Васильевич. Книга первая. Братик

Глава 1

Событие первое

Артемий Васильевич Боровой захлопнул толстый в кожаной обложке ежедневник, в который себе самому на завтра указивки прописывал и, встав, несколько раз потянулся. Небольшое поворотное креслице заставляло при писанине сидеть, вытянув вперёд голову, и шея затекала. Возраст. Ага, возраст и огромный, времён Очакова и покоренья Крыма, письменный стол. Нужно было давно чуть повыше стул там поставить или кресло, но… Нет, деньги музею выделяли и не сказать, чтобы маленькие, но каждый раз находились более важные и необходимые прямо срочно покупки. Тапки войлочные. А то ведь покарябают паркет двухсотлетний… Шпильками. Да, там же железо на каблуке? Металл. Или отвалившийся от печи изразец нужно было приклеить, а начали и остальные посыпались. Пришлось капитальный ремонт делать, и за сумасшедшие деньги заказывать на завод пять треснутых и утерянных плиток. Или нужно прямо кровь из носу систему пожаротушения… Ну, ладно датчики, так нет систему с подачей пенной жидкости этой. И это в деревянном двухсотлетнем здании музея. И не деться никуда. Закроют. Может с точки зрения закона и правы МЧСники, но как эти баки и трубки вписать в деревянные конструкции, кое-где даже без гвоздей собранные. Словом, мечта о покупке удобного широкого и высокого кожаного кресла к его Резолюту так мечтою и осталась.

Артемий Васильевич прошёл к окну небольшому и выглянул из-за тяжёлой бархатной синей шторы на улицу. Там сгущались сумерки. Домой пора идти было. Вопрос зачем не стоял. Там кот Фурсик, его кормить надо. Набегался за день и теперь голодный. Сидит у двери и караулит. Назван этот белый небольшой кот в честь известного биатлониста Мартена Фуркада. Именно за то, что носится всегда как угорелый, хоть на улице по участку, хоть по дому внутри. Почему Фурсик, а не прямо Фуркад, так в имени кошек и котов должна быть буква «С» или «Ц», тогда они хозяина слышат и откликаются. Не зря их подманивают «Кис-кис-кис». Или, если немцы, то «Кац-кац». Если же заглянуть на берега Туманного Альбиона или в его колонии Австралию и Канаду, то там кошек подзывают «Пуси-пуси». В Болгарии кошек обзывают «Мац-мац-мац», а в Венгрии «Циц-циц-циц». Вот и пришлось Фуркада чуть переименовать в Фурсика, чтобы свистящая согласная была.

Больше Артемия Васильевича дома никто не ждал. Жена умерла, а дети выросли и разъехались. Можно было и подзадержаться на работе, продолжить писать книгу про их город и про то, что именно здесь была открыта первая фабрика по выделке стеклянных изделий в России, а совсем не у Гусь-Хрустальном, как многие думают. Нет. Именно в селе Духанино на реке Истре в 1639 году завод был построен Юлием Койетом, его сыном Антоном Койетом и Паулем Кункелем. Почти четыреста лет назад. А как вчера было... Шутка.

Работал Артемий Васильевич директором краеведческого музея, который сам и создал по существу. Находили духанинцы на огородах стекляшки разные. Дети ими играли, ругались женщины, порезавшись при прополке грядок или выгребая картофелины из земли за маципурой, но никто не проникся гордостью за своё село. Давно был завод заброшен. Даже память о нём стерлась у духанинцев. Артемий Васильевич раскопал, что последнее упоминание о заводе относится к 1702 году. Сейчас от того завода только полузаросший пруд остался, который продолжают Заводским называть.

Выделили музею старый купеческий двухэтажный дом, который по рисункам, старым фотографиям довоенным и больше по фантазиям самого Борового отреставрировали и превратили в терем-теремок приглашённые из Ленинградской области специалисты по деревянному зодчеству. Да, от того купеческого дома мало что осталось, стены и поскрипывающая лестница наружная на второй этаж и дальше к мезонину. Резные перила решил директор обязательно оставить. А то ведь сплошной новодел получится.

Начинал довольно редкие экскурсии по музею Артемий Васильевич так: "При распашке огородов с XIX века местные жители стали находить зеленоватые обломки, стеклянные шарики, небольшие колбы. Жаль тогда никому в голову не пришло собирать их. Теперь мало экспонатов в музее. А в книге, что найдена в Москве, в музее, сохранилась удивительная запись: “В Духанине выдувают только грубое стекло, а именно оконное и различные скляницы, которые тогда, когда они там готовы, большею частью зимой, а именно ежегодно от 80000 до 90000 отправляются для продажи в Москву”. Представляете, дорогие товарищи, девяносто тысяч изделий. Это ведь в те былинные – стародавние времена. В те, когда за пузырёк аптекарский или бутылку стеклянную можно было выторговать телёнка или курей с десяток. А ведь помимо аптекарской посуды уже при царе Алексее Михайловиче завод выпускал бутылки и графины – сулеи, кувшины – оловейники, ковши – ставцы, братины – ковши для вина, рюмки, стаканы, светильники и даже мухоловки. Мухоловку покажу, интересная конструкция. Непонятно, сейчас почему не делают. По мне так нужнейшая вещь".

Артемий Васильевич ещё раз потянулся, повращал головой, выгоняя из шеи вместе с хрустом одеревенение, и прошёл к вешалке в углу кабинета, где его плащ висел. Небо хмурилось весь день вчера и, уходя на работу, Боровой дождевик рыбацкий прихватил. Зря почти. Чуть поморосило недавно, но настоящий дождь так и не пошёл, а сейчас уже и разъяснело почти. Но завтра была суббота, и он собирался на рыбалку на Истру прогуляться, окуньков подёргать для Фурсика. Осень, и дождевик не помешает, даже если дождя и не будет.

Аккуратно захлопнув ноутбук, Боровой выключил освещение, вышел в коридорчик и задрал вверх рычажок рубильника сигнализации. Воровать особо было нечего, Большой императорской короны точно у них нет. Да, и не будет. Правда, в зале есть несколько стеклянных изделий, за которые коллекционеры могут и десяток тысяч рублей заплатить, даже под сотню тысяч, возможно, но верилось, что воры в сельский музей полезут, с трудом. Но, раз есть сигнализация, то нужно включить. Уж чего – чего, а педантизма в директоре музея хватало.

Заперев дверь в кабинет, Артемий Васильевич вышел из коридора на балкон, запер и эту дверь и стал по наружной лестнице спускаться со второго этажа. По той самой древней лестнице с резными перилами. Дождь ступеньки успел намочить, зараза, и Боровой, чтобы не поскользнуться ухватился за резные перила. Хрясь. Старое подгнившее дерево не выдержало и директор, потеряв опору, полетел со второго этажа вниз.

Событие второе

Тишина. Гулкая тишина. Словно глубоко под землёй лежишь. В могиле. В могиле? Артемий Васильевич вздрогнул и очнулся… пришёл в себя… проснулся. Он покрутил головой в полной тишине и ничего. Ни один звук не проявился. Холодный пот мигом выступил на лбу. Неужели сказки про то, как уснувших летаргическим сном и потом похороненным заживо – это правда?! Да, нет. Это там, в средневековье дремучем придремучем. Сейчас вскрытие делают. Патологоанатомы? Судмедэксперты? Как падал с балкона музея – терема Боровой помнил. А потом что? Шею свернул? Головой-то дубовой вниз летел. Обязательно бы вскрытие делали и определили, что живой. Значит, не в могиле. Но тишина-то гробовая. Эх, надо было перила всё же на лестнице заменить или хоть укрепить кое-где железом.

А так он ещё и сидит?! Артемий Васильевич попробовал пошевелить членами. И у него это вполне получилось. Только руки сопротивление встретили. Ещё раз попытавшись ими подёргать, Боровой понял, что он сидит, облокотившись на подушку, наверное, большую, а сверху укрыт тяжёлым одеялом. В больнице, что ли? А сидя почему? Стал размышлять Василич, как его все в их селе называли. Позвоночник сломан? И он так зафиксирован? В «Итальянцах в России» там мафиозо этот так зафиксирован был. Тьфу! Сплюнул мысленно Боровой. Он ведь свободно и руками и ногами шевелил. Ещё раз попробовал. Всё шевелится. Значит, не итальянец.

- А! А! – Артемий Васильевич прочистил горло, пытаясь нарушить гнетущую тишину.

Ничего! Он ничего не услышал.

- Да, твою же… Блин! Что происходит? – спросил Боровой у темноты и тишины. И опять своего же голоса не услышал.

Не могила. Тогда что? Куда там умершие попадают в христианстве? Артемий Васильевич в бога не верил. Так уж воспитали родители, да и знание истории, а он закончил Исторический факультет (истфак) Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, убеждали Борового, что религия – это просто организация по отъёму денег у населения. Как там в Евангелии: «И сказал им: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет». Тогда это Чистилище? Хотя… Туда попадают грешники, чтобы от грехов очиститься, но при этом обязательно верующие должны быть. Выходит, это Ад.

- Так-то, нормально. Перина с одеялом. Подушка здоровая. Прохладно немного. Ну, так это лучше пекла, – сообщил вслух себе Артемий Васильевич, но голоса опять не услышал.

А что он об Аде знает? Сковородки? Котлы? Если нет плоти, а не во плоти же ты этот мир покидаешь, то чего пытать-то? Душа не материальна, ей на сковородки хоть горячие, хоть холодные, плевать. Хрень иудеи придумали. Вот, может быть, для него выбрали пытку тишиной? Есть такое у Данте? Ну, если только первый круг? Первый круг ада у него называется Лимб. Стражем его является Харон, который перевозит души усопших через реку Стикс. В первом круге ада мучения испытывают младенцы, которых не крестили, и добродетельные нехристиане. Они обречены на вечное страдание безмолвной скорбью. Харон, правда, так себе с христианством связан и Стикс опять же.

- Страдание безмолвной скорбью? – Боровой прислушался к себе. Так-то безмолвие есть. А вот скорби он не ощущал. Вообще. Ощущал любопытство.

- Харон! – позвал добродетельный нехристианин.

Никто не пришёл. Так и как придёт, если он не говорит. Как немой. И не слышит… Как глухой.

- Стоп! – Артемий Васильевич стал вытаскивать руку из-под тяжелющего одеяла, – так может я головой ударился и чего там в голове дубовой повредил? Где там орган слуха? Или точнее – центр слуха? Какая-то слуховая кора есть? Кажется? А рядом область или зона… Брока, которая за речь отвечает.

Знания эти были поверхностны. Сидел как-то недавно совсем, пару месяцев назад, Боровой на приёме у врача. Ну, в коридоре. И там был плакат с отделами головного мозга. Просидел там Артемий Васильевич в очереди два часа с лишком, и плакат этот единственный до дыр зачитал.

И тут рука выпросталась из-под одеяла, и добродетельный нехристианин смог свою голову ощупать. Нету бинтов. Едрит твою!

Голова была волосатая. Ну, лысины не было. И волосы длинные и тонкие какие-то.

- Ей, Харон! Что вообще творится! – что есть силы закричал Артемий Васильевич.

Событие третье

В лето 7052 (1543 год от р.х.) 17 ноября митрополит Макарий (в миру – Михаил) с самого утра был в плохом настроении. За трапезой ему доложили, что младший убогий сын Василия третьего Юрий бегает по палате своей и мычит обильно.

Поста не было, и митрополит решил, что куриную грудку варёную и нащипанную в виде лапши можно отведать. Почему-то чувствовал, что сил сегодня потребуется много. Предстояло вскоре встретиться с епископом Варсонофием, тем самым предателем, что уже четверть века был в Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере заточён. Три десятка лет назад Великий князь Василий Иоаннович, самолично командуя войском осадил Смоленск. Тюфяки отработали зело успешно, и Смоленск подвергся великой опасности. Епископ Варсонофий явился ходатаем за город и жителей его перед Василием Иоанновичем. Он просил Великого князя прекратить осаду до следующего дня, обещая сдачу города. Когда Великий князь не внял этой просьбе и продолжал осаду, епископ вместе с боярами, знатными гражданами и королевским наместником предложил немедленную сдачу города. На следующий день епископ Варсонофий, осеняя Великого князя крестом, приветствовал его словами: «Божиею милостию радуйся и здравствуй, православный Царь всея Русии, на своей отчине и дедине града Смоленска». Тогда Великий князь подтвердил права и привилегии города и, в частности, церкви Смоленской и епископской кафедры самого Варсонофия.

Однако буквально через три месяца в Смоленске узнали о поражении русских под Оршей. Боясь гнева польского короля Сигизмунда, и по привычке к польскому владычеству, которое продолжалось уже сто десять лет, смоляне задумали изменить Великому князю. Во главе изменников стал епископ Варсонофий, который послал к польскому королю своего племянника с просьбою идти немедленно к городу. Варсонофий обещал Сигизмунду лёгкую победу, ведь войско ушло и только небольшой гарнизон остался. Действительно, князь Константин Острожский с армией Великого княжества Литовского вскоре подступил к городу. Но Господь не выдал и предупреждённый об измене наместник Великого князя, князь Василий Шуйский, принял меры к обороне. Изменники были повешены на городской стене на виду у поляков. А Варсонофия в железах отправили в Дорогобуж к Василию Иоанновичу. Там предатель был лишён сана и отправлен сначала в ссылку в Чудов монастырь, ну а после и в Вологодскую землю в Спасо-Каменный монастырь.

Недавно от этого предателя пришло письмо, что де раскаивается и четверть века молил Господа о прощении. Теперь стар и немощен и хочет быть похоронен в Смоленске вместе с матерью и отцом. А ещё просил отправить и с ним и того самого племянника Михаила, которого и засылал к ворогу.

Макарий долго думал о том исполнить ли просьбицу предателя, а потом даже с Андреем Шуйским посоветовался. Шуйский просто рукой махнул, мол, ваши дела, чего мне в них лезть. Пусть умирает, где хочет. Это уже в конце добавил. Макарий сначала улыбки князя Андрея не понял. Только потом дошло до него, что та защита Смоленска и вознесла Шуйских в воеводы знатные. С малыми силами отстоял же город родич его.

Ладно, решил митрополит, пусть привезут предателей, посмотрит он на них, поговорит. Много годков прошло, почитай вся жизнь. Если Варсонофий и правда вскоре в мир иной отойдёт, то пусть едет в Смоленск. Под надзором, естественно. Ну, и на племянника посмотрит. Тоже уже поди пять десятков скоро. Пусть будет последней опорой старцу перед смертью. Как там звать того? А Михаил.

- Епифаний. Напиши письмецо игумену Чудова Монастыря… – после разговора с Андреем Честоколом Шуйским указал пригретому им монашку митрополит. Разумен вельми был неказистый вьюнош.

- Спасо-Каменного, Ваше Высокопреосвященство, – поправил, вскинув брови монашек.

- Ай, прости, Господи, запутался. В Спасо-Каменный пошли письмецо, чтобы отправили, как снег ляжет полностью, этих двоих под присмотром пары монахов сюда. И поищи среди братии... Может и есть живые-то... Может помнит кто Варсолофия этого. Что хоть за человек был?

- Сделаю, владыко.

- Что там с княжичем, с Юрием, доложили, что возбуждён вельми? – закусывая курицу кислой капустой, поинтересовался у Епифания митрополит.

- Не ведомо мне, Ваше Высокопреосвященство. Только отец Исайя сказывал, что мечется княжич по горнице, по опочивальне и по палатам и мычит, и мычит, словно сказать что-то хочет. И вроде баит, что даже как бы слово «Мама» вылетело у него.

- Мама? Не разу за год ничего похожего от Юрия не слыхивал. Мычал и раньше, но всё не разборное.

- Так может помогло богомолье в Троице-Сергиевом монастыре. Пешком ведь шли детки малые три дни, – напомнил Епифаний недавний поход Великого князя Ивана Васильевича с братом Юрием в Троице-Сергиев монастырь к игумену Иоасафу. Мальчики в самом деле босыми дошли от Москвы до Сергиева Посада. Семьдесят вёрст шли.

- На всё воля Господа! – митрополит Всея Руси истово перекрестился на образа, – Схожу и я посмотрю, да послушаю. А что игумен Даниил не приходил, ничего не говорил?

- Как же он и принес весть эту. Там и Великий князь с братом малым. Гримасничает. Учит того говорить.

- Ох, Господи, помилуй. За грехи Великого князя Василия Иоанновича невинное дитё страдает. При живой жене полюбовницу нашел. Жену, богом данную, в монастырь насильно постриг. Прости, Господи, прости, Господи!

Глава 2

Событие четвёртое

Ухти-тухти! Это Артемий Васильевич не сказку про девочку Люси вспомнил. Это было его любимое выражение, когда он чем-то серьёзно озадачен. Ну, а чего, вон, есть целый депутат Государственной думы, которая «Пипец» при такой ситуации говорила. Уж всяко «Ухти-тухти» лучше пипеца.

Сказать Боровой теперь не мог, а вот мысленно чего бы не ухти-тухнуть, когда он решил-таки выбраться из-под тяжеленного одеяла и встать с кровати. Выпростал он ручищи свои, обе теперь, и рот от изумления открыл. Так-то в нём метр восемьдесят семь сантиметров и ладошки соответствующие, тем более что в универе он тяжёлой атлетикой занимался. Никаким чемпионом не стал, но фигуру себе создал, а то поступил эдаким здоровым пельменем. Родители всё добавками баловали. Вот и добавили ему веса. Только к девятому классу опомнились и отдали в секцию борьбы. Но там не заладилось, тренер дурак был, как потом понял Боровой. Любимчиков себе завёл и издевался, пусть и словесно над «нелюбимчиками». А вот в МГУ Артёмка уже сам записался в секцию тяжёлой атлетики и за пять лет в былинного богатыря превратился. Плечи косая сажень и это при росте почти метр девяносто.

Первый раз он удивился пару минут назад, когда на голове своей лысины не обнаружил. Уж вряд ли ему в больнице до кучи ещё и пересадку волос с задницы организовали, так их там особо и не было. Не кавказец. И вот теперь снова удивился. Ручонки, которые еле видны в этом мраке, но всё же не совсем полном, были малюсенькие и тонкие. Детские ручонки.

Василич выкарабкался из-под тяжеленного одеяла и осознал, что самое время сказать:

- Ухти-тухти! Бамбарбия киркуду! Что за ерунда?! – Боровой стоял в длинной полотняной рубахе, ниже колен опускающейся, на холодном полу, скрипучем полу, и ощупывал себя.

Пацан пацаном. Худенький, нестриженный, вообще без намёков даже на мышцы. И рос,т если на ручки и ножки посмотреть, то где-то метр тридцать.

- Ухти-тухти! – Артемий Васильевич сделал шаг назад к кровати и запнулся о деревянную бадейку. Вот как? Не врут индусы с Высоцким – перерождение существует. Слава богу не в баобаба попал. А в кого?

Залезать под одеяло тёплое назад Боровой не стал, он решил осмотреться… м… ощупаться. Ничего толком ведь не видно. Какой-то непонятный свет пробивался по ту сторону кровати. Боровой мелкими шажками, чтобы не споткнуться, обошёл её и, протянув руку, коснулся источника света. Ага. Это тяжёлая ткань. И через неё свет еле проникает. Шторы Блэкаут повесили. У него в доме в спальни такие же были. Прислали из Китая. Артемий сдвинул шторину и увидел, наконец, источник света – окно. Ну, громко слишком и для источника, и для окна. Это было оконце, и света оно почти не давало. Василич протянул руку и отдёрнул почти сразу. Окно было холодным. Но это ладно бы. Оно было непонятно скользким. Как…

- Слюда? – ну, историк всё же, и из чего делали окна в старину, Артемий Васильевич представлял. Слюда у богатых, паюсный пузырь у людей победнее, бычий пузырь у ещё победнее и деревянная затычка у совсем бедных. Паюсный это мешок у больших рыб типа осетровых, в которых икра хранится. Его растягивают и высушивают. Довольно прочная и вполне прозрачная вещь, по сравнению с бычьим пузырём. Тот света пропускает мало совсем, но тоже довольно прочен. А вот слюда в окне говорит о том, что это позднее средневековье, и он сын кого-то знатного и богатого. Тогда и со сном сидя понятно. На Руси в старину так богатые и спали – сидя почти.

Артемий Васильевич на ледяном полу стоять расхотел быстро и чуть не бегом забрался опять на кровать, которая ещё и чуть прибалдахиненная сверху оказалась. Ну, точно, в золотого молодёжа попал. Закрывшись одеялом с головой, для чего пришлось огромную тяжёлую подушку стащить чуть ниже, Боровой стал паниковать. Он ведь не спецназовец, как все почти попаданцы из книг. И даже не химик. И точно не металлург. Не сможет булат сделать.

- А ведь есть пару роялей… – Артемий Васильевич согрелся и нос вытащил из-под одеяла, он историк и даже кандидат исторических наук. Диссертация у него про Русь-матушку, про восьмую жену Ивана Грозного Марию Фёдоровну Нагую, она же инокиня Марфа. Интересная судьба у тетечки была. И Лжедмитрия сыном признала и второго Лжедмитрия. Плодовитая. На её примере и пытался показать Артемий Васильевич в диссертации роль правящей элиты того времени в Смуте. Второй рояль тоже не слабый. Создавая музей в родном почти селе Духанино, что на реке Истре, он про изготовление стекла в те былинные времена узнал чуть ли не больше самого лучшего технолога на стекольных заводах России. Поташное стекло они точно делать не умеют. Соду им привозят, оксид свинца тоже. Пропорции известны, а стеклодувов нет. Всё машины делают. Он же, работая над книгой про первый в России стекольный завод, и по библиотекам пошлялся, и по музеям, и по интернету прошвырнулся. Более того, на заводе в Гусь-Хрустальном в экспериментальном цеху, пусть, он даже сам попытался выдуть вазу. Пришлось специалисту исправлять, но смысл он понял. Если надо, объяснит, как делать не надо.

- А ещё чего вы можете, дражайший Артемий Васильевич? – вслух спросил себя Боровой, но ничего не услышал.

- Я же старший лейтенант…

Ну, да на военной кафедре в МГУ он стал лейтенантом артиллеристом. Потом, как-то лет через пять был вызван на сборы и даже получил звание старший лейтенант. Про поправку на деривацию что-то помнит.

(Дерива́ция (от лат. derivatio — отведение, отклонение) в военном деле — отклонение траектории полёта артиллерийского снаряда под воздействием вращения, придаваемого нарезами ствола, то есть вследствие гироскопического эффекта и эффекта Магнуса).

Снаряд вправо уводит. Ещё там была поправка на вращение Земли. Таблица была и примеры они решали на суммарную поправку в том числе и по силе ветра. Но сейчас он ту таблицу точно не вспомнит. Да и не те сейчас… А когда сейчас? Всё одно, дальность не та и нарезов в стволах нет. Сейчас в основном прямой наводкой бьют. Опять же, когда сейчас? Хотелось бы знать?

Событие пятое

Проснулся Артемий Васильевич в этот раз от того, что его трясли за плечо. Сморило в тепле под тяжёлым одеялом. Даже, о чём думал, и то не очень отчётливо теперь вспоминается, что-то про пушки. Тюфяки сейчас. Или нет уже? Какой сейчас год, не сильно ясно. Даже век какой и то не очень. Там, в прошлом, с названиями артиллерийских орудий долго чехарда была. В описях XVI века пушками называли длинноствольные мортиры, ведущие навесной огонь, а пищалями — стенобитные орудия. Царь пушку будут именовать «Дробовиком Российским» из-за того, что должна была стрелять каменным дробом. Ещё бомбарды есть.

Трясти продолжали. Боровой отлягнулся ногой. Ох, давненько его не трясли за плечо, чтобы разбудить. Даже и не припомнишь. В поезде из Санкт-Петербурга, где был лет семь назад на курсах повышения… ну, на учёбе. К Москве подъезжали, а он дрыхнет вместо того чтобы бельё сдавать. Вот, проводница и решила "соню" потрясти.

Наконец трясущему это надоело, и он стал одеяло стягивать. И всё это в той самой жуткой тишине. Артемий Васильевич уже эксперимент провёл. Постучал ногтем по раме окна, по стене и по прочему разному. Тишина. Вывод напрашивался простой и хреновый. Он попал в тело глухого подростка. Лучше, чем в баобаб, но хуже чем, скажем, в здоровяка Александра третьего. Хотя нет, не Александра, всё же у того стёкла уже были. Ну, в Алексея Тишайшего тоже было бы не плохо.

В голове мелькнула мысль… Боровой её отогнал. Она снова мелькнула. Был один княжич в России и звали его Юрий Васильевич. И был этот княжич, а потом удельный князь Углицкий глухонемым. Он был младшим братом Ивана Грозного, точно, того самого, прозванного за жестокость Васильевичем. Если память не изменяет, года на два или на три младше будущего первого царя. Про этого персонажа Артемий Васильевич знал не много. Женился, как и старший брат, кажется. Смотрины устроили. Вроде был ребенок от того брака, но умер или умерла во младенчестве. А вот с женой. Дочерью боярина или князя… м… нет не вспомнить. Но плохо всё кончилось, после смерти Юрия жену подстригли в монахини и довольно долго она жила в Новодевичьем монастыре, где и скончалась. Правда, по версии Карамзина, которого все ругали за наветы на Ивана Грозного, следовало, что по приказу царя монахиня эта была потоплена в реке Шексне вместе с Ефросиньей Старицкой.

Наверное, в России было не мало глухонемых детей. И скорее всего, немыми они были потому, что просто не было методик обучения говорить для глухих. Как вообще их развивать, если они не слышат? Ага! Вспомнил Боровой один показательный случай. Если его догадка верна, и он попал в тело Юрия или Георгия Васильевича, то именно сейчас глухонемой испанец Хуан Фернандес де Наваррете, который имел прозвание эль-Мудо (немой), сумел освоить мастерство живописца. Более того он был одним из лучших учеников Тициана, а позже стал придворным живописцем в Испании. Вот только Хуана воспитывали католические монахи, принявшие обет молчания и потому изъяснявшиеся жестами. На Руси же нет таких монахов… Или есть? Узнать надо.

Артемий Васильевич вылез из сонной одури и глянул на истязателя несовершеннолетних. Этот гад раскрыл тяжёлые шторы, что не пропускали свет и теперь через два небольших оконца слюдяных в опочивальню проникали крохи света, ещё свет лился из полуоткрытой двери. Истязатель был монахом. Старым совсем. Седая борода и клочковатые седые волосы, высовывающиеся из-под скуфейки, она же ермолка или тюбетейка.

Священник протянул ему какую-то одежду тёмно-зелёного цвета и на шаг отошёл от кровати. Из-за него вышел второй священник, у этого тоже тряпки в руках. Он поманил Борового рукой к себе и трясонул одеждой в руке. Рот открывался, но звуков, понятно, не было. Не тянули эти двое на воспитателей художника эль-Мундо, не освоили язык жестов.

Артемий Васильевич вылез из кровати, и второй священник, помоложе первого, стал стаскивать с него ночную рубаха. Холодно, блин. Но замёрзнуть Боровой не успел, на него натянули похожую рубаху с вышивкой по вороту. А сверху тут же ещё одну – красную. В полоску зелёную. Рукава были длиной в… пару метров… в несколько аршин, и собирались во множество складок, удерживаемые около запястья тесёмочкой. После этой рубахи пришёл черед и той одёжки, что первый на кровать положил. Это оказался кафтан или куштун, ещё охабень называли. У этого рукава были ещё длиннее, чем у рубахи. В них имелись прорези, в которые ему руки монах и помог продеть, а сами рукава ему забросили за спину. Последним штрихом был шёлковый пояс, коим священник его и опоясал.

После чего из-за спины первый священник достал настоящую узбекскую тюбетейку, красную с вышивками – тафью. Названия Артемий Васильевич знал. У него в музее был манекен в барскую одежду того времени наряжённый и редким посетителям Боровой рассказывал, как что называется.

Последними на него натянули монахи, путаясь в рукавах и штанинах, шёлковые портки и сапоги из сафьяна с кожаной подошвой и даже уже с каблуками, на которых виднелись металлические подковки.

Событие шестое

Переходы. Непонятные, запутанные. То вверх, то вниз. То даже по улице, правда, ненадолго, привели троицу из двух монахов… Или дьяков? И глухого мальчика уже совсем на улицу, где стояла собачья будка, обтянутая красной материей.

Боровой подошёл к ней и застыл. Тогда тот священник всё же, что помоложе, обвёл его, взяв за руку, по другую сторону этого приспособления. А там дверца оказалась. Монах или кто его знает, кто, открыл дверцу и чуть не силой, явно торопясь, засунул туда Артемия Васильевича.

Оказалось, что это сани такие на коротких полозьях, которые Боровой просто за балки принял. Привели лошадь и довольно споро запрягли в этот возок. А потом метров триста они ехали. Сани при этом тащились по грязи. Снег кое-где грязно-белыми горками лежал. Видимо выпал, а теперь почти растаял и остался только в тени.

Когда сани остановились, тот же монах, видимо рядом шёл, открыл дверцу и за руку вытащил Василича из возка. Этот собор или храм видно было чуть и с того места, где его в возок посадили. Побелен известью и как все древнерусские храмы неказист. В Кремле Артемий Васильевич был и не узнать Архангельский собор было трудно. Это теперь уже точно подтвердило Боровому, что он в Москве, в Кремле, и с вероятностью в девяносто процентов попал в тело глухонемого княжича Юрия. Собор построен насколько он помнил в начале шестнадцатого века. И других высокосидящих на иерархической лестнице глухонемых кандидат исторических наук Артемий Васильевич Боровой не знал в этом времени. А видно было, что собор построен не так давно. Ничего нигде пока не сыпется и не отваливается. А окна на втором этаже даже стеколками цветными, а не только слюдой, посверкивают.

Только он вышел из кибитки этой красной, как заголосили колокола. Громко и противно, ну наверное. Артемий Васильевич всегда недоумевал, как кому-то это может нравиться. Ах, серебряный звон, ах, голоса ангелов. Ах, малиновый перезвон. Это гадость, вкручивающаяся в мозг. Хочется заткнуть уши и оказаться от этого места как можно дальше, чтобы дать голове роздых. Что за дурь должна быть в голове, чтобы это нравилось?!

К счастью, он сейчас глухой и колоколов не услышал. Есть и хорошие моменты в глухоте. Зато увидел. Монахи задрали головы и начали креститься. Стаи ворон в небо брызнули чёрными пятнами. Чтобы не спалиться в первый же день, Боровой с небольшим запозданием перекрестился троекратно и отбил поклон, повторяя действие сопровождающих.

Его тут же схватил молодой монах за руку и потащил в собор, там подволок, продираясь через толпу толстых мужиков в шёлковых шубах и горлатных шапках, что они в руке держали, и дотащил до амвона почти, где и плюхнул на колени рядом с высоким юношей. Тот оторвался от бития поклонов и махания рукой в крестном знамении и доброй улыбкой подбодрил глухонемого… братика. Ну, точно будущий Иван Грозный. Нет, не похож на картины, даже усов нет, не то что бороды. Тёмные кучерявые волосы, довольно скуластое лицо. А только никто другой это быть не мог. И если Юрию по ощущения лет одиннадцать – двенадцать, то Ивану Васильевичу сейчас… Тринадцать? Выходит, если он родился в 1530 году, то сейчас 1543 год. Осень. Ого! В интересное время товарищ Боровой попал. На днях Иван прикажет псарям забить батогами Андрея Шуйского. Власть переменится. К этой самой власти придут Глинские. Родичи, мать их. А, тьфу, родичи матери их – Елены Глинской. И начнут Шуйских дербанить. А митрополит Макарий подомнёт на время под себя Ивана и займётся его образованием. В шахматы играть научит, приучит книги богословские читать. Музыку церковную даже писать. И даже иконы, ну, тоже писать. А ещё где-то вот скоро уже у «брата» появится мечта построить храм «Покрова на Рву» – собор Василия Блаженного – этого сапожника, который как Ванга и даже круче, будущее видел. По последним данным нарисовал собор именно Иван Грозный, а не неведомый некому архитектор из фрязинов, которого ослепили после постройки храма. Опять сказки про злобного Васильича. Зодчий Постник же потом и казанский Кремль строил. Строили Постник и Барма, а нарисовал Иоанн Васильевич. Лично Артемию Васильевичу эта версия больше нравилась. Вот теперь есть возможность проверить. И даже с самим Василием Блаженным пообщаться.

Между тем действо продолжалось с проповедью выступил диакон, наверное, не силён Артемий Васильевич в церковной иерархии. Может это и сам митрополит Макарий. А Артемий Васильевич читал, что он редко кого обличал с амвона, келейно дела предпочитал обделывать. Эх, послушать бы, что он говорит. Может уже началась травля Шуйских? Или рано. Вроде, голый Андрей Михайлович по прозвищу Честокол, забитый псарями, пролежит два дня во дворе на снегу. Так в учебниках написано. Снега пока нет. А ведь Андрей Шуйский – это дед Шуйского Василия. Царя. Если детей Андрея в Сибирь отправить, то может и смуты не будет? Сыну Ивану сейчас? Ну, лет десять – пятнадцать. Нужно попробовать избавиться, отправив туда, откуда тяжело будет вернуться и царём стать.

Глава 3

Событие седьмое

Нет в мире ничего противней богослужений в храме. Даже звон колоколов менее противное действо. С чем сравнить можно? С пыткой. Духота, вонь чесночная и перегара, вонь от потных тел. А пуще всего чудовищная, вызывающая позывы рвоты, вонь от конского пота, что исходила от сотен людей, набившихся в храм. Нудный малопонятный голос священника прямо над ухом ещё бесил сверх всяких сил. Нет. Этого голоса Артемий Васильевич не слышал. Воспоминания заменяли, был как-то на экскурсии в храме, где шло богослужение. Вот накладывал сейчас воспоминания на картинку. А под конец просто воздуха стало не хватать, весь кислород паства выжгла в храме. В результате княжич Юрий Васильевич сомлел и грохнулся в обморок. Так и тут не сразу подхватили и вынесли его на свежий воздух. Там пытались, не прерывая службы, в чуйства привести, по щекам хлопая и тряся, как куклу матерчатую. Если до этого к службам таким Артемий Васильевич относился почти индифферентно… Есть раз они и там народ присутствует, значит, это им нужно зачем-то. Свобода совести в государстве. Хочешь – верь. Нравится мучаться в духоте и в обморок падать – пожалуйста. Хочешь после десятка человек целовать крест или икону и заражаться холерой, чумой, сифилисом или спидом, да ради бога. Если ты идиот, то этого не исправить. Целый граф Григорий Орлов Екатерине понадобился, чтобы в Москве это целование пресечь при эпидемии чумы. А ведь люди шли заражать других и заражаться именно в храмы, и попы, сами уже заражённые, совали чумные кресты и иконы здоровым и больным. Тысячи жизней на долгогривых. Если есть АД, то эти священники должны там оказаться. При этом ведь доктора знали, как пресечь. Просто нужен карантин и нужно отделить людей друг от друга, чтобы не заражать новых. Но разве священники будут слушать докторов. Раз человек заболел, то это бог на него болезнь наслал. Нужно не лечиться, а молиться. И главное – жертвовать храму или монастырю всё имущество, зачем оно тебе на том свете?! В гробу нет карманов. И вообще, понимание того, что больной придёт в храм и последнее отдаст, тысячу лет подвигало церковь бороться с медициной. Только за это все священники до единого сейчас в Аду сковороды лижут. Ну и за то, что обманывали людей.

А с астрономией зачем боролись церковники? Ведь должны быть в аду священники, заставившие Галилея от Гелиоцентрической системы мира отречься. Гордыня их обуяла.

Почему не придумать религию, где благом будет прогресс, раскрытие тайн мироздания? Дудки, темные, забитые, отчаявшиеся быстрее придут в храм за призрачной помощью и принесут лжецам священникам последнее. И богатые тоже придут за деньги купить индульгенцию. Не, не, это у них у папистов. Ну, да чем строительство часовни или даже храма нагрешившим купцом от индульгенции отличается? Конечно – названием!

Так вот, если раньше Артемий Васильевич просто отмахивался от богослужений. Пусть идёт туда кто хочет или кому нужно, то теперь твёрдо решил, что нужно сделать всё, чтобы этой пытки избежать. Мазохизм – это заболевание.

Выволокли, наконец, княжича Юрия на свежий воздух и отнесли на руках потом, как глаза открыл, в Кремль назад. Не стали в собачью будку совать монахи, так отнесли. Взвалил на плечо его, как куль лёгкий, тот молодой здоровенький монах, что помогал ему одеваться, и отнёс в палату в Кремле, где и усадил недалеко от печи на широкую лавку.

Минут пять потребовалось Артемию Васильевичу, чтобы продышаться, проплакаться… А слёзы сами из глаз бежали и бежали. Не навзрыд плакал, а просто сидел, прислонившись к тёплой стене, а слёзы ручьём из глаз бегут. Ясно, что не циник престарелый Боровой слёзы лил, а несчастный глухонемой сирота, которого этими молитвами и богослужениями по десять часов день донимали. Истязали постами и молитвами. И не так уж редко с обмороками. И это вместо того, чтобы тело убогому укреплять.

Возможно, не так и страшно в храме… Ведь говорят, же если одно из чувств у человека не работает или сильно подавлено, то больше достаётся другим. Нет слуха – развилось обоняние. А обоняние со вкусом связано, ещё и мучаться придётся, глотая кашу на прогорклом масле.

Вот и сидели они у стены тёплой жалея себя, попаданец, представляя, что эту муку с молитвами ему теперь до конца жизни терпеть и глухой мальчик, в очередной раз потерявший сознание от вони и отсутствия кислорода.

Сидел Боровой с закрытыми глазами и не видел, как подошёл к нему тот самый юноша с каштановыми чуть вьющимися волосами, что он принял за Великого князя Ивана Васильевича. Услышать, как тот подходит и заговаривает с ним, пытаясь утешить, Юрий не мог, а глаза закрыты. И первым как раз запах его из ступора этого вывел. Тот самый противный запах ладана. И не с царством небесным он у Артемия Васильевича ассоциировался, а со смертью. Как запах пихты с покойником. Ну, или как коньяк с клопами.

Юрий открыл глаза и увидел брата. Тот улыбнулся одобряюще, сел перед ним на колени и, обняв, прижался. Нда, Грозный, прозванный за жестокость Васильичем?! Боровой непроизвольно вытянул свои ручонки и обнял брата. И тепло в груди стало и даже запах ладана перестал смерть предвещать. Нет, не стал запахом надежды и веры, просто отступил.

- Брат, – попытался произнести мальчик, и как мог вложился в это действо Артемий Васильевич.

Что услышал Иван Боровой не знал, но тот резко отдёрнулся от Юрия и уставился на него округлившимися широко-распахнутыми серыми глазами.

Событие восьмое

Игра Ивану явно понравилась. Он, гримасничая, показывал младшему брату, как нужно произносить звуки.

- А! – брат широррррроко открывал рот и дышал чесноком на Артемия Васильевича.

Боровой игру поддержал. Распространённое выражение, что герою кучу роялей в начале книги выдали, тут ещё утром попаданцу казалось издевательством. Точно целых два рояля. Огромных таких. Первый чёрный Стейнвей (Steinway & Sons Limited Edition) – глухота. Второй белый Бехштейн (C.Bechstein) – немота. Но это утром. А вот сейчас, когда на него десятки глаз смотрели разодетых в парчу, меха и шелка людей, заросших волосом и бородами аки медведи, Боровой начинал понимать, что это не судьба, бог, провидение, высший разум или инопланетяне над ним поиздевались, запрятав его душу или сознание в тело немощного глухонемого мальчугана. Нет, дудочки. Это в самом деле рояли. А ну как вон в братца старшего его бы сознание закинули. Язык-то сейчас совсем другой. Изучая чуть более позднюю эпоху, во время написания диссертации про Марию Нагую, последнюю жену вот этого кривляющегося братика, Артемий Васильевич перелопатил в библиотеках тонны материалов на том языке, что сейчас в ходу. Кое-что понятно, но есть целые куски текста, с которыми пришлось и к старшим товарищам обращаться и к филологам даже идти, а один раз и в семинарию наведаться. Куча слов трансформировалась в совсем другие понятия, куча просто исчезла, и появилось огромное количество англицизмов… немецких и французских слов не меньше появилось.

Как бы он сейчас начал на этой мове говорить. Вот бы и кердык. Бес в князя вселился. Лжедмитрия за меньшее грохнули. Не спал после обеда. Правда ещё и постов не соблюдал, ел мясо и в среду, и в пятницу, так ладно бы мясо, этому отмороженному телятину подавай. Телятину на РУСИ! Грех. А ещё этот придурок носил короткий польский кафтан и у него штаны – портки было видно. Нет, так настоящий русский царь вести себя не может. Портки народу показывать – виданное ли это дело.

А с немого какой спрос?! Если он научится говорить… Ведь большинство глухих немы, потому что не знают какие звуки произносить. Их не научили просто говорить. Если слышащие люди мыслят словами, то глухие образами. И этот образ как переделать в звуки, если ты их не слышал никогда. В двадцать первом веке методики появились и глухих учат говорить с помощью картинок и букв. Как-то попадалось Артемию Васильевичу несколько таких роликов в интернете. Прошёл по какой-то ссылке и случайно на такой ролик попал. Решил полюбопытствовать. И там глухая девочка вполне сложные слова с рычащими и свистящими согласными произносит.

Так ему легче. Он знает, как надо говорить. Только натренировать горло. Это как в «Двух капитанах» у Каверина. Нужно просто не лениться и нужен вот такой братик, чтобы в случае неверно произнесённого звука хватался за голову и начинал гримасничать, показывая, как нужно правильно рот открывать, куда язык девать и как губы складывать.

Артемий Васильевич старался. Насколько он понял, короткие слова с повторяющимися слога у него даже почти получались. Мама, баба. При этой самой «бабе» Боровой выделил седую почти женщину в дорогих одеждах, что тоже рядом крутилась. Продолжая гримасничать, он пытался вспомнить, а что он знает про бабку Ивана и Юрия Васильевичей. Какая-то сербская княжна из не очень родовитых? Анна. Анна точно. А вот отчество? Сербское. Знал ведь. Она фигурировала в его диссертации вскользь. Стефановна!

Анна Стефановна Глинская, по некоторым источником – воспитательница вот до сего времени Ивана. Потом обвинят бабку в пожаре 1547 года, но она останется в живых, а вот её сын тёзка полный его тушки – Юрий Васильевич, в честь которого его, кажется, и назвали, будет восставшим людом убит. Забит.

Вдруг все замолчали и стали кланяться, осеняя себя знаменьями. В золочёных парадных ризах в палату, где все учили немого говорить, вошёл высокий старик. Ну, уж этого персонажа Артемий Васильевич знал отлично. Полно ему времени уделил в диссертации – митрополит Московский и всея Руси Макарий.

Митрополит эдаким ледоколом прошёл сквозь толпу бояр и прочих любопытных и остановился перед Иваном. Тот радостно с сияющей такой улыбкой на лице стал рассказывать Макарию видимо про чудо-чудное, что немой братик заговорил. Потом Великий князь подскочил к Юрию и прокричал ему какое-то слово в лицо. И ткнул пальцем в Макария, мол, давай, братан, покажи этому!

Боровой решил, что выделываться не стоит. Макарий, если верить историкам, человек полезный, именно вот сейчас начинает положительно влиять на Ивана.

- Баба! – попробовал произнести попаданец и по счастью, что просто разлилось на физиономии брата понял, что произнёс вполне членораздельно.

- Мама! – попробовал снова Артемий Васильевич и Иван просто подпрыгнул от радости.

- Баба! – повторил Боровой и ткнул пальцем в Анну Глинскую.

Ну, это видеть надо. В миг из старой злобной покрытой морщинами тетки проступили черты красивой и не такой и уж старой княгини.

- Брат! – Юрий указал на Ивана.

Тот закрутил головой и показал губами и клыками, как рычать надо.

- Брррррат! – попробовал повторить Артемий Васильевич, видимо звук «р» ему ещё не давался.

Иван опять скорчил гримасу, видимо, несмотря на старание не очень «Р» получилось. А потом махнул рукой и полез обниматься с Юрием.

Событие девятое

Дней пять… Как-то потерял счёт времени Артемий Васильевич. Но не меньше пяти дней весь двор занимался, тем, что учил Юрия говорить. Ну, как же, привезли эдакую диковинку – попугая и оказывается он говорящий. "Попка – дурак" не заставляли правда произносить. Хотя? Чёрт его знает каким словам его учили два брата Шуйские Андрей и Иван. Последний правда всего два дня гримасничал перед пацаном. Как понял из мимики и верчения пальцами на службу Иван Михайлович уехал. (Он был в это время второй воевода Большого полка в Коломне). Он же притащил в царские палаты шахматы. И пытался научить играть в них Ивана, ну а Боровой стоял за спиною у брата и улыбался. Ну, так себе умел играть воевода. Сам Артемий Васильевич тоже не был Корчным или Алехиным. Второй разряд в юности имел. А потом хрен его знает повысил мастерство или наоборот утратил. Только когда в компьютерах появились действительно сильные программы стал с ноутбуком играть. Почти всегда выигрывал. В селе больше не с кем было играть. Разве участковый иногда заходил, но соперник слабый, с ним Боровой без ферзя играл.

Стоял Юрий и что-то его напрягало в этой ситуации. Он помнил естественно, что Грозный любил в шахматы играть и даже умер в шахматы с кем-то из бояр или опричников играя, но помнил Артемий Васильевич и то, что митрополит Макарий запретил на Руси играть в шахматы. А не появившийся ещё в окружении Ивана Васильевича автор «Домостроя» протопоп и духовник Ивана – Сильвестр окрестил игру «бесовским» развлечением и насылал проклятия на всех, кто хотя бы раз в жизни сядет за шахматную доску. Ну, видимо за исключением Ивана Грозного и его партнёров.

Стоял Боровой за плечом брата и на второй партии, когда Иван не заметил вилочки, толкнул его в руку, мол не трогай коня. Брат в первую секунду, весь увлечённый игрой, отмахнулся от младшего, но потом завис на секунду и поставил коня на место. По правилам так нельзя. Взялся – ходи – это не детская придумка, а реальные правила в шахматах. Грозный обернулся к Юрию и ткнул рукой указывая на шахматы. Понимая, что палится, Артемий Васильевич взял коня, срубил, как и планировал брат, пешку, и показал за чёрных, как слон съедает коня. Потом всё вернул на место и двинул вперёд пешку, страхуя будущий размен.

Иван дураком точно не был. Но действие проделал удивительное. Он смешал фигуры, встал из-за стола и показал на своё место младшему братику. Что-то сказал Шуйскому и указал на красивый перстень с зелёным камнем в виде кабошона у того на указательном персте. Возможно, и изумруд, но и шпинель могла быть. Тут Артемий Васильевич был не великий специалист. В его музее ничего такого драгоценного не было. Прав был Александр Новиков, когда пел, что по музею ходят ротозеи и смотрят на брошки из дерьма.

Сам Иван снял с большого пальца тоже жуковину приличную. Эта, правда, была с бирюзой.

Шуйский покрутил перстень на пальце и, наверное, сказал бы нет, мол это кольцо там царевича какого. Кто же из Шуйских женат на дочери царевича казанского, может этот и есть. Однако Васильевич, который Иван ногой топнул и начал краснеть. То, что ему всего тринадцать лет или четырнадцать уже не важно? Всё одно пацан. Так вот, этого по нему видно не было. Он уже был ростом метр семьдесят примерно и как потом напишет кто-то из иностранцев, кажется: «Великий государь «в мужеский возраст входит, а ростом совершенного человека уже есть, а з Божьего волею помышляет ужо брачный закон Припяти». Ну насчёт брачного закона Артемий Васильевич точно знал, что не скоро. А вот совершенно человек – это точно.

Словом, воевода Большого полка передумал артачиться, глянул на тщедушного глухого и бледного Юрия и снял жуковину, бросив на стол возле доски. Рядом через минуту оказался и перстень Ивана. Тот его еле снял. Большой палец он масластый, даже плевать на палец будущему царю пришлось.

Всё это время Боровой размышлял. Сейчас точно ещё ничего не знают про детский мат. Его опишут больше чем через сто лет. Год точно Боровой не помнил, но середина семнадцатого века, а сейчас даже не середина шестнадцатого.

Разыгрывать цвет никто и не собирался, к Юрию старший брат сразу белые подвинул.

Букв и цифр на доске не было. И фигуры чуть странно выглядели, резные, но не больно большой мастер резал. Лодью можно с ферзем спутать.

Сходил Артемий Васильевич пешкой на e4. Шуйский долго думать не стал и сделал зеркальный ход. Ну, теперь главное, чтобы Иван Михайлович не решился атаковать ферзя.

Фh5. Воевода уже вытянул руку, чтобы пешкой шугануть ферзь, но вдруг руку отдёрнул. Какая-то мысля коварная в глазах у него мелькнула, и он вывел вперёд своего коня, для защиты пешки. Нда, а ведь мог всю комбинацию легко разрушить.

Боровой решил подыграть воеводе, потянулся к своему коню, потом к пешке, чтобы поставить на d4 слона атаковать якобы чёрного, если он полезет. Но потом одумался как бы и вывел вперёд слона. Сс4.

Шуйский мата не увидел, сходил ожидаемо, выведя вперёд своего слон Сf8-c5.

Всё ловушка сработала, Юрий толкнул Ивана под руку, акцентируя внимание и указал на ферзя, а потом забрал пешку. Ф:f7×.

- Мат.

Видимо не совсем правильно новое слово братик произнёс, так как Иван обнимать его не бросился.

Целую минуту и Шуйский и брат смотрели на доску, а потом Иван подпрыгнул, выхватил с лавки братика и, обняв, стал кружить с ним по комнате, перебаламутив сонное боярское царство. Пятеро бояр сидело по лавкам вдоль стен в шубах и вшей выпаривало.

Добрый день, уважаемые читатели. Кому нравится книга, нажимайте на сердечко. Это поддержит автора. А книге позволит выйти в горячие новинки.

Глава 4

Событие десятое

Во всем нужна сноровка, Закалка, тренировка. Умейте выжидать, Умейте нападать. Песенка эта про боксёров крутилась в голове Артемия Васильича, когда он пытался в своей опочивальне отжаться от пола.

Сегодня, да буквально с десяток минут назад, он убедился в том, что слухам верить нужно. Он, конечно, не раз и даже не десять раз и сам читал, и с историками другими разговаривал, и даже спорил о том, каковы обязанности постельничего. Нет, не в общем, а в частностях. Понятно, что постельничий – это не тот, кто простыни государю, или пока Великому князю, стелет – это начальник службы телохранителей. Так вот среди многих историков бытовало мнение, что само слово возникло от того, что эти постельничие так называются потому, что ночью охраняют сюзерена, лёжа с ним в одной постели. Огромная такая кровать. Там в центре дрыхнет Великий князь, а по краям четверо, по двое с каждой стороны, лежат в одежде и при оружии помощники этих самых постельничих – спальники, а то и сам постельничий среди них.

Артемий Васильевич версию слышал, но не верил. И вот только что убедился, что это правда. Сейчас проводил он Ивана до его опочивальни, а там огромный траходром и четверо воинов – спальников при этом двое в кольчугах. Ну, как они переодевали Ивана, он видел, а вот легли они с ним на одну кровать или устроились на коврике рядом, точно сказать не мог. Но кровать была шириной точно больше трёх метров. Все четыре даже.

Как узнает вскоре Боровой постельничим сейчас у Ивана Матвей Федорович Монастырев-Бурухин. Дядька такой с седой бородой огромной, до пупа достающей, со шрамом сабельным на лице. Кондиций не выдающихся, с самого Ивана ростом, то есть где-то метр семьдесят, и в плечах не Евпатий Коловратий. Обычный дядька лет пятидесяти. И точно не родственник. Даже не Рюрикович. Видимо один из свиты Шуйских, пригревшихся сейчас возле трона.

Так про песенку.

На следующий день история с заутреней повторилась. Юрий от духоты и вони окружающих опять сомлел, и опять был монахами отнесён к себе. По дороге, неудобно упокоившись на костистом плече монаха, он решил, что хватит и дал себе зарок заняться физическим здоровьем своего тела.

Решил по пять раз в день по пять раз отжиматься. Потом семь отжиманий через неделю, десять, пятнадцать и так далее до пяти сотен. Кроме отжиманий ещё и приседать решил, так же, по нарастающей. Хотелось бы ещё и турник иметь, но чего нет в его опочивальне того нет. А вот пресс можно так же лёжа покачать. Гантели бы ещё… И велотренажёр.

Первая же проба пера оказалась ужасной. Тело Юрия смогло отжаться всего три раза. К тому же амплитуда так себе. Пришлось чуть план скорректировать. Не с пяти раз начать, а с трёх.

С приседаниями получилось не лучше. В планах у Борового было с десяти штук начать. Но на седьмом ноги задрожали и поднимать тельце тщедушное отказались. Пришлось уменьшить план и начать с пяти приседаний. Только пресс не подвёл. Планировал пять раз сесть из положения лежа, сел. Планировал ноги за голову забросить тоже пять раз, и это смог сделать.

А на следующий день Юрий Васильевич одержал важную победу. Грохнувшись в обморок на второй заутреней, Боровой решил этим фактом воспользоваться. Провести половину жизни в храмах, поклоны отбивая, совсем ему не улыбалось. Нужно было как-то избавиться от общего сбора в Архангельском или похожим на него Успенском соборе, том самый, что воздвиг архитектор Аристотель Фиораванти. Потому на третий день княжич ещё раньше якобы в обморок грохнулся и дольше не приходил в себя, пока к нему не привели докторуса. Хрен его знает какой национальности, всё одно не слышал Артемий Васильевич ни черта. Но был доктор европеец – это точно. Костюм явно не русский.

На четвёртый день опять в Архангельском соборе Юрий снова притворился, что сомлел. И это не тяжело было сделать, ноги сами подкашивались. Ничего ведь не изменилось – духота, вонь от стоящий рядом бояр и прочих дворян. Отнёс его всё тот же монах здоровяк, хотя может и не монах. И инок может быть в рясе, и подъячий даже, может и из белого духовенство кто. Сразу после заутреней к нему примчался Иван и видимо что-то зло выговорил обоим монахам, пусть монахи будут для краткости. Те видно было, что не особо послушались Великого князя, стояли прекословили. Иван убежал. Потом они в шахматы играли и Грозный опять учил младшего братика говорить. Видимо успехи были, так как частенько тот хлопал Юрия по плечу и обниматься лез.

А вот на вечернюю молитву, когда опять стали Юрия собирать, то Иван Васильевич пришёл с палкой и избил обоих монахов и старого и молодого, причём до крови и членовредительства. Старому лоб рассек палкой, а здоровенькому молодому переломал пальцы или палец на руке, которой тот от Великого князя посмел защищаться. Монахи убежали, Иван пошёл сам молиться, а вечером с ним пришёл снова доктор и митрополит Макарий. Кричали друг на друга, Иван заехал доктору в солнечное сплетение и тот свалился на пол. Потом злые друг на друга и сто процентов на Юрия Васильевича все ушли. Но утром монахи уже были другие и с ними доктор. Они одели Юрия и никуда не повели. Точнее повели в комнату с кучей икон внутри хором, и один из монахов там для Борового отдельное богослужение провёл. Доктор стоял рядом и время от времени у княжича пульс щупал.

Закончилось это быстро. Можно в актив записать.

Событие одиннадцатое

Дни были одинаковые. Или он их сделал одинаковыми? Претворившись немощным? Должно быть докторус запретил его из… А чёрт его знает, как это место называется? Из Кремля? Так это слишком большое понятие. Теремного дворца ещё нет. Его построят для первого царя из династии Романовых – Михаила. В шахматы он играл с Иваном и другими боярами в Царицыной палате, а иногда в Грановитой. А жил? Княжеский дворец представлял собой не единое большое здание, а несколько отдельных построек. Такой комплекс, насколько помнил Артемий Васильевич, называли хоромами. Дома стояли группами, а соединялись – переходами и холодными сенями – тамбурами. По устройству хоромы напоминали усадьбу богатого помещика с кучей теремов. Почти каждый член семьи великого князя, а затем царя имел свой отдельный особняк. Вот и у Юрия был свой невдалеке от Царициной палаты. В тех хоромах, где обитал Иван была своя молельня, а в его, ну пусть тоже хоромах, этого не было. Кроме спальни был кабинет, мыльня и гридница, наверное. Это такое большое и пустое помещение, где вдоль стен стояло несколько лавок и сундуков. Потолки во всех покоях или комнатах были сводчатые и расписаны. Краски потускнели от времени и кое-где из-за влажности отслаивались. Во всех комнатах, кроме спальни, где была огромная печь, было прохладно и сыро. Это всё на втором этаже, который был переходами со спусками и подъёмами соединён с хоромами Ивана, Анны Глинской и Ивана Шуйского. Остальные Шуйские и Глинские с Воронцовыми и прочили боярами жили отдельно. При этом хоромы Шуйских были не меньше царских, но были в отличие от них деревянные. Настоящие сказочные терема.

На первом этаже, который назывался подклеть, жили слуги и те, кто входил в княжий двор… дворянами должно быть их уже называют. Кроме монахов у Юрия были и свои дворяне. По крайней мере, несколько мужчин в ярких кафтанах иногда наверх поднимались. Один раз, спустившись в подклеть, Артемий Васильевич видел, что тётка с мужиком выбираются из помещения ещё ниже. Там был люк и ступеньки вниз в холодную темноту вели. Вынес мужик оттуда несколько реп в деревянном ведре и ведро крупы. Пшеницы, должно быть? Полбы? Это, вроде, тоже пшеница. Женщина несла ведёрко с мочёными яблоками и второе с квашеной капустой.

Как зовут всех этих дворян и слуг Боровой не знал, да и не мог узнать. Ну, хотя он начал над этим работать. И чуть не спалился сразу. Вовремя рот закрыл и задумался.

Он попросил Ивана научить его грамоте. Ну, как попросил. Увидел, что тот читает книгу и тыкнул в неё пальцем на себя указывая. И тут дошло, что буквы – это звуки. Он просто не должен их понять. Нужно действовать по-другому. Нужна азбука с картинками.

Иван попытался прочесть слово или даже предложение. Видно было, что рот открывался. Но одумался сразу и развёл руками.

Юрий указал на письменный прибор, стоящий на столе. Иван наморщился, хлопнул себя по лбу и заорал на сидящего у печи боярина или дворянина. Тот пригрелся, видимо, и поник головой, дрых, гад, на работе. Устал сердешный.

То, что Великий князь на него заорал можно было по двум вещам определить, во-первых, из разинутого рта слюна и до Юрия долетела, а во-вторых, боярин этот или дворянин так подскочил, что чуть до трёхметрового потолка сводчатого не достал головой.

Не было этого заспанца долго. Артемий Васильевич решил уже, что и вовсе не будет этого товарищи и взял перо сунул Ивану и произнёс слово, что лучше всех у него получается: «баба». И показал, чтобы старший братик написал на листке. Грозный репу почесал, вышел в соседнюю комнату и вернулся с документом каким-то в трубочку свёрнутым. Он положил его на низкий типа кофейного резной столик и написал требуемое.

- Баба? – спросил Боровой.

Иван закивал.

- Б? – ткнул Артемий Васильевич в первую букву.

- Буки! – ну это видимо Грозный произнёс, сияя как начищенный пятак.

Тут пришёл наконец тот боярин, которого Иван услал минут десять назад. Принёс он десяток листков жёлто-коричневой бумаги шершавой и несколько очиненных перьев гусиных.

Дальше дела пошли лучше. Пока, блин блинский, растудыт его растак, митрополит Макарий не явился и бабка Глинская, и Иван Шуйский, и ещё с десяток бояр, и прочих царедворцев. К этому времени Юрий якобы выучил букв десять. Мама научился писать. Брат. Иван.

Макарий, как самый грамотный, решил дело в свои руки взять и окарался. Он взялся азбуку… писать. Алфавит. И дело встало. Как, блин, немой должен его изучать. Понаберут в митрополиты по объявлению.

Юрий остановил разошедшегося Макария и, взяв у него перо, написал букву А и произнёс «мама», «А». Надо отдать должное митрополиту, он врубился. Понял, что не с алфавита начинать надо, а со звуков.

Иван стал гримасничать, и все как давай ему подсказывать. Вот тут Артемий Васильевич и понял, что не зря брата «грозным» называют. Он выхватил посох у одного из бояр и стал колошматить им направо и налево, пока всех кроме бабки и митрополита не выгнал из кабинета.

Боровой после этого решил брату подыграть и стал понимать его ужимки и гримасничания, если не с первого, то со второго – третьего раза. Тяжеловато по-прежнему видимо было с шипящими и свистящими звуками. За голову несколько раз и Иван хватался и Макарий с Анной Глинской. И тоже принимались губами и прочими языками с зубами, как буквы «С» и «З» произносятся, показывать. Получалось, если исходить из хватание за голову Макария, у Юрию всё ещё не очень. Хотя брат радовался. Ничего, Москва не сразу строилась. Вот, до сих пор не построили толком.

Событие двенадцатое

Примерно месяц прошёл, специально на стене Артемий Васильевич полосок не карябал. Календарей на стене не висит и крестики тоже не поставишь. И какое сейчас число у митрополита или Ивана спросить можно, а вот какого он появился в прошлом, спросить будет не просто. Так что где-то середина декабря была. Так ещё и разобраться надо с Юлианским и Григорианским календарём, как и с Новым годом. До Петра ещё сотня с большим гаком лет и Новый год здесь в Сентябре. Потому простое добавление или вычитание 5509 лет не даст правильного ответа при пересчёте от сотворения мира к от Рождества Христова. То есть, с января по август нужно добавлять 5508, а вот с сентября по декабрь 5509. Из подсчётов выходило, что сейчас 7052 год от Сотворения Мира. И григорианского календаря ещё нет.

Впервые его введёт папа римским Григорий XIII в католических странах 4 октября 1582 года взамен прежнего юлианского: следующим днём после четверга 4 октября стала пятница 15 октября. То есть, тогда разница была не тринадцать, а десять дней. Нда. Не была, а будет.

Дату 23 декабря 1543 года, когда Иван прикажет убить Андрея Шуйского своим псарям, Боровой помнил. 23 декабря у него День Рождения и, изучая деяния Грозного, Артемий Васильевич на эту дату несколько раз натыкался. И вот вопрос? Это по какому календарю? Большевики в документах исправили или это реальная дата. Пока Андрей Честокол жив, и если честно, то никаких подлостей от него Юрий не видел. Ну, он в Думу не ходит, с боярами не общается. Там что-то с связано с тем, что Шуйские захотят Воронцова в тюрьму посадить или в монастырь подстричь. А Дума поддержит Ивана, и он на радостях прикажет псарям батогами забить главу Боярской думой, и по существу правителя России, палками. Резкий человек братик.

Кстати, насчёт года, все же готовились к концу света по календарю Майя 2012, даже фильму американцы сняли. Так вот, в середине царствования Ивана Грозного на Руси точно так же, только с учётом средневековья, а значит, больше и глубже, можно сказать, истово верили в конец света в 7077 году, а во времена царствования его сына Фёдора готовились к 7107. При Годунове в 7111 году ждали. И не ошиблись, буквально в этот год Великий голод и начался. Сотнями тысяч люди с голоду умирали, чем не конец света.

Артемий Васильевич, как и наметил себе, отжимался, приседал и пресс качал каждый день. В соборы его всё ещё не водили, и богослужения в келейном кругу проводили в домовой церкви у Ивана в хоромах. И это действо довольно быстро заканчивалось. Времени потому у Юрия прибавилось. За месяц культуристом он не стал, но теперь сорок раз отжимался, а приседал сотню. И пресс по сотне раз делал. Эх, ещё бы бегать по утрам, да всякие перекладины или турник заиметь.

Один раз за отжиманием от пола его застал влетевший в спальню Иван. Предложил, или заставил скорее, доделать, когда Юрий вскочил. Куда деваться, пришлось напрячься, и даже сорок три раза получилось. Будущий царь батюшка тут же плюхнулся на живот и попробовал повторить телодвижения младшего брата. И сдулся на семнадцатом разе. А ведь его какой-то дядька во дворе учил сабелькой махать, а сабля не менее кило весит, Юрий её в руках подержал пару раз, пытаясь и сам удар произвести. Насмешил гридней, а пуще всех Андрей Честокол Шуйский смеялся. Ну, тут, зная историю, можно было ему сказать, что смеётся тот, кто смеётся последним. Не долго ему над убогим осталось потешаться.

Сказать можно было бы… Нда, умей он говорить. Сколько там учился говорить Санька в Двух капитанах? У Борового пока так себе получалось. Ну да, он и не спешил форсировать события. Отдельные слова пока разучивал и отдельные звуки или буквы. Предложения же сложносочинённые и сложноподчинённые пока не выдавал. Перебор был бы. А вот понимать Ивана, читая по губам, немного научился. Нет, не когда том с кем-то спорит быстро. А когда с ним, с Юрием, медленно разговаривает, нарочито артикулируя звуки.

Отжался Иван семнадцать раз и убежал. Пришёл с тем самым дядькой, что его сабельному бою учит. Уставший Юрий на этот раз смог только тридцать девять раз выдать. Иван ткнул пальцем на пол, чтобы и Юрий понял, чего он от наставника своего требует. Воину было лет пятьдесят. Он был в кольчуге и с саблей. Саблю дядька снял и передал Юрию, а сам с трудом плюхнулся на пол. Отжался пятнадцать раз. Ну, понятно, кольчуга килограмм десять, если не больше весит, и сапоги с острыми носами мешают. Тут Иван опять бухнулся и повторил свои семнадцать. Потом оба махнули рукой на глухого княжича и ушли, о чём-то разговаривая. Артемий Васильевич думал, что теперь брат будет приходить и вместе с ним тренироваться. Не тут-то было. Не вдохновили видно Великого князя упражнения на грязном полу или наставник этот пузатый высмеял. Ну, ничего. Это у него же месяц всего прошёл. Один месяц тренируется. На следующий, если такими темпами добавлять, то он и сотню сделает. И тогда можно будет предложить на турнике посоревноваться. Найдут уж пруток железный. Или не найдут?

Глава 5

Событие тринадцатое

Революция мимо Артемия Васильевича не прошла. Да и не могла пройти. Он, если и не участник, то точно лицо заинтересованное. Изучая Смуту и деяния её основных действующих лиц, Артемий Васильевич задумывался время от времени, а что, если бы Иван Грозный или Годунов отодвинули бы Шуйских куда за Урал навсегда или вообще за Стикс? Не одного двух, а всё семейство полностью. У кого-то из авторов, что пишут про попаданцев в прошлое, Артемий Васильевич читал, как такой боярский род вместе с холопами отправили в Сибирь. Вот именно так и нужно было поступить Ивану Грозному. Ну, пусть не в Сибирь, рано ещё, а вот на Чусовую куда – самое время. Возможно, не было бы Смуты. Не откатилась бы Россия на сотню почти лет назад. История сослагательного наклонения не терпит? А вот теперь? Как-то его сознание попало в это время?! И тут он может поправить это? Или не может? Послушает ли его брат? Шуйские принимали активное участие во взятие Казани? Какие Артемий Иванович не помнил. Но неужели без них бы не взяли?

А он сам может помочь? Да, чёрт его знает! Но попробовать можно. Нужно только освободиться от опеки Ивана. Уехать из Москвы. Куда? Так он князь Углицкий, и ещё куча городов отписана ему отцом. А по диссертации его выходило, что сейчас его вотчинами и особенно Угличем, где потом будет жить Мария Нагая с царевичем Димитрием, как раз Шуйские и распоряжаются, забирая с них все налоги и грабя купцов и ремесленников, холопя их.

Получалось, как ни крути, что низложение Шуйских в его прямых интересах.

Началась для Юрия революция с того, что в его комнату, где он опять как раз отжимался, влетел расхристанный красный и орущий чего-то Иван. Брат схватил его за отворот кафтана и рывком приподнял с пола. Потом порывисто обнял, прижался к нему и, отстранившись резко, опять что-то прокричал, махнул рукой, завис на минуту целую, а потом схватил за руку младшего брата и потащил за собой.

Они по переходам почти бегом выскочили, не одевшись, на улицу, и Иван потянул брата, не попадающего в его широкие шаги и запинающегося иногда, мимо того места, где в будущем Царь пушку и Царь колокол поставят, к Курлятным воротам. Сейчас ещё никакой Красной площади нет. Это место называется Пожар. Не так давно тут все лавки сгорели, а скоро в 1547 году вся Москва сгорит дотла. Выбежали они на неё в районе будущего Исторического музея. Там толпа собиралась. Вернее, толпа там уже и так была приличная, но увеличивалась прямо на глазах. Воины, что спешили вместе с ними, врезались в людей грудью своих коней, и как ледокол рассекли толпу зевак. Следом за этими всадниками и они с братом добрались, наконец, до двойных Курлятных ворот. Метрах в десяти от них на земле лежал ещё живой человек в одних портках, босой и его избивали тонкими палками и плетьми с десяток человек. Эти тонкие палки, насколько знал Боровой, и называется батог. От слова бат – палка. Однокоренное слово «бить». Потом Пётр переименует в шпицрутены.

Человек ещё вздрагивал временами, особенно, если ему прутом прилетало по голове. Но долго это не продлилось, вскоре человек перестал дёргаться. А люди в красных кафтанах продолжали молотить человека палками и кнутами.

Можно было не спрашивать у Ивана, кто это. И без того ясно. Это тот самый Андрей Михайлович Честокол Шуйский - глава Боярской Думы и регент. Честокол он потому, что его брат Иван – Плетень. Ну, или наоборот. Обычай такой братьев по образу другого брата называть. Всё, как в летописях и воспоминаниях иностранцев. Сейчас псари по приказу Ивана забили главу боярской Думы.

И с сегодняшнего дня власть Шуйских в стране пошатнётся, и к этой самой власти придут Глинские. Но ненадолго. Вскоре уже Иван будет венчаться на царство. Несколько лет осталось. А следом пожар 1547 года и восстание в Москве, где убьют одного из Глинских москвичи, и где выживет бабушка и второй Глинский, но влиять на Ивана уже не будут.

Артемий Васильевич чуть отошёл от брата, тот прыгал, радовался смерти Андрея Честокола, орал чего-то и брызгал слюной в ухо Юрия. Рядом с телом Шуйского стояло двое дядьёв, их Боровой уже знал, а со старшим даже играл в шахматы. Князья Михаил и Юрий Васильевичи Глинские подзуживали псарей, заставляя тех колотить батогами уже явно мёртвого регента. Вскоре по их наветам и по указанию хлебнувшего крови Ивана убьют, казнят и сошлют в монастыри всех сподвижников Шуйских. Фамилий и должностей Боровой не помнил, но среди них и регенты будут. Тут ведь что интересно, Семибоярщиной будут называть время правления бояр во время Смуты. А вот про эту семибоярщину даже в школьных учебниках не упомянут. А по завещанию Василия третьего опекуны Ивана так и назывались. Ну, почти так, по завещанию до совершеннолетия Ивана державою должен править опекунский совет или если точно по тексту «седьмочисленная» боярская комиссия.

Юрий поёжился и дёрнул за рукав гримасничающего старшего брата.

- Холод! – прокричал он, стараясь перекричать вой, плач и гогот толпы.

Иван не сразу понял, что-то продолжал говорить, смеясь, но потом до него дошло. Он через голову сдёрнул шубу с кого-то из бояр, а не с кого-то… Этого боярина Артемий Васильевич узнал уже. Это был дворецкий – князь Иван Кубенский из партии Шуйских. В памяти мелькнули воспоминания. Вроде бы вскоре Иван его казнит. Хотя, мог и ошибаться. Диссертацию он писал чуть не тридцать лет назад, и фамилии из памяти выветрились. Да и писал он о событиях, случившихся через шестьдесят лет, а эти вот так мельком просмотрел, чтобы понимать кто кому родственник. Так-то все родственники. Этот то ли племянник, то ли внучатый племянник, Василию третьему по материнской линии.

Накинув на брата шубу с боярского плеча, Иван подхватил Юрия и потащил за собой назад в хоромы, продолжая смеяться и что-то говорить.

Расправа над Андреем Шуйским на Борового особого впечатления не возымела. Ну, во-первых, он о ней знал. А во-вторых, и сам уже думал, как всех Шуйских извести. Сыну Андрея сейчас лет десять, и его сын – Василий станет царём, устроив переворот. Может его и отправили сюда, чтобы Смуты не допустить и разделаться с Шуйскими?

Событие четырнадцатое

Ничего не поменялось. Для Юрия ничего не поменялось. Он приготовился мысленно к этим переменам… Каким? А кто его знает. К убийствам? К смене власти? А как она меняется? Но ничего не произошло. Шуйские оставшиеся – оба Ивана со старшей и младшей ветви были в Кремле, ездили к полкам во Владимир и… хрен его знает куда. Нет, наверное, об этом говорили, но читать по губам во время разговора у Юрия пока получалось плохо. На твёрдую единицу. С Иваном лучше, тому уже не приходилось артикулировать по нескольку раз каждую букву. Иногда и слово с первого раза получалось угадать. Ну, а отдельные слога и буквы всё чаще и чаще.

И у самого говорить получалось видимо лучше. Себя-то не услышишь, но импульсивный старший брат, всё реже закатывал глаза и хватался за голову. Из этого можно было сделать вывод, что речь его тот понимал. Этот же вывод можно было сделать и из разговоров с бабушкой – сербкой. Анна Глинская перестала трясти головой и ржать. Та ещё из неё была воспитательница.

И митрополит Макарий, раньше глядевший на младшего Васильевича, как на диковину какую, теперь даже беседы с ним вёл. Ну, про диковину – это понятно. Методик обучения разговаривать для глухих нет, а значит и нет ни одного глухого, кто не мычит, а говорит. Да, тот же художник испанский Хуан Фернандес де Наваррете ведь у монахов, давших обет молчания, не говорить выучился, а языку жестов.

Вспомнив о художнике, Артемий Васильевич где-то в конце второго месяца пребывания в этом времени попросил митрополита выделить ему учителя художника. Нет, он отлично понимал, что иконописцы – это не совсем художники, но там и травники есть и те, кто одежды рисуют, как-то эти тоже называются, ну и научиться лица рисовать тоже не так и плохо.

В Туле, где прошло детство Борового, он два года ходил в художественную школу. Школа была четырёхлетняя, но семья переехала, отец был военным и в маленьком военном городке, куда они попали, такой школы не было, а до ближайшего большого города Калуги было километров под пятьдесят. Так что рисовать особо Артёмка не выучился, ну, если жизнь второй шанс дала, то почему бы не попробовать. Задатки явно были, раз его в художественную школу приняли.

Макарий иконописца привёл, причём не простого. Как понял Боровой – это был внук того самого Дионисия. Того что восстановил «Богоматерь Одигитрию». По истории Артемий Васильевич помнил, что у Дионисия были сыновья, но вот имён не знал. Этот был Василием и говорил, что отца звали Феодосием.

Чуть не так, ни Макарий, ни Василий этот ему понятно ничего не говорили. Общение с людьми теперь происходило так. Они ему писали, а Боровой в ответ говорил. Так и узнал он имя внука легендарного иконописца. И надо отдать Василию Феодосиевичу должное, он умел рисовать. Ведь на Руси сейчас не только лики рисовали, но и сценки всякие. И даже понятие перспектива им была не чужда. Вот этого Василия бы отправить к Тициану учиться, а потом здесь школу создать. Ну пока у него только один ученик. Друг друга учили. Канон будь он не ладен. Все же видели младенцев. У них пропорции тела и головы другие, тем не менее, младенца Иисуса принято рисовать с игрушечной головкой. Канон.

Артемий Васильевич нарисовал нормального младенца, а этот товарищ ногами начал топать и порвал лист бумаги. Тогда Боровой нарисовал снова, но показал рисунок не Василию, а митрополиту. Это была богоматерь Одигидрия с младенцем, но младенец был пропорционален. Ну и пальцы чуть тетечке поправил, а то там на иконе не пальцы, а спицы.

Макарий листок не разорвал, ушёл ничего не сказав, и забрал рисунок с собой. После этого Василий на седмицу исчез. Вместо него приходил учить рисовать княжича инок Михаил. Он в основном показывал, как смешивать краски, как растирать разные камни и травы, из которых эти краски делать.

Появился Василий Феодосиевич с готовой иконой. Ну, его Борового рисунок, только перенесённый на доску тополиную и исполненный в отличие от Артемия Васильевича профессионалом. Похожа икона была на Мадонну Рафаэля, ту, где Иисус с книгой. (Мадонна Конестабиле). Чуть черты у младенца всё же подгуляли. Эдакая взрослость проскальзывала. Только это было огромным прорывом. На несколько сотен лет сразу.

Боровой сказал Василию, чтобы тот сходил на младенца посмотрел.

- Взрослый! – он ткнул в икону, – нужно милый. Малый – милый.

- Бог! – написал ему иконописец.

- Сын Божий. Младенец.

Василий ушёл, и на следующий день вернулся с наброском на листе лица и Макарием.

- Седьмой Вселенский Собор канон утвердил, – написал митрополит.

- И пушек тогда не было. Давайте все пушки уничтожим и фузеи, а ещё тогда таких соборов делать не умели. Давайте разрушим. Песен новых писать не будем. Для певчих. Пусть только старые поют. И богослужение вести только на греческом. Не вели же раньше на нашем языке, – разродился целым предложением князь Углицкий.

- В соответствии с богословием иконы святой изображается таким, каким он есть в Царстве Божьем. А это мир не материальный, там нет плоти и всего, что ей сопутствует. В иконе, например, руки у старого по возрасту святого, изображаются без морщин – они, как и всё тело святого преображены Светом Божьим. По этой же причине в иконе не изображаются падающие тени. Это в нашем, дольнем мире, есть тени и мрак. А Царство Божье – это мир, пронизанный фаворским светом.

- И там у младенцев маленькие головки? По-моему, как раз рисовать у Иисуса маленькую головку – ересь. Про морщины и тень не знаю.

- Больно разумен ты Юрий Васильевич. Странно это.

Ушли.

Событие пятнадцатое

Про этого персонажа Артемий Юрьевич читал. Специально не изучал, всё же он про более позднее время писал работу. Но обойти его стороной не получалось. Про его Малую и Большую челобитную Ивану Грозному знают все историки, что изучают этот период. Многие при этом считают вымышленным персонажем, мол книги эти и челобитные писали сам Иван Грозный и его друг и соратник Адашев, приставленный к Ивану митрополитом Макарием. Но ведь про литвина этого, приехавшего то ли из Молдавии, то ли из Валахии, а то и вообще из Сербии есть упоминание у западных историков, так что приписать его сочинения Ивану не получается.

Звали литвина Иван Пересветов. Через шесть лет уже царь и Великий Государь Иван Васильевич начнёт великие преобразования в стране и многие из них будут либо похожими на те, что предложит Пересветов либо прямо у него переписанными, может именно поэтому их Ивану и Адашеву и приписывают. Не хотят поверить историки, что Иван Грозный был разумным человеком и к умным советам прислушивался.

Привела его к играющим третью уже партию вечернюю в шахматы Ивану и Юрию бабка –

Анна Глинская.

Что-то сказала Ивану и тот оценивающе глянув на одетого в обычный кафтан зелёного шёлка и зелёные же сапоги и перевёл Юрию старательно выговаривая.

- Книжник. Вельми учёный. Сам книги пишет. Иван Пересветов.

- Где его книги? – вспомнил Артемий Васильевич фамилию.

Начавшиеся переговоры кончились не скоро.

- Нет. Только листки отдельные, – опять по результатам махнул рукой на литвина Иван.

- Играть умеет? – показал Юрий на шахматы.

В результате играли до ночи самой. Пересветов оказался единственным человеком в этом времени, кому Боровой одну партию из трёх проиграл.

Иван не уходил, следил за всеми действиями противников и как-то комментировал неудачи Юрия, а когда тот побеждал или удачную комбинацию проворачивал, то принимался кричать и обнимать меньшого братишку.

Пророков в своём отечестве не бывает и Боровому пришла в голову замечательная мысль на следующий день. Именно по совету Пересветова Иван Грозный создаст новый вид войска – стрельцов. По существу, это прообраз регулярной армии. Им платить будут по тридцать три копейки жалования в месяц, и они как бы застрахованы будут. Если стрелец погибал, то его дети получали помощь от царя до совершеннолетия, то есть до 15 лет. Если же у стрельца только девки, то и им помогали до замужества. А вдове платили пенсию, вот размер Боровой не помнил, либо половину, либо полную до того, как она снова замуж не выйдет. А ещё войско это было наследственным, в стрельцы мог попасть в основном только сын стрельца.

Главной заманухой же стало то, что их деятельность вне войска не облагалась налогом. Потому у каждого, почитай, стрельца была лавка. Жили они обособленно полками. Офицерами же были дворяне из совсем захудалых или нищих. Для тех, кто мог конно, людно и оружно явиться на войну, бесчестьем было служить в стрелецком полку пехотинцем вместе с бывшими крестьянами и горожанами.

Вот Артемий Васильевич и решил чуть подправить ситуацию, именно лавки стрельцов и их мелкий бизнес и не позволит из них настоящее войско создать. Некогда им учиться воевать, тренироваться, повышать мастерство. Лавка-то простаивает в это время. Вывод напрашивался, как-то разделить бизнес и службу в стрелецком полку. И главное – ускорить их создание. Желательно к осаде Казани иметь уже пару полков стрельцов. А к Ливонской войне целую армию.

И ещё нужно через Пересветова подсказать Ивану, что не только стрельцов нужно создавать, но и кавалерию профессиональную, а не поместное войско. И, естественно, бога войны артиллерию создавать и развивать надо. И полевую, которая будет среди порядков полков стоять, и мортиры с бомбами, для взятия городов, ну и естественно – осадную, которая будет стрелять не каменными ядрами и даже не чугунными, а бомбами. В Ливонии и в последующей войне с Великим княжеством Литовским именно мощной артиллерии, способной брать города и крепости не хватило.

Глава 6

Событие шестнадцатое

- Тридцать восемь, тридцать девять, со… соро… сорок.

Иван отсчитал вслух и пошёл к спрыгнувшему братику широко раскинув руки. Обнять хотел. Но выглядело будто ловит. Юрия качнуло. Все силы выплеснул и последний раз смог только со второго раза подтянуться, да и то подбородком себе помогая. Зацепился им за перекладину и вытащил себя всё же. Вот спрыгнул, а его повело, и Иван вслед за ним шагнул вправо, так с разведёнными руками. Юрий выпрямился и отшагнул назад, и Иван за ним, словно ловил. Дошёл, обнял и подбросил в воздух. Вроде два года разница между ними, но старший брат уже под метр семьдесят пять, сильно вытянулся за зиму, а Юрий застрял. Может и добавил пару сантиметров, метр тридцать, наверное.

- Тяжёлый стал! – поставил Иван брата и, оглядел воев, что стояли вокруг, потом на бояр и дворян взгляд перевел и хмыкнул, а потом засмеялся радостно эдак и крикнул, – Кто больше брата моего сделает, тому рубль дам. А вы, – он повернулся снова к боярам и дворянам, чуть в стороне переговаривающимся, – кто повторит из вас в кормление Галич получит на год.

Весна почти началась, двадцать пятое февраля на дворе. И все три с небольшим месяца Боровой, не прекращая ни на один день, отжимался и приседал по нескольку подходов в день, а потом насмелился и попросил Ивана во дворе их хором рядом с Грановитой палатой построить турник с железной перекладиной. Стал и тут, как пиявка, дёргаться под смех, пусть и в рукавицу, воев, что несли службу в Кремле, бояр и дворян, живущих внутри стен Кремля.

Только первый день Артемий Васильевич чуть стеснялся, потом плюнул. Ему можно чудить, он, во-первых, брат Великого князя, а во-вторых, глухой, почти юродивый, на которого все ещё с жалостью продолжают смотреть, несмотря на все его успехи.

Рубль деньги приличные. Много чего купить можно. Вот народ и бросился к турнику. И окарался. Ни один и двадцати раз не сделал. Во всём нужна сноровка, закалка, тренировка. Бояре и дворяне не дёрнулись даже, только один молодой, кажется, спальник Ивана, попытался кормление заработать, Ага. Десять раз. А потом ещё минуту поизвивался, как червяк, на потеху народу.

- Через месяц я гривну дам тому, кто больше меня подтянется! – объявил вдруг Юрий, выйдя вперёд из-за спины брата.

- Эвон как?! – Иван осмотрел притихших собравшихся у Грановитой палаты, – А что, лепо! И я десять рублёв ставлю. Кто брата одолеет получит. Или он. А ещё коня вороного, что от Честокола остался, ставлю. Он один дюжину рублёв стоит. Андрейка был вор, а конь – ворон. Не скачет – летит, и чёрен как смоль. Конь огонь – куму надобен?!

Боровой своими успехами не то, чтобы гордился, но доволен точно был. Отжимался он теперь сто пятьдесят раз и даже десять раз на одной руке. А с установкой турника дела по наращиванию мышц и вовсе в гору пошли. Никаким Шварценеггером не стал, это годы нужно и диеты специальные, пойди в этом веке организуй себе белковую диету, когда по средам и пятницам запрещены мясо, яйца, молочная продукция, и из белков разрешена только рыба, а ещё посты всякие прилетают. А с двадцать четвёртого февраля началась сырная масленица. А уже третьего марта Великий пост начнётся. Ещё и рыбу нельзя будет есть.

Правда, часть его Юрий пропустит, для путешественников делают исключение, а он выклянчил, можно сказать у Ивана и Макария поездку в свою вотчину. И это не Углич. Кроме Углича Василий третий – их с Иваном батянька, завещал Юрию несколько городов. Это Черкизово, Углич, Мологу, Бежецк, Калугу, Малоярославец, Медынь и Мещовск. Последние четыре – это если на будущее спроецировать, то города Калужской области и, по существу, вся она в его владении. Чтобы начать прогрессорствовать Юрию нужно было из Москвы сбежать и оказаться подальше от бояр, брата и митрополита. Сначала он думал про Углич. Но потом в разговоре… в переписке с дворецким князем Иваном Ивановичем Кубенским, тем самым, шубу которого презентовал ему Иван, во время убийства Андрея Шуйского, выяснилось, что Углич-то хорошо, но примерно на таком же расстоянии, а именно в ста пятидесяти верстах, есть целая область в его владении и это сто пятьдесят вёрст не на север, как Углич, а на юг. До засечной черты далеко, до Казани тоже. Тихая мирная провинция.

Ну, для начала нужно съездить туда и посмотреть так ли это? Какие там условия, есть ли хоть где жить? И как там и кто с убийством Андрея Честокола там теперь налоги и всякие другие подати собирает? В общем, нужна ознакомительная экскурсия на предприятие, которое потом должно толкнуть вперёд экономику и военную мощь России. Естественно, сказать такое митрополиту Макарию нельзя. На богомолье де Юрий Васильевич собирается. Деревянная церковь Троицы Живоначальной в Калуге – городе уже полвека стоит, и известна как место упокоения блаженного юродивого Лаврентия, спасшего Калугу от нападения крымских татар. Вдохновивших горожан на помощь князю Симеону.

Информацию про этого Лаврентия Боровой по крупицам выцарапывал из инока Михаила, который теперь учил его рисованию. Василия – внука Дионисия Макарий изъял, засадив его за написание целого иконостаса.

Иван тоже сначала отпускать не хотел и собрался было с ним ехать, но Макарий упёрся, мол Великий князь во время поста и следующей за ним Пасхи нужен на Москве. А туда если ехать, то к Пасхе вернуться вряд ли получится.

Событие семнадцатое

Разбойники, они же лихие людишки, они же тати лесные, поступили, как про них в книгах и написано, они пропустили воев, ехавших на конях в авангарде, и повалили две огромные ели, явно подрубленные заранее. Треск ломающихся веток напугал лошадей и те прыснули вперёд по дороге, давая татям больше времени. Это пока вои теперь остановят и успокоят коней, пока развернутся, пока поймут, что конно не попасть к возкам, которые теперь уже грабят лихие люди, пока спешатся, и путаясь в ветках, которые не просто преодолеть, выберутся к возам, которые должны были охранять, разбойники заберут добычу и скроются в лесу.

С арьергардом лихие людишки вопрос решили тем же способом. Позади возов рухнуло две огромные ели, а опушка давно, загодя, сделана непроходимой, стащили тати туда валежника. И этим пришлось спешиваться и лезть через две поваленные ели, цепляясь за ветки одеждой и кувыркаясь споткнувшись о сломавшуюся под их сапогами ветку.

А только не всё пошло у лихих людишек, как те планировали. В большом возке, крытом зелёной тканью, оказались не простые люди. У седоусого мужчины, высокого и плотного оказался с собой большой кавалерийский пистоль с колесцовым замком называемый немцами DOPPELFAUSTER, длинною почти семьсот миллиметров и весом под два кило. Из двух стволов в татей вылетели круглые пули калибра 9.1 мм. Не одновременно вылетели, а по очереди, и точно впечатались в грудь одному из разбойников, что первым открыл дверь возка, и в голову тому, кто за ним стоял с гадкой улыбкой на заросшей диким волосом роже. Когда два татя свалились, освобождая лучам света путь внутрь возка, то разбойники увидели мальчика, у которого в руке тоже был кавалерийский пистоль, но одноствольный. И у этого был уже заведённый специальным ключиком колесцовый замок. Бабах и направленный в рыжебородого пистоль изрыгнул грохот, пламя и пулю калибра в десять миллиметров в грудь душегубцу.

Отодвинув рукой парнишку в глубь возка седоусый мужчина, не имеющий бороды, и видимо иностранец, выскочил из возка и выхватил из-за пояса саблю. Не ожидавшие такого напора лихие людишки замешкались, и вой сделав длинный выпад, успел воткнуть острие сабли в пузу ближайшего разбойника. Тот, обливаясь кровью, рухнул на колени и завыл.

Вой раненого и ломающиеся с обеих сторон ветки елей побудили татей к отступлению. Да их ещё с десяток оставалось, но потеряли они уже четверых и это были их главари, в том числе и атаман Косарь.

- Ну, как? – видя, что Иван Пересветов дочитал страницу, спросил его Юрий Васильевич.

Литвин ткнул пальцем в листок и потом другой палец задрал вверх. При этом он что-то говорил, но читать по губам Боровой пока так и не научился. У брата только, если тот по слогам произносит слова, более – менее, а так в разговоре у всех подряд, так точно ещё нет.

- Как у нас, правда? – Юрий достал коробку из морёного дуба, в которой на бархате синем лежал тот самый кавалерийский пистоль, изготовленный в Аугсбурге, о чём указывало сверху на стволе клеймо оружейной гильдии Аугсбурга – так называемая "еловая шишка", про который было написано на странице в руках Пересветова.

Этот пистоль ему Иван Семёнович и подарил. С этим литвином побывавшем и в Молдавии, и Валахии, и в Сербии, и даже в Оттоманской Порте последний месяц прилип к брату Великого князя Ивана Васильевича. Вместе они составляли прожекты по обустройству России. Приказы новые придумывали, в том числе Стрелецкий и Пушкарский. Думали о том, как пресечь татьбу и грабёж в городах и на дорогах.

Артемий Васильевич про губные избы помнил, более того в Москве уже пару изб таких появилось. Милицией, в том смысле, что это вооружённые граждане, служащих губных изб в России вполне можно было назвать. Они представляли собой органы местного управления по борьбе с особо опасными преступлениями такими как разбой, татьба, убийство. Все служащие губной избы были выборными. Возглавлял ее губной староста из дворян, которые в силу возраста или увечий не мог нести полковую службу. Старосте помогали выбиравшиеся из крестьян или жителей города целовальники, которые брали на себя большую часть оперативной работы и даже могли участвовать в принятии судебных решений. Целовальники они, потому что, принимая присягу, целовали крест. Кроме целовальников в губной избе были сторожа, охранявшие административное помещение и тюрьму, палач, а также иногда бирюч, зачитывавший населению царские указы.

Артемий Васильевич предложил в дополнении к этому создавать в крупных городах школы милиции. Набирать в них из крестьянских детей и детей горожан крепких пацанов лет четырнадцати и два года учить владеть саблей, пистолем, луком и арбалетом. А ещё заниматься общефизической подготовкой, чтобы и догнать лихих людишек могли и справиться потом с ними в рукопашной схватке. А на теоретических занятиях учить законам, что будут приняты вскорости в стране. Пора Судебник Ивана третьего расширить и углубить.

Сейчас в том самом описанном возке и с тем самым авангардом и арьергардом из десяти служивых дворян они ехали в Калугу, спеша добраться на санях до неё, пока снег ещё не растаял.

Событие восемнадцатое

Город! Город ведь это – город. Улицы, высокие дома, каменные храмы, памятники каким-нибудь великим землякам или пусть даже Ульянова по прозвищу Ленин, а ещё школы, в которые шумными стайками идут дети, магазины, в автоматические двери которых ныряет народ с пустыми руками и выходит с полными руками и сумками. И обязательно старушки, сидящие на лавочке у подъезда. Куда без них?!

Город – это город. А тут? Тут была ограда. Ну, пусть три – четыре гектара внутри. Словно стена огромного дома шести – семи – восьмистенка. И четыре деревянные башни. Весь город на трёх гектарах. Столица области. Даже не хочется представлять, а как же выглядит Малоярославец или Медынь и Мещовск, другие его города. Там что – один гектар весь город?!

До этого Единственное! место, где был провалившись в прошлое, Боровой, это внутри Московского Кремля. И там всё же и храмы каменные были и дома не менее каменные, та же Грановитая палата и стены с башнями из красного кирпича. Город. И даже улицы и тротуары, пусть и мощёные не камнем, а деревом. Но ведь дороги и тротуары.

Калуга же была деревней… ай, селом, раз церковь деревянная имелась. С деревянным же небольшим детинцем и обиталищем воеводы одновременно и тремя улицами, расходящимися мерседесовской звездой и громкой, грохочущей кузницей в конце одной из улиц. Магазинов не было. Недалеко от церкви был торг, стояли столы с навесами, которые сейчас лавками называют. И там толпился народ. Ржали кони, мычали телята, визжали свиньи и брехали собака. Жизнь била ключом. Даже не верилось, что в городе, площадью пусть даже четыре гектара, может проживать столько народу. Или они специально все собрались на торгу послушать вступление к композиции группы Пинк Флойд «Энималс» (Pink Floyd – Animals). Юрий Васильевич не слышал, но представить себе всё это мог же, вот и представил.

Длинной вереницей, втискиваясь в узкие улочки, всадники авангарда, разбрызгивая в сторону толпу, домчали до детинца и один из них, спешившись, затарабанил в ворота, которые почти сразу открылись. В воротах стояли два воя в эдаких дедовских шеломах островерхих и кольчугах с саблями на поясе и бердышами в руках. Бердыши хищно поблескивали замысловатой формой лезвий. Вои были приземисты и широки в костях. Возможно, иностранцы, приезжающие на Русь, видя вот таких колоритных персонажей и придумали гномов. А чего – огромная борода, широченные плечи под кольчугой, топор замысловатый в руках. Именно так гномов и рисуют. Щита круглого с умбоном не хватает.

Тьфу, хватает. Вон они у ворот стоят прислоненные к забору. Тут простой забор не стена.

- Прибыли! – Артемий Васильевич, опережая литвина учёного, выскочил из возка на грязный, начинающий таять, ноздреватый снег, кое-где с проплешинами уже.

Что-то кричали, переругиваясь друг с другом, дворяне, его сопровождающие, и стражники на воротах. Потом шум чуть смолк, на крыльцо вышел из терема мужчина в накинутой на плечи шубе. Явно – главный здесь. Главковерх. Ему доложил старший княжеского конвоя боярский сын Ляпунов, и указал на князя Углицкого и учёного литвина. Отвесив лёгкий поклон, воевода начал чего-то говорить, рот раскрывался, но видимо ему подсказали, что князь-то тетеря глухая, и он как-то по-детски виновато улыбнулся, хлопнул себя пятернёй по лбу и отошёл в сторону, приглашая княжёнка пройти внутрь терема.

Про этого человека Иван, который брат старший, ему краткую справку написал. Иван Иванович Трубецкой, двоюродный брат сбежавшего в Литву князя Богдана Александровича Трубецкого из младшей ветви Трубецких. А ещё из подпевал князей Шуйских. Женат на Авдотье – дочери Ивана Михайловича Воротынского, который скончался в Белозерской темнице. Отправлен был туда за сговор с воеводами, что подались в Литву. Был заключен в темницу Кирилло-Белозерского монастыря.

В общем, брат предателя и женат на дочери предателя и в партии Шуйских. Враг, на котором клейма негде ставить. Поставлен сюда Шуйскими на кормление, несмотря на то, что земли и города эти Юрию Васильевичу по завещанию его отца Василия третьего принадлежат.

В тереме, в большой горнице, было два человека. Воин в алом кафтане с огромной чуть ли не монгольской саблей, а может и в самом деле монгольской, и священник. Пересветов поинтересовался кто это, и написал на бумажке, через которую они общались, что это Благочинный – протоиерей Сергий. Товарищ сей является настоятелем храма Троицы Живоначальной в Калуге.

Боровой, отправляясь в это путешествие, уговорил митрополита написать для благочинного Сергия письмо, в котором объяснить, что на общие богослужения князя Углицкого Юрию Васильевича тягать не надо, бо тот слаб здоровьем и может сомлеть, службы для него проводить в домовой церкви или часовне, если есть, отдельно с малым количеством людей.

Время как раз двигалось к вечерней молитве, и протоирей видимо пригласил всех присутствующих на неё, вот тут Артемий Васильевич ему письмо от митрополита и сунул. Письмо оказалось длинным, видимо, кроме того, и другое разное Макарий Сергию прописал, так как читал тот долго. Боровой сел на лавку в гриднице и откинулся на стену, думал на секунду глаза прикрыть и вырубился. Очнулся или проснулся от того, что его Пересветов за плечо трясёт.

- Помыться бы и повечерять? – попросил утомлённый четырёхдневной дорогой Юрий.

Народ совещание устроил. Ну, как в России да без совещания.

Глава 7

Событие девятнадцатое

Михаил перекрестился на красный угол и, подняв на руки, понёс княжича в отведённую тому опочивальню. Сморила дорога бедняжку. Да и как тут не сморит четыре дня с Москвы добирались. Поздно тронулись, снега давно не было, а тот, что ранее выпал, уже в последние тёплые деньки перемешали с грязью. И чем дальше к полудню, к Калуге, тем всё хуже дорога. Под конец вообще почти по грязи тащились голимой. Ямы, на которых возок с князем подбрасывало и мотало из стороны в сторону, перед Калугой словно специально все из-под снега вылезли и стремились не допустить Юрия Васильевича в вотчину его.

Михаил аккуратно прикрыл князя Углицкого одеялом, подоткнул то, чтобы не сползло ночью, и сел на лавке возле стены. Здесь и останется ночевать вместе с Михаилом Семёновичем дворянином московским. Охранять сон князя будут. Вой-то по расписанию отдежурит, а Михаил по судьбе, что ли.

Митрополит Макарий вызвал их к себе по слёзному письму его дяди бывшего епископа Смоленского, мол хочется помереть в Смоленске и быть похороненным вместе с отцом и матерью. Помереть в Смоленске у дяди не получилось. Помер он по дороге туда. Но последнюю волю его Михаил выполнил. Похоронили Варсонофия на погосте малой церквушки в селе возле Смоленска рядом с родителями.

Михаил же не знал после того куда податься? Он попросился в Болдин Троицкий мужской монастырь, основанный пятнадцать лет назад монахом Герасимом Болдинским, учеником преподобного Даниила Переяславского. И братия приняла его. Но остаться там не довелось. Через месяц примерно пришло настоятелю Иосифу письмо от митрополита Макария, в котором затребовал он Михаила в Москву. С жизнью уже в дороге Михаил распрощался, думал на казнь, на расправу везут его два дюжих монаха, глаз с него не спуская.

И не угадал. Чуть не наоборот всё получилось. Можно сказать, что и возвысился. Поставили его по указанию самого Великого князя Ивана Васильевича обучать братца его меньшего. Глухого. А как оказалось до недавнего времени и немого.

- Как же я глухого учить-то буду и чему? – потупился Михаил, когда ему это сам митрополит сообщил.

- Чудно всё. Попросил Юрий Васильевич человека ему найти, что польским зело владеет и Литву с Польшей знает. А ты говорил мне, что в Кракове Университет Ягеллонского окончил. Магистр.

- Было такое четверть века назад, Ваше Высокопреосвященство. Но как же я буду учить глухого, Владыко…

- Письменно! – прервал его, чуть возвысив голос Макарий, – Учится говорить сейчас князь Юрий Васильевич… Помогло видимо богомолье в Троице-Сергиевом монастыре. Письменно. Он говорить-то уже немного может, и всё лучше с каждым днём. Ты писать будешь. Он произносить. Ты поправлять. Да, что тут тебе объясняю. С сегодняшнего дня будешь при нём, посмотришь, как Великий князь братца учит, – митрополит троекратно перекрестился, – Вельми разумен отрок сей оказался. Ты говорил, что с Варсонофием в шахматы играл в Спасо-Каменном монастыре на Кубенском озере? Всех побеждает в сию бесовскую игру Юрий Васильевич. Хотел запретить её… да даже запретил на Руси, но теперь передумал. Чистая же душа у отрока, не мог диавол на неё руки наложить. А он, глядя, как брат играет, выучил и теперь всех побеждает. Пусть. Говорит… Да, говорит уже княжич, что для ума полезна. Острит его. Ты-то что о сём думаешь?

- Думаю… – монах задумался, почесал переносицу, слова подбирая, – Полезная это игра, думаю. Заставляет в голове строить замыслы, ловушки искать, самому их строить. Точно сказал князь Углицкий – шахматы ум острят.

С того момента вот месяц уже Михаил при князе малолетнем. Так и не одному только польскому он Юрия Васильевича учит, ещё и латыни. Не велики пока успехи. Сложно отроку. Он же не слышит, как произносит слова. Коверкает сильно. Тогда Михаил пытается, подсмотрев, как брат его старший это делает, гримасничает, показывая, как правильно нужно слово или слог произносить.

А может придирается Михаил к ученику своему. Ведь он ещё три месяца назад и говорить не умел, мычал только, а теперь на русском пусть и чуть неправильно слова произносит, но бегло говорит, и на польском несколько сот слов знает и на латыни.

В это богомолье в Калугу Макарий отправил Михаила вместе с Юрием Васильевичем, велев оберегать малолетнего князя. Из-за слабого здоровья не может он в храмах при большом скоплении народа службу выдержать. Говорят, несколько раз сомлел от духоты.

Насчёт здоровья Михаил бы поспорил. Юрий тело своё укрепляет каждый день. Так мало того, он этим заразил и окружение своё всё, и литвин Пересветов теперь с ним отжимается от пола и на перекладине болтается, суча ногами, и он вот теперь в пятьдесят лет без малого сподобился. Да и на саблях его учат теперь биться, в смысле княжича, а не Михаила.

В дороге на привале задал ему Юрий Васильевич интересный вопрос.

- Скажи мне, брат Михаил, а что, есть ли в Кракове типографии. Ну, были ли в те времена, что ты там учился?

- Были, княже. Одним из первых типографов в Польше считается Иоганн Халлер, который работал в Кракове как раз, когда я в университете учился. Более того, я чтобы на учёбу заработать, у него подрабатывал по вечерам. Вместе с ним, дай бог памяти… в 1509 году набирали, а потом напечатали латинский перевод Николая Коперника греческих стихотворений Теофилакта Симокатты, – вспомнил молодость монах.

- Жив ли он сейчас? – загорелся князь, прочитав ответ Михаила.

- То мне неведомо. Но дело было прибыльным. Многие хотели печатную книгу приобресть. Возможно, сын его Петер жив, он ровесник мне. Отцу помогал. Да и ещё одна типография в Кракове была… нет, не вспомню хозяина. Литвин? А нет – немец. Каспер. Да, Каспер Штраубе. Нет, может и не Штраубе. Но точно Каспер.

- А сможем ли мы на Москве или вот тут в Калуге устроить типографию. Сможешь людей научить? – совсем загорелись глазёнки у отрока.

- Я шрифт не лил. Набирал. Сушил листы. Не знаю, княже… Попробовать можно. А можно в Краков послать кого пригласить сюда мастера.

- Вернёмся из Калуги, так и сделаем.

Событие двадцатое

Князь Иван Иванович Трубецкой расхаживал по небольшой горнице, что выходила маленькими мутными оконцами, затянутыми паюсным пузырём, на юг. Сегодня там, за оконцем, был яркий солнечный день. Не тёплый, с холодным пронизывающим ветром, что кажется выдует всё тепло в доме, сколько не топи. Лёд на грязи за окном, сковало всё стужей, и казалось, что вернулась зима, только снега, летящего с неба, не хватало.

Князь вернулся с заутрени и всё согреться не мог, несмотря на шубу на плечах, а может и из-за неё. Не давала тёплому воздуху помещения до озябшего княжеского тела добраться.

Иван Иванович потёр руками плечи и обернулся к стоящему у входа в горницу, спиной к закрытой двери человеку в заношенном кафтане из тёмно-синего сукна. Англицкого небось. Но давненько оно покинуло Туманный Альбион. Было вышаркано и даже подштопано не очень аккуратно в некоторых местах, в том числе и на груди. Там виднелся небольшой порез и чуть более тёмный синий цвет указывал, что порез сей саблей нанесен, и кровь в этом месте обильно кафтан оросила.

- Содеешь? – вопрос князя заставил фигуру в дверях чуть качнуться.

- Боязно, княже! – просипел явно простуженным голосом человек и кашлянул, подтверждая это. Надтреснутый такой кашель, как от застарелой простуды.

- Боязно?! – указующим перстом упёрся в синий кафтан подскочивший в два шага к двери Трубецкой, – Тебе меня опасаться надо. Ты это, Киря, должен понимать. А ещё должен понимать, что без меня сгинешь. Не станет меня, ну, сошлют куда на Белоозеро и что? Долго ты без меня протянешь? Меня-то сошлют, а тебя на дыбу, да на кол потом.

- Вестимо, а всё одно боязно. Князь… и брат Великого князя. Опять же два десятка дворян с ним, – потупился мужчина в тёмно-синем кафтане.

- У меня есть фряжского вина бочонок. Перепьются. А не хватит, так мёд есть стоялый. Не думай о них.

- А монах и литвин? – продолжал сгущать атмосферу синий.

- А ты? Ты и измождённый монах? Ты и книжник литвин? Ну, этот ладно. Литвин с воями в гриднице будет вино заморское хлебать в три горла.

- Будет? – пожевал губами человек у двери.

- Киря? Ты бы отказался от сладкого фряжского вина? Будет. Тебе остаётся оглушить монася, придушить подушкой юродивого княжёнка, который из-за глухоты ничего не услышит и поднять шум, чтобы народ собрался. Ну и обвинить в убиении князя Галицкого монася, который, насколько я знаю, чуть не три десятка лет в ссылке был с епископом Смоленским Варсонофием. Отомстил за дядю и за свои годы в казематах.

- А ежели…

- Всё! – рявкнул на Кирю князь Трубецкой, – Сегодня. Словно не с татем и душегубцем говорю, а с монасем.

- Я и…

- Точно, забываю игумен Кирилл, надо же как судьбами людскими бог играет… Твоей-то диавол. Всё, Киря, брось трястись. Сегодня надо всё сделать, второго бочонка фряжского вина у меня нет.

Иван Иванович Трубецкой махнул рукой, отсылая бывшего игумена Кирилла и сел на лавку, обхватив плечи руками. Думу думал.

Новости до Калуги с Москвы не быстро добираются, если специальных гонцов не посылать. С купцами в основном да с богомольцами. Рекою же ещё дальше. Это пока по Оке, да там ещё. Далече. Тем не менее, на этот раз весть о том, что к нему пожалует князь Углицкий Юрий Васильевич добралась раньше, чем тот Кремль покинул. Дворецкий Великого князя весточку с гонцом и прислал, что, мол, едет, и хочет наследство под себя в зад вертать. А его князя Трубецкого под зад коленом. Есть у тебя пара деревенек с них и кормись.

Ещё писал князь Иван Кубенской, что шатко теперь в Думе боярской и вообще на Москве положение Шуйских. Андрея псари палками забили. Иван – брат его к полку отослан. Один князь Иван из старшей ветви остался, так он один, и не молод уже. А брат его Василий богу душу отдал. Глинские рвутся к власти. Почуяли силу в молодом Великом князе. Лют, говорят, растёт. Но если в гневе, то себя блюсти не может. А брата любит. А особливо после того, как тот заговорил, так души в нём не чает. И ежели что с ним случится, то дров может наломать. Не хотел отпускать из Москвы. Митрополит Макарий настоял и уговорил. И вот ежели, что с юродивым князем случится, то разругается Иван с Макарием, и можно будет отогнать, пользуясь этим, Глинских от трона. Анну вообще можно в волшбе обвинить. Она и похожа на ведьму в своих чёрных одеждах и носом крючковатым.

Заканчивал князь Кубенской, что мол, гляди, Иван Иванович, не упусти возможность, раз бог её тебе даёт. Избавиться нужно раз и навсегда от семени прелюбодея, при живой жене на литвинке – девке гулящей женившегося.

Событие двадцать первое

Артемий Васильевич лежал в чересчур жарко натопленной комнате, обливался потом и жалел себя. И это было, уж точно не впервые, за три месяца и сколько-то дней. Так он своего второго дня рождения и не вычислил. Не пойдёшь к брату старшему и не спросишь, а какой, мол, брате, тогда день был, когда я «мама» научился говорить. Во! Нужно, если типография появится у него, то первым не «Часослов» печатать и уж точно не перевод стихов Коперника, а православный календарь. Ну и католический, на продажу в другие веси.

Как там у Высоцкого? А день, какой был день тогда? Ах, да среда. Ничего похожего на календари на стене Юрий Васильевич в Кремле ни видел. И у Макария даже не было. А на православном календаре нужно будет указать все посты и разными красками отметить, когда строгий пост, а когда рыбу есть можно. А ещё пасхальную неделю… Её ведь как-то там высчитывают, накладывая лунный календарь на обычный. Формула есть, которую монахи сейчас в секрете от народа хранят.

Нет, сто процентов, что такие календари должны покупаться.

Жалел себя Боровой частенько. Время должно быть нужно, чтобы сродниться с этим телом и этим временем. Смешно, нужно время, чтобы привыкнуть ко времени. Страдал ли он от глухоты? Конечно страдал. Ещё как страдал. Но тут уж ничего не изменишь. Нужно принять и жить.

Но гораздо больше он страдал от других вещей. От постов, от каш, от отсутствия кофе и чая. Еще мучала неудобная одежда. Ещё клопы. Их полно было в его хоромах. Просто тьмы и тьмы. Утром вечно искусанные ноги чесались. Нет! Нужно срочно уезжать из Москвы вот сюда. Стоить новый терем и завести сюда все тряпки с перинами только предварительно несколько раз прожарив в бане. Сам ничем подобным Артемий Васильевич не занимался, но в книгах читал, что тряпки в бане прожаривали, как и матрасы с подушками. Там в пере ещё и клещи какие-то есть. Наверно при температуре в сто градусов и они должны погибнуть.

А интернета с Википедией как не хватало. Телевизора. Да, начнёшь перечислять и пальцев на руках и ногах не хватит, даже если использовать пальцы чуть постанывающего во сне монаха Михаила. Слава богу хоть не храпящего. Пересветов не сказать, чтобы трубно совсем, но храпел. И если Юрий ночью просыпался, то назад уснуть было не просто. Нужно было собраться с духом и растолкать Ивана Семёновича, чтобы он на бог лёг. Это ведь идти к нему по холодному полу приходилось. Босиком. Во! Мать их этих хроноаборигенов, не могут тапки выдумать. Храп он, понятно, не слышал. Хоть в чём-то плюс от глухоты есть. Зато чувствовал вибрацию от деревянной лавки по полу к его кровати передающуюся. Бетховен палочку брал в зубы и на рояль, вибрации "слушал". Юрий же, родившийся глухим, к этому во много раз чувствительней был.

Сегодня нет Пересветова, вон вторая лавка пустует, а снизу ароматы винные долетают. Его конвой гуляет. Выставил им по случаю окончания дороги князь Трубецкой бочонок вина. Литров на семьдесят должно быть, приличный такой. Ну, на двадцать с лишним рыл и не так уж много. Сейчас же креплённых вин ещё делать не умеют. Лучшие вина – это десять градусов на семь – восемь сахара. Сегодня хоть и пост, но дворянам из его свиты выпить можно. Они как бы в дороге ещё, и на них пост не распространяется. Завтра всё. Завтра ни-ни. Одна репа да каша на постном масле. А, ну пироги ещё с грибами. А что, нужно будет завтра заказать себе пирог с капустой, решил Юрий. Глаза, как кончил себя жалеть, стали сами закрываться.

Юрий почти уснул, когда от двери резко так сквозняком потянуло, и винный запах насыщенней стал. Видимо сквозняком её приоткрыло. Вот, нужно будет завтра попенять дворне, должен же тут найтись человек, который отвечает за нормальное закрывание дверей. Как-то там чтобы дверь сама не открывалась верхняя петля должна быть чуть ближе к косяку... Или наоборот. Что-то такое объяснял ему бригадир плотников, восстанавливающий купеческий терем, в который его музей переехал. Петюня? Каламбур почти. Петли навешивал Петюня.

Боровой приоткрыл глаз. Не так чтобы любопытно, но интересно же в каком градусе опьянения пришёл Пересветов с фряжского вина.

Вошедший в опочивальню высокий широкоплечий мужик был совсем не Иван Семёнович. Выше, не сильно высокого литвина, на голову почти. Бугай настоящий. Здоровяк входил в дверь, неправильно повешенную, боком, в одной руке, в левой, у него была свеча с дрожащим, от сквозняка и движений человека, пламенем, а второй руки не было видно, он её корпусом прикрывал.

Опять Ляпунов караул что ли решил в его спальне учинить. Весь воздух в небольшом помещении они вчетвером выдышат, и опять утром у него голова болеть будет, недовольно отметил Артемий Васильевич. И тут произошло странное. Мужчина поставил свечу на лавку рядом со спящим братом Михаилом, и тут стало видно, что в правой руке у посетившего их здоровяка дубинка деревянная, на биту из будущего похожая. Этот амбал примерился, схватил за грудки монаха и рывком усадил его на лавке, и тут же замахнулся дубинкой, чтобы огреть брата Михаила по головушке седой.

- А-а-а! – заорал Юрий Васильевич. Ну, наверное, заорал, себя-то не услышишь, – Караул! Помогите! – может какие звуки и не очень чётко вышли, всегда проглатывал пока части слов мальчишка, когда волноваться начинал или торопился, Иван – брат, за голову тогда хватался и метался по горнице. Но, чего-то ведь закричал и там внизу могли услышать.

Бум. Дубинка пусть с запозданием секундным, но встретилась с головой монаха. Эх, кто теперь будет приглашать на Русь книгопечатников. Тьфу! Сплюнул, мысленно, Боровой, какая гадость в такой ситуации в голову лезет. Юрий снова набрал полную грудь воздуха и заверещал, одновременно пытаясь вылезти из кровати, но заботливо подоткнутое братом Михаилом одеяло не давало. А бугай, отбросив дубину, и отпустив назад на лавку монаха, уже стал разворачиваться к Юрию.

- А-а-а! – не надеясь на слова снова заверещал князь Углицкий, и тут свет в опочивальне померк. Здоровяк, развернувшись, зацепил полой кафтана свечу на лавке, и она упала на пол и погасла.

Глава 8

Событие двадцать второе

В книгах всегда описывают, как время в момент опасности замедляется. Прям, на фрагменты все движения и действия разделяются. Вот ты поднимаешь левую руки и бьёшь супостата хуком, вот правая рука хватает его за волосы, космами с разбойной головушки свисающие, и, намотав на кулак, тянет вниз к колену. Вот нос разбойника встречается с вашим коленом и оттуда вылетают сопли сначала, а потом и капли крови рубинами, сверкающими на солнце, что равнодушно смотрит на это побоище.

У Артемия Васильевича получилось всё не так. В самый последний момент, дрыгая, как заправский велосипедист ногами, он умудрился одеяло из-под перины выпростать и… и на этом всё. Сильная рука душегубца прижала его к этой самой перине, вырвала другая рука, наверное, не менее сильная, из-под него подушку и шмякнула её на голову отроку. А потом обе эти руки стали этой подушкой вдавливать голову князю Углицкому в перину податливую. Удушить, гад его захотел. Спасало в первое время то, что голову Юрий сумел повернуть и руки эти сильные давили княжичу на ухо. Сколько-то вздохов он успел сделать.

Потом Юрий Васильевич умудрился выпростанной из-под одеяло ногой сделать «берёзку» и лягнуть душителя в ухо. Ворог дёрнулся и чуть ослабил хватку. Ненадолго, тут же обе руки вновь стали вдавливать голову Борового в перину подушкой. А тот решил повторить свой успех. Вновь вскинул ноги вверх при этом лягнуть норовя. Не вышло. Ирод сместился ближе к столбу, на котором балдахин крепился, и нога в этот столб врезалась. Больно врезалась.

И тут как прояснило. От боли, должно быть, мозги прочистило. Нужно не с громилой этим бороться, а попытаться, использую столб как точку опоры, вывернуться из-под подушки. Дышать становилось труднее, руки душегубца легли по-другому, и теперь не ухо вдавливали, а щеку, конкретно мешая дышать. Артемий Васильевич снова изогнулся в поясе, достал правой ногой до столба, упёрся в него, и что было сил оттолкнулся, одновременно руками отжимая подушку от себя. Чуть удалось продвинуться. Отрок снова изогнулся, упёрся ногами и, отталкивая руками подушку, вновь попытался вывернуться. И на этот раз удалось, он выпростал голову из-под подушки и глубоко вздохнул. Эх, вот дальше всё пошло не по плану. Да и был ли план?! Так, направление – выжить.

Боровой хотел, перевернувшись через плечо, спрыгнуть с другой стороны кровати, но нога подлая левая запуталась в одеяле, и битюгу этому удалось одной рукой ухватить его за руку, а второй за ворот спальной рубашки. И он потянул княжича к себе.

Юрий просунул ноги между собой и громилой и лягнул, что было сил. Попал одной ногой в подбородок, а второй в ухо гаду. Убивец зарычал, но руки не выпустил. Продолжая пинаться в лицо душегубцу, княжич попытался вывернуться, и тут ткань ночной рубашки не выдержала и порвалась. Теперь только одна рука этого битюга сжимала ладошку княжича, он снова уперся ногами в рожу бородатую и разогнулся, как пружина. И на ходу свободной рукой ещё и в нос татю заехал.

- А-а-а! – заорал княжич.

- Р-р-р! – зарычат детоубийца, и взмокшая от страха рука Юрия выскользнула из его огромной и тоже взмокшей пятерни. Ну, наверное зарычал, рот в характерном оскале открыт, хоть и темно, но зубы жёлтые видно, и перегаром с чесноком оттуда давануло.

Бамс. Это он свалился с кровати на пол.

Бамс. Это громила со всей силы грохнул обоими руками по тому месту, где мгновение назад был мальчишка.

Боровой головой прилично об пол деревянный впечатался, искры из глаз полетели, и язык ещё прикусил.

Всё это происходило почти в абсолютной темноте. Оконце, и без того тусклое, шторой парчовой завешано, да и не было бы завешано, так ночь на улице и ненастье, не больно много там люксов. Или в чём свет измеряется? Свечу душегубец, спеша к Юрию, после того как брата Михаила огрел по голове дубиной, уронил на пол, и она погасла. Из соседней комнаты, а дверь эта сволочь не закрыла, пробивался только лучик крохотный от маленькой лампадки в красном углу.

Чего должен делать правильный попаданец, когда его убить хотят? Конечно, схватить пистоль и в пузу ворогу выстрелить. Ну, да, а тать будет стоять, в носу ковырять, и ждать пока Юрий Васильевич зарядит трясущимися руками эту штуковину, которая теперь в сундуке покоится. Почему будет стоять, ну автору так надо по сюжету, чтобы крутость героя показать.

Боровой этой книги не читал, он извернулся ужом и втиснулся под кровать, собирая рваной рубашкой пыль и трупики клопов.

- А-а-а! – опять заорал он, оказавшись в этом убежище.

Ворог решил не успокаиваться и довести княжеубийство до конца. Он оббежал кровать, попинал ногами, ударился носком сапога об столб балдахиновый и, призвав дьявола на голову Юрия Васильевича, схватился руками за… да хрен его знает, как эта балка у кровати громоздкой называется. Перевернуть душегубец кровать решил. Юрий уже заполз подальше и теперь смог пяткой зарядить по фалангам пальцев, что оказались с его стороны балки этой. Света чуть, конечно, но белые пальцы на фоне тёмного дерева видно немного.

Бамс. Это поднятая кровать сгрохотала назад на пол, а тать завыл и зарычал потом снова. От воя трупики клопов посдувало с пола.

Повыв чуток, громила снова схватился культяпками за низ балки, и снова Юрий умудрился пяткой по пальцам попасть. Крякнув, тать взвыл, но кровать не выпустил и всё же перевернул её. Грохоту-то! Ногой Душегубец попытался прижать Юрия Васильевича к полу, но тот перевернулся через бок, и сапог ворога топнул по пустому месту, по трупикам клопов.

- А-а-а! – опять заорал Боровой и на коленях шмыгнул на другую сторону перевёрнутой кровати. И тут почувствовал топот на лестнице. Пол завибрировал. Снизу бежали.

- Помогите! – прокричал он, стараясь сделать это погромче, ну уж как получилось.

Событие двадцать третье

- Как помер?! – сотник Ляпунов смотрел на гридня, что десять минут назад отправил привести содержащего в порубе татя, который решил извести князя Углицкого и младшего брата Великого князя, и глазами своими голубыми моргал.

- Помер…

- Я же вот часец назад его живым видел?! – командир отряда, что был послан беречь Юрия Васильевича, растерянно оглядел собравшихся в гриднице.

Князь Иван Иванович Трубецкой вскочил и грозно оглядел собравшихся.

- А кто стоял в охране?

Вопрос был интересный. Поруб этот был клеткою, одной из трёх, в которых при князе Симеоне Ивановиче, сидевшем на уделе в Калуге, при жизни, держали медведей. Если что, то Симеон Иванович был дядей Юрию Васильевичу – младшим братом Василия третьего, которому тот не дозволял жениться, пока у него наследник не появится. Так и умер бездетным. А удел его Великий князь Василий Иоаннович отписал своему младшему сыну.

Так вот, клети находились на дворе, запирались на надёжные запоры, а на улице была метель. Зима, может и на день всего, но вернулась. Не выставил Тимофей Михалыч Ляпунов стражи.

- Как помер-то? – поморщился сотник, разводя руками. Ясно, что отвечать перед Думой боярской и самим Великим князем ему придётся.

- Неведомо мне, – вой тоже, как бы передразнивая или подражая командиру, руками развёл.

- Ну, зарезан? Задушен? На куски разрублен? – тяжко вздохнул Тимофей Михайлович.

- Лежит на земле… Рожей в потолок… Крови не видно, – молодой бедновато одетый и экипированный воин теперь плечами пожал для разнообразия.

- Пойду я… гляну. Лекарь-то есть у тебя, Иван Иванович?

- Лекарь? А, нет, нету, – и этот руками развёл, – в городе старец Сергий есть. У него лечатся. Хоро… Нет, лекаря. А тебе, сотник зачем, для Юрия Васильевича?

- Нет. Нормально всё с князем. Спит теперь. Для татя. Надо же определить отчего помер, если крови нет. Ладно, я быстро. Схожу, посмотрю. Много мертвецов повидал, мобуть и разберусь… ну, пойму отчего помер, – Ляпунов тяжело поднялся с лавки и грузно, скрипя половицами, двинулся к двери.

Сотник ушёл, а Иван Иванович Трубецкой встал с лавки и прошёлся до двери и обратно, головой туда-сюда с хрустом вертя. Затекла шея. Сидел, оперев подбородок о сцепленные в кулаки руки.

- Прав, сотник, нужно хоть этого Сергия вашего позвать, спросят же в Москве. И Великий князь и бояре… Нужно знать, как помер, – в спину ему проговорил Пересветов. Сидел с постной рожей. Корил себя, что поддался на уговоры того же князя Ивана Ивановича и решил с воями фряжского вина отведать. Давно не пил такого вкусного. В Валахии последний раз года четыре, а то и пять уже скоро назад.

- Придёт сотник и пошлём, если он не углядит, – махнул рукой на литвина учёного князь Трубецкой.

Ляпунов вернулся чернее тучи. Быстро.

- Что там? Нужно лекаря? От чего помер? – забросали его вопросами со всех сторон.

- Помер. Задушили. Шнурком. Как татары. Скажи, князь, а есть тут у тебя татары? С Казани или крымчаки?

- Ахметка?! Есть служивый татарин.

- Где он?! – взвился Ляпунов.

- Не знаю. На конюшне может? – князь Трубецкой нахмурил брови, – Да нет, Ахметка он на такое не пойдёт.

- Пойдём, князь, поищем? Сам понимаешь, Иван Иванович, что со всех нас спросится и с меня, и с тебя, у тебя так-то в дому сие произошло. Нужно дознаться, что это вдруг конюх твой решил князя Углицкого удушить. Непонятное тут у тебя творится! – зло зыркнул на него сотник.

- Так я что, я ничего. Нужно, ну, пойдём. На конюшне вместе с Кирей… с Кириллом Афониным и тёрлись вместе завсегда. Киря с Ахметкой-то, – многословно стал пояснять Трубецкой.

Четверо сидевших в горнице вслед за Ляпуновым стали спускаться по крутой лестнице во двор. Там метель и не думала прекращаться. Но снег не хлопьями пушистыми падал на землю, а колючими иглами, крупой ледяной. И прямо в рожу обязательно крутящийся ветер норовил сыпануть её.

Пройдя по огромному двору терема княжьего, четвёрка людей добрела, прикрываясь руками, до конюшни и с облегчением ввалилась в ворота. Кони, почувствовав чужаков, заржали, дергаться в загонах стали. Нервничали.

- Ахмет! Ахметка! – окон-то нет, темновато в конюшне, несмотря на полдень. Так в такую погоду и на улице в полдень сумерки.

Ещё после небольшого перерыва покричал Иван Иванович Трубецкой, но никто не откликнулся.

- Эй, есть кто-нибудь?! – гаркнул Ляпунов что есть мочи.

- Чегось? – из дальнего стойла с щёткой в руке показался мужичонка небольшой в грязном кафтане серого цвета.

- Трофим! – шагнул у нему князь Трубецкой, – Ты Ахметку не видел? – Иван Иванович повернулся к остальным, – Это Трофим – конюх мой. Вместе с Кирей робил.

- Видел. Чего же не видеть. Араба взял, снарядил и ускакал в метель. Не жалко жеребца ему.

- Как Араба?! – аж подскочил Иван Иванович.

- Как ускакал?! – бросился к конюху Ляпунов.

- Так и ускакал, взнуздал Араба, взял седло татарское, то с серебром и ускакал.

- Вот, гад! Гадюку пригрел! – взревел князь Трубецкой.

- Давно ускакал? – оттеснил князя от конюха Ляпунов.

- Давненько. Я почитай второго жеребца обиходил. Давно. До метели ещё. А нет. Была уже метель-то. Я ещё кричал ему во след, мол куда в метель-то. Значится не так давно. Но давненько…

- Тьфу на тебя! – выскочил, озираясь из конюшни сотник, – Ох, что будет на Москве?! Ох, что будет!

Событие двадцать четвёртое

Они сидели вдвоём в гриднице княжьего терема и переписывались, как школьники на уроке со строгой учительницей. Пересветов привык к такому общению с князем Углицким, а вот тот вполне мог бы и говорить, так всегда и беседовали. Только не в этот раз. В этот раз Юрий Васильевич написал литвину, мол, и у стен есть уши. Из-за такого способа общения «диалог» шёл довольно медленно.

Артемий Васильевич проснулся за полдень уже. Так со всеми этими приключениями и уснул под утро. Конюха дворяне его охраны скрутили не вдруг и не просто, только зажав втроём в угол саблями, заставили татя бросить дубину, которую тот изловчился поднять с пола, когда вои по лестнице затопали. Ну, не на пол бросил дубину-то. А в голову одного из воев. И даже попал душегубец, пусть и вскользь. Пересветов и Ляпунов кричали в один протяжный рык: «Живьем брать демона». Наверное. Не мог этого слышать Боровой, но судя по поведению атакующих, кричали они что-то подобное. Могли давно и из пистоля жахнуть, тот же Иван Семёнович имел ведь двуствольный пистолет. Могли саблями зарубить, уж не последних же неумех к нему в конвой старший брат нарядил. Могли, и не зарубили.

Когда конюх, как потом оказалось, выбросил дубинку, то вдвоём дворяне бросились на него, повалили на землю и скрутили. Верёвку не нашли под руками и скрутили разорванной на полосы простынью. Душегубца уволокли вниз на первый этаж, а остальные дворяне из охраны брата Великого князя занялись наведением порядка в опочивальне. Кровать перевернули, поставили на ножки, и лавку заодно поправили, под которой лежало тело брата Михаила. К счастью, тело было не холодным. Монах лежал без сознания, но крепкий череп не раскололся, только чуть кожу рассёк конюх своей дубинкой и оглушил брата Михаила. Его, перевязанного обрывком всё той же простынки, отнесли вниз в людскую.

Сейчас Пересветов описал кратко Юрию Васильевичу историю с удушением конюха Кирилла и исчезновением татарина Ахметки, ускакавшего в метель на дорогущем жеребце Арабе, который по словам князя Трубецкого и действительно был помесью от арабских скакунов и стоил аж пятнадцать рублёв.

«Ищи кому выгодно»! – написал Артемий Васильевич на вопрос литвина, зачем же конюх хотел задушить мальчонку.

«Кому»? – поскрёб себе пером волосы Пересветов сделав целый клок чёрным.

«Трубецкому», – Боровой помотал головой, когда Иван Семёнович захотел забрать листок и написать очередной вопрос, и сам продолжил, объясняя мысль свою, что, дескать, сейчас Трубецкой сидит на кормлении на его землях и правильно подумал, что князь Углицкий решил земли под себя забрать, раз они его наследство, а с чего тогда будет жить сам Иван Иванович? Он ведь из младшей ветви Трубецких, и у него одна – две небольшие деревушки. Да и время Шуйских кончается. Можно просто нищим стать. А можно успеть ещё пограбить его Юрия Васильевича города и сёла и вслед за остальными Трубецкими попытаться сбежать в Литву.

Просто ведь можно решить проблему. Нанять конюха удушить княжёнка, а конюха потом убивает татарин непонятный, который крадёт у князя Трубецкого дорогущего коня и подаётся с деньгами за убийство и конём в Казань или Астрахань.

«И что теперь делать»? – прочитав написанное Юрием и испачкав ещё один клок волос на голове чернилами, накарябал Пересветов.

Взрослый дядька, путешественник и прогрессор, изменивший Русское государство в Реальной истории, спрашивает извечное русское «Что делать»? у пацана одиннадцати лет, который ещё разговаривает так себе и глухой как пробка.

Ну, вам хочется песен их есть у меня.

«Нужно поговорить с народом, с купцами в первую очередь, в Калуге», – написал ему ответ Боровой.

- С купцами?! – видимо вслух поразился Пересветов и прикрыл рот рукой.

«О чём говорить с купцами и народом»?

«О нарушениях. О вымогательстве. О неправедном суде. Об охолопливании. Нужно найти доказательства вины князя Трубецкого», – заскрипел гусиным пером Артемий Васильевич. Заскрипел в прямом смысле. Да он не слышит, но при этом память подсказывала, как это происходит. Будучи историком, решил окунуться, так сказать, в атмосферу и попробовать пописать пером. Более того, даже чернила сам из дубовых орешков сделал. И понял, что Пушкину и прочим Лермонтовым было не просто. А если вспомнить Лопе де Вегу, который пятьсот, кажется, пьес написал, так вообще ему за такой труд памятник нужно ставить. И молоко ещё за вредность давать. Больше всего Борового тогда скрип пера по бумаге раздражал, а не кляксы.

«Сразу доложат князю его люди», – написал почти сразу Пересветов.

«И что в этом плохого»? – ответил ему Юрий Васильевич и продолжил, – «нас два с лишним десятка, в прямую напасть не решится, а вот ошибок, занервничав, может кучу наделать».

«Не лучше ли обо всём Великому князю доложить»?

«Там Дума боярская. И Шуйские, чей человек Трубецкой, сильны ещё. Может всё плохо кончиться. Могут и на убийство Ивана пойти, ну и на моё», – и не выдумывал же Артемий Васильевич. Где царь Фёдор Годунов? Там же два князя непосредственное участие в убийстве Годуновых принимали Василий Голицын и Василий Мосальский по прозвищу Рубец. А Лжедмитрия убили в присутствии Василия Шуйского, и ведь тот его за первый бунт простил и даже из ссылки вернул.

«Нет. Нам нужно здесь болото взбаламутить»! – подвёл итог переписке князь Углицкий.

Глава 9

Событие двадцать пятое

Сотник Тимофей Михалыч Ляпунов трясся в седле под невесёлые думы. Они третий уже день по весенней распутице двигались к Москве. Возки пришлось бросить в Калуге. Первый день обратной дороги Юрия Васильевича и монаха везли на повозке, что изъяли на подворье князя Трубецкого, но непролазная грязь и необходимость вытаскивать её из колеи полной холодной грязи каждые полчаса вынудили Ляпунова обратиться к князю Углицкому и брату Михаилу с просьбой пересесть на лошадей. Дело отлагательства не терпело. Нужно было князя Трубецкого доставить на суд в Москву. Воровство того вскрылось.

Начал всё литвин, коего с собой Юрий Васильевич взял в Калугу. Объехал в городе всех купцов даже не дюже богатых и расспросил, как поставленный сюда на кормление Иван Иванович дела ведёт. А те и давай на князя челобитные нести. Чего только не вытворял Трубецкой. Мало ему того, что по кормлению положено. Он и пытал купцов и даже детей с поруб сажать стал, большую долю в их торговлишке стремясь получить. Да и дворян калужских всячески обирал и холопил. Как узнали те, что купцы жалятся князю Юрию Васильевичу на князя того с загребущими руцами, то тоже потянулись со своими бедами.

Брат Великого князя и велел подвесить Трубецкого на дыбу и спросить, не он ли команду тому конюху дал, его придушить подушкой. И пяти минут князь не провисел, как говорить начал. Сняли его и при благочинном протоиерее Сергии – настоятеле церкви Троицы Живоначальной в Калуге, все его признания записали. И про татя этого рассказал и про татарина Ахметку и про дворецкого князя Ивана Кубенского подстрекавшего Трубецкого на воровство сие.

Что теперь со всеми этими знаниями делать, Ляпунов даже подумать боялся. Кто он – нищий почти сотник с южных рубежей с засечной черты, которого судьба ненароком в Москву забросила, и кто князья Трубецкой и Кубенской. Второй так и подумать страшно – боярин.

Тем не менее ответ на его невысказанный вопрос ответчика нашёл. И им оказался глухой мальчишка, что чудом после посещения Троице-Сергиева монастыря заговорил.

- Нужно срочно в Москву ехать. И взять с собой пару купцов, пару дворян и протоиерея Сергия. И поспешать надо. Уверен, что есть в Калуге люди Кубенского и Шуйских, и они уже, прознав по наш розыск, скачут в Москву, а если и не скачут, то коня запрягают. Опередить не удастся, а вот не дать в Москве ворам подготовиться в наших силах.

Говорил Юрий Васильевич немного непонятно. Некоторые буквы не так выговаривал, некоторые проглатывал. Ляпунов бы с ребёнком совсем малолетним сравнил, который только учится говорить… Конечно, он и учится говорить. Три месяца назад бы немец немцом. Но понять князя Углицкого сотник понял. Да и привык уже немного к его речи. Когда тот медленно отдельные слова произносил, так и вообще понятно, ну и иногда акцент вроде как проскальзывал, словно ляха или татарина по-русски научили говорить. Так и понятно, он же, ну Юрий Васильевич, не слышит, что говорит, некому подсказать и поправить, показать, как правильно.

Речь речью, а мысль правильная – поспешать в Москву надо, не дать успеть ворам подготовиться. Это как сеча. Застать врага врасплох не дать выстроиться – это уже половина победы. А потом нужно нанести разящий удар в самое слабое место. И этим слабым местом сейчас был князь Кубенский – дворецкий у Ивана Васильевича.

- Может выслать гонца к Великому князю? – спросил Тимофей Михайлович у князя Углицкого и сам руками замахал, не слышит же его отрок.

- Я напишу, – присутствующий при разговоре литвин бросился к листку бумаги и стал свинцовым карандашом на нём писать.

- Нет. Высылать гонца не будем. Без Трубецкого и купцов с дворянами в Думу не сунешься. А князь Кубенский уйти сможет. Эх, нам бы в Кремле своего человека, чтобы проследить за Кубенским. Что делать будет, к кому побежит, ежели весточку получит? – развёл руками Юрий Васильевич.

- Так есть у меня. Зять. Ай, забываю, напиши, Иван Семёнович, что есть такой человек. Токмо и к нему гонца надо послать? – схватился за голову Ляпунов.

- Отправь. Только наблюдать, – прочитав очередную записку, кивнул князь Углицкий, – И дай команду быстрее собираться.

И вот они уже два дня по полностью раскисшей земле двигаются к Москве. Та метель последняя в году видимо шла вольготно с полудня на полночь все засыпав толстым слоем снега, а потом сразу на глазах тучи попрятались за горизонт и весь этот снег выскочившее на небо на следующий день солнце растопило. Так что дороги и без того весной труднопроходимые превратились не в дороги, а в ловушки с жидкой грязью. Если в лесу ещё корни деревьев не давали земле расползаться, то, как только дорога выкатывалась в поле, то в одну глубокую лужу превращалась.

Бросили они возок. Нда, а оказалось, что княжёнок-то и не умеет ездить в седле. Ну, да… А что – понятно. Если мальца не учить сидеть в седле, то как он научится. Сразу ноги себе стёр видимо Юрий Васильевич. Но виду не подавал, ходил только раскорякой вечером и стонал потом в избе у старосты в селе, где они остановились.

Не так уж и сильно скорость добавилась. Отряд у них получился больно разношёрстный. Были бы с ним одни его вои, так быстрее бы двигались. А тут и купцы и дворяне местные и священника два. И разные у всех лошадки.

Ничего, доберутся.

Событие двадцать шестое

- Я, – Юрий ткнул в грудь себе пальцем. Дурацкая привычка то ли от реального князя Углицкого осталась, то ли сам уже приобрёл. Глухота давала о себе знать. Он не до конца понимал, донёс ли он мысли до «собеседника». Не слышал ведь не только других, но и себя.

Прошло две недели уже после возвращения их отряда в Москву. Шуму было преизрядно. Думцы, как и следовало ожидать разделились сначала на две фракции. Шуйские с подпевалами горой встали за князя Трубецкого из того просто соображения, что он хоть и сукин сын, и вор, и тать, и… но это свой сукин сын. Плюсом понимали ведь, что вчера Андрей Шуйский Честокол, сегодня князья Кубенский и Трубецкой, а завтра и вовсе все Шуйские и их приспешники могут далеко на севере в монастырях оказаться, а то и на плахе.

И тут надо отдать должное митрополиту Макарию. Его выдвинули на это место вместо низложенного Шуйскими митрополита Иоасафа. Однако теперь он, как и его предшественник Иоасаф, стал выступать против Шуйских. Возможно, и бунтом каким могло это противостояние кончиться. Денег и влияния у Шуйских могло хватить народ на Москве поднять, воспользовавшись даже незначительным предлогом. Весна. Цинга гуляет по стране. Оспа недавно прокатилась по Первопрестольной. Хлеб опять-таки весной вздорожал. Найдут повод, только спичку поднести, народ вспыхнет. Но не допустил Макарий. Он привёл на Думу благочинного протоиерея Сергия настоятеля церкви Троицы Живоначальной в Калуге, и тот, крест целуя, подтвердил, всё что купцы и дворяне про дела князя Трубецкого рассказали и про покушение на глухого брата Великого князя со слов самого Трубецкого.

Иван Васильевич сам отходил плетью Трубецкого и рычал на думцев, требуя на кол вора посадить. Могло всё бедой кончиться. Но Макарий дело выправил, отправили Ивана Ивановича Трубецкого и князя Кубенского, лишив деревенек и прочего имущества, в монастырь на Белоозеро.

И всё. А можно было и того и другого подвесить на дыбу да про воровство подробно расспросить. А могли Шуйские решив, что край пришёл и бунт поднять, а то и отравить или ещё как убить Ивана Васильевича. Смогли же мать его отравить. А так вроде миром разошлись. Имущество же князей Кубенского и Трубецкого отошло по приговору Думы пострадавшей стороне, то есть, Юрию.

Буря в стакане улеглась, всё вроде успокоилось. Иван как раньше пугал москвичей, разъезжая на конях по улицам Москвы с ватагой таких же безбашенных сверстников. Умышленно направляли коней на людей, заставляя тех шарахаться и опрокидывать при этом лавки с товаром. В основной по Пожару и носились, где торговцев побольше. К счастью, не весь день Великий князь этим занимался, он успевал и книги читать, и с Юрием в шахматы играть, и даже с Пересветовым о будущих реформах в России беседы вести.

В один из таких вечеров Иван и спросил Юрия, мол, поставить кого надо на города и сёла его, а то в запустении пребывают после высылки князя Трубецкого.

А Боровому так Кремль за эти четыре месяца надоел, что все мечты были об одном, как бы сбежать в ту же Калугу и избавиться от опеки бояр, митрополита, бабки, да братика сумасбродного. Тут с братом, правда, был затык небольшой. Оказалось, что не врут историки, и Иван на самом деле с башен Кремля щенков сбрасывает, интересно ему, видите ли, разобьётся собачонка или нет. Вот про кошек соврали. Ни одной кошки в Кремле Артемий Васильевич не видел. Ворон это да. Сотни и сотни. Все башни, все купола соборов все крыши домов ими загажены.

Вот Юрий и предложил брату, не собак с крыш сбрасывать, а стрелять по воронам из арбалетов. И тут оказалось, что и хороших арбалетов нет, и меткость у Ивана Васильевича, а может и у арбалетов, хромает.

- Ты конкурс… испытание устрой на лучший арбалет и лучшего стрелка из него по воронам, – предложил Юрий сумасбродному братцу.

Тот сначала загорелся этой новой идеей, поджечь этого холерика ярко выраженного ничего не стоило. Но уже через несколько дней стал пренебрегать почётной обязанностью испытания новых арбалетов, что ему приносили воеводы. Юрию приходилось настаивать, уговаривать. У него не вороны целью были, а именно арбалеты. Да, постепенно фузеи вытесняют луки и арбалеты, но пока есть ещё в войсках. И возможно, и вытесняются они потому, что хороших нет, не умеют делать. Железо для плеч ведь специальное нужно. А с металлургией так себе на Руси матушке. Малые домницы и кричное производство, при котором сталь не получить. Но если всех мастеров, что делают самострелы прошерстить, то возможно и найдётся специалист, который делает их хорошо. Открыть ему мастерскую большую в Москве и «посоветовать» учеников побольше набрать, мол, казна купит, столько хороших арбалетов, сколько сможешь изготовить. Дерзай, мастер Микула или Йонас, Госзаказ у тебя.

Хотел Боровой эту историю проконтролировать и довести до конца, а если он в Калугу уедет, то опять на собачек товарищ Грозный переключится. Пришлось завести «умный разговор» на эту тему с митрополитом Макарием. Дескать, плохо это, когда чёрные птицы на кресты и храмы гадят. Озаботься, вникни в вопрос, Ваше Высокопреосвященство, проконтролируй испытание арбалетов, не дай брату загубить начинание.

Макарий тонкими своими бескровными губами пожевал, бороду седую рукой огладил и покивал. Естественно, с воронами надо бороться. Юрий ему и про сверхзадачу тогда рассказал, отвлечь брата от гадского обращения со щенками и улучшения качества производимых в стране арбалетов, а как следствие и выпускаемой стали. Где-то же берут мастера, что делают приличные арбалеты, пружинную сталь.

- Одним, значится, ударом не двух даже, а трёх зайцев, – написал Макарий свинцовым карандашом, – что ж, вельми разумно. Поспособствую.

А Артемий Васильевич, успокоенный обещанием митрополита, выпросил у брата дозволение на лето поселиться в Калуге и стал собираться в дорогу.

Событие двадцать седьмое

За город начал рыбак собираться. Удочку взял, чтобы рыбу ловить, взял дождевик, чтобы им укрываться, взял самовар, чтобы чай кипятить. Взял он кровать, чтобы спать на кровати. Взял он ковёр, чтоб на нём загорать.

Вот откуда товарищ Успенский знал, что будет именно так. Вещи множились. Люди почковались, возы ломились, войско… ну, отрядом это точно уже назвать нельзя было. Пару сотен нахапал Ляпунов, поставленный самим Юрием Васильевичем и в этот раз своей охраной ведать, и при этом получивший карт бланш набрать две сотни хороших воев, вооружённых огнестрелом. Зачем? Ну, лето впереди. Частенько с Крымского ханства налетают людоловы, как-то прорвавшись через засечную черту. А ещё может победить в Казани прокрымская партия.

И раньше по книгам Артемий Васильевич это знал, а теперь и сам убедился, что Казанское ханство огромное – это сейчас государство… пусть, разделённое пополам. Там есть московская партия и крымская. И то одна побеждает, то другая. Сейчас у власти промосковская и казанцы набеги на русские земли не совершают, более того, половина войска русского сейчас – это казанские татары. В Казани есть целые кварталы русские (Московские, точнее). Там живут купцы и, естественно, воины их охраняющие. Там построены церкви, нужно же всем этим людям где-то молиться, там есть лекари, обслуживающие русских. Там живут грузчики в порту и даже корабелы, придёт лодья с товаром из Москвы и нужно ей починить, проконопатить. И нужно этим людям домины строить. В общем, сейчас это прорусское дружеское государство. А взятие Казани – это не война с татарами, а война с теми мурзами, которые Крыму задницы лижут. И в этой войне прорусских татар будет больше в войске Ивана Грозного, чем самих русских. А начнётся война из-за того, что Крымцы одержат победу над московской партией и ограбят купцов, выселят их, даже попов выселят и заодно наедут, и пограбят мурз и купцов своих, что за русских.

Словом, хоть Калуга и далековата от засечной черты и в принципе от Казани, но бережённого бог бережёт, лучше небольшое войско иметь для защиты ценной тушки младшего Васильевича.

Про засечную черту, сейчас, ту про которую все думают, когда это словосочетание произносят, её ещё не построили. Через несколько лет братик и начнёт строить. В настоящее же время есть несколько кусков и самый древний и близкий к Москве проходит как раз через Калугу, в основном по реке Оке. Тут дядя Юрия Васильевича – Симеон Иванович и служил на границе, тут и отстоял в одном из набегов Калугу и Москву, значит, с помощью блаженного Лаврентия. В последний день своего пребывания в Калуге, пока отряд собирался в обратную дорогу, Юрий на эту засеку съездил. Интересно же. Ну, что можно сказать? Как в книгах описано, так и есть всё. Вырыт ров, а земля получившаяся накидана примерно двухметровым холмом. И на этот холм вершинами в сторону юга и степей как бы повалены большие деревья. Повалены интересно, не под корень срублены, а на высоте человеческого роста, это чтобы стрелки из лука или пищалей могли за ними хорониться. Подтащить такое невозможно, здоровья не хватит. Так и валили великаны деревья, которые рядом были. В результате конный воин точно не проедет. Нужно обходить. А там, где обход, либо река широкая, либо крепость стоит с небольшим гарнизоном. А рядом и большая крепость, и город типа Калуги, Перемышля, Серпухова.

Пешему не сложно перебраться через засеку, вот только крымчаки пешими не воюют, да и как потом добычу в Крым везти без коней. Можно ли проход в засеке проделать? Ну, только теоретически. Можно запрячь несколько десятков лошадей и попытаться вытащить поваленное дерево, но это же время. Дозоры ездят, в крепостях отряды. Обстреляют. Можно и спалить. Высохшее дерево хорошо горит. Но то же самое. Дозоры этот «костёр» пионерский увидят и отреагируют.

Тем не менее, как-то регулярно крымские татары набеги на Русь совершали и после взятия Казани практически сразу ответ последовал – вторжение Девлета Гирея в Русское царство и битва у села Судбищи. Если верить летописям, то шестидесятитысячное войско новый Крымский хан привёл. Добрался же до Тулы почти. И там даже турки со своей артиллерией приняли участие.

Словом, отряд Юрию Васильевичу для бережения выделили не малый. И тут-то и начались сборы на рыбалку. Двести человек и триста с лишним лошадей кормить надо. И кормить полгода. Обоз всё рос и рос. На обозных лошадей и возниц тоже нужен фураж. И кафешек на заправках ещё не построили.

Глава 10

Событие двадцать восьмое

Жадность до добра не доводит. Вроде и жадность-то так себе. Интересно, а у жадности нет уменьшительно-ласкательного аналога. Ну, там ключ – ключик. Жадность –... Что такое двести воев? Две роты. Один эскадрон. Пока это было в пути воинство, то это количество даже не ощущалось. Плетётся впереди два десятка всадников и хвост, который не видно, и который в принципе не мешает, позади тоже плетётся рысью как-нибудь. На улице конец апреля, и травка уже зеленеть начала, дорога высохла почти, но солнце ещё её покрытие в пыль не превратило. Едешь себе, птички на деревьях чирикают, в лесу дорогу лисы с зайцами перебегают. Красота. И верба уже серёжками покрылась. Лепота.

А вот доехали на четвёртый день до Калуги и оказалось, что две сотни воев в малой крепостце разместить можно, только если людей и лошадей штабелями складывать. С людьми-то ладно – уложатся. С лошадьми хуже.

- Тимофей Михайлович, не стоило столько воев с собой брать, что теперь с ними делать? – Боровой смотрел на сутолоку в крепости и на подоле в Калуге и клял себе, что раньше об этом не подумал. Ну дак он историк, а не военный и уж точно не логистик. А Ляпунов ведь должен был сообразить, что такое войско не только кормить надо, но ещё и спать где-то люди должны, где-то лошадей держать. Да просто в баню ходить.

Сотник что-то сказал брату Михаилу и тот свинцовым карандашом написал несколько слов на бумаге. Артемий Васильевич прочёл и понял, что не он один такой умный, и предки не совсем дураки. Получалось, что весь отряд будет разбит на три равные части. Первая стоит в гарнизоне в крепости, вторая отправится вдоль засечной черты на запад, а потом на юг к Перемышлю и обратно после, а третья будет строить дома в посаде для воев. По возвращению второй группы она меняется с первой. А третья продолжает строить. Стройбат?

Юрий Васильевич попытался в странный график вникнуть. Благо большую часть и так знал. Но читать об этом в книгах и столкнуться вот так нос к носу – это разные разности.

Стоит начать с того, что эти две сотни воев – поместная конница. Четверть примерно это дворяне, а остальные… их можно так назвать – боевые холопы (послужильцы). То есть, дворянин обязан являться в войско по вызову конно, людно и оружно. Понятно, что князь Шуйский, например, может приличное количество боевых холопов содержать, но основная масса этих дворян, что с ним прибыла, привела по три – четыре человека. И это из более-менее богатых Ляпунов набирал. Так и получается, что сто пятьдесят примерно человек – это если не обычные крестьяне, то и не далеко от них ушли. И для сражений всякий – это плохо, так как и мотивации, и мастерства у них не лишку, да и вооружены посредственно. Пищали и фузеи только у дворян и то не у всех, кое у кого пистоли, а есть и с самострелами, а у боевых холопов сабли старенькие и копья. Ну и топоры. У дворян нескольких даже кольчуги не нашлось. Имелся панцирь из кожи твёрдой с несколькими нашитыми железными пластинами.

Юрий Васильевич, когда они возвращались ранней весной из Калуги, поделился с сотником мечтою что ли, сбежать из Кремля и здесь в Калуге обосноваться. Попытаться производство стекла наладить, кирпича, извести. Разговор тогда не получился. Да и разговором это назвать сложно. Ляпунов кое-как грамоту разумел, а Юрий его слышать не мог. Так что помечтал тогда Юрий Васильевич вслух немного, и кончилось всё на этом.

Ну, это так Боровой думал, а оказалось, что Тимофей Михайлович те мысли вслух запомнил и людей набрал в сопровождение князя Углицкого не абы каких, а специально выбирал, чтобы дворяне были позажиточней, а тем задачу поставил – взять с собой максимально, насколько это возможно таких людей, которые смогут дома построить.

- Не проще ли здесь народ нанять казармы рубить? – решил в этом вопросе Боровой разобрался. Не логистик, не военный и даже не экономист. Хреновый из него попаданец.

После того как брат Михаил ему ответ написал, Артемий Васильевич понял, что лучше сюда не лезть, не понимает ведь ничего ни в военном деле, ни в экономике этого периода, ни тем более в строительстве. Но! Но главное уразумел. Получалось, что эти вот боевые холопы ему обходятся совершенно бесплатно, а плотников, если нанимать в Калуге, то копейка в день их работа стоит. Копейки пять лет назад его мать ввела. До этого единой валюты на Руси не существовало. Каждое удельное княжество, как хотело, так и чеканило монету. У всех вес монеты и изображение на аверсе разное.

И копейка сейчас это приличные деньги. Артемий Васильевич помнил, что когда через несколько лет Иван Грозный создаст первый стрелецкий полк, то оплата стрельцу будет тридцать три копейки в месяц, и только значительно позже чуть поднимется до пяти рублей в год. Ну и нет других денег пока на Руси своих, только копейка. Ну, деньга ещё, но она меньше копейки. При матушке его Глинской была установлена новая весовая гривна для чеканки монеты, которая стала составлять шестьсот монет из одной гривны весом в 204,7 грамм, а это значит – что из одного слитка серебра чеканили три рубля. Теоретически сто копеек – рубль, вот только рублей не чеканили. Копейки же чеканилась интересно. Брался кусочек серебра, а копейка была серебряной, и зажимался между губками специальных плоскогубцев или щипцов (Штемпелей, которые сами изготавливались кузнечным способом оттиском с маточника), на которых, с одной стороны, тот самый Георгий Победоносец со змеем и копьём, а на другой текст «Великий князь Иван». Потом по верхней губке щипцов ударяли молотком. Вот и вся чеканка. Получалась такая хреново пропечатанная овальная пластинка. Толщина и размеры разные у каждой в зависимости от силы удара. Вес серебряной копейки составлял 0,68 грамм и он взят был с новгородской деньги. Вес от силы удара не зависел. Ведь сначала тянули серебряный пруток – проволоку, который потом рубили на одинаковые кусочки. Вот след от «порубки» проволоки и есть тот самый неровный край овала. Не могли догадаться как в Европах сначала заготовку в лист превратить.

Бесплатно рабочие будут у Юрия Васильевича потому, что им платит государство. Причём, платит вполне приличные деньги. Размер выплат сейчас зависел от земельного оклада и чина и варьируется для всадников поместной кавалерии от шести до пятидесяти рублей в год.

А ещё конникам выдавали единовременные пособия, не часто, где-то раз пять, а то и семь лет, для закупки вооружения и снаряжения себя и своим послужильцам.

Ну, а раз людям уже заплачено, то чего платить дважды, пусть работают.

Событие двадцать девятое

В наполеоновских планах Артемия Васильевича было построить в Калуге первый в России стекольный завод. И тут понятно, начиналось. Варить стекло нужно при довольно серьёзных температурах. Выходит, нужен огнеупорный кирпич. Нужна для такого кирпича белая глина, в которой много оксида алюминия. Кроме белой глины понадобится чистый песок, известняк и естественно поташ, так как получить натриевое стекло в России в этом времени практически невозможно. Соду взять негде, и Боровой вообще химиком не был, и как её получить из поваренной соли не знал. Просто слышал, что такой способ есть. Ну, и слышал про залив Кара-Богаз-Гол, но туда сейчас просто не попасть.

А вот технологию производства поташного или лесного стекла он изучил и изучил хорошо. Нужно посетителям музея рассказывать. Пришлось проштудировать литературу. Сможет повторить.

Ещё нужно будет приличное количество древесного угля. Почему стекольные и металлургические предприятия сейчас, в эти времена, где нет угля и железных дорог, часто меняют прописку. Да просто всё, чтобы получить килограмм поташа, нужно сжечь тонну дерева. А потом, чтобы сварить стекло, тот же килограмм, ещё тонну. А чтобы построить печь? Нужны, как говорилось, огнеупорные кирпичи и известь. Обожжённая. Ещё две тонны. А потом работа со стеклом. При температурах опять. Нужно выдувать фужеры или огромные цилиндры, из которых делаю оконное стекло. Считай по минимуму, чтобы получить килограмм стеклянных изделий, нужно от трёх до четырёх тонн древесины. Извёл стекольный завод весь лес в округе и надо ему переезжать на новое место.

Возможен вариант сплава леса по реке. Но это всё далёкое будущее. Сейчас нужно было найти белую огнеупорную глину. Из материалов его музея выходило, что те брали её на реке Гжелка под Москвой. Там, между прочим, есть и кобальтовые руды, те самые, что в будущем пойдут на изготовление синей краски, устойчивой к температурам изготовления фарфора. В принципе, синее стекло тоже не плохо. Но это пока тоже будущее. Есть ведь проще вариант, и именно им Боровой и решил воспользоваться.

- Тимофей Михайлович, мне нужно в посад на торг съездить, с гончарами пообщаться, – когда на третий день закончили с размещением войска и отправили назад в Москву обоз, что припасы для них привёз, выловил взмыленного сотника Юрий Васильевич.

Тот начал отвечать, рот раскрывался, но одумался вовремя и, кивнув головой, пошёл распоряжаться. Но пока собирались, погоды решили помешать прогрессорству и выдали чуть ли не вдруг приличный и холодный дождь. Вроде только солнце светило, а тут как по мановению волшебной палочки набежали тучи и дождь.

Тронулись на следующее утро. В сопровождении князя Углицкого Ляпунов выделил десяток самых прилично одетых и на хороших дорогих конях дворян. Всё же, хоть Юрий Васильевич и всего лишь удельный князь, но как ни крути – брат Великого князя.

Калуга город небольшой, возможно пару тысяч населения вместе с подолом или посадом и двумя сёлами, что к нему примкнули. Рынок находился в центре посада, стояли как и на Пожаре в Москве столы с навесами в центре, а дальше просто столики, лавки низкие, а то и просто попона или дерюга на землю брошенная.

Продукты и вовсе стояли на земле просто в корзинах или мешках. Слышался визг свиней, неурочный заполошный крик петухов, мычание коров и ржание лошадей. Юрий Васильевич естественно не слышал, но представить эту разноголосицу мог, глядя хотя бы на задирающего голову к Солнцу чёрно-красного петуха. А ещё на въезде пахло пирогами. Ходили девка, бабы и даже пацаны и с лотков продавали пироги и просто булки.

Юрий Васильевич не утерпел и попросил брата Михаила купить ему пирожок с капустой.

Тесто тёмное, видимо смесь пшеничной и ржаной муки, но вкусно. Вкус детства. Мать у Артемия Васильевича очень похожие делала. Именно печёные, а не жареные.

И словно привлечённая запахом пирогов птица "удача" решила спикировать на торг Калуги и преподнести Боровому искомое. Добрались они с братом Михаилом и дворянами до гончарных рядов. Нда, добрались слово правильное. Грязь после вчерашнего дождя на торгу приличная, а ещё народ, прознав, что на торг сам брат Великого князя приехал, так и норовил в ноги броситься. Все на колени бухаются и по этой грязи к нему ползут. Это что надо с народом сделать, чтобы такое ему привить. Хорошо дворяне из его свиты оказались к такому повороту готовы и плетьми стали разгонять коленопреклоненных. Боровой морщился и отворачивался. И ползание на коленях противно, и тем более, избиение этих людей. В Кремле ему просто кланялись, а тут вона чё.

В гончарном ряду на интересную штуковину Юрий Васильевич наткнулся почти сразу. Мужик продавал горшки из… ну, белой эту глину назвать сложно, скорее серой глины. Горшки были обожжены и даже раскрашены, что-то типа ромашек нарисовано. Цветок с жёлтой серединой и белыми лепестками.

- Сам делаешь? – обратился Юрий Васильевич к продавцу после того, как его служивые подняли с колен.

Чего-то ответил. Монах накарябал на листке свинцовым карандашом: «Вдвоём с братом делают».

- Покажешь, где глину берёшь? – обрадовался Боровой.

Мужик взгляд потупил. Ясно, коммерческая тайна.

Событие тридцатое

Гончара звали Евдоким. И он был не из Калуги. Приехал он специально на торг, чтобы свою продукцию продать из села Кондырево, что примерно в пятидесяти верстах на север от Калуги. И не на телеге привёз гончар свои горшки и прочие миски. На большой лодке они прибыли. Оказалось, что село это, которое принадлежит Кочеву (Коч) Владимировичу Поливанову, обосновалось на реке Шаня (приток Угры, бассейн Оки). По рекам и привезли братья товар. Землицу, где роют глину они арендуют у сына этого самого Коча Владимировича. Сам-то он стар уже и даже с кровати не встаёт. Скоро и помрёт уже. Село приличное, и оно поделено на два хозяина, вторым является Михаил Борисович Шерстов, он тоже дворянин. В его землях, в той половине села, что его, этой белой глины нет. Она у реки самой и это земля Поливанова.

Всего у Поливанова сто восемьдесят четей землицы не включая пойменный луг, где находится яма, в которой Евдоким глину роет. Насколько понимал Артемий Васильевич сейчас не те времена, землю купить у этого Поливанова нельзя, она дана ему в пользование Великим князем, за то, что тот служит в конном войске и приводит с собой четверых боевых холопов.

Юрий Васильевич купил у гончара пару горшков и большую, теми же ромашками, расписанною чашку, можно и супницей назвать. Цветочки эти, оказывается, дочь брата Евдокима Зосимы рисует. И она глухонемая.

Ни о чём договариваться с гончаром Боровой не стал. Он сам пока не знал, что делать. Глину можно тупо купить у этого Коча и привезти на лодках в Калугу. А можно поступить правильней. Тут вокруг Калуги люди живут и лес прилично уже изведён и на засеки, и на дома, и на дрова. Сплавлять его сюда? А зимою. И опять же это работа, сначала сплавлять, потом вытаскивать из реки, складировать. Труд мартышкин. Не проще ли построить кирпичный завод в этом самом Кондыреве. Леса по словам гончара там хватает. Людей можно привезти. А можно и нанимать на лето. Но завод – это корпуса, это печи, это люди. А значит и жильё.

Боровой лежал на той самой кровати, на которой его задушить хотели, и думал. Если кирпичный завод строить там в Кондырево, то ведь напрашивается и стекольный завод нужно там же строить. Здесь, в Калуге, обязательно эти два пожароопасные производства подожгут город. А там жильё для рабочих нужно строить с учётом розы ветров. И… И значит срочно нужно туда отправить человека, просто сидеть на берегу с удочкой и смотреть по флюгеру, откуда ветер дует. И заодно местных чтобы спросил, откуда весною дует, откуда летом, ну и так далее. Главное, конечно летом. Зимой пожар менее вероятен.

И ещё кувшины из белой глины Артемия Васильевича на мысль навели. Обычный фарфор он сделать не сможет. Там нужен полевой шпат. И он понятия не имеет, где его взять. Вроде на Кольском полуострове есть. Ага в шестнадцатом веке только оттуда и не хватало возить. А вот для костяного фарфора полевой шпат, кажется не нужен. Нужна вот эта вот белая глина, костная зола и песок. И гончар есть под рукой, почему не попробовать. Да, он не знает пропорции. Ну, провести десяток экспериментов и найти. А потом уже более точный оптимальный состав методом проб и ошибок вычислить.

Вот только нельзя забывать про татар. Они точно пойдут через эти места на Москву и не раз. Крепость строить?!! Да они Москву с её семьюдесятью тысячами населения могут взять. Не зря же Грозный бросит город и сбежит. А малую деревянную крепостцу шестидесятитысячное войско Давлет Гирея с пушками турецкими и янычарами возьмёт и не заметит даже. Так шестидесяти ли? По некоторым данным сто двадцать тысяч. Шестьдесят это Артемий Васильевич взял из соображений, что в исторических документах количество врагов нужно всегда на два делить.

И что делать. Поход Давлет Гирея это 1571 год. И пойдёт именно через Перемышль. Вот здесь пройдёт. И по расчётам историков с учётом того, что Москва полностью сгорит, погибнет при этом набеге более ста тысяч человек и около шестидесяти тысяч татары угонят с собой в полон. Есть восемнадцать лет. Строить там заводы или не строить? Вот в чём вопрос?!

Плюсом к строительству заводов здесь ещё один, ему же хороший мелкий песок нужен. Так вот Боровой знал, где его полно в Калужской области. Студентом он ездил на раскопки в Козельск. Это не так далеко от Перемышля, и вот в воскресенье одно они группой поехали на разрекламированный местными отличный пляж. Недалеко от Козельска в деревне или селе Березичи на берегу реки Жиздры оказалось действительно райское местечко. И пляж лучше, чем в Турции. Ослепительно белый песок. Жиздра впадает в Оку и возить песок на барже можно всё лето. От Калуги недалече. Так где завод строить?

Глава 11

Событие тридцать первое

Кондырево. Всё же там решил строить заводы Юрий Васильевич. При этом брат Михаил ему подкинул случайно, можно сказать, замечательную мысль. Не в прямую рубанул правду матку, а именно подсказал. Написал, что можно к строительству домов и казарм в селе местных привлечь.

- А можно всё село мне отписать? – вслух задал вопрос монаху Боровой, но ответа ему не надо было. Дошло до него, что нужно просто написать брату, чтобы он выдал Кочу Владимировичу Поливанову и Михаилу Борисовичу Шерстову новые деревеньки, пусть даже из числа его Юрия наследства, пусть даже с большим количеством земли и крестьян, чем сейчас у них, а это село ему отпишут.

Не откладывая дело в долгий ящик, он дал указание брату Михаилу отписать такое письмо Ивану. Мог бы и сам. И даже хотел сначала сам написать. Но дело важное, а с «грамотностью» у Борового пока так себе. Читать написанное другими с использованием гораздо большего числа букв, чем в привычном для него алфавите, он, ещё работая над кандидатской диссертацией, научился и даже писать мог, пусть, наверное, где-то и не те буквы вставлял: в алфавите сейчас две буквы «И» две «Ф», две «З», три «О», но вот формулировать на этом языке было сложно. Потому, попросил монаха. Уж он-то со своим церковным образование грамотно челобитную Великому князю напишет.

Второе письмо более пространное Юрий надиктовал Пересветову. Идею начать печатать книги, со всеми событиями, что произошли с ним за последний месяц, Боровой не забыл. В Кракове было несколько типографий. И там ученики у тех немцев явно остались, а может там вообще сейчас куча целая типографий. Чего бы одному и не перебраться в Россию? Юрий просил написать письма своим университетским друзьям Ивана Семеновича, пусть пройдутся по типографиям или, если они закрылись, найдут тех кто в них работал и пригласят переехать в Москву. Кондырево называть не стоит. Поменять Краков на деревню вряд ли кто захочет. Это они с дуру только на такое решиться могут. Тут воздух свежий. ААА! Ну да он тут три завода строить собрался. И все дымят. Тут тихо, в смысле, безопасно. ААА! Тут два татарских нашествия в ближайшее время случатся. Про 1571 год Артемий Васильевич отлично помнил. Но там точно было ещё одно сразу после взятия Грозным Казани, кажется в 1555 году. А вообще, более мелкие чуть не каждый год бывали. Можно безопасно оказаться на рынке рабов в Крыму.

Ну тогда можно пообещать будущему книгопечатнику первому на Руси дворянство. Служба у него такая, книги печатать. Иван любит книги читать, и его не сложно будет на такое уговорить, Боровой в этом не сомневался. Нужно будет просто показать ему большую, пахнущую типографской краской, новенькую книгу.

Боровой, раздумывая над письмом университетским друзьям Пересветова, попробовал себя на место этого книгопечатника поставить. Что бы его подвигло поменять центр цивилизации с каменными домами, красивыми костёлами, балами, кабаками с друзьями, с которыми можно перемыть косточки какому-нибудь вельможе и с доступными красотками в публичных домах на дикую варварскую ортодоксальную Тартарию с медведями, гуляющими по улицам, и вечными татарскими набегами. Да на Украину этих набегов совершается не многим меньше, но и бог с ними со схизматиками, Краков вполне безопасный город, до тех мест крымчаки не доберутся. И не находил ничего Артемий Васильевич кроме денег и вот дворянства. И при этом сам он бы поехал лишь на пару лет, заработать деньги и вернуться в лоно цивилизации.

- Двадцать рублей в год предложи. М… – Артемий Васильевич задумался. Где-то сейчас в Польше идёт денежная реформа, вводится злотый, который приравняли к половине польской гривне. То есть, в золоте в пересчёте на серебро – сто с чем-то грамм серебра. А рубль треть такой гривны. – М… Двадцать злотых пусть будет. И половину денег, что здесь заработает от продажи своих книг. Ну, и чёрт с ним, шубу соболью.

Отправив письма, Юрий Васильевич на целых два дня успокоился. Занялся, в ожидании ответа от брата по землице и селу, своим любимым теперь занятием – тренировками. С самого утра пробежка небольшая, потом отжимание, пресс, подтягивание. После завтрака занятие с дворянином Козьмой Тороповым сабельным боем. Тот предложил сходить к кузнецу местному и перековать саблю учебную, полегче сделать. Всё же даже 12 лет ещё отроку нет. Но Боровой на это не пошёл. Ему тело укрепить и закалить нужно, а не мастером фехтования стать, пусть сабля весит килограмм почти по ощущениям, тем быстрее бицепсы и прочие трицепсы вырастут. А к кузнецу сходили и за пятьдесят копеек заказали ему блин из железа с двумя отверстиями, чтобы туда ремень вставлять. Он уже достиг того количества отжиманий и подтягиваний, когда мышцы перестают расти, нужно вес или нагрузку на них увеличивать. Читал Артемий Васильевич, что тренер ЦДКА Тарасов так над своими подшефными изгалялся. Блины от штанги к поясу те привязывали и с ними подтягивались. Вот он и решил себе такой блин соорудить, но не с одним отверстие по центру, а с двумя, чтобы удобнее ремнём крепить к поясу. Вес пока выбрал килограмм в семь. Если мало окажется, то можно второй заказать. У того же кузнеца поинтересовался, а нет ли у него свинца. Нашёлся. Юрий договорился с ним, что тот отольёт ему четыре пластины по полкило примерно, а потом сходит с ними к шорнику и обошьёт кожей, чтобы получились браслеты, которые можно на щиколотку и запястье закреплять. Тоже где-то прочитал про такой способ тренировки, или в кино видел? Сейчас уже и не вспомнить.

- Пряжки и ремешок с дырочками для крепления, – сунул он рисунок кузнецу, а то сколько не смотрел везде завязочки. Замучаешься их туда-сюда по нескольку раз в день развязывать – завязывать.

Так вот, ровно на два дня ему этих интересных занятий хватило, а потом хлопнул себя по лбу и побежал брата Михаила искать. Если в Краков Пересветов ещё письмо не отправил, то почему не присовокупить к нему и второе. Возможно, в Кракове или в не очень далёкой от него Вене уже появился картофель. Земляное яблоко. А если не появился, то нельзя ли заказать его в Испанию. Там ведь Испанский и Венский двор сейчас управляется одним человеком – Карлом V Габсбургом , которого в Испании именуют Карлосом I – самым великим правителем всех времён и народов. Он объединил под своим чутким руководством большую часть Европы и почти всю обследованную Америку. Ну и раз картофель просить, то почему заодно и не томаты с кукурузой. Да Россия не родина слонов, тут холодновато для слонов и кукурузы, но районируют же потом «царицу полей» и на Урале будут выращивать, почему чуть раньше не начать, эдак на четыре сотни лет? Помочь товарищу Никите Сергеевичу Хрущёву в его великом эксперименте.

Событие тридцать второе

Четверть, мать её, это просто всё – это одна четвёртая кадки или бочки. Ну и замечательно. Нда?! Ничего замечательного. Эти бочки кто как хочет, тот так и делает. Нет стандарта.

«Одна четверть ржи это будет три с половиной пуда зерна ржи, али четыре пуда».

Так ему брат Михаил написал. А чего, пуд – это понятно, что-то около шестнадцати кило, немного больше. Выходит, что четверть ржи – это от пятидесяти семи до шестидесяти пяти килограмм. Но это не четверть муки или пшеницы. Там другой вес. Пшеница тяжелее чем рожь, а овес легче.

Но Ласт – это семьдесят два пуда. А четверть – это одна двенадцатая ласта, а, следовательно, шесть пудов. В чём сила, брат? Сила в правде. А где правда? Ну, точно не сейчас на торгу, тут все друг дружку обмануть норовят.

Всё!!! Гасите свет. Дальше не надо. А то там ещё четверики и гарнцы есть. И они в конце окажутся тоже все разного объёма и веса.

Это решил Юрий Васильевич меры русские измерить. Сколько там аршин или локоть в сантиметрах? Чего такое золотник? Чем четь от четверти отличается? И уже через час понял, что это не его. Тупой он. Как пробка. А ведь местные товарищи всё понимают про эти гарнцы и бороду друг другу не вырывают, а ещё предков тупыми считают. Тут одна математика прикладная такова, что детки из будущего повесятся. Так это естественно не все проблемы, есть ещё проблема – нет цифр. И нет разрядов. Буквы обозначают не цифру, а число. Сто – это не единица с двумя нулями – это цифра такая или буква – сто. Сто – это Р (рцы). А 111 – это три разные буквы РiА. Как записать тридцать три и три четверти четверти (которая объем) – это хуже бинома Ньютона. А как к этому прибавить восемьдесят пудов и две трети четверти уже даже компьютеру не под силу.

А местный купчина на рынке или игумен, с ключником, монастыря любого, даже самого мелкого, легко такую задачку решит без всякого калькулятора, даже без счёт. Просто с камешками. Кстати, монастыри – это главные продавцы зерна. У них там порядок и «несжатой полоски» не останется.

Денег брат ему выделил прилично – целых двести рублей. Часть продуктов, особенно рожь и овёс они по возможности привезли с собой. И её им по наказу митрополита Макария московские монастыри продали по льготной цене. Рожь за четверть по восемь денег, ну или по четыре копейки. Если в среднем считать четверть как шестьдесят килограмм для ржи, то получается шестьдесят кило за четыре копейки. Теперь понятно, что плата стрельцам в тридцать три копейки в месяц – это очень приличные деньги. Овес за четверть всего две копейки. Примерно тонну овса можно купить за эти деньги, а за полкопейки (денгу) можно курицу купить, за ведро молока нужно заплатить всего 2-3 денги. Эту интересную особенность Юрий Васильевич подметил. Реформа Еленой Глинской денежная проведена и чеканят сейчас копейки, а народ все цены считает в прежней единице в деньге, то есть, половине этой копейки.

Продукты относительно дёшевы сейчас. А вот конь стоит ой-ё-ёй сколько. От князя Трубецкого осталась конюшня с двадцатью тремя лошадьми, и приглашённый барышник торговец лошадьми оценил их на круг в сто двадцать рублей. Продать их решил Юрий Васильевич, обмозговывая один бизнес-план.

За шкурку соболя в Москве давали десять рублей – за три пары. Куница продавалась за четыре штуки по цене сорок три алтына (алтын – три копейки) или один рубль двадцать девять копеек. Песцы за дюжину (двенадцать штук) – сорок алтын. Здесь в Калуге шкурок было не сильно много, но они были немного, а некоторые и значительно дешевле, чем в Москве. Если там соболь стоит рубль семьдесят, то здесь самые лучшие шкурки продавались за рубль сорок.

Навёл на бизнес-план Борового литвин Пересветов, он был в Вене и Стамбуле и там по его рассказам шкурка соболя в пересчёте на серебро, а потом на русские деньги – не менее десяти рублей за шкурку. В шесть – семь раз дороже, чем в Калуге. Как самый настоящий спекулянт Боровой загорелся. Маркс про триста процентов говорил, а тут шестьсот.

Осталось малость. Доставить из Калуги шкурки в Вену или Стамбул, в Амстердам или Лондон тоже можно. А чего, сел на самолет и через три – четыре часа в Вене. На деле всё сложно. Нет, в Москве иноземцев хватает. И они как-то туда добираются, а англичане скупают и как-то вывозят пеньку и воск. И Казанское ханство связано какими-то неведомыми путями с Крымом, а те морем со Стамбулом. Осталось малость, найти этих купцов иноземных и предложить им продавать там за морем меха и делить прибыль пусть даже пополам. По Марксу триста процентов и получится.

«А зачем иноземному купцу делиться прибылью, если он сам может в Москве купить мягкую рухлядь»? «А зачем иноземному купцу привозить назад серебро, если шкурок будет много, ему и его детям хватит безбедно жить»? – написал ему брат Михаил две записки, выслушав супер-пресупер бизнес-план.

Гад!

- Найди мне, брат Михаил, купца в Калуге побогаче. Хочу ему эти вопросы задать, – монах этот не дурак естественно, и вопросы правильные, но он три десятка лет по каторгам да по подвалам монастырей, какой из него менеджер по продажам.

Событие тридцать третье

Надо отдать предкам должное. Они вполне себе работящие и пронырливые люди. Едва боевые холопы дворян (послужильцы) получили приказ срубить несколько больших домов, чтобы их хозяева, да и они сами не в шалашах или, теснясь в крестьянской избушке, жили, а как люди, в нормальных домах, так к Ляпунову потянулись продавцы. Есть уже готовые срубы на продажу. Цена зависит от размеров. Самые большие примерно шесть метров на шесть стоили около рубля. В нагрузку к ним полагалось и некоторое количество больших камней для фундамента.

- Берём, – узнав цены, согласился Юрий Васильевич. Таких больших домов – срубов на продажу оказалось семь. И ещё два были сопоставимы по размерам. Один был пятистенком, но размеры где-то четыре с половиной на восемь метров, то есть, по площади такой же. А второй семь на семь и за него просили сорок алтын, выходит один рубль двадцать копеек. Наняли по совету Ляпунова всё же несколько плотников, как ни крути, а топор не единственный инструмент необходимый для постройки дома. Мастера обошлись по три деньги или полторы копейки за день работы, плюс каша с мясом в обед. Правда, и день у них не восемь часов. Начинали стучать мастера с самого утра, ещё сумерки на дворе, и в такие же сумерки только вечерние заканчивали, часов четырнадцать работали с одним перерывом на обед.

В результате, девять новеньких домов квадратом эдаким встали у реки чуть поодаль от подола уже через две недели. Полы и крыши из тёса сделаны, в окна вставлен бычий пузырь, наличники даже резные навешаны. А ещё крыльцо с балясинами красивыми есть и петушок на коньке. Заходи и живи. Правда, пришлось ещё и печников нанимать. Но не печь поставили, а очаг внутри. Пока кирпичный завод не заработал, кирпичей нет и печь просто не из чего выкладывать. При этом мастер нашёлся готовый за это взяться, он с бригадой возводил печи в палатах в Кремле.

Да, с Кремлём всё плохо. До сих пор из Москвы от брата ответа нет по обмену села Кондырево на такое же из наследства Юрия или просто выделение Великим князем тем двум дворянам новых земель.

Понятно, что сейчас в этом времени жизнь не спешная, но уж такой простой вопрос мог бы Иван и оперативнее решить.

Ляпунов на предложение послать в Москву ещё гонца брови свёл и чего-то брату Михалу – штатному теперь переводчику Борового, пробурчал.

Из записки выяснилось, что те три воя, что и первые с письмом в Москву уехали ещё не вернулись, а теперь ещё троих посылать, так скоро все кончатся. А ежели чито, то что?

Оказалось, как выяснится чуть позже, слова сии, накарябанные свинцовым карандашом, были пророческими, но тогда к ним Боровой не прислушался. Отмахнулся. Он хотел опять монаха заставить поторапливающее Великого князя письмо написать, но передумал и сел сам каракули выводить. Мол, брате, на тебя единого уповаю, что сможешь ты помочь мне бедному – несчастному глухому сиротке и разрешить вопрос с земелькой и крестьянами, бо бояре твои опять волокиту видимо устроили и не хотят помочь сиротке в простом таком дельце. Уж, ты, брате и опора моя, шугни их веником, пусть поспешат, осушат слёзы мне сироте горемычному.

Ляпунов с братом Михаилом каракули прочли. А монах теперь каждый день по два часа самого Юрия Васильевича, Ляпунова и пятерых десятников учил грамоте. Тимофей Михайлович её немного и без того знал, а теперь вообще после десяти занятий записным грамотеем был. Так прочли они писульку слёзную, прослезились и одобрили. Сотник лучших выбрал в письмоносицы, точнее с лучшими конями, чтобы они быстрее доставили каракули в Первопрестольную.

А Юрий Васильевич, наблюдая, как по складам читает Ляпунов к монаху оборотился.

- Брат Михаил, проведите с сотником опрос и на его основе составьте списки повышения грамотности в нашем войске, а кто не умеет писать и читать тех тоже необходимо всех обучить. Человек по десять разбей и прямо с завтрашнего дня по часу с каждым десятком занимайся.

Добрый день, уважаемые читатели. Кому нравится книга, нажимайте на сердечко. Это поддержит автора. А книге позволит выйти в горячие новинки. Награду тоже приветствуются.

Глава 12

Событие тридцать четвёртое

Утро было ясным, солнечным, весенним-привесенним. Юрий Васильевич теперь бегал по утрам в сопровождении десятка воев. Отобрал помоложе и пожилистей. С ног в конце пробежки никто не упал, все спокойно пробежали километра два. А вот на турнике, а железную палку для него Боровой привёз с собой, болтались некоторые как сосиски. Там столько труда было в эту железную перекладину вложено. Первую принесли всю шершавую и тонкую сильно. Пришлось ножкой топнуть. Вторую приволокли через седмицу, и она была уже и нормальной толщины, и зашлифована. Её Юрий и привёз с собой в Калугу. Так вот, он надел на пояс семикилограммовый диск на ремне и пятнадцать раз подтянулся, а из десятка только один это смог повторить, ну и без диска, естественно. Ляпунов, наблюдавший за этим, сплюнул и приказал со следующего дня всем подтягиваться по четыре раза в день.

Только не суждено было воям к физкультуре приобщиться. Беда пришла.

О том, что после обеда на Руси положено спать, Юрий Васильевич читал, а пожив в Кремле несколько месяцев и воочию убедился, что это не выдумка. Точно, все почивать ложатся, пообедав. По изучаемым документам выходило, что даже батянька Петра первого царь Алексей Михайлович непременно отправлялся после обеда вздремнуть, чтобы к церковной вечерне быть свежим, бодрым и в хорошем расположении духа. Кстати, насчёт вечерни. Вот этого, несмотря на историческое образование, Артемий Васильевич не знал, но брат Михаил его просветил, что монахи должны после обеда спать сидя. Им запрещалась такая роскошь, как сон «на рёбрах». Потому что в лежачем положении легко поддаться дьявольскому искушению: погрузиться в глубокий сон и уподобиться мертвецу. Так они и спали в этот день после обеда десятого мая: Юрий Васильевич поверх одеяла в кровати, а брат Михаил рядом, сидя на лавке.

Про крестьян тоже выспросил Боровой у монаха, прикинувшись неучем, мол, кто же этому глухого и как мог обучить. Так вот, с крестьянами оказалось сложнее. Крестьяне, были в этом немного ущемлены, им позволяли дневной сон лишь с 15 июля (Трофим-бессонник) и до 10 марта (Тарасий-кумошник). Считалось, что спящим днем после Тарасия не избежать лихорадки. Чего только не придумают, чтобы людей с рассвета до заката заставить в поле работать.

Спят они значит… И тут Юрия Васильевича начинают за плечи трясти. За оба сразу. С одной Ляпунов со зверским лицом, а с другой брат Михаил, который одной рукой его трясёт, а второй крестится. Оба при этом правду матку князю Углицкому режут, рты раскрывают, слюнями брызжут.

- Вы чего орёте! Я глухой! – рыкнул на них Боровой.

Трясти его бросили. Тимофей Михайлович указательным пальцем взял и указал на листки, что на небольшом столике в опочивальне лежали и на свинцовый карандаш рядом. Брат Михаил бросился к листам и размашисто вывел: «Тараты».

- И что? – со сна Юрий Васильевич вообще не врубился. Где-то там за Уралом в будущем крепость Тару построят. И что?

А эти кричат, беснуются.

- Стоять, малохольные! Объясните, что за Тара?!

Вырвали у него писульку. Хлопнули оба синхронно по лбу рукой. Правда, брат Михаил по своему лбу, а сотник по монашескому. Тот снова написал. На этот раз целое предложение: «Дозор прибыл, татары идут к Перемышлю. Набег». Боровой прочитал. И вспомнил, что Ляпунов не хотел вторую партию гонцов в Москву посылать, типа, вдруг что случится, а у нас все вои разогнаны. Накаркал.

- Так собирай отряд! Выдвигаемся! – возбудился и Юрий Васильевич.

Опять кричать начали. На этот раз хоть не очень долго. И минуты не прошло, как осознали, что зря децибелами пуляются.

В общем, оказалось, что уже собираются. Есть минус. До Перемышля сорок вёрст и до темноты могут вои не успеть. Но это ладно. Нужно же Юрию Васильевичу как князю удельному срочно собирать служивых дворян с их боевыми холопами, а ещё в самой Калуге объявит сбор ополчения.

Хорошо, что всё это на себя взял Ляпунов и дьяк Захарьев, который этим ведал в Калуге ещё при князе Трубецком. С Фёдором Захарьевым Боровой уже пару раз встречался. Тот какие-то списки ему совал на подпись, счета какие-то. И рожа при этом была настолько хитрая, что даже борода эту хитрость не могла замаскировать. Юрий подписал бумаги и велел семнадцать, требуемых дьяком, рублёв и пятнадцать алтын выделить из денег, что брат ему дал, но вывод для себя сделал и вместе с письмом брату отправил и письмо митрополиту Макарию, дескать, владыко, не сведущ я в хозяйственных делах, пока не сведущ, разберусь, а чтобы сие быстрее произошло не можешь ли ты, владыко прислать мне ключника какого в сей науке разумеющего и честного.

В отличие от брата дело это его высокопреосвященство затягивать не стал и вчерась прибыл иконом Данилова монастыря «отец эконом» Гавриил. Орясина такая под метр восемьдесят с пузом тоже с метр. Сразу видно, что заведующий хозяйством. Всё понадкусает. Ну, теперь не до него. Пусть пока дьяк Захарьев ополчение собирает или кому там это положено. Не глухому же княжёнку бегать по городу и волости и народ на войну с погаными собирать.

И никто даже не подумал отговаривать Юрия Васильевича от участия в походе на Перемышль. Он князь… Двенадцати нет? А Гайдар полком в шестнадцать командовал. А Блюхер маршалом стал в… Ладно, не те примеры. Князь и всё. Надевай кольчугу и поехали. И пищаль ведь у него есть. Хранцузская. Боярин Воронцов подарил. Мушкет, наверное. Здоровенная такая дура. Весов нет, но весит килограмм восемь, если не больше. Подарил Фёдор Семёнович мушкет Юрию со всеми причиндалами и сошкой, и берендейками – перевязями (от "банделер", точнее от английского термина «collar of bandolier»), и шомполом… целый кожаный чемоданчик такой запчастей. Хвастался при этом, что в берендейках испанский зернёный порох – лучший в Европе. Совсем не то, что пороховая мякоть, используемая в России.

Про татар в момент выхода стало известно чуть больше. Ещё один вестник прибыл. Их около пяти тысяч и ведёт этих грабителей царевич Имин-Гирей. Он уже выжег окрестность Белёва и несколько сёл по дороге, пленив многих жителей. Войско его разделилось, часть ведёт пленников в Крым, а половина примерно идёт к Перемышлю вверх по Оке.

Событие тридцать пятое

Земская реформа будет проведена Иваном Грозным через восемь лет. Да, и там, пока она ход наберёт. Сейчас же всё практически в стране управляется, как при Василии Иоанновиче – отце Ивана и Юрия. Страна поделена на Уезды и ими рулят наместники, а уезды делятся на волости и руководят ими волостели. Есть ещё станы. Это территории вблизи городов уездных. И ими тоже заведуют напрямую наместники.

Каждый из этих господ делает, что захочет почти. Но не в такое вот время. Сейчас все они бросились собирать поместное войско и ополчение. Дожидаться их Ляпунов не стал. Он взял свои без малого две сотни и сотню примерно успевших быстро собраться дворян Калуги со своими послужильцами. И даже тут войска или подразделения не перемешивались. Ляпунов вёл своих, а сотник Тимофей Скрябин своих отдельно, чуть позади. Москвичи, как заметил Юрий Васильевич, были и экипированы лучше, и кони у них были повыше и помощней и главное – пищалей было почти четыре десятка, тогда как у калужцев всего шесть. То же самое можно и о боевых холопах сказать. Большинство местных почти без доспехов. Кожаный нагрудник с несколькими пришитыми металлическими пластинами и то не у каждого. Сабля и копье – вот и всё оружие. А нет, вон трое с луками, а пара человек с арбалетами.

А вот среди москвичей более тридцати лучников и десяток с большими самострелами.

Плохо, что ни у тех, ни у других нет ни одной пушки. Ляпунов говорит, что в Перемышле, в крепости есть три большие пищали.

- А порох, а ядра, а картечь, а пушкари? – засыпал его вопросами князь Углицкий.

В ответ Тимофей Михайлович пожал плечами. Ну, а что от него Юрий Васильевич хотел, сотник отправлен его персону беречь, а не обороной Перемышля руководить. Он и так сделал лишку, у него дворяне в объездах и разведке были, а не по лавкам дрыхли или по кабакам пропивали последние деньги. И послужильцы не девок портили в Калуге и к вдовам в дома лезли, а военный городок обустраивали. Хотя... может по ночам и к девкам со вдовами. Но строили тоже. И прилично, можно сказать, в этом преуспели. Вон, чего за две с небольшим недели нагородили.

Ока она интересная река. В районе Калуги и дальше на восток она бежит с запада на восток и служит замечательной преградой против крымцев. Однако… Они проехали девять – десять вёрст вдоль Оки на запад и втянулись в довольно большое село Плетенёвка. Домов сорок вытянулось вдоль реки и её левого притока Угры. И вот тут становится понятно, почему Ока интересная река. Она у Плетенёвки разворачивалась на девяносто градусов. Бежала она к этому повороту строго с юга. Ну, бывает. Ага, не так всё просто. Угра же, ну, которая здесь в Оку впадает, текла точно с севера. Получается, что в этом месте провал серьёзный в земле. Как понял из записочек Ляпунова, который кряхтел, но на вопросы князя Углицкого отвечал, крымцы часто поднимаются вдоль Оки.

- А почему тогда в Плетенёвке не построили крепость? – задал очередной вопрос Боровой.

Ляпунов пару минут ехал спокойно, словно не слышал вопроса, а когда Юрий Васильевич уже решил тоном выше его повторить, то сотник махнул рукой вперёд.

И вот тут Боровой впервые увидел засеку или засечную черту. И увиденное впечатляло.

С той стороны реки Угры начиналась прямо от берега засека. Шириной она была метров под сто, наверное. С холма, по которому они сейчас ехали, было отлично видно всю ширину засеки. А когда чуть ближе подобрались, то и технология изготовления их стала видна. Деревья были не срублены полностью, а подрублены на высоте человеческого роста и потом завалены вершинами к югу. Мелкие ветви срублены полностью, а толстые срублены так, чтобы как бы кол торча по направлению к врагу. Дерево при этом оставалось живым. А значит, спалить такую засеку было не просто. И растащить, не дорубив дерево до конца, не получится. Так ладно один ряд таких полусрубленных деревьев, можно, наверное, пройти. Но десятки рядов… Не так немного, деревья не росли рядами, и никто специально их рядами не укладывал, но тем не менее, порядок просматривался, словно специалист, руководящий созданием этой засеки всё же старался, как мог, получить именно ряды. Получалось не везде. Там гуще, тут чуть реже. Там великана срубили, тут молодую сосёнку. Зато одно становилось ясно сразу. Пройти тут конница не могла. За засекой укрепления не заканчивалось. Там под углом примерно в сорок пять градусов были вкопаны в землю заострённые стволы деревьев в ногу приблизительно толщиной. А ещё ближе к югу был выкопан приличный ров. Землю выкидывали в одну сторону и за рвом был холм. Всё это уже заросло травкой, которая ярко зеленела на весеннем солнце.

Титаническая работа. Куда там китайцам со своей стеной… которую и построили-то по слухам во времена Мао Цзэдуна.

Событие тридцать шестое

Приток Оки Угру перешли вброд. Ту саму Угру, где шестьдесят лет назад "стояние" происходило. «И приидоша татарове и начаша стреляти москвичь, а москвичи начаша на них стреляти и пищали пущати и многих побиша татар стрелами и пильщалми и отбиша их от брега…».

Не сказать, чтобы совсем мелко было. Лошадям по грудь. Юрий Васильевич попытался ноги задрать, чтобы не замочить и в сапоги не набрать воды, и это у него это почти получилось. Только в самом конце рыжий жеребец под ним оступился и дёрнулся, дёрнулся вслед за ним и княжич, чтобы равновесие удержать, и одной ногой в воду залез и в сапог её преизрядно набрал. И прямо вот тут же стало совсем мелко.

Слава богу есть нянька. Монах помог спуститься ему с коня и стянуть сапог. Пока Юрий наматывал сухую портянку и выжимал штанину, брат Михаил вылил воду из сапога и второй запасной портянкой даже попытался там внутри сапога промокнуть – просушить.

Дальше до реки Птара ехали по лесной дороге. И ни одного селения. Конечно, если чуть не каждый год набеги, то кто тут селиться будет? Два раза проезжали места, где раньше деревеньки видимо были, лес вырублен, поля, начинающие зарастать молодым березняком, и камни на холме. Возможно, остатки фундамента. Солнце весной долго с небосвода не слазит, соскучилось по зелени лесов, по травке, уже прилично поднявшейся вдоль речного берега. Но и такого длинного дня не хватило, чтобы засветло добраться до Перемышля.

- Восемь вёрст осталось. По темноте не пойдём. Там ловчие ямы у города накопаны, ещё попадём в свои же ловушки, – со слов Ляпунова написал на листке брат Михаил.

Боровой даже обрадовался. Он в последнее время учится ездить на Рыжике своём, но ноги натёр, а пятую точку отстучал, так что привалу обрадовался, да и желудок ненасытный начал поскуливать, как пёс дворовый: «Накорми, хозяин! Хоть корочку хлеба»! Привал и напрашивался. И отдохнуть, и поесть, и в разведку людей послать.

Кому положено бросились костры разводить, кому предписано бросились с большими и малыми медными котлами к реке, следующие озадаченные потянулись за дровами в лесок. Раз, и лагерь почти опустел. А ещё и четвёртые нашлись, им нужно отвести коней к реке и обиходить. Помыть, напоить.

- Три корочки хлеба! – вспомнил Боровой вслух фильм про Буратино.

Монах, вернувшийся с охапкой еловых веток, удивлённо глянул на подопечного, залез в котомку к себе и из рушника достал завёрнутую в него корочку ржаного хлеба. Нет, Боровой помнил, что в эти времена есть ржаной хлеб смертельно опасно, там спорынья. Потому и юродивых полно на Руси и живут мало, и дети в том числе и от того умирают в младенчестве. С бутылочками проблема. Вместо соски дают младенцу тряпочку пососать с мякишем хлебным. А там спорынья. Тот ещё яд, сильно после этого на свете не заживёшься. И мать молоком поит, наевшись ржаного хлеба.

Эта гадость и пшеничный колос заражает, но реже гораздо.

Но это всё умствования. А желудок вопил, и плюнув на осторожность, Юрий схватил корку и стал рвать её зубами.

Все попаданцы сразу начинают полевую кухню придумывать. Даже спорить не приходилось, что изобретение полезное и можно будет и Боровому этот дивайс внедрить. Но сейчас нет у них полевой кухни, и ничего страшного не произошло. Роли у воев распределены. Одни за дровами, другие за водой, третьи уже достают пшеницу или рожь из мешочков, четвёртые фляжку с конопляным маслом и копчёное или солёное мясо, и десяти минут не прошло, как под котлами, весело, наперегонки облизывая закопчённые бока, заплясали язычки пламени. Нашлись даже совсем продвинутые товарищи. Один из боевых холопов принёс из леса две палки высокие, а второй сразу начал привязывать к ним сеть. Пять минут и голожопые послужильцы уже круговыми движениями выгоняют рыбешку на мелководье бреднем. И улов ведь не плох. Как уж там эта рыба называется краснопёрка или подлещик, ещё густера какая-то есть, но наловили они прилично и мелочь назад выкинули, оставив только крупных рыбок. Брат Михаил подсуетился, сбегал к рыбакам, и они сделали для князя ещё один заход с бреднем. И опять хороший улов. Радостный монах тут же принялся чистить и потрошить рыбу, чего-то при этом говорил. Видимо хвастал какую вкуууусную уху он сейчас для князя приготовит.

Нда, что это за уха без картошки. Боровой смотрел на эту суету и размышлял, получится ли у Пересветова добыть картошку в Кракове. Сомнительно. Всего полвека прошло с открытия Америки и картофель едой в Европе ещё никто не считает. Так экзотический цветок с интересной формой размножением.

Солитёр?! Интересно, а как сейчас к этому относятся? В будущем как-то наткнулся на ролик в интернете Артемий Васильевич, что речную рыбу вообще есть нельзя, она, мол, поголовно солитёром заражена. Сейчас, наверное, плевать всем, вытащил кишки и ладно. Ну, хотя должны яйца, если и попадут, свариться, всё же варят рыбу довольно долго.

Ох, вот его во времена забросило, покрутил головой Боровой, спорынья, оспа, вскоре будет эпидемия чумы. И от всего этого нет лекарств. От обычного апендицита стопроцентная смерть. Антонов огонь не лечится. Нет никаких антибиотиков и даже стрептоцида обычного. Да, чего там, нет ни зелёнки, ни йода. Ну, допустим он представляет, как сделать спиртовую настойку йода. Но где те водоросли?! Ещё Архангельска даже нет. Холмогоры? И туда обратно дорога в пару лет. А зелёнку он сделать не сможет. Что такое раствор бриллиантового зелёного – это какая-то химия? Что-то с фенилами? Анилиновый краситель. Нет. Он точно не химик и ничего такого сделать не сможет.

Глава 13

Событие тридцать седьмое

Они опоздали. И опоздали не на час какой, ну встали бы утром пораньше и бегом к Перемышлю, высунув язык, или не убоялись бы вчера вечером и оставшиеся восемь вёрст прошли в темноте под искорками звёзд и рогатым серпом Луны, факелы бы зажгли в крайнем случае. Нет, они опоздали на целый день. Татары уже разбили лагерь у крепости и запалили посад или подол. Знать бы ещё почему слова разные. На счастье Юрия Васильевича и его войска небольшого, Ляпунов утром принюхался, а ветер с юга задувал. После него и остальные стали. Нюхнул и Боровой.

- Гарью пахнет. А дыма не видно, – авторитетно заявил Юрий Васильевич собравшимся вокруг Ляпунова дворянам.

Руками замахали, нет, не на князя Углицкого, на юг. Сотник покивал и через пару минут лагерь покинуло трое всадников, и не из их московской сотни, а из калужцев. Брат Михаил потом написал записочку, что их отправили, потому что бывали дворяне ужо в сих местах.

Пока разведка разведывала, народ, не зажигая костров, доел вчерашнюю приготовленную еду и стал спешно сбираться, седлать коней, проверять оружие. Счастливые обладатели пищалей перебрасывали через шею пояс с берендейками, рожок к поясу прикрепляли, фитиль проверяли, не отсырел ли.

Монах проследил, чтобы отрок поел вчерашней ушицы и тоже стал ему коня Рыжика снаряжать на войну. Опосля даже пистоль достал из сумки и завёл ключиком колесцовый замок. Интересно, подумал Боровой, вроде монах и всегда был монахом, а умеет с таким редким сейчас механизмом обращаться. Это для Европы редким, а для России – редчайшим.

Разведка вернулась через час, когда все три сотни конницы поместной уже поели и полностью собрались в дорогу. Стояли, правда, как и раньше двумя не перемешивающимися отрядами. Не произошло ещё боевого слаживания.

Лошадей своих разведчики не жалели, все животинки были мокрые от пота и парили, как самовары, в утренней прохладе. Вои лихо спрыгнули с невысоких в общем лошадок, явно не польские дестриэ, и тут же были окружены дворянами. С дисциплиной в войске было так себе. Лезть в эту кучу Боровой не стал. Вспомнил анекдот про медведя и лошадь, ну, тот, где медведь лошадь поймал и съесть решил, а она ему говорит, что её есть нельзя. «А чем докажешь»? – спрашивает медведь. «Так на подкове написано». Медведь и полез смотреть, и получил подковой в морду. Очнулся через какое-то время и говорит себе: «И чего полез, всё одно ведь читать не умею». Вот точно его вариант, чего в эту давку лезть, всё одно ничего не услышит, а по губам читать так пока и не научился. Хотя небольшие успехи есть. И главное – он над этим работает. Занимается примерно по часу в день этим с братом Михаилом, как и языками иностранными. Учит и латынь, и польский, и даже уж совсем экзотический древнегреческий, которым монах и сам-то владеет с пятого на десятое.

Боровой не полез в давку любопытных, но свои уши в лице брата Михаила подтолкнул туда.

«Подол сожгли татары. Люди в крепости заперлись. Много поганых. Тысячи. Тысячи три», – написал на бумажке монах.

Юрий Васильевич придумал приспособление для общения с ним, да и с другими «собеседниками». Планшет такой. Две дощечки, оправленные тонкой кожей, которые раскрываются вертикально, как блокнот. И на нижней кожа не полностью, в ней окошко вырезано. На мягком свинцовый карандаш писать не будет. А чтобы карандаш не потерялся он оплетён шёлковой нитью и на толстый шёлковый витой шнурок присобачен. Более того, за последние дни, уже здесь в Калуге Юрий Васильевич почти собственноручно резинку стирательную изготовил.

Для этой цели были изъяты из обращения на целый день все дети Калуги и её окрестностей. Команду они получили простую – накопать максимально возможное количество корней одуванчика. За мешок Юрий им деньгу обещал. Погорячился явно. Получилось у него восемьдесят мешков корней. Их промыли в больших котлах, потом разложили на досках и стали другой доской плющить, затем молотком бить и снова забрасывать в котлы. Потом залили это водой и поставили вариться. Прокипятили и отфильтровали через ткань, стараясь выжать всё до капли. В результате получили несколько котлов липкого сока. После этого залили часть сока в небольшой котёл и стали кипятить, а когда жижа закипела… Ага, там подготовительная операция одна была. Поучительная. И именно она-то и подвигла Юрия Васильевича на этот эксперимент. Он спросил Ляпунова на второй или третий день, как они вернулись в Калугу из Москвы, есть ли у них порох. Хотел пострелять из подаренного боярином Воронцовым мушкета. Тимофей Михайлович сказал, что есть пять бочонков. Открыли первый, а там монолит. Попала вода как-то, хоть внутри бочонка кожаный мешок и только в нём порох. Сотник расстроился. На счастье, во втором бочонке порох был нормальный. Правда, и в том не привычный порох их будущего, такими крупинками, а «мякоть», порошок чёрный.

Постреляли. Но это не главное. Ляпунов выглядел расстроенный, и на вопрос чего мол, написал, что порох жалко, выбрасывать придётся. Целый бочонок. Куча серебра. Химиком великим Артемий Васильевич не был, но помнил из школьной программы ещё, что селитра отлично растворяется в тёплой воде. В чём проблема, нужно просто прокипятить этот порох и потом испарить полученную жидкость, вновь получив селитру, а остаток размолоть? Там сера и сажа… Сера. Вот тут Боровой и вспомнил, что брат Михаил мучается каждый раз ножиком с бумаги счищая надпись предыдущую. Вспомнил и решил стирательную резинку ему сделать. Переработали тот бочонок и вот сейчас в кипящий сок из корней одуванчика добавили остатки от кипячения пороха. Там сера, ну и сажи немного.

Кипятили сок долго. Выпаривали и новую порцию подливали. И так весь день. В результате у них получилось приличная куча коричневой субстанции. Которую опять прокипятили с водой. Полученную коричневую жижу снова профильтровали и опять в котлы кипятить и испарять. Из неё получили для тех деток, что принимали во всём этом участие настоящую сладкую карамель. Правда, там не сахароза, а инулин. Но сладко и вкусно. А для организма безвредно – это же сахар для диабетиков.

А вот то, что отфильтровали через льняную ткань собрали и… Нужно произвести пиролиз. То есть, нагреть полученную чёрно-коричневую массу без доступа воздуха. Ну, соединили два котла глиной и оставили несколько дырочек. Поставили на огонь в последний раз. Воняло, как из Ада, серой и сероводородом. Ужас. Через час, когда выделение газа кончилось, верхний котёл сняли, а в нижний воду залили, когда варево остыло. Подождали чуток и ребятишки слили воду. В котле был приличный кусок резины. С футбольный мяч. Из него Юрий Васильевич с вырезал несколько стирательный резинок для брата Михаила.

Откуда Боровой такую технологию знает? А работал у него музее совсем древний узбек сторожем. Он как-то и поведал, отвечая на вопрос, как он в России оказался, что в середине шестидесятых помогал выращивать в Ставрополье одуванчик кок-сагыз, из которого резину делали. Женился там и остался в России. Жена была из Подмосковья и туда, когда одуванчики перестали выращивать, вернулась вместе с мужем. Умерла давно, а Умар всё продолжает небо коптить, к восьмому десятку годков приближаясь. Тогда Артемий Васильевич, выслушав рассказ сторожа Умара, и вернувшись в кабинет, посмотрел в интернете, как делать резину из одуванчика. И даже запланировал такую занимательную летнюю практику для школьников их села. Должно быть детям интересно сделать резину собственными руками. Не пришлось. Сгинул там. Но дети есть, одуванчики есть, почему не воплотить задуманное в жизнь.

Ещё одну вещь хотел попробовать, но тогда не довелось, а сейчас ход не дошёл, но решил, тогда, что осенью попробует Боровой это воплотить в жизнь. Тогда же в интернете вычитал, что жители Южной Америки, где гевея растёт, обмазывали себе ноги соком её, делали одноразовые ботинки. Индеец делал надрез на гевее, лежал, сок натекал на ноги, и у него получалось что-то вроде ботов или галош. Он бегал в них по джунглям — мягко, удобно и ногу не наколешь. Детям должно понравиться. Накопать побольше корней одуванчика, выжать сок и попробовать сделать галоши. Ну, хоть одну пару.

Событие тридцать восьмое

На заседании Госсовета… Два сотника и несколько дворян побогаче и постарше посовещались и решили на поганых напасть. Те не ждут нападения и тремя сотнями можно им много вреда причинить. Уже почти собрались и начали на коней залазить, когда брат Михаил написал для Юрия Васильевича результат совещания. Клаузевицем, Сунь-Цзы, Августом Нейдхартом фон Гнейзенау и даже Александром нашим Васильевичем Суворовым Боровой не был. Нет, Васильевичем-то был, а вот Суворовым не был. Читал, конечно, сочинения этих господ. Историк всё же, историкам положено читать труды исторических личностей. Да и не в вакууме жил, а потому не раз слышал, что разница в потерях при атаке и обороне один к трём. А ещё сбоку, когда они засеку проезжали, Юрий Васильевич, заграждение это разглядывая, подумал, что если за холмом будет сидеть несколько сотен воев с мушкетами или пищалями, то они нанесут врагу серьёзный урон, а сами будут почти неуязвимы. Конник просто до них не доберётся, а лучник поразить не сможет, они будут за укрытием. Если же поганые спешатся, то им придётся спускаться сперва в ров, а потом карабкаться на холм, а это так себе удовольствие и занимает кучу времени, можно успеть мушкет перезарядить, а лучник вообще десяток стрел выпустит.

Князь Углицкий дёрнул монаха за рукав и дал тому команду срочно доставить перед его светлые очи сотников Ляпунова и Тимофей Скрябин. Оба Тимофея с видимой неохотой слезли с коней и подошли к Юрию Васильевичу. Он им всё это взял рассказал и добавил, что наскочить на татар нужно, но не всем отрядом. Те, у кого есть пищали и луки с арбалетами пусть в это время срубят несколько деревьев и дорогу от Оки до леса перегородят, только проход оставив. Когда же свои в проход заскачут, то его нужно перегородить и заготовленный чеснок перед засекой этой разбросать. Чеснок, отправляясь в поход, с собой взяли. Две телеги везли загогулин шипастых. Называли москвичи и калужцы его по-разному москвичи звали – рогу́льки железные, а местные – помётные или подмётные кара́кули.

Сотники переглянулись. План обоим не нравился. Вот только… кто они? и кто брат Великого князя?! Настолько разные величины, что даже если тот неправ, то возражать ему дело опасное. Это первое, а второе, хоть план какой-то трусливый и удалью в нём не блеснуть сильно, но и глупым не назовешь. Ясно, что в обороне за засекой воевать сподручней.

- А ежели поганые за нами не погонятся? – Скрябин сообразил, что в лихую атаку его вои в основном пойдут. Москвичи вооружены лучше.

Юрий Васильевич не стал ждать пока брат Михаил ему переведёт с устного на письменный, и без того вопрос ясен. Ответил сразу:

- Нужно сделать так, чтобы погнались. Атакой хороший урон им нанести.

Хорошо быть князем. Эти два воя опытных вынуждены были послушать двенадцатилетнего пацана. Отряд продвинулся ещё на четыре версты, примерно, и ехавшие впереди разведчики их остановили, нашли хорошее место для засады. Там лес с густым вербовым подлеском подходил к воде на расстояние в сорок метров примерно. Можно срубить две огромные сосны на краю леса, специально там провидением выращенные, и они почти перегородят проход. Останется только нарубить с десяток небольших елей и сосен и навалить их на берег, чтобы полностью закрыть конным татарам дорогу.

Сейчас вмешиваться в действия сотников и простых воев, что занялись приготовлением засады, Юрий Васильевич не стал. Тут он им точно не советчик, удалось подвигнуть на правильное с его точки зрения действие и хорошо. Не дело Сунь Цзы руководить рубкой сосен. Он стратегически мыслит. Дальше сами. Зато он занялся обоими своими стреляющими штукенциями. Как-то уживался в его теле древний стратег китайский с пацаном желающим побабахать. Достали и расчехлили мушкет. Приготовили к нему, чтобы удобно было брать, пули, сам княжич берендейками опоясался. Шомпол под руку положил. После этого так же подготовили пистоль. Все эти монотонные действия немного успокаивали, а то руки сперва подрагивали. Артемий Васильевич был сугубо мирный человек. Да, военную кафедру закончил и даже потом звание старший лейтенант запаса получил после сборов, но ведь ни разу в людей не стрелял, а только из орудия при сдаче экзаменов на военной кафедре по щитам деревянным.

А через час или два ведь придётся стрелять в людей, да сейчас оружие не то, целиться во врага нельзя, при выстреле и при загорании пороха на полке, если глаза не уберёшь подальше, то их можно лишиться. Приклад сейчас не в плечо чаще всего упирают, а под мышку суют. Ему – двенадцатилетнему щуплому пацану такой мушкет при выстреле вполне и ключицу сломать может. Так что врага в выемке прицела он не увидит. У мушкета тупо ни прицела, ни мушки нет. Врага не увидит, но выстрелит и может попасть в человека, лишив его жизни.

Событие тридцать девятое

В результате дележа трёх сотен поместной конницы на стрелков и зачинщиков драки, получилось, что в засаде будет сидеть сто двадцать человек и сто восемьдесят поедет к Перемышлю плевать татарам на бороду. Это такое, как читал Боровой, оскорбление лютое сейчас, которое только кровью смывается.

По данным разведки выходило, что три – три с половиной версты до лагеря поганых. Назад меньше. Нет, двигать засеку не будут оставшиеся, просто, когда за тобой гонится враг, превосходящий тебя по числу в разы, то расстояние до спасения укорачивается. Семь вёрст плюс сама стычка, полчаса у воев, оставшихся у засеки, были.

Но тих был наш бивак открытый:

Кто кивер чистил весь избитый,

Кто штык точил, ворча сердито,

Кусая длинный ус.

Сначала народ зарядил пищали. Пищали, если что, то от слова пищать. (Трубка, дудка, свирель). И опять Юрий Васильевич заметил, что москвичи эти штуковины пищалями называют, а калужцы – ручница. (ручные пищали, так как артиллерийские орудия тоже пищалями кличут). У Ляпунова была хоть и не хранцузская, как у самого Юрия Васильевича, а местная, но кремнёвая, а не фитильная. Но единственная, все остальные в войске довольствовались уже немного устаревшими фитильными пищалями. Особой разницы нет. Тот же курок подпружиненный, только у Борового и Ляпунова в него вставлен кусочек кремня, который должен высечь искру, ударившись о стальную пластину или огниво. Искра воспламеняет небольшое количество пороха в виде затравки, помещённое на полку у казённой части ствола, а у остальных в курок вставлен тлеющий фитиль, а дальше всё то же самое.

Ляпунов не выдержал и отправил двух дворян с самыми резвыми конями в дозор примерно на половину дороги. Поразмыслив, Юрий Васильевич с ним согласился. У застрельщиков кони будут уже уставшие, а тут самые быстрые и свежие на минуту, да раньше весть принесут о приближении поганых.

Несмотря на все телодвижения время тянулось медленно. У остальных воев хоть преимущество есть, Боровой видел, как они поворачивали ухо к югу в сторону Перемышля и даже ладонь к нему приставляли, вслушиваясь, ждали приближающийся топот копыт и крики, а ему чего делать? Внюхиваться?

Узнал о приближении воев отправившихся заманить татаровей в засаду Юрий Васильевич одновременно со всеми. Народ повскакивал и стал кричать что-то друг другу, тут Спинозой не надо быть, чтобы понять, что конский топот приближается. Он тоже поближе к сваленной сосне бросился. Там река и дорога небольшой поворот делает и вот из-за подлеска стали выскакивать русские конники. Они настёгивали лошадей и пригибались к их спинам. Видимо татары стреляли по ним с коней из лука.

Проход оставили в засеке метров пять. И чтобы заметней было Тимофей Михайлович по краям его велел два тёплых красных кафтана повесить. В этот проход, вырвавшись на финишную прямую, всадники их отряда и поспешили.

- Приготовились! – гаркнул во всю глотку Ляпунов и десятники повторили его приказ не менее громко.

Юрий бросил взгляд на полку мушкета, не просыпался ли порох. Брат Михаил сначала себя осенил крестным знамением, а следом и отрока ему доверенного.

Глава 14

Событие сороковое

Надпочечники выбросили в кровь лошадиную дозу адреналина. Объём крови в организме перераспределился, из печени и селезёнки она ломанулась в сосуды, пополняя объём бурлящей в них крови, в результате сосуды, ведущие к сердцу и мозгу, расширились, сердце забилось чаще, а мозги стали соображать активней. Юрий Васильевич моргнул даже, ему показалось, что замедлились всадники перед проходом за засеку.

Всего у тех, кто остался в засаде сорок семь мушкетов и пищалей, если считать и князя Углицкого. Ещё двенадцать человек вооружено арбалетами или самострелами самых разных конструкций и тридцать семь человек имеют луки, тоже выглядящие совершенно разными. Никакой стандартизации. Плюсом к этому оружию, которое может стрелять, есть четыре пистоля, один у Юрия Васильевича, один у Скрябина и пара целая у одного из московских дворян. Итого сотня человек стоит за большими соснами и другими натащенными из леса деревьями. Если учесть, что расстояние от реки до леса не более полусотни метров, то понятно, что стоят защитники этой баррикады сплошной стеной. Ещё двадцать человек оставлены, чтобы быстро закрыть проход пятиметровый, когда туда последний русский вой заскачет. Для этого подготовлено пять елей метров по семь длиной с обрубленной вершиной.

Юрий Васильевич даже распорядился, чтобы они, ожидая возвращения своих, не в носу ковырялись, а несколько раз потренировались. И не зря, первый раз друг дружке люди мешали, сталкивались и чуть до драки не дошло. Только четвёртый раз получился нормальным. Люди быстро и слажено завалили проход. Наблюдавший за этими репетициями молча, сотник Ляпунов сначала кривился, потом багровел, а когда наконец получилось покивал головой, нашёл глазами князя и ему кивнул, дескать, спасибо за науку.

Как-то бесконечно долго вливались в открытый проём вои поместной конницы. Минута, вторая, пятая. Всего-то сто восемьдесят человек выехало подразнить царевича Имин-Гирея, а все не кончались. Уже под конец Боровой сообразил, что от Перемышля всё же три с половиной версты, и кони у дворян с послужильцами разные, кто на мощном жеребце прибыл, а кто на дартаньяновском мерине еле ноги передвигающем.

И у татар разные лошадки. Зазора и плотной стены атакующих, которую себе Боровой представлял не было. За еле передвигающими ногами меринами мчались мощные кони с закованными в кольчугу всадниками с длинными пиками. Вот один почти въехал в незакрытый ещё проём, Юрию Васильевичу, стоящему в ряду других стрельцов далековато от того места ничего толком видно не было, ветки мешали, и выстрелов он слышать не мог, и только вспухшее облачко дыма появившееся там, показало, что охота началась. Князь Углицкий бросил любопытствовать и повернулся к югу. Татары такой же длинной растянувшейся цепочкой приближались к засеке. Они выскакивали из-за поворота и сбавляли ход, увидев поваленные сосны и елки. По ним уже открыли огонь некоторые особо нетерпеливые обладатели пищалей. Да, наверное, и лучники с арбалетчиками, так как татары начали валиться с коней, а сами кони кувыркаться в траву молоденькую.

Юный снайпер не стрелял. Терпел. А то все сейчас разрядят пищали, а тут основная масса поганых и подлетит к их хилой преграде. Перед ним падали всадники, падали кони… мало падали. Не так, падали почти все, просто пока из-за поворота их мало выскочило. И продолжало мало выезжать. Не получился видимо его такой замечательный план. Не зря сотники кривились, слушая его.

И тут привалило. Из-за поворота целая конная лава вылетела. Вот когда бы залп из пятидесяти почти пищалей нашёл достойную мишень. Ни одна пуля мимо бы не пролетела. Стена просто всадников. Целиться держа мушкет под мышкой то ещё занятие. Но Боровой попробовал, он выбрал воина с белым плюмажем на шишаке шелома и попытался так встать, чтобы ствол в него был направлен. Зажмурился и потянул за спусковой крючок. Бабах. Облако вонючего серого дыма закрыло обзор, зажмуривался не зря. Из затравочного отверстия и полки прямо в лицо пыхнуло пламенем. Пересыпал видимо пороху, всё перестраховывался.

Выдохнув, Юрий Васильевич, не глядя, сунул мушкет брату Михаилу, а у него принял пистоль. Воевать монахам нельзя. Но кто сказал, что нельзя брать в руки пистолеты? Да, даже если и это нельзя, то брат Михаил этим запретом пренебрёг. Он подал отроку, вставшему противу поганых, несущих гибель и рабство русским людям, заряженный пистоль и сразу принялся заряжать мушкет. Берендейки уже перекочевали к нему.

Сам Артемий Васильевич вытянул руку и поискал глазами того всадника с плюмажем белым. Не нашёл, но прямо против него всего в десятке метров всадник в лисьей шапке натягивал лук, целился не в него, но это не важно, главное натягивал. Бабах и пуля выбравшись из тесноты ствола радостно полетела вперёд, разыскивая жертву. Бамс, не далеко улетела, зато злость ещё не истратила. Она прорвала кольчугу, поддоспешник войлочный, тонкую смуглую кожу, мышцы такие непрочный и податливые, и добралась до сердца, разорвав его в клочья. На пуле отрок крест ножом вырезал, превращая обычный свинцовый шарик в страшную разрывную пулю.

Событие сорок первое

Это у опытных мушкетёров таких как Понтос, Отсос и Абстракционист получается заряжать мушкет за половину минуты, у брата Михаила руки не такие проворные, в воровстве не замечен, а потому заряжал он изделия хранцузских металлистов даже больше минуты. У князя Углицкого появилась эта самая минута, чтобы оглядеть поле боя и осознать величину зада, в который они по его милости залезли.

Крымцев прибывало. На глазах прямо. И это впечатляло. Это если, с одной стороны, посмотреть, через призму паники. Врагов тьмы и тьмы. С другой же стороны, получалось не так и плохо. Пятьдесят пусть метров от Оки до густющего подлеска, куда не пролезть лошади, да и у пешего быстро не получится, стеной ивняк нарос. И до поворота реки и дороги, что идёт вдоль неё, не больше, такой пятачок в четверть десятины или гектара. И на этот пятачок вляпалось несколько сотен воинов на разгорячённых конях. Давка такая, что саблю из ножен не вынуть, не то, что лук натянуть и прицелиться. Не дадут свои же, толкаются, кони кусают своих собратьев, и, если нога всадника попадётся, то и её.

А со стороны засеки вспухают серо-белые облачка дыма. Не так часто, как хочется, но вспухают. Гром от выстрелов, если и не сливается в один сплошной рык потревоженного чудовища, то на самом пределе этого. В отличие от брата Михаила остальные пищальники чуть посноровистей, и раз мушкетов с пищалями и пистолями пять десятков в сумме, то каждую почти секунду облачко на свет появляется. Грома, да и просто выстрелов Юрий Васильевич не слышит, но в отличие от княжича, Боровой и из пушек стрелял и кино смотрел, а потому воображение дополнить картинку звуковыми эффектами может.

Монах дёрнул князя за рукав казакина алого (кафтана с вшитой под него кольчугой) и сунул ему в руки тяжёлый мушкет. Уже заряжен и курок взведён, направляй во врага и стреляй, промахнуться невозможно. Отрок положил ствол мушкета на ствол огромной сосны, за которой бесновались воины царевича Имин-Гирей. Бабах. Юрия Васильевича чуть не сбросило с колоды, на которую он взгромоздился. Всё же роста ещё маловато. Метр тридцать, может чуть больше. Снова есть полминуты, а то и минута, пока брат Михаил зарядит пистоль. Боровой на татар в этот раз не смотрел, своих оглядывал. Искал лучников. Нашёл. Вон, рядом трое стоят, кажись знакомые, из тех, что дома помогали местным плотникам собирать. Зосима, вон тот смешливый мужик с рыжей бородой в кафтане красном длиннополом, точно, как в фильме про Ивана Васильевича, когда они песню поют про Марусю. Споро у боевых холопов получается. Секунд десять и очередная стрела летит в супостата.

В это время его отвлёк удар по руке веткой сосны. Молодой татарин с вислыми усами спрыгнул с коня на толстые ветки сосны прямо перед Юрием Васильевичем и провалился до земли, но почти сразу подтянулся и вскарабкался на ствол. Приготовился прыгнуть на раскрывшего рот князя Углицкого. Ветка мешала, та, что хлестана по руке Артемия Васильевича. Она крымчаку в районе пояса дорогу преграждала. Боровой отшатнулся в паре метров всего от него оскаленная рожа, даже белые, сверкающие на темном лице, зубы пересчитать можно.

Его дернули за другую руку сзади, Боровой оглянулся, монах совал ему, в лицо почти, заряженный и взведённый пистоль. От избытка адреналина Юрий его чуть не выронил, принимая. Хорошо, палец под скобу уже успел сунуть. Не соображая толком и паникуя, Юрий дёрнул пистоль вверх и чуть не одновременно с этим потянул за спусковой крючок. Облако белого дыма вспухло перед носом, а отдача в этот раз всё же сбросила отрока с колоды, которую они утром на берегу отыскали. Здесь у реки веками видно привалы устраивали, и кто-то озаботился поставил колоду, чтобы дровишки для костра сподручней рубить было. Пригодилась и для другого дела.

Брат Михаил, не церемонясь схватил его за шиворот, приподнял и потащил с огневой позиции, и первые несколько шагов Юрий шёл за ним. Но тут вспомнил, кто он, и где он. Уперся. Монах при этом продолжал тянуть отрока за воротник казакина. Шёлк. Скользкая материя. Воротник выскользнул, и Юрий упал назад, сплюнул и стал подниматься, и углядел. Из плеча брата Михаила стрела торчала с красными перышками. Мысли сразу в голове крутанулась, что он как раз монаху по плечо, не упал, так точно в головёнку его глухую и тупую залетела. Хирургическая операция такая по восстановления слуховой коры. С лоботомией.

В это время над головой свистнула ещё одна стрела. Боровой крутнул головой. Не попал он в вёрткого белозубого татарина. Тот теперь стоял на стволе сосны и пускал стрелы в своего обидчика. Юрий боднул головой монаха, заваливая его на землю, а то точно ещё одну стрелу поймает, на этот раз глазом или ухом. В руке у брата Михаила был мушкет хранцузский. Юрий Васильевич вырвал его из рук монаха и схватил с шеи берендейку. Заряжать мушкет ни лёжа, ни сидя невозможно, пришлось встать, забрать из второй руки монаха шомпол и попытаться зарядить. Татарин мог в это время тридцать три раза его убить, но видимо на что-то отвлёкся. Теперь пыж, теперь пулю, теперь порох на полку. А теперь поднять трясущимися руками восьмикилограммовую дуру. Зажать под мышкой и навести на снова обратившего на него внимания степняка. Тот натягивал уже лук. Бабах. Облако дыма шибануло в нос. Ну и гадость… эта ваша заливная рабы. Ветер приличный с реки, и облако пахнущего преисподней дыма скоро снесло. Татарина на стволе сосны не было.

Событие сорок второе

Тимофей Михайлович Ляпунов устало присел на землю. Точнее было, упал на эту холодную, затоптанную сапогами землю. Упал и накололся задом на сосновые иголки. Но даже не поморщился. Сил не хватило. Да и что это за боль, вот плечо, из которого торчит обломок стрелы, действительно болит, а иголки в заднице, такая мелочь. Стрела мешала дышать. Нужно же воздух в себя набрать, при этом грудь поднимается, и стрела в ране дёргать начинает.

- Отбились, – сотник чуть затуманенными глазами посмотрел на Тимофея Скрябина, – Не до того было. Как у вас получилось?

Калужец в крови был, она и сейчас ещё каплей малиновой на мочке уха набухала и срывалась потом на грудь или плечо.

- Как посмотреть. Урон малый нанесли, но и потерь не лишку. Они обозом отгородились от леса. Арбы стоят, овцы пасутся. Пастухи с кнутами – вся защита. Пока через них пробились в основном войске приготовиться успели. Мы заслон первый сбили. А дальше стрелы полетели. Я развернул воев. Чего зря помирать. Мне вон пол уха стрелой оторвало. Козырев у меня на глазах слетел с коня. Там остался.

Кто такой Козырев Тимофей Михайлович не знал, но перекрестился, прошептав «царствие небесное». Хороший видно воин, раз отдельно о нём сотник калужцев упомянул.

- Растянулись вы, – не в укор, просто вспомнил Ляпунов, как возвращались застрельщики.

- Прав Юрий Васильевич оказался, – согласно кивнул Скрябин, – Все бы поехали, лучше бы не получилось. Много их там. А теперь и не стыдно. Эвон сколь положили татаровей. К лекарю тебе надо, – мотнул головою сотник. Он залез пятернёй к себе в бороду и вытащил руку красную уже, и на бороду кровь из разорванного уха капала.

- Пойдём, вон Юрий Васильевич у камней раненых сбирает.

Ляпунов, поддерживаемый Скрябиным, поднялся и, опираясь на его плечо, пошёл к реке. Там у кучи больших валунов действительно мелькала ряса монаха и алый шёлковый, горящий на солнце, казакин князя Углицкого. По дороге Тимофей Михайлович несколько раз оглядывался. Завал уже, закрывающий проход из молодых елей частично растащили и послужильцы орудовали на оставленном татаровьями поле боя. Было им чем заняться. Раненых добить надо. Ускорить поганым встречу с их Аллахом. Опять же добыча знатной быть обещала. Видел и сам стрелял Ляпунов по крымцам в хороших доспехах. Сабли могут и с каменьями быть в навершии. Много полегло крымцев. И кони есть убитые и раненые, нужно их добить и разделать. Самое время сейчас мясо сварить, раненым для поддержки сил мясной бульон зайдёт.

Главная же добыча будет настоящий татарский составной лук. У половины погибших были, а полегло татаровей сотни три. Теперь, с учётом добычи и ополчения, что к вечеру должно до этих мест добраться, войско его будет грозной силой.

Князь Юрий Васильевич Углицкий перед походом успел в закрома заглянуть и несколько кувшинов хлебного вина с собой приказал взять. И пяток льняных новых простыней велел брату Михаилу прихватить. Никакого официального лекаря в войске не было. Неофициального тоже не наблюдалось. На вопрос Ляпунову, чего так, тот плечами пожал, дескать, так други помогут перевязать, ежели что, а у каждого почти есть мазь, что ещё по рецепту пращуров изготавливают в их семье веками и она помогает.

- Бардак! – нет, Артемий Васильевич об этом и раньше знал, но знать и столкнуться – разные разности. Так, что как успел, так подготовился. Даже команду дал дьяку Захарьину вместе с ополчением отправить к ним хоть одного нормального лекаря из Калуги с мазями волшебными.

Пока ополчение не подошло. Пришлось вдвоём с монахом начинать раненых обихаживать. Не долго. Сразу нашлись более продвинутые вои. Но Юрий Васильевич дело на самотёк не пустил. Требовал от добровольных медбратьев, чтобы рану сначала хлебным вином промывали. Ну, да там крепость градусов двадцать, но всё одно лучше, чем ничего.

Раненых не так и много. И у всех ранение одинаковое – чего-нибудь стрелой продырявлено. Стрелы, если они торчали из человека, обламывали и старались достать, получалось не всегда, в большинстве случаев наконечник оставался в ране. Тогда самопровозглашённый хирург Василий Зайцев из боевых холопов дворянина Лужина, разрезал рану пошире и щипцами, которые у него с собой были вытаскивал наконечник. После этого рану Юрий Васильевич сам промакивал и хлебным вином поливал. Следом монах наносил мазь и забинтовывал разрезанной на полоски простынёй.

Последними подошли к госпиталю оба сотника. Со Скрябиным долго не возились промыли рану и примотали остаток уха к голове. Не так, чтобы и много оторвано. Середина вырвана.

- Заживёт до свадьбы, – устало улыбнулся ему Боровой. Сотник губами задвигал, – Глухой я. Ну, была свадьба, так до похода на Казань заживёт.

А вот с Ляпуновым «хирург» долго возился, стрела глубоко в плечо вошла. Сотник от боли, пока Зайцев ему рану увеличивал деревяшку, в рот сунутую, всю сгрыз. А под конец даже сознание от болевого шока потерял.

Глава 15

Событие сорок третье

Пока сотника Ляпунова лечили или мучили, второй сотник сложа руки не сидел. Скрябину быстренько забинтовали ухо, и он пошёл, пусть и чуть пошатываясь, свои должностные обязанности исполнять. Об этом Юрию Васильевичу монах написал, когда дело уже закончилось.

Скрябин выслал две группы в разведку. В каждой по десять человек. И все двадцать – это лучники. Десяток конный был отправлен к Перемышлю по дороге… Да одна в этой глуши дорога, по ней в провокационный набег только сходили, по ней крымчаки преследовали русских, и по ней же, понеся серьёзные потери, отступили. Теперь по этой же дороге, идущей вдоль берега Оки, десяток конных лучников должен был проследовать за татаровьями и понять, а чего супостаты теперь будут делать. И что там с Перемышлем? Может, пока они тут наскоки устраивали небольшой городок уже спалили крымчаки или штурмом взяли.

Второй десяток был из пешцев. Ну, все прибыли конно и оружно, но десяток местных спешили, и они со своими или трофейными луками отправились по лесу в том же направлении. Скрябин предположил, что хоть татары пешим войском и не воюют, но, получив по носу, вполне могут часть людей спешить и по лесу отправить в тыл неизвестному воинству, заманившему их в засаду.

Оба десятка натолкнулись на татар почти сразу. Те явно выслали такие же разведывательные отряды, при этом соизмеримые по численности. Закончились стычки по-разному. Конные разведчики Скрябина заметили врага первыми, они сделали первый залп, и пока татары доставали стрелы и натягивали луки, ещё один. Успех был так себе, один убитый конь и пара раненых всадников. Меткость же монгольских конных лучников, которые стреляли, управляя конём коленями, и забрасывающие стрелы на сотню метров, и меткость крымчаков, судя по результату их первых выстрелов, оказалась несопоставимой. Ни одна стрела ни в кого не попала. Русские стрельнули в третий раз, и опять быстрее противника. Ещё один раненый у татар, и они, развернув коней, бросились наутёк. У калужцев, в результате последнего залпа крымчаков, образовался один раненый, стрела попала в ногу десятника. Покричав вдогонку татарам обидные слова про маму, разведчики решили вернуться. Во-первых, раненый есть, а во-вторых, решили они на коротком совещании, что маловато будет. Нужно было два десятка отправлять, тогда результат этой стычки был бы совсем иным.

У лесных разведчиков сложилось по-другому. Всё же русский люд более привычен к лесам. Десятником был назначен боевой холоп или послужилец Пахом Бабкин, который был известным в Калуге охотником. Он по крикам сорок заполошным вовремя определил, что навстречу им люди движутся. Распределив воев цепочкой, Пахом поставил их за большие деревья, а сам, чуть пробежавшись, зашёл во фланг движущимся плотной кучкой татарам. Договорились разведчики, что первым стреляет Пахом и при этом громко чего-нибудь кричит про способы размножения крымчаков. Ясно, что татаровья должны повернуться к засаде в профиль и дать время калужцам основательно выцелить потенциальную жертву.

Сработал этот нехитрый тактический план на твёрдую четвёрку. Пахом первой же стрелой ранил одного из крымчаков, а когда те, как и было запланировано, отреагировали на «сектым» и, развернувшись, побежали к Бабкину, в них полетели стрелы из-за стволов деревьев. Трое были убиты и трое ранены. Надо было оставшимся, бросив раненых, тикать, но те решили тоже пострелять. Ещё двое раненых. Только после этого единственный уцелевший напролом бросился бежать на юг.

- Ребя, у них там лошади! – проорал десятник. – Добейте раненых и за мной!

Прокричав это, Пахом двинулся короткими перебежками от дерева к дереву вслед за драпанувшим крымчаком. Через пару минут он понял, что хоронится зря. Никакой подлости беглец не задумал, он целенаправленно двигался к оставленным лошадям, спешил видимо доложить сыну крымского хана царевичу Имин-Гирею, что «всё пропало, шеф, гипс снимают, клиент уезжает». Охотник ускорился. И поспел как раз к тому моменту, как татарин выскочил на опушку, где были оставлены лошади. Правда оказалось, что кроме четвероногих там и двое двуногих ожидают. Крича на своём гортанном наречии, беглец поспешил к лошадям, а двое ожидавших его соплеменника стали связывать уздечки лошадей так, чтобы их всех за собой утащить.

Тут-то Пахом и вылетел на опушку, продравшись сквозь заросли лещины. Он вскинул лук и первой же стрелой ссадил с каурого рослого жеребца беглеца. Пока, занятые непростой работой татары, его не заметили, Бабкин успел и вторую стрелу отправить в убийственный полет. С третьим крымчаком они выстрелили одновременно и оба попали. Пахому стрела пробила кожаный нагрудник и неглубоко застряла в правом плече. Сам же охотник оказался удачливее, его стрела вошла в солнечное сплетение крымчака и тот свалился на землю, стеная и извиваясь. Натянуть лук с таким ранением десятник уже не мог, он выхватил засопожник, подбежал к татарину и перерезал ему горло.

Через пять минут закончив собирать трофеи с крымчаков к сидящему на трупе врага Бабину подоспели и остальные вои его десятка. Распределив коней, они вернулись по дороге к засеке и доложили Скрябину.

А тот как раз решал, разумно ли высылать сразу два десятка по дороге к Перемышлю, как предложили остальные разведчики. Тем более и лучников у него не лишку было. Ну, а тут сразу готовый десяток. Пахома отправили в медпункт, а пешцы разобрали своих лошадей и присоединились к конным разведчикам.

Когда операцию по извлечению стрелы Бабину проводили, брат Михаил и чиркнул на планшете краткую выжимку из двух разведок для князя Углицкого.

- Нужно и в тыл пару человек послать, – распорядился Юрий Васильевич, – надобно поторопить ополчение.

Ну как распорядился? Ляпунов раненый валяется, а Скрябин ускакал. Пришлось десятника Ивана Козла старшим поставить и поручить ему озаботиться связью с ополчением.

Событие сорок четвёртое

Тимофей Скрябин сам вторую разведку возглавил. При этом у Юрия Васильевича ещё и пистоль выпросил. Мол, стрелец из него так себе, лук в руках держал, но давненько, а с пищалью на коне – смех и грех. Брат Михаил дождался кивка Борового, показал сотнику как колесцовый замок работает, сам зарядил и пальцем погрозил калужцу, ежели помрёшь, то кому отдай, чтобы князю вернули.

Тимофей сильно помирать не стремился, ухмыльнулся, но пообещал фряжскую штуковину назад привезть, али передать.

За ними навалили снова елок, перегораживая проход, и двадцать всадников, дворян в основном, вновь по дороге на Перемышль двинулись. Держались ближе к лесу и ещё вперёд для уверенности троих выставив на самых резвых конях. Авангард этот был в пределах видимости и ежели те драпать начнут, то у остальных будет время стрелу на тетиву наложить и натянуть лук.

Проехали с половину версты и ничего пока. Ещё столь же протрусили, сильно не разгоняясь. Лошадки для бегства не запалённые нужны. Нет басурман. Следующую версту уже совсем медленно пробирались. А нет никого, вымерла дорога. Она не прямая, как та же стрела, нет, дорога точно следовала изгибам Оки и петляла прилично. Потому, каждый раз Скрябин ждал, что вон из-за того поворота сейчас вал татаровей выскочит и с гиканьем помчится на них, саблями над головой вращая. Нету. Значит, вон из-за того. И опять никого.

Оно если беду кликать, то чего бы ей не явиться. Явилась и на этот раз.

Правильно сделали, что впереди разведки ещё разведку выслали. Как раз Ока очередную загибулину отмочила и первая тройка скрылась за поворотом дороги. И сразу снова показались, орут чего-то и руками машут. Ну, не медведя увидели явно. Опять татаровья пожаловали.

- Приготовиться! – гаркнул Скрябин и чуть трясущимися от нетерпения руками досыпал порох на полку из пороховницы или натруски пороховой. Вои луки натянули и ждут, когда крымчаки из-за поворота покажутся. До него саженей двадцать – двадцать пять, не промахнуться.

Басурмане, ясно, что троицу разведчиков заметили, и вскоре из-за огромных сосен, росших на повороте дороги, показались настёгивающие своих лохматых лошадок всадники с копьями короткими в руках. С десяток.

- Бей! – охрипшим от волнения голосом рявкнул Тимофей и сам стал опускать пистоль, что до этого стволом в голубое небо направлен был.

Защёлкали тетивы и почти сразу татаровья стали валиться с коней. Не все, из этого десятка трое уцелело. В одного с бунчуком… ну, может просто чёрный конский хвост к копью привязал, Скрябин и прицелился. Выждал ещё чуток, чтобы уж точно пуля долетела, и когда между ними с десяток саженей осталось потянул пальцем за спусковой крючок. Бабах. Перед глазами вспыхнуло пламя, а потом выросло в мгновение ока большое серо-белое облако, которое стало сносить ветром в сторону леса. Двух оставшихся басурман сняли с коней стрелы его людей, успевших выхватить из колчана вторую стрелу и натянуть лук.

Тимофей, грешным делом, думал, что крымчаки десяток в разведку выслали, и они их удачно всех перебили, но в ту секунду, как он, переложив пистоль из правой руки в левую, перекрестился троекратно, из-за поворота вновь высыпали бусурмане. Много. Десятка три – четыре.

- Бей! – а чего, те тоже с копьями и расстояние между ними приличное, можно пару залпов сделать.

Щёлкнули тетивы луков и передние вои у крымцев стали валиться с лошадей. Снова щелкнули…

- Уходим! – из-за поворота всё выдвигались и выдвигались татаровья.

Скрябин развернул коня, сунул пистоль за пояс и, взяв в руку плётку, стал настёгивать жеребца. Теперь главное было не убить там столько-то или чуть больше крымчаков, а оторваться от них, чтобы успеть в проход юркнуть и поганых за собой не протащить внутрь засеки.

Слышно было как заверещали, заулюлюкали татары, бросившись в погоню, но задел у них тридцать – сорок саженей был и не сомневался сотник, что он ещё увеличится. У них кони выше и мощнее, и сами они налегке, без броней на конях и на себе, только лёгкие кожаные нагрудники надели, да шеломы. У самого же Тимофея и шелома нет. Вместо него тюрбан татарский на голове из бинтов. Как на такой шелом надеть?

Две версты до засеки, а показалось Скрябину, что в пару мгновений они их преодолели. Вон выскочили из-за поворота, а там уже стена из поваленных елей и сосен лежит. Их заметили и стали одни вои загородку разбирать чтобы за изгородь их пропустить, а другие бросились проверять зарядку пищалей и вытаскивать из колчанов стрелы. Готовы будут и калужцы, и московиты к очередному набегу басурман. Встретят, как и первых, дружным огнём. Сколько бы не было поганых позади, мало им не покажется.

Событие сорок пятое

Назначив Ивана Козла – высоченного, нескладного, на первый взгляд, московского дворянина руководить обороной Севас… засеки, Юрий Васильевич вновь к раненым вернулся. Но не судьба, Иван Силуянович, как о нём Ляпунов и отзывался, мол, парень он въедливый, сразу въелся. Пристал чего-то руками туда-сюда помахивая.

- Глухой я! – напомнил ему князь Углицкий.

Дубинушка ничуть не сконфузился, только теперь руками дирижировал перед братом Михаилом. Видно знал, что тот переводчиком подрабатывает за копеечку малую… А вот интересно, а кто-нибудь монаху на самом деле платит? Или это у него епитимия такая, за глухим княжичем присматривать.

«Говорит, что нужно к засеке воинов назад собрать», – написал на блокноте монах.

- Так поставь! Я тебя старшим поставил. Сотником. Командуй.

Опять чегось сказанув брату Михаилу, командир махнул рукой, типа, хрен с вами, сами поставили, и пошел к делящим добычу, отмывающим в реке от крови одежонку и доспехи татаровей и принялся гаркать на них и на Юрия Васильевича пальцами тыкать.

Делить и стирать было что. Они перестреляли сотни три поганых, а самих тоже в этом же районе, но ведь стреляло всего сто человек. Склоки возникали, за бороду ещё никто не хватался, но накалялась обстановка без командиров.

Пришлось Юрию Васильевичу снова бросать лекарством заниматься и идти укреплять авторитет нового сотника.

- Вои. Вернутся татары. Нужно быть готовыми к очередной атаке, – прокричал он, переходя на петушиные нотки, – Пока нет Скрябина и ранен сильно Ляпунов, Козёл Иван Силуянович будет сотником, его приказы исполняйте, как мои.

Через десяток минут стрелков из пищалей, стрельцов из лука и арбалетчиков тычками кого, а кого увещеваниями удалось от дележа добычи отвадить и к засеке возвернуть. И тут Юрий Васильевич новыми глазами на Ивана Козла посмотрел, не успели зарядить пищали, как из-за поворота показались драпающий во весь апорт калужцы во главе со своим сотником Скрябиным.

- Растаскивай! Растаскивая загородку! – нет, Юрий Васильевич не слышал, чего голосит Козёл, но само напрашивалось, да и по действиям тех, кто не вооружён дальнобойным оружием, ясно. Чуть запоздали, десяток секунд всадники гарцевали перед елями, но успели вовремя, последний уже разведчик заехал внутри засеки, когда из-за поворота показались татары. Лавой широкой шли, всё пространство заняв от реки до леса, наплевав на дорогу.

Боровой бросился к своему мушкету, по дороге соображая, нужен ли ему пистоль. Если бы заряжающих было двое, то оно конечно, в два раза быстрее бы стрелял, а с одним братом Михаилом разницы нет. Есть, наверное, всё же пистоль быстрее заряжать, но это не критично. Пусть уж будет у Скрябина, пуль он ему десяток дал, пороховницу тоже. Не глядя и пыжей зачерпнул. Если умеет обращаться, как и говорил, то будет на один выстрел в минуту больше.

С забегами этими Юрий замешкался, и когда снова взгромоздился на свою колоду, то сражение уже было в разгаре. Сказать, что свистели пули и стрелы, нельзя, для него всё происходило в тишине, но облака дыма уже накрыли засеку.

А ещё целую минуту пришлось ждать пока монах зарядит мушкет. Зато удалось оглядеться. Ветер с реки и чуть с юга, и дым пороховой довольно быстро за спины сдувает. Татар было много. Ну, не так. В пространство пятьдесят на пятьдесят метров набилось всадников столько же, сколько и в первый раз. Чудес не бывает, их больше просто не влезет на этот пятачок. Если в прошлый раз три сотни оказалось убитых и раненых, то и сейчас не меньше. Были лучники среди татаровей, размахивали прижатые друг к дружке люди саблями на головой, копьями короткими в небо тоже тыкали. Те, кто оказался прямо перед засекой, и у кого были копья, пытались ими через ветви дотянуться до русичей. Но в целом всё происходило точно так же, как и в первый раз. На что надеются? Зачем опять на убой полезли?!

Юрий Васильевич снова положительно оценил действия Ивана Силуяновича, с полсотни копейщиков уже двигалось к опушке, на тот случай, если крымчаки спрыгнут с коней и попробуют через лес их с фланга обойти.

Шлепнул брат Михаил его по руке и передал уже снаряжённый мушкет. А Боровой к этому времени и цель наметил, явно большой начальник какой, батыр этот почти прямо напротив него пытается копьём достать до русского лучника. Отрок положил ствол на сосну и примерно прицелился. Опять приклад под мышку сунул. Ну, с такого расстояния промахнуться нужно постараться. Бабах, вспышка, облачко дыма, на несколько секунд обзор закрывшее, а потом картина маслом. Начальника этого в шёлковом шитом золотом халате с волчьей шапкой на голове нет. Где-то под ногами своего же вороного жеребца, сверкающего красными глазами.

Юрий Васильевич передал мушкет, не глядя, за спину, но его никто не принял. Пришлось обернуться. Брат Михаил сидел на земле, а из его руки торчало оперение стрелы на коричневом древке. Перышки серо-коричневые в глаза первыми бросились.

А молодец Козёл. К раненому монаху тут же двое воев подбежало и потащили к медпункту у камней, а сам Иван Силуянович подобрал мушкет и стал заряжать его. У Юрия опять появилась возможность оглядеться. Раненые были в его лагере, но опять в разы больше было убитых со стороны нападающих, там уже чуть не половина коней было без седоков или с этими седоками, лежащими на шеях коней, так как упасть некуда было, настолько плотно крымчаки набились перед хвойным заграждением.

И тут что-то заставило Юрия Васильевича оглянуться назад. Услышал крик русского ополчения, со всех ног несущегося к ним? Ну, это вряд ли.

Добрый день, уважаемые читатели. Кому нравится книга, нажимайте на сердечко. Это поддержит автора. А книге позволит выйти в горячие новинки.