Василиса и всадник

Василиса и всадник

То не беда, беда будет впереди.

«Морской царь и Василиса Премудрая»

Говорят, лихо на свете есть; пойду поищу его.

«Лихо одноглазое»

Отдавай и бери

Пламя в жертвеннике не горело. А потому коза, которую Лиса вела за собою лесной тропой часов эдак пять, могла спокойно блеять на все четыре стороны. Коза не блеяла и на четыре стороны тоже не шла, а жевала лисин подол.

Лисе хотелось смотреть на козу. Коза была своя, понятная, глупая. Жует, глазом на Лес косит. А Лесу-то что: шушукает сам с собой листвой, мурлычет ручьями; пряно выдыхает смолистым духом и диким разнотравьем.

На жертвенник смотреть совсем не хотелось. Каменная голова в два человечьих роста раззявила широкую пасть, откуда выкатывался бурый от прежних подношений язык. Из темной глотки тянуло затхловатым холодком, и у лодыжек вилась невидимая влажная змейка. Она то отступала, то возвращалась, принося с собой землистый дух.

Незрячий взгляд каменной головы давил немым ожиданием. Лиса почувствовала его, едва вышла из-под сени Леса. А то и того раньше: как мелькнул меж стволов да подлеска пригорок, венчанный каменной головой. Так в чаще порой чуешь зверя, пусть и не видишь его, и он чует тебя, и то вы оба знаете. Следят невидимые глаза, и, ежели дурного не творишь, обладателя их не увидишь.

За налитой сочной зеленью опушкой как опалило, слизнуло по-ровному, будто кто раскаленной крышкой пригорок покрыл, а там все и погорело. Погорело да оставило одни кости земные. За невидимой межой ничто не растет, одна голова каменная торчит да бдит на пепелище.

Лиса долго стояла на опушке, наглаживая козу да следя, чтоб та свой рот жвачкой заняла и почем зря голоса не подавала. Свободной рукой она держала пальцы на рукояти ножа, что висел приторочен к поясу.

Никто и ничто не шевельнулось на прогалине. Лес вокруг жил своей жизнью: щебетало в кронах, в подстилке прошмыгнула какая-то мелочь.

Тогда Лиса вышла и неторопливо провела покорную Сиротинушку к жертвеннику. На рогах у козы пестрело несколько вышитых лент.

Тихо. Полуденная прогалина сонно жужжит по краю ленивым толстым шмелем, и скрипит неподалеку старое дерево. Из-под земли тоненько так, едва слышно, хнычет дыхание в каменной глотке. Дай… дай…

Не ко времени года застучал в отдалении дятел и стих, сам удивляясь, что взбрело ему в эту пору.

Все мирно, но здесь одно надо было делать: дело свое, да уходить восвояси. Времени ровно на подношение и дорогу назад, дабы до темноты воротиться. А Лиса медлила. Каменной глотке было что дать. А вот взять…

За спиной у Лисы вырастали из земли каменные ладони, каждая с детскую качалку. Пустые.

Сказано было: как придешь, в руках будет пламя гореть, ты его не бери, а идолу на язык жертву клади да следи, чтобы кровь как надо шла, ни прытко, ни зыбко. Как она бежать перестанет, сажай пламя в горелку да иди, не оборачивайся. Голова будет дар принимать, а станешь идолу в рот смотреть — он и тебя проглотит.

Пламя в ладонях не горело.

Лиса уставилась на каменные руки, словно те глумились над нею своей пустотой. Не бывает такого, чтоб солнце не взошло, чтоб вода не текла, а в жертвеннике огня не сыскалось. Его тут не увидеть — все равно что ясной ночью луну со звездами потерять.

Зашатался Лес, качнулся под ногами пригорок. Качнулась и Лиса, но устояла, вторую ногу опустивши.

Дела… не дела, беда! Беда бедовая. Пламя неугасимое пропало. Каковое ни водой не залить, ни песком не засыпать, никаким ветром не задуть; никакой тьмой не погасить. Само умирает, как минет год, и тогда тянут жребий, кому сызнова за ним идти. А до того — ни буря, ни снег, ни мороз, ни ветер, ничто его не берет. Чем ни бей его, ни накрывай; и само — ни дерева, ни сукна, ни железа не ест, рук не обжигает. Греть не греет, одну тьму как есть выжигает. Это все знают, ведь оно горит целый год на воротах в селенье.

Ни искорки, ни огонька. Как есть пусто.

Лису проводили за огнем с благодарностями и благословениями. Всем селеньем за ворота высыпали. Сама вызвалась, вот умница, вот красавица…

Лиса, по чести, сама не вызывалась. Но она как представила, что откажется… бывали такие случаи. Потом всю жизнь на человека косо смотрят. Всех подвел, долг исполнить отказался. Прожил сычом, бобылем, в одиночестве и помер.

Идти за пламенем — опасно, но и почетно. На целый год для всех будешь как герой, покуда сызнова кого не пошлют. И после всю жизнь можно себе в заслуги ставить.

Мыслишка такая у нее промелькнула, но она задавила ее, отбросила. Не ради почета она идет, а людям помочь, родному селенью. Любой добрый человек так поступит, а недобрый и трусливый сбежит или слезно умолять начнет, мол, только не я…

Днем ранее, поутру, собрали всех старших в селенье жребий тянуть. Какой семье выпадет, с той и пойдет человек. Мачеха вернулась и сказала — ты идешь. И поди откажись тут…

«А что не кто другой?» спрашивать не имело толку. На мачехе все хозяйство в доме держится. А Дунька, сестрица сводная, еще на полпути на сопли бы изошла. Хотя могла бы она и побегать, коли захотела. Или пополнеть еще да шаром покатиться.

Батюшка слова не сказал. В отъезде был, по обычаю, по делам важным. Хотела Лиса узнать, а давал ли он наказ, кого из семьи послать, коли жребий выпадет, да не стала. Коли бы давал — то при всех бы сказал. Не мог же он забыть, что время наступает, и всяк может под жребием оказаться.

Мачеха Лису в бане накануне выпарила, с утра чистую, новую рубаху, особой вышивкой крытую, поднесла. И поясок, и очелье ей сама надела, оберег рода с благословлением дала. Снедь добрую в дорогу собрала, Дуньку к Лесному святилищу потащила Хозяина задобрить, о помощи просить от семьи всей, от двух родов. Так положено.

То ли зря старалась, то ли силы не было. Кто ее разберет, от большого ли сердца она, али обрадовалась, что падчерица, а не дочь идет. Лису мачеха не обижала, но была ей больше как тетка дальняя: покормит, оденет, работу даст, а сверху того — ничего. Да и не надо.

Лиса рассеянно погладила козу.

— Что же нам теперь делать, Сиротинушка?

Коза, вестимо, не ответила: продолжила обсасывать уголок рубахи.

Над пригорком лениво перекатывалось душистое покрывало нагретого воздуха. Но прохладная змейка все равно ловко взбежала по взмокшей от долгой ходьбы спине и укусила в затылок. Да рассыпалась по коже холодными мышиными лапками.

Коли неугасимого пламени нет, что же теперь Лес да селенья убережет? От того, что ночами из тьмы выходит, жизнь и душу берет. Пламя не пускает его близко, в узде держит, не дает лютовать. Если оно приходит и его нечем отвадить, станется так, как в Паленой Балке. Голову старосты в одном конце улицы нашли, правую ногу в другом, а между ними кольца кишок размотанные. Кого не сожрало, того подняло и с собой в Лес увело. Зимой возвращались охотники и в сумерках видели их. Они до сей поры там. И те, кого до них много лет Лес себе прибирал. Ночью меченые.

Лиса сухо сглотнула и обвела взглядом опушку вокруг пригорка, словно кто-то мог притаиться в светлом подлеске и следить. «Чи-ку, чи-ку, чи-ку», — разошлась невидимая в зелени птица.

Днем Лес не опасен. Возле селенья и ребятня по грибы да ягоды ходит. Но тут место глухое, и не всякая нелюдь солнечного света боится. Пламени охранного нет, кто знает, что может проснуться в полуденной чаще. Кабы оно уже не проснулось — кто знает, как давно пламя не горит.

Жребий не просто так бросают. Куда уж легче здоровому сильному мужику за огнем сходить. Идет быстрее, выносит больше, отбиться или убежать ему легче. Да только мужики-то сильные много где нужны, а в Лесу всякое может статься. Вот и делят по-честному, как могут. Ну, или добровольцем можно вызваться; да и дети малые жребий не тянут.

Бреньк.

Лиса вздрогнула. Коза у ноги вернула ее к тому, зачем она пришла. Козлиную кровь проливать, жертву давать.

Коза лениво жевала, потряхивая ушами.

Недвижимый идол ждал. Его взгляд тяжело давил Лисе на плечи. Тени удлинялись. Тащить козу с собой назад нет проку. Животное жаль, но кабы Святогорка не осерчала, что ей жертвы не дали.

Лиса мягко потянула козу к жертвеннику. Коза глухо переступила копытцами — стук-перестук — и замерла возле побуревшего каменного языка. Повернула голову и поглядела на Лису, как бы вопрошая: «А что же мы здесь забыли?». Лиса грустно посмотрела на козочку в ответ и присела рядом с ней. Погладила ее чистую, вымытую и вычесанную накануне белую шерсть.

Лиса вздохнула и прислонилась щекой к козлиной шее. Там билась, пока еще билась, жилка.

— Прости меня, милая. Но так надо. Чтобы другие жили.

— Мее, — коротко отозвалась коза.

Лиса вынула из рукава сонную травку и скормила ее Сиротинушке. Та понюхала, слизнула и давай жевать. Лиса сидела рядом, поглаживая козу по гладко чесаному бочку. Бочок, впрочем, порядком растрепался за тот путь, что они сегодня проделали. Лиса рассеянно вытягивала из белых прядок травинки и былинки.

Вскоре козочка невнятно проблеяла и неловко улеглась: ноги перестали ее держать. Глаза ее помутнели, она клюнула головой. Брякнул на ее шее колокольчик.

Еще чуть — и коза прилегла, голову опустила. Опустились на глазах и белые длинные ресницы. Поникли на рогах цветные ленты. Коза совсем обмякла.

Лиса затащила ее на плоский камень, что стоял чуть выше кончика каменного кровостока, и развернула как надо. Свесилась с камня козлиная голова, а из полуоткрытого рта козы безвольно выпал розовый язык.

Лиса вытянула из кожаных ножен небольшой нож. Костяную его рукоять покрывали руны, а лезвие было точено так, что волос упадет — надвое разойдется. Лиса приладила его туда, где медленно и тягуче толкалась в жиле на козочкиной шее кровь, и сделала быстрый, глубокий, решительный надрез.

Так ее научили: не сомневайся, не медли. Не то вовсе рука не поднимется.

Пошла кровь, потекла, густо-красная, быстрая. Побежала, марая белое, падая в желобок. Сиротинушка даже не дернулась.

— Спи, спи, — шепнула Лиса, проводя ладонью по голове козы. Зашуршали ленточки.

Шло красное, бежало, ровно, капало, капало… убегало в каменную глотку. Пока не перестала вздрагивать надрезанная жила, пока нечего стало козлиному сердцу по телу гнать.

Лиса шмыгнула носом, утерла рукавом глаза. Не больно было Сиротинушке, она просто заснула, но тяжко смотреть, как уходит чужая жизнь.

Кровь давно остановилась, а Лиса все сидела и смотрела на свежую рану на козлиной шее. Смотрела и будто ни о чем не думала…

Опомнилась, когда на кровь прилетела первая муха. Уселась прямо на рану и деловито потерла лапки. Лиса согнала ее и тяжело поднялась. Ноги, тяжелые колоды, неверно переступили в пыли. Пригорок качнулся под ними, и на глаза упала короткая темная пелена. Лиса вздохнула и сморгнула ее.

Сиротинушка белела заплаткой на сером покрывале пригорка. Красно-шитые ленты на ее голове сливались с густо-красным на буром камне ручейком. В воздухе набух, как пиявка, запах мокрого железа.

Лиса осмотрелась. Все еще тихо. Настолько, что в ушах звенит. Говорят, звери сюда не суются, а меченые днем спят. Но тишина Лисе не понравилась: стрекот насекомых стих, и только ветер слабо шептал в кронах.

Наконец она обратила взор на каменные ладони. Как долго ждать? Кто б подсказал! Ждать никому еще не приходилось.

Очень хотелось спуститься к ручью неподалеку и оттереть руки, но Лиса нутром чуяла, что возвращаться потом, как и оглядываться, уходя, опасно.

В руках идола собралась бледная тень, как лужица после дождя. В затылок все так же упирался, ожидаючи, его взгляд. Словно что-то Лиса забыла, не сделала.

Но она все крепко запомнила, все, как завещано, выполнила.

— Коли еще что-то сделать должна, подскажи. Неученая я, — уважительно да почтительно хотелось сказать, а вышло слабо да жалобно.

Вестимо, никто не ответил. Тихо подвывала каменная глотка.

— Здесь обожду, коли не возражаешь.

Лиса не знала, как лучше сесть — лицом к идолу али спиной к нему, и избрала посеред — боком устроилась. Как раз из земли камень торчал нагретый; уселась, голова слева очутилась, ладони каменные справа. И стала ждать.

Чи-ку, чи-ку, чи-ку. Фьюить, Фьить. Че-че-че-че!

Вот разошлись… самих птах было не видать, но заливались они на славу. Лиса утерла влажный лоб тыльной стороной ладони. Жарко. Воздух едва колышется над пригорком. Солнце печет макушку, плечи и щеку, а повернуться духу не хватает. На идола нельзя смотреть, когда он жертву принимает.

Лиса заслонялась от солнца рукой. Когда та затекла, опустила голову на колени и спрятала в них лицо, все равно ощущая, как жжет затылок. Затекла спина; Лиса выпрямилась, потянулась, поставила локти на колени, подбородок на ладони устроила. Пожалуй, так сидеть было неучтиво, нт тело сильно устало от сиденья на камне.

Незаметно тени удлинились. Из Леса потянуло воздухом полегче, и по древесным кронам на опушке пробежался ветерок. Приятный шелест коснулся слуха и стих.

Лиса встала и приблизилась к каменным ладоням. Искусно вытесанные, они соединялись, создавая одно целое. На кончиках пальцев –каждый толщиной с ветку — серый камень стал ноздреватым, а местами потрескался и даже раскрошился.

Ладони оставались пусты. Вместо пламени в них собралась уже тень, как лужица после дождя.

Лиса подняла голову и через прищур глянула на солнце. Нет здесь огня. И не будет.

Ох и плохо же дело. Дурно все вышло. Теперь кабы до сумерек домой воротиться.

Застучало в груди тревожно, не выдержало. Всхолодели пальцы, взмокли, бурую корку разъедая.

Лиса осторожно просунула предплечье через лямку котомки, подняла ее на локоть и стала спускаться. Недобро смотрел ей вслед идол, недобро молчал Лес вокруг. Страх поднял голову и все настойчивей бодал Лису в спину.

Медлить было нельзя, иначе до дому бежать придется. И все же Лиса уходила с чувством, что совершает нечто непоправимое.

В застойной тишине пепелища и было звука, что шуршанье ее шагов. Ее тень беззвучно плыла перед ней, косая и нелепо длинная. Совсем рядом тоненько пиликнула птаха, так близко, словно отважно уселась идолу на голову.

Граница была — вот, шага четыре, но что-то заставило Лису остановиться. Не все-то ты сделала, девица, не дождалась… Ощущение присутствия, от которого она защищалась, отгораживалась как могла, стало нестерпимым. Разве что не захихикал злорадно бесплотный голос: погоди, увидишь, что будет…

Вот же пропасть. Лиса повела плечами, сбрасывая липкое чувство. Нет здесь ничего, никого. А она ничего дурного не сделала, все так, как завещано.

Тилиньк.

Тихо всхлипнул из темного каменного жерла слабый ветер. Там, должно быть, еще стекает в глубокую тьму козлиная кровь. Голова пролезет, а дитя малое целиком поместится. Оно не так далеко. Оно уводит вниз, как настоящая глотка.

Тиньк.

Рубаха вдруг стала колючей, как крапива. Это не птица, это…

— Меее, — отчетливо принесло с пригорка.

Лисе почудилось, что мертвая земля под нею разверзлась, жадно глотая, смыкаясь над головой. В ушах у нее зазвучала мягкая поступь, стук-перестук, больше шорох, двух пар копытцев.

Да быть не может. Сама же резала. Сама видела, как жизнь из желтых глупых глаз уходит. Вот кровь на руках, подспеклась, пальцы липкие.

Стук-перестук. Стук-перестук. По пеплу шуршали копытца. Спускается, за ней след в след. Нечто.

Лиса чуть было не обернулась, вовремя опомнилась. Не мерещится же?..

Шорх-шорх, шорх-шорх. Тилиньк.

Нет, не мерещится!

Лиса сорвалась и побежала. Опушка была совсем рядом. Она скачками приближалась навстречу, но так медленно.

Козы недурно бегают. А могут разве что боднуть. Что могут зарезанные козы, Лисе не хотелось знать.

Она скатилась к подножию холма и нырнула в Лес, едва разбирая дорогу. Пушистый рукав молодой ели шлепнул ее по лицу.

— Мее? — ужалил ей в спину крик.

До того одиноко и жалобно, что Лиса невольно сбавила прыть. Несчастная козочка, глупенькая, поили ее, кормили, лентами и бусами украсили — и на смерть отправили. Чтоб она одна все селенье спасала. Не спросили, не пожалели, да и кто спросит бессловесную тварь?

Нет уже глупенькой козочки, а что там блеет, леший знает. Потому что нет неугасимого пламени, и не всякая нелюдь солнечного света боится.

Лиса припустила во весь дух, перепрыгивая рытвины и корни. Ветви хлестали ее по щекам и рукам, из-под башмачков взметались вихри опавших игл. Болталась на плече котомка, отбивая ей дробь по ребрам; бросить?.. Быстрее, быстрее, только быстрее…

Она мчалась, не чуя ног, и все ей чудилось, что позади топают, стук-перестук, прытко, копытца. Хрустели иглы и листья, шуршали, ломались ветки. Лес парил пряной смолой, провожая ее насмешливым молчанием. Беги, беги, голубушка, захочу, и так схвачу.

В груди расцвело пламя, удавкой хватая горло, голени ныли; мелькали еловые лапы, тянули осины тонкие пальцы, стелился, проносясь мимо, подлесок.

Свело где-то под коленкой, Лиса крикнула тонко и повалилась, вспахивая плечом лесную подстилку. Упала, да так и замерла. Ногу скрутило от пятки до бедра.

— Уууй…

В груди стучал молот, а в ушах грохотало, и Лиса стала дышать глубоко и медленно, чтоб унять и то, и другое. А то совсем ничего не слышала: идет ли за ней кто, стучат ли копытца, звенит ли колокольчик.

Прямо перед собой Лиса видела узловатый и толстый и корень старого вяза. Тот как длинный скрюченный палец тянулся к ней с края тропы.

Лиса скосила глаза. Вот ее собственное колено, вот край пожеванной козой рубахи. От вида измочаленной ткани, где стали распускаться нити обережной вышивки, Лису передернуло.

Носок башмачка глядел почти точно назад, куда уходила стежка. Тонкая, она вилась, тянулась ниточкой через чащу, едва видимая, считай что звериная: раз в год по ней всего ходят. Оттого так много ветвей над ней нависает, оттого деревца да кустарник проросли густо, так что столбов путеводных почти не видать. Лиса поискала взглядом хоть один. Какой там… вставать надо, нечего разлеживаться. Мертвой прикидываться — разве что зверя недалекого обманешь, а то и беду накличешь.

Плечо ныло от удара, а ногу попустило. Лиса села, сплюнула травинку и прислушалась.

«Чу, чу-чу-чу-чу», — курлыкала локтях в десяти птица. Птица — это хорошо, значит, поблизости нет ни крупного зверя, ни нелюди.

Котомка лисина развалилась, разбросала в траве нехитрые пожитки: бурдюк малый, пару яблочек, хлеба краюха да кусок сыра. Последний точно кого-то привлек: мелкий зверек шуршал совсем рядом.

Она поднялась, похватала снедь, сыр оставила мышке, увязала наскоро мешок. Из трясущихся рук все валилось.

— Давай же быстрей, да что ж такое…

Ладони и предплечья исполосовало порезами, словно она прокатилась кубарем через заросли ежевики. Лицо саднило — с ним, стало быть, то же самое.

Собирала Лиса свое добро, а сама чутко слушала, что рядом деется. Накрепко она эту науку усвоила, один друг батюшкин, охотник, научил. Потому и говаривали в Выши: к Лисе не подкрадешься.

Тилиньк…

Рука замерла над яблоком в траве. Лиса медленно подняла глаза и пробежала взором по стежке, но быстро заблудилась им в зеленоватой дымке, в которой темнели, как старые рваные раны, разлапистые ели.

Звон был столь тих, что в иную пору она бы его не заметила. Теперь она обратилась в слух и замерла, словно любое движение могло ее выдать.

Есть одно славное нехитрое правило. Коли тебе кажется — то не кажется.

Тилиньк.

Влажного затылка коснулось легкое дуновение, и провело холодными пальцами Лисе по спине. Она бесшумно выдохнула и облизала губы.

Что это? Почему оно поднялось при свете солнца?.. «Нет, — поняла Лиса, — не хочу знать». Оно идет. Идет, и света не боится. Сумерки же в лесу начинаются рано.

Лиса попятилась, отвернулась от звука и потрусила, припадая на ногу, по упругой от толстого слоя листьев и хвои тропке.

Лиса зорко глядела под ноги, но не столько затем, чтобы ямы и корни заметить, сколько путеводные столбы высмотреть. Бежала так, что совсем о них позабыла. Летела по памяти, да где светлее казалось. Теперь не могла сказать, мелькнули хоть раз перед взором.

Ага! Вот он, родимый. Низкий тонкий пенек, серо-бурый, в траве спрятался. Лиса отвела поросль в сторону и нахмурилась. Пенек гладкий, будто вручную тесаный, да и узор будто есть…, а будто и нет. Вот здесь — это узел от сучка или резьба старая? А тут — зверь когтем царапину оставил или часть знака?

Лиса выпрямилась. Тропа не казалась знакомой, но она и прошла по ней всего раз, и то в иную сторону. Похоже, да и довольно прямо идет, не больно петляет.

Нехорошо. Заплутаешь в Лесу — верно смерть свою сыщешь. Лиса развернулась в обратную сторону. Стала смотреть-глядеть. Нет, незнакомое место.

Загнала себя. Страх попутал. Куда идти-то теперь? Вернуться бы, по-хорошему, но там…

Лиса прислушалась. Тихо. Над пышным папоротником вьется в снопе солнечных лучей рой мошкары. Лиса подняла голову и нашла светило. Оно приветливо заглядывало на стежку, даря мнимый покой. Его яркий жар не остановил то, что пошло за Лисой следом со Святогорки.

Лиса огляделась и подобрала сухую ветку. Была та коротковата, но для задачи годилась. Раздвигая ею перед собой папоротник, Лиса сошла с тропы. Влажная почва слегка просела под ней.

Лиса быстро уперлась в дерево и проверила, как мхи у древесных корней лежат. Пробежала пальцами по коре старой лиственницы. Побродила чуть, нашла несколько елочек, сравнила, куда они лапы тянут, да торопливо вернулась на тропку. Над головой прострекотала возмущенная ее недолгим вторжением белка.

Тропа, пожалуй, что и не та. Мысль эта поселила тяжелый и холодный камень под ребрами. Лиса медленно вдохнула и выдохнула. Не та, да идет похоже. Значит, надо правее брать, да через бурелом ломиться дурная затея. Нечего в Лесу шуметь. Даже днем. Только если зверь крупный на тебя выйдет.

Лиса поежилась. Волки да рыси ночью на охоту ходят, а медведи нынче сытые. Для лосиного гона время покуда тоже еще не настало. Но они не единственные, кого нужно опасаться в Лесу.

Пламя неугасимое не горит. И не всякая нелюдь солнечного света боится.

— Меее, — взрезал теплую тишину хриплый оклик. Жалобный, слабый, словно козочка воды просит.

Шельсть-хрусь, хрусь-шельсть. Идет, тоже на ногу припадает. Когда всю кровь выпустили, плохо ноги слушаются.

Близко. Лиса дрожащей рукой вытянула нож из-за пояса. Повернулась лицом к звуку и прошептала:

— Мороку морок, мороку морок… сгинь, пропади верст за сорок.

И рассекла воздух перед собой крест-накрест.

Смолк шелест. То, что его издавало, остановилось в сомнениях: пройдет дальше али нет.

Хоть бы морок то был. Он хотя бы бесплотный, пусть напугать может так, что поседеешь. Путь неверный изберешь.

Но встречаться с ним лицом к лицу Лиса не нашла в себе духу. Точило ее глухое сомнение, ворочалось в душе склизким опухшим слизнем: то, что днем на самой Святогорке показать себя не побоялось, ножа ее железного не испугается. Оберегов не побоится, станут они ему на один зуб.

Лиса припустила дальше по тропе. Она то бежала, то переходила на шаг. Высматривала столбы путеводные. Вот один — ах, нет. То дерево молодое сломалось. А то?.. Кочка какая-то. Здесь?.. Корень здоровый.

Лес равнодушно и молча следил, как пробирается через его чрево маленькая потерянная Лисонька.

Через Лес беги

Шла и шла Лисонька, шел и день. Медленно, а неумолимо, по капельке, по лучику утекал. Неторопливо погружалось солнце в сплетение ветвей. Путалась меж стволов тропка.

За каждым шагом чуялась мягкая поступь сумерек. Они не были близко, но не были и далеко. За сумерками грянет стремительно, как тать, ночь, а в ночи из нор, из лощин, из болот, из трясин поднимутся туманы, а с ними твари, которые пострашнее зарезанной козы будут.

А коза будто сгинула. С полста каждых шагов Лиса замирала и слушала. Ждала она бренчания и неверных шагов, а потому не сразу приметила, какой сделалась тишина.

Притихла чаща, замер подлесок. Только воздух колыхался меж стволов теплым киселем. Обволакивал, баюкал. Все тише, тише, тише — погружал и погружался в дрему. Полдень давно минул, но ленивая косматая чаща застывала сама в себе.

В конце концов не осталось в ней эха, кроме шуршания лисиных башмачков по тропе. Лиса остановилась. Бренчит ли позади?..

Нет. Тихо… шаг. Гулко разнесся и завяз в Лесу хруст подстилки под стопой.

Не тихо — глухо. Окромя себя самой, Лиса ничего не слышала. Лес застыл и стал нем. Даже комара захудалого не гудит над ухом.

Лиса сделала шаг и снова замерла. Неживое молчание Леса встало перед ней упругой стеной. Где-то высоко прошел шепоток по вершинам старых деревьев, и все смолкло.

Лиса медленно повернулась вокруг себя, касаясь пальцами рукояти ножа за поясом. Медленно и колюче приподнялись волоски на руках и затылке. Что-то заставило Лес в округе затаиться, и то явно была не она.

Кралась откуда-то исподволь неведомая опасность, следили невидимые глаза. Нечто могучее, куда страшнее какой-то козы, заметило ее. Накрыло бурелом своей упругой силой, подавило всякий вздох.

В ушах не звенело — гудело. Лиса поняла, что она не просто заблудилась, а забрела туда, куда человеку ступать не следует. Недоволен Лес, думает, что с ней делать…

— Не гневайся, Лес-батюшка, кормилец щедрый, защитник могучий, — прошептала Лиса. — Тропы тайные не ведаю и не ищу, домой иду, подскажи, выведи, не хочу тебя тревожить. От нечисти спасаюсь, к людям проведи, от чащи отведи…

Тилиньк.

Звук остро вонзился Лисе в спину. Но увяз в тишине, утонул в чаще, которая с убылью солнца темнела и словно разрасталась гуще. Лиса приусила губу. Ее здесь не ждали, не приветствовали. Но что же, поворачивать назад?.. Назад нельзя. То, что днем сумело подняться, должно быть сильным. Ей с ним не справиться; а что оно может без клыков и когтей, проверять ни к чему.

Она развернулась, бормоча на ходу, что не вторгается, а мимо пробегает, дурного не затевает. Понемногу смеркалось. Лиственницы да березы, осины да сосны уступали елям. Все меньше становилось светлого да воздушного, все больше темного да душного.

Лиса остановилась, когда поняла, что перед ней разостлался сумрак. Тропа, видимая, но мало хоженая, ныряла под ветви елей. Было на ней спокойно и темно, как в болоте. Нырни, и увязнешь…

Лиса робко по топталась на его краю. Не хотелось туда соваться, а выбор будто и невелик. Чуть позади Лес на глазах светлел, но зарос густо. Не идти — пробираться; не бежать — ломиться и спотыкаться. Молодые березки приветливо мигали листочками. Стоят тесно, друг с дружкой обнимаются; среди них старые лиственницы подымаются. У их корней уже собралась легкая темень. С другой стороны — валежник громоздится, аж выше роста почти, седым лишаем покрыло. Стволы гнилые, друг на друге держатся; ветви острые путаются. Полезешь, провалишься и шею свернешь.

Завел ее Лес, запутал. Забава ему. А то ли гневается, что Лиса как оголтелая по его тропам носится. В Лесу надо под его ход жизни подстраиваться, наблюдать, слушать, не торопиться.

Тогда…

Пня Лиса не нашла, и стряхнула сор с поваленной сосны, где меж корней и стволом ложбинка была. Мох не стала драть. Развязала котомку да уложила в ложбинку хлеб и яблоко.

— Хозяин лесной, подскажи путь, не дай не туда свернуть. Тебе угощение, мне благословение.

Себе Лиса оставила только самое малое яблоко да бурдючок с водой. Увязала котомку. Постояла, прислушалась.

Глухо в Лесу.

Кри, кри, кри — пропиликала птица. И как легче будто бы стало, одеяло тяжелое с плеч упало. Лиса выпрямилась, глубоко вдохнула запах сырой земли, мха и смолы.

Тут так заскрипело прямо над головой, что сердце зашлось. Схватилась за грудь и отскочила; оступилась, на зад повалилась.

Две молодые березоньки друг с другом крепко сцепились, позастревали ветвями, терлись стволами. Склонились друг к дружке, перепутались зелеными косами. Скриип-скрии. А за ними свободнее будто, и проход есть узкий, петляет в молодой рощице, а она его поначалу и не заметила.

Лиса встала и подступила ближе. Подтолкнуть, потянуть — и освободить можно. Лиса ухватилась за одну гибкую ветку. Покачала, проверила, как крепко сидит, куда тянуть-толкать, чтобы не сломать.

Ветка будто и шла, а все назад возвращалась. Лиса подталкивала, другую ветку отжимала, потом обливалась; и слушала, не забренчит ли колокольчик. Но только дрожали с шелестящим перезвоном листочки берез.

Когда ветки наконец поддались, Лиса поняла, что того мало: одна ветвь упрямо клонилась назад, норовила заново застрять. Лиса вздохнула и постаралась не злиться. Дерево не виновато, что оно так растет.

Она сняла со своей косы ленточку и подвязала ветку. Ладно вышло, теперь березки друг друга едва касаются. Больше не перепутаются, коли ветер сильный не налетит.

По чести сказать, Лиса могла пройти, не трогая скрипучих ветвей. Те и не скрипели вовсе до поры до времени. Когда подают такой явный знак, нехорошо им пренебрегать. Сама о помощи попросила.

Тилиньк.

Вмиг взопрев, Лиса обернулась на звон. И сразу вслед за ним вспорол ватную тишину, как грубый нож полотно, глухой, булькающий визг. Как хрип предсмертный, обиженный, злой, что вырывается из разорванной глотки. Нечеловеческий, и в нем угадывалось жутко знакомое козье блеянье.

Лиса обмерла, в чащу вглядываясь. В груди закололо от стука. Коза. Коза мертвая. Всего лишь козочка…

Мертвая.

Прилипла к спине рубаха, подогнулись колени. Ничего не видать, кроме паутины зелени и ветвей. Где оно? По тропе идет или напрямик?..

Что-то ужалило в голень. Лиса едва сдержала крик и отдернула ногу. Сила великая, наступила почти в самый муравейник и не заметила…

Лиса стряхнула букашек и, оступаясь, нырнула в березняк. Молодые деревца, на диво, невмоготу не теснились — так или сяк, а пройти можно.

Березки плавно поводили листвой по ее рукам, как успокаивали. В лоб не кидались, где бочком, где обойдешь, где проскользнешь. Поросль щекотала лицо и шею, а за волосы не хватала.

Едва Лиса перед собой что-то видела, лишь следила, чтобы в рытвину не провалиться и об кочку не споткнуться. Шла и чуяла, как тянется за ней невидимая нить пролитой ее рукой крови. Оно молчало, но шло следом.

Лисе хотелось торопиться, бежать, пусть напрямик продираться. Все стоял в ушах сиплый, тоскливый хрип. Надсадный такой, тяжелый, с каким отходят тяжко больные или старики глубокие. И, если их проводили правильно — а главное, если они жили правильно — попадают в Светлые Чертоги. Неправильно — попадают в Темные… или возвращаются. Под покровом тьмы.

Мертвое днем поднялось. Так и виделась распластанная на жертвеннике козочка. Которая, как всякий убитый, идет за своим убийцей.

Плохо слушались Лису руки да ноги, оплетали их жгуты страха, тянули в разные стороны. Поддерживали ее березоньки, не давали упасть. Плелась она, пробиралась, ой и охота была торопиться да бежать. Побоялась хозяина лесного гневать, деревца гнуть-ломать, подстилку мягкую топтать.

Идти было тяжелей и тяжелей — лег под ноги уклон, пошла земля вверх. Все чаще обнажала она ледниковые камни и морены. Понемногу березняк рассеялся, уступил лиственницам. У корней стало будто светлей, а над головой — темней. Лиса вильнула меж деревьев и остановилась у большого валуна, дабы отдышаться.

И тогда услышала, как трещит-похрустывает, шуршит-шелестит за спиной, в березняке. Рвано, как кто-то толкается, продирается, тропу не уважает.

— Кхееииее, — пожаловалось оно у подножия холма.

— Сила великая, — выдохнула Лиса. — Сгинь, сгинь, пропади, не моя была воля, а твоя доля…

Сказав так, она рванула выше. Сквозь зубы, сбивая дыхание, порой ползла, на руках подтягивалась, за камни да корни хваталась и приговаривала: «Хозяин, хозяин, будь милостив, отведи, помоги…».

Не было в Лесу силы крепче его. Только та, что ночью подымается, и — Лес портит. Нелюдь всякая есть, и какая в ладу живет с лесом, реками да озерами. А иная всему живому наносит раны.

И то ли силы какие проснулись, то ли оттого, что вершина была рядом, как потянуло Лису за шиворот, подтолкнуло. Вот тут ногу ладно ставить, а тут рукой ухватиться, тут оттолкнуться. Взлетела Лиса на увал, задыхаясь, потом обливаясь.

Наверху покуда было светло — не ясно, а золотисто-прозрачно. Внизу уже собралась темень. Остро, как внезапный порез, пришло понимание: она опоздала. День умирал, а солнце пряталось, вызолотив небо, где скоро разольется багрянец.

Она не узнавала места. Где Вышь, на закат, на полдень?.. Даже если понять, уже не успеть. То ли посмеялся над нею Хозяин, то ли помочь не хотел. Неосязаемый лед сковал тело. Просочился из-под лесных корней, где прячется до поры холодное, злое, жадное. Оно покуда не добралось до нее — но уже схватило. Ледяные пальцы свели ноги, скрутили тугой ком в животе. Нет, нельзя. Больше боишься — больше силы дурному даешь.

Треск, шорх.

— Мееиии, — просипело где-то на склоне. В покрывале сумерек, которые ползли к вершине, Лиса не увидела никого. Но оно там. Ковыляет по склону, идет по следу, чует. Бредет, бредет упорно. Спотыкается на своих козьих ногах, движимых дурной силой. Болтается на шее криво склоненная голова, мотыляются липкие и заскорузлые ленты. Из раны на шее уже не сочится кровь — она спеклась, только остаются бурые комковатые мазки на поросли и камнях.

Лиса вдохнула-выдохнула, вынула нож и покрепче сжала рукоять. Отступила задом наперед: шажок, шажок. Повела взглядом вокруг: а ну камень какой сыщется, чтоб вниз столкнуть, задавить тварь?.. Нет, не сыщется.

Треск. Шелсть. Тилиньк-тилиньк. Лиса облизнула губы и прошипела:

— Бренчи-бренчи… хоть знать буду, где ты плетешься…

Как будто услышав ее, прохрипела слабо в ответ вскрытая козлиная глотка.

Лиса развернулась и, припадая на одну ногу, запетляла меж стволов вдоль гребня каменистого холма. Спускаться в темень, на другую сторону, не хотелось — под тем-то уклоном ее скорей нагонят, да и самой свалиться недолго.

А еще подумалось Лисе, что с высоты, коли дерево нужное попадется, далече видать станется. Она шла, пересекая последние спицы света, которые прощально касались бора, и за нею бежала ее длинная-длинная тень.

На закат простерлась вдаль бархатно-малахитовая гладь. Солнце скрылось, вечер наливался алым. Лиса невольно бросала взгляд на простор, что расстилался у ног, и так хотелось сделаться птицею и полететь, полететь прочь отсюда. Над головой бесконечный синий купол, а внизу море зелени без конца и края. Лес велик, и отвоевали у него люди жалкие крохи.

Лиса споткнулась, когда увидала, что в зеленом ковре векового леса вьется темная змейка. Плавно петляет, весь лес рассекает, насколько глаз хватает. Тропа!.. Но лучше нее сизый дымок, что тоненькой струйкой уходит в красно-золотой свод совсем чуть поодаль.

Избушка охотничья, и там кто-то есть. Кто-то, кто топит печку. Кто не боится ночевать в Лесу. Кто знает, как защититься от ночи.

Бешено забилось в груди сердце, и почудилось на миг, что за спиной вправду отросли крылья.

Заблеяло надсадно, хрипло. Виденье надежды рассеялось, толкнуло страхом меж лопаток. Лиса обернулась быстро — никого — и шагнула к краю склона. Взглянула на последние отблески солнца, на дымок, на тропу. Запомнила путь. Недалече, да в темноте и густом бору заблудиться легко.

— Помоги, Хозяин, последний раз прошу. Доведи, — взмолилась Лиса и стала спускаться.

Не столько сошла, сколько скатилась она с холма. Чем ниже, тем темнее делалось. Лес встретил ее сумеречной тишиной. Недвижим стоял старый ельник. Никого… кого Лиса могла бы увидеть. Уходят ввысь стволы толстые, висят тяжело ветви под гнетом лет и скорой темноты.

Лиса оглянулась. Коза пропала: не слыхать, не видать. Ужель оторвалась?.. То было бы на диво хорошо. Да все равно нечего тут задерживаться. Надо идти, покуда совсем тьма кромешная не настала.

Лиса углубилась в ельник. Идет, а сама думает: только бы сторону нужную взять, тут все одинаковое, тропа не тропа. Вокруг постепенно, но неумолимо зрел синий полумрак. И вроде тихо все, а нет-нет да хрустнет что неподалеку, как на веточку кто наступил. То у земли, то в ветвях где-то. Щелк! И с другой стороны: щелк. И уже со всех будто так: щелк-щелк-щелк, как весть какую передают, что пришел сюда человек незваным.

Раз качнулась шагах в пяти от Лисы тяжелая ветка. Легкий топоток убежал прочь, и осталось из звуков одно тихое потрескивание. Одно хорошо: бренчание козлиного колокольчика больше не слышалось.

Шла Лиса по густому сумраку, и все хотелось ей через каждый шаг оглянуться. Раз глянула, другой: нет никого. А все же не уходило чувство, что кто-то по пятам следует, в затылок смотрит, за ветвями и стволами прячется.

Лиса взяла нож наизготовку. Нелюдь не любит железа.

Скрипнуло неподалеку дерево. Протяжный стон

Треск! С другой стороны. Вперед. Вперед. Где же эта тропа?..

За спиной пробежал топоток. Глядь — никого. Конечно, никого. Они ловкие. Они часть Леса и знают, как здесь прятаться.

Две яркие точки мигнули из-под корней старой ели. Зашелестело в подстилке и стихло. Лиса сглотнула, крепче сжимая нож в потной ладони. Пока их немного. А соберется больше — могут навалиться скопом. Завалят, задушат.

— Сгинь, пропади, путь освободи, дай пройти, не мешай пути… своею тропой иди, моей не тронь… мои шаги не слыхать, меня вам не видать, мои слова легки, мои слова крепки… — приговаривала Лиса.

Сама не заметила, как на тропу вывалилась, едва кубарем не покатилась. Иззелена-черное поблекло, вместе с чащей отступая от просеки. Над нею поднималась водянисто-синяя мгла, выцветая высоко в малиновое золото, куда вонзались угольные вершины древнего леса. Меж них протянулись к земле багряные жилы последнего света.

Ухнула где-то сова.

Тропа — узкая, малоторенная — гнулась через чащу с полудня на полночь. На десять шагов вперед еще было что видать.

Чу! Будто едет кто-то. Лиса замерла испуганным кролем, но склонила голову набок, послушала. Взапрямь едет. Конный, да торопится, стук-перестук копыт как ворчанье оползня накатывает.

Но — ни отблеска, ни огонечка. Неужто по такой темнотище и без света всякого?.. И быстро так, недолго и себе, и коню шею сломать!. Звук вдруг вырвался из-за изгиба просеки и ударил по ушам, и Лиса по наитию убралась с дороги, валясь в малохольный папоротник.

Едва успела оглянуться, так на четвереньках и стоючи, как пронесся по тропе черный конь, и на нем человек будто, низко к лошадиной шее прижался, в поводья вцепился. Быстрее ветра промчал, Лиса моргнуть лишь и успела, не то что его рассмотреть али слово сказать. Один несмелый писк вырвался у нее, как у неловкого слетка.

Ехал тот всадник без огня, без света, и сам словно темноты был. Как сель прогрохотал, а ни одной былинки не сдвинул, ни одной ветви не качнул. Недвижим остался Лес, словно и не было никого. Один топот, удаляясь, стих.

Люди по Лесу без огня не ходят. Ни конными, ни пешими. Лиса подняла глаза на неподвижные ветви. Нельзя человеку проехать и ни одной из них не потревожить.

Лиса съежилась во влажном ввечеру папоротнике. Чудом убереглась от беды, а то ли и предупредили ее, что прятаться надобно.

Что же теперь, через бурелом во тьме снова идти? Совсем черен стал Лес, едва видна просека. А ведь где-то совсем неподалеку стоит избушка, и в ней печь топят…

Где-то в чаще сломалась ветка. Лиса вздрогнула. Она не одна. Ворочается темнота, порождает в ночь то, что днем не кажется. Оно принюхивается, издалека живую кровь чует. Тянет по земле стыльем да гнильем влажным, и оно сочится по жилам к сердцу, холодит нутро.

Лису взял озноб от влажной земли. Спотыкаясь, путаясь в папоротнике, она выбралась назад на тропу.

Всяк, кто в Лесу затемно не выбрался, там и остался. Бродят они, неприкаянные, не живут и не умирают, покуда ватага какая смелая башку им не отсечет. Сами покоя не знают и живым не дают. Поймают, распотрошат, руки-ноги навыворот оставят, а то голову заберут или на сук насадят. Другим ли в устрашение, себе ли в развлечение — никто не знает. Ночью меченые — мертвое, дурной силой порченое, дурной силой поднятое, и не разуметь их никому.

Шорх. Тилиньк…

Обмирая, Лиса перестала дышать. До того тлела надежда, что морок за ней тащится, и сбить его силушки нет. А козочка так и лежит у жертвенника…

Может, и лежит. Кто знает, что следом пришло, ею притворяясь. Что оно, и с виду какое. Подобралось неслышно, и быстро как. Лиса напрямик через Лес, а оно тропу нашло и по ней.

Страшась увидать, Лиса медленно, через силу, повела глазами, а прямо глядеть не осмелилась. Стоит. В пяти шагах. Белая заплатка на покрывале ночи, а ней бурое, масляное, черное в ночи пятно. Белое на черном, черное на белом.

Оно не двигалось, не двигалась и Лиса. Гулко забили бубны у нее в ушах, затряслись мелко колени. У коз нет когтей и клыков, есть рога. Забодает разве что дитя…

То коза живая. На мертвое прикладывать живое мерило толку нет.

Лиса различила рога. Как два когтя загибаются, и колышутся на них рваные ленты.

Кривое оно все, скособоченное. Словно забыло, как стоять, а как ходило, мерзко и представить. Переступает невпопад тонкими, ломкими ногами, и мотыляется на шее безвольная голова…

Содрогнулся ком путаной белой шерсти, собравшей сор, и с утробным бульканьем тварь выкашляла шматок бурой жижи. Пахнуло несвежим мясом.

Лиса повернулась и опрометью кинулась бежать. Туда, куда всадник ускакал, туда, где, как она надеялась, стояла избушка, а в ней живой человек печь топил…

Вслед ей, в спину, вонзился сиплый хрип. Чудился в нем гнев и мстительная, злая обида…

Лиса бежала, уповая на одно: что со стороной угадала. Иначе убегать ей по бурелому, покуда от усталости не свалится. Али придется отпор давать, а как его дать, с одним-то ножом? Мертвое уже мертво, ничем его не убить.

Бежала она, не останавливалась, не оборачивалась, ногу подволакивала. И сама не заметила, как светлее на просеке сделалось, как зацвело за деревьями зарево. Лиса прибавила прыти, как могла. Уж не думала, кто ее видит и чует, лишь бы до убежища добраться.

Еще немного, еще чуточку… Лиса толкала ветви, рвалась напролом, уж боли в ноге не чуя. Мнилось — ну немного осталось, шагов две дюжины, а все нет и нет, нет и нет.

Вдруг оборвался Лес, разделился. Лиса невольно остановилась. Дорогу ей преградила протока. Не река — речушенька. Вода в ней была чернее ночи, неподвижная и густая, как кисель, гладкая, аки зеркало. Да только не отражалось в такой тьме уже ничего, и словно бездонный провал лег между этим лесом и тем, по ту сторону.

Дохнуло от нее терпко и сыро. Не затхлой, а медленной бродячей водой, в которой растут не рогоз и ряска, а клонится по бережку разнотравье душистое.

За спиной зашуршало и надсадно, зло заблеяло. То был хищный свист того, кто уже почти загнал свою добычу. Мертвое шло. Оно не устанет. Ничего у него не болит, и движет его одна сила, дурная и темная. Неумолимо следом тащится, потроха свои выхаркивает.

Лиса встрепенулась. Глядь — через протоку мостик бревенчатый перекинут. Некстати подумалось, что никакого всадника он не выдержит. Но всадник мог и перескочить, на коне-то.

Лиса преодолела мостик и поспешила к свету. Теперь он близок!.. Из последней мочи Лиса ковыляла, припадая на ногу — боли не чуяла, да плохо лодыжка слушалась. Лес темный медленно кружился, плавно качалась под башмачками тропа, и невидимое ярмо тянуло к земле — хоть падай прям тут и спи сном смертным. Цепляли за рукава и волосы лиственничные лапы, и Лиса едва даже жмурилась, боялась глаза от света оторвать — а ну как морок какой, пропадет, и конец ей тогда. Да и шло еще позади то, от чего она убегала, столько верст по лесу отмахала.

Ярко свет пылал, что твои сто огней, аж глазам больно стало; тени сгустились, стали резче. Расступились перед ним древние лиственницы, почтительно стелясь тяжелыми ветвями по земле, как господа высокие в длинных одеждах поклоны кладут. Перед Лисой открылась поляна, и светло на ней было, аки днем.

Лиса сбавила шаг и замерла, слезы болезненные смаргивая. Слепил свет, дробился на огоньки, мощный, толкал будто в грудь, а жара не чувствовалось.

Не избушка охотничья на поляне стояла. А частокол высокий с воротами крепкими, и на частоколе том горели яро огни, что по шару огненному на каждом бревне. Не один костер и не три, а что по факелу богатырскому вдоль стены насажено. И за ним — здоровенный домище, то ли о двух потолках, то ли на высоком подклете стоящий.

Не охотничья изба, а и на разбойничью не похожа. Кто ж тут живет, Леса не боится?.. Но тын крепкий, а огня столько, что с самим солнышком бы поспорил. Никакая нелюдь не подберется, а подберется, глаза обожжет. Кто б тут ни жил, а знает, как защититься.

Ворота, правда, деревянные, и даже подковы железной не висит, как во всех селеньях принято. Стояли они закрыты, и Лиса побрела к ним, уповая, что хватит силы в руках постучаться.

Полоснул слух и кожу вопль надсадный. Лису скрутила внезапная судорога. Догнала…

— Прочь поди… сгинь, пропади… — прохрипела Лиса, наугад отмахиваясь ножом в неверной руке.

Шажок… еще шажок. Как тяжело! Как по пуду на ноги навесили. Ужасный хрип раздался ближе. Неужто оно и огня не боится?.. Шажок! Давай! Лиса взвыла. Чего же теперь ее силы-то покинули, так тяжко, аки через болото пробираться.

Шаг… шаг… стук-перестук. Забулькало, закашляло — вырыгнула мертвая тварь новый ошметок собственной требухи. Прямо у Лисы за спиной.

Задыхаясь от страха и усталости, Лиса врезалась в ворота и замолотила по ним кулаком.

— Помогите!.. — вместо крика получился стон.

Бом, бом.

Не отозвался никто, только с тихим шипением горело пламя над головой. Волосы встали дыбом, по коже подрал холодок, и Лиса повернулась, вжимаясь спиной в ворота. И застонала, губы кусая.

В двух шагах — стоит. На шее темный длинный провал. Надрез, откуда кровь шла, порвался и разошелся, обнажая жилы и плоть. А из него, как из второй пасти, готовой глотать, торчит обломанная веточка, а на ней листочки маленькие.

Косо сидит козлиная голова, неестественно вывернулась. Ломилась коза через чащу, а с увала покатом покатилась, шею сломала. Потом встала — и опять пошла. Ковыляла, через валежник переваливалась, на кочках спотыкалась, на камнях билась. Смотрит теперь исподлобья уцелевший мутный, желтый глаз. Второй на честном слове висит. Рот открыт, и из него тянутся липкие, длинные бурые нити. Безвольно выпал потемневший язык.

— Кхаиии, — прохрипела тварь.

Лису обдало вонью сырой шерсти и спекшейся крови. Она дрогнувшей рукой занесла нож. Мертвое нельзя убить. А голову оторвать попытаться можно. В дыру эту рваную, обветренную, сором залепленную, целить нужно.

Загудело что-то над головой, полыхнуло. Так ярко, что Лиса прикрылась рукой, а в следующий миг ее оглушил клокочущий вой, перешедший в умирающий визг. Запахло паленой шерстью и жареным мясом.

За спиной у Лисы дрогнуло, стукнуло. Она отпрянула, вскидывая нож — но бить было некого. Ворота открылись.

Дом в глуши, тын в семь аршин I

Лиса думала недолго. Не оглядываясь кинулась за ворота, а там от измождения так и повалилась в пыль. Поплыло все перед глазами, потемнело; качнулась земля под рукой. Пронзила виски глухая боль, а в стопы вонзились сотни игл, и в голень отдало судорогу. Не было мочи ее унять, и Лиса так бы и распласталась на земле, если бы не стукнули ворота и не мелькнула рядом серая тень.

Так и подкинуло Лису, она вскинулась и отползла. Кто, что за напасть?.. Ну точно, кто-то ведь должен был ворота открыть…

Она увидела девушку. Ровесницу себе, круглолицую — но не полную, с лохматой косой темно-русых волос. Девушка глядела на нее чуть исподлобья, и одна ее рука касалась створки ворот. Одежа простенькая, рубище да черный передник, на ногах пыльные онучи да лаптенки хлипенькие.

— Ты кто? — выпалила Лиса. Получился хрип. Она закашлялась. Только теперь поняла, как хочется пить — бочку бы выхлебала. А бурдюк посеяла где-то и даже не заметила.

Девушка молчала, лишь глядела на Лису исподлобья. От яркого света пролегли на ее круглом невыразительном лице резкие тени. Лиса поняла, что самой бы надлежало назваться.

— Я… меня Лисой звать, — сказала она. — Я тут… жертву… в Лесу заблудилась… нежить за мной гналась…

Девушка кивнула и зачем-то погладила створку ворот. Лиса неловко, на кисельных ногах, поднялась. В глазах снова потемнело, в ушах загудело, и она неуклюже переступила, чтобы вновь не свалиться.

— Спасибо, что впустила. Я человек, правда. Испужалась шибко, сдуру заплутала.

Девушка блеснула на Лису темными, глубоко посаженными глазами. Брови у нее почему-то были очень бледные. И вся она была какая-то серенькая. Вроде и лицо не рябое, не кривое, обычное, а глазенки блеклые, и само никакое. Одета совсем просто, одежонка латаная. Неужто девица дворовая? Дом вроде и велик, а богатым не кажется, хозяйства, почитай, никакого — курей даже не видать.

— Тебя-то как звать? — сызнова попытала удачу Лиса. — И… кто тут хозяин?

Сказать хотелось невзначай, а второй вопрос вышел почти шепотом. Лиса огляделась. Над ней и полукруглым двором навис большой дом. Стоял он на здоровенных колодах, числом четыре. Колода каждая обхвата необъятного, в каждой по клетушке вместить можно.

Ко входу вела длинная приставная лестница. В один потолок дом был, да крыша высокая, острая, коньком украшенная. Из трубы дымок вьется, в окошках свет горит. Длинный был дом, старый, от времени почернел.

Во дворе — грядок рядок, колодец деревянный да кострище здоровое, а над ним котел столь велик, что человек целиком поместится. Лиса едва взгляд от него отлепить сумела. В таких котлах в Выши смолу варят.

Серенькая девушка головой из стороны в сторону повела. Немая, поди.

— А… ну… — замялась Лиса, не зная, что дальше делать. В голове гудело, мысли путались, тело ломило, а на подвернутую ногу вдруг стало страсть как больно наступить. В горле першило, глаза слезились от яркого света. Яркого, да не жаркого…

Лиса ахнула. Пламя же, пламя неугасимое здесь! И так много.

— У вас тут… — начала она и осеклась.

Девушка взглянула на нее тяжело и протяжно. Прошла мимо, потом обернулась и поманила Лису за собой. Делать нечего — пошла Лиса за ней к высокой приставной лестнице, что в дом вела.

Немая девушка семенила, прижимая к груди руки. Она сильно сутулилась, вытягивая шею вперед, аки пегий утенок.

Лестница закачалась под Лисой, как хмельная. И дом качался; поляна и частокол кружились, резал глаза ярый свет. Лиса не столько вошла, сколько вползла в сумрачные сени. Безымянная девушка терпеливо обождала, покуда Лиса преодолеет порог, и прикрыла за нею низкую дверь.

Засим она толчком отворила дверь в горницу, и на Лису упал сноп теплого рыжего света. Девушка протянула Лисе руку и с неожиданной силой дернула вверх, поставила на ноги. Пальцы у нее были холодные. Благодарностей она не ждала; отвернулась и вошла в горницу, ну и Лиса за ней.

В нос ударил терпкий запах трав и наваристых щей, но Лиса так умаялась и у нее так во рту пересохло, что она просипела только:

— Воды…

Девушка-чернавушка помахала ей рукой, мол, за мной иди, а сама палец к губам прижимает. Лиса заковыляла за девицей вдоль длинного стола в дальний огороженный угол. От густого травяного духа закружилась голова.

Тут как всхрапнуло что-то, словно прямо в горнице конь своенравный очутился. Лиса мигом проснулась и стрельнула глазами на печную лежанку, что пряталась за плотной вышитой занавеской. Узор, ломаный и резкий, затейливый и чудной, просился не рассматривать, а угадывать.

Вновь богатырски всхрапнуло и послышался свист. Занавеска качнулась и опала. Вот он где, хозяин, почивать уже отправился.

Чернавушка потянула Лису за руку. Провела ее куда-то в уголок, на лавку усадила, кувшин воды в руки сунула — Лиса выхлебала все. Вода отдавала полыньевой горчинкой.

Тут-то ее сон и сморил. Что поутру хозяину сказать, чем отплатить, как благодарить… и как огня неугасимого попросить — с тем и заснула.

— Что это у меня тут завелось, на лавке разлеглось? А ну вставай, кто такая будешь?

Увело куда-то тепло, как ветром сорвало; по ушам визгливый голос наподдал. Подскочила Лиса, осовело моргая. Мутная спросонья горница очертилась, а над собою увидала Лиса сгорбленную косматую тень. Тянет хищные тонкие лапы, узловатые пальцы загребают воздух, и хрустят сухонько косточки, как в горшочке перекатываются. Тень по-звериному мигнула глазами-гвоздиками, как сталью каленой обожгла, и вопль заглох у Лисы в горле, даже не родившись.

— Дурная, что ли? Крику мне тут не разводи. Отвечай давай, — сварливо проскрипела тень человеческим голосом.

Лиса моргнула. Супротив света не сразу и разобрала, на что смотрит, да и много ли света в избе. Спросонья да со вчерашнего мерещится всякое. Стояла над нею старуха, костлявая, плечи острые, как крылья топорщатся. Набок кривится, как калика какая. Лиса вздрогнула: ее обожгло видением переломанной окровавленной козы, что сгорела у ворот. Засвербело в носу от паленого жира и жженой шерсти… а может, то ее же волосы запах впитали и воняли.

Лиса тряхнула головой. За спиной у старухи потупила взор чернавушка, теребит передник.

Лиса опомнилась, вскочила, поклонилась в пояс, пол косой подмела.

— Простите, хозяюшка! Без спросу потревожила, не гневайтесь, дурного не замышляла!

Кончик русой косы завитком лег у самого носка босой старушечьей ноги, а из-под полы обтрепанной, обшитой на диво ярким узором рубахи торчала вторая… без ступни. Желтая, треснутая, без плоти и кожи, округлая, с утолщением понизу.

Сердце Лисы пропустило удар. Какая кость тебе голая, дурочка. Деревяшка то крепкая. Сухая и старая, временем выглаженная, временем траченая.

— Как сюда забралась?

Лиса покосилась на чернавушку и приврала, путаясь языком в словах:

— Я по Лесу бежала, спасалась, а ворота и открылись… а тут не заперто было…

В голове у нее было ясно, но тело, давеча измученное, плохо держало на ногах. Она медленно выпрямилась, чтоб не упасть.

— Не заперто ей было… так кто такая?

Оказалась старуха одного с Лисой роста, оттого, что уже по старости горбилась. Лицом сморщенная, из-под платка сального седые космы выбиваются. Глаза на диво яркие, но посажены глубоко, глядят колко.

— Лисой зовут, Ярослава дочь, рода Лиховичей. Из Выши я. По Лесу шла и…

— Вот так и зовут — Лиса? — прищурилась бабка, что серпом полоснула.

Лиса кивнула. Давным-давно ее матушка, ныне покойница, завещала ей имя свое беречь, незнакомцам не называть, а предков на помощь призывать. Помнила Лиса маменьку плохо. Давно ее не стало, лет десять тому. А кое-какую науку усвоила крепко. Как целебные травы варить, как заговоры говорить.

— Ишь, смекалистая, — хмыкнула бабка и цепко рассмотрела Лису. — Патрикеевна…

Лису как ощупали с ног до головы сотни маленьких острых коготков. Все перебрали, одежу ниточку к нити, волосы волосок к волоску.

Сама старуха не торопилась назваться, а Лиса не имела духу спрашивать.

— Коли в гости напросилась, изволь и послужить, — приговорила бабка. — Одну ночку ночевала — один день поработай. А то я все в одного горбачусь, роздыху не ведаю, а эта лишь знает, что мычать и грядки топтать!.. У, вот я тебя! Дурища уродская!

Старуха повернулась и замахнулась на чернавку. Та съежилась, готовая принять удар. Лиса встревожилась: старуха, чай, догадалась, кто ворота открыл, и теперь на прислужницу за то гневалась.

— Чем смогу, послужу, хозяюшка, — громко объявила Лиса и покорно склонила голову.

Бабка медленно опустила руку и обернулась назад к Лисе. Лиса подняла на нее глаза и подумала, что такой хозяйке служить не хочется. Злая… да какая есть. Послужить — справедливо; много ли ума надо под крышей чужой прятаться.

— Ну, вот и сговорились, — кивнула бабка. — Вот тебе первое задание: возьми в клети мешок пшена да перебери от чернушки. А покуда подайте мне есть. Чернавка!

Лиса чуть не брякнула, какая она, мол, чернавка, да то не ей было сказано. Немая девушка засуетилась, стала на стол кушанья собирать. А Лиса так столбом и застыла, как дошло до ума, что ей задали.

Пшена мешок перебрать! То задача не на день и не на два! Да над нею глумились в открытую. Лиса проводила бабку, что пошла на лавке усесться, острым взглядом в затылок.

— А скоро ль надо пшено перебрать, хозяюшка?

Сказала Лиса и губу прикусила. Уж больно елейно прозвучал ее голос, почти до открытой насмешки. Правду тетка Марфа говаривала: мила милочка, а как рот откроет, так уши вянут. Плохо Лиса умела учтивой быть, когда злилась. Привыкла больше помалкивать, чтоб за умную сойти.

Бабка побренчала посудой, ложку в кашу запустила, губами пошамкала, проглотила. Как есть глумится. Вот дела, вот угораздило…

Что ж, спасибо скажи, жива осталась. А то за козой иная бы нелюдь явилась.

— Так за день и переберешь, — небрежно отозвалась бабка и стала уплетать кашу. За ней ушли блины со сметаной, крынка молока, пирогов гора. Все подчистую смела старуха. Как не в коня корм.

— Хозяюшка, пшена мешок долго перебирать, за день не управлюсь, — честно сказала Лиса. На кушанья глядючи, вспомнила, что сама давно ничего не едала, но просить не осмелилась.

Бабка не мигаючи уставилась на нее. На сей раз ощущение было такое, словно на весах взвешивают. Много ль мясца, дорого ль пойдет… Лиса невольно повела плечами. Дурь в голову лезет — после того, что в Лесу пережила, да с такой-то сварливой хозяйкой.

— А за сколько переберешь?

— Чай, седмица надобна.

— Ну, так неделю и будешь перебирать, — обрубила старуха, поднялась из-за стола и застучала к двери. Стук-постук. Идет, хромает, набок косится.

— Рада вам полезной быть, да воротиться мне надобно скорей. Меня из дому за пламенем неугасимым послали. Кончилось оно все, нечем от нелюди защищаться, — не отставала Лиса и молча похвалила себя: ладно про пламя ввернула. Объяснила будто, как сюда попала и почему, и что помощь ей нужна.

— Мне-то что за печаль? — обернулась старуха. — Сама напросилась.

С такими словами она скрылась в сенях. Хлопнула дверь. Лиса онемела, остолбенела. Много она не ждала, но чтоб так!..

Раздался тут снаружи богатырский посвист. Загудело в печной трубе, заскрипели оконца; зашумел, прогибаясь под могучим ветром, вековой лес. Вся изба мелко затряслась, с притолоки сор осыпался.

Лиса округлила глаза и обернулась на чернавку — та и ухом не повела, посуду прибирала. Лиса кинулась в сени, высунулась наружу, глядь — стихло все. И хозяйки как не бывало. Лиса опустила взгляд на лестницу и невольно пересчитала перекладины. Целая дюжина да сверху одна. Бабку как тем ветром сдуло. Ворота закрыты, на поляне никого.

Тревожная мышь заскреблась под сердцем. Чудно как-то все… старуха бранилась, да не больно подивилась, что гостья у нее в доме. Злая, а за порог не выставила. Ушла, не побоялась, что девка незнакомая что с дому унесет.

В горнице брякнула и булькнула в кадке с водой посуда. Прошуршали, как горностай в подлеске, легкие шаги чернавки. Та тоже не побоялась из Лесу ночного незнакомку впустить.

Козу, понятно, неугасимое пламя сожгло. Лиса обратила взор на частокол и думу о чудной старухе тоже как тем ветром сдуло. Горели на частоколе огни, в свете дня будто обычные, да не было ни гари, ни копоти. Сами по себе горели, дерева не ели, то светлым и чистым оставалось. Не острые только колья совсем, а обтесанные, как колотушки. Высокий был тын, почти в два человечьих роста. И пригнан ладно, ни щелочки.

Лиса взопрела. Коли взять маленький огонечек, заметит ли хозяйка, что пламени убыло? Седмицу тут куковать не могла себе Лиса позволить, да и не хотела. Не будь у нее спешки — может, и перебрала бы весь мешок, хоть хоть за пять дней, за неделю. А там где-то Вышь ждет, без огня перед Лесом стоит. Долго ли?.. Люди ждут. Перед ночью оборону держат.

Спохватились там, поди, отряд к Святогорке отправили. Да только не найдут они там ни Лисы, ни козы, ни пламени. Станут ли дальше искать? Аль решат, что ее Лес прибрал? Справят тризну без тела… мачеха порадуется, что Дуньку можно замуж выдавать, раз старшая, падчерица, сгинула…

Лиса тряхнула головой. Нечего мачехе в упрек то ставить, родное дитя всегда ближе к сердцу. О пламени лучше думай.

Что-то бабка попросит за него… полгода ей прислуживать? Али золота мешок? На столько пламя и ценится, да только и в трех селеньях не наберется платы. Когда платить нечем, лишний рот в семье отдают.

Разнылась, как нарочно, нога. Лиса уставилась на нее с обидой. Даже собственное тело против нее. Она угрюмо проковыляла в горницу, где уселась на лавку и размотала онуч.

Лодыжка припухла. Лиса попросила у чернавки воды, а та как увидала, заволновалась. Воды поднесла, а после понадергала трав из пучков, висевших под потолком на бечевке, покидала в котел, водой залила и в печь поставила.

— Уа, ы, ы, — пояснила она, указуя на лисину ногу.

Засим она налила ей еще одну чашку воды и дала кусок хлеба с солью. Сама села напротив, руки на коленях сложила.

— А тебе? — спросила Лиса, растерянно глядя на скромное угощение. Смущена она была вовсе не его скромностью.

Девушка помотала головой. Лиса разломила хлеб и протянула чернавушке половину, но та опять отказалась.

— Как же так? Нельзя совсем не кушать. Сил не будет, а хозяюшка строгая.

Чернавушка робко улыбнулась одними губами и взор потупила. Ну, не силой же заставлять… может, уже перекусила чего.

Тем и была Лиса сыта. Поблагодарила да пошла работу выполнять. Покуда отвар целебный сготовится, солнце в полдень подымется, а она, глядишь, с частью и управится.

Через темные сени прошла Лиса в клеть и обомлела. Зерна в ней было видимо-невидимо, и ларей, а под потолком окорока вяленые висят, жилистые и длинные. До того дивно пахнут, что в животе заурчало, и ажно захотелось кусочек взять. Такое богатство, а старуха и ломтика не дала!.. Вот старая ведьма.

Без спросу негоже хватать, каковы бы хозяева не были. Лиса вздохнула, головой покачавши, и тут увидала в углу ножи-тесаки, один другого больше. Даже в скудном свете блестят, ладно точены. Висят в рядок, аки красуются. Одним из них и руку можно отхватить, а вон тем серпом и шею вскрыть от уха до уха.

Лиса поежилась и отыскала мешок с пшеном. Света в клети было до того мало, что кое-как дотащила она мешок до порога, да там и устроилась. Чернавушка протиснулась мимо нее, ловко вниз спустилась и стала двор мести-подметать.

Перебирает Лиса крупу, а сама думу думает: откуда у старухи в глухом лесу такое богатство? И мясо, и зерно. При дворе и хлева захудалого нет, на огороде малом одна зелень да репа. Возит ей кто? Да только не слыхала Лиса, чтоб в каком-то селенье торговали с одинокой чудной бабкой, что живет в огромном доме.

Такую домину, по чести сказать, давно бы прибрали умелые люди. Но стоит дом, никто не знает о нем.

Только она, Лиса.

Дом в глуши, тын в семь аршин II

Чернавушка на огороде возилась, Лиса пшено просеивала. Так день и потек — вот уж и полдень настал. Лиса разогнулась, потянула онемевшую спину. Потерла глаза усталые. Отложила сито да спустилась на двор по самой простой человечьей нужде.

Чернавушка с огородом невеликим уже разделалась и поодаль, возле зарослей лебеды и чертополоха, рубила дрова. Лиса диву далась: за спиной у девицы вдоль частокола сложена была здоровенная поленница. Дерева там хватило бы, чтоб маленький домик поставить.

Чернавушка занесла топор. Тот хищно сверкнул на солнце, ударился о бревнышко и с одного раза надвое его расколол. Чернавка отложила его и взяла другой кусок.

Свись — хрясь. Лиса вздрогнула. Сильная какая… ну, все хозяйство на себе держит, бабка небось ее гоняет и в хвост, и в гриву. Лиса глядела на чернавушку, как та спину гнет, и вновь ее пожалела. Мается тут девка, небось и побои получает, а со стола — жалкие крохи. А все ж поделилась с ней куском. И как ее сюда занесло, почему осталась? Поди, лучшего не видывала. Проклял ее кто-то из силы великой. Или мать с недобрыми духами зналась. Всю работу черную делает, а доброго слова не получает. А ведь коли осерчает, силы достанет придушить вредную старуху прямо во сне.

Хрясь! Упало разрубленное полешко. «Или шею сломать», — подумала Лиса.

Она передернула плечами. Тьфу, что за дурость в голову лезет. Чтобы не отвлекать прислужницу, Лиса обошла дом с другой стороны и приметила в дальнем конце двора нужник.

Проплыла мимо колода здоровая, одна из четырех, что дуб твой пятисотлетний. В землю могучими корнями вгрызается. За нею колодец — воды в глубине, черной-пречерной, сыростью и мхом тянет; грядки прополотые. Дальше показалась банька. Лиса мигом ощутила, как охота вымыться, и с надеждой поглядела на дверь. На той красовался снаружи здоровенный засов, который вызвал у Лисы оторопь.

Стук-тук. Вон сколько дров чернавка заготовила, ватагу можно в бане выпарить, да еще останется. Гора целая накопилась.

Лиса с тревожной задумчивостью поглядела на засов и прошла мимо.

Стук-тук.

Лиса зябко поежилась. Мрачно в уме. От того, что вчера пережила. Как плохой длинный сон увидела. Такого страху натерпелась, так долго по Лесу плутала и выжила. Кроме козы проклятой, нелюди не встретила, а коли встретила, не заметила, а та ее не тронула. Как не с ней случилось, как в жизни другой. Неужели со мной? Неужели так было?..

Лиса сделала дела, вышла из деревянного короба, дверь косую прикрыла и побрела к колодцу, руки омыть. Лес вокруг поляны пахнул нагретой хвоей и чем-то еще.

Стук-тук. Чернавка так и рубила дрова.

Лиса замерла. Потянула носом. Ну, отхожим местом маленько несет, но и чем-то другим. Кровяным будто гнильем тащило, но слабенько так. Как со скотобойни на другой конец села приносит. Лиса повертела головой. Из Лесу впрямь. Зверь какой совсем рядом околел, что ли?..

Лиса отфыркнула запашок, руки у колодца сполоснула и покосилась на чернавушку. Эк старается, без роздыху рубит. Стук-постук.

Лиса оглядела двор. Чистенько. Тын высок, что в твоей крепости. В Выши, поди, такой же стоит. Ворота здоровые, телега въедет, и даже калитки не прорублено. А засова нет.

Лиса подошла поближе. Впрямь нет. А створы так ладно сходятся, аки вросли друг в друга. Лиса подступила вплотную, толкнула. Конечно, не сдвинулись — силы мало приложила. Лиса надавила плечом. Не стронулись, не шелохнулись. Обе руки, ногами уперлась — фух, тяжелые, и снова ничего. Вроде ж наружу открывались… или нет?

Комок страха кольнул нутро. Лиса осмотрела ворота пядь за пядью. Бабка-то… как бабка вышла? Засов, что ли, скрытый, или потянуть, повернуть где надо? К чему бы только так мудрить.

Кто-то хихикнул.

Лиса обернулась. Нет, не чернавка. Она все еще дрова рубит.

По хребту сползла липкая холодная змея. Стук-постук стих. Лиса повернулась и чуть не закричала: стояла перед нею чернавка, топор в руке лезвием скалится, а сама девка в упор пялится.

Молот в груди зашелся, Лиса руку к нему приложила и выдохнула.

— Ты чего? Напугала…

Чернавка смолчала. Исподлобья глядит, не мигает. Лиса выдавила кривую улыбку.

— Чернавушка… я по нужде выходила. А тут любопытно стало, как хозяйка так быстро нас покинула, ворота-то эвон какие тяжелые…

И лестница высокая, длинная. «И чего оправдываюсь? — почти разозлилась Лиса. — Она с топором подкралась!».

Чернавка не ответила. За спиной у нее темнел над огромным кострищем здоровенный котел, а за ним гора поленьев нарубленных. Лопнул гнойник ожидания и выплеснулся на двор тягучим молчанием. Затекло в уши, просочилось в рот, завязало язык; обволокло ноги, к земле приварило.

Лиса втянула воздух сквозь зубы. Разлепила непослушные губы и промямлила:

— Пойду я, чернавушка… работы много еще.

Чернавка и теперь не сказала ни слова. Лиса шажок за шажком обошла ее. Прислужница стояла, медленно поворачивая голову ей вслед. Лиса вернулась к дому и взлетела по лестнице, раз через раз оглядываясь. Девка-то, кажись, и умом скорбная, а ну как со спины топором тюкнет.

Чернавка сдвинулась с места, когда Лиса сызнова за пшено уселась. Пошла дальше дрова рубить. Свись-хрясь. Стук-постук. Звук, такой всегда привычный, царапал до гусиной кожи.

Перебирает Лиса пшено, а сама на чернавку поглядывает. Та — стук-постук, разрубила полено, в горищу других кинула. Рядом котел огромный, черный от сажи, как вывернутый наружу зев.

Убедилась Лиса, что чернавка на нее больше не смотрит, встала потихоньку и в клеть нырнула. Постояла, пока глаза к полумраку привыкли. Громоздились лари, сундуки и бочки, как тучные звери в берлоге, глазами жадно подмигивают. Нет — то клинки, тесаки да ножи отблескивают. Лиса оглянулась на светлый проем двери. Стук-постук. Чернавка занята.

Лиса обошла клеть, уклоняясь от вяленых окороков. Отыскала небольшой бурдючок, ткани клочок. В бурдюк набрала воды, в узелок сложила тройку яблок из большой корзины в углу. Распахнула наугад пару ларей, пару мешков — нашла сухарей. Отсыпала себе чуть, завязала котомку. Прислушалась. Стук-постук. Рубит чернавка.

Прямо над плечом благоухал окорок. Отрезать кусочек?.. Лиса покосилась на ножи. Нет. Вот это будет нужней. Только как его спрятать… под рубаху подвязать, но кабы самой не порезаться.

Лиса спрятала свою скромную добычу в темном углу между больших мешков и выглянула наружу. Чернавка оставила топор и стала воду в котел наносить.

В носу еще свербел вкусный запах мяса. Глядя на котел, готовый, чтобы в него бросали много всего и варили долго-долго, Лиса сглотнула кислятину на языке. Отчего-то ей стало дурно.

Чернавка поставила ведро, выпрямилась и обратила к дому свое круглое, как хворая луна, лицо. Лиса неуверенно помахала ей, села на порожке и давай дальше пшено просеивать. В животе свело. Очень хотелось есть. Но чернавка роздыху не знала, сама не ела, и ей не предлагала.

Просить Лиса не хотела. Сидит, пшено просеивает; чернавка воду в котел носит.

Стало смеркаться, когда чернавка отставила ведро и стала поленья в кострище складывать. А Лиса все перебирает и перебирает, глаза в темени ломает. Пламя неугасимое засияло ярче; осветило — работать можно.

А чернавка все во дворе возится, на ужин стряпать не торопится. Глядь — уложила прислужница поленья под котел и стала куда-то за дом их уносить. Вскоре потянуло дымком. Баню затопила!

Чернавка только за угол — Лиса в горницу шмыг. Заслонку печную отодвинула да глянула. Дохнуло сухим жаром, пареной репой, мясной похлебкой.

Лиса медленно воротила заслонку назад и села у порога. Просеивала пшено, покуда чернавка не поднялась, не всучила ей полотенце и не потянула за собой. Делать нечего — пошла.

Чернавка за собою тянет, на баню пальцем тычет, а сама: «у, у!».

— Да, да, — закивала Лиса. — Верно все сделала, хорошо устроила. Со мной мыться пойдешь, чернавушка?

Чернавка щенком прильнула к ней и громко запыхтела. Пахло от нее влажной землей и кислым перегноем. От тесного соседства заскорузлая от пота и пыли одежда неприятно липла к телу, царапала.

Чернавка втолкнула Лису в предбанник, а сама снаружи стоит. Лисе на миг почудилось, что она ее сейчас запрет; но девица мяла в руках передник и губами перебирала. Стоит, тихо причмокивает, аки жвачку какую жует. Словно коза.

Лису передернуло.

— Ну, попарюсь я тогда, чернавушка. Спасибо.

Чернавка кивнула и вдруг сунула в рот большой палец, ну нечай дите голодное. Чмок-причмок. Руки у нее были темные, натруженные, под ногтями обломанными черные полумесяцы.

— Эй, — несмело окликнула Лиса, — пакость не тяни в рот. В доме чего покушай.

Чернавка перестала кусать палец, уставилась на Лису. Помедлила и кивнула. Лиса притворила дверь, оставив щелочку, и затихла. Чернавка не уходила. Потопталась перед дверью, снова палец стала сосать. Топчется, вертится, тихо поскуливает.

Лиса пошуршала одежой — будто раздевается, стукнула пяткой пустую кадку. Еще подождала и хлопнула дверкой в парильню.

А сама подкралась к порогу и через щелочку глянула. Чернавка всхлипнула, повернулась и засеменила прочь. Лиса выдохнула, вдруг понимая, что у нее дрожат руки.

И без того не по себе было в пустой натопленной бане. Вперед хозяев идти, да и на дворе смеркалось, и то было уже не время для людей. Но раз вымыться дают — надо вымыться. Убедившись, что чернавка ушла в дом, Лиса хотела задвинуть затвор, а его-то и нет. Отыскала под лавкой старый черпак и сунула его в дверную ручку. Пусть лучше будет дурь, чем кто-то неожиданно войдет.

Потом Лиса собралась с духом и повернулась лицом ко входу в парильню. В сумрачную духоту она прошептала:

— Здравствуй, дедушка банник. Не гневайся, что в пору такую явилась и без гостинца. Не по своей я воле, по наущению.

Тишина. Только потрескивают в баньке камни от жара. Дверь тихонечко пискнула.

— Коли позволишь войти, я скоренько, весь пар после тебе оставлю.

Лиса скинула рубаху, обувку и онучи, да пошла быстренько париться. Долго не рассиживалась — на камушки нагретые плеснула, веником пар развела. Волосы прополоскала, грязь всю с себя веником ссекла, водой окатилась, отерлась и заново оделась. Вышла.

Дверь в парильню за ней быстро и глухо захлопнулась. Лиса оглянулась на нее и поклонилась.

Снаружи задышалось намного легче. Хвойный дух прохладно лег на плечи, сладко и терпко наполнил грудь. Неугасимое пламя на частоколе бодро плясало, обещая защиту от всего. Оно озаряло двор, дом и большую поляну, окатывая даже вековые лиственницы. Ночь затаилась за кромкой Леса, неспособная подобраться ближе.

За домом горело еще одно пламя — рыже-красное, здоровое. Лиса обошла избу. Под котлом рдел и ревел костер, облизывая его черное дно. Подымался он перед ней, аки большой прожорливый зверь. Жар доносился за пять шагов. Лиса отступила и оглянулась на избу. Черная, длинная. Окошки горят. Дверь лоскутом темнеет.

— Эй.

Лиса застыла, покрываясь мурашками. Голос. Отчетливый, низкий, как у осипшего усталого бродяги.

Она уже его слышала. Глумливый, тихий смешок у ворот.

Она медленно повернула голову на деревянной шее. Никого. Ревет костер, фыркают поленья. Бесшумно пляшет на частоколе неугасимое. Что днем, что в ночи — золотое и белое. Не искрит, и хорошего человека, говорят, не слепит. Смотреть без прищура было тяжко, но все равно — приятно, как на россыпь солнечного золота на воде, как на бездонную голубую, светлую высь, как на нежный первоцвет по весне… цепкие когти внезапного страха разжались.

— Эй, ты.

И снова вонзились Лисе в подреберье. Она покружилась вокруг себя, рука сама скользнула к поясу. Хвать — нет ножа!.. В ушах стукнули бубны. Взгляд уперся в тын. За ним? И не глянуть — бревна так тесно стоят, что и волоска не протянуть. То, пожалуй, и хорошо — никто не пролезет, а пламя всякую нелюдь сожжет. Как козу. Лиса подняла глаза. Горит, золотится.

— Сюда смотри, — прошипел голос, заставляя Лису вздрогнуть. Да, ворота. Там.

Со двора пусто. Значит, за ними. Лиса открыла рот, дабы морок спугнуть. В голове пронеслись образы: черная чаща, в ней горят глаза; ползут неведомые твари; черный всадник на тропе…

Голос продолжил:

— Я здесь. Сюда подойди, столбом не стой.

Лиса прижала к груди очелье с охранными кольцами. На влажные волосы не стала надевать после бани. Нет защиты, вот и слышится всякое. Но пламя… с пламенем рядом мороки все рассеиваются.

— Мороку морок… — все равно начала Лиса, вслепую надевая очелье.

— Вот заладила, — осерчал голос. — Какой я тебе морок, дурища. С моим огнем рядом любой морок дохнет.

Лиса поправила очелье и погромче проговорила:

— Сгинь, пропади!

— Не голоси! — вскинулся вслед за ней голос. — В котле хочешь плавать?

Лиса поперхнулась вдохом. Поляна опрокинулась. Дали ей в темя той правдой, которую она выбрала не замечать, о коей не думать; кралась по краешку, притворялась, когда надобно, улыбалась. Дурачков-то последними трогают, а нелюдь не любит, когда ее видят, когда ее знают.

Дом в глуши, тын в семь аршин. Чернавка немая, старуха кривая. Одна лыка не вяжет, вторая на хлеб намажет.

Лиса не хотела встречать правду лицом к лицу, потому что тогда оставаться было слишком страшно. Но в и Лесу — страшно, и неизвестно, что хуже. А все ж глаза боялись, да руки делали — собрала уже себе узелок в дорогу…

Глянула Лиса на костер. Темнела над ним туша котла. Велик, человек целиком поместится. Над котлом поднимался белесый пар, но вода покуда не закипела.

— Не хочешь, — истолковал ее молчание голос. — Так вот я тебе помогу.

Лиса отмерла. Сцепила в замок озябшие пальцы и забегала взглядом по кромке тына. Голос шел откуда-то сверху, словно смастерил себе кто лестницу, приставил ее с той стороны и беседу ведет.

— Ты кто? С чего тебе мне помогать? — хрипло спросила Лиса.

Один из огней вдруг как вспыхнет — вихрем поднялся, в столб сжался, да тут же и опал. Лиса прянула назад, а сама взглядом к нему приросла.

— Я прямо здесь, — шепнул голос. — Присмотрись…

Лиса невольно шагнула вперед. Еще раз, еще — покуда не смогла бы частокола вытянутой рукой достать. Она смотрела на пламя, а тогда расплылось все перед взором и оно не обратилось в золотое пятно. Сморгнула — пятно вернуло черты. Пламя рябило, дрожало на обтесанной верхушке бревна. Впервые Лиса заметила щель, границу, или трещину, или стык. На бревне торчал округлый, сильно гладкий для тесаного топором набалдашник.

Глядь — а на соседнем такой же, и на соседнем с соседним тоже… на каждом по округлому чему-то насажено. Лиса отступила, голову наклонила. Со стороны, смотрящей в лес, у набалдашника была округлая дыра, под ним острый угол, а под углом — два ряда сомкнутых…

Зубы. На тыне торчал человечий череп. Много черепов — на каждом бревне. У Лисы зашевелились волосы на голове.

— Наконец прозрела, — прошипел голос. — Ну, а теперь слушай…

Но Лиса не слушала. Дурнота защемила горло. Лиса согнулась пополам и закашлялась. Тесак, нож, пила. Лари добром набиты. Окорока вкусно пахнут! Чуть кусок не отрезала…

Ворота без замка закрыты, колья черепами покрыты. Задыхаясь, Лиса выкашляла желчь и утерлась рукавом. Ее хватил озноб, и она украдкой обернулась на дом. Чернавка… если ее увидит у ворот чернавка, на сей раз она кинется на нее с ножом?

— Занята она, — подсказал голос. — Время не теряй. Вскоре та вернется.

Лиса содрогнулась. Ей не хотелось оказаться снаружи, когда ведьма воротится. Не хотелось знать, как она ветер подымает, к дому прибывает.

Ведьма. Кто бы еще построил здесь такой большой дом, кто бы поставил такой крепкий тын.

— С чего тебе мне помогать? — простонала Лиса. Голова у нее кругом шла.

— А то не видишь? Я пламя неугасимое, — чванливо поведал голос.

Дом в глуши, тын в семь аршин III

Лиса оторопела: не сразу поняла, о чем речь. А потом чуть не засмеялась. Рядом пылал огонь, над которым висел котел, где человека можно сварить; в доме была скорбная умом девка, которая могла ее топором зарубить; в клети висели тесаки и пилы, которыми человечью плоть пилили. Но уж больно завирально слова черепа прозвучали. Пламя неугасимое — оно живое, и бают, что и воля у него есть, но языка нет, оно не говорит. И тем паче не говорит, как хвастун ярмарочный.

— Не веришь? — оскорбился голос. — А ты меня отсюда сними, увидишь, как я тебе в Лесу пригожусь.

Усмешка опала с губ. Да, в Лесу без пламени не выжить. Особливо дорогу не знаючи. Лиса ведала, как съедобные травы, грибы и ягоды находить, как силки ставить, как огонь разводить, как убежище от непогоды сыскать. А от нелюди спасу нет. От меченых.

Одна мысль о них продирала морозом до костей. Ни усталости, ни пощады они не знают.

— Не верю я тебе, — прошептала Лиса. — Мертвые злой силой одной подымаются.

Сказала, а сама до конца не поверила. Мертвое не выносит неугасимого пламени. А череп объят был белым золотом.

Голос помолчал, а потом рассмеялся, раскатисто и хрипло, как старик.

— Дело твое… хочешь — оставайся, да к нам присоединяйся… хе-хе-хе…

Лиса помолчала, зябко обняла себя руками. Пробежала взглядом по кромке тына: черепа, черепа… и пламя золотое. Все равно что вода зеленая али трава синяя.

Она была в клетке со зверем, но за ее пределами — на свободных просторах бродило много иных опасных зверей. Какой-то чужак пришел и предлагал снять замок.

— А коли я тебя сниму, а ты погаснешь? — спросила она.

Череп всплеснул сызнова хохотом. Не было от того смеха ни отзвука, ни эха.

— Мое пламя не гаснет. Мне все едино, где торчать — на частоколе али на шесте, что девица несет.

Лиса стиснула зубы. Ладно стелет… и про ведьму сказал, и ту козу, может статься, он сжег. А все-таки не ответил, с чего вдруг ей помогает. Лиса открыла рот, но тут издали принесло рокот и гул.

— Она идет, — подсказал череп, выбрасывая длинный язык пламени. — Вот тебе мой совет: станут потчевать — мяса не ешь.

— Поняла уже, — с отвращением выплевывая слова, ответила Лиса.

— А то не все, — зачастил череп. — Отваров не пей. Уснешь — не проснешься. А как ведьма захрапит, иди в клеть, возьми старый серп да сюда возвращайся…

Бросился, как бешеный пес, ветер, взметнул волосы, надул рубаху, похолодил ноги. Лиса кинулась в избу. «Идет, — стучало в голове у Лисы, — не едет». Она взлетела по лестнице в дом и столкнулась в сенях нос к носу с чернавкой.

— Чернавушка! — с напускной радостью воскликнула она. — А я вот спешу, поди помощь какая нужна?..

Чернавка смолчала. Блестели в полумраке ее глубоко посаженные глаза. Челюсть ее шевельнулась, и послышалось знакомое уже чавканье. В руке она держала здоровенный нож. Лиса заставила себя не пятиться.

В спину ударил вой и ветер. Заскрипели и зашумели снаружи деревья. Застучали, задрожали в клети горшки да кадушки. Хлопнула об косяк дверь, и замерло все.

— Что в дверях стала? — сварливо гаркнуло у Лисы за спиной.

Она не сдержалась, отпрянула. Стояла старуха прямо перед ней — на метлу куцую, жесткую опирается, исподлобья глядит, как иглами протыкает.

Робея, Лиса посторонилась, пропустила ее. Старуха сунула метлу чернавке и прошла в горницу. Прислужница метлу унесла, и Лиса вдруг заметила, что пшено, мешок да сито тоже убраны.

Чернавка вернулась, втолкнула Лису в горницу и стала на стол собирать. Хозяйка на лавке расселась, ногу свою деревянную туда же пристроила. Она заметила лисины распущенные, влажные волосы и сказала:

— Попарилась? Славно.

Лиса не нашлась, что ответить, кивнула. Старуха сощурилась и велела ей тоже за стол садиться — мол, славно поработала, славно покушаешь. Делать нечего, Лиса подчинилась.

Чернавка горшки да плошки на стол составляла-составляла, а тут вдруг брякнула на край стола здоровенный нож. Лиса так и подскочила на лавке.

— Это еще что такое? — накинулась на прислужницу бабка. — А ну унеси! Дурная!

Чернавка засуетилась, нож схватила, в клеть убежала. И не вернулась.

Бабка же давай еду наворачивать, хлебом да репой закусывать. Лиса репу жует, чуть ли не давится. Похлебка духом сытным несет, в ней кусочки мягкие плавают — поди, на языке тают. Лиса протолкнула в горло ставшую безвкусной репу.

Из клети принесло протяжный «жик-вжик». Лиса припомнила, что лежало там на полке большое круглое точило, прямиком под тесаками и пилами. Сидит там чернавка, нож налаживает. Губами причмокивает. Оголодала…

— Вот дурная, — сплюнула бабка. Встала, дверь прикрыла. «Жик-вжик» стал едва слышен.

Вернулась бабка к столу и с новой силой на кушанья налегла. Чавкает, жиром брызгает, в похлебку хлеб окунает, обсасывает. Мясо ложкой вылавливает, той же похлебкой запивает; разве что не похрюкивает. Губы жирные лоснятся, зубы сточенные волокно мясное перемалывают. Космы седые как у голодного зверя колышутся.

Лиса от хлеба щипает, репу по частям кусает. Глаза в стол держит.

— Что ж так плохо кушаешь, девица? — гулко проглотив, спросила бабка.

— Куда мне больше, хозяюшка. Не поспела я с работой, как вы задавали, совестно мне.

Старуха хмыкнула и отправила в рот размоченный кусок хлеба.

— Ну, коль совестно, на-ка попей, вмиг успокоит.

Встала она, поковыляла к печи. Черпнула чашкой из котелка и брякнула на стол перед Лисой. Густой пар дал в нос травяным духом, вмиг голову закружил.

— Больно горячо, хозяюшка. Подожду, как остынет.

Старуха не стала уговаривать. Знай себе дальше похлебку ест. Челюсть нижняя у нее как лопата вперед выдвигается. Лиса тоже ест, не торопится, по кусочку в рот кладет, долго жует. Старуха все выхлебала, весь хлеб сточила, всю репу подъела. Рыгнула коротко и встала.

— Чернавка! — гаркнула она. — А ну прибери все!

Скрипнула дверь, стукнула. Показалась в горнице прислужница. Лицо бледное, глаза дикие. Руки пустые. Лиса тихо выдохнула, понимая, что затаила дыхание.

— Я спать пойду, — заявила старуха. — Не шумите тут. А ты, — ткнула она кривым пальцем в чернавку, — за огнем следи.

Залезла старуха на полати, повозилась да затихла. Чернавка обождала, покуда она успокоится, подошла к Лисе, уставилась ей в кружку и подалась вперед. Лиса — назад.

Чернавка сложила ладони лодочкой и качнула ими.

— У, у.

Лиса медленно опустила взгляд в кружку.

— У, у.

Натруженные темные ладони качнулись снова. Лиса придвинула кружку к себе поближе.

— У.

— Я пью, — заверила чернавку Лиса. — Пью потихоньку. Просто наелась, сразу все не получится.

Чернавка ждала. Лиса поднесла кружку ко рту, губы смочила, горлом дернула — мол, проглотила. Подняла глаза на чернавку и постаралась улыбнуться.

Тут лицо прислужницы изменилось. С ужасом Лиса увидела, как растягиваются ее синюшные губы, обнажая ряды мелких пильчатых зубов. Зубы потерлись друг о друга с тихим скрежетом.

Так же неожиданно чернавка отвернулась и стала споро со стола убирать. Лиса сидела, совиными глазами на нее глядела, вид делала, что из кружки отпивает. Что она такое?..

«То, что твои косточки погрызет, когда та полакомится», — подсказал внутренний голос. Лиса задышала часто и тихо, словно то сделало бы ее невидимой. Не думай, не думай, о дурном не думай, а то оно скорее сбудется.

Чернавка посуду собрала в кадушку и вынесла в сени. Лиса проследила, как она начинает намывать тряпицей. Дверь чернавка не закрыла, но стояла спиной. Мотылялась ее растрепанная темная коса грубых, как пакля, волос.

Лиса чуточку подвинулась на лавке. Плещет вода, скрипит тряпка.

Лиса отодвинулась еще.

Чернавка отложила чистую посуду в пустую кадушку и обернулась. Как черные камни блеснули ее глаза. На миг Лисе почудилось, что они отражают слабый свет, будто звериные.

Лиса пригубила отвар. Тот уже остыл. Чернавка отвернулась, взялась за щетку и котел.

Лиса бесшумно перекинула через лавку ноги, чтобы повернуться лицом к углу у печи, где стояла на полках пустая посуда. «Не вся пустая», — поправила себя Лиса. Ей предстояло быстро найти порожнее и выплеснуть свою кружку туда так, чтобы не оставить следов.

Чернавка на совесть терла котел. Тихо брякало, булькала вода. Если чернавка застанет ее у горшков, смекнет ли она, что Лиса вылила отвар?.. Девка казалась не умней ребенка. А потому она может ударить, если ей в голову взбредет что-то не то. Дети не понимают, как можно, а как нельзя. А с такой хозяйкой то, что можно — это бросаться с ножом на гостей.

Для виду Лиса держала кружку у губ, а сама перебирала взором посуду у печи. Всхрапнула старуха. Дрогнула и опала, как живая, вышитая шторка. Лиса стрельнула глазами: уловила взглядом острый старухин подбородок и космы лохматые. С краю полатей виднелась палка, что служила хозяйке заместо ноги. Желтая, неровная, как есть кость…

Так, посуда. Лиса отлепила взгляд от деревяшки и вернулась к плошкам, горшкам и кружкам. Те, что наверху — не годятся, в них могут быть травы толченые, да и высоко стоят. Дальше… слишком маленький… другой с крышкой, долго возиться, а рядом ложки, а ну как заденешь и упадут, загремят. Кувшин — горло узкое, котел — наоборот, сразу видно, что внутри.

Лиса покосилась на чернавку. Та почти закончила. Сейчас, или будет поздно.

А что, если не успеть? А что, если чернавка обернется? А что, если застукает? Как оправдаться, как защищаться?..

Острые «если бы да кабы» наперебой ломились Лисе в голову, но она отринула их. Больше думаешь — меньше делаешь.

Она тихонько встала и тремя быстрыми шагами, на цыпочках, нырнула к печи. Скрипнула половица. Лиса обмерла.

Хрюкнула и засвистела во сне прямо над головой старуха. Лиса подняла глаза и через узкую полоску между полатями и занавеской увидала сухую старушечью руку. Ногти желтые, обломанные, и только один — на безымянном — длинный и острый, с пленкой застарелой грязи.

В сенях тихо. Зашуршало, и Лиса услышала шаг. Она идет. Есть лишь пара мгновений.

Она сорвала крышку с первого горшочка, что подвернулся, выплеснула туда отвар — внутри что-то было, и оно комками всплыло на поверхность, а часть отвара перелилась через край и масляно заблестела на горшечном боку.

На Лису упала тень. Лиса сжала одну руку другой, чтобы унять дрожь, и медленно повернулась. На нее уставилась пара темных глаз. Шевельнулись синюшные губы. Донесся тихий скрежет.

Лиса вытянула руки, протягивая кружку. Со всей мочи пальцы стиснула, одну руку другой держит, чтоб дрожь не заметна была.

— Чернавушка, — прошептала она, — кружку куда ставить? Али мыть будешь?

Чернавка молча выхватила кружку. Заглянула в нее. Зачем-то понюхала и, не поднимая головы, уставилась на Лису.

Бум, бум, бум — стучало в ушах и груди. В лицо бросило жар, а ноги и руки сковало холодом. Минуло мгновение, второе, третье…

Лиса спохватилась и зевнула. Потерла ладонью глаза, с облегчением разрывая невидимую связь.

— Прилягу я, чернавушка? Умаялась…

Чернавка преграждала ей путь. Она не сдвинулась с места. Лиса медленно опустила веки и так же медленно подняла их. Головой слегка клюнула и вздохнула.

Тогда тень отодвинулась, уплыла назад и вернулась в сени. Лиса постояла, дрожа, а потом обернулась к полкам и рукавом утерла влажный бок горшка.

Шажок за шажочком прошла она в другой угол, где прошлую ночь спала, и спряталась за занавеской. А там упала на лавку, согнулась в три погибели и выдохнула себе в колени, унимая трепет.

Чернавка не держала в руках ножа. Только кружку. И кажется, она раздумывала, не хватить ли Лису этой кружкой по голове.

«Сила великая, защити, помоги», — одними губами выговорила Лиса, касаясь пальцами височных колец.

Слишком тихо. Лиса оцепенела. В сенях едва слышно плеснула вода — чернавка ополаскивала кружку. Плескало там негромко, плескало, да перестало. Лиса оцепенела. Топ, топ, топ, вших.

Чернавка отдернула занавеску и нависла над Лисой. Стоит вся темная, глаза только блестят. Пахнет прелой листвой, сырой землей и плесенью. Она вытянула руки, и Лиса вжалась в бревенчатую стену, зашарила руками по лавке: хоть покрывало куцее на девку накинуть, толкнуть, убежать…

Чернавка широко повела руками и промычала:

— У, у.

Лиса застыла и поморгала.

— У, у.

Чернавка сделала движение, которым застилают скатерть на стол, и Лиса смекнула, чего она хочет. Вот только она ляжет, чернавке ничего не стоит прижать ее одеялом и задушить.

— У, у.

Смотрят черные глаза. В отблеске светца блеснула маленькая стежка слюны в углу толстых губ.

Лиса как завороженная опустилась на лавку и медленно вытянулась. Хлопнуло одеяло, и чернота покрыла Лису до самого горла. Чернавка поправила покрывало, подоткнула угол и выпрямилась.

Спать. Лиса должна спать. Она зевнула, повернулась набок и смежила веки.

Тихо. Чернавка только рядом пыхтит, как собака, что тянет воздух.

Лиса медленно и глубоко вдохнула. Выдохнула. Вдохнула-выдохнула.

Скрипнула половица. Лицо обдало теплым воздухом. Чернавка ушла.

Лиса лежала ни жива ни мертва.

Чернавка походила по горнице, повозилась, а потом тихо стукнула дверь. Шипела догорающая в светце лучина. Сопела на полатях старуха.

Спала ли она, когда Лиса отвар выливала?.. Лиса не помнила, был ли храп, когда стояла у печи. Старуха лежала неподвижно, но могла легко видеть все.

А коли видела — ничего не сделала. И дума такая как свинцовыми гирями приковывала Лису к лавке.

Шипит лучинка. Сопит старуха. Во дворе гудит огромный костер, в котле над котором, должно статься, закипела вода.

Жик-вжик…

Жик-вжик. Жик-вжик. Стук.

Скриии.

Лиса взопрела под одеялом, но лежала как холодном сыром мешке. Ших… ших… шаги приблизились к горнице. Рука Лисы скользнула к поясу, и лишь потом Лиса вспомнила, что ножа нет. Лиса торопливо забегала глазами в полумраке. Хоть что-нибудь…

Ших… ших… Скриип — стук. Чернавка вышла на двор.

Лиса судорожно выдохнула. Она немного подождала, убеждаясь, что прислужница покуда не вернется, и встала.

На полатях храпела старуха. Лиса стояла и слушала и сипение и храп. Спит ли старая ведьма?

«Даже если нет, мне нельзя тут оставаться». Лиса выглянула из угла и снова подождала. Храпит бабка… Лиса подалась вперед и застыла. Окошки. Лучина. Свет.

Лучина почти догорела. Но Лиса все равно нагнулась пониже и потихонкьу пошла вдоль стола, держась рукою за лавку. Половицы тихонько вздыхали и вскрипывали. После каждого звука Лиса замирала и ждала. Взор ее почти неотрывно был обращен к занавеске на полатях. Через щель внизу виднелись ломаные темные очертания угловатого тела. Старуха храпела. Порой так, что горшки на полке дребезжали.

Лиса прошла чуть и остановилась. Наклонилась вперед. Вбок. Она различила пучок седых прядей и острый подбородок. Нижняя челюсть была опущена, и над нею, дырой зиял черный разрез. Глаз старухи увидеть не удалось, но казалось, они все равно следят — даже когда их хозяйка спит.

Лиса посеменила дальше. Выход был так близко, но и так далеко — столько маленьких, осторожных шагов, которые мало-помалу пожирают ее время; а сколько его — неясно. Когда вода как следует закипит, чернавка вернется. В клети ждет наточенный нож.

Клеть!.. Череп сказал, нужно взять старый серп…, а еще там остался узелок в дорогу.

Лиса перевела дух, сглотнула. Теперь на нее глядел только прикрытый заслонкой зев печи. Ведьма храпела. Колыхалась занавеска. Снаружи… тихо. Только сквозняк скромно лижет ноги, играет с подолом.

Лиса постояла у двери, вглядывась во тьму за ней. Чернота. Чернавка закрыла сени — хорошо… и не очень. Будет слышно, когда скрипнут петли, но прислужница уже войдет в дом.

Лиса осторожно толкнула дверь. Та противно просипела что-то — мол, ходят по ночам всякие, и отворилась совсем чуть, хоть и была неплотно прикрыта. Лиса наконец выпрямилась, чуя, как ноют спина и колени, и бочком протиснулась в сени. Помедлила. Закрыть? Так ее будет не слыхать. Но и ей — не слыхать.

Оставив, как было, Лиса почти на ощупь двинулась к клети. Вошла, дверь полуоткрытой оставила и услышала шорох в углу.

Две полки, под ними два мешка, за ними короб, кадки друг в друга составленные. Темень густая, но никто не кажется, ничего не движется.

Шурх. Шкряб. В коробе.

Лиса шагнула назад. Убираться надо скорей.

словно почуяв ее намерение, из короба явственно донесся скрежет когтей, а потом… мяукнуло. Лиса моргнула.

— Сила великая, — выдохнула Лиса. — Котик?..

Шурх-шорх, скряб-поскряб. Короб вздрогнул. Лиса осторожно подошла.

— Кто тебя туда посадил, зачем?

Кот, вестимо, не ответил, а зацарапался изнутри, бессильный разодрать тугое плетение.

— Погоди, миленький, погоди…

Лиса обошла ряд составленных друг на друга ларей и приблизилась к клинкам, что ждали своего часа на стене. У каждого в ручке петля на гвоздь накинута. Под ними, на круглом точиле, лежал длинный, широкий, смертельно отлаженный нож. Такой, пожалуй, и короб разрежет.

Лиса взяла его. Был он тяжел и крепок, а забликовал в слабом отсвете от двери так, что Лиса зажмурилась.

— Мяу? — жалобно позвал кот.

— Иду, миленький, иду, — прошептала ему Лиса. — Так, а где тут…

Она поймала блик лезвием и осмотрела полки. Старый серп… ну-ка… ящик какой-то со старьем. Ворох гвоздей, молоток без рукояти, черенок от лопаты. Лиса нагнулась пониже и увидала, что под пыльной дерюгой есть что-то еще.

Старый ларь, рассохся весь. Лиса осторожно потянула крышку. Внутри лежал серп, и с одного взгляда Лиса поняла, что он — тот самый. Обмотка на ручке терханая, лезвие тусклое, едва ли бликует.

Почему-то Лисе не захотелось сразу трогать его руками. Она потрогала его ножом. Ничего не произошло — серп как серп, чуть от прикосновения сдвинулся.

С серпом в одной руке и ножом в другой Лиса вернулась к коробу, который качался и разве что не подпрыгивал. Внутри отчаянно скреблись и возились.

— Чшш, чшш, — зашипела она на него и положила ладонь на крышку. Кот стих.

Лиса приладила нож… что за диво — царапает, а не режет. И так, и сяк старалась — ни в какую. Кот тихонько скулил внутри. В сердцах Лиса плюнула, отложила его и взяла серп. Ни на что не надеялась, просто хватила по крышке — а та вдруг возьми и разойдись на две части.

Лиса упала на зад, а из тьмы короба на нее глянули два огромных зеленых глаза. Послышалось пыхтение, скреб-поскреб когтей, и наружу выскочило облако темноты.

— Ой, — вырвалось у Лисы. — Какой ты… большой.

Кот подмигнул по очереди правым и левым глазом и потерся об ее ногу. Наросло и ударилось в стены громкое, утробное мурчание, а потом животина требовательно мяукнула.

— Хороший, — прошептала Лиса, вытягивая руку. Ей надо было бежать. И так время потратила. В ладонь ей ткнулся мокрый нос, под пальцы легла пушистая, но свалянная клоками шерсть. — Миленький, я спешу очень. Тут вот… много всего вкусненького, молочка только нету. Я тебе достану, ты кушай…

Она поднялась. Кот завился у ее ног; его хвост угодил под подол и пощекотал ей под коленкой. Ну и здоровенный же.

— Только мяса не тронь, — осторожно ступая, чтобы не задеть кошатину, шепнула Лиса. — Плохое оно…

— Мряя, — будто бы согласился кот.

Лиса сорвала с бечевы под потолком головку сыра и торопливо обстругала бочок, положила коту. Тот, урча, взялся за угощение. Лиса погладила его, ощущая, как упруго выгибается навстречу кошачья спина, и сунулась в угол забрать свой узелок.

Стук-тук-тук. Шорох. Скрииии. На груду ларей упал сноп рыжеватого света, а в нем задрожала длинная большеголовая тень. Чернавка вернулась.

Лиса сжалась и отчаянно завертела головой: куда прятаться?.. В какой угол ни забейся, мало надежды, что не заметят. Покуда за мешки будешь забиваться, чернавка уже войдет.

Топ, топ, топ. Она идет. Сюда.

Зашуршало под ногой. Крышка… короб. Не столь высок, и по пояс не будет.

Чернавка была уже у порога.

Лиса в короб прыг и сжалась, съежилась. Закрыться было нечем, все надежда оставалась, что короб, стоящий в углу за дверью, не привлечет внимания сразу.

Сквозь щель в плетенье Лиса глянула наружу и тут вспомнила о коте. Тот стих: ни урчанья, ни чавканья. Почуял тоже опасность, спрятался. Зато вот она — чернавка. Темная, глаза свет отражают. Пахнуло костром и прелой гнилью.

Лиса перестала дышать. Чернавка остановилась у ножей и тесаков; замерла, покачиваясь.

Стук. Звяк.

— Ыээ, — проблеяла чернавка, и Лиса покрылась холодным потом. Нож. Ножа не было уже на точиле — он лежал… где? Где она его бросила? Из короба не видать!

Чернавка повернулась. Ее недоуменное, настороженное внимание почти осязаемо ощупало клеть; Лиса почуяла, как его липкие пальцы провели по коробу. Чернавке стоит сделать три шага, и она сразу увидит ее. Увидит и прямо тут задушит.

Чернавка стала обходить составленные посередине клети лари. Лиса сжалась. Бежать. Надо сейчас же выскочить и бежать — пока есть возможность обогнуть лари и свободно выскочить в сени.

Чернавка сразу увидит ее. Увидит, все поймет, даром что умишком скудная, и погонится. Она сильная, и, наверное, быстрая. И если схватит, сразу зарежет, а то и шею свернет.

Скрип. Чернавкина тень упала на короб, и Лиса поняла, что ее нашли. Нашли и нож — чернавка нагнулась, и точеный клинок тихо брякнул о доски.

Выпрямиться да выпрыгнуть Лиса не успела. Не успела разогнуться и чернавка — Лиса не поняла, что произошло, но девка рухнула мешком на пол, завозилась, замычала. Брякнул нож.

Лиса рывком встала, чуть с коробом вместе не опрокинулась. Глядь — чернавка извивается на полу лицом вниз, как огромный жук, а у нее на голове и плечах сидит облако тьмы. Раздалось рычание — глухое и злое. Тьма заурчала, перекатилась и окутала голову чернавки. Стало тихо. Чернавка замерла.

— К-к-котик?.. — неуверенно позвала Лиса.

Во тьме зажглось два зеленых глаза. Кот протяжно и скрипуче мяукнул. Незнамо как, но Лиса смекнула, что это значит: беги, чего ждешь.

— А ты как же, котик? — еще неувереннее прошептала Лиса. Коты давят крыс да мышей, а чтоб человека с ног свалить — это что же за кот такой?

Кот совсем не по-кошачьи засопел и заворчал. Глаза исчезли; пушистая клочковатая шерсть вздыбилась.

— Поняла, поняла, ухожу, — дрогнула Лиса.

Оставлять кота посреди Леса в избе, где творится страшное, ей не хотелось. Но, кажется, кот мог постоять за себя.

Лиса шагнула к выходу, но вспомнила про свой узелок, а потом — о серпе. Кот пыхтел и ворчал, покуда она искала серп на полу. Когда Лиса уходила, то услышала за спиной звук раздираемой когтями ткани, и по коже ее отчего-то пробрал мороз.

Она торопливо спустилась на двор. Рыжий костер ревел и трещал, вода в котле громко булькала и плевалась пузырями. На восходе небо уже побледнело: ночь шла на убыль. Лес за частоколом задремал и замер во влажной дымке.

Лиса кинулась к воротам. Как и прежде, заперты крепко, на тыне неугасимое пламя ровно горит. Лиса поискала глазами тот самый череп.

Стояла тишина. Только котел шипел и плевался. В груди захолонуло: а ну как обманул ее чудной помощник, сейчас ведьма проснется, схватит, и плавать ей в самом деле в котле, а потом в клети по кусочкам под потолком висеть…

— Явилась наконец, — прошипел знакомый уже голос. — Взяла, что я говорил?

Лиса показала ему серп. Пускай «лицо» черепа было обращено в Лес, он все прекрасно увидел.

— Умница, — похвалил он Лису. — Ну, а теперь меня хватай да бегом отсюда!

Лиса смолчала. Вспомнила черенок от лопаты, который видела в клети. Но туда она уже ни за что бы не вернулась. Взгляд ее упал на створы ворот. Вот беда похуже! Их никакой силой не сдвинуть.

— А ворота?.. — спросила она.

— Опа! А ведь верно, — согласился череп.

Лиса покосилась на другие черепа. Горят себе, помалкивают. Почему же так? Не донесут ли другие ведьме, что гостья ее сбежала, пламя неугасимое украла?

Стукнуло. Ворота плавно и бесшумно отворились наружу. За ними всего в нескольких шагах темнело паленое жирное пятно. Донесся слабый душок жженого мяса и шерсти. Лисе захотелось сплюнуть.

— Готово, — прошелестел череп. — Выходи, да меня не забудь!

Лиса в последний раз оглянулась на дом. Черный, он притаился в предрассветной мгле, и ничто в нем не издавало ни звука.

Зло и обиженно фыркал кипяток в котле. Треснули и провалились погоревшие поленья, плюнув снопом искр и пепла.

— Скорей, — поторопил ее череп, — с первым лучом солнца старуха проснется!

Лиса вышла за ворота, обогнула черное пятно. Осмотрела опушку — не шевельнется ли что, не притаился ли кто. Но Лес был тих. Одна утренняя птаха бодро приветствовала наступающий восход.

— Ну, сними же меня! — зашипел череп.

Лиса поспешно прошлась туда-сюда в поисках чего-нибудь, чем сбить череп с бревна. Как назло — ничего. Пришлось отойти к самой кромке Леса, где еще клубилась серая темнота. Лиса приблизилась опасливо, глядя по сторонам.

— Эй! — возмутился череп. — Куда? А ну вернись!

Лиса развернулась на пятках.

— Я поищу, чем тебя снять! Али сам оттуда соскочишь?

Череп смолк. Лиса присела, заглянула под лиственницу. Ветка, ветка… ломать не хотелось — попробуй, впервой, сломать, а по-хорошему — нечего почем зря Лес ранить.

— Левее глянь, — услужливо подсказал череп.

Лиса повела рукой, где указано, и впрямь нащупала длинную палку. Она ее хвать и скорее обратно к тыну, на ходу обрывая сухие отросточки.

— Скорей, скорей! — подгонял череп. — Светает!

Лиса глядь — а ворота уже закрылись. Поляна посветлела. Небо наливалось утренней позолотой.

Уж Лиса и прыгала, и пыхтела, так и сяк поддевала. Череп знай только помыкать: туда, сюда, левей, выше, а то и бестолочью ее обзовет.

— Куда, дурища! Я ж не туда упаду!

— Ах ты какой! Ну и сиди там дальше, умный самый!

— Ну и сгинешь ты в Лесу без меня! — огрызнулся череп.

Ерунда какая-то. Бежать надо со всех ног, без оглядки, а она тут с костяшкой говорящей пререкается. Лиса разозлилась не на шутку. Сунула носок стопы меж бревен, за выступ от сучка ухватилась, подпрыгнула — наконец-то! Подделся череп прямиком под нижнюю челюсть, повис на палке.

Над Лесом простерся первый луч солнца, вызолотив острую кромку Леса. Лиса вскинула глаза и застыла. Ничего не изменилось — будто; но в воздухе народилась и стремительно стала зреть угроза. Где-то в утробе избы, она знала точно, как если б была там, смолк богатырский храп.

— Ой-ей, — сказал череп. — Беги, голубка. Беги что есть мочи!

То да се

Лиса перехватила палку посередке, развернулась и кинулась прочь. По тропке меж старых лиственниц, которую было едва видать. Ветви били по лицу, тянули волосы, цепляли подол, подножки ставили. Раза четыре споткнулась Лиса на ровном месте. Густая тяжелая зелень все не кончалась, а за спиной над Лесом пронесся полный ярости вопль, совсем не похожий на человеческий. И не зверя вой, а чудовища.

Кровь застыла у Лисы в жилах, и она чуть не растянулась сызнова на тропе.

— Быстрей! — надрывался череп. — К реке!

Загудел Лес. Поднимался ветер.

— Не туда! Правей! — понукал череп.

— Но тропа… — задыхаясь, начала Лиса.

— К лешему тропу, напрямик давай!

Миг был на раздумья: довериться или нет. Так страшно выло в Лесу, что ноги сами сбежали со стежки и наугад понесли в чащу.

Она уж и не смотрела, куда бежит: как лошадка покорная кидалась, куда сказано. Молодые деревца топтала, через упавшие деревья перекатывалась, камни обегала, пни перепрыгивала.

Позади, на тропе, треском и ревом прокатился ураган. Сухая поземка из игл и пыли хищно стегнула по ногам, взметнулась, полетела в глаза. Раскачивались и стонали над головой деревья, визгливо терлись ветвями друг о друга, и в их вое чудилось: не уйдешь, не уйдешь…

Не кончалась зеленая завеса, выныривали из нее один за другим мощные стволы. Просвет!.. Нет, снова густые лапищи, тянутся, остановить хотят. А поверху все воет, воет, трещит. Бахнуло, и поперек дороги свалилась здоровенная ветка — другие продрала, до земли самой долетела, а Лису по носу оцарапала, напугала до полусмерти. Лиса закричала — и себя саму не услышала.

— Беги, беги! — пробился голос черепа.

Лиса перешагнула ветку, вырвалась из сплетения ветвей. Куда бежала, уже не понимала; где же, где же эта река, недалеко же была…

Неожиданно оборвался лес, рассекла его черная речка. Темная, никуда не спешит, буря при ясном небе ее не страшит. Словно все время мира впереди у ней, и — в ней. Лиса осадила — едва в воду не грянулась.

— Прыгай! — взревел череп.

— Далеко! — отчаянно отозвалась Лиса.

С разбегу, поди, одолеть можно, да вот разбежаться негде. Близко лесная стена стоит, и по ту сторону — стена. В черную воду провалиться Лиса не хотела. Не видно у речки дна. Там ил густой, глубокий, завязнешь — не выберешься…

Трепал косу ветер, бросал пыль да иголки в глаза, хлестал подолом по ногам. Гнулись, рычали лиственницы.

— Прыгай, кому говорю! Она близко! Почти нашла!

Лиса прикусила губу. Сорвала череп с палки, отступила, сколько смогла, и что есть моченьки оттолкнулась. Разверзлась под ней черная пропасть, не узкая, не широкая. Качнулся навстречу тот берег. Лиса больно врезалась в пологий склон и ухнула вниз, заскользила с потоком иголок; череп, тяжелый, тянул как грузило.

— Эй-эй-эй! Только не в воду! — заголосил он.

Лисе и самой не хотелось в черную неспешную воду. Она пальцами в землю вцепилась, вспахала ими борозды; ногами забила. Ухватилась локтем за молоденькое деревце, на нем повисла. Под рубаху забилась земля да иглы. Ручейки сора все еще утекали вниз, а падение остановилось. Деревце гибко согнулось, и слабенькие корни его вытащило из почвы.

— Ну даешь, голубка, — прохрипел череп. — Чуть не утоп.

Каков! Чуть не утоп он…

— Мертвое утонуть не может, — выдавила Лиса.

— Не в этой воде, — вкрадчиво возразил череп.

А про мертвое не спорил.

— А что… не так… с водой? — спросила Лиса, примериваясь для броска. Река и ей не понравилась, как не нравится чуткому зверю ненадежная топь.

Череп сухо рассмеялся.

— Межа это, — шепнул он, — сильная…

Тут Лиса поняла, как тихо стало. Стоял Лес, как не бывало ветра. Никто не кричал, не гнался. Обернуться покуда Лиса не могла, но давящая угроза исчезла. Незнамо как буря обошла, осталась позади.

Лиса с облегчением вздохнула, но тут же испугалась заново. Просто так от ведьмы убежать нельзя, замешаны тут сильные чары.

Юная лиственница жалобно затрещала.

Лиса опомнилась, осторожно нащупала ногами опору, подтянулась чуток и забросила череп наверх. Тот нырнул в пушистые ветви да пропал из виду. Послышался глухой удар. Славно, от грузила избавились.

Пугливая укоризна кольнула где-то под ребрами, но Лиса отмела ее. Пламя пламенем, но уж больно оно с ерепенистым помощником не вяжется. Большого доверия ему нет. Да и куда с ним по склону ползти. Берег пологий, а слишком скользкий.

Кое-как Лиса заползла на ровную землю и прилегла ненадолго. Тело кисельное разом отказалось слушаться. Покуда стало ей сильно не по себе от соседства с черной рекой. Тянуло от нее прохладой приятной и густым, терпким духом илистой воды и неясных трав.

Она встала и на дрожащих ногах поковыляла на голос черепа.

— Нет, где это видано, святыню швырять? Совсем распустились, — ворчал он.

Его желтый оскал, из которого торчало несколько игл и травинка, смотрелись до того потешно, что Лиса хмыкнула. Отступившая внезапно опасность как сорвала с души черное тяжелое покрывало, и стало легче дышать. Она наклонилась, подняла череп и отряхнула его. И только тогда поняла, что пламя съежилось и горит в одних лишь глазницах.

— Смешно тебе? Никакого уважения к старшим, — пробрюзжал череп.

— А где же пламя твое, святыня уважаемая? — не удержалась Лиса.

— Какое, это?

Череп полыхнул, как сухостой от искры, и Лиса, ахнув, едва не выронила его.

— Мое пламя всегда при мне, — важно пояснил он.

Лиса уставилась в костяные глазницы, в глубине которых тлели огоньки. Ей почудилось, что не золотые, а зеленоватые. Она вздохнула и огляделась. Буря неведомая покинула Лес и настала почти священная тишина. Пахло сладковато-прелой водой.

Совсем недалече, невидимая уже, протекала неспешная речка. Несет свои воды, не торопится. Лес делит. Да так делит, что ведьма-людоедка сгинула, словно не бывало ее.

От того, впрочем, сильно легче не делалось. Лиса очутилась далеко-далеко в глуши. Один на один с древним Лесом, что кроет мир от края до края. Столь нетронутая пуща легла перед глазами, что ясно было — людей отродясь тут не бывало.

— Ты иди, не задерживайся, — прошелестел череп. — Ведьма далеко, да не столь, как кажется.

Лиса поежилась. «Межа сильная».

— А где ж мы теперь? Что за межа по реке идет?

— Такая межа, что между нами и погоней версты многие положила. Давай шагай, — отвечал череп.

Лиса всмотрелась в чащу. Ее присутствие здесь осталось пока незамеченным. Глухой, по-утреннему сумрачный и влажный Лес зябкой прохладой кутал плечи, но не холодил сердца, оттого что еще не проснулся и свои сны досматривал. Не было ему дела до одинокой девицы, что очутилась глубоко в его утробе.

— Знать бы, куда шагать, — молвила Лиса, наклоняясь, дабы отыскать новую палку. Что толку думать, как далеко чаща вокруг простирается, меньше она от того не сделается.

— А куда попасть хочешь, голубка? — отозвался череп.

Лиса отозвалась не сразу. В голове у нее откуда-то взялась светлая уютная поляна, а на ней домик маленький, рядом ручей чистый бежит, с обрыва высокого падает в большую-большую воду. У ней берегов не видать, в ней солнце тонет.

И в доме этом ее ждут.

— Домой. В Вышь.

Она побрела потихоньку. Шажок да шажок, к земле присматриваясь. Стлался под ногами брусничник, из которого выглядывали молодые елочки да березочки. В голове у Лисы тоже стлались да путались друг с другом мысли. Скакали, как дурные белки. Убежала. Она убежала от ведьмы, украла неугасимое пламя и как ни в чем не бывало по Лесу идет. Ей захотелось засмеяться. Остальное, поди, будет не так трудно! Пусть она покуда не ведает, где оказалась и куда идти. Как подивятся все, когда она вернется и расскажет, как батюшка похвалит, что с такой беды выбралась и пламени принесла…

— Не слыхал, — признался череп. — Ну, на версту окрест никого нет. Гадюка мышь подстерегает, олень грибы белые жует.

Лиса невольно отдернула руку от зеленого густого покрова.

— А ты, стало быть, ведаешь, что на версту вокруг деется?

— Стало быть, ведаю, — самодовольно согласился череп.

«Очень на руку», — решила Лиса и остановилась. Подобие ягодной поляны кончилось, и путь ей преградило упавшее дерево. Остался от него один гнилой костяк, и голые ветки торчали, как ребра неведомого существа, которое выбросило на берег огромного изумрудного озера: дальше, за чахлыми молодыми соснами, простерлось неподвижное, отчаянно зеленое полотно. У древесных корней оно собиралось ломаными складками, а местами бугрилось, как если бы некогда сюда пришли и уснули каменные великаны и спят уже так долго, что давным-давно вросли в землю.

Само время здесь будто застыло. Будь человек достаточно чутким, он мог бы услышать его тихий ход, а может, и медленное дыхание валунов и самой земли, невидимой подо мхами.

Над ней все еще таяли облачка серебристого тумана. Текучие образы и тени плыли в нем, наблюдая за быстрым, шумным, суетливым человеком, который суетлив даже в том, как стучит его сердце. Там, за лучами рассвета, взрезающими зеленую полумглу, древнее око Леса дивилось человеку так же, как он дивился ему. В нем не было ни злого, ни доброго. Он просто был, как многие лета до этого, и будет после.

Неясные образы испарялись вместе с дыханием Леса, пока не рассеялись. Лиса вдруг поняла, что видит далеко в прозрачном подлеске, и на ковре мхов сияют солнечные пятна.

— Насмотрелась? — шепнул голос.

Лиса вздрогнула, покрываясь мурашками. Здесь все же кто-то был!..

— Может, теперь, наконец, пойдем? — добавил голос.

Лиса опустила глаза и оторопело поглядела на череп, который обнимала локтем. Даже не заметила, как к себе прижала, и медленно отвела руку в сторону. На желтоватой кости тихо и почти приветливо, ровно плясало золотое пламя. Два огонька тлели в костяных глазницах.

— Что смотришь? — скалится череп. — Нравлюсь?

— Зубы ровные, — честно похвалила Лиса, а сама думает: никак старый на голову хворый был, что мелет всякое. То многое бы объяснило.

— То-то же, — принял похвалу череп. — Я и посвечу, и силу темную пожгу, и советом мудрым помогу.

Лиса огляделась. Лес казался мирным. Но, может, он просто не понял, кто пожаловал, потому что здесь никогда прежде не видел людей. Лиса всматривалась в него, но не было никого, только уходили вдаль, прячась друг за другом, сосны. А позади, за брусничной поляной, начинали тесниться лиственницы, за которыми лежала темная река. Несла свои воды, Лес межевала.

Лисе не нравилось думать о черной, медленной воде, и она выбросила ее из головы. Ей хотелось тянуться к солнышку, и она выбрала идти на полдень, по краю зеленого озера мхов. Побрела потихоньку, а у самой в голове пустота светлая, а в ней нет-нет да мысль покрутится.

Совет мудрый… говорящий череп, поди, и для ведьминого обиталища диво. Прочие, сколько их было, ни словечка не молвили. Шла-шла Лиса, да спросила:

— Черепочек, а ты… один такой, или другие… они как ты?

Коли один только череп говорит, стало быть, в нем одном дух и сидит, а другие ведьма как горелки для пламени пользует.

— Кто?

Лиса помялась, подбирая слова.

— Ну, те… остальные. Кто тоже на частоколе сидел.

Череп фыркнул.

— Кто, эти-то?.. Да они уже забыли, как слова складывать.

Эвона как! Упокоище целое, а не частокол. Столько духов, а она в том доме спала, работу справляла.

— А… кто они?

— Да кого там только нет, — принялся перечислять череп, — Иван-царевич, Елисей-королевич, княжич Василий, разбойник Илий, Федот-стрелец, Булат-молодец, Емеля-скоморох, царь Горох, старик Берендей и дед Вахрамей, семь Симеонов да голь перекатная.

На «голи перекатной» Лиса остановилась и уставилась на череп. Вот ведь и не разберешь: то ли шутку шутит, то ли правду говорит. А коли и правду, то не всю. Столько наболтал, а сути немного.

Идет она дальше, а череп все вещает:

— Царям, понимаешь, особливо там не нравилось, они-то привыкли в своих хоромах: принеси-подай, злато-серебро, гуси-лебеди…

— Какие еще гуси-лебеди? — растерялась Лиса. Сказ о черепах начинал походить на совсем глупую байку.

— Которых щипают и в похлебку.

Лиса поглядела в огоньки, мерцающие к глазницах черепа. Череп скалился, но поди разбери, иного выражения у него нет.

— Лебедей в похлебку?

— Ну да, лишку хватил, — признался он. — Для красного словца.

«Сила великая, — подумала Лиса, — вот так помощничек!». Ну да пламя важнее. Перетерпится как-нибудь. Пусть их, черепов этих. Она пламя добыла, остальное потерпит, а то и вовсе не важно.

— Иди, голубка, — сказал череп. — Чего стоять…

Лиса идет, осторожно ступает, округу слушает, в чащу вглядывается. Никто не кажется, одна мелочь лесная шуршит. В черепе пламя бесшумно горит.

Чудом от ведьмы убегла. Похрустывает под стопой лесная подстилка, щекочет нюх густой влажный дух, мочит роса подол. Все чуется, ощущается, а будто не взаправду. Была вначале одна жизнь, потом тянулась длинная, страшная вторая, а теперь настала третья. В которой ничто не будет, как раньше. Глазу не видно, а сердце чует: не так все, иначе. А как именно — и словами не скажешь.

— Куда ж мы идем, голубка? — нарушил молчание череп.

— Знать не знаю, на дорогу домой уповаю, — отвечала Лиса.

— Ума палата! Вот и выйдешь туда, не знаю куда.

— А то ты больше смекаешь! — рассердилась Лиса. — Сам сказал — про Вышь не слыхал.

Череп фыркнул, даже огонек вспыхнул — ну точь-в-точь человек.

— А ты спроси — чем смогу, помогу, — сказал он.

Лиса остановилась и вздохнула.

— Чем же подсобить можешь, святыня уважаемая?

— Со святыней таким голосом не разговаривают, — пожурил ее череп, но ответ дал. — Ты иди на закат-на полдень, стоит там сосна высокая, небо подпирает. Заберешься повыше и поглядишь, что в округе. Поди и увидишь чего знакомое.

Дело советует. Лиса молча отвернула, куда сказано, и пошла. Идет, непролазные заросли огибает, по подсказкам черепа ямы обходит, на путь невидимый, нехоженый возвращается.

Спокоен был Лес. Просыпался понемногу, наливался теплом. Как прыснуло через полог его солнцево золото, повеселела, взбодрилась глушь. Где-то птаха заливается, где-то тихонько зверь пробирается. Тихонько пробиралась и Лиса. Из ручейка воды студеной напилась, у бережка черники наелась. Хозяина поблагодарить не забыла, сухарик оставила.

— Это не Хозяин показал, а я нашел, — обиделся череп.

— А то ты сухарь жевать станешь? — отозвалась Лиса.

Долго ли, коротко ли, а отыскала она ту сосну. Взобралась на светлый, крытый березами да соснами увал, и на вершине его дерево могучее, старое, в обхвате великое. И ветви простерло, аки шатер царский, далеко и высоко, поди дотянись.

— Эка незадача, — сказал череп. — Жаль, что ты Лиса, а не белка.

— Глумишься? — отозвалась Лиса. — Святыне разве пристало?

Мнилось ей, что череп заранее знал, что ей не под силу будет забраться, а смолчал. Коли даже так, его поступок мало ее задел: нрав у черепа был под стать его облику.

— Что не пристало, то отстало, — молвил он.

Лиса перестала рассматривать могучий ствол, на какой влезть сумел бы только зверь, да уселась у древесных корней перевести дух. Перекусила яблочком. Лес потеплел, время шло к полудню. Ветерок игриво пробегал по вершине холма, скатываясь вниз и затихая.

— Чего расселась-то? — подал голос череп. — Не полезешь?

— У меня не получится.

— Гляди на нее. Еще не пробовала, а уже руки опустила.

Лиса возвела очи к пышной кроне над головой.

— Даже если я их подниму, до нижней ветви не дотянусь.

Череп хмыкнул.

— Серп-то ты не посеяла? Попробуй-ка с ним.

Лиса недоуменно глянула на старое лезвие, обмотанное пучками травы. Серп лежал рядышком, привязанный за рукоятку к котомке.

— Как… — начала она да осеклась. Вспомнила короб в клети. Нож, на славу точенный, с коробом не справился, а серп мигом его развалил. Лиса медленно потянулась к нему, сорвала траву и рассмотрела.

Серп как серп: блестит тускло на солнце, загибается. Кромка будто туповата; да и пятнышки ржавчины проступают. Рукоять засаленной то ли тесьмой, то ли лентой обмотана — за ее краешек Лиса и прикрепила серп к узелку.

Лиса повертела серп в руках. Ни знаков на нем никаких, и лента такая грязная, что не поймешь — хитрое ли в ней плетение али что другое.

— Как он мне поможет? — спросила Лиса. В серпе не было ровным счетом ничего необычного.

— Чего сказывать, бери да пробуй.

Лиса повернула серп и так, и эдак, чтоб он на свету легонько побликовал. Как есть старая железяка. Вот только… в клети-то ведьминой короб на раз развалил, кота бедного выпустил. Припомнила то Лиса и черепу сказывает, спрашивает, неужели лезвие что угодно бьет?

А череп озадачился:

— Какой кот?

— Ты же на версту вокруг ведаешь, что творится.

Череп помолчал, а потом как захохочет.

— Кот! Ну уморила!

— Что смешного? С него бы шкурку живьем спустили! — возмутилась Лиса, а сама чует, как мурашки по спине бегут. Не простой там кот сидел, ох не простой.

Череп сызнова давай хохотать.

— Откуда в лесу глухом кот, бестолочь? Домовик то был. Со старухой не ужился, она его лет пятьдесят тому еще заперла. Вот старый прохиндей… все подслушал, улучил времечко. Еще и харчей пожрал.

Серп в руке Лисы ажно потяжелел. Домовик! Сама она их прежде не видывала, хотя дома слыхала, как по ночам тот возится и молоко хлебает, что ему оставляют. Домового просто так в короб не посадишь… чары на коробе были, не иначе, а серп их рассек.

Череп все хихикал.

— Ну он ей устроит, — довольно проговорил он. — Она, значит, в погоню, а он ей там всю хату разнесет, даром что сам дом бережет!

Лиса вздрогнула. Так в Лесу было тепло да покойно, что о ведьме позабылось.

— Черепочек, — глухим голосом вопросила она, — а она нас нагонит?

Ведьма как у той речки сгинула, так и не было о ней напоминанья. Лес велик, да коли ведьма летит как ветер, то рано или поздно найдет.

Череп перестал хихикать.

— Коли будешь рассиживаться, то нагонит. Давай вставай, серп бери. Засади его в дерево, с ним как-нибудь до ветвей докарабкаешься.

Лиса пугливо оглянулась на ствол за спиной. Хозяину не понравится, что она такое ладное могучее дерево ранить станет.

— Ничего ему не будет, — заверил ее череп, аки мысли угадал. — Сама увидишь…

Совсем Лисе в то не верилось. Она приладила лезвие к стволу, надавила легонько — а то как в масло вошло. Лиса от удивления руки разжала, серп, на волосочек застрявший, чуть повисел да свалился. Глядь — а на коре ни следа, ни царапинки.

Подобрала Лиса серп, сызнова в руках повертела. Диво дивное, вот серп так серп!.. Пальцем лезвие тронула — будто даже не острое.

— Что же это за серп такой?

— Ну, вот такой. Чарованный, — как ни в чем не бывало отвечал череп.

Лиса запрокинула голову и поглядела, как далеко до нижней ветви. Немало, да если серп себе как ступенечку оставить, за бугорок вон тот, повыше, ухватиться, и еще подтянуться…

Изрядно пришлось повозиться. Лиса отыскала камень небольшой — с яйцо куриное, развязала кушачок, камень с одного конца привязала. Серп вонзила в дерево повыше, но так, чтоб можно было залезть, и вскарабкалась.

Поди-ка удержи равновесие на такой «ступенечке»… Раза с третьего Лисе удалось закинуть на ветку пояс с грузилом и не сверзиться.

А там, держась за перекинутый через ветвь пояс, полезла наверх. Оседлала первую ветку, с ней дотянулась до другой, и так все выше и выше.

На самую верхушку, вестимо, попасть она не сумела — больно ветки тонкие, сильно гнутся, ненадежные. Но и того хватило. Остановилась Лиса на последней крепкой ветви, что могла еще ее вес удержать, и отвела рукой в сторону другую, что ей вид заслоняла.

Открылся перед ней безбрежный зеленый простор, позолоченный светилом. Складками бархата вздымались и опадали пологие холмы, убегая на полночь. Никого и ничего не видать, только хищная птица кружит в яркой голубой вышине, да веет прохладой ветер, чей порыв игриво взметнул Лисе растрепанную косу.

В низинах темнел ельник, в котором проглядывали пятна березовых рощиц. Дальше к полудню полотно Леса светлело, открывая яркие редкие прогалины среди сосен.

На самом дальнем видимом краю Лес расступался от неясного темного чирья. Сколько ни напрягала Лиса глаз, а не рассмотреть было, что там такое. Долго глядеть и не хотелось — неприятно; сразу чуялось, что место недоброе. Над ним кружили крохотные черные точки.

Лиса задумалась, перебрала в памяти, о каких дурных местах знала. Не лучшая, а подсказка. В любом селенье всякий помнил, в какую сторону лучше не ходить, откуда держаться подальше. Подумала она было на Паленую Балку, но Балка заброшена уж давно, и птицам-падальщикам делать там нечего. Помимо той — без числа топей и темных оврагов, в которых вечно стоит ядовитый туман. Овраг с такой дали и не увидишь; так поди, болото. Даль во все стороны подернута дымкой, не понять точно.

Под сердцем тревожно кольнуло. Лиса проследила, как раз в сотый кружат над местом темные точки. Раз оборот, два, три… и все по одному пути, одинаково.

Не птицы. Да и то сказать — насколько велики они должны быть, чтоб на столько верст их видать.

Лиса оцепенела. Она не вспомнила, но догадалась, что там такое. Очень старое селенье, некогда богатое. Не пожелали они никого на Святогорку за пламенем посылать, ну и простояли два лета. А потом как вымерли все — никто оттуда не приезжал, а кто ходил проверять, не воротился. Лишь третий отряд уцелел. Вернулись все раненые, переломанные, сказывали: как в молотилке побывали. Все, что там есть, и все, что туда попадает, в воздух подымает и без устали крутит в смерче. И все там черным-черно, то ли погорело, то ли погнило. Так и прозвали то место: Черная Молотилка.

От Молотилки до Выши дней пять быстрого пешего ходу. Лиса, сама не сознавая, пригнулась, прячась в кроне. Ей захотелось поскорей вернуться вниз и увидеть неугасимое пламя.

Лиса спустилась и вытащила лезвие серпа из ствола. Череп лежал там же, где она его оставила. Лежит у корней, на солнышке греется, пламенем подмигивает. Лиса вздохнула с облегчением. Пламя она добыла и оно при ней.

— Чего пригорюнилась? — спросил череп.

— Путь нелегкий, — коротко сказала Лиса.

Мигнули огонечки в черепе.

— Да вестимо, нелегкий. Но ведь дома ждут?

Лиса не ответила. Еще как ждут! Когда-то она воротится, пламени принесет, всех спасет. Вся Вышь ждет. Пока она в одного пламени принесет. Но никто не захотел помогать, вместе с ней идти. Так принято.

— Батюшка? — начал перечислять череп.

— В отъезде.

— О как…, а матушка?

— Нет ее давно. Мачеха да сестрица.

— Эге, — понимающе протянул череп. — Ну, а жених?

— Нет жениха, — уныло признала Лиса.

Будто бы и хотелось: знала Лиса немало славных ребят, да никто особо не глянулся. Как и она сама кому-то. Не то, поди, знала бы.

— И то верно. Какой бы жених одну отпустил. А коли бы отпустил, то плюнуть ему в рожу, — заключил череп.

— Люди бы не позволили, — возразила Лиса, а сама про себя соглашается.

— Чего, плевать? Кто их спросит! — гоготнул череп.

— Чтоб за пламенем идти, — уточнила Лиса.

Раздалось насмешливое фырканье.

— Шли бы они лесом! Каждый за себя пускай решает…

Лиса невольно засмеялась.

— Пока что лесом иду только я, — сказала она и села рядом с черепом.

Надолго ли хватит его пламени? С иной стороны, ему все равно, где гореть — в плошке, на частоколе, даже просто в руках человеческих.

— Черепочек, а ты не погаснешь? — спросила она.

— Опять то же самое, — сварливо отозвался череп. — Неугасимое не гаснет!

— Но ты же мертвый, — выпалила Лиса. — Как так?

Выпалила и подумала, что грубо сказала. Говорящей кости нагрубила — смешно…, но уж больно череп был какой-то… живой. Живой и не страшный. Да и в нем самом любезности не больше, чем в деревянной чурке.

— Я и есть пламя, сколько раз повторять, — сказал череп.

— Но пламя — это пламя. А духи — это духи, — возразила Лиса.

Так всегда было. А теперь оказалось, что так, да не так.

— Не хочешь — не верь. Стану я темной девке что-то доказывать, — устало проговорил череп. — Откуда оно, по-твоему, берется?

Лиса задумалась. Пламя просто всегда было. По преданию, давным-давно великий витязь Святогор вел тяжелую, долгую битву с темной силой. То одна сторона брала верх, то другая. В конце концов он принес себя в жертву ради блага других, и с той поры горит в жертвеннике пламя — вечно людей бережет.

Череп насмешливо хохотнул и ядовито заметил:

— Во-во, и я о чем. Святогор себя в жертву принес, а вы ему козу какую-то…

— Не какую-то, а самую лучшую, — сказала Лиса, а сама еще пуще задумалась. И впрямь: лучшая, а всего лишь коза.

Посетила ее тут иная мысль, и она спросила:

— Погоди. Так и ты себя в жертву принес? А остальные? Те, что у ведьмы на частоколе горели?

Череп ответил не сразу.

— Много будешь знать — тоже на частоколе будешь торчать.

На частоколе Лисе торчать не хотелось. Она поежилась и опасливо огляделась, хотя Лес в округе был тих. Если летела-гудела где-то по нему ведьма, то очень далеко.

— Тебе, значит, не нравилось там быть? — спросила Лиса. Ответ был уже ясен, но хотелось Лисе верить, что череп, пусть и буде большая язва, а дурной силе прислуживал не по своей воле. Не то совсем тревожно на душе становилось.

Череп фыркнул.

— Мало радости смотреть, как людей в котле варят и над костром вялят.

Вспомнился вкусный мясной душок, и Лиса кисло сглотнула.

— А где хочешь быть? В чем тебе выгода мне помочь?

Неугасимое пламя не ведает выгоды. Оно пламя и есть. Но раз к нему привязан дух, который что твой соседский задира, то и мерило иное.

— От ведьмы ушел, в том мне уже выгода, — сказал череп. — Но раз ты спрашиваешь, хочу упокоиться. Устал гореть.

Лиса уставилась на него.

— Тебя провожу, пламени дам, в том покойна будь, — продолжил череп. — То не служба — службишка…

Лиса подождала. Череп молчал, словно толку не видел дальше сказывать.

— А после? — спросила Лиса. — Как тебе упокоиться?

Череп помедлил.

— Найди мои кости, — шепнул он.

Лиса опешила. Так вот же она — кость!..

— Что же, другие?.. Да где же мне их сыскать? — воскликнула она.

Спросила, а сама другому больше дивится: стало быть, в черепе впрямь дух человечий. Он то даже не отрицает. Но с чего в нем пламя горит? Герой какой али богатырь, что само неугасимое его уважает. Но герои не метут языком, аки помелом.

— А я тебе подскажу, — прошелестел череп. — Как время настанет…

Не стала Лиса дальше спрашивать, пусть не больно ей слова черепа глянулись. Неизвестность на то и неизвестность, что непонятно, чего от нее ждать. Кости-то, они, может статься, в Лесу возле ведьминой избы где зарыты.

Туда Лиса ни за что бы не вернулась. Хотя с сожалением подумала о других черепах, что, поди, еще долго будут сидеть на частоколе.

— А не хочешь ли в Выши остаться, черепочек? Там рады будут. Почитать станут…

Череп всхохотнул.

— Почести на хлеб не намажешь! Нет уж, уволь. Насиделся.

— У нас людей в котлах не варят, — почти обиделась Лиса.

— Славно живете. Нет уж, пламя возьмешь, да сама пойдешь. Так что наверху увидала?

Лиса рассказала ему, а он и говорит:

— Со мной тебе бояться нечего. Мое пламя любую нечисть жжет. По стороне пройдем, я издалека опасность почую.

На том и порешили. Лиса, на солнышке пригревшись, нехотя встала, отряхнула рубаху, подхватила узелок, сделала шаг. Только теперь вдруг поняла, что нога подвернутая совсем не болит. Об эту-то ногу черный кот терся, вился-вился… отблагодарил дедушка-домовой, вылечил.

Лиса закинула узелок на плечо и сошла с увала. Идет, в руке палку с черепом несет.

Лес стелется, в нем разное деется.

Ночью из Леса выходит мертвец I

Долго ли, коротко ли, а стал день убывать. Прошагала Лиса сила великая знает, сколько. От черепа одна была подсказка: откуда опасностью веет, а так шла Лиса по приметам лесным да по солнышку.

Череп уверенности придавал. Один маленький огонек целое селенье способен оберегать, а череп как факел может гореть, никакая нечисть не сунется. Но шла Лиса осторожно, не шумела; в чащу всматривалась, через плечо оглядывалась. Лес жил, шелестел, птицами пел, ручьями звенел.

Одного череп не мог, и о том Лису предупредил: зверье всякое отпугнуть ему не под силу. Зверь-то, он звериным разумом живет; охотится и нападает не от того, что злой. А где злого нет, там и пугать нечего. Разве что светом ярким.

Покуда было и дневного света довольно, о том Лиса мало кручинилась. Но вот покатилось солнышко к закату, и меж стволов, где, поди, и не ступала еще нога человека, разлилась невесомая смола. Рыжее сияние отдавало последнее тепло, а от земли уже пошла белесая дымка. От лесных корней повеяло прохладой, дохнуло скорыми сумерками из чащи. Идет Лиса, сама все на темень оглядывается, к свету тянется.

— Э, голубка, — окликнул ее череп, — далеко забираешь. Правее шагай.

Голос его не давал эха, зато лисины шаги — где ветка хрустнет, где зелень пошелестит — громом прокатывались по глуши. Всяка тварь знала, что она идет. Лес притих в ожидании ночи, выдыхал, отдыхал от дневной жизни и песен.

Скрипуче гаркнула неподалеку птица.

— Черепочек, подскажи, а нет ли поблизости, где на ночь укрыться? Может, дерево большое?

Лиса уже с час тому как шла и высматривала годное местечко. Да все ей мнилось не то: низина слишком влажная, дупло в сухом дереве узкое и почти у самой земли; то мрачно и темно.

— Дерево от медведя не спасет, — рассудительно заметил череп.

— Что сразу медведь, — осерчала Лиса больше от нарастающего испуга. Ноги устали, гудели, а останавливаться не хотели: жутко. От темноты хотелось бежать, за солнцем уходящим следовать. Следовать, но знать, что светило погаснет, и мрак все равно вступит в свои права. Ночь наступит, и в Лесу проснутся те, для кого она — незваная гостья. Незваных гостей не любит никто.

— Он не так далеко, — отвечал череп. — Голубику на поляне жрет в одну харю.

Лиса остановилась. Беззаботность черепа царапала ее, как ноготь царапает корку на ранке: только сильней и хуже делается.

— Где? — прошептала она.

— Да с версту на закат.

Лиса медленно выдохнула. Для звериного нюха то не расстояние. Медведь знает о ней так же, как она знает о нем. Она сглотнула. Ей враз стало зябко.

— Тогда нужно развести огонь побольше, — припомнила она науку охотников, дабы придать себе храбрости. Верного способа отвадить большого дикого зверя не существует.

И пошуметь. Нет, шуметь лучше, если медведь пойдет в ее сторону. На шум могут явиться другие, кто хуже зверей.

— Предупреди меня, если он сюда повернет, — попросила Лиса черепа.

Тот заверил, что все сделает, и велел дальше шагать.

Мигнул последний солнечный луч, и стали в Лесу сизые сумерки. С каждым шагом они делались гуще и темней, и все сложней было разобрать и дорогу, и что вокруг. В любой ложбине мог кто-то прятаться, за любым деревом мог кто-то ждать.

Неясные шорохи гуляли в чаще, и следили, глядели в спину невидимые глаза. Что-то было там, за пределами света неугасимого пламени. Хмыкало тихо, фыркало, а близко не совалось и себя не показывало. Чернели вокруг ровные, убегающие вдаль друг за другом сосны. Крыли поверху их ветви, и шла Лиса как по огромному, бесконечному залу, чей свод подпирают высокие-высокие столбы. И разбегаются по нему от ее шагов и света ночные твари.

На свету слабый, покрытый лишаем кустарник как кости белые светится: кривые, сухие, ломаные. Один костяк, второй, третий… много их тут, много засохло и померло, много чахнет. Тень Лисы на стволы ложится и перетекает с одного на другой, как три или четыре немых спутника. Не подойдут, но и не отвяжутся.

Лиса идет, едва дышит, тихо ступает, по сторонам зыркает. Череп горит себе, негромко его пламя гудит, бодрит, дальше идти позволяет.

— Голубка, лучше не будет, — прошелестел череп. — Под любое дерево устраивайся.

Но не хотелось Лисе тут останавливаться, во все стороны коридоры темные бегут, за каждым кустом неведомые существа стерегут. Откуда захотят подкрадутся. Тронуть, поди, не тронут, а шипеть и красться будут до самой зари.

Одно дело за крепким тыном и воротами сидеть, на которые пламя посажено. Другое — никакой защиты, кроме него, не иметь. Только череп и защищает, а больше ни укрыться, ни отбиться нечем. Разве что серпом.

Как треснуло вдруг что-то, сухо и гулко, прямо за спиной. Лиса вздрогнула и обернулась. Никого. Стволы темные, сосенки и елочки чахлые, дерево упавшее корни переплетенные тянет, как схватить хочет.

Что-то шевельнулось у выворотня. Черная, поросшая мхом коряга скрипнула, и пополз в сторону черный корень, согнулся подобно руке. Над нею зажглись два круглых и больших зеленых глаза.

Лиса перестала дышать. Ноги ее ледяные приросли к земле. Зеленые глаза мигнули и отвернулись, и ломаная, извилистая, корявая тень побрела вдоль упавшего дерева и скрылась во мраке. Она исчезла, но какое-то время еще были слышны тихие ее шаги. Когда и они пропали, Лиса позволила себе вздохнуть и вымолвила:

— Сила великая… Кто это?.. Что это?

— Оно уже ушло, — прошелестел череп. — Не бойся, не подойдут.

Может, и не подойдут, но они здесь, и очень близко. Тут оставаться на ночь нельзя, но и идти-то некуда, везде одно.

— Как же тут-то? — тихо вопросила она. — Где мне тут спрятаться, как спать? Не смогу…

— А я тебе на что? — вспыхнул череп. — Говорю, куда хочешь пристраивайся, они как миленькие разбегутся и не сунутся.

Но не могла себя Лиса заставить остановиться в этом лесу. Шла и шла, совсем тьма густая вокруг наступила. Земля взяла слабый уклон вниз. Старый сосняк кончился небольшой прогалиной в маленькой низине. Тут лежала россыпь валунов и тек ручей. На радостях Лиса к ручью сразу и подошла, а там — хребет на влажном бугре.

Белый, большой, позвонки все видно. И ребра бело-серые загибаются, во влажную землю впиваются. Для лисьего хребет был велик, для оленьего или лосиного — мал. Лиса замерла как вкопанная. Башмачки во влажную мшистую землю утопли.

Хребет пошевелился; Лиса назад так и прянула. Кости с липким чвоканьем приподнялись и качнулись, как будто кто-то под ними их нес вместе с налипшими черно-бурыми комьями почвы. Показалось из земли что-то бледное, согнулось в локте, расправило пальцы. За ним и второе, с другой стороны. Руки приподняли то, что оказалось темной, открытой со спины плотью — хребет, жилы и мясо.

Повернулась и поднялась влажная кочка, и Лиса увидела, что это темные, зеленоватые, путаные длинные волосы на голове. Голова обратилась к ней, и мигнули звериные, злые глаза. Раскрылась на голове узкая щель, и в ней было много острых треугольных зубов.

— Да пошла уже вон! — рявкнул череп, выбрасывая длинный язык пламени.

Мавка зашипела и с нечеловеческой скоростью уползла вниз по течению ручья. И ноги, и руки ее двигались и выворачивались под невообразимыми углами, как у многоножки, а длинные мокрые волосы волочились подобно хвосту ящерицы. Хлюпанье и плеск удалялись, покуда не стихли.

Лиса посветила черепом вслед, потом направо, налево, назад. Отсветы рвано плясали на стволах и ветвях, потому что рука у нее тряслась.

— Б…б-больше нет? — выдавила она.

— Никого нет, — ответил череп. — Вода хорошая, проточная, пить можно.

Стуча зубами, Лиса воткнула палку с черепом во влажную землю и набрала бурдючок. Попила. Озноб ее такой взял, что горлышко бурдюка стучало о зубы.

Она перешагнула ручей и поднялась на другой его берег. Вело ее, как под ветром сильным, и череп давай свое гнуть: садись да отдыхай, а то свалишься.

Лиса брела, пока не стало совсем под ногами сухо. Упала у камня какого-то у двух сосен и без сил привалилась спиной к стволу. Сидит, во тьму глядит, и все ей кажется, что там кто-то ходит, у земли крадется, ждет, когда она уснет, чтобы подобраться поближе.

— Спи давай, — прошелестел череп. — Утро вечера мудренее.

— Как тут спать? — слабо отозвалась Лиса. — Со страху глаз не сомкнуть.

Череп загудел, что вздохнул.

— Стерпится, сможется. Спать не будешь — завтра не встанешь, — сказал он.

Лиса поежилась, но уже от настоящего холода. Было зябко. Скрепя сердце она поднялась и вместе с черепом обошла полянку. Добыча оказалась невелика, ворох веточек да пучки засохшего мха. Чирк-чирк кресалом — занялся огонек. Уже впотьмах Лиса нагребла себе опавшей хвои, чтоб помягче было лежать, и села у костерка.

— Об это малахольное нечто греться собралась? — съязвил череп. — Тут вон целое дерево валяется.

Валежника в самом деле по пути было много, и теперь неподалеку лежала сухая обломанная сосна. Вместе с ней попадало еще несколько деревьев, и выглядели они так, словно какой-то великан примял их, словно траву.

— Нечем рубить, — устало напомнила Лиса.

— Серпом руби.

— Так оно же дерево не берет.

— Как знаешь…

Лиса посидела чуть. Костерок тлел-тлел… в самом деле малахольный. Догорит еще до того, как она согреется. Лиса встала, взяла серп и череп, пошла к дереву. Приладила клинок к самой крупной ветке, ударила — ветка как миленькая отошла, чуть Лисе ногу не отдавила. Лиса ойкнула и наклонилась посмотреть: чистый срез, снова как в масло лезвие вошло. Вот так диво. Хорош серп! Живое не рубит, мертвое рассекает.

Так и насекла Лиса себе полешек. Заплясал огонь бодрее, горячее. Теплее сделалось и на душе; а вот за кругом света все так же темно. Сидит Лиса, ежится. Над головой ее череп белым золотом пылает, пятачок света создает.

Никого. Лиса сгрызла сухарь, съела яблоко. Запасов еще на денек…, а там надежа будет только на грибы да ягоды.

— Спи, — шепнул череп. — Никто не идет. Медведь в другую сторону ушел.

О медведе Лиса давно и думать забыла. Она вслушивалась, как у поваленных деревьев что-то поскрипывает, как вдалеке филин ухает. Стрекочут ночные букашки, и даже переливчато запели на два голоса птахи.

Не чаяла Лиса толком уснуть, а все ж таки — провалилась в сон, и сама не заметила.

— Ёлка.

Трещит костер. Щелкают так уютно поленья, теплый жар стоянку освещает. Храпит Серый, прямо на земле у бревна растянулся. А на возке удобно лежать: шкур навалено поверх тюков. Стелются к небу, куда уходят острые лесные пики, обрывки дыма. Норовят звезды скрыть, а те не скроешь: остро мерцают, подмигивают.

— Эй, Ёлка.

Вот не спится же дурню. Хорошо так все, покойно, налопался кабанятины да дрыхни себе…

— В заду иголка, волчья ты сыть! Чего надо?

Глядит, аки лань подстреленная. Лохмы свои золотые чешет. Кафтан уж весь обтрепанный, сапоги стоптанные, на брови шрам затягивается. Чуть без глаза дурак не остался.

— Да недобро мне на душе. Ворами заделались…

Глядите на него, совесть проснулась.

— Как с делом покончим, так и обратно… разделаемся.

Ишь, пригорюнился. Как есть дурачок Ивашка.

— Али вернуться хочешь, челом бить?

Вздыхает Ивашка, головой качает. Уж куда тут назад воротаться: головы снимут, зачем птицу крали, не спросят. Спасибо не скажут, когда добычей поделятся. Если будет, чем делиться.

А Серый знает что храпит себе. Славный малый. Языком не мелет, больше дело делает.

Впереди еще долгий путь, последнее добыть осталось. Коня златогривого, что копытами искры высекает, за прыжок семь верст отмахает.

Поглядим, как на деле станется. Птица вон горит, а рук не жжет — будет ли с нее толк? А то сказки сказывать много кто мастак. Одни сказки скоро и сказываются, а дело…

Лиса открыла глаза. Зябко. Рукой подать — уголья от костра дотлевают. Поляну ночь кроет, а уж посерела темнота: крадется восход. Ежась, Лиса села, подложила поленьев, раздула огонек.

Тих Лес. Парит блеклой дымкой. Плывет туман, перекатывается, в серые тени складывается. То человек в накидке, а то вдруг всадник, то птица. Следила-следила за ними Лиса, но они развеивались, близко не подбирались. Ходили-водили хоровод вокруг поляны. Были ли на самом деле — кто разберет, что возникают, что тают быстро.

Над головой у валуна череп светится, золотится. Мороки развеивает, нечисть пугает.

Туманная птица перетекла в нечто иное, глядь — волк за деревьями крадется. Серый, полупрозрачный.

Лиса развела костерок заново, согрелась. Съела еще сухарь. Голод не ушел, свербил в нутре, но она приберегла сухари, решила обождать, покуда не набредет на ягоды.

Собралась уже дальше идти, как из влажной низины таким чудным грибным духом потянуло, что спустилась. Крадучись, потихоньку, но никого поблизости не было. Только заливались на все голоса птицы.

Собрала немало, едва в кулек свой уместила.

— Ты их хоть различаешь? — ворчал череп. — А то налопаешься и прям тут приляжешь, а мне еще лет сотню куковать, покуда кто меня не найдет…

— Что-то они едва в котомку умещаются, — посетовала Лиса и выразительно поглядела на череп.

— Не вздумай, — зашипел он. — Сама неси свои мухоморы.

Пошла Лиса дальше — из низинки вдоль ручейка, от ручейка на увал, через распадок, между холмов. Бредет, через кустарник продирается, через поваленные стволы перебирается.

Идет по Лесу, никто не мешает. Одна печаль — бурелом дикий, порой непролазный. Череп подскажет — там поверни, сям обойди. Туда дойди, воды набери.

А то на гнездо птичье в кустах навел — Лиса пожалела будущих птенчиков, все яйца не стала брать, только два. Так сырыми и выпила.

Так и минул еще день. Ввечеру стала Лиса себе лежанку у корней большой сосны устраивать. Сухо, ямка удобная, с трех сторон дерево и его корни могучие защищают.

— Погоди огонь разводить, — шепнул череп, когда стала Лиса веточки сухие собирать.

Лиса сразу насторожилась, по сторонам поглядела. Синие сумерки меж стволов и ветвей быстро чернели, наливались ночью. Сам Лес становился гуще, теснее смыкались ветви. Они сливались друг с другом и принимали чудные образы: то будто нахохлилась, поджидая добычу, огромная птица; то зверь замер перед прыжком; то корни упавшего дерева как кривой косматый старик, что прислонился отдохнуть; то гибкая богинка прижалась к стволу, кутаясь в длинные волосы.

Богинки не злые и не добрые. Хорошее будет у нее настроение — ручей чистый покажет и даже путь подскажет. Дурное — заведет в топь или глушь. Особо богинки красивых девушек не любят. Норовят им лицо попортить и волосы выдрать.

Лиса поморгала и присмотрелась через прищур. Не волосы — косматый седой бородач; не лицо — трутовик здоровенный; не руки — ветви низко клонятся.

Вдали взорвался и разнесся звенящим эхом визгливый вой. Лиса вскинулась, потянулась к серпу — какое-никакое, а оружие. Кто-то верещал так, словно его наживую режут, беспощадно, раз за разом пронзают кривым ножом.

Лающий крик прозвучал несколько раз да стих. Неоткуда тут было людям взяться, ни злым, ни добрым. Зверь то кричал. Лисы, поди. Но драл этот вопль до самого нутра.

— Вот что сделай, голубка: очерти-ка круг серпом, целее будешь, — вдруг посоветовал череп.

Липкая холодная ящерка сбежала у Лисы по спине.

— Кто-то идет? — прошептала она. Со всех сторон был сумрак и Лес незаметно смыкал свой капкан, до утра не разомкнется.

— Как знать… — отозвался череп. Его пламя опало, сгустилось в глазницах и почти не давало света. Не спрашивая дальше, Лиса взяла серп и сделала, как сказано. На совесть круглую борозду провела. Покуда управилась, совсем стемнело.

— Лезвие в меже оставь, — велел череп.

Сделала Лиса, как велено, зашла в круг, села и стала ждать. Сидит и ждет, а чего — сама не знает. Но деется в темноте что-то, сила неведомая ищет-рыщет. В Лесу то тут, то там кто-то вскрикнет. Всякая тварь будто встревожилась, а сама не могла понять, отчего.

– Я пламя свое угашу, — прошелестел череп, — а ты сиди тоже тихо. Ни звука чтобы.

Лиса не ответила: вглядывалась в темноту. Ночь обволокла Лес, и еще больше стало в нем теней. Шорохи сделались громче. Дневные твари уснули, просыпались ночные.

Вокруг сомкнули неподвижный хоровод сосны и ели. Древесные корни черными змеями стелились по земле. Дрожало неугасимое пламя, и в его свете змеи извивались на месте. Утопленный в хвойную подстилку камень — кажется, там был камень — как голова, готовая вот-вот показаться из земли.

Пригорок, поросший соснами, сбегал к ложбине, полной старого папоротника. Под его покровом разлился непроглядный мрак, тонкими нитями расползаясь во все стороны.

Краешком показалась из-за черной кромки Леса луна, слабо посеребрила чащу и сделала ее еще темней. Пробежал по ней шепоток, вскинулся к кронам, скрипнул веткой.

Слабо хрустнуло что-то неподалеку. Лиса глядь — никого. Только качнулся куст боярышника.

Вдали с граем взлетела невидимая отсюда воронья стая и устремилась на закат. И едва стихли их вопли, как почудился Лисе стук копыт. Она похолодела с головы до пят, к серпу потянулась.

— Сиди и не двигайся! — прошипел череп. Лиса замерла.

Стук-перестук… далече, и куда следует, непонятно.

Сидит Лиса, слушает, едва дышит. А вроде и не слыхать ничего. Примерещилось?..

Нет. Стук-перестук. Стук-перестук. Ближе.

— Что… — выдохнула она.

— Тихо! — шикнул череп.

Нарастал топот, а откуда шел, не разберешь; будто со всех сторон. Теснятся друг за другом деревья, неровный подлесок сам с собой перемешивается, то как горбатый кто притаился, то как человек в плаще за стволом схоронился.

Что-то незримое тихо прошуршало в плешивом разнотравье совсем рядом с лисиной котомкой. Мышь… ничего не видно, только стебельки колышутся.

Стук копыт стал громче. Лиса позабыла о мыши и почти перестала дышать. Откуда? Нарастает, и как невидимое кольцо смыкается… надвигается топот. Сюда идет.

А она сидит совсем на виду. Густой боярышник рос совсем рядом — в пару прыжков добраться да спрятаться. Лиса прикусила губу. Серп-то непростой, может, и даст защиту, да вот только не изменилось ничего. Она в этом круге как дичь на блюде, бери да хватай. Ее отовсюду видать.

Топот близился. Лиса взмокла, стреляя глазами на звук. Если прятаться — то сейчас. Лиса сжалась, готовая для прыжка…

Топот грянул по ушам. Лиса вздрогнула, голова ее дернулась. Поздно! Он близко.

Зажмурилась. Не оборачиваться, не двигаться. Пусть не увидит, пусть не увидит, серп заградит, спрячет…

Звук оборвался, и его эхо умерло в темноте.

Лиса приподняла веки и глянула из-под ресниц. Никого. Теснятся черные ели и высокие сосны, над ними скалится шрам полумесяца. Обсыпало Лес мертвенно бледной пылью, и верхняя его кромка светится, как зазубренное лезвие. Лес застыл, скованный зловещей тишиной.

Не шелохнется воздух, веточка не хрустнет. У Лисы медленно, один к одному, поднялись волосы на затылке. Тело сковал невидимый лед, путы неожиданного, животного страха: замри.

Он здесь.

Лес отодвинулся в недосягаемую даль. Не укрыться, не спрятаться. Поздно, она провела черту, она оставила серп на виду. Его нельзя не заметить. Вот ее защита — и ловушка.

«Он знает», — с пронзительной, жуткой ясностью поняла Лиса. Знает, что она здесь. Он слышит, как грохочет ее сердце. Он ждет, когда она выдаст себя.

Ночь только началась. Впереди часы. Она не сможет столько выдержать, и это черный всадник тоже знает.

Она мучительно медленно выдохнула, так, что волосы у лица едва потревожились воздухом. Слишком громко, как шипение змеи. Вдохнуть… запах пота и страха, пыли и немытых волос. Своих собственных. За ним слабый дух сосны и трав, которые не замечают присутствия, способного задавить, уничтожить.

Лиса опустила глаза на череп. Лежит рядом, совсем не светится, белая покатая кость. Он ей не поможет. Никто не поможет. Вышь далеко, и никто не знает, что она здесь.

Выдох. Тише, очень громко. Ноет деревянное тело, глаза слезятся.

Стоит серп в меже, серебрится кривым оскалом: поверила, сама на себя силки расставила. Ведьмовской клинок, дурной, и тянет от него холодом замогильным. Невидимая морозная змея заползает в сердце, гасит последнюю искру тепла.

Вытащить его — серп. Будь что будет. Всадник найдет ее после, даже если она дотянет до рассвета. Нигде от него не скрыться, и нет из Леса пути. Непролазная чаща на многие версты вокруг, многие дни идти, а ему — миг проскакать. Так долго еще бежать, бояться, через чащу пробираться, на каждом шагу озираться. Все ради пламени неугасимого, житья без него, видите ли, нет.

Давно она должна была в Вышь воротиться, принести пламя, да ждут ли ее там еще? Поди, похоронили уже. Похоронили, еще когда всем селеньем провожали, убеждали: будут ждать. А у самих в глазах радость сокрытая: сила великая уберегла, не я иду, не мой сын, не моя доченька. Спасибо, что ты, Лисонька, спасибо, что не я.

Мачеха как в добрую путь-дорогу собрала, словно на ярмарку: очелье, поясок шитый; пироги сладкие да сытные. Радовалась, что не Дуняша ее глупая через чащу побредет, вкусностями откупалась. Держи тебе, Лисонька, все самое лучшее, а то ведь можешь уже никогда не покушать.

Вот только не было на Святогорке пламени. Зря шла. Зря терпела. Могла бы дома спокойно спать, у окна вышивать!

Сгинуть ей в Лесу, рано или поздно. Не дойти до Выши. А коли дойти, то все там уже мертвы. А коли нет, то встретят ее лицами угрюмыми, глаза будут прятать: так долго ходила, поздно воротилась. Мачеха станет головой качать, губы поджимать да молчать. Друзья и подруженьки будут шушукаться: по Лесу бродила, поди, с нечистью зналась… и будут почти правы. У ведьмы была, череп говорящий с собой унесла.

И не будет никому дела, как было ей страшно и одиноко. Вот так и делай добро, «спасибо» не скажут. Может, уже кто другой успел до Святогорки сходить, а пламя там заново появилось…

Вот такие станут тебе, Лисонька, благодарность и почет. Преуспеешь — молодец, не преуспеешь — дура никчемная. Оттого и батюшка на нее почти не глядит, когда из поездок своих возвращается. Гостинцев на всех привезет, у мачехи спросит, хорошо ли себя вела, и на том все.

Фыркнула и переступила лошадь. Лиса сморгнула злые слезы, сглотнула ком гневной обиды.

Хищно скалится кромка Леса. Затаились тени в папоротниках и валежнике. Тянут тонкие, цепкие пальцы.

Стук-постук… Лиса застыла. Он идет. Ему надоело ждать.

Дудум, дудум, дудум — грохочут барабаны в ушах, и он идет на этот звук. Лиса медленно повела глазами. Стук-постук. Идет черное, перед ним тьма волной катится, за ним мрак дымом развевается.

Оно звучало, как настоящее, но не принадлежало миру живых. Одно обличье, а за ним — нечто, которое четко обрисовалось в бледном свете луны. Черный всадник на черном коне не отбрасывал тени, и сквозь него были видны рога полумесяца.

Хлесть! Конь сорвался с места и исчез. Было слышно, как удаляется его топот.

Ночью из Леса выходит мертвец II

Лиса судорожно выдохнула. Широко распахнутыми глазами глядела она в ночь, слушала, как удаляется перестук копыт. И когда он стих, ухнул филин, словно говоря: пора отмереть.

Прохладный ветерок погладил по щеке. Истаяли ледяные цепи. Лиса шевельнулась и повалилась в ознобе на землю, едва чуя боль в затекшем теле. Ей как с головы сдернули мешок, через который не видно и не слышно было истинного мира. Ее разум погружен был во мрак, из которого приползали ядовитые змеи, каждая омерзительнее другой.

Лиса лежала и дрожала от того, какими ясными были эти мысли. Обида, страх, гнев — они не пришли извне. Черный всадник выудил их из ее души, как из омута.

Теплый свет зажегся в охранном круге. Череп выпустил язычки пламени, позолотил пятачок под деревом. Замерцали огоньки в его глазницах. Загорелся тепло и красиво. Лиса обратила взор к белому золоту и смотрела на него, не мигая. Пламя, что не грело тела, согревало душу и выжигало то, что поднялось из глубин, которых Лиса прежде не замечала и не желала знать.

Так она и лежала, покуда совсем не озябла и не поняла, что пора развести настоящий огонь. Кресало норовило выпасть из пальцев, и долго, с тупой упорностью Лиса выбивала искру. Когда та упала на сухие мох и веточки, Лиса принялась раздувать махонький огонек.

— Не смогла ведьма тебя найти, слуг послала, — заговорил череп. — Коли чернавку старик не удавил, то ту по следу пустила…

Лиса дождалась, пока костерок разгорится. Простое дело помогало ей заново осознать себя: есть тело, руки, ноги, голова. Вдохнуть-подуть… прищуриться, чтоб сора в глаза не налетело.

— Что он такое? — хрипло спросила Лиса, когда огонь разошелся. В горле было ужасно сухо, и Лиса потянулась за бурдючком.

— Ночь, — сказал череп. — Несет ведьме, что ночью деется.

— Жуть, — призналась Лиса, обнимая себя за плечи. Не умещался страх у нее внутри, нужно было дать ему выход.

— Он ничего не может, — с неожиданным злорадством отозвался череп. — Сам смотреть да собой пугать. Считай, что они — морок сильный. Настолько, что и я не рассею.

Он помолчал и добавил:

— Но мчат быстрее ветра. Увидит — вмиг донесет. Так что лучше на глаза им не попадаться.

— Считаешь, он нас не видел?

Золотой огонь в черепе задумчиво мигнул.

— Видеть не видел…, но что-то почуял. А что почуял, не понял.

Тут он взял бодрей и приказал:

— Потому давай жуй, что у тебя там припасено, да отдыхай. Молотилку эту твою почти прошли, а ты сказала, после еще дней пять шагать.

Лиса молча согласилась. Без охоты поела, у огня устроилась, да заснуть толком не смогла — все чудился вдалеке стук копыт.

Прошагала она после день, прошагала другой. Едва спала, от любого шороха просыпалась, в самые укромные места забивалась. Утомил ее Лес, почти опротивел: глаза о его чащу ломать, руки саднить, шорохи слушать, тропу прокладывать.

Трудней стало идти. Не знала она, ждет ли еще Вышь. Вдруг некому уже пламя нести, и попусту она старается. Придет и найдет одно пепелище.

Лиса как могла гнала от себя эти мысли. Как почувствует, что обуревает дума темная, обида злая, что на долю ее столько выпало, так на пламя неугасимое посмотрит — и легче делается.

Как перевалил за полдень четвертый день, Лиса нашла старую дорогу. Нашел ее, по чести, череп, и подсказал, какой стороны держаться. Минуло пару часов, покуда Лиса со вздохом облегчения вышагнула из бурелома.

Дорога больше угадывалась — заросла молодняком, и над ней не так плотно смыкали ветви деревья.

И все же следовать по ней было намного проще. Лиса воспряла духом. Справилась у черепа, в какой стороне он Молотилку чует, по солнцу проверила — идти можно, а где придется, там и свернет.

Пошла-пошагала. С версту отмахала, прежде чем справа от тропы, в чаще, хрустнуло. Как если бы кто-то притаился и неосторожно ступил. Лиса замерла и в густую зелень уставилась.

Эхо уже умерло, а звук не повторился. Дорогу вместе с подлеском, который медленно, но верно ее пожирал, покрыла звонкая тишина. Ее захотелось раздвинуть руками вместе с порослью, заглянуть, что за ней. Глухой шепоток прошел поверху, а здесь легла толстая, незримая перина молчания. Птица не порхнет, никакая тварь не кажется.

Застыло все, замерло. Что-то выжидало, наблюдало в чаще. Выжидала и Лиса. Слева направо, пядь за пядью оглядела тощие осинки, малахольные березы и густой ивняк, похожий на огромные клоки зеленого нечесаного меха; как несуразное косматое чудище распласталось на земле и померло.

Лиса несмело потянула воздух. Да. Слабо, но тянет гнильцой. Что-то совсем недалеко разлагалось, и, похоже, не первый день.

Шурх. Лиса стрельнула глазами на звук — ничего не видно. Зато запах стал отчетливей — накатил волной, да схлынул, почти рассеялся. Лиса сомкнула взмокшую ладонь на рукояти серпа. Тихо.

Это может быть падаль, на которую пришел мелкий хищник. А может и не быть.

Тук, тук, тук — гулко бились в ушах удары сердца. Не было иного звука во всем Лесу. Но невидимые силки неслышно смыкались вокруг. Пошевельнешься — и затянутся…

Лиса тихо выдохнула и повела плечами: вязкое оцепенение исподволь оплело и ее вместе с Лесом вокруг. Ложь. Стоять тут ни к чему. Не давай страху отравлять разум, заковать тело.

— Здесь что-то есть, — шепнула она черепу.

Он смолчал. Лиса медленно обернулась вокруг себя. Ничего толком не видать — все заросло, одна дымка зеленая над тропой висит. В ней тени старых деревьев угадываются, издалека людьми кажутся. Ни одна не шелохнется, не двинется.

Здесь нет людей. Живых — нет. Могут быть только мертвые.

— Иди, не тревожься, — наконец подал голос череп.

Мертвые… коза тоже поднялась при свете дня. Кто знает…

Глядя на солнечные лучи, согревающие Лес, Лиса усилием воли прогнала дурные мысли. Они не выносят дневного света. Давит он на них, слепит. Медленные делаются, глухие и слепые. Так говорят.

Хруст так и не прозвучал вновь, и она пошагала дальше как можно тише, не выпуская серпа из руки. Не спешила, среди поросли плавно проходила. Она несла неугасимое пламя, но под сердцем все равно надувался, как мерзкая жаба, страх.

Шагов через сотню она остановилась и послушала. Тишина приползла за ней, как липкая тягучая, бесконечная паутина. Душный воздух не колебался. Лес притаился, потому что что-то притаилось в нем. Пока еще неслышимое, пока еще невидимое. И что лучше, видеть или нет, Лиса не знала.

— Не стой, — шепнул череп, — иди.

Идти было страшно, но стоять — вовсе невыносимо. Далеко в Лесу не увидишь, и отовсюду может что-то появиться.

Лиса пошла. Лес следил за каждым ее шагом, наблюдал. Где оступится, где неправильно шагнет. И тогда то, что крадется и ждет в чаще, набросится.

Хрусть!

Лиса вздрогнула и остановилась, резко дернув головой на звук. Этот — уже с другой стороны от дороги.

Хрусь, хрусь… шорх. Где-то в глубине зелень слабо шевельнулась. Лиса вгляделась в нее до рези в глазах. Непонятная тень мелькнула в зарослях и пропала.

Ледяные змеи поползли по рукам и ногам, и еще одна обвила шею. Подогнулись колени, и Лиса невольно присела. Но всякое движение в зелени пропало.

— Череп, — сипло шепнула Лиса, — что там?

Череп молчал. Лиса покосилась на него. Сидит на палке, скалится. Белое золото по кости пляшет.

— Просто иди, — прошелестел он.

Лисе хотелось уже не идти, а бежать, но она побоялась шуметь. Она торопливо пошагала прочь, тревожно оглядываясь через плечо — правое, левое. Никого, только позади, где она только что была, колышется поросль, словно за ней по пятам идет некто незримый.

Идет она, торопится, и слышит только стук своего сердца, дыхание и шаги. И мнится ей, что от них расходятся невидимые волны, как рябь на воде, и слышат и чуют их все на версту вокруг.

Дышать стало трудно и неприятно. Как глубоко ни вдохни, а все мало. Воздух, душный и застойный, вязким киселем покрыл тропу. Лиса пробиралась в нем, как мошка в меду, ведь был Лес залит солнечным светом. Лучи тоже вязли в зловеще тихой чаще. Обманчивое спокойствие — спокойствие затаившегося охотника.

Череп молчал, ровно горел, и только в том Лиса находила силу не срываться на бег. У нее было неугасимое пламя. У нее был зачарованный серп.

Остановилась Лиса, когда услыхала чужеродный треск. Хранила чаща звенящее молчание, что протянулось сквозь нее, как туго натянутые струны. Всякий звук тревожил ее, неожиданный и незваный.

Хрусть, хрусть… стихло. Позади. На дороге. Лиса повернулась, вгляделась в заросли. Не видать никого. Подождала. И не слыхать…

— Череп… — шепотом позвала она.

— Не стой. Иди, — отозвался он. Пламя его выросло, обволокло, в треть того, как на тыне у ведьмы горело.

Лиса попятилась. Никого не видно, и ничего стало уже не слышно, но присутствие угрозы, невидимой, да такой явной, толкнуло ее в грудь. Раз череп пламенем засиял, плохо дело. И почему он, проклятый, на вопросы не отвечает!

Лиса должна была знать. Но — не хотела. Потому она отвернула и пошла быстрей, уже не таилась. Хрусть-шельсть, шорх-шорх. Шуршит платье, потрескивают под башмачками веточки. Раскатывается и тонет в буреломе эхо, и за ним чудится еще одно: хрусть-шельсть…

Лиса резко замерла. Хрусть… тресь.

Тишина.

Лучи солнца, что тянули свои тонкие пальцы меж древесных крон, порыжели. День крался к закату. Чаща вокруг помутнела и потемнела; потянуло из нее холодком. Легкая сумеречная дымка поползла над землей, незаметно поглощая свет. Вместе с ней зрела и пробуждалась угроза. Вострила слух; Лиса вглядывалась в чащу — и чаща вглядывалась в нее. Принюхивалась, присматривалась.

Отчетливый, легкий треск заставил Лису быстро оглянуться. В поросли на дороге едва виднелась проторенная ею стежка. Стояли неподвижно осинки и березки, клонили тяжело ветви сосны и лиственницы.

Хрусь… замерло. От звенящего вечерней тишиной воздуха невидимые иглы заплясали на коже; поднялись волосы на затылке. Тяжелый, недвижимый воздух обволок ее.

Лиса шла в сизой дымке. Таял день. Лиса идет, по сторонам посматривает, прислушивается. Стоят по сторонам дороги деревья старые, мрачные, немые стражи заброшенного пути.

И кто-то там, позади, словно след в след с ней идти старается, за шорохом ее шагов прячется. Не приближается, да и не отстает.

Приблизиться, пожалуй, пламя не даст. Да вот хитрить — на то разума надобно. Не у всякой нелюди он есть. Поди разбери, хорошо то или плохо…

«А кто их разберет, — припомнила Лиса слова матерого охотника Миколы. — Порой такое творят, что диву даешься… и зло так творят, с умыслом, аки надумали себе что, да чем им думать — мозги все сгнили!».

А коли не сгнили, а он недавно поднялся?.. Лиса задавила мысль. Неизвестно, что там. Не думай о них. Много о дурном думать — сильнее его к себе притягивать. Сгинь, пропади, за мной не ходи. У нас разные пути, дай мне уйти.

Стемнело неожиданно, как кто набросил покрывало на Лес. И стало света, что один череп на палке. Горит тихо, дорогу освещает, а за кругом света тьма все гуще и гуще. Змеятся ветви, кривляются и пляшут черные тени, как кто ползет да стелется, перебегает от куста к стволу, от ствола к обочине. И веет из Леса прохладой густой и влажной. Обволакивает, давит, и зреет там, во тьме, нечто дурное и злое.

Остановилась Лиса, опять послушала. Шуршит, пробирается что-то через поросль позади. Замерло… Лиса подняла палку с черепом повыше, глянула. Шагов на пять видно, а дальше — зеленый густой сумрак. Там, где он совсем сливался с темнотой, мигнуло и спряталось два уголька.

Лису как ушатом ледяной воды окатило. Ее преследовало что-то большое. Не лесавка и не богинка. Первая уж больно мала, а вторая давно бы себя показала али отвязалась: смекнула бы, что нечего к неугасимому пламени соваться. Да вся лесная нелюдь до сей поры сама разбегалась.

Это было нечто ростом со взрослого человека. Оно выглядывало из листвы и отступило. И оно все еще там. Ждет, когда она спиной повернется.

— Прицепился, как репей к порткам, — проворчал неожиданно череп. Лиса вздрогнула так, что чуть палку с ним не выронила. — Ну-ка подпусти его ближе, сожгу к песьей бабушке.

Лиса задрожала. Прицепился. Сожгу. Это они. Один из них.

Она повела своим «факелом» по сторонам, в зеленую темноту вгляделась. Одни тени косятся, сплетаются и расплетаются. Она вновь посмотрела в то место, где видала глаза. Хоть бы оно было одно.

Но даже одно — много. Коли оно преследует, то не отвяжется. А значит, убежать не получится, и придется с ним столкнуться.

Лиса сглотнула. Припомнила, как слышала кого-то то слева, то справа от тропы. Они не давали о себе знать, но то не значило, что их тут нет.

— Храбрец выискался, — продолжал беседовать сам с собой череп, — ишь чего удумал, за пламенем тащиться.

Не успела Лиса слово вставить, как он завопил:

— Подходи, падаль, жечь буду!

Лиса ахнула и едва не упала; все волосы стали у нее дыбом.

— Тише ты! — зашикала она. — Кого призываешь, совсем спятил?

— Они и так придут, — обрадовал ее череп. — Сейчас разберемся, крепче спать будешь.

На миг-другой Лиса онемела от ужаса. Так они и впрямь недалеко. И подойдут ближе, если смогут.

— Они? — простонала она. — Сила великая…

Во тьме сызнова зажглись огоньки. Закачалась поросль, и за ней обрисовалась бурая высокая тень. Несуразная, она сливалась с темнотой, но Лиса угадала голову и плечи.

Между ней и Лисой было локтей с десяток. Лиса застыла. Как будто если она замрет, то поможет ей стать невидимкой.

Глухое, рокочущее ворчание прокатилось по дороге, увязая в ночи. Оно закончилось сиплым, влажным хрипом.

Лиса не стала дальше вглядываться, развернулась и побежала. В спину ей ударил резкий, короткий скрежещущий вопль, и за ним тяжелые, хрусткие шаги.

Ныряет Лиса меж осинами и березами, кочки и ямы перепрыгивает. А череп на палке знай себе болтает, ближе подпустить призывает.

— С ума сошел! — чуть не плача от страха, выпалила Лиса на бегу. — Где мне укрыться, помоги!

— Да пусть подойдет, я от него один пепел оставлю!

Молодые деревца хлестали по лицу и рукам, тонкие веточки норовили кольнуть глаза, и Лиса бежала прищурившись, едва дорогу разбирала. Позади шуршало и трещало все ближе и ближе. Лиса услышала тяжелое, с присвистом, дыхание. И скулеж, похожий на плач голодного щенка. Такой знакомый. Губами причмокивает, зубами скрежещет, дуреет с голода…

Как дало вдруг в нос сладковатой вонью. Сила великая, спаси, сохрани, за ней по пятам идет меченый!

— Повернись! — завопил череп.

Лиса послушалась, даже подумать не успела. И из поросли молодой, из зелени, вывалился: глаза навыкате, прямо на нее смотрят; зубы гнилые, рот как кривой капкан; с головы лоскут кожи отошел, одна рука по локоть до кости обглодана, через прорехи в лохмотьях надутое синюшное брюхо висит.

Падая спиной вперед, Лиса завизжала. Палку выронила, череп отлетел в сторону. Но как вспыхнет — что заря засветил, сиянием тварь облил.

Булькающий рык сменился истошным визгом. Оттолкнул меченого свет, словно был осязаем. Вскинулись руки, заслоняя голову, переступили ноги, путаясь в траве и молодых деревцах. Пошла, пошла пузыриться синюшная кожа, повалил дым, понесло вонь. Смрадное облако обдало Лису.

Она визжала, пока воздух в груди не закончился, заново набрала — и закашлялась, стала плеваться, липкая, вонючая мерзость на язык налипла, глотку забила. Глаза застила, заслезила.

Верещал и выл в корчах меченый. Попятился, повалился, рычит, как зверь бешеный, воет, судорога страшная его бьет, как припадочного. Горел он — не заживо, замертво, жгло его пламя неугасимое; лопалась кожа, слазила, тлела плоть, исторгая дурную силу, пошла вязкая, черная кровь пузыриться. Выгнулось тело дугой, руки по земле заскребли, ноги по траве забили.

Поскуливая, слезы смаргивая, поползла Лиса на локтях прочь от него. Череп так на земле и лежал, и как собрал он свое сияние в два луча, так те лучи как мечи ударили в меченого — и вмиг до угольев его испепелили.

Вой достиг невыносимо звенящей высоты и оборвался. Тело застыло — и развалилось на две части, рассыпалось в пепел. С запрокинутой, до черноты обожженной головы с тихим треском отвалилась нижняя челюсть.

— Голодный сильно был, — прошипел череп. — На тебе, погань, жри.

Лиса лежала ни жива, ни мертва. Через три толчка сердца набрала воздуха — и закричала. Наберет — и вопит, наберет — и кричит, надрывается. Во все горло орала, а не могла перекричать жуткие стоны и вой, что все еще стояли в ушах, чье эхо еще звенело над старой дорогой. Не могла выкричать страх, который заполнил все ее существо до краев.

— Ну будет тебе, — проговорил череп, — сказал же, всех пожгу.

Тут силы разом покинули Лису, и она повалилась в траву. Повалилась, на бок перекатилась, в калачик свернулась и зарыдала. Всех он пожжет! А сначала поближе подпустит, чтоб страшнее было.

Завел ее сюда и не предупредил. Обманул. То ли забава ему, то ли ему все равно, как ей страшно. И правда, станет он о таком волноваться, ему бы скорей ее проводить да упокоиться, чтобы она его кости нашла. Вот и весь сказ.

Она не справится. Она не дойдет. Трудно, опасно и далеко.

— Эх, голубка. Чего так убиваться? — попытался успокоить ее череп. — Ты покрепче многих, что я встречал.

«Покрепче многих»! Ах, спасибо-пожалуйста, какая похвала. Притомило уже быть крепкой, хочется просто быть. Лиса зарыдала пуще прежнего: само из груди рвалось, наружу просилось.

— Ну не реви. Дойдешь куда надо, слово даю, — заверил череп.

— Откуда тебе знать! Ты обманщик! — невнятно выкрикнула Лиса.

Череп почти обиженно крякнул.

— Где ж я тебе соврал?

— Ты не сказал, что за мной идут, не сказал, что тут еще есть!.. — Лиса сорвалась на вопль.

— Да на что тебе знать? Тихо да быстро прошла бы — они бы и не заметили.

Лиса рывком села. Икнула. Глаза жгло, горло саднило, в голове звенело.

— И раз на то пошло, те, что днем в Лесу шарахались, от меня и побежали. Не за тобой они шли, а уходили, — добавил череп.

Лиса утерла глаза рукавом, посмотрела на него из-за припухших век.

— А мне-то почем знать, раз ты помалкиваешь? На каждом шагу боюсь, что, где, откуда опасность ждать! Тут все опасно, а ты и не скажешь… мне наготове надо быть, когда убегать, когда отбиваться!

— Вооот, — протянул череп, — а я о чем толкую. Отбиваться она хочет! Другие бы в портки наложили, да и дело с концом.

Лиса снова икнула.

— Не смешно.

— А я не смеюсь.

Лиса засопела, отчаянно стараясь не задеть взглядом кучку углей, которая тлела и воняла всего в нескольких шагах.

— Ах вот как? А подпускать так близко зачем?

— Здравствуйте! — воскликнул череп. — Тебе, чтоб кулаком засадить, надо быть на расстоянии руки. И со мной то же самое. Чтоб выжечь, подойти поближе.

Лиса замолчала и посмотрела в сторону. Не хотелось ей больше ни кричать, ни спрашивать. Смотреть на череп не хотелось, и подбирать его тоже. Она поползла на четвереньках, отыскала свою котомку, взяла бурдюк и прополскала рот.

— Ладно, ладно, — проворчал череп. — От того, что будешь знать, где впереди тварь засела, спокойнее будет?.. Давай вставай, нечего рядом с этим вонючкой рассиживаться.

Лиса затолкала бурдюк обратно в сверток и рывком завязала его. Череп нельзя оставлять. Без него она сгинет.

Посадила она его обратно на палку и побрела. Череп светил, золотился. В лесу было тихо, и на заброшенной дороге остывали угли мертвеца.

Стоит гора, не шелохнется I

Глухо стучат лошадиные копыта. Свеж Лес, спокоен, никакой падали в нем тут отродясь не бывало. Птицы поют, ветер шепчет, приносит прохладу с самой-самой выси. Просто дышать аж привольно. Хочется остановиться, замереть, потому что где как не здесь тому самое время и место.

Раздвинулись ветви, расступились деревья. Тропа огибала слабый ельник и бежала дальше по кромке ущелья, а за ним складки земные уходили все выше и выше. Встал впереди хребет горный: острые пики синюю высь подпирают, алмазными снегами сверкают.

Даже Лес, бескрайний и дремучий, отступал перед величием белых вершин. Он рассеялся малыми рощами, а меж ними простерся ковром стланик, травы и мхи.

Едет на коне Ивашка, спину прямо держит. Царевич! Хе…, а в глазах восторга, как у мальчишки, и рот разве что усилием воли не разевает. Таких красот где еще сыщешь! Есть на что посмотреть, есть.

Один Серый набычился, словно не он, а горы ему уже вызов бросили. Голову наклонил, исподлобья глядит. Ручищи поводья сжимают, шкура звериная на плечах мех топорщит. Как всегда, Серый помалкивает. Все молчат — тут, где хрустальный воздух звенит от чистоты, нечего зря языком молоть. Даже птица золотая в клетке притихла, а то горластая оказалась тварь — токмо с нее покрывало сымешь, давай верещать, искрами сыпать. Будь воля — и не доставали бы, да кормить птаху надо. И не чем попало, а зерном отборным.

Не было здесь троп проторенных и не будет. Смертным нечего делать на престоле небес. Только тем, кому терять нечего, поворачивать некуда. Не всяк, кто тут хаживал, назад воротился.

— Ни садов, ни змеев не вижу, — заговорил Серый. Как камни в русле реки ворчат, течением перекатываемые.

— Так далече поди, — беззаботно отозвался Ивашка. — Гора-то будто близко, а на деле еще идти да идти!

— Это ты иди, а мы поедем, — говорю.

— Эгей, брат, а давай тут лагерем станем, — оборачивается Ивашка. — Хорошо, красиво!

Серый глядит: кто его не знает, подумает, что верзила бы Ивашке голову раскроил за дурь. Но молчит.

— Полдня едва проехали. Дальше давай. Али время лишнее есть?

Ивашка мрачнеет. Времени-то как раз и нет. Ни отдыхать, ни любоваться. Не то не видать царице, ивашкиной матушке, молодильных яблок, зачахнет да помрет. Никакие лекари помочь ей не могут.

Ну, а нам всем голов не сносить. Ивашке разве что…

Кабы головы еще до дворца назад донести. Снарядились как надо. Ивашка с сокровищницы батькиной меч ладный вынес, мы с Серым птицу огненную украли, а после вместе коня добыли. Вон какой — ступает, аки сам царь какой, грива золотая сияет…

Зажмурилась Лиса от яркого света. Слепит. Глядь из-под ресниц — зелень вокруг, небо голубое за нею виднеется. Хвоей пахнет, но ветерок — теплый, совсем не холодит. Холодит разве что камень под боком, на который она прилегла.

— Конь… — спросонья пробормотала Лиса.

Луч солнечный в лицо прямо бил, слепил. От того и проснулась.

— С конем-то оно, конечно, сподручнее, — согласился насмешливый голос.

Лиса поморгала и выпрямилась. Заснула!.. А ведь только отдохнуть присела. А теперь вон где, за обочину сползла, у валуна придорожного разлеглась. Одной рукой подать — можжевельник пряно пахуч да густ, другой подать — стройные молодые осины с белыми березами к верху тянутся. Тропа.

Тихо и никого. Птаха даже поет. Лиса хлопнула себя по щеке и почесалась. Здесь, где она пряталась, мошкары было еще немного, а вот над дорогой вились целые тучи.

Не сумела Лиса ни на дерево забраться, ни на земле на ночлег устроиться. Так и прошагала-проплелась почти до самой зари. На обочине у камня присела, и тогда от усталости в сон провалилась.

А череп, вестимо, будить не стал. Лиса вздохнула и глянула на него: солнце его лучами гладит, тлеют огоньки в глазницах, костяной оскал улыбается.

— Выспалась? — шепнул он.

Утренний Лес парил и сверкал росой. Протенькала неподалеку пеночка — да порхнула. Лиса слушала, но опасаться было нечего: было спокойно, светло и тихо.

— А меня мышь пыталась погрызть, — пожаловался череп. — И букашки всякие ползают.

Палка, которую Лиса оставляла прислоненной к камню, конечно же, упала, и череп валялся в траве. Лиса подобрала его, смахнула с желтоватой кости сор, сдула муравьишку и даже потрясла череп — а ну как что внутрь попало.

— Эй! — возмутился он.

Лиса водрузила его на валун и посмотрела в глазницы, где мигнули огоньки. Мерцают, как будто настоящие зрачки, только золотые.

— На что смотришь? — прошелестел череп.

Лиса отвернулась и молча полезла в свою котомку за сухарем. Сидит грызет, колючие кусочки глотает. Череп на камне огоньками мигает. Лес вокруг просыпается, оживает.

На диво легкая была у Лисы голова, словно свет утренний весь страх и мрак прогнал. А вот руки слушались плохо: подрагивали, и пару раз пронесла она сухарь мимо рта.

Запила водой, уложила пожитки. Чудно как-то все, не по-настоящему будто. Без памяти остаток ночи проспать и проснуться целой да невредимой. В тихом утреннем Лесу спокойно сухари жевать, на травке посиживать.

Как не бывало страшной ночи, как не бывало меченого.

В Лесу их еще много. Бродят, покуда совсем не сгниют. Такой падалью и любое зверье брезгует. Дурная она, во всех смыслах порченая.

Лиса украдкой покосилась на череп. Не так, как она думала, а спас он ее вчера. Лиса вздохнула и спросила:

— Ты нарочно ли не стал меня будить?

— Коли знаешь, зачем спрашиваешь?

Лиса не дала ответа. Хотела бы она наверняка знать, вправду ли череп ей готов помогать, или свои какие хитрые думы думает и заведет ее туда, куда ему надобно. Спрашивать — без толку, если он захочет, и так и так заведет.

— А ночью ли кто приходил? — вместо того уточнила Лиса.

— Кто приходил, тот сплыл, — небрежно поведал череп.

Лиса потянулась за палкой и зачем-то отряхнула от сора и ее. Вчера она перепугалась до смерти, на череп сорвалась. Нет, ну тоже хорош: мог сразу нечисть разогнать, а заставил нос к носу с меченым столкнуться… Лиса содрогнулась. Тварь была так близко, так же близко, как вот этот можжевеловый куст, что исходит дивным густым духом. Бросилась, схватить могла.

Не схватила. В пепел рассыпалась.

— Ты всех отогнал?

— Может, и отогнал…

Наконец Лиса подняла глаза. Огонечки все так же спокойно мерцали в черепе.

— Спасибо, — сказала она.

Череп выдержал томительное молчание.

— Да уж пожалуйста…

Лиса положила палку на колени и впервые рассмотрела череп как следует. Принадлежал он взрослому, коли судить по размеру. Желтоватая, гладкая по макушке кость со змеисто-ломаными швами свода. Где пятнышко темное, где скол, а где трещина. Зубы все целые, светлые — пожалуй, был он не такой уж и старый, когда умер. Кем он был, как на частокол угодил?..

— Черепочек, а черепочек. А имя у тебя есть?

Полыхнули в глазницах огоньки.

— А на что тебе?

Лиса растерялась.

— Да как-то… что я тебе все «череп» да «череп»…

У духов, каковы бы они ни были, тоже есть имена. Всякому приятно, когда его по имени зовут.

— Так я череп и есть, — сказал он.

— И все-таки? Ты ведь человеком был? Как тебя звали?

Череп долго молчал. Лиса ждала. Огоньки в его глазницах почти потухли, ушли в глубину.

— Я забыл, — наконец признался череп.

Лиса ошарашенно моргнула. Как это — свое имя забыть? Не полста лет, и пожалуй, не сто на частоколе торчать. А другие-то, как череп поминал, и вовсе говорить разучились. Дела… коли позабыл имя — позабыл, получается, и себя, и жизнь свою. Кем был, как жил. Как умер.

— Грустно, — сказала Лиса.

Огоньки вспыхнули с новой силой.

— Мне грустить не о чем, я уже мертвый. Ну, пойдем?

Лиса помедлила. В голове у нее никак не укладывалось, что нет у черепа памяти, а он с тем, похоже, смирился и, что называется, ухом не ведет. Что же, верно, коли не помнишь, то и грустить не о чем. Лиса встала и посадила череп на палку, а котомку на плечо повесила.

— Это я пойду, а ты…

Тут она запнулась. Поедет? Поплывет? Полетит? На палке-то…

— Ну, что я? Давай договаривай, — оживился череп.

Лиса махнула рукой.

— Пойдем, — просто согласилась она. И, помедлив, добавила. — Только чтоб больше без неожиданностей всяких. Я и так постоянно боюсь, и хочу хотя бы знать, чего именно.

— Как скажешь. Лошадка…

До чего же у него длинный язык, когда даже языка нет. Лиса пропустила его слова мимо ушей.

Вот так утро: бодро Лес зеленеет, золотится. Словно и не было страшной ночи, словно не пряталось никого в зарослях, никакая дурная сила его не касалась. Шла Лиса легко, что летела — пока не споткнулась и не растянулась на тропе. Лицо расцарапала, руку ободрала. Череп с хохотом отлетел в кусты, но хохот оборвался возмущенным воплем — стукнулся об пень и в ложбину скатился.

Тело было что невесомое, да слушалось чудно: то туда поведет, то сюда. Будто браги хлебнула. «Ела мало», — определила Лиса. Из запасов у нее и осталось только, что пол-сухаря и горсть грибов сушеных.

— Так не пойдет, голубка, — рассердился череп, когда она отыскала его, набравшего иголок и сора. — Поймай себе зайца, что ли!

— Это как еще? — спросила Лиса, устраивая череп обратно на палку.

— Ну, силки поставь, в засаде посиди! Мало ли способов…

Лиса только вздохнула. Силков ей было сделать не из чего, в засаде сидеть некогда.

— А может, ты мне снова гнездо птичье найдешь? — предложила она, отправляясь дальше по тропе.

— А вот и найду, — проворчал дух. — А то швыряет, бросает, роняет меня…

Перекатился день за половину. Идет Лиса, на палку опирается; вокруг птицы заливаются. Платье о поросль шуршит, Лес парит. Дорога шире да утоптанней становится. Решила Лиса, что уж не так далеко осталось: спокойно да ладно все, по тропе проще идти стало. Шла Лиса и почти радовалась, что дорога перед нею гладко стелется. Но уж больно было все славно и ладно, и мнился подвох. Когда все хорошо, жди беды, потому что всегда хорошо не бывает. Если не готов, потом трудней с неурядицей справиться.

«Неурядицей, угу», — подумала Лиса. Она в беду страшную угодила, и, пока не дойдет до дома, беда не закончится. Тут радоваться — все равно что мед с отравой пить.

А даже у черепа настроение задалось: то он себе что-то тихонько напевал, то вдруг поговорить ему вздумалось.

— Лисонька, а Лисонька, — завел он.

— Что?

— Мы вот идем-идем уже леший знает, сколько, а я одного в толк не возьму.

Лиса насторожилась. Поди, сейчас язвить начнет.

— Чего же? — спросила она.

— Какая нелегкая тебя за пламенем понесла?

Вот нашел, что спросить! И за раз так и не ответишь.

— В нашем селенье оно погасло. Настала пора за новым идти.

— Да я не о том говорю, про это слышал. Почему ты пошла? Других не нашлось?

— Что значит «других»? — возмутилась Лиса. — Я чем плоха? Сам говорил…

Она нахмурилась, но больше самой себе. Возмущаться вроде бы было нечему.

— Душенька, ты всем хороша. Но юным девицам бы у окна сидеть вышивать, а не по Лесу бегать.

Лиса безжалостно раздавила несколько крошечных юных осинок, торя себе дорогу. Давайте еще говорящие кости будут учить, что нужно делать. Рада была бы она дома у окна вышивать! С подруженьками бисер и женихов обсуждать. Дунька, вон, только тем и мается, и мачеха на нее не нарадуется… девка-то добрая, особенно вширь.

— Так надо было, чтоб я пошла.

Череп не унимался:

— Кому надо?

— Всем! — рявкнула Лиса.

— Надо всем, а идет один?

Лиса сердито вздохнула и объяснила, как жребий в Выши тянут. Череп выслушал до конца и выдал:

— Ну и дурь!

— Сам дурак!

— Надурили-то не меня.

— Глядите-ка! Что ж ты, такой умный, на частокол угодил?

— На тебя был похож, — заявил череп.

Лиса открыла рот, чтобы ответить, но тут вышла на развилку и сразу позабыла о споре. Дорога шла прямо, и от нее налево уходила другая поменьше, а направо — совсем незаметная стежка. И на обочине стоял большой путеводный камень.

Лиса радостно кинулась к нему, но… ни единой засечки, ни одного знака на нем не увидела. Гладкая, стесанная сторона камня поросла тонким слоем мха, Лиса пальцами счистила его и — ничего. Шершавый скол не казал и намека на указатели. Тревога проснулась под сердцем. Вот тебе и неурядица в ясный день…

Лиса нахмурилась, присела, у самой земли посмотрела — снова пусто. Она обошла камень кругом, но с других сторон он был весь из бугров и неровностей. Лиса молча уставилась на него, словно валун мог передумать и ей подсказать.

— Череп… — начала она.

— Не знаю, — перебил дух.

— Может, недавно поставили? — с жалобной надеждой предположила Лиса.

Череп красноречиво смолчал. Камень водрузили на развилке достаточно давно, чтобы он и позеленел, и в землю врос, и вокруг — оброс травкой да кустиками.

Лиса набрала воздуху в грудь, выдохнула и нарочито уверенно сказала:

— Раньше как-то дорогу находили, и теперь найдем.

Череп не возражал. На том и порешили. Лиса пошла прямо, где дорога казалась утоптанней и шире.

Теперь она сделалась почти совсем свободной, и можно было угадать колею. Ездили по ней, впрочем, редко: трава густая, деревца молодые все равно из земли прут. Зато вперед и назад было видать далеко, не придется по одним шорохам опасность угадывать.

Череп навел Лису на еще одно гнездо, но то оказалось на дереве. Пришлось лезть. Снова Лиса пожалела всех яиц брать, пусть были они крохотные. Череп, даром что на земле остался лежать, как давай голосить:

— Опять за свое! Бери все!

— Ну, я так не могу. Жалко, — прокряхтела Лиса, разворачиваясь, чтоб устроиться поудобнее на ветке.

— Жалко у пчелки, — буркнул череп. — Будешь так жалеть, с ног опять свалишься.

Лиса оставила его без ответа. Яйца выпила, прямо сидя на дереве. Тем временем череп вещал, как полезно хорошо кушать и в придачу к кладке стоит угоститься и птицей, которая эту кладку оставила. Мудрая птаха не показала и кончика клюва, покуда Лиса отдыхала на вязе.

— На ту ветку больше не вставай, того и гляди, обломится, — подсказал череп, когда Лиса стала спускаться.

Всеведенье черепа было на вес золота, но порой Лисе хотелось, чтоб он его приглушил. Вот надо ей по нужде — а он, понимаешь, на версту все вокруг видит!.. Лиса его в куст сунула, глазницами прочь отвернула, а он ей и говорит — куда меня ни разверни, я все равно все вижу. Мол, не так он смотрит, как люди. А как — не смог объяснить. Лисе и не шибко надо было, она просто велела ему не подглядывать.

«Вот еще, — фыркнул он, — подглядывать стоит за девками в бане». Ишь какой, имя свое забыл, а что такое девки в бане, нет.

Минул так еще день. Дорога все четче становилась, да никого Лиса покуда не встретила, на жилье не наткнулась. Как черепа ни спросит — все нет да нет никого на версту окрест. Попадались развилки, но все тропки тонкие, заросшие. Их все Лиса пропускала.

Третьим днем проснулась Лиса от криков черепа. Лес вокруг погружен еще был в тихий сумрак, и солнце только готовилось явить свой лик. Небо посерело, прежде чем налиться голубизной в сиянии нового дня.

— Вставай! Вставай! Вставай, кому говорят!

Лиса неохотно вынырнула изо сна, не понимая, что случилось и кто кричит. Повернулась на спину, веки приподняла. И вспомнила — а тогда вскочила, как ужаленная.

— Что, что такое?

Ее слуха коснулся конский топот. Лису тут же взял озноб, она серп хвать — а тот из рук валится.

— День идет! — вопил череп.

Лиса шарила руками в траве, а топот приближался. Не такой глухой и зловещий, как рокочущий обвал — стук копыт коня черного всадника. А звонкий и грозный, как удары молота по наковальне.

В тот миг, когда Лиса подобрала серп и замерла — поди в густой поросли что начерти! — оглушительный дробный звон настиг ее. Он оборвался, отдавая гулкое эхо, а на развилке появился белый всадник.

Стоит гора, не шелохнется II

Если черный всадник был соткан из тьмы, этот состоял из света. Но — не излучал его; а без прищура на него все равно было не посмотреть. Что конь его белый, что он сам, и ни лица не видно, ни одежды, ни сбруи. Одни очертания, сплошное белое, как чистое облако, за которым спряталось солнце. Он остановился в нескольких шагах и взглянул на Лису.

Лиса ощутила себя постыдно нагой, ведь яркий свет выдает все грани. Увидел он ее всю, до последней косточки, до последней жилочки, до помысла каждого.

Как страшно уходить было, но грела надежда, что батюшка вернется и сам ее встретит. Улыбнется и обнимет, не отведет глаз, в которых старая тоска по ушедшей первой жене. Похвалит, порадуется и никогда больше не уедет. И не надо ей гостинцев никаких, их только в ларец сложить да поглядывать, вспоминать.

И мачеха заметит, покивает, поймет, что не ценила. А не так — «что, все сделала? Ну, и вот то теперь сделай». Другим не только своей Дунькой толстой хвалиться будет. Заметит, что не только ее дом, прощенья попросит, что падчерицу на пламенем послала, а свою кровиночку пожалела.

И другие, кто смеялся над тем, как она пересказывает охотничьи байки о существах разных, об урочищах тайных, о неведомом крае Леса — подивятся, признают, что-то все не глупость и не зря Лиса училась силки ставить, зверя выслеживать. В ноги поклонятся, скажут, твои-то знания нас выручили, столько пережила, а пламя донесла.

Все будут знать, что она умница, а не девка несчастная без матери и отца, что время от времени дурью мается и замуж не собирается.

— Руби! — взревел череп.

Рассыпалась стройная пляска образов, которые еще не случились. Померк свет, и всадник развернулся, дабы уйти и донести весть ведьме.

Ведьма!

Лиса моргнула. Видения ненастоящего будущего истаяли, разбитые настоящей памятью: слова и глаза злые, котел черный, чернавка немая, черепа и дух смерти. И люди в Выши, которые спасения ждут. Насколько хорош тот, кто вернулся, неважно, важно, чтоб воротился.

— Руби его! — страшно кричал череп.

Лиса не думала, как рубить, что рубить; что с того будет. Всадник уже развернулся, чтобы исчезнуть. Краткий миг растянулся во времени, и не было в нем места сомнению, только стремлению, жалящему, как стрела.

Сверкнул серп; всадник тронулся с места. Клинок рвануло у Лисы из руки, но она сжала пальцы со всей мочи, и ее проволокло по траве и кустам и швырнуло оземь.

Но не ее одну. Далекий крик почудился Лисе, и сразу после всадник упал со своей лошади, и глядь — стоит на развилке белый конь, и стремена у него подрезаны. Конь да конь, разве что чистой белой масти. Стоит, ногами нетерпеливо переступает, фыркает.

— Хватай! — закричал череп.

Некогда было дивиться; Лиса за уздечку хвать и на себя потянула. А всадник уже встал и к ней кинулся. Лиса прянула назад, и тут чащу потряс вопль, который перешел в рев, и чудился в нем гул и треск ярого пламени:

— Пошел вон!!!

Могучий золотой вихрь вырвался из-за спины у Лисы, взметнул ей волосы и подол, засыпал глаза золотыми искрами. Он отбросил всадника назад да опал так же быстро, как появился.

Лиса ошалело оглянулась. Череп! Лежит у обочины, полыхает.

— Могу-не могу, а всадникам о нас знать не надобно! Скачи! – рявкнул он.

— А ты?.. — растерялась Лиса. В глазах у нее до сих пор плясали золотые огни.

— Само собой, и меня бери! Скорей!

Лиса его подхватила… а как на коня-то, со стременами испорченными. Да и на лошади Лиса ездила раз или два. Она дрожащей рукой погладила шею коня — спокойного, словно ему без разницы, куда подевался всадник.

Лиса пугливо огляделась. Всадник пропал. Но череп торопит, значит, он еще рядом.

— Как же ты меня повезешь, миленький? А ты меня повезешь?.. — рассеянно проговорила она, а сама глазами всадника ищет.

Конь тут ноги подгибает, на землю ложится, спину подставляет. Лиса так и ахнула; едва серп да череп не выронила.

— В бою ты его взяла, — подсказал череп, — теперь он твой.

Дела! Но стремена подрезаны, из седла запросто свалишься.

— Ай, всему тебя учить, непутевая, — рассердился череп, — приладь как было и серпом коснись! Как новое будет!

Сказано-сделано. И как не бывало разреза, все целехонькое, садись и езжай. Лиса вскарабкалась на спину коню, он тут же поднялся и головой мотнул, фыркнул: мол, куда? Давай, скорей, хочу мчать!

— Ой какой прыткий, — выдохнула Лиса, пытаясь неуклюже приладить череп под рукой.

Мелькнула тут белая тень рядом. Не раздумывая, Лиса тронула поводья и ударила пятками в лошадиные бока.

Что тут началось! Засвистел в ушах ветер, ударил в лицо, замельтешило все, слилось в яркую зеленую пляску. Ничего Лиса толком не видела, только угадывала, как несутся мимо леса, холмы, реки, как конь с горы на гору скачет, след хвостом заметает.

Череп что-то орал, но не слышала Лиса из-за свиста ветра. Думала об одном: как в седле удержаться; наклонилась, прижалась к лошадиной шее, глаза зажмурила, а конь все скачет, мчит, и тридевять земель проносятся под его копытами…

А остановиться-то надо, не то так дюжину раз весь свет облетишь, а оно ни к чему. Натянула она поводья, закричала «стой!», и замерла, прекратилась бешеная скачка. Глядь — под ногами ущелье глубокое, мощное; земная твердь разошлась в столь стародавние времена, что сгладила края и обрывы. Течет тут река — серебряная лента вьется из дали в даль, уходит в неведомые края. Вздымаются от нее кручи великие, идут складками земными, порослью покрыты, что тяжелый зеленый бархат.

Лес кроет мир от края до края. Это все знают. Но вот же он — край, а значит, мир намного больше, чем ведают самые глубокие старики и самые отважные странники. Стоят селенья, большие и малые, у рек и озер; отвоевывают у Леса землю под дома и пашни. Все дороги и тропы ведут через Лес, и принадлежат ему даже горы…

А тут — простор великий, от которого дух захватывает. Была Лиса младше, мечтала, как отправится с батюшкой в путь-дорогу дальнюю, по селам и весям, и может, однажды они найдут, где Лес кончается. Многие искали край и не нашли; иные вовсе не воротились.

Но с ней был только череп, который сказал:

— Ухх… укачало…

Лиса сморгнула неожиданные слезы и слабо спросила:

— Черепочек… что это?

— Как что… долина да горы… какие, не ведаю…

— А как же… Лес где?

Она потерянно заозиралась. Она и в Лесу была маленькой и потерянной, а здесь стала совсем крошечной песчинкой. Лес был вечной стеной, и кормильцем, и угрозой, всем. Только поодаль Лиса увидала его кромку, неровно наползающую на плоскогорье.

И там стояли, подняв рогатые головы, олени. Настороженно, но не пугливо они наблюдали за ней. И все. Никаких грозных стражей, ни одного духа границы. Не бьет с небес молния, что человек ступил туда, куда ему не положено. С самой Лисой тоже ничего не сделалось: стучало сердце, дышала грудь, глаза видели.

Лицо обдал смешанный порыв ветра. Растрепал косу, принес запах багульника: вот он, пылает лиловым ковром, расстилается. Вдали по крутому отрогу двигались некрупные, буроватые, рогатые существа. Они лихо преодолевали высоту, и диво, как их не тянули вниз толстые, загнутые кверху и назад рога.

Лиса вдохнула дивный дух горного ветра и трав. В бескрайней вышине пронзительно вскрикнул коршун, словно звал с собой. Лиса проследила за маленькой темной точкой, кружащей над головой.

Вот он какой, край Леса. Он все-таки существует. И нет здесь ничего дурного и темного. Ни стены, ни врат нет, а чего только о нем не сказывали — да все с чужих уст.

Лиса глянула вниз. Трава как трава, и конь уже на вкус ее пробует. Но не провалится ведь под ней земля, если она сойдет?..

— Бу!

Лиса чуть с коня не упала. Череп давай хохотать. Лиса отбросила с лица пряди волос, выпрямилась и пригрозила:

— Вот как брошу тебя вниз!

— Ну, так сама потом искать будешь, — весело отозвался череп.

Рассерженно фыркнув, Лиса осторожно вытащила одну ногу из стремени. Постояла… и спрыгнула. Замерла, расставив руки. Земля не качалась, не расселась, держала ее крепко.

— Да иди уже, не трухай, — проворчал череп. — Местечко красивое.

Лиса захватила его с собой и пошла вдоль обрыва. Как высоко, дух захватывает! Свалишься — костей не соберешь…, но Лиса не боялась высоты, та ее завораживала. Лиса дошла до утеса, что выдавался далеко над пустотой, как ладонь великана, и встала на краю. Внизу золотились склоны речной долины, а сама река сияла плавленой нитью серебра.

Ветер трепал подол и волосы, бросался в лицо, словно приветствовал ее — грубовато, но бодро и совсем не зло.

Здесь все было правильно. Не выверено, а правильно, так, как должно быть, как задумано было при создании мира. И даже чудесный конь, что пронес Лису через тысячи — она не сомневалась — верст в этот край, тоже. Чудесный, потому что никаким другим он быть не может.

— Цветочки тебе голову вскружили, — заметил череп. — Они ядовитые, знаешь?

— Знаю.

Череп замолчал.

Здесь, на плоскогорье, что обрывалось в долину, рос не только багульник. Яркое разнотравье, по которому Лиса с удовольствием прошлась и набрала букетик, а потом села на краю пропасти и стала плести венок.

— Как дитя малое, — прошипел череп.

— Зато ты большое, — отозвалась Лиса и водрузила венок ему на костяной лоб.

Она ждала очередного ворчанья и готова была встретить его с улыбкой. Отчего-то она была уверена, что ворчит дух вовсе не со зла. Но череп помолчал и сказал:

— Себе тоже сделай, что ли.

Лиса засмеялась: «А вот и сделаю!».

Она сделала. Погуляла вдоль пропасти, стараясь запомнить, вобрать в себя светлый простор и высь. Недосягаема она для людей, не охватишь ее, но прикоснуться разок, запомнить — можно.

Она пробыла бы тут до самого заката, чтобы увидеть, как уходит в ущелье красное солнце, воздух становится синим, и мир замирает, чтобы начать новую, ночную жизнь. Но ей в самом деле следовало, наконец, вернуться. Она даже ощутила укол совести за то, что позволила себе радость, в то время как другие сидят и дрожат в страхе, ожидая неугасимого пламени.

— Скажи, куда хочешь попасть, конь мигом донесет. Уж он весь свет облетел, все знает, — посоветовал череп.

Поверить в то было трудно, не бывает таких умных лошадей. Но и в то, что перед глазами сейчас расстилалось, верить было не легче, да вот оно, как есть на духу. Храм земли, ветра и неба. Лиса поклонилась ему и его хранителям, каковы бы они ни были, и подозвала коня.

Села в седло, череп к себе прижала, сама в поводья крепко вцепилась. Огляделась последний раз и сказала коню:

— Неси, милый, в Вышь, что в Лесу бескрайнем на холме стоит у речки быстрой.

И сорвался конь, и полетел. Теперь не яркое зеленое и золотое проносилось мимо, а сизое, сиреневое, синее, и, наконец, черное — догнали ночь; или ночь догнала их.

Не знала Лиса, сколько времени конь ее нес, вроде и далеко, да коротко. Остановился, всхрапнул. Белые бока вздымаются, шкура лоснится. Череп в руках горит, золото вокруг разливает.

Стал вокруг снова густой Лес. Темен и тих он стоял, ни огонька, ни голоса. Только впереди просвет слабый, а за ним — холм широкий, и на нем деревья редко растут. Издалека доносился гул бегущей воды.

Смотрела Лиса и узнавала — на восход-полдень ягодники лежат, близко к болотам, отсюда не видать, да дорога помнится. А по левую руку — поле на засев вырублено давным-давно, и рожь, еще зеленая, должна быть. Вместо нее Лес глухой.

Вон ель древняя, волхвом ее зовут. Дорога в селенье ее огибает, к воротам подбегает. Дороги не было. Не было ворот, частокола, ни единого дома. Порос холм деревьями, словно и не было никогда здесь никого.

Лиса медленно, аки во сне, слезла с коня. Побрела вперед через густой подлесок. Заросли, заросли… ни намека на тропку. Подошла туда, где ворота стояли, стала шарить в траве и кустах. Хоть камешек, хоть столбик, хоть колея какая… ничего.

Пошла на холм, во все глаза глядит. Вот тут улица… вон там — дом ее. Поросль, поросль, береза, сосна. Земля да трава. Ни остова какого, ни досочки. Здесь нет людей, нет селенья, никого нет. И не было.

Лиса оглянулась на белого коня. Он остался стоять у подножия холма.

— Дела, голубка, — прошептал череп. — Такого я не предусмотрел…

Лиса отмерла.

— Ее нет, — выдохнула она. — Моего дома… Выши… нет!

— Не совсем так…

Лиса подняла его на уровень лица и яростно уставилась в его глазницы.

— Что значит «не так»? Ты знаешь?

Она затрясла его.

— Ты знаешь, почему ее нет?! Где она? Куда мне идти? Что мне делать…

Скособочился венок на костяной голове. Дурацкий, глупый венок! Лисе захотелось сорвать его и выбросить, нет, порвать, затоптать…

Вместо этого она сорвала свой и отшвырнула его. Повела вокруг взглядом. Давай, смотри. Пока ты тешилась, тут творились темные чары. Может, ведьма побывала да стерла все с лица земли. Может, силы темные все исказили. Лишили ее дома, людей всех уничтожили, и пламя уже никому не нужно.

Злая, бешеная обида заклокотала в груди. Как будто все ушли и бросили ее одну, хотя на холме не осталось и следа, что там стояло селенье. Да, как будто ушли и даже памяти о себе не оставили. Потому что перестали ждать. Махнули рукой. Слишком долго. Медленно ты шла, Василиса. Долго прохлаждалась, солнышку и простору радовалась, некуда тебе теперь возвращаться.

Нет дома. Людей нет. Никто не встретит, не скажет «спасибо». Никто не порадуется, что спасенье пришло. Некого спасать. Много ты, Лиса, хочешь. Разве мачеха тебя обижает? Разве батюшка гостинцев тебе не привозит? Ишь чего захотела, чтобы все-все тебя любили? Что ты умница такая?

— Голубка…

Лиса опустила глаза на череп. Воздела руки — зашвырнуть бы его подальше, утопить в реке, закопать. Это все он, он ее вел. И подвел. Не туда, не так, неверные подсказки давал. Чуть к меченым в логово не заманил, нельзя, нельзя было ему верить, мертвое, оно добра не ведает…

Но опустились руки. Опустилась и Лиса на землю. Все силы ушли. Ни злости, ни печали. Пустота одна. Тщетно все было. чего других винить, сама в Лесу потерялась, в беду ввязалась.

— Не спеши слезы лить, — шепнул череп.

А Лиса не могла плакать. Внутри как замерзло все. Гнев и протест вдруг вспыхнули с новой силой. Не может быть так, что целое селенье взяло да исчезло. Либо не ту дорогу она избрала, либо вернуть его надобно. Можно, должно быть можно еще что-то сделать.

Потому что не для того она столько шла, столько терпела, чтобы сесть на пустом холме посреди Леса и голову повесить. Не затем, чтобы найти тут дикую глушь вместо родного дома. Где-то он еще есть.

Усилия свои даром потратить, рукой махнуть. Нет уж! Ну погодите еще… да как они посмели так над нею глумиться.

Кто такие «они», Лиса не знала. То ли односельчане, то ли силы темные.

— Не сразу я понял, а в Лесу не разберешь, — говорил череп, — где сторона какая.

Лиса обратилась в слух. Догадка защекотала ей ум.

— Межу мы, голубка, перешли… перейти-то перешли, но не туда, куда надо.

Он смолк, позволяя Лисе осмыслить.

— Смекаешь? — вновь заговорил он. — Не в том мы мире, не в живом.

Холодея, Лиса приоткрыла рот. Не в живом. Так что же, она умерла? А как же птицы, звери? Разве ж и они мертвые?

— Потому и нет здесь Выши твоей. Стоит она там, где ей положено.

Голова у Лисы пошла кругом. Не таким людям представлялся мир мертвых. Дух либо в Светлые, либо в Темные Чертоги идет, а если ни туда, ни сюда — то среди людей остается маяться.

— Тогда я…

— Жива. Но лучше бы вернуться, не то…

— И как нам вернуться?.. Постой. Постой, погоди. Но я видела Черную Молотилку! Селенье заброшенное, где…

— Потому и видела, — перебил череп. — Там ведь никто не живет?

— Да… погибли все. Довольно давно.

— То-то и оно. Мертвое, оно в двух мирах обитает. Потому и меченых, и нелюдь здесь легко встретить.

— А зверье…

— Звериный разум один мир от другого не отделяет.

— А та долина…

— Вот заладила, — рассердился череп. — Да не мир это мертвых, а грань другая. Одного, единого.

Лиса совсем перестала понимать. Но она должна была знать.

— Но я же не…

— Не умерла, — оборвал череп. — Но коли будешь тут сидеть и вопросы задавать, то грань с радостью к рукам приберет.

Лиса смолкла. Череп, пожалуй, знает, о чем говорит. Верить али нет — ее выбор, но Выши ведь на месте нет.

— Ладно, — она сплела холодные пальцы в замок. — Так что же нам делать? Как вернуться?

Череп красноречиво помолчал. Но все же ответил:

— Ты знаешь…

Лиса смежила веки. Где межа лежит, где пересечь ее нужно.

Дом в глуши, за частоколом высоким, где на каждом бревне по черепу. Где пламя неугасимое пылает, где за воротами чернавка поджидает. Где людоедка обитает.

Ни за что бы туда Лиса не вернулась. Не будь у нее иного выхода…

Как найти твои кости?

В свое время скажу…

Лиса чуть-чуть заподозрила, что череп потому и не сказал, что кости в самом деле у дома ведьмы лежат. Чтобы пришлось ей, Лисе, туда возвращаться…

Ерунда. Ни к чему бы ему: там бы сразу сказал, никуда бы ее не повел.

Лиса оглянулась на коня. Ну уж кого, а его точно не стоит винить в хитрости. Донес, куда сказано, место Лиса узнала. А унесет ли он ее от ведьмы, коли столкнутся они?

— Боюсь я, черепочек.

— Да уж есть чего, — угрюмо согласился череп.

Оба замолчали. Лиса сидела на камне и смотрела в пустоту. Вспоминала котел, огонь, печь и клеть, чернавку голодную. Череп рядом тихо горел.

— Конь-то быстро несет, — заговорил он. — И серп у тебя есть. А то повезет, не встретим ее…

Лиса тяжело набрала воздуха в грудь и выдохнула через зубы.

— А если встретим? Ты сумеешь мне помочь?

Череп, как показалось Лисе, гневно полыхнул.

— Неугасимое ее не берет. Потому и собирает она души пламенные, чтоб для нее горели.

Значит, Лиса с ведьмой будет один на один. Конь быстрый да серп чарованный. Но раз нет выхода, придется вернуться. А вот днем али ночью? Днем ведьмы нет, а ночью она крепко спит. Но днем она ищет-рыщет. А ночью рыщет черный всадник.

— Есть, голубка, еще один путь, — шепнул череп.

Лиса вскинула голову.

— Но не намного он легче. Даль дальняя, но то не помеха. Стражи там могут быть…

— Какие? — с замиранием сердца спросила Лиса.

Череп тревожно загудел пламенем.

— Твари разные…

Лиса насторожилась. Твари ведьмы не лучше. Да ведьма — уже что-то знакомое, а твари — кто их знает, какие.

— Расскажи мне о них, — попросила она черепа. — Они боятся пламени?

Пламя черепа присмирело, почти все в глазницах собралось.

— Гады ползучие, ядовитые. Огня не любят, но от него не побегут.

Лиса с тоской поглядела на пламя. Ничего себе твари, пламени не боятся.

— Их может и не быть, — прошелестел череп. — На месте узнаешь…

Дела…, но к ночи и так и сяк не годится на рожон лезть. Лес мнимо присмирел под покровом тьмы. Густая, нехоженая чаща теснилась вокруг, бескрайняя и страшная. Лиса сильно устала и ей казалось, что темнота давит на нее. Сейчас не получится ни решения принять, ни что толковое сделать.

Прекрасная долина с серебряной рекой мнилась видением и сном, осталась она далеко и давно. Вместо нее сызнова лег под ногами трудный и опасный путь.

Ах как она надеялась, что вот, вот уже Вышь, и все закончится. Она вернется, принесет пламя, все будет по-старому. То, к чему привык, с ним ясно, что делать. А в глубоком диком Лесу нет торенных троп и все время надо быть настороже.

Белый конь негромко всхрапнул на границе теплого света и мрака. Тихо горел золотом череп. Плясали огоньки в его глазницах. Лиса встала, чуя, что она все равно что болван чугунный. Всякая сила покинула тело, и дух угас.

— Утром, — тяжело ворочая языком, проговорила она. — А покуда отдохнуть надобно.

Попросила она коня отнести ее туда, где безопасно, но недалеко. Домчал от ее куда надобно в три стука сердца — сухую пещеру на каменистом холме, поросшем хилыми сосенками. У входа приступок бугристый, во все стороны круто обрывается; внизу лес расстилается. Зверю не залезть, и твари какой нелегко подобраться. Устало Лиса подивилась, как конь сумел занести на такую высоту.

До того она утомилась, что не стала огня разводить. Забилась в кривую, широкую у основания расселину между серых скал, припасы свои доела и уснула.

Стоит гора, не шелохнется III

Вьется тропка по серой круче. Вокруг сыпуха норовит вниз покатиться, понести за собой каждого, кто туда ступит. Из нее торчат там да сям серо-стальные острые камни — зубы горы, которые с радостью примут любого неосторожного путника. Но тропка крепкая, незнамо как, а держится. Поди, дело в идолах каменных. Стоят у обочины с обеих сторон, лица едва угадываются: ветрами и дождями хлещены, трачены.

Змей — медные рога. Тело в тугие кольца свито, рогатой головой покрыто. Спит, проход охраняет. И бочком не протиснешься, не то что конными проехать. Не успел кто слово молвить, а Ивашка меч из ножен да как хватит змея по башке. Меч отскочил, а змей проснулся. Глазища желтые открыл, как зашипит — кони и понесли, только этот, златогривый, остался. И смотрит на змея — мол, ну-ну, и не таких видывали.

Ну и вонь от змея пошла, ажно в голове потемнело, дух перехватило. Птица золотая в клетке забилась, закричала. Выпустили — а она давай змею глаза клевать, искрами ее посыпать. Тут мы с Серым змею на шею прыгаем, прижимаем, и Ивашка змею голову снял.

Змей — серебряные зубы. Спит, поперек прохода лежит. Клыки столь длинные, что из закрытой пасти выглядывают, и даже смотреть остро — взглядом порежешься. Сразу ясно, любую броню легко возьмут.

— Давайте, — говорю, — ему зубы выбьем.

Ивашка в таких делах рассусоливать не привык. Говорит, чем больше сомневаешься, тем страшнее становится. И как даст змею по морде. Тот глаза открыл, пастью щелкнул. А зуб-то один и отвалился.

И пошло-поехало. Змей туда, сюда, зубы сверкают, лязгают, как клинки какие, когда он схватить пытается. Птица огненная у него над головой вьется, видеть мешает; конь златогривый копытами бьет, аж искры высекает.

Уж и бился он, и ревел, метался, поди тут прицелься, приноровись. Да только я ему в глаз стрелу засадил, Серый ему в брюхо нож вонзил, а Ивашкин конь по башке такую дробь отбил — любо-дорого. Расправились и с этим, устали как псы.

Змей — золотая чешуя. На камнях возлегает и весь сияет. Ни рогов, ни клыков, а столь велик, что где кончается, не видать. Эдакую-то шкуру бы с собой захватить — полцарства себе купить можно.

— Было бы чем его связать, хоть немного задержим, — говорю.

— Ну ты хватил, Ёлка. Такую громадину связывать, — возражает Ивашка. — Да и не по-молодецки это.

— Не по-молодецки — на куски порванным умереть. Пасть, говорю, ему перетянуть, авось разинуть не сможет.

Все шепчут, хотя змей не проснулся от рева своих собратьев. Дрыхнет, воздух в глотке его гудит, где-то в тулове аки меха раздухариваются. Бока золотые приподнимаются-опускаются, золотом переливаются. И даже брюхо у него чешуей крепкой покрыто, поди проткни.

Пустили птицу первую. Она села на бочину змееву и давай понемногу поклевывать. Щелк-щелк, тянет, цепляет… отошла одна чешуйка. И вот вторая пошла, третья…

Тут прокатилась волна по змееву телу. Проснулся он. Как заревет, как огнем дохнет! Тут ему птица наперерез, крылами взмахнула — пламя разогнала, в себя вобрала. Конь златогривый поспевает, высоко заскочил, по хребтине змеевой побежал. Копыта так и звенят о чешую. Змей давай изворачиваться, да не тут-то было: не падает конь, ловко скачет, а Ивашка на нем знай мечом сечет. Меч искры выбивает, царапины оставляет. Ивашка в то место целит, где чешую отодрали.

Серый тоже времени не теряет. Лицо у него вытягивается, зубы острые растут, кости все хрустят, выворачиваются, кожа шерстью покрывается. Опускается на четыре лапы, побоку пробегает, от стены отталкивается и прямо змею на башку. Вцепился на совесть, когтями, клыками его дерет, до глаз добраться норовит. Змей ревет, огнем пышет.

Мне его и взять нечем. В голову стрелу пустить — ненароком в Серого попадешь. В тулово — так оно ходуном ходит. Зря только стрелы перевел, дымом надышался, одежу опалил.

Тут змей как ударится башкой — Серого скинул. Ну, думаю, все. Последнюю стрелу тяну, дай, может, хоть раз в глаз попаду. Но Ивашка как раз в тот миг змею в брюхо меч и вогнал.

Змей взревел пуще прежнего, забился бешено. Серый едва на лапы встает, змей башку поворачивает — Ивашку да коня жечь. Птица ему в морду, он ее раз — и проглотил. Я ему в глаз стрелой угодил, а Ивашка по шее ему мечом хвать. Катится страшная голова…

Открылась за ущельем, где змеи прятались, зеленая долина в кольце гор. Дивный сад, ручьи хрустальные. Птицы невиданные сладкие трели выводят. Сами как камни драгоценные, переливаются, у кого хвосты длинные, у кого хохолок, у иных крылья пестрые.

Дорожек и тропинок тут нет, а поросль сама под ногами расступается, ветви с плодами сами склоняются — угостись, путник, попробуй. Ивашка сразу давай руки тянуть.

— Куда? А ну как попробуешь и навеки заснешь. Или забудешь, зачем приходил.

Серый согласно заворчал. Ивашка плечами пожал, брать плод не стал.

Деревьев всяких разных полно, и таких, каких прежде не видывали. Все в диковинку, но посреди сада стоит самое диво. Царь-дерево, яблоня статная, и на ветвях ее золотые яблоки.

Долго у нее стояли, носом водили, присматривались. Ивашка не стерпел и сорвал яблоко.

Ничего не случилось, никто не пришел, никакие колокола не зазвенели. А то коня когда брали, вышло так: Ивашке, понимаешь, в голову втемяшилось, что коню златогривому без уздечки богатой тоже не дело. Как зазвенели колокола, всю стражу перебудили. Улепетывали потом со всех ног.

Здесь ото всех стражей избавились. Тут и принялся Ивашка другие яблоки рвать: одно, второе, третье. Серый в сторонке молчит, сопит. Сам не трогает, но глаза жадно блестят, тоже взять хочет.

А то как же! Яблоки молодильные. Любую хворь излечат, лета продлят. Ух, заманчиво. И на вкус, поди, дивные.

— Что стоите? Берите тоже! — кричит Ивашка. Лохматый, побитый, а довольный.

— Так не себе добываем…

Ну то есть и себе, если получится. А так для царицы хворой, которой ничто не помогает, и она медленно умирает.

— Что-то я тебя не узнаю, Ёлка. Как пироги исподтишка брать так ты первый.

— Ты еще про живого гуся на царском пиру вспомни. А кто клетку золотую трогал? Кто уздечку с собой решил прихватить?

Ивашка хохочет. С гусем вот как было дело: гуся первого, в яблоках, потравили чем-то, ну так где я еще одного такого же жареного возьму? Вот и вышло… гусь ножу не обрадовался, тяпнул советника за нос, измочалил одному из ивашкиных братцев ухо и нагадил на свежие лепешки с малиной. Зато никто не траванулся другим «подарочком».

То давно было, а всю жизнь поминают. Знали бы эти любители языком молоть, сколько коварных козней через меня дошло до царских ушей. Много, ой много кто хочет «своего» человека на место прямого наследника.

Все другие братья косо на Ивашку смотрят. Двоих мы в дороге уже приголубили. Царь так повелел: кто первый найдет, как царицу исцелить, тому и на царстве быть. Все и кинулись… некоторые — друг на друга.

— Много возьмешь — беду накличешь, — глухо говорит Серый.

Дело говорит. Когда птицу да коня добывали, Ивашке, понимаешь, в голову втемяшилось, что золотая птица в золотой клетке должна сидеть, а коню златогривому без уздечки богатой тоже не дело. Улепетывали потом со всех ног.

Много раз Серый нас выручал и спасал. Как мелкие были, в лесу заблудились, он нас нашел. Как меня похитили, догнал и вызволил. Стал бы кто другой трудиться ради сынка от давно почившей царской наложницы. От недругов прикрывал, от опасностей предупреждал. Через Лес провел. Всему научил: с оружием управляться, на коне ездить, друга от недруга отличать.

Говорят, Серый еще деду Ивашкиному на верность присягал. Мол, помогал тогда еще царевичу невесту добывать. Красавица была хоть куда, так и звали ее — Елена Прекрасная.

Правда, меня Серый не замечал, покуда Ивашка не сорвал другим братцам охоту. Быть бы мне как зайцу подстрелену, но случился рядом царевич и раздал всем, как говорится, сестрам по серьгам. Дурак он был, дураком и остался. Но дураком добрым.

Ой что потом началось, только ленивый не подговаривал нож в спину Ивашке вонзить. Да только пошли они все лесом. Много было братьев, а настоящий — один. Дружбу да верность ни за какое золото не купишь.

…Уж больно, впрямь, яблоки просто в руки даются. Змеев побили, ворота прошли, но кабы что на обратной дороге не случилось.

Ну и случилось… мой дозор, Серый с Ивашкой спят, и тут, откуда ни возьмись — три луны бледные на границе света появляются. Глядь — то три женщины. У одной медью платье переливается, у другой серебром, у последней золотом. Стоят и покачиваются как-то чудно. На меня смотрят и улыбаются, а у самих зубы острые. Смотрят, а я пошевелиться не могу.

Они заговорили:

— Один уснет, едва десять верст пройдет.

— Второй уснет, когда двадцать верст пройдет.

— Третий не уснет, а на родной стороне на казнь пойдет.

И на три голоса:

— А кто это слышал и им скажет, станет навеки каменным.

Вскакиваю, давай своих будить, а гостий ночных и след простыл. Но успел увидеть: не ноги у них были, а хвосты змеиные.

Стоит камень, слышит, как горы растут, как корни их все глубже идут. Скатывается с вершин ветер, поет в ущелье. Ему река на дне вторит, урчит, бежит из конца в конец.

Тут — чу! — гудит, летит вихрь мощный. Свистит, пестом погоняет, след помелом заметает. Грянулась у камня бел-горючего ступа деревянная, а в ней старуха кривая. На землю сходит, к камню подходит. Глазами буравит, губы в ухмылке растягивает.

— Нашла…

Достает она из-за пояса серп невзрачный, не тупой, не острый, а — чарованный. И вдруг хохочет.

— Как горит, как горит-то, даром что каменный!

Нет ей ответа, только эхо по ущелью гуляет. Обходит ведьма камень кругом и говорит:

— Не удалась ваша хитрость-то. Пронес конь десять верст — и заснул Иван-царевич сном беспробудным. Еще двадцать, и оборотня сморило. Так и лежат на травушке-муравушке, а рядом златогривый ваш грустит. А царица в тридевятом царстве помирает…

Щелкнула по серпу ногтем — и раздался звон глухой, тоскливый, замогильный.

— Сослужишь мне службу — сыму с них чары. Быть царице здоровой, а Ивану-царевичу после отца царствовать, и оборотню еще долго здравствовать.

Подняла ведьма серп, к камню подступила. Слов не звучит, только ветер гудит и река ворчит. Высятся горы синие, простираются дали дальние. Но кивает ведьма, как слышит то, что без голоса сказано.

— Слово мое крепче железа и камня, и ты свое сдержи.

Заносит серп, и хвать по каменной шее. Начисто голову сняла, как есть срезала.

— Будешь ты мое солнце красное! Дам тебе коня прыткого, станешь моей воле служить.

Вспрыгнула назад в ступу, пестом стукнула, и понеслась златогривому вдогон. Отыскала — стоит конь прекрасный у кромки Леса, голову понурил. Рядом с ним двое спят: златокудрый царевич и богатырь могучий со шкурой волчьей на плечах.

Хватила ведьма каждого серпом, тут же они и проснулись. Оглянуться не успели, а ведьмы и след простыл.

Проснулась Лиса, едва глаза разлепила. Словно век целый проспала. Снаружи уже рассвело, и в пещеру косые лучи солнца заглядывают, на мхах, что камни покрывают, роса сверкает. Зябко лежать. Одежа вся отсырела, руки-ноги замерзли. Тело все задеревенело, колодой дубовой она тут лежала… и в горле саднит, режет.

Потому, поди, и приснилось, что в камень оборотилась, а потом лезвием по шее как дадут. И не каким-то, а серпом тем самым. Лиса погладила пальцами шею, села и покосилась на серп. Колдовская штуковина…

Не первую ночь чудные сны виделись, а вот что в них было, всякий раз она не могла толком вспомнить. Люди какие-то, конь златогривый, горы и змеи. И ведьма та самая. Много всякого, а в целое не складывается.

Лиса шмыгнула носом и нашла глазами череп. Лежит рядышком, тихо золотом тлеет. Зажглись в его глазницах огоньки, словно он тоже спал да проснулся. От пламени золотого развеялся сон дурной, как вялый туман снаружи.

— Ну что, голубка, — прошелестел он. — Отдохнула, в путь-дорогу?

Лиса подобрала его и вышла на приступок, где дремал белый конь. Места коню было тут мало, но занял он его как в родном стойле. И стоит весь такой, серебром переливается: тоже росою за ночь покрылся. Приподнял голову, мышцей какой-то на спине дрогнул, переступил передними ногами, мотнул хвостом. Лиса погладила его по сильной гордой шее.

— Доброе утро, дружок. Сослужишь мне еще службу? — спросила она.

Конь фыркнул тихонько — мол, чего бы и не сослужить. Скакать быстрее ветра мне любо, не то что на одном месте стоять.

— Ишь какая, — пробурчал череп, — хоть бы раз мне пожелала доброго утра.

Лиса поставила его на камень у расселины. Захотелось ей и его тоже погладить, но то глупо было бы.

— Доброе утро, черепочек.

— Доброе… ну кому доброе, кому не очень…

Сварливый, как всегда. Лиса не ответила; просто постояла рядом с ним, глядя на бархат Леса внизу. Бежал он покатыми складками, пологими холмами, и над ним текла, сливаясь в низинах в озера, туманная дымка. Чистое солнце ясно сияло на восходе. Где-то чирикала, приветствуя его, задорная птаха.

— Ты решила? — спросил череп.

Лиса хотела ответить «не знаю», по поняла, что видит перед внутренним взором гору высокую, луга зеленые и пропасть глубокую — межу великую. Отчего гора, отчего пропасть — то она не ведала, но не ведьмин дом за страшным частоколом. Она вздохнула. Быть посему. Чутье али подсказка великих сил — стоит прислушаться.

— Решила, черепочек. А то место, о котором ты говорил, его конь найдет?

— Он почти что угодно найдет, — подтвердил череп. Прозвучал его голос спокойно и мягко, и Лиса обернулась на него. Горит понемногу, дрожат на кости язычки бело-золотого.

Есть Лисе было уже нечего. Она просто проверила, что ничего не забыла — серп чарованный, обереги свои, бурдючок с водой. Тряпица, из которой котомка была свернута, осталась лежать в пещере.

— Чего ширинку то бросила? — прошипел череп. — Ведьминым добром нечего разбрасываться.

Ну, тряпка старая, нити лезут, шитье на ней было, да все выцвело. Серая, грязная. Ни на что толковое она бы уже не сгодилась, но Лиса помяла ее в руках да забрала все же с собой.

Молвила она коню, куда ее нести, и замелькали туманные долы, густая чаща, зеленые просторы. Горы покатые, голые, ущелья глубокие, реки быстрые, озера зеркальные. Свистит ветер в ушах, прохладой утренней обдает; мчит конь, и солнце его догоняет. Копытами конь дробь отбивает, хвостом след заметает.

Долго скакал, у Лисы руки устали поводья держать, ноги затекли лошадиные бока коленями сжимать. Конь бережно несет неопытную всадницу, прытко, да не ретиво.

Замедлился он, на плавную рысь перешел, потом на шаг, да и остановился. Лиса открыла глаза как следует, выпрямилась и ахнула. Великий простор ей открылся, почти как тогда, в чудесной долине.

Вокруг луга разнотравные расстелились, Лес далеко позади остался. По левую руку бездна глубокая, и оттуда гул идет; значит, река бурливая протекает. А впереди стоит хребет горный.

Острые могучие скалы само небо подпирают, вершины снегами и льдами сверкают. Воздух прозрачен и столь чист, что там, на высоте, наверное, звенит от вечного холодного покоя. Тянутся между ними перевалы крутые и длинные, кряжи убегают вдаль, стройно дополняя друг друга.

Долго Лиса смотрела, не могла глаз оторвать. Слыхать-то она слыхала, что высокие-превысокие горы на свете есть, а самой увидеть — дело другое. Как будто и внутри тебя самого открывается что-то прежде неведомое, красивое, светлое.

— Голубка, — подал голос череп, — лагерем хочешь встать?

Лиса очнулась.

— Да что ты, черепочек, какой лагерь. А межа та, это…

— Вот она, прямо перед тобой.

Лиса покосилась на пропасть. Тронула поводья, подъехала ближе, спешилась и поглядела.

Из ущелья тянуло прохладой и подвывал ветер, путаясь в скалах. Далеко-далеко внизу рычала, обкатывая камни, стремительная река: пеной плещет, через валуны перекатывается. Стены ущелья обрываются к ней так круто вниз, что никакого спуска тут быть не может.

Тут заметила Лиса, что дальше, коли вдоль края идти, за острым утесом, который вздымается к небу как коготь поверженного давным-давно великого змея, тянется через ущелье мост. Длинный, издали тонкий, а от стены до стены доходит, держится.

Лиса оглянулась на горы. Почему-то казалось ей, что переход через грань будет где-то там, высоко, среди диких вершин и уединенных долин. Там мало кто ходит, простых путников не случается, живых не обретается. Там тайные гроты, скрытые тропы.

Но и ущелье велико было. От края до края камня не докинуть, а где начинается и кончается — не видать. Сама плоть земная расселась тут некогда, и проточила разлом упрямая река. Коли тихий темный ручей в Лесу межой может быть, то эта река и подавно.

— Никого нет, — шепнул череп. — Иди спокойно…

И впрямь: безлюдны были луга, только зверьки в траве вдалеке пробегают, похожи на белок, побольше и потолще. Над ущельем птицы хищные кружат.

Пошла Лиса вдоль края обрыва, коня на поводу повела; другой рукой череп держит. Негромко шуршат под ногами камешки и пыль, глухо и размеренно постукивают лошадиные копыта. Свистит, гуляет в ущелье ветер, порой взбрыкивает, подол рубахи надувает, за косу дергает.

Тропки нет, но и препятствий нет. Только камни, осколки горы, лежат тут и там, но есть среди них путь, ни карабкаться, ни продираться не надо. Не застят простор бесконечные деревья, не скрывают неба густые кроны; ямы и бугры внезапные под ноги не бросаются. Одни горы царят здесь, могучие, недвижимые, суровые и прекрасные. Глядеть на них — не наглядеться, темная высокая синь, венчанная вечными снегами, непостижимая, недостижимая. Кручи и скалы, длинная гряда, как ожерелье самой матушки-земли. Идешь вроде вдоль, шагаешь-шагаешь, а горы где были, там и есть, ни на чуточку не отодвинулись.

— Красиво тут, черепочек…

— И не опасно, — подхватил он. — Никого поблизости не ощущаю. Стражей нет.

Как он напомнил, так Лиса и заозиралась, но горы, ущелье и луга не казали и намека на угрозу. Зеленело и пестрело разнотравье, нес свежий ветер душистые запахи…

Тут как завопил кто-то, эхо по лугам и расселинам послал. Лиса вздрогнула и глазами забегала. Не видать никого.

— Что это?..

— Земляная белка, — буркнул череп. — Дурное создание, орет, как резаная.

Лиса успокоилась, хотя о земляных белках никогда не слыхала. Или все-таки слыхала?.. Но где, не могла вспомнить.

Все ближе мост становился, и постепенно Лиса поняла, что вовсе он не тонкий. От того так казалось, что пропасть широкая, глубокая. А на деле крепкий камень, и так стоит, словно в склон врос, али из него вырос. В толщину с аршин, а у конца и начала еще толще делается, на края опирается.

На той стороне, по которой шла, Лиса заметила у начала моста чудной камень. Стоит на ребре или на торце, как нарочно путь указывает; вокруг ни одного похожего. Так казалось совсем недолго. И чем ближе Лиса подходила, тем больше ей делалось не по себе. Походил камень сильно на человека, что низко голову склонил, вон и плечи, тело, ноги… Когда осталось до него шагов с дюжину, Лиса поняла, что у статуи нет головы.

— Черепочек…

— Вот и пришли, — отозвался череп. — Вот тебе межа, а мне — место, где упокоиться.

Лиса аж споткнулась.

— Здесь?!

Как, уже?.. Ни с того ни с чего…, а где же кости, под камнем этим? Могила здесь, что ли?.. Лиса растерянно замерла. Статуя без головы…

— Да подходи, не бойся, — сказал череп.

Путаница страшная у Лисы в голове началась, а ноги сами сделали шаг, другой, третий. И вот она стоит у начала моста, а от него побоку, почти на краю самом, безголовая статуя. Лиса, осторожно ее рассматривая, все больше дивилась: каков умелец резчик, в кафтан, порты и сапоги одел свое творение, и складки, и пряжку, и узор всяческий потрудился сделать. Такому мастеру бы для князей и царей работу справлять, а не безымянные статуи в диких краях ставить!

Одно дурно — головы нет. И на шее каменной срез ровный. Не было ли тут головы, али ее сняли…

Лиса поглядела на череп. Он мигнул на нее огоньками из глазниц.

— Здесь… здесь твои кости? — дрогнув голосом, спросила она.

— А то сама не видишь. Вестимо, мои.

Они замолчали. Гудел в ущелье ветер, бурлила далеко внизу река. Голубела прозрачная высь, подпираемая снежными вершинами.

Много о чем Лиса в те мгновения думала. Почему сразу не объяснил, что ему сюда надобно, словно бы она отказалась свою часть уговора исполнить. Али нарочно сюда заманил, мол, тут проще. А вроде и не солгал: обещал в свое время о костях сказать — сказал, в Лесу помогал.

— И… что теперь? — не своим голосом спросила она.

— Как что? Межу по мосту перейдешь, конь тебя до дому донесет.

— А как же пламя?

— Дам пламени. Ему все равно, где гореть.

Сложно спорить.

— Ты же обещал меня проводить, — напомнила Лиса. Слова прозвучали жалобно и с обидой, и ее уколола злость на себя. Она не хотела обижаться. Не настолько это важно для обиды.

— Разве я не сказал, что ты пламя возьмешь, а после сама пойдешь?

И правда — говорил. Отчего-то Лиса думала, что они вместе до Выши доберутся, она пламя донесет, а после пойдет кости искать. Обещала же.

А этот… что тоже обещал — сделал. Помогать помогал, от нечисти защищал, и пламенем готов поделиться. Соврать не соврал, но многого не сказал. И ощутила Лиса себя страшно обманутой.

Дальше страшно было одной. Хоть и с конем чудесным, и пламенем неугасимым пойдет, да только то пламя уже в золотые вихри не сложится и совета не даст.

«Ну и сдались мне его советы», — разозлилась Лиса. Как говорится, вам не надо, мне тем паче.

Шутил и болтал, как с другом почти; спасал не раз. А все корысти ради. А впрочем, есть ли корысть в том, чтобы упокоиться насовсем, когда ты уже мертвый?.. А коли и так, какое ей дело. О чем договорились, то исполняется.

Лиса с чувством водрузила череп на каменную безголовую шею. Хотела бы она знать, как с ним такое случилось, почему статуя без головы и статуя ли это вообще али человек, который в камень обратился. Ведьма ли его превратила и зачем она его забрала. И как вышло, что тело каменное, а голова — нет…

И — не хотела. Больно он нужен, в самом деле! Болтает, язвит. Пламя у нее будет, справится. Да и возвращаться потом к меже, чтобы здесь череп оставить, не хочется.

Горелку, которую с собой в дорогу давали, Лиса давно потеряла и не помнила, где и когда. Она молча отошла к валуну побольше и ударила его серпом. Не прогадала: даже камень серп взял. Отошел от валуна полукруглый кусочек. Лиса вырезала в нем выемку и вернулась к статуе.

— Сюда, — коротко велела она и поднесла плошку к черепу.

Зазмеилось на черепе пламя, собралось в сгусток и сошло, куда предложено. Загорелось там ровно. Хорошей величины огонек, почти с яблоко. Почти такой же со Святогорки приносят.

— Теперь все? Тебя здесь так оставить? — спросила Лиса.

Не успел череп ответить, как серп у Лисы в другой руке зазвенел, загудел. Ручка его нагрелась, он задрожал.

— Ишь ты, — сказал череп, — помнит железка.

Лиса отвела руку в сторону. Гудение поутихло, но не прекратилось.

— Что это значит?

— Этим серпом мою голову сняли. Он же ее назад и воротит. Только будь добра, ударь два раза, — попросил череп.

Лиса поглядела в его пылающие глазницы. Стоит череп в ореоле пляшущего золота, скалится. Пламя нетерпеливо пылает.

— Бей, ничего плохого не случится.

Не хотелось вот так. Но что же теперь — уговаривать? А кому оно надо? Лиса занесла руку и нанесла удар.

Череп не отскочил, не упал. В тот миг, когда серп коснулся его, он исчез, и стала вместо него каменная голова. Лезвие запело и чуть само из руки не зарвалось; Лиса растерялась и, не успев задуматься, и ударила снова.

Пабах!.. С порывом воздуха полетела в лицо каменная пыль, осыпала ноги, осела на коже, платье и волосах. Лиса зажмурилась и закашлялась, а когда протерла глаза, увидала, что статуи как не бывало. Лежала на краю обрыва большая горсть праха. Рассыпалась статуя начисто. Или тело каменное, заколдованное.

Всхлипнул в ущелье ветер. Он вдруг показался Лисе неприятно холодным.

Вот так. Вот и все. Лиса долго смотрела, как пыль понемногу рассеивается, и тает в воздухе бурая кисея. «Устал гореть, хочу упокоиться». Что ж… не худшее место для последнего пристанища.

Лиса присела и воткнула серп в горку праха. Зачем она так сделала, толком сказать бы не сумела, но показалось, что так правильно. То ли память последняя, то ли в руках не хотелось держать лезвие, что сечет мертвое. Что ей таким серпом рубить?.. Незачем таскать с собой колдовской клинок.

Взяла она коня под уздцы и шагнула к мосту. Ей подумалось, что перейти грань нужно своими ногами. Ветер колоколом надул рубаху и прижал к коленям.

Лиса пошла по мосту, конь покорно последовал за ней. Идут, только ветер со всех сторон толкает, а пропасть никого из них не пугает. Дошли до конца, и Лиса оглянулась в последний раз на горы. Безжалостная красота, ажно в груди щемит.

Птицы певчие

В душных сумерках теснились старые сосны. Ровные одинаковые стволы прятались друг за друга, уходя в тревожную бесконечность. Солнце уже ушло, и в последнем бледном свете деревья казались серыми и плоскими. Потому и бросилось в глаза, что среди них проступило лицо.

Белый конь донес Лису не к самим воротам селенья. Она пожелала вернуться домой по дороге, чтобы никого не напугать внезапным появлением. День убыл, и Вышь готовилась к ночи. Ворота запрут, и люди будут ждать, когда появятся твари из Леса. А они появятся.

Лиса догадывалась, что конь мог бы перескочить через высокий частокол и очутиться прямо на площади. То стало бы ненамного лучше. Лисе не хотелось получить камнем в голову или копьем в спину.

Потому она зашла через Ровную Рощу. Многие обходили ее стороной, потому как сосны здесь росли очень старые и все прямые, как резчиком выверенные. То мнилось некоторым колдовской силой, мол, место недоброе, мало ли что там прячется. Подлеска здесь не было, один мшаник да молодые скромные деревца.

Лицо за деревом обращалось к Лисе вполоборота. Она и заметила его лишь потому, что нарушалась стройность ствола — как нарост какой. Лиса бросила косой взгляд и замерла: бледный покатый лоб, тонкий нос, бесцветные губы. В полумраке угадывалось длинное одеяние и сложенные впереди руки, белые, как кость.

Оно стояло совершенно неподвижно. А смотрело, кажется, прямо перед собой. Но когда слабый отсвет неугасимого пламени лег на него, то на лице шевельнулся видимый Лисе глаз, блеклый и невыразительный.

Лиса затаила дыхание. Женщина не двигалась. Лиса различила на ее рубахе большую прореху с темным пятном. Столь большим, что оно тянулось от середины груди до бедер. Женщина прижимала руки к прорехе.

Она не издала ни звука. Не попросила о помощи, не шагнула навстречу, не повернула головы, так и смотрела искоса. Лица наконец узнала ее: Аксинья, первая на селенье красавица. Темная коса, соболиные брови, сама кровь с молоком. Лиса ее не любила. Аксинья была зазнайкой и дурой, которая думала только о бусах и бархатных башмачках и кружила парням головы. Много кто к ней присватывался, а она все самого лучшего ждала, нечай королевича какого.

Дождалась. Не было в ней больше крови, только густая, темная, вязкая темная сила и тлен. Лиса почуяла свернувшуюся кровь и слабый, как капля порченого душистого масла, запах разложения.

Любила она Аксинью, не любила, а взяло ее сожаление. Не осталось красы, ушла молодая жизнь — ровесницей ей Аксинья была. Теперь будет бродить, пока не сгниет. Ни бус, ни башмачков ей не носить больше.

Лиса тихо выдохнула и медленно сделала несколько шажков дальше. Мимо, куда и шла. Аксинья не шевельнулась. Лиса потянула за собой коня, готовая в любой миг вспрыгнуть на него да умчаться, но меченая только следила за ней взглядом и не сходила с места.

Было не по себе оставлять ее за спиной. Неугасимое Лиса несла в руке, держала перед собой, дорогу себе освещала. Сзади всякое подкрасться может.

Нет. Перед неугасимым вся нечисть в сторону отворачивает. Хватает же огонька на целую Вышь, и ей хватит. Попадутся еще на пути — сами уберутся с дороги. Или им несдобровать. Лиса вдруг пожалела, что не взяла с собой серп. Так была опечалена и рассержена, что не подумала, какое из него ладное оружие против неживых.

Чем ближе становился исход Ровной Рощи, тем тревожнее делалось Лисе. Одна меченая подле селенья не такая беда, но кто бы выпустил красавицу Аксинью за ворота… что-то стряслось в Выши.

Но кабы много народу погибло, то и было бы здесь их больше. Так себя Лиса успокаивала.

Шла она и шла, роща кончилась, а дорога все никак не показывалась. Одна чаща и заросли. Очень знакомые, не потому, что много лет она мимо них проходила, а потому, что совсем недавно их видела. Лисе стало совсем страшно.

Что-то шуршало и потрескивало в зеленой густой темноте. Разбредались прочь от неугасимого те, кто его не терпит. Но не они пугали Лису. В груди стучал молот, и заколотился бешено, до боли, когда она вышла к холму, где Вышь стояла.

Порос холм травой и подлеском, деревьями высокими, старыми, там да там. Никакого поля ржаного поблизости, ни единой живой души. Нет частокола, домов, Выши нет.

Сердце зашлось так, что в глазах потемнело, и отпустило. Снизошла на Лису ледяная благодать. Она знала, она предвидела обман с самого начала, но понадеялась, поверила, ведь ей помогали, спасали…

Обожгло веки, но Лиса стиснула зубы и зло втянула ртом воздух. Не хотелось реветь. Хотелось вернуться к той пропасти и мосту, и чтоб стояла там та статуя, дабы ее своими руками еще раз разбить, пылью развеять.

Стоял холм необитаем, темен и тих. Лиса развернулась и побрела прочь. Конь послушно двинулся за ней. Она шла в никуда безо всякой цели и ни о чем не думала. В голове было темно и глухо, как в окружающем Лесу. В нем бродили и не казались на свет неясные тени.

Никто не преследовал и никто не выходил из зарослей. Порой Лиса слышала чужие шаги, хруст и шелест; загорались и гасли в темноте парные яркие точки — чьи-то глаза. Лиса уже не боялась их. Пусть просто не лезут.

Одно привлекло ее внимание. Слабое, небольшое светлое пятно в темноте. От пятна исходили непонятные звуки — то тихое похрустывание, как ломаются легкие веточки под стопой. Что бы там ни было, оно двигалось, а оставалось на месте.

Лиса невольно остановилась, чуть шагнула вперед и подняла повыше пламя. Золотой отблеск высветило маленькую темноволосую голову и светлую рубашонку. Ребенок лет пяти сидел на земле у расколотого мокрого бревна. Был он к Лисе спиной, и она не могла разобрать, что он делает. И все же кровь застыла у нее в жилах до того, как она поняла, на что смотрит.

Густой запах сырой земли, бойни и отхожего места. В неровной, широкой щели бревна застыла масляно-темная лужа, из которой торчали неуместно светлые тонкие, одинаково гнутые веточки.

Непонятный звук она слышала прежде. Чернавка. Чавканье.

Она зажала рот рукой и отступила, давясь смрадом, который ударил неожиданно и сильно ей в нос. Смаргивая слезы, Лиса поспешила убраться. У Аксиньи был младший брат. Вот и ответ, почему она оказалась в Лесу.

Далеко она не ушла. От дурноты у нее подкосились ноги, и белый конь опустился рядом с нею на землю, чтобы она могла взобраться ему на спину. Когда он встал, Лиса шепнула ему:

— Неси меня, дружок… неси подальше отсюда.

Она не сказала, куда, потому что ей было все равно. Куда угодно, лишь бы как можно дальше.

Конь принес ее к мелкой, быстрой реке у подножия покатых гор. Речушка мирно журчала, обкатывая гальку, с одного ее берега рос сосновый бор. Он был спокоен, но Лисе не хотелось оставаться в Лесу. Она вброд перешла холодную реку и укрылась под нависающей скалой. С этой стороны реки рос кустарник да редкие сосны и ели. Лиса набрала кое-как веток на костер, лапника на лежанку и устроилась. Ни есть, ни пить ей не хотелось, только уснуть и забыться.

Она поставила плошку с неугасимым рядом с собой. Было холодно, мерзли мокрые ноги. Лиса разулась, села стопами к слабому огню. Посидела, а потом прилегла и сказала коню:

— Миленький, разбуди меня, если кто подойдет…

А сон не шел. Темные, рваные мысли кружили в голове, как мухи над падалью. Назойливые, противные, наперебой гудели они обо всем, что случилось в Лесу, и о том, что еще ждет. Череп солгал, межа не межа, в Выши уже гибнут люди — и дети, и ей придется возвращаться к реке подле страшной избы лесной ведьмы…

Так и промаялась до рассвета. В сером туманном сумраке Лиса, ежась от прохлады и чуя, как режет в горле, неуклюже встала со своего елового ложа. Пошла умылась ледяной водой из реки, напилась, чуть боль уняла. Болела голова. Есть по-прежнему не хотелось, но как же было нужно тепла, хоть капельку. Не думала она, что придется столько по Лесу мотаться, не прихватила у ведьмы одеяла.

К лешему одеяло. Оно ей не понадобится. Она знала, что должна делать: вернуться к темной, неторопливой, глубокой реке. Там, где ведьма и меченая чернавка. От них будет нечем защититься, незнамо почему, но они не боятся неугасимого пламени. Одна надежа их просто не встретить.

Лиса в ознобе брела бесцельно по берегу и остановилась. Ей нужен серп. Он бьет мертвое, а значит, чернавку возьмет. Возможно, возьмет и черного всадника. А ведьма… будь что будет. Выбора иного нет.

Лиса побрела дальше. Подумалось ей, что тут может быть черничник. Хочешь — не хочешь, а есть надо, не то с ног свалишься… а то, может, гнездо птичье попадется…

Лиса скрипнула зубами. Сильно надо будет, найдет, и помощь ей ничья не нужна.

Так она и брела потихоньку, покуда не услышала шум крыльев. Какая-то очень большая птица пролетела неподалеку. Лиса успела увидеть, как та скрылась в густой кроне сосны. Толстая ветвь заметно закачалась. Лиса различила, как по ней переступили крупные желтоватые, хваткие лапы.

Темное, плохо видимое пятно шевельнулось среди густых игл. Это была очень большая птица. Лиса никогда не видела таких прежде и даже не знала, что они существуют. Она слыхала, что хищные пернатые могут быть очень крупными, размером с четырехлетнего ребенка, но эта могла сравниться со взрослым человеком, который зачем-то поджал ноги.

Дрожа больше от холода, чем от страха, Лиса побрела назад к своей стоянке. Она несколько раз оглянулась, но птица больше не показывалась. Зато не успела Лиса преодолеть и полпути, как услышала напев.

Чистый, протяжный, немного печальный голос завел песню без слов. Доносился он с другого берега и мог бы быть человеческим, если бы не звучал так чарующе. В нем чудно сплетались радость и грусть, слышался ветер, который был по всему свету и шелестел травами в зеленых лугах, пускал рябь по прозрачным озерам, сдувал снежные шапки с высоких вершин и звенел в голубой бесконечной выси. Радость от того, что все это существует, печаль — потому, что места эти не вечны и они далеко. Даже неприветливый тяжелый туман отступал перед ним, и меркла простая, незатейливая песенка реки.

Лиса и не заметила, как остановилась. Легкое эхо напева быстро гасло в сосновом бору, и она ждала, когда голос зазвучит снова. Это был зов увидеть прекрасное, такое же, как долина с серебряной рекой, залитая солнцем, и еще лучше. Горы, величию которых нет равных, просторы шире, чем можно вообразить, большая вода, которой нет края… да, она существует, это быль, а не сказка.

Если так пела та птица, то Лиса хотела увидеть ее ближе. Создания дурной силы не могут звучать столь прекрасно. Она всмотрелась в тот берег. И почему бор показался ей неприятным? Да, он сумрачен, но небо заволокло бледными тучами, и утро только начинается.

Лиса поискала глазами брод. Реку можно перейти и так, но вода очень холодная. Чуть поодаль среди маленьких бурунчиков выдавалось на поверхность несколько довольно крупных камней. Лиса перешла там. Камни тоже были ледяными и влажными, но не пришлось ступать в саму воду.

Напев зазвучал ближе и четче. Лиса уловила, как гуляет его эхо среди стволов. Она тихо, едва дыша, ступила под сень бора. Песня не смолкла, она стала яснее и чище, и как нежное дуновение обласкала не только слух, но и ее всю с головы до пят. Стало будто теплее, озноб отступил.

Голос вывел новую руладу, от которой защемило сердце. Вспоминались теплые, почти забытые объятия доброй матери и тогда еще счастливого, не угрюмого отца, ясное солнышко над малинником у реки, смех и праздничные колокольчики. Приветливые лица вокруг, и все казались одной большой семьей. Они всегда рады тебе, всегда готовы помочь…

Легкий укол сомнения остановил Лису от нового шага в Лес. В детстве она правда верила, что все так. Когда стала старше, поняла, что помогать готовы больше на словах, а веселиться с тобой — когда тебе весело; а когда грустно, легче не замечать.

Голос зазвенел громче. Он шел сверху, и Лиса запрокинула голову, чтобы высмотреть чудесную птицу. Голос, словно заметив это, смолк, и раздались звонкие, гулкие хлопки мощных крыльев. Большая тень бесстрашно слетела на самую землю, и Лиса рассмотрела ее.

Иззелена-черное оперение отливало на слабом свету. Крылья — птица сложила их неторопливо, аки давая полюбоваться — изнутри переливались багровым золотом. В размахе были они больше человеческого роста. И сама она была столь велика, что взрослый мужчина поднять не сумеет.

Но самое дивное было другое. Где начиналась стройная шея, перья редели и уступали место гладкой, восхитительно белой коже. У птицы была женская голова.

Не успела Лиса испугаться, как залюбовалась ее необыкновенным ликом. Алые губы, большие яхонты глаз и резковатое, до жути нечеловеческое совершенство каждой черты. У этого лица не было бровей, и то нисколько его не портило. Переливчатые перья крыли голову птицы подобно волосам, спускаясь по затылку длинным хохолком. Они улеглись, когда птица опустилась на землю, и на каждом блеснуло по золотой капле.

Неземное создание склонило голову набок. Лиса застыла. Птица мигнула золотыми глазами. Ее крепкие лапы осторожно переступили вперед. На крючковатых пальцах блеснуло по когтю.

Прекрасное существо издало утробный, но мелодичный звук. Лисе почудился в нем вопрос. Она сглотнула и дрожащим голосом ответила:

— Все хорошо… подходи, не бойся.

Птица мурлыкнула, как тилинькнул колокольчик. Клоня голову набок, она стала подходить бочком. Лиса увидела ее длинный хвост. Когда расстояние между ними стало вдвое короче, птица остановилась и подалась головой вперед, заглядывая Лисе в лицо снизу вверх. В ее переливчатых глазах светился совсем не птичий разум.

— Ты меня понимаешь? — прошептала Лиса. — Кто ты?

«Спой еще», — захотелось добавить ей, но она сдержалась. Птица как угадала ее мысли, разомкнула алые губы и издала дивную трель. Тебе нравится?

— Очень красиво, — почти со слезами на глазах ответила Лиса. Звук играл на струнах того сокровенного, что заставляет человека жить, любить и надеяться.

Алые губы дрогнули и сложились в легкую улыбку. Птица неожиданно быстро приблизилась, так что Лиса ахнула и невольно прянула назад. Птица замерла и печально взглянула на нее.

— А… хорошо, все хорошо… — проговорила Лиса и миролюбиво протянула раскрытую ладонь.

Птица обрадованно курлыкнула и подошла вплотную. Руку защекотало мягкими перьями хохолка. Дрожа скорее от восторга, чем от страха, Лиса погладила голову, которая сама просилась под ладонь.

Так она думала всего мгновение. Птица поднырнула под ее предплечье, распахнула рот, в котором оказалось много тонких и острых зубов, и сомкнула челюсти на ее запястье.

Сначала Лиса закричала от страха, потому что чудесный лик, вобравший в себя всю женскую красоту, превратился в хищную, жадную, безумную рожу.

Потом от боли, что впилась в руку и жгуче потекла по жилам. Она попятилась, забилась, силясь сбросить тварь, но та держала намертво. Зубы как лезвия вспарывали плоть, обжигая новой волной боли, и бежала яркая, горячая кровь.

Пламя! Пламя спасло бы ее… ах да, черепа уже нет. А плошку она оставила на стоянке. Никто и ничто тебе не поможет, Лисонька.

Горло птицы жадно дрожало, а уголки ее рта приподнялись, превращая его в глумливую ухмылку. Что ничуть не мешало птице держать хватку. Лиса едва могла сдвинуться с места, столь сильной была эта тварь. Золотые глаза неотрывно смотрели на нее, и казалось, вместе с кровью птица пьет и ее боль.

Тут Лиса вспомнила, что вторая рука у нее свободна. У нее не было ни палки, ни камня, она не могла нагнуться, чтобы их подобрать, зато на пальцах на совесть отросли ногти. А ногти у Лисы были крепкие, редко ломались. Не давая себе сомневаться, она вонзила их полуптице-полуженщине в глаза.

Это было мерзко, как давить голыми руками слизней. Но еще отвратительней был вопль, который издала птица. Гортанный, булькающий, в нем смешались боль и ярость. Челюсти разомкнулись, и Лиса со всей силы пнула птицу в грудь.

Исторгая надрывный, почти звериный рев, птица заметалась среди стволов, натыкаясь на них и визжа от злости. Лиса бросилась прочь. Она перебежала реку, оскальзываясь и спотыкаясь, и устремилась к стоянке. За спиной выла и стонала ослепленная тварь. Она выбежала следом за Лисой на берег, но не посмела сунуться в воду и металась там, колотила крыльями, вздымая брызги.

Навстречу Лисе рысью бежал белый конь. Он тревожно заржал, когда увидел ее.

— Пойдем, милый, пойдем дальше…

Далеко Лиса уйти не сумела. Ноги подкосились, и она рухнула на колени у воды. Раненую руку она придерживала здоровой, и теперь осмелилась взглянуть на нее. Ей казалось, что та онемела, но как бы не так.

Глубокие, рваные багровые борозды исполосовали предплечье, и в них застряло не меньше шести белых, острейших шипов. Это было хуже, чем иглы, они жгли и пульсировали, и кровь продолжала ручейками сбегать на землю и Лисе на рубаху.

Глядя на них, Лиса разрыдалась. Рывком она вытаскивала каждый из них, и из горла ее вырывался вой. Она сама не знала, от чего кричала больше, от боли или обиды. И обиды на кого. Но обида та была глубокая, сильная, разрывная, от которой хотелось кататься по земле и выть. Молотить руками, ногами и кусать камни.

Горечь и гнев рвали ее изнутри, и она позабыла о птице, которая совсем недалеко продолжала вскрикивать, бессильная добраться до добычи. Лиса на коленях подползла к воде, не заботясь о том, что промокнет, и погрузила предплечье в ледяное течение. Потянулись кровавые ручейки, и Лиса держала руку под водой до того, пока та вправду не онемела.

Она забыла, как перестала рыдать. Белый конь лег подле нее, предлагая теплый бок. Может, он ее успокоил. Лиса оторвала кусок подола почище и замотала раны. Ее мутило, кружилась и болела голова. Саднило горло. Она тупо подумала, что нужно найти трав, чтобы растереть и приложить к руке, но у нее не осталось сил шевелиться.

Она сидела так долго, что задремала, а проснулась от голода и жажды. Рука стала что тяжелая колода, раны горели. Лиса шевельнула ею и вскрикнула.

Вот так зубы, в два ряда, длиной с ее мизинец, тонкие, вострей иглы. И прятались за таким чудным образом, прекрасным голосом… Миг, в который прекрасная певунья превратилась в чудовище, навсегда врезался в ее память. Большего омерзения она никогда не испытывала. Ее передернуло, она покрылась мурашками.

Череп бы отогнал ту тварь. Если бы захотел. Но он захотел ее бросить и упокоиться. А ведь знал, куда ее отправляет. А она поверила, дура последняя.

Новые слезы обожгли глаза, и Лиса зло сморгнула их. Она доковыляла до воды. Ей пришлось согнуться в три погибели и пить ртом, потому что набрать в ладони она не могла. После она окунулась в воду лицом.

Выпрямившись, она посидела, унимая кружение в голове. Вернулась к коню, который ее ждал. Вот кто бы подумал, бессловесное создание, которое принадлежало врагу, теперь стало ей другом.

Взяла в бою…

Да что ж такое. Поди прочь из головы. Но как звучит — «в бою». Словно она правда боец, а не повезло ей по случаю.

Ужасно хотелось есть. Наверное, то было хорошо. Но плохо, что едва были силы переставлять ноги, не то что собрать грибы или ягоды. А на дерево лезть за птичьей кладкой тем паче.

Лиса с тоской подумала о теплом хлебе и молоке. Как давно она их не едала!.. На глазах сызнова выступили слезы. Она скучала даже по простой еде.

— Миленький, отнеси меня туда, где еды себе смогу достать, — попросила она. — Только слабая я… чтоб несложно было…

Она ни на что не надеялась, но конь и вправду понес. Вокруг проносился Лес, все гуще и гуще, ветви задевали по ногам и лицу; ручьи, реки топи. Он остановился в чащобе. Теснились вокруг сосны и ели разлапистые, на каждой свободной пяди растут, даже камнях, густо покрытых мхом. Они обступили родник, что бил из-под самого крупного валуна, с тихим журчаньем вился меж других камней и корней и терялся в зарослях.

У родника стоял сруб. То того старый, что не только почернел, а тоже мхом порос. Толстая дерновая крыша космато крыла его, клонясь краем к земле.

Тихо. Но то была лесная тишина, спокойная. Юркнула от ноги ящерка. «Жжив! Жжив! Жжив!» — прощебетал и порскнул из объятий угрюмой ели вьюрок.

Черный одноглазый сруб слепо глядел в лес единственным окном. Дверь в него была заперта. Старая приземистая изба вросла в землю, не иначе как век тут стояла.

Такие убежища ставят для тех, кто не поспел до темноты в свое селенье. На самый последний случай, ибо защищены они слабо. Но нет здесь убежищ, в той грани мира, где не ходят живые.

Лиса шагнула к срубу, и тут конь ткнулся ей мордой в плечо. Лиса чуть не упала: ноги плохо держали, да и на влажном мху легко поскользнуться.

— Что такое, миленький?

Конь потянулся губами к неугасимому пламени в ее руке. Коснуться не коснулся, а мотнул головой. Лиса поглядела на пламя, вокруг осмотрелась. Никого.

Конь тряхнул гривой.

— Хочешь, чтоб я в стороне оставила? А если кто заберет?

Конь покосился на нее умным темным глазом и фыркнул. Ну, раз так, ладно. Лиса отступила немного назад и поставила каменную плошку на ближайший валун. Даже если плошка упадет, пламени ничего не сделается.

Подошла Лиса ближе к срубу, а конь к роднику подступил напиться.

Окошко было заперто косой ставенкой. Дверь… дверь крепко сидит и, кажись, наружу открывается — добро, внутрь не высадят. Из дерновой крыши торчала добротная печная труба.

Еще раз осмотрев опушку, Лиса приложила к двери ухо и послушала. Ничего. От дома веяло разве что сыростью и одиночеством давно покинутого.

Лиса обернулась на своего скакуна. Белый конь фыркнул и поднял голову. Поглядел на нее умно-умно. Мол, и не спрашивай, я не ошибся.

Лиса потянула дверь. Та на диво легко пошла.

Изнутри пахнуло душистым мхом и грибами. В углу стояла маленькая печь, посередке — стол, и вдоль стены по лавке. Вот и все убранство. Лиса ухватилась за дверной косяк. Голова болела и кружилась, а раненую руку жгло, словно угольями.

Медленно ступая, Лиса осторожно вошла. Никто не кинулся, ничто на нее не упало. Запоздало она вспомнила, что не сказала слов защитных, но и говорить ей было тяжело. Уже все равно поздно.

Она обошла избушку. В уголочке стояла пустая кадушка; на шестке пустой же горшок. Стояли, прислоненные к печи, кочерга и ухват. Печной зев был черен, пуст и холоден.

Лиса без сил опустилась на лавку. И что же ей делать? Пойти грибов поискать и похлебку сварить? И трав поискать, чтобы руку полечить…

Снаружи донеслись шаги. Лиса вскочила, кочергу хвать и повернулась к двери. На пороге появилась косматая грузная тень; она вошла, нагнув голову, и выпрямилась. Ее ярко-зеленые глаза мигом нашли Лису.

В два широких шага она оказался вплотную. Держать кочергу двумя руками Лиса не могла, а потому и оттолкнуть незнакомца у нее не получилось. Мужчина навис над ней — было в нем росту аршина с три — и велел звучным, грудным голосом:

— Положи. Коли зашла, гостем будешь.

Лиса вжалась в стену и вдоль нее приблизилась к печи, где медленно прислонила кочергу.

Мужчина отошел, бросил на стол целую связку дичи, что висела у него через плечо, и вышел, прихватив кадку. Лиса так и осталась стоять. Снаружи послышался плеск, и вскоре хозяин вернулся с кадкой, полной воды.

Лиса жадно посмотрела на нее. У нее ужасно пересохло во рту. Хозяин взял с неприметной полки кружку, черпнул воды и протянул Лисе. Она как во сне приняла ее и выпила всю; вода была студеная, зубы заломило. Зато внутрь как ухнула — согрела, а голову тяжелую, горячую охладила. В руке только продолжало жечь.

Хозяин уселся за стол и повел рукой — мол, садись тоже. Делать нечего, Лиса села и робко рассмотрела его. Был он космат и бородой зарос густо; одежа серо-зеленая, грубая, на плечах шкура медвежья. Руки могучие, не руки — лапищи. А так ловко взял и стал рябчика ощипывать.

— Ну сказывай, — прогудел он, — почто явилась.

Лиса помялась. Много что можно сказать, еще больше — спросить… заявилась в чужую избу без приглашения… тут взял ее озноб: а ну как и тут ее захотят на кусочки рубить и в котле варить?

Ярко-зеленые глаза поглядели на нее насмешливо. Лиса разомкнула губы и выговорила:

— Конь… попросила я его домчать меня туда, где еды достать смогу…

— А чей это конь, знаешь?

Лиса удивленно вскинула глаза.

— Теперь мой, — не очень уверенно ответила она.

Хозяин хмыкнул.

— А пламя на кой-принесла?

— Не вам несла. Нельзя мне его выбросить.

Недолгое время хозяин молчал, щипал птицу. Потом кинул ее в горшок, водой залил и в холодную печь поставил. Задвинул заслонку. В печи зашуршало что-то, треснуло, зашипело.

Повернулся к Лисе и велел за собой идти. Вывел ее наружу к ручью и говорит, мол, в воду руку опускай. Для чего, не стала Лиса спрашивать, сделала, как велено. Когда размокла повязка и стала сама отходить, сказали ей ее снять и руку доставать.

Выглядела рука дурно: опухли раны глубокие, отекла рука до локтя, покраснела вся, жилы красно-синюшные проступили. Посмотрел на это хозяин и велел еще в ручье руку держать, а сам ушел.

Не было его долго. Лиса держала руку в воде, пока пальцы не начинало сводить, а после передышку себе давала. После все заново; вода промывала раны и боль унимала.

Конь белый неподалеку стоял, с сочувствием поглядывал.

— Вот так вот мы, дружок, — сказала ему Лиса, — теперь только ты да я. До дому потом донесешь меня?

Конь качнул головой. Кивнул, наверное.

— Доставай, — прогудел голос у Лисы за спиной.

Она вздрогнула и чуть в ручей не свалилась. Встала неловко, лицом повернулась. Пошла за хозяином обратно в дом, где ее за стол усадили, руку велели куском чистого отреза перемотать — откуда взялся? Сел хозяин напротив, глядь — у него в ладонях трава и цветки какие-то толченые. Он и давай их к повязке прижимать, и Лиса почувствовала, как влажная прохлада проникает через ткань. Мокрые зеленые комочки ровно прилипали к руке и скоро покрыли ее от локтя до запястья. Сверху хозяин еще слой ткани ловко наложил, увязал, сказал — готово.

Не смогла Лиса понять, где и когда он успел травы растолочь, в воде вымочить, да и что за травы такие. Поблагодарила только.

— Огнем жги, — посоветовал хозяин.

Лиса похолодела. Она знала, что страшные раны прижигают, но то больно так, что и мужчина взрослый в забытье провалиться может.

— Неугасимым, — строго пояснил хозяин. — Дурную силу изгонит.

Уронил он перед нею на стол сверток небольшой, а сам встал и горшок из печи достает. Понесло по избушке дух дивный, от которого в животе ажно заурчало.

Сунули Лисе в руки ложку — лопай. Лиса оробела было совсем — с чего ей вдруг со всех сторон помогают, руку лечат, похлебкой и рябчиком потчуют. Да увидала в глазах хозяина смешинки и за еду взялась как миленькая.

Хозяин тем временем напротив сидит, другие тушки ощипывает, в травы пряные заворачивает. Навертел, в кучу сгреб. Лиса уже половину горшка выхлебала, мясо подъела. Ровно половину оставила. Потом подумала, что стоило больше — хозяину больше ведь надо.

— Все доедай, — велели ей. — И это забирай.

Хозяин указал на горку тушек на краю стола. Лиса поежилась. Помогли, одарили, а платить ей нечем.

— Добры вы очень, господин, — проговорила она, — да что мне вам взамен дать?

Получила она в ответ строгий взгляд и слова:

— Добром за добро плачу. Не хочешь принять — разворачивайся и уходи.

Встала тут Лиса с лавки, в пояс поклонилась. Век, говорит, не забуду. Хозяин поднялся и вышел с избы.

Лиса разогнулась, наружу выглянула. Нет никого, только конь ее белый у ручья стоит, на валуне пламя горит. Ушел хозяин, как сгинул. И не слышно его совсем.

С макушки до пят прошел у Лисы по телу запоздалый трепет. Сколько страшного о Лесе бают, как сгинули те, кто ему не угодил. Звери загрызли, косточки растащили; в болоте утопли; в чаще заблудились, с дерева свалились или в яму какую…

— Спасибо, хозяин-батюшка, — прошептала Лиса.

Прогудел что-то в ответ ельник, и стихло все. Лиса вернулась в избу, дохлебала-доела, что в горшке было. Сил на диво прибавилось, как не птицу простую съела, а яблоко молодильное.

Глядь — а в печи снова темно и холодно. Лиса быстро собрала подарки, в бурдюк воды в ручье набрала и коню на спину залезла. Ныла-поднывала рука, да уж можно было ею и держать, и держаться.

— Ну, миленький, — собравшись с духом, попросила Лиса, — неси меня назад к ущелью глубокому, к серпу чарованному.

Сорвался конь и поскакал, что полетел.

Не сизый орел, не ясный сокол

Небо в предгорьях заволокла серая мгла. Скрыла она и верхушки белых вершин; потерялись они в туманной неприветливой дали. Холодный ветер бесновато вырывался из ущелья, бил по щекам. Того и гляди дождь начнется.

Бежали по коже мурашки колючие. Лиса ежилась, снова вспоминая об одеяле. Какая вещь обыденная, и как ее не хватает.

Донес ее конь, где оставили они прежде горку праха и серп. Пересек конь мост и замер тотчас же; Лиса качнулась в седле. Недалече от моста темнело пятно, отмечая место, где каменная статуя рассыпалась в пыль. Прах давно развеяло. А вот серпа не было.

Никакому ветру, разве что буде он большой бурей, не под силу унести железный клинок. С нарастающей тревогой Лиса смотрела на пустоту, и мысли одна другой хуже копились у нее в голове.

Гнусно подвывал ветер из ущелья, и Лиса направила Белого подальше от края, по сторонам посмотрела зорко. Ущелье старой, рваной кривой раной рассекало земную плоть, которая вздыбилась по его краям серо-бурыми скалами. Они тянулись ввысь и превращались в туманные горы. Колышутся прибитые к земле кусты, грохочет далеко внизу река. Выглядывает из-за отрога поблекший луг, где рябью волнуются травы. Никого, ни зверь, ни птица не кажется.

Лиса подняла голову к вершине и обомлела.

Серп торчал почти прямо над нею, в скальном бугре, зеленовато-плешивом, который выдавался над узкой тропой вдоль ущелья. На рукоятке плескалась обтрепанная обмотка, а само лезвие глубоко ушло в породу.

На этом же бугре, оседлав его, сидел человек. Одну ногу он вальяжно опустил вниз, а другую согнул под себя, поставил локоть на колено, а подбородок на ладони пристроил. На Лису он смотрел спокойно и внимательно, и, похоже, уже какое-то время.

Лица его она особо не различила, потому что в глаза первым бросились его отчаянно рыжие, как росчерк ярого пламени, волосы. Опосля она отметила, что человек молод — бороды и усов не носит, значит, еще двадцать годов не сравнялось. Одет он был ладно, не одни рубаха да порты, а кафтан сверху и сапоги крепкие.

Человек молчал, молчала и Лиса. Кто его знает, может, то нелюдь под личиной. Слово молвишь — потом не отвяжешься. А то и того гаже — ведьмин слуга. Но стал бы он тут с серпом стеречь, скорей унес бы его хозяйке. Тем Лиса на время и утешилась.

Плеснул в лицо холодный ветер, дернул за косу. Лиса поежилась и тут вспомнила, что пламя неугасимое у нее есть. Запустила руку в котомку и достала горелку свою, на ладони повыше подняла.

Человек не шевельнулся. Лиса тихо скрежетнула зубами с досады; всхлипнул то ли насмешливо, то ли печально, ветер. Неужто человек живой, настоящий? И что же теперь, не просить же его сюда серп сбросить!

Слез бы он со своего насеста, тогда бы она сама достала. Раз этот сумел, то и она на бугор вскарабкается. А то сидит, не чешется, позыркивает.

Человек вдруг заговорил:

— Ты за этим пришла, всадница?

Он указал на серп, до которого мог бы дотянуться рукой. Голос у него был звонкий и слегка насмешливый. Он рассек заунывную песню ветра, и та будто даже поутихла.

Лиса прищурилась.

— А хоть бы и за этим, твоя что за печаль?

Человек отнял ладонь от лица.

— Да такая, что нипочем его отсюда не вытащить.

— А ты слезь оттуда и посмотрим, — приняла Лиса вызов.

Как проблеск в тучах, мелькнула на его лице усмешка.

— Давай посмотрим, — согласился он и плавно да ловко, как куница, стек с бугра и легко спрыгнул на тропу.

Росту он был среднего, но всяко выше нее; сложения легкого — такое гонцу али кому на побегушках у знатных господ пристало; а лицо хитрое, подвижное, и глаза зеленющие.

Встал, руки на груди сложил и ждет, когда Лиса спешится. Чтобы подступиться к скале, Лисе пришлось бы пройти от незнакомца очень близко.

— Отойди, — потребовала она.

Юноша не шевельнулся, и она уставилась на него молча, тяжело и выразительно. Тогда рыжий незнакомец медленно, шаг за шагом, отступил задом наперед.

Мачеха говаривала о Лисе: «Как зыркает! Глянула, что обругала!». И Лада, подруженька, туда же: «Ты, Лисонька, как посмотришь — без слов на семь верст пошлешь!». Было бы славно, если бы чужака и впрямь за семь верст унесло, но увы.

Лиса потянула ногу из стремени, но тут передумала и шепнула Белому, чтоб он без жалости топтал незнакомца, ежели тот что выкинет. И вот она ногу через седло перекидывает, спешиться собирается, а сама на юношу поглядывает и воочию видит, как тот руки опускает, вперед подается, готовый к броску — и замирает. Заметил, что за ним неотрывно следят. Лиса застыла.

Никто не двинулся, кроме Белого. Он всхрапнул, ногами переступил, голову вбок, глазом косит. Почуяла Лиса, как конь под ней готов с места сорваться — и одна только ее воля его держит. Она медленно потянулась ногой обратно, чтоб стопу в стремя да стрекача задать.

— Слезай! — глухо окликнул юноша.

— Ну уж бегу и падаю! — огрызнулась Лиса.

Тут она заметила, что взгляд его мечется между ней самой и чем-то у нее за спиной. И стало ей ясно, отчего Белый так встревожен: там, позади, почти неслышно ступало по тропе что-то очень большое. Тяжелые лапы глухо ударяются в пыль, из приоткрытой пасти вырывается сипловатое дыхание. Неумолимо они становятся ближе… и замирают.

Древнейший порыв, как страх зайца перед лисой, мыши перед змеей, заставил ее обернуться.

Успела она увидеть, как что-то здоровое, с глазами-угольями, ушами острыми, клыками длинными, прыгнуло — и к ней. Не было тому чудовищу дела до пламени, что в руке ее дрожало, и нечем было от напасти заслониться — только рукой собственной, а ту на раз оторвут. Хоть что-нибудь!.. Был бы серп, успей она его достать, а не с проходимцем языком чесать!

Вихрем пронеслись в голове те мысли, а после перевернулось все, небо с землею местами сменились. Ударило Лису в бок, дух вышибло, к земле прибило, лицом ткнуло в пыль.

Над головой, рядом совсем, грохнул свирепый рык; взоржал Белый высоко и надрывно. Бухнуло что-то о землю, страшный треск раздался; рвалось и хрустело, горячее брызгало; ревело и урчало, визжало и хрипело.

Лежала Лиса ни жива ни мертва. Белый умирал долго. Лопалась шкура и хрящи, влажно плескала кровь, брызги горячие на спину летели; щелкали жадно зубы чудовища. Тварь рокотала и сглатывала, хлюпали потроха. Что делать? Что она может сделать?..

Тут почувствовала Лиса, что-то в руке мешает. Смаргивая колючий сор, глянула — серп у нее в пальцах зажат. Обмотка заскорузлая ладонь царапает, клинок тусло из пыли скалится. Сам в руку прыгнул, чарованный. Хотела чем защититься — ее услышали. Да есть ли еще кого защищать, отбивать?

Завозилась она, забилась, да сила неведомая ткнула ее лицом в каменную крошку.

— Не надо! — прошипели над ухом. — Ничем не поможешь.

Поняла она, что незнакомец успел с коня ее сдернуть, на землю вместе с ней упасть, прежде чем тварь неведомая когти вонзила. Пришлись все те когти и зубы в Белого, который верой и правдой, пусть и коротко, послужил, куда просила — носил, и даже утешить мог. Бессловесный, а все же друг, который просто рядом был, ни за что бы не осудил, страшную смерть принял. Долго бы ему еще резво скакать, по лугам гулять, версты многие преодолевать. Ее, неразумную, на спине носить — отпустила бы она его сама, коли бы захотел уйти, а теперь он корм просто, сыть чья-то…

Ком в горле ухнул в нутро, кислой горчинкой отдал на язык. Равный ли обмен — коня на серп? Не стоил он того, не стоил! И не потому, что без Белого вечность целую до межи-реки добираться.

Лиса с отвращением разжала пальцы, отбросила серп. Поздно дался он ей в руки, как издевался… А голосок внутренний, противный, вещал: не серп тебе помешал и не чужак, а страх твой же собственный. Смалодушничала…

Лежала Лиса и вздрагивала, с глаз слезы горючие бежали и топились в каменной крошке. С ними, как из Белого жизнь уходила, из нее тоже что-то по капельке утекало.

Как стихло все, пошевелился рядом с ней юноша, за руку схватил, говорит — вставай. Лиса и встала, хотя все одно казалось, лежать али стоять. Стоит, ветер ее со всех сторон толкает, ноги плохо держат. Оперлась рукой о скалу, а сама глаз от земли поднять не может — где остыла уже кровь, что алой росой угодила ей на подол, рассыпалась яхонтами по тропе. Ветер сносил в сторону густой железный дух, а тот упрямо возвращался обратно, колебался тошнотворной пеленой у лица.

Расправа закончилась, а с нею закончилось будто и все остальное. И конец был вот здесь, у безымянного ущелья за неведомой гранью, за тридевять земель от ворот Выши, куда она чаяла принести неугасимое пламя.

Незачем спешить, некуда бежать — нипочем ей теперь не успеть.

Отчего-то вдруг легко ей стало, но отдавала та легкость горечью.

Тоскливо просвистел ветер, принес из ущелья рокот реки. Угрюмо довлели над головой тучи, кутая горы в бесцветную кисею.

Рядом стоял рыжий юноша, а перед ними, всего в нескольких шагах, вполоборота — здоровенное, с бычка, серое чудище о четырех мощных лапах и остроухой голове. Влажно блестело побуревшее рыло; мигнули желтые глаза. Волк не шевелился, только мех его вздрагивал там, где не взмок от красного.

За ним, за волком, рассыпались тяжелые алые бусы из грубо разорванного белого мешка. На подкладке из глубокого багрянца два ряда больших полуобручей широко распахнулись, как вскрытый хитрый замок.

Рыжий юноша шагнул вперед, заслонил зрелище. У Лисы так и захолонуло в груди: так они ж оба следующие! Никакой хищник посторонних при своей трапезе не терпит. Пойдут ему в зубы не как пища, а как враги.

Волк уркнул что-то, да не видать Лисе было, сготовился ли он к прыжку али просто предупреждает. Коня целого, да какого, сожрал, поди, сыта тварь проклятая. Чтоб ее меченые на кусочки рвали…

Хотя Лиса знала, что меченые не трогают зверье. По зиме разве что, да и то больше падаль.

Юноша вдруг обернулся к Лисе и сказал:

— Твое он взял. Требуй с него плату по справедливости.

Каждое слово она услышала, а что они значат, поняла не сразу. Какое требовать, тут небеса молить надо, чтоб напасть пронесла — да и есть ли в том прок, коли домой воротишься — а там всех загрызли давно, потому что своими ногами долго шагала…

— Плату? — переспросила Лиса онемевшими губами.

По справедливости?.. Так вот она: полуобручи и жгуты, налитые сине-красным. По справедливости она бы этому волку сейчас же брюхо вспорола и вытряхнула оттуда все его потроха. Только ее саму вскроют быстрей, чем она замахнется.

Юноша пояснил:

— Зверь взял то, что ему природа его велит. Но теперь он тебе должен. Пусть вместо коня тебе служит, раз со своим голодом сладить не может.

Говорилось то ей, а звучало так, словно волку он пенял. Тут как вспыхнуло у Лисы в голове, освещая сомнения и неясности, но все покрыл страх и отвращение. Лиса отшатнулась. Чудище, которое коня ее верного сожрало, перед нею в его крови стояло — ей объезжать, как колдунье какой, что ли? Забыть, что тварь эта сделала да пользовать как ни в чем не бывало?

Даже приближаться к волку она не хотела. От него несло смертью и силой чужеродной, той, что выше звериной. Как полуптица, был он созданием грани, и был сам — за гранью. Соприкасаться с таким, что в могильный курган заживо ложиться.

Но как этот изъясняется-то: зверю, видите ли, природа велит.

— А меня сожрать ему природа не велит? — звенящим от горя и гнева голосом вопросила Лиса.

Рыжий юноша смолчал, и она поняла, что волку и она бы в зубы пошла, кабы тот успел.

Волк между тем шагнул и принюхался: не иначе как к закуске примеряется. Да не к ней больше, а к парню этому чудному. Но Лиса как ветер бегать не умела, значит, судьба ей будет та же самая, обедом волчьим стать. Мысль взять над чудовищем власть внезапно показалась не такой уж дрянной.

Волчара поводил рылом да сел. Открыл пасть, вывалил яркий язык, метнул хвостом в пыли. Нечай пес здоровенный на охоте. Готов, только скажите, кого еще драть.

Лиса покосилась на рыжего юношу и наткнулась на его пытливый взгляд. Насоветовал невесть чего — и ждет.

— Требуй, — повторил он.

Рада была бы Лиса требовать, да не много ощущала в себе на то воли. Волк даже сидючи почти равнялся с ней в росте; морда его, в крови измалеванная, пасть раззявленная, зубы острые, клыки каждый с ее большой палец — ну-ка стребуй с них.

Отчего-то казалось Лисе, что незнакомец не лжет. Волк ждет, не нападает, будто слова понимает. Но она наелась уже с лихвой чужих советов, набегалась по чужой указке, а потому с вызовом спросила:

— А что будет, если не стану?

— Не знаю. Старый закон так велит: око за око, зуб за зуб, кровь за кровь, жизнь за жизнь.

Лиса знать не знала, о каком старом законе речь, но в памяти всплыл сразу дом с открытым очагом, в нем Ведающий в душу смотрит; ведьма в чащобе посвистом бурю поднимает; на священном холме идол простирает каменные ладони; в лесных урочищах древние силы дремлют — те, кто помнят, что за законы такие, и других не признают.

— Может, и так, — неохотно согласилась Лиса, не головой и не сердцем, а чутьем зная, что чужак прав, — да к чему мне тебя слушать?

Незнакомец пожал плечами.

— Дело хозяйское.

Он отступил, словно переговоры кончились и он сложил с себя все полномочия.

А вот волк встал и шагнул. Но не к нему, а к ней, и разом упрямство свое почудилось Лисе несусветной глупостью. Коли сама не разумеешь, лучше бы совета послушать, нежели растерзанной быть.

Волк не спешил. Голову опустил — уши не прижал, добрый ли знак? — зубов не казал. А подходит и смотрит, и в глазах его не звериный разум и не человечий, а что-то между. Он всматривался, он думал… те мысли, кои могла бы думать голова, способная различить добро и зло в понимании их самом незатейливом, без полумер.

Лиса попятилась, да скоро уперлась спиной в скалу. Ногой задела она серп — а волк глянул на него, словно понимал али видел в нем что-то, знал его значение. Шаг, шаг, шаг — поднимается волчья голова, готовится. Обдало Лису запахом крови и силы дикого зверя. Не осталось между ними места и для прыжка — довольно было волку еще податься вперед и щелкнуть пастью. У Лисы вырвался не то тихий стон, не то всхлип.

И весь мир сузился до этого: буро-серая голова и глаза как две полнотелые, хищные луны. И дорога за ними. Которая вперед, вместе с ним, — на свету, а назад — в темноту.

Поднялась волчья лапа, и последний шажок — упрется чудовище ей прямехонько в грудь. Лиса вжалась в скалу, что сколами и буграми впилась ей в спину, зацарапала ее ледяными пальцами. Говори — или будет так, как чудовище решит, как оно распорядится твоей жизнью.

«Ну уж нет!».

— Стой! — прохрипела она. — Я… остановись, волче, и тронуть меня не смей!

Волк замер. Мигнули хищные луны, вспыхнули в них искры если не понимания— то слушания. Мало слов сказано, продолжай.

— Ты… — Лиса сухо сглотнула и перевела дух. — Ты мое по праву взял, с тебя долг немалый!

По справедливости так по справедливости. Если никак иначе от чудовища не отвязаться, пусть послужит сполна. Хорош был Белый, верный друг, а тварь эта взяла его и отобрала, смерти лютой предала. Согрел гнев сердце, и в сердцах, на одном дыхании, Лиса выпалила:

— Конь мой был быстрее ветра, нес меня, куда скажу, все тропы знал. Будешь меня заместо него носить, покуда не скажу, что свободен, а коли не можешь — уходи и не показывайся, покуда не позову!

Хотела она сказать «сгинь в эту пропасть и не возвращайся», да язык не повернулся. Хватко засело в голове, что без коня она теперь, а волк тому коню заменой может стать. Была та мысль ей противна, но она — была.

Волк так и пялится… нет, вот склоняет он голову, лапы передние протягивает, на земле растекается — лег перед нею, простерся, хоть сейчас же и залезай.

Лиса выдохнула и силой воли удержалась, чтоб не сползти кулем безвольным, пальцами впилась в камень за спиной, пятки прибила поближе, чтоб дрожащие колени не подвели.

— Неплохо для первого раза, — оценил рыжий юноша.

Лиса зло стрельнула на него глазами.

— Дальше что? Я не знаю, как с ним сладить, — прошипела она.

— Что тут знать? Приказывай.

Славно звучит, да вот куропатка соколу не указ. «Требуй», «приказывай» — как уверенно он обо всем говорит! Обожгла Лису мысль: так он же сидел тут, подстерегал, мог и тварь науськать, коли ведает, как с нею управляться!

— Так это твой! — вскричала она. — Ты нарочно!..

— Нет, — сурово перебил ее юноша. — Но когда-то давно я его знал. Должно быть, он меня помнит.

Сказано то было так уверенно — и даже с ноткой гнева — что Лиса осеклась, но буря продолжала полыхать у нее внутри. Только дурак последний поверит, что и он, и волк тут случайно. В месте, где она серп оставила и каменное изваяние стояло.

Что ж, а память немало в себе может держать. В ее собственной много еще чего свежо было. Шагнула вперед — едва не мазнула башмачком волку по морде — в глаза зеленые взором вперилась. Голос ее зазвенел:

— Кого еще знаешь? Ивана-царевича, Елисея-королевича?

Глянул он на нее тяжело и протяжно, с непонятной тоской. Так смотрят, пожалуй, путники, которые не видят конца своему пути. Как она сама… Лиса зло отмела мысль. «Дойду, с конем али без, пусть даже на пепелище!». Не здесь же пропадать, среди тварей чудных и диких мест.

Юноша сказал:

— Елисей — это я.

Где-то вдали сумрачно прогрохотали небеса. Но в них, серо-сизых, так и не сверкнуло молнии. Елисей поднял очи небу, а Лиса его самого рассмотрела. Никогда она его лица не видела. Узковатое, и каждая черта как бы стремилась в остроту, но не дотягивала — и тем выносила его за пределы совсем простого. А вот кафтан да пряжку на поясе — видела. Каменными, искусно вырезанными. Или со злости ей так кажется. А злость ух как хотелось на ком сорвать.

Мертвые не восстают из праха. Потому всех покойников жгут и в урну погребальную, в палату посмертную. А кто познатней — в курган.

— Хорош королевич, с чудищами дружбу водить, — процедила Лиса.

Зеленые глаза мигом к ней обратились.

— Не своей волей за гранью брожу.

— А чьей волей мне помогаешь?

Юноша изобразил спокойное недоумение.

— Разве то помощь? Я совет дал, сама решай, что делать.

Вот уж на это его разрешение Лисе не требовалось. Она шумно втянула воздух и зло выдохнула. На языке осел тяжелый железный привкус, а в глаза опять бросилось красное видение — совсем рядом лежит растерзанный Белый, а еще ближе огромный волк, который голову перед нею склонил, но зубы его за один присест ей шею перекусят.

На покрытого кровью волка Лиса ни за что бы не села. Не ею самой она замараться боялась, а смертью страшной, которую из-за нее претерпели. Назад не провернешь, ничем не искупишь.

Елисей как ее мысли угадал, присел и сказал волку:

— Серый. Шел бы ты в речке искупаться.

Волк поглядел на него задумчиво, лениво поднялся, проплелся к краю пропасти — да как сиганул в нее. Лиса невольно ахнула. Ноги сами поднесли следом к обрыву, и внизу она увидала далекую серую тень, которая проскакала по камням и бухнулась в бурливый поток на дне.

Лиса повернула голову на деревянной шее. Волк не просто речь разумел, а взял да послушался, хотя не она приказ давала. Сказать ничего не успела, Елисей ее опередил:

— Что с рукой?

— Что? — резко отозвалась она.

— Кровь свою кому отдавала? — Елисей взял ей в тон, и получилось у него куда лучше.

Лиса глядь — а на руке повязка побурела. Сразу ощутилось, как ноют и колют раны. А ведь заживали вроде. Лиса нахмурилась. Советовал ей Хозяин рану неугасимым жечь — а она хоть раз то сделала?

Нечего тогда ждать, но при Елисее отчего-то совсем не хотелось пламенем пользоваться. Поправила сбитую ткань и сказала:

— Не перед тобой мне отчитываться.

Она отвернулась, но в спину ужалил новый вопрос:

— Значит, зубы у той твари были не ядовитые?

Вот привязался!

— Откуда мне знать. В отличие от тебя, я с местными тварями дел не имею! — бросила Лиса через плечо.

— Вот именно. Может, я знаю?

Уел, чтоб ему провалиться. В сердце неприятно похолодело. Не все яды быстрые, а у местных чудищ и вовсе поди разбери. Лиса неохотно описала певчую полуптицу.

— Это сирин, — пояснил Елисей. — Манит всякого, кто сердцем слаб, и кровь после пьет. Поет и впрямь дивно…

Могла б Лиса его взглядом к скале пришпилить — так бы и сделала.

— Зачем и что она пьет, знать не желаю. Зубы ее ядовиты или нет?

Елисей покачал головой.

— Яда у нее нет… Зато сирины долго живут и многое знают. Пророчить могут — только дурное все, так что толковать надо шиворот-навыворот.

— Да зачем бы мне сдались такие пророчества, — Лиса злилась все больше, но не на волка, погубившего коня — он все-таки, вправду, зверь. А на вот этого, который взялся из ниоткуда и стоит тут, умничает.

— Мало ты понимаешь, — упрекнул ее Елисей. — Что твою кровь силой взяло — с того причитается. Глупо не пользоваться.

— Ну уж тебе большое дело до моей пользы есть, — огрызнулась Лиса.

— Есть, как видишь. Давно живых тут не видел.

Объяснение было, по чести сказать, как порты на голову натянуто, да из этого парня толковых ответов явно не вытянешь. Темнит да хитрит, прямо не говорит.

— Коли сама не хочешь, я с нее спрос возьму. Только скажи, что мне это право отдаешь, — добавил Елисей.

Нужны были Лисе пророчества али нет, да вот нутром она чуяла — подобными правами не разбрасываются.

— Ну уж нет! — отказалась она и поняла, что попалась.

А этот — гляньте-ка! — усмешку едва сдержал. Рожа подлючая. Лиса скрипнула зубами и к слову припомнила:

— Я выдавила ей глаза. Она, поди, уже издохла.

И шевельнулось в душе злорадное: хоть бы впрямь сдохла, а перед тем как следует помучилась… Елисей присвистнул.

— От такого она не сдохнет… Но ты не лыком шита! Как тебя, к слову, звать?

На сем терпение Лисы лопнуло. В поддавки и увертки играть она не нанималась — хотя не знала и не могла доказать, кто перед ней.

— А то ты не знаешь, прохиндей проклятый!

— Я, может, и проклятый прохиндей, да здесь многие под дюжиной имен ходят, — заметил Елисей с загадочной значительностью.

— И потому часто их забывают, да? — не менее значительно уточнила Лиса.

— И так случается. Так тебя как называть?

Пожалуй, она бы предпочла, чтобы он ее никак не звал, но не позволять же ему обращаться к ней просто «девица» или, того хуже, «эй ты».

— Ну, Лисой зови.

Он помолчал, как еще чего ждал, и вымолвил:

— Как скажешь.

Едва он договорил, как из пустоты выпрыгнул волчище серый, мокрый, мохнатый. Дохнуло от него холодной сыростью. Лиса отпрянула и тотчас подумала, что, поди, не стоит страха казать, не то чудище повиноваться не будет.

На волке мех торчком стоял — успел тот уже встряхнуться, влагу лишнюю сбросить. Он поводил широколобой башкой, к запаху близкого дождя принюхался, к вою ветра прислушался. Отбежал по тропе вдоль скалы, оставляя за собой влажные следы.

— Он что-то чует, — с неясной тревогой сказал Елисей.

Лиса на него и не посмотрела. Она, радуясь, что не сей же час ей с чудищем дело иметь, пошла серп подобрала и на пояс его себе подвязала. Все же за ним она сюда приходила, и, сколь бы ни был ей противен колдовской клинок, она заберет его с собой. Пусть служит, раз из-за него Белый погиб.

Зарычал глухо волк. Лиса обмерла, оглядываясь. Волчище обернулся, набычился, недобро на нее зыркнул, губу верхнюю приподнял.

— Тихо, Серый, — мягко осадил чудовище Елисей. — Не ведьма она…

Хотел он будто еще что-то добавить да смолчал, а вот взгляд его украдкой красноречиво мазнул по клинку у нее на поясе. Лиса покосилась на волка: тот вроде присмирел. Да вот приказать ему язык не поворачивался. Стучит в сердце страх, что волк подымется, оскалится и бросится, оттого что посмела им помыкать. Или просто не станет повиноваться. Или занесет не туда, куда надобно, а потом в чаще тобою полакомится.

Лиса встала вполоборота к пропасти, лицом к волку, который еще дальше по тропе отошел, уши торчком поставил. Не хотелось зверя из вида терять. А еще — желала она с Белым попрощаться, но страшно было к алому месиву подходить.

А ты посмотри, шепнул зло внутренний голос. Погляди, во что твоя глупость да опрометчивость оборачиваются.

— Куда ты путь держишь, Лиса? — встрял в злую думу Елисей.

И за что такая большая цена уплачена? Чтоб одной опять остаться?.. Лиса утерла начавшие снова слезиться глаза и устало обернулась.

— Что ты привязался? Иди своей дорогой, — тускло сказала она.

— Моя дорога давно закончилась, мне идти некуда. Может, я тебе пригожусь.

Лиса криво усмехнулась. Ее дорога тоже как будто давно закончилась, едва успев начаться, а она, бестолочь, все по ней идет да идет. Глубже в чащу забредает. Один морок да обман, а разума не хватает его распознать.

— Я тебе не верю.

Глаз не опустил, не отвернулся — нет, посмотрел прямо.

— Не хочешь — не верь. Клянусь своим именем, ничего худого тебе не сделаю.

— Что мне с твоего имени? — фыркнула Лиса.

— Это последнее, что у меня осталось настоящего. Ничего нет больше.

Спокойно то было сказано и даже с полуулыбкой, да вот веселья в ней было не более, чем в замогильной тьме.

Не знала Лиса, что на это сказать. Что есть настоящее, как отличить его? В клятве именем силы много, да есть ли она тут, за гранью, где жизнь не жизнь, смерть не смерть, слова что туман?

Окрепший ветер бросил ныть и ледяным рывком сдул в тропы и скал мелкий сор. Каменные крупинки посекли лицо и ноги под надутой рубахой, заставили зажмуриться. Откуда-то издали принесло рокот. Лиса проморгалась от пыли и устремила взор вверх: тучи все такие же серые, низкие.

— Прокляни меня, Лиса, — вдруг предложил Елисей. — Только уж, будь добра, по мелочи, не то пригодиться уже не смогу.

Лиса онемела на миг, а потом спрашивает:

— Сдурел?

Проклясть много ума не надо, да только слова подобные силу имеют, коли сильной и злой волей направлены. Это тебе не камень в лоб пущенный, сразу шишку недругу не поставишь.

Елисей улыбнулся. Улыбка у него была открытая и хорошая, и с его выдумкой едва ли вязалась. Лису зло разобрало, и она чуть не выпалила «чтоб язык у тебя отсох!», да сдержалась. Подумала чуть и говорит:

— Пусть у тебя, Елисей, уши горят, когда ты врешь!

Улыбнулся он еще шире; глаза весело сверкнули — хотя Лиса совсем не шутила. Ясно было, что он понял и оценил двойное дно ее незатейливого проклятия.

— Ты некрасивая, — заявил он.

Лиса вдругорядь онемела, а после задохнулась от злости. Еще и оскорблять вздумал! Не мнила она себя никогда красавицей писаной, но так и не уродина же! Она набрала воздуха, чтоб осадить нахала, а глядь — он ухо чешет. Присмотрелась — красные уши-то, как заря.

Стало Лисе слегка не по себе. Вот так дела, прямо на глазах проклятие проявилось. Тут, за гранью, со словами осторожно, стало быть, надо — эвона какую силу имеют. Не то что в мире живом, где ленивый только в сердцах не брякнет «чтоб тебе пусто было» али «чтоб тебе провалиться!», да от того ничего не делается. Разве что впрямь опосля обидчик споткнется или что потеряет. Там и не разберешь, сам дурак или порча сработала.

— И правда горят, — оправдался подлец. — Видишь? Такова твоя надо мной власть.

Чтоб его. Надо было пожелать, чтоб его судорогой крючило, едва рот откроет! Нет, не так — если надумает вред ей какой причинить… Против воли Лиса ощутила, как жар приливает к лицу, и отвернулась. Помощничек под стать прежнему!

— Не сердись, Лиса. Проверить же надо, что проклятье действует.

Голос его звучал примирительно, но смешливости в нем тоже было порядочно. Лиса вспылила:

— Я тебе сейчас проверю, как оно действует! Говори, Елисей, кто ты таков, откуда будешь и зачем в попутчики мне набиваешься!

Елисей терпеливо выждал, покуда она закончит, и даже помолчал чуть. Тяжело дыша, Лиса смолкла и прошила его горящим взглядом.

— Ну, — неторопливо начал он, — давай по порядку… я из Солнцедара, что в Велурии, и царевич тамошний мне брат по отцу.

Лиса не сдержала глумливой ухмылки. Ни о какой Велурии она слыхом не слыхивала. Зато о царевиче сразу кое-кто вспомнилось.

— Не Иван ли?

— Откуда знаешь? — остро сверкнул очами Елисей.

— Угадала.

Его брови приподнялись в недоверии.

— С королевичем тоже?

— Я девица сметливая, — не растерялась Лиса.

Уж это она имела право себе приписать. Иначе, поди, ведьма бы ее давно в котле сварила. Али того раньше Хозяин в болото завел, что не уважила его.

Елисей согласился, да и мысль его звучала неприятно похоже:

— Не сомневаюсь… Иные давно в чаще лежат или бродят.

— Отчего же ты королевич, если брат твой царевич? — Лиса решила, что от лишних вопросов ни у кого не убудет.

Елисей неопределенно дернул плечом.

— Да придумал кто-то, оно как кличка и приклеилось.

Ни одному слову она не поверила — не походил Елисей на знатного господина никак. Слишком верткий — что сам собой, что на словах, слишком рожа хитрая, почитай что лисья; какое там благородство. Но уши его остались возмутительно ровного обычного цвета.

Он уточнил:

— Еще что-то хочешь знать?

— На последний вопрос ты не ответил.

Он подумал чуть, как бы вспоминая.

— Ах да. Уж прости, голубушка, но одна далеко ты не уйдешь, как день ясно. Об оружии своем ничего не знаешь, как и о местах этих, а коня твоего загрызли.

Лиса скривилась: мог бы и не таким очевидно-наставническим голосом вещать. Возразить хотелось, да было нечего.

— В самую душеньку, — мрачно заключила она. — Что же тебе за печаль, далеко я уйду али нет?

Елисей вздохнул.

— Ты… ценности своей даже не знаешь. Понимаешь хоть, что кто попало за гранью не оказывается?

О таком Лиса не думала, но прицепиться с досады решила к другому:

— Я тебе не цацка какая, чтоб ценность мерить!

Елисей покачал головой.

— Не о том я. Красота, власть и золото ничего тут не значат. Важно лишь, насколько крепка твоя воля и что у тебя в сердце.

Лиса хмурилась, улавливая связь его слов со своей ценностью очень смутно. Пожалуй, спорить они могли бы еще долго, вопросов у Лисы было много, пусть она не желала замечать, с каким упорством не задает главного — потому как не знает, что делать с ответом.

Серый волк глухо, но громко заворчал — Лисе показалось, со скалы камни падать собираются. Волчище поворотился к лугам, скрытым за отрогом, уши прижал и рычал — отрывисто, между рокотаньем набирая в грудь себе воздуха с призвуком лая.

И Лиса, и Елисей замерли, напрягая слух, потому как не видать было никакой угрозы.

Ничего не изменилось — та же унылая хмарь над головой, так же заунывно поскуливает ущелье. Сюда, на высоту, порывами приносило гул реки… нет, рокот речной ворчит-рычит, глубоко под ногами стелется, а гул откуда-то издали пригнало, из-за отрога горы. Не гроза и гром, а рык свирепого ветра, от которого гнутся-ломаются вековые ели в лесу.

Серый волк встопорщил мех и отбежал назад, поближе. Поворотился мордой к гулу и давай заново рычать.

— Это ведьма, — побледнел Елисей и шагнул к Лисе. — Едем скорей!

Лиса покрылась омерзительными мурашками при воспоминании о ведьме. Глаза-гвоздики, крючковатые пальцы, челюсть что лопата, любую кость перекусит… всадников бесплотных посылает, сама по небу летает, и кто знает, что еще может.

— Едем? — зашипела Лиса на Елисея, разрываемая и страхом, и возмущением. Сама не сознавая, она попятилась к волку. — Я с тобой никуда не поеду, обманщик!

Ууу, как заполыхали его глаза — чистое колдовское пламя, не иначе. «А ты чего думал, умник? Прикинешься кем-то еще, и тебе скажут — да-да, добрый молодец, как я тебе рада! Тебя мне только и не хватало, конечно же», — мстительно подумала Лиса.

— Так ты все-таки в котел ведьмин хочешь? — окрысился Елисей. — Голова бедовая!

— От бедовой головы слышу! — не удержалась Лиса.

Гул между тем сделался громче и стал жутко отчетливо слышен. За ним чудился подвывающий богатырский посвист, аки лихой наездник ретивого скакуна подгонял. Кого и чем ведьма подгоняла, чтобы мчаться столь быстро и с таким грохотом, узнавать совсем не хотелось.

Слова Лисы, в укол сказанные, не достигли цели: Елисей не слушал, что ему отвечают. Был он ловчее и прытче нее, и не успела Лиса ахнуть, как опора ушла у нее из-под ног. Лиса взбрыкнула и взвизгнула: в следующий миг ее силком усадили на волка. Уколол икры влажноватый мех, напряглось под нею сильное тело: сейчас как повернет башку, за ногу ее стащит и глотку перегрызет…

— Чего орешь-то? Давай, гони, — велел голос над ухом.

Она обернулась — стоит Елисей, ладонь на волчьей спине держит. Взбешенный ветер треплет его рыжие волосы, словно в самом деле пламя горит. Наклонился он очень близко, потому что из-за свиста едва было что слыхать.

Рядом на склоне гнулись низкорослые кусты, на тропе плясали пыльные смерчи. Щуря глаза, Лиса увидела, как Елисей отступает, и его рука плавно соскальзывает с волчьего меха.

Отвязался, как она и хотела… вот тут-то Лиса и поняла, что хотела совсем другого. Правду знать и услышать ответы. А этот сейчас уйдет и с концами, и гадай дальше, кто таков был, зачем помогал, и, самое главное, может, стоило все же ту помощь принять…

Гудело и ревело совсем близко. Щадить ведьма никого не будет, пусть Елисей и кажется тем, у кого что-то в рукаве припасено. Не останется от него и мокрого места. Колдунья, которая собрала при себе столько неугасимого пламени и не боится его, очень сильна. И как же она, должно быть, зла, что какая-то девка украла у нее пламя, да не простое, а говорящее, и от слуг ее уходила.

Лиса в который раз скрипнула зубами. Она хотела ответов, а еще не могла оставить человека на погибель. Она выбросила руку вперед и сомкнула пальцы на елисеевом запястье. Он вздрогнул и застыл; на лице его проступило удивление.

— Со мной поедешь! Но будь ты проклят, Елисей, если предашь меня! Сила реки, гор и неба мне свидетели! — прокричала Лиса, стараясь перекрыть вой ветра.

Ответом ей была полуулыбка и слова, скорее угаданные, чем услышанные: «Как скажешь». Сел он позади нее, за нее же и взялся, за пояс ухватился — такое себе удовольствие, но не до того было. Хлестал по щекам, по бокам, по рукам ветер, кидался песком в глаза, что смотреть едва было можно через прищур; толкался так, что, того и гляди, свалишься. Лиса сомкнула колени, вжала их в волчьи бока, пальцы в мех запустила и крикнула:

— Неси нас, волче, прочь от ведьмы!

Волк того будто и ждал. Он сорвался и прыгнул в пустоту глубокого ущелья.

Кто ты будешь такой?

На мучительные мгновения оказались они в воздухе, без опоры всякой. Лиса закричала и себя не услышала.

Было то падение быстрое ли, долгое, кто знает, а сердце от него замерло. А потом толчок и брызги ледяные почти до пояса окатили.

«Река, — поняла Лиса. — Со следу сбить хочет?..».

Волк погнал. Да так погнал, что Лиса поняла, отчего ей зверюгу вместо коня предлагали. Несся зверь что ураган, ничуть в быстроте Белому не уступая.

Невозможно стало что-то увидеть, слилось все в цветное мелькание. То водой обдавало, так что подол напрочь промок; то било и царапало по ногам, дало и по лбу — тогда Лиса, превозмогая отвращение, утопила лицо в волчьем загривке.

Бежал и бежал он. Свистел в ушах ветер, а за ним слышалась поступь мощных волчьих лап. Сводить уж стало ноги, и Лиса, не без труда набрав воздуха в грудь, окликнула:

— Стой, волче!

Серый перешел на рысь и остановился. Его всадники дружно повалились с него в мягкую лесную подстилку и ненадолго замерли.

У Лисы в голове гудело и ныли уши от ветра, который долго свистел в них. Пуще того ныли ноги, и она вытянула их. Едва она прочувствовала, как отпускает натруженные мышцы, как щекочут кожу травинки и сосновые иглы (над головой простерла крону старая сосна), а в спину колет не то кочка мелкая, не то веточка — как зажгло в руке. Лиса глядь — совсем растрепалась на ране повязка, кровь в ней толкалась горячо и настырно, как бы стремясь покинуть ее, лисовы, жилы. Загорелась сразу с новой силой, как почуяла, что про нее вспомнили и на нее смотрят.

Рядом завозился и откатился в сторону Елисей. Он распластался на спине, раскинув руки и ноги, и смежил веки. Разлегся, как на прогулочке, вон даже траву пальцами перебирает — и, конечно же, улыбается.

Лиса поторопилась отодвинуться. Кабы не внезапная буря, стала бы она Елисея с собой брать. Мало ли что он еще выкинет. Он безоружен, но мужчина всяко сильнее женщины, и ничто ему не стоит во сне ее придушить…

Лиса тряхнула головой, отгоняя мысли, которые ничем бы ей сейчас не послужили. Все равно не собирается еще одну ночь в поганом Лесу ночевать. К меже напрямик, к речке черной, и домой. Хорош! Пламя есть, и все на том. А этот, коли не захочет ответов давать, пусть сам с собой тут развлекается.

Вокруг зеленело и золотилось: через лесной полог падали лучи солнца, отмечаясь на траве яркими прогалинами, путаясь в прозрачном подлеске. Высоко наверху, за кружевом ветвей, голубело ясное небо — значит, от ущелья они далеко. Над Лисой исходила дивным духом старая сосна, за которой пологий склон сбегал в папоротниковую лощину.

Волк улегся неподалеку в тени пары молоденьких елей. Пасть раскрыл и пыхтит, отдувается. А Белый мертвым подле ущелья лежит, гора костей и мяса. Обыкновенная теперь падаль, которая скоро начнет смердеть. Возможно, на него уже слетелось воронье, если вовсе ведьминым ветром не разметало. А как он кричал, когда умирал, как омерзительно ломались его кости!..

В животе свело и в сердце заныло от того хруста, что так ясно еще отдавался в ушах. Лиса зажмурилась в ответ на неболючую боль. Если бы сожаление могло что-то исправить — о, насколько бы легче жилось в мире. Были бы чувства осязаемы, видимы, как оружие острое или объятия крепкие, тогда бы и безвозвратно утраченное могло бы назад воротиться.

Белому ничем теперь не поможешь. Он ей помог — так нужно, чтоб не зазря. О себе позаботься, раз твоя жизнь еще при тебе. Лиса размотала на запястье тряпицу, запустила руку в котомку, достала горелку, пристроила ее на коленях и поднесла руку к пламени.

Ползло сонное время, лес теплом напитывался, отдавал запахи трав, смолы и мхов. Вдалеке пели-заливались птахи, за плечом гудел толстый любопытный шмель. Над папоротниковой лощиной плясала неутомимая мошкара.

Грань не заметила, что произошло. Могучие колдуньи, разумные волки и зверски растерзанные кони были для нее обычным делом.

О ведьме Лиса и вовсе стала последнее время забывать. Есть и есть она где-то, ищет-рыщет, а может, и нет. Ведь то череп сказал, что она следом пойдет. Могло статься, не поймала ведьма Лису у реки, всадник черный тоже не нашел, и на том она сдалась. Да и всадники нагнали страху, а сами ничего ей сделать не сумели.

Но подсказывало наитие: нет уж, голубушка, не так все просто. Коли не видишь опасность, не значит, что ее нет.

А отчего же ведьма вдруг ее нашла, стоило ей наведаться к ущелью?.. Белый ее носил небо весть куда, не могла бы старуха по всему тому следу пробежать… стало быть, знала, где Лиса окажется.

Было в том месте одно, что их обеих связывало. Каменная статуя, рассыпавшаяся в прах. Раз череп был у ведьмы, значит, и человека, которому он принадлежал, она же заколдовала.

И тут как встало яснее дня перед глазами видение: старуха кривая зубы скалит, серпом замахивается, сносит начисто каменную голову. Предложила ведьма договор, от которого не смог каменный человек отказаться, и голова его стала платой. Во спасение других, которые его никогда уже не увидят… И история сама была куда длинней — ведьма с серпом лишь конец, а до того много чего случилось. Отдавало оно тоской долгой и застарелой, неизбывной.

Лиса вскинула голову, не понимая, откуда она это знает. Видела ли, слышала ли, а от кого и когда, непонятно. Чутье нутряное, вера и знание — правда случилось, правда было, давно только очень. А она сама как глазком одним подглядела.

Лиса обеспокоенно тряхнула головой. Не к добру такие видения ловить.

Хотелось пить, и живот подводило. Лиса осмотрелась и испустила горестный вздох: вместе с Белым пропали все ее припасы, самим Хозяином подаренные. Конечно, она позабыла о них, когда волк нападал, пока Елисей зубы заговаривал, а потом уж удирать пришлось. Осталась одна котомка маленькая, а в ней бурдюк да горелка с пламенем.

— Кто тебя с пламенем надоумил? — голос выдернул Лису из дум.

Лиса вздрогнула; горелка скатилась в траву. Елисей приподнялся на локте и с немалым любопытством за ней наблюдал. Не хотелось Лисе, чтоб Елисей видел, да поздно уже — и, в общем-то, какова разница. Не брезговать же своим здоровьем, чтоб чужак какой чего не того подумал. Не ее вовсе дело, что он там себе думает. Каждый сам за свои мысли отвечает.

К слову, а не подскажет ли пламя, не его ли рядом прежний хозяин?..

— Хозяин, — рассеянно произнесла Лиса, на ощупь находя горелку и устраивая ее обратно.

Лицо у Елисея сделалось несколько кислое, но он ничего не сказал. Верней, о другом сказал:

— Одного пламени вряд ли хватит…

Он сел, обернулся к волку, коротко свистнул и окликнул:

— Эй, Серый! А ну поди сюда, что за трава?..

Лиса открыла рот, чтобы высказать, насколько глупая затея просить волка распознать лечебные травы, давно пропитанные ее кровью, но волчище встал и подошел. Обнюхал сосредоточенно буро-зеленый и очень противный с виду ком, бывший прежде повязкой.

— Найди такие же, — сказал ему Елисей.

Волк фыркнул и исчез в чаще. Лиса, онемев, смотрела, как раскачиваются ветви орешника там, где зверь скрылся.

— Почему он тебя слушается? — напустилась она на Елисея, когда дар речи вернулся.

— Не слушается, а прислушивается, не путай, — со знакомой уже полуулыбкой ответил он. — Ты ему хозяйка, только ты приказываешь.

Как можно неприязненней Лиса хмыкнула, отбросила растрепанную косу за спину и отвернулась. Хозяйкой лютого зверя быть не хотелось, а все ж — льстило, что силища такая ей может быть подвластна.

Ну его. Слушается, а большего не надобно. Лиса вздохнула, набралась храбрости и посмотрела как следует, что с рукой. Предплечье усеяло с две дюжины рваных глубоких проколов, которые гнулись друг от друга полукружьями. Припухшие и красные, со свежей кровяной коркой. Не то что ковырни — надави чуть, и рана откроется.

— Не все так плохо, — заключил Елисей. Он подошел и через плечо ей заглядывал, а когда успел — она не заметила.

— Не нависай, — хмуро отозвалась она.

С легкой усмешкой Елисей выпрямился и отступил. Под лисиным взглядом сделал еще пару шагов назад. Лиса напоказ нашарила серп и поправила его так, чтоб легче было, коли что, ухватиться.

— Совсем ты мне не веришь, — пожурил ее Елисей.

Лиса поджала губы.

— Считаешь, ты достоин доверия? Вдруг ты меня ночью прирежешь во сне?

Ее слова заставили его улыбаться шире. Дурной, как и тот, прежний. С несмешного ему все весело.

— Даже если б хотел, нечем.

— Серпом, — повела бровью Лиса.

— Не могу я сам его взять.

Лиса постучала пальцем по лезвию серпа.

— То есть мог бы — взял бы да прирезал?

Елисей перестал улыбаться.

— Тут без меня таких охотников полно. Не меня бояться тебе надо.

— Не боюсь! — вскинулась Лиса.

В ответ получила она очередную усмешку. Елисей одобрительно кивнул: «Славно!», а после встал, потянулся, и сказал, что пойдет поискать ручей. Он ушел, оставив Лису в глубоких раздумьях. Которые, впрочем, текли медленно, плавно сбиваясь на шепот ветра в кронах, пляску солнечных пятен и душистый запах хвои. Глаза стали слипаться…

Кто-то тронул за плечо, и Лиса вздрогнула, сразу хватаясь здоровой рукой за серп. Глядь — над нею морда широколобая нависает, а на коленях ворох зелени всякой-разной. Лису обдало горячим и довольно вонючим волчьим дыханием.

Мигнули желтые глаза. Серый выполнил поручение, пусть и не ее, и принес травы — не Елисею, а ей, значит, разумел, что и для кого.

— Благодарю, волче, — выдавила Лиса, помышляя об одном: скорей бы страшный зверь отодвинулся, ведь до его зубов оставалось едва больше локтя. Не верила теперь она, как отважилась на спину ему залезть и приказывать.

Глаза снова мигнули, как будто волк моргнул, и он отступил. Вернулся на свою лежанку у елей и прилег там, голову на лапы сложил. Лиса стала травы разбирать, стараясь сравнить с непонятным зеленым месивом, то али не то.

День явственно перевалил за половину. Вскоре послышался треск и шорох, и в зелени мелькнула рыжая макушка. Елисей вернулся и доложил, что нашел ручей.

— А для чего искал? — ехидно уточнила Лиса. — Межа понадобилась? В ущелье ого вон какая была.

Поглядел он на нее, как на дурочку.

— А что ж, пить ты разве не хочешь? И рану свою промыть? — выгнул он бровь.

Тьфу, вот же пропасть. Знай, где реки пересекаешь, думай, с кем говоришь… и что говоришь.

— Батюшки. Неужто для меня искал? — вместе с ехидцей Лиса добавила в голос елейности.

— Для всех, — спокойно сказал Елисей.

Чтоб его. На все-то у него ответ есть.

Нарочито долго Лиса отряхивала подол — хотя от того он бы чище не сделался. Там дыра, сям дыра, вышивка вся растрепалась, нити торчат, а уж пятен столько, что проще сказать, где чисто.

— А тебе, Лиса, межа нужна? — спросил Елисей, когда они тронулись в короткий путь до ручья. Он шагал рядом и чуть впереди, ветви придерживал, тропку утаптывал. Руку, до того для помощи предложенную, Лиса не приняла и притворно не заметила.

Шелестит листва об одежу, ноги в мягкую землю уходят. Что по перине идешь, и Лес вокруг приятен да светел.

— Может, и нужна. В ущелье-то ее нет, даром что пропасть глубокая, — намекнула Лиса.

Елисей помолчал. Он не сбился с шага, не обернулся.

— А раньше была, — глухо произнес он.

Лиса пронзила его затылок злым взглядом.

— Экая незадача. Отчего же сплыла? — не скрывая издевки, уточнила она.

Кольнула тут ее слабо совесть. Каменный человек дорогих его сердцу людей спасал, к ведьме во власть попал…, но злости было все-таки больше. Что ее саму обманули, ничто не изменит. Да и почем ей знать, кто перед ней, насколько он веры стоит.

— Кто знает, — отозвался Елисей, придерживая пышную ветвь бересклета, чтобы Лиса могла пройти, не нагибаясь. — Просто так они не появляются и не исчезают.

Глядел он прямо, по ходу пути, где плелся первым волк. Лиса не пожелала, чтобы хоть кто-то из них шел у нее за спиной, вперед пропустила. Елисей обождал, покуда она пройдет, и в два шага ее обогнал.

Лиса хмыкнула. Ловко. Исчезать, значит, могут.

— А появляются от чего?

— Появляются они там, где случилась проклятая смерть, — еще глуше сказал Елисей.

Лиса невольно вздрогнула. Заколдованный человек, начисто снятая голова… С языка, впрочем, сошло совсем иное:

— А коня смерть считается?..

— Не думаю. Хищник добычу загнал, что в этом проклятого?

Лисе сделалось тошно. В зверской, значит, смерти нет ничего такого. В боли и ужасе. Сама она не заметила, как на себя гибель Белого примерила. Повела плечами.

— Чего вздыхаешь? — оглянулся Елисей. Он снова посторонился, пропуская ее.

Лиса остановилась и посмотрела исподлобья.

— Белого мне жаль, — бросила она походя.

Елисей пожал плечами и плавно проскользнул вперед.

— Ах, конь… конь да конь. Чего его жалеть, когда люди друг друга как скот режут.

— Звучишь так, словно на войне побывал, — ухватилась Лиса за его слова, надеясь, что с ответа выудит нечто полезное. Может, прольется чуть света на то, кто перед ней на самом деле.

— Смотря что войной считать. Я всякого навидался.

«Пока у ведьмы на частоколе торчал?» — вопрос так и зудел на языке, но Лиса не смогла его задать. Скорее всего, в ответ она бы снова получила вопрос-дурацкую шутку.

Дошли до ручья. Оказался тот чист да хорош; промыла Лиса рану, травы на нее наложила, сверху узкой полоской ткани перевязала, как обмоткой. От рубахи оторвала полосу, лучше ничего не нашлось, а прежняя тряпица ни на что не годилась.

Елисей посоветовал старую повязку сжечь. Он сам набрал хворосту и развел костерок — в его наплечной суме отыскалось кресало. Сума была почитай что пустая, лежало в ней что-то небольшое да округлое наподобие яблока. Шипела и воняла в костре старая повязка. Всяк знает, что кровь надо как следует затирать, а волосы хранить под замком. Потому Лиса не спорила, что прежнюю повязку надобно уничтожить.

Серый волк налакался воды в ручье и устроился поодаль, в теньке погуще. Лиса то и дело косилась на него, но волчище дремал. Огромное тулово, здоровенная голова, сильные лапы, хвост что помело ведьмино. Но не ими он был так страшен, а тем, что разумел больше зверя. Мало ли что в такую голову забредет. Со зверем все просто: не дразни, нападает — огнем пугай. А этот боится ли чего вообще, неясно.

Ах да, ведьмы.

Лиса покосилась на Елисея. Сидит он, помалкивает, наверх куда-то поглядывает — и улыбается, тихонько так. Вьется ровно дымок от огня, через древесные кроны просачивается, растворяется. Где-то рядом бесновато чирикают мелкие птахи, потревоженные появлением людей в своей укромной глуши. То там мелькнет, то сям мелькнет яркая птичья грудка. Тив, тив, тилинь, чирири! Шумят, по-своему, по-птичьи, бранятся.

До Лисы вдруг дошло, что Елисей наблюдает за ними. На птичек смотрит. Отчего-то это ужасно ее смутило. Хитрые подлецы за птахами не следят, они свои хитрые думы думают.

— Что? — спросил Елисей. Лиса обнаружила, что смотрит он теперь на нее.

— А ничего. Думаю, с чего ты мне помогаешь.

Разговаривает запанибрата, подшучивает, руку подает, подсказывает. Аки давний знакомец. Или же… пес, который провинился и теперь выслуживается перед хозяином.

Елисей пожал плечами.

— Сказал же, мне идти некуда.

— Своих, значит, дел нет, — не отставала Лиса.

Елисей выдернул травинку и накрутил ее на палец.

— Мои дела давно сделаны.

Как же сложно к нему подкопаться. Лиса подумала-подумала и спросила:

— А что за дело на горе заставило сидеть?

Травинка порвалась. Елисей отбросил ее.

— Ждал, кто за серпом придет.

Лиса глядь сразу на уши — не горят.

— И зачем бы тебе то понадобилось?

Елисей перестал ковырять пальцем землю, покрытую старой листвой, меж которой проросли пучки травы, и поднял глаза. Молчал-молчал, а потом говорит:

— Он мне самому нужен.

— Зачем?

Он сорвал колосок пырея, сунул в зубы и поглядел на Лису с полуприщуром.

— Экая ты любопытная, голубушка.

— Отвечай.

Она хотела добавить «или вставай и шагай на все четыре стороны», но одна мысль ее удержала: о волке. Елисей знает, как с ним сладить, а она — нет. Мало ли что он сказал, «просто приказывай», в грани ничего не просто.

— Даже не знаю, что тебе ответить, — сказал Елисей, подымая глаза к древесным кронам.

— А ты подумай хорошенько, — посоветовала Лиса, отмечая, что уши елисеевы не покраснели.

— Как скажешь, — покорно согласился Елисей.

— Пока костер прогорит, — добавила Лиса и невпопад ощутила, как свербит в животе. Есть охота… а припасы все сгинули.

Тут она покосилась на волка, который уже давно задремал. Лежит-полеживает, ухом изредка подергивает. Раз волк принес травы, может, и зайца поймать его попросить можно.

— А что будет потом? — уточнил Елисей, возвращая ее к беседе.

— Потом я отправлюсь домой.

Лиса снова поставила на колени горелку с пламенем и поднесла к нему руку с повязкой. Укус сирина почти не болел, но где-то под кожей словно набухли тугие горячие жгуты.

— А ты ж межу вроде искала? — напомнил Елисей.

— Я знаю, где она, — отрезала Лиса.

Елисей помолчал. Нашарил в траве ветку, поправил те, что в костре горели.

— Ты сможешь ее пересечь?

— Что мне помешает?

Он мельком глянул на ее раненую руку.

— Как знать… не за тобой разве ведьма гонится?

— Как знать. Сам откуда ведьму знаешь?

— Всяк, кто в грани оказывается, через нее проходит.

Не врет. Лиса отмахнулась от комара, что зудел у нее над ухом, и спросила еще:

— Как ты в грань попал?

Елисей посмотрел на волка. Да так на него и глядел, пока рассказывал.

— Да как… шли-шли, да пришли. Долго…

Он был не один. В висках у Лисы застучало, словно она должна была вот-вот вспомнить что-то очень важное. Каменный человек тоже приходил не в одного — его кто-то ждал.

— Кто был с тобой? — почти шепотом спросила она.

— Братья, — коротко ответил Елисей и провел ладонью по лицу.

Как будто дальше расспрашивать было не к месту, но Лиса задавила чувство и все равно спросила:

— Они живы?

Лицо Елисея рассекла кривая усмешка.

— Не совсем.

Гром грянул у Лисы в голове, невидимая молния высветила обрывок не то сна, не то яви, не то были, не то небыли: трое идут в гору, и впереди ждет трудный бой, зато после — большая награда… награда была, а с ней колдовство великое.

С кем бой, что за награда — то ускользнуло вместе с молнией, которая гаснет сразу, едва успев сверкнуть. Видать, на Лисе лица не стало, потому что Елисей встревожился. Да не так, словно ей худо, а самому:

— Что такое?

Лиса молча покачала головой; никаких слов не шло на язык. В голове потемнело все, спуталось. Не знавала она никаких трех братьев, что за тридевять земель в горы высокие шли что-то добывать. Стучало в голове: знаешь ты, знаешь, вспомнить не можешь.

А этот ответов толковых не дает, увиливает. И Лису осенило: а есть ведь те, кто знают, и можно с них спрос взять. С твари той, что крови ее пила. Но ее изловить надобно, а то вряд ли просто. Да и как заставить ее говорить, неведомо. Лиса всего-напросто задумалась, но вышло, что произнесла вслух?

— Как сирина изловить?..

Елисей удивленно вскинулся и на глазах посветлел. Лиса с досадой сжала губы. И чему это он радуется…

— Неужто пророчество надумала получить?

Лиса взглянула на него тяжело и молчаливо.

— Ты много спрашиваешь, — сказала она, — да мало отвечаешь.

Он спокойно принял упрек.

— И то верно. Ну что ж, сирин так сирин…

Тут Лису как топором по темечку тюкнуло. Пламя же у нее, до межи на волке может домчать. Езжай скорей, пламя неси. Сколько времени уже потеряно! Почитай, седмица целая. Лису хватил озноб, и сердце споткнулось да ухнуло в ледяной колодец. Очень долго. Она может не успеть, она уже не успела!.. Какой тебе сирин, тебе прямо сейчас же волка седлать да гнать.

— Что-то снова с лица спала, — сказал Елисей. — Испугалась? Я же и слова еще не сказал.

— Домой мне надо! — огрызнулась Лиса. — Какие тут сирины!

Что важней — о проходимце правду знать или селенье спасать? То-то же. И все ж хитренький голос, слабый, но жадный, подсказывает: раз опоздала, опоздай еще, ничего не изменится, узнай, чего надобно. Ведь что кровь силой взяло, с того причитается.

— Чего это ты? Вдруг заспешила.

— А что ж, в твоей Велурии меченых не водится? Они могли уже всю Вышь сожрать!

Лиса обхватила себя руками, позабыв о ране. Как она могла о своих хотелках думать, когда ее там ждут-не дождутся, может, погибают, едва выживают.

Елисей выплюнул колосок. То, что он после сказал, заставило голову Лисы опустеть.

— Коли правильно межу пересечь, все назад поворотить можно.

Цепь невидимая, ледяная, распустилась, исчезла. Расслабились руки и плечи, сердчишко радостно стукнуло… и сжалось: да уж как же, назад поворотить, легко только колесо поворачивается… Обретя дар речи, Лиса воскликнула:

— Это как еще?

— А так. Покуда жива, где ты вошла, там и выйдешь. И когда.

Уверенно говорит, как наверняка знает. Теперь голова пошла кругом. Лиса потерла лоб. Бездумно поглядела в костер. Веточки прогорали, пламя умалялось. Не так долго ему осталось.

Спохватившись, она проверила — не лжет Елисей. Правду сказал. Да уж больно хороша она была, эта правда.

— И как… правильно межу пересечь?

Вот он, подвох первый.

— Долгов здесь за собой не оставить, — сказал Елисей и сам же объяснил. — Помощь задаром не принимать, чужого не брать, за услугу платить.

Немедля Лисе вспомнилась избушка в лесном урочище. Родник чистый, Хозяин зеленоокий, грозный, да справедливый. Говорил он так, словно сам за услугу платил, да Лиса в толк не могла взять, какую. Не за березы же?..

Тут ее иная мысль посетила. Елисей-то, почитай, ее от когтей волчьих спас! Жизнь за жизнь…

— А за твою услугу мне чем платить? — преодолев себя, спросила она.

Елисей покачал головой и мрачно пошутил:

— А я не местный. Моя помощь не в счет.

Снова не врет. Вот как так, лжи ни словечка, а сам с виду лжец лжецом?

Лиса тяжко вздохнула. Раз так, то и за сирином можно успеть. Думала-думала. Надо — не надо, успеет — не успеет. К добру али к худу ей знать, что она хочет знать. А хочет ли?.. Как же трудно в себе разобраться, понять, чего на самом деле надо.

Она сидела, держала руку над неугасимым пламенем, пока костер не прогорел. Последний язычок огня прощально мигнул на черных углях. Красные искры раскаленного дерева гасли на глазах, Удлинились тени, в подлеске стало прохладно и сумрачно.

Лиса убрала неугасимое в котомку и сказала:

— Рассказывай, как птицу взять.