Важные вещи не шумят. Том 2: Пение зяблика

Глава первая: Дом, где можно молчать

Марселла Миель вернулась домой в первый день каникул под мелкий дождь.

Не ливень, не грозу, не торжественное небо, которое обязательно должно соответствовать важным событиям. Просто серый летний дождь, ленивый и упрямый, будто кто-то наверху забыл закрыть кран и теперь не видел причин торопиться.

Дедушка встретил её на пороге с таким видом, словно она вернулась не из Хогвартса, а из далёкой экспедиции, где люди питаются корешками, спят на камнях и ежедневно отбиваются от драконов.

— Ну вот, — сказал он, принимая у неё сундук. — Опять тяжелее.

— Это учебники.

— Каждый год одни учебники. А ощущение, будто ты контрабандой везёшь кирпичи.

— Магические кирпичи, — сказала Марселла.

— Тогда понятно. Они, наверное, специально тяжелеют от образования.

Тис, выпущенный из переноски, не стал тратить время на приветствия. Он степенно прошёл по прихожей, обнюхал коврик, ножку зонтичницы, дедушкины ботинки, потом поднял хвост и направился в гостиную проверять своё кресло.

— Видишь? — сказал дедушка. — Кот понимает, что главное в возвращении домой — инвентаризация собственности.

Из кухни вышла бабушка.

На ней был старый фартук с выцветшими синими цветами, волосы собраны в мягкий пучок, а руки пахли мятой, тестом и яблоками. Марселла успела только поставить сумку на пол, как бабушка уже обняла её.

Не слишком крепко.

Не слишком долго.

Ровно так, чтобы Марселла успела понять: здесь можно не держаться.

И это почему-то оказалось почти больно.

— Устала? — спросила бабушка.

Марселла кивнула.

— Тогда сначала чай, — сказала бабушка. — А потом всё остальное.

Это было одно из правил дома.

Сначала чай.

Даже если мир решил развалиться, у него хватит приличия подождать, пока заварится мята.

Дом был таким же, каким Марселла оставила его зимой: узкая лестница с потёртыми ступенями, фотографии на стене, старые книги в гостиной, тяжёлые занавески, запах дерева и высушенных трав. В саду за окном мокли яблони. На подоконнике кухни стояли банки с прошлогодним вареньем, и на одной из них дедушка зачем-то приклеил бумажку: «Не открывать без причины». Как будто варенье могло быть опасным.

Марселла сидела за кухонным столом, обхватив ладонями чашку, и молчала.

Бабушка не спрашивала.

Дедушка возился с её сундуком в коридоре и делал вид, что не слушает.

Тис уже устроился в кресле у окна и смотрел на дождь с выражением существа, лично разочарованного погодой.

— В школе было шумно? — спросила бабушка наконец.

Марселла посмотрела в чай.

В нём плавал листик мяты.

— Да.

— А теперь?

— Теперь тихо.

Бабушка кивнула так, будто это был вполне достаточный ответ.

Марселла хотела рассказать.

Про Бал цветов.

Про белые лепестки на каменном полу.

Про Мару в красном платье.

Про Лукаса с палочкой в руке.

Про Эйдена у арки.

Про Ирис у озера.

Про Бена, который перестал улыбаться так, как раньше.

Про себя — стоящую посреди всего этого и не сделавшую ничего.

Но слова не выходили.

События, когда их пытались произнести, становились слишком грубыми. Словно живую ветку пытались высушить между страницами книги, чтобы потом сказать: вот, это она.

А ведь это была не она.

Не целиком.

— Я видела, как всё плохо кончилось, — сказала Марселла после долгой паузы.

Бабушка не изменилась в лице.

Только поставила чашку чуть тише.

— И?

Марселла сжала пальцы.

— И ничего не сделала.

В коридоре что-то стукнуло. Дедушка, кажется, уронил ремень от сундука. Или сделал вид, что уронил, чтобы у Марселлы было мгновение не смотреть никому в глаза.

Бабушка села напротив.

— Иногда люди думают, что если они увидели беду, значит, получили власть её остановить.

— А если нужно было хотя бы попытаться?

— Это другой вопрос.

Марселла подняла глаза.

— И какой ответ?

Бабушка посмотрела на неё мягко, но не утешающе. Она вообще не любила утешать неправдой.

— Сначала отдохни, — сказала она. — Уставший человек часто путает вину с ответственностью.

— А если это не вина?

— Тогда она дождётся тебя завтра.

Марселла почти улыбнулась.

— Очень милосердно.

— Нет, — бабушка потянулась к блюду с печеньем. — Практично.

Она подвинула блюдо ближе.

Марселла взяла одно печенье.

Оно было ещё тёплым.

И почему-то именно от этого ей захотелось плакать.

Не от поезда. Не от бала. Не от того, что друзья теперь будто стояли на разных берегах. А от печенья, которое было тёплым, потому что кто-то знал: она приедет усталая, и поставил тесто заранее.

Марселла опустила глаза.

Бабушка сделала вид, что не заметила.

Дедушка из коридора сказал:

— Если в этом сундуке всё-таки есть кирпичи, предупреждаю: оставлю себе. Для хозяйства пригодятся.

Марселла тихо рассмеялась.

И слёзы не пошли.

Пока.

* * *

Вечером дождь закончился.

Сад пах мокрой землёй, яблочными листьями и летом, которое ещё не решило, станет ли тёплым. Дедушка вынес на крыльцо старый фонарь и сел его чинить. Фонарь не горел уже года два, но дедушка каждое лето говорил, что «на этот раз почти разобрался».

Бабушка чистила яблоки для пирога.

Марселла сидела на нижней ступеньке с пергаментом на коленях.

Тис лежал рядом, вытянув передние лапы и делая вид, что охраняет дом от мокрых улиток.

Писать оказалось труднее, чем она думала.

В Хогвартсе слова часто приходили сами: зацепка, фраза, взгляд, чужой жест. Там всё требовало быть записанным, потому что иначе могло исчезнуть.

Дома ничего не требовало.

Дом просто был.

Именно поэтому первая строка вышла не сразу.

Иногда дом — это место, где тебя не спрашивают сразу, почему ты молчишь.

Марселла посмотрела на написанное.

— Слишком грустно? — спросил дедушка, не поднимая головы от фонаря.

— Ты же не видишь.

— Зато слышу, как ты пишешь.

— Письмо не звучит.

— У тебя звучит.

Бабушка улыбнулась, не вмешиваясь.

Марселла вздохнула и оставила строку. Потом ниже написала:

Тис проверил кресло. Кресло признано пригодным. Дедушка подозревает меня в перевозке магических кирпичей. Бабушка сделала печенье. Дождь закончился, но листья всё ещё держат воду, будто не решили, можно ли отпускать.

Вот это было лучше.

Она подняла глаза на сад.

На яблоне действительно висели капли. Некоторые срывались сразу, другие дрожали на краях листьев и держались дольше, чем казалось возможным.

Марселла подумала о Маре.

Та тоже держалась.

Всегда.

Держалась на злости, на смехе, на резких словах, на кулаках, на полётах, на том, что первая делала шаг туда, куда остальные ещё только смотрели.

А потом, у озера, не удержалась.

Марселла сжала перо.

— Пишешь кому-то? — спросила бабушка.

— Пока себе.

— Это тоже важно.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что ты всегда забываешь.

Дедушка наконец поднял фонарь и потряс его. Внутри что-то жалобно звякнуло.

— Отлично, — сказал он. — Он всё ещё сломан, но теперь с характером.

— Почти как некоторые люди, — пробормотала Марселла.

Бабушка посмотрела на неё.

Марселла сделала вид, что очень занята пергаментом.

* * *

Письма начали приходить на третий день.

Первым написал Элиас.

Его филин Астер появился утром, когда Марселла помогала бабушке развешивать бельё в саду. Он опустился на спинку садовой скамьи с таким достоинством, будто не прилетел, а был официально назначен временным хранителем переписки.

Тис, сидевший на дорожке, замер.

Астер повернул голову.

Тис прищурился.

Марселла поняла, что если сейчас не вмешаться, дипломатические отношения между кошачьим и совиным государством будут сорваны.

— Тис, нет.

Кот не двинулся, но выражение его морды стало ещё более оскорблённым.

Астер протянул лапу.

Письмо было коротким. Как почти всё у Элиаса, оно казалось спокойным только сначала.

Марселла,

я нашёл упоминание о старых дорогах в книге, где автор явно не понимал, о чём пишет, но очень старался выглядеть уверенным.

Там есть фраза: «Путь не принадлежит ногам, пока его не признает земля».

Звучит нелепо.

Но я почему-то подумал, что тебе стоит это знать.

Астер, вероятно, будет вести себя так, будто сделал тебе одолжение. Это не так. Ему просто нравится твой сад.

Элиас.

Марселла прочитала письмо дважды.

Потом в третий раз — последнюю строку.

«Ему просто нравится твой сад».

Она почему-то улыбнулась.

Бабушка, закреплявшая простыню прищепкой, ничего не сказала. Но посмотрела так, что Марселла сразу спрятала письмо в карман.

— Это про руны, — сказала она.

— Конечно, милая.

— Бабушка.

— Что?

— У тебя лицо.

— Оно у меня уже много лет.

Марселла решила не продолжать.

В тот же день она ответила Элиасу:

Элиас,

фраза звучит так, будто земля очень придирчива к обуви.

Но я запишу.

Тис считает Астера нарушителем границ. Астер, кажется, считает Тиса частью садового пейзажа. Это может плохо кончиться, если они начнут обсуждать порядок владения лавкой у яблони.

Я дома. Здесь тихо.

Это оказалось страннее, чем я ожидала.

Марселла.

Она хотела добавить: «Я думаю о том, что случилось».

Не добавила.

Элиас и так поймёт.

Иногда его молчание было удобнее чужих вопросов.

* * *

От Бена письмо пришло через день.

Вернее, сначала в кухонное окно влетел Плут.

Неофициально.

Хорёк каким-то непостижимым образом оказался в сумке у курьера из магической лавки, добрался до дома Миелей и был обнаружен дедушкой в тот момент, когда пытался утащить серебряную ложку.

— Марселла, — позвал дедушка из кухни, — у нас гость. Кажется, с криминальными намерениями.

Плут сидел на столе, держа ложку двумя лапами, и выглядел совершенно невиновным.

На его ошейнике была привязана крошечная записка.

Миель,

если Плут дошёл до тебя, значит, моя семья окончательно перестала следить за почтой, а я открыл новый вид доставки.

Верни его, пожалуйста. Или оставь, если Тису нужен ученик преступного ремесла.

Лето идёт ужасно прилично. Это тревожит.

Бен.

Ни слова об Ирис.

Ни слова о бале.

Ни одной настоящей шутки, за которой не было бы пустого места.

Марселла гладила Плута по голове, пока тот пытался дотянуться до пуговицы на её рукаве, и думала, что Бен, кажется, начал шутить тише.

Это было хуже, чем если бы он писал грустно.

Грустный Бен был бы понятен.

Тихо-смешной Бен был опаснее.

Она ответила ему вечером:

Бен,

Плут задержан при попытке похищения ложки. Тис отказался брать его в ученики, так как считает, что воровать без достоинства — это порча ремесла.

Дедушка говорит, что хорёк с таким лицом далеко пойдёт. Бабушка говорит, что желательно не по её кухне.

Пиши. Даже если лето ужасно приличное. Особенно тогда.

Марселла.

Она долго смотрела на последнее предложение.

Потом оставила.

Бену иногда нужно было, чтобы кто-то говорил прямо. Но не слишком громко.

* * *

Ирис написала только в конце недели.

Письмо было коротким, неровным, с маленьким пятном чернил на углу. Не похоже на обычные письма Ирис, где слова будто сами устраивались в мягкие ряды.

Марселла, дорогая,

прости, что так мало пишу. Дома полное безумие. Нэд и Нелли готовятся к Хогвартсу, и каждый день кто-нибудь что-нибудь теряет.

Сегодня Нелли решила, что если она не найдёт список учебников, её не пустят в школу. Нэд сказал, что может пойти вместо неё два раза, потому что «всё равно они близнецы».

Мама говорит, что я единственная спокойная. Это неправда. Я просто тише паникую.

Я писала Маре. Она не ответила.

Ты писала?

Я скучаю по тебе.

Ирис.

Марселла перечитала строчку про Мару.

Потом сложила письмо.

Ирис скучала.

Ирис боялась.

Ирис была занята.

Ирис снова становилась той, кто держит чужую тревогу обеими руками, пока своя тихо падает на пол.

Марселла ответила ей в тот же день.

Про сад.

Про бабушкино печенье.

Про Плута-преступника.

Про Астера и Тиса.

А про Мару написала только:

Я тоже писала.

Она молчит.

Но молчание — это ещё не отсутствие человека.

Потом долго сидела над этой фразой.

Она была не уверена, что это правда.

Но очень хотела, чтобы была.

* * *

Мара не отвечала никому.

Марселла знала это не потому, что кто-то сказал прямо. Просто письма начали ходить вокруг одного и того же пустого места.

Ирис спрашивала осторожно.

Бен не спрашивал совсем.

Элиас однажды написал:

«Есть молчание, которое закрывает дверь. А есть такое, которое сидит за дверью спиной к ней и слушает, уйдут ли остальные».

Марселла долго держала этот пергамент в руках.

Потом достала новый лист и написала Маре снова.

Не длинно.

Длинные письма в закрытую дверь казались насилием.

Мара,

у нас сегодня слива упала прямо в дедушкин чай. Дедушка сказал, что это знак урожая. Бабушка сказала, что это знак не сидеть под сливой с чашкой.

Тис скучает по Граку, но делает вид, что это презрение.

Я не знаю, читаешь ли ты письма. Всё равно пишу.

Марселла.

Она запечатала письмо.

Передала сове.

И только когда та исчезла над садом, Марселла поняла: она не попросила Мару ответить.

Ни разу.

Возможно, потому что боялась.

Возможно, потому что понимала: некоторые двери нельзя открыть просьбой.

И всё-таки письмо полетело.

Это было мало.

Но уже не совсем ничего.

Глава вторая: Письма, которые кусаются

Мара Финч решила, что письма — это низшая форма нападения.

В дуэли хотя бы было честно: человек стоял напротив, держал палочку, смотрел тебе в лицо и, если собирался испортить тебе жизнь, делал это открыто. Письма же являлись иначе. Они падали на подоконник, стучали в стекло совиными клювами, шуршали пергаментом, пахли чужими домами и делали вид, что всего лишь лежат.

Но Мара знала правду.

Они ждали.

Первое письмо пришло на второй день каникул.

Она увидела на конверте аккуратный почерк Марселлы и сказала себе, что прочитает потом. Потом оказалось занято. Потом наступил вечер. Потом утро. Потом письмо легло на край письменного стола, а сверху на него с видом законного владельца сел Грак.

— Вот и правильно, — сказала Мара.

Грак каркнул.

Это можно было считать согласием.

К концу июня писем стало двенадцать.

Их было бы больше, если бы Грак не объявил войну одной особенно настойчивой сове и не вырвал у неё из хвоста перо. После этого сова начала оставлять почту на яблоне у окна и улетать с таким видом, будто в доме Финчей нарушались основные права почтовых птиц.

Мара письма не открывала.

Она знала почерки и без того.

Марселла писала ровно, будто даже тревожиться умела с полями по краям.

Ирис — мягко и чуть торопливо, с маленькими завитками на буквах. От её писем пахло чем-то травяным, домашним, почти неприлично добрым.

Бен прислал один конверт, на котором было написано только: «Финч. Не яд. Наверное.»

Мара почти улыбнулась.

Потом положила его вниз стопки.

От Лукаса пришло три письма.

Первое было толстое. Второе — тонкое. Третье выглядело так, будто его слишком долго держали в руках, сжимали, разглаживали и снова сжимали. На краю остался след чернил, похожий на неудачно задавленный приступ ярости.

Мара не открыла ни одного.

Она не знала, чего боится больше: что он напишет правильно или что напишет так, как всегда.

Наверное, второго.

Правильные слова от Лукаса были бы болью.

Неправильные — доказательством.

А она устала от доказательств.

Ещё в первый день каникул мать постучала в дверь и спросила:

— Мара, ты спустишься ужинать?

— Не хочу.

— Ты не ела с утра.

— Значит, я очень последовательная.

За дверью повисла пауза.

Мать у Мары умела молчать так, что хотелось открыть дверь и начать оправдываться. Не потому что она давила. Давление Мара выдерживала прекрасно. Давление можно было оттолкнуть.

А вот беспокойство — нет.

— Я оставлю тебе тарелку, — сказала мать.

— Не надо.

— Оставлю.

Шаги удалились.

Через полчаса у двери действительно появилась тарелка с пирогом, кусочком сыра и яблоком. Мара смотрела на неё с кровати так, будто еда тоже участвовала в заговоре.

Потом Грак спрыгнул с подоконника, важно подошёл к тарелке и клюнул пирог.

— Эй.

Грак посмотрел на неё.

— Это моё.

Грак снова клюнул.

Мара встала, забрала тарелку и закрыла дверь ногой.

Пирог оказался тёплым.

Это было нечестно.

В этом доме вообще многое было нечестно. Мать не заставляла говорить, но оставляла еду. Отец не задавал вопросов, но чинил Граку новую жердь у окна, потому что старая шаталась. Натан не говорил «я волнуюсь», зато каждый вечер заходил под каким-нибудь глупым предлогом.

То ему нужен был ремень от её старой сумки.

То он искал отвёртку, хотя отвёртки у волшебников были подозрительной роскошью.

То он спрашивал, не видела ли она маленький медный винт.

— С чего бы мне видеть твой винт? — спросила Мара на пятый вечер.

Натан оглядел комнату.

Его взгляд задержался на письмах, но он достаточно ценил жизнь, чтобы ничего не сказать.

— У тебя здесь атмосфера места, где пропадают вещи, — ответил он.

— Здесь пропадают люди, которые задают лишние вопросы.

— Тогда я ненадолго.

Он вошёл, разумеется.

Натан всегда входил так, будто разрешение было деталью интерьера.

Он был старше Мары на несколько лет и обладал отвратительным талантом оставаться спокойным, когда она злилась. В детстве это доводило её до бешенства. Сейчас — тоже.

— Мама просила спросить, что ты хочешь на день рождения.

Мара повернула голову.

— Ничего.

— Отличный выбор. Упаковывать удобно.

— Натан.

— Что? Я уточняю. Ничего с лентой или без?

Она бросила в него подушку.

Он поймал.

Как всегда.

— Меткость падает, — заметил он.

— Подойди ближе.

— И здравый смысл тоже.

Он положил подушку обратно на кровать и сел на край стола.

Мара сразу нахмурилась.

— Слезь.

— Нет.

— Это мой стол.

— На нём живёт гора чужих писем. Моё присутствие уже ничего не испортит.

Комната замерла.

Даже Грак перестал чистить крыло.

Мара медленно села.

— Не трогай их.

— Я не трогаю.

— Ты о них говоришь.

— Это пока не запрещено законом.

— В моей комнате запрещено.

Натан посмотрел на неё внимательно.

Не насмешливо. Не сердито.

Хуже.

По-настоящему.

— Ты их вообще открывала?

Мара отвела взгляд.

— Может быть.

— Значит, нет.

— Ты пришёл за списком подарков или за желанием жить опасно?

— И за тем, и за другим.

Она скрестила руки.

— Мне ничего не нужно.

— Враньё.

— Натан.

— Тебе нужно, чтобы все оставили тебя в покое. Это не подарок, но я передам.

Мара не ответила.

Он взял с края стола маленькую фигурку ворона, которую сам вырезал ей ещё три года назад. Покрутил в пальцах. Поставил обратно.

— Шестнадцать — всё-таки не каждый день.

— Ужасно жаль. Я бы предпочла пропустить.

— Год?

— День.

— Жизнь станет сложнее, если начать пропускать дни выборочно. Потом они обидятся и начнут приходить все сразу.

Она фыркнула.

Смех не вышел, но фыркнула.

Натан счёл это почти победой.

— Мама хотела испечь пирог с вишней.

— Пусть печёт.

— Ты спустишься?

— Нет.

— Мара.

Вот это было плохо.

Когда он говорил её имя без шутки, в комнате становилось меньше воздуха.

— Я не хочу сидеть за столом, улыбаться и слушать, как все делают вид, что это обычное лето.

— Никто не делает вид.

— Делают.

— Мы просто не знаем, как с тобой говорить.

Она резко посмотрела на него.

Натан не отвёл глаз.

— Ну вот, — сказала Мара. — Теперь знаешь. Никак.

Он кивнул, но не встал.

— Это случилось из-за Лукаса?

Мара почувствовала, как пальцы сами сжались в кулаки.

— Выйди.

— Или из-за того слизеринца?

— Выйди.

— Или из-за тебя?

Она вскочила.

Грак с карканьем взлетел на шкаф.

— Вон.

Натан поднялся.

Теперь он был выше, но Мара всё равно смотрела так, будто собиралась вытолкать его из комнаты голыми руками.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Выйду.

Он дошёл до двери.

Остановился.

— Только, Мар, если ты правда думаешь, что можно не открывать письма и этим отменить людей, которые их написали, ты ошибаешься.

— Спасибо за мудрость. Закрой дверь с той стороны.

Он закрыл.

Мара осталась стоять.

Дыхание сбилось, будто она пробежала несколько кругов вокруг поля.

Она ненавидела Лукаса.

Нет.

Не так.

Она ненавидела, что не могла просто ненавидеть Лукаса.

Ненавидела Эйдена.

Нет.

И это тоже было не так.

Она ненавидела, что его имя в голове звучало иначе, чем должно было звучать имя человека, которого надо забыть.

Ненавидела Ирис — на несколько минут, у озера, когда слова вылетали острые, некрасивые, злые.

А потом ненавидела себя за эти минуты.

Ненавидела Бена за попытку шутить, Марселлу за осторожность, мамины тёплые пироги, Натана за «Мар», письма, стол, окно, июнь, будущий июль и то, что мир не остановился после того, как у неё внутри всё остановилось.

Мара подошла к столу.

Письма лежали аккуратной, противной стопкой.

Она взяла верхний конверт от Ирис.

Пальцы задержались на краю.

Потом положила обратно.

Нет.

Не сегодня.

***

День рождения пришёл без спроса.

Утром в окно светило солнце, будто не получило никаких распоряжений быть прилично мрачным. Птицы во дворе кричали так радостно, словно специально издевались. На тумбочке рядом с кроватью стоял букет полевых цветов — мать, наверное, принесла рано, пока Мара ещё спала.

К цветам была привязана записка:

«Шестнадцать — это не повод улыбаться, если не хочется. Но пирог всё равно будет. Мама.»

Мара прочитала записку дважды.

Потом положила её под подушку.

Не потому что ей понравилось.

Просто чтобы не потерялась.

Грак сидел на спинке стула и разглядывал новую порцию писем, которые утром принесла сова. Одна сова, кажется, была достаточно умной, чтобы не залетать внутрь: она бросила конверты на подоконник и удалилась до того, как Грак решил проверить её на храбрость.

— Трусливая, — сказал Натан снизу, из сада.

Мара выглянула.

Он стоял под окном с руками в карманах и улыбался так невинно, что сразу было ясно: ничего хорошего он не задумал.

— Ты о сове или о себе? — спросила Мара.

— О сове. Я-то пришёл поздравлять на расстоянии, безопасном для моего лица.

— Умнеешь.

— Старею.

— Это не одно и то же.

— В твоём возрасте кажется, что нет.

Она закатила глаза и закрыла окно.

Но не сразу.

Внизу Натан рассмеялся.

Мара села за стол.

Писем стало больше.

Марселла.

Ирис.

Бен.

Пара поздравлений от знакомых по команде.

Одно от кого-то из родственников, которые всегда писали «нашей чудесной девочке», хотя Мара подозревала, что они перепутали её с кем-то другим.

И ещё одно.

Простое.

Без украшений.

Без поздравительного росчерка.

На конверте было написано:

Маре Финч.

Почерк был ровный, острый, сдержанный.

Мара узнала его сразу.

Эйден.

Она не шевелилась несколько секунд.

Грак склонил голову набок.

— Не смотри на меня так.

Грак моргнул.

— Я не буду его открывать.

Ворон тихо каркнул.

— Не буду.

Она взяла другое письмо. От Марселлы. Провела пальцем по печати.

Положила.

Взяла письмо Бена. На нём было криво приписано: «С днём рождения. Я почти уверен, что это уместно.»

Положила.

Письмо Эйдена лежало в стороне.

Спокойное.

Наглое в своём спокойствии.

Будто не знало, что не имеет права быть здесь.

Мара схватила его.

— Просто посмотрю, что он там посмел написать.

Грак издал звук, подозрительно похожий на неодобрение.

— Молчи.

Она вскрыла конверт резко, почти порвала край.

Внутри был один лист.

Ни подарка. Ни цветка. Ни украшений.

Только несколько строк.

Мара прочитала.

Мара,

я не должен был целовать тебя.

Не так. Не тогда. Не без твоего права сказать «нет» до того, как всё случилось.

То, что сделали Селена и Хорхе, не снимает с меня вины. Я мог остановиться. Я не остановился.

Я не прошу ответа. И не прошу прощения так, будто оно мне положено.

Просто хотел, чтобы ты знала: я понимаю, что перешёл черту.

Эйден.

Комната стала слишком тихой.

Даже Грак не двигался.

Мара смотрела на письмо.

Потом прочитала ещё раз.

И ещё.

С каждой строкой ей становилось не легче, а злее.

Потому что он не оправдывался.

Не писал, что Селена всё подстроила.

Не писал, что Хорхе вмешался.

Не писал, что она сама стояла слишком близко.

Не писал, что он не смог иначе, потому что чувства, потому что бал, потому что сад, потому что она смотрела на него не так, как должна была.

Он не дал ей ни одного удобного повода презирать его проще.

Он просто положил вину на стол.

Свою.

И не попросил её убрать.

— Ненавижу, — сказала Мара.

Голос прозвучал тихо.

Недостаточно убедительно.

Она резко смяла письмо.

Пергамент хрустнул в кулаке.

— Ненавижу.

На этот раз громче.

Лучше.

Она швырнула скомканный лист в угол комнаты. Тот ударился о стену и упал рядом с коробкой, где лежали старые квиддичные перчатки.

Мара встала.

Прошлась от окна до двери.

Раз.

Другой.

Третий.

Ей хотелось, чтобы он написал иначе.

Холодно.

Гордо.

Плохо.

Так, чтобы можно было сказать: вот он настоящий, вот слизеринский самодовольный Бланшетт, вот человек, который думает, что красивые слова чинят сломанные вещи.

Но он не написал красивых слов.

Он написал правильные.

И от этого хотелось закричать.

В дверь постучали.

— Мара? — голос матери был осторожным. — Можно?

— Нет.

Пауза.

— Я оставлю пирог у двери.

— Не надо.

— Всё равно оставлю.

Мара закрыла глаза.

— Делай что хочешь.

Шаги не сразу ушли.

Мать стояла за дверью ещё несколько секунд.

Мара знала это.

Потом тихий звук тарелки о пол. Шорох платья. Шаги вниз.

Она снова посмотрела в угол.

Скомканное письмо лежало там, маленькое и отвратительно живое.

Мара села на кровать.

Пять минут она не двигалась.

Потом встала, подошла к углу и подняла комок.

— Это ничего не значит, — сказала она Граку.

Грак молчал.

— Я просто не хочу, чтобы он валялся.

Она разгладила письмо на столе.

Пергамент уже не стал прежним. Поперёк строк шли заломы, как тонкие шрамы.

Мара провела ладонью по первой строке.

Я не должен был целовать тебя.

Она резко убрала руку.

Потом сложила письмо.

Один раз.

Второй.

Медленно.

Аккуратно.

Слишком аккуратно.

На столе лежали остальные конверты.

Она не открыла ни одного.

Письмо Эйдена она не выбросила.

Не ответила.

Разумеется, не ответила.

Просто открыла ящик, где под перчатками лежал старый ремешок от метлы, и спрятала сложенный пергамент туда.

Потом закрыла ящик так резко, будто могла прищемить всё, что поднялось внутри.

Снизу донёсся голос Натана:

— Именинница, пирог сам себя не съест!

Мара вытерла лицо рукавом, хотя слёз не было.

Почти не было.

— Пусть старается, — крикнула она.

Натан что-то ответил, но она не разобрала.

Грак перелетел на стол, потоптался рядом с нераспечатанными письмами и осторожно клюнул конверт от Лукаса.

— Не смей.

Ворон замер.

Мара взяла письмо Лукаса.

Подержала.

Конверт был тёплый от солнца.

Она не вскрыла его.

Положила обратно.

Потом посмотрела на сундук у стены.

Пустой.

До Хогвартса было больше месяца.

И впервые за лето Мара подумала, что месяца слишком мало.

Глава третья: Письмо для Мары

В доме Бланшеттов лето всегда казалось холоднее, чем должно было быть.

Снаружи солнце лежало на лужайках ровными золотыми полосами, нагревало белые каменные ступени, цеплялось за стекло высоких окон. В саду распускались розы — безупречные, тяжёлые, почти неприлично красивые. Садовник подрезал кусты так ровно, будто боялся, что один лишний лист станет поводом для семейного скандала.

Но внутри дома всё равно было прохладно.

Не свежо.

Именно холодно.

Холодно от мраморного пола, от серебряных подсвечников, от портретов, которые умели смотреть неодобрительно даже тогда, когда спали. Холодно от длинного стола, за которым всегда сидели слишком далеко друг от друга. Холодно от того, что здесь редко повышали голос — не потому что берегли чувства, а потому что резкие слова считались дурным тоном.

Эйден сидел в библиотеке у окна и смотрел на собственный черновик.

Настоящее письмо уже ушло.

Он отправил его утром, когда дом ещё не проснулся окончательно. Сова взлетела с подоконника почти беззвучно и исчезла над садом. Эйден проводил её взглядом и понял, что впервые за много недель сделал что-то, что нельзя было отменить.

Теперь на столе перед ним лежали четыре испорченных листа.

На первом он написал слишком много.

На втором — слишком мало.

Третий начинался словами: “Я не хотел причинить тебе боль”, — и был уничтожен сразу. Это была плохая фраза. Не потому, что он хотел причинить боль. А потому, что дело было вообще не в его желании. Такие слова снова ставили его в центр, а он не имел на это права.

На четвёртом он написал: “Селена и Хорхе всё подстроили”.

Этот лист он сжёг.

Пламя съело его быстро, с неприятным удовольствием.

Потому что это тоже было правдой.

И всё равно не было оправданием.

Эйден опустил взгляд на рукав. Манжета скрывала след от заклятия, но он знал, что там, под тканью, кожа всё ещё оставалась неровной и слишком чувствительной. Магическая атака Лукаса не была обычным школьным столкновением, которое можно было списать на вспыльчивость. Заклинание ударило резко, с такой злостью, что даже воспоминание о нём оставляло во рту металлический привкус.

Но возвращался к нему не сам удар.

Возвращался промежуток до него.

Короткий, невозможный, почти бесшумный.

Мара отстранилась.

Её ладонь ударила его по щеке.

Он понял — слишком поздно.

А потом увидел Лукаса.

И в тот миг Эйден ещё мог сказать что-то. Поднять руки. Отойти. Сделать хотя бы один шаг назад, чтобы не дать чужой ярости стать последним словом вечера.

Но он смотрел на Мару.

На её лицо.

И всё уже было испорчено.

В дверь постучали.

Эйден не ответил.

Дверь открылась не сразу. Сначала кто-то выдержал паузу — достаточно вежливую, чтобы она считалась приличием, и достаточно короткую, чтобы стало ясно: ждать настоящего разрешения не собираются.

На пороге стоял Хорхе.

Он был в светлом летнем костюме, с безупречно завязанным галстуком и тем выражением лица, с каким люди входят в чужой дом не как гости, а как давние знакомые семейных портретов. Его отец дружил с мистером Бланшеттом, мать переписывалась с миссис Бланшетт, и потому Хорхе с детства появлялся здесь так свободно, будто за ним всегда оставляли место у стола.

Раньше Эйден не замечал, насколько это раздражает.

— Ты не спустился, — сказал Хорхе.

— Удивительно точное наблюдение.

Хорхе слегка улыбнулся, но улыбка не удержалась.

Он вошёл на несколько шагов и остановился у края ковра.

Это тоже было в новинку.

Раньше он прошёл бы дальше. Взял бы книгу со стола, сел бы в кресло, начал бы говорить, не спрашивая, можно ли. Хорхе умел занимать пространство легко и беззастенчиво, как будто мир был устроен для людей, которым редко говорили “нет”.

Теперь он держался на расстоянии.

Не из такта.

Скорее из осторожности.

— Твоя мать сказала, ты в библиотеке.

— Моя мать любит делиться сведениями.

— Она волнуется.

— Передай ей, что я тронут.

Хорхе посмотрел на стол.

На пепел в серебряной чаше.

На черновики.

На пустой конверт.

— Ты что, писал Финч?

Эйден медленно поднял глаза.

— Не называй её так.

Хорхе моргнул.

— Как?

— Так, будто она часть истории, которую ты можешь пересказывать за ужином.

Улыбка окончательно исчезла с лица Хорхе.

Он сунул руки в карманы.

— Ты всё ещё злишься.

— Это звучит так, будто у меня была странная летняя прихоть.

— Бланшетт..

— Не надо.

— Я хотел сказать, что всё вышло не так, как должно было.

Эйден тихо усмехнулся.

— А как должно было?

Хорхе не ответил сразу.

Это было почти приятно.

Раньше он находил ответ на всё. Небрежный, острый, смешной. Такой, чтобы собеседник почувствовал себя либо глупым, либо слишком серьёзным.

Теперь даже Хорхе пришлось подумать.

— Селена хотела только подтолкнуть события, — сказал он наконец.

— Разумеется.

— Она не думала, что Хейл сорвётся.

— И ты не думал?

Хорхе поморщился.

— Лукас всегда был вспыльчивым.

— Удобно, — сказал Эйден. — Значит, теперь всё можно сложить на его вспыльчивость?

— Он атаковал тебя заклятием.

— Да.

— Перед половиной школы.

— Да.

— Его родителей вызвали. Ему сделали строжайший выговор. Говорят, ещё немного — и его бы отстранили.

Эйден посмотрел в окно.

Солнце лежало на розах, как позолота на закрытой клетке.

— Значит, последствия всё-таки существуют, — сказал он.

Хорхе нахмурился.

— Ты говоришь так, будто это неважно.

— Нет. Я говорю так, потому что ты перечисляешь чужие последствия, чтобы не смотреть на свои.

Хорхе резко отвёл взгляд.

Попал.

Эйден понял это по тому, как тот сжал челюсть.

— Ты раньше смеялся над такими вещами, — сказал Хорхе тише.

— Раньше мне казалось, что умение не думать о последствиях делает человека свободным.

— А теперь?

Эйден посмотрел на него.

— Теперь мне кажется, что это просто делает человека опасным для всех вокруг.

Хорхе молчал.

За дверью библиотеки прошли шаги. Где-то в доме тихо звякнула посуда. Портрет над камином недовольно пошевелился в раме, будто разговор нарушал привычный порядок вещей.

Хорхе снова посмотрел на стол.

— Так что ты ей написал?

— То, что должен был.

— И что теперь?

— Ничего.

— Ничего?

— Я не прошу ответа.

Хорхе слабо усмехнулся.

— Ты говоришь это так, будто сам себе не веришь.

Эйден не ответил.

Потому что это было сложнее.

Он не просил ответа — это было правдой.

Но какая-то часть его всё равно прислушивалась к окну, к коридору, к каждому шороху совиных крыльев, хотя знала: письма не будет. Не должно быть. Не сейчас. Возможно, никогда.

Это знание было правильным.

И от этого не становилось легче.

Хорхе подошёл к книжному шкафу, но не коснулся книг.

— Сегодня у неё день рождения, — сказал он вдруг.

Эйден поднял голову.

— Что?

Хорхе обернулся.

На этот раз он выглядел не торжествующим, а почти неловким. Будто сам не ожидал, что новость прозвучит так.

— У Мары. Сегодня день рождения. Я слышал от Эми. Кажется, кто-то из девочек упоминал в письме. Ей шестнадцать.

Библиотека стала слишком тихой.

Не просто тихой — пустой.

Эйден медленно опустил руку на край стола.

Сегодня.

Письмо пришло сегодня.

Не просто летом.

Не просто после бала.

Не просто после недель молчания.

В её день рождения.

В день, когда ей, возможно, прислали поздравления. Цветы. Глупые записки. Пирог. Что-то от друзей, которых она, скорее всего, тоже не читала.

И среди этого — его письмо.

Без поздравления.

Без тепла.

С признанием вины, которое могло лечь на её стол, как новый камень.

Эйден закрыл глаза.

На мгновение ему захотелось сказать: я не знал.

Именно поэтому он не сказал.

Потому что незнание ничего не меняло.

Хорхе осторожно произнёс:

— Ты же не мог знать.

— Мог.

— Эйден.

— Мог узнать. Мог подождать. Мог подумать, что письмо приходит не в пустоту, а в чей-то день. В чью-то комнату. В чьё-то утро.

— Это уже слишком.

Эйден усмехнулся одними губами.

— Нет. Как раз впервые достаточно.

Хорхе смотрел на него так, будто не узнавал.

Возможно, так и было.

Ему был знаком Эйден, который умел держать лицо.

Эйден, который отвечал насмешкой.

Эйден, который мог сделать шаг ближе и заставить собеседника забыть, зачем тот злился.

Эйден, который контролировал паузы, взгляды, расстояния и слова.

Этот Эйден сидел перед пустым конвертом и понимал, что письмо уже дошло.

И что там, куда оно дошло, он больше ничего не контролирует.

— Селена хотела написать ей, — сказал Хорхе после паузы.

Эйден посмотрел на него так резко, что Хорхе осёкся.

— Нет.

— Я так и сказал.

— Скажи ещё раз.

— Она не станет.

— И ты тоже.

Хорхе поднял брови.

— Я?

— Ни письмами. Ни словами. Ни слухами. Ни чужими руками. Не приближайся к ней, Хорхе.

В комнате стало холоднее.

На этот раз не от мрамора.

Хорхе несколько секунд смотрел на него, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее не на досаду, а на понимание, что граница действительно поставлена.

— Хорошо, — сказал он.

Эйден не поблагодарил.

Хорхе направился к двери.

Уже у порога он остановился.

— Ты правда думаешь, что она не ответит?

Эйден посмотрел на пустой лист перед собой.

Тот, где было только начало:

Мара,

— Я думаю, — сказал он, — что у неё есть на это право.

Хорхе ничего не ответил.

Дверь закрылась мягко.

Эйден остался один.

Он взял черновик с именем Мары, долго смотрел на него, потом положил лист в ящик и запер.

Писать снова было нельзя.

Не сейчас.

Не потому, что ему нечего было сказать.

А потому, что иногда правильное слово, сказанное слишком поздно или слишком не вовремя, становилось ещё одним способом занять чужое пространство.

Эйден подошёл к окну.

Сад был залит солнцем.

Слишком красивый.

Слишком ровный.

Слишком чужой.

Он представил, как письмо ложится на стол Мары среди остальных. Как она узнаёт его почерк. Как злится ещё до того, как вскроет конверт. Как читает. Как, возможно, комкает.

Он почти надеялся, что она скомкала.

Так было бы честнее.

А потом подумал, что даже этого ему не дано знать.

И это тоже было правильно.

Глава четвёртая: Старшая сестра

В доме Блумов лето никогда не лежало спокойно.

Оно бегало по лестнице босыми пятками, хлопало дверцами шкафов, пахло пылью, вареньем и свежевыглаженными мантиями, теряло списки учебников, находило их под диваном и тут же снова теряло.

— Я не буду носить эту шляпу, — объявил Нэд с таким видом, будто речь шла не о школьной форме, а о пожизненном заключении.

Он стоял посреди гостиной в новой мантии, которая была ему чуть велика в плечах, зато ужасно торжественна. Шляпа лежала у него в руках, смятая и оскорблённая.

— Будешь, — сказала Ирис.

— Она делает меня похожим на гриб.

— Хороший гриб.

— Ирис!

— Учёный гриб.

Нелли, сидевшая на полу среди раскрытых коробок, прыснула в ладонь. На её коленях лежал список для первокурсников, уже испещрённый пометками, звёздочками и одним очень серьёзным чернильным пятном в форме дракона.

— Мне кажется, он больше похож на поганку, — сказала она.

— Спасибо, родная сестра, — мрачно ответил Нэд.

— Я не сказала, что на ядовитую.

— Это многое меняет.

Ирис забрала у него шляпу, встряхнула и водрузила обратно на голову.

Нэд скосил глаза вверх.

— Ужасно.

— Великолепно.

— Ты врёшь.

— Я старшая сестра. Мне положено.

Она произнесла это легко, почти весело, но слова неприятно кольнули где-то внутри.

Старшая сестра.

Этим летом это звучало чаще, чем её собственное имя.

Ирис, помоги Нелли с учебниками.

Ирис, посмотри, правильно ли Нэд держит палочку.

Ирис, скажи им, что в Хогвартсе не стоит спорить с привидениями.

Ирис, напиши список.

Ирис, ты же помнишь, где покупали котлы?

Ирис, у тебя ведь есть лишние перья?

Ирис, ты ведь знаешь.

Она знала.

В этом и была проблема.

Она знала, что Нэд будет делать вид, будто ничего не боится, а потом ночью три раза спросит, правда ли в Хогвартсе лестницы двигаются сами.

Она знала, что Нелли уже переписала список вещей пять раз, потому что боится забыть что-то важное и оказаться “не такой”.

Она знала, что мама устала не меньше её, но всё равно напевает на кухне, потому что если мама Блум перестанет напевать, дом сразу поймёт, что всё слишком серьёзно.

Она знала, что от неё ждут спокойствия.

А сама она совсем не была спокойна.

На столе у окна лежали письма.

Три от Тео.

Два от Марселлы.

Одно от Бена.

Одно, так и не отправленное, — Маре.

Ирис писала его уже неделю.

Каждый раз начинала одинаково:

Мара, я не знаю, что сказать.

А потом останавливалась.

Потому что это было правдой, но ужасно бесполезной.

После той ночи у озера слова стали вести себя плохо. Они либо прятались, либо выскакивали слишком поздно, либо звучали не так. Ирис всё время вспоминала лицо Мары — злое, мокрое от слёз, почти чужое.

“Ты тоже ничего не видела”.

Эта фраза не уходила.

Она сидела у Ирис под рёбрами, как заноза.

— Ирис! — крикнула Нелли. — А если меня распределят не туда?

Ирис моргнула.

— Не туда — это куда?

— Ну… — Нелли понизила голос, будто стены могли донести её слова до самой Распределяющей шляпы. — Не в Пуффендуй.

Нэд сразу выпрямился.

— А меня пусть куда угодно, только не туда, где нужно всё время читать.

— Значит, не в Когтевран, — сказала Ирис.

— И не туда, где все слишком храбрые.

— То есть не в Гриффиндор.

— И не туда, где все смотрят так, будто уже знают твои слабые места.

— Слизерин тоже вычёркиваем.

Нэд задумался.

— А куда тогда?

— В чулан для мётел, — сказала Нелли.

— Там хотя бы тихо.

Ирис улыбнулась.

Получилось почти настоящее.

— Вас распределят туда, где вы будете нужны. И где вам будет… — она запнулась. — Где вы сможете стать собой.

Нелли посмотрела на неё внимательно.

— А ты сразу поняла, что тебе хорошо в Пуффендуе?

Ирис хотела сказать “да”.

Это был бы правильный ответ. Успокаивающий. Старшесестринский.

Но почему-то перед глазами возник не уютный общий зал, не жёлто-чёрные шарфы, не смех Бена, не Мара, взлетающая с дивана с возмущённым “да вы издеваетесь?”, не Марселла с пергаментом на коленях.

А Большой зал в конце учебного года.

Их четверо сидят порознь.

Мара молчит.

Бен смотрит в тарелку.

Марселла пишет что-то слишком быстро.

Ирис держит руки на коленях, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

— Не сразу, — сказала она наконец.

Нэд с удивлением повернулся к ней.

— Правда?

— Правда.

— Но ты же Ирис.

— Это не ответ на всё.

— Почти на всё, — сказал Нэд.

Нелли снова уткнулась в список, но теперь уже спокойнее.

Ирис поправила брату шляпу. Нэд позволил. Это было редкое доверие.

С кухни донёсся голос матери:

— Кто-нибудь видел коробку с этикетками?

— Под котом! — хором ответили Нэд и Нелли.

— Почему она под котом?

— Потому что кот на ней сидит!

— Логично, — сказала мама Блум из кухни. — Ирис, милая, можешь?..

— Сейчас!

Ирис поднялась слишком быстро. На мгновение перед глазами поплыли золотистые пятна.

Она ухватилась за спинку кресла.

Никто не заметил.

Ирис пошла в кухню.

Дом Блумов был не слишком большим, зато умел вместить всё: мокрые зонты, чужие шарфы, банки с вареньем, корзины с бельём, старые учебники, запах выпечки и разговоры, которые начинались в одной комнате, а заканчивались в другой.

На кухонном столе стояли пирожки, миска с крыжовником, стопка чистых носовых платков и раскрытое письмо от тёти, которая подробно объясняла, почему Нэду совершенно необходимы три пары перчаток, “потому что мальчики теряют всё”.

— Не три, — сказала Ирис, беря коробку с этикетками из-под кота. — Две. Третью он обменяет на что-нибудь глупое в первый же день.

— Я слышал! — крикнул Нэд из гостиной.

— Вот и хорошо!

Мама Блум, стоявшая у плиты, улыбнулась, но глаза у неё были усталые.

— Ты сегодня писала друзьям?

Ирис застыла с коробкой в руках.

— Немного.

— Маре?

— Пыталась.

Мама помешала что-то в кастрюле.

— Иногда “не знаю, что сказать” — тоже письмо.

Ирис посмотрела на неё.

— Это ужасное письмо.

— Не всегда.

— Мара не захочет его читать.

— Может быть. Но она будет знать, что оно было.

Ирис опустила взгляд.

На её пальцах осталось немного пыли от коробки.

— Я сказала ей тогда… не то.

Мама Блум не спросила “когда”. Хорошие матери иногда не задавали вопросов, чтобы не заставлять отвечать.

— Ты была расстроена.

— Она тоже.

— Да.

— Но я должна была понять раньше.

Мама выключила огонь, повернулась и впервые за весь день посмотрела на Ирис не как на старшую помощницу, а как на дочь.

— Ирис, ты не можешь всегда понимать раньше всех.

— А если никто другой не понимает?

— Тогда всё равно нельзя требовать от себя невозможного.

Ирис хотелось поверить.

Очень хотелось.

Но в гостиной Нэд спорил с Нелли о том, можно ли провезти в Хогвартс запрещённую коллекцию карточек с “опасными волшебными существами, которые на самом деле вовсе не опасные, если правильно на них смотреть”. На столе лежали письма. В Хогвартсе была Мара, которая, может быть, никогда больше не посмотрит на неё как прежде. Был Бен, который стал молчать чаще, чем шутить. Была Марселла, у которой, казалось, хватало сил записывать чужую жизнь, но не всегда хватало права вмешаться.

И был Тео.

От этой мысли Ирис стало ещё тяжелее.

Тео писал красиво. Легко. Нежно. Так, будто между ними всё ещё оставалось прежним, просто лето временно растянуло расстояние.

Он спрашивал, как она.

Рассказывал о доме.

Шутил про то, что осенью они наконец нормально погуляют у озера.

Писал: “Я скучаю”.

Ирис читала это и чувствовала не радость, а усталость.

Не потому, что не скучала.

Она скучала.

Наверное.

Просто скучать тоже требовало места внутри. А всё место уже было занято списками, тревогой Нелли, бравадой Нэда, молчанием Мары, письмами Марселлы и той ужасной сценой в саду, которую она не видела, но теперь будто носила в себе целиком.

— Тео писал? — осторожно спросила мама.

Ирис кивнула.

— Ты ему ответила?

— Начала.

— И?

— Получилось глупо.

Мама улыбнулась краешком губ.

— Любовные письма всегда получаются глупо.

— Мам.

— Что? Я была молодой. Недолго, но была.

Ирис всё-таки улыбнулась.

Почти против воли.

— Я не знаю, что ему писать.

— Правду.

— А если правда неприятная?

— Тогда особенно аккуратно.

Ирис молчала.

В гостиной что-то грохнуло.

— Это не я! — тут же крикнул Нэд.

— Значит, точно он, — сказала мама.

Ирис взяла коробку.

— Я разберусь.

— Ирис.

Она остановилась.

Мама подошла и мягко забрала у неё коробку.

— Не со всем.

Ирис вдруг почувствовала, что сейчас расплачется. Это было совершенно не вовремя. В доме лежали мантии, коробки, списки, кот на этикетках, близнецы в гостиной и пирожки на столе. Для слёз не было свободной поверхности.

Поэтому она не расплакалась.

Просто кивнула.

— Хорошо.

Но уже через минуту снова была в гостиной, потому что Нэд действительно уронил коробку с чернилами, Нелли пыталась спасти новый учебник заклинаний, а кот сидел на самом безопасном месте — посреди чистой мантии — и выглядел как существо, которое всё предвидело и ничему не сочувствовало.

К вечеру дом устал.

Нэд уснул прямо на диване, обняв новую метлу для школьных тренировок, хотя ещё утром говорил, что “метла выглядит слишком приличной”. Нелли сидела у окна и переписывала список уже шестой раз, но теперь украшала поля маленькими звёздами.

Ирис наконец добралась до своих писем.

Сначала она взяла письмо Тео.

Развернула.

Прочитала последнюю строку.

“Скучаю по тебе. Напиши, когда сможешь. Тео.”

Она взяла перо.

Долго смотрела на чистый лист.

Потом написала:

Тео,

И остановилась.

Чернила на кончике пера собрались тяжёлой каплей.

Ирис закрыла глаза.

Перед ней снова была Мара у озера.

Потом Бен за столом в Большом зале.

Потом Марселла с пергаментами.

Потом Нэд, который боится шляпы.

Потом Нелли, которая боится не попасть туда, где её будут ждать.

И только потом Тео.

Это было нечестно.

К нему.

И к ней тоже.

Она отложила письмо.

Не скомкала.

Не спрятала.

Просто отложила.

Потом взяла другой лист.

Мара,

На этот раз рука не остановилась сразу.

Я не знаю, что сказать. Наверное, это плохое начало. Но я всё равно пишу, потому что молчать ещё хуже.

Ирис замерла.

Сердце билось слишком быстро.

Она хотела добавить многое. Что скучает. Что виновата. Что не поняла. Что испугалась. Что всё лето думает о той ночи. Что Мара имеет право злиться. Что Ирис не просит сразу ответить.

Но слова снова начали путаться.

Тогда она написала только:

Я рядом, даже если ты пока не хочешь этого знать.

Это было мало.

Но это было честно.

Ирис сложила письмо не сразу. Сначала долго смотрела на него, будто ждала, что оно само станет лучше.

Не стало.

Она вздохнула, запечатала конверт и написала имя Мары.

Потом рядом — письмо Марселле.

Тут получилось проще.

Марселла, у нас дома теперь живут два будущих первокурсника и одна катастрофа в виде кота. Если я не отвечаю быстро, это не потому, что забыла. Просто Нэд пытается доказать, что котёл можно использовать как шлем, а Нелли боится, что Распределяющая шляпа передумает прямо у неё на голове.

Я скучаю. Правда.

Ирис.

Она перечитала.

Добавила ниже:

И если Мара тебе ответит — не говори мне сразу. Нет, скажи. Нет… Я не знаю.

Ирис поморщилась, но не зачеркнула.

Марселла поймёт.

Когда письма были готовы, Ирис открыла окно. Вечерний воздух пах травой и дождём, который ещё не начался, но уже собирался где-то за холмами.

Пим недовольно переступила на жердочке.

— Да, я знаю, поздно, — сказала Ирис. — Но ты тоже весь день спала.

Пим моргнула с достоинством.

Ирис привязала письма.

Одно Маре.

Одно Марселле.

Письмо Тео осталось на столе.

Начатое.

Незаконченное.

Ирис посмотрела на него перед тем, как сова улетела.

Потом закрыла окно.

За спиной тихо сказала Нелли:

— Ты грустишь?

Ирис обернулась.

Сестра стояла в дверях, босая, в ночной рубашке, с растрёпанной косой.

— Немного.

— Из-за Хогвартса?

Ирис подумала.

— Из-за того, что всё меняется.

Нелли подошла и села рядом.

— А это плохо?

Ирис обняла её за плечи.

— Не всегда.

— Но иногда?

— Иногда очень.

Нелли помолчала.

Потом спросила:

— Если меня распределят не в Пуффендуй, ты всё равно будешь со мной сидеть?

Ирис улыбнулась и прижала её крепче.

— Я всё равно буду твоей сестрой, глупая.

— Это не то же самое.

— Нет, — сказала Ирис. — Но это даже надёжнее.

Нелли успокоилась.

А Ирис смотрела на письмо Тео и понимала: есть вещи, которые тоже меняются не потому, что кто-то перестал любить.

Иногда просто не хватает рук, чтобы удержать всё сразу.

И это было страшнее любой Распределяющей шляпы.

Глава пятая: Первые выводы

Летние письма Элиаса Роуэна отличались от писем Бена тем, что не пытались войти в комнату через окно, опрокинуть чернильницу и объявить себя важным событием.

Они просто ложились на стол.

Аккуратно.

Сдержанно.

Так, будто даже сова, которая их приносила, понимала: здесь не место для шума.

Марселла получала их обычно утром. Сова прилетала к яблоне, садилась на нижнюю ветку и терпеливо ждала, пока Тис, сидевший на подоконнике, закончит смотреть на неё как на личное оскорбление.

— Ты не можешь осуждать каждую птицу, которая приносит письма, — сказала Марселла однажды.

Тис медленно моргнул.

Мог.

В этот день письмо пришло после завтрака. Бабушка как раз убирала со стола тарелки, дедушка читал газету и делал вид, что не подкармливает Тиса кусочком пирога под столом.

Тис делал вид, что кусочек пирога случайно исчез сам.

— Письмо? — спросила бабушка.

Марселла кивнула.

— От кого?

— От Элиаса.

— Значит, от того мальчика, который думает, прежде чем поставить запятую.

Марселла взяла конверт и почувствовала, как у неё потеплели пальцы.

Она поднялась к себе, хотя письмо можно было прочитать и в саду. Но иногда даже спокойные письма требовали закрытой двери.

Тис, конечно, пошёл следом.

Не из любопытства.

Из надзора.

Марселла села за стол, отодвинула в сторону блокнот, где уже лежал письма от Ирис, Бена и несколько листов с её собственными заметками, и вскрыла конверт.

Марселла,

я перечитал свои записи о Бале цветов. Трижды.

Марселла невольно улыбнулась.

Это было так похоже на Элиаса, что почти звучало как признание в чём-то неприличном.

Первый вывод: мои записи хуже твоих.

Она улыбнулась шире.

Второй вывод: кулон не нагрелся один раз. Он нагревался несколько раз, но по-разному.

Марселла перестала улыбаться.

Она села ровнее.

Тис запрыгнул на край стола и уселся так, будто собирался принимать участие в расследовании.

Когда я предложил тебе второй танец, он стал тёплым. Не горячим. Просто тёплым. Так уже было у дерева, когда руна “дорога-связь” отозвалась на карте. Так было у моста, когда заяц перешёл по твоему шарфу.

Марселла медленно провела пальцем по строке.

На балу тепло было таким же. Это важно. Я не думаю, что кулон реагировал на сам танец.

Марселла чуть нахмурилась.

Почему-то эта строка уколола сильнее, чем должна была.

Глупо.

Конечно, Элиас думал не о танце. Он думал о загадке.

Он всегда думал о загадке.

Почти всегда.

Или не только на танец, было написано ниже.

Марселла замерла.

Я думаю, он отозвался на слово “мы”. Не романтически. Не смей сердиться на формулировку, я не нашёл точнее.

Марселла фыркнула.

Тис недовольно дёрнул ухом.

— Он правда написал “не смей сердиться”, — сказала Марселла коту.

Тис посмотрел на неё так, будто Элиасу следовало быть осторожнее.

До этого дорога каждый раз отвечала не одиночному действию. Ты помогла

зайцу перейти, но это был не только твой поступок. Это был переход. Ты, заяц, мост, шарф, карта. Несколько вещей соединились правильно.

На балу мы стояли рядом и говорили, что все находятся на тонких местах.

Ты сказала, что не знаешь, кто сделает шаг. Я сказал, что мы тоже там стоим. Кулон потеплел.

Марселла положила письмо на стол.

Перед глазами вдруг вспыхнул зал.

Цветы. Лепестки. Свет. Мара в красном платье. Лукас, который смотрит на неё так, будто не понимает, как удержать то, что никогда не просило быть удержанным. Эйден у колонны. Селена и Хорхе в тени цветов. Бен у стола с напитками. Ирис рядом с Тео. И она сама — рядом с Элиасом.

Все как будто стоят на тонких местах.

Она действительно сказала это.

И не поняла, что, возможно, назвала вещь настоящим именем.

Марселла снова взяла письмо.

Но позже кулон стал не тёплым. Он стал горячим.

Эти слова были написаны ровнее остальных.

Слишком ровно.

Так Элиас писал, когда удерживал себя.

Я тогда решил, что он реагирует на дорогу. Или на цветы. Или на то, что карта заранее указала на Бал цветов. Сейчас мне кажется, это было не всё.

Он стал горячим не когда мы танцевали. Не когда зал раскрылся цветами.

Не когда кто-то смеялся или ошибался в шагах.

Он стал горячим, когда Селена пошла к Лукасу.

Марселла очень медленно опустила письмо.

За окном сад жил своей мирной жизнью. Где-то внизу дедушка говорил бабушке, что чайник свистит слишком тревожно для предмета, в котором всего лишь вода. Бабушка отвечала, что некоторые чайники понимают драму лучше людей.

А у Марселлы в комнате стало тихо.

Не пусто.

И не спокойно.

Тихо так, как бывает перед тем, как найденное слово меняет весь смысл старой записи.

Селена пошла к Лукасу.

Не просто пошла.

Понесла чужие записки. Чужой разговор. Чужую тайну.

Она использовала переписку Мары и Эйдена как дорожку к Лукасу.

Как мост.

Марселла встала так резко, что Тис обиженно спрыгнул со стола.

— Прости, — сказала она машинально.

Тис не принял извинений.

Она открыла ящик, достала большую папку с записями первого тома — хотя, разумеется, Марселла не называла свою жизнь томом, — и начала раскладывать листы на полу.

Тис немедленно сел на самый важный.

— Нет.

Тис моргнул.

— Серьёзно. Не сейчас.

Кот подумал и всё-таки пересел на край подушки, откуда мог продолжать надзирать за происходящим без прямого участия.

Марселла разложила записи.

Дерево. Первый знак. Тишина. Наблюдение.

Гобелен. Каждый видит своё: она — дерево, мост, круг, руны, дверь; Элиас

— мост; Эйден — круг; Мара — вызов; Лукас позже начал видеть дерево.

Карта. Старая дорога. Мост, которого нет. Южная сторона школьных земель.

Руна под корнем. Дорога. Связь.

Заяц. Не открыть дорогу силой. Помочь перейти.

Цветок. После сломанного стебля. После помощи. Не когда искали.

Марселла взяла перо.

Написала:

Дорога открывается, когда связь используется правильно.

Потом остановилась.

Чернила блеснули на пергаменте.

Эта фраза была почти верной.

Почти — самое опасное слово для любой записи.

Она зачеркнула “правильно” и написала ниже:

Когда связь не предают.

Стало лучше.

Но тоже не до конца.

Марселла села на пол и долго смотрела на листы.

Потом она взяла чистый лист и написала Элиасу.

Элиас,

ты прав. Но, кажется, не до конца.

Она замерла.

Это звучало слишком резко.

Марселла зачеркнула.

Начала снова.

Элиас,

я думаю, кулон стал горячим не из-за Селены самой по себе. И не из-за Лукаса.

Он стал горячим, потому что кто-то попытался пройти по чужой связи.

Она перечитала.

Потом добавила:

Селена и Хорхе не просто раскрыли тайну. Они использовали переписку Мары и Эйдена как мост к Лукасу. Не свой мост. Чужой.

Перья на столе шевельнулись от сквозняка.

Марселла посмотрела на окно. Оно было закрыто.

Она продолжила писать быстрее.

Если дорога пропускает не каждого, значит, она должна чувствовать неправильный переход.

У дерева кулон потеплел, когда руна “дорога-связь” отозвалась. У моста он потеплел, когда заяц смог перейти, потому что путь стал безопаснее. На балу он стал горячим, когда путь сделали небезопасным.

Это не просто ключ.

Она остановилась.

Подумала.

И написала:

Это сторожевой камень.

Слово легло на пергамент тихо.

Но точно.

Марселла смотрела на него, пока чернила подсыхали.

Сторожевой камень.

Не открывает. Не ведёт. Предупреждает.

А может быть, всё сразу.

Она дописала:

И ещё. Цветок на карте мог означать не Бал цветов. Вернее, не только бал. Может быть, цветение — это момент, когда связь становится видимой. Когда то, что росло скрыто, раскрывается.

На балу раскрылись не цветы. Люди.

Эта фраза была слишком красивой для её обычных записей.

Марселла не зачеркнула.

***

К концу июля у Марселлы на столе лежали письма так аккуратно, будто она пыталась придать порядок вещам, которые порядку не подчинялись.

От Ирис — короткие, тёплые, всё более усталые. От Бена — неровные, но уже не такие отчаянные. От Элиаса — с картами, схемами и паузами, которые иногда значили больше строк. От Мары — ни одного.

И это отсутствие было самым тяжёлым письмом из всех.

Марселла не знала, писала ли Мара кому-нибудь вообще. Бен сообщал, что его письмо, кажется, дошло. Ирис писала, что её сова вернулась без ответа, но не с пустым конвертом, а просто с таким видом, будто её

прогнали молчанием.

Про Лукаса никто почти не писал.

И правильно.

Его было достаточно в том, что уже случилось.

Иногда Бен мельком упоминал Колина. Иногда — что Лукас всё ещё пытается писать. Иногда — что никто не знает, отправляет ли он эти письма или просто складывает в ящик, где они становятся тяжелее с каждым днём.

Марселла читала эти строки и откладывала.

Не потому что ей было всё равно.

Потому что теперь она понимала: не каждую нитку можно трогать сразу.

Глава шестая: В гости к Маре Финч

Письмо от Натана Финча пришло в тот день, когда август впервые напомнил, что лето не бесконечно.

Утром ещё было жарко: пчёлы лениво гудели над лавандой, дедушка вынес в сад газету и тут же уснул под ней, а бабушка сказала, что это не сон, а “глубокое размышление с закрытыми глазами”. Но после полудня ветер переменился. Листья на яблоне зашуршали иначе — суше, тоньше, как страницы старой книги, которую уже начали закрывать.

Марселла сидела за столом у окна и переписывала схему Элиаса в чистый блокнот.

Она обмакнула перо, но в эту минуту в окно постучали.

Не сова.

Птица была крупнее, темнее и, судя по выражению, значительно недовольнее жизнью.

Тис, спавший на стуле, мгновенно проснулся, вытянул шею и издал звук, который у кошек означает: “Наконец-то что-то стоящее”.

— Не смей, — сказала Марселла.

Тис сделал вид, что его неправильно поняли.

Птица постучала снова, уже с явным упрёком. К лапе был привязан конверт.

Марселла открыла окно.

Ворон влетел внутрь, сел на спинку стула, глянул на Тиса сверху вниз и каркнул так, будто давно искал, кому высказать всё, что думает о

домашних хищниках.

Тис оскорбился.

— Ты Грак? — осторожно спросила Марселла.

Ворон повернул к ней голову.

Это, очевидно, означало: “Разумеется”.

Марселла отвязала конверт. На нём было написано её имя — но не Марой.

Почерк был крупнее, увереннее, немного наклонён вправо, будто человек писал быстро, но старался не выглядеть встревоженным.

Марселле Миель. Лично.

Марселла села.

Тис пересел ближе.

Грак клюнул край чернильницы, как будто проверял качество.

— Не надо, — сказала Марселла уже ему.

Грак посмотрел с таким видом, будто в этом доме слишком много запретов.

Письмо было коротким.

Марселла,

прости, что пишу без предупреждения. Мара не знает, что я отправил это письмо. Если бы знала, скорее всего, заперла бы меня в сарае и сказала бы, что я преувеличиваю.

Я, возможно, и правда преувеличиваю. Но мне кажется, нет.

Марселла прочитала последнюю фразу дважды.

Она почти ни с кем не говорит. Письма не читает. Ваши, кажется, хранит отдельно, но не вскрывает. Письмо от Эйдена она прочла. Не спрашивай меня, откуда я знаю. Я старший брат, у нас есть способы узнавать вещи, за которые потом стыдно.

Марселла невольно прикусила губу.

До Хогвартса осталось мало. Мама говорит, что Мара поедет, потому что обязана. Отец говорит, что это пройдёт. Мара говорит, что никуда не поедет. Я не уверен, что кто-то из нас умеет говорить с ней так, чтобы она услышала не приказ и не жалость.

Я помню, как она говорила о тебе. Не часто. Мара вообще не любит говорить о людях так, будто они ей важны. Но говорила.

Если ты можешь приехать — приезжай. Не чтобы заставить её. Я понимаю, что так нельзя. Просто… побудь здесь. Может быть, рядом с тобой она хотя бы перестанет делать вид, что её нет.

Если не сможешь, я пойму.

Натан Финч.

Внизу была приписка другим, более торопливым почерком:

Грак знает дорогу обратно. Только не давайте ему пирог с изюмом. В прошлый раз он был невыносим.

Марселла подняла глаза на ворона.

Грак невинно отвернулся.

Тис, кажется, впервые посмотрел на него с уважением.

***

Бабушка прочитала письмо молча.

Дедушка, проснувшийся к этому времени от глубокого размышления, тоже молчал. Это было необычно. Обычно дедушка считал своим долгом прокомментировать любое письмо, особенно если оно было от “молодых людей

с драматическими птицами”.

На этот раз он только снял очки и положил их на газету.

Марселла стояла у кухонного стола и чувствовала себя так, будто письмо

Натана лежало не на скатерти, а у неё в груди.

— Я должна поехать, — сказала она.

Бабушка посмотрела на неё внимательно.

— Должна?

Марселла открыла рот.

И закрыла.

Слово вдруг стало неправильным.

Она не должна. Натан не мог приказать. Мара не просила. Никто не вручал Марселле карту, на которой было написано: “Иди сюда, здесь тебя ждёт чужая боль”.

Но если она останется дома, потому что боится сделать не то, разве это будет осторожность?

Или всё та же старая привычка наблюдать?

— Я хочу поехать, — сказала она медленнее. — Но боюсь, не знаю, мне кажется это неправильно.

Бабушка убрала письмо обратно в конверт.

— А ты что возьмёшь с собой?

Марселла посмотрела на свой блокнот, лежавший у края стола. В нём между схемами Элиаса и её собственными заметками торчал уголок письма Бена, где он писал: “Иногда мне кажется, что если я перестану шутить, меня

вообще никто не услышит”.

Рядом лежала короткая записка Ирис: “Я не знаю, что сказать Маре.

Наверное, это хуже всего — знать, что слова нужны, но не иметь ни одного подходящего”.

И где-то у Мары, в комнате, лежало письмо Эйдена.

Не выброшенное.

Не отвеченное.

Спрятанное.

— Не знаю, — честно сказала Марселла. — Наверное, уши.

Дедушка улыбнулся.

— Уже лучше, чем советы.

Бабушка подошла и поправила Марселле боковую прядь волос, которая опять выбилась и упала на щёку.

— Возьми тёплую кофту, — сказала она. — Люди, которые едут к чужому молчанию, почему-то всегда забывают, что вечером холодает.

Марселла вдруг почувствовала, как у неё защипало глаза.

Не от грусти.

От того, что дом был таким надёжным, что из него страшно выходить.

Бабушка заметила, но ничего не сказала. Только обняла её крепко, без лишних слов.

— Не спасай её, — тихо сказала она. — Сиди рядом. Иногда это труднее.

***

Собираться оказалось странно.

Когда собираешься в школу, всё понятно: мантии, книги, запасные перья, чернила, носки, которые обязательно исчезнут между сентябрём и ноябрём, хотя никто ещё не доказал, куда именно.

Но что брать, когда едешь к подруге, которая, возможно, не хочет тебя видеть?

Марселла положила в сумку блокнот — потом вынула. Положила обратно.

Вынула снова.

Если Мара увидит записи, может решить, что её тоже приехали изучать.

Марселла взяла чистый блокнот без пометок. Потом всё-таки сунула в боковой карман маленький лист со схемой, сложенный вчетверо.

Не чтобы показывать.

Чтобы помнить.

Не тащить другого по дороге.

Она взяла письмо Натана. Письмо Ирис. Одно письмо Бена — не самое больное, а то, где он в конце нарисовал маленького хорька в очках и написал: “Передай Маре, что если она не вернётся, я стану ещё невыносимее, потому что кто-то должен будет ворчать за неё”.

Марселла не знала, стоит ли передавать.

Но взяла.

Когда она спустилась, дедушка уже стоял у двери с зонтом.

— Дождя нет, — сказала Марселла.

— Пока нет, — ответил дедушка. — У дождя, как и у некоторых родственников, привычка появляться без приглашения.

Бабушка вручила ей небольшой свёрток.

— Пирог.

Грак, сидевший на спинке кресла, мгновенно оживился.

— Не для тебя, — строго сказала бабушка.

Грак издал короткий звук, полный личной обиды.

Тис, провожавший Марселлу до порога, посмотрел так, будто желал ей удачи, но не собирался признавать это вслух.

Марселла наклонилась и почесала его за ухом.

— Я скоро вернусь.

Тис отвернулся.

Это означало: “Разумеется. Кто-то же должен следить за этим домом”.

***

До дома Финчей она добиралась не одной дорогой.

Сначала — камином до маленькой почтовой станции в волшебной части Йорка, где портрет ведьмы в дорожной шляпе спросил, не боится ли Марселла “неприятных встреч и сквозняков”.

Марселла ответила, что пока больше боится сказать лишнее.

Портрет подумал и сказал:

— Сквозняки проще. Их хотя бы видно по занавескам.

Потом был омнибус, в котором сидели две старушки с клеткой, где спал невидимый попугай. Попугай, несмотря на невидимость, храпел с таким достоинством, будто занимал отдельное место.

Потом — просёлочная дорога.

Грак летел впереди.

Иногда он садился на изгородь и ждал Марселлу с выражением существа, глубоко разочарованного скоростью людей.

Вечер приближался. Солнце стало ниже, трава — темнее, а воздух пах пылью, сухими листьями и чем-то далёким, почти осенним.

Дом Финчей стоял за старой каменной оградой, в которой кое-где рос мох.

Он был не мрачным, но строгим: с высокими окнами, тёмной крышей, садом,

где розы цвели так упорно, будто доказывали кому-то право на радость.

На калитке висела маленькая медная табличка с вырезанной птицей.

Грак сел на неё и каркнул.

Дверь открылась почти сразу.

Натан Финч оказался выше, чем Марселла представляла по письму. У него были те же рыжеватые отсветы в волосах, что у Мары, но не её огонь, а скорее приглушённое медное тепло. Лицо усталое. Рубашка закатана до локтей. На пальцах — чернильное пятно.

Он увидел Марселлу и сначала будто хотел улыбнуться, но передумал.

Правильно передумал.

Иногда улыбка бывает слишком похожа на попытку убедить, что всё не так плохо.

— Спасибо, что приехала, — сказал он.

— Я не уверена, что смогу помочь.

— Я тоже.

Это было неожиданно честно.

Марселла кивнула.

Натан отступил, пропуская её в дом.

В прихожей пахло деревом, воском и чем-то пряным. На стене висели старые семейные фотографии. На одной маленькая Мара, вся в веснушках, держала в руках игрушечную метлу и смотрела в камеру так, будто уже тогда собиралась выиграть всё, что можно выиграть, и ещё немного сверх того.

Марселла задержалась взглядом.

Натан заметил.

— Ей было семь. Она тогда два дня не разговаривала с отцом, потому что он сказал, что настоящие метлы маленьким детям не дают.

— И что она сделала?

— Нашла садовые грабли, привязала к ним полотенце и сказала, что правила не уточняли форму метлы.

Марселла почти улыбнулась.

Потом улыбка пропала.

Эта девочка с фотографии очень плохо сочеталась с той Марой, которая теперь не хотела ехать в Хогвартс.

Из гостиной вышла миссис Финч.

Она была красива строгой, утомлённой красотой человека, который уже несколько недель держит лицо, потому что кто-то в доме должен. Волосы убраны, платье застёгнуто безупречно, но взгляд слишком быстро скользнул к лестнице.

— Марселла, — сказала она мягко. — Очень рада тебя видеть.

Марселла поняла, что это правда.

И что радость эта отчаянная.

— Здравствуйте, миссис Финч.

— Мара у себя. Она знает, что ты приехала.

Марселла посмотрела на Натана.

Тот отвёл глаза.

— Я сказал ей полчаса назад, — признался он. — Она бросила в меня подушкой.

— Хороший знак? — спросила Марселла.

Натан задумался.

— По сравнению с ботинком — да.

Миссис Финч закрыла глаза на секунду, будто собиралась сделать замечание, но устала.

— Я приготовлю чай, — сказала она. — Или, если вы захотите… не знаю.

Просто скажите.

Это “не знаю” было самым честным, что Марселла слышала от взрослых за последние дни.

Она вдруг поняла, что не только дети в этом доме не знают, как говорить с Марой.

Никто не знает.

***

Комната Мары была наверху, в конце коридора.

Дверь закрыта.

Грак, сопровождавший Марселлу как официальное лицо, сел на перила лестницы. Дальше он, видимо, идти не собирался.

Натан остановился в нескольких шагах от двери.

— Я могу постучать.

— Не надо.

Он посмотрел на неё с сомнением.

Марселла сама постучала.

Один раз.

Тихо.

Ответа не было.

Она подождала.

Постучала ещё раз.

— Уходи, Натан.

Голос Мары был хрипловатым. Не от болезни — от долгого молчания или от того, что слишком много слов оставались внутри.

— Это не Натан, — сказала Марселла.

За дверью стало тихо.

Так тихо, что Марселла услышала, как где-то внизу звякнула чашка.

Потом Мара сказала:

— Я знаю.

Это было хуже, чем если бы она удивилась.

Марселла положила ладонь на ручку, но не повернула.

— Я могу уйти.

За дверью что-то шевельнулось. Может, ткань. Может, письмо. Может, сама

Мара подняла голову.

— Тогда зачем приехала?

Вопрос был колючим.

Но не закрытым.

Марселла медленно выдохнула.

— Потому что Натан написал. Потому что Ирис пишет тебе короткие письма и делает вид, что не ждёт ответа. Потому что Бен рисует хорьков в углах пергамента, чтобы не писать, что скучает. Потому что я… тоже не знала,

как написать так, чтобы ты не разозлилась.

— Поздно, — сказала Мара.

— Знаю.

Пауза.

Потом щёлкнул замок.

Дверь открылась не широко — ровно настолько, чтобы Марселла увидела глаза Мары.

Мара была в домашней одежде: тёмный свитер с растянутыми рукавами, простая юбка, волосы собраны кое-как, несколько рыжих кудрей выбились и стояли вокруг лица почти воинственно. Лицо похудело. Веснушки стали

заметнее. Глаза — жёстче.

Она выглядела не сломанной.

Сломанное обычно лежит.

Мара стояла.

Но так, будто удерживала себя на месте одной только злостью.

— Он тебя попросил меня уговорить? — спросила она.

Марселла посмотрела ей прямо в глаза.

— Да.

Мара усмехнулась.

— Отлично.

Она уже начала закрывать дверь.

Марселла быстро сказала:

— Но я не буду.

Дверь остановилась.

— Что?

— Я не буду тебя уговаривать.

Мара смотрела на неё недоверчиво.

— А что ты будешь делать?

Марселла пожала плечами.

— Не знаю. Можно войти?

Мара явно хотела сказать “нет”.

Это было видно.

Она даже уже почти сказала.

Но в последний момент отступила.

— Только если не будешь говорить, что все волнуются.

— Не буду.

— И что я должна ехать.

— Не буду.

— И что всё образуется.

Марселла поморщилась.

— Это вообще ужасная фраза.

Мара посмотрела на неё чуть внимательнее.

Потом распахнула дверь шире.

— Ладно. Входи, пока я не передумала.

***

Комната была очень похожа на Мару и совсем на неё не похожа.

На стене висел старый плакат с командой по квиддичу. На полке — кубок, маленькая фигурка барсука и несколько засушенных цветков между

страницами раскрытой книги. У окна стояла метла, но не на почётном месте, а прислонённая к стене так, будто её туда убрали, чтобы не смотреть.

На столе лежали письма.

Много.

Некоторые стопкой. Некоторые отдельно. Несколько так и остались на полу, словно их бросили туда в момент раздражения и потом не нашли сил поднять.

Марселла сразу увидела знакомые имена.

Ирис. Бен. Марселла. Лукас.

Письма Лукаса лежали особняком — небрежно, почти враждебно. Одно было надорвано по краю, но не вскрыто.

Письмо Эйдена Марселла не увидела.

И почему-то именно это сказало больше всего.

Мара заметила её взгляд.

— Не считай.

— Я не считаю.

— Считаешь.

— Уже перестала.

Мара фыркнула, но без настоящей злости.

Она села на край кровати, поджав одну ногу под себя. Марселла осталась

стоять.

— Садись, — сказала Мара раздражённо. — Ты выглядишь так, будто пришла на допрос.

Марселла села на стул у окна.

Между ними оказался стол с письмами.

Как маленькое поле боя.

Некоторое время они молчали.

Марселла услышала, как за окном каркнул Грак. Потом где-то внизу Натан сказал: “Нет, я не подслушиваю”, — хотя его никто не обвинял.

Мара закатила глаза.

— Они все думают, я умерла?

— Нет.

— А ведут себя так.

— Наверное, потому что ты делаешь вид, что умерла.

Мара резко посмотрела на неё.

Марселла сама удивилась, что сказала это.

Но не стала забирать обратно.

Мара долго молчала.

Потом сказала:

— Я не умерла.

— Знаю.

— Просто не хочу туда.

“Туда” не нуждалось в объяснении.

Хогвартс.

Большой зал. Столы. Взгляды. Слухи, которые ещё не начались, но уже будто ждали её за дверью. Лукас. Эйден. Ирис. Бен. Селена. Хорхе.

Целый замок, где каждая стена могла помнить.

— Я тоже не хотела бы, — сказала Марселла.

Мара моргнула.

Кажется, она ждала другого ответа.

Спора. Разума. “Но надо”.

— Правда? — спросила она с подозрением.

— Правда.

— Тогда зачем все делают вид, что я обязана?

Марселла посмотрела на письма.

— Потому что взрослые любят слово “обязана”. Оно звучит прочнее, чем “мы боимся”.

Мара отвернулась к окну.

На её лице что-то дрогнуло.

Не слёзы.

Пока нет.

— Мама боится, что я всё испорчу, если не поеду.

— А ты?

Мара сжала пальцы на рукаве.

— А я уже всё испортила.

Марселла не ответила сразу.

Вот оно.

Не злость. Не упрямство. Не “не хочу”.

То, что лежало под всем этим и дышало темнотой.

— Ты не всё испортила, — сказала Марселла.

Мара резко повернулась.

— Не надо.

— Хорошо.

— Не говори так, будто знаешь.

— Я не знаю.

— Именно.

Мара вскочила, прошлась по комнате, потом остановилась у стола. Взяла одно письмо, даже не посмотрев чьё, и бросила обратно.

— Все пишут так, будто если подобрать правильные слова, я вдруг стану нормальной. Ирис пишет “я рядом”. Бен пишет какие-то свои глупости, от которых хочется смеяться и злиться одновременно. Ты пишешь осторожно, как будто я теперь стеклянная. Лукас…

Она запнулась.

Имя повисло в комнате слишком тяжело.

Мара смотрела на нераспечатанные письма.

— Лукас что? — тихо спросила Марселла.

— Не знаю, — сказала Мара. — Я не читала.

Она сказала это с вызовом, будто ждала осуждения.

Марселла не осудила.

— А письмо Эйдена прочла.

Мара застыла.

Воздух в комнате изменился.

Марселла поняла, что сказала опасное.

Но это уже было между ними. Делать вид, что она не знает, было бы хуже.

Мара медленно повернулась.

— Натан сказал?

— Да.

— Прекрасно.

— Он волновался.

— Конечно. Все волнуются. Очень удобно. Можно делать что угодно, а потом сказать, что волновался.

— Это правда.

Мара хотела продолжить, но вдруг замолчала.

Потому что Марселла не спорила.

И это снова сбивало.

Она подошла к шкафу, открыла нижний ящик и вытащила старую пару квиддичных перчаток. Под ними был сложенный лист.

Марселла не шевельнулась.

Мара держала письмо так, будто оно могло укусить.

— Он написал правильно, — сказала она глухо.

Марселла молчала.

— Понимаешь? Правильно. Без “я не хотел”. Без “они виноваты”. Без “ты тоже”. Без всего этого.

Она горько усмехнулась.

— И я возненавидела его за это ещё сильнее.

— Потому что стало больнее?

Мара опустила глаза на письмо.

— Потому что мне было легче, когда он был… таким.

Она не договорила.

Но Марселла поняла.

Холодным. Самоуверенным. Чужим. Тем, кого можно отодвинуть в сторону и сказать: “Вот он виноват, и на этом всё”.

А он написал письмо, где не снял с себя вины.

И этим не исправил ничего.

Только не дал Маре спрятаться в простую ненависть.

— Я не простила его, — сказала Мара резко.

— Я знаю.

— Не знаешь.

— Тогда верю.

Мара посмотрела на неё.

Впервые за всё время — не как на человека, от которого надо защищаться.

А как на человека, который, возможно, действительно не пришёл отнимать у неё злость.

Мара села обратно на кровать.

Письмо осталось у неё в руках.

— Если я вернусь, все будут смотреть.

— Да.

— И шептаться.

Марселла могла сказать: “Не все”.

Но не сказала.

Потому что это было бы неправдой.

— Да, — повторила она.

Мара сжала письмо сильнее.

— И Лукас будет там.

— Возможно.

— И Эйден.

— Да.

— И Селена с Хорхе. И все их лица. И столы. И этот зал. И квиддич.

На последнем слове голос у неё сорвался.

Не сильно.

Но Марселла услышала.

Она посмотрела на метлу у стены.

— Ты не обязана играть.

Мара подняла голову.

— Что?

— В квиддич. Ты не обязана играть.

Мара засмеялась коротко и зло.

— Я хотела стать капитаном в этом году, Тэсса выпустилась.

Комната снова стала тихой.

— Команда без меня проиграет, — сказала она тише.

— Может быть.

— Спасибо за поддержку.

— Я не думаю, что ты хочешь, чтобы я врала.

Мара отвела взгляд.

— Не хочу.

Она долго крутила письмо в руках. Потом разгладила угол большим пальцем.

Так бережно, что сама, кажется, этого не заметила.

Марселла заметила.

Но не записала.

Иногда, правда, достаточно помнить.

— Я не хочу, чтобы он думал, будто из-за него я не играю, — сказала Мара.

— Эйден?

— Лукас.

Марселла кивнула.

— А ты из-за него?

Мара открыла рот.

Закрыла.

Посмотрела на метлу.

— Не только.

Это было маленькое признание.

Но для Мары сейчас — почти огромное.

— Тогда можно сказать, что ты берёшь перерыв, — сказала Марселла. — Не

для Лукаса. Не из-за Эйдена. Не для команды. Для себя.

Мара тихо повторила:

— Для себя.

Слова не сразу подошли ей.

Как новая обувь.

Она ещё не знала, будут ли натирать.

За дверью вдруг послышался приглушённый шум. Что-то упало. Потом голос Натана:

— Я всё контролирую!

Мара закрыла глаза.

— Он ничего не контролирует.

— Похоже на семейную черту.

Мара посмотрела на неё.

И вдруг — совсем немного, почти незаметно — усмехнулась.

Это была не прежняя Мара.

Но всё-таки Мара.

***

Чай они пили в комнате.

Миссис Финч принесла поднос сама, но вошла только после того, как Мара сказала: “Да входи уже”.

В этом “уже” было больше любви, чем в любом вежливом “пожалуйста”.

На подносе были чашки, маленький чайник, печенье и бабушкин пирог, который Марселла привезла с собой.

Грак тоже появился.

Он сел на спинку кровати и сразу сделал вид, что его никто не кормит, хотя через минуту у него в клюве оказался кусочек корочки.

— Не давай ему изюм, — сказала Мара.

— Меня предупредили.

— Натан стукач.

— Натан волнуется.

Мара поморщилась, но не огрызнулась.

Миссис Финч задержалась у двери.

— Я буду внизу, — сказала она. — Если что-то понадобится…

— Мам.

Миссис Финч замолчала.

Мара не смотрела на неё.

— Я… потом спущусь.

Миссис Финч очень медленно кивнула.

— Хорошо.

Она вышла быстро, но не так, будто убегала. Скорее боялась спугнуть то, чего ждала слишком долго.

Когда дверь закрылась, Мара взяла чашку.

Руки у неё дрожали.

Она заметила, разозлилась и поставила чашку обратно.

Марселла сделала вид, что смотрит на Грака.

Грак сделал вид, что не крадёт печенье.

Они прекрасно поняли друг друга.

— Я не обещаю, что поеду, — сказала Мара.

— Я не просила.

— Но ты приехала, чтобы я поехала.

— Я приехала, потому что ты молчала.

Мара долго смотрела в чай.

— А если я хочу молчать?

— Тогда я посижу рядом с молчащей тобой.

— Это глупо.

— Возможно.

— И скучно.

— Я умею скучать.

Мара вдруг выдохнула почти смешок.

Не смех.

Но уже не пустота.

Она откинулась на подушки и посмотрела в потолок.

— Я думала, ты начнёшь с загадок. С карты. С Элиаса. С того, что все мы какие-то там узлы.

Марселла замерла.

— А мы узлы?

— Не знаю. Ты же у нас человек с блокнотом.

Марселла опустила взгляд.

— Сейчас я не с блокнотом.

Мара повернула голову.

На этот раз — мягче.

— Почему?

— Потому что не хочу превращать тебя в запись.

Мара ничего не сказала.

Потом тихо произнесла:

— Спасибо.

Это слово было маленьким, неровным и очень непривычным в её устах.

Марселла ответила не сразу.

— Можно я останусь до завтра?

Мара нахмурилась.

— Ты уже спрашиваешь или Натан попросил?

— Я спрашиваю.

— А если скажу нет?

— Тогда уеду.

Мара посмотрела на неё так, будто проверяла, правда ли.

Марселла выдержала взгляд.

Наконец Мара отвернулась к окну.

На улице вечер уже синел. Грак, наевшийся корки, чистил перья. Внизу Натан, кажется, пытался пройти мимо двери так тихо, что половицы протестовали за него.

— Оставайся, — сказала Мара.

Марселла не улыбнулась слишком явно.

Только кивнула.

— Хорошо.

Мара взяла письмо Эйдена, посмотрела на него и снова спрятала под старые перчатки.

Потом неожиданно потянулась к стопке писем и вытащила одно.

Не Лукаса.

И не Эйдена.

На конверте было написано: Бенедикт.

Мара повертела его в руках.

— Он правда нарисовал хорька?

Марселла впервые за весь день улыбнулась по-настоящему.

— В очках.

Мара закрыла глаза.

На лице у неё мелькнула боль.

Но уже не только боль.

— Идиот, — сказала она.

Голос дрогнул.

Марселла не стала поправлять.

Потому что иногда “идиот” значит: “Я скучала”.

А иногда — “я ещё не готова”.

А иногда оба сразу.

Мара вскрыла письмо.

Не быстро.

Не решительно.

Но вскрыла.

И Марселла поняла: сегодня они ещё не дошли до Хогвартса.

Даже не решили, пойдут ли туда.

Но первая закрытая дверь уже открылась.

Не настежь.

Ровно настолько, чтобы можно было остаться.

Глава седьмая: Для себя

Письмо Бена пахло чернилами, и чем-то сладким — должно быть, он держал его рядом с коробкой печенья или писал за столом, где кто-то недавно ел карамельные орешки.

Мара долго смотрела на вскрытый конверт, будто теперь, когда она всё-таки его открыла, письмо могло передумать и раскрыться само. Но письмо лежало смирно. Бен, в отличие от многих, даже на бумаге умел ждать.

Марселла сидела у окна и старалась не смотреть слишком пристально.

Это оказалось труднее, чем она думала.

Когда рядом с тобой человек впервые за всё лето делает что-то живое — не отталкивает, не молчит, не злится просто ради того, чтобы злиться, — очень хочется следить за каждым движением. Но Марселла слишком хорошо понимала: если смотреть на Мару как на чудо, которое сейчас может испортиться, Мара немедленно это почувствует.

Поэтому Марселла смотрела на Грака.

Грак сидел на спинке стула и с большим интересом изучал блюдце с пирогом. Он делал вид, что блюдце изучает тоже его, и потому между ними существует некая взаимная обязанность.

— Не смей, — сказала Мара, не поднимая глаз.

Грак застыл.

— Он даже не двинулся, — заметила Марселла.

— Он подумал.

Грак оскорблённо щёлкнул клювом.

Мара наконец развернула письмо.

На верхнем углу действительно был нарисован хорёк. В очках. Хорёк держал маленький плакат, на котором кривыми буквами было написано: “Я серьёзен, но это временно”.

Мара смотрела на рисунок дольше, чем на первые строки.

Потом очень тихо сказала:

— Дурак.

Но письмо не отложила.

Марселла опустила глаза на свои ладони.

Мара читала медленно. Не так, как читают новости или расписание уроков. Так читают то, что может ударить в любое слово.

Сначала лицо её оставалось неподвижным.

Потом губы сжались.

Потом уголок рта дрогнул — совсем чуть-чуть, на рисунке второго хорька, уже без очков, но с трагическим видом. А через несколько строк Мара нахмурилась так резко, будто Бен всё-таки сумел попасть туда, куда целился.

— Что он пишет? — спросила Марселла, и тут же пожалела.

Мара могла закрыться.

Но Мара не закрылась.

Она только перевела взгляд на письмо и прочла вслух:

— “Я не буду писать, что ты должна вернуться. Во-первых, если тебе сказать «должна», ты сделаешь вид, что оглохла. Во-вторых, иногда люди правда ничего не должны. Даже если всем вокруг очень хочется думать иначе”.

Она замолчала.

В комнате было слышно, как Грак скребёт когтями по дереву.

— Дальше, — сказала Марселла мягко.

Мара покосилась на неё.

— Ты уверена? Там Бен.

— Я подготовлена.

Мара снова посмотрела в письмо.

— “Я хотел бы написать что-нибудь смешное. Правда хотел. У меня даже было три варианта шутки про сову, которая принесла письмо не туда и теперь живёт у какого-то третьекурсника как тётя. Но потом я подумал, что иногда шутки похожи на одеяло: вроде тёплое, а под ним всё равно что-то болит”.

Мара перестала читать.

Её пальцы сжали край пергамента.

— Он так написал?

— Да.

Марселла не сказала, что Бен в последнее время всё чаще писал именно так: будто сам удивлялся, что под шутками у него тоже есть голос.

Мара опустила письмо на колени.

— Я не отвечала ему.

— Он не просил ответа.

— Все говорят, что не просят, — резко сказала Мара. — А потом всё равно ждут.

Марселла подумала об Ирис, о письмах с коротким “я рядом”, о Лукасе, который, возможно, ждал не ответа, а отмены всего случившегося. Об Эйдене, который написал, что не просит прощения, но всё равно оставил у Мары лист, ставший тяжелее любой просьбы.

— Ждут, — признала она. — Но это не всегда одно и то же, что требовать.

Мара ничего не сказала.

Потом снова подняла письмо.

— “Если ты не вернёшься, я, конечно, пойму. Я буду ужасно вести себя за завтраком, смотреть на твоё пустое место и говорить всем, что это не грусть, а философское наблюдение за пространством. Меня, вероятно, возненавидят уже к октябрю. Так что, если решишь спасти Хогвартс от меня, это будет благородно. Но не обязательно”.

Мара вдруг закрыла глаза.

Ей было больно.

И смешно.

И, наверное, хуже всего было то, что одно не отменяло другого.

— Он идиот, — сказала она снова.

— Да.

— Хороший.

— Да.

— Ненавижу хороших идиотов.

— Их трудно ненавидеть.

Мара усмехнулась — коротко, неровно.

Потом дочитала молча.

Когда письмо закончилось, она не стала складывать его обратно сразу. Посидела, держа пергамент обеими руками.

— Он не написал про Лукаса, — сказала она.

— Нет?

— Нет. И про Эйдена. И про бал. И про то, что мне надо быть сильной.

— Хорошо.

— Да.

Мара говорила так, будто это “хорошо” почему-то тоже было больным.

Она положила письмо Бена рядом с собой на кровать. Не на общую стопку. Отдельно.

Марселла заметила.

Грак тоже, но его, кажется, больше интересовал пирог.

***

Внизу что-то снова упало.

Потом Натан сказал:

— Это было уже так!

Миссис Финч ответила слишком тихо, чтобы разобрать слова, но по интонации стало ясно, что “так” оно определённо не было.

Мара вздохнула.

— Они теперь будут делать вид, что не подслушивают всю ночь.

— Мой дедушка тоже так делает, — сказала Марселла. — Он однажды стоял за дверью с газетой вверх ногами.

— И что ты сказала?

— Что в ней сегодня особенно интересные новости.

Мара посмотрела на неё.

И вдруг улыбнулась.

Настоящей улыбки не вышло — не хватило сил. Но тень прежней Мары на секунду прошла по лицу, как солнечный зайчик по стене.

Потом она исчезла.

Мара взяла следующее письмо.

На конверте был аккуратный, мягкий почерк Ирис.

Марселла заметила, как плечи Мары снова напряглись.

— Не обязана, — сказала она.

— Знаю, — огрызнулась Мара.

И вскрыла.

Письмо Ирис было коротким. Гораздо короче чем письмо Бена. Без рисунков, без длинных объяснений, без попытки быть правильной.

Мара читала его про себя, но Марселла видела, как быстро меняется её лицо.

Сперва настороженность.

Потом усталость.

Потом что-то похожее на вину.

— Она пишет про Нэда и Нелли, — сказала Мара.

— Они собираются в Хогвартс.

— Да. Нелли боится, что её распределят “не туда”. Нэд притворяется, что ничего не боится, и, кажется, уже ненавидит школьную шляпу.

— Очень на него похоже, хотя я его почти не знаю.

Мара кивнула, не улыбаясь.

— Ирис пишет, что у них дома все бегают, списки теряются, мама просит её помочь, Нелли плачет над учебниками, Нэд спорит с чемоданом, а она… — Мара замолчала. — Она пишет, что не знает, что мне сказать.

Марселла тихо спросила:

— И всё?

Мара покачала головой.

Глаза у неё блеснули, но она быстро отвернулась.

— Нет. Она пишет: “Я всё равно буду писать. Даже если плохо. Потому что молчание хуже плохих слов”.

Марселла почувствовала, как что-то сжалось в груди.

Это было очень похоже на Ирис: бояться, что делает недостаточно, и всё равно делать хоть что-то.

Мара медленно сложила письмо.

— Я на неё злилась.

— Почему?

— Потому что у неё всё продолжается.

Она сказала это почти шёпотом.

Марселла не перебила.

— У неё Нэд. Нелли. Тео. Мама. Списки. Чемоданы. Письма. Она занята, устала, плачет, наверное, но у неё всё равно всё идёт вперёд. А у меня…

Мара посмотрела на свою комнату.

На письма.

На метлу у стены.

На старые перчатки, под которыми лежало письмо Эйдена.

— А у меня как будто один и тот же вечер всё ещё не закончился.

Марселла очень осторожно сказала:

— Может быть, потому что ты всё время сидишь в нём одна.

Мара резко вдохнула.

На секунду Марселла решила, что сейчас будет вспышка.

Но вспышки не случилось.

Мара только сжала письмо Ирис и закрыла глаза.

— Я не хочу, чтобы она меня жалела.

— Ирис не умеет жалеть сверху вниз.

— Все умеют, если постараются.

— Ирис — нет.

Мара открыла глаза.

— Ты слишком в неё веришь.

— Да.

— Почему?

Марселла задумалась.

Потому что Ирис могла плакать над чужой болью так, будто та была её собственной, но всё равно приносить чай. Потому что она умела забыть о себе не всегда правильно, но почти всегда от любви. Потому что иногда её доброта была не лёгкостью, а тяжёлой работой, которую никто не замечал.

— Потому что она может ошибаться, — сказала Марселла. — Но редко делает больно нарочно.

Мара отвела взгляд.

— Значит, я делаю?

— Нет.

— Я не отвечала ей всё лето.

— Это больно. Но это не то же самое, что нарочно.

Мара уставилась в письмо.

— А если я не знаю разницы?

— Тогда придётся учиться.

— Звучит отвратительно.

— Обычно так и бывает.

Мара вдруг тихо рассмеялась. Уже почти по-настоящему. Смех закончился быстро и неловко, будто она поймала себя на запрещённом.

Марселла не стала улыбаться слишком сильно.

Грак всё-таки украл крошку пирога.

На этот раз Мара сделала вид, что не заметила.

***

Поздно вечером миссис Финч принесла ещё одеяло для Марселлы и долго извинялась за диван в соседней маленькой комнате, хотя диван был мягче большинства школьных кроватей.

— Я могу спать на полу, — сказала Марселла.

Миссис Финч посмотрела на неё почти испуганно.

— Даже не думай. У нас в этом доме и так достаточно упрямства.

Мара, сидевшая на кровати с письмами, буркнула:

— Это наследственное.

— Я заметила, — сказала Марселла.

Миссис Финч на секунду задержалась у двери.

Она хотела спросить что-то. Это было видно по тому, как рука легла на дверную ручку и не повернула её.

“Она поедет?”

“Она говорила?”

“Ей лучше?”

Но миссис Финч не спросила.

И этим заслужила больше, чем получила бы любым вопросом.

— Спокойной ночи, девочки, — сказала она.

— Спокойной, мам, — ответила Мара.

Просто.

Устало.

Но без колючек.

Когда дверь закрылась, Мара легла не сразу. Она перебирала письма, как карты, по которым пока не решалась гадать.

Письмо Бена — отдельно.

Письмо Ирис — рядом.

Письма Марселлы она не тронула, только провела пальцем по верхнему конверту.

Письма Лукаса лежали дальше всех.

Марселла заметила, что Мара несколько раз посмотрела на них. Быстро. С раздражением. И с чем-то ещё, что было трудно назвать.

Не любовью.

Не ненавистью.

Страхом перед тем, что там может быть написано.

И перед тем, что там может не быть написано.

— Не сегодня? — спросила Марселла.

Мара поняла сразу.

— Не сегодня.

— Хорошо.

— Ты не скажешь, что я должна прочитать?

— Нет.

— Даже если он…

Она не закончила.

Марселла тихо сказала:

— Даже если.

Мара кивнула.

Потом вдруг спросила:

— Как он?

— Лукас?

— Нет. Директор школы, конечно.

Марселла посмотрела на неё.

Мара скривилась.

— Да, Лукас.

Марселла не стала делать вид, будто знает больше, чем знает.

— Плохо, наверное. Но я видела его мало. Он пытался писать тебе. Бен говорил, что он несколько раз начинал письма и рвал их.

Мара опустила глаза.

— А те, что отправил?

— Я не читала.

— Я тоже.

Тишина стала тяжёлой.

Потом Мара сказала:

— Я не знаю, хочу ли услышать, что он сожалеет.

— Почему?

— Потому что если сожалеет — придётся что-то с этим делать. А если не сожалеет — тоже.

Марселла подумала, что это, возможно, самая честная фраза о Лукасе за всё лето.

— Тогда пока не делай.

Мара посмотрела на неё устало.

— Ты сегодня подозрительно полезная.

— Постараюсь завтра исправиться.

Мара снова усмехнулась.

Грак, устроившийся на подоконнике, сунул клюв под крыло.

За окном августовская ночь была тёплой, но уже не летней до конца. В ней чувствовалась дорога. Та самая, которая ждёт, даже если на неё не хочется выходить.

***

Ночью Марселла проснулась от скрипа.

Сначала она решила, что это Грак. Потом — что Натан снова “не подслушивает”. Но звук пришёл из комнаты Мары.

Дверь между комнатами была приоткрыта.

Марселла поднялась и тихо подошла ближе.

Мара сидела на полу у кровати.

На коленях у неё лежало письмо Бена. Рядом — письмо Ирис. Перед ней — старые квиддичные перчатки.

Письмо Эйдена было в руке.

Мара не читала его.

Просто держала.

Лунный свет падал на её волосы, и рыжие кудри казались не огнём, а тлеющими углями.

Марселла хотела уйти, чтобы не нарушать.

Но Мара, не оборачиваясь, сказала:

— Я знаю, что ты там.

— Прости.

— Ты ходишь тише Натана, но громче кошки.

— Буду работать над этим.

Мара не улыбнулась.

Марселла подошла и села рядом на пол, не слишком близко.

Некоторое время они молчали.

— Я думала, если прочту его письмо ещё раз, — сказала Мара, — станет понятнее.

— Стало?

— Нет.

Она развернула пергамент, но глаза её не двигались по строкам. Она знала письмо наизусть.

— Я злюсь, что он написал правильно, — сказала она. — И злюсь, что мне важно, что он написал правильно. И злюсь, что если бы он написал неправильно, мне было бы легче.

Марселла обняла колени.

— Это много злости.

— У меня запас.

— Заметно.

Мара посмотрела на неё искоса.

— Ты должна меня успокаивать.

— Я не умею успокаивать злых людей. Они кусаются.

— Правильно делают.

Обе замолчали.

Грак во сне тихо каркнул.

Мара сложила письмо Эйдена, но не спрятала.

— Он смотрел на меня тогда… — начала она и остановилась.

Марселла не спросила: “Когда?”

Они обе знали.

Бал цветов.

Тот миг, который Мара теперь не могла разобрать на части, чтобы понять, где её чувство, где чужая вина, где случайность, а где то, что нельзя было делать даже при настоящем чувстве.

— Я не была пустой, — сказала Мара почти неслышно.

Марселла повернула голову.

— Что?

Мара сжала письмо.

— Когда он меня поцеловал. Я не была пустой. Я не стояла как камень. Часть меня… часть меня хотела…

Она резко замолчала и будто сама испугалась сказанного.

Марселла почувствовала, как важно сейчас не двинуться неправильно.

Ни словом.

Ни взглядом.

— Это не отменяет того, что он перешёл черту, — сказала она.

Мара зажмурилась.

— Я знаю.

— И то, что тебе что-то чувствовалось, не делает тебя виноватой.

Мара резко вдохнула.

— А если делает?

— Нет.

— Ты не можешь просто сказать “нет”, и чтобы стало правдой.

— Нет, — повторила Марселла. — Но это всё равно правда.

Мара отвернулась.

Плечи у неё дрожали.

Она не плакала громко. Вообще почти не плакала. Просто сидела, стиснув письмо, и изо всех сил старалась не распасться на части.

Марселла не обняла её.

Очень хотелось.

Но она помнила: не тащить.

Поэтому она только положила ладонь на пол между ними.

Не на плечо Мары.

Не на её руку.

Рядом.

Через несколько долгих секунд Мара сама придвинула пальцы ближе.

Не взяла за руку.

Но коснулась.

Этого было достаточно.

— Я не хочу обратно, — сказала Мара.

— Знаю.

— Я боюсь.

Слово вышло так тихо, что почти исчезло.

Марселла не стала делать вид, что не услышала.

— Я тоже боялась бы.

— Я Мара Финч, — зло прошептала Мара, будто это должно было всё объяснить.

— Да.

— Я не должна бояться.

— Почему?

Мара открыла глаза.

В них было столько усталости, что злость рядом с ней казалась почти детской.

— Потому что если я боюсь, тогда что от меня останется?

Марселла подумала о метле у стены. О том, как Мара готовилась стать капитаном, о том, как часто она была для всех не человеком, а движением вперёд: первой на поле, первой в споре, первой в драке, первой в смехе.

Если она останавливалась, все терялись.

И сама Мара — больше всех.

— Останешься ты, — сказала Марселла.

Мара горько усмехнулась.

— Какая?

— Та, которую ещё надо узнать.

Мара долго смотрела на неё.

Потом медленно убрала письмо Эйдена обратно под перчатки.

— Ненавижу, когда ты говоришь как взрослая.

— Мне самой неприятно.

Мара вытерла глаза рукавом.

— Если я поеду…

Марселла замерла.

Мара заметила и сразу нахмурилась.

— Не делай такое лицо.

— Какое?

— Как будто я только что победила тёмного мага.

— Прости.

— Я сказала “если”.

— Да.

— Если я поеду, я не буду играть.

Слова прозвучали резче, чем она, наверное, хотела.

Но после них Мара не отступила.

— По крайней мере, сначала, — добавила она. — Пусть ищут нового охотника. Или нового капитана. Или пусть проиграют. Я не могу выйти на поле и делать вид, что это всё ещё моё место.

Марселла кивнула.

— Это честно.

— Это трусость.

— Нет.

— Опять твоё “нет”.

— Придётся привыкнуть.

Мара посмотрела на свои руки.

— Я скажу им, что это из-за меня. Не из-за Лукаса. Не из-за Эйдена. Из-за меня.

— Для себя, — тихо сказала Марселла.

Мара повторила не сразу.

Она будто пробовала слова на вкус.

— Для себя.

На этот раз они легли чуть ровнее.

***

Утром дом Финчей пах тостами, крепким чаем и осторожной надеждой.

Осторожная надежда вообще пахнет странно: немного как подгоревший хлеб, потому что все боятся отвлечься и что-нибудь испортить.

Натан сидел за столом и делал вид, что читает газету. Газета была раскрыта на странице объявлений о продаже садовых гномов, и он смотрел в неё с такой напряжённостью, будто от цен на гномов зависела судьба мира.

Миссис Финч наливала чай.

Мара вошла последней.

В домашнем свитере, с растрёпанными рыжими кудрями, бледная, сердитая и живая.

Все трое — Натан, миссис Финч и Марселла — одновременно сделали вид, что ничего особенного не произошло.

Получилось ужасно.

— Доброе утро, — сказала миссис Финч слишком спокойно.

— Утро, — ответила Мара.

Натан опустил газету вверх ногами.

Марселла под столом слегка пнула его по ботинку.

Он вздрогнул и быстро перевернул газету как надо.

Мара заметила.

— Вы оба странные.

— Это семейное, — сказал Натан.

— Марселла не из нашей семьи.

— Она быстро учится.

Мара посмотрела на Марселлу.

Марселла подняла чашку, чтобы спрятать улыбку.

Грак сидел на подоконнике с видом полноправного участника завтрака.

Мара намазала тост маслом. Очень аккуратно. Слишком аккуратно. Потом положила нож.

— Я поеду в Хогвартс.

Миссис Финч замерла.

Натан открыл рот.

Марселла смотрела в чашку.

Мара подняла глаза.

— Но не потому, что вы хотите. И не потому, что так надо. И не потому, что я собираюсь делать вид, будто всё как раньше.

Миссис Финч медленно поставила чайник.

— Хорошо.

Мара, кажется, ожидала больше слов.

Может быть, уговоров.

Может быть, радости.

Может быть, облегчения, которое обрушилось бы на неё как новое обязательство.

Но миссис Финч сказала только “хорошо”.

И это оказалось правильнее всего.

— И я не буду играть в квиддич, — добавила Мара.

Натан моргнул.

— Совсем?

Мара бросила на него взгляд.

— Хочешь сказать что-нибудь умное?

Он быстро покачал головой.

— Нет. Я как раз решил попробовать молчание. Говорят, оно облагораживает.

— Тебе не идёт.

— Зато безопасно.

Мара впервые за утро почти улыбнулась.

Миссис Финч села напротив неё.

— Ты скажешь сама? Про квиддич.

— Да.

— Хорошо.

Опять это слово.

Простое.

Не тянущее.

Не давящее.

Мара отвела взгляд к окну.

— И я не хочу, чтобы отец говорил с директором за меня.

— Я передам.

— Нет. Я сама скажу ему, когда он вернётся.

Миссис Финч посмотрела на дочь так, будто очень хотела коснуться её руки, но не знала, можно ли.

Мара заметила.

Помолчала.

Потом сама подвинула тарелку с тостами ближе к матери.

— Тебе тоже надо есть, — буркнула она.

Миссис Финч улыбнулась так быстро и так больно, что Марселла отвернулась.

Не всё образовалось.

Ничего не образовалось.

Но что-то перестало падать.

***

После завтрака Марселла поднялась наверх за сумкой.

Мара пошла с ней.

В комнате письма всё ещё лежали на столе, но теперь они уже не казались завалом после бури. Скорее работой, к которой ещё не готовы приступить.

Мара подошла к столу.

Взяла письма Ирис и Бена.

Положила их в ящик.

Потом письма Марселлы — рядом.

Письма Лукаса остались снаружи.

Мара смотрела на них долго.

— Я не знаю, когда прочту.

— Не обязана решать сейчас.

— Ты слишком часто это говоришь.

— Потому что ты слишком часто забываешь.

Мара хмыкнула.

Она взяла письма Лукаса и переложила их в нижний ящик. Не открыла. Но уже не оставила на виду, как врагов.

Письмо Эйдена по-прежнему лежало под перчатками.

Его Мара не тронула.

Марселла не спросила.

У двери Мара вдруг сказала:

— Не рассказывай Ирис.

— Что?

— Про письмо Эйдена. Про то, что я сказала ночью. Про… это всё.

— Не расскажу.

Мара кивнула.

— И Бену не рассказывай, что я смеялась над хорьком.

— Конечно.

— Он станет невозможным.

— Он уже.

— Справедливо.

Они спустились вниз.

У калитки Грак перелетел на столбик и каркнул, будто объявлял окончание визита.

Натан вышел проводить Марселлу.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не мне.

Он посмотрел на дом.

В окне второго этажа мелькнула рыжая голова и тут же исчезла.

— Ей, — согласился Натан.

Марселла поправила ремень сумки.

— Не давите теперь.

— Постараемся.

— Это не то же самое, что “не будем”.

Натан вздохнул.

— Ты звучишь как человек, которому шестнадцать только по документам.

— Мне это часто ставят в вину.

Он улыбнулся — уже легче.

Потом стал серьёзнее.

— Она правда не будет играть?

— Правда.

Натан кивнул медленно.

— Тогда, наверное, нам всем придётся узнать, кто такая Мара без метлы.

Марселла посмотрела на окно, где занавеска снова едва шевельнулась.

— Ей тоже.

Грак расправил крылья.

Марселла сделала шаг к дороге, но обернулась.

Мара стояла у двери.

Не пряталась.

Не махала.

Просто стояла в своём тёмном свитере, с растрёпанными кудрями, бледная, упрямая, злая на весь мир и всё-таки уже не совсем закрытая.

— Я напишу, — сказала Марселла.

Мара поморщилась.

— Только не длинно.

— Постараюсь.

— И не осторожно.

Марселла задумалась.

— Это сложнее.

— Учись.

Мара чуть подняла руку.

Не совсем прощание.

Но почти.

Марселла пошла по дороге вслед за Граком и впервые за последние дни почувствовала не облегчение, а направление.

Облегчение было бы слишком простым.

Направление — честнее.

За спиной оставался дом Финчей, где на столе лежали открытые письма, закрытые письма и одно спрятанное письмо, которое всё ещё жгло, хотя давно остыло.

А впереди был Хогвартс.

Не прежний.

И не обещавший стать прежним.

Но Мара всё-таки собиралась вернуться.

Не ради Лукаса.

Не ради Эйдена.

Не ради команды.

Не ради того, чтобы всем стало спокойнее.

Для себя.

Глава восьмая: Разные купе

На платформе девять и три четверти пахло углём, мокрым камнем и расставаниями.

Хогвартс-экспресс стоял у края платформы, красный, блестящий, нетерпеливый, будто не знал и знать не хотел, что за лето люди иногда меняются сильнее, чем за все школьные годы. Он выпускал клубы белого пара, вздрагивал железными боками и выглядел совершенно таким же, как прежде.

Это было почти обидно.

Ирис держала Нелли за локоть, Нэда — за рукав, сумку с бутербродами — на плече, а собственное спокойствие — где-то между зубами.

— Нэд, если ты сейчас ещё раз скажешь, что всё понял, я окончательно уверюсь, что ты ничего не понял, — сказала она.

Нэд, уже успевший взъерошить волосы так, будто подрался с дорожной щёткой, возмутился:

— Я понял!

— Вот именно.

Нелли стояла рядом, бледная и аккуратная, как будто боялась помяться до распределения. В руках она держала список вещей, хотя все вещи уже были в чемодане, а чемодан — в поезде.

— Ирис, — прошептала она, — а если я сяду не в то купе?

— Тогда ты выйдешь и сядешь в другое.

— А если я пойму это слишком поздно?

— В Хогвартс-экспрессе все купе едут в Хогвартс.

Нелли подумала.

— Это утешительно.

— Видишь? Иногда география полезнее тревоги.

Нэд посмотрел на сестру с видом человека, которому тревога казалась излишней роскошью.

— Я вообще не понимаю, чего ты боишься. Там же школа. Просто большая. С привидениями. И лестницами, которые двигаются. И, возможно, подземельями.

Нелли побледнела ещё сильнее.

— Нэд, — сказала Ирис.

— Что?

— Замолчи заботливо.

Он открыл рот, закрыл, потом с серьёзным видом кивнул.

— Заботливо молчу.

Ирис почти улыбнулась.

Почти — потому что в этот момент увидела Мару.

Мара стояла чуть в стороне от общего шума, рядом с матерью и Натаном. На ней была дорожная одежда — простая, тёмная, без школьной торжественности. Рыжие волосы были собраны небрежно, словно она не расчёсывалась, а сражалась с ними и победила только потому, что волосы устали первыми.

Рядом стоял чемодан.

Метлы не было.

Ирис сначала просто посмотрела.

Потом поняла.

И что-то внутри неё тихо, болезненно дрогнуло.

Мара Финч приехала в Хогвартс без метлы.

Не забыла.

Не потеряла.

Не попросила прислать позже.

Оставила.

Ирис хотела подойти. Сказать хоть что-нибудь — не большое, не правильное, не такое, от чего Мара немедленно ощетинилась бы. Просто: «Я рада, что ты здесь».

Но Нелли вцепилась в её руку.

— Ты с нами сядешь?

Ирис перевела взгляд на сестру.

В прошлом году она бы, наверное, уже бежала к Маре, Бену и Марселле, в их купе, где Бен первым делом начал бы спорить со сладостями, Мара отобрала бы у него половину запасов, а Марселла сидела бы у окна и делала вид, что не счастлива.

Теперь рядом стояла Нелли.

Нэд уже пытался поставить чемодан не той стороной на тележку.

Мама смотрела на Ирис так, будто хотела и отпустить её, и попросить остаться старшей ещё на пять минут.

— Да, — сказала Ирис. — Конечно, с вами.

И сразу поняла: первый выбор нового года она снова сделала не в свою пользу.

***

Бен появился на платформе с таким видом, будто ничего особенного не произошло, не происходит и вообще в мире достаточно пирожков, чтобы не драматизировать.

Это почти получилось.

Почти — потому что из-под воротника его дорожной куртки высунулась узкая мордочка Плута.

Хорёк моргнул, понюхал воздух и тут же попытался забраться Бену за пазуху глубже, будто платформа была оскорбительно шумной.

— Плут, — сказал Бен строго, — ты независимый гражданин, а не шарф.

Плут не согласился.

— Он у тебя вообще когда-нибудь путешествует как приличное животное? — спросил Оливер, подходя с чемоданом.

— Он путешествует как личность.

— Личность у тебя сейчас сидит в воротнике.

— Все великие умы начинали скромно.

Оливер усмехнулся, но смех быстро исчез.

Он тоже увидел Мару.

Бен проследил за его взглядом.

На секунду лицо его осталось прежним — открытым, смешливым, почти беззаботным. Потом улыбка чуть осела, как бумажный фонарик после дождя.

— Она приехала, — сказал Оливер тихо.

— Да.

— Это хорошо.

Бен кивнул.

— Да.

Плут выбрался из воротника, сполз ему на плечо и положил передние лапки на край сумки, будто тоже смотрел туда, куда смотрели они.

— Не вздумай к ней бежать, — пробормотал Бен.

Оливер поднял брови.

— Это ты мне?

— Плуту. Тебе тоже можно.

— Я и не собирался.

— Вот и будь похож на умного хорька.

— Спасибо.

Бен хотел подойти.

Он очень хотел подойти.

Не с вопросами. Не с утешением, от которого человеку становится хуже. Просто показать: он здесь. Он всё ещё рядом. Он не требует от неё прежней Мары, но и новую не боится.

Но Мара стояла так, будто любое прикосновение к её тишине может оказаться лишним.

Бен сжал ремень сумки.

— Мы в пятом вагоне? — спросил он.

— Да. Томас, Корнелия, ещё ребята.

— Прекрасно. Значит, сегодня я буду изображать зрелого человека среди свидетелей.

Оливер посмотрел на него с сомнением.

— Надолго?

— Минут на семь. Потом посмотрим по обстоятельствам.

Плут чихнул.

— Вот, — сказал Бен. — Он тоже не верит, но поддерживает.

***

Марселла приехала раньше, чем нужно, и всё равно чувствовала, что опоздала.

Это было глупо. Платформа была та же самая. Поезд был тот же самый. Тис, сидевший в переноске с выражением оскорблённого аристократа, был тоже почти тот же самый, только, кажется, за лето стал ещё тяжелее и ещё больше уверен в несправедливости мира.

Но раньше первый день начинался с поиска своих.

Сегодня свои были видны сразу.

И именно это почему-то делало хуже.

Ирис стояла с Нэдом и Нелли. Бен — с Оливером и Плутом, который уже пытался украсть у кого-то край пергамента. Мара — рядом с матерью и Натаном, без метлы. Лукас — у другого вагона, слишком прямо держа плечи. Эйдена Марселла сначала не увидела и не была уверена, хочет ли видеть.

— Тис считает, что ты сейчас думаешь слишком громко, — сказал Элиас.

Марселла обернулась.

Элиас стоял рядом с багажной тележкой, в дорожном пальто и с книгой под мышкой. Он выглядел спокойным, но не отстранённым. В этом была редкая разница.

— Тис всегда считает, что люди делают всё неправильно, — сказала Марселла.

Кот из переноски медленно открыл один глаз.

— Вот видишь, — добавила она. — Подтверждает.

Элиас посмотрел на платформу.

— Ты хотела, чтобы вы снова сели вместе?

Марселла поправила ремешок сумки.

— Я не знаю, чего я хотела.

— Это не ответ.

— Зато честно.

Он кивнул.

Марселла подумала, что раньше в поезде было купе для своих. Не потому, что на двери висела табличка. Просто они входили туда — и место становилось их. Бен доставал сладости. Ирис ворчала, что крошки попадут на форму. Мара говорила, что крошки — часть дороги. Марселла молчала и запоминала.

Теперь дорога начиналась не с общего смеха.

А с того, что каждый стоял рядом со своей болью.

— Я занял купе ближе к середине, — сказал Элиас. — Там тихо. Пока.

— Пока?

— Бен ещё не знает, где мы.

Марселла невольно улыбнулась.

— Он сегодня с Оливером.

— Тогда у нас есть некоторое время.

Тис тихо мявкнул из переноски таким тоном, будто времени у них не было совсем.

***

Мара стояла у края платформы и делала вид, что совершенно не замечает, как мать смотрит на её чемодан.

Точнее, не на чемодан.

На отсутствие метлы.

— Мам, — сказала Мара.

— Я ничего не сказала.

— Ты очень громко ничего не сказала.

Натан, стоявший рядом, засунул руки в карманы и посмотрел на паровоз с выражением человека, которого внезапно заинтересовала техника.

В солнечном свете его волосы казались медными. Не такими яркими, как у Мары, спокойнее, темнее, но всё равно семейными до невозможности.

— Если хочешь, — сказал он, не глядя на неё, — я могу написать твоей метле письмо. Мол, дорогая метла, мы переживаем вашу временную разлуку…

— Натан.

— …но верим, что расстояние только укрепит ваши спортивные отношения.

Мара посмотрела на него.

— Ты ужасен.

— Это наследственное.

Мать чуть улыбнулась, но глаза у неё оставались тревожными.

— Ты уверена?

Мара посмотрела на поезд.

Нет.

Она не была уверена.

Не была уверена, что сможет войти в Большой зал. Не была уверена, что выдержит взгляды. Не была уверена, что не развернётся где-нибудь между платформой и вагоном, не схватит чемодан и не скажет, что всё отменяется.

Но уверенность, как выяснилось, не всегда приходила первой.

Иногда первой приходила злость.

Иногда — усталость.

Иногда — упрямое, почти злое «я всё равно поеду».

— Я поеду, — сказала Мара.

Мать кивнула.

Не стала говорить «умница».

Не сказала «всё будет хорошо».

Не сделала вид, будто этого достаточно.

Просто обняла её.

Мара напряглась.

Потом на одну короткую секунду прижалась лбом к её плечу.

Натан сразу отвернулся ещё сильнее к паровозу.

— Ты сейчас изображаешь деликатность? — спросила Мара, не поднимая головы.

— Очень успешно.

— Плохо.

— Я стараюсь.

Мать отпустила её.

На деревянном столбике неподалёку сидел Грак. Чёрный, блестящий, слишком умный для птицы и слишком самодовольный даже для ворона. Он повернул голову, каркнул и посмотрел на Мару так, будто лично проверял, не собирается ли она сбежать.

— Не начинай, — сказала Мара.

Грак каркнул ещё раз.

— Он согласен с нами, — сказал Натан.

— Он ни с кем не согласен. Он всех оценивает.

— Значит, точно наш родственник.

Мара взяла ручку чемодана.

— Всё. Пока.

— Пиши, — сказала мать.

— Не каждую минуту, — добавил Натан. — А то я отвечу длинным письмом. С пунктуацией.

— Угроза принята.

Мара шагнула к вагону.

Грак слетел со столбика и уселся на край её чемодана, будто решил, что тоже имеет право на драматичный отъезд.

Мара не стала его прогонять.

***

Первое купе, где они когда-то сидели вместе, оказалось занято.

Мара остановилась у двери всего на мгновение.

Внутри трое третьекурсников спорили над коробкой тыквенных пастилок. Один пытался убедить остальных, что если пастилка укусила его первой, это считается нападением, а не сладостью.

Раньше Бен непременно вмешался бы.

Ирис сказала бы, что нельзя спорить с едой.

Марселла записала бы что-нибудь вроде: «Магическая кондитерская продукция как форма школьного конфликта».

Мара усмехнулась бы.

Теперь она просто пошла дальше.

Во втором купе сидели знакомые пуффендуйки. Они увидели её, слишком быстро замолчали и слишком быстро улыбнулись.

— Мара! Ты к нам?

Голос был дружелюбный.

Почти.

Но за ним уже прятались вопросы. Почему одна? Где метла? Что было на самом деле? Почему Лукас в другом вагоне? Почему Эйден летом молчал? Почему ты вернулась такой, будто тебя лучше не трогать?

Мара почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение.

Оно было почти родным.

С ним можно было войти, сесть, сказать что-нибудь резкое — и все сразу поняли бы, что Финч на месте.

Но Финч, которую они ждали, осталась где-то в прошлом году.

— Потом, — сказала Мара.

И пошла дальше.

В конце вагона нашлось пустое купе.

Не совсем пустое: на полке лежал забытый серый шарф, а у окна стояла чья-то коробка с печеньем. Мара переставила коробку выше, шарф — на соседнее сиденье, чемодан — под лавку.

Грак вспорхнул на багажную полку и устроился там с видом сторожа.

— Только не каркай на всех подряд, — сказала Мара.

Грак посмотрел так, будто не обещал ничего.

Мара села у окна.

Платформа была полна лиц.

Мать всё ещё стояла там, рядом с Натаном. Натан поднял два пальца к виску — не то шутливо, не то по-настоящему.

Мара не помахала.

Но смотрела, пока пар не скрыл их почти полностью.

Потом поезд дрогнул.

И лето осталось позади.

***

Ирис посадила Нэда и Нелли в купе почти с военной точностью.

Сначала чемоданы.

Потом Нелли у окна, чтобы ей было на что смотреть, когда она волнуется.

Потом Нэд напротив, чтобы его было видно сразу и он не успевал совершить подвиг без свидетелей.

Потом сама Ирис — между дверью и всеми возможными бедствиями.

— А если меня распределят в другой факультет? — спросила Нелли.

— Значит, будешь в другом факультете, — сказала Ирис.

— А если не в Пуффендуй?

Нэд фыркнул.

— Тогда ты будешь тайной семейной трагедией.

— Нэд!

— Что? Я драматизирую для атмосферы.

Ирис закрыла глаза на секунду.

— Нелли, факультет не отменяет семью. И не отменяет тебя.

— Но ты в Пуффендуе.

— Да.

— И Мейбл была в Пуффендуе.

— Да.

— И Освин тоже.

— Да.

— Значит, если я не…

Ирис взяла её за руку.

— Тогда мы будем любить тебя в другом цвете.

Нелли замолчала.

Нэд тоже.

Ирис почти испугалась этой тишины: с ними тишина обычно означала или обиду, или новый план.

Но Нелли только кивнула и прижала список вещей к груди.

— Хорошо.

Ирис улыбнулась.

Потом отвернулась к окну.

Где-то в этом поезде ехала Мара. Без метлы.

Где-то Бен шутил с Оливером и делал вид, что ему не больно.

Где-то Марселла сидела с Элиасом и, наверное, уже находила смысл там, где остальные видели только дорогу.

А Ирис сидела между братом и сестрой и была нужна.

Так нужна, что самой себе почти не оставалось места.

***

Купе Бена очень быстро стало похоже на неудачно организованный склад сладостей, школьных слухов и хорьковой преступности.

Плут сначала честно сидел у Бена на коленях.

Потом перебрался на сумку.

Потом попытался украсть у Томаса обёртку от карамельной палочки.

Потом решил, что рукав Оливера — это туннель.

— Забери свою независимую личность, — сказал Оливер, стараясь не смеяться.

— Плут, — строго сказал Бен, — ты позоришь мои педагогические методы.

Хорёк высунул мордочку из рукава Оливера и чихнул.

— Он раскаялся, — сказал Бен.

— Он планирует продолжение, — сказала Корнелия.

— Вы все слишком плохо о нём думаете.

Плут именно в этот момент попытался стащить у Томаса пирожок.

— Творческий поиск, — быстро добавил Бен.

Томас прижал пирожок к груди.

— Это нападение.

— Это комплимент твоему выбору еды.

Они засмеялись.

Бен тоже засмеялся — почти вовремя, почти как обычно.

Но Корнелия смотрела на него слишком внимательно.

— Ты можешь пойти к ним, — сказала она негромко, когда Томас и Оливер начали спорить, считается ли украденный хорьком пирожок «потерянным в бою».

Бен понял, кого она имеет в виду.

К Ирис?

К Марселле?

К Маре?

К прежней жизни, наверное.

Он погладил Плута по спине. Хорёк вытянулся у него на коленях, довольный собой и своим преступным прошлым.

— Не сегодня, — сказал Бен.

— Почему?

Он посмотрел в окно.

— Потому что если человек ушёл в другое купе, это не всегда значит, что он ждёт, когда ты постучишь.

Корнелия помолчала.

— А если ждёт?

Бен улыбнулся.

Улыбка была мягкой и совсем не смешной.

— Тогда надеюсь, она простит мне, что сегодня я не угадал.

Плут поднял голову и ткнулся носом ему в ладонь.

Бен вздохнул.

— Вот ты хотя бы всегда ясно говоришь, что тебе нужно.

Хорёк попытался укусить пуговицу.

— Правда, в основном тебе нужно чужое имущество.

***

Купе Марселлы и Элиаса было тихим.

Тис занял сиденье у окна и, кажется, считал себя главным пассажиром. Марселла сидела напротив, держа на коленях пергамент. Элиас читал книгу, но уже третью страницу не переворачивал.

За стенкой кто-то смеялся. По коридору несколько раз пробежали первокурсники. Тележка со сладостями ещё не дошла до них, но её приближение уже чувствовалось по радостному шуму в соседних вагонах.

Марселла написала на пергаменте:

«Купе для своих».

Потом зачеркнула.

Ниже написала:

«Разные купе».

Это не пришлось зачёркивать.

— Больно? — спросил Элиас.

Марселла подняла глаза.

Он смотрел не на пергамент, а на неё.

— Немного.

— Только немного?

— Я пытаюсь быть сдержанной.

— Получается неубедительно.

Тис приоткрыл один глаз и, возможно, согласился. С Тисом никогда нельзя было быть уверенной, но осуждение в нём угадывалось легко.

Марселла положила рядом с пергаментом схему.

Дерево.

Мост.

Круг.

Дверь.

Цветок.

Элиас отложил книгу.

— Ты решила смотреть на это в поезде?

— Поезд показывает дороги честнее, чем кабинет.

— Это звучит как мысль, которую ты уже записала.

— Ещё нет.

— Значит, запишешь.

Марселла коснулась пером линии между деревом и мостом.

— В прошлом году мы думали, что дорога — это место. Потом что это связь. Теперь мне кажется, что это выбор.

Элиас не перебил.

Это было одно из лучших его качеств.

— Кулон нагрелся на балу не потому, что кому-то было больно, — продолжила Марселла. — Боль тогда уже была везде. Он нагрелся раньше. Когда чужие чувства превратили в путь без разрешения. Селена и Хорхе взяли то, что не принадлежало им, и заставили дорогу идти туда, куда человек сам не выбирал.

Элиас медленно кивнул.

— Значит, сторожевой камень реагирует не на опасность.

— Не только.

— А на нарушение границы дороги.

Марселла посмотрела на него.

— Да.

За окном поля сменялись холмами. Поезд шёл всё дальше от Лондона, и с каждым часом Хогвартс становился ближе — не как обещание, а как проверка.

— Тогда в этом году, — сказал Элиас, — нам нужно научиться понимать предупреждение раньше, чем последствия станут видимыми.

Марселла заметила «нам».

Не исправила.

— Да, — сказала она. — Нам.

Тис зевнул, будто счёл их вывод очевидным ещё до начала разговора.

***

Мара сидела одна.

Это оказалось не так страшно, как она думала.

И не так легко, как хотелось бы.

Грак перебрался с полки на спинку сиденья и чистил крыло с видом существа, у которого всё в жизни устроено лучше, чем у людей. Иногда он поглядывал на дверь, иногда — на Мару.

— Не смотри на меня так, — сказала она.

Грак каркнул.

— Я не сбегаю.

Грак снова каркнул.

— Я еду.

Он наклонил голову.

Мара отвернулась к окну.

В стекле отражалось её лицо. Рыжие волосы выбились из узла, под глазами залегли тени, губы были сжаты так, будто она всё ещё спорила с кем-то, кто давно ушёл.

Она подумала о письмах.

О письмах Лукаса, которые так и остались непрочитанными.

О письме Эйдена, которое она спрятала под старыми квиддичными перчатками, хотя могла бы выбросить, сжечь, разорвать, отправить обратно — что угодно, кроме того, что сделала.

Сохранила.

Грак щёлкнул клювом.

— Я знаю, — сказала Мара. — Это глупо.

Ворон не ответил.

Мара закрыла глаза.

Поезд стучал по рельсам, и этот стук был слишком похож на прежние годы. Только раньше рядом кто-то обязательно говорил. Бен — слишком много. Ирис — слишком тепло. Марселла — мало, но так, что хотелось слушать. Мара могла смеяться, спорить, отнимать у Бена сладости, делать вид, что не рада, когда Ирис поправляет ей рукав.

Теперь в купе было тихо.

Не пусто — Грак не позволил бы назвать себя пустотой.

Но всё равно тихо.

Когда дверь купе скользнула в сторону, Мара резко открыла глаза.

На пороге стоял Эйден.

Он остановился сразу, будто наткнулся не на дверь, а на невидимую черту.

На нём была школьная мантия — безупречно аккуратная, слишком собранная для человека, который едет в поезде. Лицо спокойное. Глаза — нет.

Грак расправил крылья.

Эйден посмотрел сначала на ворона.

Потом на Мару.

Не вошёл.

Не улыбнулся.

Не сказал её имя так, будто имеет право.

— Простите, — произнёс он. — Я ошибся.

Мара могла ответить.

«Да, ошибся».

«Уходи».

«Я прочитала».

«Ты не знал, что это мой день рождения».

«Почему от правильных слов хуже?»

Она не сказала ничего.

Эйден чуть кивнул.

Не ей одной — как будто ещё и Граку, признавая его право на охрану.

Потом закрыл дверь.

Тихо.

Так тихо, что Мара разозлилась.

На него.

На себя.

На тишину.

На то, что он не стал просить ответа.

Грак каркнул низко.

— Даже не начинай, — сказала Мара.

Ворон посмотрел на неё почти по-человечески.

Мара отвернулась.

За окном летели поля.

***

Марселла вышла за сладостями ближе к полудню.

На самом деле ей не нужны были сладости.

Тису сладости были запрещены, Элиас к ним относился спокойно, а сама Марселла не настолько любила шоколадных лягушек, чтобы ради них проходить полпоезда.

Но ей нужно было увидеть.

Ирис она нашла быстро.

Та сидела между Нэдом и Нелли, уже немного растрёпанная, но всё ещё терпеливая. Нэд размахивал руками, изображая, как он будет «очень уверенно» садиться под Распределяющую шляпу. Нелли смотрела на него с ужасом и восхищением одновременно.

Ирис смеялась.

Но Марселла заметила, как она устало держит плечи.

Бена она увидела в следующем вагоне.

Купе у него было шумное. Томас что-то доказывал, Оливер смеялся, Корнелия держала пирожок высоко над столом, а Плут, очевидно, пытался совершить новое преступление. Бен говорил что-то с таким выражением, будто вся его жизнь состоит из блестящих нелепостей.

Но когда он увидел Марселлу через стекло, его улыбка на секунду стала другой.

Тише.

Настоящей.

Она чуть подняла руку.

Он ответил.

И не вышел.

Она тоже не вошла.

Мару Марселла нашла в дальнем вагоне.

Та сидела одна. У окна. Грак — рядом, на спинке сиденья, чёрный и настороженный.

Марселла остановилась у двери, но не открыла.

Мара смотрела в окно так, будто снаружи было что-то, что помогало не смотреть внутрь себя.

Марселла постояла ещё мгновение.

Потом пошла дальше.

Иногда не войти — тоже забота.

Она вернулась в купе и записала эту фразу сразу, пока не передумала.

Элиас не спросил, что она видела.

За это Марселла была ему благодарна.

***

К вечеру поезд стал тише.

Нэд наконец устал изображать храбрость и теперь сидел, прислонившись лбом к стеклу. Нелли завязывала и развязывала галстук, пока Ирис не сказала, что если она продолжит, галстук тоже попросит распределения.

— А ты будешь рядом в Большом зале? — спросила Нелли.

— За столом Пуффендуя, — сказала Ирис. — Я буду смотреть.

— А если я сяду не туда?

— Тебя проводят.

— А если все будут смотреть?

Ирис хотела сказать: «Никто не будет».

Но это было бы неправдой.

В Хогвартсе всегда смотрели.

На первокурсников.

На красивых.

На странных.

На виноватых.

На тех, кого считали виноватыми.

Она подумала о Маре.

— Тогда смотри на меня, — сказала Ирис. — Я буду смотреть в ответ.

Нелли кивнула.

Нэд приоткрыл один глаз.

— А если я сяду не туда?

— Нэд, ты сядешь туда, куда скажет Шляпа.

— А если она ошибётся?

— Тогда это будет первый случай в истории, и ты сможешь гордиться.

Он подумал.

— Ладно.

***

Бен переодевался в форму, сражаясь сразу с тремя вещами: галстуком, рукавом и Плутом.

Галстук не хотел лежать ровно.

Рукав цеплялся за пуговицу.

Плут решил, что школьная мантия — это новая территория для исследования.

— Ты не можешь ехать в Хогвартс в моём кармане, — сказал Бен.

Плут сунулся именно в карман.

— Это не переговоры.

Хорёк исчез внутри.

Оливер, наблюдавший за этим с верхней полки, сказал:

— Мне кажется, ты проиграл.

— Я стратегически отступил.

— В свой же карман?

— Великие битвы выглядят странно со стороны.

Корнелия протянула ему галстук.

— Дай сюда. Ты его сейчас задушишь.

— Галстук или меня?

— Посмотрим, кто сдастся первым.

Бен послушно наклонился.

Пока Корнелия поправляла узел, он смотрел в окно.

Форма делала всё настоящим.

Лето закончилось.

Письма закончились.

Возможность не встречаться закончилась.

Сейчас будет Хогвартс.

И Мара без метлы.

И Ирис, которая, возможно, даже не заметит, как он посмотрит на неё через зал.

Плут высунул голову из кармана.

Бен посмотрел на него.

— Что?

Хорёк моргнул.

— Да, я знаю. Слишком много думаю. Это вредно для репутации.

***

Марселла складывала пергаменты в сумку.

Элиас аккуратно убрал схему узла между страницами книги, но не закрыл её слишком далеко.

— Оставь ближе, — сказала Марселла.

— Думаешь, понадобится сегодня?

Она посмотрела в окно.

Вдали уже темнели холмы.

— Не знаю. Но если дорога решила продолжаться, она вряд ли будет ждать, пока мы удобно устроимся.

Элиас кивнул.

— Справедливо.

Тис потянулся на сиденье и посмотрел на них с видом существа, которое не одобряет дороги вообще.

Марселла улыбнулась ему.

— Ты тоже поедешь в замок, не ворчи.

Кот отвернулся.

— Это согласие? — спросил Элиас.

— Это его форма любви.

— Очень сдержанная.

— Зато честная.

Марселла закрыла сумку и вдруг подумала, что не знает, где сегодня будет сидеть за столом. Раньше ответ был прост: рядом с Ирис, напротив Бена, так, чтобы Мара могла в любой момент бросить в кого-нибудь булочкой или взглядом.

Теперь простых ответов не было.

***

Мара долго смотрела на мантию.

Пуффендуйская нашивка была той же. Чёрная ткань, жёлтая подкладка, знакомый вес на плечах.

Раньше это было почти как броня.

Командная. Своя. Шумная.

Теперь мантия казалась вопросом.

Кто ты, если не капитан?

Кто ты, если не девушка Лукаса?

Кто ты, если не та, которая первой смеётся, первой злится, первой летит вперёд?

Кто ты, если твой огонь больше не хочет светить всем?

Грак перелетел на её плечо, вцепился когтями осторожно, но ощутимо.

Мара скосила на него глаза.

— Тяжёлый.

Грак тихо каркнул.

— Да, я тоже.

Когда Хогвартс показался за тёмными холмами, Мара не сразу посмотрела.

А потом всё же подняла глаза.

Замок светился вдалеке — огромный, древний, прежний.

Только теперь Мара знала: прежним он кажется только издалека.

***

На платформу Хогсмида они вышли не вместе.

Ирис первой — с Нэдом и Нелли, которые держались рядом, хотя оба делали вид, что не держатся.

Бен вышел с Оливером и Томасом. Плут выглядывал из внутреннего кармана его мантии, как маленький сообщник.

Марселла вышла с Элиасом. Тис, выпущенный из переноски на короткое мгновение, тут же попытался сделать вид, что не имеет к происходящему отношения.

Мара вышла позже всех.

Грак сидел на её плече чёрным пятном на фоне пара.

На миг она остановилась.

Впереди был Хогвартс.

Впереди были кареты, Большой зал, распределение, взгляды, вопросы и те слухи, которые ещё не успели стать словами, но уже ждали своего часа.

Мара увидела Ирис.

Бена.

Марселлу.

Все были близко.

Все были далеко.

Марселла встретилась с ней взглядом и не пошла сразу навстречу.

Только чуть кивнула.

Мара кивнула в ответ.

Этого хватило.

Пока.

Четвёрка вернулась в Хогвартс.

Но не в одном купе.

И, может быть, именно так должен был начаться новый год: не с громкого обещания всё исправить, а с честного признания, что прежняя дорога больше не ведёт туда же.

Глава девятая: Шляпа выбирает

Большой зал встретил их шумом.

После тишины вагона, после мокрой платформы, после дороги от Хогсмида, где все шли слишком близко и всё равно слишком далеко друг от друга, этот шум показался Марселле почти неправдоподобным. Он был прежний: шорох мантий, скрип скамеек, звон кубков, взволнованный писк первокурсников, чьи шляпы ещё не успели высохнуть после дороги, и тяжёлое, торжественное дыхание замка под высоким потолком.

Над ними висело сентябрьское небо.

Не нарисованное — живое, тёмное, с редкими прорехами звёзд между облаками. Свечи плавали в воздухе так спокойно, будто за лето ничего не случилось. Будто поезд не привёз в Хогвартс людей, которые сидели в разных купе. Будто за столами снова можно было просто занять прежние места и оказаться прежними.

Марселла остановилась у входа всего на мгновение.

Ей хватило этого мгновения, чтобы увидеть слишком многое.

Ирис стояла чуть впереди, наклонившись к Нелли. Нелли крепко держала в руках край своей мантии, хотя мантия была застёгнута правильно, пуговицы были на месте, волосы убраны аккуратно, а список школьных принадлежностей, вероятно, лежал у неё в кармане сложенный втрое. Нэд рядом пытался выглядеть так, будто ему совершенно всё равно, куда его сейчас отправят. Получалось плохо: он слишком часто смотрел на высокий стол и сглатывал.

Бен уже сидел за столом Пуффендуя рядом с Оливером. Плут, вопреки всем законам приличия и, возможно, нескольким школьным правилам, выглядывал из внутреннего кармана его мантии. Бен держал лицо человека, который готов был сказать что-нибудь ужасно смешное.

И не говорил.

Нора сидела напротив, чуть боком, будто не хотела смотреть на него слишком прямо. Но смотрела. Тихо. Без требования быть весёлым.

Лина Херт уже разложила перед собой расписание, чистый пергамент, запасное перо и маленький список, где, судя по виду, было написано всё, что могло пойти не так в первый вечер учебного года. Она выглядела так, будто единственная в зале знала: хаос не исчезает сам, его надо вежливо, но настойчиво рассадить по местам.

У стола Гриффиндора Томас Рид рассказывал что-то так широко, что руками едва не задел кувшин с тыквенным соком. Руби Фенвик вовремя отодвинула кувшин. Элайза засмеялась. Колин сидел рядом с Лукасом и говорил негромко, почти не двигая губами.

Лукас не смеялся.

Он смотрел не на Томаса, не на первокурсников и не на потолок.

Он смотрел к дверям.

Марселла не обернулась.

Потому что уже знала, кто вошёл следом.

Мара Финч появилась в Большом зале так, будто зал не имел права её заметить.

Это было невозможно.

Рыжие волосы у неё стали чуть короче, чем весной; кудри лежали плотнее, свободнее, упрямее, словно за лето тоже приняли решение больше никого не спрашивать. На ней была школьная мантия Пуффендуя, застёгнутая небрежно, рукава чуть съехали к запястьям. Грак сидел на её плече и смотрел на мир с выражением птицы, которая лично внесла бы половину присутствующих в список нежелательных гостей.

Метлы у Мары не было.

Марселла услышала это раньше, чем кто-то сказал.

Не было привычной длинной ручки за плечом. Не было кожаного ремня. Не было того живого продолжения Мары, которое всегда появлялось рядом с ней на вокзале, на лестницах, у дверей раздевалки, в разговорах о ветре, о поле, о тренировках.

Пустое место за её плечом казалось громче барабана.

— Финч? — прошептал кто-то у самого края пуффендуйского стола. — А где её метла?

Мара не повернула головы.

Но плечо её стало жёстче.

Грак раскрыл клюв.

— Нет, — тихо сказала Марселла, проходя мимо.

Грак посмотрел на неё.

Марселла посмотрела на Грака.

Это был короткий, но содержательный разговор.

Грак закрыл клюв.

Мара дошла до стола Пуффендуя и села не рядом с Беном, не рядом с Ирис, не рядом с Марселлой. Она выбрала место с краю, где можно было поставить сумку у ног, опустить локти на стол и сделать вид, что весь зал — не более чем неприятная погода.

Ирис увидела это.

Бен увидел это.

Марселла увидела, как оба увидели.

И никто из них не встал.

Не потому, что не хотел.

Потому что теперь каждое движение требовало разрешения, которого раньше дружба будто не нуждалась спрашивать.

— Первокурсники! — раздался голос у дверей.

Шум в зале стал ниже, плотнее. Первокурсников повели между столами. Маленькие фигуры в новых мантиях шли за профессором Морвэн, стараясь не смотреть слишком испуганно и от этого выглядя ещё испуганнее.

Нэд шёл почти в середине. Нелли — на два шага позади него.

Ирис стояла у стола Пуффендуя так прямо, будто если она хоть немного согнётся, всё, что держалось внутри, рассыплется.

— Всё будет хорошо, — прошептал Тео Памберли со стороны стола Когтеврана.

Он сказал это не громко, но Ирис услышала. Обернулась. Попыталась улыбнуться.

Улыбка вышла благодарной и усталой.

Бен тоже услышал.

Он посмотрел в стол.

Нора положила рядом с его тарелкой маленькую булочку. Не подвинула прямо к нему, не сказала ни слова. Просто оставила там, где он мог взять, если захочет.

Бен посмотрел на булочку.

Потом на Нору.

— Это подкуп? — спросил он тихо.

— Поддержка, — так же тихо ответила Нора.

— Опасно близко.

— Булочка не виновата.

Бен выдохнул носом почти-смех.

Почти.

На табурет положили Шляпу.

Старая, заплатанная, с провисшими полями, она выглядела так, будто за лето успела выспаться, но не простить человечеству его шум. Разрез на полях шевельнулся, и по залу прокатилось ожидающее молчание.

Шляпа запела.

Пела она, как всегда, о прошлом, о четырёх основателях, о смелости, мудрости, честолюбии и верности. Но в этом году в песне было что-то новое. Или Марселла просто теперь слышала иначе.

Не всякий дом — где тихо ждут,

Не всякий путь — где нет тревоги.

Бывает, верность узнают

По тем, кто сам сойдёт с дороги.

Бывает, ум — не блеск речей,

А страх признать: «Я не умею».

Бывает, храбрость — стать слабей

Перед тем, кто тебя сильнее.

И пусть вас выберет не слух,

Не род, не просьба и не мода.

Я вижу не готовый дух —

Я вижу скорую дорогу.

Марселла медленно подняла глаза.

Дорогу.

За столом Когтеврана Элиас Роуэн тоже поднял голову. Он сидел рядом с Венди Грейлинг, но сейчас смотрел не на Шляпу. На Марселлу.

Очень коротко.

Потом его взгляд опустился к краю жилета, где под тканью был скрыт кулон.

Марселла ничего не почувствовала. Ни тепла, ни холода, ни предупреждения.

Только мысль.

Иногда старые вещи говорили громко, когда никто не был готов слушать.

— Аббот, Мириам!

— Пуффендуй!

Стол Пуффендуя взорвался радостными хлопками. Лина первой встала, указала девочке свободное место и уже приготовила такую приветственную улыбку, будто заранее потренировалась не напугать первокурсницу ответственностью.

— Блум, Нэд!

Ирис застыла.

Нэд вышел вперёд слишком быстро, потом понял это, замедлился и сел на табурет с видом человека, который собирается не дрогнуть даже перед казнью.

Шляпа опустилась ему на глаза.

Секунда.

Другая.

Нэд сжал кулаки на коленях.

— Хм, — сказала Шляпа так громко, что несколько первокурсников вздрогнули. — Громкий страх. Очень громкий. Почти как храбрость, только пока путает дверь.

Нэд покраснел до ушей.

За столом Пуффендуя Ирис прикрыла рот рукой.

— Тихо, — прошептал Бен. — Она ещё не сказала, что он солит поэзию.

Марселла едва заметно толкнула его локтем.

— Но бежишь ты всё равно вперёд, — продолжала Шляпа. — Даже когда страшно. Особенно когда страшно. Что ж…

Пауза стала длинной.

— ГРИФФИНДОР!

Гриффиндорский стол загремел.

Томас Рид вскочил первым.

— Наш человек! — крикнул он. — Я сразу понял! По походке!

— Сядь, пророк, — сказала Руби, но улыбалась.

Нэд снял Шляпу, вскочил и на полпути к столу Гриффиндора оглянулся на Ирис.

Ирис улыбнулась ему.

Настояще.

И только когда он уже сел между Томасом и каким-то второкурсником, пальцы её дрогнули.

Пуффендуй не забрал Нэда.

Хогвартс забрал.

Это было правильно.

И всё равно у Ирис словно что-то вынули из рук.

— Блум, Нелли!

Нелли вышла медленнее.

Не потому что боялась меньше. Потому что пыталась идти правильно: ровно, аккуратно, не споткнуться, не выглядеть слишком маленькой. Села на табурет. Шляпа накрыла ей глаза почти полностью.

— О, — сказала Шляпа. — Списки. Вопросы. Ещё списки. А под ними — страх ошибиться не в ответе, а в себе.

Нелли сжала край мантии.

Ирис сделала шаг вперёд.

Потом остановилась.

Марселла заметила это остановленное движение и вдруг вспомнила, как сама в августе стояла у двери Мары и заставляла себя не спасать человека без спроса.

— Ты хочешь туда, где будет спокойно, — сказала Шляпа. — Но тебе нужно туда, где вопросы не будут считаться недостатком.

Нелли почти не дышала.

— КОГТЕВРАН!

Стол Когтеврана зааплодировал.

Финн Морланд радостно подвинулся, хотя рядом с ним и так было место. Венди Грейлинг аккуратно убрала скамью от края стола, чтобы Нелли не пришлось протискиваться.

Тео встал.

— Сюда, — сказал он мягко.

Нелли сняла Шляпу, посмотрела на Ирис.

Ирис улыбнулась ей тоже.

Улыбка дрожала.

Но держалась.

Нелли пошла к Когтеврану.

Места рядом с Ирис остались пустыми.

Пуффендуйская гостиная осталась её.

Ирис вдруг поняла, что часть её этому рада.

От этого стало стыдно.

Она села медленно, словно ей нужно было заново научиться занимать место за своим столом.

— Они будут в порядке, — сказала Марселла.

— Я знаю.

— Это не значит, что тебе не больно.

Ирис посмотрела на неё.

— Ты стала очень неприятно мудрой за лето.

— Это защитная мутация.

Бен тихо кашлянул.

— Прошу отметить, фраза наша. Компания требует авторских отчислений.

Ирис почти улыбнулась.

За столом Гриффиндора Нэд уже что-то доказывал Томасу. Судя по лицу Руби, доказывал неправильно. За столом Когтеврана Нелли сидела рядом с Венди и слушала так внимательно, будто Венди объясняла не расположение спален, а устройство мира.

Шляпа продолжала выбирать.

Кто-то уходил в Слизерин, кто-то в Пуффендуй, кто-то в Гриффиндор, кто-то в Когтевран. Зал постепенно наполнялся новыми лицами, новыми голосами, новым шумом, который ещё не знал, какие имена здесь произносить осторожно.

Мара сидела неподвижно.

Перед ней стояла пустая тарелка. Грак переместился на спинку скамьи и время от времени щёлкал клювом, когда кто-нибудь смотрел слишком долго.

— Финч без метлы, — снова прошелестело где-то за спиной.

На этот раз Мара повернула голову.

Не резко.

Медленно.

Две девочки с третьего курса тут же уткнулись в свои кубки.

Мара улыбнулась.

Улыбка была слишком острой.

— Метла взяла отпуск, — сказала она. — От людей. Понимаю её.

Девочки побледнели.

Бен издал тихий, почти гордый звук.

— Вот, — прошептал он Оливеру. — Это поэзия угрозы. Учись.

Оливер посмотрел на Мару с тревогой.

— Ей правда не всё равно.

— Конечно, не всё равно, — сказал Бен уже без улыбки.

Нора это услышала.

Но не стала говорить, что Бен тоже всё время шутит там, где больно. Иногда люди сами знают о себе самое очевидное. Просто не готовы, чтобы им это назвали.

У стола Слизерина Хорхе Ванхутен лениво крутил кубок за ножку.

— Без метлы, — повторил он негромко. — Какое унылое начало.

Эми посмотрела на него.

— Не продолжай.

— Я не продолжал. Я оценил литературный уровень.

Селена Аркрейн сидела рядом безупречно прямо. Волосы, мантия, выражение лица — всё было на месте, всё говорило: она не имеет никакого отношения к чужому шёпоту и не собирается мараться о него вниманием.

Но пальцы её сжались на салфетке чуть сильнее, когда кто-то за спиной сказал:

— Может, Хейл поэтому…

Фраза оборвалась.

Не потому, что говорящий передумал.

Потому что Эйден Бланшетт поднял глаза.

Он ничего не сказал. Не повернулся полностью. Не сделал ни одного движения, которое можно было бы назвать угрозой.

Просто посмотрел.

И нескольким людям сразу стало ясно, что продолжать сейчас не стоит.

Хорхе заметил это и чуть наклонил голову.

— О, — сказал он почти беззвучно.

Эйден не посмотрел на него.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— Поэтому я заранее.

Эми спрятала улыбку.

Селена холодно произнесла:

— Как трогательно. Теперь мы запрещаем слухи взглядом?

Эйден взял кубок.

— Нет. Только плохие.

— Ты стал разборчив.

— Запоздало, но да.

Селена посмотрела на него.

Он не ответил ей взглядом.

Это было хуже любого ответа.

Директор Грейвс поднялся, когда последний первокурсник, маленький мальчик по фамилии Уинтерс, почти расплакался от счастья, попав в Пуффендуй, и Лина усадила его рядом с собой так мягко, будто всю жизнь готовилась именно к этому случаю.

Зал стих постепенно.

Директор выглядел старше, чем весной. Или просто сентябрьский свет был строже. Его трость стояла рядом с креслом, руки легли на край кафедры.

— Добро пожаловать в Хогвартс, — сказал он. — Для некоторых из вас — впервые. Для некоторых — снова. И, как всегда бывает со словом «снова», оно обманчиво. Замок тот же. Год — новый. А вы, надеюсь, не совсем прежние.

Томас Рид наклонился к Колину:

— Это звучит как угроза взросления.

Колин не улыбнулся.

Лукас всё ещё смотрел на стол Пуффендуя.

Вернее, на одно место за ним.

— Первокурсникам, — продолжал директор, — напоминаю: лестницы в Хогвартсе имеют характер, запретный лес называется запретным не из поэтических соображений, а бочки у входа в гостиную Пуффендуя не являются музыкальным инструментом.

За столом Пуффендуя несколько старших учеников засмеялись.

Бен оживился на полпальца.

— Клевета. Уксусная, но клевета.

Ирис посмотрела на него.

Он не заметил.

Или сделал вид, что не заметил.

— Ученикам старших курсов, — сказал Грейвс, и зал снова стал тише, — предстоит год более серьёзного выбора. Шестой курс — это не просто продолжение пятого. Это время, когда способности перестают быть украшением и становятся обязанностью. Особенно там, где ваши поступки касаются других.

Марселла опустила глаза.

Мара скрестила руки.

Лукас сжал пальцы в кулак под столом.

Эйден поставил кубок обратно слишком аккуратно.

— В этом году вводится углублённый курс по древним рунам и прикладным защитным чарам для тех, чьи работы и рекомендации профессоров позволяют выдержать нагрузку. Списки будут вывешены завтра утром. Также прошу обратить внимание: часть северной галереи, мостовой коридор и старая лестница у западной стены временно закрыты для самостоятельного посещения. Старые чары замка после весенних событий требуют наблюдения.

Марселла резко подняла голову.

Мостовой коридор.

Старая лестница.

Элиас уже смотрел на директора. Не с удивлением. С вниманием, в котором мысль начинала складывать карту раньше, чем перо успевало за ней.

Венди Грейлинг за столом Когтеврана достала маленький блокнот.

Финн Морланд прошептал:

— Старые чары требуют наблюдения — это почти приглашение.

Венди, не глядя на него, ответила:

— Это почти запрет.

— Разница тонкая.

— Разница в наказании.

Нелли Блум посмотрела на них с таким выражением, будто только что поняла: Когтевран может быть опаснее, чем ей рассказывали.

— И последнее, — сказал директор. — Старосты факультетов на этот год уже назначены. Новые значки будут вручены сегодня вечером в гостиных факультетов, но я хочу назвать несколько имён сейчас. От Пуффендуя — Лина Херт.

Пуффендуйский стол ожил.

Лина застыла.

Так, как застывают люди, которые подготовились к ответственности, но всё равно не ожидали, что её назовут вслух при всём зале.

Оливер зааплодировал первым. Очень искренне.

— Заслуженно, — сказал он.

Нора улыбнулась.

Бен тоже хлопал. Уже громче.

— Наконец-то человек, который сможет оформить наш хаос в алфавитном порядке.

Лина посмотрела на него с ужасом.

— Я не собираюсь оформлять людей в алфавитном порядке.

— Вот видишь, — сказал Бен. — Уже гуманный подход.

Мара хлопала медленно, но по-настоящему.

— Херт, если начнёшь будить меня ради правил, я тебя укушу.

Лина, кажется, не сразу поняла, считать ли это поздравлением.

— Я… учту?

— Правильный ответ, — сказала Мара.

Грак щёлкнул клювом.

— Птица тоже учтёт, — добавил Бен.

На другом конце зала Корнелия Бэрроу, сидевшая рядом с Селеной, посмотрела на Оливера. Тот всё ещё хлопал Лине, но как только почувствовал взгляд, повернулся и чуть не сбил локтем кубок.

Корнелия отвела глаза.

Но не сразу.

Хорхе заметил.

Разумеется, заметил.

— Корнелия, — начал он.

— Нет, — сказала она.

— Меня сегодня обижающе часто останавливают до начала фразы.

— Это потому, что конец предсказуем.

— Я теряю загадочность.

— Ты теряешь терпение окружающих.

Эми тихо рассмеялась.

Селена не рассмеялась. Она смотрела на стол Пуффендуя. Не на Лину. Не на Бена. Не на Ирис.

На Мару.

Мара в этот момент потянулась за хлебом и встретилась с ней взглядом.

Селена не отвела глаза.

Мара тоже.

Между ними не было прежней игры. Не было красивой вражды, где можно обменяться колкостью и почувствовать, что мир по-прежнему стоит на привычных местах.

Теперь в этом взгляде лежало то, что случилось весной.

И то, что нельзя было вернуть обратно в шкатулку.

— Не начинай, — тихо сказала Эми.

Селена взяла бокал.

— Я не начинала.

Хорхе посмотрел на неё внимательнее.

— Впервые за вечер звучит почти правдоподобно.

Эйден услышал.

Но молчал.

Пир появился на столах сразу после последнего слова директора. Зал выдохнул: супы, жаркое, пироги, картофель с травами, кувшины с соком, тарелки с булочками, миски с соусами. Первокурсники ахнули так дружно, что несколько старшекурсников рассмеялись.

Нэд у Гриффиндора смотрел на еду так, будто распределение было хорошо, но ужин — ещё убедительнее.

Томас уже объяснял ему:

— Главное правило: сначала берёшь то, что исчезает быстрее. Пирожки. Потом картофель. Потом всё остальное.

Руби сказала:

— Главное правило: не слушай Томаса.

— Это второе главное правило, — возразил Томас.

Нэд сиял.

Ирис смотрела на него через зал, пока Нелли у Когтеврана осторожно спрашивала Венди, можно ли в первый же вечер записать расписание библиотеки.

— Можно, — сказала Венди. — Даже нужно.

Финн добавил:

— Только не верь расписанию полностью. Библиотека иногда закрывается из-за событий.

Нелли испуганно посмотрела на него.

— Каких событий?

— Образовательных.

— Морланд, — сказала Венди, — перестань посвящать первокурсников в свои отношения с катастрофами.

Тео мягко протянул Нелли тарелку с картофелем.

— У нас правда не так страшно.

Нелли посмотрела на него, потом на Финна, потом на Венди.

— Это вы сейчас говорите как старшие или как люди, которые привыкли?

Венди одобрительно кивнула.

— Хороший вопрос.

Ирис впервые за вечер улыбнулась почти спокойно.

Потом заметила, что Тео смотрит на неё.

Он улыбнулся ей.

Она улыбнулась в ответ.

И всё равно в этой улыбке было больше усталости, чем света.

Бен это увидел.

Слишком хорошо.

Он быстро повернулся к Оливеру.

— Чейс, скажи что-нибудь умное о шахматах, чтобы я мог сделать вид, что слушаю.

Оливер моргнул.

— Пешки недооценены?

— Великолепно. Глубоко. Почти трагично.

Нора тихо сказала:

— Пешки часто доходят дальше, чем от них ждут.

Бен посмотрел на неё.

— Это ты сейчас о шахматах?

— Да.

— Жаль. Было бы красиво.

— Красиво тоже можно.

Он не нашёл, что ответить.

И это было редкое событие.

На другом конце стола Мара наконец положила себе еду. Немного. Больше чтобы занять руки, чем от голода. Несколько раз кто-то подходил к ней с поздравлением о возвращении, с вопросом о расписании, с неуклюжей попыткой вести себя нормально.

Она отвечала.

Не грубо.

Не тепло.

Так, будто каждое слово выдавала из маленького, тщательно охраняемого запаса.

Шёпот вернулся ближе к концу ужина.

Сначала у Гриффиндора.

— Она правда не будет играть?

— Тренер знает?

— А Хейл?

— Не говори при нём.

— Да я просто…

Колин положил руку Лукасу на плечо раньше, чем тот успел встать.

Лукас не посмотрел на него.

— Убери руку.

— Нет.

— Колин.

— Нет, — повторил Колин. Тихо. Твёрдо.

Томас, впервые за вечер понявший, что шутка сейчас не спасёт, замолчал.

Руби тоже перестала улыбаться.

Лукас сидел очень прямо.

Глаза у него были тёмные.

— Они говорят о ней, — сказал он.

— Да.

— И ты предлагаешь мне сидеть?

— Я предлагаю тебе не делать так, чтобы завтра говорили ещё больше.

Лукас медленно вдохнул.

Сжал кулак.

Разжал.

Марселла, с другого конца зала, не слышала слов. Но видела движение.

И подумала: он пытается.

Не исправился.

Не стал другим.

Но пытается.

Иногда этого было недостаточно.

Иногда это всё равно было важно.

У Слизерина шёпот был тоньше.

— Без метлы, без Хейла…

— И после Бала цветов…

— Неудивительно.

Эйден поднялся.

Не резко.

Просто встал, взял пустой кубок и пошёл к краю стола, где стояли кувшины. Это было совершенно обычное движение. Настолько обычное, что именно поэтому двое четверокурсников замолчали сразу.

Эйден налил себе воды.

— Продолжайте, — сказал он спокойно.

Четверокурсники побледнели.

— Мы ничего…

— Тогда у вас редкий талант звучать хуже, чем вы думаете.

Один из них сглотнул.

Эйден посмотрел не на них, а куда-то поверх их плеч.

Туда, где у стола Когтеврана Элиас Роуэн говорил что-то Нелли Блум, показывая на зачарованную схему потолка.

Эйден задержал взгляд на нём на долю секунды.

Потом вернулся на место.

Хорхе проводил его глазами.

— Это было почти благородно.

Эйден сел.

— Это было почти молча.

— Тебе не идёт молчание. Люди начинают думать, что ты стал лучше.

— Пусть не спешат.

Хорхе усмехнулся, но взгляд его стал серьёзнее.

— Это не Селена.

Эйден наконец посмотрел на него.

— Что?

— Шёпот, — сказал Хорхе. — Не её почерк.

Селена медленно повернула голову.

— Благодарю за экспертизу по моему почерку, Ванхутен.

— Всегда к услугам. У тебя было бы тоньше. Ядовитее. И, скорее всего, с лучшим вступлением.

— Как утешительно.

— Это не комплимент.

— От тебя — почти.

Эйден не улыбнулся.

— Тогда чей?

Хорхе пожал плечом.

— Вот это уже интереснее.

— Нет, — сказал Эйден.

— Опять заранее?

— Это не игра.

Хорхе посмотрел на него.

На этот раз не насмешливо.

— Я знаю.

Эйден чуть дольше задержал на нём взгляд.

Не простил.

Не доверился.

Но услышал.

Ужин закончился шумно. Первокурсников собирали по факультетам. Старосты вставали, поднимали руки, называли имена. Лина Херт впервые надела значок прямо на мантию и так побледнела от ответственности, что Бен предложил ей сесть, пока должность не уронила её на пол.

— Старосты не падают, — сказала Лина.

— Запиши это первым правилом.

— Уже записала.

Бен посмотрел на неё с уважением.

— Вот поэтому тебя и выбрали.

Мара встала одной из последних.

Грак перелетел с лавки ей на плечо. Она взяла сумку, поправила мантию и сделала вид, что не заметила, как несколько пуффендуйцев снова посмотрели на пустое место за её спиной.

Без метлы.

Словно человек мог исчезнуть наполовину, если убрать из кадра то, чем он был известен.

Ирис подошла к ней.

Остановилась.

— Мара…

Мара посмотрела на неё.

Ирис вдруг поняла, что не знает, что сказать. Не потому что слов не было. Их было слишком много: про поезд, про письма, про Нэда и Нелли, про то, что она рада, что Мара вернулась, про то, что ей страшно, про то, что она не хочет снова сделать что-нибудь не так.

— Твои близнецы живы, — сказала Мара.

Ирис моргнула.

— Что?

— Нэд пока не взорвал Гриффиндор, Нелли пока не организовала Когтевран. Успешный вечер.

Ирис неожиданно засмеялась.

Коротко. Почти сквозь слёзы.

— Спасибо.

— Не за что. Я сегодня щедра на очевидность.

Мара пошла к выходу.

Ирис осталась на месте.

Марселла догнала Мару уже у дверей.

Не слишком близко.

— Ты идёшь в гостиную?

— Нет, Миель, я планирую ночевать в доспехах. Они выглядят менее разговорчивыми.

— Некоторые доспехи поют.

Мара скривилась.

— Хогвартс отвратителен.

— Ты вернулась.

Мара остановилась.

На мгновение её лицо стало совсем молодым. Не острым, не злым, не красиво-опасным. Просто усталым.

— Я сказала, что вернусь.

— Да.

— Это не значит, что я рада.

— Знаю.

Мара посмотрела на неё внимательно.

— Ты теперь всё время будешь говорить правильные короткие слова?

— Постараюсь иногда ошибаться, чтобы тебе было привычнее.

Мара фыркнула.

Почти смех.

Почти.

За спиной кто-то прошептал:

— А всё-таки странно. Финч без метлы, Хейл отдельно, Бланшетт молчит…

Мара не обернулась.

Марселла обернулась.

Но говоривший уже растворился в толпе.

Портреты шептались над лестницами. Первокурсники сбивались в маленькие стаи. Где-то впереди Томас громко объяснял Нэду, что Гриффиндорская башня — это не просто место, а состояние души. Руби сказала, что состояние его души нуждается в карте. Нелли шла с Венди и Тео по другой лестнице, прижимая к груди маленький свёрток с книгами. Ирис смотрела то на брата, то на сестру, то на путь к Пуффендуйской гостиной и, кажется, впервые за много лет не могла выбрать, кого проводить взглядом дольше.

Бен шёл рядом с Оливером, но молчал.

Нора шла чуть позади.

Лина впереди считала первокурсников по головам и выглядела так, будто готова лично спорить с любой лестницей, если та заберёт у неё хотя бы одного.

Лукас стоял у нижнего пролёта с Колином.

Он увидел Мару.

Мара увидела его.

Никто не пошёл навстречу.

Это было не равнодушие.

Это было хуже и лучше одновременно.

Это было новое правило, которое ещё никто не умел произносить.

Эйден стоял выше, у поворота к подземельям. Селена прошла мимо него первой. Хорхе задержался на ступеньку ниже, потом тоже пошёл.

Эйден посмотрел на Мару.

Не долго.

Не так, чтобы она почувствовала себя пойманной.

Мара всё равно почувствовала.

И разозлилась.

На него.

На себя.

На письмо под старыми квиддичными перчатками дома.

На пустое место за плечом.

На весь Хогвартс, который снова был полон света, лестниц, ужина, голосов, новых первокурсников и старых ран.

Она отвернулась первой.

Не победила.

Просто выбрала.

Марселла рядом ничего не сказала.

Большой зал остался позади.

Впереди была гостиная Пуффендуя, новые расписания, первый сон в старой спальне и утро, где всё придётся начинать заново.

А за спиной уже полз первый шёпот.

Пока ещё тонкий.

Пока ещё неуверенный.

Пока ещё почти о метле.

Но Марселла знала: некоторые вещи не шумят, когда начинаются.

Они просто находят дорогу.

Глава десятая: Вместо метлы

Утро в Пуффендуе началось с того, что кто-то потерял первокурсника.

— Не потерял, — сказала Лина Херт, стоя посреди гостиной с пергаментом в руках. — Временно не обнаружил в установленном месте.

— Это называется потерял, — заметил Бен.

— Это называется “прошу всех сохранять спокойствие”.

— Лина, если ты уже говоришь как объявление на стене, значит, значок старосты начал действовать быстрее, чем ожидалось.

Лина бросила на него взгляд поверх расписаний.

— Бенедикт Кроули, если ты сейчас же не перестанешь помогать мне морально, я назначу тебя ответственным за первокурсников.

Бен отшатнулся.

— Жестоко. Я ещё слишком молод, чтобы отвечать за чужое будущее.

Из кармана его мантии высунулась мордочка Плута. Хорёк оглядел гостиную, моргнул и попытался стащить у ближайшей первокурсницы ленту с волос.

— Плут, — сказал Бен строго. — Мы уже обсуждали: чужие украшения не входят в список учебных пособий.

Плут выглядел несогласным.

В гостиной было шумно, тепло и немного тесно. Новые пуффендуйцы жались к старшим, кто-то искал потерянное перо, кто-то уже пролил тыквенный сок на расписание, а Лина стояла среди всего этого с выражением человека, который, возможно, внутренне кричит, но делает это по алфавиту.

Марселла сидела на подлокотнике кресла и держала свой список предметов. Тис устроился у её ног и смотрел на первокурсников с таким видом, будто лично проверял их пригодность для проживания в гостиной.

Ирис появилась у входа в гостиную позже остальных.

Без Нэда и Нелли.

Это выглядело непривычно.

Она остановилась у порога всего на мгновение, будто сама удивилась, что рядом с ней никто не тянет за рукав, не спрашивает про лестницы и не просит проверить, правильно ли лежит галстук. Потом улыбнулась Лине, взяла своё расписание и села рядом с Марселлой.

— Нэд уже приходил? — спросила Марселла.

— Да.

— В Пуффендуйскую гостиную?

— Почти.

Бен оживился.

— Как можно почти прийти в Пуффендуйскую гостиную? Там же бочки.

— Он нашёл бочки, — устало сказала Ирис. — Потом решил, что если он теперь гриффиндорец, то должен не стучать, а “победить загадку входа”.

Марселла моргнула.

— И?

— Его остановил портрет с вазой. Сказал, что героизм пахнет плохой идеей.

Бен приложил руку к сердцу.

— Я хочу познакомиться с этим портретом. Мы могли бы стать друзьями.

Ирис улыбнулась.

Улыбка была настоящей, но быстро уставшей.

Мара сидела чуть в стороне, на нижней ступени, ведущей к спальням. Грак устроился рядом на перилах и, кажется, уже выбрал трёх людей, которых не одобрял. Мара держала в руках расписание, но не смотрела в него.

Она смотрела на доску объявлений.

На ней висел свежий лист.

Отборы в сборную Пуффендуя по квиддичу.

Среда, 17:00. Поле.

Ниже кто-то аккуратно приписал:

После выпуска Тессы Брук состав будет обновлён. Все желающие — к временному ответственному за тренировки.

Слова “после выпуска Тессы Брук” стояли спокойно, официально, почти невинно.

Но Маре показалось, что они слишком громкие.

Тесса ушла.

Старшие ушли.

Место осталось.

И все вокруг будто уже знали, кто должен его занять.

Кто-то у камина сказал:

— Ну теперь Финч точно вернётся в состав.

Мара не подняла головы.

Другой голос ответил:

— Она же без метлы приехала.

— Может, потом пришлют.

— А может, она больше не играет.

После этой фразы в гостиной на секунду стало тише.

Не совсем.

Хогвартс никогда не умел полностью молчать.

Но достаточно.

Бен медленно повернул голову.

Ирис сжала пальцы на краю расписания.

Марселла посмотрела на Мару.

Мара поднялась.

Не резко. Не театрально. Просто встала, подошла к доске объявлений и сняла со стоящего рядом столика перо.

Лина поспешно сказала:

— Мара, если ты хочешь записаться на отборы, там отдельный лист для команды, он у меня…

— Не хочу.

Перо замерло у нескольких людей одновременно.

Мара не посмотрела ни на кого.

Рядом с квиддичным объявлением висели списки углублённых предметов и клубов.

Она нашла нужные строки.

Углублённая Защита от тёмных искусств.

Мара Финч.

Дуэльный клуб.

Мара Финч.

Потом её рука остановилась.

Чуть ниже, на другом пергаменте, значилось:

Прорицания. Дополнительный курс.

Бен прищурился.

— Финч, — сказал он осторожно, — я сейчас стану очень деликатным и спрошу: ты уверена, что это не список людей, которых ты собираешься проклясть?

Мара вписала имя.

Мара Финч.

Потом повернулась.

— Если увижу твою смерть в чайной гуще, Бен, сначала проверю, не притворяешься ли ты ради внимания.

Бен выдохнул с почти прежним восхищением.

— Вот. Это уже похоже на учебную мотивацию.

Оливер, стоявший у стола с расписаниями, кашлянул, пряча улыбку.

Лина осторожно спросила:

— Ты правда не пойдёшь на отборы?

Мара посмотрела на объявление о квиддиче.

На слова “после выпуска Тессы Брук”.

На пустое место под списком имён.

— Правда.

Кто-то у камина шепнул:

— Из-за Хейла?

Мара медленно повернула голову.

Грак расправил крылья.

Шептавший тут же уткнулся в кружку.

— Из-за себя, — сказала Мара.

Очень спокойно.

От этого стало страшнее.

Она положила перо на стол и пошла к выходу из гостиной.

Бен хотел было подняться.

Марселла слегка коснулась его рукава.

Не удержала.

Просто напомнила.

Бен сел обратно.

— Ненавижу, когда ты права без слов, — пробормотал он.

— Я стараюсь делать это редко.

— Не получается.

Ирис смотрела на дверь, за которой исчезла Мара.

— Она записалась на Прорицания, — сказала она так, будто пыталась понять именно эту часть.

Бен кивнул.

— Да. Мир официально стал непредсказуемым. Что, видимо, делает Прорицания практичным выбором.

— Она правда не будет играть, — тихо сказала Ирис.

Марселла сложила своё расписание.

— Правда.

Это слово легло между ними осторожно.

Не как приговор.

Как факт, к которому ещё никто не привык.

Потерянный первокурсник тем временем нашёлся у кухонного коридора и утверждал, что вовсе не потерялся, а искал завтрак.

***

К доске с предметами Марселла вернулась позже, когда гостиную почти разобрали по урокам, а Лина всё ещё считала первокурсников с видом полководца, который потерял одну ложку, но не потерял армию.

Марселла вписала себя в несколько строк.

Древние руны. Углублённый курс.

История магии: древние школы и артефакты.

Заклинания. Продвинутый практикум.

Потом добавила ещё одно — после короткой паузы:

Нумерология и магические соответствия.

— Ты решила не спать в этом году? — спросил Бен за спиной.

Марселла обернулась.

Он держал свой список, уже заполненный неровным почерком.

Защита от тёмных искусств.

Дуэльный клуб.

Заклинания.

Трансфигурация.

История магических родов и правовых традиций.

Марселла задержалась на последней строке.

Бен заметил.

— Не смотри так.

— Как?

— Как человек, который уже записал три вывода и один мягкий вопрос.

— Я записала только два вывода.

— Ужасно.

Плут выглянул из его кармана и попытался укусить край пергамента.

— Нет, — сказал Бен. — Это моё будущее, его грызть рано.

Марселла кивнула на строку про магические роды.

— Это из-за семьи?

Бен улыбнулся.

Слишком быстро.

— Из-за неутолимой любви к правовым традициям.

Марселла молчала.

Он вздохнул.

— Да. Из-за семьи. Если я не возьму хотя бы один предмет, который звучит так, будто его можно произнести на семейном ужине без потери достоинства, меня торжественно вычеркнут из серебряной супницы.

— У вас есть фамильная серебряная супница?

— Я очень надеюсь, что нет. Но с Кроули никогда нельзя быть уверенным.

Марселла хотела спросить ещё.

Но не стала.

Бен сам посмотрел на список.

— Они не плохие, — сказал он тише. — Просто… серьёзные. Очень старые. Очень чистые. Очень продолжающие. У нас всё время что-то продолжают: линию, имя, ожидания, манеру держать вилку, будто от неё зависит честь рода.

— А ты?

— А я, кажется, должен доказать, что умею держать не только вилку.

Он сказал это почти легко.

Почти.

Марселла посмотрела на его список: ЗОТИ, Дуэльный клуб, Заклинания, Трансфигурация.

— Ты умеешь.

Бен отвёл взгляд.

— Это звучит опасно ободряюще.

— Придётся пережить.

Он усмехнулся.

Но на этот раз не спрятался полностью.

***

Утренний коридор жил своей жизнью.

Первокурсники путали направления, старшекурсники делали вид, что никогда не путали, портрет рыцаря у северной лестницы спорил с портретом толстого мага о том, был ли запрет на мостовой коридор “административной паникой” или “наконец-то проявлением здравого смысла”.

У доски объявлений возле кабинета Древних рун уже стоял Элиас.

Марселла увидела его раньше, чем он обернулся.

Он смотрел не на список учеников.

На маленькую резьбу на деревянной раме доски.

Марселла подошла ближе.

В этот момент мимо них прошли две девушки из Гриффиндора. Марселла узнала Элайзу и Руби. Они говорили негромко, но коридор умел приносить слова туда, куда не просили.

— …я только сказала, что странно. Финч бросает квиддич после Бала цветов, а Хейл вчера весь вечер молчал.

— Руби, не начинай.

— Я не начинаю. Но кто-то же должен был что-то сделать, чтобы она так…

Они ушли за поворот.

Марселла посмотрела на стёртый знак на раме.

— Директор вчера говорил про закрытые коридоры. Мостовой, северная галерея, старая лестница.

— И этот знак висит на доске у Рун, хотя рама новее стены.

— Значит, его перенесли?

— Или он проявился.

Марселла достала блокнот.

Элиас мягко остановил её руку.

Не сильно.

Только коснулся пальцами запястья.

— Покажи мне не чистовую версию.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Твои настоящие записи. С зачёркиваниями. С сомнениями. С тем, что ты не хочешь показывать, потому что там ещё не красиво.

Марселла почувствовала, как это почему-то оказалось интимнее, чем прикосновение.

Блокнот в её сумке был полон неровных мыслей, слишком быстрых выводов, вопросов без ответов, имён, стрелок, заметок о Маре, Ирис, Бене, Лукасе, Эйдене. Не всё там было строго про руны. Не всё можно было объяснить как исследование.

— Там беспорядок, — сказала она.

— Я не просил порядок.

— Там могут быть ошибки.

— Поэтому я и прошу.

Она молчала.

Элиас убрал руку.

Марселла достала блокнот.

Не открыла сразу.

Просто протянула ему.

— Не читай вслух.

— Никогда.

— И не делай лицо.

— Какое?

— У тебя бывает лицо “я уже понял, но жду, пока ты тоже поймёшь”.

Элиас задумался.

— Постараюсь сделать другое.

— Спасибо.

Он взял блокнот так осторожно, будто это был не пергамент, а что-то живое.

Марселла посмотрела на его кулон.

— Если он снова нагреется…

— Я скажу.

— Сразу?

— Сразу.

Он положил ладонь на обложку её блокнота.

Чтобы не стоять слишком долго в этом маленьком, странно тёплом молчании, Марселла повернулась к доске.

Там, в списке углублённых Рун, рядом с её именем уже стояло имя Элиаса.

Это почему-то успокоило.

И испугало.

***

На первом занятии по Заклинаниям Бен Кроули неожиданно оказался серьёзным.

Заклинание было сложным: тонкая фиксация предмета в движении. Нужно было не просто остановить, а удержать траекторию, изменить её и мягко вернуть предмет на место. Для шестого курса — почти идеально: требовало силы, точности и понимания намерения.

Бен поднял палочку.

Обычно он перед началом сложных упражнений говорил что-нибудь вроде: “Если моя чашка улетит в окно, прошу считать это исследованием свободы”.

Сегодня он ничего не сказал.

Чашка перед ним поднялась в воздух.

Не дёрнулась.

Не качнулась.

Просто пошла вверх, будто всегда знала, что должна это сделать. Потом описала плавную дугу, обошла чернильницу, зависла над столом и опустилась ровно на блюдце.

Нора, сидевшая через проход, посмотрела на него.

Марселла тоже.

Бен сделал вид, что не заметил.

Профессор Элдер подошёл ближе.

— Очень чисто, мистер Кроули.

По классу прошёл лёгкий шёпот.

Бен улыбнулся.

— Семейное давление творит чудеса, профессор.

Несколько человек засмеялись.

Профессор не засмеялся.

— Давление ломает. А это было мастерство.

Бен опустил взгляд.

На секунду он выглядел так, будто похвала попала не туда, куда ожидала его защита.

Потом он снова улыбнулся.

Но уже тише.

— Тогда чудеса временно отменяются.

Нора всё ещё смотрела на него.

Не восхищённо.

Не так, как Ирис когда-то смотрела на Тео.

Иначе.

Так, будто увидела кусок правды и не собирается делать из него представление.

Бену стало одновременно легче и страшнее.

***

На обеде слух уже вырос.

Не сильно.

На один виток.

— Она записалась в Дуэльный клуб, но не в квиддич.

— Значит, летать не может?

— Или не хочет рядом с Хейлом.

— Да при чём тут Хейл?

— А при чём Бланшетт?

— Тихо, он идёт.

Эйден действительно шёл по коридору.

Услышал не всё.

Достаточно.

Он не остановился.

Не повернулся.

Но запомнил лица.

Одно из них было не слизеринское.

Это было важно.

У лестницы его перехватил Лукас.

Не сразу.

Сначала Колин попытался удержать его за рукав.

— Лукас.

— Отпусти.

— Нет.

— Колин, отпусти.

— Ты уже один раз сделал достаточно.

Лукас резко обернулся.

— Он сделал!

— И ты ответил заклятием, из-за которого тебя едва не отчислили.

Эйден остановился.

Не близко.

Но достаточно, чтобы услышать.

Лукас шагнул к нему.

— Что ты с ней сделал?

Колин выругался себе под нос и снова схватил его за рукав.

— Лукас, не здесь.

— Она бросила квиддич!

Эйден молчал.

Это молчание, кажется, только сильнее разозлило Лукаса.

— Она бросила квиддич, ходит как… — он осёкся, будто даже в ярости не смог закончить фразу. — Это всё из-за тебя.

Эйден посмотрел на него.

Спокойно.

Но в этом спокойствии не было прежнего высокомерия.

— Возможно.

Колин замер.

Лукас тоже.

Он явно ждал не этого.

— Что?

— Возможно, — повторил Эйден. — Но если ты снова нападёшь на меня, это не вернёт ей метлу.

Лукас побледнел от ярости.

— Не смей говорить о её метле.

— Тогда не используй её как повод.

На секунду стало опасно.

Очень.

Лукас сделал движение к палочке.

Колин встал между ними.

— Ты не можешь участвовать в Дуэльном клубе до весны, — сказал он тихо, но жёстко. — Помнишь? Или хочешь, чтобы тебе запретили даже смотреть? Ты и так после занятий будешь таскать книги профессору Морвэн и помогать Вейлу с аудиториями до Рождества. Дома тебя уже почти сожгли живьём письмом. Тебе мало?

Лукас дышал тяжело.

— Уйди с дороги.

— Нет.

Эйден не двигался.

Не поднимал палочку.

Не провоцировал.

И именно это, похоже, было для Лукаса хуже всего.

— Она не из-за тебя должна была уйти с поля, — сказал он глухо. — Не из-за тебя.

Эйден ответил не сразу.

— Я знаю.

Лукас горько усмехнулся.

— Нет. Ты ничего не знаешь.

Он резко развернулся и ушёл.

Колин задержался на секунду.

Посмотрел на Эйдена.

— Не ходи за ним.

— Не собирался.

— И за ней тоже.

Эйден медленно кивнул.

Колин ушёл следом за Лукасом.

Эйден остался у лестницы.

Внизу кто-то смеялся.

Наверху скрипнула дверь.

Хогвартс продолжал жить так, будто чужие срывы были всего лишь частью расписания.

Эйден посмотрел в сторону коридора, куда ушёл Лукас.

Потом туда, где за поворотом висела доска клубов.

Дуэльный клуб.

Мара Финч.

Его собственное имя — ниже.

Он долго смотрел на эти две строки.

Потом развернулся и пошёл к кабинету Рун.

***

Селена услышала слух о себе к вечеру.

Не о Маре.

О себе.

— Это точно Аркрейн снова начала.

— Ну а кто ещё?

— После прошлого года?

— Она же любит такие вещи.

Селена шла по коридору рядом с Эми и Хорхе. Остановилась не сразу. Сначала даже улыбнулась — автоматически, холодно, так, будто чужие слова были грязью, которую можно не заметить, если достаточно высоко держать подбородок.

Потом смысл дошёл.

Она повернула голову.

Две девочки у окна тут же замолчали.

— Продолжайте, — сказала Селена.

Голос у неё был почти ласковый.

И от этого обе побледнели.

— Мы не…

— Конечно.

Селена прошла дальше.

Эми шла рядом молча. Хорхе чуть отстал, потом догнал их у поворота.

— Неприятно, когда история начинает писать тебя без разрешения, правда? — сказал он.

Селена остановилась.

— Если ты сейчас собираешься читать мне мораль, выбери место, где есть что-нибудь тяжёлое. Я хочу иметь возможность выразить несогласие предметно.

Хорхе улыбнулся.

— Мораль — скучнейшая форма мести. Я просто наблюдаю.

— За мной?

— За последствиями.

Она отвернулась.

— Я не распускала этот слух.

— Знаю.

Селена посмотрела на него резко.

— Откуда?

— Потому что он грубый. У тебя лучше вкус.

Эми тихо сказала:

— Хорхе.

— Что? Это поддержка.

— Это яд в красивой чашке.

— Значит, всё-таки поддержка.

Селена сжала пальцы на ремне сумки.

— Они думают, что это я.

— Да.

— Потому что весной…

Она не закончила.

Впервые за долгое время у Селены Аркрейн не нашлось достаточно красивого слова, чтобы закрыть уродливую мысль.

Хорхе стал чуть серьёзнее.

— Весной ты хотела быть в центре истории.

— Не этой.

— Истории редко спрашивают, в каком платье тебе удобнее быть замеченной.

Она посмотрела на него.

Взгляд был злой.

И испуганный.

Не явно.

Селена не позволяла страху выглядеть как страх.

Но Хорхе увидел.

И, к собственному удивлению, не захотел сразу уколоть глубже.

— Пойдём, — сказал он. — Пока ты не решила победить слух, доказав всем, что они были правы.

— Как заботливо.

— Не привыкай.

Эми посмотрела на них обоих и ничего не сказала.

***

Мара пришла на первое занятие по Защите от тёмных искусств раньше всех.

Не потому что боялась опоздать.

Потому что в пустом классе легче было дышать.

Кабинет пах пылью, железом и зачарованным мелом. На стенах висели щиты, диаграммы защитных позиций, старые дуэльные схемы. У дальней стены стояли тренировочные манекены.

Мара подошла к одному из них.

Подняла палочку.

— Финч?

Она не обернулась сразу.

Голос был не Эйдена.

Бен стоял у двери, с сумкой на плече и Плутом, который выглядывал из кармана мантии так, будто пришёл оценивать качество оборонительной магии.

— Ты рано, — сказала Мара.

— Я хотел занять лучшее место для трагической гибели на первом уроке.

— Опоздал. Манекен уже стоит.

Бен посмотрел на манекен.

— У него лучше осанка.

Мара почти улыбнулась.

Почти.

Бен заметил и не стал делать из этого событие.

Он подошёл ближе.

— Прорицания, Финч?

— Началось.

— Нет, я просто хочу заранее договориться. Если ты увидишь в хрустальном шаре, что я стану скучным взрослым, не говори мне. Я слишком молод для такой жестокости.

— Если ты станешь скучным взрослым, Бенедикт, я лично вернусь из любого будущего и исправлю.

— Утешительно.

Они помолчали.

Потом Бен, уже без шутки, сказал:

— Я рад, что ты здесь.

Мара посмотрела на манекен.

— Не начинай.

— Я уже закончил.

Это было хорошее письмо вслух.

Короткое.

Без требований.

Мара кивнула.

Потом подняла палочку.

— Отойдёшь?

— С радостью. Я дорожу тем, что осталось от моего лица.

Она ударила по манекену заклятием.

Точно.

Чисто.

Слишком правильно.

Манекен отлетел назад, загорелся синей меткой и встал обратно.

Бен смотрел на неё.

— Что? — резко спросила Мара.

— Ничего.

— У тебя лицо.

— У меня оно давно.

— Бен.

Он вздохнул.

— Ты бьёшь так, будто хочешь получить оценку.

Мара замерла.

— А раньше?

Он пожал плечом.

— Раньше казалось, что ты хочешь убедить комнату, что ей повезло существовать при тебе.

Она долго смотрела на него.

Потом отвернулась.

— Отойди ещё дальше.

— Понял.

Он отошёл.

В класс начали входить ученики.

Эйден вошёл одним из последних.

Мара не повернулась.

Но почувствовала.

Эйден тоже увидел её сразу.

У манекена. С палочкой. В стойке, безупречно правильной и совершенно чужой прежней Маре.

Он остановился на секунду.

И понял, что вины бывает слишком много для одного человека, но это не мешает ей находить новые места.

Глава одиннадцатая: По учебнику

К утру слух стал аккуратнее.

Вчера он ещё путался в вопросах: где метла, почему Мара не записалась на отборы, при чём здесь Лукас и почему Эйден молчит.

Сегодня слух уже ничего не спрашивал.

Он ждал у лестниц.

У доски объявлений.

У дверей Большого зала.

У тех мест, где человек не мог не пройти.

— Финч бросила квиддич после Бала цветов.

— Потому что Хейл…

— Нет, там же Бланшетт был.

Именно на этом месте голос обычно становился тише.

Но не замолкал.

Мара вошла к завтраку одна.

Грак сидел у неё на плече и смотрел на окружающих как птица, давно разочаровавшаяся в воспитательных мерах.

Она дошла до стола Пуффендуя, не оглядываясь, и села рядом с Марселлой.

Не потому, что хотела разговаривать.

Потому что это было свободное место.

Марселла ничего не спросила. Только подвинула кувшин ближе.

Бен сидел напротив и держал Плута обеими руками. Хорёк пытался выбраться из его ладоней к корзинке с тостами и считал человеческие запреты временной административной ошибкой.

— Грак сегодня особенно общественно настроен, — сказал Бен.

— Он составляет список, — ответила Мара.

— Покупок?

— Потерь.

Бен одобрительно кивнул.

— Хорошая организация. Лина бы оценила.

Грак щёлкнул клювом.

— Меня там нет? — уточнил Бен.

— Пока ты под наблюдением.

— Как приятно жить с ощущением будущего.

Мара почти усмехнулась.

Почти.

За её спиной кто-то прошептал:

— Видишь? Шутит как ни в чём не бывало.

Мара не повернула головы.

Только взяла кубок обеими руками, будто он мог удержать пальцы от чего-нибудь лишнего.

Ирис сидела чуть дальше. Услышала тоже.

Ложка в её руке тихо звякнула о край тарелки.

Бен посмотрел туда, откуда донёсся шёпот, но Мара сказала:

— Не надо.

— Я ничего не делаю.

— У тебя лицо.

— Оно у меня давно.

— Сейчас оно собирается сделать глупость.

— Это клевета. Обычно глупости у меня начинаются с речи.

Марселла опустила глаза в тарелку, пряча улыбку.

На одну короткую секунду всё стало почти привычным.

Потом кто-то снова сказал:

— Если ей всё равно, зачем она вообще ушла из команды?

Мара поставила кубок.

Не резко.

Слишком аккуратно.

— У тебя сейчас ЗОТИ? — спросила Марселла.

— Да.

— У меня Трансфигурация.

— Поздравляю нас с раздельными страданиями.

— Я могу проводить тебя до кабинета.

Мара подняла бровь.

— Чтобы школа решила, что мне нужен караул?

Марселла замолчала.

Мара посмотрела на неё чуть мягче.

— Я дойду, Миель.

— Знаю.

— Тогда не делай лицо.

— Какое?

— Как будто уже придумала три способа спасти меня без разрешения.

Марселла вздохнула.

— Два.

— Уже лучше.

Мара поднялась из-за стола.

Грак перелетел ей на плечо.

***

Профессор Вейл вошёл в кабинет ровно в тот момент, когда ученики уже успели замолчать при появлении Мары.

Он остановился у стола, медленно оглядел класс и сказал:

— Удивительно. Столько лиц и ни одного признака здравого смысла.

Томас Рид поднял руку.

— Профессор, здравый смысл мог задержаться на лестнице. Они сегодня двигались странно.

— Мистер Рид, если ваш здравый смысл пользуется лестницами отдельно от вас, это многое объясняет.

По классу прошёл смешок.

На несколько секунд кабинет снова стал обычным Хогвартсом.

Вейл положил на стол список.

— Сегодня — отражение и ответный выпад. Работа строго по схеме. Без личных трактовок, без демонстрации темперамента и без попыток доказать, что ваша эмоциональная жизнь интереснее техники.

Мара смотрела прямо перед собой.

У стены стоял Лукас.

Не за партой.

Не в круге.

Среди наблюдающих.

На практических занятиях и в Дуэльном клубе до весны он мог присутствовать, но не участвовать. После занятий помогал преподавателям: переносил тренировочные щиты, приводил в порядок манекены, переписывал списки защитных чар для младших курсов.

Наказание было достаточно скучным, чтобы со стороны казаться почти мягким.

И достаточно унизительным, чтобы Лукас чувствовал каждую минуту.

Колин стоял рядом.

Не слишком близко.

Но достаточно, чтобы успеть.

— Я спокоен, — сказал Лукас, не отрывая взгляда от Мары.

— Обычно эту фразу говорят люди, которые уже проиграли спор с собой, — ответил Колин.

Лукас бросил на него короткий взгляд.

— Тернер.

— Я здесь.

Вейл начал называть пары.

— Тернер — Уоткинс. Кроули — Вейн. Хейл — стена.

Несколько человек прыснули.

Лукас побледнел.

— Профессор…

— Наблюдение тоже работа, мистер Хейл. Особенно если человек однажды решил, что палочка думает за него.

В классе стало тише.

Лукас замолчал.

Колин больше не шутил.

— Финч, — продолжил Вейл. — Бланшетт.

Пауза была короткой.

Но в неё успел поместиться весь кабинет.

Мара подняла глаза.

Эйден тоже.

Бен тихо произнёс:

— У Вейла всё-таки есть чувство драматургии.

Нора, стоявшая рядом с ним, сказала:

— Бен.

— Молчу. Внутренне паникую.

Мара первой вышла в круг.

Эйден остановился напротив неё.

Несколько шагов.

Слишком мало, чтобы не помнить.

Слишком много, чтобы сказать правду.

Он не улыбнулся, не сказал её имя и не посмотрел так, будто хотел закрыть её собой.

За это Мара была ему почти благодарна.

— Финч атакует, — сказал Вейл. — Бланшетт отражает и отвечает. Строго по схеме.

Мара подняла палочку.

Вот это она могла.

Строго по схеме.

Без лишнего.

Без огня.

Без того, чтобы кто-нибудь снова сказал: «Видела, как она на него смотрела?»

— Начали.

— Экспеллиармус!

Заклятие сорвалось с её палочки чисто и резко.

Эйден поставил щит.

— Протего.

Искры рассыпались между ними серебристой линией.

Мара не остановилась.

— Импедимента!

Второй удар был точнее первого.

Эйден ушёл на полшага, отбил, вернул выпад.

Она отразила.

Без рывка.

Без злости.

Без улыбки.

— Хорошо, мисс Финч, — сказал Вейл. — Чётко.

Мара ударила снова.

И снова.

Все её движения были правильными. Даже красивыми, если смотреть только на технику. Палочка шла ровно, корпус не заваливался, защита вставала вовремя, атака следовала за атакой без лишнего шума.

Но Бен перестал улыбаться.

Он видел Мару на дуэлях раньше.

Тогда она не просто входила в круг. Она входила туда так, будто круг сам виноват, что оказался у неё под ногами. Она ошибалась, вспыхивала, нарушала темп, смеялась после хорошего удара, злилась после плохого, спорила с Вейлом и с магией одновременно.

Теперь она была безупречна.

И это было страшно.

— Она хороша, — тихо сказала Нора.

Бен не сразу ответил.

— Да.

— Но?

Он смотрел на Мару.

— Как будто не хочет быть.

Нора повернула голову.

Но ничего не сказала.

Эйден отбивал её заклятия и понимал то же самое.

Мара смотрела не на него.

Сквозь него.

Не потому, что боялась.

Страха в её взгляде не было.

Там была усталость, сжатая до формы оружия. И что-то глухое, будто прежний огонь не погас, а его намеренно засыпали пеплом, чтобы никто больше не смог согреться и обжечься одновременно.

— Ответный выпад, Бланшетт, — сказал Вейл.

Эйден поднял палочку.

И замедлился.

Совсем немного.

Мара заметила.

— Не смей, — сказала она тихо.

Он замер.

— Что?

— Не смей жалеть меня.

Слова услышал только он.

Но Вейл заметил паузу.

— Бланшетт.

Эйден понял.

Осторожность сейчас была не уважением. Для Мары она звучала как ещё один способ решить за неё, сколько она выдержит.

Он ударил.

Честно.

Не мягко.

Не жестоко.

Так, как должен был.

Мара отразила заклятие резко.

Слишком резко.

И на мгновение в её глазах вспыхнуло что-то живое.

Не прежний пожар.

Искра.

Злая, маленькая, настоящая.

Эйден увидел её и почти испытал облегчение.

Почти.

Потому что не имел права радоваться тому, что она злится на него.

Мара атаковала снова.

Заклятие ударило в щит так, что по полу разлетелись холодные искры.

Кто-то ахнул.

Лукас шагнул вперёд.

Колин сразу схватил его за рукав.

— Нет.

— Отпусти.

— Нет.

— Он её провоцирует.

— Она сама атакует.

— Он сделал это с ней.

Колин повернулся к нему.

— А сейчас другие ждут, что ты снова ударишь первым. Не помогай им.

Лукас замер.

— Кому — им?

— Тем, кто хочет получить ещё одну историю.

Лукас сжал кулаки.

Но остался на месте.

Вейл поднял руку.

— Достаточно.

Мара и Эйден одновременно опустили палочки.

— Техника хорошая, — сказал Вейл. — У обоих. Но, мисс Финч…

Мара посмотрела на него.

— Да?

— Вы выполняете схему. Не ведёте дуэль.

Это было хуже замечания.

Потому что было правдой.

Мара чуть улыбнулась.

— Разве не этого вы просили, профессор?

— Я просил контроль. Не отсутствие.

В её лице ничего не дрогнуло.

— Учту.

Она вышла из круга.

Не быстро.

Не медленно.

По учебнику.

Эйден остался на месте ещё на секунду.

Потом тоже отошёл.

Мара не посмотрела на него.

Но чувствовала его взгляд.

И злилась уже не потому, что он жалел.

Потому что перестал.

***

После занятия слух стал точнее.

Он больше не спрашивал.

Он утверждал.

— Она специально пошла в пару с Бланшеттом.

— Их поставил Вейл.

— Ну конечно, «поставил».

— Ты видела, как она сказала ему что-то?

— Она попросила не жалеть.

— Откуда ты знаешь?

— Все знают.

Никто не знал.

Но слуху не нужны были свидетели.

К обеду он уже звучал так:

— Финч бросила квиддич, зато теперь ходит на дуэли с Бланшеттом.

К вечеру:

— Хейл поэтому и сорвался весной. Он всё понял раньше остальных.

Мара слышала обрывки и не отвечала. Вовремя приходила на занятия, правильно записывала задания, не хлопала дверями и не спорила с портретами.

По учебнику.

Люди всё равно не устали ждать ошибки.

Перед ужином кто-то бросил на стол Пуффендуя свёрнутый клочок пергамента.

Не прямо перед Марой.

Хуже.

Достаточно близко, чтобы она увидела.

Достаточно далеко, чтобы можно было сделать вид, будто он оказался там случайно.

Бен перехватил его первым.

Плут тут же попытался схватить край зубами.

— Нет, — сказал Бен. — Улики не едят.

Мара посмотрела на него.

— Что там?

Бен прочёл.

Лицо его стало лёгким.

Слишком лёгким.

— Чушь.

— Покажи.

— Финч…

— Покажи.

Он положил пергамент на стол.

На нём было всего несколько слов:

Без метлы летать легче, если тебя несёт Бланшетт.

Ирис побледнела.

Марселла медленно подняла глаза.

Мара смотрела на записку долго.

Не потому, что не поняла.

Потому что поняла сразу.

Квиддич.

Эйден.

Лукас.

Бал цветов.

Всё, что было её жизнью, чужая рука уложила в одну грязную строку.

Она взяла пергамент двумя пальцами и протянула Граку.

— Разорви.

Грак исполнил приказ с мрачным удовольствием.

Клочки упали на стол.

— Вот, — сказала Мара. — Наконец-то полезная литература.

Бен не улыбнулся.

— Это уже не слух.

— Какая наблюдательность.

— Мара.

Она встала.

— Мне на Прорицания.

— Сейчас ужин.

— Значит, предскажу, что буду голодная.

Она ушла.

Грак полетел за ней.

Некоторое время никто не говорил.

Потом Бен очень спокойно сказал:

— Это травля.

Марселла смотрела на клочки пергамента.

Ирис — на дверь.

Нора, сидевшая чуть дальше, опустила ложку.

Никто не спорил.

***

Мара не пошла на Прорицания.

Она дошла до лестницы, поднялась на один пролёт, потом свернула в пустой коридор у старых окон.

Грак сел на подоконник.

За стеклом уже темнело. Двор постепенно терял цвет, камень становился серым, деревья — почти чёрными.

Мара стояла, скрестив руки.

Сначала она пыталась злиться на записку, на людей за столом, на Эйдена, который ударил честно, и на Лукаса, который снова едва не сделал именно то, чего от него ждали.

Потом злость закончилась.

Осталась усталость.

Грак тихо каркнул.

— Не начинай.

Он наклонил голову.

— Я не сбежала.

Грак снова каркнул.

— Я просто не пошла туда, куда собиралась.

Ворон посмотрел так, будто разница была исключительно человеческой.

Шаги Мара услышала раньше, чем появилась Ирис.

Та остановилась у поворота.

Не подошла сразу.

В руках у неё была булочка, завёрнутая в салфетку.

— Ты не пошла на ужин, — сказала Ирис.

— Блестящее наблюдение.

— Я принесла тебе.

— Зачем?

— Потому что ты голодная.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Ирис подошла ближе и протянула булочку.

Маленькую, с мёдом, ещё тёплую.

И Мара почти разозлилась.

Не на Ирис.

На то, что эта булочка была такой простой. Такой заботливой. Такой неуместно настоящей среди всего, что за день успело стать грязным и чужим.

— Я не просила.

— Знаю.

— Ты всё равно принесла.

— Да.

Мара долго смотрела на неё.

Потом взяла булочку.

— Если это жалость…

— Это еда.

Пауза.

Мара фыркнула.

— Убедительный аргумент.

Ирис чуть улыбнулась.

Они встали рядом у окна.

Не глядя друг на друга.

Мара откусила кусочек.

Булочка была тёплой.

Это почему-то оказалось хуже всего.

— Я слышала записку, — сказала Ирис.

— Она была написана.

— Ты поняла.

— Поняла.

Ирис сжала пальцы.

— Мне хочется сказать, что они не имеют права.

— И?

— И это ничего не изменит.

Мара посмотрела в тёмное стекло.

В отражении они стояли рядом: Ирис — светлая, усталая, с выбившейся прядью у щеки; Мара — рыжая, резкая, будто нарисованная углём и огнём.

— Скажи всё равно, — произнесла Мара.

Ирис повернула голову.

— Что?

— Иногда бесполезные вещи тоже нужны.

Ирис вдохнула.

— Они не имеют права.

Мара ничего не ответила.

Но доела булочку.

Для этого вечера это было почти спасибо.

***

В гостиную Пуффендуя Мара вернулась поздно.

У камина сидели несколько старшекурсников, но при появлении Мары они сразу заинтересовались учебниками.

Бен сидел в кресле у огня и делал вид, что читает Трансфигурацию. Плут спал у него на коленях, свернувшись тёплым рыжим пятном.

— Если скажешь «где ты была», я уйду обратно, — сказала Мара.

Бен не поднял глаз.

— Я собирался сказать: Плут съел угол страницы, и теперь я не знаю, во что превращать пуговицу — в лист или в юридическое преступление.

Мара остановилась.

— Это лучше.

— Я расту.

Она села в кресло напротив.

Не рядом.

Но достаточно близко, чтобы огонь освещал обоих.

Некоторое время они молчали.

Плут дёрнул лапой во сне.

— Ты видел записку, — сказала Мара.

— Да.

— И?

— Плут хотел её съесть.

— Умный хорёк.

— Он часто принимает правильные решения по неправильным причинам.

Мара смотрела на огонь.

— Все теперь будут ждать, что я взорвусь.

Бен закрыл учебник.

— Да.

— Спасибо за честность.

— Я сегодня в ней ужасно неумерен.

Пауза затянулась.

За спиной кто-то перевернул страницу слишком громко.

Мара сказала:

— Наверное, они правы.

Бен не пошутил.

— В чём?

— Я взорвусь.

— Возможно.

Она посмотрела на него.

— Прекрасно.

— Ты хотела честность.

— Не настолько.

— У меня нет удобной дозировки.

Мара отвернулась к огню.

— А если я взорвусь?

Бен смотрел на неё без улыбки.

Без жалости.

Просто внимательно.

— Тогда будем собирать осколки, — сказал он. — Только сначала постараемся убрать зрителей.

Мара ничего не ответила.

Губы дрогнули.

Не улыбка.

Что-то рядом.

— Ты ужасно хороший идиот, Кроули.

— Почти семейный девиз.

— У тебя странная семья.

— Финч, ты даже не представляешь.

Он сказал это легко.

Но не слишком.

Мара заметила.

— Когда-нибудь расскажешь?

Бен замер.

Потом пожал плечом.

— Когда-нибудь.

Мара кивнула.

Не стала тянуть.

За это он был ей благодарен.

У камина стало тише.

Не спокойно.

Но тише.

Мара осталась в кресле напротив.

Не ушла.

Не попросила его говорить.

Не попросила молчать.

Просто осталась.

И для этого вечера этого было достаточно.

Глава двенадцатая: На расстоянии шага

Осень вошла в Хогвартс окончательно.

Не торжественно, не с громом и ливнем, а по-хозяйски: разложила по подоконникам жёлтые листья, заставила учеников кутаться в шарфы по утрам, принесла в коридоры запах мокрой шерсти, чернил и холодного камня. В Большом зале теперь чаще просили горячий чай, чем тыквенный сок, а первокурсники уже перестали ахать при каждом движении лестниц и начали возмущаться ими почти как старшие.

Это означало, что учебный год прижился.

И, как всякий прижившийся учебный год, немедленно стал обрастать объявлениями.

В понедельник утром Лина Херт встала у доски объявлений Пуффендуя с таким лицом, будто перед ней была не пробковая доска, а поле битвы.

— Прошу внимания, — сказала она.

Никто не услышал.

В гостиной одновременно происходило слишком многое: один первокурсник пытался объяснить другому, почему барсук на гербе не “сонная мышь”; Плут высунулся из кармана Бена и тянулся к кисточке на подушке; кто-то сверху кричал, что потерял галстук, хотя галстук был на нём.

Лина вдохнула.

— Прошу внимания!

Голос у неё оказался неожиданно громким.

Бен поднял голову.

— О. Староста перешла в боевую форму.

— Бенедикт, — сказала Лина, даже не повернувшись, — если ты сейчас пошутишь ещё раз, я назначу Плута ответственным за сохранность объявлений.

Плут оживился.

— Нельзя давать ему власть, — серьёзно сказал Бен. — Он не выдержит искушения.

— Именно.

Лина прикрепила новый лист на доску.

Первая осенняя поездка в Хогсмид.

Суббота.

Список разрешений — у старост.

Ученикам младших курсов без подписанного разрешения запрещено покидать территорию школы.

Гостиная ожила.

— Хогсмид!

— Уже?

— Там продают сливочное пиво?

— А можно в лавку перьев?

— А в “Бархатную лилию” зайдём?

На последней фразе Мара, сидевшая на подоконнике, подняла глаза.

Красный цвет.

Витрина.

Лукас.

Эйден.

Первый Хогсмид прошлого года, когда всё ещё казалось сложным, но не разрушенным.

Она снова опустила взгляд в книгу.

— Я не иду, — сказала она.

Сказала негромко.

Но Бен услышал. Ирис услышала. Марселла тоже.

Лина, к счастью, была занята первокурсником, который спросил, можно ли взять с собой чайник “на всякий случай”.

— Ты не обязана решать сейчас, — сказала Ирис осторожно.

Мара перевернула страницу.

— Я уже решила.

— Мара…

— Блум, если ты начнёшь говорить голосом заботливой занавески, я уйду в озеро.

Ирис замолчала.

Не обиделась. Просто закрыла рот и кивнула.

Это было новое между ними: Ирис училась останавливаться.

Бен сел на спинку кресла.

— Хогсмид без Финч — это нарушение общественного порядка.

— Тогда пусть общество страдает, — сказала Мара.

— Оно и так старается.

Она посмотрела на него.

Он не улыбался широко. Не играл в прежнего Бена. Только держал лёгкость в руках, как тонкую свечу, чтобы не погасла.

— Я подумаю, — сказала Мара.

Для неё это было почти обещанием.

Для них — почти победой.

***

За завтраком новости Хогсмида уже перелетели к другим столам.

У Гриффиндора Томас Рид стоял на скамье, потому что, по его словам, “важные объявления должны иметь высоту”.

— Я торжественно заявляю, что первая осенняя поездка в Хогсмид требует плана!

— Твой план обычно начинается с “я случайно”, — сказала Руби.

— Это сильное начало.

Элайза улыбнулась.

— И заканчивается “профессор, я могу объяснить”.

Колин, сидевший рядом, даже не поднял головы от тарелки.

— Он не может.

— Предательство, Тернер, — сказал Томас. — Я доверял тебе как человеку с лицом порядка.

— Моё лицо устало от твоих планов.

Дана Морган сидела рядом с Колином и тихо помешивала чай. Она почти не участвовала в разговоре. Только один раз подняла глаза, когда Томас слишком громко сказал:

— Лукас, ты идёшь?

Лукас, сидевший напротив, не сразу ответил.

Он смотрел через зал.

На Пуффендуйский стол.

На Мару.

— Не знаю, — сказал он.

Томас моргнул.

— Это не ответ. Ответы бывают “да”, “нет” и “я героически забыл разрешение”.

— Не знаю, — повторил Лукас.

Колин посмотрел на него.

Дана тоже.

Мара не смотрела в их сторону. Она слушала Бена, который пытался доказать Лине, что Плуту тоже нужно разрешение в Хогсмид, потому что “он гражданин хаоса”.

Лукас отвернулся первым.

Дана тихо сказала:

— Может, тебе не стоит идти, если там будет она.

Колин поднял глаза.

Фраза прозвучала мягко. Почти заботливо.

Но в ней было что-то тонкое, как игла.

Лукас нахмурился.

— Почему?

Дана пожала плечами.

— Чтобы не было хуже.

— Кому?

Она замолчала.

Колин внимательно посмотрел на неё.

Дана опустила глаза к чашке.

— Всем.

Лукас откинулся на скамью.

— Я устал делать вид, что если я исчезну, ей станет легче.

Колин ничего не сказал.

Но это было первое правильное предложение Лукаса за долгое время.

***

У стола Слизерина новость о Хогсмиде встретили иначе.

Селена Аркрейн медленно намазывала тост тонким слоем джема, будто занималась не завтраком, а восстановлением контроля над вселенной.

— “Бархатная лилия” уже выставила осеннюю коллекцию, — сказала Эми. — Я видела сову с каталогом у старост.

Хорхе оживился.

— Прекрасно. Мы снова узнаем, кто в школе считает бордовый цвет личностью.

Селена не ответила.

Корнелия Бэрроу, сидевшая чуть дальше, подняла глаза.

— Бордовый — не личность. Это предупреждение.

— Вот поэтому ты опасна, Бэрроу, — сказал Хорхе. — Даже цвет у тебя заполняет документы.

Оливер Чейс проходил мимо слизеринского стола с Норой и Линой; Лина держала список разрешений, а Оливер нёс стопку чистых бланков.

Корнелия заметила его раньше, чем он заметил её.

Это было раздражающе.

Он остановился.

— Корнелия.

— Чейс.

Лина быстро посмотрела на них обоих и тут же сделала вид, что список разрешений требует всей силы её внимания.

Оливер неловко поднял бланки.

— Если тебе нужен бланк для Хогсмида, у Лины есть запасные.

Корнелия посмотрела на Лину.

— У Лины, я думаю, есть запасные бланки даже на случай конца света.

Лина автоматически ответила:

— На случай конца света нужны не бланки, а список эвакуации.

Пауза.

Бен, услышав это с другого конца прохода, восхищённо сказал:

— Херт, ты пугаешь меня всё прекраснее.

Лина покраснела.

Оливер улыбнулся.

Корнелия заметила эту улыбку и почему-то отвернулась к кубку.

— Спасибо, — сказала она. — За информацию.

— Да. Конечно.

Оливер ушёл.

Хорхе проводил его взглядом.

— Какое изысканное общение. Почти слышно, как оба падают с лестницы внутри.

— Молчи, — сказала Корнелия.

— Сегодня все требуют от меня невозможного.

Селена всё ещё молчала.

Хорхе заметил это тоже.

— Аркрейн, если ты собираешься провести Хогсмид лицом трагической вдовы собственной репутации, предупреждай заранее. Я подберу подходящую шляпу.

— Я не иду.

Эми удивлённо повернулась.

— Почему?

Селена слишком аккуратно отложила нож.

— Потому что половина школы будет ждать, что я скажу что-нибудь Финч. Вторая половина будет ждать, что я уже сказала. А третья половина не умеет считать, но всё равно будет смотреть.

Хорхе усмехнулся.

— У нас появилась математическая драма.

— У нас появилась скука.

Но в голосе её была не скука.

А усталость.

И Хорхе, впервые за утро, не стал добивать.

***

После завтрака Колин поймал Лукаса у выхода во двор.

Ветер был холодный. По мокрой траве катились листья, и над озером висела тонкая серебристая дымка. Где-то вдали первокурсники спорили, какие грибы можно трогать, а какие “выглядят подозрительно из-за характера”.

— Ты правда хочешь идти в Хогсмид? — спросил Колин.

Лукас сунул руки в карманы мантии.

— Не знаю.

— Второй раз за утро. Осторожнее, ты начинаешь думать перед ответом.

— Смешно.

— Нет.

Они прошли несколько шагов молча.

— Я не хочу лезть к ней, — сказал Лукас.

Колин кивнул.

— Хорошо.

— И не хочу делать вид, что её нет.

— Тоже хорошо.

— Тогда что мне делать?

Колин посмотрел на него.

— Наконец-то правильный вопрос.

Лукас фыркнул.

— Не наслаждайся.

— Поздно.

Они остановились у каменной ограды. Внизу серело озеро.

Лукас долго молчал.

Потом сказал:

— Я скучаю по ней так, что потом злюсь ещё сильнее.

Колин не перебил.

— Она смеётся с Беном — и я рад. А потом сразу хочу, чтобы она смеялась со мной. Она идёт рядом с Ирис — и я думаю: хорошо, она не одна. А потом думаю: почему не я? И я понимаю, что это мерзко, но всё равно думаю.

— Это не мерзко, — сказал Колин. — Это больно.

Лукас посмотрел на него резко.

— Ты сейчас пытаешься быть добрым?

— Не привыкай.

— Не получится.

Колин опёрся локтями о камень.

— Ты можешь скучать. Можешь любить. Можешь хотеть вернуть. Но ты не можешь превращать это в право.

Лукас закрыл глаза.

— Я знаю.

— Нет. Ты учишься.

Пауза.

— Это хуже.

— Да.

И почему-то именно это помогло.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы Лукас не пошёл искать Эйдена.

***

В тот же день после обеда Ирис должна была встретиться с Тео у теплиц.

Он ждал её с маленьким свёртком в руках.

Тео Памберли умел ждать красиво. Не нарочно, просто так получалось: серый шарф, тонкие пальцы, ветер чуть трогает волосы, взгляд мягкий, будто он заранее простил миру всё неловкое.

Раньше Ирис бы подумала: вот оно. Как в книгах.

Сегодня она подумала: я забыла проверить, поел ли Нэд.

И тут же почувствовала вину.

— Привет, — сказал Тео.

— Привет.

Он протянул ей свёрток.

— Это тебе. Не подарок. Скорее… маленькая вещь.

Она развернула ткань. Внутри лежал засушенный серебристый цветок, тонкий, почти прозрачный.

— Он раскрывается только в тумане, — сказал Тео. — Я подумал, тебе понравится.

Ирис посмотрела на цветок.

Он был красивый.

Очень.

Слишком.

— Спасибо, — сказала она.

Тео улыбнулся.

— Ты устала?

Она хотела сказать “нет”.

Сказала бы раньше.

Но сегодня вдруг не смогла.

— Да.

Он сразу стал серьёзнее.

— Из-за Нэда и Нелли?

— И из-за них тоже.

— И Мары?

— Да.

— И меня?

Вопрос был очень тихий.

Ирис подняла глаза.

Тео не выглядел обиженным. Скорее осторожным, будто сам боялся ответа и всё равно решил спросить.

— Не знаю, — сказала она.

Это было жестоко.

И честнее, чем “нет”.

Тео кивнул.

— Тогда не будем гулять долго.

— Ты не злишься?

— Я не знаю, имею ли право.

Ирис сжала свёрток.

Ей стало хуже.

Потому что он был добрый.

Потому что доброта иногда не спасала.

Они пошли вдоль теплиц. Тео рассказывал что-то про осенние растения, про цветы, которые “пьют туман”, про редкие лепестки, которые светятся, если рядом произнести настоящее желание.

Ирис слушала.

Правда слушала.

Но где-то на середине поймала себя на мысли:

Я не хочу настоящих желаний. Я хочу сесть. Я хочу, чтобы кто-нибудь просто сказал: “я сам”.

И эта мысль испугала её сильнее любого слуха.

***

Вечером Ирис искала подарок Бена.

Не сразу.

Сначала она помогла Нелли ответить на три вопроса о расписании Когтеврана, потом нашла Нэда в коридоре у кухни, где он “изучал стратегические запасы”, потом попыталась вязать и распустила два ряда.

А потом открыла сундук.

Она помнила, что положила подарок куда-то бережно.

И не помнила куда.

Это оказалось страшнее, чем должно было быть.

Ирис перебрала шарфы, старые письма, заколки, запасные перчатки, засушенный лист из первого курса, маленькую открытку от Марселлы. Подарка Бена не было.

Она села на пол.

В комнате было тихо. Девочки ещё не вернулись.

Ирис вдруг поняла, что ищет не вещь.

Она ищет доказательство, что не потеряла человека, который слишком долго стоял рядом.

На следующий день она спросит Марселлу. Потом, может быть, Лину. Может быть, Нору.

Не Бена.

Пока нет.

Сначала она должна была хотя бы понять, что именно не увидела.

***

Ближе к ужину Мара всё-таки подошла к доске объявлений.

Список Хогсмида висел чуть ниже расписания дуэльных занятий и нового предупреждения Лины:

Не брать в Хогсмид животных без крайней необходимости.

Плут — не крайняя необходимость.

Под предупреждением рукой Бена было приписано:

Плут оспаривает.

Под этим рукой Лины:

Отклонено.

Мара почти улыбнулась.

Потом увидела своё имя.

Его уже кто-то вписал в список.

Не она.

Мара Финч.

Почерк был чужой.

Аккуратный.

Без насмешки.

От этого стало хуже.

Она взяла перо и зачеркнула имя.

Постояла.

Потом написала заново.

Сама.

И ушла, не оглядываясь.

Из-за угла за ней смотрел Лукас.

Он видел, как она зачеркнула.

Видел, как написала снова.

И впервые не подошёл.

Не потому, что не хотел.

Потому что хотел слишком сильно.

Колин подошёл к нему молча.

— Хорошо, — сказал он.

Лукас не спросил, что именно.

Понял.

***

В Большом зале за ужином Хогсмид уже стал главным событием недели.

Томас спорил с Руби, можно ли составить “маршрут без скучных лавок”.

— Скучных лавок не бывает, — сказала Руби. — Бывают люди, которых нельзя пускать внутрь.

— Ты опять обо мне?

— Я всегда о тебе, когда речь о катастрофах.

Летиция за слизеринским столом услышала и тихо сказала Корнелии:

— Удивительно, что он ещё не объявил себя достопримечательностью Хогсмида.

Томас, каким-то невозможным образом услышав это через проход, обернулся.

— Вейн, если я стану достопримечательностью, ты купишь билет?

Летиция посмотрела на него холодно.

— Только если билет позволит мне уйти раньше.

Гриффиндорский стол взорвался смехом.

Томас покраснел.

— Это почти “да”.

Руби наклонилась к Элайзе:

— Он безнадёжен.

Элайза улыбнулась.

— Но веселее, чем карта.

У Пуффендуя Лина считала разрешения. Оливер помогал ей отделять подписанные от неподписанных. Нора сидела рядом и время от времени забирала у Бена Плута, когда тот тянулся к спискам.

— Ты бы мог помогать, — сказала Лина Бену.

— Я помогаю морально.

— Морально ты мешаешь.

— Значит, влияю.

— Бенедикт.

Он поднял руки.

— Всё. Я подписываю стопку “проверено Линой, значит, переживёт апокалипсис”.

Лина покраснела, но стопку ему отдала.

Корнелия со слизеринского стола смотрела на Оливера слишком долго.

Селена заметила.

Хорхе тоже.

— Бэрроу, — начал он.

— Нет, — сказала Корнелия.

— Я всё ещё восхищён тем, как часто меня прерывают до преступления.

— Это профилактика.

Оливер поднял голову, услышав её голос, и неловко улыбнулся.

Корнелия отвернулась первой.

Но не быстро.

Селена посмотрела на них, потом на Мару, которая сидела почти в конце стола Пуффендуя и ковыряла вилкой картофель.

— Она всё-таки идёт, — сказала Эми тихо.

Селена сжала кубок.

— Конечно идёт. Финч любит делать вид, что ей всё равно на арену.

— Селена, — сказал Хорхе негромко.

Она резко посмотрела на него.

— Что?

— Не сегодня.

Эти два слова были сказаны без яда.

Именно поэтому она услышала.

Селена отвернулась.

— Прекрасно. Теперь ты ещё и совесть.

— Не оскорбляй меня так жестоко.

Но больше она ничего о Маре не сказала.

***

После ужина Мара вышла из Большого зала одной из последних.

В коридоре было прохладно. Свечи дрожали от сквозняка. Где-то далеко хлопнула дверь.

Она шла быстро, пока не свернула к боковой лестнице.

Там остановилась.

Прижала ладонь к каменной стене.

И впервые за день позволила лицу дрогнуть.

Не заплакала.

Почти.

Этого “почти” хватило.

На верхнем пролёте лестницы стоял Эйден.

Он не собирался её искать.

Это было правдой.

Он шёл из библиотеки в подземелья, услышал шаги и остановился раньше, чем понял почему.

Теперь видел её внизу: рыжие волосы, напряжённая спина, рука у стены, будто Мара держала замок, чтобы не упасть самой.

Он мог уйти.

Должен был.

Но по лестнице снизу уже доносились голоса.

Два студента. Смеялись. Поднимались.

Эйден тихо спустился на несколько ступеней и встал в тени поворота.

Не рядом с Марой.

Не перед ней.

Между ней и теми, кто мог увидеть.

Голоса приблизились.

— …Хогсмид, говорю тебе. Там точно будет интересно.

— Если Финч пойдёт, да.

Эйден вышел из тени.

Оба студента замолчали так резко, будто у них отняли воздух.

— Вниз, — сказал Эйден.

— Мы…

— Вниз.

Они ушли.

Быстро.

Мара не обернулась.

Может быть, не услышала.

Может быть, услышала всё.

Эйден остался на лестнице ещё несколько секунд.

Потом ушёл в другую сторону.

Не дожидаясь благодарности.

Не имея на неё права.

Внизу Мара медленно убрала руку от стены.

Глаза у неё были сухие.

Но дышать стало чуть легче.

Она не знала почему.

И это пока было хорошо.

Глава тринадцатая: Чужая буква

В субботу утром Хогвартс проснулся слишком рано.

Так бывало перед Хогсмидом: даже те, кто обычно ненавидел вставать до завтрака, вдруг обнаруживали в себе силы спорить о шарфах, деньгах, списках покупок и том, стоит ли идти в «Три метлы» сразу или сначала сделать вид, что человек способен думать не только о сливочном пиве.

Окна в Большом зале были серыми от низкого осеннего неба. Ветер гнал по стеклу мелкие капли дождя, но ученики всё равно выглядели так, будто им пообещали солнце, медовые пряники и освобождение от домашней работы до конца жизни.

— Лина, — сказал Бен, появляясь у стола Пуффендуя с таким видом, будто уже совершил административное преступление, — у меня вопрос юридического характера.

Лина Херт даже не подняла глаз от списка.

— Нет.

— Ты даже не знаешь вопроса.

— Если вопрос задаёшь ты перед поездкой в Хогсмид, ответ почти наверняка “нет”.

Плут высунул морду из кармана Бена и посмотрел на Лину так, будто хотел обжаловать решение.

— Плут считает, что это предвзятость.

— Плут вчера пытался унести разрешения третьего курса.

— Он хотел проверить подписи.

— Зубами?

— У него нет пера.

Лина наконец подняла голову.

Она выглядела маленькой, серьёзной и совершенно готовой удержать на своих плечах весь факультет, даже если факультет сопротивлялся.

— Бенедикт, если твой хорёк сегодня хотя бы приблизится к школьным спискам, я внесу его в отдельную графу.

— Какую?

— “Угроза порядку”.

Бен приложил руку к груди.

— Он будет гордиться.

Мара, сидевшая рядом с Ирис, почти улыбнулась.

Почти — это в последние дни стало отдельным видом победы.

Ирис заметила, но не сказала ничего. Она уже научилась, что некоторые улыбки Мары нельзя хватать руками, как редких бабочек. Их можно только увидеть и сделать вид, что не увидела, чтобы они не испугались.

— Ты точно идёшь? — спросила она тихо.

Мара размазала по тосту слишком тонкий слой масла.

— Я сама вписала своё имя.

— Да.

— Значит, иду.

— Я не об этом.

Мара подняла на неё глаза.

— Знаю.

Некоторое время они молчали.

У Ирис под рукавом торчал край клубка: она снова взяла с собой вязание, хотя за последние три дня распустила больше рядов, чем связала. Нелли вчера сказала, что это похоже на “шарф, который передумал быть шарфом”. Ирис засмеялась тогда, но сегодня утром долго смотрела на спутанные петли, будто в них было написано что-то о ней самой.

— Я буду рядом, — сказала Ирис.

— Не надо быть слишком рядом.

— Хорошо.

Мара чуть нахмурилась.

— Ты слишком быстро согласилась.

— Я тренируюсь.

— В чём?

— Не душить заботой людей, которые и так плохо дышат.

Мара посмотрела на неё дольше обычного.

— Блум, — сказала она наконец, — это было почти умно.

Ирис улыбнулась.

— Почти?

— Не привыкай.

Бен перегнулся через стол.

— Я слышал слово “почти” два раза за минуту. Это уже статистика.

— Кроули, — сказала Мара, — если ты сделаешь из меня школьную таблицу, я скормлю тебя Плуту.

Плут оживился.

— Не пугай животное несбыточным, — сказал Бен.

Марселла сидела напротив и смотрела на них так, будто пыталась запомнить не слова, а то, как они звучали. В последние дни всё хорошее стало слишком тонким. Одна неловкая фраза — и оно рвалось.

Элиас подошёл к пуффендуйскому столу ближе к концу завтрака. Не сел. Только остановился у Марселлы сбоку, держа в руках тонкую тетрадь.

— Ты готова?

— К Хогсмиду или к тому, что Бен попытается вывезти хорька в кармане?

— Второе, кажется, уже случилось.

Бен немедленно обиделся.

— Вы говорите обо мне так, будто я предсказуем.

— Ты предсказуем в попытках быть непредсказуемым, — сказал Элиас.

Марселла посмотрела на него.

— Это звучит как диагноз.

— Пуффендуй заразен.

— Не сваливай на нас свои наблюдения.

Он чуть улыбнулся.

И эта улыбка задержалась на лице Марселлы дольше, чем нужно было для простого ответа.

Мара заметила.

Бен заметил.

Ирис заметила.

Лина не заметила, потому что в этот момент объясняла первокурснику, что “разрешение от кота” не считается подписью родителя.

***

У ворот было шумно.

Шарфы путались, мантии развевались, младшие завидовали старшим с такой искренностью, будто Хогсмид был не деревней, а тайной страной, куда уходят взрослеть.

Томас Рид стоял у гриффиндорской группы и размахивал перчаткой.

— Я предлагаю маршрут: сначала сладости, потом “Три метлы”, потом книжная лавка для вида, потом снова сладости.

Руби Фенвик посмотрела на него с жалостью.

— Ты не маршрут составил, а исповедь желудка.

— Мой желудок обладает стратегическим мышлением.

Элайза поправила шарф.

— Он обладает привычкой орать на весь зал.

Колин Тернер стоял рядом с Лукасом и выглядел так, будто его главная задача на сегодня — не дать маршруту Томаса и эмоциональному состоянию Лукаса встретиться в одном взрыве.

Дана Морган была с ними.

— Ты точно идёшь? — спросила она Лукаса.

Колин повернул голову.

Лукас смотрел не на неё.

На дорожку, где Пуффендуй собирался чуть дальше.

Мара стояла рядом с Ирис и Беном. Грака не взяли: Лина победила не только Плута, но и общую идею перевозки животных “без крайней необходимости”. Мара выглядела без ворона почти менее защищённой, но от этого ещё более упрямой.

— Иду, — сказал Лукас.

Дана тихо кивнула.

— Просто… сегодня лучше без лишнего.

— Что значит “лишнего”? — спросил Колин.

Она посмотрела на него мягко.

— Ничего. Просто Хогсмид и так будет шумный.

Томас, к счастью, в этот момент громко объявил:

— Если кто-то потеряется, встречаемся у “Трёх метёл”. Если потеряюсь я, не паникуйте: я, вероятно, нашёл булочки.

— Если потеряешься ты, — сказала Руби, — мы отдохнём.

Лукас почти улыбнулся.

Почти.

Потом Мара повернула голову.

Не к нему.

Просто на шум.

И всё равно их взгляды на секунду встретились.

Лукас будто забыл, что делать с руками.

Она отвернулась первой.

Не резко. Не обиженно. Просто так, как человек закрывает окно, потому что в комнате и без того холодно.

Колин тихо сказал:

— Дыши.

— Я дышу.

— Неправильно.

— Тернер.

— Это тоже неправильное дыхание.

Лукас выругался почти беззвучно, но остался на месте.

Это тоже было почти победой.

***

Хогсмид встретил их мокрой брусчаткой, дымом из труб и запахом пряного теста.

Осень здесь была гуще, чем у замка. Она висела в вывесках, в ржаво-золотых венках на дверях, в витринах с шерстяными перчатками, в медных фонарях, которые ещё не зажглись, но уже обещали вечер.

Мара сначала держалась с Ирис и Беном.

Марселла и Элиас шли чуть позади. Не вместе так, чтобы это можно было назвать прогулкой, но и не отдельно так, чтобы кто-то поверил.

Бен заглядывал почти в каждую витрину.

— Мне кажется, я духовно нуждаюсь в засахаренных яблоках.

— Ты духовно нуждаешься в завтраке номер два, — сказала Мара.

— Это разные религиозные направления.

Ирис улыбнулась, но быстро отвлеклась: на краю улицы Нэд спорил с мальчиком из Гриффиндора о том, может ли метла “обидеться на владельца”. Нелли стояла рядом и явно составляла в голове список аргументов за и против.

— Я на минуту, — сказала Ирис.

Мара кивнула.

— Иди.

Ирис ушла к младшим.

Бен посмотрел ей вслед.

Не так, как прежде.

Раньше в его взгляде было слишком много надежды, спрятанной под шуткой. Теперь там оставалась нежность — упрямая, почти взрослая, но уже не требующая немедленного чуда.

Марселла увидела это и вдруг очень захотела сказать ему что-нибудь.

Не сказала.

Бен первым отвернулся.

— Так, — объявил он. — Если мы не купим яблоки сейчас, моя духовная структура может пострадать.

— Какая трагедия, — сказала Мара.

— Спасибо за участие.

— Я не участвовала.

— Ты присутствовала. Для Пуффендуя это уже форма поддержки.

Мара почти засмеялась.

Почти.

И именно в этот момент они оказались перед «Бархатной лилией».

Витрина была украшена осенними тканями.

Медовые, коричневые, тёмно-зелёные, золотые. На тонких манекенах висели шарфы с зачарованными узорами: листья тихо шевелились по краям ткани, маленькие вышитые фонари то загорались, то гасли. В глубине витрины стояло платье глубокого красного цвета.

Не то самое.

Но достаточно близкое.

Мара остановилась.

Всего на секунду.

Бен тоже остановился.

— Не обязательно заходить, — тихо сказала Марселла.

Мара повернулась к ней.

— Я знаю.

— Мы можем…

— Миель.

Марселла замолчала.

Мара посмотрела на витрину ещё раз.

Потом на дверь.

— Если я не зайду, завтра скажут, что я боялась ткани.

Бен осторожно поднял палец.

— Ткани бывают опасны. Однажды бабушкина штора почти победила меня в возрасте семи лет.

Мара всё-таки фыркнула.

— Ладно. Пойдём смотреть, как ты проиграл занавескам.

Она первой открыла дверь.

Колокольчик звякнул слишком звонко.

***

В «Бархатной лилии» пахло сушёными цветами, дорогими тканями и чем-то сладким, вроде ванили.

Внутри было теплее. От этого щёки у всех сразу стали розовее, а мантии — тяжелее.

Селена уже была там.

Разумеется.

Она стояла у стойки с перчатками, рассматривая тёмно-изумрудную пару так, будто перчатки должны были заслужить её внимание. Рядом Эми тихо выбирала ленту, а Хорхе разговаривал с продавщицей о каком-то серебряном шнуре и явно делал это не потому, что ему был нужен шнур.

Летиция и Корнелия стояли у зеркала. Корнелия держала в руках бордовый шарф, но смотрела не на шарф, а на отражение двери, где только что появился Оливер.

Оливер, увидев Корнелию, тут же сделал вид, что пришёл исключительно из-за Лины.

Лина, к несчастью для него, сразу сказала:

— Оливер, тебе же не нужны перчатки. Ты сказал, что идёшь за мной, потому что я несу общий список покупок факультета.

— Да, — сказал Оливер. — Именно.

Корнелия медленно подняла бровь.

Хорхе услышал и улыбнулся.

— Чейс, твоя легенда погибла ещё до начала допроса.

— Ванхутен, — сказала Летиция, — оставь людей в покое.

— Какое сегодня массовое увлечение невозможным.

Мара прошла вглубь лавки так, будто ничего из этого не касалось её.

Но красное платье в витрине продолжало отражаться в каждом зеркале.

Эйден вошёл позже.

Один.

И это почему-то сразу изменило воздух.

Не громко. Не явно. Просто несколько разговоров стали аккуратнее, как будто кто-то незаметно убрал из комнаты лишний шум.

Селена увидела его первой.

Её лицо не изменилось.

Хорхе увидел вторым.

Он перестал улыбаться на долю секунды.

Мара не обернулась.

Эйден тоже не посмотрел на неё сразу.

Он подошёл к дальней стойке, где лежали ученические аксессуары: зажимы для мантий, перчатки, тонкие мешочки для зелий, чехлы для палочек. Продавщица оживилась.

— Мистер Бланшетт, ваш заказ готов. Сейчас принесу.

Мара всё ещё смотрела на ряд шарфов.

Бен рядом очень серьёзно изучал вязаную шапку с ушами.

— Если я куплю это Плуту, — сказал он, — он меня простит за то, что его не взяли?

— Он тебя убьёт, — ответила Мара.

— Но в шапке.

— Кроули, ты слишком смело смотришь в лицо смерти.

— Это семейное.

Марселла стояла чуть позади и пыталась понять, почему ей вдруг стало нехорошо.

Не магически.

Обычно, когда кулон Элиаса реагировал, это было почти физическое ощущение: тепло, внезапность, маленькая тревога в воздухе. Сейчас кулон молчал.

А тревога всё равно была.

Она посмотрела на Элиаса.

Он тоже уже смотрел не на ткани.

На стойку.

Продавщица вернулась со свёртком. Небольшим, аккуратным, перевязанным бледно-золотой лентой.

— Вот. Зажимы для мантии, как заказывали. И… — она нахмурилась. — Кажется, тут ещё вложение. Вы просили приложить открытку?

Эйден поднял глаза.

— Нет.

Фраза была тихой.

Но Селена услышала.

Хорхе услышал.

Мара тоже.

Продавщица смутилась.

— Странно. Тогда, возможно, кто-то из ваших друзей…

Эйден протянул руку.

— Дайте.

Он взял свёрток.

Лента соскользнула сама — слишком легко, словно её завязывали не для того, чтобы держать, а для того, чтобы развязаться на глазах.

Маленькая карточка выпала на стойку.

Белая.

С тонким красным цветком в углу.

Не лилией.

Почти лилией.

Слишком похожей, чтобы это было случайно.

Эйден не сразу коснулся карточки.

Марселла увидела, как у него напряглись пальцы.

Он уже понял.

Прежде чем прочитал.

Карточка лежала лицевой стороной вверх.

Селена сделала шаг ближе.

Хорхе тоже.

И тогда Бен, стоявший рядом с Марой, перестал вертеть в руках нелепую шапку.

На карточке было написано:

Ты всё равно знаешь, что я смотрю на тебя, даже когда делаю вид, что ненавижу.

Ниже — одна буква.

М.

В лавке стало слишком тихо.

Не совсем.

Где-то щёлкнуло зеркало. Кто-то задел вешалку. За окном проехала тележка.

Но внутри — тишина.

Мара увидела карточку.

Лицо её изменилось не сразу.

Сначала она словно не поняла. Потом поняла слишком много одновременно: красный цветок, буква, витрина, Эйден, стоящий у стойки с этой мерзкой чужой фразой, и взгляды, которые уже начали поворачиваться к ней.

— Это не моё, — сказала она.

Голос прозвучал ровно.

Слишком ровно.

Эйден поднял карточку.

— Я знаю.

И вот это было ошибкой.

Не потому, что он сказал неправду.

Потому что сказал слишком быстро.

Потому что сказал так, будто имел право знать.

В дверях лавки стоял Лукас.

Он вошёл только что — вместе с Колином, Томасом, Руби и Даной.

И услышал именно это.

Я знаю.

Не “я верю”.

Не “это подделка”.

Не “Финч бы так не написала”.

Я знаю.

Лукас посмотрел на карточку.

На букву.

На Мару.

На Эйдена.

И что-то в нём, что Колин целое утро удерживал руками, начало трещать.

— Откуда? — спросил Лукас.

Колин тихо сказал:

— Лукас.

— Нет. — Лукас шагнул вперёд. — Откуда ты знаешь?

Эйден повернулся к нему.

Медленно.

— Потому что это не её почерк.

— Ты знаешь её почерк?

Мара побледнела.

Не от вопроса.

От того, что он попал.

В лавке кто-то вдохнул.

Селена смотрела на карточку так, будто она могла укусить.

Хорхе впервые за долгое время молчал.

Томас перестал улыбаться полностью.

Руби тихо сказала:

— Лукас, не здесь.

Он не услышал.

— Ты знаешь её почерк, — повторил Лукас. — Конечно. Ты же всё знаешь. Всегда стоишь в стороне, будто выше всех, а потом…

— Хейл, — сказал Эйден.

— Не говори мою фамилию.

— Тогда не заставляй меня повторять очевидное.

Это тоже было ошибкой.

Эйден понял сразу, как только сказал.

Лукас услышал только тон.

Мара шагнула вперёд.

— Хватит.

Оба посмотрели на неё.

И это было не облегчением.

Это было хуже.

Потому что теперь все смотрели на неё тоже.

Как будто она должна была объяснить.

Как будто она была причиной.

Как будто её голос мог отменить то, что уже стало зрелищем.

— Я этого не писала, — сказала она. — И я не обязана доказывать это каждому, кто умеет читать букву “М”.

— Я не тебе… — начал Лукас.

— Мне, — перебила Мара. — Всегда выходит мне.

Колин подошёл к Лукасу сбоку.

— Пойдём.

— Нет.

— Лукас.

— Он опять делает вид, что всё контролирует.

Эйден сжал карточку.

— Я уничтожу это.

— Конечно уничтожишь, — сказал Лукас. — Чтобы никто не видел.

— Чтобы это перестало быть оружием.

— Против кого? Против тебя?

Мара резко повернулась к Лукасу.

— Против меня.

Он замер.

На секунду.

И этой секунды почти хватило.

Почти.

Потом у входа кто-то прошептал:

— Если она не писала, почему Бланшетт так уверен?

Другой голос ответил:

— Может, потому что получал раньше.

И всё.

Лукас выхватил палочку.

Колин рванулся сразу.

— Лукас!

Заклятие сорвалось раньше, чем он успел схватить его за руку.

Не смертельное.

Не тёмное.

Но злое.

Резкое.

Слишком сильное для лавки с зеркалами и тканями.

Эйден успел поставить щит.

Удар расколол воздух.

Зеркало за стойкой взорвалось серебряными осколками. Манекен в красном платье дёрнулся, ткань вспыхнула магическим светом, потом погасла. Кто-то вскрикнул. Ленты с полки взметнулись в воздух, как испуганные змеи.

Мара стояла между ними не в центре заклятия, но в центре всех взглядов.

И в этот миг она поняла, что самое страшное — не удар.

Самое страшное — тишина после него.

Потому что в этой тишине уже складывалась новая история.

Не “Лукас снова сорвался”.

А:

Из-за Финч.

Колин скрутил руку Лукаса вниз.

— Ты что творишь?

Лукас тяжело дышал.

Эйден опустил палочку.

На его щеке была тонкая царапина от осколка зеркала. Он не заметил.

Смотрел на Мару.

Не подходил.

Но смотрел так, будто хотел одним взглядом закрыть её от всей лавки.

Мара этого не вынесла.

— Не смотри на меня так, — сказала она тихо.

Эйден услышал.

Лукас тоже.

И снова всё стало хуже.

Дверь распахнулась.

В лавку вошёл профессор Вейл.

За ним — профессор Роук, раскрасневшаяся от ветра и возмущения.

— Палочки вниз, — сказал Вейл.

Никто не посмел пошевелиться.

— Я сказал. Вниз.

Лукас опустил палочку окончательно.

Колин всё ещё держал его за рукав.

Профессор Вейл посмотрел на разбитое зеркало, на Эйдена, на Лукаса, на карточку в руке Эйдена.

Потом на Мару.

Не с обвинением.

Но Мара всё равно почувствовала этот взгляд как ещё один осколок.

— Мистер Хейл, — сказал Вейл очень спокойно. — Вы выйдете первым.

— Профессор…

— Сейчас.

Лукас хотел посмотреть на Мару.

Она не дала.

Отвернулась раньше.

Колин вывел его почти силой.

Дана стояла у двери, прижав руку к горлу.

— Лукас… — сказала она тихо.

Он прошёл мимо.

Не услышал.

Или не смог.

Томас вышел за ними, впервые не сказав ни слова.

Руби задержалась на пороге и посмотрела на Мару.

В её взгляде было не обвинение. Скорее ужас.

Но Мара уже не различала.

Слишком многие глаза стали похожи.

***

На улице Хогсмид продолжал жить.

Это было почти оскорбительно.

У кого-то звенели покупки. Где-то смеялись третьекурсники. Из «Трёх метёл» пахло сливочным пивом. Над вывеской соседней лавки крутилась зачарованная сова, предлагая скидки на перья.

А возле «Бархатной лилии» стояла группа учеников, и все говорили тише обычного.

Это всегда было худшим признаком.

Громкие люди ещё не успели стать опасными.

Тихие уже выбирали слова.

— Он опять напал.

— Но ты видела карточку?

— Там была буква М.

— Это могла быть не она.

— Тогда почему Хейл так взорвался?

— А почему Бланшетт так быстро сказал, что знает?

— Финч просто стояла.

— Конечно. А потом все дерутся.

— С ней всегда так.

Мара вышла из лавки последней.

Не потому, что боялась.

Потому что профессор Роук заставила продавщицу сесть, Лина помогла собрать рассыпавшиеся разрешения, Оливер поднял упавшую стойку с перчатками, а Бен долго не выпускал из рук нелепую шапку с ушами, словно если держать что-то глупое, мир не сможет стать совсем мерзким.

Марселла подошла к Маре.

— Пойдём.

Мара посмотрела на неё.

— Куда?

Вопрос был страшный.

Потому что в нём не было вызова.

Только пустота.

— Отсюда, — сказала Марселла.

Бен вдруг сунул Маре в руки шапку.

— Держи.

Она посмотрела на уши.

— Что это?

— Средство против свидетелей. Никто не сможет серьёзно обсуждать трагедию, если в руках есть это.

Мара смотрела на шапку.

Потом на Бена.

— Ты идиот.

— Сегодня это лечебно.

Ирис появилась рядом, запыхавшаяся. Она, видно, бежала от Нэда и Нелли, потому что на шарфе у неё застрял маленький лист.

— Я только что услышала… Мара…

— Не надо.

Ирис остановилась.

И снова — к её чести — не подошла ближе.

— Хорошо.

Мара сжала шапку в руках.

— Я не писала.

— Я знаю, — сказала Ирис.

Мара резко подняла глаза.

Ирис поняла слишком поздно.

Те же слова.

Я знаю.

Только в её голосе они были другими.

Не правом.

Доверием.

Мара отвернулась.

— Отлично. Все всё знают. Удобно.

И пошла вниз по улице.

Не к «Трём метлам».

Не к сладостям.

Просто куда-нибудь, где не было красных цветов, карточек и людей, которые знали лучше неё, кто она.

***

Элиас остался у «Бархатной лилии» дольше остальных.

Не потому, что хотел смотреть на разбитое зеркало.

А потому что иногда важнее всего было не то, что случилось, а кто где стоял до того, как оно случилось.

Продавщица была бледна и повторяла, что карточки в заказе не было утром. Что свёртки лежали за стойкой. Что она отходила только один раз — к задней полке.

— Кто был рядом? — спросил Элиас.

Она моргнула.

— Все. Это же Хогсмид.

— Не все.

Марселла, вернувшаяся к двери, услышала его голос и остановилась.

Элиас не смотрел на неё, но знал, что она рядом.

— Селена Аркрейн была у перчаток, — сказала продавщица. — Мистер Ванхутен у стойки. Девушка… Корнелия, кажется, у зеркала. Ещё несколько гриффиндорцев у двери. Мальчик с хорьком…

— Хорёк не писал, — сказал Бен из-за спины.

Элиас повернулся.

Бен выглядел бледнее обычного, но попытался держаться.

— По крайней мере, я надеюсь. У него ужасный почерк.

Марселла почти улыбнулась.

Не смогла.

Может быть, потому что сейчас ей хотелось проверить всех, кто стоял не там, где “должен” был стоять.

Продавщица нахмурилась.

— Возможно, был кто-то ещё. Я не уверена.

Марселла записала это в блокнот.

Не как подозрение.

Как знак.

Потом зачеркнула.

— Что? — спросил Бен.

— Слишком рано.

Элиас заметил зачёркнутую строку.

— Не всегда раннее неверно.

— Но иногда оно просто хочет быть красивой догадкой.

— У тебя сегодня пуффендуйская осторожность.

— У меня сегодня усталость.

Элиас посмотрел на улицу.

Там, дальше по брусчатке, Мара шла между Ирис и Беном, но всё равно будто одна.

— Тогда начнём проще, — сказал он. — Карточка не появилась из воздуха. Кто-то знал, что заказ Бланшетта будет здесь. Кто-то знал про красный цвет. Кто-то знал, что Лукаса легче сорвать через фразу “я знаю”.

— Это слишком много людей, — сказала Марселла.

— Да.

— Тупик?

— Нет. Толпа.

— Это хуже.

— Иногда толпа и есть способ спрятаться.

Марселла закрыла блокнот.

В кармане Элиаса кулон вдруг едва заметно потеплел.

Он не сказал.

Пока не сказал.

Потому что в этот раз не был уверен, реагирует ли камень на чужую ложь.

Или на то, что Марселла стояла рядом, и ему хотелось, чтобы она не уходила.

***

В «Трёх метлах» было слишком жарко.

Слишком людно.

Слишком нормально.

Мара сидела у дальнего стола и не снимала мантию. Перед ней стояла кружка сливочного пива, к которому она не притронулась.

Ирис сидела рядом.

Бен напротив.

Марселла и Элиас вернулись позже. Элиас остался стоять у окна, чтобы не занимать слишком много места. Марселла села ближе к Маре, но не так близко, чтобы это стало вопросом.

— Я хочу сказать одну вещь, — произнесла Мара.

Все насторожились.

— Если кто-нибудь скажет, что я “не виновата”, я уйду.

Бен медленно поднял руку.

— А если я скажу, что виновата шапка?

— Кроули.

— Всё. Молчу. Шапка тоже.

Ирис сжала кружку.

— Я не буду говорить.

— Спасибо.

Мара посмотрела в окно.

За стеклом ученики всё ещё ходили по улице, но теперь некоторые оборачивались к «Трём метлам». Не все. Хватало нескольких.

— Они уже решили, — сказала она.

Марселла ответила не сразу.

— Не все.

— Достаточно.

Это было правдой.

Некоторым вещам не нужна была половина школы.

Достаточно было нескольких глаз, если они смотрели правильно.

— Я не писала, — сказала Мара снова.

— Мы знаем, — начал Бен.

Она резко повернулась.

Он поднял обе руки.

— Не в том смысле. Не потому, что мы умнее тебя. Потому что мы с тобой.

Мара замолчала.

Ирис посмотрела на Бена.

Впервые за день — по-настоящему.

Так, будто услышала не шутку и не лёгкость, а человека, который нашёл точные слова там, где она сама не смогла.

Бен этого не заметил.

Или сделал вид.

Мара медленно выдохнула.

— Ладно.

Это было не прощение.

Но это было “останьтесь”.

Для этого дня — больше, чем кто-либо имел право просить.

***

Лукас не вернулся в «Три метлы».

Профессор Вейл увёл его к школьным каретам ещё до общего сбора.

Колин шёл рядом.

Дана — чуть позади.

Томас и Руби остались на расстоянии, как люди, которые впервые не знают, можно ли шутить, и от этого чувствуют себя голыми.

— Я не хотел… — начал Лукас.

Вейл остановился.

— Если вы закончите фразу словами “всё так вышло”, я назначу вам отработки до выпуска.

Лукас закрыл рот.

Колин тихо сказал:

— Он понял.

Вейл посмотрел на него.

— Мистер Тернер, ваша преданность впечатляет. Но если вы продолжите переводить мистера Хейла на человеческий язык, он так и не выучит его сам.

Колин опустил глаза.

Лукас стоял неподвижно.

— Я понял, — сказал он сам.

Вейл долго смотрел на него.

— Нет. Но вы впервые близко.

Это оказалось хуже наказания.

Потому что было похоже на правду.

Дана подошла ближе, когда Вейл отошёл поговорить с профессором Роук.

— Лукас, — сказала она тихо. — Тебе не нужно было это видеть.

Колин повернул голову.

— Что?

Она посмотрела на него.

— Я имею в виду карточку. Всё это.

— Ему нужно было не атаковать, — сказал Колин.

В голосе его не было злости.

Именно поэтому Дана растерялась.

— Да. Конечно.

Лукас смотрел на мокрую дорогу.

— Она сказала, что всегда выходит ей.

Колин молчал.

— И она права.

Дана очень тихо произнесла:

— Она тоже делает выбор.

Лукас поднял глаза.

Колин тоже.

Дана сразу опустила взгляд.

— Я не так сказала.

— Нет, — сказал Колин. — Как раз так.

Она побледнела.

— Колин…

— Потом.

Он не отвернулся от неё резко.

Не оттолкнул.

Но между ними впервые появилось что-то похожее на маленькую трещину.

Дана спрятала руки в рукава.

Лукас не заметил.

Он всё ещё смотрел туда, где за поворотом улицы скрылись Мара и остальные.

***

Селена вышла из «Бархатной лилии» без покупок.

Это само по себе было событием.

Хорхе шёл рядом и нёс серебряный шнур, который всё-таки купил, хотя теперь уже никто не верил, что он ему был нужен.

— Скажи, — произнесла Селена.

— Что?

— Что ты думаешь.

— Это опасная щедрость.

— Ванхутен.

Он посмотрел на неё.

У Селены лицо было ровное. Почти.

Но пальцы теребили край перчатки.

— Ты этого не делала, — сказал Хорхе.

Она резко выдохнула.

— Какая проницательность.

— Но все подумают, что могла.

— Я знаю.

— Ты раньше гордилась этим.

— Я раньше не стояла в лавке, где кто-то делал мою работу хуже меня.

Хорхе улыбнулся одним уголком рта.

— Вот она. Твоя настоящая боль — дурной стиль преступления.

— Не смей.

— Не смею.

И странно: он действительно не смеялся.

Селена посмотрела на улицу, где ученики расходились группами. Кто-то обернулся к ней. Быстро отвернулся.

— Они смотрят на меня, — сказала она.

— Да.

— Думают, что это я.

— Да.

— Эйден тоже?

Хорхе не ответил сразу.

Селена закрыла глаза.

— Прекрасно.

— Бланшетт думает слишком много, чтобы остановиться на первом удобном ответе.

— Это должно утешить?

— Я ещё тренируюсь.

Она почти улыбнулась.

Почти.

Потом сказала:

— Финч меня ненавидит.

— У Финч сегодня богатый выбор.

— Я заслужила?

Хорхе посмотрел на неё так резко, что она пожалела о вопросе.

— Часть — да.

Она отвернулась.

— Спасибо.

— Но не это.

Селена молчала.

Хорхе сунул серебряный шнур в карман.

— Не ломайся там, где тебя хотят видеть треснувшей.

Она посмотрела на него.

— Это совет?

— Нет. Неприлично личная просьба.

И впервые за день Селена не нашла ядовитого ответа.

***

В Хогвартс возвращались под дождём.

Не сильным. Мелким, упрямым, почти невидимым, от которого через десять минут промокали волосы, шарфы и терпение.

Ученики шли тише, чем утром.

Хогсмид не был испорчен для всех.

У кого-то всё ещё были сладости. Кто-то смеялся. Томас даже попытался рассказать Руби, что карамельные пауки “стали эмоционально взрослее по сравнению с прошлым годом”, но Руби ответила только:

— Не сейчас.

И он замолчал.

Это напугало сильнее, чем если бы она накричала.

Мара шла между Марселлой и Ирис.

Бен немного впереди, будто случайно расчищал путь своим слишком обычным голосом.

— Я всё ещё считаю, что шапка с ушами могла спасти ситуацию.

— От чего? — спросила Марселла.

— От серьёзности.

— Она проиграла.

— Сегодня — да. Но война долгая.

Мара смотрела под ноги.

В какой-то момент она сказала:

— Не надо меня веселить.

Бен оглянулся.

— Я не тебя.

— А кого?

— Себя.

Мара подняла глаза.

Он пожал плечами.

— Я тоже там был, Финч.

Она долго смотрела на него.

Потом кивнула.

Очень коротко.

— Ладно.

Это тоже было “останься”.

Бен понял.

И впервые за день его улыбка получилась почти настоящей.

***

В замке слух встретил их раньше ужина.

Он уже поднялся по лестницам, прошёл через мокрые мантии, высох у каминов, переоделся в уверенность и занял место в коридорах.

— Хейл опять атаковал Бланшетта.

— Из-за Финч.

— Там была записка.

— Она говорит, что не её.

— А что ей ещё говорить?

— Бланшетт защищал её?

— Конечно.

— Значит, всё правда.

— Бедный Хейл.

— Бедная Финч? Нет?

— Она сама всё начала.

Мара шла через холл и слышала обрывки.

Не все.

Достаточно.

И тогда случилось странное: чем больше они говорили, тем ровнее становилась её спина.

Не потому, что ей было не больно.

Потому что боль иногда входила слишком глубоко и переставала помещаться в лице.

У лестницы она остановилась.

Ирис тоже.

Марселла посмотрела на неё.

— Мара?

— Я пойду одна.

— В гостиную?

— Куда-нибудь.

— Не слишком далеко?

Мара усмехнулась.

— Миель.

Марселла замолчала.

— Я не исчезну, — сказала Мара. — Я просто не хочу сейчас быть человеком, за которым идут.

И ушла.

Никто не остановил.

Потому что иногда доверие выглядело именно так: дать человеку уйти, даже если страшно.

Глава четырнадцатая: Отражение

Утром после Хогсмида Хогвартс казался особенно чистым.

Это было несправедливо.

Дождь за ночь вымыл окна, натёр мокрым блеском камни внутреннего двора, пригладил траву у дорожек и оставил на листьях такие прозрачные капли, будто замок всю ночь занимался исключительно невинными вещами: дышал, старел, слушал ветер.

А внутри всё уже успело испачкаться.

Слухи не спали.

Они не нуждались в кроватях, одеялах и завтраке. Они просачивались сквозь двери раньше учеников, устраивались на скамьях и ждали у кубков с тыквенным соком, как самые прилежные шестикурсники.

К тому времени, когда прозвенел первый колокол, Хогвартс уже знал три версии случившегося в «Бархатной лилии».

В первой Лукас Хейл защищал честь девушки, которая его предала.

Во второй Эйден Бланшетт получил любовную записку и слишком старательно сделал вид, что она поддельная.

В третьей Мара Финч каким-то образом устроила всё сразу.

О том, что карточку мог подложить посторонний человек, говорили реже.

Это было слишком просто.

И почти никому не нравилось.

***

Кабинет профессора Вейла находился в той части замка, где даже огонь в камине горел дисциплинированно.

Лукас стоял перед столом и смотрел на край ковра.

Колин остался у двери.

Вейл разрешил ему присутствовать как свидетелю. Или, возможно, потому что понимал: некоторым мальчикам нужен рядом человек, который не даст им соврать самим себе.

Профессор не спешил.

Это было хуже крика.

Крик хотя бы давал, во что упереться. Молчание Вейла заставляло слышать собственное дыхание и вспоминать каждый осколок зеркала.

— Мистер Хейл, — сказал он наконец, — вы уже были наказаны.

— Да, профессор.

— После нападения на мистера Бланшетта в прошлом учебном году.

— Да.

— Вам назначили отработки и запретили участвовать в практических занятиях Дуэльного клуба до весны.

Лукас сжал челюсть.

— Да.

— Вчера, находясь вне школы, в лавке, полной учеников и посторонних людей, вы снова применили заклинание против ученика.

— Я не…

Вейл поднял глаза.

Лукас замолчал.

— Продолжайте, — сказал профессор. — Мне любопытно, какую форму сегодня примет ваше «я не».

Лукас закрыл глаза.

Колин чуть пошевелился, но не вмешался.

— Я не хотел задеть лавку, — произнёс Лукас глухо.

— А кого хотели?

Молчание.

— Мистера Бланшетта? Его лицо? Его спокойствие? Или ту часть себя, которая не вынесла чужой фразы?

Лукас поднял голову.

— Он сказал: «Я знаю».

— И вы решили ответить заклинанием.

— Он знает её почерк.

— Возможно.

— Профессор…

— Это не преступление, мистер Хейл.

Лукас резко выдохнул.

— А то, что он сделал с ней?

Вейл долго смотрел на него.

— Вы опять говорите не о вчерашнем дне.

— Потому что всё связано.

— Да, — сказал Вейл. — Но связано не так, как вам удобно.

Слова ударили сильнее любого окрика.

Колин опустил глаза.

— Вчера в «Бархатной лилии» кто-то подложил карточку, — продолжил Вейл. — Кто-то составил её так, чтобы вызвать реакцию. Возможно, вашу. Возможно, мистера Бланшетта. Возможно, мисс Финч. Вы подарили этому человеку именно то, чего он добивался.

Лукас побледнел.

— Я…

— Нет. Не начинайте снова с себя. Сегодня половина школы обсуждает не поддельную карточку, а то, что из-за мисс Финч двое юношей опять достали палочки.

Лукас будто получил удар в грудь.

— Я не хотел, чтобы её…

— Но сделали.

Вейл встал.

— Ваши отработки удваиваются. До конца зимы вы будете помогать профессору Фоссу восстанавливать старые учебные щиты, профессору Роук — приводить в порядок теплицы после практических занятий, а мне — убирать аудиторию после каждого собрания Дуэльного клуба.

Лукас молчал.

— В клубе вы по-прежнему только наблюдатель. Любая попытка участвовать — и запрет продлится до конца учебного года.

— Да, профессор.

— И ещё.

Лукас поднял глаза.

— Не подходите к мисс Финч, пока она сама этого не захочет.

Он дёрнулся.

— Профессор, я должен извиниться.

— Вы должны сначала научиться отличать извинение от попытки облегчить собственную вину.

Лукас открыл рот.

Закрыл.

Вейл кивнул на дверь.

— Свободны.

Лукас вышел первым.

В коридоре он дошёл до высокого окна и остановился. За стеклом блестел мокрый двор. Внизу несколько второкурсников перепрыгивали через лужи, будто вчерашнего дня не существовало.

Колин прикрыл дверь кабинета.

Некоторое время они молчали.

— Скажи, что я идиот, — произнёс Лукас.

— Ты идиот.

— Не так быстро.

— Ты сам попросил.

Лукас почти рассмеялся.

Не вышло.

Он ударил кулаком по каменному подоконнику. Не сильно. Скорее чтобы почувствовать что-то твёрдое и бесспорное.

— Я видел её лицо.

— В лавке?

— Когда она сказала: «Против меня». — Лукас сжал пальцы. — Я услышал. На секунду понял. И всё равно…

— Да.

— Не смягчай.

— Я и не смягчаю.

Лукас посмотрел на него.

— Я люблю её.

Колин не ответил сразу.

— Я знаю.

— Не говори так.

Колин понял.

После вчерашнего эти два слова стали острыми.

— Прости.

Лукас отвернулся к окну.

— Я люблю её, а делаю ей хуже.

— Сейчас — да.

— Спасибо.

— Тебе сейчас и правда не нужны утешения.

Лукас горько усмехнулся.

— Когда ты стал таким мудрым?

— Когда ты начал вести себя так, что мне пришлось.

Снизу донёсся чей-то смех. Лукас проводил взглядом маленькую фигуру в гриффиндорском шарфе и сказал:

— Что мне делать?

— Ничего рядом с ней.

— Это не ответ.

— Это как раз ответ.

— Колин.

— Она сказала, что всё выходит ей. Так перестань делать так, чтобы выходило ей.

Лукас закрыл глаза.

Это было просто.

Невыносимо просто.

— Я хочу её вернуть.

— Я подозревал.

— И это плохо?

— Нет.

Колин повернулся к нему.

— Плохо, если каждый раз, когда ты хочешь вернуть её, ты отнимаешь у неё ещё что-нибудь.

Лукас долго молчал.

Потом кивнул.

Не уверенно.

Но впервые — не споря.

***

К середине дня школа научилась говорить о Маре так, будто она была не человеком, а темой.

Это происходило почти незаметно.

Именно поэтому работало.

На Трансфигурации две девочки с другого факультета замолчали, когда она прошла мимо их стола.

На перемене кто-то сказал:

— Она всё равно сильная. Ей не привыкать.

Как будто сила была разрешением причинять боль.

У лестницы мальчик с четвёртого курса слишком громко спросил:

— А если бы Финч просто не пошла в Хогсмид?

Его приятель шикнул.

Поздно.

Мара остановилась.

Марселла, шедшая рядом, почувствовала это сразу. Ирис чуть напряглась. Бен перестал вертеть в пальцах перо.

Мара повернула голову.

— Повтори.

Мальчик покраснел.

— Я не…

— Повтори.

Голос у неё был спокойный.

От этого стало страшнее.

— Я просто сказал…

— Что, если бы я не пошла в Хогсмид, Хейл не достал бы палочку?

Он молчал.

— Или что, если бы я не существовала, всем было бы удобнее?

— Мара, — тихо сказала Ирис.

Не чтобы остановить.

Чтобы напомнить: она здесь.

Мара услышала.

Не продолжила.

Только посмотрела на мальчика ещё секунду.

— Думай быстрее, когда говоришь медленно.

И пошла дальше.

Бен догнал её первым.

— Запишу в учебник.

— Что?

— «Думай быстрее, когда говоришь медленно». Отличная фраза. Можно использовать на семейных ужинах.

— У тебя семейные ужины настолько плохие?

— Финч, у нас даже суп знает родословную.

Мара неожиданно фыркнула.

Бен сам удивился, что смог её рассмешить.

Не громко.

Только краем смеха.

Марселла заметила это и ничего не сказала.

Иногда найденный воздух лучше не называть.

***

Вечером Селена Аркрейн разбила флакон духов.

Не специально.

Это было хуже.

Специально она разбивала вещи красиво. С контролем. С фразой, которую потом можно было повторить.

А тут просто задела локтем край столика в слизеринской гостиной, и тонкое стекло с тихим звоном разлетелось по камню.

Эми подняла глаза.

Хорхе, сидевший у камина, тоже.

Селена застыла.

— Прекрасно, — сказала она. — Теперь даже мебель решила участвовать.

— У мебели наконец появился вкус, — отозвался Хорхе.

Эми нахмурилась.

— Хорхе.

Он посмотрел на Селену.

Она стояла слишком прямо.

Как человек, который держит осанку вместо дыхания.

— Я уберу, — сказала Эми.

— Не надо.

Селена достала палочку.

Осколки дрогнули, но не собрались.

Заклинание вышло неровно.

Это заметили только двое.

Эми — потому что была внимательной.

Хорхе — потому что слишком хорошо видел трещины.

Он поднялся, лениво взмахнул палочкой, и стекло аккуратно оторвалось от пола.

— Осторожнее, Аркрейн. Ещё немного, и кто-нибудь решит, что ты человек.

— Не советую кому-нибудь так ошибаться.

— Я передам.

Эми собрала осколки в салфетку и тихо ушла. Это было умно и немного жестоко.

Селена опустилась в кресло.

— Они правда думают, что это я.

— Да.

Селена сжала пальцы.

— Ты наслаждаешься?

— В этот раз нет.

Она усмехнулась.

— Неожиданно.

— Сам удивлён.

Селена посмотрела на огонь.

— Я хотела, чтобы Финч стало неприятно.

— И поэтому понесла её переписку Хейлу.

— Не произноси это так.

— Как?

— Будто ты стоял в стороне и ужасался.

Хорхе перестал улыбаться.

Селена повернулась к нему.

— Ты знал.

— Знал, что ты собираешься подтолкнуть события.

— И не остановил.

— Нет.

— Почему?

Он медленно провёл пальцем по подлокотнику.

— Мне было любопытно.

Селена рассмеялась коротко и зло.

— Как удобно.

— Нет, — сказал Хорхе. — Как мерзко. Но удобно было бы соврать.

Огонь треснул в камине.

— И теперь кто-то решил, что я идеальная виновница.

— Потому что ты долго старалась ею выглядеть.

Она опустила глаза на пустое место, где недавно стоял флакон.

— И что теперь?

— Теперь перестань быть удобной версией.

— Как?

Хорхе улыбнулся одним уголком рта.

Не весело.

— Для начала не делать того, чего от тебя ждут.

— Ты предлагаешь мне стать хорошей?

— Не оскорбляй меня так жестоко.

— Тогда что?

— Стать внимательной.

Селена задумалась.

— Кто-то знал про заказ Бланшетта.

— Да.

— И знал, когда Лукас войдёт.

— Возможно.

— И был уверен, что все посмотрят на меня.

Хорхе кивнул.

Селена медленно сжала пальцы на подлокотнике.

— Мне это не нравится.

— Вот теперь мы добрались до полезного чувства.

— Ты чудовище, Ванхутен.

— Но в этот раз не единственное.

***

Эйден пришёл к Элиасу после ужина.

Не в библиотеку.

Это было бы слишком очевидно.

Он поймал его у арочного прохода, ведущего к лестнице Когтеврана, когда вокруг было достаточно учеников, чтобы встреча выглядела случайной, и достаточно шума, чтобы слова не разлетелись по замку.

— Роуэн.

Элиас остановился.

— Бланшетт.

— У тебя есть несколько минут?

— Зависит от того, для чего.

— Для вопроса, который лучше не задавать вслух в Большом зале.

Элиас чуть прищурился.

— Тогда, возможно, не здесь.

Они отошли к нише у окна. За стеклом темнел сырой вечер. Башни Хогвартса растворялись в тумане.

— Карточку подложили, — сказал Эйден.

— Это понятно.

— Не всем.

— Всем, кому нужно думать, а не смотреть.

Эйден посмотрел на него внимательнее.

— Поэтому я пришёл к тебе.

— Осторожно. Это почти комплимент.

— Не привыкай.

Элиас скрестил руки.

— Почему я?

— Потому что ты умеешь видеть связи. И потому что тебе незачем защищать меня.

— А Мару?

Эйден замолчал.

На долю секунды.

Элиас заметил.

— Я хочу, чтобы это прекратилось, — сказал Эйден.

— Не одно и то же.

— Нет.

Честность прозвучала неожиданно.

Элиас посмотрел в окно.

— Что ты знаешь?

Эйден достал из внутреннего кармана сложенный лист.

Не саму карточку.

Копию.

— Почерк намеренно усреднён. Не мужской и не женский. Обычный школьный. Фраза должна звучать одновременно как признание и как насмешка. Красный цветок — отсылка к лавке и платью. Буква «М» слишком очевидна.

— Ты говоришь так, будто уже начал.

— Я начал, когда увидел её лицо.

Элиас не ответил.

Эйден сжал лист чуть сильнее.

— Продавщица отходила от стойки один раз. Доступ был у многих. Но заказ был моим. Значит, кто-то знал, что я приду за ним именно в субботу.

— Ты говорил кому-нибудь?

— Нет.

— Семье?

— Нет.

— Селене?

Эйден посмотрел холодно.

— Нет.

— Хорхе?

— Не напрямую.

— То есть он мог догадаться.

— Хорхе часто догадывается раньше, чем полезно.

Элиас протянул руку к листу, но не взял.

— Зачем тебе я, если ты уже всё это понял?

Эйден посмотрел мимо него, в коридор. Вдалеке прошла группа пуффендуйцев. На мгновение мелькнули рыжие кудри.

Он не двинулся.

Даже взгляд отвёл раньше, чем Мара могла бы заметить.

— Потому что, если я подойду к ней сейчас, школа увидит именно то, что хочет увидеть, — сказал он. — Я снова сделаю её боль сценой про себя.

Элиас внимательно посмотрел на него.

— Разумная мысль.

— Не наслаждайся.

— Не успел.

Эйден продолжил:

— Я могу найти человека способом Бланшеттов. Надавить, проверить письма, заставить продавщицу вспомнить то, чего она не помнит. И всё станет хуже.

— Вероятно.

— Мне нужен человек, который остановится там, где я не остановлюсь.

— Это опять почти комплимент.

— Роуэн.

— Молчу.

Эйден протянул копию.

Элиас всё-таки взял её.

— Марселла будет участвовать.

— Не втягивай её.

Элиас повернулся к нему резко.

— Ты не решаешь, куда втягивается Марселла.

Эйден выдержал взгляд.

— Знаю.

— Тогда зачем сказал?

— Потому что карточка была сделана не только против Финч. Она сделана для тех, кто любит связывать людей в узлы и смотреть, кто задохнётся первым.

В кармане жилета Элиаса кулон едва заметно потеплел.

Эйден не мог этого знать.

Но Элиас почувствовал.

— Я не буду работать на тебя, Бланшетт.

— Я и не прошу.

— Что тогда просишь?

Эйден посмотрел на копию карточки в его руке.

— Найти того, кто решил, что её можно превратить в повод.

Элиас молчал.

Потом сложил лист и убрал в книгу.

— Это не ради тебя.

Эйден поднял глаза.

— Хорошо.

И ушёл первым.

Не оглядываясь.

Элиас остался у окна. Кулон под тканью снова потеплел — коротко, почти вопросительно.

Он коснулся его пальцами.

— Да, — сказал Элиас очень тихо. — Я тоже заметил.

***

Мара не пошла в гостиную после ужина.

Ирис спросила только:

— Надолго?

— Не знаю.

— Хорошо.

Это было новое между ними.

Не равнодушие.

Доверие, которое всё ещё давалось обеим с трудом.

Бен, сидевший у камина рядом с Линой и стопкой расписаний, поднял голову.

— Если встретишь шапку с ушами, передай, что я в неё верю.

— Ты сегодня особенно глупый.

— Я стараюсь дозировать ум, чтобы не пугать Херт.

Лина возмущённо отложила перо.

— Я не пугаюсь ума.

— Вот поэтому дозирую глупость.

Она открыла рот.

Закрыла.

Покраснела.

— Бенедикт, ты невозможен.

— Сегодня это уже говорили. Я становлюсь популярным.

Мара ушла с почти-улыбкой.

Но в коридоре улыбка исчезла.

Шёпот догнал её у третьего поворота.

— …не понимаю, почему она вообще ходит одна.

— Может, ждёт, кто опять за неё подерётся.

— Тише.

— Что? Я ничего такого.

Мара остановилась.

Не повернулась.

Ладонь сама легла на стену.

Камень был холодный.

Хорошо.

Холод был честным. Он не притворялся заботой.

Я не писала.

Эти слова уже не помогали.

Дело было больше не в карточке.

Даже если завтра найдут того, кто её подложил, останутся глаза, которые так легко приняли версию, где Мара была причиной, приманкой, искрой, поводом.

Не человеком.

Она открыла глаза.

И увидела в высоком окне отражение.

Тёмная фигура на верхнем пролёте.

Неподвижная.

Мара не обернулась.

Только на секунду задержала дыхание.

Эйден стоял в тени у поворота лестницы.

Он пришёл туда раньше.

Сказал себе — случайно.

Почти поверил.

Двое учеников позади Мары снова зашептались:

— …может, ждёт, кто опять за неё подерётся.

Эйден вышел из тени.

Всего на один шаг.

Этого хватило.

Голоса оборвались.

Один ученик посмотрел на другого, и оба свернули к соседней лестнице так быстро, будто именно туда и собирались.

Мара убрала ладонь от стены.

Пошла дальше.

Не быстро.

Не оглядываясь.

Но теперь знала, почему за спиной стало тихо.

Эйден остался на пролёте.

Не пошёл следом.

Не позвал её.

Не попытался превратить чужой шёпот в разговор, которого она не просила.

Он дождался, пока рыжие кудри исчезнут за поворотом, и только тогда развернулся.

Желание защитить могло быть таким же жадным, как желание обладать.

Если подойти неправильно.

Если сказать не то.

Если сделать её боль ещё одной сценой, где он главный.

Эйден пошёл в другую сторону.

Он был уверен, что Мара его не заметила.

Он ошибался.

Глава пятнадцатая: Башня, в которой ничего не видно

На Прорицания Мара шла так, будто лестница была лично виновата во всём, что случилось за последнюю неделю.

Лестница, впрочем, старалась не разочаровать: скрипела, поворачивалась не туда, где обещала быть минуту назад, и тянулась вверх с таким видом, будто башня Прорицаний находилась не в Хогвартсе, а где-то на краю мира, куда добираются только самые упрямые и самые наказанные.

Мара подходила сразу под обе категории.

Башня пахла пылью, сушёными травами, воском и чем-то сладковато-дымным. Воздух здесь всегда был густым, будто его давно заварили в чайнике и забыли процедить.

Профессор Вирн уже расставила по столам чашки.

— Сегодня, — сказала она голосом человека, который мог объявить пожар разновидностью символа, — мы будем говорить о знаках, которые приходят тогда, когда человек не готов их увидеть.

Мара села у окна.

Перед ней поставили чашку.

В чашке плавали чаинки.

Они не выглядели как знаки.

Они выглядели как мокрая труха.

— Мисс Финч, — мягко сказала профессор Вирн, — у вас лицо человека, который не доверяет будущему.

— Я не доверяю напиткам с мусором, — ответила Мара.

Несколько человек за соседним столиком прыснули.

Профессор Вирн только улыбнулась.

— Недоверие тоже путь.

— Если это путь к нормальному чаю, я готова идти.

Она склонилась над чашкой.

Чаинки медленно собирались у края, слипались, расползались, снова становились чем-то похожим на линию.

— Дорога, — шепнула девочка напротив.

Мара подняла глаза.

— Что?

— У тебя дорога вышла.

— Это не дорога. Это грязь, которая решила путешествовать.

Профессор Вирн подошла ближе.

— Дорога редко бывает чистой, мисс Финч.

Мара посмотрела на неё.

— Это предсказание или жалоба на уборку?

Профессор снова улыбнулась.

И почему-то от этой улыбки Мара разозлилась сильнее, чем от шёпота в коридорах.

Потому что все вокруг опять говорили так, будто что-то знали.

Профессора.

Чашки.

Чаинки.

Лестницы.

А она — нет.

Она не знала, кто подложил карточку.

Не знала, сколько людей теперь решили, что всё случилось из-за неё.

Не знала, почему Лукас всё ещё мог задеть её одним взглядом.

Не знала, почему Эйден всё время оказывался там, где она почти не выдерживала.

И хуже всего — не знала, почему это не злило её так просто, как должно было.

Она снова посмотрела в чашку.

Чаинки сложились в неровное кольцо, а от него уходила тонкая тёмная линия.

Кольцо.

Поле.

Мара вдруг увидела не чашку.

Она увидела квиддичное поле.

Пустые трибуны.

Кольца на ветру.

Жёлтые мантии Пуффендуя.

Свист воздуха у ушей.

Метлу, которая слушается не сразу, но потом словно становится частью руки.

И сразу — другое.

Доска объявлений.

Слова про отборы.

Неловкие взгляды.

Чужой временный ответственный за тренировки.

Как его звали?

Мара даже не хотела вспоминать.

Какой-то старший пуффендуец с лицом человека, который мог организовать очередь в библиотеку, но не команду на поле. Она видела его вчера издалека: он объяснял поворот у левого кольца второкурснику.

Неправильно объяснял.

Слишком широко.

Слишком вяло.

Так не выигрывают. Так ждут, пока тебя собьют.

Мара сжала ложку.

Умник. Он команду угробит быстрее, чем Томас Рид — школьный этикет.

Эта мысль была почти смешной.

И оттого больнее.

Потому что квиддич не исчез.

Не перестал быть её.

Она сама ушла.

Сказала: для себя.

И это было правдой.

Но теперь кто-то словно подталкивал её дальше: уйди с поля, уйди из разговоров, уйди из Большого зала, уйди из собственной кожи, потому что всем было бы удобнее обсуждать не живую Мару Финч, а версию, которую можно крутить как угодно.

На другой стороне класса кто-то прошептал:

— Интересно, она правда бросила команду насовсем?

— Тише.

— Я просто спросила.

Мара не повернулась.

Не дала им этого.

Только посмотрела в чашку и сказала:

— Вижу смерть.

Девочка напротив побледнела.

— Чью?

— Пуффендуйской атаки, если временный капитан ещё раз объяснит поворот у кольца как прогулку по саду.

Кто-то закашлялся от смеха.

Профессор Вирн задумчиво наклонила голову.

— Иногда нас больше всего зовёт то место, откуда мы ушли.

Мара резко подняла глаза.

— Иногда люди уходят, потому что им надоело, что все считают себя вывесками с мудростью.

Профессор не обиделась.

Это раздражало отдельно.

— Разумеется, — сказала она. — Но вывески обычно висят там, где человек и без них уже знает дорогу.

Мара открыла рот.

Закрыла.

Это было нечестно.

Профессор Вирн отошла к соседнему столу, оставив её злиться в одиночестве.

После урока ученики шумно потянулись вниз. Мара задержалась у окна, будто проверяла, не изменится ли поле, если смотреть достаточно долго.

Не изменилось.

Кольца стояли там же.

Ветер трепал флаги.

Квиддич ждал, как ждут вещи, которые не умеют просить.

Мара достала из сумки пергамент.

Не для письма.

Она просто достала его.

Потом перо.

Тоже просто так.

Чернила легли на кончик пера слишком быстро, будто давно ждали, когда она перестанет врать самой себе.

Она написала:

Я знаю, что ты видел.

Ну? Скажи уже, что я жалкая.

Посмотрела.

Зачеркнула «Ну?».

Слишком разговорно.

Слишком похоже на приглашение к спору, а она не собиралась его приглашать.

Написала ниже:

Я знаю, что ты видел.

Скажи уже, что я жалкая.

Вот это было лучше.

Острее.

Злее.

Почти достаточно, чтобы не было страшно.

Она поставила внизу только букву:

М.

Секунду смотрела на неё.

На ту же самую букву, которой кто-то подписал чужую фразу в «Бархатной лилии».

Теперь буква была её.

Кривоватая.

Слишком резкая в правом углу.

С нажимом на последней линии, как всегда, когда Мара сердилась.

Она сразу захотела порвать пергамент.

Не порвала.

Сложила вчетверо и сунула в карман мантии.

Пальцы дрожали.

— Прекрасно, Финч, — сказала она себе под нос. — Теперь ты пишешь записки людям, которых должна ненавидеть. Очень последовательная жизненная позиция.

Башня ничего не ответила.

Впервые за урок это было почти милосердно.

***

Марселла и Элиас нашли тупик к обеду.

Настоящий.

Не красивый, не символический, не тот, который потом можно назвать проверкой пути.

Просто тупик.

Они сидели в библиотеке за дальним столом, где обычно было достаточно тихо, чтобы слышать, как мадам Пруэтт сердится глазами. Перед ними лежали списки: кто был в «Бархатной лилии», кто стоял у стойки, кто вошёл перед срывом Лукаса, кто мог знать про заказ Эйдена.

Имена расползались по пергаменту, как чернильные муравьи.

— Селена слишком очевидна, — сказала Марселла.

— Да.

— Хорхе слишком хотел бы, чтобы фраза была изящнее.

— Вероятно.

— Руби была у двери.

— Была.

— Кто-то из Пуффендуя мог знать про красное платье и прошлый Хогсмид.

— Мог.

Марселла положила перо.

— Великолепно. Мы доказали существование школы.

Элиас чуть улыбнулся.

— Сильное открытие.

— Не смешно.

— Я не сказал, что смешное.

Марселла откинулась на спинку стула.

— Ненавижу списки, когда они ничего не объясняют.

— Ты постоянно пишешь списки.

— Поэтому знаю, за что их ненавидеть.

Элиас взял один из листов.

— Мы неправильно ищем.

— Это твоя новая утешительная фраза?

— Нет. Наблюдение.

— Ещё хуже.

Он повернул пергамент так, чтобы ей было видно.

— Мы всё время спрашиваем, кто мог подложить карточку. Но вопрос может быть другим: кто знал, когда нужно, чтобы её увидели.

Марселла замолчала.

— Лукас, — сказала она.

— Да.

— Карточка была бы почти бесполезна, если бы он не вошёл вовремя.

— Не бесполезна. Но слабее.

— Значит, кто-то следил за его маршрутом.

— Или был рядом с ним.

Марселла посмотрела на список.

Колин.

Томас.

Руби.

Дана.

Ещё несколько гриффиндорцев, вошедших вместе с ними.

Имена, которые до этой минуты казались просто свидетелями, вдруг приблизились.

Не стали подозреваемыми.

Но перестали быть фоном.

— Слишком мало? — спросил Элиас.

— Слишком неприятно.

— Одно другому не мешает.

Марселла провела пальцем по строчке.

— Колин бы остановил его раньше.

— Пытался.

— Томас не умеет молчать достаточно долго, чтобы устроить что-то подобное.

— Возможно.

— Руби…

— Не спеши исключать людей за то, что они тебе нравятся.

Марселла подняла на него глаза.

— А Дану ты не назвал.

Элиас не ответил.

Кулон под его жилетом едва заметно нагрелся.

Он коснулся его сквозь ткань.

Марселла заметила.

— Опять?

— Чуть-чуть.

— На список?

— Возможно, на мысль.

— Какую?

— Что человек мог не подбрасывать карточку сам.

Марселла нахмурилась.

— А только привести Лукаса вовремя?

— Или задержать. Или сказать, куда идти. Или сделать так, чтобы вся компания оказалась у двери в нужную минуту.

Она посмотрела на имена снова.

— Тогда виновник мог быть вообще не рядом со стойкой.

— Да.

— Прекрасно. Наш список стал ещё бесполезнее.

— Зато вопрос стал точнее.

— Удивительное утешение.

Марселла потянулась за пером, но оно упало на пол и закатилось под стол.

Она наклонилась.

В этот момент за соседним стеллажом кто-то тихо перелистнул страницу.

Обычный звук.

Библиотечный.

Не шорох бегства.

Не вздох.

Просто страница.

Марселла выпрямилась с пером в руке и посмотрела туда.

Элиас уже смотрел в ту же сторону.

Они ничего не сказали.

За стеллажом снова стало тихо.

Слишком тихо даже для библиотеки.

Марселла медленно поднялась и прошла между полками.

Проход был пуст.

На одном из столиков лежала раскрытая книга по старым школьным расписаниям. Рядом стоял стул, чуть отодвинутый от стола. Чернила в оставленной чернильнице ещё не успели успокоиться после движения.

Ни сумки.

Ни пергамента.

Ни человека.

Она заглянула в соседний проход.

Тоже пусто.

Когда Марселла вернулась, Элиас уже накрыл ладонью список имён.

— Теперь говорим тише, — сказал он.

Она села.

— Думаешь, нас слушали?

— Думаю, кто-то не хотел, чтобы мы заметили, как он ушёл.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Марселла посмотрела на раскрытую книгу между стеллажами.

— Может, обычный ученик.

— Может.

— Ты в это веришь?

— Нет.

Она снова взглянула на список.

Теперь имена не казались муравьями.

Они казались дверями.

И за одной из них кто-то стоял, прислушиваясь.

***

Весь день записка лежала у Мары в кармане.

На Чарах она мешала сесть.

На Зельеварении упиралась углом в бедро.

За ужином казалось, что пергамент нагрелся и вот-вот прожжёт мантию насквозь.

Мара трижды решила, что выбросит его.

Один раз почти дошла до камина.

Потом увидела, как первокурсник подбрасывает в огонь скомканный лист с домашней работой, и почему-то отступила.

Ирис заметила.

Конечно, заметила.

Но спросила только:

— Ты сегодня страннее обычного.

— Спасибо.

— Это было наблюдение.

— Ещё хуже.

Ирис посмотрела на её карман.

Не прямо.

Мельком.

Мара тут же прикрыла его ладонью.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказала.

— Ты сказала лицом.

— У меня одно лицо.

— Иногда слишком заботливое.

Ирис выдохнула и вернулась к вязанию.

Несколько петель спустя сказала:

— Я не буду спрашивать.

Мара покосилась на неё.

— Совсем?

— Совсем.

— Это подозрительно.

— Я учусь.

— У кого?

Ирис посмотрела куда-то поверх её плеча, туда, где за гриффиндорским столом Колин объяснял Нэду, почему нельзя проверять защитное заклинание на собственной мантии.

— У разных людей.

Мара не стала уточнять.

После ужина она нашла первокурсника у боковой лестницы.

Он был слизеринцем: маленький, бледный, с серьёзным лицом и таким видом, будто в одиннадцать лет уже подозревал половину школы в нарушении внутренних правил.

— Ты из Слизерина? — спросила Мара.

Он насторожился.

— Да.

— Знаешь Бланшетта?

Глаза у мальчика стали ещё серьёзнее.

— Все знают Бланшетта.

Мара фыркнула.

— Конечно. Как школьную достопримечательность.

Первокурсник не понял, шутка это или опасность, и выбрал молчание.

Умный.

— Передашь ему, — сказала Мара, протягивая сложенный пергамент. — В руки. Никому больше. Не читать.

Мальчик посмотрел на записку.

— Это проклятие?

— Если бы это было проклятие, я бы не стала предупреждать.

Он явно оценил ответ.

— А если он спросит, от кого?

— Скажи: от той, кто велела не задавать лишних вопросов.

— Это звучит как Слизерин.

— Не оскорбляй меня.

Он впервые чуть улыбнулся.

— Я никому не скажу.

— Вот это уже звучит как Слизерин.

Мальчик спрятал записку во внутренний карман мантии.

— Передам, когда он будет один.

Мара посмотрела на него внимательнее.

— Если ты прочитаешь…

— Я не прочитаю.

— Я ещё не закончила угрозу.

— Простите.

— Если прочитаешь, я узнаю.

Он сглотнул.

— Понял.

— И не называй меня «мисс Финч».

— Я не называл.

— Хорошо. Значит, уже обучаемый.

Мальчишка исчез вниз по лестнице с такой скоростью, будто получил не записку, а военное поручение.

Мара осталась одна.

И только тогда позволила себе медленно выдохнуть.

Теперь назад не забрать.

Прекрасно.

И ужасно.

Она прислонилась плечом к стене.

— Ну вот, Финч, — сказала она себе. — Если это провал, то хотя бы с доставкой.

***

Первокурсник оказался умнее большинства взрослых.

Он не подошёл к Эйдену в слизеринской гостиной, где у камина сидели старшие, где Селена могла поднять глаза от журнала, а Хорхе — услышать то, чего слышать не следовало.

Он дождался.

Эйден вышел из гостиной позже обычного и направился к библиотечному крылу. Мальчик возник из ниши так тихо, что даже Эйден остановился не сразу.

— Мистер Бланшетт.

Эйден повернулся.

Мальчик выпрямился.

— Это вам.

Он протянул сложенный пергамент.

Эйден посмотрел на записку.

Не взял сразу.

— От кого?

Первокурсник повторил выученное:

— От той, кто велела не задавать лишних вопросов.

В коридоре было пусто.

Слава всем редким проявлениям благоразумия.

Эйден взял записку.

— Ты читал?

— Нет.

— Кто-нибудь видел, что ты передаёшь?

— Нет. Я ждал, пока вы будете один.

Эйден посмотрел на него внимательнее.

— Хорошо.

Для мальчика это, кажется, прозвучало как орден.

— Мне забыть?

— Да.

— Постараюсь.

— Постарайся лучше.

— Да, сэр.

Мальчишка исчез.

Эйден остался в коридоре один.

Некоторое время он просто держал записку.

Не разворачивал.

На обороте не было имени.

Но бумага была сложена торопливо, один угол выступал чуть дальше другого, а на сгибе осталась тонкая чернильная полоска.

Он уже знал.

Не потому, что узнал почерк.

Потому что внутри вдруг стало слишком тихо.

Эйден открыл записку.

Прочитал.

Я знаю, что ты видел.

Скажи уже, что я жалкая.

М.

Он не сразу вдохнул.

Потом прочитал снова.

И ещё раз.

Слова не изменились.

Она знала.

Не всё, возможно.

Но достаточно.

Знала, что он видел её у стены. Что вышел из тени, когда за спиной снова заговорили. Что не подошёл после. Не потребовал благодарности. Не задал вопроса, на который ей пришлось бы отвечать.

И всё равно написала.

Не «уйди».

Не «оставь меня».

Не «спасибо».

Мара Финч не писала «спасибо» людям, которых ещё не решила простить.

Она ударила первой, чтобы не ждать удара.

Эйден аккуратно сложил записку.

Потом развернул обратно.

Он мог не отвечать.

Это было бы правильно.

Безопасно.

Уважительно.

И всё равно неправда.

Он достал чистый клочок пергамента.

Написал:

Нет.

Остановился.

Слишком мало.

Слишком похоже на жалость, если оставить одно слово.

Он долго смотрел на чернила, затем добавил:

Я видел, как ты осталась стоять, когда им очень хотелось, чтобы ты сломалась.

Перечитал.

Не зачеркнул.

Ниже написал:

Если хочешь, чтобы я держался подальше, скажи.

Перо задержалось над бумагой.

Ему хотелось добавить, что он послушается.

Что больше не появится у лестниц.

Не будет смотреть через зал.

Не встанет между ней и голосами, если она не позволит.

Это уже звучало как обещание, которого она не просила.

Он написал только:

Но не называй себя их словами.

Эйден положил перо.

Ответ был коротким.

Недостаточным.

Поэтому, вероятно, честным.

Он сложил пергамент вчетверо и поставил на обороте маленькую чернильную точку.

Не подпись.

Знак.

Тот же первокурсник ждал за поворотом.

Эйден обнаружил его по носку ботинка, торчавшему из-за доспехов.

— Ты плохо ушёл, — сказал он.

Мальчик показался целиком.

— Я подумал, может быть, будет ответ.

Эйден протянул ему сложенный лист.

— Будет.

Первокурсник взял его обеими руками.

— Той же девушке?

— Ты не знаешь, кто она.

— Не знаю.

Слишком быстро.

Эйден прищурился.

Мальчик выдержал взгляд.

Почти.

— Передай в руки, — сказал Эйден. — И на этот раз действительно забудь.

— Да, сэр.

— И перестань называть меня «сэр».

— Да, мистер Бланшетт.

— Уже лучше.

Мальчик убежал.

Эйден остался у окна.

За стеклом была только темнота и слабые отражения свечей. Собственного лица он почти не видел.

Между ними всё ещё оставалось расстояние.

Но теперь у него появился почерк.

Глава шестнадцатая: У камина

Хэллоуин подкрадывался к Хогвартсу медленно и совершенно бессовестно.

Сначала появились тыквы.

Не сразу все, конечно. Сначала одна — огромная, пузатая, с недовольно вырезанной рожей — обнаружилась утром у входа в Большой зал. Потом ещё три заняли подоконник возле кабинета чар, причём одна из них всякий раз фыркала оранжевыми искрами, если кто-нибудь проходил слишком близко. К обеду тыквы стояли уже почти везде: у лестниц, у рыцарских доспехов, возле дверей классов, на столиках в гостиных, а одна особенно самоуверенная устроилась прямо под доской объявлений Пуффендуя, из-за чего Лине Херт пришлось дважды просить первокурсников не использовать её как пуфик.

Потом пришёл запах корицы.

Он тянулся из кухни, из коридоров, из чашек с горячим яблочным напитком, который домашние эльфы зачем-то начали подавать с утра, словно весь замок нуждался в том, чтобы его заранее заколдовали на уют.

Потом первокурсники начали спорить, какие привидения “самые настоящие”, словно остальные были декоративными.

А потом Хогвартс решил, что ему срочно нужны сотни свечей, бумажных летучих мышей, гирлянд из оранжевых листьев и зачарованных паутин, которые каким-то образом всё время цеплялись именно за тех людей, кто пытался сохранить достоинство.

Лина Херт переживала это тяжелее всех.

— Нет, — сказала она вечером, стоя посреди пуффендуйской гостиной с пергаментом в руках и лицом человека, увидевшего конец цивилизации. — Абсолютно нет. Кто повесил паутину на часы?

Бенедикт Кроули лежал поперёк дивана вниз головой, болтая ногой в воздухе. Плут сидел у него на животе и пытался стащить край списка.

— Она атмосферная, — сообщил Бен.

— Она закрывает время.

— В этом и смысл Хэллоуина. Время должно выглядеть угрожающе.

— Кроули.

— Херт.

— Сними её.

— Не могу.

— Почему?

— Я уже эмоционально привязался.

Лина закрыла глаза так медленно, будто считала до десяти. Возможно, до двадцати.

— Бенедикт.

— Полное имя. Значит, дело серьёзное.

— Если ты через минуту не снимешь эту паутину, я внесу тебя в список ответственных за уборку после праздника.

Бен приподнял голову.

— У тебя есть такой список?

— У меня есть список на случай любого развития событий.

— Это пугает и восхищает одновременно.

— Пусть пугает быстрее.

Он вздохнул, аккуратно снял с живота Плута, поднялся и полез на подоконник. Лина, не доверяя ни ему, ни подоконнику, шагнула ближе с видом человека, готового поймать падающую катастрофу и тут же отчитать её за неправильное падение.

Марселла наблюдала за ними из кресла у круглого окна.

Книга лежала у неё на коленях открытой уже минут пятнадцать, но за это время она прочитала только одну и ту же строку четыре раза. За стеклом моросил мелкий дождь, трава у окна потемнела, а свет ламп в гостиной отражался на мокром стекле мягкими жёлтыми пятнами.

Гостиная жила.

Первокурсники у дальнего стола пытались вырезать маленькие тыквы и спорили, можно ли сделать страшную улыбку доброй. Нора Уитби сидела возле камина и распутывала оранжевую ленту, которая, судя по всему, была зачарована на сопротивление. Оливер Чейс держал лестницу для гирлянды и выглядел так, будто извинялся перед всем миром за то, что гирлянда всё ещё не висит ровно.

Ирис сидела на ковре, перебирая клубки пряжи. Она обещала Лине “ничего не вязать для украшений”, но уже связала маленькую жёлтую тыкву и теперь притворялась, что она появилась сама.

Мара была у камина.

Она сидела в кресле, подтянув одну ногу под себя, и листала конспект по Защите от тёмных искусств. Рядом на спинке кресла сидел Грак, чёрный, неподвижный и недовольный всем, кроме собственной хозяйки.

Марселла заметила, что Мара уже долго не переворачивает страницу.

Очень долго.

Слишком долго для человека, который делал вид, будто читает.

С утра после башни Мара вела себя почти обычно.

И именно это было хуже всего.

Она не стала тише так, чтобы об этом можно было спросить. Не стала грубее так, чтобы на неё можно было обидеться. Не рыдала, не сбегала, не ломала вещи, не кидалась словами во все стороны, как бывало раньше, когда боль находила выход через злость.

Она просто стала чуть ровнее.

Словно кто-то взял живой, резкий, неровный огонь — и накрыл стеклом.

Огонь вроде бы ещё был.

Но дышать ему стало труднее.

Ирис тоже это замечала. Марселла видела по её рукам: спицы в них то ускорялись, то замирали. Ирис несколько раз поднимала глаза на Мару, открывала рот, но так ничего и не говорила.

Наверное, потому что все уже поняли: с Марой сейчас нельзя обращаться как с человеком, который вот-вот разобьётся.

Она бы не простила.

Даже если бы разбивалась на самом деле.

— Финч, — осторожно окликнул Бен, спрыгнув с подоконника с паутиной в руках. — Ты сегодня в Дуэльный клуб идёшь?

Мара подняла глаза не сразу.

— Иду.

— Прекрасно.

— Почему “прекрасно”?

— Потому что если профессор Вейл опять поставит меня с Томасом Ридом, мне понадобится свидетель, что я пытался сохранить достоинство.

— У тебя было достоинство?

— Было. До того как Рид начал использовать учебный манекен как укрытие.

Из-за кресла Лины донёсся голос Норы:

— Разве Томас не из Гриффиндора?

— Именно, — сказал Бен. — Поэтому он считает, что если спрятался за манекеном достаточно смело, это уже тактика.

Мара всё-таки усмехнулась.

***

На следующее утро в Большом зале было тепло и шумно.

Под потолком ползли серые облака, но свечи горели так ярко, будто спорили с погодой. За столами ученики обсуждали Хэллоуин, зачарованные сладости, костюмы для привидений — хотя никто толком не понимал, зачем привидению костюм, — и слух о том, что профессор Фосс собирается прочитать праздничную лекцию о “погребальных традициях магической Британии”.

— Это не праздник, — сказала Руби Фенвик за гриффиндорским столом достаточно громко, чтобы услышали соседние. — Это угроза образованием.

Томас Рид сидел рядом с ней и с интересом рассматривал тыквенный пирожок.

— Если профессор Фосс будет рассказывать о погребальных традициях, я хочу знать, будут ли практические занятия.

— Рид, — сказал Колин Тернер, не поднимая глаз от расписания, — иногда лучше остановиться до того, как мысль стала преступлением.

— Я ещё только разогревался.

— Именно.

Летиция Вейн за слизеринским столом, как обычно, сделала вид, что происходящее её не касается. Получилось почти убедительно. До тех пор, пока Томас не заметил её взгляд и не просиял.

— Вейн! — крикнул он через проход. — Ты тоже хочешь на практические занятия?

Летиция медленно повернула голову.

— Рид, если практическое занятие будет заключаться в том, чтобы закопать самую громкую мысль школы, я лично принесу лопату.

Руби хлопнула Томаса по плечу.

— Кажется, тебя пригласили.

— Слышишь? — сказал Томас. — Уже почти забота.

Летиция отвернулась.

Но уши у неё порозовели.

Марселла заметила это и почти улыбнулась.

Почти.

Потому что рядом Мара машинально намазывала джем на тост. Слишком толстым слоем. Джем уже стекал на пальцы, но она, кажется, не замечала.

— Мара, — тихо сказала Ирис.

— Что?

— У тебя…

Ирис кивнула на тост.

Мара посмотрела вниз.

— А.

Она взяла салфетку, вытерла пальцы и отложила тост в сторону.

Не съела.

Бен, сидевший напротив, заметил тоже. Он открыл рот — Марселла почти увидела, как в нём рождается шутка, — но потом закрыл.

Это было уже второе странное событие утра.

Первое случилось пятью минутами раньше, когда Мара вошла в Большой зал и не посмотрела на слизеринский стол.

Совсем.

Не демонстративно.

Не резко.

Просто не посмотрела.

И оттого Марселла поняла: она очень старается.

Место Эйдена Бланшетта было пустым.

Это, конечно, могло ничего не значить. Люди иногда опаздывали на завтрак, особенно если были слизеринцами и считали, что даже появление в Большом зале должно выглядеть как продуманная сцена.

Но Мара заметила пустое место.

Марселла была в этом уверена.

Потому что Мара не посмотрела туда ни разу.

Слишком ни разу.

— Сегодня Дуэльный клуб после обеда? — спросила Лина, раскладывая рядом с тарелкой список.

Бен насторожился.

— Это список учеников или список тех, кого ты собираешься пережить морально?

— Список украшений для гостиной.

— А почему он у тебя за завтраком?

— Потому что некоторые люди вечером утверждают, что “забыли”.

— Я чувствую обвинение.

— Хорошо.

— Херт, ты пугающе эффективна.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— Я взяла.

Ирис тихо улыбнулась.

Мара тоже должна была бы что-нибудь сказать. Что-нибудь резкое. Про то, что Лина могла бы организовать даже нашествие акромантулов, если выдать им расписание. Или про Бена, которого нельзя оставлять рядом со списком без присмотра.

Но Мара молчала.

Марселла опустила взгляд к своей чашке.

В чае отражался потолок Большого зала — серый, облачный, с плавающими свечами.

Иногда самое тревожное происходило не тогда, когда человек кричал.

А когда он вдруг начинал вести себя правильно.

***

После завтрака они шли по коридору к чарам: Ирис впереди, потому что обещала отнести профессору Элдеру список тех, кто перепутал домашнее задание с прошлогодним; Бен рядом с Линой, потому что Лина не доверила ему нести коробку с бумажными летучими мышами, но всё равно дала маленький пакет с зачарованными свечами; Мара чуть позади, с Граком на плече.

У окна стояли две шестикурсницы из Когтеврана и парень из Слизерина, имени которого Марселла не помнила. Они говорили тихо. Когда Мара поравнялась с ними, разговор оборвался.

Не резко.

Хуже.

Аккуратно.

Так, будто никто ничего не сделал.

Мара прошла мимо.

Грак повернул голову и каркнул.

Парень из Слизерина вздрогнул.

— Умная птица, — сказал Бен слишком громко.

Мара бросила на него взгляд.

— Не надо.

Бен замолчал.

Ирис тоже услышала. Она обернулась, но Мара уже смотрела в другую сторону.

— Я не глухая, — сказала Мара.

— Я ничего не сказала, — тихо ответила Ирис.

— У тебя лицо сказало.

— Оно не специально.

— Тогда научи его молчать.

Ирис побледнела.

Марселла увидела, как Мара сама поняла, что ударила слишком резко. Взгляд её дрогнул. Но извиниться при всех она не смогла — или не успела.

Потому что в этот момент из-за поворота вылетел Томас Рид.

Именно вылетел.

За ним шла Руби Фенвик, а следом Элайза, которая уже смеялась.

— Я утверждаю, — говорил Томас, размахивая пергаментом, — что если заклинание бытовое, оно должно помогать в быту. А если оно в быту создаёт новую проблему, это не ошибка, а развитие темы.

— Ты заставил перо мыть чашку, — сказала Руби.

— Оно пыталось.

— Оно утонуло в чернилах.

— Трагедия маленького героя, — закончил Томас с таким достоинством, будто речь шла не о пере, утонувшем в чернилах, а о павшем рыцаре.

— Это было перо, Рид, — сказала Руби.

— Именно. Тем страшнее. Оно даже не успело написать завещание.

Элайза засмеялась громче.

Летиция Вейн, проходившая мимо со стороны подземелий вместе с Эми Ванхутен, остановилась на полшага.

— Если перо умирает после встречи с твоим бытовым заклинанием, Рид, возможно, быт не нуждается в твоей помощи.

Томас обернулся к ней с таким видом, будто именно этого и ждал.

— Вейн, ты волнуешься за моё перо?

— Я волнуюсь за магический мир, в котором тебе выдали палочку.

— Это почти нежность.

— Это почти отчаяние.

— У тебя очень изысканное отчаяние.

Летиция открыла рот.

Закрыла.

Эми рядом с ней медленно подняла бровь.

— Не смотри так, — сказала Летиция, не поворачиваясь.

— Я ещё ничего не сказала.

— У тебя лицо уже сказало.

Томас сиял.

Руби ткнула его локтем.

— Пойдём, пока тебя не прокляли словарём.

— Словарём было бы полезно, — пробормотала Элайза. — Может, он выучил бы слово “остановиться”.

Гриффиндорцы ушли дальше по коридору, шумные, живые, совершенно не похожие на людей, которые умели тихо исчезать из чужого разговора.

И на несколько секунд стало легче.

Потому что Томас, Руби и Элайза умели приносить с собой обычный школьный воздух — тот самый, в котором люди спорили о перьях, тонули в чернилах, краснели от чужих реплик и не превращали каждое молчание в приговор.

Мара тоже смотрела им вслед.

На её лице на миг появилось что-то почти тёплое.

Потом исчезло.

— Пойдёмте, — сказала она. — А то Элдер решит, что мы сбежали.

***

После обеда дождь усилился.

По стеклу в коридорах бежали тонкие дорожки воды. В некоторых местах каменные стены потемнели от сырости, и факелы горели ярче, словно пытались доказать, что осень не имеет власти над замком.

У Большого зала снова обсуждали Хэллоуин.

Кто-то говорил, что в этом году в коридоре у библиотеки появятся зачарованные скелеты, которые будут читать стихи.

— Если они будут читать Фосса, — сказал Бен, — я лично попрошу Вейла научить меня защищаться от поэзии.

— Ты сначала научись защищаться от Томаса, — сказала Мара.

И это была почти прежняя реплика.

Почти.

Бен оживился.

— Томас Рид — гриффиндорская стихия. От него нельзя защититься, можно только переждать в укреплённом помещении.

— Или бросить ему вопрос, — сказала Лина. — Он начнёт отвечать и сам себя отвлечёт.

Бен посмотрел на неё.

— Херт, ты пугающе хорошо понимаешь стратегию.

— Я староста.

— Это не объяснение, это предупреждение.

Лина поправила список.

— Ты пойдёшь вечером помогать с летучими мышами.

— Я чувствую, как меня завербовали.

— Ты сам сказал, что полезен.

— Я был молод.

— Это было утром.

— Тяжёлый день.

Ирис засмеялась — тихо, но по-настоящему.

Бен повернул голову раньше, чем успел решить, стоит ли.

Ирис уже смотрела на Мару.

Он быстро отвернулся.

Мара тоже будто хотела улыбнуться.

Но в этот момент по коридору прошла Селена Аркрейн.

Рядом с ней были Эми и Хорхе Ванхутен.

Селена даже не остановилась.

Не сказала ничего.

Только посмотрела на Мару — быстро, сверху вниз, с такой мягкой, почти вежливой усмешкой, будто Мара была не человеком, а строчкой в чужом письме, которое Селена уже прочитала и сочла дурно написанным.

Хорхе задержал взгляд чуть дольше.

— Финч, — сказал он лениво. — Ты сегодня удивительно тихая. Хогвартс должен прислушаться или прятаться?

— Попробуй оба варианта, — ответила Мара. — Потом расскажешь, какой больнее.

— Вот теперь узнаю.

Эми ничего не сказала.

Но посмотрела на Мару внимательнее, чем обычно.

Без насмешки.

Почти с интересом.

Слизеринцы ушли дальше.

Ирис тихо выдохнула.

— Я их не понимаю, — сказала она.

— Это хороший признак, — ответил Бен. — Если начнёшь понимать Хорхе, скажи. Мы позовём специалиста.

— Какого?

— Любого, который согласится зайти в Слизерин и выйти обратно.

Лина нахмурилась.

— Это предрассудки.

— Нет, это осторожность.

— Осторожность у тебя появляется только в разговорах о Слизерине?

— Ещё при виде профессорских журналов.

— И моего списка.

— Твой список страшнее журнала.

Лина чуть приподняла подбородок.

— Хорошо.

Бен моргнул.

— Почему это прозвучало как победа?

— Потому что так и было.

Марселла слушала их и всё больше убеждалась: Хогвартс действительно жил непрерывно.

Кто-то спорил о празднике.

Кто-то краснел от случайной реплики.

Кто-то провоцировал.

Кто-то учился молчать.

И среди всего этого Мара шла рядом — вроде бы вместе со всеми, но будто за стеклом.

***

Дуэльный клуб начался позднее обычного.

Профессор Вейл вошёл в зал без опоздания, но с таким выражением лица, будто сам зал успел его разочаровать заранее. Ученики быстро выстроились вдоль стен.

Гриффиндорцы заняли левую сторону: Колин Тернер стоял ближе к дверям, Томас чуть дальше, Руби и Элайза за ним. Лукас стоял в стороне.

Это тоже заметили все, кто хотел заметить.

После Хогсмида и сорвавшейся дуэли ему запретили участвовать в Дуэльном клубе до особого распоряжения профессора Вейла. Формально — за нарушение дисциплины. Неформально, как сказала Руби за завтраком, “чтобы Хейл не превращал каждое занятие в личный пожар с последствиями”.

Томас что-то шепнул Руби, та фыркнула, но под взглядом Вейла оба мгновенно сделали серьёзные лица.

Слизеринцы стояли напротив.

Селена Аркрейн с безупречной осанкой.

Летиция Вейн, собранная и холодная.

Эми Ванхутен, спокойная до почти пугающей неподвижности.

Хорхе, который выглядел так, будто пришёл не учиться, а смотреть, кто первым совершит ошибку.

Эйдена Бланшетта среди них не было.

Мара увидела это сразу.

Марселла поняла по тому, как она на мгновение слишком прямо посмотрела на слизеринский ряд — и тут же перевела взгляд на профессора Вейла.

Лукас тоже заметил.

Только смотрел он не на пустое место.

На Мару.

— Сегодня, — сказал Вейл, проходя вдоль линии учеников, — вы будете работать не на силу. И не на скорость. К несчастью для некоторых, особенно не на желание выглядеть впечатляюще.

Томас осторожно опустил палочку, хотя ещё ничего не сделал.

— Рид, я сказал “для некоторых”, но благодарю за честность.

По залу прошёл тихий смешок.

— Сегодня вы будете отрабатывать удержание щита под давлением и ответное обезоруживание. Без выпадов вперёд. Без геройства. Без попыток доказать, что ваша первая эмоция заслуживает немедленного исполнения.

Лукас опустил глаза.

Колин заметил.

Мара — тоже.

Но ничего не сказала.

— Пары, — продолжил Вейл. — Финч и Фенвик. Кроули и Ванхутен. Тернер — с Брукс. Рид…

Томас выпрямился.

— …и Вейн.

Летиция медленно повернула голову.

— Профессор, — сказала она ровно, — вы уверены?

— Пока вы оба молчали, да.

Томас улыбнулся.

— Это будет честь, Вейн.

— Это будет испытание.

— Для кого?

— Для мироздания.

— Начали, — сказал Вейл.

Зал ожил.

Щиты вспыхивали голубоватым светом.

Заклинания ударялись и рассыпались искрами.

Бен против Хорхе держался неожиданно хорошо. Хорхе двигался лениво, почти небрежно, но каждое заклинание у него было точным и неприятно своевременным.

— Кроули, — сказал он после третьей атаки, — ты сегодня меньше шутишь. Это траур или развитие?

Бен поставил щит.

— Экономлю материал для достойной публики.

— Оскорбительно.

— Развиваюсь.

Хорхе улыбнулся.

— Почти горжусь.

— Не надо. У меня хрупкая самооценка.

— Врёшь.

— Но красиво.

У Томаса и Летиции всё было хуже.

Или лучше — смотря кто смотрел.

Томас отразил первое заклинание слишком широко, второе — слишком поздно, зато третье умудрился принять так, что искры осыпались вокруг него почти празднично.

— Рид, — сказала Летиция, — вы должны защищаться, а не устраивать фейерверк.

— Я могу и то, и другое.

— Вы можете раздражать. Это не то же самое.

— Но тоже талант.

— Сомнительный.

— Зато устойчивый.

Она бросила следующее заклинание резче.

Он едва успел поставить щит.

— О, — сказал Томас. — Вот теперь похоже на личное.

— Рид, всё, что связано с вами, быстро становится личным испытанием терпения.

Вейл прошёл мимо них.

— Вейн, меньше раздражения. Рид, меньше счастья от раздражения Вейн.

— Да, профессор, — сказали они одновременно.

И оба замолчали.

На три секунды.

Мара же работала с Руби.

И снова была безупречна.

Слишком безупречна.

Руби нападала быстро, азартно, по-гриффиндорски честно. Её заклинания были живыми, иногда не совсем точными, но горячими. Мара отражала их одно за другим: щит, шаг назад, разворот, обезоруживание, контроль дыхания.

Она не злилась.

Не усмехалась.

Не отвечала на поддёвки Руби.

— Финч, — выдохнула Руби после очередного отражённого заклинания, — ты сегодня как учебник.

— Это плохо?

— Это страшно.

Мара не ответила.

И тогда Вейл остановил их.

— Достаточно.

Руби опустила палочку, тяжело дыша.

Мара стояла ровно.

Даже не запыхалась.

Вейл смотрел на неё долго.

— Мисс Финч.

— Да, профессор.

— Вы сегодня делаете всё правильно.

В зале стало тише.

Мара приподняла подбородок.

— Разве это плохо?

— Нет.

Пауза.

— Но для вас — подозрительно.

Руби отвела взгляд.

Колин, стоявший у соседней линии, перестал двигаться.

Даже Хорхе, кажется, перестал улыбаться.

— Вы не обязаны превращать контроль в отсутствие, — сказал Вейл.

Мара побледнела.

Совсем немного.

Но Марселла, стоявшая у стены рядом с Ирис, заметила.

Вейл не повысил голос.

— Ещё раз. Но теперь не прячьтесь за правильностью.

Мара подняла палочку.

Руби тоже.

На этот раз первое же заклинание Руби ударило в щит Мары сильнее.

Мара отразила.

Второе — тоже.

На третьем щит дрогнул.

И Мара вдруг резко ответила.

Не опасно.

Не слишком сильно.

Но живо.

Искры вспыхнули ярче.

Руби отскочила и ухмыльнулась.

— Вот. Узнаю.

Мара выдохнула.

Очень тихо.

И впервые за весь день в её глазах мелькнул прежний огонь.

Но он исчез почти сразу.

***

Эйден появился уже после занятия.

Или, возможно, стоял в дверях раньше, просто Марселла не сразу заметила.

Он не вошёл в зал полностью.

Остановился у порога, в тени каменной арки, будто сам не решил, имеет ли право быть внутри.

Мара его не видела.

Она как раз убирала палочку и слушала, как Руби что-то говорит ей вполголоса. Руби, к удивлению Марселлы, не смеялась. Говорила серьёзно. Наверное, что-то простое, гриффиндорское, вроде “ты сегодня странная” или “если надо кого-то ударить, скажи”.

Эйден смотрел на Мару.

Без привычной улыбки.

Без игры.

И именно поэтому выглядел опаснее.

Потому что его лицо стало почти честным.

Лукас заметил его первым.

Марселла увидела, как у него напряглись плечи.

Всего одно движение — и стало ясно: прежний Лукас уже пошёл бы.

Схватил бы за мантию.

Сказал бы что-нибудь резкое.

Сделал бы сцену, которую потом обсуждал бы весь замок.

Он шагнул.

Один раз.

Колин, уже вышедший из линии после занятия, тихо сказал:

— Лукас.

Не приказ.

Не просьба.

Просто имя.

Лукас остановился.

Эйден даже не посмотрел на него.

И, может быть, именно это было самым трудным.

Лукас сжал кулаки.

Потом разжал.

Медленно.

— Пойдём, — сказал он Колину хрипло.

Колин кивнул.

Они ушли.

Не громко.

Без победы.

Без красивого жеста.

Марселла смотрела им вслед и вдруг подумала, что взросление иногда совсем не похоже на победу.

Иногда оно выглядит как человек, который уходит прежде, чем успел снова всё разрушить.

Когда она обернулась, Эйдена у двери уже не было.

Мара всё ещё не видела, что он приходил.

И всё же вдруг повернула голову к выходу.

Словно почувствовала пустоту.

***

Вечером гостиная Пуффендуя снова светилась.

Дождь за окнами усилился, и от этого внутри стало особенно тепло. В камине потрескивали поленья, лампы горели мягко, тыквы на подоконниках шевелили вырезанными улыбками, а зачарованные летучие мыши наконец перестали нападать на людей и теперь висели вверх ногами над книжной полкой, изображая древнюю мудрость.

Лина ходила по гостиной со списком.

Бен шёл за ней с коробкой свечей.

— Ты понимаешь, что это выглядит как подчинение? — спросила Марселла, когда они прошли мимо.

— Нет, — сказал Бен. — Это стратегическое сотрудничество.

Ирис сидела рядом с Марселлой, снова вязала, но взгляд её то и дело уходил к Маре.

Мара расположилась у камина с Граком на коленях. Она не читала. Не писала. Не спорила. Просто гладила ворона по чёрным перьям.

Грак терпел.

Возможно, даже понимал.

— Она сегодня была хороша, — тихо сказала Ирис.

Марселла не сразу ответила.

— Слишком.

Ирис опустила спицы.

— Ты тоже заметила?

— Все заметили. Просто не все поняли.

— А что это значит?

Марселла посмотрела на Мару.

Та сидела в самом тёплом месте гостиной и всё равно казалась замёрзшей.

— Она пытается стать такой, чтобы к ней нельзя было придраться.

Ирис нахмурилась.

— Но это не она.

— Вот именно.

Они замолчали.

Потому что иногда слова не помогали, а только становились ещё одним способом потрогать больное место.

Марселла вдруг подумала, что гостиная слушает.

Не так, как люди.

Не с вопросами.

Не с тревожными взглядами.

Она просто принимала всё: смех Бена, списки Лины, вязание Ирис, молчание Мары, тихий треск поленьев, дождь за окнами.

Комната, которая слушала, не требовала ответа сразу.

И, может быть, именно поэтому в ней ещё можно было дышать.

***

Позже, когда спальня почти уснула, Мара долго лежала лицом к стене.

Ирис уже не вязала. Её дыхание было ровным, но Мара не была уверена, что та действительно спит. Марселла тоже лежала тихо — слишком тихо для человека, который не замечает чужого неспокойствия.

За окном шёл дождь.

Где-то внизу хлопнула дверь.

В коридоре кто-то засмеялся, потом голос быстро стих, будто его остановили.

Мара закрыла глаза.

Перед ней снова всплыл зал Дуэльного клуба.

Голос Вейла.

“Вы не обязаны превращать контроль в отсутствие”.

Она ненавидела, когда взрослые попадали точно.

Особенно такие, как Вейл: без жалости, без мягкости, без желания немедленно укрыть пледом.

Просто сказал — и теперь живи с этим.

Мара резко села.

Грак, устроившийся на спинке стула, приоткрыл глаз.

— Не смотри так, — прошептала она.

Ворон моргнул.

Мара потянулась к тумбочке.

Открыла ящик.

Внутри лежали перчатки для квиддича, сложенные почти небрежно. Под ними — старый ремешок от метлы. Ещё глубже — смятый лист, который она давно должна была выбросить.

И другой лист.

Ответ после башни.

Тот самый, короткий, осторожный, будто каждое слово в нём боялось снова наступить туда, где уже было больно.

Тот, которого как будто не существовало.

Мара несколько секунд смотрела на него.

Не взяла.

Потом всё-таки взяла.

Развернула.

Строки были короткими.

Она уже знала их наизусть.

И от этого было только хуже.

Ей хотелось разозлиться на него.

На Эйдена.

За то, что написал.

За то, что исчез.

За то, что не попытался объяснить, не потребовал, не полез обратно в её пространство.

За то, что впервые сделал почти правильно.

А правильное, как оказалось, иногда ранило хуже неправильного.

Потому что с неправильным можно было драться.

А с этим — что?

Ждать?

Мара сжала лист.

Не скомкала.

Просто сжала.

И вдруг поняла, что больше всего ненавидит не его.

Не записку.

Не слухи даже.

А ту часть себя, которая всё равно прислушивалась к шагам в коридорах.

Ту, которая злилась, когда его не было.

Ту, которая ждала продолжения.

Она закрыла глаза.

Очень медленно сложила лист обратно.

И убрала его под перчатки.

Грак тихо каркнул.

— Молчи, — сказала Мара.

Но голос вышел не злым.

Усталым.

Глава семнадцатая: Спросить, что я сделал

Хэллоуин окончательно поселился в Хогвартсе.

Теперь он был уже не праздником “где-то впереди”, а состоянием замка.

Свечи в коридорах стали теплее.

Тыквы — наглее.

Бумажные летучие мыши теперь летали не хаотично, а стаями, словно у них появилась собственная военная стратегия.

Даже лестницы, казалось, начали двигаться с чуть большим удовольствием, чем обычно, особенно если на них стоял человек с подносом или кипой пергаментов.

Лина Херт утверждала, что это “атмосферное преувеличение”.

Бен называл это “магическим саботажем”.

Плут однажды украл зачарованную летучую мышь и теперь гордо таскал её по гостиной, как военный трофей.

— Он думает, что победил природу, — сказал Бен за завтраком.

— Он победил украшение, — ответила Лина, не отрываясь от списка.

— Любая победа начинается с малого.

— Кроули.

— Херт.

— Если твой хорёк ещё раз украдёт декорации, я внесу вас обоих в список нарушителей.

— У тебя есть отдельный список для хорьков?

— Был. Теперь будет два.

Бен уважительно кивнул.

— Великолепная женщина.

Лина закатила глаза.

Но уголок рта всё-таки дрогнул.

Марселла сидела рядом с Ирис и грела ладони о чашку яблочного напитка. За окнами шёл мелкий дождь, и потолок Большого зала был низким, серым, почти ноябрьским.

Мара пришла позже остальных.

Не опоздала.

Просто позже.

Она села рядом с Ирис, машинально потянулась за тостом — и застыла.

Потому что за соседним столом кто-то сказал:

— Пуффендуй без Финч теперь как метла без прутьев.

— Зато спокойно, — хмыкнул второй голос. — Никто не устроит драму посреди матча.

— Ну да. Теперь драма у неё в других местах.

Тихий смешок.

Марселла почувствовала, как рядом напряглась Ирис.

Бен тоже услышал.

Конечно услышал.

Он уже начал подниматься.

Мара остановила его раньше.

Просто положила руку ему на рукав.

Не сильно.

Но Бен сел обратно.

И это было хуже, чем если бы она разрешила ему вмешаться.

Потому что раньше Мара первая бы пошла через весь зал.

— Финч… — начал Бен.

— Не надо.

Голос у неё был спокойный.

Слишком спокойный.

Она намазала джем на тост.

Очень ровно.

Слишком ровно.

Марселла вдруг подумала, что Мара теперь делает всё так, будто рядом стоит кто-то с пером и записывает каждое её движение.

— Люди тупые, — тихо сказала Ирис.

— Нет, — ответила Мара. — Люди скучают. Это хуже.

Она всё-таки откусила тост.

И только потом Марселла заметила, что пальцы у неё дрожат.

Совсем чуть-чуть.

***

После завтрака замок шумел особенно сильно.

Пятница.

Последние уроки перед выходными.

Первокурсники уже спорили, кому достанется лучшая тыква для гостиной.

Кто-то пытался зачаровать бумажный скелет, и тот теперь бегал по коридору с криком:

— Я не готов к загробной жизни!

Профессор Элдер прошёл мимо этого безобразия, посмотрел на скелет, задумчиво поправил мантию и сказал:

— Наконец-то честный ученик.

Марселла улыбнулась.

А потом заметила, что Мара свернула не туда.

Не к лестницам.

К выходу во двор.

Она почти не замедлилась.

Будто сама не решила, идёт ли куда-то специально.

Марселла остановилась у окна.

Снаружи ветер гонял по двору мокрые листья.

Мара шла быстро, засунув руки в карманы мантии.

И Марселла уже знала, куда именно.

К квиддичному полю.

***

Трибуны были мокрыми от дождя.

Пуффендуй тренировался.

Точнее — пытался.

С земли поле выглядело серым и холодным, но в воздухе всё равно оставалось что-то живое, знакомое, почти болезненное.

Мара остановилась у нижних рядов.

Не поднялась выше.

Просто встала, глядя на тренировку.

Игроки летали неровно.

Слишком широко уходили в виражи.

Плохо держали строй.

Один из загонщиков опоздал с перехватом.

И в этот момент терпение Мары закончилось.

— Да не туда!

Голос разнёсся по полю резко и звонко.

Игроки дёрнулись.

Мара шагнула ближе к краю трибуны.

— Если ты уйдёшь влево раньше паса, тебя снимут ещё до кольца! Ты вообще смотришь, где охотники?

Парень на метле растерянно крикнул что-то в ответ.

Мара раздражённо провела рукой по волосам.

— И не висите над кольцами! Это не декорация! Вы даёте им весь угол!

Она говорила всё быстрее.

Живее.

Яростнее.

И впервые за последние дни в ней снова появилась Мара Финч.

Не правильная.

Не ровная.

Не стеклянная.

Настоящая.

Даже Грак на её плече расправил крылья, будто узнавая хозяйку.

Тренировка остановилась.

Кто-то снизу тихо сказал:

— Она вернулась?

— Нет, — ответил другой голос. — Пока только злится.

Мара услышала.

И почти улыбнулась.

Почти.

***

Лукас стоял у дальнего входа на поле.

Не близко.

Он тоже пришёл просто смотреть.

Как и Мара.

Только Мара хотя бы кричала.

Лукас смотрел на неё долго.

На то, как она спорит с охотниками.

На то, как злится из-за неправильного угла атаки.

На то, как сжимает перила трибуны.

И вдруг понял:

она не исчезла.

Школа почти убедила его, что исчезла.

Слухи.

Эйден.

Тишина.

Все эти дни Мара казалась далёкой, чужой, будто уже стоит где-то по другую сторону коридоров.

Но сейчас она была здесь.

На поле.

Яростная.

Живая.

Не его.

И от этой мысли стало больнее всего.

Мара резко обернулась.

Увидела Лукаса.

На секунду они просто смотрели друг на друга через дождь.

Потом Мара отвернулась первой.

И снова крикнула кому-то на поле:

— Если ты ещё раз упустишь бладжер, я лично тебя столкну!

Игроки снизу засмеялись.

Лукас тоже почти улыбнулся.

Почти.

А потом лицо его снова стало серьёзным.

Потому что он понял ещё кое-что:

он скучал не по “девушке”.

Он скучал по Маре.

А это было гораздо хуже.

***

В библиотеке было тесно.

Шестой курс наконец понял, что экзамены существуют не только как абстрактная угроза, и теперь столы были завалены конспектами, чернилами и отчаянием.

Томас Рид страдал громче всех.

— Если я ещё раз прочитаю слово “контрзаклинание”, — заявил он, падая лбом на учебник, — я добровольно уйду жить к пикси.

— Они вернут тебя через два часа, — сказала Руби.

— Через час, — поправила Элайза.

Колин сидел рядом с Даной у окна.

Дана что-то писала быстрым аккуратным почерком, иногда поправляя прядь волос за ухо.

Тихая.

Спокойная.

Незаметная.

Ирис подошла к столу, прижимая к груди книги по травологии.

— Тут свободно?

— Для тебя — всегда, — сказал Колин автоматически.

И только потом понял, как это прозвучало.

Дана подняла глаза.

Очень быстро.

Слишком быстро.

Колин смутился.

— Я имел в виду… стол. В смысле…

— Я поняла, — тихо сказала Ирис и села.

Она выглядела уставшей.

Тео появился через несколько минут.

Аккуратный, собранный, с идеальной стопкой конспектов.

— Ирис, я тебя искал.

Она подняла голову.

Улыбнулась.

Но улыбка вышла какой-то маленькой.

— Да?

Тео сел рядом.

— Ты опять весь день бегаешь за Марой?

Колин поднял глаза от книги.

Дана продолжала писать.

Ирис нахмурилась.

— Не “бегаю”.

— Я не это имел в виду. Просто… ты не обязана отвечать за всех.

Фраза была правильной.

Очень правильной.

Настолько правильной, что Ирис сразу стало холодно.

Потому что Тео говорил как человек, который решает задачу.

А не как человек, который знает, как страшно видеть боль друзей и ничего не мочь сделать.

— Я и не отвечаю за всех, — сказала Ирис тихо.

— Тогда тебе нужно научиться отдыхать.

Колин осторожно подвинул к ней кружку с чаем.

Молча.

Без советов.

Без правильных слов.

Ирис вдруг выдохнула так, будто весь день не замечала, что держит плечи напряжёнными.

Дана подняла голову.

Посмотрела сначала на Колина.

Потом на Ирис.

— Хейл тоже был у поля?

Колин поднял глаза.

— Откуда ты знаешь, что он там был?

Перо Даны на секунду замерло над строкой.

— Кто-то говорил.

Она снова склонилась над конспектом.

Колин ничего не ответил.

Ирис почувствовала странное неприятное ощущение.

Будто что-то чуть-чуть сдвинулось не туда.

Совсем немного.

Но уже заметно.

***

Эйден Бланшетт услышал слух случайно.

Или сделал вид, что случайно.

Двое слизеринцев у окна обсуждали тренировку Пуффендуя.

— Финч опять торчит у поля, — сказал один. — Может, решила, что Бланшетт любит спортсменок.

Второй усмехнулся.

— Хейлу, наверное, особенно приятно.

Эйден остановился рядом так тихо, что они заметили его только через несколько секунд.

Оба мгновенно выпрямились.

— Бланшетт.

— Продолжайте, — сказал Эйден спокойно.

Никто не продолжил.

Он посмотрел на одного из парней.

— Удивительно.

Тот нервно сглотнул.

— Что именно?

— Я всегда думал, что ты списываешь только домашние задания. Оказывается, чужую грязь тоже.

Тишина стала ледяной.

Эйден даже не повысил голос.

— Осторожнее с историями о Финч. Иногда люди начинают задаваться вопросом, откуда именно человек знает столько подробностей.

Второй слизеринец побледнел.

— Разумеется, — мягко добавил Эйден, — это было бы неприятно. Для всех.

Он ушёл раньше, чем они нашли ответ.

Мальчики остались у окна молча.

***

Дождь почти закончился.

Над квиддичным полем висел влажный серый воздух, и кольца вдалеке казались размытыми, будто кто-то не до конца прорисовал вечер. Трибуны блестели от воды. Где-то за стадионом шумел лес.

Мара стояла у перил, глядя вниз на поле.

Лукас — на несколько ступенек ниже.

Не рядом.

Раньше Лукас всегда подходил слишком близко. Будто расстояние между ним и Марой было чем-то неправильным, что нужно срочно исправить.

Сейчас он держался отдельно.

И это почему-то выглядело тяжелее.

Мара не оборачивалась.

— Если ты опять пришёл говорить про Бланшетта, — сказала она, — то зря.

Лукас шумно выдохнул.

— Я пришёл не про него.

— Тогда ты впервые за месяц оригинален.

Он дёрнул плечом.

Почти зло.

Почти привычно.

Но сдержался.

— Я серьёзно, Мара.

— А раньше шутил?

— Не начинай.

Она резко повернулась.

— Не начинать что? Лукас, ты приходишь ко мне после всего этого и говоришь “не начинай”?

Он тоже вскинулся сразу.

— А ты как будто только этого и ждёшь — чтобы я сказал что-нибудь не так!

— Потому что ты всё время говоришь не так!

Тишина ударилась о мокрые трибуны.

Лукас отвёл взгляд первым.

Провёл рукой по волосам.

Снова посмотрел на неё.

Глаза у него были уставшие.

Очень.

— Я не умею это нормально, — сказал он хрипло.

И Мара вдруг замолчала.

Потому что это была, наверное, самая честная фраза Лукаса Хейла за всё время, что она его знала.

Он коротко рассмеялся.

Без веселья.

— Видишь? Даже сейчас. Я пришёл поговорить нормально, а звучит так, будто меня только что уронили головой о стену.

— Тебя жизнь уронила головой о стену ещё на втором курсе.

— А тебя — на первом.

— Зато я хотя бы не кидаюсь на людей.

Он вспыхнул мгновенно.

— Потому что это не тебя он—

И резко замолчал.

Мара увидела это почти физически — как он сам себя остановил.

Как слова дошли до края.

И не вышли.

Лукас отвернулся так резко, будто злился уже не на неё.

На себя.

— Вот, — сказал он тихо. — Вот об этом я и говорю.

Мара нахмурилась.

— О чём?

Он провёл ладонью по мокрым перилам.

Пальцы дрожали.

Не от холода.

— Я всё время возвращаюсь к нему.

— Потому что ненавидишь его.

— Да.

Слишком быстро.

Слишком честно.

Лукас закрыл глаза.

— Да, ненавижу.

Мара смотрела на него молча.

— И это тоже меня бесит, — продолжил он. — Потому что я уже не понимаю, где я злюсь из-за него… а где из-за себя.

Она медленно отвернулась обратно к полю.

Ветер шевельнул её короткие кудри.

— А ты подумай.

— Я думаю! — вспыхнул он снова. — Последний месяц я только и делаю, что думаю!

— Поздравляю. Наконец-то.

Он ударил ладонью по перилам.

Глухо.

Зло.

Но не сильно.

Скорее от бессилия.

— Ты вообще понимаешь, как это выглядело со стороны?!

— Мне уже рассказали со всех сторон, как это выглядело.

— Мара—

— Нет, правда, очень удобно! — перебила она резко. — Один считает, что должен за меня драться, второй — что должен молчать так красиво, чтобы я сама сошла с ума, а весь Хогвартс уже решил, что знает, что я чувствую лучше меня самой!

Лукас тяжело дышал.

Мара тоже.

И в какой-то момент они оба вдруг поняли, насколько устали.

Не друг от друга даже.

От всего.

— Я не хотел сделать тебе хуже, — сказал Лукас тише.

— Но сделал.

— Я знаю.

И вот тут в нём что-то дрогнуло.

По-настоящему.

Не злость.

Не ревность.

Что-то хуже.

— Я всё время спрашивал, что он сделал с тобой, — сказал он, глядя в мокрое поле. — А надо было спросить, что я делал с тобой.

Мара медленно опустила взгляд.

Пальцы её сжались на перилах.

Лукас горько усмехнулся.

— Видишь? Даже сейчас я хочу сказать, что это всё из-за него. Хочу. До сих пор. И меня это бесит.

Он снова провёл рукой по волосам.

— Потому что если честно… дело ведь не только в нём.

Мара ничего не сказала.

Тогда Лукас посмотрел прямо на неё.

— Я всё время пытался тебя защищать так, будто ты… моя.

Тишина.

Только ветер.

Где-то очень далеко хлопнула дверь замка.

Мара резко выдохнула.

— Ты бился не за меня, Лукас, — сказала она тихо. — Ты бился с тем, что я могла выбрать не тебя.

Он дёрнулся так, будто она ударила.

И Мара сразу поняла: попала.

Лукас отвернулся.

Долго молчал.

А потом очень тихо спросил:

— Ты выбрала его?

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

Потому что это был уже не злой Лукас.

Не вспыльчивый.

Не тот, кто готов броситься в драку.

Это был человек, который наконец решился узнать правду.

Мара почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось.

— Я не обязана объяснять тебе Эйдена, чтобы расстаться с тобой.

Он закрыл глаза.

И кивнул.

Не сразу.

Так кивают не потому, что согласны.

А потому, что больше не могут спорить с правдой.

— Значит… всё?

Мара смотрела на мокрое поле.

На кольца.

На следы метёл над травой.

На место, где она когда-то была счастливее всего.

— Между нами больше не будет того, что было, — сказала она.

Лукас коротко кивнул.

И Мара вдруг поняла, что он сейчас держится из последних сил.

Он всё ещё был огнём.

Просто впервые пытался никого не сжечь.

— У меня был хоть какой-то шанс? — спросил он неожиданно.

Она закрыла глаза.

Очень ненадолго.

— Был.

Лукас вздрогнул.

— А теперь?

Мара долго молчала.

Потом тихо сказала:

— Нет.

Это прозвучало страшно спокойно.

Лукас отвернулся раньше, чем она увидела его лицо полностью.

Провёл ладонью по глазам.

Очень быстро.

Будто надеялся, что она не заметит.

— Хорошо, — сказал он хрипло.

Но ничего хорошего в этом слове не было.

Он сделал шаг назад.

Потом ещё один.

Остановился.

— Я всё равно его ненавижу, — сказал он честно. — Наверное, ещё долго буду.

Мара усмехнулась устало.

— Это хотя бы похоже на тебя.

Он тоже почти улыбнулся.

Почти.

— А тебя я… — начал Лукас и замолчал.

Потому что продолжать уже не имело смысла.

Мара отвернулась первой.

И Лукас ушёл.

Без крика.

Без драки.

Без катастрофы.

Но когда его шаги окончательно исчезли, Мара вдруг поняла, что внутри стало пусто так резко, будто из неё вытащили что-то живое.

Она сжала перила.

Сильно.

Очень.

И только тогда поняла, что плачет.

Тихо.

Зло.

Как человек, который ненавидит собственные слёзы.

— Отлично, Финч, — прошептала она себе. — Просто великолепно.

Она быстро вытерла лицо рукавом.

Не помогло.

Слёзы всё равно продолжали идти.

И Мара вдруг закрыла лицо ладонью, согнувшись так резко, будто внутри наконец что-то треснуло.

***

На следующий день Хогвартс снова жил так, будто чужие сердца не ломались по вечерам у мокрых трибун.

Первокурсники бегали с тыквами.

Томас Рид спорил с Руби о том, можно ли считать зачарованную метлу “разумным транспортом”.

— Если она пытается сбросить тебя в озеро, у неё есть личная позиция, — утверждал он.

— У неё есть здравый смысл, — сказала Руби.

— Это оскорбительно для транспорта.

Элайза хохотала так громко, что мимо проходящий профессор Элдер посмотрел на них поверх очков и сказал:

— Мисс Брукс, если мистер Рид всё-таки докажет разумность метлы, прошу сообщить мне заранее. Я хочу успеть уйти из профессии.

Даже Мара почти улыбнулась.

Почти.

Она сидела рядом с Ирис и смотрела в чашку с чаем чуть дольше обычного.

Ирис заметила красные глаза.

Но ничего не спросила.

Только подвинула к ней сахарницу.

Мара посмотрела на неё.

И впервые за долгое время благодарно коснулась её руки пальцами.

Очень быстро.

Почти незаметно.

Но Ирис всё равно улыбнулась мягче.

Глава восемнадцатая: Не те слова

Тем же утром Ирис Блум проснулась раньше всех.

За круглым окном спальни ещё стояла почти полная темнота, только в самом низу неба, над влажными крышами теплиц, проступала бледная серая полоска. Дождь ночью, кажется, не прекращался: стекло было мокрым, подоконник холодным, а в комнате пахло сырой осенью, тёплыми одеялами и чуть-чуть — лавандой от мешочка, который Нора повесила у кровати, “чтобы кошмары путали дорогу”.

Ирис лежала с открытыми глазами и слушала, как дышит спальня.

Нора спала тихо, свернувшись почти клубком.

Марселла лежала на боку, лицом к окну; по тому, как неподвижно она держала плечи, Ирис подозревала, что та тоже не спит.

Мара — на соседней кровати — спала или делала вид.

Вчера она вернулась поздно.

Слишком поздно.

Не сказала почти ничего. Только сняла мокрую мантию, аккуратно положила квиддичные перчатки на стул — не спрятала, не сунула в ящик, не накрыла учебниками, а положила сверху, будто они имели право лежать на виду, — и легла лицом к стене.

Ирис тогда не спросила.

Она очень хотела.

Всё в ней хотело спросить: “Что случилось?”, “Ты видела Лукаса?”, “Ты плакала?”, “Можно я сяду рядом?”

Но в последнее время Ирис всё чаще понимала: желание помочь не всегда значит право трогать.

Поэтому она молчала.

И теперь лежала в сером предрассветном свете, чувствуя, как под сердцем копится усталость.

На тумбочке лежали два письма.

Одно — от Нелли, исписанное таким аккуратным почерком, что тревога в нём казалась уложенной по линейке. Нелли боялась контрольной по трансфигурации. Боялась, что Когтевран ошибся с ней. Боялась, что если она не поймёт задание сразу, все поймут, что её распределили “по недоразумению”.

Внизу письма Нэд приписал более крупно:

“Она драматизирует. Но если честно, я тоже боюсь. Только не говори ей, а то она скажет, что я списываю эмоции.”

Ирис перечитала это ещё ночью.

Потом написала ответ.

Потом переписала его мягче.

Потом добавила Нелли, что ум не обязан быть быстрым, чтобы быть настоящим, а Нэду — что мужество не становится меньше от страха, если человек всё равно идёт завтракать.

Она почти улыбнулась, вспомнив это.

Потом повернула голову к кровати Мары.

Та лежала неподвижно.

Но рука её свешивалась с края одеяла, и пальцы почти касались стула, на котором лежали перчатки.

Ирис очень осторожно села.

Пол скрипнул.

Мара не повернулась.

— Ты опять пишешь им с утра? — вдруг спросила Марселла тихо.

Ирис вздрогнула.

— Ты не спишь?

— Нет.

— Я думала, ты спишь.

— Я тоже старалась создать такое впечатление.

Ирис слабо улыбнулась.

— Нелли волнуется из-за трансфигурации. Нэд делает вид, что не волнуется из-за всего.

— Очень по-блумовски.

— Это оскорбление?

— Наблюдение.

Ирис взяла письма и тихо сложила их в сумку.

— Я отвечу им ещё раз после завтрака. Вдруг вспомню что-нибудь полезное.

Марселла приподнялась на локте.

— Ирис.

— Что?

Марселла посмотрела на неё мягко, но внимательно.

— Ты не обязана отвечать всем до того, как они успеют испугаться.

Ирис хотела пошутить.

Сказать что-нибудь про то, что страхи Нелли очень пунктуальны и приходят раньше завтрака.

Но шутка не получилась.

— Знаю, — сказала она.

И обе поняли, что это неправда.

На кровати Мара чуть шевельнулась.

— Блум, — пробормотала она, не поворачиваясь, — если ты сейчас начнёшь чувствовать вину ещё и за то, что у твоих младших есть нервная система, я кину в тебя подушкой.

Ирис замерла.

Потом тихо рассмеялась.

Марселла тоже.

Мара не повернулась, но плечи её едва заметно дрогнули.

Ирис посмотрела на неё и вдруг почувствовала, как в груди становится одновременно теплее и больнее.

Мара возвращалась не целиком.

По кусочкам.

Острыми, привычными, почти случайными.

Ирис боялась дышать слишком громко, чтобы не спугнуть.

***

К завтраку Хогвартс уже проснулся окончательно.

В коридорах пахло мокрыми мантиями, тыквенным хлебом и чем-то слегка подгоревшим — позже выяснилось, что это второкурсник из Гриффиндора попытался зачаровать бумажный скелет так, чтобы тот пел, а скелет в ответ загорелся от возмущения.

В Большом зале было шумно.

Почти празднично.

Почти обычно.

Томас Рид за гриффиндорским столом спорил с Руби Фенвик о том, можно ли считать метлу разумной, если она три раза подряд сбрасывает одного и того же человека в лужу.

— Это не разум, — сказала Руби. — Это вкус.

— Ты жестока к моим отношениям с транспортом.

— Я сочувствую транспорту.

Элайза Брукс смеялась так громко, что Колин Тернер, сидевший рядом, поднял на неё глаза поверх кружки.

— Томас, если метла правда разумна, она вчера сделала логичный выбор.

— Предательство, — сказал Томас. — Я окружён людьми без романтики.

— Ты окружён людьми с памятью, — ответил Колин.

Ирис улыбнулась.

Не потому что было очень смешно.

Потому что это был живой школьный шум, от которого иногда становилось легче.

Мара сидела рядом и ела медленно, но ела. Это уже было событием. Квиддичные перчатки лежали возле её сумки на скамье. Бен заметил их сразу, но ничего не сказал. Только подвинул к Маре тарелку с тостами.

— Я уже взяла, — сказала Мара.

— Это запасной тост. Для моральной устойчивости.

— Тосты не дают моральной устойчивости.

— Ты просто не ела правильных тостов.

Мара посмотрела на него так, будто собиралась сказать что-то резкое, но только взяла тост.

Бен тихо победоносно поднял брови.

Лина Херт появилась у стола с двумя пергаментами, тремя лентами и таким видом, будто уже успела спасти Хэллоуин от гибели дважды.

— Кроули.

— Утро только началось, а ты уже произнесла мою фамилию как приговор.

— После завтрака ты нужен у лестницы.

— Я всегда подозревал, что меня ждёт великая судьба.

— Ты будешь держать коробку.

— Небольшая, но устойчивая судьба.

Оливер Чейс, сидевший чуть дальше, поднял голову.

— Если это та коробка с летучими мышами, я не участвую.

— Ты уже участвуешь, — сказала Лина.

Оливер вздохнул.

— Почему я узнаю о своей жизни последним?

— Потому что ты слишком вежливый, чтобы сбежать, — ответил Бен.

Мара почти улыбнулась.

Ирис это увидела.

А потом Тео Памберли сел рядом с ней, и улыбка почему-то погасла уже у неё самой.

— Ты выглядишь уставшей, — сказал он тихо.

Он сказал это заботливо.

Без упрёка.

Даже с тревогой.

Ирис кивнула.

— Немного.

— После уроков пройдёмся? Тебе нужно отдохнуть от всего этого шума.

Она хотела сказать, что шум тут ни при чём.

Что иногда шум спасает, потому что в нём не так слышно, как внутри устали мысли.

Но вместо этого сказала:

— Хорошо.

Тео улыбнулся.

Очень мягко.

Очень правильно.

Ирис посмотрела на его руку, лежавшую рядом с её чашкой, и вдруг почувствовала странную, почти виноватую пустоту.

***

После завтрака все разошлись не сразу.

Хогвартс в предпраздничные дни вообще плохо отпускал людей по расписанию. У лестниц кто-то спорил, у окон кто-то прикреплял гирлянды, возле дверей Большого зала первокурсники пытались убедить заколдованную тыкву перестать фыркать искрами на старост.

Ирис собиралась отнести письмо Нелли в совятню, но её перехватила первокурсница из Пуффендуя, у которой исчез учебник по травологии.

Потом другая попросила помочь с узлом на мантии.

Потом Лина, проходя мимо, вручила Ирис оранжевую ленту со словами:

— Только не давай её Бену. Он называет это “декоративным змеем”.

— Потому что она шевелится, — донёсся голос Бена с лестницы.

— Она шевелится от ветра!

— Всё начинается с отрицания.

Оливер держал коробку с бумажными летучими мышами, и одна из них уже сидела у него на плече, словно решила, что он безопасная статуя.

— Она меня выбрала, — сказал он обречённо.

— Поздравляю, — ответил Бен. — Теперь ты отец.

Оливер медленно посмотрел на него.

— Иногда я понимаю, почему Корнелия смотрит на нас как на провал цивилизации.

Бен усмехнулся, но тут же стал серьёзнее, когда увидел, как Мара проходит мимо окон, ведущих к внутреннему двору.

Она шла не к уроку.

К полю.

Не с метлой.

С перчатками в сумке.

— Она вчера была там? — тихо спросил Оливер.

Бен кивнул.

— И кричала?

— Как капитан, которого не спрашивали, но очень зря.

Оливер чуть улыбнулся.

— Значит, лучше.

Бен помолчал.

— Не знаю. Но больше похоже на неё.

Ирис услышала это, уже отходя к совятне, и поняла: все вокруг начали измерять Мару не тем, что с ней случилось, а тем, насколько она снова похожа на себя.

Это было хорошо.

И страшно.

Потому что никто не знал, какой именно Марой она теперь станет.

***

До обеда день тянулся мелкими поручениями.

Ирис отнесла письмо.

Потом опоздала на начало травологии, потому что сове Нелли вздумалось не брать конверт, пока Ирис не пообещала, что письмо “действительно важное”.

Профессор Роук на уроке велела им пересаживать колючие болотные ростки, которые обижались на неправильный тон голоса.

— Осторожнее, мисс Блум, — сказала она, когда один росток свернулся в комок. — Он не любит, когда над ним слишком стараются.

Бен, работавший за соседним столом, тихо пробормотал:

— Родственная душа.

Ирис слабо улыбнулась.

Мара, к удивлению всех, справилась с ростком лучше большинства: сказала ему “не драматизируй”, воткнула палочку-опору в землю и получила вполне довольное шуршание.

— У тебя даже растения боятся спорить, — сказал Бен.

— У них инстинкт самосохранения развит лучше, чем у тебя.

— Жестоко, но ботанически убедительно.

После урока Ирис задержалась, помогая убрать рассыпавшуюся землю, потом объяснила Норе разницу между двумя видами корней, потом вспомнила, что обещала Тео встретиться у теплиц.

Она вышла почти бегом.

Тео ждал.

С книгами под мышкой.

Аккуратный.

Терпеливый.

Хороший.

От этого становилось ещё тяжелее.

— Прости, — сказала Ирис. — Роук задержала нас, а потом Нора…

— Всё в порядке.

Он взял часть её книг.

Ирис машинально позволила.

Они пошли по дорожке между теплицами. Дождь перестал, но воздух был мокрый, пах землёй и прелыми листьями. Где-то вдалеке слышались крики с квиддичного поля.

Тео некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Ты опять весь день помогаешь кому-то.

— Не весь.

— Ирис.

Она посмотрела на него.

Он говорил мягко. Очень мягко.

— Я волнуюсь за тебя.

— Я знаю.

— Ты слишком глубоко во всё вовлекаешься. В проблемы Нелли. Нэда. Мары. Бена. Теперь ещё эти слухи…

Ирис почувствовала, как внутри что-то медленно напряглось.

— Это не “эти слухи”.

Тео нахмурился.

— Я не хотел сказать грубо.

— Но сказал.

Он остановился.

Она тоже.

Между ними пахло мокрой землёй и холодным стеклом теплиц.

— Я просто думаю, — осторожно сказал Тео, — что иногда ты принимаешь сторону слишком быстро.

Ирис медленно повернулась к нему.

— Чью сторону?

Он вздохнул.

— Мары.

Слово прозвучало почти спокойно.

И именно поэтому ударило сильнее.

— Она моя подруга.

— Я знаю.

— Нет, Тео. Кажется, не знаешь.

Он чуть сжал книги.

— Ирис, люди ведь не начали говорить всё это совсем из ничего.

Тишина.

Так бывает, когда в комнате вдруг гаснет камин.

Не темно сразу.

Сначала просто становится непонятно холодно.

Ирис смотрела на Тео и впервые не узнавала его доброту.

Она была всё ещё там — в его голосе, в его тревоге, в том, как он держал её книги, чтобы ей было легче.

Но рядом с этой добротой стояло что-то другое.

Правильное.

Ровное.

Желающее разложить чужую боль по полочкам.

— Ты сейчас говоришь про Мару так, будто она задача, — сказала Ирис тихо.

Тео растерялся.

— Нет. Я просто пытаюсь быть объективным.

Вот это слово.

Ирис вдруг поняла, как устала от слов, которые звучат красиво и не греют.

Объективно.

Разумно.

Спокойно.

А Мара вчера сидела у камина с Граком на коленях и смотрела в огонь так, будто училась не исчезать.

— Я не хочу быть объективной к человеку, которому больно, — сказала Ирис.

— Но если она сама—

— Не продолжай.

Голос у Ирис вышел тише, чем она хотела.

Но Тео услышал.

И замолчал.

Он правда не понимал, где именно переступил.

— Я просто не хочу, чтобы ты страдала из-за чужих решений, — сказал он наконец.

Ирис закрыла глаза.

На секунду.

— А я не хочу любви, в которой меня просят чувствовать меньше.

Тео побледнел.

— Ирис…

Она забрала у него свои книги.

Не резко.

Почти бережно.

— Мне нужно идти.

— Мы поговорим позже?

Она посмотрела на него.

Добрый.

Правильный.

Не тот.

— Наверное.

И пошла обратно к замку.

Не быстро.

Потому что если пойти быстро, он поймёт, что она убегает.

А Ирис вдруг очень устала объяснять даже это.

***

Ирис сидела на низкой каменной скамье в боковом коридоре между теплицами и замком. На коленях у неё лежали книги, письма Нэда и Нелли торчали из сумки, а чай, который она купила у эльфов ещё утром, окончательно превратился в холодный настой из сожалений.

Она не плакала.

Сил не было.

Колин проходил мимо, заметил её, остановился рядом, посмотрел на кружку и сказал:

— Это уже не чай. Это историческое свидетельство.

Ирис фыркнула.

Неожиданно даже для себя.

— Ты всегда так начинаешь разговоры?

— Только когда вижу археологические находки.

Он сел рядом.

Не слишком близко.

Ирис это заметила.

И почему-то была благодарна.

Колин достал из сумки завёрнутый в салфетку пирожок.

— Ешь.

— Ты носишь пирожки в сумке?

— Я дружу с Лукасом с третьего курса. Это учит готовиться к кризисам.

Она взяла пирожок.

Тёплый.

Не очень аккуратный.

Настоящий.

Некоторое время они молчали.

Ирис ела маленькими кусочками и вдруг поняла, что не ела нормально с завтрака.

Колин ничего не говорил.

Не советовал.

Не объяснял, что ей надо “беречь себя”.

Просто сидел рядом.

И от этого в груди стало чуть свободнее.

— Нэд и Нелли опять пишут? — спросил он.

Ирис посмотрела на него удивлённо.

Затем опустила взгляд.

Пирожок в руках стал расплывчатым.

Она быстро моргнула.

— Нелли боится, что она не на своём месте. Нэд боится тоже, но делает вид, что нет. Мара… Мара делает вид, что всё под контролем. Бен делает вид, что шутит. Марселла делает вид, что просто наблюдает. А я…

— А ты делаешь вид, что у тебя хватит рук на всех, — закончил Колин.

Ирис тихо рассмеялась.

Почти беззвучно.

— Это звучит ужасно.

— Это звучит устало.

Она посмотрела на него.

И впервые за день не почувствовала, что должна быть мягче, понятнее, красивее.

— Тео считает, что я слишком во всё вовлекаюсь.

Колин подумал.

Не ответил сразу, и это тоже было хорошо.

— Может быть, иногда так и есть.

Ирис уже почти напряглась.

Но он продолжил:

— Только это не значит, что тебе надо стать другой. Может, тебе просто иногда надо, чтобы кто-то подержал часть вещей, пока ты дышишь.

Она молчала.

Потому что если бы сказала что-нибудь сразу, голос мог дрогнуть.

Снаружи снова начался мелкий дождь. Капли застучали по стеклу теплицы, и этот звук почему-то сделал всё тише.

— Лукасу очень плохо? — спросила Ирис наконец.

Колин опустил глаза.

— Да.

— Он ведь хороший, Колин.

— Я знаю.

Он сказал это без паузы.

Без защиты.

Просто как факт.

— Он правда хороший. Он с детства хочет стать мракоборцем. Не потому что это звучит красиво, а потому что ему всегда казалось: если где-то страшно, он должен быть там, где можно закрыть кого-то собой.

Ирис слушала.

— После того случая родители чуть не забрали у него палочку, — продолжил Колин. — Отец хотел снять его со всего: с Дуэльного клуба, с тренировок, а теперь ещё с выходов в Хогсмид. Мать плакала. Лукас сделал вид, что ему всё равно, и потом два часа сидел на лестнице у спальни, потому что не знал, куда деть руки.

У Ирис сжалось сердце.

— А сейчас?

— Сейчас Вейл гоняет его так, что я почти сочувствую манекенам. Лукас чинит залы, таскает ведомости, разбирает старые щиты, пишет отчёты. Вейл сказал, что если у Хейла столько энергии, школа найдёт ей безопасное применение.

Ирис невольно улыбнулась.

— Похоже на Вейла.

— Очень.

Колин посмотрел в окно.

— Лукас старается. Правда. Просто у него внутри всё ещё пожар.

— А Мара?

— Мара не для него.

Сказано было не жестоко.

Даже не грустно.

Просто честно.

— Но это не значит, что он любил её плохо, — добавил Колин. — Просто слишком громко. Слишком так, будто если не удержит — весь мир рухнет.

Ирис вдруг поняла, почему рядом с Колином становится легче.

Он не упрощал людей.

Не делал Лукаса виноватым целиком.

Не делал Мару святой.

Не выбирал удобную сторону.

Он держал правду так, будто она могла быть тяжёлой, но не обязана быть оружием.

— Ты хороший друг, — сказала она тихо.

Колин смутился почти незаметно.

— Не всегда.

— Сейчас — да.

Ирис улыбнулась.

Очень устало.

Но тепло.

И в этот момент за поворотом послышались шаги.

Дана Морган появилась с книгами в руках.

Она остановилась, увидев их вместе.

Всего на секунду.

Потом улыбнулась.

Правильно.

Очень правильно.

— Вот ты где, Колин. Я тебя искала.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто хотела спросить про эссе.

Она перевела взгляд на Ирис.

— Хейл сильно переживает из-за Финч?

Вопрос прозвучал почти невинно.

Почти заботливо.

Но Ирис вдруг почувствовала, как что-то в воздухе сдвинулось.

Колин тоже заметил.

Она поняла это по его лицу: оно осталось спокойным, но взгляд стал чуть внимательнее.

— Он переживает, — сказал Колин, — потому что расстался с человеком, которого любил.

Дана быстро кивнула.

— Да. Конечно. Я просто… спросила.

— Угу, — сказал Колин.

Очень мягко.

И почему-то от этого мягкого “угу” Дана отвела глаза первой.

***

После обеда слухи дошли до Селены.

Ирис услышала это случайно, когда несла обратно в гостиную коробку с лентами, которую Лина доверила ей после того, как Бен назвал её “змеёй с художественными амбициями”.

У лестницы две когтевранки говорили слишком тихо, чтобы это не было сплетней.

— Это ведь Аркрейн всё начала.

— Она всегда рядом с Бланшеттом.

— Слизеринки любят такие игры.

Селена стояла в нескольких шагах от них.

Ирис увидела, как она выпрямилась.

Не вздрогнула.

Не вспыхнула.

Просто стала ещё красивее и холоднее, чем обычно.

Как стекло, которое вот-вот треснет, но пока отражает свет идеально.

Когтевранки замолчали.

Селена прошла мимо.

Спокойно.

Даже изящно.

Но пальцы на ремешке сумки у неё побелели.

Хорхе Ванхутен появился рядом почти сразу, как будто умел возникать там, где кому-то особенно не хотелось быть увиденным.

— Поздравляю, — сказал он негромко. — Ты хотела зрителей. Теперь они жрут тебя первой.

Селена резко повернулась.

— Замолчи.

— О, значит, всё-таки больно?

— Я не просила превращать это в цирк.

Хорхе посмотрел на неё неожиданно серьёзно.

— Нет. Просто ты забыла, что толпа никогда не останавливается там, где ты хотела.

Селена открыла рот.

И не ответила.

Ирис стояла с коробкой лент и вдруг поняла: слухи уже перестали быть чьим-то оружием.

Теперь они были существом.

Голодным.

И оно не собиралось есть только Мару.

***

Поздно вечером Марселла нашла Элиаса в библиотеке.

Ирис проходила мимо почти случайно: несла Норе книгу, которую та забыла у камина, и собиралась вернуться в гостиную до того, как Лина решит, что отсутствие Ирис можно закрыть новым поручением.

Но у стеллажа со старыми картами она увидела Марселлу.

Та сидела напротив Элиаса у окна.

Между ними лежала раскрытая книга, несколько пергаментов и кулон — тёплый, золотистый, едва мерцающий, будто в нём спал маленький огонь.

Ирис не собиралась подслушивать.

Правда.

Но остановилась на секунду, потому что Элиас выглядел необычно.

Не загадочно.

Не спокойно.

Растерянно.

— Марселла, я… — сказал он.

И замолчал.

Марселла подняла голову.

— Ты?

Элиас посмотрел на книгу.

Потом на кулон.

Потом снова на Марселлу.

И впервые за всё время Ирис увидела, как у него краснеют уши.

— Я просто подумал, — сказал он наконец. — Что дорога… то есть не дорога, а… связь…

Марселла моргнула.

— Элиас.

Он закрыл глаза.

— Это ужасно помогает.

Марселла вдруг тихо рассмеялась.

Не насмешливо.

Тепло.

Так, как смеются, когда человек стал ближе не потому, что сказал правильные слова, а потому что не смог их найти.

Ирис осторожно пошла дальше.

Ей было почему-то радостно от того, что даже Элиас Роуэн — умный, спокойный, знающий слова для рун, дорог и старой магии — мог сидеть перед Марселлой и не находить ни одного подходящего.

Может быть, подумала Ирис, настоящие чувства вообще редко приходят с правильными словами.

Может быть, поэтому сегодня все неправильные слова звучали так громко.

***

Когда Ирис вернулась в гостиную, там было тепло.

Бен и Оливер спорили о том, может ли летучая мышь считаться частью интерьера, если она выбрала человека и отказывается слетать с его плеча.

Лина писала новый список.

Нора читала у камина.

Марселлы ещё не было.

Мара сидела в кресле, вытянув ноги к огню.

Квиддичные перчатки лежали у неё на коленях.

Ирис подошла тихо.

— Ты объяснила им разворот?

Мара подняла глаза.

— Они всё равно сделали неправильно.

— Но чуть лучше?

Мара помолчала.

Потом уголок её рта дрогнул.

— Чуть.

Ирис села рядом.

Не стала спрашивать про Лукаса.

Не стала говорить про Тео.

Не стала рассказывать про Дану.

Просто села.

Мара через несколько минут тихо сказала:

— Блум.

— Да?

— Если Нелли опять будет бояться, что она не на своём месте, скажи ей, что это нормально.

Ирис посмотрела на неё.

— Правда?

Мара пожала плечом.

— Я тоже сейчас не на своём. Ничего. Ору.

Ирис рассмеялась.

И смех вдруг получился лёгким.

Не потому что всё стало хорошо.

А потому что в этот вечер, впервые за долгое время, ей не нужно было немедленно всех спасать.

Можно было просто сидеть рядом.

И слушать, как комната живёт.

Глава девятнадцатая: Потерянный ирис

Ирис вспомнила о каменном ирисе за завтраком.

За окнами Большого зала шёл дождь. Серое небо висело низко, свечи под потолком казались бледнее обычного, а ученики говорили чуть громче, словно старались не замечать, что осень окончательно забралась в замок.

Бен сидел напротив и грел ладони о чашку.

Он что-то объяснял Лине — разумеется, слишком серьёзно для полной ерунды, — а Плут под столом пытался незаметно стащить у него край тоста.

— Кроули, ты вернул мне свиток с надкусанным углом.

— Это подпись Плута.

— Это порча школьного имущества.

— Не всякое искусство понимают современники.

Оливер Чейс, сидевший рядом, оторвался от чая.

— А мой конспект тоже подписан?

— Нет. Твой он счёл недостаточно выразительным.

— Почему я даже не обиделся?

— Потому что ты умеешь принимать критику.

Лина закатила глаза.

Бен улыбнулся и снова обхватил чашку обеими руками.

И именно тогда Ирис вспомнила.

Тёмная мантия. Неловкая улыбка. Маленький мешочек в руках. Каменный цветок на его ладони.

— Он раскрывается, если согреть его в ладонях.

Ирис застыла с чашкой у губ.

Потом вспомнила столик на Балу цветов. Музыку. Тео. Танцы. Чужие разговоры.

И то, что за подарком она так и не вернулась.

— Блум, — сказал Бен, — ты сейчас собираешься пить чай или проводить над ним исследование?

Она подняла глаза.

— Что?

— Ты держишь чашку уже минуту и смотришь так, будто она должна признаться.

— Я задумалась.

— Опасное хобби. Я однажды попробовал — до сих пор восстанавливаюсь.

Оливер усмехнулся.

Лина покачала головой и потянулась за своим свитком.

Бен придержал стопку книг у её локтя, пока та устраивала пергамент в сумке. Потом подвинул Норе тарелку с булочками — она читала за завтраком и опять забыла, что перед ней стоит еда. Маре он незаметно сунул второй тост, прикрыв его салфеткой, будто совершал преступление. Когда к столу подошёл растерянный первокурсник, Бен сразу повернулся к нему и подробно объяснил дорогу к кабинету чар, хотя тот спрашивал уже второй раз.

Ирис смотрела поверх чашки.

Она впервые за долгое время не видела в Бене только шум.

Он ведь всегда был таким.

Не иногда.

Не только тогда, когда происходило что-то важное.

Всегда.

Бен поднял голову и поймал её взгляд.

— Блум, если ты оцениваешь мой моральный облик, предупреждаю: он очень дорогой.

Она невольно улыбнулась.

— Я просто задумалась.

— Ты это уже говорила. Становится тревожно.

Все засмеялись.

Даже Мара.

Ирис тоже.

Но внутри почему-то становилось всё тяжелее.

***

После завтрака она вернулась в спальню и открыла сундук.

Она знала, что это бессмысленно.

Знала, что оставила каменный ирис на столике. Что не вернулась за ним. Что никто потом не приносил ей маленький мешочек и не спрашивал, куда его положить.

Но всё равно начала искать.

Сначала спокойно.

Почти машинально.

Перебрала старые ленты, перчатки, свёртки, вещи, оставшиеся после Бала цветов.

Ничего.

Потом проверила ящик у кровати.

Сумку.

Карманы старой мантии.

Коробку с нитками.

Даже карманы дорожного плаща, который не надевала с прошлого года.

Ничего.

С каждой минутой внутри становилось всё неприятнее.

Не потому, что пропала красивая вещь.

Потому что в памяти всё яснее вставал Бен.

Тогда.

На балу.

Он ведь волновался.

Она только сейчас это поняла.

Не смешно волновался.

По-настоящему.

А она не увидела.

Ирис села на пол возле сундука.

Вокруг лежали ленты, письма, клубки пряжи, старая брошь, конспекты и перчатки, которые она давно считала потерянными.

Марселла вошла как раз в этот момент.

Остановилась на пороге.

— Это нападение?

— Я ищу одну вещь.

Марселла присела рядом.

Очень спокойно.

— Какую?

Ирис долго молчала.

Потом тихо сказала:

— Каменный ирис.

Марселла сразу поняла.

Это было видно по глазам.

И от этого стало ещё хуже.

— Я думала, что просто потеряла его, — прошептала Ирис. — А теперь мне кажется…

Она замолчала.

Марселла ждала.

Не торопила.

Ирис смотрела на разбросанные вещи и чувствовала себя ужасно глупо.

— Я ведь любила его, — сказала она наконец. — Правда любила.

Марселла кивнула.

— Я знаю.

Ирис закрыла глаза.

— Но не так.

Тишина.

Марселла тихо выдохнула через нос.

Потом спросила очень мягко:

— А он — так?

Ирис не ответила сразу.

Потому что ответ был очевиден.

И от этого больно.

— Да, — сказала она наконец.

Марселла ничего не добавила.

Ирис была ей за это благодарна.

***

После обеда день шёл своим чередом.

На трансфигурации Томас случайно превратил половину собственной тетради в перья и до конца урока пытался доказать профессору, что это «частичный успех». На истории магии Нора уснула над конспектом, не закрывая глаз до конца, а Мара получила замечание за то, что слишком громко поправила учебник.

Ирис почти не слышала ни одного урока.

Ей всё время казалось, что внутри не хватает какого-то важного слова.

После чар она задержалась у двери, пропуская младших учеников, и увидела Бена у окна.

Лина стояла рядом с раскрытой сумкой. Лента на папке лопнула, и пергаменты один за другим выскальзывали на каменный пол.

— Я говорила не брать её за ленту, — сказала Лина.

— Я не брал.

— Тогда почему она порвалась?

— У вещей бывает внутренняя жизнь.

— Кроули.

— Хорошо. Возможно, Плут объявил ей войну.

— Плут сейчас в гостиной.

— Значит, у него есть сообщники.

Лина собиралась ответить, но очередной свиток вылетел из папки и скользнул к лестнице.

Бен поднял палочку.

Тонкая золотистая нить вспыхнула в воздухе и перехватила сразу несколько пергаментов. Они замерли, мягко развернулись и один за другим легли Лине в руки.

Точно.

Красиво.

Без единой ошибки.

Лина на секунду замолчала.

Ирис тоже.

Бен всегда был таким?

Или она просто привыкла смотреть мимо?

Он почувствовал её взгляд и обернулся.

— Блум, — сказал он с обычной улыбкой. — Не смотри так, будто я сейчас начну читать древние руны. У меня репутация.

Ирис улыбнулась, но Бен уже отвёл глаза и снова принялся спорить с Линой о том, кто именно виноват в гибели папки.

Он опять пошутил первым.

Как всегда.

Как будто заранее прикрывал сердце руками.

***

Тео нашёл её вечером, после ужина.

Большой зал понемногу пустел. Ученики собирали книги, двигали скамьи, торопились в гостиные. За окнами шёл дождь, и вода длинными дорожками стекала по тёмным стёклам.

Ирис стояла у бокового окна.

Одна.

Тео подошёл осторожно.

— Ты избегаешь меня весь день.

Она не стала отрицать.

Некоторое время они молчали.

Потом Тео тихо сказал:

— Я не хотел тебя задеть.

— Я знаю.

— Правда.

Ирис посмотрела на него.

Он был искренним.

Очень.

И именно поэтому дальше было так трудно.

— Тео… ты ведь правда веришь этим слухам.

Он растерялся.

— Не полностью.

— Но веришь.

Тео провёл рукой по волосам.

— Я просто думаю, что люди иногда делают ошибки.

— Конечно делают.

— Тогда почему ты злишься?

Она долго смотрела в зал.

На Бена, который у дверей объяснял первокурснику, почему привидение нельзя вызывать свидетелем на школьное разбирательство.

На Мару, смеющуюся над чем-то, что сказал Оливер.

На Марселлу рядом с Элиасом.

На Колина, который молча забрал у Томаса слишком тяжёлую стопку книг, пока тот продолжал спорить с Руби.

На весь этот обычный, живой шум.

И вдруг поняла: она больше не хочет объяснять Тео, почему любит людей сложно.

— Потому что рядом с тобой, — сказала Ирис очень тихо, — я всё время пытаюсь быть спокойнее, чем я есть.

Тео побледнел.

— Ирис…

— Ты хороший. Правда хороший.

— Тогда почему это звучит как прощание?

Она улыбнулась очень грустно.

— Потому что оно и есть.

Тео молчал долго.

Так долго, что за соседним столом успели убрать последние тарелки.

Потом тихо спросил:

— Ты любила меня?

Ирис почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось.

— Да.

Это была правда.

Просто недостаточная.

Тео кивнул.

Медленно.

Очень взрослым, очень несчастным движением.

— Я не знаю, что сделал неправильно.

Ирис посмотрела на него с такой нежностью, что ему стало ещё больнее.

— Не одно что-то. Просто рядом с тобой я всё время становилась тише. И долго думала, что это и есть спокойствие.

Он закрыл глаза.

Потом тихо сказал:

— Понятно.

Хотя ничего ему не было понятно.

Ирис это знала.

Но больше не могла объяснить.

Тео ушёл первым.

Очень спокойно.

Только плечи у него были слишком прямые.

Ирис осталась у окна.

За спиной звенела посуда. Кто-то смеялся у дверей. По коридору торопливо прошли несколько учеников. Замок жил своим обычным вечером.

А внутри у неё было странно тихо.

Она так и не нашла каменный ирис.

И впервые поняла:

некоторые подарки теряются не в сундуках.

А в тех минутах, когда человек смотрит мимо.

Глава двадцатая: Те, кого слушают

К утру замок вдруг стал холоднее.

Окна спальни Пуффендуя покрылись тонким белым узором, подоконники заледенели так, что к ним было неприятно прикасаться ладонью, а где-то за стенами ветер ходил по башням с длинным глухим свистом, словно проверял, достаточно ли стар Хогвартс, чтобы пережить ещё одну зиму.

Мара проснулась раньше звонка.

Несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок, потом резко села и натянула свитер прямо поверх ночной рубашки.

С соседней кровати сонно пробормотала Нора:

— Если кто-то добровольно встаёт до завтрака, это уже тревожный симптом.

— Если кто-то спит в носках с нюхлерами, это диагноз, — ответила Мара, засовывая квиддичные перчатки в сумку.

Нора приоткрыла один глаз.

— Они зимние.

— Они уродливые.

— Это разные вещи.

Марселла тихо хмыкнула из своей кровати у окна.

За стеклом было ещё темно. Только внизу, над двором, серел ранний туман.

Мара уже почти дошла до двери, когда Марселла спросила:

— Ты опять к полю?

Мара остановилась.

Не обернулась.

— Там тренировка в семь.

— Сейчас шесть.

— Поздравляю. Ты умеешь считать.

Марселла села, закутавшись в одеяло.

— Финч.

— Что?

— Ты ходишь туда каждый день.

Мара дёрнула ремень сумки чуть резче, чем нужно.

— Они без меня играют ужасно.

И вышла.

Дверь закрылась.

В спальне снова стало тихо.

Потом Нора сонно сказала:

— Она почти счастлива.

Марселла посмотрела на неё.

— Что?

Нора пожала плечом, не открывая глаз.

— Когда говорит про квиддич.

Марселла задумалась.

И поняла, что Нора права.

***

Гостиная Пуффендуя пахла корицей, чаем и дымом от камина.

Бенедикт Кроули спал поперёк дивана, заняв его так уверенно, будто получил мебель в наследство. На груди у него лежал Плут, свернувшийся клубком. Одна рука Бена свешивалась к полу, вторая придерживала хорька даже во сне.

Лина Херт остановилась перед диваном.

— Нет.

Оливер Чейс, появившийся у лестницы с шарфом наперевес, посмотрел на неё, потом на Бена.

— Доброе утро.

— Нет, — повторила Лина.

— Справедливо.

Она ткнула Бена свёрнутым пергаментом в плечо.

— Кроули.

— М-м?

— Встань.

Бен приоткрыл один глаз.

— Херт, если это переворот власти, я требую официальное заявление.

— Ты занял весь диван.

— Я создаю уют.

— Ты создаёшь препятствие.

— Уют часто требует жертв.

Плут поднял голову и сонно зевнул.

— Даже хорёк с тобой не согласен, — сказала Лина.

— Он просто не любит публичных выступлений.

Ирис спустилась как раз в тот момент, когда Бен всё-таки сел, растрепав волосы ещё сильнее. Плут недовольно перебрался ему на колени.

После разговора с Тео внутри всё ещё было странно пусто. Не больно даже — непривычно. Будто одну из вещей, долго стоявших на знакомом месте, убрали, и взгляд всё время по ошибке возвращался туда, где теперь ничего не было.

Бен заметил её сразу.

Улыбка появилась легко, почти автоматически.

— Блум, ты выглядишь так, будто тебя ночью заставляли читать арифмантику.

— Это было бы гуманнее, — пробормотала Ирис.

Улыбка Бена чуть изменилась.

Стала внимательнее.

— Ты ела?

Ирис моргнула.

Потом почти рассмеялась.

Вчера то же самое спрашивал Колин.

— Нет ещё.

— Отлично. Значит, трагедии удалось избежать.

Бен протянул ей тёплую булочку, завёрнутую в салфетку.

— Кроули, — начала Лина.

— Я спас человека.

— Ты снова был на кухне.

— Формулировка зависит от политических взглядов.

Оливер медленно снял с плеча Бена нитку, зацепившуюся за свитер.

— Ты хотя бы иногда просыпаешься нормально?

— Конечно. Но тогда никто не ценит усилий.

Ирис взяла булочку.

Вчера она, наверное, просто поблагодарила бы его и пошла дальше.

Сегодня заметила, что Бен уже отвернулся к Лине и спорил с ней о чём-то новом, будто вовсе не ждал благодарности.

***

К завтраку Большой зал шумел вовсю.

Холод выгнал учеников из коридоров раньше обычного, и теперь за столами толкались, передавали друг другу чайники, грели ладони о чашки и спорили, выпадет ли снег до декабря.

Томас Рид за гриффиндорским столом убеждал Руби Фенвик, что мороз делает людей драматичнее.

— Это научный факт.

— Нет, — сказала Руби, намазывая джем на тост. — Это ты начинаешь ныть при температуре ниже десяти.

— Я не ною. Я художественно мёрзну.

— Разницы никто не заметил.

Колин Тернер сидел рядом и безуспешно пытался не рассмеяться.

Мара вошла в зал с холодными щеками, растрёпанными волосами и квиддичными перчатками, торчащими из сумки.

Несколько человек подняли головы.

Мара заметила.

Подбородок у неё сразу стал чуть выше.

Но никто не зашептался.

Кто-то просто подвинулся, освобождая место. Кто-то снова повернулся к своему завтраку.

Мара села рядом с Беном и сразу сказала:

— Они опять забывают смотреть по сторонам.

— Кто? — спросил Бен.

— Охотники.

— Все сразу?

— Один летает так, будто правый фланг существует только в учебниках. Второй каждый раз открывает центр. А третий думает, что если быстро махать руками, тактика появится сама.

Бен серьёзно кивнул.

— Возможно, они надеются тебя утомить.

— Не дождутся.

— Вот теперь мне их почти жаль.

Мара пнула его под столом.

Не сильно.

Бен только ухмыльнулся и подвинул к ней чайник.

Ирис посмотрела на гриффиндорский стол.

Колин встретил её взгляд поверх кружки.

Очень коротко.

Но она снова вспомнила его слова:

«Мара не для него. Но это не значит, что он любил её плохо».

За когтевранским столом Тео сидел с книгой и делал вид, что читает. Страницу он не переворачивал уже несколько минут.

Ирис отвела взгляд первой.

Дана Морган сидела через два места от него.

Она посмотрела на Колина, когда тот всё-таки рассмеялся над Томасом.

Потом — на Мару.

Задержалась всего на секунду.

И снова опустила глаза.

Ирис заметила.

На этот раз не стала убеждать себя, что ей показалось.

***

После завтрака замок потёк дальше одним шумным потоком.

Ученики расходились по лестницам, спорили о домашних заданиях, передавали друг другу книги. Где-то впереди Бен и Томас уже обсуждали, может ли привидение считаться законным свидетелем преступления.

— Оно буквально мёртвое, Рид!

— Значит, ему нечего терять!

— Именно поэтому тебе нельзя работать в Министерстве.

На чарах профессор Элдер объявил работу с удерживающими конструкциями.

— Сегодня вы будете соединять несколько простых заклинаний в одно устойчивое, — сказал он, оглядывая класс поверх очков. — То есть впервые за эту неделю попробуете не разрушить результат соседа раньше собственного.

— А если результат соседа просит разрушения? — спросил Томас.

— Тогда, мистер Рид, проявите редкое для вас качество.

— Какое?

— Сдержанность.