Василий Кошанский. Остаться в живых

Глава 1. В дипломаты я б пошел, пусть меня научат

На следующий вечер после бала семейный экипаж Кошанских устремился в сторону Мяуславля. Сопровождали его два рослых гвардейца из свиты Императорского деда. Мы с Чижиком отправились в столицу, чтобы подготовить мой отъезд в Котаксию. Андрюшу папенька официально оформил как секретаря княжича, так что он должен был стать связным, если лапы Муркова или Котриарха доберутся до меня раньше.

Двоехвостов уже ждал нас. Чижик с запиской помчался в министерство иностранных дел за бумагами, а меня старик зазвал в свой кабинет, изгнав оттуда всех помощников:

– У меня есть кое-что для тебя, – заговорщицки шепнул мне, заметив мой печальный взгляд, обращенный на маленький портрет Аннушки на столе.

Князь подал мне большой старинный медальон – голубоватый отполированный камень в серебряной оправе.

– Прижми сюда палец, – он показал на маленькое углубление слева. Я последовал его указаниям.

Вдруг на поверхности камня я увидел любимый образ. Анна улыбалась и махала мне лапкой.

– А она глядит на тебя, – снисходительно рассмеялся князь, наблюдая мой поистине щенячий восторг.

«О, почти смартфон», – радостно хихикнул я про себя. Прогресс, но магический. Ой, нет, остатки былой роскоши. Это был как раз древний артефакт, один из сохранившихся от прежнего величия котиков до большого взрыва.

– Хоть каждый день можете друг другу поцелуйчики воздушные слать, уж переживете как-нибудь это время. А то чуть болото мне в кабинете Аннушка не устроила. Еще немного, и мои секретари бы лягухами заквакали, так рыдала перед отъездом. И папке же не скажешь, почему вой на всю округу. Пришлось мне свои запасы трясти. Да и дальше вам пригодятся.

Я горячо поблагодарил Двоехвостова, любуясь принцессой. В простом домашнем платье она выглядела ужасно милой. Через пару минут медальон погас.

– А разговаривать нельзя? – поинтересовался я.

– Нет. Можешь письмо прижать к экрану, оно отпечатается на другом медальоне, но недолго продержится.

О, смсками обмениваться можно! – я был очень воодушевлен. Во-первых, подтвердились мои надежды, что я Анне небезразличен. И во-вторых, я получил шанс быть с ней на связи, пусть и ограниченной.

В порыве чувств я обнял старика.

– Спасибо! Это чудо!

Тот по-доброму рассмеялся:

– Я верю в небесные пары. Когда с первой встречи да на всю жизнь. И хочу, чтобы Аннушка была счастлива. Жаль, что Филимон придерживается других воззрений. У него во главе угла – хвост. Мол, в этом видно благословение Котородителей.

– И все же у меня есть шанс?

– Есть, – кивнул Когтеслав Котославович, – но тебе придется прыгнуть выше головы. А для начала сохранить эту самую голову. Кысянский, кажется, решил, что настал подходящий момент для мести Кошанским и всячески поддерживает жалобы Муркова котриарху.

Задумка Двоехвостова не была оригинальной – нередко именно так и поступали с провинившимися высокородными котиками, чтоб уберечь их от правосудия. Я сам поспособствовал путешествию Эдика в Кыс-кысное ханство. Но мне казалось, что своим отъездом я признаю правоту обвинителей, и потом мне еще сложнее будет подобраться ко двору. Однако попасть под арест мне никак не хотелось, а канцлер настроился очень серьезно. Мурлынов подсказывал, что Кысянский, как и многие царедворцы, безумно боится возвращения Платона Яковлевича.

– Василь, я понимаю, что ты не об этом мечтал. Но если поползли уже слухи о твоем наследовании мурлыновского огня, при дворе тебя быстро прибьют, в кои-то веки объединившись против общего врага. Надо, чтоб годик прошел, новый канцлер бы затмил воспоминания о старом. А ты как раз в Котаксии за двором Матильды понаблюдаешь.

Я сам испытывал к Мурлынову очень неоднозначные чувства: я ненавидел его за дурацкий план выдать Анну замуж за какого-то киспанского засранца, но мурлыновская магия позволила мне вернуть право на титул. О своей роли в …э-э ликвидации канцлера я вообще старался не вспоминать.

– Есть и еще один резон, лапа моя. С Котаксией у нас непростые отношения. Войны нет, но гадим друг другу изо всех сил. Нам чрезвычайно нужно от них соглашение по проливам, чтобы любые наши корабли спокойно проходили. Еще племянник мой, покойный Государь Хвостомир пообещал тому, кто заключит это соглашение, сразу пост министра иностранных дел. Чуешь, к чему клоню?

– Но ведь главным будет посол? – протянул я. Мне сразу вспомнились мытарства Российской империи с черноморскими проливами.

– Нет, граф Толстолапов – честный котяра, начинал моим секретарем по молодости лет, еще при жизни папеньки его. Сейчас посол уже стар и не слишком активный. И коли твоя роль будет значительна, это отразится в докладе Его Императорскому Величеству, ручаюсь.

Час от часу нелегче. Ну какой из меня дипломат?! Ни Василий Матвеевич, ни недоброй памяти Мурлынов специалистами по международным отношениям не были. Да и я еще толком в Великой Котовии не освоился, кроме академии и родного имения мало где хорошо ориентировался.

– Большое спасибо, Когтеслав Котославович, за все ваши усилия, – поклонился князю.

Подготовка моих документов для отъезда заняла неделю. Все это время я торчал во внутренних покоях особняка Двоехвостова. Время напрасно не теряя, а продолжал осваивать оба дара и занялся своей физической формой. Как показала драка после дуэли, магия магией, а умение по морде дать тоже сверхважно.

Князь позвал мне в помощь старенького гувернера Императора, очень толкового учителя. Под его руководство я окончательно сумел подружиться со своими магическими дарами и оттачивал технику. Фаерболы, огненный вихрь, поджечь любой предмет на расстоянии полсотни шагов, изменить направление ветра на пару минут, устроить небольшой торнадо – через пару дней я все это исполнял с легкой надменностью студента-отличника. Главной сложность состояла в том, что от меня требовалась зрелищность, а не убийственна сила.

– Тебе нужно нейтрализовать противника, а не уничтожить. Все-таки не в армию отправляешься, а к дипломатам. В армии, дружочек мой, куда проще. И драться тебе придется, в первую очередь, со своими же соотечественниками. Пока они не прекратят гадить новичку. Потом уже начнешь завоевывать авторитет у «соседей», – поучал меня Когтеслав Котославович, наблюдая за моими успехами.

– По-хорошему говорить бессмысленно? – все-таки в академии у меня не было проблем с коллегами, если не считать Бориса.

– Васенька, дорогой мой котенок, – снисходительно посмотрел на меня старик, – Сейчас за ту должность при дворе да и посольствах котейки разных рангов глотки друг другу рвут да страшные проклятья насылают. Посольство Котаксии – самый лакомый кусочек для молодых карьеристов: и страна не в муркиной попе, и посол вменяемый, и нравы понятные, а для кое-кого вообще эталон.

Котам-дипломатам было куда проще, чем нашим специалистам по международным отношениям. Кошачий язык, на котором мы общались, был един, отличался слегка на письме. Вот язык, на котором писали до большого взрыва, моим современникам представлялся абсолютно чужим и непонятным, зато легко было перекинуться парой-тройкой фраз с любым иноземцем. За правильным составлением нот, служебных записок, меморандумов и прочих бумаг в иностранном представительстве следили специально обученные писцы.

Нравы Великой Котовии и Котаксии отличались, но западные веяния постепенно укоренялись и в наших землях, хоть встречали ярое сопротивление котовских староверов. Именно из Котаксии было заимствовано многоженство, принятое на ура потомками Мурика и осуждаемое многими знатными «К». Император Хвостомир под давлением «прогрессистов-западников» подписал указ, дозволяющий котам иметь до трех жен. Правда, в самой Котаксии практиковалось и многомужество: знатные кошки могли создавать семью с тремя мужьями. Котакское семейное право было очень запутанным, одна из самых востребованных и хорошо оплачиваемых профессий у котаксов значился семейный поверенный.

У королевы Матильды на момент моей зарубежной командировки было два мужа, старший Эдвард скончался прошлой осенью. Все королевские мужья носили титулы принцев-консортов. Кстати, ходили слухи, что прежняя монархиня Розалия, матушка Матильды, давным-давно имела виды на молодого князя Когтеслава Двоехвостова, но роль третьего супруга не устроила его.

Королева Матильда была весьма сильным магом и владела фиолетовым огнем. Примерно каждый третий монарх Котаксии рождался с таким даром. О других «темных огневиках» в Кошропе известно не было, хотя некоторые наши «эксперты» полагали, что их изничтожала тайная служба Матильды, имевшей, как поговаривали, своих шпионов во всех странах. Кстати, у нас бродили слухи, что Мурлынова котаксы на тот свет отправили, эту версию через свое окружение внедрил Двоехвостов, что отвлечь внимание от моей персоны.

Я научился скрывать фиолетовые искры и всполохи в своем перстне и казался обычным воздушником высокого уровня силы. Только очень проницательный маг мог учуять, что мне доступны две стихии. В документах для министерства иностранных дел вид магии не упоминался, для дипломатов было важно лишь наличие дара как свидетельство статуса.

– Если до королевы сплетни про темный огонь дойдут, будь настороже. Считается, что только у потомков короля Арчибальда, основателя династии Пухнастых, может проявиться этот редкий дар. А значит, от потенциального наследника надо бы избавиться, чтоб не было у оппозиции никаких соблазнов, сам понимаешь, – князь специально занялся изучением этого вопроса.

– Мы условимся о кодовом слове – если попадешь в беду, я нажму на все рычаги, будь уверен. Ты мне пиши подробно, что и как там. Мне и правда интересно, а тебе полезно: все письма досматриваются, и посольство будет в курсе, что ты на самом деле мой протеже, а не «один раз слово замолвить». Многие меня со счетов списали, но все же не забыли, что в императорской семье принято с почтением относится к старейшине рода.

Мы условились, что просьбу о помощи я передам, упомянув друга Пыжикова. Если он скучает по дому, значит, срочно надо отзывать меня в Котовию.

Я понял также, почему одаренные коты даже внешне выглядели мощнее обычных: магия позволяла быстрее развивать и физическую силу. Хотя Василий Матвеевич не был прежде любителем спорта и имел весьма дряблые мышцы, потенциал у нас был хороший. Через месяц я смотрелся, да и дрался не хуже гвардейцев Двоехвостова, вместе с которыми я и тренировался на родине. В Котаксии моим спарринг-партнером стал Назар.

Каждое мое утро начиналось с быстрого туалета, а затем «онлайн-свидания» с Анной. Мы улыбались, показывали друг другу короткие записочки. Вроде ничего серьезного, но мне каждый сеанс связи давал небывалый заряд бодрости.

Когда стала известна дата моего отъезда, в Мауславль приехали папенька и бабушка. На семейном совете было решено, что Назар поедет вместе со мной как личный камердинер, благо княжичам дозволялось иметь собственного слугу. На кого я еще смогу рассчитывать на новом месте, было неведомо: найду ли я там себе добрых приятелей или нет, знали только Котородители. Из списка служащих посольства Василию Матвеевичу были известны две фамилии: с одним – младшим сыном графа Котичкова – мы вместе учились в Котонском университете, а Налимов прежде трудился в академии, преподавал грамматику и словесность. С обоими я весьма неплохо ладил в те времена, однако после истории с Эдиком не был готов полагаться на приятелей юного Кошанского.

Когда я со своим конвоем и князем Двоехвостовым явился в министерство иностранных дел получать выездные документы, сперва оказалось, что все бумаги подготовлены на моего главного конкурента, чьим покровителем выступил новый канцлер. Когтеслав Котославович был вне себя от ярости и заявился к внучатому племяннику прямо на заседание Государственного совета. Император Филимон высказал свое «фе» интриганам, и уже через пару часов все мои бумаги нам доставил сам главный дипломат, граф Мурк-Мурлино.

Этим же вечером старый князь устроил прощальный ужин: утром я уезжал в Китовск, а папенька с бабушкой, Чижиком возвращались в имение.

Китовск был не только морским портом, но и воздушной гаванью Великой Котовии. Летали котики на небесных лодках, похожих на наши дирижабли, только вместо водорода использовалось что-то магическое. В принципе, ни плаванье, ни полеты большинство кошачьего населения на дух не переносило. Да и вообще основная масса хвостатых показалась мне скорее домоседами, чем путешественниками. В Мурляндию я ездил на поезде. Так поступали фактически все, кто отправлялся в континентальную Кошропу. Но добраться до островов можно было только на кораблях или небесных лодках. Последние были самым быстрым транспортом, и чаще всего ими вынужденно пользовались дипломаты и курьеры разных мастей.

О необходимости лететь Двоехвостов предупредил заранее, при самом первом разговоре, для меня, привыкшего к самолетам, это была наименьшая из проблем. Мое равнодушие к этому вопросу вызвало искреннее уважение старика:

– Узнаю черты Василия-прадеда в тебе! Он обожал всякие летучие штучки, все хотел, чтобы и для военных целей начали небесные лодки использовать. Но давным-давно котриархи договорились, что войны в небе не будет, иначе опять Котородители прогневаются. Потому и пушки сильно высоко не пуляют, хотя и могли бы.

Я разделял точку зрения церковников, а не прадеда. Еще нам только кошачьих звездных войн не хватало. Лучше бы и на земле бы не дрались, но тут уж хищническая натура не могла удержаться.

Полеты и плаванье не считались слишком рискованными предприятиями, скорее котики не любили воду и высоту. Однако по правилам, составленным еще на заре истории, мои документы были помещены в несколько слоев вощеной бумаги, затем зашиты в специальную непромокаемую ткань и снабжены ремешком. Получилось что-то типа нагрудного кошелька на шею, как носят туристы. Туда же я спрятал и драгоценный медальон. Для демонстрации пограничным службам мне дали особый серебряный браслет с гравировкой императорской короны и специальных символов, по нему меня должны были выпустить из Котовии и принять в Котаксии.

Ранним летним утром я отправил письма о своем скоропалительном отъезде Евдокиму и Котеночкову. Котославу переслал также второй гаситель и все бумаги, найденные у Эдика. Посоветовал вместе Щукиным представить проект ректору академии. Переоделся в дорожный костюм темно-серого цвета, срочно сшитый по лекалам министерства иностранных дел. Отныне я считался дипработником, и мне полагался особый наряд. Император Филимон очень любил разного вида униформы, и буквально все коты, так или иначе связанные с государственной службой, носили ее. И сразу было ясно, кто каким делом занят. Традиционно готовая одежда выдавалась за казенный счет, но богатые котики предпочитали шить на заказ у своих портных.

Обменялся улыбочками с Анной. Она написала мне, что новый костюм мне очень идет. И что она сама с удовольствием съездила бы в Котаксию, да кто ж ее пустит. Похвасталась, что нытьем срок заключения у тетки удалось сократить до одного месяца, и оставшееся время проведет вместе с семьей в Приозерном летнем дворце. Принцесса пожелала мне хорошего пути, я поцеловал холодный камень медальона и спрятал его в пакет с документами.

Завтрак мне почти не запомнился, я ел механически, погруженный в мысли об Анне, путешествии и будущей карьере.

Когда пришло время прощаться, крепко-крепко обнял родных и старого князя, шепча слова благодарности, напоследок щелкнул по носу Чижика и сел в экипаж, присланный за мной самим министром. Начиналась новая страница моих приключений.

Глава 2. Орлята учатся летать

Лететь мне предстояло без прислуги и вещей. Небесные лодки строились не очень вместительными и использовались для быстрой перевозки котов и дипломатической почты. Если пассажиров не набиралось, то капитан мог взять срочный груз, но услуга была весьма дорогой – за дипломатов-то платило государство, – и пользовались ею самые-самые сливки общества или безумно богатые купцы. Назар с багажом отправлялся в трёхдневное плавание – точнее, мой камердинер выехал сразу, как только к Двоехвостову примчался смущенный Мурк-Мурлино.

Воздушная гавань Китовска находилась на живописном берегу чуть в стороне от морского порта и была куда меньше его. На взлётной площадке я застал всего два судна. Одно как раз направлялось в Котаксию, а другое держало путь к северо-восточным островам нашей империи. По каким-то причинам произошла то ли накладка, то ли замена, но вместо обычной пассажирской лодки меня проводили к курьерской.

Небесные лодки строились двух видов и отличались размерами и скоростью. В пассажирской по стенке располагались восемь глубоких кресел-гамаков примерно, как в экипаже, а под ними помещались небольшие плетёные ящики для мелкого багажа. Курьерская доставка сопровождалась одним-двумя служащими, соответственно пассажирских мест фактически не предусматривалось – только пара подвесных сидений у входа, а остальное пространство занимали мешки с письмами и мелкими посылками. Это судно весило меньше, летело быстрее, но было лишено малейшего комфорта. Именно такая лодка мне и досталась.

Скажу честно, я выразил своё удивление, учитывая, что должность помощника посла считалась весьма значительной и желанной, претендовать на неё могли лишь коты высокого происхождения, и вдруг – совершено спартанские условия, будто в ссылку отправляли. Работник гавани, который провожал меня к лодке, смутился, забормотал о неожиданной отмене пассажирского рейса и срочной корреспонденции, потом вручил мне спасательный рюкзачок. Магические парашютики могли помочь приземлиться на воду с небольшой высоты в случае, если лодка попадала в грозу. Инструкция была лаконична: дерни за верёвочку – и купол откроется. Я искренне понадеялся, что мне это не пригодится. Дёрнул уже на свою голову за ручку в архивном туалете…

После светлой гавани в гондоле мне показалось совсем темно, и я не сразу смог сориентироваться. Чьи-то грубые лапы буквально впихнули меня в растянутый гамак сбоку, дверь тут же закрылась, зажужжал винт, лодка качнулась и оторвалась от земли.

– Звиняйте, торопимся, – рыкнул хрипловатый голос. Видимо, это был дипломатический курьер, хотя внешне скорее напоминал бандита с большой дороги: очень крупный, с налитыми мышцами. Было видно, что он силен и хорошо тренирован, будто спецназовец. Наверное, ценную почту везём.

Я порылся в памяти Василия Матвеевича и Платона Яковлевича относительно воздушных пиратов. Но ни тот, ни другой подобными вещами не интересовались и ничего не знали. Что ж, хотя бы громких нападений на небесные лодки не случалось.

Чувствовалось, что мы сразу набрали приличную скорость, но ни тошноты, ни страха я не ощущал, но немного напрягало то, что сиденье-авоська располагалось у самого входа, из щелей вокруг дверцы сквозило и гудело. Гондола была плетёной, как и большинство экипажей, напоминала гигантскую корзинку. Окошко в курьерской лодке было всего одно, на командирском мостике, откуда лодкой управлял капитан. Письма и сопровождение летели в почти полной темноте; разумеется, ни о каких удобствах типа стюардессы, напитков или даже банального туалета речь не шла.

Как только мы поднялись в воздух, меня стало укачивать. Нет, на родину не рвало, просто потянуло в сон. Я заснул, склонив морду на грудь и вцепившись лапами в свою сумочку с документами. Наверное, провёл в таком положении часов пять. А потом произошло нечто странное.

Ко мне неожиданно приблизился курьер и так резко крутанул стропы гамака, что я ощутил себя бутылкой кефира в советской авоське.

Спросонья я растерялся, глупо хлопая глазами и пытаясь осознать, где я нахожусь. Мне в тот момент как раз снилось родная школа Васи Кошкина, мы с Димоном сматывались с контрольной по алгебре и нас заловила Евгеша, наша классная. Она вдруг превратилась в великаншу, встрянула нас, как игрушечных, и хрипло зашипела: «Истёк твой срок, дурачина!» Её лицо трансформировалось в жуткую мохнатую клыкастую харю, а я забился в гамаке, будто щегол в сетях.

Мне показалось, что я все ещё сплю, потому что никак не ожидал того, что случилось дальше. Котяра достал острый нож, одним махом перерезал стропы гамака, которыми тот крепился к потолку. Через мгновенье пинком открыл дверь гондолы, хотя она должна была быть заперта специальными ремнями, и сильным ударом толкнул меня наружу. В последний миг я попытался расставить лапы, чтоб удержаться в лодке, хоть верёвки гамака и сковывали движения. Ещё один мощный пендель – и я оказался за бортом, камнем падая вниз.

Земля поначалу даже не была видна за облаками. Огромная высота меня и спасла, дав немного времени.

Сперва меня обуял ужас, в панике я сучил лапками, ещё больше запутываясь в дурацком гамаке. Но потом что-то щёлкнуло в моих мозгах, а все лишние эмоции вытеснило хладнокровие. Кажется, за дело взялся Платон Яковлевич.

Мешающие мне верёвки распались, в секунду превратившись в лёгкий пепел. Раз! – я дёрнул шнурок, и надо мной раскрылся парашют-крыло. Я схватился за ручки, поймал воздушный поток и бодро полетел, всматриваясь вниз. С помощью магии я двигался горизонтально, будто на параплане, а не просто опускался, как было задумано конструкцией парашюта.

Подо мной вдалеке плескалась лишь вода; не виднелось ни островка, ни берега, куда я мог бы безопасно приземлиться. Мой магический резерв был не особо большим, но держался я в воздухе большей частью благодаря дару. Тратить силы, чтобы просто опуститься на волны в открытом море, было бессмысленно. И я гнал своё крыло вперёд, развив очень приличную скорость. О произошедшем в лодке я пока не думал, сосредоточившись на спасении.

Когда от однообразного, хотя и красивого вида бесконечного моря я заскучал, а паника снова стала тянуть ко мне свои острые коготки, взгляд приметил воздушный шар. Я больше всматривался вниз, чем вверх или по сторонам. А пассажиры шара, открыв пасти, уже какое-то время наблюдали за моим полётом. Я направил парашют к шару, молясь Котородителям, чтоб там меня встретили добрые коты.

Как ответ на мои чаяния, воздухоплаватели выкинули из корзины длиннющую верёвочную лестницу, за которую мне удалось зацепиться. Однако из-за парашюта меня сносило в сторону, так что я не мог подниматься. Пришлось выбирать, лететь ли дальше самому по себе или сбросить спасательный ранец и лезть по лестнице. Мои силы были на исходе, и я доверился чужакам.

Воздушный шар принадлежал мурляндскому научному обществу. Небесные лодки летали за счёт древних магических артефактов, но их воспроизведение было делом сложным, затратным и не всегда успешным. А потому изобретатели пытались придумать иные способы покорения воздушного пространства. Мурляндцы, принявшие меня за своего коллегу-экспериментатора, общими усилиями втянули лестницу вместе со мной в корзину шара и оказали очень тёплый приём. Мои лапы дрожали, так что, забравшись внутрь, я бесславно шлёпнулся на пол.

Добрых спасителей было трое, одни тут же схватил бутылочку с водой и напоил меня, другой помог сесть поудобнее, понимая, что я едва могу управлять лапами.

– Все хорошо, вы в безопасности. У нас очень надёжный шар, – наперебой успокаивали меня они. А я ощущал себя на грани обморока – вся собранность куда-то делась вместе с отпущенным парашютом. Перед глазами плыли тени, я едва воспринимал кошачью речь.

– Это шок. Ничего, спустимся на землю, отойдёт бедняга, – переговаривались мурляндцы между собой.

– Да, но как он достиг такой высоты? – удивлялся пушистый маленький рыжик, что поил меня.

– Придёт в себя, расскажет.

– Даже особо одарённый воздушник один без лодки так далеко не забрался бы…

А я только слабо улыбался им в знак благодарности за заботу, говорить не мог. Я даже попытался ответить на вопрос о моем имени, но из пасти раздалось лишь какое-то еле-слышное прерывистое шипение, как у контуженной змеи.

Изобретатели по очереди гладили меня по голове, утешая, что скоро я уже окажусь на твёрдой земле и все будет хорошо. А я все ещё видел перед мысленным взором бескрайние небо и море.

В какой-то момент шар слегка тряхнуло; я вздрогнул, встрепенулись и мысли в моей голове.

– Всё в порядке, – тут же кинулся утешать меня добрый рыжик. Он был удивительно маленького роста, но с абсолютно взрослой мордой.

Я кивнул ему, а сам припомнил жуткую харю наёмника, выкинувшего меня из небесной лодки. Сейчас я уже не сомневался, что тот здоровяк был наёмным убийцей. Хотелось лишь знать, кто ему заплатил и почему мне выбрали такую нетривиальную смерть. Ладно, просто прибить, как Старокотова, было, наверное, сложно из-за Двоехвостова, он настоял бы на серьёзном расследовании. Неужели моё исчезновение из гондолы выдадут за несчастный случай? Гробить всю лодку было бы расточительством.

Я в очередной раз порадовался подарку старого князя: через медальон я смогу сообщить принцессе, что жив, а Двоехвостов рассеет тревогу папеньки и семьи.

Когда корзина воздушного шара стукнулась о землю, у меня прорезался голос.

– Где мы? – сипло спросил я. Тут-то и узнал подробности, кем являлись мои спасители. Маленький рыжик котик, главный в экипаже, был профессором Котишем, известным в Мурляндии и за её пределами учёным-воздухоплавателем. В начале своей карьеры как раз занимался усовершенствованием парашютов, даже изобрёл особый вид для полётов на небольшие расстояния. Правда, управлять парашютом-летягой, как назвал его сам Котиш, могли только воздушники. Но как я уже упоминал, среди котиков было слишком мало любителей неба, а потому все мурляндское воздухоплавательное научное общество состояло из трех изобретателей, они же испытатели.

Надо отдать должное, Котиш и его команда сначала извлекли меня из корзины и помогли добраться до их дома, а потом уже снова стали допытываться, кто я такой и как очутился выше облаков.

Я назвал себя, продемонстрировал браслет – знак служащего дипломатического представительства, а вот подробности про то, как меня вышвырнули из курьерской лодки, предпочёл скрыть, сказал, мол, не знаю, как так случилось, что вдруг оказался снаружи.

Профессор и его помощники тут же принялись гадать, какая катастрофа могла произойти на борту, а я попросился в уборную. Распаковал медальон, достал запрятанный во внутреннем кармане карандашик и блокнот, с помощью которых общался с принцессой по дороге в Китовск, и составил краткое описание моих приключений. Мне повезло, что Анна, обеспокоенная дурными предчувствиями, постоянно заглядывала в медальон, так что нам даже удалось увидеться. Кошечка пообещала как можно скорее передать информацию старому князю.

Когда я снова вышел к обществу, в гостиной был уже накрыт стол. Мурляндцы были верны главному средству от всех невзгод и нервных переживаний – хорошо и вкусно покушать, а затем поспать. Мой аппетит снова не подвёл меня, что вызвало одобрение хозяина дома. А уж когда я сообщил, что учился в Котонском университете, ко мне стали относится почти как к родственнику. Котиш преподавал там воздушную магию, посвящая каникулы воздухоплаванью.

– Зря вы, дорогой мой Василиус, выбрали теорию. Вы же одарённый воздушник, судя по тому, как управлялись с вашим смешным парашютиком, – профессор придерживался мурляндского произношения моего имени, – эх, жаль, нас судьба раньше не свела. Хотя я и сейчас готов предложить вам место в нашем научном обществе.

Я искренне поблагодарил Котиша, но остался верен дипломатическому поприщу. Учитывая мою ситуацию, мурляндцы видели два пути: отправиться в столицу страны Котонию, где располагался не только университет, но и посольство Великой Котовии, там заявить о себе и ждать дальнейших инструкций. Либо воспользоваться местной небесной гаванью и лететь в Котаксию мурляндскими «авиалиниями». Мне нельзя было терять время, да и я не хотел лишний раз связываться с соотечественниками, пока Двоехвостов не разберётся, кто нанял того головореза. В порядочности Толстолапова я мог не сомневаться, а о великокотовском представительстве в Мурляндии ничего не знал.

Какая-то часть меня пыталась протестовать против нового полёта. Но я припомнил историю с «Титаником», и перспектива плаванья тоже показалась не слишком привлекательной. Да и лететь оставалось часов пять-шесть. Половину пути так или иначе я преодолел.

Добрый профессор предоставил мне в своём доме кров и стол, чтоб я не скитался по гостиницам. Ранним утром беленький ассистент Котиша съездил в гавань узнать, когда отправляется ближайшая небесная лодка в Котаксию. Рейсы были отнюдь не ежедневными, а всего-то раз в две недели, а то и реже. Потому-то я не стал капризничать в Китовске и согласился на курьерскую лодку. Пассажирскую пришлось ждать бы долго ждать, а у меня было предписание явиться не позднее указанной даты.

Утро, ещё до того, как узнали расписание, мы провели за беседами о воздухоплавании. Котиш показал мне свои усовершенствованные парашюты, а после обеда сумел даже уговорить их испробовать. Из уроков конной езды я помнил, что после падения с лошади лучше сразу, если позволяет физическое состояние, возвращаться в седло, чтоб страх не сумел прочно угнездиться.

Летать на изобретении Котиша – сильнее всего это и было похоже на наш параплан – на небольшой высоте мне даже понравилось. Профессор презентовал мне к отъезду одно такое крыло. Он собирался в начале осени приехать на конференцию в Котаксию, и мы условились встретиться в Котлинге, столице, и полетать в окрестностях.

– Знаете, Василиус, кроме моих ассистентов, мало кто разделяет мою страсть к небу. Я просто счастлив обрести такого приятеля, как вы. Уверен, что судьба ещё не раз сведёт нас вместе, – сказал он, обучая меня правильно складывать подаренное крыло.

Мне ужасно повезло: лодка в Котаксию стартовала через день. К назначенному времени меня доставили в гавань. Не только мои новые знакомые, но и мурляндцы в целом отличались добродушием и готовностью помочь другому котику. Капитан лодки предоставил мне место безо всякой оплаты, когда Котиш рассказал ему мою историю.

Я сердечно обнялся с профессором, простился с его ассистентами – провожала меня вся команда. Пригласил их посетить Великую Котовию через год, когда либо закончится моя дипслужба, либо я получу сорокадневный отпуск для свидания с близкими.

Пассажирская гондола оказалась просторнее курьерской, а гамаки были большими и снабжены подушечками, как в наземных экипажах. Моими спутниками стали три дипломата: один новичок и двое, возвращающейся на службу после отпуска. Мы тепло поприветствовали друг друга, заняли свои места, обменялись замечаниями о погоде на родине и в Котаксии. Когда лодка поднялась, сердце ушло в пятки, подгоняемое неприятными воспоминаниями. Моё горло сдавил страх, нос пересох, а уши прижались к голове. Но я сумел быстро взять себя в лапы, тем более на спине в рюкзачке лежал подарок Котиша. Если уж я сумел не рухнуть в море с моим первым парашютиком, но с этим крылом точно доберусь до земли, если опять окажусь за бортом.

Глава 3. А мы не ждали вас, а вы припёрлись!

До Кысинга, главной гавани Котаксии мы добрались без происшествий, благополучно проспав всю дорогу. Посадка была мягкой и почти незаметной. Разбудил нас бодрый голос капитана, объявившего конец путешествия. Щурясь на яркий свет, все вышли из гондолы.

Вот эта гавань мне напомнила человеческий аэропорт. На взлётном поле стояло больше десятка различных небесных лодок, какие-то взлетали, другие приземлялись. Все вновь прибывшие организованными кучками под присмотром местных служащих шагали в низкое длинное здание, где находилась погранслужба. Но доставать комплект документов не понадобилось, вполне хватило моего браслета. Разумеется, меня никто не ждал и не встречал. Заметив это, добросердечные мурляндцы пригласили меня в свой экипаж и довезли до нашего посольства, благо их располагалось фактически по соседству.

Моё появление вызвало шок у всех жителей нашего немаленького особняка. Вежливая охрана пропустила меня без лишних вопросов, стоило предъявить дипбраслет и упакованные документы. Хотя некоторое удивление и отразилось на широких черных мордах котовских гвардейцев, оберегающих покой нашего представительства.

В большом холле меня встретил вышколенный дворецкий и тут же проводил к послу. Его изумление выдавали только глаза по пять копеек, официально-приветливое выражение морды он держал мастерски. Некоторым дипломатам следовало бы у него поучиться, потому что в приёмной Толстолапова начался настоящий бедлам, стоило мне представиться дежурному секретарю, худенькому бело-рыжему котейке.

– Ой, вы ж разбились! – пискнул он и распластался за бумагами на столе. Лишь кончики его ушей чутко поворачивались из стороны в сторону, пытаясь уловить любой звук.

– Право слово, это невероятно! – растерянно произнёс шпротно-полосатый здоровяк, отступая к стене и сплетая пальцы в защитном жесте. Многие котовцы были весьма суеверны.

Кто-то негромко выругался, а рыжеватый некрупный кот с красноватыми глазами, почти копия знакомого мне Бориса, сдавленно квакнул и уронил большую папку с бумагами.

– Я рад, что с вами всё благополучно, дорогой друг! – направился ко мне, протягивая лапу, Котичков, мой знакомец по Котонскому университету. Я с готовностью шагнул вперёд, отвечая на лапопожатие:

– Какая приятная встреча, Трофим Сергеевич! Замечательно, что наши пути вновь пересеклись!

На шум из своего кабинета высунулся старый посол, изумлённо икнул, помянул Котородителей, но быстро совладав с собой, позвал меня для личного разговора.

– Вот так чудеса, Василий Матвеевич! А нам надысь капитан сообщил, что вы и дипкурьер необъяснимым образом исчезли с борта лодки. Мол, был какой-то шум, потом он с мостика сумел разглядеть, что дверь салона открыта. Опустился при первой возможности на остров Мышлунского архипелага. Лодка цела, почта не тронута. Только ремни дверцы расстёгнуты и ни одного пассажира. Он рапорт составил, смотрителю острова сообщил да дальше полетел. Доставил письма и передал мне рапорт. Копию с моей визой, что ознакомлен, повёз в Китовск.

Пронзительные голубые глаза в сочетании с серой маской на треугольной морде и темными лапками делали посла похожим на сиамца – это была одна из немногих пород, которые я знал. Он очень внимательно изучал меня и мои бумаги во время рассказа. Я спокойно выдержал взгляд, не смущаясь и не теряясь. Наша сводная личность чувствовала себя вполне уверенно почти при любых обстоятельствах. Я изложил ту же версию событий, что и Котишу, дополнив её счастливым спасением благодаря мурляндцам.

– Да вы смельчак и везунчик! – восхитился старик. – Чую, не зря Когтеслав Котославович вашу кандидатуру на роль моего помощника так нахваливал. Сегодня-завтра располагайтесь, знакомьтесь с посольством и городом, а затем вас введут в курс дела.

Архип Иванович вызвал звоночком своего перепуганного дежурного, поручил ему составить новый рапорт о моём благополучном прибытии к месту службы. А Котичков, оказавшийся начальником канцелярии, вызвался показать мне особняк и ознакомить с правилами. Мы не виделись три или четыре года, но, если верить воспоминаниям Василия Матвеевича, Трофим ни капельки не изменился. Ярко-рыжий, всегда всклокоченный, со смешными кисточками на остроконечных ушах. Роста мы были почти одинакового, но прежде я казался мельче за счёт худобы и нетренированных мышц.

– Дом устроен на котакский манер, мне не шибко нравится. Да что поделать. Кстати, мы с тобой да Мурмуркин в одной опочивальне живём.

– Как это? Общие комнаты?

– Да, тут не делают маленьких помещений, как в Великой Котовии, а каждый этаж поделён на несколько больших то ли комнат, то ли залов. Даже уборная просто отделена деревянной перегородкой от коридора.

– А этими перегородками поделить другие помещения нельзя?

– Не принято. Да и темно будет. Тут маленькие окошки, одна большая лампа под потолком на весь зал и всё. Уборная в самом конце коридора, там тоже есть оконце, а ночью фонарик в помощь. Но нам ещё повезло, что по чину малая опочивальня в левом крыле досталась. И мы только втроём. В большой, а она как наш лекционный зал в университете, вдесятером живут. А какие сквозняки там гуляют! На островах всегда ветер, почти постоянно дождь. Дни, когда солнце, можно отмечать в календаре как праздничные. Их примерно столько же. – Тут Трофим рассмеялся, заметив, как всё сильнее вытягивается моя морда.

– Ох! – вырвалось из пасти. Расстроила не столько погода, сколько невозможность уединиться нигде, кроме уборной. Не самое романтичное место для общения с принцессой.

– Я и не знал о таких обычаях, в Мурляндии вроде нормально всё было.

– Так это ж острова, тут многое по-другому.

Я лишь печально вздохнул. Мы поднялись на второй этаж и свернули в узкий коридор. В самом его конце часть пространства была огорожена деревянной стенкой. Наша спальня действительно оказалась залом, примерно как четыре стандартные комнаты в академии. Напротив двери располагалось маленькое полукруглое окошко, которое почти не давало света, хотя на улице ещё не стемнело. Виноват в этом был не только размер окна, но и пасмурное небо, обычное для Котаксии, а также густая зелень деревьев, окружающих дома. Ровно посередине под потолком висела круглая люстра. По боковым стенам располагались три кровати с тёмно-синими занавесочками, по две открытые полочки в изголовье каждой, три умывальных столика у двери, там же висело зеркало в простой металлической оправе. Большая парта на троих, как в Котонском университете, стояла прямо у окна. Справа от входа притулился платяной шкаф без дверцы, а лишь с такой же занавеской, как у постелей. Для личных вещей предназначались также ящики под кроватями. Весь центр был свободен, хоть танцы устраивай.

Я едва успел осмотреться, как на меня налетел Назар. Он бросился ко мне под ноги, обнял мои колени и принялся что-то бормотать, всхлипывая.

– Назарушка, встань, любезный! – я с трудом поднял его с пола.

– Мне сказали, что вы тогось, Василь Матвеич… В лепёху разбились. Я тока утром добрался, спрашиваю, куды сундук княжича ставить. А мне в ответ: хрен тебе, вместо княжича. Иди на кухню, там тебе место, пока до тебя распоряжений не будет. До обеда картоху чистил. Это я, княжеский камердинер, а не поварёнок какой!

– Ну-ну, теперь всё хорошо, – покровительственно погладил я его между ушей.

– Не реви, – поддержал меня Котичков, достал из ящика темно-серую ленту и завязал на лапе Захара, – вот, теперь все узнают, что ты слуга помощника посла.

– Так мне сюды сундук разбирать? – слезы ещё дрожали на мохнатой морде.

– Да, вот кровать твоего хозяина, – показал Трофим.

– Это ж… это ж как в людской в Кошанском! Ну и условия! – растерянно пробормотал мой слуга, оглядев зал, потом поклонился нам и побежал за вещами.

Примчался знакомиться лакей, приписанный к нашему крылу. Он уже знал, что у меня свой камердинер, что сразу подняло меня в его глазах. Помня заветы родни, что с прислугой надо поддерживать хорошие отношения, хотя напрямую я и не был заинтересован в его услугах, я сунул Остапу маленькую монетку. И, как потом оказалось, очень не зря.

Когда Назар принёс мою одежду и щётки, я привёл себя к ужину в порядок, кратенько написал о своём приезде в посольство Анне и в сопровождении Трофима отправился на ужин, чтобы заодно познакомиться со всеми жильцами нашего представительства.

Ещё у дверей в столовую я услышал чей-то гнусавый голос, уговаривающий Архипа Ивановича дать мне от ворот поворот, мол, вовремя-то я не прибыл. Да и вообще, невесть что там произошло. Может, я шпион вражеский теперь или в меня какая сила подселилась. Ходили ж слухи в Великой Котовии. Не может нормальный кот выжить за бортом лодки в небе!

– Агафон Мурмуркин надрывается, тебя терпеть не может, ругает на чём свет стоит с тех пор, как нам огласили имя нового помощника посла. Мурмуркин как раз у твоего предшественника в подчинении был. Вообще, очень наглый тип, да к тому же у него высокие покровители. Граф его осаживает, но выслать в Котовию не может.

Тут я вспомнил, почему эта фамилия показалась мне знакомой – Мурмуркиным же звали отца моего недруга Бориса, и во врождённой бесхвостости единственного сына семья винила именно Кошанских.

– А кто он старому барону? – уточнил я.

– Племянник, наследник третьей очереди, коли другой его дядя не обзаведётся потомством.

Что ж, придётся держать ухо востро, особенно если это у них семейная привычка – травить тех, кого недолюбливают.

– Хватит нести чушь, Агафон Викентьевич, – строго оборвал его посол, – Кошанский приехал и будет моим помощником. Даже если пришлют замену, я выберу Василия Матвеевича. Я вообще не понимаю, что вы имеете против него! Его рекомендации безупречны, а уровень образования иным на зависть!

Мы вошли в столовую, и разговоры сразу смолкли. Все морды повернулись ко мне. Под пристальными взглядами я поклонился, приветствуя общество, выразил радость от знакомства и занял указанное место между женой Толстолапова и Котичковым. За столами, составленными вместе буквой «П» сидело два десятка хвостатых. Дамы были в явном меньшинстве: супруга посла Глафира Павловна, пожилая бело-серая кошка с очень пушистым хвостом, их внучка Евгения – юная копия бабушки и жена военного атташе Мурлычева, угловатая черная кошка с непропорционально длинными лапами, одетая в мужской камзол.

Я сразу заметил Налимова, с которым мы около двух лет занимали соседние комнаты в академии и даже немного приятельствовали. Сейчас же он держался весьма сухо и ничем не выдал нашего знакомства. «Хозяин-барин, – фыркнул я про себя, – навязываться не буду».

Многие косились на меня с некоторым опасением, моё появление после известия о том, что я непостижимым образом исчез из небесной лодки, казалось подозрительным. Масло в огонь подлил Налимов, припомнив, что в академии я считался лишённым магии, а сейчас кольцо на моем пальце было ярко-голубым, как у очень одарённого воздушника.

На первом ужине присутствующие просто беззастенчиво рассматривали меня, не решаясь пока задавать вопросы. Граф Толстолапов стал рассказывать о погоде на острове, сетуя, что хоть какое-то тепло сохраниться ещё максимум недели две. Котаксия славилась дурным климатом. Потому летом тут была весьма жаркая пора в плане светских мероприятий. Каникулы, подобные нашим летним, здесь приходились на зимние месяцы, когда все предпочитали сидеть по домам и не высовывать нос наружу.

– Такие метели, Василий Матвеевич, что сдувает в прямом смысле слова! Настоящий снежный торнадо! Советую заказать зимние сапоги с утяжелителями, чтоб твёрже на ногах стоять.

Я воспринял это как шутку, но зима на островах оказалась совсем не смешной.

Мурмуркин пытался просверлить глазами во мне дырку, потом решил вдруг хлюпать, стоило поднести мне ложку к пасти. Даже младший курс в академии вёл себя в столовой достойнее. Я лишь разок скептически покачал головой и тихо спросил Трофима, какая должность в диппредставительстве зарезервирована за умственно неполноценными.

– Агафон – младший секретарь, как и Кротиков, – приятель кивнул на сегодняшнего дежурного, – собственно, по возрасту и покровительству он мог бы и лучшую должность иметь, но академию закончил с очень низкими баллами. До смерти завидует всем, кто продвигается по службе.

Могли ли Мурмуркины заказать меня наёмнику? Кажется, их дела сейчас были не так уж хороши и в финансовом плане, и в светском. Нет, подумал я, тут скорее уши правдохватов торчат. Террористы-любители под управлением Династической комиссии! Кто б мог подумать!

После ужина Трофим показал мне садик, окружающий наше посольство. Там среди многочисленных яблонь, усыпанных малюсенькими плодами, располагались две будочки-беседки, куда уединялись котики, устав от общества. Правда, от сильного дождя и ветра тонкие стеночки и плетёная крыша мало защищали. Мы быстро промокли и поспешили в дом.

«Кажется, придётся мне общаться с Анной, сидя в лотке», – печально вздохнул я.

– Но ведь если тут так холодно, проще строить маленькие комнатки, как в Великой Котовии. Их легче обогреть, – местные архитектурные особенности были мне непонятны.

– А тут нет печей. В люстре находится зачарованная сфера, которая даёт свет и немного тепла. Местная религия несколько отличается от нашей, в том числе запретом жечь деревья. Для кухонь добывают уголь, но это дорого и грязно. Тут горячую пищу едят только раз в день на ужин. Завтрак и обед – холодные, зачастую то, что готовилось одновременно со вчерашним ужином.

Несмотря на занавесочки у кровати, у меня не было ощущения приватности. Потому я очень обрадовался, когда узнал, что Назару придётся спать на тюфяке у моей постели. Хоть Мурмуркин ночью подушкой не придушит.

Отбой в посольстве обычно был в одиннадцать, если этому не мешали выезды или приёмы. Перед сном я достал гаситель из шкатулки, которую привёз камердинер. Брать артефакт в небесную лодку я не рискнул, зная, что полёт завязан на магии самого разного уровня. Сейчас же я активировал свой шарик, чтоб обезопасить себя от экзерсисов Агафона. Идея оказалась так себе. То есть магию Мурмуркина я, конечно, погасил, но «отключилась» и вся бытовая магия: светотеплосфера в люстре, все фонарики и шумоизоляция. Копытца козлов очень звонко цокали по мостовой, птички галдели, а лягушки, нагло поселившиеся в нашем саду, вели свои увлекательные беседы. В общем, с чутким кошачьим слухом спать в такой обстановке было непросто. Я быстро осознал свою ошибку, ворочаясь в постели. Забавно, что Трофиму ничего не помешало уснуть, и уже через пару минут, как он устроился за своей занавесочкой, оттуда раздалось ровное сопение.

Агафону не спалось. Сначала он отправился в уборную, спотыкаясь обо все на своём пути. Ещё и Назар огородил тюфяк кирпичами, чтоб на него ночью не наступили. Вот эти кирпичи сосед наш и пересчитал. Когда вернулся, видимо, глаза его уже привыкли к темноте, он достаточно удачно пробрался в свой угол. И тут, кажется, решил устроить мне мелкую пакость. Потому что с его постели раздавалось такое натужное пыхтение, будто он вот-вот родит слонёнка или по крайней мере телёнка. В какой-то миг раздался громкий пук, Мурмуркин смутился и затих.

А мне в голову пришло заклинание, которое вполне могло сработать как защита от чужой магии. О, Платон Яковлевич очнулся во мне! Я почти не ощущал его влияния с тех пор, как меня спасли мурляндцы. Отлично, а то без бытовой магии котикам не обойтись, а она вся как раз низкоуровневая.

Глава 4. Ай, Моська! Знать, она сильна…

Я проснулся с первыми лучами солнца в надежде пообщаться с Анной. Она тоже была предоставлена сама себе в это время. Принцессу очень повеселила моя кровать с занавесочкой: такую же конструкцию Анна видела в общей опочивальне кошачьего монастыря, когда три года назад императорская семья совершала традиционное паломничество в честь основателя рода.

Вполне монастырским оказался и наш завтрак. Он сервировался не в столовой, а буфетной. Семьям посла и атташе накрывали столы в их апартаментах. Выглядело все более чем скромно, я бы сказал, аскетично: одна миска с йогуртом, какие-то сухие лепёшки зеленоватого цвета, кувшин с молоком и с простоквашей, чуть-чуть вяленой рыбы, очень похожей на обычную воблу к пиву. И большое блюдо с местным аналогом овсянки, которая была сварена ещё вчера, а сейчас была порезана на куски, словно запеканка. Да уж, это нельзя было сравнивать ни с обильным завтраком в Кошанском, ни с нашей академией. Я вяло поковырялся в пиале с кислым йогуртом, разломил лепёшку – такое ощущение, что это была перемолотая спрессованная трава.

– Всегда так или сегодня не повезло? – тихонько спросил я Трофима.

– Через день творог вместо йогурта. Три раза в неделю приносят сметану и сыр. По котизским праздникам бывает ветчина или колбаса, но это не то, к чему мы привыкли в Великой Котовии. Котаксы абсолютно не умеют готовить.

– Печально! – вздохнул я. – А к местным лавочникам посылать можно? Мы в академии так добавляли разнообразия к школьному рациону.

– Не советую. Тут все на вкус как жёваная бумага. Только деньги зря потратишь. У нас не самые худшие повара, просто тут такая кулинарная традиция.

– Зря о ней ещё в Мяуславле не предупреждают. Может, конкуренция на должности в посольстве была бы не столь высокой.

Трофим только рассмеялся.

Не, ну даже в российской школьной столовой кормили приличнее! Ладно, голод – лучший повар, смирюсь с таким питанием, где наша не пропадала. Интересно, а как же бедные мурляндцы? Для них «вкусно покушать» – было одной из заповедей господних. Я спросил про мурляндское представительство.

– Они свой персонал привели, и даже многие продукты доставляются им по морю. Мурляндия ближе к островам, чем Великая Котовия. Правда, посольство у них достаточно малочисленное, притом что подданных Мурляндии проживает в Котаксии на порядок больше, чем наших. У нас сложные торговые договоры, система таможенных пошлин, постоянные перезаключения или пролонгация соглашений о проливах и прочее.

В продолжение разговора Котичков повёл меня в представительскую часть особняка.

– А рабочее пространство у нас тоже общее? Кабинет положен только послу? – Догадался хитрый Штирлиц.

– Ага. Точнее, так: есть два больших помещения – приёмная и второе, где сижу я со своими бумагомарателями. У посла отдельный кабинет. Есть ещё зал для аудиенций, для встреч с сильными мира сего и переговоров. А под нашими жилыми комнатами в левом крыле архив.

– А моё место?

– О! У тебя их аж два. Есть столик в кабинете. Это когда ты нужен графу. А если у него частная беседа или секретные бумаги либо совещание с атташе, ты переходишь в приёмную. Там тоже есть стол помощника. У тебя даже свой секретарь будет, как только Архип Иванович определится с новой кандидатурой.

Я хмыкнул. Да уж, секретарь Мурмуркин мне совсем не нужен.

В приёмной уже была куча котов. Завтрак ни у кого много времени не отнял. Трофим указал мне на большой покрытый синевато-зелёным сукном стол с двумя массивными тумбами.

– Вот твоё хозяйство. Умеешь защитное заклинание от чужих лап ставить?

– Конечно! – разным способам защиты личных вещей мой учитель у Двоехвостова посвятил целый день, да и Платон Яковлевич был в этом дока.

Я отодвинул верхний ящик, чтоб оценить его вместимость и понять, что сейчас там храниться. По приёмной тут же поплыл тошнотворный запах. Моему взору открылась отвратительная картина: огромная, как две ладони, жаба с распоротым брюхом. Я почувст вовал, что меня сейчас вырвет. Как укушенный выскочил из-за стола, кинулся в коридор к спасительной перегородке. Весь мой завтрак тут же оказался в опилках лотка, меня вывернуло почти наизнанку.

Трофим резким тоном приказал заменить ящик, кликнул Назара, послал его за водой для меня. Я смог выползти из уборной только минут через десять, когда мой желудок снова встал на своё место. Я прополоскал пасть и обтёр морду влажным полотенцем. Приведя себя в порядок, вернулся в приёмную. Её уже проветрили, устроив сквозняк.

Мурмуркин, сидя на месте дежурного, прямо-таки лучился довольством, ещё штук пять котов, его приятелей или, может, просто любителей поиздеваться над новичками, хихикали в кулачок. Ожидающий посла Мурлычев и его заместитель сохраняли нейтральный вид. Трофим был вне себя от дурацкой выходки Агафона, отчитал своего секретаря, посмевшего усмехнуться, и теперь рассерженно фыркал на всех присутствующих, обещая доложить об инциденте Толстолапову.

Архип Иванович отругал Агафона, но тому это было как слону дробина. Писать жалобу в министерство, конечно, я не стал, а без официального хода дела никаких мер против Мурмуркина граф предпринять не мог. Да мне и не хотелось трепать нервы старику. Он был немногим моложе Двоехвостова и не уходил в отставку только из-за каприза королевы Матильды, не желающей видеть никого иного на месте великокотовского посла.

Мои обязанности были, на первый взгляд, не слишком сложными: в основном предполагалось, что я возьму на себя выездные мероприятия, требующие физической активности, буду присутствовать на официальных встречах дублёром посла, а в бумажной работе – отслеживать перезаключение стандартных соглашений, чтоб хитропопые котаксы не внесли тихой сапой нежданные и невыгодные нам подпункты.

Первый, правда, полудомашний дипломатический приём предстоял нам уже этим вечером: мы были приглашены на ужин к мурляндцам. У них сменился помощник посла – я летел с ним вместе на мурляндской небесной лодке. Наши представительства придерживались весьма близких отношений, Великая Котовия и Мурляндия имели протяжённую общую границу и одинаково ненавидели другого своего соседа – Первую Которавную республику.

Я собирался заранее и особенно тщательно, почти как на публичный экзамен в академии. Мне хотелось произвести хорошее впечатление, тем более что к мурляндцам я относился с искренней симпатией. Я выбрал тёмно-серый «княжеский» камзол, благо министерская униформа была обязательна только на территории Великой Котовии. Фраки и сюртуки я не очень любил из-за короткого хвоста, а вот с камзолом пушистый помпон смотрелся вполне прилично. Котаксы и мурляндцы вообще были равнодушны к длине хвоста.

С удовольствием оглядел себя в зеркало: настоящий кот-аристократ, куда там диснеевскому мультику! Я осторожно открыл дверь, чтобы выйти, и тут раздался громкий хлопок, и меня всего, с головы до пят осыпало туалетными опилками. К счастью, чистыми. Довольное ржание Агафона не оставило сомнений, кто это подстроил. М-да, изобретательность уровня первого класса провинциальной школы, моему родственнику Акакию понравилось бы!

Безнаказанность утренней шутки развязала лапы подлому врагу. Но и сейчас было не до разборок. Я громко позвал Назара, и с его помощью стал быстро переодеваться и приводить себя в божеский вид. Расторопный камердинер очень ловко вычесал опилки из моего меха и прямо на мне вычистил брюки. Прибежавший на шум Котичков достал из шкафа свой темно-синий камзол. Поскольку мы были примерно одной комплекции, мне он вполне подошёл. Общими усилиями через десять минут я был готов, но все-таки явился к выходу с небольшим опозданием. Толстолапов был слегка раздосадован, он гордился пунктуальностью нашего посольства, но укорять меня не стал: ему уже доложили о произошедшем. Графа беспокоило поведение Мурмуркина, который был уверен в своей неприкосновенности, полагаясь на высокого покровителя. Да и кто станет составлять докладную записку министру о том, что помощника посла обсыпали опилками из лотка?!

– Я никак не думал, что ваше появление вызовет такой негатив, – вздохнул мой начальник, пока мы шли по улице в соседний особняк.

– Я разберусь, Архип Иванович, Агафон возьмётся за ум, будьте покойны, – заверил я его.

Посольство Мурляндии, в отличие от нашего особняка, выкупленного пару столетий назад у котакского маркиза, было построено в национальном стиле: двухэтажное длинное белое знание с красной остроконечной крышей. Красить стены из-за дождя и ветра приходилось буквально каждые два–три месяца, но мурляндцы упрямо сохраняли верность традициям. Правда, кое в чём пришлось им покориться: большие окна обычно были прикрыты ставнями из-за непогоды.

Ужин у наших друзей оказался выше всяких похвал. Не зря они притащили в собой собственную прислугу и даже кое-какую кухонную утварь, о которой котаксы и представления не имели. Когда речь зашла о разных блюдах и региональных отличиях, я заметил, что Толстолапов в силу возраста уже почти не чувствовал вкуса, наверное, потому его мало волновало, насколько плохо готовили повара в нашем посольстве.

С помощником посла, да и с мурляндцами в целом, я быстро нашёл общий язык. В мою пользу снова сыграл роль факт обучения в Котонском университете, которым мурляндцы очень гордились, а многие дипломаты именно его и заканчивали. Конечно, всех поразила история моего чудесного спасения. В этом набожные мурляндцы узрели волю Котородителей и пророчили мне интересную судьбу:

– Не зря Котоматерь сохранила котовью жизнь, есть миссия для вас, хоть и скрыта пока от нашего понимания, – благочестиво сложил лапки на груди посол. Я не стал спорить, а чинно произнёс благодарственную молитву. Идея неплохая, побуду избранником Божьим. Филимон – кот очень верующий, вдруг и его проймёт. Тогда мне будет проще получить его благословение на брак с Анной.

Старый граф был очень доволен впечатлением, которое я произвёл на соседей.

– Молодец, Василий! – похвалил он меня на обратном пути. – С мурляндцами нам надо держаться вместе, у нас много общих интересов. Послезавтра ты будешь представлен дипломатам Котаксии и королевскому двору. Я надеюсь, что столь успешно ты выступишь и там.

Трофима по нашем возвращении главным образом интересовало, чем кормили. Я не стал дразнить его излишними подробностями, но предложил заказать яйца. Мурляндский помощник посла, Вацлав Когтис, когда речь зашла о суровости котакской кухни, обещал подарить нам отличную сковородку. Назар, как личный слуга, прошедший повышение квалификации в Кошанским под присмотром моей бабушки, умел делать омлет.

– А потом, может, ещё что придумаем!

Котичков был в восторге от моего предложения и хотел сразу идти на кухню договариваться с экономкой, но я остановил его из-за позднего времени:

– Потерпи до завтра! Можешь пока обсудить с Назаром, что ещё он умеет готовить.

Трофим утащил в сад моего слугу, чтоб другие не подслушали разговор, а я поспешил в спальню помурлыкать с Агафоном.

Тот вальяжно развалился на своей постели. Комната уже давно была приведена в порядок, а все следы опилок выметены. Мурмуркин, нагло усмехаясь, уставился на меня:

– Зря вы заявились в Котаксию, Василь Матвеич. Не будет тут вам жизни. Уезжайте, пока при королеве в лужу не сели. Тогда уж полный позор будет. Хотя вам с вашим хвостом к сраму не привыкать.

Я неторопливо сменил наряд на домашний, убрал одежду в общий шкаф. Извлёк из ящика Назара перчатки, в которых тот занимался грязной работой, медленно натянул их.

Агафон весело гоготал, наблюдая за этим: видимо, решил, что я боюсь заглядывать в собственную тумбочку или под покрывало кровати. Однако я стремительно пересёк комнату, врезал Мурмуркину по морде. Тот сразу выпустил когти и набросился на меня, но драка длилась недолго – гвардейцы Двоехвостова за короткий срок обучили княжича не хуже, чем Оби-Ван Кеноби – Люка Скайуокера. Наподдав Агафону по самое не балуйся, я за шиворот протащил его в уборную и швырнул в опилки:

– Вот твоё место, Агафон Викентьевич! Не вздумай перепутать!

На шум, конечно, сбежались все жильцы левого крыла, но в наши разборки вмешиваться не стали. Я брезгливо отряхнул лапы, кинул перчатки подбежавшему Назару и скрылся в опочивальне.

Я не был уверен, что мой недруг усвоит урок, но прибегать к магии очень не хотелось: я боялся «превысить самооборону», а убивать дурака было лишним.

Забираясь в кровать, наставил кучу защитных барьеров от всех и вся и почти тут же провалился в сон. Все-таки денёк выдался очень напряженный, а я ещё от путешествия дух перевести не успел.

Мурмуркин встал раньше всех. И, как рассказал Кротиков, отданный мне в секретари, пошёл в большую опочивальню искать того, кто готов поменяться с ним местами.

Я хотел начать утро с общения с Анной, но обнаружил, что мой медальон разрядился, а Двоехвостов никаких инструкций не дал. Я целый час шуршал за занавесочкой, так и этак перенаправляя свою силу, чтоб наполнить ею артефакт. Хорошо, что Трофим крепко спал, а то мог бы подумать дурное, так громко я пыхтел. В итоге неведомым образом помог гаситель. Медальон всосал силу из него. Позднее я выяснил, что тут нужна была «земляная» магия, однако гаситель любую силу делал универсальной, и с помощью его я мог заряжать самые разные артефакты.

Улыбка принцессы придала мне бодрости для нового дня. Мир не казался таким уж враждебным и суровым, хотя за окном стеной лил дождь, а сегодняшний завтрак выглядел ещё печальней вчерашнего. Зернёный творог сизого цвета скорее напоминал кладку каких-то насекомых, чем молочный продукт.

Однако умница Назар соорудил нам на завтрак яичницу, вытребовав яйца, хлеб и масло у экономки. Как Вацлав и обещал, его слуга на рассвете явился с мурляндской самогреющейся сковородкой.

– А вот не зря я обрадовался, когда сказали, что Василий Кошанский помощником выбран. Ты прирождённый дипломат! – довольно улыбался Трофим. – Первый нормальный завтрак за два года! Да знай я, что в Мурляндии такие штуки есть, куда раньше стал бы счастливым котом! Надо в отпуск через Котонию ехать. Ох, и оборудуем мы тутошнюю кухню!

– Не торопись! – остановил я размечтавшегося приятеля. – Вывоз подобной утвари очень сильно ограничен, мы подробно обсудили с Когтисом этот вопрос.

Другие коты, заставшие внеплановую трапезу, завистливо косились в нашу сторону. По дороге в приёмную я завернул к Назару и велел ему следить за чудесной сковородкой, а то упрут воровские морды.

К своему столу я приблизился с некоторым опасением, точнее некая часть меня помнила вчерашнюю жабу и не хотела садиться за стол. Но я пересилил внутреннее сопротивление, уверенный, что Мурмуркин сделает хотя бы временный перерыв в своих фокусах, а другие слишком трусливы для явной травли. Прибежал Кротиков, как раз доложил о своём назначении и принялся разъяснять мне, какие документы к чему относятся. Агафон держался в стороне и даже глаз на меня не поднимал.

День в трудах прошёл очень быстро, к вечеру от новой информации гудела голова. Я исписал не один блокнот всякими пометками, которые должны были помочь мне не сесть в лужу с договорами.

– Да не переживай ты так, Вася, – снисходительно похлопал меня по плечу Трофим, – у тебя же секретарь ещё есть.

– Только я не уверен, что ему можно доверять. Не хочу стать жертвой подставы.

– О как! А ты ведь прав! В канцелярии-то поспокойней, место не такое престижное. Да и помощник мой из папиных служащих, – Котичков был потомственным дипломатом.

– Мне бы тоже верный помощник не помешал! И я очень рад, что встретил тут тебя!

– А уж я как рад тебе! – рассмеялся в ответ Трофим и облизнулся, вспомнив наш сегодняшний завтрак.

Глава 5. — Где ты была сегодня, киска? — У королевы у…

Новых дипломатов королеве Матильде лично представляли четырежды в год. Мой приезд удачно совпал с летним деловым приёмом. Без официального одобрения королевой зарубежного представителя его участие в переговорах, согласованиях и прочим было ограничено. Матильда любила держать всё под контролем, но личные аудиенции иноземцам даже в ранге послов давала редко: мол, знайте своё место.

Котаксия была одной из великих держав кошачьего мира и, пусть скромно именовалась королевством, по сути являлась империей, обладая обширными колониями за океаном. Её острова тянулись вдоль всего северного побережья Кошропы, ей же принадлежали Косьмоськин пролив, ворота в Многорыбий океан и Большой северный пролив на пути из Великой Котовии в Кошропу. В общем, «Котаксия, правь морями», хотя сравнивать её с нашей Великобританией было бы глупо.

Конечно, я готовился очень тщательно – встречали котики по одёжке. Я был весьма хорош собой, превосходно одет, великокотовский камзол придавал мне самобытность и выигрышно оттенял мои полоски. Надо отметить, что котаксы, как правило, не имели полосок на морде, только пятна. Простые коты большей частью были бело-чёрными, а аристократия – угольно-чёрными, палевыми и разного оттенка серого; особым шиком считался лиловый, свойственный королевской семье.

Утром перед завтраком меня в сторонку отозвал Остап и посоветовал быть крайне осторожным за столом. Один из слуг бегал пару дней назад по поручению господ за киспанской солью. Это было рвотное средство отсроченного действия. И вчера, видимо, прошла проверка её эффективности: одного лакея угостили пивом – и потом полночи его выворачивало так, что он до сих пор на лапах не держится, лежит в людской дранной тряпочкой, вся морда в слезах-соплях, так плохо ему. Я поблагодарил Остапа, вознаградил денежкой и послал Назара в лавку, решив перестраховаться. Обед для нас с Трофимом готовил тоже мой камердинер.

За пару часов до выезда меня зазвал в свой кабинет Архип Иванович. Он выглядел обеспокоенным.

– Василий Матвеевич, так получилось, что наши бумаги то ли были поздно отосланы в котакскую канцелярию, то ли у них процесс длительный, но в великотовском списке приёма вашим секретарём пока ещё числится Мурмуркин. А значит, именно ему сопровождать вас. Умоляю, никаких конфликтов на публике, Его Императорское Величество Государь Филимон трепетно относится к дисциплине и не потерпит скандала вокруг подданных.

Да уж, только Агафона мне и не хватало. Он точно не упустит свой шанс. Мои пинки, кажется, не отрезвили его: он верховодил в компании, что угостила беднягу-слугу пивом с киспанской солью.

Я заверил посла, что всё будет на высочайшем уровне, сам заловил Агафона в большой опочивальне и пообещал выдрать все вибриссы по одному, если хоть что-то на приёме пойдёт не так. Может, стоило припугнуть его мурлыновским огнём, но я не хотел даже тени слухов о моем тёмном пламени, пока сам не познакомлюсь с котакским двором и не пойму, что к чему.

Мурмуркин собирался поменяться комнатами с помощником атташе, которому изначально и полагалось это место, но тот не спешил с переездом. На мои угрозы Агафон злобно сверкнул глазами и хохотнул:

– Надо мне позориться на приёме! Ты сам с этим прекрасно справишься!

– Я предупредил, Агапоша! Иначе будешь жрать киспанскую соль на завтрак, обед и ужин, пока не сдохнешь! – решил я расстроить его, показав свою осведомлённость о попытках нагадить мне накануне приёма.

Мой враг, действительно, сразу погрустнел.

– Хоть малейшая провокация сегодня – и я подготовлю рапорт в министерство, а князь Двоехвостов позаботиться о том, чтоб ему дали ход. Не думаю, что нам стоит мериться влиятельностью покровителей. Мой без сомнения выиграет.

Конечно, я всё равно не был спокоен. Тем более во дворец отправлялись только мы с послом в сопровождении наших секретарей – таков формат делового приёма. Все поместились в одном четырёхместном экипаже – для передвижения по городу и у нас нередко использовали салоны с небольшими диванчиками, а не гамаками.

Столица могла похвастаться тремя королевскими дворцами: Золотой предназначался для рабочих встреч и приёмов, в Летнем и Зимнем проживала династия Пухнастых в соответствующие времена года. Имелись резиденции за городом и на других крупных островах, даже роскошнейший замок в колониях, хотя никто из котакских монархов ни разу его не посетил.

Помпезность котаксы любили, даже больше великотововцев. Название дворца говорила само за себя – вокруг всё было позолочено: фасады комплекса, фонтаны и статуи в парке и даже ограда. А чтоб гости лучше прочувствовали величие Пухнастых, из экипажей высаживали прямо у невысоких, но весьма выпендрёжных ворот, метрах в двухстах от парадного крыльца. Хорошо, что сегодня был редкий день без дождя.

Из-за этой обязательной прогулки мы прибыли на приём одни из первых – Архип Иванович ходил достаточно медленно, опираясь на трость. Лакей помогал ему вылезти из салона, а я засмотрелся на необычный рисунок кованой створки ворот – мне показалось, что изображена эпохальная битва стилизованных утконосов с бегемотами. Откуда-то сбоку появилась всадница верхом на очень длинноногом козле. Шальная красотка решила перескочить ограду, игнорируя ворота в двух шагах от неё. Но прямо перед прыжком с козлом вышел конфликт: то ли пришпорила слишком сильно, то ли он вообще брать барьер не собирался, но мощно оттолкнувшись ногами и подбросив зад, скакун лихо катапультировал хозяйку из седла. Она пролетела через его рогатую голову, ласточкой преодолела забор и вот-вот должна была впечататься пухлой мордашкой прямо в мостовую.

Кто-то взвизгнул, один из лакеев бросился к козлу, а я почти механически сотворил небольшой торнадо, который подхватил барышню, удержав от жёсткого приземления и, слегка подбросив, как на батуте, направил её прямо мне в лапы. Я подхватил сорвиголову и аккуратно поставил на дорожку. Она растерянно таращилась на меня золотистыми глазами. Короткий, но очень плотный, с густым подшёрстком серовато-лиловый мех выдавал в ней потомка Пухнастых. Да и едва ли кто-то иной, не член королевской семьи, мог позволить себе такие выкрутасы у дворца.

– Благодарю, – наконец выдавила она, в ужасе смотря на камни у своих лап. Кажется, до неё только-только дошло, чем должно было закончиться её падение.

– Рад оказаться полезным, – я с достоинством поклонился и отступил на шаг, пропуская какого-то перепуганного царедворца. Королевский паж позвал нашу компанию следовать к крыльцу, и мы медленно двинулись, освобождая место для другого экипажа. Все были смущены чуть не случившимся несчастьем.

– У вас ловкость и сила боевого мага, Василий Матвеевич! Страшно подумать, что могло бы случиться! – голос Толстолапова немного дрожал от волнения. Я кивнул, соглашаясь. Не знаю, сам я среагировал или помог кто из моих «соседей по планете», но был на самом деле рад, что «пострадавший отделался лёгким испугом». Налимов – он как раз и был первым секретарём посла – смотрел на меня совиными глазами. Видимо, прежде до конца не верил в обретённую мною магию или считал её чисто символической, невзирая на кольцо. Агафон что-то ревниво хрюкнул, но никто не обратил на него ни малейшего внимания. Когда мы поднимались по парадной лестнице к залу приёмов, нашу группу перехватил королевский адъютант в белоснежно-золотой форме и пригласил в кабинет Её Величества.

Изнутри дворец был столь же выпендрёжным, как и снаружи. Позолочено тут тоже было всё, даже перила и зеркала. Мне вспомнились новые русские с их золотыми унитазами и захотелось заглянуть в местную уборную.

Кабинет Матильды располагался на том же этаже, что и бальные залы, но в левом крыле и был последним в анфиладе роскошнейших комнат с расписными потолками, драгоценными гобеленами и прочими свидетельствами процветания Котаксии в целом и Пухнастых в частности.

За огромным золочёным столом невысокая кругленькая королева казалась совсем маленькой. Её ярко-лиловое платье сразу привлекало взоры, подчёркивая необычный оттенок меха. Я сперва и не заметил свиты, хотя придворных было немало.

Адъютант торжественно представил Архипа Ивановича и меня. Нам милостиво махнули лапкой, велев приблизиться.

– Благодарю вас, Василий Кошанский. Вы показали делом, что не зря Император Филимон придаёт большое значение магической одарённости своих служащих. Отличное начало, княжич!

Я низко поклонился королеве, меня потрепали между ушами в знак особого расположения. Затем лапопожатием удостоился министр иностранных дел, и в его компании мы вернулись к залу приёмов, где столпились остальные гости. Было отчётливо слышно, как почти синхронно скрипят от зависти зубами Мурмуркин и Налимов. Ну а кто им мешал спасать «деву в беде»?

– Знаете, дорогой, вы превзошли самого себя. Я надеялся, что вы произведёте благоприятное впечатление на котаксов, то такого триумфа не ожидал. Получить личную аудиенцию у монарха в первый же деловой приём – я не помню такого ни в одном представительстве, а сам более шесть седмиц на дипломатической службе, – отечески улыбнулся мне посол. – Двоехвостова нюх никогда не подводил. Он редко кому настоящее покровительство оказывает.

На наше место в зале приёмов нас проводил сам министр, что не укрылось от взора других посланников. Тут же начались пересуды и повышенный интерес к великокотовцам.

Надо сказать, что зал полностью отвечал духу дворца. Стены, потолок и пол – все было тоже расписано золотыми красками. В нише, отделанной авантюрином и янтарём, стоял золотой трон на золотом же постаменте. Тут и там гости натыкались на золочёные статуи и узкие колонны. Ни кресел, ни пуфиков – сидеть могла только королева. Причём и в других залах, кроме столовой, никаких посадочных мест не было. Мне стало искренне жалко Архипа Ивановича, которому тяжело было долго стоять на лапах.

Трубы и барабанная дробь известили о появлении Её Величества королевы Матильды. Среди свиты я увидел и знакомую сорвиголову. Она тоже была в лиловом платье, но фасоном попроще, чем у монархини. К своему стыду, я так пока и не понял, кого спас от «жёсткой посадки». Просветил меня Вацлав, подошедший к нам после полуторачасовой торжественной части. Столь же сильно, как золото, котаксы любили пышные речи.

– Василиус, а правда, что ты держал в лапах принцессу Эльзу? – уже за ужином у мурляндцев мы с ним перешли на «ты», сдружившись столь же стремительно, как в своё время с Чижиком.

– Можно и так сказать, – растерянно протянул я. Это имя было мне знакомо по дипломатическим бумагам. Никогда бы не подумал, что взбалмошная всадница окажется главной претенденткой на котакский престол. Из-за сложной системы брака монарх Котаксии сам назначал преемника из прямых потомков. Оспорить очередь, как я потом выяснил, мог только тот, кто владел темным огнём и извлёк бы особый семейный артефакт Пухнастых, своеобразный «меч в камне».

Принцесса Эльза была третьей внучкой и любимицей Матильды. Говорили, что внешне она – копия бабки в молодости, а вот характером обладала ещё более сложным.

– Везунчик! Может, вот для чего Котородители помогли тебе в небе?

– Очень запутанная многоходовочка, – фыркнул я, – для начала можно было позволить мне добраться до островов без приключений.

Отнюдь не все коты верили во вмешательство Котородителей в нашу жизнь, и это вполне допускалось. Мурляндцы в массе своей склонялись к большой роли провидения в судьбе как всего мира, так и отдельной мохнатой личности.

Мы не успели углубиться в дискуссию, поскольку меня окликнул нежный девичий голосок. Принцесса Эльза собственной персоны хотела повторно высказать мне свою благодарность. Я припомнил все хорошие манеры, которым меня учили, чтоб не посрамить честь великокотовского министерства иностранных дел.

Эльза, правда, не слишком любила церемонии, о чём вскоре и заявила, утащив меня на балкон. За нами неотступно следовала юркая фрейлина. По котакским обычаям, если кошечка проведёт с котом наедине больше десяти минут, от свадьбы не отвертеться. Принцесса бойко рассказывала мне о местном дворе, давая весьма жёсткие характеристики тому или иному царедворцу. Она, несомненно, была умна и подкована во многих политических вопросах. Моей Анне такое и не снилось – Император держал дочерей в стороне от государственных проблем. Союзник, подобный Эльзе, мог бы помочь мне в улучшении наших позиций в соглашении о проливах. И я постарался воспользоваться шансом подружиться с принцессой.

– Многое бы я отдал, чтоб пёсий Кошанский сдох! – услышал я голос Агафона, когда мы с Эльзой возвращались из столовой. Мурмуркин жаловался на меня чернявому толстенькому коту в национальном киспанском костюме.

– Я тебе черкану адресок. Но недешёвое дело, сам понимаешь, – ухмыльнулся собеседник.

Тут к нам как раз подбежал на мягких лапках адъютант королевы, подал внучке записочку от бабушки, и мы мило простились. Я погрузился в свои невесёлые думы: вот ведь урод Агапоша! Очень надеюсь, что он трепло! Всё же между заказным убийством и протухшей жабой в столе целая пропасть. Но, как погляжу, это просто мода котовская – нанимать разных гадов, чтоб избавиться от меня: то недоделанные робины гуды Фомы, то мордоворот в небесной лодке, теперь вот ценный иностранный специалист… У меня так мания преследования разовьётся. И так за общим столом в посольстве я есть опасаюсь из-за киспанской соли. А может, Агафону её насыпать, да побольше, чтоб в уборной подумал о смысле жизни?

Я присоединился к нашей группе как раз в тот момент, когда можно было отправляться по домам, что мы незамедлительно и сделали. Все утомились от долгого стояния, а в столовой задерживаться более сорока минут считалось дурным тоном.

В экипаже мой главный недруг выглядел таким довольным и смотрел на меня столь смело, что я решил помурлыкать с ним вторично, чтобы не бегать потом от наёмника.

Время было уже позднее, и мы сразу разошлись по опочивальням. Трофим спал сном праведника, можно было хоть из пушки палить.

– По-хорошему не понимаете, Агафон Викентьевич? – я подошёл вплотную к кровати недруга (пока желающих поменяться комнатами не нашлось), поднёс к самой его морде раскрытую ладонь, на которой вспыхнул ярко-фиолетовый огненный шарик. – Узнаёшь, дружочек?

Тут мой голос изменился на тягучий бас:

– Кто так может, кроме Её Величества Матильды? Ещё одна выходка или косой взгляд в мою сторону – и я медленно, дней за десять-двенадцать, сожгу твои органы изнутри, как это сделал достопочтенный Платон Яковлевич со своим врагом князем Кысичкиным. И никто ничего никогда не докажет, как и в том случае. Скажут, как это принято, магическая хворь неизвестного генезиса. А ещё случайно всплывёт, что папаша твой с правдохватами замарался. Знаешь, небось, как Государь к тайным обществам относится? О, тут уже ничьё покровительство не поможет. Выгонят из министерства без выходного пособия да и из очереди на баронский титул вычеркнут. Усёк?

Фаербол покружил перед носом оторопевшего Мурмуркина, чуть обжёг его вибриссы, а потом бесследно исчез в моей руке.

– Замечательное пламя, правда, Агапоша? И не советую особо распространяться о нашей интимной беседе… Местная клиника для душевнобольных тебе не понравится.

Тут скрипнула половица в коридоре: Назар спешил на своё место. Я отошёл к шкафу и принялся раздеваться. Агафон нырнул под одеяло.

Когда Назар уснул, я внаглую зажёг ещё один фаербол за своей занавеской, чтобы пообщаться с Анной. От Мурмуркина я не таился – пусть гадает, чем я тут занимаюсь.

Глава 6. Печально я гляжу на наше поколение

Утром меня разбудил Трофим, торопя к завтраку. Агафон, судя по закрытой занавеске его постели, все ещё дрых. Мы как раз успели схомячить омлет с сыром, когда начался переполох.

Мурмуркин должен был сегодня разбирать ночную почту. Летучие мыши прекрасно преодолевали и такие огромные расстояния, как между Великой Котовией и островами Котаксии, но могли носить только лёгкие письма. Гербовые документы из-за их плотности и бандероли доставлялись курьерской лодкой. Проекты договоров, личные сообщения и шифрованные приказы по министерству писались на специальной «папиросной» бумаге, и их доставка занимала как раз ночь, если считать отправной точкой Китовск. Туда из столицы письма летели дневными птицами.

Агафон не явился в приёмную к началу дня, и в опочивальню послали беднягу Кротикова. Вдруг наш особняк огласился громким визгом: позвав Мурмуркина, но не получив ответа, Кротиков отодвинул занавеску и увидел застывшую, перекошенную ужасом морду Агафона. И заорал сам. Голос у котейки и так был писклявым, а от увиденного стал ещё тоньше и пронзительней.

В опочивальню мигом сбежалось все посольство. У меня сердце в груди замерло, когда я увидел труп врага. «Только бы не Платон или Валерьяныч!» – мысленно молился я, пытаясь призвать к ответу тени Мурлынова и Масянского. Утешал себя тем, что мне ничего не снилось, а совсем без моего ведома они не могли бы действовать. Во всяком случае, я искренне в это верил. Никакого отголоска убийства внутри себя не ощутил, но полностью спокоен не был.

Через десять минут до нашей комнаты доковылял Архип Иванович, утомлённый вчерашним приёмом, глянул на кровать Агафона, поднял лапу в котизском знамении, велел всем покинуть помещение и вызвать полицию.

Котаксы объявились через четверть часа, очень суровые и деловые. Главный был в гражданском, двое других – в униформе, похожей на британскую, что повеселило меня, несмотря на общую тягостную атмосферу. Брезгливо потрогав Агафона лапой в перчатке, главный послал за сотрудником отдела по магическим преступлениям, а нам велел составить список тех, кто владеет магией.

– Все, кроме прислуги, – хмыкнул Трофим, чем поверг котакса в уныние.

Следмаг – следователь по магии – приехал быстро, за ним следом примчался представитель министерства иностранных дел. Нам велели заняться текущей работой, мол, вызывать для беседы будут по мере надобности. Допросную устроили в кабинете посла, так как Толстолапов настаивал, что служащие Его Императорского Величества Государя Филимона могут опрашиваться только в присутствии их начальника.

Меня пригласили следующим после Архипа Ивановича, принимая во внимание служебное положение и близкое соседство с покойным.

Я постарался зарыть в себе Мурлынова, как только узрел котакский магомер на столе у следмага. Он, кстати, расположился как раз на моём месте помощника посла. Я слышал, что шарик котаксов более чувствительный, чем наш, чётко показывает уровень и прочие детали. Не знаю, что бы вышло, если мне пришлось продемонстрировать свой дар, но на моё счастье, инцидент с Эльзой был уже известен Миц-Джонсу – так представился нам следователь. Поскольку котаксы отличались большой практичностью – зачем тратить время на то, что и так известно? – он с ходу отметил в своих бумажках, что я воздушник. Это сразу выводило меня из круга подозреваемых, поскольку Агафон был убит способом, доступным либо огневикам, либо земельщикам – обладающим магией земли.

Я понимал, что котовцы, скорее всего, укажут на меня как главного врага Агафона, и потому сам признался, что наши отношения были натянутыми, а перед деловым приёмом я даже наподдал ему.

– Почему? Тут так не любят новичков? – высказал удивление Миц-Джонс.

– Дело скорее во взаимной неприязни «М» и «К». Традиционное противостояние при Великокотовском дворе.

– О, я слышал о подобном! – обрадовался котакс.

– Но мы цивилизованные коты: устроить словесную перепалку или мелкие неприятности друг другу – самое милое дело! Но никто из «К» не убивает «М» и наоборот, иначе у нас шла бы постоянная череда убийств и кровной мести, – подал голос Толстолапов.

Наша беседа длилась минут двадцать, затем был приглашён Трофим. За него я тоже мог не волноваться, так как мой приятель числился защитником.

Обед прошёл в унылой обстановке. Часть котовцев, вопреки голосу разума, была искренне уверена, что за смертью Агафона торчат мои уши. Особенно злобно и в то же время испуганно косились в мою сторону бывший коллега по академии Налимов и консульский секретарь Дятлов.

– Ох, нечисто с этим Кошанским, – услышал я, когда через пару-тройку часов решил заглянуть в буфетную. Мы с Трофимом быстро ушли из столовой и занялись составлением рапортов и разных справок для нашего министерства и анкет для котакской полиции, которая зачем-то запросила подробнейшую биографию Агафона. Написав гору бумаг, я надумал сделать перерыв и ещё разок перекусить.

– А то! – первый голос я не идентифицировал, пока не так хорошо разбирался в «посольских», а вот второй явно принадлежал Налимову. – Он же в академии пустоцвет-теоретик был. Борисов из Хомячинска, а Кошанские документально туда приписаны, рассказывал: дед Васьки чуть ли пять раз заставлял комиссию Третьего отделения собираться, чтоб хоть слабенькую искру магии в потомке обнаружить, особо чувствительный котакский индикатор оплачивал, а всё без толку. И вдруг вон как кольцо светится!

– Думаешь, перстень – подделка?

– Не, ты чего! Такая комиссия собиралась, менять линию наследования – это ж не хухры-мухры. Этот Кошанский точно дар получил. Мало кто понимает, как удалось… Вроде в нём Двоехвостов своего бастарда случайно узнал и магией поделился, старый хрыч многому научился за долгую жизнь. Говорят, до сих пор по кошкам бегает, но сынульку только одного сострогал. Да и того с изъяном. Полностью природу не обманешь. Видят всё Котородители наши!

– Да ты что?! – ахнули в буфетной.

Занятно! Сплетня, что мой отец Двоехвостов, была для меня в новинку. Масть Кошанских – серая, даже серебристая в тёмную чёткую полоску – передавалась из поколения в поколение, и пусть князь Когтеслав Котославович тоже был серым, но куда больше я походил на родного папеньку.

– А ещё эта тёмная история с полётом. Мне один добрый приятель писал, что помощником граф Рыжехвостов приедет, чтоб расположить к себе королеву Матильду и заменить «вечного» Толстолапова. А, мол, назначение ставленника Двоехвостова – чушь, не ждите его.

Я чуть задержался у двери. Очень интересно!

– О, Рыжехвостовы с канцлером дружат.

– И Император им благоволит, вон волна с отменами фамилий была, а их не коснулась.

– И все же Кошанский прибыл, – у атташе Мурлычева был весьма характерный выговор уроженца западной провинции, – и даже удостоен личной аудиенции у королевы Матильды. Не самые надёжные сведения у вашего приятеля, Налимов!

– А знаете что, господа! Ведь Мурмуркина мог Двоехвостов прибить. Ради любимого сыночка! Есть сведения, что и прежнего канцлера старик уделал, помер Мурлынов ведь сразу, как на замужество принцессы Анны, любимицы деда, планы начал строить…

Я не успел дослушать до конца, как меня окликнул Миц-Джонс.

– О, господин Кошанский, я как раз хотел попросить вас показать мне комнату покойного.

Я чуть приподнял брови, выразив удивление. В Великой Котовии следователь бы обратился к старшей прислуге.

– У вас же общая комната. Мне не хотелось бы её осматривать в отсутствие хозяев, – пояснил котакс.

Мы направились в наше крыло.

– Частные дома устроены похожим образом? – спросил я по пути.

– Разумеется.

– Но большой дом требует немалых средств.

– Бывают и маленькие, буквально из двух помещений: общая спальня и кухня, объединённая со столовой.

В нашей опочивальне я указал на кровать Агафона, а сам присел к столу. Миц-Джонс начал осмотр.

– Как интересно! – воскликнул следователь, откинув занавеску.

Вся стена у постели была испещрена защитными знаками, выцарапанными Мурмуркиным на штукатурке.

– Ваш бедный соотечественник явно чего-то боялся.

Я лишь печально пожал плечами. В любом случае ему наскальные рисунки не помогли.

Котакс облазил всю комнату, заглянул подо все кровати, с моего разрешения порылся в шкафу.

– Я не сомневаюсь, что смерть пришла извне, но должен следовать протоколу, – пояснил Миц-Джонс, – вообще, для подобного нужен весьма высокий уровень и хорошая подготовка…

Я кивнул: такими способностями в Котаксии, как и в Великой Котовии, обладали либо редкие высокородные дворяне, либо очень дорогие наёмники. А искать подозреваемых при дворе Матильды или среди высших иностранных дипломатов – так себе удовольствие. Миц-Джонсу, пусть он тоже был отнюдь не из простых котов, я мог только посочувствовать.

Все вздохнули с облегчением, когда котаксы покинули посольство, установив, что «убийство было совершенно на расстоянии». К радости Толстолапова, все сотрудники были объявлены вне подозрений, так как никто не обладал достаточной для преступления силой.

Налимов своими сплетнями оказал мне услугу: ни один коллега больше не осмеливался устраивать мне хоть какие-нибудь шутки; за спиной гадости, конечно, говорили, но внешне были весьма доброжелательны. А отосланное мною подробное письмо обо всём случившимся, адресованное лично Двоехвостову, ещё больше укрепило мнение посольства в том, что я незаконный сын старого князя.

Тело Мурмуркина, как и его личные вещи, небесной лодкой отправили в Китовск, в тот день мы помянули беднягу наливкой и особым паштетом, купленными в местной церковной лавке, – религиозные обычаи котовцев и котаксов совпадали. Тем временем в Мяуславле начался очередной раунд битвы за освободившееся место в нашем представительстве.

В опочивальне мы с Трофимом остались вдвоём, не считая Назара. Никто не высказывал желания подселиться к нам, а значит, третья кровать должна была достаться новичку.

Анне я не рассказывал о печальных событиях, зато очень подробно несколько дней описывал короткими сообщениями Золотой дворец и деловой приём. Про Эльзу упомянул совсем кратко, и то, как мне показалось, это вызвало лёгкую ревность у моей принцессы.

Наша жизнь на удивление быстро вернулась в привычное русло: убийства будто бы и не было, а срок командировки Мурмуркина просто вышел. Меня воспоминания о недруге иногда скребли, как и любопытство, кто же на самом деле виноват в смерти Мурмуркина, но остальные словно сразу выкинули неприятный момент из головы, не задаваясь вопросами, кто и почему. Неужели все были уверены, что это я избавился от Агафона?!

Мой первый месяц в Котлинге был очень насыщенным: я прилежно изучал премудрости дипломатии и хитрости котаксов, особенно при заключении соглашений, учился стрелять и готовился к очередному выходу в свет. Коварная Матильда любила сталкивать чужих дипломатов лбами и наблюдать за стычками. Иногда это были прямо официальные мероприятия: например, предстоящая охота на диких кур, куда приглашались все ведущие представители больших держав, была настоящим соревнованием – самый успешный охотник получал на год особые льготные условия или снижение таможенных пошлин на несколько товаров. Разумеется, в среде соперников в ход шли любые методы, королевское правило требовало лишь избегать серьёзных травм и ранений. За порчу чужой шкуры котакские власти взыскивали по всей строгости собственных законов вплоть до смертной казни. Тут не помогало никакое вмешательство извне.

Великокотовские посланники давно не составляли на охоте ни малейшей конкуренции никому. Традиционные приглашения участникам получали Толстолапов, в силу возраста с трудом державшийся в седле, и его заместитель, который имел крайне нежную душевную организацию и убивать птичек не мог. Последние три года выигрывали киспанцы, хотя и не совсем честно: посол охотился на кур, а его заместитель весьма успешно воровал добычу соседей, эффективно отвлекая слуг, которым поручалось собирать птичьи тушки. На каждую команду полагался только один слуга. Матильда получала истинное наслаждение, наблюдая за всем этим

Мне предстояло вытащить Великую Котовию с позорного последнего места, ведь нас обгоняли даже пустынные коты Кисмиратов, которые из-за климата на острове кутались в такое количество одежды, что напоминали капусту и еле двигались.

Дипломаты да и прочие хвостатые личности охотились из особых ружей, заворожённых так, чтобы не оглушать и не причинять значимого вреда котам. Хотя по заднице друг другу соперники порой палили, а потом пару недель избегали сидячей работы. По правилам можно было воспользоваться одним заклинанием: защитить себя, привлечь удачу или применить его непосредственно во время охоты. Конечно, лично я не сомневался, что сделаю ставку на собственную безопасность. Платон Яковлевич подсказал мне остроумный ход: «оберегающее зеркало» – этот магический приём отражал мелкие магические и обычные атаки, возвращая все нападавшим. Заклинание было из малоизвестных старинных и само по себе непростое. Мурлынов нечасто применял его, так как сильный уровень легко разбивал «зеркало», но на охоте допускались только мелкие пакости.

Мне предстояло освоить ружьё – ни Вася Кошкин, ни Василий Матвеевич прежде такое оружие в лапах не держали, а давать больше воли Мурлынову я опасался. Да и он тот ещё стрелок был, хоть и огневик.

В выходной мы с Трофимом поехали в стрелковый клуб «Меткий глаз», где обычно тренировались дипломаты. На огнестрельное оружие в столице и окрестностях требовалось особое разрешение. Наше появление не осталось незамеченным: наверное, слова «новичок» и «мазила» светились на моём сером лбу как неоновая вывеска. Даже человеком я видел стрельбища только в фильмах да на картинках.

Гостям заведения предлагались два варианта тренировок: для начинающих – специально оборудованные залы, похожие на полицейские тиры из американских сериалов. Для уверенных в своих навыках – поле с разными фигурками в самом его конце, здесь можно было вкусить все прелести котакской погоды и почувствовать, что такое «поправка на ветер».

Распорядитель клуба, видимо, решил развлечь публику за наш счёт: дал место в центральном зале и снабдил не самым удачным оружием. Поначалу я развеселил народ своими попытками освоить ружьё: мне даже собачка не повиновалась. Потом я все-таки выстрелил, затем ещё. Перезаряжал специально обученный служитель. С пятого раза я умудрился попасть в мишень. В самый край. Но не свой, а соседа. Смех зрителей – вокруг нас быстро собралась целая толпа любителей пострелять – раздражал и смущал. Особенно изощрялся в шутках и комментариях местный завсегдатай – киспанский посол.

– А хвост вам папаша случайно или нарочно отстрелил? Или сами уже раньше пытались освоить ружье?

– Делайте поправку на врождённое косоглазие! Цельтесь в противоположный конец зала, тогда будет шанс попасть в вашу мишень.

Каждую фразу киспанца встречал взрыв хохота. Трофим не решился даже поднять ружье. Я злился, терял всякую уверенность в своих силах и был готов уже позорно ретироваться. Но, на моё счастье, в клуб заскочил Вацлав, наш мурляндский приятель. Он тут же потребовал сменить оружие, за считаные минуты объяснил мне, как правильно держать ружье и целиться, пару выстрелов мы сделали сообща. А дальше удача, как избушка, повернулась к лесу задом, ко мне передом. Веселящаяся публика вмиг погрустнела, а когда мои мишени стали выглядеть ничуть не хуже «средней по больнице», все разбрелись по своим местам. Я горячо поблагодарил Вацлава за помощь.

– У тебя явный талант, только опыта маловато. Используй всё имеющее время – и многие господа на охоте сгрызут от зависти свои вибриссы, – улыбнулся он.

Я серьёзно отнёсся к совету Вацлава и с разрешения Архипа Ивановича по два часа в день проводил в клубе.

На охоте я мог полагаться лишь на себя и Назара. Толстолапова в расчёт брать не стоило – наоборот, мне было бы спокойнее, если б он остался среди зрителей, не выходя в поле.

– Задача не только набить птицу, но и сохранить её. А киспанцы очень нечисты на лапу, – вздыхал Вацлав. Он был отличным охотником, но мурляндский посол лишь взмахивал хвостом на честолюбивые планы заместителя: киспанцы уже не раз оставляли всех с носом.

«Что ж, – подумал я, – выиграть, скорее всего, не смогу, но помешать этим чернявым воришкам стать чемпионами в очередной раз – святое дело».

Глава 7. Идёт охота на…

Накануне охоты мне не спалось. Сначала перебирал в памяти подробности об «оберегающем зеркале», потом пытался представить себе завтрашний день. Выезжать нужно было на рассвете, Большое королевское поле располагалось в пригороде Котлинга, хотя название не совсем соответствовало действительности: охотничьи угодья занимали заболоченные луга с небольшими островками рощиц между ними. Не утонешь и соседа не утопишь, но сапоги лучше брать повыше. Кому какое место достанется, решал жребий. Стрелки устраивались в засаде, а слуга рассыпал зерно или другую приманку. Можно было использовать силки и сети, но обычно они приносили немного добычи, куры были весьма осторожны.

Хотя птица считалась дикой, королевские егеря подкармливали её в течение года, чтобы пернатые с радостью мчались к предложенному угощению, не подозревая, что самой щедрой окажется последняя трапеза.

Мы с Вацлавом заранее купили у одного изобретателя специальную краску, которая проявлялась при нанесении реагента. Ею Назар и служащий мурляндцев должны были мазать наш «урожай». А затем при подсчёте добычи я намеревался окатить реагентом киспанские трофеи, чтоб была явно видно, сколько птиц они у нас спёрли. К нашему замыслу присоединились и дамы из Мурвении – страна была известна полным равноправием, их котакское посольство возглавляли две кошки.

Я скучал по моему Верному, тут он был бы весьма кстати, но железнороги никогда не покидали пределов Великой Котовии. Доставшийся мне Персижоп принадлежал раньше моему предшественнику, но тот не стал забирать животное, покидая страну. Козёл был больше похож на тяжеловоза, чем скакуна, – огромный, с круглыми боками, внушительной кормой и мощными ногами. Седло своими размерами напоминало диван. Однако оказалось, что за внешностью комода скрывается отличный гоночный потенциал. Забегая вперёд, скажу: когда я возвращался на родину, козёл последовал за мной.

Итак, в условленный час я поднялся, облачился в охотничий костюм, сапоги, плащ и кепку а-ля Шерлок Холмс, плюхнулся на Персижопа и вместе с Толстолаповым отправился к месту жеребьёвки. Назар в экипаже вёз приманку. Он сам раздобыл её, я только оплатил счета.

Место нам досталось неплохое, на самом краю луга с густыми кустами, где любили прятаться куры. Вытащив номерок, я предложил Архипу Ивановичу присоединиться к зрителям, что было одобрено Её Величеством. Она милостиво кивнула мне и позвала Толстолапова под свой навес. Хотя королевские погодники уняли ливень и сильный ветер, мелкая морось висела в воздухе. Подъехала Эльза на своём длинноногом скакуне. Она хотела заменить нашего посла, но Матильда, к моей радости, не позволила. Вот только ещё за сорвиголовой мне присматривать! Принцесса обиженно фыркнула, надув и без того пухлые щёчки. Потом приколола мне на лацкан лиловый бантик на удачу.

– О, Василиус, – шепнул мне Вацлав, когда мы разбредались по местам, – у тебя есть шанс стать принцем-консортом. Удалая Эльза положила на тебя глаз. Правда, одобрит ли это королева…

Я состроил ему морду:

– Зависть – дурное чувство! – и пришпорил Персижопа, заметив, что Назар уже расставляет флажки, отмечая границы нашего квадрата.

Перед отмашкой главного ловчего, ознаменовавшего начало, я нырнул в кусты, чтобы активировать защиту «зеркала». Мои соседи киспанцы – да, вот так нам повезло с компанией – решили, что я по старинному обычаю хочу пометить территорию, чтоб уберечь от недругов, и захихикали, мол, едва ли мне это поможет.

Прозвучала команда, и слуги бросились рассыпать зерно. Назар отличился. Он притащил помимо пшеницы ещё и пьяную вишню. Очень пьяную! Ему поведал местный торговец, что дикие куры с ума сходят от одного её запаха, мол, вся стая нашей будет. Я изумился, почему же остальные не пользуются этим.

– Василий Матвеевич, так тут слугам лишнего слова хозяевам сказать нельзя, не то чтоб советы давать. А не господам птицу только на дальних островах добывать можно. Я зерно покупал как раз у выходца с такого острова. Ну, разговорились. Сейчас сеть достану, заловим первую партию.

Я похвалил Назара, наблюдая, как образуется куча мала у наших кустов. Мы тихонько растянули сеть и стали красться к птицам. Я чувствовал, как подрагивает кончик моей бобочки, гуляя из стороны в сторону. Хвост Назара бил его по бокам, а попа крутилась так, что любая танцовщица кабаре позавидует. Глаза у обоих стали по пять копеек, а мозг очистился от всего лишнего, там застыла одна мысль: «Хватай!»

Разумеется, мы не устраивали никакой репетиции, но сейчас действовали очень слаженно и синхронно, будто единый организм. Шажок, ещё один, ещё. Взмах лап, сетка взлетела и мягко опустилась, захватывая ближайших птиц, слишком увлёкшихся трапезой. Не будь там вишни, этот номер бы не прошёл.

Конечно, часть стаи все же очнулась и стала разлетаться. Но некоторые были слишком околдованы ягодами и уминали их, несмотря ни на что. Мы закинули вторую сеть, но уже менее удачно. Многие успели смотаться.

Куры не умели летать, но весьма ловко взлетали на деревья или чередой взлётов-прыжков преодолевали болотца. А коты и козлы вязли в липкой грязи, путались в жёсткой траве и угнаться не могли. По деревьям коты, конечно, лазали, но куры и тут были быстрее, порхая с ветки на ветку. Так что в ход шли пули.

Назар принялся поливать краской «урожай», а я быстро вернулся к своему ружью, присмотрел жертву неподалёку, вскинул его. И понял, что стрелять по живым существам не хочу. Нет, я не был гринписовцем, жрал мясо и будучи человеком. Но никогда даже не ощипывал птичью тушку. В конце концов, штук семь мы точно поймали. Всё больше нуля прошлых лет.

И тут мне вспомнился мой предшественник, точнее, как презрительно отзывался о нем Трофим. Нет, я должен спустить курок! Представил себе, что я просто играю в компьютерную стрелялку от первого лица. Уставился в мушку прицела. И кошачья натура взяла своё: опять весь мир исчез, осталась только добыча. Я сделал выстрел, Назар подал другое ружьё, перезарядил первое. Не знаю, благодаря кому или чему, но охотником я был удачливым, количество трофеев росло.

Некоторые птахи, опьянённые ягодой, вернулись продолжить пир, и часть я наловил фактически голыми лапами, выпустив внутреннего хищника на волю. Наверное, бабушка могла бы гордиться мною. Во всяком случае, друзья потом очень хвалила меня, хотя куры и были заторможены из-за вишни.

Я мало что замечал вокруг до финального свистка, увлечённый охотой. Назар сразу бросился чистить мои штаны и куртку. И надо сказать, неплохо преуспел. Слава Котородителям, костюм был сшит из кожи и пропитан особым составом, то есть был фактически грязеотталкивающим – там, где людям помогала наука, котиков выручала магия. Я поблагодарил Назара, пригладил мех между ушами и отправился к главному навесу довольный тем, что не посрамил Великую Котовию.

А вокруг творилось много интересного. В нашем квадрате остались самые прожорливые и ленивые птицы. А драчливые и боевые, вкусив забродивших ягод, переместились к соседям и вместо того, чтоб спасать свои тушки, устроили кровную месть киспанцам. Да! Многие не поверили собственным глазам, когда куры напали на котов! Они взлетали прямо на головы, шпорами вонзались в мех, больно клевали затылки и щипали уши. Киспанцы не любили шляпы и не носили их в тёплое время года. Может, потому куры и выбрали этих бедняг. В общем, послу и его помощнику было не до соревнования, и к концу охоты они были исполосованы птичьими когтями и по макушку покрыты помётом. Матильда да и другие дамы прижали платки к носам, стоило киспанцам приблизиться к главному навесу, чтоб попросить разрешения покинуть поля.

Один из фырфырцев умудрился попасть себе пулей в зад. Все гадали, как такое могло выйти. Поскольку произошло это недалеко от меня, думаю, что сработало «зеркало».

Назар сумел уберечь почти всю дичь. Пару кур, пока он собирал тушки под деревьями, умудрился украсть помощник посла Мяулиня, но проявитель не подвёл нас, и все наши куры продемонстрировали ярко-жёлтый цвет, когда начался подсчёт трофеев.

– Вы новатор, господин Кошанский, – улыбнулась королева, – очень остроумная идея с вишней. Хотя, пожалуй, на будущий год я её всё же запрещу.

– А вот краска пусть останется! – закричала Эльза. – Чтоб впредь всё было честно!

– Да, конечно, – подтвердила Матильда, – краска – это замечательно, я и сама терпеть не могу воришек, но устраивать на охоте полицейское дознание скучно и несуразно.

Я скромно поклонился. Конечно, королева лукавила, ей нравилось смотреть, как цапаются охотники, пытаясь доказать своё право на добычу, но возражать принцессе она не стала.

Выиграли мурляндцы. Вацлав и посол показали себя настоящими снайперами, а их слуга перезаряжал ружья как будто одним взмахом хвоста. Охота была любимейшим, наравне с пирами, увлечением мурляндцев. Великая Котовия в нашем лице заняла второе место. Я был очень горд собой и Назаром. Архип Иванович аж прослезился, обняв меня:

– Угодил старику! Ох, угодил! Тут волей-неволей поверишь, что Когтеслав Котославович своей магии Васеньке отсыпал!

Эльза что-то жарко зашептала бабушке на ухо, когда началось подведение итогов. И Матильда объявила победителями две страны – Мурляндию и Великую Котовию, учитывая, что Толстолапов не участвовал и я изощрялся за двоих. Ура! Мне аж захотелось расцеловать принцессу! Ведь успех на охоте давал нам послабление в условиях соглашений, а значит, и дополнительные баллы мне в глазах Филимона. Я благодарно улыбнулся кошечке, прижав лапки к груди.

Эта охота запомнилась не только Котаксии, но и всей Кошропе куриной атакой на киспанцев. Их многие едва терпели. Газетчики быстро пронюхали про инцидент и первые полосы в самых разных странах запестрели красочными карикатурами, изображавших безоговорочную победу птиц. Разумеется, любви киспанского посольства к великокотовцам, а ко мне особенно, это не добавило.

Дня три-четыре я очухивался после мероприятия: то ли мой организм ещё не полностью привык к островному климату и долгое пребывание на улице вылилось в небольшую лихорадку и осипшее горло, то ли кто наслал хворь. От порчи и сглаза у меня был оберег, подаренный Татьяной и её матушкой, но сильное заклятье могло просочиться такой мелкой дрянью.

На пятый день я чувствовал себя уже сносно и принял приглашение Вацлава, который настойчиво звал меня отпраздновать наш успех. Мурляндцы презирали котакскую кухню, а потому ужинали мы в их посольстве. Меня приняли прямо-таки по-королевски. Не только Когтис, но и посол Хвостус был чрезвычайно благодарен за то, что пьяные куры вывели из строя киспанцев. Меня тронуло, что на почётном месте на столе стояли блюда, которые, по мнению мурляндцев, были самыми любимыми в Великой Котовии: фрикасе из кролика, мышиное рагу и пирог с начинкой из кузнечиков. Ещё весной меня бы перекосила от этих деликатесов, но прошло каких-то пять месяцев, и я с удовольствием и без всякой брезгливости уминал предложенные блюда. Наверное, можно сказать, что адаптировался к этому. Хотя… вычёсывание и линька раздражали меня по сей день.

Было сказано много приятных слов. Я даже получил предложение переехать в Мурляндию. Хвостис знал, что короткий хвост сильно ограничивает мои карьерные возможности на родине.

– Наш король ценит умных и дерзких, господин Кошанский. И верит, что лучшие качества котов хранятся не в хвосте.

Я поблагодарил посла, пообещав подумать над этой идеей. Ведь никто не требовал немедленного ответа. Если Филимон не даст своего благословения на брак, но Анна будет готова нарушить отцовскую волю и сбежать со мной, вполне возможно, что нам понадобится укромное местечко у короля Анджея. Да, я так осмелел в своих мечтах, что считал Анну фактически невестой. Мы перешли в наших бумажках на «ты» и не раз уже писали друг другу «люблю тебя!»

Вместе со мной были приглашены Архип Иванович и Трофим. Но Толстолапов отказался, полагая, что его заслуги в нашей победе совсем нет. И мы не смогли его переубедить.

– Идите, мальчики, без меня! Это вечеринка для молодых. А я мечтаю о заслуженной пенсии. Очень надеюсь, что Матильда скоро отпустит меня, – сказал он нам, вручая ключ. Наш особняк запирался в десять часов, а вечеринки у мурляндцев обычно затягивались.

И действительно, мы покинули гостеприимных соседей далеко за полночь. На улице царила почти полная тьма. В принципе, котики неплохо видели в темноте, но мы засветили фонарь, чтобы на нас не налетел какой-нибудь всадник, ведь улочки были не особо широкими, а тротуары весьма условными. Ночью по закону нельзя было шуметь, козлам либо обували специальные тапки на копыта, либо ставили заклинание тишины, а потому пешеходы едва слышали приближающихся ездоков, которые нередко лихачили в позднее время.

Вацлав вызвался проводить нас, благо идти было недалеко. Мы неторопливо несли наши округлившиеся животы, шёпотом прославляя мурляндских поваров. Честное слово, котаксы лишали себя большущего удовольствия в жизни, питаясь черт-те чем!

Прохожих, кроме нас, было совсем немного: лишь пара загулявших фырфырцев, окольными путями подбиравшихся к своим воротам. Проезжающих экипажей и всадников – ещё меньше: нас обогнал только один кот в чёрном плаще-палатке с глубоким капюшоном верхом на чёрном же козле. Неожиданно он развернулся к нам, кинул под лапы какой-то свёрток и пришпорил скакуна так, что искры посыпались по мостовой. Все удивлённо раззявили пасти, но в моем мозгу громко рявкнул Платон Яковлевич:

– Бомба, идиоты!

Пальцы сами сотворили воздушный щит.

– Поберегись! – придушенно пискнул я, хватая за рукава друзей и оттаскивая их как можно дальше.

А потом раздался большой бум! В близлежащем доме вылетели все стекла и обрушилась часть стены, а нас, как картечью, обдало неспелыми сливами из сада. Удивительно, что щит поглотил мощь взрыва, но пропустил плоды.

От шума проснулся почти весь квартал. Пока мы ошеломлённо хлопали глазками, кто-то вызвал полицию.

Никто из нас не пострадал, если не считать синяков и царапин. А судя по обвалившейся стене, не поставь я защиту, нам бы не поздоровилось.

– Киспанцы! Это точно их лап дело! – объявил Вацлав. Это же он повторил и полицейским. У меня не было такой твёрдой уверенности, ведь наёмника могли подыскать и мои враги из Великой Котовии.

После краткого допроса нас отпустили по домам, пообещав государственную защиту, пока идёт следствие. Разумеется, спать мы легли уже на рассвете: сначала переговорили с послом, потом к нам заезжал знакомый нам Миц-Джонс, затем примчался кто-то из котакских дипломатов. А следующим утром пришлось ехать в Летний дворец. Королевская семья, а точнее Эльза, хотела лично удостовериться, что мы с Вацлавом живы.

Расследование замяли уже к вечеру, объявив нападавшего террористом-революционером, жаждущим спровоцировать крупный дипломатический скандал. Киспанцы вышли сухими из воды, хоть кое-кто слышал, как они проклинали меня и обещали скорую смерть. Но у Котаксии с Киспанией были общие интересны в дальних заокеанских колониях, и ссориться монархам было не с лапы. Тем более что покушение не удалось. Королева велела усилить охрану в посольском квартале, особенно около наших представительств.

В отличие от Вацлава, я не возмущался таким поворотом дела, планируя напугать киспанцев с помощью гасителя на общем приёме через недельку. Они любили подчёркивать свою одарённость, нарочито используя мелкую бытовую магию. Интересно, насколько сильно перекосит чернявые морды, когда их способности отключатся на пару часов.

Глава 8. Нивы сжаты, рощи голы, от воды туман и сырость

Осень в Котаксии была просто ужасна. Одно сплошное ненастье без малейшего просвета. Небосклон оккупировали тяжёлые грязно-серые тучи, солнце подписало окончательную капитуляцию. За окном круглые сутки завывал премерзкий ветер, пытаясь пробраться через малейшие щели внутрь дома. Магические лампы-обогреватели с сыростью и сквозняками справлялись плохо. Ночами я мёрз со страшной силой, хотя спал в тёплой пижаме и толстом халате. Бутылки с горячей водой или нагретые кирпичи сохраняли тепло очень недолго.

Архип Иванович ворчал, что котаксы разгневали Котоотца и он проклял их острова вечной холодиной. Возможно, он был прав, потому что магия плохо помогала справляться с отвратительным климатом.

Накануне приёма, на котором я планировал поквитаться с киспанцами, я спал плохо, раздумывая, каким образом мне бы применить гаситель. Ведь он в момент активации нивелировал любую магию в радиусе пары метров, значит, нужно было подгадать такое время и место, когда мы с недругами окажемся наедине подальше от бытового чародейства. Возникшая в уме идея была вульгарна и банальна, но ничего иное в голову не пришло: подкараулить гадов у уборной. Расположение гостевых сортиров я знал: в любом приличном доме Котаксии они находились всегда на первом этаже рядом с гардеробной. В гардеробной же разрешалось личным камердинерам дипломатов дожидаться своих хозяев.

Сможет Назар активировать гаситель, когда киспанцы пойдут припудрить носики? Я решил поговорить с ним утром. Мысли о моём камердинере неожиданно напомнили мне про бретонские кровати-шкафы, такие в позапрошлом веке в западных странах моего прежнего мира нередко ставили для прислуги. Это же самая настоящая коробочка! Маленькое пространство которой легко согреть свечкой или собственным дыханием. Конечно, деревянная мебель в Котаксии была недешёвым удовольствием, но для меня заказ такой кровати-коробки для себя и даже ещё для Трофима был вполне по силам. Ура! После приёма начерчу примерный заказ.

Проснулся я в отличном настроении. У меня аж лапы чесались поскорее заняться своим мебельным проектом. Моя кошачья натура всей душой жаждала обрести спальную коробочку. Прагматичный голос Мурлынова велел сразу патентовать «изобретение». Что ж, послушаем канцлера. В подобных вопросах он точно разбирался.

Я ощущал себя ребёнком в ожидании Нового года, мне хотелось как можно быстрее увидеть воплощение в жизнь своего замысла. С большим трудом мне удалось переключиться на проблемы с киспанцами. После завтрака я позвал Назара и объяснил задание, не раскрывая сущность гасителя, лишь сказал, что это позволит мне посадить недругов в лужу. Назар поклялся всё исполнить в лучшем виде.

Архип Иванович немного удивился, что я взял с собой на приём камердинера – особой сложностью или изысканностью моё пальто не отличалось, чтобы требовать отдельного ухода или помощи специально обученного слуги. Но никаких возражений от посла не последовало.

Мы прибыли, как обычно, с небольшим запасом времени, чтобы без спешки продефилировать во дворец. Дурацкие котакские порядки, вынуждающие гостей при такой холодрыге переться по длиннющей алее на своих двоих! Ветер был настолько промозглым и сырым, что мне хотелось ускорить шаг, но приходилось подстраиваться под нашего старенького посла.

В гардеробной я передал Назару гаситель, ещё раз показал, куда следует нажать, а затем отошёл к уборной, чтобы поставить «зеркало» от мелких пакостей. Кто знает, как скоро удастся осуществить нашу маленькую месть. Мой слуга присел на низенький стульчик неподалёку от кабинок. Там уже коротал время камердинер фырфырцев. Надеюсь, что Назар не настолько увлечётся сплетнями, чтобы позабыть о задании.

Происшествие со взрывом заставило Матильду усилить охрану не только посольского квартала, но и дворца. Королевских гвардейцев было немногим меньше гостей. Киспанский посол появился с небольшим опозданием, держался надменно-независимо, в нашу сторону демонстративно не глядел. Влетел в зал, бесцеремонно толкнув посланцев маленькой Мышбореи, и нелепо споткнулся, кланяясь Её Величеству. Раздражённо пробурчав проклятья в адрес Великой Котовии, взял у лакея предложенный бокал и тут же пролил вино на даму из Мурвении. Неловкость у котов считалась почти смертным грехом, так что неуклюжий киспанец был от души огрет по лбу веером мурвенской красавицы. Ох, сколько ненависти было в его взгляде, обращённом к великокотовцам! Один из гвардейцев даже вышел вперёд, демонстративно положив лапу на свой палаш.

Не повезло киспанцу! По его задумке, насмешки должны были достаться мне, но сработало моё замечательное «зеркало». Очень полезное заклинание оказалось! «Убью куцехвостого!» – прошипел разъярённый посол, потом резко повернулся и вышел. А я мысленно перекрестился.

Вдруг по моей спине промчался лёгкий холодок, почти как при активации гасителя, только куда более неприятный. И в тот же миг с лестницы раздались странные звуки, от которых шерсть у присутствующих встала дыбом. На пару мгновений мы, как один, замерли. Потом кто-то испуганно зашипел, сняв тем самым всеобщий столбняк. Дамы мёртвой хваткой впились в своих кавалеров. Свободные коты, стряхнув оцепенение, бросились на шум, я был в их числе.

На полу у самой балюстрады корчился киспанский посол: его тело неестественно выгибалось, хвост судорожно лупил по полу, а растопыренные лапы со страшной силой скребли по паркету, оставляя глубокие царапины на досках. Из пасти вырывались протяжные хрипы, сдобренные кровавой слюной. Его мучения длились несколько ужасных секунд, затем бедняга тягуче всхлипнул и замер. Даже издалека было заметно, что врач уже не понадобится.

В этот момент я почувствовал, как кто-то сжал мою лапу. Я вздрогнул и повернулся: Эльза. Только её тут и не хватало! Зрелище было отнюдь не для юной кошечки, и я сейчас же увёл её в зал. Почти сразу же начальник охраны попросил и остальных вернуться на прежние места.

Мне было не по себе, хотя лично меня смерть посла никак не касалась. Шестым чувством понимал, что здесь была замешана магия очень высокого уровня. Кто-то весьма одарённый и бесстрашный расправился с послом прямо на королевском приёме. Тут мне в голову пришла мысль, от которой чуть не подкосились лапы: а не мог ли Мурлынов незаметно для меня провернуть все это? Сила тёмного огня, как никакая другая, подходила для убийства... Я загнал эти подозрения, как и тень канцлера, куда подальше, придавив Василием Матвеевичем. Глубоко вздохнул, прогоняя любые следы своего второго дара.

Эльза так и стояла, прижавшись ко мне. Я хотел было усадить её на диван, но она увлекла меня на балкон:

– Мне лучше бы на воздух! Тут так душно.

Воздух от всеобщего напряжения и страха в самом деле казался густым, словно кисель. Я успел попросить одного из гвардейцев принести нам пару пледов. Слава Котоотцу, смышлёный секретарь королевы сообразил сопровождать нас, а то мы с Эльзой поставили бы себя в неловкое положение. Едва ли королева была бы рада такому претенденту на руку внучки, а я мечтал о другой принцессе. Эльза же очень недобро смотрела на невозмутимого секретаря, застывшего в паре шагов от нас. О-о! У неё явно были весьма серьёзные планы на мою особу. Я опять почувствовал себя Онегиным, только вот Татьяна, на счастье пушкинского героя, не была зарубежной принцессой.

Разумеется, в разговоре мы избегали любого упоминания киспанского посла. Появление всадников на аллее парка навело нас на тему козлов. Благодаря папеньке я неплохо разбирался в породах скакунов. Эльза обожала верховую езду и заставила свою венценосную бабушку завести собственный козлезавод. Нашу увлекательную беседу прервало клацанье моих зубов – за четверть часа я промёрз до костей, несмотря на толстый плед. Принцессе была куда более морозоустойчивой, но услышав дробь, выбиваемую моими клыками, соизволила зайти в тёплое помещение.

Зал уже наводнили полицейские и детективы в штатском. Опрашивали всех, но особое внимание, как я заметил, уделялось огневикам. Ох, неужели Мурлынов так хорошо освоился в нашем теле? Нас с принцессой полицейские обходили стороной, и мы продолжили обсуждение козлиных скачек. В Котаксии это было почти национальным видом спорта, причём жокеями нередко выступали самые знатные коты и кошки. Однако сколько ни просила Эльза, королева не позволяла внучке участвовать в соревнованиях.

– Но я все надеюсь, что уговорю её. А вы не хотите выступить?

– О нет, благодарю покорно, – улыбнулся я, – думаю, я крупноват для жокея.

– Тогда приходите как зритель. Жаль, что следующий сезон начнётся только весной. Но зато скоро состоятся грызуньи бега. Хотите, подарю вам морскую свинку, чтоб вы тренировали её?

Я постарался отказаться, но Эльзе эта идея показалась очень остроумной.

– Нет-нет, не смейте сопротивляться. Я выберу вам свинку и привезу на будущей неделе.

Слава Котоматери, тут появилась королева Матильда и велела Эльзе в сопровождении фрейлины отправляться в жилую часть дворца. Принцесса скривила мордашку, но под строгим взором бабушки простилась со мной и последовала за рослой кошкой с фрейлинской лентой. Королева удостоила меня дежурным кивком, а секретарь сообщил, что мы с Толстолаповым можем вернуться в своё посольство.

У гардеробной дежурили какие-то бравые коты с незнакомыми мне артефактами в лапах. Василий Матвеевич предположил, что они ищут следы обращения к смертельной магии. Я занервничал. Но почти все гости, покидающие дворец, были на взводе из–за происшествия, у многих дрожали кончики хвостов, а уши были плотно прижаты к голове. Благодарение всем богам, я легко прошёл проверку. То ли невиновен, то ли мурлыновская магия сильнее местной.

Перепуганный до полусмерти Назар подал мне пальто, затем помог облачиться Архипу Ивановичу, и мы вышли на улицу. Нам неожиданно повезло: наш экипаж подали прямо к парадному входу. Когда мы садились, я увидел в окошке Эльзу: она энергично замахала мне лапкой. Я отсалютовал ей в ответ.

До самого дома мы молчали. Слишком тягостное впечатление произвела на нас мучительная смерть киспанца. Хотя вернулись мы в разгар ужина, и посол, и я не стали присоединяться к остальным в столовой, а разошлись по своим комнатам. В спальне Назар сразу же отдал мне гаситель:

– Я его не включал, честное слово!

– Разумеется. Да и если бы случайно активировал, ничего бы серьёзного не произошло. Это совсем безобидный артефакт, – заверил я своего слугу.

– Я слышал, как у гардеробной переговаривались котаксы из тайной службы. Про жутко сложную магию. Мол, только единицы способны на такое, но убивать киспанца так – стрелять из пушки по мотылькам. Проще травануть или даже взорвать. Так и сказали.

– Надеюсь, власти найдут виновного, – благопристойно произнёс я и выдал Назару несколько монет для прогулки в местный трактир. А сам задумался над его словами. Убийство на приёме и вправду выглядело слишком странным: зачем дразнить королевскую гвардию? Несложно было бы подстроить киспанцу несчастный случай в его любимом стрелковом клубе. Если только это был не Мурлынов-зараза! В нашей общей памяти всё было чисто, и все же какое-то неприятное чувство не отпускало меня. Я не мог отделаться от ощущений, что тогда по залу пронеслось именно смертельное дыхание тёмного огня.

Я вроде должен бы быть рад, что опасность от посла мне больше не грозила, но из-за мучавших меня сомнений настроение было отвратительным. Ещё сильнее оно испортилось после беседы с Анной.

Конечно, это звучит странно. Я всегда с нетерпением ждал мгновений, когда мог лицезреть любимую мордашку. Но сегодня моя принцесса передала мне записку от Когтеслава Котославовича. Он подозревал, что на должность второго секретаря нам пришлют правдохвата, чьей целью является избавление мира от меня и всех следов прежнего канцлера. Да вашу кошкомать на британский флаг! Котобоги, вы озверели, что ли?! Кажется, мою морду слишком сильно перекосило от негодования, смутившаяся Анна сразу как-то замялась, погрустнела, и наша короткая встреча вышла совсем скомканной.

Я был готов рвать и метать. Идейный террорист в посольстве – это ещё хуже наёмника. И как прикажете мне спасаться от него? И я даже не мог пойти к послу и просить под благовидным предлогом отослать новичка, так как Двоехвостов не был полностью уверен, что свеженький секретарь является членом тайного общества.

– Мы справимся. Просто доверься мне, – прошелестел внутри меня Мурлынов.

Ага! Как же! В коварстве канцлера я не сомневался: думаю, он просто ждал подходящего момента, чтоб отомстить мне за свою гибель, а ещё лучше – вернуться в этот мир и поквитаться со всеми врагами. Я нервно прошёлся по спальне и вспомнил про бретонскую кровать. О! Она хоть частично, но защитит меня ночью. Особенно если спроектировать к ней широкую лавку, на которой будет спать Назар как сторожевой кот. И я засел за чертежи. Меня не сумели отвлечь ни приход Трофима и его приготовления ко сну, ни робкие вопросы Назара. Заснул я на рассвете ужасно усталый, но довольный проделанной работой.

Следующим утром я разыскал краснодеревщика, согласного взяться за мой заказ. На изготовление понадобилось около десяти дней: как раз мы должны были бы успеть к приезду нового секретаря.

Трофим, разумеется, очень заинтересовался моим проектом, ходил в мастерскую вместе со мной, помог заключить грамотный договор и подать в нужное учреждение патент на изобретение.

Прибытие частей кровати и её сборка вызвали шум в посольстве в прямом и переносном смысле. Я заранее получил одобрение посла, который снисходительно смотрел на мои сумасбродства, тем более оплачивал я всё из собственного кармана. А вот когда «моя прелесть» была готова, вздох зависти издали почти все жильцы нашего особняка. Трофиму и семье посла мы заказали чудо-кроватки тут же.

Все были так заняты обсуждением новой мебели, что забыли послать экипаж в порт для встречи секретаря, и горемыка добрался к нам лишь поздним вечером, ещё и перепутав особняки. Сначала он долго пытался попасть к фырфырцам, которые, все ещё испуганные случившимся с киспанским послом, спустили на чужака сторожевых хомячков. Звучит, конечно, смешно, но местные хомяки были вполне себе опасными и злобными тварями. Наш новичок еле-еле спасся от их зубов и говорил с запинками ещё пару следующих дней.

Горе-путешественник едва держался на ногах после всех этих приключений. Кое-как представившись – звали его Филарет Романович Усиков, – он попросил тут же показать его комнату. Наивный кот! Нашу спальню ему, конечно, показали. Не успел бедняжка удивиться общей комнате и моей бретонской коробочке в ней, как секретари наперебой поведали о трагической смерти Агафона и показали кровать, где тот скончался:

– Теперь это ваше место, – обрадовал добрый Налимов.

Паника, отразившаяся на морде Усикова, заставила меня сомневаться в его принадлежности к правдохватам. Хотя… великокотовцы были очень суеверны. Да и вообще террорист необязательно оказывается непробиваемым суровым типом. Вон мой друг Чижик на полном серьёзе точил когти на Мурлынова, а непосвящённым до сих пор кажется сплошным очарованием.

Филарет бросился к Архипу Ивановичу с нижайшей просьбой выделить другую комнату. В большую опочивальню с трудом впихнули мою прежнюю кровать. А мы с Трофимом остались единоличными владельцами малой спальни. Я был этому несказанно рад. Теперь я мог заговаривать дверь и окна от чужаков и чувствовать себя тут в относительной безопасности.

Глава 9. Мы снова миру доказали, что нашей мысли нет преград

Ночь прошла на «пять с плюсом». Я спал так же сладко, как в далёком детстве. Моя кошачья сущность блаженствовала и не желала вылезать из коробочки. Однако рабочий день никто не отменял. Стоило мне выбраться на свет Божий, как моё место занял Трофим:

– Я только на пару минут! Попробовать!

Ага, как же! Когда я воротился из уборной, друг, свернувшись калачиком, дрых, как младенец.

После завтрака взглянуть на новинку пришла вся семья посла. Пришлось собрать постельное белье, ведь каждый норовил залезть внутрь шкафа и задержаться там. Даже незаметная и удивительно тихая Евгения занырнула в мою чудо-коробочку.

– О! Бабуля! Это лучшее место в мире! – восторженно пропищала внучка посла. На меня смотрели как на бога, сошедшего с небес, – ну какому смертному могла прийти в голову такая потрясающая идея?!

Следом за послом потянулись и атташе с супругой. Остальных я велел Назару не пускать. После некоторых размышлений я поделился со своим слугой подозрениями о возможной принадлежности Усикова к правдохватам и его задании избавиться от меня.

– Будь бдителен и осторожен, – сказал я напоследок, – но помни, что мои сведения могут быть ошибочными.

Назар не был сторонником презумпции невиновности и стал с недоверием следить за каждым шагом Филарета Романовича. Особенно беспокоил нас интерес, проявляемый новым секретарём к кухне и хранимым там припасам. А потому мой верный камердинер стал сам закупать продукты для нашего завтрака и обеда, а ужинал я зачастую у мурляндцев. Если же оставался в посольстве, то ел только блюда, которые прямо за столом раскладывались «из общего котла». Мнительный Назар под разными предлогами приносил мне новые приборы и посуду, стоило мне сесть за стол, на случай, если хитрый правдохват додумается смазать ядом те, что были сервированы заранее.

Под шум дождя и завывание ветра пронеслось ещё десять дней, и наше посольство снова огласилось криками восторга и вздохами зависти. Доставили очередную партию бретонско-кошанских кроватей.

А я дважды удивлённо ухмыльнулся этим вечером.

Я уже почти позабыл про угрозу Эльзы одарить меня морской свинкой, и тут принцесса нанесла неофициальный визит в наше посольство. Все, конечно, тут встали на уши, а Архип Иванович краснел и бледнел, неловко застёгивая пуговицы на сюртуке. Ведь ещё пару минут назад он расслабленно жмурился от наслаждения, опробуя новую кроватку. И вдруг такая гостья! Обломала старику все удовольствие.

Со стороны котакской принцессы было очень смело так запросто заявиться на чужую территорию, да ещё и в вечернее время. Но Эльза то ли была выше пересудов, то ли специально создавала такие провокационные моменты, не берусь сказать. Однако нас с послом её бесцеремонность начинала напрягать: мы опасались недовольства королевы Матильды. Понятно, что виновником неловкой ситуации в её глазах выглядел бы я, а не любимая балованная внучка.

Я сбежал в приёмный зал почти тут же, как мне доложили о нежданной гостье, поскольку собирался ужинать у мурляндцев и был одет подобающим образом. Однако Эльзу не застал, она уже отправилась в наши жилые покои:

– Мне интересно же, как у вас тут всё устроено, – невинно ответила кошечка на мой ошеломлённый взгляд, когда я застал её в нашей с Трофимом комнате. – а почему у вас нет кроватей, только шкапчики?

Эльза бесцеремонно прошлась по спальне, присела на широкую приступку моей кровати и приоткрыла дверку.

– О, какая прелесть! Я и не знала, что такое бывает.

Принцесса в момент забралась внутрь, ничуть не заботясь о своём наряде.

– Ах, это просто чудо какое-то. Я буду здесь жить.

Моя шерсть дыбом встала от страха. Как раз пришлёпал Архип Иванович и застыл статуей, нервно теребя пуговицы и не понимая, как реагировать на происходящее.

– Это у вас в Великой Котовии так принято? А чего наши засланцы-засранцы ничего не рассказывали?! Я тоже хочу себе такую норку! – капризно протянула Эльза, внимательно изучая маленькие окошечки для вентиляции.

– Эта кровать – изобретение нашего уважаемого Василия Матвеевича, – гордо провозгласил посол.

– Что?! Правда?!

Я скромно потупился.

– Я позову бабулю. Она должна это увидеть!

Эльза мягко спрыгнула на пол, небрежно оправила юбки.

– Вы… вы гений, господин Кошанский. И просто прелесть. Не хуже вашей кровати! Так, проводите меня, наша свинка внизу скучает.

Я послушно пустился бегом за резвой принцессой, которая молнией промчалась по коридору и лестнице к парадному холлу. Следом за мной устремились все остальные.

Внизу нас ждал один из гвардейцев королевы, держащий на поводке крупного, размером с хорошую овчарку, грызуна. Зверёк выглядел весьма забавным: трёхцветный, будто сшитый из разных кусочков меха, всклокоченный, как Трофим, и обманчиво неуклюжий. Как я потом смог убедиться, морские свиньи были очень проворными и развивали при желании весьма неплохую скорость.

– Вот. Ему всего пара лет, самое то для тренировок. Жду вас на ближайших соревнованиях и только посмейте не выиграть! – Эльза сунула мне поводок, погрозила пальчиком и кивнула гвардейцу, чтоб открывал дверь.

– Завтра приеду с бабушкой, будем кровати смотреть! – крикнула принцесса уже с крыльца. А мы испуганно переглянулись.

Я растерянно уставился на свинку. В посольстве было не принято держать питомцев, тем более таких немаленьких, но и отказаться от королевского подарка было невозможно.

– Выделим место в экипажном сарае, – обречённо произнёс Архип Иванович, – и вам, Василий Матвеевич, действительно придётся заняться подготовкой к бегам. Её Высочество не простит проигрыша.

С моих губ слетел печальный вздох.

– Я займусь! – выступил вперёд Трофим. – Всю жизнь мечтал о беговом звере!

– А я помогу, – с неожиданным жаром заявил робкий Кротиков.

Оба глядели на свинку, как Ромео на Джульетту.

– Отлично! – согласился я.

Ужин у мурляндцев пришлось пропустить. Я послал им извинительную записку, а мы с послом занялись подготовкой завтрашнего высокого визита. Ещё ни разу наше посольство не удостаивалось чести лицезреть в своих стенах Её Королевское Величество. Мы накрутили хвосты прислуге, чтоб все помещения сияли, составили протокол встречи, распределили роли в приветственной речи. Тут, правда, основная нагрузка падала как раз на нас с Толстолаповым да на Глафиру Павловну. Нам представлялось более правильным, если моё изобретение королеве покажет кошка, а не кот, тем более что демонстрация новенькой кровати предполагалась в покоях посла как самых роскошных и обособленных.

Из-за всех этих дел мне предстояло довольствоваться нехитрыми блюдами посольской трапезы, да и на ту мы с Архипом Ивановичем слегка опоздали. И тут я удивился второй раз за день, узрев незнакомца за столом. Рядом с Евгенией восседал очень пушистый кот с плоской лунообразной мордой и глазами навыкате. Прямо-таки пекинес, только в кошачьем обличье. Когда он ел или пил, то смешно похрюкивал, а Евгения смотрела на него обожающим взглядом.

– Это что за чудо? – шёпотом спросил я у Трофима.

– Без пяти минут жених внучки. Уже месяц, как к нам на ужин заглядывает. Толстолаповы прям не дышат в его сторону, так боятся сглазить. Ведь Евгения всю свою жизнь провела тут, и они уверены, что ей будет комфортнее остаться в Котаксии после отставки посла. А вообще симпатичный господин.

Я лишь фыркнул на последнюю фразу. Если у кошечки глаза сверкали и она была в восторге от соседства, то на широкой морде гостя особого интереса в потенциальной невесте не отражалось. Кажется, его больше занимали остальные сотрапезники: он то и дело перекидывался фразами с Налимовым и нашим новичком.

Я не стал задерживаться за столом: лицезрение пары вызывало всплеск зависти к Евгении и тоске по Анне. Увы, я пока что мог только мечтать о совместных ужинах с любимой.

Следующее утро началось с раннего подъёма. Архип Иванович боялся, как бы приезд королевы не застал нас врасплох, как визит Эльзы, и разбудил нас затемно, хотя всем было известно, что осенью и зимой Её Величество любит подольше понежиться в постели. Да и известить даже о частном визите монарха котакские дипломаты должны были. Наверняка и тайная служба сначала набежит проверить, не спрятался ли в каком лотке враг государства. Но спорить с послом никто не решился – уж очень нервно его хвост лупил по ногам. Со вздохами и кислыми мордами мы принялись наводить красоту.

Трофим одним куском проглотил свою порцию омлета и умчался к морской свинке. Он хотел лично выгулять её в саду, а потом разослать записки владельцам стадионов, чтобы зарезервировать время для тренировки нашей бегуньи. Запершись в спальне, я обменялся воздушными поцелуями с Анной. Связь сегодня была не очень хорошей. То ли дурная осенняя погода с дождём и ветром ослабляла котовскую магию, то ли проблема была на стороне принцессы, и другие артефакты во дворце глушили её медальон.

Едва я вышел из спальни, размышляя о причинах помех, как столкнулся с чёрными как смоль котаксами из королевской службы безопасности. Архип Иванович оказался провидцем: королева прибыла к нам уже в начале десятого, этого никто, кроме посла, даже и представить не мог. Нетерпеливая Эльза заставила бабушку изменить своим привычкам.

Матильда приехала инкогнито в обычной на первый взгляд карете, но внушительно и представительно смотрелась даже в скромном тёмно-синем бархатном платье без королевских украшений. Эльза сразу направилась было в жилую часть особняка, но бабушка удержала её:

– Хозяин дома сам проведёт нас куда следует, – королева мило улыбнулась послу.

Мне тоже досталась роль сопровождающего. Хотя я обитал тут уже не первый месяц, так получилось, что на семейную половину, где проживали супруги Толстолаповы и Мурлычевы, не ходил. В принципе, комната посла не так уж сильно отличалась от остальных, была уютнее благодаря пушистому ковру на полу и множеству традиционных великокотовских вышивок на стенах. Тяжёлые портьеры тоже были привезены с родины. Несмотря на отвратительный климат на островах, тут не было принято плотно занавешивать окна, почти как в Нидерландах. Чаще всего вешались муслиновые в кружевных оборочках шторы или что-то похожее на тюль – смотрелось мило, но вот от сквозняков абсолютно не помогало.

Бретонская кровать вписалась в интерьер очень органично. Модель, заказанная для Толстолаповых, была несколько шире моей, но чуть пониже, учитывая возраст Архипа Ивановича и его супруги.

Королева восторженно щёлкнула языком. Приблизилась к кровати, внимательно осмотрела, потрогала вентиляционные окошки, провела пальчиком по полированным стенкам. Эльза попыталась забраться внутрь, но в этот раз не удалось: бабушка сурово фыркнула на неё, и кошечка присмирела. Правда, ненадолго.

– Это ведь что-то новенькое, посол? Недавнее изобретение? Не помню упоминания подобной мебели в материалах по Великой Котовии.

– О да, Ваше Величество! – довольно ответил старик. – И месяца ещё не прошло, как чудесная идея посетила Кошанского. И мы не устаём благодарить Котоотца, что он даровал Василию такую светлую голову.

Матильда повернулась ко мне, бросила оценивающий взгляд.

– Да вы выдумщик не только на охоте. Браво, Кошанский! Не буду скрывать, я сражена. Не зря Эльза вернулась от вас под большим впечатлением, прожужжала мне вчера все уши и подняла сегодня ни свет ни заря.

Я скромно поклонился.

– Вы как-то оформили свой проект? – спросила королева, нежно похлопав по лакированной дверце.

– Да, стандартный патент.

– Ого! Настоящий делец, а с виду и не скажешь, – Матильда едва сдержала вздох разочарования.

Надо отметить, что патенты в кошачьем мире защищались сильнейшей магией, я мог не опасаться никакого контрафакта. Без моего разрешения любая попытка создать аналогичную кровать-купе потерпела бы крах.

– А теперь в спальню мальчиков! – скомандовала принцесса. – Мне там ужасно понравилось.

– Эльза! – глаза бабушки метнули молнии, – никаких больше личных покоев. Мы и так злоупотребили гостеприимством наших друзей великокотовцев, – затем обратилась ко мне:

– Позвольте приобрести подобное для меня и Эльзы, – тон королевы был ближе к приказу, чем просьбе. Отказать главе государства было бы немыслимо. Разумеется, я витиевато выразил свою радость от того, что моё изобретение пришлось по душе Её Величеству и я могу оказать маленькую услугу, обеспечив её чудо-кроватью.

– А через пару дней жду вас у себя. Переговорим относительно лицензии на кровати в Котаксии. Я хочу иметь монополию на них и готова обсудить ваши условия, княжич.

– Я планировал обеспечить мебелью всё наше посольство и подарить пару кроватей друзьям в мурляндском представительстве, – выдавил я из себя, пока Мурлынов где-то на краю моего сознания мысленно потирал лапки и строил планы, что бы стребовать с Матильды.

– Ну-ну, – хмыкнула она, – вы с мурляндцами прямо-таки котики-братики. А вот остальные разрешения пока придержите, дорогой мой.

– Я тебе говорила, что он не хуже знатного котакса или там зарубежного герцога, – жарко зашептала Эльза бабушке, когда мы покинули комнату посла.

Договорить ей не дали, королева исподтишка дёрнула бедняжку за хвост, потом церемонно раскланялась с нами и вместе с внучкой проследовала к ожидающему их экипажу. Спустя десять минут отбыла и служба безопасности, позволив наконец обитателям особняка дышать полной грудью и не съёживаться под пронзительными взглядами королевских магов. Правда, о тишине и покое речь не шла. Все были ужасно возбуждены визитом королевы и торопились поделиться своим мнением о нём. Слухи о том, что посол закажет шкафы-кровати для всех сотрудников, облетели наш особняк за доли секунды. Я стал самой популярной фигурой в доме. Даже Налимов неожиданно припомнил, что мы в прошлом были коллегами в академии. Конечно, большей частью доброжелательность была показушной, а на самом деле великотововцы мне люто завидовали. Именно так считал Мурлынов и велел держать ухо востро.

Столичные краснодеревщики и столяры должны были дружно молиться на меня, так как я обеспечил их работой на ближайшие месяцы. Пока я не передумал, Архип Иванович, очень радеющий за всех своих подчинённых, заказал кровати для секретарей, причём большую часть стоимости ему предстояло покрыть из собственных средств. Великая Котовия не сильно баловала своих дипломатов: на обустройство особняка, текущий мелкий ремонт и прочее выделялись сущие копейки. Узнав это, я предложил эконом-вариант для большой опочивальни – двухэтажную модель. Посол поддержал мою идею обоими лапами. Я же нарисовал ещё один проект, совсем простенький – пусть Назар тоже насладится своей коробочкой. Из-за жёсткой социальной градации я не мог предоставить камердинеру такое же спальное место, как у дворянина.

Пока не начался торг с королевой, я с позволения Толстолапова позвал к нам посла Хвостуса и Вацлава, продемонстрировал им новинку сезона. Не все же нам восхищаться кухонными приблудами мурляндцев. Реакция гостей подтвердила: бретонская кровать попала в самое сердце кошачьей натуры. Мурлынов внутри меня ликовал, мысленно подсчитывая будущие доходы. Краем сознания я отметил, что последнее время чувствую исключительно Платона Яковлевича, а Василий Матвеевич совсем затих, как и любопытство Масянского. Но в тот момент мне было не до самоанализа. Искреннее восхищение мурляндцев было очень приятно, а кроме того, Вацлав, неплохо разбирающийся в интригах великокотовского двора, дал мне дружеский совет: деньги за лицензии отправлять в банк Мурляндии или иной заграничной страны. Это была здравая мысль, учитывая неприязнь канцлера Кысянского к нашему роду. А когда гости узнали, что я хочу подарить им разрешение на две кровати, радости их не было предела. Я был очень доволен, что сумел отплатить мурляндцам добром.

– Я уверен, и на континенте кровати эти будут оценены по достоинству, – промурлыкал Хвостус. Я рассказа ему и Вацлаву о желании королевы получить исключительные права на патент в Котаксии.

– Да, тут придётся уступить. А вот колонии оставьте себе. Матильда мало интересуется ими, а это весьма перспективный рынок сбыта, уверяю вас.

Я был согласен с мурляндцем. Хотя сейчас меня больше интересовали не финансы. Я надеялся в договор с королевой пропихнуть политическое соглашение, которое, согласно старому, но не отменённому обещанию императора Хвостомира, позволило бы мне занять пост министра иностранных дел.

Глава 10. А я всё чаще замечаю, что меня как будто кто-то подменил

Следующие дни я чувствовал себя будто на рынке. Я всегда стеснялся торговаться и предпочитал всяким ярмаркам магазины, где цена определена заранее. Но и упустить свой шанс возвыситься в Котаксии было глупо. Потому я доверился Мурлынову, который на непростых переговорах с королевой и её доверенными лицами чувствовал себя в своей стихии и мастерски добивался преференций.

Помимо очень внушительной суммы, нам удалось оставить за собой патент в колониальных землях, а также достичь соглашения касательно проливов. В принципе, некоторые подвижки в нашу пользу по этому договору мне уже обещали за успехи на охоте. Мы лишь дополнили кое-какие условия в пользу отечества и увеличили срок действия до пяти лет, как желал того в своё время император Хвостомир. Мне самому даже не верилось, как быстро я достиг цели, которую мы с Когтеславом Котославовичем ставили себе, обсуждая место заместителя посла в Котаксии. Неужели уже зимой я смогу вернуться в Великую Котовию и стать главой внешнего ведомства?! Честолюбивые мысли вовсю роились в голове. Пару успешных лет в ранге министра, в течение которых можно воспользоваться дружеским настроем мурляндцев и продавить союз Великой Котовии с Кошропой… а там и до поста канцлера лапой подать.

Видимо, ради этого Мурлынов в беседах в Матильдой и её советником выворачивался наизнанку, выцарапывая наилучшие условия. Я сам того не заметил, как за ту неделю хитроумный Платон Яковлевич тихой сапой стал почти полноценной личностью в Кошанском, а вот Василия Матвеевича я совсем перестал ощущать.

Всё так же барахлил медальон Анны, я едва мог различить её силуэт, что ж говорить об обмене записочками. Но, занятый переговорами, я почти не тосковал по принцессе.

Первый удар судьбы настиг меня с депешей из Великой Котовии. Нас извещали о скором прибытии в Котаксию министра иностранных дел, который и подпишет все подготовленные нами соглашения, а также нового помощника посла графа Рыжехвостова. Но этого было мало! Сюрприз номер два: Василия Матвеевича Кошанского ждёт новое назначение послом на Востоке, в Крысоловском котонате, новая должность там звучала насмешкой.

Ох, я был просто вне себя! Мысленно мы с Мурлыновым уже руководили внешней и внутренней политикой Великой Котовии, и вдруг «а мы ему по морде чайником!», как пел мне вместо колыбельной папа Кошкин. Все наши усилия шли прахом. Как никогда чётко я осознал, что без достойного, с точки зрения императора, хвоста никакой значимый пост при дворе мне не светит. Платон тоже был разочарован.

Зато в посольстве царил разве что не праздник. Искренне огорчены вывертом министерства были только Архип Иванович и Трофим. Остальные же едва сдерживали ехидные ухмылки. А я опять удостоверился, что Мурлынов был прав в оценке истинного отношения дипломатов к друг другу в целом, а к Кошанскому в частности.

Видеть никого не хотелось, даже мурляндцев, а потому весь вечер, нахохлившись, как ворона зимой, я бесцельно бродил по улицам Котлинга, проклиная свою короткохвостость и предрассудки Филимона. Помимо прочего, я беспокоился о старом князе: если удалось продавить другую кандидатуру на моё место, значит, Когтеслава Котославовича тоже подвинули. А ещё и неисправность артефакта Анны. Ох! Неужели Двоехвостова удалили от двора? Но как же почтение Филимона к старейшине рода?! Новый канцлер совсем прибрал к рукам императора?! Надо через мурляндцев переслать письмо папеньке. Нашей почте я в нынешней ситуации не особо доверял.

Было уже весьма поздно, когда я отворил калитку посольского садика. Свет горел всего в паре окон. Вот и отлично! Проберусь к себе и напишу обо всем семье. Надеюсь, хоть у них всё в порядке. Ведь последнее время я нечасто получал весточки из дома, но не придавал этому значения…

Я уже было поднялся на крыльцо, как меня окликнул появившийся из беседки плоскомордый жених Евгении. Я несколько растерялся от неожиданности. Моя голова и так шла кругом от сегодняшних новостей. Этому-то что нужно?

– Господин Кошанский, можно вас на пару слов? – почтительно обратился он, подходя ко мне. Я неопределённо пожал плечами. Общаться мне совершенно не хотелось. И тут вдруг в лапах котопекинеса сверкнул кинжал. Я отшатнулся, а Мурлынов истошно завопил:

– Осторожнее! Яд. Одна царапина, и привет, Котородители!

На лезвии, действительно, странно светились бледно-жёлтые капельки смертельно опасной отравы.

Мой противник был силён и отлично подготовлен, а вот я пренебрегал последнее время и магическими, и физическими тренировками. На моё несчастье, гад с лёгкостью нейтрализовал мою воздушную и огненную магию – он был очень мощным защитником. Наверное, поэтому выбрал холодное оружие: убить своим даром он не мог.

– Пусти меня, – рявкнул в мозгу Мурлынов. В других обстоятельствах я бы никогда не повёлся на это, но, сбитый с толку навалившимися бедами и неожиданным нападением, дал слабину и позволил Платону Яковлевичу спасать наше тело.

Да, магом канцлер был отличным, и плоскомордая тварь через мгновение уже визжала, как недорезанная свинья, пытаясь отодрать от обожжённой лапы расплавившуюся ручку кинжала. Из дома высыпали великокотовцы.

Через десять минут Кошанский-Мурлынов уже сидел в столовой, пил тёплое молоко и рассказывал о происшествии инспектору полиции, Трофим крутился рядом, подливая мне напиток и предлагая то печенье, то сыр. Бедняга чувствовал вину, что прошляпил такую опасность. Да уж, наши враги нашли весьма хитроумного исполнителя.

Предусмотрительный Платон Яковлевич сразу же, как только одолел плоскомордого наёмника, спрятал в карман перстень княжича под предлогом, что, защищаясь от нападения, повредил оправу.

Посол утешал рыдающих в голос жену и внучку, а остальные испуганно таращились на закованного в наручники жениха-наёмника. Потерпев неудачу, тот не стал отнекиваться: киспанцы – а «работодателями» были именно они – не прощали подобных провалов. Касательно стоимости моей головы я мог гордиться собой: только аванс составил такую сумму, что уважительно присвистнули не только дипломаты, но и инспектор.

Евгения отвесила бывшему жениху пощёчину и умчалась к себе в покои, когда тот начал рассказывать, что было совсем не сложно навести мосты и стать завсегдатаем посольских ужинов. Оставалось только выбрать момент. Увы, мой скорый отъезд вынудил наёмника поторопиться… хотя он в любом случае не ожидал от дипломата такой магической прыти.

Я тем временем всё пытался занять своё прежнее место в Кошанском, но Мурлынов и не думал хоть капельку потесниться. Он захватил власть и был счастлив этому обстоятельству. Сволочь! Меня же не слушались ни лапы, ни пасть, ни даже обрубок хвоста. Мне оставалось наблюдать за происходящим, как в телевизоре.

Я оказался в болоте хандры и самокопания. Какой же я был кретин, что последнее время все чаще прислушивался к Платону Яковлевичу да использовал его магию «зеркала» и прочее. Жаль, что нельзя отмотать плёнку назад! Ещё я сожалел, что раньше не додумался писать домой через мурляндцев: кто знает, что на самом деле сейчас происходит с Кошанскими, ведь нынешний канцлер наверняка не станет отказывать себе в удовольствии наконец поквитаться с более удачливым соперником в борьбе за руку моей матушки. Потом меня настигло запоздалое раскаяние, что я позволил Мурлынову совсем заглушить Василия Матвеевича, я почти не ощущал его больше, хотя и не мог понять, как Платону Яковлевичу это удалось. Эх, с каким бы наслаждением я бы заглушил самого проклятого канцлера! А лучше бы обоих: и живого, и дохлого! В общем, я бился, как в клетке, где-то в глубине подсознания Кошанского-Мурлынова, пытался соскрести из самых дальних его уголков истинного хозяина тела. Единственный позитивный момент заключался в том, что воздушная магия была завязана именно на мне, без моего ведома воспользоваться ею поганец Платон не мог. Ладно, ещё повоюем, решил я и затаился, выжидая свой шанс вернуть верховенство в Кошанском.

У нас оставалось всего пять дней до отъезда из Котаксии. Далее Кошанский должен был вернуться на родину, получить верительные грамоты на место посла в Котонате. То есть, с одной стороны, нас вроде бы повысили до ранга посла, но с другой – Крысоловский котонат находился на самом краю географии – типа местной Австралии, только заселённой именно туземцами – общих интересов с Великой Котовией не имел. Торговля была слишком невыгодной из-за сложной логистики, общих врагов не наблюдалось, да и вообще крысоловцы придерживались политики изоляционизма. Так что должность посла была номинальной, Великий хан – глава государства – даже не знакомился с послами, а все иноземные представительства находились в портах, а не столице. Этакая ссылка для неугодных дипломатов, даже не особо почётная.

Разумеется, Мурлынова новое назначение тоже не должно было обрадовать, но он был в эйфории от того, что Кошанский теперь послушен именно ему. Только когда пришло время паковать чемоданы для отправки домой, Платон Яковлевич спустился с небес на землю и задумался. Отправляться к чёрту на кулички ему совсем не улыбалось. Наоборот, Мурлынов мечтал отомстить всем тем, кто был так счастлив известием о его смерти, то есть фактически всему двору Его Императорского Величества. Но чтоб устроить возмездие, нужно было дорваться до реальной власти: он хотел не столько уничтожить врагов, сколько растоптать их и унизить. Но Кошанский явно не был сейчас в фаворе. И проблема заключалась не только в коротком хвосте. Мурлынов куда лучше меня знал Филимона и ясно понимал, что тот полностью попал под влияние очередного канцлера, а Кысянский терпеть наш род не может.

Несмотря на моё отчаянное положение не пойми кого на периферии сознания Кошанского, мне было интересно, как станет действовать Мурлынов. Тот рассматривал три варианта: оптимально – устранить нынешнего канцлера и попытать счастье при дворе Филимона, невзирая на короткий хвост. Тем более мелкие подвижки в отращивании хвоста наблюдались, только темпы были очень невысокими – с такой скоростью в среднекошачий размер моя бобочка превратиться лет через пятнадцать. Если же прибить Кысянского не удастся – а канцлер не меньше предыдущего пёкся о своей безопасности, – то предполагались отказ от любой государственной службы и переезд в Мурляндию. Третий путь меня удивил, но показался весьма любопытным: при прощании с Её Величеством Мурлынов получил от неё интересное предложение: принять котакское подданство и стать представителем короны в дальних континентальных колониях, освоение которых только начиналось. Те земли населяли именно короткохвостые коты, которые оказывали упорное сопротивление «конкистадорам». Матильда полагала, что моя особенность, как она мягко выразилась, и дипломатический талант, помноженный на изобретательский, окажутся там как нельзя кстати.

– В случае успеха вашей миссии, господин Кошанский, станете вице-королём Котаксии Дальней и герцогом.

– Благодарю, Ваше Величество. Мне нужно собраться с мыслями и посоветоваться с семьёй. Я могу дать ответ позднее?

– Разумеется, дружочек мой. Предложение в силе в течение месяца. Уж очень вы угодили нам кошанской кроватью, – королева милостиво потрепала меня за ухо.

Стоило мне выйти из зала приёмов, как на меня налетела Эльза.

– Вы уезжаете?! Какое гадство!

– Я приношу свои глубочайшие извинения, Ваше Высочество, хоть это и не моё решение.

– Да знаю я! – она недовольно надула губы и прошипела, ощерившись: – У-у… я б вашему императору! Морскую свинку не забудьте забрать, пусть будет такой странный сувенир на память!

Принцесса неожиданно хлюпнула носом и бегом скрылась во внутренних покоях дворца.

Платон Яковлевич самодовольно хмыкнул. Сомнений не было: Эльза явно была влюблена в княжича. Хотя лично я не уверен, что ей правилось бы дальнейшее общение с Кошанским-Мурлыновым. А бывший канцлер прикидывал свои шансы стать супругом наследной принцессы. Наверное, вице-король вполне вправе претендовать на августейшие лапу и сердце… может, Матильда как раз под влиянием внучкиных слёз придумала такой план? Я на всякий случай помалкивал: мне идея колониальной экспансии нравилась куда больше задумки прибить Кысянского.

В общем, в посольство мы вернулись очень задумчивыми. Там нас ожидал мой друг Вацлав. Он тоже был расстроен моим внезапным отъездом.

– Я хотел, дорогой Василиус, напомнить, что король Анджей не имеет предубеждений против короткохвостых. А ваше чудесное изобретение быстро сделает вас популярным при дворе!

– Огромное спасибо вам, Вацлав, – церемонно поклонился Мурлынов.

– Не вздумайте отправляться к крысоловцам! Это жуткая дыра, а кошропейские коты от тамошней жары и грязи дохнут как мухи.

– Приму это к сведению.

– И вот ещё. Отправляйтесь лучше на нашей лодке до Мурляндии, а оттуда уже поездом к себе. Последние события просто кричат о том, что от вас мечтают избавиться.

Мы поблагодарили Когтиса за заботу и тепло распрощались с ним.

Слова мурляндца вызвали у меня большое беспокойство, но даже не столько о судьбе Кошанского, сколько о старом князе Двоехвостове. Будь он в полном здравии, едва ли позволил отправить Василия Матвеевича на верную смерть. Старое назначение к приграничным манулам он отменил щелчком пальцев. Едва ли он мог быть не в курсе происходящего.

Мурлынов опасался, что Анна даже на расстоянии поймёт, что княжич сильно изменился, а потому больше не предпринимал попыток связаться с ней. Ставок на брак с ней Мурлынов не делал: император подобного не позволит, теперь это было яснее ясного, а наши с Василием Матвеевичем чувства к принцессе Платон Яковлевич не разделял. Да и я сейчас меньше страдал от разлуки с Анной. Наверное, любовь поразила сердце именно нашей сводной личности.

В чём нельзя было отказать Мурлынову, так это в умении держать себя в лапах: он отлично скрывал наши подлинные чувства и вёл себя как ни в чем ни бывало, словно всё шло именно так, как и было задумано. Пару раз отбрил Налимова, выражавшего фальшивое сочувствие. Шутил с Трофимом, был снисходительно-доброжелателен к младшим секретарям и прислуге. Кажется, Назар ещё с большим почтением стал относиться к княжичу. Переговорив с Архипом Ивановичем, заручился его поддержкой в плане полёта через Мурляндию. При этом Платон не забывал об опасности, которая может исходить от Усикова, и не терял бдительности. Со срочной дипломатической почтой Хвостуса мы отправили записку нашему папеньке, что скоро прибудем на родину. Поезд из Котонии шёл как раз до Хомячинска.

В наш последний день в Котаксии Мурлынов величественно приветствовал министра иностранных дел графа Мурк-Мурлино, будто именно он был начальником, а не министр. Тот даже смешался под царственным взглядом помощника посла и испытал огромное облегчение, когда Кошанский отбыл в гавань. Да, мне было чему поучиться у Платона Яковлевича, хоть и скотина он первостепенная.

Я не думал, что нам может грозить реальная опасность по пути домой, всё-таки уже одно неудачное покушение в небесной лодке было. Но моего мнения никто не спрашивал, а Мурлынов был уверен, что враги не постесняются никаких средств, тем более недоброжелателей у нас насчитывался вагон и маленькая тележка. Улетали вдвоём: Кошанский и Шумахер, морская свинка. Назар с вещами и Персижопом отплыли на корабле ещё вчерашним вечером.

Я тихо следил за происходящим и рылся в воспоминаниях Василия Матвеевича, пытаясь реанимировать его дух. Звучит, конечно, странновато, но по сути так оно и было. Была у меня и вторая цель: перетрясти все теоретические знания, хранящиеся в нашем чертоге разума и быть готовым использовать малейший шанс вернуть себе власть над кошачьим телом.

Глава 11. И здесь душа унынием объята. Не ласков был мне родины привет

Полет прошёл без происшествий, но тяжело. В буквальном смысле. Шумахер испугался взлёта и забрался Кошанскому на колени. Этакая тушка размером с крупную немецкую овчарку. Под нашим общим весом гамак провис чуть ли не до пола гондолы. Но даже лапа злобного Мурлынова не поднялась прогнать беднягу. У свинки была такая смешная мордашка и такие умоляющие глазки, что Кошанский нежно обнял своего бегуна и провёл в придавленном положении все пять часов дороги.

По приземлению, конечно, еле поднялся. Все мышцы затекли, но взгляд Шумахера, переполненный безусловным обожанием и преданностью, искупал все неудобства. Мурлынов тоже влюбился. Зверь растопил очерствевшее сердце старого политика.

В этот раз в Мурляндии задерживаться мы не стали, Кошанский и Мурлынов и так были отлично знакомы со страной и могли без дополнительной разведки на местности принять решение, стоит ли переезжать именно сюда. В нанятом экипаже мы поспешили в Котонию, чтобы успеть на вечерний поезд.

Поездок по обычной дороге Шумахер не боялся и весь путь послушно лежал у меня в ногах. Перед вокзалом мы сделали остановку в корчме, чтоб съесть поздний обед. Несмотря на строгие рекомендации держать беговую свинку на диете, Мурлынов от души накормил питомца. Кажется, гоночная карьера зверьку уже не грозила. Тут я был согласен с Платоном Яковлевичем, мучить Шумахера тренировками и голодовками я бы тоже не стал, тем более бега в Великой Котовии не пользовались такой бешеной популярностью, как в Котаксии, да и Кошанскому сейчас было не до этого.

До Хомячинска поезд шёл около суток. Ещё на вокзале Мурлынов скупил все доступные газеты и знакомился с новостями континента. Задерживаться в семейной усадьбе он не планировал, а стремился как можно скорее добраться до столицы и понять расстановку сил. Платон Яковлевич заготовил письма для своих сторонников, которым доверял, и надеялся на их поддержку. Таких котов было немного, но меня изумляло даже их наличие – мне казалось, что прежнего канцлера ненавидел весь свет.

Папенька встречал нас прямо на платформе, кутаясь в длинную шубу. Хотя до календарной зимы оставалась неделя, всё уже завалило снегом, но родной мороз переносился куда легче, чем вечная сырость Котаксии. Стоило выйти из поезда, как слуга тут же подал шубу и княжичу. Уж что-что, а притворяться Мурлынов умел, так что очень правдоподобно изобразил радость от встречи с отцом.

Как я предполагал, обстановка в Великой Котовии была так себе. Уже месяц болел Когтеслав Котославович, и если первые дни ещё переписывался с бабушкой, то последнюю неделю от него не было даже пары строк. Выехать же в столицу папенька не мог: именно месяц назад началась проверка счетов да договоров за всё царствование Филимона по поставке железнорогов армии. И хотя, несмотря на все их старания, ревизоры так и не нашли, к чему привязаться, они всё ещё торчали на козлезаводе, а Матвею Афанасьевичу и Пульхерии Когтевладовне было предписано оставаться в имении, то есть фактически под домашним арестом. Бабушкина подруга сообщила, что лютует Кысянский, дорвавшийся, наконец, до настоящей власти: Филимон, расстроенный угасанием императорского деда, ударился с утроенной силой в религиозное благочестие и отправился в паломничество по чудотворным монастырям. В итоге всем сейчас заправлял канцлер.

– Мне нужно мчаться сразу в Мяуславль, папенька. Обнимите бабушку за меня. Как только дела позволят, вернусь домой!

– Я понимаю, сын, хоть мне и хочется подольше побыть в твоём обществе, – похлопал меня по плечу отец, – ужасно жаль Двоехвостова!

Мы вместе перекусили в небольшой таверне на выезде из города, папенька поведал местные новости. Они были мало интересны Мурлынову, а вот я слушал внимательно, всё же это была часть моей прежней жизни. Решением нашего дворянского сообщества в редакцию газеты послали рассказ Татьяны, и он был даже опубликован. Так что молодая Окунькова стала провинциальной знаменитостью. Писательская лихорадка продолжалась, и литературные вечера у Ефросиньи Игнатьевны собирали все местные сливки общества. Наши родственнички, наоборот, притихли: Фома куда-то уехал, чтоб спрятаться от кредиторов, а гарнизон Акакия перевели ближе к югу. Из-за страстных перепалок с ревизорами Андрюшу было решено отослать в одно из наших восточных имений, потому папенька и приехал встречать меня один. Мурлынов, конечно, этому был только рад.

В какой-то момент беседы мне показалось, что я почувствовал эмоции Василия Матвеевича. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Насытившись и расплатившись с хозяином таверны, мы с отцом обнялись на прощание: папенька направился домой, а мы с Шумахером в наёмном, дабы не привлекать лишнего внимания, экипаже отбыли в столицу.

Дорога промелькнула быстро, нас, как обычно, укачало. Лично мне снилось, как я катаюсь на старинном форде по странному лабиринту и ищу своего друга, вот только я никак не мог понять какого: то ли Димона из прошлой жизни, то ли Чижика из нынешней. Когда Кошанский открыл глаза, я понял, кто навеял шум автомобильного мотора – это похрапывал Шумахер. Интересно, а Мурлынов видел собственный сон?

Осторожный Платон Яковлевич придумал особый план своего пребывания в столице. Формально Кошанский, как обычно, остановился в «Когтистой лапе». Но появлялся там только для отвода глаз. Поднявшись в номер, вскоре уходил оттуда в темно-серой с глубоким капюшоном шинели камердинера. Назар же после приезда на самом деле остался в родительском поместье и не сопровождал княжича.

Опасаясь очередного покушения, Мурлынов поселился в доме своего бывшего личного секретаря. Звали того Тимофей Сычиков; для выходца из «птичек» его должность была весьма завидной вершиной в карьерной лестнице. Внешним видом Тимофей очень напоминал своего шефа: толстый, мячикоподобный кот средних лет, только не чёрно-белый, а шпротно-полосатый, такая расцветка чаще всего встречалась среди «нового» дворянства.

Секретарь действительно был всецело предан Платону Яковлевичу. Словно верный пёс, он учуял того в Кошанском с первых минут разговора и преисполнился готовности выполнить любое поручение. Тимофей был немногословен, зато весьма деятелен. За пару дней он собрал огромное количество сплетен касательно двора и расстановки сил. Она явно была в пользу нового канцлера, который, как и его предшественник, очень ограждал императора от любого чуждого влияния и сильно подвинул позиции не только «М», но и «К». «Прямо-таки новый тренд: настрой весь свет против себя, – хихикнул я в глубине сознания, – эй, Василий Матвеевич, просыпайся! Пока этот бывший канцлер будет воевать с нынешним, устроим заговор изнутри!»

Чтоб оценить защиту противника, Мурлынову было необходимо увидеть его лично, прощупать все лазейки. От Тимофея он уже знал, что многие из магов-охранников, которые трудились во благо Платона Яковлевича, теперь оберегают шкуру Кысянского. А значит, оборона окажется очень достойной. Узреть же канцлера, пусть даже совсем издали, было непросто: тот не менее предшественника опасался за свою жизнь и появлялся в обществе крайне редко. Оно и понятно. Никто из котов на этом посту ещё не умер от старости, а средний срок канцлерства уже пару столетий не превышал десяти лет. Последнее время тенденция стала совсем печальной: двое глав правительства до Мурлынова продержались восемь лет и шесть лет соответственно, сам Платон Яковлевич – пять, так что паранойя Кысянского была более чем оправданна.

Мурлынов решил наведаться к старому князю, справиться о его состоянии. С одной стороны, было бы странно, если б княжич Кошанский, вернувшись в столицу, проигнорировал своего покровителя, а с другой, наш гадкий сосед по телу рассчитывал как раз встретиться с врагом на похоронах Когтеслава Котославовича. Пропустить такое мероприятие канцлер не осмелился бы: всё-таки уход старейшего члена Императорского дома. Мурлынов хотел оценить сроки, а я жаждал прибить циничного соседа, так безжалостно относящегося к близким мне котам.

Полученный от Двоехвостова личный значок помог попасть в дом старика. Там и в самом деле со дня на день ждали, когда Когтеслав Котославович предстанет перед Котородителями. Я так разъярился, что сумел заставить Кошанского пробиться через бдительных слуг в опочивальню князя. Представшее перед нами зрелище было душераздирающим: от мощного старика остался лишь обтянутый плешивым мехом скелет, упрямо цепляющийся за этот мир. У бедняги не нашлось сил сказать мне хотя бы пару слов, но глаза его все ещё были разумными и ясными.

Не знаю, остальные строили из себя слепцов или правда не понимали, но я прекрасно видел, что виновна мощнейшая порча, насланная на Двоехвостова как раз около месяца назад. А благодаря Мурлынову даже знал исполнителя. Гастролировал по Кошропе да Великой Котовии некий фырфырский умелец, оказывал за баснословный гонорар подобные услуги, затем скоренько сбегал за границу и залегал на дно на пару лет. Мало кто из жертв умудрялся протянуть даже две недели после порчи; только исключительная магическая мощь старика и его жизнелюбие позволяли ему оставаться на этом свете, но и он с каждым днём слабел все больше.

Я очень хотел бы помочь Двоехвостову, а главное – тёмное пламя как раз могло бы выжечь эту дрянь, но у Мурлынова были иные планы. Он полагал, что влияние императорского деда на Филимона не настолько сильное, чтоб заставить того объявить канцлером Кошанского, а значит, и толку от такого покровительства нет. По возвращении в столицу гада заклинило на жажде вернуть себе канцлерство и устранять любого, кто покусится на этот пост. Прям маньяк, а не Платон Яковлевич! Даже месть остальным царедворцам отошла на второй план.

На следующий день после визита к Двоехвостову Кошанскому предстояло явиться в министерство иностранных дел и подписать бумаги о новом назначении. По закону нам полагался двухнедельный отпуск перед отъездом к месту службы, однако Кошанский собирался подать ходатайство об отставке. Конечно, был шанс, что нас не отпустят. Тогда придётся в срочном порядке драпать в Мурляндию. Я попытался уговорить Мурлынова помочь старому князю из соображений, что благодаря его протекции мы сможем задержаться в Мяуславле и разобраться с Кысянским. Платон же, с одной стороны, недолюбливал Двоехвостова, а с другой, боялся растратить силу – любая сильная магия опустошала резерв, и требовалось немало времени на восстановление.

На пороге министерства Кошанский появился ровно в назначенный час: точность – вежливость королей. Но в учреждении царил полный хаос и всеобщая растерянность. Как оказалось, только что пришла депеша из Котаксии, там скоропостижно скончался граф Мурк-Мурлино, прямо перед подписанием того самого соглашения. Все стояли на ушах!

Неужели, Мурлынов умудрился отомстить министру? Едва ли. Ведь он экономил силы для удара по Кысянскому. Подлянка от киспанцев Великой Котовии? Признаюсь, я не особо сожалел о Мурк-Мурлино. Но событие мне сразу напомнило о двух других смертях, случившихся в Котлинге: Архипа и киспанца. Торчат ту гнусные уши Мурлынова или нет? Себя я виновным, разумеется, не чувствовал, последнее время особенно остро осознавая, что с Платоном мы абсолютно разные личности, волею судьбы столкнувшиеся в одном теле. И мне лишь ещё больше хотелось избавиться от гнёта прежнего канцлера, пусть Кошанский и потеряет один магический дар.

Кстати, мысль о возможной причастности к гибели министра несправедливо обойдённого помощника посла в Котаксии закралась не в одну кошачью голову. Когда дипломаты навели резкость и узрели Кошанского, многие морды перекосило от страха, почти так же, как при моём появлении в посольстве после инцидента с небесной лодкой.

В общем, нас пригласил к себе в кабинет лично второй помощник министра – первый спешно собирался в Котаксию. Нашу отставку он принял без малейшего возражения и пожелал всяческих успехов на любом поприще, которое выберем. И с явным облегчением проводил аж до входных дверей.

Что ж, кто бы ни отправил Мурк-Мурлино к Котородителям, Кошанскому он оказал большую услугу: над нами теперь не довлело назначение в котонат. И сразу нарисовался шанс встретиться с канцлером: на похоронах министра иностранных дел Кысянскому однозначно придётся присутствовать, а пропуск для нас раздобудет Тимофей.

Тело Мурк-Мурлино доставили в Китовск уже через сутки, а затем и в пригород Мяуславля, где находилось главное кладбище, и в том числе усыпальница графской семьи. Филимон не успевал вернуться из далёкого монастыря Святого Варфоломея, где сейчас пребывал. А может, просто не захотел. У котиков существовало суеверие, что можно «заразиться» несчастьем или неудачей. А уж на кладбище атмосфера была совсем не радужной.

Так что прощание с министром возглавлял именно Кысянский. Охраны нагнали даже больше, чем в Академию, когда ожидался визит Мурлынова. Жандармы проверяли пропуска и отбирали все, хоть капельку похожее на оружие, даже трости у стариков. Вокруг канцлера светился магический щит, поддерживаемый пятёркой первоклассных защитников. Второй, невидимый заслон обеспечивали воздушники. Везде были расставлены стражи порядка, да и к самой могиле пропустили только прихвостней Кысянского, членов семьи Мурлино да верхушку дипломатического ведомства.

Мурлынов и не собирался подбираться слишком близко, на данном этапе был важен лишь зрительный контакт. Платон Яковлевич неслышно выругался: брешей в обороне канцлера не было. Защита от разных видов магии, от огнестрельного и холодного оружия, от ядов, порчи и проклятий. В общем от любого воздействия злой кошачьей воли и кошачьего духа. Пробраться через эту броню мог только я, Вася Кошкин, но мне Мурлынов не доверял, понимая, что я не упущу свой шанс поквитаться. С кладбища он уехал в крайнем раздражении.

То ли кто-то очень хитрый проследил за Кошанским после похорон, то ли полученный через Сычикова пропуск выдал наше местожительство, но этой ночью в доме секретаря начался пожар. Сперва в окно туалета влетела бутылка с зажигательной смесью, а потом благодаря магии пламя охватило в пару мгновений почти весь дом. Нас разбудил Шумахер, едва звякнуло разбитое окно. Именно благодаря этому нам и Тимофею, спавшему в соседней комнате, удалось спастись. Мурлынов превратил своей силой спальню в несгораемый оазис, где со свинкой и секретарём переждал бушующий пожар.

В принципе, Кошанского ничего не держало в столице. Пока он не найдёт способ магического убийства Кысянского, в Мяуславле можно не объявляться. Но напоследок Платон Яковлевич пожелал выяснить, кто же так жаждет избавиться от княжича. Я готов был поставить свою часть сознания на то, что действовали правдохваты. Мурлынов после недолгого размышления согласился со мной. И сразу после того, как мы выбрались из пепелища, решил наведаться в знакомый подвал под храмом, где нас уже пытались убить.

Увы, эти гады сменили место своих тайных вечерь. А по сведениям, которые добыл Тимофей, все участники того памятного перфоманса оказались либо в лечебницах, либо в монастырях. Что ж, я ещё от Чижика знал, что сеть правдохватов весьма разветвлённая, а конспирация – на приличном уровне. С наскоку с «народовольцами» не справиться.

Я опять стал мухой зудеть над ухом Платона, что нам очень нужен живой Двоехвостов и, пока защита Кысянского безупречна, можно потратить часть силы на возрождение нашего августейшего покровителя. Во всяком случае он поспособствует аресту распоясавшихся правдохватов. Мурлынов вредничал. Я понимал, что, если мы не уничтожим порчу в ближайшие пару дней, болезнь станет необратимой.

Очень странное ощущение – торговаться, как на базаре, с соседней личностью. Мы вроде бы всё уже друг о друге знали, но в то же время пытались держать фигу в кармане. В итоге я предложил компромисс под магический договор, который мы оба вынуждены были бы соблюдать. Мурлынов выжигает порчу, а я предоставляю ему свой некошачий дух, чтобы подобраться к Кысянскому, и не стану в тот момент предпринимать никаких попыток захватить власть над Кошанским. Платон Яковлевич обмозговал идею, обмусолил её со всех сторон и, к моей радости, согласился. Мы смотались в «Когтистую лапу» привести себя в приличный вид и отправились с повторным визитом в особняк Двоехвостова. Только б успеть!

Глава 12. И первый бешеный скачок мне страшной смертию грозил… Но я его предупредил

Экипаж остановился у ворот, Мурлынов не спеша вылез. Ох, как меня сейчас бесила его нарочитая неторопливость.

– Если Двоехвостов умрёт, пока вы еле-еле лапы передвигаете, договор будет расторгнут, – мысленно рявкнул я. Платон Яковлевич только фыркнул в ответ:

– Всё под контролем, малыш! – он не стеснялся демонстрировать своё превосходство. На редкость гнусная личность!

В этот раз нас пропустили в покои Когтеслава Котославовича без всяких вопросов. В доме царило полное уныние. Последние сутки старик даже глаз не открывал. В маленькой библиотеке перед опочивальней личный секретарь дрожащими лапами писал депешу для императора, но предательская капля, скатившаяся с длинной вибриссы, кляксой расползлась по последнему слову.

– Не торопись, рано ещё, – сиплым голосом произнёс нервно ходящий между книжными полками начальник канцелярии, тайком сморкаясь в клетчатый платок.

– Как же рано, Семён Петрович?! – обречённо всхлипнул секретарь. – Сам Котриарх Крысобор заходил три часа назад и велел срочно писать Его Величеству, мол, пара дней понадобится, чтоб император из монастыря выехал да до столицы добрался. А с похоронами затягивать нельзя, не ободряют это Котородители.

– Ещё сказал, мол, заждался Котоотец Когтеслава Котославовича, – зло буркнул знакомый гвардеец, охранявший меня летом, потом он заметил наше присутствие и бросился к Кошанскому, как родному:

– О, Василий Матвеевич, вы же поможете Его Сиятельству?! Не просто так вернулись?!

– Постараюсь, дружок, – покровительственно ответил Мурлынов. Я возмутился, будучи Кошанским, никогда ни с кем не общался таким снисходительным тоном.

– Вам что-то нужно? Мы все к вашим услугам, – на нас уставились глаза всех ближайших соратников Двоехвостова. Сейчас при князе остались лишь те, кто действительно любил старика и был предан ему.

Мурлынов не стал упускать своего:

– Да, мне нужен максимальный магический резерв для борьбы с порчей. И защитники для Когтеслава Котославовича и меня, чтоб никто не помешал процессу. Как только дам сигнал, необходимо увезти князя в безопасное место, пока он не наберётся сил. И лучше тайно, чтобы выиграть максимальное количество времени. Не исключаю новую магическую атаку.

Хитёр! Я-то надеялся, что до Кысянского наши лапы дойдут нескоро, не раньше весны, но с такой поддержкой Мурлынов уже через месяц – всё же он парень осторожный, постарается создать максимальный запас магии – сможет потребовать исполнения моей части договора. Ладно, жизнь Двоехвостова стоит того, к Кысянскому я не испытывал добрых чувств, особенно сейчас, когда он внаглую травил нашего папеньку ревизорами.

В самой спальне было сумрачно, все окна закрыты тяжёлыми гардинами. Я едва сумел разобрать силуэт на кровати. Порча же казалась фактически осязаемой: вязкая темнота уродливым пауком висела над постелью, заматывая в черную паутину умирающего старика. В наших лапах возникло фиолетовое пламя. Мурлынов усмехнулся и вдруг трансформировал его в световой меч мастера Винду. Я не удержался и хихикнул. «Звёздные войны» с котиками в главных ролях смотрелись бы забавно, правда, Платон Яковлевич – явный кандидат в ситхи, а не джедаи.

Светящийся меч махом рассёк тьму и принялся сжигать нити, тянущиеся к Двоехвостову. Темнота вздыбилась, но была отброшена мощным магическим пинком. Мурлынов хорошо владел своим уникальным даром и, питаемый щедрым резервом княжеского двора, не уступал сейчас лучшим чародеям Великой Котовии, а то и мира. Сначала очищение от порчи напоминало сражение с какой-то нечистью: паук резко обрёл настоящую физическую форму и бросился на Кошанского. Мурлынов добавил в пару к мечу световой щит – не по канону, зато безопаснее, а затем принялся методично обрубать многочисленные тонкие ноги твари: их было куда больше восьми, как положено добропорядочным паукам. Вжик-вжик, уноси готовенького. Точнее, готовенькую конечность. Скоро весь пол у постели был густо усыпан ими. Под ногами они противно хрустели и скрипели, да так, что закладывало уши. Про паутину пришлось временно забыть и сосредоточиться на битве. Я потерял счёт часам и минутам, сжавшись в комочек внутри Кошанского и моля Котородителей сохранить жизнь старому князю.

Одолеть порчу-паука удалось с помощью гвардейцев, которые сообразили присоединиться к нашему сражению. Мурлынов едва перевёл дух, залпом выпил два кувшина молока и принялся выжигать кокон, почти полностью поглотивший Когтеслава Котославовича. Приходилось действовать очень осторожно и тщательно, чтоб не задеть старика, но не оставить ни тончайшей нити.

Несколько раз приходилось устраивать перерыв, чтоб дать отдых усталому телу. Короткий сон и подпитка целебной магией княжеских придворных позволяли с новыми силами браться за дело. Когда Двоехвостов был, наконец, освобождён от паутины, Мурлынов дал знак, чтобы слуги вынесли князя из спальни, а сам остался дочищать все следы.

– Надо послать обратку скотине, – вдруг до меня донёсся слабый, но явный голос Василия Матвеевича. На наше счастье, Платон был слишком занят и ничего не услышал; знать про то, что третий компаньон в Кошанском ещё жив, ему совершенно не обязательно. Пожелание отправить порчу её создателю-фырфырцу повторил я. Идея понравилась Мурлынову, а имеющийся резерв позволял осуществить её.

«Получай, фашист, гранату!» – заклинание блеснуло кровавым отсветом и растворилось вдали. Наш княжич устало раздвинул шторы, распахнул окна, впуская свежий воздух, и стёк на пол, как подтаявшее желе.

Очнулись мы в экипаже. Где-то рядом уютно похрапывал Шумахер, а потому я сразу почувствовал себя в безопасности. В гамаке напротив сидел Сычиков.

– Слава Котородителям! – облегчённо выдохнул он. Озабоченное выражение медленно сползало с толстой морды. Тимофей преданно уставился на Кошанского.

– Куда это мы? – хрипло спросил Платон Яковлевич, нащупал лапой свинку под гамаком и потрепал по спине: – Ты ж мой хороший.

– В Кошанское. Вам надо отдохнуть, а в столице пусть пока все уляжется…

– А что, начался переполох?

– Ещё нет, но мы фактически разминулись с каретой Котриарха. Учитывая облачение Его Котейшества, он явно планировал прощаться с императорским дедом, – отрапортовал Тимофей.

– Да уж, глазки от изумления выпучит! Уж Крысобор наверняка чуял порчу. Не удивлюсь, если с его благословения старика к Котородителям снарядили, – хохотнул Мурлынов. С Котриархом они никогда особо не ладили, а последний год рассорились окончательно. Тот пытался лезть в политику со своим ценным мнением, используя религиозность императора, а канцлер делиться влиянием на Филимона не желал. Крысобор всё мечтал о расширении монастырей да обителей и проталкивал указ о том, чтоб третий котёнок в любой семье шёл по духовной стезе: в священники или монашество. Мурлынов же планировал превратить Великую Котовию в абсолютно светское государство и даже подумывал обложить налогами церковное имущество и духовенство. Однако не успел…

Отсидеться в поместье представлялось очень разумным решением. Основная светская жизнь кипела в Хомячинске, а за городом всё было тихо и сонно. Любой чужак тут же привлекал внимание, а уж пробраться незаметно по нетронутому лапами снегу позволяла только магия. Однако котики умели обеспечивать собственную безопасность в своём чародейском мире: существовали особые «радары», улавливающие использование дара.

По пути мы как раз встретились в одной из таверн с верным мурлыновцем, доставившим туда два сундука с драгоценными артефактами покойного канцлера.

Я напомнил про ревизоров, которые заканчивали свою проверку, но всё тянули время и топтались на козлезаводе. Может, кто из них правдохват и таким образом заранее обустраивает себе плацдарм подобно отцу Федору в Академии. Заодно надо прошерстить и новых служащих на козлезаводе да в поместье. Рисковать нашим общим Кошанским я не хотел не меньше Платона Яковлевича.

Однако даже просто отдохнуть пару дней в поместье у нас не получилось. Едва мы приехали, обнялись с папенькой да бабушкой, сытно покушали да отправились в детскую поспать, как прилетело письмо от одного из секретарей Двоехвостова, оставленного присматривать за делами.

Котриарх не поверил в то, что кому-то удалось победить смертельную порчу, считавшейся неснимаемой. Дар тёмного огня, позволивший Мурлынову выжечь эту дрянь, был крайне редок и в расчёт не брался. Крысобор весьма скептически отнёсся к летнему скандалу, когда председатель Династической комиссии помешался и кричал, что Мурлынов вселился в Кошанского. Тем более что мой перстень большинство котов видело именно голубым.

Котриарх сделал свои выводы, не найдя труп старого князя в опочивальне: некие заговорщики, в ряды которых попала свита Двоехвостова, специально увезли тело, чтобы формально сохранить за покойным звание старейшины Императорского дома. По древним законам, до похорон даже император не мог передать этот титул никому из семьи.

Фактически была объявлена операция «Перехват». Тайная служба Его Величества и боевые монахи Котриарха – ага, куда там гвардейцам кардинала Ришелье! – понеслись на всех парах по разным направлениям обыскивать дома и дворцы как самого Двоехвостова, так и его придворных. Хорошо, что старика решили увезти в Мурляндию и его экипаж, не останавливаясь, мчался сейчас к западным границам Великой Котовии.

Об эвакуации к королю Анджею нужно было подумать и нам. Крысобор должен был все же сложить два и два да обратить внимание на последнего посетителя старого князя, а значит, наверняка пришлёт своих котов в Кошанское. Вот тут он сможет припомнить обвинения перепуганных правдохватов и поручить Синоду открыть дело, сослав княжича до завершения следствия в монастырь. А уж про скоропостижные смерти в церковных обителях таких заключённых разве что анекдоты не ходили.

Мурлынов приказал Тимофею и Назару спешно готовиться к отъезду. А я снова начал изображать надоедливую муху:

– Платон Яковлевич, надо бы и папеньку с бабушкой вывозить!

– Зачем это? Что тебе за дело до них, ты же даже не кот по сути своей?!

– А я куда предусмотрительнее вас, голубчик, – снисходительно, подражая его собственным интонациям, промурчал я, – ежели старших Кошанских арестуют, то и титула могут лишить, Кысянский не дурак, хоть и скотина. А вот заочно разжаловать представителя древнего рода, слава Котоотцу, нельзя. Вы готовы стать рядовым дворянином без положенного наследства?

Я знал, на какой рычаг надавить: Мурлынов давно мечтал о титуле и чуть-чуть не дожил до объявления себя графом. Я слышал иногда его тайные мысли касательно папеньки, мол, преставился бы тот поскорее, чтоб Василий стал князем.

Конечно, Платон мне не доверял, но подвоха в моих словах не учуял. А потому известил отца о необходимости уезжать на время всем вместе. Матвей Афанасьевич сначала заартачился, мол, как хозяйство бросить, но бабушка быстро ему вправила мозги.

– Васеньку послушай. Церковники окончательно взбесились последнее время, лучше их по большой орбите обходить. Едем, Матвеюшка, раз надо. Самых ценных козлов у Фроси спрячем, она не откажет.

Хотя бабушка очень не любила быстрые сборы, к отъезду всё было готово уже через четыре часа. На наше счастье оказалось, что ревизоры прошлым вечером как раз поставили подписи под последними счетами, и князь мог считать себя свободным. В этом совпадении мы увидели добрый знак: всё правильно делаем.

Моего Верного, Персижопа, железнорога папеньки и ещё около десятка лучших представителей породы отогнали Ефросинье Игнатьевне. Ей наша семья доверяла безоглядно.

Мурлынов, помня о гонораре за патент в Котаксии от Матильды, велел брать только документы, семейные артефакты и одежду на первое время. Остальным обзаведёмся на месте. Да Платон и не думал уезжать на долгий срок. Он верил, что Двоехвостов быстро восстановится и приструнит Котриарха. Наслаждаться заграничным турне больше положенного Мурлынов не хотел: его лапы буквально зудели отправить нынешнего канцлера на тот свет, а делать это всё же проще с небольшого расстояния.

Всё равно вещей получилось немало. В качестве дорожных костюмов были выбраны самые обыденные, которые подошли бы и знатному коту, и обычному «птахе». Бабуля в последний момент решила ехать в мужском обличье. Мы не стали отговаривать, времени на споры тратить не хотелось. Вообще, кошкам не возбранялось носить брюки и камзолы, а на западе это было даже модно.

Из слуг взяли только личных камердинеров и бабушкину горничную. Они в большой крытой повозке, напоминающей кибитку, выехали окружным путём. А наша семья, включая Шумахера, расположилась в просторном экипаже, который одолжил нам тёти Фросин любимец Белкин. Писатель как раз вернулся в своё поместье закончить новую книгу. За популярность приходилось расплачиваться нетривиальным способом: регулярно менять свой транспорт, поскольку восторженные поклонники то отколупывали от него на память дощечки, гвоздики да кусочки обивки, то, наоборот, оставляли на дверцах и окошках восхищённые отзывы и признания в любви. Последний раз, надеясь обмануть публику, Белкин заказал нечто вроде многоместного дилижанса, а не традиционную круглую коляску.

Для нас это было именно то, что нужно. Такой экипаж был привычным элементом дорожного пейзажа и не привлекал повышенного внимания патрулей.

Управляющему дали указание по возможности скрывать наше отсутствие от соседей и властей, не экономить на освещении и не отменять привычные заказы. А чтобы бедняге не пришлось врать, если вопросы все же возникнут, мы никому не сообщили, куда направляемся.

Козлов брали внаём и часто меняли на почтовых станциях, чтоб не ждать зарядки, лишь перед последним перегоном скакунов выкупили. Так что до границы успели добраться до того, как Крысобор с Кысянским обратили свой взор на запад. Для поездки в Мурляндию выездные визы не требовались, переход на ту сторону обычно осуществлялся с минимальной волокитой, но пограничники заставили нас понервничать, долго и тщательно проверяя бумаги. Они не меньше получаса копались в наших документах, пристально рассматривая все печати и росписи. Мурлынов уже прикидывал, как будет безопаснее: прорываться через границу, оглушив великокотовцев магией, или отступить и искать тайное убежище внутри родной страны. Слава Котородителям, окончательное решение принимать не пришлось. Нам вернули все бумаги и подняли шлагбаум, символически отделяющий Великую Котовию от нейтральной полосы.

Мурлянцы встретили нас приветливо, в две минуты поставили все штампы и восхитились Шумахером:

– Потрясающий зверь! Котакская королевская?

– Да, – благодушно улыбнулся Мурлынов. А я даже не знал, что у свинок разные породы.

– У вас все шансы взять призовые места на бегах, – завистливо вздохнул начальник поста, – доброй дороги!

И наш экипаж помчался в сторону Котонии.

– Надеюсь, Когтеслава Котославовича уже доставили в надёжное место, – задумчиво произнесла бабушка, разглядывая заснеженные поля Мурляндии. Мне тоже хотелось в это верить.

– Он должен был обогнать нас как минимум на сутки. В столице попробуем отыскать его придворных, – ответил Платон Яковлевич. Что интересно, к бабушке он относился достаточно тепло и в дороге заметно заботился о ней. И это было отнюдь не показное внимание. Удивительно! Сначала любовь к Шумахеру, теперь прям примерный внук! Интересно, а не Василий ли Матвеевич исподтишка обрабатывает канцлера?

Глава 13. Ах, милый Ваня! Я гуляю по Парижу

Оказавшись по ту сторону границы, мы могли немного расслабиться и не гнать на бешеной скорости. В маленьком городке неподалёку сделали небольшую остановку, чтоб перезарядить козлов и размять лапы. Я не сказал бы, что мурляндские города значительно отличались от великокотовских: местные улочки вполне бы сошли за окраину Хомячинска или Китовска.

До Котонии мы доехали без происшествий. В столице Кошанские бывали уже не раз, а Василий Матвеевич даже прожил четыре года, пока учился в университете, так что ориентировались тут все хорошо. В Мурляндии жизнь текла неторопливо, и мало что изменилось со времён нашего студенчества.

Мода, прилетавшая с диким писком из Фырфырции или Ш-ш-шиборга, затрагивала лишь светские круги, да и там достаточно быстро видоизменялась или отступала: в Мурляндии прежде всего ценили удобство. Никто не был готов страдать от неудобного корсета больше одного-двух раз: похвастались знаниями о высшем шике, показали, что это по карману, и достаточно. Мне нравился такой подход мурляндцев, я искренне симпатизировал этой стране. Жаль, заправлял сейчас Кошанским Платон Яковлевич.

Великокотовцы нередко казались коренным жителям слишком суетливыми. За несколько часов мы успели присмотреть и снять просторную квартиру, заказать у разных мастеров те или иные вещи, нужные для комфортного проживания, и удобно устроиться на третьем этаже большого доходного дома в респектабельном районе. Высокий этаж выбрали неслучайно, так решил Мурлынов, мол, просто так в такое окно не влезешь.

Квартира занимала весь ярус. Каждому из членов семьи досталось по отдельной спальне, также имелись кабинет, столовая и гостиная, две комнаты для слуг (мужская и женская) и кухня с парой кладовок. Платон сразу обвешал всё защитными заклинаниями.

Назар с первого дня влюбился в местную скобяную лавку с кухонными прибамбасами. Мурлынов по моей просьбе выдал ему кругленькую сумму: гуляй, парниша! Нам было на лапу, что наш камердинер так заинтересовался кулинарией. Платон не преминул этим воспользоваться и озадачил Назара приготовлением еды на нашу семью, освободив от других обязанностей. Бывший канцлер не без оснований боялся, что нас попытаются отравить. Брать кухарку с улицы было бы легкомысленно. В помощь Назару мы вскоре наняли двух кошечек, только вышедших из сиротского приюта: бабушка специально туда наведалась и выбрала работниц сама. Клятва верности, между делом вплетённая Платоном в устное соглашение, ограждала Маришу и Фенечку от влияния наших недругов. Заботу о гардеробе княжича на себя пришлось взять папенькиному камердинеру.

Бабушка, которая сначала фырчала на необходимость шить новые платья и костюмы из-за ограниченного багажа, быстро вошла во вкус и озадачила пару модисток по полной. При этом мурляндские наряды достались всей семье и даже прислуге. Себе Пульхерия Когтевладовна приобрела и несколько вещиц последних веяний моды, выписав их из самой Фырфырции. О финансах мы могли не думать благодаря как козлезаводу, так и моему договору с Матильдой, щедро оплатившей королевскую монополию в Котаксии на бретонские кровати.

Папенька больше всех сетовал на переезд, скучал по поместью и старокотскому быту: целыми днями бухтел и бурчал, плевался на местные порядки, особенно на расчёски, и не позволял камердинеру даже глядеть в их сторону. И другие современные веяния, например пижамы, тоже не нашли отклика в папенькином сердце: спать он ложился только в традиционной великокотовской ночнушке. Смотрелся отец в ней уморительно, учитывая, что в сорочке предполагалась не только прорезь, но и здоровенный карман для хвоста. Василий Матвеевич с поступления в университет перешёл на пижамы, да и в Академии мы уже не встречали никого, кто б хранил верность ночным рубашкам. А ведь наш папенька был вовсе не стар.

Двоехвостов тоже благополучно перенёс дорогу и чувствовал себя вполне сносно, хотя последствия порчи ему предстояло разгребать ещё не один месяц, а то и год. Когтеслав Котославович, в отличие от Кошанских, остановился не в самой столице, а на курорте неподалёку. Ему действительно нужно было укреплять здоровье после пережитого: мы уничтожили причину болезни, но на восстановление его сил требовалось много времени. В Мурляндии уже не было смысла скрывать место своего пребывания императорского деда; наоборот, с первой же почтой он известил Филимона, что отбыл на лечение в знаменитый Котбаден, надеясь на его чудодейственный климат. Вскоре старого князя по поручению министерства иностранных дел посетил великокотовский посол, удостоверился, что в Мурляндию приехал сам Когтеслав Котославович, что он жив и находится в Котбадене по собственной воле. Срочная дипломатическая депеша улетела к императорскому двору. Интересно было бы посмотреть на морду Крысобора.

Позднее мы узнали, что фырфырский умелец в жутких муках скончался тем же вечером, когда Платон отправил ему «обратный привет». Почти никто не понимал, что же произошло и каким образом порча ударила по своему создателю. Его кончина весьма расстроила сановников самых разных дворов, планирующих заказать смертельную болезнь для своих соперников или лютых недругов.

Поселившись в Котонии, Кошанские тоже не стали прятаться, честно встали на консульский учёт. После письма Двоехвостова императору ни Котриарх, ни канцлер нам предъявить ничего не могли. Даже если княжич Кошанский посоветовал старику непатриотичное лечение за границей, противозаконной такая рекомендация не была. Про порчу все посвящённые благоразумно молчали. Повесить на папеньку аферу с армейскими козлами Кысянскому не удалось, так что никаких официальных препятствий для нашей зарубежной поездки не наблюдалось. Другое дело, что осторожность мы соблюдали и к знакомствам относились с подозрением: Мурлынову почти везде сейчас чудились правдохваты или агенты Крысобора. Но под моим натиском он списался с нашим приятелем Вацлавом, и вскоре нас навестил один из придворных короля Анджея.

Конечно, Когтис в первую очередь расхвалил наше изобретение, и сановник желал выкупить разрешение на одну-две кровати для Его Королевского Величества. Платон не стал жадничать и подарил это разрешение, ещё и выдал чертёж усовершенствованной для Мурляндии модели, который я ему подсказал. Поскольку тут климат, да и отопление были получше котакских, я большее внимание уделил вентиляции и комфорту. Признаюсь честно, мне ужасно нравилось выдумывать новые виды бретонской кровати. Мы рисовали модели для детской, модели эконом-класса и супер-пупер-навороченные. Забавно, но канцлера это тоже увлекло, и он добавлял иногда собственные идеи к моим. Общими усилиями мы обессмертили имя княжеского рода: у котиков новая мебель вошла в историю как «кошанские кровати».

В общем можно сказать что первый месяц в Мурляндии у нас с Платоном Яковлевичем был почти медовым. От встреч с Двоехвостовым – сомнений, что он почует изменения в Василии, ни у меня, ни у Мурлынова не было – мы ловко отбрехались: мол, опасаемся заразить заново порчей, которую счищали. Василий Матвеевич же в ней по уши извозился, вдруг что ещё осталось, нужен длительный карантин. Поскольку все близкие к старику очень впечатлялись как самой порчей, так и нашей битвой – папеньке Платон тоже рассказал во всех красках, – то решение держаться пока подальше от Когтеслава Котославовича одобрили. Раз в две недели Двоехвостова навещала наша бабушка, проводя в Котбадене пару дней. Это давало старику приятную встряску и поддерживало волю к жизни. Интерес ко двору и дворцовым интригам у него совсем угас. А может, бедняга слишком сильно испугался, оказавшись на пороге смерти, и решил отойти от любых политических игр…

Хотя мы легко могли бы получить рекомендации от мурляндских друзей, ко двору Анджея никто из нас особо не рвался: Платон боялся покушений, а я не всегда был согласен с манерой поведения Мурлынова и хотел впоследствии сам выстраивать отношения в местном свете. В отличие от канцлера, который всеми мыслями был именно в Великой Котовии и рассматривал наше пребывание в Котонии как временное, я подумывал перебраться сюда окончательно. Чувства к Анне не остыли полностью, но и не жгли, как прежде.

Благодаря главенству Мурлынова я увидел его многие воспоминания, которые не замечал раньше, и стал лучше разбираться в характере Государя. Теперь я вполне ясно понимал, что Филимон ни за какие коврижки не позволит мне стать законным мужем принцессы, даже если Котородители невообразимым чудом пропихнут Кошанского в канцлеры. Личное предубеждение императора против короткохвостых означало непреодолимую пропасть между нами. Сам Филимон был очень средненьким магом, не блистал особыми талантами ни в политике, ни в военном деле, да и личностью был совсем не выдающейся, легко попадая под влияние своих канцлеров. Наследником престола он был объявлен благодаря двойному хвосту, что считалось в императорской семье знаком особой благодати от Котородителей, а на самом деле, как мне представляется, просто мутацией в роду, умудрившемся удачно влезть на трон в смутное время.

И пусть мой хвост через пару десятков лет станет вполне себе достойным, Филимон, помешанный на этой теме, едва ли забудет про мой помпончик в младые годы. Принц Митрофан был полной копией папочки в его предубеждениях и суевериях, его приход к власти едва ли положительно скажется на нашей карьере при дворе, принимая во внимание огромное влияние Котриарха на нынешнего наследника.

Мурлынов считал дни до момента, когда накопит максимальный запас магической силы и сумеет с моей помощью ударить по Кысянскому. Мне это не сильно нравилось. Совершать сознательное убийство мне претило, однако нарушить договор я не мог. Да и более противным и опасным мне казался сейчас Крысобор, но идея прибить его меня тоже смущала. Всё же тело Мурлынова я уничтожил несознательно, для меня же всё было то ли сном, то ли трансом. Интересно, а не мог тогда руководить мною Масянский? И не сожрал ли Мурлынов его после этого? Я все чаще задавался вопросом, насколько сильно влияли на меня мои соседи по Кошанскому, и побаивался ответа.

Как бы Платон Яковлевич ни торопил события, повлиять на сроки восстановления магического резерва он не мог. И мы предавались тихим радостям Мурляндии: сытной вкусной еде, зимним прогулкам и катанию на санях, уютным вечерам в кругу семьи. Мурлынов немного расслабился и стал меньше остерегаться меня, как я его в своё время: прислушивался к рекомендациям, увлёкся бретонскими кроватями, интересовался моим миром. Напомнил мне о старой идее попытаться воссоздать тут пуходёрки и перчатки-расчёски, а также вытащил из моих воспоминаний образ матрасика с высокими бортиками: мол, отлично подойдёт для дневного отдыха. Почему бы и нет? Привет тебе, реклама! Любопытно, какие ещё зоотовары, мельком увиденные в интернете, хранятся в моей памяти? Предприимчивый Кошанский сделал пробные заказы. Посмотрим, приживутся ли эти новшества в кошачьем мире.

Однако кое в чём Мурлынов был куда осторожнее меня: всячески избегал воздушной магии и любых заклинаний, связанных с нею. Поэтому и с Котишем мы лишь обменялись вежливыми письмами, но Платон не позволил нам встретиться. А жаль. Мне понравился местный «аэроклуб».

Наш Шумахер буквально после двух-трех прогулок в парке стал настоящей достопримечательностью: мурляндцы не меньше островитян увлекались свинячьими бегами. Эльза сделала нам очень ценный подарок, королевская котакская порода редко попадала в лапы не членов монаршей семьи. Но тренировать Шумахера для соревнований мы не хотели, жалели зверюшку: бега не редко заканчивались всякими травмами, некоторые обезумевшие коты выкрадывали особо успешных свинок, травили конкурентов и прочее. Нам хватало собственных интриг. Так что Кошанские гордо отвергали любые предложения об участии в бегах или даже просто тренировках.

Чаще всего со свинкой гулял Мурлынов, но однажды от скуки вышел наш папенька. Ему не меньше Шумахера понравилось всеобщее восхищение. Матвей Афанасьевич быстро заделался завсегдатаем парка и гордо вышагивал по дорожкам с нашим красавцем по два раза в день, благодаря чему познакомился с вдовствующей сестрой короля Анджея, герцогиней Мелитиной, страстной любительницей свинок. Статная белоснежная кошка была ровесницей князя Кошанского, и, как и он, не растеряла былой красоты, зрелость была ей к лицу. Герцогиню не интересовали бега, она обожала морских свинок как домашних питомцев. Мелитина выводила в парк свою Красотку, очень пушистую рыжую свинку со смешной черной кляксой на лбу.

Сначала спелись питомцы – они забавно тёрлись носами, напрыгивали друг на дружку и устраивали догонялки. Вежливые формальные реплики хозяев вскоре переросли в долгие дружеские беседы, а затем и посиделки в кафе, а то и гостиной нашей квартиры. Папенька перестал интересоваться за каждым завтраком, когда же наконец мы возвращаемся на родину. Даже великокотовские газеты все чаще оставались лежать нераспечатанными, а Матвей Афанасьевич задумался о приобретении поместья в пригороде Котонии. Бабушка ничего против не имела. Она вкусила прелести жизни в столице с обилием театров, парков и прочих развлечений и заявила, что как минимум до лета предпочла бы остаться в Мурляндии.

Так что в Великую Котовию по истечении полутора месяцев восстановления сил княжич Кошанский возвращался в полном одиночестве. Папенька никак не мог разлучиться с Шумахером, ведь свинка позволяла приглашать на прогулки и в гости Красотку и её хозяйку, дражайшую Мелитину.

Назара тоже пришлось оставить: уж очень удачно он переквалифицировался в повара и прикипел к работницам. А по местным законам, он вполне мог жениться на обеих, стоило только деньжат подкопить. Я уговорил Платона взять другого камердинера в поместье. Конечно, мы привыкли к прежнему, но зато новичок не будет никому известен в Мяуславле: о Назаре-то знали и дипломаты, и мои бывшие коллеги по Академии.

Мурлынов заранее об отъезде не сообщал никому, даже семье. По мере приближения часа «Х» его паранойя росла в арифметической прогрессии. Должен сказать, что в общем и целом, пережив несколько неудачных попыток отправить Кошанского к Котородителям, я сочувствовал Платону, количество покушений на которого перевалило за три десятка.

Ещё только приехав в столицу Мурляндии, мы отправили «дилижанс» Белкина хозяину вместе с теми козлами, что купили на последнем перегоне. Кстати, отличные скакуны оказались, выносливые и послушные. Папенька не зря без всякой торговли сразу сказал: «Берём!»

Платон прикидывал, как будем добираться до родины; в итоге решил, что безопаснее воспользоваться поездом, а не экипажем, тем более недавно этот путь мы опробовали, и вполне благополучно. Билеты приобрели сразу на вокзале, заказав купе полностью: в это время года пассажиропоток был не очень большим, котики предпочитали путешествовать летом, а зимой – строить карьеру да веселиться на балах.

В вагоне было занято всего два купе из шести. Платон сразу заперся в нашем и просил до границы не беспокоить. Корзинку с едой нам собрал Назар – этим можно было бы накормить котов трёх, а то и четырёх, ни в каком обслуживании мы не нуждались. Под стук колёс Мурлынов перебирал в памяти заклинания, готовясь расправиться с Кысянским, а я искренне надеялся, что мы не станем маниакально истреблять всех канцлеров Великой Котовии.

Глава 14. Злая гадюка кусила его

Поезда всегда убаюкивали меня. Стоило нам расположиться на мягком диванчике, как я погрузился в приятную дрёму. Проснулся на деликатный стук в дверь: пограничники быстро проверили документы и помахали нам лапкой. Я снова заснул, причём достаточно крепко. Не знаю каким боком, но мне привиделась моя старая школа и кабинет биологии. Нина Михайловна велела нам с Димоном полить цветы на подоконниках, только почему-то они все были странными и хищными. Одно растение, напоминающее венерину мухоловку, вдруг изогнулось и цапнуло меня за палец. Я вскрикнул, руку сразу засаднило, а в лёгкие будто посыпалась щебёнка.

Я с трудом продрал глаза и понял, что какая-то хрень творится на самом деле: Я едва мог дышать. При этом кашля не было, нечто неосязаемое постепенно сковывало дыхательные пути.

– Канцлер, чтоб тебя, придурка майского! – невежливо завопил я внутри Кошанского. Мурлынов беззаботно дрых, но сохранял контроль над телом. Очнулся, прошипел ругательство. Вокруг моей правой лапы серебристой тесёмочкой обвилась маленькая, будто игрушечная, змейка.

Ну, прямо тебе «Пёстрая лента»! Оставалось дождаться свиста от её хозяина.

Нужно сбросить эту тварь, а затем найти противоядие, благо Сычиков снабдил нас отличной аптечкой, с которой мы не расставались. Платон знал эту породу: такие змейки порой подкидывались недругам при дворе. Подобные рептилии, выведенные искусственно, отличались злобным нравом и впивались буквально во всех, кого видели. Их самым главным достоинством было то, что через десять минут после кончины жертвы яд разлагался в организме и медики писали в заключении о естественных причинах смерти.

Мне было очень страшно. Я всегда боялся змей. Каждое движение давалось с огромным трудом, будто ко всем членам привязали гигантские гири. В обычных условиях хватило бы пары секунд отбросить гадину подальше и испепелить фаерболом. Сейчас же я весь взмок, пока только поднял лапу и стряхнул жуткую тварь куда-то за диван. Я то ли читал в какой-то сказке, то ли смотрел в фильме, как герой превращался в статую. Вот мои ощущения были именно такими: тело каменело, теряя гибкость. Платон решил оставить истребление рептилии на потом, а сначала добраться до антидота. Паралич наступал слишком быстро.

Неимоверным усилием мы вытащили из нагрудного кармана небольшой пенальчик, набитый аккуратными рядами малюсеньких пузырьков. Лапы слушались отвратительно, подцепить нужный флакончик получилось не с первого раза. Его миниатюрный размер сейчас играл против нас: мелкая моторика была ни к чёрту. Как нам удалось его распечатать – отдельная песня, просто тринадцатый подвиг Геракла по усердию и стараниям.

– …мать, мать, мать! – эхом пронеслось по всем извилинам Кошанского, когда мы кое-как высыпали порошок в пасть. Она так пересохла от нервного напряжения, что не получалось сглотнуть. Противоядие облепило всё нёбо, но в пищевод отправляться не спешило.

Мурлынов взвыл от возмущения и обиды. Взгляд сфокусировался на большой бутылке молока, закреплённой в специальном держателе на столике.

– Придётся ещё потрудиться! Не сдавайся, засранец! – рявкнул я Платону. Подняли лапу, сбили бутылку со столика. Она звонко брякнулась на пол и раскололась. Заплескалась молочная лужица, от которой запетляли тонюсенькие ручейки

К псам брезгливость! Тело кулём осело рядом с диваном, морда шмякнулась о пол, смачно поцеловав отполированные доски. Мы даже не почувствовали боли, только услышали звук. Чуть повернули башку, вывалили язык и попытались втянуть в пасть хоть немного жидкости.

Жутко мутило. Всё наше воспитание – и моё, и Мурлынова – противилось подобному действию. Но страх смерти оказался сильнее.

Удалось! Антидот сработал буквально через минуту. Сразу стало легче дышать, пропала скованность в лёгких. Подвижность лап возвращалась медленно, но главное, что наших потуг хватило на то, чтоб отыскать змейку, пока она далеко не спряталась, и превратить в горстку пепла.

Интересно, как тварь попала в купе? Не пограничники же её нам подбросили? Взгляд остановился на вентиляционной щели под окном, откуда тянуло лёгким холодком. Вот оно! Да, тоненькую гадину несложно запустить через неё.

Платон порадовался, что поддался на уговоры Матвея Афанасьевича и оставил Шумахера ему. Свинка бы точно не пережила бы укус. Хорошо, что и Назар не поехал с нами. На двоих антидота могло не хватить.

Вместе с Мурлыновым мы принялись анализировать, какая сволочь действовала на этот раз. Кто-то следил за нами в Котонии или пограничники сообщили о пассажире поезда? Киспанцы скорее устроили бы сюрприз в Мурляндии. А значит, речь о дорогих соотечественниках. Правдохваты решили продолжить намеченное дело или кто-то из врагов Кошанских пытается избавиться именно от Василия Матвеевича? На какой из станций нам подкинули подарочек?

– Ты ставил магическую защиту? – спросил я Мурлынова.

– Да. Но от кошачьих и оружия.

– Добавь ещё пару заклинаний против пресмыкающихся, насекомых. Может, на всякий случай грибов и лишайников, – хмыкнул я, подумав, что надо бы порыться и в памяти Василия Матвеевича, теория тоже бывает весьма полезной. Кто знает, что день грядущий нам готовит. Лично мне совсем не нравилась роль дичи, на которую объявлен сезон охоты.

Платон тоже был напуган. Он инстинктивно поглаживал убранную в карман аптечку.

– Давай вернемся обратно в Мурляндию! – предложил я ему. – А ещё лучше поехали в котакские колонии.

– Нет! Я верну себе должность канцлера и разделаюсь со всеми врагами, – нервно взвизгнул Мурлынов.

– Наши враги плодятся, как кролики. Возьмут не умением, так массой! – каменеющее тело произвело на меня большое впечатление, и новых покушений на нашу жизнь совсем не хотелось.

– Послушай, организуем на том континенте Соединённые Кошачьи Штаты, станем их президентом, – не унимался я. А что, отличная идея! Почему бы не устроить войну за независимость от Котаксии?

Но Платона заклинило на Кысянском и канцлерстве. У-у, кретин узколобый! Я бобочкой чуял, что ничем хорошим это не кончится.

Наше физическое состояние достаточно быстро пришло в норму. Не спеша переоделись в свежий костюм: прежняя рубашка была мокрой от пота. Выхлебали вторую бутылку молока. Задумчиво понаблюдали за проносящимися за окном деревьями и перекусили копчёными мышиными рёбрышками.

На платформе в Хомячинске нас никто не встречал. Наняли носильщика, а затем экипаж до поместья. Нужно было выбрать нового камердинера.

В Кошанское мы заявились к вечеру нежданным гостем, всполошив управляющего. За полтора месяца отсутствия хозяев большую часть комнат всё же закрыли, мебель и люстры одели в чехлы. Началось срочное наведение красоты. Мурлынов властно рявкнул и остановил большой переполох: мы планировали провести дома лишь пару дней, а затем отправляться в столицу. Я не терял надежды, что после расправы над Кысянским уговорю Платона вернуться в Мурляндию.

Наша спальня и маленькая столовая были быстро приведены в жилой вид, печи натоплены, ковры расстелены. И уже через час нам подали вполне сносный обед, без изысков, но вкусный и сытный. С козлезавода примчался Чижик, которого после отъезда ревизоров папенька вызвал из дальнего имения, чтобы присмотрел за делами. Семён тут же известил моего друга, стоило нам перешагнуть родной порог. Так что лично я чувствовал себя вполне довольным, а вот Платон только изображал радость. Но актёром был неплохим.

Ещё перед трапезой Мурлынов отослал письмо Сычикову. Тот должен был как раз присмотреть в наше отсутствие квартиру или гостиницу максимально близко к городской усадьбе Кысянского. Платон собирался проскользнуть через магическую защиту под прикрытием моего духа, а значит, нужно было действовать на минимальном расстоянии от жертвы и очень быстро.

О покушении в поезде решили никому не рассказывать, а проследить за реакцией. Вдруг «доктор Ройлотт» выдаст себя своим изумлением или как-то иначе.

Вечер мы с Чижиком проверили за беседой да бабушкиной наливкой. Кажется, мой друг почуял некую фальшь в Кошанском: уж как-то слишком пристально смотрел он временами на нашу серую с темным рисунком морду. Мурлынов начал демонстративно зевать, жалуясь на неудобный диван в поезде, и Андрюша откланялся.

Следующим утром он предложил наведаться к Ефросинье Игнатьевне да навестить наших козлов. Но Платон побоялся, что животные точно учуют чужака, и отказался, сославшись всё на ту же усталость с дороги. Чижик удивлённо хмыкнул, однако приставать не стал.

Мурлынова, хоть он и старался скрыть это, пребывание в поместье сильно напрягало, он ощущал себя тут посторонним. Так что мы выехали в Мяуславль раньше задуманного срока, как только получили весточку от Тимофея. Камердинером выбрали дворового кота Захара, молодого и рьяного, лишь недавно взятого в главное поместье из одной нашей деревни. Котейка был очень горд новым назначением и старался показать себя самым лучшим образом, хотя был весьма неуклюж и не шибко подготовлен. Но нам важнее была его верность и неизвестность нашим противникам.

Экипаж взяли внаём в Хомячинске. Чтоб меньше привлекать к себе внимание в столице, одежду выбрали самую неброскую, из прежних запасов Василия Матвеевича. Всю дорогу не покидали салона, даже во время перезарядки, и выбрались на свет лишь на крыльце малюсенького флигеля, арендованного верным мурлынцем. Большим домом, принадлежавшим церкви, распоряжался священник, настоятель местного храма Котоматери всеблагой. Флигелёк, где должен был бы проживать служка, поселив того у себя в подвальном этаже, предприимчивый отец Агапий сдавал гостям столицы.

Нам достались всего две комнатки да уборная с самым простым лотком, но задерживаться тут никто и не собирался. Мурлынов с нетерпением ждал, когда наступит вечер. Кысянский всегда ночевал в усадьбе. Как и его предшественник, он очень боялся за свою жизнь. Потому выбрал не просто особняк, а именно городскую усадьбу, окружённую зачарованным парком. Там все буквально кишело магией, охраной и боевыми ежами – их коты держали вместо цепных псов.

Мурлынов знал, что для меня его убийство не было сознательным актом. Я не умел отделять дух от тела, хотя теорию благодаря Василию Матвеевичу изучил. Лишь очень одарённые воздушники, помимо тёмных огневиков, могли освоить этот весьма опасный трюк. Так что пара часов у нас ушла на обучение.

Чем ближе был миг исполнения моей части магического договора, тем сильнее я нервничал и тупил по-страшному. Но страстное желание Мурлынова разделаться с нынешним канцлером победило мою бестолковость, и я овладел необходимой техникой. Кстати, весьма неприятные ощущения, особенно в те моменты, когда я должен был прикрывать дух Платона.

Первую вылазку мы сделали вскоре после ужина, без гарантии, что наша жертва уже вернулась домой. Канцлер нередко задерживался в императорском дворце. Обошли защиту достаточно легко: маги так и не выяснили, что стало причиной гибели Мурлынова, и брешь в обороне заделать не сумели. Наверное, я сейчас был самым опасным котом в том мире, ну или хотя бы в Великой Котовии – мог добраться даже до Филимона.

Кысянский как предчувствовал что-то нехорошее – отказался от карточной партии с императором, сославшись на нездоровье и теперь нервно прохаживался по своему кабинету на первом этаже. Платон ещё не успел начать высвобождаться от моей тени, как раздался странный стук в книжном шкафу. Фи, как неоригинально. Конечно, там скрывался потайной ход. В гости пожаловал сам Котриарх. Канцлера визит как-то совсем не обрадовал.

– Не думаю, что нас стоит продолжать дискуссию, Ваше Святейшество, – ледяным тоном произнёс хозяин дома.

– А мне кажется, вы зря противитесь, Евстафий Зиновьевич. Ведь благочестивое общество – истинная опора государства.

– Если каждый третий ребёнок будет оказываться в лапах церкви, которая сама-то налоги не платит, казна государства опустеет и не до благочестия будет.

– Во-первых, мой уважаемый друг, третье чадо только из дворянства и духовенства. Низкое сословие полностью в ваших лапах. Ну, кроме монастырских крестьян, разумеется. Во-вторых, шестых да девятых по счёту котяток, если уж Котородители таким потомством семью благословят, указ касаться не будет.

Кысянский расхохотался.

– А вот я готов пойти на то, чтоб девятое дитя доставалось церкви.

– Это несерьёзно, Евстафий Зиновьевич. Таких семей по пальцам перечесть.

– И я о том же, Ваше Святейшество, – хмыкнул канцлер, – мы не можем терять такое количество светских котов. Забирайте-ка себе потомков духовенства. А в государственные дела не лезьте, прошу вас.

– Белых священников не так много, да и семьи у них небольшие, – нахмурился Крысобор. Мурлынов наслаждался перепалкой.

– А кто в этом виноват? Вы да Синод ваш, мало поддержки семьям оказываете, священников чаще из монахов назначаете.

– Чтоб меньше о мирском думали, – буркнул Котриарх.

– Так и оставьте наших мирян в покое.

– И всё равно, Евстафий Зиновьевич, Его Величество будет на стороне церкви.

– Не в моё канцлерство, Ваше Святейшество, – хищно улыбнулся Кысянский. Филимон, действительно, сейчас очень благоволил своему канцлеру и после возвращения в столицу шагу не делал, не посоветовавшись с ним. Крысобор совершил ошибку, заранее фактически похоронив старого князя Двоехвостова, что подточило доверие императора. Котриарх же вещал о грехах Когтеслава Котославовича, за которые тот расплачивается мучительным угасанием.

– Эх, зря вы упрямитесь, дорогой мой, ох, зря! – осуждающе покачал головой Крысобор, стряхнул что-то с рясы, проходя мимо кресла канцлера и скрылся за секретной дверью: – Доброй ночи!

– Сволочь, – прошипел хозяин дома, когда шкаф вернулся на прежнее место. Евстафий устало опустился на подушку. Он имел не особо цветущий вид. «Ох, непросто быть главой правительства в Великой Котовии, – подумалось мне, – лучше уж котакские колонии». Идея Соединённых Кошачьих Штатов по примеру США меня привлекала всё больше.

Тут Кысянский ругнулся ещё раз, а я почуял, как волна возмущения прошла по Платону, все ещё скрытому мною. Я тоже опешил от увиденного, сотни вопросов сразу зароились в моей голове: по штанине канцлера метнулась чёрно-серебристая змейка, очень редкая, дорогая и смертельно ядовитая, из того же семейства, что наведалась в наше купе в поезде. Ну Котриарх даёт, а как же Котородительская благодать?! Разве убийство не противоречит местным заповедям?! Неужели Кошанский тоже получил подарочек, пусть попроще, с благословения Крысобора? Звезда в шоке!

Мы инстинктивно вознеслись под самый потолок, хотя нам никакого вреда рептилия причинить не могла бы. А вот Евстафию было не позавидовать. Он уже корчился в судорогах на полу. Яд его змеюки был фактически моментальным, и к нему не имелось антидотов. Крысобор абсолютно безбашенный кот, раз отважился сам притащить сюда гадину.

Через пару минут всё было кончено, канцлер издал последний всхлип и застыл на полу в позе звезды.

– Надо уничтожить змею! – пискнул я Мурлынову, – кто знает, не воспользуются ли ею повторно.

– Ну и пусть!

– А если против нас? Эти ж твари по две седмицы живут. Вернётся Крысобор да заберёт помощницу.

На самом деле я больше боялся за императорскую семью.

Ну не зря же мы сюда приперлись! Кысянского не достали, хоть змеюку пришибли. Вернулись в себя в растрёпанных чувствах – что я, что Платон. Пусть он был опытный интриган, но такого поступка от Котриарха он тоже никак не ожидал.

– Может, рванём в колонии? – ещё раз закинул я удочку. Мурлынов отмахнулся от меня, но без прежнего запала.

Глава 15. Вот что значит настоящий верный друг!

Спали мы отвратительно. Во мне с утроенной силой проснулась герпетофобия. Ну, по правде боялся я не всех рептилий, конечно, а конкретно змей. В данный момент – маленьких чёрненьких, местного производства. Стоило задремать – и мне виделась какая-нибудь ползучая гадина с длиннющими ядовитыми клыками. Разумеется, нацелены они были на меня-любимого. Я в ужасе просыпался, чертыхаясь матом.

Платон тоже бодрствовал. Но ему мешало спать иное: бедняга, кажется, переживал кризис веры. Он сегодня не поставил защиту от моего любопытства, и я слышал его мысли. Мурлынов никак не мог уяснить, как Котриарх – фигура для великокотовцев почти священная – дошёл до убийства. Да, Крысобор не был так уж идеален, как то преподносила церковь, и имел кое-какие грешки, о которых знали оба канцлера. Так и у императора была морда в пуху. Но одно дело – тянуть одеяло на себя, а иное – полностью нарушать святые заповеди, в верности которым Котриарх, принимая сан, клялся именем Котоотца. Как подлый котяра смог доказать благосклонность к себе небес? В Великой Котовии существовала для этого особая магическая церемония. Неужели можно обмануть Котородителей?

Мурлынов в жутком волнении вскакивал и с грозным скрежетом драл когтями деревянные панели стены. Да, зря хозяева дома сэкономили на когтеточке.

Мне даже стало жалко «соседа». При всей своей жестокости и нетерпимостью к свободомыслию, он свято верил в то, что действует во благо Великой Котовии. Платон был искренне предан Филимону и не сомневался в благочестии Крысобора, хотя, как и покойный Кысянский, не поддерживал его идеи о расширении церковного влияния.

– Вера и церковь – это совсем разные вещи. Не думаю, что ваши Котородители вообще в курсе, что вы учредили Синод да Котриаршество. Вера – она в душе, ей кошачья мята не к чему, – попытался утешить я, но был отправлен в игнор. Ну и фиг с тобой, Платон Яковлевич! Взрослей сам, раз не хочешь умного человека послушать.

Утром мы были крайне не в духе. Оба! Правил балом Платон, а моё дурное настроение усугубляло его состояние. Морда Кошанского была перекошена ненавистью ко всему живому и мёртвому. «Зову мышей на бой, пусть встретятся со мной…» И никакого озверина не нужно. Захар и Тимофей стелились по стеночке, помогая нам одеваться и подавая завтрак, и всё равно им обоим досталась пара оплеух и подзатыльников. Мурлынов выпустил на волю свои худшие черты.

– Эй, не борзей! – одёрнул я его. – Не порть мою репутацию.

– Заткнись, – послал он меня в ответ, – твоего тут ничего нет. Радуйся, что пока не задушил тебя полностью.

– Только попробуй! Узнаешь, что такое «Марс атакует!»

После завтрака обоим полегчало. Приятная тяжесть в желудке способствовала установлению душевного равновесия. Платон смирился с несовершенством Вселенной и теперь прикидывал, как спихнуть Крысобора с Котриаршества. Или просто по-тихому убрать его? Я же отыскал в глубине памяти «соседей» сведения о старинном артефакте против змей – он должен был отпугивать любых рептилий, настоящих, искусственно выведенных и магических, даже ящериц. Истинное сокровище для герпетофоба! Надо порыться в запасниках Мурлынова, а вдруг этот жлоб и его притырил. Платон согласился наведаться в одно из своих хранилищ, понимая и принимая мои страхи. В общем, мы почти помирились. Я знал, что этот засранец хочет уговорить меня на вылазку против Котриарха, и раздумывал, как обернуть всё в свою пользу и при мельчайшей возможности захватить главенство, хотя и понимал, что шансы мои ничтожны. Но хоть какую-то пользу для себя из Платона выжать надеялся.

Мы съездили на пригородное кладбище, где недавно хоронили министра. В одном из древних мраморных склепов на самой старой части находилась «банковская ячейка» бывшего канцлера. Хитро! Никто, кроме Мурлынова, открыть бы её не мог: она была завязана на тёмном пламени и духе Платона Яковлевича. Вот из-за таких, как он, доисторических артефактов и становится всё меньше – томятся они в тайниках, и добраться до них никому не суждено.

Когда я увидел все эти магические прибамбасы «старины глубокой», у меня разыгрался аппетит. «Дайте мне таблеток от жадности, и побольше-побольше!» Мурлынов усмехнулся. Но поскольку очень хотел заключить со мной магический договор на расправу с Крысобором, повёл себя как добрая бабушка в «Детском мире»: бери, дорогуша, что душа пожелает! Моя душа пожелала многого, тащили и Кошанский, и Сычиков. Правда, прямо в склепе мы договор и скрепили мысленным лапопожатием: Мурлынов не стал упускать момент.

Задумчивый взгляд кинул на нас служитель кладбища, когда выползали из склепа с парой кожаных мешков. Но мы были слишком заняты своими мыслями: я размышлял о добыче, а Платон строил планы касательно Котриарха и будущей карьеры. Упёртый тип!

Флигелёк нам был уже не особо актуален, но Мурлынов не спешил с переездом. Опытным путём выяснилось, что дорога в пределах столицы тандему духов даётся достаточно легко, так что мы не стали перебираться ближе к Котриаршему дворцу. Незримо наведаться в гости к Его Святейшеству рассчитывали послезавтра. Платон решил дать нам немного времени на отдых, а Тимофею и ещё одному пронырливому мурлыновцу – на сбор актуальной информации о реакции двора на смерть Кысянского.

Вполне ожидаемо, царедворцы были в шоке. Считалось, что Евстафий Зиновьевич скончался от естественных причин, но столь краткосрочное пребывание его в должности канцлера смущало следующих претендентов на этот пост. Котриарх советовал Его Величеству не спешить с выбором, а то и вовсе передать функции главы правительства министру внутренних дел. «Ну-ну, мечтай!» – проскрежетал зубами Мурлынов, выслушав доклад.

Снова близился час «Х». Я всё ещё наслаждался изучением старинных «игрушек», но совесть начинала покусывать за пятки. Я отвешивал ей пинок воспоминанием, как Крысобор запустил змеюку бедняге канцлеру.

Стук в дверь отвлёк всех нас. Платон как раз настраивался на магический бросок, Захар накрывал стол к ужину. Тимофей уехал в таверну за горячей едой. Кухня в наших хоромах отсутствовала.

Камердинер побежал узнавать, в чём дело, и обратно вернулся в компании Чижика. Вот так сюрприз!

Мурлынов уставился на нашего приятеля с изумлением и плохо скрытым недовольством. Сейчас гости ему были не к чему. Но пришлось взять себя в лапы и демонстрировать натужное дружелюбие.

– Какими судьбами, Андрюша?

– А… да мне… э-э… Захарка писал. Вот решил заглянуть. Привёз бумаги для Казённой палаты.

Я был рад отсрочке. Да и вообще скучал по Чижику. Мне было одиноко без друзей, это Платон привык всех сторониться.

– Дусик дописал свой роман века и начал печатать в «Послушниках музы», – Андрей достал из-за пазухи большой журнал и шагнул к нам.

Кошанский неопределённо пожал плечами. Мурлынову было глубоко начхать на Евдокима, особенно сегодня. Я же жадно ловил каждое слово. Эх, как бы я хотел сейчас оказаться в своей комнатке в Академии, и мы бы с друзьями хлебали пиво да шутливо дрались за последнюю колбаску! Почему я не ценил те мгновения жизни?!

И вдруг случилось то, чего не ожидал ни хитроумный канцлер, ни наивный я. Журнал шлёпнулся вниз, обнажая в лапе Чижика узкий острый стилет, сверкающий ослепительно-белым лезвием. Секунда – и он вонзился в наш бок.

О Господи, моё тело пронзило будто электрическим током. Я ещё от змеиного укуса толком в себя не пришёл, и тут снова-здорово! На этот раз мне досталось нечто вроде эпилептического припадка, я думаю. Я бился в судорогах, глухо ударяясь затылком по грубым доскам пола. Судя по звуку, в башке у нас было пусто. Когти скрючились и пытались вцепиться хоть во что-то. Отчаянно выл Мурлынов, но где-то глубоко внутри. Из пасти Кошанского еле слышно вырывался мой мат, причём очень односложный.

Я хотел было крикнуть Чижику, что он скотина редкая, но губы продолжали вульгарно посылать весь мир в пешее эротическое путешествие. Удивительно, но мат действовал как заклинание, и боль чуть-чуть отступала.

Мне не хотелось бы никогда больше окунаться в подобные ощущения, думаю, это было сравнимо с пытками Инквизиции. Спроси меня сейчас о чём угодно, я признался бы во всем, лишь бы муки прекратились. Я чувствовал неторопливое приближение смерти и легко смирился с ней как неизбежностью. Нет, не так – я был ей искреннее рад как окончанию физических страданий. Упёртый Платон изо всех сил пытался сопротивляться. Что было с Василием Матвеевичем, я не чувствовал – после нашей битвы с порчей он не давал о себе знать. Порой я думал, что его тень была сожрана Мурлыновым, но оставила мне сердечную привязанность к семье и щемящую нежность к Анне.

Казалось, что прошла целая вечность, пока тьма не поглотила нас, хотя на самом деле прошло всего лишь пять минут. Последним, что я услышал, был звериный рык отчаяния, вырвавшийся из пасти Чижика:

– Васька! Прости меня, Васька!

Я очнулся. Весь скукоженный, будто меня, как коврик, свернули рулончиком. Прямо впритык к морде – деревянная, чуть выпуклая крышка, обитая какой-то дешёвой тканью. Меня запихнули в детский гробик? Или устроили социальные похороны? Непохоже на доброго папеньку! Стоп! Я же жив! Ура! Ой, а если мне досталось новое тело и другой мир? Опять сначала?! Ой, мама!

То ли рукой, то ли лапой, которую упаковщик номер «чтоб его черти съели» завернул мне за спину, я постарался нащупать, что у меня в том районе, где у котов растёт хвост. О, ты ж моя хорошая! Любимая бобочка была на месте, такая пушистая и родная.

Значит, выжил. Гарри Коттер, котик, который выжил. Ха! Осталось выбраться из… Кажется, это был сундук. Оригинально!

Тут послышался голос недоделанного Волан-де-Морта, то бишь Чижика:

– Нет. Это все-таки не по-кошачьи! Надо отвести Василия в семейный склеп.

– Даже не думай, Андрей! – Второй участник. Смутно знакомый. Да! Отец Фёдор. Меня так и подмывало встать и спросить, как в старом фильме: «Что, вас уже выпустили из сумасшедшего дома?»

– Это жестоко по отношению к князю. Не знать, что случилось с сыном.

– Ты хочешь попасть под суд?!

– Я готов к этому, – обречённо ответил Андрюша, – я убил своего друга. Да, моё место на эшафоте или каторге.

О, мелкий пакостник! Совесть проснулась и куснула за хвост?!

– Андрей, мой идейный брат, – назидательно заговорил священник, – ты же знаешь, то был не Василий Матвеевич, а Мурлынов, чтоб псы его на том свете разодрали в клочья. Иначе б рана от стилета не была бы для Кошанского смертельной. Лезвие было зачаровано именно против Мурлынова и тёмного пламени.

Ага. Значит, меня задело так сильно, поскольку я не раз баловался даром Платона. Но спасибо, что выжил.

– А если я ранил слишком сильно? Задел важный орган? – продолжал посыпать голову пеплом Чижик.

– Ты сам видел, что вернулся не Василий. А Сычиков при нём, что при старом канцлере, как дрессированный скакал? А то, что они в склеп лазали? Никто, кроме Мурлынова, не сумел бы попасть, клянусь тебе Котородителями.

Андрюша громко хлюпнул носом и открыл крышку:

– Не хочу, чтоб Василия, как бродягу, испепелили и в общую урну скинули.

Мне на морду упала солёная слезинка. Розовый кончик носа моего друга покраснел и был весь мокрый, как и мех на щеках. Глазами Чижик напоминал сенбернара, уши и вибриссы поникли. Он в прямом смысле слова оплакивал мою ужасную кончину.

– Я тебе устрою сейчас общую урну! Вообще, в лотке захороню! – рявкнул я, безуспешно пытаясь хотя бы сесть в дурацком сундуке. Но лапы слишком затекли.

Отец Фёдор подпрыгнул до самого потолка полутёмного подвальчика, где и проходила дискуссия касательно моих похорон. Врезавшись о камни башкой, то ли от удара, то ли от эмоций святой отец решил бухнуться в обморок. Да на здоровье!

Чижик отклячил челюсть, минуты две старательно изображал жертву Горгоны Медузы, а потом с восторженным визгом полез обниматься ко мне в сундук.

– Эй, тут и одному-то тесно. Лучше вытащи меня отсюда!

Кажется, после совершённого преступления Андрюша разочаровался в своей кошачьей сущности и оборотился жирафом: доходило до него долго. «Ай, ладно, не торопись! Всё равно я уже лап не чувствую».

Наконец он помог мне вылезти на свободу. Тот, кто запихнул меня в сундук, явно был гений упаковки. Самое обидное – это был мой походный сундук для одежды. Хамы!

После пребывания в состоянии свёрнутого коврика лапы меня не держали, и я плюхнулся на пол. Сразу заныл бок, продырявленный Чижиком.

– Ну ты, Андрюша, и скотина, – высказал я, хватаясь за рану.

– Василь… это… это было не против тебя, – заблеял мой друг и снова хлюпнул носом.

Я, видимо, за компанию к Чижику тоже записался в жирафы: только сейчас осознал, что правлю балом в нашем общежитии. А ещё через мгновение до меня дошло, что Мурлынова в Кошанском больше нет. «Йес!»

Андрюше пришлось несладко. Сперва ему пришлось растирать мне лапы, чтобы восстановить их подвижность. Начала кровоточить рана на боку. Она была невелика, но всё же нуждалась в обработке. Оказалось, что правдохват-террорист имеет очень нежную душевную организацию и легко впадает в транс от вида красного пятна на одежде.

В общем, какое-то время мы развлекались тем, что все трое в лучших традициях кисейных барышень возлежали в обмороке: Федя – от ожившего мертвеца, Чижик – из-за моей крови, а я сам – из-за раны и общей слабости. Все-таки убийство Платона задело меня нехило. В первую очередь в этом оказалась виновата магия тёмного пламени, которым я не брезговал пользоваться последние месяцы. Более того, оставшись единственным духом в шкуре княжича, я сохранил оба дара, неведомо каким образом.

Отец Фёдор, придя в себя, просто сбежал. Чижик же собрал всё мужество и силы – он же был куда мельче Кошанского – и выволок меня из подвала. На свежем воздухе стало получше, но я быстро замёрз. Кое-как мы доковыляли до церковных ворот. Ага, Фёдор был верен традициям правдохватов: меня притащили в подвал храма.

Подвыпившей молодёжью Мяуславль было не удивить, Чижику без особого труда удалось нанять экипаж, и мы поехали в наш флигелёк. Задерживаться там не стали, но мне было важно забрать все вещи, особенно артефакты Платона.

– А где Тимофей и Захар? Вы и этих бедняг пришибли? – строго спросил я.

– Нет, что ты! Захарке Федя сразу дал зелье забвения, оно ж прекрасно действует, если меньше часа прошло. А Сычикова поймали, когда к вам возвращался и…

– И?!

– Я не знаю! Но правдохваты не убивают просто так. Мурлыновца подержат где-то и отпустят!

– Ага, все такие белые и пушистые! Я думал, ты завязал с правдохватами, а ты за моей спиной интриги плёл. Тоже мне друг! – с виноватым видом Андрюша послушно паковал всё, на что я указывал, распластавшись по дивану.

– Я и правда отошёл от них. Они недавно связались со мной снова. Рассказали, что Мурлынов выжил. Что дух его в тебя переметнулся. Я сперва их послал. Далеко. Но тут ты вернулся из Мурляндии. Это был не ты. Тьфу… ну сам понимаешь… потом я увидел письмо от Сычикова. Уж эту фамилию я хорошо помнил. Поехал проследить за вами. Ну а потом ещё с кладбищем. Наш товарищ уже давно наблюдал за тем склепом… Как слухи пошли, что канцлер ещё жив... Стилет… он был именно против Мурлынова. Нам такие изготовили той весной, для встречи канцлера в Академии…

Террорист вытер рукавом нос.

– Ладно, понял. Исповедь принята, – хмыкнул я, – отпускаю тебе твой грех, Чижик-Пыжик, но больше не пытайся меня убить. Да ещё и вне очереди.

Я нервно рассмеялся, потом снова схватился за бок.

– Твой товарищ по партии не устроит очередной виток охоты за моей головой?

– Я отвезу тебя в Кошанское, потом вернусь и объясню всё Феде.

– Ох, не нравятся мне церковники, – пробормотал я, вспоминая Крысобора. Не удивлюсь, если за ниточки правдохватов дёргает Котриарх. Ладно, поправлюсь и рвану в Мурляндию. Теперь я свободен делать то, что захочу сам.

Глава 16. Эх, дороги… Пыль да туман

В Кошанское мы выехали на рассвете, задерживаться в столице не хотелось. Я не знал, чего ожидать от отца Фёдора и его приятелей. И пребывал не в той форме, чтобы полноценно противостоять им. Меня беспокоила судьба Сычикова, но помочь ему я тоже не мог. Приходилось уповать на благородство правдохватов, о котором страстно твердил Чижик.

Мы наняли большой экипаж с просторными гамаками. Во флигеле приятель перевязал мою рану, предварительно намазав снадобьем из дежурной аптечки Мурлынова. И боль стала беспокоить меня гораздо меньше, но Андрюше я об этом из вредности не говорил. Хотя уже не сердился на него: ведь его стилет освободил меня от Платона. Но друг так смешно прижимал уши, словно нашкодивший школьник, что я не мог отказать себе в удовольствии «потыкать его палочкой».

Разумеется, как и по дороге в Мяуславль, я не покидал экипаж на остановках. Еду мне носили Захар с Чижиком, так что я только и успевал опустошать тарелки и миски. Аппетит у меня был замечательный, не хуже прежнего.

Уже сворачивая к нашей развилке, притормозили у знакомого трактира, чтобы купить пива и колбасок. Надо же было отпраздновать мою независимость от мурлыновского гнёта. Тем более я недавно так страстно мечтал о подобном пиршестве в обществе Чижика.

Я вальяжно возлежал в гамаке, вспоминая Академию. Все-таки именно там были мои самые весёлые вечера: первая дружба с котиками, первая любовь… Ностальгический настрой сбила распахнувшаяся дверца. Андрюша вернулся подозрительно быстро, без корзинки и с перекошенной мордой.

– Что? – интуиция подсказывала, что нам снова подкинули геморрой, вопрос был скорее в его размере.

– Вот! – протянул мне простой конверт с письмом от Ефросиньи Игнатьевны:

«Дражайший Андрей Валерьевич! Просим вас по получении сей записки, не сворачивая, прибыть в наше имение. А ежели вы не один, будем очень рады и другому гостю».

– Ох, надеюсь, с оставленными у них железнорогами ничего не случилось, – вздохнул я, прочитав послание.

– Едем?

– Куда деваться! – кучер послушно направил козлов в сторону соседской усадьбы.

Мы не стали обсуждать возможные причины такой срочности – и так ясно, что без серьёзного повода записку в трактир Ефросинья Игнатьевна посылать не стала бы. Следующие полчаса дороги прошли в молчании. Я не строил никаких предположений, последнее время моя жизнь напоминала поезд, у которого отказали тормоза: события и проблемы с бешеной скоростью сменяли друг друга, а я едва успевал чертыхаться, одновременно молясь всем известным богам.

А потому я попытался отрешиться от внешнего мира и проверить, что досталось в наследство от памяти Василия Матвеевича. Оказалось, что все знания Кошанского сохранились, только теперь воспринимались как чёрно-белая хроника, без всякой эмоциональной окраски. Что интересно, воспоминания Платона Яковлевича тоже не стёрлись, но носили отрывочный характер.

Наконец показался высокий шпиль крыши. Зимой в поместьях каждый гость наперечёт, так что наше появление заметили издалека, и когда экипаж остановился, Ефросинья Игнатьевна уже ждала нас в просторной прихожей.

– Здравствуйте, мои дорогие. Проходите-проходите, замёрзли небось! – тепло приветствовала она нас.

Мы ответили чуть кривоватыми улыбками.

– Всё ли благополучно? – с тревогой спросил я.

– Да, слава небесам. Тут все хорошо. Идёмте в столовую. С дорожки-то да зимой полезно горяченького хлебнуть. Без бабушки-то не та кухня в Кошанском.

Я лишь кивнул. Торопить хозяйку было бы невежливо, но я изнывал уже от волнения: зачем она просила Андрюшу так срочно заехать к ней?

– Вы умница, Андрей Валерьевич, что сразу поняли меня и сюда направилась, – похвалила Чижика помещица. – К вам тут Третье отделение наведалось. Да сиднем с самого утра сидит. Ваш Семён мне котёнка кухонного прислал. А я тут же своего дворового в трактир погнала. Думаю, не проедет сосед мой мимо, наверняка за пивом заглянет. А сообщенье в открытую не напишешь, вдруг нос свой любопытный фискалы сунут.

Все великокотовцы знали, что от Третьего отделения добра ждать не приходится, особенно если сотрудники его лично визит наносят. А уж учитывая наш поспешный отъезд в Мурляндию, Ефросинья Игнатьевна сделала совершенно верный вывод, что княжичу грозят большие неприятности, и, как сумела, постаралась предупредить. Я был ей очень благодарен. Мне нужно было обдумать ситуацию и решить, что предпринять дальше. Добрая хозяйка дома не стала проявлять излишнего любопытства, хотя оно её, конечно, мучило. Нас накормили супом и пирогом, а затем отпустили пообщаться с козлами, по которым лично я очень соскучился. Никогда не думал, что Вася Кошкин когда-нибудь напишет такую фразу.

И Верный, и Персижоп ужасно мне обрадовались. Уф! Ведь я немного побаивался, вдруг они привязались все же большей частью к сущности Василия Матвеевича и без него не признают меня. Я трепал и гладил их лбы, рога да уши, кормил морковкой и бормотал глупые ласковые прозвища. Я заглянул и к отцовскому Умнику, поворковал с ним.

Ефросинья Игнатьевна предложила послать в Кошанское одного из своих слуг, отвезти управляющему пару горшков сметаны да сливок. Тот же должен будет ответить благодарственным письмом, заодно, может, что и про «троечников» сообщит. Я с энтузиазмом поддержал идею. Гостинец сопроводили запиской: «Семён Семёнович, кушайте всем домом во здравие князя и всего семейства. Нет ли новостей, когда хозяева на Родину собираются? А мы ждём у себя Андрея Валерьевича, они обещали с отчётами подсобить».

У меня были подозрения, что дело в Мурлынове. Если правдохваты удостоверились в том, что Платон Яковлевич переселился в Василия Матвеевича, то кто-то из верхушки, тот же самый Крысобор, мог тоже занервничать. Но встречаться сейчас с магами-дознавателями совершенно не хотелось: следов мурлыновской магии было на мне как блох на помойной крысе.

В ожидании новостей из Кошанского мы чаёвничали, обсуждая соседей.

Фома всё также скрывался от кредиторов, Акакий тоже домой не стремился. Женскую часть семейства по-прежнему изредка звали на местные приёмы, но на ярмарке невест дочери не котировались. Я подумал, что надо бы определить из наших доходов некоторое приданое для старших: всё-таки родственники.

Белкин прилежно строчил романы на своей даче, решив провести зиму подальше от столичной суеты. Ефросинья Игнатьевна была этому обстоятельству очень рада, регулярно посещала любимого писателя, подкармливая домашними разносолами да отвешивая вдохновляющих пенделей.

Леночка, порвав все отношения с Акакием, пока не нашла желанного жениха, но активно готовилась к завоеванию достойного кандидата. Матушка её нашла некую целительницу, которая пообещала снять с дочери венец безбрачия, а заодно превратить проплешины Леночки в густой ровный мех. Барышня провела в доме отшельницы два дня, затем ещё месяц жила при каком-то монастыре, а теперь соблюдала диету и пила травяные сборы.

– По мне, так только характер её ещё больше испортился, на всех рычит, как дикая. А красоты не прибавилось, – усмехнулась Ефросинья Игнатьевна, – а вот Татьяна прям расцвела со своими рассказами. Глаза горят, усы топорщатся, ну огонь-девка! Да во всех сочинениях благородный главный герой у неё – серый полосато-пятнистый кот с изумрудными глазами. А то бы сосватала её Вольдемару.

Я сделал вид, что намёка не понял, а вот Чижик громко заржал. «Ничего, приятель, я тебе отомщу за все, найду тебе невестушку, клянусь Котоматерью!»

Пушехвостовы, ныне Пушные, видимо, обиделись на изменение фамилии. В прошлом месяце продали дом да оставшуюся деревеньку и отбыли за границу.

– Да что им там делать без доходов? – удивлялся Маркус Эмильевич. – Они и тут еле-еле концы с концами сводили, ещё и при освобождении от налогов, что, кстати, Государь дальней-дальней родне все же оставил.

А я был этому обстоятельству даже рад, сталкиваться с Эдиком или его братом мне совершенно не хотелось.

Каракули Семёна, доставленные нам из Кошанского, подтвердили мои предположения. «Троечники» караулили меня с поручением от Синода. Вот ведь гадство! Именно в ожидании подобной бячки Когтеслав Котославович и устроил мне командировку в Котаксию. Сейчас всё обстояло куда хуже: Двоехвостова в стране не было, а церковники начали действовать.

Я задумался. Логичнее всего было мотать под крылышко Императорского деда. Но! Скорее всего, запрет на мой выезд в Мурляндию пограничники уже получили. Можно было бы попытаться выехать под чужими документами… однако это грозило большими неприятностями, если авантюра раскроется. Да и Филимон мог запросто потребовать от короля Анджея моего ареста: побег приравнивался к признанию вины.

Скрываться за границей инкогнито и отказываться от своей фамилии не хотелось: я уже привык к бездонному кошельку и вращению в определенных кругах. Вариант «чтоб ты жил на одну зарплату» рассматривался мною как самый последний.

Я освободился от духа канцлера. Теоретически – спасибо Василию Матвеевичу за прилежную учёбу – следы использования той или иной магии исчезали за полтора-два месяца. А, значит, и отпечаток Мурлынова сотрётся за тот же срок, и я при любой комиссии смогу доказать, что не имею ни малейшего отношения к Платону Яковлевичу. Получается, мне нужно куда-нибудь деться на этот срок, и желательно под невинным предлогом, а затем спокойно добиваться аудиенции у Крысобора, чтоб однозначно снять с себя все подозрения. Надеюсь, правдохваты потеряют ко мне интерес.

Ефросинья Игнатьевна, заметив, что моя морда перекошена мыслительным процессом, проводила нас с Чижиком в гостевые комнаты:

– Отдыхайте. Вы можете оставаться у нас столько, сколько пожелаете. А если надумаете уезжать, пошлю узнать, свободен ли экипаж Вольдемара.

Мы рассыпались в благодарностях.

Я позвал Андрюшу в свою комнату.

– Итак, не только правдохваты поверили, что Мурлынов жив.

– Но теперь-то он мёртв окончательно? – полувопросительно произнёс Чижик.

– Да, полностью. Могу поклясться чем хочешь. Но никто не должен знать, что Платон какое-то время жил во мне. Иначе от монастыря не отвертеться, ты ж понимаешь?

Мой друг кивнул не очень уверенно.

– Подобные случаи не изучались даже теоретически. Известны только на уровне легенд. Я бы не хотел очутиться где-нибудь в застенках Синода в качестве подопытной мыши.

В этом Чижик меня поддерживал.

– Так что никаким стилетом ты в меня не тыкал. Всё Феде твоему просто привиделось. Да, прискакал ко мне, поговорил, понял, что всё это чушь, вернул стилет священнику, и мы уехали.

– Ла-адно. А Сычиков?

– А Сычиков… скажем так. Я разыскал его, чтоб поговорить о Мурлынове, когда пошли слухи о том, что тёмное пламя мне от покойного канцлера перешло. Хотел разобраться. Все остальное отрицаем. Мурлыновцам же выгодны в политическом плане слухи о том, что Платон Яковлевич не умер и ещё наведёт порядок в Великой Котовии. Вот они и воспользовались неоднозначной ситуацией.

– Ага.

– Есть, правда, одно «но». Мне нужно куда-то зашхериться недель на шесть-семь, чтоб Мурлыновым от меня не пахло.

– А если сделать чистку, как от порчи?

– Хорошая мысль! Но всё равно нужно время, чтоб всё «выветрилось».

Фраза о снятии порчи напомнила мне про целительницу Леночки. Почему нет? Всё вполне невинно, а с другой стороны, понятно, что Василий Матвеевич всеми силами хочет избежать огласки.

– Придумал. Мы едем в глубинку в какой-нибудь знахарке или там... святому старцу. В общем, кого быстро найдём. Мол, надеюсь я хвост свой отрастить до обычных размеров, а то карьера-то не складывается…

– А нас проверка на дорогах не сцапает?

– А мы осторожненько… Негоже учёному коту, коим я являюсь, в такую фигню верить. Вот и будем пробираться инкогнито просёлочными дорогами.

Андрюша уважительно покачал головой:

– Какой же ты, оказывается, проныра!

– Завтра выезжаем. Попросим коляску у Ефросиньи Игнатьевны до Хомячьих выселок. А там уже на почтовых поедем, будем выдавать себя за мелких чиновников в отпуске.

Оставался вопрос, что делать с артефактами, доставшихся мне в наследство от Платона. «Антизмеевик» и пару самых ценных амулетов я планировал таскать с собой. А вот остальные нужно было куда-нибудь притырить. Конечно, не так уж далеко располагался тот склеп, где мы провели воспитательную беседу с Фомой. Но слишком уж похоже на тайник Мурлынова. В итоге я сложил богатство в мешок, наложил на него заклятье и отнёс на чердак. Канцлер бы скончался от возмущения, что я так ненадёжно спрятал его сокровища. «Ну, так он уже Котородителям в прижизненных грехах кается. Третий раз точно не помрёт», – я рассмеялся своим мыслям.

Настроение у меня было приподнятым. За ночь рана окончательно затянулась. Не знаю, должен ли я быть за это благодарен тому, кто зачаровал стилет, или самоисцелению. Откровенно говоря, мне так не нравилось главенство Платона, что я бы не жалел, если удар Чижика убил не только Мурлынова, но и весь его дар. Конечно, в тёмном пламени было немало преимуществ, но всё же мне ближе была воздушная магия. Как выяснилось позже, способности «огневика» остались при мне именно на том уровне, который я продемонстрировал Династической комиссии. Сохранился и навык создания «зеркала», а вот самые изощренные фокусы Платона Яковлевича канули в лету. Да и пёс с ними!

Мы не стали посвящать Ефросинью Игнатьевну в наши планы, она же тактично не задала ни одного вопроса: меньше знаешь, лучше спишь. Мы сердечно распрощались и отбыли в Хомячьи выселки, небольшой, но шумный городок в восточной части уезда. Там отпустили коляску и прогулялись до почтовой станции. Мы не зря выбрали это место. Хотя зимой великокотовцы путешествовали не очень активно, Хомячьи выселки почти всегда кишели котами да кошками: тут находился транспортный узел, связывающий Западную губернию с Центральный.

Мы соблюдали осторожность и вели себя очень скромно, никто на станции и переездах не обращал внимания на неброско одетых молодых котов. Слава зиме, хвост мой был скрыт длинной шинелью.

Надо отметить, что внутри страны документы требовались не так уж часто, если речь не шла про устройство на службу или, например, покупку дома. В гостиницах за номер расписывался Чижик, второй автограф никто не спрашивал.

Не спеша, мы добрались до сердца Центральной провинции Великой Котовии –Нижнего Кошгорода, родины Андрюши, но задерживаться здесь не стали. Если «троечники» и подозревают, что пропаже Кошанского мог способствовать его секретарь, как раз тут и будут наводить справки.

В почтовых экипажах, тавернах и трактирах мы прислушивались ко всем разговорам. Смерть Кысянского мало взволновала обычных котиков. Он ещё не успел так напакостить всем, как Мурлынов. У Платона Яковлевича все же особый талант был, да и продержался Евстафий Зиновьевич всего-то чуть больше полугода. Кто-то упоминал, мол, старый канцлер проклял всех, кто попытается занять его место, но публика не проявила к теме особого интереса. Народ кошачий придерживался традиционных взглядов: хороший, добрый Государь да чиновники вокруг него – сплошь гады-сволочи.

На одной из станций познакомились с двумя пожилыми кошками, помогли им с багажом. Они как раз ехали домой от матушки Аксиньи – белой ведьмы. Хоть церковь и не одобряла подобное явление, котики яро верили в народную магию, порчу, всяческие венцы и так далее. И не без основания, как мы могли удостовериться. Мы с Чижиком уточнили адрес и направились к этой самой матушке. Я считал, что наша легенда для Третьего отделения должна быть подтверждена на всех этапах.

Глава 17. Деревня, где скучал…

Жила матушка Аксинья в жуткой глухомани, хотя и в Центральной губернии, на границе с Восточной. Лесов в Великой Котовии имелось преогромное множество, охота на дикого зверя была важным промыслом. Вот на опушке большого леса и стояла избушка ведьмы, огороженная высокой изгородью, которая издалека казалась молодой рощицей и полностью скрывала домишко. До ближайшей деревушки было полдня езды, а до города и того дальше.

Матушка была на пару седмиц постарше моей бабушки, но вполне бодра и весела, в одиночку тащила своё небольшое хозяйство: огород, пару коз да десяток кур. По весне брала на откорм трёх-четырёх кроликов и всю осень и зиму питалась их мясом. Отшельницей она стала давно, ещё по молодости, не захотев ни выходить замуж, ни идти в монастырь. Незамужних кошек в деревнях не одобряли, а городская жизнь Аксиньи не понравилась. Она пару лет отработала горничной. Да интерес хозяйского сынка к симпатичной кошечке сильно осложнил её положение. Сбежала Аксинья куда подальше, испуганная угрозами ловеласа: мол, не станешь мне постель греть, ославлю на весь уезд так, что в самый строгий монастырь сошлют.

У неё был пусть скромный, но лечебный дар – нечастый талант у котиков. Отсутствие образования не дало возможности развить его сильнее, но и имеющиеся способности прославили Аксинью на весь уезд, а то и дальше. Соглашалась лечить она не всех, особенно последнее время. Но зато весьма результативно. Денег не брала, лишь продукты, одежду да утварь и просила подсобить с хозяйством: крыльцо починить, ограду обновить и так далее. Так что домишко был всегда ухожен и «по мужской части».

Лучше всего Аксиньи давалось лечение от бесплодия и снятие «пьяной» порчи. Не совсем наш профиль, но нам было не с лапы перебирать знахарок, капризно оттопырив губу: место удачное, тихое, гостей зимой у матушки фактически не бывало, а, по нашей легенде, Чижик, родившийся в Нижнем Кошгороде, вполне мог знать о матушке-целительнице.

В уездном городке Малиновке мы купили пару верховых козлов-вездеходов на мощных мохнатых ногах. Красотой они не блистали, но зато были выносливы и невосприимчивы к холоду. Приобрели санки, загрузили до самого верха запасами продовольствия, одеялами, платками и всякой утварью.

Снег в тот день валил непрерывно. Не скрою, удивительно красиво и умиротворяюще. Если сидишь в доме и в окошко лениво глядишь. А вот когда куда-то ехать, то прям караул кричи! Всё замело удивительно быстро, и пробивались мы наощупь. Пару раз приходилось по очереди вылезать из саней да помогать козлам протаптывать дорогу. А места незнакомые. Карта отсырела и потекла. Так что в какой-то момент мне подумалось, а не повернуть ли назад. Но тут навстречу нам выскочила белка в смешной жилеточке, громко заверещала и помчалась по едва заметной тропке. Было понятно, что зверь домашний, и мы решили попросить убежище у её хозяев. Было уже почти темно, мороз крепчал. Путеводная белка и привела нас во двор Аксиньи.

Наш приезд удивил хозяйку. Мы мало напоминали её обычных клиентов: молодых несчастных кошек в сопровождении маменек или свекровей, да опухших от постоянных возлияний котов под конвоем решительных жён. Однако дурная погода оказала нам услугу: нас пригласили в дом, хотя и неохотно. Возможно, мы напомнили Аксиньи историю с тем городским повесой, уж очень неприветливо смотрела она на нас поначалу. Я, признаюсь, смешался от её сурового взгляда, а потому очень натурально заикаясь и смущаясь, изложил свою просьбу касательно хвоста.

Должен сказать, бобочка росла совсем малозаметно – за эти месяцы если и увеличилась, то на сантиметр-полтора, – но пушистилась на славу. Когда б не предубеждения Филимона, то такой красотой вполне можно было бы гордиться.

– Нет, господа хорошие! – покачала головой Аксинья, обойдя меня кругом. – Отрезанного не пришьёшь к живому, даже не мечтайте.

Я горестно вздохнул. Конечно, я и не рассчитывал на успех, но мне ужасно не хотелось получать от ворот поворот и искать другую знахарку. Мы надеялись, что матушка Аксинья обрадуется щедрым дарам и, запудрив мозги туманными обещаниями, разведёт городских простофиль ещё на пару-тройку закупок.

Хорошо, хоть гнать нас старуха сразу не стала, даже позволила разместить наших козлов в сарайчике. На улице началась настоящая метель.

– Не, в такую жуть не выставлю, чего ж грех на душу брать. Но и лечить не смогу. Нечего лечить-то.

– А ежели почистить от дурной магии? – робко поинтересовался я. – А то последние месяцы будто кто сглазил. То тут, то там в опасности оказываюсь.

– Это можно, – согласилась Аксинья, – всё равно вам здесь торчать Котородители назначили. Но будете по хозяйству шуршать. Не посмотрю, что лапки гладенькие да коготки нестриженные.

Мы пообещали быть послушными и старательными.

Матушка и впрямь обнаружила на мне следы давнего проклятья.

– Только вот что скажу тебе, Василь Матвеич. Странное оно, сильное, но будто полудохлое, а срок его не вышел, до самого гроба. Но хорошего от него мало, конечно.

– Снять можно? Знаю, один родич хотел ради наследства на меня порчу навести…

– Попробую, коль Котоотец милостив будет. Не, то не семейное заклятье, а другого клана. Ставила дрянь эту ведьма могучая, когда твоя мать брюхатой была. Но потом защитник у тебя хитроумный нашёлся. Родственник старший, дед, видать, твой обнаружил проклятье. Тогда его ещё не победить было. И дед всей силой своей «зеркало» поставил, чтоб впредь все беды по заказчикам эхом прокатились да за них зацепились. И пока ты не помрёшь, им аукаться будет.

«А ведь верно, – подумалось мне, – после смерти Афанасия Васильевича внучек стал и болеть меньше, и учёба на ура у него пошла, да и в Мурляндии все отлично было. А если заказчиками были Мурлины – как ответ на происки деда моего, – то понятно, чего Бориска с таким упорством от меня избавиться хотел».

Три недели трудилась Агафья, сперва катая яйца по моей башке, затем купая меня в большом корыте, поливая всякими отварами и бормоча то молитвы, то заклинания. Мытьё для котиков было событием экстраординарным, а тут мне пришлось пережить аж пять банных дней. Но с каждым разом я чувствовал, как испаряются следы Мурлынова. А вот проклятья как не чуял, так и облегчения от его ухода не заметил.

Проживание у старушки благотворно сказались на нашей с Чижиком физической форме. Мы рубили дрова, чистили двор от снега, кормили живность и убирали за ней. Последнее было самым неприятным из заданий. Первый день я брезгливо морщил нос, пытаясь орудовать скребком и совком. Бегал за сарай, где меня дважды вырвало. К вечеру меня посетила умная мысль, и я усовершенствовал орудия труда, немного изменив их форму и добавив высокие ручки. Чуть обжившись и осмелев, если точно знал, что Аксинья далеко, стал выжигать куриный помет темным пламенем. Мурлынов небось в гробу вертелся от такого использования дара.

Забавно, почему мне достались именно куры. Вовсе не потому, что Андрюша решил взять на себя основную тяжесть: птичьего помета было все же меньше, чем от четырёх копытных.

Мой друг ужасно не любил кур в живом виде, признавая их пользу, только когда они уже попали в суп или на сковороду. В детстве, когда Чижик ещё до крышки горшка с трудом доставал, несушки его чуть не заклевали. И заходить к птицам Андрей Валерьевич боялся до мурашек. Я не стал вредничать и оставил ему козлятник.

Помня о нападении «жениха» в Котаксии, я использовал магию не только для «авгиевых конюшен», то есть птичника, но и прилежно занимался тренировками, отрабатывая фаерболы, огненные торнадо да прочие боевые и защитные заклинания. Надеяться я теперь мог только на себя, все внутренние голоса умолкли окончательно, а сам я был не слишком расторопен в самообороне.

Интересно, как отнёсся бы Василий Матвеевич к нашей трудотерапии. Платона Яковлевича разорвало бы точно, даже от одноразового поручения покормить несушек.

Конечно, мы поначалу не знали, как и за что хвататься. Чижик в первый же вечер перебил почти всю глиняную посуду, когда ему поручили её помыть, а в сенях устроил наводнение домашнего масштаба. Оставшиеся дни мы ели из деревянных плошек, а чугунки и сковородки Аксинья начищала сама. Я тоже отличился. Собрав утром яйца в курятнике, поскользнулся на заледеневшей тропке. Кто-то из нас пролил воду, когда шёл поить живность. Яйца веером разлетелись. «Ой-ё!» – мявкнул Чижик, увидевший моё паденье. Я выразился менее культурно, благо Андрюша моих слов не понял. Именно нашего русского мата у кошачьих не было.

Всем врагам назло я успел магией удержать яйца в воздухе. Однако каким-то образом замешал оба дара, и, когда принёс добычу, оказалось, что часть её запеклась вкрутую. Аксинья отходила нас обоих, радостно хихикающих, мокрым кухонным полотенцем. Она так и не поверила, что я это сделал случайно.

Другой раз нам пришлось с Андрюшей быть на хозяйстве за старших аж двое суток. За матушкой Аксиньей примчались из той деревушки, что по соседству считалась. У дочери старосты что-то там не так с родами пошло. Старушка быстро собралась и укатила. Как тут не вспомнить рассказ из детства «Мишкина каша»! Не так буквально, конечно; с едой как раз был порядок, Аксинья с утра наварила большой чугунок похлёбки. Плюс разрешила брать копчёное кроличье мясо в подполе, там же притулилась и пара кругов сыра да творога. Проблема заключалась в том, что коз-то надо было доить. Я сразу перевёл стрелки на Чижика: мол, ты заслуженный козовод, а я буду за несушками бдеть. Андрюша вопил, что он и так дружеский долг выполнил на сто лет вперёд, отправившись со мной в эту дыру, так что почётной дояркой Вся Великокотовии быть мне.

Мы препирались до вечера, пока возмущённое блеяние коз не сменилось жалобным, что и пробудило нашу совесть. И мы, взявшись за руки, как Гензель и Гретель, направились в козлятник. Ведро забыли. Вернулись в дом. Потом мне пришло в голову, что козам будет спокойнее, если они почуют знакомый запах. И я повязал на Чижика фартук хозяйки. Смотрелось потрясно. Щегольские полосатые городские штаны с домашним пиджаком – Андрюша отвергал любой другой наряд, тот самый фартук, поверх этого тулупчик. Завершали образ розовые валенки. Цвет такой получился случайно: Чижик попался под лапу целительницы, когда она выносила в сени отвар остужать, а мой друг в тот миг разувался.

Итак, второй раз мы входили в сарайчик уже во всеоружии: с ведром и приодетым Чижиком. Козам всё равно замена показалась неравноценной. Но Андрюшу они знали лучше, так что доить пришлось ему. Я придерживал рога и давал умные советы. А потом бегал за снегом, чтоб приложить к фингалу бедняги. Старшая из коз метко пнула его копытом.

Вторая дереза оказалась не менее вредной, сумела уронить табуреточку, на которой сидел мой друг, а заодно и самого друга и ведро с молоком. Я поспешил на помощь и… В общем, оба оказались все в мокром сене и козьих шариках.

Потом мы грели воду. Печку топить не решились. Я обратился к тёмному пламени и вскипятил кадушку в две минуты. Разбавили холодной водой. Кое-как отмылись, одежду замочили, сменка у нас, слава Котородителям, была.

Но утром оказалось, что впопыхах плохо заперли дверь между козлятниками. Козы и козлы стояли в разных помещениях большого сарая. И наши мальчики не преминули заглянуть к девочкам. И уходить от них не хотели. Пришлось даже попугать их фаерболами, чтоб выгнать на мужскую половину. Матушке Аксинье ничего говорить не стали. В конце концов, её козы явно не были монашками да и особой породой тоже не отличались. Мы понадеялись, что, когда придёт срок, козлятам старушка обрадуется.

К возвращению хозяйки мы кое-как отстирали одёжку, вывесили на мороз, чтоб окончательно избавиться от запашка. Прибрались в сенях и дожрали всё, что было не приколочено.

В общем, выжили и даже скотину не угробили. Молодцы! Аксинья посмеялась, перестирывая вещи, но нам ничего не сказала.

Мы провели у целительницы меньше запланированного: во-первых, исчезли все чужие магические следы, и я был чист как никто другой, учитывая купание в корыте. Во-вторых, мы ужасно устали от подобного быта. Хотелось уже снова вернуться к роли барина, вокруг которого скачет вышколенная прислуга. А в-третьих, зима была на исходе, наверняка папенька и бабушка явятся домой отменить наступление Нового года. И я хотел бы составить им компанию. Андрюша полностью разделял мои чувства и был готов стартовать в любой момент.

Так что в один из солнечных тихих дней предпоследней зимней недели мы заготовили побольше дров, особенно тщательно прибрались в курятнике да козлятнике и простились с нашей доброй хозяйкой. Старушка аж всплакнула:

– Да хранит вас Котоотец, ребятушки. Скрасили мне зиму. Хоть и балбесы те ещё!

Нас одарили парой травяных сборов от простуды, козьим сыром да сторожевым ежом, которым, помимо прочего, староста расплатился с Аксиньей за дочкины роды. Но белка знахарки постоянно с ним конфликтовала, так что ежа скинули нам.

– Так скоро стану директором бродячего зверинца, – хихикнул я. – Персижопа из Котаксии прихватил, ещё и морскую свинку, теперь есть отечественный ёж.

– Я напишу Дусику, чтоб он тебе шиншиллу прислал, – пообещал Чижик.

Путь нам предстоял неблизкий. Я надеялся не попасться «троечникам» или просто властям до границы нашего уезда, поскольку собирался требовать встречи сразу с Верховной комиссией Синода, чтоб снять все подозрения одним махом. Любопытно, кто сейчас канцлерскую мантию примеряет? Хоть бы не «М».

В деревне мы задерживаться не стали и домчались сразу до городка. На почтовой станции и в трактире было необычайно шумно и людно, то есть кошно. Но даже приближение последнего дня года не сопровождалось такой активностью котиков. Стоял гул, как на пчелиной пасеке.

Разумеется, мы навострили уши. «Может, новый канцлер уже начал чудить», – подумал я. Однако имя нового канцлера в разговорах не упоминалось. Зато тут и там болтали о войне. Я сразу же послал прислуживающего за столом котейку за газетами, щедро выдав на чай. И через десять минут получил номера за последние пять дней. Оказалось, что, пока мы предавались радостям простой сельской жизни, войска Кыс-кысного ханства нарушили южные рубежи Великой Котовии и бодро да борзо продвигались на север. Стычки на южных границах были обыденностью, но обычно все происходило в пределах одного уезда, где проживало местное котачество – казаки по-кошачьи. В этот раз все пошло по новому сценарию: первую линию просто смели в пару дней. Прибывшие отряды тоже потерпели сокрушительное поражение, и наши доблестные воины весьма беспорядочно отступали.

Теперь точно надо было спешить в Кошанское. На одной из страниц газеты сообщалось, что объявлена всекотовская мобилизация, призван и Императорской резерв. Но явиться сразу в Мяуславль без повестки я не мог, котики были те ещё бюрократы.

– У нас с тобой марш-бросок до Хомячинска. Ты же всё ещё официально числишься при мне, а значит, все бумаги придут в Кошанское, – заметил я, отбрасывая газету. Новости меня не порадовали.

К войне мы с Чижиком были приспособлены ещё меньше, чем к сельской жизни. Интересно, дворяне должны появиться, как в старые времена, со своим отрядом? В закромах памяти Василия Матвеевича про войну ничего, кроме кратких исторических сведений, не было. Как и в обрывках воспоминаний Платона Яковлевича. С Васей Кошкиным дело обстояло не лучше. Я никогда не любил войны, сверх школьной и университетской программы ничего на эту тему не читал, не смотрел. Эх, зря!

Глава 18. В общем, ладно, прихожу на собрание. А дело было, как сейчас помню, первого

До Кошанского добрались достаточно быстро благодаря козлам-вездеходам. Мы выбирали просёлочные дороги, которые хоть чистились из лап вон плохо, но котов да козлов по ним тащилось гораздо меньше и не было очередей на перезарядку.

Как я и думал, моё семейство уже вернулось из Мурляндии, пусть и по другой причине. Папенька примчался при первых известиях о создании Южного фронта и тут же обратился в военное ведомство нашей провинции, заявив о готовности принять участие в боевых действиях. Однако его бумаги сразу попали к начальнику Генштаба, знакомого с нашим козлезаводом. И генерал Длинноухов решил, что куда больше пользы князь Кошанский принесёт своими железнорогами.

Когтеслав Котославович тоже не пожелал оставаться вдали от Родины, услышав первые неутешительные новости о Южной войне. Что ж, будет кому за меня вступиться, если Синод примет решение не в нашу пользу.

По мою душу лежали два послания: от Третьего отделения и повестка из Императорского резерва. Папеньку ужасно возмутили слухи про Мурлынова в теле его драгоценного наследника:

– Это какими кретинами нужно быть, чтоб такое вообразить?!Да оживи канцлер, уже бы полдвора императорского перебил хотя бы за то, что все портреты мурлыновские из всех министерств на помойку отправили. Очень любил себя Платон Яковлевич.

– Наш Васенька чист душою, не то, что эти там! – горячо поддержала бабушка. – А что дар такой же ему вдруг достался... непостижима воля Котородителей.

Мы наскоро пообедали всей семьёй. Я думал, что Шумахер за это время больше привяжется к папеньке, но свин чуть не сшиб меня с лап, когда увидел. Тыкался розовым носом и смешно посвистывал. Потом не отходил от меня ни на шаг и был крайне недоволен, что я не пустил его с собой в уборную. За обедом лежал под столом, а когда я собрался в Хомячинск, первый выскочил на крыльцо, дав понять, что едет со мной и никакие возражения не принимает. Вместо свина я оставил семейству сторожевого ежа по имени Рекс.

Мне жаль было так быстро расставаться с близкими, но приходилось подчиниться обстоятельствам. Бабушка расцеловала меня в мохнатые щеки, прижала к своей могучей груди, почесала за ушком:

– Да хранит тебя Всеобщая Котоматерь, Васенька! Сразу дай знать, как всё сложится! А мы будем молиться за твой успех!

Затем я обнялся с папенькой:

– Василий, я не буду давать тебя всяких напутствий. Ты и сам с усами. Но помни, сын, наш титул не должен достаться Фоме и его выводку!

Мы с Шумахером загрузились в княжескую карету, намереваясь выспаться в дороге.

Наше Третье отделение снова возглавлял Землеройкин, и я первым делом отправился к нему. На случай, если церковники подсуетятся и экстренно закроют меня в монастыре, Чижику я вручил свой жетончик от Двоехвостова. Если задержусь более чем на сутки и сведений обо мне не будет, Андрюша должен был лететь к старику на всех парах: мол, надо вызволять Васеньку.

В Хомячинске жизнь кипела. Сказывался в первую очередь конец года. Здесь проблемы южных рубежей принимались великокотовцами не так остро, хотя значительная часть молодой дворянской поросли жаждала вступить в Добровольческий корпус.

В знакомое здание вошёл в обществе Шумахера, чем донельзя изумил служителей. В Великой Котовии морские свинки были не так уж популярны, богатые городские коты держали шиншилл или ежей, помещики – белок и жаб. Но в любом случае зверей не брали с собой в присутственные места даже самые отъявленные чудаки, тем более в Третье отделение. Шумахер шёл за мной как привязанный. Я сперва попытался оставить его запертым в экипаже, но свин вышиб дверцу и нагнал меня на ступенях крыльца. Ладно, повеселим котиков.

С самым невинным видом я заявился в кабинет начальника Отделения.

– Приветствую, Михал Боньевич, я получил странноватое послание от вашего ведомства, да ещё и с печатью Синода, – я протянул оставленный мне в Кошанском гербовый конверт.

– А.. да… такое дело… – Землеройкин аж спрыгнул со своего кресла и встал за ним, испуганно поглядывая на Шумахера. Кажется, главный «троечник» Хомячинска боялся морских свинок не меньше, чем Чижик кур.

– Я сейчас позову отца Виссариона, он лучше объяснит! – Михал Боньевич по стеночке пробрался к двери кабинета и был таков. Я с трудом сдержал улыбку. Шумахер был сама милота, он довольно тёрся о мою лапу и издавал тихий свист.

Я опустился на стул для посетителей и приготовился ждать. Свин уселся рядом, положив голову мне на колени. В дверь то и дело заглядывали любопытные морды. Как отделение уже знало, что Шумахер – подарок от котакской королевской семьи. Потом оказалось, Чижик всё же поехал следом за мной, а теперь слонялся по холлу первого этажа. Он-то и просветил «троечников».

Землеройкин вернулся в обществе здоровенного песочного кота в ярко-красной рясе особого магического отдела Синода – великокотовского аналога инквизиции. Я слегка напрягся, но сохранял светски-приветливое выражение морды. Мы раскланялись.

– Я не буду ходить вокруг да около, Василий Матвеевич. По мне, честность – лучшая политика. Есть ряд котов, убеждённых в том, что господин Мурлынов не погиб при весьма странных обстоятельствах этой весной, умерло его тело, а дух нашёл другое убежище, перетянув с собой свой редкий дар тёмного пламени.

– Занятная гипотеза, – фыркнул я, – а кто тогда принёс мне воздушную магию? Вы ж не думаете, что у меня тут общежитие духов?

– Такое, слава Котородителям, невозможно! Однако случай позднего пробуждения дара, да ещё и двойного – уникален. На моей памяти такого ещё не было.

– Но это же не означает, что в меня вселился покойный канцлер, – досадливо пожал я плечами. – Евстафия Зиновьевича во мне не подозревают?

Отец Виссарион усмехнулся:

– А у вас обнаружился новый дар?

– Нет.

– Тогда какие основания?

– И на этом спасибо! – хмыкнул я и потрепал макушку Шумахера. – Буду честен, этот вызов в Третье отделение мне показался весьма нелепым. А учитывая, что я состою в Императорском резерве и должен бы торопиться в столицу, ещё и несвоевременным.

– Жаль, что вы отсутствовали, Василий Матвеевич, и мы сразу не сумели разобраться в недоразумении, – развёл лапами священник. Потом достал из кармашка сутаны небольшую шкатулочку.

– Будьте любезны, откройте её. Тёмное пламя должно бы помочь.

Я с нескрываемым недоумением взял вещицу, повертел её, прикрыв глаза, направил на неё тёмный дар. Что-то щёлкнуло, и из шкатулки вдруг вырвался самый настоящий огонь. Я рефлекторно отшвырнул её прочь, а Шумахера спрятал за собой.

Через секунду отец Виссарион затушил пламя, устроив комнатный потоп.

– Я подтверждаю именем Светлейшего Синода, что чуждых сущностей в княжиче Кошанском нет! – торжественно объявил «инквизитор». – Вы можете ехать в Мяуславль, Василий Матвеевич.

– Благодарю! – поклонился я. Мне, конечно, хотелось спросить, какого чёрта произошло и что было в той шкатулке, но благоразумие победило. Не стоило проявлять лишнее любопытство. Оправдали меня, и спасибо Котородителям!

Я молодым козлом спустился с лестницы и попал прямо в объятия изнывающего от переживаний Чижика. Ему уже рассказали, что в беседе со мной принимает участие церковник-особист.

– О, Василий. Молодец. Домой?

– В Мяуславль. Но ты можешь вернуться в Кошанское, раз на тебя пока повестки нет.

– Тогда я с тобой.

Я написал папеньке и бабушке, что всё обернулось наилучшим образом и теперь дело за Императорским резервом, заодно попросил послать Захара с вещами в «Когтистую лапу».

Экипаж покатил в сторону столицы. Я пребывал в лёгкой растерянности: как-то слишком легко с меня сняли подозрения касательно Мурлынова, и мне чудился здесь подвох. Ни одного вопроса, где я торчал всё то время... А ведь «троечники» почти целую неделю караулили княжича в Кошанском. Этот Виссарион, ошивающийся в Хомячинске. Явно не последний кот в особом отделе, значит, синод и впрямь обеспокоили слухи про переродившегося канцлера. И всего лишь небольшой пожар, устроенный мною в кабинете Землеройкина, развеял сомнения церковника?

Андрюша шуршал газетами, а я сделал вид, что дремлю, занявшись археологическими раскопками памяти Василия Матвеевича и Платона Яковлевича. Что же за проверку устроил мне особист? В итоге остановился на версии, что шкатулка принадлежала Мурлыновау и была зачарована именно на его дух и дар. Надеюсь, результаты «экзамена» станут известны и правдохватам. Надоели покушения.

В город мы прибыли уже ночью. В Костистой лапе был аншлаг, но все же нам нашли комнату, правда, одну на двоих. После избушки матушки Аксиньи, где мы с Чижиком спали в обнимку на полатях, нас общий номер совершенно не смутил. Захар с багажом приехал утром, как раз после завтрака. Так что в штаб Императорского резерва я отправился вычесанный и тщательно одетый, сверкая голубым перстнем на пальце. Чижик остался караулить Шумахера, который считал себя неотъемлемой частью хозяина. Визги запертого в комнате свина слышал, кажется, весь квартал.

В штабе резерва мне мало обрадовались. Возглавлял его граф Мурлинович – думаю, комментарии излишни. К «К» относились как к досадному недоразумению. Не будь я княжичем, тут же бы отправили на Южные рубежи, но разбрасываться наследниками древних родов законы не позволяли. Генеральский адъютант забрал бумаги и отпустил до вечера, пока не будет принято решение, какую пользу я могу принести Родине.

К сожалению, в свой особняк Когтеслав Котославович ещё не вернулся: отдыхал от дальней дороги в загородном императорском дворце. Порча сильно сказалась на старике, он выжил и даже выздоровел, но силы уже были не те. Мне удалось пообщаться с Семёном Петровичем, начальником канцелярии Двоехвостова, который встретил меня как родного.

– Мы все вам сердечно благодарны, Василий Матвеевич, – он выскочил ко мне сразу, как я предъявил жетончик и поинтересовался у незнакомого мажордома, могу ли увидеться с князем.

Императорского деда максимально оберегали от дурных новостей, да и Государя тоже. Подлинное положение знал Котриарх, Генштаб и правительство. Крысобор наконец-то дорвался до власти: он уговорил Филимона не назначать пока нового канцлера, а главой правительства объявить наследника, принца Митрофана, который был мягким воском в лапах Котриарха.

В неудачах последнего месяца, разумеется, обвинили Кысянского и Мурлынова, мол, они напортачили с военным ведомством. Так что в Генштабе шли серьёзные перестановки. Ряд генеральских должностей получили епископы из боевых церковников. Семён Петрович разве что не плевался, рассказывая мне эти новости. Я был с ним солидарен.

Из «Когтистой лапы» сразу написал письмо Кысяцкому. Пусть Яроцап и отошёл от дел, но я подумал, что он должен узнать о творящемся тут безобразии.

Вечером принесли конверт с назначением. Мне досталось место в канцелярии при министерстве. Явная насмешка, учитывая мою прежнюю преподавательскую карьеру и весьма успешную дипломатическую деятельность. Фактически меня понизили до уровня «мальчика на побегушках», присвоив звание фенрика. Обычно этот чин давался выпускникам кадетских корпусов, а я в свои почти четыре седмицы выглядел матерым второгодником в беленьком «детском» мундире с розовыми аксельбантами. Остальные офицеры носили серую и черную форму.

На меня скинули сортировку писем да учёт входящих-исходящих бумаг. Несложно, но муторно и унизительно. Может, это было второй проверкой, точно ли не скрывается во мне Мурлынов. Платона Яковлевича несомненно взбесило бы такое положение и мелкие тычки окружающих. Особенно нелегко стало с появлением в министерстве Акакия. Тот был уже поручиком и не упускал случая столкнуться со мной, чтобы я первый повествовал его по форме и уступал дорогу. Акакий попытался было сделать меня собственным мальчиком на посылках, чтоб я носил ему чай или бегал по его поручениям в лавку или ещё куда, но тут, благодарение Котоотцу, вмешался начальник канцелярии и отослал поручика в отдел, к которому тот был приписан.

Пришлось родственничку ограничиться шутками про канцелярских мышей (крыс коты побаивались, они были весьма крупными и опасными хищниками) и фенриков предпенсионного возраста. Но, кроме приятелей Акакия, никто не смеялся: ссориться с наследником Кошанских желающих не было, пусть мой пост в министерстве и был незавидным.

При таком положении личный секретарь мне не был нужен и вызвал бы только смех. Мы вместе отметили седьмой день, и Чижик уехал помощником к папеньке в Кошанское.

– Я верю, что твоё призвание в сельском хозяйстве, – напутствовал я его, за что схлопотал книжкой по башке.

А на следующий день, только-только проводив Андрюшу, я получил записку от Дусика с предложением встретиться. С радостью пригласил его в свою любимую таверну. Мой аппетит был верен мне, я нередко обедал и ужинал по два раза, вызывая восхищение хозяина. У котов прожорливость считалась похвальной чертой.

Вид у моего друга был загнанный. Как оказалось, шиншилловая ферма закрылась, и Евдоким с зимы вернулся в столицу обучать химии гимназистов, параллельно зарабатывая публикацией того самого романа. Увы, писательские гонорары были не слишком велики, зато Песцов имел все шансы оказаться в будущем в ряду великокотовских классиков.

– Что-то тебя быстро детишки заездили, – хмыкнул я, заказывая большой кувшин молока с ароматом валерьянки. С началом войны государство стало выдавать тавернам и трактирам лицензии на торговлю «веселящими» напитками.

– Да в гимназиях полная жуть творится, – тяжело вздохнул Дусик. Даже сейчас при нем была большая сумка с тетрадками, – Реформа образования очередная… классных надзирателей убрали, теперь их функции на преподавателях. Вся домашняя работа должна быть письменной и проверятся к каждому уроку, в конце месяца отчёт инспекторам по тетрадкам. Убиться веником!

– Ох, сочувствую, – пробормотал я и наполнил кружку друга. Пусть хоть немного расслабится.

– Я чего увидеться-то хотел… пару дней обедал в таверне… Жена с мелким у родителей гостят. Так вот… видел там Бориса с каким-то военным. Они о тебе говорили. Что хватит уже Ваське Кошанскому небо коптить. Все неприятности от него. Пусть место достойным освободит. Яды обсуждали и тому подобное, понимаешь? – он обеспокоенно сжал мою лапу.

– Каким военным? Бело-чёрным тощим ушастым поручиком?

Дусик энергично закивал головой.

– Ты его знаешь?

– Да уж, – значит, два моих главных, помимо правдохватов, «почитателя» решили объединить усилия. Оба – гады подлые, наверняка будут действовать из-за угла. Опять я должен бдеть и ожидать удара. Господи, как мне это надоело!

– Ладно, справлюсь! – как ни старался, в моем голосе сквозило дурное настроение. А я-то надеялся, что наши с Борисом пути больше не пересекутся.

– Вась, а что в министерстве про войну говорят? Долго ещё отступать будем? – Дусик робко задал вопрос, который с каждым днём волновал всё больше котиков. Я только покачал головой:

– Сами теряемся в догадках, что происходит. Генштаб не особо делится с нами своими планами.

Вернувшись домой – я всё ещё жил в «Когтистой лапе», – сразу проинструктировал Захара, зная склонность Бориса травить меня при всякой возможности:

– Будь очень осторожен. Встреча с дедушкой и прочими предками в мои ближайшие планы не входит.

Захар серьёзно выслушал и пообещал не терять бдительности. Я был уверен в нём, тем более что разрешал ему есть со своего стола, а значит, он не менее меня был заинтересован в безвредности нашей пищи.

В министерстве я перестал заходить в буфетную, стал носить лёгкий перекус с собой. За небольшую плату наш уборщик каждый день протирал мой стол, стоило мне появиться в канцелярии. Были ещё опасения, что яд может оказаться в письмах, но это был бы очень рискованный трюк. И все же я обзавёлся заговорёнными перчатками и не расставался с мурлыновской аптечкой. Хрен Акакию, а не наше наследство!

Глава 19. Пусть безумная идея – вы не рубайте сгоряча

Встреча с Дусиком напомнила мне, что седьмого дня исполнился ровно год, как я обретаюсь в кошачьей шкуре. Могу отметить, что отлично вжился в образ и совсем не тосковал по прошлому миру. Не знаю, виноват тут Василий Матвеевич или, например, магия, но папенька и бабушка стали мне куда ближе, чем была моя земная семья. Я не сказал бы, что был нелюбимым ребёнком или меня ущемляли, однако именно в семье Кошанских я ощущал душевное тепло и поддержку, даже когда находился далеко от родных.

Никаким подведением итогов прожитого года я не занимался, было не до этого. Вынужденная осторожность нервировала меня куда больше, чем глупые шутки Акакия. Я раздумывал, как окончательно выбить из настырного Фомича все мысли о княжеском титуле. Пока поставил лишь то самое «зеркало» от мелких пакостей, хотя заклинание вызывало во мне весьма неприятные воспоминания.

Надо было бы разобраться и с Бориской. Я быстро выяснил, где он обретается, и пошёл самым простым, хоть и не особо красивым путём: написал Семёну Петровичу, не может ли он поспособствовать тому, чтобы Борисова отправили куда подальше из столицы, ведь канцелярия Двоехвостова была связана с Коллегией императорского имущества, куда добрый дядя определил бесхвостого племянника. Бориску через неделю выслали в дальний летний дворец в Южной провинции. Я не испытал ни малейшего угрызения совести, пусть южан травит, раз у него такая тяга к ядам. Заодно Родине пользу принесёт.

От дум о воздаянии Акакию и Борису меня отвлёк неожиданный визит членов Императорской фамилии в военное министерство.

Все пришли в большое волнение и старались предстать перед высокими гостями в наилучшем виде. Знакомство с ведомством было решено начать с канцелярии, так что мы первыми попали под раздачу. Все министерские вытянулись в струнку. Я мысленно поблагодарил своего Захара: его стараниями я всегда был наглажен-начищен, будто на парад. А вот Акакий словил замечание от своего начальника, которому поставили на вид некоторую небрежность во внешнем облике его подчинённых. Не то чтоб злорадствовал… ох, нет, я именно злорадствовал, пусть это и неспортивно. Да и вообще этот день принёс мне много эмоций.

Все выпучили глазки, когда в нашу приёмную в окружении свиты вошли две принцессы в сопровождении ректора Академии. Анна была все так же восхитительна. Её мохнатая мордочка, которая в Котаксии виделась мне в самых сладких снах, не утратила своей прелести, но теперь взгляд янтарных глаз не заставлял моё сердце останавливаться или совершать кульбиты. Я смотрел на Анну со сладостной горечью, вспоминая прошлое чувство, тоскуя по нему и славному Василию Матвеевичу. Именно в этот момент я осознал, что принцесса была его небесной наречённой.

Анна узнала меня, но её жаркие чувства тоже угасли. Магия «истинной пары» исчезла вместе с Василием Матвеевичем.

– Какая неожиданность. Я не чаяла встретить вас здесь, – принцесса дружески протянула мне лапку.

Я нежно пожал тонкие пальчики, пытаясь удержать свои глаза в орбитах. Повод для удивления был вполне себе основательным: второй гостьей королевских кровей оказалась Эльза. Вот уж кого точно я не ожидал встретить в нашем министерстве! Я уже потом узнал, что принцесса выпросила у бабушки Матильды позволения отучиться семестр в нашей Академии Магии, и Двухвостовы присматривали теперь за котакской студенткой.

– Здравствуйте, Василий. Вот так встреча! – лукаво улыбнулась мне Эльза.

– Очень рад, – ошеломлённо выдохнул я, стараясь не обронить челюсть.

– Решили обратиться к воинской карьере? – Анна в лёгкой растерянности рассматривала мой белоснежный «детский» мундир. Сзади радостно захрюкали свитские офицеры, восприняв её слова за весёлую шутку.

– Сложное время требует всех наших усилий, – ровным тоном ответил я, – победа куётся не только на поле боя, но и в тылу. Да и «пускай наносит вред врагу не каждый воин, но каждый в бой иди! А бой решит судьба…» – процитировал Некрасова. Все равно коты не знают такого поэта, а мне всегда эти строки нравились.

– Замечательно сказано! Искренне желаю вам успеха! – очень серьёзно произнесла Анна, пристально вглядываясь в мою морду. Увы, во мне не было теперь даже бледной тени Василия Матвеевича. Связь душ распалась.

Тут цепкая лапка Эльзы сжала мою так, что я почувствовал её острые коготки в своей ладони.

– А я думала, вы вернулись к преподаванию. Слышала много хорошего о ваших лекциях.

– Благодарю, – я элегантно поклонился, как нас учили перед Высоким приёмом.

Обе принцессы ещё раз улыбнулись мне и прошествовала дальше. А вот ректор на минуты задержался:

– Василий Матвеевич, на ловца и зверь бежит. Я как раз вспоминал вас недавно. Хотел бы перекинуться с вами парой слов, – обратился он ко мне.

– Всегда к вашим услугам, Никодим Павлович.

Вся канцелярия изумилась моим обширным знакомствам. Тем более никого другого принцессы беседой не удостоили.

Ближе к вечеру, когда августейшие особы уже давно покинули министерство, но служащие все ещё пребывали в верноподданническом экстазе, а начальство раздавало пинки да подзатыльники, в канцелярию заглянули ректор и всклокоченный белоснежный кот в старомодном генеральском мундире с большими золотыми пуговицами. Он был возрастом, как моя бабушка, наверное, очень крупный, кончиками ушей прямо-таки касался дверных створок.

Я узнал Императорского князя Мефодия Тихоновича Двухвостова, дядюшку нынешнего Государя. Он большей частью проживал в Восточной провинции, был там генерал-губернатором, как раз занимался сдерживанием манулов. Наверное, война с кыскысцами вынудила его приехать в столицу. По отрывочным воспоминаниям Мурлынова, я знал, что Мефодий не особо жалует ни племянника, ни его двор.

– Василий Кошанский! – рявкнул он оперным басом. – Это ведь ты Когтеславу Котославовичу помог?

Я скромно кивнул.

– Ага, Никоша, – князь махнул ректору, – берём котейку.

– Вот что! – повернулся к начальнику канцелярии, замершему по стойке смирно перед императорским дядей. – А ну отдайте-ка этого дружочка мне. У нас от него явно проку будет больше, чем в вашей мышиной норе.

Через пять минут моё тоненькое досье было уже передано старшему адъютанту князя. Одним мановением генеральской лапы я превратился в корнета.

– Поносил детскую распашонку и будет, – хмыкнул Мефодий Тихонович, зачёркивая моё прежнее звание, – пусть пару недель корнетом побегает, а там и до поручика дорастёт.

Я только хлопал глазами, оглушённый сперва встречей с Анной и Эльзой, а затем новым поворотом в моей судьбе. Двухвостов забрал меня из министерства, приписав к аналитическому отделу, который сам недавно и организовал.

Мне дали полчаса на сборы, хотя хватило десяти минут. Я без особого сожаления простился с коллегами, к которым ещё даже не успел привыкнуть. Начальник канцелярии на прощанье обнял меня, словно родного сына:

– Я горд, Василий Матвеевич, что ваша воинская карьера началась под моим руководством!

Как и полагалось воспитанному котику, я, вежливо улыбаясь, поблагодарил за доброту и ласку. Покинув здание министерства, ненадолго вернулся домой и отдал Захару записку для интендантского склада, где предстояло получить материю и фурнитуру для новой формы, причём сразу поручика. Адъютант шепнул мне, что униформа необходима только для торжественных мероприятий. Это меня обрадовало. Я успел насладиться мундиром фенрика. Да и гражданская одежда избавляла от необходимости почтительно приветствовать старшие чины.

Следующим утром я неспешно позавтракал и отправился, как мне было велено, к новому месту службы, в Хвостомиров флигелёк, нынешнюю резиденцию Императорского князя Двухвостова. Под скромным названием скрывался просторный особняк с уютным внутренним двориком. Своим морковным цветом дом напомнил мне Инженерный замок, хотя в архитектурном плане был куда проще.

Аналитический отдел был ещё в зачаточном состоянии. В шикарном кабинете с толстым ковром и глубокими бархатными креслами, которые прямо-таки навевали дрёму, с задумчивым видом сидели два пожилых кота. Один мне был хорошо знаком, его морду тут же озарила улыбка, и он бросился мне навстречу:

– Вясяндер! А я как раз Афанасия Васильевича поминал, не хватает нам теории. А ты же в университете, не хуже деда, науку грыз-жевал.

– Здравствуйте, Яроцап Филиппович, счастлив нашей встрече, – я чинно протянул ему свою лапу. А он сжал в меня объятиях, как маленького котёнка, разве что к потолку не подбросил.

Я и в самом деле был рад увидеть Яроцапа, моего первого учителя практической магии. Императорский князь позвал отставного генерала к себе в советники, как только стало понятно, что война с Кыс-кысным ханством вышла за пределы приграничного уезда. Яроцап не один год служил в тех краях и хорошо знал тамошнюю обстановку.

Другим советником Двухвостов взял своего приятеля, бывшего генерал-губернатора Восточной провинции, оставившего пост из-за разногласий с Мурлыновым. Он доброжелательно поздоровался со мной, кивнул на мой голубой перстень:

– Я тоже воздушник.

Мы едва успели обменяться ещё парой фраз, как меня позвали к Мефодию Тихоновичу в отдельную комнату. Перед алтарём Котородителей я принёс «клятву неразглашения», и мне было велено без отлагательств знакомиться с секретными донесениями. Они сильно отличались от того, что сообщалось в газетах, да и от того, о чём сплетничали в министерстве. Официально считалось, что в отступлении виноваты безалаберность Южного штаба и слабая воинская дисциплина. Почти все были уверены, что стоит назначить нового командующего, да прислать генералов и армию с Севера – и кыс-кысцы бодрой рысцой сбегут в свои степи.

Чем дальше я читал, тем сильнее хмурился. Ситуация на юге была очень странной. Обычно великокотовская боевая магия превосходила кыс-кысскую. Однако на одном участке фронта противник сумел нейтрализовать магию наших огневиков, воздушников и защитников. Южане ударили из обычных пушек, снеся великокотовскую оборону. Такая резвость кыс-кысцев ошеломила командование. На Юг были переброшены два мощных полка, но и они попали под действие неизвестного то ли оружия, то ли заклятия и были разгромлены подчистую.

Командование почесало за ушами и перебросила «неодарённые» полки, залатав кое-как дыру на том направлении. Увы, по ним лихо врезали магией и чародейскими пушками, а вот на соседнем участке повторилась история с исчезновением любого дара. Великокотовские стратеги не успевали перебрасывать свои силы. Другой проблемой оказалась нехватка обычных солдат и вооружения. Современное оружие и снаряжение совершенствовалось именно магией. Самым действенным способом препятствовать продвижению врага стало уничтожение дорог, их размывали ливнями погодники. По приказу командования они поддерживали постоянный дождь над основными трактами, что затрудняло шествие захватчиков. Южные козлы были очень тонконогими и для езды по грязи никак не годились.

Но меня напугал не столько успех кыс-кысцев, сколько «нейтрализация» магии. Описанное в донесениях весьма походило на действие гасителя во фрагментах манускрипта, которые раздобыл Старокотов. У хана сохранился артефакт? Но почему им не пользовались прежде?

Неприятным холодком меня царапнул вопрос, не замешан ли в этом деле Эдик, который отправился в наше посольство в Кыс-кысном ханстве. Слишком явное совпадение, тем более, припомнилось мне, семья Пушных незадолго до войны уехала за границу.

Хорошо бы посоветоваться с Котёночковым, посмотреть все имеющиеся бумаги, решил я, но необходимо было разрешение князя. Я попросил Мефодия Тихоновича и ректора о личной беседе.

– Никодим Павлович, Котёночков уже представил комиссии гаситель, изобретение нашей группы под руководством покойного Старокотова? – спросил я.

– Нет, он подал заявку в конце лета, а потом через две недели отказался и затих. Я как-то вызвал его, спросил, что случилось, а он ответил, что последние испытания оказались провальными.

– Странно.

Я рассказал о нашей модели. С собой у меня её не было, она хранилась в Кошанском среди богатства Мурлынова.

– Гаситель вполне рабочий, хоть действует на небольшом расстоянии и заглушает только слабый и средний уровень. У южан нечто более мощное, похожее на настоящий древний артефакт.

– Вот у меня мысли тоже вокруг артефакта крутились, – закивал Мефодий Тихонович, – и всё указывает на то, что у кыс-кысцев всего один козырь в лапах. Но они ловко его перекидывают туда-сюда, заранее подготавливая обычные и магические войска.

– У меня есть опасения, что один из сотрудников нашего посольства, который немного знал об успехах группы Старокотова, мог способствовать появлению артефакта-гасителя в ханстве, – эта фраза мне далась очень нелегко.

– Необходимо поговорить с Котёночковым. В нынешних обстоятельствах его отказ от защиты проекта выглядит очень подозрительно, – сердито пробурчал ректор, – едем в Академию!

Экипаж подали уже через пару минут, мы вышли на крыльцо, лишь набросив шинели на плечи. Ехать было недалеко. Никодим Павлович торопил возницу, желая как можно быстрее разобраться с неприятным вопросом. Я нервничал не меньше его.

Я едва узнал главную аллею и лишь механически кивнул привратнику, настолько сильно был погружен в дурные предчувствия. Наш приезд вызвал лёгкую панику в Академии: Императорский дядя считался высоким гостем, а значит, принимать его следовало по особому церемониалу.

– Это частный визит, не отвлекайтесь! – рыкнул ректор подбежавшему заместителю и велел позвать Котёночкова в свой кабинет.

Ждать пришлось минут десять, сидеть был в состоянии лишь Мефодий Тихонович. Ректор и я мерили комнату шагами, обмениваясь тревожными взглядами.

Наконец, секретарь объявил о приходе Котослава. Мой бывший коллега робко переступил порог, смущённо поклонился. А потом заметил меня. На его морде отразился такой испуг, будто я был знаменитым серийным маньяком, а он – моей недавней жертвой.

– Нет-нет-нет! – заверещал Котослав и со всех лап бросился прочь, сбив изумлённого секретаря.

– Вернуть его! – приказал Никодим Павлович.

– Побег равносилен признанию вины? – хмыкнул князь.

– Боюсь, что да. Иначе с чего ему впадать в такую панику?

А я совсем расстроился. Я же сам вручил Котёночкову все материалы нашего исследования. Неужели он вступил в сговор с Эдиком, продал ему бумаги? Ох! Я почувствовал, как гнев переполняет меня, а кончики пальцев горят, как от огня.

Нет! Я должен успокоиться. Я не Мурлынов и не буду никого убивать без суда и следствия. Во всяком случае, сейчас. В общем, пока ловили Котослава, я занимался дыхательной гимнастикой и аутотренингом. Помогло. Ко второму пришествию Котёночкова я вполне держал себя в лапах.

Предатель дрожал, как осиновый лист и норовил упасть в обморок. Разгневанный ректор отвесил пару отрезвляющих оплеух и обманчиво ласковым голосом обратился к нему:

– Поведайте-ка нам о проекте покойного Старокотова и о гасителе, любезный Котослав Харитонович.

– Я не… я… не могу…

Котёночков попятился к двери, но та была предусмотрительно закрыта. Он вжался в неё, а потом вдруг забился в жутком припадке.

– Это заклятье! Бедняга не сможет сказать нам правду, – хмуро произнёс Мефодий Тихонович.

– Тогда надо навести справки об Эдуарде Аркадьевиче Пушном, в прошлом Пушехвостове. Он сотрудник великокотовского посольства в ханстве и… – я на секунду замялся, – мой троюродный брат.

Двухвостов похлопал меня по плечу:

– Всякое бывает, дружок. И родные браться порой такое отчебучить могут… Родственники – они… эх! в наказание нам Котородителями даны, право слово!

Глава 20. Бросай своё дело, в поход собирайся

Никодим Павлович задержался в Академии. Он не оставлял надежды расспросить Котёночкова. Мефодий Тихонович и я вернулись во флигелёк. Моё настроение упало ниже уровня городской канализации. Я чувствовал свою ответственность: какого чёрта я просто отпустил Эдика в дипломатическую командировку, а не сдал его властям? Единственным, кому я рассказал о преступлениях родственника, был Когтеслав Котославович. Именно он поспособствовал превращению Пушехвостовых в Пушных, да и урезанию прав дальних императорских родственников в целом.

Мефодий Тихонович велел своему адъютанту навести справки об Эдуарде, а также разузнать, кто рассматривал заявку Котеночкова в Научном совете. Старого князя Двоехвостова по-прежнему оберегали от дурных новостей, а вот Императору дядя решил сообщить об артефакте-гасителе, не вдаваясь в подробности. Меня отпустили на пару дней в Кошанское за первой моделью.

– Посмотрим на неё. Чтобы придумать защиту, надо изучить оружие! – в отличие от нас с ректором, Мефодий Тихонович воспрянул духом, узнав об артефакте. – Я дам тебе в сопровождении гвардейцев. Не думай, что я не доверяю тебе, посылаю их для твоей безопасности. Ты сейчас наша главная надежда, поскольку лучше остальных разбираешься в нейтрализации магии. Если кто-то в Академии замешан в деле с артефактом, наш приезд и вызов Котёночкова к начальству могут перепугать этих гнусных крыс. А загнанная крыса, сам знаешь, безумно опасна.

Я поблагодарил за заботу. Даже если это завуалированный арест, гвардейцы, действительно, прикроют меня от тех, кто жаждет сплясать на моих похоронах. Акакий – парень настырный, да и Борис в то время ещё только паковал свои манатки для переезда.

В дороге я не спал, а, словно прилежный студент-краснодипломник, зарылся по самый копчик в «библиотеках» Василия Матвеевича и Платона Яковлевича. Я хотел собрать в кучку всё, что они знали или хоть краем уха слышали о подавлении магии и древних артефактах, способных на это. Облом! Только фрагменты того манускрипта да обсуждения работы группы Старокотова. Зато Мурлынов читал об артефактах-усилителях и даже пытался раздобыть один такой для себя, жаль, что безуспешно. А что если нашему крошке-гасителю присобачили подобный «матюгальник»? Платону Яковлевичу тогда советовали обратить внимание именно на восточный рынок древних сокровищ.

Перебирая эти сведения в памяти, припомнил счастливый момент, когда ожила наша первая пробная модель. Ага! А ведь оба гасителя были разбужены моей силой. Замечательно! Значит, я как первоначальный хозяин-творец могу их чувствовать, кому бы второй гаситель сейчас ни принадлежал. Но только на определенном расстоянии, не более десятка вёрст. А ещё лучше бы было его «обесточить». Теоретически я мог это сделать. Не скажу, что перспектива отправиться на передовую меня радовала, но чувство долга побеждало страх. Я осознавал свою вину в происходящем на южных рубежах и не мог оставаться просто наблюдателем или даже советником. Кажется, я окончательно окотовился, а Василий Матвеевич куда сильнее проник в мою личность, чем мне представлялось раньше.

Дома я задержался всего на полдня. Я был как на иголках, мне хотелось как можно скорее поделиться своими соображениями с Мефодием Тихоновичем и начать действовать. Пришла мне в голову ещё и другая мысль. Ведь не один Мурлынов владел даром «свободного духа», эту способность весьма ценили церковники, а сейчас могли бы использовать её в разведывательных целях. Командующему южной армией необходимо было знать о перемещении обычных войск кыс-кысцев, чтоб действовать синхронно с ними. Великокотовцы ещё отставали в численности простых полков, но определённый резерв успели создать.

Бабушка и папенька не стали меня уговаривать погостить подольше, видя мои горящие глаза. Я от души наелся домашних лакомств, от пуза накормил своих охранников, перетряс сокровища Мурлынова, отобрав ещё парочку артефактов, которые могли бы мне пригодиться. Один скрывал следы магии своего владельца, а другой был мощнейшим «пауэрбанком». Параллельно я ласкал-чесал Шумахера, которого, разумеется, привёз с собой из столицы и хотел оставить родным. Свин не соглашался с моими планами, так что при прощании пришлось запереть его в козлятнике.

Напоследок я уединился с Чижиком в своей «детской» и рассказал, что скорее всего мне придётся отправиться на юг, возможно даже в тыл врага. Готов ли он рискнуть свой кошачьей шкурой и составить мне компанию? Андрюша грязно выругался, обозвал меня по-всякому-разному и пошёл собирать вещи.

Обратный путь мне скрасили присутствие друга и его нудёж о сумасбродных княжичах, которым фаербол под хвостом спокойно жить не даёт.

Когда мы заявились в Хвостомиров флигелёк, на друга произвело огромное впечатление, как я сразу без доклада, будто родной, прошёл в личные покои Императорского дяди. Мефодий Тихонович велел пропустить меня, как только прибуду, пусть даже глубокой ночью.

Было раннее утро, но Двухвостов уже гонял адъютантов и слуг. Я представил ему своего друга.

– Отлично. Пусть его к нам тоже оформят, – князь поручил Чижика Яроцапу, а меня поволок в личный кабинет.

– Привёз?

Я подал ему лимонно-жёлтый шарик. Мефодий Тихонович внимательно осмотрел модель, покатал по лапе. Я высказал своё предположение об «усилителе».

– Мы мыслим в одном направлении, дружочек. Эдик-подлец точно замешан: он в конце осени не только ушёл в отставку с государственной службы, но даже сменил подданство. Хотя зря думает, что наши лапы его не достанут, – предателей великокотовцы не прощают!

– В запасниках Его Императорского Величества есть подобный усилитель? – с надеждой спросил я. Это уравняло бы наши позиции.

– По моему приказу началась инвентаризация. Филимон опять по монастырям поехал, Котоотцу все доверив. Эх! Зато Котриарх со скрипом, но выдал боевых монахов для разведки. В общем, дальше Южной провинции кыс-кысцы точно не пройдут.

– Надо бы поставить кордоны. Не удивлюсь попытке любой ценой прорваться к столице и бабахнуть гасителем тут, – я был уверен, что Эдик всё затеял даже не ради богатства и титулов от хана, а из желания поквитаться с Императорской семьёй, пренебрегавшей дальними родственниками.

– Уже. Заслоны на дорогах – будь здоров, смешанные. Ещё и ополчение формируем.

В кабинет влетел довольный Никодим Павлович:

– Приветствую, господа. Маленькая радостная новость. Я очень опосредованно сумел кое-что выяснить у Котёночкова. Примерно через неделю после заявки к нему за гасителем вашим нагрянули. Не отдать он не мог, над ним знающие коты поработали. А вот бумаги отдал неполным комплектом, точнее без последней верной формулы. Она у него отдельно хранилась. Так что сотворить новые модели едва ли кто-то сумеет. У меня прям гора с плеч, не знаю, как у вас, – ректор опустился в мягкое кресло.

– Отметим хорошую весть сытным завтраком! – улыбнулся князь. У меня тоже от сердца отлегло. Хотя я понимал, что, даже наклепав новые гасители, кыс-кысцы столкнуться с дефицитом «усилителей» – этих древних артефактов остались считаные штуки, а воссоздавать их ни один кот так и не научился. Ещё никто ни разу не сумел воспроизвести артефакт, равный по силе тем, что остались от давних времён. Получались лишь слабые подобия. Старый Двоехвостов не раз повторял при мне, что магия не развивается, а угасает. И теперь, обладая знаниями Василия Матвеевича и Мурлынова, я был склонен с этим согласиться.

– Итак, нам противостоит всего один гаситель. И наверняка его ханские войска берегут как зеницу ока, – подытожил князь, с удовольствием впиваясь в кроличье бёдрышко. Завтрак нам подали прямо в личный кабинет Мефодия Тихоновича. Мы ответили согласным урчанием. Кролик удался повару на славу.

Я прожевал мясо, отхлебнул молока и вступил в беседу:

– Есть у меня мысль пробраться поближе к гасителю. Он мною заряжен изначально. А значит, более податлив мне, чем кому-либо другому.

– Умеешь ходить духом? – уважительно поинтересовался князь.

– Немного.

Ректор подавился своим куском.

– А ведь в Академии теоретиком был, – в его голосе сквозила нескрываемая зависть.

– Уничтожить гаситель было бы лучшим вариантом, – вздохнул Мефодий Тихонович, все же наши обычные полки сильно уступают в подготовке ханским, и великокотовские потери уже очень велики. Однако и подобраться к южанам – дело крайне опасное.

– Я надеюсь дотянуться духом от нашей передовой. Мне нужно будет там несколько помощников для создания резерва силы.

– Это мы тебе обеспечим. И пару монахов найдём, кто подстрахует. Но всё равно – передовая… сам понимаешь, Василий Матвеевич.

Я был готов рискнуть. Я чувствовал настоятельную потребность разобраться с гасителем. Было ли это влиянием настоящего Василия Матвеевича или великокотовский патриотизм магическим образом пророс в моей душе, не знаю. Да уже и неважно.

– Я должен, Мефодий Тихонович!

Императорский князь вскочил со своего места, схватил меня, как ребёнка, и расцеловал в мохнатые щёки.

– Я горжусь тобой, Васенька! И обещаю, что, когда вернёшься, получишь тот пост при дворе, какой только пожелаешь. Или не быть мне Мефодием Двухвостовым. Продавлю Филимона.

Эх, как я был бы счастлив этим словам, если б не остыли наши чувства с Анной! Ладно. Сначала надо бы вернуться… Желательно целым.

Было решено сперва посетить Академию, чтобы забрать листок с настоящей формулой. Кроме меня и Котёночкова, её никто опознать не мог, но мы хотели подстраховаться. Сам Котослав избегал любых воспоминаний о проекте: наложенное заклятие вызывало при малейшей мысли о гасителе страх и боль, а то и приступ, похожий на эпилептический.

Вот теперь я въезжал в знакомые ворота не в столь мрачном расположении духа. Меня радостно приветствовали мои бывшие студенты, я обменялся лапопожатиями с парочкой коллег. Кто-то тут же пустил слух, что я снова взял часы, но на кафедре воздушной магии.

Жилой этаж, как всегда, пустой в первую половину дня, вызвал во мне ностальгию, особенно когда я миновал дверь в свою прежнюю комнату. Обстановка у Котёночкова совсем не изменилась, даже покрывало новое бедняге так и не выдали. Было немного стыдно рыться в чужом столе, пусть ректор и дал мне разрешение на это. Слава Котоотцу, нужная бумажка нашлась быстро, на самом дне нижнего ящика. Как я понял, Котославу пришла какая-то идея касательно усовершенствования формулы – вся бумажка была исчёркана карандашом. Я не увидел большой пользы в исправлениях, кроме той, что эта страничка оказалась вне папки с исследованием и не попала в лапы сообщников Эдика. Я спрятал листок поглубже в карман и с облегчением покинул комнату.

Во дворе случайно столкнулись с Эльзой. Ей очень шла бордовая форма. Вокруг принцессы крутилась целая стайка почитателей-прихлебателей.

– Я хочу записаться на его курс! – приказным тоном объявила она Никодиму Павловичу.

– Мои очень жаль, Ваше высочество, но Кошанский больше тут не преподаёт, – рассыпался в извинениях ректор.

– Вот гадство! – надула губки кошечка

– Надеюсь, вам нравится в Великой Котовии. Я счастлив вас увидеть, пусть и мельком, – я галантно поклонился Эльзе и сел в экипаж.

– Я тоже! – крикнула она нам вслед. Я помахал ей из окошка. Мне было лестно внимание принцессы.

Учитывая ночь, проведённую мною в дороге, князь, выслушав доклад, отпустил меня с Чижиком домой пораньше, чтобы мы как следует отдохнули и со свежими силами занялись бы завтра подготовкой к отъезду. Я заскочил в отдел, перекинулся парой фраз с Яроцапом, передал ему гостинец от бабушки, а затем мы с Андрюшей спустились в холл.

– О, глянь, Захарка твой, – дёрнул меня за рукав Чижик. Я удивлённо повернулся. В самом уголке гардеробной скромно притулился мой камердинер. С чего это? Я не брал его в Кошанское, он оставался в нашем номере в «Когтистой лапе». Зачем являться в особняк? Только если важное письмо… В Кошанском ничего случиться не должно было, мы как раз оттуда. Какие-то новости от Когтеслава Котославовича? Хоть бы не траурные!

– Что такое, Захар? – морда слуги выглядела очень озабоченной.

– Оно вот что, барин… – медленно начал он. – Я бы никогда не стал вам на службе мешать…

Мне захотелось встряхнуть его, чтобы убыстрился.

– Я ж не дурак, все понимаю. Начальство у вас высокое… ох, высокое! – он поднял глаза к потолку.

Неспешный говор Захара, растягивающего слова, обычно смешил меня, но в данный момент ужасно раздражал. Я чувствовал, что начинаю закипать. Я сосчитал до пяти, потом внимательно оглядел камердинера. Письма в лапах нет, уже хорошо.

– К нам в номер трубочист припёрся. А я ж не звал. И вы не звали, вас же накануне не было. А звали бы, так заранее сказали. А он наглый, прёт да говорит, что от хозяина. Мол, все печи надо поглядеть. Нагадил как помойная крыса. Ну а я и пошёл требовать от хозяина, пусть горничную пришлёт, раз трубочист от него был. А Силантий Силантич ни сном ни духом. И в другие номера этот самый не заходил, как оказалось. Только в наш. Я смекнул – что-то нечисто. И к вам прибёг. Вдруг вам опасно домой идти? Может, отраву какую нам в печь запихнул? Ну и что я там сидеть буду, траванусь ещё. Вот вас туточки дожидаюсь. Тихонечко. Никому не мешал, честное слово!

Я немного растерялся от рассказа Захара. Что ж, Борис с Акакием вполне способны что-то такое придумать: яды, отравляющие при горении, – идея неплохая. А может, просто какую заглушку запихнули, чтоб мы от дыма скопытились… По-хорошему, стоило сменить гостиницу, да все равно вот-вот уезжать.

– Это что у вас за шпионские игры? – вдруг раздался голос Двухвостова, оказывается, он спустился следом и тоже слышал Захара.

Я кратко рассказал о нашем противостоянии с Акакием и Борисом, упустив лишь историю с заказанной дедом порчей.

– Поживёте пока тут. Сейчас вам спальни выделят.

Хорошо, что Шумахера я оставил в Кошанском, не уверен, что свину обрадовались бы в Хвостомировом флигельке. Захар с одним из гвардейцев был послан собрать вещи, освободить номер и заодно ещё раз предупредить хозяина о подозрительном трубочисте.

Нашу поездку на юг афишировать не хотели, тайное расследование пока только велось, и мы не знали точно, кто состоял в сговоре с Эдиком и не получает ли Пушной информацию из столицы. Я хотел до отъезда посетить старого Двоехвостова, так что Мефодий Тихонович надумал объявить о моей командировке в резиденцию к Когтеславу Котославовичу. Кое-кто, конечно, довольно хмыкнул, мол, очень быстро я надоел Императорскому дяде.

Заранее были отправлены верными нарочными секретные письма, чтобы на границе Южной провинции меня встречали надёжные коты. Особое внимание сейчас уделяли перемещению ханского гасителя.

Мы с Чижиком стартовали уже следующим утром. Что-то подсказывало мне, что нужно торопиться, и подгоняло всю дорогу. Иногда казалось, что сам Котоотец отвешивает мне направляющий пендель. Хотя после знакомства с Котриархом, точнее с его тёмными делишками, я не очень доверял небесным Родителям, да и человеком был не слишком набожным.

По разработанному плану, до Когтеслава Котославовича нас вёз семейный княжеский экипаж Кошанских, оттуда возвращался к папеньке, а нам предстояло трястись в скоростной фельдъегерской повозке, одной из тех, в которых туда-сюда рассекали штабные гонцы. Правда, наша, несмотря на самый обычный вид, была оборудована и защищена лучше прочих.

Я до последнего мучился, стоит ли рассказать Мефодию Тихоновичу о змейке Котриарха. Про Эдика летом промолчал – и обернулось это многочисленными потерями на фронте. Императорский князь выслушал меня с ошалевшими глазами. Он сразу поверил – что-то этакое было в моём тоне. Да и не шутят такими вещами. Тем более бывалый царедворец слышал о тех змеях. Но был ошеломлён именем Крысобора, как и Мурлынов в своё время. Не ожидали котики подобной подлянки от главы своей церкви.

Складывая вещи, я сунул в сумку парашют Котиша. Кыс-кысцы тоже летали на небесных лодках. В карман положил медальон-«смартфон», надо бы вернуть хозяину. Хотя я не знал, как объяснить Когтеславу Котославовичу охлаждение чувств между мною и Анной.

Глава 21. Жить на свете без сюрпризов невозможно никому

До загородного дворца мы домчались к полудню. Чижик восторженно прильнул к окошку, а я лишь фыркнул. Парадная великокотовская архитектура мне была не сильно по душе: уступала по помпезности людским дворцам, при этом казалась крайне неуютной и неудобной. Но хотя бы не нужно было переться своим ходом по аллее: экипажи допускались к самому крыльцу. Вся местная прислуга была из императорского ведомства, и сперва нас отправили мариноваться в большую приёмную. Мы просидели там целый час. Я громко высказал своё недовольство, но дворцовые лакеи и прочие служащие нас внаглую игнорировали. Положение спас один из знакомых мне секретарей Двоехвостова. Он доложил о нашем приезде старику, и наконец суровый мажордом, разодетый как павлин, позволил мне отправиться в малую гостиную, где Когтеслав Котославович общался с визитёрами.

Старик мне искренне обрадовался, а я едва сдержал горестный вздох – таким дряхлым показался мне князь. У Когтеслава Котославовича прежде был очень мощный магический резерв, который сохранял и физические силы. Обычные артефакты-накопители были полезны лишь для бытовых или военных нужд. Целительная магия питалась иными источниками.

Мы обнялись. Князь тут же стал меня расспрашивать о моей поездке в Котаксию и нынешнем положении.

– Все хорошо, Когтеслав Котославович! – уверил я и передал от его племянника, Мефодия Тихоновича письмо. В нём в очень мягкой форме рассказывалось про артефакт хана, без упоминания связи с нашим гасителем. Мои теоретические познания выглядели вполне убедительной причиной ехать на юг, чтоб подробнее изучить оружие врага.

Князь усмехнулся нашей идеи, но согласился поддержать:

– Тут всё равно тебя не знают. Главное, имя почаще упоминать, что делами я тебя озадачиваю.

Я поблагодарил его, потом достал медальон. С лёгким чувством вины протянул его старику, пытаясь подобрать слова для объяснения. Но дальше «э-э… мнэ…» дело не зашло, Двоехвостов грустно кивнул:

– Аннушка заезжала третьего дня. Сказала, что связь пропала. Сначала в медальонах, а потом в министерстве ты ей совсем чужим показался. Будто другим котом из-за границы вернулся.

– Мне жаль, – промямлил я. И даже не соврал: мне было жаль того чувства к Анне, что наполняло меня щенячьим восторгом и окрашивало планы на будущее в золотисто-розоватые тона. А сейчас я испытывал лишь тоску да угрызения совести из-за дурацкого гасителя.

– Ох, Васютка. Я старый да вроде как и мудрый, а тоже ошибся. Показалось, что вы небесная пара. Ну да что тут… Знаешь, а ведь в старокотовские времена юных влюблённых специально разлучали на полгода, чтобы чувства проверить.

Даже получасовая беседа со мной утомила старика. Видимо, что-то отразилось на моей морде:

– Ты не хорони меня раньше времени, дружочек. Сейчас весна в права вступит, я теплом напитаюсь… ещё съезжу в Кошанское, как Пульхерии Когтевладовне обещал.

– Э, нет, хоронить я точно не собираюсь, – решительно заявил я и достал из потайного кармашка мурлыновский «пауэрбанк» из допотопной, то есть довзрывной эпохи. – Это даст вам необходимые магические силы.

– Ой! – изумился князь. Артефакт действительно был редким. – Платонов? Тот канцлер был большим ценителем подобных вещиц. Все свои доходы на них тратил.

– Ага. Мне случайно досталось от него несколько сувениров.

– Это очень дорогой подарок. Не только в финансовом плане, Василь.

– Знаю. Но я хочу, чтоб артефакт принадлежал теперь вам. И бабушка вас очень ждёт в Кошанском.

Я не стал слушать дальнейшие возражения, просто обнял старого князя:

– Пожелайте мне удачи на прощанье!

– Желаю, дружочек! От всего сердца! Да будет с тобой милость Котородителей! И вот ещё. Забери медальон. Я второй Мефодию отошлю, чтоб вы на связи были.

Идея и впрямь была здравой. Я снова спрятал медальон в карман и поспешил к ожидавшему меня Чижику:

– Едем!

– Давно пора, – буркнул друг, заскучавший в приёмной. Мы заскочили в маленькую комнатку, где личный камердинер князя выдал нам форменные плащи гонцов. К подъезду для персонала уже подали фельдъегерскую повозку. Внутри неё стоял потрясающий аромат домашних колбас и окорока. Обед нам собрали с собой в дорогу. Под мерное покачивание гамаков мы принялись уничтожать припасы.

К вечеру я проверил медальон. Я не стал скрывать артефакт от друга, наоборот, познакомил с принципом действия. Когтеслав Котославович, видимо, сразу после нашей встречи, послал нарочного к племяннику. И Мефодий Тихонович караулил мой «вызов». Его новости были так себе: нам с Чижиком следовало торопиться. То ли у Эдика оставались связи в Академии, и информация о нашем визите туда дошла до него, то ли просто кыс-кысцы поняли, что великокотовцы хорошо справляются с новой стратегией переброски то одного, то другого вида войск, но их план изменился. Теперь они тупо пробивались вперёд к границам Центральной провинции, нейтрализуя магию на одном участке фронта, наплевав на собственные потери. Нас пытались задавить массой ханских солдат. У котов имелись обычное оружие и артиллерия, пусть дальнобойность и точность попадания были куда хуже, чем с вмешательством магии. Великокотовцы же слишком привыкли в последние десятилетия полагаться на дар, и государство уделяло техническому прогрессу ничтожно малое внимание.

Мы летели как ветер. Опытный возница гнал козлов на запредельной скорости и даже умудрялся сам подзаряжать их, чтоб не сдохли до очередной остановки. Пару раз на почтовых станциях, пока козлы перезаряжались, а мы перекусывали, мне казалось, что за нами следят. Но возница лишь рассмеялся на мои подозрения:

– Не, княжич, будьте покойны, нас пёс догонишь. А может, кто из наших просто приглядывает по приказу Дяди.

Мефодий Тихонович же на всякий случай обеспечил парой боевых магов, которые присоединились к нам в Нижнем Кошгороде. Дорога на юг становилась все более загруженной, но в обратную сторону. Навстречу нам плелись мрачные козлы, запряжённые в подводы с имуществом, перемежающиеся целыми стадами: была объявлена эвакуация населения из всех уездов Южной провинции и даже пары Центральной. Было приказано спасать скот в первую очередь, особенно железнорогов.

По голубому весеннему небу игриво плыли белые облачка, солнце то скрывалось в них, то приветливо подмигивало, протягивая свои лучи земле и деревьям. Уже начинала зеленеть первая нежная травка. Чем дальше мы мчались, тем пышнее становилась растительность, на юге весна царствовала уже в полную силу. Однако настроение вынужденных переселенцев было отнюдь не солнечным, они выглядели понурыми и смурными, как ноябрьские вечера. В моей памяти невольно всплывал третий том «Войны и мира», как москвичи оставляли свой город. Раненых везли в специальных дилижансах, но их было немного. Южане старались не давать никому второго шанса.

Да уж, я почти примеривал роль Пьера Безухова, только моим главным противником был гаситель, а не Бонапарт. Даже друг Андрей у меня был, пусть и не князь, главное – чтоб судьбу тёзки не разделил. А Наташку мы ему найдём! Я про себя рассмеялся несвоевременным мыслям.

Наверное, сейчас я жалел, что полностью избавился от Платона Яковлевича, его опыт и мастерство были бы полезны. Я не совсем чётко представлял, что буду делать, когда окажемся в непосредственной близости от гасителя, каким образом его уничтожу. Я не мог использовать для экспериментов мою модель, она осталась у Мефодия Тихоновича на случай, если удастся раздобыть «усилитель». В одном монастыре, который был нам по дороге, мы закупили полтора десятка современных артефактов, чтобы я тренировался хотя бы на них. Это было верное решение, потому что поначалу мне требовалось очень много времени, чтобы уничтожить простенький артефакт. Постепенно я научился чувствовать их слабые стороны и направлять разрушительное пламя именно туда. Признаюсь, я всё ещё не так уж ловко управлялся с даром с Мурлыновым, один раз устроил весьма мощный взрыв, чуть было не уничтоживший нас и нашу повозку. Счастье, что присланные Мафодием Тихоновичем маги обладали хорошей реакцией, а артефакт, над которым я трудился, находился на значительном отдалении от нас. Пришлось посвятить почти целый день ремонту.

Чижик, выбравшись из канавы, куда отшвырнула взрывая волна, осуждающе засопел и обозвал меня террористом. Я показал язык и погрузился в расчёты. Эх, мне ужасно не хватало и Василия Матвеевича. Пусть его знания оставались при мне, но рыться в них было тяжеловато. А ведь с гасителем будет ещё сложнее, там действовать придётся, скорее всего, духом.

Думаю, я продолжал свой путь на юг, потому что в самой глубине души, на дальних задворках сознания всё ещё считал, что кошачий мир – всего лишь порождение моей фантазии, яркий затянувшийся сон, а потому по-настоящему я тут умереть не могу.

Клин кыс-кысцев, которым они врезались в наши позиции, почти добрался до границы Южной провинции с Центральной. Перепуганное командование отдало приказ уничтожить главный тракт. Так что в один чудесный день мы поняли, что дальше проехать не получится, несмотря на все разрешения от Императорского князя. Впереди были лишь окопы и заградительные валы. Но нащупать гаситель я ещё не мог.

Пока я растерянно взирал на конец пути, рядышком затормозил ещё один маленький фельдъегерский возок. Мои маги-охранники тут же взяли его в оборот. И вскоре выволокли оттуда взъерошенного серовато-лилового котакса, закутанного в плащ по самые уши. В нем было нечто ужасно знакомое. Я вгляделся и растерял всю культуру речи. Правда, матюгался про себя, потому что пасть заклинило от удивления и возмущения. Перед нашими взорами недовольно пыхтела заграничная принцесса.

– Эльза! – выдохнул я, наконец, забыв все правила этикета. Только войны с котаксами нам не хватало, а королева Матильда точно не простит, если что-то случится с её любимой внучкой.

– Вот какого рожна?! Ну, имейте же сострадание к котикам! Нам мало проблем на юге? – заорал я на неё. Значит, интуиция меня не обманула, преследователь был, только такой вот августейший.

Эльза опустила глазки и захлюпала носом. А я судорожно соображал, как нам быть. Возвращаться мы не могли, но и оправить принцессу в столицу под чужой опекой я опасался. Уж слишком своевольна и капризна была эта кошка, и если ей что-то взбрело в ушастую голову, даже бабуля-королева выбить не могла, судя по тому, что красотку отпустили в Академию в Мяуславль.

– Я… я хотела помочь! – всхлипнула Эльза, поднимая на меня золотистые глаза.

– Помочь кому? Хану, что ли?! – рявкнул я.

Кошечка надулась, как перекормленный хомячок.

– Нет же! Вам, Василий, болван вы этакий! Я слышала, как в академической церкви ваш ректор поклоны бил. Великокотовцы смешные. Всегда молитвы вслух проговариваете, очень тихо, но вслух о милостях Котородителей просите. А у меня уши чуткие. Он всё за ваш успех жутко переживал. Что не сумеете справиться… Я подумала, надо помочь. И поехала следом.

– Вас, небось, по всей столице с ежами ищут!

– Я не так легкомысленна, как вы считаете, Василий! – скорчила недовольную мордочку. – В Академии думают, что мне наскучило и я уехала к Анне. Она обещала делать вид, что я с ней.

– Ох! – мотнул я башкой: ещё и Анну приплела. Филимона кондрашка хватит, если узнает.

Разумеется, мы могли пробраться к линии фронта пешком или верхом. Споро распрягли козлов. Фельдъегерская повозка на всякий случай комплектовалась запасными сёдлами, чтоб гонец мог добраться до адресата и по бездорожью. И сейчас предусмотрительность фельдъегерской службы оказалась очень кстати. У нас в распоряжении было, правда, только три козла – два наших и один из возка Эльзы. Поэтому беднягам досталась двойная нагрузка. Принцесса, тут же позабыв про слёзы и раскаяние, грациозно устроилась рядом со мной.

К штабу мы добрались, когда совсем стемнело, чумазые и продрогшие: кое-где приходилось идти своими лапами, а погодники превратили все вокруг в одно большое болото. Ох, и икалось им, наверное, пока мы вместе с козлами барахтались в жидкой грязи.

Спецконверт от Мефодия Тихоновича обеспечил нам тёплый приём, несмотря на наш замызганный вид. Уверен, Матильда бы тоже не с первого взгляда узнала бы свою наследницу. Полчаса мы приводили себя в порядок. Эльза не отходила от меня ни на шаг, так что мне пришлось, робея и смущаясь, вытирать и переодевать её, а потом и самому наводить красоту почти в её присутствии – нас отделяла символическая занавесочка.

Лягушкам-путешественникам выдали военную форму. На этот раз беленькие костюмчики фенриков достались Эльзе и Чижику, как самым малорослым. Мне же дали тёмно-серый офицерский мундир поручика. Почти по чину. Я перепоручил Эльзу Чижику, а сам уединился в уборной, чтобы связаться с Мефодием Тихоновичем. Демонстрировать медальон принцессе я не хотел: было принято скрывать от иностранцев, какие древности удалось сохранить или откопать Отечеству.

Князь велел мне действовать по обстановке, уж очень южане разошлись.

– По моему личному приказу вам окажут всяческое содействие, Василий Матвеевич. Постарайтесь изничтожить проклятый козырь хана. Когда одолеем кыс-кысцев, хотите генералом, хотите министром сделаю, собственный хвост отдам. Только заткните этот псовый гаситель!

В военных кругах Мефодия Тихоновича уважали больше Императора, и его слово имело огромный вес. Мне предоставили все донесения о «нейтрализации» и перемещении кыс-кысцев. Из штаба до гасителя я дотянуться не мог, я всё ещё не чуял его. Оберегали артефакт изо всех кошачьих сил, в этом я не сомневался. Мне нужно было подобраться поближе. Я озадачил вопросом одного из генералов, которого особенно хвалил Императорский Дядя.

– Непростая головоломка, ох, непростая, – покачал котяра головой, склонившись над картой, – мы тут. Вот здесь рвётся южная сволота. Как могли, заслоны мы всякие понаставили-понастроили. Как бабахнут по магии, нам хоть караул кричи, грубо говоря, топорами да вилами спасаемся. А враги через два-три часа уже одарённых пускают, а наши всё ещё в отключке. Хрен знает, что творится.

– Вот мне и надо бы поближе к врагу, чтоб это понять.

– Ох… лады, поверим в силу науки. В остальном мы уже обосрались, прошу прощения за прозу, – Эльза испуганно хихикнула, как школьница, услышавшая мат от учителя.

– А-а! Похоже, нашёл! – вдруг довольно рыкнул генерал, уставившись на карту. – Туточки у нас монастырь есть. Ханцы не осаждают их обычно, просто обходят стороной, тем более, что монастырь женский и партизанщиной не занимается. Вот вам бы туда, как раз в их тылу и были бы. Спрошу наших разведчиков, можно ли как провести вас. Ну, сами понимаете, тайком.

– Монашками, что ль? – взвился Чижик.

– Отличная идея, малыш!

Андрюша обиженно хрюкнул, не оценив похвалы, решил, что над ним издеваются. Конечно, мысль переодеться монашками была по-своему неплоха. Но южане всё-таки не полные дебилы, чтоб не задумываясь пропустить кого бы то ни было со стороны противника.

– Дайте мне полчаса мозгами пошевелить, – попросил я и вышел из палатки командования. На ходу голова моя думала лучше. Ко мне, довольный как слон, подбежал наш возница и гордо сообщил, что доставил весь багаж в целости и сохранности. Я поблагодарил его, скользнув взглядом по дорожной сумке. И некая мысль-воспоминание в этот момент всплыла в чертогах разума. Парашют-летяга Котиша! Не зря я его сунул. Он чёрный и ночью будет незаметен… Устроим монашкам сошествие котангела с небес.

Глава 22. Толпой любимцев окружённый, выходит… Вася

Мне потребовалось дня три, чтоб лучше разведать обстановку и карту, вспомнить все наставления Котиша. Ведь предстояла не тренировка Мурляндского воздухоплавательного научного общества, а диверсия в стане врага. Самое активное участие в подготовке моего полёта принимала Эльза. Кстати, мы не стали пугать штаб августейшей особой, удостоившей своим присутствием Великую Котовию. Обстановка тут и без наследной принцессы была очень нервозной. Поэтому с общего согласия мы обозвали заграничную гостью Эллой Матвеевной Кошанской, моей младшей единокровной сестрой. А что морда котакская, так мамочка оттуда родом. Эльза довольно хихикала, звала меня братцем Васечкой и ходила хвостом, как настоящая сестрёнка. В бытовом плане она держала себя очень скромно и не капризничала, но постоянно изводила Чижика: то шишку ему на стул подложит в тот момент, когда Андрюша садился, то косточку ему за шиворот запихнёт, то в кувшин с молоком лягушонка подкинет. А одной ночью покрасила хвост моего друга в ярко-зелёный цвет. И где только краску раздобыла?!

Чижик жутко разозлился и разбудил меня громкой жалобой:

– Это просто чудовище какое-то! Принцессы должны быть милыми и благопристойными. Чтобы ими восхищались.

– Я вам, Чижикофф, ничего не должна! А для восхищения у вас есть Аглая и Анна Двухвостовы, – показала ему язык юная леди, уверенная, что он не осмелится отомстить ей за пакости. Мне было не детсадовских разборок. Я попросил Андрюшу быть терпеливее, а Элле Матвеевне пообещал близкое знакомство с ремнём, если она не присмиреет. Повоспитываю сестрицу по-старокотовски. Эльза ничуть не испугалась и продолжила мелко хулиганить, доводя Чижика до белого каления.

Я махнул на них лапой и погрузился в собственные проблемы. Мне предстояло заняться «работой над ошибками», и всё внимание было посвящено нашей главной миссии – уничтожению гасителя.

Хоть Эльза и вносила немалое смятение в нашу и без того непростую жизнь, её присутствие реально помогло нам. Именно принцесса нашла отличное место для старта моего полёта в монастырь. Она обожала небесные лодки и превосходно разбиралась в лётном деле. Это казалось невероятным, но судьбоносным совпадением: помимо фирменного тёмного пламени Пухнастых, у Эльзы был небольшой воздушный дар, и она пыталась его развивать вопреки неодобрению бабушки. Ежегодный фестиваль воздухоплавателей, на котором мы надеялись встретиться с Котишем, организовывался самой наследной принцессой. Увы, именно накануне меня и отозвали с поста.

За несколько дней, проведённых в ставке, когда мы были практически неразлучны, я сдружился с «сестрёнкой». Не стану скрывать, мне льстила влюблённость красавицы-авантюристки. Никогда прежде никто из-за меня не вытворял никаких безумств, да и я сам тоже не совершал подвигов во имя прекрасной дамы. Даже в Котаксию я отправился не только ради карьеры и будущего с Анной, но и из соображений своей безопасности из-за правдохватов и Синода.

Несмотря на её вредность в отношении к Чижику, мне нравилось проводить время с Эльзой. В ней было особое очарование смелости и бесшабашности, возвращавшее меня в грёзы юности: тогда я сам мечтал быть бесстрашным и отчаянным, а по сути самым дерзким моим поступком была неявка в школу и хамоватые ответы классной руководительнице.

Поскольку для нашего замысла мне была необходимы оба дара, я признался принцессе в своём тёмном таланте. Она восприняла его как должное.

– Не зря мне чудилось родство душ с тобой, Васечка! А вообще – это замечательно. Тёмное пламя – королевская магия! Теперь бабуле точно не отвертеться, я выйду за тебя замуж! – улыбнулась она. Мы общались на «ты» и в отсутствие свидетелей, чтобы не сбиваться.

– А моё согласие не требуется? – не удержался я.

– Ты против? – сразу поникла она. И у меня не хватило духа заявить, что я не собираюсь на ней жениться. Не знаю почему, но мне вновь припомнился Онегин, как он отвергает Татьяну, а потом вдруг начинает страдать по ней. Я терпеть не мог школьную программу по литературе, но сейчас воспринял эти воспоминания как предостережение. «Не плюй в колодец, Вася!» Я заявил, что пока проблема с южанами не решена, не могу думать о личной жизни. Принцесса тут же повеселела и с энтузиазмом окунулась в подготовку моего полёта, подсказала парочку полезных заклинаний.

Согласно составленному графику, гаситель южане применяли примерно раз в четыре-пять дней и последний месяц – исключительно на нашем направлении. Где и как он хранится, установить так и не удалось. Я пытался его засечь, даже «выходил духом» на некоторое расстояние от нашей ставки, но безуспешно. Наверное, после применения артефакт сразу увозили подальше в тыл.

Мы с Эльзой окончательно определились с местом старта и ещё раз проверили все расчёты. Я сделал маленький пробный полет, испытав «летягу» Котиша, выучил наизусть карту местности, расположение наших войск и кыс-кысцев, и теперь с замиранием сердца мы все ждали очередного удара, чтоб следующей за ним ночью осуществить наш план.

Эльза до последнего пыталась уговорить меня взять её с собой, мол, она лёгкая, парашют вполне поднимет нас обоих, тем более она тоже воздушник. Она то умоляюще заглядывала мне в глаза, то хвасталась магическими умениями. Но в этом вопросе я стоял насмерть: она остаётся в штабе и не совершает никаких глупостей, чтобы не подставить меня и Великую Котовию. Только войны с Котаксией нам не хватало!

– Эл, у нас принято, что жена считается с мнением мужа, – пустил я в ход «свадебный» аргумент. Принцесса обиженно фыркнула, но отступила, вручив мне одно из своих колечек.

– Надень на мизинец. Через него я буду чувствовать тебя и знать, что происходит.

– Ладно, пусть так, – согласился я, – и нашего генерала тоже будешь держать в курсе.

Южане долбанули ближе к вечеру. Начало атаки ощутил весь лагерь. Я и забыл уже о волне леденящего холода, накрывавшей все вокруг, когда активировался гаситель. Она прокатилась по окрестностям, как цунами, отключая все, хоть чуточку связанное с магией. «Усилитель» у хана был шикарный, нам на зависть. Даже мой перстень полностью лишился своего голубого свечения.

Нашу весёлую компанию сразу вывезли подальше от боевых действий и снабдили доверенной охраной. Та ночь прошла впустую, магия вернулась только к рассвету. Погодникам была дана команда не провоцировать дождь, дабы не усложнять мне дорогу. Весь следующий день я был, как на иголках, ожидая сумерек, даже аппетит потерял. Чижик и Эльза видели моё состояние и не стали его усугублять – сосуществовали мирно. Принцесса переживала за меня, я видел, как от волнения она то выпускает, то втягивает коготки.

День тянулся целую вечность. Когда, наконец, стемнело, мы отправились на выбранную полянку. Я был одет во всё чёрное, как кот-ниндзя из японского мультика про кота в сапогах. Достали парашют-летягу, расправили. Я обнялся с Чижиком:

– Если что вдруг, не оставляй моё семейство! И тебе у папеньки хорошо будет, и ему с бабушкой все же полегче.

– Дурак ты, Васька! – буркнул Чижик, кончики его ушей прямо-таки вибрировали от напряжения.

Я отошёл от него. Мне под лапу поднырнула Эльза.

– Васечка! Удачи! – она чмокнула меня в нос, а в ответ подставила мне пушистую щеку.

– Будь умницей, сестрёнка. Слушайся Андрюшу! – велел я ей, сделал пару шагов в сторону, отсалютовал генералу, перекрестился на людской манер и взлетел.

Это было необычно – парить в тёмном-претёмном небе. Конечно, я видел лучше, чем обычные люди, но всё равно хуже, чем при дневном свете. Сначала немного запутался и слишком забрал влево, но затем увидел шпили монастыря, и ориентироваться стало проще. Пришлось набрать максимально возможную высоту, чтоб не привлекать внимание противника.

Скорость моей «летяги» была не особо велика. Как назло, царило полное безветрие, и я осторожненько создал свой воздушный поток. Мне не хватало знаний и опыта, мои тренировки всё же носили именно боевой или защитный характер.

Чувство времени тоже буксовало, мне казалось, что я лучу уже полночи, хотя разумом понимал, что едва ли полный час. Было страшновато смотреть вниз. Я уже начинал размышлять о манёвре для снижения, когда неожиданно пронеслась знакомая мерзкая леденящая волна.

– Нет! – взвыло все моё существо.

– Уже оплачено! – ответило мироздание.

Я, прямо как ньютоновское яблоко, устремился вниз, слегка сдерживаемый парашютом. Увы, полноценно замедлить моё падение он не мог, был слишком маленьким. Наше чёртово детище – гаситель – подло обернулось против одного из своих создателей. Теперь я не сомневался, что у Эдика имелась парочка кротов не только в Академии, но и в ставке. Обалдеть!

Земное притяжение очень прочищает мозги. Я также осознал, что кошачий мир – не сон, а моя что ни на есть всамделишная жизнь, и если я сдохну, то окончательно и бесповоротно. Меня накрыла паника. Сердце колотилось припадочной мышью, а лапы одеревенели. И всё же у надежды было какое-то бомбоубежище внутри моей сущности – спустя короткое время она заставила меня выжимать из парашюта всё, что можно. Я попытался тянуть за стропы и планировать. Жаль, человеком я не посещал авиаклуб. Разум печально топтался в сторонке и рассматривал приближающуюся землю. Даже речка, протекающая недалеко от монастыря, едва ли могла в достаточной степени смягчить моё приземление: она была узкой, бурной и славилась опасными плёсами.

В пылу отчаяния вспомнилось падение архивного бачка на голову Васи Кошкина. Может, я потеряю тело Кошанского, а моя личность найдёт новую физическую оболочку? Пусть так. Не худший вариант…Я зажмурился изо всех сил, страшась боли и моля о помощи всех известных мне богов, людских и кошачьих.

И вдруг почувствовал, как меня обдало резкой волной жара и прямо-таки распёрло от чужой магии. Когти вспыхнули тёмно-фиолетовым. Мозг ещё не успел понять, что случилось, и отдать нужный приказ, но заклинание возникло будто само собой, и «летягу» подхватил воздушный поток. Эльза сотворила нереальное: мощь её дара перекрыла действие гасителя, и она отдала мне эту силу. Принцесса безумно напугала Чижика, проведя потом несколько часов в глубоком обмороке.

Я сразу узнал магию Эльзы, хотя оставалось загадкой, как я получил её. Управляться с этой силой было непросто, она была столь же строптивой и своевольной, как и моя названная сестрица. До монастыря я добрался, как пьяная ворона, выписывая весьма замысловатые пируэты. При приземлении «летяга» зацепилась за главный шпиль. Я кое-как выпутался и не очень грациозно, но без травм шлёпнулся на скотный двор, прямо в загончик, переполошив дрыхнувших там кроликов. Они меня чуть не затоптали, а мой бедный парашют окончательно превратили в драную тряпку. Дверь была крепко заперта на амбарный замок, и мне пришлось карабкаться по ограде размером фактически в два моих роста, такая высота предотвращала побег зверья.

От визга испуганных грызунов проснулись монашки и прибежали спасать своё прыгучее богатство. Я как раз только начал спуск по другую сторону загона, когда кошки заполонили скотный двор. Некоторые быстренько вооружились тяпками и вилами.

– Я пришёл с миром! – хрипло сообщил им. От пережитого пересохло горло, и я едва ворочал языком.

С забора почти скатился, лапы дрожали, как с перепоя. Под пристальным наблюдением хмурых монашек кое-как извлёк из внутреннего кармана конверт от генерала:

– Для матери-настоятельницы, – выдохнул я и сел прямо на землю, прислонившись к забору.

Старая белая кошка в небесно-голубой рясе достала письмо и быстро пробежала глазами. Потом махнула лапой остальным:

– Свой! Принесите ему воды. И приготовьте келью в странноприимном доме.

Затем она обратилась ко мне:

– Как же вам удалось попасть сюда?

Я дождался, пока мне подадут кувшин, вылакал его одним махом и лишь потом смог ответить:

– На летяге, парашюте. Только ваши кролики его изорвали.

– Но магии опять нет. Последнее время южане постоянно умудряются её отключать.

Я невольно усмехнулся, звучало очень похоже на дачные жалобы на перебои с электричеством.

– Милостью Котородителей!

Я с трудом встал, меня штормило, как подвыпившего матроса, казалось, что земля, словно палуба, качается под лапами.

Крупная трёхцветная кошка решительно подставила мне плечо и почти без моего вмешательства дотащила до маленькой комнатки в одном из строений монастыря.

– Так, дружок, переоденься. Мы кинем твои сапоги в реку, как и ошмётки той летяги, – она протянула мне тёмно-серые штаны с курткой и рыжеватые грубые ботинки. Я послушно сменил наряд, отдал свою форму и провалился в небытие, едва коснувшись головой подушки. Кто-то добрый потом накрыл меня одеялом.

Проспал я почти двенадцать часов. Зато к моему пробуждению уже кончилось действие гасителя и очнулась Эльза. Через колечко она смогла понять, что я жив и попал куда планировалось.

Я выполз из своей кельи. По соседству нашёл лоток, чему ужасно обрадовался. Потом вышел на улицу. Опять вовсю моросило. Одна из монашек заметила меня и отвела к настоятельнице.

– Кыс-кысцы бродили тут в окрестностях, видимо, искали вас. Во всяком случае из реки всё выловили и куда-то утащили, – сообщила мне мать Феодора, а затем велела идти в трапезную, услышав бурчание моего голодного желудка. Меня проводила туда смешная черно-рыжая кошечка. Её задорная мордашка совсем не вязалась с монашеской рясой.

В течение часа я демонстрировал мастер-класс по уничтожению припасов. Слава Котородителям, монастырь жил натуральным хозяйством и даже сейчас, окружённый противником, вполне обеспечивал себя предметами первой необходимости. Но посмотреть на прожорливого летуна сбежался по очереди весь монастырь. Я мало обращал внимание на удивлённые вздохи и хихиканье. Мне нужно было восстановить силы и нащупать проклятый гаситель.

После еды я немного прогулялся, попросил выдать мне карандаш и бумагу и уединился в келье. Через медальон пообщался с Мефодием Тихоновичем и передал последние новости, отметив главное – Эдик в курсе моих передвижений. Кто и как информировал его, я пока не знал. Возможно, древними артефактами связи обладал не только Когтеслав Котославович, но и дальние родственники Императора.

Потом оставил все свои артефакты в келье, даже оба кольца и вышел во двор. Пора было «поискать» гаситель. Я очень переживал, удастся ли нащупать его из монастыря. А то все мои злоключения оказались бы напрасными. Монахини как раз были на вечерней молитве, и меня никто ни отвлекал, ни смущал взглядами. Я памятником застыл на отполированных множеством лап камнях, подставил морду моросящему дождю и погрузился в некий транс, позволявший чуять следы собственной магии.

Мы не ошиблись в наших предположениях: в распоряжение южан попала модель Котеночкова. Вокруг неё была наверчена замысловатая защита. Но я надеялся на свой не кошачий дух. Раз он сумел преодолеть преграды Мурлынова и Кисянского, победит и хитрости ханских магов.

Я заручился благословением настоятельницы, попросил поддерживать мой магический резерв на максимуме. Силы мне нужно было много. Лишь бы кыс-кысцы опять глушитель нежданно не активировали.

Вернувшись в келью, я снова напялил свои сокровища, даже противозмеиный артефакт. Вспомнил все, чему учил грешный Платон Яковлевич, и «вышел из себя». До хранилища гасителя домчался почти мгновенно: «...близок, близок миг победы. Ура! мы ломим; гнутся шведы…» Я не учёл хитровыделанности Эдика: подлый родственничек до усёра боялся моего визита и убедил ханских защитников сделать привязку кое-каких ловушек на нашу с ним кровь.

Глава 23. Как легко на гладкой карте стрелку начертить!

Я чуть не попал в расставленную мышеловку. Если б не только-только пережитое падение и чудесное спасение, я был бы менее осторожен, и ловушка б захлопнулась. Слава Котоотцу, я заметил опасность до того, как заклятье сработало. Увы, но и разбить гаситель не успел, в смятении сбежал в монастырь к своему телу. Однако действовать нужно было быстро.

Новый план созрел почти мгновенно, но был весьма ненадёжен. Духом я нагрянул к «сестрёнке» и спросил, сможет ли она ещё раз передать мне свою силу вопреки действию гасителя. Эльза вздёрнула носик и без тени сомнения ответила: «Конечно. Сильнее котакской королевской магии ничего неть!» Тут в комнату некстати заглянул Чижик, узрел моё привидение – этакий почти прозрачный силуэт масштаба один к двум – громко икнул, подпрыгнул и прилёг в обмороке, как провинциальная барышня при виде кавалера без штанов.

– Андрюшу не обижай, – велел я Эльзе и исчез.

Теперь мне нужно было добраться до Жабьегорска, где окопался Эдик с артефактом. От монастыря это было не слишком далеко. Я ворвался в храм к монашкам, бесцеремонно остановив вечернюю службу. Мать Феодора сразу догадалась, что первая задумка не удалась.

– Мне надо в Жабьегорск. Хоть тушкой, хоть чучелком, – огорошил я всю честную компанию.

– Ночью? – уточнила трёхцветная кошка, первая помощница настоятельницы.

– Или ранним утром, главное – попасть в город.

Поднялся гул, как в улье. Моё появление явно внесло разнообразие в рутину монастыря. Обсуждали пылко, я бы сказал даже, рьяно.

Мать Феодора подняла лапку, призывая к тишине.

– Во время оккупации земель за монахинями остаётся право и обязанность поддерживать порядок в храмах, даже если все прихожане бежали. Это признается всеми сторонами в любое время, будь то войны, эпидемии или катастрофы. Гневить Котородителей не хочет никто, даже если поклоняемся мы им по-разному.

Я болванчикам кивал в такт её слов, уже понимая, что мне предстоит. Надо сказать, что в целом к монахиням, неважно – великокотовским или каким ещё, отношение мирян было очень снисходительное. Последнее столетие свою жизнь служению Котоматери, да и то чаще не по собственному желанию, посвящали либо целительницы, либо лишённые даже намёка на дар.

Настоятельница замолчала, предоставив мне самому закончить её мысль. Котики нашей великой Родины, как и более южные соседи, очень гордились своими бубенцами и принадлежностью к сильному полу. Даже самых маленьких котяток одевали в штанишки, чтоб все сразу знали, кто перед ними. На кошек, носящих иногда брюки и камзолы, смотрели снисходительно: завидуют, бедняжки, ну что с них взять. Узреть дамское одеяние на коте никто никак не рассчитывал. Удачно было и то, что всё духовенство прятало хвосты под сутанами и рясами, как знак особой скромности и смирения.

Презрев глупые предрассудки, я попросил подобрать мне подходящее одеяние. Сестра Илария, та самая трёхцветная крупная кошка, взялась сопровождать меня – на послушания монахини обычно отправлялись парами.

До города нам предстояло шлёпать пешком – «гражданских» козлов вывезли ещё в самом начале отступления. Так что уже в два часа ночи мы собрались, испросили милости у Котородителей, и через подземный ход покинули монастырь, оказавшись сразу у реки. Вдоль неё и шла главная дорога. Я позавидовал неутомимости и энергии Иларии. Я едва поспевал за ней. Правда, поначалу мне сильно мешали длинные полы рясы, я путался и спотыкался, чувствуя себя то ли Керенским, то ли героем фильма «Монашки в бегах». К половине пути освоился, а потом и вовсе перестал обращать внимание на свою одежду.

В город мы притопали ранним утром. Военная комендатура кыс-кысцев едва удостоила нас взглядом: монахини регулярно навещали городские храмы, первые пару раз солдаты за ними пристально следили, а затем расслабились, тем более южане все больше чувствовали себя хозяевами положения.

Нам очень повезло, что гаситель разместили в особняке градоначальника, расположенном совсем неподалёку от храма. Мы встали в нишу, скрывающую «служебный вход» для священников, она как раз была на напротив балкона комнаты, где лежал проклятый артефакт, и расстояние до него было мне вполне по плечу.

Я сотворил малюсенький фиолетовый шарик-соглядатай – была у тёмного пламени такая способность – и пустил его покружиться у окошка спальни Эдика. Расположение комнат я знал благодаря вылазке духа. Безобидный фаербол вызвал настоящую панику у Пушного. Заметив братский «привет», он вскочил и прямо в пижаме бросился наверх к гасителю. Мой шпиончик тоже поднялся на один этаж.

Драгоценному артефакту отвели кабинет градоначальника, удалённый от остальных покоев дома, чтоб хозяин мог спокойно поработать в тишине. Потому и балкон смотрел не на площадь, а в малолюдный переулок поблизости.

Я рассчитывал на то, что напугал родственничка при последней встрече магией Мурлынова. Но ведь Эдик прекрасно помнил те времена, когда Василий Матвеевич был робок и безобиден, не обладая никакими дарами. И сейчас Эдуард Аркадьевич визжал как резаный, требуя немедленной активации гасителя. Иначе, мол, придёт пушной зверёк. Ага! Зверёк терпеливо ждал.

Дежурные маги, охраняющие ценный артефакт, попытались было возражать. Гаситель отключал и всю чародейскую защиту, но Эдик предсказуемо завопил:

– Зато и Кошанский без силы неопасен. А он один из создателей глушила. Просто увеличьте физическую охрану.

И наступили секундные заморозки. Этап номер раз – отключить защиту и ловушки – выполнен. Теперь вся надежда была на Эльзу.

Меня аж подбросило от «прихода». На такую прыть сестрёнки я не рассчитывал. В этот раз времени прошли считаные минуты. Я снова создал соглядатая и отправил к окну. Но теперь скрытно. А взрывной фаербол сотворил непосредственно в кабинете.

Как и в прошлый раз, чужая сила была мне не особо покорна. Я управлялся с ней, как не очень умелый наёмный выгульщик с непослушной собакой. Шар получился сперва маленьким. Никто не ожидал появления ничего подобного. Это противоречило магическому опыту кыс-кысцев. Они заворожённо смотрели на моего малютку, сияющего фиолетовыми лучами.

Я надулся от натуги. Фаербол затрещал, подрос до размера баскетбольного мяча. И принялся скакать по стенам и потолку. Вообще-то, я целился в гаситель, расположенный посередине хрустальной ромашки размером с большое блюдо – усиливающий артефакт выглядел настоящим произведением искусства.

Моя неловкость в управлении спасла немало жизней: до кыс-кысцев резко дошло, что песец уже в гостях. И они ломанулись прочь из кабинета, а поскольку в дверях сразу возникла пробка из-за дополнительной охраны, Эдик и маги рванули на балкон.

А я как раз сумел сделать трехочковый бросок и попасть в цель. Раздался бум, как будто от новогодней петарды. От гасителя не осталось даже лимонно-жёлтой пыли – ромашка раскололась на сотни тысяч мельчайших сверкающих крупинок. Взрывная волна прочистила дверные проёмы и смела всех с балкона. Стекла во всем здании лопнули и разлетелись в разные стороны.

Эдик, взвыв, шлёпнулся прямо нам под ноги. Ему в задницу врезалась пара узких длинных осколков. Поцеловавшись с камнями мостовой, предатель сразу отключился.

Умница Илария, пока я изображал Тараса Бульбу в отношении гасителя, открыла служебную дверцу, и мы быстро скрылись под сводами храма, прихватив Пушного.

– Этот нам точно нужен? – удивилась монахиня, когда я стал тянуть за шиворот Эдика.

– Да!

Я обыскал его, собрал в кучку все артефакты и талисманы, что были на нём. Илария кивнула мне, спрятала всё под главный алтарь. Даже когда вернётся магия, никому чужому не удастся почуять сокровища Эдика или связаться с ним.

Мне хотелось спать, как всегда, после подобных экзерсисов, я чувствовал упадок сил. Вид у меня был растрёпанный и утомлённый – ещё бы, ведь мы ещё полночи брели до города. Глаза закрывались сами собой.

Иларию, наверное, мне добрые Котородители в помощь послали. Без лишней суеты и дурацких вопросов она нашла в комнатке, где хранилось облачение, длинный шнур, крепко связала им нашего пленника, милосердно избавив его от осколков под хвостом. Потом открыла тайный ход в подвал. Ох, как же церковники любили эти тайные ходы! Мы спихнули туда Эдика, спустились сами, заперли дверцу и затаились.

Я стянул с себя рясу, оставшись в черных штанах и рубахе, подложил под голову как подушку и заснул. Мне снился Чижик, загнанный на высокое дерево Эльзой. Андрюша сидел в вышине на тонкой ветке и чертыхался, проклиная всех кошек мира. А довольная красотка прогуливалась неподалёку, нежным голосом напевая печальную балладу.

Продрых я часов двенадцать. За это время Эдик успел прийти в себя и достать Иларию сперва угрозами, затем жалобами и стонами. Я застал лишь его хрюканье при попытке выплюнуть кляп, который ему соорудила монашка. Магия снова действовала. Я духом навестил ставку. Наши войска, как только влияние гасителя кончилось, перешли в наступление и сметали кыс-кысцев как малолетних котят. Генерал велел пробиваться к Жабьегорску. Эльза тоже только-только пришла в себя и ужасно обрадовалась, что всё прошло успешно.

Оставалось ждать прихода наших. Настроение мне портил Эдик. Проще и надёжнее всего было бы убить гада, поставив тем самым точку в несостоявшемся реванше обиженного Дальнехвостова. Но пачкать лапы и совесть мне не хотелось. Пусть Мефодий Тихонович решает судьбу подлеца, ему он тоже родственником приходится. Я наложил на Эдика заклятье молчания, дабы гадёныш не трепал языком. Веры ему больше не было.

Я отошёл в самый дальний угол просторного подвала, чтоб переговорить с Императорским Дядей. Тот ждал известий от меня, не расставался с медальоном ни на секунду. Он облегчённо вздохнул, прочтя мои корявые буковки про уничтожение гасителя. Про бумагу и карандаш я забыл, пришлось писать куском отломанной штукатурки на плитах пола. После восторгов, которые князь и изобразил и всем своим видом, и написал красивым каллиграфическим почерком, был задан вопрос, весьма смутивший меня:

– Тут в столице у нас затерялась прелестная котакская принцесса. Наша Анна долго блеяла всякое-разное… Да и из ставки кой-какие сведения я тоже получаю. Ваша сестрица Э. М., не внесённая в династические списки, не имеет ли отношения к наследнице Эльзе?

– Ой! – отразилось на моей морде.

– Я высылаю за вами небесную лодку. Приземлитесь за городом у К. К. Я буду там ждать.

Пока наши маги теснили ханских, мы выпили все запасы благословенной воды и дожевали весь сухой паёк, прихваченный из монастыря мудрой Иларией. Ожидание, как обычно, тянулось мучительно долго, да и мысли об Эльзе заставляли меня нервничать. Разумеется, я собирался жениться на ней. После того как она спасла меня и помогла уничтожить глушитель, я понимал, что просто обязан сделать ей предложение. Да и я не был против. Кто ещё буквально вывернется наизнанку ради спасения моей башки? Но меня тревожила реакция Матильды. Начинать очередное противостояние ой как не хотелось. Мощь королевской котакской магии мне недавно продемонстрировали. И всё же отступать я не собирался.

Небесная лодка прибыла почти одновременно со взятием Жабьегорска. Едва мы вышли из храма, нам предоставили козлов и велели что есть духу мчаться в ставку. Илария обняла меня на прощанье:

– Из вас, Василий Матвеевич, вышла замечательная монашка, – шепнула мне в самое ухо. Я усмехнулся.

– Если вы или ваши сёстры надумаете вернуться к мирской жизни, в Кошанском вам будут рады, – я помахал ей лапой, пообещав себе, что сделаю хорошее пожертвование монастырю.

По дороге Эдик попытался сбежать, чуть ослабив шнур. Он сполз с козла и припустил куда-то, но шлёпнулся в канаву. Только весь изгваздался. Гвардейцы, сопровождающие нас, вернули дурака, с моего благословения отвесили ему пинка и снова водрузили в седло.

В штабе Эльза с восторженным визгом повисла на моей шее. Она уже тоже как-то узнала, что нас ждут в Мяуславле, и с воодушевлением предвкушала полёт. Она уже побывала на небесной лодке, сунула нос на командный мостик и познакомилась с капитаном. Чижик наотрез отказался лететь с нами:

– Встретимся в столице через несколько дней. Тебе всё равно пока не до меня будет.

На бывшего приятеля посмотрел с брезгливым сожалением, подходить не стал.

Эдик тоже был против небесной лодки: сопротивлялся как мог. Голоса он был лишён, а потому брыкался, царапался и кусался. Я велел упаковать его в сундук: пусть путешествует багажом, коли вести себя не умеет. Конечно, я тоже не особо хотел залезать в гондолу, но куда денешься, тем более у трапа уже нетерпеливо подпрыгивала принцесса.

Чижик в последний момент куда-то убежал, а потом вернулся с корзинкой еды.

– Вот, пожуй в дороге.

– Ты меня спасаешь, друг! Я так и не успел нормально поесть! – поблагодарил я его.

– Я и заметил, какой у тебя взгляд голодный, – хихикнул он.

Взлёт мне скрасили жареные колбаски. Эльза разделила со мной трапезу. Я рассказал ей, как приземлился в монастыре на кроликов и как потом уничтожал гаситель, разогнав всех охранников фаерболом-мячом. Принцесса заразительно смеялась, но взволнованно сжимала мою лапу при упоминании ловушки. И тут я решился.

– Эльза. Я выполнил миссию, которую мне поручил Мефодий Тихонович. Оплатил свой счёт за прошлое легкомыслие. И… выходи за меня, Элла Матвеевна! Фамилия Кошанская тебе очень идёт.

Принцесса вдруг засмущалась. Пухлые щёчки ещё больше встопорщились. Она робко кивнула.

– Только мне совсем чужда идея многомужества и многожёнства, – торопливо дополнил я.

– Мне тоже, – чуть слышно шепнула Эльза и подняла на меня сияющие глаза. Наши носы соприкоснулись, а её хвост обвился вокруг моей задней лапы. Голова была как в тумане и сладостно кружилась, как от лёгкого опьянения, а наши вибриссы буквально вибрировали, когда касались друг друга. Её мех. Как потрясающе упруг и мягок! Мои пальцы дрожали от нежности и страсти, утопая в её подшёрстке. Охватившее меня чувство было похожим на то, что я испытывал к Анне, но более земным и осязаемым.

Полет должен был занять не менее шести часов, но, когда гондола стукнулась о землю, нам показалось, что время промчалось обидно быстро.

Дверца распахнулась, и нам пришлось выбираться наружу. Был уже поздний вечер, но площадка перед Загородным дворцом была ярко освещена, став посадочной полосой для нашей небесной лодки.

Мефодий Тихонович и Когтеслав Котославович сразу шагнули нам навстречу. Я с искренней радостью отметил, что старый князь выглядел весьма бодрым, почти как прошлым летом. Я довольным тоном приветствовал их. Императорский дядя как-то кривовато улыбнулся, потом смущённо кхекнул. Только сейчас я заметил, что мы с Эльзой держимся за лапы, весьма чувственно переплетя пальцы. Но отпустить принцессу было выше моих сил, да и она не спешила убрать свою лапку.

– Вы молодец, Василий Матвеевич, – хрипловато похвалил меня Мефодий Тихонович, а старик дружески хлопнул по плечу:

– Ох, Васька, времени даром не теряешь!

Нас провели в дом. В холле нас встретила взволнованная Анна и сразу утащила Эльзу в дамские покои. Князьям же не терпелось переговорить со мной, так что мы поднялись в большой кабинет. Сначала мне пришлось подробно рассказать обо всей поездке на юг, о ставке, полёте в монастырь и взрыве глушителя. Они слушали меня, как маленькие дети внимают бабушкиной сказке: буквально раскрыв рот и застыв в своих креслах.

– Ох, ну и ну! – временами восклицал Когтеслав Котославович, а Мефодий Тихонович согласно хмыкал.

И только дойдя до упаковки Эдика в сундук, я вспомнил про родственничка.

Глава 24. До конца всего осталось несколько минут, и меня, какая жалость, видно, не убьют

Мы разом вскочили и поспешили к небесной лодке, которую капитан неторопливо готовил к отлёту. Сундук выгрузили, он стоял в стороне вместе с несколькими коробками донесений из штаба.

Я отдал ключ Мефодию Тихоновичу, он ловко справился с замком и откинул крышку. Пушной лежал, безжизненно скрючившись и был похож на трупик бродячей кошки в помойном баке. Грязный мех, испачканный при попытке бегства, подсох и топорщился неряшливыми иголками, а хвост прекратился в крысиный замызганный шнурок.

Меня царапнула совесть: задохнулся бедняга, не мог позвать на помощь из-за заклятия. Тьфу ты! А я так не хотел брать на себя ответственность за смерть родственника… И тут одно ухо дёрнулось. Мефодий Тихонович рывком вытащил Эдика из сундука и бросил нам под ноги.

– У-у, подлая тварь!

Тот пришёл в себя и дико заверещал:

– Вы не имеете права, я подданный иной державы!

– Это Кыс-кысское ханство вдруг державой стало? – расхохотался князь, а потом приказал своим гвардейцам: – В каземат его. Завтра разберусь.

– Вы не можете арестовать чужого подданного! – настаивал Пушной. Он был уверен, что, получив документы кыс-кысца, неподсуден в Великой Котовии.

– Ха! – рявкнул Мефодий Тихонович и сплюнул на хвост предателя.

Мы разошлись по комнатам. Я, даже не раздеваясь, рухнул в постель и заснул, едва коснувшись подушки. Последние дни были весьма утомительными.

Разбудил меня личный камердинер Когтеслава Котославовича. Я изумлённо уставился на него.

– Пожаловали Его Императорское Величество. Мефодий Тихонович просил вас быть готовым, он желает представить вас Государю, – почтительно промурлыкал слуга.

Я кивнул, нехотя вылез из-под одеяла и побрёл в уборную. А там меня осенило: Мурлынов быстро и неожиданно для обоих кланов возвысился именно благодаря способности создавать соглядатая. Поэтому Платон Яковлевич почти всегда был в куре настроения Императора и его желаний, подковерных игрищ вельмож, маленьких грязненьких секретов царедворцев, что и позволяло ему манипулировать Филимоном и его окружением. Идти путём канцлера я не собирался, но хотелось выяснить, какого фига припёрся Государь и зачем искали Эльзу. Я сотворил малюсенького шпиончика и отправил в парадные залы. Император был формалистом и требовал полного соблюдения всех церемоний даже от близких родственников.

Мефодий Тихонович как раз вещал об уничтожении ханского артефакта. Филимон восседал на троне, по правую руку от него расположился Митрофан, а за спиной – Крысобор. Оба князя стояли на коврике перед Государем, почтительно опустив хвосты.

– Ах, оставьте, дядя, – нетерпеливо махнул лапой Император, – всё обернулось в нашу пользу благодаря моим молитвам в монастырях. Не правда ли, Ваше Святейшество? – обратился он к Котриарху.

– Именно так, Ваше Величество, – подтвердил тот, пряча ухмылку.

– И даже если этот самый… как его?.. Кошанский что-то и сумел сделать, то благодаря милости Котородителей, услышавших меня. Но ладно, из почтения к вам, дядя, я готов наградить того ловкача парочкой имений на юге. Как раз там много пустых земель сейчас окажется.

– Очень мудрое решение, Ваше Величество! – пробасил Крысобор, благоговейно сложил лапки у груди и продолжил: – И не забудьте об обете, который дали по моему скромному совету.

– Ах, да! Указ составляется, уже к вечеру подпишу! Отныне третье дитя любой кошачьей семьи, кроме крестьян, переходит в духовное сословие.

– Что, и Аннушка? – взволнованно спросил Когтеслав Котославович.

– Да, Императорская семья – образец для всех остальных, – надменно взглянул на него Крысобор, а Митрофан довольно хрюкнул. Интересно, чем ему досадила сестрица?

Старый князь аж задохнулся от возмущения. Мефодий Тихонович успокаивающе положил ему лапу на плечо, а потом строго посмотрел на племянника:

– Я полагаю, что Василий Матвеевич достоин чина генерала… – произнёс он, но тут же был прерван Котриархом:

– Это который без хвоста, что ли?

Князь холодно кивнул.

– Исключено! – взвился Император, – без хвоста – не кот!

Вибриссы Мефодия Тихоновича вздыбились, как и мех на затылке, а зрачки сузились в тоненькие полосочки. Тут уже Когтеславу Котославовичу пришлось придержать племянника.

– А вообще, мы хотели бы видеть принцессу Эльзу, – ухмыльнулся Крысобор, наслаждаясь бессильным гневом князей.

– Аннушкину подружку? Уж она-то не во власти нового указа, полагаю, – хмыкнул старик.

– Она наследная принцесса Котаксии. И мы подумали, что династический брак может привести к объединению двух славных держав.

– Держи карман, – буркнул себе под нос Мефодий Тихонович.

А мне пришло время покинуть уборную, камердинер уже стал тихонечко скрестись в дверь, напоминая об одевании.

Я не особо расстроился от услышанного. Обладая пусть и неполной памятью Мурлынова, я не ждал каких-либо милостей от Филимона, зная его зацикленность на длине хвоста, да и не нуждался в них. Ещё зимой, когда главенство во мне принадлежало Платону Яковлевичу, я задумал переезд в Мурляндию. Ох! Теперь предстояло обсудить место жительства с Эльзой. Ужасно не хотелось снова окунаться в климатические прелести островов.

Наблюдать за тем, как принцесса будет отшивать Митрофана, я не стал. И попросил подать завтрак, уверенный, что личное знакомство с Филимоном в ближайшее время мне не грозит.

Я как раз вылизывал блюдечко после сметаны, когда ко мне ворвалась Эльза:

– Васечка! Я поняла, как безумно стосковалась по бабуле. Академия у вас, не спорю, чудесная, но учиться мне скучновато. Мой дар там никому не знаком. Единственный преподаватель, кто в курсе подобного, ещё в прошлом году уволился, – она выразительно посмотрела на меня.

– Поехали в Котаксию, а? – она состроила жалобную мордашку, потом подбежала, чмокнула меня в перепачканный сметаной нос.

– О, вкусно! – и усевшись за стол, придвинула к себе кувшинчик с блюдечком.

– Надо навестить моих родителей, – задумчиво протянул я, – поедем через Мурляндию. Поезда идут из Хомячинска, там рядом моё родовое гнездо.

– О, ты попросишь благословить наш брак? – скромно потупила глазки Эльза, изобразив примерную кошечку.

– Да. И мне не откажут. А вот с Её Величеством будет сложнее…

– Не переживай, Васечка. Это я беру на себя. Пойду попрощаюсь с Анной и её дедушкой. Ты прикажешь подавать экипаж, хорошо?

Сперва мне нужно было переговорить с князьями. Я нашёл обоих в кабинете Когтеслава Котославовича. При виде меня на их мордах синхронно появилось виноватое выражение.

– Я хотел бы поблагодарить вас за поддержку и проститься, так как давно ещё задумал обосноваться в Котонии. Папеньке тоже Мурляндия приглянулась.

– А Пульхерия Когтевладовна? – заволновался Императорский дед.

– А вы её сами о планах спросите, – несколько вольно ответил я.

– Ты прав, мальчик. Что тут время терять?! Твой подарок сотворил чудо, я перестал был развалиной, ещё поскриплю на этом свете. Но, думаю, в твоём экипаже место уже занято…

Кончики моих ушей слегка покраснели, я кивнул.

– Эх, молодость! – завистливо вздохнул Мефодий Тихонович, потом посерьёзнел. – Я должен извиниться перед тобой, Василий. Касательно обещанных чинов…

– Нет! – упреждающе поднял я лапу, – я не сделал ничего, достойного наград. Сам создал гаситель, сам должен был разобраться с ним.

– Кстати о нём! Возвращаю твою вторую модель. Пусть у тебя и останется.

Я сунул в карман лимонно-жёлтый шарик. Без усилителя он был почти безобиден. Думал отдать медальон, но К. К. просил оставить себе:

– Будем общаться, дружочек, коли ты не против. Тебе ж ещё в Котаксию ехать, с Матильдой зубоскалить...

Экипаж, как и в прошлый раз, ждал у подъезда для персонала. Так велела принцесса. Императорский кортеж всё ещё скучал на парадной аллее – возможно, она не хотела сталкиваться с Митрофаном.

Нас сопровождали четверо гвардейцев и возок с двумя сундуками и камеристкой. Что-то в этой кошечке было смутно знакомым мне. Наверное, видел её при котакском дворе.

– Там мои любимые наряды и прочие дорогие сердцу мелочи, – пояснила мне принцесса. Мы мчались фактически без остановок, задерживались только на перезарядку да кошачьи нужды. Эльза каждый раз заглядывала к камеристке, заботилась о ней, как о подруге. Меня это приятно удивило: котаксы в целом были весьма грубы в отношении прислуги.

– Ты меня извинишь, если в этот раз мы пробудем у твоих родных всего пару часов? Мне хочется побыстрее увидеться с бабушкой.

Принцесса не любила откладывать дела, особенно не самые приятные, в долгий ящик и торопилась объясниться с королевой. Я подозревал, что Матильда, скорее всего, уже смирилась с выбором Эльзы, ведь отпустила её в Великую Котовию. Наверное, ставка делалась на остальных двух мужей, которых для внучки королева рассчитывала выбрать сама.

Семейство я предупредил о своём кратком визите письмом, отправив ещё утром, сразу после завтрака. Так что к нашему приезду дом сиял огнями, а стол ломился от всяких лакомств. Папенька вышел в парадном княжеском камзоле. Бабуля приоделась в мурляндское платье.

Едва поздоровавшись, я сразу склонил голову и прижал лапки к груди, как того требовал старинный обычай:

– Благословите, папенька и бабушка, мой брак с Эльзой, принцессой котакской! – произнес я.

«Сестрёнка» повторила за мной позу, чем умилила всех присутствующих.

Хотя Матвей Афанасьевич и придерживался старокотовских взглядов и прежде недолюбливал иноземцев, наш зимний побег в Мурляндию настроил его очень даже дружелюбно по отношению к заграничным дамам. Я был благословлён и обласкан.

Эльза вела себя паинькой и моим родным очень понравилась скромным нравом и простыми манерами.

Конечно, папенька сожалел, что мы спешим на поезд, но уговорились с ним встретиться через пару недель в Мурляндии, куда князь стремился всей душой к дорогой Мелитине. Бабуле же я вручил записку от Когтеслава Котославовича, Двоехвостов обещал приехать в Кошанское уже через три-четыре дня.

Мы пообедали, забрали скачущего от радости Шумахера и направились на вокзал. В вагоне заняли три купе: в одном разместились Эльза, свин и я, второе отвели под багаж – его стерегла верная камеристка, и в последнем ехали наши гвардейцы охраны.

Мы с Эльзой миловались, как подростки на задних рядах кинотеатра, иногда прерываемые ревнивцем-Шумахером. Я был по-настоящему счастлив и наслаждался каждым мигом. «Неужели потом наши отношения превратятся в рутину?» – не верилось мне.

Пограничный контроль нас фактически не затронул, документы предъявила наша охрана. Вещи королевской особы досмотру не подлежали.

Когда мы уже подъезжали к Котонии, Эльза присела ко мне на колени и потребовала:

– Пообещай, что не станешь сердиться и поможешь мне.

– В чём?

– Нет, ты сначала пообещай!

– Я не могу обещать незнамо что!

– Можешь. Ты же меня любишь? Это доброе дело! Право слово! Ну!

Она смотрела на меня большими золотистыми глазами, а я в них тонул, как в огромном янтарном озере. Её губки коснулись моего носа, а лапки стали ласкать уши. Я впал в полное блаженство и безвольно кивнул.

– Помни, ты пообещал! Согласился! – ещё раз повторила Эльза, когда мы выходили из поезда. В Котонии мы планировали пересесть на небесную лодку до Котлинга.

– Да в чём дело?!

– Надо позаботиться об одной милой кошечке, ты её хорошо знаешь. Теперь она будет твоей сестрой.

– Что?! Кем?! – вытаращил я глаза на невесту.

– Только сестрой! Анна не хочет жить в монастыре, ты ж понимаешь.

Наконец до жирафика Васи дошло! Под плащом камеристки скрывалась Анна Филимоновна, сбежавшая из Великой Котовии. с подачи бойкой котакской подружки. О-о! Это объясняло нашу спешку. Но неужели Император ещё не хватился дочери?

– Не-а, – хитро улыбнулась Эльза, – пока моя камеристка неплохо исполняет её роль, Анну же сразу её отец отправил в какой-то монастырь, чтоб готовилась в послушницы. Ну а там принцесса прежде не появлялась. Я увидела волю Котородителей в том, что моя Энни той же масти, как и Анна.

В небесную лодку садились вчетвером, но у нас документы никто не спрашивал. Достаточно было королевской печатки принцессы Эльзы. Служащие порта провожали нас почтительными взглядами, умиляясь сияющему во всю морду свину.

Как ни странно, Анна тоже полёта не боялась, так что в гондоле хуже всех себя чувствовал именно я.

На острове нас встречали официально. Ещё в пути мы условились, что выдаём Анну за мою сестру Аллу Матвеевну. Роскошная золочёная карета доставила к дворцу. И вроде бы всё было знакомо, но в этот раз я волновался куда сильнее, чем когда шёл на первый дипломатический приём.

– А я, ещё когда ты меня поймал, поняла, что новенький великокотовец – моя небесная пара! – уверенно заявила Эльза. Анна грустно улыбнулась.

– Вы и вправду небесная пара, – она указала на наши перстни, которые горели сейчас одним цветом. После использования мною силы Эльзы мой камень стал фиолетовым и ровно того же оттенка, что у принцессы.

Матильда приветствовала нас усмешкой, но, заметив перстни, посерьёзнела.

– Я поражена, – призналась королева, – хотя необычным котом мне вы сразу показались, княжич Кошанский. Противиться воле небес мы, конечно, не станем.

Нам с сестрёнкой Аллой Матвеевной отвели покои в гостевой части дворца. Через день состоялось официальное оглашение, и мы с Эльзой обрели статус жениха и невесты. Втайне от королевы мы заключили магический договор, отказываясь от многомужества и многожёнства и пообещав друг другу не применять магию и прочие ухищрения против друг друга.

Мы с Анной первые дни вздрагивали от любых известий или писем из Великой Котовии, но принцессу не искали. После помолвки мы получили разрешение Матильды погостить в Мурляндии, чтоб встретиться с моим отцом. Королева велела вернуться с папенькой, мол, надо ж с родственником познакомиться. Этого мы допустить не могли, Матвей Афанасьевич никогда бы не пошёл против Императора и не стал бы прикрывать наш обман. Хитрая Эльза, знакомая с Мелитиной, поведала той такие ужасы о падении небесных лодок, что герцогиня мёртвой хваткой вцепилась в моего отца и на острова не отпустила. У них тоже дело шло к скорой свадьбе – король Анджей легко благословил сестру на повторный брак.

Сперва мы отгуляли на нашем с Эльзой бракосочетании. Принцесса настояла, чтобы всё было тихо и скромно, без царедворцев и зарубежных гостей.

– Это касается только нас с Васечкой.

Матильда поддержала внучку: всё же я не был тем женихом, которым стоило хвастаться королевской семье. Но на свадьбу подарила герцогский титул, так что теперь я именовался ещё и герцогом Котогорским.

Через неделю настала очередь папенькиной церемонии, куда бабушка прибыла вместе с Когтеславом Котославовичем. Наши старики решили не соблюдать формальности, а просто наслаждаться обществом друг друга. Они тоже перебрались в Мурляндию.

– С тех пор как Митрофан лишился хвоста, Филимон прямо-таки спятил, – пожаловался мне старик.

– Лишился хвоста? – изумился я.

– Да, неожиданно у бедняги хвост будто сгорел, даже пимпочки не осталось. Митрофанушка два дня в лихорадке метался. Потом очухался. Да хвост уже не отрастишь. Филимон теперь Аглаю в наследницы готовит.

– Эльза, – спросил я свою юную жену, когда мы остались вдвоём, – тебе ничего не известно о несчастье принца Митрофана?

– А нечего было над твоим помпоном смеяться! – фыркнула моя красотка.

– Но это жестоко!

– Ой, подумаешь! Я же люблю тебя и в обиду никому не даю.

– Да меня-то не очень обидишь…

– Пф-ф! Даже ваш какой-то там секретарь на тебя хвост поднимал, да прошлый глупый киспанский посол…

Меня пронзило холодом, будто кто-то активировал глушитель. Неужели?! Эти жестокие убийства ради меня совершила Эльза?! Да, моя дорогая жена была бы достойной парой Мурлынову. Ой-ёй-ёй! Сердце подпрыгнуло и бухнулось куда-то в желудок.

– Кстати, родной, у меня отличные ближайшие планы. Свадебное путешествие на годик-другой! В компании сестрёнки. Нашей Анне лучше подальше от Кошропы держаться. Вроде ваш Государь решил поменять её местами с братцем. Его в монастырь, а дочку – снова ко двору. Вот ему сюрприз будет.

– Куда мы едем? И почему бы Анне тогда не вернуться домой?

– Она боится Крысобора, он там сейчас всем заправляет. Мы вместе отправимся в наши колонии; хочешь, своего приятеля захвати. Я уговорила бабушку назначить тебя губернатором Новой Котаксии. Будет весело, я обещаю!

Котоматерь Всеблагая, роди меня обратно! Я больше не буду экспериментировать с архивными сортирами!