Ваше Благородие

Глава 1 Вольное экономическое общество

Книга 1 Ваше Благородие

Глава 1. Вольное экономическое общество

У лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том:

И днём и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом;

Идёт направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит;

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей;

Там лес и дол видений полны;

Там о заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой,

И тридцать витязей прекрасных

Чредой из вод выходят ясных,

И с ними дядька их морской;

Там королевич мимоходом

Пленяет грозного царя;

Там в облаках перед народом

Через леса, через моря

Колдун несёт богатыря;

В темнице там царевна тужит,

А бурый волк ей верно служит;

Там ступа с Бабою Ягой

Идёт, бредёт сама собой,

Там царь Кащей над златом чахнет;

Там русский дух… там Русью пахнет!

И там я был, и мёд я пил;

У моря видел дуб зелёный;

Под ним сидел, и кот учёный

Свои мне сказки говорил.

Александр. Сергеевич. Пушкин.

Описывая свои воспоминания о старых временах и порядках, не могу не вспомнить тех радостных дней моего детства. Родился я в маленькой деревеньке в Лужском уезде. Всего двадцать дворов, доставшихся за службу моему отцу.Детство промелькнуло перед взором моим как один миг. Шалости и утехи, гулянья с деревенскими мальчишками городки, салочки, речка. А зимой снежки, горки, сани. Весь нехитрый быт усадьбы отца моего, отставного капитана пехотного полка.Юность мою провёл в учениях и грамоте у священника и Часослова у дьячка соседнего сельца. Отец муштровал меня, готовил к военной службе. Мечтал он выучить меня в офицеры, да не вышло. Матушка, наглядевшись на его солдатчину, уговорила не отдавать меня в армию. Я был единственным ребёнком в семье надеждой Рода.

Маменька была совсем другого склада женщина. Хотела она для меня иной судьбы. Знаю старую присказку: богатый в кавалерию, умный в артиллерию, бедный на флот, а дурак в пехотный полк. Надеялась она вывести меня в учёные люди или в чиновники при губернии, а то и вовсе оставить при себе в имении на хозяйстве.

По ходатайству дяди и отца удалось устроиться мне в Вольное экономическое общество училище для дворян. Закончил его с честью в 1854 году.

Помню выпуск. Как надел я боевую серебряную шпагу отца. Как приносил присягу в храме с крестоцелованием, под барабанный бой и трубы. Как дали мне дорогу, и я гордо вышел уже не Петром, а «Вашим Благородием». Казалось мне тогда весь мир лежит передо мной. Дышалось легко и свободно.

Учителя в то время были строги. Ходили и розги по спинам бездельников и тех, кто мечтал о лёгкой без за ботной жизни. Их я недолюбливал и по малолетству своему очень опасался. Учился я прилежно. Помнил, каких трудов стоило отцу и дяде устроить меня на обучение.

Преподавали нам всего понемногу, но каждый учитель хотел привнести от себя то, что считал лучшим. В первую очередь сельское хозяйство: посев, хранение, статистика, садоводство, плодоводство, животноводство, огородничество, лесоводство. Из общих наук архитектура, строительное дело, грамматика, геральдика, математика. И, конечно, языки, чтобы не ударить в грязь лицом.

Старый немец всё кричал: «Как вы будете внедрять немецкую агрономию, если путаетесь в элементарных словах?» И пытался вбить науку в нерадивых учеников с помощью розог. Английский, немного французского, история немецкого народа. История же Русского народа уже тогда была в немилости.

Помню мои письма батюшке. Я описывал новые методы ведения хозяйства, давал рекомендации. На каникулах мы при свете свечи разбирали мои записи в тетрадях, спорили о многом. Сначала новшества внедряли на небольшом моём поле — всего десять десятин. А также на малом огороде под окном моей детской комнаты, где мне всегда помогал садовник Степан.

Первый ил с реки уже лёг на поле. Селекцию зерна проводили тщательно отбирали самые крупные семена. Классика: навоз и зола.

Отец и сам был не промах. После ранения его тянуло к земле. Вспоминал он былые годы в Европе, разговоры с бурмистрами и управляющими поместий. Книги в то время были редкостью.

Особую его гордость составлял Иван Михайлович Комов и его книга «О земледелии» 1788 года, которую он любил перечитывать. «Перегной всему голова», говаривал он. «Плодосмен основа». Но сам внедрял новшества со скрипом. «А вдруг не пойдёт? думал он. Не примется? Крестьяне и так не балуют, а тут ещё урожай сгубить… Нет, дождусь уже сына. Он шибко грамотный, с ним дело пойдёт».

Любил он зачитывать вслух выписки из «Лифляндской экономии» 1780 года, которую брал у соседей-немцев. Сделал он множество выписок в свою толстую тетрадь. А также бережно хранил брошюру для дворян, привезённую Петром в прошлом году.

Интерлюдия. Въезд Петра в деревню

Весна. Распускаются почки. Дорога подсохла. Мерно телега скрипит по зелёной траве. А вот и знакомые места показались.

Ну что, Гаврила, скоро ли? спросил Пётр, доставая кисет.

Скоро, барин. Вон за тем поворотом, извозчик, кряжистый мужик, тряхнул вожжами. Слышь, а правду бают, выучился.

Бог дал, уклончиво ответил Пётр. Он уже перекачивал крайние монеты из жилистой ладони Гаврилы.

А какой теперича чин? не унимался Гаврила.

Четырнадцатый. Коллежский регистратор.

Это который как? Выше солдата аль нет?

Выше, усмехнулся Пётр. Но не в чине счастье.

Оно конечно. Мне бы вот кобыле новую подкову, и счастье, хохотнул Гаврила. А ты, барин, не обессудь, коли грубо спрашиваю. Я, когда молодой был, тоже в город хотел. Да не вышло. А ты вот выучился. Гордость, поди, отцу.

Пётр промолчал. Гордость была, но он не любил о ней говорить. Заглянул в мешок, перебрал нехитрое богатство: мешочек с семенами клевера, полевой микроскоп, мешок извести, костяная мука всё взято на пробу из училища. И его гордость два журнала, выменянных на всякую всячину: «Экономический магазин» 1788 года и «Сельский житель» 1777 года. Между страниц зажат чертёж немецкого плуга.

Он бережно переложил журналы в ученическую сумку. Чуть не измялись. А в сумке уже ждали своего часа ученические тетради целая пачка. Английский словарь, ножичек, чтобы чинить перья, грамота об окончании училища. И, наконец, документ на чин 14 класса.

А вот и деревня, Гаврила кивнул кнутовищем. Слышь, барин, а староста-то Сергей теперь. Яков-то помер в прошлом годе.

Знаю. Писал отец.

Вот уже видны первые дворы. Пеньковые конопляники, кузница на отшибе. Новый дом кузнеца — отец писал, что сын кузнеца освоил науку медника, учится новому ремеслу. Хочет жениться, думает, как своим хозяйством жить.

Здравствуй, барин! Марфа-травница степенно поклонилась в пояс.

Здравствуй, Марфа. Здоровы ли?

Старого барина хвори замучили. Но ничего, с твоим приездом, гляди, легче станет. Кланяйся отцу, скажи, Марфа чаи его помнит.

Дальше дом рыбака, извозчика, Грабарская семья. Две избы поставили видать, копейка в кармане водится.

А вот и бабы Дуси ткацкая, Гаврила тряхнул вожжами, сворачивая.

Изба ткачихи, где девки собирались вечерами. Приданное правили, языки чесали, ткали, вышивали. Под старые сказки, былины, песни и предания.

А вот и середина деревни. Изба старосты показалась. Добрый бревенчатый сруб с коньком на крыше крепкий род. Изба добрая, основательная, как и сам хозяин.

Стой, Гаврила. Дай, старосту поприветствую.

Пётр спрыгнул с телеги. Навстречу уже выходил Сергей коренастый мужик с окладистой бородой, в чистой рубахе, подпоясанный ремнём.

Барин! Сергей поклонился. С приездом. Отец ждёт, заждался.

Здравствуй, Сергей. Пётр подал руку. Как дела? Как мужики?

А чего им делаться, барин? Сеют, пашут. Помолчал. Потом добавил, будто невзначай: Слышь, барин, а новости у нас.

Какие?

Огородник Филипп выбежал на улицу, радуется, машет из-за плетня. Видать, урожай удался.

Дай Бог, Пётр кивнул. Главное не посев, а урожай. И не урожай, а умение его сохранить.

Староста крякнул, видимо, хотел что-то сказать, но не решился. Только махнул рукой:

Ладно, барин. Отец заждался. Проезжай. А вечером зайду, поговорим. Дела есть.

Заходи, Сергей. Обязательно.

Пётр вернулся в телегу.

Ну, Гаврила, трогай.

Тот хлестнул лошадёнку. Проехали плотницкую и кустарную избу крышу недавно покрыли свежими деревянными плашками, на манер черепицы. Мужики не бездельничают.

А вот и усадьба. Дом стоит на возвышенности, в лучах солнца. Блестит вдалеке излучина реки. Вот и самые приближённые дворы конюха Емели, пчеловода Егора. Колоды его стоят по направлению к барскому молодому саду. Первые пчёлы уже жужжат, облетая свои владения.

Телега выезжает на небольшую плоскую площадку, вымощенную диким камнем. Её ещё во времена детства Петра собирали крестьяне со всей округи.

Открывается дверь на крыльцо выходит Отец.

Глава 2 Долгожданная встреча

Глава 2. Долгожданная встреча

Телега скрипнула, остановившись у каменной площадки перед домом. Отец стоял на крыльце, опираясь на палку, и щурился на солнце. Раненая нога давала о себе знать, но он держался прямо как всегда, когда ждал сына.

Ну, являйся, голос его дрогнул, но он тут же спохватился, кашлянул в кулак. Дай гляну на тебя.

Пётр спрыгнул с телеги, шагнул к отцу. Тот смотрел не на мундир, не на блестящие пуговицы в глаза. Долго, пристально, будто проверял, тот ли это мальчик, что уезжал пять лет назад.

Бородой оброс, наконец выдал он и, не сдержавшись, обнял сына.

Батюшка…

Дом стоял на взгорке. Одноэтажный, основательный, сработанный на совесть ещё дедом. На фасаде четыре больших окна и одно маленькое, почти чердачное, над дверью. Крыша крыта деревянной дранкой внахлёст, высокая труба из фигурного кирпича. Чердак хранил множество тайн старые карты, сломанные игрушки, сундуки с забытым добром.

Пётр поднялся на крыльцо. В сенях пахло сушёными травами и берёзовым веником. Дверь в горницу распахнулась, и он увидел мать.

Мария Гавриловна маленькая, сухонькая, но с живыми, быстрыми глазами. Она всплеснула руками, забыв про приличия, бросилась к сыну.

Петенька! Родненький! голос её прерывался. Отощал-то как!

Маменька, полноте, улыбнулся Пётр, обнимая её.

Она отстранилась, оглядела его с головы до ног, всплакнула и засуетилась:

Да что ж мы стоим! Проходи! Сейчас обедать будем. Уха сегодня, раки, пироги с капустой… Всё, как ты любишь!

Из-за её спины выглядывали двое: нянька Акулина и её муж, дед Савелий. Они кланялись, улыбались, но близко не подходили — знали своё место.

Мать была из небогатого дворянского рода, третья дочь. Приданое за ней дали скромное пятьсот рублей ассигнациями, пару платьев, золотые серьги с бирюзой, колечко да кулончик с самоцветным камешком. Ещё нянька Акулина перешла с ней из родительского дома, да дед Савелий при ней остался.

Маменька, серьги те самые? спросил Пётр, заметив в ушах матери знакомые золотые кольца с бирюзой.

Они, Петенька, улыбнулась она. Твоя бабушка носила, потом мне достались. А теперь… замолчала, но взгляд её сказал всё: теперь они дождутся твоей невесты.

За обедом Пётр рассказывал. Про учителей, про розги, про старого немца, что кричал: «Верд их шпрехен зи, зер?» Про экзамены, про присягу в храме, про то, как вручали диплом и чин.

Коллежский регистратор, четырнадцатый класс, с гордостью произнёс он. Теперь я «ваше благородие», маменька.

Мать всплеснула руками:

Господи! «Ваше благородие»! А я тебя ещё пешком под стол помню!

После обеда Пётр развязал мешок. На столе появились:

· Журналы «Экономический магазин» и «Сельский житель».

· Мешочек с семенами клевера.

· Полевой микроскоп.

· Известь и костяная мука.

· И чертёж немецкого плуга.

Вот, батюшка, Пётр развернул чертёж. Это не наша соха, что землю только царапает. Это плуг. Он переворачивает пласт, сорняки заваливает. Втрое больше урожая даст.

Отец долго разглядывал чертёж, потом поднял глаза:

А мужики? Они этот плуг видали? Запрягать умеют?

Научим, батюшка. Не всё сразу.

Вечером они сидели на крыльце. Отец курил трубку, Пётр пил чай.

Ну, сказывай, начал отец. Чего дальше мыслишь? В город подашься?

Нет, батюшка. Я домой приехал. Здесь моё дело. Земля наша… её поднимать надо.

Отец долго молчал.

Дело говоришь, крякнул он. Только мужиков наших помни. Они не ленивые, но тёмные. Им покажи, докажи, а потом уж требуй.

Буду.

И мать? вдруг спросил отец. Она тебя в чиновники прочила. Не обидится?

Маменька поймёт. Она же сама из земли.

Утром Пётр вышел на крыльцо. Велел собрать мужиков.

Через полчаса перед ним стояло человек двадцать. Староста Сергей вышел вперёд.

Мужики! начал Пётр. Я вернулся. Учился я сельским наукам. Хочу, чтоб у нас урожаи выше были.

Мужики зашумели.

Будем пробовать новое. Удобрения, травы сеять, плуги. Кто захочет помогу. Кто не захочет силой не понуждаю.

Сергей, выслушав, сказал:

Дело, барин, хорошее. Только ты нас не гони, дай срок. Мы люди тёмные, нам показать надо.

Покажем, Сергей. Всё покажем.

Они пошли с отцом по полям.

Земля ещё не просохла, ноги вязли в грязи.

Вот тут бы дорожку сделать, задумчиво сказал Пётр. Каменную, или хотя бы гравием отсыпать. Чтоб в любую погоду проехать можно.

Дорого, крякнул отец.

А мы не сразу. Помаленьку.

Прошли через сад. Яблони, посаженные отцом ещё в двадцатых, уже разрослись. Потом лесок молодой, но густой.

Вышли к роднику. Вода прозрачная, холодная. Рядом стоял огромный дуб старый, могучий, с корнями, что жадно пили воду.

Помню, сказал Пётр, я тут мальцом чернику собирал.

И мне приглянулось. Это наше место, родовое.

Пётр сорвал ягоду черники, отправил в рот. Кисло-сладкий вкус детства.

Вечером, вернувшись, Пётр достал семена клевера. На участке за садом он разметил грядки.

Завтра посеем, сказал он отцу. Посмотрим, как примется.

Отец кивнул.

А Пётр взял щепотку костяной муки, понюхал.

А пока… он взял тетрадь, зажёг свечу. Буду записи делать. Чтоб ничего не упустить.

«День первый по возвращении. Земля ещё сыра, но клевер можно сеять. Отец согласен на опыты. Завтра пробный посев. Дай Бог, чтоб принялся…»

За окном догорал закат.

Глава 3 Визиты

Глава 3 Визиты.

Май 1855 года. Имение Петровых

Флигель садовника

Утро выдалось ясное, росистое. Пётр, напившись чаю, отправился в сад. Там, в небольшом флигеле, ютился старый садовник Степан тот самый, что когда-то учил маленького Петра сажать грядки и прививать яблони.

Флигель был маленький, всего две комнаты, но вокруг него кипела жизнь. Степан, несмотря на годы, вставал затемно и уже возился в огороде.

А, барин! обрадовался он, увидев Петра. Так долго вас не видал. Как учёба? Как столица?

Хорошо, Степан, хорошо. Пётр присел на скамейку рядом. Я вот к тебе с делом.

Он рассказал про теплицу. Небольшую, скромную, но дельную. Такую, чтоб зимой зелень выращивать, а летом рассаду.

Я в училище про такое читал, говорил Пётр, чертя палкой на земле. Каркас деревянный, стёкла вставить, печку сложить. И тепло, и светло.

Степан задумался, почесал затылок:

Дело, барин, хорошее. Только стёкла где брать? Дорого небось?

Дорого, — согласился Пётр. — Но мы не сразу. Потихоньку. Начнём с малого, а там видно будет.

Они обошли сад, осмотрели грядки, потрогали землю. Пётр показал Степану семена клевера, объяснил, как их сажать.

Хитро, крякнул Степан. Ну давай попробуем.

Камень для дорожек

После обеда Пётр пошёл к реке. Вода была ещё холодная, но уже прозрачная. На мелководье лежали камни — плоские, ровные, будто специально отшлифованные.

Вот он, пробормотал Пётр, поднимая один. То, что надо.

Вернувшись в деревню, Пётр позвал мужиков. Показал им камень:

Глядите, мужики. Такой нам нужен для дорожек. Чтоб в грязи не вязнуть. Есть в реке такой?

Есть, барин, ответил Еремей. Да и по берегам валяется. Только таскать его... Силушки много надо.

А мы потихоньку, улыбнулся Пётр. Не зараз. Кто поможет тому заплачу.

Мужики зашевелились. Деньги дело хорошее.

А это что? спросил Еремей, показывая на другой камень, серый, с прожилками.

Это известняк, ответил Пётр. Для удобрений. Если его обжечь, известь получится. Ею землю удобряют, чтоб кислой не была.

Известняк, повторил Еремей. У нас по округе такого нету?

Вы ищите, мужики. Где-нибудь да есть. А найдёте я вознагражу.

Мужики загудели, зашумели, но в глазах загорелся интерес.

На следующее утро Пётр запряг лошадь и отправился с визитами к соседям. Так полагалось: вернулся с учёбы объезжай всех, покажи себя.

Первым на очереди был Собакин. Помещик с забавной фамилией, живший верстах в пяти.

Усадьба Собакина встретила Петра необычно. Ещё в передней его облаяли псы огромные, лохматые, сидевшие на цепях. Слуга, мордатый мужик в армяке, еле отогнал их.

Проходите, барин, сказал он. Барин у себя.

Вторая комната оказалась ещё удивительнее. Вдоль стен стояли клетки с птицами попугаи, канарейки, какие-то пёстрые пичуги, заливавшиеся на все голоса. В углу громоздились охотничьи трофеи: ружья, пистоли, сабли, чучела уток и лис.

Сам хозяин сидел в кресле, курил трубку и смотрел на Петра с любопытством.

А, Петров! загремел он. Слышал, слышал! Вернулся учёным! Проходи, садись. Чего стоишь?

Пётр сел. Собакин оказался человеком лет пятидесяти, коренастым, с красным лицом и густыми бакенбардами. Одет он был в домашний сюртук, засаленный и местами прожжённый.

Ну, рассказывай, где был, что видел? Спросил он.

Пётр рассказал про училище, про новые методы, про удобрения.

Собакин слушал вполуха, поглядывая на птиц. Потом махнул рукой:

Это всё, батенька, теория. А ты вот спроси, сколько у меня душ? Четыре двора, и всего делов. Да шинок держу, так тот крестьян спаивает. А что делать? Доход нужен.

А поле у вас есть? спросил Пётр.

А как же целых два оживился Собакин. Одно сдаю в аренду соседям — Второе только заболоченное возле речки разлив зачастил. Там черника растёт, утка водится. Я бью иногда, и ладно. Опять же укос травы лошаденку кормить чем то нужно Меня всё устраивает.

А если поле осушить? Осторожно спросил Пётр. Урожай бывает?

Осушить? Собакин задумался. Хлопотно. Да и денег нет. Так и живём.

Пётр понял: разговор бесполезен. Этот человек ничего не хочет менять.

Перед отъездом Собакин сунул Петру в руки маленькую клетку с канарейкой:

Бери, Петров. Птичка хорошая. Пусть у тебя живёт. Моих вон сколько, одной меньше — не заметят.

Пётр поблагодарил и поехал дальше. Весь день он разъезжал по уезду, заезжал к соседям, вёз поклоны, слушал сплетни. Говорили о неурожае, о ценах, о новом исправнике, о том, что Собакин совсем одичал со своими псами и птицами.

К вечеру, уставший, Пётр выбрался на дорогу домой. Лошадь шла шагом, телега покачивалась. В клетке на сиденье сидела канарейка и тихо попискивала.

Пётр смотрел на неё, на проплывающие мимо поля, на заходящее солнце, и думал о Собакине. Как можно так жить? В клетке? Среди псов и птиц? Не видя дальше своего носа.

Он остановил лошадь, открыл дверцу клетки. Канарейка, не веря своему счастью, выпорхнула наружу, покружила над головой и скрылась в ближайшей роще.

Лети, прошептал Пётр. Живи и радуйся.

Уже в темноте он въехал во двор. Мать ждала с ужином, отец с трубкой на крыльце.

Ну, как съездил? спросил отец.

По-разному, батюшка. Пётр сел рядом. К Собакину заезжал. У него там… не люди, а звери. И сам он…

Знаю, крякнул отец. Он всегда таким был. Охотник. Ему бы по лесам шастать, а не хозяйством заниматься. Жалко мужиков его.

А я ему про поле заболоченное говорил. Про то, что осушить можно. Не хочет.

Не хочет, значит, не надо, философски заметил отец. Ты своё дело делай. А Собакин… сам как-нибудь.

Пётр кивнул, но думал о другом. О дорожках, о камне, о теплице, о клевере. О том, что завтра нужно сеять, копать, пробовать.

Он был дома. И это было главное.

Глава 4 Служба

Глава 4. Начало Службы

Верстах в десяти от имения Петровых, за рекой, лежали земли, когда-то принадлежавшие монастырю. Теперь они числились за казной, но местные крестьяне всё равно называли их «монастырскими». Земля здесь была неважная суглинок, местами заболоченный, но крестьяне держались за неё.

На краю этих земель, у самой реки, стояла часовня. Маленькая, деревянная, почерневшая от времени. Поставлена она была по завещанию одного старого купца, пожелавшего, чтобы на его земле всегда горела свеча за упокой его души. Церкви земли отошло немного, но и того было мало. В основном тут селились те, кому не повезло с наделами «неудобья» называли такие участки.

Рядом с часовней ютились два двора. Хозяева их считались государственными крестьянами, но жили бедно. Ещё три семьи бобылей безземельных, почти нищих ютятся в покосившихся избёнках. А чуть поодаль, на пригорке, стоял старый дом, окружённый дикими яблонями. Там жил человек, которого все звали просто Дичок.

Пётр в тот день отправился на реку проверить, не вышла ли рыба на нерест. Лошадь он оставил на берегу, а сам пошёл вдоль воды.

И вдруг увидел: в воде, у самого берега, барахтается человек. Старый, в мокрой одежде, пытается выбраться, но сил уже нет. Пётр, не раздумывая, бросился в воду, подхватил старика и вытащил на берег.

Жив? спросил он, переводя дух.

Старик открыл глаза, закашлялся, выплёвывая воду. Потом перекрестился:Жив, батюшка, жив. Спасибо тебе. Думал, конец пришёл. Лодка перевернулась, а я плавать не умею…

Пётр помог ему сесть. Старик оказался тем самым Дичком, о котором говорили крестьяне.

А тебя как звать-то? спросил старик.

Пётр. Петрович

А, знаю, знаю. Капитана сын. Слышал про тебя. Учёный, говорят.

Пётр помог старику дойти до его дома. Дичок жил бедно, но чисто. Вокруг дома запущенный сад, за домом огород, чуть дальше выпас для скота. Внизу, под обрывом, блестела река.

Место хорошее, заметил Пётр.

Место доброе, согласился Дичок. Да только один я. Сын в город уехал, не вернулся. Дочь замуж вышла, далеко. Вот и маюсь.

На другой день, когда Пётр снова приехал к реке, к нему подошёл молодой парень. Рослый, светловолосый, с открытым лицом.

Здорово, сказал он. Это Ты Петров?

А я Иван. Однодворец. Слышал, ты деда Дичка спас. Спасибо тебе. Он мне как родной.

Иван оказался соседом. Его семья владела небольшим участком земли считались они не крестьянами, а однодворцами, то есть имели право на землю и даже могли владеть крепостными, но сами пахали. Таких по уезду было немного.

Они разговорились. Иван жаловался на землю, на начальство, на беспорядки.

Ты грамотный? спросил Пётр.

Немного. Дьячок учил. Он у нас много знает, хоть и пьёт.

Дьячок, отец Паисий, служил в той самой часовне. Он и вправду много знал о помещиках, о крестьянах, о землях, о тяжбах. Пётр зашёл к нему, принёс просфору и немного денег.

Дьячок, мужик лет пятидесяти, с хитрыми глазами и красным носом, обрадовался:

А, Петров! Слышал, слышал. Спаситель наш. Садись, рассказывай.

Пётр рассказал о своих планах. Дьячок слушал, кивал, потом сказал:

Ты, парень, в уезде служить пробовал? Там землемер нужен. Межи мерить, земли описывать. Толковый человек там надобен.

А возьмут?

Попробуй. У нас предводитель дворянства человек хороший, старый князь Оболенский. Он к таким, как ты, благоволит.

Вернувшись домой, Пётр долго думал. Служба в уезде это не просто работа. Это возможность узнать все земли, всех людей, все нужды. Это опыт, который потом пригодится в хозяйстве.

Вечером он сел с отцом на крыльце.

Батюшка, я думаю на службу пойти. В уезд, землемером.

Отец долго молчал, попыхивал трубкой.

Дело, наконец сказал он. Только не бросай имение. Земля ждать не будет.

Не брошу, батюшка. Буду приезжать, помогать. И маменьке, и вам.

Ну, смотри. Я поговорю с князем.

Представление в уездном дворянском собрании

Через неделю отец и сын поехали в Лугу уездный город. В дворянском собрании было людно помещики, чиновники, офицеры. Князь Оболенский, старик с седыми бакенбардами, встретил их приветливо.

Петров! воскликнул он, увидев отца. Сколько лет, сколько зим! А это сын?

Сын, ваше сиятельство. Учился в Вольном экономическом. Теперь хочет служить.

Князь оглядел Петра цепким взглядом, задержался на его книгах, на чертеже плуга, который Пётр держал в руках.

Хочешь землю мерить? Дело нужное. Место есть. Помощник уездного землемера, коллежский регистратор. Твой чин как раз подходит под должность. Жалование 12 рублей 50 копеек ассигнациями в месяц 43р в год серебром да выслуга лет. Маловато, но с хозяйством осилишь . Согласен? Согласен, ваше сиятельство. И за рекомендацию особое спасибо. Князь улыбнулся. Не спешите благодарить. Служба она покажет, чего вы стоите.

Но знайте, Пётр: я вижу вашу тягу к земле. И отец ваш заслужил, чтобы сына не обошли. Он помолчал, потом добавил тише: В уезде скоро большие перемены. Земля возможно будет переходить в другие руки. Толковый землемер это не просто чиновник. Это будущее. Вы мне нужны. И, может быть, я ещё вам пригожусь.

Пётр снова поклонился, уже не формально с уважением. Приходите завтра в управу, — сказал князь. Я представлю вас старшему землемеру, Семёну Ивановичу. Он человек строгий, но справедливый. Покажете себя я о вас не забуду.

Князь оглядел Петра цепким взглядом:

Договорились , ваше сиятельство.

Вот добро вот и хорошо.

Наутро Пётр стоял у дверей уездной управы. Здание было невысоким, с облупившейся штукатуркой и тяжёлыми дубовыми дверями. Внутри пахло бумагой, чернилами и старым деревом.

В приёмной его встретил секретарь уездного суда сухой, подвижный человек лет пятидесяти, с остренькой бородкой и пенсне на носу. Он окинул Петра быстрым взглядом и кивнул.

Петров? Проходите. Князь предупредил.

Он провёл Петра в общую комнату, где за длинным столом сидели трое чиновников. Пожилой, с красным носом, что-то записывал в толстую книгу. Молодой, с мечтательными глазами, вертел в руках гусиное перо. Третий, средних лет, в потёртом сюртуке, поднял голову, увидев нового.

Господа, сказал секретарь. Это Петров. Новый помощник землемера. Вольного экономического воспитанник. Прошу любить и жаловать.

А-а, протянул пожилой, не отрываясь от книги. Ещё один учёный. Ну, садись, показывай, что умеешь. Только без лишней науки, у нас тут дело простое: межи, карты, споры с мужиками.

Молодой улыбнулся Петру:

Не бойтесь, Семён Иванович строгий, но справедливый. А я Михаил. Тоже помощник. Будем вместе мерять, чертить, спорить.

Третий чиновник молча кивнул, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения.

Секретарь указал Петру на свободный стул у окна.

Вот ваше место. Пока разбирайтесь. Семён Иванович даст первые задания.

Пётр сел, огляделся. На столе лежали стопки бумаг, старые карты, засохшие чернильницы. Но в этом беспорядке чувствовался свой порядок. И он понял это его место. Пока не главное. Но своё.

В первые дни службы Петра ввели в курс дела.

Пожилой, которого звали Семён Иванович, крякнул:

А, землемер. Ну, давай, учись. Тут работы непочатый край.

Пётр быстро освоился. Приходилось разбирать кипы бумаг указы, грамоты, прошения, регистрации рождений и смертей. Но главное выезды на места. Он объезжал уезд, смотрел земли, спорил с помещиками, мирил крестьян.

В 1853 году, когда началась Крымская война, жизнь в Луге изменилась. Война не коснулась уезда напрямую, но дышала в каждую бумагу рекрутские списки, подводы для армии, прошения семей, чьи кормильцы ушли на фронт. Работы прибавилось, но жалование оставалось прежним 12 рублей 50 копеек ассигнациями в месяц. 43 рубля серебром в год которых едва хватало на скромную жизнь. Благо выручала усадьба под боком.

Пётр продолжал служить. В его обязанности входило оформление рекрутских наборов, ведение учёта имущества для нужд армии, переписка с губернским правлением. Каждый день кипы бумаг, слёзы матерей, сухие строки указов.

В свободное время, когда удавалось вырваться, он приезжал в имение. Помогал отцу, успокаивал мать, по вечерам сидел над картами и чертежами. На столе в его канцелярии всё чаще лежали планы будущих полей, наброски теплиц, выписки из книг о клевере и удобрениях.

Он мечтал: после войны он сможет заняться тем, что действительно важно. Землёй. Семенами. Урожаями.

Но пока служба. И терпение.

Он часто вспоминал дом тенистый сад Отца Мать Ивана, Дичка, Собакина с его псами и канарейкой. Все они были частью одной большой семьи уездной России. И он, Пётр Петров, был её частью

Глава 5 Первые дни службы.

Пётр привыкал быстро. На четвёртый день он уже знал, где лежат чистые бланки, где хранятся старые карты, у кого из писцов можно попросить чернил, а кого лучше обходить стороной по утрам.

Его место у окна оказалось удачным: свет падал на стол, не слепил глаза, и можно было разглядеть каждую линию на чертеже. Первое задание Семён Иванович дал простое, но важное: перемерить участок за рекой, который два года не могли поделить два помещика.

Там бумаги есть, сказал он, протягивая Петру тонкую папку. Но бумаги одно, а земля другое. Поезжайте, посмотрите, начертите. Потом скажете, кто прав.

Пётр взял папку, прикинул в уме дорогу. Верст двадцать, не меньше.

Когда ждать?

К вечеру завтра. Не позже.

Лошадь дали в уездной конюшне гнедую, смирную, с вытертой спиной. Пётр оседлал её, приторочил к седлу сумку с бумагой, углём, верёвкой для промеров.

Дорога была знакома те же поля, те же перелески, те же деревни, которые он уже начал запоминать. Но теперь он ехал не как проезжий, а как человек, от которого ждут дела.

К вечеру он добрался до спорного участка. Земля была ровная, но вдоль межи тянулся старый, полузаросший ров. Пётр спешился, прошёлся вдоль него, прикинул шагами ширину, зарисовал в блокнот.

На обратном пути его нагнал дождь. Промок, замёрз, но в голове уже складывалась карта.

Он приехал в управу к полудню, мокрый, но с готовыми чертежами. Семён Иванович молча развернул лист, долго смотрел, потом поднял глаза.

Толково. Ров через поле — вот он, на плане. Ясно, где чья земля. Передайте секретарю пусть внесут в дело.

Пётр кивнул. Спросил:

А кто из помещиков прав?

Семён Иванович усмехнулся Земля она всегда права. А люди пусть спорят.

Он протянул Петру ещё одну папку.

Вот, новое дело. Дальше, у Никольского погоста. Там мужики жалуются староста землю отрезал. Проверьте.

На следующий день Петр отправился к Никольскому погосту.

Дорога туда заняла полдня. Пётр ехал через редкие деревни, мимо покосившихся крестов на старых кладбищах, мимо полей, которые уже начали желтеть. Когда он добрался до места, его встретил высокий, сутулый мужик в рваном армяке. Он смотрел настороженно, но без враждебности. Ты, что ль, землемер? Ваше Благородие Мужик снял шапку, сказал. А насчёт земли... Поможешь? Попробую. Они прошли по меже. Мужик показывал, где, по его словам, проходила старая граница. Пётр слушал, замерял, записывал. К вечеру у него были три версии: мужика, старосты и старая, выцветшая грамота, которую мужик принёс из дому. Приеду в управу, разберусь, сказал Пётр. Ты пока не ссорься. А чего ссориться, — вздохнул мужик. — Земля-то общая. Только один её тянет в свою сторону, а мы с голоду пухнем. Вечер в управе Пётр вернулся поздно. В управе уже никого не было, кроме ночного сторожа. Он зажёг свечу, разложил карты, переписал свои записи. Он думал о том, что земля она всегда одна, а людей много. И каждый хочет, чтобы межа проходила по его правде.

На следующий день вечером, когда солнце клонилось к закату, Пётр сидел в своей комнате в имении и переписывал начисто чертежи. За окном шумел сад, где-то лаяла собака.

Отец заглянул в дверь:

Как служба?

Хорошо, батюшка. Дельно. Вижу, что земля просит порядка.

И не только земля, усмехнулся отец. Люди тоже. Ты гляди, не зазнавайся. Помни: твоя карта не власть. Она правда. Не ври на бумаге, и не ошибёшься.

Пётр кивнул. Знал: эти слова он запомнит навсегда.

Когда Пётр вышел во двор, к нему подошел староста Сергей. Вид у него был озадаченный и радостный одновременно.

Барин! А барин! Идите скорей, там такое!

Пётр не успел даже слова сказать. Сергей махнул рукой в сторону поля.

Клевер! Он же во-о-он какой!

Пётр пошёл за ним. И остановился. Там, где весной он вместе со Степаном разметил грядки, теперь стояла зелёная стена. Клевер вымахал почти по пояс густой, сочный, в цвету. Пчёлы гудели над ним так, что воздух дрожал.

Это… это вы, барин? спросил Сергей. Такое в нашей стороне не видали.

Не я, ответил Пётр. Земля. Я просто помог ей.

Он опустился на колени, провёл рукой по верхушкам цветов. Тёплые, влажные, живые.

Вечером за ужином он рассказал отцу:

Всё. Клевер прижился. Через месяц можно будет скосить на сено. А на следующий год раздать мужикам семена.

Дай Бог, ответил отец. Они уже смотрят. Приходили, спрашивали: что это, откуда, как с этим быть.

А ты что сказал?

Сказал: идите к Петру. Это он придумал.

На следующий день к дому пришли двое мужиков. Старший плотный, с окладистой бородой держал шапку в руках.

Барин, мы это… говорили. Хотели б и у себя попробовать. Траву ту, клевер. Как его сеять?

Пётр улыбнулся.

Приходите завтра. Покажу. И семена дам.

Они ушли, кивая и перешёптываясь. А Пётр смотрел им вслед и думал: вот оно. Начинается. Не только на его поле. Но и в Миру.

Глава 6 Дела земные.

Глава 6. Дела земные.

Когда Пётр приезжал домой, он не отдыхал. Он шёл в сад, в поле, к крестьянам. Клевер стоял густой, сочный. Его уже начали косить сено было душистым, тяжёлым. Степан, старый садовник, только руками разводил: Такого сена в наших краях не видали. И пчёлы гудут, и коровы сыты. Пётр стоял у стога, вдыхал запах сухой травы и думал о том, что это только начало.

В один из вечеров в имении Петра застала необычная гостья. К крыльцу подошла женщина лет сорока, с двумя детьми. Мальчик держал отцовскую шапку, девочка пряталась за юбку матери.

Барин, сказала она, глядя в землю, вы уж простите. Дело есть.

Бросьте, голубушка, ответил Пётр. Зовите меня Пётр Петрович.

Он пригласил их в дом, усадил за стол, велел подать хлеба и молока.

Рассказывай.

Она рассказала. Муж ушёл на заработки в Петербург, обещал вернуться к осени, но пропал. Участок их, три десятины некого пахать. Староста грозится отдать землю другому, пока она одна с детьми.

Помогите, барин. Не дайте в обиду.

Пётр молчал. Потом спросил:

Грамота есть? Документ на землю?

Она достала из-за пазухи завёрнутый в тряпицу лист. Старый, с выцветшими чернилами, но чёткий.

Пётр прочитал, кивнул:

Земля ваша. До срока, пока муж не вернётся, никто её у вас не возьмёт. Я завтра же съезжу к старосте и скажу.

Женщина заплакала. Дети смотрели на Петра большими глазами. Спасибо, барин. Она ушла, прижимая к себе детей. Пётр долго смотрел им вслед.

Пётр всё чаще оставался в Луге на ночь. В канцелярии прибавилось работы осенью мужики заканчивали полевые работы и начинали разбираться с земельными спорами. Кто-то перепахал межу, кто-то скосил чужой луг, кто-то просто захотел доказать, что его дед владел на три сажени больше.

Семён Иванович, старший землемер, уже не смотрел на Петра с настороженностью. Он давал ему сложные дела, проверял на глаз, но всё чаще кивал:

Толково, Петров. Есть у вас глаз.

Пётр чертил карты, ездил по уезду, спорил, доказывал, улаживал. С крестьянами он разговаривал просто, без барской спеси. Они привыкли к нему и уже не боялись.

Как-то раз, возвращаясь из объезда, Пётр застал в канцелярии смех. Михаил, его молодой коллега, держался за живот, а писарь Иван с красным носом тот самый, с которым Пётр познакомился в первый день отирал слёзы.

Что случилось? спросил Пётр.

А-а, махнул рукой Иван. Ты не слышал. К нам приезжал помещик из Заречья. У него мужики на сенокосе подрались. Так он привёз не свидетелей, а целый мешок сена и говорит: «Глядите, это моё! Оно жёлтое, а его зелёное!»

И что? улыбнулся Пётр.

А то, усмехнулся Семён Иванович, который тоже сидел в углу с бумагами. Что теперь мы знаем: сено бывает жёлтым и зелёным, а межа — там, где нарисуем. На всё отдельный акт, подпись, печать. Ну и пять рублей «за ускорение» как же без этого.

Пётр засмеялся. И понял: здесь, в управе, тоже есть свои законы. И они не всегда в бумагах.

Михаил он был старше Петра всего на пару лет часто задерживался в канцелярии вместе с ним. Они пили чай из одного заварочного чайника, обсуждали дела, спорили о земле.

Ты знаешь, сказал как-то Михаил,я тоже хотел в Вольное общество. Да не взяли. Не хватило связей. А ты вот, учился. Теперь землю меряешь, мужики тебя слушают.

А ты? спросил Пётр.

А я здесь, усмехнулся Михаил. Но глядя на тебя, начинаю думать: может, и мне попробовать что-то новое.

Семён Иванович иногда подходил к их столу, садился напротив, молчал, а потом выдавал короткое, ёмкое замечание, которое заставляло обоих замолкать и пересматривать свои чертежи.

Молоды ещё, говорил он. Земля она не спешит. Она ждёт, когда ты ошибёшься. А ты не ошибайся.

Однажды Пётр заночевал в дальней деревне. Дорогу замело, возвращаться было поздно. Мужики, чей спор он разбирал, пригласили его в избу.

Сидели при лучине. Староста, Филипп, старый, сухой мужик, рассказывал сказку. Про землю, которая была живой, про то, как она умела говорить, если её не обижать.

Земля, барин, она как баба. Если лаской родит. Если плетью засохнет. Мы, бывало, деды наши не грамотные были, а знали: когда копать, когда сеять, когда не трогать вовсе. А теперь, он вздохнул, теперь бумаги, указы. А земля-то та же.

Пётр слушал. И думал о том, что в этих словах больше правды, чем в любом указе.

Дорога домой

Когда Пётр вернулся в имение, он долго сидел на крыльце, глядя на снег. Вспоминал байку про жёлтое сено, улыбку Михаила, слова Семёна Ивановича, сказ старого Филиппа.

Клевер под снегом ждал весны.

Пётр зажёг свечу, открыл тетрадь и записал:

«Земля не прощает спешки. Она ждёт, когда ты научишься слушать».

В одну из зимних ночей Петру приснился клевер. Не поле целое море зелёного цвета. Он шёл по нему, и трава шелестела под ногами, как живая. Где-то вдалеке стоял человек. Высокий, в домотканой рубахе. Пётр хотел подойти ближе, но проснулся.

За окном была ночь. Снег падал ровно и тихо. Пётр долго смотрел в темноту. Потом закрыл глаза.

Глава 7 Зимние Воспоминания

Глава 7. Зимние Воспоминания

Долгими зимними вечерами Петр вспоминал прошедший год. Подводил итоги строил планы.

Теперь, когда клевер уже дал всходы и мужики начали приходить за семенами, Пётр всё чаще думал о том, как сохранить урожай, как приумножить то, что дала земля. И осень не заставила себя ждать.

Осень в тот год выдалась на диво тёплая, сухая, золотая. Поля пожелтели, леса заиграли багрянцем, а в воздухе стоял тот особый, прозрачный запах, который бывает только в пору листопада.

Клевер скошен , высушен , уложен в стога. Сена теперь было вдоволь и для своих лошадей, и на продажу.

Теплица, которую задумали ещё весной, потихоньку обретала черты. Стены насыпали из земли и глины — так, как учили в училище, как советовал Степан. С реки натаскали камня, уложили его в основание полу землянки . К зиме надеялись закончить стены , а по весне каркас, крышу вставить стёкла и сложить печь.

К весне будет, барин, говорил Степан. И огурцы будут, и помидоры, и зелень разная. Всё как ты хотел.

Пётр смотрел на дело рук своих и радовался. Малое, но своё.

А ещё по имению уже вились первые каменные тропинки. Камень брали там же, в реке плоский, ровный, удобный. Мужики, кому Пётр платил за работу, таскали его, укладывали, подгоняли. Теперь можно было пройти от дома до сада, не увязая в грязи.

Теперь и в дождь не страшно, говорила матушка, выходя на крыльцо.

Это только начало, маменька, отвечал Пётр. Со временем весь двор вымостим.

В один из дождливых вечеров, когда работать в поле стало нельзя, Пётр отправился к соседу зажиточному помещику, у которого, по слухам, была богатая библиотека.

Помещик, пожилой вдовец с седыми бакенбардами, встретил его радушно. Узнав, что Петру нужны книги по сельскому хозяйству, он оживился:

Есть у меня одна редкость. «Курс сельского хозяйства» 1837 года. Две книги. Сам когда-то по ним учился. Бери, почитай. Только верни, когда прочтёшь.

Пётр бережно взял книги, прижал к груди. Дома, при свете свечи, он погрузился в чтение. Страницы, пахнущие стариной, чертежи, таблицы, рассуждения о севооборотах, об удобрениях, о породах скота… Это было то, что нужно.

Дождливые вечера теперь были не в тягость, а в радость.

Оставшиеся с весны мешочки с известью и костяной мукой Пётр не забыл. Ещё весной он удобрил ими несколько грядок в огороде, пометил их колышками. Теперь, когда пришла пора уборки, разница была видна невооружённым глазом.

Гляди, маменька, позвал он мать. Вот эти грядки с удобрениями. А эти без.

Матушка ахала, всплескивала руками:

Да они же вдвое больше! И листья какие сочные!

То-то и оно, довольно говорил Пётр. Теперь будем всё поле так удобрять. Но не все воспоминания были теплыми

В газетах приходили тревожные вести. Осенью 1855 года до уезда докатилась новость: бомбардировка Таганрога. Англо-французская эскадра обстреляла город, высадила десант. Хотя десант отбили, весть была тревожной: враг подступал к самым границам империи.

В дворянском собрании только и говорили что об этом. Пётр слушал и думал , о тех, кто там, на юге. И о том, что здесь, в тылу, нужно делать своё дело чтобы страна выстояла.

Осенью в уезде началась подготовка к дворянским выборам. Предводителя дворянства, заседателей, судей всё это нужно было выбирать заново. Пётр, как землемер, оказался в самой гуще событий.

Поможешь? спросил его князь Оболенский. Разъезды нужны, бумаги развезти, людей оповестить.

Помогу, ваше сиятельство.

Пётр носился по уезду, развозил пакеты, говорил с помещиками, слушал сплетни. Нужно было выглядеть подобающе мундир чистил каждый вечер, сапоги надраивал до блеска.

Скоро и тебя выберут, шутил отец.

Рано ещё, батюшка.

В конце октября в уездном городе открылась осенняя ярмарка. Пётр с крестьянами повёз туда часть урожая: мешок клеверного семени, мелкое зерно, овощи с огорода.

Торговались крестьяне бойко. Клевер ушёл быстро купцы оценили качество. Овощи тоже разобрали.

На вырученные деньги Пётр купил:

восковые свечи для долгих вечерних чтений,

гусиные перья писать письма и вести записи,

мешок отборного крупного зерна на посадку в будущем году на образцовом поле

А ещё он долго стоял у лавки, где продавали лошадей. Смотрел на красивых, статных коней, запряжённых в щегольские коляски, и мечтал.

Вот бы мне такой выезд, как у отца, вздохнул он. С кучером. Сам бы правил.

Но денег на такое не было. Да и кобылка у него была смирная, добрая, в яблоках, по кличке Пчёлка. Она ждала его дома.

Ничего, Пчёлка, шептал он, садясь в отцовский экипаж (отец давал иногда для службы). Подождём. Заработаем.

Вечером, вернувшись с ярмарки, Пётр сидел с матушкой на кухне. Она поила его чаем с мятой, пододвигала пирожки.

Устал, сынок?

Немного, маменька. Но хорошо устал.

Ты много берёшь на себя, осторожно сказала она. Служба, имение, теплица эта… А жениться когда думаешь?

Пётр улыбнулся:

Успею, маменька. Сначала хозяйство на ноги поставлю.

Смотри, вздохнула она. Я в твои годы уже тебя нянчила.

Всё будет, маменька. Всему своё время.

Она погладила его по голове, как в детстве, и пошла укладываться. А Пётр ещё долго сидел у окна, смотрел на звёзды и думал о будущем.

Глава 8 Весна

Глава 8 Весна

Зима в тот год выдалась снежная, но не лютая. Дороги стояли накатанные, санный путь одно удовольствие. Пётр выехал затемно, чтобы к обеду быть в Луге. Пчёлка, его смирная кобылка в яблоках, бежала ровно, только полозья поскрипывали по насту да колокольчик позванивал под дугой.

В Лугу он прибыл к полудню. Городок встретил его привычным запахом дыма из печных труб, скрипом ворот и редкими прохожими, кутавшимися в тулупы.

В уездной управе его уже ждали. Бумаги, отчёты, подписи всё как обычно. А на прощание казначей, подслеповатый старичок в очках, протянул ему несколько ассигнаций:

Это вам, Петров, кормовые. По пять рублей в месяц ассигнациями теперь полагаются. Слышали? Выборы скоро. Вот и зачастили по уезду разъезды.

Пётр взял деньги, поблагодарил. Пять рублей невелик куш, но к жалованью прибавка добрая. И точно, выборы не за горами. Значит, работы прибавится.

Выйдя из управы, Пётр решил не спешить. Зашёл в лавку, купил тёплые перчатки старые уже прохудились. А у знакомого купца приметил старый, но добротный французский зонт. Торговаться не пришлось — купец уступил за полцены, зная Петрова за честного человека.

В хозяйстве пригодится, сказал Пётр, пряча зонт в сани.

Возвращение. Разговор с травницей

В имение он вернулся уже в сумерках. Матушка ждала с ужином, но Пётр, перекусив наскоро, отправился к Марфе-травнице. Старуха жила на краю деревни, в маленькой избушке, окружённой сухими пучками трав, развешанных под стрехой.

Марфа встретила его приветливо, усадила на лавку, поставила перед ним кружку с травяным взваром.

С чем пожаловал, барин?

Соскучился, Марфа, улыбнулся Пётр. И по делу. Расскажи мне про землю. Про то, что сама знаешь.

Старуха хитро прищурилась, но рассказывать начала охотно.

Ты на лес глянь, говорила она. В лесу всё по делу. Гриб растёт он дереву друг. Корни грибницы с корнями деревьев сплетаются, друг дружке помогают. Гриб дереву воду, дерево грибу сладость. А как гриб сгниёт перегной даёт. Землю кормит.

Пётр слушал, кивал, запоминал. В училище про такое не рассказывали.

А про поля что скажешь?

Озимые, продолжала Марфа, они с осени силу набирают. Пшеница, рожь, ячмень у каждого свой норов. Рожь она землю любит, но не жирную. Пшеница та прихотливее. А ячмень он везде вырастет, лишь бы не кисло.

А на реку глянь, махнула она рукой в сторону, где за окнами угадывалась река. Тростник где растёт? Где вода стоячая. А в тростнике тина. Ил на дне копится. А ил это же сила! Его на поля вывози земля благодарить будет.

Пётр вспомнил, как в детстве таскал с реки чёрный, жирный ил на грядки. Матушка тогда хвалила, а он и не понимал, зачем.

Значит ил хорошее удобрение?

Лучшее, кивнула Марфа. Только сушить надо, да не пересушить.

Пётр задумался о доме. Дом стоял на возвышенности, склон спускался к реке.

А что, Марфа, спросил он, если по склону террасы сделать? Цветы посадить, ягоды, кусты, овощи? Чтоб и красиво, и польза.

Дело говоришь, барин. Глаза старухи блеснули. Земля на склоне быстрее прогревается, солнца больше. Если террасы правильно сделать, вода не застаивается, корни дышат. Сделай не пожалеешь.

Пётр представил, как это будет выглядеть, и улыбнулся.

И ещё, Марфа. Куры у нас плохо несутся. Что делать?

Старуха задумалась, перебирая пучки сухой травы.

Куры, барин, они тоже ухода просят. Ты им зерно даёшь? А траву? А золу? Курица без золы не живёт она в ней купается, блох выводит. А ещё... она достала с полки мешочек, протянула Петру. Вот, крапиву сушёную добавляй в корм. И яйца будут, и здоровее будут.

Пётр взял мешочек, понюхал. Пахло летом, солнцем, жизнью.

Спасибо, Марфа за науку

Ступай, барин. Земля тебя ждёт.

Вернувшись, Пётр долго сидел у окна, глядя на звёзды. Мысли роились в голове: террасы, ил, крапива для кур, озимые, перегной. И Марфины слова: «Земля тебя ждёт».

Он достал тетрадь, зажёг свечу и начал записывать. Чтобы ничего не забыть.

Весна в тот год пришла ранняя и дружная. Снег сошёл быстро, обнажив черную, жирную землю, пахнущую прелью и надеждой. Пётр не находил себе места с утра до вечера пропадал то в саду, то в поле, то у реки.

Но главное событие весны свершилось в теплице.

Всю зиму, несмотря на морозы и метели, работа не прекращалась. Ещё в январе из Луги привезли старые, но крепкие стёкла купили по случаю у разорившегося купца. Кирпичи для печи тоже ждали своего часа, аккуратно сложенные у стены.

К марту печник из соседней деревни закончил кладку. Печь получилась ладная — жар держала, дымила мало, грела ровно.

Теперь хоть зимой огурцы расти, довольно крякнул он, вытирая пот со лба.

Степан, старый садовник, только руками разводил. Глазам не верю, барин. В такой теплице и впрямь два урожая за лето снимать можно.

Они не ошиблись. Уже к концу апреля на грядках, удобренных с осени навозом, зазеленели первые всходы. А к середине мая поспели ранние огурцы и редис к удивлению и радости всей дворни.

Два урожая за сезон, записывал Пётр в тетрадь. Проверено.

Как только земля подсохла, Пётр отправился в объезд. Ходил по полям, приседал, растирал землю в пальцах, нюхал, пробовал на язык.

Кое-где, там, где пахали глубоко, земля лежала комьями жирная, чёрная, напитавшаяся илом и перегноем.

Здесь глубокая вспашка не нужна, отмечал он. Корни и так достанут. А перепахать только силу потратишь.

Он вспомнил семиполье, о котором читал в старых книгах. Чередование посевов, отдых земли, травы на корм скоту это было лучше, чем трёхполье, к которому привыкли крестьяне.

Будем пробовать, решил он.

Отец, глядя на сыновьи хлопоты, однажды подозвал его:

Пётр, ты это… дело говоришь. Вижу, не зря учился. Хочешь бери себе поле. Вон то, за садом. Твоё будет. Делай что хочешь.

Пётр даже не нашёлся что ответить. Своё поле! Не детская грядка под окном, а настоящее, немалое, на котором можно ставить опыты, пробовать, ошибаться и снова пробовать.

Он обнял отца и бросился мерить шагами будущее владение.

Поле он разбил на семь частей. Каждой своё назначение: пар, озимые, яровые, травы, корнеплоды… Всё как по науке.

А в центре, на самом видном месте, велел поставить столб.

Столб? удивился плотник, старый Герасим. Для чего, барин?

Для красоты, улыбнулся Пётр. И для памяти каждый год посадки будут сменять друг друга по часовой стрелке.

Герасим, хоть и ворчал, но дело своё знал. За гривенник он вырезал на столбе затейливые узоры те, что исстари резали на наличниках и коньках: солнце, землю, колосья, древо жизни.

Когда столб поставили, Пётр долго стоял рядом, разглядывая его. Пахло свежей стружкой и весной. Казалось, сам дух плодородия поселился на этом поле. А Пётр вышел в поле. Солнце садилось, золотя свежевспаханную землю. Столб с узорами стоял на страже, обещая урожай.

Теперь у меня есть поле подумал он, есть где развернутся.

Глава 9 Летние и Осенние хлопоты

Глава 9 Летние и Осенние хлопоты

Теплица, построенная весной, работала на славу. Уже в начале лета поспели первые огурцы, редис, зелень всё то, что в обычное время появлялось на столах лишь к июлю. Степан, старый садовник, только руками разводил:

Глазам не верю, барин. В жисть такого не видал.

Пётр решил не мелочиться. Снарядил подводу, нагрузил её ранними овощами и отправил в Лугу на площадь. Крестьяне, что поехали с товаром, торговали бойко покупатели налетали как пчелы на мёд.

Вернулись они с туго набитыми кошельками.

Сколько выручили? спросил Пётр.

А вот считай, барин, староста высыпал на стол горку монет и ассигнаций. За редис, огурцы да клубнику 40 рублей чистыми. Да ещё 15 рублей за зелень и раннюю морковь. Итого 55 рублей серебром.

Пётр присвистнул. Для первого раза более чем хорошо. Теплица не просто окупилась, она принесла прибыль, о которой он и не мечтал.

Молодцы, похвалил он дав мужикам по 5 р ассигнациями всегда рады заулыбались они обращайтесь уж мы расстараемся.

Лето пора не только работы, но и визитов. По уезду было принято объезжать всех важных людей: предводителя, исправника, зажиточных помещиков. Пётр, хоть и не любил эти разъезды, понимал их необходимость.

В подарок вёз:

глухаря (подстрелил на охоте), мед со своей пасеки, варенье матушкино — малиновое, смородиновое, вишнёвое.

Принимали его везде радушно. За обедом и чаем узнавал он уездные слухи: кто с кем судится, кто землю продаёт, кто дочь замуж выдаёт.

Слышал, Петров, говорил один помещик, у нас в уезде знахарка есть. Старуха за лесом живёт. Многие к ней ездят. И помогает, говорят.

Пётр навострил уши. Знахарка это интересно.

Травница Марфа, которая уже не раз помогала Петру советами, рассказала о ней.

Это бабка Агафья. Она за рекой живёт, в лесу. К ней и за травами ходят, и за советом, и за лечением. Говорят, она знает такое, чего ни в одной книге не вычитаешь.

Пётр собрался в гости. Взял с собой подарок горшочек мёда с пасеки. Мёд у него был особенный, липовый, пахучий.

Избушка знахарки стояла на опушке, окружённая высокими травами и цветами. Рябина перед крыльцом защита от нечисти. В огороде росли крыжовник, малина, земляника, яблони, груши, сливы. Воздух был густой, пряный, кружил голову.

Агафья маленькая, сухонькая, с живыми глазами встретила его приветливо.

С чем пожаловал, барин?

С мёдом, Пётр поставил горшок на стол. И за советом.

Они разговорились. Агафья рассказывала охотно, видя в Петре не праздного любопытного, а человека с пытливым умом.

А знаешь ли ты, говорила она, что роса поутру не простая? Умоешься ею лицо свежее станет, красоты прибавится. А если с камешком напиться польза для здоровья. Камни, они силу в воде оставляют.

А правда, что за зверем можно пойти и клад найти? спросил Пётр.

Правда, кивнула Агафья. Зверь не зря бежит. Он либо к норе, либо к воде, либо к беде. А бывает, что и к сокрытому к вещи, что в земле лежит, просит помощи. Только идти за ним надо с душой чистой.

Ещё говорят на Русси синий камень есть, продолжала она. Кто на нём поспит, тот способности обретает: травы понимать, зверей слышать, будущее видеть. Да только не каждому даётся.

А деревья? спросил Пётр.

Деревья, они как люди. Общаются, помогают друг дружке, корнями переплетаются. Если берёза рядом с дубом растёт они дружат. Если осина одна тоскует. Всё живое, барин. Всё живое.

А знаешь, как дом построить, чтоб долго стоял? Агафья достала из угла плетёную понягу каркасный рюкзак для походов в лес. Кору с дерева надо снять, но не просто так, а с молитвой. Тогда жук не заведётся, и сруб простоит века.

Пётр слушал, запоминал, удивлялся. В училище такого не преподавали.

На обратном пути, проезжая через уездный город, Пётр остановился у лотка. За два гроша выпил стакан горячего сбитня пряного, медового, согревающего. За полкопейки взял свежую булку, посыпанную маком. Простой, но вкусный перекус.

Вокруг толпился народ, слышались разговоры. Главная новость: коронация Александра II. В Петербурге готовят праздник, говорят, даже электричество зажгут такое чудо, что и представить страшно. Мужики переглядывались, крестились:

Электричество? Это когда без огня свет? Чудно́…

Пётр улыбнулся. Он-то знал, что это не чудо, а наука. Но спорить не стал.

Возвращение Ивана

А дома его ждала радость. На крыльце сидел Иван-однодворец. Живой, здоровый, с медалью на груди.

Иван! закричал Пётр и бросился обнимать друга.

Петров! Иван сиял. Живой я, живой. И с медалью. За Севастополь.

Они проговорили до ночи. Иван рассказывал о войне, о боях, о товарищах, о том, как выжил чудом. Пётр слушал и думал: вот она, настоящая жизнь. И война, и мир, и медали, и возвращение домой.

Теперь землю пахать будем, сказал он. Вместе.

Вместе, кивнул Иван.

Осень в тот год выдалась на диво тёплая, сухая, золотая. Поля шумели спелым зерном, огороды ломились от плодов, а теплица, которую весной так хвалили, теперь и вовсе творила чудеса.

Пётр с утра до ночи пропадал в поле. Вместе с крестьянами жали рожь, косили овёс, копали репу. Руки были в мозолях, спина ныла, но на душе было легко и радостно.

Богатый год, барин, говорил староста Еремей. Давно такого не было.

Это только начало, отвечал Пётр.

Подсчёт доходов

Вечером, при свечах, Пётр сел за подсчёты. Перед ним лежали тетради, исписанные убористым почерком, стопка ассигнаций и горка серебряных монет.

Доходы за 1856 год:

Статья Сумма (руб. серебром) Жалование землемера (12 руб. 50 коп. × 12) 150 Кормовые (5 руб. × 12) 60 ассигнациями -17 серебром Теплица (продажа овощей) 55 Продажа клевера и зерна 40 Продажа овощей с огорода 20 Мёд и воск 10

Сельхоз продукция 125р

ИТОГО 292 руб.

Пётр пересчитал ещё раз. Триста тридцать пять рублей! Для сравнения годовое жалование младшего чиновника составляло около 150 рублей.

А ведь это только начало, прошептал он.

Расходы семьи

Теперь нужно было подсчитать, сколько уходит на жизнь. Пётр взял другую тетрадь.

Расходы семьи за год:

Статья Сумма (руб. серебром) Питание (мука, крупы, мясо, рыба, соль, чай) 80 Одежда, обувь, ремонт 30 Керосин, свечи, дрова 15 Налоги и подати 10 Инструменты, семена, удобрения 20 Подарки, визиты, извоз 15 Церковь, милостыня 5 ИТОГО 175 руб.

Пётр сложил, перепроверил. Сто семьдесят пять рублей. Значит, чистый остаток 160 рублей.

Сто шестьдесят рублей! вслух сказал он. Накопил!

Личные сбережения

Отец, глядя на сыновьи подсчёты, только крякнул:

Молодец. Я в твои годы столько не имел. Теперь и о своём хозяйстве думать можно.

Пётр решил, что эти деньги пойдут на мелиорацию осушение болот, расчистку новых земель, улучшение полей.

В тетради появилась запись:

Мелиорация. План:

1. Очистка от корней и кустарников, выравнивание поверхности. 2. Правильный выбор глубины и направления вспашки. 3. Внесение удобрений. 4. Создание защитных лесополос. 5. Осушение, орошение, отведение вод. Будем делать, решил Пётр.

Из книг он вычитал, что просо культура неприхотливая. К почве и влаге мало требовательно. Можно сеять на тех землях, где рожь не родится.

Посадим на будущий год, записал он.

В старой книге, которую он взял почитать у соседа, нашёлся рецепт штукатурного раствора для стен:

Известь гашёная, песок, глина. Всё смешать в равных частях, дать отстояться. Стены будут крепкие и тёплые.

Пётр переписал рецепт в тетрадь. Для теплицы пригодится, да и для дома тоже.

Сколько земли нужно семье

Из той же книги он вычитал расчёт: чтобы семья из 4–5 человек могла прокормиться с огорода, нужно:

Культура В современных мерах В старых мерах Картошка 15 соток 0,15 десятины Репа 10 соток 0,10 десятины Капуста, морковь, лук и пр. 5 соток 0,05 десятины ИТОГО 30 соток 0,3 десятины

Пётр перевёл всё в десятины (1 десятина ≈ 1,09 га, или 100 соток). Значит, для пропитания семьи нужно около трети десятины. А у них целое имение!

Будет и на продажу, и на еду, и на семена, довольно записал он.

Gloria Mundi

На последней странице тетради он вывел красивыми буквами:

«Gloria Mundi» земная слава.

И ниже:

«Семиполье. Подготовка. Первый урожай. 1856 год».

Это был его девиз, его цель, его путь.

Глава 10 Зимние выборы.

Глава 10. Зимние выборы.

Зима 1855 -1856 года. Уездный город Луга

Но не теплицей единой. Служба звала. Пётр разъезжал по уезду, обмерял земли, чертил планы имений, составлял кадастры. Работы было много помещики то ссорились, то мирились, то продавали, то покупали.

В одной из поездок, на заброшенном участке, он наткнулся на странные насыпи, поросшие лесом.

Что это? спросил он у местного старика.

А, барин, это старые укрепления. Говорят, ещё при шведах были. А может, и раньше.

Пётр зарисовал, замерил, записал в тетрадь. Такие следы древности могли пригодиться если не сейчас, то потом.

В уезде ползли слухи: скоро выборы. Предводителя дворянства, заседателей, судей — всё это предстояло переизбирать. Пётр, как чиновник , оказался в самой гуще событий. Он хорошо знал порядки Князь шел на 3 срок а это уже как минимум орден Владимира 4 степени за усердие и долговременную службу. Знак особого расположения и доверия на который князь рассчитывал.

Первое трех летие Благодарность медаль иногда чин.

Второе трех летие Орден Св. Анны 3-2 степени в зависимости от уже полученных наград

Петр ездил по имениям, развозил бумаги, говорил с помещиками, слушал сплетни. И запоминал.

Вот что он знал теперь о своих соседях:

· У помещика N сын проигрался в карты в Петербурге. Долг большой, нужны деньги. Хозяин зол, расстроен, но никому не говорит.

· У купца Стахеева лавка сгорела. Сам он ходит мрачный, но в долг не просит гордый.

· У генеральши Т. амбары ломятся от зерна, а урожай у всех плохой. Значит, есть что продать, но цены взвинтила.

· А у молодого князя Д. дочь на выданье. Красивая, умная, с приданым. Все женихи вокруг вьются.

Пётр докладывал предводителю, князю Оболенскому, но не сплетни ради, а дела для.

Пётр Ильич, говорил он, у Стахеева лавка сгорела. Хорошо бы съездить, поддержать словом. Если пообещать лес от казны по дешёвке (у нас ведь есть связи), он ваш на выборах будет.

А у помещика Н. сына в кадетский корпус не взяли. Может, черкнете письмецо кому надо в Питер? Он тогда за вас горой.

Князь слушал, кивал, записывал.

Пётр помогал и с обедами. Знал, кто с кем враждует, кто дружит, кого можно посадить рядом, чтоб старые раны затянулись, а кого подальше, чтоб не вышло ссоры.

Ваше сиятельство, советовал он, генерала П. лучше посадить рядом с графом К. Они хоть и враги, но вместе о войне вспомнят помирятся. А молодых либералов в другой конец стола, чтоб стариков не дразнили.

Князь усмехался:

Ты, Петров, в дипломаты бы пошёл.

Но главное легальная часть. Пётр готовил бумаги, сводки, отчёты, которые должны были показать заслуги князя перед уездом.

Вот, говорил он, раскладывая листы. При вас построены две школы, отремонтирована дорога, разобрано пять земельных споров. И главное урожаи в уезде выросли благодаря вашей поддержке новых методов.

Князь смотрел на цифры, на факты, и понимал: это не просто бумажки. Это его победа.

День выборов

В назначенный день дворянское собрание гудело, как растревоженный улей. Помещики в мундирах, купцы в сюртуках, чиновники с важными лицами все собрались в большом зале.

Князь Оболенский держался спокойно, но Пётр видел: он волнуется. У него были конкуренты молодой, амбициозный граф Шувалов, который обещал «новые порядки», и старый князь Голицын, опиравшийся на родовую честь.

Пётр подошёл к князю перед голосованием:

Ваше сиятельство, я говорил с колеблющимися. Стахеев будет за вас. Помещик Н. тоже. Генеральша Т. ещё не решила, но она боится, что новый предводитель поднимет налоги. Скажите ей о снижении на три года и она ваша.

Князь кивнул. Через час голоса были подсчитаны. Оболенский остался предводителем.

Поздний вечер

Когда затихли поздравления, Пётр вышел на крыльцо управы. Морозный воздух обжёг лицо. На небе ярко горели звёзды.

Поздравляю, Пётр, раздался голос за спиной.

Он обернулся князь стоял на пороге, накинув шинель.

Это вы победили, ваше сиятельство, ответил Пётр.

Нет, сказал князь. Это мы. Ты теперь не просто землемер, Петров. Ты мой помощник. Не по бумагам. По духу.

Он протянул руку. Пётр пожал.

Через несколько дней после выборов Пётр получил конверт с печатью уездной управы. Внутри лист с казённым гербом и размашистой подписью князя Оболенского.

«За усердие, оказанное в делах земских и при проведении дворянских выборов, объявляю благодарность коллежскому регистратору Петру Петрову с занесением в послужной список».

Пётр перечитал дважды. Занесение в личное дело это не просто бумажка. Это знак: его заметили. Теперь в Петербурге, если когда-нибудь понадобится, у него будет не просто «служил», а «служил с отличием, отмечен начальством».

Он убрал письмо в шкатулку, туда же, где лежал диплом Вольного экономического Общества

Орден князя

Весной, когда снег уже начал таять, князь Оболенский вернулся из Петербурга. В уездной управе шептались: говорят, при ордене.

Пётр увидел его в первый же день князь стоял у окна в своём кабинете, на мундире, у самого воротника, поблёскивал красный с чёрной каймой крест Святого Владимира 4-й степени.

Ваше сиятельство, сказал Пётр, входя, позвольте поздравить.

Князь обернулся, усмехнулся в усы.

Спасибо, Петров. Не без твоей помощи. Ты хорошо поработал на выборах. Я это помню.

Он помолчал, потом добавил:

И ещё: я подал бумаги на тебя. В Вольное общество. Пусть знают, что их выпускник не пропадает в глуши.

Пётр почувствовал, как в груди разлилось тепло. Не награда, но путь

Глава 11 В гостях у знахарки

В гостях у знахарки

Весна в тот год пришла ранняя, дружная. Пётр, заждавшись тепла, отправился к знахарке Агафье проведать, поговорить, послушать. Но на этот раз у неё были гости.

На крыльце, освещённый косыми лучами утреннего солнца, сидел старик. Древний, как сам лес, с длинной седой бородой и глазами, в которых светилась вековая мудрость. В руках он держал посох вишнёвый, тёмный от времени, покрытый затейливой резьбой.

А, Петров! всплеснула руками Агафья. А у нас гость. Это старый знахарь, из-за леса. Садись с нами, слушай.

Пётр поклонился старику, присел на лавку. От старика пахло травами, дымом и чем-то древним, нездешним.

На посох гляди, сказал старик, заметив Петров интерес. Это не просто дерево. Это вишня. Она силу тянет из земли, из солнца, из воды. А эти знаки, он провёл пальцем по резьбе, они для того, чтоб Силы шли верно.

Пётр всмотрелся. Руны, древние, незнакомые, сплетались в узоры, напоминающие колосья, волны, языки пламени.

Это знаки силы, продолжал старик. Каждый как ключ. К земле, к воде, к небу. Кто их понимает, тот с миром ладит.

Они говорили долго. Старик рассказывал:

Земля, она не простая. В верхнем слое сила. Чернозём глубоко пахать не надо, только рыхлить. Там жизнь. А если перепашешь погубишь.

Вода в земле скрыта, продолжал он. Металл под землёй огонь. Земля всё принимает, всем богата. Только люди, которые дух из жизни выбрасывают, не могут её понять. Они видят только грязь, а силу не чуют.

Пётр слушал, затаив дыхание.

Я, сказал старик, глядя прямо в глаза, буду веду знати, людям помогати. А ты?

И я хочу, ответил Пётр.

А правду говорят про синий камень? спросил Пётр.

Правду, кивнул старик. Только не каждому он даётся. Кто на нём поспит в летнее солнцестояние, тот силу земли получит, и духи природы его увидят. Не боишься?

Не боюсь.

Агафья тем временем поставила на стол кринку с квасом.

Испей, Петров. Квас особый, по-староверски.

Как делаешь? спросил Пётр.

А просто. Молотый ржаной солод в кипяток, потом дрожжи. Брожение убивает все плохое Три дня и готово. Пей на здоровье.

Квас был густой, тёмный, пах хлебом и мятой. Пётр выпил, и по телу разлилось тепло.

Под хмельком старик разговорился пуще:

А знаешь, барин, как рыба монету принесла? Был у нас мужик, бедный-пребедный. Сидел на реке, удил. Вдруг рыбина огромная! Вытащил, а у неё в животе монета золотая. С тех пор и разбогател. Не зря говорят: река тоже одарить может.

Пётр слушал, и в голове его зрела мысль: всё в этом мире связано. Земля, вода, лес, люди.

На другой день после встречи со знахарем Пётр отправился на служебную обмерку. Выехал затемно, чтобы к обеду управиться. Земля, которую нужно было обмерить, лежала на отшибе, за рекой, и Пётр, закончив работу уже к вечеру, решил не ночевать в поле, а вернуться домой.

Солнце клонилось к закату, тени стали длинными. Лошадь, усталая после долгого дня, шла шагом. И вдруг оступилась, чуть не упала. Пётр соскочил, чтобы посмотреть, не повредила ли ногу, и заметил под копытом вывороченный пласт земли, а в нём что-то тёмное, круглое.

Чугунок. Небольшой, старый, с почерневшей крышкой.

Пётр огляделся никого. Опустился на колени, осторожно откопал находку, снял крышку.

Внутри, на дне, лежали:

· Старые медные пятаки большие, екатерининские, с вензелями, тяжёлые, потемневшие от времени. · Серебряные литые гривны древние, новгородские, каких он вживую никогда не видел, только в книжках. · Монеты-чешуя крошечные, с выпуклыми буквами, похожие на рыбью чешую, рассыпавшиеся по дну. · С десяток екатерининских кругляшей серебряных рублей с профилем императрицы. · И пара старых серёг — серебряных, с камешками, видно, женское украшение, бережно спрятанное когда-то.

Пётр перебрал монеты, прикинул на вес. Меди много, гривны ценность историческая, чешуя старая . Но всё вместе не богатство, а скорее крестьянская казна, накопленная несколькими поколениями и спрятанная от греха.

Новгородские, прошептал он, разглядывая вытянутые вдоль слитки гривен . Да это же… это же история!

Он завернул чугунок в холстину, уложил в повозку и погнал лошадь домой. Сердце колотилось не от жадности, а от радости: такая удача не каждый день выпадает.

Это была не просто удача это был знак.

Дома, при свете свечи, Пётр высыпал содержимое чугунка на стол. Монеты звякнули, раскатились, замерли. Он принялся за работу: чистил, оттирал, раскладывал по кучкам.

Вот что у него получилось:

Монеты Количество Примерная стоимость (руб. серебром) Медные пятаки (большие, екатерининские) 50 штук 5 руб. (по 10 коп. за пятак) Медные двушки (2 копейки) 100 штук 2 руб. Медные копейки и полушки горсть около 3 руб. Итого меди ~10 руб.

Серебряная чешуя (мелкая, допетровская) | горсть | весом около 10 золотников → ~4 руб. | Серебряные полтинники (50 копеек) | 10 штук | 5 руб. | Екатерининские рубли (с профилем) | 5 штук | 5 руб. | Гривенники (10 копеек) | 20 штук | 2 руб. | Двугривенные (20 копеек) | 20 штук | 4 руб. | Итого серебра | | ~20 руб. |

Серебряные серёжки | 2 шт пара | не считая, на подарок | Серебряные прутки | 2 шт. | весом около 5 золотников → ~2 руб. |

ИТОГО: около 32 рублей серебром.

Пётр пересчитал ещё раз. Тридцать два рубля для крестьянской семьи целое состояние. На такие деньги можно было купить лошадь, или корову, или полгода кормиться. Но для него это была не столько прибыль, сколько история.

Меди рублей на десять, бормотал он, перебирая тяжёлые пятаки. Такие уважают крестьяне, в последнюю очередь расстаются. А чешуя… она ещё ходит меж ними. Серебро чистое всегда хлеба купить можно.

Серёжки он отложил: не очень ценные, но на подарок сгодятся. А два серебряных прутка заинтересовали явно старинная платёжная единица, может, ещё новгородских времён.

Разберусь позднее, решил он. Крестьянский клад, сказал он отцу. Видно, прятали от набегов, от пожаров, от лихих людей.

Бывает, крякнул отец. И не такое находили. Ты, главное, не зазнавайся. Удача она любит скромных.

Пётр спрятал чугунок в тайник. Деньги решил пустить на хозяйство на ту же мелиорацию, на инструменты, на помощь крестьянам. А гривны и чешую — показать знающему человеку, может, и выйдет что.

И всё же, засыпая, он долго не мог унять дрожь в руках. Не от денег от самого чувства: земля, по которой он ходит, хранит в себе столько тайн. И сегодня она открыла ему одну из них.

«Всё не зря. И поучения старого знахаря, и клад этот, и путь всё не зря».

Утром встал рано и отправился до родника, что бил из-под корней старого дуба, плотники срубили большую деревянную ванну. Теперь вода стекала в неё, наполняя резервуар. Теперь можно было черпать воду прямо на кухню, не таская вёдра с колодца.

Травница Марфа, заглянув на огонёк, одобрила:

Вода добрая, для стола самое то. А то дворовые всё на колодец ходят, языками чешут. А тут чистая, из родника.

В лесу кипела работа. Расчищали прогалины, выкорчёвывали сухие деревья, сажали новые берёзки, рябину, калину, орешник. На опушке разбили лесной огород для трав, которые посадила травница Марфа.

Лакрица сладкий корень, приговаривала она, показывала, где сажала . Бадьян семена, для настоев.

Пётр работал рядом, не стесняясь никакого труда. Руки в земле, спина в мыле, но на душе легко.

За советы и помощь Пётр отблагодарил травницу Марфу. Достал из закромов найденные серёжки:

Держи, Марфа. Не очень ценные, но на подарок сгодятся. И вот ещё, он протянул горсть чешуи. В хозяйстве пригодится.

Марфа всплеснула руками, но отказываться не стала.

Пётр заметил у печи маленькую внучку травницы, крутившуюся рядом.

Смотри, ты себе замену растишь, улыбнулся он. На приданое?

И, достав из кармана старую полтину, протянул малышке:

На, расти большая.

Девчушка зарделась, спрятала монетку в кулачок и убежала.

По пути домой Пётр заглянул в деревню. На одной из изб перекрывали крышу свежей ивой, обмазанной глиной.

Хорошо идёт, заметил он.

Вдова ставит, ответил староста. Вдова не девица и нам пригодится.

Пётр усмехнулся. Метко сказано.

У реки, на заболоченном берегу, начали добывать торф. Мужики резали пласты, на сушку, складывали в поленницы. Топливо на зиму дешёвое и тёплое. А лес рубить не дам так и знайте. Весной работа, говорили крестьяне, получая за труды найденные медные деньги. Не у всех она есть по весне. Спасибо, барин.

Пётр раздавал пятаки и двушки щедро, но с умом. Работящие получали больше, ленивые меньше. Но все были довольны: лишняя копейка в доме не валяется.

В лесу, расчищенном от бурелома, появились новые тропинки. Они вели к роднику, к лесному огороду, к полянам, где теперь росли молодые деревца. Пётр ходил по ним и думал: «Всё не зря. И клад, и труды, и заботы. Всё в землю, всё в жизнь».

Глава 12 Дядюшка

Глава 12. Дядюшка.

Лето 1857 года. Петербург Петровский остров.

Лето выдалось на диво тёплое, солнечное, с лёгким ветерком с Невы. Пётр, отпросившись со службы на неделю, собрался в гости к дядюшке на Петровский остров. Матушка снарядила корзины с овощами, медом, пирогами, вареньем и соленьями. Цены та в столице поди кусаются. Отец тем временем готовил пролетку старую, но ещё крепкую, с потертым кожаным верхом и вытертыми рессорами. Её сторговали в пол цены соседи-помещики, когда уезжали в Петербург. Капитан бережно хранил её, как память о добром соседстве и как напоминание о том, что даже в глуши можно держаться с достоинством.

Дядюшке поклон передавай, напутствовал он. Скажи, что ждём в гости.

Пётр отправился в путь рано утром. Пролетка, старая, но крепкая, мягко покачивалась на рессорах. Пчёлка, его смирная кобылка в яблоках, шла ровно и уверенно. Дорога была знакомая через лес, мимо деревень, вдоль реки, которая петляла, то приближаясь, то уходя в сторону.

Первую станцию миновали быстро. На второй Пётр остановился, чтобы напоить лошадь и перекусить. В придорожном трактире пахло щами и кислым хлебом. Он выпил кружку квасу, бросил монету хозяину и снова тронулся в путь.

К полудню небо затянуло тучами. Пётр натянул поводья, прикинул, что до Петербурга ещё вёрст двадцать. Решил не останавливаться дождь всё равно не застанет, если поднажать.

Пчёлка, словно поняв его, прибавила шагу. Колёса застучали по мостовой, когда впереди показались первые дома столицы.

Пётр невольно выпрямился. Город встречал его неспешным гулом, запахом пыли и конского навоза, криками разносчиков и дальним звоном колоколов.

Он въехал на Петровский остров уже к вечеру.

Петровский остров

Дорога через мосты, мимо дач и парков заняла не больше часа. Петровский остров встретил Петра тишиной, запахом воды и цветущих лип. Домик дядюшки стоял на самом берегу, окружённый старыми деревьями.

На крыльце, прищурившись на заходящем солнце, стоял сам дядюшка старый майор, ещё крепкий, но уже сгорбленный годами. Рядом с ним подтянутый, седой, но с военной выправкой человек в старинном мундире.

А, племянник! загремел дядюшка. Давно не был! Заходи, заходи!

А как вы живёте, дядюшка? — спросил Пётр. — На что?

На пенсию, — усмехнулся старый майор. Майорская пенсия 75 рублей серебром в год. Немного, но на жизнь хватает. С огорода своего ещё подмога. А вот Карл Иванович помогает.

Карл Иванович?

А, не знакомил? спохватился дядюшка. Познакомься.

Капрал Майер

Из-за печи вышел тот самый седой человек. Щёлкнул каблуками, представился:

Карл Иванович Майер, отставной капрал. При дядюшке вашем состою.

Он у меня и огородник, и садовник, и сторож, пояснил дядюшка. Дом под охраной, в городе сопровождает. Пенсии ему не положено — выслуги не хватило. А человек надёжный. Я ему за это угол дал, кормлю. Дружно живём.

Майер кивнул, но в глазах его Пётр заметил тень. Не каждому дано дослужить до пенсии.

За обедом, когда пироги и соленья были отведаны, дядюшка хитро прищурился:

А у меня для тебя гостинец есть. Память.

Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с небольшим свёртком. Развернул холстину и на столе появился старый французский капсульный пистолет. Тёмный, но ухоженный, с потертой рукоятью.

Помнишь, я рассказывал? Сказал дядюшка. 1812 год. Франция. Мы тогда с боями до самого Парижа дошли. Этот пистолет я у одного французского офицера взял. Я и сохранил. Полвека с лишним прошло. Теперь тебе передаю.

Пётр взял пистолет, повертел в руках. Тяжёлый, надёжный, пахнущий порохом и историей.

Спасибо, дядюшка. Для меня это дороже любой награды.

Утром дядюшка вывел Петра во двор.

Ну-ка, покажи, чему научился, сказал он, протягивая ему шпагу. Твоя отцовская?

Она, ответил Пётр, принимая оружие.

Дядюшка, несмотря на годы, двигался легко и быстро. Он показывал выпады, защиты, учил уходить от ударов. Потом достали пистолеты дядюшка учил стрелять, целясь в нарисованные углём мишени.

В жизни пригодится, говорил он. Не на дуэли, так на большой дороге.

Майер стоял в стороне, наблюдал, иногда одобрительно кивал.

Участок дядюшки был невелик сто квадратных саженей (чуть меньше полугектара). Но на нём помещался и дом, и флигель, где жил Майер, и сад, и огород, и цветник.

Земля добрая, говорил дядюшка. Картошка родит, яблони плодоносят. А Майер вон огурцы в теплице гоняет к маю свежие были.

Пётр заглянул во флигель. Чисто, скромно, но уютно. У печи сухие травы, на стене медаль «За усердие» и нашивки за 25 лет.

Свой угол, кивнул Пётр. Хорошо.

На следующий день Пётр отправился в город, в Императорскую публичную библиотеку. Ему нужны были книги о теплицах, о парниках, о ранних овощах.

Перед отъездом дядюшка сказал:

Возьми с собой Карла Ивановича. Он город знает, лошадей посторожит, пока ты в библиотеке. Да и ему не помешает проветриться.

Майер, стоявший у дверей, молча кивнул. В его глазах мелькнула благодарность он редко покидал остров.

В Петербурге они оставили пролетку у Гостиного двора. Майер присел на козлы, достал из кармана кисет и трубку, но не закурил только покрутил в руках, глядя на прохожих.

Не спешите, сказал он Петру. Я посторожу. Дело своё знаю.

Пётр отправился в Императорскую публичную библиотеку. Здание на углу Невского и Садовой встретило его строгой торжественностью. Высокий портик с колоннами, массивные двери, за которыми, как он знал, хранились тысячи книг и, возможно, ответы на вопросы, которые он ещё не научился задавать.

Он поднялся по широкой лестнице. Внутри пахло воском, старой бумагой и тишиной той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где живут мысли. В читальном зале горели лампы, хотя за окнами ещё было светло. Библиотекарь в очках, сухой и аккуратный, поднял глаза.

Что ищете, молодой человек? Книги по сельскому хозяйству, ответил Пётр. И по устройству теплиц.

Библиотекарь кивнул, словно ожидал этого вопроса, и через минуту перед Петром уже лежали фолианты тяжёлые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением.

Пётр открыл одну из них и забыл о времени

Углубляясь в чтение, делал выписки, чертил схемы. Особенно заинтересовала его книга о подземном обогреве теплиц с помощью тёплого воздуха от печи, пропущенного под грядками.

Дома попробую, решил он.

А когда через несколько часов вернулся, Майер сидел на том же месте, трубка так и осталась незажжённой, а рядом с ним на подводе стояла кружка с квасом кто-то из торговок угостил.

Порядок, коротко сказал Майер.

Пётр улыбнулся. С такими людьми спокойно.

Вернувшись на Петровский остров, Пётр застал дядюшку и Майера за чаепитием. Рассказал о книгах, о выписках, о планах на теплицу.

Дело говоришь, одобрил дядюшка. Земля она заботу любит. А ты, гляжу, заботливый.

Вечером они сидели на крыльце, смотрели на закат над Невой. Пётр думал о доме, о кладе, о новых затеях. И о том, что такие дни самые дорогие.

Глава 13 Летнее солнцестояние

Глава 13. Лето 1857 года. Летнее солнцестояние.

Пётр приехал к знахарке Агафье затемно как и было уговорено . Солнце ещё не взошло, но лес уже дышал утренней прохладой, птицы перекликались, роса тяжело лежала на траве. Это был её лес тот самый, где стояла её избушка, где она собирала травы, где знала каждую тропку.

Агафья встретила его на крыльце, прижала палец к губам:

Он уже здесь.

Из избы вышел старик. Древний, как сам этот лес, с длинной седой бородой и глазами, в которых, казалось, отражались звёзды. Это был его знакомец старый знахарь так называли его в этих краях. Только в эту встречу он был преисполнен какой то внутренней Силой.

Одет он был по-праздничному: домотканая рубаха, расшитая затейливыми узорами солнце, земля, колосья, вода. Мягкие сапожки из выделанной кожи, не скрипящие на ходу. А пояс отдельная история. Весь в серебряных вставках, бронзовых оберегах: уточки, гребешки, ложки, камни, наузы узелки с травой и заговорами, навязанные на кожаные шнурки. Пояс звенел, шелестел, жил своей жизнью.

Ну что, внучок? голос у Знахаря был тихий, но твёрдый. Пойдём. Время не ждёт.

Куда? опешил Пётр.

А ты как думал? старик усмехнулся в бороду. К синему камню. Да не в Ярославль же нам ехать. У нас тут свой есть, подземный у Дуба.

Пётр почувствовал, как мурашки побежали по спине.

Они пошли лесом знахарки. Старик шагал легко, будто не касаясь земли, а Пётр едва поспевал за ним.

Вскоре вышли на поляну. Посреди неё возвышался старый. У его корней горел костёр, а над ним висел закопчённый котелок, в котором булькало варево, пахнущее травами и кореньями.

Духобор подошёл к котелку, взял большую деревянную ложку, покрытую тёмной резьбой, и начал помешивать, что-то приговаривая. Слова были незнакомые, древние Пётр не мог разобрать ни одного.

Стань у Дуба, велел он. Прислонись спиной. И молчи.

Пётр послушался. Прислонился к коре, закрыл глаза. Костёр потрескивал, старик бормотал, а вокруг, казалось, сама земля дышала в унисон.

И вдруг он почувствовал взгляд. Не от Знахаря , не от Агафьи оттуда, из глубины леса. Кто-то смотрел на него. Кто-то древний, огромный, невидимый. Пётр не обернулся старик велел молчать, но всем своим существом ощутил это присутствие. Будто сам Лес смотрел на него, оценивал, решал: свой или чужой?

Он не слышал слов , но чувствовал их глубоко, внутри, где-то под сердцем.

А взгляд из леса не отпускал. Но в нём не было угрозы только внимание. Внимание Вечности.

Когда знахарь перестал бормотать, он подошёл к Петру с полной деревянной кружкой.

Испей.

А что это?

Духовный чай. Старик улыбнулся. Травы, листья, корни. Те, что силу дают.

Пётр взял кружку, отпил. Напиток был приятным на вкус, с лёгкой горчинкой, которая оставалась после каждого глотка. По телу разлилось тепло, мысли прояснились, а голова стала удивительно лёгкой.

Голову прочищает, кивнул . Дух укрепляет. Теперь ты готов.

Пётр обернулся туда, откуда чувствовал взгляд. Лес был пуст. Только ветви шевелились, да где-то вдали прокричала птица.

Но он знал: там кто-то был. И, возможно, ещё вернётся.

Знахарь достал из-за пазухи небольшую домотканую светлую сумку , с узорами, перевязанную кожаными завязками. Развязал их, высыпал содержимое на деревянную колоду, стоявшую рядом с костром.

Камешки рассыпались, звякнули, замерли.

Ну-ка, взгляни, сказал он.

Пётр наклонился. На потемневшем от времени дереве лежали разные камни большие и малые, тёмные и светлые, гладкие и шершавые.

Что это? спросил он.

Ах, много чего, усмехнулся он в бороду. Давай покажу.

Он взял в руку кусок окаменевшего дерева. Тяжёлый, тёмно-коричневый, с чёткой текстурой коры, но на ощупь камень.

Это древнее, сказал старик. Очень древнее. На священном месте взято. Такую вещь с собой носи удачу притягивает.

Следующим был тёмный минерал с прожилками, похожий на остывшую лаву.

Это духовный камень, старик поднёс его к свету. В холодную воду опустишь он оживает, воду живой делает. Пьёшь такую сила прибывает, мысли светлеют.

А это знаешь? Он показал камень с дыркой посередине.

Куриный бог? догадался Пётр.

Верно. В курятник повесишь куры целы будут, яйца нестись станут. А с водой настоишь и выпьешь сглаз снимает. От людей недобрых защита.

А это железный камень. Знахарь протянул тяжёлый, тёмно-серый образец. Из такого ножи хорошие получаются. Вся нечисть их боится. Раньше наши предки такие ножи делали, чтобы беречься от лиха.

Янтарь старик взял в руки особенно бережно.

Солнечный камень. От сглаза, от порчи. В воду опустишь, настоишь пить можно. Чуйку открывает, сны вещие видеть помогает.

Последним достал кость явно не человеческую, большую, с вырезанным на ней рисунком.

Это кость ящера, сказал он. Зверя древнего, что жил давно здесь . А рисунок… он провёл пальцем по линиям. Это карта. Место, где под землёй сила скрыта. Может, клад, а может, иное что.

Пётр смотрел на кость, на камни, на старика, на костёр, на Дуб. И снова тот взгляд из глубины леса коснулся его. Но теперь в нём читалось что-то вроде одобрения.

Пётр шёл назад уже при свете дня. Солнце стояло высоко, пели птицы, лес знахарки жил своей обычной жизнью. Но в кармане у него лежала сумка с камнями, а в груди странное, тёплое, спокойное чувство, будто он прикоснулся к чему-то очень древнему и очень важному.

Теперь я не один, прошептал он. Теперь я с ними. С землёй, с лесом, с Миром

И где-то там, в глубине, Древний кивнул ему вслед.

Глава 14 Дары и труды.

Глава 14. Лето 1857 года. Дары и труды.

Утро после таинства

Пётр проснулся рано. Солнце только поднялось, но в голове было удивительно ясно, а в теле лёгкость, какой он не чувствовал давно. На столе, рядом с кроватью, лежала сумка с камнями, подаренная знахарем .

Он взял её в руки, развязал завязки, высыпал содержимое на стол. Камни замерцали в утреннем свете, каждый со своим характером, со своей историей.

Ну что ж, сказал он вслух. Теперь надо с вами подружиться.

Первым делом Пётр отправился к травнице Марфе. Она возилась в своём огороде, среди грядок с укропом, мятой и какой-то незнакомой зеленью.

А, барин! улыбнулась она. С чем пожаловал?

Вот, Пётр протянул ей сумку. Подарок . Камни разные. Сказали, ты знаешь, что с ними делать.

Марфа взяла сумку, заглянула внутрь, довольно кивнула:

Хороший подарок. Старче зря не даст. А ты знаешь, как их хранить?

Не знаю, признался Пётр.

Пойдём, покажу.

Она повела его в угол огорода, где на плетне сохла большая тыква-горлянка.

Видишь? Марфа сняла тыкву, потрясла её внутри зашуршали семена. Высушить, семена вытрясти, а внутрь камни. Которые подходят. И вода в них долго живой стоит. Особенно если из родника брать.

А почему меня выбрали? вдруг спросил Пётр. Для чего всё это?

Марфа посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

Не знаю, барин. Силы указали. Им виднее. Значит, надо тебе.

Пётр почувствовал, как по спине снова пробежали мурашки. Те самые, что в лесу, когда Древний смотрел на него.

А это тебе от меня, Марфа протянула ему небольшой узелок. Смолки, благовония. Из трав и смол, сама делала. Воскуришь мысли светлеют, дух укрепляется.

Пётр взял, понюхал. Пахло лесом, мёдом и чем-то древним, знакомым.

Пётр поклонился

Спасибо, Марфа.

Иди, барин. Земля ждёт.

В имении кипела работа. Пётр застал крестьян за необычным делом: они месили глину, смешивали с соломой, набивали в деревянные формы.

Что делаете? спросил он.

Кирпич, барин, ответил староста. Сырец. Необожжённый. Ты ж сам велел для теплицы такие делать, чтоб дышали.

Пётр довольно кивнул. Он читал про такие кирпичи в книгах они держат тепло, пропускают воздух, не дают сырости. И делать их просто, и дёшево.

Молодцы, похвалил он. К вечеру сколько наделаете?

Да сотню, поди, ответил мужик. К завтрашнему дню подсохнут, можно класть.

Рядом уже копали фундамент под теплицу. Пётр обмерил шагами, проверил уровень всё шло по плану. В углу будущей теплицы складывали печь — из настоящего, обожжённого кирпича, чтоб жарко было.

Печь, барин, завтра закончим, сказал печник, вытирая пот. Глина есть, кирпич есть, раствор поспел.

Глинку не жалей, наставлял Пётр. Чтоб тепло держала.

А в саду уже вились новые каменные дорожки. Камень всё тот же плоский, речной. Мужики укладывали его плотно, подбивали, чтоб не шатался.

Теперь и в дождь не страшно, говорили они. И барыне удобно, и нам.

Пётр прошёлся по новой дорожке, прислушиваясь к ощущениям. Камень был тёплым от солнца, уютным. Хорошо.

Возле дома, на склоне, заложили первые террасы. Пётр сам размечал, где какой цветок посадить, где траву, где ягодные кусты.

Тут будет красота, мечтал он. И польза.

Крестьяне, глядя на барина, только диву давались: не гоняет, не кричит, а сам в земле копается, каждую травинку знает.

Благой, говорили они. Душевный.

К вечеру Пётр сидел на крыльце, смотрел на закат. Рядом стояла горлянка с родниковой водой, в кармане лежали смолки Марфы, а на столе в доме ждали своего часа камни Духобора.

Хорошо, прошептал он. Всё хорошо.

В маленькой теплице возле дома, той самой, что заложили весной, созрел второй урожай. Огурцы, помидоры, зелень всё поспело, налилось соком, радовало глаз.

Гляди-ка, барин, удивлялся Степан. Второй раз за лето! Да такого отродясь не бывало.

Пётр довольно улыбался. Теплица окупала себя с лихвой.

В курятнике, на самом почетном месте, висел куриный бог камень , подаренный знахарем. Пётр повесил его собственноручно, приговаривая про себя слова, которые запомнил от старика.

Чтоб куры целы были, яйца неслись, сглаз обходил.

Куры, словно почуяв , неслись теперь исправно, яйца были крупные, чистые. Даже соседи заглядывали откуда такое?

А неподалёку, на отшибе, росла большая теплица. Стены из сырцового кирпича уже поднялись до половины, печь была сложена, оставалось только стеклить и ждать весны. К марту закончим, барин, обещал староста. И огурцы ранние будут.

Пётр ходил вокруг, трогал стены, заглядывал внутрь. Мечтал.

Осень в тот год выдалась тёплая и сухая, будто сама природа решила помочь Петру в его начинаниях

Пётр сидел у догорающего костра. Угли ещё светились, бросали тёплый отсвет на лицо, на руки, на раскрытую записную книжку. Осень в этом году задержалась последние тёплые деньки, последний вечер на природе.

Он бросил в угли смолки, подаренные Марфой. Они зашипели, задымили, и в воздухе разлился аромат густой, душистый, пахнущий летом, травами, лугом, липой и мёдом. Пётр закрыл глаза, вдохнул глубоко. Эх хорошо.

Потом открыл глаза, перевёл взгляд на книжку. Исписанные страницы, столбцы цифр, расчёты. Весь год как на ладони.

Он пробежал глазами итоги:

· Доход 415 рублей. · Расход 180 рублей. · Остаток 235 рублей, да ещё клад остался 21 рубль. Итого 256 рублей.

Пётр присвистнул. Двести пятьдесят шесть рублей! Для молодого человека, начинавшего с нуля, целое состояние.

Отдельной строкой в книжке значился клад. Тридцать два рубля, из них восемь раздал работникам, три ушли травнице и её внучке. Остался двадцать один. Честные деньги, не заработанные, а данные судьбой.

Он вспомнил, как мужики, получив пятаки и двушки, кланялись, крестились:

И Марфа, и её внучка, и те, кому помог, все они были теперь рядом. Свои.

Отец с матерью тоже не бедствовали. Пенсия, доход от имения всё вместе дало 295 рублей, расходы 180, остаток 115. В доме теперь было почти четыреста рублей общих денег. Можно и о большом подумать, прошептал Пётр.

1. Доходы за 1857 год БЛОКНОТ

Статья Сумма (руб. серебром) Жалование землемера (12 руб. 50 коп. × 12) 150 Кормовые (5 руб. × 12) 60 Теплица (овощи, зелень) 70 Продажа клевера и зерна 50 Продажа овощей с огорода 30 Мёд и воск 15 Плата за межевание (частные заказы) 40 ИТОГО доходов 415 руб.

Расходы по хозяйству Петра (личные)

Статья Сумма (руб. серебром) Инструменты, семена, удобрения 40 Строительство теплицы (материалы) 30 Покупка кирпича, стекла 25 Оплата работникам (крестьянам) 50 Подарки, визиты, извоз 20 Книги, бумага, свечи 10 Церковь, милостыня 5 ИТОГО расходов 180 руб.

Планы на следующий год

Он перевернул страницу, начал записывать планы:

· Теплицу достроить, стеклить, пустить в полную силу. · Семиполье продолжить, расширить, записывать всё до мелочей. · Клевер сеять больше спрос на семена растёт. · Террасы возле дома закончить, цветы посадить, ягоды. · Дорожки каменные доделать. · Торф добыча топливо нужно и своё, и на продажу. · И главное учиться, читать, записывать. Знания это тоже капитал.

Костер почти погас. Угли тлели, аромат смолок ещё витал в воздухе. Пётр закрыл книжку, поднял глаза к небу. Звёзды уже зажигались, холодные, осенние, но такие родные.

Хороший год, сказал он вслух. Трудный, но хороший.

Он поднялся, затушил угли, забросал землёй. И пошёл к дому, к тёплому свету в окнах, к матушке, к отцу, к своим родным, к своим планам.

Глава 15 Коллежский регистратор

Глава 15. Коллежский регистратор

Лето 1857 года. Имение Петровых Уездный город Луга.

Через пару недель в уезд пришла бумага из губернского правления.

«Коллежский регистратор А.П. Петров, за беспорочную службу и усердие, производится в чин провинциального секретаря, с 13-го класса, с 1 Июля 1857 года».

Пётр перечитал бумагу три раза. Тринадцатый класс! Не просто помощник полноправный землемер, с правом подписи, с уважением, с весом.

Вошёл в горницу. Матушка сидела у печи, что-то шила при свете свечи. Отец читал книгу у стола.

Ну, сынок, поднял голову отец, откладывая книгу. Что в городе? Пётр положил на стол конверт с гербовой печатью. Чин, батюшка. Провинциальный секретарь. Тринадцатый класс.

Отец, узнав, крякнул: взял документ, повертел, прочитал, потом передал матушке. Та всплеснула руками, прижала бумагу к груди.

Господи, Петенька! Ваше благородие! А я ведь помню, как ты первый раз в Лугу уезжал

И не стыдно будет на люди показаться, добавил отец, пряча улыбку в усы. Теперь ты не просто землемер. Теперь ты чиновник с будущим.

Он протянул сыну руку, и Пётр пожал её крепко, по-мужски. А матушка уже ставила самовар.

Ну, сынок, теперь ты не просто Ваше благородие, а чиновник с будущим. Матушка обняла и пустила сезу

А с чином прибавилось и Оклад. Пётр подсчитал:

Жалование (13 класс) 50 руб. серебром в год

В месяц серебром ~4,2 руб.

В месяц ассигнациями (по курсу 3,5) ~14,5 руб.

Кормовые (было 5 руб.) подняли до 7 руб. ассигнациями

Столовые (новая статья расходов) положено 5 руб. ассигнациями по Службе

Не богатство, улыбнулся он, но на жизнь хватит. А главное не только помощник, а уже самостоятельный чиновник. Теперь мои планы, мои подписи, моя ответственность.

Петр Петрович правил бритву, когда в комнату без стука вошёл отец.

Опять в город собрался? Межи мерить? спросил старый капитан, прихрамывая и опираясь на палку.

К предводителю на обед, батюшка.

Обеды... отец крякнул. Ты бы лучше поле посмотрел. Овёс сохнет.

Посмотрю. Но сегодня важнее. У Петра Ильича собираются общество Надо, чтобы Игнатьев с Кураевым за одним столом оказались. Они лет десять не разговаривают из-за покоса. Если Пётр Ильич их помирит, хорошо.

Отец покосился на сына с уважением и непониманием.

А тебе-то что с того?

Мне? Александр Петрович отложил бритву и посмотрел на карту уезда, висевшую на стене. Мне надо, чтобы через год, когда начнут делить землю, у меня был союзник в губернском правлении. А Владимир 4-й степени с бантом прибавит Петру Ильичу весу в Петербурге.

Отец вздохнул, махнул рукой и, прихрамывая, пошёл спасать овёс.

Александр Петрович усмехнулся, надел вицмундир тёмно-зелёный, с гербовыми пуговицами, прицепил шпагу набок. В зеркало глянул молодой, но уже уверенный в себе чиновник.

Ваше благородие, шепнул он и подмигнул своему отражению в зеркале.

Обед у князя Оболенского удался на славу. Александр Петрович не просто ел и пил он работал. Следил, кто с кем говорит, кто на кого смотрит, кто кому рюмку наливает.

Летние собрание в Лужском уезде было событием. Помещики, чиновники, офицеры в отставке все собирались в большом зале дворянского собрания, где пахло натопленными печами, воском и дорогим табаком.

Князь Оболенский, предводитель, вышел в центр зала. На груди его поблёскивал крест Святого Владимира 4-й степени тот самый, о котором он так давно хлопотал. Говорят, в Петербурге его приняли с уважением: «старый служака, третьи выборы, заслужил».

Он обвёл взглядом присутствующих и остановился на Петре, стоявшем у колонны.

Господа, сказал он, и голос его разнёсся по залу. Позвольте представить вам человека, который много сделал для нашего уезда. Коллежский регистратор, землемер Пётр Петров. Впрочем, он теперь уже провинциальный секретарь тринадцатый класс. И я надеюсь, вы запомните это имя. Он знает землю, умеет слушать людей. И, как вы могли убедиться, на него можно положиться в делах общих.

Князь сделал паузу, и добавил, чуть понизив голос, но так, чтобы было слышно всем:

В зале зашептались. Кто-то одобрительно кивал, кто-то с любопытством разглядывал молодого человека у колонны.

Пётр стоял прямо, стараясь не выдать волнения.

Я Ценю Петрова закончил князь, и надеюсь, что наше знакомство продолжится.

Пётр поклонился. Теперь его запомнили. И не как «землемера», а как человека, на которого можно положиться.

Пётр Ильич, шепнул он князю в удобную минуту. Игнатьева с Кураевым рядом посадили. Они уже полчаса о покосе говорят. Мирно. Если сейчас тост скажете о дружбе и согласии дело в шляпе.

Князь поднял бокал:

Господа! За наш уезд! Чтоб споры решались миром, а не тяжбами!

Игнатьев с Кураевым переглянулись и, кажется, впервые за десять лет, чокнулись.

Теперь его всегда принимали иначе. Помещики, к которым он приезжал межевать землю, звали не в людскую, а в гостиную. Сажали за обеденный стол, наливали чай, жаловались на урожаи, на детей, на соседей.

Александр Петрович, а правда, что вы в Петербурге учились? спрашивали дамы.

А правда, что вы с самим князем дружбу ведёте? допытывались купцы.

Пётр отвечал уклончиво, но с достоинством. Он знал: теперь каждое его слово либо козырная карта, либо битая.

В гостях у исправника было шумно, пьяно, карточно. Пётр сидел скромно, пил мало, в карты не играл, слушал. Узнал, кто из купцов должен, кто из помещиков проигрался, кто на кого зуб точит.

У священника чай с мёдом, разговоры о прихожанах, о метрических книгах, о том, что дьячок опять пьёт.

У купцов торговля, намёки, просьбы «чуть-чуть ошибись» при межевании. Пётр отказывал вежливо, но твёрдо. Честь дороже денег.

Вернувшись поздним вечером, он садился к столу, зажигал свечу, открывал тетрадь. Записывал всё: кто чем дышит, кто с кем враждует, кто кому должен. Теперь я не просто землемер, шептал он. Теперь я часть этого уезда. Его глаза и уши.

Пётр, проезжая мимо, задержался. Смотрел, как мужики таскают рельсы, как паровая машина (редкость для этих мест) подвозит шпалы. Скоро и до Питера рукой подать, сказал подошедший инженер. А там и до Москвы.

Пётр кивнул. Дорога это не только удобство, это новые возможности. Хлеб, лес, торф всё можно будет возить быстрее и дешевле.

В Луге, у знакомого плотника, он заказал шкафчик с множеством ящичков. Для камней, для семян, для записей.

Сделаешь, Афанасий? Сделаю, барин десять рублей ассигнациями. Через месяц забирай.

Пётр отсчитал деньги. десять рублей недорого за такую вещь.

У кузнеца он задержался дольше. Достал из сумки железный камень тот самый, что дал Духобор. Тяжёлый, массивный кусок железа.

Сможешь нож сделать?

Кузнец взял камень, повертел, взвесил на руке:

Руда знатная. Добрая сталь будет. Работа сложная. Рукоять из дерева, ножны кожаные. Рублей пять, барин.

Делай, решил Пётр. К осени чтобы готов был.

Кузнец кивнул, спрятал камень в мешок.

На обратном пути, у постоялого двора, он познакомился с чухонцами. Несколько мужиков в добротных, но странных одеждах, с хитрыми глазами и неторопливой речью.

Торгуем, ответили они на вопрос. Мало у нас земли. А в Европах давно так делают: кто не пашет, тот торгует.

Пётр пригляделся. Контрабандисты, понял он. Не местные, дальние. Товар у них, видать, не всегда законный. Но разговор завязался интересный.

А как у вас с землёй? спросил один из них. Говорят, у русских земли много, а едят плохо. Потому что не умеем, честно ответил Пётр. Учимся помаленьку.

Чухонцы переглянулись, усмехнулись в бороды. Но совет дали дельный: про севооборот, про дренаж, про то, как на малой земле большой урожай снимать. Пётр запомнил, записал.

Вернувшись домой, он зажёг свечу, достал бумагу и перо. Пора было рассказать о себе тем, кто его учил.

Письмо В Императорское Вольное экономическое общество от выпускника 1854 года, коллежского регистратора А.П. Петрова.

Честь имею уведомить почтенное общество, что знания, полученные в стенах училища, не пропали даром. По возвращении в имение отца моего, Лужского уезда, я приступил к опытам. Внедрено семиполье, заложена теплица, начата добыча торфа. Урожаи на опытных полях превышают обычные вдвое. Посылаю при сём краткие записки о ходе работ. Буду рад любым советам и наставлениям.

С глубоким уважением, А. Петров».

Он запечатал конверт, поставил сургучную печать. Завтра отправлю.

Глава 16 В кругу своих.

Глава 16 В кругу своих

Лето 1957 года

Три года прошло с того дня, как Пётр впервые переступил порог уездной управы. Три года срок, который в империи значил многое. За это время можно было либо заслужить повышение, либо остаться на месте, если не проявил себя.

Пётр проявил.

Его бумаги лежали в канцелярии уже месяц аккуратно оформленные, с подписями, с печатями. Начальство не задерживало. Чин был выслужен по закону, и никто не мог его оспорить.

Когда пришло известие о производстве, Пётр не удивился. Он ждал этого, как ждут урожая, когда вовремя поливали и удобряли.

Пётр вошёл в управу, когда в окнах ещё только начинало сереть. Он был в перешитом тёмно-зелёном мундире , с медными пуговицами, на которых красовался двуглавый орёл. Матушка перешила его за два вечера, и сидел он лучше прежнего. Пуговицы были те же, но мундир стал строже, а на воротнике свежие петлицы, по чину провинциального секретаря.

В канцелярии уже горели лампы. Писарь Иван, тот самый, с красным носом, поднял голову от бумаг и присвистнул:

Гляньте-ка! Наш помощник теперь сам с петлицами!

Не помощник, поправил Пётр, стараясь не улыбнуться. Землемер.

Иван хмыкнул, но в глазах его мелькнуло уважение.

Семён Иванович, старший землемер, подошёл, оглядел Петра с головы до ног, потом протянул руку:

С чином, Петров. Теперь вы не помощник, а коллега. И бумаги вам не черновики, а готовые дела. Сами подписываете.

Спасибо, Семён Иванович.

Не благодарите. Будет трудно спросите. Но теперь вы не мальчик на побегушках. Теперь вы полноправный землемер.

В тот же день Петру выдали новую печать круглую, с гербом уезда. И стопку дел: теперь он сам отвечал за карты, за межевые книги, за споры, которые раньше отдавали на проверку старшим.

Михаил, его молодой коллега, заглянул через плечо:

Ты теперь, гляди, не зазнавайся. А то будет как у нас в прошлом году: один помощник стал землемером и через месяц уже с начальством спорил.

Не буду, улыбнулся Пётр.

Ладно. Пойдём чай пить. У меня в шкафу калачи есть.

Они перешли в маленькую комнатку за канцелярией, где пахло сушёными травами и старым самоваром. Михаил разливал чай, Пётр разламывал калач.

А слышал, начал Михаил, понижая голос, в соседнем уезде новый исправник объявился. Говорят, из Петербурга, молодой, с амбициями. Уже трёх помещиков заставил межи перемерить.

И что? спросил Пётр.

А то, усмехнулся Михаил, что один из них наш старый знакомый, Пупков. Тот самый, что птиц разводит. Теперь он на нового исправника жалуется всем, кто слышит. Говорит, «этот петербургский выскочка хочет меня разорить.

В дверях появился седой чиновник из соседнего отдела тот самый, что редко с кем разговаривал, но иногда заглядывал на чай.

О ком речь? спросил он, присаживаясь.

Пупков , ответил Михаил.

А-а, протянул чиновник. Этот. У него в прошлом году мужики сгоревший сарай восстанавливали за свой счёт. Суд был, да он откупился. Теперь его боятся, но и не любят.

Пётр слушал, запоминал. В этих разговорах не сплетни, а карта уезда. Кто с кем враждует, кто кому должен, кто кого боится. Всё это пригодится в дальнейшей Службе. Теперь я часть этого мира и он говорит со мной.

Интерлюдия. Фермерский дворец в Гатчине. Император Александр II.

Александр II стоял у окна и смотрел на зеленый сад. Рядом, на столике у окна, лежали отчёты, планы, чертежи всё, что касалось его любимого фермерского хозяйства.

Ваше величество, вошёл адъютант. Доставлены новые агрономические журналы из Англии.

Хорошо, оставьте на столе.

Император взял журналы, полистал. Потом подошёл к карте, разложил её на столе. Гатчина, Петергоф, Царское Село везде он хотел наладить образцовое хозяйство.

Скоро крестьян освобождать, пробормотал он. Надо, чтобы земля работала, а не пустовала.

Александр II присел за массивный рабочий стол, заваленным бумагами. На столе десятки докладов из губерний: помещики жалуются на убытки, крестьяне на произвол, чиновники на нехватку людей.

Зашел министр государственных имуществ, держа в руках папку с новыми сводками. Ваше величество, начал он, поступили сведения из губерний. Крестьяне волнуются, слухи об освобождении не унять. В трёх уездах уже были стычки с помещичьей стражей. Пока мелкие, но если не успокоить разрастутся.

Знаю. Реформа назрела. Но как её провести, чтобы и помещиков не разорить, и крестьян не обмануть? Мы не можем дать им свободу без земли они разбегутся, и некому будет пахать. Но и оставить всё как есть это завести страну в тупик. Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

Я думаю об этом каждый день, сказал он негромко. Мы не можем сделать как в Европе у них другие земли, другие люди. Здесь нужен свой путь. Крестьянин должен знать: он свободен, но земля не даётся даром. Пусть платит, но не за душу, а за надел, который сможет кормить его и детей.

Министр кивнул, но промолчал.

Император стоял у окна, глядя на сад и думал о том, что реформа это не просто бумага. Это судьбы миллионов. И пока где-то в уездах, вдали от столицы, ещё не знают, как будет, здесь, в этом кабинете, уже начинают решать, какой быть России.

Пока же он вернулся к журналам. А письмо Петра лежало в Вольном Экономическом обществе, ожидая, когда его прочитают.

Глава 17 Встреча

Осень 1857 год

Осень в тот год пришла ранняя . Пётр, едва дождавшись, когда просохнут дороги, отправился в Лугу.

У кузнеца его ждал нож. Тяжёлый, тёмный, с деревянной рукоятью, в добротных кожаных ножнах. Пётр взял его в руки лезвие было острым, холодным, но в то же время живым.

Хорош, крякнул кузнец. Из твоего железного камня. Такая сталь век прослужит. И нечисть всякая боится.

Пётр расплатился, спрятал нож за голенища сапога. Теперь он всегда будет с ним.

У плотника его ждал шкафчик небольшой, но ладный, с множеством ящичков, каждый со своим секретом.

Десять рублей, барин, как договаривались.

Пётр отдал деньги, забрал шкафчик. Дома он поставил его в своей комнате, на самом видном месте. В ящички разложил камни Знахаря, семена, записи, мелочи. Теперь всё было под рукой, в порядке.

Вернувшись из Луги, Пётр первым делом отправился в поле. Клевер, посаженный весной, стоял густой, сочный второй укос дал не меньше первого. Сено убрали, сложили в стога, и они стояли как крепости по краям поля. Степан, старый садовник, встретил его у амбара. Хорош год, барин. Клевер загляденье, рожь не хуже, картошка крупная. Всё как ты обещал.

Пётр заглянул в амбар. Мешки с зерном стояли ровными рядами. Он провёл рукой по одному из них, ощутил тяжесть, прохладу.

Соседи уже заходят, сказал Степан. Интересуются. Кое-кто уже пробует сеять по-твоему.

Пусть приходят, ответил Пётр. Если что надо помогу.

Он достал записную книжку, перелистнул страницы, нашёл свои заметки. Он не был уверен в точности цифр, но решил проверить.

Вечером, при свече, он пересчитывал урожай. В уме складывались цифры: сено, зерно, овощи. И всё это с его земли, с его семян, с его труда.

Матушка принесла чай и заглянула через плечо.

Что пишешь, Петенька?

Считаю, маменька. Скоро в Петербург поеду надо знать, сколько чего везти.

Она погладила его по голове, как в детстве.

Ты у меня умница. И земля тебя слушается.

Пётр улыбнулся, но не поднял головы. Цифры были важны. С них начинался настоящий хлеб.

Пересчитав все еще раз Пётр попытался читать. Роман из дворянского собрания лёгкий, светский, про любовь и интриги но строчки прыгали перед глазами. Мысли уносились куда-то далеко.

Час он боролся с собой, потом встал, накинул отцовскую шинель и вышел в сад.

Он решил прогуляться перед сном. Ноги сами понесли его.

Что это? Куда я иду? прошептал он, сворачивая с каменной дорожки на тропинку, что вела огородами .

Тропинка так и скользила вдоль полей. Силуэт темной рощи остался позади. Он заметил огонек в окне и пошел на свети. Тропинка привела его к избе травницы Марфы.

Пётр остановился, удивлённый. Он не собирался сюда идти. Но ноги… ноги знали лучше.

Он постучал нерешительно. Дверь открылась сразу будто его ждали.

Заходи, Петров, Марфа посторонилась.

Пётр вошёл, перекрестился на образ в углу и замер.

За столом, прихлёбывая чай из блюдца чай, сидел старый Знахарь.

Рука Петра так и застыла в воздухе.

Проходи, садись, усмехнулся старик в бороду. Чего встал? Не ждал?

Пётр сел, всё ещё не веря глазам.

Слышал, повысили тебя, Петров? старик улыбнулся. Тринадцатый класс, провинциальный секретарь. Вот и поздравить зашёл.

На столе, рядом с чайником, лежали необычные предметы.

Это тебе, старик пододвинул к Петру коготь и зуб медведя. — В уездном управлении носи при себе. Чтоб не обижали. Только запомни: самому зверя бить нельзя дух его озлобится, помогать не будет. Пусть дока даст.

Пётр взял, повертел в руках. Тяжёлые, настоящие.

Потом достал маленькую уточку деревянную, искусно вырезанную.

Оберег. Для дома. Для семейного счастья, для плодородия. Повесь в комнате — лишним не будет.

И последнее — лунный камень. Матовый, с холодным блеском.

Из моей коллекции. Дарю. Он даже в темноте светится. Для защиты, для покоя.

Пётр смотрел на дары, не зная, что сказать.

И от меня, вмешалась Марфа. Травы я тебе собрала. Пей, силу набирай. Сама по росе собирала, с молитвой.

Она протянула небольшой мешочек, пахнущий лугами и летом.

Разговоры про старину

В комнате темнело. Марфа зажгла подсвечник старинный, в виде ангела с распростёртыми крыльями.

Екатерининской эпохи, заметил Пётр. Старинная вещь.

От бабки достался, кивнула Марфа. А той от её бабки.

Знахарь рассказывал, как жили раньше, какие порядки были, какие чудеса видел.

Вот был у нас купец один, начал он. Богатый, но жадный. Захотел он землю у вдовы отобрать. А вдова к ведуну пошла. И что ты думаешь? Купец тот разорился вчистую, а вдова до старости в достатке жила. Потому что земля силу имеет, а кто её обижает того она и наказывает.

Пётр слушал, впитывал каждое слово.

Перед уходом Духобор сказал:

Ты, Петров, по лету , навести меня не забывай старика. Кое-кто с тобой познакомиться хочет.

Кто? спросил Пётр.

Увидишь, старик хитро прищурился. Не всё сразу.

Связь через Марфу держать будем.

Пётр шёл домой в темноте. В кармане лежали камень , коготь и зуб медведя, оберег уточка . И в груди странное, тёплое, щемящее чувство.

Кто же меня ждёт? прошептал он. И зачем?

Звёзды молчали. Но лес за спиной, казалось, дышал в унисон с его сердцем.

Глава 18 Посылка

Лето 1858 года Уездный город Луга

Зима прошла в хлопотах. Снег замел дороги, но Пётр не сидел сложа руки. Он переписывал карты, составлял отчёты, ездил в Лугу по делам управы. В канцелярии его уже не называли помощником только Петр Петрович или Ваше Благородие. И это звучало по-другому.

Весна пришла внезапно снег сошёл за две недели, обнажив чёрную, жирную землю. Пётр сам вышел в поле, проверял, как перезимовал клевер. Он поднялся зелёный, крепкий, обещающий.

Хорош, сказал Степан, стоя рядом. Перезимовал. Теперь жди урожая.

Лето в тот год выдалась на диво тёплая, солнечная, с лёгким ветерком, что колыхал высокие травы на полях. Петр вышел на крыльцо и зажмурился от солнца. Всё вокруг цвело, зеленело, жило.

Поля, засеянные по весне тимофеевкой, стояли густой, сочной стеной. Трава была по колено, и ветер гнал по ней зелёные волны.

Хороша, довольно крякнул подошедший Степан. Такого сена давно не бывало. И клевер вон как прёт загляденье.

Петр кивнул. Сено это корм, это молоко, это мясо, это деньги. Всё шло по плану.

Новая теплица, где по весне вставили стёкла купленные в Луге на стекольном заводе, радовала глаз. Второй урожай огурцов и помидоров уже поспевал, и Степан с гордостью показывал увесистые плоды.

В жисть такого не видал, Петрович . Два урожая за лето! Да если так пойдёт, мы всю губернию овощами завалим.

Петр улыбнулся. Теплица окупала себя с лихвой.

На прошлой Осеней ярмарке в Луге он приглядел породистого бычка. Крупный, костистый, с широкой грудью настоящий производитель. Купец просил за него 40 рублей серебром. Петр зная купца поторговался, сбавил до 35 и ударили по рукам.

Тут же, у того же крестьянина, купил и корову. Рыжую, с белым пятном на лбу, спокойную и добрую.

Эта корова, барин, клялся мужик, самая добрая во всей округе. Молоко даёт пальчики оближешь. Не брыкается, и детей любит.

За корову просил 25 рублей. Поторговались, сошлись на 22. в придачу Петр дал мешочек семян клевера и объяснил когда сажать.

Теперь по утрам Петр пил парное молоко с творогом и мёдом и чувствовал, как силы прибывают.

А навоз от бычка и коровы, смешанный с сеном из клевера и тимофеевки, обещал отличное удобрение на будущий год. И лошадям отцовской и своей Пчёлке корма хватит с лихвой и на продажу еще останется.

Соседские Крестьяне, глядя на новые поля, на теплицу, на скотину, только диву давались. А некоторые, самые смелые, уже подходили к старосте:

Слышь, Еремей, а барин не даст ли семян той травы, что у него растёт? У нас на полях да огородах тоже бы пригодилось.

Еремей докладывал Петру . Тот велел выдать семена самым работящим пусть пробуют, учатся.

День выдался солнечный, дорога после дождей просохла, и Петр решил прокатиться в уездный город. Запряг Пчёлку, надел мундир (13-й класс обязывал) и отправился.

Луга цвела. Город был оживлён, как никогда. Мужики с телегами, гружёнными сеном и овощами, разносчики с пирогами и квасом, бабы с корзинами всё двигалось, шумело, жило.

Новое здание вокзала сверкало свежей крышей на солнце. Железная дорога уже дышала в затылок старому укладу.

Петр проехал мимо Женской гимназии из окон доносились голоса учениц, мимо Воскресенского собора, сияющего куполами, и остановился у городского сквера, что выходил прямо к пристани.

Он привязал Пчёлку, сел за столик в летнем кафе, заказал холодного морса . Вид на реку, на лодки, на проплывающие баржи успокаивал и радовал.

Потом заглянул в Гостиный двор туда, где не раз останавливался, когда служба задерживала до ночи. Знакомый коридор, знакомые двери...

Он только успел напоить Пчёлку, как к нему подбежал запыхавшийся солдат Егор.

Ваше благородие! На силу вас нашёл! Уж думал, в поместье отбыли! Егор сиял, будто нашёл клад. Пакет на ваше имя! В канцелярии ждут!

Какой пакет? удивился Петр , беря Пчёлку в повод. Пойдём, голубчик, рассказывай толком. Ничего не пойму

По дороге Егор тараторил:

Из самого Петербурга, ваше благородие! С печатью! Важная бумага, видать!

В канцелярии секретарь, улыбаясь, вручил Петру толстый пакет с сургучной печатью Императорского Вольного Экономического Общества.

Петр распечатал пакет дрожащими руками. Внутри письмо на плотной бумаге и книга. В переплёте, с золотым тиснением.

Письмо гласило:

Милостивый государь, А.П. Петров!

Правление Императорского Вольного экономического общества, ознакомившись с Вашими записками о ходе сельскохозяйственных работ в Вашем имении, выражает Вам искреннюю похвалу и благодарность за усердие и успехи, достигнутые на ниве отечественного земледелия.

В знак признательности Общество препровождает Вам первый том своего «Труда по сельскому хозяйству» с собственноручной подписью председателя.

Желаем Вам дальнейших успехов и надеемся на продолжение Ваших полезных изысканий. Не оставляйте нас без писем!

С искренним уважением, от имени Правления, граф Н.Н. Мусин-Пушкин».

Петр держал книгу в руках, и сердце его колотилось. Заметили! Оценили! Значит, всё не зря .

Он вышел из канцелярии на подгибающихся ногах, сел на лавочку и долго смотрел на книгу, на реку, на город.

Это только начало, прошептал он. Дальше больше.

Петр вернулся домой уже затемно. В горнице горела свеча, отец сидел у стола с книгой, но не читал ждал.

Ну спросил он, поднимая глаза.

Петр положил на стол книгу и письмо. Отец взял письмо, прочитал, долго молчал. Потом перевёл взгляд на книгу тяжёлый том, в кожаном переплёте, с золотым тиснением.

Из Петербурга, сказал отец, не спрашивая. Из Вольного Экономического Общества.

Да, батюшка. Хвалят.

Отец помолчал, потом крякнул, как делал всегда, когда не находил слов.

Ты дело делаешь, которое видят. Он протянул руку, и Петр передал ему книгу. Отец провёл пальцем по корешку, будто здороваясь с ней.

Теперь ты не один. Теперь у тебя есть имя в столице.

Владимир молчал, глядя на отца. Ему показалось, что тот стал чуть выше, чем утром.

Глава 19 Ветер крепчает

Через несколько дней Петр вернулся в управу с книгой под мышкой. Слухи в уездном обществе разносились быстро их было не утаить да его бы никто и не понял. На пороге его встретил писарь Иван тот самый, с красным носом, который обычно недоверчиво щурился и поглядывал искоса на новичков. Увидев книгу, он поднял бровь:

Гляньте-ка, наш землемер с книгой! Небось, уж и статью в столице напечатали?

Почти, ответил Петр, кладя том на стол.

Михаил подошёл первым, заглянул через плечо:

Вольное экономическое общество? Ты что, туда писал?

Писал. И они ответили.

Вокруг стола собрались все: Семён Иванович, старший землемер, сухой и строгий; молодой писарь Петя, который только начал службу; даже сторож Игнат, обычно сидевший у дверей, подошёл поближе, не стесняясь.

Семён Иванович взял книгу в руки, полистал, покрутил.

Давно я такого не видел, чтобы из нашей уездной глуши в столицу письма доходили. И чтобы потом отвечали. Ты, Петров, не просто землемер. Ты явление.

Ты теперь в Питере на виду, добавил Михаил, хлопнув Петра по плечу. Смотри, не зазнавайся. А то мы тебя быстро с небо на землю спустим.Не буду ,улыбнулся Петр

Писарь Иван провёл пальцем по корешку, будто проверяя, настоящая ли книга. Потом поднял глаза и сказал просто, без усмешки: Молодой, а дело знаешь.

Лето выдалось жаркое, солнечное, с лёгким томлением в воздухе. Пчёлы так и роились в саду, гудели над цветущими липами, над клевером, над малиной. Мёд будет на славу.

Петр сидел в тени старой яблони, перелистывая подаренную книгу от ВЭО. Страницы шелестели, пахли типографской краской и важностью. Делал выписки перечитывал закладки.

Отец с матушкой, узнав о письме и книге, не могли нарадоваться.

Сынок! всплескивала руками мать. Из самого Петербурга хвалят! Да такого в нашем роду не бывало!

Отец кряхтел довольно, но старался виду не подавать. Только в усы улыбался.

В теплицах поспел второй урожай. Петр решил: пора формировать обоз в Петербург. Овощи, зелень, ранние яблоки всё это повезут на столичные рынки. Но в голове зрела и другая мысль: инструмент.

Две новые теплицы работали на полную, а садовый инвентарь всё ещё был старым. Хороший, справный, но старый. Да и у крестьян лопаты, тяпки, грабли кто во что горазд. А если купить сразу много, оптом, да хорошего качества и работа пойдёт быстрее, и люди будут довольны.

Деньги были. Он знал это точно.

Владимир достал тетрадь, раскрыл на последней странице. Цифры прыгали перед глазами, но он уже привык к ним.

Статья Сумма (руб. серебром)

Остаток с прошлого года 256р

Два серебряных прутка из клада (оценочно) 5р

Доход от теплиц за весну-лето 40р

Продажа сена (клевер, тимофеевка) 25р

Прочее (яйца, мёд, мелочь) 10

Да за этот год со Службы удалось отложить рублей 40 серебром.

ИТОГО 376 руб. серебром или 1316 р на ассигнации по государственному курсу 3,5 за 1 серебряный рубль

Триста тридцать шесть рублей серебром! Для молодого помещика целое состояние. Можно и инструмент купить, и дом подлатать, и отложить на будущие.

Он довольно захлопнул тетрадь.

Решил намеченные дела не откладывать. Залез на старый чердак туда, куда много лет никто не заглядывал. Пыль, паутина, старая рухлядь. Но Петр не был бы собой, если бы не устроил там полную ревизию.

Всё лишнее вон. А на освободившееся место, по старому русскому обычаю, он велел настелить сено. Чистое, сухое, душистое. Теперь здесь можно будет хранить урожай фруктов яблоки, груши, сливы всю зиму.

Среди хлама нашлись настоящие сокровища:

Старая картина пейзаж, масло, потемневшее от времени, но с живыми, тёплыми красками. Крестьянский плотник смастерит новую рамку и можно будет повесить в доме, на видное место.

Старый ржавый тесак в ножнах. Лезвие затупилось, но металл хороший. Отдать десятскому пусть почистит, заточит, пригодится в дороге, когда поедет с обозом в город.

Старая садовая лопатка. Маленькая, удобная, но проржавевшая. Крестьянин Антип, помогавший на чердаке, прямо-таки вцепился в неё глазами:

Барин, а можно мне? Я её почищу, наточу век служить будет!

Петр усмехнулся: вот она, народная смекалка. И укрепился в мысли: надо покупать инструмент. Всем.

Нашлась ещё старая соломенная шляпа выбросить, на что она разве что на пугала ворон отгонять с поля. И несколько сломанных стульев.

Стулья в починку к плотнику решил Петр и отдать садовнику. А то у него и присесть во флигеле толком не где, а с этими теплицами он и вовсе из них не вылезает . К Петру подошёл Фёдор тот самый, что помогал в прошлом году с обозом. Он держал шапку в руках, мял её, явно собираясь что-то сказать.

Петр Петрович , начал он, а правда, что вы в Питер собираетесь?

Правда, ответил Петр Скоро думаю обоз собирать.

Фёдор переступил с ноги на ногу.

А я бы с вами… так Ну, Питер и Повозку постерегу, лошадей напою. И бричка у вас, хорошая не ровен час, чего случится.

Владимир усмехнулся. Фёдор был надёжным человеком, и он знал это.

Хорошо, сказал он. Будешь сопровождать. И вот, он достал из-за пояса старый ржавый тесак в ножнах с бронзовыми вставками, тот самый, что нашёл на чердаке. Держи. Почистишь, заточишь в пути может сгодится . В дороге всякое бывает.

Фёдор взял тесак, повертел в руках, провёл пальцем по лезвию.

Спасибо, барин. Пригодится, ох пригодится.

И ещё, добавил Петр . Похлопочу за тебя. Выборы скоро. Подумаем, как тебя в десятские утвердить.

Запомни, сказал Петр , глядя ему прямо в глаза. Ты теперь не просто мужиком будешь. Ты выборный. Получишь бляху с надписью «Десятский», и вся округа будет знать, что ты человек с весом. Барщина и налоги с тебя отменяются на время службы. Спишь спокойно, работаешь на себя. Но и спрос будет строгий: порядок в мире, чтобы никаких драк, воровства, пьянства. Чтобы на ярмарках тишина. Чтоб земля не пустовала. И чтоб люди знали: ты не просто мужик, ты моя рука в уезде. Помогать мне, представлять Мир, быть образцом для других.

Фёдор молчал. Глаза его блестели не от слёз, от света.

Фёдор покраснел, сжал тесак крепче. Его спина распрямилась плечи развернулись он сразу как будто стал выше статней Вы Петр Петрович можете на меня положится уж я не подведу поклонился он. Иди с Богом сказал Петр.

Фёдор уходил, пряча тесак за пояс, Петр долго смотрел ему вслед.

Выходные выдались на славу. Петр бродил по лесу, собирал ягоды чернику, малину, землянику. Находил грибы боровики, подосиновики, лисички. Купался в речке, ловил рыбу , катался на лодке . Жизнь текла счастливо, размеренно и спокойно . Пока не увидел травницу Марфу, смотрящую на него. Одиноко стоящую на берегу, в густых кустах цветущей сирени и понял Время пришло.

Глава 20 Лес

Лето 1858 года.

Пётр приехал к знахарке Агафье затемно. Солнце ещё не взошло, но лес уже дышал утренней прохладой, птицы перекликались, роса тяжело лежала на траве. Это был её лес тот самый, где стояла её избушка, где она собирала травы, где знала каждую тропку.

Иди по тропинке, сказала Агафья. Там сам всё узнаешь.

Он пошёл. Тропинка вилась между деревьями, терялась в сумерках, но ноги будто сами знали дорогу. Сердце билось ровно, но где-то внутри, под рёбрами, дрожала мелкая, неясная тревога.

Лес встретил его не шумом, а ожиданием. Птицы не смолкали, но их голоса звучали иначе не для него, а вокруг него, как будто они знали, кто идёт. Трава под ногами была мокрой от росы. Сапоги оставляли тёмные следы, которые тут же затягивались, будто лес не хотел хранить память о его шагах.

Ветви низко склонялись над тропой, касались плеч, скользили по лицу, как будто проверяли, кто идёт. Пётр не отстранялся. Он шёл, чувствуя, как влажный воздух заполняет лёгкие, как запах мха и прелых листьев смешивается с горьковатым дымом ещё невидимым, но уже ощутимым.

Где-то слева журчала вода. Тонко, настойчиво, как голос, который не замолкает, даже когда его не слушают. Пётр не сворачивал. Тропа вела прямо, и он доверял ей.

Лес менялся. Сначала редкий, светлый, с большими просветами между стволами, где солнце уже начинало пробиваться сквозь кроны. Потом гуще, темнее, будто деревья смыкались за его спиной, отрезая обратный путь. Пётр не оглядывался. Он чувствовал, что это часть пути. Не убежать, не вернуться. Только идти.

Ветки хрустели под ногами. Где-то в глубине леса ухнула птица. Один раз протяжно, второй коротко, как знак. Пётр не понял его, но запомнил.

Тропа начала подниматься. Подъём был пологим, но земля под ногами стала более каменистой, корни деревьев вылезали на поверхность, будто пытались удержать его, не пустить дальше. Он перешагивал через них, не сбавляя шаг.

И вдруг свет.

Не солнце. Другой свет. Тёплый, колеблющийся. Он пробивался сквозь редкие стволы и падал на мох, на камни, на упавшие ветки. Пётр понял он уже близко.

А потом деревья расступились, и он вышел на поляну. Поляна открылась внезапно. Под большим раскидистым дубом ярко горел костёр. Пламя взмывало вверх, бросало тени, плясало на коре, на траве, на упавших ветках.

С первого взгляда Пётр был один. Но это только казалось.

Вдруг от дерева, как будто отделился слой коры, и перед ним встал старик.

Пётр, прогудел он. Заждался тебя, сорванец. Уж думал, не уважаешь старика.

Древний, как сам этот лес, Высокий, седой, возвышавшийся над Петром на целую голову с длинной седой бородой и глазами, в которых, казалось, отражались звёзды. Глаза его светились в отблесках костра не страшно, а мудро, древней вечностью . Это был Духобор так называли его в этих краях. Говорили, что он помнит времена, когда ещё не было новых не Петербурга, ни Москвы, а только леса да капища.

Пётр попытался что-то сказать, но старик взмахнул рукой и слова застряли в горле.

Обожди. Дай взгляну на тебя поближе.

Он подошёл, заглянул в глаза. Долго, пристально, будто читал там что-то, невидимое другим.

Твои слова я знаю, сказал он наконец. Народу помогаешь. Не пьёшь, табака не куришь, честь с молоду крепко держишь . Добро. Он указал на поваленное дерево:

Присядь. Оно старое, пало, но всё ещё хочет нам услужить.

Пётр сел. Старик опустился рядом. Помолчали.

Потом старик заговорил. И слова его были ни на что не похожи , что Пётр слышал раньше.

Всё, что ты видишь сейчас, это материальная иллюзия. Всё вокруг колебания и концентрация энергии. Ваше видение мира связано с простой материальной иллюзией.

Отказ от физического мира как единственного сбрасывает морок с сознания человека.

Всё состоит из множества слоёв. Эти слои содержат информацию о частоте, о происхождении. Есть и волшебный слой он вбирает в себя несколько слоёв.

Твоё тело, например, состоит из нескольких слоёв. Как лук и каждый слой дверь. Некоторые слои показывают простую информацию. Другие содержат информацию о Духе, о способностях, о душе.

Но не все мерности одинаковы и различны по силе своего существования. Повышение уровней это повышение мерностей частоты колебания.

Твоё сознание, продолжал старик, то совместное знание. Вопрос: с кем? Сознание это энергетическая матрица, разделённая на слои твоего поля в сфере волшебства.

Существа, обладающие развитыми способностями, могут влиять на волшебный слой посредством своего сознания и управлять реальностью.

Этот слой не собственность одного существа. Он часть общего информационного поля. Его можно называть общей Душой. Этот слой связан с живой и неживой материей и со всяким сознанием, которое существует на этой мерности.

Волшебный слой взаимодействует с Разумом и Материей.

Уровни это слои в Волшебстве в одной физической мерности. Волшебство не имеет границ и состоит из неисчислимого количества мерностей и основных уровней.

Вот, смотри, старик взял с земли сосновую шишку. Если я захочу применить способности, чтобы переместить эту шишку, я представлю в Разуме, как моё сознание расширяется в нужном слое. Это даёт команду из слоя сознания в Волшебный слой.

Чтобы возникло взаимодействие с веществом шишки (ведь Волшебный слой не ограничен пределами тела), я могу без труда воздействовать на него, не перемещая тела.

Вещественное поле шишки перемещается к определённой точке с одновременным положением его тела в пространстве.

Шишка покачнулась. И перекатилась ближе к костру.

Граница между физическим состоянием вещества и волшебства это полная потеря массы но ты не исчезаешь ты становишься больше и возрастает количество различных форм энергии . В то время, как материя выталкивается и исчезает, возникает поле.

Этот особый слой лежит в волшебной сфере и может взаимодействовать с разными людьми. Это и есть волшебство, старик усмехнулся в бороду.

Биологической базовой основой развитых способностей являются гланды. Они всегда генерируют частоты для активного контроля волшебства.

По преданиям, последняя цивилизация утратила своё величие 4500 лет назад. Это лишь осколки знаний.

Погружение в сознание другого человека дело тонкое. Каждый работает на своих частотах. Сначала адаптация к чужому сознанию, прежде чем откроется доступ. Чем сильнее способности, тем проще доступ.

Сначала прощупай частотную вибрацию другого человека это сделает и сам Разум. Устанавливается связь между сознаниями. Теперь нужно считать информацию из одного сознания и поместить запись в другое, в надёжное место.

Только пробуждённый и сконцентрированный Разум имеет шанс сопротивляться влиянию. В таком состоянии вибрации меняются очень быстро как камни, брошенные в воду. И доступ усложняется.

Когда человек закрывает глаза, старик взглянул на Петра, поле становится плоским, как блин.

Глаза Петра начали сами собой смыкаться.

Тогда чужое сознание может внедряться в Разум. Мои способности регулировать вибрации на порядки превышают твои, можешь не сопротивляться.

Обе стороны существуют. Чтобы это понять, важно принять существование сферы Волшебства. Это основа.

Необходимо расстаться с иллюзией, что ты что-то понимаешь в этом мире. Немецкие книги этому не научат.

Когда Пётр очнулся, солнце стояло высоко.

Он лежал у дуба на поляне, у потухшего костра он только слышал краям сознания как журчит родник не в далике Никого рядом не было. Только пепел, обгоревшие ветки и та самая шишка, что перекатилась ближе к огню.

Что это было? Прошептал он.

Лес молчал. Но в груди, под рёбрами, билась новая, незнакомая сила.

Конец 1 Книги