Важные вещи не шумят. Том 3: Лисья тропа

Глава первая: Мы ещё не закончили

Машина Ванхутенов отъехала от платформы девять и три четверти плавно и с таким достоинством, будто не покидала шумный вокзал, а позволяла ему остаться позади.

Снаружи она выглядела совершенно магловской. Внутри места было немного больше, чем позволяли её размеры, а городской шум касался затемнённых стёкол и исчезал. При каждом повороте серебряные защёлки на дверцах тихо щёлкали сами собой.

Эми сидела напротив брата и смотрела в окно.

Хорхе Ванхутен сидел напротив Эми и не смотрел никуда.

На коленях у него лежал перевязанный шнуром свёрток пергаментов. Тонкая удерживающая чара не позволяла свёртку соскользнуть, хотя пальцы Хорхе держали его так, будто он был виновен в нескольких семейных преступлениях.

Эми посмотрела на него.

Потом на пергаменты.

Потом снова в окно.

– Ты обещал читать дома.

– Я не припоминаю, чтобы ты была назначена хранительницей моих обещаний.

– Я назначила себя наблюдателем.

– Сними полномочия. Должность унизительная.

– Для меня или для тебя?

– Для всех участников этого жалкого спектакля.

Эми чуть повернула голову.

– Значит, спектакль уже начался.

Хорхе откинулся на спинку сиденья.

– Когда мне понадобятся комментарии, я найму кого-нибудь дешевле.

– Я бесплатно.

– В этом и проблема. Никакой ответственности за качество.

Машина свернула с оживлённой улицы. За стеклом мелькали дома, маглы с зонтами, ведьма в зелёной шляпе, делавшая вид, что её сова была обычной крупной птицей, и мальчик, который смотрел на автомобиль так, будто решил однажды разбогатеть только ради права ездить с таким выражением лица.

Хорхе выдержал ещё немного.

Потом развязал шнур.

Эми сказала:

– Тридцать восемь секунд.

– Что?

– Столько прожило твоё достоинство.

– Моё достоинство бессмертно. Сейчас оно просто разрешило мне ознакомиться с уликами.

– Дома.

– Машина принадлежит Ванхутенам.

– И?

– Следовательно, формально это движущаяся часть дома.

Серебряная защёлка коротко щёлкнула.

Эми посмотрела на неё.

– Даже машина возражает.

– Она подтверждает.

– Ты больной.

– Семейное.

– Нет. Это лично твоё.

Хорхе развернул первый пергамент.

Почерк Марселлы был ровным. Даже когда она волновалась, злилась или пряталась за наблюдением, её буквы держались так, будто у них имелся собственный кодекс чести.

На верхней строке стояло:

Лис.

Хорхе медленно поднял бровь.

– Уже грубо.

– Что?

– Ничего. Я разговариваю с документом.

– Это должно меня успокоить?

– Документ, в отличие от некоторых, не задаёт лишних вопросов.

Он прочитал дальше.

Если ты читаешь это раньше дома, значит, я слишком хорошо тебя поняла.

Хорхе замер.

Всего на секунду.

Но Эми знала его семнадцать лет.

– Попала? – спросила она.

– В стену. Мимо цели.

– Значит, в цель.

– Открой книгу и прекрати позорить интеллектуальную семью.

Эми достала из сумки книгу и раскрыла.

Хорхе опустил взгляд.

Ты обещал читать дома. Но у тебя есть неприятная привычка относиться к обещаниям как к материалу для опыта, если опыт кажется тебе достаточно занимательным.

– Наглая, – пробормотал он.

– Марселла?

– Погода.

Эми посмотрела за стекло.

– Сейчас закат.

– Очень наглый закат.

Она вернулась к книге.

Хорхе улыбнулся.

– Ты держишь её неправильно.

– А ты читаешь пергаменты в машине.

– У меня обстоятельства.

– У меня тоже.

– Какие?

– Ты.

Хорхе фыркнул и вернулся к листу.

Марселла не начинала с признания.

Разумеется.

Она начинала с фактов.

Факт первый: Лис на маскараде думал похоже на меня, но не одинаково. Не как Элиас, ровно, осторожно, рядом. Лис шёл наперерез. Спорил. Цеплял. Заставлял мысль вспыхивать.

– Наконец-то объективная оценка, – сказал Хорхе.

Эми не подняла глаз от перевёрнутой книги.

– Тебя?

– Разумеется.

– Удивительно, что пергамент ещё не сгорел от самодовольства.

Он перелистнул дальше.

Шли взгляды после маскарада, записки, разговоры в коридорах, вопрос Элиасу и попытки Хорхе выяснить то, что его якобы совершенно не интересовало.

На третьем пункте он перестал комментировать каждую строку.

На четвёртом поморщился.

Факт пятый: «Если однажды решишь, что я невыносим, Миель, скажи сразу. Я предпочитаю ясность».

Он помнил эту фразу слишком хорошо.

Тогда она казалась удачной. Острой. Почти безупречной.

Теперь под ней стояло:

Скажи сразу.

Скажи нет.

Не одно и то же.

Но рядом.

Слишком рядом.

Хорхе медленно провёл языком по зубам.

– Вот же…

Эми подняла глаза.

– Плохое место?

– Умное.

– Это хуже?

– Значительно.

Он перевернул лист.

В следующем пергаменте Марселла писала о ночи, когда пришла с маской.

Чернила здесь лежали темнее.

Я хотела, чтобы Лис оказался не Хорхе.

Хорхе остановился.

Потом очень медленно улыбнулся.

Не мягко.

Так улыбаются люди, которым только что дали в руки нож и предупредили, что тот может порезать.

– Возмутительно.

Эми закрыла книгу.

– Всё. Что там?

Хорхе поднял на неё глаза.

– Ещё один вопрос, и я прокляну эту книгу так, что она начнёт читать тебя.

– Она написала что-то про тебя.

– Какая проницательность. Тебе следует работать в Министерстве. Там любят приходить к очевидному с печатью и задержкой.

– Я твоя сестра.

– Это диагноз, не разрешение.

Эми посмотрела на него, потом на пергамент.

И отвернулась к окну.

– Я не читаю.

– Попробовала бы.

Хорхе продолжил.

Я хотела, чтобы Лис оказался не Хорхе.

Так было бы проще.

Лис без фамилии. Без Слизерина. Без Ванхутенов. Без старых поступков и чужих ожиданий. Просто человек в маске, который сказал «скажи нет» так, будто это не красивая фраза, а настоящее право.

– То есть загадочного красавца оставляем, фамилию выкидываем, – сказал Хорхе. – Удобно устроилась, Миель.

Эми не ответила.

Но потом я поняла, что это нечестно.

Не потому, что Хорхе Ванхутен оказался лучше, чем я думала. Это было бы слишком просто. И, вероятно, его бы испортило.

– Меня невозможно испортить.

– Опоздали, – сказала Эми.

Хорхе выразительно посмотрел на неё и снова опустил глаза.

А потому что Лис без Хорхе был бы удобной выдумкой.

А я не хочу удобную выдумку.

Я хочу понять, где Лис заканчивается и начинается Хорхе.

Или почему я вообще решила, что между ними есть граница.

Он сложил лист.

Аккуратно.

Потом нахмурился и развернул обратно.

Эми молчала.

Хорхе не любил её особенно сильно именно в те минуты, когда она проявляла ум.

Дальше пергаменты шли один за другим.

Марселла писала о маскараде, библиотеке, записках и той странной лёгкости, с которой спор с Лисом не утомлял её, а открывал ещё одну дверь. О том, как после разговора с ним ей хотелось не закрыть блокнот, а начать новый, потому что старого уже не хватало.

Потом на листах появились другие имена.

Мара.

Эйден.

Селена.

Лукас.

Бал цветов.

Хорхе увидел своё имя рядом с именем Селены и задержался.

Здесь Марселла не язвила и не оправдывала.

Селена и Хорхе не просто раскрыли тайну. Они использовали переписку Мары и Эйдена как мост к Лукасу. Не свой мост. Чужой.

Хорхе щёлкнул ногтем по краю пергамента.

Раньше можно было спрятаться за Селену, за игру и за то, что никто не собирался доводить всё до случившегося с Лукасом.

Марселла не позволяла спрятаться.

Она просто называла вещь так, как та выглядела без масок и красивых оправданий.

– Ненавижу, когда она права.

– Часто?

– Слишком.

– Тогда тяжёлый случай.

– Мой или её?

– Ваш.

Хорхе посмотрел на сестру.

– Я сказала «ваш» в грамматическом смысле.

– Ты ужасно дорожишь своей жизнью.

– Умеренно.

Теперь Марселла писала уже не о Лисе.

Ему.

Лис, если ты сейчас улыбаешься, перестань.

Это не смешно.

Хотя ты, вероятно, решишь, что смешно именно поэтому.

Хорхе улыбнулся.

– Поздно, Миель.

Я не знаю, что будет, когда ты это прочтёшь.

Не знаю, что ты сделаешь с тем, что теперь знаешь.

Возможно, будешь невыносим.

Возможно, напишешь что-нибудь такое, что мне захочется одновременно ответить и бросить пергамент в камин.

Возможно, сделаешь вид, что всё это было логическим завершением твоего плана.

Хорхе приложил руку к груди.

– Наконец-то уважение к стратегии.

Но улыбка уже держалась хуже.

Если Лис заставил меня думать о себе иначе, чем я привыкла, это ещё можно было бы пережить.

Хуже другое: он заставил меня думать о себе без дела.

Хорхе поднял голову.

– Что значит «без дела»?

Эми посмотрела на него поверх книги.

– Ты сейчас спросил меня?

– Риторически.

Он прочитал следующую строку.

Не о дороге. Не о загадке. Не о том, что я должна понять, записать или удержать.

Просто: чего я хочу, когда никто не просит меня быть полезной.

Хорхе больше ничего не сказал.

Машина двигалась дальше.

Лондон редел. За стеклом тянулись старые деревья, длинные ограды и дома людей, которые жили так, будто мир был создан для правильных фамилий и хороших финансовых решений.

Хорхе перевернул последний лист.

Но я хочу, чтобы ты знал: ты стал важным не потому, что оказался Лисом.

А потому что после Лиса я всё равно хотела говорить с Хорхе.

Он перечитал.

Ниже оставалось ещё несколько строк.

И, если тебе всё ещё нужна ясность:

ты мне нравишься, Хорхе.

Очень.

Хорхе смотрел на последнее слово.

Потом перевернул лист, будто на обороте могла обнаружиться сноска, отменяющая написанное.

Сноски не было.

Он снова прочитал.

Эми ждала.

Несколько секунд.

Потом спросила:

– Что?

Хорхе сложил пергамент.

Развернул обратно.

Слова остались на месте.

– Безобразие, – сказал он наконец.

– Что именно?

– Такая степень ясности.

– Понятно.

Он опустил взгляд ниже.

Мы ещё не договорили.

Ты сказал это так, будто спор принадлежит тебе.

Он не принадлежит тебе.

Но, возможно, теперь принадлежит нам обоим.

Хорхе дочитал.

Потом перечитал последние строки целиком.

«Ты мне нравишься, Хорхе. Очень».

«Спор принадлежит нам обоим».

Он откинулся на спинку сиденья.

– Миель, – сказал он тихо. – Ты вообще понимаешь, во что влезла?

Эми приподняла бровь.

– Она?

Хорхе посмотрел на неё.

– Что?

– Влезла она?

Улыбка Хорхе стала такой, что Эми сразу решила не продолжать.

– В мире есть две разновидности людей, – сказал он. – Те, кто вовремя замолкает, и те, кто потом удивляется последствиям.

– Ты ко второй?

– Я последствия.

– Очень скромно.

– Я над собой работаю.

***

Машина свернула к высокой каменной ограде.

Водитель коснулся медного диска возле руля. На его поверхности проступил герб Ванхутенов, по воротам прошла тонкая серебряная волна, и створки бесшумно разошлись.

Особняк стоял в глубине сада, светлый, дорогой и безупречно собранный. Не холодный, но и не позволявший забыть, в чьём доме ты находишься.

Даже магия здесь была деловитой.

Машина остановилась.

Дворецкий открыл дверь.

– Мистер Ванхутен. Мисс Ванхутен. Добро пожаловать домой.

– Какое великодушие, – сказал Хорхе, выходя.

Дворецкий не моргнул.

За его спиной слуга коснулся двух бирок. Чемоданы поднялись над дорожкой и поплыли к боковому входу, сохраняя между собой безупречно равное расстояние.

– Ваш отец просил передать, что ждёт вас в кабинете.

– Я только приехал.

– Именно это я и передаю, сэр.

Хорхе посмотрел на пергаменты в своей руке.

– Через десять минут.

– Разумеется.

Дворецкий говорил так, что даже согласие звучало как напоминание о расписании.

Эми вышла следом.

– Не опоздай.

– Вот поэтому ты никогда не станешь любимым ребёнком.

– Мы близнецы.

– Я работаю над преимуществом.

Хорхе поднялся к себе.

Не бегом.

Ванхутены не бегали по парадным лестницам.

Он просто шёл быстрее, чем лестница заслуживала.

В комнате Хорхе запер дверь и коснулся палочкой небольшого знака на внутренней стороне косяка. Звуки дома сразу отступили.

Он положил свёрток на стол.

Постоял.

Потом снова достал последний лист.

Ты мне нравишься, Хорхе.

Очень.

Он сел.

Теперь напротив не было Эми. Не было водителя, дворецкого и ни одного человека, перед которым следовало сохранять лицо.

Только пергамент.

И Марселла Миель, которой даже не требовалось находиться рядом, чтобы сделать этот день совершенно другим.

Хорхе провёл пальцем по краю листа.

– Ты мне тоже, Марселла, – сказал он тихо.

Посмотрел на последнее слово.

– Очень.

Некоторое время он просто сидел и улыбался.

Потом взял чистый лист.

Перо замерло над ним.

Написать можно было многое.

Что она совершила грубую тактическую ошибку.

Что фраза «Лис без Хорхе» оскорбительна минимум по трём пунктам.

Что степень её ясности требует немедленной проверки.

Хорхе положил перо.

Нет.

На такое не отвечают письмом.

Завтра он приедет сам.

Марселла откроет дверь, увидит его и наверняка сначала спросит, что он здесь делает. Он скажет, что явился обсудить её сомнительную привычку раздавать признания и скрываться прежде, чем адресат успеет ответить.

А потом заставит её повторить написанное.

Глядя ему в лицо.

И ответит так же.

В дверь постучали.

Знак на косяке коротко вспыхнул, не пропуская звук внутрь.

Хорхе снял чары.

– Сэр, мистер Ванхутен ждёт вас.

– Я помню.

– Он просил напомнить.

– Передайте, что напоминание ухудшило мои отношения со временем.

– Как скажете, сэр.

Хорхе убрал чистый лист.

До завтра.

***

Кабинет Агустина Ванхутена находился в западном крыле.

На стене висела карта, по которой медленно двигались золотые линии. Лондон, Мадрид, Мехико и несколько точек без названий. На столе лежали договоры с меняющимися строками, зачарованные печати и два пера, записывавшие цифры без человеческой руки.

Агустин стоял у стола.

Хелена сидела у окна.

Эми уже была там.

Конечно.

– Предательница, – сказал Хорхе.

– Я пришла вовремя.

– Именно это я и осуждаю.

Агустин закрыл папку.

– Завтра утром мы улетаем в Мексику.

Золотая линия между Лондоном и Мехико вспыхнула чуть ярче.

Хорхе не сразу понял сказанное.

– Завтра?

– В семь.

– Как восхитительно своевременно.

– Мы вернёмся к концу августа.

Улыбка исчезла.

– До конца августа.

– Да.

Хорхе посмотрел на отца.

– А если у меня были планы?

– Теперь у тебя другие.

– Обожаю семейные обсуждения. Особенно ту часть, где обсуждение отсутствует.

Хелена подняла на него глаза.

– У твоего отца там дела. Мы также навестим родственников со стороны бабушки.

– Деловые встречи и семейный допрос. Продуманная программа.

– Никто не собирается тебя допрашивать, – сказала Эми.

– Значит, они сильно изменились.

Агустин положил ладонь на закрытую папку.

– Ты едешь.

Хорхе улыбнулся.

Плохо.

– Какое счастье, что мы всё обсудили.

– Хорхе, – сказала Хелена.

Негромко.

Но достаточно.

Он посмотрел на мать.

Потом на карту.

Золотая линия уже погасла, оставив Мехико одной из многих точек, к которым Ванхутены относились как к решённым вопросам.

– Завтра в семь, – повторил Агустин.

И это было всё.

***

Хорхе вышел из кабинета.

Ещё десять минут назад завтра существовало.

В нём была Марселла Миель. Её лицо в тот миг, когда он повторит написанное вслух. Её попытка ответить чем-нибудь разумным и полная невозможность сделать это сразу.

Теперь завтра начиналось в семь утра и летело в Мексику.

Мимо проплыл раскрытый чемодан. За ним двигались две рубашки и летняя мантия, а слуга сверялся с зачарованным списком.

Хорхе отступил к стене.

– Даже багаж сегодня организованнее меня.

Слуга разумно не ответил.

Эми догнала брата у лестницы.

– Не сейчас, – сказал он.

– Именно сейчас.

– Я в плохом настроении.

– Я заметила.

– Тогда зачем идёшь рядом?

– Потому что в плохом настроении ты становишься глупее.

Он остановился.

– Смелое заявление человека, который всё ещё в пределах досягаемости.

Эми остановилась тоже.

– Напиши ей.

– Я собирался увидеть её завтра.

Впервые за весь вечер он ответил Эми без шутки.

Она посмотрела внимательнее.

– Тогда напиши, почему не приедешь.

– Она решит, что я оправдываюсь.

– Марселла решит, что ты сообщил факт.

– Это ещё хуже.

– Почему?

– Потому что она окажется права.

Эми чуть улыбнулась.

– Тяжёлый случай.

– Не повторяйся.

Она пошла дальше.

Уже на повороте сказала:

– Письмо, Хорхе.

Он посмотрел ей вслед.

– Командует, – пробормотал он. – В собственном доме. Безобразие.

***

В комнате чистый лист всё ещё лежал на столе.

Хорхе снова поднял чары тишины.

Перечитал последнюю страницу Марселлы.

Ответить теперь хотелось ещё сильнее.

Не чернилами.

Не через сову.

Не так, чтобы она могла прочесть, сложить лист и несколько минут спокойно обдумывать формулировку.

Но завтра у него больше не было.

Хорхе взял перо.

Миель.

Меня увозят в Мексику.

Не радуйся.

Мы ещё не закончили.

Х.

Он посмотрел на письмо.

Коротко.

Зло.

Правильно.

Добавил:

P.S. Тишина временная. Не привыкай.

Снял чары и позвонил в маленький серебряный колокольчик.

Дворецкий появился почти сразу.

Его взгляд скользнул к имени на конверте.

Марселла Миель.

– Отправить с первой совой, – сказал Хорхе.

– Разумеется, сэр.

– И без выводов.

– Каких именно, сэр?

– Вот видите. Уже начали.

Дворецкий принял письмо и вышел.

Через несколько минут за окном мелькнули тёмные крылья. Большая почтовая сова поднялась над садом, сделала круг и вскоре скрылась за деревьями.

Хорхе остался у окна.

Где-то в другом месте Марселла, вероятно, уже прибыла домой с Тисом, бабушкой и дедушкой. Возможно, снова думала о его обещании читать только дома и была совершенно уверена, что он нарушил его ещё в машине.

Она была права.

Это раздражало гораздо меньше, чем следовало.

Хорхе открыл кожаную папку и переложил пергаменты ровнее.

Потом положил её в чемодан.

Сверху.

До конца августа.

Он снова увидел ровные строки:

Ты мне нравишься, Хорхе.

Очень.

Ещё в машине это слово казалось великолепной победой.

Теперь оно было обещанием, до которого нельзя дотянуться.

Хорхе закрыл чемодан.

Мир явно решил, что расстояние что-то меняет.

Какая трогательная глупость.

Глава вторая: Розмари Грейлинг

На третий день каникул Марселла проснулась от стука в окно.

За стеклом моросил дождь. На наружном подоконнике сидела незнакомая сова – мокрая, сердитая и явно убеждённая, что ради одного письма ей пришлось перенести слишком многое.

Тис уже стоял на краю кровати и смотрел на птицу с нехорошим интересом.

– Не надо, Тис, – сказала Марселла.

Тис повернул голову к ней.

– Мы ещё даже не открыли окно.

Сова снова постучала клювом.

Марселла откинула одеяло, впустила птицу и сняла с её лапы маленький конверт. Сова проглотила кусочек печенья с видом существа, которому всё ещё должны официальные извинения, а затем улетела в дождь.

Почерк на конверте был неровный, уверенный и наглый даже в буквах.

Улыбка появилась раньше, чем Марселла успела её остановить.

Марселла вскрыла конверт.

Письмо было коротким.

Миель.

Меня увозят в Мексику.

До конца августа.

Не радуйся.

Мы ещё не закончили.

Х.

Ниже, уже мельче:

P.S. Тишина временная. Не привыкай.

Марселла перечитала письмо.

Потом ещё раз.

До конца августа.

На всё лето.

– Невозможный человек.

Тис коротко мяукнул.

– Да, я знаю.

Он ответил.

Не на всё.

Но на главное.

Он не исчез.

Марселла аккуратно сложила письмо.

***

За завтраком Марселла задала вопрос.

Не сразу.

Сначала выпила половину чая, намазала смородиновым вареньем кусок хлеба и несколько минут наблюдала, как дедушка пытается незаметно отдать Тису край булочки.

Тис принимал подношение с видом существа, которому наконец начали возвращать давно накопившийся долг.

Бабушка заметила происходящее.

Но ничего не сказала.

Это было гораздо страшнее замечания.

Марселла поставила чашку.

– Бабушка, у нас сохранились старые семейные записи?

Рука бабушки остановилась над чайником.

Всего на мгновение.

– Сохранились.

– Можно посмотреть?

Дедушка перестал подкармливать Тиса.

Тис перестал жевать.

Теперь на Марселлу смотрели все.

– Что именно ты ищешь? – спросила бабушка.

– Пока не знаю.

Ответ был честным.

Марселла ожидала нового вопроса, но бабушка только кивнула.

– Тогда понадобится лестница.

Дедушка вздохнул.

– Я боялся, что утро окажется спокойным.

***

Чердак открылся не сразу.

Сначала дедушка принёс не ту лестницу.

Потом оказалось, что нужная стоит в сарае, потому что три года назад её временно туда убрали.

Потом Тис решил, что люди ходят по дому с таким важным видом исключительно ради него, и сел посреди коридора.

Очень ровно.

Совершенно нагло.

Бабушка посмотрела на него.

– Господин Тис, вам придётся подвинуться.

Тис не подвинулся.

– Он думает, что это его чердак, – сказала Марселла.

– Он думает, что это его дом.

– Разве нет?

Бабушка улыбнулась.

– Не говори ему.

Дедушка, тащивший лестницу, остановился перед котом.

– Мы можем договориться.

Тис моргнул.

– Я поднимаюсь наверх и торжественно обещаю не трогать твою пыль.

Кот подумал.

Потом встал и отошёл к стене.

– Сложный переговорщик, – сказала Марселла.

– Весь в тебя.

– Я хотя бы отвечаю словами.

– Не всегда.

Чердачная дверь скрипнула.

Запах вышел первым.

Сухое дерево, пыль, старые ткани, бумага и травы, которые когда-то связали в пучки, а потом забыли снять с балки.

Марселла поднялась следом за бабушкой.

Чердак оказался ниже, чем она помнила.

Или она выросла.

Скошенная крыша уходила в тень. Узкое окно пропускало бледный свет. Вдоль стен стояли коробки, корзины и сундуки. На старом стуле без одной ножки лежала деревянная птица с таким выражением, будто долгие годы на чердаке окончательно разочаровали её в человечестве.

Дедушка поднялся последним и тут же ударился плечом о балку.

– Она была там вчера? – спросил он.

– Много лет, – ответила бабушка.

– Подозрительно.

Тис тоже поднялся наверх.

Разумеется.

Он обошёл сундук, понюхал корзину с тканями и сел возле самой дальней коробки.

– Начнём с той, – решила Марселла.

– Почему?

– Тис уже назначил её важной.

– В этом доме даже кот управляет архивами, – пробормотал дедушка.

В первой коробке лежали старые квитанции, открытки, несколько пожелтевших газет и три сломанных карандаша.

Во второй нашлась фотография дедушки возле ужасно кривой палатки.

– Это было важное путешествие, – сказал он.

Бабушка посмотрела на снимок.

– Ты несколько раз терял карту.

– Я давал ей возможность проявить характер.

Марселла рассмеялась и потянулась к небольшой деревянной коробке, задвинутой к стене.

На крышке выцветшими буквами было написано:

Марси.

Она замерла.

– Это моё?

Бабушка улыбнулась.

– Открой.

Внутри лежали письма.

Много.

Аккуратно перевязанные лентами, сложенные по годам.

На верхнем Марселла сразу узнала собственный почерк.

Кривой.

Старательный.

Совсем детский.

В углу стояла дата первого курса.

– О нет.

– Что? – спросил дедушка.

– Нашлись доказательства моего прошлого.

– Уничтожить?

– Дедушка!

– Я предлагаю помощь.

Марселла взяла верхнее письмо, но не стала разворачивать.

Она помнила ту девочку.

Первокурсницу, которая писала домой каждую неделю, считала дни до каникул и переживала из-за каждой ошибки. Наверняка в этих письмах было слишком много подробностей о завтраках, лестницах, оценках и людях, которые однажды посмотрели на неё не тем выражением лица.

– Ты сохранила все?

– Почти, – сказала бабушка.

– Зачем?

– Ты присылала их мне.

– Это не объяснение.

– Для меня достаточное.

Марселла провела ладонью по крышке.

– Я пока не буду читать.

– И не надо.

Она поставила коробку рядом.

Не открыла ни одного письма.

Но теперь знала, что когда-нибудь вернётся.

Бабушка перебирала бумаги возле старого сундука. Под пачкой фотографий обнаружились несколько тонких тетрадей.

Без подписей на корешках.

На первой обложке чернила почти выцвели, но имя всё ещё можно было разобрать:

Розмари Грейлинг.

Марселла взяла тетрадь.

Знать имя бабушки и увидеть его на дневнике шестидесятилетней давности оказалось совсем не одним и тем же.

Розмари Грейлинг.

Не бабушка с чайником.

Не хозяйка дома, которая замечала всё раньше остальных.

Девушка.

Когда-то моложе Марселлы.

– Это ты, – сказала она.

– Я.

Бабушка села на сундук.

Дедушка посмотрел на тетрадь, потом на неё.

– Я спущусь и принесу чай.

– Мы не просили, – сказала бабушка.

– Поэтому это будет сюрприз.

Он коснулся её плеча, проходя мимо.

Коротко.

Почти незаметно.

И спустился.

Марселла села на пол, положив тетрадь на колени.

– Можно?

Бабушка не ответила сразу.

Посмотрела на старую обложку, будто пыталась вспомнить не написанное, а человека, который это писал.

– Можно.

Первые страницы были исписаны крупным торопливым почерком.

Марселла начала читать.

Сегодня младшая подняла ложку над столом.

Все захлопали.

Я тоже.

Мама сказала, что скоро в доме появится ещё одна настоящая волшебница.

Наверное, она не хотела сказать ничего плохого.

Я всё равно вышла.

Следующая запись была сделана другими чернилами.

За столом всегда шумно. Нас много, и всем есть что сказать.

Только рядом со мной почему-то всегда остаётся свободный стул.

Марселла остановилась.

Бабушка смотрела на коробки.

Не на неё.

Дальше шли короткие записи.

Старшие братья собирали книги в Хогвартс.

Младшие ссорились из-за старых палочек, которые им ещё не позволяли брать.

Мать проверяла списки.

Отец говорил о факультетах.

Розмари помогала складывать чужие вещи.

В её собственном сундуке ничего не лежало.

Сегодня меня попросили выйти из комнаты, пока брат будет пробовать новое заклинание.

Сказали, что так безопаснее.

Я вышла.

Потом они забыли позвать меня обратно.

Марселла сжала край тетради.

– Они плохо с тобой обращались?

Бабушка долго не отвечала.

– Иногда.

– А в остальное время?

– Просто жили своей жизнью.

– Не замечая тебя.

– Замечали. Но чаще тогда, когда нужно было решить, куда меня поставить.

В её голосе не было злости.

И от этого становилось хуже.

Марселла перелистнула несколько страниц.

Розмари становилась старше. Почерк выровнялся, предложения удлинились.

Вместо боли на страницах появлялась наблюдательность.

Маги считают, что палочка делает человека самостоятельным.

Сегодня отец три раза звал маму, потому что не мог найти заклинание для починки застёжки.

Я пришила её иглой.

Он сказал, что у меня ловкие руки.

Кажется, это был комплимент.

В другой записи:

Брат говорит, что ему жаль меня.

Я спросила, умеет ли он приготовить себе завтрак без магии.

Он сказал, что это не имеет отношения к делу.

Значит, имеет.

Марселла невольно улыбнулась.

– Ты была колючей.

– Мне казалось, что колючесть занимает меньше места, чем обида.

– Помогало?

– Иногда.

Чем дальше она читала, тем реже Розмари спрашивала, почему у неё нет магии.

Теперь она наблюдала за теми, у кого магия была.

За тем, как они боялись магловских улиц.

Как не умели читать расписание автобусов.

Как прятали палочки, но всё равно выдавали себя одеждой, словами и привычкой ждать, что предметы подчинятся с первого раза.

Магия делает многое проще.

Но маги почему-то решили, что всё простое делает их сильнее.

Не уверена.

Иногда человек становится сильнее именно тогда, когда вещь не подчиняется.

Потом записи изменились.

На полях появились названия улиц, магазинов, библиотек и автобусных остановок.

Розмари начала уходить из дома одна.

Сегодня я впервые ехала на автобусе без сопровождения.

Села не в ту сторону.

Кондуктор сказал, что ничего страшного и можно пересесть на следующей остановке.

Никто не спросил, почему я не могу исправить ошибку магией.

В другой тетради почерк стал свободнее.

Женщина в библиотеке спросила, умею ли я расставлять книги по алфавиту.

Не кем были мои родители.

Не почему у меня нет палочки.

Просто умею ли я работать.

Я сказала, что умею.

Она сказала приходить в понедельник.

Марселла подняла глаза.

– Ты работала в библиотеке?

– Недолго.

– Ты никогда не рассказывала.

– Ты не спрашивала.

– Я не знала, что спрашивать.

– Именно поэтому я и должна была рассказать сама.

В этих словах впервые прозвучало сожаление.

Марселла хотела спросить, но бабушка указала на следующую тетрадь.

– Читай.

Здесь появился Валентин.

Сначала только имя.

Валентин опять вернул книгу позже срока и попытался убедить меня, что виноваты часы.

Я сказала, что часы даже не знают о его существовании.

Он ответил, что это взаимно.

На следующей странице:

Валентин пришёл вовремя.

Теперь я подозреваю, что вчерашний разговор его оскорбил.

Это полезно.

Потом:

Он слишком много говорит, когда волнуется.

Пока не стала сообщать, что заметила.

Ещё через несколько записей:

Сегодня Валентин спросил, почему я никогда не рассказываю о семье.

Я сказала, что семья большая.

Он сказал, что это количество, а не ответ.

Ужасный человек.

Марселла улыбнулась.

– Дедушка всегда был таким?

– Нет. Раньше он был хуже.

В следующей тетради несколько страниц были вырваны.

Оставшаяся запись начиналась посреди строки.

…решила рассказать Валентину всё.

Потом решила завтра.

Завтра становится человеком, которому я поручаю слишком много неприятного.

Ниже, уже другим днём:

Рассказала.

Про семью.

Про Хогвартс.

Про письма, которые получали все, кроме меня.

Про слово «сквиб».

Он долго молчал.

Потом спросил, хочу ли я чаю.

Я разозлилась.

Он сказал, что чай не делает разговор менее серьёзным. Просто серьёзные разговоры тоже сушат горло.

После чая спросил, хочу ли я уйти.

Я сказала, что не знаю.

Он ответил, что можно сначала узнать, куда.

Дальше Валентин появлялся почти на каждой странице.

Не как спаситель.

Не как человек, который знал ответы.

Просто как тот, рядом с кем Розмари постепенно перестала объяснять, почему имеет право находиться в комнате.

Они сняли маленькую квартиру.

Кран шумел.

Лестница скрипела.

Сосед сверху двигал мебель по ночам и клялся, что ничего не трогал.

Валентин выбрал жёлтые занавески.

Розмари назвала их ужасными, а через неделю записала, что теперь защищает их перед соседкой.

Записи о магии становились короче.

Потом исчезли совсем.

На страницах оставались покупки, работа, чай, Валентин, сломанный стул, первая собственная посуда и планы на воскресенье.

Магловская жизнь больше не сравнивалась с магической.

Она просто стала жизнью.

Марселла открыла последнюю тетрадь.

Там оставалось всего несколько заполненных страниц.

На самой последней было написано:

Валентин говорит, что я стала часто засыпать днём.

Я говорю, что он выдумывает.

Доктор говорит, что скоро у нас появится малыш.

Валентин уже третий день смотрит на чайник и считает, хватит ли его на троих.

Я не стала объяснять, что малыш сначала не будет пить чай.

Пусть готовится.

Марселла дочитала.

Дальше шли пустые страницы.

Она провела пальцем по краю бумаги.

– Это папа?

– Да.

– И после этого ты больше не писала?

– Нет.

– Почему?

Бабушка взяла тетрадь и закрыла.

– Мне казалось, я закончила старую жизнь.

Марселла посмотрела на стопку дневников.

– Ты стала маглом.

– Я решила, что стала.

– А разве нет?

Розмари долго молчала.

На чердаке было слышно, как за окном ветер перебирает листья яблони.

– Я любила нашу жизнь с Валентином, – сказала она. – Люблю до сих пор. Магловский мир дал мне дом, работу, семью. Всё, чего мне не хватало.

– Но?

– Я решила, что ради него должна вычеркнуть всё остальное.

Марселла опустила взгляд на дневники.

– Я не рассказала твоему отцу. До того дня, когда стало ясно, что у тебя есть магия.

Слова прозвучали спокойно.

Но Марселла сразу почувствовала, сколько лет лежит внутри этого спокойствия.

– И он не был готов.

– Не был.

– Поэтому он ушёл?

Розмари не стала отвечать сразу.

– Он сам решил больше не иметь дела с магическим миром, – сказала она наконец. – Это был его выбор.

– Но ты думаешь, что виновата.

– Думаю, что лишила его возможности подготовиться.

Марселла молчала.

– Если бы он знал раньше, он бы остался? – спросила она.

– Не знаю.

Ответ прозвучал без защиты.

– Возможно, всё равно ушёл бы. Но тогда он понимал бы, от чего отказывается. Знал бы, что магия появилась у тебя не из пустоты. Что она была частью нашей семьи задолго до твоего рождения.

– Ты хотела защитить его.

– Да.

– От того, что сделали с тобой?

– От чувства, что он должен выбирать между двумя мирами.

– И в итоге ему всё равно пришлось выбирать.

Бабушка кивнула.

Марселла посмотрела на первую тетрадь.

На имя.

Розмари Грейлинг.

Девочка из многодетного магического дома, которая всегда оставалась одна.

Девушка, учившаяся ездить на автобусе и работать без палочки.

Женщина, рассказавшая Валентину правду, выпившая с ним чай и решившая, что одна дверь должна закрыться навсегда.

– Ты жалеешь, что ушла? – спросила Марселла.

– Нет.

Бабушка ответила сразу.

– Жалею, что решила исчезнуть из собственной истории.

Марселла подняла глаза.

– Я думала, жить между двумя мирами значит не принадлежать ни одному, – продолжила бабушка. – Поэтому выбрала один и сделала вид, что второго никогда не существовало.

– А теперь?

– Теперь думаю, что в магии не было ничего плохого.

– Но твоя семья…

– Люди могут обращаться друг с другом плохо и с палочками, и без них. Магия здесь ни при чём.

Она провела ладонью по старой обложке.

– Я могла знать оба мира. Могла помогать магам понимать маглов, а маглам не бояться магии. Могла рассказать сыну. Потом тебе. Не делать из правды внезапную катастрофу.

– То есть можно жить между?

– Наверное, можно жить сразу в обоих. Не наполовину. Полностью.

Марселла задумалась.

– Даже если не умеешь колдовать?

– Особенно тогда. Маги часто не замечают мир без магии. Маглы не знают, что магический мир существует. А человек между ними видит обе стороны.

– И может быть полезен обеим.

– Да.

Марселла посмотрела на дневники.

В них не было готового исследования.

Никаких ответов о дорогах, рунах или природе сквибов.

Только жизнь.

Но впервые ей пришло в голову, что жизнь иногда сохраняет вопрос лучше любой теории.

Бабушка собрала тетради в стопку и протянула ей.

Марселла не сразу взяла.

– Ты даёшь их мне?

– Да.

– Все?

– Все.

– Ты уверена?

– Нет.

Честность ответа заставила Марселлу замереть.

– Но однажды я уже решила, что о таких вещах лучше молчать, – сказала бабушка. – Мне не понравилось, к чему это привело.

Марселла приняла дневники.

Они оказались тяжелее, чем выглядели.

– Я никому не покажу без твоего разрешения.

– Спасибо.

– Даже Элиасу.

Бабушка подняла брови.

– Я не спрашивала про Элиаса.

– Я просто уточнила.

В люке появилась голова дедушки.

– Можно войти, или чердак теперь принадлежит тайному обществу?

– Можно, – сказала бабушка.

Он поднялся с подносом.

Три чашки.

Печенье.

Яблоко, разрезанное на дольки.

– Я решил, что серьёзный разговор без еды становится слишком самоуверенным.

Он увидел дневники в руках Марселлы.

Остановился.

Потом посмотрел на Розмари.

– Всё?

– Всё, – ответила она.

Дедушка кивнул.

Ни удивления.

Ни тревоги.

Словно ждал этого разговора много лет и теперь просто радовался, что дождался.

Он протянул Марселле чашку.

– Сначала чай.

– Сначала чай, – согласилась она.

Тис немедленно подошёл проверить печенье.

Дедушка отодвинул тарелку.

– Нет. У тебя нет уважения к семейным тайнам.

Тис сел рядом.

Очень ровно.

Очень окончательно.

Марселла обхватила чашку ладонями.

На её коленях лежали дневники Розмари Грейлинг.

Не архив.

Не разгадка.

История человека, который однажды выбрал дом, но слишком поздно понял, что для этого не требовалось сжигать дорогу назад.

На первой обложке имя почти выцвело.

Но всё ещё читалось.

И теперь его больше не собирались прятать.

Глава третья: Семь минут достоинства

— Бенедикт, стой ровно.

До открытия дверей в главный зал оставалось несколько минут, а тётушка Агата уже обнаружила первое нарушение семейного достоинства.

Бенедикт Кроули стоял ровно.

Почти.

Во всяком случае, значительно ровнее, чем хотел.

Он находился в просторном мраморном холле магической галереи «Сент-Ормонд», в чёрном вечернем сюртуке, который, по мнению матери, сидел безупречно, а по мнению Бена, держал его в плену без суда и следствия.

Вокруг двигались люди.

Очень воспитанные.

Очень сияющие.

Очень уверенные в том, что, если говорить тихо и держать бокал правильно, всё происходящее автоматически становится значительным.

Бен уже ненавидел половину вечера.

И ещё не успел войти в главный зал.

— Я стою ровно, — сказал он.

— Ты стоишь так, будто собираешься сбежать.

— Это художественная поза.

— Это семейное мероприятие.

— Вот именно. Искусство начинается с боли.

Тётушка Агата посмотрела на него.

Долго.

Без всякого моргания.

У Кроули это считалось отдельным видом воспитания.

Бен улыбнулся самой приличной улыбкой.

Тётушка Агата не поверила.

Это было оскорбительно, потому что улыбка действительно была приличная. Он тренировался перед зеркалом почти четыре минуты.

Рядом мать беседовала с высокой ведьмой в серебряном платье. Отец отвечал пожилому господину с орденской цепью. Дедушка Кроули стоял у колонны, держа трость обеими руками, и выглядел так, будто лично разрешил галерее открыться сегодня вечером.

Две старшие сестры Бена уже заметили его.

И это было плохо.

Сёстры Кроули умели смотреть так, что Бен сразу вспоминал все семейные правила, включая те, которых никогда не слышал.

Эвелин улыбнулась ему издалека.

Вежливо.

Опасно.

Кассандра приподняла бровь.

Это означало: «Не позорь нас раньше десерта».

Бен вздохнул.

— Бенедикт, — сказала мать, не оборачиваясь.

— Да?

— Не вздыхай так, будто тебя продают на аукционе.

— А меня не продают?

— Нет.

— Тогда вечер ещё можно улучшить. Я бы ушёл дорого.

Отец кашлянул.

Мать закрыла глаза на одно мгновение.

Тётушка Агата сказала:

— Семь минут.

Бен повернулся к ней.

— Что?

— До конца вечера попробуй хотя бы раз продержаться без подобных реплик семь минут.

— Почему семь?

— Потому что десять я считаю несбыточным.

— Как приятно, что семья верит в меня.

— Мы верим в реальность.

Дедушка Кроули услышал.

Угол его рта дрогнул.

Едва.

Но дрогнул.

Бен заметил.

Конечно.

У Кроули нужно было замечать всё: кто кому кивнул, кто сделал вид, что не кивнул, кто задержал взгляд на гербе соседней семьи, кто назвал старинную гравюру очаровательной, явно не зная художника, и кто вошёл в зал позже положенного, но достаточно уверенно, чтобы остальные решили, будто так и было задумано.

Главное семейное правило звучало просто.

Кроули держат лицо.

Никто точно не объяснял, чьё именно.

Вероятно, общее.

Бен знал правила не хуже остальных.

Возможно, даже лучше, чем семья думала.

И именно поэтому они бесили.

Если бы он не знал, можно было бы страдать честно.

А так приходилось страдать компетентно.

Эвелин подошла к нему с мужем, двумя детьми и улыбкой, в которой было столько старшинства, что Бен сразу почувствовал себя младше лет на семь.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она.

— Семья сделала всё возможное, чтобы я не выглядел собой.

— И почти преуспела.

Кассандра появилась с другой стороны.

— Сюртук действительно хороший.

— Предательство сестёр является древней традицией.

— Мы просто хотим, чтобы ты пережил вечер.

— Я тоже.

— Тогда перестань рассматривать боковую дверь.

Бен медленно перевёл взгляд.

Да.

Он рассматривал боковую дверь.

Очень внимательная семья была настоящим проклятием.

— Я изучал архитектуру.

— Ты изучал побег.

— Иногда это одно и то же.

Кассандра взяла бокал у проходившего официанта.

— Мама смотрит.

Бен выпрямился.

Мать действительно смотрела.

Не строго.

Хуже.

С ожиданием.

Строгий взгляд можно было пережить. От него можно спрятаться за шуткой, поклониться и сделать вид, что ты ужасен по природе и исправлению не подлежишь.

Ожидание требовало стать Бенедиктом Кроули.

Прямо сейчас.

В этом сюртуке.

Среди людей, чьи семьи знали Кроули дольше, чем некоторые страны существовали под нынешними названиями.

— Бенедикт, — сказала Эвелин тише. — Правда. Веди себя хорошо.

Он посмотрел на неё.

Шутка уже была готова.

Лёгкая.

Глупая.

Спасительная.

Но Эвелин смотрела не как тётушка Агата и не как представительница рода. Она смотрела как сестра, которая помнила, как маленький Бен прятался под столом на семейном ужине, потому что устал от вопросов, а потом всё-таки вылез, когда она передала ему пирожное.

Бен проглотил шутку.

— Постараюсь.

Двери главного зала открылись.

Гости двинулись вперёд.

Плут в глубине внутреннего кармана сюртука шевельнулся.

Бен едва заметно прижал ладонь к груди.

— Даже не думай, — прошептал он.

Плут толкнулся носом в ткань.

— Я серьёзно. Это галерея. Здесь нельзя выскакивать и выражать мнение о благотворительности.

Хорёк замер.

Слишком послушно.

Это тревожило.

Главный зал был огромным.

Высокий стеклянный потолок пропускал вечернее солнце, смягчённое чарами. Золотистый свет ложился на стены, старые портреты, пейзажи с движущимися облаками и сцены магических сражений, где участники иногда покидали свои места, чтобы отдышаться за краем рамы.

Люди рассыпались по залу.

Останавливались у полотен.

Переговаривались.

Улыбались.

Делали вид, что пришли ради искусства, хотя значительная часть явно пришла ради того, чтобы их видели рядом с искусством.

Кроули не старались произвести впечатление.

В этом не было необходимости.

Люди сами подходили к дедушке.

Управляющий галереи первым приветствовал отца.

Пожилая дама в сапфирах взяла мать за обе руки, словно встречала не гостью, а человека, без которого вечер считался бы неполным.

Не потому, что Кроули владели галереей.

Они ничем здесь не владели.

Просто их фамилия была старше нескольких картин и почти всех присутствующих договорённостей.

— Бенедикт, — сказала тётушка Агата.

— Я здесь.

— Подойди к леди Фэрроу. Она помнит тебя маленьким.

— Это угроза?

— Это знакомство.

— Значит, угроза в перчатках.

— Бенедикт.

— Иду.

Леди Фэрроу действительно помнила его маленьким.

К сожалению.

Она рассказала всем вокруг, как однажды он уснул под роялем во время благотворительного музыкального вечера.

— Уже тогда у мальчика была тонкая чувствительность к искусству, — сказала она.

— Особенно к паузам между произведениями, — ответил Бен.

Кто-то засмеялся.

Леди Фэрроу тоже.

Тётушка Агата не засмеялась.

Зато мать посмотрела на него чуть мягче.

Один балл.

Возможно.

Следующие двадцать минут Бен кивал, улыбался, не путал фамилии и один раз произнёс «ранний период» так убедительно, что пожилой волшебник с огромными усами одобрительно заметил:

— Молодой Кроули разбирается.

Бен чуть не ответил, что его в детстве били каталогами.

Но удержался.

Семь минут достоинства давно прошли.

Он считал это личной победой.

Потом победа устала.

Ему захотелось воздуха.

Не зачарованного галерейного воздуха, пахнущего воском, духами и дорогими тканями.

Настоящего.

С травой.

С землёй.

С нормальным небом.

И пирогом.

Желательно пирогом.

Бен медленно отступил от группы гостей.

Сделал вид, что рассматривает картину.

Потом другую.

Кассандра заметила.

Он тут же склонил голову перед морским пейзажем с видом человека, постигавшего природу одиночества.

Кассандра отвернулась.

Эвелин поймала его взгляд от колонны.

Бен приложил ладонь к сердцу.

Мол, искусство требует уединения.

Эвелин покачала головой.

Но не остановила.

Это могло сойти за благословение.

Или предупреждение.

С Кроули сложно сказать.

Бен скользнул в боковой коридор.

Сначала спокойно.

Потом быстрее.

И только когда шум главного зала стал глухим, позволил себе выдохнуть.

— Свобода.

Плут немедленно высунулся из кармана.

— Нет, ты не свобода. Ты улика.

Плут моргнул.

— Ладно. Сообщник.

Коридор был длинным и почти пустым.

С одной стороны висели картины. С другой тянулись огромные окна, за которыми сиял летний сад. Пыль золотилась в воздухе, пол отражал полосы света, а вдалеке блестел фонтан.

Бен остановился перед первым портретом.

Мужчина в тяжёлом камзоле смотрел на него с выражением человека, который заранее разочаровался во всех потомках.

— Только без семейных наставлений, — сказал Бен.

Портрет промолчал.

— Вот и молодец.

Дальше висела картина с дуэлью. Оба участника каждые несколько минут падали, поднимались и начинали заново.

— Семейная жизнь старых родов в кратком изложении, — сообщил Бен Плуту.

Хорёк тихо чихнул.

— Согласен. Слишком много кружева.

Следующее полотно занимало почти половину стены.

На нём французский король стоял у высокого окна, положив одну руку на спинку кресла. Позади находился молодой волшебник в тёмно-синей мантии с серебряной цепью через плечо. Палочку он держал опущенной, но взгляд был направлен не на короля и не на придворных.

Прямо на зрителя.

Бен остановился.

— А вот и семейная повинность.

— Надо же, Бенедикт, — раздалось позади. — Ты всё-таки просвещён в искусстве.

Бен не подпрыгнул.

Кроули не подпрыгивают.

Он просто очень резко перестал быть расслабленным.

Плут нырнул обратно в карман.

Предатель.

Бен обернулся.

Лина Херт стояла в нескольких шагах.

Невысокая.

Очень собранная.

В тёмно-зелёном вечернем платье, которое делало её ещё меньше ростом и почему-то ещё строже. Свет из окон ложился на светлые волосы, аккуратно убранные назад. Несколько прядей выбились у виска, но даже они выглядели так, будто получили официальное разрешение.

Лина держала маленькую сумочку обеими руками.

Спина ровная.

Подбородок чуть поднят.

Староста даже вне Хогвартса.

Бен моргнул.

— А ты что здесь делаешь?

— В приличном обществе сначала говорят «добрый вечер».

— Добрый вечер. А ты что здесь делаешь?

— Моя семья приехала на благотворительный вечер.

— Твоя семья знает Кроули?

— Моя семья знает галерею.

— Значительно разумнее.

Лина подошла ближе к портрету.

— Виктуар Кроули? — прочитала Лина. — Твой родственник?

— Очень дальний. Настолько дальний, что его ошибки уже считаются традициями.

Лина посмотрела на подпись под рамой.

— Придворный маг французского короля.

— Один из многих Кроули при дворе.

— Кроули служили французским королям?

— Поколениями. Тогда семейная профессия заключалась в том, чтобы стоять на два шага позади короля, не выражать удивления и вовремя замечать проклятия в подарочных вазах.

— Звучит полезно.

— Придворные так не считали. Особенно те, кому нравились подарочные вазы.

Лина ещё раз посмотрела на Виктуара.

У него были тёплые глаза и совершенно неподходящая официальному портрету тень улыбки.

— Он похож на тебя.

— Не оскорбляй человека. Он двадцать лет служил королю и, насколько известно, ни разу не пронёс хорька на официальный приём.

Плут высунул нос.

Бен посмотрел на него.

— Насколько известно, — повторил он.

Лина едва заметно улыбнулась.

— А потом королей не стало.

— Неловкий период для семейной профессии, — согласился Бен. — Кроули перебрались в Англию. Здесь им тоже оказались рады. Британскому двору, как выяснилось, тоже нужны люди, умеющие колдовать, молчать и помнить, кто кому кланяется первым.

— И вы всё ещё служите при дворе?

— Иногда. Уже не так, как Виктуар. Никто не стоит за монархом с палочкой весь день. Но Кроули консультируют, хранят старые придворные чары, присутствуют на церемониях и делают вид, что всё это совершенно нормально.

— Для тебя это ненормально?

— Для меня ненормально, что у церемониального поклона существует одиннадцать разновидностей.

— Ты знаешь все?

— Двенадцать. Двенадцатая используется только для людей, которые неправильно считают поклоны.

Лина посмотрела на него.

— Ты прячешь ум под глупостями.

Бен открыл рот.

Закрыл.

— Это было жестоко.

— Это было точно.

— Ты слишком хорошо проводишь первые минуты разговора.

— Я старалась.

Она снова посмотрела на Виктуара.

— Поэтому все Кроули учатся в Шармбатоне?

— По привычке. Французский язык, французская школа, французская уверенность, что традиция становится разумнее, если ей несколько веков.

— Но ты поступил в Хогвартс.

— Да.

— Семья была против?

— Нет.

Лина повернулась к нему.

— Совсем?

— Тётушка Агата три дня произносила слово «Хогвартс» так, будто речь шла о плохо проветриваемом сарае. Но это не считается возражением.

— Я думала, тебе пришлось отстаивать решение.

Бен сунул руки в карманы.

— Херт, в семье Кроули не с кем сражаться. У нас нет главного Кроули, который сидит во главе стола и решает судьбы остальных.

— А кто решает?

— Все.

— Это звучит хуже.

— Ты быстро учишься.

Лина нахмурилась.

— Но школу выбрал ты.

— Конечно.

— Значит, ты всё-таки что-то решаешь.

— Я могу выбрать школу. Могу выбрать друзей. Могу, вероятно, выбрать работу. Даже цвет носков, если не показывать их королевской семье.

— А чего ты не можешь?

Бен посмотрел на портрет Виктуара.

— Перестать быть Кроули.

Лина молчала.

Он пожал плечами.

— Семья большая. Никто не командует всеми. Никто не наследует право решать за остальных. Просто каждый знает, как остальные должны себя вести.

— И главное правило?

— Держать лицо.

— Даже если тебе плохо?

— Особенно если тебе плохо. Иначе лицо держать слишком легко, никакой семейной доблести.

— Поэтому тебя спокойно отпустили в Хогвартс?

— Хогвартс достойная школа. Я не собирался устраивать там международный скандал. По крайней мере, не крупный. Фамилия не пострадала.

— А если бы ты захотел уйти из семьи?

Бен улыбнулся.

Не весело.

— Не получится.

Лина промолчала.

— Можно не жить в семейном доме, — продолжил он. — Можно уехать. Можно годами не появляться на приёмах. Но всё равно останешься Кроули. Это не должность, с которой увольняются.

— И тебя это злит?

Бен подумал.

— Иногда.

— А иногда?

— Иногда удобно, когда половина галереи знает, кто твой дедушка, а другая половина боится тётушку Агату.

Лина фыркнула.

Бен просиял.

— Вот. Я знал, что история семьи окажется развлекательной.

— Она не развлекательная.

— Виктуар бы поспорил.

На портрете Виктуар едва заметно поднял бокал.

Лина увидела.

— Он слышит?

— К несчастью.

— Бенедикт, — произнёс Виктуар с полотна на отличном английском, — твоя осанка всё ещё ужасна.

Бен выпрямился.

Лина закрыла рот ладонью.

Но было поздно.

Она рассмеялась.

Тихо.

По-настоящему.

Не вежливо и не сдержанно.

Бен замолчал на полуслове.

Это было опасно.

Он вдруг понял, что хотел этого смеха.

Не просто чтобы кто-то оценил шутку.

Чтобы именно Лина Херт на секунду потеряла официальный вид из-за него.

Плохо.

Очень плохо.

Лина поймала его взгляд, но Бен уже поспешно указал на следующую картину.

— А это графиня Уинтроп. Покровительница зачарованных натюрмортов и враг всех груш.

— Груш?

— Она считала, что они портят композицию.

Лина посмотрела на лицо графини.

— У неё вид человека, способного запретить грушу.

— Спасибо. Я знал, что ты поймёшь.

Они двинулись дальше.

Бен рассказывал истории о картинах. Иногда настоящие. Иногда почти настоящие. Лина угадывала, где он выдумывает, и каждый раз смотрела так, будто заносит нарушение в невидимый список.

На полотне с морем художник явно хотел изобразить только море, но заказчик настоял на собственном присутствии.

— Бедное море, — сказала Лина.

— Именно.

На другой картине дракон выглядел настолько печальным, что Бен назвал его самым несчастным драконом британской акварели.

— Это лошадь.

— Вот именно.

Лина снова рассмеялась.

В этот момент Плут решил, что его роль в вечере недооценена.

Он выбрался из кармана, перебрался на плечо Бена, увидел приоткрытое окно и исчез.

— Плут!

Маленькое светлое тело мелькнуло на подоконнике.

Потом снаружи.

Бен бросился к окну.

— Он прыгнул в сад.

— Это первый этаж, — сказала Лина.

— Ему никто не объяснил.

Они выглянули.

Плут уже бежал по дорожке к кустам.

— Я должен его поймать.

— Конечно.

— Ты можешь вернуться в зал.

Лина посмотрела на него.

— Чтобы потом объяснять, почему Бенедикт Кроули носится по саду за хорьком один?

— Когда ты так говоришь, звучит почти недостойно.

— Именно.

В конце коридора находилась стеклянная дверь в сад. Рядом стоял охранник и беседовал с двумя пожилыми гостями, которым явно требовалось подробно объяснить расположение садовых скульптур.

Бен и Лина прошли мимо совершенно спокойно.

Охранник даже не посмотрел.

— Видишь? — прошептал Бен. — Всё законно.

— Мы ищем животное.

— Благородная цель.

— Которое ты незаконно принёс.

— Не порти историю подробностями.

Как только дверь закрылась, они побежали.

Лина придерживала платье одной рукой.

Бен нёсся впереди, зовя Плута и обещая ему ужасное наказание в виде возвращения в карман.

Хорёк обнаружился у фонтана.

Он сидел под скамьёй и с большим интересом рассматривал перо, потерянное кем-то из садовых птиц.

— Предатель, — сказал Бен, опускаясь на колени. — Я доверил тебе семейную репутацию.

Плут схватил перо и отступил глубже.

Лина остановилась рядом.

— Кажется, он не согласен с назначенной должностью.

— Он Кроули только по несчастью. Держать лицо не обязан.

Бен протянул руку.

Плут увернулся.

Лина опустилась с другой стороны скамьи.

— Дай мне.

— Ты умеешь ловить хорьков?

— Я умею ловить младшекурсников.

— Справедливо.

Она протянула ладонь.

— Плут.

Хорёк посмотрел.

— Если выйдешь сейчас, я не позволю Бену читать тебе лекцию о достоинстве.

Плут подумал.

И вышел.

Бен возмущённо поднялся.

— Вот так просто?

Лина взяла хорька на руки.

— Я предложила разумные условия.

— Ты подрываешь мой авторитет.

— Его не было.

— Жестоко.

— Точно.

Плут устроился у неё на руках так спокойно, будто принадлежал ей с рождения.

Лина посмотрела на Бена.

Потом на хорька.

И вдруг снова рассмеялась.

На этот раз громче.

Бен тоже не выдержал.

Они смеялись у фонтана, спрятавшись от галереи за высокой изгородью, оба слишком нарядные для этой скамьи и совершенно неспособные сейчас выглядеть достойно.

Когда смех закончился, возвращаться сразу не захотелось.

Лина села на край скамьи.

Бен устроился рядом.

Не слишком близко.

Плут остался у неё на коленях, демонстрируя отвратительную способность мгновенно менять сторону.

В саду было тепло. Вода тихо переливалась, солнце уже клонилось к вечеру, а музыка из галереи доносилась приглушённо, будто принадлежала другой жизни.

— Здесь лучше, — сказала Лина.

— Ещё бы.

— Но ты всё равно безответственный.

— Я подарил тебе свежий воздух.

— Твой хорёк подарил.

— Он работает на меня.

Плут зевнул.

— Плохо работает, — заметила Лина.

Несколько секунд они молчали.

Потом она спросила:

— Тебе правда тяжело там?

Бен посмотрел на окна галереи.

— Иногда.

Шутка уже поднялась.

Про сюртук.

Про тётушку Агату.

Про портреты, которые следят за его осанкой даже после смерти.

Но Лина смотрела прямо, и обычный ответ показался слишком маленьким.

— Не потому, что они плохие, — сказал он. — Они не плохие.

— Я понимаю.

— Меня любят. Мне позволяют выбирать почти всё.

— Но?

— Любой мой выбор сразу становится выбором Кроули.

Лина погладила Плута между ушами.

— Даже Хогвартс?

— Особенно Хогвартс. Они не запрещали. Просто после этого каждый родственник счёл своим долгом сообщить, что уважает моё решение.

— Звучит неплохо.

— Их больше сорока.

Лина помолчала.

— Звучит хуже.

— Вот.

Он улыбнулся.

Потом снова посмотрел на галерею.

— Иногда хочется сделать что-нибудь, что касается только меня. Не фамилии. Не семейной традиции. Не того, как это будет выглядеть.

— Поэтому ты шутишь?

— Иногда.

— И поэтому первым делаешь вид, что от тебя нельзя ждать серьёзности?

Бен повернул голову.

— Сегодня ты решила говорить только неприятно точные вещи?

— Да.

— Почему?

Лина чуть пожала плечами.

— Потому что ты всё время прячешь их под глупостями.

Он опустил взгляд на свои руки.

— Так от меня хотя бы не ждут лишнего.

Лина перестала гладить Плута.

— А потом всё равно разочаровываются.

Бен посмотрел на неё.

Лина не объясняла дальше.

Не пыталась починить его.

Не говорила, что он должен стать серьёзнее.

Просто произнесла правду и оставила её между ними.

Бену стало неловко, но шутить больше не хотелось.

— А ты? — спросил он.

— Что я?

— Всегда держишь всё ровно?

Лина посмотрела на фонтан.

— Мне спокойнее, когда я знаю, что ничего не упадёт.

— Иногда падающее оказывается интереснее.

— Поэтому я и вышла с тобой.

Бен замер.

Лина тоже, кажется, поняла, что сказала.

Но назад слова не забрала.

Сидела прямо, с Плутом на коленях и солнечным светом на волосах.

Бен почувствовал, как внутри всё тихо и очень отчётливо становится на неправильное место.

Нет.

На правильное.

Что было значительно хуже.

Он только недавно отпустил Ирис. Только перестал искать в каждом её жесте надежду. Только понял, что любовь к человеку не всегда означает будущее рядом с ним.

И теперь Лина Херт сидела возле фонтана, видела одновременно Бена, Бенедикта и всю толпу Кроули за его плечом.

И не путала ни одного.

— Кроули, — сказала она.

— Херт.

— Я думаю, нам стоит встречаться.

Бен моргнул.

Один раз.

Потом второй.

— Прости, я на секунду перестал понимать английский.

— Неудивительно. Ты весь вечер рассказываешь о французах.

— Это сейчас было предложение?

— Пока да.

— Пока?

— Я могу передумать.

— Нет.

Ответ вылетел слишком быстро.

Лина подняла бровь.

Бен выпрямился.

Впервые за вечер не потому, что рядом находилась тётушка Агата.

— То есть да, — сказал он. — Я хочу.

Лина кивнула.

— Хорошо.

И снова посмотрела на фонтан.

Бен ждал.

Несколько секунд.

— И всё?

— А что ещё?

— Не знаю. Я не готовился.

— Заметно.

— Обычно после таких вещей люди делают что-то романтическое.

— Например?

Бен задумался.

— Смотрят друг на друга.

Лина повернула голову.

Они посмотрели друг на друга.

Бен почувствовал, как краснеет.

Это было возмутительно.

Лина тоже слегка порозовела, но держалась значительно достойнее.

— Дальше? — спросила она.

— Не знаю. Мне не выдали инструкцию.

— Удивительно, учитывая твою семью.

Он рассмеялся.

Напряжение разом исчезло.

Не полностью.

Осталось что-то новое.

Тихое.

Очень живое.

— Испытательный срок? — спросил Бен.

— Что?

— Наши отношения.

— Бенедикт.

— Я уточняю условия.

— Мы просто встречаемся.

— Без протокола?

— Без.

— Без семейного совета?

— У вас нет семейного совета.

— Это никогда не мешало семье собираться.

Лина посмотрела на него.

— Ты собираешься им сообщить?

Бен представил мать.

Отца.

Тётушку Агату.

Сестёр.

Дедушку.

Сорок родственников, уважающих его решение.

— Когда-нибудь.

— Когда?

— После того как мы вернёмся в зал и проверим, не объявила ли Кассандра поисковую операцию.

Лина осторожно передала ему Плута.

— Тогда пора.

Они поднялись.

На дорожке Бен заметил зелёный лист, зацепившийся за край платья Лины.

Он снял его.

Почти деловито.

Лина посмотрела вниз.

— Что?

— Сад благословил тебя.

— Верни.

— Зачем?

— Симметрия.

Она взяла лист и, прежде чем Бен успел отступить, вложила его ему в волосы.

— Теперь лучше.

— Я выгляжу загадочно?

— Ты выглядишь так, будто проиграл кусту.

— Высшая похвала.

Они вернулись к стеклянной двери.

Охранник всё ещё объяснял пожилым гостям расположение скульптур. Похоже, те нашли новые вопросы и не собирались останавливаться до полуночи.

Бен придержал дверь.

— После вас, беглая староста.

— Я вышла ловить животное.

— Убедительная версия.

— Это правда.

— Самая опасная разновидность оправдания.

В коридоре они замедлили шаг.

Лина поправила платье.

Бен пригладил волосы и обнаружил лист.

— Ты не сняла.

— Я и не собиралась.

— Жестокость в отношениях началась быстро.

— Ты был предупреждён.

Перед главным залом они остановились.

— Войдём отдельно? — спросил Бен.

Лина посмотрела на него.

— Зачем?

— Чтобы никто ничего не понял.

— Твоя семья всё равно поймёт.

— Верно.

— Моя тоже.

— Прекрасно. Мы окружены профессионалами.

Лина протянула руку и сняла лист с его волос.

Очень быстро.

Бен всё равно почувствовал это как отдельное событие.

— Теперь прилично, — сказала она.

— Жаль.

— Не привыкай.

В зал они вошли вместе.

Мать посмотрела на Бена.

Потом на Лину.

Потом на Плута, который снова торчал из кармана.

Эвелин улыбнулась.

Кассандра не улыбнулась.

Это означало, что она заметила значительно больше.

Тётушка Агата посмотрела на часы.

— Бенедикт.

— Да?

— Тебя не было больше получаса.

— Я изучал садовую часть экспозиции.

— С юной леди?

— Она разбирается в композиции.

Лина стояла рядом с совершенно спокойным лицом.

— Добрый вечер, миссис Кроули, — сказала она.

Мать ответила ей с такой же безупречной вежливостью.

— Добрый вечер, мисс.

Ни одного лишнего вопроса.

Дедушка Кроули стоял возле управляющего галереей и смотрел в их сторону.

Бену показалось, что он снова улыбается глазами.

Предатель.

— Молодой Кроули, — окликнул пожилой господин с усами. — Мы как раз обсуждаем портрет Виктуара. Вы ведь знаете семейную версию истории?

Бен посмотрел на Лину.

Она чуть склонила голову.

И он пошёл.

Стал Бенедиктом Кроули.

Полностью.

Спина ровная.

Голос спокойный.

Улыбка правильная.

Он рассказал о французском дворе, переезде семьи в Англию и придворных защитных чарах, скрытых в композиции портрета. Не путал даты. Не преувеличивал. Даже не упомянул подарочные вазы.

Господин с усами слушал с большим интересом.

Управляющий галереи кивал.

Мать тоже слушала — не выжидая ошибки. Просто слушала сына, который знал, что делает.

Бен закончил.

— Прекрасно, — сказал управляющий. — Семейная память бесценна.

Бен уже собирался ответить, что семья выставит счёт, но вовремя промолчал.

Семь минут достоинства давно превратились в целый вечер.

Только один раз, когда взрослые отвлеклись на портрет, он посмотрел через зал.

Лина стояла рядом со своими родителями.

Ровная.

Официальная.

Совершенно приличная.

Бен незаметно сложил пальцы так, будто у графини Уинтроп выросла запрещённая груша.

Лина моргнула.

Один раз.

Очень медленно.

Потом отвернулась к картине.

Плечи остались ровными.

Лицо серьёзным.

Но уголок губ дрогнул.

Совсем чуть-чуть.

Бен опустил руку.

Тётушка Агата потребовала от него семь минут достоинства.

Он продержался почти весь вечер.

Правда, успел сбежать в сад, поймать Плута и начать встречаться с Линой Херт.

Но даже от Кроули нельзя было требовать безупречности.

Глава четвёртая: Слишком много пирогов

За первые недели лета Эйден Бланшетт стал появляться в жизни Мары Финч с пугающей регулярностью.

Сначала это были письма.

Короткие.

Очень вежливые.

Отвратительно спокойные.

Такие письма мог писать только человек, который заранее знал, что получатель будет злиться, и всё равно аккуратно выводил буквы, будто именно этим доказывал свою правоту.

Мара читала их у окна, хмурилась, откладывала, через пять минут брала снова и, разумеется, говорила Граку:

— Я не собираюсь отвечать.

Грак смотрел на неё с высоты шкафа.

С видом существа, которое давно перестало верить людям.

— Не смотри так.

Грак каркал.

Мара отвечала.

Письмо уходило через час.

Иногда через два.

Один раз на следующий день, но только потому, что она решила показать характер.

Эйден характер заметил и написал:

Я понял. День ожидания был воспитательной мерой.

Мара чуть не сожгла письмо.

Потом не сожгла.

Потом спрятала.

Потом назвала себя идиоткой.

Грак согласился.

Потом были прогулки.

Сначала в людных местах.

Потом там, где людей было меньше.

Потом в местах, где Мара могла делать вид, будто это вообще не свидание, а просто они случайно оказались на одной дороге в одно время и по какой-то причине оба знали, что другой придёт.

Эйден приглашал её так, будто предлагал не прогулку, а дипломатическую встречу.

Мара соглашалась так, будто оказывала милость врагу.

И оба, разумеется, были довольны.

Эта часть раздражала особенно.

Однажды Натан поймал её у двери.

Мара уже стояла в сапогах, с волосами, наскоро завязанными лентой, и пыталась выйти так быстро, чтобы никто не успел спросить, куда.

Натан успел.

Потому что старшие братья, как выяснилось, иногда обладали противоестественными способностями.

— Куда?

— На улицу.

— Улицы много.

— Я выбрала конкретную.

— Она случайно не идёт рядом с очень воспитанным слизеринцем?

Мара замерла.

Совсем ненадолго.

Но Натан увидел.

Конечно увидел.

Он всегда видел не то, что надо.

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— То есть ты не идёшь на свидание?

Мара медленно повернула голову.

— Это прогулка.

— С парнем.

— С человеком.

— Который тебе нравится.

— Который меня бесит.

— Это семейная стадия привязанности.

— Натан.

— Мара.

Она попыталась его обойти.

Он не сдвинулся.

— У меня младшая сестра, которая последние три недели краснеет от писем.

Лицо Мары предательски вспыхнуло.

— Я не краснею.

— Ты сейчас красная.

— Это злость.

— Конечно.

— Мне почти семнадцать!

— Именно. Поэтому я не говорю «нельзя». Я спрашиваю: кто он?

— Ты знаешь кто.

— Хочу услышать.

Мара смотрела на него так, будто выбирала, что именно пострадает первым: его нос, терпение или семейная мебель.

Натан ждал.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

В этом он был похож на отца, и это бесило ещё сильнее.

— Эйден, — сказала она наконец.

Натан улыбнулся.

Не сразу.

Зато очень широко.

— Ага.

— Не «ага».

— Ага.

— Я передумала. Я никуда не иду.

— Нет, теперь иди. Мама должна узнать после твоего ухода, иначе ты устроишь пожар.

— Натан!

Но было поздно.

Через пять минут мать уже стояла в кухне с полотенцем в руках и сияла так, будто Мара объявила не о парне, а о редком астрономическом явлении, которое случается раз в сто лет и обязательно требует пирога.

— Мара.

— Мама, не надо.

— Я же ещё ничего не сказала.

— Ты слишком счастливая.

— Я просто рада, дочка.

— Вот именно. Прекрати.

Мать обняла её.

Мара застыла, выдержала ровно три секунды и попыталась выбраться.

— Мам.

— Я очень рада.

— Это подозрительно.

Мать отступила и посмотрела на неё внимательнее.

— Ты стала совсем невозможная.

— Я всегда была.

— Нет. Теперь ты ещё и краснеешь.

— Я ухожу.

— Приводи его к нам.

— Нет.

— Мара.

— Нет.

Натан, стоявший у двери, добавил:

— Мама имеет в виду: немедленно.

— Я прокляну ваши ложки.

— Начни с моей, — сказал отец из-за газеты, не поднимая глаз. — Она всё равно гнётся.

Мара резко повернулась.

— Папа!

— Что?

Он наконец посмотрел поверх газеты.

Роберт Финч был человеком спокойным, закрытым и вечно выглядевшим так, будто видел больше, чем собирался обсуждать. У него были добрые глаза и привычка говорить мало, но так, что потом это долго оставалось в голове.

Сейчас он выглядел слегка озадаченным.

— Почему все радуются?

Натали посмотрела на него.

— У Мары появился молодой человек.

Отец моргнул.

— А.

Пауза.

— Хорошо.

Мара уставилась на него.

— И всё?

— А что нужно ещё?

Натан шепнул:

— Прыгать от радости.

Отец задумался.

— Не уверен, что это поможет.

Натали стукнула Натана полотенцем.

Мара воспользовалась шумом и почти сбежала.

На крыльце её настигло материнское:

— Пригласи его!

— Не приглашу!

— Мара Финч!

— Что?

— Я напекла слишком много пирогов!

— Это не причина!

— Это лучшая причина!

Мара хлопнула калиткой.

***

На следующее утро Мара всё-таки написала Эйдену.

Не потому, что сдалась.

Разумеется, нет.

Просто мать действительно напекла слишком много пирогов.

И кому-то нужно было их есть.

Письмо получилось коротким.

Бланшетт.

Если тебе нечем заняться, можешь зайти. Мать сошла с ума и решила, что пироги размножаются в одиночестве.

Это не приглашение.

М.

Она отправила его с видом человека, который совершает ошибку исключительно в интересах домашнего хозяйства.

Ответ пришёл слишком быстро.

Уже выехал.

Э.

— Вот придурок, — сказала Мара.

Грак заинтересованно наклонил голову.

— Не радуйся.

Грак каркнул.

Мара спустилась вниз так быстро, что мать всё поняла прежде, чем она успела открыть рот.

— Он придёт?

— Нет.

— Мара.

— Уже выехал.

Натали замерла.

Потом крикнула:

— Натан!

— Я здесь! — отозвался тот из гостиной.

— Достань хорошую скатерть.

— Какую хорошую?

— Ту, которую Мара не любит.

— Я всё слышу!

— Значит, помоги с тарелками!

Так в доме Финчей началась подготовка к первому появлению Эйдена Бланшетта.

Мара утверждала, что это глупо.

Натан утверждал, что это историческое событие.

Натали утверждала, что пироги сами себя не съедят.

Роберт утверждал, что ему всё равно, какую скатерть стелить, но если его ещё раз попросят «просто передвинуть вазу чуть левее», он уйдёт к воронам и вернётся к зиме.

К тому моменту, когда в дверь постучали, Мара уже была на грани убийства.

Именно поэтому, конечно, оказалась в фартуке.

С тарелкой котлет.

С волосами, кое-как собранными на затылке.

И с таким видом, будто лично собиралась воевать с гостеприимством.

Натан открыл дверь.

— Эйден Бланшетт?

— Да.

— Натан Финч.

Пауза.

— Старший брат.

— Я помню.

— Хорошо.

Мара услышала это из столовой и закрыла глаза.

— Натан.

— Что? Я просто представился.

— Ты звучишь как угроза.

— Я и есть угроза. Просто вежливая.

Эйден вошёл в столовую.

И мир, к огромному сожалению Мары, на секунду стал очень тихим.

Он был в светлой рубашке.

Идеальной.

Разумеется.

В тёмных брюках.

С аккуратно уложенными волосами.

С таким спокойным лицом, будто входил не в дом Финчей, где Натан уже успел уронить вилку, а в зал, где ожидалась дипломатическая встреча древних родов.

Натали замерла у стола.

Роберт сложил газету.

Натан, к счастью, перестал изображать вежливую угрозу.

Мара стояла с котлетами.

В фартуке.

И ненавидела всё.

Эйден посмотрел на неё.

Снаружи ровно.

Вежливо.

Сдержанно.

Но Мара сразу увидела, как в его глазах что-то опасно вспыхнуло.

Не насмешка.

Не привычный вызов.

Он увидел её домашнюю.

И был совершенно счастлив.

Мара прищурилась.

Эйден едва заметно склонил голову.

Красиво.

Мара мысленно ответила:

Умри.

Он понял.

Конечно понял.

И в уголках его глаз появилось что-то такое, чего семья Финчей не заметила.

К счастью.

— Миссис Финч, — сказал Эйден, поворачиваясь к Натали. — Благодарю за приглашение.

Она моргнула.

Потом улыбнулась.

— Натали. Просто Натали.

— Тогда благодарю вас, Натали.

— Ох, какой воспитанный, — вырвалось у неё.

— Мам!

Натан подавился смешком.

Роберт кашлянул в газету, хотя уже не читал.

Эйден не смутился.

— Стараюсь не испортить первое впечатление слишком быстро.

Натали рассмеялась.

Мара замерла.

Вот же мерзавец.

Он умел.

Прекрасно умел быть невыносимо хорошим, когда хотел.

За обедом выяснилось, что Эйден Бланшетт ел аккуратно.

Очень аккуратно.

Благодарил за каждое блюдо.

Не перебивал.

Не тянулся через весь стол.

Не говорил с полным ртом.

И вообще вёл себя так, что через десять минут Натали начала смотреть на собственных детей с лёгким ужасом.

— Натан, — сказала она, когда тот попытался вытащить косточку из зуба языком.

— Что?

— Ничего.

— Ты сказала моё имя.

— Я передумала.

Мара громко откусила котлету.

Из вредности.

Натали посмотрела на неё.

— Мара.

— Что?

— Ничего.

— Ты тоже сказала моё имя.

— Я тоже передумала.

Эйден опустил взгляд в тарелку.

Мара пнула его под столом.

Он даже не вздрогнул.

Только спокойно взял стакан.

Натан заметил.

— У нас под столом уже идут переговоры?

— Нет, — сказала Мара.

— Разумеется, — сказал Эйден.

Она медленно повернула к нему голову.

Он посмотрел на неё совершенно невинно.

Лжец.

— А чем ты занимаешься летом? — спросила Натали.

— Читаю. Иногда помогаю по семейным делам.

— Каким?

Мара напряглась.

Бланшетты.

Семейные дела.

Старшие братья.

Всё то, чего она ещё не знала подробно, но уже чувствовала как ледяную стену у него за спиной.

Эйден ответил ровно:

— В основном письма, документы и встречи, на которых моё присутствие считается воспитательным.

Роберт поднял глаза.

— Звучит скучно.

— Да.

Это «да» прозвучало так честно, что Натан засмеялся.

— Отлично. Значит, выжить у нас тебе будет легче.

— Натан, — сказала Натали.

— Что? У нас нескучно.

— У нас громко, — поправила Мара.

— Это одно и то же, если не придираться.

Эйден посмотрел на неё.

— Ты придираешься?

— Всегда.

— Заметно.

Она снова пнула его.

На этот раз он почти улыбнулся.

Натали увидела.

Не пинок.

Улыбку.

И глаза у неё стали такими мягкими, что Мара тут же нахмурилась.

— Мам, не смотри так.

— Как?

— Как будто у тебя в голове играет музыка.

Натан захохотал.

Роберт сказал:

— У меня играет только ложка о тарелку. Можно есть?

— Роберт, — сказала Натали.

— Сегодня моё имя тоже популярно.

Первый визит закончился тем, что Эйден съел два куска пирога, получил от Натали ещё один с собой, выдержал несколько осторожных вопросов Натана, один долгий взгляд Роберта и Грака, который весь вечер сидел на подоконнике и оценивал гостя так, будто решал, стоит ли заносить его в семейный список допустимых существ.

Мара проводила Эйдена до калитки.

— Ты ужасен, — сказала она.

— Почему?

— Ты им понравился.

— Это плохо?

— Конечно.

— Я должен был испортить впечатление?

— Да.

— В следующий раз попробую.

Мара замерла.

— В следующий?

Он посмотрел на неё.

Очень спокойно.

— Если твоя мама снова напечёт слишком много пирогов.

— Она теперь будет печь каждый день.

— Значит, у меня сложное лето.

Мара отвернулась.

Потому что снова краснела.

Он заметил.

Но ничего не сказал.

Только чуть мягче добавил:

— Спасибо, что пригласила.

— Я не приглашала.

— Конечно.

— Это был продовольственный кризис.

— Я рад, что смог помочь.

— Бланшетт.

— Финч.

Они стояли у калитки.

Вечер был тёплым.

Грак каркнул с крыши сарая, будто напомнил, что приличные люди уже давно должны закончить эту сцену.

— Не вмешивайся, — сказала Мара.

— Он всегда вмешивается?

— Он считает себя главой семьи.

— Разумно.

— Не поддерживай его.

— Я стараюсь понравиться родственникам.

Мара резко повернулась.

Эйден тоже на секунду замер.

— Уходи уже, — сказала она.

— Хорошо.

Он ушёл.

А она ещё долго стояла у калитки и злилась на то, что внутри стало тепло.

После этого всё случилось слишком быстро.

Совсем незаметно.

Сначала Эйден пришёл ещё раз, потому что Натали действительно напекла пироги.

Потом ещё раз, потому что Натан «случайно» оставил на столе шахматы и заявил, что хочет проверить, правда ли слизеринцы думают на три хода вперёд.

Эйден выиграл.

Натан сказал, что это было не по-семейному.

Эйден ответил, что он пока только тренируется.

Мара уронила ложку.

Натали сделала вид, что не заметила.

Грак замечал всё.

Через неделю Эйден уже знал, где лежат кружки.

Через две перестал спрашивать, можно ли помочь убрать со стола.

Через три Натали кричала из кухни:

— Мара, Эйден сегодня будет к ужину?

Так, будто он был не Бланшеттом, а родственником, которого случайно забыли вписать в семейное древо.

Мара каждый раз отвечала:

— Откуда я знаю?

И каждый раз знала.

Потому что письмо приходило утром.

Или он появлялся к полудню.

Или просто стоял у калитки с тем самым спокойным выражением, которое означало: я здесь, и ты можешь сколько угодно делать вид, что не ждала.

Мара делала.

Плохо.

В тот день, когда всё окончательно стало обычным, Натали решила показать Эйдену семейные фотографии.

Мара поняла это слишком поздно.

Она вошла в гостиную с чашками и увидела мать у шкафа.

С альбомом.

Самым толстым.

Самым опасным.

— Нет, нет, нет! — сказала Мара.

Натали обернулась.

— Что такое, дочка?

— Мама, нет.

— Я ещё ничего не сделала.

— Ты уже держишь альбом.

— Это просто альбом.

— Это оружие.

Натан, сидевший на диване, сразу оживился.

— Начни с грядок.

— Натан.

— Историческая правда должна быть полной.

Эйден сидел в кресле.

Идеально ровно.

В светлой рубашке.

С безупречной причёской.

И лицом человека, который ещё не понимал всей степени опасности, но уже был готов учиться.

Грак сидел на спинке дивана.

Как свидетель обвинения.

— Если кто-то откроет этот альбом, — сказала Мара, — я уйду из семьи.

— Ты уже пыталась, — напомнил Натан. — Вернулась к ужину.

— Это был суп.

— Суп сильнее гордости.

Натали открыла альбом.

Мара закрыла лицо ладонями.

Эйден наклонился чуть вперёд.

Совсем немного.

Но Мара заметила.

Он был заинтересован.

Нет.

Хуже.

Он был счастлив.

На первой фотографии Мара лет пяти стояла в саду, вся в грязи, с торжественным лицом и огромной палкой в руке.

— Это она защищала грядки от гномов, — сказала Натали.

— Я победила.

— Ты упала в морковь.

— Тактический манёвр.

Эйден посмотрел на фотографию.

Потом на Мару.

— Вижу преемственность.

— Бланшетт.

— Что?

— Молчи.

— Я ничего не сказал.

— Ты сказал глазами.

— Это трудно доказать.

Натан хлопнул в ладони.

— Теперь ворона.

— Нет!

Но Натали уже перевернула страницу.

На фотографии Мара лет восьми или девяти стояла у двери в школьной форме, с таким лицом, будто собиралась совершить преступление ради высшей справедливости. На плече у неё висела огромная сумка.

Сумка двигалась.

Из неё торчал чёрный клюв.

Эйден замер.

Очень красиво.

Очень аристократично.

И совершенно бесполезно.

Потому что глаза выдали его полностью.

— Это был день, когда Мара попыталась пронести Грака в сумке, — сказал Роберт, не отрываясь от сломанной застёжки, которую чинил у окна.

Грак каркнул.

Оскорблённо.

— Не пыталась, — сказала Мара.

— Пронесла, — уточнил Натан.

— На полдня.

— До обеда.

— Потому что кто-то настучал.

— Потому что сумка каркала.

Эйден медленно повернулся к Маре.

— Ты носила ворона в сумке.

— Он был маленький.

Грак возмущённо расправил крылья.

— Относительно.

— Он уже тогда был похож на налогового инспектора, — сказал Натан.

Грак каркнул ещё громче.

— Видишь? Согласен.

— Он не согласен. Он составляет список врагов.

Эйден снова посмотрел на фотографию.

И Мара вдруг перестала злиться.

Не совсем.

Но почти.

Потому что он смотрел не насмешливо.

Не как на забавную историю.

А так, будто ему позволили увидеть что-то драгоценное.

Ту Мару.

Маленькую.

Грязную.

Громкую.

С вороньим клювом из сумки.

С упрямством, которое уже тогда не помещалось в нормальные правила.

— Ты была очень собой, — сказал он тихо.

Мара почувствовала, как горло сжалось.

Совсем чуть-чуть.

— Я и сейчас собой.

— Знаю.

Натали быстро опустила глаза в альбом.

Натан принялся изучать потолок.

Роберт сделал вид, что ничего не слышал.

Грак, к счастью, разрушил момент.

Он перелетел на стол, клюнул край фотографии и попытался её утащить.

— Эй! — Мара бросилась к нему. — Это семейное имущество!

— Он уничтожает улики, — сказал Натан.

— Умная птица, — сказал Эйден.

— Не хвали его!

Но было поздно.

Грак уже выглядел довольным.

***

В тот же день Роберт попросил Эйдена помочь у воронятника.

Просто выглянул в гостиную и сказал:

— Эйден, если не занят, поможешь с доской?

Мара подняла голову.

Эйден тоже.

Натали замерла на кухне.

Натан посмотрел на Мару.

Мара посмотрела на Натана.

Потом оба посмотрели на отца.

Роберт, кажется, не понял, что только что сделал.

Или понял слишком хорошо и сделал вид, что нет.

Эйден встал.

— Конечно.

Закатал рукава.

Аккуратно.

Мара едва не сказала что-нибудь злое.

Не потому, что было зло.

Потому что у неё внутри вдруг стало слишком много.

Эйден Бланшетт.

В её доме.

Среди фотографий.

С Граком на столе.

С рукавами, закатанными для работы у воронятника.

Это было невозможно.

И почему-то так естественно, что становилось страшно.

— Не испачкайся, — сказала она.

Он посмотрел на неё.

— Постараюсь пережить.

— Это не ответ.

— Я учусь у твоей семьи.

Натан присвистнул.

— Быстро учится.

Эйден ушёл с Робертом во двор.

Мара осталась в гостиной.

Натали снова заговорила про ужин.

Натан снова шутил.

Грак снова пытался залезть туда, куда его не звали.

Дом жил.

Но Мара всё время слышала через открытое окно голоса у воронятника.

Низкий голос отца.

Спокойный ответ Эйдена.

Стук дерева.

Крики воронов.

Иногда Грак отвечал из дома, хотя его никто не спрашивал.

Мара выдержала почти двадцать минут.

Потом взяла тарелку с пирогом.

— Я отнесу.

Натан сразу поднял глаза.

— Кому?

— Папе.

— Конечно.

— И Бланшетту, если он там не умер от физического труда.

— Заботливая.

— Я могу отнести тебе пустую тарелку в лицо.

— Всё, молчу.

Натали даже не пыталась скрыть улыбку.

Мара вышла во двор.

Вечер был тёплым.

Солнце уже клонилось к деревьям, и свет ложился на траву золотыми полосами. У воронятника пахло деревом, перьями и чем-то сухим, птичьим. Несколько воронов сидели на перекладинах и смотрели на людей с таким видом, будто все человеческие усилия были забавной, но сомнительной затеей.

Роберт стоял у боковой стенки, придерживая доску.

Эйден рядом закручивал крепление.

Рукава рубашки у него были закатаны.

Но сама рубашка, конечно, всё равно выглядела лучше, чем у нормальных людей после получаса работы.

Волосы тоже оставались почти идеальными.

Мара возненавидела это отдельно.

— Ты вообще человек? — спросила она.

Эйден поднял голову.

— Временами.

— Нормальные люди пачкаются.

— Я испачкался.

Он показал на едва заметную полоску пыли у запястья.

Мара посмотрела.

Потом на него.

— Трагедия.

— Я держусь.

Роберт усмехнулся.

Очень тихо.

Мара поставила тарелку на перевёрнутый ящик.

— Еда.

— Спасибо, — сказал отец.

— Это папе.

Эйден спокойно посмотрел на неё.

— Разумеется.

— И тебе тоже, — буркнула она.

— Благодарю.

— Не благодари так, будто я вручила тебе семейный герб.

— Я не уверен, как у вас принято вручать пирог.

— Громко, — сказал Роберт.

— И с угрозами, — добавила Мара.

— Я заметил.

Они ели прямо там.

У воронятника.

С одной тарелки.

Роберт спокойно, Эйден аккуратно, Мара стоя, потому что садиться рядом почему-то казалось слишком большим признанием.

Вороны следили за пирогом.

Грак, каким-то образом выбравшийся из дома, уже сидел на крыше воронятника и выглядел так, будто пирог принадлежал ему по праву старшинства.

— Даже не думай, — сказала Мара.

Грак каркнул.

— Он думает, — сказал Эйден.

— Он всегда думает. Это его худшее качество.

Роберт посмотрел на Эйдена.

— Ты с птицами раньше работал?

— Нет.

— А держишься спокойно.

Эйден пожал плечом.

— Они не любят лишних движений.

— Верно.

— И смотрят так, будто уже приняли решение о твоём характере.

Роберт усмехнулся.

— Тоже верно.

Мара вдруг поймала себя на том, что молчит.

И смотрит.

Отец и Эйден стояли рядом у воронятника так, будто это не странно.

Так, будто между ними не было древних фамилий, Бланшеттов, школы, слухов, прошлогодней боли, сломанного доверия и долгих месяцев, в которые Мара училась снова дышать.

Просто её отец.

И Эйден.

Доска.

Пирог.

Вороны.

Летний вечер.

Роберт отряхнул руки.

— Хорошо сделал.

Эйден посмотрел на крепление.

— Надеюсь, продержится.

— Продержится.

Роберт хлопнул его по плечу.

Просто.

Без церемонии.

Как хлопают человека, который помог.

— Хороший ты парень.

Эйден застыл.

Совсем чуть-чуть.

Если бы Мара не знала его, не заметила бы.

Но она знала.

Не Бланшетт.

Не воспитанный молодой человек.

Хороший.

Эйден опустил взгляд.

Потом снова поднял.

— Спасибо, — сказал он.

Очень тихо.

Роберт кивнул.

Будто сказал не больше, чем собирался.

А может, именно столько.

Мара стояла с пустой тарелкой в руках и вдруг почувствовала, что злиться не получается.

Совсем.

Даже ради приличия.

Грак каркнул с крыши.

Громко.

Оскорбительно.

Как будто требовал внимания к себе.

— И ты хороший, — сказал Роберт ворону.

Грак расправил крылья.

— Не поощряй его, пап.

— Поздно.

Эйден посмотрел на Мару.

Теперь уже не скрывая.

Снаружи всё ещё был он.

Спокойный.

Сдержанный.

Безупречный даже возле воронятника.

Но глаза…

Он смотрел так, будто впервые увидел дом.

Не стены.

Не стол.

Не пироги.

Место, где тебя могут хлопнуть по плечу и назвать хорошим просто потому, что ты держал доску и не мешал воронам.

Мара сглотнула.

— Не смотри так.

Эйден чуть наклонил голову.

— Как?

— Как будто сейчас скажешь что-нибудь ужасно правильное.

— Я молчу.

— Вот именно. Это хуже.

Он почти улыбнулся.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Не скажу.

— Бланшетт.

— Финч.

Роберт взял инструмент.

— Я пойду скажу Натали, что вы не подрались.

— Мы ещё можем, — сказала Мара.

— Не на голодный желудок.

Отец ушёл к дому.

Грак перелетел на ящик и попытался стянуть крошку пирога.

Мара не остановила.

Эйден смотрел вслед Роберту.

Потом тихо сказал:

— У вас очень живой дом.

Мара посмотрела на него.

— Это вежливый способ сказать «шумный»?

— Нет.

— Тогда что?

Он не сразу ответил.

Вороны шумели за сеткой.

Солнце садилось.

В доме зажёгся свет, и из окна донёсся голос Натали, зовущий Натана перестать проверять пирог на симметрию.

Эйден слушал это.

Как слушают редкую музыку.

— В нём никто не исчезает, — сказал он наконец.

Мара замерла.

Она подумала о семье, где можно сидеть за одним столом и всё равно оставаться одному.

О человеке рядом, который так хорошо умел держать лицо, что иногда сам терялся где-то за ним.

— Иногда хочется, — сказала она.

Эйден посмотрел на неё.

— Исчезнуть?

— Нет. Чтобы Натан исчез минут на десять.

Из дома донеслось:

— Я слышал!

Мара закатила глаза.

Эйден рассмеялся.

Негромко.

Коротко.

Но по-настоящему.

Так, как тогда у фонтана.

И Мара вдруг поняла, что больше не удивляется этому звуку.

Он уже был частью её лета.

Как пироги.

Как Грак.

Как голос матери из кухни.

Как отец у воронятника.

Как Натан, который слышит только то, что не должен.

Это было страшно.

И прекрасно.

И совершенно невозможно.

— Пойдём, — сказала она. — Пока мама не решила, что ты недоел.

— Я действительно недоел?

— Ты съел два куска.

— Значит, я недоел по меркам Финчей.

— Быстро учишься.

— Стараюсь понравиться родственникам.

Она остановилась.

Он тоже.

На этот раз слово прозвучало намеренно.

Мара посмотрела на него.

— Ты всё ещё не родственник.

— Знаю.

— И не радуйся.

— Я не радуюсь.

— Врёшь.

Он молчал.

И вот это было ответом.

Мара отвернулась первой.

Потому что иначе могла сделать что-нибудь ужасно глупое.

Например, взять его за руку.

Или сказать, что ему можно радоваться.

Или просто позволить себе радоваться вместе с ним.

Она пошла к дому.

Эйден пошёл рядом.

Не слишком близко.

Но достаточно.

Грак каркнул им вслед.

Мара не оглянулась.

Потому что впервые за долгое время ей не нужно было проверять, идёт ли кто-то рядом.

Она знала.

Он шёл.

Глава пятая: Дом Бланшеттов

Дом Бланшеттов никогда не был тихим, хотя здесь редко говорили громко.

Шаги исчезали в мягких коврах. Двери закрывались бесшумно. Домовики появлялись и пропадали прежде, чем кто-нибудь успевал заметить их присутствие. Но покоя в доме не было. В нём постоянно двигались взгляды, намёки, запечатанные письма и решения, о которых сообщали, когда всё уже было решено.

Эйден вырос здесь и большую часть жизни считал это нормальным.

После нескольких недель у Финчей разницу стало трудно не замечать.

У Финчей двери хлопали, из кухни кричали, кому оставить пирог, а за столом спрашивали, будешь ли ещё. У Бланшеттов даже ненавидели без лишнего шума. Если кто-нибудь оставался голодным, это считалось его личной проблемой.

В тот вечер Эйден вернулся к ужину и сразу понял, что дома что-то произошло.

Старший домовик расправлял скатерть слишком быстро. Его пальцы едва заметно дрожали. На белой ткани уже стояли хрустальные бокалы, серебряные приборы и глубокие тарелки с тонким золотым ободком.

Всё было безупречно.

Безупречность в доме Бланшеттов часто означала, что кто-то готовился к нападению.

— Ты опоздал, — сказал Генри.

Средний брат стоял у окна с бокалом воды в руке. Ему было двадцать пять, и улыбался он чаще всего тогда, когда это могло кому-нибудь не понравиться.

Эйден подошёл ближе.

— Ужин ещё не начался.

— В последнее время ты слишком свободно обращаешься с семейными правилами.

— Я не знал, что возвращение к ужину теперь считается свободой.

Из коридора вышел Ромео.

Ему было тридцать. Старший брат и наследник держался так безупречно, словно лишние складки были запрещены не только на одежде, но и на лице.

Он окинул Эйдена взглядом.

— Ты опять был у своей девушки?

— Да.

— Это начинает выглядеть как привычка.

— Так и есть.

— Не всякая привычка подходит фамилии Бланшетт.

Эйден прошёл к своему месту и сел. Стоя в этом доме легче было сделаться участником ссоры. Сегодня он предпочитал наблюдать.

Отец вошёл последним. Рядом шла мать — бледная, худая, роскошная, в сером платье. Она поцеловала воздух возле щёк сыновей, как полагалось, и заняла своё место.

Старший Бланшетт не повышал голоса и не делал резких движений. Ему не требовалось напоминать о своей власти. Она и так окружала его — тяжёлая, привычная, такая же неоспоримая, как вся мебель в доме.

— Ужин, — сказал он.

Домовики появились у стола.

Один из них слишком торопливо поставил блюдо с мясом. Крышка едва слышно звякнула, но Генри повернул голову.

Домовик замер.

— Простите, сэр.

— Ты уже извинился звуком, — сказал Генри. — Больше не надо.

Домовик сжался.

Раньше Эйден промолчал бы. Не потому, что считал брата правым. Просто в этом доме не вступались за тех, кого привыкли считать частью обстановки.

— Он всего лишь поставил блюдо, — сказал Эйден.

Генри перевёл взгляд на него.

— И?

— Тогда отпусти его.

— Финч научили тебя защищать слуг?

— Нет. Они просто напомнили, что унижать их необязательно.

Генри поставил бокал.

— Для младшего сына ты сегодня слишком разговорчив.

— Достаточно, — сказал отец.

Все замолчали. Домовик исчез так быстро, словно только этого и ждал.

Отец взял бокал.

— У нас есть новость.

Ромео не пошевелился. Генри сделал вид, что потерял интерес. Мать опустила глаза в тарелку.

Эйден ещё не знал содержания новости, но уже понимал её характер. В этом доме ничего не сообщали для обсуждения. Решения объявляли, как погоду, которую никому не позволено изменить.

— Ромео помолвлен, — сказал отец. — С дочерью Аркрейнов.

Генри медленно поднял глаза.

Пальцы Ромео застыли на ножке бокала, но лицо осталось спокойным.

— Союз будет объявлен в конце лета, — добавила мать.

Несколько секунд никто не говорил.

Генри улыбнулся первым.

— Поздравляю. Аркрейны, должно быть, в восторге.

— Они достаточно разумны, чтобы понимать выгоду, — ответил Ромео.

— А Селена?

Отец посмотрел на Генри. Тот выдержал его взгляд, но Эйден уже понял: брата интересовала не Селена. Ромео снова получал больше — новый союз, новую поддержку, ещё одно подтверждение своего места в семье.

— Селена будет рада, — сказал Ромео.

Эйден поднял взгляд.

— Она уже знает?

Теперь посмотрели на него.

— О чём? — спросил Ромео.

— Что выходит замуж.

Генри коротко рассмеялся.

Ромео поставил бокал на стол.

— Селена — дочь Аркрейнов. Она понимает, что такое семья.

— Ей семнадцать.

— Почти восемнадцать.

— Тебе тридцать.

— Ты считаешь это препятствием?

— Я считаю, что если она узнает о собственной помолвке последней, это хотя бы неудобно.

— Послушайте его, — сказал Генри. — Ещё немного, и он заговорит о чувствах.

— Оставь, — произнёс Ромео. — У Финчей, вероятно, спрашивают мнение за ужином.

За одно короткое мгновение Эйден снова увидел воронятник, пыль на закатанном рукаве и услышал спокойную фразу Роберта: «Хороший ты парень». Там фамилия ничего не значила.

— Да, — сказал Эйден. — Спрашивают.

Ромео посмотрел внимательнее.

— И тебе нравится?

Эйден не ответил.

Ответ и без того был виден.

Генри откинулся на спинку стула.

— Младший нашёл дом с обнимашками, старший получает Аркрейнов. Удобно вы устроились.

— Генри, — тихо сказала мать.

Вот она, настоящая причина.

Отец не прервал его. Он наблюдал, как злость Генри наконец находит нужную цель.

Эйден смотрел на него и впервые видел происходящее целиком. Ромео и Генри годами дрались за место рядом с отцом, а тот лишь подбрасывал новые причины продолжать. Пока сыновья были заняты друг другом, они не задавали вопросов ему.

— Если тебя так тревожит мой брак, — сказал Ромео, — обсуди с отцом собственные перспективы.

— Мне не нужны твои подачки.

— Это не подачка. И именно это тебя злит.

Генри резко положил салфетку на стол.

— Мальчики, — произнесла мать.

— Не называй меня мальчиком.

— Тогда не веди себя как проигравший, — сказал Ромео.

Генри встал. Стул с резким звуком отъехал назад, и домовик у стены вздрогнул.

— Сядь, — велел отец.

Генри не сел.

— Всё Ромео. Имя, союз, будущее. А остальным — ничего.

Ромео тоже поднялся, медленно и спокойно.

— Ты опять жалуешься не тому человеку.

Рука Генри дрогнула у края стола, почти рядом с палочкой.

Ромео заметил и улыбнулся.

Отец продолжал смотреть.

Он остановил бы Генри. Но не сейчас — только в тот момент, когда сам сочтёт нужным напомнить, кто решает, когда заканчивается ссора.

— Вы оба ведёте себя отвратительно, — сказал Эйден.

Ромео перестал улыбаться.

Отец поставил бокал.

— Эйден.

Вот теперь он вмешался.

Не когда домовик дрожал. Не когда Селена стала условием договора. Не когда Генри почти потянулся к палочке.

Когда Эйден назвал происходящее своим именем.

— Ты уйдёшь в свою комнату, — сказал отец.

Эйден посмотрел на него.

— С удовольствием.

Мать тихо произнесла:

— Эйден.

Он поклонился так, как его учили.

— Матушка.

И вышел, не хлопнув дверью.

У Бланшеттов не хлопали дверьми. Особенно когда хотелось.

В коридоре стоял тот самый домовик, сжав уши длинными пальцами. Увидев Эйдена, он немедленно склонился.

— Сэр.

Эйден хотел сказать, что всё в порядке, но это было бы ложью. Извинение тоже ничего не исправило бы.

— Можешь идти, — сказал он.

Домовик поднял глаза, секунду смотрел на него, а потом исчез.

Эйден остался один.

Дом впервые показался ему теснее, чем прежде. В комнатах, где он вырос, стало трудно дышать.

* * *

На следующий день Мара поняла, что с ним что-то не так, прежде чем он успел поздороваться.

Эйден гордился тем, что по нему редко удавалось что-нибудь заметить. На Мару это умение давно не действовало.

Она ждала его у старой каменной ограды недалеко от деревни. Ветер трепал её кудри, Грак сидел на низкой ветке и следил за дорогой.

— Что случилось? — спросила Мара вместо приветствия.

— Ничего.

— Бланшетт.

Он посмотрел на неё.

— Не говори мне «ничего» с лицом, будто ты похоронил кого-то за завтраком.

— У нас не было завтрака.

— Значит, за ужином.

Грак каркнул.

— И ты не вмешивайся, — сказала Мара.

Они пошли вдоль ограды. Мара не торопила его, но её молчание всё равно требовало ответа.

— Отец объявил помолвку Ромео, — сказал Эйден. — С Селеной.

Мара остановилась.

— Аркрейн? Ей семнадцать. Она знает?

Уголок его рта дёрнулся.

— Я спросил то же самое.

Он рассказал остальное. К тому моменту, когда речь дошла до руки Генри рядом с палочкой, Мара уже сжимала кулаки так, будто выбирала, кого из Бланшеттов ударить первым.

— А отец? — спросила она.

— Смотрел.

— Просто смотрел?

— Проверял, сколько ещё может им позволить.

Мара коротко и очень искренне выругалась. Грак каркнул, одобряя.

— А ты?

— Сказал, что они ведут себя отвратительно.

Она повернула к нему голову.

— При отце?

— Да.

Мара прищурилась, но в её взгляде появилось что-то гордое.

— Неплохо, Бланшетт.

— Меня отправили в комнату.

— Надо было хлопнуть дверью.

— У Бланшеттов не хлопают дверьми.

— Бедные двери.

Эйден рассмеялся. Негромко, но по-настоящему.

Мара услышала и сразу отвернулась, пряча смягчившееся лицо.

Они дошли до старого дерева у края поля.

— Ты не хочешь возвращаться, — сказала Мара.

Он не ответил.

— Я не говорил этого.

— Ты вообще мало что говоришь. Я знаю тебя. Этого хватает.

Мара села на низкую каменную стену. Эйден остался стоять, а Грак устроился на ветке над ними.

— Сколько нам осталось до Хогвартса?

— Полтора месяца.

— Да ладно. У нас перекантуешься.

Несколько секунд Мара ещё не понимала, что сказала. Потом её глаза расширились, а лицо стало красным и злым, потому что краснеть без угрозы она не умела.

— Я имела в виду…

Эйден смотрел на неё.

— Не смотри так.

— Как?

— Как будто я сказала что-то важное.

— Ты сказала.

— Я ляпнула.

— Это не всегда разные вещи.

— Бланшетт.

— Финч.

Она соскочила со стены и провела рукой по волосам.

— У нас шумно. Мама будет кормить тебя до смерти. И я не собираюсь с тобой нянчиться.

— Я переживу.

Мара замолчала.

— Хорошо, — сказал Эйден.

— Что хорошо?

— Я останусь.

— Ты вообще подумал?

— Конечно.

Она перестала злиться. Не совсем, но достаточно, чтобы голос прозвучал тише:

— О чём?

Эйден посмотрел на поле.

— О том, что не хочу возвращаться туда, когда у вас есть место за столом.

На секунду лицо Мары стало открытым. Потом она отвела взгляд.

— Ладно. Пойдём.

— Сейчас?

— А что, будем ждать, пока я передумаю?

— Мне нужно забрать вещи.

— Потом. Сначала скажем маме.

Эйден поднял бровь.

— Если ты сначала поедешь за вещами, у тебя будет время начать думать как Бланшетт и всё испортить, — объяснила Мара.

Они пошли к дому Финчей. Мара шагала быстрее обычного, а Грак летел впереди с видом существа, которому доверили объявить важную новость.

— Только попробуй каркнуть раньше меня! — крикнула Мара.

Грак каркнул.

— Я сказала!

Он ответил ещё раз.

— Он не уважает порядок, — заметил Эйден.

— Он уважает только себя.

— Значит, действительно родственник.

Мара бросила на него взгляд.

— Ты уже слишком освоился.

— Меня пригласили.

— Я передумала.

— Поздно.

Она снова покраснела и пошла ещё быстрее.

Когда они вошли во двор, Натали была на кухне. Из открытого окна пахло тестом, луком, травами и чем-то сладким. Натан сидел на крыльце и чинил замок от старой сумки, Роберт разбирал инструменты у сарая.

Грак приземлился на перила и торжественно расправил крылья.

Натан поднял голову.

— О, вы рано.

— Молчи, — сказала Мара.

— Я не…

— Вот и продолжай.

Из кухни выглянула Натали.

— Мара? Эйден? Вы будете есть?

— Мам.

По одному этому слову Натали поняла, что дело не в еде. Она отложила полотенце.

— Что случилось?

Роберт тоже повернулся. Натан перестал возиться с сумкой.

Мара стояла посреди двора и явно жалела, что умеет говорить.

— У Эйдена дома… тяжёлые обстоятельства.

Эйден почувствовал, как всё внутри сжалось. Он не привык быть причиной семейного внимания. У Бланшеттов внимание означало оценку, ошибку или пользу.

Натали просто спросила:

— Что нужно?

Мара сглотнула.

— Он может пожить у нас до Хогвартса?

Натан посмотрел на Эйдена, потом на сестру.

— Ну наконец-то.

Мара резко повернулась.

— Что?

— Он всё равно здесь каждый день. А половина комнаты у меня свободна.

— У тебя там бардак.

— Вот именно. Будет куда складывать его идеальность.

— Натан.

Натали вышла во двор.

— Конечно, может.

Эйден хотел сказать, что это неудобно, что он не собирается создавать им проблемы и может найти другое место. Но Роберт посмотрел на него и произнёс:

— Комната найдётся.

Так, будто всё было решено с той секунды, как Мара задала вопрос.

Натали кивнула.

— Только Натану придётся убрать свои вещи.

— У меня там семейная коллекция.

Роберт посмотрел на сумку в его руках.

— Похоже на мусор.

— Папа, не предавай меня, — сказал Натан.

Мара стояла красная, злая и счастливая, отчаянно притворяясь, что ничего из этого не происходит.

— Только без допросов.

Натан поднял руки.

— Я уже молчу.

— Продолжай.

Натали снова посмотрела на Эйдена.

— Ты голоден?

— Он скажет, что нет, — предупредила Мара.

Эйден взглянул на неё.

— Нет.

— Вот, — сказала Мара.

Натали улыбнулась.

— Значит, будешь есть.

Она пошла в дом. Роберт вернулся к инструментам, а Натан уже ворчал, что никто не ценит исторические ремни.

Эйден остался посреди двора.

Мара подошла ближе.

— Не начинай про неудобство и всякую благородную чушь.

— Это не чушь.

— Чушь.

Он молчал.

Мара стала серьёзнее.

— Ты можешь остаться. Если хочешь.

Никто не потребовал объяснений. Не попросил доказать, что Эйден достоин места, и не стал решать, какую пользу он принесёт дому.

Просто подвинули жизнь, чтобы он вошёл.

— Хочу, — сказал Эйден.

Мара быстро кивнула.

— Тогда хватит стоять как памятник. Пошли есть.

Он сделал шаг за ней.

Из дома уже кричал Натан:

— Бланшетт, сразу предупреждаю: если увидишь в комнате что-то странное, оно не моё!

— Всё странное там твоё! — отозвалась Мара.

— Кроме трёх отвёрток, — добавил Роберт. — Они мои.

— И старого одеяла! — сказала Натали из кухни. — Его не выбрасывать.

Грак каркнул с перил, словно тоже предъявил права на что-то невидимое.

Эйден остановился на пороге.

В доме Бланшеттов пороги были границами. Здесь — приглашением.

Мара оглянулась.

— Ну?

Он посмотрел на неё, на освещённый коридор за её спиной и вдруг с почти невыносимой ясностью почувствовал: здесь для него есть место.

— Иду, — сказал он.

Глава шестая: Обычные дни

В первую ночь Эйден не спал.

Не потому, что кровать была неудобной.

Кровать как раз была нормальной.

Чуть короче, чем хотелось бы, с одеялом, которое Натан выдал ему с видом человека, жертвующего частью наследства, и подушкой, на которой, по его словам, никто не умирал.

Насколько ему было известно.

После дома Бланшеттов это звучало почти как благословение.

Комната Натана была совсем не похожа на спальни, к которым привык Эйден.

В ней всё существовало слишком откровенно.

На стуле лежала рубашка.

На втором стуле ещё одна.

На подоконнике стояли три кружки, причём одна, кажется, уже вступила в самостоятельную жизнь.

У стены громоздилась куча книг, ремней, перчаток и чего-то металлического, что Натан называл вещами, а Натали — мусором с амбициями.

Между шкафом и кроватью стоял сундук Эйдена.

Закрытый.

Аккуратный.

Неприлично чужой среди беспорядка Натана.

За вещами Эйден вернулся всего несколько часов назад.

Разговор занял меньше десяти минут.

В малой гостиной находились отец, Ромео и Генри.

Трое Бланшеттов.

Три совершенно разных способа дать понять, что решение Эйдена никто не собирается воспринимать всерьёз.

Он сообщил, что до начала учебного года поживёт у Финчей.

Генри поднял брови.

– Это теперь называется жить?

– Как ещё?

– Я думал, младшие братья хотя бы предупреждают семью, прежде чем устраивать демонстративное переселение.

– Я предупреждаю.

Ромео, сидевший у окна с книгой, лениво перевернул страницу.

– Не драматизируй, Генри. Несколько недель среди нищеты ещё не считаются отказом от фамилии.

– Какая удача, – сказал Эйден. – Я беспокоился именно об этом.

Отец посмотрел на него поверх сцепленных пальцев.

– Когда тебе наскучит эта выходка, вернёшься.

– Не рассчитывайте на скорое возвращение.

Генри усмехнулся.

Потом объяснил, что младшие сыновья не принимают семейные решения из-за летних увлечений, чужих домов и девушек с дурным характером.

Эйден выслушал.

Почти до конца.

На словах о достоинстве фамилии Генри задел локтем хрустальную чернильницу.

Она упала со стола и разбилась.

Ромео даже не поднялся.

– Репаро.

Осколки соединились. Чернильница вернулась на место.

Ромео снова посмотрел в книгу.

– Продолжайте. Теперь разговор опять выглядит достойно.

Эйден забрал сундук.

Через несколько минут дверь дома Бланшеттов закрылась за Эйденом так же мягко, как всегда.

Теперь сундук стоял в комнате Натана.

На одной из полок напротив находилась маленькая деревянная птица с отколотым крылом.

Натан, заметив взгляд Эйдена, сказал:

– Не трогай. Это Мара в детстве мне подарила. Сказала, что, если я выброшу, птица ночью выклюет мне глаза.

– Она была убедительна?

– Ей было около семи. Конечно была убедительна.

Эйден тогда почти улыбнулся.

А теперь лежал на спине и смотрел в потолок.

За окном было темно.

Дом спал.

Не идеально.

Живо.

Где-то скрипнула доска.

Потом стихла.

Внизу что-то тихо щёлкнуло. Может быть, труба. Может быть, старый шкаф. Может быть, дом просто решил напомнить, что тоже существует.

Натан спал на соседней кровати.

Сначала он пытался не храпеть.

Потом сдался.

Эйден лежал с открытыми глазами и слушал.

Храп Натана.

Далёкий крик ночной птицы.

Ветер в деревьях.

Собственное дыхание.

Никто не шёл по коридору.

Никто не останавливался за дверью.

Никто не говорил внизу тихими голосами так, чтобы слов невозможно было расслышать, но легко было почувствовать тревогу.

Никто не проверял, где он.

Никто не ждал, что завтра он станет частью очередного семейного расчёта.

Именно это мешало спать.

Не тревога.

Покой.

Покой оказался слишком непривычным.

Эйден повернул голову.

На стуле висела его рубашка.

Аккуратно.

Натан, увидев, как он сложил вещи перед сном, сказал:

– Бланшетт, ты пугаешь мой стул.

– Чем?

– Порядком.

Эйден тогда не нашёл, что ответить.

Это случалось всё чаще.

У Финчей люди говорили вещи, на которые невозможно было ответить правильно.

Потому что правильного ответа не требовалось.

Он тихо поднялся.

Натан что-то пробормотал во сне.

Потом перевернулся и едва не сбросил одеяло.

Эйден замер.

Натан не проснулся.

Эйден накинул рубашку поверх пижамы, тихо вышел из комнаты и спустился вниз.

Дом ночью был другим.

Но не чужим.

На кухне пахло вчерашним пирогом.

В прихожей висела куртка Мары, сброшенная как вызов всем законам крючков.

У двери стояли ботинки Натана: один прямо, второй под углом, будто они поссорились перед сном.

Эйден вышел в сад.

Ночь была тёплая.

Не душная.

Воздух пах землёй, травой и воронами.

Он не сразу увидел Мару.

Она стояла у воронятника.

В старом свитере.

С распущенными короткими кудрями, которые ночью казались темнее.

Босая.

Совершенно не собирающаяся выглядеть так, будто может явиться кому-нибудь среди ночи и навсегда испортить способность думать.

Грак сидел на перекладине перед ней.

Мара гладила его по шее, и ворон, вопреки своему обычному достоинству, позволял.

Эйден остановился.

Мара не обернулась.

– Не спится?

– Нет.

– Мне тоже.

Грак повернул к нему голову.

Оценил.

Неодобрительно.

Эйден уже привык.

– Он считает, что я нарушаю порядок?

– Он считает, что порядок это он.

Мара наконец посмотрела на него.

В лунном свете её лицо было тише.

Не мягкое.

Мара не становилась мягкой даже ночью.

Просто без дневной брони.

И это было опаснее.

– Натан храпит? – спросила она.

– Немного.

– Врёт. Он храпит как старый гиппогриф, которого обидели.

– Я не слышал старого обиженного гиппогрифа.

– Значит, тебе повезло с образованием.

Эйден подошёл ближе.

Грак следил за каждым шагом.

Мара снова провела пальцами по чёрным перьям.

– Не спится из-за дома?

Эйден посмотрел на неё.

Она смотрела на Грака.

Будто спросила о погоде.

Но голос выдал.

Она спрашивала осторожно.

– Да.

Мара кивнула.

– Хочешь обратно?

– Нет.

Ответ вышел слишком быстро.

Она подняла глаза.

– Тогда что?

Он не сразу нашёл слова.

У Финчей было слишком много вещей, для которых в доме Бланшеттов не существовало названий.

– Я не привык.

– К Натану?

– К нему тоже.

Эйден почти улыбнулся.

Потом посмотрел на дом.

Тёмные окна.

Слабый огонёк в глубине кухни. Наверное, Натали оставила маленькую лампу.

– Я не привык быть там, где мне ничего не нужно доказывать.

Мара перестала гладить Грака.

Ворон недовольно ткнул её клювом в палец.

Она машинально продолжила.

– Это звучит ужасно.

– Да.

– Ты всё время так жил?

– Почти.

– Дурная привычка.

Он посмотрел на неё.

Она всё ещё смотрела на Грака.

Но лицо стало другим.

Не злым.

Не колючим.

Собранным.

И очень честным.

– Ты всё время стараешься занимать поменьше места, – сказала Мара.

Эйден замер.

– Я почти два метра ростом.

– Вот именно. И всё равно умудряешься.

Грак тихо каркнул.

Мара нахмурилась.

– И ты молчи. Я сама справлюсь.

Эйден хотел ответить.

Как обычно.

Спокойно.

Точно.

Отвести разговор.

Но слова не пришли.

Потому что она попала слишком близко.

Он действительно никогда не говорил «простите» за собственное существование.

Не вслух.

Но вся его жизнь в доме Бланшеттов была попыткой занимать ровно столько пространства, сколько разрешили.

Не мешать Ромео.

Не раздражать Генри.

Не разочаровать отца.

Не вызвать лишний взгляд матери.

Быть младшим сыном.

Достаточно заметным, чтобы не стать слабым.

Достаточно незаметным, чтобы не стать угрозой.

А у Финчей Натан сказал: «Будешь жить со мной».

Натали сказала: «Будешь есть».

Роберт сказал: «Комната найдётся».

Мара сказала: «Если хочешь».

И никто не спросил, имеет ли он право.

– Перестань, – сказала Мара тихо.

Он посмотрел на неё.

– Что?

– Сжиматься каждый раз, когда тебе дают что-нибудь просто так.

Эйден почувствовал, как внутри что-то болезненно дрогнуло.

Мара, кажется, испугалась собственной мягкости.

Потому что сразу нахмурилась и добавила:

– Всё равно уже поздно. Мама завтра накормит тебя завтраком на троих, и назад дороги нет.

Он выдохнул.

Почти смех.

Почти боль.

Потом подошёл к ней сзади и обнял.

Осторожно.

Но без прежней мучительной нерешительности.

Мара на секунду застыла.

Потом выдохнула и чуть откинулась назад, принимая его руки.

Он наклонился и поцеловал её в висок.

Коротко.

Мара закрыла глаза.

Грак издал недовольный звук.

– Он ревнует, – сказал Эйден тихо.

– Он считает, что ты нарушил дистанцию.

– А ты?

Она повернула голову чуть-чуть.

– Я думаю.

– Опасно.

– Очень.

Он почти улыбнулся.

Мара развернулась в его руках.

Теперь они стояли лицом к лицу.

Близко.

Ночь вокруг стала слишком тихой.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала она.

– Благодарю.

– Я серьёзно. Ты не спал.

– Ты тоже.

– Я хозяйка. Мне можно выглядеть как болотная ведьма.

– Ты не выглядишь как болотная ведьма.

– Сейчас скажешь что-нибудь приличное, и я уйду.

– Ты выглядишь как человек, который угрожает уйти, стоя босиком в собственном саду.

– Лучше.

Он наклонился.

На этот раз Мара сама потянулась навстречу.

Поцелуй был тихим.

Сонным.

Ночным.

Мара подняла руку и сжала пальцами его рубашку.

Эйден почувствовал это так остро, что на секунду забыл, как дышать.

Потом она отстранилась.

– Всё. Иди спать.

– Сейчас?

– Нет, утром. Конечно сейчас.

– Ты тоже пойдёшь?

– Я ещё постою.

– Финч.

– Что?

– Не заставляй меня говорить как Натан.

– Не посмеешь.

– «Если ты не спишь, завтра будешь злиться ещё громче».

Она смотрела на него секунду.

Потом рассмеялась.

Тихо.

– Ужасно похоже.

– Я учусь у лучших.

– Натан не лучший.

– Он сказал бы иначе.

– Натан много чего говорит.

Мара погладила Грака последний раз.

– Ладно. Пошли.

Они вернулись в дом почти бесшумно.

В прихожей Мара остановилась.

– Эйден.

Он посмотрел на неё.

– Да?

Она стояла в полутьме, босая, с растрёпанными волосами, в старом свитере, и всё равно была самым живым человеком, которого он когда-либо видел.

– Ты можешь отдыхать, – сказала она.

Эйден молчал.

Мара сразу нахмурилась.

– Это не разрешение. Это приказ.

– Конечно.

– Не «конечно». Я серьёзно.

– Я понял.

– Хорошо.

Она поднялась наверх первой.

Эйден вернулся в комнату Натана.

Натан спал.

И храпел так, будто действительно где-то глубоко внутри был старым оскорблённым гиппогрифом.

Эйден лёг.

Посмотрел в потолок.

Потом закрыл глаза.

На этот раз сон пришёл быстро.

Будто дом наконец решил, что он может остаться до утра.

***

За следующие две недели Эйден Бланшетт ни разу не проснулся растрёпанным.

Это стало отдельной темой в доме Финчей.

Особенно для Мары.

Потому что Мара утром выглядела так, будто ночью подралась с подушкой, одеялом, собственными волосами и, возможно, частью мебели.

И проиграла не всем, но многим.

В первое утро она спустилась на кухню в старой футболке Натана, которую стащила год назад и не вернула, с одним носком на ноге и волосами, торчавшими во все стороны.

Эйден уже сидел за столом.

В чистой рубашке.

С аккуратной причёской.

С чашкой чая.

С лицом человека, который не просто проснулся, а заключил с утром выгодный договор.

Мара остановилась в дверях.

– Нет.

Эйден поднял глаза.

– Доброе утро.

– Нет.

Натали, стоявшая у плиты, даже не обернулась.

– Мара, не начинай до завтрака.

– Мам, он издевается.

– Эйден сидит.

– Вот именно.

Эйден посмотрел на свою чашку.

Потом на неё.

– Я должен был упасть?

– Ты должен выглядеть как человек.

– Я стараюсь.

– Плохо.

Натан вошёл следом за ней.

Его волосы выглядели чуть лучше чем у Мары, но только потому, что были короче.

Он посмотрел на Эйдена.

Потом на Мару.

Потом снова на Эйдена.

– Бланшетт, ты встаёшь таким или просыпаешься раньше и долго готовишься нас раздражать?

– Второе звучит более продуманно.

– Я знал.

– Он точно не человек, – сказала Мара, садясь за стол.

– Временами, – ответил Эйден.

Она прищурилась.

– Не используй мои фразы.

– Я адаптируюсь к среде.

Натали поставила перед ними тарелки.

– Не смотри на них, кушай, Эйден.

– Благодарю.

Мара уронила ложку.

Натан захохотал.

Эйден ел кашу спокойно.

Мара смотрела на него с подозрением.

Он выглядел слишком довольным.

Не снаружи.

Снаружи он, как всегда, был сдержан.

Но Мара уже знала.

Она видела это по глазам.

По тому, как он чуть медленнее ставил чашку на стол.

По тому, как не сразу отворачивался, когда Натали начинала спорить с Натаном.

По тому, как иногда просто слушал.

Будто собирал дом по звукам.

Через несколько дней Эйден начал помогать так естественно, что Мара возмутилась.

Сначала он просто вынес тяжёлую корзину из кухни.

Потом придержал лестницу для Роберта.

Потом помог Натану починить заедающий замок на сарае.

Потом, совершенно без разрешения, разобрал вместе с Натали ящик, где хранились старые банки, крышки, верёвки, ключи неизвестно от чего и маленький мешочек сушёной лаванды, который три года считали пропавшим.

– Ты пытаешься стать любимым ребёнком? – спросила Мара.

Эйден стоял у сарая в безупречной рубашке, с закатанными рукавами.

И с идеальной причёской.

– У вас уже есть Натан.

– Натан не любимый ребёнок. Натан предупреждение.

– Эй! – крикнул Натан из сарая. – Я слышу!

– Отлично! Развивайся!

Эйден посмотрел на неё.

– А ты?

– Что я?

– Ты любимый ребёнок?

Мара фыркнула.

– Я катастрофа с правом проживания.

Роберт, проходивший мимо с молотком, сказал:

– Наша катастрофа.

И пошёл дальше.

Мара замерла.

Потом нахмурилась.

– Папа.

Но Роберт уже не ответил.

Эйден смотрел на неё.

Очень тихо.

– Не смотри так, – сказала она.

– Как?

– Как будто сейчас опять скажешь что-нибудь приличное.

– Я молчу.

– Вот именно.

Он почти улыбнулся.

И Мара поняла, что за эти дни привыкла к этой почти-улыбке настолько, что начала ждать её заранее.

Это было плохо.

Очень плохо.

Особенно потому, что теперь он жил в её доме.

Ел за её столом.

Спал в комнате Натана.

Знал, где лежали кружки.

И однажды, что стало совершенно недопустимым, сам нашёл соль.

Сам.

Без вопроса.

Мара решила, что, если человек уже знает, где в доме соль, ситуация окончательно вышла из-под контроля.

На рынок они тоже съездили.

Один раз.

Эйден нёс корзину Натали, Натан пытался получить скидку на яблоки, Мара спорила с продавщицей о том, можно ли считать три червивых яблока признаком честного урожая.

Продавщица посмотрела на Эйдена.

Потом на Мару.

Потом снова на Эйдена.

– Это тот самый? – спросила она.

Мара замерла.

– Какой ещё тот самый?

– Который ходит с тобой и выглядит так, будто никогда не падал в грязь.

Натан издал странный звук.

Вероятно, подавился смехом.

Эйден спокойно сказал:

– Я падал.

Мара резко повернулась к нему.

– Когда?

– В детстве.

– Не считается.

– Почему?

– Ты не помнишь.

– Я допускаю такую возможность.

Продавщица улыбнулась.

– Вежливый.

– Даже не начинайте, – сказала Мара.

Эйден взял второй мешок яблок.

Натали поблагодарила его.

Натан объявил, что семейная иерархия снова нарушена.

И всё пошло дальше.

Шум.

Корзины.

Тёплый хлеб.

Сыр.

Ягоды, которые Мара ела прямо на ходу.

Обычный день.

Эйден, кажется, учился любить обычные дни.

***

День рождения Мары прошло спокойно.

А через два дня пришло поздравление от тёти.

Она поздравила Мару и пригласила приехать всех Финчей.

Срочно.

Потому что семья слишком давно не собиралась вместе, Маре стукнуло семнадцать, лето проходило, у Натана до сих пор не появилась борода, а у Роберта не было уважительной причины прятаться дома.

В самом конце другим почерком было приписано:

И привезите инструменты. После грозы снова повело крышу над западной пристройкой. Я говорила, что заклинания без нормальных балок долго не держатся.

Роберт прочитал приписку дважды.

– Я тоже говорил.

– Она не слышит, когда ты говоришь разумные вещи, – сказала Натали.

Натан потрогал подбородок.

– Почему всех волнует моя борода?

– Потому что её нет, – ответила Мара.

– Именно это и тревожит.

Натали уже составляла список вещей.

– Поедем послезавтра.

– Все? – спросил Натан.

– Роберт нужен с инструментами. Ты нужен Роберту. Я нужна тёте, чтобы она не пыталась кормить всю семью одними чипсами.

Мара посмотрела в окно.

У воронятника шумели птицы.

После недавней грозы одна молодая ворона повредила крыло. Её нельзя было выпускать, а кормить требовалось несколько раз в день.

– Я останусь, – сказала Мара.

Натали подняла голову.

– Что? Почему?

– Кто-то должен следить за воронами. И за Граком.

Грак каркнул с подоконника так, будто последнее было особенно важно.

– Я могу остаться, – сказал Роберт.

– Тётя лично потребовала тебя и инструменты.

– Это не первый раз.

– И я уже семнадцатилетняя, – добавила Мара. – Справлюсь с домом пять дней.

Натали посмотрела на неё.

Потом на Эйдена.

Эйден сидел слишком прямо.

Он понял, что сейчас будет обсуждаться.

И уже приготовился предложить вернуться домой.

Или поселиться в гостинице.

Или исчезнуть на эти пять дней так аккуратно, чтобы никому не пришлось принимать решение.

Натали вдумчиво сложила письмо.

– Эйден останется здесь.

Он поднял глаза.

– Натали, я могу найти другое место.

– Зачем?

– Чтобы не создавать неудобств.

– Каких, мой хороший?

Эйден молчал.

Потому что понятия не имел, как объяснить очевидное человеку, для которого оно очевидным не было.

Роберт посмотрел на него поверх газеты.

– Ты уже живёшь здесь.

Эйден замер.

Мара тоже.

Натан первым нарушил тишину:

– К сожалению, да. Его рубашки угнетают мои.

– Твои рубашки угнетены жизнью, – сказала Мара.

Натали вернулась к списку.

– Значит, решено. Мара остаётся за домом и птицами. Эйден остаётся здесь. Вы оба взрослые. Ничего не поджигайте.

– Почему ты смотришь на меня? – спросила Мара.

– Опыт.

– Я ни разу не поджигала дом.

– А сарай?

– Край крыши.

– Воронятник.

– Искры не считаются огнём.

Роберт сложил газету.

– На пять дней.

Мара замерла.

Совсем чуть-чуть.

Пять дней.

Дом.

Она.

Эйден.

Эйден, сидевший рядом, тоже стал слишком неподвижным.

Натан посмотрел на обоих.

И, к счастью для себя, ничего не сказал.

***

Финчи уехали утром.

Натали оставила на кухне список.

Очень длинный.

И корзину продуктов.

Ещё одну корзину.

И третью, на всякий случай.

– Мам, здесь не осада, – сказала Мара.

– Дом должен быть готов.

– К чему?

– К жизни.

Роберт ещё раз показал Эйдену, как закрывать внутреннюю решётку воронятника.

– Молодую кормить утром, днём и перед закатом.

– Я запомнил.

– Если начнёт клеваться, позови Мару.

– Папа, я слышу.

– Поэтому и говорю.

Натан, уже с сумкой у двери, хлопнул Эйдена по плечу.

– Если она начнёт командовать, просто кивай. Иногда это помогает.

Натали обняла Мару.

Мара терпела.

Потом Натали обняла Эйдена.

Он застыл.

Она только сказала:

– Ешь нормально.

– Обещаю.

– И отдыхай.

Он не сразу ответил.

– Постараюсь.

– Хорошо.

Через несколько минут дом стал тише.

Мара стояла у двери, скрестив руки.

Эйден рядом.

Грак на перилах.

– Ну, – сказала Мара.

– Ну.

– Не делай такое лицо.

– Какое?

– Будто тебя оставили наедине с голодным драконом.

– Это неточно?

– Очень смешно.

Грак каркнул.

– Ты вообще молчи.

Дом без Натали, Роберта и Натана был странным.

Не пустым.

Но будто чуть задерживал дыхание.

Мара походила по кухне.

Открыла список.

Закрыла.

Снова открыла.

– Так.

Эйден сел за стол.

– Я могу помочь.

– Ты будешь сидеть.

– Это помощь?

– В данном случае да.

– Почему?

– Потому что, если ты начнёшь помогать, я начну злиться, а если я начну злиться, ужин сгорит.

– Значит, ты готовишь.

– Нет. Я устраиваю ритуал выживания.

– Сложный?

– Для тебя да. Ты небось думаешь, что еда появляется из воздуха.

– Но она действительно появляется из воздуха.

– Не в моём доме.

Мара открыла шкаф, достала всё необходимое и принялась за ужин.

Готовила она не так, как Натали. Без мягкой привычки и спокойной плавности, зато быстро, уверенно и с короткими ссорами то с ножом, то с дверцей шкафа. Вскоре кухня наполнилась запахом трав, горячего хлеба и чего-то мясного.

Эйден сначала смотрел спокойно.

Потом всё внимательнее.

– Ты хорошо готовишь.

Мара застыла.

Потом медленно повернула голову.

– Что?

– Ты хорошо готовишь.

– Это звучит как обвинение.

– Это наблюдение.

– Не наблюдай так.

– Как?

– Удивлённо.

– Я не удивлён.

– Врёшь. У тебя лицо «Финч знает, как работает кастрюля».

– Возможно, немного.

Она взяла полотенце.

– Я сейчас докажу, что знаю, как работает полотенце.

– Метанием?

– Очень точно.

Он поднял руки.

– Отступаю.

– И правильно.

Но она улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Пока отвернулась.

Эйден всё равно увидел.

Ужин оказался прекрасным.

Густой суп.

Тёплый хлеб.

Мясо с травами.

Яблочный пирог, который Мара достала из печи с таким видом, будто лично победила весь мир.

Эйден попробовал.

Молчал слишком долго.

Мара напряглась.

– Что?

– Очень хорошо.

– Если ты сейчас скажешь это своим вежливым голосом…

– Я говорю обычным.

– У тебя все голоса вежливые.

– Не все.

Она посмотрела на него.

Он тоже.

На секунду стало слишком тихо.

Потом Грак клюнул в окно.

Мара вздрогнула.

– Нельзя жить с такой птицей.

– Но ты живёшь.

– Я слабая женщина.

Эйден поднял бровь.

Она сама поняла.

– Ни слова.

– Я молчу.

– Вот и молчи.

После ужина они убрали кухню.

Вместе.

Мара сначала пыталась не дать ему мыть посуду.

Потом сдалась.

Потом начала командовать.

Потом разозлилась, что он выполняет команды слишком хорошо.

– Ты невозможен.

– За что теперь?

– За качество.

– Не знал, что это преступление.

– В моём доме иногда.

Он вытер тарелку.

Поставил на полку.

На правильную.

Мара посмотрела.

– Ты уже знаешь, где что стоит.

– Да.

– Это подозрительно.

– Я живу здесь две недели.

Она замолчала.

Фраза повисла в кухне.

Я живу здесь.

Эйден понял, что сказал.

Мара тоже.

Она отвернулась к раковине.

– Тогда мог бы уже запомнить, что эта кружка не туда.

– Разумеется.

Он переставил кружку.

На то же место, где она стояла.

Мара заметила.

– Ты издеваешься.

– Учусь у лучших.

– Лучшие сейчас ударят тебя полотенцем.

– Я готов.

Она ударила.

Несильно.

Он поймал край полотенца.

И на секунду они оба замерли.

Кухня.

Вечер.

Запах яблочного пирога.

Её пальцы на другом конце полотенца.

Его рука.

Слишком близко.

Мара первой отпустила.

– Посуду домывай.

– Да, хозяйка.

– Ещё раз так скажешь, будешь спать в сарае.

– Хорошо, Финч.

Позже они поднялись наверх.

Не потому, что собирались что-нибудь делать.

Просто так получилось.

Они оказались в её комнате.

Эйден бывал там раньше только у порога.

Теперь вошёл.

Остановился.

Комната Мары была похожа на неё.

Неаккуратная.

Живая.

На стуле лежала одежда.

На столе книги, письма, перья, маленький нож Роберта, новая лента и книга о магических птицах, которую он подарил ей на день рождения.

У окна место Грака.

На кровати подушка, явно пережившая множество сражений.

– Не рассматривай, – сказала Мара.

– Я не рассматриваю.

– Ты стоишь с лицом «я попал в музей Финч».

– Это неточно.

– Что именно?

– Музеи обычно тише.

Она фыркнула.

– Садись, если уже пришёл.

Эйден сел на край кровати.

Потом, возможно, потому что день был длинным, дом тёплым, а Мара слишком собой, лёг на спину.

Мара повернулась от шкафа.

– Ты обнаглел.

– Устал.

– От чего? От идеальной причёски?

– Она требует силы.

– Я знала.

Она взяла ночную рубашку и скрылась за ширмой.

Ширма была старая, с вышитыми птицами.

Эйден посмотрел в потолок.

Очень старательно.

Потому что смотреть куда-нибудь ещё было бы невозможно.

За ширмой шуршала ткань.

Мара что-то ворчала себе под нос.

Наверное, на пуговицу.

Или на мир.

Обычно это было одно и то же.

Эйден закрыл глаза.

Не потому, что так было легче.

Наоборот.

С закрытыми глазами всё становилось слышнее.

Её шаг.

Тихий шорох.

Дыхание.

Дом за окном.

И собственное сердце, которое вело себя непозволительно громко.

Нужно было сказать что-нибудь.

Срочно.

Что-нибудь безопасное.

Сухое.

Глупое.

Такое, что вернёт Мару в злость, а его в привычное равновесие.

– Финч.

– Что?

– Ты носила ворона в сумке.

За ширмой стало тихо.

Очень.

Потом Мара медленно сказала:

– Сейчас.

Эйден открыл глаза.

– Что?

– Сейчас я тебя убью.

– Исторический факт не может быть причиной убийства.

– Может, если он каркает.

Она вышла из-за ширмы уже в ночной рубашке и старом кардигане, с растрёпанными волосами, босая и с выражением лица, которое предвещало беду.

В руках у неё была подушка.

– Финч.

– Поздно.

Она бросилась на него.

Подушка ударила его в плечо.

Потом ещё раз.

Эйден успел перехватить второй удар, но Мара была быстрее и злее.

– Это была секретная операция!

– С участием сумки.

– Он не хотел оставаться дома!

– Разумеется.

– И вообще, он тогда был меньше.

– Насколько меньше?

– Бланшетт!

Она ударила его снова.

Он рассмеялся.

По-настоящему.

Так, что Мара на секунду сбилась.

Потом разозлилась ещё сильнее именно за это.

– Не смей смеяться!

– Сложно.

– Я тебя предупреждала.

Она полезла на кровать, чтобы ударить сверху.

Это было ошибкой.

Или не было.

Эйден поймал подушку.

Мара потянула.

Он не отпустил.

Она дёрнула сильнее.

Они оказались слишком близко.

Подушка застряла между ними.

Потом медленно съехала в сторону.

Мара стояла на коленях на кровати.

Одна рука всё ещё держала край подушки.

Волосы падали на лицо.

Щёки горели.

Глаза были злые.

И не только злые.

Эйден лежал под ней, чуть приподнявшись на локте, и вдруг понял, что все шутки закончились.

Не потому, что стало страшно.

Потому что стало слишком ясно.

Она смотрела на него.

Дыхание чуть сбилось.

Его тоже.

За окном каркнул Грак.

Далеко.

Очень не вовремя.

Мара не обернулась.

Эйден тоже.

Она медленно отпустила подушку.

Но не отодвинулась.

Он видел, как на её лице сменилось сразу несколько Мар.

Та, которая сейчас ударит.

Та, которая убежит.

Та, которая скажет что-нибудь грубое.

И та, внутренняя, ночная, босая, у воронятника, которая умела сказать:

«Перестань занимать так мало места».

Эйден не двинулся.

Не потому, что не хотел её коснуться.

Он хотел.

И она это знала.

За этой секундой начиналось что-то новое.

То, чего между ними ещё не было.

И впервые в жизни Эйден не боялся действовать.

Просто не хотел торопить то, что должно было принадлежать им обоим.

Мара сглотнула.

– Не смотри так.

Голос прозвучал тише, чем она хотела.

Эйден ответил так же тихо:

– Как?

Она не нашла слов.

И именно это стало самым опасным.

Подушка упала на пол.

В комнате стало очень тихо.

Будто весь дом, весь сад, эти две недели, ночной разговор у Грака, день рождения, пирог, соль на полке, мамин список, храп Натана и его собственное тихое «я живу здесь» сошлись в одну точку.

Мара просто смотрела на него.

Эйден не двигался.

Ночь за окном была долгой.

Им незачем было торопить её.

Глава седьмая: Подушка упала на пол

За открытым окном шелестела яблоня. Где-то внизу старый дом коротко вздохнул половицей. Эйден дышал чаще обычного.

И Мара слышала это слишком хорошо.

Она всё ещё стояла на коленях, упираясь ладонью в покрывало рядом с его плечом. Короткие рыжие кудри упали ей на лицо. Щёки горели после смеха. Одно колено застряло в складке одеяла.

Положение было совершенно нелепым.

Следовало бы слезть.

Поднять подушку.

Назвать его психом.

Сказать, что он победил нечестно.

Мара не сделала ничего.

Эйден смотрел на неё снизу вверх.

Не с привычной почти-улыбкой. Не спокойно и внимательно, будто заранее оставлял ей достаточно места для любого ответа. Сейчас он вообще ничего не успел спрятать.

Тёмная прядь падала ему на лоб. Ворот рубашки сбился набок. В глазах было столько открытого, сдерживаемого желания, что у Мары снова перехватило дыхание.

Она вдруг подумала, что это сделала сама.

Растрепала его волосы.

Заставила смеяться.

Оказалась так близко.

И не ушла.

От этой мысли внутри стало жарко и удивительно спокойно одновременно.

— Не смотри так, — сказала она.

Голос вышел тише, чем хотелось.

— Как?

— Будто…

Мара нахмурилась.

— Сам знаешь.

— Боюсь, в этот раз мне понадобится объяснение.

— Врёшь.

— Немного.

Она должна была усмехнуться.

Не получилось.

Эйден медленно выдохнул и на мгновение прикрыл глаза.

— Мара…

— Что?

— Лучше слезь с меня.

Она приподняла бровь.

— Почему?

Он открыл глаза.

— Потому что я семнадцатилетний парень.

Ответ прозвучал ровно.

Почти.

Мара смотрела на него несколько секунд.

Потом перевела взгляд на его руку. Пальцы сжимали край покрывала так сильно, что побелели костяшки.

— А-а, — сказала она.

— Да.

— Очень серьёзная причина.

— Я тоже так думаю.

— И давно ты об этом знаешь?

В его глазах мелькнуло что-то похожее на обречённое веселье.

— Финч.

— Что?

— Ты издеваешься.

— Немного.

Но она всё равно не отодвинулась.

Наоборот.

Подняла руку и убрала тёмную прядь с его лба.

Совсем простое прикосновение.

Пальцы скользнули по волосам, задержались у виска. Эйден снова закрыл глаза — всего на секунду, но Мара заметила. Заметила и то, как дрогнуло его дыхание.

У неё внутри что-то мягко перевернулось.

Ей нравилось видеть его таким.

Не безупречным.

Не холодным.

Не состоящим из одной невозможной выдержки.

Живым.

И ей нравилось знать, что рядом с ней он именно такой.

— Ты дрожишь, — тихо сказала она.

— Нет.

— Бланшетт.

— Совсем немного.

Теперь она всё-таки улыбнулась.

Эйден открыл глаза и посмотрел на неё. Его ладонь поднялась к её лицу, но остановилась, не коснувшись.

Старая привычка.

Последние несколько сантиметров он всё ещё оставлял ей.

— Я очень стараюсь быть осторожным рядом с тобой, — сказал он.

— Я заметила.

— Иногда слишком?

— Иногда ужасно.

Уголок его рта дрогнул.

— Но я не хочу однажды понять, что перестал тебя слышать.

Мара больше не улыбалась.

Не потому, что стало страшно.

Просто эти слова требовали правды.

Она накрыла его руку своей и сама прижала к щеке.

Ладонь была тёплой.

— Если я захочу остановиться, я скажу.

Эйден смотрел прямо на неё.

— Я услышу.

— Знаю.

Он ничего больше не спросил.

Не начал объяснять.

Просто провёл большим пальцем по её щеке, едва касаясь веснушек.

Мара почувствовала, как снова краснеет.

На этот раз не разозлилась.

— Но что если я не хочу останавливаться? — спросила она.

Его пальцы замерли.

— Мара.

— Что?

— Не говори этого, если…

— Если что?

Он отвёл взгляд на секунду, будто искал слова где-то на складках одеяла.

— Если ты просто решила, что сегодня должна.

— Я никому ничего не должна.

— Знаю.

— Тогда не говори глупостей.

Эйден снова посмотрел на неё.

Мара сглотнула.

Сказать было труднее, чем шагнуть ближе.

Труднее, чем целовать его.

Потому что поцелуй ещё можно было спрятать в движении, в жаре, в упрямстве. А слова оставались между людьми и после того, как дыхание становилось ровным.

— Я хочу, — сказала она.

Совсем тихо.

Эйден не двинулся.

Мара чувствовала его ладонь у своей щеки и собственное сердце где-то в горле.

— Не потому, что мы одни, — продолжила она. — Не потому, что ты живёшь здесь. И не потому, что так…

Она поморщилась.

— Положено?

— Вот ещё.

Он почти улыбнулся.

— Тогда почему?

Мара посмотрела ему в глаза.

И поняла, что ответ у неё был с самого начала.

Простой.

Страшный именно своей простотой.

— Потому что это ты.

Что-то в лице Эйдена изменилось.

Не резко.

Будто внутри него открылась дверь, которую он до последнего придерживал рукой.

Он смотрел на неё.

Просто смотрел.

А потом улыбнулся.

Не своей короткой, осторожной улыбкой, которую обычно успевал убрать раньше, чем кто-нибудь замечал. Эта осталась. Медленно стала шире, согрела глаза, совершенно испортила всё его серьёзное лицо.

Мара почувствовала, что тоже улыбается.

— Не смей, — пробормотала она.

— Что?

— Быть таким счастливым. Это подозрительно.

Эйден тихо выдохнул, почти рассмеявшись.

Потом приподнялся и уткнулся лбом ей в плечо.

Просто взял и спрятал лицо.

Мара замерла.

Она ожидала поцелуя.

Уверенного движения.

Чего-нибудь такого, от чего снова вспыхнут щёки и исчезнут мысли.

Но не этого.

Не его тёплого дыхания у шеи.

Не руки, обнявшей её за талию.

Не короткой, почти беспомощной паузы, в которой Эйден Бланшетт просто не справился с тем, насколько ему хорошо.

Мара медленно положила ладонь ему на затылок.

Провела пальцами по волосам.

Ещё раз.

— Ты сейчас прячешься? — спросила она.

— Нет.

Она тихо рассмеялась.

Эйден повернул голову и коснулся губами её плеча сквозь тонкую ткань.

От этого невесомого поцелуя по коже прошла дрожь.

Он почувствовал.

Поднял лицо.

И на этот раз не стал ждать.

Притянул её ближе и поцеловал.

Мара вцепилась пальцами в его плечи. Эйден провёл ладонью по её спине, другая рука скользнула в волосы, и всё вокруг сразу стало слишком близким: тёплая комната, мягкое покрывало под коленями, его дыхание, шелест листьев за окном, который теперь казался оглушительным.

Она чувствовала его улыбку между поцелуями.

Это ужасно мешало.

— Прекрати, — прошептала Мара.

— Что?

— Улыбаться.

— Не получается.

— Слабак.

— Рядом с тобой — да.

Она хотела сказать, что это отвратительно самодовольный ответ.

Не успела.

Эйден поцеловал её снова — глубже, увереннее, и Мара вдруг поняла, как сильно он всё это время себя сдерживал.

Не по словам.

По тому, как дрогнули его пальцы у неё на спине.

По сорвавшемуся вдоху, когда она сама прижалась ближе.

По тому, как он произнёс её имя — тихо, почти сердито, будто она одна была виновата в том, что с ним происходило.

— Что? — выдохнула Мара.

Он посмотрел на неё.

Взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах.

— Ничего.

— Запрещённое слово.

— Тогда ты.

— Что — я?

— Просто ты.

У неё сжалось сердце.

Очень некстати.

— Не пользуйся моими словами.

— Поздно.

Она сама поцеловала его.

На этот раз медленнее.

Без спешки.

Пальцы прошлись по его волосам, по виску, по щеке. Эйден закрыл глаза от прикосновения, и Мара задержалась, разглядывая его так близко, как раньше не позволяла себе никогда.

Тонкая складка между бровей разгладилась.

На губах всё ещё пряталась улыбка.

Он выглядел одновременно знакомым и совершенно новым.

Мара провела пальцем по его брови, потом по щеке.

Не для того, чтобы запомнить.

Просто потому, что сейчас могла.

Эйден открыл глаза.

— О чём думаешь?

— О твоей причёске.

— Всё настолько плохо?

— Хуже.

— Я переживу.

— Самоуверенно.

— Ты всё ещё сидишь на мне.

Мара мгновенно покраснела.

— Молчи.

— Хорошо.

Он сказал это слишком послушно.

Она прищурилась.

— Ты издеваешься?

— Немного.

— Наглеешь.

— Учусь у тебя.

Мара толкнула его в плечо.

Эйден поймал её руку, поцеловал ладонь и вдруг стал серьёзным.

Не тревожным.

Просто внимательным.

Его большой палец медленно прошёлся по её запястью.

— Подожди здесь, — сказал он.

Мара моргнула.

— Что?

Он уже осторожно высвобождался из-под неё.

— Я сейчас вернусь.

— Куда?

— В комнату Натана.

Она села, машинально поправляя сбившийся кардиган.

— Зачем?

Эйден встал. Провёл рукой по волосам и только сделал хуже.

— За одной вещью.

— Какой?

Он посмотрел на неё с выражением человека, который предпочёл бы встретиться с целой комиссией Визенгамота.

— Через минуту.

— Бланшетт.

— Через минуту, Финч.

— Если ты решил сбежать…

— Не решил.

— Я найду.

— Не сомневался.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Мара осталась на кровати одна.

Несколько мгновений просто смотрела перед собой.

Потом опустила взгляд на собственные руки.

Они слегка дрожали.

— Прекрасно, — пробормотала она.

Внизу снова скрипнула половица.

Мара прислушалась к шагам в коридоре.

Сердце всё ещё билось быстро.

Но ей не было страшно.

Совсем.

Она волновалась.

Краснела одна в собственной комнате, что было особенно унизительно.

Не знала, куда деть руки.

Но не боялась.

И от этого хотелось смеяться.

Эйден отсутствовал недопустимо долго.

Секунд тридцать.

Возможно, сорок.

Мара уже собиралась пойти за ним, когда дверь открылась.

Он вернулся.

В руке был маленький тёмный пузырёк.

Эйден закрыл дверь, подошёл к тумбочке и поставил его рядом с лампой.

Очень аккуратно.

С таким видом, будто совершал обычное и совершенно разумное действие.

Мара посмотрела на пузырёк.

Потом на него.

Снова на пузырёк.

— Это что?

Эйден кашлянул.

— Настойка.

— Я вижу, что не тыквенный сок. Какая?

Он внезапно заинтересовался узором на ширме.

— Предохранительная.

Тишина продержалась несколько секунд.

Мара закрыла лицо руками.

Эйден напрягся.

Её плечи дрогнули.

Через мгновение она уже смеялась.

Не тихо.

Не прилично.

Так, что пришлось согнуться пополам. Так, что за окном немедленно каркнул Грак, потребовав объяснений.

— Что? — спросил Эйден.

Это прозвучало почти оскорблённо.

Мара попыталась вдохнуть.

— Ты… — Она снова расхохоталась. — Ты сейчас ходил за предохранительной настойкой?

— Да.

— В комнату моего брата?

— Она была в моём чемодане.

— Это совершенно не помогает!

— Я и не пытался.

Она убрала ладони от лица.

— Подожди.

Эйден молчал.

Слишком выразительно.

Мара медленно прищурилась.

— Ты привёз её с собой?

Он едва заметно покраснел.

Если бы она не смотрела так внимательно, то, возможно, не заметила бы.

Но теперь замечала.

— Я посчитал это ответственным.

Мара подхватила с пола подушку и бросила в него.

— Псих!

Эйден поймал её обеими руками.

— Вероятно.

— Когда?

— Что — когда?

— Когда ты успел всё это придумать?

— До того, как согласился остаться у вас.

Подушка полетела второй раз.

Теперь она попала ему прямо в грудь.

— Бланшетт!

— Ты спросила.

— Ты приехал в дом моих родителей с предохранительной настойкой!

— Технически я приехал с чемоданом.

— Замолчи.

— Хорошо.

Мара уставилась на него.

Он всё ещё держал подушку перед собой, будто она могла защитить от следующего нападения. Волосы стояли в разные стороны. Рубашка помялась. Скулы заметно потеплели.

Ни один человек на свете не выглядел сейчас менее безупречным Бланшеттом.

И ни один не был ей нужнее.

— Ты всё распланировал? — спросила она.

— Нет.

— Но настойку взял.

— Да.

— Надеялся?

Эйден перестал прятаться за подушкой.

— Да.

Мара почувствовала, как смех стихает.

— На эту ночь?

Он посмотрел ей в глаза.

— На нас.

Вот теперь стало тихо.

На тумбочке горела лампа. За окном шуршали листья. Грак, не получивший объяснений, недовольно переступал по перекладине.

Мара взяла пузырёк.

Стекло было прохладным.

Маленькая вещь.

Смешная.

Совершенно невозможная в аккуратном дорожном чемодане Эйдена Бланшетта.

Она должна была снова рассмеяться.

Но после его «на нас» смех почему-то не вернулся.

Мара только крепче сжала прохладное стекло.

— А если бы не понадобилась? — спросила Мара.

— Увёз бы обратно.

— И ничего бы не сказал?

— Конечно.

Она покачала головой.

— Псих.

— Мы это уже установили.

Мара поставила пузырёк на тумбочку.

Потом протянула руку.

— Иди сюда.

Эйден положил подушку на край кровати.

— Ты уверена?

Она посмотрела на него.

— Да, — сказала Мара.

И добавила, прежде чем он успел снова стать слишком серьёзным:

— Но если ты ещё раз уйдёшь посреди поцелуя, я тебя прокляну.

— Учту.

— И не улыбайся.

— Не обещаю.

Он подошёл.

Мара взяла его лицо в ладони.

Несколько секунд просто смотрела.

На светлые глаза.

На растрёпанные волосы.

На улыбку, которую он уже не пытался спрятать.

Эйден повернул голову и поцеловал середину её ладони.

— Мара…

— Что?

— Я очень счастлив.

Она замерла.

Он сказал это совсем просто.

И Мара услышала в словах всё, что не поместилось в его улыбке.

Мара провела большим пальцем по его щеке.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо?

— Не заставляй меня говорить что-нибудь нежное второй раз за вечер.

Она притянула его к себе.

На этот раз слова закончились не сразу.

Они ещё пытались шутить.

После этого стало легче.

Можно было не знать заранее, куда деть руки.

Можно было смеяться.

Можно было просто жить эту ночь, не стараясь немедленно превратить её в безупречное воспоминание.

Их первая близость не оказалась безупречной.

Зато оказалась счастливой.

В ней были сбившееся дыхание, неловкие пальцы, смятые простыни и тихий смех, который спасал лучше любых правильных слов.

Были короткие паузы, в которых никто не уходил.

Её ладонь на его щеке.

Его губы у её виска.

Её имя, произнесённое так тихо, что оно стало почти прикосновением.

Мара несколько раз смеялась прямо у него на плече. Эйден каждый раз улыбался ей в волосы.

Никто не притворялся увереннее, чем был.

Никто не прятал неловкость.

И каждый раз, когда один замирал, другой оставался рядом.

Этого оказалось больше чем достаточно.

Глава восьмая: Последний поезд

Первого сентября дом Финчей проснулся раньше всех.

Ещё не рассвело толком, а на кухне уже шумел чайник, в воронятнике спорили птицы, на крыльце стояли сундуки, и Натали Финч пыталась уложить в коробку столько еды, будто Хогвартс находился не в Шотландии, а по меньшей мере на другом конце света.

— Мам, — сказала Мара, глядя, как поверх пирожков появился ещё один свёрток. — В школе кормят.

— Я знаю.

— Каждый день.

— Это не повод ехать голодными.

— Мы позавтракали.

— Это было двадцать минут назад.

Мара посмотрела на Эйдена.

Он стоял у двери уже полностью собранный.

— Скажи ей, — потребовала Мара.

— Что именно?

— Что столько еды нам не нужно.

Эйден взглянул на коробку.

Потом на Натали.

— Я не уверен, что обладаю достаточными полномочиями.

Натан прыснул в кружку.

— Быстро учится.

— Предатель, — сказала Мара.

— Я просто хочу дожить до обеда.

Натали сунула в коробку ещё два яблока и наконец закрыла крышку.

— Вот теперь достаточно.

— Она не закроется, — предупредила Мара.

Эйден молча прижал крышку, Натали обвязала коробку бечёвкой, и та закрылась с первого раза.

Мара прищурилась.

— Ненавижу людей, у которых всё получается аккуратно.

— Ты говорила это, когда я закрыл твой сундук.

— И с тех пор ничего не изменилось.

— Я заметил.

Роберт вошёл с Граком на плече. Ворон держал в клюве кожаную перчатку и выглядел совершенно уверенным в своём праве взять её в Хогвартс.

Эйден посмотрел на него.

— Это моя.

Грак повернул голову.

— Теперь уже спорно, — заметил Натан.

Мара протянула руку.

— Грак. Отдай.

Ворон не шевельнулся.

— Не позорь меня перед отъездом.

Грак уронил перчатку ей под ноги и каркнул.

— Он утверждает, что это ты позоришь его, — сказал Эйден.

Мара подняла перчатку.

— Ты слишком хорошо его понимаешь. Мне это не нравится.

— Поздно, — сказал Натан. — Он уже принят в стаю.

До вокзала оставалось ещё достаточно времени, но после этих слов на кухне вдруг стало тише.

Не совсем.

Чайник всё ещё постукивал крышкой. Натали проверяла узел на коробке. Воронятник шумел за окном. Однако утро уже сдвинулось в ту сторону, после которой начинаются прощания, и все это почувствовали.

Натан первым подхватил сундук Мары.

— Пошли, колючка.

— Я сама.

— Знаю.

— Тогда поставь.

— Нет.

— Натан.

— Ты же моя вредная сестрёнка, дай помогу.

Эйден взял клетку Грака.

Мара посмотрела на обоих.

— Вы сговорились?

— За лето, — сказал Натан. — Пока ты не замечала.

— Я всё замечала.

Эйден чуть поднял бровь.

Она пнула его в ботинок.

Совсем легко.

На крыльце Роберт крепко пожал Эйдену руку.

Без наставлений и без обещаний присмотреть за Марой, которые немедленно закончились бы скандалом. Только задержал его ладонь чуть дольше и сказал:

— Приезжай.

Эйден кивнул.

— Спасибо.

— И пиши, — добавила Натали. — Оба пишите. Не только когда что-нибудь случится.

На долю секунды он замер.

За последние недели Эйден успел выучить, где Финчи держат чай, как закрывается верхний шкафчик и какую перчатку Грак крадёт охотнее других. Он помогал Роберту в воронятнике, спорил с Натаном и перестал благодарить Натали за каждую добавку за обедом.

Но право писать сюда всё ещё удивило его сильнее, чем должно было.

— Буду, — ответил он.

— Вот и хорошо.

Натали обняла его быстро, не оставляя времени приготовиться.

Эйден застыл, потом осторожно обнял её в ответ.

— Дом есть дом, милый, — сказала Натали, отстраняясь. — Не надо каждый раз ждать приглашения.

Мара резко нагнулась к ремню своего сундука.

Ремень был затянут.

Это не имело значения.

— Всё, — объявила она. — Уезжаем, пока никто не начал плакать.

— Ты уже? — с надеждой спросил Натан.

— Я сейчас начну убивать.

— Значит, всё в порядке.

Он успел обнять её, получить локтем в бок и шепнуть: «Пиши чаще», прежде чем Мара вывернулась.

Потом она пошла к машине, не оборачиваясь.

Эйден догнал её у калитки.

***

На вокзале пахло углём, мокрым камнем, паром и совами.

Алый поезд уже стоял у платформы, окутанный белым дымом. Вдоль вагонов двигались сундуки, тележки, клетки, родители и школьники всех возрастов. Кто-то потерял жабу. Кто-то нашёл чужую. Пожилая ведьма в зелёной шляпе громко выясняла, почему её внучка взяла три котла и ни одной пары тёплых носков.

Мара увидела Марселлу почти сразу.

Та стояла рядом с бабушкой и дедушкой, придерживая переноску Тиса. Кот наблюдал за платформой с выражением существа, которое заранее знало: люди снова устроят всё самым шумным способом.

— Всё, давай Бланшетт, — сказала Мара. — Я к своим.

Эйден посмотрел туда, куда она смотрела.

— Хорошо.

Она уже сделала шаг, потом вернулась на полшага и коснулась пальцами его запястья.

Коротко.

Без обещаний встретиться через пять минут и без напоминания, в каком вагоне искать.

— Не потеряйся, Бланшетт.

— Постараюсь пережить платформу.

— Правильный настрой.

Мара ушла.

Марселла встретила её внимательным взглядом.

— Только не говори, что я изменилась, — предупредила Мара.

— Я хотела сказать, что у тебя на рукаве перо.

Мара посмотрела.

На рукаве действительно застряло маленькое чёрное перо.

— Грак.

— Вероятно.

— И всё?

— А ты ждала продолжения?

— Нет.

— Хорошо.

Марселла улыбнулась, и Мара обняла её.

Крепче, чем собиралась.

— Я тоже скучала, — тихо сказала Марселла.

— Я ничего не говорила.

— Конечно.

— И не начинай изучать меня с первого сентября.

— Постараюсь начать со второго.

— Самодовольная.

— Возможно.

Мара уже открыла рот, чтобы ответить, но сзади на них налетело что-то большое, тёплое и ужасно знакомое.

— Мои любимые несчастья!

Бен Кроули положил обеим руки на плечи и почти повис между ними, улыбаясь так широко, будто собирался немедленно украсть поезд и подарить его кому-нибудь из младшекурсников.

— Я скучал, — объявил он. — Чудовищно. Неприлично. Почти аристократически.

— Слезь, — сказала Мара.

— Никогда.

— Бен.

— Хорошо, почти никогда.

Он отпустил их, но тут же взял Марселлу за руку, потом Мару за локоть, словно проверял, на месте ли все части его мира.

Плут высунул мордочку, увидел Тиса и немедленно спрятался обратно.

Марселла посмотрела на карман.

— Поумнел?

— Ни в коем случае. Просто собирает силы для преступления покрупнее.

— Значит, всё как обычно, — сказала Мара.

— Вот именно. Я надеялся, что хотя бы кто-то это оценит.

Ирис появилась прежде, чем Бен успел рассказать, как Плут сорвал семейный завтрак, похитив ленту с волос одной из его тётушек.

Нэд и Нелли шли рядом с ней в новых мантиях и с тем спокойным превосходством, которое бывает только у второкурсников: они уже знали, где находится поезд, как выглядят факультетские спальни и почему первокурсникам совершенно необязательно сообщать, что лестницы иногда меняют направление.

— Мы сами найдём купе, — сказал Нэд ещё до того, как Ирис успела открыть рот.

— Я ничего не говорила.

— Но собиралась.

Нелли поправила ремень сумки.

— И не ищи нас каждые десять минут.

— Я никогда…

Оба посмотрели на неё.

Ирис вздохнула.

— Хорошо, бегите.

Нэд и Нелли ушли в вагон с таким видом, будто одержали первую победу учебного года.

— Они выросли, — сказала Ирис трагически.

— Они перешли на второй курс, — поправила Мара.

Ирис обняла всех по очереди. Возле Мары задержалась лишь на мгновение, достаточно, чтобы та могла отстраниться первой, и недостаточно, чтобы это стало вопросом.

Мара не отстранилась.

— Ну вот, — сказал Бен, оглядывая их. — Все на месте.

— Нора ещё не пришла, — заметила Марселла.

— Нора всегда приходит тогда, когда уже можно спокойно сообщить, что не опоздала.

— Я всё слышу, Бен, — раздалось за его спиной.

Нора Уитби стояла у соседней двери вагона с бумажным пакетом в руках.

— И я не опоздала.

Бен просиял.

— Видите?

— Это не делает тебя правым, — сказала Нора.

— Но делает убедительным.

— Нет.

Они рассмеялись.

На несколько секунд всё действительно стало как раньше: Бен говорил слишком громко, Мара грозилась выбросить его на рельсы, Ирис искала взглядом Нэда и Нелли, хотя они ушли всего минуту назад, а Марселла слушала сразу всех.

Только поезд был последним.

Их последним первым сентября.

Никто этого не произнёс.

***

Эйден ещё смотрел в сторону пуффендуйцев, когда рядом раздался голос:

— Не стой с таким лицом, Бланшетт. Люди решат, что у тебя появились чувства.

Эми Ванхутен тащила Хорхе за рукав.

Точнее, пыталась.

Хорхе сопротивлялся с достоинством человека, которого ведут не в поезд, а на публичное оглашение всех его ошибок.

— Отпусти.

— Иди.

— Ты портишь рукав.

— Переживёшь.

— Разумеется. Он крепче твоих доводов.

— Возьми за вторую, — предложила Эми Эйдену.

— Не стоит, — сказал Хорхе. — Ей и с одной не удалось добиться результата.

— Убедительно, — сказал Эйден.

Хорхе был без мантии. Она висела на сгибе локтя и едва не касалась края тележки. Верхняя пуговица светлой рубашки была расстёгнута, тёмные волосы после дороги лежали неровно, а один рукав смялся там, где Эми вцепилась в ткань.

Ни одна из этих вещей его сейчас не занимала.

Он смотрел поверх её плеча.

Эйден проследил за взглядом.

Марселла повернула голову.

Не потому, что почувствовала взгляд.

Бен показывал ей что-то за плечом, и она обернулась вместе с остальными.

Увидела Хорхе.

Светлая рубашка. Мантия на руке. Эми, вцепившаяся в рукав. Выражение лица человека, который уже считал себя правым и только выбирал, с какого довода начать.

Именно таким он писал.

Не о тоске.

Не о звёздах.

Не о том, что Мексика напоминала ему её.

Первое длинное письмо начиналось без приветствия:

«Миель,

Теотиуакан переполнен теориями, большинство которых звучит убедительно ровно до первого вопроса. Тебе бы здесь понравилось: ты выбрала бы самую спорную, добавила две собственные и обиделась на меня за требование отличать догадку от доказательства.

Чтобы сэкономить время: нет, пробелы в источниках не подтверждают всё, что тебе хочется. Они лишь дают больше места для возражений».

Марселла ответила, что он успел проиграть спор, который сам же придумал.

Через несколько дней пришёл новый пергамент.

«Это не поражение, Миель. Это предусмотрительность.

И сенот не метафора. Это вода под известняком. Я знаю, что ты уже собираешься возразить».

Она возразила.

Потом ещё раз.

К концу августа в их переписке были высота Мехико, устройство древних городов, подземные озёра, две несовместимые версии одного ритуала и ни одной фразы, которую можно было бы назвать нежной, не оскорбив обоих.

Марселле нравилось каждое письмо.

Именно потому, что Хорхе ни разу не попытался сделать их чем-то другим.

Теперь он стоял на платформе и смотрел на неё.

Марселла чуть подняла подбородок.

Не улыбнулась.

Только взглядом спросила:

Ну?

Уголок рта Хорхе дрогнул.

Совсем немного.

Он перестал сопротивляться.

Эми потянула его и едва не отступила от неожиданности.

— Отвратительно, — сказала она.

— Ты сама просила идти.

— Теперь причина стала хуже.

Хорхе поправил рукав.

— Причина тебя не касается.

— О, ошибаешься.

Марселла первой отвернулась к друзьям.

***

В пуффендуйском купе Нора развязала бумажный пакет.

— Булочки ещё тёплые.

— Уитби, — сказал Бен с чувством, — я всегда знал, что ты лучший человек среди нас.

— Пять минут назад лучшим человеком была Ирис.

— Человеческое сердце достаточно велико для перемен.

— Твоё особенно, когда рядом еда, — сказала Мара.

Бен взял булочку и немедленно отломил маленький кусок Плуту.

— Это называется щедрость.

— Это называется приучать хорька к выпечке.

— Он уже приучен. Я поддерживаю образование.

Марселла выпустила Тиса из переноски. Кот вышел медленно, оглядел купе, увидел Плута и занял место у окна, откуда можно было осуждать происходящее с безопасного расстояния.

Ирис села напротив двери.

— Ты специально? — спросила Мара.

— Что?

— Села так, чтобы видеть коридор.

— Здесь удобнее.

— Конечно.

Ирис сложила руки на коленях.

Продержалась меньше минуты.

— Они точно нашли купе?

— Они на втором курсе, — сказала Мара.

— Я знаю.

— Они сами попросили тебя их не искать.

— Я тоже знаю.

— И всё равно пойдёшь?

Ирис посмотрела на дверь.

Потом на Мару.

— Через десять минут.

— Пятнадцать, — сказала Нора.

Ирис задумалась.

— Двенадцать.

— Сделка, — решил Бен.

— Тебя никто не спрашивал.

— Я создаю условия для мира.

Мара взяла булочку.

— Не говори о мире с набитым ртом.

— Это самый искренний момент человека.

Марселла открыла сумку, собираясь достать салфетку, и увидела между книгами сложенный пергамент.

Письмо Хорхе.

Последнее.

Она взяла его с собой не потому, что собиралась перечитывать.

Просто письмо оказалось между тетрадями.

Совершенно случайно.

— Что там? — спросил Бен.

Марселла закрыла сумку.

— Ничего.

Мара посмотрела на неё.

— Ты слишком быстро ответила.

— А ты слишком внимательно слушаешь.

— Значит, там что-то есть.

— Книга.

— Книги не заставляют тебя закрывать сумку.

— Некоторые заставляют.

— Это угроза библиотекаря? — спросил Бен.

— Отвлекись, Кроули.

— Уже.

Снаружи громко захлопнулась дверь.

По коридору пробежали двое первокурсников: один с клеткой, другой с тремя книгами и лицом человека, уже потерявшего всё остальное.

Через несколько минут в проёме появился Оливер Чейс.

Он согнулся, чтобы не удариться головой о верхнюю раму. Рядом стоял его младший брат Лайонел в новой форме и прижимал к груди маленький глиняный горшок. Серебристые листья поникли почти до самой земли, а два полупрозрачных бутона были плотно закрыты.

— Ирис, можно тебя на минуту?

— Что случилось?

— Ничего, — быстро сказал Лайонел.

Оливер вздохнул.

— Он привёз из дома цветок. Перед отъездом листья были подняты, а теперь Лайонел думает, что он умирает.

— Я не думаю, — возразил Лайонел. — Я спросил, почему он так выглядит.

Ирис поднялась и осторожно коснулась одного из листьев.

— Потому что это сонный лунолистник. Днём он всегда кажется вялым.

Лайонел нахмурился.

— В саду он так не выглядел.

— Наверное, стоял в тени. Лунолистнику нужен отражённый свет, а прямой ему мешает. Поставь горшок подальше от окна. К вечеру листья поднимутся, а ночью раскроются цветы.

Лайонел повернулся к брату.

— Ты поставил его на солнце?

— Ты сказал, что растениям нужен свет.

— Не всем, — сказала Ирис.

Потом взяла горшок из рук Лайонела.

— Пойдёмте. Покажете, где он стоял.

Она вышла в коридор вместе с братьями, придерживая тонкий стебель ладонью.

Мара проводила их взглядом.

— Оливер волнуется сильнее брата.

— Это, видимо, семейное, — сказала Нора.

— У Блумов тоже, — добавил Бен.

Мара бросила в него салфеткой.

Когда Ирис вернулась, поезд ещё не тронулся.

Она села на прежнее место.

— Лунолистник жив, стоит подальше от окна, а Нэд и Нелли нашли купе, — сообщила она.

— Про Нэда и Нелли мы не спрашивали, — сказала Мара.

— Я просто говорю.

— И не заходила?

— Только посмотрела.

— Они тебя видели?

Ирис помолчала.

— Нелли видела.

Мара фыркнула.

— Двенадцать минут.

— Я выдержала почти тринадцать.

— Героиня.

Ирис улыбнулась и взяла булочку.

Разговор медленно распался на несколько маленьких.

Нора рассказывала, как её мать трижды проверила, положила ли она тёплые носки. Бен утверждал, что Плут за лето стал ответственнее, но никто не поверил. Мара отвечала на вопросы о лете так коротко, что даже Бен наконец понял: подробностей не будет.

Поезд дёрнулся.

Сначала совсем легко.

Качнулись чашки. Грак расправил крылья в клетке. Тис поднял голову. Плут вцепился лапами в жилет Бена и возмутился так, будто движение состава было направлено лично против него.

За окном поплыла платформа.

Ирис прижалась лбом к стеклу, отыскивая среди людей родителей и Пиппу. Бен поднял Плута повыше, чтобы тот тоже мог попрощаться, хотя хорёк интересовался главным образом бечёвкой на коробке Натали.

Нора махала кому-то.

Мара смотрела на уменьшающуюся платформу.

Марселла тоже.

Последний поезд в Хогвартс тронулся.

***

В слизеринском купе Корнелия Бэрроу закрыла единственный лежавший на столе список.

— Всё остальное можно обсудить в школе.

— Разумная мысль. Особенно если больше его не открывать.

— Это список книг.

— Именно так обычно выглядят неприятности, которым дали номера страниц.

Эми села напротив брата.

— Ты весь август спорил с Миель о древних городах, а список из семи книг считаешь чрезмерным?

Хорхе лениво повернул голову.

— С Миель иногда появляется результат.

— Например?

— Она ошибается точнее.

Корнелия аккуратно убрала список в сумку.

— Селена ещё не пришла?

Эми сверилась с часами.

— Нет.

Хорхе устроился глубже в сиденье.

— Аркрейн опаздывает только тогда, когда хочет, чтобы это заметили.

— Она не опаздывает, — сказала Корнелия.

— Именно. Остальные уже здесь и могут оценить её отсутствие.

Эйден не вмешивался.

Лицо у него оставалось спокойным.

Эми ничего не спросила.

О помолвке Селены с Ромео знали немногие.

Не школа.

Не газеты.

Даже среди старых семей разговор пока шёл вполголоса, за закрытыми дверями и над письмами, которые не оставляли на столе.

В этом купе знали все.

Корнелия услышала от родителей.

Ванхутены — от своих.

Эйден знал потому, что Ромео приходился ему братом.

Хорхе знал слишком много людей, которые считали чужие браки разновидностью семейной арифметики.

Никто не говорил об этом первым.

Пока в коридоре не появилась Селена.

Она шла быстро, с прямой спиной и спокойным лицом. В одной руке держала перчатки, в другой — небольшую сумку.

Рядом с ней шёл Томас Рид.

Не позади.

Не случайно оказался возле той же двери.

Рядом.

Томас что-то говорил ей вполголоса.

Это уже выглядело странно.

Не потому, что он разговаривал с Селеной.

Потому что его не слышал весь вагон.

Возле соседнего купе Томас остановился, открыл дверь и пропустил её вперёд.

Селена вошла.

Он оглянулся на коридор.

Зашёл следом.

Дверь закрылась.

В купе стало тихо.

Эми медленно опустила руки на колени.

Корнелия замерла.

Хорхе чуть повернул голову.

Эйден не пошевелился.

— Это было необычно, — сказала Корнелия.

— Рид закрыл дверь, — ответил Хорхе. — «Необычно» звучит осторожно.

— Ты знаешь, что происходит?

— Нет.

— И не собираешься придумать?

— Зачем? Люди вокруг справляются без моей помощи.

— Она приехала с ним?

— Ну, вошли вместе, — сказала Эми.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Через несколько секунд дверь их купе открылась.

Летиция Вейн вошла без стука, поставила сумку рядом с Эми и оглядела всех.

— Где Селена?

Никто не ответил сразу.

Летиция нахмурилась.

— Что?

Хорхе кивнул на соседнюю дверь.

— Там.

— С кем?

— С Ридом.

Летиция обернулась к соседнему купе.

— С Ридом?!

Летиция села.

Слишком прямо.

— Почему она вообще пошла с ним?

Эми пожала плечом.

— Потому что захотела.

— После всего?

Эйден напрягся.

Летиция заметила, но продолжила:

— То есть она обещана Ромео Бланшетту и в первый же день закрывается в купе с Ридом?

— Она никому не принадлежит, — сказал Эйден.

Летиция замолчала.

Корнелия опустила взгляд.

Эми первой вернула разговору обычный воздух:

— И даже после свадьбы человек, вероятно, сохраняет право выбрать купе.

— Я не это имела в виду.

Хорхе чуть склонил голову.

— Вейн, хватит вести учёт Рида под видом заботы об Аркрейн.

Тишина возникла мгновенно.

Эми прикрыла глаза.

Корнелия опустила глаза в пол.

— Отвратительный человек, — холодно сказала Летиция.

— Наконец-то точное наблюдение.

— Самодовольный.

— А это уже повторение.

Хорхе потерял к разговору интерес почти сразу.

Просто всё необходимое уже было сказано.

Он отвернулся к окну.

Летиция всё ещё сидела прямо.

Дверь не открывалась.

***

За ней Томас Рид пытался говорить шёпотом.

— Ты никому не сказал? — спросила Селена.

— Никому.

Получилось громче, чем следовало.

Она сразу посмотрела на дверь.

— Тише, Томас.

— Я тихо.

— Уже нет.

Селена скручивала перчатку между пальцами. Брови то сходились, то поднимались, никак не желая возвращаться к привычному спокойствию.

Томас забрал у неё перчатку и вместе с ней поймал руку.

Она не отстранилась.

— Ты можешь уйти, — сказала Селена.

— Могу.

— Тогда почему не уходишь?

— Не хочу.

Поезд дёрнулся. За окном медленно поплыла платформа.

Томас Рид не вернулся к гриффиндорцам.

Селена Аркрейн не пришла к слизеринцам.

Они ехали вместе.

В одном купе спорили, сколько раз Ирис имеет право проверить младших до Хогвартса.

В другом делали вид, что соседняя дверь никого не интересует.

А за закрытой дверью Томас Рид впервые хранил тайну не потому, что она была интереснее нераскрытой.

Потому что Селена попросила.

Глава девятая: Три месяца и двадцать минут

К вечеру Хогвартс встретил их осенью.

Ветер с озера уже забирался под рукава.

У станции шумели младшие, хлопали дверцы, кто-то искал потерянную перчатку, кто-то доказывал, что клетку с совой нужно поставить у окна, иначе птица обидится. Грак сидел на чемодане Мары и смотрел на происходящее так, будто обидеться имел право только он.

— Если он клюнет первокурсника, — сказала Марселла, — я тебя не знаю.

— Меня или Грака?

— Обоих.

— Поздно. Он давно знает твоё лицо.

Грак каркнул.

— Видишь? — сказала Мара. — Угрожает лично.

Бен, державший одной рукой дверцу кареты, а другой не позволявший Плуту выбраться из кармана, оглянулся:

— Прошу не начинать факультетскую войну до ужина. Я голодный и не смогу выступить посредником.

— Ты никогда не выступаешь посредником, — сказала Ирис.

— Неправда. Иногда я одинаково мешаю обеим сторонам.

Они забрались в карету.

Дорога до замка заняла ровно столько, сколько занимала всегда. Башни поднялись над деревьями, в окнах загорелся свет, озеро на мгновение блеснуло между стволами и снова исчезло.

***

Большой зал шумел будто всё лето копил голоса.

Под зачарованным потолком уже проступали первые звёзды. Свечи горели ровными золотыми рядами, на длинных столах блестели кубки, тарелки и приборы, а над четырьмя факультетами сталкивались десятки рассказов, каждый из которых непременно нужно было закончить до начала распределения.

Пуффендуй встретил их придвинутыми скамьями, чужими руками, подхватившими сумки, и вопросами, заданными сразу всем.

— Мара, ты привезла ворона?

— Бен, Плут жив?

— Ирис, садись сюда!

— Марселла, ты всё лето читала?

— Нет, — ответила Марселла, устраиваясь между Марой и Норой.

— Она иногда ела, — сказала Мара. — Я проверяла по письмам.

— Несправедливо, — возмутился Бен, садясь напротив. — Меня никто не спрашивает, читал ли я всё лето.

— Мы боимся ответа, — сказала Нора.

Плут высунул мордочку из его кармана, обнюхал край стола и спрятался.

— Видите? — сказал Бен. — Даже он оскорблён.

— Он увидел пустую тарелку, — заметила Марселла.

— Не разрушай красивое объяснение фактами.

Она улыбнулась и только после этого позволила себе посмотреть к столу Слизерина.

Хорхе сидел рядом с Эми и говорил что-то Эйдену.

Иногда смотрел на Марселлу.

Не всё время. Это было бы слишком просто и слишком заметно.

Он успевал повернуться к Эми, ответить Селене, подвинуть кубок, лениво оглядеть входящих первокурсников — и всякий раз его взгляд возвращался ровно туда, где сидела Марселла.

Словно за лето выучил дорогу.

Она взяла кубок.

Воды в нём ещё не было.

— Он пустой, — сказала Мара рядом.

Марселла поставила кубок.

— Я вижу.

— Тогда зачем ты собиралась пить?

— Проверяла.

— Что?

— Насколько внимательно ты следишь за чужими кубками.

Мара прищурилась.

— Слабо, Миель.

— Немного.

Уголок рта Хорхе дрогнул.

Он, конечно, ничего не слышал.

Но понял.

Двери Большого зала открылись, и профессор Морвэн ввела первокурсников.

Они шли тесной неровной группой, стараясь не отставать и не смотреть одновременно на потолок, свечи, четыре стола и старших учеников. Получалось плохо. Один мальчик едва не наступил на край собственной мантии. Девочка рядом поймала его за локоть, не переставая глазеть на привидение, проплывшее над столом Когтеврана.

У Пуффендуя стало тише.

Оливер Чейс сидел рядом с Беном, сутулясь сильнее обычного. Его длинные пальцы лежали на краю стола и время от времени сдвигались, будто он собирался встать, но каждый раз передумывал.

— Ты сейчас проделаешь дыру в дереве, — тихо сказал Бен.

— Я ничего не делаю.

— Очень напряжённо ничего.

Оливер бросил на него взгляд.

— Помолчи.

— Поддерживаю как умею.

Профессор Морвэн развернула свиток.

Шляпа отправила первую девочку в Гриффиндор, второго мальчика — в Слизерин, затем долго спорила сама с собой над светловолосым первокурсником, который от страха закрыл глаза.

Когда прозвучало:

— Чейс, Лайонел!

Оливер выпрямился так резко, что едва не задел коленом стол.

Лайонел вышел из группы. В поезде, прижимая к груди поникший лунолистник, он выглядел младше. Теперь шёл к табурету с упрямо поднятым подбородком, будто уже успел решить: куда бы его ни отправили, это будет его собственное решение.

Шляпа коснулась его головы.

Подумала совсем недолго.

— КОГТЕВРАН!

Когтевранский стол разразился аплодисментами.

Лайонел стянул Шляпу и первым делом посмотрел не на брата, а туда, куда ему предстояло идти.

Нелли Блум уже подвинулась, освобождая место рядом с собой. Когда Лайонел приблизился, она коротко сказала ему что-то и показала, куда положить мантию, чтобы та не съехала со скамьи.

Он сел.

Только тогда оглянулся на Оливера.

Оливер поднял большой палец.

— Всё, Чейс, — сказал Бен. — Можешь снова дышать.

— Я дышал.

— Очень незаметно.

— Кроули.

— С облегчением.

Оливер покачал головой, но плечи у него наконец опустились.

Распределение продолжилось.

Пуффендуй хлопал каждому своему первокурснику так, будто ребёнок не просто сел за стол, а благополучно вернулся из очень дальнего путешествия. Лина вставала, показывала свободные места, придвигала блюда и каким-то образом успевала улыбнуться именно в тот момент, когда очередной новичок начинал выглядеть потерянным.

Последний первокурсник отправился к Пуффендую. Шляпу и табурет унесли, профессор Морвэн заняла место за преподавательским столом, и директор Грейвс поднялся.

Зал стих постепенно.

Грейвс подождал, пока последние голоса умрут сами, и только потом сказал:

— Добро пожаловать в Хогвартс. Для некоторых из вас этот вечер первый. Для некоторых — очередной. А для семикурсников — последний первый вечер в этих стенах.

По залу прошло короткое движение.

— Не советую придавать этому слишком много торжественности, — продолжил директор. — Завтра вы получите расписание, и торжественность всё равно не выживет.

Кто-то рассмеялся.

— Первокурсникам напоминаю: запретный лес назван так не из любви к выразительным словам. Остальным напоминаю: многолетнее знакомство с правилами не делает их необязательными. А семикурсникам желаю в этом году не лёгкости, а ясности. Она пригодится вам значительно чаще.

Грейвс оглядел зал.

— И постарайтесь хотя бы первую неделю не доказывать преподавателям, что каникулы были слишком короткими.

Он сел.

Еда появилась на столах, и Большой зал немедленно вернул себе прежний голос.

Ирис потянулась к блюду с запечённым картофелем. Нора передала первокурснице слева соус. Мара поймала Бена за рукав прежде, чем тот успел положить Плуту кусочек мяса под стол.

— Он тоже вернулся в школу, — сказал Бен.

— Он хорёк.

— Жестокая факультетская иерархия.

— Ты говорил, что он стал воспитаннее.

— Я сказал «ответственнее». Он теперь тщательно выбирает, у кого воровать.

Где-то за спиной раздался голос Лины:

— Бенедикт.

Бен медленно убрал мясо обратно на тарелку.

— Видите? — шепнул он. — Власть на расстоянии.

Марселла почти слушала.

Хорхе всё ещё сидел напротив.

Между ними были четыре стола, сотни голосов, преподаватели, свечи, блюда и несколько человек, которые замечали чужие взгляды быстрее, чем собственные мысли.

За весь день они не сказали друг другу ни слова.

После трёх месяцев писем это казалось почти неприличным.

Марселла как раз решила, что Хорхе сейчас снова посмотрит, когда тот, наоборот, отвернулся к Гриффиндору.

Томас Рид поднялся на ноги.

Руби схватила кувшин и заранее отодвинула подальше.

— ЛЕТИЦИЯ! — крикнул Томас через весь зал. — Я СКУЧАЛ!

Несколько разговоров оборвались. Потом зал рассмеялся.

Летиция Вейн медленно повернула голову.

— Рид, если бы скучание прибавляло ума, ты бы уже преподавал.

Руби согнулась над столом.

Колин, не поднимая глаз от тарелки, сказал:

— Эксперимент снова не дал результата.

— Предательство, — объявил Томас. — В первый же вечер.

— Традиция, — отозвалась Руби.

Томас поклонился Летиции так, словно получил именно тот ответ, на который рассчитывал.

Но смотрел мимо неё.

На Селену.

Летиция проследила за его взглядом.

Селена Аркрейн продолжала ужинать.

Она сидела безупречно прямо, спокойно слушала Корнелию и выглядела ровно так, как должна была выглядеть Селена Аркрейн в первый вечер учебного года: собранной, скучающей и совершенно недоступной для чужого шума.

Ни одной лишней паузы.

Ни одного движения, которое можно было бы истолковать.

Томас сел.

Летиция отвернулась первой.

Марселла заметила, как Хорхе чуть прищурился, складывая увиденное куда-то в свою внутреннюю коллекцию человеческих ошибок.

Потом он снова посмотрел на неё.

К её тарелке скользнуло что-то белое.

Обычная столовая салфетка.

Слишком обычная для того, чтобы двигаться самостоятельно.

Она остановилась возле кубка и сложилась один раз. Потом второй. Потом ещё раз — в маленький аккуратный прямоугольник.

Мара заметила сразу.

— Это что?

— Салфетка.

— Я вижу. Почему она пришла сама?

Марселла накрыла прямоугольник ладонью.

— Возможно, ей надоело ждать.

Мара посмотрела через зал.

— Понимаю.

— Ты ничего не понимаешь.

— Конечно.

Марселла развернула салфетку под столом.

Внутри было всего две строки:

23:30.

Наше место.

Ни имени.

Ни подписи.

Даже ни одного «Миель».

И всё равно обращение было в каждой складке.

Она подняла глаза.

Хорхе уже смотрел.

На этот раз никто из них не отвернулся.

Марселла сложила салфетку и спрятала в карман мантии.

Он едва заметно наклонил голову.

Сообщение принято.

Ответ тоже.

Теперь между ними оставалось только время.

Судя по лицу Хорхе, каждая следующая минута оскорбляла его лично.

***

После ужина Большой зал выплеснул учеников в коридор.

Старосты собирали первокурсников, младшие пытались не потерять факультетские группы, чемоданы самостоятельно отправлялись к спальням, а лестницы выбрали именно этот вечер, чтобы вспомнить о своём характере.

Марселла увидела Хорхе у дверей.

Он увидел её в ту же секунду.

Между ними тут же встал поток когтевранцев. младший брат Оливера шёл в самой середине, слушая первые объяснения так внимательно, будто от них зависело, сумеет ли он пережить ночь. Оливер проводил брата глазами, но не двинулся следом.

Когда проход освободился, Лина уже позвала:

— Пуффендуй, не расходиться! Первокурсники — ближе ко мне.

Профессор Морвэн в то же мгновение остановила слизеринских старост.

Хорхе успел сделать полшага.

Марселла тоже.

И всё.

Эми сказала ему что-то на ухо и увела в сторону подземелий. Мара взяла одну первокурсницу за руку, потому что та смотрела на две расходящиеся лестницы с настоящим ужасом. Нора пересчитывала новичков. Бен доказывал мальчику с круглым лицом, что бочки у входа в гостиную Пуффендуя действительно безопасны, если не пытаться на них музицировать.

Марселла оглянулась.

Хорхе тоже.

Он выразительно посмотрел на часы.

Она едва заметно улыбнулась.

Это не улучшило его отношения со временем.

У поворота к парадной лестнице их догнал Колин.

— Ирис.

Она обернулась сразу.

Он остановился рядом, пока гриффиндорцы проходили мимо.

— Доброй ночи, — сказал Колин.

— Уже?

— Если останусь, Руби оставит Томаса мне.

Ирис посмотрела поверх его плеча.

Томас как раз пытался идти спиной вперёд и одновременно доказывать что-то трём второкурсникам.

— Справедливо, — сказала она.

Колин улыбнулся.

— Увидимся утром.

— Конечно.

Он уже хотел отойти, когда Ирис коснулась его рукава.

Колин снова повернулся.

Она быстро поцеловала его в щёку.

Колин замер лишь на мгновение. Потом улыбнулся ей — спокойно, тепло, так, будто ничего неожиданного не произошло и всё равно произошло именно то, чего ему не хватало.

— Спокойной ночи, — сказала Ирис.

— Теперь — да.

Он ушёл к Гриффиндору.

Ирис вернулась к своим первокурсникам чуть порозовевшая, но совершенно счастливая.

***

Гостиная Пуффендуя встретила их камином, тёплым светом и большим яблочным пирогом.

Пирог стоял на круглом столе возле окна, ещё горячий, с тонкой сахарной корочкой и запахом корицы. Рядом уже собрались тарелки, чашки, два кувшина и несколько первокурсников, которые хотели подойти ближе, но пока не были уверены, разрешено ли им вообще касаться чего-нибудь в новой гостиной.

— Конечно, разрешено, — сказала Ирис, словно услышала вопрос вслух. — Сейчас только разрежем.

— Если резать тонко, хватит всем, — сказала Нора, вооружаясь ножом.

Первый кусок получился шириной почти в ладонь.

Мара посмотрела на него.

— Очень тонко.

— Он сломался.

— По линии толщины?

— По линии судьбы, — сказал Бен.

Нора положила кусок на тарелку.

— Тогда это судьба первокурсника.

Самому маленькому мальчику достался кусок, который он едва удержал двумя руками.

— Чай? — спросила Ирис.

Он серьёзно кивнул.

— С мёдом?

Кивнул ещё раз.

— С молоком?

Мальчик растерялся.

— Можно всё?

— Сегодня можно, — сказала Ирис.

Через несколько минут они с Норой уже двигались по гостиной в разных направлениях. Нора раздавала пирог, Ирис — чашки, а первокурсники постепенно переставали сидеть одной испуганной кучкой. Кто-то перебрался ближе к камину. Две девочки начали рассматривать медные светильники. Мальчик с пирогом спросил второкурсника, правда ли спальни находятся за круглыми дверями, и получил настолько подробный ответ, будто ему объясняли устройство Министерства магии.

Вокруг было шумно.

Мара устроилась на ковре у камина, вытянув ноги. Грак занял спинку ближайшего кресла и один раз потянулся к пирогу, но встретился взглядом с Норой и решил сохранить достоинство.

Марселла села рядом. В кармане мантии шуршала сложенная салфетка.

До половины двенадцатого оставалось больше часа.

Ощущалось — как три.

— Чай, — сказала Ирис, ставя перед ней чашку.

— Спасибо.

— Мара?

— Без мёда.

— Я помню.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтобы однажды ты могла изменить решение и не объяснять.

Мара посмотрела на неё.

— Это подозрительно разумно.

— Спасибо.

— Я не хвалила.

Ирис улыбнулась и понесла следующую чашку к Бену.

Тот уже успел расставить шахматы напротив Оливера. Белый король жаловался на тесноту, чёрная ладья требовала немедленного наступления, а одна из пешек Бена отказывалась идти вперёд, пока ей не объяснят общую стратегию.

— Общая стратегия, — сказал Бен, — состоит в том, чтобы ты перестал задавать вопросы и героически погиб.

— Вот ещё! — возмутилась пешка.

— У фигур появился инстинкт самосохранения, — сказал Оливер.

— Вредная современная привычка.

— Твой ход.

Бен передвинул коня.

Чёрный ферзь Оливера немедленно сообщил, что ход был слабым, предсказуемым и оскорбительным для самой идеи шахмат.

— Я играю сердцем, — объяснил Бен.

— Ты играешь плохо, — сказал Оливер.

— Это две стороны одного искусства.

Ирис поставила возле доски две чашки.

— Осторожно. Не опрокиньте.

— Блум, ты ранишь меня недоверием.

— Я помню прошлую партию.

— Память переоценивают.

— Ты залил доску чаем.

— Фигурам было жарко.

Оливер взял свою чашку.

— Спасибо, Ирис.

— Пожалуйста.

Она ушла за новой порцией, а Бен склонился над доской, пытаясь найти выход для короля, которого Оливер успел почти окружить.

Лина появилась рядом так тихо, что он заметил её только тогда, когда возле его локтя опустилась ещё одна чашка.

— Мне уже дали чай, — сказал Бен.

— Этот без сахара.

Он посмотрел на первую чашку.

Там плавало столько мёда, что чай почти перестал считаться жидкостью.

— Ирис верит в сладкое решение проблем.

— А ты ей не помогаешь.

Лина перевела взгляд на доску.

Белый король Бена стоял между двумя собственными пешками, чёрной ладьёй и краем доски. Выражение его маленького деревянного лица было глубоко оскорблённым.

— У Виктуара было больше шансов, — тихо сказала Лина.

Бен поднял глаза.

— У него был запасной выход.

На секунду всё вокруг исчезло.

Не камин, не шахматы, не Оливер и не первокурсники.

Только длинная галерея, картина с королём и магом, дверь в сад и ветер, который летом однажды сделал всё значительно сложнее.

Уголок рта Лины дрогнул.

— Твой король его не нашёл.

— Он плохо осведомлён.

— Его советник много говорит.

— Зато советник обаятелен.

— Это не подтверждено.

— Ведётся исследование.

Лина взяла чашку с мёдом и заменила её на ту, что принесла.

— Пей.

— Это приказ старосты?

— Наблюдение человека, который не хочет снова отмывать шахматы.

Она отошла к первокурсникам.

Бен проводил её взглядом лишь до края стола.

Потом вернулся к доске.

— Твой ход, — напомнил Оливер.

Он явно решил, что весь разговор был о шахматах.

— Уже, — сказал Бен.

И передвинул короля к единственной свободной клетке.

— Бегство! — возмутилась чёрная ладья.

— Запасной выход, — поправил Бен.

Марселла ничего этого не слышала.

Нора усадила её держать блюдо с последними кусками пирога, Мара спорила с третьекурсником о том, может ли Грак ночевать в спальне, а Ирис снова обходила гостиную с чайником.

— Ещё? — спросила она Марселлу.

Марселла посмотрела в чашку.

Чай давно закончился.

— Да.

Ирис налила и поставила чайник на стол.

— Ты сегодня где-то ещё.

— Здесь.

— Я не сказала, что это плохо.

Марселла коснулась кармана.

Ирис заметила.

Ничего не спросила.

Только придвинула сахарницу.

Время всё-таки двигалось.

Первокурсников постепенно разводили по спальням. В гостиной становилось свободнее. Пирог закончился. Нора собрала тарелки, Лина проверила, не остался ли кто-нибудь у камина без одеяла и понимания, куда идти утром. Оливер выиграл партию, хотя Бен утверждал, что это была «тактическая уступка человеку, пережившему распределение младшего брата».

Когда большие часы у входа показали двадцать минут двенадцатого, Марселла поставила чашку.

Она вышла из гостиной, чувствуя в кармане сложенную салфетку, хотя дорогу и без неё знала прекрасно.

***

В старой галерее было прохладно.

Лунный свет лежал на полу между окнами, факел у поворота потрескивал, а портрет рыцаря возле арки спал с таким старанием, что на этот раз, возможно, действительно спал.

Хорхе ждал у окна.

Он услышал шаги и повернулся прежде, чем Марселла успела выйти из-за поворота.

На его лице на мгновение появилось то самое выражение, с которым он встречал почти каждую её мысль, спор и неправильный вывод.

Потом исчезло.

Марселла остановилась в нескольких шагах.

— Ты рано.

— Ты тоже.

— Сейчас двадцать девять минут двенадцатого.

— Я не говорил, насколько рано.

— Ты проверял часы.

— Клевета.

— Они у тебя в руке.

Хорхе посмотрел на часы.

Спрятал их в карман.

— Слабое доказательство.

— Почти прямое.

Он хотел ответить.

Она увидела это по глазам: фраза уже была готова, достаточно колкая, чтобы вернуть разговор на знакомое место, где оба знали правила.

Но Хорхе не сказал её.

Просто шагнул к Марселле.

Быстро.

Совсем не так, как человек, который три месяца оттачивал безупречное возвращение.

И обнял.

Крепко.

Марселла застыла лишь на секунду.

Потом обняла его в ответ и почувствовала, как он выдохнул ей в волосы — длинно, почти сердито, будто только сейчас позволил себе поверить, что дорога действительно закончилась.

Его руки сомкнулись у неё на спине. Под щекой была тёплая ткань мантии, под ладонями — знакомые узкие плечи, а весь огромный замок внезапно сузился до старого коридора, лунной полосы на камне и человека, который держал её чуть крепче, чем собирался показывать.

— Я скучал, — сказал Хорхе.

Марселла закрыла глаза.

— Я тоже.

Он не отпустил её.

— Нельзя так.

— Как?

— Отправлять человеку пергаменты, из-за которых он перестаёт замечать Атлантический океан.

— Ты прочитал всё? — спросила Марселла.

— В машине.

— Я просила дождаться дома.

— Нет. Ты сказала: «лучше прочитать дома».

— Это была просьба.

— Это была слабая формулировка.

— Я надеялась на самообладание.

— Тогда это была исследовательская ошибка.

— Разумеется.

— Ты правда думала, что я получу свёрток с твоими мыслями и стану ждать удобного кресла?

— Хотя бы ремня безопасности.

— Он был пристёгнут.

— К книге?

— Ко мне. Книга справлялась лучше.

Марселла засмеялась.

Тихо.

Хорхе замолчал и посмотрел на неё так, будто именно этот звук ждал всё лето сильнее писем.

Марселла всё ещё держала его за края мантии.

Можно было продолжать.

Спорить о письмах. О том, кто первым написал слишком много. О Мексике, яблоневом саде, пергаментах, прочитанных в дороге, и словах, которые за лето успели стать привычными, но ни разу не прозвучали голосом.

Хорхе уже собирался сказать что-то ещё.

Непременно умное.

Непременно лишнее.

Марселла поднялась на носки и поцеловала его.

Он замер.

Только на мгновение.

Потом ладонь Хорхе легла ей на талию, вторая коснулась щеки, и поцелуй перестал быть неожиданностью.

В нём не было масок, музыки и чужой магии.

Только три месяца ожидания.

И они оба слишком долго делали вид, что письма могут заменить это.

Когда Марселла отстранилась, Хорхе не убрал руку.

— Это было приветствие? — спросил он.

Голос прозвучал ниже обычного.

— Ты жалуешься?

— Я уточняю, можно ли рассчитывать на такое после каждого лета.

— Если снова уедешь в Мексику — нет.

— Жестокая система.

— Воспитательная.

— Тогда придётся никуда не уезжать.

— Справишься?

— Я Ванхутен.

— Это не ответ.

— Я ещё не привык давать тебе удобные.

— А собираешься?

Хорхе чуть прищурился.

— Нет.

— Честно.

— Иногда со мной случается.

Марселла улыбнулась.

Он провёл большим пальцем по её щеке и вдруг стал серьёзнее.

— Миель.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты стала моей девушкой.

Марселла несколько секунд смотрела на него.

Хорхе выдержал первые две.

На третьей в его лице появилось едва заметное раздражение человека, который сам загнал себя в разговор без запасного выхода.

— В этой фразе не было вопроса, — сказала Марселла.

— Я оставил тебе право самой поставить знак препинания.

— Щедро.

— Я старался.

— Три месяца?

— Нет. Три месяца я скучал. Это придумал сейчас.

— Заметно.

— Миель.

— Что?

— Мне полагается хотя бы один прямой ответ.

— А это был прямой вопрос?

Хорхе прикрыл глаза.

— Ты получаешь неприличное удовольствие.

— Получаю.

— Хорошо. — Он снова посмотрел на неё. — Ты станешь моей девушкой?

Марселла не выдержала и улыбнулась.

— Да, Хорхе.

Он прищурился.

— Это ответ или ты наконец научилась произносить моё имя без угрозы?

— Это ответ.

Лисья улыбка появилась медленно. Но глаза её не поддержали. Они были слишком довольными.

— Значит, моя девушка.

— Не привыкай говорить это таким тоном.

— Уже поздно.

Он улыбнулся. И поцеловал её снова.

Глава десятая: Не сегодня

Через несколько дней Хогвартс перестал выглядеть так, будто только что встретил их после долгой разлуки.

Чемоданы исчезли из коридоров. Первокурсники научились хотя бы уверенно идти не туда. Расписания помялись, на полях появились первые исправления, а преподаватели окончательно вспомнили, что семикурсники вернулись не для того, чтобы целую неделю обмениваться летними новостями.

К четвергу школа снова стала школой.

Именно поэтому Марселла выбрала четверг.

После последнего урока она пришла в библиотеку с чистым блокнотом, тремя запасными перьями и вопросом, который всё лето не давал ей покоя.

Элиас ждал в дальнем зале.

Перед ним уже лежали старый указатель семейных реестров, два каталога поселений и толстая книга в потёртой серой обложке. Название на корешке почти стёрлось, но слова «правовые обычаи» всё ещё можно было разобрать, если наклонить голову и не слишком дорожить зрением.

— Ты нашёл всё это за один день? — спросила Марселла.

— За два.

— Мы договорились вчера.

— Я начал искать раньше.

Она поставила сумку на соседний стул.

— Откуда ты знал, что я попрошу?

— Ты как-то спрашивала, где хранят старые родословные.

Марселла села.

— Это могло быть обычное любопытство.

— У тебя не бывает обычного любопытства.

Тис выбрался из переноски, обошёл стол и запрыгнул на свободный стул. Элиас молча подвинул к нему пустой лист.

Кот посмотрел на лист.

Потом на Элиаса.

И лёг точно посередине.

— Он помнит ваши переговоры, — сказала Марселла.

Элиас открыл указатель.

— С чего начнём?

Марселла положила блокнот, но не сразу развернула его.

Дневники Розмари остались в сундуке под кроватью. Завёрнутые в ткань, перевязанные лентой и запертые простым заклинанием, которое никого не остановило бы надолго, зато ясно говорило: не трогать.

Марселла обещала.

Даже Элиасу.

— У моей бабушки были личные записи, — сказала она. — Не исследование. Просто её жизнь.

Элиас ждал.

Не спрашивал, что в них.

— Я не принесла их.

— Тогда они нам не нужны.

Ответ прозвучал так просто, что Марселла наконец открыла блокнот.

— Я не хочу доказывать, что сквибы умеют колдовать каким-то другим способом.

— Хорошо.

— И не хочу искать удобную теорию, из которой получится, что отсутствие магии на самом деле тоже особенная магия.

— Ещё лучше.

Она посмотрела на него.

— Ты мог хотя бы немного поспорить.

— Зачем?

— Чтобы я убедилась, что правильно объясняю.

— Ты объясняешь правильно.

Элиас подвинул к ней указатель.

— Значит, начнём с того, как и где их упоминали.

Марселла взяла перо и написала наверху страницы:

УПОМИНАНИЯ О СКВИБАХ В СЕМЕЙНЫХ И ПОСЕЛКОВЫХ ДОКУМЕНТАХ.

Заголовок получился длинным, сухим и совершенно не похожим на начало открытия.

Это немного успокаивало.

Первые двадцать минут они искали не сквибов, а книги, в которых теоретически могли упоминаться сквибы.

Один сборник находился в закрытом хранилище, второй был утрачен ещё до рождения директора Грейвса, а третий оказался переписью владельцев совятен.

Марселла всё равно выписала названия.

Элиас перепроверил даты.

Тис спал на листе с пометкой «северные графства» и, судя по всему, считал свою часть работы законченной.

В первой найденной хронике сквибам посвящалось две строки. Во второй объяснялось то же самое, только более старомодными словами. Третья отсылала к книге, которой на полке не оказалось.

Иногда находилось имя. За ним не следовало ничего, кроме даты рождения и короткой пометки «без дара».

Иногда не находилось даже имени.

«Старший ребёнок».

«Вторая дочь».

«Немагический потомок».

Марселла записала эти формулировки отдельно.

Они пока никуда не складывались.

Просто лежали на странице.

— Мы никуда не пришли, — сказала она наконец.

Элиас посмотрел на исписанный лист.

— Мы исключили пять книг.

— Семь же.

— Две ещё не проверены.

— Одна утрачена, а вторая посвящена владельцам совятен.

— Значит, шесть с половиной.

Марселла подняла глаза.

— Половина книги всё ещё может оказаться полезной?

— Нет. Но это точнее.

Дверь дальнего зала открылась.

Марселла не подняла головы.

Элиас поднял.

Совсем ненадолго.

Этого хватило.

— Вот ты где, — сказал Хорхе.

— Я сказала, что буду в библиотеке.

— Библиотека неприлично большая. В ней слишком много мест, где ты можешь разговаривать с Роуэном без моего надзора.

— Ты назначил себя надзором?

— Нет. Я родился наблюдательным.

Хорхе подошёл к столу, коротко кивнул Элиасу и остановился за плечом Марселлы.

— Роуэн.

— Ванхутен.

Он посмотрел на раскрытые книги, на исписанные листы, потом на заголовок в блокноте Марселлы.

— Праздник жизни, — заключил он.

— Мы ищем упоминания о сквибах в старых документах.

— Нашли?

— Пока только способы ничего не найти.

Хорхе взял свободный стул и поставил рядом с ней.

Сел.

Некоторое время даже молчал.

Марселла вернулась к указателю. Элиас сверял номера. Хорхе перелистал ближайшую книгу, прочитал одну страницу и закрыл её.

— Бесполезна, — сказал он.

— Мы знаем.

— Теперь и я знаю.

Он подвинул стул ближе и без предупреждения положил голову Марселле на колени.

Перо Элиаса остановилось.

Марселла посмотрела вниз.

Хорхе встретил её взгляд совершенно спокойно.

— Что ты делаешь?

— Не позволяю тебе забыть, что я здесь.

— Для этого обязательно лежать?

— Ты наконец на меня посмотрела.

Он устроился удобнее, будто вопрос был закрыт.

Элиас посмотрел на Хорхе.

Потом на Марселлу.

Потом на Тиса.

Тис не открыл глаз.

Помощи не будет.

— В каталоге есть ещё один сборник поселковых записей, — сказал Элиас, возвращаясь к указателю. — Но без имени составителя.

— Год?

— Тысяча семьсот девяносто второй.

Марселла наклонилась ближе.

Одна её рука осталась на странице.

Вторая почти сама легла Хорхе на волосы.

Она провела пальцами от виска к затылку, разбирая мягкие тёмные пряди.

Хорхе прикрыл глаза.

Больше он не вмешивался.

Только однажды, когда Марселла потянулась за другой книгой и её рука остановилась, чуть повернул голову к её ладони.

Она поняла.

И продолжила перебирать его волосы, одновременно читая примечание на полях.

Дверь дальнего зала открылась ещё раз.

Эми подошла к столу и остановилась.

Сначала посмотрела на брата.

Потом на его голову у Марселлы на коленях.

Потом на руку Марселлы в его волосах.

И наконец на Элиаса, который спокойно сверял два каталожных номера.

— Вас это не смущает? — спросила она.

— Он пока не закрыл текст.

— Роуэн, не привыкай, — лениво произнёс Хорхе, не открывая глаз.

— Не собирался.

Эми положила на стол две книги, которые принесла.

— Морвэн тебя искала.

— Я занят.

— Вижу.

Она снова посмотрела на Марселлу.

— Я скажу ей, где ты.

Хорхе открыл глаза.

— Тогда постарайся хотя бы выглядеть расстроенной.

— Не обещаю.

Эми взяла свои книги и ушла.

Хорхе проводил её взглядом, но подниматься не стал.

Марселла вернулась к записям.

К тому времени у неё было три страницы сухих выписок, восемь одинаковых определений и список книг, которых не оказалось на месте.

Ответа среди них не было.

Элиас поставил возле последней ссылки ещё один вопросительный знак.

Марселла закрыла блокнот.

Первая попытка закончилась ничем.

И пока это было всё, что им удалось найти.

***

Неподалёку Бен Кроули стоял у маленькой архивной комнаты возле библиотеки и пытался понять, каким образом одна коробка могла весить как семейная обязанность.

— Ты уверена, что здесь только журналы старост? — спросил он.

— Нет, — сказала Лина. — Я уверена, что просила только журналы старост.

Она вышла из архивной комнаты с тремя папками в руках и закрыла дверь плечом.

— Мадам Пруэтт расширила запрос, — сообщил Бен.

— Насколько?

— До истории Пуффендуя с тысяча восемьсот восьмого года.

Лина сняла верхнюю папку.

На обложке было написано: «Жалобы на перемещение ваз».

— А расписания обходов возле западной лестницы?

— Судя по тому, как устроена история, на дне.

Лина вернула папку на место.

— Хорошо. Неси.

— Я и не собирался бросать историю факультета в коридоре. Кроули доводят архивные поручения до конца.

Они пошли к лестнице.

Коридор после уроков почти опустел. Издалека доносились голоса, хлопнула дверь класса, наверху кто-то пробежал по переходу и был немедленно остановлен возмущённым портретом.

Лина раскрыла верхнюю папку на ходу.

— Здесь план западного крыла.

— Видишь? Вазы вывели нас к цели.

— На плане коридор заканчивается у лестницы.

— А в действительности?

— У глухой стены.

— Значит, план врёт.

— Или устарел.

— Это менее интересная версия.

Лина сложила план и посмотрела на него.

— Как тогда в ботаническом саду, Бенедикт? Ты ещё сказал, что Кроули не теряются.

Бен рассмеялся.

— Мы не потерялись.

— Мы сорок минут искали выход и несколько раз возвращались к пруду с белыми лилиями.

— Очень хороший пруд.

— Бенедикт.

Он посмотрел на неё поверх коробки.

— Я хотел погулять с тобой подольше.

Лина замедлила шаг.

— Правда?

— Наполовину.

— А вторая половина?

— Я действительно не знал, где выход.

Она тихо засмеялась.

Совсем не так, как смеялась в гостиной Пуффендуя, где вокруг всегда были младшекурсники, расписания, чужие вопросы и значок старосты на мантии.

Свободнее.

Почти по-летнему.

За прудом с белыми лилиями в памяти Бена сразу появился другой сад.

«Сент-Ормонд».

Небольшой фонтан за высокой изгородью. Плут у Лины на коленях. Солнечный свет в её волосах и спокойное, совершенно невозможное:

«Я думаю, нам стоит встречаться».

Тогда она выбрала его так просто, будто не перевернула этими словами всё внутри.

Бен посмотрел на неё сейчас.

На папку в её руках.

На маленькую улыбку, которую она ещё не успела спрятать.

И понял, что опять слишком долго молчит.

— Лина.

— Что?

— Ты сегодня очень красивая.

Она посмотрела на него.

— Я выгляжу как обычно.

— Знаю.

Уголок её рта дрогнул.

Бен оглянулся.

Коридор был пуст. Даже ближайший портрет ушёл куда-то из собственной рамы.

— И… пока никого нет, может, поцелуемся?

— Давай.

Он быстро поставил коробку на широкий подоконник.

Внутри возмущённо зашелестело два столетия пуффендуйской истории.

Бен наклонился к Лине и поцеловал её.

Мягко.

Быстро.

Очень бережно.

Лина свободной рукой взялась за край его мантии и на мгновение притянула ближе.

Когда Бен выпрямился, она не сразу отпустила ткань.

Подняла ладонь и ласково провела пальцами по его щеке.

— Ты тоже очень красивый, Бенедикт.

Бен покраснел до самых ушей.

Все привычные ответы исчезли.

Ни одной шутки.

Ни одного спасительного замечания.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Лина взяла с подоконника папку.

— Пойдём.

Он снова поднял коробку.

Они свернули за угол вместе, и Бен оставался красным до самой лестницы.

Летиция Вейн увидела их только мельком.

Лину — с папкой под мышкой.

Бена — с коробкой и совершенно неприлично счастливым лицом.

В другой день она, возможно, задержала бы взгляд.

Сегодня ей было не до чужого счастья.

Она шла искать Томаса Рида.

Не случайно.

Не потому, что их расписания снова совпали, он окликнул её в коридоре или судьба решила в очередной раз развлечься за её счёт.

Летиция сама узнала, где он будет после уроков.

Сама выбрала время.

И впервые за несколько лет решила не ждать, пока Томас догадается о том, о чём Томас Рид, вероятно, не догадался бы даже при помощи трёх преподавателей, схемы и прямого указателя.

Она не собиралась произносить длинную речь.

Не собиралась объяснять всё с третьего курса.

Просто скажет, что он ей нравится.

Возможно, добавит, что если он немедленно начнёт шутить, она столкнёт его с лестницы.

Это должно было сохранить достоинство.

Хотя бы частично.

Летиция свернула в коридор у кабинета чар и увидела Томаса возле высокого окна.

Он был не один.

Рядом стояла Селена.

Они просто разговаривали.

Без тайных жестов. Без прикосновений. Без того особенного выражения, которое так любят придумывать люди, когда хотят превратить обычную беседу в чужой роман.

Селена держала учебник у груди.

Томас стоял, прислонившись плечом к каменной стене.

Он говорил тихо.

Вот это было непривычно.

Не размахивал руками. Не улыбался на весь коридор. Не оглядывался в поисках зрителей.

Селена ответила что-то короткое.

Томас кивнул.

Летиция остановилась прежде, чем они успели её заметить.

Ревность пришла сразу. Короткая, злая и слишком привычная.

Селена могла разговаривать с Томасом.

Томас мог хотя бы иногда не превращать разговор в представление.

Просто между ними сейчас уже находилось что-то, чего Летиция не слышала и во что не хотела входить с собственным признанием наперевес.

Не сейчас.

В другой раз.

Решение оказалось слишком лёгким.

Почти подозрительно.

Селена первой заметила движение в дальнем конце коридора.

На её лице ничего не изменилось.

Она сказала Томасу ещё одну фразу, закрыла учебник и ушла к лестнице, не оглянувшись.

Томас проводил её взглядом.

— Рид! — крикнула Руби с другого конца коридора.

Он вздрогнул и повернулся.

Рядом с Руби шёл Лукас. В одной руке он держал свёрнутые расписания, другую засунул в карман мантии.

— Ты опять исчез, — сказала Руби.

— Я не исчез. Я стоял на видном месте.

Голос Томаса снова стал громким.

Словно кто-то повернул привычный рычаг.

— Мы ждали тебя у лестницы.

— Значит, вы выбрали неправильное видное место.

Он догнал Руби, заглянул в пергамент у неё в руках и тут же начал спорить с первой строкой.

Они пошли впереди.

Летиция осталась у поворота.

Томас её так и не увидел.

Она проводила его глазами, сжала пальцы на ремне сумки и пошла в другую сторону.

Не сегодня.

Но в следующий раз она не станет ждать идеального коридора.

Лукас отстал от Руби и Томаса на несколько шагов.

Навстречу прошли две когтевранки. Одна из них рассмеялась, и Лукас неожиданно посмотрел ей вслед.

Не потому, что она кого-то напомнила.

Просто посмотрел.

— Хейл!

Он моргнул и догнал остальных, всё ещё не понимая, почему такое обыкновенное движение показалось ему новым.

Глава одиннадцатая: След, который не должен был сохраниться

К середине сентября Хогвартс окончательно перестал быть началом учебного года.

Чемоданы исчезли, новые перья уже успели сломаться, а первокурсники научились теряться не у каждой лестницы, а только у тех, которые действительно этого заслуживали.

Объявление о первом походе в Хогсмид появилось возле Большого зала в пятницу утром.

К завтраку под ним уже теснилось столько учеников, будто деревня собиралась закрыться сразу после их визита и больше никогда не открываться.

Младшие тянулись через плечи старших. Кто-то спорил, с какой лавки начинать. Кто-то заранее обещал не потратить все деньги на сладости и немедленно получал свидетельство того, что лжёт.

Бен стоял у самого края толпы и читал правила вслух.

— «Не приносить в Хогсмид животных без крайней необходимости», — произнёс он. — Формулировка несправедливая.

Лина, державшая список разрешений, даже не подняла головы.

— Плут не крайняя необходимость.

Из кармана Бена показалась мордочка.

— Он оскорблён.

— Он не умеет читать.

— Тогда оскорблён интуитивно.

Нора отодвинула его локтем, чтобы вписать своё имя.

— Пусть оспаривает решение письменно.

— Наконец-то честная процедура.

— Бен, — сказала Лина.

— Уже убираю адвоката.

Плут исчез в кармане.

Марселла подошла к доске вместе с Ирис. Мара задержалась у лестницы, споря с третьекурсником, который уверял, что знает короткую дорогу до «Трёх метёл», хотя в Хогсмиде ещё ни разу не был.

— Откуда? — спросила Мара.

— Мне брат рассказывал.

— У тебя же брат в Шармбатоне.

— Он читал.

— Тогда всё ясно. Веди остальных.

Третьекурсник нахмурился, не понимая, смеются над ним или назначают ответственным.

Мара оставила его разбираться и протиснулась к подругам.

— Суббота, десять утра, — прочитала Ирис. — Вернуться до шести.

— За восемь часов Бен успеет разориться дважды, — сказала Мара.

— Только если кто-нибудь одолжит мне денег после первого раза, — отозвался он.

Марселла взяла перо, привязанное к доске шнурком.

— Миель.

Она не обернулась сразу.

— Что?

— Ты заслоняешь список.

— В нём ещё много свободных строк.

— Но только одна рядом с твоей.

Хорхе стоял за её плечом, держа руки в карманах мантии. Эми была рядом и смотрела на брата с выражением человека, который уже пожалел, что пришёл вместе с ним.

Марселла вписала своё имя.

Хорхе забрал у неё перо и написал своё следующей строкой.

— Очень тонко, — сказала она.

— Я не пытался быть тонким.

— Заметно.

— В субботу у ворот.

— Это приглашение?

— Нет. Я предотвращаю ошибочный выбор компании.

— А если я уже выбрала?

Хорхе посмотрел на неё.

— Тогда впервые за утро у меня хорошие новости.

Марселла улыбнулась.

Он вернул перо на место и, пропуская мимо двух младшекурсников, коснулся ладонью её спины. Жест был коротким, почти бытовым.

Но Мара всё равно заметила.

— Они теперь совсем не притворяются? — спросила она у Ирис.

— Кажется, перестали.

— Безответственно.

— Почему?

— Раньше было над чем смеяться.

Хорхе повернул голову.

— Финч, не беспокойся. Твоё положение при дворе останется прежним.

— Какое ещё положение?

— Клоунское.

Мара прищурилась.

— Однажды я столкну тебя с лестницы.

— Займи место в расписании.

— Хорхе, — сказала Марселла.

— Что? Я соблюдаю школьные традиции.

Она легко коснулась его рукава.

Он замолчал.

У другого края доски Томас Рид уже успел собрать вокруг себя Нэда и двух гриффиндорских второкурсников.

— Главное правило Хогсмида, — объявил он, — не слушать людей, которые говорят, что главное правило Хогсмида существует.

— Ты только что сказал, что оно существует, — заметил Нэд.

— Молодец. Уже учишься не слушать.

— Главное правило, — сказал Колин, — вернуться вовремя.

— Это не правило Хогсмида. Это угроза старост.

— Я староста.

— Вот видишь.

Руби выхватила у Томаса перо.

— Ты собираешься вписывать имя или читать лекцию до субботы?

— Я создаю настроение.

— Ты создаёшь очередь.

— Очередь тоже настроение.

Летиция стояла рядом с Элайзой и делала вид, что читает список магазинов внизу объявления.

Лукас видел её краем глаза.

В последнее время он вообще часто начал замечать вещи краем глаза. Не специально. Просто раньше мир часто сужался до одного человека, одной ошибки или одного желания всё исправить.

Теперь в нём снова появлялись края.

Томас всё ещё спорил с Руби, когда в коридор вошла Селена.

Она шла одна, прижимая к груди учебник. Волосы были собраны безупречно, лицо оставалось спокойным, и только шаг был чуть быстрее обычного.

Томас заметил её сразу.

Не изменился в лице.

Просто замолчал посреди фразы.

Руби по инерции продолжила спор ещё несколько секунд, прежде чем поняла, что спорит одна.

Томас подошёл к Селене.

Остановился не слишком близко.

Сказал что-то тихо.

Селена ответила коротко, не поднимая глаз. Тогда он наклонился и произнёс ещё несколько слов ей на ухо.

Лукас не слышал.

Летиция тоже.

Но она смотрела.

Её пальцы медленно сжались в кулак.

Селена закрыла глаза всего на секунду.

Томас коснулся её локтя.

Словно напоминал о чём-то, известном только им двоим.

Селена кивнула и пошла дальше.

Томас остался у доски.

— Рид, — позвала Руби.

Он обернулся.

— Да, Руби?

— Ты остановился на великой мысли о карамельных пауках.

— Значит, продолжим в субботу.

Голос снова стал громким.

Так быстро, будто его прежняя тишина никому не полагалась.

Летиция разжала ладонь.

На коже остались светлые следы от пальцев.

— Вейн? — спросила Элайза.

— Что?

— Ты идёшь?

— Конечно.

Она сказала это холодно и ровно.

Но к списку не подошла.

Руби уже потянула Элайзу к лестнице. Томас пошёл вместе с ними, на ходу объясняя Нэду, почему взрослый человек обязан хотя бы раз заказать в «Трёх метлах» всё меню.

Летиция осталась возле колонны.

Лукас тоже не ушёл.

Он посмотрел на пустой участок коридора, где несколько секунд назад стояли Томас и Селена.

Потом на Летицию.

— Вейн.

Она не обернулась сразу.

— Чего тебе?

— Ты не вписалась.

— Какой наблюдательный.

— Бывает.

Летиция подошла к доске и взяла перо.

Лукас молчал.

Она написала своё имя под Корнелией. Почерк получился ровным. Только последняя буква легла чуть глубже, чем остальные.

Лукас этого не прокомментировал.

Летиция вернула перо.

— Ни слова, Хейл.

Он мог спросить, о чём именно.

Мог сказать, что ничего не видел.

Мог пошутить, хотя никогда не умел делать это достаточно легко.

Вместо этого Лукас кивнул.

— Как скажешь.

Летиция посмотрела на него внимательнее.

Возможно, ожидала продолжения.

Его не было.

Она ушла к лестнице.

Лукас проводил её взглядом, потом вписал своё имя несколькими строками ниже.

Он не знал, почему заметил её руку.

И ещё меньше понимал, почему обещание молчать показалось важнее вопроса.

* * *

В библиотеке всё двигалось медленнее.

После первой попытки у Марселлы и Элиаса осталось три страницы выписок, четырнадцать названий и почти ни одного имени.

Дневники Розмари по-прежнему лежали в сундуке под кроватью.

Марселла не приносила их и не собиралась.

Они не были исследованием, доказательством или ключом к старой тайне. В них бабушка писала о своей жизни: о дедушке, доме, соседях, тяжёлых зимах, неудавшихся пирогах, людях, которых любила, и людях, которых предпочитала не приглашать на чай.

В дневниках Розмари была целиком.

В семейном реестре от такой женщины могло остаться два слова.

«Без дара».

Именно это Марселла и хотела понять.

Не почему сквибы не обладали магией.

Почему магический мир записывал их так, будто вместе с даром исчезало всё остальное.

В списке детей семьи Келлоров стояли трое сыновей и две дочери.

У четырёх были имена.

Пятая значилась как «младшая, без дара».

В следующем издании её не было совсем.

— Умерла? — спросила Марселла.

— Не указано.

— Вышла замуж?

— Не указано.

— Уехала?

— Не указано.

Элиас посмотрел на два издания, лежавшие рядом.

— Значит, пока мы знаем только то, что составителю второй книги она больше не понадобилась.

Марселла записала год.

Некоторое время слышно было только перья, тихий шелест страниц и дождь за высокими окнами.

Тис спал на закрытом каталоге и время от времени взмахивал хвостом, не открывая глаз.

Хорхе появился незадолго до ужина. Остановился за плечом Марселлы и прочитал фамилию в её блокноте.

— Келлоры. Северная ветвь?

— В книге не сказано.

— Значит, северная. Южные ставили двойную букву в конце фамилии, чтобы никто не забыл, насколько они древние.

Элиас поднял глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Моя мать однажды объясняла, почему приглашение от одних Келлоров следует принять, а от других можно потерять по дороге.

— И ты запомнил?

— Я хорошо запоминаю полезные формы высокомерия.

Хорхе придвинул к себе второе издание, нашёл имя составителя и постучал по нему пальцем.

— Этот был женат на южной Келлор. Северных он терпеть не мог.

— Значит, мог убрать её намеренно? — спросила Марселла.

— Мог. Или не считал человеком, о котором стоит писать. Результат одинаково отвратительный, причина пока неизвестна.

Она посмотрела на него.

— Это было почти полезно.

— Миель, не разбрасывайся признаниями.

На следующий вечер Хорхе пришёл раньше и принёс книгу из домашнего списка Ванхутенов. В школьном каталоге она значилась под неправильной фамилией. Он читал через плечо Марселлы, положив ладонь на спинку её стула, и время от времени останавливался на знакомой фамилии.

Эми сначала появилась только для того, чтобы забрать брата к ужину. Но, ожидая, открыла одну из книг и заметила, что одно и то же упоминание повторялось у трёх авторов.

Первый ссылался на второго.

Второй — на третьего.

Третий снова на первого.

— Первоисточника нет, — сказал Элиас, проверив цепочку.

— Тогда что это? — спросила Эми.

— Трёхтомная сплетня.

Эми перевела на него взгляд.

— Вы неожиданно точно описали историю старых семей.

Уголок рта Элиаса чуть дрогнул.

Марселла зачеркнула три строки в списке.

На следующий вечер Эми пришла уже со своими книгами.

После этого стол у дальнего окна стал их обычным местом.

Марселла искала не определения, а места, где после имени появлялась пустота.

Элиас выстраивал источники по годам и отделял первую запись от десятка поздних пересказов.

Эми замечала то, что составители прятали в указателях, примечаниях и слишком мелком почерке.

Хорхе узнавал старые фамилии и объяснял, что безупречно вежливые слова часто значили вещи, которые никто не хотел писать прямо.

«Оставлен при доме».

«Не участвовала».

«Передан родственникам».

«Удалён из семейной описи».

Люди появлялись на одну строку.

Потом исчезали.

Ответа не было.

Только способ исчезновения становился всё заметнее.

Однажды вечером дождь забарабанил по окнам так сильно, что дальний зал библиотеки оказался отрезан от остального замка серой водяной стеной.

Тис перебрался ближе к лампе. Хорхе держал раскрытой тяжёлую книгу, пока Марселла переписывала номер. Элиас проверял даты в двух каталогах сразу.

Эми читала опись частной переписки семьи Мортимер.

Книга была скучной даже на вид. Серый переплёт, выцветшие чернила, бесконечные письма о наследстве, границах и приглашениях, которые давно потеряли всякое значение.

Она уже собиралась закрыть её, когда задержала палец у нижнего края страницы.

— Здесь была строка.

Марселла подняла голову.

— Где?

— Под последней записью. Чернила стёрты не полностью.

Элиас зажёг на кончике палочки холодный свет и направил его сбоку.

На пергаменте проступили тонкие бурые следы.

Эми наклонилась ближе.

— «Письмо неназванного волшебника к женщине, обозначенной как сквиб и проживавшей у северной дороги…»

Дальше несколько слов исчезло.

Марселла встала со стула.

Элиас изменил угол света.

Проявилась ещё одна часть строки.

— «О зимней горячке и способе…» — прочитал он.

Остальное не поддалось.

— Где письмо? — спросила Марселла.

Эми проверила номер справа.

Перевернула несколько страниц.

Сверилась со списком приложений.

— Его нет.

— Может быть, в другой коробке? — спросил Хорхе.

— Здесь стоит отметка о передаче. Но место назначения стёрто вместе с последней частью строки.

Элиас подвинул к себе опись.

— Имя женщины нигде не указано?

— Только «сквиб».

Марселла опустилась на стул.

В личном дневнике человек мог написать десятки страниц о дожде, муже, соседях и неудачном пироге.

В семейной описи женщина снова стала одним словом.

Но на этот раз рядом с ним оставалось письмо.

Кто-то писал ей о болезни.

О каком-то способе.

Считал важным обратиться именно к ней.

— Не дополняй пробелы, — сказал Элиас.

Марселла посмотрела на него.

— Я не собиралась.

— Собиралась.

— Только мысленно.

— Это начало.

Она взяла перо.

Переписала строку точно, оставляя пустоты там, где чернила исчезли.

Письмо неназванного волшебника к женщине, обозначенной как сквиб и проживавшей у северной дороги.

О зимней горячке и способе…

Ни имени.

Ни самого письма.

Ни объяснения, почему оно оказалось среди переписки старого магического рода.

Только след.

Слабый, случайный и почти стёртый.

След, который не должен был сохраниться.

* * *

Тем же вечером другое письмо лежало в руках Селены Аркрейн.

Она стояла у окна в спальне Слизерина.

За стеклом дождь размывал чёрную воду озера. Отражения подземных светильников дрожали на каменных стенах и тянулись по стеклу длинными бледными полосами.

Остальные ещё не вернулись.

В комнате было тихо.

Письмо оказалось коротким.

В нём почти не было фраз, которые можно было бы назвать живыми.

Список гостей.

Подтверждение тканей.

Украшения.

Предварительная примерка.

Встреча семей.

Распределение мест.

Меню.

Дата.

3 июля.

Селена смотрела на две цифры так долго, будто могла стереть их одним терпением.

Третье июля.

Через месяц после выпуска.

Не после лета.

Не осенью.

Не тогда, когда Хогвартс успеет стать прошлым.

Через месяц.

Мир после школы не успевал начаться.

Он сразу становился расписанным.

Селена перевела взгляд на руку.

Кольцо лежало на пальце спокойно.

Аккуратно.

Красиво.

Так, как и полагалось вещи, выбранной взрослыми людьми с хорошим вкусом и долгими планами.

Она медленно сняла его.

Положила на ладонь.

Кольцо оказалось тяжелее, чем выглядело.

Так часто бывало с красивыми вещами.

Селена сжала пальцы.

Просто закрыла ладонь, будто могла хотя бы на несколько секунд спрятать дату, письмо, фамилию и лето, которого ей не оставили.

За дверью послышались шаги.

Селена разжала руку.

Снова надела кольцо.

Письмо сложила по прежним линиям.

Убрала в ящик и закрыла его прежде, чем дверь спальни открылась.

Вошла Корнелия, за ней Эми. Они говорили о книге, которую мадам Пруэтт разрешила взять только до утра.

Селена повернулась к окну.

— Ты уже здесь? — спросила Корнелия.

— Нет, там.

Голос звучал как всегда.

Эми посмотрела на неё чуть дольше обычного.

Селена не дала ей ничего увидеть.

Никто бы не сказал, что с ней что-то не так.

В этом и была вся беда.

Глава двенадцатая: Безрассудно ждать

Утро первого похода в Хогсмид началось в гостиной Пуффендуя слишком шумно для людей, которые ещё не успели окончательно проснуться.

Камин уже горел. За круглыми окнами серел сентябрьский туман, а на столе возле дальнего кресла лежали список разрешений, два пера и один раздавленный леденец.

Лина Херт стояла перед младшекурсниками с пергаментом в руках.

— Ещё раз, — сказала она. — Разрешения сдаются перед выходом. Не у ворот. Не по дороге. Не в Хогсмиде, когда вы внезапно вспомните, что письмо осталось под подушкой.

— А если забыли? — спросил третьекурсник.

— Тогда не идёте.

— А если очень хотим?

Лина посмотрела на него.

— Тогда очень не идёте.

Бен, сидевший на подлокотнике кресла, прижал ладонь к сердцу.

— Жестоко. Справедливо. Восхитительно.

— Бенедикт, ты обещал не комментировать инструктаж.

— Я не комментирую. Я эмоционально поддерживаю порядок.

— Молча.

— Внутри?

— Желательно.

Один из младшекурсников поднял руку.

— Вы теперь встречаетесь?

В гостиной стало тихо ровно на то время, которое понадобилось Бену, чтобы покраснеть.

Лина моргнула.

— Это не относится к правилам похода в Хогсмид.

— Но относится к общественной жизни факультета, — тихо сказал Бен.

— Бенедикт.

— Уже молчу. Очень глубоко внутри.

Мара фыркнула в кружку.

Грак сидел на спинке её кресла и смотрел на младшекурсников так, будто они были неудачным результатом естественного отбора.

Плут тем временем стащил край списка в зубы.

Лина посмотрела на хорька.

— И он остаётся.

Бен бережно вынул пергамент из его пасти.

— Он даже не успел защитить свою позицию.

— Он её съел.

— Это была критика системы.

Плут вывернулся из рук и стрелой метнулся к тоннелю.

— Стой, Плут! — крикнул Бен и убежал за ним.

В этот момент по лестнице спустилась Марселла. В одной руке она держала мантию, в другой — книгу.

Мара увидела её и сразу сказала:

— Не бери.

Марселла остановилась на последней ступеньке.

— Что именно?

— Книгу.

— Она небольшая.

— Это не оправдание.

— Я не собираюсь читать весь день.

Ирис подняла глаза от шарфа.

— Это обещание?

— Нет.

— Вот теперь узнаю тебя, — сказала Мара.

Из тоннеля снова донеслись шаги.

Первым появился Бен с Плутом под мышкой. За ним в гостиную вошёл Хорхе Ванхутен.

Лина перевела взгляд с одного на другого.

— Это ещё что такое?

— Сегодня у вас очень содержательные разговоры, — заметил Хорхе.

— Почему он здесь, Кроули?

— Он стоял возле бочек.

— И ты его впустил?

— Я сначала спросил, что ему нужно.

— И что ему нужно?

Хорхе посмотрел на Марселлу.

— Забрать Миель до того, как она решит, что Хогсмид удобнее посетить в книге.

Марселла убрала книгу в сумку.

— Ты обещал ждать у выхода.

— Я ждал.

— Снаружи.

— Некоторое время.

Мара медленно поставила кружку.

— Ванхутен, ты знаешь, что вход на факультет вообще-то должен быть тайным?

— Теперь знаю.

Лина повернулась к Бену.

— Прокомментируешь?

— В свою защиту скажу, что он уже нашёл правильные бочки.

— Это не защита.

— Тогда я отзываю выступление.

Хорхе пропустил Марселлу к выходу.

— Пойдём, Миель. Пока мне не выдали список правил и хорька в качестве надзирателя.

Плут высунулся из-под руки Бена и оскалил зубы.

— Видишь? Он уже согласился.

Марселла прошла в тоннель первой.

***

В Хогсмиде Хорхе привёл Марселлу к букинистической лавке раньше, чем она успела предложить туда зайти.

Он остановился у двери и достал часы.

— Десять минут.

— Я ничего не просила.

— Ты посмотрела на вывеску. Для тебя это официальное ходатайство.

— А если мне нужно больше десяти?

— Тогда ты нарушишь условия, которые не подписывала. Вполне в твоём духе.

Лавка оказалась маленькой и тесной. Пахло сухой бумагой, пылью и деревом.

Седой хозяин поднял глаза от газеты.

— Семикурсники?

— Нас выдаёт усталость? — спросил Хорхе.

— То, как вы смотрите на книги. Первокурсники боятся. Семикурсники надеются найти ответы.

— И находят?

— Счёт.

Марселла улыбнулась и ушла к дальним полкам.

Хорхе дал ей не десять минут, а двадцать три. На двадцать четвёртой минуте она вернулась с тонкой книгой о старых поселковых дорогах.

— Здесь могут быть упоминания исчезнувших маршрутов, — сказала она.

— Занятно.

Она открыла книгу на середине.

Хорхе накрыл страницу ладонью.

— Купи её.

— Я и собиралась.

— И не открывай до вечера.

Марселла посмотрела сначала на его руку, потом на него.

— Это условие?

— Просьба. Не порть редкость момента.

— Ты боишься, что я перестану с тобой разговаривать?

— Я знаю, что ты перестанешь. Страх предполагает сомнение.

Марселла закрыла книгу.

— Хорошо. До вечера.

На этот раз растерялся он, хотя почти сразу скрыл это за недовольным взглядом.

— Подозрительно легко.

— Можешь попросить ещё раз, если тебе не понравилось.

— Не злоупотребляй властью, Миель.

Она заплатила за книгу и убрала её в сумку.

На улице пахло дымом, мокрым камнем и сахаром. В витрине соседней кондитерской лежали маленькие марципановые фрукты.

Хорхе задержался возле стекла.

— У нас дома на Рождество делают марципан.

— Сами?

— Мама начинает заранее. Говорит, миндаль нельзя торопить, иначе получается сладкая замазка. Потом Эми исправляет форму каждого апельсина, а отец делает вид, будто не замечает, сколько я уже съел.

— А ты проверяешь качество.

— Кто-то должен защищать семейную репутацию.

Марселла улыбнулась.

Хорхе ещё секунду смотрел на витрину.

— Приезжай.

Слово прозвучало быстрее, чем он собирался.

Он повернулся к ней.

— Если хочешь увидеть, как старая семья превращает миндаль в вопрос наследственной гордости.

— Хорошо.

Хорхе замолчал.

— Хорошо? — переспросил он.

— Да.

— Это было приглашение, Миель.

— Я поняла.

— И всё равно согласилась.

— Ты можешь его отменить.

— Даже не надейся.

Он смотрел на неё так, будто подготовил несколько способов пережить отказ и ни одного для согласия.

— Тогда договорились, — сказал Хорхе наконец.

— Договорились.

Марселла пошла дальше. Через несколько шагов он догнал её и, не спрашивая, забрал из её рук свёрток с книгой.

Она не возразила.

Книгу Марселла действительно не открыла до вечера.

А Рождество внезапно перестало быть далёким.

* * *

Томас Рид не вышел из Хогвартса вместе с остальными.

У главного входа его окликнула Селена.

Тихо.

Но он услышал сразу.

Она стояла возле окна со сложенным письмом в руке.

Томас отпустил Руби и Элайзу вперёд и подошёл.

— Что случилось?

Селена протянула письмо.

Он дочитал до даты.

Вернулся к ней.

3 июля.

— Это уже решили?

— Да.

— Через месяц после выпуска?

— Я умею считать.

Томас прошёл несколько шагов и вернулся.

— Селена, это ужас.

— Что именно?

— Всё.

— Очень точный ответ.

— Я стараюсь не говорить то, за что меня исключат.

— Благородно.

— Не смешно.

— Я и не смеюсь.

Он снова посмотрел на письмо.

— Ты просила отложить?

— На год. Потом до осени. Потом хотя бы до конца лета.

— И?

— Хорошие решения не становятся лучше от ожидания.

Томас поднял голову.

— Это мерзкий отполированный бред.

— Да.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю.

— Подумай ещё.

Селена посмотрела на него.

— Думаю каждый день.

— Не как Аркрейн.

— А как?

Он замолчал.

— Как Селена.

Она опустила взгляд на письмо.

— Ты говоришь так, будто между ними легко провести границу.

— Нет. Просто другую ты уже выслушала.

Селена сложила письмо.

— Хорошо.

— Правда?

— Если ты тоже подумаешь.

— О том, как сорвать свадьбу?

— О Вейн.

Томас уставился на неё.

— При чём тут Летиция?

— Вот именно.

— Нет, подожди. Мы вообще говорили не о ней.

— Поэтому ты так растерялся?

— Я не растерялся.

— Разумеется, растерялся.

Селена убрала письмо.

— Подумай, Томас.

Она пошла к лестнице.

Томас остался у входа.

— Так при чём тут Вейн? — спросил он пустой коридор.

Ближайший портрет закрыл глаза.

— Все сегодня очень полезные, — сказал Томас.

Он не понимал, что именно Селена предлагала ему заметить. Ещё сильнее раздражало, что она, судя по всему, считала ответ очевидным.

Через несколько минут Томас вспомнил, что собирался в Хогсмид.

* * *

Летиция Вейн заметила отсутствие Томаса почти сразу.

Потом поняла, что нет и Селены.

Вскоре перестала убеждать себя, что это совпадение.

На ней не было школьной мантии.

Только тёмное платье с длинными рукавами, простое и слишком удачно подчёркивавшее талию. Волосы она оставила распущенными, хотя утром дважды собиралась убрать их и дважды передумывала.

Руби сказала, что платье красивое.

Летиция ответила, что не спрашивала.

Теперь она стояла возле «Трёх метёл» и смотрела вдоль улицы.

— Вейн.

Рядом остановился Лукас.

— Что?

— Потеряла кого-то?

— Нет.

Он посмотрел вдоль улицы.

Потом на неё.

— Врёшь.

— Не начинай, Хейл.

— Не собирался.

***

За длинным столом в «Трёх метлах» уже сидела половина старших курсов.

Руби заказала сливочное пиво.

Лукас — огневиски.

Летиция посмотрела на его стакан.

— Думаешь, поможет стать интереснее?

— Мне уже поздно.

— Самоуверенно.

— Хочешь?

Она взяла его стакан и сделала глоток.

Огневиски обжёг горло.

Летиция не поморщилась.

Только вернула стакан.

— Слабое.

Лукас посмотрел на неё, потом заказал второй стакан и подвинул к ней.

Первый час они почти не разговаривали друг с другом.

Вокруг спорили, смеялись, менялись местами. Руби ушла за сладостями. Элайза отправилась смотреть перья. Кто-то принёс ещё напитки.

Летиция перестала смотреть на дверь.

Лукас это заметил.

Ничего не сказал.

От огневиски ей постепенно стало тепло.

Не настолько, чтобы перестать понимать происходящее.

Достаточно, чтобы перестать исправлять каждую собственную реакцию.

— Ты всё утро на меня смотришь, — сказала она.

— Неправда.

— Очень убедительно.

— Я смотрел, как ты смотришь на дверь.

— Это ещё хуже.

— Почему?

— Потому что ты решил, будто что-то понял.

— Я ничего не понял.

— Хорошо.

Лукас усмехнулся.

— Что?

— Ты сказала «хорошо».

— И?

— Не похоже на тебя.

— Ты плохо меня знаешь.

— Пока.

Летиция подняла бровь.

Лукас не улыбнулся и не отвёл взгляда.

Она неожиданно рассмеялась.

Совсем коротко.

Лукас посмотрел на неё.

Летиция заметила.

— Что?

— Ничего.

Летиция отвела взгляд не сразу.

В трактире стало жарко.

Или это огневиски наконец добрался до лица.

Летиция вышла первой.

На улице было холоднее. Она свернула в узкий проход между кондитерской и закрытой лавкой перьев.

Через несколько секунд за спиной послышались шаги.

— Ты за мной следишь? — спросила она.

— Вышел проветриться.

— В другом месте воздуха не было?

— Был.

Лукас остановился перед ней.

— Тогда почему ты здесь?

Он посмотрел прямо.

Без улыбки.

Алкоголь не сделал его мягче.

Только убрал несколько лишних секунд между желанием и решением.

Лукас шагнул ближе и поцеловал её.

Летиция замерла.

На одно мгновение.

Потом ответила.

Сразу резко, почти зло, будто весь день держала это раздражение именно для него.

Лукас положил ладонь ей на талию и притянул ближе.

Холодная стена коснулась её спины.

Она не отстранилась.

Его поцелуй стал глубже.

Летиция сжала пальцы на его рубашке.

Лукас скользнул ладонью по её боку, ниже.

Она резко вдохнула ему в губы.

Он остановился.

Не отступил.

Просто посмотрел на неё.

— Вейн.

Она поняла вопрос.

Могла уйти.

Могла поправить платье и назвать всё случайностью.

Вместо этого Летиция притянула его обратно.

Этого оказалось достаточно.

Лукас подхватил её под бедро и прижал выше к стене. Подол платья скользнул вверх, открывая кожу холодному воздуху.

Его свободная ладонь легла ниже талии и сжала крепко, уверенно.

Летиция запрокинула голову, выпуская тихий, сорвавшийся стон. Лукас тут же поцеловал её в шею, а она обхватила его ногой и подтянула ещё ближе, окончательно уничтожая последнее расстояние между ними.

То, насколько явно он её хотел, должно было вернуть ей рассудок.

Вместо этого она только сильнее сжала пальцы на его рубашке.

Где-то на главной улице хлопнула дверь.

Мимо переулка прошла смеющаяся компания.

Летиция прикусила губу, чтобы не выдать их, и Лукас тихо выругался ей в висок.

Она едва не рассмеялась.

Всё было нелепо.

Слишком быстро.

Совсем не похоже на то, что она когда-либо представляла с Томасом.

Возможно, именно поэтому она не остановилась.

Когда шум Хогсмида вернулся, Летиция стояла у стены и пыталась справиться с застёжкой на платье.

Пальцы слушались не сразу.

Лукас был рядом.

Так же растрёпан.

Так же тяжело дышал.

Он застегнул брюки, затянул ремень и начал приводить в порядок рубашку, не сводя с неё глаз.

На его лице не было ни раскаяния, ни смущения.

Только остатки жара и вопрос, который он пока не задал.

Летиция наконец справилась с застёжкой.

— Мы выпили.

Лукас застегнул последнюю пуговицу.

— Это что-то меняет?

Она посмотрела на него.

Нет.

Алкоголь не заставил её отвечать.

Не заставил притянуть его обратно.

Не заставил продолжить.

Он лишь позволил не думать достаточно долго.

— Лукас, я пойду.

Он отступил от стены, освобождая ей дорогу.

Летиция прошла мимо.

У выхода из переулка остановилась.

— Никому.

— Я не Рид.

Она резко обернулась.

— Не произноси его имя.

И ушла.

Не побежала.

Летиция Вейн не бегала из переулков после того, как только что сделала с Лукасом Хейлом то, чего ещё утром не смогла бы даже вообразить.

Она просто шла заметно быстрее обычного.

Лукас остался один.

Посмотрел на мокрые камни.

Провёл ладонью по лицу.

— Чёртова Вейн, — сказал он.

* * *

Томас добрался до Хогсмида ближе к вечеру.

Он нашёл Руби у «Сладкого королевства», получил кислый леденец в наказание за исчезновение и съел его из принципа.

— Вид у тебя такой, будто ты пережил пророчество, — сказала Руби.

— Я пережил этот леденец.

— Не драматизируй.

— У меня язык умер.

Томас оглядел улицу.

Она была полна знакомых голосов: кто-то выходил из кондитерской, кто-то спорил у витрин, Элайза махнула ему от лавки перьев.

Летиции нигде не было.

Томас осмотрел улицу ещё раз.

— Ты Вейн не видела?

Руби перестала жевать.

— Кого?

— Летицию.

— Я услышала. Просто удивилась.

— Чему?

— Ты спрашиваешь.

— Сначала Селена, теперь ты.

— Что «теперь я»?

— Делаете это лицо.

— Какое?

— Будто знаете продолжение разговора, которого со мной не было.

Руби медленно подняла бровь.

— Что сказала Селена?

— Что я должен подумать о Вейн.

— И ты подумал?

— Да. Я подумал, почему она не объяснила нормально.

Руби рассмеялась.

— Не смешно.

— Очень смешно.

— Где Летиция?

— Была в «Трёх метлах». Потом ушла.

— Куда?

— Не знаю.

Томас нахмурился и снова посмотрел вдоль улицы.

— Ты её ищешь, — сказала Руби.

— Я хочу поговорить.

— Это называется искать.

— Нет. Искать — это когда знаешь, зачем.

— А ты не знаешь?

— Если бы знал, не спрашивал бы всех вокруг.

Руби протянула ему ещё один леденец.

— Не надо.

— Возьми. Тебе полезно иногда молчать и думать одновременно.

Он взял леденец, но есть не стал.

Внезапного ответа не появилось. Томас не скучал по Летиции весь день и не обнаружил в себе ничего, что можно было бы торжественно назвать чувством.

Он просто не любил, когда все вокруг будто знали о нём что-то, чего не знал он сам.

Селена велела подумать о Вейн. Руби удивилась, что он её ищет. Значит, проще всего было найти Летицию и спросить прямо.

Вейн.

На этот раз её имя не закончилось шуткой.

Осталось вопросом.

Глава тринадцатая: После

До Хогвартса Лукас шёл один.

Холодный воздух должен был выветрить огневиски.

Не выветрил.

Он всё ещё чувствовал пальцы Летиции на своей рубашке. Помнил, как резко она ответила на первый поцелуй, будто ждала не его, а возможности наконец перестать сдерживаться.

Потом она сама притянула его обратно.

Это Лукас вспоминал особенно отчётливо.

Уголок его рта дёрнулся.

— Чёртова Вейн, — пробормотал он.

Она целовалась точно так же, как разговаривала. Резко, упрямо и с явным намерением не уступать ни в чём.

Ему понравилось.

Слишком сильно, чтобы честно назвать случившееся случайностью.

Лукас засунул руки глубже в карманы и ускорил шаг. Это не помогло. Теперь он вспоминал её тихий стон, холодную стену и то, как она обхватила его ногой, притягивая ещё ближе.

Он хотел повторить.

Не после долгих разговоров.

Не когда-нибудь потом.

Сейчас.

Эта мысль продержалась почти до школьных ворот.

Там рассудок наконец догнал его.

Лукас замедлил шаг.

Потом остановился.

Защита.

Они ничего не обсудили.

Вообще.

В переулке это не пришло ему в голову ни разу. Ни в первую секунду, ни во вторую, ни тогда, когда Летиция сама вернула его к себе.

Теперь пришло.

Желание повторить никуда не исчезло. Просто рядом с ним появилось другое, значительно менее приятное чувство.

— Вот чёрт.

Лукас снова двинулся к замку.

Найти Летицию сейчас он всё равно не мог. В слизеринские подземелья гриффиндорцы не входили вечером без приглашения, особенно с вопросом о возможном ребёнке.

В вестибюле Лукас понял, что снова улыбается.

* * *

В это же время Летиция Вейн уже в шестой раз пересекала спальню Слизерина от двери до окна.

Потом обратно.

На седьмом круге она обнаружила, что грызёт ноготь, и резко отдёрнула руку.

Огневиски давно перестал греть.

Теперь после него остались сухость во рту, тяжесть в голове и несколько очень трезвых вопросов.

Первый был о том, что именно она сделала.

Второй оказался значительно практичнее.

Летиция остановилась у окна.

В стекле отражалось её лицо. Волосы она собрала сразу после возвращения, но несколько прядей всё равно выбились. На шее, чуть ниже уха, проступало маленькое красное пятно.

Она коснулась его пальцами.

И тут же вспомнила губы Лукаса.

Холодный камень. Его руки. Собственную ногу, обхватившую его так, будто она не четыре года ждала другого человека, а всегда знала, чего хочет именно сейчас.

Летиция отвернулась от окна.

— Вот дура…

Комната не возразила.

Дверь открылась.

Корнелия Бэрроу вошла в спальню, снимая серьгу. На ней всё ещё было пальто, а светлые волосы слегка растрепал ветер.

Она посмотрела на Летицию.

Потом на расстояние между окном и дверью, которое та, кажется, успела протоптать.

— Вейн.

— Бэрроу.

Корнелия положила серьгу на тумбочку.

— Ты ходишь туда-сюда.

— Мне нужно в кабинет зельеварения.

Корнелия сняла вторую серьгу.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Зачем?

Летиция открыла рот.

Закрыла.

Снова открыла.

— Ты спишь с Оливером?

Корнелия замерла только на мгновение.

Потом спокойно положила вторую серьгу рядом с первой.

— Это имеет отношение к кабинету зельеварения?

— Мне нужно зелье против зачатия.

Пауза.

— А, — сказала Корнелия.

— Что «а»?

— Теперь имеет.

Она сняла пальто и повесила его на спинку кровати.

Летиция следила за ней.

— Ты знаешь рецепт?

— Да.

— Откуда?

Корнелия посмотрела на неё.

— Вейн, мы с Чейсом почти год вместе. Я не доверяю подобные вопросы удаче.

Летиция несколько секунд молчала.

— Почти год?

— Сейчас ты действительно собираешься обсуждать мою личную жизнь?

— Нет.

— Вот и хорошо.

Корнелия открыла нижний ящик своего сундука и достала небольшой кожаный футляр.

— Возьми мантию.

— Зачем?

— Потому что в коридорах холодно, а ты и без того выглядишь так, будто собираешься упасть в обморок из принципа.

— Я не падаю в обмороки.

— Значит, сегодня будет особенно неудобно.

Летиция схватила мантию.

У двери Корнелия остановилась.

— Это был Рид?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Корнелия повернула голову.

Летиция встретила её взгляд.

— Не спрашивай.

— Я спросила только один раз.

— И?

— Получила ответ.

— Какой?

— Не Рид.

Корнелия открыла дверь.

— Для рецепта достаточно.

Они вышли в коридор.

* * *

Малый кабинет зельеварения находился дальше основного класса и использовался семикурсниками для самостоятельной работы. Вечером он обычно пустовал.

Обычно.

Корнелия дважды проверила коридор, Летиция сняла простое запирающее заклинание, и через минуту они уже стояли среди узких столов, закрытых шкафов и котлов, висевших над потухшими жаровнями.

Корнелия зажгла свет.

— Футляр, — сказала она.

Внутри лежали маленькие свёртки с подписями, два флакона и сложенный пергамент.

— На случай, если мы с Оливером окажемся глупее, чем считаем, — пояснила Корнелия, ставя маленький котёл на жаровню.

Ни тени смущения.

Это раздражало Летицию и одновременно успокаивало.

— Вода до второй отметки. Потом три листа лунной мяты.

— Оливер тоже всё это знает?

— Знает достаточно, чтобы не считать это исключительно женской обязанностью.

Летиция слишком резко поставила нож на стол.

Корнелия подняла глаза.

— Хейл не подумал?

Летиция застыла.

Корнелия посмотрела на неё поверх котла.

— Я не называла имени.

— Нет.

— Тогда откуда…

— Ты всё время смотрела на дверь. Рид не пришёл. Хейл сидел рядом. Вы оба исчезли из трактира почти одновременно. Сейчас у тебя след на шее, и это был не Рид.

Летиция медленно коснулась воротника.

— Ты отвратительно наблюдательна.

— Мне говорили.

— Хорхе?

— Чаще Оливер.

Это прозвучало почти тепло.

Летиция отвернулась.

— Он не подумал.

— Ты уверена?

— Бэрроу.

— Хорошо. Больше не спрашиваю.

Она подала ей ступку.

— Измельчи семена.

Летиция ударила пестиком так, что несколько зёрен выскочили на стол.

— Они не виноваты, — заметила Корнелия.

— Это помогает.

— Котлу нет.

Состав постепенно стал бледно-лиловым.

— Теперь семь раз против часовой стрелки.

Летиция начала мешать.

На четвёртом круге вспомнила, как Лукас сказал: «Это что-то меняет?»

На пятом — как не смогла ответить.

На шестом — как хотела вернуться.

На седьмом ложка стукнула о край котла.

Корнелия ничего не сказала.

Через несколько минут она погасила огонь и разлила зелье в маленький флакон.

— Выпей.

Летиция взяла его.

— Сейчас?

— Нет, Вейн. Давай подождём, пока вопрос решится самостоятельно.

Летиция посмотрела на неё.

— Ты стала хуже с тех пор, как начала встречаться с Чейсом.

— Я стала спокойнее.

— Не вижу разницы.

— Выпей.

Зелье оказалось горьким и холодным, хотя только что кипело.

Летиция поморщилась.

Корнелия забрала пустой флакон.

— Всё.

— Точно?

— Точно.

Летиция выдохнула.

Только теперь поняла, что всё это время почти не дышала.

Корнелия начала убирать ингредиенты.

— Ты жалеешь?

Летиция посмотрела на неё.

— Это тоже относится к рецепту?

— Нет.

— Тогда нет.

— Ты не жалеешь?

— Я сказала, что вопрос не относится к рецепту.

— Понятно.

— Тебе ничего не понятно.

— Конечно.

Корнелия сложила пергамент.

Летиция посмотрела на пустой котёл.

Перед глазами снова возник Лукас.

Это было почти оскорбительно.

— Я не знаю, — сказала она наконец.

Корнелия закрыла футляр.

— Значит, не жалеешь.

— Я сказала не это.

— Я услышала.

— Ты сегодня невыносима.

— Тем не менее, помогла тебе.

Летиция не смогла возразить.

Это раздражало сильнее всего.

* * *

На следующее утро Большой зал был полон обычного шума.

Тарелки появлялись и исчезали. Совы роняли письма не туда. Первокурсник за столом Когтеврана пытался доказать, что тыквенный сок стал кислее из-за погоды.

Томас Рид говорил громче всего.

— Я всё-таки считаю, что кислый леденец был покушением, — объявил он, стоя между Руби и Элайзой. — Я потерял вкус почти на час.

— Мир потерял значительно больше, когда ты его вернул, — сказала Руби.

— Зависть.

— Усталость.

Томас оглянулся к столу Слизерина.

Летиция сидела рядом с Корнелией и смотрела в чашку.

Не читала.

Не спорила.

Не делала вид, что все вокруг её раздражают.

— ВЕЙН!

Половина зала обернулась.

Летиция услышала.

Ещё как услышала.

Но в этот момент вспоминала не Томаса.

Она вспоминала, как Лукас поднял её выше к стене.

Как его губы коснулись её шеи.

Как легко она могла остановить всё и как совершенно не хотела этого делать.

— ВЕЙН! — повторил Томас. — Я ВЕРНУЛСЯ В ОБЩЕСТВО!

Летиция не подняла головы.

Корнелия спокойно намазала масло на тост.

Селена перевела взгляд с Томаса на Летицию.

Потом на Лукаса.

Лукас сидел за гриффиндорским столом, держа кружку обеими руками.

Он смотрел на Летицию.

Не скрываясь.

— Она тебе не ответила, — сказала Руби.

— Но почему?! ЛЕТИЦИЯ!

— Впервые.

Томас нахмурился.

— Вейн!

Летиция сжала пальцы на ручке чашки.

Она должна была ответить. Коротко, колко, привычно.

Но все фразы рассыпались рядом с одной совершенно неприличной мыслью.

Она хотела Лукаса снова.

Трезвая.

С ясной головой.

После зелья, страха и ночи, в которую почти не спала.

Это было хуже возможного ребёнка.

Ребёнка хотя бы удалось предотвратить.

— Может, она оглохла, — предположила Элайза.

— От тебя? — спросила Руби. — Вероятно.

Томас сел.

Потом снова встал.

— Она всегда отвечает.

— Не драматизируй, — сказала Руби.

— Я устанавливаю факт.

— Томас, убавь себя, ты слишком орёшь.

Летиция наконец подняла глаза.

Не на Томаса.

На Лукаса.

И сразу пожалела.

Он всё ещё смотрел на неё.

На его лице не было улыбки. Но взгляд был слишком прямым, слишком спокойным и слишком хорошо помнил вчерашний переулок.

Летиция первой отвернулась.

У стола Пуффендуя Мара проследила за этим обменом и прищурилась.

— Что? — спросила Ирис.

Бен наклонился вперёд.

— Где?

Лина положила перед ним тарелку.

— Ешь.

— Меня отстраняют от наблюдения.

— Тебя кормят.

— Почти одно и то же.

Над столом хлопнули крылья.

Сова опустилась прямо перед Марой и уронила на её кашу плотный конверт.

Мара отодвинула тарелку.

— Она могла выбрать любое место.

— Выбрала самое торжественное, — сказал Бен.

На конверте стояла печать Пуффендуя.

Ирис сразу выпрямилась.

Марселла закрыла книгу.

Лина перестала следить за тем, сколько булочек Бен положил себе на тарелку.

— Открывай, — сказала Нора.

— Я умею читать без сопровождения.

— Но медленно, когда боишься.

Мара посмотрела на неё.

— Я не боюсь.

— Конечно.

Мара сорвала печать.

Прочитала первую строку.

Потом вторую.

Лицо у неё не изменилось.

Только конверт чуть хрустнул в пальцах.

— Ну? — спросил Бен.

Мара подняла глаза.

— Они сошли с ума.

Бен вскочил.

— КАПИТАН ФИНЧ!

Теперь обернулась уже вторая половина зала.

Мара швырнула в него салфетку.

— Сядь.

— Не могу. Исторический момент требует высоты.

— Исторический момент сейчас получит вилкой.

Лина потянула Бена за рукав.

Он сел, всё ещё сияя.

Ирис обняла Мару за плечи.

Быстро.

Мара сначала застыла.

Потом выдохнула.

— Я знала, — сказала Ирис.

— Это потому, что ты плохо оцениваешь людей.

— Нет.

— Именно.

Марселла протянула руку.

— Покажи.

Мара отдала письмо.

Марселла прочитала.

— Решение единогласное.

— Вот видишь. Массовое помешательство.

— Ты рада, — сказала Марселла.

— Не начинай.

Нора уже делила булочку пополам.

— Сегодня будут сладости.

— Нет, — сказала Мара.

— Это не вопрос.

— Я капитан, значит, могу запретить.

Лина задумалась.

— Только команде.

Бен снова поднял палец.

— Как представитель общества предлагаю немедленно разработать капитанское приветствие.

— Как капитан предлагаю тебе немедленно замолчать.

— Отличное начало.

За столом Слизерина Эйден Бланшетт держал чашку у губ.

Он ничего не сказал.

Только встретился с Марой взглядом и едва заметно кивнул.

Почему-то именно от этого письмо в её руке стало тяжелее.

И настоящей радости тоже стало больше.

Мара отвернулась первой.

— Ненавижу всех, — сообщила она.

— Мы тоже тебя любим, — сказал Бен.

— Особенно тебя.

— Я чувствую.

Большой зал снова зашумел.

Томас всё ещё время от времени смотрел на Летицию.

Летиция всё ещё делала вид, что не замечает.

А Лукас уже знал, что после завтрака не даст ей уйти.

* * *

Он поймал её в коридоре у лестницы к подземельям.

Летиция остановилась.

Корнелия, шедшая рядом, посмотрела на Лукаса.

Потом на Летицию.

— Я пойду вперёд.

— Бэрроу.

— Ты справишься.

Корнелия ушла.

Лукас дождался, пока её шаги стихнут.

— Ты позаботилась?

Летиция вскинула подбородок.

— Доброе утро, Хейл.

— Доброе. Ты позаботилась?

— Это тебя не касается.

— Касается.

— Я уже всё решила.

— Это не ответ.

Она посмотрела на него.

Он был совершенно трезв.

И она тоже.

Это делало коридор опаснее вчерашнего переулка.

— Да, — сказала Летиция. — Я выпила зелье.

Лукас коротко кивнул.

Плечи у него едва заметно опустились.

Летиция заметила.

— Ты думал об этом?

— Да.

— Когда?

— Поздно.

— Потрясающая ответственность.

— Мы оба были там, Вейн.

Летиция отвела взгляд.

Из соседнего коридора донёсся смех.

Кто-то спускался по лестнице, и им пришлось отойти ближе к стене.

Слишком близко.

Лукас посмотрел на её шею.

След она закрыла воротником.

Почти.

— Ещё что-нибудь? — спросила Летиция.

— Да.

Она снова посмотрела на него.

— Что?

— Я думал не только о зелье.

Сердце ударило слишком быстро.

— Я хочу повторить.

Он сказал это без улыбки.

Без игры.

Так же прямо, как вчера поцеловал её.

Летиция почувствовала, как жар поднимается к лицу.

— Не сейчас.

— Я не сказал сейчас.

— Ты подумал.

— Да.

— Хейл.

— Вейн.

Они стояли друг напротив друга.

Трезвые.

Молчание длилось дольше, чем должно было.

— Это был один раз, — сказала Летиция.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Посмотрим.

— Я не давала ответа.

— Вчера тебя это не остановило.

Летиция резко вдохнула.

Лукас отступил на шаг, освобождая дорогу.

— Увидимся.

Она прошла мимо.

На третьей ступеньке остановилась.

Не обернулась.

— Не сегодня.

Лукас посмотрел ей вслед.

— Как скажешь.

Глава четырнадцатая: Первый приказ

К вечеру маленькая теплица Ирис перестала выглядеть заброшенной.

До уюта ей было далеко.

Один стол шатался, стёкла требовали чистки, но на полках уже появились подписанные банки, а на двери висела табличка:

«Выпускная работа Ирис Блум.

Без разрешения не трогать.

Особенно Бену Кроули».

Бен стоял перед табличкой, сложив руки на груди.

— Это дискриминация.

Лина держала коробку с этикетками.

— Это опыт.

— Я ещё ничего не сделал.

— Именно поэтому предупреждение своевременное.

— Ирис, я думал, мы друзья.

Ирис, стоявшая на стремянке, улыбнулась.

— Поэтому твоё имя написано полностью.

— Трогательно.

Нора поставила на стол корзинку с булочками.

Плут высунулся из кармана Бена и чихнул.

— Он останется снаружи, — сказала Лина.

— Он уже внутри.

— Тогда снаружи окажетесь оба.

Бен спрятал хорька глубже.

Марселла сидела у дальнего стола и переписывала названия растений в журнал.

— Вы съели первую этикетку.

— Это был Плут.

— Ты держал её.

— Совместная ошибка.

Мара переставляла тяжёлый ящик с землёй.

На мантии у неё уже появилось серое пятно, а из кармана выглядывал край письма о капитанстве.

— Блум, куда это?

Ирис спустилась со стремянки.

— К окну. Нет, чуть левее. Там утром больше света.

Мара передвинула ящик.

— Так?

Ирис посмотрела.

— Ещё немного.

— Ты опасно быстро привыкаешь командовать капитаном.

— В теплице я старше по должности.

— На один ключ.

Ирис коснулась ключа, висевшего у неё на шее.

На мгновение улыбка стала другой.

Не застенчивой.

Почти гордой.

— На один ключ, — согласилась она.

Мара передвинула ящик ещё немного.

— Теперь?

— Да.

— Великолепно. Я выполнила сложнейшее поручение.

— И ничего не сломала, — заметил Бен.

Мара бросила в него комочек земли.

Он увернулся.

— Капитанская точность, — сказал Бен.

— Следующий ящик переносишь ты, — сказала Лина.

— Я наказан трудом рядом с любимой женщиной. Жестоко.

Лина покраснела.

— Я могу уйти.

— Нет.

Ответ вылетел слишком быстро.

Бен замер.

Лина посмотрела на него.

— Тогда не жалуйся.

— Никогда.

— Ты жаловался минуту назад.

— Это была поэзия.

— Поднимай ящик.

Он подчинился.

Ирис тихо засмеялась.

Потом посмотрела на свои полки.

На банки.

На горшки.

На первый серебристо-зелёный куст, который профессор Роук разрешила перенести сюда для наблюдения.

Его листья тянулись к свету.

Не к её рукам.

Ирис стояла рядом и не вмешивалась.

Марселла заметила.

— Страшно? — спросила она.

Ирис подумала.

— Немного.

— Потому что работа большая?

— Потому что она моя.

Марселла закрыла журнал.

— Это обычно одно и то же.

Ирис кивнула.

— Роук сказала, что я слишком стараюсь всё удержать. Даже растения.

— Она права, — сказала Мара.

— Спасибо.

— Это не было оскорблением.

— Я решила иначе.

Мара посмотрела на неё.

Ирис улыбнулась.

— Я учусь.

— У Лины?

— У всех понемногу.

В дверь теплицы постучали.

Эйден стоял снаружи.

— Финч.

Мара посмотрела на часы.

— Уже?

— Команда ждёт.

Бен поставил ящик и вытянулся.

— Капитан Финч покидает научное учреждение ради спортивной славы.

— Капитан Финч сейчас оставит тебя в большом горшке.

— Я слишком высок для ботаники.

— Не для этого горшка, — сказала Лина.

Бен посмотрел на него.

— Херт, ты пугающе быстро находишь решения.

— Спасибо.

Мара сняла рабочие перчатки.

Ирис подошла к ней.

— Иди.

— А стол?

— Мы справимся.

— Это вы сейчас так говорите.

— Мара.

Ирис взяла её за руку.

— Они выбрали тебя не для того, чтобы ты продолжала делать всё сразу.

Мара посмотрела на неё.

Потом на теплицу.

На друзей, землю, банки и Лину, уже составлявшую список оставшихся дел.

— Хорошо, — сказала Мара. — Но если Кроули съест ещё одну этикетку…

— Я не ем этикетки, — возмутился Бен.

— Я прослежу, — сказала Лина.

— Вот видишь, — добавила Ирис.

Мара забрала мантию.

У двери остановилась рядом с Эйденом.

— Ты мог войти.

— Не хотел мешать.

— Подозрительно разумно.

— Я стараюсь.

— Перестань.

Он посмотрел на выступающий из её кармана конверт.

— Они сделали верный выбор.

— Ты даже не видел решение комиссии.

— Я видел, как ты готовилась.

— Это не одно и то же.

— Для меня одно.

Мара скрестила руки.

— Очень поддерживающе.

— Могу испортить.

Она посмотрела на него.

— Не надо.

Эйден чуть улыбнулся.

Они пошли к полю.

* * *

На квиддичном стадионе уже темнело.

Команда ждала у кромки поля. Метлы лежали на траве. Кто-то разговаривал слишком громко, кто-то делал вид, что совершенно не волнуется.

Мара остановилась перед ними.

В кармане лежало письмо.

В руке — новый свисток.

Она могла бы сказать речь.

Бен наверняка сказал бы.

Томас сказал бы речь даже в том случае, если бы его попросили только передать свисток.

Мара посмотрела на кольца.

На трибуны.

На поле, с которого однажды ушла, потому что больше не могла слышать ничего, кроме чужих голосов.

Поле никуда не делось.

Она тоже.

— Ладно, — сказала Мара. — Сразу предупреждаю. За красивый полёт очков не дают. За громкие оправдания тоже.

Несколько человек улыбнулись.

— Сегодня я хочу увидеть только одно. Кто умеет слышать сигнал и не летит вперёд раньше времени.

Она подняла свисток.

На верхней трибуне Эйден стоял, опершись на каменный край.

Мара вложила свисток в рот.

Резкий звук прорезал холодный воздух.

Игроки поднялись в небо.

Мара посмотрела вверх.

Первый приказ оказался проще первого решения.

И намного громче.

Глава пятнадцатая: А дальше?

За неделю слово «капитан» успело перестать быть новостью и превратиться в проблему.

— Капитан, тренировка во вторник?

— Да.

— А если дождь?

— Особенно если дождь.

— Капитан, я придумал новый разворот.

— Нет.

Пуффендуец с метлой под мышкой остановился.

— Но я ещё не объяснил.

Мара застегнула сумку.

— Поэтому ответ пока вежливый.

— Капитан Финч! — прогремело с лестницы.

Томас Рид спускался к ним через две ступеньки.

— Я придумал начало гимна!

— Рид, уйди.

— «Над полем суровым барсук пролетает…»

— Барсуки не летают.

— Поэтому это символ преодоления.

Мара повернулась.

— Рид, ты вообще не в моей команде.

— Я моральная поддержка.

— Ты моральная угроза.

Бен, шедший рядом, одобрительно кивнул.

— Власть легла на Финч естественно.

— Оба замолчали.

Они вошли в Большой зал.

Над столами зашумели крылья.

Мара подняла голову первой.

Грак летел через Большой зал, держа в клюве одну тёмно-красную розу. К лапе была привязана маленькая записка.

Он опустился прямо на край стола и положил розу поверх расписания Мары.

Мара посмотрела на цветок.

Потом на Грака.

Грак каркнул.

— Я просила тебя не работать на Бланшетта.

Он переступил лапами и вытянул к ней ногу с запиской.

— Это не объяснение. Это продолжение преступления.

— Возможно, ему заплатили, — предположил Бен.

Грак повернул к нему голову.

— Снимаю обвинение, — быстро сказал Бен. — Он действовал из принципа.

Мара отвязала записку.

«Капитану».

Подпись не требовалась.

Она посмотрела через зал.

Эйден сидел за столом Слизерина и спокойно держал чашку. Когда их взгляды встретились, он едва заметно наклонил голову.

— Я просила его не присылать мне цветы, — сказала Мара.

— Он прислал один, — заметила Марселла.

— Это всё ещё цветы.

— Грамматически нет, — сказал Бен.

Мара медленно повернулась к нему.

— Никогда больше не защищай Бланшетта грамматикой.

Грак каркнул так, будто поддерживал решение.

— И не делай вид, что ты здесь невиновен, — сказала ему Мара.

Через минуту роза стояла в стакане возле кувшина.

По словам Мары, исключительно потому, что Нора уже налила туда воду и выбрасывать её было расточительно.

Грак устроился на спинке её скамьи с видом птицы, успешно выполнившей дипломатическую миссию.

За слизеринским столом уголок рта Эйдена едва заметно дрогнул.

* * *

На защите профессор Вейл написал на доске три короткие строки:

Безмолвный щит.

Контратака.

Обезоруживание.

— На выпускном экзамене никто не станет ждать, пока вы вспомните второе заклинание, — сказал он. — Противник не обязан уважать последовательность из учебника.

— Безобразие, — сказал Бен.

Мара подняла палочку.

— Готов?

— Духовно нет.

— Тогда физически.

Её заклинание ударилось о щит. Бен сразу развернул палочку, но ответный луч прошёл над её плечом и сбил мел с доски.

— Обезоружил образование, — сказал он.

— Кроули, — произнёс Вейл за его спиной, — на экзамене письменные принадлежности не будут считаться противниками.

— А если проявят агрессию?

— Тогда я изменю критерии лично.

Мара снова подняла палочку.

— Постарайся на этот раз напасть на меня, а не на школьную программу.

— Капитанство сделало тебя требовательной.

— Нет. Ты всегда был неточным.

У Бена вся связка получилась только один раз.

После звонка Мара забросила сумку на плечо.

— Ты идёшь?

Он посмотрел на манекен.

— Через десять минут.

Мара проследила за его взглядом.

— Опоздаешь на чары.

— Я рискну.

— Тогда хотя бы перестань воевать с доской.

Она ушла.

Бен остался один.

Первая попытка снова закончилась мелом.

На четвёртой он запоздал со щитом.

На седьмой обезоружил манекен, но отступил за ограничительную линию.

На десятой всё получилось.

Чисто. Без паузы.

Бен посмотрел на лежащую палочку манекена, проверил время и начал заново.

* * *

К вечеру дождь ударил в высокие окна библиотеки.

Стол у дальнего окна уже перестал принадлежать кому-то одному. Марселла занимала середину. Элиас выстраивал даты. Эми проверяла примечания в серой книге учёта. Хорхе сидел рядом с Марселлой и уже десять минут действительно работал.

Это было настолько подозрительно, что она дважды посмотрела на него.

— Ты проверяешь, жив ли я? — спросил он.

— Ты не мешаешь.

— Я работаю.

— Поэтому и проверяю.

Эми закрыла книгу.

— Я принесу второй том.

Хорхе поднялся следом.

— Помогу.

— Я не просила.

— Тогда помощь сохраняет благородство.

У стеллажа Элиас снял нужную книгу с верхней полки и передал Эми.

— Там повреждён корешок. Не раскрывайте полностью.

— Я заметила.

Он вернулся к столу.

Эми проводила его взглядом.

— У Роуэна красивые глаза, — сказала она.

Хорхе повернул голову.

— Это жалоба?

— Голубые.

— Ты семь лет учишься с ним.

— Мы почти не пересекались на уроках.

Она посмотрела в сторону стола ещё раз.

— И вообще он гораздо симпатичнее тебя. Не понимаю, что Миель в тебе нашла.

— Интеллект.

— Тогда всё ещё непонятно.

Эми забрала книгу и вернулась.

Через несколько минут Хорхе сказал:

— Миель.

— Что?

— У меня красивые глаза?

Перо Марселлы остановилось.

Элиас поднял взгляд. Эми очень медленно повернулась к брату.

Марселла посмотрела на Хорхе внимательно, будто вопрос требовал проверки.

— Да, — сказала она. — Очень красивые.

И снова склонилась над записями.

Хорхе молча посмотрел на Эми и чуть поднял подбородок.

Ну?

Эми закатила глаза.

Потом Эми нашла нужную строку.

— Здесь номер четыреста восемнадцать.

В серой книге учёта рядом с ним стояло:

«Передано в закрытый частный фонд. Доступ прекращён».

— Значит, письмо не уничтожили, — сказала Марселла.

— По крайней мере, так записано, — ответил Элиас.

Эми провела пальцем ниже.

— Здесь ещё такой знак.

Через три строки стояла та же пометка. Потом ещё одна.

Элиас прочитал названия:

— Журнал обращений при зимней горячке. Домовая книга северного поселения. Список свидетелей по делу о неустойчивых чарах. Частная опись семейных средств лечения.

— Они не связаны, — сказала Эми.

— Связаны, — возразила Марселла. — В каждом документе были люди без магии.

Хорхе взял книгу.

— «Закрытый частный фонд» не название места. Это способ не писать название места.

— Так можно? — спросила Эми.

— Если у владельца достаточно денег и связей.

Элиас сверил даты.

— Их передавали в течение двадцати семи лет.

Марселла перечитала список.

Разные годы. Разные семьи. Одно направление.

— Кто-то не просто убрал письмо, — сказала она.

— Кто-то собирал такие документы, — ответил Элиас.

Эми перевернула страницу. На местах подписей пергамент был соскоблен так тщательно, что стал тоньше.

— Очень деликатно, — сказал Хорхе.

Марселла открыла новую страницу блокнота и написала:

ЗАКРЫТЫЙ ЧАСТНЫЙ ФОНД.

Ниже поставила четыре номера.

— Нужно узнать, кто оформлял передачу, — сказала Марселла.

Элиас кивнул.

* * *

Вечером гостиная Пуффендуя была занята настолько, будто за её пределами началась непогода, а внутри единственным способом пережить её считались чай и разговоры.

Мара сидела у камина с расписанием тренировок. Рядом на столике стояла роза.

Уже в вазе.

— Нора поставила, — сказала Мара всем, кто ничего не спрашивал.

— Конечно, — ответила Марселла.

Ирис устроилась на ковре с записями из теплицы. Лина сидела на диване, а Бен устроился рядом с ней. Нора делила пирог. Оливер играл сам с собой в шахматы, потому что чёрные фигуры отказывались признавать его прошлую победу.

Через минуту Бен уже стоял посреди гостиной.

— Итак. Свидетельство очевидца.

— Сядь, — сказала Мара.

— Я уже начал.

Он нахмурился, скрестил руки и изобразил капитана Финч.

— «За красивый полёт очков не дают. За громкие оправдания тоже».

Мара подняла голову.

— Я не так говорю.

Все посмотрели на неё.

— Хорошо. Но лицо было другое.

— Лицо было именно такое, — заверил Бен. — Я почувствовал желание признаться во всех ошибках, включая будущие.

Он изобразил игрока, полетевшего раньше сигнала, затем взгляд Мары и свисток, от которого чёрный конь Оливера упал на бок.

— Ветра не было, — заметил Оливер.

— Чейс, не разрушай атмосферу свидетельскими показаниями.

Закончив представление, Бен вернулся на диван и сел рядом с Линой.

— Финч была такой серьёзной, что я почувствовал себя старым.

— Тебе семнадцать, — сказала Нора.

— Именно. Конец уже близок.

— Ты сегодня ещё сорок минут тренировался у Вейла, — сказала Лина. — Старость началась раньше.

Все посмотрели на Бена.

— Откуда ты знаешь про сорок минут?

— Ты опоздал на чары на тридцать две. Остальное дорога.

— Пугающе точная любовь.

— Я не говорила про любовь.

— Но и не отрицала.

Лина посмотрела на него.

— Бенедикт.

Бен улыбнулся, потом оглядел друзей.

Расписание Мары. Записи Ирис. Книгу Марселлы с четырьмя новыми закладками. Шахматы Оливера.

— А вы уже знаете, чем займётесь после выпуска?

Никто сразу не ответил.

— Пока не знаю, — сказал Оливер первым.

— Совсем? — спросил Бен.

Оливер покачал головой.

— Мы с Корнелией кое-что запланировали на лето. Возможно, там я и пойму, чем хочу заниматься дальше.

— Загадочно, — сказал Бен.

— Мы ещё не решили окончательно.

Нора поставила перед ним чай.

— Я тоже пока не знаю. Хочу делать что-то полезное, но это неудобное описание профессии.

— Можно кормить людей, — предложил Бен.

— Тебя нельзя считать профессией.

Ирис улыбнулась.

— Я хочу заниматься травологией. Возможно, лечебными растениями. Но пока не знаю где.

— Начни с захвата школьной теплицы.

— Не советуй Ирис захватывать школу, — сказала Мара.

— Она сделает это вежливо.

— Я хочу продолжить исследование, — сказала Марселла. — А потом, возможно, работать с архивами.

— То есть добровольно жить среди пыльных каталогов? — уточнил Бен.

— Не всё ценное лежит на виду.

— Очень обнадёживающий ответ, — признал он.

Мара ответила:

— Сначала сезон.

— А потом? — спросил Бен.

— Экзамены.

— А потом?

— Кроули, я могу закончить тебя раньше.

Все засмеялись.

Бен повернулся к Лине.

— Херт?

Она сложила пергамент.

— Пока не решила.

Он поднял брови.

— Это незаконно. У тебя обычно есть план раньше, чем у остальных появляется вопрос.

— Поэтому я никому не говорила.

Лина провела пальцем по краю чашки.

— Но летом я точно буду проходить практику у родителей. Они тесно связаны с художниками, галереями и частными собраниями.

— Практику? — переспросила Ирис.

— Да. Мне неожиданно захотелось больше узнать об истории искусства. Не только о картинах. О том, почему их создавали, кто заказывал, что в них меняли и что пытались скрыть.

Бен перестал улыбаться.

На секунду вокруг исчезли камин и шахматы. Осталась летняя галерея, портрет Виктуара Кроули, запасная дверь в сад и Лина, которая не верила половине его историй, а потом помнила каждую подробность.

— Из-за Виктуара? — спросил он.

Лина посмотрела на него.

— Не только.

— Жаль. Он воспринял бы это как личную победу.

— Он воспринял бы как личную победу всё, что происходило рядом с его портретом.

— Семейная черта.

— Какого Виктуара? — спросила Нора.

— Долгая история, — сказал Бен.

— Наполовину неправдивая, — добавила Лина.

— Художественно обработанная.

— Он выдумал половину.

— Но вторую половину ты запомнила.

— Потому что проверяла.

Бен посмотрел на неё.

— Вот поэтому у тебя получится.

— Ты даже не подумал.

— Подумал летом. Ты замечала в картинах то, чего не замечали люди, смотревшие на них годами.

Лина несколько секунд молчала, потом плечом придвинулась ближе.

— А ты? — спросила Марселла.

Бен моргнул.

— Что я?

— Ты спросил всех.

Лина посмотрела на него.

— Ты сам не знаешь?

Бен перевёл взгляд на белый след мела на рукаве.

— У меня дома есть несколько готовых ответов. Министерство. Семейные дела. Работа при дворе. Что-нибудь достаточно солидное, чтобы фамилия Кроули не чувствовала себя потраченной зря.

Лина не улыбалась.

— А твой ответ? — спросила Лина.

— Пока не пришёл.

— Значит, подождём, — сказала Ирис.

— До экзаменов? Они ждать не будут.

— Ответу всё равно, когда экзамены.

Мара покрутила перо.

— Ты хорошо дуэлишься.

— Это предложение профессии?

— Это заметка.

— И в чарах ты хорош, — добавила Нора.

Оливер передвинул слона.

— Ещё ты разбираешься в искусстве.

Бен повернулся к нему.

— Чейс, ты всё это время слушал?

— Шахматы не требуют полной глухоты.

За окнами ветер тронул мокрые ветви.

На столе перед Марой лежало расписание команды. Рядом стояла роза, которую она всё ещё не выбросила. У Ирис из сумки выглядывали записи о растениях. На рукаве Бена остался белый след от мела. Лина держала его пальцы между подушками дивана так, будто это тоже было частью разговора и не требовало отдельного решения.

Они ещё не знали, что будет дальше.

Но впервые спросили друг друга об этом.

Глава шестнадцатая: Огоньки под стеклом

Хэллоуин появился в Хогвартсе за одну ночь.

Ещё вечером коридоры выглядели как обычно. Утром на каждом втором подоконнике сидела светящаяся тыква, доспехи на третьем этаже обзавелись паутиной, а у каменного кабана возле лестницы выросли восемь тонких ног.

Томас Рид обнаружил это первым.

— ОНА ЖИВАЯ! — донеслось через весь вестибюль.

Кабан медленно повернул к нему голову.

— И, кажется, недовольна, — сказала Руби.

— Значит, мы нашли общий язык.

Он попытался взобраться ему на спину.

Кабан сложил передние ноги, сел и отказался двигаться.

— Предательство, — объявил Томас.

Летиция Вейн прошла мимо, даже не замедлив шага.

— У неё появился вкус.

Томас обернулся.

— ВЕЙН! ТЫ СНОВА СО МНОЙ РАЗГОВАРИВАЕШЬ!

— Уже жалею.

Летиция продолжила идти.

Лукас, стоявший у окна, проследил за ней взглядом.

К полудню Большой зал заполнили парящие свечи, гирлянды из медных листьев и сотни тыквенных фонарей. Под зачарованным потолком проплывали прозрачные летучие мыши, иногда складываясь в слова, которые никто не успевал прочесть до конца.

В маленькой теплице за южной оранжереей праздник выглядел иначе. Под стеклянной крышей горели тонкие гирлянды, в банках мерцали маленькие свечи, а листья отбрасывали на стены мягкие движущиеся тени.

Друзья заглянули перед пиром всего на несколько минут, но Нора успела оставить корзинку с булочками, а Бен — обнаружить новую строку под знакомой табличкой с собственным именем:

«Плуту тоже».

— Уточнение избыточно, — сказал он.

Лина посмотрела на хорька, который пытался вытащить мох из открытого ящика.

— Нет.

Ирис оглядела их всех. Нору у чайника, Марселлу с пером за ухом, Оливера возле двери, Мару, уже проверявшую время, и Бена, отнимавшего у Плута мох.

— Спасибо, — сказала она.

Нора улыбнулась. Даже Бен, к удивлению, ничего не добавил.

Мара показала на часы.

— До пира десять минут.

— Вы идите. Мне нужно остаться.

Нора нахмурилась.

— На весь вечер?

Ирис кивнула на высокий серебристый бутон в дальнем углу.

— Ночной венец должен раскрыться после захода солнца. Профессор Роук попросила записать точное время и изменения температуры.

— Он не мог выбрать другой день? — спросил Бен.

— Растения редко сверяются со школьными праздниками.

— Ошибка воспитания.

Лина взяла его за рукав.

— Пойдём.

— Я защищаю право Блум на пир.

— Блум сама выбрала теплицу.

Это прозвучало так просто.

Ирис посмотрела на Лину и улыбнулась.

Да.

Выбрала сама.

Не осталась потому, что некому больше. Не потому, что всё развалится без неё. Не потому, что кто-то что-то забыл, потерял или попросил.

Ей хотелось быть здесь.

— Я принесу тебе поесть, — сказала Нора.

— Уже принесут, — раздался от двери голос профессора Роук.

Она вошла в теплицу, оглядела гирлянды и остановилась возле кресла.

— Мисс Блум.

Ирис сразу выпрямилась.

— Да, профессор?

Роук посмотрела на маленькие свечи, банки с подписями и плед.

— Научное оборудование обычно не включает подушки.

— Она не мешает наблюдениям.

— Я вижу.

Профессор коснулась пальцем листа ближайшего растения. Тот послушно развернулся к её руке.

— Ночной венец может открыться между семью и девятью. Не наклоняйтесь слишком близко. Пыльца оставляет на коже и ткани золотые пятна, которые не смываются до утра.

Бен сделал шаг назад.

— Опасное растение.

— Именно.

Роук повернулась к Ирис.

— Запишите температуру перед раскрытием и через пять минут после. Если пропустите сам момент, не выдумывайте время.

— Я не пропущу.

Профессор посмотрела на неё чуть дольше.

— Именно поэтому и можете пропустить.

Ирис не сразу поняла, была ли это шутка.

Роук уже вышла.

— Она становится страшнее Вейла, — прошептал Бен.

Через несколько минут друзья ушли.

Теплица стала совсем другой.

Тишина не наступила сразу. Сначала ещё слышались их шаги, потом голос Бена в коридоре, потом Мара велела ему не трогать декоративную тыкву. Где-то далеко хлопнула дверь.

И только после этого осталось постукивание дождя по стеклу.

Ирис стояла посреди своего маленького пространства.

Не одинокая.

Одна.

Разница оказалась огромной.

Она проверила термометр, записала показание и поправила одну банку, которая и без того стояла ровно. Потом зажгла чайник, села в кресло и открыла книгу.

Читать не получилось.

За стёклами темнело. Огоньки отражались в мокрых листьях, и казалось, будто теплица выросла где-то далеко от замка, среди тёмного сада, где никому ничего не нужно прямо сейчас.

Ирис закрыла книгу.

С Колином они были вместе с конца весны.

По крайней мере, теперь она называла это так.

Весной всё происходило осторожно. Они всё чаще шли рядом после уроков, задерживались у переходов и находили причины встретиться, которые перестали быть убедительными раньше, чем кто-то из них решился это признать. Вслух они назвали себя парой только летом, но к тому времени Колин уже знал, как Ирис пьёт чай, когда устала, и почему она всегда носит в сумке две запасные заколки, хотя сама почти никогда ими не пользуется.

Летом он начал приезжать к Блумам.

Сначала один раз.

Потом ещё.

А потом Пиппа стала встречать его у двери с очередной сломанной игрушкой, Нэд спрашивал про метлу, Нелли оставляла на столе книги, которые «совершенно случайно» требовали объяснений, а мама Ирис впервые за долгое время спокойно уходила по делам.

Он просто оказывался рядом там, где раньше всегда стояла Ирис.

Помогал Нэду. Слушал Нелли. Чинил игрушки Пиппы. Однажды позволил младшим играть в плюй-камни у сарая и признался только потому, что Пиппа принесла в дом три особенно красивых камня.

Ирис тогда попыталась рассердиться и не смогла.

В тот день она проспала после обеда почти час.

Впервые за лето.

Впервые за много лет ей не нужно было просыпаться от каждого звука.

Колин не занимал в её жизни ещё одно место, о котором надо заботиться.

Он освобождал место для неё самой.

Снаружи кто-то постучал.

Она поднялась слишком быстро.

Дверь открылась, и в теплицу вошёл Колин.

На его волосах блестели капли дождя. В одной руке он держал прикрытую салфеткой тарелку, в другой небольшой кувшин.

Он остановился на пороге и оглядел гирлянды, свечи, полки и зелёный плед.

— Ого.

Ирис сразу улыбнулась.

— Это хорошее «ого»?

— Очень.

Он закрыл дверь и поставил тарелку на стол.

Ирис всё равно спросила:

— Тебе правда нравится?

Колин посмотрел на неё.

Потом снова на теплицу.

— Ирис, ты умеешь вокруг себя оставлять уют.

— Даже здесь?

— Особенно здесь.

Она опустила глаза, но улыбка осталась.

— Я не всё делала сама. Лина развешивала гирлянды. Мара переставила кадки. Марселла подписала горшки. Бен мешал.

— Значит, Бен отвечал за традицию.

— Он считает, что отвечал за художественное руководство.

— Тогда огоньки могли сложиться в его имя.

— Он предлагал.

Колин снял мокрую мантию.

— Я принёс ужин.

— Нора сказала, что принесёт.

— Нора дала мне пирог, картофель, два рулета и велела проверить, чтобы ты всё съела.

Он снял салфетку.

Ирис посмотрела на тарелку.

— Это слишком много.

— Я помогу.

— Ты уже ел?

— Теперь я староста. Я дважды начал и трижды встал из-за первокурсников.

— Что случилось?

— Один решил, что прозрачные летучие мыши исполняют желания.

— А они?

— Нет. Зато умеют воровать вилки.

Ирис рассмеялась.

— Ты поэтому опоздал?

— Ещё один второкурсник спрятался от привидений в кладовой и заперся изнутри.

— Бедный.

— Он взял с собой половину пирога. Думаю, справился.

Колин сел на край стола.

— Покажешь?

Ирис замерла.

— Всё?

— Всё, что хочешь.

Она начала с ночного венца.

Объяснила, что серебристый цвет появляется только перед самым раскрытием, что температура вокруг бутона должна опуститься почти на два градуса, а самые яркие следы пыльца оставляет в первые несколько минут.

Потом показала лунную мяту, которая поворачивала листья не к свету, а к ближайшему окну. Рассказала о капризном кусте с красными прожилками, который закрывался от громких голосов. О молодой лозе, давшей первый новый побег три дня назад. О маленьком горшке с лечебным мхом, который всё время пытался перебраться на соседнюю полку.

Колин слушал внимательно и задавал вопросы там, где действительно хотел понять.

— А почему этот стоит отдельно?

— Он не любит другие растения.

— Растения могут не любить соседей?

— Этот может.

— Понимаю.

— Ты?

— У меня были соседи по спальне.

Ирис улыбнулась.

Через несколько минут она остановилась.

— Я говорю слишком много?

— Нет.

— Ты почти ничего не сказал.

— Ты всё объясняла.

— И тебе не скучно?

Колин посмотрел на неё так, будто вопрос был странным.

— Ирис, я пришёл сюда сам.

Она отвела взгляд.

Казалось, за столько месяцев можно было привыкнуть к его прямым спокойным ответам.

Не получилось.

— Тогда ещё покажу тебе это.

Она подвела его к маленькому горшку на нижней полке. Из тёмной земли поднимался тонкий зелёный стебель с двумя круглыми листьями.

— Это всё?

— Пока да.

— Каким он вырастет?

— Не знаю.

— Ты не знаешь?

— Профессор Роук дала мне семя без названия. Сказала, что я слишком стараюсь заранее решить, каким должно стать растение.

— Жестоко.

— Очень.

— И что ты делаешь?

— Поливаю и жду.

Ирис посмотрела на два маленьких листа.

Они вернулись к столу.

Колин налил ей сок, разделил рулет пополам и подвинул тарелку ближе.

Ирис съела несколько кусочков, прежде чем поняла, насколько голодна.

— Нора была права, — сказала она.

— Я не передам.

— Передашь.

— Конечно.

Они сидели рядом, касаясь плечами.

За стеклом дождь стал сильнее. Огоньки слегка покачивались под крышей, хотя ветра внутри не было.

Колин взял её за руку.

Просто положил ладонь поверх её пальцев.

Ирис повернула руку и переплела их.

Последние несколько дней мысли всё чаще уводили Ирис дальше этого учебного года — между страницами, у тепличной двери и во время занятий, когда профессор Роук говорила о свойствах корней и способах пересадки.

А дальше?

— Бен недавно спросил, знаем ли мы, чем хотим заниматься после выпуска, — сказала Ирис.

— И что ты ответила?

— Что хочу работать с растениями. Возможно, с лечебными.

— Похоже на правду.

Она посмотрела на гирлянды, отражавшиеся в стекле.

— Но сейчас я думаю, что могла бы остаться здесь.

Колин повернул голову.

— В теплице?

— В Хогвартсе. С растениями. Может быть, помогать профессору Роук. Потом вести свои занятия.

Она улыбнулась чуть виновато.

— Здесь тихо.

— Тебе нравится тишина?

Ирис подумала.

— Я раньше не знала.

Колин немного сжал её пальцы.

— У вас дома редко бывает тихо.

— Никогда.

— Даже ночью.

— Пиппа разговаривает во сне.

— Я слышал.

Ирис засмеялась.

Потом стала серьёзной.

— Я люблю их. Правда. Мне нравится, когда Нэд что-то рассказывает, Нелли приносит книги, Пиппа зовёт меня каждые пять минут. Я не хочу от них убежать.

— Я знаю.

— Просто здесь впервые никому от меня ничего не нужно каждую секунду.

Она посмотрела на ночной венец.

— Растениям нужна вода. Свет. Иногда тепло. Но они не ждут, что я замечу всё сразу. И если я пять минут посижу спокойно, ничего не случится.

— Иногда случится цветок.

— Это не худший вариант.

Колин улыбнулся.

— Остаться здесь очень неплохая идея.

— Тебе правда так кажется?

— Да.

— Я думала, ты скажешь, что мне надо посмотреть другие места.

— Посмотреть можно.

— Но?

— Ты всё равно приходишь сюда при любой возможности, — сказал Колин. — Может быть, это уже часть ответа.

Ирис посмотрела на отражения гирлянд в стекле. Решением это ещё не было, но теперь она могла всерьёз представить такой вариант.

— А ты? — спросила она. — Уже знаешь?

Колин посмотрел через стекло на освещённые окна замка.

— Не до конца.

— Ты же староста.

— Старостам не выдают ответы. Только значок и чужие проблемы.

— Ты хорошо с ними справляешься.

— С проблемами?

— С людьми.

Он усмехнулся.

— Не со всеми.

— Даже Томас тебя слушает.

— Иногда он просто набирает воздух.

— Это уже достижение.

Колин провёл большим пальцем по её руке.

— В этом году я впервые увидел школу не только как ученик. Младшие постоянно теряются. Кто-то боится преподавателей. Кто-то делает вид, что не боится. Кто-то не понимает, куда идти, и поэтому идёт за самым громким.

— За Томасом?

— Именно.

— Опасно.

— Очень.

Он помолчал.

— Я бы тоже мог остаться. Не сразу преподавателем. Сначала помощником. Потом, возможно, вести защиту.

Ирис повернулась к нему всем телом.

— Ты правда об этом думал?

— Несколько раз.

— Почему не говорил?

— Бен ещё не спросил.

Она толкнула его плечом.

— Колин.

— Потому что не был уверен.

— А сейчас?

Он оглядел теплицу.

— Сейчас это кажется менее странным.

Ирис представила себя среди влажной земли и зелёных листьев, а Колина — в замке, с книгами под мышкой. Иногда после занятий они встречались бы здесь и пили чай. Дальше картина расплывалась, и это её не пугало.

— Ты был бы хорошим преподавателем, — сказала она.

— Ты не можешь знать.

— Могу.

— Почему?

— Ты слушаешь.

Колин посмотрел на неё.

— Этого мало.

— Для ученика, которого больше никто не слушает, этого может оказаться достаточно.

Он отвёл глаза на мгновение.

Ирис знала, что попала точно.

— А что бы ты ни выбрала, — сказал он, — я тебя поддержу.

— Даже если я решу навсегда поселиться здесь с ночным венцом?

— Тогда буду приносить тебе ужин.

Колин повернулся ближе. Рядом с ним даже прикосновение никогда не становилось ещё одной просьбой.

Он поцеловал её. Ирис привычно положила ладонь ему на щёку и потянулась навстречу. За стеклом шёл дождь, а здесь было тихо.

Когда они отстранились, ещё несколько секунд оставались совсем близко.

— Пирог остыл, — сказала Ирис.

— Я принёс два куска.

Они снова сели рядом, поделили пирог и некоторое время говорили о том, как мог бы выглядеть Хогвартс через несколько лет.

Колин утверждал, что Томас к тому времени обязательно вернётся читать гостевую лекцию, даже если его никто не позовёт.

Ирис предположила, что Бен подарит школе собственный портрет.

— Он будет разговаривать, — сказал Колин.

— И обижаться, если мимо проходят молча.

— Тогда его повесят рядом с кабинетом директора.

— За что директору такое?

— Педагогическая стойкость.

Ирис смеялась так тихо, что смех смешивался с дождём.

Только через несколько минут она случайно посмотрела в дальний угол.

Серебристый бутон раскрылся.

Теперь на его месте сиял большой бледный цветок с тонкими прозрачными лепестками. Внутри дрожали золотые пылинки, будто маленькие огоньки перебрались с гирлянд прямо в сердцевину.

Ирис вскочила.

— Колин.

Он обернулся.

— Красивый.

— Он уже раскрылся.

Она схватила блокнот.

— Я пропустила момент.

Колин посмотрел на часы.

— Между без двадцати восемь и без четверти восемь. Это пять минут.

— Профессор Роук сказала не выдумывать.

Ирис посмотрела на цветок, недоеденный пирог и Колина и вдруг поняла, что совсем не расстроена.

Она записала:

«Раскрылся между 19:40 и 19:45. Точное время пропущено».

Ниже добавила температуру.

Колин заглянул через её плечо.

— Честно.

— Профессор Роук будет довольна.

— А ты?

Ирис посмотрела на огоньки под стеклянной крышей.

Потом взяла его за руку.

— Я тоже.

Ночной венец тихо светился в дальнем углу.

Глава семнадцатая: До следующей пятницы

В первую пятницу ноября Летиция Вейн сказала себе, что это больше не повторится.

В восемь пятьдесят она уже стояла у лестницы в западной башне.

Коридор был пуст. За окнами лежала мокрая чёрная ночь, ветер швырял дождь в стёкла, а где-то двумя этажами ниже хлопала плохо закрытая дверь.

Летиция посмотрела на часы.

Без десяти девять.

Она пришла слишком рано.

Это раздражало.

Она могла уйти.

До подземелий было не так далеко. Корнелия наверняка ещё сидела над эссе по истории магии, Эми читала у камина, а Селена делала вид, что письмо из дома не лежит у неё в кармане уже третий день.

Никто не спросил бы, где Летиция была.

За поворотом послышались шаги.

Лукас появился без спешки. Галстук был ослаблен, волосы влажные после дождя, на плече темнело пятно от мокрой мантии.

Он увидел её.

Остановился.

— Ты рано.

— Ты опоздал.

Лукас посмотрел на часы.

— На минуту.

— Значит, опоздал.

— Я думал, это больше не повторится.

— Не повторится.

Он перевёл взгляд на дверь пустого кабинета за её спиной.

— А это что?

— Последний раз.

— Уже второй.

— Первый не считается.

— Почему?

— Я была пьяна.

— Ты всё помнила.

Летиция сжала губы.

— Я сказала: он не считается.

Лукас подошёл к двери, вынул палочку и снял старые запирающие чары.

За ней оказался небольшой заброшенный кабинет. Парты были сдвинуты к стене, пыль исчезла, шторы задёрнуты. В камине горел огонь.

Летиция вошла.

Осмотрелась.

— Ты приходил заранее.

— Здесь было холодно.

— Подготовился?

— Не люблю сквозняки.

Лукас закрыл дверь.

Щёлкнул замок.

Потом повернулся к ней.

Несколько секунд никто не двигался.

В Хогсмиде между ними были огневиски, холодная стена, шум улицы и всё то, что потом можно было назвать случайностью.

Сейчас не было ничего.

Только пустой кабинет.

Огонь.

И они оба.

Летиция смотрела на Лукаса и слишком хорошо помнила, как его ладони лежали на её талии. Как легко она могла остановить его. Как не остановила.

Он смотрел на неё так же прямо, как утром после Хогсмида через весь Большой зал.

Летиция первой сделала шаг.

Лукас двинулся одновременно.

Она взялась за его галстук в тот же миг, когда его ладонь легла ей на талию.

Никто из них не успел решить, кто поцеловал первым.

Их губы встретились слишком резко для людей, которые всё это время убеждали себя, что не хотят повторения.

Лукас притянул её ближе.

Летиция ударилась спиной о дверь, но не заметила. Пальцы скользнули выше по его галстуку, к воротнику, потом в волосы.

Он целовал её жадно, почти сердито.

Она отвечала так же.

Не потому, что думала о Томасе.

И не потому, что хотела забыть, как Томас замолкал рядом с Селеной.

Сейчас она вообще ни о ком не думала.

Только о том, что Лукас слишком медленно провёл ладонью по её боку.

Летиция потянула его к себе сильнее.

Он выдохнул ей в губы.

Его рука скользнула ниже.

Она прикусила его нижнюю губу.

Лукас тихо выругался.

Это понравилось ей больше, чем следовало.

Он коснулся губами её подбородка, щеки, шеи.

Летиция запрокинула голову и вцепилась пальцами ему в плечи.

Потом он вдруг остановился.

Не отступил.

Просто прижал лоб к её виску и тяжело выдохнул.

— Подожди.

Летиция всё ещё держала его за рубашку.

— Что ещё?

Лукас достал из кармана небольшой флакон.

Она посмотрела на него.

Потом на Лукаса.

— Сегодня ты всё-таки решил подумать?

— Да.

— Неожиданно.

— Для меня тоже.

Летиция взяла флакон, прочитала этикетку и проверила печать.

Потом сорвала её и выпила зелье. Оно оказалось таким же горьким и холодным, как в прошлый раз.

Она вернула Лукасу пустой флакон.

— Доволен?

— Да.

— Не говори так довольно.

— Ты всё ещё держишь меня за рубашку.

Летиция опустила взгляд.

Пальцы действительно сжимали ткань у него на груди.

Она могла отпустить.

Вместо этого снова притянула Лукаса к себе.

— Замолчи.

— С удовольствием.

На этот раз поцелуй начался медленнее.

Только на несколько секунд.

Потом Лукас подхватил её, посадил на край старого учительского стола, и вся осторожность закончилась вместе с последним разумным возражением.

За окнами бил дождь.

В камине осыпались угли.

Часы на башне пробили десять, но никто из них этого не услышал.

Когда мир снова стал состоять из вещей, которые требовалось застегнуть, поправить и привести в порядок, Летиция сидела на краю стола и пыталась справиться с манжетой.

Пальцы слушались не сразу.

Лукас стоял рядом, застёгивая рубашку. Волосы были совершенно растрёпаны, на шее остался тонкий красный след от её ногтей.

Летиция посмотрела на него.

И произнесла раньше, чем успела остановиться:

— Финч многое упустила.

Лукас замер.

— Что?

Летиция моргнула.

— Ничего.

— Нет, ты сейчас…

— Тебе показалось.

— Вейн.

— Хейл, не порть редкий случай, когда я была тобой почти довольна.

Он смотрел на неё.

— Это был комплимент?

— Уже нет.

— Был.

— Я отзываю.

— Поздно.

Летиция наконец застегнула манжету.

Соскользнула со стола.

— Следующей пятницы не будет.

Лукас подобрал с пола галстук.

— Конечно.

— Не соглашайся.

— Тогда до понедельника.

— Мы увидимся завтра.

— Но разговаривать не будем.

Она надела мантию.

— Идеально.

Лукас открыл дверь.

Проверил коридор.

Летиция вышла первой.

У лестницы она остановилась.

Не обернулась.

— И про Финч забудь.

— Уже забыл.

— Врёшь.

— Вру.

Летиция ушла.

Лукас остался у двери ещё на несколько секунд.

Потом улыбнулся.

И запер кабинет до следующей пятницы.

* * *

Следующая пятница тоже оказалась последней.

Летиция сказала об этом у двери.

Через две минуты Лукас целовал её у камина, а она пыталась решить, когда именно успела снова запустить пальцы ему в волосы.

Ещё через неделю она уже ничего не сказала.

Летиция пришла раньше на несколько минут.

Успела проверить замок, поправить штору и дважды решить, что уйдёт.

Когда дверь открылась, она стояла у окна.

Лукас увидел её.

Не сказал ни слова.

Это оказалось почти хуже насмешки.

— Что? — спросила Летиция.

— Ты пришла.

— Мы договаривались.

— Нет. Ты каждый раз сообщаешь, что больше не придёшь.

— Это тоже договор.

— Плохой.

— Тебя никто не заставляет участвовать.

Лукас закрыл дверь.

— Я и не жалуюсь.

Они не завтракали вместе.

Не сидели рядом на уроках.

Не искали друг друга в коридорах.

По субботам Летиция отвечала Лукасу так же холодно, как всегда. По понедельникам он кивал ей через проход в Большом зале, и она делала вид, что не замечает.

Только пятницы начали повторяться.

Одна за другой.

Без обещаний.

Без разговоров о том, что будет дальше.

Однажды Корнелия увидела, как Летиция перед ужином третий раз поправляет волосы.

— Сегодня пятница, — сказала она.

— Я знаю дни недели.

— Не сомневаюсь.

— Тогда к чему замечание?

Корнелия перевернула страницу.

— Наблюдение.

— Ванхутен плохо на тебя влияет.

— Нет. Я говорю короче.

Летиция застегнула серьгу.

— Я вернусь поздно.

— Не сомневаюсь.

— Бэрроу.

— Вейн.

Корнелия больше ничего не спросила.

И Летиция была ей за это благодарна.

Разумеется, говорить она этого не собиралась.

* * *

В последнюю пятницу ноября Летиция увидела, как Селена Аркрейн протянула Томасу Риду письмо.

Это случилось после чар.

Коридор был полон учеников. Руби спорила с Томасом о том, можно ли считать победой заклинание, которое попало не в того человека. Элайза утверждала, что нельзя. Томас доказывал, что результат всё равно впечатляющий.

Потом в коридоре появилась Селена.

Она шла одна, держа под мышкой две книги и сложенное письмо.

Томас заметил её.

Фраза оборвалась посередине.

Селена остановилась перед ним и протянула письмо.

Томас взял его. Прочёл сначала быстро, потом ещё раз, медленнее. С лица исчезло всё прежнее оживление.

Он вернул письмо, положил ладони Селене на плечи и что-то сказал — коротко, серьёзно, совсем не тем голосом, которым секунду назад спорил с Руби.

Селена наконец подняла на него глаза.

Томас чуть сжал её плечи.

Она кивнула.

Летиция видела всё.

Она стояла у окна рядом с Корнелией и слишком сильно затягивала ремень сумки.

— Вейн, — сказала Корнелия.

— Что?

— Ты сейчас порвёшь кожу.

Летиция отпустила ремень.

Томас вернулся к Руби.

Через несколько секунд снова говорил громко, спорил и размахивал руками.

Четыре года Летиция ждала, когда Томас посмотрит на неё без шутки.

Теперь он смотрел так на Селену.

И Летиция уже знала, каким он становился рядом с ней.

Тихим.

Внимательным.

Настоящим.

К вечеру это раздражало ещё сильнее.

Она пришла в кабинет на двадцать минут позже.

Лукас сидел на краю стола.

Когда дверь открылась, он сразу поднялся.

— Ты опоздала.

— Вижу.

— На двадцать минут.

— Мог уйти.

— Мог.

— Тогда почему не ушёл?

— Знал, что придёшь.

Летиция сняла мантию.

Она бросила мантию на стул.

Слишком резко.

Лукас смотрел.

— Кто тебя так разозлил?

— Никто.

— Врёшь.

— Хейл, не начинай.

— Ты злая.

— Я всегда злая.

— Сегодня на конкретного человека.

Летиция повернулась к нему.

— Аркрейн.

Лукас чуть усмехнулся.

— Что она сделала?

— Существует.

— Тяжёлое преступление.

— Не начинай защищать её.

— Я не защищаю.

— Выглядит именно так.

— Я спросил, что случилось.

Летиция прошла к окну.

За стеклом ветер гонял первые редкие снежинки. Они таяли, едва касаясь камня.

— Все вокруг носятся с ней так, будто она единственная в школе несчастна, — сказала Летиция. — Как будто никто больше никогда не получал писем из дома.

— Она выходит замуж за человека, которого не выбирала.

— И что?

Лукас посмотрел внимательнее.

Летиция знала, что сказала это некрасиво.

И всё равно продолжила:

— Может, она это заслужила.

— За что?

— Ты забыл?

Он молчал.

— После Бала цветов, — сказала Летиция. — Она прекрасно видела, в каком ты состоянии. И всё равно полезла. Использовала чужую боль и момент, когда ты едва понимал, что происходит.

Лукас отвёл взгляд к огню.

— Не забыл.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Какое?

— Будто я сказала что-то ужасное.

— Но ведь сказала.

Летиция вскинула подбородок.

— Правда неприятна.

— Это не правда.

— Она подставила тебя.

— И?

Ответ прозвучал спокойно.

Летиция даже не сразу нашлась.

— Тогда в чём я не права?

Лукас снова посмотрел на неё.

— Ты сейчас злишься не за меня.

Она застыла.

— Не льсти себе.

— Я и не льщу. Просто не тащи Рида сюда.

— Я не тащу.

— Тогда перестань думать о нём глядя на меня.

Летиция не знала, что хотела бы услышать вместо этого.

Что Селена виновата.

Что Томас ошибается.

Что никто не может смотреть на Селену так, как Томас смотрел в коридоре.

Что четыре года нельзя отменить несколькими пятницами в пустом кабинете.

Она всё ещё любила Томаса. И больше всего злилась на то, что Лукас это знал.

Она подошла к нему.

— Ты меня достал.

— Вейн…

Летиция поцеловала его.

Не чтобы заставить замолчать.

Точнее, не только поэтому.

Лукас ответил сразу.

Его руки легли ей на талию, и знакомое желание вспыхнуло так быстро, будто весь спор был лишь тонкой дверью, которую они наконец толкнули.

Она прижалась ближе.

Он поцеловал её сильнее.

Летиция всё ещё злилась.

На Селену.

На Томаса.

На себя.

Но тело уже знало Лукаса.

Его руки.

Его дыхание.

То, как он не торопился, пока она сама не потянула его ближе.

Между ними не было ничего, что можно было бы принять за отношения.

Только несколько лишних минут, которые ни один из них не торопился заканчивать.

Летиция посмотрела на часы.

— Ты правда ждал двадцать минут?

— Не люблю менять планы.

— Мог уйти и почитать.

— Я похож на того, кто читает?

Летиция почти улыбнулась.

Потом спрыгнула со стола.

У двери задержалась.

— Следующая пятница…

— Будет, — сказал Лукас.

Она медленно повернула голову.

— Самоуверенно.

— Ты пришла сегодня.

— Это ничего не доказывает.

— Подумай ещё.

— Не указывай мне.

Летиция открыла дверь.

На этот раз не сказала, что больше не придёт.

* * *

На следующий вечер в библиотеке было тихо даже по библиотечным меркам.

Марселла, Элиас, Эми и Хорхе работали за дальним столом. Перед ними лежали каталоги, выписки и две книги, которые Элиас уже успел назвать бесполезными с такой вежливостью, что книги почти могли принять это за похвалу.

Хорхе сидел рядом с Марселлой и придерживал совершенно устойчивую чернильницу.

— Ты можешь её отпустить, — сказала Марселла.

— После двадцати минут? Теперь это вопрос принципа.

Элиас перевернул страницу.

— Очень сильный метод.

Марселла потянулась за следующим каталогом.

И увидела Томаса.

Он сидел у окна в двух рядах от них.

Один.

Перед ним лежали три старые книги, несколько листов пергамента и справочник в потрескавшемся переплёте. Галстук был развязан. На пальцах темнели чернила.

Томас читал.

Не листал в поисках картинки.

Не пытался найти чужое имя в указателе.

Действительно читал.

Марселла задержала взгляд.

Хорхе заметил.

— Что?

Она кивнула в сторону окна.

Хорхе посмотрел.

— Рид в библиотеке.

— Он иногда приходит, — сказала Эми.

— Тогда рядом обычно есть преподаватель или пострадавший.

Элиас закрыл каталог пальцем.

— Он был здесь вчера.

Марселла повернулась к нему.

— Ты видел?

— Спрашивал старые издания.

— О чём?

— Не сказал.

Томас быстро сделал выписку.

Перечеркнул.

Открыл другую книгу.

Через несколько минут поднялся и подошёл к стойке мадам Пруэтт.

— Здесь нет нужного случая, — сказал он тихо.

— Вы прочли только две главы.

— Там всё заканчивается одинаково.

— Старое право редко отличается добротой.

— Мне не нужна доброта.

Мадам Пруэтт посмотрела на него поверх очков.

— А что вам нужно?

Томас помолчал.

— Лазейка.

Она медленно сняла очки.

— В законе?

— В магии.

— Это разные отделы.

— Сегодня я уже понял.

— И всё же продолжаете искать здесь.

— Потому что в другом отделе меня выгнали.

— За что?

— За вопросы.

— Значит, вопросы были плохие.

Мадам Пруэтт вздохнула и скрылась между стеллажами.

Вернулась с узкой книгой без названия на корешке.

— Она не покидает библиотеку.

— Я понял.

— Страницы не загибают.

— Я не загибаю.

— Вчера вы загнули семь, мистер Рид.

— Я думал, это закладки.

— Это были страницы.

Томас взял книгу.

— Сегодня буду внимательнее.

— Не давайте обещаний, которые трудно выполнить.

Он вернулся к столу.

Хорхе проводил его взглядом.

— Даже Пруэтт разговаривает с ним как с опасным заклинанием.

— У опасного заклинания обычно есть инструкция, — сказала Эми.

Прошло ещё полчаса.

Томас несколько раз возвращался к одной странице. Потом записал короткую фразу на отдельном листе, перечитал и сжал перо так сильно, что треснуло древко.

Чернильная капля упала на пергамент.

Он тихо выругался.

Марселла снова опустила глаза к своим записям.

Когда часы пробили девять, мадам Пруэтт объявила, что дальний зал закрывается.

Томас начал собирать книги слишком быстро.

Один лист соскользнул со стола и упал в проход.

Он не заметил.

Марселла подошла первой.

Подняла пергамент.

На нём было несколько коротких выписок. Половина зачёркнута.

Она успела прочитать одну строку:

«…если согласие одной из сторон не могло быть выражено свободно…»

— Моё.

Томас стоял рядом.

Слишком близко.

Марселла выпрямилась и протянула ему лист.

— Держи.

Он забрал пергамент сразу.

— Ты прочитала?

— Одну строку.

— Забудь.

— Это редко работает по приказу.

— Тогда постарайся. Пожалуйста.

Марселла посмотрела на него внимательнее.

Он нервничал.

Не театрально.

Не так, как перед контрольной, к которой не готовился.

По-настоящему.

— Томас…

— Не надо.

Он сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман мантии.

Хорхе смотрел на него.

Эми тоже.

Элиас закрыл книгу.

— Это не ваше дело, — сказал Томас.

— Мы ничего не спросили, — ответила Марселла.

— Поэтому говорю заранее.

Хорхе чуть наклонил голову.

— Упреждающая оборона. Значит, дело плохое.

— Ванхутен.

— Рид.

— Не лезь.

Хорхе посмотрел на его испачканные чернилами пальцы.

Улыбка исчезла.

— Не лезу.

Томас явно ожидал другого.

Несколько секунд они молчали.

Потом он отнёс книги к стойке.

Узкий том мадам Пруэтт забрала последним.

— Нашли? — спросила она.

— Нет.

— Тогда зачем переписывали?

Томас застегнул сумку.

— Потому что «нет» было на этой странице. На следующей может быть другое.

Он ушёл.

Марселла смотрела на закрывшуюся дверь.

* * *

К утру снег лёг на крыши.

Тонкий слой покрывал карнизы, башни, теплицы и пустые трибуны квиддичного поля. Под зачарованным потолком Большого зала медленно кружились крупные хлопья.

За Слизеринским столом обсуждали рождественские каникулы.

Корнелия читала письмо от родителей. Эми составляла список книг, которые собиралась забрать домой. Летиция размешивала чай и делала вид, что не замечает Лукаса за Гриффиндорским столом.

Селена держала письмо в правой руке.

Левая лежала под столом.

Письмо было коротким.

В нём напоминали о дате возвращения, примерке, встрече семей и том, что на Рождество приедут Бланшетты.

Селена прочитала всё один раз.

Потом второй.

Могла бы не поехать.

Мысль появилась тихо.

Не как решение.

Даже не как план.

Просто как возможность.

Остаться в Хогвартсе.

Сказать, что заболела.

Отложить хотя бы на неделю.

Кольцо отозвалось прежде, чем мысль успела оформиться.

Под чёрной перчаткой металл будто раскалился.

Боль сомкнулась вокруг пальца и рванулась вверх по кисти.

Селена резко втянула воздух.

Письмо дрогнуло.

Левая рука исчезла глубже под столом.

Летиция повернула голову.

— Что?

— Ничего.

— Ты побледнела.

— Свет.

Летиция посмотрела на зачарованный потолок.

— Разумеется.

Селена сложила письмо.

Очень ровно.

Пальцы под столом не разгибались.

В глазах стояли слёзы.

Летиция заметила, как напряглось её плечо.

На секунду ей вспомнились собственные слова в кабинете.

Может, заслужила.

Сейчас они прозвучали хуже.

Она открыла рот.

Но Селена уже посмотрела через зал.

Томас стоял на скамье у Гриффиндора и доказывал Руби, что первый снег является уважительной причиной перенести проверочную по трансфигурации.

— Снег меняет состояние общества! — объявил он. — Люди не могут думать о превращении пуговиц, когда за окнами происходит зима!

— Сядь, — сказала Руби.

— Я говорю от имени всех!

— Никто тебя не выбирал.

— Именно поэтому я независим!

Томас увидел Селену.

Замолчал.

Прямо посреди следующей великой мысли.

Взгляд опустился к её левой руке, спрятанной под столом.

Он сразу слез со скамьи.

Поднялся наполовину, будто собирался идти к ней.

Селена едва заметно качнула головой.

Не подходи.

Томас остался на месте.

Лицо стало серьёзным.

Так быстро, что Летиция почувствовала знакомый неприятный укол под рёбрами.

Руби посмотрела сначала на него, потом через зал.

— Что случилось?

Томас сел.

— Какая снежная погода! Думаю слепить гиппогрифа или сразу дракона?

— Ты же собирался освобождать общество от контрольной.

— Общество справится.

— Двадцать секунд назад ты утверждал обратное.

— Я пересмотрел шансы.

Он взял чашку.

Не выпил.

Селена сидела прямо.

Левая рука оставалась под столом.

Томас смотрел только на неё.

Не спрашивал.

Не подходил.

Но знал.

Летиция перевела взгляд с одного на другую.

Ничего не поняла.

И от этого стало ещё хуже.

За окнами падал первый снег.

Селена спрятала руку глубже в рукав.

Томас спрятал сложенный пергамент во внутренний карман.

Они сидели за разными столами, через весь Большой зал.

Но только один человек в замке знал, почему она не могла разжать пальцы.

Глава восемнадцатая: Сэр Снегольд

Последний день перед рождественскими каникулами начался с сундуков.

Они ехали по лестницам, застревали в дверях и сталкивались на поворотах. Один чемодан самостоятельно спустился с третьего этажа, потерял хозяина и теперь кружил возле Большого зала, время от времени пытаясь пристроиться к чужим вещам.

Старосты ещё пытались поддерживать порядок.

Порядок уже уехал первым поездом.

В Большом зале завтракали в дорожных мантиях. Под скамьями стояли сумки, возле дверей теснились клетки, а совы под зачарованным потолком перекликались так громко, будто тоже боялись опоздать домой.

Томас Рид пришёл последним.

Он появился в дверях с растрёпанными волосами, чернильным пятном на щеке и сложенным пергаментом, торчавшим из кармана.

Руби увидела его и на всякий случай отодвинула чашку подальше от свободного места.

Томас опустился на скамью с таким достоинством, будто Большой зал всё это время ждал только его.

— Ты где был? — спросила Руби.

Он поднял ладонь.

— Моя дорогая подруга. Пока вы предавались сну, безделью и подозрительно жидкой каше, я познавал знания.

Руби перестала жевать.

— В библиотеке?

— Я предпочитаю выражение «в храме мудрости».

Колин посмотрел на чернильное пятно у него на щеке.

— Тебя там били?

— Знания сопротивлялись.

Элайза наклонилась, пытаясь разглядеть заголовок пергамента.

— И что ты читал?

Томас немедленно затолкал лист глубже в карман.

— О красивых и величественных гномах.

— Там написано «родовые соглашения».

— Это приложение.

— К гномам?

— У них чрезвычайно сложная личная жизнь.

Руби фыркнула.

— Ну да, конечно.

— Ты недооцениваешь гномов. Они горды, злопамятны и способны связать человека договором на три поколения за неправильный взгляд на бороду.

— А чернила откуда?

Томас коснулся щеки.

Посмотрел на пальцы.

— Боевой шрам.

— Это клякса.

— Книга напала первой.

Колин налил себе чай.

— И кто победил?

Томас взял тост.

— Не будем унижать проигравшую сторону при свидетелях.

— Значит, книга, — решила Руби.

— Она была вооружена мелким шрифтом. Это нечестно.

Через несколько мест Нэд Блум перестал есть.

— А гномы правда связывают людей договорами?

Руби закрыла глаза.

Колин медленно поставил чайник.

Томас повернулся к Нэду.

— Только красивых.

— Томас, — сказала Руби.

— Что? Ребёнок должен знать об опасностях мира.

— Нэд, забудь всё, что он сказал, — велел Колин.

Нэд задумался.

— Про гномов или вообще?

— Начни с гномов.

— Обижаете меня, — объявил Томас. — В последний день перед каникулами.

Он намазал тост вареньем.

Потом посмотрел через зал.

Селена сидела за слизеринским столом между Эми и Летицией.

Она выглядела совершенно обычно.

То есть безупречно.

Дорожная мантия застёгнута. Волосы собраны. Перчатки лежат рядом с тарелкой. Спина прямая, лицо спокойное, будто впереди её ждали обычные рождественские каникулы.

Только к завтраку она почти не притронулась, а под глазами залегли тени.

Томас перестал жевать.

Селена почувствовала его взгляд и подняла глаза.

Он ничего не спросил. В Большом зале это было бы бессмысленно.

Селена снова опустила взгляд.

* * *

К тому времени, когда пуффендуйцы вернулись в гостиную за вещами, Нора уже ходила между креслами с большой полотняной сумкой.

Она останавливала каждого встречного пуффендуйца и доставала маленького вязаного снеговика.

Снеговики были круглыми, белыми и слегка разными. У одного морковный нос смотрел вбок, другой потерял пуговицу, третий выглядел так, будто знал о хозяине нечто неприятное. На каждом сидела остроконечная волшебная шляпа.

Шляпы были зачарованы.

Одни кланялись.

Другие подпрыгивали.

Третьи всё время съезжали снеговикам на глаза.

— Это тебе, — говорила Нора.

— А почему у него синяя шляпа?

— Потому что жёлтая пряжа закончилась.

— А мой почему смотрит в сторону?

— Он наблюдательный.

— У моего нет пуговицы.

— Зато есть характер.

Младшие расходились по гостиной, прижимая снеговиков к груди. Из открытых сумок и карманов теперь торчали разноцветные колпаки.

Ирис получила снеговика в зелёной шляпе с крошечным вышитым листиком.

Шляпа вежливо поклонилась.

— Ты связала их всем? — спросила Ирис.

— Всем нашим, кого успела поймать.

— Когда ты успела?

— Ночами.

— Нора.

— Что?

— Ты могла попросить помочь.

— Тогда они получились бы не от меня.

Ирис посмотрела на неё.

Потом осторожно обняла.

Нора застыла с рукой в сумке.

— Это было необязательно.

— Знаю.

— Я не люблю, когда меня душат.

— Я тоже знаю.

Ирис отпустила её.

Нора поправила рукав и пошла дальше с выражением человека, на которого только что напали совершенно неприемлемой благодарностью.

Марселле достался снеговик в аккуратной золотистой шляпе.

На краю колпака была вышита маленькая лиса.

Марселла подняла глаза.

— Это случайно?

Нора уже отвернулась.

— Разумеется.

— Ты плохо врёшь.

— Зато очень редко.

Бен сам подошёл к ней и протянул обе руки.

— Я готов.

— К чему?

— Получить доказательство твоей привязанности.

— У меня закончились снеговики.

Бен посмотрел в полную сумку.

— Я потрясён.

Нора достала снеговика с кривой жёлтой шляпой. Один конец шарфа был длиннее другого, а вышитая улыбка уходила немного в сторону.

Бен прижал его к груди.

— Он прекрасен.

— Знаю.

— Теперь его зовут сэр Снегольд Кроули.

— Ну Бен, нет.

— Уже поздно.

Плут высунулся из кармана и потянулся к помпону.

Бен спрятал снеговика за спину.

— Даже не думай. Это мой наследник.

Лина, стоявшая неподалёку, посмотрела на него.

— Бенедикт.

— Что?

— Не произноси это при своей семье.

— Почему?

— Они поверят.

Нора пошла дальше.

У выхода она нашла Оливера, который стоял перед младшим братом и проверял застёжку на его сумке.

— Перчатки? — спросил Оливер.

— В кармане.

— Билет?

— Там же.

— Лунолистник не ставь возле окна.

Лайонел вздохнул.

— Да Нелли Блум уже всё проверила.

Оливер сразу отпустил ремень.

— Тогда хорошо.

Нора остановилась рядом.

Посмотрела на него.

Потом на Лайонела.

— И всё?

Оливер нахмурился.

— Что?

— Тебя успокоило имя двенадцатилетней девочки.

— Она внимательная.

— Ей двенадцать.

— Это не отменяет внимательности.

Лайонел поднял горшок.

— Она ещё написала список.

— Хороший? — спросил Оливер.

— На две страницы.

Оливер кивнул.

— Тогда точно хороший.

Нора протянула ему снеговика в длинной жёлтой шляпе.

Шляпа немедленно упала набок.

Оливер поправил.

Она снова съехала.

Он нахмурился.

— Она сломана?

— Нет.

— Тогда почему падает?

— Учится жить рядом с тобой.

Оливер ещё раз поправил снеговику шляпу.

Она снова съехала.

На этот раз он оставил её как есть.

* * *

Мара сидела возле окна, самостоятельно затягивая ремень на своём сундуке.

Рядом лежал снеговик с вызывающе рыжим помпоном.

— Почему он рыжий? — спросила она у Норы.

— Ошибка пряжи.

— У тебя не бывает ошибок пряжи.

— Рождество расширяет возможности.

Шляпа снеговика дёрнулась.

Мара прищурилась.

— Он надо мной издевается.

— Вы поладите.

Мара осторожно убрала снеговика в сумку.

Из коридора появился Эйден.

Он остановился рядом.

— Натан написал, что завтра мы едем на ёлочную ярмарку.

Мара медленно подняла голову.

— Натан написал кому?

— Мне.

— Мой Натан?

— Другого я не знаю.

— Вы переписываетесь?

— Да.

— С каких пор?

— С сентября.

Мара несколько секунд смотрела на него.

— Он мне с сентября ни строчки не написал.

— Он сказал, что ты знаешь, где он живёт.

Нора прикрыла рот ладонью.

— Не смей, — сказала Мара.

Нора послушно отвернулась.

Мара снова посмотрела на Эйдена.

— И что он написал?

— Что завтра мы должны выбрать ель.

— Я выберу.

— Он отдельно просил этого не допускать.

— Бланшетт.

— Я только передаю.

— Почему не допускать?

— Он считает, что ты выберешь самую большую.

— Это не недостаток.

— Она должна войти в дом.

— Войдёт.

— Твой брат написал то же самое, но добавил слово «нет».

Мара сжала губы.

— Когда нибудь я вас убью.

— Да.

— Обоих.

— Да.

— И ёлку всё равно выберу я.

Эйден слегка поднял брови.

— Посмотрим.

— Это не обсуждение.

— Он предполагал, что ты так скажешь.

Мара толкнула его плечом.

Совсем легко.

Эйден улыбнулся.

Нора решила, что лучшего окончания не будет, и пошла разыскивать оставшихся пуффендуйцев.

— Нора! — крикнула Мара ей вслед.

— Что?

— Рыжий помпон всё равно издевательство!

Шляпа снеговика высунулась из сумки и радостно подпрыгнула.

* * *

Бен нашёл Лину возле выхода из гостиной.

Она стояла у окна, держа снеговика в одной руке. Маленький серебряный колокольчик на шляпе тихо звякал при каждом движении.

Бен поставил рядом с ним сэра Снегольда.

Кривая шляпа немедленно упала на подарок Лины.

— Смотри, — сказал Бен. — Они уже подружились.

Лина поправила обе шляпы.

— Твой мешает моему.

— Это форма близости.

Лина посмотрела на него.

— Бенедикт.

Он сразу перестал поправлять шарф Снегольда.

— Да?

— Двадцать седьмого после обеда мы идём на каток.

Бен моргнул.

— Мы?

— Ты и я.

— На магический?

— Конечно.

— Тот, где лёд светится под коньками?

— Да.

— И по нему бегают снежные коты?

— Только вечером.

— А фонари поют?

— Они не поют.

— В рекламе пели.

— Это кричал мальчик, который упал.

Бен задумался.

— Есть проблема.

— Ты не умеешь кататься.

Он медленно поднял голову.

— Откуда ты знаешь?

Лина посмотрела на него.

— Ты упал на ровном полу возле кабинета чар.

— Там был коварный камень.

— Пол.

— Очень похожий на камень.

Она улыбнулась.

Не широко.

Но Бен сразу заметил.

— Я буду держать тебя, — сказала Лина.

Он перестал улыбаться.

— Правда?

— Пока не научишься стоять самостоятельно.

— А потом?

— Посмотрим.

Бен смотрел на неё несколько секунд.

Вокруг хлопали крышки сундуков, звали младшекурсников и спорили из-за пропавшей клетки. Нора вручала очередного снеговика. Плут пытался выбраться из кармана.

Бен быстро наклонился и поцеловал Лину.

Коротко и тепло.

Лина обняла его за шею и отпустила не сразу.

Когда он отстранился, их снеговики всё ещё стояли рядом. Колокольчик тихо звякнул.

— Я тоже не собирался ждать до января, — сказал Бен.

— Хорошо.

— Это всё?

Лина поправила ему воротник.

— Нет. Плута на каток не бери.

Бен посмотрел на хорька.

Плут посмотрел на Бена.

Она забрала своего снеговика.

Бен проводил её взглядом.

Потом посмотрел на Плута.

— Женщины устанавливают правила сразу после поцелуя.

Плут попытался украсть помпон Снегольда.

— Ты вообще не поддерживаешь мужскую солидарность.

* * *

К станции спустились уже после полудня.

Снег становился гуще. Он ложился на крыши экипажей, на каменные ступени и на плечи учеников, которые ещё не успели натянуть капюшоны.

Поезд ждал у платформы, выпуская белые клубы пара.

Посадка началась сразу после первого клубка густого пара, накрывшего середину платформы.

Ученики потянулись к дверям вагонов.

Совы возмущались.

Сундуки гремели о ступени.

Снеговики Норы выглядывали из сумок и карманов, и по всей платформе теперь двигались остроконечные вязаные шляпы.

Томас стоял рядом с Руби и Элайзой.

Но почти не слышал их.

Он искал Селену.

Корнелия уже вошла в вагон.

Летиция разговаривала с кем-то возле багажной тележки.

Хорхе поднимался по ступеням соседнего вагона.

Селены не было.

Томас оглядел платформу ещё раз.

Возле двери слизеринского вагона стояла её сумка.

Значит, багаж уже принесли.

Её самой по-прежнему не было.

— Ты чего вертишься? — спросила Руби.

Он уже отходил.

— Я скоро.

— Куда?

— Забыл кое-что.

— Что?

Томас исчез в пару.

— Человека! — донеслось оттуда.

Руби закрыла глаза.

— Не опоздай.

* * *

Селена стояла в старом зале ожидания у дальнего края платформы.

Помещение давно не использовали. Вдоль стены тянулись пустые деревянные скамьи, в холодном камине лежал серый пепел, на окнах замёрзли тонкие белые узоры.

За стеной слышались голоса.

Хлопанье дверей.

Стук колёс по камню.

Тяжёлое дыхание паровоза.

Селена держалась ладонями за подоконник.

Кольцо давило медленно.

Раньше боль приходила резко. Теперь металл сжимал палец долго, будто никуда не торопился.

Ночью кольцо разбудило её.

Селена не сразу поняла почему.

Сначала был только сон.

Коридор Хогвартса. Тёплый свет факелов. Томас шёл рядом и рассказывал что-то о живых доспехах, которые однажды непременно создадут собственное государство и изберут его почётным королём.

Она слушала.

Они никуда не торопились.

В конце коридора была лестница.

Селена знала, что за ней не окажется ни кареты, ни дома Аркрейнов, ни Ромео Бланшетта.

Она оставалась в Хогвартсе.

Проснулась от боли прежде, чем успела ступить на первую ступень.

Селена не любила перемен, которых не выбирала сама.

Впервые это по-настоящему разозлило её на пятом курсе, когда изменился Эйден Бланшетт.

Он начал смотреть за пределы привычного круга. Отвечать не так, как от него ожидали. Защищать людей, которых раньше просто не заметил бы.

А потом появилась эта неугомонная Финч.

Громкая.

Упрямая.

Не умеющая находиться там, куда её поставили.

Мара сдвинула всё с места и даже не поняла, насколько сильно.

Рядом с Эйденом, Хорхе, Эми и остальными мир Селены всегда был понятен. Все знали правила. Все держали лицо. Никто не менялся настолько, чтобы остальным приходилось меняться следом.

Финч ворвалась в этот порядок без разрешения.

Эйден смотрел на неё.

Лукас смотрел на неё.

Остальные тоже.

На Селену смотрели всегда.

Но видели Аркрейн.

Воспитание.

Красоту.

Фамилию.

Девушку, которую однажды будет удобно поставить рядом с правильным мужчиной.

На Мару смотрели потому, что она была Марой.

Селена завидовала этому.

Тому, как Финч могла злиться открыто, отказываться, уходить, выбирать, передумывать и ошибаться. Могла быть неудобной и всё равно занимать своё место так, будто оно принадлежало ей по праву рождения.

Селена тоже хотела быть свободной.

Хотела, чтобы на неё смотрели и видели её, а не будущую часть выгодного союза.

Тогда она не призналась себе в зависти.

Решила, что Мару нужно проучить.

Вернуть порядок.

Сделать ей больно за то, что она нарушила чужой покой и даже не заметила этого.

Селена согласилась использовать чужие письма.

Чужую уязвимость.

Это был её выбор.

Теперь Селена понимала, что мстила Маре не из-за Эйдена Бланшетта.

Она мстила ей за возможность быть свободной.

Кольцо сжалось сильнее.

Селена опустила голову.

Она всегда знала, что однажды будет брак.

В семьях вроде её девочек растили достаточно умными, чтобы они понимали назначение фамилий, и достаточно воспитанными, чтобы не спрашивали, согласны ли они.

Но Селена думала, что это случится позже.

После школы.

После нескольких лет, которые хотя бы внешне будут принадлежать ей.

Она не знала, что имя назовут так скоро.

Что этим именем окажется Ромео Бланшетт.

Дверь открылась.

Селена не обернулась.

— Уходи.

За спиной стало тихо.

Только Томас мог войти так шумно, а потом замолчать настолько быстро.

— Как ты узнала, что это я?

— Догадалась.

Он прикрыл дверь.

Подошёл ближе.

— Все садятся.

— Тогда иди.

— Без тебя не пойду. Даже не проси.

— Томас.

Он посмотрел на её левую руку.

— Кольцо?

Селена отвернулась к окну.

— Оно разбудило меня.

Томас сразу перестал смотреть на палец.

— Во сне?

— Да.

— Но ты не можешь контролировать, что тебе снится.

— Ему всё равно.

Он подошёл ещё на шаг.

— Покажи.

— Не надо.