Важные вещи не шумят. Том 1: Хогвартс, Пуффендуй, Бал цветов

Глава первая: Шарф с жёлтой полосой

Марселла Миель не любила собирать чемоданы.

Не потому, что ей было лень перекладывать свитера, учебники и свёрнутые в трубочки пергаменты из шкафа в старый дорожный сундук. И даже не потому, что сундук этот, тяжёлый, с потемневшими углами и медной застёжкой, каждый год упрямо захлопывался в самый неподходящий момент, норовя прищемить ей пальцы.

Нет. Марселла не любила собираться потому, что всякий раз, когда вещи ложились одна на другую аккуратными стопками, становилось невозможно притворяться, будто лето ещё продолжается.

Комната на втором этаже была маленькой, но уютной: узкая кровать у окна, письменный стол, заваленный пергаментами, книжная полка, на которой магические учебники стояли вперемешку с магловскими романами бабушкиной юности, и высокий шкаф, пахнувший лавандой. За окном виднелись крыши соседних домов, мокрые после недавнего дождя, и верхушки яблонь в общем саду. Внизу кто-то из соседей хлопнул дверью, потом послышался приглушённый лай собаки.

Совершенно обычный пригород Лондона.

Если не считать того, что на спинке стула у Марселлы сушились перчатки из драконьей кожи, на столе лежало письмо из Хогвартса, а на подоконнике, свернувшись плотным серым клубком, спал Тис.

Он был полосатый, с густой дымчатой шерстью, белым пятнышком на груди и тяжёлым, почти человечески осуждающим взглядом янтарных глаз. Тис появился у Марселлы три года назад — в ноябрьский вечер, когда кто-то из соседей уверял, будто видел у мусорных баков «слишком умного кота». Бабушка тогда только сказала, что некоторые животные сами выбирают себе дом, и поставила на кухне блюдце с молоком. К утру кот уже спал в кресле, а к вечеру позволял Марселле держать себя на руках так, будто делал ей великое одолжение.

Теперь Тис лениво приоткрыл один глаз, наблюдая, как она перекладывает вещи.

— Даже не думай, — сказала Марселла, заметив, как кот подбирается к раскрытому сундуку. — В прошлый раз ты уснул на моих пергаментах, и я полдороги до школы доставала шерсть из записей.

Тис моргнул так медленно, будто вопрос о его вине не заслуживал обсуждения, и, конечно же, через минуту бесшумно спрыгнул с подоконника и сел рядом с сундуком.

Марселла провела ладонью по раскрытому списку учебников. На пятом курсе всё выглядело серьёзнее, чем раньше. Даже чернила на пергаменте казались строже.

Травология. История магии. Астрономия. Зельеварение. Уход за магическими существами. Древние руны. Трансфигурация.

Она пробежала глазами список ещё раз и невольно задержалась на пустом месте между строками, где у многих её однокурсников значилась Защита от тёмных искусств. Марселла не стала выбирать этот предмет. Бабушка сказала, что в этом нет ничего постыдного: не всякий волшебник обязан бросаться под проклятия с палочкой наперевес.

Но иногда Марселла всё равно думала, что, возможно, отсутствие решительности было чем-то вроде трещинки. Маленькой, почти незаметной, но такой, через которую однажды мог пройти холод.

Она закрыла список и потянулась к шарфу.

Шарф был мягкий, тёплый, жёлто-чёрный, связанный не слишком ровно: кое-где петли были туже, кое-где свободнее. Ирис подарила его ей ещё на втором курсе, когда они только начинали дружить. Тогда Марселла растерялась, поблагодарила слишком тихо и, кажется, даже не улыбнулась как следует. Зато потом носила шарф каждую осень и зиму, пока тот не стал привычным, как собственные мысли.

Ирис, конечно, не знала, что Марселла хранила его не просто как вещь.

Марселла вообще редко объясняла людям, что для неё значат их поступки.

Она сложила шарф поверх мантии и задержала на нём руку.

— Ты опять положила его самым последним? — раздался голос от двери.

Марселла обернулась.

На пороге стояла бабушка: невысокая, мягкая, в вязаной кофте с рукавами, чуть растянутыми у запястий. Седые волосы были убраны в низкий пучок, а в руках она держала чашку чая. В комнате сразу запахло мятой и чем-то домашним.

— Он должен быть сверху, — сказала Марселла.

— Чтобы первым делом напомнить тебе, что тебя там ждут?

Марселла опустила глаза.

— Чтобы не забыть.

Бабушка вошла и поставила чашку на стол, осторожно отодвинув в сторону перо. Тис тут же поднялся, мягко потёрся о её юбку и, получив между ушами короткое ласковое прикосновение, с достоинством запрыгнул на кровать.

— А этот господин, как я понимаю, поедет с выражением глубочайшего неодобрения на морде? — заметила бабушка.

— Он всегда так ездит.

— Неправда, — сказала бабушка. — В прошлом году он весь путь спал.

— Потому что до этого разбудил нас в пять утра и носился по дому, как будто поезд отправлялся без нас.

Тис сел, аккуратно обвив лапы хвостом, и посмотрел на них обоих с видом оскорблённой невинности.

Бабушка тихо усмехнулась и села на край кровати.

— Пятый курс, — сказала она. — Совсем взрослая.

— Мне пятнадцать.

— В пятнадцать некоторые уже считают, что знают, как устроена жизнь.

— Я не считаю.

— Вот поэтому у тебя есть шанс не наделать слишком много глупостей.

Марселла взяла чашку, согрела пальцы о фарфор и посмотрела в окно. На стекле ещё держались мелкие капли дождя.

— Бабушка, — сказала она после паузы, — а ты в моём возрасте знала, кем хочешь стать?

Бабушка не ответила сразу.

В этом была её особенность: она никогда не бросалась словами, как некоторые взрослые. Не утешала лишь бы утешить, не говорила «всё будет хорошо» только потому, что так положено.

— Я знала, кем мне не позволят стать, — наконец сказала она.

Марселла повернулась к ней.

— Прости.

— Не за что, милая. Это было давно.

Но Марселла видела: не так уж давно. Некоторые вещи не стареют, только становятся тише.

— Я просто… — она замялась и провела пальцем по краю чашки. — Все будто уже куда-то идут. Ирис знает, что хочет работать с растениями. Бен пытается оправдать свою фамилию, даже если делает вид, что ему всё равно. Мара живёт так, будто ей и дороги не нужны — она сама их прокладывает. А я…

Она не договорила.

Бабушка смотрела на неё мягко, но внимательно.

— А ты боишься выбрать не ту дорогу.

Марселла кивнула.

— Я не хочу однажды очнуться где-нибудь, где всё чужое. Не хочу метаться. Не хочу… — она сжала чашку крепче. — Не хочу быть как они.

Слово «родители» так и не прозвучало. В этой комнате оно часто оставалось за пределами разговора, как пыльный чемодан на верхней полке: вроде есть, но лучше не трогать без необходимости.

Бабушка тихо вздохнула.

— Твои родители сделали свой выбор, Марселла. Это не значит, что любой выбор ведёт туда же.

— А если я ошибусь?

— Ошибёшься, — сказала бабушка.

Марселла подняла на неё глаза.

— Спасибо. Очень утешительно.

— А что я должна сказать? Что ты никогда не ошибёшься? Это была бы ложь. — Бабушка чуть улыбнулась. — Но ошибка — не приговор. Люди часто путают дорогу и клетку.

Где-то внизу дедушка включил радио. Сквозь пол донёсся голос диктора, потом негромкая музыка. Всё это было таким обычным, что у Марселлы вдруг защемило в груди. Через два дня она будет идти по коридорам Хогвартса, слышать шум Большого зала, видеть свечи под потолком и сов, кружащих над столами. А сейчас сидела в маленькой комнате под крышей и боялась будущего так сильно, будто оно уже стояло за дверью.

— Ты не обязана знать всю жизнь заранее, — сказала бабушка. — Иногда достаточно знать, что ты не предашь себя сегодня.

Марселла медленно кивнула.

Она хотела ответить что-нибудь умное или хотя бы благодарное, но слова снова застряли где-то внутри. Вместо этого она просто придвинулась ближе и положила голову бабушке на плечо.

Тис тут же перебрался к ним, тяжело ступая по покрывалу, и устроился Марселле на коленях с видом существа, которое лично следит за порядком в доме.

Бабушка обняла внучку одной рукой.

Так они просидели несколько минут.

Потом Марселла всё-таки поднялась, закрыла сундук и защёлкнула замок. Тот щёлкнул громко и окончательно.

— Ну вот, — сказала бабушка. — Почти готово.

За окном небо постепенно светлело после дождя. На ветке яблони сидела мокрая птица и встряхивала крылья.

Марселла вдруг подумала, что завтра обязательно выйдет в сад и запишет это: как капли держатся на листьях дольше, чем кажется возможным, и как иногда самое обычное утро выглядит так, будто в нём спрятан знак.

Она ещё не знала, что скоро действительно начнёт видеть знаки.

И что однажды ей придётся решить, были ли они предназначены ей — или просто ждали того, кто умеет смотреть.

* * *

Купе для своих

Платформа девять и три четверти всегда казалась Марселле местом, существующим сразу в двух мирах.

Здесь пахло углём, сырой тканью, совиными перьями, мятными леденцами, железом, горячим паром и чем-то таким, что невозможно было встретить ни на одном обычном вокзале. Люди толкались, дети висли у родителей на шее, тележки скрипели под тяжёлыми сундуками, а над всем этим поднимался густой белёсый дым от алого паровоза, будто поезд собирался увезти с собой не только учеников, но и само лето.

Марселла шла чуть позади бабушки, придерживая клетку с Тисом. Клетка ей не нравилась, Тису — ещё больше. Он сидел внутри с таким видом, словно записывал в уме список оскорблений, которые нанесены его достоинству, и иногда негромко бил хвостом по прутьям.

— Потерпи ещё немного, — тихо сказала Марселла.

— Он терпит исключительно из любви к тебе, — заметила бабушка.

— Он терпит, потому что понимает, что у него нет выбора.

— Это и есть взрослая любовь, — ответила бабушка, и Марселла невольно улыбнулась.

Она уже собиралась ответить, когда над толпой раздался звонкий, совершенно узнаваемый голос:

— Марселла!

Ирис Блум всегда появлялась так, будто мир был рад ей заранее.

Она неслась к ним сквозь платформенную суету, прижимая к груди сумку с чем-то явно хрупким — скорее всего, очередным горшком с ростком, который каким-то образом должен был доехать до школы без потерь. Светлые волосы выбились из-под заколки, щёки порозовели, а глаза сияли так, словно поезд отправлялся не в школу, а прямо в какое-нибудь чудесное будущее.

— Ты приехала! — выдохнула она так, будто существовала опасность, что Марселла в последний момент передумает и останется жить в пригороде с котом и пергаментами.

— Обычно я именно так и делаю в первое сентября, — сказала Марселла.

Ирис засмеялась и тут же обняла её — крепко, тепло, не спрашивая разрешения, как делала всегда. Марселла, по обыкновению, не успела подготовиться к этому и только тихо вдохнула знакомый запах сухих трав, шерстяного шарфа и чего-то сладкого.

— Ты носишь его, — сразу заметила Ирис, коснувшись жёлто-чёрного шарфа.

— Конечно.

Ирис просияла так, будто это был важнейший подарок, который когда-либо носил человек.

— А где остальные? — спросила Марселла.

— Уже здесь, — раздалось совсем рядом. — Просто в отличие от некоторых я не имею привычки бросаться на людей с разбега.

Бенедикт Кроули возник словно из воздуха — с чуть сбившимся набок галстуком, лукавой улыбкой и таким бодрым выражением лица, будто этим утром умудрился опрокинуть на себя чашку чая, упасть с края тележки и ещё сделать из этого достойную историю.

— Я не бросаюсь, — возмутилась Ирис. — Я радуюсь.

— Твоя радость однажды собьёт с ног кого-нибудь из первокурсников, — заявил Бен. — И тогда профессору Вейлу придётся официально признать тебя опаснее половины заклятий.

— А я-то думал, ты уже скучал по мне, — сказала Мара, подходя с другой стороны.

Она шла быстро, уверенно, будто платформа принадлежала ей лично. Рыжие волосы подпрыгивали на плечах, глаза горели, рукава были, как всегда, закатаны. Рядом с ней даже багаж казался не чемоданом, а добычей после славной битвы.

— Я не скучал, — сказал Бен. — Я морально готовился.

— Всё ещё готовишься? — Мара хмыкнула. — Плохо. Год будет длинный.

Она обняла Ирис одной рукой, Бена ткнула кулаком в плечо, а Марселлу коротко, но тепло стиснула так, будто та была не просто подругой, а частью чего-то надёжного, что всегда должно быть рядом.

— Это Тис? — спросила Мара, заглянув в клетку. — Он будто стал ещё недовольнее.

— Он всегда такой, — сказала Марселла.

— Неправда, — заметил Бен. — Иногда он смотрит так, будто планирует убийство.

— Не убийство, — возразила Марселла. — Осуждение.

— Осуждение с намерением, — уточнил Бен.

Тис медленно моргнул и отвернулся, как если бы вопрос о его внутренних мотивах был ниже его интересов.

— Где твоя бабушка? — спросила Ирис.

— Вон там.

Бабушка стояла чуть поодаль, разговаривая с матерью Ирис, и время от времени поглядывала на Марселлу. В её взгляде не было тревоги — только спокойное внимание, от которого становилось легче.

— Я сейчас вернусь, — сказала Марселла и пошла к ней.

Прощание вышло коротким. Бабушка никогда не любила громких сцен. Она поправила Марселле воротник мантии, положила ладонь ей на щёку и сказала только:

— Пиши мне.

— Буду.

— И себе тоже.

Марселла сначала не поняла, потом кивнула.

— Хорошо.

Бабушка улыбнулась, и в этой улыбке было всё: любовь, привычка отпускать и тихая вера, что внучка найдёт свой путь, даже если пока не знает, где он начинается.

Когда поезд дал первый предупреждающий гудок, платформа будто вздрогнула. Сразу началась суета: последние объятия, оклики, спешка, совы, недовольные коты, тележки, которым вдруг стало мало места.

— Марселла! — крикнул Бен из дверей вагона. — Если ты не поторопишься, Мара займёт лучшее место и потом будет утверждать, что так и должно быть!

— Оно и должно быть! — донеслось откуда-то изнутри.

— Иду! — отозвалась Марселла.

Через минуту они уже пробирались по узкому коридору, то и дело задевая чужие чемоданы. Ирис шла впереди, извиняясь перед всеми, даже перед теми, кто сам преграждал дорогу. Бен одновременно тащил свой сундук и комментировал происходящее так, будто вёл репортаж. Мара уверенно прокладывала путь, не особенно интересуясь, кто что об этом думает. Марселла шла последней, держа клетку с Тисом как можно ровнее.

Свободное купе нашлось ближе к середине вагона.

— Победа, — объявил Бен, драматично распахивая дверь. — И да будет известно потомкам, что я первым вступил на эту святую территорию.

— Потомки этого не переживут, — сказала Мара.

Они ввалились внутрь шумной, привычной, тёплой кучей. Сундуки заняли половину пространства, Ирис сразу начала раскладывать вещи так, будто собиралась обустроить там временный дом, Бен едва не сел на собственную мантию, Мара отобрала у него пачку сладостей, заявив, что он всё равно их рассыплет, а Марселла осторожно поставила клетку на сиденье.

Тис немедленно повернулся к окну спиной ко всем, показывая, что глубоко оскорблён всем происходящим.

— Он снова изображает изгнанного лорда, — заметила Мара.

— Он и есть изгнанный лорд, — серьёзно сказал Бен. — Просто судьба вынудила его жить среди нас.

Ирис засмеялась и села рядом с Марселлой.

На какой-то миг всё стало именно таким, как нужно: шум поезда за стенкой, дрожь стекла, запах дерева, ткани, конфет и осеннего утра, друзья напротив, Тис у окна, и ощущение, что год ещё ничего не успел испортить.

Марселла смотрела на них и думала, что, наверное, именно это и есть то, ради чего стоит уезжать из дома.

Не замок.

Не предметы.

Даже не магия.

А люди, рядом с которыми тишина внутри становится чуть светлее.

— Ну что, — сказал Бен, хлопнув ладонями по коленям. — Исповедуемся сразу или сначала делаем вид, что у всех было приличное лето?

— У тебя точно не было приличного лета, — сказала Мара.

— Почему это?

— Потому что приличное лето не могло оставить тебя в таком состоянии.

— В каком?

— В твоём обычном.

Ирис рассмеялась, мягко, звонко, будто кто-то встряхнул связку маленьких серебряных колокольчиков. Бен приложил ладонь к груди и откинулся на сиденье.

— Меня ранили. Глубоко. В самое достоинство.

— Оно у тебя есть? — спросила Мара.

— Было, пока ты не вошла.

— Значит, слабое было достоинство.

Марселла сидела у окна, держа на коленях сумку с пергаментами. Поезд тронулся уже давно; Лондон остался позади, и за стеклом тянулись поля, низкие изгороди, мокрые деревья и серое, постепенно светлеющее небо. Вагон чуть покачивался, и от этого всё внутри казалось знакомым до боли: стук колёс, скрип полки над головой, приглушённые голоса в коридоре, шелест обёрток от сладостей.

Тис, выпущенный наконец из клетки, устроился на сиденье рядом с Марселлой и делал вид, что терпит человеческое общество исключительно по старой дружбе.

— Моё лето было обычным, — сказала Ирис, вытаскивая из сумки маленький завёрнутый в ткань горшок. — Я помогала маме с младшими, потом с теплицей, потом снова с младшими, потом опять с теплицей…

— То есть ты не отдыхала, — заметила Марселла.

— Отдыхала. Иногда.

— Когда?

Ирис задумалась.

— Когда поливала.

Мара фыркнула.

— Это не отдых, Блум. Это работа с мокрыми последствиями.

— Зато полезная, — сказала Ирис и осторожно развернула ткань. Внутри оказался крошечный росток с двумя тёмно-зелёными листочками. — Смотрите, он всё-таки выжил.

— Он выглядит так, будто тоже едет в Хогвартс впервые и уже пожалел, — сказал Бен.

— Бен!

— Что? У него трагическое выражение листьев.

Марселла наклонилась ближе. Росток действительно выглядел немного жалко: тонкий стебелёк, один лист слегка подогнут, земля в горшке влажная и тёмная.

— Он просто устал от дороги, — сказала она. — Как Тис.

Кот приоткрыл один глаз и тут же снова закрыл его, словно подтверждение собственной усталости считал ниже своего достоинства.

— Вот видите? Даже кот согласен, — сказала Ирис.

— Тис не соглашается, — возразил Бен. — Тис выносит приговоры.

— Тогда он вынесет тебе приговор первым, — сказала Мара. — Если ты ещё раз попытаешься подсунуть ему лакричную палочку.

— Это был научный интерес.

— Это была глупость.

— Грань тонка.

Марселла слушала их и почти не вмешивалась. Ей нравилось, когда друзья говорили так — перебивая друг друга, споря из-за пустяков, смеясь слишком громко. Их голоса заполняли купе, и в этом шуме было что-то успокаивающее. Он не требовал от неё быть другой. Можно было просто сидеть рядом, держать в руках пергамент или шарф, смотреть в окно и всё равно оставаться частью их маленького круга.

Иногда Ирис бросала на неё внимательные взгляды — короткие, тёплые, чуть тревожные. Марселла замечала их, конечно. Она многое замечала. Но всякий раз делала вид, что смотрит за окно.

Говорить о лете подробно ей не хотелось.

Что можно было сказать? Что она почти каждый день выходила в сад с блокнотом? Что помогала бабушке развешивать бельё, читала, кормила соседского кота, хотя Тис считал это предательством, и боялась сентября сильнее, чем признавала? Что иногда ей казалось, будто все вокруг растут в каком-то направлении, а она просто становится старше?

Такого вслух не говорили.

— А у тебя? — спросила Ирис, как будто услышала эти мысли. — Как прошло лето?

Мара тут же перестала спорить с Беном и посмотрела на Марселлу.

Бен тоже притих, хотя всего на мгновение.

Марселла поправила пальцами край шарфа.

— Спокойно, — сказала она.

— Это всё? — спросила Мара.

— Я много писала.

— Это уже ближе к правде, — сказала Ирис с довольным видом.

— И Тис дважды пытался подраться с чайником, — добавила Марселла.

Бен оживился.

— С магическим?

— С обычным.

— Тогда это ещё смелее. Магический хотя бы мог ответить.

Тис открыл глаза.

— Прости, — сказал Бен коту. — Я не знал, что это личное.

Ирис снова рассмеялась, а Марселла почувствовала, как напряжение в груди немного отпускает.

За окнами день постепенно клонился к вечеру. Поля сменились холмами, потом за стеклом потянулись тёмные полосы лесов. В коридоре то и дело проходили ученики: кто-то искал друзей, кто-то покупал сладости, кто-то уже успел переодеться в школьную форму. В одном купе громко спорили о квиддиче, и Мара, услышав знакомое слово, тут же выпрямилась.

— Если это опять гриффиндорцы обсуждают, как они нас обойдут в этом году, — сказала она, — я пойду и объясню им, что надежда вредна для здоровья.

— Сядь, — сказала Ирис.

— Я спокойно объясню.

— Именно поэтому сядь.

Мара закатила глаза, но осталась на месте.

— Ты слишком мирная.

— А ты слишком быстрая.

— Зато эффективная.

— В разрушении?

— В убеждении.

— Кулаками? — уточнил Бен.

— Иногда людям нужно, чтобы смысл дошёл через плечо.

Марселла невольно улыбнулась и потянулась к сумке. Пальцы сами нашли пергамент, потом перо. Она не собиралась писать много — только несколько слов, чтобы не потерять ощущение момента.

«Поезд качается, как будто везёт не нас, а всё лето сразу. Ирис привезла росток. Бен обидел кота. Мара уже готова воевать с Гриффиндором, хотя мы ещё даже не приехали».

Она остановилась, подумала и добавила:

«Хорошо, что они здесь».

* * *

К вечеру в окнах стало совсем темно.

Поезд замедлился, колёса застучали реже, и по коридору прокатился знакомый шум: ученики хватали мантии, снимали с полок сундуки, искали пропавшие шарфы, совиные клетки и друг друга. Тис, заранее почувствовав прибытие, встал на сиденье, выгнул спину и недовольно мяукнул.

— Да, — сказала Марселла, застёгивая мантию. — Я тоже рада.

— Он звучит так, будто собирается подать жалобу директору, — заметил Бен.

— Пусть подаст, — сказала Мара. — Может, у него получится быстрее, чем у нас.

Они вышли на платформу в Хогсмиде вместе с толпой учеников. Ночной воздух ударил в лицо холодом и запахом мокрой земли. Над станцией клубился пар, фонари дрожали в тумане, а где-то впереди уже перекликались старосты, собирая первокурсников.

— Первокурсники! Сюда! Не теряться! Все за мной!

Марселла всегда немного любила смотреть на первокурсников в первый вечер. Они стояли кучками, маленькие, взъерошенные, испуганные и восторженные одновременно. Кто-то держался за чемодан обеими руками, кто-то задирал голову, пытаясь разглядеть замок в темноте, кто-то уже делал вид, что вовсе не боится.

— Смотри, — тихо сказала Ирис. — У той девочки сова больше её самой.

— Сова, похоже, тоже это понимает, — ответила Марселла.

Мара рядом нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Каждый год одно и то же. Они такие мелкие.

— Ты тоже была мелкая, — сказал Бен.

— Я была собранная.

— Ты в первый день хотела вызвать на спор старосту.

— Он неправильно объяснял дорогу.

— Он объяснял дорогу в лодке.

— Неубедительно.

Ирис качнула головой, но улыбалась.

Старшие ученики направились к каретам. В темноте они казались пустыми и странными: чёрные силуэты, высокие колёса, фонари по бокам. Марселла никогда не любила слишком долго смотреть на них. Ей было спокойнее думать, что кареты просто сами знают дорогу.

Они забрались внутрь: Мара первой, потом Бен, за ним Ирис, а Марселла последней, осторожно держа переноску с Тисом. Карета качнулась и покатила вперёд.

Дорога к замку всегда была короткой и долгой одновременно.

Сначала темнота, мокрые деревья по обе стороны, редкие огни впереди. Потом поворот — и Хогвартс поднимался над озером весь сразу: башни, зубчатые стены, окна, залитые золотым светом, и огромное небо над ними. Замок стоял так, будто никогда не сомневался в собственном существовании. Будто лето, каникулы, страхи, письма и расставания были чем-то временным, а он — нет.

Марселла прижала пальцы к холодному стеклу.

Каждый год она думала, что привыкла.

И каждый год ошибалась.

— Дома, — тихо сказала Ирис.

Мара, сидевшая напротив, на мгновение перестала хмуриться и тоже посмотрела в окно.

— Ну, почти, — сказала она.

Бен откашлялся.

— Я бы сказал что-нибудь трогательное, но боюсь, вы потом будете использовать это против меня.

— Будем, — сказала Мара.

— Тогда молчу.

И он действительно замолчал.

* * *

Большой зал шумел так, как может шуметь только место, куда разом вернулись сотни учеников.

Свечи парили под высоким зачарованным потолком, где отражалось тёмное сентябрьское небо. За длинными столами мелькали лица, мантии, галстуки факультетских цветов, кубки, тарелки, руки, машущие знакомым, и совы, которые каким-то образом умудрились уже проникнуть туда раньше хозяев. Воздух был тёплым, пах воском, деревом, жареным мясом и сладким пирогом, которого пока ещё не было на столах, но который все словно уже чувствовали заранее.

Марселла села за стол Пуффендуя между Ирис и Беном. Мара устроилась напротив, сразу повернувшись так, чтобы видеть как можно больше зала.

— Высматриваешь врагов? — спросил Бен.

— Оцениваю обстановку.

— Это одно и то же, только у тебя звучит приличнее.

— Тише, — сказала Ирис. — Сейчас первокурсников приведут.

И действительно, двери зала открылись.

Первокурсники вошли следом за профессором Крейн, преподавательницей трансфигурации. Высокая, сухая, с безупречной осанкой, она шла так ровно, будто сама была частью школьного порядка. Дети за ней выглядели особенно маленькими. Кто-то сжимал рукава мантии, кто-то пытался не смотреть по сторонам, но всё равно смотрел, и почти все разом подняли головы к потолку.

Марселла заметила девочку с большой совой, теперь уже без совы, но всё с тем же выражением лица: смесь ужаса и надежды.

— Бедняжки, — прошептала Ирис.

— Они выживут, — сказал Бен. — Большинство из нас выжило.

— Как ободряюще.

Впереди поставили старый табурет, на него — Распределяющую шляпу. Зал постепенно стих. Даже Мара перестала вертеться.

Марселла слушала песню шляпы, но не вслушивалась в каждое слово. Песня говорила о домах, выборе, достоинствах, ошибках и том, что не всякая дорога видна с первого шага. Или, может быть, Марселле просто хотелось услышать именно это.

Потом началось распределение.

Одно за другим имена звучали в Большом зале, и одно за другим дети садились на табурет. Иногда шляпа думала долго, иногда выкрикивала почти сразу.

— ГРИФФИНДОР!

За алым столом раздавался грохот.

— КОГТЕВРАН!

Синий стол отвечал сдержаннее, но не менее радостно.

— СЛИЗЕРИН!

Изумрудные галстуки вспыхивали в свете свечей, ладони хлопали уверенно и чуть лениво.

— ПУФФЕНДУЙ!

Ирис каждый раз аплодировала так горячо, будто каждого нового пуффендуйца уже успела полюбить заранее. Бен поддерживал её, хотя иногда добавлял комментарии шёпотом.

— У этого вид человека, который будет терять учебники.

— Бен.

— Что? Я желаю ему добра. Просто заранее переживаю.

Мара хлопала громко, особенно когда к их столу отправился мальчик с таким испуганным лицом, что едва не сел мимо скамьи.

— Наш, — сказала она довольно. — Значит, под защитой.

— Он ещё не знает, как ему повезло, — сказал Бен.

— Или не повезло, — пробормотала Марселла.

Мара услышала и ухмыльнулась.

Когда распределение закончилось, профессор Крейн убрала шляпу, а директор поднялся со своего места.

Профессор Орланд Грейвс не был похож на человека, которому нужно повышать голос, чтобы его услышали. Он стоял спокойно, сухой и прямой, в тёмной мантии, с серебристыми волосами, зачёсанными назад. Его лицо казалось строгим, но не жестоким; внимательным, но не открытым. Было в нём что-то от запертого кабинета, где все ключи лежат на виду, но ни один не подходит к нужной двери.

— Добро пожаловать, — сказал он.

Зал стих окончательно.

— Для одних из вас это первый вечер в Хогвартсе. Для других — возвращение туда, где коридоры кажутся знакомыми, пока не заведут вас туда, куда вы вовсе не собирались идти.

По залу прошёл тихий смешок.

— Напоминаю, что Запретный лес остаётся запретным не из любви преподавателей к красивым табличкам. Дуэльный клуб возобновит работу со следующей недели под наблюдением профессора Вейла. Посещение теплицы номер четыре без разрешения профессора Роук настоятельно не рекомендуется, если вы дорожите пальцами, памятью или хотя бы школьной формой.

Ирис чуть подалась вперёд, словно уже хотела узнать, что именно появилось в теплице номер четыре.

— И последнее, — продолжил директор. — Этот год будет требовать от вас большего внимания. Не только к урокам, но и к тому, что вы привыкли считать незначительным. Иногда самые важные вещи не шумят.

Марселла почему-то подняла глаза.

Директор смотрел поверх столов, но на короткий миг ей показалось, будто его взгляд задержался где-то рядом с Пуффендуем. Может быть, это было случайно. Скорее всего, случайно.

— А теперь, — сказал профессор Грейвс, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на сухую улыбку, — полагаю, вы простите мне краткость.

На столах возник ужин.

Шум вернулся мгновенно.

— Я прощаю, — сказал Бен, глядя на блюда с таким выражением, будто только что пережил большое испытание.

— Ты простил бы кого угодно за пирог, — сказала Мара.

— Не кого угодно. Но пирог значительно повышает шансы.

Марселла положила себе картофель, немного овощей и кусок курицы. Вокруг говорили, смеялись, тянулись за блюдами, обсуждали каникулы, преподавателей, квиддич, будущие занятия. Ирис рассказывала что-то Лине Херт, которая сидела чуть дальше и уже успела аккуратно сложить салфетку на коленях. Бен махал кому-то через стол — кажется, Оливеру Чейсу, высокому рыжему парню с растерянным видом. Мара спорила с кем-то о расписании тренировок.

Марселла ела медленно и смотрела на зал.

Слизеринский стол блестел зелёными галстуками и гладкими улыбками. За гриффиндорским кто-то уже громко смеялся. Когтевранцы, казалось, успели начать спор о чём-то сложном ещё до десерта.

Хогвартс жил.

И Марселла снова почувствовала себя одновременно дома и в гостях.

* * *

Гостиная Пуффендуя встретила их теплом.

После шума Большого зала, каменных коридоров и лестниц, которые не всегда помнили, куда собирались вести, круглая дверь в подземном коридоре показалась Марселле входом в чьё-то большое уютное сердце. Внутри пахло деревом, сушёными травами, свежим хлебом и влажной землёй. Низкий потолок, круглые окна у самой земли, мягкие кресла, тёплый свет ламп, растения в горшках, старые пледы на спинках диванов — всё здесь будто говорило: садись, выдохни, ты пришла.

Первокурсники столпились у входа, оглядываясь с восторгом. Староста объясняла им правила, показывала проходы к спальням и просила не пытаться самостоятельно выяснить, что будет, если постучать не по той бочке.

— Каждый год кто-нибудь всё равно пытается, — сказал Бен.

— Ты пытался, — напомнила Ирис.

— Я проверял систему безопасности.

— Тебя облило уксусом.

— Система оказалась убедительной.

Мара бросила сумку в ближайшее кресло и рухнула рядом.

— Если завтра кто-нибудь разбудит меня раньше завтрака, я за себя не отвечаю.

— У нас занятия, — сказала Лина Херт, проходя мимо с расписанием в руках.

— Вот видишь? — сказала Мара. — Уже угрозы.

Лина моргнула, не поняла, шутка это или нет, и поспешила дальше.

Ирис ушла помочь первокурснице, которая никак не могла найти лестницу к спальням. Бен направился к Оливеру, который сидел у шахматной доски и задумчиво смотрел на фигуры, как на личных врагов. Мара осталась в кресле, вытянув ноги к огню.

Марселла задержалась у одного из круглых окон.

За стеклом была темнота и низкие травы, чуть шевелившиеся от ветра. Где-то далеко, за стенами, шумел Хогвартс: шаги, голоса, хлопанье дверей, смех. Но здесь всё это звучало приглушённо, будто гостиная бережно отделяла своих от остального мира.

Тис, которого наконец выпустили, с важным видом обошёл комнату, понюхал ножку кресла, неодобрительно посмотрел на камин и устроился на пледе так, словно всегда здесь жил.

— Умный кот, — сказала Мара, не открывая глаз. — Сразу понял главное место.

Марселла села рядом, достала пергамент и записала:

«Гостиная пахнет травами и хлебом. Первокурсники похожи на намокших птенцов. Директор сказал, что важные вещи не шумят. Не знаю, почему я это запомнила».

Она остановилась.

Потом добавила:

«Тис одобрил плед. Значит, год может начаться».

* * *

В спальне было тихо.

Ирис долго шепталась с Марселлой, лёжа в соседней кровати под жёлто-чёрным пологом. Рассказывала про дом, про младших, про то, как один из братьев подменил сахар солью, а потом сам же первый попался. Марселла слушала, иногда улыбалась, иногда отвечала коротко. Её усталость была тёплой и тяжёлой, как одеяло.

— Ты рада вернуться? — спросила Ирис уже почти в темноте.

Марселла посмотрела на слабое пятно лунного света на потолке.

— Да.

— Правда?

— Правда.

Ирис помолчала.

— Хорошо.

В этом «хорошо» было больше, чем просто ответ. Ирис умела вкладывать заботу даже в одно слово.

Марселла повернулась на бок. Тис свернулся у неё в ногах, тяжёлый и тёплый. За стенами шевелился замок, старый, огромный, полный чужих голосов, тайн, уроков, смеха, лестниц, теней и дорог, которые пока не были видны.

Она подумала о бабушкиных словах.

Иногда достаточно знать, что ты не предашь себя сегодня.

Марселла закрыла глаза.

Первый день закончился.

А где-то глубоко в ночном Хогвартсе, за стенами, корнями деревьев и старой каменной памятью, что-то древнее продолжало ждать.

Глава вторая: Вещи, которые не шумят.

Утро в Хогвартсе начиналось не с будильника.

Оно начиналось с того, что где-то за стеной хлопала дверь, кто-то шёпотом искал второй ботинок, кто-то уверял, что уже встал, хотя голос доносился явно из-под одеяла, а по круглому окну спальни медленно полз свет — мягкий, жёлтый, как масло на тёплом хлебе.

Марселла открыла глаза не сразу. Сначала она услышала, как Ирис тихо возится у соседней кровати, потом — как Тис тяжело спрыгнул с её одеяла на пол. Кот сделал это с таким видом, будто каждое утро лично проверял, не рухнул ли за ночь порядок мироздания.

— Уже утро? — сонно спросила Ирис.

— К сожалению, оно уверено, что да, — пробормотала Марселла.

Ирис тихо засмеялась.

За пологом её кровати мелькнули светлые волосы. Она уже была почти одета, только галстук ещё висел на шее незавязанной лентой. На подушке рядом лежал маленький моток жёлтой шерсти и начатый кусочек вязания.

Марселла приподнялась на локте.

— Ты вязала ночью?

— Не ночью. Перед сном.

— И это, конечно, совершенно другое дело.

— Совершенно, — серьёзно сказала Ирис и попыталась завязать галстук, глядя в маленькое зеркало. — Перед сном человек ещё отвечает за свои поступки.

— Значит, это не про Бена.

— Бен и утром не всегда за них отвечает.

Марселла села, нащупала край покрывала и опустила ноги на коврик. Тис уже сидел у двери и смотрел на неё с выражением существа, которое давно готово к завтраку и глубоко разочаровано медлительностью человечества.

— Не смотри так, — сказала Марселла. — У тебя нет занятий.

Кот моргнул.

— Да, понимаю. Это делает твоё положение трагичнее.

Ирис наконец справилась с галстуком и повернулась к ней.

— Сегодня у нас травология первой парой.

— Значит, день начнётся с земли под ногтями.

— Это хороший знак.

— Для земли — возможно.

Гостиная Пуффендуя в утреннем свете казалась ещё уютнее, чем ночью. В камине догорали угли, в креслах кто-то уже забыл плед, на столике стояла кружка с недопитым чаем, а у окна первокурсник старательно пытался прочитать расписание вверх ногами и пока, судя по лицу, проигрывал.

Лина Херт сидела у круглого стола с таким видом, будто не просто получила расписание, а заключила с ним официальный договор. Её светлые волосы были туго забраны в хвост, перья лежали ровно, учебники — стопкой по размеру. Рядом Бенедикт Кроули, напротив, пытался засунуть в сумку книгу, которая очевидно туда не помещалась.

— Если надавить сильнее, она станет тоньше? — спросила Марселла.

Бен поднял голову.

— Я рассчитывал на сострадание.

— К тебе или к книге?

— В идеале к обоим.

Мара, развалившаяся в кресле у камина, зевнула и бросила в него скомканный листок.

— Положи отдельно, гений.

— Отдельно я её потеряю.

— Тогда это будет естественный отбор учебных принадлежностей.

Ирис уже подошла к Лине и склонилась над расписанием.

— У нас после травологии зельеварение?

Лина кивнула.

— Потом история магии. После обеда у вас уход за магическими существами. У Мары и Бена ещё Защита от тёмных искусств.

Мара оживилась.

— Вот это уже похоже на образование.

— Образование — это не только возможность что-нибудь взорвать, — заметила Лина.

— Конечно. Иногда ещё можно кого-нибудь обезоружить.

Бен наконец сдался и взял книгу под мышку.

— Я бы хотел официально заявить, что если профессор Морвэн сегодня задаст сочинение, я начну новую жизнь завтра.

— Ты уже начинал её вчера, — сказала Ирис.

— Вчера была пробная версия.

Марселла наблюдала за ними, поправляя ремешок сумки. Утро ещё не успело стать шумным, но уже обещало. Люди вообще редко начинали день сразу с катастрофы; чаще они аккуратно раскладывали её по карманам, завязывали галстук и отправлялись на завтрак.

Эта мысль показалась ей достаточно важной, чтобы записать позже.

* * *

Большой зал утром был совсем не похож на вечерний.

Ночью он встречал торжественно: свечи, шум, распределение, речь директора. Утром же он жил проще — ложками, кружками, сонными лицами, кусками тоста, которые падали не той стороной, и совами, летевшими над столами так уверенно, будто они, в отличие от учеников, точно знали, куда направляются.

За столом Пуффендуя Бен сел напротив Ирис и немедленно придвинул к себе тарелку с булочками.

— Я считаю, что завтрак — это единственный предмет, по которому я всегда получаю «превосходно».

— Ты его даже не сдаёшь, — сказала Ирис.

— Именно поэтому результаты такие стабильные.

Мара сидела рядом с Марселлой и внимательно смотрела в сторону гриффиндорского стола.

— Ты опять оцениваешь обстановку? — спросила Марселла.

— Да.

— Ты делаешь это с видом человека, который выбирает, какую стену снести первой.

Мара медленно повернулась к ней.

— Знаешь, Миель, иногда ты слишком много замечаешь.

— Я тренируюсь молча.

— Опасное умение.

— Не опаснее твоего завтрака.

Мара посмотрела на свою тарелку, где каким-то образом оказались яйца, сосиска, пирог, два тоста и яблоко.

— Это стратегия.

— Против кого?

— Против голода.

Бен поднял булочку.

— Поддерживаю военную кампанию.

Ирис покачала головой, но улыбалась.

Марселла взяла кусок тоста и машинально посмотрела к преподавательскому столу. Директор Грейвс говорил что-то профессору Крейн; та слушала с прямой спиной и лицом человека, который мог бы поставить неудовлетворительную оценку даже грозе, если та гремела без должной точности. Профессор Роук, напротив, наклонилась к профессору Фоссу и что-то объясняла, размахивая вилкой так, будто это был садовый инструмент. Фосс выглядел оскорблённым, но не уходил — значит, слушал.

«Важные вещи не шумят».

Фраза директора всплыла сама собой.

Марселла нахмурилась. Директорские фразы обычно были устроены так, чтобы звучать значительнее, чем были на самом деле. Их произносили в начале года, записывали в память из вежливости и забывали к первому домашнему заданию.

Но эта почему-то осталась.

Она вытащила из сумки маленький сложенный листок и записала её на краю расписания.

Ирис заметила.

— Что ты пишешь?

— То, что не нужно забыть.

— Что-то важное?

Марселла посмотрела на слова.

— Пока не знаю.

Ирис не стала расспрашивать. В этом было одно из её лучших качеств: она умела хотеть знать, но не всегда требовала ответа.

* * *

Теплица номер три встретила их влажным теплом, запахом земли и тихим шорохом листьев.

Марселла любила травологию именно за это: растения не притворялись. Ядовитое не делало вид, что оно безобидно, колючее не извинялось за шипы, а нежное чаще всего требовало больше внимания, чем красивых слов. В людях всё было устроено сложнее и оттого утомительнее.

Профессор Миллисент Роук уже ждала их у длинного стола. Невысокая, крепкая, в рабочей мантии с засученными рукавами, она выглядела так, будто могла одной рукой пересадить мандрагору, второй удержать за воротник нарушителя, а третьей — если бы она у неё была — налить всем чаю.

— Пятый курс, — сказала она, оглядев учеников. — Надеюсь, за лето вы не забыли, что растения живые. А если забыли, некоторые из сегодняшних экземпляров напомнят вам об этом первыми.

Бен тихо наклонился к Марселле:

— Как думаешь, это угроза?

— Нет, — ответила Марселла. — Предупреждение. Угроза у профессора Роук звучит ласковее.

Бен посмотрел на неё с уважением.

— Вот за это я тебя и опасаюсь.

На столах стояли неглубокие глиняные чаши. В каждой из них росло нечто похожее на переплетение тонких серебристых стеблей. Листья у растений были почти прозрачные, с тёмными прожилками, и слегка дрожали, хотя в теплице не было ветра.

Ирис сразу подалась вперёд, забыв обо всём.

— Это лунная вязь? — спросила она.

Профессор Роук посмотрела на неё с одобрением.

— Верно, мисс Блум. И раз уж вы узнали её раньше, чем некоторые успели открыть глаза, напомните классу, чем она опасна.

Ирис слегка порозовела, но ответила без запинки:

— Она цепляется за магический след. Если обращаться грубо, может оплести палочку или руку. Не смертельно, но неприятно. И потом несколько часов пальцы светятся в темноте.

— Совершенно верно. Мистер Кроули, прошу не выглядеть так заинтересованно.

— Я просто представил пользу в тёмных коридорах, профессор.

— Для тёмных коридоров существуют фонари. И здравый смысл, хотя второй предмет, судя по всему, вы забыли купить.

Мара прыснула. Бен поклонился, принимая удар.

Марселла же смотрела на растение.

Лунная вязь тянулась к ближайшей палочке, но не резко, а почти задумчиво. Будто не хватала, а проверяла. Один тонкий стебель коснулся края глиняной чаши и замер.

— Она не агрессивная, — тихо сказала Марселла.

Профессор Роук повернулась к ней.

— Продолжайте, мисс Миель.

Марселла не ожидала, что её услышат. Несколько учеников обернулись. Она почувствовала, как внутри привычно возникло желание отступить назад — не физически, а словами. Сказать: «ничего». «Просто показалось». «Неважно».

Но растение снова дрогнуло.

— Она не ищет, за что схватиться, — сказала Марселла медленно. — Она ищет, что отзывается. Если двигаться резко, она принимает это за угрозу. Или за приглашение.

Профессор Роук несколько секунд смотрела на неё, потом кивнула.

— Хорошее наблюдение. Запомните его все. Особенно те, кто считает, что магия начинается с силы. Чаще она начинается с ответа.

Марселла опустила глаза к чаше.

Ирис улыбнулась ей так гордо, будто это она сама ответила. Бен одними губами произнёс: «опасаюсь», а Мара толкнула Марселлу локтем — не сильно, скорее по-своему одобрительно.

И впервые за утро Марселла подумала, что день, возможно, не так уж плох.

* * *

Зельеварение после травологии казалось переходом из влажного зелёного мира в строгий каменный порядок.

Кабинет профессора Авелины Морвэн был прохладным, чистым и неприятно собранным. Здесь ничего не лежало случайно. Банки стояли по росту, ножи — по размеру, котлы — так ровно, будто боялись сдвинуться без разрешения. Даже запахи держались дисциплинированно: горькие травы, металл, дым и что-то терпкое, похожее на высушенную кожуру цитруса.

Профессор Морвэн вошла бесшумно.

Высокая, элегантная, с тёмными волосами, убранными так строго, что ни один волос не осмеливался выбиться, она остановилась у стола и посмотрела на класс.

Разговоры умерли почти сразу. Даже Бен, который обычно находил способ прокомментировать собственное молчание, на этот раз промолчал без дополнительных украшений.

— Пятый курс, — сказала профессор Морвэн. — Возраст, в котором многие ученики начинают путать самоуверенность с мастерством. К счастью, зельеварение быстро лечит подобные заблуждения. Иногда — с дымом.

На доске появились строки рецепта.

— Сегодня вы приготовите настой ясности. Он не сделает вас умнее, мистер Кроули, так что не смотрите с надеждой.

Бен вздрогнул.

— Я даже ничего не сказал.

— Именно это меня и насторожило.

Мара закрыла рот ладонью.

Марселла прочитала рецепт дважды. Потом третий раз — но уже не слова, а порядок. Ей нравилось в зельях то, что они были похожи на характеры: стоило добавить что-то раньше времени, и результат менялся не потому, что ингредиент плох, а потому, что момент был неверный.

Люди, впрочем, редко признавали, что испортились из-за неверного момента. Обычно винили друг друга.

— Корень асфоделя режется не поперёк, — сказала Марселла, не поднимая глаз.

Бен, сидевший рядом, застыл с ножом.

— Я ещё не резал.

— Но собирался.

— Это пугает сильнее, чем профессор Морвэн.

— Мистер Кроули, — донёсся голос преподавательницы, — если мисс Миель предотвращает катастрофу, постарайтесь хотя бы не мешать ей.

— Да, профессор.

Он наклонился к Марселле и прошептал:

— Теперь я официально под твоей защитой.

— Не злоупотребляй. У меня ограниченное терпение.

— Но доброе сердце?

— Это слухи.

Бен улыбнулся, но резать стал аккуратнее.

К концу урока настой у Марселлы получился бледно-серебристым, почти прозрачным. У Ирис — чуть зеленоватым, но правильным. У Мары котёл дважды подозрительно фыркнул, однако взрыва не произошло, что она сочла личной победой. У Бена настой имел цвет мокрой глины и выражал всем своим видом сожаление о собственном существовании.

Профессор Морвэн прошла между столами.

Остановившись у котла Марселлы, она чуть наклонилась.

— Неплохо.

Для Морвэн это звучало почти как фанфары.

— Спасибо, профессор.

— Вы наблюдаете прежде, чем действовать. Это редкое качество. Иногда полезное. Иногда трусливое.

Марселла подняла глаза.

Профессор смотрела на неё спокойно, без насмешки.

— Ваша задача — научиться отличать одно от другого.

Она пошла дальше.

Бен медленно повернулся к Марселле.

— Мне кажется, тебе только что дали домашнее задание на всю жизнь.

Марселла посмотрела в свой котёл.

— Мне тоже.

* * *

К вечеру гостиная Пуффендуя снова стала тем местом, где день складывался в человеческий вид.

Кто-то делал уроки, кто-то уже отчаянно делал вид, что делает уроки. Первокурсники шептались у камина. Лина Херт переписывала конспект так аккуратно, что рядом с ней чернила казались воспитанными. Оливер Чейс сидел за шахматной доской напротив Бена и задумчиво переставлял фигуру.

— Ты уверен, что это ход? — спросил Бен.

— Нет, — честно сказал Оливер. — Но он выглядит философски.

— Меня пугают философские пешки.

На диване у камина Ирис вязала. Спицы тихо постукивали в мягком ритме, и рядом с ней всё казалось спокойнее. На коленях лежала полоска тёплой шерсти — пока непонятно, шарф это, митенки или просто проявление её заботы без окончательной формы.

Мара растянулась в кресле, перекинув ноги через подлокотник.

— Если профессор Вейл завтра скажет мне «контроль», я уйду.

— Ты не уйдёшь, — сказала Ирис.

— Уйду.

— Ты будешь спорить.

— Это форма ухода.

Марселла сидела на ковре, прислонившись спиной к дивану. Тис лежал рядом и дремал, положив хвост ей на мантию. На коленях у неё был пергамент.

Она записывала не всё подряд. Только то, что казалось живым.

«Лунная вязь отвечает на резкость. Профессор Роук сказала: магия начинается с ответа. Профессор Морвэн сказала: наблюдение бывает полезным или трусливым. Бен считает философскими даже шахматы, если проигрывает. Ирис вяжет, когда слушает. У Мары слово «контроль» вызывает почти физическую неприязнь».

Марселла остановилась, подумала и добавила:

«День был шумным. Но важное, кажется, действительно не шумело».

Она посмотрела на друзей.

Ирис склонила голову, слушая Мару. Бен спорил с Оливером о пешке. Мара говорила громко, но усталость уже смягчала её резкие движения. В камине потрескивали угли. За круглыми окнами темнела земля.

Марселла не знала, кем станет. Не знала, куда приведёт этот год. Не знала даже, почему некоторые фразы цеплялись за неё, как лунная вязь за магический след.

Но сегодня она хотя бы знала, что заметила их.

А для начала, пожалуй, этого было достаточно.

Глава третья: Пригорок

К середине первой недели Хогвартс переставал быть торжественным и снова становился настоящим.

Свечи под потолком Большого зала уже не вызывали у первокурсников такого восторга, что те забывали жевать. Лестницы вновь начали раздражать тех, кто опаздывал. Учебники снова оказались тяжелее, чем казались летом. А слово «расписание», произнесённое Линой Херт, стало звучать почти как приговор, хотя сама Лина, разумеется, вкладывала в него исключительно порядок, пользу и аккуратно расставленные чернила.

Марселла любила первые дни после возвращения именно за это: за то, как волшебство переставало сиять праздничной оболочкой и превращалось в жизнь.

В понедельник кто-то из третьекурсников уронил в коридоре банку с Прыткими слизнями, и те, пользуясь общей растерянностью, разошлись по школе с редким единодушием. Во вторник Бен явился к завтраку с заколдованной прядью волос, которая всё время пыталась завязаться бантом. Он уверял, что это несчастный случай, но Мара сказала, что несчастный случай не мог выбрать именно его с такой уверенностью. В среду Ирис принесла из теплицы столько земли на рукавах, что профессор Роук, проходя мимо, одобрительно заметила: «По крайней мере, кто-то здесь понимает предмет».

Марселла записала это на полях конспекта.

Её записи за первые дни быстро расползались по разным пергаментам: расписание, фразы преподавателей, чужие жесты, названия растений, короткие наблюдения, которые она иногда перечитывала и не всегда понимала, зачем записала.

«Лина поправляет перо перед ответом, даже если ответ знает».

«Бен шутит громче, когда боится ошибиться».

«Мара спорит с правилами так, будто они лично её оскорбили».

«Ирис умеет слушать так, что люди сами начинают говорить правду».

Последняя запись Марселле понравилась меньше остальных. Слишком честная.

Поэтому она дописала ниже:

«Опасное качество. Почти как у Тиса, только Ирис не царапается».

Тис, будто почувствовав, что его упомянули в недостаточно почтительном контексте, в тот же вечер сел на её пергамент и отказался уходить до тех пор, пока не получил кусочек курицы.

* * *

История магии оказалась на удивление живой.

По крайней мере, живее, чем ожидала половина класса, явившаяся туда с видом людей, заранее простившихся с бодростью.

Профессор Бенджамин Фосс был стар, сух, ворчлив и совершенно не желал признавать, что его предмет кто-то считает скучным. Он вошёл в кабинет, таща под мышкой стопку книг, которые, судя по размеру, могли служить оборонительным сооружением, и первым делом мрачно оглядел учеников.

— Если кто-нибудь из вас собирается спать, — сказал он, — делайте это с достоинством. Храп на моих уроках считается оскорблением исторического процесса.

Бен медленно убрал локоть со стола.

— Мистер Кроули, — продолжил Фосс, даже не посмотрев в его сторону, — я слышу, как вы собираетесь пошутить.

Бен закрыл рот.

Мара, сидевшая рядом, беззвучно затряслась от смеха.

В этот день профессор Фосс рассказывал о старых школьных традициях, забытых факультетских спорах и нескольких предметах, которые когда-то хранились в Хогвартсе, пока не были «утрачены, уничтожены, спрятаны или, что куда вероятнее, переложены кем-нибудь в совершенно неподходящий шкаф».

Марселла слушала.

Она действительно слушала, что само по себе делало её в глазах профессора Фосса существом редким, почти мифическим. Остальные записывали даты с выражением людей, которые надеялись, что даты однажды сами извинятся и исчезнут.

— В старых замках, — говорил профессор, расхаживая перед доской, — вещи редко бывают просто вещами. Стул может помнить больше, чем портрет. Дверь может вести туда, куда не обязана. А украшение, найденное в пыли, иногда оказывается ключом к истории, которую кто-то очень старательно пытался не рассказывать.

Марселла подняла голову.

Фосс остановился, будто сам услышал в собственных словах что-то лишнее. Потом кашлянул и ткнул мелом в доску.

— Запишите: «Предметная память в магической архитектуре». И не смотрите на меня так, мисс Финч. Это не заклинание, от него нельзя увернуться.

— Я не смотрела, профессор.

— Ваши брови смотрели.

Мара опустила брови с видом человека, временно сложившего оружие.

Марселла записала фразу полностью.

«Вещи редко бывают просто вещами».

Она ещё не знала, почему эта мысль ей не понравилась. Возможно, потому что в ней было слишком много дверей.

* * *

Уход за магическими существами в четверг проходил на опушке.

День выдался ясным, но ветреным. Трава у леса была ещё влажной, земля мягко пружинила под ногами, а где-то вдалеке, за тёмной полосой деревьев, что-то ухнуло так, что несколько учеников разом сделали вид, будто вовсе не вздрогнули.

Марселла любила этот предмет иначе, чем травологию. Растения были терпеливыми. Существа — нет. Они не прощали самоуверенности, но хорошо чувствовали спокойствие.

Профессор, отвечавший за уход за магическими существами, вёл их к низкой ограде, за которой в высокой траве мелькали длинные уши.

— Большеухие зайцы, — оживилась Ирис. — Ой, Марселла, смотри.

Марселла уже смотрела.

Зайцы были небольшие, с мягкой буровато-серой шерстью и непропорционально большими ушами, тонкими почти до прозрачности. На свету в них угадывались крошечные серебристые прожилки. Один из зайцев сидел на задних лапах и внимательно наблюдал за учениками, будто оценивал, кому здесь можно доверять, а кому лучше сразу дать по носу лапой.

— Они чувствительны к громким звукам и резким движениям, — объяснял преподаватель. — Если напугаете их, будете искать свои вещи по всей лужайке. Они воруют быстро и с моральным превосходством.

— Родственные души, — прошептал Бен.

— Ты тоже воруешь с моральным превосходством? — спросила Марселла.

— Я одалживаю с драматическим сопровождением.

Один заяц повернул к ним уши.

— Тише, — сказала Марселла.

Бен послушно замолчал.

Это было одним из чудес дружбы: Мара могла пригрозить, Ирис — попросить, но иногда достаточно было одного тихого «тише» от Марселлы, чтобы Бен вспомнил о существовании осторожности.

Им раздали маленькие пучки сухих трав. Большинство учеников протягивали их слишком быстро. Зайцы отскакивали, фыркали, некоторые презрительно отворачивались. Мара попыталась подойти уверенно и прямо, как делала всё в жизни, и ближайший заяц тут же исчез в траве.

— Предатель, — сказала она ему вслед.

— Он просто понял, что ты собиралась подружиться силой, — заметила Марселла.

— Я дружелюбно шла.

— Ты шла как объявление войны.

Мара открыла рот, потом закрыла.

— Ненавижу, когда ты права тихо.

Марселла присела на корточки у ограды. Траву она держала не перед собой, а чуть в стороне, не глядя на зайца прямо. Бабушка когда-то говорила, что не все существа любят, когда их выбирают глазами. Некоторым нужно дать решить, что это они подошли первыми.

Прошло несколько секунд.

Потом один заяц осторожно приблизился, шевеля огромными ушами. Его нос дрогнул. Он взял травинку, отскочил на полшага и принялся жевать, не спуская с Марселлы тёмных блестящих глаз.

— Конечно, — сказал Бен. — Даже зайцы признают в тебе власть.

— Это не власть.

— А что?

Марселла подумала.

— Невмешательство.

— Звучит как заклинание, которым ты пользуешься против всех нас.

Ирис тихо засмеялась.

Заяц доел травинку и потянулся за следующей.

Марселла почувствовала, как внутри что-то расправляется. Существа не требовали от неё объяснений, планов на будущее, правильных решений. С ними нужно было только быть достаточно честной в движениях.

Это казалось легче, чем с людьми.

Люди редко замечали резкие движения собственной души.

* * *

После занятий Марселла впервые ушла на пригорок.

Не сразу. Сначала она честно дошла до гостиной, положила учебники, выслушала спор Бена и Оливера о шахматах, в котором оба говорили так уверенно, будто фигуры имели политические убеждения. Потом Ирис спросила, не хочет ли она посидеть у камина, и Марселла почти согласилась.

Почти.

Но в голове весь день шумело: профессор Фосс, лунная вязь, большеухие зайцы, фраза Морвэн о трусливом наблюдении. Слишком много слов зацепилось за неё, как репьи за подол мантии.

— Я ненадолго выйду, — сказала она.

Ирис подняла глаза от вязания.

— Одна?

— Да.

Вопрос повис между ними мягко, без давления. Ирис умела задавать вопросы так, что они становились похожи не на крючок, а на протянутую ладонь.

— Хорошо, — сказала она. — Возьми шарф. Вечером холодно.

Марселла взяла.

Шарф был тот самый — немного неровный, тёплый, с жёлтыми полосами. Она обмотала его вокруг шеи и вышла из гостиной, прежде чем кто-нибудь ещё успел спросить, куда именно она идёт.

Пригорок находился недалеко от опушки, но всё же на достаточном расстоянии от Запретного леса, чтобы не нарушать правила. Или, по крайней мере, чтобы не нарушать их слишком очевидно. Марселла нашла его ещё на третьем курсе: низкий склон, несколько старых деревьев, вид на дальнюю часть замка и узкую полоску озера между холмами.

Там было тихо.

Не пусто — именно тихо.

Это были разные вещи.

Пустота давила. Тишина давала место.

Марселла села у корней дерева, достала пергамент, чернила и перо. Ветер тронул края листа. Где-то в траве шуршало что-то маленькое. Над башнями замка медленно собирались облака, подсвеченные вечерним золотом.

Она несколько минут ничего не писала.

Просто смотрела.

Потом вывела:

«Есть места, где проще быть собой, потому что никто не ждёт от тебя доказательств».

Она остановилась, перечитала и поморщилась.

Слишком торжественно. Почти как директор.

Ниже она добавила:

«Тис бы не одобрил. Слишком много смысла без необходимости».

Это было лучше.

Марселла улыбнулась сама себе и продолжила писать: про зайца, который подошёл не потому, что его позвали, а потому, что ему дали возможность; про профессора Фосса, который ворчал так, будто история лично испортила ему настроение; про Ирис, чьи спицы стучали так спокойно, что рядом с ними даже чужие тревоги начинали вести себя приличнее.

Через некоторое время из травы показались длинные уши.

Марселла замерла.

Один из большеухих зайцев сидел неподалёку и смотрел на неё. Может быть, тот самый. Может быть, другой. Зайцы, как и некоторые ученики, были уверены, что узнавать их обязаны все, а они никого.

— У меня нет еды, — тихо сказала Марселла.

Заяц шевельнул ушами.

— Знаю. Разочаровывающе.

Он не убежал.

Марселла медленно опустила взгляд обратно на пергамент. Писать при нём почему-то было легче. Заяц не задавал вопросов и, в отличие от людей, не делал вид, что не задаёт.

Когда она поднялась, уже смеркалось. Пальцы озябли, чернила подсохли, а на краю одного из корней она заметила старые неровные царапины.

Марселла наклонилась.

Царапины были почти стёрты временем: несколько линий, пересекающихся под странными углами. Может быть, следы когтей. Может быть, кто-то когда-то вырезал что-то ножом. Может быть, дерево просто треснуло так, как трескаются старые вещи, которым никто не обязан придавать смысл.

Она провела пальцем рядом, не касаясь.

Ничего не произошло.

Разумеется, ничего.

Марселла выпрямилась и почувствовала себя немного глупо. В старых школах, конечно, вещи редко бывают просто вещами, но иногда царапины всё-таки остаются царапинами. Иначе жить было бы совершенно невозможно: пришлось бы подозревать в тайном предназначении каждую занозу.

Она собрала пергаменты и пошла обратно к замку.

За спиной в траве снова шевельнулись длинные уши.

* * *

На следующий день она пришла туда снова.

И на следующий — тоже.

Иногда на полчаса. Иногда всего на десять минут, если задавали слишком много. Она садилась у дерева, писала, слушала ветер, смотрела на замок и кормила большеухого зайца сухими травами, которые Ирис, узнав об этом, стала незаметно подкладывать ей в сумку.

— Ты думаешь, я не замечаю? — спросила Марселла на третий день, достав из кармана аккуратно перевязанный пучок.

Ирис даже не подняла глаз от вязания.

— Конечно замечаешь.

— Тогда почему тайно?

— Потому что явно ты бы сказала, что не нужно.

— И была бы права.

— Поэтому тайно.

Марселла посмотрела на неё.

— У тебя опасная логика.

— Зато заботливая.

С этим было трудно спорить. Особенно когда спорящий уже положил пучок трав обратно в сумку.

В те дни Хогвартс постепенно расходился по своим привычным линиям.

Мара начала тренировки по квиддичу и возвращалась с них то сияющая, то злая, то сияюще-злая, что, по мнению Бена, было отдельным состоянием вещества. Бен после первого занятия по Защите от тёмных искусств заявил, что профессор Вейл «смотрит так, будто заранее знает, как ты умрёшь, и разочарован техникой». Мара же сказала, что Вейл замечательный, потому что никому не даёт строить из себя героя.

— Он сказал Лукасу Хейлу, что тот путает дуэль с истерикой, — сообщила она за ужином, с явным удовольствием разрезая картофелину.

Ирис подняла брови.

— Прямо так?

— Почти. Слова были другие, смысл лучше.

— И что Лукас?

— Покраснел.

— От стыда?

Мара задумалась.

— От желания спорить.

Бен кивнул.

— У гриффиндорцев это один и тот же цвет.

Марселла заметила, что при имени Лукаса Мара говорила чуть быстрее. Не мягче — Мара вообще редко становилась мягче на людях, разве что когда Ирис обнимала её после очередной эмоциональной катастрофы. Но быстрее. Ярче. Как огонь, которому подбросили сухую ветку.

Она ничего не сказала.

Иногда наблюдение было полезным. Иногда — трусливым.

А иногда просто преждевременным.

* * *

К концу недели Марселла почти привыкла к пригорку.

Заяц тоже привык к ней, хотя делал вид, что это она получила честь находиться на его территории. Она назвала его Клевер — не вслух, конечно. Называть вслух означало признать привязанность, а Марселла пока предпочитала вести себя так, будто просто случайно делит место с маленьким ушастым существом, склонным к моральному превосходству.

В пятницу вечером она сидела под деревом дольше обычного.

Небо было низкое и прозрачное. Ветер пах сырой листвой. Где-то со стороны поля доносились далёкие крики с тренировки, но здесь они звучали глухо, как из другого мира. Марселла писала о том, что люди становятся особенно понятными, когда думают, что на них никто не смотрит.

«Бен, когда Ирис отворачивается, перестаёт улыбаться на полсекунды. Потом улыбается снова, но уже не себе. Мара при слове «Лукас» злится слишком быстро. Возможно, это не злость. Возможно, у неё просто чувства выражаются так, будто ищут ближайший выход через стену».

Она остановилась и прикусила кончик пера.

Потом добавила:

«Если я когда-нибудь напишу книгу о людях, её нельзя будет никому показывать. Особенно людям».

— Так вот где ты прячешься.

Марселла вздрогнула.

Ирис стояла чуть ниже по склону, придерживая рукой край мантии. Светлые волосы выбились из косы, на плече висела сумка, из которой торчал моток шерсти.

— Я не прячусь, — сказала Марселла.

Ирис поднялась к ней.

— Конечно. Ты просто находишь место, где тебя никто не ищет.

— Это звучит как прятки с лишними словами.

Ирис улыбнулась и села рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы показать: она пришла не случайно.

Клевер в траве недовольно шевельнул ушами и исчез.

— Ты спугнула моего знакомого, — сказала Марселла.

— Прости. Он был важный?

— Очень. Вёл себя так, будто владеет землёй, воздухом и моим мнением о себе.

— Значит, почти как Мара после удачной тренировки.

Марселла посмотрела на Ирис.

— Осторожно. Ещё немного — и ты начнёшь шутить лучше Бена.

— Никому не говори. Он не переживёт.

Они посидели молча.

С Ирис молчание было другим, не таким, как одиночество. Оно не требовало защиты. Но иногда именно поэтому становилось опаснее: в нём легче было сказать лишнее.

— Красивое место, — тихо сказала Ирис.

— Да.

— Ты часто сюда ходишь?

Марселла посмотрела на пергамент.

— Несколько дней.

— Мне нравится, что ты нашла его.

— Почему?

Ирис пожала плечами.

— Потому что у тебя должно быть место. Такое, где тебя никто не торопит.

Марселла не ответила.

Это было слишком точное попадание. А точные попадания, даже мягкие, иногда болят сильнее грубых.

Ирис, будто почувствовав это, не стала продолжать. Вместо этого она открыла сумку, достала клубок и начала распутывать нитку.

— Ты и сюда вязание принесла?

— Оно само.

— Понимаю. Мои пергаменты тоже иногда ведут себя независимо.

— Вот видишь.

Спицы тихо щёлкнули.

Ветер пошевелил траву. Вдалеке над замком зажглись первые окна.

— Я хотела тебя кое с кем познакомить, — сказала Ирис спустя несколько минут.

Марселла внутренне насторожилась, хотя внешне только перевернула пергамент.

— С кем?

— С моим другом. Он с Когтеврана.

— Это уже звучит так, будто мне понадобится словарь.

Ирис рассмеялась.

— Возможно. Но он хороший. Немного странный.

— «Немного странный» в Хогвартсе — это почти отсутствие описания.

— Его зовут Элиас Роуэн.

Марселла повторила имя про себя и не нашла в нём ничего знакомого. Впрочем, она знала многих людей только как лица за столами, силуэты в коридорах и голоса на уроках. Не всем обязательно было иметь имена.

— И зачем ты хочешь нас познакомить?

Ирис опустила взгляд на вязание. Петля легла на спицу, потом ещё одна.

— Он спрашивал про травологию. Точнее, про лунную вязь. А ты хорошо сказала на уроке.

— Он слышал?

— Нет. Я рассказала.

Марселла посмотрела на неё.

Ирис сделала вид, что полностью занята ниткой.

— Ты рассказала ему обо мне?

— Немного.

— Насколько немного?

— В пределах дружеской гордости.

— Это звучит угрожающе.

— Не больше, чем ты заслужила.

Марселла вздохнула и посмотрела на замок.

Ей не нравилось, когда её представляли заранее. В этом было что-то неловкое: будто кто-то открывал книгу на середине и говорил другому человеку, что там есть интересная страница. А вдруг страница окажется пустой? Или, что хуже, написанной слишком мелко?

— Я не очень хорошо знакомлюсь с людьми, — сказала она.

— Знаю.

— И всё равно предлагаешь?

— Да.

Марселла повернулась к ней.

Ирис улыбалась мягко, но упрямо. Так она улыбалась, когда уже решила не давить, но и не отступать. Это была одна из самых коварных разновидностей доброты.

— Почему? — спросила Марселла.

Ирис немного подумала.

— Потому что иногда люди говорят на похожем языке, но слишком долго сидят в разных комнатах.

Марселла молчала.

Фраза была неожиданно красивой для Ирис — не потому, что Ирис обычно говорила некрасиво, а потому что в ней вдруг прозвучало что-то не её обычное, тёплое и простое, а более глубокое.

Или, может быть, Марселла просто не всегда давала людям быть сложнее своих привычных представлений о них.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Ирис просияла.

— Правда?

— Но если он начнёт разговор с вопроса о свойствах лунной вязи, я уйду.

— Он может.

— Тогда я уйду красиво.

— Как это?

Марселла сложила пергамент.

— Молча. С достоинством. Как Тис, когда ему не дают вторую порцию курицы.

Ирис прикрыла рот ладонью, смеясь.

Марселла тоже улыбнулась.

Внизу, в траве, Клевер снова показал уши. Вид у него был такой, будто он всё слышал и заранее осуждал Элиаса Роуэна за вторжение на территорию.

Марселла не могла с ним не согласиться.

Но почему-то, когда они с Ирис пошли обратно к замку, имя, услышанное впервые, не исчезло из мыслей сразу.

Оно осталось где-то на краю сознания — тихое, незнакомое, как дверь в коридоре, мимо которой проходишь каждый день, пока однажды не замечаешь, что она приоткрыта.

Глава четвёртая: Бархатная лилия, слухи и чужие вопросы

На следующее утро в Большом зале было особенно шумно.

Не из-за сов, хотя те, как обычно, влетели под зачарованный потолок с таким видом, будто завтрак существовал прежде всего ради них. Не из-за первокурсников, которые всё ещё путали факультетские столы и иногда садились не туда, куда следовало. И даже не из-за Бена, который пытался убедить Плута выпустить из зубов чужую пуговицу.

Причиной шума была газета.

Точнее, последняя страница «Волшебного вестника», где крупными изящными буквами было напечатано:

Бутик «Бархатная лилия» представляет осеннюю коллекцию

«Туманы Вересковых Холмов»

Под объявлением переливалось движущееся изображение витрины: мантии цвета мокрого мха, платья с серебристой вышивкой, перчатки с тонкими зачарованными застёжками и ленты для волос, которые сами мягко сворачивались в узлы.

— О, — сказала Ирис.

Это было очень короткое «о», но Марселла уже знала: в нём поместилась целая история. Платья, витрина, Хогсмид, мечта о бале, которого ещё даже не объявляли, и то странное ожидание сказки, которое Ирис прятала куда хуже, чем думала.

Бен тоже услышал это «о».

Он поднял глаза от тарелки.

— Что случилось? Кто-то изобрёл пирог, который сам себя ест?

— Смотри, — Ирис развернула газету к нему. — Новая коллекция.

Бен склонился над страницей с видом человека, которого попросили оценить сложную карту военной кампании.

— Очень… тканево.

Мара, сидевшая напротив, фыркнула.

— Глубокая мысль, Кроули. Запиши, пока не потерял.

— Я просто не хотел затмить вас своим знанием моды.

— Тебя и обычные рукава иногда побеждают.

Плут, светло-коричневый хорёк Бена с тёмной мордочкой и совершенно преступным блеском в глазах, выбрал этот момент, чтобы выпустить пуговицу и попытаться залезть в сумку Ирис. Там, конечно, лежали клубки шерсти. Плут относился к ним как к сокровищам, которые по какой-то досадной ошибке принадлежали не ему.

— Плут, нет, — сказала Ирис, но слишком мягко.

Хорёк воспринял это как приглашение к переговорам.

Бен поспешно схватил его под живот.

— Простите. Он вырос в тяжёлых условиях.

— В твоём кармане? — спросила Марселла.

— Именно. Там всякому пришлось бы стать вором.

Ирис засмеялась, прикрыв рот ладонью, а Пим — её маленькая кремово-серая совушка — сонно моргнула с края скамьи, будто весь этот разговор казался ей чрезмерно шумным для утра.

У Мары на плече сидел Грак, крупный чёрный ворон с наглым блеском перьев. Он внимательно следил за Плутом. Судя по виду, ворон считал хорька ошибкой природы, но ошибкой, за которой было любопытно наблюдать.

— Если он украдёт мой завтрак, — сказала Мара, — я объявлю войну.

— Ему или мне? — уточнил Бен.

— Да.

Марселла улыбнулась и взяла газету, которую Ирис подвинула ей ближе.

На первой странице было что-то о Министерстве:

«Отдел магического наследия проверит частные коллекции старинных артефактов».

Ниже шла заметка о пропавшем компасе из дома какой-то древней семьи. Предмет называли «семейной реликвией незначительной силы». Марселла решила, что если взрослые в газете называли что-то «незначительным», значит, либо сами ничего не знали, либо знали достаточно, чтобы делать вид, будто не знают.

Она перелистнула страницу обратно к моде.

За столом Слизерина Селена Аркрейн держала такой же выпуск газеты. Высокая, худощавая, с короткой тёмной стрижкой и родинкой над губой, она выглядела так, будто даже утренний тыквенный сок был обязан соответствовать её ожиданиям. Рядом с ней сидели Эми Ванхутен и Летиция Вейн.

— Рукава стали уже, — сказала Эми, взглянув через плечо Селены.

— Потому что широкие носили в прошлом году, — отозвалась Летиция. — Хотя некоторые, конечно, узнают об этом только к следующему Рождеству.

Селена улыбнулась уголком губ.

— Надеюсь, на первом же балу не будет самодельных катастроф. В прошлом году я видела платье, которое, кажется, было сшито из занавески и отчаяния.

— Занавеска хотя бы была дорогая? — спросила Эми.

— Нет. В этом и трагедия.

Они тихо рассмеялись.

Марселла подумала, что если бы сплетни были школьным предметом, Селена Аркрейн сдала бы экзамен раньше всех, а потом распространила бы слух, что остальные списывали.

Корнелия Бэрроу, сидевшая чуть дальше, подняла глаза от чашки.

— Селена, дорогая, — сказала она спокойно, — если обсуждать чужие платья до завтрака, можно испортить аппетит. Не всем вокруг. Себе.

Селена повернула к ней голову.

— Ты стала такой заботливой.

— Нет. Просто однообразие утомляет.

У слизеринского стола стало чуть тише.

Марселла с интересом посмотрела на Корнелию. Высокая, почти белокурая, с безупречной осанкой, та не выглядела доброй. Но и мелочной не выглядела. Это было полезное напоминание: факультеты, как и люди, редко помещались в одно слово, даже если ученики очень старались доказать обратное.

— Ты опять наблюдаешь? — спросила Мара.

— Завтракаю.

— Ты смотришь на Слизерин так, будто они редкий вид существ.

Марселла перевела взгляд на неё.

— Некоторые из них действительно кусаются.

Бен поднял руку.

— Как человек, переживший прошлогоднее зельеварение со Слизерином, подтверждаю: кусаются словами, но синяки остаются.

— Особенно если сам подставляешь лоб, — сказала Мара.

— У меня благородный лоб. Он создан для испытаний.

Ирис мягко потянула у Плута из лап клубок шерсти.

— Бен, твой хорёк снова пытается украсть мою сумку.

— Плут, — строго сказал Бен. — Укради хотя бы что-нибудь менее личное.

— Бен!

— Я воспитываю его в духе избирательности.

Пим тихо ухнула.

Марселла решила, что сова Ирис, в отличие от многих учеников, понимала суть происходящего и не одобряла.

* * *

Заклинания у профессора Стерна проходили в кабинете, где, по мнению Марселлы, каждая вещь заранее простилась со своей устойчивостью.

Перо могло взлететь. Чернильница — подпрыгнуть. Подушка — начать петь. Окно — распахнуться от слишком резкого взмаха палочки. Профессор Юлиан Стерн считал всё это «учебным процессом», хотя несколько парт, если бы умели говорить, наверняка называли бы это иначе.

— Сегодня, — объявил профессор, быстро проходя между рядами, — мы повторим бытовые направляющие чары. Не путать с левитацией, не путать с призывом, не путать с тем, что мистер Кроули обычно называет «почти получилось».

— У меня бывают успехи, профессор, — сказал Бен.

— Я их жду с педагогическим мужеством.

По классу прошёл смешок.

Марселлу поставили в пару с Вивьен Шоу из Гриффиндора. Вивьен была спокойной, прямой, с зелёными глазами и таким собранным видом, будто даже её чернила не позволяли себе клякс без веской причины.

На соседнем ряду Руби Фенвик спорила с Маркеллом Эймсом.

— Ты всегда улыбаешься так, будто уже выиграл, — сказала Руби.

Маркелл поправил идеально завязанный галстук.

— Я стараюсь облегчить окружающим понимание ситуации.

— Как великодушно.

— Я известен широтой души.

— Ты известен широтой самомнения.

— Наконец-то меня заметили.

Руби смерила его взглядом, но уголки её губ дрогнули.

Марселла отметила это про себя. Некоторые люди флиртовали цветами, письмами или случайными прикосновениями. Эти двое, кажется, предпочитали обмениваться маленькими словесными ножами и смотреть, кто красивее держит удар.

— Начинаем! — хлопнул в ладоши профессор Стерн.

Задача была простой только на доске: направить несколько предметов с одного конца стола на другой, не поднимая их в воздух и не касаясь руками. Нужно было как бы «убедить» вещь скользнуть туда, куда надо.

Марселла понимала теорию. Теория вообще часто была очень вежлива: стояла на месте, объяснялась словами и не требовала от неё немедленного движения палочки. Практика же имела дурную привычку смотреть прямо в глаза и ждать.

Она сосредоточилась на деревянной катушке.

— Leniter ducta, — произнесла она.

Катушка дрогнула, повернулась боком и упрямо покатилась не вперёд, а к краю стола.

Вивьен ловко остановила её пальцем.

— Ты слишком мягко ведёшь, — сказала она.

— А можно вести предметы не так, будто командуешь войском?

— Можно. Но тогда они иногда решают, что у них демократия.

Марселла посмотрела на катушку.

— У неё лицо человека, который не признаёт власть.

— У неё нет лица.

— Тем хуже. Невозможно понять, насколько она презирает меня.

Вивьен неожиданно улыбнулась.

Со второго раза получилось лучше. Катушка всё ещё двигалась неуверенно, как будто сомневалась в жизненном выборе, но хотя бы не пыталась сбежать со стола. Марселла выдохнула.

На другом конце кабинета Мара, которой заклинания давались сильнее, но резче, отправила сразу три катушки вперёд. Две доехали до цели, третья соскочила со стола и ударилась о ботинок Томаса Рида.

— Извини! — крикнула Мара.

— Я переживу! — бодро отозвался Томас, хотя по лицу было видно, что ботинок пережил не всё.

Летиция Вейн, сидевшая неподалёку, даже не подняла головы от учебника, но Марселла заметила, как её взгляд на мгновение скользнул к Томасу. Очень быстро. Почти незаметно.

Почти.

Летиция тут же сказала:

— Гриффиндорцы удивительно громко страдают даже от катушек.

Томас усмехнулся.

— Это чтобы Слизерин не скучал.

Летиция снова уткнулась в книгу.

Но уши у неё слегка порозовели.

Марселла опустила глаза на свою катушку, чтобы не улыбнуться слишком явно. Люди редко понимали, как громко они молчат.

* * *

После заклинаний шёл короткий перерыв, и коридор наполнился учениками, шагами, смехом, раздражёнными вздохами и перьями, которые кто-то опять уронил.

Ирис нашла Марселлу у окна между двумя рыцарскими доспехами. Те спорили, какой из них раньше заржавеет, и, судя по тону, делали это уже лет двести.

— Ты свободна после истории магии? — спросила Ирис.

Марселла посмотрела на неё.

— Это звучит как начало заговора.

— Не заговора.

— Значит, хуже.

Ирис чуть покраснела, но улыбнулась.

— Я хотела познакомить тебя с Элиасом.

Имя прозвучало уже не впервые, но теперь оно стало ближе. Не просто слово на пригорке, не «друг с Когтеврана», о котором говорила Ирис. Настоящий человек. Где-то здесь, в этих коридорах. С глазами, голосом, вопросами.

Марселла почувствовала желание аккуратно свернуть разговор, как сворачивают письмо, которое не готовы читать.

— Сегодня?

— После истории магии. У библиотеки.

— Почему у библиотеки?

— Потому что он почти всегда там.

— Удобно. Можно будет сразу вернуть его на полку, если разговор не получится.

Ирис прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко.

— Он тебе понравится.

— Обычно после таких слов люди становятся опаснее.

— Он не опасный.

Марселла посмотрела в сторону коридора, где только что Руби Фенвик и Маркелл Эймс продолжали спорить уже без всякого учебного повода.

— В Хогвартсе это тоже почти отсутствие описания.

Ирис взяла её под руку.

— Просто попробуй.

Марселла не ответила сразу.

Ей было проще знакомиться с существами. Существа, по крайней мере, честно показывали зубы, если были против. Люди могли улыбаться, задавать вопросы и при этом осторожно залезать туда, куда их не звали.

Но Ирис смотрела на неё так, будто верила не в Элиаса даже, а в саму возможность, что Марселле не всякое новое знакомство окажется утомительным.

— Хорошо, — сказала Марселла. — Но если он начнёт с фразы «Ирис много о вас рассказывала», я уйду.

— Он может сказать «о тебе».

— Ещё хуже. Слишком быстро.

* * *

История магии тянулась в тот день странно.

Профессор Фосс рассказывал о старых школьных печатях, которыми когда-то отмечали опасные помещения, закрытые переходы и предметы, требующие «разумной осторожности». Последние два слова он произнёс так, будто среди учеников таких людей было не больше трёх, и двое отсутствовали.

Финн Морланд записывал всё с пугающей скоростью. Венди Грейлинг сидела прямо, тёмные волосы падали на плечи, очки слегка сползли на нос. Она подняла руку, когда Фосс упомянул древние знаки на дереве и камне.

— Профессор, — сказала она, — верно ли, что некоторые печати могли быть видимы только носителю связанного предмета?

Марселла замерла.

Вопрос был обычным. Наверное. Для урока истории магии — даже уместным.

Фосс посмотрел на Венди с редким выражением: раздражение боролось в нём с удовольствием.

— Верно, мисс Грейлинг. Хотя такие случаи были редки и почти всегда плохо документированы. Владельцы связанных предметов, как правило, обладали неприятной привычкой умирать, исчезать или не оставлять понятных записей.

Бен, сидевший двумя рядами впереди, повернулся к Оливеру и прошептал что-то. Оливер нервно улыбнулся.

Марселла записала:

«Печати, видимые только носителю связанного предмета».

Потом, подумав, зачеркнула слово «предмета» и написала рядом:

«ключа?»

Сама не знала, зачем.

* * *

После урока Ирис уже ждала её у двери.

— Ты готова?

— Нет.

— Прекрасно, идём.

— У тебя странное понимание согласия.

— Зато доброе.

Они пошли к библиотеке.

Коридоры после обеда были мягко освещены. Где-то хлопали двери классов, вдалеке перекликались ученики. У окна стояли Дана Морган и Колин Тернер: Дана что-то рассказывала, держа в руках тетрадь, а Колин слушал с таким спокойным вниманием, что Марселла невольно задержала на них взгляд.

Колин даже не глядя подвинул к Дане её сумку, которую кто-то едва не задел. Она продолжала говорить, будто ничего не заметила.

Марселла подумала, что настоящая близость, наверное, часто выглядит именно так: не торжественно, а заранее.

У библиотеки было тише.

И там стоял Элиас Роуэн.

Марселла поняла это ещё до того, как Ирис произнесла его имя. Не потому, что он был каким-то особенно заметным. Как раз наоборот. Он стоял так, будто не хотел занимать больше места, чем необходимо: высокий, худощавый, в форме Когтеврана, с тёмными волосами, немного падавшими на лоб, и книгой под мышкой. Лицо спокойное, взгляд серо-голубой, холодный на первый взгляд, но не пустой.

Он не смотрел по сторонам в поисках собеседника. Он читал объявление на стене о библиотечных часах по древним рунам с таким вниманием, будто там могло быть спрятано предупреждение от судьбы.

— Элиас, — позвала Ирис.

Он повернулся.

Сначала посмотрел на Ирис — мягче, чем Марселла ожидала. Потом на неё.

Не оценивающе. Не откровенно заинтересованно. Скорее так, будто он не хотел торопиться с выводом.

Это было неожиданно приятно.

Большинство людей либо сразу видели в Марселле тихую девочку из Пуффендуя, либо вообще не видели ничего. Элиас, казалось, оставил место для третьего варианта.

— Это Марселла, — сказала Ирис. — Марселла Миель.

— Я знаю, — сказал Элиас.

Марселла подняла брови.

Ирис тоже.

Элиас на мгновение замолчал, словно понял, что фраза вышла хуже, чем задумывалась.

— То есть… Ирис говорила о тебе.

— Вот теперь я могу уйти? — спросила Марселла у Ирис.

Ирис испуганно моргнула, но Марселла уже чуть улыбалась.

Элиас посмотрел на неё внимательнее. Потом уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Полагаю, заслуженно.

Голос у него был тихий, ровный. Не холодный, но будто привыкший не тратить лишнего тепла на случайных людей.

— Я пойду? — спросила Ирис слишком быстро.

Марселла повернулась к ней.

— Что?

— Мне нужно… к профессору Роук.

— Нет, не нужно.

— Нужно. Очень. Там растение.

— Какое?

— Зелёное.

— Убедительно.

Ирис уже отступала назад с видом человека, который совершает доброе предательство.

— Я скоро вас найду.

И ушла.

Марселла посмотрела ей вслед.

— Она всегда так делает? — спросил Элиас.

— Заботится или сбегает?

— Я ещё не решил, что это было.

— Обычно первое, замаскированное под второе.

Элиас кивнул, будто принял это к сведению.

На несколько секунд они замолчали.

Марселла не любила такие паузы при знакомстве. В них обычно кто-то чувствовал необходимость заполнить пустоту чем-нибудь бесполезным: погодой, уроками, расписанием. Но Элиас молчал спокойно. Не неловко. Не демонстративно. Просто молчал.

Это немного раздражало, потому что Марселла сама любила так делать.

— Ирис сказала, у тебя был вопрос о лунной вязи, — произнесла она наконец.

— Был.

— И?

— Теперь не уверен, что хочу начинать с него.

— Мудро. Растение не лучший посредник между незнакомыми людьми.

— Особенно если цепляется за магический след.

Марселла посмотрела на него.

— Ирис пересказала всё?

— Почти. Она сказала, что ты заметила: лунная вязь не нападает, а отвечает.

— Это было не открытие века.

— Большинство открытий века сначала выглядят как замечание, которое все пропустили.

Марселла не сразу нашла, что ответить.

В этом и была неприятность: он не похвалил её прямо, не сделал очевидного комплимента, не сказал ничего, от чего можно было бы отмахнуться. Он просто положил её мысль на стол так аккуратно, что Марселле пришлось увидеть в ней вес.

— Ты всегда так говоришь? — спросила она.

— Как?

— Будто отвечаешь не на вопрос, а на его тень.

Элиас чуть наклонил голову.

— Нет.

— Утешительно.

— Иногда я отвечаю на отражение.

Марселла посмотрела на него ещё внимательнее.

Кто-то прошёл мимо них в библиотеку, толкнув дверь. Изнутри пахнуло пылью, бумагой и старым деревом.

— Теперь понятно, почему Ирис решила нас познакомить, — сказала Марселла.

— Почему?

— Ей, вероятно, показалось несправедливым страдать от странных разговоров в одиночку.

Элиас улыбнулся. Очень слабо, но по-настоящему.

И в этот момент Марселла впервые поняла, почему Ирис называла его хорошим. Не простым. Не открытым. Не тёплым, как она сама. А именно хорошим — в каком-то глубинном, не сразу заметном смысле.

— Ты часто пишешь? — спросил он.

Марселла сразу опустила взгляд на пергаменты, которые держала при себе.

— Иногда.

— Это было «да», только осторожное.

— А это было «ты наблюдателен», только навязчивое.

— Справедливо.

Она ожидала, что он смутится или начнёт оправдываться. Но он только принял её ответ, как принимают верное замечание на полях книги.

Это снова было непривычно.

— Ирис сказала, ты пишешь не только конспекты, — произнёс Элиас.

— Ирис сегодня удивительно разговорчива.

— Она гордится тобой.

Марселла замолчала.

Вот это было уже слишком близко к чему-то настоящему.

Элиас, кажется, понял, потому что не стал развивать мысль.

— Я не собирался читать, — сказал он. — Просто заметил, что ты записываешь фразы, которые другие пропускают.

— Ты меня видел на уроках?

Он ответил не сразу.

— Иногда.

Марселла почувствовала странное, тонкое неудобство. Не страх. Не возмущение. Скорее ощущение, будто кто-то тихо постучал в дверь комнаты, которую она считала пустой.

— И что же ты заметил? — спросила она.

Элиас посмотрел на неё спокойно.

— Что ты редко записываешь то, что велят.

— Ужасное академическое преступление.

— Зато часто — то, что потом оказывается важным.

Марселла усмехнулась.

— Ты очень уверен в моих записях для человека, который их не читал.

— Я уверен не в записях.

— А в чём?

— В том, как ты слушаешь.

Пауза стала другой.

Не неловкой. Не пустой.

Опасной.

Марселла вдруг очень ясно услышала шум коридора, далёкие шаги, скрип библиотечной двери, собственное дыхание. Всё стало чуть резче, будто кто-то навёл фокус.

Ей захотелось сказать что-то сухое. Что-нибудь вроде: «у слушания нет внешнего вида». Или: «странный повод для уверенности». Но слова почему-то не вышли.

Потом за поворотом появилась Ирис.

— Ну как? — спросила она слишком радостно.

Марселла повернулась к ней медленно.

— Растение спасено?

Ирис виновато улыбнулась.

— Оно держалось храбро.

Элиас посмотрел на Ирис, потом снова на Марселлу.

— Я рад знакомству, — сказал он.

Фраза была обычная. Совсем обычная.

Но прозвучала так, будто он не просто соблюдал вежливость, а действительно отмечал произошедшее как факт, к которому ещё вернётся.

— Я тоже, — сказала Марселла.

И, к собственному удивлению, почти не соврала.

Когда они с Ирис ушли, Марселла не обернулась. Она никогда не оборачивалась сразу — это было бы слишком очевидно.

Но у витража на повороте она всё-таки увидела отражение коридора.

Элиас стоял там же, у библиотеки, с книгой под мышкой.

И смотрел ей вслед.

Марселла отвернулась первой.

— Ну? — спросила Ирис, почти подпрыгивая рядом.

— Он странный.

— Я говорила.

— Нет, ты сказала «немного странный». Это была неточная характеристика.

— Но он тебе понравился?

Марселла поправила ремень сумки.

— Он не начал с лунной вязи.

— Это хороший знак?

— Это отсрочка приговора.

Ирис улыбнулась так широко, будто услышала куда больше, чем было сказано.

Марселла решила, что лучшая подруга иногда опаснее слизеринских сплетниц. Те хотя бы действовали открыто — если считать открытостью улыбку перед ударом.

Вечером, сидя на пригорке у леса, Марселла достала пергамент и долго смотрела на пустую строку.

Потом написала:

«Элиас Роуэн говорит так, будто мысль у него сначала проходит через звёзды, а потом уже через рот. Не уверена, что это удобно для окружающих».

Она подумала и добавила:

«Но, возможно, не все неудобства неприятны».

Клевер, большеухий заяц, сидел в траве неподалёку и жевал принесённый Ирис пучок.

— Не смотри так, — сказала ему Марселла. — Я ничего не решила.

Заяц шевельнул ушами.

Марселла посмотрела на замок. В окнах уже зажигался свет. Где-то там Ирис вязала у камина, Бен спорил с Оливером, Мара, вероятно, ругалась с кем-то просто для поддержания формы, Селена обсуждала платья, а Элиас Роуэн, возможно, снова стоял у какой-нибудь полки и думал о вещах, которые не принято говорить сразу.

Марселла опустила перо к пергаменту.

«Некоторые люди похожи на двери, мимо которых проходишь много раз. А потом однажды замечаешь, что за ними не стена».

Она перечитала написанное и нахмурилась.

— Слишком торжественно, — сказала она Клеверу.

Заяц продолжил жевать.

Марселла вздохнула и дописала ниже:

«Тис бы сказал, что дверь всё равно сначала надо обнюхать».

Вот теперь было лучше.

Глава пятая: Искры под контролем

На следующий день Марселла проснулась с неприятным ощущением, что её мысли ночью занимались чем-то без её разрешения.

Обычно, если день был длинным, она засыпала быстро и крепко, а утром помнила только смутные обрывки снов: коридоры, лица, дождь за окном, бабушкин голос, иногда — Тиса, который во сне почему-то говорил человеческим голосом и требовал уважения к древним кошачьим законам.

Но в это утро первым, что всплыло в голове, было не расписание и не завтрак.

Элиас Роуэн.

Марселла открыла глаза, несколько секунд смотрела на полог кровати и мысленно сказала себе, что это совершенно естественно. Человек познакомился с новым человеком, новый человек оказался странным, а странные вещи обычно задерживаются в памяти дольше обычных. В этом не было ничего особенного.

Тис, свернувшийся у неё в ногах, приоткрыл один янтарный глаз.

— Не начинай, — тихо сказала Марселла.

Кот моргнул так, будто уже начал и успел разочароваться.

С соседней кровати донёсся мягкий голос Ирис:

— Ты с кем разговариваешь?

— С совестью.

— У неё голос Тиса?

— У неё его выражение лица.

Ирис сонно рассмеялась.

Она сидела на кровати, кутаясь в одеяло, а на коленях у неё лежала недовязанная полоска мягкой шерсти. Спицы торчали из клубка, как два очень мирных оружия.

— Сегодня у вас трансфигурация, да? — спросила Ирис.

Марселла села и провела рукой по волосам.

— Не напоминай.

— Всё будет хорошо.

— Это ты говоришь потому, что не видела мою последнюю попытку превратить чашку в мышь.

— Видела.

— Тогда твоё милосердие переходит границы разумного.

Ирис улыбнулась.

— Она почти была мышью.

— У неё была ручка вместо хвоста.

— Зато очень выразительная.

Марселла вздохнула. Трансфигурация была предметом, который упорно не желал понимать её намерения. Или понимал слишком буквально, что было ещё хуже. Заклинания хотя бы иногда поддавались мягкости. Зелья требовали порядка. Растения — терпения. Существа — честности.

А трансфигурация требовала решимости.

Нужно было сказать миру: «ты был одним, а теперь станешь другим».

Марселла слишком хорошо знала, как страшно бывает стать другим по ошибке.

* * *

Кабинет профессора Эдвины Крейн находился в одном из верхних коридоров, где окна были узкими и высокими, а свет падал длинными полосами на каменный пол. У двери уже толпились ученики: пуффендуйцы, гриффиндорцы и несколько слизеринцев, которых, судя по лицам, утро тоже не сделало добрее.

Оливер Чейс стоял у стены, прижимая к груди учебник по трансфигурации. Высокий, рыжий, немного небрежный, он выглядел так, будто извинялся перед миром за сам факт своего роста.

Рядом с ним Саймон Белл доедал булочку.

— Ты не боишься есть перед трансфигурацией? — спросила Марселла, подходя.

Саймон посмотрел на булочку, потом на дверь кабинета.

— Теперь боюсь.

— Не слушай её, — сказал Оливер. — Она перед этим предметом становится мрачнее профессора Морвэн.

— Это неправда, — возразила Марселла. — Профессор Морвэн выглядит так, будто умеет разочаровываться профессионально. Я пока любитель.

Оливер улыбнулся.

Дверь распахнулась.

Профессор Крейн стояла на пороге, прямая, высокая, в тёмно-синей мантии с серебристой застёжкой у горла. Она оглядела класс так, будто уже знала, кто сегодня ошибётся, кто будет оправдываться и кто попытается спрятать результат под партой.

— Входите, — сказала она. — И постарайтесь не оставлять за дверью мыслительные способности. Хотя бы из уважения к уборке.

В кабинете пахло мелом, деревом и чем-то сухим, почти металлическим. На столах стояли чашки: простые белые чашки без узоров. Это сразу показалось Марселле подозрительным. Слишком невинные предметы в Хогвартсе редко заканчивали день в том же виде.

Марселлу посадили рядом с Оливером. Через проход устроились Колин Тернер и Вивьен Шоу. Чуть дальше — Эми Ванхутен, безупречно спокойная, как будто уже родилась с правильным ответом на любой вопрос.

— Сегодня, — сказала профессор Крейн, — мы продолжим работу с малой живой трансфигурацией. Превратим чашку в мышь. Для тех, кто считает это простым, напоминаю: самоуверенность обычно превращает чашку не в мышь, а в повод для разбирательства.

Мара, сидевшая через два ряда с Руби Фенвик, едва заметно усмехнулась.

— Начинайте.

Первые попытки прошли предсказуемо.

У Колина чашка дрогнула, покрылась серой шерстью и обиженно пискнула. У Вивьен получилась маленькая мышь почти сразу, разве что ушко у неё осталось фарфоровым. Эми Ванхутен превратила свою чашку аккуратно и без особых эмоций, будто мышь была обязана появиться из уважения к порядку.

У Оливера вышло неожиданно хорошо.

Его мышь сначала застыла на столе, потом осторожно пошевелила усами и побежала к краю.

— Мистер Чейс, — сказала профессор Крейн, подходя ближе, — весьма недурно. Особенно переход материала.

Оливер покраснел так сильно, что стал почти одного цвета с волосами.

— Спасибо, профессор.

Саймон с соседнего стола посмотрел на него с восхищением.

— Она настоящая?

— Временно, — сказал Оливер. — Надеюсь.

Марселла посмотрела на свою чашку.

Та стояла неподвижно. Белая, гладкая, самодовольная. Вся её форма говорила: «Я чашка. Я знаю своё место в мире. А ты?»

Марселла подняла палочку.

— Vera verto, — произнесла она.

Чашка вздрогнула.

На секунду ей показалось, что получилось. По белой поверхности пробежала серая тень, край чашки вытянулся, ножка дрогнула.

Потом предмет повернулся на бок, отрастил четыре маленькие лапы и ручку-хвост, после чего начал медленно ползти по столу с видом глубоко оскорблённого чайника.

Оливер зажал рот рукой.

Марселла опустила палочку.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Ты почти умираешь от несмеха.

— Это редкое состояние.

Фарфоровое существо доползло до чернильницы и слабо стукнулось в неё лбом.

Профессор Крейн подошла к их столу.

Марселла приготовилась к замечанию.

Крейн долго смотрела на результат. Потом сказала:

— Мисс Миель, у вашего заклинания есть интересная особенность.

— Оно сопротивляется образованию?

— Оно слишком долго извиняется перед исходной формой.

Оливер всё-таки тихо фыркнул.

Марселла бросила на него взгляд.

— Трансфигурация, — продолжила профессор, — требует не жестокости, а ясности. Вы не обязаны ненавидеть чашку, чтобы сделать из неё мышь.

— Это утешает чашку? — не удержалась Марселла.

Уголок губ профессора Крейн едва заметно дрогнул.

— Возможно. Но не повышает вашу оценку.

По классу прошёл смешок. Марселла почувствовала, как уши становятся горячими, и тут же разозлилась на себя за это.

Она не любила ошибаться на виду. Ещё меньше она любила, когда ошибка выглядела смешно. Смешная ошибка хуже обычной: её легче запомнить другим людям.

— Попробуйте снова, — сказала Крейн уже тише. — Не просите предмет измениться. Укажите ему, чем он станет.

Марселла посмотрела на чашку.

В голове тут же всплыла мысль: «Если бы люди умели так же легко становиться тем, чем им укажут, мир был бы куда страшнее».

Она не записала её только потому, что профессор Крейн стояла рядом.

Вторая попытка вышла лучше: существо хотя бы потеряло ручку. Но хвост всё равно был подозрительно похож на фарфоровую дужку.

— Прогресс, — сказал Оливер.

— Если это прогресс, я боюсь будущего.

— Это вполне разумно.

Марселла неожиданно улыбнулась.

С другого конца кабинета Руби Фенвик воскликнула:

— Финч, твоя мышь пытается драться!

— Она просто уверенная, — отозвалась Мара.

— Она шипит.

— Значит, характер есть.

Профессор Крейн закрыла глаза на одну короткую секунду, как человек, который внутренне пересчитывал причины своей профессии.

* * *

После трансфигурации Марселла вышла из кабинета с ощущением, что её достоинство осталось на столе рядом с недомышью.

Оливер шёл рядом и старательно не выглядел довольным своим успехом, что само по себе было почти подвигом.

— Можешь радоваться, — сказала Марселла.

— Я не радуюсь.

— Ты сияешь так осторожно, что это ещё хуже.

Оливер смутился.

— Просто… у меня редко получается первым.

Марселла посмотрела на него и смягчилась.

— Тогда сияй. Но в пределах приличия.

Он улыбнулся.

У лестницы их нагнали Колин и Вивьен. Колин нёс под мышкой учебники Лукаса, которых, как заметила Марселла, сам Лукас рядом не нёс.

— Это твоё или Хейла? — спросила она.

Колин вздохнул.

— Угадаешь с одного раза.

— Он снова забыл?

— Он сказал, что книги мешают думать о практике.

Вивьен сухо добавила:

— Это многое объясняет.

Марселла хотела ответить, но в коридоре вдруг раздался знакомый голос Мары:

— Если он сегодня опять полезет спорить с Вейлом, я его сама придушу!

Руби Фенвик шла рядом с ней, подпрыгивая на каждом шаге от нетерпения.

— Не придушишь. Тебе будет жалко.

— Мне? Жалко Хейла?

— Вот именно так и говорят люди, которым уже жалко.

Мара резко остановилась.

— Фенвик.

— Финч.

Они посмотрели друг на друга, и на секунду стало непонятно, подерутся они или рассмеются. Потом Руби ухмыльнулась и убежала вперёд.

Мара заметила Марселлу.

— Что?

— Ничего.

— У тебя лицо «ничего, но я запишу».

— Очень клеветническое описание.

— Но точное.

Марселла не стала спорить. Некоторые обвинения были слишком справедливы, чтобы тратить на них дыхание.

* * *

Защита от тёмных искусств проходила после обеда.

Марселла туда не ходила, и обычно в это время направлялась либо в библиотеку, либо к пригорку, либо на уход за магическими существами, если занятие выпадало позднее. Но в тот день она задержалась у окна в коридоре возле тренировочного зала. Не нарочно. Просто дорога к библиотеке проходила мимо, а дверь была приоткрыта.

Изнутри доносился голос профессора Вейла.

— Ещё раз. Контроль не делает заклинание слабее. Он делает его вашим.

Марселла остановилась.

В зале стояли ученики Гриффиндора, Слизерина и несколько пуффендуйцев. Мара была в первой линии, рукава закатаны, рыжие волосы убраны небрежно, глаза горели. Рядом с ней Бен, уже не улыбающийся так широко, как обычно. На другой стороне — Лукас Хейл, высокий, спортивный, с упрямым карим взглядом, и Колин, державшийся чуть сбоку, словно готовый в любой момент поймать друга за локоть.

Эйден Бланшетт стоял среди слизеринцев спокойно, почти лениво. Аккуратная форма, ровный галстук, тёмные волосы уложены без небрежности, синие глаза внимательные и холодноватые.

Профессор Кассиан Вейл двигался между ними легко и резко.

— Пары, — сказал он. — Финч и Рид. Кроули и Маркелл. Хейл…

Лукас уже шагнул вперёд.

— …и Бланшетт.

По залу прошёл едва заметный шорох.

Колин тихо сказал:

— Только не начинай.

Лукас даже не посмотрел на него.

Эйден, напротив, улыбнулся так сдержанно, что это почти не было улыбкой.

— Как неожиданно.

— Для человека, который всё время ищет моего внимания, ты слишком плохо изображаешь удивление, — бросил Лукас.

— Я ищу не твоего внимания, Хейл. Оно и так приходит раньше, чем мысль.

Мара повернула голову.

— Бланшетт, если ты собираешься болтать, может, выйдешь за меня? Я хотя бы быстро закончу.

Эйден посмотрел на неё.

В зале будто на мгновение стало тише.

— С тобой, Финч, я бы не торопился.

Лукас резко шагнул вперёд.

— Что ты сказал?

— То, что ты услышал. Удивительно, но иногда тебе удаётся.

— Хейл, — сказал профессор Вейл.

Одно слово. Холодное, как сталь.

Лукас застыл, но плечи у него остались напряжёнными.

Мара смотрела то на него, то на Эйдена, и Марселла вдруг поняла: Мара злится не так, как злится на обычные глупости. Это была злость с испугом внутри. Она сама, возможно, ещё не знала.

— Начали, — приказал Вейл.

Первые заклинания были простыми: щиты, отклонение, разоружение. Бен против Маркелла держался лучше, чем ожидали многие. Он шутил перед началом, но когда поднял палочку, лицо его стало собранным. Маркелл бросал заклинания красиво и аккуратно, почти с насмешливой вежливостью. Бен пару раз отступил, но не растерялся.

— Неплохо, Кроули, — сказал Вейл.

Бен моргнул так, будто похвала ударила сильнее заклинания.

Мара против Томаса действовала резко. Слишком резко. Томас был крепким, добродушным и шумным, но даже он отступал быстрее, чем хотел.

— Финч, — сказал Вейл, — вы не рубите дрова.

— Поняла, профессор.

— Нет. Услышали. Поймёте — когда перестанете пытаться выиграть у пространства.

Руби Фенвик захихикала.

Мара метнула на неё взгляд.

А потом началась пара Лукаса и Эйдена.

С первого движения было ясно: это не упражнение.

Лукас атаковал быстро, сильно, с той прямой гриффиндорской яростью, которая выглядела красиво ровно до того момента, пока не начинала мешать. Эйден двигался меньше. Он не бросался вперёд, не отвечал силой на силу. Он уклонялся, ставил щит, чуть сдвигался, позволял Лукасу тратить себя.

— Ты всегда так стараешься? — спросил Эйден после очередного отражённого заклинания. — Или сегодня особый случай?

— Заткнись.

— Вот теперь узнаю метод Хейла. Когда мысль заканчивается, начинается приказ.

Лукас вскинул палочку.

— Expelliarmus!

Заклинание вышло слишком резким. Эйден успел поставить щит, но сила удара отбросила его на шаг назад. В зале ахнули.

На лице Эйдена впервые мелькнуло что-то живое. Не страх. Интерес.

— Уже лучше, — сказал он.

И посмотрел не на Лукаса.

На Мару.

Та стояла неподвижно, пальцы сжаты на палочке.

Лукас это заметил.

Конечно, заметил.

Марселла, наблюдавшая из коридора, почти физически почувствовала, как воздух между ними натянулся.

— Хватит смотреть на неё, — процедил Лукас.

Эйден медленно повернулся к нему.

— А ты попробуй заставить.

Следующее заклинание Лукас бросил без команды.

Вейл отразил его раньше, чем оно долетело до Эйдена.

Удар света разбился о щит преподавателя и рассыпался искрами.

Тишина стала тяжёлой.

— Хейл, — сказал Вейл.

Лукас дышал неровно.

— Минус десять очков с Гриффиндора. И отработка.

— Профессор…

— Ещё одно слово — и вы будете отрабатывать не только вспыльчивость, но и неспособность вовремя закрывать рот.

Колин закрыл глаза.

Мара шагнула вперёд.

— Он просто…

— Мисс Финч, — Вейл даже не повернул головы, — если вы собираетесь защищать мистера Хейла от последствий его же решений, вы оказываете ему дурную услугу.

Мара замерла.

Лукас резко посмотрел на неё.

На секунду в его лице появилось что-то почти болезненное: стыд, злость и желание, чтобы она всё равно сказала хоть что-нибудь. Мара отвернулась первой.

Эйден стоял спокойно. Но Марселла заметила: его пальцы чуть сильнее сжались на палочке.

Не всё было игрой.

И это, кажется, начинало раздражать его самого.

Марселла тихо отошла от двери.

В библиотеку она в тот день так и не пошла.

* * *

Вечером гостиная Пуффендуя гудела, как улей, которому сообщили слух и забыли уточнить, что он не съедобен.

— Минус десять очков, — сказала Лина Херт, сидя за столом с расписаниями. — В первую неделю.

— Технически, — заметил Бен, — это очки Гриффиндора.

— Технически, — ответила Лина, — из-за таких «технически» потом страдают все, кто рядом.

Мара сидела у камина, угрюмо глядя в огонь. Грак устроился на спинке кресла за её плечом и выглядел так, будто был готов выклевать глаза любому, кто задаст лишний вопрос.

Ирис вязала медленнее обычного. Спицы почти не звенели.

Марселла сидела на полу рядом с Тисом и писала на чистом пергаменте. Вернее, пыталась писать. Мысли упрямо возвращались к залу ЗОТИ: к голосу Вейла, к взгляду Лукаса, к Эйдену, который посмотрел на Мару слишком точно, чтобы это было случайностью.

Бен опустился рядом.

— Ты видела?

Марселла подняла глаза.

— Часть.

— У меня было очень героическое выступление, но все почему-то обсуждают Хейла.

— Героизм часто проигрывает глупости в борьбе за внимание.

— Несправедливо, но правдиво.

Он замолчал. Это было необычно для Бена.

Марселла посмотрела на него внимательнее.

— Ты хорошо держался?

Он пожал плечами.

— Профессор Вейл сказал «неплохо».

— От него это почти любовное письмо.

Бен усмехнулся, но глаза у него оставались задумчивыми.

— Странно, да? Когда кто-то вдруг видит в тебе не только шум.

Марселла не стала отвечать сразу.

— Не странно, — сказала она наконец. — Просто непривычно.

Бен посмотрел на Ирис. Та сидела у камина, склонив голову к Мередит, которая что-то спокойно ей объясняла. Свет ложился на светлые волосы Ирис, на её руки, на шерсть в коленях.

Бен быстро отвернулся и снова улыбнулся.

— Ладно. Довольно серьёзности. У меня от неё начинается внутреннее несварение.

Марселла посмотрела на него.

— Однажды ты подавишься собственными шутками.

— Зато красиво.

— Сомнительно.

Он ткнул её плечом.

— Вот поэтому я тебя и уважаю, Миель. Ты всегда хоронишь мои надежды с аккуратностью библиотекаря.

— Кто-то должен делать это бережно.

Бен рассмеялся.

Но Марселла видела: смех не дошёл до конца.

У камина Мара вдруг поднялась.

— Я выйду.

Ирис тут же повернулась.

— Мара…

— Не надо. Я просто пройдусь.

Грак расправил крылья и каркнул.

— Ты остаёшься, — сказала Мара ворону.

Тот каркнул ещё раз, явно не соглашаясь, но остался на спинке кресла.

Мара вышла из гостиной быстро, почти сердито.

Через несколько секунд Ирис отложила вязание.

— Я за ней.

— Подожди, — сказала Марселла.

Ирис замерла.

— Ей сейчас нужно не утешение.

— А что?

Марселла посмотрела на закрывшуюся дверь.

— Место, где можно не объяснять, почему больно.

Ирис сжала спицы.

— Я просто волнуюсь.

— Знаю.

— Ты думаешь, она вернётся?

— Да.

Марселла не была уверена. Но иногда уверенность нужна не тому, кто говорит, а тому, кто слушает.

Ирис медленно села обратно.

Бен посмотрел на Марселлу почти благодарно — и тут же сделал вид, что заинтересован в Плуте, который пытался украсть у Тиса хвост. Тис смотрел на хорька с таким презрением, что в нём можно было утопить целую династию.

Марселла снова опустила глаза к пергаменту.

Она написала:

«Лукас горит наружу. Мара горит внутрь, пока не становится слишком жарко. Эйден делает вид, что держит в руках спички, но, кажется, уже сам почувствовал дым».

Потом зачеркнула последнюю фразу.

Слишком красиво.

Слишком опасно.

Ниже она написала проще:

«Это плохо кончится, если никто из них не научится останавливаться».

И, подумав, добавила:

«Но, возможно, сначала им всем очень захочется не останавливаться».

Глава шестая: Не останавливаться

Мара Финч вышла из гостиной Пуффендуя так быстро, будто за ней гнались.

На самом деле за ней никто не гнался. Ирис, конечно, почти пошла следом, но Мара знала Ирис достаточно хорошо, чтобы почувствовать это даже через закрытую дверь.

Марселла, наверное, остановила её. Марселла умела останавливать людей, почти ничего не делая. Это раздражало, но иногда спасало.

Коридор был тихим. Вечерний Хогвартс шумел иначе, чем дневной: меньше голосов, больше шагов, больше скрипа старого дерева, больше шорохов за гобеленами, которые лучше было не проверять. Факелы горели ровно, жёлтое пламя дрожало на камнях.

Мара шла, не особенно думая куда.

Ей хотелось злиться.

Злиться было удобно. У злости были края, за которые можно ухватиться. Она была понятной: горячей, прямой, честной. Её можно было бросить кому-нибудь в лицо и не объяснять, что под ней прячется.

А под ней, к несчастью, прятался страх.

Она всё ещё видела, как заклинание Лукаса сорвалось с палочки. Слишком резко. Слишком всерьёз. Не учебное, не тренировочное — настоящее, пусть и не самое опасное. И видела лицо профессора Вейла, когда он поставил щит.

Лукас был идиотом.

Громким, упрямым, невыносимым идиотом с глазами, в которых любое чувство сразу превращалось в вызов.

Мара свернула за угол — и остановилась.

Лукас Хейл стоял у окна в боковом коридоре.

Конечно.

Потому что Хогвартс, видимо, решил, что ей мало было внутреннего пожара, и любезно подбросил сухих дров.

Он был без мантии, в одной школьной рубашке и жилете, рукава закатаны.

На костяшках правой руки виднелась свежая царапина. Волосы растрёпаны, галстук ослаблен, лицо хмурое. Он смотрел в окно на тёмный двор, но, услышав шаги, повернулся.

Несколько секунд они молчали.

— Ты довольна? — спросил он наконец.

Мара медленно подняла брови.

— Это ты сейчас серьёзно?

— Очень.

— Хейл, ты бросил заклинание без команды, получил отработку и снял очки со своего факультета. Я должна быть довольна чем именно? Богатством твоего ума?

Он оттолкнулся от подоконника.

— Ты могла не вмешиваться.

— Я и не вмешалась.

— Хотела.

— А ты хотел выбить Бланшетту зубы. Видишь, как много желаний осталось нереализованными? Прекрасный вечер.

Лукас сжал челюсть.

— Он специально это делал.

— Конечно, специально. Он слизеринец с лицом человека, который родился уже с планом. И что? Ты решил доказать, что поводок у тебя из тонкой нитки?

— Не говори со мной так.

— А как с тобой говорить? Медленно? По слогам? “Не-ле-зь-на-про-во-ка-ции”?

Лукас шагнул ближе.

— Ты не понимаешь.

Мара тоже шагнула вперёд.

— Я прекрасно понимаю. Он сказал пару слов, посмотрел куда не надо, и ты вспыхнул, как сухая солома.

— Куда не надо? — тихо переспросил Лукас.

Мара замерла на долю секунды.

Слишком поздно.

Он заметил.

Разумеется, заметил. В такие моменты даже гриффиндорцы внезапно становились наблюдательными, что казалось Маре особенно несправедливым.

— Он смотрел на тебя, — сказал Лукас.

— И что?

— Мне это не понравилось.

— Какое счастье, что мир обязан учитывать твоё мнение.

— Мара.

Её имя прозвучало иначе.

Не резко. Не сердито. Без привычной насмешки, без вызова. Просто — Мара.

Как будто он не бросал это имя в спор, а удерживал.

Это было хуже.

Гораздо хуже.

— Не надо, — сказала она.

— Чего?

— Вот этого.

— Я ничего не делаю.

— Именно. Стоишь и смотришь так, будто сейчас скажешь что-то, после чего мне придётся тебя ударить.

Лукас усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

— Ты и без причины справишься.

— Не льсти себе. Для тебя причина всегда найдётся.

Он стоял уже слишком близко. Мара могла бы отступить. Даже должна была.

Пространства за спиной хватало, коридор был широкий, никто не держал её на месте.

Но ноги не сдвинулись.

И это разозлило сильнее всего.

Лукас посмотрел на неё сверху вниз — не с высокомерием, нет. Скорее так, будто пытался понять, почему рядом с ней всё время становилось труднее дышать и легче делать глупости.

— Он хотел вывести меня, — сказал он.

— И вывел.

— Из-за тебя.

Мара вспыхнула.

— Не смей делать меня причиной своей дурости.

— Я не делаю.

— Делаешь. Ты говоришь так, будто я стояла у тебя за плечом и шептала:

“Хейл, будь добр, потеряй остатки разума”.

— Ты думаешь, мне приятно, что я так реагирую?

— А мне, по-твоему, приятно смотреть, как ты бросаешься под каждую красивую насмешку?

Лукас резко вдохнул.

— Значит, тебе не всё равно.

Тишина упала между ними тяжело и внезапно.

Мара поняла, что сказала слишком много.

Лукас понял то же самое.

И оба, конечно, не сделали ни шага назад.

— Мне не всё равно, когда люди ведут себя как идиоты, — сказала она.

— Все люди?

— Особенно заметные идиоты.

— Значит, я заметный?

— Ты высокий. Трудно не заметить.

Он снова усмехнулся, но теперь в этой усмешке было что-то горячее, почти опасное.

— Финч, ты ужасно врёшь.

Мара подняла подбородок.

— А ты ужасно живёшь, если каждую правду принимаешь на свой счёт.

Где-то в конце коридора хлопнула дверь.

Они оба вздрогнули, будто их застали за чем-то куда более серьёзным, чем ссора.

Появился Колин Тернер. Он остановился, увидел их и на лице его возникло выражение человека, который в очередной раз пришёл тушить пожар, но обнаружил, что пожар спорит с другим пожаром.

— Лукас, — сказал он осторожно. — Вейл просил не исчезать после отработки.

— Я не исчез.

Колин посмотрел на Мару, потом снова на Лукаса.

— Ты стоишь в тёмном коридоре с Финч. Для Вейла это будет считаться подготовкой к новому нарушению.

Мара фыркнула.

Лукас провёл рукой по волосам и отступил первым.

Всего на шаг.

Но Мара почему-то почувствовала этот шаг сильнее, чем если бы он коснулся её.

— Увидимся, Финч, — сказал он.

— К несчастью, Хейл, мы учимся в одной школе.

— Значит, да.

Он ушёл с Колином.

Мара осталась у окна.

Сердце стучало слишком быстро. Она сжала руки в кулаки и мысленно приказала себе успокоиться. Приказ, как и большинство приказов, обращённых к её чувствам, был проигнорирован.

Через минуту рядом с ней на подоконник сел Грак.

Мара повернула голову.

— Ты же должен был остаться в гостиной.

Ворон каркнул.

— Предатель.

Грак наклонил голову и посмотрел в сторону, куда ушёл Лукас.

— Даже не начинай, — сказала Мара.

Ворон снова каркнул, и в этот раз звук подозрительно напоминал смех.

* * *

К завтраку следующего дня слух уже успел вырасти.

Он начал жизнь как “Хейл снова сорвался на ЗОТИ”.

Потом превратился в “Хейл чуть не проклял Бланшетта”.

К утру в пересказе третьекурсников это уже звучало как “профессор Вейл спас половину класса, а Финч хотела вызвать обоих на дуэль”.

— Последняя часть мне нравится, — сказала Мара, садясь за стол Пуффендуя.

— Жаль, что неправда.

— Не давай слухам идеи, — заметила Марселла.

Ирис поставила перед Марой кружку чая.

— Ты поздно вернулась вчера.

— Гуляла.

Марселла подняла глаза от тарелки.

— В одиночестве?

Мара посмотрела на неё.

— Миель.

— Просто уточняю географию.

— Уточняй молча.

— Я так и делаю большую часть времени.

Бен, сидевший рядом с Ирис, наклонился к Марселле.

— Это была её версия “да, но я не хочу об этом говорить”?

— Скорее “да, и если ты спросишь ещё раз, я превращу твой завтрак в оружие”.

— Я уважаю ясность.

Плут высунулся из кармана Бена и попытался стащить кусочек тоста. Тис, который сидел у ног Марселлы с видом серого короля в изгнании, посмотрел на хорька так, будто тот был доказательством упадка нравов.

За слизеринским столом Селена Аркрейн уже рассказывала что-то Эми и Летиции. Газета лежала рядом, но сегодня, кажется, мода временно уступила место более сочным новостям.

— Я слышала, Хейл устроил представление из-за Финч, — произнесла Селена достаточно тихо, чтобы это было похоже на частный разговор, и достаточно громко, чтобы услышали те, кому следовало.

Эми лениво повернула чашку.

— Хейл всегда устраивает представления. Просто иногда у них появляется сюжет.

Летиция бросила взгляд к гриффиндорскому столу, где Томас Рид смеялся над чем- то, а Колин разговаривал с Лукасом. Её лицо осталось холодным.

— Гриффиндорцы слишком шумно ревнуют.

— А слизеринцы? — спросила Эми.

— Слизеринцы делают вид, что это стратегия.

Селена улыбнулась.

— Бланшетт, кстати, был совершенно спокоен.

Эйден, сидевший чуть дальше, поднял глаза.

— Как приятно узнать о себе из надёжного источника.

Селена повернулась к нему.

— Разве я ошиблась?

— Ты редко ошибаешься в слухах. Только в выводах.

Эми чуть склонила голову, скрывая улыбку.

Селена моргнула. На её лице ничего не дрогнуло, но Марселла, наблюдавшая через зал, заметила, как тонкие пальцы слизеринки сжались на краю газеты.

Эйден же посмотрел в сторону Пуффендуя.

Не долго. Не откровенно.

Достаточно.

Мара, конечно, почувствовала взгляд, даже если не видела. Она повернулась почти сразу, встретилась с ним глазами и прищурилась.

Эйден чуть улыбнулся.

Не насмешливо.

Хуже — заинтересованно.

Мара отвернулась первой, но сделала это так резко, что Ирис едва не пролила чай.

— Что? — спросила Мара, заметив взгляды друзей.

— Ничего, — сказала Ирис слишком быстро.

— У тебя лицо, будто “ничего” упало со второго этажа, — буркнула Мара.

Бен поднял руку.

— В защиту Ирис: если “ничего” падало, то я не видел.

Марселла промолчала.

Она не любила, когда события начинали складываться слишком быстро. В такие моменты люди редко успевали понять, что именно чувствуют, зато прекрасно успевали натворить лишнего.

Взгляд Лукаса через зал.

Взгляд Эйдена.

Мара между ними, ещё не признавшая даже самой себе, что стоит не просто между людьми, а между двумя разными пожарами.

Марселла вытащила из сумки маленький листок и записала одно слово:

“Осторожно”.

Потом посмотрела на него и добавила:

“Не им. Нам”.

* * *

Днём у Марселлы была астрономия.

Она любила сам путь к Астрономической башне: длинные коридоры, всё более редкие голоса, прохладный воздух, каменные ступени, которые будто уводили не просто наверх, а из обычной школьной суеты в более тихую часть замка.

Сам предмет ей нравился меньше.

Точнее, ей нравились звёзды. Нравилась ночь. Нравилось смотреть в телескоп и думать, что где-то далеко всё устроено без сплетен, расписаний и людей, которые умудряются превращать одно движение глаз в начало войны.

Но расчёты были другой историей.

Звёзды в учебнике почему-то требовали углов, чисел, координат и схем.

Марселле казалось несправедливым, что такая красивая вещь, как небо, заставляют объясняться таблицами.

В башне уже стояли ученики Когтеврана: Тео Памберли разговаривал с Финном Морландом, который успевал одновременно говорить и записывать;

Криспин Остин молча раскладывал карты; Эвелин Кросс проверяла линейку с таким видом, будто неточность была личным оскорблением.

У окна, чуть в стороне, стоял Элиас.

Рядом с ним на высокой деревянной перекладине сидел крупный тёмно-серый филин с серебристыми крапинами на перьях. Птица была неподвижна, почти как статуя, только светлые глаза медленно повернулись к Марселле.

Марселла остановилась.

Филин смотрел так, будто уже знал о ней всё и нашёл результаты неоднозначными.

— Это Астер, — сказал Элиас.

— Он всегда так выносит приговоры?

— Обычно молча.

— Великодушно с его стороны.

Элиас чуть улыбнулся.

— Он не любит новых людей.

— У нас с ним уже есть общая тема.

Астер моргнул.

Очень медленно.

Марселла решила, что пока они не враги. Возможно, просто стороны в длительном дипломатическом конфликте.

Профессор Селестин Варро появился почти бесшумно. Его седоватые волосы были растрёпаны, мантия застёгнута неровно, а в руках он нёс стопку звёздных карт.

— Сегодня, — сказал он, раздавая пергаменты, — мы будем говорить о неподвижных звёздах. Хотя, разумеется, неподвижность — это чаще вопрос терпения наблюдателя, чем свойство мира.

Тео тихо прошептал:

— Началось.

Элиас, кажется, услышал и не стал улыбаться только из принципа.

Задание оказалось предсказуемо сложным: определить положение трёх звёзд относительно старой северной линии Хогвартса и перенести расчёт на карту.

Марселла честно пыталась. Она смотрела в телескоп, записывала значения, сверялась с таблицей, но цифры вели себя хуже катушки на заклинаниях: вроде бы должны были двигаться в одном направлении, а упорно оказывались не там.

Через двадцать минут она сдалась и тихо сказала:

— Небо явно не хочет быть измеренным.

— Оно не против, — раздался рядом голос Элиаса. — Просто не любит, когда его торопят.

Марселла не подняла головы.

— Ты сейчас защищаешь небо или мои неудачи?

— Пока выбираю.

Она всё-таки посмотрела на него.

Он стоял рядом, держа свою карту. На его пергаменте линии были ровными, числа — аккуратными, звёзды — на своих местах. Раздражающе спокойно.

— Если ты сейчас объяснишь это так же, как учебник, я сброшу циркуль с башни, — предупредила Марселла.

— Циркуль невиновен.

— Это спорно.

Элиас оперся ладонью о край стола и слегка наклонился к её карте, но не слишком близко. Это Марселла заметила сразу. Он не вторгался. Не забирал у неё перо. Не говорил “дай покажу”. Просто смотрел на её линии так, будто они были ошибкой, достойной понимания, а не исправления.

— Ты считаешь от звезды, — сказал он. — Попробуй от тени башни.

Марселла нахмурилась.

— Почему?

— Потому что тебе проще думать от земли.

Она подняла на него глаза.

Фраза была странная. Но не обидная. Скорее точная.

— Это ты сейчас назвал меня приземлённой?

— Нет. Укоренённой.

Марселла замолчала.

Внизу, где-то далеко под ними, шумел Хогвартс. Здесь же было тихо, только шелестели карты и иногда скрипел телескоп. Астер на перекладине следил за ними, как строгий хранитель разговора.

— Укоренённой, — повторила Марселла. — Это звучит лучше, чем “плохо считает”.

— Одно не исключает другого.

Она посмотрела на него так резко, что он всё-таки улыбнулся.

— Вот теперь ты почти разговариваешь нормально, — сказала она.

— Я постараюсь не злоупотреблять.

Он показал ей, как перенести линию от башни к первой звезде, потом ко второй. Не быстро. Не сверху вниз. Без снисходительности. Через несколько минут на карте Марселлы начали появляться хоть какие-то осмысленные пересечения.

— Так лучше? — спросил Элиас.

— Не уверена, что небо согласно, но я почти понимаю.

— Это уже половина астрономии.

— А вторая?

— Делать вид, что понял больше.

Марселла усмехнулась.

Элиас смотрел на её карту, но Марселла вдруг почувствовала: часть его внимания была не на линиях.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Это слово сегодня слишком часто употребляют люди, которые что-то скрывают.

Он поднял взгляд.

— Ты всегда замечаешь такие вещи?

— Нет.

— Это было “да”, только осторожное.

Марселла прищурилась.

— Ты повторяешь мои приёмы.

— Учусь у наблюдателя.

На этот раз она не нашла, что ответить сразу.

Профессор Варро прошёл мимо, взглянул на их карты и задумчиво произнёс:

— Иногда две разные точки отсчёта всё же приводят к одной звезде. Запишите это, если кому-то нужен повод для философии.

Тео, стоявший неподалёку, тихо фыркнул.

— Профессор раздаёт судьбоносные фразы без предупреждения.

Марселла опустила глаза на карту, чтобы скрыть улыбку.

Астер вдруг расправил крыло, бесшумно слетел с перекладины и пересел на край стола — не рядом с Элиасом.

Рядом с Марселлой.

Она застыла.

Филин устроился так, будто это было его место с самого начала, и посмотрел на её пергамент.

— Он проверяет расчёты? — тихо спросила Марселла.

Элиас смотрел на Астера с неприкрытым удивлением.

— Возможно.

— У него разочарованный вид.

— У него всегда такой вид.

— Значит, мы поладим.

Элиас промолчал.

Но Марселла заметила: он смотрел теперь не на карту.

На неё.

И в этом взгляде не было прежнего спокойного изучения. Было что-то другое. Теплее. Осторожнее. Как будто она стала для него не загадкой на полях, а строкой, к которой он хотел вернуться.

Марселла первой отвернулась к телескопу.

Снаружи за узкими окнами темнело небо.

И на этот раз звёзды казались ей чуть менее чужими.

Глава седьмая: Тонкая нить

Марселла вернулась в гостиную Пуффендуя поздно.

Не настолько поздно, чтобы вызвать тревогу Ирис, но достаточно, чтобы та подняла глаза от вязания раньше, чем Марселла успела снять сумку с плеча.

В гостиной было тепло. На столике у камина лежали раскрытые учебники, две пустые кружки, несколько обёрток от сладостей и один виноватый хорёк.

Плут сидел посреди ковра, зажав в лапах жёлтую нитку, и делал вид, что не имеет к ней никакого отношения.

— Плут, — сказала Марселла.

Хорёк замер.

— Я вижу.

Плут медленно отпустил нитку и скрылся за ногой Бена.

— Он исправляется, — сказал Бен, не поднимая глаз от пергамента.

— Он только что пытался унести половину шарфа.

— Возможно, он хотел согреться духовно.

— Возможно, он хотел быть задушенным Ирис.

Ирис сидела в кресле у камина, поджав ноги. На коленях у неё лежала недовязанная вещь — что-то между шарфом, лентой и мягким доказательством того, что Ирис умела превращать заботу в предметы. Пим дремала на спинке кресла, уткнув клюв в крыло.

— Как прошла астрономия? — спросила Ирис слишком ровным голосом.

Марселла остановилась.

Вот оно.

Тот самый тон. Мягкий, невинный, почти прозрачный. И совершенно бессовестный.

— Звёзды были на месте, — сказала она.

Бен поднял голову.

— Успокаивает. А то я волновался, вдруг они разошлись по домам.

— Они дисциплинированнее нас.

— Оскорбительно, но справедливо.

Ирис продолжала смотреть на Марселлу.

— А Элиас был?

Марселла сняла сумку и поставила её у кресла.

— Он учится на астрономии, Ирис.

— Я просто спросила.

— Ты спросила так, будто спицы уже знают ответ и ждут подтверждения.

Бен тут же оживился.

— О, это интересно. Спицы Ирис втянуты в заговор?

— Бен, — сказала Ирис, но покраснела.

— Я всегда знал, что в этой гостиной есть тайная власть. Думал, это Тис, но, видимо, ошибался.

Тис, лежавший у камина, приоткрыл глаз. По выражению его морды было ясно: он не сомневался, кто здесь власть, и не видел необходимости обсуждать очевидное.

Мара сидела в соседнем кресле, вытянув ноги к огню. Грак устроился на её плече, чёрный и неподвижный, как тень с клювом. Мара не участвовала в разговоре, но Марселла знала: она слушает. Мара почти всегда слушала, когда делала вид, что ей всё равно.

— Элиас объяснил мне расчёты, — сказала Марселла, выбирая безопасную часть правды.

— О, — протянул Бен. — Объяснил расчёты. Самый опасный вид близости.

Мара фыркнула.

— Кроули, если ты когда-нибудь будешь ухаживать через арифмантику, тебя бросят до первого уравнения.

Бен приложил руку к груди.

— Прекрасно. Значит, я заранее исключаю арифмантику из романтического арсенала.

Ирис опустила глаза на вязание. Спицы снова тихо зазвенели.

— Он хорошо объясняет? — спросила она.

Марселла вспомнила: “тебе проще думать от земли”. Вспомнила, как Астер пересел к ней на край стола. Вспомнила взгляд Элиаса — не пристальный, не наглый, но почему-то оставшийся где-то под кожей.

— Да, — сказала она. — Не как учебник.

— Это хорошо?

Марселла села на ковёр рядом с Тисом.

— Очень.

Ирис улыбнулась.

Ничего больше она не сказала.

Но Марселла всё равно почувствовала, что проиграла какой-то разговор, который не собиралась начинать.

***

Утром зельеварение встретило их холодом.

Кабинет профессора Морвэн вообще умел портить температуру настроения.

Даже если за дверью было солнечно, внутри всё становилось строже: свет бледнее, шаги тише, мысли аккуратнее. Банки с ингредиентами стояли на полках в таком порядке, что Марселле каждый раз казалось: если однажды в этом кабинете случится хаос, он извинится и сам уберётся на место.

Сегодня Пуффендуй занимался вместе со Слизерином.

Это само по себе уже требовало осторожности.

Селена Аркрейн вошла в кабинет вместе с Эми Ванхутен и Летицией Вейн.

Галстук у неё был завязан идеально, короткие тёмные волосы лежали гладко, родинка над губой делала её улыбку особенно точной — будто каждая насмешка заранее знала, где оставить след.

За ними шёл Эйден Бланшетт.

Он выглядел собранно до раздражения. Аккуратная причёска, ровная мантия, спокойный взгляд. Такой человек, как подумала Марселла, мог бы опоздать и всё равно заставить остальных почувствовать себя неправыми.

Бен сел рядом с Марселлой и тут же наклонился к ней:

— Если я сегодня умру, скажи Ирис, что я пал благородно.

— Если ты умрёшь от зелья, которое сам сварил, я скажу, что это был закономерный конец.

— Жестоко.

— Зато честно.

Мара заняла место по другую сторону от стола, чуть дальше, рядом с Мередит Пайк. Она делала вид, что не замечает Слизерин. Особенно одного слизеринца. Из-за этого, разумеется, заметно было только сильнее.

Профессор Морвэн вошла без лишнего шума. Разговоры исчезли почти мгновенно.

— Сегодня мы будем готовить раствор проявления, — сказала она. — Его используют, когда нужно обнаружить скрытые чернила, слабые следы чар или остаточные магические отпечатки. И, прежде чем мистер Кроули начнёт надеяться, нет, раствор не проявляет здравый смысл там, где его не было изначально.

Бен открыл рот.

Закрыл.

Потом тихо прошептал:

— Я даже не успел.

— Она видит будущее, — сказала Марселла.

— Или меня. Не уверен, что лучше.

На доске появился рецепт.

Раствор был сложнее, чем прошлый настой: серебряная полынь, толчёный корень асфоделя, капля настоя лунной вязи, три оборота против часовой стрелки после изменения цвета и ни одним оборотом больше.

Марселла перечитала рецепт дважды. Потом нахмурилась.

— Что? — спросил Бен.

— Настой лунной вязи.

— Мы уже знаем, что она не любит резких людей. У нас с ней напряжённые отношения.

Марселла не ответила.

Лунная вязь отвечала на магический след. А теперь её настой должен был проявлять скрытое. Это было логично. Даже красиво. Неприятность состояла в том, что красивые логики в Хогвартсе редко оставались только учебными.

— Мисс Миель, — голос профессора Морвэн оторвал её от мыслей. — Если вы закончили мысленно спорить с рецептом, приступайте к работе.

— Да, профессор.

Селена тихо усмехнулась через проход.

— Пуффендуйцы так трогательно относятся к инструкциям. Сначала смотрят на них, как на живых.

Марселла подняла глаза.

— Некоторые инструкции и правда ведут себя разумнее людей.

Бен тихо подавился смешком.

Эми Ванхутен посмотрела на Марселлу с новым, чуть более внимательным интересом. Селена же улыбнулась холоднее.

— Осторожно, Миель. Ещё немного, и тебя сочтут остроумной.

— Неловко будет всем нам, — сказала Марселла.

Летиция Вейн, сидевшая позади Селены, едва заметно скривила губы. Не совсем улыбка, но близко.

Эйден же не вмешался. Он только посмотрел на Марселлу — коротко, оценивающе — и снова вернулся к своему котлу.

Мара это заметила.

Марселла заметила, что Мара заметила.

Люди вообще были устроены ужасно шумно, даже когда молчали.

***

Раствор проявления требовал терпения.

Серебряная полынь должна была растворяться медленно, почти незаметно.

Если бросить её слишком рано — жидкость мутнела. Если слишком поздно — становилась вязкой, как клей. У Бена, разумеется, она сначала попыталась стать и тем и другим.

— Она ненавидит меня, — сказал он.

— Полынь не умеет ненавидеть, — ответила Марселла.

— Значит, у неё врождённый талант.

С другой стороны кабинета Мара работала быстро, почти резко. Мередит рядом с ней спокойно нарезала коренья.

— Медленнее, Финч, — сказала она.

— Я знаю.

— Тогда делай.

— Ты звучишь как профессор Вейл.

— Спасибо.

Мара бросила на неё взгляд.

— Это не было комплиментом.

— А я взяла.

У котла Эйдена раствор уже приобрёл правильный прозрачный оттенок. Он двигался аккуратно, без лишней суеты. Марселла подумала, что даже зелья у него, вероятно, варились из чувства социального долга.

Селена же весь урок больше следила за людьми, чем за котлом. Особенно за Марой.

— Говорят, в “Бархатной лилии” уже принимают предварительные заказы к зимней коллекции, — сказала она, как бы между делом. — Разумеется, не для всех.

Эми добавила:

— Мадам Элоиза всегда ограничивает количество заказов. Иначе половина школы решила бы, что мерцание ткани заменяет вкус.

Летиция взглянула на свой ингредиент.

— Мерцание вообще редко что-то заменяет. Разве что отчаяние.

— Ты такая милая сегодня, — сказала Селена.

— Я стараюсь дозировать.

Мара, конечно, слышала. Ирис на её месте, наверное, смутилась бы.

Марселла — промолчала бы. Мара же посмотрела на них прямо.

— Вы платья обсуждаете или пытаетесь доказать, что умеете произносить слово “вкус” чаще трёх раз в минуту?

Селена повернулась к ней.

— О, Финч. Не знала, что тебя интересуют платья.

— Не знала, что тебя интересует что-то кроме чужих дел.

Бен прошептал:

— Началось.

Марселла тихо сказала:

— Дыши. Это не наша дуэль.

— Я болею внутренне.

Эйден поднял глаза на Мару.

— Тебе бы подошло красное.

Тишина изменилась.

Слишком резко.

Даже профессор Морвэн, проверявшая котёл Корнелии, на мгновение остановилась.

Мара медленно повернулась к Эйдену.

— Что?

Он говорил спокойно. Почти лениво.

— Красное. Не слишком яркое. Тёмное. Почти винное. Если уж обсуждать вкус.

Селена застыла.

Не полностью. Только на долю секунды, но этого хватило. Её пальцы сжались на ножике для корня асфоделя.

Мара прищурилась.

— Я не просила твоего мнения.

— Я редко жду просьбы, если мнение удачное.

— Самоуверенно.

— Вкус требует смелости.

— Тогда тебе не хватает половины.

Кто-то из слизеринцев тихо охнул. Рубить по самолюбию Эйдена Бланшетта при свидетелях было не самой безопасной привычкой.

Но Эйден не разозлился.

Наоборот.

Он улыбнулся.

И вот тут Марселла поняла: Лукаса он выводил легко, почти скучая. А с Марой ему становилось интересно.

Это было хуже.

Мара отвернулась первой и слишком резко бросила в котёл следующий ингредиент.

— Мисс Финч, — сказала Морвэн холодно, — если вы намерены сварить эмоциональное состояние вместо раствора, предупреждаю: оценивать его я не стану.

По классу прошёл сдержанный смешок.

Мара покраснела от злости.

Раствор в её котле пошёл мутными полосами.

Мередит молча протянула ей ложку.

— Три оборота. Медленно.

Мара выдохнула и взяла ложку.

Эйден смотрел на неё ещё секунду. Потом вернулся к своему зелью.

Селена — нет.

Селена смотрела на Мару так, будто та только что перешла невидимую черту, о которой сама ещё не знала.

***

К концу урока раствор Марселлы вышел почти правильным.

Не идеальным: цвет был чуть теплее, чем требовалось, и профессор Морвэн, разумеется, это заметила.

— Допустимо, — сказала она.

Для Морвэн это означало примерно: “мир пока не рухнул”.

У Бена раствор проявил на дне котла странное пятно, похожее на грустную грушу.

— Это знак, — сказал он.

— Да, — ответила Марселла. — Знак, что ты снова перепутал порядок.

— Иногда порядок сам виноват. Он слишком требовательный.

Когда они начали убирать столы, Марселла заметила, что на краю её пергамента, куда случайно попала капля раствора, проступило слово.

Не полностью. Просто несколько букв из старой записи, которую она, кажется, давно считала стёртой.

“…ответ…”

Она нахмурилась и наклонилась ближе.

— Что там? — спросил Бен.

Марселла быстро прикрыла пергамент ладонью.

— Клякса.

— У твоих клякс обычно такой вид, будто они скоро начнут философствовать.

— Эта пока стесняется.

Бен кивнул, будто принял объяснение. Он часто делал вид, что принимает объяснения, если чувствовал, что их не хотят давать.

Марселла сложила пергамент и убрала его в сумку.

Ничего особенного. Просто раствор проявил старые чернила. Именно для этого его и готовили.

И всё же слово неприятно зацепилось за мысль.

Ответ.

Лунная вязь отвечает.

Магия начинается с ответа.

Важные вещи не шумят.

Иногда, думала Марселла, разные фразы начинали вести себя как люди в коридоре: вроде бы идут каждая по своим делам, а потом вдруг оказываются в одном месте.

***

После зельеварения коридор наполнился голосами.

Селена вышла первой, Эми рядом с ней. Летиция задержалась на пороге и бросила взгляд в сторону гриффиндорцев, которые как раз проходили мимо после своего занятия.

Томас Рид смеялся над чем-то, что сказал Колин. Смех у него был громкий, открытый, совершенно неподходящий для подземного коридора. Он, казалось, не боялся занимать собой пространство.

Летиция посмотрела на него с выражением холодного неодобрения.

— Громче, Рид, — сказала она. — В северной башне, кажется, ещё не слышали.

Томас остановился и улыбнулся.

— Спасибо, Вейн. Буду стараться.

— Это не было поощрением.

— А звучало почти тепло.

Летиция моргнула.

— У тебя странные представления о тепле.

— Я гриффиндорец. Мы иногда путаем тепло и пожар.

Она отвернулась.

Но слишком быстро.

Эми, заметив это, медленно подняла бровь.

— Интересно.

— Не начинай, — сказала Летиция.

— Я ещё ничего не сказала.

— У тебя лицо уже сказало.

Эми улыбнулась.

Марселла проходила мимо как раз в этот момент и решила, что Летиция Вейн могла бы убедительно презирать весь мир, если бы её уши не выдавали её при виде одного конкретного гриффиндорца.

Это тоже стоило записать.

Позже.

Когда не будет риска, что Летиция узнает и убьёт её взглядом.

***

У лестницы Мара резко свернула в сторону.

— Я в библиотеку, — сказала она.

Бен остановился.

— Ты?

— Да.

— В библиотеку?

— Хочешь получить доказательство на лбу?

— Нет, мне достаточно твоего слова. Оно звучит угрожающе, а значит искренне.

Ирис посмотрела на Мару тревожно.

— Тебе помочь?

— Нет.

Мара ушла.

Марселла проводила её взглядом.

— Она не в библиотеку, — сказал Бен.

— Нет, — согласилась Марселла.

— За ней?

Ирис уже сделала шаг, но снова остановилась.

Марселла покачала головой.

— Не сейчас.

— Ты всё время говоришь “не сейчас”, — тихо сказала Ирис.

Марселла посмотрела на неё.

В словах Ирис не было упрёка. От этого они стали только тяжелее.

— Потому что иногда “сейчас” — это только способ сделать себе легче, — сказала Марселла. — Не тому, кто ушёл.

Ирис опустила глаза.

Бен неожиданно перестал улыбаться.

— Ненавижу, когда ты права так, что хочется сесть.

— Садись, — сказала Марселла.

— Мы в коридоре.

— Тем более драматично.

Он тихо рассмеялся, но Ирис всё ещё выглядела задумчивой.

Марселла почувствовала знакомый укол. Ирис хотела помогать сразу, руками, голосом, объятием. Марселла же часто оставляла людям место. Иногда это было мудро. Иногда трусливо.

Профессор Морвэн была бы довольна: домашнее задание на всю жизнь продолжалось.

***

Мара действительно не пошла в библиотеку.

Она вышла во внутренний двор, где каменные арки отбрасывали длинные тени, а ветер гонял по плитам сухие листья. Грак летел за ней сверху, иногда садился на выступы стен, иногда снова взмывал в воздух.

— Я сказала, не надо за мной, — бросила Мара.

Ворон каркнул.

— Да что вы все сегодня.

Она остановилась у фонтана, в котором вода тонкой струёй стекала по каменной чаше. Во дворе почти никого не было. Только двое третьекурсников перебежали к другой арке и тут же исчезли, увидев её лицо.

Мара оперлась руками о край фонтана и уставилась в воду.

Красное.

С чего он вообще решил сказать это?

И почему сказал так, будто не дразнил?

Нет. Дразнил, конечно. Эйден Бланшетт, вероятно, даже дышал с расчётом.

Но не только. Там было что-то ещё. И это “ещё” раздражало сильнее.

— Финч.

Она закрыла глаза.

Ну конечно.

Эйден стоял у арки, держа в руках книгу по зельеварению. Как будто случайно. Как будто люди вроде него вообще умели появляться случайно.

— Если ты пришёл сказать что-то про красное, — сказала Мара, не оборачиваясь, — я утоплю тебя в фонтане.

— Глубина недостаточная.

— Я постараюсь.

Он подошёл ближе, но остановился на расстоянии. Умный. Или осторожный.

— Ты испортила раствор, — сказал он.

Мара повернулась.

— Ты пришёл обсудить мою успеваемость?

— Нет. Твою реакцию.

— Моя реакция сейчас будет очень простой.

— Мне нравится простота. Её легко предсказать.

Мара усмехнулась.

— Ты правда в это веришь?

Эйден посмотрел на неё внимательнее.

Ветер тронул его аккуратно уложенные волосы, но почти не нарушил причёску. Даже ветер, подумала Мара, видимо, понимал, что с Бланшеттом лучше не спорить без подготовки.

— С тобой, — сказал он, — всё сложнее.

Ей не понравилось, как это прозвучало.

Не потому, что он сказал неприятность. Как раз наоборот.

— Не изучай меня, — резко сказала Мара.

— Я не изучаю.

— Ты смотришь так, будто уже составил список.

— Возможно, список составляется сам.

— Сожги.

Он улыбнулся.

— Боишься прочитать?

Мара шагнула к нему.

— Я не боюсь тебя.

— Я не спрашивал про себя.

Вот теперь удар попал.

Мара почувствовала, как внутри вспыхнула злость — горячая, спасительная.

Она хотела сказать что-то грубое. Очень грубое. Такое, чтобы стереть с его лица эту спокойную уверенность.

Но он смотрел на неё не так, как утром.

Не как на способ вывести Лукаса.

И это было плохо.

Потому что если бы он смотрел только так, всё было бы проще. Она бы ударила словами, он бы ответил, Лукас бы где-нибудь вспыхнул, и мир остался бы понятным.

А сейчас он смотрел так, будто впервые сам не до конца понимал, зачем подошёл.

— Ты играешь, Бланшетт, — сказала она тише.

— Да.

Ответ был слишком честный.

— Тогда найди кого-нибудь другого.

— Уже пробовал.

— И?

— Скучно.

Мара почувствовала, как сердце ударило сильнее, и разозлилась ещё больше.

— Это должно мне польстить?

— Нет. Это должно тебя насторожить.

Несколько секунд они молчали.

Грак спустился на край фонтана и щёлкнул клювом, явно выражая недоверие к слизеринцам вообще и этому в частности.

Эйден посмотрел на ворона.

— Он всегда такой гостеприимный?

— Он умный.

— Значит, это личное.

— Всё, что касается тебя, быстро становится личным. У людей, которых ты достаёшь.

— У Хейла, например?

Мара резко подняла глаза.

Эйден улыбнулся, но теперь улыбка была тоньше.

— Вот.

— Что “вот”?

— Это имя работает быстрее заклинания.

Мара подошла вплотную.

— Не произноси его, если хочешь уйти с целым лицом.

Эйден не отступил.

Он был выше. Спокойнее. Холоднее.

И всё же, когда Мара оказалась близко, она увидела: спокойствие не было таким уж полным. В его глазах мелькнуло напряжение. Быстрое, почти незаметное. Но она увидела.

И ей стало неожиданно приятно.

Опасно приятно.

— Тебе нравится выводить людей, — сказала она.

— Да.

— А когда выводят тебя?

Он посмотрел на неё молча.

Мара улыбнулась.

— Значит, не любишь.

Эйден наклонил голову.

— Ты решила попробовать?

— Возможно.

— Осторожно, Финч.

— Это совет?

— Предупреждение.

— Угрозы у вас в Слизерине все такие вежливые?

Он чуть наклонился ближе. Не настолько, чтобы это было неприлично.

Достаточно, чтобы воздух между ними изменился.

— Нет, — сказал он. — Только те, которые хочется продолжить.

Мара на секунду забыла, что собиралась ответить.

И возненавидела его за это.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Зато уже не скучно.

Она развернулась и пошла прочь.

Грак взлетел следом, шумно хлопнув крыльями почти у самого лица Эйдена.

— Милый ворон, — сказал Эйден ей вслед.

— Он тебя ненавидит.

— У нас много общего.

Мара не обернулась.

Но улыбка — злая, живая, почти непрошеная — всё же дёрнула уголок её губ.

А Эйден остался у фонтана и впервые за долгое время поймал себя на том, что улыбается не потому, что выиграл.

А потому, что хотел продолжения.

Глава восьмая: Витрина

Первый осенний выход в Хогсмид всегда начинался задолго до самого Хогсмида.

Он начинался ещё в пятницу вечером, когда по гостиным расползались разговоры: кто с кем идёт, кто что собирается купить, у кого остались деньги, кто слышал, что в «Сладком королевстве» появились новые карамельные мыши, и правда ли, что в «Бархатной лилии» уже выставили часть коллекции «Туманы Вересковых Холмов».

К субботнему утру Хогвартс шумел так, будто вся школа собиралась не в деревню, а в небольшое, но решительное бегство.

Марселла не спешила.

Тис лежал на её кровати, вытянувшись серой полосой, и смотрел, как она застёгивает сумку. Вид у него был такой, будто он одобрял её уход ровно потому, что теперь мог занять подушку без свидетелей.

— Я вернусь к ужину, — сказала Марселла.

Тис моргнул.

— Нет, ты не получишь мою кровать навсегда.

Он закрыл глаза.

Снизу, из гостиной, уже доносился голос Бена:

— Если мы сейчас не выйдем, Мара успеет поссориться с кем-нибудь ещё до ворот, а я хотел бы присутствовать при начале.

— Кроули, — раздался голос Мары, — я могу начать с тебя.

— Вот! Видите? События развиваются без зрителей!

Марселла накинула мантию, взяла шарф Ирис и спустилась вниз.

В гостиной Пуффендуя было тесно, тепло и шумно. Лина Херт проверяла список покупок так внимательно, будто от него зависела судьба Британии. Нора Уитби поправляла шарф и тревожно спрашивала Мередит Пайк, не слишком ли холодно на улице. Мередит отвечала, что если Нора наденет ещё один слой, то сможет пережить не только Хогсмид, но и ледниковый период.

Ирис стояла у выхода с корзинкой для покупок. Светлые волосы были убраны лентой, на плечах — мягкая мантия, в руках — недовязанный шарф, который она, кажется, брала с собой просто потому, что не умела оставлять заботу дома.

Бен рядом пытался удержать Плута в кармане.

Хорёк выглядывал наружу с выражением существа, уже составившего список будущих преступлений.

— Ты точно берёшь его? — спросила Марселла.

— Конечно. Он любит свежий воздух.

— Он любит воровать.

— На свежем воздухе.

Мара появилась последней. Рыжие кудри были чуть растрёпаны, шарф завязан небрежно, рукава, разумеется, уже закатаны, хотя на улице было холодно. Грак сидел у неё на плече и выглядел так, будто лично охранял её от здравого смысла.

— Если ворон начнёт каркать на прохожих, — сказала Ирис, — нас выгонят из первой же лавки.

— Тогда начнём со второй, — ответила Мара.

— Прекрасная стратегия, — сказал Бен. — Настолько плохая, что почти пуффендуйская.

— Ты сейчас оскорбил собственный факультет.

— С любовью.

Они вышли из замка вместе с толпой учеников.

День был ясный, ветреный и холодный. Трава у дороги серебрилась от утренней влаги, вдали темнел Запретный лес, а Хогсмид, раскинувшийся ниже, казался картинкой из старой книги: крыши, дымки из труб, вывески, узкие улочки, лавки с тёплым светом в окнах.

Марселла шла рядом с Ирис и слушала, как Бен рассказывает Мередит и Саймону историю о том, как Плут однажды украл у старосты пуговицу, а потом спрятал её в ботинок профессора Вейла. История, скорее всего, была преувеличена. Или, что хуже, совершенно правдива.

Мара шла впереди.

И слишком часто оглядывалась в сторону гриффиндорцев.

Лукас Хейл спускался к деревне вместе с Колином, Элайзой, Руби и Томасом. Он не смотрел на Мару постоянно. Это было бы слишком просто. Но он смотрел достаточно часто, чтобы Марселла заметила.

А Мара делала вид, что не замечает.

Значит, замечала прекрасно.

— У тебя лицо, будто ты сейчас начнёшь писать, — сказал Бен, возникнув рядом с Марселлой.

— Я пишу только когда мне есть что записать.

— То есть всегда.

— Не льсти моему терпению.

Бен проследил её взгляд и увидел Лукаса.

— А, — сказал он. — Да. Там целая трагедия на ногах.

— Не трагедия.

— Пока.

Марселла посмотрела на него.

Бен улыбался, но не так широко, как обычно. Иногда он понимал слишком много и тут же старался спрятать это под шуткой, словно глубокая мысль была неудачно расстёгнутой пуговицей.

— Ты сам-то как? — спросила она тихо.

Он моргнул.

— Великолепно. Молод, красив, почти без долгов.

— Бен.

Он посмотрел вперёд, туда, где Ирис остановилась, чтобы поправить Норе шарф.

— А что я? — сказал он легче, чем нужно. — Я не бросаю заклинания в слизеринцев из-за девушки. Я цивилизованный человек.

— Ты просто умираешь молча?

— Не молча. Я регулярно комментирую процесс.

Марселла вздохнула.

Бен сунул руки в карманы.

— Не смотри так, Миель. Мне всего пятнадцать. Я имею право быть жалким с элементами юмора.

Она хотела ответить, но Ирис обернулась.

— Вы идёте?

Бен тут же расправил плечи.

— Всегда, куда бы ты ни вела.

Ирис рассмеялась, решив, что это очередная шутка.

Марселла не рассмеялась.

Иногда самое печальное в любви было то, что она говорила правду голосом шутника.

***

Хогсмид встретил их запахом выпечки, дыма, мокрого дерева и сахара.

Ученики рассыпались по улицам. Кто-то сразу побежал к сладостям, кто-то к книжной лавке, кто-то к чайной. У витрины «Бархатной лилии» уже собралась небольшая толпа девушек — и несколько мальчиков, которые делали вид, что оказались там случайно.

Селена Аркрейн стояла почти у самого стекла.

Рядом с ней — Эми, Летиция и Корнелия. Корнелия держалась чуть отдельно, как человек, которому интересна коллекция, но не компания.

Витрина была великолепна.

За стеклом медленно вращались зачарованные манекены в мантиях и платьях приглушённых осенних оттенков. Ткань цвета тумана переливалась серебром. Бархат цвета тёмной сливы казался почти живым. На одном платье тонкие вышитые листья двигались по подолу, будто их трогал ветер. На другом воротник был украшен золотистыми нитями, похожими на сухую траву в закатном свете.

Ирис остановилась.

Тихо.

Без “ах”, без слов.

Просто остановилась.

Марселла посмотрела на неё и увидела то самое выражение: не зависть, не желание похвастаться, а чистое восхищение. Ирис смотрела на платья так, как смотрят на сказку, в которую не обязательно попасть, но очень хочется хотя бы постоять рядом.

Бен тоже остановился.

— Красиво, — сказал он.

Ирис повернулась к нему, удивлённая.

— Правда?

— Да. Особенно вот то.

Он показал на платье мягкого золотисто-кремового оттенка с вышивкой по рукавам.

Ирис просияла.

— Ты правда так думаешь?

Бен пожал плечами.

— Оно похоже на тебя.

Слова вышли слишком просто.

И слишком честно.

Ирис замерла, потом быстро улыбнулась.

— Потому что жёлтое?

— Потому что… — Бен вдруг понял, что зашёл дальше, чем планировал. — Потому что, если бы это платье умело разговаривать, оно бы извинялось перед стулом, прежде чем на него сесть.

Мара фыркнула.

— Испортил.

— Я спасся.

— От чего? — спросила Ирис.

Бен улыбнулся.

— От модной критики.

Марселла отвернулась к витрине, чтобы не смотреть на его лицо.

Селена тем временем заметила их.

— О, Пуффендуй тоже пришёл изучать высокую моду,

— сказала она. — Как трогательно.

Мара тут же повернулась.

— Мы пришли посмотреть платья, Аркрейн, а не послушать, как ты изображаешь вывеску.

Селена улыбнулась.

— Финч, я удивлена, что тебя заинтересовало что-то, что нельзя ударить.

— Её можно ударить, — сказал Бен Марселле шёпотом. — Но Ирис расстроится.

— И витрина пострадает, — ответила Марселла.

— Убедительнее.

Корнелия Бэрроу лениво посмотрела на Мару.

— Красное платье в глубине подошло бы вам, Финч.

Селена едва заметно напряглась.

Мара тоже.

В глубине витрины действительно было платье тёмно-красного цвета — не яркого, не вызывающего, а глубокого, почти винного. Ткань мягко двигалась, словно в ней спрятался отблеск огня.

Марселла вспомнила слова Эйдена.

Тебе бы подошло красное.

Мара, видимо, тоже.

— Мне всё равно, — сказала она слишком быстро.

— Разумеется, — произнесла Эми Ванхутен.

Летиция посмотрела на платье, потом на Мару.

— Если вещь подходит, это не значит, что её нужно бояться.

Мара нахмурилась.

— Я не боюсь платья.

— Я говорила о вещи, — сказала Летиция.

Марселла подняла брови.

Интересно.

Летиция иногда бывала колкой просто из привычки, но сейчас её фраза прозвучала почти как совет. Неловкий, скрытый, замаскированный под равнодушие.

В этот момент к витрине подошли гриффиндорцы.

Лукас был среди них.

И, конечно, увидел Мару у красного платья.

На секунду его лицо изменилось так заметно, что даже Томас перестал говорить. Лукас смотрел не на витрину, а на Мару — с удивлением, с чем-то почти восхищённым и с той самой упрямой нежностью, которую Мара пока принимала за попытку поставить её за спину.

Мара повернулась и столкнулась с его взглядом.

— Что? — резко спросила она.

Лукас моргнул.

— Ничего.

— Все сегодня заразились этим словом?

— Просто… — он кивнул на витрину. — Тебе правда подошло бы.

Тишина стала совсем другой.

Не слизеринской. Не колкой.

Опасно простой.

Мара открыла рот.

И, впервые за утро, не нашла, чем ударить.

Томас, к счастью или к беде, вмешался:

— А мне что подошло бы? Только не говорите “мешок”.

Летиция Вейн бросила на него взгляд.

— Мешок был бы практичнее.

Томас улыбнулся.

— Значит, ты всё-таки думала.

Летиция застыла.

Эми медленно повернула голову к ней.

— Томас, — сказал Колин очень тихо, — иногда лучше остановиться.

— Я просто поддерживаю беседу.

— Именно.

Летиция отвернулась к витрине, но уши у неё снова стали розовыми.

Марселла решила, что если сегодня продолжит наблюдать, то ей понадобится отдельный пергамент только для чужих ушей.

А потом появился Эйден.

Он подошёл со стороны узкой улочки, один, в тёмной мантии с зелёной подкладкой. Выглядел так, будто Хогсмид был продолжением слизеринской гостиной, просто с менее удобными стенами.

Селена сразу заметила его.

Мара тоже.

Лукас — разумеется.

Эйден посмотрел на витрину, потом на Мару, потом на красное платье.

— Я был прав, — сказал он.

Всего три слова.

Но они ударили по улице сильнее ветра.

Лукас шагнул вперёд.

Колин схватил его за рукав.

Мара медленно повернулась к Эйдену.

— Ты всегда появляешься там, где тебя не просили?

— Нет, — сказал он. — Иногда меня ждут.

— Не здесь.

— Уверена?

Мара усмехнулась, но глаза у неё горели.

— Бланшетт, ты рискуешь.

— Наконец-то.

Бен тихо выдохнул:

— О, это уже не просто витрина. Это театр.

Ирис выглядела встревоженной. Марселла же смотрела на всех сразу: на Лукаса, которому стоило огромных усилий не сорваться; на Эйдена, который говорил с Марой, но краем внимания проверял Лукаса; на Селену, чья улыбка становилась всё тоньше; на Мару, которая стояла между двумя взглядами и, возможно, впервые чувствовала не только злость.

— Пойдёмте, — сказала Марселла.

Мара резко посмотрела на неё.

— Что?

— Пойдёмте в «Иголку и Лунную Нить». Ирис хотела шерсть.

— Я не…

— Хотела, — мягко сказала Ирис, быстро подхватывая. — Да. Очень.

Бен тут же кивнул.

— Шерсть. Срочно. Я чувствую, как мир рушится без шерсти.

Мара сжала губы.

На секунду Марселле показалось, что она откажется. Что останется здесь, между Лукасом и Эйденом, как фитиль между двумя огнями.

Но потом Мара развернулась.

— Ладно.

Она прошла мимо Эйдена, не задев его плечом, хотя могла.

Эйден чуть повернул голову ей вслед.

Лукас смотрел так, будто каждое её движение было личным испытанием.

А Селена Аркрейн проводила Мару взглядом человека, который только что нашёл новую тему для разговоров.

***

В «Иголке и Лунной Нити» было тесно, тепло и совершенно иначе, чем у роскошной витрины «Бархатной лилии».

Здесь не было зачарованных манекенов и бархата, который переливался, как закат. Зато были полки с клубками шерсти всех оттенков, коробки с пуговицами, мотки лент, пяльцы, выкройки, зачарованные спицы и маленькие стеклянные банки с нитями, которые светились в темноте.

Ирис почти сразу ожила.

— Смотри, — сказала она Марселле, беря моток мягкой пряжи цвета мёда. — Это идеально для митенок.

— Кому?

Ирис замялась.

— Пока не знаю.

Бен, стоявший рядом, с интересом рассматривал полку с пуговицами.

— Если ты свяжешь Плуту митенки, он будет использовать их для краж.

— Я не буду вязать хорьку митенки.

Плут высунул мордочку из кармана Бена с крайне оскорблённым видом.

— Ты разбила ему сердце, — сказал Бен.

— У него нет сердца. Только лапы и преступные намерения.

— Это семейное.

Марселла отошла к полке с лентами и позволила себе выдохнуть. В лавке пахло шерстью, деревом и сухой лавандой. Здесь было легче думать.

Мара стояла у окна, скрестив руки на груди. Грак устроился на вывеске снаружи и постукивал клювом по стеклу. Мара делала вид, что рассматривает улицу, но Марселла видела: она всё ещё была там, у витрины. Между словами Лукаса и Эйдена.

— Ты хорошо сделала, что увела её, — тихо сказала Ирис, подходя к Марселле.

— Я не уверена, что хорошо.

— Почему?

— Потому что иногда пожар лучше погасить. А иногда он просто уходит гореть в другое место.

Ирис посмотрела на Мару.

— Она запутается?

— Уже.

— А мы сможем помочь?

Марселла провела пальцем по ленте цвета старого золота.

— Не раньше, чем она признает, что ей нужна помощь.

Ирис вздохнула.

— Ненавижу ждать.

— Знаю.

— А ты любишь?

Марселла посмотрела на неё.

Вопрос был простой. Но Ирис редко задавала только один вопрос, даже если произносила один.

— Нет, — сказала Марселла. — Я просто умею делать вид.

Ирис мягко улыбнулась.

— Ты сегодня честная.

— Не привыкай.

Бен подбежал к ним с маленькой коробкой.

— Смотрите. Пуговицы в форме лягушек.

Ирис тут же засмеялась.

— Они чудесные.

— Правда?

— Да.

Бен посмотрел на коробку так, будто она внезапно стала важнейшим предметом во вселенной.

— Тогда… тебе взять?

— Мне?

— Ну. Для чего-нибудь. Для вязания. Для… лягушачьих дел.

Ирис взяла коробочку.

— Спасибо.

Бен тут же отвернулся к другой полке.

Марселла видела его лицо ровно одну секунду.

Этого хватило.

Если бы счастье могло испугаться самого себя, оно выглядело бы именно так.

***

После лавки они разделились.

Ирис осталась выбирать пряжу с Норой и Мередит, Бен увязался за ними под предлогом “контроля за Плутом”, хотя Плут давно спал в его кармане. Мара сказала, что ей нужно “подышать без клубков”, и ушла к мосту. Марселла знала, что лучше не идти следом.

Она свернула к книжной лавке.

Там было прохладнее и тише. Между полками пахло кожей переплётов, пылью и чернилами. На столе у входа лежали новые учебные пособия, старые сборники заклинаний и маленькая стопка газет. На одной из них снова мелькнул заголовок об артефактах:

“Министерство продолжает проверку старинных магических коллекций”.

Марселла машинально прочитала первые строки. Что-то о пропавшем компасе, о частных владельцах, о “предметах с неясной историей происхождения”.

Она уже собиралась пройти дальше, когда услышала знакомый голос:

— Это плохая статья.

Элиас стоял у соседней полки, держа в руках тонкую книгу в тёмном переплёте. Рядом на высокой стойке сидел Астер. Филин выглядел в лавке совершенно уместно, словно был частью оформления.

— Почему? — спросила Марселла.

— Она делает вид, что сообщает, но на самом деле успокаивает.

— Разве газеты не этим занимаются чаще всего?

— Иногда они ещё пугают. Но тоже не всегда честно.

Марселла подошла ближе к столу и посмотрела на газету.

— Ты интересуешься артефактами из-за матери?

Элиас поднял на неё глаза.

— Ирис?

— Да.

— Она действительно много говорит.

— О людях, которых любит, — сказала Марселла.

Фраза прозвучала раньше, чем она успела её обдумать.

Элиас замолчал.

Марселла тоже.

Потом он мягко сказал:

— Да. Из-за матери тоже.

Он положил книгу на стол.

— Она пишет, что на рынке старых вещей сейчас неспокойно. Предметы исчезают, появляются без документов, некоторые ведут себя странно.

— Странно как?

— По-разному. Нагреваются без причины. Проявляют старые метки. Не отвечают новым владельцам.

Марселла вспомнила раствор проявления и слово на пергаменте.

Ответ.

— Вещи могут отвечать владельцам? — спросила она.

— Некоторые — да.

— И это нормально?

— В магическом мире слово “нормально” обычно означает “мы привыкли и перестали бояться”.

Марселла посмотрела на него.

— Наконец-то разумное определение.

Элиас едва заметно улыбнулся.

Астер вдруг повернул голову к окну. Снаружи по улице прошли ученики; среди них Марселла заметила Корнелию Бэрроу и Саймона Белла. Они остановились у витрины лавки шахматных наборов. Корнелия что-то сказала, Саймон ответил, улыбаясь, и она — почти незаметно — улыбнулась в ответ.

Марселла почувствовала странное удовольствие от этого маленького чужого мгновения.

— Ты опять видишь что-то интересное, — сказал Элиас.

— Я просто смотрю в окно.

— Это не опровержение.

Она повернулась к нему.

— Ты всегда замечаешь, когда люди замечают?

— Не всегда.

— Осторожное “да”?

— Я учусь у тебя.

От такой фразы, сказанной спокойно, без улыбки почти, Марселле стало почему-то тесно в груди.

Она отвернулась к книгам.

— Это опасное занятие. Я не выдавала разрешения.

— Я не беру много.

— Так говорят все воры.

— Тогда я буду аккуратным.

В книжной лавке было тихо. Слишком тихо для того, чтобы такие слова не оставляли следа.

Марселла взяла с полки первую попавшуюся книгу, только чтобы занять руки. Книга оказалась справочником по старым картографическим чарам.

Элиас посмотрел на обложку.

— Хороший выбор.

— Случайный.

— Иногда это одно и то же.

— Ты разговариваешь так, будто судьба лично просила тебя подменять ей реплики.

Он улыбнулся.

— А ты отвечаешь так, будто не хочешь, чтобы было заметно, что слушаешь.

Марселла подняла глаза.

Он был слишком точен.

И слишком близко к правде.

Она могла бы отступить. Сказать что-то сухое, спрятаться за шуткой, перевести разговор на газету. Обычно она так и делала.

Но Астер смотрел на неё со стойки. Элиас молчал, не торопя. За окном шумел Хогсмид, живой и полный чужих историй. А Марселла вдруг устала от постоянной необходимости закрывать дверь прежде, чем кто-то подойдёт.

— Я слушаю, — сказала она.

Просто.

Тихо.

Элиас не улыбнулся шире, не сделал из этого победу. Только кивнул, будто она доверила ему не признание, а маленький хрупкий предмет, который нельзя уронить.

— Тогда я постараюсь говорить точнее, — сказал он.

Марселла посмотрела на книгу в своих руках.

— Начни с того, что объяснишь, почему эта случайная книга — хороший выбор.

И вот теперь он улыбнулся.

Не сильно. Но так, что Марселла почему-то запомнила бы это даже без пергамента.

***

Когда Марселла вышла из книжной лавки, день уже начал клониться к вечеру.

На улице стало холоднее. Ученики возвращались к главной дороге, неся пакеты, сладости, книги, мотки шерсти и новости, которые к ужину наверняка станут слухами.

У моста стояла Мара.

Одна.

Без Лукаса. Без Эйдена.

Грак сидел на перилах рядом.

Марселла подошла, но не слишком близко.

— Ты дышишь без клубков?

Мара покосилась на неё.

— Почти.

Некоторое время они смотрели на воду под мостом. Поток был тёмный, быстрый, с белыми всплесками у камней.

— Они оба идиоты, — сказала Мара.

Марселла не уточнила, кто “они”. Это было бы оскорблением момента.

— Возможно.

— Не “возможно”. Точно.

— Хорошо. Точно.

Мара сжала пальцы на перилах.

— И я тоже.

Марселла повернула голову.

Вот это уже было важнее.

Мара не смотрела на неё.

— Я злюсь на Лукаса, когда он бросается вперёд. Злюсь на Бланшетта, когда он говорит так, будто всё понимает. Злюсь на себя, потому что… — она резко выдохнула. — Потому что почему-то не могу просто послать их обоих к чертям и забыть.

Марселла молчала.

В такие моменты тишина могла быть не пустотой, а рукой на плече. Если не сжать слишком сильно.

— Скажи что-нибудь умное, — потребовала Мара.

— Сейчас?

— Да.

— У меня выходной.

Мара неожиданно фыркнула.

— Бесполезная ты.

— Очень.

Но через секунду Марселла всё же сказала:

— Иногда люди раздражают сильнее, когда задевают не то место.

— Я не хочу, чтобы кто-то из них думал, будто имеет надо мной власть, — сказала Мара.

— Тогда не давай.

— Я и не даю.

Марселла посмотрела на воду.

— Тогда почему ты здесь?

Мара резко повернулась к ней.

— Ты иногда невыносима.

— Знаю.

Мара снова отвернулась к реке.

— Я просто злюсь.

— Конечно.

— Это не что-то другое.

— Я ничего не говорила.

— Но подумала.

Марселла чуть пожала плечами.

— Я много думаю. Не всё стоит воспринимать лично.

Мара молчала долго. Потом буркнула:

— Ненавижу, когда ты права не до конца.

Они стояли на мосту до тех пор, пока Ирис и Бен не нашли их. Ирис несла пакет с шерстью и выглядела так, будто одновременно рада и тревожна. Бен держал коробочку с лягушачьими пуговицами.

— Мы купили важную вещь, — объявил он.

Мара посмотрела на коробку.

— Если ты скажешь, что это твоё достоинство, я разочаруюсь.

— Моё достоинство в такую маленькую коробку не поместится.

— Спорно, — сказала Марселла.

Ирис рассмеялась.

Мара тоже улыбнулась — чуть-чуть, краем губ, но настоящим движением.

И на обратной дороге в Хогвартс Марселла подумала, что день был похож на витрину: каждый увидел в ней что-то своё.

Ирис — сказку.

Бен — шанс подарить радость.

Мара — опасное отражение себя.

Лукас — то, что боялся потерять, ещё не получив.

Эйден — игру, которая начинала играть им самим.

Селена — угрозу своему месту.

А Марселла…

Марселла не была уверена.

В сумке лежала книга по картографическим чарам, которую она всё-таки купила. Между страницами — маленький чек из лавки, на обороте которого Элиас написал название ещё одной книги, “если случайность решит повториться”.

Она достала чек уже в спальне, когда Ирис ушла умываться, а Тис обнюхивал её покупки с видом строгого таможенника.

Почерк у Элиаса был аккуратный, немного наклонный.

Под названием книги стояла короткая строчка:

“Иногда карта начинается не с дороги, а с точки, к которой хочется вернуться”.

Марселла долго смотрела на неё.

Потом достала свой пергамент и написала:

“Некоторые люди опасны не тем, что подходят слишком близко. А тем, что оставляют место, куда хочется подойти самой”.

Она перечитала.

Не зачеркнула.

Тис запрыгнул на кровать и лёг рядом, положив хвост на край пергамента.

— Да, — тихо сказала Марселла. — Я тоже считаю, что это подозрительно.

Кот закрыл глаза.

За окном темнел Хогвартс.

А где-то в высокой башне, возможно, филин с лунными глазами сидел рядом с мальчиком, который умел говорить так, будто мысли сначала проходили через звёзды.

Марселла погасила лампу.

И впервые за долгое время не стала убеждать себя, что ничего особенного не произошло.

Глава девятая: Древние руны

К утру воскресенья Хогсмид уже стал не местом, а событием.

Он расползся по школе запахом сладостей, новыми лентами в волосах, свёртками из лавок, коробками с перьями, слухами, преувеличениями и чужими взглядами, которые кто-то обязательно успел заметить, неправильно понять и передать дальше с видом очевидца.

Марселла поняла это ещё до завтрака.

В гостиной Пуффендуя Нора Уитби рассказывала Лине Херт, что у «Бархатной лилии» видели платье, которое “то ли меняло цвет, то ли просто все вокруг слишком громко смотрели”. Лина, завязывая волосы в идеальный хвост, ответила, что у взгляда нет громкости, на что Нора растерянно сказала:

— У Селены Аркрейн есть.

Мередит Пайк, проходившая мимо с учебниками, сухо заметила:

— У Селены Аркрейн громкость есть даже у молчания.

Марселла, сидевшая на краю кресла с чашкой чая, мысленно признала точность формулировки.

У камина Мара делала вид, что вчерашнего вечера не было.

Это получалось у неё почти убедительно, если не считать того, что она сидела в кресле Ирис, накрывшись чужим пледом, а Грак устроился на спинке рядом и охранял её так мрачно, будто весь Хогвартс был временно обвинён в нанесении морального ущерба.

Ирис в это утро вела себя особенно бережно. Не суетилась, не расспрашивала, не пыталась снова обнять Мару при всех. Просто поставила перед ней кружку чая, подвинула тарелку с булочкой и тихо сказала:

— Ешь.

Мара посмотрела на неё исподлобья.

— Ты теперь отдаёшь приказы?

— Да.

— Очень смело для человека со спицой.

— У меня две.

Бен, сидевший на ковре рядом с Плутом, торжественно поднял руку.

— Прошу занести в протокол: Ирис Блум только что угрожала Финч вязальными принадлежностями. История Пуффендуя делается на наших глазах.

— Если ты занесёшь это в протокол, — сказала Мара,

— я занесу тебя в камин.

— Справедливо. Протокол будет устным.

Марселла сделала глоток чая и посмотрела на Мару поверх чашки.

Вчера, в гостиной, Мара впервые за долгое время не пыталась превратить боль в нападение. Не до конца. Конечно, она всё ещё огрызалась, фыркала, угрожала Бену и утверждала, что “не плачет, а просто проверяет плечо Ирис на прочность”. Но она осталась. Не ушла в коридор, не хлопнула дверью, не убежала к тренировочному полю.

Осталась рядом с ними.

В этом было что-то важное. Такое, что не шумело.

Марселла вчера не стала писать сразу. Ей показалось неправильным превращать чужую слабость в строчку, пока она ещё лежала живой и тёплой у них перед глазами. Но утром фраза всё равно вернулась:

Мара не мягкая. Но она верная. Возможно, это и есть её мягкость — просто с зубами.

Марселла почти улыбнулась.

— Ты чего? — спросила Мара.

— Думаю.

— Обо мне?

— С чего ты взяла?

— У тебя лицо, будто ты уже похоронила кого-то в метафоре.

Бен подался вперёд.

— В метафоре можно похоронить? Это болезненно?

— Зависит от автора, — сказала Марселла.

— Тогда рядом с тобой мы все в опасности.

Ирис тихо засмеялась.

Мара тоже фыркнула — коротко, почти против воли. И от этого гостиная будто сразу стала теплее.

***

В Большом зале сплетни уже сидели за столами раньше учеников.

Они лежали между тарелками, прятались под газетами, перелетали от Слизерина к Гриффиндору и обратно, иногда цеплялись за Пуффендуй и, кажется, пытались устроиться даже у преподавательского стола, хотя профессор Морвэн одним взглядом могла бы сварить из них зелье горькой правды.

У слизеринского стола Селена Аркрейн завтракала так, будто каждое движение ложки было частью светского ритуала. Рядом с ней сидели Эми и Хорхе Ванхутен.

Хорхе откинулся чуть назад, лениво крутя в пальцах ложку. У него было то же тонкое сходство с Эми, что и у отражения с зеркалом: черты похожи, выражение другое. Если Эми казалась холодной, то Хорхе выглядел так, будто ему скучно, но он любезно готов сделать мир хуже ради собственного развлечения.

— Итак, — сказал он, даже не глядя на Селену, — вчера у витрины чуть не случилась дуэль, романтическая трагедия и модный приговор одновременно. Признаю, Хогсмид становится лучше.

Эми взяла чашку.

— Дуэли не было.

— Но намерение было. Иногда намерение красивее результата. Особенно если результатом становится отработка.

Селена перелистнула газету.

— Хейл просто не умеет держать себя в руках.

— Гриффиндорец не умеет держать себя в руках, — протянул Хорхе. — Какая свежая мысль. Надо сообщить “Волшебному вестнику”, у них сегодня мало открытий.

Летиция Вейн, сидевшая напротив, посмотрела в сторону гриффиндорского стола. Томас Рид что-то рассказывал Колину, активно размахивая вилкой. Летиция тут же отвернулась.

Хорхе заметил.

Разумеется, заметил.

— Вейн, осторожнее. Если будешь смотреть на Рида с таким выражением, он решит, что ты его прокляла. Или, хуже того, заинтересовалась.

Летиция медленно повернула к нему голову.

— Если бы я решила его проклясть, он бы уже понял.

— Не уверен, — сказал Хорхе. — Он выглядит человеком, который заметит проклятие только после того, как оно попросит его подвинуться.

Эми едва заметно улыбнулась.

Летиция холодно сказала:

— Тебе сегодня особенно нечем заняться?

— Наоборот. Я занят наблюдением за тем, как ты изображаешь равнодушие. Это тонкое искусство. Правда, пока плохо отрепетированное.

Летиция взяла нож для масла так, будто на секунду представила его куда более полезным предметом.

Селена, которой не понравилось, что разговор съехал с неё, чуть наклонилась вперёд.

— Меня больше интересует другое. С каких пор Бланшетт раздаёт советы Финч о платьях?

Хорхе перевёл взгляд на Эйдена, сидевшего чуть дальше.

— С тех пор как решил, что жизнь Хейла недостаточно насыщена страданиями.

Эйден поднял глаза от газеты.

— Ты переоцениваешь моё участие в его страданиях.

— Никогда, — сказал Хорхе. — Я стараюсь переоценивать только чужую глупость. Это почти всегда оправдывается.

Селена улыбнулась, но пальцы её сжались на чашке.

— Как бы там ни было, Финч вчера выглядела весьма довольной вниманием.

Эми посмотрела на неё.

— Нет.

— Что “нет”?

— Она выглядела злой.

Хорхе лениво добавил:

— Для Финч это, вероятно, форма смущения. У каждого свои несчастья.

Селена бросила на него быстрый взгляд.

— Ты сегодня на редкость разговорчив.

— Просто утро щедро на материал.

Корнелия Бэрроу, до сих пор молчавшая, закрыла книгу и произнесла:

— Вы слишком много говорите о Финч для людей, которым она якобы безразлична.

На секунду стало тихо.

Хорхе поднял ложку, словно признавая удачный выпад.

— Бэрроу, твоя способность портить удовольствие почти элегантна.

— А твоя способность превращать завтрак в яд — почти утомительна.

Эми посмотрела на брата.

— Она права.

Хорхе вздохнул.

— Предательство особенно горько, когда оно близнецовое.

Эми спокойно откусила тост.

— Привыкай.

У пуффендуйского стола Бен наблюдал за слизеринцами с интересом.

— Как думаешь, о чём они говорят? — спросил он Марселлу.

— О нас.

— Почему ты так уверена?

Марселла посмотрела на Селену, потом на Хорхе, потом на Эйдена, который в этот момент вновь взглянул в сторону Мары. Очень коротко. Почти незаметно.

— Потому что им скучно.

Бен кивнул.

— Скука — страшная сила. Я сам из неё сделал половину своих лучших решений.

— Именно поэтому их качество вызывает вопросы.

— Удар ниже пояса, Миель.

— Я целилась в голову, но ты наклонился.

Ирис прикрыла рот ладонью, стараясь не рассмеяться слишком громко. Бен посмотрел на неё и на секунду забыл, что должен изображать смертельно оскорблённого.

Марселла заметила.

Снова.

Она не хотела постоянно замечать. Иногда это казалось невежливым: чужие чувства шли по коридору, думая, что одни, а Марселла всё равно слышала шаги.

***

Древние руны назначили после завтрака.

Марселла шла на урок с чувством, похожим на осторожное недоверие. Её тянуло к знакам, к старым надписям, к мысли, что линии могут хранить смысл дольше слов. Но одновременно она заранее чувствовала: предмет не будет лёгким.

Красота руны была обманчива.

Система под ней — ещё обманчивее.

Кабинет профессора Агаты Вирн находился в старой части замка, где стены казались темнее, а окна — уже. На двери висела табличка с вырезанными символами. Они не двигались, не светились, не пытались привлечь внимание. И оттого выглядели более серьёзно, чем большинство зачарованных объявлений в школе.

В кабинете уже сидели Венди Грейлинг, Эвелин Кросс, Криспин Остин и Финн Морланд. Финн торопливо точил перо, будто собирался записать не урок, а судебное заседание. Венди держала перед собой аккуратный свиток, очки сползли чуть ниже переносицы. Эвелин сидела прямо, руки сложены на столе, лицо спокойное и сосредоточенное.

Марселла заняла место у окна.

Рядом с ней сел Оливер Чейс.

— Ты тоже взял руны? — спросила она.

— Да. Трансфигурация иногда упоминает старые знаки формы. Я подумал, может помочь.

— Это звучит разумно.

— Поэтому я уже сомневаюсь.

Марселла улыбнулась.

Профессор Агата Вирн вошла без стука.

Она была сухой пожилой ведьмой с седыми волосами, убранными так туго, что лицо казалось ещё строже. Голос у неё был тихий. Настолько тихий, что класс замолчал не из страха, а из необходимости услышать.

— Руны, — сказала она, — не являются украшением.

Финн тут же записал.

— Руны не являются тайным алфавитом для тех, кому скучно писать обычными буквами.

Финн продолжил записывать ещё быстрее.

— Руны не любят спешки. Не любят приблизительности. И особенно не любят учеников, которые считают, что древний знак можно понять, просто глядя на него с достаточно умным лицом.

Криспин Остин медленно опустил подбородок на ладонь.

— Обидно, — прошептал он. — Это был мой план.

Венди Грейлинг даже не улыбнулась, но Марселле показалось, что в её глазах мелькнуло одобрение.

Профессор Вирн взяла мел. На доске появилась простая на вид руна: одна вертикальная линия, две наклонные, маленькая засечка у основания.

— Кто скажет, что это означает?

Несколько рук поднялись сразу.

Финн, конечно.

Венди.

Эвелин.

Криспин — с видом человека, который хотел проверить, насколько опасно ошибиться.

Марселла не подняла руку.

Она смотрела на знак и думала, что он похож не на слово, а на след. Будто кто-то когда-то стоял на пороге и оставил на камне зарубку: “здесь входили”.

— Мисс Грейлинг, — сказала профессор Вирн.

Венди ответила ровно:

— В старом северном варианте это может означать путь, движение или направленный переход. В зависимости от положения и соседних знаков.

— Может, — кивнула Вирн. — Именно. Не означает. Может означать.

Она повернулась к классу.

— Руна не равна слову. Руна — это не вывеска. Она ближе к следу, который слово оставило в мире.

Марселла подняла голову.

Фраза тихо ударила в неё.

След, который слово оставило в мире.

На полях её пергамента сама собой появилась запись.

Оливер заглянул и шёпотом спросил:

— Это важно?

— Пока не знаю.

— У тебя всё важное сначала “пока не знаю”.

— Удобная система.

Профессор Вирн продолжила:

— Одна и та же руна рядом с деревом, камнем, водой или металлом может вести себя иначе. Материал помнит по-разному.

Финн поднял руку так резко, что едва не ударил себя пером.

— Профессор, а живая древесина считается нестабильным носителем?

— Хороший вопрос, мистер Морланд. Да. Живая древесина не хранит знак неподвижно. Она растёт, изменяется, сопротивляется. Поэтому руны на деревьях чаще всего либо ритуальные, либо связующие.

Марселла перестала писать.

Оливер заметил.

— Что?

— Ничего.

Она ненавидела это слово.

И всё равно сказала.

В памяти всплыло дерево на пригорке. Старые царапины у корней. Неровные линии, пересекающиеся под странными углами.

Скорее всего, просто трещины.

Следы когтей.

Время.

Случайность.

В Хогвартсе, конечно, случайность иногда вела себя подозрительно, но если подозревать каждую царапину, можно было сойти с ума ещё до экзаменов.

Профессор Вирн раздала им маленькие каменные пластинки с вырезанными знаками.

— Опишите не значение, а возможное направление смысла. Одно слово — слишком мало. Три предложения — уже ближе к мысли.

Марселла получила пластинку с руной, похожей на изломанную ветку.

Она долго смотрела на неё.

Потом написала:

“Не разрыв. Скорее место, где путь изменил направление. Возможно, предупреждение. Возможно, память о решении”.

Она не была уверена, что это правильно.

Но впервые за урок ей было интересно ошибиться.

Профессор Вирн прошла между рядами. Остановилась у её стола. Прочитала.

— Не учебник, — сказала она.

Марселла приготовилась к худшему.

— Но не пусто. Продолжайте.

Профессор пошла дальше.

Оливер посмотрел на Марселлу с уважением.

— Это у неё похвала?

— Думаю, небольшое перемирие.

— Я тоже хочу перемирие.

Он посмотрел на свою пластинку, где написал всего два слова: “похоже на ветку”.

Марселла тихо сказала:

— Добавь, что ветка не сломана, а согнута.

— Почему?

— Так будет звучать, будто ты размышлял.

Оливер быстро записал.

— Ты опасный человек.

— Распространяй слух осторожно.

***

После урока Марселла вышла в коридор с головой, полной линий.

Венди Грейлинг догнала её у лестницы.

— Миель.

Марселла остановилась.

Венди поправила очки. Вблизи она казалась ещё тише, чем на уроках, но тишина у неё была не робкой, а собранной. Как закрытая книга с точной закладкой внутри.

— Ты писала о направлении смысла, — сказала Венди.

— Ты читала через плечо?

— Да.

Ответ был настолько прямым, что Марселла на секунду лишилась возможности возмутиться.

— Обычно за это хотя бы извиняются.

— Извини. Но мне было интересно.

— Это звучит почти хуже.

Венди чуть наклонила голову.

— У тебя не академический подход. Ты сначала чувствуешь знак, потом ищешь систему.

— Это плохо?

— Пока не знаю.

Марселла усмехнулась.

— Вот и мы нашли общий язык.

Венди не улыбнулась, но глаза её стали мягче.

— Если когда-нибудь увидишь знак на дереве, не пытайся сразу срисовать его полностью.

Марселла почувствовала, как внутри что-то тихо остановилось.

— Почему ты говоришь про дерево?

— Профессор упомянула живую древесину. Ты перестала писать.

Марселла посмотрела на неё внимательно.

Значит, не только она замечала.

— И что нужно делать? — спросила она осторожно.

— Сначала отметить место, время, погоду и состояние дерева. Потом смотреть, повторяется ли форма. На живой древесине один взгляд почти ничего не значит.

— Ты всегда так отвечаешь?

— Как?

— Будто уже составляешь инструкцию к будущей странности.

Венди Грейлинг подумала.

— Да.

Это Марселле понравилось.

Не вслух, конечно.

— Спасибо, — сказала она.

Венди кивнула и пошла дальше.

Оливер, который всё это время стоял чуть позади, тихо выдохнул:

— Когтевранцы пугают меня сильнее Слизерина.

— Потому что Слизерин хотя бы улыбается перед нападением?

— Да. А эти дают список литературы.

Марселла рассмеялась.

Негромко, но по-настоящему.

***

Вечером она снова пошла на пригорок.

Не потому, что ждала увидеть что-то странное.

Именно это она сказала себе трижды, пока шла к опушке.

Она просто хотела тишины.

И проверить дерево.

Но не потому, что ждала.

Логика была слабая, но упрямая.

Пригорок встретил её ветром и запахом влажной травы. Вдалеке замок уже зажигал окна. Небо темнело на востоке, а над башнями ещё держалась последняя полоска медового света.

Клевер появился почти сразу.

Большеухий заяц вынырнул из травы, остановился в нескольких шагах и посмотрел на неё с выражением существа, которое готово принять подношение, но не благодарность.

— У меня есть трава, — сказала Марселла.

Заяц шевельнул ушами.

Она достала из сумки пучок, который Ирис положила туда утром. Не тайно уже. Их обеих это устраивало.

Пока Клевер жевал, Марселла подошла к дереву.

Царапины были на месте.

Разумеется, на месте.

Куда бы им деться?

Она присела, достала пергамент, но не стала срисовывать. Вместо этого записала:

“Старое дерево у пригорка. Вечер. Ветер с озера. Кора сухая у корней, выше влажная. Линии кажутся случайными. Или я хочу, чтобы они казались случайными”.

Она посмотрела на царапины снова.

Одна вертикальная.

Две косые.

Маленький излом у основания.

Сердце стукнуло сильнее.

Похоже?

Или она просто увидела на уроке руну и теперь искала её везде, как люди после разговора о болезнях начинают подозревать у себя все симптомы?

Марселла закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

Линии снова стали просто линиями.

— Вот видишь, — сказала она Клеверу. — Это называется разум.

Заяц жевал и выглядел неубеждённым.

Марселла села у дерева и долго писала. Не о рунах. Не о Хогсмиде. Не об Элиасе.

То есть почти не об Элиасе.

Она написала о том, что некоторые люди умеют оставлять после себя не событие, а ощущение. Как запах дыма после погасшего костра. Как тёплое место на скамье, где кто-то только что сидел. Как фраза, которую уже прочитал, но всё равно возвращаешься к ней глазами.

Потом остановилась.

Слишком опасно.

Она перевернула пергамент и начала писать список покупок, чтобы восстановить внутреннее достоинство.

“Чернила. Перья. Травы для Клевера. Не думать о людях, которые говорят про карты”.

Последний пункт выглядел особенно бесполезно.

Сзади послышались шаги.

Марселла не обернулась сразу. Сначала Клевер поднял уши и замер. Потом не убежал.

Это было важно.

— Я не хотел мешать, — сказал Элиас.

Она всё-таки повернулась.

Он стоял чуть ниже по склону, в тёмной мантии Когтеврана, с книгой под мышкой.

— Тогда ты выбрал странный способ, — сказала Марселла.

— Подойти?

— Появиться.

Элиас посмотрел на дерево, потом на пергаменты, потом на зайца.

— Это твой знакомый?

— Он считает, что я его поставщик.

— Деловые отношения.

— Более честные, чем многие дружеские.

Клевер, услышав, что о нём говорят, повернулся и скрылся в траве с видом существа, завершившего переговоры.

Элиас не стал подходить ближе без приглашения.

Марселла заметила это.

И, к своему раздражению, оценила.

— Ирис сказала, что ты иногда здесь пишешь, — сказал он.

— Ирис сегодня опять разговорчива?

— Она сказала одну фразу.

— У неё талант выбирать опасные.

Элиас чуть улыбнулся.

Пауза была длинной. Но не неприятной.

— Я могу уйти, — сказал он.

Марселла посмотрела на дерево. На пергамент. На склон. На него.

Могла сказать “да”. Это было бы безопасно.

Вместо этого она сказала:

— Можешь сесть. Но если начнёшь объяснять небо без предупреждения, я оставляю за собой право уйти первой.

Он сел рядом, но не слишком близко.

— Договорились, — сказал Элиас.

Некоторое время они молчали.

Снизу доносился далёкий шум школы. Ветер шевелил траву. В окнах Хогвартса горел свет, будто замок был огромным существом, которое медленно просыпается к ночи.

— Здесь хорошо, — сказал Элиас.

— Да.

— Тихо.

— Не совсем. Просто шум далеко.

Он кивнул.

— Это лучшее определение тишины, которое я слышал.

Марселла посмотрела на него с сомнением.

— Ты коллекционируешь определения?

— Иногда.

— Артефакты, определения, странные книги. Тебе не кажется, что это тревожный список?

— Кажется.

— И?

— Я добавляю к нему осторожно.

Марселла отвернулась, чтобы не улыбнуться слишком заметно.

Клевер где-то в траве снова зашуршал. Замок внизу сиял тёплыми окнами.

Марселла не писала.

Впервые за долгое время ей не хотелось немедленно сохранять момент на пергаменте, будто без записи он мог исчезнуть.

Она просто сидела рядом с Элиасом и смотрела на свет Хогвартса.

И думала, что некоторые вещи, возможно, не нужно ловить сразу.

Иногда достаточно позволить им остаться.

Глава десятая: Дуэльный клуб

Дуэльный клуб открылся в четверг вечером, и уже к ужину вся школа говорила так, будто собиралась не на тренировку, а на публичную казнь с элементами расписания.

— Я не понимаю, почему все так возбуждены, — сказала Ирис, аккуратно складывая на коленях недовязанный шарф. — Это же просто дополнительные занятия.

Мара, проходившая мимо дивана, остановилась.

— Ирис, иногда я завидую твоей способности видеть мир так, будто он не пытается каждый день ударить кого-нибудь стулом.

— Мир не пытается.

— Гриффиндор пытается, — заметил Бен, сидевший на ковре рядом с Плутом. — Слизерин тоже. Иногда стулья просто попадают под раздачу.

Плут в этот момент вытянул из кармана Бена маленькую пуговицу и попытался скрыться под креслом.

— Плут, — сказала Марселла, не поднимая глаз от пергамента.

Хорёк замер.

— Я всё вижу.

Бен вздохнул.

— Вот поэтому в будущем ты не должна становиться судьёй. Никто не выживет.

— Я и не собираюсь.

— Жаль. Я бы предстал перед тобой с достоинством.

Мара фыркнула.

— Ты бы запутался в мантии на входе.

— Это было бы частью защиты.

Ирис засмеялась, прикрыв рот ладонью, а потом посмотрела на Бена так тепло и совершенно по-дружески, что Марселла почти физически почувствовала, как тот на мгновение застыл. Ирис этого, конечно, не заметила. Она вообще умела замечать чужие порезы, усталость, голод, плохое настроение, криво завязанные шарфы и растения, которые “выглядят одиноко”. Но Бенедикта Кроули, который сидел перед ней с сердцем, давно вывернутым наружу под видом шуточного плаща, она не видела совсем. Возможно, потому что слишком привыкла к нему. Люди часто не замечают свечу, если она горит в комнате с самого детства.

— Ты же будешь осторожен? — спросила Ирис у Бена.

Он тут же оживился.

— Разумеется. Я намерен проявить благородную трусость там, где это будет возможно.

— Бен.

— Хорошо. Буду осторожен.

— Правда?

— Почти оскорбительно осторожен.

Ирис удовлетворённо кивнула и снова взялась за вязание. Бен посмотрел на Марселлу. Марселла молча смотрела на него.

— Не надо, — тихо сказал он.

— Я ничего не сказала.

— У тебя лицо человека, который уже всё сказал про себя и теперь выбирает, насколько меня жалеть.

— Я не выбираю.

— Ужасно. Значит, уже выбрала.

Марселла опустила взгляд к пергаменту.

— Просто не давай себя сегодня поджечь.

— Как высоки твои ожидания.

— Я берегу реализм.

Мара тем временем завязывала волосы лентой перед зеркалом у стены. Делала это резко, почти сердито. Грак сидел на спинке кресла и следил за её движениями так, будто готов был вмешаться, если лента оскорбит хозяйку.

— Ты идёшь драться или казнить ленту? — спросил Бен.

— Хочешь заменить её?

— Я слишком молод для героической гибели.

— Спорно.

Ирис поднялась.

— Я тоже пойду посмотреть.

Бен едва не уронил Плута.

— Ты?

— Конечно. Вы же все идёте.

— Не все, — сказала Марселла.

Ирис повернулась к ней.

— Ты не пойдёшь?

Марселла помедлила. Дуэльный клуб не имел к ней отношения. Она не ходила на Защиту от тёмных искусств, не любила вспышки заклинаний и совершенно не разделяла школьного восторга перед идеей добровольно стоять напротив человека с палочкой. Но Мара шла. Бен шёл. Ирис шла, потому что не умела не волноваться за тех, кого любила. А ещё там будут Лукас и Эйден. Марселла подумала, что иногда наблюдение было не трусостью, а способом заранее заметить дым.

— Пойду, — сказала она.

Мара посмотрела на неё через зеркало.

— Будешь записывать, кто первым потеряет остатки разума?

— Если начну, список выйдет слишком длинным.

— Начни с Хейла.

— Он точно будет в первой тройке.

Мара отвернулась слишком быстро. Марселла это заметила. Конечно.

***

Дуэльный клуб занимал длинный зал на втором этаже, где обычно проводили практические занятия

по Защите. Стены были освобождены от лишних портретов, вдоль них стояли скамьи для наблюдающих, а посередине — широкая площадка с двумя отмеченными линиями. Зал гудел. Гриффиндорцы собрались почти полным составом: Лукас, Колин, Элайза, Руби, Томас и ещё несколько учеников. Слизеринцы стояли ближе к правой стене: Эйден, Селена, Хорхе и Эми Ванхутен, Летиция Вейн. Пуффендуйцы держались у другой стороны: Бен, Мара, Мередит, Нора, Саймон, Оливер и несколько младших ребят, пришедших просто посмотреть. Марселла с Ирис сели на скамью у стены.

— Здесь холодно, — сказала Ирис, тут же доставая из сумки маленький вязаный платок. — Я знала, что надо было взять ещё один шарф.

— Ты могла бы одеть половину зала, если бы тебе разрешили, — сказала Марселла.

— Не половину. Только тех, кто простудится.

— То есть половину.

Ирис задумалась, будто действительно начала пересчитывать. На другом конце зала Хорхе Ванхутен лениво оглядел собравшихся.

— Как трогательно, — произнёс он. — Столько палочек в одном помещении и ни одного признака здравого смысла.

Эми, стоявшая рядом, поправила манжет.

— Ты тоже пришёл.

— Я пришёл наблюдать. Это делает меня частью проблемы, но не причиной.

— Пока.

Хорхе улыбнулся.

— Сестра, твоя вера в мой потенциал согревает.

Селена стояла чуть ближе к Эйдену, чем требовалось. Она держалась уверенно, но Марселла заметила: её взгляд то и дело скользил к Маре. Мара стояла на площадке рядом с Беном, крутя палочку в пальцах. Снаружи она выглядела готовой к бою. Но плечи у неё были напряжены чуть сильнее обычного, а взгляд слишком часто цеплялся то за Лукаса, то за Эйдена — и всякий раз сердился на самого себя. Лукас, наоборот, почти не скрывал, куда смотрит. Колин тихо сказал ему что-то на ухо.

— Я спокоен, — бросил Лукас.

Колин вздохнул.

— Обычно эту фразу говорят люди, которые уже проиграли спор с собой.

— Тернер, ты сегодня хуже Вейла.

— Вейл хотя бы ставит отработки. Я предотвращаю.

Эйден, стоявший неподалёку, услышал и слегка улыбнулся.

— Не переоценивай себя, Тернер. Некоторые катастрофы нужно позволить случиться, чтобы они осознали собственную форму.

Лукас повернулся к нему.

— Ты сейчас себя описал?

Эйден посмотрел на него спокойно.

— Нет. Я обычно осознаю форму до катастрофы.

— Не всегда, — сказала Мара.

Оба посмотрели на неё. И это было очень неудачно, потому что в зале стало заметно тише. Мара поняла, что сказала лишнее. Или не лишнее, но слишком вовремя. Хорхе с края зала тихо произнёс:

— О, превосходно. Финч принесла спички.

Эми даже не улыбнулась.

— Ты любишь пожары только когда стоишь далеко.

— Разумеется. Иначе портится мантия.

Профессор Вейл вошёл без предупреждения. Он не хлопнул дверью, не повысил голос и не сделал ничего особенно драматичного. Просто появился — высокий, собранный, с таким выражением лица, будто уже устал от ошибок, которые ученики ещё не успели совершить. Шум стих сам собой.

— Дуэльный клуб, — сказал Вейл, — не место, где вы доказываете, что у вас горячая кровь. Для этого, судя по наблюдениям, большинству из вас достаточно завтрака.

Руби тихо фыркнула.

— Здесь вы учитесь трём вещам: защите, реакции и контролю. Последнее слово я советую запомнить особенно тем, у кого лицо уже выражает личное несогласие.

Лукас демонстративно посмотрел в сторону. Мара едва заметно усмехнулась.

— Начнём с простого. Разоружение и щит. Никаких атакующих заклинаний без команды. Никаких личных выяснений отношений. Никаких геройских выпадов. Геройские выпады, как правило, заканчиваются тем, что кто-то другой тащит вас в больничное крыло.

Бен наклонился к Маре.

— Как думаешь, он смотрит на всех или уже выбрал любимцев?

— Ты точно в списке.

— Почётно.

— Не то слово.

Пары назначали быстро. Мередит поставили с Вивьен, Руби с Маркеллом, Томаса с Летицией, Бена — с Хорхе Ванхутеном. Бен обернулся к Марселле и Ирис с видом человека, которого только что пригласили на ужин к голодным акромантулам.

— Запомните меня молодым.

— Ты и так молодой, — сказала Ирис.

— Тогда запомните особенно.

Хорхе встал напротив него на площадке и окинул Бена ленивым взглядом.

— Кроули, если твой котёл на зельеварении был показателем твоей реакции, мне стоит лечь заранее, чтобы не устать ждать.

Бен выпрямился.

— А если твоя вежливость показатель твоего дуэльного стиля, я готовлюсь умереть от скуки.

Хорхе медленно улыбнулся.

— Неожиданно. У пуффендуйцев появились зубы.

— Мы просто не показываем их до ужина.

— Начали, — сказал Вейл.

Хорхе двигался красиво, почти небрежно. Его первое разоружающее заклинание вышло быстрым, тонким, с точным движением кисти. Бен едва успел поставить щит. Свет ударил в защиту и рассыпался искрами. Ирис резко вдохнула.

— Он успел, — сказала Марселла.

— Да, но…

— Он успел.

Ирис сжала край своего платка. Второе заклинание Хорхе было обманным: он сделал движение вправо, но ударил левее. Бен отступил, поскользнулся почти на ровном месте — и всё-таки ответил.

— Expelliarmus!

Заклинание не выбило палочку у Хорхе, но заставило его сделать шаг назад. По залу прошёл удивлённый шум. Хорхе поднял брови.

— Кроули, ты скрывал от мира признаки компетентности. Как невежливо.

Бен, сам удивлённый не меньше остальных, быстро улыбнулся.

— Я берегу их для особых случаев. Вдруг начнут требовать регулярно.

Вейл подошёл ближе.

— Мистер Кроули, меньше разговоров после удачного действия. Иначе удача решит, что ошиблась адресом.

— Да, профессор.

Следующая серия вышла лучше. Бен всё ещё двигался хаотично, иногда слишком широко, иногда почти спотыкаясь. Но в нём была реакция. Живая, быстрая, неожиданная. Он не был самым точным, не был самым сильным, но умел не падать там, где другой уже лежал бы на полу. Хорхе в конце всё же выбил у него палочку. Та отлетела к ногам Ирис. Бен поднял руки.

— Поздравляю, Ванхутен. Ты победил человека, который утром проиграл спор хорьку.

— Победа от этого только горче, — сказал Хорхе.

Ирис подняла палочку Бена и протянула ему.

— Ты хорошо держался, — сказала она искренне. — Правда.

Бен взял палочку. На секунду в его лице мелькнуло что-то почти голое: радость, такая чистая и мгновенная, что Марселле захотелось отвернуться. Ирис же уже повернулась к площадке, потому что профессор Вейл вызывал следующую пару. Она не заметила. Бен заметил, что она не заметила. И тут же улыбнулся шире.

— Разумеется хорошо. Я же обещал проявить осторожность.

— Ты чуть не упал, — сказала Ирис.

— Это был тактический поклон полу.

— Бен.

— Больше не буду.

Она кивнула, совершенно довольная этим ответом, и снова села. Бен остался стоять ещё мгновение, потом медленно сел рядом с Марселлой.

— Не говори, — тихо произнёс он.

Марселла посмотрела на площадку.

— Я молчу.

— Ты молчишь очень громко.

— Привыкай.

***

Потом вышли Мара и Руби. Это была дуэль, от которой профессор Вейл, кажется, внутренне постарел на несколько лет, хотя внешне не изменился. Руби двигалась быстро и остро, бросая заклинания с азартом, будто каждый щит был личным вызовом. Мара отвечала мощнее, резче. Она не столько защищалась, сколько давила на пространство.

— Финч, — сказал Вейл после третьего обмена, — вы не таран.

— Да, профессор.

— Тогда перестаньте изображать один из наиболее упрямых его видов.

Руби ухмыльнулась.

— Слышала? Наиболее упрямый вид.

— Ещё слово, Фенвик, и я покажу тебе редкий вид гриффиндорской тишины.

— Мечтаю увидеть.

И всё-таки Мара улыбнулась. Настояще. Зло, широко, почти весело. Марселла заметила это с облегчением. Вот такой Мара была на своём месте: не потому, что мягкая, а потому что рядом с правильными людьми её огонь не только жёг, но и светил. Когда дуэль закончилась ничьей, Руби протянула руку. Мара посмотрела на неё.

— Это что?

— Спортивное уважение.

— Звучит подозрительно.

— Финч, не порть момент.

Мара пожала ей руку. Грак, сидевший на балке под потолком, каркнул так, будто одобрил победу обеих и презирал формальности.

***

А потом Вейл назвал:

— Хейл. Бланшетт.

Зал не то чтобы замолчал. Он задержал дыхание. Лукас вышел быстро. Слишком быстро. Эйден — спокойно. Слишком спокойно. Колин закрыл лицо рукой.

— Я устал заранее, — сказал он.

Хорхе, уже вернувшийся к сестре, тихо произнёс:

— Это будет либо учебная дуэль, либо бесплатное доказательство того, что эволюция иногда делает шаг назад.

Эми посмотрела на него.

— Ты наслаждаешься.

— Я страдаю эстетически.

Селена стояла чуть напряжённее обычного. Её взгляд был прикован не к Лукасу, а к Эйдену. Мара перестала улыбаться. Ирис, простая и тревожная, наклонилась к Марселле:

— Они ведь не сделают глупость?

Марселла посмотрела на Лукаса. Потом на Эйдена.

— Сделают всё возможное.

— Марселла!

— Я не сказала, что им позволят.

Вейл встал между ними.

— Напоминаю: разоружение и щит. Без личных выпадов. Без самодеятельности. Если кто-то из вас решит, что правила написаны для менее одарённых, я лично докажу обратное.

Лукас кивнул, не сводя глаз с Эйдена. Эйден кивнул так, будто был на светском приёме.

— Начали.

Первый обмен прошёл чисто. Лукас атаковал резко, но в рамках команды. Эйден поставил щит и ответил быстрым разоружающим. Лукас ушёл в сторону и отбил удар. На секунду всё действительно выглядело как тренировка. Потом Эйден сказал:

— Уже лучше, Хейл. Сегодня ты почти думаешь до движения.

Лукас сжал палочку.

— А ты всё ещё разговариваешь вместо дуэли.

— Нет. Я делаю и то и другое. Удобно, когда хватает способностей.

Следующее заклинание Лукаса вышло сильнее. Щит Эйдена выдержал, но свет ударил так резко, что несколько учеников ахнули.

— Хейл, — сказал Вейл.

— Я контролирую.

— Пока это звучит как слух, которому я не верю.

Эйден чуть опустил палочку.

— Не будь слишком строг, профессор. Для него это почти нежность.

Лукас шагнул вперёд. Мара тоже сделала шаг. Сама не заметила. Марселла заметила. Эйден заметил Мару. И вот тогда всё стало хуже. Он повернул голову совсем немного, будто случайно.

— Финч, — произнёс он, — ты волнуешься?

Лукас вспыхнул мгновенно.

— Не смей втягивать её.

Мара вскинула голову.

— Меня не надо втягивать, Хейл!

— Я не тебе сказал.

— А кому? Воздуху?

Эйден улыбнулся.

— Трогательно. Вы спорите даже об этом.

— Бланшетт, — голос Вейла стал холодным.

Но Лукас уже поднял палочку. Заклинание сорвалось слишком быстро. Не опасное. Не тёмное. Но не учебное по настроению. Вейл успел. Его щит вспыхнул между Лукасом и Эйденом, разорвав удар на белые искры. Несколько искр разлетелись в стороны; одна попала в подвешенный тренировочный манекен, и тот с глухим стуком качнулся. Тишина стала полной. Лукас дышал тяжело. Эйден стоял неподвижно. На лице у него не было страха. Но не было и прежней ленивой улыбки. Мара смотрела на Лукаса. Глаза у неё горели, но теперь в них было не только раздражение. Там был испуг, слишком быстрый, чтобы она успела спрятать.

— Палочку вниз, — сказал Вейл.

Лукас не сразу подчинился. Колин сделал шаг вперёд.

— Лукас.

Только тогда палочка опустилась. Профессор Вейл подошёл к Лукасу почти вплотную.

— Вы не защищали никого, Хейл.

Лукас молчал.

— Вы не были смелым. Не были благородным. Не были преданным. Вы просто позволили другому человеку нажать на очевидную кнопку. И сделали это при свидетелях.

Лицо Лукаса потемнело.

— Минус пятнадцать очков с Гриффиндора.

Отработка. И до конца вечера вы наблюдаете, не участвуете.

— Профессор…

— Молчать.

Одно слово ударило сильнее крика. Лукас отвернулся. Мара сделала вдох, будто собиралась что-то сказать. Вейл повернул голову к ней.

— Мисс Финч, если вы сейчас вступитесь, я добавлю вам отдельную отработку за поддержку чужой глупости.

Мара сжала губы. Эйден вдруг тихо сказал:

— Это было лишним.

Все посмотрели на него. Даже Селена. Вейл прищурился.

— Что именно, мистер Бланшетт?

Эйден выдержал паузу.

— Моя последняя фраза.

В зале стало ещё тише. Хорхе медленно поднял брови.

— О, — прошептал он. — У нас историческое событие.

Слизеринец признал вклад в пожар. Эми шепнула:

— Не порть.

Эйден не смотрел на Хорхе. И на Селену тоже. Он смотрел на Вейла. Профессор несколько секунд изучал его лицо.

— Минус пять очков со Слизерина, — сказал он. — За то, что осознание пришло после, а не до.

— Да, профессор.

Лукас резко повернул голову к Эйдену, будто не понял, что произошло. Мара тоже смотрела на Эйдена. И вот это, кажется, задело Лукаса сильнее наказания. Марселла почувствовала, как у неё внутри всё неприятно сжалось. Плохо. Очень плохо. Не потому что кто-то уже любил. Не потому что кто-то уже выбирал. До этого было далеко. А потому что трое людей впервые заметили: поле между ними не пустое. И каждый понял это по-своему.

***

После клуба все выходили шумно, но не весело. Ученики обсуждали случившееся приглушёнными голосами. Гриффиндорцы окружили Лукаса; Колин говорил с ним тихо и настойчиво, Элайза смотрела сердито, Руби — встревоженно. Томас попытался что-то сказать, но Вивьен остановила его одним взглядом. Слизеринцы держались отдельно. Селена шла рядом с Эйденом.

— Благородство тебе не идёт, — сказала она негромко.

Эйден даже не посмотрел на неё.

— Не носи это слово рядом со мной. Оно на тебе звучит как чужое платье.

Селена остановилась. Хорхе, проходя мимо, тихо добавил:

— Осторожнее, Бланшетт. Ещё немного, и пойдёт слух, что у тебя есть совесть. Репутация не переживёт.

Эйден посмотрел на него.

— Распространи что-нибудь менее нелепое.

— С удовольствием. Я всегда предпочитал ложь с хорошим кроем.

Мара вышла из зала последней из их компании. Ирис сразу подошла к ней.

— Ты в порядке?

— Да.

— Точно?

— Ирис.

— Хорошо.

Ирис не стала давить. Просто встала рядом. Бен подошёл чуть позже, всё ещё держа свою палочку.

— Я официально пережил дуэльный клуб.

— Ты молодец, — сказала Ирис и улыбнулась ему. — Правда. Ты хорошо держался.

— Да? — спросил он слишком быстро.

— Конечно.

Она сказала это так просто, так светло, так по-дружески, что у Бена на лице на секунду

появилось выражение человека, которому дали целый мир, не понимая, что это подарок.

— Тогда я буду считать, что вечер был не зря, — сказал он.

— Только больше не спотыкайся, — добавила Ирис. — Я испугалась.

— За мою технику?

— За твой нос.

— Нос польщён.

Ирис засмеялась и пошла к Маре, чтобы подбодрить. Бен остался рядом с Марселлой.

— Она беспокоится о моём носе, — сказал он тихо.

— Это уже что-то.

— Да. Если когда-нибудь мой нос женится, я приглашу её на свадьбу.

Марселла посмотрела на него. Он улыбался. Но глаза были уставшие.

— Бен.

— Не надо.

— Хорошо.

Он кивнул. И некоторое время они просто шли рядом. Впереди Ирис что-то мягко говорила Маре. Мара отмахивалась, но не уходила. Бен смотрел на них обеих, а потом вдруг сказал:

— Знаешь, что самое глупое?

— Что?

— Когда она говорит “молодец”, я всё равно счастлив.

Марселла не нашла, что ответить. Иногда чужая любовь была такой беззащитной, что любое слово рядом с ней казалось грубым.

***

В гостиной Пуффендуя Мара почти сразу села у камина. Не на диван к Ирис, как после Хогсмида. Сегодня она сидела прямо, с локтями на коленях, глядя в огонь. Грак устроился рядом на подлокотнике и был мрачен даже по собственным вороньим меркам. Ирис тихо положила рядом с Марой плед. Мара не поблагодарила. Но плед взяла. Марселла заметила и это. Бен устроился на ковре, Плут забрался к нему на плечо и попытался сунуть морду в воротник. Оливер и Саймон обсуждали дуэль Хорхе и Бена так серьёзно, будто разбирали шахматную партию. Нора восхищённо сказала, что Бен был “очень быстрым”, и Бен тут же расцвёл, пока не понял, что Ирис этого не слышала. Марселла села в кресло у окна и достала пергамент. Но писать сразу не стала. Перед глазами стояла сцена: Лукас, Эйден, Мара между ними не телом даже, а вниманием. И голос Вейла: “Вы не защищали никого. Вы просто позволили другому человеку нажать на очевидную кнопку”. Марселла посмотрела на Мару. Та всё ещё смотрела в огонь.

Не на Лукаса. Не на Эйдена. Не на кого-то из них. В себя. Марселла наконец написала: “Дуэли редко начинаются с заклинаний. Иногда они начинаются с взгляда, который кто-то не должен был заметить”. Она остановилась. Потом добавила: “Бен был смелым. Ирис увидела только, что он не разбил нос. Возможно, для него это всё равно было счастьем. Возможно, это и есть самое жестокое”. Она перечитала последнюю строку и не зачеркнула. В камине треснуло полено. Мара вдруг подняла голову.

— Миель.

— Что?

— Ты записываешь про нас?

Марселла посмотрела на неё спокойно.

— Иногда.

— И что там?

Марселла подумала.

— Что ты взяла плед.

Мара нахмурилась.

— И всё?

— Пока.

Мара фыркнула, но сильнее укуталась в плед.

— Бесполезная ты летопись.

— Очень избирательная.

Ирис улыбнулась.

Бен тихо сказал:

— Запиши, что я был великолепен.

— Я записала “смелый”.

Он замер.

— Правда?

— Да.

Бен отвернулся к камину.

— Ну, смелый тоже сойдёт.

Марселла не стала говорить, что иногда “смелый” было куда важнее, чем “великолепный”. Он всё равно сделал вид, что не услышал бы.

Глава одиннадцатая: Письма

Наутро после дуэльного клуба совы прилетели особенно шумно.

Марселла не знала, было ли это на самом деле, или просто Большой зал казался громче из-за вчерашнего напряжения. Иногда после ссоры, даже не твоей, мир на следующий день звучал так, будто кто-то прибавил громкость. Ложки стучали резче. Голоса летели дальше. Смех цеплялся за слух неприятнее.

А слухи, разумеется, уже успели проснуться, позавтракать и занять лучшие места.

За столом Гриффиндора Лукас Хейл сидел с видом человека, которому очень хотелось, чтобы все вокруг внезапно ослепли. Колин что-то спокойно говорил ему, Элайза Брукс смотрела строго, Руби Фенвик то и дело бросала взгляд в сторону Слизерина. Томас Рид, обычно шумный даже в состоянии покоя, сегодня жевал молча, что само по себе выглядело почти тревожно.

За столом Слизерина Эйден Бланшетт казался обычным: аккуратным, спокойным, красивым и совершенно не затронутым вчерашним происшествием. Это, как решила Марселла, было почти наверняка неправдой. Люди, которых ничего не задевало, редко так тщательно выглядели незадетыми.

Селена Аркрейн говорила с Эми Ванхутен, но глаза её время от времени скользили к Эйдену.

Хорхе Ванхутен сидел рядом, лениво помешивая чай. Даже его безразличие выглядело ядовитым.

— Хейл сегодня похож на памятник собственной вспыльчивости, — произнёс он достаточно тихо, чтобы это считалось разговором, и достаточно громко, чтобы это перестало быть случайностью.

Эми не подняла глаз от тарелки.

— Памятники обычно неподвижны.

— Значит, у него ещё есть путь к совершенству.

Селена улыбнулась уголком губ.

— А Бланшетт вчера удивил.

Хорхе взглянул на Эйдена.

— Да. Признал, что сказал лишнее. Я ночью плохо спал. Думал, мир начал рушиться с менее интересного конца.

Эйден перевернул страницу газеты.

— Твоё беспокойство трогательно.

— Не оскорбляй меня такими словами.

— Какими? “Трогательно” или “беспокойство”?

— Обоими. Они плохо сидят.

Корнелия Бэрроу, сидевшая чуть дальше, сухо сказала:

— На тебе хорошо сидит только злословие. И то потому, что оно не выбирало.

Хорхе приложил руку к груди.

— Бэрроу, когда-нибудь я начну записывать твои оскорбления. У них хорошая осанка.

Марселла услышала только часть разговора, но этого хватило, чтобы понять: у Слизерина утро шло как обычно. То есть кто-нибудь обязательно должен был попытаться отравить воздух словами.

— Они обсуждают вчерашнее? — спросила Ирис, следя за полётом сов.

— Все обсуждают вчерашнее, — сказал Бен. — Даже те, кто вчера там не был. Особенно они. У таких людей воображение ничем не испорчено.

Мара сидела рядом с Ирис, ковыряя вилкой омлет. Волосы у неё были собраны лентой, но несколько рыжих кудрей всё равно выбились и падали на лицо.

— Если кто-нибудь ещё раз спросит, что я думаю о Хейле и Бланшетте, — сказала она, — я отвечу честно.

Бен насторожился.

— Насколько честно?

— На уровне школьного наказания.

Ирис мягко придвинула к ней тарелку с тостами.

— Лучше ешь.

— Ты уже второй день мной командуешь.

— Да.

Мара посмотрела на неё. Потом взяла тост.

— Ненавижу, когда это работает.

Марселла улыбнулась в чашку. В этот момент над столами пронёсся поток сов. Пим, маленькая кремово-серая совушка Ирис, прилетела неуклюже, но гордо, и едва не приземлилась прямо в кувшин с тыквенным соком. Ирис ахнула и успела подставить руку.

— Пим! Осторожнее.

Пим ухнула так, будто виноват был кувшин. К Марселле подлетела обычная школьная сова с письмом, завязанным бледно-зелёной ниткой. Она сразу узнала бабушкин почерк на конверте: чуть наклонный, мягкий, с аккуратными завитками. От одного вида этих букв в груди стало теплее.

Бену письмо принесла крупная тёмная сова с таким надменным видом, словно она доставляла не послание, а приговор. Конверт был плотный, кремовый, с тёмно-красной печатью.

Мара получила письмо последней. Не совой. В окно над столом Пуффендуя влетел чёрный ворон.

Грак, сидевший на балке под потолком, мгновенно расправил крылья и возмущённо каркнул, будто в Большой зал вторгся конкурент. Ворон ответил таким же карканьем, опустился на стол перед Марой и бросил перед ней свёрнутое письмо, перевязанное грубой синей ниткой.

Мара застыла.

— Это от дома, — сказала она.

— У вас письма носят вороны? — спросил Бен с интересом.

— Иногда.

— Это объясняет очень многое.

Мара бросила в него кусочек тоста.

Он увернулся с достоинством человека, который ожидал удара всю жизнь.

Марселла посмотрела на письмо Мары. Бумага была плотная, чуть шероховатая, будто её держали руками, которые не боялись работы. Печати не было. Только маленький рисунок пера на сгибе.

Мара не сразу его открыла. Это тоже было заметно.

*** Письмо бабушки пахло домом. Не буквально, конечно. Бумага пахла чернилами и немного лавандой, потому что бабушка всегда клала в ящик с письмами сухие веточки лаванды “от сырости и лишних мыслей”. Но Марселла всё равно почувствовала: маленький пригородный дом, узкая лестница на второй этаж, бабушкина кухня, дедушкино ворчание из-за газеты, соседи-маглы за стеной, чайник, который свистел слишком громко.

Она развернула письмо. Моя дорогая Марселла, у нас всё спокойно, если не считать того, что мистер Бриггс опять решил подрезать живую изгородь и теперь она выглядит так, будто проиграла спор с тупыми ножницами. Твой дедушка сказал, что это “смелая форма”, но я думаю, он просто не хотел разговаривать с мистером Бриггсом дольше трёх минут.

В саду поспели последние яблоки. Я оставила часть на пирог к твоим рождественским каникулам, хотя дедушка уже три раза намекнул, что пирог не обязан ждать декабря. Я сказала, что обязан. Он сделал вид, что смирился. Не верь.

Как ты устроилась? Не забывай есть тёплое. И носи шарф, который тебе связала Ирис. Он тебе очень идёт, и, что важнее, в нём меньше шансов простудить горло.

Ты снова пишешь? Надеюсь, да. Иногда мысли становятся добрее, когда их вынимаешь из головы на бумагу.

Не тревожься слишком сильно о будущем. Место в жизни не всегда находится так, как находят потерянную пуговицу. Иногда его строят понемногу, день за днём.

Люблю тебя. Бабушка. Марселла перечитала последнюю часть дважды. “Место в жизни не всегда находится. Иногда его строят.”

Она почувствовала, как внутри что-то тихо дрогнуло.

Бабушка всегда умела писать так, будто не давала советов. Просто ставила рядом с тобой чашку чая и оставляла дверь открытой.

— Всё хорошо? — спросила Ирис.

Марселла быстро сложила письмо.

— Да. Бабушка воюет с соседской изгородью.

Ирис улыбнулась.

— Передавай ей привет.

— Передам.

Бен в это время смотрел на своё письмо так, будто оно успело оскорбить его до прочтения.

— От семьи? — спросила Марселла.

Он поднял глаза.

— Что выдало? Печать, сова или то, что бумага выглядит дороже моего будущего?

— Выражение лица.

— А, это. Наследственное.

Он сломал печать. Марселла не стала смотреть. Но люди иногда читают письма так громко, что подглядывать не нужно.

Улыбка Бена исчезла уже на второй строке. Он не нахмурился. Не побледнел. Не стал выглядеть разбитым. Только как-то собрался внутрь, будто привычная смешливая часть его лица быстро закрыла ставни.

— Что там? — спросила Ирис.

— О, — сказал Бен легко, слишком легко, — семейная поэзия. “Бенедикт, нам сообщили, что ты посещаешь дуэльный клуб. Надеемся, ты понимаешь, что имя Кроули требует не шумных выходок, а достойных результатов”. Видишь? Они верят в меня. Особенно в часть “не шумных”.

Ирис нахмурилась.

— Они так написали?

— Нет, там длиннее. В нашей семье умеют растягивать неодобрение на целый абзац.

Мара выхватила у него письмо раньше, чем он успел отодвинуть руку.

— Эй!

Она пробежала глазами несколько строк. Лицо её изменилось.

— “Постарайся не превращать своё обучение в комедийное представление”, — прочитала она вслух.

— “Фамилия Кроули достаточно стара, чтобы не нуждаться в дешёвом внимании однокурсников”.

Бен потянулся за письмом.

— Спасибо, Финч, я почти успел насладиться унижением в одиночестве.

Мара не отдала сразу. Глаза у неё вспыхнули.

— Они идиоты.

— Это моя семья.

— Я повторюсь.

Ирис выглядела расстроенной.

— Бен, мне жаль.

Он забрал письмо и тут же улыбнулся.

— Не надо. Всё в порядке. Я давно подозревал, что моё обучение в Хогвартсе недостаточно аристократично. Надо начать падать с лестниц величественнее.

Ирис мягко коснулась его рукава.

— Ты вчера хорошо справился.

Бен замер. Она сказала это просто. По-доброму. Так же, как сказала бы Норе, если бы та не провалила задание, или Мара — если бы та не подралась. В этом не было того смысла, который Бен хотел бы услышать.

Но он всё равно улыбнулся так, будто ему дали больше, чем он просил.

— Тогда семье Кроули придётся пережить мой неаристократический успех, — сказал он.

Ирис кивнула, довольная, что утешила его. Марселла отвела взгляд. Иногда Ирис была такой доброй, что этим можно было ранить.

*** Мара всё ещё не открыла своё письмо. Она держала его в руках, теребя край синей нитки. Это было на неё не похоже. Мара обычно вскрывала письма так, будто они лично задолжали ей правду.

— Ты не читаешь? — спросил Бен.

— Читаю.

— Ты смотришь на него.

— Это подготовка.

— К чему? Оно взорвётся?

— Если ты не замолчишь — кто-нибудь точно.

Ирис тихо положила руку Маре на плечо.

— От мамы?

Мара кивнула. Потом всё-таки развязала нитку. Почерк в письме был крупный, наклонный, уверенный. Мара прочитала первую строку и неожиданно фыркнула.

— Что? — спросила Ирис.

— Мама пишет, что отец пытался сам подстричь Граку когти на прошлых каникулах и до сих пор считает это “не поражением, а отступлением”.

Грак на балке издал торжествующее карканье. Бен поднял голову.

— Я его уважаю.

— Отца?

— Грака.

Мара улыбнулась краем губ и стала читать дальше.

Марселла не спрашивала. Но Мара через минуту сама начала читать вслух — не всё, кусками. Так, как читают письма, которыми хотят поделиться, но делают вид, что просто комментируют.

Мара, твой отец говорит, что ты наверняка уже успела поссориться как минимум с одним гриффиндорцем, двумя слизеринцами и собственным расписанием. Я сказала, что ты стала старше и, возможно, теперь выбираешь противников аккуратнее. Он долго молчал, а потом спросил: “Ты правда в это веришь?”

Мы оба тебя любим, даже когда не верим. Натан прислал тебе ремешок для метлы из мастерской. Говорит, старый наверняка уже выглядит так, будто пережил войну, шторм и твоё отношение к осторожности. Не спорь, он знает.

Воронятник шумит. Молодой чёрный ворон опять кусает всех, кроме твоего отца. Отец говорит, у него характер. Я сказала, что в нашей семье этим словом слишком часто оправдывают дурное поведение. Он почему-то посмотрел на твою детскую фотографию на камине.

Не забывай: сильный голос нужен не только для того, чтобы кричать. Иногда им зовут своих домой.

И ещё: не стыдись быть огнём, Мара. Просто помни, что огонь может греть, а может жечь. Разница не в силе, а в том, куда ты её направляешь.

Мама. Мара замолчала. Большой зал вокруг всё ещё шумел, но за столом Пуффендуя на секунду стало тихо.

Ирис смотрела на неё мягко. Бен перестал улыбаться. Марселла опустила глаза к собственным рукам.

Теперь многое стало понятнее. Мара не была копией семьи. Не шумной дочерью шумного дома. Скорее наоборот: из письма чувствовались люди крепкие, спокойные, ветреные, как дом на холме, который много лет выдерживает непогоду и не хвастается этим.

Отец — молчаливый человек, который умеет обращаться с воронами и, наверное, говорит мало, но если говорит, то все слышат.

Мать — тёплая, строгая, с ясной головой и мягкостью, которая не отменяет силы.

Брат — практичный, заботливый, присылающий ремешок вместо длинных признаний.

А Мара была их искрой. Не чужой. Не ошибочной. Просто самой яркой. Может быть, именно поэтому она оказалась в Пуффендуе. Не потому, что была мягкой, а потому что всё, что в ней горело, прежде всего тянулось к своим.

— Твоя мама умная, — сказала Ирис тихо.

Мара быстро сложила письмо.

— Она невыносима.

— Это тоже может быть признаком ума, — сказала Марселла.

Мара бросила на неё взгляд.

— Ты записала?

— Нет.

— Почему?

Марселла пожала плечами.

— Это не моё.

Мара некоторое время смотрела на неё. Потом кивнула — резко, почти незаметно.

— Ладно.

Бен откашлялся.

— Я хочу официально заявить, что письмо твоей мамы напугало меня больше письма моей семьи.

Мара подняла бровь.

— Потому что там смысл?

— Именно. Я к такому не подготовлен.

Ирис рассмеялась. Напряжение чуть рассеялось. Но Марселла всё ещё думала о фразе: “Сильный голос нужен не только для того, чтобы кричать. Иногда им зовут своих домой.”

Да. Вот почему Мара была на своём месте.

*** После завтрака Марселла пошла в совятню. Она хотела отправить бабушке короткий ответ, пока письмо ещё грело руки. Иногда, если отложить ответ, слова начинали стесняться и прятаться за обычными фразами.

Совятня встретила её запахом перьев, холодного камня и сухой соломы. Совы сидели на перекладинах, моргали, чистили крылья, переговаривались тихими уханьями. Через узкие окна тянуло ветром.

Элиас был там.

Он стоял у дальней стены, привязывая письмо к лапе Астера. Тёмный филин сидел спокойно, почти величественно, и смотрел на Марселлу так, будто её появление было запланировано им лично.

— Доброе утро, — сказал Элиас.

— Спорное утверждение.

— Письма?

Марселла подошла к свободной школьной сове и достала конверт.

— Они иногда делают утро слишком честным.

Элиас посмотрел на неё внимательно.

— Это хорошее определение.

— Не коллекционируй всё подряд.

— Поздно.

Она привязала письмо к лапке небольшой бурой совы. Та недовольно переступила и ущипнула клювом край её рукава.

— Я тоже не люблю поручения до обеда, — сказала Марселла. — Но мы справимся.

Сова ухнула и вылетела в окно. Некоторое время они стояли молча.

— Тебе тоже пришло письмо? — спросила Марселла.

Элиас кивнул.

— От матери.

— Она всё ещё за границей?

— В Праге. Хотя к моменту, когда письмо дошло, возможно, уже в Вене. Она редко остаётся там, где планировала.

Марселла подумала о своих родителях, которые тоже уехали. О письмах, которые не приходили. О бабушке, которая осталась.

Путешествие было красивым словом, пока кто-то не становился тем, кого оставили ждать.

Элиас, будто почувствовав перемену в её молчании, не стал развивать тему своей матери слишком легко.

— Она пишет о старых предметах, — сказал он. — В Праге исчезла шкатулка из частной коллекции. Никто не знает, украдена она или просто… перестала быть там, где её оставили.

Марселла посмотрела на него.

— Предметы не перестают быть где-то сами.

— Обычные — нет.

— А необычные?

— Иногда у них есть история, которую владельцы не понимают.

Астер расправил крыло, словно это было очевидно.

Марселла прислонилась плечом к холодной стене.

— Ты говоришь о вещах почти как о людях.

— Некоторые вещи хранят людей дольше, чем люди хранят друг друга.

Фраза была красивая. Слишком красивая для холодной совятни и утреннего ветра.

Марселла не сразу ответила.

— Это от матери? — спросила она.

— Что?

— Смотреть на вещи так, будто у них есть сердце.

Элиас задумался.

— Возможно. Она всегда говорила, что артефакт опасен не силой, а памятью. Сила просто делает память громче.

— Звучит тревожно.

— Она редко пишет что-то нетревожное.

— А ты?

Он посмотрел на неё.

— Что я?

— Ты тоже редко говоришь что-то нетревожное. Просто делаешь это спокойнее.

Элиас едва улыбнулся.

— Я постараюсь исправиться.

— Не обязательно.

Слова снова вышли раньше, чем Марселла успела их остановить.

В совятне стало тише, хотя совы, конечно, никуда не делись.

Элиас не сказал ничего сразу. И это было хорошо. Он вообще обладал редким талантом не хватать фразу, пока она ещё не решила, хочет ли быть пойманной.

— Тогда я постараюсь говорить честнее, — сказал он наконец.

Марселла посмотрела в окно, за которым маленькая сова уже стала точкой в небе.

— Это не всегда безопаснее.

— Знаю.

Она повернулась к нему.

— И всё равно?

— И всё равно.

Астер тихо ухнул. Марселла подумала, что филин, наверное, одобрил драматизм момента, но счёл его недостаточно практичным.

— Мне нужно на историю магии, — сказала она.

— Мне тоже.

— Удивительное совпадение для людей, которые учатся в одной школе.

— Почти судьба.

— Не злоупотребляй.

Они пошли вниз вместе. Не рядом слишком близко. Не далеко. Просто так, чтобы шаги иногда совпадали.

И этого почему-то оказалось достаточно.

*** История магии в тот день прошла под знаком писем.

Не официально, конечно. Профессор Фосс рассказывал о старых родовых архивах, наследственных договорах и нескольких семейных проклятиях, которые, по его словам, “могли бы не появиться, если бы люди умели вовремя молчать и не жениться из мести”.

Класс оживился.

— Да, да, — ворчал Фосс, — романтика. Самая недооценённая причина юридических катастроф.

Бен, сидевший рядом с Оливером, тихо прошептал:

— Запомни. Никогда не женись из мести.

Оливер серьёзно кивнул.

— Я постараюсь.

Марселла посмотрела на Бена. Он снова улыбался, снова шутил, снова выглядел почти прежним. Но письмо Кроули лежало у него в сумке, и ей казалось, что оно всё ещё давит ему на плечо, как чужая рука.

Мара сидела через ряд. Письмо от матери она тоже убрала, но весь урок была тише обычного. Не печальной. Скорее задумчивой. Иногда она выглядела так, будто внутри спорила с кем-то очень похожим на себя и пока не выигрывала.

В конце урока профессор Фосс сказал:

— Семейные письма, дневники и записи часто сохраняют больше правды, чем официальные хроники. Хроники хотят выглядеть достойно. Письма, если им повезло, просто хотят дойти до адресата.

Марселла записала это. Потом посмотрела на запись и подумала, что сегодня все взрослые, живые и мёртвые, сговорились говорить слишком точно.

*** Вечером в гостиной Пуффендуя было спокойно. Ирис сидела на диване и вязала что-то маленькое

— возможно, рукавицы для одного из младших братьев. Пим спала рядом с клубком, уткнувшись в него боком. Бен играл с Оливером в шахматы и проигрывал с выражением человека, который считает поражение художественным выбором. Саймон ел печенье и давал советы обоим, хотя никто не просил.

Мара сидела на полу у камина.

Не в кресле. Не на диване. На ковре, спиной к креслу Ирис. Письмо от матери лежало у неё на коленях. Грак устроился рядом и чистил крыло.

Марселла заметила, что Мара перечитывает одну и ту же строку.

Она не спросила какую. Через некоторое время Мара сама сказала:

— Моя мама говорит, что огонь надо направлять.

Бен поднял голову от доски.

— Моя семья говорит, что меня надо направлять. Может, они все переписываются?

— Тебя надо не направлять, а привязывать, — сказала Мара.

— Жестоко, но образно.

Ирис мягко улыбнулась.

— Мне кажется, твоя мама права.

Мара посмотрела на неё.

— Ты даже не знаешь, о чём она.

— Знаю. О тебе.

Мара хотела огрызнуться. Не огрызнулась. Вместо этого она прислонилась затылком к креслу Ирис. Та, не переставая вязать, свободной рукой коснулась её волос — легко, почти незаметно.

Мара не отстранилась. Марселла сидела в другом кресле и смотрела на огонь.

Сегодня ей не хотелось писать. Не потому, что нечего было. Наоборот. Слишком многое просилось на бумагу: бабушкины яблоки, письмо Бена, вороний почерк Мары, Элиас в совятне, Астер с лунными глазами, фраза Фосса о письмах.

Но иногда момент становился тише, если его не трогать.

Бен проиграл партию и театрально откинулся назад.

— Я пал достойно.

Оливер посмотрел на доску.

— Ты потерял ферзя на шестом ходу.

— Он пожертвовал собой за идею.

— За какую?

Бен подумал.

— За мою репутацию непредсказуемого игрока.

Мара фыркнула. Ирис засмеялась. Грак каркнул. Тис, лежавший у ног Марселлы, открыл один глаз и снова закрыл, будто решил, что мир пока не требует его вмешательства.

Марселла смотрела на огонь и думала о письмах. Они приходили из разных домов: тёплых, строгих, шумных, ветреных, далёких. Одни пахли лавандой. Другие — фамильной печатью. Третьи прилетали с воронами и говорили, что огонь — не ошибка.

И все они, так или иначе, объясняли людей. Не полностью. Никто не объясняется полностью одним письмом.

Но достаточно, чтобы понять: за каждым учеником в Большом зале стоит целый дом. Чьи-то яблоки. Чьи-то ожидания. Чьи-то вороны. Чьи-то старые фамилии. Чьи-то дороги, которые ведут слишком далеко.

Марселла наконец взяла перо и написала одну строку: “Мы приходим в Хогвартс не одни. Даже когда очень стараемся”.

Она посмотрела на эту фразу. И оставилаа.

Глава двенадцатая: Тыквенные огни

Хогвартс начал готовиться к Хэллоуину за неделю до праздника.

Сначала это были мелочи. У входа в Большой зал появились первые тыквы — пока ещё обычные, без лиц, без свечей, с важным видом овощей, которые знают о своём великом предназначении. Потом в коридорах начали возникать гирлянды из сухих листьев. Они сами перебегали по стенам, если кто-нибудь пытался сорвать их с места, и однажды Финн Морланд пол-урока истории магии просидел с дубовым листом в волосах, потому что не заметил, как тот туда перебрался.

На третий день под потолком Большого зала появились летучие свечи.

Они не горели обычным огнём, а мерцали оранжевым и золотым, словно внутри каждой было спрятано маленькое осеннее солнце. Первокурсники смотрели вверх с открытыми ртами, старшекурсники делали вид, что привыкли, и всё равно смотрели.

Марселла тоже смотрела.

Ей нравилось, как замок менялся к праздникам. Не наряжался, как человек перед гостями, а будто вспоминал одну из своих старых форм. Хогвартс вообще редко казался новым. Даже когда на стенах появлялись свежие гирлянды, было ощущение, что они всегда здесь были — просто ждали своего времени.

— В этом году будет не только ужин, — объявила Лина Херт за завтраком, держа в руках записку с доски объявлений. — Праздничный вечер после ужина. Музыка, сладости, факультетские украшения. Старосты просят желающих помочь.

Бен перестал намазывать джем на тост.

— “Желающих помочь” — это значит “тех, кого поймают в коридоре”?

— Нет, — сказала Лина. — Это значит желающих помочь.

— Твоя вера в добровольность очаровательна.

Ирис уже потянулась к записке.

— О, мы можем украсить гостиную! Я свяжу маленькие тыквы.

Мара, сидевшая рядом, медленно повернула к ней голову.

— Свяжешь кого?

— Тыквы.

— Ирис, ты понимаешь, что ты сейчас сказала это так, будто это обычное занятие?

— А что необычного?

Бен поднял руку.

— Я хочу быть свидетелем рождения вязаной тыквы.

— Ты можешь помочь, — сказала Ирис.

Бен замер.

— Я?

— Да. Будешь набивать их ватой.

— Мне доверили внутренности тыкв. Я взрослею.

Марселла посмотрела на него.

— Не спеши с выводами.

Плут, высунувшийся из кармана Бена, тут же попытался стащить с тарелки кусочек тоста. Тис, сидевший у ног Марселлы, даже не шевельнулся, но посмотрел на хорька так, будто преступление уже было записано в небесной книге.

Ирис, конечно, ничего странного в предложении не видела. Для неё Бен был самым естественным помощником в мире: он мог держать клубки, смешить, путать нитки, падать, извиняться перед табуреткой и при этом оставаться рядом. Она не понимала, что каждое её “поможешь?” звучало для него почти как приглашение в чужое счастье.

Бен быстро взял себя в руки и сказал:

— Разумеется. Я набью тыквы так, что они будут гордиться.

— Только не слишком плотно, — предупредила Ирис.

— Моя гордость уже получила ограничение.

Мара фыркнула, но Марселла заметила: она улыбнулась.

После письма от матери Мара стала чуть тише. Не слабее, не мягче на людях — просто иногда в её резкости появлялась небольшая задержка, как будто прежде чем вспыхнуть, она вспоминала: огонь можно направлять.

Не всегда успешно.

Но всё-таки вспоминала.

*** К вечеру гостиная Пуффендуя превратилась в мастерскую.

На столах лежали мотки шерсти оранжевого, жёлтого, тёмно-зелёного и медового цвета. Ирис сидела на диване, окружённая клубками, и вязала так быстро, что спицы в её руках тихо постукивали, будто маленькие часы. Рядом Нора Уитби пыталась повторять за ней, но её тыква пока больше походила на сонную грушу.

— Она милая, — сказала Ирис.

— Она кривая, — вздохнула Нора.

— Люди тоже бывают кривые, но мы всё равно их любим, — заметил Бен, сидя на полу с корзиной ваты.

Мара посмотрела на него сверху вниз.

— Очень надеюсь, что это не твой способ утешать.

— Это философия.

— Тогда ей нужна отработка.

Плут нырнул в корзину с ватой и вынырнул оттуда белый почти до ушей. Бен поднял его на руках.

— Смотрите. Призрак моей ответственности.

Ирис рассмеялась так, что едва не уронила спицу.

— Бен, он весь в вате!

— Он готов к Хэллоуину лучше всех нас.

Марселла сидела в кресле у камина, но в этот раз не писала. Она пыталась прикрепить к нитке маленькие бумажные листья, которые Лина вырезала с пугающей аккуратностью. Листья должны были сами плавно кружиться под потолком, если произнести простое заклинание.

У Марселлы они либо не кружились, либо кружились так, будто их укачало.

— Они страдают, — сказал Бен, наблюдая за очередным листом, который сделал пол-оборота и уныло упал на стол.

— Это художественное падение,

— ответила Марселла.

— Оно выглядит личным.

Лина подошла, взяла один лист, произнесла заклинание, и тот мягко поднялся в воздух, закружившись над столом.

— Нужно увереннее вести движение палочкой, — сказала она.

— У меня с уверенностью сложные отношения.

— С листьями тоже.

Марселла посмотрела на неё. Лина смутилась.

— Прости.

— Нет, это было почти остроумно. Я потрясена.

Лина покраснела ещё сильнее и поспешно вернулась к своим идеально ровным гирляндам.

Мара сидела на подлокотнике дивана рядом с Ирис и делала вид, что просто наблюдает. На самом деле она время от времени подавала Ирис нужный клубок раньше, чем та просила. Это было очень по-мариному: помогать молча, грубовато, будто случайно.

— Мара, передай, пожалуйста, зелёный, — сказала Ирис.

Мара уже держала его в руке.

— Я знала.

— Ты ведь не собиралась помогать, — заметила Марселла.

— Я не помогаю. Я предотвращаю хаос.

Бен, весь в вате после борьбы с Плутом, поднял руку.

— Слишком поздно.

Мара посмотрела на него.

— Ты отдельная природная катастрофа.

— Зато тёплая и факультетская.

Ирис улыбнулась им обоим. Грак сидел на спинке кресла и с недоверием наблюдал за вязанными тыквами. Когда одна из них по ошибке покатилась к нему, он клюнул её и тут же отступил, явно не ожидая от овоща мягкости.

— Не трогай, — сказала Мара. — Это тыква Ирис.

Грак каркнул.

— Да, она не настоящая. Это не повод её убивать.

Бен наклонился к Марселле и прошептал:

— Ворон Финч страшнее профессора Морвэн.

— Профессор Морвэн не клюёт.

— Потому что ей достаточно смотреть.

Марселла не стала спорить.

*** На следующий день разговоры о Хэллоуине добрались до «Бархатной лилии».

Точнее, до его рекламы. Свежий выпуск «Волшебного вестника» принёс не только новости о продолжающихся проверках старинных коллекций, но и небольшое объявление на последней странице:

Хэллоуинская подборка от «Бархатной лилии» бархатные ленты, зачарованные броши, перчатки с серебряной вышивкой и вечерние мантии оттенка полночной сливы Селена Аркрейн почти сразу завладела газетой.

— Бархатные ленты с самозавязывающимися чарами,

— сказала она, скользя глазами по строчкам. — Наконец-то что-то приличное.

Эми Ванхутен взглянула через её плечо.

— Самозавязывающиеся ленты опасны для тех, кто и без того слишком полагается на внешние эффекты.

Хорхе сидел напротив, подпирая подбородок рукой.

— Эми, не будь жестока. У некоторых людей внешний эффект — единственное, что не требует пересдачи.

Летиция Вейн взяла у Селены газету и рассмотрела изображение тонкой чёрной ленты с серебряной застёжкой.

— Эта неплохая.

— Для тебя? — спросила Эми.

— Для людей с чувством меры.

Хорхе лениво посмотрел в сторону гриффиндорского стола, где Томас Рид рассказывал что-то с таким размахом, что едва не задел локтем кувшин.

— Значит, не для Рида. Ему подойдёт разве что предупреждающий колокольчик.

Летиция даже не повернула головы.

— Если бы ему дали колокольчик, он бы звонил им случайно.

— Или специально, — сказал Хорхе. — Чтобы привлечь твоё неодобрение. Некоторые виды внимания требуют мужества.

Летиция медленно опустила газету.

— Ванхутен.

— Да?

— Однажды твой язык доведёт тебя до проклятия.

— Но, надеюсь, хорошо сформулированного.

Селена, которой опять не понравилось, что разговор ушёл не туда, сказала:

— Финч, кстати, вчера была с лентой в волосах.

Эми посмотрела на неё.

— У неё часто лента в волосах.

— Не такая.

Хорхе улыбнулся.

— О, начинается высокая наука: “ленты как доказательство тайных чувств”. Срочно зовите профессора Фосса, история должна это пережить.

Селена бросила на него раздражённый взгляд.

— Ты сегодня невыносим.

— Только сегодня? Я теряю форму.

Эйден, до этого молча читавший газету, поднял глаза.

— Какая лента?

Селена сразу повернулась к нему.

— Тёмно-красная.

Эйден ничего не сказал. Но именно это молчание стало для Селены ответом.

Хорхе заметил и его.

— Бланшетт, осторожнее. Ты только что проявил интерес. Это дурная привычка, начинается с вопроса, заканчивается тем, что люди ждут от тебя искренности.

Эйден посмотрел на него.

— Тебе бы стоило меньше говорить.

— Мне часто это советуют. К сожалению, советы редко бывают достаточно остроумны, чтобы я их уважал.

*** Мара узнала о “тёмно-красной ленте” к обеду. Разумеется, не от Селены. Слухи в Хогвартсе редко приходили от источника напрямую. Они проходили через пять ртов, три коридора, одну лестницу и к тебе являлись уже в нарядной шляпе.

— Говорят, я теперь ношу красное ради Бланшетта, — сказала Мара, садясь за стол Пуффендуя с таким видом, будто готова была съесть не обед, а первого попавшегося свидетеля.

Бен осторожно отодвинул свою тарелку.

— Лично я рад, что слухи наконец занялись тканями. Это менее опасно, чем заклинания.

— Кроули.

— Молчу.

Ирис нахмурилась.

— Но это же просто лента.

— Спасибо, Ирис, — сказала Мара. — Именно это я и собираюсь выгравировать на лбу Селены.

Марселла посмотрела на её волосы. Сегодня ленты не было. Кудри были собраны кое-как, несколькими шпильками, и уже выбивались во все стороны.

— Ты сняла её из-за слухов? — спросила Марселла.

Мара резко посмотрела на неё.

— Нет.

— Тогда почему без неё?

— Потому что захотела.

— Конечно.

— Миель.

— Я ничего.

Мара нахмурилась сильнее. Ирис, совершенно не понимая опасности разговора, мягко сказала:

— Тебе правда шла та лента.

Мара моргнула.

— Что?

— Красная. Она красиво смотрелась с волосами.

Бен кивнул.

— Да. Очень боевой оттенок. “Я пришла на праздник, но могу и победить”.

Мара попыталась сохранить злость. Не получилось полностью.

— Вы все невозможные.

— Зато твои, — сказал Бен автоматически.

Мара замолчала. Эта фраза после вчерашнего вечера уже не была просто шуткой.

Ирис улыбнулась, будто услышала что-то милое. Марселла заметила, как Мара на секунду отвела взгляд и как её пальцы коснулись края рукава, словно там могла быть та самая лента.

Она ещё не думала о Лукасе или Эйдене как о чувствах. Нет. Это было бы слишком прямо для Мары, а прямые дороги к собственному сердцу она, кажется, предпочитала обходить через забор.

Но слух задел её. Не потому, что был прав. А потому что мог заставить других думать, будто кто-то имеет право объяснять её выборы.

*** После обеда часть учеников отправили помогать с украшениями в Большой зал.

Профессора называли это добровольной помощью, но Марселла быстро поняла, что добровольность закончилась в тот момент, когда профессор Роук заметила рядом с дверью бездельничающих пятерых старшекурсников.

— Прекрасно, — сказала она. — У вас как раз есть руки.

Так Марселла, Ирис, Бен, Мара, Колин, Томас, Летиция, Тео Памберли и ещё несколько учеников оказались среди тыкв, гирлянд и зачарованных свечей.

Тео появился с двумя коробками украшений и улыбкой человека, который умел быть полезным так, чтобы никто не почувствовал себя обязанным.

— Куда это? — спросил он у Ирис, держа коробку с маленькими светящимися листьями.

— На стол Пуффендуя, наверное, — сказала Ирис. — Хотя можно часть к окнам.

— Тогда к окнам. Свету всегда лучше, когда он может смотреть наружу.

Ирис улыбнулась.

— Красиво сказал.

Бен, стоявший рядом с лестницей и держащий гирлянду, тут же повернулся.

— Я тоже так могу.

— Правда? — спросила Ирис.

— Конечно. Окна — это стены, которые передумали.

Ирис рассмеялась.

— Это тоже красиво. По-своему.

Бен просиял. Марселла, наблюдавшая сбоку, подумала, что Тео ещё ничего не сделал, а уже стал опасен. Не потому, что был злым. Как раз наоборот. Он был лёгким, обаятельным, красивым в общении. Он говорил так, что не прятался за шутку, и Ирис это нравилось просто потому, что ей нравилось всё тёплое и приятное.

Пока это ничего не значило. Но Марселла уже почувствовала будущую боль, как чувствуют дождь до первой капли.

Бен ничего не понял. И это было почти милосердно. Мара тем временем должна была вместе с Колином развесить гирлянду над боковым проходом. Лукас тоже был в зале, потому что гриффиндорцев поймали отдельно. Он поднимал тыквы на парящие подставки с такой силой, будто каждая тыква лично бросила ему вызов.

Эйдена не было. Это, казалось, должно было облегчить ситуацию. Не облегчало.

Лукас всё равно смотрел на Мару. Мара всё равно делала вид, что не замечает. Колин выглядел человеком, которому поручили держать гирлянду и одновременно предотвращать эмоциональный обвал.

— Выше, — сказала Мара.

— Я держу выше, — ответил Колин.

— Не ты. Хейл.

Лукас, находившийся в нескольких шагах, повернулся.

— Я ничего не держу.

— Вот именно.

Томас прыснул. Лукас подошёл.

— Что надо?

Мара кивнула на край гирлянды.

— Подержи. Раз уж всё равно стоишь и сверлишь глазами стену.

— Я смотрел не на стену.

— Поздравляю с первым шагом к честности.

Колин тихо выдохнул:

— Я устал.

Лукас взял край гирлянды. Их с Марой руки почти соприкоснулись.

Почти. Оба сделали вид, что этого не заметили. Оба заметили.

— Ты без ленты, — сказал Лукас вдруг.

Мара замерла. Колин закрыл глаза.

Томас, стоявший неподалёку, открыл рот. Летиция, проходившая мимо с коробкой свечей, посмотрела на него так, что он передумал говорить.

— Наблюдательный, — сказала Мара.

Лукас нахмурился, будто сам пожалел, что сказал.

— Я просто…

— Что?

— Ничего.

— О, опять это слово.

— Тебе шла.

Мара несколько секунд смотрела на него. Вокруг шумел Большой зал: летали листья, спорил Бен, Ирис смеялась, профессор Роук командовала первокурсниками, где-то хлопнула коробка с зачарованными летучими мышами.

А между Марой и Лукасом вдруг стало тихо. Не мягко. Опасно. Мара первая отвела взгляд.

— Держи ровно, Хейл. Ты сейчас испортишь всю гирлянду.

— Да, конечно.

Он поднял край выше. Колин посмотрел на потолок с выражением человека, который просит у мироздания терпения и получает только новые испытания.

Летиция Вейн тихо сказала Томасу:

— Вот почему гриффиндорцев нельзя оставлять с украшениями. Они умудряются поссориться даже с лентами.

Томас улыбнулся.

— Ты всё ещё про ленты или уже про людей?

Летиция посмотрела на него.

— Рид, тебе лучше не пытаться быть проницательным. Это портит образ.

— А какой у меня образ?

— Шумный.

— Но заметный?

Она отвернулась.

— К сожалению.

Томас улыбнулся так широко, что Летиция чуть сильнее сжала коробку со свечами.

Марселла решила, что школа к Хэллоуину украшается не только тыквами. Некоторые люди тоже начинали опасно светиться изнутри.

*** К вечеру Марселла пошла в библиотеку за книгой, которую обещала вернуть.

Она не искала Элиаса. Так она сказала себе. Библиотечный коридор был уже украшен тонкими ветками с чёрными бумажными птицами. Птицы время от времени поворачивали головы вслед проходящим. Одна особенно пристально посмотрела на Марселлу, и та решила, что бумажным существам тоже не мешало бы изучить правила приличия.

Элиас стоял у окна. Разумеется. Рядом с ним на подоконнике сидел Астер. Филин смотрел на бумажных птиц с глубоким презрением

живого существа к декоративным подделкам.

— Ты снова здесь случайно? — спросила Марселла.

Элиас повернулся.

— Я мог бы сказать “да”.

— Это был бы плохой ответ.

— Тогда нет. Я ждал книгу.

— Книгу?

Он показал тонкий том в тёмной обложке.

— Её должны были вернуть сегодня.

— И вернули?

— Нет.

— Трагедия ожидания.

— Почти.

Марселла подошла к окну. Снаружи вечерний Хогвартс светился тыквенными огнями. Внизу по двору шли ученики, неся коробки, ленты и охапки сухих ветвей.

— Замок выглядит так, будто готовится стать сказкой,

— сказала она.

— Или притвориться безопасным.

Она посмотрела на него.

— Ты умеешь испортить даже тыквы.

— Хэллоуин странный праздник, — сказал Элиас. — Люди наряжают страхи, дают им смешные лица, подсвечивают изнутри и ставят на стол. Как будто если страху вырезать улыбку, он станет послушнее.

Марселла посмотрела на ряд маленьких тыкв у стены.

— Иногда это работает.

— Ты так думаешь?

— Да. Если поставить страх на стол, его хотя бы видно. Хуже, когда он сидит под ним и хватает за ноги.

Элиас улыбнулся.

— Вот это определение я точно заберу.

— Я не разрешала.

— Я буду хранить осторожно.

— Так говорят все воры.

— Я аккуратный вор.

Марселла повернулась к нему и неожиданно для себя улыбнулась.

Не широко. Не открыто. Но достаточно, чтобы Элиас заметил.

Он заметил. И не стал ничего с этим делать. Только посмотрел чуть теплее. Марселла всё чаще понимала: его осторожность была опаснее настойчивости. От настойчивых людей можно было закрыться. Осторожные оставляли дверь не открытой даже, а просто не трогали её. И ты начинала думать, что, возможно, сама могла бы повернуть ручку.

— Ты будешь на Хэллоуинском вечере? — спросил он.

— Вероятно. Ирис не позволит мне исчезнуть.

— А если бы позволила?

Марселла посмотрела в окно.

— Я бы всё равно пришла. Ненадолго.

— Почему?

Она пожала плечом.

— Иногда нужно присутствовать в собственной жизни, даже если там шумно.

Элиас не ответил сразу.

— Это хорошая мысль, — сказал он наконец.

— Не коллекционируй.

— Поздно.

Астер тихо ухнул, будто подтверждая неизбежность.

*** Поздно вечером Марселла всё-таки вышла к пригорку.

Не надолго. Просто ей хотелось проверить, как замок выглядит снаружи теперь, когда тыквенные огни начали появляться в окнах и у входов.

Хогвартс издали был огромен и тёпел. Окна сияли золотом, башни темнели на фоне неба, а у главного входа мерцали первые оранжевые огни. Замок казался старым сердцем, вокруг которого медленно сгущалась осень.

Клевер появился почти сразу.

— Ты тоже пришёл смотреть? — спросила Марселла.

Заяц шевельнул ушами.

— Конечно. Проверять, принесла ли я траву. Романтики в тебе мало.

Она достала из сумки небольшой пучок и положила в траву.

Потом подошла к дереву. Царапины на коре были почти невидимы в сумерках. Марселла провела рядом пальцем, не касаясь.

Ничего не произошло.

Она уже собиралась отойти, когда издалека, от замка, по склону скользнул отсвет одного из тыквенных огней.

Оранжевый свет на секунду лёг на кору. И линии будто стали глубже. Не засияли. Не вспыхнули. Не сложились в явное послание. Просто одна из царапин вдруг показалась слишком ровной, другая — слишком намеренной, третья — слишком похожей на знак из кабинета древних рун.

Марселла моргнула. Свет сместился. Царапины снова стали царапинами. Клевер жевал траву, не проявляя должного уважения к возможным тайнам.

Марселла медленно выдохнула.

— Это был свет, — сказала она.

Заяц не ответил.

— Просто свет.

Ветер тронул ветви дерева. Листья тихо зашуршали над головой.

Марселла достала пергамент, но не стала срисовывать знак. Вспомнила Венди Грейлинг: место, время, погода, состояние дерева.

Она записала: “Вечер. До Хэллоуина шесть дней. Свет от тыквенных огней. На коре на мгновение проявилась форма, похожая на руну. Возможно, случайность.

Возможно, я слишком много думаю о знаках”.

Потом добавила: “Клевер не впечатлён. Это снижает драматизм”. Заяц поднял голову, будто понял, что его упомянули, и посмотрел на неё с полным отсутствием сочувствия.

Марселла спрятала пергамент. Внизу сиял Хогвартс. Скоро будет Хэллоуин. Шум, свечи, музыка, тыквы, ленты, чужие взгляды, которые люди будут делать вид, что не заметили.

И, возможно, старое дерево, которое что-то помнило.

Марселла обмотала шарф Ирис плотнее и пошла обратно к замку.

Глава тринадцатая: Вечер тыквенных огней

К вечеру Хэллоуина Хогвартс окончательно перестал притворяться обычной школой.

Весь день замок собирал праздник по кусочкам: в коридорах появлялись тыквы с вырезанными лицами, на лестницах шуршали зачарованные листья, под потолком Большого зала кружили летучие свечи, а у окон висели тонкие гирлянды из оранжевых огоньков, похожих на маленькие пойманные закаты.

К ужину даже воздух изменился. Он пах корицей, дымом, горячими яблоками, воском, сладким тестом и чем-то старым, каменным, хогвартским — будто сам замок тоже участвовал в празднике, но делал это с достоинством существа, которому несколько сотен лет и которое уже видело слишком много тыкв, чтобы суетиться.

Марселла стояла перед зеркалом в спальне и пыталась понять, выглядит ли она празднично или просто как человек, которого Ирис убедила не надевать обычный жилет.

На ней была школьная рубашка, тёмная юбка, мягкий горчично-жёлтый свитер поверх формы и мантия Пуффендуя, расстёгнутая спереди. Волосы она оставила распущенными, только боковые пряди закрепила маленькими шпильками, чтобы они не лезли в лицо.

Тис сидел на сундуке и смотрел на неё с выражением строгого старшего родственника.

— Что? — спросила Марселла. — Слишком жёлто?

Кот моргнул.

— Это факультетский цвет. У меня есть оправдание.

Тис зевнул.

— Спасибо за поддержку.

Внизу уже слышался голос Бена:

— Если кто-нибудь увидит моё достоинство, скажите ему, что я спустился без него случайно!

Мара ответила что-то слишком резкое, чтобы разобрать, но тон был обнадёживающий: значит, вечер начинался нормально.

Марселла спустилась в гостиную.

Ирис стояла у камина и поправляла на груди маленькую брошь в форме тыквенного листа. На ней была светлая рубашка, тёмная юбка и кремово-медовая вязаная безрукавка, явно её собственной работы. Выглядела она так, будто могла нести с собой отдельный запас тепла для всей школы.

Бен стоял рядом, пытаясь убрать Плута обратно в карман. На нём был тёмный жилет, рубашка, чуть криво завязанный галстук и коричнево-жёлтый свитер, который, кажется, Ирис заставила его надеть “потому что вечером прохладно в коридорах”.

Плут выглядывал из кармана с видом существа, которое считало себя главным украшением.

— Тебе идёт, — сказала Ирис Бену, оглядывая его свитер.

Бен замер.

На секунду. Совсем на секунду.

Потом широко улыбнулся.

— Я всегда подозревал, что моя истинная красота раскрывается только рядом с вязаным изделием.

— Я про цвет, — сказала Ирис.

— Цвет тоже внёс вклад.

Она засмеялась и принялась поправлять ему воротник.

Бен не двигался.

Марселла заметила это. Ирис — разумеется, нет. Для неё поправить воротник Бену было всё равно что поднять упавший клубок: естественно, просто, без всякого второго смысла. А для Бена, судя по его лицу, это было событие, которое можно было бы внести в семейную хронику Кроули вместо всех скучных достижений предков.

Мара стояла у круглого окна.

Без ленты.

Рыжие кудри свободно падали до плеч, непослушные, как и она сама. Поверх формы на ней был тёмный свитер оттенка ржавого красного, глубокого и тёплого, как угли в камине. Мантия была расстёгнута, рукава закатаны, на вороте — маленькая тёмная брошь в форме ворона.

Ей не нужно было украшать волосы. Она и так выглядела так, будто праздник случайно нашёл свой самый опасный цвет.

— Что смотришь? — спросила она у Марселлы.

— Думаю, твоя брошь осуждает нас всех.

— Значит, подходит.

Грак, сидевший на спинке кресла, каркнул.

— Он согласен, — сказал Бен.

— Он всегда согласен со здравым смыслом, — ответила Мара.

— Тогда почему он с тобой?

Мара медленно повернулась.

Бен спрятался за Ирис.

— Я слишком красиво одет, чтобы умирать.

— Спорно, — сказала Марселла.

Ирис посмотрела на них всех с тем самым выражением тихого счастья, которое появлялось у неё, когда компания была в сборе, никто пока не плакал, не дрался и не убегал в коридор.

— Пойдёмте? — спросила она.

Мара кивнула.

— Чем раньше придём, тем раньше поедим.

— Вот она, праздничная душа, — сказал Бен.

— У меня она практичная.

* * *

Большой зал сиял.

Под потолком, где обычно отражалось небо, теперь висела тёмная бархатная ночь, полная огромной луны и медленно плывущих облаков. Сотни тыкв парили над столами, внутри них горели свечи — золотые, оранжевые, янтарные. По стенам ползли гирлянды из листьев, а между факультетскими столами кружили маленькие бумажные летучие мыши, которые иногда садились ученикам на плечи и тут же улетали, если их пытались поймать.

Столы ломились от еды: пироги с мясом, тыквенные лепёшки, горячие яблоки в карамели, сладкие булочки, шоколадные фигурки, ореховые корзинки, кувшины с пряным напитком.

И ещё — музыка.

Не громкая, не бальная, не торжественная. Скорее живая: где-то у стены несколько зачарованных инструментов играли бодрую осеннюю мелодию, от которой даже самые серьёзные ученики начинали стучать пальцами по столу.

— О, — сказала Ирис.

Марселла посмотрела на неё.

Ирис часто говорила это короткое “о”, когда мир внезапно становился именно таким, каким ей хотелось бы его любить.

Бен тоже услышал.

— Я готов официально признать: тыквы сегодня выглядят достойно.

— Это твоя высшая похвала? — спросила Марселла.

— Нет. Высшая — “я бы не стал это есть из страха испортить”. Но к тыквам она неприменима.

За столом Пуффендуя уже сидели Лина, Нора, Мередит, Оливер и Саймон. Их часть стола украшали вязаные тыквы Ирис. Они получились разными: одни круглые, аккуратные, почти идеальные; другие немного косые; одна, явно сделанная Беном, была набита так плотно, что выглядела как маленький оранжевый кулак.

— Это моя, — гордо сказал Бен, показывая на неё.

Мара склонилась ближе.

— Она похожа на твоё чувство самосохранения.

— Крепкая?

— Перенапряжённая.

Нора тихо засмеялась.

Лина, раскладывая тарелки, сказала:

— Зато она хорошо держит форму.

— Спасибо, Лина, — сказал Бен. — Ты спасла моё художественное наследие.

Марселла села рядом с Ирис. Тис, которого она не брала с собой, разумеется, всё равно каким-то образом появился под столом через несколько минут и устроился у её ног. Плут тут же попытался спуститься к нему, но Бен поймал хорька за середину.

— Нет. Сегодня праздник. Не начинай войну.

Тис посмотрел на Плута так, будто война уже была выиграна без его участия.

У стола Слизерина всё выглядело иначе.

Селена Аркрейн была в чёрном тонком свитере с серебристой вышивкой по вороту, поверх формы, и с тёмной бархатной заколкой в коротких волосах. Она выглядела так, будто Хэллоуин был не праздником, а возможностью доказать всем, что даже тыквы должны знать своё место.

— Аркрейн сегодня нарядилась так, будто собирается судить чужие души, — сказал Бен, проследив взгляд Марселлы.

— Она делает это и в будни, — ответила Марселла.

— Верно. Сегодня просто праздничная версия.

Хорхе, будто почувствовав, что его стол обсуждают, посмотрел в их сторону и чуть склонил голову. Не приветствие. Скорее предупреждение, что если бы он захотел вмешаться, то сделал бы это красиво и неприятно.

У стола Гриффиндора уже сидел Лукас.

Он был в форме, но вместо обычного жилета надел тёмно-красный шерстяной свитер, из-за которого выглядел ещё более гриффиндорски, чем обычно. Волосы были растрёпаны, будто он либо пришёл после тренировки, либо слишком бурно спорил с воротником. Рядом Колин говорил ему что-то, а Лукас слушал только наполовину.

Потому что увидел Мару.

Это было слишком заметно.

Он не уставился. Не открыл рот. Не сделал ничего смешного.

Просто посмотрел — и на лице его на секунду появилась такая честная растерянность, что Марселла даже пожалела его. Совсем немного. Как жалеют человека, который наступил в глубокую лужу и ещё не понял, насколько промок.

Мара почувствовала взгляд и повернулась.

Их глаза встретились.

Лукас быстро отвёл взгляд к кубку.

Мара прищурилась.

— Что? — спросила Ирис.

— Ничего.

Марселла медленно повернула голову к ней.

— Это слово сегодня запрещено.

Мара бросила на неё взгляд.

— Я передумала. Ты первая, кого я укушу.

— Сначала поешь, — сказала Ирис. — На голодный желудок кусаться вредно.

Бен положил руку на сердце.

— Вот за это я люблю Пуффендуй. Даже угрозам здесь подают ужин.

Ирис улыбнулась ему.

— Ты иногда говоришь очень милые вещи.

Бен подавился напитком.

— Я? Нет. Это недоразумение.

— Милое недоразумение.

Он посмотрел на неё так, будто она только что ударила его в грудь чем-то мягким, но тяжёлым.

Она уже потянулась за пирогом и ничего не заметила.

* * *

После ужина директор Грейвс поднялся со своего места.

Зал постепенно затих. Даже бумажные летучие мыши будто начали летать медленнее.

— Хэллоуин, — сказал директор, — это ночь, когда старые страхи получают новые лица, а старые стены вспоминают, сколько смеха они слышали за долгую жизнь.

Профессор Фосс за преподавательским столом пробормотал что-то, очень похожее на “и сколько глупостей”.

Директор, кажется, услышал, но не подал виду.

— Сегодня после ужина зал останется открыт для праздничного вечера. Музыка, сладости и, надеюсь, разумное количество шалостей.

Бен шепнул:

— Он смотрит в мою сторону?

— Он смотрит на всех, кто виноват заранее, — сказала Марселла.

— Значит, да.

— И ещё, — продолжил Грейвс, — первый матч квиддичного сезона состоится через две недели. В этом году сезон откроют Пуффендуй и Гриффиндор.

Вот теперь зал ожил по-настоящему.

За столом Пуффендуя кто-то зааплодировал, кто-то засвистел, кто-то тут же начал спорить о шансах команды. У гриффиндорцев поднялся громкий одобрительный гул. Томас Рид вскочил так резко, что едва не опрокинул кубок. Руби Фенвик ударила ладонью по столу. Лукас поднял голову.

Мара выпрямилась.

На её лице не было смущения, раздражения или растерянности.

Только азарт.

Вот это была её стихия.

— Ну что, Хейл, — крикнула Руби через зал, — готовь кольца!

Мара тут же ответила громко:

— Пусть готовит носовой платок. Плакать удобнее после поражения.

Пуффендуйский стол взорвался смехом.

Лукас усмехнулся. Широко, ярко, впервые за вечер по-настоящему.

— Финч, — крикнул он в ответ, — сначала долети до колец, потом угрожай.

— Я долечу, — сказала Мара.

Она не кричала так громко, как могла бы. Но Лукас услышал.

И что-то в его лице изменилось.

Не просто вызов.

Не просто соперничество.

Он смотрел на неё так, будто хотел, чтобы она долетела. Даже если ему придётся остановить её.

Марселла заметила это и вдруг поняла: вот почему между ними искрит не только в коридорах и на дуэлях. На поле они не просто ругались бы. Они понимали язык друг друга — скорость, риск, бросок, защита, победа. Это было ближе к честности, чем большинство разговоров.

Эйден тоже смотрел.

Не на Лукаса.

На Мару.

У него было спокойное лицо, но взгляд задержался чуть дольше, чем требовалось человеку, которому безразличны квиддич и пуффендуйские угрозы.

Хорхе заметил и это.

— Бланшетт, — сказал он лениво, — ты вдруг заинтересовался спортом? Надо предупредить целителей.

Эйден не повернул головы.

— Я заинтересовался предсказуемым поражением Гриффиндора.

— Как дипломатично. Почти верю.

Селена посмотрела на Эйдена, потом на Мару. Улыбка её стала тоньше.

— Финч слишком громкая для человека, которому ещё предстоит проиграть.

Эми спокойно сказала:

— Громкость и шанс победы не всегда связаны.

— Ты её защищаешь?

— Нет. Исправляю неточность.

Хорхе вздохнул.

— Сегодня все такие точные. Праздник испорчен.

* * *

Праздничный вечер после ужина оказался именно таким, каким и должен был быть: немного шумным, немного беспорядочным, слишком сладким и слишком ярким.

Ученики перемещались между столами, брали сладости, слушали музыку, спорили о матче, рассматривали украшения и обменивались мелкими подарками. Старосты пытались следить за порядком, но довольно быстро стало ясно, что порядок согласился только на частичное присутствие.

Ирис сияла.

Она показывала Дане Морган вязаные тыквы, рассказывала Норе, как исправить слишком тугую петлю, и успевала следить, чтобы Бен не позволял Плуту залезть в тарелку с карамельными яблоками.

Тео Памберли подошёл к их столу ближе к середине вечера. Он был в синем свитере Когтеврана, аккуратный, улыбчивый, с лёгкостью человека, который умел входить в чужую компанию так, будто его всегда немного ждали.

— Ирис, это ты сделала тыквы? — спросил он.

— Да, — она улыбнулась. — Не все. Бен помогал.

Бен тут же оживился.

— Мой вклад узнаваем. Он выглядит как тыква, пережившая моральное давление.

Тео взял ту самую перенабитую тыкву и серьёзно рассмотрел.

— У неё характер.

Бен прищурился.

— Ты сейчас издеваешься или хвалишь?

— В Когтевране это иногда одно и то же.

Ирис рассмеялась.

— Видишь, Бен? Даже Тео оценил.

— Да, — сказал Бен, забирая тыкву. — Теперь она станет невыносима.

Он улыбался. Ему было легко. Пока.

Марселла, наблюдая со стороны, подумала, что беда Тео была в том, что он действительно умел нравиться, не прилагая к этому видимых усилий. С такими людьми трудно соревноваться, особенно если ты прячешь любовь за шутками, а другая сторона даже не знает, что участвует в чём-то большем, чем разговор о вязаной тыкве.

Мара тем временем оказалась у края зала, возле одной из колонн, где тыквенный свет падал на её волосы медно-красными бликами.

Лукас подошёл первым.

Не слишком уверенно. Что для него было почти чудом.

— Финч.

— Хейл.

— Через две недели матч.

— Я слышала. У меня есть уши.

— Просто хотел сказать… — он замолчал.

Мара скрестила руки на груди.

— Если ты сейчас пожелаешь мне удачи, я заподозрю болезнь.

Он усмехнулся.

— Не дождёшься. Я хотел сказать, что остановлю каждый твой бросок.

— Ты можешь хотеть всё, что угодно.

— Я могу и сделать.

— Отлично. Тогда хотя бы матч будет не скучным.

Он посмотрел на неё. Теплее, чем нужно для соперника. Осторожнее, чем умел обычно.

— Ты хорошо играешь, — сказал он.

Мара моргнула.

— Что?

— Ты слышала.

— Ты сейчас пытаешься меня сбить с толку перед матчем?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь приятные вещи?

Лукас пожал плечом, но выглядел неловко.

— Потому что это правда.

Вот это было нечестно.

Мара умела отвечать на вызов, насмешку, грубость, спор. На прямую правду

— хуже. Прямая правда не оставляла ей удобного места для удара.

— Не думай, что это тебя спасёт, — сказала она.

— От чего?

— От поражения.

Лукас улыбнулся.

— Вот теперь ты снова ты.

— А до этого кто была?

Он открыл рот.

И тут рядом возник Эйден.

Не вплотную. Не грубо. Но достаточно близко, чтобы оба почувствовали его присутствие.

— Интересно, — сказал он. — Гриффиндор и Пуффендуй обсуждают будущую трагедию так интимно.

Лукас мгновенно напрягся.

Мара закрыла глаза на одну короткую секунду.

— Бланшетт, — сказала она. — Ты можешь хотя бы на празднике не появляться как дурная примета?

— Я стараюсь выбирать удачные моменты.

— Попробуй не выбирать вообще.

Эйден посмотрел на неё.

— Этот цвет тебе идёт.

Мара опустила взгляд на свой тёмно-ржавый свитер, потом медленно подняла глаза.

— Ты опять?

— Я последовательный.

Лукас шагнул чуть ближе.

— Она тебя не спрашивала.

Эйден повернулся к нему.

— Хейл, когда ты поймёшь, что не все фразы требуют твоей охраны, мир станет для тебя менее утомительным.

— А когда ты поймёшь, что не все люди для твоих игр?

Эйден улыбнулся, но улыбка была тонкой.

— Возможно, тогда, когда ты перестанешь путать игру с тем, что не умеешь назвать.

Мара резко сказала:

— Хватит.

Оба посмотрели на неё.

И на секунду стало видно: они слушают.

Не потому, что она громче.

А потому, что это она.

Мара тоже это почувствовала, и ей явно не понравилось, насколько сильно.

— Это Хэллоуинский вечер, — сказала она. — Если вам обоим так хочется мериться челюстями, найдите зеркало и страдайте там.

Лукас нахмурился.

Эйден усмехнулся.

— Челюстями?

— Я была вежлива.

— Пугающе.

— Не привыкай.

Она развернулась и ушла обратно к Пуффендую, оставив обоих стоять у колонны.

Лукас смотрел ей вслед открыто.

Эйден — спокойнее.

Но не менее внимательно.

Селена увидела всё.

Разумеется.

Хорхе тоже.

— О, — сказал он, появляясь рядом с Эми, — праздник всё-таки спасён. У нас есть грядущий матч, два идиота разной степени декоративности и Финч, которая, кажется, собирается победить их обоих, даже если они играют не в квиддич.

Эми посмотрела на него.

— Ты иногда почти проницателен.

— Не распространяй. Это испортит образ.

* * *

Марселла ушла из Большого зала ближе к концу вечера.

Не потому, что ей было плохо. Скорее наоборот. В какой-то момент праздника стало слишком много: слишком ярко, слишком сладко, слишком много голосов, слишком много взглядов, которые она заметила и теперь не могла развидеть.

Она вышла в боковую галерею, где шум зала становился глухим и мягким.

У окна уже стоял Элиас.

Марселла остановилась.

— Ты тоже сбежал?

— Временно удалился, — сказал он.

Астер сидел на каменном выступе окна и смотрел на огни Большого зала с видом философского неодобрения.

— Он не любит праздники? — спросила Марселла.

— Он не любит бумажных летучих мышей.

— Разумно.

Она подошла к окну. Снаружи двор был почти тёмным, только внизу мерцали тыквенные огни. В стекле отражались они оба: она в горчичном свитере, он в синем, между ними — тёплая полоса света из зала.

— Внутри слишком шумно, — сказала Марселла.

— Но ты пришла.

— Иногда нужно присутствовать в собственной жизни, даже если там шумно.

Элиас повернул голову.

— Ты уже говорила это.

— Значит, мысль выжила.

— Хорошая мысль обычно выживает.

Марселла посмотрела на его отражение в стекле.

— А плохая?

— Иногда становится школьной традицией.

Она тихо рассмеялась.

Элиас улыбнулся.

Несколько секунд они молчали. Из зала доносилась музыка, приглушённый смех, чей- то восторженный крик, вероятно связанный с Плутом и сладостями. Здесь же было спокойнее.

— Ты любишь Хэллоуин? — спросил Элиас.

Марселла подумала.

— Мне нравится, что люди делают страхи смешными. Тыквы с зубами, бумажные летучие мыши, сладости в форме черепов. Будто можно сказать: “я знаю, что ты страшный, но сегодня ты будешь стоять на столе и светиться”.

— И это помогает?

— Иногда.

— А твои страхи согласились бы светиться на столе?

Вопрос был тихим.

Не слишком прямым, но всё же ближе, чем обычный разговор.

Марселла посмотрела в окно.

Она могла бы ответить шуткой. Очень легко.

“Мои страхи предпочитают углы”.

“Их пришлось бы долго уговаривать”.

“Тис бы их сбросил со стола”.

Но почему-то не ответила сразу.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Мои страхи довольно старомодные. Они любят закрытые двери и приличное поведение.

Элиас не улыбнулся. Только слушал.

— Бояться будущего — это старомодно?

— Очень. Люди делали это веками.

Теперь он улыбнулся.

— Значит, ты продолжательница традиции.

— К несчастью, да.

Она сказала это легче, чем чувствовала. Но всё равно сказала.

Элиас повернулся к окну.

— Я иногда боюсь, что буду всю жизнь искать старые вещи и однажды стану похож на них.

— Потерянным?

— Или полезным только тем, кто умеет читать следы.

Марселла посмотрела на него.

Впервые он сказал что-то не о мире, не об артефактах, не о странных предметах, а о себе. Не прямо, конечно. Элиас, кажется, не умел прямо, если рядом не было звёздной карты. Но достаточно.

— Это не худший вариант, — сказала она.

— Быть старой вещью?

— Быть тем, кого не каждый понимает.

Он повернул к ней голову.

Марселла почувствовала, что сказала больше, чем планировала.

Внизу, в Большом зале, музыка стала громче. Кто-то засмеялся. Одна бумажная летучая мышь вылетела в галерею и тут же испуганно свернула обратно, увидев Астера.

Элиас тихо сказал:

— Ты сегодня без пергамента.

Марселла опустила взгляд на руки.

И правда. Она ничего не держала. Ни листа, ни пера, ни сумки.

Странное чувство.

— Иногда я отдыхаю от собственного ума.

— И как?

— Непривычно.

— Но ты всё равно запомнишь.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Вечер.

Он сказал это просто. Без самоуверенности. Не “меня”, не “нас”, не “этот разговор”. Просто вечер.

Марселла подумала, что он прав.

Она запомнит зал, тыквы, Ирис в медовой безрукавке, Бена, который потерял речь на одно мгновение, Мару между двумя огнями, Лукаса с честной неловкостью, Эйдена с опасной точностью, Селену, которая уже собирала слухи, и эту галерею, где шум был достаточно далеко, чтобы можно было услышать себя.

И Элиаса рядом.

Конечно, его тоже.

— Да, — сказала она. — Запомню.

Он кивнул.

Астер на окне тихо ухнул.

Марселла вдруг подумала, что некоторые разговоры не нуждаются в продолжении. Они и так остаются — как тёплый след ладони на стекле, который видно только несколько секунд, но память знает, что он был.

* * *

Когда Марселла вернулась в Большой зал, праздник уже начинал распадаться на маленькие группы.

Ирис собирала пустые корзинки из-под сладостей и говорила с Тео о том, можно ли связать летучую мышь так, чтобы она висела вниз головой. Бен стоял рядом,

изображая, что его это интересует исключительно с научной точки зрения. Мара спорила с Руби о предстоящем матче, уже полностью вошедшая в азарт. Лукас слушал из-за соседнего стола и делал вид, что не слушает. Эйден разговаривал с Маркеллом, но время от времени взгляд его всё равно возвращался к рыжим кудрям у пуффендуйского стола.

Селена видела всё.

Хорхе, скорее всего, тоже.

Марселла села рядом с Ирис.

— Где ты была? — спросила та.

— В галерее.

— Одна?

Марселла взяла со стола остывшее карамельное яблоко.

— Недолго.

Ирис улыбнулась.

— Элиас?

Марселла посмотрела на неё.

— Ты становишься опасной.

— Я просто спросила.

— Именно.

Ирис засмеялась.

Бен наклонился к ним:

— Если здесь появились тайные галерейные встречи, я хочу знать только одно: там были сладости?

— Нет, — сказала Марселла.

— Тогда осуждаю.

Мара бросила в него бумажную летучую мышь. Та ожила на полпути, испуганно взмахнула крыльями и улетела к потолку.

— Это было нападение, — сказал Бен.

— Это было предупреждение, — ответила Мара.

— О, матч Пуффендуй — Гриффиндор обещает быть мирным.

Мара улыбнулась.

— Пуффендуй мирный, пока нас не трогают.

Марселла посмотрела на неё, потом на Лукаса, который снова встретился с Марой взглядом через зал.

— Кажется, вас уже тронули, — сказала она тихо.

Мара не услышала.

Или сделала вид.

Праздник продолжался ещё какое-то время, но для Марселлы вечер уже сложился в памяти.

Тыквенные огни.

Честный взгляд Лукаса.

Опасный голос Эйдена.

Медовая безрукавка Ирис.

Улыбка Бена, слишком счастливая от простого “тебе идёт”.

Элиас у окна.

И старое дерево на пригорке, о котором она сегодня почти не думала.

Почти

Глава четырнадцатая: Ветер и кольца

После Хэллоуина Хогвартс ещё несколько дней пах тыквами.

Не только Большой зал, хотя там сладкий запах пряностей и карамели держался особенно упрямо. Тыквенный дух будто поселился в коридорах, в складках мантий, в страницах учебников, в разговорах. Первокурсники всё ещё обсуждали летучие свечи, старшекурсники — кто с кем стоял у колонн, кто на кого смотрел, и почему Эйден Бланшетт вообще разговаривал с Марой Финч дольше, чем требовала вежливость.

Селена Аркрейн, разумеется, считала, что требовалось гораздо меньше.

За завтраком она сидела за столом Слизерина, тонко нарезая яблоко и время от времени бросая взгляды на Пуффендуй. Рядом Хорхе Ванхутен лениво листал газету, хотя, судя по выражению лица, новости его интересовали меньше, чем возможность испортить чьё-нибудь утро.

— Финч сегодня без праздничного свитера, — сказала Селена.

Эми Ванхутен даже не подняла глаз.

— После праздника обычно так и бывает.

— Я не об этом.

Хорхе перевернул страницу.

— Селена, если ты начнёшь вести учёт свитеров Пуффендуя, я буду вынужден признать, что скука победила тебя окончательно.

— Я просто замечаю детали.

— Нет, — сказал Хорхе. — Детали замечают наблюдательные люди. Ты их допрашиваешь.

Эми едва заметно улыбнулась.

Селена холодно посмотрела на близнецов, потом снова на Мару. Та сидела за столом Пуффендуя, спорила с Беном о чём-то, размахивая вилкой, и выглядела совершенно незаинтересованной в чужих разговорах.

Марселла, сидевшая рядом с Ирис, тоже заметила взгляд Селены.

За последние недели Марселла всё чаще ловила себя на том, что школа устроена как огромная паутина. Стоило одному человеку сказать не то слово, задержать взгляд на секунду дольше или надеть свитер неправильного оттенка

— и через несколько часов это уже дрожало тонкой нитью где-нибудь у другого стола.

— Ты опять смотришь на Слизерин, — сказала Мара, не отрываясь от тарелки.

— Они стараются быть заметными.

— Пусть стараются где-нибудь подальше.

Бен склонился к Марселле.

— У Финч сегодня тренировка. Она с утра такая добрая, что я почти решился не разговаривать.

— И всё-таки не удержался, — сказала Мара.

— Я боролся.

— Плохо.

Ирис поставила перед Марой ещё один тост.

— Тебе надо поесть перед тренировкой.

Мара посмотрела на тост, потом на Ирис.

— Ты сговорилась с моей матерью?

— Нет. Просто ты становишься особенно ужасной, когда голодная.

— Особенно?

— Да.

Бен поднял руку.

— Подтверждаю. В голодном состоянии Финч способна взглядом заставить кашу свернуться.

— Кроули, ещё слово — и ты узнаешь, каково это, когда сворачивается человек.

— Я уже ел, мне не страшно.

Мара всё-таки взяла тост.

Марселла улыбнулась и открыла учебник по древним рунам, но прочитать успела всего две строки. Над залом пронеслось новое объявление — на этот раз не от директора, а от капитана пуффендуйской команды, старшекурсницы Тессы Брук, которая прошла вдоль стола и остановилась за спиной Мары.

— Финч, тренировка в три. Без опозданий.

— Я не опаздываю.

— Ты однажды пришла на семь минут позже и сказала, что это “стратегическое появление”.

— И оно сработало.

— Сегодня без стратегии. Гриффиндор уже забронировал поле на завтра. Нам надо использовать ветер.

Мара сразу стала серьёзнее.

— Северный?

— Боковой. Сильный.

— Отлично.

Бен посмотрел на неё.

— Только ты можешь услышать “сильный боковой ветер” и сказать “отлично” так, будто тебе подарили конфеты.

— Ветер честнее конфет.

— Это самая тревожная фраза за завтрак.

Тесса Брук кивнула и пошла дальше собирать игроков.

Марселла посмотрела на Мару. В такие моменты с неё как будто спадала школьная суета: сплетни, Эйден, Лукас, Хэллоуин, чужие взгляды. Оставалось что-то прямое, живое, сосредоточенное.

— Ты пойдёшь смотреть? — спросила Ирис у Марселлы.

— На тренировку?

— Да. Я хотела взять вязание и посидеть на трибуне. Если не будет слишком холодно.

— Будет, — сказал Бен. — Поэтому ты возьмёшь два пледа, один отдашь мне, потом скажешь, что я плохо им пользуюсь.

— Ты правда плохо пользуешься пледами.

— У них сложная форма.

Мара закатила глаза.

— Если вы идёте, не отвлекайте.

— Мы будем молчать как памятники, — сказал Бен.

— Ты? Молчать?

— Как очень разговорчивый памятник.

Марселла закрыла учебник.

— Я пойду.

Мара прищурилась.

— Записывать мои ошибки?

— Смотреть, как ты делаешь вид, что не волнуешься перед матчем.

— Я не волнуюсь.

— Тогда мне уже есть что записать.

Мара ткнула в неё тостом.

— Опасная ты.

— Умеренно.

* * *

Квиддичное поле днём выглядело совсем иначе, чем во время матчей.

Без толпы на трибунах оно казалось шире, холоднее и честнее. Ветер гулял над травой, трепал мантии, шуршал по деревянным скамьям. Кольца на дальнем конце поля поскрипывали на высоте, словно заранее жаловались на предстоящую работу.

Ирис устроилась на нижнем ряду трибуны с корзинкой вязания, пледом и таким видом, будто пришла не на тренировку, а ухаживать за простуженным стадионом. Бен сел рядом и тут же начал жаловаться на ветер, хотя сам выбрал место у самого прохода. Марселла расположилась чуть выше, с пергаментом на коленях, но пообещала себе не писать каждую секунду.

Не всё нужно было превращать в строки.

Хотя, если честно, поле само напрашивалось.

Пуффендуйская команда уже собиралась у края поля. Тесса Брук что-то объясняла, держа в руках список упражнений. Мара стояла рядом с метлой на плече, в тренировочной мантии, волосы свободные, короткие рыжие кудри растрёпаны ветром. Она смеялась над чем-то, что сказал один из загонщиков, потом резко повернулась к другому игроку и начала спорить.

— Она как будто родилась на поле, — сказала Ирис.

— Она родилась, чтобы спорить с любой поверхностью, — ответил Бен. — Земля, воздух, вода, парта.

Марселла смотрела на Мару и понимала, что Ирис права.

В школе Мара часто выглядела слишком большой для коридоров: слишком громкая для библиотеки, слишком резкая для гостиной, слишком быстрая для разговоров. А здесь её резкость становилась частью движения. Здесь ветер не спорил с ней — он участвовал.

Свисток Тессы разрезал воздух.

Игроки взлетели.

Мара поднялась почти сразу, резко и уверенно, будто не отрывалась от земли, а просто вспомнила, где ей удобнее. Она была охотницей — и это объясняло многое. Не защитница у кольца, не тот, кто ждёт момента, а тот, кто сам создаёт движение, бросок, риск.

Первый круг разминки прошёл быстро. Потом начались передачи квоффла.

Марселла плохо разбиралась в тонкостях квиддича, но даже она видела: Мара играла не просто резко. В её движениях была логика. Она могла казаться хаотичной, пока вдруг не оказывалось, что этим “хаосом” она выманила соперника в нужную сторону, открыла коридор для броска и уже летит туда, где никто её не ждал.

— Она сумасшедшая, — сказал Бен восхищённо.

Ирис подняла глаза от вязания.

— Она хорошо летает.

— И это твой мягкий способ сказать “сумасшедшая”.

Мара в этот момент ушла в крутой боковой поворот, почти коснувшись плечом другого игрока, поймала квоффл и, не сбавляя скорости, бросила в кольцо.

Мяч пролетел точно.

Тесса Брук резко свистнула.

— Финч! Отлично! Но ниже не уходи, ветер подрежет!

— Я чувствую! — крикнула Мара.

— Чувствовать будешь в больничном крыле, если свалишься!

— Не свалюсь!

— Последние слова половины идиотов!

Бен повернулся к Марселле.

— Мне нравится Тесса. Она говорит с Марой на её родном языке.

Ирис нахмурилась, глядя вверх.

— Она правда слишком резко снизилась.

— Не волнуйся, — сказал Бен. — Если она упадёт, земля извинится.

Марселла почти улыбнулась, но не отвела взгляда от Мары.

На дальнем конце поля появились гриффиндорцы.

Не вся команда. Несколько человек — Лукас, Колин, Руби и Томас. Формально их тренировка была завтра, но никто не запрещал им смотреть. По крайней мере, так они могли бы сказать профессору, если бы тот спросил.

Лукас остановился у края поля.

Он сразу нашёл Мару взглядом.

И впервые за долгое время Марселла увидела его не в коридоре, не на дуэльном клубе, не за столом Гриффиндора. На поле Лукас выглядел иначе. Спокойнее. Собраннее. Не меньше упрямым, нет, это было бы чудом. Но здесь его напряжение имело форму.

Он был вратарём.

Человеком, который стоял между мячом и кольцами, между ошибкой команды и счётом соперника. Возможно, именно поэтому он так плохо переносил всё, что не мог остановить.

Мара сделала ещё один бросок.

Лукас проследил за траекторией. Не как парень, который смотрит на девушку. Как игрок, который оценивает удар.

А потом — как парень.

Это произошло почти незаметно, но Марселла увидела момент перехода.

Сначала: скорость, угол, сила броска.

Потом: волосы, ветер, лицо Мары, её улыбка после удачного попадания.

Лукас сжал пальцы на древке своей метлы.

Колин что-то сказал ему, но тот не ответил.

* * *

Лукас ненавидел смотреть чужие тренировки.

Это всегда было мучением: ты видишь ошибки и не можешь вмешаться, видишь удачные ходы и не можешь проверить их на себе. Но сегодня он стоял у края поля не из-за тактики. Не только из-за неё.

Финч летала так, будто не понимала, что у людей есть кости.

Она бросалась в ветер, как в спор. Уходила в поворот слишком поздно. Поднималась слишком резко. Смех её иногда долетал до земли, и у Лукаса всякий раз внутри что-то неприятно сжималось.

Он злился.

На неё — потому что нельзя так не беречь себя.

На себя — потому что ему какое дело?

На Бланшетта — просто на всякий случай, потому что от одного его имени становилось хуже.

Но хуже всего было то, что Мара была хороша.

Не “для Пуффендуя”. Не “для девчонки”. Просто хороша.

Она видела поле быстро. Не как он. Лукас держал кольца, считал угрозы, закрывал пространство. Мара, казалось, вообще не думала о пространстве как о чём-то закрытом. Она его ломала. Прорезала. Заставляла двигаться за собой.

И каждый раз, когда она неслась к кольцам, он представлял, как будет стоять напротив.

Как поймает её бросок.

Как она разозлится.

Как улыбнётся.

Лукас резко выдохнул.

— Ты опять забыл дышать? — спросил Колин.

— Нет.

— Убедительно.

— Я смотрю за техникой.

Колин посмотрел на поле, потом на него.

— Конечно.

Лукас стиснул зубы.

Он не хотел, чтобы Колин был прав. Колин слишком часто был прав, и это портило дружбу.

* * *

Мара заметила Лукаса только после третьей серии бросков.

Не потому, что искала.

Просто он стоял слишком явно, слишком гриффиндорски, слишком с этим лицом “я всё контролирую”, хотя, как прекрасно знала Мара, контролировал он примерно половину своих реакций, и то в хорошие дни.

Она поймала квоффл, развернулась и на секунду встретилась с ним взглядом.

Лукас не улыбнулся.

Мара улыбнулась первой.

Вызовом.

И следующую передачу взяла на такой скорости, что Тесса Брук заорала:

— Финч, я сказала не ниже!

— Я и не ниже! — крикнула Мара.

— Ты сейчас споришь с высотой?

— Она первая начала!

Бен на трибуне захлопал.

— Я официально болею за высоту. У неё трудная соперница.

Ирис ударила его клубком шерсти по руке.

— Не мешай.

— Я поддерживаю спортивный дух.

Марселла всё ещё смотрела на Лукаса.

Он заметил этот резкий манёвр Мары, и лицо его изменилось: восхищение исчезло за злостью. Нет, не совсем злостью. Испугом, который быстро надел маску злости, потому что так было привычнее.

Иногда люди пугаются и зовут это раздражением, подумала Марселла.

Мара, скорее всего, услышала бы только раздражение.

Вот в этом и была будущая беда.

Тренировка продолжалась почти час. Ветер усилился, щёки у Ирис порозовели, Бен успел замёрзнуть, согреться, снова замёрзнуть и объявить, что его дух покинул тело, но вернётся за пирогом. Марселла так и не написала ни строки — только держала перо в руке.

К концу тренировки Мара была раскрасневшаяся, живая, почти счастливая. Она спустилась на землю вместе с командой и тут же вступила в спор с Тессой о последнем броске.

— Он бы прошёл!

— Он прошёл бы, если бы вратарь умер от удивления.

— Значит, надо удивлять сильнее.

— Надо бросать точнее.

— Я бросила точно!

— Финч.

— Ладно. Почти точно.

Тесса ткнула её пальцем в плечо.

— Через два дня повторим. И если ты ещё раз уйдёшь ниже ветра, я лично привяжу тебя к метле.

— Попробуй.

— Ты не поверишь, насколько я готова.

Мара смеялась.

По-настоящему.

И в этот момент к ней подошёл Лукас.

Колин остался чуть поодаль, но в его лице уже читалось усталое предвидение.

— Финч, — сказал Лукас.

Мара повернулась.

— Хейл.

— Хорошая тренировка.

Она прищурилась.

— У тебя сегодня болезнь приятных слов?

— Я могу забрать обратно.

— Попробуй.

Он усмехнулся, но взгляд быстро стал серьёзным.

— Ты слишком низко уходила на поворотах.

Мара закатила глаза.

— Вот оно. Я уже начала волноваться, что тебя подменили.

— Я серьёзно.

— Какая неожиданность. Ты вообще редко выглядишь весёлым, когда пытаешься командовать чужой метлой.

— Я не командую.

— Нет? А звучит знакомо.

Лукас шагнул ближе. Не угрожающе. Просто так, будто слова требовали меньшего расстояния.

— Если ветер поймает тебя снизу, ты не успеешь выровнять.

— Я успею.

— Ты не всегда будешь успевать.

Мара улыбнулась, но уже не весело.

— А ты, значит, всегда успеваешь?

— Я вратарь.

— Поздравляю. Кольца в восторге.

— Мара.

Её имя снова прозвучало не так.

И это снова было хуже всего.

Рядом смолк даже Бен, хотя это было почти природным нарушением.

— Не надо, — сказала Мара тихо.

Лукас понял, но не отступил.

— Я видел, как ты летишь.

— Вся трибуна видела.

— Я не о том.

— А о чём?

Он сжал челюсть.

Марселла вдруг поняла: Лукас не умеет сказать “мне страшно за тебя”. Эти слова были для него слишком открытыми, слишком мягкими, слишком беспомощными. Поэтому он говорил “ты слишком низко ушла” и “ветер подрежет”.

Мара слышала: “ты слабая, я знаю лучше”.

И оба ошибались.

— Ты хороша, — сказал Лукас наконец. — Очень. Но ты иногда летишь так, будто тебе всё равно, что будет после.

Мара замерла.

Эта фраза попала ближе, чем он, наверное, планировал.

— Мне не всё равно, — сказала она.

— Тогда не делай вид.

— А ты не делай вид, что твоя забота — это приказ.

Лукас резко вдохнул.

Вот теперь они оба были слишком близко к правде.

Колин шагнул вперёд, но не вмешался.

Мара первой отвела взгляд. Не потому, что проиграла. Потому что поняла: если продолжить, разговор станет слишком настоящим.

— Увидимся на поле, Хейл, — сказала она.

— Увидимся, Финч.

Она пошла к раздевалкам.

Лукас остался стоять, глядя ей вслед.

На трибуне Ирис тихо сказала:

— Они опять поссорились?

Бен помолчал.

— Не уверен.

Марселла наконец опустила перо к пергаменту и написала:

“Иногда люди называют ссорой то, что слишком похоже на просьбу быть понятым”.

* * *

Эйден Бланшетт появился, когда тренировка уже почти закончилась.

Не на поле. На верхнем ярусе трибун, с той стороны, где ветер был сильнее и почти никто не сидел. Марселла заметила его не сразу. Сначала увидела, как Мара, уже выходившая к раздевалкам, вдруг резко подняла глаза наверх.

Эйден стоял у перил в тёмной мантии, руки в карманах, лицо спокойное.

Слишком спокойное для человека, случайно оказавшегося на тренировке Пуффендуя.

Рядом с ним не было ни Селены, ни Хорхе, ни других слизеринцев.

Он был один.

Мара остановилась.

Лукас, конечно, тоже заметил.

И вся только что с трудом удержанная тишина снова натянулась.

Эйден начал спускаться по лестнице.

Медленно. Без спешки. Так, будто поле принадлежало ему не меньше, чем тем, кто только что на нём летал.

— Бланшетт, — сказал Лукас.

Эйден посмотрел на него.

— Хейл. Тебе не обязательно встречать каждого зрителя лично.

— Ты не зритель.

— А кто?

— Скажи ты.

Эйден улыбнулся.

— Наблюдатель.

Мара скрестила руки на груди.

— За чем?

Он повернулся к ней.

— За предстоящим поражением Гриффиндора. Оно, кажется, будет более интересным, чем я ожидал.

Лукас усмехнулся без радости.

— Слизерин теперь болеет за Пуффендуй?

— Слизерин болеет против скуки.

— И против Гриффиндора, — сказала Мара.

— Это часто одно и то же, — ответил Эйден.

Бен тихо присвистнул.

— Он ужасен. Но формулирует хорошо.

Ирис шепнула:

— Бен!

— Я осуждаю. Стилистически.

Эйден сделал ещё несколько шагов и остановился напротив Мары, но не слишком близко. Он смотрел на неё не так, как Лукас. Не горячо, не открыто, не с испугом за каждым резким движением.

Он смотрел так, будто пытался понять правило.

И злился, что правило меняется.

— Ты играешь иначе, чем споришь, — сказал он.

Мара подняла брови.

— А ты, значит, эксперт по тому, как я спорю?

— Невозможно не стать, если ты так настойчива.

— Осторожнее, Бланшетт. Сейчас прозвучало почти как комплимент.

— Почти и был.

Лукас шагнул ближе.

— Она не просила..

Мара резко повернулась к нему.

— Хейл, я умею слышать без твоего разрешения.

— Я не…

— Нет, именно. Ты опять.

Лукас замолчал.

Эйден наблюдал за ними обоими, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то почти удовлетворённое. Не победа. Скорее подтверждение догадки.

Марселла вдруг поняла: Эйдену интересна не просто Мара. Ему интересно, что рядом с ней Лукас становится таким явным. Честным до глупости. А сама Мара — живой и неподконтрольной.

Для человека вроде Эйдена это, наверное, было почти неприлично притягательно.

* * *

Эйден не собирался смотреть тренировку Пуффендуя.

Это была бы удобная ложь, если бы он произнёс её вслух.

Изначально он действительно хотел посмотреть на Хейла. Матч приближался, гриффиндорский вратарь был предсказуемо напряжён, а напряжённый Хейл обычно являлся щедрым источником развлечения.

Но потом Финч взлетела.

И дело стало не в Хейле.

Эйден видел много красивых людей. Видел людей, которые умели производить впечатление. В Слизерине это вообще было почти вторым расписанием: как войти, куда посмотреть, когда улыбнуться, когда промолчать.

Мара Финч не производила впечатление.

Она случалась.

Резко, неаккуратно, без разрешения. Она не летела красиво в привычном смысле — не так, как Селена входила в зал, заранее зная, кто посмотрит. В Маре не было рассчитанного жеста. Она ругалась на ветер, смеялась, спорила с капитаном, уходила в опасный поворот и выходила из него так, будто только что выиграла личный спор с воздухом.

Эйден поймал себя на том, что ждёт её следующего движения.

И не может его угадать.

Это раздражало.

Это было интересно.

И это было хуже, чем он ожидал.

* * *

— Тебе понравилась тренировка? — спросила Мара.

Вопрос прозвучал вызывающе, но в нём было что-то ещё. Проверка.

Эйден слегка наклонил голову.

— Местами.

— Какая честь.

— Ты слишком низко уходишь на поворотах.

Мара громко рассмеялась.

Лукас нахмурился.

— Что смешного?

— Вы оба сегодня решили читать мне лекцию по воздуху?

Эйден посмотрел на Лукаса.

— Неужели мы согласились? Неприятное открытие.

— Не радуйся, — сказала Мара. — От тебя это звучит ещё хуже.

— Почему?

— Потому что Хейл хотя бы переживает громко. Ты делаешь вид, что просто составил отчёт.

Лукас резко посмотрел на неё.

Эйден — тоже.

Мара поняла, что сказала слишком точно. И, как всегда, тут же разозлилась.

— Всё. Я ухожу. Вы утомили даже ветер.

Она развернулась и пошла к раздевалкам.

На этот раз никто её не остановил.

Лукас смотрел ей вслед с лицом человека, который хотел сказать слишком многое и не выбрал ничего. Эйден смотрел спокойнее, но пальцы его на мгновение сжались на краю мантии.

* * *

После тренировки они возвращались в замок уже в сумерках.

Ирис шла рядом с Марой, не спрашивая о Лукасе и Эйдене, за что Марселла была ей благодарна. Бен нёс корзину с вязанием, которую Ирис вручила ему “на минутку” ещё на трибуне, и теперь делал вид, что это важная рыцарская ноша.

— Я понял, — сказал он, — квиддич — это когда люди добровольно летают в холоде, спорят с ветром, а потом все делают вид, что это развлечение.

— Ты просто завидуешь, — сказала Мара.

— Конечно. Мне всегда хотелось упасть с высоты под аплодисменты.

— Ты можешь упасть с лестницы. Мы похлопаем.

— Вот за это я и люблю друзей. Поддержка без лишних иллюзий.

Ирис засмеялась.

Мара улыбнулась, но была задумчива.

Марселла шла чуть позади. Ветер трепал волосы, пальцы замёрзли, пергамент в сумке чуть помялся, но в голове всё ещё стояла картина: Мара в воздухе, Лукас у края поля, Эйден на трибуне.

Три разных способа смотреть.

Лукас смотрел так, будто хотел поймать её, если она упадёт, и злился на саму возможность падения.

Эйден смотрел так, будто хотел понять, почему она не падает по правилам.

А Мара летела так, будто ни один из них не имеет права решать, куда ей.

Марселла подумала, что это и есть главная опасность.

Не то, что двое мальчишек смотрят на одну девочку.

А то, что каждый из них видит в ней разное — и каждый пока уверен, что видит верно.

У входа в замок Мара вдруг остановилась и повернулась к Марселле.

— Ты всё это запишешь?

Марселла чуть пожала плечами.

— Возможно.

— И что напишешь?

Марселла посмотрела на неё. На растрёпанные кудри, на раскрасневшееся лицо, на упрямый подбородок, на усталость, которую Мара никогда не признала бы вслух.

— Что ты хорошо летала.

Мара моргнула.

— И всё?

— Пока.

Мара смотрела на неё ещё секунду, потом фыркнула.

— Бесполезная ты летопись.

Но ушла в замок чуть легче.

Бен наклонился к Марселле.

— Ты ведь напишешь что-то гораздо страшнее?

— Конечно.

— Я знал.

Ирис улыбнулась.

— Не пугай её.

— Кого? Марселлу? Она сама пугает чернила.

Марселла достала пергамент уже в гостиной, когда Мара ушла переодеваться, а Ирис налила всем горячего чая.

Она написала:

“На поле Мара не кажется вспыльчивой. Она кажется точной. Просто её точность похожа на пламя”.

Потом ниже:

“Лукас видит опасность и зовёт её заботой. Эйден видит непредсказуемость и зовёт её интересом. Мара слышит и то и другое как попытку держать поводья”.

Марселла остановилась.

Перо зависло над бумагой.

Потом она добавила:

“Проблема в том, что у неё нет поводьев”.

И, подумав, не зачеркнула.

Глава пятнадцатая: Перед матчем

За неделю до первого матча Хогвартс начал делиться на два лагеря.

Формально — на четыре, потому что факультетов всё-таки было четыре, и Когтевран со Слизерином не собирались исчезать только потому, что Пуффендуй и Гриффиндор внезапно решили превратить школу в предматчевое

поле.

Но на деле разговоры всё чаще сводились к одному:

Пуффендуй против Гриффиндора.

На доске объявлений у Большого зала уже висел свежий плакат:

жёлто-чёрная и красно-золотая ленты переплетались вокруг нарисованных колец, а зачарованный квоффл каждые несколько минут пролетал от одной

стороны плаката к другой, меняя направление в зависимости от того, кто громче спорил рядом.

Мара Финч спорила громко.

Поэтому квоффл почти всегда летел в сторону Гриффиндора с угрожающей скоростью.

— Это нечестно, — заявил Томас Рид однажды утром, стоя у плаката с булочкой в руке. — Он слушает Пуффендуй.

— Он слушает здравый смысл, — ответила Мара.

— Ты только что назвала себя здравым смыслом?

— Нет. Я назвала Гриффиндор его отсутствием.

Руби Фенвик засмеялась.

Лукас Хейл, стоявший рядом с Колином, посмотрел на Мару поверх плеча Томаса.

— Громко говоришь для человека, которому через неделю придётся бросать в мои кольца.

— Твои? — Мара подняла брови. — Хейл, как быстро власть ударила тебе в голову. Это школьные кольца.

— В день матча — мои.

— Тогда я с особенным удовольствием их огорчу.

Томас присвистнул.

Колин тихо сказал:

— Я напомню вам обоим, что это пока коридор, а не поле.

— Пусть он себе напоминает, — сказала Мара, не отводя взгляда от Лукаса. —

Ему полезно.

Лукас усмехнулся.

И вот это было хуже всего.

Не его злость. Не упрямство. Не попытки командовать. Мара уже привыкла к тому, что Хейл умеет быть невыносимым почти без усилий.

Хуже была эта усмешка.

Потому что от неё внутри что-то вспыхивало быстро и глупо, будто кто-то поджёг сухую траву прямо под рёбрами.

Мара разозлилась на него заранее — просто за то, что он умел так действовать, даже ничего толком не сделав.

— Увидимся на поле, — сказала она резко.

— Я там и буду.

— Постарайся не закрыть глаза, когда я брошу.

— Постарайся попасть.

Они смотрели друг на друга ещё секунду.

Потом Мара развернулась и пошла к столу Пуффендуя.

Марселла, сидевшая рядом с Ирис и Беном, увидела, как Мара пришла не просто сердитая — сияющая от злости.

Это было опасное сочетание.

— Не говори, — сказала Мара, садясь напротив.

— Я молчу, — ответила Марселла.

— Ты молчишь с выражением.

Бен наклонился к Ирис.

— Когда Финч говорит “не говори”, это значит, что она уже слышит комментарий заранее.

— Бен, не дразни её, — мягко сказала Ирис.

— Я не дразню. Я изучаю поведение редких огненных существ перед матчем.

Мара взяла с тарелки тост и медленно повернулась к нему.

— Хочешь стать частью исследования?

— Нет. Наука не готова к моей потере.

Ирис засмеялась.

Марселла смотрела на Мару и думала, что та даже не пытается понять, почему после разговора с Лукасом стала ещё громче. Для Мары всё было просто: он бесит, значит, надо беситься в ответ. Если сердце стучит быстрее —

это тоже злость. Если хочется снова поймать его взгляд — это желание

победить. Если его усмешка остаётся в голове дольше, чем должна, — значит, он слишком самодовольный, вот и всё.

Самообман, подумала Марселла, иногда бывает не щитом, а любимым видом спорта.

* * *

За столом Слизерина Эйден Бланшетт завтракал в окружении внимания.

Сегодня рядом с ним сидела не та темноволосая девушка, что вчера. Теперь это была светлая, хрупкая на вид слизеринка с жемчужной заколкой и восторженными глазами. Она смеялась над его словами так, будто каждый звук был подарком. Эйден отвечал ей лёгкой улыбкой, небрежной и красивой, такой, которую можно было принять за нежность, если очень хотелось ошибиться.

Селена Аркрейн смотрела на это с выражением равнодушия, слишком

острым, чтобы быть настоящим.

Хорхе Ванхутен сидел напротив, держа чашку чая.

— Новая фаворитка? — лениво спросил он.

Селена не посмотрела на него.

— Мне всё равно.

— У тебя “всё равно” сегодня особенно хорошо причёсано.

Эми Ванхутен тихо сказала:

— Хорхе.

— Что? Я восхищаюсь стойкостью.

Селена улыбнулась, но в улыбке было мало тепла.

— Ты мог бы хотя бы иногда не комментировать.

— Мог бы. Но тогда у окружающих сложилось бы ложное впечатление, что происходящее не смешно.

Эйден, услышав своё имя в чужом молчании, поднял глаза.

— Вы обсуждаете меня?

Хорхе откинулся назад.

— Никогда. Мы обсуждаем социальные явления. Ты просто часто служишь наглядным пособием.

Светловолосая девушка рядом с Эйденом непонимающе улыбнулась.

Эйден посмотрел на Хорхе без раздражения.

— Осторожнее. Наглядные пособия иногда оказываются полезнее наблюдателей.

— О, — сказал Хорхе. — Угроза с образовательным оттенком. Редкий экземпляр.

Селена перевела взгляд на стол Пуффендуя.

Мара там спорила с Беном, Ирис смеялась, Марселла что-то тихо говорила.

Мара не смотрела в сторону Эйдена.

Вообще.

И это, как ни странно, было заметнее любого взгляда.

Эйден тоже посмотрел туда — не сразу, не открыто. На секунду.

Мара в этот момент резко повернулась к Лукасу у гриффиндорского стола,

потому что тот что-то крикнул через зал насчёт матча.

Она вспыхнула вся. Лицо, жест, голос.

Не для Эйдена.

Для Хейла.

Эйден снова опустил глаза к чашке.

Хорхе заметил.

Разумеется.

— Интересный матч будет, — сказал он.

Эйден равнодушно спросил:

— Ты теперь разбираешься в квиддиче?

— Нет. Я разбираюсь в людях, которые делают вид, что смотрят на квиддич.

Эйден чуть улыбнулся.

— Тогда смотри внимательнее. Вдруг чему-нибудь научишься.

Хорхе поднял чашку.

— Уже учусь. Например, что равнодушие иногда слишком часто поворачивает голову в одну сторону.

Селена резко посмотрела на него.

— Хорхе.

— Да-да. Молчу. Пусть равнодушие завтракает спокойно.

* * *

Через несколько дней после Хэллоуина Марселла начала замечать за Ирис странность.

Не большую. Не такую, которую увидел бы кто угодно.

Просто Ирис иногда вдруг замолкала посреди разговора. Переспрашивала вещи, которые обычно слышала с первого раза. Смотрела куда-то поверх чашки с чаем, словно думала совсем не о том, о чём говорили остальные.

Однажды за завтраком она положила сахар в тыквенный сок.

Дважды.

Мара смеялась над этим почти весь день.

Ирис смеялась вместе со всеми, но уши у неё почему-то стали розовыми.

Марселла ничего не сказала.

Потом заметила, что на общих уроках Ирис всё чаще смотрит в сторону когтевранского стола.

Не долго.

Не так, чтобы кто-то ещё обратил внимание.

Но достаточно, чтобы Марселла начала складывать детали в одну картину.

Она не торопилась с выводами.

Однако где-то в глубине души уже подозревала, что причина этой странности носит имя и фамилию.

***

Вечером, когда гостиная почти опустела, Ирис неожиданно спросила:

— Марселла?

— М-м?

— Можно я скажу тебе одну глупость?

Марселла закрыла книгу.

— Конечно.

Ирис некоторое время смотрела на огонь в камине.

— Мне кажется, он мне нравится.

Марселла моргнула.

— Кто?

Ирис посмотрела на неё таким взглядом, что ответ стал очевиден ещё до того, как был произнесён.

— А. Тео.

— Марселла..

— Просто уточняю.

Ирис закрыла лицо руками.

— Это ужасно?

— Нет.

— Правда?

— По-моему, это довольно обычно.

Ирис рассмеялась.

Немного смущённо. Немного счастливо.

Ирис выглядела так, будто долго несла что-то в одиночку и наконец поставила на землю.

Это было приятно видеть.

***

Последняя тренировка Пуффендуя перед матчем выдалась холодной.

Настолько холодной, что Бен, едва поднявшись на трибуны, объявил:

— Если я замёрзну насмерть, прошу не ставить на могиле метлу. Она будет

выглядеть насмешкой.

— Ты мог не идти, — сказала Мара снизу, поправляя перчатки.

— И пропустить, как ты героически споришь с погодой? Никогда.

Ирис устроилась рядом с Марселлой, укрыв колени пледом. Вязание она сегодня всё- таки взяла, но почти сразу убрала: ветер цеплял нить и пытался превратить клубок в самостоятельное живое существо.

Марселла сидела, прижав руки к тёплой кружке с чаем, которую Ирис предусмотрительно захватила из гостиной.

На поле Пуффендуй тренировался жёстко.

Тесса Брук была безжалостна. Она гоняла игроков по кольцам, заставляла

повторять передачи, орала через ветер, когда кто-то уходил не туда, и особенно

часто — когда Мара пыталась сделать всё быстрее, резче и опаснее.

— Финч! Ты не одна на поле!

— Я заметила, вокруг мешают!

— Это называется команда!

— Тогда пусть команда быстрее двигается!

Бен прикрыл глаза.

— Слышишь? Это звук здорового командного духа.

Ирис переживала.

— Она опять поссорится с Тессой.

— Нет, — сказала Марселла. — Они так разговаривают.

— Как Мара и Лукас?

Марселла посмотрела на неё.

Ирис, похоже, сама не поняла, что сказала.

Бен понял.

И тут же сделал вид, что занят собственными пальцами, которые “покинули его из-за холода”.

На другом конце поля уже собирались гриффиндорцы. Их тренировка должна была начаться сразу после пуффендуйской, и команда пришла раньше. Лукас нёс метлу на плече, рядом шёл Колин. Руби Фенвик уже что-то кричала Томасу, тот отвечал жестами, слишком широкими для человека рядом с дорогим спортивным инвентарём.

Мара увидела Лукаса в тот момент, когда Тесса передала ей квоффл.

И промахнулась на передаче.

Мяч ушёл чуть в сторону, его перехватил другой игрок.

Тесса развернулась.

— Финч!

— Ветер!

— У ветра фамилия Хейл?

С трибун послышался смех.

Мара вспыхнула.

— Очень смешно!

Лукас у края поля улыбнулся.

Не громко, не вызывающе. Просто улыбнулся.

Мара тут же взяла следующий квоффл, сорвалась с места и забила так резко,

что мяч ударился о внутренний край кольца и пролетел насквозь.

— Вот! — крикнула она Тессе. — Ветер исправился!

Лукас захлопал.

Один раз. Медленно.

Мара показала ему кулак.

Марселла тихо сказала:

— Это ухаживание или объявление войны?

Бен задумался.

— У них одно расписание на двоих.

Ирис нахмурилась.

— Они же не поссорятся до матча?

Бен и Марселла одновременно посмотрели на неё.

Ирис вздохнула.

— Ладно. Глупый вопрос.

* * *

Лукас не должен был смотреть так часто.

Он понимал это.

Тренер сказал бы: оценивай скорость. Колин сказал бы: не ведись. Элайза сказала бы: перестань быть идиотом хотя бы до матча. Руби сказала бы

что-нибудь громче и хуже.

Но Мара летела.

И всё остальное становилось вторым.

Она была не самой аккуратной на поле. Не самой осторожной. Иногда вообще казалось, что осторожность однажды постучала к ней в дверь, услышала “занято” и ушла жить к кому-то из Когтеврана.

Но она была живой.

Слишком живой.

Когда Мара брала квоффл, Лукас видел не просто охотницу соперника. Он

видел человека, который не просил у воздуха разрешения. Ветер бил ей в лицо, а она смеялась. Капитан ругал её, а она спорила и всё равно делала лучше. Она злилась, бросала, ошибалась, снова бросала — и каждый раз становилась ярче.

Лукас не знал, что с этим делать.

С обычным соперником было проще. Соперника надо было остановить.

С Марой хотелось сделать то же самое — и одновременно посмотреть, как далеко она сможет долететь.

Это сводило с ума.

— Ты опять не слушаешь, — сказал Колин рядом.

Лукас моргнул.

— Слушаю.

— Я сказал, что если Пуффендуй будет играть через правый фланг, тебе нужно

держать верхний угол.

— Да.

— Я этого не говорил.

Лукас повернулся к нему.

Колин смотрел безжалостно спокойно.

— Я проверял.

— Очень смешно.

— Нет. Очень тревожно.

Лукас сжал метлу.

— Я в порядке.

— Конечно. Ты просто пытаешься взглядом поймать квоффл за неделю до матча.

Лукас посмотрел на поле.

Мара как раз ушла в новый поворот. Слишком резко. Конечно.

— Она опять низко идёт, — сказал он.

Колин вздохнул.

— И снова мы вернулись к “я в порядке”.

* * *

Когда тренировка Пуффендуя закончилась, игроки спустились на землю раскрасневшиеся и уставшие. Мара сняла перчатки зубами, тряхнула

волосами, и короткие рыжие кудри тут же разлетелись в разные стороны.

Она выглядела счастливой.

Злой, замёрзшей, усталой — и счастливой.

Лукас подошёл к ней, пока остальные команды менялись на поле.

— Финч.

— Хейл.

— Последний бросок был хорош.

Она прищурилась.

— Только последний?

— Остальные тоже ничего.

— Какая щедрость. Мне записать?

— Можешь вышить на подушке.

— Я попрошу Ирис. Она любит безнадёжные проекты.

Лукас усмехнулся, но быстро стал серьёзным.

— Ты завтра будешь бросать так же?

— Нет. Лучше.

— Тогда мне придётся ловить лучше.

— Наконец-то ты понял задачу вратаря.

Он шагнул ближе, понизив голос:

— Я всегда понимаю задачу, когда передо мной ты.

Мара замолчала.

На секунду у неё исчезла готовая насмешка. И Лукас это увидел.

Увидел — и сам испугался сказанного.

Потому что фраза вышла слишком честной. Не идеально сформулированной,

не красивой, не такой, как мог бы сказать Тео или Эйден. Но настоящей. Прямо из того места, где у Лукаса все чувства обычно толкались, путались и превращались в драку.

Мара медленно спросила:

— Что это должно значить?

— Не знаю.

— Удобно.

— Я правда не знаю.

— Тогда зачем сказал?

Он провёл рукой по волосам, разозлённый уже на себя.

— Потому что ты всё время… — Он запнулся. — Ты всё время делаешь так, что я забываю, что собирался сказать.

Мара посмотрела на него.

Ветер трепал её волосы, щеки горели после тренировки, пальцы всё ещё были красные от холода.

— Может, тебе просто не стоит говорить? — сказала она, но голос был тише обычного.

— Может.

Они стояли слишком близко.

На поле за их спинами уже свистнул гриффиндорский капитан, зовя команду к разминке. Колин где-то позади тихо сказал:

— Лукас.

Лукас не обернулся.

Мара первая отвела взгляд.

— Иди. Тебя зовут.

— Да.

Но он не ушёл.

И это было почти смешно.

Мара подняла глаза.

— Хейл.

— Что?

— Если ты проиграешь завтра из-за того, что стоишь и смотришь на меня, я буду смеяться.

— Если я проиграю, ты будешь слишком счастлива, чтобы смеяться.

— Я умею совмещать.

Он улыбнулся.

— Верю.

Это снова была та улыбка.

Мара почувствовала, что сердце делает что-то совершенно предательское.

— Иди уже, — сказала она резко.

Он кивнул и наконец отошёл.

Но, уходя, обернулся.

Она тоже.

И оба тут же сделали вид, что нет.

С трибун Бен торжественно прошептал:

— У меня такое чувство, что мы присутствовали при редком брачном танце двух людей, которые оба отрицают музыку.

Ирис толкнула его локтем.

— Бен!

Марселла смотрела на Мару.

Та шла к раздевалкам быстро, будто пыталась обогнать собственное лицо, на котором всё ещё оставалось слишком много.

* * *

Эйден появился ближе к концу гриффиндорской тренировки.

На этот раз он был не один.

Рядом с ним шли две девушки со Слизерина; одна что-то оживлённо

рассказывала, другая смотрела на него так, будто ей нравилось даже то, как он молчит. Эйден слушал вполуха. Достаточно, чтобы казаться вежливым.

Недостаточно, чтобы быть вовлечённым.

Он остановился у нижних трибун, посмотрел на поле.

Лукас у колец работал хорошо.

Очень хорошо.

Это, пожалуй, раздражало сильнее, чем если бы он был просто шумным гриффиндорским идиотом. Хейл на поле не был безмозглым. Он двигался резко, но точно. Видел траекторию, чувствовал угол, уходил в бросок всем телом. Его злость, такая смешная в коридорах, здесь становилась топливом.

Эйден это признал.

Мысленно.

И никому бы не сказал.

Мара остановилась у выхода с поля, уже с метлой на плече. Она тоже смотрела на Лукаса.

Не на Эйдена.

На Лукаса.

Открыто, хотя наверняка считала, что нет.

Когда Лукас поймал сложный бросок Руби и удержался у кольца, Мара улыбнулась. Быстро. Почти против воли.

Эйден увидел.

Девушка рядом с ним коснулась его рукава.

— Эйден, ты слушаешь?

— Конечно.

— Я спросила, ты пойдёшь завтра после матча в Хогсмид, если нас отпустят?

— Возможно.

— С кем?

Он наконец посмотрел на неё и улыбнулся.

— Разве ответ не должен зависеть от того, кто спросит интереснее?

Девушка покраснела.

Слишком легко.

Раньше это его развлекало.

Сейчас почему-то показалось скучным.

На поле Лукас снова поймал квоффл.

Мара фыркнула — достаточно громко, чтобы её услышал ближайший игрок Пуффендуя, но недостаточно, чтобы Лукасу было понятно, насмешка это или восхищение.

Эйден прищурился.

Вот что было раздражающим.

Мара Финч не пыталась быть особенной. Не украшала слова, не выбирала удобный угол, не подстраивала голос. Она была слишком громкой, слишком резкой, слишком настоящей — и именно поэтому вокруг неё всё начинало звучать иначе.

Даже Хейл.

Особенно Хейл.

Эйден вдруг понял, что ему неприятно смотреть, как открыто они горят.

Не потому, что он хотел быть на месте Лукаса.

Нет.

Он сказал себе это спокойно.

Просто люди не должны так бездумно выдавать себя.

Это некрасиво.

Почти неприлично.

И всё же он продолжал смотреть.

* * *

После ужина Мара ушла из гостиной раньше обычного.

Она сказала, что забыла перчатки у поля. Ирис тут же предложила пойти с ней, но Мара отмахнулась. Бен хотел сострить про “романтическую встречу с

потерянной экипировкой”, но Марселла наступила ему на ногу под столом.

— Ай.

— Случайно, — сказала она.

— Твой случайный удар был очень осмысленным.

— Значит, повезло.

Мара ушла.

Марселла проводила её взглядом и не стала останавливать.

Бывают моменты, когда человек говорит “я забыла перчатки”, а на самом деле имеет в виду: “мне нужно выйти туда, где ещё осталось то, что я не поняла”.

Мара действительно нашла перчатки у края скамьи.

Но, как и следовало ожидать, на поле она была не одна.

Лукас стоял у колец.

Один.

С метлой в руке, без мантии, в тренировочном свитере. На земле рядом лежал квоффл. Он, видимо, задержался после ужина, чтобы ещё потренироваться. Или просто не смог уйти.

Мара остановилась.

— Ты живёшь здесь?

Лукас повернулся.

— Ты вернулась.

— Перчатки забыла.

— Конечно.

— Что это значит?

— Ничего.

— Хейл.

Он поднял руки.

— Ладно. Значит: я рад, что ты вернулась.

Вот это было уже слишком.

Мара сжала перчатки в руке.

— Ты сегодня какой-то странный.

— Я всегда странный.

— Нет. Обычно ты просто бесишь.

— А сейчас?

Она не ответила.

Вечер был холодный, но тихий. На поле почти не было ветра. Вдалеке светились окна замка. Три кольца поднимались над ними тёмными кругами на фоне неба.

Лукас подошёл ближе.

— Я думал о том, что ты сказала.

— Я много говорю. Уточни.

— Что моя забота звучит как приказ.

Мара насторожилась.

— И?

— Ты права.

Она моргнула.

— Что?

— Не заставляй меня повторять. Я ещё не привык.

— Нет, повтори. Мне понравилось.

Он усмехнулся, но потом снова стал серьёзным.

— Ты права. Я не умею нормально говорить, когда мне страшно.

Мара хотела ответить сразу. Что-нибудь колкое. Что-нибудь безопасное.

Не вышло.

— Тебе страшно?

Он смотрел на неё прямо.

— Когда ты летишь так, будто можешь упасть и посмеяться над этим по дороге вниз? Да.

— Я не падаю.

— Пока.

— Я хорошая охотница.

— Я знаю.

— Тогда почему ты…

— Потому что именно поэтому.

Мара замолчала.

Лукас выдохнул и провёл рукой по волосам.

— Ты думаешь, я считаю тебя слабой.

— А разве нет?

— Нет.

Сказал слишком быстро. Слишком честно.

— Я не думаю, что ты слабая, — продолжил он. — Я думаю, что ты… — Он запнулся, зло посмотрел куда-то в сторону, будто слова стояли там и издевались. — Ты такая, что если что-то случится, мир станет хуже. Вот и всё.

Мара смотрела на него.

У неё внутри стало тихо.

Опасно тихо.

— Это худшее признание из всех, что я слышала, — сказала она наконец.

Лукас покраснел.

— Это не было признанием.

— Тогда ещё хуже. Ты даже не понял, что сделал.

— А ты поняла?

Она шагнула ближе.

— Нет.

— Тогда мы оба идиоты.

— Ты больше.

— Возможно.

Они стояли уже совсем близко.

Мара чувствовала холод от поля, запах травы, дерева метлы, его дыхание.

Лукас смотрел на неё так, будто больше не мог изображать спор, но и не знал, как выглядит что-то другое.

— Ты меня бесишь, — сказала она.

— Знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Ты бесишь меня тем, что я… — Она резко замолчала.

Лукас не улыбнулся.

Не стал дразнить.

Это было правильно. И потому ещё опаснее.

— Что? — спросил он тихо.

Мара подняла подбородок.

— Что я смотрю, где ты.

Он замер.

Она тоже.

Слова вырвались раньше, чем она успела их проглотить. И теперь стояли между ними, живые, голые, невозможные.

Лукас медленно спросил:

— Правда?

— Нет, я просто репетирую унижение перед матчем.

И вот теперь он улыбнулся.

Но не победно.

Счастливо.

Так открыто, что Мара почти испугалась.

— Не улыбайся так, — сказала она.

— Как?

— Будто выиграл.

— Я не выиграл.

— Тогда что?

Он сделал ещё один шаг.

— Не знаю. Но впервые за неделю мне не хочется кого-нибудь ударить.

— Романтично.

— Я стараюсь.

Она фыркнула, но звук вышел неровным.

Лукас поднял руку, но остановился, не коснувшись её. Как будто вдруг

вспомнил, что она не терпит, когда за неё решают даже движение.

Мара посмотрела на его руку.

Потом на него.

— Если ты сейчас спросишь разрешения, я уйду.

— А если не спрошу?

— Тогда, возможно, тоже.

— Очень ясно.

— Я стараюсь.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Потом Мара сама шагнула вперёд.

И поцеловала его.

Не нежно. Не красиво, как в книжках Ирис, где всё наверняка происходило под музыку и с правильным светом.

Резко. Почти сердито. Как продолжение спора, в котором слова наконец стали бесполезны.

Лукас замер на мгновение — только на одно, будто не поверил. Потом ответил так же: горячо, неловко, с такой растерянной радостью, что у Мары сердце ударило куда сильнее, чем после любого броска.

Это длилось недолго.

Может быть, несколько секунд.

Может быть, целый матч.

Потом Мара отстранилась первой.

Они оба дышали слишком быстро.

Лукас смотрел на неё так, будто мир только что изменил правила.

Мара тут же сказала:

— Это не значит, что завтра ты можешь мне поддаваться.

Он моргнул.

Потом рассмеялся.

— Финч.

— Я серьёзно.

— Я знаю.

— И это не значит, что ты можешь командовать мной.

— Я понял.

— Не понял. Но попробуешь.

— Попробую.

Она посмотрела на него подозрительно.

— Ты слишком быстро соглашаешься.

— Я боюсь испортить момент.

Мара фыркнула.

Но уже улыбалась.

— Умнеешь.

— Не распространяй. Колин не переживёт.

Они стояли у поля в холодном вечернем воздухе, рядом с кольцами, которые завтра станут поводом для войны. Мара всё ещё держала в руке забытые перчатки. Лукас всё ещё выглядел так, будто его ударили счастьем и он не

знал, принято ли от него защищаться.

— Завтра я забью тебе, — сказала Мара.

— Нет.

— Да.

— Мечтай.

— После этого? — она прищурилась. — Ты сам напросился.

Лукас улыбнулся.

— Жду.

И вот теперь Мара поняла: всё стало только хуже.

Потому что раньше он просто бесил.

А теперь хотелось снова его поцеловать.

Что было совершенно недопустимо перед матчем.

И, к несчастью, очень заманчиво.

* * *

Когда Мара вернулась в гостиную, Ирис сразу подняла голову.

— Нашла перчатки?

Мара показала их.

— Да.

Бен посмотрел на неё внимательнее.

— Ты какая-то странная.

— Ты всегда говоришь это так, будто сам нормальный.

— Я эталон.

Марселла сидела у камина с пергаментом на коленях. Она посмотрела на Мару всего один раз.

Этого хватило.

Мара резко сказала:

— Не начинай.

— Я ничего не сказала.

— У тебя лицо.

— У всех есть, — спокойно ответила Марселла.

Бен повернулся к Ирис.

— Я чувствую, что что-то случилось, но боюсь, что если спрошу, Финч применит перчатки как оружие.

Ирис улыбнулась.

— Может, она просто рада, что нашла их.

Мара села на диван, всё ещё слишком живая, слишком горящая, слишком счастливая для человека, который “просто нашёл перчатки”.

Марселла опустила глаза к пергаменту и написала:

“Иногда человек возвращается в комнату с тем же лицом, но весь воздух вокруг него уже знает больше.”

Она посмотрела на Мару.

Та поймала её взгляд, нахмурилась и тут же отвернулась к огню.

Но улыбку спрятать не успела.

Глава Шестнадцатая: Матч

Утро матча началось с дождя.

Не сильного, не грозового, но упрямого: мелкие капли висели в воздухе,цеплялись за окна, ползли по камню и превращали двор Хогвартса в серую мокрую карту. Башни тонули в низких облаках, совы летали недовольно, а

первокурсники за завтраком обсуждали, отменят ли игру.

— Не отменят, — сказала Мара.

Она произнесла это так, будто лично запретила погоде вмешиваться.

Ирис сидела напротив, держа в руках кружку чая. Сегодня она выглядела встревоженной больше обычного: то смотрела на окно, то на Мару, то на мокрые мантии учеников, уже успевших сбегать во двор.

— Но дождь, — сказала она.

— Ирис, это квиддич. Если бы матчи отменяли из-за дождя, Британия давно бы перешла на шахматы.

Бен поднял палец.

— Как человек, недавно униженный Оливером Чейсом на шахматной доске, заявляю: шахматы тоже опасны. Просто падаешь внутренне.

Марселла едва улыбнулась.

Мара сидела на краю скамьи, почти не притрагиваясь к еде. Волосы её были собраны кое-как, но рыжие кудри всё равно выбивались вокруг лица. На ней

уже была тренировочная одежда под мантией, а пальцы то и дело сжимались и разжимались, будто она мысленно держала квоффл.

Она была возбуждённая.

Счастливая.

И совершенно невыносимая.

То есть почти обычная Мара — только ярче.

Марселла заметила, что Мара уже третий раз смотрит к столу Гриффиндора.

Лукас Хейл сидел рядом с Колином. На нём была красно-золотая квиддичная мантия, ещё не застёгнутая до конца, волосы влажные после утренней

разминки или, что вероятнее, после того, как он вышел проверить поле без шапки. Он почти не разговаривал, только слушал капитана и время от времени

смотрел в сторону Пуффендуя.

Не на команду.

На Мару.

И Мара это знала.

Знала — и становилась от этого ещё громче.

— Сегодня я забью ему минимум дважды, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Бен перестал жевать.

— Ему?

Мара медленно повернулась.

— Гриффиндорскому вратарю, Кроули. Если твой мозг сегодня не вышел на поле раньше тебя.

— Я просто уточняю спортивную терминологию.

— Уточняй молча.

Ирис посмотрела на Марселлу, потом на Мару.

— Ты очень волнуешься?

— Нет.

— Мара.

— Я не волнуюсь. Я готовлюсь.

Бен наклонился к Марселле.

— В переводе: волнуется так сильно, что может разогреть кашу взглядом.

Мара бросила в него салфетку.

Он поймал её и торжественно приложил к сердцу.

— Первый трофей дня.

Марселла всё ещё смотрела на Лукасa.

Он тоже был другим. Не тем мальчишкой, который срывался на дуэльном клубе, не тем, кто ревновал от одного взгляда Эйдена. Сегодня его напряжение

было собрано в линию. Он был вратарём перед матчем. Человеком, который должен держать кольца. Который не имел права отвлекаться.

И всё равно отвлекался.

На секунду их с Марой взгляды встретились через зал.

Мара первая отвела глаза, но не потому что смутилась.

Потому что улыбнулась.

Слишком быстро. Слишком ярко. Слишком явно.

Лукас тоже улыбнулся.

Колин, заметив это, закрыл лицо рукой.

— Что? — спросил Томас Рид.

Колин вздохнул.

— Ничего. Просто матч ещё не начался, а я уже устал.

* * *

У стола Слизерина настроение было не спортивным, а наблюдательным.

Эйден Бланшетт сидел рядом с девушкой с тёмной косой и тонкими

серебряными браслетами. Она смеялась над чем-то, что он сказал, хотя Марселла подозревала: Эйден мог бы прочитать ей список ингредиентов для средства от мозолей, и она всё равно сочла бы это проявлением тайной глубины.

Селена Аркрейн делала вид, что ей всё равно.

Получалось всё хуже.

Хорхе Ванхутен лениво посмотрел сначала на Эйдена, потом на девушку, потом на Селену.

— Какая трогательная картина, — сказал он. — Бланшетт снова позволяет кому-то временно считать себя исключением.

Эми Ванхутен даже не подняла глаз.

— Хорхе.

— Я сказал “временно”. Это было почти милосердно.

Селена резко сложила газету.

— Ты сегодня особенно мерзок.

— Перед матчем всегда хочется быть в форме.

Эйден услышал. Конечно, услышал. Он чуть повернул голову.

— Ты сегодня болеешь за кого-нибудь, Ванхутен?

— За драму, — сказал Хорхе. — Она редко разочаровывает.

Эйден посмотрел через зал.

Мара в этот момент смеялась над чем-то, что сказал Бен. Потом снова повернулась к Лукасу, поймала его взгляд и подняла подбородок с таким вызовом, будто уже летела к его кольцам.

Лукас ответил ей широкой усмешкой.

Это было грубо, явно, почти неприлично открыто.

Эйден отвёл взгляд первым.

Девушка рядом коснулась его запястья.

— Ты правда думаешь, Гриффиндор выиграет?

— Я думаю, — сказал Эйден ровно, — что некоторые люди слишком громко проигрывают ещё до матча.

Хорхе тихо улыбнулся.

— А некоторые слишком тихо смотрят.

Эйден не ответил.

* * *

К полудню дождь не прекратился.

Он стал тоньше, холоднее и злее.

Трибуны быстро заполнились учениками в шарфах, мантиях и зачарованных плащах. Жёлто-чёрные и красно-золотые флаги хлопали на ветру. Кто-то уже

промок и смирился, кто-то пытался спрятаться под чужим зонтом, кто-то, как Бен, объявил, что “погода решила принять участие в матче на стороне трагедии”.

Ирис сидела между Марселлой и Беном, кутаясь в плед. На этот раз она не вязала. Просто держала руки сложенными на коленях и смотрела на поле так, будто лично отвечала за то, чтобы никто не разбился.

— Они ведь видят в таком дожде? — спросила она.

— Видят, — ответила Марселла.

— Ты не знаешь.

— Нет. Но тебе нужен был ответ.

Бен наклонился вперёд.

— Если Финч упадёт, она ударит землю первой. Из вредности.

Ирис тревожно взглянула на него.

— Бен!

— Я пытаюсь поддержать.

— Ужасно.

— Я знаю. Но искренне.

На поле вышли команды.

Сначала Гриффиндор — под оглушительный рёв своей трибуны. Лукас шёл вместе с командой, метла на плече, лицо сосредоточенное. Он не смотрел по

сторонам. До тех пор, пока на поле не вышел Пуффендуй.

Мара шла третьей, рядом с Тессой Брук.

Квиддичная мантия Пуффендуя делала её ещё ярче: чёрно-жёлтая, мокрая от дождя по краям, с номером на спине. Рыжие короткие кудри уже начали темнеть от влаги и прилипать к вискам. Она не выглядела красивой в нарядном

смысле. Она выглядела как человек, который сейчас собирался ворваться в небо и заставить всех смотреть.

И все смотрели.

Лукас тоже.

Мара заметила.

Она не улыбнулась. Только резко вздёрнула подбородок.

Лукас медленно кивнул.

Не как парень девушке.

Как вратарь охотнице.

И вот это, подумала Марселла, было гораздо важнее.

Судья выпустил мячи.

Свисток.

Матч начался.

* * *

Первые минуты были хаосом.

Дождь резал воздух, мантии хлопали, комментатор с трудом перекрикивал трибуны. Квоффл сразу ушёл к Гриффиндору: Руби Фенвик поймала передачу,

резко свернула вправо и понеслась к кольцам Пуффендуя.

Трибуна Гриффиндора взревела.

Мара сорвалась за ней.

— Давай, Мара! — закричала Ирис, забыв на секунду о тревоге.

Бен посмотрел на неё с удивлением и восторгом.

— Вот это было воинственно.

— Я просто болею!

— Продолжай. Мне нравится новая Ирис.

Мара догнала Руби на середине поля. Не грубо, не опасно, но так резко, что Руби пришлось уйти выше. Квоффл перешёл к Томасу Риду, тот попытался бросить, но вратарь Пуффендуя отбил.

— Хорошо! — крикнула Тесса Брук.

Квоффл подобрала Мара.

И понеслась к кольцам Гриффиндора.

Марселла не разбиралась в квиддиче так глубоко, как Мара или Лукас, но даже она почувствовала, как поле изменилось.

Словно все вдруг поняли: вот оно.

Первый настоящий выход Мары против Лукаса.

Она летела быстро, но не безумно. Дождь бил ей в лицо, мантия тянулась за спиной, квоффл был прижат к боку. Два гриффиндорца попытались закрыть ей

путь; она ушла вниз, потом резко вправо, передала мяч Тессе, получила обратно почти у кольца.

Лукас уже ждал.

Он висел перед средним кольцом, но тело его было развернуто так, чтобы

успеть к левому.

Мара увидела.

Слишком поздно для большинства игроков.

Но не для неё.

Она замахнулась на левое кольцо.

Лукас сорвался туда.

В последнюю секунду Мара резко повернула кисть и бросила в нижнее

правое.

Лукас почти успел.

Пальцы его задели квоффл.

Но не удержали.

Мяч прошёл сквозь кольцо.

Трибуна Пуффендуя взорвалась.

Бен вскочил.

— ДА! Я всегда верил в агрессивное применение упрямства!

Ирис вскочила тоже, хлопая в ладоши.

Марселла улыбнулась, не отрывая взгляда от поля.

Мара развернулась в воздухе и посмотрела на Лукаса.

Лукас смотрел на неё.

Она подняла два пальца к глазам, потом указала на кольца: “Я вижу тебя”.

Он усмехнулся.

Но глаза у него горели.

Не обидой.

Азартом.

Он крикнул что-то, чего с трибуны было не разобрать.

Мара рассмеялась.

И понеслась обратно.

— Это было мило? — спросила Ирис.

Бен сел, всё ещё сияя.

— Ирис, это было почти неприлично.

— Бен!

— В спортивном смысле!

Марселла подумала, что Бен, возможно, впервые оказался точен.

* * *

Лукас злился.

Но не так, как раньше.

Не слепо. Не до потери головы. Это была хорошая злость. Чистая. Полевая.

Она забила.

Ему.

Не потому что он поддался. Не потому что отвлёкся. Он видел её движение, почти поймал мяч — и всё равно она оказалась быстрее на половину секунды.

Лукас должен был ненавидеть эту половину секунды.

Вместо этого ему хотелось смеяться.

Финч была невозможна.

Его Финч — нет, не его, рано, глупо, опасно думать так перед матчем. Просто Финч. Мара. Девчонка, которая вчера поцеловала его у пустого поля, а сегодня забила ему так, будто это и было продолжение того же спора.

Лукас стиснул зубы.

Хорошо.

Пусть.

Если она хотела честной игры, она её получит.

Следующий бросок Пуффендуя он отбил так резко, что квоффл отлетел почти до середины поля.

Мара, пролетая мимо, крикнула:

— Проснулся?

Он ответил:

— Ждал, пока ты закончишь радоваться!

— Не дождёшься!

— Увидим!

Она улыбнулась.

Он едва не пропустил следующий манёвр.

Колин потом его убьёт.

Если матч не сделает это раньше.

* * *

Игра разогналась.

Гриффиндор ответил быстро: Томас Рид пробил через верхнее кольцо,

сравняв счёт. Потом Пуффендуй снова вышел вперёд. Потом Руби Фенвик перехватила передачу, и Гриффиндор забил второй.

Дождь усилился.

На трибунах уже почти никто не сидел спокойно. Кричали все: Пуффендуй, Гриффиндор, даже Когтевран и Слизерин, которые формально могли бы сохранять достоинство, но не сохранили.

Эйден стоял под навесом слизеринской трибуны.

Рядом с ним всё ещё была девушка с серебряными браслетами. Она что-то говорила, но он почти не слышал.

На поле Мара и Лукас играли так, будто вокруг них было отдельное

электричество.

Она бросала — он ловил.

Он угадывал — она меняла траекторию.

Она злилась — он улыбался.

Он отбивал — она кричала что-то ему вслед и тут же снова шла в атаку.

Это было не похоже на обычное соперничество.

И не похоже на флирт в привычном смысле.

Это было хуже.

Они словно разговаривали на языке, где вместо слов были скорость, мяч, риск и слишком честные взгляды.

Эйдену это не нравилось.

Не потому, что он хотел участвовать.

Он сказал себе это снова.

Просто открытое счастье всегда выглядело немного глупо. А у этих двоих оно было почти вызывающим. Они ещё даже не объявили себя парой, но уже

выдавали себя всем полем.

Хорхе Ванхутен, стоявший чуть позади, лениво сказал:

— Если они продолжат так играть, комментатору придётся перейти с квиддича на романтическую хронику.

Селена, рядом с ним, холодно произнесла:

— Финч просто любит внимание.

Хорхе посмотрел на неё.

— Нет. Это как раз неприятная часть. Она не любит внимание. Оно само за ней бегает и падает в лужи.

Эйден чуть повернул голову.

— Ты слишком поэтичен для человека, которому якобы всё смешно.

Хорхе улыбнулся.

— А ты слишком внимателен для человека, которому якобы всё равно.

Девушка с браслетами ничего не поняла и только спросила:

— Что случилось?

Эйден посмотрел на поле.

Мара как раз сделала новый рывок к кольцам.

— Ничего, — сказал он.

И впервые это слово прозвучало неубедительно даже для него самого.

* * *

К середине матча счёт был почти равным.

Пуффендуй отставал на десять очков, но держался яростно. Мара забила Лукасу дважды. Лукас отбил у неё три броска, и каждый раз после этого между ними вспыхивала такая улыбка, что даже первокурсники на трибунах начинали шептаться.

— Они точно ссорятся? — спросила Нора Уитби у Ирис.

Ирис задумалась.

— Наверное. Но не грустно.

Бен закрыл лицо руками.

— “Не грустно”. Это теперь официальное описание всего, что происходит между Финч и Хейлом.

Марселла смотрела вниз.

Мара после второго забитого мяча была ослепительно счастлива. Даже дождь не мог это скрыть. Она сияла так явно, что любые попытки отрицать были бы смешны.

И Лукас сиял тоже.

Даже когда проигрывал ей момент.

Может быть, особенно тогда.

Матч продолжался.

Снитч долго не появлялся. Ловцы обеих команд носились высоко над полем, иногда исчезая в серой пелене дождя. Внизу охотники сражались за каждый квоффл.

Потом случился момент, который все потом будут пересказывать по-разному.

Гриффиндор пошёл в атаку. Руби передала Томасу, Томас — третьему охотнику, тот резко бросил. Вратарь Пуффендуя отбил, но квоффл ушёл не к их

игрокам, а вниз, почти к самой траве.

Мара бросилась за ним.

Слишком быстро. Слишком низко.

Ирис ахнула.

Бен вскочил.

Лукас у своих колец тоже рванул вперёд — бессмысленно, слишком далеко, он не мог успеть, не должен был даже двигаться с позиции, но инстинкт оказался быстрее разума.

Мара поймала квоффл почти у земли, метла прошла так низко, что трава разлетелась брызгами воды. Она выровнялась в последний момент.

Трибуны взревели.

Тесса Брук заорала:

— Финч, я тебя убью!

Мара, мокрая, раскрасневшаяся, счастливая до безумия, взмыла вверх с квоффлом под рукой.

Лукас застыл на секунду.

Не от восхищения.

От страха.

Потом Мара пролетела мимо него на пути к кольцам.

— Хейл! — крикнула она. — Ты ворота забыл!

Это вернуло его в тело.

Он сорвался назад.

Она бросила.

Он поймал.

Чисто.

Сильно.

Квоффл ударил ему в грудь, но он удержал.

Пуффендуйская трибуна застонала. Гриффиндорская взревела.

Мара зависла перед ним, тяжело дыша.

Он тоже дышал тяжело.

— Ты спятила! — крикнул он.

— Ты поймал! — крикнула она в ответ.

— Ты чуть не врезалась!

— Но не врезалась!

— Потому что тебе повезло!

— Потому что я умею летать!

— Мара!

И вот это имя снова прозвучало так, что даже шум трибун не смог его скрыть.

Она замолчала.

На секунду.

Вокруг носились игроки, комментатор что-то кричал, дождь лил, матч

продолжался, но между ними опять возникло то странное, невозможное тихое место.

Потом Мара улыбнулась.

— Не ори на меня во время матча, Хейл.

Лукас смотрел на неё так, будто хотел и встряхнуть, и поцеловать, и поймать за шиворот, и никогда не отпускать.

— Тогда не пугай меня во время матча, Финч.

Она резко развернулась и ушла вниз.

Но улыбка осталась.

Бен медленно сел на трибуне.

— Я официально умер. Скажите моему будущему, что оно было

многообещающим.

Ирис держалась за сердце.

— Она сумасшедшая.

Марселла посмотрела на неё.

— В мягком смысле?

— Нет!

Бен торжественно кивнул.

— Ирис взрослеет.

* * *

Матч закончился неожиданно.

Не из-за Мары и не из-за Лукаса.

Ловец Гриффиндора поймал снитч.

Это случилось почти на сороковой минуте, когда Пуффендуй только что сравнял счёт и трибуны уже ревели так, что никто не услышал первого крика с верхнего яруса. Золотой снитч мелькнул у правой башни, ловцы сорвались

вверх, исчезли в дождевой пелене — и через несколько секунд гриффиндорец вынырнул из серости, сжимая в руке крошечный золотой шарик.

Свисток.

Гриффиндор победил.

На мгновение поле застыло.

Потом красно-золотые трибуны взорвались.

Пуффендуйская сторона застонала, но не униженно — скорее с досадой и усталой гордостью. Игра была хорошей. Очень хорошей. Даже проигравшие

знали это.

Мара медленно спустилась на землю.

Лицо у неё было мокрым от дождя, волосы прилипли к вискам, губы сжаты.

Она ненавидела проигрывать. Ненавидела всем телом, как будто поражение было личным оскорблением.

Лукас приземлился недалеко.

Гриффиндорцы уже кричали, хлопали его по плечам, Томас орал что-то про победу, Руби смеялась, Колин выглядел усталым, но довольным.

Лукас не сразу пошёл к команде.

Он смотрел на Мару.

Она подошла первой.

Быстро. Решительно. С таким лицом, что Бен на трибуне прошептал:

— Сейчас она его либо поздравит, либо убьёт.

Ирис побледнела.

— Бен!

— Или оба варианта. Я не эксперт.

Мара остановилась перед Лукасом.

Он был выше, в мокрой красной форме, с грязью на рукавах и квоффлом, всё ещё зажатым под мышкой.

— Ты поймал последний, — сказала она.

— Да.

— Хорошо поймал.

Он моргнул.

— Спасибо.

— Но второй мой бросок ты пропустил.

Он усмехнулся.

— Ты пришла поздравить или вести счёт?

— И то и другое.

— Тогда поздравь.

Мара подняла подбородок.

— Поздравляю, Хейл. Твой факультет спас маленький золотой шарик.

Он рассмеялся.

Громко. Счастливо.

Она пыталась удержать серьёзное лицо. Не смогла.

Лукас шагнул ближе.

— Ты была невероятная.

Мара замерла.

Вокруг были люди.

Слишком много людей.

Команды, трибуны, шум, дождь, крики. Это не было тёмное пустое поле после ужина. Это был весь Хогвартс, мокрый, громкий и смотрящий.

— Не начинай, — сказала она.

— Уже начал.

— Хейл.

— Ты правда была невероятная.

Она покраснела.

От злости, конечно.

Разумеется, от злости.

— А ты был терпимый, — сказала она.

— Терпимый?

— Не зазнавайся. Это высокий уровень.

Лукас улыбался так, что у неё внутри всё снова становилось ненадёжным.

— Мара.

— Что?

— Можно я сейчас сделаю глупость?

Она смотрела на него.

На трибунах шум постепенно начал меняться. Не стихать — нет. Перетекать.

Люди видели, что что-то происходит.

Мара могла отступить.

Могла сказать: “попробуй — убью”.

Могла ударить его по плечу.

Могла сохранить достоинство, если бы оно в этот момент не стояло где-то в стороне и не наблюдало с большим интересом.

— Только если быстро, — сказала она.

Лукас поцеловал её.

Не так резко, как вчера. Не так украдкой. Это был всё ещё не идеальный поцелуй из книжек Ирис — слишком мокрый от дождя, слишком внезапный, слишком живой. Но в нём уже было меньше ссоры и больше радости.

Трибуны взорвались.

Кто-то закричал.

Кто-то засвистел.

Томас Рид издал такой вопль, будто Гриффиндор только что выиграл второй матч подряд. Руби Фенвик хлопала по плечу Колина, а тот закрыл глаза, как человек, который видел это будущее и всё равно оказался не готов.

На трибуне Пуффендуя Бен медленно встал.

— Я хочу заявить, — сказал он торжественно, — что был свидетелем

исторического объединения двух катастроф.

Ирис вскочила, совершенно счастливая.

— Они вместе?

Марселла смотрела вниз, на Мару и Лукаса, и улыбалась.

— Похоже.

— О боже, — Ирис прижала руки к щекам. — Это так мило!

Бен посмотрел на неё.

— Ирис, они чуть не подрались за минуту до этого.

— Но теперь же не подрались.

— Твоя вера в романтику непобедима.

Внизу Мара отстранилась первой.

Лицо у неё было такое, будто она собиралась объявить войну всем, кто посмеет прокомментировать. Но счастье выдавало её полностью. Оно светилось в глазах, в улыбке, которую она пыталась задавить, в том, как она всё ещё держала Лукаса за мокрую мантию.

— Всё, — сказала она. — Достаточно.

Лукас кивнул.

— Конечно.

Но руку с её талии не убрал.

Мара посмотрела вниз.

— Хейл.

— Что?

— Рука.

— А.

Он убрал.

Через секунду она сама схватила его за рукав.

— Пошли, пока Томас не начал петь.

— Он может.

— Вот именно.

Они пошли вместе.

И вся школа увидела.

Не потому, что они хотели показать. Просто потому, что иначе не умели.

* * *

Эйден Бланшетт стоял под навесом слизеринской трибуны и смотрел, как Мара Финч тащит Лукаса Хейла к выходу с поля.

Хейл что-то сказал ей на ухо. Мара резко повернулась, ответила, видимо, угрозой, потому что он рассмеялся. Потом она толкнула его плечом. Он поймал её за руку. Она не вырвалась.

Наоборот.

Осталась.

Девушка с серебряными браслетами рядом с Эйденом восторженно сказала:

— Как неожиданно!

Хорхе Ванхутен тихо произнёс:

— Не для всех.

Селена Аркрейн стояла бледная от злости, хотя это было странно: Лукас не был её, Мара не была её, Эйден тоже не был её — даже если иногда она делала вид, что могла бы быть ближе остальных.

Но чужое счастье раздражало сильнее, когда оно не просило разрешения.

Эйден молчал.

Он не ревновал.

Это было бы глупо.

Но смотреть на них было неприятно.

Слишком открыто.

Слишком громко.

Слишком беззащитно.

Будто они даже не понимали, сколько власти дают всем вокруг, когда так явно показывают, что чувствуют.

И всё же, когда Мара рассмеялась — коротко, счастливо, почти

ослепительно, — Эйден почему-то запомнил именно этот звук.

Хорхе рядом сказал:

— Бланшетт, кажется, матч всё-таки оказался интересным.

Эйден посмотрел на него.

— Ты слишком много говоришь.

— А ты слишком мало врёшь лицом.

Эйден не ответил.

Снизу донёсся новый взрыв смеха: Мара, кажется, всё-таки пнула Томаса за какую-то шутку, а Лукас попытался её удержать и получил локтем.

Хорхе усмехнулся.

— Какая трогательная первая любовь. Сразу видно: переживут либо всё, либо друг друга.

* * *

Вечером гостиная Пуффендуя не успокаивалась.

Хотя Пуффендуй проиграл, атмосфера была не мрачной, а возбуждённой. Матч был слишком ярким, чтобы просто грустить. Игроков встречали хлопками, Тессу Брук поздравляли с хорошей игрой, Мара получила столько одобрительных возгласов, что через пять минут начала угрожать всем по очереди “за излишнюю сентиментальность”.

Но скрыть своё счастье она не могла.

Вообще.

Она сидела у камина, мокрые волосы уже подсохли и снова превратились в короткое рыжее облако. На плечах у неё был плед Ирис. Рядом на столике

стояла кружка горячего какао, которую она сначала отказалась пить, потом выпила половину одним глотком.

Бен сидел на ковре, изображая рассказчика.

— И вот они стояли посреди поля, мокрые, грязные, совершенно лишённые чувства стыда…

— Кроули, — сказала Мара.

— …и Хейл спросил: “Можно я сделаю глупость?” Что, между прочим, впервые в истории его рода было задано до действия, а не после.

Ирис смеялась, прикрыв рот ладонью.

— Он правда так сказал?

Мара уткнулась лицом в кружку.

— Ничего он не сказал.

Марселла подняла брови.

— Мара.

— Ладно, сказал.

Бен победно вскинул руку.

— История подтверждена!

— Я тебя сейчас подтвержу в камин.

— Ирис, защити хрониста.

Ирис всё ещё смеялась.

— Мара, не надо.

— Ладно. Ради тебя.

Бен наклонился к Марселле и прошептал:

— Видишь? Я живу благодаря дипломатии.

Марселла смотрела на Мару.

Та старалась выглядеть раздражённой, но улыбалась так часто, что раздражение не успевало вернуться на место. Она была громче обычного,

резче, счастливее. Будто поцелуй на поле не смягчил её, а, наоборот, прибавил огня.

И это было правильно.

Любовь не сделала Мару тише.

Она сделала её ещё более Марой.

Через некоторое время к входу в гостиную подошёл один из младших пуффендуйцев и сообщил, что “какой-то гриффиндорец ждёт у прохода”.

Мара вскочила так быстро, что Бен чуть не подавился печеньем.

— Какой-то? — спросил он.

— Молчи.

— Я просто уточняю, сколько теперь “каких-то гриффиндорцев” у нашего входа.

Мара уже шла к двери, но обернулась.

— Один. И если ты пойдёшь за мной, станет минус один пуффендуец.

— Записано.

Она вышла.

В гостиной на секунду стало тихо.

Потом Ирис мягко сказала:

— Она такая счастливая.

Бен кивнул.

— Да. Страшно, правда?

— Почему страшно?

— Потому что теперь она может убить человека от радости.

Ирис опять засмеялась.

Марселла смотрела на закрывшуюся дверь.

Она была рада за Мару. Правда.

Но где-то глубоко внутри, рядом с радостью, поселилась тихая мысль: всё, что горит так ярко, обязательно бросает тени.

Пока тени были далеко.

Сегодня пусть будет свет.

Марселла достала пергамент и написала:

“Мара и Лукас не начали встречаться тихо. Тишина вообще не была приглашена. Они вышли на поле соперниками, а ушли так, что вся школа поняла: теперь их ссоры будут принадлежать не только им.”

Она остановилась, улыбнулась и добавила:

“Бен назвал это объединением двух катастроф. Возможно, он впервые в

жизни был недостаточно драматичен.”

Глава семнадцатая: Громко

На следующий день после матча вся школа знала, что Мара Финч и Лукас Хейл теперь вместе.

Не потому, что кто-то видел поцелуй на поле. Хотя его, конечно, видели.

Не потому, что Томас Рид успел пересказать его в трёх вариантах, из которых в одном уже фигурировал “проливной дождь, героический разворот и трагическая музыка”.

И даже не потому, что Бен Кроули за завтраком торжественно объявил:

— Прошу всех сохранять спокойствие. Две природные катастрофы объединились, но Министерство пока не вмешалось.

Нет.

Все знали, потому что Мара и Лукас не умели быть вместе тихо.

Утром Мара вошла в Большой зал громче обычного. Это звучало странно, но было правдой. Она будто сияла всем телом: рыжие кудри подпрыгивали при каждом шаге, мантия была накинута кое-как, галстук чуть сбился, а лицо выражало готовность поругаться со всем миром просто потому, что мир сегодня казался ей особенно пригодным для жизни.

Лукас ждал у стола Пуффендуя.

Это уже было событием.

Гриффиндорец у стола Пуффендуя с утра выглядел как дипломатический кризис, особенно если этот гриффиндорец был Лукас Хейл, а рядом с ним Колин Тернер держался с выражением человека, которого заставили сопровождать взрывоопасный груз.

— Ты опоздала, — сказал Лукас Маре.

— Куда? — спросила она. — На собственный завтрак?

— Я ждал.

— Твоя ошибка.

Он улыбнулся.

— Злая с утра?

— Счастливая, — отрезала Мара. — Просто это выглядит похоже.

Бен, сидевший рядом с Марселлой, медленно положил ложку.

— Запишите это на гербе их будущей катастрофы.

Ирис засмеялась.

Лукас наклонился к Маре, что-то тихо сказал ей на ухо. Мара покраснела, мгновенно ткнула его локтем в бок, а через секунду сама схватила его за рукав, когда он сделал вид, что уходит.

— Эй. Я не сказала, что можешь уйти.

— Ты ударила меня.

— Это не одно и то же.

— Я учусь.

— Медленно.

Колин посмотрел на Марселлу.

— Нам теперь это терпеть каждый день?

— Вы начали раньше нас, — сказала Марселла. — Он ваш.

— Теперь, кажется, не только.

Мара услышала.

— Тернер, не умничай.

— Я дружу с Лукасом. Мне приходится компенсировать.

Лукас возмущённо повернулся.

— Колин.

— Что? Я поддерживаю равновесие в природе.

Бен поднял кубок.

— За Колина Тернера, последнюю стену между Гриффиндором и полным самовозгоранием.

Ирис снова засмеялась.

Марселла смотрела на всех и думала, что иногда счастье действительно становилось громким. Не потому, что хотело похвастаться. Просто ему было тесно внутри людей, которые ещё не научились держать его бережно.

Мара и Лукас не держали.

Они размахивали им, как флагом.

* * *

К середине дня их уже успели обсудить все.

В коридоре у чар Нора Уитби шепнула Лине Херт:

— Они правда встречаются?

Лина поправила стопку учебников.

— После публичного поцелуя обычно да.

— Но они же спорят.

— Это, видимо, не мешает.

Оливер Чейс, проходивший мимо с шахматной доской под мышкой,

задумчиво сказал:

— В шахматах тоже можно атаковать и защищать одну и ту же фигуру.

Нора посмотрела на него.

— Это про них?

Оливер смутился.

— Не знаю. Я просто люблю шахматы.

На чарах профессор Элдер велел им отрабатывать заклинание мягкого отталкивания, которое должно было аккуратно отодвигать предмет на несколько футов. У Бена вместо этого перо подпрыгнуло, сделало в воздухе кувырок и село на голову гриффендорцу

Он снял перо двумя пальцами.

— Кроули.

— Это было не нападение. Это был дипломатический визит.

— Твоё перо вторглось в мои волосы.

— Оно восхищено их структурой.

Мара, сидевшая за соседним столом, неожиданно расхохоталась.

Не фыркнула. Не усмехнулась. А именно рассмеялась — открыто, звонко, всё

ещё с послематчевым счастьем в голосе.

Бен замер.

— Финч, ты смеёшься над моим провалом?

— Да.

— Прекрасно. Наконец-то признание таланта.

Профессор Элдер постучал палочкой по столу.

— Мистер Кроули, если ваше перо завершило международную миссию, верните его к учебной работе.

— Да, профессор.

Бен сосредоточился.

На этот раз заклинание получилось почти идеально: перо мягко отъехало по столу, не взлетев, не закрутившись и никого не оскорбив.

Ирис, сидевшая впереди с Даной Морган, обернулась.

— Отлично, Бен!

Он тут же расправил плечи.

— Я знал, что когда-нибудь стану человеком, которого уважает перо.

Мара снова прыснула.

Марселла заметила, что Бен сегодня был особенно живой. Не просто шутил, а словно наслаждался тем, что вокруг много шума и он может быть его частью.

Он любил чары именно за это: за возможность заставить мир ответить, пусть даже не всегда так, как ожидалось. В его небрежности было больше способностей, чем он показывал. Просто Бену легче было выглядеть смешным, чем старательным.

Когда урок закончился, он остался у стола, пытаясь повторить движение палочки.

Марселла подошла к нему.

— Тебе понравилось.

— Что?

— Получаться.

Он посмотрел на перо, потом на неё.

— Опасное удовольствие. Можно привыкнуть.

— Ты и так неплох.

— Миель, не говори такое внезапно. Я могу стать ответственным.

— Угроза сомнительна.

Мара подошла сзади и заглянула на стол.

— Кроули, если ты научишься отталкивать предметы, начни с Хейла, когда он опять решит командовать.

Лукас, появившийся в дверях, сказал:

— Я всё слышал.

Мара повернулась к нему.

— Значит, слух есть. Уже лучше.

— Ты опять начинаешь?

— Я даже не заканчивала.

Бен сложил руки на груди.

— Видите? Громкая любовь. Даже у перемены нет шанса.

Лукас попытался выглядеть возмущённым, но Мара улыбнулась ему так, что он сбился и улыбнулся в ответ.

Марселла подумала, что школа обречена.

И, кажется, была этому рада.

* * *

В теплице номер три после обеда было тепло, влажно и пахло землёй.

Для Ирис это было почти счастье. Она любила теплицы не так, как Мара любила поле, но тоже всем существом. Здесь всё было живым, требовательным, упрямым и благодарным, если знать, как подойти. Профессор Роук сегодня

велела им пересаживать сонные лунолистники — маленькие серебристые растения, которые днём выглядели вялыми, а ночью раскрывали полупрозрачные цветы.

— Осторожно с корнями, — сказала профессор. — Лунолистник не любит грубости. Если он обидится, будет притворяться мёртвым до следующего полнолуния.

Томас Рид, оказавшийся за соседним столом, прошептал Летиции Вейн:

— Я тоже так делал на истории магии.

Летиция не подняла глаз.

— У лунолистника, вероятно, получалось убедительнее.

Томас улыбнулся.

— Ты оценила шутку.

— Я оценила растение.

— Но через меня.

— Не льсти себе.

Ирис работала рядом с Тео Памберли и Даной Морган. Тео оказался неожиданно аккуратен в теплице: не просто улыбался и говорил красивые вещи, а действительно знал, как держать хрупкий стебель, где подсыпать землю и почему нельзя

ставить лунолистник ближе к стеклу, если день пасмурный.

— У них листья впитывают не свет, а отражённое сияние, — объяснял он,

придерживая горшок. — Поэтому прямой солнечный луч им даже мешает. Они как некоторые люди: лучше раскрываются, когда на них не смотрят слишком пристально.

Ирис улыбнулась.

— Это очень красиво.

— Это ботаника. Она просто иногда умеет притворяться поэзией.

Дана Морган, пересаживая свой лунолистник, посмотрела на них с лёгкой улыбкой.

— Тео, ты всегда так рассказываешь о растениях, будто они ходят на светские вечера?

— Они ходили бы, если бы у них были приглашения.

Ирис рассмеялась.

У неё всё шло хорошо до самого конца урока.

Она уже выходила из теплицы, держа в руках горшок с маленьким

лунолистником, который профессор разрешила ей взять для наблюдений до следующей недели. Листья растения дрожали, будто оно было слишком деликатным для школьных коридоров.

На пороге кто-то толкнул дверь снаружи.

Не сильно, но достаточно.

Ирис ахнула. Горшок качнулся. Земля посыпалась через край.

— Ой!

Тео успел подхватить горшок снизу прежде, чем тот выскользнул из её рук.

На секунду их пальцы оказались на одной глиняной стенке.

Ирис замерла.

Тео улыбнулся — не насмешливо, не слишком самоуверенно, а мягко.

— Спасён.

— Спасибо, — сказала Ирис, краснея. — Я чуть его не уронила.

— Лунолистники драматичны. Он бы потом неделю изображал смертельную обиду.

— Правда?

— Нет. Но мог бы. У него лицо подходящее.

Ирис засмеялась.

Тео забрал горшок аккуратнее.

— Давай донесу до гостиной. Или хотя бы до безопасного коридора, где двери не пытаются убивать растения.

— Не нужно, я сама…

— Конечно. Но я всё равно понесу, потому что уже почти подружился с ним.

— С лунолистником?

— Да. Его зовут сэр Меланхолий.

Ирис смеялась всю дорогу до выхода из теплиц.

Марселла, которая видела это издалека, стояла рядом с Беном и почему-то не могла заставить себя отвести взгляд.

Бен тоже смотрел.

Сначала с обычным интересом. Потом тише.

— У растения теперь титул, — сказал он.

Голос был лёгкий. Почти.

Марселла посмотрела на него.

— Бен.

— Что? Я уважаю аристократию флоры.

Он улыбнулся, но глаза у него были не такими яркими, как минуту назад.

Ирис, обернувшись, позвала:

— Бен! Смотри, Тео спас лунолистник!

Бен тут же вскинул руку.

— Герой дня! Я бы тоже спас, но, вероятно, сначала извинился бы перед полом.

Ирис засмеялась.

Тео улыбнулся Бену без тени превосходства.

— Полы редко получают достаточно уважения.

— Наконец-то человек культуры, — сказал Бен.

Все посмеялись.

И только Марселла заметила, что после этого Бен пошёл чуть позади.

Не далеко.

Просто не рядом с Ирис.

* * *

К вечеру Элиас нашёл Ирис у входа в библиотеку.

Рядом с ней были Тео и Марселла. Тео всё ещё держал горшок с

лунолистником, потому что, по его словам, “сэр Меланхолий доверяет ему на дипломатическом уровне”. Ирис смеялась и пыталась убедить его, что растение прекрасно дойдёт дальше само, хотя само, разумеется, идти не могло.

Элиас остановился перед ними с письмом в руке.

— Ирис.

Она повернулась.

— Что?

— Мама просила передать тебе сообщение.

Ирис тут же насторожилась.

— Твоя мама?

— Да.

Марселла заметила, как лицо Ирис изменилось: не испуг, а что-то домашнее, знакомое. Значит, мать Элиаса была не просто далёкой взрослой из его писем.

Ирис её знала.

— Она пишет, — сказал Элиас, разворачивая письмо, — что твоя мама пожаловалась ей через миссис Памберли, что ты до сих пор не ответила на семейное письмо.

Тео присвистнул.

— О, семейная почтовая сеть сработала быстрее Министерства.

Ирис покраснела.

— Я собиралась ответить!

Элиас посмотрел на неё.

— Она также пишет: “Ирис наверняка скажет, что собиралась”.

Тео расхохотался.

Ирис закрыла лицо руками.

— Это нечестно.

— Очень честно, — сказал Элиас. — Они знают тебя дольше нас.

— Я прочитала письмо.

Марселла подняла брови.

Ирис опустила руки.

— Почти.

Тео наклонился к лунолистнику.

— Сэр Меланхолий потрясён.

— Тео!

Элиас сложил письмо, но в его глазах было редкое тепло.

— Мама ещё передаёт, что если ты снова забудешь написать, она пришлёт тебе три листа уже подписанных началом: “Дорогая семья, простите, я опять

отвлеклась”.

Ирис застонала.

— Она бы так сделала.

— Да.

— И мама бы ей помогла.

— Да.

Марселла смотрела на них троих и вдруг лучше поняла то, чего раньше не хватало. Ирис, Элиас и Тео не были просто “знакомыми через факультеты”. У них была своя старая, боковая история: семьи, письма, шутки, взрослые,

которые знали друг друга, детские привычки, о которых можно напомнить одной фразой.

Тео улыбался Ирис легко, Элиас смотрел на неё почти по-братски строго, а Ирис между ними была совсем другая — не хозяйка пуффендуйского уюта, не

девочка со спицами, а человек из давнего маленького круга, где её знали ещё до Хогвартса.

— Ладно, — сказала Ирис, вздыхая. — Я отвечу сегодня.

Элиас кивнул.

— Хорошо.

— Ты правда пришёл только ради этого?

— Нет. Ещё мама вложила для тебя рецепт имбирного печенья, которое ты просила на третьем курсе.

Ирис просияла.

— Она помнит?

— Она записывает лучше, чем ты отвечаешь на письма.

Тео покачал головой.

— Удар был мягкий, но точный.

Ирис забрала листок с рецептом так бережно, будто это было сокровище.

— Передай ей спасибо.

— Напиши сама, — сказал Элиас.

Ирис показала ему язык.

Марселла почти засмеялась.

Элиас повернулся к ней.

— Башня сегодня открыта.

Просто фраза.

Почти учебная информация.

Но теперь Марселла уже понимала, что это значит.

Ирис тоже поняла. Её улыбка стала подозрительно довольной.

— О, — сказала она.

— Не начинай, — сказала Марселла.

— Я ничего не сказала.

— У тебя лицо уже сказало.

Тео наклонился к Элиасу.

— Ты заметил? Они все заражаются друг от друга.

Элиас посмотрел на Марселлу.

— Заметил.

И это короткое слово почему-то прозвучало гораздо тише всего остального.

* * *

Эйден вывел Лукаса через два дня.

Это случилось после Защиты от тёмных искусств, когда пятый курс выходил из класса профессора Вейла. Урок был тяжёлым: отражающие чары, работа в

парах, много ошибок и слишком много поводов для гриффиндорцев и слизеринцев делать вид, что они просто “тренируются”.

Мара занималась с Руби Фенвик, и это было почти красиво: две резкие девчонки, обе злые на собственные промахи, обе смеющиеся, когда заклинание наконец получалось. Лукас работал с Колином, Эйден — с Хорхе Ванхутеном.

После урока все высыпали в коридор.

Мара шла рядом с Лукасом и спорила о том, кто лучше поставил щит.

— У тебя был слишком широкий взмах, — сказал Лукас.

— А у тебя лицо слишком довольное.

— Это не техническая ошибка.

— Ещё какая.

Он улыбнулся и наклонился ближе.

— Ты просто не хочешь признать, что я прав.

— Я не признаю невозможное.

Лукас хотел что-то ответить, но в этот момент Эйден, проходивший мимо с двумя слизеринками, остановился.

Девушки рядом с ним — Вивьен Кроуфорд и та самая темноволосая

шестикурсница — переглянулись. Они явно ожидали, что Эйден скажет что-то остроумное, и заранее были готовы смеяться.

Он смотрел не на них.

На Лукаса.

— Хейл, — сказал он спокойно. — Тебе, должно быть, стало легче играть, когда Финч теперь рядом. Можно не искать слабое место соперника — оно само

держит тебя за рукав.

Коридор притих.

Фраза была сказана мягко. Почти лениво.

И поэтому ударила сильнее.

Лукас шагнул вперёд.

Мара тут же схватила его за рукав.

— Нет.

Он даже не посмотрел на неё.

— Повтори.

Эйден чуть поднял бровь.

— Зачем? Судя по лицу, ты понял с первого раза. Редкий успех.

Колин, появившись рядом, резко сказал:

— Лукас.

Мара сжала рукав сильнее.

— Хейл, я сказала нет.

Вот теперь он посмотрел на неё.

И это было плохо: в его взгляде было не только злость на Эйдена, но и стыд от того, что она удерживает его при всех.

— Он не имеет права, — сказал Лукас.

— А ты не обязан доказывать, что он попал.

Эти слова остановили его лучше любого заклинания.

Эйден смотрел на них с тем самым холодным интересом, от которого Маре хотелось ударить уже его, а не Лукаса.

— Забавно, — сказал он. — Финч понимает быстрее тебя.

Лукас снова дёрнулся.

Мара резко развернулась к Эйдену.

— А ты, Бланшетт, всё ещё путаешь ум с умением говорить гадости медленно.

Одна из девушек рядом с Эйденом тихо ахнула.

Эйден посмотрел на Мару.

И впервые за всю сцену его улыбка стала настоящей.

Не тёплой.

Но живой.

— Возможно, — сказал он. — А ты всё ещё бросаешься защищать его от

собственной головы.

Мара сделала шаг вперёд.

— Осторожнее.

Лукас схватил её за запястье теперь уже сам.

— Мара.

Она резко повернулась к нему.

Секунда.

И странное отражение: только что она держала его, теперь он держит её.

Колин тихо выдохнул:

— Прекрасно. Они меняются ролями. Прогресс пугает.

Мара посмотрела на руку Лукаса.

Он сразу отпустил.

— Прости.

Эйден увидел это.

И, возможно, именно поэтому ничего больше не сказал.

Он просто прошёл дальше, а девушки рядом с ним поспешили за ним, переговариваясь шёпотом.

Лукас стоял неподвижно.

Мара смотрела на него зло.

Но злость была не простая.

— Ты опять почти повёлся, — сказала она.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Потому что если бы знал, не делал бы это каждый раз.

— Он сказал про тебя.

— Он сказал про тебя через меня.

Лукас сжал челюсть.

Мара шагнула ближе.

— И если ты каждый раз будешь бросаться, когда кто-то говорит обо мне, то он победит, даже если ты его ударишь.

Лукас молчал.

Колин смотрел в сторону, давая им видимость уединения в коридоре, где стояло человек десять.

— Я пытаюсь, — сказал Лукас наконец.

Мара чуть смягчилась, но совсем чуть-чуть.

— Тогда пытайся лучше.

Он кивнул.

— Ладно.

— Не “ладно” таким голосом.

— Каким?

— Будто я профессор Вейл.

— Ты страшнее.

Мара замерла.

Потом фыркнула.

— Умнеешь, Хейл.

Он осторожно улыбнулся.

— Стараюсь.

Она ткнула его пальцем в грудь.

— Ещё раз поведёшься на Бланшетта — я сама тебя прокляну.

— Это забота?

— Это предупреждение.

— У тебя они похожи.

— Вот и учись различать.

Она пошла вперёд.

Через два шага Лукас догнал её и осторожно взял за руку.

Мара посмотрела вниз.

— Хейл.

— Что?

— Мы в коридоре.

— Я заметил.

— Все смотрят.

— Пусть.

Она хотела возразить.

Не стала.

И это, пожалуй, было самым громким ответом.

* * *

Вечером в гостиной Пуффендуя снова было много людей.

Не только их четверка: Лина Херт переписывала конспект по травологии, Нора Уитби пыталась заставить свой лунолистник “не выглядеть так печально”,

Оливер Чейс играл с Саймоном в шахматы, Марселла Миель читала учебник по трансфигурации и время от времени исправляла ошибки в чужих рассуждениях, даже когда её не просили.

Бен лежал на ковре животом вниз и писал эссе по чарам.

Точнее, пытался.

— “Заклинание мягкого отталкивания требует точности движения,

концентрации и уважительного отношения к объекту”, — прочитал он вслух. —

Как думаете, если я напишу, что перо само выразило желание путешествовать, Элдер оценит творческий подход?

— Он оценит твою отработку, — сказала Марселла, не поднимая глаз.

— Миель, ты приносишь в мир слишком много ясности.

— Кто-то должен.

Мара сидела у камина рядом с Ирис и смеялась над Беном чаще обычного. Кажется, её всё ещё держало то громкое счастье, в которое Лукас вошёл так

неуклюже и так прочно, что теперь она сама не знала, куда деть лишний свет.

— Напиши, что ты пытался подружиться с пером, — сказала она.

— Отлично. “Социальный аспект чар”. Финч, ты гений.

— Я знаю.

— Скромность умерла на поле вместе с твоим вторым броском?

— Второй бросок был прекрасен.

— Хейл его пропустил?

Мара улыбнулась так широко, что Бен отложил перо.

— О нет. Это лицо. У нас опять романтическая вспышка.

Ирис просияла.

— Это так мило.

— Ирис, она выглядит так, будто готова укусить воздух от счастья.

— Это всё равно мило.

Марселла сидела в кресле и смотрела на них: Мара смеётся, Бен театрально страдает над эссе, Ирис гладит листья своего лунолистника, Нора советуется с

Линой, Оливер тихо радуется шахматной ловушке, Саймон возмущается, что его “обманули фигуры”.

Хогвартс жил.

Не только большими сценами.

Не только поцелуями на поле и провокациями в коридорах.

А вот этим тоже: чернилами на пальцах, мокрыми мантиями у камина, чужими растениями на подоконнике, шутками, которые спасают вечер, и людьми, которые становятся ближе не сразу, а через десятки маленьких привычек.

И где-то наверху, в Астрономической башне, сегодня были звёзды.

Марселла знала: Элиас будет там.

Не обязательно ждать. Не обязательно звать.

Просто будет.

И впервые мысль о том, что есть место, куда можно прийти и быть понятой не сразу, а постепенно, показалась ей почти такой же тёплой, как гостиная

Пуффендуя.

Она достала пергамент и написала:

“Школа живёт не только тем, что кто-то влюбился. Но когда кто-то влюбился громко, даже школьные стены начинают слушать внимательнее.”

Бен поднял голову.

— Ты записываешь моё эссе?

— Нет.

— Жаль. Оно нуждается в литературной помощи.

Мара протянула руку.

— Дай сюда.

— Ты?

— Я умею писать.

— Угрозы не считаются.

— Дай, пока я не начала демонстрировать пункт о мягком отталкивании.

Бен отдал ей пергамент.

Мара прочитала первую строку, нахмурилась и сказала:

— Кроули, перо не может иметь “глубокую личную мотивацию”.

— Ты не знаешь его жизни.

Ирис снова рассмеялась.

Марселла улыбнулась и посмотрела в огонь.

Да.

Сегодня Хогвартс жил правильно.

Громко, смешно, немного больно, немного опасно.

Как и они.

Глава восемнадцатая: День первого снега

Первый снег выпал в день рождения Ирис.

Не утром сразу, не торжественно, не так, как в историях, где мир будто заранее знает, что должен выглядеть красиво. Сначала весь день просто стоял холод: тонкий, прозрачный, синий по краям. Трава у теплиц побелела от инея, озеро потемнело, лес за полями казался глубже и тише, а дыхание учеников в коридорах у выходов превращалось в маленькие облачка.

Потом, ближе к завтраку, за окнами Большого зала закружились первые снежинки.

Они падали медленно, редкими белыми точками на фоне серого неба, и первокурсники сразу начали тыкать пальцами в зачарованный потолок, будто

снег шёл именно там. Но настоящий снег был за высокими окнами: мягкий, робкий, ещё не уверенный, что ему позволят остаться.

Ирис увидела его первой из их компании.

— Снег, — сказала она тихо.

Бен тут же повернулся к окну.

— О нет. Природа решила выглядеть трогательно. Это опасно для репутации ноября.

Мара, сидевшая рядом с Лукасом у края пуффендуйского стола, подняла голову.

— Наконец-то. Дождь уже надоел.

Лукас усмехнулся.

— Ты говоришь так, будто снег тебе обязан.

— Всё приличное обязано появляться вовремя.

— Это ты про себя?

— Я появляюсь эффектно. Это другое.

Бен поднял кубок.

— За Финч, единственного человека, который может обвинить погоду в недостатке дисциплины.

Мара хотела ответить, но Лукас наклонился к ней и что-то шепнул. Она мгновенно пихнула его плечом, но улыбку не спрятала.

Марселла смотрела на Ирис.

Та всё ещё смотрела на снег.

Светлые волосы мягко падали на плечи, пальцы лежали на кружке с чаем, глаза были чуть шире обычного. В такие моменты Ирис казалась младше и старше одновременно: девочкой, которая радуется снежинкам, и человеком,

который привык радоваться тихо, чтобы не занимать слишком много места.

— Сегодня ведь твой день рождения, — сказала Марселла.

Ирис моргнула, будто её поймали.

— Да.

Бен медленно повернулся.

— Что значит “да”?

Ирис посмотрела на него.

— Сегодня мой день рождения.

Бен положил ложку.

— И ты говоришь это сейчас?

— А когда надо было?

— На рассвете. С фанфарами. Желательно с официальным предупреждением за три рабочих дня.

Мара резко выпрямилась.

— Блум.

— Что?

— Ты собиралась молчать?

— Нет. Просто… я не думала, что это важно.

Вся четверка посмотрела на неё.

Даже Лукас, который официально был здесь “просто рядом с Марой” и уже успел получить от Бена статус “гриффиндорского приложения к стихийному

бедствию”.

— Ирис, — сказала Мара очень опасным голосом, — день рождения — это важно.

— Не всегда.

— Сегодня всегда.

Бен ткнул пальцем в стол.

— Согласен. Я как человек, который любит поводы для сладкого, чувствую себя преданным.

Ирис покраснела.

— У нас дома дни рождения обычно шумные, но… не такие, чтобы из-за них всё останавливалось. Нас много.

Марселла мягко спросила:

— Сколько?

Ирис начала загибать пальцы.

— Старшая сестра Мейбл. Потом брат Освин. Потом я. Потом близнецы Нэд и Нелли. И самая младшая — Пиппа.

Бен моргнул.

— Пиппа?

— Ей пять.

— Уже уважаю. Человек с таким именем может вырасти либо героем, либо владельцем очень опасной чайной лавки.

Ирис засмеялась.

— Она пока рисует всех с огромными головами.

— Талант критического портрета.

Ирис улыбнулась, и Марселла вдруг поняла, как мало они действительно знали о её доме. Ирис всегда была рядом с их чужими тревогами: вязала

шарфы, подавала чай, замечала усталость, гладила Мару по волосам, волновалась за Бена, приносила траву для Клевера, напоминала Марселле поесть. Но о себе рассказывала мало. Не потому, что скрывала. Скорее потому, что считала себя понятной без объяснений.

А ведь Ирис тоже откуда-то пришла.

Из дома, где было шестеро детей. Где день рождения, наверное, всегда был общим шумом: кто-то уронил крем, кто-то порвал ленту, кто-то забыл свечи, кто-то смеялся слишком громко. Где Ирис научилась быть той, кто подаёт

салфетку раньше, чем её попросят.

Совы прилетели, когда снег за окнами стал гуще.

К Ирис сразу направились три птицы.

Одна школьная сова несла большой свёрток, перевязанный разноцветными нитками. Вторая — письмо с кривым детским рисунком на конверте. Третья,

маленькая и очень усталая, притащила пакетик, из которого пахло имбирём.

Ирис ахнула.

— Это от дома.

— Наконец-то приличное поведение семьи, — сказал Бен. — Посылки должны прилетать массированно.

Первым она открыла письмо.

Внутри оказалось несколько листов, исписанных разными почерками. Верхний был от матери — округлый, быстрый, с кляксой у края.

Ирис читала молча, но лицо её менялось так часто, что Бен не выдержал:

— Там что, драматическая хроника Блумов?

— Почти, — сказала Ирис, улыбаясь. — Мама пишет, что Нэд пытался заколдовать свечи, чтобы они сами пели, но они начали спорить между собой.

Нелли сказала, что это потому, что он не знает нот. Пиппа нарисовала меня в короне из капусты.

— Капуста недооценена в королевской символике, — заметил Бен.

— Папа пишет, что починил старые кухонные часы, но теперь они отбивают обед каждый раз, когда кто-нибудь говорит “пирог”.

Мара кивнула.

— Полезные часы.

— А Мейбл прислала рецепт медовых лепёшек, но мама добавила, что не надо ему доверять, потому что Мейбл перепутала соль с сахаром на прошлое Рождество.

Лукас, который до этого слушал с лёгкой улыбкой, сказал:

— У вас дома шумно.

Ирис посмотрела на него.

— Очень.

— Тебе нравится?

Она подумала.

— Да. Хотя иногда хочется спрятаться в кладовой с клубком шерсти.

Бен поднял руку.

— Я понимаю кладовые. В них редко требуют достоинства.

Мара фыркнула.

Ирис развернула детский рисунок. На нём были семь фигур с огромными головами, все разного роста, и одна фигурка в жёлто-чёрном шарфе, держащая

в руках что-то похожее на цветок, метлу или, возможно, взорвавшуюся морковь.

— Это я, — сказала Ирис с нежностью.

— Узнаваемо, — сказал Бен. — Особенно героическая морковь.

— Это, кажется, лунолистник.

— Я и говорю: героический.

Свёрток оказался полон мелких подарков: шерстяные носки от мамы, маленькая деревянная шкатулка от отца, пуговицы в форме листьев от Мейбл,

пакетик ирисок от Освина, два криво подписанных рисунка от близнецов и маленькая бумажная корона от Пиппы, на которой было написано: “Ирис — самая лучшая, но пусть пришлёт мне шоколадную лягушку.”

Ирис смеялась и плакала одновременно.

Мара посмотрела на неё, потом резко отвернулась к тарелке.

— Что? — спросил Лукас тихо.

— Ничего.

— Ты тоже сейчас заплачешь?

— Хейл, хочешь умереть до обеда?

Он улыбнулся и осторожно коснулся её пальцев под столом. Мара не убрала руку.

Марселла сделала вид, что не заметила.

* * *

Подарок Тео появился не сразу.

После завтрака, когда они уже собирались идти на травологию, к Ирис подлетел маленький бумажный журавлик. Он был сложен из светло-синей

бумаги и нёс в клюве крошечный конверт.

Ирис поймала его обеими руками.

— Что это?

Бен заглянул через плечо.

— Либо послание, либо очень дисциплинированная салфетка.

На конверте аккуратным почерком было написано:

Ирис Блум. Для сэра Меланхолия и его хозяйки.

Ирис покраснела.

Марселла уже знала, кто отправитель.

Внутри лежала маленькая серебристая ленточка для горшка и короткая записка:

Лунолистники лучше раскрываются, если их не переставлять слишком часто.

Люди, кажется, тоже.

С днём рождения.

Тео.

Ирис прочитала записку дважды.

Потом третий раз.

Бен сунул руки в карманы.

— Ну что ж, сэр Меланхолий получил украшение. День прожит не зря.

Голос у него был лёгкий, но Марселла заметила: он не стал просить показать записку.

Ирис бережно убрала ленточку в карман.

— Это мило.

— Да, — сказал Бен. — Очень ботанически галантно.

— Бен.

— Что? Это комплимент. Я уважаю ухаживания через комнатные растения.

Мара, которая шла рядом, прищурилась.

— Ухаживания?

Ирис вспыхнула.

— Это просто подарок.

Бен широко улыбнулся.

— Конечно. Просто подарок. Никакой романтики. Только растение,

серебристая ленточка и фраза про людей, которые раскрываются. Совершенно буднично. У меня такое каждую среду.

Ирис смутилась ещё сильнее, но улыбку спрятать не смогла.

Марселла посмотрела на Бена.

Он шутил. Держался хорошо. Почти без трещин.

Почти.

* * *

К травологии снег уже ложился на землю тонким слоем.

Теплицы стояли в белой дымке, стёкла запотели изнутри, вокруг дверей налипли крошечные снежинки. Внутри было влажно и тепло, и от этого казалось, будто весь мир снаружи ушёл в зиму, а здесь остался карман лета,

полный земли, листьев и дыхания растений.

Профессор Роук поздравила Ирис с днём рождения так, будто вручала ей не пожелание, а ответственное ботаническое поручение:

— Блум, пусть ваши растения сегодня ведут себя приличнее, чем некоторые ученики. Это будет лучшим подарком.

— Спасибо, профессор.

— Не благодарите заранее. Лунолистник сегодня капризен.

Тео оказался у соседнего стола.

— Сэр Меланхолий всегда капризен, — сказал он. — В этом его благородство.

Ирис засмеялась.

Бен, стоявший за другим столом с Марой и Оливером, шепнул:

— У растения уже титул, характер и репутация. Оно продвинулось в обществе быстрее меня.

Оливер серьёзно сказал:

— Ты тоже можешь получить титул.

— Какой?

— Сэр Перо-на-голове.

Мара расхохоталась так громко, что профессор Роук обернулась.

— Финч, если веселье помогает вам пересаживать мандрагоровый плющ, продолжайте. Если нет — тише.

— Да, профессор.

Мара всё ещё улыбалась.

Бен посмотрел на Оливера с уважением.

— Чейс, ты опасен. Тихо, но опасен.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Всё равно приятно.

Пока остальные работали с упрямым плющом, Ирис пересаживала свой лунолистник. Тео помогал ей держать горшок, и на этот раз всё выглядело

почти официально: он подавал ей инструменты, рассказывал что-то о

серебристой пыльце, она слушала, улыбалась, задавала вопросы.

— У лунолистников есть привычка поворачиваться не к луне, а к её отражению,

— сказал Тео. — В воде, в стекле, даже в серебре. Поэтому их иногда ставили рядом с зеркалами в старых оранжереях.

— Почему к отражению?

— Возможно, прямой свет для них слишком сильный. А возможно, они просто романтичнее, чем кажется.

Ирис тихо засмеялась.

— Ты всё превращаешь в историю.

— Только если история сама просится.

Бен уронил совок.

Не громко. Но Марселла услышала.

Мара тоже.

Она посмотрела на Бена, потом на Ирис с Тео. Её лицо стало чуть серьёзнее.

Бен поднял совок и сразу сказал:

— Всё в порядке. Совок просто решил уйти из профессии.

Мара не улыбнулась.

Не сразу.

Потом всё-таки сказала:

— Убедительная версия.

Марселла поняла: Мара заметила.

Хорошо.

Бену понадобится не только Марселла, которая всё видит и молчит. Ему понадобится кто-то, кто умеет злиться за своих.

* * *

После уроков Ирис действительно села писать письмо семье.

Это было событие почти такое же сложное, как пересадка капризного растения. Она разложила перед собой три листа пергамента, две запасные

ручки, семейное письмо, рецепт имбирного печенья от матери Элиаса и бумажную корону от Пиппы.

— Я не знаю, с чего начать, — сказала она.

— “Дорогая семья, я жива”, — предложил Бен. — Всегда сильное начало.

— Слишком сухо.

— “Дорогая семья, простите, что не писала, меня похитили растения”.

Ирис улыбнулась.

— Мама не поверит.

— Тогда напиши правду, — сказал Тео, который сидел рядом с разрешения Ирис и, по его словам, “следил за достоинством сэра Меланхолия”. — Что ты

скучала, но всё время собиралась ответить так хорошо, что откладывала.

Ирис подняла глаза.

— Это правда.

— Вот. Хорошие письма начинаются с правды, которую немного страшно написать.

Бен сидел на ковре чуть дальше, делая вид, что занят домашним заданием по чарам.

— Письма также хорошо начинаются с шутки, — сказал он. — Правда, потом их иногда перестают воспринимать как юридические документы.

Тео повернулся к нему.

— А тебе часто нужны юридические документы в письмах семье?

— С моей семьёй? Иногда кажется, что да.

Марселла заметила, как быстро Бен спрятал эту фразу за улыбкой.

Ирис не заметила. Она уже писала:

Дорогие все,

я правда собиралась ответить раньше, но всё время думала, что нужно написать большое красивое письмо, а потом из-за этого не писала вообще…

— Хорошо? — спросила она.

Тео кивнул.

— Очень.

Бен не поднял глаз.

— Добавь про свечи, которые спорили. Это важный вклад в семейную историю.

Ирис засмеялась и добавила.

Так они сидели почти час: Ирис писала, Тео иногда подсказывал мягкие формулировки, Бен бросал шутки с расстояния, Марселла наблюдала, а Мара то и дело отвлекалась от разговора с Лукасом у камина, чтобы убедиться, что Бен всё ещё улыбается.

Лукас это заметил.

— Ты смотришь на Кроули.

— И?

— Просто спросил.

— Не ревнуй к пуффендуйцам. Их слишком много.

— Я не ревную.

Мара повернулась к нему.

— Хейл.

Он усмехнулся.

— Ладно. Учусь не ревновать.

— Медленно?

— Очень.

Она улыбнулась и толкнула его плечом.

— Хоть честно.

— С тобой иначе не получается.

Мара на секунду перестала улыбаться.

Потом взяла его за руку прямо в гостиной, на глазах у Лины, Норы, Оливера, Бена, Марселлы, Ирис, Тео и, кажется, половины Пуффендуя.

— Вот и не пытайся, — сказала она.

Лукас посмотрел на их руки.

Потом на неё.

И улыбнулся так, что Бен с ковра вздохнул:

— Опять. У нас камин или они сами обогревают комнату?

Ирис рассмеялась, не отрываясь от письма.

Мара показала Бену кулак свободной рукой.

— Пиши эссе, Кроули.

— Я пишу историю страдания.

— Это не предмет.

— Пока.

* * *

Вечером, когда снег уже лёг на подоконники настоящим белым слоем, в гостиной Пуффендуя устроили маленькое празднование дня рождения Ирис.

Не громкое, не официальное, без фанфар, которых требовал Бен. Просто столик у камина, тарелка медовых лепёшек по рецепту Мейбл, которые Лина

помогла исправить “на случай, если в рецепте снова скрыта соль”, несколько чашек какао, бумажная корона от Пиппы на голове Ирис и вязаные тыквы, почему-то всё ещё не убранные после Хэллоуина.

Нора подарила Ирис набор цветных ниток. Лина — идеально переписанную схему вязания варежек. Оливер — маленькую деревянную фигурку шахматного

коня, потому что “он похож на лошадь, а лошади добрые”. Мара подарила брошь в форме маленького листа, купленную в Хогсмиде, и вручила её так

резко, будто бросала вызов.

— Если не понравится, не носи.

Ирис обняла её.

Мара застыла.

— Блум.

— Спасибо.

— Я сказала, не обязательно носить.

— Буду.

Мара проворчала что-то невнятное, но уткнулась подбородком Ирис в плечо на одну короткую секунду.

Бен подарил последним.

Он вытащил из кармана маленький свёрток, перевязанный жёлтой ниткой.

— Это не романтично, — сказал он сразу.

Ирис удивлённо моргнула.

— Я и не думала.

— Отлично. Потому что это практический предмет высокой важности.

Внутри оказалась маленькая игольница в форме смешной круглой лягушки. Неровная, явно сделанная вручную, с глазами-пуговицами.

Ирис ахнула.

— Бен.

— Она ужасна, я знаю. Плут пытался помочь, поэтому одна лапа философски отличается от остальных.

— Она чудесная.

Бен замер.

— Правда?

— Да.

Ирис прижала лягушку к груди.

— Я буду ей пользоваться.

Бен улыбнулся.

Широко. Слишком счастливо.

Марселла почувствовала, как что-то у неё внутри сжалось.

Потому что у Ирис эта улыбка тоже вызвала радость — но простую,

дружескую, ясную. Она не видела того, что лежало под подарком. Не видела, сколько надежды можно зашить в кривую лапу лягушки, если очень боишься сказать словами.

Тео стоял рядом с лунолистником и улыбался.

Не вмешивался.

Не забирал момент.

И от этого Марселле стало ещё сложнее злиться на него.

Он был хороший.

Именно это было несправедливо.

* * *

Позже, когда празднование стихло, Ирис сидела на диване в бумажной

короне, с игольницей-лягушкой на коленях и серебристой ленточкой Тео, уже аккуратно повязанной на горшке с лунолистником.

За окнами шёл снег.

Мелкий, тихий, всё более уверенный.

Марселла сидела в кресле и смотрела, как снежинки тают на стекле,

оставляя прозрачные дорожки. В комнате было тепло. Мара и Лукас спорили шёпотом у камина — что для них считалось почти интимной тишиной. Бен рассказывал Оливеру, что лягушка-игольница “имеет характер и, возможно,

недовольна судьбой”. Тео помогал Ирис сложить письма и подарки в

аккуратную стопку.

Ирис выглядела счастливой.

Сегодня она была не просто той, кто заботится обо всех. Сегодня все

смотрели на неё.

Не требовательно. Не жадно.

С любовью.

Марселла подумала, что Ирис Блум, возможно, больше всех из них нуждалась в таком дне. Не потому что была несчастной. А потому что слишком привыкла быть светом для других и слишком редко замечала, что сама тоже

может стоять в центре комнаты и греться.

Она достала пергамент и написала:

“Первый снег выпал в день рождения Ирис. Это было так похоже на неё, что казалось почти нарочно: тихо, мягко, без требования смотреть — и всё равно

весь мир стал светлее.”

Потом посмотрела на Бена.

Он смеялся.

Почти как всегда.

Марселла добавила ниже:

“Иногда боль начинается не с потери, а с подарка, который приняли слишком добрым сердцем и слишком невинными руками.”

Она не зачеркнула.

За окном снег шёл всё гуще.

Зима начиналась.

Глава девятнадцатая: Вечер в башне

Снег не растаял.

Утром он лежал тонким белым слоем на подоконниках, на каменных выступах башен, на краях тепличных крыш и на перилах мостов. Ещё не настоящая зима — скорее обещание зимы, первое осторожное письмо от неё.

Но Хогвартс уже изменился.

Коридоры казались теплее оттого, что за окнами было холодно. У каминов чаще задерживались ученики. В Большом зале над столами поднимался пар от каши и горячего чая. У дверей в замок вечно кто-нибудь стряхивал с мантии снежинки, кто-то жаловался на мокрые ботинки, а первокурсники при каждом

выходе во двор пытались слепить маленькие снежки и тут же получали замечания от старост.

Мара, разумеется, получила замечание первой.

— Это был не снежок, — сказала она за завтраком, с совершенно честным видом намазывая масло на тост. — Это был педагогический жест.

Бен поставил кружку.

— В кого?

— В Лукаса.

— Тогда, признаю, педагогика была направленная.

Ирис вздохнула, но улыбнулась. После дня рождения она будто стала чуть светлее обычного — не громче, не увереннее, а именно светлее. Бумажную корону от Пиппы она, конечно, уже сняла, но маленькую игольницу-лягушку

Бена носила в сумке и несколько раз доставала просто так, чтобы посмотреть.

Бен каждый раз делал вид, что не замечает.

Замечал.

Тео Памберли появился у стола Пуффендуя ближе к концу завтрака, держа в руках книгу и маленький конверт. После вчерашнего Марселла смотрела на

него внимательнее.

Да, теперь он совсем не походил на Элиаса.

У Элиаса была тёмная, собранная красота: чёрные волосы, спокойный взгляд, тонкая осторожность в каждом движении. Тео же был светлее, теплее,

почти солнечный даже в зимнем утре: светло-каштановые волнистые волосы с золотистым оттенком, зелёно- ореховые глаза, открытая улыбка, живое лицо,

будто ему было легко нравиться миру и он не чувствовал за это вины. У него были ямочки на щеках, едва заметные веснушки у переносицы и привычка чуть

склонять голову, когда он слушал, из-за чего Ирис каждый раз начинала говорить мягче.

Ирис, к несчастью, тоже смотрела.

— Доброе утро, — сказал Тео. — Ирис, сэр Меланхолий пережил ночь?

— Да, — она улыбнулась. — И, кажется, даже не обиделся на ленту.

— Значит, он благороден. Я подозревал.

Бен тихо пробормотал:

— У растения уже лучше репутация, чем у меня.

Мара, сидевшая рядом, услышала.

— Ты можешь тоже начать с того, что перестанешь падать с кресел.

— Нельзя строить личность на ограничениях.

Тео протянул Ирис конверт.

— Это не подарок. Просто заметка. Я нашёл в книге пару строк о

лунолистниках и зеркальном свете. Подумал, тебе будет интересно.

Ирис приняла конверт обеими руками.

— Спасибо.

Слишком мягко.

Слишком искренне.

Бен тут же поднялся.

— А мне пора на трансфигурацию. Кто-нибудь должен показать мебели, что она ещё легко отделалась.

Марселла посмотрела на него.

— Урок через двадцать минут.

— Я заранее готовлюсь к поражению.

Он ушёл не быстро, не драматично. Почти обычно.

Но всё-таки ушёл.

Мара проводила его взглядом.

— Он…

— Да, — тихо сказала Марселла.

Ирис уже раскрывала конверт и ничего не заметила.

* * *

Трансфигурация проходила в кабинете с высокими окнами, из которых было видно белеющий двор.

Профессор Нортон, сухой волшебник с серебристыми усами и привычкой говорить так, будто каждое слово ставит на место не только учеников, но и пыль на полках, сегодня велел им превращать деревянные пуговицы в маленькие металлические колокольчики.

— Не в бубенцы, мистер Кроули, — сказал он, проходя между рядами. — В колокольчики. Между праздничным шумом и точной трансфигурацией есть разница, которую ваш прошлый результат, увы, не уловил.

Бен посмотрел на свою пуговицу.

— Она просто хотела быть услышанной.

— Тогда пусть начнёт с формы.

Марселла сидела за партой с какой-то девочкой из когтеврана. Её пуговица лежала перед ней

круглая, коричневая и совершенно не настроенная становиться чем-то другим.

Трансфигурация была для Марселлы одним из самых неприятных предметов.

Не потому, что она была скучной. Как раз наоборот: сама идея изменения формы казалась ей почти философской. Но практика не уважала размышления, и отчасти потому, что этот предмет поочередно вели два профессора с разным подходом.

Палочка требовала движения. Предмет требовал ясного намерения. А Марселла слишком часто начинала думать не о том, как превратить пуговицу в колокольчик, а о том, что именно делает вещь собой: форма, материал, назначение или память рук, которые её держали.

Пуговице такие рассуждения не помогали.

— Ты похоже думаешь слишком много, — сказала соседка за партой, не поднимая глаз.

Её собственная пуговица уже стала почти колокольчиком. Немного кривым, но металлическим.

— Это оскорбление или диагноз?

— Наблюдение. Сделай движение короче.

Марселла вздохнула, подняла палочку и произнесла заклинание.

Пуговица дрогнула, посерела по краям, вытянулась… и превратилась в нечто похожее на маленькую металлическую улитку без головы.

Бен, сидевший через ряд, повернулся.

— Миель, это прекрасно. У тебя получился колокольчик, который решил избежать общественных ожиданий.

— Спасибо. Я стремилась к провалу с характером.

Мара, рядом с Лукасом, прыснула.

— У тебя колокольчик слишком самодовольный, — сказала она.

— Это металл, Мара.

— Я чувствую характер.

— Ты проецируешь.

— Я что делаю?

— Слово из учебника.

— Не злоупотребляй.

Лукас усмехнулся, и его колокольчик тут же звякнул.

— Видишь? Работает.

— Он звенит от страха.

Профессор Нортон остановился у их парты.

— Мисс Финч, мистер Хейл, если ваши колокольчики завершили личный спор, возможно, вы позволите им существовать в тишине?

— Да, профессор, — сказала Мара.

— Конечно, профессор, — сказал Лукас.

Оба улыбались.

Профессор посмотрел на них поверх очков.

— Трансфигурация требует сосредоточенности, а не взаимного поджигания настроения.

Бен шепнул Марселле:

— Он только что описал их отношения лучше всех нас.

Марселла не выдержала и тихо рассмеялась.

Профессор Нортон тут же повернулся.

— Мисс Миель, ваш результат?

Марселла посмотрела на свою металлическую улитку.

— В процессе.

— Процесс, как я вижу, ушёл в сторону.

— Да, профессор.

— Верните его.

Это заняло ещё три попытки. На второй улитка стала пуговицей с язычком.

На третьей — колокольчиком с двумя дырками. Только на четвёртой Марселла наконец получила небольшой, неровный, но вполне узнаваемый колокольчик.

Он звякнул тихо, почти застенчиво.

Соседка по парте кивнула.

— Уже лучше.

— Ты умеешь хвалить так, будто выдаёшь разрешение на жизнь.

— Спасибо.

— Это не было…

— Знаю.

Бен поднял свой результат. У него получился слишком большой

колокольчик, яркий, громкий и с маленькой ручкой, которой не было в задании.

— Профессор, мой колокольчик проявил инициативу.

— Мистер Кроули, если бы инициатива могла сдавать экзамены, у вас были бы блестящие перспективы.

— Я запишу это как похвалу.

— Не советую.

Класс рассмеялся.

Даже Мара — громко, открыто, счастливо. Лукас смотрел на неё, забыв про собственный колокольчик, пока тот не упал с парты и не звякнул у него под

ногой.

— Хейл, — сказала Мара, не скрывая улыбки. — Ты опять проиграл предмету.

— Меня отвлекали.

— Кто?

Он посмотрел на неё.

— Очень вредный человек.

Мара покраснела и тут же пнула его под партой.

Профессор Нортон закрыл глаза на одну долгую секунду.

— Мне начинает казаться, что матч закончился недостаточно давно.

* * *

На зельеварении запах зимы исчез.

Подземный кабинет профессор Морвэн был полон пара, горьких трав, металлических ступок и строгой тишины. Здесь никакой снег за окнами не помогал, потому что окон не было. Были только каменные стены, длинные

столы, весы и котлы, в которых сегодня варили Согревающий настой для онемевших пальцев — простое на вид зелье, которое, по словам профессор Морвэн, “чаще всего губит не сложность, а самоуверенность”.

Мара сразу посмотрела на Лукаса.

— Это про тебя.

— Я ещё ничего не сделал.

— Предупреждаю.

Профессор Морвэн появилась у доски бесшумно.

Она была высокой женщиной с тёмными волосами, убранными в гладкий узел, и глазами, от которых даже самые болтливые ученики начинали вспоминать о внутренней дисциплине.

— Сегодня, — сказала она, — вы варите настой, который должен мягко восстанавливать тепло. Не жечь. Не щипать. Не превращать пальцы в источник пара. Мягко. Если я увижу в котле бурление цвета бешеной моркови, автор

будет писать объяснение до ужина.

Бен тихо прошептал:

— У бешеной моркови появился конкурент моему перу.

Ирис, сидевшая рядом с ним, едва не улыбнулась, но быстро опустила глаза к рецепту.

Зельеварение у неё получалось аккуратно, но она слишком переживала, если что-то шло не так. Бен рядом, наоборот, мог испортить последовательность и

назвать это “экспериментом с судьбой”.

Сегодня профессор Морвэн поставила их в пары сама.

Марселла оказалась с Эми Ванхутен.

Мара — с Летицией Вейн.

Бен — с Ирис.

Лукас — с Колином.

Тео, который делил зельеварение с их группой из-за смешанного расписания Когтеврана, оказался за соседним столом с Даной Морган.

Элиаса на этом уроке не было.

Марселла поймала себя на том, что заметила это сразу.

Эми Ванхутен разложила ингредиенты так ровно, будто собиралась не варить зелье, а проводить судебное заседание.

— Ты режешь корень имбирника, — сказала она. — Я займусь шелухой

огнеягоды.

— Ты всегда так распределяешь власть?

— Только когда хочу выжить.

Марселла взяла нож.

— Разумно.

Эми взглянула на неё.

— Ты лучше работаешь, когда не пытаешься одновременно писать в голове.

Марселла остановилась.

— Все сегодня решили комментировать мои мыслительные привычки?

— Возможно, они заметны.

— Это тревожно.

— Нет. Просто иногда мешает практике.

Марселла хотела возразить, но Эми уже вернулась к шелухе огнеягоды. С ней было трудно спорить: она не нападала, просто клала факт на стол и оставляла его там.

У Бена и Ирис всё началось хорошо.

Ирис аккуратно отмерила порошок сухого перца-сердечника, Бен помешивал настой ровно семь раз против часовой стрелки, как было указано.

— Смотри, — сказал он, — я могу быть образцом дисциплины.

Ирис улыбнулась.

— Я горжусь тобой.

Бен замер на пятом обороте.

— Бен! Семь!

Он очнулся и быстро сделал ещё два.

— Всё под контролем.

— Ты остановился.

— От гордости.

— Зелье не должно страдать от твоей гордости.

— Никто не должен, но мир держится.

Ирис засмеялась.

Тео, работавший рядом, услышал и улыбнулся.

— Кроули, если настой получится, можно будет считать, что гордость

совместима с медициной.

— Памберли, не провоцируй меня на научный прорыв.

— Никогда. Только на аккуратное перемешивание.

Ирис снова улыбнулась Тео — быстро и светло.

Бен посмотрел в котёл.

Марселла увидела, как его плечи едва заметно опустились.

Мара, за другим столом, тоже увидела.

И чуть сильнее стукнула ножом по корню мандрагорового перца.

Летиция Вейн подняла бровь.

— Финч, ингредиент уже мёртв.

— Убедимся.

Летиция посмотрела в сторону Ирис, Тео и Бена. Потом снова на Мару.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

— Конечно.

Мара прищурилась.

— Ты сейчас говоришь как Миель.

— Приму как оскорбление с интеллектуальным оттенком.

На столе Лукаса и Колина всё было подозрительно спокойно. Колин следил за рецептом, Лукас резал ингредиенты с такой сосредоточенностью, будто

готовился отбить квоффл ножом.

— Не смотри на Мару каждые десять секунд, — сказал Колин.

— Я не смотрю.

— Девять.

Лукас сжал губы.

— Ты невыносим.

— Я поддерживаю качество зелья.

— Я могу варить и смотреть.

— Твоё зелье уже темнее нормы.

Лукас посмотрел в котёл.

— Чёрт.

— Именно.

Профессор Морвэн возникла за их спинами.

— Мистер Хейл, если ваш настой продолжит приближаться к цвету болотной мести, я рекомендую перестать отвлекаться на социальные раздражители.

Мара прыснула.

Лукас покраснел.

— Да, профессор.

Профессор повернулась к Маре.

— Мисс Финч, ваше зелье пока лучше, чем ваше выражение лица. Не испортите баланс.

— Да, профессор.

Бен наклонился к Ирис.

— Профессор Морвэн умеет делать комплименты так, будто вручает нож.

— Тише, — прошептала Ирис, но улыбалась.

В конце урока у Марселлы и Эми настой вышел почти идеальным:

прозрачный янтарный, с мягким паром, пахнущий имбирём и тёплым хлебом. Марселла была вынуждена признать, что, когда она не спорит с природой

вещества в голове, у неё получается лучше.

Эми закрыла флакон.

— Видишь? Практика.

— Не привыкай командовать мной.

— Я не командую. Я предотвращаю философию в котле.

— Звучит как девиз зельеварения.

— У профессор Морвэн он строже.

Бен и Ирис получили хороший результат, хотя их настой слегка искрился из-за того, что Бен “на секунду вдохновился”. Профессор Морвэн долго смотрела на флакон.

— Приемлемо.

Бен выдохнул.

— Это лучше, чем “эвакуируйте класс”.

— Мистер Кроули, не подсказывайте мне будущие формулировки.

Мара и Летиция сработались неожиданно хорошо. Их настой был ровный, густой и правильного цвета. Летиция, убирая флакон, сказала:

— С тобой можно работать, если не слушать половину фраз.

Мара усмехнулась.

— С тобой тоже, если представить, что ты не Слизерин.

— Великодушно.

— Я сегодня в хорошем настроении.

— Хейл заметил?

Мара резко посмотрела на неё.

Летиция улыбнулась едва заметно.

— Значит, да.

* * *

После зельеварения все вышли в коридор с ощущением, что воздух наверху должен быть наградой.

Снег за день усилился. Когда они поднялись к выходу во внутренний двор, стало видно, что каменные плиты уже побелели, а у стен появились первые неуверенные сугробы.

Ирис остановилась у двери.

— Красиво.

Тео, который шёл рядом, держал под мышкой учебник и всё ещё выглядел слишком солнечным для подземелий.

— Первый снег всегда ведёт себя как гость, который не уверен, что его ждали.

Ирис улыбнулась.

— А потом?

— Потом понимает, что его никто не выгоняет, и занимает весь дом.

— Это очень похоже на моих младших.

— Особенно на Пиппу?

Ирис засмеялась.

— Особенно на Пиппу.

Бен позади них негромко сказал Марселле:

— Если снег начнёт рисовать людей с огромными головами, я уеду.

— Ты не уедешь. Ты будешь спорить с ним.

— Верно. Но драматично.

Мара, услышав, обернулась.

— Кроули, пошли лепить снежок.

— Для чего?

— Для педагогики.

Лукас насторожился.

— Мара.

— Что?

— Даже не думай.

Она медленно улыбнулась.

— Поздно.

Бен оживился.

— Я участвую. Но только как консультант по траектории.

— Ты ужасен в траектории, — сказала Марселла.

— Именно поэтому я консультант, а не исполнитель.

Через пять минут во внутреннем дворе Мара всё-таки бросила снежок в Лукаса.

Он увернулся.

Снежок попал в Томаса Рида, который случайно проходил рядом.

Томас замер.

Мара замерла.

Лукас медленно сказал:

— Беги.

Мара расхохоталась и действительно побежала, Томас за ней, Бен за Томасом “для моральной поддержки хаоса”, а Ирис стояла у двери с руками у

лица и смеялась так, что чуть не уронила сумку.

Тео аккуратно подхватил её сумку.

— День спасения чужих предметов продолжается.

Она покраснела.

— Спасибо.

Марселла смотрела на них, потом на двор, где Мара уже лепила второй снежок, Лукас пытался поймать её за рукав, Томас громко требовал справедливости, а Бен объяснял, что “снег не виноват, он просто исполнитель”.

Хогвартс действительно уходил в зиму.

И, кажется, зима собиралась быть шумной.

* * *

Вечером Марселла всё же поднялась в Астрономическую башню.

Элиас был там.

Он стоял у большого стола со звёздными картами. Рядом

лежала открытая книга, несколько листов пергамента и маленькая латунная линейка. За окнами падал снег, и ночное небо было почти скрыто облаками.

— Сегодня ничего не видно, — сказала Марселла.

Элиас поднял глаза.

— Видно снег.

— Это считается астрономией?

— Если смотреть достаточно долго, всё становится вопросом расстояния.

Она сняла мантию и подошла к столу.

— Опасная фраза. Почти слишком хорошая.

— Я рискнул.

Они стояли рядом, глядя в окно. Снежинки летели в темноте, появлялись в свете башни и исчезали снова. Не звёзды — но тоже точки в темноте. Только

близкие. Холодные. Короткоживущие.

— Звёзды хотя бы притворяются постоянными, — сказала Марселла. — Снег честнее. Он сразу показывает, что исчезнет.

Элиас посмотрел на неё.

— Тебе это нравится?

— Не знаю. Наверное, да. В исчезающих вещах меньше высокомерия.

Он задумался.

— Но больше просьбы заметить вовремя.

Марселла не ответила сразу.

Потом тихо сказала:

— Да.

Это и было главное в их разговорах, поняла она. Не то, что Элиас говорил красиво. Многие умели красиво. Тео, например, превращал даже растение в

историю. Элиас делал другое: он не украшал мысль, а продолжал её туда, куда

Марселла сама не успела дойти.

И от этого рядом с ним хотелось думать дальше.

— Сегодня была трансфигурация, — сказала она.

— И?

— Я превратила пуговицу в металлическую улитку.

Элиас посмотрел на неё.

— Намеренно?

— Хотелось бы сказать да.

Он улыбнулся.

— Улитка — неплохой промежуточный результат.

— Между чем и чем?

— Между вещью, которая держит ткань, и вещью, которая зовёт звуком. Улитка хотя бы тоже несёт дом.

Марселла замерла.

— Ты сейчас оправдал мой провал философски.

— Это было трудно, но я справился.

Она рассмеялась.

Тихо, но искренне.

Элиас улыбнулся в ответ, и несколько секунд они просто стояли рядом, пока за окном падал снег.

Внизу школа шумела: кто-то возвращался из библиотеки, кто-то смеялся на лестнице, где-то далеко хлопнула дверь. Но башня снова была отдельным миром. Не лучше Хогвартса и не вне его. Просто выше, тише, с другими законами дыхания.

— Ты придёшь в четверг? — спросил Элиас.

Марселла посмотрела на снег.

— Если не превращу что-нибудь в улитку и не буду вынуждена скрываться.

— Башня принимает беглецов от трансфигурации.

— Тогда, возможно, приду.

Он кивнул.

Не слишком довольно. Не самодовольно.

Просто так, будто это “возможно” было достаточно хорошим светом, чтобы оставить его гореть до четверга.

Марселла впервые подумала, что привычка может начаться именно так: с одного человека, который не требует обещания, и другого, который всё равно хочет вернуться.

Глава двадцатая: Точный удар

К середине недели снег уже перестал быть событием и стал обстоятельством.

Он лежал на крышах теплиц, набивался в щели каменных ступеней, оседал на плечах учеников, которые слишком долго стояли во дворе, и таял грязными дорожками у входа в замок. Первое восхищение прошло. Теперь снег начал вести себя как зима: красиво издали, мокро вблизи и совершенно безжалостно

к носкам.

Бен Кроули объявил, что природа обманула его доверие.

— Снег должен быть пушистым, — сказал он за завтраком, разглядывая мокрый край своей мантии. — А этот ведёт себя как холодная каша.

— Ты сам наступил в сугроб, — сказала Ирис.

— Он выглядел дружелюбно.

— Сугробы не выглядят дружелюбно.

— Ты просто не умеешь читать их лица.

Ирис засмеялась и протянула ему салфетку, чтобы он вытер манжету. Бен взял её так, будто это был не клочок ткани, а королевская милость.

Марселла заметила.

Мара тоже.

Но Мара сегодня была занята тем, что спорила с Лукасом через весь проход между столами.

Лукас стоял у гриффиндорского стола с кружкой в руке и говорил:

— Я не сказал, что ты плохо бросала.

— Нет, ты сказал, что я “иногда выбираю невозможный угол”, — ответила Мара. — Это то же самое, только с лицом человека, который думает, что умеет формулировать.

— Невозможный угол — это не плохо. Это невозможный угол.

— Если я попала, значит, он был возможный.

— Один раз.

— Дважды.

— Второй был случайностью.

Мара медленно поднялась со скамьи.

Бен тут же оживился.

— О, доброе утро стало спортивным.

Ирис мягко сказала:

— Мара, не надо до завтрака.

— Я очень спокойно объясню Хейлу, что он неправ.

Лукас усмехнулся.

— Попробуй.

— Ты сам напросился.

Она пошла к нему так решительно, что несколько второкурсников поспешили убрать с прохода сумки. Гриффиндорцы за своим столом замолчали в предвкушении. Томас Рид уже открыл рот, чтобы прокомментировать, но Колин

Тернер положил ему руку на плечо.

— Не надо.

— Я ещё ничего не сказал.

— Именно поэтому ты жив.

Мара остановилась перед Лукасом.

— Скажи ещё раз.

— Что именно?

— Про случайность.

Лукас наклонился ближе.

— Второй бросок был случайностью.

Мара прищурилась.

А потом взяла его за галстук, притянула к себе и поцеловала.

В Большом зале кто-то уронил ложку.

Поцелуй длился недолго. Ровно столько, чтобы все поняли: это не было случайностью.

Мара отстранилась первой.

— Вот это тоже случайность?

Лукас несколько секунд смотрел на неё совершенно бессмысленно.

Потом сказал:

— Нет.

— Уже лучше.

Она развернулась и вернулась к столу Пуффендуя с видом победительницы матча, суда и небольшой войны.

Бен медленно захлопал.

— Я снимаю все претензии к снегу. День спасён.

Ирис покраснела и прикрыла рот ладонью, но смеялась.

Марселла посмотрела на Мару.

— Ты теперь доказываешь спортивные тезисы так?

— Если эффективно.

— Опасный метод.

— Не для меня.

Лукас всё ещё стоял у гриффиндорского стола, держа кружку. Колин вздохнул, забрал у него кружку и поставил на стол.

— Чтобы ты не пролил то, что осталось от достоинства.

— Спасибо, — машинально сказал Лукас.

Томас наклонился к Руби:

— Я тоже хочу, чтобы мне так доказывали, что я неправ.

Руби ударила его локтем.

* * *

У стола Слизерина завтрак был тише, но не спокойнее.

Селена Аркрейн наблюдала за происходящим с выражением человека, который видит перед собой не романтическую сцену, а вопиющее нарушение вкуса. Сегодня она была безупречна: короткие тёмные волосы уложены

мягкими волнами, форма сидит идеально, у воротника тонкая брошь с маленьким зелёным камнем. Даже её раздражение выглядело нарядным.

— Финч окончательно решила, что Большой зал — это сцена, — сказала она.

Эми Ванхутен спокойно намазывала джем.

— Возможно, она просто поцеловала своего парня.

Селена посмотрела на неё.

— Ты сегодня особенно буквальна.

— Кто-то должен.

Хорхе Ванхутен сидел рядом, лениво постукивая пальцами по чашке.

— Аркрейн, осторожнее. Ты говоришь так, будто завидуешь не Хейлу, а тому, что Финч не приходится просить внимания.

Селена медленно повернулась к нему.

— Я не завидую Маре Финч.

— Разумеется. Ты просто обсуждаешь её каждое утро для тренировки дикции.

Эми едва заметно улыбнулась.

— Хорхе.

— Что? Я помогаю ей экономить силы. Отрицание — утомительная работа.

Селена сжала пальцы на ножке бокала.

— Финч грубая, шумная и совершенно не умеет держаться.

Хорхе посмотрел на Мару, которая уже смеялась над тем, как Бен изображал потерю сознания от утреннего поцелуя.

— Да, — сказал он. — Ужасно. И всё равно половина зала смотрит туда.

Селена ничего не ответила.

Потому что это было правдой.

Именно это злило её сильнее всего.

Не то, что Мара была красивой. Красивых девушек в школе хватало. Не то, что Лукас смотрел на неё так, будто остальные исчезали. Гриффиндорские

чувства редко отличались тонкостью.

А то, что Мара не старалась.

Она не выбирала жест, не рассчитывала паузу, не оглядывалась, проверяя

эффект. Она просто была. Громко, резко, не всегда красиво, но так полно, что пространство вокруг подстраивалось.

Селена ненавидела такую несправедливость.

— Бланшетт опять не смотрит на свою утреннюю спутницу, — тихо сказала Эми.

Селена резко подняла глаза.

Эйден сидел чуть дальше, рядом с девушкой из шестого курса. Та что-то рассказывала ему, улыбаясь. Он отвечал ей вежливо, даже красиво, но взгляд его был направлен не на неё.

На гриффиндорский стол.

На Лукаса, который наконец сел и пытался делать вид, что не улыбается.

Потом — на Мару.

Хорхе проследил за этим взглядом.

— О, — сказал он. — Бланшетт изучает стихийные бедствия. Похвально. Наука требует жертв.

Эйден услышал.

— Если ты хочешь сказать что-то, Ванхутен, скажи.

— Я уже сказал. Ты, к сожалению, понял.

Эйден улыбнулся.

— Не льсти себе.

— Я стараюсь поручить это другим, но сегодня все заняты поцелуями.

Селена резко встала из-за стола.

— Я ухожу на чары.

Хорхе чуть склонил голову.

— Береги дикцию.

Она бросила на него взгляд, который мог бы заморозить чай, и ушла.

Эми посмотрела на брата.

— Когда-нибудь она тебя проклянёт.

— Надеюсь, красиво. Иначе будет обидно.

* * *

Урок Защиты от тёмных искусств у Мары в этот день был не с Пуффендуем.

И это оказалось к лучшему.

В классе собрались Гриффиндор и Слизерин. Воздух сразу стал острее. Не враждебнее даже — просто так бывает, когда в одном помещении оказываются

люди, которые слишком давно привыкли считать друг друга испытанием.

Мара пришла туда не как ученица группы, а как участница дополнительного дуэльного кружка профессора Вейла: несколько пуффендуйцев и когтевранцев

присоединились к практической части по приглашению. Вместе с ней были Летиция Вейн, Оливер Чейс, Руби Фенвик, Колин Тернер, Лукас, Томас, Хорхе и Эйден.

Профессор Вейл выглядел особенно собранным.

— Сегодня, — сказал он, прохаживаясь вдоль ряда учеников, — мы не будем

проверять, кто громче бросает заклинание. К сожалению, часть из вас всё ещё путает громкость с мастерством. Мы займёмся нейтрализацией.

Томас Рид тихо прошептал:

— Нейтрализация звучит как то, что делают с людьми после слов Хорхе.

Хорхе, стоявший через ряд, не повернул головы.

— Рид, если бы мои слова действительно нейтрализовали людей, ты был бы тише.

Руби прыснула.

Профессор Вейл остановился.

— Мистер Ванхутен, мистер Рид. Благодарю за демонстрацию причин, по которым человечество нуждается в правилах дуэли.

Оба замолчали.

— Упражнение простое. Противник атакует базовым разоружающим. Ваша задача — не просто поставить щит, а перенаправить импульс в сторону.

Минимум силы. Максимум контроля. Вы не отбиваетесь стеной. Вы открываете дверь, в которую заклинание само проходит мимо.

Мара сразу посмотрела на Лукаса.

— Вот. Тебе полезно.

— Почему мне?

— “Минимум силы”.

Лукас наклонился к ней.

— Я умею контролировать силу.

— Ты вчера сломал ручку у кубка.

— Она была старая.

— Ей было десять минут.

Колин устало сказал:

— Пожалуйста, начните уже упражнение, пока я не попросил Вейла нейтрализовать меня.

Пары распределили быстро.

Лукас оказался против Эйдена.

Класс заметно оживился.

Мара тоже напряглась, хотя сразу же сделала вид, что просто поправляет рукав.

Эйден вышел на линию спокойно, почти лениво. В его движениях не было демонстрации. Он даже палочку держал без видимого напряжения, будто всё

происходящее было не дуэльной практикой, а разговором, который он уже мысленно закончил.

Лукас стоял напротив.

Собранный. Серьёзный. Очень явно пытающийся не дать себя вывести.

Профессор Вейл посмотрел на обоих.

— Только упражнение. Без личных дополнений.

Хорхе тихо сказал Эми, которая стояла у стены с несколькими слизеринцами:

— Какая наивная вера во всё лучшее.

Вейл даже не повернулся.

— Ванхутен, ещё слово — и вы будете отрабатывать упражнение с мистером Ридом до ужина.

Хорхе замолчал так быстро, что Томас выглядел почти оскорблённым.

— Начали, — сказал Вейл.

Лукас атаковал первым.

— Expelliarmus!

Заклинание было сильным и быстрым, но не грубым. Лукас действительно старался. Красный свет сорвался с палочки ровной линией.

Эйден не поставил обычный щит.

Он сделал короткое движение кистью — почти небрежное, если не смотреть внимательно. Заклинание Лукаса будто скользнуло по невидимой поверхности, ушло влево и ударило в тренировочную мишень у стены.

Мишень звонко качнулась.

В классе стало тихо.

— Хорошо, — сказал Вейл. — Мистер Бланшетт, повторите движение медленнее.

Эйден повторил.

Теперь стало видно: никакой лишней силы. Только точный угол, мягкий поворот, мгновенный расчёт траектории.

Мара невольно прищурилась.

Это было хорошо.

Противно, но хорошо.

Лукас тоже понял.

И это задело его сильнее, чем насмешка.

— Теперь поменяйтесь, — сказал Вейл.

Эйден поднял палочку.

— Готов?

Лукас сжал челюсть.

— Давай.

Эйден произнёс заклинание тише, чем Лукас. Почти спокойно.

Но удар вышел точным и быстрым, как игла.

Лукас поставил перенаправление. Почти правильно. Заклинание ушло в сторону, но задело край его щита, вспыхнуло и выбило у него равновесие. Не сильно. Он не упал. Только сделал шаг назад.

Несколько слизеринцев тихо засмеялись.

Мара резко повернула голову.

Смех стих.

Эйден опустил палочку.

— Ты слишком рано ставишь угол, — сказал он Лукасу. — Боишься опоздать, поэтому выдаёшь движение заранее.

Лукас покраснел.

— Я не просил совета.

— Знаю. Поэтому он полезнее.

Мара шагнула вперёд.

— Бланшетт.

Эйден перевёл взгляд на неё.

— Что?

— Не давись удовольствием.

— Я осторожен.

— Нет. Ты просто медленно жуёшь.

Хорхе тихо рассмеялся.

Даже Вейл на секунду посмотрел куда-то в сторону, будто прятал выражение лица.

Лукас, однако, не улыбнулся. Он снова поднял палочку.

— Ещё раз.

Вейл прищурился.

— Это упражнение, Хейл, не вопрос чести.

— Я знаю.

— Тогда пусть ваше лицо узнает тоже.

Лукас кивнул.

Эйден снова атаковал.

На этот раз Лукас выждал.

Не идеально. Но лучше. Заклинание ушло в сторону, ударило в пол и рассыпалось искрами.

— Лучше, — сказал Вейл.

Эйден посмотрел на Лукаса.

— Почти.

Мара резко сказала:

— Иногда “почти” значит, что человек учится.

Эйден не отвёл взгляда от Лукаса.

— Иногда “почти” значит, что человек снова опоздает, когда будет важно.

Вот это было уже не про упражнение.

Лукас дёрнулся.

Мара сразу оказалась рядом.

— Нет.

— Он…

— Я слышала.

— Тогда почему ты стоишь передо мной?

— Потому что ты опять собираешься подарить ему победу с бантом.

Лукас тяжело дышал.

Эйден смотрел на них с холодным интересом, но в его глазах было что-то ещё. Не ревность. Скорее любопытство к механизму: как одна фраза может тянуть за одну нить, а Мара успевает перехватить её раньше, чем Лукас сорвётся.

Вейл подошёл ближе.

— Мистер Бланшетт, вы блестяще выполнили упражнение. И столь же

блестяще попытались испортить его воспитательным уродством. Минус пять очков Слизерину.

Эйден чуть склонил голову.

— Да, профессор.

— Мистер Хейл, вы сделали прогресс. Не уничтожайте его желанием ответить на каждую колкость. Мисс Финч…

Мара напряглась.

— …неплохое перенаправление импульса. Без палочки.

Класс молчал.

Потом Хорхе тихо сказал:

— Профессор, это было почти поэтично.

Вейл повернулся к нему.

— Ванхутен, вы только что добровольно выбрали работу с мистером Ридом.

Томас возмутился:

— А я здесь при чём?

— При истории, мистер Рид.

Руби расхохоталась.

Мара не смеялась. Она смотрела на Эйдена.

Теперь она знала чуть больше.

Бланшетт был не просто красивым холодным мальчиком, вокруг которого вились глупые девочки. Не просто тот, кто умел сказать гадость так, будто читает надпись на гербе.

Он был точным.

В магии, в движении, в людях.

Он не бил сильнее. Он бил туда, где человек сам уже не удерживался.

И Маре это не понравилось.

Потому что однажды такая точность могла стать опаснее силы.

* * *

Марселла не была на этом занятии.

У неё в это время была история магии с частью Когтеврана и несколькими пуффендуйцами. Профессор Фосс рассказывал о зимних договорах между

старыми магическими поселениями, а Финн Морланд задавал такие вопросы,

что даже портрет за спиной профессора начал выглядеть утомлённым.

Марселла записывала не всё.

Точнее — снова не то.

В середине лекции профессор Фосс сказал:

— Союзы часто заключались не между теми, кто доверял друг другу, а между теми, кто слишком хорошо понимал, чем опасна открытая вражда.

Марселла записала:

“Иногда мир — это не отсутствие вражды, а взаимное понимание

последствий.”

Рядом с ней Лина Херт старательно переписывала даты. С другой стороны сидела Венди Грейлинг, которая заметила фразу Марселлы и тихо сказала:

— Это не из лекции.

— Уже почти.

— Фосс говорил проще.

— Поэтому я помогла.

Венди подумала и кивнула.

— Лучше.

Марселла посмотрела на неё с уважением.

— От тебя это почти комплимент.

— Это и был комплимент.

— Тогда я недооценила его суровость.

Венди едва заметно улыбнулась.

Это было приятно. Не ярко, не шумно, но приятно. С некоторыми людьми дружба начиналась не с общего смеха, а с признания удачной формулировки.

После урока Лина торопливо собирала пергаменты.

— Ты идёшь в библиотеку? — спросила она Марселлу.

— Позже.

— Если найдёшь таблицу по зимним договорам, скажи мне, пожалуйста. Я нашла одну, но там почерк как у человека, который писал в метель.

— Возможно, он и писал в метель.

Лина серьёзно задумалась.

— Тогда это многое объясняет.

Венди Грейлинг закрыла книгу.

— Или ничего. Плохой почерк часто не нуждается в погодных оправданиях.

Марселла улыбнулась

возможно, именно из таких голосов и складывалось настоящее ощущение места.

* * *

Вечером Астрономическая башня встретила Марселлу холодом, скрипом двери и запахом крепкого чая.

— Что-то новое, — сказала она, входя.

Элиас стоял у стола, держа в руках металлическую флягу и две кружки.

Волосы у него были чуть растрёпаны, видимо, от ветра на верхней лестнице.

Это делало его менее безупречным и, как Марселла с неудовольствием

отметила, не менее красивым.

— Чай, — сказал он. — Я решил, что философия на морозе переоценена.

— Наконец-то здравая мысль в башне.

— Не привыкай. Здесь это редкость.

Она взяла кружку. Чай был горячий, терпкий, с лёгким привкусом мяты.

— Ты всегда приносишь чай людям, которых приглашаешь смотреть на облака вместо звёзд?

— Только тем, кто способен оценить провал астрономии саркастически.

Марселла подошла к старому телескопу у окна. Сегодня небо снова было закрыто снеговыми облаками. Звёзд не было видно вовсе.

— Великолепное наблюдение, — сказала она. — Я вижу тьму, облака и собственное отражение. Всё триумфально.

Элиас поставил флягу на стол.

— Отражение хотя бы не требует настройки окуляра.

— Говори за себя.

Он тихо рассмеялся.

На столе лежала звёздная карта. Один её край был прижат чернильницей, другой опасно загибался.

Марселла наклонилась.

— Это новая?

— Старая. Я пытаюсь восстановить, где ошибся предыдущий владелец.

— Самоуверенно.

— Он подписал созвездие не там.

— Может, у него было своё видение.

— Он поставил Дракона на место Лебедя.

— Очень смелое видение.

— Почти преступление.

Марселла взяла перо и указала на край карты.

— Здесь линия тоже странная.

Элиас подошёл ближе.

— Где?

— Вот. Она не совпадает с соседней сеткой. Либо он ошибся, либо карта

растянулась от влаги.

Он наклонился над пергаментом. Между ними осталось не так много места, но не настолько мало, чтобы пришлось отступать. Марселла почувствовала запах холодного воздуха на его мантии и мяты от чая.

— Ты права, — сказал он.

— Запомню. Сегодня редкий день.

— Я говорю это не так редко.

— Редко вслух.

Он посмотрел на неё.

— Значит, нужно исправиться?

— Не переусердствуй. Люди начнут ожидать от тебя приятного поведения.

— Ужасная перспектива.

Они оба улыбнулись.

И вот так было лучше. Не только высокие разговоры о звёздах и расстояниях, а карта, которую кто-то испортил, чай в холодной башне, кривой телескоп, шутка, которая не просит аплодисментов.

Марселла провела пальцем по линии карты.

— Удивительно. Даже небо можно испортить плохой разметкой.

— Небо — нет. Только нашу попытку его понять.

— Ты сейчас спас честь неба?

— Кто-то должен. Оно далеко и не может защищаться.

— Благородно. Немного бесполезно.

— Это часто одно и то же.

Она засмеялась, а потом вдруг заметила, что Элиас смотрит на неё не на карту.

Не пристально. Не жадно. Скорее так, будто эта улыбка была частью

созвездия, которое он не хотел потерять.

* * *

Элиас давно смотрел на Марселлу именно так.

Не всегда. Не сразу. Но дольше, чем мог бы признать без риска выглядеть глупо.

Сначала она была просто человеком, который писал на полях лучше, чем отвечали многие на уроках. Потом — девочкой, которая носила шарф Ирис в тёплый день, потому что понимала: подарок иногда греет не того, кто носит, а

того, кто подарил. Потом — фигурой у пригорка, сидящей рядом с большеухими зайцами так спокойно, будто она уважала даже их право не доверять ей сразу.

Он видел, как она слушает людей.

Не терпеливо, как Ирис. Не азартно, как Тео. Не оценивающе, как некоторые слизеринцы.

Марселла слушала так, будто пыталась понять, какое слово человек не произнёс.

И однажды Элиас поймал себя на мысли, что хочет, чтобы она так

посмотрела и на него.

Это было неприятное открытие.

Не потому что она ему нравилась. С этим можно было бы справиться. Люди нравились друг другу постоянно; школа была полна взглядов, шёпотов, глупых

улыбок и писем, которые прятали в учебниках.

Но Марселла не просто нравилась.

Она стала способом, которым его собственные мысли начинали звучать иначе.

И теперь, когда она стояла рядом в холодной башне, пила принесённый им чай и сухо оскорбляла мёртвого картографа за Дракона вместо Лебедя, Элиас

понял, что влюблённость может быть не падением.

Иногда это медленное привыкание к тому, что рядом с одним человеком мир становится точнее.

* * *

— Ты задумался, — сказала Марселла.

Элиас моргнул.

— Да.

— О карте?

— Не совсем.

— Опасно. Башня располагает к излишней значительности.

— Тогда скажу что-нибудь практическое. У тебя чернила на рукаве.

Марселла посмотрела.

На манжете действительно было маленькое тёмное пятно.

— Это не чернила. Это след научной борьбы.

— С кем?

— С историей магии.

— Она победила?

— Мы заключили временный союз из взаимного понимания последствий.

Элиас поднял бровь.

— Хорошая фраза.

— Не забирай. Она свежая.

— Я могу обменять.

— На что?

Он подумал.

— На чай.

Марселла посмотрела на кружку.

— Чай уже у меня. Плохая сделка.

— Тогда на исправление Дракона.

— Ты предлагаешь мне соучастие в преступлении против старой карты?

— В восстановлении справедливости.

— Звучит как то, что говорят преступники с хорошим образованием.

Элиас улыбнулся.

— Именно поэтому я спросил тебя.

Марселла взяла перо.

— Ладно. Но если карта проклята, я скажу, что ты меня обманул.

— Справедливо.

Они склонились над пергаментом.

Внизу Хогвартс шумел. Где-то далеко Мара, вероятно, спорила с Лукасом.

Бен наверняка делал вид, что домашнее задание — это личное оскорбление.

Ирис, возможно, проверяла лунолистник. Тео, скорее всего, говорил что-то обаятельное и слишком удачное.

А здесь, в башне, Марселла и Элиас исправляли чужую ошибку на старой карте.

И почему-то это казалось началом чего-то более настоящего, чем любые красивые фразы о звёздах.

* * *

Когда Марселла вернулась в гостиную, там было шумно.

Мара сидела на ковре у камина, а Лукас рядом с ней пытался переписать конспект по Защите. Судя по лицу Мары, она считала его почерк личной трагедией.

— Это слово? — спросила она.

— “Перенаправление”.

— Нет. Это мёртвая ветка.

— У меня нормальный почерк.

— У тебя почерк человека, которого атаковали буквы.

Бен, сидевший за столом с Оливером, поднял голову.

— Я чувствую родственную душу среди букв.

Ирис была у окна с лунолистником. Тео рядом не было. Хорошо. Иногда

отсутствие тоже было милосердием.

Марселла сняла мантию и села в кресло.

Бен тут же прищурился.

— Башня?

— Башня.

— Звёзды?

— Облака.

— Романтично.

— Сырая погода редко старается ради романтики.

Мара посмотрела на неё.

— У тебя лицо.

— Опять?

— Да.

Лукас наклонился к Маре.

— Ты часто так говоришь.

— Потому что у людей лица постоянно что-то выдают.

— У тебя тоже.

— У меня нет.

Бен фыркнул.

— Финч, твоё лицо однажды объявило войну каше.

Ирис засмеялась.

Марселла достала пергамент, но писать начала не сразу.

Сначала посмотрела на комнату: Мара и Лукас ругаются над конспектом, Бен спорит с Оливером о том, могут ли шахматные фигуры иметь личные обиды, Ирис поправляет серебристую ленточку на горшке, Лина у дальней

стены объясняет Норе домашнее задание.

Потом Марселла написала:

“Некоторые чувства начинаются не с того, что кто-то говорит важное. Иногда они начинаются с чая в холодной башне, кривой карты и человека, который не смеётся, когда ты называешь свой провал научной борьбой.”

Она остановилась.

Подумала.

И добавила:

“И всё-таки Дракон не должен стоять на месте Лебедя. Есть пределы вольности.”

Глава двадцать первая: Первый лёд

Зима в Хогвартсе начиналась не с Рождества.

Она начиналась с первого льда на краю озера.

Утром Марселла увидела его из окна коридора: тонкая серебристая кромка у берега, ещё хрупкая, неровная, словно озеро за ночь попробовало стать зеркалом и передумало. Дальше вода оставалась тёмной, тяжёлой, почти

чёрной. Над ней висел бледный туман, а за ним темнел Запретный лес — неподвижный, заснеженный, с ветвями, похожими на старые пальцы.

Ученики замедлялись у окон.

Даже те, кто делал вид, что первый лёд их не интересует, всё равно

смотрели.

Марселла тоже остановилась.

Снег лежал на склонах, на крышах теплиц, на перилах мостов, на каменных львах у входа. Хогвартс стал тише, но не пустее. Просто теперь его шум звучал иначе: приглушённо, будто замок надел шерстяной плед и позволил ветру

говорить за себя.

— Красиво, — сказала Лина Херт, остановившись рядом с ней.

Марселла кивнула.

— Да.

— И опасно. Лёд ещё тонкий.

— Ты умеешь испортить пейзаж заботой.

Лина задумалась.

— Спасибо?

— Почти.

Лина улыбнулась и пошла дальше, прижимая к груди учебники.

Марселла осталась у окна ещё на несколько секунд.

Сегодня ей почему-то хотелось выйти наружу. Не просто посмотреть на зиму через стекло, а услышать её под ногами.

* * *

В Большом зале Мара и Лукас уже спорили.

Разумеется.

— Я сказал не ходить к озеру, — говорил Лукас, стоя у края стола Пуффендуя с таким выражением, будто сам не понимал, почему снова начал с неправильных слов.

Мара медленно положила ложку.

— Повтори.

Бен, сидевший рядом, тут же оживился.

— О, любимая часть утра: момент, когда Хейл понимает, что выбрал смертельно неверный глагол.

Ирис тихо сказала:

— Бен.

— Я переживаю за язык. Он не виноват, что им пользуются без подготовки.

Лукас выдохнул.

— Я не имел в виду “запрещаю”.

— А прозвучало как?

— Мара.

— Нет, мне интересно. Ты решил, что я увижу лёд и тут же брошусь проверять его головой?

— Ты вчера бросила снежок в Томаса, потому что он “стоял слишком удобно”.

— Он действительно стоял слишком удобно.

— Речь не о Томасе.

— А о том, что ты опять говоришь со мной так, будто мне пять.

Лукас сжал челюсть.

Он хотел ответить резко. Марселла увидела, как это почти произошло: плечи напряглись, взгляд вспыхнул, рука на спинке скамьи сжалась. Но потом он остановился.

Не идеально. Но остановился.

— Я волнуюсь, — сказал он.

Мара моргнула.

Тишина вокруг их куска стола стала очень внимательной.

Бен даже перестал жевать.

— Что? — спросила Мара уже тише.

Лукас посмотрел на неё прямо, всё ещё упрямо, всё ещё неловко.

— Я волнуюсь. И говорю как идиот. Это разные вещи, но сегодня, похоже, идут в комплекте.

Ирис засияла.

Бен медленно приложил руку к сердцу.

— Он учится. Кто-нибудь позовите профессора Фосса, история творится без свидетеля.

Мара всё ещё смотрела на Лукаса.

Потом сказала:

— Лучше.

— Правда?

— Не радуйся слишком громко.

Лукас улыбнулся.

— Я попробую.

— Плохо попробуешь — укушу.

— Знаю.

Он наклонился и быстро поцеловал её в висок.

Мара тут же пихнула его локтем, но не отодвинулась.

У стола Слизерина кто-то фыркнул.

Марселла не сразу повернула голову, но уже знала, кто именно.

Хорхе Ванхутен сидел рядом с Эми и Селеной, с видом человека, который наблюдает не завтрак, а театральную постановку с сомнительными костюмами.

— Гриффиндор сделал первый шаг к самопознанию, — сказал он. — Сезон чудес официально открыт.

Селена скривила губы.

— Они невыносимы.

— Да, — согласился Хорхе. — Но, в отличие от большинства невыносимых людей, хотя бы не скучны.

— Ты восхищаешься Финч?

— Я восхищаюсь последствиями. Финч просто регулярно их производит.

Селена посмотрела на Мару и Лукаса.

— Она ведёт себя так, будто школа принадлежит ей.

Хорхе лениво повернул к ней голову.

— Нет. Она ведёт себя так, будто не спрашивает, можно ли ей быть заметной. Это разные вещи.

Селена замолчала.

Именно это, как всегда, было больнее всего: Хорхе попадал туда, куда сам будто и не целился.

Эми спокойно сказала:

— Вы оба слишком много говорите о Финч.

Хорхе улыбнулся.

— Эми, не лишай нас утренней гимнастики зависти.

— Это не зависть, — резко сказала Селена.

— Конечно, нет. Зависть обычно честнее.

Селена встала.

— У меня древние руны.

— Передай им мои соболезнования, — сказал Хорхе.

Она ушла, не оборачиваясь.

Эми посмотрела на брата.

— Ты сегодня жесток.

— Я сегодня точен.

— Это не оправдание.

— Нет. Но звучит лучше.

* * *

У Мары в этот день не было общих занятий с Лукасом.

И от этого, как ни странно, она стала ещё заметнее искать его в школе.

Она видела его между уроками у лестницы, где он разговаривал с Колином. Видела в окне внутреннего двора, когда Гриффиндор выходил после

трансфигурации. Видела у доски объявлений, где он спорил с Томасом о следующей тренировке.

Каждый раз говорила себе, что не смотрит.

Каждый раз смотрела.

И каждый раз злилась.

Не на Лукаса даже. На собственное лицо, которое, по словам Бена, “теперь светится при виде гриффиндорских помех”.

После обеда у неё была дополнительная практика по Защите.

Профессор Вейл иногда собирал небольшие смешанные группы из разных факультетов для тех, кто хотел больше практики перед зачётами. Мара ходила потому, что любила движения, силу, прямой ответ заклинания на правильный

жест. Там не нужно было сидеть и делать вид, что буквы на доске не

расплываются от скуки.

Сегодня среди учеников были Хорхе, Эми, Летиция, Руби, Оливер, Эйден и несколько ребят с Когтеврана.

Лукаса не было.

Это должно было облегчить занятие.

Почему-то не облегчило.

— Сегодня работаем с ограничениями, — сказал Вейл. — Ситуация: узкий коридор, за спиной союзник, впереди противник. Нельзя использовать широкие заклинания. Нельзя бить наугад. Нельзя превращать пространство вокруг себя в руины только потому, что вам не хватает воображения.

Руби тихо шепнула Маре:

— Он точно смотрел на гриффиндорцев, когда писал план урока.

Мара усмехнулась.

— Не только на них.

Вейл продолжил:

— Ваша задача — обездвижить противника точечно. Короткое движение. Минимальный вред. Контроль.

Мара почувствовала, как напротив неё, чуть дальше в ряду, Эйден поднял глаза.

Контроль.

Конечно, его слово.

Пары менялись несколько раз. Мара сначала работала с Руби, потом с Оливером. С Руби было весело: обе слишком быстро переходили от упражнения

к соревнованию. С Оливером — неожиданно полезно: он двигался осторожно, но думал на два шага вперёд, как в шахматах.

— Ты слишком честно показываешь, куда ударишь, — сказал Оливер после того, как Мара легко ушла от его заклинания.

— А ты слишком долго решаешь.

— Я привык планировать.

— На дуэли тебя за это поджарят.

— В шахматах нет поджаривания.

— Вот поэтому квиддич лучше шахмат.

Оливер выглядел обиженным, но не слишком.

Потом Вейл назвал:

— Финч. Бланшетт.

В классе стало чуть тише.

Мара вышла на линию.

Эйден уже стоял напротив.

Он не улыбался. Это было почти хуже, чем если бы улыбался. Его лицо было спокойным, внимательным, собранным. В руке палочка, движение расслабленное, взгляд точный.

Мара подняла подбородок.

— Постарайся не наслаждаться собой слишком громко.

— Я обычно делаю это тихо.

— Какая утрата для школы.

— Не думаю. Школа и так перегружена громкими людьми.

Она поняла намёк.

Улыбнулась.

— Если хочешь сказать “Финч”, говори. Ты же любишь точность.

Вейл, стоявший сбоку, сказал:

— Начали.

Эйден атаковал первым.

Не разоружающим. Коротким связывающим заклинанием, направленным не в корпус, а ниже, к правой руке. Мара ожидала удара в плечо, но успела уйти, и

заклинание скользнуло мимо рукава.

Она ответила резко, почти мгновенно.

Эйден не поставил щит.

Он шагнул в сторону и едва заметным движением отвёл её заклинание так, что оно ударило в пол у его ног и рассыпалось серебристыми искрами.

Мара стиснула зубы.

— Красиво, — сказала она. — Почти жаль, что раздражает.

— Раздражение не мешает оценке.

— Тебе виднее. Ты, кажется, на нём живёшь.

Уголок его губ дрогнул.

Второй обмен был быстрее.

Мара ударила обманно: движение палочки вправо, заклинание левее. Эйден успел, но не идеально. Искры задели край его мантии.

Класс тихо оживился.

Хорхе, наблюдавший у стены, приподнял бровь.

— О, Финч оставила след. Сейчас Бланшетт подаст жалобу на нарушение эстетики.

Эйден не отвлёкся.

Мара тоже.

Она почувствовала, что с ним дуэль другая. С Лукасом всё было огнём: удар, ответ, сила, скорость, адреналин. С Эйденом — шахматная доска с ножами. Он

не давил. Он ставил ловушки. Не торопился. Заставлял её раскрыть движение, раньше чем она сама хотела.

Это злило.

И — что было особенно неприятно — заставляло думать.

На третьем обмене он почти поймал её запястье связывающим.

Почти.

Мара резко развернула кисть, ушла вниз и ответила коротким толчком.

Эйден отступил на шаг.

Всего на один.

Но отступил.

Вейл сказал:

— Стоп.

Мара тяжело дышала.

Эйден тоже, хотя почти незаметно.

— Хорошо, — сказал Вейл. — Оба. Мисс Финч, вы перестали пытаться пробить стену и начали искать дверь. Мистер Бланшетт, не всякая дверь открывается туда, куда вы ожидаете.

Эйден кивнул.

Мара опустила палочку.

— Это, кажется, был комплимент нам обоим.

— Не привыкай, — сказал Эйден.

— Не бойся. От тебя комплимент всё равно звучит как налог.

И вот теперь он улыбнулся.

По-настоящему.

Не той красивой улыбкой, которой он одаривал девушек у стола, чтобы они краснели. Не светской. Не пустой.

Короткой, почти удивлённой.

Мара это заметила.

И ей не понравилось, что заметила.

* * *

После занятия она задержалась у выхода, поправляя ремешок на сумке. На самом деле ремешок был в порядке. Просто ей нужно было пару секунд, чтобы вернуть себе обычное раздражение.

Эйден вышел следом.

Один.

Без слизеринской свиты.

— Ты лучше дерёшься, когда злишься не слепо, — сказал он.

Мара не обернулась сразу.

— Опять бесплатный совет?

— Наблюдение.

— Оставь его себе. У тебя их, кажется, коллекция.

Он остановился рядом, но на расстоянии.

— Хейл бы сказал, что тебе нужно быть осторожнее.

Мара резко повернулась.

— А ты?

Эйден посмотрел на неё спокойно.

— Я бы сказал, что осторожность тебе не идёт. Но расчёт — может.

Эта фраза попала не туда, куда она ожидала.

Не “ты рискуешь”.

Не “ты можешь упасть”.

Не “не делай так”.

Он не пытался остановить её. Не пытался превратить в более безопасную версию.

Он говорил: будь опасной умнее.

Мара нахмурилась.

— Ты сейчас пытаешься меня учить?

— Нет. Если бы пытался, ты бы уже спорила громче.

— Я и так спорю.

— Нет. Сейчас ты слушаешь.

Она замолчала.

И тут же разозлилась на себя за это.

— Самодовольный ты.

— Часто.

— Это не достоинство.

— Я и не называл.

Мара прищурилась.

— Зачем ты выводишь Лукаса?

— Он выходит сам.

— Не увиливай.

— Я не увиливаю. Я нажимаю на место, которое он сам оставляет открытым.

— Это называется гадость.

— Иногда. Иногда — проверка.

— Тебе кто дал право проверять людей?

Эйден чуть склонил голову.

— Никто. Ты ведь тоже не спрашиваешь разрешения, когда защищаешь его от собственной вспыльчивости.

Мара шагнула ближе.

— Не трогай его.

— Я сейчас говорю о тебе.

— А я говорю о нём.

— Именно.

Они смотрели друг на друга.

И впервые Мара почувствовала не просто раздражение, а странное,

неприятное понимание: Эйден видел не только то, как Лукас срывается. Он видел, как она встаёт между. Как ловит удар до того, как он становится ударом.

Как сама начинает уставать от необходимости быть быстрее чужой злости.

Она не хотела, чтобы он это видел.

— Ты думаешь, я его удерживаю, потому что он слабый? — спросила она.

— Нет.

Ответ был быстрым.

Слишком быстрым, чтобы быть игрой.

— Я думаю, ты удерживаешь его, потому что сильная, — сказал Эйден. — И потому что пока не поняла, что сила тоже устаёт.

Мара замерла.

Слова были тихие. Не нежные. Не заботливые. Но точные.

Опасно точные.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — сказала она.

— Знаю достаточно, чтобы не называть тебя хрупкой.

Она отвернулась первой.

Не потому что проиграла.

Потому что если бы осталась, сказала бы что-то слишком честное.

— Не делай вид, что это уважение, — бросила она.

— А что это?

— Твоя новая игра.

Эйден помолчал.

— Возможно.

Она пошла прочь.

Он не остановил.

И это тоже было заметно.

Мара дошла до поворота, сжала ремешок сумки и только тогда поняла, что сердится не так, как после разговоров с Лукасом.

С Лукасом злость была горячей, светлой, понятной. Как огонь в камине, который иногда вырывается наружу.

С Эйденом злость была холоднее.

Как первый лёд на озере: тонкий, опасный, почти красивый, и лучше не проверять, выдержит ли.

* * *

Эйден остался в коридоре один.

Несколько секунд он смотрел туда, где скрылась Мара.

Она не благодарила за точность. Не краснела от внимания. Не пыталась быть

интересной. Наоборот, делала всё, чтобы любая попытка подойти ближе стала опасной.

И всё равно он только что сказал больше, чем собирался.

Это было раздражающе.

Мара Финч была неудобна.

Не тем, что громкая. Громких людей было полно. Не тем, что резкая. Резкость тоже не редкость. И даже не тем, что красивая — красота была самым ленивым объяснением интереса, а Эйден не любил ленивые объяснения.

Она была неудобна тем, что не принимала предложенные роли.

С Хейлом она была огнём, но не тенью его огня.

С друзьями — защитой, но не мягкой подушкой.

На поле — риском, но не глупостью.

На дуэли — яростью, которая могла научиться форме.

И ещё — она видела.

Не так, как Марселла Миель, которая замечала глубоко и записывала молча. Мара видела иначе: сразу, в сердце, почти грубо. Она могла не подобрать правильных слов, но попадала туда, где было живое.

“Твоя новая игра.”

Возможно.

Но Эйден, к собственному неудовольствию, уже не был уверен, что игра началась по его правилам.

* * *

Марселла встретила Элиаса не в башне, а у выхода во двор.

Он стоял у арки, застёгивая перчатки, и выглядел так, будто зима была не препятствием, а условием задачи. На плече у него висела сумка с книгами, в

руке — небольшой свёрток.

— Ты идёшь наружу? — спросила Марселла.

— Да.

— Добровольно?

— Вопреки здравому смыслу.

— Тогда я присоединюсь. Люблю наблюдать за падением разума.

Он улыбнулся.

— Я хотел проверить старые солнечные часы у нижнего двора. Снег иногда показывает трещины лучше, чем свет.

— Это звучит как оправдание для прогулки.

— Хорошее?

— Среднее. Но снег сегодня красивый, так что сойдёт.

Они вышли.

Холод сразу коснулся лица. Не ударил, не укусил — именно коснулся, будто проверял, имеют ли они право находиться снаружи. Под ногами снег хрустел тонко и сухо. Вдалеке ученики лепили снежки у моста; чей-то смех летел над двором, резкий и чистый. На крышах теплиц снег лежал мягкими шапками, а за ними лес казался нарисованным тушью.

Марселла вдохнула.

— Внутри зима кажется уютной. Снаружи она честнее.

— Холодно?

— Ужасно.

Элиас развернул свёрток и протянул ей маленькую флягу.

— Чай.

Она посмотрела на него.

— Ты носишь чай как оружие против природы?

— Пока работает.

Марселла взяла флягу.

— Признаю. Практичнее большинства философий.

— Я расту.

— Не переоценивай.

Они пошли вниз по заснеженной дорожке. Следы других учеников уже испортили ровный снег, но в этом было что-то живое. Марселла любила нетронутую белизну только на расстоянии. Вблизи ей больше нравились следы: доказательства, что мир не просто красив, а обитаем.

Солнечные часы стояли в нижнем дворе, возле стены, покрытой тонкой наледью. Каменная чаша была наполовину засыпана снегом. Элиас снял перчатку, провёл пальцем по краю.

— Здесь.

Марселла наклонилась.

Под снегом действительно проступала тонкая трещина, почти невидимая летом. Лёд забился в неё белой линией.

— Похоже на руну, — сказала она.

— Ты теперь видишь руны в каждой трещине?

— Возможно. Профессор Вирн была бы либо горда, либо обеспокоена.

— Иногда это одно и то же.

Она усмехнулась.

Элиас достал маленькую щётку и начал осторожно очищать край.

— Ты всегда носишь с собой инструменты для общения с камнями?

— Только по вторникам.

— Сегодня четверг.

Он посмотрел на щётку.

— Тогда мы оба узнали обо мне что-то новое.

Марселла рассмеялась.

Не громко, но свободно.

Снег продолжал падать редкими мягкими хлопьями. Один опустился ей на рукав и мгновенно растаял. Элиас заметил, но ничего не сказал. Он вообще умел не трогать момент сразу. Дать ему остаться.

Они очистили часть часов. Трещина оказалась не руной, а просто трещиной.

— Разочарование, — сказала Марселла.

— Наоборот. Камень имеет право быть просто сломанным.

— Ты сейчас защищаешь честь трещин?

— Они недостаточно представлены в академической среде.

— Благородная миссия продолжается.

Они сели на низкий каменный бортик у стены. С него было видно озеро:тёмное, с серебристым льдом по краям, туманом над водой и следами птиц на

снегу у берега.

Некоторое время они молчали.

Это молчание отличалось от башенного. Там оно было высоким, почти оторванным от земли. Здесь — холодным, настоящим, с мокрым камнем под ладонью и запахом снега.

— Ты сегодня задумчивая, — сказал Элиас.

— А ты сегодня наблюдательный.

— Наконец-то.

— Не радуйся. Это не всегда достоинство.

Он кивнул.

— Знаю.

Марселла посмотрела на озеро.

— Иногда кажется, что все вокруг уже участвуют в жизни громче меня.

— Мара и Лукас?

— Они участвуют за троих.

— Это правда.

— Ирис начинает светиться при виде Тео. Бен делает вид, что не видит. Мара счастлива, но уже злится на то, что счастье не решает характер. Даже Эйден Бланшетт, кажется, участвует в жизни через раздражение окружающих.

— А ты?

— Я записываю.

Элиас не ответил сразу.

Потом сказал:

— Записывать — тоже участие.

— Удобная мысль для трусов.

— Или для свидетелей.

Она повернулась к нему.

Он смотрел на озеро, не на неё. И от этого фраза звучала не как попытка утешить, а как мысль, которую он сам проверяет.

— Свидетель ничего не меняет, — сказала Марселла.

— Иногда меняет. Если потом говорит правду.

— А если молчит?

— Тогда остаётся вопрос, почему.

Это было слишком близко.

Марселла вздохнула, и воздух перед ней стал белым облачком.

— Ты умеешь делать разговор неприятно полезным.

— Я старался сделать его приятно бесполезным, но снег подвёл.

— Всё сегодня виноват снег.

— Удобный подозреваемый.

Она улыбнулась.

Элиас посмотрел на неё.

И в этом взгляде снова было то, что он не говорил вслух. Не требование, не ожидание, не попытка приблизить будущее быстрее, чем оно идёт. Просто

тёплая внимательность, которая становилась всё труднее не замечать.

— Почему ты смотрел на меня раньше? — спросила Марселла вдруг.

Вопрос вырвался сам.

Элиас не удивился.

Или удивился, но не показал.

— Потому что ты не соглашалась с поверхностью вещей.

— Это звучит красиво. А если точнее?

Он подумал.

— Потому что на втором курсе все писали, что восстание было подавлено, а ты написала, что слово “подавлено” всегда звучит так, будто кто-то очень хочет не

говорить “сломано”.

Марселла помнила это смутно.

Очень смутно.

Но он помнил.

— Ты пугающе долговечен в памяти, — сказала она.

— Я стараюсь использовать это только во благо.

— Сомнительно.

— Справедливо..

Он отвёл взгляд к озеру.

— Я давно понял, что ты красивая. Но это замечают быстро. Мне было

интереснее другое.

Марселла замерла.

Слово “красивая” прозвучало не как комплимент, брошенный в неё, а как факт, который он аккуратно поставил в сторону, потому что важнее было не это.

От этого стало почему-то сильнее.

— Что? — спросила она.

— Как ты называешь вещи, когда никто не подсказывает.

Она молчала.

Снег падал между ними.

— Это странная причина, чтобы смотреть на человека, — сказала Марселла.

— Да.

— Ты мог бы сказать что-нибудь проще.

— Мог бы. Но ты бы не поверила.

Она посмотрела на него и неожиданно улыбнулась.

— Верно.

Он тоже улыбнулся.

И зима вокруг вдруг стала не холоднее, а яснее.

* * *

Когда Марселла вернулась в замок, в холле было шумно.

Мара стояла у лестницы и спорила с Лукасом. Но теперь в её голосе было что-то острое, не только счастливое.

— Я не просила тебя отвечать за меня!

— Я не отвечал за тебя!

— Нет? А выглядело как попытка.

— Бланшетт сказал…

— Конечно. Бланшетт сказал — Хейл вспыхнул. Какая неожиданная пьеса, никто не знал концовки.

Лукас провёл рукой по волосам.

— Я сдержался.

— Да. После того как я остановила тебя.

— Я пытаюсь.

Мара замолчала.

Потому что это было правдой.

Он пытался.

И это делало злость сложнее.

— Тогда пытайся до того, как мне приходится держать тебя за рукав, — сказала она уже тише.

Лукас посмотрел на неё.

— Хорошо.

— Не “хорошо” таким лицом.

— Каким?

— Будто я тебя наказала.

— А ты нет?

Мара фыркнула.

— Если бы я тебя наказала, ты бы знал.

Он осторожно улыбнулся.

Она пыталась удержать раздражение, но улыбка всё равно прорвалась.

Марселла прошла мимо, не вмешиваясь.

Уже у лестницы Мара крикнула:

— Миель! Не записывай!

Марселла не обернулась.

— Поздно.

Бен, появившийся из бокового коридора с книгами под мышкой, сказал:

— Я требую копию. Для образовательных целей.

— Кроули! — одновременно рявкнули Мара и Лукас.

Бен просиял.

— О, они уже говорят хором. Ужасно. Прекрасно. Ужасно прекрасно.

Ирис вышла из коридора следом за ним и рассмеялась.

Гостиная, уроки, снег, лёд, дуэли, ссоры, чай у озера — всё снова собралось в один живой, шумный, невозможный день.

Марселла поднялась по лестнице, чувствуя на рукаве высохший след снежинки.

В голове осталась фраза Элиаса:

“Как ты называешь вещи, когда никто не подсказывает.”

Она ещё не знала, как назвать то, что происходило между ними.

И впервые это незнание не пугало её до конца.

Глава двадцать вторая: Какао в кладовой

Предрождественские недели в Хогвартсе всегда начинались незаметно.

Сначала на каминных полках появлялись веточки остролиста. Потом у входа в Большой зал кто-то ставил корзину с шишками, которые время от времени тихо позванивали, если рядом проходил ученик с особенно плохим настроением. На лестницах пахло холодным камнем, мокрой шерстью и хвойным дымом, а в коридорах всё чаще слышались разговоры о каникулах.

Кто уезжал домой.

Кто оставался.

Кто надеялся получить новую метлу.

Кто делал вид, что не надеется, но уже дважды написал об этом в письме.

Марселла шла из библиотеки одна.

Это было не редкостью. Ирис ушла на травологию, Бен обещал Оливеру “позорное шахматное возмездие”, а Мара, скорее всего, где-то в коридоре спорила с Лукасом о том, может ли человек “случайно” проводить другого до

класса три раза за день.

У Марселлы под мышкой была книга по древним рунам, в руках — несколько листов пергамента. Она не собиралась писать по дороге, но мысли после библиотеки никак не хотели оставаться внутри головы.

На верхнем листе была строчка, которую она написала почти машинально:

“Элиас не берёт мысль за руку. Он ставит рядом с ней чай и ждёт, пока она сама решит приблизиться.”

Марселла посмотрела на неё и нахмурилась.

Слишком мягко.

Слишком явно.

Она уже собиралась перевернуть лист, когда из бокового коридора вышли Селена Аркрейн, Корнелия Бэрроу, и ещё несколько слизеринцев с их курса.

Селена сегодня выглядела особенно красиво: тёмные короткие волосы уложены аккуратно, на мантии маленькая серебряная брошь, губы сложены в

улыбку, которой лучше было не доверять.

— Миель, — сказала она. — Всё пишешь?

Марселла остановилась.

— Всё говоришь?

Корнелия Бэрроу едва заметно подняла бровь.

Селена улыбнулась шире.

— Осторожнее. У тебя пергаменты сейчас выпадут.

Марселла крепче прижала листы.

— Спасибо за заботу. Она тебе не идёт.

— А вот это уже почти остроумно.

— Я старалась не для тебя.

Она хотела пройти мимо, но Селена чуть подняла палочку.

Не угрожающе. Легко. Почти играючи.

Один лист выскользнул из пачки и плавно поднялся в воздух.

У Марселлы внутри всё резко сжалось.

Не от страха.

От вторжения.

— Верни, — сказала она тихо.

Селена поймала лист кончиками пальцев.

— О, а здесь не конспект.

Корнелия посмотрела на неё холодно.

— Аркрейн.

— Что? Мне интересно.

— Чужой пергамент редко становится твоим от того, что ты сумела его поднять.

Селена не обратила внимания. Глаза её скользнули по строчке, и улыбка стала тоньше.

— Как мило.

Марселла шагнула вперёд.

— Селена.

— “Элиас не берёт мысль за руку…” — начала читать Селена вслух.

Марселла почувствовала, как лицо стало холодным.

Слизеринец присвистнул.

— Ого. Роуэн теперь у нас не просто когтевранец, а чайная философия?

Одна из слизеринок прыснула.

Селена подняла лист выше.

— “Ждёт, пока она сама решит приблизиться.” Миель, какая нежность. Ты пишешь это в дневник или сразу в свадебную речь?

Слова ударили сильнее, чем Марселла ожидала.

Не потому, что это было остроумно. Нет. Селена слишком старалась, и это чувствовалось.

Но потому что на листе было то, что Марселла сама ещё не решилась

назвать. Мысль, неготовая к свету. Тонкая, живая, слишком личная. И теперь её держали чужие пальцы.

Корнелия резко сказала:

— Достаточно.

Селена повернулась к ней.

— Ты её защищаешь?

— Я защищаю коридор от дурного вкуса.

Кто-то среди слизеринцев

фыркнул.

Марселла протянула руку.

— Отдай.

Селена посмотрела на неё с любопытством.

— Ты ведь всегда всё замечаешь, да? Записываешь про всех. Про Финч и Хейла,про Блум и Памберли, про Кроули, который всё время шутит. А когда кто-то

замечает тебя, сразу становится неприятно?

Вот это было точнее.

Марселла ненавидела, что это было точнее.

— Разница в том, — сказала она ровно, — что я не вырываю чужие мысли из рук, чтобы выглядеть умнее рядом с толпой.

На секунду Селена замолчала.

Потом улыбнулась.

— А Роуэн знает, что ты так красиво о нём пишешь?

— Отдай, — повторила Марселла.

И тут за её спиной прозвучал голос Мары:

— Она сказала: отдай.

Марселла не обернулась.

Не сразу.

Но всё внутри неё будто выдохнуло.

Мара стояла в конце коридора. Рядом с ней был Бен, а чуть позади — Ирис с книгами в руках. Мара смотрела не на Селену даже, а на пергамент в её пальцах.

Лицо у неё стало очень спокойным.

У Мары это всегда было опаснее крика.

— Финч, — сказала Селена. — Ты теперь охраняешь её любовные записки?

Мара подошла ближе.

— Я охраняю чужие руки от привычки хватать то, что им не принадлежит.

Слизеринец шагнул вперёд.

— Осторожнее.

Мара посмотрела на него.

— Ты хочешь быть первым или просто стоишь для мебели?

Бен тихо прошептал Ирис:

— Я бы на месте мебели отодвинулся.

Ирис схватила его за рукав, но глаза у неё были испуганные.

Хорхе Ванхутен появился у поворота как раз в этот момент. Он явно слышал не всё, но достаточно. Его взгляд скользнул по Селене, по листу, по лицу Марселлы, затем остановился на Маре.

Он не улыбнулся.

— Аркрейн, — сказал он лениво, но без обычной лёгкости, — если уж

устраиваешь публичное унижение, хотя бы не делай его таким дешёвым.

Селена резко обернулась.

— А ты не вмешивайся.

— Я не вмешиваюсь. Я страдаю эстетически.

Корнелия протянула руку к листу.

— Отдай уже.

Но Селена, упрямая оттого, что её остановили сразу с трёх сторон, только крепче сжала пергамент.

Мара сделала один шаг.

— Последний раз.

— Что ты сделаешь? — спросила Селена. — Опять бросишься драться? Очень по- пуффендуйски.

На лице Мары что-то вспыхнуло.

Марселла увидела это — и вдруг перестала быть в настоящем коридоре.

Снег за окнами, старые стены, толпа, пергаменты на полу.

Всё уже было когда-то.

Только они были меньше.

* * *

Тогда тоже была зима.

Первый курс. Декабрь. Хогвартс казался Марселле огромным не замком, а целым миром, который забыли объяснить. Лестницы менялись без предупреждения. Портреты разговаривали, когда она не была готова отвечать.

Учителя называли её “мисс Миель”, и каждый раз она вздрагивала, будто это имя принадлежало кому-то более собранному.

Ей было одиннадцать.

Волосы она тогда носила прямым хвостиком, тугим и слишком аккуратным, потому что бабушка сказала, что так будет удобнее. Светлые глаза часто казались испуганнее, чем ей хотелось. Мантия была немного велика, сумка слишком тяжёлая, а пергаменты всё время выскальзывали из рук.

Ирис уже пыталась с ней знакомиться.

Бен уже шутил в гостиной так громко, что Марселла не знала, смеяться или прятаться.

Мару она знала только как рыжую вредную девочку, которая вечно спорила с кем-нибудь за столом Пуффендуя.

В тот день Марселла шла на историю магии.

Она свернула в коридор у гобелена с танцующими барсуками и почти сразу поняла, что ошиблась.

Двое слизеринских первокурсников стояли у окна.

Один был Хорхе Ванхутен — тогда ещё не таким высоким, но уже с тем выражением лица, будто мир был обязан развлекать его. Второго вроде звали Дориан Крейг: узкое лицо, светлые ресницы, неприятная улыбка.

— О, — сказал Дориан. — Пуффендуйская мышь.

Марселла остановилась.

— Мне надо пройти.

Хорхе посмотрел на её сумку.

— Она говорит.

— Тихо, — сказал Дориан. — А то спугнёшь.

Марселла попыталась обойти их, но Дориан поднял палочку.

— Serpens umbra.

Из тени у стены выскользнуло что-то чёрное и быстрое.

Не настоящая змея. Иллюзия. Тень, сшитая заклинанием. Но в одиннадцать лет это не имело значения. Она метнулась к ногам Марселлы, распахнула пасть без зубов, но с ужасной пустотой внутри.

Марселла вскрикнула.

Сумка упала.

Пергаменты рассыпались по полу, перья покатились к стене, чернильница разбилась, оставив на камне тёмную лужицу.

Хорхе засмеялся.

Дориан поклонился.

— Смотрите, она умеет пищать.

Из соседнего коридора выглянули ещё несколько первокурсников. Кто-то засмеялся. Кто-то просто остановился. Никто не подошёл.

Это было хуже всего.

Не тень.

Не смех.

А то, что вокруг появились лица.

Марселла опустилась на колени, пытаясь собрать пергаменты, но пальцы дрожали. Слёзы уже текли, хотя она пыталась не плакать. От этого становилось ещё стыднее.

— Не реви, — сказал Дориан. — Мы же просто проверяли, есть ли у тебя голос.

— Похоже, есть, — сказал Хорхе. — Правда, бесполезный.

Марселла потянулась за пером.

Чей-то ботинок наступил на край пергамента.

— Отдай, — сказала она, почти беззвучно.

— Что? — Дориан наклонился. — Громче, мышь.

И тут кто-то влетел в него сбоку.

Дориан отлетел к стене и врезался плечом в гобелен.

— Эй!

Мара Финч стояла посреди коридора.

Тоже первокурсница. Невысокая, с короткими рыжими кудрями, торчащими во все стороны, с лицом, красным от ярости. Мантия у неё была расстёгнута, рукава закатаны, будто она собиралась не на урок, а на маленькую войну.

— Убери ногу, — сказала она Дориану.

Он моргнул.

— Что?

Мара наступила ему на мантию.

— Я сказала. Убери. Ногу.

Хорхе прищурился.

— Финч, это не твоё дело.

Мара повернулась к нему.

— Теперь моё.

— Она что, твоя подруга?

Мара посмотрела на плачущую Марселлу, на рассыпанные пергаменты, на чернила, на толпу.

— Теперь да.

Марселла подняла голову.

Слёзы застилали глаза.

Она почти не понимала, что происходит.

Мара толкнула Хорхе в грудь так резко, что он отступил на шаг.

— Ещё раз тронете её — я засуну вам палочки в уши и скажу профессору, что это эксперимент по акустике.

Кто-то из первокурсников ахнул.

Дориан попытался поднять палочку.

Мара пнула её ногой. Палочка покатилась по полу и остановилась у стены.

— Моя! — возмутился Дориан.

— Лежит красиво, — сказала Мара.

Хорхе не выглядел испуганным. Скорее удивлённым. И злым оттого, что его развлечение испортили.

— Ты ненормальная, Финч.

— А ты медленный.

Она схватила Марселлу за руку.

— Вставай.

— Я…

— Вставай, сказала.

Марселла встала, всё ещё всхлипывая. Мара быстро наклонилась, сгребла с пола несколько чистых пергаментов, сунула их ей в сумку, потом потащила за собой.

— Куда? — прошептала Марселла.

— Туда, где нет этих.

— Но урок…

— Урок подождёт. Твоя рожа нет.

— Что?

— Ты вся в слезах. И чернилах. И вообще ужас.

Это было, пожалуй, худшее утешение в мире.

И всё же Марселла пошла за ней.

Мара привела её не в гостиную, не к старостам и не к профессору. Она

толкнула дверь небольшой кладовой у тренировочного двора, где хранились старые мётлы, ведра, тряпки и ящики с полиролью.

— Сиди, — сказала Мара, указывая на перевёрнутое ведро.

Марселла села.

— Зачем?

— Потому что я сказала.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Да.

Мара ушла.

Дверь закрылась.

Марселла осталась одна среди мётел, с грязными руками, мокрым лицом и стыдом, таким большим, что он почти не помещался в груди.

Она подумала, что Мара просто бросила её здесь.

Это было бы логично.

Мара вернулась через несколько минут.

В руках у неё была кружка какао, завёрнутая в салфетку булочка и два печенья, одно из которых было надкушено.

— Это не я, — сказала Мара, заметив взгляд Марселлы. — Оно уже было такое.

— Ты украла?

— Спасла.

— От кого?

— От неправильных людей.

Она сунула Марселле кружку.

— Пей.

Какао было горячим и слишком сладким.

Марселла взяла его обеими руками.

— Спасибо, — прошептала она.

Мара села на ящик напротив, скрестив руки на груди.

— Они придурки.

Марселла кивнула.

— А ты слишком тихая, — сказала Мара.

Марселла опустила глаза.

— Я знаю.

— Это плохо. Тебя не слышно, когда надо.

— Я не умею…

— Значит, я буду орать.

Марселла подняла глаза.

Мара смотрела на неё очень серьёзно.

— Ты слабая, — сказала она.

Марселла сжала кружку.

Слова должны были обидеть.

Но Мара произнесла их не как Дориан. Не как насмешку. Скорее как факт, который требовал немедленного решения.

— А я сильная, — продолжила Мара. — Слабых нужно защищать. Поэтому мы теперь подруги.

Марселла смотрела на неё.

Потом, сквозь остатки слёз, вдруг сказала:

— Ты ужасно заводишь знакомства.

Мара моргнула.

— Что?

— Обычно люди говорят “привет”.

Мара нахмурилась.

— Привет — бесполезное слово.

— А “ты слабая” полезное?

— Да. Сразу понятно, в чём проблема.

Марселла неожиданно рассмеялась.

Не сильно. Скорее всхлипнула и засмеялась одновременно.

Мара сначала растерялась, потом нахмурилась ещё сильнее.

— Ты чего?

— Ты очень грубая.

— Я тебя спасла.

— И обидела.

— Для равновесия.

Марселла снова почти рассмеялась.

Это был первый раз за весь день, когда ей стало легче.

Мара протянула ей печенье.

— Ешь.

— Это то, которое не надкушенное?

— Выбирай быстрее, пока я добрая.

Марселла взяла печенье.

Они сидели в кладовой с мётлами, пили какао из одной кружки по очереди, ели спасённые сладости и говорили неловко, коротко, как дети, которые ещё не умеют признаваться, что им стало не так одиноко.

Марселла рассказала про бабушку и дедушку. Про то, что родители далеко. Про то, что Хогвартс слишком большой.

Мара рассказала про дом, где держали ворон, про старшего брата Натана, который умел чинить почти всё, и про мать, которая говорила, что Мара сначала ударит, потом спросит, а потом будет утверждать, что так и

планировала.

— Она права? — спросила Марселла.

— Иногда.

— Часто?

— Неважно.

Потом Мара отвела её умываться.

На пути в гостиную они встретили Ирис.

Ирис стояла у прохода в Пуффендуй, сжимая в руках платок.

— Я тебя искала, — сказала она Марселле. — Ты не пришла на урок.

Марселла растерялась.

Мара ответила за неё:

— Она была занята.

Ирис посмотрела на красные глаза Марселлы, на пятна чернил, на грязные рукава Мары. Ничего не спросила. Просто протянула платок.

— Он чистый. Почти праздничный.

Марселла взяла его.

— Спасибо.

— Я Ирис.

— Я знаю.

— Ну теперь мы знакомы правильно.

Мара фыркнула.

— Блум не отстанет. Смирись.

Ирис улыбнулась.

— Не отстану.

В гостиной Бен Кроули устроил собственную трагедию: он лежал на ковре, утверждая, что был смертельно ранен пирожком, который “атаковал его

изнутри”.

Несколько пуффендуйцев смеялись.

Марселла села рядом с Марой, всё ещё неловкая, всё ещё опухшая от слёз.

Бен поднял голову.

— О, новая публика. Прошу заметить, я умираю достойно.

Марселла посмотрела на него и неожиданно сказала:

— От пирожка — это очень пуффендуйская смерть.

Бен замер.

Потом медленно сел.

— Она разговаривает.

Мара, не поднимая глаз:

— И язвит. Я нашла полезную.

Ирис села рядом с Марселлой и укрыла её край пледом.

— Хорошо, что нашла.

Так всё и началось.

Не красиво.

Не торжественно.

Не с обещаний дружить вечно.

С какао в кладовой, украденной булочкой, чистым платком, глупой смертью от пирожка и Марой Финч, которая не умела попросить человека остаться рядом, поэтому объявила, что теперь будет его защищать.

* * *

Настоящий коридор вернулся резко.

Селена всё ещё держала пергамент.

Мара стояла перед ней.

Марселла вдруг поняла, что больше не плачет. Конечно, не плачет. Ей не

одиннадцать. Она не сидит на полу среди чернил.

Но внутри всё равно было то же самое: чужие глаза, чужие руки, её слова не там, где им место.

— Селена, — сказала Марселла.

Голос у неё был тихий, но уже другой.

Селена посмотрела на неё.

— Что?

— Если ты сейчас не отдашь лист, Мара тебя ударит. Если отдашь — я просто запомню, что ты не умеешь читать ничего сложнее чужой слабости.

Коридор замолчал.

Бен тихо сказал:

— Вот теперь я горжусь знакомством.

Корнелия протянула руку и просто забрала пергамент у Селены.

Та не успела среагировать.

— Корнелия!

— Всё. Достаточно.

Корнелия подошла к Марселле и отдала ей лист.

— Твои формулировки местами избыточны, — сказала она сухо. — Но это не повод читать их вслух без разрешения.

Марселла взяла пергамент.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не люблю дешёвые сцены.

Хорхе смотрел на Марселлу странно.

Не виновато. Нет, до этого ему было далеко. Но без обычной насмешки.

Мара тоже посмотрела на него.

— Что? — сказала она.

Хорхе медленно поднял руки.

— Сегодня я стою далеко от мётел, Финч.

Мара прищурилась.

— Помнишь?

— Я стараюсь забывать неприятные встречи с собственным идиотизмом. Но некоторые, увы, долговечны.

Марселла посмотрела на него.

Он встретил её взгляд и, впервые, не стал шутить сразу.

— Миель, — сказал он. — Первый курс был дурным годом для моего вкуса.

Это не было извинением.

Не совсем.

Но для Хорхе Ванхутена, возможно, это было ближайшее расстояние до него.

Марселла сложила пергамент.

— Судя по сегодняшнему дню, вкус вообще редко взрослеет равномерно.

Хорхе моргнул.

Потом улыбнулся.

— Справедливо.

Селена резко развернулась и ушла, и остальные двинулись за ней.

Корнелия задержалась на секунду, кивнула Марселле почти незаметно и тоже пошла.

Когда коридор опустел, Мара повернулась к Марселле.

— Ты в порядке?

Марселла посмотрела на неё.

— Ты опять спрашиваешь так, будто готова кому-нибудь сломать мебель.

— Я готова.

— Тут нет мебели.

— Найду.

Ирис подошла ближе.

— Марселла…

— Я правда в порядке.

Бен склонил голову.

— Уровень “в порядке” обычный или пуффендуйский, где все делают вид, что не хотят лечь лицом в ковёр?

Марселла посмотрела на него.

— Средний.

— Уже неплохо.

Мара всё ещё была напряжена.

Марселла вдруг взяла её за руку.

Как тогда.

Только теперь сама.

— Пойдём.

— Куда?

Марселла посмотрела в окно, за которым падал снег.

— На улицу.

Бен оживился.

— Я поддерживаю любые решения, которые отдаляют нас от дешёвых сцен и приближают к возможности бросить снег в людей.

Ирис улыбнулась.

— Только без травм.

Мара сжала руку Марселлы в ответ.

— Обещать не буду.

* * *

Они вышли во двор через несколько минут.

Снег шёл мягко и густо. Воздух был холодный, свежий, чистый настолько, что после коридора хотелось дышать глубже. Во дворе уже было несколько учеников: кто-то лепил снежки, кто-то зачаровывал снежинки, чтобы они

кружились вокруг ладоней,

кто-то пытался построить маленькую снежную башню, которая каждый раз обиженно осыпалась.

Бен сразу наклонился за снегом.

— Я заявляю, что это будет терапевтическое нападение.

— На кого? — спросила Ирис.

Он посмотрел на Мару.

— На того, кто выдержит.

Мара улыбнулась.

— Попробуй.

Бен бросил снежок.

Мара увернулась.

Снежок попал в Оливера Чейса, который как раз проходил мимо с шахматной доской под мантией.

Оливер остановился.

— Это было мне?

Бен замер.

— Это было судьбе.

Оливер аккуратно положил доску на скамью, наклонился, слепил снежок и попал Бену точно в плечо.

Мара расхохоталась.

— Чейс!

Оливер смущённо сказал:

— Я рассчитал траекторию.

— Уважаю!

Через минуту во дворе уже была война.

Не настоящая, конечно. Пуффендуйская. С криками, смехом, возмущением, снегом за воротником и совершенно нечестными союзами. Мара и Бен сначала были в одной команде, потом предали друг друга три раза. Ирис пыталась лепить “мирные снежки” и всё равно попала Марселле в рукав. Марселла,

неожиданно для всех, использовала простое заклинание, чтобы поднять с земли маленький вихрь снежной пыли и отправить его прямо в Бена.

Он застыл, весь белый.

— Миель, — сказал он торжественно. — Я горжусь тобой и боюсь.

— Баланс хороший.

Мара подбежала к Марселле, схватила её за плечи и спряталась за ней от снежка Оливера.

— Прикрывай!

— Я не щит.

— Сегодня щит.

— Мара!

Но она смеялась.