Васька на войне

Глава 1. Не тот день

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Ново-Савиновский район, пр. Ямашева, 2017 год

— Вася, вставай, в школу опоздаешь, — донёсся до меня голос папы, — Давай, по-быстрому накидайся, мать что-то оставила, и дуй в школу.

Я еле-еле открыл глаза, думая о том, что зря, наверное, вчера играл в «Squad» до глубокой ночи, пока отец не вышел из родительской комнаты, разбуженный моим громким шёпотом в микрофон и не отправил меня спать.

— Встаю, пап, встаю, — как можно жалобнее протянул я, — Блин, пап, сейчас девять утра! Мне ко второй смене, к двум часам!

— Ничего не знаю, мать сказала, чтобы ты за голову взялся и всё успел сделать до школы, умыться, поесть, одеться, собрать рюкзак, — его слова сопровождали азартные клацанья клавишей и кнопок мыши.

Я медленно сел на кровати, открыл, наконец, глаза, затем снова их закрыл и залип на пару минут в сомнамбулическом состоянии.

— Не слышу топота и движений! Василий, соберись и делай, что сказали! — вывел меня из состояния дрёмы голос отца.

Резко встаю от испуга, отчего голова кружится и мне нужна пара секунд, чтобы прийти в себя.

— Я уже встал, собираюсь, — ответил отцу и стал собирать рюкзак, а также раскладывать вещи, которые мама оставила на тумбочке.

— Мать сказала, чтобы ты сначала поел, а то заляпаешься, как свинья! — будто прочитав мои мысли, отец сразу пресёк мои поползновения надеть на себя чистую одежду.

«Насчёт свиньи, ты, конечно, не прав, мама так не говорит.» — подумал я про себя, но промолчал, пройдя в ванную.

Умывшись, поев и одевшись, вышел в школу намного ранее необходимого, понимая, что поиграть в комп до школы я уже не смогу. Отчасти из-за этой же причины я и не поспал сегодня, вчера и последние шесть дней нормально — отец неделю, как уволился и всё время сидит за компом, который мне купили два месяца назад «для учёбы».

Из-за этого я часто хожу в компьютерный клуб, где играю со случайными ребятами по сети. Вчерашняя ночь была уникальной, так как мне дали возможность водить БТР — я всю ночь работал таксистом, возя бойцов на передок из тыла. Раньше такой возможности мне не выпадало, и приходилось довольствоваться ролью пехотинца, слушая команды сквад-лидеров.

Пошатавшись по городу некоторое время, пришёл в школу и, разведав обстановку на предмет отсутствия в обозримом пространстве Фомина и компании, шумно выдохнув, направился ко входу.

— Бааа, кого я вижу? Сам Жиргнат переносит своё жировое депо, а я без поклона, не порядок. Как акции на жирже, Васятка? — я рефлекторно вжал голову в плечи и ускорил шаг, услышав голос своего недоброжелателя, любимца учителей, олимпиадника и просто хорошего парня Виталия Фомина.

— У тебя язык жиром заплыл или ты его сожрал? Чего не здороваешься? — не стал отставать от меня Виталя.

— Видимо, котировки на жирже поднялись, зазнался Васятка, — поддакнул своему вожаку его друг и товарищ по всем проделкам Никита Разин.

Несмотря на то, что я ускорился, они с лёгкостью догнали меня и взяли в тиски. Так мы и прошли через проходную.

— Куда пошли такой гоп-компанией? — я с надеждой в глазах взглянул на вахтёра, Игоря Анатольевича, который остановил нас грозным окликом из-за стекла.

— Надо поднатаскать Лапина по истории, мы же к олимпиаде готовимся, а он сопротивляется, — сразу же нашёлся с ответом Фомин.

— Правильно, учиться надо! А ты бери пример, Лапин, кто попало на стене висеть не будет, — с этими словами, Игорь Анатольевич показал пальцем на ряд портретов на стене под надписью «Наша гордость», вверху которого красовалась довольная физиономия Фомина, а под ним — Разина.

Пройдя дальше, мои недоброжелатели остановились около подсобки для уборочного инвентаря.

— Значит так, Жиреченый, ты жиробас, а я в благородство играть не буду. — увидев непонимание в моих глазах, Фомин пояснил, — Балда, это же Сталкер, не играл?

Я отрицательно мотнул головой, ведь у меня комп появился сравнительно недавно, я не дошёл ещё до большинства игр.

— Мало того, что ты жирный, ты ещё и тупой, — огорченно выдохнул Виталий, — наказан, короче.

С этими словами, он открыл подсобку взятым откуда-то ключом, затолкал меня туда и закрыл дверь.

— Посиди, подумай над своим поведением, — назидательно проговорил он, закрывая замок на три оборота.

— Виталя, Никита, откройте, пидарасы! — я в отчаянии застучал по двери кулаками, — Я темноты боюсь, уроды, гондоны!

Как назло, телефон я оставил дома, посчитав, что если я его всё равно должен сдать на проходной, зачем он мне тогда, до дома то недалеко, он в пешей доступности.

Сгоряча пнул дверь ногой.

— Ай, блин! — результатом пинка стала острая боль в ноге.

Нащупал руками ведро, перевернул его и сел, начав вспоминать советы детского психолога.

«Дыхание квадратом, дыхание 478, дышим, задерживаем, выдыхаем, задерживаем» — думал я, параллельно считая и загибая пальцы.

Через неопределённое время прозвенел звонок.

«Опоздал!» — паническая мысль была тут же потушена волнами контролируемого дыхания.

Вдруг, послышался звук ключа в замке и, через три оборота дверь в подсобку открылась.

— Ты чего здесь сидишь, мальчик? — удивлённо спросила меня уборщица.

— Меня здесь заперли, я опоздал на урок, спасибо, что открыли, — сказал я ей и стремглав помчался в свой класс.

— Хулиганьё! — донеслось до меня негодование уборщицы.

Добежал до класса, постучал, открыл дверь и, извинившись, прошёл на своё место, благо, учителю географии абсолютно плевать на его предмет и на нас.

— Слышь, Васятка, ты усвоил урок? — с ухмылкой прошептал мне с передней парты Виталий.

— Пошёл ты нахрен, козёл! — вдруг, сам того не осознавая, выдал я.

— Тебе жир в голову ударил? — развернувшись вполоборота, гневно бросил Фомин. — Ты покойник, Васятка, после уроков поговорим.

Я лишь неопределённо хмыкнул, трясясь внутри от страха.

«Ну и нафига я его послал? Мог бы спокойно отсидеться и домой пойти… Надо быстро ливать из школы».

Просидев два урока из пяти, я аккуратно собрал рюкзак и вышел из школы, побежав домой.

Добравшись до дома, выдохнул, пришёл в себя и спокойно поднялся на свой этаж, открыв дверь своим ключом.

— Васька, ты чего так рано, обычно позже приходишь же? — спросил отец, продолжая лихорадочно клацать по клавиатуре, и не оборачиваясь.

— Я отпросился, плохо стало. — солгал я.

— Ааа, ну иди приляг. — посоветовал мне он.

Прошёл мимо него в свою комнату, надел наушники и лёг на кровать, чтобы через пять минут беспокойных мыслей забыться во сне.

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Ново-Савиновский район, пр. Ямашева, 2017 год

— …а я, по-твоему, что делать должен, а?! — сквозь сон донёсся до меня истеричный голос отца. — Нужно тебя, Васю, себя, наконец, как-то кормить и одевать! А за те жалкие подачки я не… ты что делаешь, а? Не трогай!

— Ах ты, скотина! Это же на кредит деньги, придурок, ой, придурок, — второй голос, мамин, запричитал что-то, из-за закрытой двери, непонятное мне.

— Я вытащу в десять раз больше, вот увидишь, и охренеешь тогда! Как же ты не понимаешь, это стратегия! СТРА-ТЕ-ГИЯ! Поняла? Ты мне всю малину испортила, дура, нужно сейчас же вмазать остаток на Шарапову, она эту Младенович раскатает! И всё, будет у нас достаток и работать не нужно будет! Стратегия, твою мать!

Я сел на кровати, голова болела, будто я и не спал вообще, посмотрел на окно — ещё более-менее светло, но сумерки подкрадываются всё ближе и ближе с каждым дециметром пройденного солнцем пути. Крики продолжились, постепенно переходя в истерику со стороны отца.

Выпрямившись, подошёл к столу и взял графин с водой, набрал стакан, а затем залпом осушил его. Сразу стало как-то полегче, ещё бы крики из соседней комнаты пропали, вообще бы было идеально.

Решившись, открываю дверь и вижу, что монитор моего компьютера находится в руках матери, а отец пытается его забрать, увещевая, что он нужен мне для учёбы.

— Вася, проснулся! — увидела меня мама и крикнула через всю комнату. — Посмотри, что отец твой делает! Помоги, оттащи его, совсем с ума сошёл со своими играми!

Я быстро подбежал к отцу и вцепился ему в спину, пытаясь оттащить от мамы и от монитора.

— Сынок, маму не слушай, она дура у нас, отцепись и иди в свою комнату, мы с ней сами разберёмся, — громко приказал мне отец. — Последнюю ставку сделаю, и пойдём в кафе-мороженое завтра! Помнишь, ты давно хотел, я тебя свожу, если мама захочет, вместе пойдём. Завтра в школу можешь не идти!

В этот момент я вернулся мыслями к своему заточению в подсобке и к систематическим унижениям от Фомина и ко, поэтому ещё сильнее сжал руки, практически впечатавшись в отца и оттаскивая его от матери.

— Мелкий жирный говнюк, и ты туда же, да?! Нахрена вообще я вас кормил, обеспечивал, одевал, неблагодарные сволочи?! — на этих словах отец резко развернулся и оттолкнул меня от себя, отчего я спиной вперёд полетел в направлении своей комнаты.

— Вася! — только и услышал я испуганный голос матери, после которого слитно раздались резкий треск, неприятный хруст и вполне осязаемая и невыносимая боль. — Игорь, ты его убил!

«А ведь что Анатольевич, что мой отец, оба тёзки и оба, как ни посмотри, пидарасы…» — промелькнула последняя мысль в моей потрясённой голове.

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, N-ская высота

Голова болела ещё сильнее, очень, очень сильно, не в пример сильнее, чем от удара, видимо, об косяк моей комнатной двери, можно сказать, мой личный косяк.

Открываю глаза, вернее, пытаюсь, потому что мешает банальный рефлекс — сложно открыть глаза, когда что-то тёплое и склизкое течёт прямо по ним в направлении щёк и дальше.

«Неслабо меня папа приложил, ой неслабо, ну ничего, заяву на него напишу, достал уже, ой достал, что меня, что мать…» — я прожил эту мысль, как говорила мне школьный психолог, Фатима Абдрашитовна, и посмаковал её.

— Мама, я в порядке, только кровь течёт, — сказал я, представляя, какой я герой-воитель, крови не боюсь, и вообще кремень. — Видимо, голову разбил. Мама, ты тут?

Прислушался к звуку своего голоса и, к своему ужасу, ничего не услышал. В панике попытался поднять руки и не смог — парализован, всё, отцу хана, как пить дать, посадят его за побои и нанесение тяжких телесных, считай, я уже инвалид, инвалид, блин!

«Угробил мою жизнь одним движением своих поганых рук, а теперь я своих рук не чувствую! Стоп, чувствую, и ноги чувствую… что за фигня?» — паника мгновенно сменилась радостным осознанием, что я цел, всё чувствую, но вот пошевелить не могу.

Вдруг, моих закрытых век коснулся свет, видимо, фельдшер на скорой приехал и светит фонариком в глаза, силясь проверить, жив я или нет.

— Я вас не слышу, извините, и кровь мешает глаза открыть, а где мама? — стараясь звучать браво, спросил я в направлении света. — Мне от школы теперь отгул положен, да?

— Вашбродь, господина подпоручика нашли, только он это, вашбродь, умом тронулся, али бесы вселились, лопочет что-то несуразное, умом не разумное… — послышался голос, явно, не фельдшера.

Наступила недолгая тишина, в которой я, наконец-то, сумел пошевелить правой рукой и сразу же потянулся ею к лицу, чтобы протереть глаза. Лица коснулась холодная и влажная субстанция, пахнущая обычной землёй, я растёр её по лицу, но наконец-то, смог открыть глаза и проморгаться, несмотря на яркий свет и желание закрыть глаза и лежать так, из-за головной боли.

— Фельдфебель Гусев, отставить! Это подпоручик армии его Императорского величества! Немедленно оказать помощь и отвести в лазарет! — громкий и властный голос прозвучал надо мной со стороны головы.

«Так, я лежу на земле, вокруг какие-то психи… надо срочно бежать к ближайшему полицейскому участку или патрулю Росгвардии!» — очень органичная и, что интересно, логичная мысль возникла в моей голове и принудила к действиям.

«Как только фельебель, тьфу, федьфелель, тьфу, фельдфебель, меня поднимет, толкну его и сразу дам стрекача, искать маму» — твёрдо и чётко решил я для себя.

— Вашбродь, Вы уж не серчайте, больно замысловато Вы молвите, мне, старому служаке, незнамо как. — начал извиняться фельдфебель и поднимать меня с земли.

К этому моменту я окончательно убедился, что голова очень болит, что мы в каком-то негустом лесу на холме, который кто-то перекопал техникой.

«Видимо, около Лебяжьего, офигеть, как меня занесло. Вот сука, эта пародия на отца могла подумать, что убила меня, прибить маму и отвезти нас к Лебяжьему, чтобы закопать» — холодный страх за маму прошиб мою спину, я сразу понял причину моего лежания под землёй, наличия земли на моей руке…

— Маааааамааааа! — с диким криком я рванулся в сторону от поднявшего меня мужика и побежал вниз по склону, — Мааааамаааа, я бегу за тобой, маааамааа, только живи!

Вокруг меня было много людей, которые копались в каких-то строительных траншеях, испещривших весь холм вдоль и поперёк, почему-то, полуразрушенных.

«Ещё и землетрясение было! Господи, только бы мама была жива, не прощу отца, сам убью! — мысли метались в голове, пока я уворачивался от бегущих ко мне мужиков в зелёной одежде и фуражках. — „Военные здесь, может, они помогают, но почему они меня ловят тогда“.

Вдруг прозвучал резкий хлопок, похожий на выстрел.

— Изловите господина подпоручика, немедля! — тот же голос заставил меня обернуться, и я увидел высокого мужика в сапогах и фуражке, с пистолетом в руке, — Фельдфебель Гусев, потеряете его ещё раз — выпорю!

На этих словах, два солдата максимально аккуратно сбили меня с ног и начали увещевать, аккуратно заламывая руки.

«Слушайте, а почему я такой высокий, а?» — вдруг осенила меня мысль, на которой я почувствовал сильнейшую слабость и отключился.

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Ново-Савиновский район, ул. Маршала Чуйкова, 54, 2017 год

— Ничего страшного, честно говоря, для ситуации, которую вы описали, Марина Дмитриевна, сотрясение средней тяжести, кости целы, раны я зашил, крови много он потерять не успел, так что… Вы точно уверены, что он споткнулся? Если всё было немного не так, можете мне прямо сказать, мы примем меры, — вкрадчивый, но, тем не менее, твёрдый голос, заумно увещевал какую-то Марину Дмитриевну.

«Ох, как же люто немец долбил, всё дело под Рогузно насмарку, всю артиллерию взятую размолотило… Эх, как же так-то? Ну, ничего, я или в лазарете, или в госпитале, накрыл-таки, подлюка немецкая» — подумалось мне.

Я вспомнил некоторые детали жесточайшего артналёта, которому подвергся весь полк, ведь полыхало и бухало не только на нашей позиции, но и на соседних.

«Как же теперь без меня поручик Ряснянский? Фёдор Ильич, друже, лишь бы не погиб!» — обеспокоился я.

Заставив себя не думать о плохом, я переключился на актуальные проблемы.

— Марина Дмитриевна, голубушка… — обратился я, видимо, к сестре милосердия. — Смилуйся, поднеси водицы, ежели господин доктор разрешит… Уж больно в горле пересохло…

«Странно тонкий голос, видимо, после артналёта связки повредило, вместе с головой, боль такая, ммм…»

— Васенька, сынок, проснулся, родненький мой! — стремглав бросилась ко мне сестра милосердия. — Геннадий Викторович, спасибо Вам!

— Какой я тебе Васенька, охолонись, я для тебя господин подпоручик! Дмитрий Алексеевич, если по имени, — с возмущением остудил пыл этой женщины я. — Господин доктор, я понимаю, война, каждый выздоровевший солдат и офицер его Величества на счету, но нельзя же так бурно реагировать! И что вы позволяете своим подчинённым?!

Возникла немая пауза, в которой я всей кожей ощутил мощное напряжение.

Оглядевшись, я понял, что что-то не так: это точно не лазарет, скорее госпиталь, но на военный непохоже, возможно, какой-то тыловой, не бывал в таких.

«Господи, неужто фриц сильно зашиб! Господи, только не ноги!» — паническая мысль заставила меня посмотреть вниз на своё тело, оторвав возмущенный взгляд с растерявшихся доктора и сестры милосердия.

— Господь, почему я маленькай?! — до всех палат городской клинической больницы № 7 дикий и громкий вопль тонкого детского голоса. — Мамочки мои, бесовщина!

Глава 2. "Вашбродь"

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, N-ская высота, Тыловые позиции

— Ваше благородие, воды? — предложил мне один из моих сопровождающих, имени которого я не запомнил. Я вообще ничего не запоминал из того, что со мной происходило.

Вижу лишь то, что есть, а есть сейчас сопровождение из двух солдат, которые всячески обхаживают меня, а также изрытый траншеями холм, с которого я спускаюсь с противоположной, от места моего обнаружения фельдфебелем Гусевым, стороны.

— Спасибо большое, братан, — как мог, я храбрился и, если честно, эти два солдата были немногим старше моего двоюродного брата, который призвался весной 2016 года и скоро должен был вернуться из армии.

— … — в ответ я получил только удивлённое молчание и быстрый взгляд первого солдата на второго, который только пожал плечами, что не укрылось от моего зоркого взгляда.

Кстати, зрение у меня намного лучше, чем, чем у кого, блин? Я это я, но я ростом сантиметров на 25-30 выше себя прежнего, у меня большие руки и очень хорошее зрение, а также одет я в зелёные штаны и зелёную рубашку, а на голове, кстати, в отличие от солдат, кепки нет.

— Вашбродь! Вашбродь! Обождите! Вашбродь, фуражка! — бежал к нам с вершины холма ещё один неизвестный мне солдат.

Я остановился и вопросительно посмотрел на сопровождающих, которые, под моим взглядом, вытянулись и стали ждать.

— Вашбродь, фельдфебель Гусев велел вернуть Вам фуражку, нашёл её около Вашего блиндажа… — с этими словами, солдат передал мне мой головной убор, который я взял и, не решаясь надеть, оставил, неловко сжимая в руках.

— Разрешите идти, Вашбродь? — обратился ко мне посыльный.

— Иди, иди, я не держу, — кивнул я, так и не надев фуражку, — И Гусеву передай мою благодарность, ок?

— Так точно, Вашбродь! — он замер на секунду, будто пытаясь осмыслить сказанное, затем отдал честь и, резко развернувшись, поспешил на вершину холма.

— Разрешите обратиться, Вашбродь? — ожил один из сопровождающих.

— Валяй, обращайся, — я так понял, я тут важная шишка, раз все ко мне так вежливо и учтиво обращаются, поэтому позволяю себе немного вальяжности в поведении. Фатима Абдрашитовна назвала бы это адаптационной копинг-стратегией. Наверное…

— Вашбродь, необходимо продолжить путь в лазарет, поручик Ряснянский приказал, — выдал он на одном дыхании.

— А если я скажу, что я в полном порядке, а? — решил я проверить границы дозволенного, — Что, потащите меня, или расстреляете?

На этих словах оба побледнели, а солдат, предлагавший ранее воды, взял огонь на себя.

— Ваше благородие, по уставу надобно бы Вас в лазарет сопроводить, дабы раны Ваши осмотрели, там и батюшка обретается, усопших отпевает, он и господ офицеров исповедует, благословляет… — на этом слове он сделал особый акцент и внимательно так на меня посмотрел.

— Хорошо, сопровождайте, раз поручик приказал. Туда, или туда? Ведите, не стойте, я забыл, куда идти, взрывом память отшибло. — раздражённо сказал я, показав, как мне кажется, хорошего такого, среднестатистического офицера.

Кровь, кстати, запеклась и не течёт больше, голова, особенно после пары глотков воды, чуть перестала болеть, уронив уровень боли до вполне терпимого.

Чтобы не терять времени зря, я продолжил осматриваться по пути: большая часть траншей находится в закопанном или полузакопанном состоянии, а строителей и их техники, на которых я попенял за местный земельный беспредел, вообще рядом нет, значит, это или эти ребята сами тут всё перекопали, или подрывали динамитом.

— Аким, как думаешь, сегодня германец попрёт? — вдруг подал голос один из солдат.

Возраста они, примерно, одинакового, оба славянской наружности, один повыше другого, плюс один русый, другой брюнет.

— Нет, не попрёт, если после артиллерии не попёр, то уже точно не попрёт, — задумчиво ответил второй.

— Вашбродь, разрешите обратиться? — видимо, неудовлетворённый ответом второго, первый решил спросить меня.

— Разрешаю, — вздохнув, ответил я.

— Вашбродь, попрёт германец сегодня али не попрёт? — как я и ожидал, первый решил апеллировать к авторитету, а единственный авторитет в обозримом пространстве — это я.

Я развернулся, чтобы ответить, так как шли мы цепью, в середине которой был я сам, а спереди и сзади — солдаты, но не успел открыть рот, как обнаружил странную и страшную картину: с холма спускались солдаты, несущие носилки, я насчитал пять штук, кто-то нёс по двое, кто-то по четыре.

Они шли медленно, так как рельеф был весь испещрён рытвинами, выемками, глубокими ямами и останками разбитых и истерзанных деревьев. Вдруг, один из носильщиков упал, потянув за собой носилки, из которых вывалился раненый солдат, который вскрикнул — я видел, как исказилось его лицо, хотя расстояние не позволяло расслышать сам звук.

— Так, слушай мою команду, товарищи солдаты! — внезапно для себя, я воспроизвёл кальку из одного фильма о войне, который когда-то смотрели с отцом, — Этим людям нужна наша помощь, поэтому пошли со мной и помогли им, понятно?

Солдаты недоумённо переглянулись, Аким почесал голову и, махнув рукой, козырнул, поправил винтовку за спиной и пошёл в сторону упавшего раненого, вокруг которого суетились двое солдат, его нёсших.

Второй солдат растерянно посмотрел на меня, потом в спину удаляющемуся Акиму и, что-то решив для себя, пошёл вслед за ним. Я же, постояв пару секунд, посмотрел на фуражку, которую всё ещё держал в руках, и, заткнув её за пояс, направился к носильщикам.

— Ваше благородие, Вам бы в лазарет, мы тут бы и сами… — второй солдат, имя которого я так и не узнал, склонился над раненым, когда я подошёл, и помог аккуратно перенести его с земли на носилки. Оказалось, что солдат, нёсший его, наступил на металлический осколок и распорол себе ступню, таким образом, раненых стало больше, а носильщиков — меньше.

— Так, слушать сюда, ребята, — я поднял руку и привлёк к себе внимание всей цепи солдат-носильщиков, — Надо этих, самых срочных, первыми нести, хорошо? Давайте распределимся все вместе, лады?

Я заметил, что они не понимают, что происходит, но покорно ждут моей команды и дальнейшего развития событий.

— Господин подпоручик приказывает раненых на землю с носилками положить, самых тяжёлых вчетвером нести и шибко, самых лёгких по двое и не спеша. Ваше благородие? — второй солдат из моей «охраны» пояснил мой приказ и теперь чего-то ждёт от меня.

— М-м-м, так, да! Выполнять! — скомандовал я, окончательно осознав суть своего же приказа.

— Вот этот самый срочный, вот эти двое тоже, этих двоих пока оставим с Федотом. Федот, нога как, перетянул? Протянешь? — один из носильщиков взял инициативу на себя и распределил всю логистику.

— По четверо берём эти трое носилок и дикими поросятами в лазарет, погнали! — я схватился за ручку носилок самого тяжелораненного, дождался, когда трое солдат возьмут остальные ручки и, синхронно с ними, поднял носилки на уровень пояса.

Мы прошли, примерно, километр, и я услышал кисловатый запах, который никогда раньше не слышал.

— Солдат, как тебя звать? Что это за запах таких, а? — обратился я к своему коллеге по носилкам.

Это оказался мой второй охранник, поэтому я сразу решил убить двоих зайцев — узнать его имя и понять, что тут происходит, ведь я так до конца и не разобрался, где я и, главное, что я тут должен делать?

— Ваше благородие, зовут меня Пахом, а пахнет… так тут перевязка рядом, как раз проходим мимо, — ответил он мне.

Я решительно ничего не понял насчёт происхождения запаха, но запомнил имя своего охранника.

Наконец, мы прошли мимо «перевязки», о которой говорил Пахом. Это что-то, врытое в землю, как домишки, которые я видел в старых или мёртвых деревнях, почти наполовину погруженные в почву, вокруг суета, а справа от входа длинный ряд накрытых покрывалами людей. Приглядевшись, я понял, что это не живые люди, это мертвецы.

Увиденное так сильно поразило меня, что мне пришлось приложить огромное количество усилий, чтобы не уронить носилки и не обречь бедного парня на ещё более мучительные страдания.

— Пахом, а это все, кто, это наши, или кто?.. — сквозь нарастающую панику задал я вопрос, после которого начал ритмично дышать квадратом — вдох, задержка, выдох, задержка, не думать, не думать, фууу, у одного в месте головы покрывало ниспадало слишком подозрительно вниз, будто головы не было, фуууу.

— Это наши, с последней атаки, где Вас, Ваше благородие, и накрыло. Германец нонче злой, снарядов не жалеет, а наши в ответ один-два посылают… непросто, в общем. Ну Вы и сами знаете, Ваше благородие, после дела под Рогузно чуть полегче было, да нет больше у нас таких дел. — грустно вздохнул Пахом.

— Ну-ка ущипни себя, так, теперь я ущипну себя…блин, нет, не сплю… — я попытался сделать то, что уже давно следовало бы, но, вопреки моим ожиданиям, я не проснулся на полу своей квартиры с разбитой головой или в своей кровати в холодном поту.

Горестно вздохнув, я продолжил путь, раненый стонал, мы обходили рытвины и ямы, пару раз я заметил крупные осколки металла рядом с ними, а затем мы вышли к лазарету.

Он стоял на окраине небольшой деревни, в которую вела накатанная колея, по которой ездили телеги, нагруженные ранеными и убитыми, прямо в момент, когда мы подошли, с одной из такой сгружали целую партию раненых, кто-то уже и не подавал признаков жизни.

Я увидел около дома флагшток, к которому был примотан флаг с красным крестом на белом фоне, чтобы все, кому интересно, понимали — тут лечат людей.

— Пахом, давай, в общем, дальше сами, ок? — спросил я сопровождающего.

— Так точно, Ваше благородие. Разрешите уточнить, раненых помогать таскать, либо вернуться в расположение взвода? — Пахом решил прояснить своё положение до конца.

— Если надобность будет, помогите носильщикам. А к кому мне обратиться, кстати? — я аккуратно опустил носилки подле уже пустой телеги.

— Али надобность есть, к дохтуру сразу, али нет, к сестричкам, тут и поп есть, Ваше благородие, благословения получить можно… — неопределённым взглядом посмотрел он на меня.

— Ясно, свободен, удачи в дачу, короче. — отпустил я его.

На улицу выбежала то ли монашка, то ли медсестра, всплеснула руками и начала отчитывать Пахома.

— Куда их, откуда их? Вы сами их принесли? Ох, они острые, надо к Геннадию Борисовичу, немедля! Молодцы, что сразу принесли! — поток несвязных предложений окатил Пахома, который встал столбом и не понимал, как ему реагировать, а я лишь невольно улыбнулся, глядя на его трудности.

— Так это… господин подпоручик приказали, да и сами сносить раненых помогли, вот оне, господин поручик приказали свести к лазарету, дабы господину подпоручику помощь медицинская оказана была. — наконец, Пахом выдал то, что зрело у него в голове последние две минуты.

— Я сама посмотрю господина подпоручика, Николай, Феодор, этих троих к Геннадию Борисовичу в первую очередь! — распорядилась монашка-медсестра кому-то из прислуги лазарета.

Пахом и Аким забрали с собой команду носильщиков и поспешили за оставленными нами ранеными.

— Ваше благородие, пройдёмте, пожалуйста, — подошла ко мне медсестра и представилась. — Ольга Сергеевна Мещерская, сестра милосердия.

— … — а я не знал, что ответить.

«А я даже не знаю, как меня зовут. Подпоручик. Я не думаю, что моё имя Господин Подпоручик, точно нет! Что делать?»

— Господин подпоручик, Ваше благородие, вы немы? — вскинула она брови вверх, отчего её лицо приобрело какой-то неуловимо приятный образ.

«А она красивая очень, хоть и уставшая… и долго мы тут будем стоять, а?» — пронеслись у меня две совершенно противоположные мысли.

Я бы, честно говоря, так и стоял рядом с ней. У меня, в силу моей комплекции и нелюдимости, не было не то, чтобы успеха у противоположного пола, я бы сказал, у меня не было противоположного пола. Есть мальчики, есть девочки, а есть Жиргнат и Жиреченый, торгующий акциями на жирже… так, вроде, говорил Фомин.

Наконец, она сделала какие-то свои выводы, взяла меня под локоть и отвела в сторону избы, посадив на крыльцо.

Я шёл, чувствуя, как предательски горят уши и стучат виски, а также пульсирует свежая рана на голове, прям больно.

«Наверное, это от ранения, да? Или от жары, или я не ел ничего, блин, а я когда вообще ел? Дома только, перед школой…, а это задолго до этих событий или задолго после этих событий? Хотя куда это я, ясно же, откуда у меня жар… да за всю мою жизнь посторонняя девушка так долго со мной рядом не стояла, не то, что не говорила».

— Ваше благородие, голова не кружится, не тошнит? Позвольте. — с этими словами она погрузила свои руки мне в волосы и начала осмотр головы.

Я стоически терпел последствия осмотра, выраженные в том, что голова начала болеть сильнее, а пульсация в ней усилилась, видимо, она что-то там открыла, когда щупала раны.

Внезапно, она взяла меня за подбородок и резко повернула к себе, заглянув в глаза. Ответом ей была лишь моя болезненная мимика.

— Значит, голова не кружится и не тошнит, — сказала она, всё также глядя мне прямо в глаза, — Есть ещё ранения, помимо рассечений на затылке?

Я отрицательно замотал головой, потом сглотнул слюну и, наконец, проговорил:

— Нет, только на голове, поэтому я многого не помню, но руки, ноги и туловище целы, ничего не болит, всё работает.

На этих словах я ещё сильнее смутился.

«Слушай, Вася, а ведь ей не ты нравишься, а этот мужик, которым ты сейчас являешься… Может, этот мужик и есть я, только в будущем? А это будущее или прошлое? Я читал в истории России, что это скорее прошлое, чем будущее…» — попытался я мысленно подавить смущение.

— О, господин подпоручик, Вы делаете успехи, — улыбнулась она, и я чуть-чуть поумерил свой пыл, ибо изо рта её пахло явно не розами, а скорее, чесноком и луком.

Ранее я этого не заметил, но сейчас наши лица как-то странно близко друг к другу, я бы даже сказал, что она нарушает мои личные границы, Фатима Абдрашитовна не даст соврать!

— Ну-с, Ольга Сергеевна, довольно миловаться, — раздался над нами густой, немолодой голос и я, от неожиданности, отпрянул, потянув медсестру немного за собой, отчего та не удержала равновесие и полетела с крыльца на меня. — Отставить калечить молодых офицеров.

Я приложился спиной к мягкой и тёплой земле, благо на этом участке была только трава и никакого инвентаря или мусора, а сверху на меня приземлилась медсестра, ещё раз обильно пахнув мне в лицо ядрёным чесночно-луковым ароматом.

Я скривился, но она, слава Богу, восприняла это на счёт моего ранения, тем не менее, быстро взяла себя в руки и встала, а затем помогла встать мне.

— Геннадий Борисович, пришёл сам, привёл тех троих раненых прямо с передовой, минуя перевязочную, чем спас их от осложнений или, даже, от смерти, — отрапортовала Ольга Сергеевна, не глядя на меня. — Лёгкая контузия, рассечение на затылке, кровопотеря небольшая, лёгкая дезориентация.

— Ну-с, давайте-с, проверим-с, — с этими словами, доктор взял меня за руку и начал считать пульс. — Так, пульс чуть повышен, но это немудрено, такой путь. За находчивость благодарю, пока они подводы нагрузят, раненые уже остыть успевают, но, такова судьба. Sic fata voluerunt.

Я ничего не понял, но, главное, что не накосячил, уже хорошо.

— А имя есть у нашего героя? — вдруг спросил меня Геннадий Борисович.

— … — я снова не нашёл, что ответить, но я уверен, что этого мужика точное звали не Вася Федотов, вот есть у меня такое смутное ощущение, — Я не помню, господин доктор, честно говоря, после ранения я многое не понимаю и не помню.

— Господин подпоручик, что же Вы, ох, да что же это я, в конце концов, — всплеснув руками, сказал доктор, — Извольте обращаться ко мне, как подобает моему чину старшего врача, сиречь, надворного советника, Ваше высокоблагородие, всё же Вы, как-никак, чин!

Я не нашёл, что ответить, лишь кивнул и решительно запомнил, что есть чины, есть чувства чинов, и эти чувства оскорблять не надо.

«Интересно, а почему Оленька его по имени-отчеству, а я должен его благородию попу подлизывать, а?» — вдруг откуда-то появилась во мне эта мысль.

— Итак, тут всё понятно, один день в лазарете проведёте, завтра возвращайтесь в полк, — вынес вердикт доктор и заторопился, назад в избу, — Ольга Сергеевна, возьмите шефство над подпоручиком, не оставьте болезного в беде, помогите расположиться.

«Офигеть, как же мне фартит, да в жизни никому так не фартит, я же офицер, бляха-муха!» — подумал я и ответил улыбкой на улыбку Ольги Сергеевны.

Глава 3. Герой Рогузно

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, Тыловые позиции, Лазарет

— Ну-с, господин подпоручик, дошли до меня вести от поручика Ряснянского, а также сведения о поведении Вашем, да, немного, необычном, но не берусь судить, ибо никогда не был закопан заживо. — к вечеру, видимо, основной наплыв раненых поутих, поэтому, старший врач и надворный советник в одном лице, Геннадий Борисович, не нашёл ничего лучше, чем поговорить со мной о почти прошедшем дне.

— А что господин поручик говорил о странностях? Я был закопан?! — меня очень сильно испугало воспоминание о моём пробуждении после конфликта с отцом.

— Что же Вы, милостивый государь, ничего не помните? –удивившись, вопросил старший врач. — Очень интересно, я бы даже сказал, что это не первый случай подобный, но те случаи отличались обширными повреждениями, сильными контузиями, чего я у Вас, господин подпоручик, не наблюдаю. Эх, молодость, пора чудес и чудачеств, неисповедимы пути Твои, Господи.

Я, на всякий случай, перекрестился вслед за врачом, а то мало ли как тут у них с религией, могут ведь и к стенке поставить, наверное.

— Вот реально, ничего не помню, рад, что жив остался да цел, но память отшибло полностью, — искренне ответил я на его вопрос.

Он задумался, встал, подошёл к выходу из избы, в которой меня расквартировали на это время до моего «отбытия в полк», а затем вздохнул и открыл дверь.

— Ваш хороший друг, поручик Ряснянский, обещал с хорошими новостями к Вам и презентом за Ваше выздоровление ко мне. Не знаю, право, достоин ли я, ведь воин Вы справный, господин подпоручик, но сегодня показали себя очень неоднозначно… и где? На глазах своего взвода! Благо, Фёдор Ильич лично вмешался, не дал Вам глубже в глазах солдатни упасть. Вы уж восстановитесь, Христом Богом прошу, Дмитрий Алексеевич! Честь имею! — с этими словами, господин надворный советник и старший врач покинул мою обитель.

«Что же делать теперь? Я ничего не знаю… где я? Кто, блин, я? Кто такой подпоручик? Высокий командир, салага, дворянин или холоп или этого уже нет тут?» — я начал собирать по полочкам картину этого мира, — «Одно хорошо, тут говорят по-русски, второе хорошо — меня тут принимают и не буллят, третье хорошо — здесь есть мой друг, Фёдор, четвёртое хорошо — тут за мной закрепили Ольгу Сергеевну, медсестру».

На последней мысли, в избу зашла она сама, принеся, как я понял, ужин.

Я уставился на неё, ведь в полутьме моей временной избы, под светом свечей, как я понял, электричества тут ещё нет, она выглядит в своей форме медсестры очень загадочно и красиво, как по мне.

«Интересная у неё фамилия, Мещерская, из Польши, наверное, будто бы дворянская, но сомневаюсь, что в лазарете могут быть всякие графы да бароны, угу, конечно» — под такие мысли я продолжил смотреть на неё, ощущая постепенно нарастающее смущение.

Благо, долго это не продолжилось, ведь, услышав запах еды, я нервно заёрзал, так как осознал, наконец, что очень хочу кушать, но состояние было не такое, как в моём городе, когда я был готов убить за бургер, а именно ощущение, что нужно топливо, чтобы восстанавливаться и жить дальше.

— Ваше благородие, доброго Вам вечера! Геннадий Борисович сказали, что Вы идёте на поправку и скоро вернётесь в полк, право слово, такие хорошие новости! — «порадовала» она меня, поставив поднос с едой на стол.

— Да, на поправку иду, но, к сожалению, память отшибло и возвращаться она не хочет, хотя голова почти не болит. — как можно решительнее ответил я ей.

— А правда, что говорят, будто Вы под Рогузно в прошлом месяце отличились? Говорят, минимум, двадцать вражеских солдат и одного офицера зарубили… — встав чуть поодаль от меня и наблюдая, как я ем, спросила сестра милосердия.

«Конечно, пока это выговоришь, язык сломаешь, да и долго, медсестра звучит лучше, хотя, видимо, откуда-то оттуда и пошло слово это, созвучно даже, наверное, сестра милосердия и медсестра, хотя, кто знает,» — ненадолго задумался я, перед тем как осознать вопрос, — «Что это за Рогузно, блин, о котором все говорят? Что я там вообще натворил? Что ей ответить, блин?»

Мои размышления прервала внезапно открывшаяся дверь, за которой я увидел того самого офицера, который стрелял в воздух и приказал отправить меня в лазарет. Заметив меня, он расплылся в довольной улыбке и резко ворвался в избу, снимая мешок со своего плеча.

— Митька, жив, каналья! Я уж подумал, сбрендил мой друг родимый, как ты по холму мамку искать побе… кхм-кхм, мадам, прошу прощения, — он не заметил сразу стоявшую поодаль от меня Ольгу Сергеевну и смутился. — Господин подпоручик, Вам от Вашего взвода гостинцы передаю, позвольте сказать, что очень рад Вашему выздоровлению и Вашему скорому возвращению в полк.

— Здравствуйте, Ваше благородие, — поприветствовала его моя медсестра и поспешила на выход, — Господин подпоручик должен отдыхать, завтра после обедни он покинет лазарет. Доброго вечера!

— Доброго вечера! Благодарю Вас за заботу о моём добром друге! — кивнув, попрощался с ней офицер, который и есть, по-видимому, поручик Ряснянский, Фёдор Ильич, как выясняется, мой друг.

— Ну что же, Митька, рассказывай, что с тобой приключилось, что за помутнение? — сев напротив меня, он испытующе посмотрел мне в глаза.

— А что рассказывать, закопало меня, по голове ударило, вообще ничего не помню, я не помню, как меня зовут, — честно ответил я, — Я даже не помню, где я и как тут оказался.

— Чудеса, видывал я такие оказии, но, чтобы с тобой такое приключилось, никогда бы не подумал. Эх…, но не беда! Главное, жив и цел, а вспомнить, это мы запросто. — хлопнул себя по колену поручик.

— Фёдор Ильич, а ты… — начал было я, но был прерван.

— Какой я тебе Фёдор Ильич? Это при солдатах, перед чужими, да, по чину да по имени-отчеству, но договорились же с тобой, что Федька я, а ты Митька. — мой друг поднял руку в останавливающем жесте и продолжил. — А то, что мы с тобой пережили вместе, не всякий переживёт!

— Федька, ты мне помоги, расскажи, как меня звать-то? Откуда я родом, как тут оказался и что вообще было под этим самым Рогузно, что о нём так все говорят? — с искренним любопытством попросил я своего друга.

— Ну, значит, слушай, коль это с памятью тебе поможет, давай быстро расскажу, потому что надолго не могу с тобой тут оставаться, уж уволь, дали мне батальон, заместо убитого капитана Лаврова, последним он у нас был, он тебя, кстати, особливо отмечал и на поручика рекомендовал, не знаю, утвердят ли, но знаю, что достоин ты этого! — начал своё повествование поручик, — Звать тебя Дмитрий Алексеевич Соколов, из Казани, там ты ускоренные курсы прошёл, так как гимназист, с весны в действующей армии и вот недавно, почти месяц назад, было дело у Рогузно.

Он замолчал ненадолго, достал из мешка бутылку с водкой, которая сразу же запахла характерно, когда он её открыл и налил себе в стакан. На его вопросительный взгляд я покачал головой и погладил макушку, что он принял как действительно важную причину не причащаться к алкоголю.

-… Там мы немцам знатно наподдали, но и потери понесли тяжёлые, хорошо, хоть, сами выжили. Ринулись на их пулемёты, ворвались в траншеи, в штыки, захватили много пленных, погнали немцев до самых батарей! А ты помнишь, кто против нас там стоял, а? Гвардия их! — начав вспоминать бой, поручик всё больше и больше распалялся. — А теперь что? Немец теснит, снарядов нет, патронов мало, винтовок нет для пополнения, Митька, дело плохо! А теперь мне батальон дают! Мне! Поручику! Батальон!

Я понял, что зря начал этот разговор именно с Фёдором, кажется, как говорят психологи, у него травма, которую он сейчас сливает на меня.

— Федька, погоди, наладится всё, дадим немцам в морду, обязательно! В мае победим, Берлин возьмём, парад проведём, мы их, даже, разделим, это я тебе точно говорю! — кажется, я что-то путаю, но не уверен.

— Думаешь? — с недоверием посмотрел он на меня.

— Я знаю, Федя, я знаю! — поднял я указательный палец вверх, как делала учительница по математике Наталья Михайловна, когда говорила, что математика — это основа всех наук. Или царица…

— Ну ты, Митька, молодец, вот я тебе верю, ты ведь меня спас тогда, своей шашкой зарубив того офицера, он уже верх брал, а ты р-р-раз, и от плеча до пупа его! Вот этой рукой! — с этими словами он взял мою правую руку и поднял вверх.

— Значит, я герой, да? — посмотрел я на своего друга.

— Конечно! Стали бы не герою давать отдельную избу и в шефство целую княжну назначать, а? — видимо, поручика напряжение последних дней сильно угнетало, раз он «поплыл» так быстро. Отец каждый новый год, ближе к речи поздравительной, уже был в заплыве, поэтому я знаю, как оно происходит.

— Шутишь?! Ольга Сергеевна княжна?! — вот тут я очень офигел, прямо сильно, не барон, не граф, целая княжна…

— Отчего мне шутить, Мещерская, из Петрограда к нам прибыла, у неё тут родственник командует Углицким полком, но она не захотела с ним служить, решила себя независимой поставить, вот и работает теперь с господином надворным советником, уму-разуму учится, кровь видела, не испугалась, молодец… Эх, куда мне, безродному офицеру, да до княжьих кровей… — горестно вздохнул Фёдор.

— Какие наши годы, Федька, какие наши годы… — не зная, что в таких случаях говорить, я сказал цитату отца, которую тот постоянно вставлял при каждом неудобном случае. — Может, останешься?

— А и останусь! — провозгласил поручик и выпил уже четвёртый по счёту стакан, если я не сбился со счёта, конечно. — Батальон без меня не пропадёт, немец сейчас на владимирцев давит, нами позже займётся, сволочь. Делает всё, что хочет…

— Так, а давай ты приляжешь, Федька, пошли, аккуратно, тихо-тихо, вставай, во-о-от, молодец, ложись, — я использовал мамин приём, который она использовала, когда отца слишком сильно размазывало по столу.

— Ты, Митька, мне жизнь спас, я там, Лаврову, Царствие ему Небесное, за тебя поручился же, быть тебе поручиком, успел Модест Григорьевич, успел, чертяка, ух, Царствие ему Небесное, быть тебе поручиком, возьмёшь взвод, может роту дадут, Верещагин ранен, говорят, легко, но кто знает, да? — уже лёжа на моей кровати, Федька продолжал полушёпотом выдавать поток своего сознания. — Там в мешке оружие твоё, шашка та, да наган, денщик мой всё почистил, отыскали-почистили. Твоего денщика, Савву, похоронили, уж прости, дожидаться не стали…

«Вот я какого-то Савву потерял уже…- грустно подумалось мне, — „Что тут происходит, в какой мы заднице, что люди гибнут каждый день, и не простые люди? Что такое батальон, сколько это людей?“

Взял в руки мешок, из которого выпирало что-то длинное, оказавшееся шашкой, которую сразу вытащил и достал из ножен. Лезвие издало характерный звук, а я с тревогой посмотрел на Фёдора, который уже мирно посапывал. Вернув шашку на место, достал футляр с пистолетом наган, уже заряженным, что я понял по тёмно-жёлтым круглым гильзам, торчащим из барабана, в количестве семи штук. Также нашлись патроны россыпью, а в мешке, на самом дне, я обнаружил ещё две бумажные пачки по десятку каждая. Итого у меня 41 патрон, которые я не знаю, куда девать.

«Что мне с этим делать? Я не умею пользоваться ни шашкой, ни пистолетом…» — с ужасом подумал я, положив своё оружие на стол.

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, N-ская высота

Всё началось с визгливого воя, совершенно непривычного для меня.

Я уже был на позиции, тепло попрощавшись со старшим врачом и сестрой милосердия. В голове, при этом, терзалась мысль, что могу её никогда больше не увидеть, ведь смартфонов нет, смс не отправить, ватсаппа нет, вообще ничего нет. А тревожиться уже было о чём, ведь после разбора мешка, принесённого Фёдором, я вышел на крыльцо и встретил Ольгу Сергеевну, которая шла мимо избы. Совершенно естественно мы завязали разговор, в котором я в красках описал всё, что услышал от Фёдора про бой у Рогузно. После серии охов и ахов, мне пришлось дать клятвенное обещание беречь себя и не попадаться под сабли, пули и штыки врагов. Кажется, абы кому такие обещания не дают, и у меня появилась своя фанатка…

Как раз на этих мыслях, меня настиг вражеский артобстрел, а это был именно он, потому что, сразу после визгов и воев, на позициях моего взвода начали разрываться снаряды.

— Вашбродь, ложись! — заорал стоявший позади меня Гусев, докладывавший, как он сказал, вместо выбывшего унтера Игнатьева, о положении дел на «вверенном мне участке», как обозначил Федька перед уходом.

Я прыгнул в траншею, которую в первый день ошибочно принял за рвы, которые раскопали строители.

«Господи, пусть бы это было просто Лебяжье, а не это вот всё» — паническая мысль, вдруг появившись, была пресечена дыхательным упражнением, которое не особо и помогало, но помогало.

«Знала бы Фатима Абдрашитовна, как и где будут помогать мне её упражнения, научила бы меня стрелять» — это я уже вернулся в «здесь и сейчас».

Я начал лихорадочно вспоминать всё, что делали сквад-лидеры во время матчей: какие приказы они отдавали, как руководили бойцами по сети, какие совершали ошибки, после которых мы непременно всасывали, и какие исполняли успешные мувы, благодаря которым всасывали уже наши противники.

Не уверен, что это поможет тут, но это лучшее, что у меня есть.

Поднявшись со дна траншеи и отряхнувшись, я сразу выкрикнул:

— Все вниз! Всем лечь на дно, головы не поднимать! На дно, я сказал!

— На дно-о-о-о! — продублировал мою команду своим зычным голосом Гусев.

Я посмотрел вдоль траншеи и убедился, что взвод в полном составе лежит вдоль траншеи, не поднимая голов.

«Прикольно, такие мужики, а слушают меня… Так, а сколько мне лет? Блин, я даже не знаю, как я выгляжу, даже в зеркало не посмотрел, капец» — подумал я, присев и прислушавшись к канонаде, которая, постепенно, смолкала.

Я аккуратно подошёл к краю траншеи и попытался выглянуть из-за неё.

— Вашбродь, опасно у бруствера-то, давайте я посмотрю… — знакомый мне солдат, кажется, Аким, из двойки сопровождения, выглянул немного из-за этого самого бруствера и рядом сразу же что-то просвистело несколько раз.

— Немец, вашбродь, — с тревогой сообщил он мне. — Подошёл под канонадой

— И что теперь делать? — спросил я его, увидев искреннее удивление на его лице, сменившее тревогу.

— Вашбродь, взвод надо поднять и отбивать атаку, справа и слева от нас пулемётчики, а вот мы сами по себе, участок крутоват, но немец, сволочь, везде пошёл. — вмешался Гусев, верно поняв, что меня опять начало «клинить».

Подтверждая его слова, слева и справа от нашей позиции раздалась короткая, но частая стрекотня, а также разномастные хлопки.

Я вытащил из кобуры револьвер и подошёл к Гусеву.

— Покажи, братец, как стрелять, я что-то забыл. — передал ему своё оружие.

— Вашбродь, заряжено, семь патронов, стреляйте нажатием крючка, ваш наган офицерский, просто жмите сразу, будет стрелять, — скрыв удивление и замешательство, сказал мне он. — Главное, вашбродь, патроны считайте.

— Поднимай взвод, готовь к обороне, я сейчас, — с этими словами я прильнул к брустверу и аккуратно выглянул из-за него, не забыв снять фуражку, чтобы не возвышалась надо мной — защитит она, разве что от удара кулаком двухлетки, и то спорно, а демаскирует мой мув точно. — Немец уже недалеко, метрах в трёхстах. Есть идея — стреляем только по моей команде, Аким, двигай направо к Пахому, я видел его там, фельдфебель Гусев, ты иди налево и командуй, как я скажу, «Огонь», чтобы все стреляли. Копишь?

— На что, Ваше благородие? — от неожиданности, Гусев даже не стал сокращать обращение.

— Понимаешь, говорю? Это в мафии так спрашивали, копишь, типа понимаешь, — я махнул ему рукой в ответ на его кивок и нервно оглядел солдат, которые сидели и стояли рядом со мной.

В этот раз, обстрел был быстрым, как я понял, а из моего взвода никто не пострадал, так как я всех положил на дно. Мне вдруг показалось, что нужно что-то сказать перед боем, но тут прозвучал свисток, от чего я растерялся — было дико слышать физкультурника тут, прямо на поле боя.

Свист раздавался со стороны немцев, и я быстро выглянул снова — они ускорили шаг, идя редкими цепями, в двух-трёх метрах друг от друга и даже не пригибались.

— Слушай мою команду, бойцы! Сейчас я Вам покажу, как надо Родину любить! — меня захлестнул какой-то восторг, азарт, смешанный со страхом.

Глава 4. Солдатская каша

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, N-ская высота

— Стреляем по моей команде, каждый выбирает свою цель, приоритет те свистуны, готовься! — крикнул я солдатам, которые сразу же прильнули к брустверам. — Огонь!

Слитный залп через секунду после моего приказа возвестил немцам, что пора пригнуться и что-то с этим делать, поэтому по нам открыли частый ответный огонь.

«Я использую ту же тактику, что немцы в том фильме про американцев, которых забыли, „Забытая рота“, вот, почти как девятая, но забытая».

Там немцы внезапно напали на американцев и стреляли слитными залпами, что со стороны смотрелось очень красиво и страшно одновременно.

— Огонь! — вновь скомандовал я и тоже выстрелил из нагана, никуда, конечно, не попав, хорошо, что отдача не такая сильная, как я ожидал, хоть и ощутимая, но я боялся, что вообще уроню его при первом выстреле.

Слева и справа Аким и фельдфебель Гусев дублируют мои команды, но как-то не так — оттуда перед залпом доносится «Пли!». Ну и Бог с ним!

Немцы подходили, но очень неохотно, а ответный огонь был какой-то жидкий, из моих ни по кому не попало.

— Огонь! — повторил я, на этот раз, не участвуя в этом фестивале.

Мне так нравится командовать, солдаты выполняют все приказы, пусть и не понимают их иногда, но это временно, я привыкну, или они привыкнут. Жаль только, что мама не видит, как я тут командую, какой я тут герой.

Слева от нас пулемёт начал работать непрерывно, а панические крики, доносящиеся оттуда, оптимизма не вызывали, зато справа всё было как-то не так, жиденькие хлопки с обеих сторон, да и всё.

— Огонь! — ещё один залп в сторону совсем уже затихших немцев.

— Господин подпоручик, господин подпоручик! — в траншею прыжком влетело и приземлилось прямо на одного из солдат какое-то кричащее тело.

— Солдат, командуй, ок? — приказал я ближайшему ко мне парню с винтовкой и пошёл в сторону посыльного, который меня искал.

— Господин подпоручик, взвод господина Крыжановского терпит потери и нуждается в немедленной помощи! — солдат был очень растрёпан, одежда в грязи и пыли, кое-где следы крови.

— Фельдфебель Гусев, какая у нас обстановка? — спросил я его, благо, посыльный прибежал на левый фланг.

— Вашбродь, решительно невозможно выделить помощь, немец даже не начал ещё. — ответил фельдфебель.

— Поручик Ряснянский приказал поддержать взвод подпоручика Крыжановского, Ваше благородие! — настаивал посланник. — Уже и до рукопашной дело доходило, отбились, слава Богу!

— Фельдфебель Гусев, а если взять часть…эмм, небольшую часть… — я не смог подобрать слова.

— Отделение? — пришёл мне на помощь тот.

— Так, слушай мою команду, фельдфебель Гусев, с отделением выдвигается на помощь взводу подпоручика… — я забыл фамилию командира взвода.

— Так точно! Прикажете выполнять? — молодцевато ответил фельдфебель.

— Выполняйте. — ответил я и направился в центр своей позиции.

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, N-ская высота

— Пли! — донёсся до меня выкрик солдата, которого я оставил за старшего. Прозвучал слитный залп, и я понял, что чувствуют немцы, по которым стреляют, ведь одно дело быть рядом и стрелять, а другое — наблюдать за этим со стороны. Тяжелее только быть прямо с противоположной стороны.

— Беру командование на себя! — сказал я, подойдя к солдатам.

На месте ничего не изменилось, немцы отошли, и я подумал, что это мы их отогнали. Однако, причина, по которой они отошли, заключалась в том, что на нас снова начали падать снаряды.

— Всем на дно! — вновь приказал я, бросившись на пол траншеи.

В этот раз, артиллерия работала очень долго, по моим ощущениям, не меньше часа, хотя, может быть, и меньше, я ни разу в жизни ведь не был под обстрелом, точнее, был, но это моё тело было, а Василий Федотов под обстрелом был только в аквапарке.

Как только этот налёт закончился, я встал и сразу же прильнул к брустверу. Немцы снова пошли в атаку, на этот раз, никто не свистел и не перебегал от укрытия к укрытию.

— На позиции! — отдал я приказ и увидел, что к брустверам прильнуло немного меньше солдат, чем было изначально.

«Так они и перебьют всех нас, просто закидав снарядами» — посетила меня пугающая мысль.

Я дождался, когда они подойдут поближе и постарался посчитать наступающих, но запутался в мельтешении серых фигур.

— Огонь! — крикнул я. — Продолжаем бить залпом!

— Вашбродь, отбились! — пришёл с левой стороны Гусев.

И правда, возможно, причина артиллерийского удара была не только в том, что взвод поливал немцев залповым огнём… Я бы сказал даже, что точно не в этом, просто подпоручик слева справился со своей проблемой.

— Потери есть? — спросил я его. — Огонь!

— Четверых насмерть, Вашбродь, — ответил он. — Липу, Михальского, Коваленко и Мижибовского, Царствия им Небесного…

Он перекрестился, а я повторил вслед за ним.

— Теперь снова отбиваться будем, — решительно сказал я. — Огонь!

Немцы продолжали идти, вот до нас осталось буквально двести метров, как я услышал родное моему уху «Ура!». Видимо, наши решили атаковать немцев, чтобы сбить их натиск!

Я вытащил шашку из ножен и крикнув «УРА!», рванул из траншеи в сторону немцев, чтобы поддержать атаку.

— Штыки примкнуть, за господином подпоручиком, в атаку, вперёд! Ура! — за моей спиной скомандовал Гусев.

Я выскочил из траншеи, немцы уже бежали вперёд, но никаких наших рядом не оказалось, это немцы кричали «Ура!», подбадривая себя в атаке.

Сначала я испугался, а затем вспомнил постер одной книги, название которой не помню, но помню мощного мужика, с мечом в правой руке и карикатурным пистолетом в левой, тогда, в тот день, я сказал себе, что хочу быть таким же мощным, чтобы меня любили и за мной шли люди.

«И вот он я, мощный! В правой руке шашка, в левой наган, замер перед лицом врага…, а разве герои замирают?!» — с такими мыслями я сделал шаг вперёд, затем второй, а потом меня догнали и обогнали солдаты.

— Ура! За Царя! За Отечество! Ура! — накрыло меня со всех сторон.

«Царь, Отечество, хммм, в СССР был Сталин, но он не был царём» — промелькнула у меня в голове мысль.

Тем не менее, я побежал вслед за своими солдатами. Бегущий впереди меня парень внезапно упал, а я увидел, как немец опускает винтовку и перезаряжает её на ходу, затем снова вскидывает и стреляет. Мои бойцы тоже стреляют на ходу, кто-то попадает, тогда падают немцы, кто-то мажет.

После недолгой пробежки, две массы людей сталкиваются, я стреляю в упор в немца, который с воплем бежит, метя свой штык мне в живот, затем ещё в одного, убедившись, что первый упал. Шашка нелепо режет воздух в моей правой руке. Одно дело представлять, как браво рубишь врагов в капустный салат, и совсем другое дело пытаться это исполнить!

Рядом, с криком, падает ещё один мой солдат, которого враг проткнул штыком в живот, я воспользовался моментом и выстрелил ему в лицо, пока тот заносил винтовку для повторного удара.

— Вашбродь, сзади! — донёсся до меня крик фельдфебеля.

Я сделал два резких шага вперёд, разворачивая руку с наганом назад и увидев разочарованное лицо немецкого пехотинца в странном шлеме с каким-то наконечником. Обнадёживать я его не стал, и, подчиняясь паническому порыву, выстрелил два раза, чтобы наверняка. Парень схватился за грудь, где кровавыми следами отпечатались места попадания, и рухнул на месте.

На секунду я остался предоставлен самому себе и огляделся.

Рукопашная схватка оказалась очень некстати для немцев, готовившихся сражаться в наших траншеях, некоторые из них сжимали в руках гранаты, несколько штук которых я видел на земле, видимо, не успели бросить из-за нашего быстрого сближения, другие были вооружены короткими дубинками, которые пасовали перед моей шашкой и длинными штыками моих солдат.

Так, один немец в отчаянии махал своей дубинкой, но был заколот сначала в руку, а потом добит ударом штыка в грудь.

— Ломи, братцы! — закричал один из пехотинцев и взял с земли две гранаты с длинными ручками. Он сорвал колпачки, рванул шнуры и кинул в группу немцев, которые пытались перегруппироваться и собраться вокруг своего офицера.

Обе гранаты взорвались, осколками ранив около пяти вражеских солдат, а офицер переломился пополам, видимо, осколок попал в живот.

— Вашбродь, живы, целы? — подбежал ко мне Пахом. — Не ожидал немец нашего манёвра, ох, не ожидал, бегут, сволочи, смотрите, бегут!

Только сейчас я понял, почему вокруг меня пустота, только мёртвые и раненые.

— Раненым помощь оказать, немцам тоже, кому успеем, гранаты, патроны и оружие собрать, — дал я распоряжение. — Преследовать врага не надо.

Я испытываю жалость к слабым, такую странную, что не могу объяснить: когда человек делает что-то плохое, когда он уверен, я хочу его разбить, сломать, но, как только человек падает, становится жалким, это желание пропадает, не могу злиться на жалких.

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, N-ская высота

— Ваше благородие, помочь? — подошёл ко мне Пахом и протянул руку.

Я сначала не понял, но потом увидел направление его взгляда и передал ему свой наган с патронами. Он деловито открыл какую-то дверцу в барабане, вытащил металлическую спицу и начал выталкивать гильзы по одной, затем, удостоверившись, что вытащил все стреляные гильзы, вставил в пустые места патроны по одному, крутя барабан.

— Спасибо, Пахом, — поблагодарил его я и принял револьвер назад. — Раненых собрали, организовали их отправку в лазарет?

— Да, Ваше благородие, всех отправили, восемь человек, трое тяжёлых, благо, санитары сами справились, подводы поближе подкатили. — успокоил меня солдат.

— Немцы вернутся, это стопудово, отвечаю, — сказал я ему. — До конца дня ещё часов пять, летом поздно темнеет…

— Ваше благородие, боюсь, не удержим мы холм, от взвода тридцать пять человек осталось, если немец попрёт, не сдюжим. — спокойно ответил он мне.

— Сдюжим или нет, но что-то делать всё равно придётся. Что наши соседи? Позови фельдфебеля. — я подумал, что не стала бы жизнь бросать меня сюда, чтобы убить, нельзя мне умирать.

Через минуту, как Пахом отправился за Гусевым, фельдфебель подошёл ко мне.

— Вызывали, вашбродь? — выглядел он устало, скорее, больше эмоционально, чем физически.

— Нам нужно подготовиться к отражению атаки, гранаты раздели между всеми, кто может пользоваться, патроны распредели между всеми поровну, немецкие тоже… — распорядился я.

— Не подходят их патроны нашим, господин подпоручик, — устало сказал он.

— Тогда выдай их винтовки тем, у кого патроны заканчиваются, а их боеприпасы раздай остальным. — решил я внести поправки в свой приказ.

— Разрешите выполнять? — козырнул он.

— Разрешаю… — отпустил я его. — Слева наши сдюжат?

— Не сдюжат, Ваше благородие… — ответил он, уходя.

Я завалился спиной на стену траншеи и вытащил фуражку из кармана, в котором она была всё время. Вытерев ею пот со лба, ощутил острое желание попить и поесть.

— Солдат, назовись! — позвал я невысокого молодого парня, напряжённо вглядывающегося в сторону противника из-за бруствера.

— Гродобоев Митрофан Адрианович, Ваше благородие! — молодцевато ответил он.

— А, это ты гранаты в немцев кинул, точно, — сказал я, узнав солдата, который крикнул «Ломи, братцы». — Есть вода, пить хочется?

— Держите, Ваше благородие! — передал он мне свою фляжку, предварительно открыв её.

Она представляла собой двояковыпуклую алюминиевую конструкцию, обтянутую чехлом с ремнями.

Я приложился к горлышку, сделал два глубоких глотка, и вернул ему фляжку.

— Спасибо, Митрофан, за воду, за службу, за находчивость. — поблагодарил я его.

— Рад стараться, Ваше благородие! — выкрикнул он.

Показываю ему большой палец в знак одобрения и иду по траншее вглубь наших позиций.

«Тридцать пять человек, это же сколько народу, блин, больше, чем мой класс… Стоп, а сколько их было изначально-то, пятьдесят, шестьдесят, сто?!» — шёл я, глядя на то, как отдыхают мои солдаты. — «Офигеть у них потери, ну немудрено, конечно, если у них целые капитаны гибнут».

— Вашбродь, обед пропустили, извольте откушать, — подбежал ко мне Пахом с котелком. — Сегодня, как и вчерась, кашка.

С этими словами, он отцепил от фляжки кружку с углублением и перелил туда кашу, подав мне. Затем достал ложку, аккуратно протёр чистой тряпицей и тоже подал мне.

— Благодарю, Пахом, как раз пожрать бы не помешало сейчас, эх, жизнь-то налаживается. — ответил я ему, с благодарностью принимая ложку и ощущая приятную теплоту левой рукой, держащей кружку с кашей.

«Ого, да это не сладкая кашка молочка, тут мясо есть, мммм, магги!» — вкуснее каши я в жизни не ел, даже в лазарете. — «Видимо, стресс и страх смерти сделали своё дело, теперь я от каши писаюсь, как девчонки от Крида».

— А где, кстати, твой друг, Аким? — спросил я Пахома, пропустив через себя первую волну удовольствия.

— Ранили Акима, несколько пальцев отрубили, он вместе с подводами ушёл в лазарет, возможно, не вернётся уже… — горестно вздохнул мой, практически, денщик.

— Что, так тяжело отрубили? Вроде от этого не умирают, — я продолжал уплетать кашку. — Эх, жаль, хлеба нет…

— Отчего же нет, ой, запамятовал, Ваше благородие, берите хлебушек! — спохватился Пахом. — А что не вернётся — в обозную команду или домой отправят, он же уже не боец, без пальцев-то.

— Что сразу хлеба не дал, так бы сытнее было, ну ладно, кашка ещё осталась, — недовольно отчитал я его. — Не беда, может, вернётся, может, не всё так сложно. А чего ты не ешь сам-то?

— Дык, перед боем не стоит есть и пить, коли в полный живот пуля, штык или осколок попадут, всё, считай, отвоевался, а коли пустой попадут, можно спасти, говорят. — простодушно ответил мне Пахом.

— А господина подпоручика об этом предупреждать не надо, да? Смерти моей хочешь? — каша мгновенно стала врагом номер один, а хлеб — номер два. — Что теперь делать, если прилетит?

— В вас не прилетит, Ваше благородие, Вас из земли выкопали, Вы под Рогузно не погибли, и тут не погибнете. Пока вы с нами, мы стоим, вот. — ответил на мои выпады рядовой.

«Кто бы мне такой уверенности дал, ё-моё, а если прилетит, то меня кашка убьёт? — с досадой пронеслось у меня. — Эх, вкусна кашка, за такую и умереть не жалко, была не была».

Доедаю всё, что было в котелке, двумя порциями, благодарю Пахома и возвращаюсь на передовую, где немцы начали активно шевелиться, судя по доносящимся до нас звукам.

Буквально через пять минут пустого наблюдения, где я решительно ничего не увидел, нашу позицию начала обрабатывать артиллерия.

— На дно-о-о-о! — скосплеил мой крик один из солдат.

«Господи, что за петтинг перед дракой? Опять двадцать пять, лежать и бояться, что снаряд прямой попадёт, или что засыпет насмерть» — не спеша лёг я на дно уже изрядно уставшей траншеи — «Меня уже засыпало, я выжил, так что меня хрен убьёшь!»

После мощного и более длительного артиллерийского обстрела, я, как ни в чём не бывало, стряхнул с себя килограммов пять земли и песка и осмотрелся — вот теперь за нас взялись серьёзно, так как вся наша позиция напоминала последствия падения Тунгусского метеорита.

— Фельдфебеля ко мне! — зычно крикнул я.

— Фельдфебеля к господину подпоручику! — продолжили солдаты по цепи.

Через минуту прибежал ещё более потрёпанный фельдфебель.

«Зато теперь бодрячком, мужик» — оценил я его состояние.

— Сейчас попрут, схема та же, только вместо Акима Пахом. — сообщил я ему.

— Потери не успели сосчитать, Вашбродь… — попытался возразить мне Гусев.

— А ты посчитай в процессе, кто к брустверу встанет, бойцов на раненых не выделяй, или мы все тут ляжем, тогда и не нужно будет выделять никого, или отобьёмся и потом поможем — пусть потерпят братцы. — напутствовал я его.

Глава 5. Дяденька, не стреляй!

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, N-ская высота

— Бросьте меня, Вашбродь! Ничего не вижу, глаз открыть не могу — крикнул мне Пахом, неловко перебирая ногами, пока я подпирал его и тащил в сторону тыловых позиций нашего полка. — Мне бы гранатку, Вашбродь, да положить где-то тихо…

— Не мели чушь, за ту кашку я тебя не то, что в лазарет, я тебя в Республиканскую клиническую больницу отведу, лежал там, лечат нехило, а кормя-я-я-т, ты такое никогда в жизни не пробовал. — сразу же отмёл я все его поползновения. — Да и нет у меня гранат, только шашка, и та не динамитная!

Мы потерпели разгромное поражение, и теперь, остатками взвода в восемь человек, пытаемся уйти от наседающих на нас германцев, как их называют мои подчинённые.

После артобстрела, в строю осталось что-то около двадцати человек, которые и приняли последний бой на нашей позиции.

Я посмотрел назад и увидел, как немцы занимают всё, что осталось от наших траншей и блиндажей, благо, мы зашли в небольшой подлесок, где получилось хоть как-то укрыться от их обстрела нам в спины.

Сзади послышались одиночные нечастые выстрелы.

«Раненых добивают и умирающих, не смогли мы с собой никого забрать, только Пахома, и тот легкораненый, а причитает так, будто полтела отрезали» — сделал я мысленный вывод и попенял своего фактического, но не формального, денщика.

— Денщиком моим будешь, как до наших доберёмся, так что не помирай заранее, Пахом. Фамилия твоя, напомни, какая, да и по батюшке тебя как величать? — решил я поддержать болезного.

— Никитин, Пахом, Прокофьев сын, — ответил он мне.

— Пахом Прокофьевич, значит, ну, будем снова знакомы. — я пока не могу привыкнуть к их именам, не звали в моём окружении так людей.

Пока мы шли, я мысленно погрузился в анализ нашего последнего боя.

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, N-ская высота

— Наступают, Ваше благородие! — прокричал ещё неизвестный мне солдат из моих.

— Ждём, когда подойдут поближе, — приказал я. — По цепочке передай, без команды не стрелять.

Я вгляделся в подножие холма и увидел, примерно, полторы сотни человек, стремительно наступающих на нас. Присев от пролетевших мимо меня пуль, отметил для себя два важных и новых аспекта — немцы по флангам тащили станковые пулемёты, видимо, думая, что я опять побегу на них в рукопашную, а также несколько немцев какие-то шланги в руках.

— Вашбродь, там пионеры! — панически крикнул кто-то из жидкой линии обороны.

«У них тоже пионеры были? А что они делают? Это дети, в смысле? И что тогда он паникует? Детей мы быстро раскидаем…» — сразу бросилась мне в голову странная мысль. Я знаю только одного пионера — это мой дед…

— Пахом, что за пионеры? — спросил я стоящего рядом солдата, а затем рявкнул. — Огонь!

Уже не такой слитный, не такой громкий, как раньше, но залп, заставил немцев немного охладить пыл.

— Прокладывают подкопы, взрывным делом занимаются, поручик Ряснянский их инженерами называл, ещё говорил, что у них адские машины есть, огнём плюющиеся, но не видывали мы такого никогда. — ответил он мне.

— Слушай мою команду! — обожаю так говорить. — По команде, цельтесь в этих самых пионеров, кто попадёт, тому личную благодарность объявлю… Огонь!

Снова залп, и, кажется, один из водолазов упал, но его оттащили в тыл свои, а трое других спрятались за спинами товарищей.

— Огонь! — снова скомандовал я, но взвод не успел выстрелить, так как по нашей позиции заработали те самые фланговые пулемёты, которые немцы, наконец, установили.

Двух солдат откинуло от бруствера, и я сразу понял, что больше они в строй не вернутся — вместо лиц у них была кровавая каша.

— Пригнуться! — приказал я, перекрикивая стрекот пулемётов. — По моей команде, прильнуть к брустверу, выстрелить и назад — огонь!

Солдаты, как один, резко выпрямились, выстрелили, и снова присели.

Я, снова без фуражки, аккуратно приподнялся над бруствером и увидел, что водолазы, прикрываемые пулемётами, насколько позволяет им их тяжёлое даже на вид снаряжение, быстро побежали в нашу сторону.

— Огонь! — вновь скомандовал я, доставая наган из кобуры.

Снова попадание по пионеру и снова его оттащили назад несмотря на то, что я точно уверен — этого мы наповал сразили.

— Вашбродь, обходят! — крикнул Гусев, выстрелив в пехотинца, который поднялся над траншеей справа от нашей позиции. Тот переломился пополам и упал в траншею.

— Взять гранаты и патроны, если есть! — приказал я, указав на упавшего. — Фельдфебель, возьми пять человек и иди на правый фланг, держите столько, сколько сможете! Огонь!

Последняя команда предназначалась тем, кто остался со мной.

Когда Гусев и его отделение ушли, я понял, что нам не то, что не сдержать эту позицию, но как бы не остаться всем на ней. И в этот момент над траншеей будто дракон пролетел — взвилось пламя, которое начало опадать на нас.

Несколько солдат покатились по дну траншеи, сбивая упавшие на них сгустки огня, Пахом накинул на меня мешок, так как мне на спину тоже попало.

За первым залпом последовал второй, затем третий, а после него в траншею полетели гранаты.

— Отступаем! Уходим в тыл! — с этими словами я помог Пахому, которому взрывом гранаты повредило глаза, поднял его и повёл в сторону тыловых позиций.

При отступлении, мы потеряли ещё нескольких человек — один огнемётчик увлёкся и встал на бруствер, полив огнём группу солдат, за что получил от меня семь пуль из нагана. Из них, дай Бог, пара попала, так как он сразу же упал на спину, исчезнув за бруствером, видимо, скатился по холму.

Всё время стоял невыносимый запах гари, к которому присоединился запах горелого мяса, отчего у меня заурчал желудок, что я в ужасе отметил — организм не обманешь, мясо есть мясо.

Чуть позже к нашему оставшемуся отряду присоединился фельдфебель и выживший с ним солдат из его отделения.

— Фельдфебель Гусев, распорядись, что там надо? — позвал я его к себе и попросил возглавить отход.

— Иваненко, Коркин, арьергард! — сразу же начал он отдавать распоряжения. — Межеников, Левченко — в авангард! Понтилеев, иди вперёд и свяжись с тыловыми позициями, нужно подкрепление.

Он подошёл ко мне и перехватил Пахома, взяв его на себя.

— Вашбродь, у Вас воды не осталось, ему бы глаза промыть… — спросил он меня.

— Ничего не делай, мы не знаем, что там происходит с его глазами, в лазарет придём, там проверим. — остановил я его врачебные поползновения.

Пройдя в таком порядке ещё около двух километров, мы столкнулись с новым передним краем нашей обороны, как раз на месте памятного мне лазарета, который оказался чуть поодаль и ещё действовал.

— Вашбродь, дошли, Левченко, Пахома в лазарет надоть! — радостно сказал фельдфебель.

— Отставить! Я сам его отведу. Фельдфебель Гусев — расположите остатки взвода на позициях и ждите меня для дальнейших указаний. — я решил воспользоваться случаем и проведать Ольгу Сергеевну.

Приняв Пахома у его сопровождающего, я пошёл в сторону лазарета, безошибочно узнав направление по стонам и крикам раненых и умирающих.

На месте меня ждал хаос, вокруг сновали туда-сюда сёстры милосердия, санитары, врачи делали операции прямо на месте, священник, к которому я так и не попал, отпевал уже отслуживших своё солдат.

Наконец, я увидел её, всё такую же красивую, хоть и уставшую, Ольгу Сергеевну. Она заматывала бинтом место отреза ноги бледного, как смерть, солдата, который всё порывался встать, будто бы он ещё цел, а не инвалид.

Закончив, она подняла голову и увидела нас, стоящих посередине хаоса лазарета и смотрящих на неё, вернее, я смотрел на неё, а Пахом вообще никуда не смотрел.

Вскрикнув, Ольга Сергеевна подбежала к нам.

— Дмитрий Алексеевич, сокол мой, живы, вернулись! — радость её была неподдельной.

«Точно говорю, фанатка моя!» — улыбаясь, подумал я, всё также глядя на неё.

— Вернулся, Ольга Сергеевна, вернулся… — как можно нежнее ответил ей. — Даже не ранен, так, обгорел чуть-чуть. Пахома вот, зацепило. Поможете?

Она всплеснула руками и встала слева от Пахома, помогая мне его направить на ближайший свободный стул. Дико было наблюдать одинокий стул посреди деревенской площади, из которой сделали лазарет, хотя, тут уже, скорее госпиталь.

— Мы скоро снимемся с этого места, небезопасно, Геннадий Борисович сказал, час от часу не легче, но раненых бросать нельзя, вот и стоим тут, а немец в любой момент может артиллерию сюда направить. — застрекотала Ольга Сергеевна, как типичная моя одноклассница, осталось только в речь добавить такие слова как «типа», «ещкере», «хайп», «вайб» и будет попадание.

— Пахом, я тебя тут оставлю, Ольге Сергеевне на попечение, но я обязательно за тобой вернусь! — сказал я своему боевому товарищу. — Восстановишься, сразу заберу тебя в денщики, моё слово кремень.

— Ваше благородие, вовек не забуду, что Вы меня вытащили… Вот Вам крест, первенца Вашим именем нареку! — ответил растроганный Пахом.

Ольга Сергеевна посмотрела на меня ещё более тёплым взглядом, потом опомнилась и замахала на меня руками, будто прогоняя, чтобы я не мешал работать. Лишь добавила в конце:

— Обязательно вернитесь! Слышите, возвращайтесь!

А я ответил по канону:

— Всегда!

64-й пехотный Казанский полк, 16-я пехотная дивизия

Люблинская губерния, Новая линия обороны у N-ской деревни

— Вот так мы теперь и воюем, братец, у них пулемёты, снаряды и огнемёты, у нас лишь пуля дура и штык молодец, да сабля вострая! — хлопнул меня по плечу Федька, мой «закадычный» друг, которого я вижу второй день.

«Господи, я два дня тут, а кажется, будто жизнь прожил» — подумал я.

— Ничего, прорвёмся! — что ещё я мог ответить на такое?

Новая линия обороны была выстроена наспех, и её уже утюжит артиллерия немцев — видимо, они хотят выбить нас и из этой позиции до конца дня, хотя тут осталось-то всего ничего, и сумерки, а в сумерках только вампиры да оборотни!

— Конечно прорвёмся! Не погибнуть бы, при этом! — оптимизму поручика Ряснянского мог бы позавидовать кто угодно.

Мы с ним стоим на том же самом месте, через которое я проходил с остатками своего взвода. Командование, видимо, решило, что ситуация очень тяжёлая, поэтому дало добро на повышенный расход снарядов для артиллерии.

И сейчас мы наблюдаем этот расход, когда на свежезахваченных позициях немцев разрываются теперь уже наши снаряды и утюжат их пехоту, прижимая к земле.

— Думаешь, сегодня они ударят ещё? — спросил я своего друга.

— Нет, не ударят, мы не прогнулись, чтобы развивать наступление вглубь наших позиций, так что не сегодня, им проще перегруппироваться и завтра попробовать снова. — с сомнением в голосе ответил Фёдор. — Так что бери свой взвод и отдыхайте пока.

— Как ты сам, братан, держишься? — пристально глядя ему в глаза, спросил я. — Помощь не нужна?

— Сложно мне, братец, — честно признался он, — Батальон принял на себя, а от батальона, как от твоего взвода… потери огромные.

— Мы будем держаться, да и помощь скоро придёт, наверное, — попытался утешить его я. — Нельзя же вечно терпеть, да?

— Помощь не придёт, патронов и снарядов больше не будет, а при таком раскладе, нас немец будет вечно гнать, да хоть до Петрограда. — отчаянно парировал поручик.

— Что-нибудь придумаем, мы всегда что-то придумываем. — проговорил я. Я точно знаю, что ни страна, ни народ не пропадут. Иначе как бы я родился?

— А что ты говорил про парад победы в мае, взятие Берлина? В следующем году? Откуда знаешь, или брешешь? — вдруг вспомнил он мои слова в избе.

— Это я о таком мечтаю, Берлин взять, парад провести, и чтобы тепло было, но не жарко, а это май, — быстро вышел я из положения.

— Хорошие мечты, осуществились бы… — протянул Ряснянский. — Я тебе выделил блиндаж, рядом с твоими.

«Эти мечты точно осуществятся, только вот буду я там или нет, большой вопрос» — подумал я о своём будущем.

— Хорошо, тогда я отправляюсь к своему взводу. Честь имею! — уф, как круто, всегда мечтал это сказать.

Придя на позиции своего взвода, я обнаружил всех шестерых, готовящих еду и чистящих оружие.

— Вашбродь, весь взвод налицо! К бою готовы, — отрапортовал мне фельдфебель Гусев. — Рядовой Никитин в лазарете, вестей от него не было…

Весь взвод встал передо мной и выпрямился, бойцы выглядели хоть и потрёпано, но молодцевато.

— Отдыхайте пока. Поручик Ряснянский сказал, немец больше не попрёт, соседи удержались, так что завтра с новыми силами будем держаться. — напутствовал я их.

— Вашбродь, поесть изволите? — заботливо спросил меня Гусев, и только сейчас я осознал, что это взрослый мужик, возрастом, как мой отец, примерно.

— Нет, не хочется. — ответил я и засобирался к себе, так как заметил, как задрожали руки, которые я поспешно спрятал в карманы штанов.

Войдя в блиндаж, я осмотрелся: тут было полутемно, и становилось, постепенно, темнее и темнее, так как единственным источником освещения было солнце, которое отправляло свои лучи через небольшое оконце, вырубленное в деревянных балках, которые и составляли стенки блиндажа.

Затянув за собой занавеску из грубой ткани, я расположился на лавке, которая здесь играла роль кровати, а аккомпанировали ей перевёрнутый на бок сундук и табуретка, которые играли роли стола и стула соответственно. Это косвенно свидетельствовало о высокой свежести нашей линии обороны, можно сказать, даже недоготовленности, что вообще не прибавило мне оптимизма.

Я, как есть, не разуваясь и не раздеваясь, лёг на свою кровать, полежал, глядя в земляной потолок, и отключился.

Блиндаж

Проснулся уже ночью, как ни странно, выспавшийся и готовый ко всему.

В блиндаже неярко и беспокойно горела одна свеча, давая мечущиеся тени под порывами воздуха.

«Блин, надо закрыть или занавесить эту пародию на окно, хорошо, что в одежде лёг спать». — подумал я и встал, направившись к окну.

Закрыть ничего не получилось, так как это просто отверстие, поэтому заткнул его лежащим на «столе» подобием одеяла.

«Вот теперь можно и покушать, ночной жор — это святое!» — сказал я себе и сразу вспомнил Фомина и его компанию, которые стыдили меня за лишний вес. — «Стыдили за лишний вес, завуч прям отличную формулировку подобрала, идеальную, ни буллинг, ни насилие, ни издевательство, просто стыдили… Ай-ай-ай, Вася, нельзя же быть таким жирным! Сволочи!»

Погружённый в свои мысли, заметил на столе, с которого взял одеяло, футляр странной формы, оказавшийся, на поверку, футляром для бинокля. Сам бинокль с ремешком на нём обнаружился висящим на табуретке. Соединив, наконец, две предназначенных друг другу половинки, направился к выходу и, отдёрнув занавеску над порогом, вышел в траншею, не обнаружив никого из своих.

«Странно, а где взвод и фельдфебель?» — подумал я, но не стал орать на всю округу, я же не дебил из фильмов и книг.

Повернул направо и прошёл дальше по траншее пару метров, как вдруг заметил слева, со стороны немцев, подозрительный блеск в свете луны.

Резко прильнул к брустверу и достал наган из кобуры, шашку вытаскивать пока не стал.

«Немцы подошли втихую, уроды. Кто-то же из наших должен был их увидеть, на шухере никого нет, что ли» — подумал я, осматриваясь.

— Фельдфебель! — как можно тише позвал я. — Гусев, мать твою! Кто-нибудь! Тут немцы!

В ответ мне была лишь тишина.

«Ушли! Все ушли, отступили, а меня забыли! Блин, капец, что делать? Я же тут сдохну, или в плен сдаться? Ага, а они добивали наших вчера… — панические мысли сменяли одна другую. — Но я же офицер, я же ценнее, да?»

Я начал цикл дыхания квадратом, а затем 4-7-8, как в подсобке и во многих подобных ситуациях раньше.

Успокоившись, достал бинокль и аккуратно выглянул за бруствер, не забыв снять фуражку.

Сначала глаза привыкали к зуму, а потом, когда я начал водить биноклем по полю перед собой, благо, все деревья, которые росли перед нашими позициями, были срублены, я увидел врагов и охренел.

Во-первых, это дети, судя по размеру, во-вторых, они лишь отдалённо напоминали детей. Восемь странных существ, кто-то с рюкзаками, кто-то в касках, без оружия, но с длинными когтями вместо пальцев, целенаправленно шли в сторону моей траншеи. Одна из них как-то странно напоминала мне Фомина, другая завуча, а третья Разина.

«Ёпрст, это кошмар! Я в кошмаре! Ура, сука, я в кошмаре и всё это сон! Сейчас я себя ущипну и проснусь! Надо же, какой тупой сон!» — радостная мысль помогла мне справиться с омерзением и ужасом, который я наблюдал в бинокль.

Убрав его в футляр, затем положив на землю, с мыслью, что больше такая вещь мне не пригодится, я решил принять бой!

«Не буду себя щипать пока, пойду сражусь с ними, а потом уже проснусь, мало ли, когда ещё окажусь в такой обстановке!» — азартно подумал я, будто включив GodMode.

Вытащив шашку из ножен, перехватив левой рукой пистолет и проверив, все ли пули заряжены, для чего посмотрел спереди на барабан.

«Тупой мув, но мне можно! Я же во сне, бля, ха!» — улыбнулся я. — «Ну, погнали!»

— Урра! — с диким криком я наступил на ступень перед бруствером и перемахнул через него.

Твари, не спеша шедшие в сторону траншеи, оживились и заспешили ко мне, но скорость у них была разная, кто-то вообще еле переставлял сочащиеся гноем ноги, что было чётко видно в бинокль при лунном свете.

Я быстро побежал в сторону самой ближайшей ко мне сущности, явно не гномика, но явно вышедшей из кого-то, прямо из задницы, потому что она воняла безбожно и была покрыта чем-то неопределённого цвета.

Тварь замахнулась на меня, но была такой медленной, что я просто ткнул её в лицо шашкой, а затем, когда её повело, сделав королевский замах, ударил, метя в шею, но попал, к сожалению, прямо посередине того, что у человека было бы головой, а здесь была просто карикатура на неё.

Красиво срезать её голову у меня не получилось, но шашка не подвела и оставила мощный разрез посередине головы, опрокинув тварь назад.

Следующие две твари неслись на помощь первой, но биться с ними честно я не стал, просто принял на клинок когти первой, а второй выстрелив в лицо в упор.

Пуля из нагана смачно впечаталась в голову, пробив её насквозь, первая тварь попыталась отпрянуть, но не успела, получив свою порцию из нагана.

«Ну, осталось пять, изи!» — я картинным жестом отстранил шашку от себя, будто стряхивая с неё кровь, а затем двумя выстрелами поразил бегущую на меня тварь. — «Ещё три патрона и четыре твари. Вот так бы было легко с немцами ранее, но у тех винтовки и пистолеты, они отстреливались. Видимо, мой сон решил облегчить мне дорогу к пробуждению, напоследок».

Поняв, что я не лёгкая цель, две ближайшие сущности, похожие на Фомина и Разина, остановились и стали ждать своих коллег по цеху, чтобы напасть на меня толпой.

«Четверо на одного это не толпой нападаем, да?» — злобно подумал я. — «Это чертяцкая помощь, угу!»

Не дав им такого шанса, накидываюсь на уродливое подобие Никиты с немецкой каской на голове, где вместо наконечника торчал натуральный рог, пробивший её неровно, отчего каска была буквально нанизана на голову и кренилась на бок.

Бью шашкой ему по голове, рассекая лицо, затем принимаю на неё удар его руки, отрубая её в локте.

«О чём ты думаешь, дебил? — удивлённо подумал я, с чувством жалости смотря на него. — Голой рукой на шашку… Ты в жизни же не тупой был, просто конченный. Это точно сон!».

Протыкаю его грудь и понимаю, что, как говорится, попал впросак — моя шашка застряла у него в груди и потянула меня за собой, пришлось её отпустить, отчего тварь картинно завалилась на спину и в ней осталось торчать моё оружие.

«Разин, мразин, ты и тут мне поднасрал!» — пронеслось у меня в голове.

Не теряя присутствие духа, подбегаю к трупу и пытаюсь вытащить свою верную шашку, раскачивая её туда-сюда и слыша абсолютно реальный хруст костей и хлюпанье мяса при каждом движении.

Наконец, шашка поддалась, но одна из тварей, напоминающая Фомина, подошла опасно близко, потянув свои руки ко мне, отчего я, в панике, выстреливаю в неё дважды, оба раза попав.

«Фомин, тварь, легко отделался, блин. Эх, один патрон остался, себе, хе-хе… — издевательски подумал я. — Нихрена, это мой сон, мои условия, не дождётесь».

Вырвав, наконец, шашку из тела врага, подбегаю к тварям и кромсаю первую, похожую отдалённо, на завуча до смерти, отчего вторая поспешила убежать, но я догоняю её просто пешком и стреляю в, как я понимаю, затылок, хотя могу ошибаться, потому что у этой версии твари было две, точнее, полторы головы и три плеча.

— Фу, мерзость, приснится же такое! — высказался я, поморщившись, так как новоиспечённые, хе-хе, трупы, очень стремно пахли. — Ну, пора домой, Васян, прощай, Митька!

С этими словами, я сильно ущипнул себя в бедро через штаны.

— Ай, бля! — вскрикнул я. — Капец больно… Так, а какого хрена я ещё сплю?

— Дяденька, не стреляй! — послышался голос из кустов.

Я резко навёл на кусты свой наган.

— Ты кто? Выходи из кустов! — приказал я неизвестному.

— Выхожу, меня Степаном звать, я из деревни, — из кустов вышел невысокого роста пацан, босой, в больших для него штанах и рубашке. — Не стреляй, дяденька! Можно мне пойти с тобой?

— Ты знаешь, что тут происходит, пацан? — ни капли доверия он во мне не вызвал, но и стрелять его я не буду, как-никак, говорит, не воняет и не пытается напасть. — Зови меня Вас… Дмитрий Алексеевич я, подпоручик. Так и обращайся, а то заладил, дяденька, дяденька.

— Хорошо, Митрий Ляксеич! — вытянулся пацан и продолжил. — Не знаю, как бой начался я в лес, мамка наказала туда бежать, вернулся, а никого нет, и эти вот, ходят. Это ерманцы, да?

— Никакие это не «ерманцы», те поживее будут, хоть и не все, хе-хе, — ответил я ему. — Ну пошли в мой блиндаж, там расскажешь, что видел, как всё было.

Придя в блиндаж, я расположился за столом, указав мальцу на кровать.

— Садись, рассказывай, а я пока с пистолетом разберусь. — сказал я ему.

— Митрий Ляксеич, а покушать у тебя нет ничего? — жалобно протянул он, глядя на мешок в углу блиндажа.

— Хорошо, сейчас гляну, — отвернулся я от него и потянулся к мешку. — Но ничего не обещаю, сам жрать хочу, а взвода моего нет хотя фельдфе…

На этих словах кто-то впечатывается мне в спину и пытается впиться когтями в мою шею. От неожиданности теряю равновесие и падаю вперёд, прямо на мешок.

— Степан, помоги, — просипел я, пытаясь разорвать мёртвую хватку на своей шее. — Твари подкрались…

Резко мобилизуюсь и подаюсь влево, пытаясь выйти из захвата, отчего тварь остаётся подо мной. Осознаю, что Стёпки нет на кровати и холодею — это эта сука на меня напала! Падла, исподтишка.

Кислорода становится слишком мало, чувствую, как жар подступает к лицу, и я начинаю слабеть.

Вдруг, внутрь блиндажа влетает нож и падает у моей левой руки. Судорожно пытаюсь нащупать его, порезавшись о лезвие, но, не обращая внимания на боль, берусь за рукоять и резко выбрасываю левую руку за себя. Видимо, попал удачно, так как давление на шею полностью ослабло.

Я отпустил нож, схватился за руки, сжатые передо мной и разжал их, резко встав.

В углу блиндажа остался лежать мальчик Степан, у которого вместо ногтей были маленькие коготочки, как у птицы, именно ими он пытался перерезать мне горло, видимо.

«Странно, что не взял шашку или наган со стола…а-а-а-а-а, эта тварь воспользовалась ситуацией… нельзя так подставляться, Васян!» — пожурил я себя.

— Эй, кто там, спасибо за помощь! — негромко позвал я своего спасителя.

Полог блиндажа отодвинулся, и внутрь зашёл я. Точнее, я Василий Федотов, отчего я знатно охренел.

— Ну здравствуй, Вася, или мне тебя Митькой звать? — спросил меня я.

— Это что за херня?.. — только и смог я прошептать, падая на тело Степана.

Глава 6. Мы выиграли войну?

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Ново-Савиновский район, ул. Маршала Чуйкова, 54, 2017 год

— Сынок, родной, что же ты такое говоришь? Доктор, что с ним? Это лечится? — причитала Марина Дмитриевна, а я ничего не понимал и лежал, смотря на маленькие руки. Маленькими они мне казались в сравнении, потому что я помню свои руки, пусть они не были похожи на руки моих подчинённых, грубых и неотёсанных мужиков, но это были руки мужчины. — Этот козёл его так сильно изуродовал, Господи, он теперь таким навсегда останется?

— Какой козёл его изуродовал? Вы о своём муже, отце ребёнка? Это он его ударил? — сразу же оживился доктор, вклинившись в слова Марины Дмитриевны.

— Это я про порог! Он же споткнулся о порог, ну и как мне называть теперь этот порог, козёл и есть! — зачастила женщина.

— Господа! — зычно, как мне казалось, прикрикнул я на них. — Я требую немедленных объяснений! Что здесь творится? Что за бесовщина? Где мой взвод, где мой денщик? Немедля меня к поручику Ряснянскому, уж он-то, Федька, вам устроит, господа! Если это бесовщина какая-то али вещества какие, то вас никакие заступники не защитят! На дворе война, война, господа, и я, подпоручик Соколов, обязан быть на фронте!

— Марина Дмитриевна, выйдите, пожалуйста, ненадолго, из палаты, — попросил её в ответ на мои слова дородный доктор.

«Правильно, нечего при женщинах обсуждать мужское дело, видимо, контузило меня сильно, что я вижу всё не так, как есть. Эх, как же Савва там с фельдфебелем, справятся ли? Ничего, Федька поможет, я его не раз спасал, не бросит моих орлов в беде» — подумал я, рассматривая доктора.

Он был дороден, седовлас и усат, всё, как полагается старшим врачам, сиречь надворным советникам.

— Ваше высокоблагородие, помилуйте, что со мной? Контузия какая? Фронт трещит, мне к моим надо, оборону организовать! — воззвал я к гражданскому долгу эскулапа.

— Да, конечно, я сделаю всё, что смогу, сейчас позовём моих коллег, и мы сразу же примем все необходимые меры. — заверил меня врач.

— Вот это уже другой разговор! Вы не подумайте, Ваше высокоблагородие, я к Вам со всем уважением, — расслабившись на кровати, очень даже удобной после лавок в блиндаже, сказал я ему. — Как прибуду в расположение, обязательно что-то трофейное Вам с ближайшей подводой передам. Подарочек-с, так сказать-с. И господину штабс-капитану Верещагину обязательно скажу о том, какой Вы патриот России! Аристарх Павлович человек широкой и щедрой души!

С этими словами я заговорщицки ему подмигнул. Эти тыловые знай себе только перед чинами высокими уважение выказывают. А так кто ему «Ваше благородие», двенадцатый ранг, губернский секретарь, тьфу? Но, наконец, война — я сразу понял, как и России послужить, и рангом возвысится — через подвиги ратные!

Старший врач подошёл к какой-то белой коробке и дотронулся до чего-то красного рукой.

— Пост, третья палата, — произнёс он туда, видимо, это какой-то новый телефонный аппарат, только устроенный совсем не так, как я видел в доме Алафузовых на званом ужине в честь офицеров, отбывающих на фронт. — Попрошу дежурную сестру и, если можно, Артёма Валерьевича, срочно.

— Артём Валерьевич это кто? Главный врач госпиталя? Ваше высокоблагородие, неужто сами не решим мою оказию? — мне сделалось дурно оттого, что придётся отдариваться германскими трофеями ещё и главному врачу госпиталя, не иначе, коллежскому советнику.

— Артём Валерьевич — это невролог, не беспокойтесь, молодой человек, — спокойно ответил мне Геннадий Викторович — Думаю, он поможет нам разобраться, что с Вами.

— А, врач по нервической части, — понимающе кивнул я, сразу почувствовав определённое облегчение. — Что же, Ваша правда, нервы шалят, не иначе от контузии.

Краем глаза замечаю, как дверь тихо отворилась, и в комнату вошла сестра милосердия, правда, в каком-то странном, невиданном мною доселе, одеянии — не платье сестры милосердия, а что-то куда более простое, рубаха будто, без рукавов, светлая, без апостольника, зато с каким-то металлическим предметом на шее, свисающим с неё на трубках.

— Здравствуйте… — произнесла она спокойно и посмотрела на меня изучающе, на что я ответил тем же — недурна собой, чертовка, настоящая красавица. — Как самочувствие?

— Сударыня, — я попытался привстать и придать себе приличествующий офицеру вид, вспомнив о правилах и приличиях при даме, но голова моя сразу же отозвалась болью, отчего я со стоном откинулся обратно. — Прошу меня простить, не при полном параде встречаю Вас, но самочувствие моё скверное, доложу я Вам, никак не могу взять в толк, что со мной, и где я нахожусь.

Женщина что-то записала в небольшую записную книжку, кивнула мне и сказала:

— Сейчас придёт Артём Валерьевич, он осмотрит вас.

Через пару минут тревожного молчания и переглядываний, дверь снова отворилась, и в комнату вошёл совсем молодой парень в длинном белом халате, как у старшего врача, и в колпаке.

— Здравствуйте! — сходу обратился он ко мне. — Я Артём Валерьевич, невролог. Как Вас зовут?

— Здравия желаю, сударь. Дмитрий Алексеевич Соколов, подпоручик, 64-й пехотный Казанский полк, — отчеканил я, стараясь звучать как можно твёрже, но всему мешал мой странно тонкий голос и побаливающая голова. — А с кем имею честь?

— Уже сказал — меня зовут Артём Валерьевич, — он присел на край кровати, ничуть не смутившись моим тоном. — Скажите, где вы находитесь и сколько вам лет.

— На момент ранения, находился в Люблинской губернии, сейчас, видимо, в тыловом госпитале, полных лет двадцать.

Он на секунду замер, потом посмотрел на меня более внимательно и продолжил задавать вопросы:

— Двадцать…, а какой сейчас год идёт, не подскажете?

— Тысяча девятьсот пятнадцатый год, разумеется, — я слегка усмехнулся странному вопросу. — У вас тут люд от контузий совсем счёт годам теряет? За меня не волнуйтесь, я закончил гимназию с отличием.

Артём Валерьевич, не реагируя более на мои ответы посветил миниатюрным фонариком мне в оба глаза поочерёдно, затем легонько постучал молоточком по колену, отчего моя нога дёрнулась.

— Хорошо, — наконец, произнёс он. — Вы говорили о тыловом госпитале и 64-м полке…

— Пехотном Казанском полке. — поправил я его.

— Да, 64-й пехотный Казанский полк, Люблинская губерния…, а что, собственно, происходит, с кем воюем? — спокойно спросил он меня.

— Вы меня за дурака держите? Ваше Высокоблагородие, этот эскулап совсем рехнулся? Фронт катится назад, немец прёт, австрияк прёт, а меня спрашивают, что, собственно, происходит?! — я перешёл на крик, скривившись от высоты своего голоса.

— Отставить! — вдруг зычно скомандовал господин надворный советник. — Отвечать по существу вопроса!

— Есть отвечать по существу вопроса! — я вновь попытался встать и вытянуться, но вновь получил предательский удар в спину от своей раненой головы и откинулся на подушку. — Подпоручик Соколов докладывает, командую взводом 64-го пехотного Казанского полка, попал под обстрел неприятеля, был ранен, очнулся в госпитале господина старшего врача, надворного советника Геннадия Викторовича, уж простите милостивый государь, не знаю Вашей фамилии. Артём Валерьевич, не имею чести знать Ваше звание и должность, поэтому по имени-отчеству, мы ведём войну с союзом Германской и Австро-Венгерской империй, примкнувшей к ним Османской империи и иных союзниками оных.

— Хорошо, Дмитрий Алексеевич, нам с Геннадием Викторовичем нужно посовещаться. Полежите пока, не беспокойте рану, с Вами будет Екатерина Александровна. — с этими словами он кивнул сестре милосердия и вышел, за ним направился Геннадий Викторович.

— Посовещайтесь, конечно, посовещайтесь. — напутствовал я их и поудобнее устроился на подушке.

Я ещё раз осмотрел всё убранство, окружающее меня, и остановил свой взгляд на миловидной сестре милосердия, которая хмуро что-то записывала в свою записную книжку. Затем мой взгляд остановился на её писчем инструменте…

— Больно интересное у Вас перо, сударыня, уж простите великодушно за любознательность мою. — обратился я к ней.

«Неужто умельцы чернила прямо внутри пера как-то залили? А как оно не протекает? А как промачивается? Интересно, но так удобно. Я-то, в траншеях, всё больше с карандашом вожусь… Может, у неё запасная есть? Ох удивится же Федька!» — сразу подумал я попросить у неё запасную или выкупить эту.

— Что? А, ручка? — удивлённо посмотрела на меня сестра милосердия.

— Ваша ручка, сударыня, тоже очень мне интересна, если изволите, но я об этом интересном самопишущем пере у Вас в руке, — не преминул я воспользоваться шансом показать свою галантность и сделать комплимент. — Не желаете ли потрафить герою войны и одарить его сием великолепным чудом? Будьте уверены, на фронте это сослужит великую службу.

— Я… — начала говорить сестра милосердия, немного смутившись, но её перебил шум из коридора.

— Мы написали отказную! Мне плевать, что там думают ваши коновалы! Я не признаю ничего из того, что вы мне сказали! Моя жена тоже. Да? Марина, да? — громкий мужской голос донёсся до меня из коридора, отчего Екатерина Александровна стремглав выскочила из комнаты…

Чтобы тут же влететь обратно под напором какого-то мужика, который, увидев меня, сразу же бросился обниматься.

— Васька, сынок! Живой, здоровый! Всё хорошо, всё будет хорошо, сейчас поедем домой, завтра пойдём гулять, я тебе велосипед куплю. Вы с мамой меня спасли в тот раз, представляешь, ничего бы не получилось! Зато я заработал сто тысяч на следующем событии. Мы молодцы, мы команда! — с этими словами он прижимал меня к себе всё сильнее и сильнее.

— Ааааатстаааавить! — рявкнул я возмущенно, — Куда домой? Какой велосипед? Какая мама? Немедленно доложить по существу!

Мужик остановился, отстранился и удивлённо посмотрел на меня.

— Сынок… домой это домой, на проспект Ямашева, мы в Казани, сынок, на проспекте Ямашева. Врачи толкуют, что ты ненормальный, но я-то знаю, что ты мой сын, ты нормальный, ты мой Вася… — во взгляде мужчины читалась искренняя любовь, — Мама — это Марина, моя жена, она с работы отпросилась, завтра мы будем вместе все. Поедем в частную клинику, там осмотримся, сделаем все снимки, если хотите. Но я уверен, что пара дней дома и ты будешь в порядке. От школы я тебя уже отпросил.

— Игорь Николаевич, я настоятельно рекомендую всестороннее обследование и постельный режим… в стационаре. — вмешался в разговор Геннадий Викторович, за спиной которого выглядывало напряженное лицо Артёма Валерьевича.

— Никаких стационаров! Видите, мальчик напуган, он у нас очень впечатлительный, а вы его тут окружили, начали пугать всякими вопросами! — не отступал Игорь Николаевич, считающий меня своим отцом. — Мы немедленно забираем его. Отказную я оставил на регистратуре. Марина, забирай вещи, а я вызову такси и заберу Васю. Пойдём, сынок.

Он подошёл ко мне, поднял на руки, и направился на выход, а я не сопротивлялся, так как весь взгляд мой был прикован к небольшого размера коробке, которая испускала свет и показывала сменяющиеся картинки.

«Таких вещей я не видел, ни-ког-да, что-то здесь не так: одежда сестры милосердия, странные взгляды на меня, моё тело, которое я сначала воспринял как помутнение из-за последствий контузии, но нет, меня поднял этот среднего роста мужик, и несёт на руках… даже если мне самому видится ребёнок, но я подпоручик Соколов, так легко меня не поднять, и не нести, и вообще я где, а где все…» — мысли начали запутываться и по всему телу пошла волна напряжения, которая сменилась резким расслаблением.

— Вот видите, папа пришёл, сын сразу успокоился, вот он уснул, а вы мне тут сказки рассказываете, скажите спасибо, что я полицию не вызвал. — услышал я последнее перед тем, как мой разум отключился.

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Ново-Савиновский район, пр. Ямашева, 2017 год

— …ты папу прости, он тебя не хотел обижать, он же у нас хороший, просто запутался немного, так со всеми бывает, даже хуже бывает, — меня гладили по руке и приговаривали. — Он, действительно, выиграл сто тысяч, представляешь, семьдесят вывел на наши текущие расходы, тридцать оставил дальше ставить, сказал, что схема рабочая, после вчерашнего он её скорректировал на эмоциях, и больше не будет проблем.

Я медленно открыл глаза, голова, как ни странно, не болела, лишь во рту было сухо, как в пустыне. Поискал взглядом графин с водой, но не найдя оного, решил подать голос.

— Воды, пожалуйста… — голос так и остался, пусть хриплым, от сухости, но мальчишеским. Женщина передо мной, та же Марина Дмитриевна, которую я ранее принял за сестру милосердия, а, в итоге, выясняется, что она моя мать.

— Сейчас, Васенька, сейчас. Игорь, Вася проснулся! — позвала она моего «отца» и вышла из комнаты, чтобы вернуться вместе с ним и со стаканом воды, — На, сынок, попей!

— Вася, сынок! Ну и напугал же ты нас. Врачи сказали о каком-то расщеплении, диссоциации, девиации, чёрт бы их побрал! — молодцевато проговорил мужчина, — Но ты же наш, Федотов! Нас ничего не сломает!

— Да, не сломает… — проговорил я задумчиво, — А что произошло?

Я решил подыграть этим людям и разобраться в ситуации, ведь ничего не стало яснее, наоборот, всё стало как-то более запутанным.

«Я, действительно, малец, я в Казани, но в какой-то другой Казани, из окон доносится явно другой шум, чужой мне, я такого, когда учился в гимназии, а затем на военных курсах, не слышал» — подумал я, осушая стакан с водой, который подала мне «мама».

— Давай, позавтракай, потом собирайся, пойдём в Парк хаус, купим тебе велосипед! Или приставку лучше? Слушай, может, ноутбук? Приятное с полезным совместим. Компьютер мне для работы нужен сейчас, а тебе ноут, учиться удобнее, да и поиграть сможешь. — вместо ответа на мой вопрос, затараторил «папа». — Марин, пусть Вася оденется, пошли собираться, покормим его в трц. Устроим праздник сегодня, да?

Они вместе вышли, причём «папа» приобнял маму за талию и поцеловал её в щеку, отчего та прыснула и легонько шлёпнула его по плечу.

«Да, тут нравы не в пример свободнее, чем в моём обществе» — подумал я, вставая с кровати и смотрясь в зеркало, которое было вмонтировано в шкаф. — «Господи, какой же я урод, что со мной стало?»

Из зеркала на меня смотрел юноша десяти-двенадцати лет, отнюдь не тщедушного телосложения, с одутловатым лицом, большим животом, который обрамляли жировые складки по бокам, и большими грудями, от чего становилось соромно.

«Неееет, так не пойдёт, коль скоро я оказался тут…а где я оказался? Игорь Николаевич говорил, что я в Казани, это хорошо, мой родной город, но улица мне совершенно незнакома» — я очень сильно задумался, до головной боли, отчего лицо моё скривилось в зеркале. — «Чудны дела твои Господи, пусть и не был я святым, но за что же мне такая напасть, где я, а, самое главное, где мой полк и что сталось с Отечеством моим?»

С такими тяжёлыми думами, я осмотрел убранство комнаты и с удивлением обнаружил много книг, ранец, а также отметил, что большинство вещей мне незнакомы, в том числе и названия этих книг.

А потом я увидел на столе небольшой плоский предмет, похожий на тот, что держал вчера мой «папа» перед тем, как я окончательно сомлел.

Я подошёл к столу, взял эту штуку в руку, причём он лёг туда очень удобно, а потом передняя кромка засветилась, явив моему взору застывший синематографическая картина с человеком, заносящим явно самурайский меч над врагом. Но не это меня удивило — прямо над его головой висели арабские цифры, показывающие время и дату — 10:36, 30.04.2017, Вс.

«Господи, неужто я перелетел сто лет, неужто все мои уже давно мертвы, если это правда…» — как ни странно, но паники в мыслях не было, было отчаянное желание разобраться в том, что же тут происходит — «И если это Чудо Твоё, Господи, неужто нужно было меня сюда, в это ужасное тело…»

— Сынок, ты готов? — без стука открыл дверь комнаты Игорь Николаевич, — Мы с мамой тебя ждём. Сынок, всё в порядке?

— Игорь Николаевич, а мы выиграли войну? — прямо глядя ему в глаза, спросил я.

Глава 7. Пусть останется, как помню...

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Вахитовский район, Казанский кремль, 2017 год

— Э-м-м, сынок, не торопись, время есть! — донёсся до меня запыхавшийся голос Игоря Николаевича. — Успеем всё посмотреть, ещё даже обеда нет!

Он идёт за мной быстрым шагом, а я почти бегу, хоть и вспотел изрядно и устал. Наше путешествие от дома до Казанского кремля, через город на такси, произвело на меня очень сильное впечатление, буквально впечатав мой разум в действительность — я уже не в 1915 году, я уже даже не в своей стране. Сейчас я в Республике Татарстан, входящей в Российскую Федерацию, страну постигло столько потрясений и изменений, что я диву даюсь, как тут всё не разрушилось!

«Хоть что-то знакомое должно же остаться, хоть что-то» — эта мысль крутилась в моей голове, когда я спускался на лифте, когда садился в такси, когда ехал через красоты совсем незнакомого мне города. — «Я сойду с ума, если не увижу хоть что-то…»

Наконец, я добрался и увидел его — своё училище, куда попал в 1914 году, сразу после гимназии. Четыре месяца — и прямиком на фронт.

Я помнил его трёхэтажным, тогда оно казалось мне билетом в будущее, тогда всё казалось мне чем-то грандиозным, чем-то великим… «Папа» сказал мне, что не всё так однозначно, что мы проиграли, но победили, и, пока что, я не до конца понимаю это.

— Вася, ты же был тут прошлым летом на экскурсии, забыл? — догнал меня Игорь Николаевич.

— Я не помню, что-то, вообще в голове сумбур какой-то. Игорь Николаевич, голубчик, а внутрь зайти можно будет? — спросил я его, увлечённо рассматривая здание и погружаясь в свои, по сути, недавние, воспоминания.

— Сынок, может, хватит? — вдруг сказал мне он, взяв за плечо, — Ты можешь обижаться, понимаю, но я твой отец, отец, понимаешь! Не надо так со мной!

По его лицу побежали небольшие дорожки слёз, его затрясло и он судорожно вытер глаза руками.

— Хорошо, не буду, — ответил я, — Я не в себе, мало что помню, поэтому ты меня прости, ежели чего не так говорю.

Я обнял своего «отца», похлопал его по плечу и отстранился.

— Ну что, сынок, зайдём? — спросил он меня, успокоившись.

— Нет, не хочу, передумал, — ответил я ему, смотря на здание и понимая, что оно уже не моё, не родное мне училище, а просто музей, который может посетить любой желающий, — Пусть оно останется таким, каким я его помню.

— Хорошо, видишь, память возвращается, ты ведь был тут в прошлом году, — весело прокомментировал отец.

— Да. Я тут был, — сказал я больше себе, чем ему. — В прошлом году.

«Что же теперь делать? Что вообще произошло?» — думал я, одновременно рассматривая панораму своего такого родного, но такого чужого города. — «Надо посмотреть мой дом, может, кто-то из родственников живёт?»

Я повернулся вокруг своей оси, и увидел вершину Спасской башни, рядом с которой, как раз, ворота из Кремля.

«Нужно просто пройти по Воскресенской улице, затем направо и через Ивановскую площадь на Большую проломную» — определился я с маршрутом, зовя отца за собой взмахом руки.

— Сынок, ты куда? В ТРЦ пойдём? — спросил меня отец, догоняя быстрым шагом. — Может, маму позовём, мороженого покушаем, или в кино сходим? Или вообще всё сразу, деньги-то не проблема…

— Сейчас сходим кое-куда, посмотрим, а потом решим. — ответил я ему, по памяти восстанавливая маршрут.

Дома были смутно знакомыми — вот Гостиный двор, Александровский пассаж, Петропавловский собор, и вот она, моя родная улица, Большая проломная.

Всё это было испещрено кричащими афишами, призывными проспектами, а уличных зазывал, декларирующих низкие цены и уникальные товары более не имелось.

— Два кофе по цене одного, булочка в подарок, заходите! — подошёл ко мне мальчик и сунул в мою руку разноцветную бумагу, где большими арабскими цифрами было написано «2 = 1» и рядом нарисован круассан.

Я машинально взял, и поблагодарил, отметив про себя, что хоть что-то осталось прежним.

Наконец, через двадцать минут неспешной прогулки, двух съеденных рожков мороженого и одного выпитого стакана кофе, которые я попросил «папу» мне купить, что тот с удовольствием и сделал, мы подошли к моему родному дому. Прямо рядом с ним я обнаружил своего старого друга, недавно построенную колокольню Богоявленского собора. Ей было, от силы, семнадцать лет, когда я ушёл на войну. А сейчас это солидное столетнее здание, памятник ушедшей эпохи, а я, получается, тоже памятник, только живой.

— Что здесь интересного, сынок? — отец подошёл, жуя бутерброд на ходу, так как я отказался обедать в ближайших кафе. — О, столовая. Пообедаем?

— Я просто решил прогуляться, ничего интересного. — тут мой взгляд зацепился за аптеку на углу, где мама часто покупала папе лекарства от мигрени, потому что тот подолгу задерживался в бюро.

Я направился в аптеку и сразу обратился к улыбчивой молоденькой татарочке за прилавком.

— Доброго дня, сударыня, а не подскажете ли, в доме напротив, живут ещё Соколовы?

Девушка удивлённо захлопала ресницами и молчала некоторое время.

— Там сейчас никто не живёт, там гостиница и магазин посуды и люстр. — наконец, произнесла она, добавив, с некоторой долей участия. — А что, знакомых потерял, мальчик?

— Да, тут жили раньше, давно, видимо… — на глаза навернулись слёзы, захотелось плакать и ругаться одновременно. — Спасибо, сударыня, дай Вам Бог здоровья.

Я вышел из аптеки, ещё одного старого друга из тех времён. На улице отец дожевал, наконец, свой бутерброд и смотрел на меня с удивлением.

— Сынок, ты, после этого, того, сам не свой, — обеспокоенно сказал он мне. — Голова не болит?

— Нет, всё нормально, просто тут друг жил, уехал, оказывается. — успокоил я его.

— А чего не позвонишь? Если номера нет, то можно найти, у меня есть знакомые. — отец не стал отставать и продолжал казаться полезным.

— Нет, всё нормально. Будем жить дальше. — ответил я ему.

— Вот-вот, правильно! Скоро чемпионат, надо настроиться, и мы обязательно заживём! — поддержал меня он. — Сейчас отдохнём, развеемся, а ночью, в тишине, займусь аналитикой.

Я не слышал его, погружённый в свои мысли — из того, что я узнал, хотя бы мельком, моей страны больше нет, более того, нет страны, которая пришла ей на смену, моих родичей тут тоже нет, а дом, где мы жили — гостиница для местных.

— Что ты там говорил про отдохнуть? — обратился я к «папе». — Пошли отдыхать.

— Маму позовём? — возбуждённо предложил он.

— Да, маму позовём. — кивнул я.

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Вахитовский район, Казанский кремль, 2017 год

— Ну как тебе, сынок? — спросила меня «мама». — Понравился мультик? Мне прям очень понравился, такой смешной.

Мы шли по вечерней Казани, коллективно решив, что домой пойдём пешком, а, когда устанем, «папа» вызовет такси.

Я никак не могу принять того, что они мои мама и папа, ведь мои родители были живы и здравствовали, когда я бился с германцами в Люблинской губернии.

— Да, очень и очень захватывающий синематограф! — ответил я. — Я такого никогда не видел! Прелесть, а не кино.

— Ты погоди, сынок, скоро Трансформеры новые выйдут, тогда точно офигеешь, как раз пойдём отмечать реализацию моей новой стратегии! — вклинился в разговор «папа».

— А что, кстати, по стратегии, когда сядешь её анализировать? — спросила его мама, продолжая смеяться. — Я до этого не верила, но ты прямо поразил, только ставь поменьше, будь аккуратнее, всё-таки, это деньги.

— Конечно! Никаких рисков, только холодный расчёт, это же стратегия, побеждает тот, кто умеет ждать. — ответил он ей.

Я же вспомнил своих друзей из гимназии и позже из училища, которые могли допоздна играть в штосс или бильярд на деньги, проигрывая все наличные и занимая друг у друга, а затем слёзно отписывая письма папенькам и маменькам, что нужно срочно чинить обмундирование, покупать зело необходимые книги, или лечить внезапные недомогания.

— Давай посмотрим, как твоя стратегия себя покажет, а потом будем строить планы. — спокойно парировал я его порывы.

— Конечно, сынок, сначала результат, а потом уже мечты, планы и дальше больше! — с готовностью согласился он, что не ускользнуло от моего взора и наблюдения, ведь именно так говорил и вёл себя мой старый товарищ по училищу, Литвиновский, когда я занимал ему небольшие суммы на то, чтобы поправить его финансовое положение.

Кажется, он сгинул где-то под натиском немецкого наступления.

Мы прошли около получаса за весёлыми разговорами, «папа» всё увещевал «маму», она всему верила и с готовностью соглашалась, только успокаивала и просила не ставить всё, а лучше «по-мелочи», а я смотрел на вечернюю Казань, которая, за моё столетнее отсутствие очень изменилась.

— Я что-то устал… — сказал я им, изрядно запыхавшись. — Давайте, уже, на такси.

Мне совсем не понравилось нынешнее моё состояние, где я не могу быстро ходить, так как сразу же начинаю уставать, и даже простой наклон создаёт мне нешуточные трудности, ведь при каждом наклоне и выпрямлении, я чувствую пульсирующую тяжесть в голове.

«Надо что-то с собой делать, прийти в офицерскую форму, я ведь жив, а присягу никто не отменял». — подумал я про себя, наблюдая, как «папа» вызывает такси со своего телефона. — «Нужно также освоить мой телефон, который я, пока что, оставил в комнате».

— Ну что, вечер удался, поехали уже домой! — радостно продекларировал «папа».

— Ага, поехали, — вздохнул я и сел в машину сзади.

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Ново-Савиновский район, улица Фатыха Амирхана, 2017 год

— Эй, Жиргнат! Эй, стой, чмо! Ты кого тогда послал, гандон? — какой-то малец побежал за мной, увлекая двух своих приятелей за собой, хотя я не смотрел даже на них и ничего им не сделал.

— Парень, ты это ко мне обращаешься? Изволь извиниться, я тебе ничего не сделал, чтобы получить такой приём. — развернулся я и посмотрел ему прямо в глаза, отчего тот немного стушевался, но, услышав и увидев двоих своих приятелей, которые его догнали, всё же осмелел.

— Васька, пидрила, молись, если умеешь! — он пытался выглядеть грозно, но в моей памяти есть образы куда более страшных противников, с которыми я сталкивался. Тот же немецкий офицер под Рогузно, например.

— Я не понимаю, о чём ты, у меня с памятью проблемы, я упал и ударился головой. Давай разойдёмся миром, каждый своей дорогой. — попробовал я уладить конфликт.

— Нихрена никто своей дорогой не пойдёт, ты меня при всех послал, Жиробас, проявил неуважение, пацаны свидетели, так что сейчас я тебя отхреначу, чтобы больше так себя не вёл. Слишком долго я с тобой нянчился, воспитывал… — с этими словами, он нанёс мне прямой удар в нос, отчего у меня сразу же навернулись слёзы.

Затем последовал удар в живот, я сложился пополам, пытаясь вдохнуть в себя весь воздух мира, но безуспешно. После того, как я упал на колени и опёрся на правую руку, неизвестный мне малец с размаху ударил меня ногой в живот, а затем наступил на ладонь.

— Ну, как тебе последствия послания уважаемых людей? — злорадно ухмыляясь, прошипел он, но я заметил, что на лбу его появилась испарина, а дыхание уже сбилось. Не боец. — Поднимите его!

Двое приятелей моего обидчика подошли и склонились надо мной, поднимая меня за плечи и удерживая так.

Раз, два, три — столько ударов нанёс мне обидчик в живот, а я даже не мог защищаться, удерживаемый двумя его подельниками. На глазах слёзы, дыхание, сбитое напрочь, изо рта доносятся всхлипы — я рыдаю, даже не умея себя контролировать.

В конце концов, когда малец устал меня бить, его подельники отпустили меня и я завалился на землю, сквозь слёзы рассмотрев красного цвета деревянную палку, воткнутую в землю для поддержания молодого деревца.

— Всё, с Жирдяем мы закончили, будет знать, как залупаться, чмо! — донеслась до меня удаляющаяся констатация моего поражения.

«Я слишком толстый, чтобы биться с тремя противниками на равных, мне, банально, не хватит силы и выносливости… нужно уравнять шансы» — с этими мыслями я неловко встал, взялся за палку двумя руками и вытащил её из земли, она оказалась полметра длиной, где-то сантиметра два толщиной. Взвесив её в руке и изучив баланс, я выкрикнул.

— Я не знаю, чем навлёк на себя такое отношение, я даже не знаю, кто ты, малец. Но я знаю, кто твой отец! — азартно размахивая палкой, я двинулся прямо на своих обидчиков. — Твой отец поганый, паскудный идиот, который не смог воспитать сына честным и достойным человеком! Точка!

Все трое развернулись и удивлённо переглянулись между собой.

— Васёк, ты ебанутый? За отца ответишь по полной! — сказал центральный, который меня бил.

— Да он рили башкой ударился, или ты ему отбил мозги последние. — усмехнулся и пошёл на меня один из его подручных. — А ну выкинь каку, псина!

Я резко ускорился, сделал обманный финт, отчего тот выставил левую руку, и от всей души зарядил палкой ему в правую щеку, специально не целясь в висок — мертвецы мне тут не нужны, тем более — дети.

— Ай, больно, мама! — закричал подранок, что стало сигналом остальным напасть на меня.

«Молодцы, ребята, не перевелись ещё на Руси отчаянные парни, голыми руками на палку…» — с азартом подумал я, активно фехтуя с рукой своего обидчика, которого хватило на три удара, после которых он отошёл от меня на несколько шагов, баюкая свою подбитую руку.

Второй его подручный получил сначала обманный тычок в лицо, отклонился от него, и я с оттяжечкой отоварил его прямо в открытый живот, отчего тот сложился напополам вперёд и был послан в землю размашистым ударом сверху вниз по рюкзаку.

— Ан гард, мразь! — как можно громче скомандовал я, убеждаясь, что его подручные нейтрализованы, — Бери себе палку, будем биться!

Малец схватил ближайший к нему сук, оказавшийся немного искривлённой наружу формы, напоминающий турецкий шамшир.

— Вася, тебе пиздец! — выкрикнул он мне в лицо и с диким криком побежал на меня, замахнувшись «шамширом» в здоровой руке. — Я тебя уничтожу, растоплю весь твой жир!

Резко, как мне показалось, но достаточно, для оппонента, ухожу с линии атаки и мощным ударом по филейной части придаю ему дополнительной инерции, отчего тот спотыкается и падает вперёд, падая на своё собственное оружие.

— Дилетанты… ты был бы уже мёртв, будь я врагом. Ух! — замахиваюсь на него своей палкой, отчего тот ревёт и прикрывается руками. — Тупая детвора, уничтожит он меня, угу.

Ухожу с поля боя с гордо поднятой головой, возвращая палку на место и подвязывая к ней молодую ёлочку, отчего удостаиваюсь похвального кивка трёх бабушек, сидевших на лавке и смотревших эпическую битву при улице Амирхана.

— Федотов, сука, Вася! Тебе пизда-а-а-а!!! — скулил обидчик на весь двор.

Я, уже уходя, передумал, развернулся и направился к нему, отчего тот заткнулся, съёжился и затравленно посмотрел на своих друзей, не рискующих приходить в себя, пока я тут.

— Как тебя, кстати, зовут, мальчик? — по-отечески обратился я к нему.

— Виталя я, ты что, с дуба рухнул? — удивлённо захлопал он глазами.

— Вот, какая тут оказия, Виталий… я один, вас трое, я вас побил, побью ещё и буду бить столько, сколько нужно, чтобы вбить в ваши головы одну простую мысль — меня лучше не трогать, Виталий. — взял я его за подбородок и посмотрел ему прямо в глаза. — Мне очень, очень плохо, понимаешь? Так плохо, что я и убить могу…

Виталий мелко-мелко затряс головой, показывая, что всё понимает, но я видел, что он больше напуган, чем рассудителен. Знаю такую породу, сейчас он на земле, завтра дома расскажет, что Василиев было десять, потом его поддержат его, не сомневаюсь, достойные родители, а потом он поведёт свой взвод прямо под германские пулемёты во весь рост. М-да, проходили уже.

— Не связывайся со мной больше, Виталий, Христом Богом тебя прошу, не надо… — напутствовал я его и, развернувшись, пошёл дальше продолжать свою прогулку и, одновременно, рекогносцировку по району своего жительства.

Глава 8. Полковник без полка

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Ново-Савиновский район, улица Фатыха Амирхана, средняя школа № 38, 2017 год

— Это немыслимо! — возмущалась неизвестная мне женщина. — У нас в школе такое недопустимо!!!

— Я полностью согласен с вами! — яростно поддерживал её мой «папа». — Светлана Васильевна, я строго с ним поговорю!

— Вам ещё повезло, что никто из родителей не вызвал полицию! — продолжала негодовать некая Светлана Васильевна. — Я, из большой любви к Васеньке, встала на его защиту и смогла успокоить Тамару Николаевну, которая помогла мне потушить конфликт в зародыше и не портить судьбу Васеньке!

— Огромное вам спасибо! — сложив руки на груди, и немного даже поклонившись, Игорь Николаевич проникновенно поблагодарил Светлану Васильевну. — Я, со своей стороны, обещаю, что примерно накажу своего сына за такое поведение.

— Не накажете, а воспитаете! — поправила его женщина и подняла указательный палец правой руки перед собой. — Мы здесь не наказываем, мы воспитываем!

— Да! Да! — с готовностью согласился «папа». — Вот от недостатка воспитания все эти проблемы… Мама его совсем разбаловала! Я всегда говорю: нельзя быть таким толстым, нельзя так себя вести, нужно дружить с умными мальчиками и девочками, заниматься спортом, стремиться к хорошим оценкам и новым высотам!

— Вот именно! — слегка ударив по столу ладонью, Светлана Васильевна обратилась ко мне. — Василий, тебе на заметку! Учись, сделай уже что-нибудь со своим весом, иначе другие детишки будут тебя стыдить. Если бы ты собой занимался, подтянулся, хорошо себя вёл — все бы тебя уважали, и никто бы не говорил тебе обидные слова. Что скажешь в своё оправдание? Ты всё понял?

Она закончила свою речь и ожидающе уставилась на меня. Я оглянулся вокруг, посмотрел на «папу», а затем встал.

— Кхм-кхм… — прокашлялся я. — Для начала, сударыня, позвольте объяснить диспозицию — напали на меня, а не я. Более того, напали превосходящим числом, исподтишка, вынудив меня обороняться. Да, я понимаю, что лишний вес — это не есть хорошо, но даже в моё время людей за это не стыдили. Может, болеет человек? Кто ж знает?

На её лице появилась возмущенная гримаса, она даже привстала со своего места, а Игорь Николаевич поперхнулся водой, которую в этот момент пил.

— А, а, а, полноте! — сразу же остановил я женщину, указав на неё пальцем. — Я дал Вам слово и терпеливо выслушал Вас. Дайте же мне защитить мои честь и достоинство! Тем более…

— Ах ты, щенок!!! — закричала женщина, покраснев лицом и встав. — Я тут перед тобой распинаюсь, ради тебя тут время своё трачу, а ты, а ты… А ну вон отсюда!!! Вон, я сказала!!! К инспектору ОДН!!! Хватит испытывать моё терпение!!!

— Честь имею. — сквозь зубы проговорил я, глядя ей прямо в глаза, и степенно удалился из помещения.

— Игорь Николаевич, останьтесь! — приказала Светлана Васильевна моему «папе». — Видите, Фатима Абдрашитовна не смогла помочь, хотя говорит, что в их регулярных занятиях наметился прогресс. Что вы думаете о…

Остальную часть вопроса я уже не услышал, затворив за собой дверь.

В коридоре я увидел своих оппонентов, рядком сидящих на стульях вдоль стены — вид у них, хоть и побитый, но торжествующий.

— Ну чё, Васятка, хана тебе, да? — усмехнувшись, ехидно спросил меня Виталий. — Судя по крикам, Светка за тебя плотно возьмётся!

— Да-а-а-а, Васян! — поддержал его второй. — Я тебе не завидую.

Третий оппонент лишь молча усмехался.

— Витя, ты забыл, что я тебе сказал? — уточнил я, пристально смотря ему прямо в глаза.

Виталий запнулся на полуслове и потупил свой взор, пробубнив под себя:

— Не будем с этим психом связываться.

— А чё он нам сделает? — возмутился второй, но был остановлен положенной ему на плечо рукой Виталия.

— Ладно, юнцы, живите пока. — снисходительно сказал я, повернувшись к двери, из которой вышел Игорь Николаевич.

— Вася! — сразу же обратился он ко мне. — Немедленно домой! Нам с тобой надо серьёзно поговорить!

Он пошёл по коридору, я направился вслед за ним, мельком посмотрев через приоткрытую дверь на Светлану Васильевну, которая неодобрительно качала головой и хмуро смотрела в ответ.

Российская Федерация, Республика Татарстан, г. Казань, Ново-Савиновский район, пр. Ямашева, 2017 год

Всю дорогу до дома мы прошли молча, «папа» только один раз уточнил, хочу ли я мороженое. На что я ответил решительным отказом, погружённый в свои мысли.

«Интересные у них здесь, в школе, отношения…» — обдумывал я прошедшую ситуацию. — «Раз случилась такая оказия, где один малец против троих выстоял и себя в обиду не дал, разве не меня должны были поощрить?..»

Неужели за сто лет так сильно всё изменилось, что отец не защищает сына, женщина позволяет себе всем указывать, кричать на взрослых мужчин…

— Ну что, сынок? — вдруг, обратился ко мне Игорь Николаевич. — Ты наподдал, конечно, им. Зря, потому что теперь они точно не отстанут — надо было договариваться. Чего они хотели-то?

— Откуда я знаю, чего они хотели? — удивлённо спросил я. — Я их, вообще, можно сказать, в первый раз вижу!

— Ну, я понимаю, что ты ни с кем не общаешься… — участливо произнёс «папа». — Но ты, конечно, зря Светлане Васильевне перечил, женщина тебе помочь хочет, она тебе добра желает… И что это ещё за выражение — «сударыня»?! Ты бы её ещё госпожой назвал…

— До госпожи она ещё не доросла, — отметил я, подумав. — Насчёт добра — так его не оказывают, она сразу своё лицо показала, когда я попытался к справедливости воззвать. Нет, папа, от них нам справедливости не видать.

— Нет, нормально всё, — довольно произнёс «папа». — Я договорился — никаких ОДН и инспекторов не будет, поработаешь с Фатимой Абдрашитовной ещё несколько месяцев, если эксцессов не будет больше… Ключевое условие — если больше не будет эксцессов! Так вот, нет эксцессов — нет проблем.

— Я так понимаю, разбираться почему они на меня напали втроём никто не будет? — спросил я. — Это, ведь, как минимум, нечестно. Неужели им это просто сойдёт с рук?

— Вот если бы они втроём напали и побили тебя, это один вопрос. — поменявшись в лице, выбросил Игорь Николаевич. — А вот то, что один ученик школы номер тридцать восемь, Василий Федотов, покалечил трёх других учеников этой же школы — это уже проблема, с другой стороны.

Я услышал нотки слов Светланы Васильевны, которую Виталий назвал Светкой, в словах своего «папы», отчего мне стало даже как-то грустно.

Кем бы ни был Василий Федотов, отец у него бесхребетный мужик, не могущий защитить честь семьи.

— А почему ты не работаешь? — резко сменил я тему, вспомнив своего отца, который работал в адвокатском бюро многие годы, обеспечивая мне и моей семье достойные условия жизни.

— Я?! — ткнув себя пальцем в грудь, вопросил Игорь Николаевич. — Да я ночами не сплю, анализирую, рискую! Чтобы ты, молокосос, нормально себя чувствовал! В смысле я не работаю?! Я здоровье своё оставляю ради тебя и твоей матери!

— Что-то не похоже. — отметил я.

— Ах ты, паскуда! — ещё больше распалился «папа». — Никаких тебе компьютеров, никаких тебе телефонов, никаких тебе сладостей — худеть будешь!

— Я уже начал, — парировал я. — И не очень-то и хотелось эти ваши компуктеры, телефоны и сладости.

Я это говорил не на пустом месте: накануне схватки на Фатыха Амирхана, я, как раз, прогуливался после утренней гимнастики, а сладости я особо никогда и не любил.

— Нихрена у тебя не получится! — выкрикнул «папа». — Как был жирным — таким и останешься. Это всё мать тебя разбаловала! Как вернётся — ей тоже всё выскажу! Достали!

С этими словами, он открыл дверь дома и подошёл к лифту, я же демонстративно пошёл по лестнице.

Поднявшись на пятый этаж, я попробовал открыть дверь, но она оказалась заперта изнутри. Позвонив в звонок, я прождал минуту, но Игорь Николаевич не открывал.

Я начал стучать в дверь и звонить интенсивнее. Наконец, «папа» щёлкнул замком, после чего я открыл дверь и увидел удаляющуюся по коридору фигуру.

Разувшись, прохожу в ванную, мою руки и иду в свою комнату, где меня ждут две полупудовые гири, как раз, под мою руку.

Встаю в стойку, как учили в училище, крепко хватаюсь правой рукой за ручку гири и поднимаю её на уровень плеча, затем делаю толчок, поднимая её над головой.

Тело сразу же отдалось колоссальным напряжением — сразу видно, что эти гири, скорее, декорация нежели инвентарь для атлетики.

Делаю по два повторения на каждую руку и заканчиваю.

«На сегодня всё…» — с досадой подумал я. — «Это тело совершенно неспособно к нагрузкам!»

В животе ощущается всепоглощающая пустота, что свидетельствует о чувстве голода, который я всё это время игнорировал.

Выхожу из комнаты и следую на кухню, где уже расположился «папа», уткнувшийся в свой телефон.

Открываю холодильник, в котором обнаруживается излюбленная мною рисовая каша, приготовленная моей «мамой», а также куриные ножки KFC.

«Интересно, что такое KFC?» — осенило меня. — «И что это за мужик на фотографии?»

Вновь прислушиваюсь к ощущению в области живота и гоню прочь дурные мысли, после чего сразу же накладываю себе в тарелку порцию риса и две куриные ножки, но быстро сталкиваюсь с известной мне проблемой…

— Батя, а как пользоваться этим? — обратился я к Игорю Николаевичу. — Что-то я совсем запамятовал…

— Да как же ты достал уже! — вскочил тот со стула. — Хватит уже играть эту комедию!

— Помоги, пожалуйста. — спокойным тоном попросил я.

Игорь Николаевич подошёл и совершил несколько движений пальцами, после которых внутри микроволновой печи загорелся свет, и она начала мерно гудеть.

— Чудо… — прошептал я. — Бать, а что такое KFC?

— Ты реально достал… — раздражённо буркнул «папа». — Это же твой любимый фастфуд от полковника Сандерса!

— Полковника?! — удивлённо изрёк я. — Какого полковника? Какого полка?

— Да никакого! — закатив глаза и выдохнув, произнёс Игорь Николаевич. — Это такой бренд! Полковник Сандерс, мужик с бородой, курицу продавал раньше в Кентукки. Теперь его дело развилось по всему миру, называется KFC — Kentucky Fried Chicken, или вроде того.

— Кхм-кхм… — прокашлялся я. — То есть, ты хочешь сказать, что человек в чине, целый полковник, торгует курами, а портрет его высокоблагородия изображён на ведре?

— Да не полковник он никакой! — ответил мне «папа». — Это у них там, в Штатах, выдаётся звание за заслуги перед отчизной.

— Ну! — возмущённо изрёк я, вытянув руки перед собой. — За заслуги!

— В общем, не служил он нигде! — выкрикнул уже изрядно взбесившийся Игорь Николаевич. — Он готовил курицу и строил бизнес!

«Не служил, а полковник…» — подумал я. — «Я-то сначала решил, что этот Сандерс из тех, кого в полк с пелёнок записывали, как при государыне Елизавете бывало… Тьфу, блин!»

Мои мысли прервал мелодичный звук от микроволновой печи, что свидетельствует о готовности еды. Быстро переношу тарелку оттуда на стол и приступаю к делу.

— Бать, а этот полковник, он сам себя полковником-то называл? — уточнил я. — Вслух?

— Да, вслух и при всех, — усмехнувшись, ответил «папа». — Да!!! Да!!! Туда его!!!

— Что такое?! — встрепенувшись, спросил я.

— По работе, — улыбаясь ответил Игорь Николаевич. — Говорил Сандерс о своем чине везде и всегда, причём делал на этом миллионы — маркетинг, что сказать…

Я понятия не имею, что такое «маркетинг», но ясно одно — ничего хорошего, если там нужно обманывать простой люд незаслуженным чином.

«Интересно, что за работа такая, что он просто сидит и радуется чему-то?» — вдруг задумался я, пристально смотря на его спину, и жуя курицу. — «Что-то тут не чисто…»

— Ёпрст… — прошептал Игорь Николаевич, прикусив губу. — Нет!!! О нет!!! Ну подай ты нормально, в кои-то веки, скотина косорукая! Кто так ракетку держит, мразь!

— Что-то случилось? — с нотками озабоченности поинтересовался я.

— Нормально всё! — уверил меня «папа». — Не лезь и всё будет как нужно! Всё равно ничего не понимаешь.

Говоря это, он не отрывал взгляд от экрана и возбуждённо что-то делал с телефоном.

— Хрен с ними, у этой шансы есть — ещё отыграется, — произнёс Игорь Николаевич. — Поглядим, что там у наших на льду…

Он пристально вгляделся в небольшой экран своего телефона, его лицо, в начале исполненное надеждой, исказилось в гримасе отчаяния.

— Долбаные косожопые утырки!!! — выпучив глаза, прокричал «папа». — Нужно было просто закинуть три шайбы, тупые вы дебилы! У-у-у-у… Весь экспресс мне похерили! Так-так, спокойно… Вдох-выдох… Вдох-выдох…

Молча продолжаю наблюдать за монологом Игоря Николаевича, заключив для себя, наконец, что имею дело с таким же больным человеком, как Литвиновский, только этому, чтобы заключать пари никуда ходить не надо.

— Ты бы завязывал с этим, — обратился я к «папе», решив проверить его на соответствие образу своего пропащего товарища. — Работу бы нашёл… честную…

— А ты бы не лез не в своё дело, молокосос! — злобно, сквозь зубы, ответил Игорь Николаевич. — Я сейчас вообще не в настроении, а ты проявляешь неблагодарность. Кто тебя кормил, поил, а, сволочь? Ты на чьи деньги жрёшь?! Вот эту вот курочку, от полковника, тебе кто её заказал?! Мать твоя, которая копейки зашибает, умирая и живя от смены до смены?! Нихрена! Это я всё! Так что заткнись и не мешай!

— Я такое уже видел, — мрачно глядя ему прямо в глаза, продолжил я. — До добра этот путь не доведёт. Никого, кроме процентщиков.

— Да где ты это видел?! — возмущённо спросил «папа». — Всю жизнь только дома сидишь, жрёшь, срёшь и спишь — нихрена полезного не делаешь!

— Пока что, ты описываешь себя. — отметил я.

Игорь Николаевич подорвался со стула и подскочил ко мне, замахнувшись, но смущенный моим спокойствием, передумал давать мне оплеуху, а лишь дал небольшой подзатыльник и забрал тарелку с курицей.

— Шибко ты умный! — фыркнул он. — И жирный! До ужина никакой еды! Марш в свою комнату!

Я молча встал, прошёл мимо него и направился в свою комнату.

«С этим нужно будет что-то делать» — решил я. — «Если он так продолжит, то пустит нас по миру, как Литвиновский свою семью».

Зайдя в свою комнату, я посмотрел на часы — до прихода «матери» ещё долго, поэтому пока с бедовым игроком делать ничего не нужно, а значит можно осмотреться.

Взяв в руки телефон, невольно повторяю действия Игоря Николаевича, отчего экран ярко загорается, явив моему взору какие-то тусклые многоэтажные дома.

Нажимаю на экран, как это делал «папа», но ничего не происходит, лишь появилась надпись «Сдвиньте вверх для разблокировки».

«Кого сдвинуть?» — задал я себе вопрос.

Начинаю водить пальцем по экрану, что даёт неоднозначный результат — на экране, вместо надписи, появились девять точек.

Нажал на одну из них, но ничего не произошло — видимо, это какой-то шифр.

Признаю своё бессилие и отлипаю от экрана, начав рассматривать телефон с разных сторон.

Посмотрев на него, понажимав несколько кнопок, две из которых ни к чему не привели, а одна лишь погасила экран, откладываю устройство на стол и, ничего более не придумав, ложусь на кровать и закрываю глаза.

Блиндаж

Открываю глаза и понимаю, что что-то не так — потолок слишком близко ко мне, свет тусклее, а окна вовсе нет.

Первое же чувство, которое меня посетило, было облегчение, что этот сон закончился, однако же смешанное с досадой, что он закончился так внезапно.

Поднимаюсь с лавки и вижу привычную обстановку своего блиндажа: стол, сундук с личными вещами, табуретка и лавка, освещённые неясным светом свечи.

Прислушиваюсь к себе и своим ощущениям, с ужасом осознавая, что я до сих пор толстый мальчик Вася.

«Значит, это сейчас сон?» — задал я себе вопрос. — «А та чертовщина, получается, не сон?»

Прохожу к занавешенному шинелью выходу и аккуратно выглядываю из блиндажа: как ни странно, но обстановка в точности повторяет позиции нашего полка.

Возвращаю шинель на место и прохожу к сундуку, открывая его — внутри мои вещи, аккуратно разложенные Саввой, а под ними — мой запасной револьвер, полностью заряженный.

Оглядываюсь вокруг и не вижу свою шашку, зато в углу, прислонившись рукояткой к стене, притаилась Саввина лопатка. Беру её в руки и делаю несколько замахов.

«В целом, сойдёт» — заключил я. — «Не думаю, что здесь меня может ждать что-то ужасное, но так я чувствую себя увереннее».

Отвечая на мои мысли, снаружи послышалось тихое завывание…

Глава 9. Проклятый ребёнок!

Блиндаж

Медленно подхожу к занавешенному входу и остриём лопатки цепляю шинель, отодвигая её в сторону.

Моему взору предстала пустая траншея. Отклоняюсь влево и осматриваю правую сторону траншеи — также пусто.

Выхожу в окоп, держа лопатку в левой руке, а наган в правой.

«Если здесь будет враг — мне конец…» — пришёл я к удручающей мысли. — «Лопатка в данном случае — оружие последнего шанса, вся надежда на наган».

Прямо здесь, не отходя далеко, пытаюсь взвести курок и понимаю, что у меня не получается сделать это быстро — рукоять создана для взрослого человека, поэтому мне придётся перехватывать её поудобнее для взвода.

«Надо было брать офицерский наган…» — подумал я. — «Кто ж знал…»

Пока я стоял, со стороны предположительного противника послышалось ещё одно завывание.

Движимый любопытством, аккуратно встаю на стрелковую ступеньку и приподнимаю голову, чтобы оценить обстановку.

На поле, прямо на колючей проволоке, висели два человека в офицерской форме, а вокруг них стояли три немца, офицер и двое солдат, которые, периодически, кололи висящих штыками, отчего те и завывали.

Я прикинул расстояние — они находятся в, примерно, пятидесяти метрах от меня.

Итак, положение таково: я нахожусь в крайне слабом теле, имею при себе всего семь выстрелов и лопатку и мне предстоит выступить против не менее трёх взрослых мужчин.

Идти в лоб — умереть, подкрасться незаметно и перестрелять не получиться, так как, убив одного, я сразу же окажусь на открытой местности против двух, ведь все деревья вокруг ничейной земли были срублены.

Если начну стрелять отсюда, то есть огромный шанс, что «неверная» рука меня подведёт — если бы я был собой, то я бы точно попал и перестрелял всех троих с лёгкостью, ведь они на открытом поле, а я в укрытии.

Оглядываюсь вокруг и не могу придумать ни одного плана, в ходе которого меня не убивают точными винтовочными выстрелами или не забрасывают гранатами в блиндаже или в траншее.

Взгляд натыкается на моток колючей проволоки, лежащий в ближнем ко мне углу, который образует ответвление, ведущее на левый фланг.

Прохожу туда и обнаруживаю небольшой закуток, в глубине которого оборудовано спальное место, а в центре стоит потухший костёр с металлической треногой, на которой висит пустой котелок.

«Эх, придётся действовать примитивно, но вдруг получится?» — подумал я, аккуратно снимая котелок с треноги и возвращаясь в главный проход.

Размотав колючую проволоку, которая, к моему счастью, представлена тут не в виде спирали, а простой проволокой с острыми шипами, один конец протягиваю и натягиваю на ручке котелка, а другой отвожу в обнаруженный ранее закуток.

«Хорошо, что длины проволоки хватает» — пронеслась у меня в голове мысль, пока я протягивал её через найденный в том же углу черенок — кто-то приготовил всё необходимое, чтобы обезопасить подступы к блиндажу и близлежащим траншеям.

Завывания, к тому времени, то утихали, то усиливались, заставляя меня всякий раз втягивать голову в плечи.

Наконец, моя нехитрая конструкция была готова, хотя, в процессе подготовки оной меня уже, как минимум, раза три могли обнаружить, но «помогали» те самые завывания — сложно что-то услышать в пятидесяти метрах от себя, когда прямо перед тобой воют двое страдальцев, висящих на проволочном заграждении.

Дождавшись очередного пика завываний, сосредотачиваюсь, глубоко вдыхаю и выдыхаю, а затем, когда снова стало тихо, резко дёргаю за предусмотрительно обмотанную тканью проволоку.

По всей окрестности разносится звук бьющегося пустого котелка о деревянную стену траншеи.

Враги не заставили себя долго ждать, они услышали этот звук и потеряли всякий интерес к истязаемым, а те напряжённо замерли.

Немецкий офицер что-то сказал своим подчинённым, а затем указал рукой в сторону блиндажа. Оба солдата, подчиняясь команде, осторожно направились в сторону источника звука, тогда как офицер остался с пленными.

«Мне же лучше, надо теперь просто разобраться с солдатами, взять одну из винтовок и пристрелить офицера, делов-то» — злорадно подумал я, ещё раз дёргая за проволоку.

Прозвучавший повторно звук ударов металла о дерево заставил солдат немного ускориться.

Добравшись до траншеи, один из них спрыгнул в неё, а второй остался стоять над бруствером, внимательно оглядывая окрестности.

Присмотревшись, я обнаружил несоответствие их внешнего вида званию солдата — оба были потрёпанными, можно сказать, потасканными, один был подпоясан не ремнём, а бечёвкой, у второго отсутствовали какие-либо знаки различия.

«Немудрено, если они пленных пытают, как есть шайка бандитов!» — злобно прищурившись, подумал я, потихоньку перекатываясь поближе к краю блиндажа, за крышей которого я и прятался. — «Тем более, надо их уничтожить, ведь такие люди порочат честь мундира любой армии…»

Я решил сначала разобраться с солдатом, оставшимся наверху, а затем, воспользовавшись теснотой траншеи, убить того, который пошёл проверять закуток.

Понимая, что времени мало, по-пластунски подползаю к краю крыши блиндажа, оказываясь в поле зрения дозорного немца, который, увидев меня, пытается что-то крикнуть, но не успевает, ведь мой наган, с десяти метров, посылает пулю ему прямо в живот, отчего тот переламывается пополам и падает в траншею, роняя винтовку.

«Как учили в училище», — пронеслась в моей голове максима, пока я переползал на другую сторону крыши, пытаясь обнаружить второго пехотинца. — «стреляй в самую большую часть цели».

Вопреки моим ожиданиям, второй немец не стал стремглав бежать к своему товарищу, а держал траншею под прицелом, о чём я сразу же узнал по свисту пули, попавшей в деревянный бруствер рядом со мной.

Под аккомпанемент воплей, без сомнений, смертельно раненного товарища, который сначала вопил, а потом просто всё тише и тише кричал: «Hilfe!», я несколько раз выглянул из-за угла блиндажа, рискуя получить пулю, и лишь один раз выстрелил из нагана, чуть не уронив его.

Одно дело, стрелять из лежачей позиции, когда твоя рука упирается в крышу блиндажа, цель ясно видна и неподвижна, и совсем другое дело стрелять из вытянутой полусогнутой руки по цели, которая так и норовит спрятать голову за укрытием.

Понимая, что время играет против меня, решаюсь на единственное, что мне остаётся — стреляю в раненого немца, отчего тот стал громче кричать и звать на помощь.

Замечаю, что мой манёвр подействовал, и его напарник начал стрелять активнее, а я всё это время считал его выстрелы — он сделал уже три из пяти, что означает, что у меня будут, как минимум, четыре секунды, чтобы выбежать из-за угла траншеи и пристрелить его, пока он будет перезаряжать обойму.

Осознание того, что мой план удаётся, вдруг омрачилось одной тревожной мыслью — офицер ведь в пятидесяти метрах и может прибежать прямо ко мне во фланг и расстрелять меня сверху!

Резко выглядываю из-за угла и добиваю затихшего немца третьим выстрелом.

«Ещё четыре выстрела, по два на каждого» — подумал я, взводя курок. — «Этого вполне хватит».

Раздаётся следующий выстрел, и я понимаю, что вот он, мой шанс — немец, уходя с линии огня, поднял ствол винтовки перед собой, значит, в обойме у него были четыре патрона.

«Эх, была не была!» — промелькнула в моей голове мысль. — «Ну держись, германец!»

Я выскочил из своего укрытия, побежал в сторону ушедшего с линии огня врага, перемахнул через его навсегда затихшего товарища и добежал до того самого закутка.

— Friedhelm, Hubert, wo seid ihr? Was ist passiert? — донёсся в мою вмиг пропотевшую спину сиплый голос из-за бруствера.

«Офицер подкрался сзади, скотина!» — я быстро подавил возникшую панику и начал действовать решительно.

— Herr Hauptmann, passen Sie bitte auf! Hier ist ein Kind! Ein verdammtes Kind mit einem Nagan! Er hat schon dreimal geschossen! — раздался голос из-за укрытия.

«Да они прямо сейчас друг другу всё рассказывают! Я же вас понимаю, ироды!» — осознавая, что с каждым сказанным ими словом моя ситуация ухудшается, я врываюсь в закуток и обнаруживаю сидящего на одном колене немца, держащего левой рукой винтовку за цевьё, а правой рукой пытающегося вставить обойму в патронник.

Его лицо, только что излучавшее спокойствие, вмиг стало испуганным, ведь он не ожидал, что я, ребёнок, так быстро перехвачу инициативу.

Понимая, что не успевает засунуть обойму в патронник и дослать затвор, он резко бросает винтовку в меня, отчего я падаю на спину, больно ударившись лицом о деревянное ложе, затем достаёт обоюдоострый траншейный нож и бросается ко мне.

В ужасе осознаю, что в рукопашной, особенно с такой позиции, максимум неудобств, которые я ему доставлю — я смогу разве что забрызгать его своей кровью, поэтому, не теряя времени зря, поднимаю наган двумя руками.

Время застыло, воздух превратился в кисель, в котором я, будто бы нарочито медленно, двумя большими пальцами рук взвожу курок солдатского нагана, а немец, также нарочито медленно, приближается ко мне с явным намерением прирезать меня.

«Интересно, а он Фридхельм или Хуберт, который из них кто? Наверное, он Фридхельм, обычно, ведь, первыми зовут более смышленых», — думал я совершенно о посторонних и глупых вещах, наводя наган прямо в центр тела немца. — «Хотя, какая разница, кто это, главное, что оба будут в аду, ведь я успеваю!»

Фридхельм или Хуберт, к его чести, тоже понял, что не успевает, поэтому лицо его приняло умиротворённое выражение, будто бы говоря мне:

«Ну и ладно…»

Я нажал на спусковой крючок, курок сухо, буднично, будто игрушечный, щёлкнул по капсулю, порох воспламенился, а пуля, утопленная в гильзе, вылетела из неё, а затем из ствола и попала немцу прямо в центр груди, разорвав ткани и раздробив, частично, кости, осколками которых были поражены внутренние органы.

Всё это моментально пролетело у меня в голове, враг был остановлен на полушаге и осел на землю, уронив из рук нож, который я подобрал, встав на ноги.

«Осталось три патрона, более чем достаточно для офицера» — злорадно подумал я.

— Friedhelm, wo bist du? Hubert, antworte mir! — в голосе офицера не было паники, как ни странно, скорее раздражение.

— Sie sind tot! Du bist der Nächste! — ответил я ему на немецком.

Странно спрашивать своих солдат, кто где, а затем требовать от них ответа, хотя тут и ежу понятно, что ситуация явно паршивая.

Я отошёл от трупа, затем увидел всё ещё лежащий на земле конец колючей проволоки и подумал, что неплохо было бы использовать уже хорошо показавший себя приём повторно.

Дёргаю за проволоку, в процессе больно порезавшись об острый металлический шип, а затем, услышав стук металла о дерево, быстро меняю свою позицию и взбираюсь на бруствер, обнаружив своего врага сидящим по-над другой стороной траншеи.

Он отвлекается на шуршание с моей стороны, и мы встречаемся взглядами.

— Das Kind… — прошептал он, опуская руку с пистолетом, которую держал над головой, когда отворачивался в сторону ещё стучащегося об дерево котелка.

— Ага, ребёнок, тебя убил… — отвечаю ему и стреляю, а затем взвожу курок заново и добавляю ещё один патрон, чтобы наверняка.

Убедившись, что офицер мёртв, бегу к пленным, которые уже не кричат и не завывают, а лишь молча висят на колючей проволоке.

Уже на подходе к ним понимаю, что они оба мне смутно знакомы…

— Господи, Литвиновский, ты тут как? Игорь Николаевич, ты чего здесь?! — удивлению моему не было предела, ведь пленные оказались моим товарищем по гимназии, который, я это точно знаю, сгинул где-то на фронтах в четырнадцатом или пятнадцатом году, а также моим «папой», который вообще-то, живой и здоровый, ну почти, ведь он игрок.

Оба уставились на меня умоляющими глазами.

— Митька, помоги, Христом Богом прошу, помоги, — запричитал мой старый товарищ.

— Сынок, Васенька, больно, смотри, что они со мной сделали, а я ведь ни в чём не виноват! — вторил ему Игорь Николаевич. — Что я им сделал? Ничего!

Я несколько секунд осознавал, что происходит, но никак не мог взять в толк, сон это или явь…

Только что я был в своей стихии, бился против известного мне врага, спасая своих, но свои оказались совсем не своими. Даже не знаю, как сказать, однако те три немца мне были ближе, чем эти двое.

— Чего ты стоишь, предатель?! — вдруг закричал Литвиновский. — Ты тогда не помогал, и сейчас не помогаешь! Я ведь мог отыграться, а пришлось на фронт бежать, спасаться от кредиторов! А всё твоя злая воля! Предатель!

— Сынок, ну чего ты стоишь, помоги отцу! — Игорь Николаевич пытался перекричать моего бывшего товарища, — Ты совсем как твоя мать, тупая дура, и ты дурак! Тупой! Ты даже вести себя нормально не можешь! Неприспособленный!

Я прислушался к себе и услышал гнев…

«Я не хочу им помогать, но и бросить так тоже не могу» — от этой мысли стало неприятно, ведь обоих я презирал всей душой.

— Давай, уходи, брось нас! Ты ведь считаешь себя лучше нас, да, Митька? — начал подначивать меня Литвиновский. — А знаешь, я и без тебя как-нибудь!

С этими словами он начал вставать, отчего его левая рука, которая заплелась в проволоке, начала хрустеть у плечевого сустава, а вся кожа покрылась порезами от шипов.

— Ну что, тебе нравится, Митя? Нравится смотреть со стороны, как твой товарищ страдает? Ты ведь мог помочь тогда, но ты решил, что ты выше этого, что я недостоин твоей помощи! — он резко выпрямился, и его левая рука полностью оторвалась от тела.

Не заметив этого, он сделал несколько шагов в мою сторону, но начал заваливаться, потеряв равновесие, и упал на колени Игоря Николаевича.

Вдруг, оба они начали сливаться друг с другом, образуя некое подобие сиамских близнецов, где голова и грудь Литвиновского срослись с ногами Игоря Николаевича.

— А я говорил, Вася, не мешай мне, дай спокойно выстроить стратегию… — смотря прямо мне в глаза, начал говорить «папа». — Нет, надо всё испортить, устроить эту пакость в школе… Ты в курсе, что, пока мы разбирались, прошли четыре матча, исходы которых я знал! Знал! Мы потеряли деньги из-за тебя, Вася, а всё твоё правдорубство, честь. Нет никакой чести быть бедным!

Фигура выпрямилась, встав на четыре ноги и став похожей на кентавра, получеловека-полулошадь из мифов Древней Греции, которые я читал в гимназии на досуге.

— Свят-свят… — перекрестился я и осенил крестным знаменем это чудовище. — Изыди, бесовщина!

Но чудовище не исчезло, а лишь сделало несколько нетвёрдых шагов в мою сторону.

Я поднял револьвер и взвёл курок.

Один патрон…

— Ну, в кого выстрелишь, Вася? — ехидно спросил «папа».

— Мы были товарищами, Митя… ты мог меня спасти. — вздохнул Литвиновский.

Я навёл револьвер сначала на голову Игоря Николаевича, затем на Литвиновского, потом назад…

«Действительно, в кого стрелять-то?» — подумал я.

А потом меня осенило.

— Миша, друг мой, ты сам себя сгубил, — обратился я к Литвиновскому. — Сам всё проиграл и проигрывал бы дальше, а я бы пополнил список твоих крупных кредиторов… я ведь давал тебе деньги, в начале. Ты не помнишь?

Мой товарищ ничего не ответил, а лишь вздохнул.

— А вот ты, Игорь Николаевич, ещё можешь что-то сделать, ещё можешь помочь себе сам, а я могу помочь тебе, но не стратегией, не тактикой, не азартом… — глядя прямо в глаза своему «папе» сказал я, — Я тебя вылечу, хочешь ты того, или нет…

С этими словами, лицо Игоря Николаевича поразили семь граммов качественного российского свинца…

Как только пуля поразила голову чудовища, оно сразу же безвольно опало на поле рядом с кольями с колючей проволокой, на которых ранее висели мои «папа» и товарищ, один из которых уже сгубил себя, а второй был на пути туда же.

«Видно, пора мне с Богом объясниться всерьёз» — пришёл я к заключению, направляясь к блиндажу, рядом с которым лежат две брошенные винтовки, пистолет и неизвестное число патронов, которые, чует моё сердце, мне сейчас ой как нужны…

Глава 10. Смена караула

Оборонительные позиции около Блиндажа

Подойдя к траншеям, примыкающим к блиндажу, собираю у немецких солдат и офицера их оружие: моими трофеями стали две винтовки Gewehr 98 и один Parabellum P08, а также 93 патрона к винтовкам, найденных в патронных подсумках солдат и 13 патронов к пистолету в двух магазинах, обнаруженных мною в карманах френча офицера.

Затем настал черёд самого главного — провизии.

Всего в моём распоряжении оказались:

Плитка шоколада, на мой взгляд, самое ценное, это офицер поделился;

Четыре куска сахара-рафинада также из запасов офицера, который, на поверку оказался изрядным сладкоежкой;

Одна банка печёночного паштета;

Две банки тушёнки с двумя упаковками галет;

Ломоть чёрного хлеба с куском копчёного сала;

Две солдатские фляги с водой, это примерно полтора литра;

Офицерская фляга с крепким холодным кофе;

Всё это я аккуратно сложил в вещевой мешок и расположил рядом со входом в блиндаж, а офицерскую плоскую фляжку с, как оказалось, крепким коньяком, я положил в карман, ведь антибиотиков, о которых я узнал в больнице и прочитал потом в интернете, ещё нет, к моему сожалению, поэтому обрабатывать раны крепким спиртным для меня сейчас — самое важное для выживания.

«Какие же они идиоты, мои потомки…» — вспомнил я интернет и своё знакомство с ним. — «У них есть всё, чтобы не умереть, всё, чтобы стать умнее, но они тупеют сильнее и сильнее…»

Как ещё можно назвать идею Игоря Николаевича вкладывать деньги в азартные игры? Это было здесь, в моё время, но мало кто видел и говорил об этом на всю страну, переедешь в другой город, подальше, и ты снова респектабельный человек, сударь, а в то время, когда есть интернет, когда видно, что происходит, как это происходит и почему это происходит…ну как они продолжают губить свою жизнь, видя всё это?

Перекинув винтовки через плечо, а пистолет положив в карман куртки, прошёл так несколько метров и понял, что винтовки совсем-совсем неудобные. Люгер теперь стал моим основным оружием, так как наган, к сожалению моему, солдатский и из-за этого менее удобен для меня.

«Эх, были бы это карабины, а так, длиннющие… Ещё бы штыки к ним присоединили, полоумные!» — думал я, поправляя ремень и окончательно осознавая, что в моей ситуации винтовка — чрезмерно избыточно и неудобно.

Штыки-тесаки я предусмотрительно оставил на месте, так как у меня уже есть окопный нож, а также я позаимствовал у убитого офицера его перчатки, очень дорогие на вид, кожаные, с манжетами-крагами для дополнительной защиты. Правда, мне они оказались немного большими.

«Интересно, что никто больше не прибежал на звуки боя. Неужели я в глубоком тылу?» — запоздало начал я думать о сложившихся обстоятельствах. — «Надо бы похоронить погибших, а то не по-божески как-то».

Оставив винтовки с патронами в закутке траншеи и упаковав их в немецкую трофейную шинель, я аккуратно вылез из окопа, предварительно осмотрев окрестности и прислушавшись, а затем пошёл в сторону двух слившихся тварей.

Преодолев пятьдесят метров, я с удивлением обнаружил, что никаких тварей на месте нет, остались только обрывки одежды и её ошмётки на колючей проволоке.

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением…» — произнеся про себя молитву, я трижды перекрестился, пусть и не был никогда ретивым послушником религии.

К моему удивлению, после прочтения молитвы, мне полегчало, я облегчённо выдохнул и отвернулся от неприятной картины, отгоняя прочь воспоминания о случившемся.

Вернувшись к траншее, я со страхом ожидал, что немцы тоже исчезнут, но они всё также лежали на своих местах, слепо глядя кто в небо, кто в стену траншеи, а кто просто в землю.

«Непорядок, людей нужно предать земле, кто бы знал, что свои станут бесовщиной, а враг вот он, честный, всамделишный, хоть и мёртвый». — с угрюмой ухмылкой подумал я, продевая поясной ремень через подмышки офицера.

— Ты уж извини меня, германец, но придётся по земле волочь, не подниму я тебя, да и похоронить по-людски не смогу, умаюсь могилу копать, так что отволоку я тебя сотоварищи в дальний закуток, да прикопаю там. — сказал я больше для себя, чем для него.

На то, чтобы перенести двух германцев, у меня ушло около трёх часов — я решил оттащить их как можно дальше от блиндажа, в самое дальнее ответвление траншеи, а затем обвалить её секцию и надёжно прикопать усопших.

«Кто знает, если я в глубоком тылу, а немец тогда пёр напролом, наши могли далеко отступать, мне такая опорная точка очень пригодится» — эти мысли помогли мне примириться с происходящей потерей времени, а значит, и инициативы.

Третьего я тащил почти столько же, сколько первых двух, я совсем обессилел, даже уснул ненадолго тревожным сном, чтобы потом встать и дальше тащить.

Уже у самого закутка, который скоро станет могилой, меня посетила хорошая мысль отдохнуть и поесть.

Трясущимися от напряжения руками раскрываю мешок с провизией и достаю оттуда банку печёночного паштета, одну галету, шоколад, кусок сахара, а запивать всё это я буду крепким кофе. Помимо трясущихся рук, чувствую сильную боль в спине, вызванную колоссальным напряжением, а также небольшой туман в голове.

Пока открывал банку паштета, чуть не порезался, благо, хватило самообладания взять себя в руки, хотя этому сильно мешало стойкое желание начать жрать и полный рот слюны.

Густая, пахнущая мускатом, печёночная масса предстала передо мной, а затем была варварски вытащена на свет Божий и возложена на твёрдую, как характер моего учителя по немецкому языку, галету. Делаю стратегический глоток воды, чтобы смочить рот и горло, потому что знаю, что сухость галеты не сможет смазать даже этот божественный паштет.

Пока мои челюсти тщательно пережёвывали всё это, я осмотрел фронт работ — осталось только подсечь основания стенки окопа прямо над телами, а затем сбросить пласт земли на них сверху, забросав открытые участки и утоптав ногами, чтобы не добрались вредители и падальщики.

Добив трапезу тремя твёрдыми, но очень сладкими кусочками шоколада, и запив это крепким холодным кофе, бросаю в рот кусок сахара и встаю, чтобы доделать свою работу.

«Я тут целый день провозился, скоро закат уже, успеть бы, чтобы не работать впотьмах». — озабоченно подумал я, глядя на небо.

Подрубив основание стенки окопа, поднимаюсь на него и начинаю бить лопаткой по краю бруствера, земля поддаётся и под своим собственным весом, обрушивается на усопших немцев, полностью погребая их под собой.

Разровнял верх, скидывая лишнюю землю на открытые участки, образуя аккуратный квадрат в этом закутке.

Спускаюсь с этой рукотворной могилы, прислоняюсь спиной к стенке траншеи и присаживаюсь — основная работа сделана, пусть и она имела сомнительный материальный смысл, но для меня она была важна не только тем, что теперь в моём блиндаже и примыкающих к нему траншеях не лежат три трупа, привлекая к себе крыс и воронов.

Посидев так минут пятнадцать, я посмотрел на звёздное небо — уже стемнело, поэтому пора подготовить ночлег и завтра уже проводить разведку близлежащей местности, чтобы понять, наконец, где я и что за чертовщина происходит.

Внезапно, я слышу несколько выстрелов со стороны блиндажа, а затем вопль: «Ура!» смутно знакомым мне голосом.

Спокойно встаю, кидаю вещевой мешок через плечо, беру в правую руку трофейный люгер, а в левую — траншейный нож.

«Зараза, над усопшими молитву не прочёл». — запоздало понял я. — «Пусть и германцы, но, как-никак, христиане, единоверцы, можно сказать. Позже прочту, как разберусь, что происходит».

Блиндаж

Аккуратно прохожу по траншее в сторону блиндажа, минуя несколько поворотов, которые дорого стоили моим нервам и телу, когда я тащил через них трупы офицера и солдат противника. У самого блиндажа никого не было, зато, когда я приподнялся над стрелковой позицией, на ничейной земле увидел… себя. Того себя, которого всю жизнь помню, высокого и статного подпоручика, который уже проявил себя на этой страшной войне, а потом оказался в теле ребёнка.

«Я» кричал, бегал по полю и сражался с каким-то существами, очень напоминающими тех, которые являли собой Литвиновского и Игоря Николаевича, то и дело стреляя в них из нагана и рубя шашкой.

«Молодец, хорошо рубится, правда, топорно как-то, неумеючи, но с огоньком, лихо! — оценил я „себя“ со стороны. — „Когда уж доведётся на себя так посмотреть, разве что в синематографе, но кто же меня туда позовёт?“

Поняв, что «мне» помощь не нужна, по тому, как «я» разобрался с последней тварью, я сместился немного в сторону и начал наблюдать «мой» разговор с неизвестным мне ребёнком.

«Руби его, тут только черти да немцы, однозначно, своих тут нет!» — подумал я, но не стал пока вмешиваться.

Была мысль взять винтовку и держать их обоих на мушке, с них станется обоих оказаться, на поверку, чертями или бесами, которыми оказались Литвиновский с моим «папой», но я откинул её, так как не знаю, как поведёт себя чужая винтовка в детских руках, ведь всё может быть, можно и плечо выбить или руку сломать.

«Я» пошёл в сторону блиндажа, взяв с собой того ребёнка. Продвигаюсь ещё немного дальше от входа в блиндаж, спрятавшись за ответвлением траншеи, а затем, когда они входят туда, подкрадываюсь следом.

Подойдя к пологу, служащему дверью, слышу разговор внутри, а затем он резко стихает и до меня доносятся звуки борьбы.

Открываю полог и понимаю, что я был прав относительно неизвестного мальчика — он оказался тварью, которая накинулась на «меня» сзади и пыталась то ли задушить, то ли перерезать горло.

Кидаю «себе» трофейный траншейный нож и вижу, как «я» неумело освобождается от захвата, тыча ножом наугад, однако, попадая, куда нужно.

Дожидаюсь, когда «я» встанет, и проверяю свою догадку, сказав:

— Ну здравствуй, Вася, или мне тебя Митькой звать?

— Это что за херня?.. — прошептал мне в ответ поражённый «я».

— Но, но, не выражайся в присутствии офицера, гимназист! — строго посмотрел я на него. — Есть хочешь?

— Хочу, — ответил ещё больше удивившийся Вася.

— Ну да, ты всегда есть хочешь, по тебе видно… — проговорил я, а затем добавил. — Что же ты, Вася, за собой не следил-то, а? Не вздумай со мной так обращаться, договорились?!

— А, так это всё из-за стресса, Фатима Абдрашитовна так сказала, — затараторил Василий.

— Наслышан об уважаемой Фатиме Абдрашитовне, но не имел чести лично знать, — прокомментировал я его оправдания. — Давай вынесем эту тварь отсюда, да сядем, поедим и поговорим. Нам многое надо обсудить.

Взяв убитого мальчика за ноги, я дождался, когда Василий возьмётся за руки и поднял его вместе с ним.

— А куда мы Степана потащим? — спросил меня Вася.

— Какого Степана? А, эту тварь? Он Степаном назвался? — спросил я его в ответ.

— Да, Стёпка, говорит, я, не стреляй, говорит, дяденька… — задумчиво ответил Василий.

— Не верь больше никому, перепроверяй, шпионов много, врагов, кто друзьями прикидывается, много, давеча так несколько офицеров отравили поляки гостеприимные…- вспомнил я случай, о котором говорили в штабе накануне отступления. — А Стёпка этот мне кого-то напомнил изначально, теперь вспомнил, что был у моего отца в обучении мальчик-секретарь. Я видел, как он еду ворует из кухни и отцу доложил, тот его за это выгнал. Вот, значит, как бесы себя проявляют…

— Какие бесы? — испуганно спросил меня он.

— А ты не заметил, что-ли? — снова вопросом на вопрос ответил ему я. — Тут всякая чертовщина происходит, я твоего отца видел и друга своего давешнего, который и не друг мне оказался, так они в форме наших солдат были, хотя Литвиновский офицер, вообще-то, а твой отец через сто лет жил…

Пока я говорил, ко мне в голову приходили мысли, одна страшнее другой: то была мысль, что я в Чистилище, то была мысль, что после бомбардировки артиллерийской, мне совсем голову отшибло и я сейчас в лечебнице сижу, слюну изо рта пускаю и кормит меня с ложки угрюмый санитар.

Дотащив тело мальчика в противоположный конец траншеи — ибо негоже всякую чертовщину с честными солдатами и офицерами хоронить, мы аккуратно положили его вдоль стенки и вернулись в блиндаж.

— Ночь уже, засветло похороним, если будет, что хоронить. — прокомментировал я вопросительный взгляд Василия. Тот понимающе кивнул.

Мы сели за стол, на котором я разложил трофейную провизию, а также то, что достали из сундука, хотя я точно помню, что там был только наган и вещи, но никак не провизия. Отметил для себя, что нужно будет понаблюдать за этим сундуком впредь.

— Итак, рассказывай, что происходит, что знаешь, что видел? — потребовал я у Василия, пока готовил стол к приёму пищи.

— А я ничего не видел, ничего не знаю, и не понимаю, что происходит! — вдруг взвизгнул он. — Я думал, что всё это затяжной сон! Даже эти чудища, поэтому бросился на них! А это не сон, я мог быть убитым, мог сдохнуть в их лапах!

— Прекрати истерить! Ты так не поможешь ничему! Шоколад будешь? — резко прикрикнул я на него, добавив в конце успокоительный тезис.

— Буду. — буркнул он, протянув руку.

Отломил пару кусков шоколада и положил в протянутую руку.

— Что со взводом моим? Как ты попал в моё тело? — требовательно продолжил я своеобразный допрос.

— Я в госпитале был, познакомился там с хорошей девушкой, взвод покрошили в капусту немцы, совсем мало осталось, мне докладывали, но я забыл… — сумбурно начала свой рассказ Василий. — А, Савву какого-то убили ещё в первый день, оказывается…

«А ведь он ещё ребёнок. Весь взвод положил, Господи! И ведь не он положил, а я! Все теперь будут смотреть на него, а видеть меня!» — от одной мысли похолодела спина.

— Фельдфебель Гусев жив? — спросил я вместо паники.

— Жив, он-то и помог всё организовать. Я себя молодцом показал, кстати, один на немцев побежал, когда они «Ура!» крикнули, я подумал, что это наши, а это оказались немцы, — продолжил рассказ Вася. — Но за мной весь взвод побежал, и мы их опрокинули, прикинь! Я одному ша, потом другому ха! Ну и всё, потом они побежали. А мы потом снова отступали. Жаль, что госпиталь дальше уехал, там Ольга Сергеевна была, теперь даже не знаю, когда увижу её. Она красивая и добрая, и умная.

— Штабс-капитан Верещагин жив, капитан Лавров цел? Поручик Ряснянский живой? — уточнил я ситуацию с командованием в полку.

— Аристахр Григорьевич и Модесть Павлович погибли точно, это мне Федька и рассказал, кстати, а он живой, но его повысили как-то резко, отчего он не очень рад был, вообще, он напился тогда, кстати… — Василий деловито взял галету и начал её есть, обсасывая и размягчая слюной, видно, что эту часть военной жизни он освоил.

— Аристарх Павлович и Модест Григорьевич, ты перепутал… — поправил я его и погрузился, на мгновение, в тоску. — Хорошие были офицеры, штабс-капитан мне как второй отец был.

— Жалко мужика, конечно, а как там мои мама и папа? Папу посадили? — спросил Василий.

— Куда посадили? За что? — удивлённо спросил я его.

— Ну он же мне втащил! Мне, ребёнку, а у нас детей закон защищает, сечёшь? — ответил мне он. — И вообще он лудик конченый! И в комп поиграть не даёт, типа работает на нём.

— Мама и папа живы-здоровы, ну, насчёт отца я сомневаюсь, душевнобольной он, конечно, или малохольный немного, и твои «друзья», кстати, уже отметились, я с ними разобрался. — ответил я ему.

Затем я описал в подробностях, как поживают его родители и как я разобрался с его проблемой.

— Вася, теперь ты мне должен, поэтому слушай, что надо сделать… — напутствовал я его. — Во-первых, не умри! Во-вторых, отпиши моим родителям письмо, скажи, что очень их любишь и скучаешь, что непременно вернёшься, понял? В-третьих, кто такая Ольга Сергеевна?

— Ольга Сергеевна — это княжна…кажется, мы ей нравимся, хе-хе, — молодцевато подмигнул он мне. — А насчёт не умри и писем…

— Ты рехнулся, какая княжна?! Где княжна, а где мы, то есть, я?! — опешил я от новости.

— Не паникуй, я всё сделал, у Василия Федотова по части женщин всё схвачено! — ещё более наигранно поддержал он меня. — Ну всё, подпоручик, я тебе жизнь наладил, не сдох, княжну нашёл и пикапнул, давай, меняемся телами, и я домой, гамать, учиться, жить свою лучшую жизнь, хватит с меня войны.

— Я не знаю, как вернуть всё на свои места, я даже не знаю, где мы… — с досадой ответил я ему.

— Эээ, ни фига, так дела не делаются, там людей на части снаряды рвут! — резко встал Василий с места. — Я туда не вернусь!

— Ещё как вернёшься, но я тебя научу выживать и побеждать, — успокоил я его твёрдым тоном. — Значит, слушай и запоминай…

Глава 11. Долг платежом красен

Блиндаж

— Значит, слушай меня и запоминай, там тебе это очень пригодится! — сказал я Василию, который подобрался и пытался выглядеть как можно серьёзнее для человека с половиной плитки шоколада во рту. — Твоя задача выжить, для этого держись Гусева, он ещё на сопках Маньчжурии воевал против японца, очень опытный фельдфебель.

— Да, он мне уже не один раз помогал, — ответил мне Василий, а затем прервался на то, чтобы запить лакомство водой. — Мы с ним уже сработались, ящитаю.

— Отставить! Вот такие словечки ты брось! Солдаты не поймут! — резко прикрикнул я на него. — Мне не нужно, чтобы меня в полку на смех поднимали из-за таких мелочей! Приказ понял?

— Да понял я, понял, не буду больше ничего такого говорить… — насупился Василий, а потом, задумавшись, продолжил. — А как мне с ними разговаривать, вообще?

— Обычную речь используй, дурилка, такую же, которую нормальные люди в твоё время используют, — я назидательно поднял указательный палец…

— Хочешь обратиться к дагестанцам пацанам, ау?! — расхохотался Вася.

Было очень удивительно наблюдать себя жизнерадостного и весёлого со стороны, отчего вся моя серьёзность куда-то улетучилась, и я начал смеяться вместе с ним, правда, не зная, над чем.

— Ты только так в школе не делай, хорошо, Митька? — продолжая смеяться, сказал Василий. — Мне тоже не нужно, чтобы меня заучкой называли или терпилой.

— Я-то себя нормально веду, поругался только с той женщиной и очень на отца твоего зол, поэтому проучу его, пока не знаю, как… — ответил я. — Понял, в общем, что нужно держаться фельдфебеля? Он тебе всё объяснит. А если где-то будет не прав, перед солдатами ему ничего не говори, не спорь, никогда вообще ни с кем из нижних чинов или офицеров не спорь при солдатах. Если что, просто отведи в сторону и скажи наедине.

— А если он меня при солдатах же пошлёт? — озадаченно спросил тот. — И с какой женщиной ты успел поругаться?!

— Некая Светлана Васильевна… — припомнил я. — Не пошлёт, он тебя на себе вынесет с поля боя, если придётся, но уважать перестанет, если ты его при людях осадишь.

Вася отломил себе кусочек сахара-рафинада и положил за щёку.

— Приказы отдавай коротко и один раз, не разжёвывай, это фельдфебель сделает за тебя, если нужно будет, — продолжил я наставления. — Если не знаешь, что делать, просто не молчи и не придумывай отсебятины! Спокойно спроси: «А как ты полагаешь, фельдфебель Гусев?»

— Так это какой-то куколдизм! — возмутился Вася. — Я просто спрашиваю, а он за меня всё решает?! Может, стул поставить и лицо руками закрывать, когда он будет распоряжаться?

— Что за кукулдизм? — озадаченно спросил я.

— Куколдизм! Ты что, не слышал о таком? — удивлённо спросил Василий, выпучив глаза. — Это когда мужик сидит на стуле или на полу рядом со своей тёлкой, которую пялит другой мужик.

— Рогоносец! Ты в своём уме, сопоставлять два понятия таких?! — теперь уже возмутился я. — Быть офицером — честь, её заслужить надо! А рогоносец… нет уж, тут лучше сразу застрелиться!

— Всё-всё, понял, куколдизм не трогаем, моя ошибка. — поднял руки в примиряющем жесте Василий.

— Даже не думай кому-то там что-то такое сказать! — сразу же дал я указание. — Это непременная дуэль, либо, что ещё хуже — пуля в спину. Честь мундира у нас ещё ценили, не то что в твоё время…

— Но-но-но, давай не будем письками меряться, я ведь выиграю, у меня интернет есть и смартфон, а у тебя людей мочат пачками каждый день. — выпрямился Вася и указал обвиняющим перстом на меня.

— Хорошо, закончили спор. Лучше спроси Гусева, если не знаешь, но так, чтобы не выдать своё незнание, а показать, что ты не прочь поспорить о природе вещей с фельдфебелем, — завершил я, наконец-то, свою мысль. — Он сразу всё поймёт и виду не подаст, а подскажет. И ещё, не высовывай голову в одном и том же месте из траншеи дважды, так легко схлопотать пулю, а под артиллерийским налётом прижимайся к передней стенке окопа, той, что к врагу, а не к задней. Она тебя не укроет, её как раз на тебя и обвалят.

Василий разом посерьёзнел, что хорошо, ведь так понятно, что он действительно слышит.

— Из нагана дальше двадцати шагов не стреляй, ты не попадёшь, а патроны потратишь, — продолжил я его наставлять. — Шашкой не фехтуй, ты не в театре, вместо этого руби сразу сверху и всем телом, от плеча, а не кистью.

— Я, вообще-то, уже вполне себе хорошо фехтую. — пробубнил Василий.

— Всегда есть те, кто лучше нас что-то делает, — парировал я. — Поэтому будь аккуратнее, делай, как я сказал. Теперь самое трудное — письма…

— Какие письма? — удивлённо спросил Василий.

— Нужно написать письмо Саввиным родичам в деревню, затем моим родителям, плюс Ольге Сергеевне в госпиталь. Ты ведь знаешь её расположение? — перечислил я и испытующе посмотрел ему в глаза.

— С Саввой понятно, с твоими родными понятно, а к кому она расположена, я не знаю, к нам, наверное. — Василий на миг крепко задумался.

— Нет, её местонахождение, куда письмо написать. — вздохнул я.

— Нет, конечно, я прилёг спать после боя, чуть не сдох там, не до расположений было, как ты понимаешь. — Вася взмахнул руками перед собой.

— Ладно, хотя бы моим родным отпиши, что жив-здоров, цел, защищаю Веру, Царя и Отечество. — начал я перечислять. — Узнай у Гусева, где родственники моего денщика живут, не удосужился я узнать, больно мало мы вместе повоевали, но отписать надо. Опиши, со слов фельдфебеля, как он погиб, да чтобы по-геройски… А княжну ты брось из головы, не чета она мне, да и тебе не чета.

— С этим порядок, это я понял… — закивал Василий головой. — Только я писать, кажется, так, как у тебя пишут, не смогу, всех правил я не знаю. Да я и на русском тоже не так, чтобы отличный писатель, иногда с ошибками пишу…

— Ничего страшного, научишься, к писарю ходи ротному, смотри, как он пишет, что он пишет, повторяй за ним, когда будет время… если будет время. — успокоил я его. — Но мою подпись ты выучить обязан. Я не понимаю, как тебя ещё не раскусили, если ты непонятно как документы подписываешь, не моей подписью.

— А я ничего не подписывал ещё, сначала госпиталь, потом бои, потом отступление, какие, нафиг, документы? — вопросил Василий.

— Тут ты прав, тут нам повезло! Поэтому давай, посмотри в сундуке писчие принадлежности, будешь учиться подписывать, — хлопнул ладонью по своему колену я. — Пером владеешь?

— Ага, что написано пером, не вырубишь топором, а мне и рубить ничего не надо, потому что нет пера! — разочарованно протянул Вася, закрывая крышку сундука.

Я встал посреди блиндажа, осмотрелся и направился к лопатке, прислонённой к стене в углу. Взяв её за тулейку, аккуратно вывел свою подпись прямо на полу.

— Видишь, как получается? Д с росчерком, а потом аккуратно, по одной восходящей линии Соколов, а «Ер» уже как хвостик, понял? — спросил я Васю, демонстрируя её составные части.

— Ер? — недоумённо посмотрел на меня Василий.

— Ер. — указал я на букву.

— Ну это изи, сейчас повторю. — ответил он, взяв в руки лопатку.

— Отставить тупые слова в речи! — выкрикнул я приказ. — Чтобы я больше не слышал непонятно что среди нормальных слов! Солдаты не поймут, офицеры осудят!

— Всё, понял, виноват, исправлюсь… — потупил свой взор Василий, нарисовав четыре копии моей подписи рядом с оригиналом. — Кажется, всё, запомнил. Слушай, знакомая у тебя фамилия… хотя, не могу вспомнить, блин.

— Теперь запоминай текст письма для родных Саввы… и для моих. — снова сел я на табуретку и пристально посмотрел ему в глаза.

Я продиктовал ему то, что неоднократно писал за эти месяцы: про то, что сын их, или муж, или отец, исполнил свой долг до конца, защитил их ценой своей жизни, был товарищам примером, а мне — надёжным подчинённым. Про то, что смерть его была мгновенной, что на самом деле бывает очень и очень редко.

Затем продиктовал письмо своим маме и папе, постаравшись в несколько строк вложить всё, что чувствую к ним.

— Моим письмо отправь в Казань, на улицу Большую Проломную, в дом Хрисанфова, в бюро А. Г. Соколова… — я задумался, вспоминая, как пошёл туда в том, новом мире, и не нашёл ничего, кроме гостиницы.

— Соколов… Соколова…ох, ты же, блин! — поражённо воскликнул Василий.

— Что такое? Забыл, что ли?! — уточнил я у него.

— Соколов! Соколова! — повторил он. — Моя мама Соколова по-женски, в смысле, до замужества, и её семья в Казани уже несколько поколений, она гордилась этим, а папа приезжий, не коренной.

Я замолк, обдумывая его слова.

— Маму зовут Марина Дмитриевна, а деда его отец в честь какого-то предка назвал, — поднял глаза в потолок Вася, вспоминая. — Бабушка рассказывала, что прадед с войны вернулся, а дед уже тогда родился, хотя прадед уходил, прабабка была только беременная, прикинь. Чувак три года воевал с немцами и не видел своего сына.

Я молча слушал, ожидая развязки его умозаключения.

— Ну тот и назвал его в честь предка, который не вернулся с Империалистической. — продолжил он после небольшой паузы. — Бабушка её только так и называла, коммунистка была до мозга костей, но Жириновского сильно не любила, почему-то, хотя он вроде патриот и защитник народа.

Он подошёл к столу и, открыв фляжку, сделал несколько глотков. Утробно рыгнув, вытер рот рукавом и продолжил.

— Я вот думаю, может, тот не вернувшийся чувак… твою мать! — вдруг воскликнул он. — Это же теперь я! Я что, сдохну?

— Отставить! — прикрикнул я на него. — Это может быть просто совпадение!

— Чувак, тебя кидает в тело пацана, а нормального пацана кидает в твоё тело! — встав во весь рост, он навис надо мной. — Для этого должна быть какая-то причина, и я вижу её в том, что ты мой прапрадед, который сдох на войне, а теперь полетел в моё тело! А ну меняйся, нафиг! Я не хочу подыхать там!

С этими словами он взял меня за грудки и приподнял перед собой, глядя на меня налитыми кровью глазами.

— Вася, опусти меня и давай поговорим. — попросил я его спокойно и вдруг крикнул. — Живо!

От неожиданности он разжал руки, вследствие чего я резко упал на пол, но сразу встал и отряхнулся.

— Я не знаю, как мы тут оказались и, тем более, не являюсь инициатором всего этого! — объяснил я ему. — Нам нужно думать сейчас друг о друге, чтобы сохранить жизни. Тебе — мою, мне — твою!

— Ладно, пока тебя прощаю, но ты без фокусов, я сильнее и быстрее… — пригрозил мне Василий.

— Вася, какие фокусы? Мы на одной стороне! — сказал я ему.

— Ну как сказать, ты, если что, вернёшься в хату тёплую, там душик, жратва в холодильнике, свет, интернет, — начал он перечислять. — Ну пусть и батя лудик, а мать на работе горбатится, но это точно лучше, чем холодная земля и снаряды на ней и над ней. А ещё, там, кроме Фомина и Разина, тебя никто убить не хочет!

— Но там я один! Один, ничего не понимаю, ничего не знаю, твой отец не помогает, а даже вредит, маму я твою почти не вижу! — сорвался я на крик, а Васька встал как вкопанный.

— Ты это слышишь? — спросил он меня, прислушиваясь. — Воет кто-то на улице…

— Доставай пистолет, справа от входа лежат две винтовки, стрелял уже из винтовок? — дал я ему распоряжение и уточнил о подготовке.

— Не довелось, я чаще шашкой и пистолетом. — ответил он мне.

— Значит, будем учиться в деле! — молодцевато кивнул я ему.

Сжимаю в правой руке парабеллум, а в левой лопатку, пропускаю его перед собой и выхожу следом.

Прильнув к брустверу, приподнимаю голову и вижу, что от колючей проволоки в нашу сторону движутся десять искривлённых фигур, похожих на людей в германской форме, но двигающихся как-то дёргано.

— Митька, это зомбари какие-то. Слышишь, как воют, скоты? — прильнул к брустверу Вася, держа одной рукой винтовку.

— Не знаю таких. Целься, наводи прицел на центр силуэта, — проинструктировал я его. — Здесь расстояние небольшое. Затем жми на спуск, как начнётся бой, от меня ни на шаг!

— Хорошо, я готов. — прильнул он щекой к прикладу и начал выцеливать нужного ему противника.

— Стреляй по готовности! — приказал я ему.

Раздался мощный выстрел, и в теле ближней к нам твари проявились дополнительные отверстия, отчего она завалилась в воронку на ничейной земле.

Остальные её товарищи встрепенулись и пошли на звук выстрела.

— Перезаряди и давай следующую, а я прикрою. — сказав это, я перемахнул через бруствер.

— Как?! — донёсся до меня панический вопрос Василия, но я уже не мог ответить.

Приземлившись на четвереньки по ту сторону бруствера, я, не поднимаясь, пополз влево, к ближайшей воронке, ведь твари шли на звук выстрела, а значит, прямо на Васькину позицию, и если позволить им всем разом свалиться к нему в траншею, то там, в тесноте, они его попросту задавят числом, как задавили бы и меня самого, будь я хоть трижды герой Рогузно.

Их нужно разбить надвое и часть оттянуть на себя, причём сделать это следует раньше, пока Василий соображает, как перезаряжать германскую винтовку, из которой он в жизни своей не стрелял.

Скатившись в воронку, я привстал на колено, выглянул из-за её края и, набрав в грудь побольше воздуха, гаркнул на всё поле тем голосом, каким унтер-офицеры поднимают роту поутру, правда, из моей нынешней груди вышел вовсе не рык, а какой-то петушиный вскрик:

— Hierher! Zu mir, ihr Hunde! Hierher, sage ich!

«Не голос, а срам, ей-Богу, у нас в гимназическом хоре приготовишки и то басовитее пели», — с досадой подумал я, однако и такого крика оказалось довольно: четыре ближние ко мне фигуры разом остановились, повели головами, будто собаки, почуявшие дичь, и, свернув с прежнего пути, пошли на меня, тогда как остальные пятеро продолжили ковылять к траншее.

«Германскую команду, стало быть, разумеют», — отметил я про себя. — «Это уже кое-что, с этим можно работать».

Позади меня раздался лязг, возня и отборное Васькино ругательство, из которого я заключил, что открыть затвор он не может.

— Рукоять вверх, на себя, от себя и вниз! — крикнул я, не оборачиваясь, так как не мог оторвать глаз от приближавшейся ко мне четвёрки. — Как засов у сарая, вверх, на себя, от себя, вниз!

— Какой, нафиг, сарай, я в квартире живу! — донеслось до меня в ответ, однако следом раздался сухой щелчок досланного патрона, а за ним и выстрел, который, судя по тому, что ни одна из тварей не упала, ушёл куда-то в небо.

— Приклад в плечо вжимай, крепко, не держи на весу! — вновь крикнул я. — И не дёргай за спуск, выбирай его плавно, на выдохе!

Первая из моих тварей уже шагах в пятнадцати, и теперь, когда она приблизилась, я смог рассмотреть её как следует: германская форма сидит на ней мешком, будто с чужого плеча, мундир вспорот на боку, а идёт она так, как не ходит ни один живой человек, не шагая, а словно бы волочась вперёд грудью, тогда как ноги поспевают за ней с запозданием, путаясь и загребая землю.

Беру парабеллум обеими руками, ибо одной рукой удержать его в этом теле на весу решительно невозможно, и навожу его в середину груди, выдыхаю, затем плавно жму на спуск.

Пистолет толкнулся в ладонях неожиданно мягко, куда мягче нагана, тварь качнулась, но не упала, а лишь на мгновение замешкалась, поэтому второй выстрел я сделал ей в голову, после чего она наконец осела в траву и больше не поднималась.

«Знает германец толк в оружии», — не без уважения подумал я, переводя ствол на следующую фигуру. — «Бьёт кучно, отдача приемлемая».

На место первой сразу вышла вторая тварь, уже в шагах десяти. Я выстрелил ей прямо в лицо, отчего она опрокинулась навзничь так тяжело, как падает только мёртвое тело.

«Три пули отстрелял, пять в обойме», — подсчитал я. — «На меня ещё двое, по две на брата, и одна про запас».

Третья тварь оказалась ко мне ближе, чем я рассчитывал, и тут, желая сберечь патроны на тот случай, если Василий со своими пятью не управится, я делаю то, что в июне делал десятки раз, не задумываясь — сую пистолет за пояс, перехватываю лопатку обеими руками и, развернувшись всем корпусом, рублю её сбоку по шее, от плеча, всем весом, как учили нас в училище рубить лозу.

Однако ничего из того, что должно было последовать за таким ударом, не случилось: лопатка вошла твари в шею едва ли на вершок и там завязла, ибо за ударом не оказалось ни плеча, ни длинных рук, ни той силы, которой я обладал ещё неделю тому назад, а была лишь мальчишеская рыхлая сила, которой хватит разве что на то, чтобы расколоть полено, да и то не с первого раза.

Тварь даже не пошатнулась, она лишь повернула ко мне голову вместе с засевшей в ней лопаткой, ухватила меня за грудки и отшвырнула от себя, будто мешок с отрубями, так что я пролетел несколько шагов и рухнул спиной на дно воронки, в густую холодную жижу, которая тут же полезла мне за шиворот.

«Ты ребёнок, дурья твоя голова, ты мальчишка двенадцати лет, а не подпоручик, и забывать об этом тебе никак нельзя!» — эта мысль ударила меня больнее, чем падение, ведь до сих пор тело Василия меня разве что стесняло, а теперь впервые по-настоящему предало, и предало в том самом деле, которое я умел лучше всего.

Тварь свалилась в воронку следом за мной и навалилась сверху, и только тут, с расстояния в пол-аршина, я разглядел её лицо, которого, по правде сказать, почти и не было: вместо него была провалившаяся, залепленная глиной маска, глина набилась в брови, в ноздри, в раскрытый рот, будто бы это существо только что выкопалось из-под земли.

Руки у неё голые, синюшные, с чёрной землёй под ногтями, и тянутся они вовсе не к моему горлу, как я ожидал, а к моим рукам, к кистям, к тем самым дорогим кожаным перчаткам с крагами, которые я снял утром с германского офицера и которые были мне немного велики.

«Господи, да ведь это же…» — додумывать я не стал, выхватил из-за пояса парабеллум, упёр его ствол твари под подбородок и начал стрелять, раз за разом, покуда пистолет не перестал дёргаться у меня в руках, а его коленчатый затвор не задрался кверху и не замер, показывая, что обойма пуста.

Тварь обмякла и придавила меня всей своей мокрой, стылой тяжестью, так что выбраться из-под неё стоило мне немалых трудов, а когда я всё же выполз и сунул руку в карман за второй обоймой, в которой, как я хорошо помнил, оставалось пять патронов, оказалось, что сменить её — дело куда более мудрёное, чем я полагал.

Пальцы в великоватых перчатках никак не попадали на кнопку защёлки, кожа скользила по налипшей глине, и когда пустая обойма наконец выпала, полная тут же вывернулась у меня из пальцев и с бульканьем ушла в жижу на дне воронки.

Падаю на колени и принимаюсь шарить по дну обеими руками, погружая их в холодную грязь по самые краги и поминая про себя недобрым словом германских перчаточников, германских офицеров, а заодно и германского кайзера, из-за которого я, собственно, здесь и оказался.

Тем временем позади меня дважды грохнула винтовка, и оба раза, судя по радостному Васькиному воплю «Есть! Ещё один, получай, говна кусок!», не впустую.

Однако радовался он рано, ведь оставшиеся трое из его пятёрки вдруг, будто сговорившись, развернулись и пошли не к траншее, а ко мне.

Что самое плохое, к ним присоединилась и последняя из моей четвёрки, державшаяся до той поры поодаль.

Видно, и у бесов хватает ума бить в самое слабое место, а самым слабым местом на этом поле, как ни горько мне это признавать, был я сам.

— Слева! — заорал Василий с бруствера, и в этом крике было столько неподдельного ужаса, что мне на миг сделалось не по себе.

Подняв голову, я увидел их: четверо, шагах в двадцати, а у меня пустой пистолет, лопатка, которой я, как выяснилось, в этом теле ничего не могу сделать, и обойма где-то на дне лужи, в которой я стою на коленях, перемазанный глиной по самые локти, словно мальчишка, играющий в войну на заднем дворе и застигнутый за этим занятием матерью.

— Ложись! — крикнул Василий.

Я плюхнулся лицом в грязь, и над самой моей головой, так близко, что ударило по ушам, прошла пуля, после чего ближняя из тварей рухнула навзничь, лишившись изрядной части черепа.

— Патроны всё! Обоймы где, Митька?! — донеслось до меня.

— В подсумках, у входа! — ответил я ему. — Не успеешь, сиди в траншее!

Но он, разумеется, меня не послушал.

Швырнув винтовку на бруствер, Василий выхватил из ножен мою шашку, перемахнул через него и пошёл на тварей в полный рост. Я, стоя на коленях в луже, впервые увидел со стороны, как это выглядит, когда на врага идёт подпоручик Соколов, высокий, широкоплечий, с шашкой в руке, с той лишь разницей, что внутри подпоручика Соколова сидел казанский школьник, который четверть часа назад уверял меня, что вполне себе хорошо фехтует.

— Сверху руби! От плеча, не кистью! — закричал я ему, позабыв всякую осторожность.

И он рубанул сверху, от плеча, всем телом, коротко и без всякого театрального замаха, ровно так, как я ему наказывал, наискось, от ключицы, отчего первая тварь буквально развалилась надвое, а Василий, выдернув шашку, развернулся ко второй, которая пыталась ухватить его за сапог, и ударил её сверху вниз, как колют дрова, после чего в несколько широких шагов догнал третью, пятившуюся к проволоке, и достал её в спину.

Я смотрел на это, не в силах подняться с колен, и испытывал чувство, которому не мог подобрать названия, ведь, с одной стороны, во мне поднималась самая настоящая гордость, какую испытывает учитель, чей ученик отвечает на экзамене без запинки, а с другой стороны, мне было донельзя странно и даже горько оттого, что моё собственное тело спасает меня, а я при этом стою на коленях в грязи и ничем не могу ему помочь.

Когда всё стихло, Василий воткнул шашку в землю и, тяжело дыша, спустился ко мне в воронку, ухватил меня за шиворот одной рукой и вытащил наверх, после чего поставил на ноги и принялся вертеть из стороны в сторону, осматривая.

— Живой? — спросил он. — Митька, ты живой? Цел?

— Цел, — ответил я. — Обойму только упустил.

— Обойму… — повторил он, опустился на край воронки и вдруг затрясся всем телом, мелко и часто, так, что застучали зубы, и я понял, что его наконец догнало всё случившееся, ведь меня самого точно так же догнало под Рогузно, спустя четверть часа после боя, когда я сидел в траншее и никак не мог застегнуть пуговицу на вороте.

Я ничего ему не сказал, а просто сел рядом и сидел так, покуда его не отпустило, потому что по себе знал, что никакие слова в такую минуту не помогут, а вот живой человек рядом, может быть, и поможет.

Затем я стянул с рук германские перчатки, хорошие, дорогие, из мягкой кожи, с крагами, какие не у всякого нашего полковника найдутся, повертел их в руках, спустился обратно в воронку и положил их на грудь той твари, что лежала там с моей лопаткой в шее.

— Ты чего это? — удивился Василий, наблюдая за мной.

— Не нужны они мне, — ответил я, выдёргивая лопатку. — Пусть при хозяине будут.

«А то, неровен час, и за сапогами придут», — подумал я, покосившись на свои ноги. — «Хорошо ещё, что сапог я с германцев не снимал».

— Слышь, Митька, — сказал Василий мне в спину, когда я уже выбрался из воронки и побрёл к блиндажу. — Я ведь тебя спас, между прочим.

— Спас, — согласился я.

— Значит, за Степана того мы квиты, а теперь ты мне должен, так? — с ехидством в голосе спросил он.

— Должен, — согласился я.