. Затем прошёл мимо навеса, где организовали кузницу и оказался на поляне, напротив входа в шатёр.

Торопиться не стал. Сперва изучил обстановку, насколько позволял звёздный свет. На первый взгляд — ничего необычного. Всё ровно так, как было, когда они с Орвином утаскивали на телеге раструб — пара погашенных факелов у входа, две табуретки и груда пустых ящиков чуть в стороне. Нутро подсказало Палёному, что и вдохновенных поблизости нет. Во всяком случае, в шатре.

Внутри тоже ничего не изменилось. Столы, табуретки, повозка, куча разрозненных запчастей Плавуна на ней и раскладное ложе у самого полога. Слабый огонёк в его ладони выхватывал из темноты очертания окружающей обстановки и дрожал, создавая приятную, убаюкивающую атмосферу.

Палёный прошёл вглубь шатра, стараясь припомнить каждую деталь, каждую мелочь — то, в каком виде он всё здесь оставил, когда уходил. Уставший мозг, прошедший через долгое путешествие, потом разворачивание лагеря, а теперь ещё и всё то, что случилось ночью, отказывался вспоминать.

А может, ничего и не изменилось? На первый взгляд — да. А на второй у него уже не хватало сил.

Он присел на ложе, чтобы перевести дух. Подложил под спину подушку и упёрся затылком в натянутый тент.

Пламя лежало у него на ладони, а ладонь обессиленно лежала на бедре. И глядя на этот огонёк, он вспоминал, как долго ему не удавалось нормально передохнуть.

Последние месяцы казались бесконечной чередой бед, работы, потом короткого сна, после которого вновь была лишь дорога, работа и беды. Возможно, богиня дала ему сегодня шанс на... На что? Испытать раструб, не прибегая к её дару? Доказать свою полезность? Или спасти Маргу?

Слишком много для одной ночи.

Вероятно, вот что бывает, когда пытаешься решить за раз больше одной проблемы.

Он взглянул на висящую в перевязке руку. А потом поморщился от вновь накатившей тошноты. Уже не такой сильной, как прежде, но всё ещё неприятной. Как будто перепил плохого вина. Однако дикая эмирра, как и плохое вино, рано или поздно принималась телом, «переваривалась».

«Завтра будет похмелье», — подумалось ему.

А ещё новые задачи.

Раструб выдержал. «Купола» готовы. Проверены трижды. Значит, пора собирать всё воедино.

По коже пробежали мурашки, а Палёный перевёл взгляд на огонёк, дрожавший над его ладонью. Он ощущал в себе силы сделать его больше. Много раз это делал. И каждый раз ему казалось, что он вот-вот потеряет контроль. Но никогда не терял. Скорее, все беды происходили из-за того, что сын вождя использует свой дар не так, как того желала богиня. А может, Азара наоборот — готовила его к чему-то, подкидывая испытание за испытанием?

Ответа не мог дать даже Ведун. Говорил лишь, что однажды Её замысел станет ясен.

Быть может, после сегодняшней ночи Крон всё же узрит, поймёт. И быть может, расскажет об этом ему, проклятому богиней сыну вождя.

Палёный собирался посидеть всего пару минут. Потом проверить шатёр ещё раз. Потом отыскать отца. Рассказать о том, что случилось, и что видел.

Слишком много для одной ночи.

Пламя в его ладони вскоре потухло. Он загасил его уже в полудрёме, привычным усилием воли, ставшим с годами условным рефлексом.

А потом заснул.

Глава 9

Он проснулся от ударившего ему в лицо яркого света.

Сперва зажмурился, но когда глаза привыкли, то сумел разглядеть фигуру Орвина, откидывающего полог входа в шатёр, и закрепляющего его на ремни. Затем послышался скрип колёс, а вместе с ним показались знакомые очертания раструба, подвязанного к телеге несколькими канатами, чтобы не выпал.

Следом, внутрь вошёл и сам Орвин — в мятой рубахе, неизменном кожаном жилете нараспашку и растрёпанной причёской. С тенью бессонной ночи на лице.

— Выглядишь ужасно. Ты вообще спал? — широко зевая сходу спросил Палёный. А ещё его пробил озноб, и последовавшая за ним тошнота.

— Почти что нет, — несмотря на усталый вид, в голосе парня этой усталости не слышалось. Скорее, некий задор, причину которого сын вождя пока что не понимал. — Ты, на вид, кстати, тоже красотой не блещешь, Гел. Хоть бы умылся.

Палёный провёл пальцами здоровой руки по лицу, а затем взглянул на покрытую шрамами ладонь. По ней размазалось нечто чёрное и хорошо ему знакомое — сажа. Он попытался вспомнить момент, когда заснул и не смог. Огляделся.

Судя по косым лучам, пробивавшимся в распахнутый входной проём, солнце только недавно встало.

— Уже утро? Сколько же я проспал?

Палёный всё ещё сидел с подложенной под спину подушкой — ровно в том положении, в каком и отключился. Он наклонился вперёд и принялся тереть пальцами слипающиеся глаза.

— Как ты и сказал — до утра, — ответил Орвин, подкатывая телегу ближе к повозке. Теперь тон его голоса источал неприкрытое недовольство. — Надеюсь, хорошо выспался?

— Я не собирался...

— Оставлять раструб без присмотра? Азара-мать, Гел! Ты... Мне казалось, мы друг друга поняли! Ты должен был проверить шатёр и спрятать раструб. А вместо этого... Ох, неважно... Я сам виноват. Не нужно было тебя слушать и...

— Как у тебя с Нателией, Орв?

Палёный прекрасно осознавал правоту друга. А вопрос этот задал, поскольку надеялся, что хотя бы здесь не ошибся и сделал верный выбор, заставив Орвина бросить дела. Тогда ему показалось, что это важнее всего остального.

— Ты это хочешь сейчас обсудить? Серьёзно?

— Я понимаю твоё недовольство, — с этими словами Палёный встал с постели. — Да, я не должен был бросать раструб, но уже случилось, как случилось, — он подошёл к товарищу ближе и вопросительно вскинул бровь. — Так что? Она оттаяла?

Орвин продолжал сверлить друга недовольным взглядом, однако в какой-то момент глубоко вздохнул, словно признавал реальность, в которой для сына вождя личные проблемы соплеменников почему-то важнее общего дела, и ответил:

— Неважно. Мы с Нателией решили всё же сходить к иве, вдруг кому-то ещё нужна помощь, — он почему-то опустил взгляд. — Но помогать уже было некому.

— Да, помню. Последний сполох загасили как раз, когда вы ушли. Народу там было предостаточно.

Что-то в глазах друга в тот момент сына вождя смутило. Он хотел спросить, но Орвин его опередил, продолжив рассказывать:

— Да, много народу там собралось. И не только наши. Явился градоначальник, местные — все. Даже аманцы.

У Палёного по спине пробежали мурашки. Он обернулся ко входу в шатёр, будто там, снаружи, должен был кто-то стоять. Кто-то, кто помогать ему ночью был не должен. А потом он попытался вспомнить всё в деталях.

— Я же видел одного...

— Да, тебе не померещилось. И мне, судя по всему, тоже. Я слышал чьё-то сердце здесь, у шатра. Говорил же.

— Здесь никого не было. Эмирровых следов — тоже. Всё на своих местах.

— Хорошо, если так. Но возможно, он ушёл до того, как ты подоспел. Хотя... Даже если кто-то и проник сюда, то вряд ли бы понял, чем мы тут занимаемся, — Орвин внимательно осмотрел телегу и лежащие на ней части Плавуна, будто наизусть помнил каждую деталь. Следующие слова он сказал тихо, самому себе. — На первый взгляд, всё на месте, — а потом вновь заговорил с Палёным. — В общем, аманцы на помощь пришли. Градоначальник их позвал. Так что не удивляйся тому, что видел ночью.

— Не удивляться? Орв, он буквально сам погасил тот сполох. Я, скорее, только мешал ему.

— Не преувеличивай. Они, конечно, сильные вдохновенные, но с твоим отцом не сравнятся, — с этими словами Орвин непроизвольно и до смешного широко зевнул.

Палёный сделал то же самое.

— В общем, народу там было достаточно, поэтому вождь отпустил меня и Нателию. Сказал, сегодня мы будем нужнее.

— В таком случае, почему ты выглядишь так, будто всю ночь провёл...

Он не договорил, поскольку в тот момент Орвин довольно улыбнулся одним уголком губ и мечтательно посмотрел куда-то вперёд, будто вспоминал нечто тёплое, приятное. То, о чём обычно не рассказывают даже друзьям. Выглядел при этом парень немного глупо, а Палёный всё понял и погружаться в эту тему не стал.

— А, ясно, — быстро сказал он, после чего тоже чуть улыбнулся. Потому что был искренне рад за друга.

Но потом эта улыбка превратилась в лёгкую гримасу, пропитанную чем-то, к чему Палёный давно привык. Одиночество. Злость. И некая жалость к себе, которую сын вождя этой злостью обычно выметал из головы.

Он неосознанно сжал кулаки. Правый — до белых костяшек. Левый — с трудом. Нателия говорила, что от настойки что-то там будет неметь, но что именно, Палёный припомнить не смог. Видимо, ошарашенный перенесённой болью мозг старался забыть болезненные мгновения прошедшей ночи.

Внутренний карман сюртука выпирал и тянул вниз, а ноющее плечо напомнило ему о лекарстве, полученном от знахарки. Парень достал бутылёк и присосался к горлышку. Но вовремя вспомнил, что одного маленького глотка достаточно. Сглотнул.

Орвин же сунул руку за борт телеги и извлёк оттуда знакомый металлический корпус с сегментированной линзой на торце. Откинул крышку, вытащил луносвет и поставил погасший фонарь на стол. Кристалл он спрятал за пазуху, чтобы никто не увидел, а пока прятал, спросил:

— Как плечо?

— Нормально. Работать смогу, — Палёный чуть пошевелил рукой и даже вытащил её из рукава, ощущая, как настойка уже начинает действовать. А ещё она уняла мешающую думать тошноту.

— Уверен?

— А у меня есть выбор?

— Не думаю.

— Значит, работаем.

Орвин вдруг посерьёзнел, и Палёному показалось, что он умалчивает о чём-то.

— В чём дело, Орв?

— Вряд ли сегодня получится заняться Плавуном, — после недолгой паузы ответил тот. — Там... В общем, сходи к отцу, он хотел тебя видеть. Я сказал ему, что ты жив и охраняешь шатёр. Так что вопросов о том, где тебя носило быть не должно.

— Спасибо.

— Ага, это уже второй должок. Первый — за подножку, — с этими словами Орвин развернулся и зашагал к выходу.

Палёный усмехнулся и отвечать не стал. Задумался.

Они пережили эту ночь. Сполохи погашены. Богиня дала им шанс. И всё же... Почему Орвин сказал, что Плавуном заняться не получится?

— Эй, Орв.

— Потом, Гел, — он ускорил шаг, и Палёному это показалось странным. — Иди уже к вождю, но сперва умойся как следует, а то похож на...

— На кого?

Орвин не остановился. Покинул шатёр, а ответ донёсся уже снаружи.

— На Палёного!

***

Утренняя прохлада ударила в лицо, когда он вышел наружу. Откуда-то доносился запах костра и тушёного мяса — должно быть, из полевой кухни. И от этого запаха вернулась знакомая любому вдохновенному тошнота.

— Отвяжись, мне уже нечем, — буркнул Палёный себе под нос, обращаясь к засевшей в нутре дикой эмирре.

Он выплеснул ведро мыльной воды в траву на окраине поляны и оставил его у входа в шатёр. Следом протёр глаза от влаги рукавом сюртука, после чего потряс перед собой ладонью, чтобы она поскорее высохла. Только правой. А левую вытер об себя.

— Баба Марга, а можно мы сегодня не будем плести? Ну хоть один день! Ну пожалуйста! — наперебой галдели две темноволосые девочки. Одна шести лет, другая — помладше.

Старая Марга пересекала поляну бодрым шагом, с корзинкой на сгибе локтя и медленно кивнула Палёному, когда проходила мимо.

Он кивнул в ответ.

А девочки продолжали цепляться за её платье и нескончаемо галдеть. На сына вождя они внимания не обратили. В отличие от двух мужиков, щёлкавших семечки, сидя на лавке у окраины поляны. Они одарили парня хмурыми взглядами, а затем продолжили трапезу. Взгляд Палёного зацепился за их стёганые кожаные куртки, какие обычно надевали в караул.

«А вот и охрана», — догадался он.

И верно. Раз отец вызвал его к себе, то за шатром кто-то должен был следить.

Палёный пошарил в кармане штанов и достал оттуда не вполне чистые, покрытые сажей перчатки. Натянул, чтобы не пугать людей шрамами. Во всяком случае, себе он говорил, что именно для этого их носит.

Где-то вдали стучали молотки, за пределами постоя лаяли псы, а откуда-то сбоку доносился плач младенца — должно быть, сын Крона. Других новорождённых в племени не было. Богиня одарила Ведуна, почитай, на старости лет, прямо в путешествии, среди бесконечных равнин диких земель. Ребёнка назвали Драггор. В честь погибшего в пожарище деда. Не в доме богини, а позже.

Палёный направился вдоль шатра, в сторону тропы, ведущей к палатке вождя.

Всё вокруг выглядело так, будто ночью ничего не произошло. Всё, кроме зияющей где-то впереди бреши в стенах форпоста. Второй сполох, видимо, таких разрушений не принёс. В утреннем зареве свечение барьеров не угадывалось так отчётливо, как ночью, но всё же угадывалось. И участок стены, где бушевал огонь, теперь отбрасывал к небу голубоватое сияние даже сильнее, чем днём ранее — починили. И, судя по всему, луносвета не пожалели. Лишь бы только это был луносвет местных, а не племени.

Внимание парня привлёк возвещающий утро петух, сидевший на вершине длинной палатки курятника. В него полетела какая-то палка, а следом раздался голос мясника Герена:

— Хромой! А ну-ка слезай оттуда, гусь ты недоделанный! Иди кур топчи!

Хромой такого отношения к себе не оценил, порхнул на землю, кудахча что-то на своём, петушином, но потом аргументы хозяина принял и, как ни в чём не бывало, захромал к кормушкам.

Палатка вождя отличалась от прочих не только размерами, но и формой. Вход перекрывал просторный тамбур, заваленный мешками разных размеров, с торчащими из разорванной ткани оконечностями инструментов, гвоздей и непонятных железок в виде буквы Е. Последние Палёный так же, как и линзу для фонаря, раздобыл в руинах Древних, но применения им не нашёл ни он, ни кузнецы, а отец считал, что «в хозяйстве всё пригодится» и потому забрал их себе. За тамбуром открывался просторный зал, видный даже отсюда, издалека, поскольку полог Верин почти всегда держал открытым.

Справа от палатки высился широкий навес, прикрытый со всех сторон тончайшей сеткой, а под ним стоял верстак, наковальня, пара табуретов и неисчислимое количество железных сундуков самой разной формы и размеров — отец предпочитал работать «не отходя от дома», чтобы в случае чего никому не приходилось его подолгу искать.

«Работой» вождь называл не конкретное ремесло или увлечение, а бесконечный поток самых разных задач, связанных с упрощением жизни, а также обеспечением племени всеми необходимыми инструментами и механизмами, путём сборки этих самых инструментов и механизмов из всяческого барахла. Собственно, оттуда у его сына и появилась страсть к изобретательству.

Слева от палатки Верина вчера стояла ещё одна палатка, но сполох постарался, чтобы не осталось и намёка на её существование. А ещё чуть левее, сквозь уже знакомую Палёному брешь в барьерной стене, виднелись четыре шестиметровых тотема, треугольные вершины которых сияли голубоватым светом — какой-никакой, но барьер.

Возле бреши собрались люди. Группа мужиков, одетых в старые, запылённые, местами рваные фуфайки. Руки их были покрыты застарелыми, видавшими не один десяток лет мозолями, а бороды седыми. Они стояли полукругом и молчали, пристально глядя на брешь в стене. Трое из них покуривали трубки, один смачно затягивался из самокрутки, а пятый уже давил носком сапога бычок. И потому вокруг незнакомцев витало густое облако табачного дыма.

Когда Палёный проходил мимо, они дружно повернули к нему головы, глядя на чужеземца так, будто он странная аномалия, случайно попавшаяся им на глаза. Проводили парня взглядом и одновременно затянулись.

Потом трухануло всё вокруг, будто где-то недалеко, в горах, которых поблизости не было, со склонов скатился гигантский валун. Или же огромный механический зверь зевнул глубоко в недрах земли.

Из неровных краёв бреши в стене осыпалось несколько кирпичей, и вскоре всё стихло.

А мужики спокойно затянулись, словно ничего не произошло. Привыкли.

— Ну, — начал седой в тёмно-зелёном берете, — хренли стоим, коллеги? Разгребать надо.

— Так может, эти вон нехай занимаются? — другой мотнул головой в сторону Палёного. — Ну или хотя бы помогают.

— Градначальник выразился доходчиво. Юрисьдикция наша — нам и восстанавливать.

— А чего они на другой постой не пойдут?

— Сомневаюсь, что вместе с этим они не заберут свои тотемы, — последнее слово он сказал медленно, с неправильным акцентом, поскольку для него оно было явно новым и прежде незнакомым. — Нам же лучше, что не ушли.

Дальнейший диалог местных строителей Палёный не расслышал, да и слушать его не хотел. Парня заинтересовали другие голоса. Те, что доносились из палатки вождя.

Он старался идти так, чтобы его не заметили, хоть и прятаться вовсе не собирался. Отец учил, что негоже слушать то, о чём слушать тебя не просили. А потом отправлял Орвина в разведку, искать недружелюбные сердца.

— Мы всё поставили на план твоего сына, — говорил каменщик Кирен и, судя по голосу, возмущению его не было предела. — Ты убедил всех, что эта земля будет нашей, что здесь безопасно. И что в итоге? Аманцы дышат нам в спину! А теперь это! Сколько народу погибло, пока мы сюда добирались, а здесь не лучше! Мы даже не знаем, чего ждём. Палёный закончит эту его... работу, и что дальше? В чём она заключается?

Верин поднялся с резного кресла и подошёл к гостю почти вплотную. Вождь обладал немалым ростом и недюжинной силой, что бросалось в глаза с первого взгляда на его могучие мышцы. Однако Кирен, пожалуй, был единственным, кто не уступал вождю ни в том, ни в другом. И потому он уверенно встретил сердитый взгляд того, кто управлял племенем твёрдой рукой долгие тридцать лет. А в итоге привёл всех сюда.

— С каких пор ты стал суеверным? — строго спросил Верин.

— Сам знаешь с каких.

— Раньше ты ничего не боялся. А теперь страшишься имени моего сына?

— Я не твоего пацана опасаюсь, Верин. А пламени, которое следует за ним. Его имя проклято. Даже Крон этого не отрицал.

— Но и не подтверждал, — послышался голос Палёного.

Он не стал подслушивать и обозначил своё присутствие сразу. Как отец учил.

Верин поднял взгляд на сына, а Кирен обернулся.

— Отец, ты хотел меня видеть?

— Да, — только и ответил вождь, а потом вновь обратился к Кирену. Тихо и спокойно, будто пару секунд назад тот не проявил неуважения к его сыну. — Сейчас не время сомневаться, — с этими словами Верин положил руку ему на плечо. — Мы почти у цели. Мне нужен тот Кирен, которого я знаю. Который стоит за племя каменной стеной. Тот, кто ничего не боится: ни врагов, ни сполохов. Ни имён.

Кирен нахмурился. Потом перевёл взгляд на Палёного и попытался развернуться, так, чтобы рука вождя соскользнула, но Верин не дал ему это сделать. Он сжал плечо соплеменника крепче, продолжая внимательно смотреть в глаза.

— Нет больше того Кирена, — угрюмо ответил каменщик. Отвёл взгляд, будто чего-то стыдился, а затем тяжело выдохнул и добавил:

— Его не стало тогда, когда я нёс своих детей сквозь пламя, — он посмотрел на Палёного и тот увидел в глазах соплеменника гнев, запрятанный где-то глубоко, но готовый вырваться наружу в любую секунду. — А Виола осталась там. Навсегда.

Палёный этот взгляд выдержал. Возможно, злость Кирена передалась и ему, а может, в нём взыграла накопившаяся за долгие шесть лет обида. Или эта ночь что-то изменила в сыне вождя. Он до скрежета сжал зубы и буквально процедил:

— Я не виноват.

Кирен усмехнулся. И в этой усмешке сквозило нечто глубокое, горькое, с густым налётом отвращения.

— Продолжай повторять это себе, пацан.

— Кирен, — спокойно, но строго позвал его Верин.

Тот посмотрел на своего вождя с вызовом, будто нахально спрашивал: «А что ты можешь изменить?» Но потом его взгляд смягчился, когда он увидел в глазах главы племени нечто знакомое. То, что терзало изнутри. Глубокое, готовое вырваться наружу в любую секунду. Невысказанное.

— Иногда тридцати дней недостаточно, — тихо продолжил вождь. — И даже годы не помогают, Кирен... Я тебя понимаю. Однако мы строим будущее для наших детей. Отпусти её. Ты сейчас здесь и нужно думать о тех, кто ещё жив. Остров будет нашим, — он перевёл взгляд на Палёного. — Верно, сын?

Палёный не растерялся. В нём всё ещё бурлила злоба. А после вопроса отца эта злоба превратилась в нечто иное. В уверенность. Уверенность в том, что всё точно получится.

— Всё готово, — твёрдо ответил он. — Я готов.

Кирен долго смотрел ему в глаза, будто пытался понять, действительно ли парень верит в собственные слова. Потом усмехнулся — криво, невесело — и сказал тоном, в котором не было ни капли веры:

— Надеюсь.

Он прошёл к выходу, а вождь удерживать его не стал. Уже стоя в проёме Кирен обернулся и добавил:

— Потому что аманцы ждать не будут.

С этими словами каменщик ушёл.

Некоторое время в палатке стояла тишина.

Верин и Палёный провожали его взглядом, пока тяжёлые шаги окончательно не стихли снаружи. Последние слова Кирена будто повисли в воздухе, напоминая о том, какие потери понесло племя, следуя за своим вождём. А Палёный ощущал, как время буквально утекает сквозь пальцы.

Он обернулся к отцу.

Только теперь сын вождя заметил прожжённое пятно на его груди. Небольшое, размером с ладонь. Белая ткань жилета в том месте обуглилась по краям и теперь выглядела так, будто её прожгли раскалённым прутом.

Палёный помнил этот жилет столько, сколько помнил самого отца. Мать сшила его ещё до пожара в доме богини. Тогда Верин был моложе, а его сын едва доставал ему до пояса. С тех пор жилет почти не менялся, только латок на нём становилось больше.

Вождь берёг его почти с таким же упрямством, с каким берёг старые инструменты и всякий хлам, который раскидывал по мешкам.

— Тебе бы к Марге сходить, — нарушил тишину Палёный. — Она за день всё зашьёт так, что и следа не останется.

Верин опустил взгляд на прожжённое место. Провёл по ткани ладонью — бережно, с осторожностью, будто трогал не ткань, а треснувшее стекло, готовое рассыпаться в любой момент. Мотнул головой и сказал:

— Пускай Марга сперва жильё себе сошьёт.

Палёный невольно усмехнулся.

— Хорошо, что она держит все свои вещи в прядильной. Ну, или большую их часть. Иначе бы не только без палатки осталась. Но не думаю, что стоит переживать за это. Её ученицы вмиг организуют новое полотно, а каркасов у нас предостаточно. Мужики поставят ей новую палатку.

Верин позитивного настроя сына не разделил. Продолжил говорить строго:

— Мне рассказали, что происходило ночью, — с этими словами он подошёл к овальному столу и опёрся на него ладонями.

Палёный молчал.

— Как вождь я обязан сказать, что ты поступил безрассудно. Я же велел тебе не соваться к сполохам!

Парень едва заметно пожал плечами.

— Да, знаю.

— Нет, не знаешь.

Верин поднял голову, а его взгляд был полон осуждения. Будто он отчитывал сейчас не двадцатилетнего парня, а нашкодившего мальчишку.

— Если бы тот камень ударил чуть выше, мы бы сейчас не говорили. А весь твой план...

— Но не ударил же...

— Азара уберегла тебя в этот раз.

Палёный промолчал.

— Но как твой отец... — Верин не договорил. Казалось, будто слова давались ему тяжело, сквозь непонятное Палёному нежелание их говорить. — Как отец я рад, что ты жив.

После этого он посмотрел на перевязанную руку сына, но вопросов задавать не стал.

А Палёный и так всё понял, поэтому ответил сам:

— Это царапина. Нателия сказала, заживёт.

— Ну раз сказала, значит, и впрямь заживёт.

Снова повисла тишина.

Верин изучал сына тяжёлым взглядом, а Палёный ожидал. Отец бы не вызвал, чтобы просто посмотреть на его раны.

Наконец, вождь кивнул:

— Ты сказал Кирену, что готов. Это правда?

— Мы испытали раструб, проверили полотна, — Палёный начал медленно вышагивать перед столом туда-сюда, подсчитывая пункты на пальцах, — «корыто» тоже можно собирать. Торен и Ворен наверняка уже закончили с последним заказом. Канатов у нас достаточно...

— А что насчёт главной детали? — громко прервал его Верин и взглянул на обмазанные сажей перчатки сына.

Палёный сжал кулаки.

Последние месяцы он занимался раструбами, куполами, рассчётами и чертежами лишь потому, что это было проще. Проще работать руками, чем думать о том, что ждёт впереди.

— Нет ничего важнее нашей работы, — ответил он после недолгой паузы. — Я со всем справлюсь.

Верин смотрел хмуро, возможно даже с сомнением. Или Палёному лишь показалось, что он увидел эти сомнения. Так или иначе, уверенности парню это не придавало.

Её стало ещё меньше, когда отец сказал:

— Ты и в прошлые разы говорил, что справишься.

— Тогда была проблема не во мне, а в раструбе. На этот раз всё получится. Я уверен.

Верин ещё несколько секунд смотрел сыну в глаза. Искал в них ту самую уверенность. Потом коротко кивнул.

— Хорошо. Значит, будем считать, что готов.

Палёный облегчённо выдохнул.

— Тогда мы с Орвином подготовим всё как можно скорее. Если повезёт, начнём сборку уже сегодня.

— Нет.

— Что значит «нет»? — парень беспокойно нахмурился.

— Орвин сегодня в шатре работать не будет.

— Почему?

Верин ответил не сразу.

Он прошёл к выходу и выглянул из палатки. Некоторое время молча наблюдал за происходящим снаружи. Потом, убедившись, что поблизости никого нет, опустил полог.

Внутри стало темнее.

— Орвин рассказал мне, что слышал чужое сердце ночью возле шатра, — наконец сказал Верин. Тихо, словно их всё равно мог кто-то подслушать.

— Он и мне рассказывал.

Вождь медленно прошёлся вдоль стола, словно тщательно обдумывал каждое слово. Затем продолжил:

— Ночью в лагере было слишком много народу. Наши. Местные. Аманцы. Караульные могли не уследить за всеми сразу.

— Думаешь, кто-то действительно был в шатре? — проговорил Палёный, задумчиво почёсывая подбородок.

— Думаю, было бы глупо рассчитывать на обратное. Прорыв барьера — удобная причина, чтобы оказаться здесь и не вызывать подозрений.

— Но ничего ведь не пропало.

— Может, они занимались чем-то иным. Например, разведкой.

— Хм... — Палёный вновь стал вышагивать туда-сюда, шерудя пальцами по затылку и глядя в пол. — Ты прав. Они могут ускориться, если узнают, что мы близки к успеху. Или того хуже...

— Устроить диверсию, — закончил за него Верин.

Сын вождя остановился и обернулся к выходу, словно сквозь палаточный полог мог видеть шатёр. Потом бросил быстрый взгляд на отца и сказал:

— Нужно усилить охрану.

— Уже сделано. Я распорядился.

Палёный нахмурился. Что-то всё ещё не сходилось. И он вдруг понял, что.

— И всё равно я не понимаю, причём здесь Орвин?

Верин усмехнулся. Впервые за разговор.

— Это гонка на выживание, сын. Если аманцы узнали, чем мы тут занимаемся, то пора бы и нам выяснить, с чем на форпост пожаловали они.

— Хм, резонно. Кто как не Орвин, — Палёный, в своей обычной манере, задумался и стал тереть подбородок. — В таком случае, я попрошу Крона. Он предлагал помощь. Так мы управимся со сборкой быстрее.

— Подожди, но... — усмешка с лица вождя мгновенно пропала, едва его сын заговорил про Ведуна.

Однако Палёный продолжал размышлять вслух, не обращая внимания на отца.

— Да-да, знаю. Мы храним всё в секрете, и он не знает всех нюансов, но, думаю, можно раскрыть ему часть...

— Это невозможно, — строго отрезал Верин и стукнул ладонью по столу, чем привлёк внимание сына. Затем потёр пальцами уставшие после бессонной ночи глаза. — Я думал, Орвин тебе рассказал.

В глазах отца Палёный увидел больше, чем хотел бы. А ещё ему вспомнилась поспешность, с которой Орвин покинул шатёр. Будто он хотел чего-то избежать.

Сын вождя уже знал то, что сейчас услышит. Но знание это никак не облегчило новость.

— Крон погиб.

Глава 10

Большинство домов на форпосте строились из глины и веток. Изредка можно было встретить здания из кирпича. Такие достигали трёх этажей, а их крыша, в отличие от глиняных изб, накрытых соломой, покрывалась коричневой черепицей. Однако от недостатка средств или же отсутствия соответствующего производства в пределах форпоста, дыры в таких крышах латались чем-то, что точно черепицей не являлось и было блестяще чёрным.

Орвин то и дело ловил себя на мысли, что местные удивительно похожи на его собственное племя. Такие же люди, пытающиеся выжить в суровых реалиях диких земель. Просто вместо палаток и повозок у них были дома. Кривые, облупившиеся, местами перекошенные, но всё же дома. И место, где их можно построить.

На узких улочках вовсю кипела угасающая в своей замкнутости от внешнего мира, но всё-таки жизнь. Возле одной из изб старик чинил колесо телеги, чуть дальше две женщины развешивали бельё на натянутой между домами верёвке и о чём-то громко спорили. Из распахнутого окна кирпичного дома доносился плач младенца, а возле дверей лавки старьевщика сидел рыжий пёс и пристально наблюдал за прохожими с таким достоинством, будто именно он был хозяином всего форпоста.

Орвин слышал их сердца. Десятки, сотни сердец.

Спокойные, сонные, раздражённые, весёлые. Сердца людей, для которых эта ночь прошла куда тише, чем для племени чужеземцев. Для них прорыв барьера стал всего лишь очередной историей, которую все будут пересказывать вечером за ужином, ругать градоначальника, дикарей и спорить о том, кто виноват. Нечасто на форпосте случалось нечто, что могло заинтересовать каждого его жителя, а за последние две недели такие события внезапно потекли рекой.

Лишь изредка Орвину встречались сердца тревожные, обеспокоенные чем-то бытовым.

Вождь велел ему провести разведку, но сам Орвин больше думал о том, что шедшая сейчас рядом с ним девушка потеряла этой ночью человека, которого считала семьёй.

Он неспешно переставлял ноги одну за другой и не понимал, как себя вести. А ещё переживал по ряду других вопросов, решать которые предстоит, когда они доберутся к докам.

— Теперь ты со мной не разговариваешь?

— Что? — Нателия подняла голову, вынырнув из глубоких раздумий, и одарила Орвина улыбкой, показавшейся ему слегка фальшивой. Глаза её выдавали. — Просто задумалась.

Тёмно-зелёная юбка до середины колена мягко покачивалась от каждого шага, а белая рубашка была тщательно заправлена под широкий пояс на золотистых бляшках. Поверх неё знахарка надела свою лучшую жилетку — в тон юбке, с вышитыми золотистой нитью лозами, тянущимися вдоль застёжек и подола. Жилетка плотно облегала тонкую, как ствол молодой берёзки, талию и застёгивалась на ряд небольших золотистых пуговиц.

Верхняя часть рубашки была расстёгнута, открывая вид на аккуратное и скромное декольте, покрытое горстью веснушек. Нежное и в то же время будоражащее разум молодого жениха знахарки.

На запястье поблёскивал браслет из аметистов и горного хрусталя — подарок Орвина, который Нателия обычно берегла для праздников и важных дней.

— И о чём же ты задумалась?

— О том, что было ночью.

Орвин тоже улыбнулся. Широко и мечтательно.

— Да не об этом! — Нателия слегка толкнула его в плечо. И всё же в глазах её промелькнула та же искра, промелькнувшая и у парня. Просто скрывала она это более умело.

— А, ты о Кроне.

Он посерьёзнел. Когда речь заходила об ушедших в лоно богини, Нателию всегда накрывала хандра. Будто знахарка считала своей обязанностью спасти всех и каждого. Когда-то давно ему казалось, что эта её черта — желание отплатить племени за то, что приняли к себе потерявшуюся в диких землях сироту. Тогда, десять лет назад, он и подумать не мог, что странная рыжеволосая девица с кипой старых книжек в рюкзаке по итогу станет его избранницей.

— Это ведь он меня подобрал тогда, — с грустью сказала Нателия. — Не бросил, никуда не торопил, когда я попросила похоронить бабушку. Несмотря на то, что хоронить усопших у вас не принято.

— Думаю, богине всё равно, откуда принимать души в лоно. Земля или воздух — всё — Её промысел.

Он обратил взгляд к Нателии. Та хмурилась и наверняка вспоминала тот день. День, когда её привели в племя. А Орвин, будучи десятилетним пацаном, ткнул тогда в неё пальцем и громко спросил у мамы: «А чего у девочки волосы ржавые?» За что получил смачный подзатыльник.

Нателия услышала его слова. Подошла к белобрысому пацану, едва достававшему ей до подбородка, сложила перед собой ладони и создала прямо из воздуха цветок. Ромашку. Засохшую и сразу же осыпавшуюся.

Орвин не понял, что произошло, но незнакомая рыжеволосая девица, явно постарше него, была искренне удивлена, будто случилось нечто, чего она никак не ожидала. Потом по её щекам потекли слёзы, а Крон мягко обнял девочку за плечи и увёл в дом богини. Уже позже Орвин узнал, как после всего, что случилось с ней в диких землях, Нателия потеряла способность создавать живые цветы. И, сам не зная почему, начал носить ей одуванчики, росшие у деревенских троп.

Носил долго. Шесть лет носил. Пока она его, наконец, не заметила. А когда заметила, то подарила венок, сплетённый из самых разных, ароматных, но засохших, луговых цветов. И сказала, что не любит одуванчики.

— Нужно было сразу со всеми пойти, — задумчиво произнесла Нателия.

— И что бы ты сделала? Чем помогла, Нат? Крон... Он ведь не от ранения умер. Это промысел богини, значит, Она так решила.

— Не мели чушь, Орвин. Я бы заметила, я бы предостерегла. Он ведь не молод был, нельзя столько дикой эмирры хлебать на старости лет.

— Думаешь, из-за этого он?..

— Я не думаю, а знаю, — строго перебила Нателия.

— У него было сильное сердце.

— Но даже оно не выдержало того, что послала богиня.

— Ты не сможешь спасти всех, Нат. Ну перестань. Ты ведь помогала другому в тот момент.

— Если бы мне дали выбор, я бы выбрала Крона.

— Прекрати, ты вовсе так не считаешь. Я тебя знаю.

Он на ходу аккуратно взял её за руку, а она мягко высвободилась из его хватки и тут же взялась по-другому, как ей больше нравилось — сплетя пальцы.

Орвин улыбнулся и продолжил:

— Ты бы не стала выбирать, а спасла бы их обоих. Просто богиня решила иначе. Прошу, давай не будем об этом. Я... пытаюсь отвлечь тебя, чем-то порадовать. Это невыполнимо, если ты постоянно будешь сопротивляться.

— Порадовать? — Нателия вскинула бровь. — Рыбой?

— Ты же сама говорила, что хочешь. У нас ещё будет время для скорби. А если мы продолжим говорить о грустном, то весь день испортим. К тому же, — он чуть ускорил шаг и прошёл вперёд. Затем развернулся к любимой лицом и раскинул руки. — Здесь просто потрясающие виды!

За последними домами форпоста улица резко обрывалась, открывая широкую береговую линию.

Перед ними раскинулось озеро. Огромное и настолько широкое, что противоположный берег едва угадывался в сизой дымке у самого горизонта. Полуденное солнце рассыпало по воде тысячи серебристых бликов, и потому казалось, будто вся гладь покрыта мелкими осколками зеркала. Ветер гнал по поверхности длинную рябь, а вместе с ней — запах влажной древесины, рыбы и водорослей.

Вдоль берега тянулись деревянные причалы. У некоторых покачивались привязанные лодки с поднятыми вёслами, чуть поодаль виднелись рыбацкие сети, развешенные на длинных жердях для просушки. Над водой кружили чайки, время от времени срываясь вниз и исчезая среди волн, а на границе широкой бухты, прямо из воды, торчали чёрные каменные столбы, обложенные луносветом.

Нателия остановилась и медленно, без особого интереса, осмотрелась. А потом безразлично бросила:

— У меня на родине такого навалом. Ну, разве что, кроме этих странных тотемов в воде.

— Они зовут это обелисками.

— Ничего особенного. Совсем как дома. Там везде сплошное море.

И тут её взгляд привлекло нечто, что заставило девушку раскрыть рот от удивления.

Из белёсой дымки, стоявшей в небе над озером почти всегда, появились очертания скалы. Далеко впереди, высоко над водной гладью, там, куда казалось, никто и никогда не доберётся.

Остров появлялся медленно, словно туман не хотел его отпускать. На таком расстоянии было невозможно разглядеть точно, но неровная тёмная линия на границе парящей скалы, издалека казалась стеной деревьев. Внизу эта скала свисала конусом, отбрасывая блики от сырой поверхности камня, а местами виднелись тонкие, блестящие в свете солнца ручейки, тянущиеся до самой поверхности озера. С острова стекала вода.

— Чудо какое-то, — с придыханием шепнула Нателия.

— Согласен.

Судя по широко раскрытым глазам, а также не менее широко раскрытому рту, Орвин был очарован даже сильнее своей невесты.

Но потом его взгляд зацепился за фигуры людей, стоявших на старом деревянном пирсе. Они были облачены в алые с позолотой плащи и тоже смотрели на остров.

— Двое, — тихо сказал он, а затем обернулся туда, где за невысокими домиками рыбацких доков виднелся ровный строй красных палаток. Постой аманцев.

И стал слушать.

Среди десятков сердец ничего необычного не было. Кто-то злился — обычная, бытовая злость, какая бывает, когда у тебя нет места, которое ты мог бы назвать домом; кто-то мечтал о чём-то, что «слышалось» приятным, даже сокровенным; где-то в глубине постоя размеренно и ровно билось сильное, жёсткое сердце — такие сердца обычно принадлежат вождям, привыкшим принимать сложные решения. Десяток раздражённых жарой караульных — все вдохновенные; семь небольших, но необычайно стойких сердец, привыкших к тому, что даже им приходится выполнять тяжёлую работу. Последние были женскими. Одно из них показалось ему тревожным. А ещё испуганным, измученным и одновременно невероятно упрямым. Будто его хозяйка отказывалась смириться с чем-то, чего Орвин сходу понять не мог. Также для себя он отметил тот факт, что на постое нет детей.

Это показалось ему странным. Впрочем, отсюда было плохо слышно. Мешали бьющиеся на фоне сердца местных, а также немалое расстояние до аманского лагеря.

Нужно подойти ближе.

— Что ты сказал?

Нателия заметила, что Орвина больше занимает нечто другое, нежели она.

— Что? — удивлённо спросил он. Посмотрел ей в глаза и постарался сделать вид, что вовсе ни на что не отвлёкся. — Нет, ничего такого. Этот остров — действительно чудо.

А она сделала вид, что не заметила его «отсутствия». Спросила:

— Неужто, это место и впрямь станет нашим домом?

— Станет, — уверенно подтвердил Орвин, взял Нателию за руку и мягко потянул за собой, в сторону доков. — Идём. Рыба сама себя не купит.

— Но... я хотела посмотреть... — Нателия не дала себя увлечь.

Он обернулся и встретил её взгляд. Послушал её сердце, полное надежд и чего-то ещё. Тревога? Он умел понимать, что у человека на душе за секунды, но когда дело доходило до его возлюбленной, то становился будто глухим.

Орвин подошёл к ней вплотную и аккуратно коснулся кончиками пальцев её щеки, словно боялся, что она его отвергнет. Не отвергла. А он постарался развеять тревогу, поселившуюся в сердце любимой.

— Скоро ты будешь смотреть прямо оттуда, с острова.

— После всего, что с нами было... — она говорила почти шёпотом. — Уже не верится.

— Поверь, — он взял её ладони в свои. Ощутил тепло. Не только рук, но и услышал, как оно разливается в сердце Нателии. — У нас будет свой дом, палисадник, где ты вырастишь целую гору цветов. Не будет больше никаких сполохов, шатров, повозок и... пожаров. А ещё я бы хотел...

— Троих, — перебила его она, и взгляд её стал пристальнее. Будто Нателия искала в женихе сомнения или страх. Или ещё что-то, чего Орвин опять не понимал.

Но ни сомнений, ни страха в нём не было.

— Да, — твёрдо ответил он. — Троих. И сторожевого пса. Всё будет, обещаю. Но позже. Когда доберёмся до острова. А пока — надо решать дела насущные.

Нателия свела ровные, словно нарисованные уверенным росчерком пера брови, и тоном, с каким говорит ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку, сказала:

— Я думала, мы хотя бы прогуляемся.

— Мы и гуляем. Я же обещал тебя порадовать. Смотри, кажется там рыбная лавка.

Он этого не увидел, но Нателия закатила глаза. Однако вслух ничего говорить не стала, поскольку буквально пару мгновений назад Орвин сказал ровно то, что она хотела услышать. Пусть он и не видит их будущее без странного острова, но видит же. И не сомневается.

Она позволила себя увлечь.

До рыбных рядов они добирались удивительно долго. Во всяком случае, по мнению Нателии. Орвин никуда не торопился, но казалось, не потому что наслаждался прогулкой. А когда добрались, он то и дело останавливался возле очередного прилавка, рассматривал улов, задавал продавцам какие-то бессмысленные вопросы, а потом неизменно качал головой и шёл дальше. Один раз его заинтересовали копчёные угри, потом свежие окуни, затем почему-то сети, развешенные между столбами. Со стороны это выглядело так, будто он никак не может определиться с тем, за чем именно они сюда пришли.

Нателия же видела совсем другое. Как взгляд Орвина постоянно ускользал в сторону алых палаток. Иногда он будто прислушивался к чему-то, замедлял шаг, а в один момент и вовсе забыл о разговоре на полуслове.

Когда он в очередной раз прошёл мимо прилавка с вполне приличной рыбой и заявил, что «можно поискать получше», терпение Нателии закончилось.

Она скрипнула зубами. Взмахнула перед собой ладонью, и в ней появилась некая веточка. Потрескавшаяся и сухая. Нателия сунула её Орвину так, будто не принять «подарок» он права не имел.

— И что это значит? — недоумевал парень.

— Что ты стручок засохший, — сухо ответила она.

— А можно на человеческом?

— Ох, какой же ты... — Нателия всплеснула руками и отвернулась.

— Я правда хочу понять, что делаю не так, Нат. Почему ты постоянно сердишься на меня?

— А ты ничего не «слышишь»?

— Ты просила этого не делать.

— Но всё равно слушаешь. Только не то, что я говорю тебе!

— Нат, — он мягко взял любимую за плечи и поймал её взгляд.

В зёленой, как листья мяты после дождя, глубине глаз затаилась вырывающаяся наружу обида. А ещё одинокая слеза, скатившаяся по бархатистой щеке девушки.

Он провёл пальцами по россыпи веснушек, чтобы её стереть. Бережно, нежно. И вдруг понял, что не помнит, о чём они говорили последние несколько минут.

А Нателия отвела взгляд, сжав зубы от непонятных ей самой противоречивых чувств.

— Ты... Какой же ты...

— Ты ведь так хотела погулять, проветриться от всего. Смотри, какая красота, — он не оторвал от неё взгляда.

А она посмотрела на бескрайнюю гладь озера. На остров. Прикрыла глаза и глубоко вздохнула. В конце концов, заговорила — обиженно, словно ребёнок:

— Не хочу рыбу. Воротит.

— Тогда водоросли.

— Не хочу водоросли.

— Но... Ты же вчера говорила... — Орвин беспокойно осмотрелся, будто искал что-то, чем мог бы заинтересовать любимую. — Тогда давай хотя бы посмотрим.

— Нет, — она мотнула головой, будто выгоняла из головы глупые мысли. Или просто мирилась с реальностью. — Ты прав. Мы пришли за рыбой. По крайней мере, от неё меня воротит меньше, чем от курятины. Вот, — она потянулась к прилавку и подняла за хвост увесистого карпа. — Возьмём этого и пойдём домой.

— Хороший выбор, госпожа, — послышался скрипучий голос старой торговки, появившейся откуда-то из-за бочек. Она вытирала покрытые блестящими чешуйками руки о грязный фартук. — Муженёк мой только вернулся с уловом, а рыбачит он за обелисками. Единственный вдохновенный рыбак на форпосте. Рыба там крупнее, мясистее. Раньше экспедиции только у меня и закупались. Берите — не пожалеете.

— Вот и отлично. Орвин, заплати.

— Но... Мы же только пришли, — нервно ответил он. — Давай ещё пройдёмся. Там дальше ещё есть лавки. Вдруг найдём что-то поинтереснее?

— Орвин, — Нателия прищурилась и не глядя бросила рыбу обратно на прилавок.

Торговка была явно недовольна, но промолчала.

А парень не выдержал пристального взгляда любимой и потупился.

— Что?

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Орвин открыл рот, собираясь ответить что-то про рыбу, прогулку или прекрасный вид на озеро. Что угодно, кроме правды. И вдруг замер.

Среди десятков спокойных человеческих сердец появилось несколько новых. Размеренных. Сильных.

Мимо рыбных рядов неторопливо шагали четверо аманцев в алых плащах. Они о чём-то переговаривались между собой и периодически смотрели по сторонам.

— Орвин! — воскликнула возмущённая игнорированием её персоны Нателия.

Он не ответил. Потому что аманцы мельком обратили на них внимание.

Орвин резво шагнул к соседнему прилавку и принялся разглядывать развешенную на верёвке вяленую рыбу с таким вниманием, будто от этого зависела его жизнь.

— Что происходит? — не отставала Нателия.

— Подожди, — он на миг обернулся, чтобы проверить, интересуются ли ими аманцы до сих пор.

Нателия проследила за его взглядом. Увидела мужчин в плащах. Затем обратила внимание на алые палатки вдали и снова посмотрела на Орвина.

— Азара-мать... — протянула она, прикрыв ладонью глаза.

Парень осознал, что сейчас может случиться скандал, поэтому выразительно, как бы намекая на то, что им не следует привлекать к себе внимания шепнул:

— Только не начинай.

— Ты следишь за ними? — то ли спрашивала, то ли утверждала Нателия.

Он не ответил.

Нателия повторила вопрос. Одним красноречивым взглядом.

— Да. Я слежу за ними.

— Поэтому мы уже полдня выбираем одну несчастную рыбу, — почти стоном констатировала она.

— Ну, в голове план казался менее... странным.

Нателия всплеснула руками. Не выдержала.

— Ты притащил меня на разведку?!

— Да тише ты, — он чуть приобнял её за плечи одной рукой, чтобы иметь возможность отвернуться от группы аманцев, проходивших мимо. — Не хватало лишних взглядов. Вообще-то, это была отличная идея. Кто станет обращать внимание на пару влюблённых, которые отовариваются к ужину? Заодно и прогулялись, развеялись. Ты же хотела.

Нателия несколько секунд смотрела на него так, будто всерьёз раздумывала, а не схватить ли с прилавка того самого карпа и не ударить ли им своего мужчину. Потом, с пробирающим до дрожи спокойствием, каким можно заморозить целое море, сказала:

— Тебя сразу из палатки выгнать? Или дождёшься ухи? Я тебе её за шиворот вылью.

Орвин поморщился.

— Нат...

— Нет, серьёзно. Мне просто интересно. Может, ещё помочь тебе сердца посчитать? Или палатки? — она упёрла руки в талию. — Я ведь всё равно уже здесь.

— Я хотел как лучше.

— Я к свиданию готовилась, тупая ты башка! Надела юбку, которая тебе так нравится! И мой любимый браслет...

Её голос дрогнул. Нижняя губа — тоже.

Орвин заметил и тяжело вздохнул, ощущая себя глупо. Нет, глупо, это когда ты принёс одуванчики, хотя знал, что она любит маки. Он ощущал себя полным болваном. И потому сказать было нечего.

— Я не хотел тебя обманывать, — только и пришло ему в голову в тот момент.

— Правда? А это тогда что было? — с этими словами Нателия обвела рукой рыбные ряды, причалы, уходящих аманцев и, казалось, весь форпост разом.

Орвин было открыл рот. Закрыл. Потом виновато потёр шею.

— Если бы я рассказал сразу, ты бы не пошла.

— А про наше будущее?..

— Я не солгал, — уверенно перебил её Орвин.

— Ещё раз меня перебьёшь и будешь строить его сам с собой.

Он невольно улыбнулся.

Нателия выглядела настолько возмущённой, что даже торговка, стоявшая за прилавком, начала с любопытством прислушиваться к разговору. Или она всё ещё надеялась, что они купят того карпа.

Ему пришлось понизить голос.

— Послушай. Вождь поручил мне это ещё утром. Если бы не взял тебя с собой, то пришлось бы опять оставить одну. Ты же именно на это жаловалась.

— Это другое.

— Вовсе нет, — в тот момент в его глазах Нателия наблюдала искреннюю наивность. — Ты хотела, чтобы я был рядом. Я тоже этого хотел. Правда.

От этих слов она отвела взгляд и прикусила губу.

— Просто... — Орвин беспомощно развёл руками. — В кои-то веки у меня есть официальная причина не работать над... Но мне нужно выполнить приказ. А ещё я хотел провести этот день с тобой.

— И решил сделать из меня прикрытие?

— Да.

— Глупая идея.

— Теперь знаю.

Они молча смотрели друг на друга какое-то время. Потом Орвин осторожно взял её за руку. Она не стала вырываться.

— Давай так, — ласково сказал он. — Как только я закончу, мы пойдём, куда пожелаешь и посмотрим, на что захочешь. Вождь дал мне время до вечера. Так что...

— Ты придумал это только что, да?

— Нет, — он улыбнулся с задорной хитрецой и добавил, — вообще-то, пару минут назад.

Нателия тяжело вздохнула и снова прикрыла ладонью глаза, будто не верила в то, что в своей жизни могла сделать такой бестолковый выбор мужчины.

— Азара-мать, ну почему с тобой всегда так тяжело? — простонала она.

А потом высвободила ладонь из его руки и взялась за неё иначе — сцепив пальцы. Так ей нравилось больше. И шепнула:

— Ладно. Раз уж я теперь «прикрытие», то рассказывай — что именно мы должны узнать?

Глава 11

Вечерело. Под старой ивой, там, где в два ряда расположился десяток столов с приставленными к ним лавками, собралось почти всё племя. И не для того, чтобы отужинать, хотя, судя по характерному мясному запаху с нотками пряных трав и душистого перца, ужин всё же скоро должен был состояться. Но не сейчас. Потому что вождь позвал всякого, кто пожелает его слушать или захочет высказаться сам.

Людей нужно было успокоить.

Лёгкий весенний ветер трепал голубоватые листья, разливая по поляне тихий шелест, откуда-то издалека слышался собачий лай, а чуть в стороне хлопал полог большой палатки, обтянутой плотной выцветшей тканью — склад луносвета. Из углов треугольных опор склада торчали два флагштока, видные отовсюду в лагере. Сторожили его двое в стёганых кожаных куртках, с арбалетами на спине и притороченными к поясам мечами. Они медленно выхаживали вокруг палатки и выглядели устало.

Луносвет охраняли круглосуточно и допускались к этой службе только самые надёжные и крепкие мужи, коих вождь выбирал лично. Без этих кристаллов, добытых в обрушившейся после пожара штольне, племя вряд ли сумело бы выжить в диких землях. Однако использовали луносвет редко, в крайних случаях, когда все вдохновенные племени уже уставали нести дозор. А ещё именно луносветом вождь оплатил место постоя, ведь золота в племени было и того меньше.

Градоначальник с охотой принял такую плату, ведь их собственная шахта, стоявшая буквально в дне пути от форпоста, кристаллов давала крайне мало, а других источников поблизости не было.

Верин взглянул на восток, где высоко над озером стояла золотистая дымка, скрывающая то, ради чего они сюда пришли, и пытался придумать, как успокоить тревожащихся женщин, а ещё сбить спесь с явно недовольных мужчин. Убедить всех, что всё не зря.

Он обернулся к своему народу. Последними заняли места за столами Торен и Ворен.

Кто-то сидел, недовольно хмуря брови, кто-то стоял, скрестив руки на груди. Айра, дочь погибшего конюха, расположилась в лёгком деревянном кресле, которое для неё притащил сюда Хедин, её муж — лучший воин в племени. Она откинулась на спинку, усевшись так, как сидит любая женщина, которой через три месяца предстоит стать матерью. И о чём-то препиралась с супругом недовольным шёпотом. Другие женщины тоже держались своих мужчин, а Валка, жена погибшего Ведуна, медленно вышагивала туда-сюда чуть в стороне, укачивая младенца.

Ребёнок не спал. Выплевывал деревянную соску, беспокойно кряхтел и ворочался так, словно хотел вырваться из надёжно затянутых пеленок, чтобы поучаствовать в совете племени. Дитя будто чувствовало, что этой ночью осталось без отца, так и не успевшего увидеть, как вырастет его единственный сын.

Тело Крона разместили в отдельной палатке и поставили её рядом с той, в которой он жил, чтобы родные были рядом до тех пор, пока не придёт час. На третьем со дня упокоения закате его должны были предать огню. Таков обычай. Пламя очищает плоть, а дым уносит душу туда, где заканчиваются пути смертных, и начинается лоно богини.

После очередной неудачной попытки сунуть младенцу соску, Валка стала тихо напевать себе под нос, периодически сдувая со лба выбившуюся из длинного, местами уже поседевшего хвоста, прядь волос.

Между рядами столов, на возвышенности под сенью ивы стоял Верин Дрег, одетый в просторную серую рубаху. Жилет он надевать не стал. Вероятно, чтобы не напоминать племени лишний раз о том, как тяжело всем пришлось этой ночью, а может, отдал его Марге. Марги на совете не было. Видимо, сидела с детьми, пока остальные решают, как быть дальше.

Верин долго молчал. Внимательно смотрел на людей, будто пытался прочесть их мысли, скрывающие от него то, насколько сильно каждый из соплеменников устал от всего, что с ними происходит. А происходило последние несколько месяцев только плохое. Вождь и сам не мог припомнить хоть один день без происшествий, так же как и не мог припомнить, когда в последний раз с племенем происходило что-то хорошее.

Потом он взглянул на невысокий постамент у самого ствола ивы, утыканный горящими свечами. Сегодня свечей было больше обычного, несмотря на то, что полуденную службу никто не проводил. Люди сами собрались, чтобы почтить память Ведуна, а чересчур набожный скульптор с невыговариваемым именем прочёл перед всеми заветы богини. В тени статуи Азары, которую сам же и выточил. Зачитал наизусть, не притронувшись к свиткам с писаниями. И сказал, что Крон всегда жил так, как велела жить богиня, только периодически матерился. Потом кто-то вмешался в его речь, напомнив скульптору, что Час памяти ещё не наступил, и чтобы он приберег истории о Ведуне до поры. Когда их будут рассказывать все. На том служба, которая службой вовсе не была, и закончилась.

Сейчас же в тени Азары стоял вождь племени. И он должен был убедить людей вновь поверить в то, что скоро станет легче. В этот раз без поддержки Ведуна.

Верин заговорил. Громко и твёрдо. А все собравшиеся прекратили перешёптываться и обратили взгляды на вождя.

— Знаю, вы напуганы. Знаю, кто-то из вас злится. Знаю, что не этого все ожидали, когда мы отправились сюда, — он медленно осмотрел собравшихся, будто по одним лишь взглядам мог понять, насколько сильно недовольны люди. Продолжил. — Через три дня мы проводим Крона, согласно заветам. Со всеми почестями.

Люди сидели недвижимо и сверлили вождя взглядами. Все ждали. Хмурились и чего-то ждали. А Верин продолжил:

— Последние годы он говорил мне одно и то же. Что мы засиделись на месте. Что дикие земли больше не хотят нас кормить. Помните, какой был последний урожай? Земля умирала. Зверья становилось всё меньше. Даже вода в ручье стала пахнуть дурно. А мы всё ждали, что когда-нибудь станет легче.

Вождь выдержал паузу, чтобы собравшиеся могли обдумать его слова.

— Крон считал, что богиня подталкивает нас вперёд. Она желала, чтобы мы нашли новый дом. И после всего, я ни разу не усомнился в его правоте.

— Или он был неправ, — неожиданно сказал Кирен.

Теперь все обратили взгляды на него. Верин нахмурился, но перебивать не стал.

— Крон был мудрым человеком. Я этого не отрицаю. Но вот достаточно ли, чтобы быть Ведуном? Он думал, что понимает замысел богини. А потом погиб от Её... промысла. Не сходится, вождь.

За столиками напротив кто-то недовольно заворчал. За соседними — тоже. Валка крепче прижала спящего ребёнка к груди и подошла ближе. Любопытствовала.

— Что ты хочешь сказать? — обратился к Кирену вождь.

— Мы потеряли Ведуна. Кто теперь объяснит нам волю богини?

— Когда настанет час, Она даст знать.

— Верно. А до тех пор никто не будет знать, чего Она хочет на самом деле.

Несколько мужчин согласно переглянулись. Кирен заметил это, поднялся и перешагнул через лавку. Продолжил:

— Может быть, Крон был прав. А может, и нет. Богиня выгнала нас с насиженного места? И для этого решила забрать наших родных? Что-то не припомню, чтобы Азара хоть раз вмешивалась в людские дела. А если решила вмешаться, то сразу вот так?!

— Крон бы сказал: «Всё, что происходит, в конце концов делает из нас нечто большее, чем мы есть сейчас». Это и есть причина, по которой мы здесь.

— А может, причина была в другом?

Верин смотрел на него тяжёлым взглядом. Не менее тяжёлым тоном ответил:

— Тогда говори прямо. Чтобы все слышали.

Кирен усмехнулся.

— Хорошо, — и бросил мимолётный взгляд на шатёр Палёного, видневшийся поверх ровного строя палаток. — Деревню забрало пламя. И даже тебе не удалось его загасить, а ты сильнейший из нас, Верин, — он сделал паузу и как будто бы боялся говорить дальше. Но заговорил. — А я знаю только одного человека, чьё пламя невозможно потушить. И он совершенно точно использовал свой сполох этой ночью.

Верин вопросительно вскинул бровь.

— Да, я следил за ним, — подтвердил Кирен. — И не ошибся. Сполох явился, как мухи на мёд. Это ли не подтверждение, что пламя всюду за ним следует?

Повисла тишина. Даже ветер стих, словно боялся её нарушить.

Кирен смотрел на вождя непреклонным взглядом, а тот хмурился, явно сдерживая злость. Все присутствующие замерли. Лишь некоторые осторожно переглядывались. Те, кто украдкой, шёпотом и лишь друг с другом обсуждали прозвучавшие сейчас перед всем племенем слова. Все знали. Но вождю говорить боялись.

— Это не может быть совпадением, Верин, — продолжал Кирен таким тоном, будто пытался достучаться до вождя. — Я понимаю, он твой сын. Но с тех пор, как Азара дала ему... Нас постоянно преследует это пламя. Сперва Её дом. Только подумать! Неужели Она сама пожелала сжечь храм, где её почитают? Потом тот прорыв, в котором сгорел деревенский дуб. Я не буду перечислять всё. Думаю, все и так прекрасно помнят, — люди закивали, кто-то угукал. — Мы ушли далеко. Слишком далеко, Верин. А пламя всё равно явилось за нами. И в битве с ним погиб наш Ведун. Это ли не знак, что он неверно понимал замысел богини?

Верин промолчал. Но не от того, что сказать ему было нечего. Он спустился с возвышенности, выйдя из тени статуи своей богини. Медленно осмотрел всех присутствующих, а все присутствующие ждали его слова. Несколько человек криво усмехнулись, когда Кирен закончил речь, и покачали головами. Так обычно реагируют на дурачков, учудивших что-то нелепое и совершенно несмешное. Этих Верин запомнил. В первую очередь Валку, подошедшую к столам совсем близко и отказавшуюся занимать место на лавке, когда усмехнувшийся и покачавший головой гончар Бадэй уступил ей место. Его жена, черноволосая Вана, всегда поддакивала мужу и потому, как и он, качала головой. Кузнец Торен тоже словам Кирена не верил. Как и ещё несколько человек, у которых пламя никого не забрало.

— И что ты предлагаешь, Кирен? — коротко спросил вождь, проигнорировав часть того, что скрывалось за словами недовольного соплеменника. — Бросить одного из своих там, за стенами, и снова уйти? А ты знаешь, куда? Мы уже здесь и близки к тому, чтобы обрести дом. Взгляни, — он указал пальцем куда-то в сторону и все посмотрели.

Далеко на востоке, в оранжевой дымке, расстилавшейся над озером непроглядным полотном, появились очертания чего-то тёмного и парящего высоко. Настолько высоко, что видно было даже отсюда, хоть и с трудом. Но людям хватило и размытого пятна, чтобы в их глазах зажёгся огонёк надежды, а сердца стали биться чаще.

— На острове не будет пламени, — громко сказал вождь, после чего добавил, чётко выделяя каждое слово, — как и других диких сполохов.

Кирен молчал. Предложить альтернативу, когда они уже проделали такой долгий путь и почти у цели, он не решился. Но скорее, её у него просто не было. А про Палёного он больше вспоминать не стал. Потому что у самого тоже были дети.

И отступать уже поздно. Да и некуда. Все понимали это не хуже него.

Несколько мгновений над поляной стояла тишина. Потом Кирен нехотя кивнул.

— Хорошо. Допустим, там безопасно. Но мы потеряли дом, большую часть людей, сегодня ещё и Ведуна, а я до сих пор не понимаю, что именно мы делаем.

Половина собравшихся закивали и зароптали.

— Мы изготавливали детали, — подал голос кузнец Торен. — Сутки напролёт работали, не понимая, для чего они. Я даже представить себе не могу, что из них можно собрать. Твой сын на вопросы не отвечает. Только приносит новые чертежи и говорит, что нужны ещё.

Ворен сидел рядом и молчаливо соглашался со словами брата.

— Крон тоже не знал, в чём заключается наш план, — неожиданно встряла Валка. Тихо и осторожно, чтобы не разбудить младенца. А потом всё же присела на предложенное ей гончаром место. Её глаза были красными от высохших лишь недавно слёз. — Я должна сейчас быть с ним, Верин, но я здесь. И хочу знать, что всё не напрасно.

— Видишь? Не только мне это надоело, — поддержал Валку Кирен. Тоже тихо и осторожно, чтобы не разбудить младенца. Но уверенно и твёрдо. — Мы ничего не знаем о том, что собирает твой сын там, в шатре. К чему эти тайны, секреты?

На этот раз одобрительных голосов стало больше. Вождь подождал, пока выскажутся все, кто высказаться хотел.

— Мы всё поставили на этот остров, — продолжал каменщик. — Так почему никто не знает, как именно мы собираемся туда попасть? Ты отправил Орвина на разведку. Хорошо. А если он вернётся и расскажет, что завтра аманцы уже будут на там?

— Когда вернётся, тогда и будем судить.

— Они не сидят сложа руки, Верин. Я спрашивал местных о том, чем занимаются пустынники в форпосте. Так они словно языки проглотили. Молчат, говорят, не их это дело. А мне кажется, им пригрозили или заплатили — неважно. Я сегодня видел, как аманцы на пароме к центру озера ходили. Видимо, готовятся к чему-то, примеряют расстояние или чего ещё. Но явно готовятся. И если мы не поторопимся или не сделаем хоть что-нибудь, то острова нам не видать.

Судя по возрастающему недовольному, но тихому роптанию людей, становилось ясно, что те же опасения появились в эту ночь у многих. Просто никто не решался говорить их вслух.

— Нужно выяснить, как аманцы собираются попасть на остров, — продолжал Кирен. — Нужно понять, сколько их. Нужно знать, что они задумали. И нужно наконец объяснить людям, на что мы вообще надеемся.

— А ты готов работать вместе со мной? — послышался голос, заставивший всех невольно обернуться.

Кто-то смотрел хмуро, кто-то с безразличием, и лишь некоторые — с любопытством.

Палёный шёл между столами. Его сюртук был расстёгнут, а рубашка прилипала к телу — очевидно, весь день работал в шатре. Один. Потому что не стал никого просить о помощи. Перчатки его, как и всегда, были обмазаны сажей, а лицо выглядело не усталым, а скорее, совершенно измождённым. Тёмные локоны, аналогично рубашке, пропитались потом и прилипали к вискам, левая рука висела в повязке.

— Во имя богини, пацан, скажи, что ты явился, потому что закончил, — недовольно, но с налётом надежды в голосе, сказал Кирен.

— Нет.

Палёный прошёл мимо него, остановившись напротив отца. Посмотрел ему в глаза твёрдо и уверенно, как тот учил. И казалось, впервые в жизни заговорил так, чтобы слышало всё племя.

Голос его оказался сильным.

— Я согласен с Киреном. Люди имеют право знать, над чем я работаю.

Верин смотрел на сына. Думал. В конце концов тихо спросил, чтобы слышало как можно меньше народу:

— Уверен, что пора? Если не получится, люди... — он бросил мимолётный взгляд на Кирена. — Им нужна уверенность. Очередной провал недопустим.

— Мы всё проверили. Можем начинать. А если аманцы прошлой ночью и правда были в шатре, то нет смысла скрывать нашу работу. Ни от кого.

Вождь племени умел читать людей одним лишь взглядом и понимать, когда ему врут, а когда чего-то недоговаривают. Иначе он не был бы вождём. И сейчас, глядя сыну в глаза, в его мыслях не возникло никаких сомнений.

Он одобрительно кивнул.

— Мне нужны помощники! — бросил Палёный через плечо, но взгляд вождя не отпустил. Всего пару секунд, чтобы прочувствовать тот редкий момент, когда в глазах отца есть нечто, кроме памяти о бесконечных пожарах. Потом обернулся и стал говорить с племенем. — Устройство, которое я изобрёл, зовётся Плавуном.

Люди смотрели всё так же хмуро, ожидая, что сын вождя скажет дальше. Лишь несколько смешков послышалось с дальних лавок, отчего уверенности у Палёного поубавилось. Он нервно перемялся с ноги на ногу и смущённо потёр шею, сказав лишь:

— Название Орвин придумывал, — а потом сжал кулаки — для уверенности — и продолжил говорить, игнорируя страх. Страх перед тем, что на него все смотрят, слушают и ждут. — Завтра мы будем проводить финальное испытание... главной детали, так сказать. Но помимо этого, нужно собрать остальные. Мне не хватает рук, и если мы хотим попасть на остров раньше, чем это сделают аманцы, вы должны помочь. Мне нужны трое, а лучше четверо.

Последние слова он сказал, вероятно, слишком громко, поскольку трёхмесячный сын Крона проснулся и начал плакать. Валка поспешила покинуть совет, ведь, судя по всему, ничего нового она здесь уже не услышит. А ещё знала, что Драггор проснулся не от громких голосов, а от голода. Другие женщины учили её понимать это. По плачу. А Валка, будучи уже немолодой, а потому умудрённой жизнью, быстро освоила этот навык. И кормить ребёнка при всех не собиралась.

— Все слышали? — громко спросил вождь. — Богиня наконец-то услышала наши молитвы. А эта ночь... Я не Ведун, но что это было, как не последнее испытание нашей веры?

Народ стал неуверенно переглядываться, и даже во взгляде Кирена проскользнул намёк на сомнение в своей правоте. Очевидно, Палёный явился как раз вовремя и сказал то, что нужно было сказать.

Краем глаза сын вождя заметил Нателию, шедшую со стороны тропы, ведущей к её с Орвином палатке. Она явно собиралась на совет, но потом увидела уходящую Валку, чуть нахмурилась и отправилась вслед за ней. Видимо, знахарка беспокоилась за её здоровье. Следом, из-за палаток показался Орвин. Посмотрел на собравшихся издалека и на совет не пошёл. Развернулся и зашагал обратно.

Палёному это показалось странным. Неужели новости плохие?

— Как же меня уже задрало быть бездомным бродягой! — послышался голос здоровяка Бона, сидевшего дальше всех. Он хлопнул ладонями по столу и поднялся. — Мы пережили всё, что богиня нам послала и теперь... Если это обеспечит нам победу в гонке с аманцами... Говори, что надо делать, пацан?

Кроме него вызвались ещё несколько человек. Палёный остановился на гончаре Бадэе, жена которого вздыхала и качала головой, словно муж на войну собрался; а также, к удивлению сына вождя, вызвался Кирен. Его он тоже выбрал в помощники, поскольку посчитал, что нужно дать каменщику побольше ответов на терзающие его вопросы. Так в племени будет спокойнее.

— Надеюсь, ты ничего не подожжёшь, пацан, — бросил Кирен и уже собирался уходить, когда Палёный остановил его. Буквально несколькими словами.

— Вообще-то, моё пламя и доставит нас на остров.

***

Были ещё разговоры.

Про Плавун Палёный пояснил коротко: все, кто желает, могут прийти в шатёр и взглянуть на чертежи, задать вопросы. Но это завтра.

Потом все стали обсуждать луносвет, и почему они должны расходовать его на тотемы, прикрывающие брешь, пока местные строители восстанавливают стену. Верин рассказал, что договорился с градоначальником о бартере. Пока работы идут, форпост будет поставлять племени свежие овощи, немного дичи, рыбу и молоко. Такая договорённость позволит растянуть запасы провизии, сэкономит золото тем, кто закупается у местных торговцев, чтобы приготовить желанное блюдо, и заставит рабочих поторопиться с брешью. Как раз по последней причине для градоначальника такой уговор тоже был выгоден. Луносвета у форпоста было меньше, чем еды.

И потому рабочие весь день быстро сновали туда-сюда по тропе, проложенной вдоль стены и охраняемой караульными, чтобы никто не совал нос в дела племени.

А дел было много.

Пара мужиков отчитались, что уже поставили новую палатку Марге, рыбаки негодовали о том, что местные не пускают их в самые рыбные места залива, и что сети их почти пустые, а охотники жаловались на щуплых местных зайцев, в которых из арбалета «хрен попадёшь». Последние также заметили, что после прошедшей ночи за пределами форпоста практически нет дикой эмирры. Вероятно, вся она по какой-то одной богиней ведомой причине устремилась к постою, чем и было вызвано ночное происшествие. И этот факт, хоть и радовал, но всё же вызывал беспокойство, поскольку из него вытекали вопросы, на которые ни у кого не было ответов.

В конце концов вождь сумел убедить народ, что всё под контролем, опасность миновала, и что голода не будет.

А потом подали ужин.

Кухарки принялись разносить наполненные ароматными, но привычными и простыми блюдами кастрюли. Кто-то посетовал, что от пшена его уже воротит, другие наоборот, радовались, что оно хотя бы с мясом. Пусть и приевшейся всем курятиной. По случаю тяжёлого дня вождь распорядился подать вино, изготовлением которого раньше занимался Крон. Но о Ведуне все тактично молчали. Берегли свои истории о нём до поры, когда рассказывать их наказала богиня.

А Палёный устроился за самым дальним столом, рядом с детьми, которые не обращали на него внимания. И впервые за долгое время позволил себе провести вечернюю трапезу вместе со всеми.

Глава 12

Утром в шатре было непривычно людно. Во всяком случае, по ощущениям Палёного. Шесть человек — втрое больше обычного. И одна вороная кобыла с идеально вычесанной блестящей гривой.

Последняя недовольно фыркала, пока на неё надевали хомут, а потом протестующе заржала, когда сын вождя начал прилаживать оглобли повозки к упряжи. Прилаживал медленно и неуклюже, ведь орудовать приходилось только правой рукой. Левая ещё висела в повязке у груди.

— Эй, ну что такое? — спокойно спросил он у кобылы и аккуратно погладил её по шее.

— Убери руки. Она так не любит, — резко бросила Айра, зыркнув на сына вождя леденящим взглядом. — И вообще — не лезь, сама сделаю.

Её голос был сух, как пепел. Однако Палёному казалось, что за этой сухостью скрывается нечто ещё. Но никогда не мог понять, что именно. Они почти не пересекались последние шесть лет, а когда пересекались, то не разговаривали. Тоже почти. Он — из-за гнетущего чувства вины. А она просто не хотела его видеть.

Палёный неуверенно потёр шею и отступил на шаг. Тяжело вздохнул. И во вздохе этом просквозила память о времени, когда они вместе бегали вокруг деревенского дуба, пытаясь дотянуться до цветастых ленточек на его ветвях.

— Лиара, ну что с тобой сегодня такое, девочка? — ласково говорила Айра, откидывая светлую, почти серебристую косу за спину, чтобы лошадь не начала её жевать. Имела такую привычку. Девушка аккуратно погладила кобылу по переносью сверху вниз, и та сразу же успокоилась. — Вот так, моя хорошая. Не переживай, в этот раз повозка не гружёная, ты и сама справишься.

Кобыла вновь фыркнула, будто и без хозяйки прекрасно это знала, а потом притихла в молчаливом согласии.

Палёный не стал помогать, когда Айра неуклюже наклонилась за оглоблей, — живот мешал, — но всё равно краем глаза наблюдал за бывшей подругой. На всякий случай. К беременным женщинам в племени относились по-особенному, берегли сильнее прочих. Но это не мешало Айре заниматься своей работой. Точнее, никто в племени не мог заставить дочь погибшего конюха перестать её выполнять. А сын вождя не имел возможности хотя бы помочь ей, потому что знал — всё равно она его помощь не примет.

Он решил не мешать и занялся другими делами. Кирен и Бон уже сгрузили из повозки все детали Плавуна и раскладывали их по краям шатра. Бадэй с интересом изучал чертежи «корыта», которое ему предстояло собирать в паре с Палёным. Сам сын вождя с этой задачей вчера не справился, ибо дополнительные руки отращивать не умел, а орудовать левой всё ещё было больно.

Орвин сидел за своим рабочим столом и вязал из канатов некую сеть. Только сеть эта предназначалась явно не для рыбы, а если и для рыбы, то самой большой. Парень затягивал узлы на таком расстоянии друг от друга, что в отверстия плетения спокойно мог пролезть взрослый мужчина. На его лице было написано беспокойство, но чем оно вызвано, рассказать он не мог. Вождь запретил. Поэтому о том, что ему удалось узнать об аманцах, молчал, как бы дотошно Палёный и прочие не расспрашивали.

Колёса повозки тихо скрипнули, и Айра покинула шатёр, бормоча под нос что-то об Азаре-дитя, а караульные снаружи закрыли за нею полог.

Дальше были долгие объяснения того, что такое Плавун, и как он работает. Кирен и Бон внимательно слушали, а гончар Бадэй принцип работы задумки понял ещё по чертежам и задавал по ходу многочисленные вопросы, скопившиеся у него после их изучения. Палёный терпеливо на них отвечал. Объяснял, почему купола именно такой формы, почему их три, и что делать Плавун меньше не имело смысла, ввиду необходимости доставлять на остров не только людей, но и всевозможные грузы. Ведь если они заселят неназванную землю, то спускаться к форпосту придётся регулярно, и работа ведётся с расчётом на то, что Плавунов в недалёком будущем у племени будет несколько.

Орвин иногда отвлекался от вязания сети, коротко дополнял пояснения Палёного, после чего возвращался к работе.

— Безумие какое-то, — понуро покачал головой Бон, когда сын вождя ответил на все вопросы.

Все, кроме Орвина, собрались вокруг рабочего стола Палёного, где он показывал чертежи.

— Безумие или нет, но задумка рабочая, — деловито заключил Бадэй, покачиваясь на скрипучей табуретке.

Кирен стоял, сложа руки на груди и молчал.

— Однако — продолжил говорить гончар — меня смущает то, что всё зависит от твоего вдохновения, парень. Дом богини сгорел не сам собой, и то пламя... — он сделал паузу, как будто не решался сказать. — Твоё пламя. Его сумели погасить только всем племенем. Да и то с трудом. А если нечто подобное случится там, в воздухе? Я, честно говоря, плаваю не очень хорошо. Да и если что-то пойдёт не так на такой высоте, то о воду и расшибиться можно.

— Я уже не ребёнок, Бадэй, — спокойно ответил Палёный, — и умею контролировать своё вдохновение.

— А дикие сполохи? — вмешался Кирен. — Своим пламенем ты, может, и управляешь, но вот огонь, который приходит каждый раз, когда ты его выпускаешь...

— Нет никаких доказательств, что тут есть связь, — вступился за друга Орвин, бросив вязать сеть. — Я сотню раз уже видел, как он призывает свой сполох и ничего не происходило.

— А вот этой ночью произошло. Я учуял, как ты что-то здесь поджигал, Палёный. Сразу перед тем, как эмирра через барьеры прорвалась.

Сын вождя бросил подозрительный взгляд на Кирена и прищурился. Он вспомнил то невидимое щупальце, дотошно изучавшее его эмирровый след. А потом вдруг осознал, что ощущал его ещё раз, но не придал тогда этому значения. Когда уходил от пролома, где они загасили молниевый сполох.

— Это... Это ты за мной следил, — казалось, в этот момент Палёный начал терять самообладание.

— Угу. И благодаря этому был готов к тому, что грядёт.

— Повторю, это никак не связано, — Орвин подошёл к остальным. — А вот тот факт, что сквозь барьеры вдохновение дикую эмирру не притягивает — доказан. Что-то не припомню, чтобы из-за меня или тебя, Кирен, к деревне приближались сполохи.

— А из-за него — приблизились.

Палёный молчал и продолжал сверлить Кирена недобрым взглядом. Ему было наплевать на его слова. Он привык. Но вот то, что каменщик посмел за ним следить, будто сын вождя был чужаком, врагом племени, вызывало в нём кипящую, неконтролируемую злобу. Воздух в шатре вдруг нагрелся.

Но никто этого не заметил, потому что все были увлечены спором.

— Не думал, что ты такой суеверный болван, Кирен, — продолжал защищать Палёного Орвин.

— Следи за языком, пацан, — Кирен не разозлился. Он был спокоен, рассудителен и убеждён в своей правоте. И всё же осмелевшего парнишку осадил. — Я тебе не закадычный друг. Поживёшь с моё и научишься видеть эти... как их уже там... Закономерности.

Орвин лишь закатил глаза в ответ. Бон и Бадэй молча, но с явным любопытством, наблюдали за тем, к чему в итоге этот спор приведёт. Но он ни к чему не привёл. Вмешался Палёный.

— Довольно, — сквозь зубы процедил он. — Мы не спорить здесь собрались. Ты сам вызвался помогать, Кирен. И знал, что без меня запустить Плавун невозможно. На кой тогда явился?

Кирен строго посмотрел на Палёного. Выдержал паузу. А затем ответил:

— Чтобы проконтролировать. Жечь будешь днём, дабы в случае чего не было переполоха. Я, может, и против твоего дара, но до острова добраться как-то надо.

Палёный тоже смотрел на него с нескрываемой неприязнью. Он сжал зубы, ощущая себя ребёнком, которому теперь ставят условия. Но в конце концов выдохнул и запрятал свою злость подальше. Сказал:

— Согласен.

— Сейчас день, — вмешался Бадэй. — Так может, этим и займёмся? Ты вроде говорил, нужно что-то испытать.

Палёный бросил беспокойный взгляд на раструб, стоявший на железных треногах в углу. Ощутил, как по спине пробегает холодок. Он ожидал, что в присутствии помощников ему будет не так страшно. Однако же страх только нарастал с каждой минутой, приближавшей его к финальному тесту важнейшей детали. К пламени. Сын вождя пытался убедить себя в том, что справится. Но образ горящего дома богини не выходил из головы, напоминая об ужасе, испытанном им тогда, шесть лет назад, и с тех пор его не отпускавшем.

Должно быть, это отразилось у него на лице, и Орвин это заметил.

— Гел? Ты в порядке?

— Да, — ответил Палёный и сжал кулаки, набираясь смелости. Потом обратил взгляд на Кирена. — Раз ты считаешь, что я проклят, придётся доказать тебе, что это не так.

— А рука? — каменщик махнул головой на висящую в перевязке конечность.

— Мне нужна только одна.

— Подождите-ка, — вновь подал голос Бадэй. — Прежде чем мы начнём это твоё испытание... Я, конечно, не вдохновенный, как все вы, но мне кажется, вы упускаете одну важную деталь. Ты сказал, что Плавунов планируется несколько. А Палёный у нас только один. Никого больше это не смущает?

Остальные задумались. Действительно, мысль была здравой и указывала на явную прореху в плане. Не в том, как добраться до острова, а как племя будет жить дальше, после этого.

— Вот это и есть самая сложная часть плана, — ответил Палёный, склонившись над чертежами и уперев руки в стол.

— Им это не понравится, — усмехнулся Орвин.

Остальные переглянулись. Всех посетила одна и та же мысль. Её попытался сказать Палёному Кирен:

— Постой. Неужели ты?..

— Да. Кого-то придётся обучить моему сполоху.

***

Конечно же все были против этой идеи. В особенности Кирен. Палёный успокоил его, сказав, что сам вождь одобрил эту идею, но только в том случае, если с Плавуном всё получится. И что другого выбора у них нет. Но сперва он покажет всем присутствующим, что в его вдохновении нет ничего проклятого.

Спорили где-то ещё час, пока солнце не дошло до зенита.

— Ну вот, теперь совсем зажаримся. Столько времени потеряли, — понуро бубнил Орвин, когда им наконец удалось убедить остальных, что сейчас следует сосредоточиться на испытании раструба. — Готов?

Палёный кивнул.

Они одновременно взялись за толстые веревки, уходящие под самый потолок, и потянули.

Где-то наверху заскрипели балки и полог медленно пополз в стороны. В шатёр ворвался свежий воздух, пахнувший сыростью, влажной землёй и дымом многочисленных костров. Свет хлынул сверху широким потоком и лёг на натоптанный пол бледным прямоугольником.

Теперь над головами не осталось ничего, кроме ясного неба и палящего солнца.

— Да, — протянул Кирен, прикрывая глаза ладонью, — пацан прав. Азарово пекло какое-то.

Остальные промолчали. Но со словами каменщика, видимо, были согласны, поскольку одновременно, как по команде, сняли верхнюю одежду, небрежно раскидав её по столам. Орвин, уже умудрённый опытом после предыдущих тестов раструба, снял даже рубаху, а Палёный высоко закатал рукава.

Раструб установили прямо посреди шатра. Там, где ещё утром стояла повозка, которую Айра увезла вместе со своей любимой кобылой.

Железная труба покоилась на двух массивных треногах, выглядя одновременно внушительно и нелепо. Снизу располагалось широкое приёмное отверстие, а наверху корпус разделялся на три отдельных рукава, уходящих вверх под небольшим углом. Словно гигантский нелепый трезубец.

Бадэй обошёл конструкцию кругом уже, наверное, в десятый раз. Постучал костяшками пальцев по металлу. Покачал головой.

— До сих пор не понимаю, как ты вообще додумался до такого.

— Сам не знаю, — честно признался Палёный.

— Обнадёживает, — буркнул Бон.

Последний стоял у самого выхода и явно чувствовал себя не в своей тарелке. В племени у него была репутация безрассудного смельчака, однако сейчас он смелым вовсе не выглядел. Будто вдохновение Палёного вызывало у него неконтролируемый, почти животный страх.

— Может, хоть вёдер с водой притащим? На всякий случай, — тихо сказал он.

Кирен хмыкнул.

— Всё-то ты пытаешься водой забороть. Вода здесь не поможет, если что-то пойдёт не так. Уже забыл?

Бон помрачнел. Он помнил.

Забыть деревню, которую всем племенем заливали из колодцев, бочек и всего, что тогда попалось под руку, а она всё равно продолжала гореть, было непросто. Каждый потерял в том пожаре кого-то, если не близкого, то хотя бы друга или соседа.

Повисла тишина. Все разошлись подальше от центра палатки. Все, кроме Орвина.

Палёный подошёл к раструбу. Медленно, с дрожащими ладонями. Однако помимо страха было и нечто иное. Трепет. Словно перед ним стояло не его изобретение, а последняя дверь, отделявшая их от парящего острова.

Он медленно выдохнул.

— Ладно. Давай начинать.

Орвин подошёл ближе и тихо спросил:

— План остаётся прежним? Ты же сказал им, что учить кого-то будешь потом.

— Я соглал, да. Так что разрешаю тебе «слушать» меня, Орв.

Тот усмехнулся, поскольку этого разрешения ему обычно не требовалось. Он и так слушал. Однако ещё ни разу в момент, когда Палёный использовал свой сполох.

— Они всегда будут против, — добавил сын вождя, мельком взглянув на остальных. — Никто не захочет, чтобы в племени было двое... таких, как я.

— Придётся им смириться с этой мыслью, Гел. Сомневаюсь, что сходу сумею дышать огнём, — он ободряюще подмигнул другу. — Не дрейфь, я готов.

— Хорошо, — сын вождя решительно кивнул, а затем зубами снял правую перчатку и выплюнул её на пол. Поднёс руку ладонью вверх к входному отверстию раструба. И изо всех сил старался унять дрожь. Неожиданно тихо спросил, чтобы другие не услышали:

— Орв?

— Ну?

— Эмоции, которые ты слышишь в сердцах... Они на тебя не передаются?

— Бывает иногда. А что?

— Когда я начну... — он сделал паузу, будто не решался сказать. И всё же сказал. — Ты услышишь злость.

— Я постоянно её в тебе слышу.

— Нет, эта другая. Она... — Палёный нахмурился, пытаясь придумать, как бы так выразиться, чтобы было понятнее.

Но Орвин не дал ему времени на раздумья, хлопнул товарища по плечу и постарался подбодрить.

— Да я понимаю, Гел. С вдохновением всегда так — словами это не опишешь. Не думай обо мне. Лучше сконцентрируйся на задаче. А я постараюсь понять твой сполох.

— Ладно, — он обернулся к раструбу. — Вперёд.

Над раскрытой ладонью Палёного вспыхнул крошечный огонёк. Маленький, дрожащий, похожий на пламя свечи. Он мерно покачивался в такт дыханию хозяина и казался совсем безобидным. Но лишь до тех пор, пока Палёный не позволил ему расти.

Сын вождя обратился к памяти. К моментам, заставлявшим его злости пылать в груди жаром, сдержать который могла лишь его несгибаемая воля.

Огонёк вытянулся вверх тонкой нитью света, затем превратился в язычок пламени и наконец устремился к приёмному отверстию раструба ровным огненным потоком. Жар мгновенно ударил всем в лицо. Воздух над ладонью задрожал, обволакивал её теплом, словно превратился в нечто жидкое, вязкое. Пламя втягивалось в железную трубу, исчезая внутри металлического корпуса.

С другой стороны раструба сперва ничего не происходило. Лишь спустя несколько мгновений из верхних выходов начали подниматься прозрачные волны раскалённого воздуха. Они дрожали над металлом, искажая очертания шатра, опорных балок и ясного неба над головой. Будто кто-то растянул над раструбом невидимую завесу из горячего стекла.

Палёный вспомнил Айру. Сперва то время, когда они дружили. Время, наполненное беззаботной радостью, смехом и таким доверием, с каким падаешь спиной вперёд, зная, что тебя всё равно поймают. А потом в мыслях появился её взгляд. Тот, с которым она смотрит теперь. Её холодный голос и слова, наполненные безразличием. Он вызвал этот образ намеренно. Чтобы разозлиться. И прибавил огня.

Поток стал шире и начал напоминать пламя костра, срывающееся с широко раскрытой ладони парня.

Теперь внутри трубы уже не просто потрескивало — ревело. Словно за металлическими стенками скрывался дикий, необузданный зверь, стремящийся вырваться наружу. Глухой низкий гул постепенно наполнял шатёр, слышный сперва лишь в центре, но постепенно добравшийся и до ушей остальных присутствующих. Он ударялся о стенки трубы, отражался, резонировал сам с собой и звучал всё более угрожающе.

Бадэй невольно сделал шаг назад. Бон — тоже. Даже Кирен, выглядевший до этого уверенно, словно ситуация никак не могла выйти из-под его контроля, беспокойно нахмурился.

Для Палёного всё выглядело в точности так же, как на прошлых испытаниях.

Нет. Намного лучше. Металл даже не покраснел. Поэтому парень решил добавить ещё немного жара.

Вспомнил своё имя.

Палёный. Палёный. Палёный!

— Гел?

В голосе Орвина прозвучало беспокойство.

— Всё в порядке. Так должно быть. Не отвлекайся и слушай.

— Ладно...

И это «ладно» прозвучало крайне неуверенно, тревожно.

А пламя стало сильнее.

Гул внутри раструба стал громче, глубже, будто металл начал петь неживым голосом. Конструкция едва заметно дрожала на треногах, раскалённый корпус разливал вокруг волны жара, а из выходных рукавов теперь не просто вырывались искры — языки пламени плясали над блестящим корпусом.

А потом раздался треск. Единичный звук, будто по металлу случайно ударили чем-то лёгким, но твёрдым. Потом он повторился. Но уже со скрежетом.

Орвин услышал это ещё до того, как мозг Палёного осознал то, что уловил его слух. Был слишком сосредоточен на контроле. Но бдительный и до смешного дотошный друг сразу уловил бессознательный испуг в сердце сына вождя.

— Гел... — начал он, сразу же бросив «слушать».

Но было уже поздно.

По боковой стенке раструба стремительно побежала тонкая светящаяся линия. Сначала Палёному показалось, что это просто отблеск солнца на раскалённом железе. Потом линия стала длиннее, разветвилась.

— Сука...

Металл лопнул с одним коротким, гулким, но заставившим всю конструкцию вибрировать треском. Из тонкого разрыва ударил ослепительно-белый поток пламени.

Не огонь, не искры — жидкое, густое нечто. Словно струя раскалённого света, вырвавшаяся наружу под чудовищным давлением.

Она ударила в груду деревянных ящиков у опорного столба шатра и прожгла часть полога. Сухие доски мгновенно вспыхнули, на глазах превращаясь в пепел. Воздух наполнился резким запахом дыма и горелого дерева. Жар ударил вокруг такой сильной волной, что Бон инстинктивно закрыл лицо руками, а Бадэй попытался отскочить подальше, но зацепился ногой за табуретку и упал.

— Палёный, гаси!

— Без паники. У меня всё под контролем, — уверенно ответил сын вождя.

— Прекрати! — воскликнул подскочивший к парню Кирен и уже протянул к нему руку, когда Орвин его остановил.

— Нет, стой! Так ты сожжёшь всех нас! Оно не остановится, пока он полностью его не погасит! Раструб сдерживает огонь! Нужно ждать!

Из трещины продолжало литься пламя, но уже не так густо и далеко. Теперь оно разбрызгивалось мелкими струйками по полу, прожигая настил, а у подпорки продолжали заниматься огнём новые ящики, норовя поджечь и её, тем самым обрушив весь шатёр.

Гул от сполоха Палёного стихал, а сам сын вождя закрыл глаза и глубоко дышал, унимая вскипевшую в нём злость. Он не слышал голоса соплеменников, потому что сосредоточился только на этом. Иначе будет очередной пожар.

— Мы за водой! — крикнул Бон, увлекая за собой гончара.

— Да не поможет. Просто ждите, — попытался остановить их Орвин, но те его не послушали и скрылись за входным пологом, а заодно прихватили с собой караульных, отозвавшихся на шум.

Кирен, недолго думая, подскочил к горящим ящикам и положил ладони на ещё не загоревшуюся их часть. Пахнуло озоном.

Доски стали меняться. Не формой, не текстурой. Цветом. Вмиг они все посерели, словно их облили невидимыми чернилами. Закаменели.

Однако старания Кирена не увенчались успехом, поскольку вместо того, чтобы погаснуть, ящики стали плавиться. Огонь не потух, а продолжал пожирать всё, до чего мог дотянуться. Но всё же замедлился.

— Вот же сука! Сейчас перекинется на пологи! — прорычал разозлённый каменщик.

И словно испугавшись его злости, пламя вдруг начало стремительно стихать. Не только на ящиках, но и на местами загоревшемся настиле.

Он обернулся.

Палёный стоял, вытянув перед собой левую руку в сторону ящиков. Над его правой ладонью по-прежнему плясали языки пламени, но теперь оно казалось безобидной горящей свечкой, в сравнении с тем, что было до этого. А потом и этот огонёк погас.

— Я же сказал — у меня всё под контролем.

— Так ты это называешь?! — Кирен обвёл рукой остатки ящиков и прожжённый пол.

— Такая у нас работа, — неожиданно раздражённо бросил Орвин. По его торсу ручьями стекали капельки пота, а копна светлых волос прилипала ко лбу и вискам. — Всегда есть риск. Всегда что-нибудь может взорваться. Всегда есть шанс, что мы провалимся!

В тот момент казалось, что парень разговаривает уже не с Киреном, а будто бы сам с собой. Его взгляд переполнял бушующий, неконтролируемый гнев. И гнев этот Палёный знал слишком хорошо. Именно с его помощью он призывал огонь. И теперь не мог отделаться от мысли, что если бы трещина появилась в другой части раструба, напротив неё мог бы стоять Орвин.

Палёный сжал кулаки, но тут же отбросил эти мысли. Не стоял же. Всё обошлось. Сейчас нужно держать ситуацию под контролем. Хотя бы делать вид, чтобы не было паники.

— Эй-эй, Орв, спокойно, — он положил ладонь другу на плечо.

— Не говори мне успокоиться! — сквозь зубы процедил тот. — Сколько ещё можно? Провал за провалом! Я говорил тебе, что тот сполох и твой — не одно и то же! Только время потратили, а ты теперь ещё и однорукий.

— Я сказал — успокойся! — казалось, Палёный злится не меньше Орвина, но сдерживается. — Рука, как видишь, цела, — он пошевелил ей, хоть это и вызывало дискомфорт. — Сделаем новый раструб. Не проблема.

— Не проблема? — вмешался Кирен. — Допустим, пламя своё ты гасить научился, но аманцы всё ещё дышат нам в спину. Сколько времени Торен и Ворен потратят на новую эту штуку? И что если она тоже взорвется? Или того хуже — взорвёшься ты.

Кирен и Палёный тоже вспотели. Жар всё ещё исходил от раскалённого раструба, свежий ветер ходил где-то поверху и почти никак не помогал охладить обстановку. Они смотрели друг на друга пару мгновений, а потом Палёный обратил взгляд на Орвина. Тот продолжал сжимать зубы, как и кулаки.

— Орв, вдохни поглубже, — спокойно начал сын вождя. — Это плохая злость, её нужно сдерживать.

Орвин продолжал смотреть в одну точку перед собой. Отвернулся. Несколько раз вздохнул, успокаивая разгорячённое досадой сердце и провёл ладонью по лицу.

— Что это с ним? — поинтересовался Кирен.

— Ничего, — соглал Палёный. — Злится, что не получилось.

Спустя какое-то время Орвин заговорил. Тихо и спокойно.

— Всё, я в норме, — и наконец разжал кулаки.

— Хорошо, пацан. Тогда выкладывай.

— Что?

Кирен подошёл ближе и угрожающе навис над парнем.

— Ты никому не рассказываешь, что узнал об аманцах. Но сейчас ты расскажешь мне.

— Вождь запретил...

— Мне плевать на приказы Верина. Это касается всего племени. Если у нас не остаётся времени на то, чтобы закончить работу Палёного, то нужно придумать что-то другое. А для этого мне нужно знать, что задумали аманцы. Ну?

Орвин нахмурился и уже было хотел отказать, но вмешался Палёный.

— Он прав, Орв. Мы должны знать. Отец принимает решения слишком долго, тщательно продумывает каждый шаг. У нас нет столько времени. Нужно действовать на опережение.

Кирен удивлённо вскинул бровь, но уточнять, почему Палёный вдруг занял его сторону, не стал.

— Выкладывай, пацан.

— Никто больше не узнает, Орв. Только мы, — Палёному тоже было интересно, с чем пожаловали аманцы. Не похожа ли их задумка на его собственную? Ибо в таком случае эта гонка обрела бы для него другой, личный интерес. Интуиция подсказывала сыну вождя, что так оно и есть.

Орвин долго думал. Хмурился, бросал неуверенные взгляды то на Кирена, то на сына вождя. Надеялся, что кто-то зайдёт в шатёр и прервёт это тяжелое молчание. Заставит их отступить. Но никто не зашёл и молчание не нарушил. В конце концов парень сдался.

— Ну хорошо. Я... — тихо, будто кто-то может их подслушать, начал он. — Мне не удалось выяснить, что они задумали. Охраны много, близко не подберёшься. Ну, мы с Нателией по самому краю постоя прошли, но только один раз, чтобы не привлекать внимания. Так что информации не много.

— С Нателией? — удивился Палёный. — Ты взял её с собой?

— Долгая история.

— Да срать на это, про аманцев рассказывай, — коротко бросил Кирен.

— В общем... Я насчитал сорок три сердца. Но это не точно, некоторые разбрелись по форпосту, так что скорее всего их окажется больше.

— Что еще?

— У них нет детей. Очевидно, они не беженцы, а именно специально снаряжённая экспедиция из Аш-Аман-Васа. Почти все мужчины. Семь женщин, не вдохновенных. Кроме одной, кажется. Впрочем, неважно, вдохновенных мужчин штук двадцать насчитал. Но это не точно. На слух тяжело определить, а прощупывать следы я не стал. Опасно, могут заметить. Чем занимаются — непонятно. Но есть у них одно место... — он взглянул на Палёного. — Навроде нашего шатра. Его охраняют.

— Должно быть, именно там они хранят то, что доставит их на остров, — задумчиво протянул Кирен. — Насколько оно глубоко в лагере? Как у нас, в центре?

— Нет. На окраине, у стены. Какая разница?

Кирен ответить не успел, потому что в тот момент в шатёр ворвались Бон и Бадэй, в компании ещё нескольких человек с вёдрами. Они медленно осмотрели всё вокруг, остановив взгляды на окаменевших, поплавившихся ящиках.

— Это всё? — тихо спросил Орвина Кирен.

Тот уверенно на него посмотрел и твёрдо ответил:

— Да.

Больше никто вопросов не задавал. Палёный было хотел спросить что-то ещё, но не стал. Если остальные услышат, у Орвина могут быть проблемы с вождём.

— Это как? Это вы что ли сами?.. — недоумевал Бон, опуская на пол наполненные водой вёдра.

Ему ответил Орвин. Он торопливо отошёл к вернувшимся соплеменникам, будто боялся, что на него снова начнут давить и будут задавать вопросы, ответы на которые запретил давать вождь.

Караульные, раз уж их помощь, очевидно, была уже не нужна, махнули руками и ушли. А Бадэй поспешил проверить, не попало ли пламя на его куртку, валявшуюся на столе вместе с остальной одеждой собравшихся.

— Палёный, — тихо обратился к парню Кирен, — я так понял, у тебя теперь куча времени, чтобы и самому собрать всё это? — он охватил рукой детали «корыта» и недоплетённые сети.

— Торену и Ворену понадобится несколько дней, чтобы сделать новый раструб. Так что да.

— И ты всё ещё уверен, что это сработает? — он искал ответ не в словах, а во взгляде сына вождя.

— Уверен.

Кирен ещё несколько мгновений смотрел в глаза парню. Затем коротко кивнул, развернулся и зашагал прямо к выходу.

— Кирен? — Палёный прищурился, поскольку и в глазах соплеменника увидел нечто, чего до конца не понял. Он знал этот взгляд. С таким взглядом человека посещает идея. Безумная, захватывающая разум, опасная. — А что будешь делать ты?

Он бросил через плечо всего три слова:

— Выиграю нам время.

И ушёл.

***

На этом работа не закончилась. Орвин, однако, ушёл почти сразу. Палёный проводил друга взглядом и вспомнил, как тот сорвался после провала. Он не сумел призвать огонь. Но, вслушиваясь в сердце Палёного, слишком глубоко погрузился в чужую злость. На несколько мгновений она даже стала его собственной. После такого ему требовалось время, чтобы вновь почувствовать себя собой.

Треснувший раструб отвезли к кузнице. Торен и Ворен взглянули на трещину, потом на Палёного. Смотрели долго. Тяжело. Но ничего не сказали и в конце концов полезли в груду старых заготовок, из которых ещё можно было что-нибудь выковать. Судя по их лицам, восторга новая работа не вызывала. Однако они всё равно согласились. Ради племени это сделать нужно.

От кузницы Палёный сразу отправился к отцу.

Верин выслушал доклад молча. Новость о том, что раструб не выдержал, ему, конечно же, не понравилась, но замысел оставался прежним, и работа была ещё не окончена. Вождь отпустил сына, велев не терять времени.

Когда Палёный вернулся в шатёр, внутри было пусто.

Бона он отпустил сам, ещё в кузнечной палатке, а Бадэя на месте не оказалось. Караульные рассказали, что пока сына вождя не было, за гончаром заходил Кирен и увёл его по какому-то делу.

Оставшись один, Палёный ещё долго сидел над чертежами Плавуна. Пытался придумать, как обойтись без раструба, перебирал десятки вариантов, снова и снова возвращаясь к одному и тому же тупику. За стенами шатра постепенно стихали голоса, один за другим гасли костры, а кузнечных молотков больше не было слышно. Лагерь погружался в сон.

В какой-то момент Палёный поймал себя на том, что уже не может рассмотреть чертежи. Линии расплывались в мутное пятно, а взгляд вновь и вновь цеплялся за одно и то же место, не понимая, на что именно смотрит.

Он устало потёр глаза, усилием воли погасил лампу и отправился спать.

Глава 13

— Гел! Вставай! Да проснись уже, Азара-старуха тебя задери!

Голос Орвина звучал словно откуда-то издалека, вырывая сына вождя из цепких объятий глубокого сна.

Он открыл глаза. В раскрытых зенитных окнах шатра мерцали звёзды.

— Ещё ночь... — констатировал Палёный, прикрывая предплечьем широко раскрытый зевотой рот.

— Давай вставай. В лоне богини выспишься, — только теперь он наконец перестал теребить друга за плечо.

— В чём дело, Орвин?

— Что-то происходит. Весь форпост на ушах стоит.

— Опять стену прорвало? — сын вождя торопливо протёр глаза, а следом начал натягивал сапоги, усевшись на краю раскладного ложа.

— Сомневаюсь. Тут что-то другое. Аманцы разбудили весь форпост. Бродят по улицам, стучат в каждый дом, вопросы местным задают. И...

— Что?

— Они обозлены, — Орвин говорил тихо, а его взгляд постоянно блуждал где-то за стенами шатра, будто он прислушивался вовсе не к ночной тишине. Продолжил. — Но под этой их злостью они... боятся. Сильно. Будто случилось что-то, чего они никак не ожидали.

Палёный нахмурился. Может ли это быть как-то связано с островом?

— Отец в курсе?

— Думаю, да. Я слышу его возле склада луносвета. С ним Кирен и кто-то ещё.

— Хорошо, — он подхватил со стола сюртук и торопливо его натянул. — Тогда идём.

***

У высокой палатки, где племя хранило луносвет, стояли трое.

Ночной ветер лениво перебирал ветви старой ивы. Листва тихо шелестела, словно перешёптывалась сама с собой, и этот едва слышный шорох почему-то лишь усиливал тревогу, разлитую в сыром и прохладном воздухе. Лагерь спал. Ни голосов, ни скрипа телег. Только собачий лай доносился откуда-то со стороны форпоста. В этой почти тишине странным было то, что караульных, обязанных стеречь склад днём и ночью, нигде не было видно.

Два ростовых факела по обе стороны от его входа отбрасывали дрожащий свет на могучие фигуры Верина и Кирена. Они говорили негромко, почти шёпотом, но по напряжённым лицам и резким движениям рук было ясно — они о чём-то спорят.

Палёный замедлил шаг и шепнул Орвину:

— Фонарь.

Тот молча кивнул, ибо намек друга понял. Откинул крышку железного корпуса, осторожно вынул луносвет и спрятал кристалл за пазуху. Парни растворились в темноте, оставшись лишь двумя смутными силуэтами между палатками.

Теперь их могло выдать разве что неосторожное слово.

Палёный прятаться не собирался. Но и выдавать себя раньше времени не хотел. Он стал слушать.

— Ты хоть понимаешь, что вы наделали? — голос Верина звучал тихо, но в ночной тишине казался тяжелее любого крика.

Кирен стоял напротив, сложа руки на груди.

— Нам нужно было замедлить аманцев, Верин. Я сделал то, на что у тебя не хватило смелости.

— Ты сделал глупость, Кирен. Безрассудно было соваться к ним в лагерь. Вас могли убить. И тем более безрассудно было у них воровать.

— А что нам оставалось? Смотреть, как они первыми доберутся до острова?

— Но не тащить же добычу к нам в лагерь, идиот!

Кирен стиснул зубы и стыдливо уставился в землю.

— Мы собирались бросить её на дно озера. Чтобы аманцы никогда не нашли. Но... я не безумец.

Верин молча смотрел на него так, будто пытался понять, как человек, которому он столько лет доверял, сумел совершить настолько безрассудный поступок.

— Всё прошло гладко, — упрямо продолжал Кирен. — Никто нас не видел. Пусть теперь хоть весь форпост вверх дном перевернут. Мало ли кто мог это сделать?

— Ты рассуждаешь, как мальчишка, — тяжело выдохнул вождь, прикрыв ладонью глаза. — Думаешь только о том, что удалось украсть. А о том, что будет потом, подумал? Если они узнают...

— Не узнают.

— Всё тайное когда-нибудь становится явным.

Рядом с Палёным едва слышно зашептал Орвин:

— Гел... там...

— Подожди. Я слушаю.

В этот момент полог склада слегка колыхнулся.

Изнутри показался Бадэй. Он аккуратно придержал тяжёлую ткань, огляделся по сторонам и, убедившись, что рядом никого постороннего не появилось, сказал:

— Готово. Теперь не упорхнёт.

— Хорошо, — уверенно кивнул Кирен. — Значит, хоть об этом можно не переживать.

Палёный сделал шаг вперёд, чтобы лучше расслышать бурчание каменщика, и под ногой предательски хрустнула засохшая трава.

— Кто здесь? — бросил Верин в темноту.

Парни уверенно вышли на свет, не пытаясь скрыть своё присутствие.

— Отец, что происходит?

Раздражение на лице вождя тут же сменилось настороженностью.

— Что вы здесь делаете? — коротко бросил он.

— Орвин разбудил меня. Весь форпост на ногах. Аманцы шарятся по улицам. Мы искали тебя.

Верин молчал. Потом перевёл взгляд на Орвина. Всего на мгновение. А парень будто бы что-то понял и едва заметно кивнул в ответ.

Палёный насторожился. Он слишком хорошо знал обоих, чтобы не понять — сейчас между ними произошёл разговор, в котором слова были лишними, но не понял, что именно они «обсудили».

— Что происходит? — повторил Палёный уже требовательнее. — Что вы украли у аманцев?

— Их преимущество, — усмехнулся Кирен. — И твой отец хочет всё испортить.

— Кирен, — холодно одёрнул его Верин.

— А что? Разве не так? У нас наконец-то есть время, чтобы закончить работу твоего сына, а ты готов собственными руками накинуть нам удавку на шею.

— Если ценой этого времени станет война, которую мы не выиграем, значит оно того не стоит.

Кирен всплеснул руками, выдохнув шумно, гулко, с раздражением и одновременно разочарованием. Отвернулся.

Палёный пару раз перевел взгляд с одного на другого и с нескрываемым любопытством спросил:

— Так что там?

Никто не ответил.

— Это какое-то устройство? — продолжал расспрашивать он. — То самое, на котором они собирались попасть на остров?

Кирен промолчал.

Верин покачал головой.

— Тогда что? — не унимался Палёный.

— Неважно. Лучше тебе не знать, сын.

— Если это связано с островом, то важно. И я должен знать. Отец, послушай. Если Торен и Ворен не смогут сделать достаточно прочный раструб, Плавун останется грудой железа и тряпок. Ты сам это понимаешь. А если аманцы придумали другой способ добраться до острова, я должен его увидеть. Вдруг это натолкнёт меня на решение.

Вождь долго молчал. Всматривался в лицо сына, словно пытался понять, действительно ли тот готов увидеть то, что скрывалось за пологом. Наконец, он тяжело произнес:

— Там, внутри, вовсе не то, что подталкнёт тебя к решению. Скорее наоборот — оставит одни вопросы.

— И всё же, я хочу попробовать. Не ты ли меня учил, что новые идеи могут прийти откуда угодно?

Ответа не последовало.

Парень сделал шаг ко входу и осторожно прикоснулся к пологу.

А Кирен, увидев решительность сына вождя, усмехнулся:

— Ты будешь сильно удивлён, пацан.

Верин ещё несколько мгновений смотрел сыну в глаза, словно пытался решить, не будет ли это ошибкой.

Кивнул.

Палёный откинул тяжёлую ткань и вошёл, сразу прищурившись от ударившего ему в лицо света масляной лампы. Не яркого, но достаточного, чтобы создать дискомфорт после ночной темноты.

А ещё он ощутил резкий запах. Так пахнут люди после долгой дороги — потом, давно не стиранной одеждой и неухоженными ранами. Сперва сын вождя не понял, откуда этот запах исходит, но как только опустил взгляд к полу, то увидел тело.

Нет — девушку. Живую.

И сразу понял, что немытость — далеко не худшее из того, что с ней произошло.

Она сидела на полу между стеллажами, доверху забитыми ящиками с луносветом. Привалилась спиной к одной из опор палатки и смотрела куда-то перед собой пустым, усталым взглядом. Её запястья сковывали железные кандалы и, судя по застарелым кровавым следам на белоснежной коже, носила она их уже очень долго. От кандалов к деревянной стойке тянулась верёвка, удерживающая руки девушки на вису.

Её платье когда-то было голубым, но теперь стало серым от грязи и времени. Подол местами разлохматился, ткань покрывали бурые, давно высохшие пятна крови, а в нескольких местах её словно распороли ножом или чем-то не менее острым. Однако под прорехами Палёный не увидел ни свежих ран, ни шрамов. Только белоснежную, фарфоровую кожу.

Губы девушки были сухими, словно воды она не видела уже не первый день, а в самом уголке виднелась свежая ссадина. На левой скуле темнел пожелтевший синяк. Светлые волосы, собранные в косу, доходившую почти до лопаток, давно не знали ни гребня, ни заботы. Спутанные пряди выбивались наружу целыми клочьями, и Палёному на мгновение показалось, что распутать их уже невозможно.

Но сильнее всего взгляд притягивали её глаза. Серебристые. Не серые и не голубые. Именно серебристые. Словно кто-то заключил в них лунный свет, заперев его там навсегда.

С первого же взгляда на девушку вопросов в голове парня прибавилось втрое. Он ожидал чего угодно — устройство, механизм, на худой конец — раструб, но никак не человека. Да ещё и в таком состоянии.

Она подняла взгляд лишь на мгновение и сразу его опустила, словно не увидела для себя ничего нового или незнакомого. То, что видела уже тысячу раз.

Палёный так и стоял у входа, пытаясь понять, какое отношение эта избитая, закованная в кандалы девушка имеет к острову, аманцам, и зачем вообще Кирен решил её украсть.

— Эй, Палёный, — заглянул в палатку Бадэй. — Ты только близко не подходи. Она мне чуть глаза не выцарапала. Брыкалась знатно, оторва. Не зря аманцы держали её в кандалах.

— Сомневаюсь, что она сможет хоть кому-то навредить. Ты только посмотри на неё.

— Да что тут смотреть? Это ж я её и вывел с аманского постоя. Кирен к ним не сунулся, вдохновенный же, могли учуять. На стрёме стоял. Но даже без него, я думал, нас заметят по её... запаху.

Палёный бросил на гончара хмурый взгляд. И согласился.

— Да, запашок ещё тот. Так, кто она? Что с ней случилось?

— Не знаю и знать не хочу. Кирен пытался задавать вопросы, но она не отвечает. Только молчит и зыркает так, будто убить готова.

Палёный обернулся к девушке. Та и впрямь смотрела на незнакомцев настороженно. И всё же в этот раз его внимание привлекло другое. Не глаза.

— Бадэй, дай свою флягу.

Гончар нахмурился и, нехотя, но всё же потянулся за спину и сунул наполненный водой сосуд в руку парня. Во всяком случае, Палёный надеялся, что там вода, ибо Бадэй славился в племени противоречивым талантом изготавливать напитки такой креплсти, что можно ослепнуть. И никогда не покидал свою палатку без образца.

— А ещё скажи Орвину, чтобы привёл Нателию.

— Сомневаюсь, что вождь её впустит.

— Впустит. Иди.

Бадэй покачал головой и скрылся за пологом.

Палёный осторожно, с опаской, подошёл в девушке ближе. Откупорил крышку и поднес горлышко к её губам, слегка наклонив флягу. Незнакомка не шевельнулась. Сперва перевела взгляд на незнакомого парня. Потом на флягу. И пить не стала.

Тогда Палёный стянул зубами перчатку и потянулся вниз. Не к кандалам, не к девушке, а к веревке, которой её привязали к стеллажу. Обхватил ладонью грубое плетение и глубоко вдохнул.

Пахнуло озоном.

Незнакомка вздрогнула и резко прижалась спиной к деревянной опоре. В серебристых глазах мелькнул испуг, едва она рассмотрела жуткие шрамы на ладони парня. Девица зажмурилась и отвернула лицо, словно ждала, что тот будет её бить или сделает чего похуже.

Однако боли не последовало. Послышался лишь тихий треск.

По волокнам верёвки пробежал тонкий язычок пламени, но Палёный не позволил ему разгореться. Огонь послушно скользнул вдоль натянутого каната, оставляя после себя почерневшую дорожку, и тут же погас.

Верёвка лопнула.

Закованные в кандалы руки упали на колени. Следом опустилась и голова незнакомки. Девушка бессильно прислонилась лбом к стеллажу и закрыла глаза, словно на то, чтобы просто держать их открытыми уходили последние силы.

Палёный поморщился, но не от запаха. Присел рядом на корточки и тихо сказал:

— Только не делай глупостей, — с этими словами он протянул девушке флягу.

Она повернула голову к нему лицом, не отрывая лба от досок. Взглянула так, будто не была уверена, стоит ли принимать предложение незнакомца. Враждебно. Но в конце концов, видимо решила, что вода ей нужнее, чем гордость.

Девушка нашла в себе силы, чтобы поднять скованные кандалами руки, взялась за флягу и присосалась к горлышку так, словно не пила уже целую вечность.

А Палёный с любопытством за ней наблюдал. Несмотря на сильное обезвоживание, пила она аккуратно. Маленькими глотками, тихо и осторожно. В её, пусть и несколько грубых жестах, ощущалось выученное благородство, что сын вождя для себя подметил. Так двигались жёны странствующих торговцев, приходивших в деревню два раза в год.

Когда девушка закончила, то взглянула на парня исподлобья, как будто ожидала теперь чего-то ещё. Чего-то недоброго, что явно её страшило. Потом спросила — коротко и сухо:

— Что дальше?

В глазах Палёного она прочла непонимание.

— Помог. Молодец, — продолжила незнакомка. Её голос был мелодичным, мягким, однако сочился он чем-то недобрым. — Знаю я ваши методы. Поначалу вы всегда ведёте себя так, будто зла не желаете, делаете вид, что хотите помочь, — она вдруг замолкла на полуслове, поёжилась, будто вспомнила нечто, что пробирало её до мурашек, и сквозь зубы добавила:

— А потом начинаются пытки.

— Мы не будем тебя пытать.

Она посмотрела на парня так, будто решала стоит ли верить его словам, а потом обратила внимание на его ладонь и поморщилась.

Палёный поспешил надеть перчатку.

— Можешь не прятать. Видала я раны, после которых следы и пострашнее остаются. На себе.

— На вид, у тебя нет никаких шрамов. Если только под... — он осмотрел порезы на серой ткани подола.

— И под платьем у меня их нет. Только не говори, что проверять полезешь. Хотя... — она вдруг усмехнулась. Одним уголком губ и совсем невесело, даже грустно. — Кажется, теперь меня даже безродный уличный пёс не возжелает. Но ты ведь пришёл не для этого. Верно?

Сын вождя с интересом изучал её взглядом. Всё гадал, что же в ней такого важного. А пока он смотрел, она вдруг спросила:

— Тебя называют Палёный?

— Да.

— Отличное имя для палача. Как и твой сполох. Подходит. Учти, меня уже жгли раскаленными прутьями. Мне не привыкать. И толку всё равно не будет.

— Я не палач.

— Разве? — она подняла на парня взгляд. И во взгляде этом была лишь пустота. — Хелгран тоже перчатки носит. И снимает их только когда... выполняет свою работу.

— Хелгран... — задумчиво протянул Палёный, пытаясь припомнить, откуда знает это имя.

И вспомнил. Там, у ворот форпоста, когда они только прибыли. Высокий, худой, с каштановыми локонами, со шрамом на щеке. Взгляд этого аманца до сих пор заставлял парня непроизвольно ёжиться, стоило о нём подумать. А потом он обратил внимание на разбитую губу девушки, синяк на скуле, на истёртые кандалами в кровь запястья.

— Это он тебя так?

Она опустила взгляд и как-то странно усмехнулась. Так, будто ей не было ни смешно, ни горько, ни больно — вообще никак.

— А тебе-то какое дело, Палёный?

— Не понимаю. Ты же одна из них. Зачем так поступать со своими?

Девушка ничего не ответила и резко сменила тему.

— С луносветом это вы ловко придумали, — она оглядела стеллажи, уставленные ящиками со светящимися кристаллами. — Никто не учует меня здесь. Но они все равно найдут. Всегда находят. Так что скоро тебе и твоему племени не поздоровится. Зря вы меня украли.

— Мы это не планировали, но... Ты что же, хочешь вернуться? Разве не они сделали с тобой... всё это? — он обвёл ладонью всю её, словно вся она была чем-то ужасным, на что больно смотреть.

И тут же стыдливо сжал руку в кулак, поскольку получил пронзительно-злобный взгляд от пленницы.

— Всё рассмотрел? — прищурившись бросила она. — Думаешь, у меня есть выбор? Нет никакой разницы быть в плену здесь или там. И знаешь, почему?

— Нет. Объясни.

— Вы не просто меня украли — вы нанесли удар по их самому больному. По гордости. А накажут за это похищение меня.

— Я не знаю, что с тобой случилось, но здесь тебя никто и пальцем не тронет.

— Не пытайся подлизываться, Палёный, — каждый раз, называя его прозвище, она делала на нём акцент, словно хотела показать, что видит насквозь того, кого считала своим новым мучителем. — Думаешь, так я стану сговорчивее? Всё равно это не имеет смысла. Не могу я никого доставить на остров.

— Так значит, ты... — он протянул невидимое щупальце к ней.

— Фу, убери это от меня!

Палёный перестал. И всё же одного мгновения ему хватило, чтобы ощутить эмирровый след девушки.

— Сразу видно — Дикие, — её лицо посетила гримаса отвращения. — Никаких личных границ. Хотя о чём это я? Я же пленница. Верно, Палёный? Кому какое дело... Мне не привыкать, что моим вдохновением интересуются все вокруг.

Палёный присел перед ней на корточки. Посмотрел в серебристые глаза — тусклые, будто лунный свет за тонкой пеленой облаков.

Столько вопросов крутилось у него в голове. Но задать он их не успел.

Позади послышалось шуршание полога, и в палатку вошёл вождь, а вместе с ним рыжеволосая знахарка с тяжёлым рюкзаком в руке.

Глаза Нателии удивлённо расширились, когда она увидела израненную девушку со скованными руками.

— Кто это?

Верин посмотрел сыну в глаза, молчаливо вторя вопросу знахарки.

Тот лишь пожал плечами, ведь ничего конкретного из разговора со странной аманкой выяснить ему не удалось.

— Ясно, — констатировала Нателия, глядя на их немой разговор, и решительно двинулась к незнакомке.

Та беспокойно отшатнулась и сухо спросила:

— А ты ещё кто?

— Могу задать тебе тот же вопрос.

Нателия не церемонясь взяла незнакомку за руку и принялась дотошно осматривать истёртые в кровь запястья.

— Эй, не дёргайся. Я тут помогать тебе собираюсь. Ох... — знахарка взглянула на вождя через плечо. — А кандалы обязательны?

— Я могу снять. У меня есть инструмент, — Палёный тоже посмотрел на отца.

Тот стоял, засунув пальцы под ремень и явно о чём-то размышлял. Потом сказал — уверенно и твёрдо:

— Нет. Пусть будут. Нужно вернуть её аманцам. Скажем, что поймали, шныряющей по нашему лагерю.

— Они всё равно вас не простят, — усмехнулась девушка, после чего шикнула и поморщилась — Нателия стала обрабатывать запястья аманки чем-то, что пахло спиртом и мятой. А ещё натянула рукав её платья на должное место, когда заметила, что оно вот-вот сползёт ниже дозволенного приличиями.

Вождь молчал. Искал выход из сложившейся ситуации. Палёный было хотел что-то сказать, но отец остановил его, взмахнув ладонью.

Потом в палатку заглянул Кирен.

— Верин. Аманцы пришли. Тебя требуют.

— Ну и к чему всё это было, Кирен? — мрачно бросил вождь, встретив его хмурым взглядом.

— Скажи, что её у нас нет. Они не найдут, — продолжал настаивать каменщик.

— И что потом? Рано или поздно всё вскроется. Я решение принял, — вождь уже отвернулся и собирался уйти, но Палёный его остановил.

— Отец! — он дождался, когда тот посмотрит ему в глаза. — Они же истязали её.

— Сейчас не время для жалости, сын.

— Так неправильно. Мы бережём женщин!

— Я отвечаю за племя. Она не одна из нас.

Палёный сжал кулаки. Протестовать решениям отца всегда было бесполезно. И всё же он попытался, поскольку ощущал так сильно знакомую ему несправедливость. Попытался и ничего не смог изменить.

— Я тоже не одна из вас, если задуматься, — внезапно вмешалась Нателия, и сын вождя сильно удивился тому, что она его поддержала.

А незнакомка наблюдала за их разговором так, будто подобное слышать ей уже доводилось много раз.

Верин пару секунд молча смотрел сыну в глаза, словно начал сомневаться в правильности своего решения. Однако менять его он не собирался. Поэтому развернулся и ушёл.

В тот момент Палёный вспомнил все слова, которые говорил отец долгие годы, пока старался воспитать из сына достойного мужчину. Он учил принимать трудные решения и сейчас принял, казалось бы, единственно верное, способное хоть как-то обезопасить племя от врагов. Но почему-то решение отца Палёный считал ошибочным. Хоть и понимал, какие могут быть последствия, если скрыть девушку от аманцев.

Он уже пошёл следом, вопреки здравому смыслу, когда снова услышал мелодичный голос незнакомки.

— Эй, Палёный.

Парень обернулся.

Девушка смотрела твёрдо и не поморщилась, когда Нателия прижгла ссадину на скуле марлей.

— Берегись Хелграна. Он не остановится, пока меня не найдёт.

Сын вождя не понял, к чему это было, но уточнять не стал. Однако что-то в словах странной незнакомой девицы больно его кольнуло. Что-то, к чему он давно привык, но сейчас мириться с этим вдруг стало невыносимо. И причина такой внезапной перемены ему была непонятна.

Палёный бросил через плечо. Так, словно боялся говорить эти слова.

— Меня зовут Гелеон.

Глава 14

Прохладный ветер настойчиво колыхнул полог его палатки, а снаружи зашелестела листва.

С форпоста донёсся заливистый лай — трактирщик выгнал последнего завсегдатая, и тот побрел домой, разливая по улице резкий запах самогона, так раздражающий собак местного мясника. Хотя скорее, они готовы были залаять до смерти любого, кто шлялся по улицам среди ночи, поскольку любой из этих шлявшихся мог оказаться вором или задумать против хозяина недоброе. И всё же, лай этот был предсказуемым, ежедневным. Как и крики мясника, велевшего своим псам заткнуться.

И потому ни один из этих звуков Хелграна не разбудил.

Иногда до его слуха доносился рассыпчатый плеск волн, со стороны доков периодически приходил стук качающихся на этих волнах лодок, а изредка ансамбль ночных звуков дополняли размеренные, едва уловимые шаги караульных.

Каждые полчаса мимо палатки проходили двое. И хотя они старались не шуметь, ступали мягко, не маршем, Хелгран их слышал. Не только шаги, но и знакомое бренчание тяжёлых кольчуг. И обычно не просыпался.

Однако в этот раз бдительный мозг, натренированный даже во сне улавливать любые отклонения от привычного хода вещей, эти отклонения уловил, заставив Хелграна открыть глаза.

Он лежал неподвижно, прислушиваясь к лаю, стуку лодок, плеску, шелесту листвы. Чего-то не хватало. Чего-то настолько привычного, что отсутствие этого звука мозг заметил раньше сознания.

И мгновением позже Хелгран понял, чего.

Караульные не прошли.

Сперва он решил, что ему показалось, однако сразу же отбросил эту мысль, как заведомо невозможную. Рефлексы его никогда не подводили, как и интуиция. Хелгран сел на край кровати и натянул сапоги. Это привычное движение дало сигнал мозгу, что сон пока отменяется, и тот мгновенно отреагировал, одарив своего хозяина привычной ему ясностью ума. Рефлекс, выработанный годами.

Он поднялся, взял с изголовья широкий пояс, натянул традиционный аманский плащ, — бордовый с позолотой, — проверил, легко ли выходит меч из ножен, а также не забыл про маленький арбалет. И делал всё это в кромешной темноте. На ощупь.

Хелгран не стал зажигать лампу — она ему была не нужна. Да и смотреть на своё отражение в высоком ростовом зеркале, стоявшем в углу палатки, он не желал. Слишком уж криво сросся порез на щеке, оставленный заносчивой сестрой. И созерцать его было ещё унизительнее, чем этот шрам получить.

Он вышел наружу. Огляделся, глубоко вдохнув холодный ночной воздух с запахом хвои.

Ему нравилось это место. На отшибе, огороженное от остального лагеря густыми зарослями терновника и прикрытое ветвями невысоких сосен, из-за которых вдруг показались целых две причины его пробуждения — двое караульных, завершавших обход здесь, в самой дальней части постоя. Они неторопливо шагали, звеня кольчугами, спрятанными под традиционными аманскими плащами.

Заметив освещённую одной лишь луной фигуру Хелграна, они бросили на него сперва подозрительные — вероятно, не сразу признали, — а когда признали, то взгляды их стали безразличными.

Однако Хелгран не дал им уйти, уверенной поступью направившись в их сторону. Караульные эту уверенность заметили и верно расценили её как желание побеседовать. Остановились. Дождались.

— Вы задержались, — спокойно говорил Хелгран. — Отставание не меньше пяти минут.

Мужчины переглянулись. Сперва один караульный на другого, потом на Хелграна, потом второй сделал то же самое, а Хелгран смотрел сразу на обоих, хотя физически он, конечно, делать этого не мог. Тем не менее, в темноте ночи казалось именно так. А ещё он не двигался, явно ожидая объяснений.

— Услышали какой-то стук у берега, — пояснил тот, что ростом поменьше.

— И?

— Одна вода, да и только. На всякий случай пошарили вокруг. И ничего. Показалось, наверное.

— А мы уже и перед палачом отчитываться должны? — недовольно бросил второй. — Мало того, что никто даже не спросил, хочу ли я отправляться в это Азарой забытое место, так ещё и относятся, как к прислуге.

Хелгран молчал, продолжая якобы смотреть сразу на двоих. И заострять внимание на кредо, присвоенное ему ничего не значащим для короны человеком, не стал.

— Так что, будут ещё вопросы?

Хелгран не ответил.

А караульные, сочтя это за «нет», забренчали дальше по тропе.

Он ещё немного постоял, глядя им вслед, и думал об одной неразрешённой задаче. О той, из-за которой тот мужчина, чьё имя Хелгран не знал и узнавать никогда не собирался, назвал его палачом.

Возможно, богиня не зря посчитала, что он должен проснуться именно сейчас? Может, Она хочет что-то ему сказать? Подсказать решение.

А может и нет.

Мужчин его рода Азара будто не замечала вовсе. Так было всегда. С чего бы что-то изменилось?

Случайность. Наверное.

Он не любил это слово. Точнее, оба. Именно случайностями люди чаще всего объясняли собственные ошибки. А неуверенность в собственных действиях и мыслях к этим ошибкам чаще всего и приводила.

И сейчас не время сомневаться. Не когда на кон поставлена не только честь рода, но и его собственная.

Хелгран поправил ножны на поясе и вместо того, чтобы сразу вернуться к палатке, пошёл в сторону берега. Хотел поразмыслить, прочистить голову. Потому что каждый раз, когда решение не находилось, он всегда начинал с одного — приводил мысли в порядок.

Озеро встретило его сырым холодом.

Чёрная гладь почти не шевелилась. Лишь у самого берега мелкие волны лениво перекатывали гальку одна за другой, будто негромко переговаривались друг с другом. Туман медленно полз над водой, временами расступаясь и позволяя увидеть тёмный силуэт острова, одиноко возвышавшегося посреди озера. Потом вновь скрывал его, словно испытывал терпение каждого, кто пытался разглядеть землю, веками остававшуюся недосягаемой.

Он остановился у самой кромки воды и долго смотрел вперёд то на остров, то на туман.

Если всё пройдёт так, как задумал король, однажды на этой громадной парящей скале вырастет город. Настоящий форпост аманского королевства, недостижимый ни для кого, кроме их народа.

Хелгран ждал, когда этот день наступит, ведь тогда он привезёт сюда дочь. И ей определённо здесь понравится.

По странной случайности или же по ироничному замыслу богини, его дочка любила воду, а высоты совсем не боялась. Даже наоборот — всячески упрашивала отца сводить её в самую высокую точку столицы — смотровую башню, возвышающуюся над городом, словно шпиль, обтянутый паутиной канатных дорог. Удавалось это сделать нечасто, ведь то место для гражданских закрыто. Однако иногда Хелграну всё же удавалось порадовать дочку, когда в караул заступали правильные люди.

Он скучал. Девочка была ещё слишком мала, чтобы понимать, зачем отец покидает дом и почему не может отказаться. Или ему просто не хотелось объяснять шестилетней дочери вещи, столкнуться с которыми ей предстоит уже совсем скоро. С достойным служением во славу имени рода.

Она крепко обняла его на прощание, а он обещал ей вернуться. Любой ценой.

Ни одна мышца на лице Хелграна не дрогнула. Даже сейчас, стоя с самим собой на безлюдном берегу, он не мог позволить себе улыбку. Потому что работа ещё не окончена.

Однако мысли о дочери ему отпускать не хотелось, как не хотелось пропустить момент, когда богиня вдохнёт в неё дар, ибо ни одна женщина его рода не оставалась обделённой вдохновением. Из-за этого рождались вечные споры, а как-то раз делали даже ставки на то, каким окажется вдохновение нового дитя. И никто никогда не сомневался в том, что оно будет.

С мальчиками было иначе. Им желали крепкого здоровья. И, по придуманной их далёким предком традиции, ничего больше.

Хелгран слишком хорошо помнил, как впервые понял разницу между собой и сёстрами. Их учили управлять эмиррой внутри себя, творить чудеса. А его — держать меч. Их слушали. А ему приходилось заслуживать право быть услышанным. Таков порядок. Богиня благоволила женщинам его рода, а мужчин будто вовсе замечала.

И всё же именно он добился того, чего не сумела ни одна из его сестёр. Своими силами, а не божественными подачками.

Доверие короля не дарят. Оно зиждется на крепком фундаменте, построенном верностью и безошибочностью. Задание за заданием. Год за годом. Победа за победой. И никаких провалов.

И потому он обязан найти решение задачи. А если у него не выйдет... то не должно выйти и у других.

Иных исходов быть не могло.

Хелгран глубоко вдохнул прохладный воздух, медленно развернулся и привычным взглядом окинул лагерь. В темноте палатки сливались в одно большое пятно, лишь кое-где подсвеченное редкими факелами.

Он машинально посмотрел туда, где из красного строя пологов возвышался чуть более тёмный шатёр. То место, где каждое утро и каждый вечер приходилось заниматься тем, что удовольствия ему не доставляло. Как не давало и результатов. И всё же, ради успеха экспедиции, заниматься этим он намеревался продолжить.

И в момент, когда в голове Хелграна начали роиться мысли о том, что возможно, ему нужно изменить подход к задаче, его взгляд привлекла некая странность.

Факел, который должен был медленно двигаться вокруг шатра, но вместо этого уже несколько минут стоял на одном месте. Хелгран выждал эти несколько долгих минут, чтобы убедиться точно. Ошибки не было.

Он нахмурился, что делал крайне редко. Но за последние пару месяцев делал это тем чаще, чем чаще что-то шло не так.

Нет, не показалось. Эту мысль он отбросил, как только она появилась. В этом деле ничего нельзя списывать на случайности.

Хелгран уверенно, но бесшумно направился к шатру.

Вскоре показались караульные. Оба сидели прямо на земле, устроившись на алых с позолотой плащах там, куда не доставал свет факела. Один лениво разжёвывал тростинку, наивно ковыря ножом под ногтями, будто ничего плохого от этого занятия случиться не могло; другой же смотрел на звёзды, закинув руки за голову и тоже жевал некий стручок.

Они заметили Хелграна почти одновременно, когда тот вошёл в круг света, отбрасываемый факелом. Оба резко вскочили — видимо, только сейчас вспомнили, зачем вообще здесь находятся.

— Господин...

— Что здесь происходит? — спокойно перебил Хелгран.

Ответа не последовало. Мужчины переглянулись, словно оба ожидали, что ответ найдётся у другого.

Не нашлось. Продолжили мяться на месте и молчать.

— Иного я от двух воров, пожалуй, и не ожидал. — Взгляд Хелграна, равно как и голос, был спокойным и беспристрастным. — Поднимите плащи. Может, вы забыли, но это ваша форма. Кто дозволил её снимать?

Тот, что был явно постарше, нахмурился и тихо буркнул себе под нос, поднимая плащ с земли:

— Мы не воры.

— Значит, король ошибся, когда выносил приговор? — вскинул бровь Хелгран. Впрочем, от этого взгляд его не изменился, оставаясь прежним. Спокойным и беспристрастным. Опасным. Человека с таким взглядом стоило бояться, но эти двое, кажется, всей серьёзности ситуации не улавливали.

Второй поспешил вмешаться — видимо, всё-таки сообразил.

— Господин, мы лишь на минуту присели. Здесь всё спокойно. Никого не было.

Хелгран провёл ладонью по лицу так, будто не верил, что происходящее сейчас действительно происходит. Подошёл к двум незадачливым караульным ближе.

— Вам напомнить, зачем вы здесь? — сказал он тоном, не предвещающим для них ничего хорошего.

Они молчали.

— Король даровал вам возможность искупить преступления. Не свободу. И не прощение. Возможность. — Он сделал паузу, чтобы до них точно дошло. — Если экспедиция провалится, помилование будет отменено. Вы отправитесь туда, откуда вас выпустили. А имущество — как ваше, так и ваших семей — достанется короне. Или этого недостаточно, чтобы вы осознавали своё положение?

Оба поспешили вернуться ко входу, а один из них поднял воткнутый в землю факел.

— Больше такого не повторится, мастер Хелгран, — поспешил заверить он. — Дайте шанс! Не сдавайте лидеру!

Тот долго смотрел на них. Хотел сказать, что следующего шанса уже не будет. Что людей, неспособных понять что важно, а что нет, обычно казнят первыми.

Но передумал. Ибо если они до сих пор этого не поняли, то никакие слова уже не помогут.

— Ну хоть манеры в вас ещё остались, — тихо сказал он себе под нос.

И, не дожидаясь, пока кто-нибудь из них скажет ещё нечто глупое или наивное, откинул тяжёлый полог шатра.

Внутри всё было так же, как и вчера. Как и позавчера. И за много вечеров до этого.

Лампа из нескольких хитро устроенных линз и пары кристаллов луносвета внутри мягко освещала входное помещение.

Он отстегнул с пояса меч и поставил его к стене, попутно стянув перчатки. Привычным движением плеснул воды из кувшина в медный таз, стоявший на тумбе и неторопливо вымыл руки, тщательно растирая между пальцами мыло. Медленно. Шумно. Затем ополоснул ладони, вытер их чистым полотенцем, а следом заговорил — сухо и скрипуче:

— Просыпайся, воронёнок.

Ответа не последовало.

А он продолжал говорить так, словно молчание собеседника было красноречивее любых слов.

— Не возражаешь, если я буду тебя так называть? — Хелгран взялся за спинку стула, стоявшего подле тумбы, и поволок его за собой. Медленно. Шумно. — Знаешь, я сегодня видел ворона с белыми перьями. Совсем как твои волосы. Местные коты загнали его под крышу сарая. Долго не могли достать. А когда всё-таки достали... оказалось, птица умеет очень больно клеваться. Один кот даже ушёл без глаза.

На лице Хелграна не дрогнул ни один мускул. Он остановился у деревянной перегородки, отделявшей вход от дальней части шатра.

— Смелая птица. До последнего надеялась, что сумеет уйти. Но это ей не помогло. И знаешь, что самое интересное? Наблюдая за тем, как коты отрывают ворону крылья, я увидел в глазах этой безмозглой птицы... осознание. Смирение. Такое же я вижу и в твоих глазах. До этого дня мне это нравилось, успокаивало. Но теперь... — он недолго помолчал, обдумывая нечто, что пришло ему в голову во время прогулки по берегу. Продолжил. — Белые вороны долго не живут. Их не принимают даже свои. Понимаешь?

Хелгран обошёл перегородку, елозя ножками стула по деревянному настилу.

И замер. Нахмурился.

Подстилка, служившая здешнему жильцу постелью, пустовала.

Несколько мгновений Хелгран просто смотрел перед собой. Не паниковал — анализировал.

Цепь лежала на полу.

Он присел, чтобы её осмотреть. Замок был на месте, вот только какой от него толк, если цепь буквально разорвана. Явно чем-то железным, навроде меча. Обычным ножом такое не сделаешь. А ещё его пытливый глаз заметил аккуратный надрез в пологе, прямо в углу, где ткань складывалась так, что этот надрез сразу и не заметишь.

— Значит, не показалось.

Сама она уйти не могла. Хелгран знал, поскольку именно он лишил её этого желания. Значит... Ей помогли.

Он медленно поднялся. Ещё раз обвёл взглядом шатёр и не увидел никаких следов крови или хотя бы борьбы. Логично.

Хелгран молча надел перчатки, застегнул пояс с ножнами и откинул полог. Едва оказавшись снаружи, остановился и еле слышно произнёс:

— Любопытно.

Голос его оставался спокойным, будто исчезновение пленницы было лишь ещё одной задачей, требующей решения.

— Господин? — нахмурился караульный. Тот, что до этого ковырялся ножом под ногтями. Его явно смущал пробирающий до мурашек взгляд Хелграна.

— Где пленница? — спокойно, с несвойственной ему мелодичностью в голосе, спросил тот.

Караульные переглянулись.

— А что... её нет?

— Её нет.

— Дык... Это... Как же так?

— Она сбежала, — Хелгран продолжал говорить спокойно, будто просто перечислял факты. И это спокойствие не сулило этим двоим ничего хорошего.

— Не может быть! Мы... — начал второй. — Мы же здесь были всё время.

Ответом ему был скрежет стали, покидающей ножны. Хелгран медленно обнажил меч. Этого звука оказалось достаточно, чтобы младший караульный отшатнулся, едва не споткнувшись о собственный плащ. Старший же рухнул на колени и стал молить о милости. Но не богиню.

Хелгран слушал его молча и неподвижно. А когда наконец шагнул вперёд, оба его соплеменника зажмурились, даже не подумав о том, чтобы попытаться защититься. Знали, что это бесполезно.

Ещё через мгновение раздался тихий металлический щелчок. Меч вернулся в ножны.

— Сообщите Зубену. Пусть поднимает всех. И найдите Атрониса. Скажите, я приказал ему лично искать её эмирровый след.

— Но... Мастер Хелгран, а как же лидер?

— А вам так не терпится сообщить ему, что мы лишились своего ценнейшего ресурса? — не глядя на них, сухо ответил тот. — Вы оба до сих пор живы только потому что мне нужны посыльные.

Эти слова подействовали на караульных сильнее хлыста. Они сорвались с места и уже через мгновение скрылись в темноте.

Впрочем, темнота не помешала Хелграну попасть арбалетным болтом в затылок одному из них. Он даже не подумал о том, кто конкретно это был. Не важно. Второго было достаточно.

Послышался глухой стук провалившегося наземь тела. Потом скрип перезаряжаемого арбалета. А за ним — торопливый стук сапог уносящегося отсюда подальше караульного, находу возносящего хвалу Азаре за то, что выбрали не его.

Хелгран остался один и стал смотреть куда-то вдаль, в сторону едва заметных силуэтов жилых домов. Там, среди них, где-то пряталась его нерешённая задача.

— Что ж, — тихо сказал он. — Посмотрим, кто решил украсть нашего воронёнка.

Глава 15

Орвин беспокойно ходил туда-сюда перед входом в склад луносвета. Отсвет факелов на его лице выдавал глубокую обеспокоенность парня.

— Что происходит, вождь? Почему Кирен и Бадэй не рассказывают кто там внутри?

— Не сейчас, — отрезал Верин. — Как только Нателия закончит, бери её и идите к себе в палатку. Никому о случившемся не рассказывать. Ясно?

Орвин нахмурился, но подчинился.

— Да, вождь.

— Последнее вас это тоже касается, — обратился он к Кирену и Бадэю.

Те угрюмо кивнули.

Как только Верин направился в сторону сияния факелов, туда, где частокол прерывался прорехой, изнутри склада луносвета появился Палёный.

— Гел...

— Не сейчас, Орв, — отрезал он и побежал вслед за отцом.

Кирен же хмуро переглянулся с Бадэем и тоже двинулся за ними.

— Верин, — осторожно позвал он. — Нужно это обсудить...

Вождь не сбавил шаг.

— Ты уже сказал достаточно.

— Они не найдут её, — не отступал каменщик. — Что мы теряем? Только не пускай аманцев в лагерь. Отпустим девку, как только доберёмся до острова. Тогда уже будет неважно...

— А что если она преступница и опасна? — остановившись, прервал его Верин. — Об этом ты подумал? Эта девица вдохновенная — кто знает, чего от нее ожидать?

— Да ничего она не может. Если б могла, то уже что-нибудь да предприняла бы. Бадэй не даст соврать. Только спину ему исцарапала своими когтями нестриженными — и ничего больше. Подержим её в кандалах...

— Довольно, Кирен! — вождь говорил твёрдо, но тихо, чтобы не привлечь внимания тех, кто этот разговор услышать не должен. — Если бы ты не своевольничал, ничего этого сейчас бы не было. С меня хватит твоих препираний. Возвращайся к складу. И проследи, чтобы туда никто не сунулся. Всё ясно?

Кирен хотел возразить, но встретил тяжёлый взгляд вождя и понял, что тот всё равно будет упрямо стоять на своём. Уж если Верин решение принял, то ничто, за исключением, вероятно, воли самой богини, не сможет заставить его это решение изменить.

— Как прикажешь, — сухо ответил каменщик и ушёл, не проронив больше ни слова.

Вождь проводил его взглядом и отдёрнул подол белоснежной с позолотой жилетки, после чего направился в сторону выхода с постоя.

Палёный за их разговором наблюдал со стороны и вмешиваться не посмел, хоть вмешаться ему очень хотелось. Теперь же сын вождя остался один на один с отцом и вышагивал рядом с ним нога в ногу.

Впереди, за просветом в частоколе, мерцали десятки факелов. Их тёплый свет дрожал на одетых в кольчуги силуэтах аманцев, видневшихся между рядами палаток.

Уже недалеко.

Сейчас или никогда.

— Отец, сегодня чужая она, — быстро проговорил Палёный. — И ты прав, её нужно вернуть аманцам. И, возможно, так для племени будет лучше.

Верин продолжал идти, не оборачиваясь к сыну, словно его слов вовсе не слышал.

— Но люди это запомнят. Кирен запомнит. Бадэй. Нателия. Орвин. Все, кто знает о её существовании. Раньше мы никому в помощи не отказывали. А ей она явно нужна. Если мы отдадим чужачку, то... однажды чужим может стать кто-то ещё.

Верин остановился, продолжая смотреть пламя факелов впереди.

— Не станет, — уверенно ответил он.

Палёный его уверенности не разделял.

— Ты сам учил поступать так, чтобы племя оставалось единым. Учил, что вождь должен быть примером. Так где проходит эта граница, отец? Крон привёл в племя Нателию. Она тоже была чужой. И посмотри — у нас никогда не было знахаря лучше неё. Кто знает, сколько из нас добралось бы сюда, если бы Крон тогда не рискнул?

Верин наконец отвлекся от созерцания огня, повернулся к сыну лицом и стал говорить. Наставительно, с ноткой сдерживаемой где-то в глубине злости.

— Прекрати. Я понимаю, что ты хочешь сказать. И понимаю, чего боишься. Но сейчас не время проявлять слабость.

Палёный выдержал его тяжёлый взгляд.

— Ты прав, отец. Нужно быть смелее. Нужно уметь рисковать. Иначе племя не выживет. Так подумай... чем мы сейчас рискуем? Нам нет нужды принимать решение прямо сейчас. Если понадобится — мы всегда сможем вернуть её. Скажем, что поймали беглянку. Или...

— Остановись.

— Нет, отец. Ты сейчас поступаешь поперёк всему, чему учил меня.

Верин смотрел на него уже не как на сына, а как на соплеменника, который впервые осмелился оспорить слово вождя и, несмотря на жёсткий приказ этого не делать, продолжал настаивать с безграничной убеждённостью в том, что прав.

— Мой ответ — нет, Гелеон. Ты лезешь туда, в чём пока мало разбираешься. Однажды придёт время и тебе принимать такие решения, но пока что... Отправляйся к себе. Это приказ твоего вождя.

Несколько долгих мгновений Палёный молчал, глядя отцу в глаза. Хотел сказать что-то ещё.

Не сказал.

Потом коротко кивнул, развернулся и ушёл. Потому что ощущал себя дураком. Отец прав. Его решения всегда оказываются верными. Но почему-то именно сейчас казалось, что нет.

***

Палёный почуял неладное ещё снаружи. Он не помнил, чтобы перед уходом зажигал в шатре лампу.

«Орвин?» — сразу вспыхнула мысль.

Нет. Орвин сейчас на складе. Ждёт, когда Нателия закончит с пленницей.

А больше приходить сюда было некому.

Ладонь рефлекторно сложилась в привычный жест. Два пальца вместе — средний и указательный — поднятые перед собой вертикально вверх. А затем Палёный вошёл.

За его рабочим столом на табурете сидел мужчина. Худой, с каштановыми локонами, в алом с позолотой плаще. Со шрамом на щеке. Сидел боком, положив один локоть на стол, а второй рукой держась за рукоять странного меча, покоившегося в ножнах. Длиной он был с обычный клинок, какой легко могли выковать Торен и Ворен. Однако лезвие этого было чуть изогнуто, у него не было гарды, а рукоять была почти такой же длинной, как само лезвие.

Услышав шуршание полога, мужчина обернулся. Лампа, стоявшая на столе, криво подсветила черты его лица, и особенно жутко стал смотреться шрам.

Палёный же, едва завидев лицо названного гостя, замер. Он хорошо помнил взгляд аманца по имени Хелгран. И никогда больше не желал его видеть. А когда увидел, то впал в ступор от неожиданности.

— Вот и ты, — с доброжелательной сухостью начал незваный гость.

Сын вождя не ответил, а его рука сменила привычный жест на более серьёзный — широко раскрытую пятерню, отведённую в сторону. И приготовился жечь.

— Не знаю, что и как у тебя там работает, парень, но я бы на твоём месте бросаться сполохом не торопился.

Ни одна мышца на лице Хелграна не дрогнула.

— Что ты здесь делаешь? — только и сумел сказать Палёный.

— Жду. Разве не видно?

— Зачем?

— Чтобы узнать.

Сын вождя только сейчас опомнился, осознав, что всё ещё стоит в проёме. Отпустил полог шатра, до сих пор удерживаемый второй рукой. Затем медленно прошёл вглубь, боком, чтобы хорошо видеть потенциального врага.

Тот с интересом за парнем наблюдал, словно за диковинным зверьком. А потом бросил взгляд на детали Плавуна, аккуратно уложенные у стенок.

Палёный неосознанно посмотрел туда же.

— Что вы тут собираете? — спокойно начал Хелгран, вновь переведя взгляд на хозяина шатра. — Я не вполне понял, когда приходил сюда в первый раз. Какие-то верёвки, полотна, доски... Тогда было мало света. Но теперь... — он подкрутил фитиль лампы посильнее. Потянулся к чертежам на столе. Взял один и стал внимательно рассматривать. — Это... корабль?

— Не твоё дело. Убирайся, или я выведу тебя силой.

Мужчина по имени Хелгран слова парня проигнорировал. Продолжил говорить спокойно и сухо:

— Я мог бы просто сжечь тут всё, пока тебя дожидался. Но не сделал этого. Знаешь, почему?

Палёный знал. Знал и старался ничем не выдать, что знает. Он сумел сложить все факты и понял, что незваный гость не догадывается о решении вождя — отдать аманцам пленницу. А если догадается, то ничто не помешает ему выполнить свою угрозу. И нужно срочно что-то с этим делать.

Хелгран всё то время, пока сын вождя прикидывал в голове варианты и делал соответствующие выводы, пристально за парнем наблюдал, словно мог прочесть его мысли по одному лишь движению бровей или непроизвольному дрожанию век.

— С чего бы мне отвечать на твои вопросы? — в конце концов сказал Палёный. — Ты вломился в наш лагерь, в мой шатёр.

— Не вломился, — легко отвечал незванный гость. — Пришёл на разговор. И советую тебе от него не отказываться. Ты ведь уже в курсе, зачем пришли мои соплеменники?

Сын вождя постарался изобразить безразличие, смешанное с незнанием.

— Понятия не имею. Потеряли что-то?

— Ответ, на мой взгляд, не вполне честный, но я и так уже всё увидел. Так и думал, что уж кто, а сын вождя должен знать, что происходит в собственном племени.

Хелгран убрал со стола локоть, а Палёный сразу отреагировал:

— Предупреждаю — если потянешься к мечу, то живым отсюда не выйдешь, — с этими словами он раскрыл пятерню шире.

— Хорошо. Не буду, — всё так же легко согласился Хелгран. — Ты здесь хозяин. Тебе и правила диктовать. Не хотелось бы так бесславно почить, да ещё и в каком-то хлеву, посреди племени Диких, — он усмехнулся, медленно оглядывая обстановку. — Ты здесь живёшь? Не отвечай. Вижу, что да. Кровать, зеркало, одежда... К слову, я не нашёл у тебя здесь оружия. При себе у тебя его тоже нет. И когда вы прибыли, его при тебе не было.

Палёный молчал.

Человек по имени Хелгран усмехнулся.

— Вы, Дикие, почему-то считаете, что если богиня одарила вас, то меч вам не нужен. Как наивно... А вот в меня богиня не посчитала нужным вдохнуть свой дар. И потому я предпочитаю быть во всеоружии, — с этими словами он протянул руку за спину, под плащ, и достал оттуда маленький арбалет. Заряженный и взведённый.

Палёный напрягся, а в шатре потеплело.

— Не суетись, парень, — спокойно добавил аманец и положил арбалет на стол, сразу же убрав с него ладонь. — Я же сказал — я здесь, чтобы поговорить. Мне кажется, разговор с тобой будет куда полезнее, чем тот, который Зубен из опороченного рода Элей сейчас ведет с твоим отцом.

— Как ты сюда прошёл?

— Перелез через частокол, — отвечал аманец так, словно это было очевидно. — Ну вот и первый доверительный контакт. Думаю, с этого можно начать строить фундамент доверия между нами. Согласись?

Палёный не согласился. Промолчал.

— Теперь моя очередь, — легко продолжал Хелгран.

— Если думаешь, что я стану рассказывать тебе что-то...

— А почему нет? Вы, судя по всему, попасть на остров не можете. У вас явно что-то пошло не так, как планировалось. Я прав?

Палёный отвёл глаза, не выдержав пристального взгляда аманца.

— Рад, что ты образумился, — довольно улыбнулся тот, очевидно, получив то, чего хотел. — Теперь черёд за тобой. Задавай свой вопрос. Знаю, у тебя их много.

Палёному не нравилась эта игра, однако же любопытство к непонятным ему вещам, привитое отцом с детства, подталкивало в эту игру сыграть. И потому сын вождя спросил — прямо и уверенно:

— Как вы собираетесь попасть на остров?

— Очень просто. Полетим. А вы?

— Полетим.

Мужчина едва заметно улыбнулся и откинулся на край стола, уперевшись в него локтями. Он словно получал некое извращённое удовольствие от того, что собеседник оказался вовсе не глупым пацаном. И всё же, всё равно предсказуемым.

— Пропущу свой вопрос, потому что дальше ты спросишь нечто банальное.

— Спрошу.

— Отвечаю. Кое-что работает не так, как должно. Но это легко поправимо. А почему вы до сих пор не на острове?

— Кое-что работает не так, как должно. — Палёный ответил ему не менее довольной миной.

— Выходит, у нас схожие проблемы. Но у меня, в отличие от вас, есть методы, которые точно помогут достичь результата.

— Не сомневаюсь, — сын вождя сжал кулаки, а в комнате стало совсем душно.

Хелгран усмехнулся, будто в ответе парня услышал куда больше, чем тот хотел сказать. Впрочем, на это он и рассчитывал.

— Ты не спрашиваешь сколько нас, хотя данная информация, очевидно, является крайне полезной в сложившихся обстоятельствах. Я бы спросил.

Палёный промолчал. А незваный гость продолжил:

— Что ж, полагаю, это потому, что вы уже совершенно точно знаете нашу численность. Немногим больше вашего, если я правильно всё посчитал. Не смотри так. Вы ведь тоже проводили разведку. К нашему постою приходил тот светловолосый паренёк, из ваших. Бродил тут со своей рыжей красоткой, делал вид, что они просто гуляют. Но меня не обманешь. Не знаю, какой именно дар вдохнула в него богиня, но он ведь ваш разведчик? Я угадал?

Отнекиваться было бессмысленно. А вот ответить на очередной вопрос аманца, чтобы взамен получить от него больше информации вполне себе смысл имело.

— Угадал. Теперь моя очередь. Ты пришёл сюда один и точно знал, что найдёшь здесь именно меня. Не стану спрашивать, откуда. Спрошу — для чего? Неужели ты думаешь, я не понимаю, что чем больше информации ты выдаешь, тем больше у тебя поводов меня убить? Но ты зря считаешь, что у тебя это получится.

Хелгран понимающе усмехнулся.

— Знаешь, почему я запомнил именно тебя, пацан? Ты решительный. Видно по глазам. Говорят, богиня таким благоволит. Ну и есть в тебе что-то, из-за чего я уверен, что с тобой можно договориться. И, отвечая на твой вопрос: нет. Убивать тебя в мои планы не входит.

— Договориться? Так это переговоры?

— Это уже второй вопрос подряд, — Хелгран наставительно потряс указательным пальцем. — Но я отвечу. Видишь ли, вести диалог с вождями, королями, лидерами и прочими, кто считает, что должен всегда поступать в интересах своего народа — занятие довольно однобокое. Они, сами того не понимая, только замедляют поиск решения, которое устроило бы обе стороны.

— И чего хочешь добиться ты?

— Не беги впереди повозки, парень. Я ответил на два вопроса. Свои я, пожалуй, потрачу с меньшей пользой, поскольку их у меня явно поменьше, чем у тебя. Я, знаешь ли, подготовился. Однако одной простой, даже элементарной вещи, мне до сих пор неизвестно. Хотя спрашивать о таком у нас, в аманской культуре, не принято. Не потому что это что-то неприличное. Нет. Просто, согласно этикету, это первое, что должен сообщить о себе собеседник.

Хелгран замолчал, выжидательно глядя на парня.

Сын вождя недолго подумал, стоит ли отвечать аманцу. В итоге решил, что ничего плохого не будет и представился:

— Можешь звать Палёным... Хелгран.

— Стало быть, моё имя ты запомнил. Рад, что не придётся тратить время, отвечая на банальности. Свой второй вопрос я хотел потратить с пользой, однако же, ты умеешь вызывать в людях любопытство. Скажи-ка мне, Палёный — откуда такое прозвище? И попрошу не отвечать уклончиво. Я, знаешь ли, тоже так умею. А у нас вроде как складывается продуктивная, откровенная беседа. Не хотелось бы её испортить.

Палёный сжал кулаки. Тяжело выдохнул. Потом всё-таки сделал выбор. Тот самый, которого Хелгран и ожидал.

Парень снял покрытую сажей перчатку. Сложил вместе два пальца — средний и указательный. Призвал огонь.

— Ох уж этот запах эмирры, — задумчиво проговорил незваный гость, глядя на дрожащее пламя без всякого интереса. А потом поморщился, словно вспомнил нечто неприятное, отчего шрам на щеке скукожился, делая лицо мужчины воистину жутким. — Терпеть не могу этот аромат.

Было ли дело в реальной неприязни к запаху, или же Хелгран так отреагировал на вид обезображенной шрамами руки, Палёный не понял. Однако когда аманец вновь посмотрел на парня, его лицо стало прежним. Спокойным и беспристрастным. Он продолжил:

— Пламя, значит. Недурно. У меня одна из сестёр так умеет. Самая уважаемая из всех, знаешь ли. Весьма полезная способность в бою. Но ты, как мне кажется, вовсе не боец.

— Мой черёд, — коротко бросил Палёный, затушив огонь привычным усилием воли. — Ты сказал о некой проблеме. Что что-то работает не так, как должно. О чём речь?

В ответ на вопрос Хелгран скорчил гримасу, которую в любой другой ситуации можно было бы легко принять за уважительную мину. Однако сейчас это выглядело именно гримасой. Вероятно, Палёный задал вопрос, отвечать на который Хелграну не хотелось. И всё же, по установленным им же правилам игры, ответить он был обязан.

— Есть у нас один секрет, — говорил мужчина сухо, с хрипотцой. — А внутри него ещё один секрет. Сами по себе они совершенно безобидны, если знать только об одном. Неважно, о котором. Но если кто-то разгадает оба... — Хелгран замолчал.

— То что?

Аманец поднял на парня взгляд, сквозящий угрозой, и сказал:

— Тогда прольётся кровь.

Сын вождя угрозу уловил и сжал кулаки от охватившего его гнева. Хелгран играл с ним, как с недалёким мальчишкой. И хотя он старался вызнать у аманца хоть что-нибудь полезное, создавалось впечатление, что тот уже заранее знает все вопросы, которые ему зададут. И заранее подготовил на них ответы.

— Довольно, — сквозь зубы прошипел Палёный. — Думаешь, сможешь нас запугать? Не выйдет. Мы справлялись с бедами и пострашнее кучки пустынников. Ты хотел договориться? Вот тебе договор: вы не приближаетесь к нам, а мы не трогаем вас. Всё честно. У нас свои секреты, у вас — свои. Тот, кто первым доберётся до острова, тот его и получит.

Он откровенно блефовал. И старался, чтобы у него не дрожали руки.

Хелгран это заметил. Не дрожь — старание. Но виду не подал, лениво ответив разгневанному пареньку:

— Боюсь, мои соплеменники не согласятся с таким раскладом. Я, видишь ли, как и ты, тоже не главный среди них. И тем не менее именно моими стараниями мы, в конце концов, попадём на остров. Понимаешь? Поэтому я и здесь. Разговариваю с тобой, а не с вашим вождём.

— И чего ты хочешь этим добиться?

— Я уже получил всё, чего хотел.

Палёный смотрел на незваного гостя, пытаясь понять, что именно успел выдать. По лицу аманца определить было невозможно. Оно оставалось непробиваемо спокойным. Беспристрастным.

Внезапно Хелгран поднялся с табурета. Взял со стола арбалет, заставив Палёного напрячься, и убрал его под плащ. Затем неторопливо поправил пояс с ножнами.

— Ты ничего не добился, аманец.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться, — ответил Хелгран и задул лампу.

Шатёр погрузился в полумрак, и на пару мгновений Палёный потерял гостя из виду. Затем резко дернулся, когда услышал его голос уже у выхода:

— Проводишь меня.

— Зачем?

Хелгран откинул полог, но выходить не торопился.

— Хочу услышать, о чём договорились наши старшие. Раз уж нам с тобой договориться не удалось. А ещё предпочёл бы не объяснять каждому встречному, почему меня не стоит останавливать.

Аманец говорил спокойно, но смысл был ясен. Первый, кто попытается его задержать, может погибнуть. И в итоге племя станет слабее. А после этого разговора Палёному стало ясно, что вскоре может понадобиться каждый, кто способен сражаться.

Сын вождя снял перчатку и зажёг крошечный огонёк, бросив лишь:

— Пойдёшь впереди.

***

— Что ж, Верин Дрег. Несмотря на все обстоятельства, я рад, что вы осознаёте серьёзность наших намерений, — говорил Зубен из рода Элей.

За ним стояли четверо в кольчугах и аманских плащах. И каждый был вооружён.

— Вы, верно, меня не поняли, — отвечал ему вождь. — Мы поможем вам, если вдруг это ваше... дело коснётся моего племени. Однако я не позволю вам шариться по нашему лагерю, словно мы сборище воров.

Зубен из рода Элей взглянул на него холодно, со сдерживаемым внутри недовольством. Внезапный порыв ветра ударил Верину в лицо, но уже через пару секунд стих.

В этот момент из темноты показались две фигуры.

— Хелгран? — удивился Зубен. — Что ты здесь делаешь?

Тот не ответил. Он молча прошёл мимо Верина Дрега, даже не удостоив того взглядом. Пятеро Диких, окруживших своего вождя полукругом, положили руки на рукояти мечей. Однако они им не пригодились, поскольку странный аманец со шрамом не обратил внимания и на своих, молча пройдя за их спины.

Зубен посмотрел на него с прищуром, но больше задавать вопросов не стал, видимо, решив, что сейчас это не ко времени.

— Что это значит? — нахмурился Верин.

— Нарушитель, отец. Поймал его в лагере.

— Вот как? — вождь перевёл недовольный взгляд на командира аманцев. — Сперва вы являетесь, обвиняя нас в воровстве, а теперь нагло шпионите? Убирайтесь отсюда и больше не возвращайтесь. До тех пор, пока я — вождь этого племени, больше ни один чужак не ступит в этот лагерь. Достаточно доходчиво объяснил, Зубен из рода Элей?

Тот встретил взгляд Верина твёрдо, с присущей аманцам надменностью.

— Эй, Зубен, — донёсся голос медленно бредущего по тропе Хелграна. — Опять ты за своё. Оставь их. Нет никакого смысла продолжать это.

Зубен нахмурился. Судя по его лицу, услышанное ему не понравилось. Однако спорить он не стал.

Затем подал знак, и аманцы один за другим двинулись следом за Хелграном, звеня серебристыми кольчугами.

Верин тоже подал знак своим, и караульные растворились меж палаток.

— Ты не стал выдавать им пленницу? — удивлённо шепнул Палёный отцу, когда аманцы отошли подальше.

— Какую пленницу? — всё ещё глядя им вслед ответил Верин. Затем повернулся к сыну, взглянул на него строго, не как отец, а как вождь племени, и добавил:

— Найди Кирена и Бадэя. Теперь они будут выполнять все твои приказы, раз уж заварили эту кашу. Но настоял ты, поэтому тебе и ответственность за аманку нести. Если её соплеменники узнают... Ответственность за последствия будешь нести ты. Понял?

— Да, — твёрдо ответил Палёный, осознавая, что, возможно, совершил большую ошибку. И всё же отступать он не собирался. Так отец учил.

Потом они снова взглянули на постепенно растворяющиеся в темноте силуэты аманцев.

— Вы говорили? — тихо спросил Верин.

Палёный долго смотрел вслед человеку по имени Хелгран. Всё думал о секрете внутри секрета. И что если раскрыть их оба, то прольётся чья-то кровь. И эти слова жуткого аманца накрепко засели в голове парня. Как и накрепко засело ощущение того, что один секрет ему раскрыть уже удалось.

В голове мелькнули серебристые глаза, наполненные безразличием и удушающим смирением.

— Так что? Тебе удалось что-то у него узнать? — повторил Верин витающему в мыслях сыну.

— Нет, — солгал он. — Мы не говорили.

***

— Это было безрассудно, Хелгран, — говорил Зубен из рода Элей. — Тебя могли убить. Что бы мы потом сказали королю?

Хелгран молчал.

— Ты что-нибудь выяснил? Или зазря своей шкурой рисковал?

— Да, выяснил.

— И что же?

— У меня нет доказательств. Так что говорить об этом бессмысленно. Ваш лидер ни за что не устроит резню без повода.

— А она так необходима? Хочешь сказать, они уже готовы отправиться на остров?

— Готовы или нет — мне наплевать. Моё дело — пленница, — Хелгран обернулся, взглянув на тёмный силуэт частокола. — И я знаю, что девчонка точно у них.

Глава 16

Он пришёл ближе к полудню. После того, как Нателия наложила аманке свежие перевязки на запястья и унесла с собой посуду с недоеденным пленницей гуляшом. Знахарка не разговаривала с ней, потому что так велел вождь. Однако парой слов всё-таки обменяться им пришлось. Нателия интересовалась вещами, знать которые о своей пациентке она пусть и не была обязана, но из женской солидарности всё же хотела обеспечить ей комфортное пребывание в племени.

Сперва аманка возмутилась, поскольку подобные темы обсуждать ей уже давно ни с кем не доводилось. А потом долго смотрела на Нателию в замешательстве, когда та сунула ей маленькую холщовую сумочку, набитую разнообразными тряпочками, замысловатыми пучками шерсти, знакомыми только женщинам. И ещё дала маленькую склянку с настойкой, назначение которой объясняла шёпотом — чтобы стоявший снаружи Бадэй не услышал.

Сын вождя придержал полог, когда Нателия покидала палатку. Держал левой рукой, поскольку, стараниями знахарки, она уже вполне могла двигаться почти без боли, если не поднимать тяжести. А затем он вошёл внутрь, сразу же ощутив запашок немытого тела.

В левой руке Палёный держал молоток и тонкое железное зубило. В правой — толстую стальную пластину размером с книгу.

Девица со спутанными, серыми от грязи волосами взглянула на него с прищуром, с затаившимся в серебристой глубине глаз недовольством. Едва завидев странный набор инструментов, она сухо сказала, словно для себя все выводы уже сделала:

— Значит, всё-таки палач.

В ответ он лишь глубоко и несколько раздражённо вздохнул. В том вздохе затаилась бесконечная усталость от вечной необходимости доказывать кому-то очевидные вещи и развеивать нелепые убеждения. Палёный бросил стальной лист перед девушкой на пол, отчего по палатке прокатился глухой стук.

Сереброглазая вздрогнула, но взгляда не отвела.

— Присядь на пол, — коротко бросил он.

А когда она не послушалась, продолжив смотреть на него упрямо, будто ребёнок, то добавил:

— Пожалуйста. Я не смогу снять кандалы на весу.

Ей явно не верилось в то, что она услышала. Однако девушка всё же присела — медленно, осторожно, подогнув ноги под себя. И гордо вытянулась в струну, отчего где-то в подоле её платья что-то звучно треснуло.

Палёный дождался, когда она, не менее горделиво, проверит критичность данного надрыва — стало видно пару выпирающих рёбер — а потом усядется поудобнее. Устроился напротив, откинув подол сюртука назад. Протянул ладонь к кандалам, но девица не дала ему за них взяться, прибрав обмотанные бинтами руки к себе.

— Не трогай. Я сама. Что надо делать?

Парень пожал плечами, забыв о том, что левым делать этого пока не стоит. Поморщился.

— Хорошо. Положи руки сюда. — Он поправил стальной лист, чтобы тот лежал ровно. — Не так. Ровнее, не то зубило может соскользнуть и поцарапает тебя. Да, так лучше.

Когда Палёный упер инструмент в крепёж, замахнувшись молотком, девушка зажмурилась и отвернулась. Он поспешил её успокоить:

— Не бойся. Я не промахнусь.

Не соврал. Три размашистых удара — и железная заклёпка выпала, а замки протестующе скрипнули, когда Палёный освободил руки девушки из кандалов.

А она сразу же принялась потирать перемотанные бинтами запястья, будто не верила в то, что больше ничто не тянет их вниз. Потом резко остановилась. Аккуратно спросила — как человек, который боится позволить себе надеяться хоть на что-то:

— Ты... Отпустишь меня?

— Пока нет.

Девушка поджала губы, а в её серебристых глазах блеснула тень сдерживаемой досады. Она глубоко вздохнула и поспешила стереть едва проступившие слёзы.

— Ну конечно. Могла бы и не спрашивать.

— Ты не пленница.

— А как это по-твоему называется?

— Ты — наша гостья. Нателия продолжит ухаживать за твоими ранами. И кормить тебя будут три раза в день.

— Можете не утруждаться. Мне хватит и одного. Я привыкла.

— Тебе зеркало принести? Не обижайся, но я сроду не видел настолько истощавших... — он осёкся, поскольку девушка зыркнула так, что Палёный буквально ощутил, как ему в грудь вонзают невидимый серебристый нож.

— Знаешь, я хоть и не из знати, но даже у меня есть минимальные представления о манерах, — прошипела она, а потом резко встала и задрала нос набок, будто резанула парня тем самым невидимым серебристым ножом.

Он тоже поднялся и стал виновато тереть шею.

— Я только хотел сказать, что у тебя нет нужды отказываться от еды. Повторю ещё раз: ты — наша гостья. Пусть тебе и нельзя уходить. Пока что. Дай знать, если чего-то захочешь...

— Хочу наружу!

— Нельзя. Аманцы ищут тебя.

— И что мне делать, когда я?.. — она вдруг смутилась. — Когда я захочу наружу. Как и Хелгран будете заставлять меня ходить на горшок?!

— А, ты об этом... — Палёный тоже смутился. Ещё сильнее, чем гостья. — Ну, думаю... А ты?.. Ну...

— Нет, сейчас не хочу, — сжав кулаки, перебила она, а её лицо стало совсем пунцовым.

— Хорошо. Дай знать, когда... В общем, тебя отведут. Это... в глубине лагеря, так что твой эмирровый след с форпоста заметен не будет. Я принесу плащ, чтобы никто в племени не отличил тебя от наших.

— Как же... Как же унизительно!

Палёный понимал. Но ничего не мог с этим поделать.

— Извини. Иначе пока никак. И ещё кое-что...

С этими словами парень поднял стальную подложку, кандалы, молоток и вышел из палатки. Аманка пристально наблюдала за ним, ожидая чего-то ещё более унизительного. Вернулся он почти сразу. С некой кожаной сумкой на плече и с большой медной бадьёй, наполненной до краёв источающей пар водой. Бадью он поставил в дальней части палатки, за стеллажом с луносветом, а потом снова сходил наружу и принёс широкий таз.

— В форпосте, конечно, есть бани, но... Сама понимаешь. Туда тебе путь закрыт.

Аманка сразу же возмутилась.

— Ты, я смотрю, совершенно бестактный! Сперва тощей меня назвал, а теперь намекаешь, что я грязная?! Скажи ещё, что от меня воняет!

Палёного такое поведение гостьи возмутило в ответ, и дальше он уже не смог сдержаться.

— Воняет, да. Если хочешь, можешь не мыться. Мне всё равно. Но раны твои тебе спасибо за это не скажут.

Девушка перевела взгляд на бадью. Потом на сына вождя. Прищурилась так, будто совершенно точно ждала от него подвоха.

— Что вообще происходит? Зачем вы это делаете? Думаете, я доставлю вас на остров, если будете хорошо ко мне относиться? — она поморщилась, пытаясь сдержаться. Стеснялась. Но не выдержала и запустила пальцы в перепутанные до нелепого комка волосы, чтобы почесать затылок. Чесала она долго.

— Если ты не помоешься, Нателия спросит с меня за твоё здоровье, — спокойно отвечал Палёный. — Потому что твоё здоровье сейчас — её работа. А мне бы очень не хотелось её злить.

— Эта ваша знахарка... Такая заносчивая особа, аж зубы скрипят. Бесцеремонная и манерам ни капли не обучена.

— Да, есть такое, — сын вождя задорно усмехнулся, вспоминая, как Нателия вправляла ему плечо.

Затем посмотрел на перемотанные запястья девушки. Она проследила за его взглядом и, решив, что с ней что-то не так, хотя «не так» в её внешнем виде было абсолютно всё — от спутанных грязных волос, до не менее грязных босых ног, — принялась тоже себя осматривать.

— Но свою работу она делает лучше, чем кто-либо другой, — добавил Палёный и зачем-то дёрнул левым плечом. Видимо, чтобы убедиться, что оно всё ещё болит.

— Да, тут ты прав. Уж лучше так, чем... — её лицо посетила гримаса отвращения, а по коже пробежали мурашки.

Палёный эту реакцию заметил, но сильнее его смутило то, что девушка неосознанно обняла себя.

— Я что-то не то сказал?

— Что? Ты? — она будто бы сильно растерялась. — Нет... Да... Почему ты вообще спрашиваешь? Какое тебе дело?

Он снова обратил внимание, что на её коже нет ни рубцов, ни шрамов, ни даже царапин там, где платье было порезано. И даже там, где из-под свежего надрыва выпирали рёбра, обтянутые белоснежной и, казалось, тончайшей, как шёлк, кожей. Но спрашивать не стал. Пока рано. А ещё потому что слишком хорошо знал, как люди реагируют на болезненные воспоминания. По себе.

— Я пытаюсь донести до тебя, что лучше воспользоваться этим, — он достал из сумки плошку с мылом, мочалку, полотенце, деревянный ковш и сложил всё это на столике. Последней он оставил саму сумку, сказав:

— Там внутри есть ещё одежда и обувь.

А когда девушка снова стала раздражённо чесать затылок, то добавил:

— Принести тебе гребень?

— Нет. И так разберусь, — сухо бросила она и, подумав пару мгновений, взялась за пустой тазик. — А теперь уходи.

— Да, конечно, — немедля согласился Палёный. — Если что — зови, я рядом.

И вышел.

Снаружи на табуретке сидел гончар и хитро улыбнулся сыну вождя. Конечно же он подслушивал, однако комментировать не стал. Сказал лишь:

— Ну, глаза у тебя вроде целы, значит, нашел-таки общий язык с оторвой.

В ответ ему парень сомнительно хмыкнул, поскольку так не считал. А после этого добавил:

— Сходи, проведай жену, Бадэй. Ты же её второй день уже не видел, верно? А я пока посторожу.

— Вождь велел стеречь денно и нощно.

— А ещё сказал, что ответственность за аманку несу я. Так что иди, пока есть возможность.

— А тебе разве не надо...

— Нет. Плавун подождёт. Времени у нас теперь много.

Гончар ещё какое-то время смотрел в глаза сыну вождя, будто сомневался, стоит ли делать так, как он говорит. Но потом, видимо, согласился с доводами парня и ушёл.

Палёный занял его место, а изнутри палатки донёсся недовольный мелодичный голос:

— Я всё слышала. С чего бы это я — твоя ответственность? Ты всё же палач, Палёный?

Он усмехнулся её вопросу.

— Ты ищешь угрозу во всех, кто тебя окружает. Иногда люди помогают просто... потому что так правильно.

Она никак не отреагировала на его слова, а из палатки послышался звук льющейся в медный таз воды.

— Вот же... Клятые завязки, — послышалось изнутри. — Не вздумай подглядывать, понял?

— Больно надо.

Судя по характерному плеску, сереброглазая продолжила банные процедуры. Через какое-то время вновь раздался её голос:

— Что ещё за Плавун?

— Это... — он на секунду замялся, но всё же ответил, как должно. — Секрет.

Девушка промолчала, а Палёный продолжил сторожить.

Провозилась она, как ему показалось, долго. Он тактично молчал, поскольку ощущал неловкость, разговаривая с, как ему представлялось, полностью голой девушкой.

— Ты ещё здесь, Палёный?

— Да.

— Почему молчишь?

— Просто не отвлекаю.

— Говори. Я хочу знать, где ты находишься.

— Да не буду я подглядывать.

— Я тебе не верю. Разговаривай со мной.

Он наигранно глубоко и звучно вздохнул, ощущая себя сторожем в бане. Спросил:

— И что же ты хочешь услышать?

Девушка ответила не сразу. Раздумывала. Потом заговорила — к удивлению сына вождя, робко и осторожно:

— Твои руки... Ты ведь сам их подпалил, верно? Когда вдохновился. Поэтому тебя называют Палёным?

Он сжал кулаки.

— Да.

— Типичная история. Не могла богиня придумать способа получше, чтобы одарять своих избранников. Обязательно кто-то должен пострадать, — она вдруг замолчала. Выдержала паузу, будто не решалась спросить, и всё же спросила:

— Ты... случайно поджёг что-то тогда?

А он стиснул зубы до скрипа. Ответил:

— Это... долгая история.

— Не страшно. Воды тут много.

— Расскажи лучше о себе.

— Увы, здесь нечего рассказывать. Да и не люблю.

— Всем есть, что рассказать. Например, в чём твое вдохновение?

Повисла пауза, а плеск воды вдруг прекратился.

— Это секрет, — в конце концов послышалось из палатки.

— Оно как-то связано с островом, я прав?

— Долгая история, — ответила аманка и, словно опасаясь, что парень продолжит спрашивать, быстро добавила:

— Всё. Я закончила. Можешь заходить.

Он не решился войти сразу. Выждал полминуты. Вошёл.

И тут же пожалел, что не сумел найти для неё одежду получше.

Его рубашка смотрелась на девушке нелепо. Плечи не на месте, воротник слишком широкий, а из-за расстёгнутой верхней пуговицы виднелись ключицы и даже намёк нежное на декольте. Слишком широкие рукава она подвернула чуть выше ран на кистях, вероятно, чтобы эти самые раны не натирали, а на то, как сидят штаны он вовсе не хотел смотреть. И всё же посмотрел, когда опускал взгляд в пол. Сапоги она надевать не стала. Как и наматывать на кисти бинты.

— Так и будешь босиком ходить? — спросил Палёный, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.

— А тебя только это смущает? — она развела руками, будто хотела, чтобы он смотрел на её нелепый внешний вид. Вид, устроенный им самим.

— У меня ничего больше нет. Другие... не знают о тебе. А спрашивать у кого-то женскую одежду было бы странно. Поэтому как есть.

Девушка почесала затылок.

Несмотря на то, что выглядела она теперь куда лучше, чем раньше — щёки разрумянились, исчезли пятна грязи на лице и шее, — но её светлые волосы всё ещё были серыми от грязи. Видимо, распутать слипшиеся клоки и вымыть их как следует ей всё же не удалось.

— Ну, хотя бы не голышом, — отчесавшись, заключила она.

— Сочту это за «спасибо», — буркнул Палёный в ответ и принялся собирать банный инвентарь.

Девушка молча смотрела, как парень складывает в сумку мыло, мочалку, ковш, насквозь промокшее полотенце и поверх всего этого — её грязное, рваное, вонючее платье. Потом он неловко и очень осторожно поднял таз с мыльной водой. Поставил его в пустую бадью. Резкая боль в левой руке сковывала движения, но показывать, что ему больно Палёный не хотел. И потому скривившись от этой боли, он стоически её терпел, держа нелёгкую посудину перед собой.

Аманка чуть склонила голову набок, наблюдая за парнем, и даже слегка улыбнулась. Словно его попытки сделать всё возможное, лишь бы не просить о помощи, если не веселили её, то как минимум приносили приятное чувство превосходства пленницы над своим смотрителем. Хоть он и утверждал, что она вовсе не пленница.

— Спасибо... за всё это, — внезапно сказала она таким тоном, будто эти слова давались ей с трудом.

Девушка помолчала, глядя Палёному в глаза. Потом улыбка с её лица исчезла, а голос вновь стал сухим, как прежде.

— Но это не значит, что я тебе теперь что-то должна. За это я отплачу... Потом. Если вы всё же соизволите меня выпустить.

— И куда ты пойдёшь? На форпосте аманцы, за его пределами — дикие земли. Оба варианта для тебя одинаково плохие.

— Я не боюсь сполохов.

— Ты ведь городская, верно?

Она удивлённо вскинула бровь.

— Понял по твоим манерам.

— А что с ними не так?

— У тех, кто живёт в диких землях нет времени на то, чтобы учиться вести себя в... как у вас говорят, «приличном обществе», — он покривился и перехватил бадью снизу, отчего через край на него выплеснулась часть её содержимого. Палёный сделал вид, что не заметил этого и слегка покраснел.

— Тебе-то откуда об этом знать?

— Ваши странствующие торговцы. Они забредали иногда к нам в деревню до того, как она... Мне всегда казалось, что они ходят, говорят, едят, приветствуют друг друга так, будто боятся сделать лишнее движение. Ты тоже себя так ведёшь. Те, кто вырос в больших городах не знают, каково это — бороться за выживание там, где всюду ходят дикие сполохи. В одиночку, конечно, легче, если есть достаточно луносвета. Но оно того не стоит.

— Мне же лучше. Хочу, чтобы никого вокруг не было.

— Жизнь в одиночестве? Даже если тебе надоели все вокруг, поверь — оно того не стоит.

— А тебе откуда знать? Ты в племени живёшь.

Он усмехнулся в ответ. Невесело, с грустью в глазах.

Аманка эту грусть заметила. Ей показалось, что парень точно знает, о чём говорит, и ему есть что ответить. Однако слова, крутившиеся у него в голове в тот момент, он решил оставить при себе, поскольку не хотел ей рассказывать. Рассказывать о Палёном.

Сын вождя торопливо зашагал к выходу. Сереброглазой девушке это показалось странным. Словно он по какой-то причине убегал от неё.

Она окликнула его, когда парень уже откидывал полог плечом.

— Постой.

Он обернулся.

Девушка развела руками, пробежавшись взглядом по штанам и рубахе, нелепо висевшим на её хрупкой фигуре.

— За это я тебе отплатить пока не могу... Хоть и не назвала бы это достойной помощью, — в её голосе прозвучала уже привычная сыну вождя наигранная неприязнь.

Палёный догадался, что она именно наигранная, поскольку за привычной колкостью на мгновение будто бы мелькнуло что-то ещё. Или ему лишь показалось.

— Ты не спрашиваешь, как меня зовут, — неожиданно сказала она, и взгляд её переменился. Теперь он источал любопытство. — У вас что, не принято?

Палёный пожал плечами. Скривился от боли. Быстро проговорил, пытаясь показать, что ему вовсе не больно:

— Сама сказала, что не любишь о себе рассказывать.

Девушка помолчала. Задумалась. А он всё не уходил, терпел и будто ждал чего-то ещё. И она поняла, чего.

— В общем, о долгах, — она неловко пошерудила пальцами затылок.

А Палёный уже сбился со счёта, в который раз это видит.

— Ты назвал мне своё имя. Аманские традиции велят представиться в ответ кому угодно. Хоть даже врагу.

Она прикусила губу, словно сразу же пожалела о том, что сказала эти слова. Но продолжила:

— Только... обещай не переспрашивать.

Палёный коротко кивнул.

Девушка глубоко вдохнула. Выдохнула.

— Калиссиопея.

Уголки его губ дрогнули вверх. Едва заметно, поскольку он изо всех сил старался сдержать вырывающуюся наружу улыбку.

— Всё, — она махнула рукой так, будто хотела, чтобы он поскорее покинул палатку, и смущённо опустила взгляд. — Иди уже, дикарь!

Он всё же улыбнулся.

— Я не встречал такого имени прежде.

А девушка раскраснелась и буквально рявкнула на него:

— Да знаю я! Иди, сказала! Оставь меня уже! — и вновь запустила пальцы в спутанные волосы. — Хотя подожди...

— Ммм?

Она опустила голову. Стеснялась сказать, однако выбора у неё не было — сказать было нужно. Девушка подтянула спадающие штаны, словно это могло придать ей решительности и тихонько шепнула:

— Хочу наружу.

Глава 17

Палёный вернулся к шатру, когда солнце уже начало клониться к закату. Его лучи стали мягче и, пробиваясь между полотнищами палаток, ложились длинными золотистыми полосами на утоптанную землю, на высокую траву, обступившую поляну, на коробки, мешки и телеги. Лагерь жил привычной жизнью. Где-то негромко переговаривались женщины, со стороны кузницы доносился редкий стук молота о наковальню, а совсем неподалёку, за соседними палатками, хрипло прокричал Хромой.

Сын вождя невольно остановился перед самым входом.

За последние три дня он уже научился ожидать того, что будет следом. После второго крика петуха земля обычно вздрагивала. Совсем слегка, будто где-то глубоко под ней широко зевал гигантский механический зверь. Гул от этого «зевка» приходил настолько регулярно, что Палёный уже перестал считать это совпадением.

Он замер, прислушиваясь.

Ничего не произошло.

Быть может, позже?

Утром привычная закономерность уже нарушилась. Тогда Палёный не придал этому значения — природа редко работала с точностью часового механизма. Сегодня позже, завтра раньше — ничего удивительного.

Однако странное ощущение никак его не отпускало. Будто вместе с исчезнувшими землетрясениями из окружающего мира пропала ещё какая-то, пока не замеченная им деталь.

Он вошёл в шатёр. И не удивился, увидев там Орвина, плетущего гигантскую сеть. Судя по количеству узлов, связывавших тонкие верёвки в крупные секции, предназначенные совершенно точно не для рыбы, а также по аккуратно сложенным на полу стопкам уже готовых сетей, парень занимался этим весь день.

И вид у него был хмурый, недовольный.

Палёный не стал ничего говорить. Прошёл к своему рабочему месту, бросил на пол сумку, в которой виднелось рваное платье, и сел за чертежи. Решил ещё раз проверить, нельзя ли как-то усилить конструкцию раструба, не увеличив вес настолько, что Плавун уже не сможет его поднять.

— Где пропадал? — послышался голос Орвина.

— Искал решение.

— Нашёл?

— Нет.

Орвину этого хватило. Оба вернулись к работе.

Палёный долго смотрел на раскинутые по столу чертежи, на аккуратно выведенные окружности, изображавшие раструб в разрезе. Он всегда рисовал их не условными схемами, а почти как настоящие детали — с тенями, бликами, густой чернотой внутри металлической трубы.

И вдруг ему почудилось, будто одна из этих окружностей стала светлее. Серебристой. Почти светящейся. Тёмная глубина постепенно исчезала, уступая место холодному лунному отблеску.

Палёный несколько раз моргнул, потёр глаза и раздражённо тряхнул головой.

Круг на листе вновь стал просто кругом.

Он сердито отодвинул чертёж. За всё время работы над Плавуном такого ещё не случалось. Мысли, всегда цепкие и послушные, сегодня раз за разом ускользали куда-то в сторону, не желая возвращаться к раструбу. Будто само его существо подсказывало, что решение возникшей проблемы нужно искать не здесь.

— А как твои успехи? — с этими словами Палёный подошёл к столу Орвина и облокотился спиной о несущую балку. — Судя по всему, раз ты не спешишь делиться, то с пламенем у тебя ничего не вышло?

— Да, не вышло.

— Готов продолжать?

— Точно не сейчас. — Орвин отложил верёвки в сторону, устало потирая глаза. — Зажги, пожалуйста, лампу.

Палёный просьбу выполнил. Пахнуло озоном. Огонёк за стеклом подсветил россыпь инструментов на столе и витиеватые переплетения сетей.

— Это оказалось сложнее, чем я ожидал, — продолжил Орвин, глядя на пламя. — Со мной такое впервые.

— Ты о чём?

— Я не слушаю людей, когда они... пользуются своим даром. Богиня не просто так вдохнула его в каждого из нас. Это нечто... Сокровенное. То, чем поделиться допустимо лишь добровольно. Так говорил Крон на проповедях. Помнишь?

— У тебя было моё разрешение.

Орвин понуро покачал головой, уперевшись локтями в колени.

— От этого не легче. Это оказалось слишком сильным чувством. Не знаю, только у тебя так, или другие тоже испытывают нечто подобное. Но твоя эта злость... Она передалась на меня, и я испугался. Нателия меня до вечера успокаивала, давала какие-то настойки, чаи ромашковые. А я... пытался её оттолкнуть. Не хотел, но ничего не мог с собой поделать. — Он поднял наполненный сожалением взгляд на друга. — А она всё стерпела. Я извинился, Нателия поняла, простила, но... Почему мне упорно кажется, что этого недостаточно?..

Палёный не двигался. Его руки устало висели вдоль тела, а тело, казалось, удерживалось на ногах лишь благодаря опоре, на которую парень облокотился. И насколько обессиленным был его вид, настолько же обессиленно звучал его голос.

— Прости. Я не думал, что так будет.

— Нет. Нормально. Нателия отходчивая. И теперь я знаю, каково это. Если повторится, то наверняка сумею сдержаться. Можем продолжать.

— Даже если научишься... Вряд ли что-то изменится, Орв.

— Только не говори, что решил отказаться от нашей задумки.

— Я заходил сегодня к кузнецам. Они смогут сделать новый раструб.

— Вот видишь, план всё ещё работает.

Палёный провел ладонью по лицу. Ему не хотелось сообщать другу плохие новости, поскольку от этих самых новостей сам он чувствовал себя совершенно беспомощным. И эта беспомощность грызла изнутри, заставляла искать решение, а потом превращалась в разочарование, когда решение всё равно не находилось.

Тем не менее, сообщить было нужно.

— Я бы не радовался. Кузнецы сказали, что вряд ли новый раструб будет крепче. Металл тот же. Другого нет. И усилить его больше нечем.

— То есть... — нахмурился Орвин.

— Мы упёрлись в тупик.

— Но... — Он подскочил к Палёному почти вплотную, а в его голосе прозвучала надежда, в которую сын вождя верил с каждым новым загубленным раструбом всё меньше. — Если ты обучишь меня своему сполоху, возможно, пламя будет не таким горячим, как у тебя.

— Мы не знаем точно, Орв. Может быть, да, а может, и нет. Что ты успел понять, пока слушал меня тогда?

Орвин не ответил. Он вытянул перед собой ладонь, выпрямив два сложенных друг к другу пальца. Средний и указательный. Направил их вверх, как это обычно делал Палёный. И внимательно смотрел на свою ладонь где-то с минуту, а сын вождя ощутил, как его друг собирает в одной точке сгусток эмирры. Орвин нахмурился, вероятно, пытаясь разжечь в себе ту самую злость, которую ощущал, когда слушал сердце Гелеона. Обратился к своему нутру.

И ничего не произошло.

Казалось, он выдыхал потом бесконечно долго, расстроенно качая головой.

— Это... Это была не злость, Гел, — Орвин отошёл к рабочему столу и зачем-то сжал в кулаке незаконченную часть сети. — Я чувствовал её. Но она будто на чём-то держится. Я пытался много раз. Ощущал точь-в-точь то же самое. Но было там нечто ещё. Тогда я посчитал, что это не важно, раз ты говорил только о злости. Но, видимо, это не так. Неужели ты не замечаешь? Столько лет уже прошло.

— Нет, — твёрдо ответил Палёный. — Это злость. Просто ты её пока не понимаешь.

— Да, это оказалось сложнее, чем я думал. И всё же, для понимания твоей... эмоции мне недостаточно слушать только сердце, — он медленно повернул голову в сторону друга, словно боялся говорить то, что собирался сказать. Но если не обсудить это, то и результата, скорее всего, можно не ждать. Поэтому Орвин всё же решился. — Ты никогда не рассказываешь, что тогда случилось... В доме богини. Что с тобой произошло, когда ты вдохновился?

Палёный сложил руки на груди и отвёл взгляд в сторону.

— Ты знаешь, Орв. Ничего хорошего.

— А ты ещё хочешь, чтобы я научился?

Сын вождя промолчал. Орвин не мог этого видеть, но покрытые сажей перчатки стиснулись в до боли сжатые кулаки. Потом Палёный всё же ответил — сквозь зубы, будто проживал тот момент прямо сейчас:

— Я злился. Очень сильно. И тогда появилось пламя.

— Подожди... Ты... Ты и сам не знаешь, верно? Я о том, что ты тогда испытал.

— Мне было четырнадцать, Орв. Всё племя знало, что я... не такой, как все. Ещё до вдохновения.

Орвин прищурился.

— Ты сейчас о чём?

— Неважно.

— Да ты издеваешься, — размашисто всплеснул руками парень. — Сам же решил научить меня, и сам не говоришь всей правды.

— Давай не сейчас.

— А когда ещё, Гелеон? — Орвин вдруг раскраснелся, а его взгляд буквально кричал, что он разозлён. — Ты помнишь, что тебе сказала та аманка? Что они найдут её в любом случае. Да, я подслушивал. Сколько времени пройдёт, прежде чем её сородичи вернутся к нам в лагерь? День? Два? А ты не хочешь ни заниматься Плавуном, ни следовать плану.

Палёный задумчиво потёр подбородок, как делал всегда, когда погружался в глубокие раздумья. Тихо и спокойно сказал:

— Мне кажется, мы не тем занимаемся. Если она так важна, значит, их экспедиция целиком и полностью зависит от неё.

— Ты о...

— Да. Я о её вдохновении. Она не отвечает на вопросы о нём, увиливает, переводит темы.

— Постой. Ты был у неё ещё раз?

Палёный не ответил. И это было красноречивее любого «да».

— Чтоб тебя, Гел! И это там ты пропадал полдня? Проводил время с новой подружкой?!

— Она мне не подружка, — всё так же спокойно отвечал сын вождя. — Я думаю, что с её помощью мы сможем решить задачу. Нужно только найти к ней подход.

— Задачу нужно решать здесь, Гелеон! В шатре! У меня уже пальцы отваливаются от вязания сети для куполов! А сколько из этих узлов твои?! — он схватил со стола связку верёвок и потряс ею у Палёного перед носом.

Сын вождя искренне не понимал, почему друг внезапно так разозлился. Он впервые видел Орвина таким и предположил то, что ему было уже знакомо:

— Орв, ты говорил про Нателию... У вас снова что-то неладно?

— Да, Гелеон! Представь себе, да! — взорвался парень, вмазав кулаком по столу так, что задрожали инструменты. — Я обещал ей, что у нас будет дом в безопасном месте. И она поверила. Она ждёт, что я выполню обещание!

— И ты выполнишь. Нужно только найти решение.

— Решение здесь! Оно перед тобой! — он обвёл руками весь шатёр. — И работать над этим мне всё чаще приходится в одиночку.

— Я тоже работаю.

— Нет! Ты пропадаешь уже второй день не пойми где. Зачем, Азара тебя задери, ты отпустил вчера всех, кто вызвался помогать, вместо того, чтобы... Не знаю. Собрать «корыто», например! С каких пор Плавун перестал быть для тебя самым важным?

— С тех пор, как я перестал понимать, что делать дальше!!! — внезапно воскликнул Палёный, а воздух в шатре вдруг стал горячим, как в бане.

Наступила тишина. Снаружи крикнула чайка. Все остальные звуки лагеря будто бы исчезли.

И в этой тишине повис немой вопрос, ответ на который Орвин старательно пытался разглядеть в глазах друга. В его движениях, когда тот подошёл к опорной балке и потянул канат, чтобы открыть окно. В его сжатых до треска перчаток кулаках.

Палёный устало потёр пальцами глаза, присел на табуретку за своим рабочим столом, глубоко вздохнул и только тогда решился нарушить повисшую в шатре тишину. А Орвин слушал. Ушами, не сполохом.

— Мы загубили уже третий раструб. Торен и Ворен разводят руками. — Он положил голову на стол и добавил:

— Идей больше нет.

— Так это правда? Ты действительно больше не веришь?

— Я верю в то, что до острова можно добраться. Но... кажется, не с моей помощью. Я только всё порчу. Каждый раз.

— Избавь меня от этого нытья!

Орвин сорвался с места. Через мгновение он оказался рядом с Палёным и потянул его за плечо, заставив сына вождя смотреть в глаза.

— Надоело, Гелеон! Мне плевать, что ты не веришь в свои силы. Я верю, что Плавун полетит. Я научусь твоему клятому пламени. И если ты решил сдаться сейчас, когда мы почти у цели, то уж лучше тебе было вообще не начинать это дело.

Палёный отвернулся к столу. Провёл ладонью по чертежам. Глубоким и спокойным голосом ответил:

— Я не сдаюсь, Орв. Мы в тупике.

— Тогда перестань вести себя так, будто всё хорошо и либо расскажи мне то, о чём ты так упорно не хочешь говорить, либо продолжай искать решение с раструбом. У нас всего два пути. Третьего не дано. Не поможет эта твоя аманка.

— Её зовут Калиссиопея.

— Чего? Это в два слова или в одно? Впрочем, неважно. Если аманцы не смогли добиться от неё результата, то на что рассчитываешь ты?

В этот момент где-то за пределами шатра прокричал петух. Хромой, судя по характерной для него хрипотце. Палёный услышал.

— Как по расписанию, — сказал он, проигнорировав вопрос друга.

Затем положил ладони на стол, ожидая ставшего за несколько дней привычным дрожания земли и... Снова ничего не произошло. Ни сейчас, ни минутой позже.

— Не как по расписанию, — нахмурился сын вождя и принялся тереть подбородок. — Странно.

— Что именно?

— Землетрясения. Три дня они происходили в одно и то же время. А сегодня... Утром их не было. Сейчас — тоже. Как раз после того, как...

— ...Кирен украл эту девку, — закончил за него Орвин, словно эта мысль удивила и его. Однако в его голове она звучала не так убедительно, как в голове Палёного, поэтому он выразил сомнение. — Да брось. Думаешь, она как-то связана с этим? И даже если так, то какой нам прок от этого знания?

Палёный не ответил, продолжая настойчиво тереть подбородок. Настолько настойчиво, что отросшая за последние три дня щетина стала ощущаться даже через ткань перчатки.

— Не знаю, — в конце концов сказал он. — Но хотелось бы это выяснить.

— Опять ты за своё... — Орвин устало потёр глаза. — Мне тебя не переубедить, верно?

Палёный не ответил. Взглянул на качающийся поветру входной полог, за которым чуть вдалеке, за двумя рядами палаток, виднелась ивовая крона. Рядом с ней торчали два синих флагштока, закрепленных на вершине склада луносвета — ориентиры всему племени, в случае опасности.

— Эй, Орв.

— Что?

Палёный ещё несколько секунд смотрел в сторону ивы. Спросил:

— У тебя есть гребень?

Глава 18

Гребня у Орвина, ожидаемо, не нашлось. Как и у Нателии. Знахарка остригала свои рыжие пряди коротко, чтобы они не мешали работать и не нужно было тратить время на их расчёсывание.

«Хороший лекарь всегда держит руки чистыми, голову холодной, а волосы — подальше от раны.»

Сама она как-то обмолвилась Орвину, что этой жизненной мудрости её научила бабка. А тот, в свою очередь, одним тихим вечером рассказал о ней сыну вождя. Тогда они обсуждали девушек, и Гелеон ненароком обмолвился, что ему нравится золотистая коса Айры.

Он вышел из шатра. Решил прогуляться, подумать и просто развеяться от всего, что происходило с тех пор, как они прибыли на форпост.

Солнце уже окрасилось алым, плавно опускаясь за зубцеватую линию частокола. Вечер неторопливо расползался по лагерю, на поляне пахло дымом, древесной стружкой и похлебкой. Женщины несли тяжёлые кастрюли в сторону полевой кухни; малышня, раздосадованная тем, что по словам взрослых «время для игр закончилось», мыла ноги в тазиках, рассевшись на лавках возле прядильни Марги; а за рядами палаток виднелись два флагштока, служившие ориентиром, чтобы каждый в племени мог найти склад луносвета в случае опасности.

Гелеон пошёл не туда. Он вдруг ощутил, что за последние несколько месяцев ему до тошноты надоел вид на бесконечные ряды палаток. И направился в сторону просвета в частоколе, видневшегося чуть поодаль.

Орвин ушёл сердитым.

Не накричал, не стал больше спорить или пытаться донести до сына вождя свои мысли. Просто бросил напоследок, что если тот больше не хочет искать решение, то он будет искать его сам. И исчез где-то среди палаток.

Гелеон тяжело вздохнул.

«А вдруг он всё-таки прав?» — подумалось ему.

Может быть, действительно стоило продолжить ломать голову над раструбом? Снова и снова. До тех пор, пока решение не найдётся.

Нет.

Сын вождя слишком хорошо помнил каждую трещину на предыдущих трёх раструбах, помнил лица Торена и Ворена, когда он раз за разом приносил им испорченную деталь, убеждая их, что её можно сделать крепче. Помнил рассчёты. И знал, что они верны.

Этот путь вёл в тупик.

Зато внезапно появился другой — аманка со странным именем. Что-то в ней никак не давало ему покоя. Не сама девушка, а то, каково её место во всей этой истории. Если бы она была обычной пленницей, аманцы давно бы смирились с потерей. Сбежала и сбежала. Всё равно без луносвета в диких землях долго не протянет.

Но они подняли на ноги весь форпост. Значит, для чего-то она им нужна. И не просто нужна, а жизненно необходима. Вероятно, в их задумке именно она — ключ.

Оставалось понять, от чего.

Гелеон сам не заметил, как дошёл до ворот частокола — если хлипкую калитку до пояса можно назвать воротами. За частоколом сразу начинались жилые улицы. Между невысокими домами, помимо немногочисленных местных, медленно прохаживались трое аманцев, выряженных в простую одежду, очевидно, чтобы слиться с толпой. Однако из-за их характерной выправки, смуглых лиц и глубокой черноты глаз, они сильно выделялись на фоне простых горожан. Со стороны казалось, будто эти трое просто коротают вечер: один остановился возле обувной лавки и лениво крутил в руках сапоги, смотревшиеся куда хуже тех, которые носил сам аманец; другой разговаривал с каким-то стариком; третий медленно брёл вдоль улицы, время от времени поглядывая по сторонам.

Гелеон задержался у прохода в частоколе, наблюдая за ними. Ни один не спешил. Делали вид, что не ищут. Но каждый с регулярной периодичностью будто бы случайно оказывался лицом к лагерю Диких. Недолго смотрел и отворачивался. Через какое-то время это повторялось.

«Караулят», — мысленно подтвердил очевидное сын вождя.

Ищут малейший намек на потерявшуюся пленницу. Ждут, что та совершит ошибку, подойдёт слишком близко, проявит свой эмирровый след или просто покажется кому-нибудь на глаза. Аманцы не наивны. За почти сутки они обшарили весь форпост и, либо беглянка и впрямь бросилась в дикие земли на смерть, либо она скрывается у единственных, кому её сокрытие на руку.

Гелеон машинально отвернулся, когда один из аманцев посмотрел прямо на него. Будто по одному лишь взгляду тот мог точно определить — Калиссиопея у них.

Сын вождя отбросил пугающую его мысль, на ходу тряхнув головой. И сразу налетел на человека, нёсшего перед собой огромную охапку сухого хвороста.

— Ай, да чтоб его богиня... — раздражённо буркнул мужчина, поспешно подхватывая выпавшие сучья.

Потом поднял голову и на секунду задержал взгляд, словно этой встрече был удивлён.

— Палёный?

Гелеон смутился. Встречи с ним он никогда не искал. Хотя скорее, всячески её избегал, хоть конкретно этот человек, пожалуй, имел меньше всех в племени поводов его недолюбливать. Ну, за исключением разве что Орвина и Нателии. Только эти трое не потеряли в пожаре никого из близких.

Этот мужчина — с аккуратно подстриженной бородой, длинными светлыми волосами, собранными в хвост, в белоснежной жилетке, надетой поверх не менее белоснежной рубахи, и начищенными до блеска сапогами — выглядел так, будто собирался не таскать дрова, а принимать благородных гостей. И в пожаре он потерял разве что свою мастерскую. Женщины его обходили стороной, вероятно потому, что на фоне остальных мужчин племени выглядел он для них слишком элегантно и ненадёжно. Скульптор с невыговариваемым именем. Настолько невыговариваемым, что даже сократить его до удобоваримого, разговорного вида было невозможно.

Гелеон коротко кивнул и вслух здороваться не стал.

А мужчина усмехнулся так, словно прекрасно понимал, почему.

— Мы готовим погребальный костёр для Крона, — сказал он.

Слова прозвучали спокойно, но Гелеон всё равно ощутил, как внутри от них что-то неприятно сжалось.

— Уже завтра...

— Да, — скульптор мотнул головой, чтобы откинуть упавший на плечо хвост за спину. — Быстро же время течёт.

Он внимательно посмотрел на сына вождя.

— Всё успел ему сказать?

Палёный отвёл взгляд.

— Я... да.

Солгал. А до этого забыл. Даже не подумал проститься с одним из тех немногих в племени, кто относился к нему с теплотой и уважением.

Скульптор кивнул.

— Ну и отлично, — а потом ушёл.

Гелеон же пообещал себе, что утром уж точно найдёт время, чтобы навестить старого друга. Прежде чем его тело предадут огню.

Он бросил мимолетный взгляд туда, где к завтрашнему дню должен был вырасти погребальный костёр. Недалеко от ивы, там, где сейчас располагалась полевая кухня и стояла деревянная статуя богини, работу над которой всего несколько дней назад завершил тот самый скульптор. В её тени Ведун успел провести лишь одну-единственную службу. И почему-то именно сейчас сыну вождя стало по-настоящему стыдно за то, что он не сходил на неё. Работал, проверял клятые полотна, думая, что Крон будет рядом всегда. Всегда поддержит, даст совет, объяснит в конце концов, какое место у проклятого богиней парня в Её замысле. А ещё он корил себя за то, что не пошёл тогда со стариком к огненному сполоху. Вернее пошёл, но слишком поздно.

Гелеону вспомнилось то рукопожатие. Крон держал его ладонь твёрдо, словно хотел высказать что-то, чего замутненный болью разум парня тогда не понял. Сейчас тот момент виделся ему молчаливым прощанием. Словно Ведун знал...

Нет. Крон на него рассчитывал. Как Нателия на Орвина. Как всё племя на слово вождя. А он, Палёный, прямо сейчас готов бросить то, во что все они верили, ради идеи, смысл которой сын вождя и сам ещё не понимал. Как глупо.

Гелеон развернулся и пошёл в сторону выхода с постоя, с одной лишь целью — уйти как можно дальше от шатра, Плавуна, Орвина, отца и сереброглазой аманки. Надеялся, что хоть тогда в голове наконец воцарится тишина.

Не воцарилась.

У выхода из лагеря, прислонившись к частоколу, скучали двое караульных. Один лениво строгал ножом тонкую веточку, другой сидел прямо на земле, привалившись спиной к брёвнам. Завидев сына вождя, оба молча проводили его взглядами. Останавливать не стали. Да и зачем? Мало ли чего ему нужно в форпосте.

Сразу за постоем начиналась главная улица.

Аманцы всё ещё были здесь.

Тот самый смуглый мужчина возле обувной лавки, так и не определившийся со своими предпочтениями в обуви до того, как эта самая лавка закрылась, теперь неторопливо шёл навстречу. Поравнявшись со странным парнем в грязных перчатках и сюртуке до колен, он едва заметно скользнул по нему взглядом. Всего на мгновение. Настолько короткое, что посторонний человек не обратил бы внимания. Но Гелеон уже понял: его запоминают. Как и всех, кто выходит из лагеря Диких.

Он прошёл мимо, будто вовсе не заметил чужого интереса — сейчас ему было не до них — и направился вглубь улицы, состоявшей не только из одноэтажных деревянных домов, но и десятка кирпичных, в два, а то в три этажа.

Впереди, посреди небольшой площади возвышался праздничный столб. Высокий, гладко ошкуренный, увитый десятками разноцветных лент, блестящих в последних лучах уходящего дня. Большинство уже выцвело на солнце, но некоторые ещё сохраняли яркие синие, красные и жёлтые краски.

Вокруг столба с визгом носилась детвора. Из ближайших домов ребятню то и дело окликивали взрослые, требуя немедленно идти домой. Дети отвечали: «Сейчас», а потом начинали смеяться ещё громче, хватались за свисающие ленточки и кружились вокруг столба, пытаясь догнать друг друга.

Гелеон невольно остановился. Перед глазами вдруг возник знакомый образ — почти такой же, как происходящее сейчас перед ним веселье.

Нет, там был не столб. Старый деревенский дуб. Такой широкий, что ствол не смогли бы обхватить даже трое могучих мужей.

Каждый праздник взрослые украшали его ветви длинными лентами, а после забывали их снимать. Они развевались высоко над землёй, и деревенские ребятишки вечно бегали под ними, подпрыгивали, стараясь дотянуться до них хоть кончиками пальцев.

Он тогда тоже бегал. Вместе со всеми. А ещё там была Айра. И всегда прыгала выше остальных. Не из-за роста — ростом она как раз не могла похвастаться — просто никогда не сдавалась.

Они смеялись. Вместе. Она ему улыбалась. Точно так же, как смеялись и улыбались сейчас перед ним дети, кружащиеся вокруг столба. Так же звонко и беззаботно.

Гелеон чуть улыбнулся, вспоминая те времена, но потом эта улыбка исчезла, когда мысли предательски напомнили, что было потом. Тот день, после которого смеяться ему больше не доводилось. Когда сгорел дом богини.

Не желая вновь проваливаться в эти воспоминания, сын вождя торопливо свернул в узкий переулок между двумя домами, словно надеялся, что сменив дорогу, сумеет убежать и от прошлого.

Деревянные стены домов почти смыкались над головой, оставляя между собой лишь узкую полоску темнеющего неба. Здесь пахло сыростью, грязью и печным дымом, просачивающимся сквозь трещины в каменных дымоходах.

Гелеон шёл, почти не различая дороги. Пару раз он наступил в лужи, потом споткнулся о какие-то деревяшки, но всё же сумел устоять на ногах.

И всё это время память не отпускала.

После пожара отец изменился. Нет, он не выгнал сына, ибо не был чудовищем. Кормил парня с ложки, когда обожжённые ладони пришлось неделями держать в бинтах, помогал одеваться и много чего ещё.

Но и отцом будто перестал быть.

Верин молчал. Каждый день. Каждый вечер. Словно любое сказанное слово могло напомнить ему о том, что он потерял, и тогда может случиться нечто, о чём вождь и сам будет потом жалеть.

Орвин в те дни тоже не знал, как себя вести. Не отворачивался, как остальные, но и не подходил. Просто повторял за взрослыми то, что видел вокруг. Люди перестали замечать сына вождя. И Орвин, сам того не желая, тоже стал проходить мимо.

Айра же исчезла вовсе.

Долгое время Гелеону казалось, что они не пересекаются, поскольку она занята улаживанием дел, взвалившихся на неё по его вине. Что это случайность. А потом понял — она избегает его намеренно.

И только Крон продолжал разговаривать с ним так, словно ничего не произошло. Спрашивал, как заживают руки, интересовался его чертежами, задумками, рассказывал старые истории о вдохновенных. И всё время повторял, что богиня редко открывает людям свой замысел сразу, и если уж Она вдохнула в человека дар, значит, в этом есть смысл.

Сын вождя долго пытался ему верить. А потом перестал ходить на проповеди. Не потому, что разуверился в словах Ведуна. Наоборот. Всем сердцем старался верить. Но Крон слишком явно пытался убедить остальных, что мальчишка не виноват. После каждой такой службы люди смотрели на парня ещё тяжелее. Будто само желание оправдать его становилось новым поводом ненавидеть.

И тогда у него впервые появилось грызущее, прибивающее к земле, обессиливающее ощущение, которое впредь никогда его не покидало.

Страх, что он больше не станет своим.

Потом ему случайно встретилась Айра.

Она не стала слушать. Не дала ему сказать, оправдаться или хотя бы извиниться. Сказала, что он «всё спалил». Пустила слезу. Взглянула на его перевязанные руки и назвала Палёным.

Это прозвище прижилось удивительно быстро. Ему не было даже понятно, откуда остальные о нём узнали. Сперва дети, потом — взрослые. А вскоре собственного имени он уже почти не слышал.

И вот однажды поймал себя на том, что, глядя в зеркало, больше не видит там Гелеона. Будто тот мальчишка исчез, и остался только Палёный.

Со временем изменилось и лицо в отражении. Вернее, не лицо — взгляд. Он стал каким-то пустым. Равнодушным. Словно человек по ту сторону зеркала давно перестал ждать от окружающих хоть чего-нибудь хорошего.

Гелеон вдруг остановился.

Он уже видел такие глаза. Не карие, с алым оттенком пламени, как свои. А серебристые.

Именно так на него смотрела Калиссиопея. Каждый раз, когда он пытался сделать её пребывание пусть в вынужденном, но плену, немного комфортнее. Она смотрела не со страхом, не с ненавистью, а с усталой убеждённостью человека, который однажды поверил людям... и больше никогда не собирался повторять эту ошибку.

Мысль эта оказалась неожиданной, и Гелеон отбросил её, посчитав глупой.

Он вышел из переулка.

Перед ним раскинулась широкая улица. Дневная суета уже почти стихла, лавочники закрывали ставни, редкие прохожие торопились домой, а в окнах один за другим зажигались тёплые жёлтые огоньки.

Лишь одна лавка ещё оставалась открытой.

Из распахнутой двери на пыльную улицу, обложенную потрескавшейся от времени брусчаткой, ложился прямоугольник света.

Сам не зная, почему, Гелеон направился именно туда. Переступил порог.

Внутри пахло тканью, деревом и старыми книгами. Пожилой торговец неторопливо складывал какие-то безделушки в какие-то шкатулки, шкатулки убирал в выдвижной ящик прилавка, прилавок прикрывал тканью, а следом прикрывал такой же тканью полки с безделушками. И всё время что-то недовольно бурчал под нос.

А потом, услышав, что в лавке есть кто-то ещё, поднял голову.

— Если покупать, то уже завтра. Я закрываюсь.

Гелеон хотел уйти. Нет так нет. Но напоследок он молча прошёлся взглядом по ещё не прикрытым тканью полкам.

На них лежали всяческие верёвки, пуговицы, катушки ниток, глиняные свистульки, какие-то старые свитки, стянутые чёрными лентами, и ещё более старые книжки с потрёпанными корешками. На одной из полок Гелеон заметил небольшой деревянный гребень. Совсем простой. С редкими зубцами и аккуратно выжженной на рукояти ласточкой.

Этот гребень напомнил ему о неразрешённой задаче. И о том, что если её не решить, то он так и останется обузой для племени навсегда.

Однако сын вождя не ожидал, что на этой прогулке ему понадобится что-то, кроме собственных мыслей, и потому с собой у него не было ни медяка, ни серебрянника. Гелеон, не раздумывая, снял сюртук и аккуратно положил его на прилавок.

— Хочу обмен.

Торговец посмотрел сперва на сюртук. Потом на парня. Хрипло усмехнулся:

— Хорошая вещь. Дорогого стоит. Но... Что бы ты там ни хотел — всё завтра.

— Мне всего лишь нужен гребень, — упрямо настаивал Гелеон. — Продай.

— Нет.

Ответ прозвучал настолько спокойно и уверенно, будто дальнейшие препирания бессмысленны. И всё же торговец пояснил:

— Мне твой сюртук без надобности. А лавку я уже закрыл.

Он протянул руку к стоявшей на высокой столешнице масляной лампе. Поднес её к лицу и дунул. В лавке сразу же стало темнее. Гореть осталась лишь свеча на стене у выхода.

— Всё. Света нет. Последняя лампа погасла, значит, торговля окончена. Приходи завтра и с деньгами.

Гелеон нахмурился. Он мог найти любой другой. Попросить у кого-нибудь или, на худой конец, выстрогать гребень самостоятельно. Но в тот момент в нём зародилось упрямое желание заполучить именно этот.

Сын вождя ещё раз посмотрел на интересующую его вещицу. Потом на погасшую лампу. Медленно поднял правую руку. Сложил средний и указательный пальцы вместе и поднёс их к фитилю.

Пахнуло озоном.

В лампе с лёгким треском вновь вспыхнул крошечный язычок пламени.

Старик невозмутимо хмыкнул.

— О-о... Вдохновенный, значит, — он усмехнулся, сложа руки на груди. — Бабка моя тоже так могла. Правда, только свечи и умела зажигать.

Торговец машинально накрыл лампу медной плошкой, появившейся откуда-то из-под прилавка. Подержал несколько секунд. Убрал.

Огонёк продолжал спокойно гореть.

Старик нахмурился и снова накрыл, на этот раз задержав плошку подольше. Снял.

Ничего не изменилось. Пламя даже не дрогнуло. Тогда торговец наклонился и шумно дунул, разбрызгивая по прилавку слюну.

Язычок огня остался таким же ровным. Будто бы не заметил ни пропитанного чесноком дыхания старика, ни его слюней.

Несколько мгновений торговец молча смотрел на лампу. Потом перевёл взгляд на вдохновенного паренька.

— И как долго она теперь будет гореть?

Гелеон пожал плечами.

— Пока я не передумаю.

— Что, и без масла продолжит?

— Да.

— А коли разгорится иль чего подожжёт? Мне пожаров тут не надо.

— Это уже будет не моё пламя. Потушишь. А огонёк этот никогда не станет больше.

В лавке повисла тишина. Торговец снова посмотрел на лампу, затем перевёл взгляд на гребень, снова на лампу. И тяжело вздохнул.

— Забирай.

Гелеон нахмурился — не понял, на каких именно условиях можно «забирать».

— Ласточка, — буркнул старик. — Хорошая птица. Домой всегда возвращается.

Он сам поднял гребень с полки и положил его на прилавок перед парнем.

— Считай... обменял на вечную лампу. И сюртук свой тоже забирай.

Гелеон несколько секунд молча смотрел на старика. Потом забрал и гребень, и сюртук. Торопливо, поскольку не хотел больше отнимать у хозяина лавки время.

Уже выходя за дверь, он остановился и бросил через плечо:

— Спасибо.

И ушёл, оставив после себя огонёк, который не потухнет даже тогда, когда Палёного не станет.

Глава 19

Утром он в первую очередь сходил за водой, наточил нож и стал бриться. Долго, тщательно, аккуратно, не вполне понимая, зачем вообще решил сделать это именно сегодня. Быть может, погода располагала ощутить всю свою свежесть каждым миллиметром юношеского подбородка, а возможно — только возможно — ему захотелось выглядеть, как Орвин, следивший за собой прилежно, дотошно, до нелепого обязательно. Сам Орвин говорил, что его Нателия заставляет. А Гелеон из его слов сделал вывод, что, видимо, людям это нравится — не то, что Орвина заставляют, а то, что он следит.

Потом сын вождя выбрал самую чистую рубашку из тех, что у него были — если выбором можно считать варианты из вчерашней и той, в которой он обычно работал. И хоть на рабочей рубашке местами виднелись потемневшие пятна от масла, выбрал он именно её. Потому что она не пахла потом. А третью сейчас носила аманка.

Одевшись, как подобает сыну вождя, а также воспользовавшись гребнем, Гелеон взял заплечную сумку, так и оставленную им вчера валяться на полу, выложил из неё всё ненужное — ковш, сырое полотенце, мочалку, мыло, — и покинул шатёр.

За гостьей племени — а про себя Гелеон называл Калиссиопею именно так — по распоряжению вождя следили трое. Каменщик и гончар — поскольку именно они заварили эту кашу, — а также тот, кто в эту кашу решил подкинуть масла. И сегодня нести дежурство у склада луносвета был черёд сына вождя. Остальные в племени о гостье не знали, за исключением Орвина и Нателии. Люди воспринимали ссылку Кирена, Бадэя и Пелёного в караул как наказание за что-то, о чём почему-то никто никому не рассказывал. Возможно, все понимали — в племени случилось нечто, о чём лучше не спрашивать до поры. И когда именно эта пора наступит, тоже никто не спрашивал. Да и думать обо всём этом времени не было — все готовились к Часу памяти.

Но мысли Гелеона вновь и вновь упрямо бередили два сияющих серебристых глаза. И он всё ещё не понимал, почему. Интуиция подсказывала ему, что искать решение с раструбом бессмысленно. А если решение вообще существовало, то теперь оно почему-то казалось связанным не с металлами и гайками, а с конкретным человеком. Размышляя об этом — вкрадчиво и мечтательно — сын вождя напрочь забыл о своём обещании навестить старого друга до того, как его тело предадут огню.

Он пошёл к Марге.

Вчерашняя прогулка натолкнула Гелеона на мысль — гениальную, как ему казалось — и прежде чем заступить в караул, он собирался свою задумку исполнить.

Благо, далеко идти не пришлось — швея уже занималась привычным делом в прядильной, располагавшейся совсем недалеко от шатра. Старуха удивлённо посмотрела на Палёного, поскольку просьба его была неожиданной и до нелепого странной, ведь обычно он просил новые канаты. Однако вопросов она задавать не стала, сказав лишь своё привычное: «Надо так надо». А две темноволосые девочки, дочки кузнеца Торена, бегавшие за швеёй хвостиком, задорно захихикали, когда сын вождя свою просьбу озвучил.

Гелеон не понял, отчего они смеются, смущённо потёр шею, оставил Марге сумку и поспешил уйти.

— Ну наконец-то, — недовольно пробурчал Кирен, когда сын вождя появился у склада. Каменщик сидел на табуретке, сонно вырезая ножом из дерева некую фигурку — птицу, судя по наличию клюва. Завидев сменщика, он с облегчением, но с явной усталостью в каждом движении, поднялся. — Они мне уже все уши прожужжали. Ни минуты покоя. Начинаю жалеть, что вообще задумал украсть эту девку.

— Они? — вскинул бровь Гелеон.

Из-за полога палатки тут же донеслось раздражённое шипение, а следом — возмущённое бурчание знакомого голоса.

— Ага. Аманка и девица твоего дружка. Час уже воюют, не меньше. Я сперва подумал, что режут друг друга. Заглянул к ним... А это из-за волос, представляешь? — Кирен сладко потянулся, так, что хрустнули плечи и добавил:

— Всё, я спать. Бадэй сменит тебя вечером. А до тех пор...

— Знаю-знаю. От палатки ни на шаг.

— Вот именно. Бывай, Палёный.

Каменщик протянул парню дежурный клинок, и тот взялся за рукоять. Кирену было всё равно, он сразу убрал руку с ножен, от чего те скользнули вдоль лезвия и свалились наземь.

Гелеон проводил его взглядом, держа в руке обнажённый меч, пользоваться которым в бою сыну вождя ещё не доводилось, не хотелось, да и, к его собственному стыду, не умелось. Он зачехлил меч и облокотил его о дежурную табуретку, когда изнутри склада вновь раздался вскрик.

— Ай! Да подожди!

— Не крутись! Так только хуже будет!

Сын вождя поспешно откинул полог.

Перед ним открылась неожиданная картина.

Калиссиопея сидела на табурете, вцепившись кулаками в его края так, что побелели костяшки пальцев. Лицом она была похожа на оскалившегося волчонка и рычала не менее похоже. За её спиной стояла Нателия с деревянным гребнем в руках. Рыжая знахарка с сердитым видом пыталась продраться сквозь спутанные волосы аманки, а каждый рывок сопровождался треском, будто она чесала не человеческие волосы, а свалявшуюся после недельного похода конскую гриву.

Гостья болезненно морщилась, жмурилась и, вероятно, изо всех сил боролась с желанием вскочить, а следом треснуть знахарку чем-нибудь тяжёлым.

— Ты мне сейчас все волосы выдерешь! Их ещё раз вымыть надо!

— Чище уже не получится! — огрызнулась Нателия, снова безуспешно потянув гребень вниз. Тот застрял намертво. — Они в один комок свалялись. Я не всесильна! Не дёргайся, а то и правда что-нибудь выдеру.

Калиссиопея скосила на неё серебристые глаза и прошипела:

— С собственными волосами у тебя, вижу, так и получилось?

Нателия застыла. Казалось, сейчас заносчивая аманка останется без глаз. Но знахарка лишь резко развернулась к сыну вождя, вцепившись не менее мятным, чем её аромат, взглядом в его тощую, коренастую физиономию.

— Палёный, — произнесла она с таким ледяным спокойствием, какое бывает у людей, готовых вот-вот взорваться. Не менее холодно возмутилась:

— Это невозможно! Я не обязана такое терпеть!

Он перевёл взгляд на спутанные комки волос, которые, если когда-то и были длинной девичьей косой, то теперь лишь отдалённо её напоминали. Между отдельными прядями всё ещё виднелись плотные, свалявшиеся узлы.

Гелеон поморщился. Теперь он видел — одним гребнем здесь явно не обойтись. И учитывая то, что Нателия принесла свой, его подарок теперь не будет таким уж неожиданным. А Гелеону было нужно, чтобы аманка начала хоть чуточку ему доверять, и потому он аккуратно её поддержал, сказав:

— Мне кажется, тут действительно ничего не получится, Нателия.

От этих слов знахарка возмутилась ещё сильнее. А Калиссиопея, делая вид, что вовсе их не слушает, от его слов поёжилась.

— Вот как значит, Палёный? В таком случае, о моей помощи больше не просите. Ни ты, ни вождь. Она нахалка, каких ещё поискать надо!

Знахарка принялась быстро складывать вещи обратно в пахнущий мятой рюкзак. Баночки застучали одна о другую, бинты полетели внутрь нелепым комком, а пузырёк с настойкой едва не выпал из рук. Обычно Нателия обращалась со своими лекарствами так бережно, словно каждое из них было её любимым ребёнком. Сейчас же было видно — она злится.

— Руки у неё уже в порядке. Я обновила перевязки. Дальше сами заживут. С остальными... делами она и без меня справится, не маленькая уже. На этом моя работа окончена. — Нателия кивнула в сторону столика, заставленного грязной посудой, оставшейся после завтрака гостьи. — Это сам заберёшь.

Последним она подняла с пола деревянный гребень — тот самый, которого, по словам Орвина, у неё никогда не было — и уже собралась покинуть склад, когда сын вождя окликнул её по имени.

— Ну чего ещё?

— Ты случайно не знаешь, где Орвин? Он с утра не явился в шатёр.

— Знаю, а как же. И думать не хочу, что там у вас вчера случилось, но он снова был злой, как... Всю ночь ворочался, спать не давал. А с утра на форпост пошёл. Вроде говорил, будто что-то там собрался искать. Мне казалось, уж ты-то должен бы знать, что именно.

Гелеон хмыкнул и ничего не ответил. Он не знал.

— И если у тебя ко мне больше нет дел, — продолжила возмущённая знахарка, — то я отправлюсь туда, где моей помощи будут рады... Или хотя бы благодарны.

С этими словами она бросила на аманку последний недовольный взгляд. Та ответила тем же. Встретив наглые серебристые глаза, Нателия резко и широко откинула полог палатки, выскочила наружу и не менее резко его закрыла. А Гелеон подумал о том, как же хорошо, что у них в племени не пользуются обычными дверьми.

— Наглая знахарка, — услышал он за спиной.

Калиссиопея стояла посреди склада, раздражённо подтягивая сползающие с тонких бёдер штаны, смотревшиеся на ней нелепо. Казалось, они вот-вот свалятся, оставив девушку в ещё более неприглядном виде. А когда она убедилась, что штаны точно не свалятся — хотя бы ближайшие пару минут — то бросила такой взгляд на входной полог, словно это он был виноват во всех её бедах.

— Она хотела помочь, — спокойно сказал Гелеон.

— В гробу я видала такую помощь! За то, что раны перевязала я ей, конечно, благодарна. Но... — Она вдруг осеклась. Опустила взгляд. — Я больше никому не позволю таскать меня за волосы. Пусть даже Хелгран скажет, что на этот раз забьёт насмерть. Опять... Надоело!

Гелеон помолчал. Ждал, что она ещё что-то скажет, но она тоже молчала. И это молчание стало давить на него странным чувством. Не неловкостью и не сочувствием, хотя сочувствие там тоже было. А ещё странная, незнакомая ему злоба, появившаяся вместе с осознанием того, что в аманском плену с этой девушкой, вероятно, делали нечто похуже, чем выдирание волос гребнем. Но она почему-то запомнила именно это. Запомнила, вспомнила и теперь невыносимо тяжело молчала.

Повисшую паузу нужно было нарушить хотя бы потому, что Калиссиопея выглядела не менее ему невыносимо — вся сжалась, будто ей вдруг стало холодно, и непроизвольно обняла себя. Гелеон уже не в первый раз заметил её реакцию при упоминании Хелграна.

— Здесь ты в безопасности. Если боишься того, что...

— Меня не пугало то, что он со мной делал, — перебила она, глядя в пустоту перед собой. И будто бы непроизвольно, хотя вполне возможно, что всё же специально, странно дёрнула уголком губ. Гримаса получилась печальная. Она продолжила:

— Потом всё равно лечили сполохом. Но хотя бы не делали вид, что добра желают... — и отвернулась, шагнув в дальнюю часть склада, словно хотела уйти от парня подальше. «Подальше» было углом палатки, за краешком стеллажа, который, даже при очень сильном желании, не мог скрыть её тощую фигуру.

От нескольких резких и нарочито широких шагов штаны на ягодицах девушки съехали ниже, чем позволяли рамки приличия, однако её честь спасла несоразмерно большая рубаха, своим подолом скрывшая внезапно показавшийся срам. Быстро подтянув штаны, она обернулась к парню — тот выглядел сочувствующе. Потом покосилась на широкие рукава рубашки, словно сама одежда раздражала её не меньше спутанных волос. И почесала затылок.

Гелеон хотел помочь. Дать исхудавшей девице другую одежду, накормить и отпустить. Над первым он уже работал, второе заставить её сделать не мог — судя по недоеденному гуляшу в тарелке, голодной она не была — а третье казалось сейчас неразумным. Гелеон не знал, с чего начать, и его рука неосознанно полезла в карман сюртука. А когда из него показались гребень и маленькое зеркальце, отступать было уже поздно.

— Послушай, если тебе не нравится, как это делает Нателия — сделай сама. — Он протянул ей гребень. Не зеркало.

— Думаешь, я не пыталась? Весь вечер вчера их отмывала. Потом Нателия помогала. Какие-то травы в воду бросала, маслами поливала. А потом я полночи распутывала их. Всё равно здесь нечем больше заняться. Ну и... В общем, вот, — она завела руку за ухо, вытянув оттуда небольшую прядь светлых волос. Редкую, сухую и, казалось, безжизненную. Не в пример её глазам в тот момент. — Это всё, что мне удалось...

— Ладно, — Гелеон тяжело вздохнул. Подозревал, что так будет. И всё же до последнего надеялся, что нет. Достал из кармана ножницы. — В таком случае, расскажи мне одну вещь.

Девушка непроизвольно ощетинилась. Её взгляд переменился, стал злым. И где-то за этой злобой Гелеон отчётливо увидел испуг, хоть она и пыталась этот испуг всеми силами скрыть. Или побороть. Последнего он пока что понять не мог, но выглядела Калиссиопея так, словно сейчас её заточитель скажет слова, после которых ей придётся выбирать между достоинством и болью.

Гелеон сделал шаг вперёд.

Калиссиопея тут же сделала шаг назад, уперевшись в угол, и сжала дрожащие кулаки.

— Я не палач, — тихо напомнил он. — Можешь пообещать мне, что не будешь делать глупостей? Если оставлю тебе ножницы.

— Нет.

— Брось, ты и сама знаешь, что иначе уже не выйдет. Я знаю, это неприятно...

— Сперва эта нелепая одежда, а теперь ты остричь меня решил?! — голос юной девицы дрогнул. Но не от страха, скорее, от переполнявшего её возмущения, смешанного с реальностью, в которой она осознавала, что парень прав. И потому только прошипела себе под нос:

— Как унизительно...

Он промолчал. Понимал. И просто положил ножницы на стол, на всякий случай ещё раз уточнив, хоть знал, что скорее всего она не ответит:

— Если оставлю тебе их... ты не попытаешься сбежать?

Она долго смотрела то на ножницы, то на него. Потом выдохнула:

— Всё равно мне не уйти.

Тогда Гелеон положил на стол гребень.

— И это теперь твоё, — а зеркальце пока оставил при себе.

Аманка покосилась на него и едва заметно усмехнулась.

— Подарками меня решил задобрить?

Её слова неприятно кольнули сына вождя. Всё же не просто так Нателия вылетела отсюда, словно в ответ на предложение помощи ей плюнули в лицо.

— Слушай, я пытаюсь сделать так, чтобы тебе здесь было комфортно. Ты во всём ищешь подвох, и мне понятно, почему. Но его здесь нет.

Она хмурилась, недоверчиво смотрела на своего заточителя. Потом глубоко вздохнула и медленно, словно каждый шаг отзывался протестом внутри неё, подошла к столику, протянув руку к гребню. Задумчиво прошептала:

— Его здесь нет...

И осторожно взялась за рукоятку двумя пальцами, словно боялась, что в этой безделушке окажется скрыта какая-нибудь уловка. Медленно провела большим пальцем по выжженной на рукояти ласточке.

— Почему именно она?

— Не знаю, — пожал плечами Гелеон. — А это важно?

— Нет... Просто... Мне всегда казалось, что ласточки самые свободные птицы. Мечутся по небу так, будто их вообще ничто не держит на земле.

Девушка провела гребнем по волосам, и зубцы почти сразу упёрлись в спутанный комок. Она нахмурилась, стиснула рукоять сильнее, попробовала снова.

Без толку.

Послышался скрип зубов, а в глазах Калиссиопеи появилась решимость, с которой отбрасывают все страхи перед тем, как сделать нечто, чего до ужаса боялись сделать.

Она схватила ножницы и крепко зажмурилась, отведя голову в сторону, словно ей было невыносимо на это смотреть. Ладони её дрожали так сильно, что первое движение ножниц прошло мимо. Лишь со второй попытки лезвия сомкнулись на том, что когда-то давно было длинной девичьей косой.

Плотно переплетённые волосы поддавались медленно, с хрустом.

Калиссиопея тяжело дышала, жмурясь сильнее каждый раз, когда сжимала ножницы. Ещё. И ещё. Пока они наконец не сомкнулись, издав характерный металлический скрежет.

Тяжёлая коса упала на пол, а остатки светлых, почти серебристых волос рассыпались по плечам девушки, по её лицу, а одна прядь прилипла к щеке.

Несколько долгих секунд она просто смотрела на свои руки, будто не понимала, что ими сейчас сделала. А потом её дрожащие пальцы разжались, выронив ножницы.

Она вдруг обхватила себя за плечи. Так крепко, словно пыталась удержать внутри что-то, что вот-вот окончательно развалится. Отвернулась. И только тогда заплакала. Тихо, почти беззвучно. Изо всех сил стараясь, чтобы не было слышно всхлипов.

Гелеон слышал. И видел.

Он искренне думал, что помогает. Что поступает правильно. Но теперь почему-то казалось, будто именно он заставил её сделать то, о чём она так сильно сожалеет. Тихо и почти беззвучно.

В груди парня впервые возникло странное, тяжёлое чувство, не похожее ни на вину, ни на страх. Оно медленно грызло его изнутри, заставляя отчаянно хотеть сделать хоть что-нибудь, лишь бы это прекратилось.

Он осторожно подошёл ближе. Хотел просто положить ладонь ей на плечо, утешить.

— Не трогай меня! — воскликнула она хрипло, с надрывом. И снова обняла себя за плечи. — Не прикасайся...

Гелеон не прикоснулся. Встал столбом, ощущая собственное бессилие.

А потом Калиссиопея медленно, будто теряет последние остатки сил, опустилась на пол. Прислонилась спиной к стеллажу, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Голову спрятала так низко, словно боялась, что Гелеон увидит слёзы раньше, чем она успеет их стереть. Мягкое сияние луносвета, сложенного в ящиках на полках, делало её волосы почти серебряными. Казалось, они сами едва заметно светятся.

Некоторое время в складе стояла тишина. Калиссиопея очень сильно старалась её не нарушить. Только где-то снаружи негромко переговаривались люди, проходившие мимо, да слышался отдалённый стук кузнечного молота.

Потом в этой тишине послышался дрожащий девичий голос:

— Почему ты ещё здесь? Стоишь, смотришь... Зачем?

Гелеон перемялся с ноги на ногу и растерянно спросил:

— Мне... уйти?

Ответа не последовало.

Он ещё немного постоял, не понимая, чего она от него хочет. Потом молча отошёл к противоположной стороне палатки, сел прямо на пол и тоже прислонился спиной к стеллажу.

Сейчас их разделяли лишь ножницы и отрезанная коса.

Они долго молчали. Гелеон не торопил. Ждал. Хотя на деле, просто не знал, что ему делать в сложившейся ситуации. Однако оставлять её в таком состоянии одну ему казалось неправильным. Да и не хотелось.

Когда Калиссиопея наконец подняла голову, глаза её были красными. Она поспешно стёрла остатки слёз рукавом рубахи, а затем раздражённо закатала его повыше и только после этого заговорила:

— Я думала... хуже уже не будет. Когда ты заставил меня мыться и принёс эту нелепую одежду. Мне тогда казалось, что ты просто издеваешься. Указываешь мне на моё место...

— Я же извинился. Другой одежды у меня не было, а просить кого-то из женщин...

— Знаю, — тихо перебила она, уже без привычной колкости в голосе. Потом всё же опустила коленки к полу, подогнув ноги под себя, словно больше не пыталась закрыться. — Ты уже говорил. Не думай, что я не благодарна.

И замолчала. Выглядело это так, будто девушка решает, стоит ли продолжать. Потом всё же сказала:

— Когда этот ваш Кирен вчера выводил меня... наружу... мне встретились ваши дети. Я была в капюшоне. Как ты просил, чтобы не выделяться. — Её лицо посетила странная улыбка. И в этой улыбке не было ни радости, ни веселья. — Они посмотрели на меня... и один из них сказал: «Какой странный мальчик». Мальчик, понимаешь!?

Он понимал. Понимал и молчал.

А ещё, когда она вскинула руки, сокрушаясь, что якобы похожа на мальчика, у её рубахи самовольно расстегнулась пуговица. И хотя остальные пуговицы её примеру не последовали, Гелеон совершенно отчётливо заметил — только заметил, не больше — что сереброглазая девица, если и похожа на мальчика, то точно не там, где эта пуговица расстегнулась.

Калиссиопея не заметила его мимолётного взгляда. Зато заметила, как лёгкий и постоянно посещающий палатку сквозняк пробрался туда, где прямо сейчас её кожу покрыли мурашки. Запахнулась. Застегнулась. Проверила, что он не смотрит.

Не смотрел.

А она поняла, что смотрел. Но доказать этого не могла. Даже себе самой. И сделала вид, будто ничего не было.

Затем медленно подняла руку, осторожно коснувшись неровно обрезанных волос. Аккуратно, со страхом ощутить что-то, что в её мыслях доказало бы правоту тех невоспитанных детей. Пальцы вновь задрожали, когда серебристые локоны закончились не там, где должны, и не ощутилась привычная тяжесть косы.

— Ну вот... теперь... — её голос тоже дрожал. Губы дрожали. Плечи же её сперва напряглись, словно она пыталась сдержаться, но потом задрожали и они.

А Гелеон снова всё понял. И снова промолчал.

Они ещё долго сидели. Она дрожала, жмурилась, поджимала губы. Он поглядывал иногда, но встречаться взглядами не хотел. Стеснялся. Молчал. И в повисшей тишине каждый думал о своём. Внезапно сыну вождя стало не интересно, чем Калиссиопея так важна аманцам, и как она связана с островом. Эти вопросы ушли на второй план, уступив место другим — более приземлённым и, как ему показалось, неуместно глупым. И всё же он сказал, осторожно кивнув на её волосы:

— Это... Это не страшно.

— Да неужели?

— Ты просто поторопилась.

С этими словами Гелеон встал и поднял с пола ножницы. Медленно, чтобы ненароком не напугать девушку, почему-то до сих пор считавшую его палачом.

Несколько долгих мгновений они молча смотрели друг на друга. Он — сверху, она — снизу.

— Калиссиопея... Можно я попробую?

— А ты вообще умеешь?

Он ответил не сразу. Задумался, стоит ли объяснять то, что объяснять ему не хотелось. В конце концов решил не говорить всей правды. Но и врать не стал:

— Наш цирюльник уже давно меня не стрижёт.

— Почему?

— Это долгая история. — Гелеон пожал плечами. — Пришлось научиться самому. От меня, конечно, шарахаются люди, но думаю, это не оттого, что на затылке всё не так, как на макушке.

Он усмехнулся, а она склонила голову чуть набок, взглядом оценивая цирюльнические таланты парня.

— Так, что?.. Калиссиопея, ты позволишь?

Девушка ещё какое-то время смотрела на него и на его волосы. Потом медленно поднялась, попутно поправляя спадающие штаны, и присела на табурет. Сделала она это не потому что вдруг окончательно доверилась странному парню, который по одной лишь богине ведомой причине до сих пор не ушёл. Нет. Просто решила, что хуже уже не будет. Рискнула.

В этот раз она позволила Гелеону приблизиться.

От неё пахло мылом, шалфеем и чем-то, с помощью чего Нателия отмывала девушке волосы. Он вдохнул. Просунул пальцы в металлические кольца, но сразу же понял, что так ничего хорошего не выйдет.

И сделал то, чего делать ему совсем не хотелось — снял перчатки.

В этот момент Калиссиопея обернулась. Осмотрела его обезображенные ладони и не поморщилась, как морщилась прежде.

Гелеон этот взгляд заметил, а когда она вновь отвернулась, то машинально потянулся обратно к перчаткам. Его остановили её тихие, наполненные грустью слова:

— Я знаю, каково это.

Он замер. Калиссиопея продолжила:

— Когда кожа начинает гореть. Помню так, будто это было вчера, — она улыбнулась. Совершенно безрадостно. — Хотя на самом деле прошло уже четыре дня.

— Подожди... но...

— Да. Ожогов нет. Атронис из славного рода Сингх вылечил меня через пару часов, — последние её слова просочились ядом, будто само имя было ругательством.

Гелеон ощутил, как по его спине пробежали мурашки. Перед глазами вспыхнуло свежее воспоминание. Тот самый аманец, который помог загасить сполох. И обожжённая до мяса рука, исцелившаяся прямо на глазах.

Он постарался унять дрожь, когда взялся за первую прядь. Глубоко вдохнул запах мыла, смешанного с ароматом шалфея. Ножницы тихо щёлкнули, а серебристые волосы мягко опустились на пол.

Некоторое время оба молчали. Слышался лишь размеренный металлический шелест и ничего больше, словно весь мир за пределами палатки застыл.

Потом Калиссиопея вдруг тихо произнесла:

— Гелеон.

— Что?

— Я не хочу здесь быть.

Он продолжал осторожно подравнивать волосы и тоже здесь быть не хотел. Но и уходить не собирался. Во всяком случае, пока правая сторона волос аманки была длиннее левой.

— Думаешь, мне самому нравится тебя тут удерживать?

— Тогда отпусти меня, — она позволила себе надежду в голосе.

Ножницы снова тихо щелкнули. Гелеон промолчал.

— Вы подвергаете всё свое племя опасности, пока я здесь.

— Послушай, Калиссиопея. Если бы всё было так просто...

— Нет. Это ты послушай, — она сидела неподвижно, однако глазами искала взгляд Гелеона, крутившегося вокруг неё. — Хелгран найдёт меня. Всегда находит. И если они узнают, что вы меня прятали...

— Что тогда? Нападут на нас?

— Ты не понимаешь.

— Так объясни. Расскажи, что задумали аманцы. Может быть, мы найдём какой-то выход.

Она долго молчала. Настолько долго, что парень уже не надеялся получить ответ.

Но потом всё-таки заговорила:

— Хелгран... не один из них.

Гелеон остановил ножницы.

— Что это значит?

— Я — его задание, его цель. Это вопрос чести рода. Его рода.

— Как у вас все любят напоминать о своих семьях...

— В Аш-Аман-Васе нет ничего важнее семьи, — она почему-то закрыла глаза, когда говорила это. — Её достоинства, чистоты. Если перед короной провинился один — опозорился весь род. Семья делает тебе честь... и одновременно становится твоей ответственностью. Поэтому Хелгран не может провалиться. Он идеальный исполнитель. Палач. Убийца вдохновенных.

Гелеон ещё немного укоротил волосы возле шеи — чтобы было ровнее.

— Говоришь так, будто остальные ваши не опасны.

— Они — преступники. Все до единого. Ты ещё не понял? Это не экспедиция. Это ссылка. У них есть лишь один способ вернуть своим семьям честь.

— Захватить остров... — догадался сын вождя.

— И провозгласить эти земли собственностью Аш-Аман-Васа. Их предводитель — человек очень знатного рода. Король обещал ему остров, если всё получится. А чтобы ничего не сорвалось — отправил с ними Хелграна и Атрониса.

Когда она договорила, Гелеон осторожно коснулся её лба, чтобы убрать прядь волос за ухо. Захотел проверить, как будет смотреться. Смотрелось, на его взгляд, очень... нежно.

Он спросил:

— А при чём здесь ты?

Девушка закусила губу и молчала, несмотря на то, что острые ножницы сейчас остригали локоны прямо у её горла. Страшнее было рассказать.

— Калиссиопея...

— Гелеон... Я... не должна говорить.

— Почему?

Она открыла глаза и впервые взглянула на него без привычной настороженности. Словно извинялась.

— Просто не могу, пойми. Ты ведь тоже не рассказываешь мне про этот ваш Плавун. И у тебя на то есть свои причины.

Отец однажды сказал ему, что доверие — вещь обоюдная. И сейчас он просил её поделиться, вероятно, самым сокровенным. Тем, чем делиться дозволено богиней лишь добровольно. Гелеону вдруг вспомнились слова Орвина. И наконец стало понятно, о чём говорил друг.

Он отложил ножницы на стол. И настаивать не стал. Про Плавун тоже не стал рассказывать.

— Хорошо. Я закончил.

Она провела пальцами по серебристым прядям, свисающим теперь до середины шеи. Ещё короче, чем было. И ей вдруг показалось, что стало... легче.

— Я... — она смущённо склонила голову и убрала пряди за ухо. Потом взглянула Гелеону в глаза — проникновенно, с благодарностью. Тихо сказала:

— Спасибо. И... можешь звать меня Калисса.

Глава 20

— И ты говоришь об этом только сейчас?

— А какие ко мне вопросы, вождь? — отвечал ему кузнец. — Твой сын настоял, стало быть, у него есть решение. Моё дело — ковка, а не рассчёты. Но и без них я понимаю, что будет ровно то же самое, если Пал... — он осёкся под хмурым взглядом Верина, — если Гелеон не придумает, как сделать его пламя холоднее.

В палатке вождя стоял приглушённый свет от пары масляных ламп, висевших на деревянных опорах. Центр главной комнаты, служившей и прихожей, и спальней, и залом для приёма гостей, занимал овальный дубовый стол. Во всяком случае, овальным он был только тогда, когда Верину нужен был именно стол. Сейчас же одна половина этой складной конструкции стояла вертикально, и использовал её глава племени в качестве импровизированной доски, к которой ножами пригвоздил некие чертежи.

Гелеон узнал их с самого порога и сразу же догадался, зачем отец его вызвал, приказав Бадэю заступить в караул у склада на час раньше положенного. Тот, конечно, был недоволен, но слову вождя перечить не посмел. Гелеон пообещал гончару сменить его позже, поскольку не хотел долго задерживаться там, где на закате будет происходить буйство печали и радости.

Он обратил внимание на одежды присутствующих. Верин был одет в неизменный жилет, заштопанный после удара сполохом и, очевидно, тщательно выстиранный до белоснежного вида — так умела только Марга. От этого вида Гелеону подумалось, что они с отцом слишком часто обращаются за помощью к швее, и что она отчего-то всегда выполняет их просьбы без вопросов, раздражённых охов и без очереди. Задумываться об этом он не стал, лишь порадовался тому, что жилет отца всё ещё ему служит. Не только парадной одеждой.

Из-под манжеты идеально выглаженной рубахи у Верина выглядывал голубой платок, повязанный вокруг кисти. Такой же точно платок был и у Торена, только белого цвета — богиня наказала оставлять свою память об ушедших в том, что они смогут забрать с собой в Её лоно. Ткань подходила лучше всего.

Сам же Гелеон ещё намеревался зайти в шатёр и найти что-нибудь до того, как начнётся Час памяти. Хотя бы это он не забудет сделать для старого друга...

— Так что скажешь, парень? — голос кузнеца вырвал сына вождя из раздумий. — Сумеешь сделать пламя холоднее?

— Холоднее? — Гелеон прошёл в центр комнаты, к импровизированной доске. — Это огонь, Торен. Он не может быть холодным.

— Ты знаешь, о чём я. Давай без твоих этих премудростей. Я выполнял твои заказы, не задавая лишних вопросов, но это уже переходит все границы. На кой мы с Вореном делаем новый раструб, если это ничего не изменит? Он лопнет, как и остальные. Ты знаешь.

— И судя по твоим чертежам, — добавил Верин, — усилить его, не увеличив вес кратно, не получится.

— Да.

— Тогда почему ты молчал, сын? Я не лезу в твою работу, потому что доверяю тебе. И тут выясняется, что вы с Орвином застряли в тупике.

— Это... не совсем так, отец.

— А по всем признакам так оно и есть, — встрял Торен, за что словил хмурый взгляд сына вождя.

— Торен, спасибо, что рассказал, — Верин положил ладонь кузнецу на плечо. — Встретимся у кострища. Тебе ещё дочурок у Марги забирать. Ступай.

Торен уже собирался уходить, на ходу вздохнул расстроенно и как-то нетерпеливо, но остановился возле Гелеона и спросил:

— Так что, нам доделывать раструб или как? Есть у тебя план?

— У нас есть Орвин.

— А что он? — вскинул бровь кузнец.

— Сын, — одёрнул парня Верин.

Гелеон осёкся.

Торен пришурился. Взглянул сперва на вождя, потом на его сына и прищурился сильнее.

— Так, — осторожно начал он, — что не так с ушастым пацаном?

— Всё потом, Торен, — махнул Верин рукой. — С раструбом пока повремените. Я дам знать завтра.

— Отец, но...

— Никаких «но», Гелеон. Тебе явно нужна помощь. Моя помощь. Мы вместе будем решать эту проблему, а до тех пор... — он взглянул на Торена.

— Понял, вождь. Повременим. Хотя, мы уже почти закончили. Трубы готовы, узловые со старого раструба умудрились извлечь, они как новые. Осталось только всё собрать.

— Хорошо. Ждите моей команды.

Торен кивнул, откинул полог палатки и ушёл, оставив Гелеона наедине с его отцом.

Они стали молчать. Сперва смотрели друг на друга с минуту, будто вели некий немой диалог, а потом Верин обернулся к чертежам. Не стал корить сына за то, что тот не обратился за помощью сам. Не стал отчитывать, чтобы случайно не сделать то, о чём потом будет жалеть. Гелеон встал рядом с отцом и начал водить по чертежам пальцем, молчаливо указывая на проблемные места, а также многочисленные цифры, понять которые в племени могли немногие. Лишь те, кто обладал должными инженерными знаниями, подчёрпнутыми из мудрости Древних. И Верин понимал всё без слов, ведь сам передал сыну эти знания.

— Выходит, проблема в металле, Гелеон.

— Нет, Торен прав. Проблема во мне, — ответил тот, задумчиво потирая подбородок. — Но я начал учить Орвина, однако это оказалось... В общем, он пока не понял, как я призываю пламя. И учитель из меня, видимо, так себе. Вот если бы был какой-нибудь учебник или... — он замолк на полуслове, сжав кулаки.

— Что?

— Иногда мне кажется, всё было напрасно.

Повисла тишина.

Верин медленно и тяжело выдохнул. Провёл ладонью по золотистой вышивке на воротнике жилета и прикрыл веки, словно вспомнил что-то, чего вспоминать ему совсем не хотелось.

— Это всегда непросто, — с этими словами он приложил кончики пальцев обеих рук друг к другу, а в воздухе запахло озоном.

Внезапно между ними появился мягкий, рассеянный свет. Он не слепил глаза и не дрожал, как пламя, а светил ровно, словно сияние луносвета. Только, в отличие от голубоватых кристаллов, это свечение было другим. Тёплым.

Верин медленно развёл руки в стороны. Свет потянулся следом за пальцами, истончился, а затем превратился в пять золотистых нитей. Они растянулись между ладонями, плавно покачиваясь в воздухе, словно их тревожил несуществующий или одной эмиррой ощутимый ветер.

Гелеон невольно шагнул ближе.

— Это же... — он осёкся, будто боялся говорить дальше. И всё же продолжил. — Это же мамин сполох.

Он не видел его много лет. Почти забыл. Но в памяти сразу же предательски всплыли воспоминания, которые Гелеон предпочитал не вспоминать. Именно эти золотистые нити струились меж пальцев матери, пока она вечерами украшала одежду, сидя рядом с Маргой. Тогда ему казалось, что она просто шьёт, как и её подруга. Теперь он впервые понял, что игла была ей нужна лишь затем, чтобы направлять нити туда, где им надлежало лечь, оставляя память о ней каждому, кому повезло носить одежды, украшенные женой вождя. Он осознал это, потому что его сюртук тоже был обшит этими нитями. Но не матерью. Маргой. Мать не дожила до того момента, когда Гелеон стал мужчиной. А старая Марга, создавая одежду для сына вождя, почтила таким образом погибшую подругу.

Верин едва заметно встряхнул левой рукой, и нити оторвались от пальцев, словно он перерезал их невидимыми ножницами. Медленно опустившись, они легли ему на ладонь. Свет между пальцами правой руки погас, и золотистые волокна перестали удлиняться, повиснув лёгким, едва весомым мотком, вокруг которого рука вождя непроизвольно сомкнулась в кулак.

Он глубоко вздохнул и тихо сказал:

— Я обещал себе никогда им не пользоваться.

— Я... не знал, что ты тоже умеешь, — только и выдохнул Гелеон, не понимая, почему отец решил показать ему это именно сейчас.

— У нас с Дэвой было достаточно времени, чтобы научиться понимать друг друга, как никто другой, — Верин аккуратно свернул нитки в моток и оставил его на разложенной части стола. — Она овладела моим сполохом, а потом... А потом настояла, чтобы я овладел и её, хотя я долго её убеждал, что более бесполезного сполоха Азара вряд ли уже сможет придумать. Дэва столько их наделала... — он замолчал. Посмотрел на моток и едва заметно улыбнулся. — Всё боялась, что однажды понадобится больше, чем она может создать, а в итоге...

— ...они не закончились до сих пор, — Гелеон провёл ладонью по мотку и нахмурился от нахлынувших чувств. В первую очередь — сожаления. И тем не менее он сказал:

— Она была бы рада.

— Знаю. Не поэтому показал тебе. А чтобы ты знал, что всё возможно. Смотри, — Верин схватил моток обеими руками и резко дёрнул в разные стороны.

Казалось, не было даже намёка на какое-либо сопротивление. Нити просто лопнули в ту же секунду, а потом плавно опустились на пол, ведь Верин их больше не держал. И всё время смотрел сыну в глаза.

— Я не понимаю, — нахмурился тот.

— Её нити нельзя так просто разорвать. Даже самые острые ножницы приходилось точить почти каждый день. А эти... — он обвёл ладонью остатки нитей на полу. — Я не умею делать их такими же крепкими. И никогда не научусь. Это её дар, не мой.

— Выходит, ты не просто так предложил тот план. Ты знал, что так и будет. Что пламя других будет... Но... Зачем тогда сказал Торену повременить с раструбом?

— Потому что хочу убедиться, что ты всё так же решителен, как и раньше.

— Я и так делаю всё возможное...

— Ты делаешь слишком много. Остановись, сын. Остановись и подумай. Решение всегда где-то рядом. Это, — он указал на чертежи, — твоё изобретение. И заставить его летать сможешь только ты. Но ты торопишься, думая, что уже нашёл правильный путь. Подумай.

Гелеон отвёл взгляд. Но не в расстройстве и не от того, что отец сказал ровно то, о чём Гелеон и сам давно думал. Последние три дня. Он стал размышлять, задумчиво натирая подбородок пальцами и вышагивая из стороны в сторону. Как и всегда, когда его мысли пытались отыскать смысл там, где он должен был быть, но почему-то не находился.

Верин смотрел на него и впервые за долгие годы едва заметно улыбнулся при виде сына. Он всё понял. Однако Гелеон этого не заметил.

— Пап, — начал он, периодически запинаясь, — кажется, есть другое решение... Не связанное с Плавуном. Или связанное... Не знаю.

— Это решение, — Верин сделал акцент на последнем слове, — оно как-то связано с той аманкой?

— Возможно. Пока не знаю. Но, может, знает она? Возможно, именно этого знания нам и не хватало. Возможно, это и есть ключ.

— Или ты просто хочешь, чтобы это оказалось правдой.

— Думаешь? А мне так не кажется.

— Ты говоришь не как инженер. Тычешь пальцем в небо, — сказал Верин. Голос его стал строгим. — Она заставила тебя усомниться в нашем деле? Или просто отвлекает от него?

— Дело не в этом. Мне кажется, мы что-то упускаем. Нечто, не связанное с Плавуном или раструбом. Аманцы ведь тоже на остров собрались...

— Думаешь, эта девчонка чем-то поможет нам?

— Пока не знаю. Но, кажется, как будто бы да. Отец, послушай. Они не просто так держали её в плену. Она скрывает, почему, но... Кажется, она начинает мне доверять. Нужно время.

— Его-то как раз у нас не так много, — Верин покачал головой, уперев руки в бока.

Гелеон остановился.

— В каком смысле?

— Люди начинают задавать вопросы. Многие видели, как незнакомая девица прогуливается по лагерю. Понимаю, почему. Но боюсь, скрывать её долго от наших не получится, — он тяжело вздохнул, добавив, — и от аманцев тоже.

— Почему? — удивился Гелеон.

— Они не перестают искать, не сдаются. И... Их лидер просит аудиенции со мной. Не знаю, зачем, но отказывать нельзя. Если я проведу её где-то за пределами лагеря, они всё поймут. А если пущу их сюда...

— Они её учуют.

И только лишь прозвучали последние слова, как в палатку, словно направленный сюда самой богиней, ворвался Орвин.

Волосы его были растрёпаны, а рубашку пропитал пот. Парень тяжело дышал — вероятно, бежал сюда со всех ног.

— Кажется, я нашел!.. — он осёкся, едва завидев Гелеона.

Тот реакцию друга не понял, но спрашивать о её причинах не стал. Повисшую паузу нарушил вождь:

— В чём дело, Орвин?

Парень еще секунду смотрел другу в глаза. Потом перевёл взгляд на Верина и твёрдо заявил:

— Кажется, я нашел решение с раструбом. Могу войти?

— Уже вошёл, так что валяй. Рассказывай.

— Я лучше покажу, идёмте. — Не дожидаясь реакции присутствующих, парень устремился в раскрытый проход к мастерской вождя.

Те переглянулись, но говорить ничего не стали и проследовали за ним.

Орвин находу достал из кармана жилетки некий полупрозрачный кругляш и бросил его на наковальню.

— Это же...

— Да, Гел. Одна из лизн, которые мы нашли в руинах Древних.

Верин тоже узнал эту вещь. Он помнил, как сын притащил три таких из диких земель, будучи ещё подростком. А потом сидел в своей комнате три дня, по одному за каждую, за то, что покинул деревню без разрешения. Орвину же от его отца достались розги. Больше, чем по одной за каждую линзу. И всё же та вылазка свою пользу племени сослужила. Кузнецы сделали из железяк, принесённых парнями, немало полезного инструмента, который изнашивался куда дольше, чем весь остальной, а из лизн соорудили два фонаря, что не требуют огня. Одну из этих линз Орвин оставил себе для, как он тогда выразился, экспериментов.

И вот сейчас она лежала перед ними на наковальне, а сильно подросший с тех пор Орвин что-то нервно искал в многочисленных сундуках, коими мастерская вождя была уставлена буквально на каждом шагу.

— Нашёл, — тихо сказал парень и вернулся к наковальне. — Смотрите.

Он с размаху ударил по линзе увесистым молотком. Потом ещё раз. И сделал ещё десяток ударов.

— Вот, — Орвин голыми руками подхватил стекло, которое даже не треснуло, и сунул его вождю.

Тот аккуратно коснулся линзы. Повертел перед глазами.

— Она крепкая, — заключил он. — И что?

— А ещё?

Верин нахмурился. Сжал линзу в ладони и прикрыл глаза.

— Она... холодная.

— Верно. Когда мы бежали из деревни, я вытащил её... Прямо из огня. Твоего огня, Гел. Она не поплавилась и даже не нагрелась.

Гелеон нахмурился.

— Ты серьёзно возвращался за какой-то стекляшкой в пожар?

— Это сейчас важно? Ты ещё не понял сути?

Гелеон понял. И этой догадке был почему-то не рад.

— А я вот в толк не возьму, к чему ты ведёшь, Орвин, — пробормотал Верин, задумчиво всматриваясь в стекло.

— Материалы, из которых Древние строили свои города, крепче всего, что мы можем найти или создать. А нам нужен металл, который будет устойчивее к пламени, чем любой другой, так? Для раструба. Я со вчерашнего вечера рыскал по форпосту, слушал, спрашивал и, наконец, нашёл то, что может помочь. Трактирщик рассказал мне о руинах Древних, неподалёку от форпоста. Чуть больше дня пути. Уверен, там мы сумеем найти что-то, что станет решением.

— Ты слишком оптимистичен, Орв. С чего ты взял, что мы что-то найдём?

— А лучше сидеть, сложа руки? Ты сам говорил, что мы в тупике. Так вот — это может стать нашим решением. Чем мы рискуем, Гел?

— Временем, — спокойно ответил за него Верин. — Самым ценным, что у нас есть.

Орвин хотел было возразить, но осёкся.

— И людьми, — продолжил вождь. — Руины Древних не просто так стоят пустыми. Кто-нибудь из местных там бывал?

— Да. И не только местные. Экспедиции уже много лет как растащили всё, что там было ценного. Но ведь они искали именно ценное, а нам нужно нечто другое.

— Хм, — нахмурился Верин. Потом развернулся и пошёл обратно в палатку. Остановился у стола, вторая половина которого сейчас служила доской для чертежей.

Парни молча проследовали за ним.

Верин продолжил:

— Значит, ты предлагаешь отправить людей через дикие земли туда, где всё уже давно обчистили.

Орвин опустил взгляд.

— Я сам пойду.

Вождь помолчал. Потом перевёл хмурый взгляд на сына. Спросил:

— А ты что скажешь?

Гелеон долго смотрел на линзу в руках отца.

— Не знаю.

— Гел...

— Нет, Орв. Ты прав. Это может сработать. Но может и не сработать. Мы уже цепляемся за любую надежду.

— Потому что другого нам не осталось.

— Думаю, есть ещё решение.

Повисла тишина. Верин внимательно посмотрел на сына, понимая, что тот думает вовсе не о раструбе. Орвин тоже это понял. Услышал.

Гелеон же поднял голову, встретив два хмурых взгляда, молчаливо осуждающих его мысли.

— Мне кажется... мы слишком упёрлись в Плавун, — попытался объяснить он.

— Это же твоё изобретение, — поднял бровь Верин.

— Да. Но если аманцы готовы убивать и умирать ради одной-единственной девушки... значит, она знает что-то такое, чего не знаем мы.

— Сын, ты витаешь в облаках, думая, что найдёшь решение в аманке.

— Её зовут Калиссиопея.

В этот момент Орвин шумно выдохнул, явно раздражённый тем, что имя гостьи начинает звучать в устах друга всё чаще.

Верин же смотрел на сына несколько мгновений, показавшихся тому бесконечно долгими. Потом едва заметно усмехнулся.

— Вот оно значит как, — и подошёл к чертежам, сложив руки на груди.

Долго на них смотрел. Хмурился, думал, тёр подбородок, потом снова хмурится. И неожиданно произнёс:

— Значит, отправитесь оба.

— Но отец... Я должен следить за аманкой. Твой же приказ.

— Она отправится с вами.

— Что? — одновременно воскликнули оба парня.

Вождь развернулся к ним лицом.

— Аманцы хотят аудиенции? Они её получат. Прямо здесь, — он хлопнул ладонью по разложенной части стола. — А вы, тем временем, найдёте решение нашей проблемы. Я считаю, Орвин прав, и нужно попытаться отыскать материал, способный выдержать пламя Гелеона. Но если вдруг не выйдет... Тогда, — он обратил взгляд на сына, — у тебя появится возможность проверить свои догадки с... Калиссиопеей, так? Её не должно быть в лагере, когда они придут. Аманцы будут искать её след. А когда не найдут, то, возможно, перестанут рыскать перед лагерем.

Наступило молчание. Никто не спорил. План был логичным, разумным, а главное — единственно верным.

Гелеон потёр переносицу и решительно заявил:

— Кирен и Бадэй. Они уже знают о Калиссиопее, и им можно доверить охрану в походе. Нужны две верховые лошади и небольшая повозка. Не грузовая. Обычная. Чтобы не выделяться, когда будем покидать форпост. Если выехать затемно, никто не обратит внимания.

Он замолчал, но взгляд его продолжал блуждать по чертежам. Мысли уже ушли далеко вперед — к дороге, к руинам, к аманке, которую предстояло провести через половину форпоста так, чтобы никто не заметил.

В какой-то момент снаружи начало доноситься низкое, монотонное пение множества голосов. Сперва только женских, но почти сразу к ним присоединились и мужские, словно кто-то просто должен был начать.

— Не торопись. Детали продумаете утром, — спокойно сказал Верин, вслушиваясь в песнопения. — План есть. Этого пока достаточно.

Он провёл пальцами по запястью, где из-под манжеты рубашки выглядывал кончик голубой ткани, подвязанной на руке. Орвин молча сунул руку в карман жилетки, достал аккуратно сложенный зеленый платок и тоже обмотал его вокруг правой.

Только теперь Гелеон вспомнил.

И невольно опустил взгляд на собственное запястье. Пустое.

Наступал Час памяти.

И за платком идти было уже поздно.

Глава 21

Темнота наступила быстро. Быстрее, чем все успели закончить свои дела, но тем не менее, даже самые важные дела каждый в племени отложил на завтра.

Поляну у ивы пришлось расширить.

Когда Крон проводил здесь свою единственную проповедь, места хватило на всех, кто тогда явился. Теперь же к ней присоединили соседнюю, где между бельевыми верёвками обычно стирали одежду. Деревянные столы убрали к самому краю, между ними расставили длинные лавки, а в центре возвели высокое кострище.

По требованию градоначальника всю траву выкорчевали вместе с корнями, а землю тщательно притоптали, чтобы ни одна искра не добралась до сухой поросли. В форпосте слишком хорошо знали цену случайному пожару. Впрочем, в племени Диких знали её ещё лучше. И потому сделали даже больше, чем того потребовал местный закон, отодвинув жилые палатки подальше.

Старая ива по-прежнему стояла в стороне, раскинув широкие ветви над дальней частью поляны. Именно под ней Крон провёл свою последнюю проповедь. И именно здесь многие соплеменники в последний раз слышали голос Ведуна.

Час памяти не был ни скорбным, ни радостным.

Это был час благодарности и доброй памяти.

Поверья Диких гласили, что богиня не нуждается в человеческих слезах. Что она отправляет души в этот мир не для того, чтобы они возвращались в Её лоно мокрыми и солёными. Эту шутку знал каждый, кто хоть раз посещал проповеди Крона. После неё люди обычно тихонько смеялись, но, несмотря на это, воспринимали эти слова серьезно. Поэтому человека, покинувшего мир живых, вспоминали лишь с теплотой, с улыбками и, по придуманной самим Ведуном традиции, со смехом. Крон вообще редко цитировал заветы дословно. В большинстве случаев он находил в них новые смыслы и доносил эти смыслы так, что после всегда становилось легче. Всем и каждому в племени.

И потому на поляне сейчас собрались все, кроме десятка мужчин, стоявших в дозоре.

Тело Крона покоилось в центре поляны, на сложенных пирамидой поленьях, укрытое простой светлой тканью. Руки его лежали на груди, словно он терпеливо ждал, когда собравшиеся наконец перестанут переговариваться и позволят ему начать службу. Лицо Ведуна оставили открытым. Казалось, старик просто задремал после долгого пути и вот-вот разомкнёт глаза. Потом повернёт голову и, как ни в чем не бывало, начнёт читать проповедь.

Люди окружили кострище широким кольцом. Кто-то тихо перешёптывался, иногда кто-то негромко кашлял, и этот кашель казался оглушительным в царившей над поляной тишине. На запястье у каждого был повязан платок или простой лоскуток ткани, а у кого-то на руках блестели цветастые ленты. Последние принесли дети.

Ропот окончательно стих, когда в кольце началось движение.

Первой вперёд всех вышла овдовевшая Валка со спящим грудничком на руках. Она не стала менять наряд по случаю, ведь Крону нравилось именно это платье. То, которое она носила ежедневно. Только сейчас оно выглядело куда свежее и чище обычного. А ещё пахло мятой.

Позади Валки тенью держались Айра и Нателия — на всякий случай. Айра вообще много времени проводила с недавно родившей женой Ведуна. Наблюдала, слушала, училась. Готовилась тоже стать матерью. Нателия же в последние дни вообще не отходила от Валки. Видимо, знахарская чуйка подсказывала ей, что за женщиной следует присматривать в такое нелёгкое для неё время.

Девушки шли медленно, осторожно, вторя каждому шагу вдовы Ведуна.

Айра будто светилась. Подол её голубого платья мягко стелился по земле, а руки были сложены на округлом животе. Она мягко его поглаживала, словно этим нежным жестом разговаривала с ребёнком. Успокаивала. Её светлая коса была по-праздничному скручена в кольца на макушке, а поверх неё красовался венок из вереска. Засохшего.

Нателия же, не имея такой роскошной косы, заплела пару тоненьких рыжих косичек у висков, а остальные пряди аккуратно уложила колокольчиком. На макушке знахарки тоже красовался венок. Тоже из засохших веточек вереска. И эти яркие акценты сильно выделялись на фоне её скромного тёмно-зелёного платья с юбкой до колена и выбивающейся из-под него светлой рубахи.

Остальные тоже были одеты по-праздничному или хотя бы привели одежду в надлежащий случаю вид.

Валка остановилась у самого кострища и стала рассказывать о том, как с самого их венчания Крон говорил, что у них будет много детей. Потом, когда спустя пару лет богиня так и не одарила их, то стал говорить, что, по-видимому, время ещё не пришло. И не приходило оно целых двадцать пять лет. А когда пришло, Крон целый месяц ворчал на Азару, что в его возрасте уже пора воспитывать внуков, а не собственных детей.

В тот момент Валка взглянула на спящего сына, улыбнувшись широко и печально. Однако за этой печалью скрывалось нечто тёплое, нежное. То, что помогает продолжать любить человека даже когда его уже не стало — память о прожитых вместе годах. И из этой памяти Валка поведала присутствующим о том, как Крон подскакивал среди ночи каждый раз, когда Драггор начинал кряхтеть и ворочаться. И каждый раз бился мизинцем о бочку с вином. А ещё рассказала, что именно эту бочку сегодня откроют первой.

По толпе прокатилась волна смешков, кто-то даже выкрикнул пару добрых слов о вине Ведуна. В ответ ему послышался другой голос, который совершенно точно знал, что бывает после этого вина наутро. А потом все снова засмеялись.

Она не завязывала платок на запястье — его сжимал в крошечной ручке Драггор. Белоснежная ткань мягко скользнула из пальцев малыша, Валка наклонилась над телом мужа и положила платок ему на грудь. Нежно поцеловала в лоб и тихо что-то шепнула. Должно быть, слова прощания, или пожелание легко найти путь в лоно богини, или же просто слова любви. А возможно, всё это она сумела уместить два коротких слова, сорвавшихся с её губ.

Потом Валка уступила место остальным.

Нателия рассказала о том, как они с семьёй бежали из дома — далёкого острова на востоке, где земля буквально умирала. И назвала то место пустошью. Вскоре, у вполне уже взрослой, но ещё не готовой к самостоятельной жизни девицы осталась только бабушка. А когда не стало и её, появился Крон. Сказал одичавшей рыжей девчонке, что не кусается, если она его не укусит, осмелившись протянуть к ней руку. Нателия ему не поверила и всё же Ведуна укусила. Но в ответ он только прижал плачущую девочку к себе и аккуратно гладил её по голове столько времени, сколько ей понадобилось, чтобы ему поверить. А потом привёл в племя.

По толпе прокатился смех, когда Нателия буквально показала на себе, как кусала тогда Крона. И договаривала уже сжав зубы на своём предплечье. И так же зубами она карикатурно, напоказ развязала узел, удерживавший оранжевый платок на её запястье. Вложила его Крону в ладонь. Сжала дрожащие губы и, печально улыбнувшись, пустила слезу.

А вместе с ней улыбнулись и все остальные.

Потом говорил вождь. Следом — другие.

Час памяти длился долго. После каждой истории кто-нибудь подходил к костру, снимал с запястья платок и оставлял его Крону. Постепенно белая ткань, покрывающая тело, почти исчезла под десятками голубых, зелёных, белых, красных и жёлтых лоскутов. Они ложились друг на друга, укрывая старого Ведуна пёстрым покрывалом из чужой памяти.

И только когда луна уже взошла, а присутствующие стали переминаться с ноги на ногу, устав стоять на месте, возле кострища остался только один человек, который ещё ничего не сказал.

Палёный вошёл в кольцо из собравшихся соплеменников.

Люди расступились, ибо традиции чтили. В особенности те, что придумал покойный Ведун.

Парень сжимал кулаки, сутулился, словно ему было стыдно приближаться к старому другу. И у него не было на запястье ни платка, ни ленты, ни даже лоскута ткани. Сын вождя специально закатал рукава сюртука, чтобы все это видели.

Он подошёл к кострищу вплотную, провожаемый десятками настороженных взглядов, а потом... снял покрытые сажей перчатки. Кто-то в толпе отвернулся при виде обезображенных ладоней парня, но ему было всё равно. Он обратился к старому другу — громко, чтобы все его услышали:

— Ты всегда говорил: богиня знает, что делает. Что нужно доверять Её знакам, — с этими словами он оставил перчатки у сложенных на груди ладоней Крона. И долго не убирал с них руку, словно мысленно говорил больше, чем вслух. Отмолчавшись, сын вождя добавил:

— Когда увидишь Её — покажи ей, как правильно подавать знаки. Нам не понятно.

Казалось, обезображенная ладонь с трудом смогла оторваться от перчаток.

А затем Гелеон молча отошёл от кострища и занял своё место позади остальных. Перед ним расступились.

Вождь смотрел сыну вслед пару мгновений, а затем сделал шаг внутрь круга, держа в руке зажжённый факел. Валка тоже сделала шаг. Она долго смотрела на пёстрое покрывало, под которым почти полностью исчезло тело её мужа, а Верин терпеливо ждал. Потом вдова Ведуна протянула к нему руку, коснулась ладонью древка и, наконец, взглянула на огонь. Вождь отпустил факел, когда убедился, что женщина крепко его держит.

Валка медленно подошла к кострищу, держа левой рукой тихо спящего Драггора.

Ни молитв, ни напутственных слов не прозвучало, ведь всё самое важное сегодня уже было сказано.

Факел опустился в хворост.

Огонь занялся сразу. Лениво пополз по тонким веткам, потом ухватился за сухие поленья, а спустя несколько ударов сердца вырвался вверх яркими языками пламени, жадно поглощая разноцветные платки, лоскутки, ленты и одни старые, покрытые сажей перчатки.

Над поляной стояла тишина.

Люди молча смотрели, как пламя поднимается всё выше, словно и впрямь уносит к богине слова, пожелания и истории, которые люди доверили ткани и которые, как все убеждённо верили, останутся с Кроном в лоне Азары навечно.

***

Так продолжалось недолго.

Из темноты показались несколько мужчин, кативших тяжёлые дубовые бочки. Следом появились женщины с кружками и кувшинами. Кто-то первым наполнил их вином, передал соседу, тот — следующему, и уже через несколько минут в руках каждого взрослого была почти доверху наполненная кружка.

Толпа постепенно распалась на небольшие компании. Кто-то сразу поднял первый тост за Крона, кто-то продолжил вспоминать истории, которые не успел рассказать у кострища, детвора осмелела и принялась бегать между лавками.

А потом кто-то ударил в барабан.

За первым ударом последовал второй, третий. Им ответил звон бубенцов.

Несколько девушек затянули старую песню, которую в племени исполняли лишь в Час памяти, и вскоре десятки голосов подхватили знакомый мотив. Медленно, будто не решаясь нарушить спокойную атмосферу, люди начали выходить к костру. Один за другим.

И вскоре огонь окружило всё племя.

Кострище вздымало языки пламени к небу, и перед этим пламенем мелькали тёмные силуэты людей, кружащихся под наполняющий поляну звон бубенцов и ритмичный, торопливый бой барабанов. Где-то в стороне, под окрашенной золотистым отсветом огня кроной ивы, расплескивая лёгкий, и казалось, почти невесомый подол голубого платьица, волчком вертелась дочка мясника. Девица заливисто смеялась, улыбаясь паре мальчишек постарше, никак не решавшихся подступиться к ней ближе. А неподалеку стоял её пятнадцатилетний брат и следил, чтобы сестрицу никто не увлёк.

Старая Марга подпрыгивала в такт пению, держа за руки молчаливого Ворена, который, судя по всему, уже сожалел, что решил разбить тоску, пригласив швею потанцевать. Неуклюжий кузнец, несмотря на возраст партнерши, за ней не поспевал, постоянно терял ритм. Марга иронично и по-доброму улыбалась его неловким потугам, а ещё постоянно пыталась мужчину разговорить. Но получилось у неё это или нет никто, кроме них двоих так и не узнал, ведь все были слишком заняты разрозненной и в то же время объединяющей племя круговертью танца.

Скульптор с невыговариваемым именем хлопал в ладоши, охотно подпевая и иногда подпивая, однако как бы усердно мужчина не изображал готовность ворваться в пляску, врываться в неё он не торопился. Предпочитал смотреть со стороны, неуклюже топать ногами в такт барабанам и продолжал хлопать в ладоши.

Кузнец Торен танцевал, сгорбившись почти пополам, словно в момент постарел на пару десятков лет. Но то лишь ради того, чтобы держать за крохотные ручки своих дочерей, кружащихся вместе с ним вокруг огня и задорно смеющихся каждому его нелепому шагу. Торен тоже улыбался и смеялся им в ответ, однако в глазах кузнеца можно было уловить гнетущую его тоску. Девочки не помнили, поскольку не были тогда и семи пядей во лбу, а он никогда не забывал женщину, подарившую ему две маленькие звёздочки, и не сумевшую принести в мир третью.

Гелеон сидел на границе света кострища, медленно попивая вино, и впитывал лицом жар, доходивший даже сюда. И жар этот периодически сменялся лёгкими, прохладными дуновениями, доносившимся от кружащихся в беззаботном танце соплеменников. Иногда воздух наполнялся ароматами трав, смешанными с разной степени крепости настойками и душистыми маслами.

Он едва заметно улыбнулся, когда почуял сильный аромат мяты — то перед костром проскочили Орвин с его невестой. Парень обнимал любимую за талию, а она держалась за его локти снизу, будто собиралась парня оттолкнуть. Но не отталкивала, а крепко вцепилась в его руки, глядя ему в глаза с беззаботным, даже детским задором и в то же время бесконечной преданностью. Так, будто за пределами этого танца, этой поляны и круга света, отбрасываемого ритуальным кострищем, нет больше ничего. Есть только они и неумолимая пляска под акомпонемент разрозненных голосов соплеменников и бой барабанов.

Ещё оборот. Нателия выпустила одну руку Орвина и шагнула в сторону, как будто пыталась от него убежать, но тот не позволил ей отдалиться, мягко притянув любимую назад. А та, словно только этого и ждала, порхнула к нему почти вплотную. Орвин уверенно положил ладони на её талию, Нателия подпрыгнула, и в следующее мгновение уже возвышалась над своим мужчиной, изящно подогнув одну ножку, а из-под тёмно-зелёной юбки на секунду показалась белоснежная коленка и даже часть бедра. Это продлилось всего несколько секунд, но Гелеон успел увидеть, как в свете огня Нателия прикрыла веки, раскинув руки в стороны, словно свободная птица, и беззаботно улыбалась, с таким умиротворением, какого сын вождя прежде не видел. А когда знахарка вернулась на землю, то не менее беззаботно продолжила кружиться, крепко вцепившись в руки любимого и больше их не отпускала.

Гелеону показалось, будто этим вечером в Нателии что-то изменилось. Её щёки покрывал румянец, а веснушек, казалось, стало ещё больше, чем прежде. Наверное, так и выглядит тот, кто хоть чуточку счастлив и знает своё место в жизни.

Или он просто не умеет веселиться.

Сын вождя принял второй вариант, как единственно верную и вполне объяснимую логикой правду.

«А у Калиссы веснушек нет», — внезапно подумалось ему.

Он неосознанно обернулся. Туда, где в темноте виднелся отсвет одинокого факела у входа в склад луносвета. Отсюда из-за сияния кострища его было еле заметно, так же, как едва заметно, торопливо — чтобы никто не заметил — опрокидывал флягу Бадэй, тот склад стороживший.

Гелеон решил, что довольно насмотрелся на то, как все веселятся и пляшут. Отчего-то ему захотелось осушить свою кружку до дна.

Что он и сделал.

Затем оставил её на лавке и незаметно для всех покинул поляну.

— Бадэй.

— А, Палёный.

— Ты что же, пьёшь в карауле? — сын вождя взглянул на флягу в руке гончара, постаравшись сделать серьёзный вид, что из-за игравшего в голове парня вина получилось сделать не очень убедительно.

Бадэй оптил ещё. А пока пил, вызывающе смотрел Палёному в глаза. Ответил:

— Нет.

Гелеон усмехнулся, безразлично пожав плечами.

— Я пришёл тебя сменить. Как и обещал.

— Уверен, пацан? Ты, я гляжу, тоже того... К вину приложился.

— Нет. Иди к остальным, потанцуй с женой. Всё как договаривались, на пару часов.

Бадэя дважды просить не пришлось. Гончар встал с табуретки, сладко потянулся, подтянул штаны и прищурился, глядя Гелеону в глаза. Затем хитро усмехнулся, протянув парню флягу:

— Для храбрости.

Тот не возражал, хоть и не понял, для чего ему эта храбрость нужна. Отпил.

Как только стих неровный топот тяжёлых сапог Бадэя, из палатки послышался хорошо знакомый Гелеону голос, от которого у сына вождя внутри потеплело. Он списал это на очередной глоток того, что совершенно точно было не вином. Чем-то покрепче.

— Гелеон?

Он не ответил.

— Я знаю, что ты здесь.

Молчание. Потом вдруг стало темнее.

— Зачем ты погасил факел? Напугать меня хочешь? Так тут луносвета полная палатка. Забыл?

Снова тишина.

А за ней — шуршание полога. И силуэт парня — один из немногих, которые её не пугали.

— Что происходит, Гелеон?

— Раз не спишь, возьми одеяло, — спокойно ответил тот, — и иди за мной.

Калиссиопея прищурилась.

— Ты пьяный?

Он пожал плечами, мельком взглянув на её серебристые в свете кристаллов пряди, заправленные за ухо только с одной стороны. Ответил:

— Возможно, позже буду. Так ты идёшь?

Сперва она не поверила своим ушам. Смотрела с недоверием. Но когда Гелеон во второй раз пожал плечами и молча покинул палатку, то схватила одеяло в охапку и быстро приблизилась к выходу. Но выходить не стала, поймав себя на мысли, что снова позволила себе надежду. Нахмурилась.

Он раскрыл полог перед ней сам, жестом приглашая её наружу.

Калиссиопея мотнула головой и решилась переступить порог.

Над ней раскинулось ясное ночное небо, усыпанное мириадами звезд и подсвеченное почти полной луной. Где-то в стороне горел большой костёр, били барабаны, шумел и кричал народ, но здесь, у склада луносвета, всё это ощущалось чем-то далёким, что не касается ни её, ни его. Они не могли этого знать, но оба ощутили это.

— Что там за балаган?

— Гхм... Долго объяснять.

— Зачем ты меня вывел?

— Не знаю.

— И... куда поведёшь?

В ответ Гелеон сперва присел на примятую возле склада траву, а затем и вовсе упал на спину, закинув руки за голову.

— Ты сейчас серьезно? — вскинула бровь Калисса, однако уголки её губ всё же поползли вверх. Слегка, едва заметно, будто она пыталась это скрыть.

— А что? — отвечал ей Гелеон. — Факел я загасил, издалека никто тебя не увидит. Луносвет всё ещё рядом и его много, да и на таком расстоянии вряд ли с фортоста можно распознать твой эмирровый след. Тем более, что вон там, — он махнул головой туда, где вовсю веселилось всё племя, — собралось столько вдохновенных, что сама богиня не разбёрет кто из них кто.

Гелеон перевёл взгляд с неба на Калиссу. Веки его были чуть прикрыты, вероятно, от выпитого вина. Тем не менее, смотрел он трезво и расслабленно. Потом, не отрывая взгляд, нашарил под собой сухую тростинку и принялся неторопливо её жевать.

Так и не дождавшись реакции растерянной девушки, он вернулся к созерцанию неба, которое сейчас почему-то его не пугало. Звёзды больше не казались ему крохотными угольками, готовыми в любую секунду спалить всё вокруг.

Гелеон улыбнулся — широко и довольно, потому что услышал, как Калиссиопея стелит одеяло чуть поодаль от него.

Какое-то время он не интересовался, но потом всё же обернулся к ней.

Штаны и рубаха смотрелись нелепо, её волосы казались серебристыми, но он прекрасно знал, что они просто светлые и это иллюзия, создаваемая то голубоватым сиянием луносвета, а теперь — луной и звёздами. Глаза же загадочной аманки, как всегда, казалось, светились изнутри.

Калисса сидела, поджав под себя ноги и запрокинув голову к небу. Впервые с тех пор, как появилась в лагере, она не выглядела человеком, готовым сорваться с места и убежать при малейшем шорохе.

— И всё же, — тихо сказала она, вслушиваясь в то нарастающий, то стихающий бой барабанов, — что вы там празднуете?

— Смерть, — ответил Гелеон так, будто это было само собой разумеющимся и логичным ответом.

— В смысле, похороны?

— Мы людей не хороним. Пускаем их души по ветру туда, где заканчиваются пути смертных и начинается лоно богини.

— Не мудрено, что вы зовётесь Дикими, — она чуть улыбнулась собственным словам.

— Да, что-то в этом есть, — неожиданно легко согласился Гелеон. — Крон был... нашим духовным лидером. В каком-то смысле. У вас есть такие?

— Да. Мы зовём их Вестниками. Те, кто избран быть голосом богини в нашем мире.

— Хм, — он чуть усмехнулся. — Выходит, в этом наши народы не такие уж и разные. Хотя ваша тяга везде упоминать своё родовое имя мне кажется каким-то помешательством.

— А у вас родовых имён разве нет?

— Есть конечно. Но они, скорее, служат, чтобы помнить кто, кому и кем приходится, а не судить о человеке по его происхождению.

— Стало быть, вы судите каждого отдельного человека только по его делам?

Гелеон промолчал.

А Калиссиопея из этого молчания поняла гораздо больше, чем ей хотелось, и осторожно поинтересовалась:

— За что судят тебя?

Возможно, это вино давало о себе знать или непонятная настойка Бадэя, а может, Гелеон просто ощутил то, чего давно уже не ощущал. С тех самых пор, как беззаботно бегал с Айрой под сенью деревенского дуба.

Он расслабился, а вопрос аманки как будто бы даже его не задел. Не сжались кулаки, не скрипнули зубы. Гелеон хотел, но всё же не ответил. Резко встал.

А Калиссиопее показалось, что она спросила то, о чём спрашивать не стоило.

Издалека доносилось многоголосое пение, кто-то громко смеялся, барабаны ускоряли ритм, стихали, а затем снова начинали шуметь.

Гелеон смотрел туда и думал о том, что в мире стало на одного человека, способного его понять меньше. Затем он заговорил, поднимая с табурета флягу:

— Слушай... Я ведь тебя сюда вытащил.

Калисса вопросительно и, как для себя отметил Гелеон, весьма изящно, вскинула бровь.

— Сидеть на голой земле, оказывается, холодно, — добавил он. — А от этого табурета у меня уже... В общем, больно он жёсткий.

— И?

— Подвинешься?

Калисса несколько секунд смотрела на него так, словно пыталась понять, не скрывается ли за этой просьбой какой-нибудь подвох. Потом молча взялась за край одеяла и оттянула его в сторону, освобождая место рядом с собой.

Гелеон присел не вплотную, оставив между ними расстояние примерно в локоть. Но даже этого расстояния хватало, чтобы ощущать ароматы мыла и шалфея, исходившие от девушки.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— Не привыкай. И вообще, от тебя вином несет.

В ответ он протянул ей флягу.

Калиссиопея недолго подумала. Затем флягу приняла и смело к ней приложилась, даже не поморщившись от странного то ли фруктового, то ли картофельного вкуса настойки гончара. А когда закончила, то вздрогнула, аккуратно, аристократично кашлянула, прикрыв тонкие губы кончиками пальцев, и только потом скривилась. Не выдержала.

— Пожалуй, не стоило, — спокойно сказала она, протягивая флягу обратно. — Я... хочу запомнить этот момент. Мне давно не доводилось побыть... в спокойствии. Меня часто оставляли одну, но... Одной спокойно никогда не было. А рядом с кем-то было еще хуже.

Гелеон ничего не ответил. Смотрел на её фарфоровое лицо, расчерченное почти уже зажившей ссадиной поперёк щеки, на нелепые штаны и рубаху, на её тонкие босые ступни. И глупо улыбался.

А она подняла голову к небу, широко раскрыв серебристые глаза, казавшиеся двумя огромными лунами, сокрытыми тонкой пеленой облаков. Он заставил себя оторвать от неё взгляд и тоже посмотрел вверх. Какое-то время рядом существовали лишь звезды, били далёкие барабаны, воздух наполнял смех и потрескивание погребального кострища.

И в этой странной симфонии звуков Гелеон думал о том, какой всё-таки странный этот пресловутый замысел Азары. Тот самый, который даже мудрейший Ведун не сумел убедительно объяснить, но теперь казалось, что это было и не нужно. Сын вождя ощущал, будто начинает понимать сам. И в кои-то веки делает всё правильно.

— Я никому не рассказывал об этом, — неожиданно даже для самого себя начал Гелеон. — Крон... Он был мне тем, кем уже давно не был отец. Уважал, прислушивался, когда все остальные просто не замечали моего существования... Или хотели не замечать.

— Гелеон... — осторожно шепнула она. Взглянула. — Почему ты пришёл с этим ко мне?

— Не знаю. Потому что в кои-то веки позволил себе напиться. Или просто, чтобы ты не оставалась одна, когда все вокруг веселятся, пусть и причина этого веселья столь... неподобающая. Но, думаю, это потому что Крон был мне тем, кем был. А поделиться этим мне, кажется, не с кем. Он не видел во мне Палёного, — Гелеон сделал паузу, чтобы выпить. — Калиссиопея?

— Да?

— Скажи — кого ты видишь перед собой, когда смотришь на меня?

— Я тебя едва знаю...

— Но не называешь Палёным. Хотя причин меня недолюбливать у тебя впрок.

— Хочешь, чтобы звала?

— Нет.

— Мне непонятно, почему все относятся к тебе иначе, чем к остальным. Не потому же ведь, что ты такой... — она чуть улыбнулась, — сердобольный.

Но Гелеон этой улыбки не увидел. Он сидел, согнув ноги в коленях, и уперев взгляд в землю.

— Ты спрашивала, за что меня судят? Мне было четырнадцать. Меня окружали те, кто были мне друзьями, соседями, семьёй... Я ощущал себя своим среди них.

Калисса внимательно слушала. Смотрела не на звёзды, а на него. А он на неё не смотрел.

— Крон проводил службу в доме богини. Собралась чуть ли не половина деревни. Помню, он рассказывал о замысле Азары, о знаках, о том, что не случаются вещи хорошие или плохие. Есть лишь то, что должно случится, — он замолчал. Глядел перед собой в одну точку, перебирая в воздухе обезображенными, дрожащими пальцами.

Калисса поняла, что дрожат они не от холода и осторожно спросила:

— Это как-то связано с твоим вдохновением?

Он резко поднялся.

— Я не настаиваю, — поспешила добавить она. — Зря спросила.

— Нет. Это в прошлом. Должно там остаться, — он повернулся к ней лицом. — Мой огонь очень сложно потушить. Никто не был готов к такому. А я... испугался. И не смог этот огонь сдержать. — Он как следует приложился к фляге, прежде чем продолжить. — В том огне заживо сгорели двадцать пять человек, — еще глоток. Вдох. Выдох. И ещё. А затем он помолчал. Помолчал и добавил:

— И... с ними сгорели мои... мать и сестра. Я ничего не мог поделать. Пытался пробиться к ним сквозь пламя и... — Гелеон осмотрел изуродованные ожогами ладони. Смотрел долго. И ничего больше не сказал.

— Поэтому они называют тебя Палёный.

Ответа не последовало. Через какое-то время он всё же снова присел рядом с ней, но на звёзды уже не смотрел ни один, ни другой. Их взгляды погрузились глубоко внутрь себя, словно в тот момент каждый вспоминал то, из-за чего жизнь привела его именно сюда. И оба пытались найти смысл в замысле той, кто в дела смертных почему-то не вмешивается, но продолжает калечить судьбы их же руками, даруя то, о чём никто Её не просил.

— Гелеон.

— Да, Калисса?

— А ты не думал... просто сбежать от всего?

Он ответил не сразу. И всё же ответил.

— Они — моё племя. Я должен обеспечить им безопасность.

— Не должен.

— Знаю.

Она не удивилась, словно заранее знала, что он скажет.

— Я тоже думала, что должна. А потом поняла — никто из них никогда не считал меня «своей». Меня не примут. И даже если примут... Я этого не хочу.

Он тоже знал, что она это скажет.

— Гелеон.

— Что?

— Почему ты меня не отпустишь?

Ответ прозвучал не сразу.

Отец учил не лгать. В первую очередь самому себе. Но ей Гелеон всё же солгал, назвав стандартные отговорки. О безопасности племени, о том, что в диких землях опасно, и что аманцы быстро её найдут, стоит только сунуть нос подальше от склада.

Сын вождя говорил все эти слова, постепенно осознавая, что всё это неправда и что не отпускает он её по одной-единственной причине — потому что не хочет.

И испугался, что Калисса это поняла, когда она резко поднялась, забрала одеяло и, сказав лишь, что слишком устала, отправилась в палатку.

— Доброй ночи, Калиссиопея.

— В плену ночи добрыми не бывают, — с грустью ответила она. Без злости.

— И всё же, пусть она будет доброй, — он чуть улыбнулся тому, что Калисса всё-таки обернулась и добавил:

— Если что — зови. Я рядом.

***

Тем вечером он позволили себе не думать ни о чём. Ни о Плавуне, ни о раструбе, ни об ожидающем его походе к руинам Древних. В ближайшие сутки от него не зависело ничего и можно было целиком отдаться тому, о чём они оба так давно мечтали.

Друг другу.

Казалось, музыка сама подхватила их обоих и с той самой минуты больше не отпускала. Они кружились вокруг кострища вместе с остальными, то растворяясь в общем хороводе, то снова находя друг друга среди десятков лиц, освещённых пламенем.

Он сбился со счёта, сколько раз за тот вечер Нателия прижималась лицом к груди, сколько раз нежно брала его за руку и никак не мог отделаться от мысли, что ещё ни разу не видел её настолько счастливой. Словно в этот вечер она поняла что-то, что заставило её отбросить все тревожные мысли, отдавшись моменту пусть недолгой, но всё же беззаботной радости. Он наступал ей на ноги, поскольку танцевать ему доводилось нечасто, Нателия на мгновение морщила покрытый веснушками носик, но тут же вновь увлекала его обратно в пляску, не обращая на это никакого внимания. Орвин не заметил, как постепенно устали руки, начали ныть ноги, а голова стала кружиться от происходящей повсюду круговерти. Но всё равно продолжал нежно держать её разгоряченную от света корстра или же от неистового веселья талию. Вдыхал аромат мяты, смешанный с запахом её пота. И останавливаться не хотел.

В тот вечер была важна только она.

Орвин вдруг поймал себя на мысли, что даже остров, к которому он так стремился уже многие месяцы, остался где-то далеко за пределами круга света, очерченного кострищем. Там, где ему было самое место — не в его голове.

И это оказалось удивительно приятно.

Нателия смотрела на него так, словно угадывала мысли Орвина ещё до того, как они успевали появиться. Она давно научилась понимать любимого без слов. Видела каждый раз, когда он мысленно снова возвращался в шатёр, начиная искать решение очередной задачи, и как пытался скрыть от неё эти мысли за притворной беззаботной улыбкой. Обычно в такие моменты она лишь терпеливо ждала, пока он сам вернётся обратно. Иногда закатывала истерики, злилась, создавала для него засохшие розы, однако всегда прощала. А он всеми силами старался показать, как сильно это ценит.

Но сегодня ждать его возвращения из мыслей не пришлось. Сегодня он был рядом. Впервые за очень долгое время — по-настоящему рядом.

И Нателия ловила себя на том, что боится даже представить, насколько счастливой могла бы стать жизнь, если бы каждый вечер заканчивался вот так. Без спешки, без бесконечной гонки за будущим, которое постоянно норовило дать поддых новыми испытаниями и трудностями.

Она ничего не говорила, только крепче сжимала его ладонь каждый раз, когда они встречались взглядами. Будто боялась, что стоит отпустить это чувство, и вместе с ним исчезнет сам Орвин. Не уйдёт. Просто мысленно окажется где-то... в шатре.

Но в этот вечер даже богиня, кажется, решила оставить его ей.

И потому они танцевали до тех пор, пока ночь не сморила всё племя. А когда последние голоса окончательно стихли, и кострище превратилось в россыпь мерцающих углей, влюблённые молча вернулись в свою палатку.

Они не разговаривали — им было не до этого. Даже будущее, ещё недавно казавшееся самым важным на свете, осталось где-то за тонким пологом палатки, вместе с затихающими голосами соплеменников, уже привычным недалёким лаем собак и запахом истлевшего кострища.

Впервые за долгое время Орвин позволил себе думать только о Нателии. А она — только о нём. И никуда не торопиться.

Он прятал лицо в её волосах, уложенных колокольчиком, вдыхал такой знакомый и такой родной аромат мяты, казавшийся ему запахом дома. Нателия отвечала молчанием, едва слышными, а иногда чересчур слышными вздохами и лёгкой улыбкой, которую Орвин в темноте увидеть не мог, но казалось, чувствовал её всем своим существом. И молча улыбался в ответ.

В ту ночь слова оказались излишни. Их заменили аккуратные, едва ощутимые касания, становившиеся всё смелее с каждым мгновением, с каждым новым изгибом под его пальцами. Он тоже дышал. Иногда тихо, а иногда слишком громко. Время незаметно растворилось, и лишь редкие порывы ночного ветра, колыхавшие полог палатки, напоминали, что за её пределами всё ещё существует мир.

Для них же он неожиданно сузился до дыхания друг друга, тепла её ладоней, нежных прикосновений его губ и ощущения, что хотя бы этой ночью можно перестать бояться завтрашнего дня.

А потом они уснули, так и не разомкнув объятий.

Глава 22

Разговоры начались утром, с первым петухом. Хромым, судя по характерной хрипотце в его гортанном крике.

Рассветное солнце ложилось на полог палатки, мягко подсвечивая окружающую обстановку. Тёплые лучи едва пробивались сквозь плотную, старую ткань, кое-где просачиваясь в едва заметные прорехи. Они задорно плясали по махровому коврику, по пучкам засушенных трав на знахарском столике, по широкму раскладному ложу, по обнажённой спине Нателии. По её нежным ягодицам.

Следом за солнечными лучами, по ним мягко скользнула ладонь Орвина, поднимаясь всё выше, пока не достигла щеки любимой.

— Орвин, — в сладкой полудрёме пробормотала она.

— Да, любимая? — Он тоже не был одет.

Её щека забавно скукожилась о подушку, когда Нателия чуть повернула голову вверх, чтобы взглянуть в глаза Орвину.

— Давай сегодня никуда не пойдём?

— Согласен, — не раздумывая ответил он.

Она чуть улыбнулась, от чего её глаза снова сами собой закрылись. А Орвин продолжил вести ладонью по спине, вновь постепенно спускаясь всё ниже. Пока не объял нежную, тёплую округлость.

— Какой же ты ещё юнец, — сквозь сон говорила она. И при этом, довольно улыбаясь, добавила:

— Я уже со счёта сбилась...

— А ты ещё и считала? — вскинул бровь Орвин.

Нателия не ответила. Задала вопрос:

— Может, сперва предупредишь своего друга, что тебя не будет?

— Сегодня ему не нужна моя помощь. Не знаю, насчёт целого дня, но... Думаю, до вечера у нас время есть. А потом...

— Ты уйдёшь в дикие земли, — закончила за него Нателия, после чего всё-таки сумела оторваться от подушки и тоже привстала на локте, обнажив аккуратные девичьи груди. — Я не хотела думать об этом вчера.

— Я тоже.

— Ты уверен, что это необходимо?

— Уверен. Я не могу не пойти, Нат. Не ради меня или других. Ради тебя. Чтобы мы наконец жили не в палатке. Ты же помнишь? Дом, трое маленьких деток.

— И сторожевой пёс. Конечно помню. Знаешь, я не очень-то люблю собак, - в её голосе просквозила нотка недовольства, которую Орвин заметил даже не слушая сердце любимой.

— Хорошо, без собаки.

— Так просто откажешься от мечты?

— Это только прихоть. Не мечта. А вот ты... — с этими словами он нежно провёл ладонью по её талии, медленно добираясь до спины.

По коже Нателии пробежали мурашки. Она невольно опустила веки, погружаясь в свои ощущения, и чуть приоткрыла рот, выходнув так сладко, что мурашки передались и Орвину. Он настойчиво притянул невесту к себе, приложившись к её обнажённому стану всем телом

А Нателия, казалось, только этого и ждала. Этого и ощущения его щетины в её ладони. А когда их губы наконец разомкнулись, знахарка довольно хихикнула.

— Да плевать на этого пса. Пусть будет. Я ведь не это имела в виду.

В этот раз ему пришлось «подслушать». И появившаяся следом догадка удивила Орвина настолько, что он в моменте отстранился от любимой. Но руку с талии не убрал.

— Ты... не хочешь на остров?

— Хочу конечно, — она потянула его обратно. — Вот только, кажется, сама богиня не желает, чтобы кто-то его заселял. Подумай сам. Столько лет, столетия прошли... И никому не удалось.

— А у нас получится. Вот увидишь, я же обещал.

Она нахмурилась. А он снова подслушал её сердце.

— Тебе обязательно это делать? Или без этого ты не способен понять?

Орвин задумался. А когда Нателия протянула руку к его щеке, то отвернулся и присел на край ложа.

Она не обиделась. Только слегка улыбнулась тому, что обиделся, видимо, он.

— Нат, давай не будем об этом. Хоть сегодня. Я ведь не всеведущ. Даже сполох Гелеона не могу понять, а он позволил слушать его сердце, когда... — Орвин не договорил и поднял руку перед собой, сложив два пальца вместе. Средний и указательный.

Нателия ощутила, как его эмирра скапливается в одной точке, однако запаха озона не последовало.

— Видишь? Не получается, — расстроенно сказал он. — Поэтому я должен туда отправиться. Не переживай, меня дня три всего не будет.

— Я не переживаю. Ты ведь самый дотошный мужчина в племени. И самый осторожный.

— Кое-кто считает, что самая осторожная у нас ты.

— Уже забыл, как я вывихи вправляю?

— Ладно, ты права. Видимо, всё-таки я, — он иронично усмехнулся собственным словам. — Ты правда не будешь переживать?

— Конечно же буду, стручок ты засохший! — наигранно возмутилась она.

А Орвин тепло улыбнулся, не оборачиваясь к ней. Затем ощутил, как её тонкие пальцы коснулись плеч и скользнули к груди, обвив возлюбленного так, словно Нателия никуда не собиралась его отпускать. Почувствовал, как её мягкие груди прижимаются к спине. Глубоко и гулко вздохнул, вновь ощутив мурашки.

— Ты правда сегодня никуда не пойдешь? — спросила она шепотом, будто сама не могла поверить в то, что это и самом деле правда.

— Нет. После этой ночи я понял, что нужно хоть иногда отдыхать. Оказалось, это приятно.

— Только не говори, что пошутил, и на этом мы закончили, — с наигранным недовольством сказала Нателия. Улыбнулась. Снова хихикнула.

Орвин обернулся, встретив два огромных глаза цвета капли дождя на мятном листе. А Нателия буквально утонула в его сияющей голубизне.

Их поцелуй продлился долго. До тех пор, пока Орвин не выдержал и не обхватил её осиную талию, нависнув над любимой сверху.

— Постой, мне надо... — шепнула Нателия, оторвавшись от его настойчивых губ. Она явно хотела сказать что-то ещё, но лишь провела ладонью по редкой юношеской щетине. - А впрочем, неважно. В другой раз.

Орвин не догадался, чего именно ей было надо, но настаивать не стал. Решил предположить.

— Ты голодная? Я принесу сушеных абрикосов.

Он уже собирался встать с постели, когда Нателия схватила его руку и с силой потянула обратно.

— Даже не думай сбежать.

— Нат...

Орвин споткнулся о край ложа и вновь повалился на неё сверху, задорно смеясь. А она добавила:

— Всё потом.

И страстно впилась в его губы.

***

Гелеону же утро преподнесло визит неожиданного гостя. Едва он продрал глаза, а Хромой возвестил, что солнце встало, снаружи шатра послышался знакомый скрипучий голос:

— Эй, парень. Ты здесь или нет?

Было непонятно, от кого Марга ждала ответа, если бы его тут не оказалось, но Гелеон не стал заострять мысли на этом факте, потому что у него болела голова. А ещё он сообразил, что вчера улёгся в постель так и не раздевшись. Сюртук теперь был мятым и потому сразу же полетел на стол — чтобы изготовившая его швея не увидела.

— Марга? Ты чего ни свет ни заря? — дыхнул перегаром сын вождя, подвязывая входной полог, чтобы внутри проветрилось.

Марга внимательно всмотрелась в его лицо, видимо решая, стоит ли вести разговор сейчас или лучше зайти попозже. В конце концов вошла, когда Гелеон пригласил её жестом.

На сгибе локтя у швеи висела плетёная корзинка, от которой сильно пахло ромашками и чем-то, с помощью чего Марга умела делать любую ткань идеально белой. Гелеон хорошо знал этот запах. Он был приятен, отдавал луговыми травами, однако какими именно никто в племени определить не мог. Этот секрет знала только швея и, судя по всему, собиралась унести его с собой в лоно богини.

Она осмотрелась.

— Столько места. Должно быть, эта твоя штука действительно большая.

— Да, немаленькая.

— Канаты еще нужны?

— Нет, нам хватит тех, что уже есть.

— Вот и хорошо.

С этими словами швея обернулась к выходу и всмотрелась куда-то вдаль. Туда, где неподалёку от кроны ивы виднелись два флагштока, служивших племени ориентиром в случае опасности.

— Кормить-то не забываете? — внезапно спросила она.

— Что? Кого?

— Девчонку, которую на складе держите.

Гелеон постарался скрыть удивление, однако получилось это не очень хорошо, судя по усмешке Марги, которой неуверенных переминаний парня было и не нужно, чтобы догадаться.

— Я знаю каждое платье в племени и таких у нас точно нет. Молодая, судя по покрою. Такие не носят женщины в возрасте, а совсем юным девицам носить такое рановато. А ещё оно обвисло всё, а значит, девка эта — тощая.

Он попытался что-то сказать, опровергнуть, но швея его перебила:

— Не переживай. Разбалтывать никому не буду. Секрет так секрет. Когда придёт время, вождь сам всем расскажет.

— Но как ты...

— Я стара, а не глупа. И потому возьми вот это, — с этими словами она передала Гелеону стопку белой и синей ткани, появившуюся из корзинки.

Он развернул её и быстро сообразил, что в одной руке держит белоснежную блузку с рукавами колокольчиком, а в другой — тёмно-синюю юбку с широким поясом на двух серебристых застёжках.

— Зачем это? — удивлённо спросил он.

— Узнаешь, когда отдашь ей, — загадочно ответила Марга.

— Не понимаю... А как же платье? Нужно было только починить...

Марга его растерянности усмехнулась.

— Молодой ты ещё, чтобы понять. Сама объяснит. Думается мне, раз она отдала тебе платье, то доверяет.

— Сомневаюсь. — Он аккуратно повесил одежды на сгиб локтя.

— Ты — Палёный. А женщин твоего возраста в племени больше не становится. Если не хочешь остаться до конца своих дней один, сделай так, чтобы доверяла.

— Я даже не думал об этом. — Он смущённо отвернулся. — Она — чужачка. Мне от неё нужно только то, что она скрывает.

— И ты сказал ей об этом?

— Нет.

— Тогда скажи и как можно скорее. Пока она не узнала сама или, не приведи Азара, от кого-нибудь другого. Не простит.

— Ты ведь даже не знаешь, что происходит.

— Мне не нужно этого знать, чтобы понимать, что в голове у парней, когда они встречают кого-то, кому хотят починить платье, — с этими словами она достала из корзинки ещё одну стопку. Голубую и душистую.

Гелеон принял платье из рук швеи, но разворачивать его не стал.

— Думаешь, ей не понравится? — Он уже не пытался ничего скрывать.

— Отдай и узнаешь. Чего гадать? Но мне показалось, ей понадобится нечто поудобнее. Я сняла мерки. Всё должно сесть идеально. Но если что, поясок можно и подзатянуть.

— Я... — Гелеон растерялся, не зная, что ответить.

Наряд выглядел дорого. Такую ткань использовали в племени редко — слишком тяжело было её достать.

— Не стоило, Марга. Мне кажется, платья будет достаточно, чтобы она наконец поняла, что мы для неё не угроза.

— Ну поймёт она. И что дальше? Чего ты пытаешься добиться, парень?

Он нахмурился. Стал тереть подбородок рукой, на сгибе которой висел новый наряд для гостьи. Думал долго, а Марга всё это время пытливо изучала его растерянный взгляд. В конце концов Гелеон сдался её немому давлению и ответил:

— Я не знаю.

А старая швея будто бы ждала этих слов. И точно знала, что сказать парню следом:

— Одного вопроса достаточно, чтобы понять. Мне можешь не отвечать, но ответь хотя бы себе.

— И какой вопрос?

Марга усмехнулась, с детским задором вскинув седую бровь. Спросила:

— Она красивая?

Гелеон тоже усмехнулся и быстро ответил, будто готовил этот ответ заранее:

— Тощая, ходит босиком, моется, судя по всему, раз в год, а пахнет от неё...

Он остановился, вспомнив аромат мыла и шалфея. А ещё заметил, что швея продолжает настойчиво рассматривать его лицо, будто пытается в нём что-то увидеть.

Гелеон смутился.

Затем тепло улыбнулся и взглянул в просвет откинутого полога. Туда, где за рядами палаток виднелись два флагштока, служивших ориентиром.

— Да, — ответил он. — Она безумно красивая.

***

Калиссиопея услышала шаги задолго до кого, как полог склада откинулся, и ожидала, что это будет Гелеон. Днём в карауле стоял Кирен, значит, наступала очередь сына вождя. И потому она сильно удивилась, когда в палатку вошёл его отец.

Её глаз зацепился за белоснежную жилетку, каких она раньше не видела, ведь в амане мужчины подобных одежд не носили, предпочитая традиционные дублеты и весьма полезные в жаркой пустыне балахоны. В руке вождь Диких держал некую книгу.

Калисса сразу же поднялась с лежанки, ведь хорошо знала правила этикета, хоть и сомневалась, что их знают те, кто живёт в диких землях.

Верин оглядел помещение, словно проверял, не пропало ли чего. Его взгляд задержался на немногочисленной мебели, появившейся тут с того дня, когда привели аманку. А затем — на ней.

— Здравствуй.

Девушка нахмурилась, словно следом ожидала чего-то, что ей совершенно точно не понравится.

— Добрый вечер, — мягко сказала она так, как велел этикет. Ладони рефлекторно схатились за отсутствующий подол юбки, отчего Калисса сперва растерялась, но быстро взяла себя в руки и чуть склонила голову в неподобающем этому самому этикету приветствии.

Верин тоже кивнул. И молчал, будто бы не знал, с чего начать. Он долго смотрел на аманку, а она — на него.

В конце концов, очевидно, сделав для себя кое-какие выводы, вождь Диких спросил:

— Не скучно сидеть здесь дни напролет?

— Скучно, а как же, — сухо ответила Калисса. — Этот ваш Кирен со мной не разговаривает, только напоминает иногда, чтобы я сидела тихо, иначе он закаменит мне палец. Понятия не имею, что это означает, но, видимо, нечто, чего я должна бояться. Бадэй наоборот — болтает без умолку, хоть отвечай ему, хоть нет. Уже всю родословную его выучила. Как будто бы это может быть мне интересно.

— А что Гелеон?

Калисса на мгновение задумалась, нахмурившись. Но потом её лицо смягчилось.

— Ваш сын... По нему видно, что он не привык много общаться с людьми. Но с ним хотя бы не скучно. Одежду вот мне какую-никакую принёс, — она развела руками, показывая нелепо висящий на ней наряд. — А почему вы спрашиваете? Разве вам есть дело до какой-то пленницы?

— Меня никто не учил этому вашему аманскому этикету, — ответил Верин, стараясь, чтобы его голос звучал мягче обычного. — Однако, что такое манеры я знаю. И ты не пленница, а гостья. Пусть тебе и...

— ...нельзя пока уходить. Я не глупая. Гелеон уже объяснял.

Верин взглянул на её выпирающие ключицы.

— Скажи — тебя не забывают кормить?

— И вы туда же?! Сразу видно, что Гелеон ваш сын. Не тощая я! — с этими словами она выпрямила спину, будто посчитала, что это только кажется из-за её осанки. — И да, кормить меня не забывают.

— Хорошо. А раны твои как поживают?

Калисса буднично осмотрела перевязанные кисти. Затем буквально вытянулась в струну и сложила ладони на животе, как того требовал этикет, когда разговариваешь со знатными людьми.

— Нателия и впрямь своё дело знает, — мягко сказала она. — А Гелеон приносит чистые повязки каждое утро.

Верин чуть улыбнулся такому поведению гостьи.

— Каждое утро, значит.

— Да. И я благодарна вашему сыну за заботу, вождь.

— Моё имя Верин Дрег. А ты — Калиссиопея, если я верно запомнил?

— Верно.

— Без родового имени?

— Оно не имеет значения.

— Что ж, ладно. Не хочешь рассказывать, кто ты такая — дело твоё. Но скажи-ка мне одну вещь, аманка, — он подошёл к девушке ближе, отчего ей пришлось задрать нос ещё выше, чтобы смотреть собеседнику в глаза. — Читать умеешь?

Вопрос явно вызвал у неё возмущение, если судить по изменившемуся взгляду, который она старательно удерживала в рамках приличия. И всё же легкий прищур, а также покрасневшие щеки её возмущение выдавали.

— Конечно же умею, — сухо ответила она.

— Хорошо, — Верин протянул девушке потрёпанный фолиант. — У нас грамоте обучена только половина племени. Да и читать теперь особо нечего. Вся библиотека сгорела.

Калисса приняла книгу и сразу же принялась водить пальцами по корешку, словно это доставляло ей некое удовольствие.

— Это...

— Летопись диких племён, — закончил за неё Верин. — Наша история. Писалась Ведунами едва ли не со времен катаклизма, поэтому многие вещи в ней могут быть непонятны. Тебе ведь известно, откуда пришли все люди?

Калисса открыла фолиант, принявшись задумчиво водить по написанным неровным почерком словам. Не менее задумчивым тоном ответила:

— Вестник говорил, что мы потомки тех, кто пережил великий катаклизм. Древних.

— Это верно.

— Не вы, — она захлопнула книгу и взглянула вождю в глаза. — Аманский народ. Мы — потомки. А вы — наследники тех, кто сумел скрыться от гнева Азары.

— И ты в это веришь?

— Я не знаю других королевств, кроме нашего. Их просто нет. Разве это не доказательсвто?

— Возможно. В мире есть только два места, которых не коснулся гнев богини. Одно — находится под контролем вашей королевской семьи, а второе...

— Парящий остров.

— Но это не доказано, пока там никто не побывал. Следовательно, пережить катаклизм могли лишь те, кто спрятался в пустыне Аман. Но зачастую люди не уживаются вместе. По многим причинам, каких всегда хоть отбавляй.

— Что вы хотите сказать?

— Наше видение истории отлично от вашего. Оно записано в этой книге, — он ткнул пальцем в фолиант, который девушка прижала к себе обеими руками, словно пыталась закрыться от собеседника. — Там говорится, что все мы — потомки тех, кого Азара пощадила. И если единственное безопасное место в мире находится в Амане, то выходит, мы все родом оттуда.

— Вестник назвал бы это ересью, — задумчиво ответила Калисса.

— Мне нет дела до того, что у вас считают истиной. Моя истина такова, что я должен обеспечить племя будущим. И если считать всех вокруг неугодными богине, это только прибавит нам врагов.

Калисса молчала, гадая, что именно вождь Диких хотел до неё донести.

— А теперь скажи мне, — спросил Верин, пристально глядя в глаза девушки, — если тебя перестанут стеречь, ты уйдешь?

— Что?

Вождь продолжал смотреть на неё строго, ожидая от девушки ответа.

Та нахмурилась, глубоко задумавшись. Искала подвох или какую-то хитрость, не смея вновь позволить себе надежду. В конце концов ответила честно:

— Я хочу уйти. Куда угодно, лишь бы оказаться подальше от этого острова, аманцев и... Хелграна. Хочу принадлежать только себе. Но... Куда я пойду? — на миг её глаза блеснули, но только на миг. Пальцы впились в старый фолиант так сильно, что побелели, а голос дрогнул. — Без луносвета это верная смерть. Богиня не даёт мне выбора. Никогда. И что я должна узнать из этой книги? Как хорошо живётся в диких землях? Или каково это — быть бездомным и как с этим смириться? Зачем вообще нужен этот разговор?!

В её взгляде сквозил вызов, а Верин просто смотрел на неё и думал. Долго. До тех пор, пока девица не ослабила хватку, вновь прижав книгу к груди. Затем удовлетворённо кивнул, словно получил для себя некое подтверждение и пояснил:

— Нет. Книга нужна не для этого. Она поможет скоротать несколько скучных вечеров, пока вы будете в дороге.

— В дороге?

Верин не ответил. Лишь негромко бросил через плечо:

— Входи, Гелеон.

— Что? — удивилась Калисса. — Что это значит?

— Ты не стала юлить. Ответила честно. За это я дам тебе возможность побыть подальше отсюда. Как ты и хотела. Пока — временно. А когда вернётесь — поговорим снова. Гелеон введёт тебя в курс дела.

С этими словами Верин покинул палатку, уступив место вошедшему сыну. Тот имел при себе увесистый рюкзак.

— Привет, — улыбнулся он, когда убедился, что отец отошёл достаточно далеко.

Калисса смотрела на него с явным непониманием происходящего. И тем не менее, тоже ответила:

— Привет.

— Сегодня ночью мы покидаем форпост, — сходу заявил Гелеон. — Твои соплеменники требуют аудиенции у отца, придётся пустить их в лагерь. Тебя здесь быть к тому моменту не должно.

— Постой... — в её голосе прозвучала надежда. — Вы отпускаете меня?

Гелеон отвёл взгляд, а улыбка пропала с его лица.

— Не совсем. Отец велел взять тебя с собой в... небольшую экспедицию. И в дороге никакого караула над тобой не будет.

Калисса поджала нижнюю губу.

Значит, всё-таки не свобода.

А сын вождя не стал смотреть. Понимал. Догадывался что увидит. И не хотел это видеть.

Он торопливо скинул рюкзак на стол и аккуратно запустил в него руки, словно собирался оттуда достать нечто очень ценное и хрупкое. Калисса ожидала чего угодно, но только не знакомый голубой подол.

— Вот. Это тебе, — робко улыбнулся Гелеон, протягивая аккуратно сложенное в стопку платье. — Его заштопали и отстирали. Не знаю, каким оно было до того, как тебя...

Он не договорил, потому что заметил, как глаза Калиссиопеи расширились, а зрачки стали узкими, словно две черные бусинки на серебристом полотне. Лицо девушки побелело, а Гелеон вмиг осознал, о чём говорила Марга и зачем сшила другой наряд, совершенно непохожий на это платье.

Калисса резко сорвалась с места, небрежно бросив подаренную Верином книгу на пол. Схватилась за обшитый рюшами голубой воротник и буквально рванула к выходу, оставив парня недоуменно смотреть ей вслед с пустыми руками.

Гелеон даже не успел ничего понять или предпринять, как остался в палатке один. И сразу подумал о худшем. О том, чего почему-то стал бояться, но признаться себе, что боится, не позволял.

Он устремился за ней.

Снаружи уже смеркалось.

Гелеон ожидал, что аманка попытается скрыться в темноте, однако увидел вовсе не убегающую из плена девушку в нелепо висящих штанах, рубахе и с босыми ногами. Нет, она всё ещё была здесь, у палатки. Металась из стороны в сторону, словно хотела что-то отыскать, сжимая платье обеими руками так сильно, что казалось, вот-вот его порвёт.

— Где огонь? — с претензией спросила она.

— Что?

— Факелы. Разве Кирен не должен был их зажечь?! И где он сам?

— Уже ушёл с другими. — Гелеон откровенно недоумевал её поведению. — Калисса, что ты?..

— Разожги огонь! Прямо здесь, на земле! Живо!

— Но... мне нечем.

— Не придуривайся! Используй вдохновение!

— Нам лучше не рисковать. Тут всюду сухая трава. Если пламя перекинется... Прошу, вернись в палатку, пока кто-нибудь тебя не увидел.

Она остановилась, и Гелеон только сейчас заметил проступившие в её глазах слезы. Однако вызваны они были явно не печалью и не скорбью, и даже не радостью, на которую так рассчитывал сын вождя, когда воплощал свою задумку. Нет. Калиссиопея была в ярости.

Затем, осознав, что огня ей не видать, она стала тянуть платье в разные стороны с такой силой, что мгновенно послышался сочный треск. И всё же, истощавшей в долгом плену девице не хватило сил, чтобы разорвать платье на лоскуты — а судя по всему, именно это она и намеревалась сделать — поэтому Калисса вцепилась в него зубами.

На измятый голубой подол упали первые слезы. Большие. Блестящие в свете восходящей луны. Они продолжали пропитывать ткань до тех пор, пока девушка не осознала, что исполнить задуманное у неё не получится. А Гелеон в тот момент заметил, как от этих слез сияющее серебро её глаз стало совсем мутным, словно затуманено не лёгкой дымкой, а самыми настоящими тучами.

Калисса остановилась, бессильно опустив руки, всё ещё сжимающие голубой подол. Затем, не менее обессиленно, рухнула на колени. Её волосы растрепались, а рубашка спала с плеча, обнажая едва заметное декольте. Она не обратила на это внимания, а Гелеон протянул руку, чтобы поправить, но замер, так и не решившись коснуться.

Потом Калисса заговорила, стараясь всхлипывать как можно тише:

— Я... не знаю, кто я теперь...

А Гелеон не знал, что ей ответить. Осознавал свою ошибку, корил себя и ничем не мог помочь. Прошлое не сотрёшь.

Он просто стоял рядом и боялся сделать хоть что-то. Сделала она. Протянула к нему руку, продолжая сидеть на голой, холодной земле. Её пальцы с силой стиснули его предплечье.

— Прошу, — послышалось из-под спадающих серебристых волос, — сожги его.

В тот момент ему стало ясно — ничто не сможет заставить его ей отказать.

— Хорошо, — только и выдохнул он. — Встань рядом со мной, пожалуйста.

Она встала.

Платье осталось лежать на земле измятым светлым комком, и в темноте казалось, что оно осталось таким, как и прежде — грязным, обветшалым, давно не видевшим простой человеческой заботы.

Гелеон сложил два пальца вместе. Левой, потому что правую Калисса до сих пор не отпустила, словно считала, что если отпустит, то сын вождя передумает.

Не передумал.

Пахнуло озоном.

Три маленьких огонька поочерёдно сорвались с кончиков его пальцев, направленных в землю. Платье загоралось медленно, неохотно, словно сопротивлялось огню. Калисса смотрела на него не отрываясь и не моргая. Алые блики плясали в серебре её глаз, не оторвавшихся от созерцания даже тогда, когда голубая ткань превратилась чёрный пепел, объятый пламенем, которое почти невозможно загасить.

Гелеон загасил. Не отпускал контроль ни на секунду. И лишь теперь Калисса разжала пальцы.

Затем молча развернулась и направилась в палатку. Сказала лишь:

— Спасибо.

— Калисса... — робко позвал он. — Прости, я... ошибся.

Она обернулась, стоя в проеме. Поправила съехавший рукав. И ответила — сухо, без каких-либо эмоций в голосе:

— Извинись за меня перед вашей швеёй. Отличная была работа.

— Хорошо. И ещё кое-что...

— Да?

— Я пока постою здесь, а ты... — он так боялся ошибиться ещё раз. И всё же рискнул, сказав:

— Загляни в рюкзак.

Глава 23

— Почему Палёный так долго? Или что, ему особое приглашение нужно? — недовольно говорила Айра, сидя на раскладной табуретке.

Её муж, Хедин — бородатый, кареглазый здоровяк, одетый в стёганую кожаную куртку — преклонил перед супругой колено, натягивая ей сапоги, взамен лёгких туфелек на деревянной подошве.

После захода солнца не то чтобы похолодало, но ради здоровья будущего дитя утеплиться будущей матери следовало.

Дикие земли окутывала тишина. На горизонте виднелось едва различимое отсюда сияние барьерных стен форпоста, убывающий месяц только начал восходить, а плотные кучевые облака всё старались его скрыть. Иногда у них это получалось и тогда равнину, окружающую пятёрку Диких, накрывала беспросветная тьма.

— Всё немного сложнее, — отвечал Айре Орвин, накидывая на плечи лёгкий дорожный плащ, в какие были одеты все присутствующие, кроме Хедина. Тому хватало куртки. — Кирен, Бадэй, вы что, не рассказали им?

Эти двое устроились в небольшой повозке, запряжённой парой рыжих лошадей. У её бортов покоились бочки, мешки, небольшой сундук, а по центру стоял ящик. Сквозь щели меж досками, из коих последний был сколочен, разливалось мягкое сияние луносвета. Этого сияния не хватало, чтобы различить в окружающей обстановке хоть что-то, а различать детали Кирену и Бадэю сейчас было очень надо. Поэтому они воспользовались странным фонарём Орвина.

И играли. Поочерёдно выкладывали на ящик некие прямоугольные деревяшки с начертанными на них символами. Символы постепенно складывались в сложный узор, дополняющийся и удлиняющийся с каждым новым ходом. А когда этот узор складывался в нужную форму, один из них тихо кричал: «Заяц», после чего игра начиналась заново.

— Вождь велел никому не рассказывать — вот я и не рассказываю, — сказал Кирен после очередного проигрыша. — Пускай Палёный этим занимается. Я здесь для того, чтобы кое-кто шеи себе не посворачивал, а не для разговоров. Будь моя воля, я бы вообще не пошёл. Особенно с ним.

— Опять ты за своё, Кирен, — протянул Орвин, устало потирая глаза. — Не притягивает он огонь.

— А тебе почём знать? — вскинула бровь Айра. — Азара-старуха будет недовольна, если с моими лошадками что-то случится. А я лично с вас три шкуры сдеру. И вождь вам не поможет.

Хедин усмехнулся, надевая ей второй сапог. Знал, на что способна жёнушка. И несмотря на то, что был лучшим воином племени, её он опасался даже больше, чем гнева богини.

— Да справились бы мы с лошадьми и без твоей помощи, — отвечал ей Орвин. — Это крайне безрассудно, Айра. Хедин, ну хоть ты бы подумал. Ей же рожать скоро.

— Слышать такое от жениха знахарки — один смех, — говорил бородач. — Если не твой отец, так хоть она должна же была тебе рассказать, откуда дети берутся. И как долго их ждать. Мы не на край света собираемся.

Кирен и Бадэй гулко, но тихо посмеялись, не отрываясь от игры.

— Я не дурак, Хедин, и мы не на три месяца идём в поход, или сколько там Айре осталось... — всё так же устало отвечал Орвин. — Но если придёт сполох или ещё что-то случится...

— На то Азара-мать послала нам целый ящик луносвета, — перебила его Айра, запахивая дорожный плащ поплотнее. — А ещё тебя и Кирена. Загасите. Если конечно у вас гасилка не отвалится от страха.

Мужчины её словам весело усмехнулись. Все, кроме Орвина, остававшегося серьёзным.

— Азара-дитя учит быть смелым, решительным. Ребёнок не мешает мне выполнять свои обязанности перед племенем, — в подтверждение своих слов она легко и без помощи мужа встала с табуретки. — Пускай с лона учится, что такое быть частью народа. И что лошадей нельзя доверять бестолковым мужам.

— Сядь, Айра. Чего встала, будто тебе есть чем заняться? — строго бросил ей Хедин. — Сказано же — ждём. Вот когда ребенок родится, тогда и будешь скакать. А до тех пор... — он осёкся под её гневным взглядом.

А она — села. И что-то пробормотала, обращаясь к Азаре-старухе.

— Я хоть и не коневод, а с животиной умею обращаться, — разбавил неловкость Бадэй, не отвлекаясь от игры. — Но я рад, что хоть этим не придётся заниматься. Хорошо, что ты с нами, Айра. Эй, Хедин, а ты играешь? — с этими словами гончар стал перетасовывать колоду деревяшек.

Бородач тем временем стал осматривал местность, насколько позволяло зрение. В какой-то момент ему показалось, что в той стороне, где на горизонте едва заметно виднелся форпост, что-то шевелится.

— Эй, Орвин, — Хедин проигнорировал вопрос Бадэя и сжал рукоять широкого меча, покоившегося за спиной. — А ну-ка послушай, что там такое.

— Да сполох это, — ответил за парня вдохновенный каменщик. — Маленький, не опасный. Пусть блуждает. А ты, Орвин, прекращай «слушать», пока мы здесь. А то притянется ещё к нам.

Одарённый «сердечным» слухом паренёк спорить не стал.

— Я так и не поняла — зачем понадобилась такая скрытность? — недовольно говорила Айра. — И почему не встать лагерем, раз уж всё равно ждём? Ночь уже!

— А если аманцы пойдут за нами? — задумчиво отвечал Орвин. — Потому и выходили группами. Чтобы не привлекать внимания. А повозку оставили для нас охотники ещё днём. Надеюсь, они ничего не забыли?

— Я проверил, — откликнулся Бадэй. — Вода, палатки, провизия, даже инструменты из древней стали — всё на месте.

— Хорошо.

— Что, во имя Азары-матери, тут хорошего? — сказав это Айра воздела руки к небу. — Торчим здесь уже битый час. Нужно разбить лагерь.

— Тут неподалёку есть небольшой пролесок, — отвечал раздражённой женщине Орвин. — Нам нужно быть навиду, чтобы они нас нашли. И как только Гелеон явится, остановимся там на ночь.

— Не произноси его имя!

— Да брось ты уже свои суеверия, Кирен!

— Они? — вскинула бровь Айра. — Я не ослышалась? Кто ещё с ним будет?

Орвин глубоко вздохнул.

Вождь не посчитал нужным рассказать «новеньким» о том, что происходит в племени, и Кирен с Бадэем, видимо, тоже.

— В общем... С нами пойдёт кое-кто не из наших.

***

Калисса переодевалась долго. Настолько долго, что Гелеону дважды захотелось её поторопить, но он поборол это желание. Лишь уточнил, всё ли у неё в порядке. И прозвучало это ровно так, как сын вождя не хотел.

Калисса посчитала, что он её поторапливает.

Немного повозмущалась, что никто, мол, не просил о новой одежде, и что она уже привыкла ходить в том, в чём ходить ей раньше не доводилось. Однако в какой-то момент резко замолчала на полуслове, и Гелеон услышал донёсшийся из палатки удивленный вздох. А за ним — тихий шёпот. Недостаточно тихий, чтобы его нельзя было услышать снаружи:

— Какая прелесть!

Она вышла. Как обычно — босиком.

— Обуйся, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты ноги отморозила.

— Нет. Те сапоги слишком тяжёлые. Тянут к земле, словно кандалы. Не беспокойся, я привыкла ходить так.

— Хм...

— Ну? И?

— В смысле?

— Ничего больше не скажешь? — с этими словами она сомкнула руки перед собой, чуть смущённо, как Гелеону показалось, и пару раз качнулась из стороны в сторону, а тёмно-синяя юбка изящно вторила этим движениям.

И хоть опыта в угадывании женских желаний у него не было, сын вождя догадался, чего именно от него хочет именно эта девушка.

Он пристально осмотрел её с ног до головы, а интуиция подсказывала, что Калисса совершенно точно разрешила ему это сделать. И от этого факта где-то глубоко в груди парень ощущал непривычное ему тепло.

Блузка сидела идеально по фигуре. Белоснежная ткань мягкими складками спадала к рукавам-колокольчикам, едва касавшимся забинтованных запястий. Широкий пояс юбки плотно обхватывал талию, а два ряда серебристых застёжек поблёскивали в лунном свете.

Но взгляд Гелеона остановился вовсе не на них. А на той вещи, которую он выбрал сам.

Плечи Калиссы покрывал короткий белый плащик с капюшоном, доходивший лишь до середины спины. По краю тянулась хорошо знакомая сыну вождя голубая вышивка — тонкие ветвистые узоры, какими когда-то украшала одежду его мать. Спереди плащ удерживала серебряная цепочка с двумя замочками в форме нераскрывшихся цветочных бутонов.

Этот плащ Гелеон не видел уже много лет. После смерти матери убрал его на самое дно сундука и больше не доставал. Это был её плащ.

И когда он планировал будущий поход в мельчайших деталях, то подумал, что Калиссиопее, вероятно, будет неприятно путешествовать в том же плаще, в котором её выводили «наружу». Гелеон даже не понял, в какой момент решился открыть тот старый сундук. Но знал совершенно точно — плащ ей понравится. И не ошибся.

— Насмотрелся?

Мелодичный голос аманки вырвал его из мыслей.

— А? Да, прости, — он смущённо почесал затылок. — Я просто задумался.

— И о чём же?

— О том, что мы задержались слишком долго. Ты... точно не хочешь обуться?

— Тебя смущают мои грязные ступни? — вскинула бровь Калисса.

— Вовсе нет. Я же сказал.

— Ладно. — Она обиженно свела брови и закусила губу.

А Гелеон, словно убегая от чего-то, быстро юркнул в палатку за рюкзаком. Когда он вышел, взромоздив его на плечи, то коротко сказал:

— Идём. Нас давно ждут, — и уже отвернулся, когда услышал тихий, наполненный негодованием вскрик:

— Стой!

Сын вождя послушался. Обернулся.

Аманка смотрела на него не как раньше — она была возмущена. И стала возмущаться вслух:

— Одно слово — Дикие. Я два года провела в камере! Мне давали ведро ледяной воды, чтобы помыться, а о том, как я стирала собственную одежду вообще молчу!

— Калисса...

— А потом ты заставил меня носить ту нелепую одежду, да ещё и остриг! — она дышала быстро, глубоко, словно это возмущение в ней копилось уже давно. — Сейчас же скажи, что я прекрасно выгляжу! И будь добр, подбери слова так, чтобы меня они устроили!

Гелеон покраснел. Ему не доводилось говорить подобных вещей, да ещё и под страхом... Что бы там Калисса не задумала с ним сделать, если его слова ей не понравятся.

Он собрался с духом, ещё разок осмотрел аманку с головы до ног и лишь потом выдал:

— Ты... напоминаешь молодую белую цаплю.

От услышанного девушка тоже покраснела. Её возмущение на глазах стало меняться, перерождаясь в нечто новое — в гнев. Сравнение Калиссу явно не устроило.

— Цаплю?!

— Да. Такую хрупкую, тонкую... изящную. Ещё не нашедшую своих, не свившую гнездо. Этот плащ... напоминает сложенные крылья. Кажется, что ты вот-вот упорхнёшь на них, — он чуть улыбнулся, увидев, что Калисса на глазах остывает. И посчитал нужным закончить:

— Надеюсь, однажды так и будет.

Следующие мгновения показались ему вечностью, потому что она молчала. А он не решался ничего добавить.

— Недурно, — в конце концов сказала Калисса тоном, каким обычно оценивают хорошо сделанную работу. Сухо и деловито. — Но над образами тебе надо ещё поработать. Сразу видно, сказания бардов у вас не в почёте.

— У нас и бардов-то нет.

— Ты вроде говорил, что нам нужно торопиться?

— А, да, точно. Иди за мной. И... Калиссиопея. Последний шанс.

— На что?

— Сапоги.

— Нет.

— Как знаешь...

***

Костёр обдавал лицо жаром, а ноги — приятным теплом. Тишину ночи нарушал лишь лай собак мясника, постукивание лодок и бряцанье кольчуг караульных раз в полчаса.

Хелгран не спал. Сидел на изящном стуле, обтянутом красным бархатом, и думал о том, как же сильно скучает по дочери. Резная спинка периодически скрипела под его широкой спиной, когда мужчина покачивался на ножках. В руке у него был хрустальный бокал, наполненный красным.

Он отпил.

Скривился. Как и ожидалось, местное вино не шло ни в какое сравнение с тем, которое изготавливали на родине. Хелгран попытался вспомнить кисловато-сладкий вкус Аман-Арата, после чего ещё раз отпил, словно пытался обмануть этим собственный язык.

Не вышло. Вкус лучше не стал.

— Зубен, — хрипло сказал он, разговаривая с пустотой. — Ты решил разделить со мной эту... трапезу?

Из-за палатки вышел мужчина, принадлежащий роду Элей.

— К тебе не подкрадёшься, — сухо заметил Зубен.

— Ветер принёс твой запах.

— А я принёс новости.

Хелгран обернулся к собеседнику. В глазах обезображенного шрамом аманца блеснул интерес, однако заметить его вряд ли кто-нибудь бы смог, поскольку на лице мужчины не дрогнула ни единая мышца. Оно оставалось спокойным и беспристрастным.

— Ну наконец-то, — лениво протянул он. — Стало быть, объявилась?

— Атронис. Он учуял её след.

— А он уверен, что не ошибся?

— Исключено. Даже я ощутил, — Зубен вдруг нахмурился, словно не хотел говорить то, что собирался сказать. — Тебе не понять, ты не вдохновенный. Это точно она и... Она использовала свой сполох.

Хелгран слегка улыбнулся, отчего шрам на щеке стал выглядеть особо уродливо.

— Невероятно, — протянул он, после того как лениво отпил. — И ни одного землетрясения.

— Как ты и говорил.

— Что ж, чудно, — с этими словами Хелгран выплеснул содержимое бокала в заросли терновника подле палатки. — Значит, парнишка своё дело сделал.

— Я доложу лидеру.

— Не нужно его беспокоить. Он всех на уши поднимет. Совсем как в прошлый раз. Слишком заметно.

— Она покинула форпост.

— Тем лучше. Легче будет выследить, — Хелгран перевёл взгляд на Зубена. — Лидеру доложишь утром. И передай Атронису, что мы выходим прямо сейчас.

***

— Что мы здесь делаем? — недоумевала Калисса. — Выход из лагеря в другой стороне.

— Тебе нельзя приближаться к форпосту. Забыла? Выйдем тут.

Перед ними возвышалась чёрная громада барьерной стены. Вернее, таковой она была до того, как молниевый сполох выбил огромный кусок кладки. Местные строители уже расчистили местность от обломков и даже успели возвести нижние ярусы заново. Примерно четыре метра из требуемых десяти.

У основания стены громоздились многочисленные стопки кирпичей, всюду валялись какие-то черенки, лопаты и прочий брошенный инструмент, а вдоль кладки возвели строительные леса.

— Полезем здесь, — коротко сказал Гелеон, подходя к деревянной конструкции. — Ты первая, а я подстрахую.

Калиссиопея задрала голову вверх, но казалось, она изучает взглядом вовсе не строительные леса, а блестящие меж облаками звёзды.

— Ну? Давай. Нас уже заждались.

— Нет.

— Что — нет?

— Я не полезу впереди тебя, — недовольно отозвалась она.

— Так будет лучше. Поверь.

— Ты под юбку мне хочешь заглянуть что ли?

Гелеона уже начинало раздражать то, что с каждым днём у аманки появляется всё больше непонятных ему странностей и прихотей.

— Если бы хотел, то заглянул в палатку, пока ты переодевалась, — сдуру ляпнул он и тут же сжал зубы, равно как и кулаки, осознав, что сейчас сказал.

Калисса вскинула бровь, а лицо её стало выглядеть так, будто она получила величайшее оскорбление в жизни. Не менее оскорблённо спросила:

— Так значит, не хочешь?

— Ни за что... В смысле... Нет конечно! То есть... Если бы что-то стало видно, я бы...

— Гелеон.

— Что?

— Я пошутила.

Она криво улыбнулась одним уголком губ, словно победила в некой битве или просто наслаждалась тем, как сын вождя стыдливо мнётся перед ней, своей пленницей. Хоть он и говорил, что она вовсе не пленница. Однако улыбка эта продлилась лишь пару мгновений, сменившись странным выражением лица. Так выглядят люди, осознавшие что-то, что стало для них неожиданным сюрпризом и не понимающие, как к этому относиться.

Сперва Калисса смотрела перед собой вникуда, а потом смущённо отвернулась, встретив взгляд Гелеона.

Тряхнула головой. Дважды.

А сын вождя не понял, что сделал не так на этот раз. Но на этот раз раздумывать над этим не стал. Надоело.

— Ладно, — вздохнул он. — Тогда сделаем иначе. Я полезу первым, а наверху подтяну тебя.

Калисса не ответила.

Она все пыталась разглядеть что-то, существовавшее лишь у неё в мыслях.

Потом едва заметно кивнула.

Гелеон решил, что она наконец согласилась.

Он ухватился за перекладину и начал подниматься. Дерево жалобно поскрипывало под его весом, а опоры казались не больно надёжными и пошатывались.

В какой-то момент затылка коснулось лёгкое дуновение ветра. Следом возникло странное ощущение, будто совсем рядом, за спиной, кто-то стоит. Гелеон обернулся.

Никого.

Решив, что ему показалось, он забрался на площадку первого яруса, а следом нагнулся вниз, протянув руку.

— Хватайся...

Гелеон осёкся, потому что внизу Калиссы не было.

В сердце что-то неприятно кольнуло.

Нет, она не могла! Неужто, обманула? Дождалась подходящего момента и...

— Гелеон.

Он вскинул голову.

Калисса стояла наверху, на вершине недостроенной стены. Лёгкий плащик развевался на ветру, словно маленькие крылышки, а за её спиной мерцало звёздное небо.

Гелеону понадобилось несколько секунд, чтобы унять взявшийся не пойми откуда испуг.

— Как ты...

— По кирпичам забралась, — невозмутимо перебила она. — Тут швы в кладке с два пальца.

Он не поверил, поскольку этот ответ прозвучал настолько буднично, будто был отрепетирован заранее.

Гелеон лишь мотнул головой и быстро полез дальше. Остальные пролёты он преодолел куда быстрее первого. Когда до вершины осталось совсем немного, Калисса неожиданно присела на корточки, придерживая подол юбки, и протянула ему руку.

Он уверенно взялся за её ладонь. Пальцы оказались холодными, почти ледяными. И необычайно сильными.

— Ты умеешь удивлять, — выдохнул Гелеон, преодолев остаток пути.

Она ничего не ответила. Лишь внимательно посмотрела ему в глаза. И в тот момент ему стало понятно, что Калиссиопея отчётливо видит вопрос, таящийся в его голове.

— Не спрашивай, — тихо сказала она. — Не нужно.

Гелеон коротко, без раздумий, кивнул.

— Хорошо.

Возможно, ему показалось в темноте, но уголки её губ на мгновение дрогнули вверх.

Несколько секунд они стояли молча, глядя вниз, где чернели строительные леса.

— Что теперь? — спросила Калисса.

Гелеон обернулся. Туда, где вдалеке, у самого горизонта, едва заметно светился хорошо знакомый ему голубой огонёк. Посмотрел вниз. Ответил:

— Теперь нужно решить, как отсюда спуститься.

***

— Ну наконец-то, — недовольно бросил Орвин появившейся из темноты парочке. — Почему так долго?

— Мы... заблудились, — солгал Гелеон, бросив мимолётный взгляд на Калиссу.

В дикой земле стояла тишина. Фонарь освещал повозку голубым сиянием луносвета, Айра дремала на раскладном стуле, Кирен и Бадэй продолжали играть.

— Что сложного в том, чтобы идти строго на север от руин моста?

— Это из-за меня, — вступилась Калисса. И тоже соглала. — Никак не могла перелезть через стену. Высоты боюсь.

Гелеон улыбнулся, сбрасывая тяжёлый рюкзак на край повозки, после чего добавил:

— А ещё в темноте трудно ориентироваться. Если со стены фонарь ещё хоть как-то можно различить, то снизу... В общем, мы немного сбились с маршрута.

— Гел, мне даже слушать твоё сердце не надо, чтобы понимать, что ты врёшь, — Орвин устало потёр пальцами переносицу, укоризненно качая головой. — Ладно, неважно. Явились и хорошо.

— Почему она босая? — надменно вскинула бровь Айра, едва разлепив глаза. — И почему кисти перевязаны? Она что?..

— Давайте поговорим об этом завтра, — перебил её Гелеон, за что получил от девушки гневный взгляд и виновато опустил глаза.

Калисса взгляд незнакомки запомнила, как запомнила реакцию на него сына вождя.

— Хватит разговоров, — разбил неловкость Орвин. — Мы и так засиделись тут. Нужно поскорее разбить лагерь. Айра, иди в повозку. И ты... Калипея — тоже.

Девушка с серебристыми волосами не стала поправлять того, кого видела первый раз в жизни. Она привыкла. И молча послушалась.

— Мы с Киреном пойдём впереди, — продолжал командовать парень, назначенный вождём старшим в этой экспедиции. — Доберёмся до пролеска и сразу спать. У меня уже глаза слипаются.

Он бросил недовольный взгляд на сына вождя. А тот лишь виновато пожал плечами в ответ, мельком посмотрев на аманку, ожидающую своей очереди залезать в повозку.

И когда Айра уселась, Гелеон подал босой девушке руку, согласно этикету, о котором Калисса не уставала напоминать с самого своего появления в его жизни.

Она приняла помощь, гордо выпятив грудь и слегка кивнула в ответ. Тоже согласно этикету. Уселась.

Сам Гелеон забираться в повозку не стал — там итак было мало места. Но всё же наклонился чуть вперёд и тихо шепнул:

— Слушай, может, им тоже можно...

— Нет, — отрезала Калисса, надменно вздёрнув нос. — Только тебе дозволено так меня называть. Пускай учат.

Гелеон улыбнулся её словам. Иного он и не ожидал.

— Ладно. Я рядом, если что.

Айра хмуро наблюдала за их перешёптыванием. А когда сын вождя отходил от повозки, то проводила его взглядом, с каким провожают того, чьё существование человеку омерзительно.

Калисса запомнила этот взгляд. Она хорошо его знала, ведь и сама очень долго, каждое утро и каждый вечер провожала им того, для кого её жизнь не значила ровным счётом ничего.

И всей душой желала Хелграну самой мучительной смерти.

Глава 24

Пролесок, в котором они остановились на ночлег, едва ли заслуживал такого названия. На карте его, пожалуй, и впрямь можно было обозначить небольшим зелёным пятном, но в действительности это была лишь молодая поросль осин и берёз, поднявшаяся из земли всего несколько лет назад. Тонкие, с человеческую руку толщиной стволы теснились друг к другу так плотно, будто деревца, едва успев родиться, уже боялись остаться в одиночестве посреди бескрайней степи. Их кроны ещё не успели стать настоящим лесным пологом, но разрослись достаточно густо, чтобы скрыть небольшой лагерь от случайного взгляда.

Впрочем, случайному взгляду взяться здесь было неоткуда.

Дикие земли не любили людей. За многие лиги вокруг форпоста не стояло ни одной деревни, мельницы или захудалого пастушьего шалаша. Даже звери встречались здесь редко, словно и они предпочитали обходить равнины стороной. Сполохи успешно отпугивали любого, кто пожелал бы заселить эти места. Дикая эмирра свободно гуляла поветру, а ветра здесь обитали злые, сильные. Среди бесконечного моря сухой травы и низкого кустарника любой клочок зелени казался почти роскошью, и потому пролесок служил скорее приятным успокоением путнику, чем настоящим укрытием.

С ночи никто почти не разговаривал.

Каждый молча занялся своим, но одним и тем же для всех, делом. Палатки выросли одна за другой, быстро и без суеты. Костёр разводить не стали — ночь обещала быть тёплой, а огонь мог создать опасность в случае, если к лагерю наведается дикий сполох. Не говоря о том, что запас дров был не бесконечным, а будет ли возможность пополнить его в пути — вопросом скорее риторическим.

Айра с Хедином по какой-то только им понятной причине поставили свою палатку чуть поодаль. Остальные расположились ровным строем напротив повозки — как в племени принято.

Гелеон управился быстрее остальных и с любопытством взглянул на Калиссиопею. Девушка сосредоточенно пыталась разобраться со стропилами, то вставляя их не тем концом, то снова вытаскивая, и с каждой новой попыткой движения её становились всё более неуверенными, усталыми, а через пару мгновений — разозлёнными. Казалось, сама мысль попросить помощи смущала аманку куда сильнее, чем собственная неумелость.

Он молча подошёл, осторожно забрал у неё жерди, дождавшись, когда она сама их отпустит, и собрал палатку буквально за несколько минут, поскольку делал это уже сотню раз. Или полторы сотни. Сын вождя давно сбился со счёта, сколько ночей племя провело в диких землях.

Калиссиопея некоторое время смотрела на натянутую ткань, словно боялась посмотреть куда-то ещё, но потом обернулась и, сплетя руки за спиной, как смущённый ребёнок, шепнула:

— Спасибо.

Гелеон лишь кивнул и вернулся к своим делам.

Айра несколько раз украдкой взглянула на аманку, но не с любопытством, а с настороженностью, словно пыталась понять, стоит ли доверять странной попутчице из чужого племени. Хедин же, напротив, разглядывал девушку открыто, без всякого стеснения и с интересом. Угрозы она явно не представляла, хоть Орвин и рассказал, что девица — вдохновенная, и что о её даре никто ничего не знает. Лучший воин племени умел читать человека по одному лишь его взгляду, и взгляд аманки вызывал у него любопытство, поскольку затаившаяся в нём решимость сильно диссонировала с её хрупким внешним видом.

Он что-то тихо сказал Айре, бросив в сторону Калиссиопеи лёгкую усмешку. Супруга его словам явно разозлилась, зыркнула на мужа с прищуром, после чего скрылась в палатке. Хедин же в сердцах пнул ни в чём не повинный камень и отправился следом, неразборчиво бурча что-то под нос. Почти сразу его примеру последовали остальные — не с камнем и бурчанием, а с долгожданным сном. Лишь Кирен остался снаружи — проиграл Бадэю очередь стоять в карауле. И первым делом отправился помогать пролеску становиться настоящим лесом, пока никто не видит.

Теперь же тот пролесок давно растворился позади, превратившись в едва различимое тёмное пятно у самого горизонта.

Повозка неторопливо катилась по выжженной сполохами равнине, колёса размеренно поскрипывали на кочках, лошади время от времени недовольно фыркали, и на этих звуках жизнь вокруг будто бы исчерпывалась. Земля лежала сухим, жёстким, местами растрескавшимся пластом, а редкие островки выгоревшей, посохшей после долгой зимы травы да колючие кустарники цеплялись за неё с таким упрямством, будто сами не понимали, зачем продолжают расти там, где давно уже нечего брать у почвы.

Айра сидела на козлах, уверенно удерживая поводья. Взгляд её был прикован к мерно покачивающимся крупам лошадей, но мысли, судя по всему, бродили далеко отсюда. Возможно, она уже жалела, что согласилась отправиться в эту экспедицию, а может, вновь и вновь прокручивала в голове все доводы, которыми убедила себя сделать этот выбор. Их было целых два. Рыжих, хорошо вычесанных и периодически фыркающих.

Хедин молча шагал рядом с повозкой, Кирен с Бадэем убивали время за игрой, время от времени нарушая тишину короткими «заячьими» вскриками, а Орвин шёл немного впереди, постоянно сверяясь с небольшим компасом.

Калиссиопея сидела на заднем борту повозки, отдельно от всех, и беззаботно покачивала грязными босыми ногами, сложив перевязанные бинтами руки на коленках. Коленки она держала прижатыми друг к другу, как подобает неуместному ситуации этикету, а спину вытянутой в струну, словно проглотила кол. Время от времени ветер трепал ровные светлые пряди, выбившиеся из-за ушей, а сама девушка, казалось, настолько глубоко ушла в собственные мысли, что вовсе перестала замечать окружающий мир.

По крайней мере, так показалось Гелеону.

Он шёл чуть в стороне от остальных, изредка бросая на аманку короткие взгляды. То с любопытством, то с непонятной самому сыну вождя тревогой.

Ему нужно было понять, что именно делало эту девушку столь важной для аманцев. Почему ради неё они перевернули весь форпост, и почему Хелгран сказал, что из-за неё может пролиться кровь. И чем больше он вспоминал события последних дней, тем сильнее ему хотелось знать ответ.

Перед глазами вновь возникла барьерная стена. То, с какой скоростью на неё взобралась Калиссиопея. И самое странное заключалось даже не в этом. Он не увидел, как она это сделала. Только что девушка стояла внизу — и уже через мгновение оказалась на вершине.

Гелеон любил загадки.

И разгадка этой становилась для него всё желаннее.

— Ты где обувь потеряла? — нарушил тишину басовитый голос Хедина, чуть отставшего от повозки, чтобы иметь возможность лицезреть так заинтересовавшие его босые ступни аманки. Бывалому воину холодно было на них смотреть.

Калиссиопея перестала покачивать ногами и подняла голову, не сразу сообразив, что вопрос адресован ей.

— Я... не теряла, — ответила она, удивлённая тем, что с ней вообще кто-то заговорил.

— Тогда где она?

— Нигде.

— Значит, потеряла, — заключил Хедин.

Калиссиопея нахмурилась. Объяснилась:

— У меня её и не было.

Следующие несколько шагов мужчина обдумывал услышанное, словно аманка сообщила ему нечто настолько мудрёное, что с первого раза не разобрать. Потом снова посмотрел на её ноги.

— Сапоги дать?

— Нет.

— У меня запасные есть.

— Я поняла.

— Почти новые.

— Хедин, — бросила Айра через плечо, — она отказалась. Отстань от неё.

— Да пусть портянки хотя бы возьмёт. Где это видано — босой ходить? Мы ж не дикари какие.

— Чего? — удивилась Калисса.

— Тряпки. Намотаешь на ноги.

— Нет, я знаю, что такое портянки, — она чуть смутилась, вероятно оттого, что незнакомый ей человек был так настойчив в вопросе её «босоногости». — Просто... это будет неуместно. Мне и так нормально.

Кирен, до этого увлечённо следивший за игрой, неожиданно воскликнул: «Заяц!», хотя партия ещё явно не окончилась. Однако в этот раз крик никакого отношения к игре не имел — по равнине и правда бежал заяц.

Хедин среагировал мгновенно. Одним быстрым, отточенным движением он достал из-за спины арбалет. Прицелился. Буквально долю секунды.

Щёлк!

Довольно улыбнулся. Равно как и Айра, не сомневавшаяся в том, что муж не промахнётся.

— Просто повезло, — бросил Бадэй, тасуя деревяшки. А когда Хедин вернулся к повозке, продолжил:

— Слушай, может, она боится, что от твоих портянок у неё нос отвалится?

Мужчина одарил его тяжёлым взглядом, одновременно закидывая зайца в мешок. Уверенно заявил:

— Они чистые.

— Когда-то, может, и были, — усмехнувшись, пожал плечами Кирен.

— Прошу прощения, — мягко перебила их Калисса, однако в голосе её сквозило явное недовольство. — А мы можем не обсуждать... мои ноги? У нас в Амане это считается неприличным. Особенно, когда этим занимаются незнакомцы.

— Отчего же мы незнакомцы? — усмехнулся Хедин. — Ты — Калиссипея...

— Калиссиопея, — поправил его Гелеон, чем вызвал удивление как лучшего воина племени, так и приблизившегося к ним Орвина, которые приняли на веру, что девушку зовут именно так, как они запомнили.

Последний неловко потёр шею, припоминая, как назвал её прошлой ночью.

— Мда... Неприятно получилось. Извини, — и взглянул аманке в глаза. — Твоё имя... Сложное.

Калисса едва заметно улыбнулась и слегка склонила голову, давая парню понять, что извинения приняты.

— В общем, Орвин рассказал нам, кто ты есть, — продолжал Хедин, принявший поправку без смущения. — Но кто ты есть всё равно непонятно.

— Она — человек в беде, Хедин, — отвечал ему сын вождя. — А мы людям в беде помогаем. Этого достаточно.

Хедин усмехнулся в ответ, различив в голосе парня больше, чем тот хотел донести. А Айра почему-то хмыкнула и скривилась. Но лица её никто не увидел, поскольку обернуться к остальным девушка не соизволила.

— Как знаешь, парень. Ну а если говорить о нас, я — Хедин, аманка. Отвечаю за то, чтобы все добрались туда, куда мы идём в целости, а потом такими же целыми вернулись обратно. А эта девица, которая не даёт мне тебя обуть по-человечески — моя жена, Айра — лучший коневод, какие только бывали в племени.

— А ей не опасно идти с нами? — поинтересовалась Калисса, обернувшись к возничей. — Я понимаю, ей не завтра рожать, но...

— А ты попробуй доказать это моей жёнушке. Даже вождь ничего с её упёртостью не сумел сделать. Она думает, одними молитвами Азаре-дитя отведёт от себя все беды. Только отводить их обычно приходится мне.

— Я вообще-то здесь, Хедин.

— Вот и занимайся своим делом, Айра. Сама вызвалась.

Девушка ничего ему не ответила, только хлестанула лошадей поводьями чуть сильнее, чем следовало, отчего те пошли быстрее.

Хедину пришлось ускорить шаг, равно как и Гелеону. Орвин же просто запрыгнул в повозку.

— Подвинься, пожалуйста, — бросил он Калиссе.

Та подвинулась, давая парню усесться рядом. А тот тем временем продолжал:

— Фух! Ноги уже не держат.

— Ещё даже не полдень, Орв.

— Эй, я не охотник. И даже не разведчик. Несмотря на то, что твой отец упорно пытается из меня его сделать. Наша с тобой доля — чертежи и шестерёнки, Гел.

— Чертежи? — вмешалась Калисса, а в серебристых глазах зажёгся неприкрытый интерес. — Вы о Плавуне?

Орвин бросил резкий взгляд на Гелеона, и в этом взгляде сквозило недовольство.

— Я знаю, что это секрет, — улыбнулась Калисса, глядя на реакцию парня. — Ты — Орвин, верно? Нателия говорила о тебе. Не переживай, о Плавуне Гелеон мне ничего не расска...

— Не произноси его имя! — внезапно рыкнул Кирен, стукнув игральными деревяшками о ящик.

Сын вождя промолчал, но Калисса заметила, как напряглись его плечи.

— Что? Почему? — недоумевала она.

— Оно проклято богиней.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Орвин. — Кирен у нас больно суеверный.

— Но... Азара ведь в дела людские не вмешивается, — нахмурилась Калисса.

— Ему это попробуй доказать.

— Слыш, пацан, каменюкой в тебя что ли запустить?

— Прекратите, — усталым голосом вмешался Гелеон. — Ты, Кирен, можешь называть меня, как захочешь. И остальные — тоже. А если продолжишь вести себя, как суеверная бабка, то каждый привал я буду разжигать костёр пламенем, которого ты так боишься.

Они долго сверлили друг друга взглядами, а остальные пристально за ними наблюдали, словно происходил некий молчаливый бой. Кроме Айры. Та даже внимания на спор не обратила.

В конце концов, Кирен всё же уступил, понимая, что он, очевидно, в меньшинстве. А ещё потому что Бадэй недовольно вздохнул, ожидая, когда же каменщик, наконец, походит.

— Как скажешь, пацан. Но если что-то случится...

— Не случится.

— Почаще себе это повторяй, — с недоброй усмешкой ответил Кирен, после чего положил на ящик с луносветом игральную деревяшку, тем самым закончив узор, и тихо сказал:

— Заяц.

***

Зайца съели за обедом.

Охотники племени не зря жаловались на местную дичь — мяса и правда было с гулькин нос. Однако Бадэй, будучи мужем поварихи, подсмотрел у неё несколько кулинарных хитростей, что позволило приготовить неожиданно сытную похлёбку. Хитростями были добавленные в неё сухари, какая-то полузасушенная зелень, появившаяся из рюкзака гончара, а также сахар. Много бурого сахара. Гелеон удивился, что Бадэй умеет применять его где-то кроме изготовления всем известных в племени напитков. Проще говоря, самогона.

Впрочем, судя по пробирающей до пота горечи похлёбки, а также лёгкой эйфории после её употребления, самогон гончар туда тоже добавил. Но потом всё же объяснился, что нет, и просто случайно сыпанул перца больше, чем следовало.

До самого вечера дичи им больше не встретилось, и опытный не только в военных делах, но и в охоте, Хедин объяснил это тем, что «повозку за лигу слышно». А также упомянул не умолкавшего Бадэя, который постоянно пытался разговорить всякого, кому не повезло попасться ему на глаза. Но даже когда по настоятельной просьбе Орвина гончар всё-таки умолк, дичь всё равно не появилась.

Зато внезапно разговорился Хедин, не забывая время от времени напоминать Калиссиопее, что она босая. Айра же большую часть дороги проводила в молчании, изредка бросая колкости в ответ на неосторожные слова мужа, а когда он отвечал тем же, то сетовала на жизнь Азаре-дитя и иногда даже обращалась к Азаре-старухе.

На ночёвку встали раньше, чем следовало — когда солнечный диск только начинал клониться к закату.

— Пойдёшь со мной. Мне нужен вдохновенный, чтобы в сполох не попасть, — хмуро сказал Хедин, увлекая с собой сына вождя за плечо.

Гелеон в тот момент наблюдал за тем, как Калисса аккуратно поглаживает лошадей. По очереди, видимо, чтобы ни одна из них не держала обиды за то, что её обделили лаской. Айра спокойно рассказывала ей, как правильно это делать, как отличить одну от другой и даже попросила аманку своих лошадок напоить, и та охотно это сделала.

— Потом налюбуешься, парень, — тихо усмехнулся Хедин. — И кстати, палатку бы ей самой научиться ставить. Не вечно же ты будешь это за неё делать.

— Постой, может, лучше Кирена возьмёшь?

— Нечего без дела слоняться. Они в карауле стоят, пускай отдыхают. А Орвин набрасывает путь на завтра, чтобы не заблудились. К тому же... — Хедин не договорил, и Гелеону показалось, что на лице здоровяка проскользнула тень смущения.

Впрочем, это вполне могло быть что-то другое — лучшему воину племени выражать какие-либо эмоции при помощи мимики давалось крайне тяжело.

— К тому же что? — уточнил сын вождя.

— Хм...

— Да говори уже. Чего мнёшься?

Хедин строго взглянул на Гелеона и спросил так, будто спрашивать стеснялся:

— Вы с Айрой когда-то дружили, верно?

— Да. Давно.

— Я... в женщинах плохо разбираюсь. Понимаешь? А эта... В общем, молодая она больно для меня. Грызёмся почём зря. А ты должен знать, чего им в этом возрасте надо. Расскажешь.

— Ты забыл, с кем говоришь? — искренне удивился Гелеон. — Я — Палёный.

— Тем лучше. Будешь своим огнём зайцев гнать, чтобы мне было легче прицелиться. Ты ведь умеешь им бросаться?

— Это опасно.

— Слыш, парень, я не суеверный, как наш каменщик, а гореть здесь всё равно нечему. В округе ни сучка, ни пня трухлявого. Так что хорош болтать и идём. Солнце уходит.

***

Орвин сидел на лавке чуть в стороне от костра. Он разложил карту на тонкой железной подложке и держал её одной рукой, а другой аккуратно вычерчивал некие пунктирные линии, обозначавшие их дальнейший путь. Рядом с ним, прямо на земле, лежал небольшой компас и стояла кружка с дымящимся содержимым.

Калиссиопея, окончив ухаживать за лошадьми, оставила Айру — та пожелала прочесть молитву Азаре в одиночестве. Бадэй беззаботно дремал перед ночным караулом, а Кирен грелся у костра и о чём-то размышлял, не обращая на аманку никакого внимания.

Некоторое время босая девица наблюдала за Орвином — издалека, со спины и с навеянным скукой любопытством. После долгого плена, где собственные мысли были единственным развлечением, любопытным ей казалось абсолютно всё. Кроме истории племён Диких, которая, может и была интересной, однако слог Ведунов отдавал ещё большей скукой, чем одинокое заточение в камере. И потому подаренную вождём книжку Калисса отложила на потом.

— Ты заслоняешь мне солнце, — задумчиво проговорил Орвин подошедшей слишком близко аманке.

Он не оторвался от карты и продолжал грызть грифель странного пишущего пера, какого Калисса никогда раньше не видела. Оно совершенно не было похоже на перо, а скорее на палочку с железным остриём из которого как по волшебству появлялись чернила.

Она тут же отступила и уже собиралась уйти, но парень её остановил:

— Я не прогоняю тебя. Просто солнце не загораживай, — он обернулся, встретив Калиссу доброжелательной улыбкой. — Я не кусаюсь, садись, — и хлопнул рукой по лавке.

Калиссиопея не села. Сперва подошла ближе, с интересом рассматривая карту.

— Здесь река? — поинтересовалась она, склонившись ближе и скромно сложа ладони между коленок.

— Может, когда-то и была. Но теперь это едва ли ручьём назвать можно. Мы его прошли час назад. Карта старая, но других в форпосте найти мне не удалось.

— А это что? Форпост?

— Да, но другой. Давно заброшенный. Экспедиции не только в Неназванный раньше ходили. Но в итоге остался только он. Вот, смотри, — Орвин ткнул пальцем в небольшое пятно на западном побережье озера. — Это — Неназванный. А мы сейчас примерно тут.

— Так далеко... — задумчиво шепнула Калисса.

— На самом деле нет. Кто бы ни нарисовал эту карту, с масштабами у него явно большие проблемы. Мы уже прошли большую часть пути. А попасть нам нужно вот сюда. Или нет... Вот сюда. Присядь, пожалуйста, опять солнце загородила. Ничего не вижу.

Калисса присела рядом, но не слишком близко. Осторожничала.

— Так... что там такое? В этих руинах, — осторожно спросила она.

Орвин остановил движение странного пера, словно обдумывал, как лучше ответить на вопрос. Ему не хотелось выдавать лишнего малознакомой девице, да ещё и из чужого племени.

— Ладно, не отвечай, — продолжила Калиссиопея, задумчиво глядя на закат. — Я привыкла, что меня не ставят в известность о том, зачем и куда ведут.

Парень взглянул на аманку, и в его сердце что-то больно кольнуло, когда он различил, как едва заметно блеснуло в уголках её глаз.

— Не пойми неправильно, Калиссиопея. Мы поставили всё на нашу затею и не можем... доверять детали всякому, кто не из нашего племени.

Калисса отчего-то его словам улыбнулась.

— Гелеон как-то сказал, что ты самый осторожный из ваших. Выходит, не соврал.

— Даааа, — протянул Орвин, почёсывая затылок, — он врать не любит. Такая уж у него натура.

Некоторое время молчали, а Калисса иногда поглядывала на карту, словно пыталась запомнить всё, что на ней изображено. Потом обернулась к повозке, в центре которой покоился ящик, источающий голубоватое сияние.

— И много луносвета нужно, если вдруг сполох придёт? — с интересом спросила она.

— Как повезёт. Небольшие сполохи, каких большинство, можно развеять одним-единственным кристаллом, если разбить. Но это крайняя мера. А чтобы организовать тотем потребуется не меньше тридцати. А лучше пятьдесят.

— Пятьдесят... — задумчиво шепнула Калисса, то ли удивлённая цифрой, то ли по какой-то другой причине. Потом обратила внимание на Орвина, который её реакцию заметил, и поспешила объясниться:

— Они же взяли с собой луносвет?

Парень ещё какое-то время смотрел ей в глаза, после чего вернулся к карте и ответил:

— Не сомневайся. Хедин не нарушил бы главное правило диких земель. Они скоро вернутся.

— Хорошо.

— А что, беспокоишься за Гелеона?

— Я просто поддерживала беседу, — быстро ответила босая девица.

Лицо Орвина вдруг посетил хитрый прищур с не менее хитрой ухмылкой.

В воздухе пахнуло озоном. Чистым, человеческим и едва заметно. Но достаточно, чтобы Калисса учуяла, после чего с подозрением взглянула на парня.

— Ты что собрался сделать?!

— Не собрался, а уже сделал.

— И что же?

— Проверял. — Он чуть усмехнулся, увидев замешательство девушки. — Не бойся, аманка. Мой сполох безобидный. Не то что у Гела...

— Что ты сделал? — возмутилась она.

— Просто убедился, что ты не врёшь. Да, я так умею. Кстати, а что умеешь ты?

Внезапно возмущение Калиссы как ветром сдуло, и она резко сменила тему:

— Мне надоело сидеть без дела. Скучно. Я много чего умею. Но помочь ничем не смогу, если не знаю, чем мы занимаемся в этом вашем походе. Такое ощущение, что меня куда-то конвоируют, и что вы просто оставите меня там, в руинах.

— Эй-эй, успокойся, а то Бадэя разбудишь, — он обернулся туда, где на лежанке подле палатки спал гончар. Нахмурился, когда увидел, что Кирен занят тем же. — Мда, видимо, до заката за эмиррой следить придётся мне.

— Я могу последить.

Орвин долго на неё смотрел, решая, можно ли доверить аманке эту работу. В конце концов решил, что рисковать не стоит, но и без доли доверия Калиссиопею не оставил, сказав:

— Ладно. Раз уж ты всё равно с нами, — с этими словами он достал из нагрудного кармана жилета некий прозрачный кругляш, — вот, смотри.

— Что это?

— Можешь не осторожничать так. Не разобьётся. Эту линзу вообще ничто не способно повредить.

Калисса повертела в руках странное сегментированное на кольца стекло. Посмотрела сквозь него на уходящее за горизонт солнце. На зуб попробовала. И снова посмотрела сквозь, подставив с другой стороны ладонь.

Орвин с интересом за ней наблюдал, подозревая, что знает об этой стекляшке она куда больше, чем сумел узнать он сам за долгие годы. Слишком уж технично аманка «проверяла» линзу, словно делала это уже не одну сотню раз.

В конце концов, Калиссиопея заключила:

— Такую линзу почти невозможно сделать.

— Но она у тебя в руках.

Девушка снова подняла кругляш к свету. Закат дробился в ней на несколько тусклых солнечных кругов, заключённых один в другой. Калисса медленно поворачивала стекло, наблюдая, как они смещаются, то сходясь в одну ослепительную точку, то снова расползаясь по кольцам.

— Это... не одна линза, кажется. Я раньше таких не видела.

— А ты много их повидала? — вскинул бровь Орвин.

— Достаточно, — деловито ответила босая девица. — Каждое кольцо сделано иначе. Или стекло в них разное, или его по-разному обрабатывали. Но соединений нет. Совсем.

— И что это значит?

— Что я не знаю, как её возможно сделать.

Орвин слегка разочарованно выдохнул и потянулся, чтобы забрать линзу, но Калисса не отдала. Перевернула её другой стороной и провела ногтем по ободу. Задумчиво продолжила:

— В стекле нет пузырьков. Даже самых мелких. Нет мутных жил, песчинок, следов золы. Край ровный, но его не срезали и не шлифовали обычным кругом. И отливали её не в форму.

— Это как?

— Стекло садится, пока остывает. На поверхности остались бы неровности. А здесь их нет. Как и следов полировки. — Она снова посмотрела на закат через линзу и едва заметно нахмурилась. — Такое можно повторить. Форму, я имею в виду. Если найти хорошего мастера, чистый песок, правильную золу и печь, в которой жар не гуляет от стены к стене. Потом придётся долго шлифовать каждое кольцо отдельно и молиться, чтобы стекло не треснуло.

Орвин посмотрел на неё с нескрываемым интересом. Вопрос, засевший в голове, вырвался неосознанно:

— Откуда ты всё это знаешь?

Калисса ещё раз провела большим пальцем по прозрачному ободу. На мгновение её лицо посетила лёгкая, но тоскливая улыбка.

— Мой отец делал стекло.

— Для окон?

— Да, для окон, — почти оскорблённо ответила она. — Но не таких, как в этом вашем форпосте. Он изготавливал целые витражи для храмов, а меня научил делать сосуды и зеркала. Иногда и линзы. Не такие, конечно. Маленькие. Для лекарей, мастеров и богатеньких стариков, которым уже не хватало длины рук, чтобы читать. — Она вернула кругляш Орвину. — Изготовить такую линзу человеку под силу. Наверное. Но стекло потребуется другое. Очень чистое и очень крепкое.

— Крепкое, это мягко сказано, — усмехнулся Орвин. — Её вообще невозможно повредить.

— Невозможно? Сильное слово. Это всё-таки стекло.

— Мы били по ней молотком.

Калиссиопея посмотрела на него так, словно он признался в намеренной порче величайшей реликвии, из тех, что хранились под сводами храма в Аш-Аман-Васе. И соответствующим тоном коротко спросила:

— Зачем?

— Не знаю. Просто в какой-то момент захотелось. Молодые были. Били палками всё, что попадалось под руку: горшки, камни, крапиву, а иногда и друг друга.

— Одно слово — мальчишки.

— Палками разбить её не удалось, — говорил Орвин так, будто гордился результатом данного эксперимента, — ну мы и попробовали молотком. И представляешь — на молотке осталась вмятина.

— Так не бывает, — заявила Калисса, словно учитель на уроке.

— Я тоже тогда удивился. Ну мы и взяли молоток побольше.

Калиссиопея несколько мгновений молчала, а затем неожиданно рассмеялась. Негромко, всё ещё сдержанно, будто сама отвыкла от этого звука. А Орвин улыбнулся в ответ.

— Значит, в руинах вы ищете такое же стекло? — спросила она, отсмеявшись.

— Не обязательно стекло. Что угодно, что выдержит огонь Гелеона и не лопнет.

— Для чего?

Орвин помедлил, но теперь уже недолго. Выдохнул.

— Ладно. Есть одна деталь. Зовётся раструбом. Он не выдерживает жара огня Гелеона. А Древние умели делать не только стекло, но и железо, которое невозможно повредить. Мы ищем нечто подобное.

Калисса прищурилась с хитрой, пропитанной задором улыбкой. Гелеон отказался ей рассказать, когда она спросила. Оглядывался на Орвина, видимо, задавая самому себе вопрос: а стал бы Орвин рассказывать чужачке их план? И на вопросы о Плавуне не отвечал. Равно как и не пытался больше выведать секрет её вдохновения. Только бурчал себе под нос что-то об обоюдности и двухконцовой палке, думая, что она не слышит. Но она слышала и не понимала, воспринимая его слова, как некую поговорку Диких.

— Чего улыбаешься? — вырвал её из раздумий голос Орвина.

А Калисса протянула руку в подложке, на которой покоилась карта. Парень отдал её без вопросов.

— Значит, добраться нам нужно сюда? — с интересом спросила она. — А вышли мы вот отсюда.

— Верно.

— А это старый форпост. Тут домики нарисованы. Думаешь, они там еще есть?

— Не знаю, — пожал плечами Орвин. — Какой смысл думать об этом? Там давно никто не живёт, а сполохи наверняка разрушили всё, что осталось от поселения.

— Откуда знаешь?

— Обычно это так и происходит, если не поддерживать барьеры новым луносветом.

— А это что?

— Оттуда вы пришли. Граница Аманского королевства.

Калисса вдруг нахмурилась и посмурнела. Но потом тряхнула головой, полоснув светлой прядью Орвину по лицу и с интересом ткнула пальцем в карту. Спросила:

— А здесь что?

А Орвин сокрушённо, но смиренно вздохнул. Улыбнулся. Ответил:

— Это клякса.

Глава 25

Та ночь была тихой, безветренной. Несмотря на то, что река, рассекавшая когда-то эти иссушенные земли, давно стала лишь мелким ручейком, сыростью от этого ручейка тянуло, как от болота. И вместе с этой сыростью приходила бодрящая прохлада, заставлявшая Бадэя кутаться в плащ, тихо сетовать себе под нос на тяжёлую долю его народа, а затем снова кутаться.

Лагерь спал. Огонь давно потух, а подкидывать дров гончар не стал, в целях экономии. Не шуршала мышь, не стояло треска костра, не выл ветер — мертвецкая тишина окутывала всё вокруг. Лишь лёгкий шелест травы за спиной донёсся до мечтательно глядевшего на горизонт Бадэя.

В тёмных, как смородина, глазах стояла тоска.

Он вспоминал деревню, племенные торжества, на одном из которых понял, что без Ваны жизнь ему больше не мила. Вспоминал момент, когда богиня обручила их под сенью деревенского дуба, и как Она отвела от них неугасимое пламя в тот день, когда не отвела от многих других. И думал, что детей им Азара не посылает по какой-то важной причине.

После каждой тяжёлой мысли гончар отпивал из фляги, а следом протяжно выдыхал, и от одного-единственного такого дыха, любой его учуявший мгновенно бы опьянел.

Снова шелест травы.

Должно быть, некий зверёк посетил лагерь, в поисках чего-нибудь съестного. Или мелкий падальщик явился на запах крови. Палёный с Хедином перед самым закатом притащили двух куропаток, которых тут же ощипали и разделали. Их внутренности выкинули подальше от лагеря, но кровавые следы на земле вполне могли привлечь хищников.

Бадэй не обернулся на шелест. Подождал. И лишь когда послышались едва уловимые мягкие шаги босых ног, то встал с табуретки и пошёл на звук.

В свете луны её волосы казались серебристыми, а белый плащик напоминал сложенные за спиной крылышки молоденькой, но достаточно подросшей, чтобы упорхнуть из гнезда, птички.

Птичка эта несла на плече тяжёлую, набитую до отказа, дорожную сумку.

— Уже уходишь?

Голос Бадэя заставил Калиссу вздрогнуть и остановиться.

Она прижала сумку к груди, вероятно, стараясь скрыть её от гончара. И вся напряглась, ожидая, что тот закричит, обличит её недостойный, низкий поступок перед всеми. Нет. Перед Гелеоном.

Она сбилась со счёта, сколько ударов сердца ждала этого крика. Но Бадэй лишь спросил — мягко, тихо, с непонятной Калиссе заботой в голосе:

— Достаточно луносвета взяла?

Девушка выдохнула и медленно обернулась. В глазах — настороженность, смешанная с испугом.

— Не подходи, предупреждаю! Я могу применить сполох!

— Да не щетинься ты, как брошенный пёс, — гончар чуть усмехнулся и говорил легко, буднично. Будто не застукал аманку за воровством. Равно как и за побегом.

Он осторожно сделал шаг вперёд.

— Я же сказала — не подходи!

— Да понял я, понял, — Бадэй сделал ещё шаг и потянулся за спину.

Пахнуло озоном.

Однако запах мгновенно пропал, когда Калисса увидела в руке гончара флягу.

— Вот, возьми с собой, — спокойно сказал он. — Это самогон. Если поранишься — будет чем обработать рану. Ну и если покажется, что твой путь слишком труден... Только не налегай особо. Он злой.

Несколько мгновений она удивлённо смотрела мужчине в глаза, а потом всё же приняла флягу.

— Ты... не станешь меня удерживать?

— А ты знаешь, куда идти? — с интересом продолжал Бадэй.

— Я изучила карту. Убежище себе найду.

— Что ж, если уверена, то ступай.

Его слова насторожили Калиссу. Она ожидала подвоха в любую секунду, но позволила себе надежду в голосе и тихонько произнесла:

— Я не понимаю...

— Вождь велел больше тебя не стеречь. Думается мне, что именно это он и имел ввиду. Хочешь — иди. Только не вздумай там помереть. Мы все сильно рисковали, чтобы уберечь тебя от твоих сородичей. Будет обидно, если всё это было напрасно.

С этими словами Бадэй просто развернулся и направился обратно в лагерь.

Калиссиопея удивлённо смотрела гончару вслед, а потом попыталась сказать то, что терзало её сильнее, чем страх перед опасным путешествием сквозь дикие земли:

— Бадэй...

— Знаю-знаю, — перебил её тот, бросив через плечо, — я передам Палёному, что тебе жаль.

И ушёл.

А Калисса осталась стоять с дрожащими коленями, не понимая, то ли это от страха, то ли от холода, то ли от чего-то ещё.

***

— Калисса, все уже складывают палатки. Пора выдвигаться, а ты ещё даже не завтракала.

Гелеон подошёл к её палатке неся в руке тарелку с дымящим гуляшом из куропатки.

Ответом ему была тишина.

Он решил, что девушка ещё спит и позвал снова.

И снова получил молчание в ответ.

Нахмурился.

С самого утра из её палатки не донеслось ни сладкого зевка, ни шуршания спального мешка, хотя звуки эти прошлой ночью он улавливал отчётливо. Всё потому что свою палатку Гелеон ставил рядом.

И сейчас тишина заставила его нервничать.

Он протянул невидимое щупальце вдохновения и...

— Я же просила не щупать меня! — донёсся недовольный девичий голос изнутри палатки.

— Прости. Ты не отвечала.

— Мог бы просто заглянуть.

— А вдруг бы ты переодевалась или ещё чего? — засмущался сын вождя.

— Я одета.

— Так выходи. Нам уже пора.

Снова молчание в ответ.

Он заглянул внутрь. Осторожно и с опаской, несмотря на то, что хозяйка палатки вроде как дала ему на это разрешение. Или не давала... Гелеон так и не понял. Именно поэтому заглядывал так, как заглядывал. Осторожно и с опаской.

Калисса сидела на спальном мешке, одетая так, будто спать вовсе не ложилась. Она держала на коленях старую книгу, и с задумчивым видом водила пальцем по её страницам. А когда закончила читать запись некоего Ведуна, то подняла на Гелеона взгляд, показавшийся ему растерянным.

— Здесь написано, что все мы родом из Амана.

— Да.

— Выходит, нет никаких Диких, аманцев, степного народа и тех островитян с запада. Мы все умеем... понимать друг друга, потому что родом из одного места. Тут ещё говорится, что могли бы существовать другие... слова, способ выражения мыслей... Не знаю, как описать. Но их нет. Есть лишь люди, решившие, что им не по душе жить рядом с теми, чья вера немного отличается от их собственной.

— Ты об эмирре?

— Да. Здесь написано, что люди рассорились, потому что не могли прийти к согласию, как её называть. Плоть богини, слёзы, длань... Бессмыслица какая-то. Какая разница?

— К чему ты ведёшь?

Она ещё какое-то время смотрела на него растерянным взглядом. Впрочем, от её слов его взгляд тоже стал растерянным. С тарелкой гуляша в руке, на коленях и упёртой в землю рукой сын вождя теперь выглядел нелепо.

— Просто... — она смущённо убрала золотистую от утреннего света прядь за ухо, словно хотела сказать нечто, казавшееся ей странным или нелепым. — Впрочем, неважно...

Калисса отложила книгу и протянула руку к тому, что приняла за свой завтрак. Гелеон не стал говорить, что эту тарелку накладывал для себя, что он не прислуга, и что просто хотел поторопить Калиссу, пока Хедин не съел остальное.

Сын вождя молча отдал ей гуляш. Но не потому что не был голоден, напротив — желудок настоятельно требовал заполнить его хоть чем-нибудь. Просто в момент, когда пальцы Калиссы мягко коснулись его ладони, все иные органы чувств, кроме осязания, у Гелеона отключились. Ну, разве что за исключением обоняния, уловившего запах мыла и шалфея.

Лицо его налилось краской.

— Ладно. Только постарайся побыстрее. Айра... в недобром расположении духа. Может, хоть за поводьями умолкнет, наконец. Бедный Хедин. Всю плешь ему уже проела, не успели глаз разомкнуть, — он чуть улыбнулся, когда увидел, как Калисса и впрямь поторапливается, спешно отправляя в рот ложку за ложкой. — Смотрю, у тебя наконец-то проснулся аппетит? Что случилось?

— Не знаю, — ответила девица, не успев прожевать последнюю порцию. — Я будто сто лет не ела. Как вкусно!

Улыбка его стала шире, а смущение как рукой сняло. Гелеон пошарил в кармане сюртука и достал оттуда два засушенных кусочка хлеба.

Протянул их Калиссе.

А она не думая взяла сразу оба, хотя он планировал оставить один себе.

— Спасибо, — продолжала девица с набитым ртом. После чего заметила на себе пристальный и немного глуповатый взгляд сына вождя. — Чего так смотришь?

Он не смутился её вопросу и ответил:

— Не обижайся, но ты ешь так, словно...

— Шловно што?

— Словно одичала.

***

Гелеон не понимал, чем вызваны изменения в настроении Калиссы. Она стала много улыбаться, что, конечно, не могло его не радовать, однако природное любопытство заставляло сына вождя гадать о причинах таких радикальных перемен.

Быть может, ей просто понравился гуляш?

Он мотнул головой, осудив себя за такую плоскую и нелепую мысль. Тут явно что-то другое. Гелеон спрашивал, однако Калисса лишь пожимала плечами в ответ, улыбаясь ему так, что внутри у парня всё сжималось. И причину такой реакции собственного нутра он тоже не понимал.

Но всё же позволил себе просто порадоваться.

Через пару часов после того, как они свернули лагерь и отправились в путь, дикие земли одарили путников мелким весенним дождём. И как быстро тучи заслонили собой небо, также быстро они и рассеялись. Все едва успели надеть плащи.

Однако этого короткого дождя хватило, чтобы земля размокла, превратившись в вязкую глину, прилипающую к сапогам с упорством морского молюска, вцепившегося в борт корабля.

— Говорил же — надень сапоги, — не унимался Хедин, хмурясь на болтающиеся босые ноги аманки. — Так и будешь в повозке сидеть весь день? Отсидишь себе всю...

— Ох, да Азара-мать его! — воскликнула Айра и потянула поводья.

Повозка остановилась.

Шедшие рядом Гелеон, Орвин и Хедин — тоже. Последний воспользовался случаем и стал соскабливать с подошвы грязь об спицы колёс, хоть это и не уберегло сапоги от новых липких комков, стоило им вновь прикоснуться к мокрой земле.

Айра же перевалила ноги во внутрь повозки, придерживая рукой выпирающий живот, и стала рыться в дорожной сумке. Вскоре оттуда появилась пара скромных туфелек на деревянной подошве.

Туфельки пролетели мимо Кирена и Бадэя, тихо дремавших на лавках у бортов, укрывшись плащами, и упали на дно повозки подле аманки.

— Вот, надевай. Мне они жмут. А тебе должны быть в самый раз. И даже не думай отказываться.

Калисса обернулась к Айре, и сперва в её глазах читалось удивление. Потом смущение.

— Я... вообще-то не собиралась отказываться, — она подняла туфельки. Улыбнулась. — Мне как раз хотелось что-то подобное.

— Чего? — вырвалось у Гелеона, и он тут же пожалел, что вырвалось.

Калисса взглянула на него так, как смотрела, когда он не сумел по достоинству оценить её новый наряд. Слегка надменно, как на дурачка.

— А ты думал, мне нравится ходить босой?

— Но... Ты же говорила... Хорош улыбаться, Орв! Я предлагал ей обувь! Трижды!

— И я, — не примянул вставить Хедин.

Айра забралась обратно на козлы и, в своей манере, стала причитать:

— Ничего вы не понимаете. Все мужики одинаковые — думаете, мы будем носить что угодно, лишь бы голышом не оставаться. Если б было так, то я бы в ночной рубахе щеголяла постоянно.

Она продолжала говорить где-то на фоне, но никто её уже не слушал. Все устали от причитаний женщины, которая, вероятно, по причине своего исключительного положения, сегодня была не в настроении. А Хедин просто молчал — Палёный во время охоты что-то говорил о терпении, но что именно, лучший воин племени к утру уже запамятовал. И потому просто терпел, потому что помнил — речь шла о терпении.

Калисса же поспешила обуться, побоявшись, что если этого не сделает, то от Айры достанется и ей.

— Ну вот. Теперь хоть не стыдно будет на людях показаться, — сказал наконец-то добившийся своего Хедин.

— А ты кого-то встретить здесь надеешься? Забыл, где мы? — не уставала причитать его супруга.

— Никогда не знаешь, что богиня уготовила на завтра. Мы с Палёным вчера видели отсвет огня у горизонта. Возможно, кто-то здесь и обитает.

Калисса, услышав эти слова, насторожилась.

— Глупости, — отмахнулся Орвин. — Вспомни — мы не встретили ни души за всю дорогу до форпоста. Наверняка это был просто сполох. Верно, Гел?

— Не знаю, Орв. Слишком далеко, чтобы учуять. А приближаться ещё опаснее. Если это и впрямь были люди, то лучше с ними не пересекаться. Кто знает, на что они готовы ради нашего луносвета.

Казалось, новость обеспокоила всех присутствующих. Хедин это заметил и попытался это беспокойство развеять.

— Если кого и встретим, и если, не приведи Азара-мать, у них будут злые умыслы, то придётся им познакомиться с моей «Айрой».

— Чего? — удивился Орвин. — Хедин, ты забыл, что она вообще-то...

— Да про меч он свой говорит, — послышалось недовольное бурчание со стороны козлов. — Мой муженёк считает это романтичным поступком — назвать в честь меня клинок.

— А что ж тут такого, Айра? — с этими словами Хедин запустил руку за борт повозки и достал оттуда слишком широкие и слишком длинные, чтобы в них покоился обычный меч, ножны.

Тем не менее, меч оказался ровно той ширины и длины, какая соответствовала этим самым ножнам. Лучший воин племени обнажил свой огромный клинок, удерживая его лишь одной рукой, что всем присутствующим казалось невозможным. Покрутил им перед собой, а идеально наточенное лезвие блеснуло в свете появившегося из-за туч солнца.

— Этот меч несгибаем и несокрушим. Совсем, как ты Айра, — с гордостью говорил Хедин, стараясь, чтобы его слова звучали поэтично, насколько позволял его неважный ораторский талант. — И совсем как ты поёт, стоит дать ему волю, а если потребуется — рубит так, как рубишь словом ты, жена.

Ораторского таланта лучшего воина племени хватило, чтобы вызвать мимолётную улыбку супруги. И даже покрыть её щёки румянцем.

А Гелеон спрятал лицо, отвернув его от остальных, поскольку ему стало стыдно. Хедин слишком буквально и без подготовки воспользовался некоторыми советами, которые долго выуживал у сына вождя на охоте.

— Это... странно, — нарушил неловкую тишину Гелеон.

— Но красиво, — добавила разулыбавшаяся Калисса. — Лучше, чем сравнение с цаплей.

Сын вождя снова раскраснелся. Но потом посмотрел на её беззаботное лицо и тоже не сумел сдержать улыбку.

— Нас тут пятеро мужиков, пусть и не каждый мечом владеет, — говорил Хедин, зачехляя меч и пряча его обратно в повозку. — На месте вождя, я бы заставил всех мужчин в племени учиться боевому ремеслу. Но и так, я думаю, мы сумеем отбиться от любого врага.

— А если нет, то натравим на них Палёного, — сквозь сон пробормотал Бадэй, после чего, так же сонно, усмехнулся.

И захрапел.

Никто его усмешки не разделил. Наоборот, казалось, упоминание неугасимого пламени всех присутствующих, если не напугало, то обеспокоило. А Калиссу обеспокоила реакция всех.

В особенности Айры, сжавшей поводья так сильно, что послышался хруст.

Или то был скрип колёс, явно протестовавших против подъёма на внезапно появившийся среди равнины пригорок. Вернее, целый холм со склоном, конца которого не было видно ни слева, ни справа.

— Орвин, ты уверен, что нам нужно сюда подниматься? — поинтересовалась Айра, видя, как лошади начали недовольно ржать.

— Да. Придётся перебраться через холм. Обойти его не получится.

— Ясно. Эй, а ну поднимайтесь! Кирен, Бадэй! Надо разгрузить повозку, иначе мои лошадки не затянут её на вершину. И ты...

Айра не успела донести последнюю мысль, поскольку Калисса спрыгнула на землю до того, как эта мысль была озвучена вслух.

Пузатая возчица одобрительно усмехнулась расторопности аманки.

Вскоре в повозке осталась лишь пара бочек, ящик с луносветом да сундук. Остальные вещи, коих было много и весили они немало, мужчины взвалили на себя. Рюкзаки, дорожные сумки, зачехлённые палатки — всё, что можно было закинуть за спину. Даже Калисса взяла часть снаряжения.

Подъём оказался куда круче, чем казалось снизу.

Повозка медленно ползла вверх, колёса продолжали жалобно скрипеть, а лошади изо всех сил тянули упряжь, низко опустив головы. Влажная после недавнего дождя земля норовила уйти из-под копыт, а разбросанные по склону камни то и дело выворачивались из неё, с сухим стуком скатываясь вниз.

Каждый сам выбирал путь наверх.

Хедин шёл чуть впереди, внимательно поглядывая под ноги лошадям — беспокоился, осторожничал, далеко от супруги не отходил. Кирен с Бадэем ушли далеко вперёд и были уже у самой вершины, равно как и Орвин. Калисса же заметно отставала.

Гелеон намеренно не торопился, периодически оглядывался, проверяя, как она справляется с подъёмом. Справлялась она ужасно. Но справлялась.

Рюкзак, который любой другой счёл бы почти пустым, для неё оказался тяжёлым. Лямки впивались в плечи, дыхание давно сбилось, а каждый новый шаг становился короче. Несколько раз Калисса спотыкалась о выступающие из земли камни, поцарапала колени, но всё равно молча продолжала идти, упрямо не позволяя себе помогать.

Отказала сперва Гелеону, потом Хедину, затем снова Гелеону. И на каждое предложение она также упрямо мотала головой. Мотала и шла.

До вершины оставалось совсем немного, когда одна из лошадей оступилась. Копыто соскользнуло с мокрого камня, упряжь дёрнулась, а вторая лошадь, конечно, пыталась удержать повозку одна, но не сумела.

— Тпру! — резко скомандовала Айра, натягивая поводья.

Слишком поздно.

Колёса остановились лишь на мгновение, после чего медленно покатились назад, а лошади тревожно заржали. Ещё миг — и повозка потащила их за собой.

— Держи! — крикнул Хедин, бросившись к правому борту.

Гелеон тоже рванул обратно, но не слишком быстро, поскольку любой неосторожный шаг мог стоить, если не переломанной шеи, то как минимум вывихнутой ноги. А после, вполне вероятно, и переломанной шеи.

Но осторожность быстро затмил собой ужас.

Калиссиопея шла прямо позади повозки, а после того, как тяжёлый остов заскользил вниз по склону, девушка скрылась за бортом. Потом раздался короткий вскрик, отозвавшийся пропущенным ударом сердца в груди сына вождя.

— Калисса! — заорал он не своим голосом, бросившись вниз сломя голову и забыв о всякой осторожности. — Айра! Пришпорь лошадей! Сейчас же!

— А то я не знаю, Гелеон! — сквозь зубы ответила та. — Хедин, помоги ей!

Хедин держал повозку, впецившись пальцами в борт и уперев ноги в сырую землю.

— Если отпущу, девке все кости перемолет колёсами! Палёный, сука! Давай живее!

Палёный уже был совсем рядом, а повозка вдруг остановилась, хотя лошади ещё явно не стояли на ногах. Спереди это выглядело так, будто Хедин единолично держал немалый вес деревянного остова, ящика с луносветом, сундука, двух бочек с водой, одной светловолосой девицы и дитя в её утробе.

Странную ситуацию объяснить было бы можно, если бы Хедин был вдохновенным. Однако, он не был.

И вопреки реальности, в который вдохновенным он не был, повозка вновь тронулась вперёд.

Лошади, найдя, наконец, опору, тоже тронулись под звонкое «хэйа!» Айры.

Гелеон, отбросив все осторожности, равно как и здравый смысл, сразу заплатил за это. Споткнулся, упал, а сверху его придавило двумя тяжёлыми рюкзаками. На ладони остался порез, когда она соскользнула с мокрого, острого камня, но он не обратил внимания на боль.

Поднял взгляд, всё ещё лёжа на земле. И увидел хорошо знакомые ему ноги. Непривычно обутые в аккуратные лёгкие туфельки. Они ступали мягко, уверенно. А когда повозка поднялась выше по склону, ему открылась картина, заставившая сына вождя то ли удивлённо вдохнуть, то ли облегчённо выдохнуть. В итоге у него просто перехватило дыхание.

Калисса шла позади, придерживая одной рукой лямку рюкзака, а другую она положила на задний борт.

Не толкала. Лишь едва касалась дерева раскрытой ладонью.

Ветер принёс запах озона. А ещё обеспокоенный голос Орвина с вершины холма.

— Эй, что там у вас случилось?

Никто не ответил.

Хедин продолжал толкать повозку, вероятно, думая, что лишь его усилиями она катится вверх, а не в противоположную сторону.

Тихо щёлкнули поводья.

— Пошли, мои хорошие.

Лошади послушно продолжали подъём, но теперь казалось, будто за их спинами исчезла половина груза, если не весь.

Гелеону потребовалось время, чтобы встать на ноги, а когда встал, то поспешил на помощь, вытерев кровь об штанину. Упёрся плечом в борт рядом с Калиссиопеей и стал толкать.

— Калисса...

— Я в порядке, — тихо шепнула она, словно боялась, что её услышит кто-то кроме сына вождя. — Просто испугалась. Не отвлекай. Если упущу это чувство, то...

Он кивнул, хотя девица, бредущая с закрытыми глазами явно не могла этого увидеть.

— Давай свой рюкзак.

Она отдала. Повозка поехала заметно быстрее, а борозды от колёс стали менее глубокими.

До вершины добрались молча. Гелеон, на всякий случай, от Калиссы не отходил. Вернее, старался не отставать, поскольку не был могучим воином, как Хедин, а рюкзаки были тяжёлыми.

Когда повозка остановилась, Айра неуклюже с неё слезла, не дожидаясь, пока Хедин ей поможет, хотя он явно собирался помочь. Просто не успел.

А затем она встала напротив аманки остановившейся чуть в стороне, у самого края холма, чтобы отдышаться.

— Айра? Почему ты на меня так смотришь?

— Это ты сделала? — прищурившись, спросила та.

— Я... только... толкать... помогала...

— Гляди-ка, скромница какая, — усмехнулась Айра. — Тащить на себе целую повозку? Каким бы мой муженёк не был сильным, ни один человек не способен на такое.

— Подождите. Так это... Получается, не я что ли лошадям помог катить? — наконец-то дошло до Хедина. — Получается, если б не она... Айра бы...

— У тебя нюх что ли отбило? От неё эмиррой до сих пор пахнет. Не чуешь?

— Я чую только шафей, — вмешался Гелеон, подозревая, что сейчас Калиссиопея начнёт увиливать от ответов на вопросы, которые вот-вот посыпятся.

Он не понял, что именно она сделала, и ему нужно было это выяснить. Но если Айра вместе с остальными начнёт сейчас на Калиссу давить, то вполне вероятно, ей не захочется рассказывать ничего вовсе.

— Давайте вернёмся...

— Замолчи, Палёный. Я не с тобой говорю.

Он замолчал.

А Калисса нервно убрала выбившуюся прядь за ухо и неуверенно закусила губу.

— Мне... не хотелось бы... — начала она, однако увиливать не пришлось, поскольку вопросов, которых Калиссиопея опасалась так и не посыпалось.

Айра смотрела на неё с прежней усмешкой — оценивающей и будто бы немножко задумчивой. Сказала:

— Сперва ты мне не понравилась. Но теперь я благодарна, что ты с нами. Возможно, Верин не зря всё это устроил. Хотя бы на этот раз... — она бросила секундный взгляд на Палёного, но тот его не заметил.

— Не думаю, что дело в этом, Айра, — неожиданно вмешался Кирен.

— Ты слепец, если не видишь. Или глупец.

— С ума сошла? Она аманка. Её сородичи не позволят.

Калисса переводила взгляд то на Айру, то на Кирена, то на почему-то нахмурившегося Гелеона. Казалось, вопросов было больше у неё, чем у остальных к ней.

— О чём вы говорите?

Айра подошла к девушке ближе, почти вплотную. Поморщилась, а Калисса заметила, как буквально на мгновение в животе у неё шевельнулось.

— Скажи-ка, Калиссиопея — вождь приходил к тебе на разговор?

— Да.

— И сказал, что когда мы вернёмся, вы поговорите ещё раз?

Калисса её вопросам была удивлена. Ответила:

— Верно.

— Вот видишь, Кирен. Всё как всегда.

Каменщик какое-то время хмуро смотрел на девушек, а потом махнул рукой, развернулся и бросил через плечо:

— Да и хрен с ним. Я не стану подвергать своих детей опасности ради какой-то аманки.

Он стал помогать остальным загружать повозку, продолжая недовольно бормотать что-то себе под нос.

Калиссиопея так и не получила ответа на свой вопрос, но настаивать не стала. Постеснялась.

— Что, ещё не поняла? — вновь усмехнулась Айра, рассмотрев это стеснение на её лице. — Нас осталось слишком мало, чтобы отказываться от даров богини. Особенно мало осталось женщин.

— Подожди... Что?..

— А ты, Палёный? — она нехотя взглянула на сына вождя. Недовольно и хмуро. — Это ты надоумил своего отца?

— Нет.

— Тогда я подумаю. Хоть она и яшкается с тобой... — с этими словами Айра отвернулась, взяла Хедина за руку и увлекла за собой, бросив через плечо лишь:

— От неё хоть какая-то польза есть.

А Калисса, провожая её взглядом, неосознанно схватилась за краешек рукава сюртука Гелеона. Он тоже смотрел вслед Айре.

— Гелеон. — Она не повернулась к нему.

— Что?

Он тоже на неё не посмотрел.

— Ответь честно. Ты ей солгал? Когда сказал, что это не твоя идея — позволить мне стать частью вашего племени.

Её пальцы сжали рукав сюртука сильнее, а ладонь была так близко, что Гелеон буквально ощущал исходившее от неё тепло.

— Да, — чуть смутившись, ответил он. — Я соглал.

Она улыбнулась. Но сказать ничего не успела, поскольку впереди послышался голос Орвина, призывающего всех взглянуть на нечто, что им совершенно точно понравится.

Глава 26

Они прошли последние шаги до обратной стороны холма и внезапно остановились.

Гелеон ожидал увидеть другой склон или продолжение равнины, но открывшийся вид ожиданий не оправдал.

Вернее, просто разбил вдребезги, чтобы на их месте появилось нечто иное. Восторг.

Склон всё-таки был, только уходил он вниз куда дальше, чем на другой стороне.

Перед путниками открылась огромная впадина, окружённая возвышенностью, на которую они, не без приключений, но взобрались. Теперь стало понятно, почему обойти её не получилось: холм тянулся далеко в обе стороны, замыкаясь где-то впереди, в сизой дымке у горизонта, и образуя громадную чашу, словно сама земля когда-то просела под тяжестью чего-то слишком тяжёлого.

И это что-то до сих пор стояло на её дне.

— Ого... — выдохнула Калисса, не в силах оценить открывшийся вид другими словами.

— Какая громадина, — изумился Гелеон.

Руины оказались куда больше тех жалких развалин, которые попадались им с Орвином прежде.

Издалека сооружение напоминало огромную крепость, построенную совершенно безумным архитектором, не знавшим ни красоты, ни какой-либо симметрии или композиции. Массивные каменные остовы теснились один возле другого, соединяясь крытыми переходами и узкими железными мостками. Некоторые стены ещё возвышались на десятки локтей, другие давно обрушились, обнажив чёрные провалы этажей. Кое-где над зданиями торчали цилиндрические башни без верхушек, а между ними тянулись трубы — массивные, толстые, изгибавшиеся и переплетавшиеся под самыми разными углами, словно змеи.

Крыш почти нигде не осталось.

Из одного корпуса прямо в небо торчали поржавевшие металлические балки, похожие на скелет какого-то исполинского животного. Другое здание раскололось почти пополам, и сквозь широкий разлом виднелись перекрытия этажей, лестницы и неизвестного назначения конструкции.

Но самое странное окружало руины.

По внутренним склонам чаши к ним тянулись длинные каменные ложбины. Десятки, даже сотни ложбин. Где-то они почти исчезли под землёй, где-то осыпались, а некоторые всё ещё сохраняли неестественно ровные края. Все начинались у верхнего кольца возвышенности и сходились внизу, будто огромные высохшие реки, некогда питавшие сооружение чем-то, что, очевидно, уже давно его не питает.

Гелеон прищурился.

— Это дороги?

— Не похоже это на дороги, — ответил Кирен, хмурясь так, словно одно существование этого места казалось ему неправильным.

Калиссиопея стояла чуть позади остальных, придерживая свой легчайший плащик, вздымающийся на ветру, и смотрела вниз широко раскрытыми серебристыми глазами. Она выросла в столице аманского королевства, среди монументальных каменных улиц, невообразимой высоты башен и дворцов, но с уверенностью могла бы сказать, что подобного прежде не видела.

Айра тем временем первой вспомнила, что захватывающими дух видами лошадей не накормишь.

— Спускаться-то как будем?

Гелеон посмотрел на внутренний склон.

Он был более пологим, чем тот, по которому они поднялись, но ненамного. Каменные ложбины кое-где образовывали подобие ступеней, однако вести по ним повозку было бы безумием. Чуть правее виднелась извилистая полоса земли, свободная от крупных камней и кустарника. Должно быть, именно ею пользовались прежние экспедиции.

Орвин тоже её заметил.

— Там, — и указал на тропу пальцем.

— Ясно, — ответила Айра, оценивая расстояние на глаз. — Быстро не получится.

Она тяжело вздохнула и вновь забралась на козлы.

***

Спуск занял около часа.

Сверху руины казались огромными, но лишь оказавшись у самого их подножия, Гелеон осознал настоящий масштаб построенного Древними. Каменные остовы, ещё недавно умещавшиеся целиком в поле зрения, теперь возвышались над путниками подобно отвесным скалам. Чтобы увидеть их края, приходилось запрокидывать голову, а железные переходы между корпусами отсюда казались тонкими нитями, натянутыми где-то высоко в небе.

Даже самые крупные здания форпоста рядом с этими исполинами выглядели бы сараями.

Время очень старалось, но уничтожить эти руины так и не сумело. Каменные стены растрескались, многие перекрытия обрушились, железо всюду покрылось толстым слоем ржавчины, а из щелей между плитами пробивалась сухая трава. И всё же эти сооружения продолжали стоять, будто бы Древние рассчитывали на то, что они должны пережить катаклизм.

И чем ближе они подходили, тем отчётливее Гелеон различал гул.

Сперва он решил, что шумит ветер, гуляющий среди пустых построек. Однако ветер то стихал, то снова приходил, а низкий монотонный звук никуда не исчезал. Он жил отдельно от окружающего мира. Доносился будто из самого камня, временами ощущаясь даже не слухом, а лёгкой дрожью где-то глубоко в груди.

Источник определить не получалось. Гул приходил снизу, из-под земли.

И от одного осознания того, что спустя многие столетия под развалинами всё ещё могло работать нечто созданное Древними, природное любопытство Гелеона разыгралось с новой силой.

К полудню они нашли подходящее место для лагеря. Небольшая площадка между двумя разрушенными корпусами оказалась очень удобной, поскольку с трёх сторон её окружали массивные стены, защищавшие от ветра. Лошадей распрягли, напоили и оставили на попечение Айры с Хедином. Разводить костёр пока не стали. День обещал быть тёплым, а возвращаться исследователи собирались задолго до наступления темноты.

По крайней мере, именно таков был первоначальный замысел.

К тому моменту Орвин уже успел обойти ближайшие строения, несколько раз заглянуть в зияющие провалы, служившие когда-то дверными проёмами, и составить нехитрый план дальнейших действий.

Внутрь должны были отправиться трое.

Сам Орвин, в первую очередь. Именно он несколько последних дней ломал голову над тем, чем заменить не выдерживавшие жара трубы Плавуна. В то время, как его напарник, по мнению самого Орвина, занимался ерундой.

Гелеон был нужен по ещё более очевидной причине. Какой бы металл им ни удалось найти, окончательную проверку тот должен был пройти огнём. Никто другой не мог определить, выдержит ли находка жар, ради которого всё это путешествие вообще затевалось.

Участие Кирена объяснялось куда проще.

Каменщик с самого начала не хотел сюда идти, равно как не верил ни в план Орвина, ни в рассчёты Гелеона. Если уважаемые, опытные кузнецы не смогли решить проблему, то куда уж двум наивным юнцам. Поэтому Кирен счёл своим долгом отправиться вместе с ними — хотя бы ради возможности первым напомнить обоим, что предупреждал, когда затея окончательно провалится.

Четвёртого участника изначально не предусматривалось.

Калиссиопея добавила себя в список сама.

После двух лет, проведённых среди одних и тех же стен, её интересовало буквально всё. Дикие земли, люди, лошади, карты, странный фонарь Орвина, но не старая летопись, которую она ещё буквально вчера считала невыносимо скучной, а когда попыталась читать, то окончательно в этом убедилась. Возможность увидеть изнутри сооружение, простоявшее со времён Древних, оказалась для аманки слишком большим соблазном, чтобы добровольно остаться в палатке.

Но дело было уже не только в любопытстве.

За последние сутки девушка всё чаще пыталась найти себе занятие, будто её тяготила сама мысль о том, чтобы продолжать жить за чужой счёт. Она спасла повозку на подъёме совершенно случайно. Но ей понравилось. И потому Калисса помогла Айре с лошадьми, разгрузила часть снаряжения и теперь, когда появилась очередная возможность принести хоть какую-нибудь пользу, отказываться от неё явно не собиралась.

В итоге спорить никто не стал. А Гелеон и не хотел.

Айра осталась в лагере по понятным причинам, Хедин по тем же самым причинам остался с ней, а Бадэй остался просто потому, что этой ночью в карауле стоял он и перерабатывать сверх меры, по его же собственным словам, ему «уже не по возрасту».

Помимо небольшого рюкзака, набитого самым необходимым, ничего лишнего они брать не стали. Лишь два десятка кристаллов луносвета распределили между собой и ещё пару десятков разложили на земле по контуру лагеря, чтобы, в случае чего, оставшиеся заметили приближение эмирры.

Вход искать не пришлось.

В одном из ближайших корпусов часть стены давно обвалилась наружу, оставив после себя пролом высотой почти в два человеческих роста. За ним начиналось просторное помещение, погружённое в полумрак.

Гелеон остановился перед проломом и снова прислушался.

Здесь гул ощущался значительно отчётливее. Он всё так же шёл снизу. Откуда-то из глубины руин. И что-то Палёному напоминал.

— Любопытно, — шепнул он под нос и шагнул вперёд, за Орвином.

Внутри оказалось прохладнее.

Настолько, что Гелеону сперва даже стало зябко. Калиссе, судя по всему, тоже — она надела белоснежный капюшон с голубой каймой. Из пролома за спиной тянуло тёплым воздухом, однако он быстро растворялся в огромном пустом помещении, куда солнечный свет почти не добирался, а уступая в его глубине место серому полумраку.

Гелеон достал из рюкзака кристалл луносвета и сунул его в фонарь.

Голубоватое сияние разлилось по стенам, выхватывая из темноты то, что осталось от внутреннего убранства. А осталось немного.

Каменный пол, покрытый толстым слоем пыли и мелкого мусора, несколько опрокинутых железных шкафов у стены, остов какой-то непонятной конструкции, давно лишившейся всего, что можно было снять, открутить или отломать. Вдоль дальней стены тянулись пустые углубления, где когда-то, должно быть, стояло нечто достаточно большое и тяжёлое, чтобы оставить после себя глубокие борозды на каменном полу.

Прошлые экспедиции здесь явно побывали. Причём не одна и не две.

Древние оставили после себя множество загадок, но за столетия люди успели основательно проредить их количество. Всё, что представляло хоть какую-нибудь ценность и при этом позволяло утащить себя руками, давно перекочевало отсюда в форпосты, поселения, мастерские, а затем, вероятно, ещё десятки раз сменило хозяев. Осталось лишь то, что было слишком большим, слишком тяжёлым или совершенно бесполезным.

Орвин всё равно осматривал каждый угол.

Он заглядывал в пустые ниши, водил пальцами по проржавевшим креплениям, иногда останавливался перед очередной непонятной железякой и долго изучал её с таким видом, будто стоило посмотреть ещё немного — и та сама расскажет, для чего когда-то предназначалась.

Кирен был хмур и молчалив, а Калиссиопея, раскрыв рот, постоянно кружилась вокруг себя, словно волчок, готовый вот-вот взлететь.

Она просто смотрела. На всё сразу.

Задирала голову, рассматривая уходившие в темноту трубы, заглядывала в пустые помещения, водила пальцами по стенам и иногда настолько отставала, что Гелеону приходилось ждать, пока серебристая макушка снова появится из очередного дверного проёма — капюшон она всё же сняла.

Казалось, ей было совершенно неважно, найдут они что-нибудь или нет. Ей нравилось само происходящее.

Гелеон же относился к происходящему с куда меньшим благоговением. Его больше занимал гул.

Здесь он стал отчётливее. И всё сильнее напоминал нечто так хорошо Палёному знакомое.

От этого странного ощущения Гелеон ускорил шаг.

Первый кристалл луносвета они оставили у пролома. Следующий — на пересечении двух коридоров, куда вышли из большого помещения. Потом ещё один возле лестницы, ведущей наверх и заканчивавшейся обвалившимся пролётом. Голубые точки оставались позади одна за другой, образуя нехитрую нить, которая должна была привести их обратно.

Заблудиться здесь оказалось проще, чем Гелеон ожидал.

Помещения соединялись друг с другом без всякой понятной ему логики. Узкие коридоры внезапно выводили в огромные пустые залы, из них можно было попасть сразу в несколько других проходов, а некоторые двери вели в крохотные каморки, где не помещалось ничего, кроме проржавевших креплений на стенах. Иногда путь заканчивался обвалом, и приходилось возвращаться к последнему оставленному кристаллу, чтобы выбрать другое направление.

Ничего ценного им не попадалось.

Зато повсюду были трубы.

Поначалу Гелеон даже не обращал на них внимания. Они тянулись вдоль стен, исчезали в камне, пересекали помещения под самым потолком и переплетались между собой столь же беспорядочно, как коридоры. Большинство давно проржавело. Некоторые лопнули, другие провисли на креплениях, а кое-где от них остались лишь ржавые ошмётки.

Орвин первым заметил то, что среди десятков совершенно разных труб почти в каждом помещении встречались одни и те же.

Они проходили значительно выше человеческого роста, почти под потолком. Толстые, светлые, почти золотистые, покрытые пылью, но почему-то лишённые привычных рыжих пятен ржавчины. Иногда они исчезали за стеной, затем обнаруживались в соседнем помещении и снова уходили дальше, словно опутывали весь корпус единой сетью. А ещё от них веяло жаром. Даже на расстоянии трёх человеческих ростов.

С этого момента поиски перестали быть бесцельным блужданием. Теперь они шли по трубам.

Шли до тех пор, пока эти самые трубы не разделились сразу в три разных направления, и некоторое время Орвин не мог решить, какое выбрать.

Выбрал пойти налево.

Кирен отстал, осматривая очередной подозрительно накренившийся свод, а Калиссиопея задержалась возле большого металлического колеса, наполовину утопленного в стену, и попыталась его покрутить.

Не вышло.

— Слыш, Калиссипея, — отдёрнул её каменщик, — Не трогай тут ничего. Потолки здесь местами на честном слове держатся.

— Ой, да, точно. — Она отошла от колеса и растерянно осмотрелась. — А где Гелеон с Орвином?

— Ну ты даёшь, аманка. И впрямь, словно дикарка какая-то. У вас же в Амане вроде везде дворцы да соборы. Чего ты так удивляешься? А друзья твои вперёд ушли.

— Они мне не друзья. Ну, я думаю... А чтоб ты знал, я не во дворце выросла, а в обычной стекольной мастерской. Там не увидишь такого, как здесь.

Кирен не удостоил её ответом и пошёл вслед парням, скрывшимися за очередным поворотом. Калисса шла рядом.

— Я... хотела сказать тебе спасибо.

Каменщик удивлённо вскинул бровь, взглянув на девицу с высоты своего немалого роста.

— Ты это о чём? За что?

— За то, что решил тогда похитить меня, — легко и с улыбкой ответила Калисса, после чего ускорила шаг, оставив Кирена гадать о том, что это значит.

***

Орвин молчал уже подозрительно долго.

Обычно он был более разговорчивым. Но сейчас почему-то молчал. Всю дорогу. И постоянно поглядывал на товарища с едва заметной улыбкой, а стоило Гелеону поймать этот взгляд, Орвин тут же делал вид, будто страшно заинтересован трубами под потолком.

— Чего? — всё-таки не выдержал сын вождя.

— Ничего.

— Орв.

— Что?

— Ты что, «слушаешь»?

— Иногда. От одного раза сполохи не притянутся. — Орвин тихо усмехнулся и снова задрал голову. Не получив ответа, он продолжил:

— Помнишь, когда аманка схватила тебя за рукав? Там, на холме.

— Припоминаю. Смутно.

— Я тогда немного вас послушал.

— А я просил без спроса этого не делать. Тебе память отшибло?

— Ну, мне показалось, что там была веская причина нарушить твой запрет.

— Издеваешься? Что за причина?

— Мне стало любопытно.

— Дожили, Азара-мать его. — Гелеон недовольно покосился на друга, но тот продолжал идти как ни в чём не бывало.

Какое-то время сын вождя тоже молчал, но потом не выдержал:

— И что ты услышал?

Улыбка на лице Орвина стала шире.

— Так тебе всё-таки интерено? Что ж, думаю, что не скажу. И знаешь, почему?

— Удиви.

— А ты помнишь ту подножку?

— Я тебе тогда, возможно, жизнь спас, — невольно усмехнулся Гелеон. — А теперь сгораю от стыда, что спас.

— И поделом.

Они прошли ещё несколько шагов.

Гелеон старательно смотрел вперёд, будто разговор совершенно перестал его интересовать. Получалось, как ему казалось, вполне убедительно.

— Так что происходило-то? — как можно безразличнее спросил он.

Орвин рассмеялся.

— Нет, пожалуй, промолчу. Помучайся ещё немного.

Сын вождя неосознанно сжал кулаки, а когда заметил за собой сей жест, то заметил и то, что его заметил Орвин. И выругался в сердцах:

— Зараза...

— Ладно, Гел. Кое-что всё же скажу. Когда вы там стояли, взявшись за руки...

— Мы не держались за руки.

— Да, там явно было что-то посерьёзнее. Но это неважно. Так вот. Я подслушал ваши сердца.

— И что услышал?

Орвин хлопнул друга по плечу и ответил:

— Ничего необычного, Гел, за исключением того, что бились они как одно.

Гелеон нахмурился.

Он хотел спросить, что это вообще значит, но тут из-за поворота позади показались Кирен и Калисса. А Орвин вдруг остановился.

Перед ними открылось просторное помещение, почти целиком лишённое потолка. Свет падал сверху широким столбом, прорезая поднятую их шагами пыль.

Труб здесь было столько, что стены за ними едва просматривались. Они сходились со всех сторон, некоторые соединялись, но все тянулись к дальней стене. Там они изгибались почти под прямым углом и уходили вниз, исчезая в каменном полу.

Орвин мгновенно забыл об их разговоре.

Подошёл ближе. Провёл ладонью над одной из труб, не касаясь раскалённого металла, затем опустился на корточки и стал осматривать пол.

— Кажется, нам сюда, — внезапно сказал он.

Сын вождя отбросил неуместные сейчас мысли, неосознанно оглянувшись на сереброглазую девушку позади, и подошёл к другу.

Между трубами, почти полностью скрытый пылью и мелкими обломками, в каменном полу виднелся квадратный железный люк.

Орвин не раздумывая схватился за кольцо на крышке и потянул. Люк не поддался. Попробовал ещё раз, теперь уже двумя руками. Железо лишь глухо скрипнуло где-то в петлях, но осталось на месте.

— Орв.

— Чего?

Гелеон молча наклонился к люку и двумя руками отодвинул массивную щеколду.

Орвин сжал зубы. Потянул. Люк со скрежетом открылся.

Из квадратного проёма сразу же ударил жар. Не тот приятный жар, какой идёт от костра зимней ночью, и даже не тот, к которому Гелеон привык, работая в шатре под палящим солнцем. Воздух снизу поднимался сухой, обжигающий, а вместе с ним оттуда поднимался гул, преследовавший их всё это время.

Гелеон подошёл к самому краю и заглянул внутрь.

Вниз уходила узкая железная лестница. Настолько старая и ржавая, что её перекладины местами покрылись рыжими наростами, а некоторые крепления едва держались в растрескавшемся камне. Свет из помещения проникал в шахту всего на несколько локтей. Дальше начиналась темнота.

— Нет, — послышался голос Кирена.

Все обернулись.

Каменщик стоял чуть поодаль, скрестив на груди руки, и смотрел на люк так, словно тот только что лично его оскорбил.

— Что — нет? — спросил Орвин.

— Не полезу.

— Почему?

— Потому что мы пришли за железом, за трубами, так? — Кирен указал куда-то вверх. — Вот они. Трубы. Железные. Много. Выбирай любую и пошли обратно.

— Они уходят вниз.

— Пусть уходят. Выбирай трубу и тоже пойдём.

Орвин нахмурился.

— Кирен, они раскалённые. По ним явно что-то течёт. Мы не можем просто взять и вырвать их. А вдруг из-за этого что-то обрушится?

— А мне плевать. Посуди сам — лестница сгнила, а ты предлагаешь добровольно полезть туда, где темно и что-то гудит.

Гелеон заглянул в провал ещё раз. Возразить было трудно.

— Звучит и правда не очень, — тихо заметила Калисса.

Она стояла возле люка, вытянув шею, но подходить к самому краю почему-то не спешила.

Кирен тут же указал на неё пальцем:

— Вот. Хоть у кого-то здесь голова работает.

— Но трубы действительно уходят туда, — добавила Калисса.

Рука каменщика медленно опустилась.

— Аманка...

— Что?

— Определись уже, на чьей ты стороне.

Калиссиопея снова посмотрела вниз.

Гул под землёй звучал особенно зловеще теперь, когда стало понятно, откуда именно он доносится. Девушка осторожно сделала шаг ближе. Потом ещё один. Заглянула в люк и тут же отступила.

Сглотнула.

— Полезли! — решительно объявила она.

И отошла от люка ещё на полшага.

Несколько мгновений мужчины молча на неё смотрели.

— Себя-то убедила? — спросил Кирен.

— Я просто морально готовлюсь. Не мешай.

Гелеон не удержался от улыбки.

Орвин тем временем подсветил путь фонарём и опустился возле проёма. Голубоватое сияние проникло глубже, выхватив из темноты лестницу, стену и часть какого-то металлического настила далеко внизу.

Дна всё равно видно не было.

— Я первый. Если лестница выдержит меня, следующим пойдёшь ты, Гел.

— А если не выдержит? — уточнил Гелеон, доставая из рюкзака замысловато сплетённый канат. Тонкий, лёгкий и необычайно крепкий.

Орвин обвязал его вокруг пояса, ответив:

— Ты главное верёвку не отпускай, — и решительно просунул в люк обе ноги.

Послышался скрип.

Лестница дрожала под весом парня, с креплений иногда осыпалась ржавая крошка, однако пока ненадёжная кострукция держалась.

Вскоре голова Орвина полностью скрылась.

Гелеон уже стал опасаться, что длины верёвки не хватит, когда из шахты вдруг донеслось:

— Нормально! Я внизу! Следующий!

— Хорошо, — сказал сын вождя, сматывая канат обратно. — Калисса, ты пойдёшь следом за мной. Кирен, останешься здесь, будешь страховать.

Гелеон проверил надёжность узла на поясе и передал моток Кирену. Рюкзак оставил на полу, чтобы не мешал и не добавлял веса.

Он подошёл к краю и уже поставил ногу на первую перекладину, когда позади раздался неуверенный голос Калиссы:

— Ты только...

— Я не буду заглядывать тебе под юбку, — перебил он, не удостоив её и взглядом. — Неужели всё ещё думаешь, что я стал бы это делать?

Повисла тишина.

Гелеон улыбнулся и начал спускаться. А когда преодолел уже десяток ступеней, сверху донеслось:

— Вообще-то я хотела попросить тебя быть осторожнее.

***

— Не бойся, тут невысоко! — кричал Гелеон, глядя на то, как Калисса медленно перебирает по ступенькам ногами.

— Я не высоты боюсь, а порезать юбку об этот ржавый хлам!

Ему казалось, что преодолевает эти пятьдесят метров она бесконечно долго. Но торопить Калиссиопею он не стал. Внимательно следил, как она спускается и заставлял себя не смотреть под голубой подол.

— Ну вот, — Гелеон подхватил её под локоть, — наконец-то твёрдая земля, верно?

Он слукавил. Называть твёрдой землёй хлипкий решётчатый помост, на котором они оказались, было равносильно сравнению соломенной хибары с замком.

Калисса не ответила и, поморщив носик, начала обтряхивать сперва перевязанные ладони, а затем и юбку, словно испачканы они были не ржавчиной, а помоями. И когда закончила, то тщательно, придирчиво себя осмотрела, не забыв откатать обратно рукава-колокольчики блузки. Подняла взгляд и неосознанно ахнула. Но не от восторга.

Помещение, в которое они попали было огромным колодцем, выточенным прямо в камне. Всюду по стенам торчали некие колбы, похожие на погасшие масляные лампы. Там же тянулись и трубы. Они сходились у дальней части помещения, в том месте, где у железного помоста с хлипкими ограждениями виделась целая россыпь вентилей разной формы и диаметра.

К помосту этому вели другие помосты и в целом, всё помещение было исчерчено этими хлипкими на вид помостами, подвешенными на цепи, которые уходили куда-то под потолок. А под ними зияла яма.

Яма была необычной. Светилась где-то в глубине алым сиянием.

И именно это сияние, а может, вид ненадёжных помостов, заставило Калиссу поёжиться от страха.

— Нет, — мотнула она головой, — я назад.

Гелеон только закончил развязывать узел верёвки, служившей Калиссиопее страховкой, и совершенно случайно, точно не намеренно, провёл ладонью по её талии. А затем верёвка ускользнула наверх.

— Гелеон, оно точно нас выдержит?

— Не переживай, я уже прошёлся здесь, — ответил за него Орвин, стоявший чуть поодаль. — Помосты надёжные.

В подтверждение своих слов, он топнул ногой, отчего пол задрожал, а где-то рядом угрожающе заскрипел металл.

— Эй, тебя что, богиня бессмертием наделила, Орв? Осторожней. — Гелеон положил ладонь Калиссе на спину. Думал, так ей станет спокойнее.

Она обернулась. Спокойствия в её глазах не было. Оно наступило чуть позже, когда это спокойствие она рассмотрела в его глазах.

Выдохнула. Шагнула вперёд. Решётка задрожала.

— Так, что это за место?

— Понятия не имею. Но это просто восхитительно! Какой масштаб! — восхищался Орвин, раскинув руки.

Алого сияния снизу хватало, чтобы рассмотреть почти всё вокруг. Но Гелеона интересовали вовсе не странные интерьеры Древних. Он искал источник гула. И быстро его нашёл.

Наклонившись через край заграждения, сын вождя посмотрел вниз. В яму. И по коже у него тут же пробежали мурашки.

Там, на неизмеримой глазом глубине, гудело светящееся, жидкое нечто. Слишком знакомое. Слишком опасное. И казалось, неугасимое.

— Гелеон, — позвал Орвин, склонившийся рядом, — ты думаешь о том же, о чём и...

Он не договорил, поскольку позади послышался оглушительный металлический скрежет, а следом за ним не менее оглушительный вопль Кирена:

— Азара-маааать!!!

Парни обернулись, когда часть лестницы уже свалилась вниз, заставив вибрировать весь помост. А в нескольких метрах над ним, обмотанный в груди накрест верёвкой, висел здоровяк Кирен с побелевшим от испуга лицом.

Он попытался схватиться за эту верёвку и подтянуться, но в этот момент она не выдержала его веса. Вернее, не выдержал узел наверху, который каменщик, очевидно, завязал не слишком надёжно.

И потому он, с глухим стуком, свалился спиной вниз, а сверху на него стали падать мотки верёвки.

— Ты живой? — сразу же подскочила к нему Калисса.

— Живой, — невозмутимо ответил бледный, как мел, каменщик. — Но кажется, мне понадобятся новые портки.

Орвин и Гелеон помогли ему подняться. Последний начал причитать:

— Ты о чём думал вообще? Сказал же — оставайся наверху. Сам же не хотел лезть.

— А я что, самый бесполезный тут? Вон, даже аманка не побоялась спуститься.

— Ага, и благодаря тебе теперь придётся искать, как отсюда выбраться.

— Не думаю, что это проблема, — вмешался Орвин. — Смотри.

Он указывал на точно такую же лестницу у противоположной стены помещения. Тоже ржавую, но в отличие от той, по которой они сюда спускались, целую.

— Там свет наверху. Значит, люк открыт. А теперь давайте займёмся делом. Гел, ты видел, что там внизу. Это та же штука, которую сотворяешь ты, когда твоё пламя становится слишком горячим для раструба.

— Да, очень похоже.

— А теперь смотри, — он указал на узел, где сходились трубы. Почти все они уходили ниже, к светящейся жидкости. — Спорим, что именно она по ним течёт?

— Это... жидкий огонь? — вмешалась Калисса. — И ты можешь такой создать?

— Да, бывает. Не специально, само так выходит.

В тот момент она почему-то нахмурилась, словно услышала нечто, что заставило её задуматься или же о чём-то напомнило.

— Идём, Гел. Посмотрим поближе.

Калисса пошла за ними, а Кирен стал отвязывать с себя страховочную верёвку.

— Смотри, — рассуждал на ходу Орвин. — кажется, эти вентили перекрывают подачу жидкого огня в трубы. Если сумеем остудить часть из них, то Кирен сможет закаменить отдельные участки, и тогда...

— Мы просто их вырвем, — закончил за него Гелеон.

— Грубо, да. Но как иначе? Очевидно, этот металл огонь не берёт. Именно это нам и нужно.

Помосты покачивались на цепях, жар поднимался снизу, Кирен матерился на непослушный узел. Калисса шла рядом с Гелеоном, а по её лбу скатывались капельки пота, равно как и по лбам остальных. Однако, в отличие от двух парней, привыкших работать в пекле, ей от жары становилось дурно.

Гелеон это заметил. По тяжело вздымающейся груди девушки.

— Калисса. Мы здесь, судя по всему, проведём какое-то время. Ты вроде хотела помочь. Не могла бы ты проверить выход?

Она упрямо мотнула головой и вытерла лоб ладонью.

Сын вождя улыбнулся её настойчивости и добавил:

— Там есть свежий воздух. А ещё нам не помешает разведать обратный путь. Справишься?

Идея явно её заинтересовала. И всё же в глазах читалась неуверенность. Однако, в конце концов, Калисса, видимо, решила, что свежий воздух лучше той бани, в которой они оказались, и кивнула.

— Луносвет при тебе?

— Да, — она пошарила в кармане юбки, откуда послышался лёгкий звон кристаллов.

— Далеко не уходи. И если вдруг появится сполох...

— Разбить кристалл, знаю. Не маленькая. Вы здесь тоже не задерживайтесь долго. А то надышитесь этим... В общем, я буду ждать наверху.

С этими словами она ушла, а Гелеон, равно как и Орвин, принялся дотошно изучать вентили, пытаясь понять, как устроена странная система Древних.

И всё же иногда он поглядывал через плечо, на всякий случай присматривая за Калиссой.

Она уже была на середине подъема, когда обернулась и тоже на него взглянула. Он не отвёл глаз, лишь тепло улыбнулся девушке. А она улыбнулась ему в ответ.

И полезла дальше.

К тому моменту Кирен, справившийся, наконец, с непослушным узлом, подошёл к ним, на ходу сматывая канат вокруг предплечья.

Остановился, едва завершив последний моток.

— Эй, парни.

— Ммм? — Гелеон обернулся.

Каменщик стоял, задумчиво рассматривая растрепавшийся конец верёвки. Тон его голоса стал обеспокоенным, когда он сказал:

— Я узлы вяжу лучше, чем кто-либо в племени. И этот узел не мог не выдержать, — с этими словами Кирен подняла взгляд на парней. — Конец верёвки обрезан.

— Что? А ты уверен?..

Голос Орвина утонул в отчаянном девичьем крике, пришедшем откуда-то сверху:

— Нет!

В тот же миг Гелеон забыл о вентилях, трубах, верёвке, раструбе, Плавуне — обо всём сразу.

И рванул к лестнице.

Помосты дрожали, шатались, угрожающе скрипели под его торопливыми шагами. Сердце готово было вырваться из груди, а в ушах продолжал стоять её крик. Потом до его слуха донёсся ещё один:

— Пусти, сволочь! Я тебя... — её голос резко оборвался.

— Калисса! — заорал Гелеон, буквально врезавшись в ржавые ступени.

Поднял взгляд.

Вверху, там, где через открытый люк пробивался солнечный свет, появилась фигура человека.

Высокого, худого, с каштановыми локонами. Со шрамом на щеке.

Сухой, скрипучий голос спокойно и беспристрастно сказал:

— Я предупреждал, пацан — не лезь к нашим секретам.

— Хелгран, сука! Отпусти её!

— Не переживай, Палёный. Ей ничего не угрожает, пока она в моих руках. Но если ты ещё раз сунешься в наши дела, — он поднял крышку люка вертикально, — то я всё-таки пролью кровь.

— Гелеон!!!

По колодцу прокатился оглушительный железный стук. А за ним — скрип закрываемой снаружи щеколды.