Варяг IV

Глава 1

Говорят, Господь придумал зимы для того, чтобы мир мог иногда наслаждаться забвением... Чтобы под белым саваном снега засыпали старые грехи, усталые дороги и обещания, данные слишком поспешно. Чтобы земля, как актер за кулисами, могла смыть грим ушедшего года и, перевернув страницу из чистого пергамента, подготовиться к новому началу.

Без зимы даже самая сладкая песня весны стала бы жалкой фальшивкой...

Воздух позвякивал хрустальными нитями: наигрывал морозь и мягкий полет снежинок. Они ложились на землю идеальным полотном, на котором ещё не была написана ни одна история... Деревья кутались в белые шубы. Небо безмолвствовало и тихо потягивало взгляд, выбивая иногда невольные слезы — прямо как «Синь» у гуляки — Есенина…

Но у меня не было права любоваться этой красотой...

Охота продолжалась…

Мы уже четвертую неделю метались по лесам, как голодные тени, выслеживая дичь, собирая скудную вейцлу с занесённых снегом хуторов. Наши тела стали лёгкими и пустыми, словно высушенные тыквы, а в груди поселился цепкий зверь, что надорвал последнюю верёвку терпения. Запасы, уничтоженные войной с Харальдом и Торгниром, не восполнялись сами, поэтому настоящим королем зимы по-прежнему оставался голод, и его войско уже стучало в ворота всего острова...

Собаки промчались пятнистым бешенством и загнали медведя на каменный уступ. Разбудить спящую громадину - дело нехитрое. А вот потерять человека - дело одного мгновения.

Молодой Нансэн, сын старого бонда с южных фьордов, был слишком быстр и слишком глуп. Он рванулся вперёд, когда зверь только показался из берлоги. Медведь ударил его лапой - одним коротким, небрежным взмахом, словно отгонял не муху, а саму мысль о ней... Кишки вывалились на снег алым, дымящимся канатом. Нансэн даже не закричал. Он просто упал, удивлённо глядя себе под ноги, а затем исчез — от него осталось лишь розовое облачко дыхания на морозе.

И сейчас собаки сходили с ума. Несколько псов уже лежали на снегу, их тела были неестественно вывернуты, словно брошенные тряпичные куклы. Кровь на снегу выглядела неестественно яркой, как краска на белом боку молодого барашка. Гигантский самец, разбуженный в середине зимы, был вне себя от бешенства. Он ревел так, что с сосен осыпался иней.

Я непроизвольно вздрогнул и вспомнил своего верного Боя. Он любил гонять голубей в парке и спать у меня в ногах, пока я правил студенческие работы.

Интересно, как ему жилось там? Наверное, дальние родственники забрали. Наверное, скучает. Ему уж точно не приходится сражаться с медведями в ледниковую зиму. А может, и помер уже от тоски… Я бы помер. Если бы у меня больше никого не было. Если бы не Астрид. Не Эйвинд. Не этот прекрасный остров, который стал моим домом и моей ношей.

На душе заскреблись кошки...

Я сильнее перехватил рогатину и окинул взглядом своих людей. Эйвинд замер в ехидном напряжении и оттянул губы в кровожадном оскале — чем-то он сейчас напоминал покойного Бьерна под Гранборгом… Остальные хирдманы замерли в готовых позах, их глаза блестели хищным, голодным блеском. Победить медведя на охоте считалось высшей доблестью и великолепной традицией скрепления хирда.

Поэтично...

Пока чьи-то кишки не окажутся на снегу и не начнут медленно остывать.

- Надо его с уступа сбросить! - рявкнул я, разбив своим дыханием зимнюю морозь. - Меньше риска, и шкура целее останется! Давайте за мной!

Мой шаг вперёд разорвал тишину хрустящим разрезом. Медведь, закончив с очередным псом, развернул к нам свою огромную, лобастую голову. Его глаза, две капли самой древней ночи, уставились на меня. Он фыркнул, и пар из ноздрей встал в воздухе густыми столбами.

- Отвлекайте его! - крикнул я.

Трое ринулись в сторону, поднимая крик и железо. Медведь ответил рёвом, от которого сжались внутренности, и повернул к ним свою громаду. Мех налился живым рельефом — под ним заклубилась слепая, абсолютная сила.

Я метнулся влево и вонзил рогатину в снег у самого края уступа и, используя её как рычаг, поднялся чуть выше. Камень был покрыт льдом, сапоги скользили, цепляясь за выступы. Я услышал за спиной бешеный лай и человеческий крик...

Обернувшись, я увидел, как Эйвинд плавно зашел за спину зверю. Его копьё метнулось вперед, и сталь ласково царапнула медвежье плечо, оставив алую нитку на бурой шерсти. Зверь рявкнул и развернулся к новой боли, забыв на миг о нашей троице...

Я отпустил тело, как камень с утёса — дал ему вес, тишину и неумолимую траекторию. Всё остальное сделала скорость. Рогатина вошла в тугой канат мышц у сустава, где шея встречается с туловищем.

Медведь взревел. Он рванулся на древко, и дерево застонало, выгибаясь неестественной тугой дугой. Я упёрся ногами, чувствуя, как снег предательски плывёт, как опора уходит из-под пяток. Весь мир сжался до горящих чёрных бусин-глаз, до пасти, из которой пахло мёдом и тлением, до огненного кольца в плечах, где мышцы рвались, удерживая этот безумный рычаг между жизнью и смертью.

- Копья! — заорал Эйвинд.

Облако снега взметнулось сбоку… Кто-то вогнал своё копьё под ребро зверя, туда, где под шкурой таилось горячее дыхание. Кто-то бил ниже, в заднюю ляжку. Медведь дёрнулся, и древко вырвалось из моих рук. Откатился назад, пальцы нащупывали за спиной родной сакс — я схватился за него, как утопающий — за соломинку.

Но зверь уже был не тот. Он осел, тяжко дыша. Каждый вдох вырывался клокотанием. Тёмная кровь стекала по бурому меху, падала на снег с тихим шипением. Он попытался повернуться, но задняя нога подкосилась, став вдруг чужой.

Копье Эйвинда финальным росчерком блеснуло на солнце и вошло медведю прямо в сердце. Гигантская гора мышц в меховой броне вздрогнула, как струна, и рухнула на бок. Снежная пыль взметнулась вверх и замерла в воздухе, медленно оседая в торжественной тишине.

Я отпустил рукоять ножа и медленно выдохнул, будто готовился к долгой медитации. Это немного привело меня в чувство… Адреналин по-прежнему подкидывал дровишки в сердечный котел, но шальная горячка боя понемногу отпускала мой разум.

Мои воины начали кричать. Сначала один, потом другой, потом все... Это были хриплые и надрывные вопли, полные облегчения и дикой радости.

- Слава конунгу! Слава!

- Ага… Конечно… - я с трудом выдавил слова, чувствуя, как губы плохо слушаются. - Без вас он бы разорвал меня, как Тузик - грелку…

Эйвинд вытер лицо рукавицей, оставив на щеке широкий кровавый след. В его глазах плясало усталое веселье, но и вопрос. Глупый, детский вопрос. Он не понял метафору.

- Не важно… - махнул я рукой и кивнул на медведя. - Аккуратно разделайте эту махину. Шкура целой должна остаться. И готовьте сани да двигайте за остальными. Нам пора возвращаться домой… Астрид убьёт меня. Слишком долго нас не было.

Эйвинд хрипло рассмеялся, а затем, шатаясь, подошёл, и хлопнул меня по плечу. .

- Пожалуй, только она и сможет тебя прикончить, брат. - Глаза его блестели - от возбуждения, от усталости, от выпитого с утра хмельного мёда для храбрости. - Не завидую я тебе… Хотя… Ты сегодня убил медведя… А значит, Один благоволит тебе… Может, уже и местечко тебе пригрел за главным столом в Вальхалле?

- Я туда не тороплюсь, дурачина. - ткнул я друга в плечо кулаком, и на моём лице на миг появилось что-то вроде улыбки. - В Вальхалле нет Астрид. А без неё и вечная жизнь - как мёд без хмеля. Пустота...

И странное дело – мысли о разгневанной жене почему-то веселили меня. Вытесняли тяжесть только что случившегося. Ее вздернутый носик, усыпанный веснушками. Рыжее пламя волос, выбивающееся из-под теплого платка. Праведный гнев в ярко-голубых глазах, тот самый, что заставлял трепетать даже бывалых воинов. Все это казалось сейчас невероятно милым, теплым и… живым. Полной противоположностью этой ледяной кровавой сказке...

Тушу разделали с тем практичным усердием, которое свойственно людям, знающим цену каждой капле жира, каждой косточке... Ножи работали мерно, почти заунывно, выводя на плоти узор, известный каждому с детства. Шкура сошла, как пергамент со старой книги. Мясо, тяжёлое и молчаливое, упаковали в холст, будто укладывали спать. Собак разместили рядом — живых к живым, мёртвых к мёртвым, не смешивая состояний. Это было переписывание жизни из одной формы в другую, строчка за строчкой, без суеты.

Нансэна завернули в его же плащ - синий, с выцветшей вышивкой по краю. Его лицо под капюшоном было удивительно спокойным, почти удивлённым. Как будто он увидел что-то такое, что мы, живые, никогда не поймём. Его положили на отдельные сани, и кто-то из старых воинов положил ему на грудь его же топор - рукоятью к подбородку, чтобы в Вальхаллу он пришёл не с пустыми руками.

Мы двинулись к ближайшей охотничьей хижине - до неё было несколько часов пути на лыжах и санях. Солнце уже катилось к краю мира, снег губкой впитывал синеву неба, розовое дыхание облаков, лиловую память о дне. Каждый выдох превращался в ледяное облако, которое тут же разрывалось ветром и рассеивалось за спиной, как дым от костра.

Я шёл впереди, продавливая лыжню в нетронутой белизне. Ноги горели от напряжения, спина ныла тупой, однообразной болью. Но в этой боли была странная успокаивающая ясность. Как будто вместе с потом, вместе с каждым тяжким вздохом из меня выходили все думы. Оставалось только тело. Снег. Дыхание. И необходимость дойти.

Мы добрались до хижины уже в глубоких, синих сумерках. Это была низкая, приземистая постройка из толстых, почерневших от времени брёвен. Из трубы поднимался тонкий, прямой столбик дыма - кто-то из передовой группы уже развёл внутри огонь, и этот дымок был самым красивым зрелищем за весь день.

Лагерь разбили быстро, без лишних слов - как делают все люди, уставшие до предела. Сани поставили в круг, собак привязали к колышкам, натянули несколько дополнительных палаток из пропитанных жиром оленьих шкур. Для меня, как водится, поставили отдельный шатёр побольше - с деревянным настилом внутри, чтобы не спать на снегу, и медвежьей шкурой у входа вместо двери. Эдакий знак уважения... Конунг есть конунг, даже если он промок до нитки и пахнет кровью и потом.

Внутри хижины было тесно, дымно и жарко. Очаг горел прямо в центре земляного пола, дым уходил в отверстие в потолке, но часть его всё равно оставалась внизу, едкая рука дыма дергала за бороды, щипала глаза и горло. На грубых скамьях вдоль стен сидели воины, снимали верхнюю одежду, растирали замёрзшие, побелевшие пальцы.

Мне подали чашу с горячим... Это был густой, как рассвет, бульон из оленины, что знала только свободу и бег. На дне супа плавали кусочки кореньев, хранящих память о каменистой почве. Есть это было всё равно что принимать благословение: суровое, без сладости, но честное до костей. Я выпил залпом, не чувствуя вкуса, и только потом тепло начало разливаться по желудку, медленно, лениво, отогревая изнутри, как солнечный луч в пасмурный день.

Потом появился мёд. Его разлили в деревянные кубки и рога, и суетливая тишина постепенно сменилась гулом голосов...

Эйвинд протиснулся ко мне через толпу, держа в каждой руке по полному рогу. Его лицо было раскрасневшимся от жары и хмеля, глаза блестели, как отполированные сапфиры на дне быстрой реки.

- На вот… - он сунул один рог мне прямо под нос. - Согрейся! А то хмурый ходишь всю охоту, будто на похороны собрался, а не на медведя!

- Да это не охота! - ворчал я, принимая кубок. Мёд был тёплым, почти горячим. - А проклятое выживание. Мы весь Буян исколесили вдоль и поперёк, собирая вейцлу и выбивая последнюю дичь из лесов. Война с Харальдом и наши внутренние распри вычерпали закрома до дна. Голод - вот наш главный враг сейчас. А я уже устал. Устал от леса, от холода, от этого вечного ощущения, что мы на краю пропасти.

Эйвинд присел рядом на корточки, упёршись локтями в колени. Его улыбка стала немного кривой и задумчивой.

- Ну, так истинный конунг всего Буяна должен заботиться о своём народе! - он сделал глоток из своего рога, облизал губы, на которых уже выступала липкая сладость. - И знать все свои земли - каждую тропку, каждую лощину. А ты, брат, конунг - что надо! Со многих взял дань чисто символическую, только чтобы не голодали да признали власть… Сказывают, некоторые бонды теперь вплетают твоё имя в висы, рядом с Тором да Одином. На дверных косяках режут, будто защитную руну.

Усмешка сорвалась с моих губ сама собой — короткая, сухая, больше похожая на гримасу. Взгляд утонул в очаге, в этой вечной пляске огненных духов, что рождаются из ничего и в ничто же возвращаются. Такие же бесплотные, как моя уверенность.

- Лучше бы я остался обычным бондом… - протянул я мечтательно. - Со своим хутором, своей землёй, своей Астрид. Меньше проблем было бы. Меньше этих… ожиданий, что висят на шее, как жёрнов.

Эйвинд повернулся ко мне. Шутка слетела с его лица, оставив после себя голую серьёзность. Он поднял свой рог и чокнулся с моим.

- А у нас бы прибавилось проблем… - сказал он уверенно. - Без тебя мы бы до сих пор с Торгниром грызлись, как псы над костью. А Харальд бы уже давно пепелище на месте Буяна разровнял и сеял бы там свою железную пшеницу. Выпей, брат. За то, что есть. А не за то, что могло бы быть.

Мы выпили. Мёд был крепким, голова сразу стала тёплой, лёгкой, как будто наполненной пухом. Мысли поплыли, стали более плавными, менее острыми.

- Новых новостей из-за моря не было? - спросил я, поворачивая пустой рог в руках.

Эйвинд пожал плечами, отломил кусок вяленой оленины с общего блюда, лежащего на колоде рядом, и принялся жевать...

- Не-а… - буркнул он сквозь пищу. - Кто зимой ходит по морям? Только самоубийцы да отчаянные торговцы, которым нечего терять. Лёд стоит, ветра - будь здоров, рвут паруса, как паутинку. Да и корабли все на приколе. Зима - время не для плаваний, брат,а для выживания.

- Что? Даже слухи не ходят по морям? - добавил я, салютуя кубком своим дружинникам, которые уселись в уголке на разостланных шкурах и достали доску для хнефатафла. Костяные фигурки - одни светлые, другие тёмные - уже были расставлены на расчерченном поле. Один из воинов бросил игральные кости, чтобы определить, кто ходит первым.

Эйвинд проследил за моим взглядом и хмыкнул. Звук был полон снисходительного понимания.

- Думаю, всё без изменений… - сказал он, отпивая мёд. - На землях почившего Харальда по-прежнему идёт война между его сыновьями за власть. Как волки в загоне - грызутся, пока не останется один. Пока один из них не прирежет остальных, у нас есть время. Время на отдых. На подготовку. На то, чтобы набраться сил. - Он икнул, громко и смачно, и сам ухмыльнулся своей непроизвольной грубости. - Прости. Мёд сегодня что-то сильный попался. Словно сама Гуннхельд варила.

Я кивнул, не сводя глаз с игры. Гуннар передвинул свою фигурку - коня, кажется, - по полю. Хнефатафл - игра не на удачу. Это игра на ум, на терпение, на способность предвидеть ходы противника на несколько шагов вперёд. Нужно окружить короля противника, защищая своего. Тихая, медленная, интеллектуальная битва. Мне всегда нравилось наблюдать за ней. Это был один из тех редких моментов, когда можно было забыть, что ты конунг, и просто быть зрителем.

- Это точно… Мёд хорош… - сказал я, отставив рог на земляной пол рядом с ногой. - Мы должны сделать всё, чтобы быть готовыми к очередному вторжению.

Я потянулся к своей походной сумке, стоящей у стены, и достал оттуда деревянную папку, скреплённую кожаными ремешками. Внутри, на мягкой подкладке из овечьей шерсти, лежали вощёные дощечки - мои черновики и планы. Я открыл папку на коленях, взял самодельное стило и начал выводить на свежей пластинке новые знаки. Цифры. Расчёты. Идеи.

- Опять ты со своими записями? - Эйвинд нахмурился, как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Его брови сошлись в одну сплошную тёмную линию. - Ты уже полтора месяца оттуда не вылезаешь! В лесу, на охоте, у костра - везде ты с этими дощечками! Сколько можно?!

- Сколько нужно, столько и можно! - веско возразил я, не отрываясь от работы. Стило скребло по воску, оставляя чёткие, ровные бороздки. Звук был успокаивающим. - Я собираюсь превратить наш остров не просто в собрание хуторов и боргов, а в настоящее, сильное, независимое королевство. А для этого нужны не только мечи и мужество. Нужны планы. Чёткие, продуманные, как узор на лучшем щите. Тут есть всё: планы дорог, чтобы телеги могли проехать в любую погоду. Логистические цепочки - где что хранить, как распределять. Введение нового оружия и так далее и тому подобное... А самое главное… - я поднял голову и посмотрел на Эйвинда. - Я теперь знаю, сколько на Буяне живёт людей.

Эйвинд перестал гримасничать. Заинтересовался.

- Ну и? Сколько?

- Около одиннадцати тысяч душ, - сказал я, и в голосе прозвучала гордость, которую я не мог скрыть. - С учетом всех хуторов, всех беженцев из Гранборга и Альфборга, всех, кто присягнул после осенних битв. Одиннадцать тысяч. Пока ты мед глушил да местным красоткам глазки строил, я, мой друг, вел перепись населения. Через старост, через хёвдингов, через своих людей. Спрашивал, считал, записывал.

Эйвинд зажмурился, зажал одно ухо ладонью и другой рукой сделал вид, что льёт мне в рог ещё мёда из невидимого сосуда.

- Опять заумные вещи говоришь! - воскликнул он, но в его голосе не было злости. Была привычная, немного усталая досада. Та досада, которая возникает, когда любимый друг говорит на языке, которого ты не понимаешь. - Скучно с тобой, заморский мудрец! Надо было взять с собой Лейфа! Вот с кем весело! С этим медведем он бы вообще в одиночку управился, а мы бы только наблюдали да пировали!

Имя прозвучало неожиданно. Как крик роженицы в тишине мужского монастыря. Как камень, брошенный в гладь замерзшего озера.

Сразу вспомнилось то осеннее утро, которое до сих пор снилось мне по ночам. Дождь. Не прекращающийся, назойливый дождь. Грязь. Липкая, вязкая, подлая грязь, которая засасывала сапоги и душила надежду. И два брата. Два силуэта, сходящихся в последнем, безумном танце.

Я вспомнил звук ломающихся мечей - сухой, трескучий, животрепещущий. Вспомнил топоры. Вспомнил тот последний, тихий жест - пальцы, окровавленные и дрожащие, которые встретились в луже между ними. Как последнее рукопожатие. Как последнее прощение...

Я невольно вздрогнул. Стило выскользнуло из моих пальцев, упало на земляной пол и закатилось куда-то под скамью.

- Надеюсь, он окончательно поправился… - сказал я вслух, даже не осознав сразу, что говорю. - Надеюсь, кости и раны срослись как надо, и он ходит без костылей.

Эйвинд перестал кривляться. Всё веселье исчезло с его лица, как вода в песок. Его выражение стало серьёзным, почти мрачным. Он наклонился, нащупал под скамьей моё стило, вытащил его, протёр о край своей куртки и протянул мне.

- Ты его тогда вместе с вёльвой по частям собирал… - сказал он. - Кость в кость, жилу к жиле, как разбитый кувшин склеивали. Если б не твои знания - эти твои странные знания о теле, которых нет ни у одного лекаря от моря до моря - и не её травы, её заговоры… Он бы и сейчас истекал кровью на том холме. А то и в кургане лежал бы, под каменной плитой, и мы бы пели о нём саги.

Он помолчал, глядя на меня. Пламя очага отражалось в его глазах - маленькие, прыгающие огоньки. Потом он вдруг ухмыльнулся.

- А давай, за него! - Эйвинд снова поднял свой рог, хотя тот был уже почти пуст. - За друзей! За тех, кто выжил! И за тех, кто не смог… чтобы они в Вальхалле за нас тоже выпили!

- За друзей, - тихо ответил я.

Мы осушили то, что осталось в кубках. Мёд в этот раз показался мне невероятно горьким. Горечь была не на языке - она была где-то глубже. В горле. В груди. Она осталась там надолго, даже когда я поставил пустой рог на землю и закрыл папку с дощечками.

Снаружи, за толстыми стенами хижины, завыл ветер. Настоящий зимний ветер Буяна - долгий, тоскливый, знающий все песни мёртвых и все тайны льда. Он пробирался сквозь щели в брёвнах, шевелил тяжёлую шкуру у входа, гудел в лесу, как великан в печали.

Но внутри было тепло. Были голоса - хриплые, усталые, но живые. Была игра в хнефатафл - тихие споры, стук костяных фигурок по дереву, азартные возгласы. Был Эйвинд, который уже снова что-то рассказывал соседу - какую-то невероятную историю о прошлой охоте, размахивая руками и чуть ли не опрокидывая чей-то кубок. Был запах - дым, мясо, мёд, человечество.

Был я. Рюрик. Конунг. Человек с папкой записей на коленях и с тяжестью на душе, которая, казалось, никогда не станет легче. Но которая сейчас, в эту зимнюю ночь, в этой дымной хижине на краю леса, была хоть и тяжела, но своя. Принятая. Как этот остров. Как этот холод. Как эти люди - шумные, грубые и верные.

Я глубоко вздохнул, а потом снова открыл папку, взял стило и продолжил писать. Следующая строка. Следующая идея. Следующий шаг в том бесконечном пути, который я для себя выбрал. Или который выбрал меня.

Зима будет долгой. Холодной. Голодной. Но она закончится. Как заканчивается всё на свете. И когда она закончится, мы должны быть готовы. Все. Вместе.

Глава 2

Дорога в Буянборг дышала под нами, как тесто под тёплой ладонью. Мы делали её шире с каждым шагом, с каждым скрипучим поворотом полозьев. Пятьсот ног, двести пар лыж, бесчисленные сани - всё это вдавливало снег в плотный, зернистый наст, проминало его до самой мёрзлой земли, до твёрдой памяти летней тропы.

С остальными отрядами мы сошлись на перекрестье лесных троп, где старые камни указывали путь к разным концам острова. Они вышли из чащи беззвучно, как серые тени, обросшие инеем и усталостью. Но когда тени смешались с нами, они стали людьми - заговорили хриплыми голосами, засмеялись, показали свою добычу. Общая тяжесть на санях и запах крови еще крепче сплотили нас.

Мы прошли через главные ворота города, люди притихли в изумлении: они видели, как неделями уходили на промысел маленькие группы, а вернулась целая лавина, гремя полозьями, гружённая тушками лосей и кабанов, связанными в тюки шкурами, мешками с кореньями и сушёными ягодами, собранными вейцлой с дальних, занесённых снегом хуторов.

Сани скрипели и проваливались под тяжестью. Воздух над нашим шествием гудел от голосов, смеха, окриков, пах дымом походных костров, потом, кровью и хвойной смолой, которой смазывали полозья.

Но первым делом всегда мертвые...

Родители покойного Нансэна ждали у входа в свой двор, будто знали час нашего прихода. Старый бонд, Халльгрим и его жена, Гудрид, уже всё знали... Весть в таких делах летит быстрее лыж и ветра.

Мы подкатили сани с их сыном прямо перед ними. Синий плащ, в который был завёрнут молодой парень, уже покрылся тончайшим кружевом инея. Я сам снялтопор с его груди и протянул отцу.

- Он встретил медведя лоб в лоб, - сказал я. - И я точно знаю, что он вошёл в Вальхаллу с оружием в руках и без единого пятна трусости на своей чести. Вы родили героя!

Халльгрим взял топор и резко кивнул, будто рубил этим кивком пустоту перед собой. Гудрид сделала шаг вперёд, опустилась на колени в снег и провела ладонью по синей шерсти плаща, медленно, будто гладила спящего сына по волосам.

- Спасибо, конунг, что привёз его домой, - прошептала она и тихо разрыдалась...

Их горе не требовало зрителей и не нуждалось в утешениях. Мы оставили их вдвоём с их сыном и с их тишиной и пошли дальше, вливаясь обратно в шумный грубый поток жизни.

Когда мы вышли на площадь, я тут же принялся отдавать распоряжения:

- Всё мясо несите в общие амбары! Пусть мясники делают своё дело! Кости - на бульон, жир - на свечи, шкуры - на выделку! Каждый знает своё ремесло! Пусть никто потом не скажет, что добыча пропала зря или сгнила!

Люди засуетились, сани потянулись к складам, к широким воротам амбаров, к просторным навесам, где уже разводили огни для копчения. Началась разгрузка, зазвенели топоры, разделывающие туши на удобные куски. Послышалось шуршание крупной соли, высыпаемой в бочки для засола. Потянулись первые сизые, ароматные струйки дыма из коптилен, придающего мясу тот самый вкус, что напоминает о доме долгими вечерами.

Убедившись, что все при деле, я махнул рукой в сторону ярловского дома, и мои хирдманы потянулись за мной. Эйвинд тоже решил не отставать - он крепко поцеловал какую-то девицу в переулке, лучисто улыбнулся ей на прощание и быстро догнал меня...

Я хмыкнул, взглянув на него.

А он лишь довольно оскалился… Бабник...

Когда мы поднялись на городской холм, все на миг обомлели… Мой дом…выразил себя, окреп и расправил плечи, как человек, набравшийся силы. Торгрим не просто расширил постройку - он пересоздал её, вдохнул в брёвна и камни новое понимание.

Стены из массивных брёвен казались мне теперь неприступными. Общая площадь и квадратура увеличилась. Добавилось множество комнат. Крыша стала выше. Появились окна, закрытые на зиму двойными ставнями с тонкой витиеватой резьбой. Дым из широкой каменной трубы струился ровно и густо, прямым столбом уходя в бледное небо...

Я остановился, глядя на этот кремль в миниатюре. Город вокруг сразу же показался каким-то маленьким и невзрачным: низкие, приземистые дома под белыми снежными шапками, кривые утоптанные улочки, бегущие между плетнями и изгородями, вездесущий запах дыма, навоза, снега и северного быта. Но этот дом… смотрелся иначе. Твёрже. Надёжнее. Он был зримым знаком того, что здесь, на этом месте, будет жить не просто человек, а править конунг.

- Ну что, брат, - хрипло сказал Эйвинд, подходя сбоку и хлопая меня по плечу. - Узнаёшь свою берлогу? Или Торгрим так постарался, что даже хозяин заплутает?

- С трудом, - честно признался я, чувствуя странную смесь гордости и отчуждения. - Похоже, он понял мои каракули на дощечках лучше меня самого...

Мы подошли к широким дубовым дверям, в которых уже стояла Астрид со всей своей свитой.

Она была завернута в пушистый плащ из лисьего меха, но капюшон слетел, и рыжие волны её волос горели на фоне белого снега, как живое пламя. Она смотрела на меня без улыбки, взвешивая расстояние, усталость и правду. Она была прекрасна и неотразима в своей суровой нежности. И явно злилась...

Лейф опирался на крепкую палку из ясеня. Асгейр и Торгрим - два медведя поменьше, - явно приняли на грудь: их глаза блестели от особенного веселья, что приходит, когда долго ждёшь. За ними теснились дружинники из моего личного хирда, слуги, рабы…

Взгляд последних был опущен в землю... Эта невидимая стена между «нами» и «ими» бесила. Ведь и я был трэллом...

Но как бы я не хотел, а отменить рабство одним махом не мог... Многие бы подняли бунт. Соседи сочли бы слабоумным, нарушившим естественный порядок вещей. Но что-то делать надо было... Медленно. Плавно. Осторожно. Как учит хнефатафл - не лобовой атакой на короля, а постепенным окружением, перехватом путей, созданием такой позиции, где у противника не остаётся выбора. Нужно сделать свободу выгоднее рабства. Нужно время...

Я отбросил эти мысли, как ненужную ношу на пороге дома, и раскинул руки в стороны, широким, вмещающим жестом, в котором была и усталость, и радость возвращения, и приветствие всем сразу.

- А вот и я! Живой, целый, немного помятый лесом и очень голодный!

Улыбки поползли по румяным лицам. Кто-то фыркнул. Кто-то засмеялся коротким, хриплым смехом. Кто-то из ближних хлопнул меня по плечу... Астрид же даже не шелохнулась. Её взгляд, всё ещё прикованный ко мне, говорил яснее слов: «Тебе крышка, дорогой.»

Я подошёл к Лейфу, и мы пожали друг другу предплечья.

- Вижу, ты уже без костылей, - сказал я. - Кости слушаются? Не ноют по ночам?

- Слушаются, - коротко бросил он. - Ещё побаливают, когда погода меняется. Но, как видишь, уже бегаю. И рубить - думаю, скоро тоже смогу.

- Этого-то мы и ждём, - ухмыльнулся я, чувствуя, как что-то тяжёлое отступает у меня в груди. - Без твоего топора в первых рядах наш хирд покажется пустым, а песни скальдов - недостаточно громкими...

Потом я повернулся к Астрид. Она всё так же смотрела на меня, теперь уже скрестив руки на груди. Я просто шагнул вперёд и подхватил её, и она стала в моих руках внезапным пламенем в зимнем мире - шелестом меха и жаром дыхания. Я закружил эту стихию, поставил на землю и тут же утолил жажду - поцеловал её. Остался лишь резкий контраст: морозный воздух, сочное пламя мягких губ и дикий след её души, по которому я уверенно шёл все эти недели...

Когда мы наконец разъединились, она была вся розовая, дыхание сбилось, грудь высоко вздымалась под мехом. Но в глазах тлел огонёк негодования, теперь уже прикрытый густым слоем смущения и растерянности...

Я отступил на шаг, всё ещё держа её за руку.

Астрид откашлялась, поправила сбившиеся волосы и наконец позволила игривой улыбке тронуть свои губы.

- Ну, и много женщин у тебя было? - спросила она. - Пока мы тут по тебе скучали?

Эйвинд не выдержал. Он выступил вперёд, размахивая руками с такой энергией, будто отбивался от невидимых врагов.

- Боюсь, я у него их всех украл и спугнул! - весело провозгласил он на весь двор. - Наш бедный конунг только и делал, что охотился да ворчал себе под нос! Вечно одно и то же: «Эх, сейчас бы к Астрид… Интересно, как там моя Астрид?.. Астрид бы мне сейчас нос утёрла за эту глупость…» Он даже когда того медведя на рогатину насаживал, в самый последний миг выдохнул твоё имя! Сумасшедший, я тебе говорю! Совсем рехнулся!

Смех толпы дотронулся до неё, и она вспыхнула еще ярче. Но в следующее мгновение это пламя погасло, оставив лишь тёплое, золотистое свечение улыбки, от которого веснушки на её носу казались теперь не крапом, а созвездием.

Лейф нахмурился, переведя свой тяжёлый, оценивающий взгляд с разболтавшегося Эйвинда на меня.

- Ты медведя взял?

- Взял... - кивнул я. - Не в одиночку, конечно... Но рогатину он принял от меня.

Лейф на миг задумался, будто представил себе эту картину.

- Один благоволит тебе, Рюрик, - произнёс он с улыбкой.

- Ну, раз сам Всеотец за него вступился, - воскликнула Астрид, быстро перехватывая инициативу и сглаживая момент. - То чего мы тут на пороге мёрзнем? Пойдёмте пировать! Мёд в кубках застывает, а хозяин и вовсе весь обледенел!

Он схватила меня за ворот плаща и потащила к высоким дубовым дверям.

Внутри пахло деревом и пиром. Это был уже не тот тесный дымный чертог, что помнился мне с первых дней. Потолок, поддерживаемый резными столбами с изображениями змеев и волков, уходил высоко вверх, в сумрак, где висели пучки сушёных трав. Стены, обитые тёсаными досками, украшали не только щиты и шкуры, но и плетёные ковры с разноцветными узорами. Длинные столы, сколоченные из толстых досок, стояли буквой «П», огибая центральное пространство. Места стало гораздо больше… Но и нас прибавилось...

Мы с Астрид заняли наши места на высоком месте - на резных стульях с высокими спинками, на которых были разостланы мягкие подушки и сверху накинуты шкуры - медвежья у меня, рысья у неё. Остальные расселись согласно чину, заслугам и давности знакомства. Ближе всего - Лейф, Эйвинд, Торгрим, Асгейр, другие хёвдинги и старейшины. Дальше - простые дружинники моего хирда, уважаемые мастера, зажиточные бонды. Слуги и рабы двигались вдоль стен, бесшумными тенями разнося огромные глиняные кувшины с мёдом, деревянные миски с едой, рога для питья.

Еды было ровно столько, чтобы все были сыты, но не было и намёка на расточительность. Тут и там стояли большие глубокие миски с дымящимся мясным бульоном, где плавали солидные куски оленины, лосятины и бледные, разварившиеся коренья. Были тут и свежий хлеб, и солёная рыба, и кружки с мягким солоноватым сыром, а также чашки с орехами и сушёными ягодами.

На всём лежала печать бережливости, кроме одного - золотой реки, что хлынула из глиняных чревов. Это было вторжение иного сезона. Густая, пьянящая эссенция лугов, насильно выплеснутая в каменный мешок зимы. Мы пили не столько мёд, сколько украденное у холода лето, и его хмельная сила была сладким бунтом против серой расчетливости.

Эйвинд уже вовсю разгонялся, рассказывая, судя по жестам, историю про медведя. Он вскакивал, приседал, изображал то зверя, то меня, и кубок в его руке описывал в воздухе опасные круги.

- …а он как зарычит! Я тебе говорю, сосны закачались! Иней с веток посыпался! А наш-то конунг - ни бровью! Стоит, рогатину в руках держит, будто не медведь на него несётся, а тёща недовольная за самовольную отлучку пришла выяснять отношения!

Громкий одобрительный смех прокатился по залу. Даже вечно хмурый Лейф позволил себе короткую улыбку.

За другим столом Торгрим и Асгейр склонились над расчерченной доской для хнефатафла. Костяные фигурки стояли тесным и задумчивым строем.

- Не может твой конь туда ходить! - ворчал Асгейр, тыча в поле толстым пальцем. - Ты правила забыл, кузнец? Конь ходит только как конь!

- Это ты забыл, что у меня тут два воина рядом стояли! - огрызался Торгрим, отпивая из своего кубка. - Смотри внимательнее, старый рыжий засранец! Твой король уже в мышеловке, а ты про коней говоришь!

- Мой король тебе ещё покажет, где раки зимуют! Дай-ка сюда кости, и решим, кто прав!

Они спорили, горячились, как малые дети, и от этого в моем теплом зале становилось только уютнее.

Я наблюдал за танцем службы в зале. Женщины, сгибаясь и выпрямляясь, несли яства и уносили пустошь. Среди них я разглядел вдову Торгильса - Ингигерд. Я вылечил ее, когда был обычным бондом. Она пронеслась мимо, как тихий корабль в бурном море пира. Наше молчаливое признание друг друга было красноречивее слов: кивок, поклон и мимолётная улыбка. В её взгляде я прочёл целую сагу: кровавый рассвет у ворот, погребальный костёр её мужа, великого воина, и ту странную, прочную тишину, что воцарилась между нами после.

Я был должен Торгильсу. И отдавал долг по крупицам: безопасностью под моей крышей, хлебом за моим столом для его вдовы. Но долг - он как река, меняет русло. Теперь он течёт к маленькому ребенку, которого я ещё не видел. К наследнику.

Мысль о том, чтобы стать ему крёстным, дать имя… это была не просто честь. Это был способ сплести концы и превратить долг в колыбельную для нового начала…

Астрид наклонилась ко мне: её губы почти коснулись моего уха.

- Я считала дни и… ночи без тебя. - прошептала она. - Они были очень-очень длинными. И пустыми. В доме гулял ветер, и мне казалось, что это ты ходишь по комнатам и не можешь найти себе покоя.

Её слова проникли в меня, как сильный хмельной мёд, и запустили тихую реакцию: кости стали мягче воска, дыхание - короче, а в груди зажглось маленькое неуклонное солнце. Весь мир превратился в ненужный фон для её лица. Я еле удержался, чтобы не схватить её за руку, не подняться и не унести ее в постель, подальше от этих глаз, от обязанностей, от необходимости быть конунгом.

- Астрид… - начал я, но провалился в неуклюжий хрип.

- Позже, - она отодвинулась на несколько дюймов. Её глаза блестели тёмным сапфиром, в котором была заключена наша будущая ночь. - Сначала ты должен накормить и потешить своих воинов. А потом… потом я позабочусь о тебе...

Я глотнул мёда большим, обжигающим глотком, пытаясь сбить этот пожар в горле. Не помогло. Стало лишь жарче...

Именно в этот момент один из молодых викингов, сидевших чуть дальше за столом, поднял свой деревянный кубок. Парень лет двадцати, со светлой, ещё не окрепшей бородкой и глазами, горевшими отвагой и той особой глупостью, что присуща юности, не видавшей ещё настоящей цены крови.

- Конунг! - крикнул он, и его звонкий голос перекрыл на миг общий гул. - Планы на весну есть? Куда направим весла? Пойдём на богатых и мягкотелых южан? Или, может, двинем к северному соседу? Ларсгардские ярлы точно ослабеют после смуты! Можно будет жирный кусок земли оттяпать!

Жадный шум одобрения прокатился по залу. Заблестели глаза. Застучали кубки и ножи о дерево столов. Все ждали привычного слова о добыче, о славе, о новых землях, которые можно взять просто потому, что они есть и они слабы.

Я медленно отставил свой кубок в сторону. Мёд внезапно показался мне слишком приторным и тяжёлым. Я посмотрел на эти лица - загорелые, обветренные, бородатые, оживлённые хмелем и перспективой. Они думали о набегах. О грабеже. О том, чтобы взять то, что плохо лежит. Как думали их отцы. И отцы их отцов...

А я думал о дорогах, которые нужно проложить так, чтобы по ним могли проехать телеги даже в распутицу. О погостах - центрах сбора и справедливости. О том, как поднять мельницы на каждом более-менее сильном ручье. Как очистить поля от валунов и пней. Как завести породистый скот, который даст больше мяса и шерсти. Как научить этих людей не только брать, но и строить...

Но сказать это вслух сейчас, в этом дымном зале, подвыпившим воинам, мечтающим о весенней добыче… это всё равно что плюнуть в очаг. Шипение и брызги будут, а толку - ноль.

Я плавно поднялся с места… Шум постепенно стих, как волны после брошенного камня. Сотни глаз воткнулись в мою фигуру.

- Думаю... - Я медленно обвёл взглядом зал, встречаясь глазами то с одним, то с другим. - Я думаю, что нанести ответный удар по тем землям, что когда-то принадлежали Харальду Прекрасноволосому, будет справедливо. По чести. Для острастки. Чтобы все помнили: Буян не согнулся. Буян не сломлен. Буян силён, и горе тому, кто тронет его.

Оглушительный рёв согласия потряс стены. Кулаки и ладони бахнули по столам, кубки коснулись губ, мед прыснул на бороды...

Я поднял руку, прося тишины.

- Но! Прежде чем идти и брать то, что лежит за морем… нам нужно кое-что построить здесь. На этой земле. Этой зимой. Пока лёд держит и волки воют у окраин. Многое нужно сделать. Очень многое...

- Что, конунг? - спросил тот же молодой викинг. Но в его голосе теперь сквозило не только юношеское любопытство, но и пробудившееся доверие. Он действительно хотел знать.

Я позволил себе улыбнуться. Уверен, улыбка вышла загадочной. Улыбкой скальда, который знает конец саги ещё до того, как начал её рассказывать.

- Они шепчут мне, - сказал я, и голос мой стал ниже, интимнее, будто я делился великой, опасной тайной только с этим залом, с этими людьми. - Боги. Духи этой земли. И мой собственный разум, что помнит иные страны. Они говорят на ухо: чтобы Буян стал не просто клочком суши в холодном море, а царством… чтобы он цвёл, как яблоня в защищённом саду, чтобы он был крепок, как сталь в руках хорошего кузнеца… и для этого нужно не только грабить.

Я дал тишине растянуться, стать полной и тяжёлой, как спелый плод. - Верьте мне, - сказал я, и слова легли на тишину, как отпечатки на снегу. - Даже когда я попрошу вас обменять меч на плотницкий топор. Даже когда мои речи покажутся безумием северного ветра. Обещаете ли вы слышать не слова, а смысл, что стоит за ними?

- Обещаем! - грохнули в ответ десятки глоток.

- Для этого, - продолжал я, и взгляд сам собой скользнул по знакомым, дорогим лицам, сидящим на высоком месте. - Нужно, чтобы у корней нашего древа были сильные и здоровые ветви. Надёжные. Чтобы они держали тяжесть будущей кроны. Верные!

Я повернулся к Лейфу. Он смотрел на меня, нахмурив свои светлые брови, не понимая, куда я клоню. В его огромной, простой натуре не было места для подобных аллегорий.

- Нужно, чтобы Лейф сидел в Альфборге. В своей колыбели... Как законный правитель, верный союзник и наш брат. Чтобы восток, земли за лесом, были нашими не силой страха и меча, а силой братства, чести и общего дела!

Ошеломление накатило на Лейфа, как внезапный штиль на бурное море. Вся его богатырская мощь, вся его готовность к действию замерли, обратившись в неподвижную глыбу. Только безмолвное изумление раздвинуло границы его синих глаз, сделав взгляд прозрачным и беззащитным, как у ребёнка, впервые увидевшего чудо.

А я тем временем уже повернулся к своему развеселому другу...

- Нужно, чтобы Эйвинд сидел здесь, в Буянборге. Хранил сердце нашей земли, когда мои ноги будут в другом месте. Чтобы здесь, в этой крепости, всегда был мой меч, моя честь и моё доверие, даже если самого меня не будет рядом.

Эйвинд побледнел, потушив свой румянец на щеках… Кубок в его руке дрогнул, и золотистый мёд расплескался, упав каплями на его колени. Он даже не заметил.

Все замерли, пытаясь осмыслить и переварить услышанное... Но я не дал им опомниться...

- А я сяду в Новгороде.

- В чём?! - рявкнул Асгейр, не выдержав и вскакивая со скамьи так, что она заскрипела. - В каком городе?

- В Новгороде, - спокойно повторил я, как будто это слово было таким же привычным, как «дом» или «корабль». - В новом городе. Который мы построим на месте сожженного Гранборга - там, где сходятся речные пути, там, где будут сходиться все дороги острова. Там, откуда будет идти наш закон, наша торговля, наша слава и наша воля.

Я обвёл взглядом это море поражённых лиц. Уловил в нём искры непонимания, страха перед новым, сомнения. Но уловил и другое - зачарованное любопытство. Огромную, пугающую, но манящую возможность. Мечту, которую ещё даже не успели облечь в слова.

- Так сказали мне боги, - добавил я в конце, слегка пожимая плечами, как будто речь шла о самом простом и естественном деле в мире. - И кто я такой, чтобы спорить с богами и снами?

Я поднял свой кубок, до самых краёв наполненный золотым мёдом.

- За Новгород! - крикнул я. - И за год, который перевернёт все щиты! На миг по залу прошелестело одеяло тишины. А потом - его сорвало. Лавина. Рёв, взметнувший кубки и голоса в едином порыве, где сила давно обогнала смысл, а слепая, медовая вера взяла верх над разумом: - ЗА НОВГОРОД!

Глава 3

Шестьдесят зим...

Возраст проплыл в мутном сознании, обретя вес и горечь.

Шестьдесят весен, отмеченных на резном столбе у дома...

Тело, которое когда-то было гибким луком, готовым в любой миг распрямиться и метнуть стрелу, теперь походило на старый, пересушенный щит: кости скрипели, суставы ныли, а кожа стала тонкой пергаментной оболочкой для усталости. И всё это - плата за одну ночь. За один пир.

Колль нехотя приоткрыл глаза. Мрак под пологом кровати смердел его собственной немощью. Он полежал, прислушался... За стенами горницы уже вовсю кипела жизнь: кто-то долбил топором по дереву, кто-то о чем-то оживленно спорил, и всё это обволакивало неустанное мычание скотины из хлева. Утро входило в свои права, невзирая на его личное состояние.

Старый викинг сдавленно крякнул в попытке отогнать назойливые обрывки воспоминаний. Ему до сих пор мерещились яркий свет факелов в высоком чертоге Рюрика, оглушительный рокот мужских голосов и тяжелый запах тушеного мяса с хмельным мёдом. Колль обязан был присутствовать на том пиру. Это был долг, ритуал и справедливая цена за сохранение своего места под этим солнцем. Отсутствовать - значило нарисовать на себе знак затворника, стать невидимым, а затем и ненужным. А он был слишком стар, чтобы исчезать, и слишком горд, чтобы позволить себя стереть.

Но как же он презирал всю эту показуху!

Примерно так же он презирал Рюрика...

С самых первых дней, когда слухи о чужеземце-трэлле, ставшем любимцем Бьёрна, поползли по острову, Колль чувствовал к нему глубокое инстинктивное отторжение. Оно зрело тихо и верно, как ржавчина на старом мече.

Первое, что настораживало — он был чужеземцем. Его кровь не знала песен Буяна, его предки не спали в курганах на их холмах.

Во-вторых, за ним тянулся рабский шлейф. Он поднялся из грязи, перепрыгнув через естественный порядок вещей, через иерархию, выкованную поколениями. Это было против природы, как если бы волк стал пасти овец.

И в-третьих, (пожалуй самое страшное) эти его идеи. Беспокойные и дерзкие, раздражающие до тошноты.

С этим своим «Новгородом» он явно взял лишнего...

Какой нормальный конунг додумался бы до такого? Никто не стал бы возводить новый город на священных костях Гранборга! Никто не стал бы переименовать и стирать прошлое предков! Это был плевок в лицо богам...

Колль видел лица выживших гранборгцев. Их потухшие взгляды, сжатые в бессильной злобе кулаки... Они ненавидели это новое имя. Для них оно было могильной плитой, наглухо закрывающей память о доме. А этот… дваждырожденный стоял на возвышении и вещал о «новых временах», о «единых дорогах», о «великом будущем». Словно их боль и потери были лишь досадным препятствием на пути его новых идей...

Колль скрипнул зубами и заставил себя сесть. Позвоночник отозвался серией сухих недовольных щелчков. Бледный и водянистый свет пробивался сквозь узкие щели в дубовых ставнях, ложась на пол пыльными золотыми лентами.

Старик спустил ноги, ощутив под босыми ступнями прохладную шершавую поверхность плах. Каждое утро теперь было небольшим сражением, которое он давал собственному телу.

Он подошел к массивной деревянной бадье. Вода, налитая с вечера, пахла глиной и смолистым клёном. Колль зачерпнул пригоршню, швырнул себе в лицо. Холод обжег кожу, ворвался в носоглотку, на миг вышибив из головы всю хмельную муть. Он фыркнул, отряхивая седые волосы с лица. Еще одна пригоршня полетела на затылок. Мурашки пробежали по коже, но сознание прояснилось.

Одевался так же - без суеты. Это уже был привычный танец... Грубые шерстяные штаны и просторная рубаха из небеленого жесткого льна сели идеально. Сверху Колль нацепил стеганую безрукавку из овчины. Ни колец, ни гривен, ни браслетов — ничего этого не было... Он не хранил свое богатство на теле. Оно лежало в глубоких закромах, паслось на отдаленных пастбищах, звенело серебром в потаенных тайниках под порогом и в дупле старого ясеня. Богатство должно работать, а не блистать - этому учил его отец.

Выйдя из горницы в главный зал, он на мгновение остановился в дверном проеме, давая глазам привыкнуть к свету и хаосу движения.

Задымленный воздух дышал паром от незатейливого варева. В нем же прятались хлебная кислинка и особенный запах снега, что даже с улицы умудрялся прокрасться в дом. В центре, у открытого очага, где весело потрескивали толстые березовые поленья, царила Сигрид - его буря и вечный упрек. Она была с ним ровесницей, но годы, казалось, не сломили её, а сделали только сильнее...

Колль невольно улыбнулся, заглядевшись на супругу… Она была высокой и властной женщиной, чей взгляд мог спокойно остановить в бою даже берсерка. Её седые густые волосы были туго заплетены в тяжелую косу. Она верховодила домом, как валькирия — полем брани:

- Ты, Йоун, соль собирай не пальцами, а тряпицей! Каждая крупица сейчас на вес серебра! Хлеб, Ингвильд! Ты его в уголь превратить решила или всё-таки планируешь кормить им людей? И дров! Дров несите, огонь чахнет! Хальдор, я вижу, как ты считаешь щепки! Считай быстрее! Иначе я тебе их в зад засуну.

Рабы метались, стараясь угодить хозяйке. Их лица, опущенные вниз, были масками сосредоточенного страха и усталости. Колль знал их истории. Некоторых он купил на тинге, некоторых взял за долги, а некоторых привел сын из удачного набега. Он правил ими твердой рукой, но без излишней жестокости. Жестокий хозяин - глупый хозяин. Испуганный или озлобленный раб работает плохо, а больной или мертвый - не работает вовсе...

Поймав его взгляд, Сигрид резко повернула голову. Её серые и холодные глаза рубанули его по лицу. Она с ног до головы оглядела его, и ее тонкие губы сложились в выражение глубочайшего презрения. Затем она демонстративно отвернулась к рабыне с хлебной лопатой, будто он был здесь пустым местом.

Колль усмехнулся… Такая умная, а такая дура! Как будто он получал удовольствие от этого вчерашнего унижения тела! Но на том пиру вертелись колеса судьбы... Колль, при всей своей седине, еще был узлом в той сети влияний, что опутывала Буян. Его слово, сказанное в нужное ухо, его молчаливое одобрение или порицание ещё что-то да значили среди бондов старой формации, тех, кто помнил Бьёрна, а не этого выскочку. И этот вес нужно было поддерживать: поливать мёдом и смазывать жиром общения. Сигрид же видела лишь опустошенные бочки, его шатающуюся походку и красную от похмелья морду... Она ничего не смыслила в тонкой игре взглядов и намёков. Ничего не понимала...

Он тяжело опустился на своё место во главе длинного дубового стола. Колль какое-то время постучал костяшками пальцев по темному, отполированному дереву, а потом рявкнул в сторону рабов:

- Несите мёд! Да самого холодного, что в погребе есть! И еды! У меня все внутренности в кулак свернулись!

Сигрид даже не обернулась, но один из рабов, тощий, вечно испуганный паренёк по имени Скеви, метнулся к люку, ведущему в подпол. Другая рабыня тут же принялась неторопливо и аккуратно расставлять перед ним посуду.

Пока ему носили еду, из боковой двери, ведущей в женскую половину, выпорхнули две его дочки, Асвейг и Хельга. Двадцать весен каждой. Расцвет, который в их суровом мире уже начинал отдавать легкой горечью переспелой брусники. Они унаследовали от матери рост и стать, но черты их лиц были мягче, а в глазах еще жила нерастраченная и наивная надежда на настоящее счастье. Обе были одеты в хорошие праздничные платья из тонкой шерсти, окрашенные в дорогие цвета — в охру и лесную зелень. Платья были скреплены на плечах изящными бронзовыми фибулами в форме стилизованных птиц. Их белокурые волосы солнечными лучиками сверкали в полумраке зала…

Они подсели к нему с двух сторон, как два ручейка, готовые проложить себе путь в его каменистом молчании.

- Доброго утро, папа! - начала Асвейг. - Как… как самочувствие?

- Жив ещё, - буркнул Колль, поднося к губам поданный кубок. Холодный, разбавленный ключевой водой мёд был подобен нектару богов. Он омыл горло, притупил жажду. - Не испустил дух среди ночи. Так что можете радоваться!

- Расскажи про пир! - молящим тоном попросила Хельга. - Что подавали? И кто там был?

Колль осторожно взглянул на них поверх края кубка. Девчонки явно хотели услышать что-нибудь о молодых и красивых женихах.

- Стол был щедрым... - отозвался он, отставив кубок в сторону, и схватился за ложку. В миске перед ним дымилась густая наваристая похлёбка с крупными кусками вяленой баранины, репой и луком. - Была там и оленина, и кабан, и лосось копчёный. Даже сыр! Мёд рекой тёк, как в сагах про конунгов древности. Мужи… все, у кого есть имя и вес на этом острове, тоже были там.

- А молодые? - спросили они синхронно. - Были ли молодые воины? Хёвдинги?

Он хмыкнул, разминая во рту жестковатое мясо.

- Были. И не очень. А вам-то что до молодых?

- Как «что», отец? - вспыхнула Асвейг, её щеки зарделись. - Нам же пора… мы же хотим…

- Хотите замуж, - холодно закончил за неё Колль. - Знаю. Слышу не первый год. И знаешь что? Я на том пиру о вас думал...

Девушки затаили дыхание, их глаза стали круглыми, как монеты. Даже Фридла, расставлявшая на столе блюдо с дымящимися лепешками, замедлила движения.

- И… и что? - прошептала Хельга.

- И нашёл, - сказал Колль с нарочитой неспешностью. Он отломил кусок лепешки, обмакнул в похлёбку. - Это люди с положением: с достатком, который не сгинет после первой же суровой зимы, и с уважением, которого хватит, чтобы закрыть рты любым сплетникам.

- Кто они? - выдохнула Асвейг.

- Торбьёрн, сын Эйольва. Хёвдинг с северных фьордов. Земли у него каменисты, но народ верный, а сам он в походах не один корабль поводил. И Асмунд Сигтрюггсон. Бонд с западных долин. Его стада - тучи на склонах, его закромам позавидует сам конунг. Оба - столпы общины. Оба ищут молодых и плодовитых жен для укрепления своих родов.

Надежда на лицах дочерей тут же прогорела и почернела, как сырое полено в огне. Вместо неё проступило недоумение, растерянность, а затем и тихий ужас.

- Отец… - начала Хельга дрожащим голосом. - Торбьёрну… ему ведь уже далеко за пятьдесят зим. У него… у него три жены в курганах лежат.

- А Асмунд... - обиженно добавила Асвейг. - Он ведь едва ходит, отец! Нога у него калеченная! И он… он лысый, как колено!

Колль резко опустил ложку, и она громко стукнула о край миски. Обе девушки вздрогнули.

- Сила мужчины! - произнес он тихо. - Не в волосах на голове и не в прыти его ног. Сила - вот здесь. - Он ударил себя кулаком в грудь. - В богатстве, которое согреет его семью в стужу. В весе его слова, когда на тинге решается судьба народа. В уважении, что заставляет других слушаться без лишних вопросов. Вы думаете, красивый лик накормит ваших детей, когда урожай погубит мороз? Молодые мышцы защитят ваш очаг, когда придут грабители с моря?

Он смотрел на их побледневшие, обиженные лица. Они были красивы, как первые весенние цветы на ещё холодной земле. И так же недолговечны, если не найти им прочную опору. Он дал им слишком много воли после того, как их старший брат погиб в шторме у южных берегов. Слишком много нежности, слишком много поблажек. И теперь вот пожинал то, что посеял: ветреные мечты о юных героях из саг!

- Они дадут вам крышу над головой, еду и защиту, - продолжил он с ноткой усталого убеждения. - Ваши дети не узнают голода. А вы… вы подарите им то, чего им уже не вернуть: молодость, свежесть и жизнь для продолжения рода. Это честный торг. Самый честный из возможных. И со временем вы мне за него еще спасибо скажете!

- Но мы… мы не любим их, - прошептала Хельга, и в её глазах блеснули слезы.

Колль сморщился, как от изжоги...

- Любовь - это для скальдов и девушек у ручья. Жизнь - это долг перед будущим. Каждой из вас уже по двадцать весен! Не вечно же вам в девах сидеть, как мифическим валькириям в Высоком Зале?! Братья ваши свои гнёзда давно свили. Им хоть за вас краснеть не придётся.

Девушки переглянулись. В их глазах погас последний огонёк сопротивления и осталась лишь горькая смиренная пустота. Они молча поднялись и ушли, не оглядываясь...

Колль проводил их взглядом, потом тяжело вздохнул и буркнул в уже остывающую похлёбку:

- И так засиделись…

Затем он с угрюмым видом доел похлебку. Мысли вернулись к своему привычному, изъезженному руслу.

Он видел, как молодой конунг, сидя рядом со своей огненноволосой Астрид, говорил о грядущем. Говорил с жаром, с искрой в глазах, и многие, особенно молодежь, смотрели на него, как на провидца. Словно он принес с собой не только странные знания, но и сам дух перемен. Говорил о дорогах, что свяжут хутора воедино. О мельницах на каждом ручье. О едином своде правил для всех. Словно забыл, что настоящий закон всегда пишется острием меча, а не резцом на дереве. Забыл, что сила - в разобщенности и независимости сильных родов, а не в центральной власти, которая рано или поздно станет тиранией.

Рабыня принесла ему еще кубок мёда и небольшую деревянную тарелку с нарезанным сыром и вяленой олениной. Колль кивнул и взялся за сыр.

Как раз в этот момент один из рабов-сторожей появился в дверях зала с морозным румянцем на щеках.

- Хозяин! К воротам подъехали! Видные мужи! На крепких конях да в дорогих шубах.

Колль нахмурился. Нежданные гости ранним утром, когда голова едва вернулась к своему законному владельцу. Он терпеть не мог таких визитов - они нарушали порядок дня, вносили сумятицу. Но гостеприимство - не просто обычай. Это закон, завещанный предками. Отказать - значит навлечь на дом позор, прослыть скрягой и недалёким человеком. Его вес пошатнется.

- Впусти. И скажи остальным - пусть несут лучший мёд, что с осени стоит. Да мяса вяленого с салом… И про хлеб свежий не забудьте! Пошевеливайся!

Внутри всё насторожилось, засуетилось, но внешне Колль оставался спокоен. Он поправил ворот рубахи, откинулся на спинку кресла, приняв позу хозяина, которого застали врасплох, но который всегда рад добрым людям у своего очага.

В дверях появились знакомые фигуры. Мужчины скинули на протянутые руки раба свои роскошные, отороченные темным мехом шубы, и под ними открылись добротные шерстяные плащи поверх кожаных курток. На поясах у каждого висел длинный нож в искусно отделанных ножнах.

Первым переступил порог Торбьёрн Эйольвсон, тот самый, о ком недавно шла речь. Будущий зять был ровесником Колля, но годы согнули его сильнее. За ним, прихрамывая, но неся свою мощь с достоинством, вошел еще один будущий родственник - Асмунд Сигтрюггсон. Широкий в кости, с грудью, как бочка, и окладистой седой бородой, заплетенной в две косы. Его взгляд был тяжёл и властен. А вот третий был помоложе, лет пятидесяти. Грим, по прозвищу Волчья Пасть — так все звали этого хёвдинга с обрывистого южного берега.

Они устремились к очагу и протянули к живительному теплу окоченевшие пальцы.

- Здравствуй, Колль, - прохрипел Торбьёрн, растягивая беззубый рот в радушной улыбке. - Не ждал гостей с первыми лучами, поди?

- В такую погоду гость у очага - лучший подарок, - отозвался Колль, широким жестом указывая на скамьи вокруг стола. - Садитесь, грейтесь. Мёд сейчас поднесут, а он холод быстро отвадит.

Мужчины молча расселись, рабы задвигались быстрее: появились новые кубки, свежие миски, блюда с едой. Воздух наполнился запахом мокрой собаки и аппетитным духом только что испеченного хлеба.

Выпили первый глоток - за встречу. За здоровье хозяина. За удачу в делах. Колль ждал, не проявляя нетерпения. Он по опыту знал, что такие люди, в такой час, просто поболтать у огня не собираются...

Торбьёрн, осушив изрядную долю кубка, вытер губы тыльной стороной ладони и уперся своим проницательным взглядом в Колля.

- Ну что, старый ворон? Как тебе вчерашняя… речь нашего золотоволосого чужестранца?

Колль медленно поставил свой кубок на стол.

- Какая речь? Та, где он нас, вольных бондов и хёвдингов, в каменщиков и землекопов нарядить решил?

- Именно её, - кивнул Асмунд. - Про Новгород и стирание имени Гранборга из истории. Все эти… планы. Дороги, мельницы и так далее...

- Паршивое решение... - сказал Колль без утайки. - Крайне паршивое!

Торбьёрн перевел взгляд с Асмунда на Грима, потом снова на Колля. Уголки его глаз собрались в лучистые морщины.

- Вот и мы так полагаем. - произнес он. - Да и многие думают так же. Но рот открывать никто не торопится.

- А чего молчать-то? - Колль пожал дряхлыми плечами. - Правда - она как заноза в пятке. Чем дольше ходишь с ней, тем глубже входит, тем страшнее потом выковыривать. Надо что-то делать. А то он нас, старых псов, на своих стройках сгноит. Потеряем мы многое… Вот увидите! Боги его любят… Победы ему шлют, удачу. Только боги - народ капризный. Сегодня любят, а завтра - забыли.

- Смелые речи, Колль, - заметил Грим, и его единственный глаз блеснул, как отполированный кремень. - Очень смелые. При всех бы так говорил.

- А чего бояться-то? - Колль отхлебнул мёду. - Я перед богами чист. Никогда за спиной удар не наносил, слабого без причины не притеснял, клятвы не нарушал. И пожил я… ой, как пожил. Конунгов разных видал. И мудрых, и глупых, и жестоких. Пережил всех. Так что страх - не мой спутник. Смерть - она уже в сенях стоит, костяной рукой в дверь стучится. Не запугаешь.

Асмунд вдруг ударил кулаком по столу. Лицо его потемнело и налилось кровью.

- Я из Гранборга, Колль, - сказал он, и голос его налился старой, нестерпимой горечью. - Там родился. Там первый раз в бой пошел. Там первую жену взял, детей родил и детей же в курганы опустил. И я знаю, что не воины Торгнира первыми огонь к стенам поднесли. Это был его друг. Эйвинд, кажется... Они сожгли свой же город, чтобы врагу не достался. А мои братья и сестры… они остались. Добрые люди! Чтили богов, поминали предков. Их кости теперь - часть того пепла, на котором он свой «Новгород» воздвигнуть хочет!

Колль молча кивнул. Эти слухи давно ходили по Буяну. Но из уст Асмунда, чей род веками жил в Гранборге, они звучали не как сплетня, а как клятвенное свидетельство.

- Вот и я о том же, - тихо, но весомо сказал Колль. - Нельзя, чтобы нами правил человек, для которого наша память - сор. Для которого наши старики - балласт. Он молод. Он только вперед смотрит, говорят. А я вижу, как он подрубает сук, на котором сидит. Дерево рухнет. Его придавит. И нас вместе с ним заодно.

Торбьёрн обвел взглядом всех троих, и его лицо превратилось в маску делового купца.

- Было бы славно, Колль… было бы очень кстати, если бы нами правил человек старой выделки. Вроде тебя...

Колль, как раз подносивший кубок ко рту, поперхнулся.

- Я? - выдавил он.

- А что не так? - вступил в беседу Грим. - Тебя все знают, Колль. Все уважают. В молодости ты был почти берсерком, каких поискать еще надо. С Бьёрном Весельчаком, светлая ему память, за одним веслом сидел. Пол-юга на драккаре исходил. И головой ты всегда шевелил. Не лез, где можно обойти. Богатство у тебя… да, не такое показное, как у того торгаша Берра. Но зато умнее ты его вдесятеро! И надежнее. А Берр - как парус. Куда ветер, туда и он. А ты - как скала у входа в бухту. На тебя можно опереться.

Колль с удивлением почувствовал, как под грудью стало разливаться странное тепло. Ему льстили, и он был нужен... Но, боги, как она эта лесть была сладка. Как первый глоток воды после долгого перехода по солончаку. Он откинулся на спинку кресла, делая вид, что всё обдумывает и взвешивает. А старое сердце тем временем забилось чаще и сильнее от щемящего забытого азарта. Та жажда, что дремала в нем долгие годы, жажда настоящей, ощутимой власти, шевельнулась и подняла голову, как змея, согретая первым весенним солнцем.

- Берр… - протянул он медленно. - Да, Берру веры - нет. На прошлом тинге, когда Рюрик его берсерка в грязь втоптал, он чуть не обмочился от страха. Потом сразу к новому конунгу на поклон побежал, виляя хвостом. Такому служить - позор для любого, у кого в груди еще бьется сердце воина.

- Точно! - горячо подхватил Торбьёрн. - Мы бы и к нему пошли, к Берру, с нашим… недовольством. Но он уже продал душу за место у нового трона. А вот тебе служить, Колль… Нам было бы за честь. За большое удовольствие!

Колль уставился в огонь. Языки пламени лизали черное нутро очага, отбрасывая на лица заговорщиков причудливые тени. Он представил себя на том высоком месте в чертоге. Не гостем, не советчиком, а хозяином. Представил, как ему кланяются не из вежливости, а из почтения. Как его слово становится законом для всего острова. Какая это была бы слава для его рода! Для его сыновей, которые бы стали не просто хирдманами, а правой рукой конунга! Для тех самых дочерей, которых он только что обрекал на брак со стариками… Их статус взлетел бы до небес. Они стали бы женами не просто богатых бондов, а приближенных самого правителя.

- Может… может, ты поможешь нам избавиться от этого юного выскочки, Колль? - голос Грима стал тише. - А мы… мы тебя не забудем. На следующем тинге тебя и выберем. Единогласно. Конунгом Буяна. Не самозваным «дваждырожденным», а законным, избранным старейшинами, по обычаю предков!

Колль закрыл глаза. В голове гудело от нахлынувшего вихря возможностей. Он снова чувствовал под ногами палубу драккара, качающуюся на волнах. Чувствовал ветер перемен, бьющий в лицо, и запах чужой земли, которая вот-вот станет его добычей.

- Может, и помогу, - сказал он наконец, открыв глаза. - А может, и нет… Мне нужно всё обдумать. Взвесить каждое слово, каждый шаг. Такое дело впопыхах не делается. Один неверный шаг - и мы все в яме окажемся.

- Да чего тут долго думать, старик? - нетерпеливо встрял Асмунд. - Скажи прямо: ты хочешь, чтобы твои сыновья спины гнули на стройке этого проклятого Новгорода? Камни таскали, как последние трэллы? Или ты хочешь видеть их снова в кольчугах, в первых рядах хирда, грозой для врагов, под твоей собственной, мудрой и твердой рукой? Чтобы они ходили в походы не по прихоти мальчишки, увлеченного сказками, а по твоему проверенному разумению?

Колль остро взглянул на гостей.

- Конечно же, второе, - сказал он твердо. - Любой отец, у которого в жилах течет кровь викинга, выберет второе.

- Ну так вот и ответ! - Торбьёрн протянул через стол свой кубок. - Значит, есть о чём говорить. И есть ради чего действовать.

Колль посмотрел на огонь в очаге, который пожирал дрова, чтобы дать тепло этому дому. Он не был дураком и ясно чувствовал тяжесть выбора и опасность. Поэтому и дожил до таких седин… Но так же он чуял и прекрасную возможность изменить свою судьбу...

Старик с достоинством поднял свой кубок.

- Давайте для начала выпьем. - сказал Колль. - И всё обсудим… как следует. От и до. Без спешки. Умный охотник не бежит в логово медведя. Он его обходит.

Глава 4

Лучи солнца падали на заснеженное поле у Гранборга и рассыпались мириадами холодных искр. Каждая снежинка, каждая льдинка, каждая веточка, одетая в иней, становилась крошечным светильником, и весь мир наполнялся бриллиантовой пылью.

Морозный воздух взъерошивал бороды, заползал в ноздри и прошибал мозги. Каждый выдох превращался в клубящееся облачко, которое медленно растворялось в синеве.

Чёрные обугленные рёбра срубов торчали из-под белого савана, как останки великого кита, что все-таки пал от руки капитана Ахава. Пепел давно замело снегом, но он все равно проступал сквозь белизну грязными пятнами. Это место смердело мрачными воспоминаниями...

Но сегодня их умело разгоняла рабочая суета.

Поток людей двигался по снегу, оставляя за собой извилистые тропы. Одни сгрудились вокруг огромного котла, который водрузили на каменные треноги. Другие, согнувшись, выкладывали из толстых брёвен прямоугольник будущей общей бани. Третьи вбивали в снег обожжённые колья и таким образом размечали будущие улицы.

Их руки, привыкшие сжимать рукоять меча, теперь с неловкой почтительностью касались брёвен и камней. Пальцы, знавшие ярость битвы и терпение сева, бестолково искали опору в этом мирном ремесле. Они были сильны, но сила их пока не знала, как обернуться созиданием.

Я с улыбкой наблюдал, как раскрасневшийся Асгейр метался между группами мужиков. Его рыжая борода, покрытая инеем, колыхалась в такт ругательствам, которые он обрушивал на всех подряд:

- Не так, щенки! Не так! В паз засовывай, я же сказал, в паз! Ты что, в первый раз дерево видишь? Да я в твои годы уже драккар ладил, а ты венец собрать не можешь, придурок!

Неподалёку, притулившись к грубой коре исполинской ели, стоял Торгрим. Вокруг кипела неуклюжая суета, но старый кузнец не обращал на нее никакого внимания. В его грубых ладонях новая пила обретала покой.

Он неторопливо водил подушечкой большого пальца по острым зубьям, прислушиваясь к их певучей угрозе. Старик был полностью погружен в этот момент… Настоящий фанатик своего дела. Он просто существовал здесь - тихий эпицентр мастерства, и его тяжёлый взгляд заставлял неопытные руки вокруг искать ту же точность и тот же беззвучный диалог с железом и деревом.

Я же чувствовал холод. Он медленно и настойчиво подбирался к телу, минуя мех толстой шубы, и липкой сыростью оседал на костях. Но энтузиазм согревал меня не хуже дедовской попойки. Я считал, что ВСЁ ЭТО было хоть и нелепое, но прекрасное начало.

Рядом раздался приглушённый стон, а затем хлюпающий звук. Я обернулся.

Эйвинд, сощурившись, прислонился к сосне. Под его глазами залегли глубокие синеватые тени, будто его всю ночь метелили кулаками. Несмотря на это, он с нежностью сжимал в руке тяжелый бурдюк, который в последнее время стал ему роднее матери.

Он отпил, сглотнул и зажмурился, затем открыл глаза и хмуро уставился на всю эту возню.

-Вот скажи мне, брат! Кто же зимой начинает большую стройку? - с ленцой в голосе спросил Эйвинд. - Никто так не делает. Это против природы! Земля спит. Дерево спит. Люди должны сидеть у огня, пить мёд да рассказывать саги. А не вот это вот всё… - Он махнул рукой в сторону Асгейра, который старательно отвешивал затрещины какому-то молодому парню. - Один хрен, всё равно ничего не выйдет. Лопаты о мёрзлую землю, как о камень, звенеть будут. И пальцы отвалятся от холода. И люди взвоют...

Он закончил и снова приник к бурдюку, как дитя к материнской груди, а я вновь направил взгляд в поле.

- Никто сейчас ничего копать не будет. - сказал я. - И лопаты нам не понадобятся. Во всяком случае, сегодня.

Эйвинд хмыкнул.

- Это как же? В воздухе город строить будешь? На облаках?

Я позволил себе снисходительную улыбку.

- Ни один клин не войдет в эту землю, братец. Зачем нам это? Мы будем работать с тем, что она нам дала. Видишь снег? Он укутывает землю и дает твердую дорогу для саней. Мороз консервирует дерево, не дает ему гнить, и сок не бежит. Зима - лучшее время для заготовки леса! Мы будем рубить, пилить, обтесывать, пока пальцы не онемеют от холода. Мы сделаем срубы - для складов, для бараков, для мастерских. Сотню срубов! Сложим их здесь, на поле, как детские игрушки.

Я увидел, как несколько подростков съехали на санях с горки. Они врезались в ноги разъяренного Асгейра - тот рухнул на бедолагу, которого только что «воспитывал». Моя улыбка стала шире. Рыжий великан мгновенно вскочил на ноги, желая наказать обидчиков, но, завидев детей, лишь рассмеялся.

- А весной, - продолжил я. - когда земля оттает и сбросит ледяной покров, когда она станет мягкой и послушной, мы начнем копать. И фундаменты, и рвы для частокола, и канавы для дренажа. И тогда мы возьмем эти готовые срубы и поставим их туда, где им стоять положено. Город вырастет за сезон, потому что главная работа будет сделана сейчас. Пока все умные сидят у очагов и жалуются на холод.

Эйвинд демонстративно сделал большой глоток, затем прополоскал горло и сплюнул. Слюна грохнулась на снег жёлтым пятном и тут же начала замерзать. Вот и весь ответ.

Тем временем двое взрослых мужчин сняли меховое покрытие с бесформенной груды на снегу. Там лежали длинные пилы с двумя рукоятками на концах. Их я заказал у Торгрима еще до начала большой охоты. Такие инструменты появились у скандинавов только в 10-ом веке, но мне ничего не мешало начать их производство уже сейчас.

Кузнец отвлекся от своих заботу станка и подозвал этих двух викингов к бревну на козлах. Он во всех подробностях объяснил им, как стоит работать таким инструментом, отошел в сторону и затаил дыхание.

Мужики робко принялись за дело. Сначала их движения были неуверенными и прерывистыми, но потом стали набирать ритм. Вперед-назад. Вперед-назад. Снег слетал с бревна белой пылью.

- Видишь? - сказал я, не сводя глаз с этой пары. - Они учатся новому ремеслу. Пила чисто и ровно режет поперёк волокон. За день двое с такой пилой сделают больше, чем десять человек с топорами.

Эйвинд задумчиво почесал макушку.

- Всё у тебя не как у людей. Всё наизнанку. Зимой строить. Пилами деревья валить. Баню раньше чертога ставить. С ума сойдем!

- Всё это правильно! - возразил я. - Сначала нужно создать условия для тех, кто работает: тёплое место, чтобы отогреться и отмыть пот; горячую еду, чтобы были силы. Тогда и работа пойдёт веселее.

Эйвинд вновь приложился к бурдюку, а у возводящихся стен бани кто-то запел. Это была старая песня дровосеков. О медведе, что сторожит лес и о срубленном дереве, которое становится кораблём.

Это вдохновляло...

- Как всё просто у тебя, однако. - раздался за спиной знакомый голос.

Я обернулся, уже зная, кого увижу.

Лейф стоял в двух шагах, завернутый в походный плащ из грубой шерсти. На его плече висела сумка из толстой кожи, в глубине синих глаз теплился огонёк добродушия.

- А чего усложнять? - пожал я плечами и скрестил руки на груди, пытаясь сохранить тепло. - Мир и так достаточно сложен. Если можно сделать проще, почему бы и нет?

- Ага, - фыркнул Эйвинд, оживляясь при виде нового собеседника. Он оторвался от своей сосны, сделал шаг вперёд, ткнул Лейфа в плечо опустевшим бурдюком. - «Проще»! Слушай его! Он людям распорядок дня по звону колокола ввёл! Пайку еды рассчитал - сколько мяса, сколько хлеба, чтоб не объелись и не сдохли с голоду! Баню им первую строит, чтоб, значит, «чистоту соблюдали»! И пилы эти… - Он кивнул в сторону работающей пары. - Двуручные. «Пила дружбы», он это называет. Говорит, вдвоём веселее. Слыхал когда-нибудь про такое? Чтобы пила дружбой была?

Эйвинд снова поднял бурдюк, потряс его у уха, услышал жалобное бульканье, сморщился. Потом протянул Лейфу скорее по привычке, чем с надеждой.

Лейф сделал один долгий глоток, а затем вытер губы краем плаща.

- Пила дружбы, - повторил он задумчиво. - Красиво. Но дружба, бывает, кончается. И тогда пила становится просто пилой. Острым куском железа.

Он помолчал, потом медленно обвёл взглядом поле. Его глаза, привыкшие замечать всё, что важно для воина, возможно, видели больше, чем я.

- Я заметил, - сказал он наконец. - Что с тобой пошли далеко не все, брат. Гранборгцев почти не видно. Лишь горстка. А ведь их больше всего должно быть здесь - на пепелище своего дома. И хёвдингов многих нет. И даже буянцев - не всех вижу. Где Халльгрим? Где сыновья Бруни? Где старый Эйольв?

- Что есть, то есть, - разочарованно выдохнул я. Пар вырвался густым белым облаком, на миг скрыв лицо друга. - Любые изменения встречают сопротивление. Всегда. Люди боятся нового. Цепляются за старое, даже если оно сожжено дотла и остались только головёшки. Это естественно. Это… очень человечно.

- Иногда это глупо, - просто сказал Лейф.

- Возможно. Но это факт. И мне придется с этим работать. Или ждать, пока необходимость сама не заставит их прийти.

- Будь осторожен, - сказал Лейф, подойдя ко мне поближе. От него пахло снегом, конской сбруей и хлебом, который он взял с собой в дорогу. - Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага. Я слышал обрывки разговоров ещё в Буянборге. Многие считают тебя чужеземцем и выскочкой. Они не понимают твоих планов, Рюрик. А что люди не понимают, того они боятся. А чего боятся, то ненавидят. И стараются уничтожить. Ты нам нужен живым. Для… - он запнулся, подбирая слово, - для целостности Буяна. Ты - наш стержень. Если ты погибнешь, всё рассыплется.

- Я это предвидел. - кисло улыбнулся я. - Но...

- За это не переживай, медведь! - перебил меня Эйвинд. Его сонное похмельное выражение куда-то испарилось, сменившись привычной оскаленной ухмылкой. Он жестко хлопнул меня по спине. - Я с него глаз не спущу! И не только я. У нас тут не только пильщики, а народ с характером! Пусть только попробуют к нему сунуться. Мы им не пилой дружбы, а топором раздора между глаз вставим. Быстро научатся ценить спокойную жизнь!

Он похлопал себя по бедру, где за поясом торчала рукоять тяжелого ножа.

Лейф скептически посмотрел на него, а затем громко рассмеялся.

- Очень надеюсь на это, брат! И верю в вас! - Здоровяк снова замолчал, перевёл взгляд куда-то вдаль, за лес, туда, где лежал путь на восток. - Мне пора. Альфборг ждёт.

Недолго думая, я шагнул к другу и заглянул ему прямо в глаза - в эту синеву, в которой плавали осколки прожитых битв, потерь и боли.

- Обязательно пришли ко мне гонца, - сказал я тихо. - Как доберёшься. Чтобы я знал, что ты… цел. Что дорога была спокойной. А потом, когда решишь первые дела, я хочу знать, что там у них на уме. Да и у тебя...

Лейф твердо кивнул, принимая приказ.

- Не переживай. Я сразу отправлю весточку.

Потом его взгляд скользнул к опушке, где под сенью голых ветвей стояли крепкие воины. Добрая сотня викингов. Все в кольчугах да в теплых тулупах, с топорами и щитами за спинами.

- Ты со мной столько хускарлов направляешь, - усмехнувшись, произнёс Лейф. - С такими силами можно стать конунгом какого-нибудь прибрежного края. Или с богами поспорить. Чего со мной станется-то? Я же домой еду. В Альфборг. А не в лапы к троллям.

- Ты нам тоже нужен, - резонно заметил я. - Ты - Альфборг. А Альфборг - это восток. А восток должен быть с нами. И ты - единственный, кто может это обеспечить именем, правом и кровью. Потерять тебя сейчас… это было бы безумием. Поэтому они поедут с тобой. Чтобы я спал спокойно.

Лейф посмотрел на небо, но я заметил, как в его глазах идёт борьба между гордым воином и будущим правителем.

- Ладно, - выдохнул он наконец. - Пусть едут. Но чтоб не мешали! И не лезли с советами. Я не ребёнок, которого нужно нянчить.

Эйвинд, всё это время переминавшийся с ноги на ногу, вдруг фыркнул.

- Да они тебя, старина, на руках носить будут! Это я им наказал! Сказал: если у Лейфа хоть волосок с головы упадёт, то сами свои головы на блюдцах принесут! И чтоб в Альфборге он в тепле сидел и мёд пил, и чтоб слушались его! Они меня боятся больше, чем тебя. Так что расслабься и принимай командование!

Лейф повернул голову и посмотрел на Эйвинда с мальчишеской радостью.

- Я то приму… Главное - ты не подведи, дубина! Рюрика сбереги! Он мне жизнь спас. И я должен вернуть ему должок. - пробормотал здоровяк, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность.

- Сам не подведи, хромой. - отозвался Эйвинд, но его голос тоже стал мягче, без привычной ехидцы.

Друзья крепко обнялись на прощание, а затем Лейф повернулся ко мне. Мы пожали друг другу руки, и этого жеста было достаточно. Всё и так было сказано.

Лейф направился по снегу в сторону коней и вооруженных викингов, а мы с Эйвиндом стояли и смотрели ему вслед. Смотрели, как его высокая, прямая фигура удаляется, как его плащ развевается на ходу, как снег кружится вокруг него, словно провожая в путь. Смотрели, пока он не скрылся среди деревьев, а за ним, мерно позванивая железом, не потянулась тёмная лента воинов.

Долгое молчание повисло между нами, потом Эйвинд глубоко вздохнул.

- Скучно без него станет.

- Да. - согласился я. - Это точно.

- Ну, хоть ругаться будет не с кем. Он всегда такой… правильный. Надоедает иногда.

Я улыбнулся, глядя на пустую тропу.

- Ты же сам его больше всех любишь.

- Люблю. - без колебаний подтвердил Эйвинд. Он не стал отнекиваться и шутить. Просто сказал правду. - Как глупого честного и упрямого брата. Которого иногда так и хочется стукнуть, но если кто другой посмотрит на него косо - кишки выпущу.

Он наклонился, поднял свой бурдюк, потряс его с видом глубокой скорби.

- Проклятие! Пустой. Пойду, порыскаю в округе. Может, найду чего покрепче. Озяб до косточек.

Эйвинд швырнул бурдюк в сугроб, где тот бесславно утонул, и заковылял прочь, к центру лагеря, откуда уже вовсю тянуло дымом и манящим запахом варёной рыбы.

Я же продолжил глядеть на следы, оставленные Лейфом и его людьми. Они уже потихоньку запорошились свежим снегом и плавно стирались, как стирается всё в этом мире, если за этим не следить.

«Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага».

Слова друга вертелись в голове неприятной колючкой, но все это было правдой.

- Нужно будет еще раз всё проанализировать. - сказал я вслух и вновь посмотрел на своё начинание. Баня вырастала на глазах, пильщики ладили дерево, котлы кипели, а люди учились новому ремеслу.

Внезапно мне в голову прилетел снежок. Маленький, плотный и аккуратный шарик. Он рассыпался за воротник ледяной крошкой, которая тут же потекла холодными ручейками по шее.

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся.

Мир сразу стал ярче, теплее и осмысленнее.

Астрид стояла в десяти шагах, закутанная в свой лисий полушубок. Капюшон свалился на спину, и её огненные волосы рассыпались по плечам, собирая падающий снег, как драгоценности. На её губах играла озорная улыбка. Синие глаза сверкали льдинками и смотрели на меня со смешанным выражением - нежности, вызова, и бездонного, тихого счастья.

У меня перехватило дыхание.

- Долго вы ещё тут стоять будете? - крикнула она со смешком. - Уха стынет! И мёд остывает! А я замерзла, стою, жду тебя, непутёвого!

Я не смог сдержать улыбку. Эта вспышка жизни и тепла посреди снега, топоров и мужской работы, была как внезапный аккорд прекрасной забытой песни.

- Сейчас! - крикнул я в ответ, и моё собственное слово прозвучало легче, чем всё, что я говорил сегодня.

Эйвинд, уже почти добравшийся до большого походного шатра, обернулся на её голос. Его похмельная скорбь мгновенно испарилась.

- Уха готова?! - завопил он, и в голосе его зазвенела настоящая, неподдельная надежда. - Я с голода помираю! И мёд, ты говоришь, есть? Астрид, ты не женщина, ты валькирия, посланная Одином! Жди нас, мы уже идем!

И он, забыв про усталость и пустой бурдюк, почти побежал, поскальзываясь на снегу, к шатру, откуда и правда тянуло густым, аппетитным паром и запахом варёной рыбы с укропом.

Астрид же не двигалась с места. Она смотрела на меня, и её улыбка становилась всё более загадочной.

Я направился к ней: ноги проваливались в глубокий нетронутый снег. Каждый шаг был тяжёлым, но сердце билось легко и часто. Подойдя вплотную, я увидел, как снежинки садятся на её длинные тёмные ресницы и медленно тают. Увидел веснушки на переносице и щеках - золотистые, как рассыпанная пыльца. Увидел, как от мороза её губы стали ярче, а кожа на скулах покрылась лёгким румянцем.

- Что? - спросил я тихо, уже почти рядом. - Ты какая-то… другая. И загадочная в последние дни. Ты как будто знаешь то, чего не знаю я. Как будто носишь в себе солнце, хотя кругом зима.

Девушка шагнула вперёд и прижалась ко мне всем телом. Я автоматически обнял её, вдохнул её запах.

Она приподнялась, нежные губы приблизились к моему уху, и я почувствовал тёплый ветерок с далёкого летнего луга.

- Всё потому, - ее слова почти потонули в шелесте падающего снега, но отозвались во мне громом, - что скоро ты станешь отцом, дурачок…

Глава 5

Её слова вспыхнули маленьким солнцем посреди зимней степи. Все вокруг замерло и осыпалось золотым инеем неожиданного счастья. Счастья, которое, казалось, я украл или взял взаймы под бешеные проценты.

Мне не верилось, что это происходило со мной… Мне не верилось, что судьба наполнила мою жизнь новым смыслом. В прошлом я был затворником и эгоистом, который предпочитал комфортное одиночество. И только к старости я осознал, насколько пустой была моя жизнь… Только к старости многое стало проясняться… И вот сейчас судьба щедро давала мне новый и незаслуженный шанс.

От этого тяжелого осознания голова моя закружилась, как юла в детских ручонках… Я судорожно вздохнул, ветер выбил слезу из глаз, - и я вдруг почувствовал, как все круто изменилось…

- Что? - мой собственный голос показался мне трусливым зайцем.

Но Астрид молча продолжала смотреть на меня, и в ее синих глазах плавало всё: и озорство, и нежность, и ужас, и гордость, и капелька слезы, не желающей замерзать. Девушка ждала не тупых вопросов, а реакции настоящего мужчины.

Я обхватил ее лицо ладонями. Кожа щек была холодной, но глубоко внутри, под ее сердцем, уже чувствовалось обещанное тепло новой жизни.

- Ты уверена? - прошептал я.

- Вёльва подтвердила… Я хотела сказать раньше. Но ты был всё время занят...

Последние слова вонзились в меня острее копья Гунгнир. Нежность, стыд, восторг и первобытный страх сплелись в тугой жгучий узел под сердцем. Я притянул ее к себе и ткнулся губами в ее огненную макушку. Закрыл глаза, впитывая аромат ее кожи: янтарный мёд, несуществующую ваниль и терпкий дух зимнего кедрового настоя...

- Мы поедем домой. - твердо сказал я. - Сейчас же! Ты не останешься здесь ни на миг!

Девушка отстранилась, и в ее взгляде вспыхнул дерзкий огонёк валькирии, которой не приказывают.

- Рюрик, вот только не надо этих глупостей! Я не хрупкий цветок или южанка! Моя мать до последнего дня таскала воду ведрами и пряла шерсть. Я сильна. Я…

- Нет. - перебил я. - Ты сильнее любой валькирии, какую только могли выдумать скальды. Я это знаю. Но я не буду рисковать ни тобой, ни… - Я запнулся, не находя слов, а затем положил руку на её плоский живот, скрытый под шубой. - Ни им... Пойми. Пусть миры сойдутся в битве, пусть реки потекут вспять. Но ты и он - вы теперь моя единственная крепость. И я буду беречь ее каменные стены как безумец. Пока во мне теплится дыхание.

Она хотела возразить и продолжить спор. Это было видно по упрямому изгибу её губ, по броне в глазах. Но потом её взгляд смягчился и растаял. Астрид увидела на моем лице нечто такое, что заставило ее подчиниться.

- Ладно. - вздохнула она, словно сдала крепость без боя. - Ладно, мой драгоценный конунг. Мы поедем.

Эйвинд, привлеченный нашей заминкой, подошел, пошатываясь от усталости и остатков хмеля. Его взгляд метнулся от моего окаменевшего лица к улыбающейся Астрид.

- Что тут у вас происходит? - спросил он настороженно, будто почуял недоброе. - Не ссоритесь, надеюсь? Астрид, если он опять завел свою песню про мытье рук и распорядок дня - не слушай. Это у него от избытка ума. Голова трещит, вот и несет всякую околесицу...

- Мы едем... - сказал я, не отпуская руку Астрид. - Прямо сейчас. Собирай свои нехитрые пожитки и помчали.

- Едем? - Эйвинд заморгал, будто его оглушили. - Куда, в чертоги твоего тестя? Уха же! Смотри! - Он ткнул пальцем в сторону шатра, откуда валил густой, соблазнительный пар. - Говорят, кто-то туда южных специй бахнул! Я уже даже ложку нашел!

- В Буянборге есть и то и другое. Так что не обеднеешь, брат. - ухмыльнулся я.

Эйвинд на манер меча выставил перед собой найденную ложку. Похмельное выражение его лица сменилось гневным недоумением. Он смотрел на меня, будто я объявил ему кровную войну.

- Ты окончательно рехнулся? Мы только приехали! Работа кипит! Торгрим без нас с Асгейром друг друга сожрут за три дня!

- Торгрим и Асгейр остаются здесь за главных, - отрезал я, уже отводя Астрид к нашим лошадям, терпеливо ждавшим у опушки. - Они справятся. Торгрим считает бревна, Асгейр считает головы. Идеальный баланс.

Я помог Астрид взобраться в седло, окутал ее мехами так плотно, что остались видны только глаза, сверкающие смехом. Проверил все застежки, поправил плащ, чтобы не дуло. Она терпела мою суету, а уголки ее губ дрожали от сдерживаемого веселья.

Эйвинд стоял посреди сугроба, будто его вморозили в лед.

- Объясни мне... - потребовал он. - Объясни, как последнему дураку, потому что я ничего не понимаю. Мы тут, понимаешь ли, город строим. Дело, которое будут помнить внуки наших внуков. А ты вдруг - хлоп! - и собрался. Как будто у тебя в штанах угли горячие рассыпали!

Я вскочил на своего коня и взял поводья соседней лошади в руку.

- Объясню по пути. Или Астрид расскажет. А сейчас давай уже собирайся. Я хочу, чтобы моя жена сегодня ночевала под надежной крышей, у теплого очага.

Эйвинд исподлобья взглянул на нас, а затем в его голове сложилась цельная картинка. Он заметил, как я ревниво прикрываю Астрид от ветра плечом, как моя рука не отпускает ее повод, будто боится, что ее унесет.

- О-о-о… - протянул он с пониманием. - Так вот оно что. Ну, конечно. Точно... Как я сразу не сообразил?

С этим лепетом мой друг побежал к своей лошади, а мы тронулись в путь, оставляя за спиной дымную и звонкую суету стройки. Я лишь на ходу крикнул Торгриму, чтобы тот держал всех в ежовых рукавицах и слушал Асгейра в вопросах порядка. Кузнец, не отрываясь от чертежа, начертанного углем на плоской доске, кивнул своей черной, седеющей бородой. Он уже был в ином мире линий, расчетов и будущих стен. Наш уход был для него лишь легким ветерком, не способным поколебать фундамент его мысли.

Дорога домой пролетела как одно яркое мгновение. Я не спускал глаз с Астрид и прислушивался к каждому ее вздоху… Она смеялась надо мной, но ее рука то и дело тянулась погладить невидимую пока округлость, и в этом жесте было столько изумленной нежности, что у меня невольно сжимался комок в горле.

По приказу Эйвинда нас быстро взяли в кольцо. Суровые и верные хускарлы скакали на могучих конях чуть поодаль. Их было не меньше дюжины. И это успокаивало.

Мой друг держался позади и изредка бормотал себе что-то под нос. То ли поздравления богам, то ли проклятия судьбе...

- Эйвинд! - окликнул я друга. - Кончай причитать! Как прибудем в город, мы устроим пирушку! Зуб даю!

Белокурый воин тут же улыбнулся и пришпорил коня - такая мотивация пришлась ему по сердцу.

Мы достигли Буянборга на третий день, под вечер. Свет приветливо струился из щелей нашего ярловского дома. Дым из трубы стелился жирной струей. А запах свежеиспеченного хлеба и тушеной оленины сопровождал нас от самых ворот.

Едва я дал Астрид слезть с лошади, как тут же подхватил ее на руки.

- Рюрик! - засмеялась она, но смех был сдавленным, потому что я сжал ее слишком сильно. - Да я сама! Я же не раненная!

- Молчи. - буркнул я, неся ее через двор. Викинги замерли, ухмыльнувшись в бороды. - С сегодняшнего дня и до самого часа, когда на свет явятся мои дети, у тебя начинается новая жизнь. Без тяжестей в руках. Без сквозняков на шее. Без лишних тревог в сердце.

- Ты безумен! - жена с улыбкой обвила мою шею руками и больше не спорила.

Эйвинд спрыгнул с седла и побрел за нами, волоча свои пожитки.

- Это верно. - сообщил он всем вокруг. - Он окончательно и бесповоротно сошел с ума. Но, кажется, это тот редкий случай, когда безумие пахнет не дымом и кровью, а медом и детскими пеленками. Эй, Ингигерд! - крикнул он служанке, высунувшейся из дверей. - Гони меду, женщина! Самого старого, самого густого! Наш конунг, обещал мне устроить пир!

В большом зале пахло душистым можжевельником и нагретой древесиной. Очаг пылал, рассыпая на бревенчатые стены гроздья танцующих теней. Я усадил Астрид на почетное место у огня, накинул ей на плечи еще один меховой плащ, хотя она уже пылала от жары и смущения.

- Эйвинд не врет, Ингигерд. - сказал я женщине. - Прикажи накрыть на стол. Все, что есть лучшего в погребах и кладовых: сыр, орехи, яблоки прошлого урожая, жареную дичь и мёду… - я на миг задумался, взглянув на Астрид. - А для моей жены сделайте горячий морс из брусники и малины.

Ингигерд, познавшая горе и нашедшая приют под нашей крышей, с пониманием кивнула.

- Сейчас всё сделаю, Рюрик. Только подождите немного.

Эйвинд рухнул на лавку рядом с нашим местом и с наслаждением растянул затекшие ноги.

- Ну, вот и дом... Крыша над головой, еда, которую не нужно добывать с боем, и напиток, который не приходится выцеживать из грязного снега. Вечно наш конунг куда-то рвется. То в бой, то на стройку, то лечить какого-нибудь старого ярла. А жить-то когда? Саги слушать? Шутки рассказывать? Просто сидеть в обнимку с душой?

- Вот сейчас и займемся этим. - сказал я, садясь рядом с Астрид. Я принялся согревать ее пальцы в своих ладонях.

Супруга взглянула на меня с благодарной нежностью.

- Ты сегодня совсем иной, - прошептала она мне на ухо. - Будто скинул кожу воина и надел кожу… заботливой няньки.

- Я просто узнал, что стану отцом... - ответил я так же тихо. - Там, откуда я родом, женщин в положении очень берегут. Поэтому потерпи мою заботу еще какое-то время. Это пойдет на пользу и тебе, и мне, и нашему будущему.

Стол накрыли быстро, с той особой торжественностью, которая бывает только в доме, где ждут хороших вестей. Пахло дымком, специями, свежим хлебом и наваристым мясным бульоном. Ингигерд принесла большой глиняный кувшин меда, украшенный резьбой, и отдельно, для Астрид, красивую деревянную чашу с парящим, рубиновым морсом. Я налил Эйвинду полный рог, щедро плеснул себе, а Астрид пододвинул ее напиток.

- От меда тебе придется отказаться. - сказал я, стараясь говорить твердо. - И от пива. И от всего, что крепче родниковой воды.

Она подняла брови.

- Это еще по какому праву? Моя мать пила медовуху ведрами и родила меня здоровой и крикливой. У нас такое воздержание не принято, Рюрик.

- А зря… Я знаю, о чем говорю, Астрид. Просто доверься мне. Так будет лучше для ребенка.

Астрид тяжело вздохнула, но в уголках ее глаз заиграла та улыбка, что бывает у мудрецов, слушающих бредни ребенка.

- Ох, ну и странный же ты! Иногда говоришь и делаешь такие вещи… будто ты не из нашего мира...

Я невольно вздрогнул. Сердце тяжело стукнуло в ребра. Я уже стал забывать, кем был раньше...

- Может, и из другого... - хрипло согласился я. - Но я знаю, о чем говорю.

- Как скажешь, родной. - Астрид демонстративно выпила свой морс и чмокнула меня в макушку. Я налил ей еще.

- Мои родные! - Эйвинд опустил рог на стол и стукнул по нему ладонью. - Раз уж мед льется рекой, а языки развязались, я требую ясности! Вы уже придумали имена для ваших будущих наследников?

Он откинулся на лавку, сложив руки на груди. Борода его поблескивала в свете очага, а в глазах плясали чертики.

Астрид улыбнулась в свой морс. Я видел краем глаза, как дрогнули уголки ее губ, а веснушки собрались у переносицы.

- Мы думали, - сказала она, - назвать мальчика Харальдом.

Эйвинд поперхнулся. Закашлялся, замахал руками, и мед, который он успел плеснуть себе в новый рог, выплеснулся на стол.

- Харальдом? - выдохнул он. - Ты хочешь назвать своего первенца именем того, кто жег наш берег и убил Бьёрна? Ты что, решила умереть со смеху на моих похоронах?

- А что? - Астрид приподняла бровь. - Харальдом звали моего прадеда. Дед пахал землю и ловил рыбу, и никого не жег. Не виноват он, что конунг-объединитель выбрал себе то же имя.

- Конунг-объединитель мертв, - вставил я. - А дед твой, я слышал, жил до ста лет и умер во сне. Неплохая судьба.

Эйвинд все еще смотрел на нас с ужасом.

- А если девочка? - спросил он осторожно.

- Девочку, - сказала Астрид. - мы назовем Сигрид.

Эйвинд замолчал. Он внимательно смотрел в свою чашу, будто там всплывали портреты еще не рожденных детей.

- Сигрид, - повторил он тихо. - Хорошее имя. Тяжелое. Его надо носить с достоинством.

- Мы надеемся, - сказал я, - что наша дочь будет его достойна.

- А если боги пошлют и третьего? - Эйвинд поднял взгляд, и чертики в его глазах зажглись снова. - Если у вас будет тройня? Четверня? Пятерня? У вас же и имен не хватит, придется у соседей одалживать.

- Тогда назовем одного Эйвиндом, - отрезал я. - И пусть он с детства привыкает к тому, что его тост всегда самый длинный.

Эйвинд фыркнул, но щеки его порозовели от удовольствия.

- Смотри, - сказал он, поднимая рог. - Я запомнил. Эйвинд Медовый Язык - неплохое прозвище для твоего будущего сына.

- Меда ему, - велел я Ингигерд. - А то язык высохнет.

Она наполнила рог до краев, и Эйвинд поднял его так высоко, что мед чуть не расплескался на его грубую руку.

- Тогда слушайте мой тост! - голос его набрал силу, стал громким и чистым. - Я, Эйвинд, сын Торвальда, пью за вас, Рюрик и Астрид! За ваш союз, который крепче любого клятвенного кольца и любой цепи! За огонь в очаге, который вы разожгли не из трута и щепок, а из двух сердец! И за дитя, что придет в этот мир под вашей крышей! Пусть он будет сильным, как дуб в буран, мудрым, как ворон Одина, и удачливым, как сам Локи в его лучшие дни! Пусть его первым криком будет клич победы, а первым шагом - путь к славе предков! А если родится девочка… - он на миг запнулся, и лицо его смягчилось, - пусть будет краше утренней Фрейи, мудрее старшей вёльвы и найдет себе мужа, который будет достоин ее! Пью за будущее Буяна, что будет строиться руками вашего сына или дочери! Пью за ваше счастье, которое сегодня поселилось в этом доме! За вас!

Мы выпили. Мед обжег горло, согрел желудок, разлился теплой волной по телу. Эйвинд шумно выдохнул, вытер рот тыльной стороной ладони и тяжело опустился на лавку, будто этот тост забрал у него все силы.

- Ну вот, - сказал он, вдруг смутившись и отвернувшись к очагу. - Облагородил наше застолье. Теперь можно и поесть.

- Спасибо, Эйвинд, - тихо сказала Астрид. Глаза ее блестели ярче любой слезы. - Это был самый прекрасный тост, что я слышала.

- Да брось, - он отмахнулся, но по его шее пробежал румянец, видимый даже в тусклом свете. - Я еще лучше могу. Когда мед правильный, да настроение. А сегодня… настроение особенное.

Постепенно напряжение и торжественность первых мгновений растворились в тепле очага. Мы ели жирную, прожаренную оленину с душистым хлебом, пили мед и разговаривали обо всем и ни о чем.

Эйвинд рассказал похабную, но до безобразия смешную сагу о том, как Тор, переодевшись невестой, чуть не женился на великане Трюме, и как Локи выкрутился из той передряги. Астрид вспомнила старинную колыбельную своей матери и тихо ее напела.

Я смотрел на них и чувствовал, как по сердцу разливается доброе тепло. И это было прекрасное ощущение.

- Знаешь, Эйвинд, - сказал я, отламывая кусок твердого, соленого сыра. - Глядя на то, как ты сегодня тост держал, я подумал — неплохо бы тебе и самому семью завести да остепениться. Ты можешь осесть на своей земле. У тебя же есть тот надел у фьорда, что я тебе выделил после битвы с Торгниром. Место хорошее. Рыбное. Дом бы поставить да хозяйство наладить…

Эйвинд, только что собиравшийся отпить очередной глоток, фыркнул так, что мед потек у него по бороде.

- Что?! Мне? Да ты издеваешься, брат! Или мед уже в башку ударил?

- А что? - вступила Астрид, и ее глаза лукаво блеснули в свете огня. - Ты же мужчина хоть куда. Воин известный, с добычей не скупишься. Девушки на тингах на тебя заглядываются, я видела. У тебя есть и имя, и земля. Чего не хватает? Только хозяйки в доме.

- И сидеть там, как барсук в норе, сторожа свой сыр и капусту? - Эйвинд поморщился, будто откусил лимон. - Нет уж, благодарю покорно. Я человек вольный, как морской ветер. Мне бы костер походный, друзей по бокам да врага на горизонте - чтобы было ради чего клинок точить. А жена… - он махнул рукой, - жена, это же… ответственность. Это ты должен быть дома, а не в дракаре. Детей растить. Споры соседей судить. Кур доить... Я на такое не годен. У меня терпения не хватит.

- Годится любой, у кого сердце не из камня, - мягко, но настойчиво сказала Астрид. - И кому есть что защищать, кроме своей собственной спины.

- У меня сердце не из камня, - парировал Эйвинд, и в его голосе вдруг прозвучала неожиданная серьезность. - Оно в груди бьется. И бьется оно в такт веслам на воде, крику чаек и свисту ветра в снастях. А не скрипу колыбели или ворчанию жены. Нет уж, дорогие мои. Оставьте меня в покое с вашими семейными радостями. Я - одинокий волк. И мне так лучше.

Он отпил большую порцию меда, давая понять, что разговор закрыт. Но в его глазах мелькнула тень сомнения.

Мы не стали дальше настаивать. Время текло медленно и сладко, как сам мед на дне кувшина. Позже, когда чаши опустели, а огонь в очаге прогорел до багровых, мигающих углей, мы разошлись. Эйвинд, немного пошатываясь, отправился в свою каморку у конюшни, которую он облюбовал за тишину и близость к лошадям, мол там теплее и спокойнее.

Я же проводил Астрид в нашу горницу, помог ей снять тяжелое дорожное платье и расчесал ее длинные рыжие волосы гребешком из китовой кости. Она сидела на краю кровати, устало опустив плечи. В свете нескольких лучин ее кожа казалась перламутровой, а россыпь веснушек сверкала золотой пылью.

- В последние дни ты был чересчур заботлив. - прошептала она, когда я наконец лег рядом и притянул ее к себе, укрываясь общим меховым покрывалом.

- Да я просто испуган. - честно признался я, уткнувшись лицом в ее шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. - Как мальчишка перед первым боем. Только хуже.

- Я тоже боюсь. - призналась она. - Это странный страх. Хороший. Как перед большой, неизведанной дорогой. Ты не знаешь, что в конце, но идти - страшно и радостно.

Ветер завывал за толстыми бревенчатыми стенами, поскрипывало дерево, тихо потрескивали угли в очаге — все эти звуки успокаивали и нагоняли сон…

Астрид заснула почти мгновенно, укрытая теплом, усталостью и моим телом.

А я лежал, смотрел в темноту под потолком и не находил себе покоя.

Мысли, сдержанные пиром и разговором, вырвались на волю и закружились в голове бешеным хороводом. Вскоре я стану отцом... В этом мире, где «завтра» не обещано никому. Где смерть - частый гость, а болезнь - темный неумолимый владыка. Что я смогу дать своему ребенку? Трон хрупок, богатство можно отнять, а безопасность не может гарантировать даже самый свирепыйконунг.

Я вдруг вспомнил свой старый, потерянный мир. Стерильные палаты, вакцины в шприцах, полки библиотек, переполненные мудростью веков. Там было свое безумие, но ребенок мог вырасти, даже не видя настоящей крови. Здесь же кровь была частью воздуха.

И мне предстояло строить для своих детей новый мир посреди этого старого, жестокого и прекрасного. Мысли о стройке вернулись тяжелой патокой. Они принесли с собой эхо слов Лейфа: «Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага… Многие считают тебя чужеземцем и выскочкой… А чего боятся, то ненавидят. И стараются уничтожить».

Мой ребенок еще не родился, не сделал первого вздоха, а уже был мишенью. Потому что он - мое продолжение. Мое слабое место. Моя любовь, выставленная напоказ перед всем миром.

Я не мог больше простолежать. Беспокойство гнало меня прочь из теплой постели. Осторожно, с привычной ловкостью воина, я высвободился из объятий жены, укрыл ее мехами до самого подбородка. Она вздохнула во сне, повернулась на бок, подтянув колени к груди. Луна, пробиваясь сквозь щели в ставне, упала серебристой полосой на ее щеку, высветив влажную полоску слезы, засохшей во сне.

Я быстро оделся и захватил с собой теплый плащ из волчьей шерсти. Затем вышел в сени.

Там, у дубовой двери, сидели мои верные хускарлы. Гор и Алрик мгновенно вскочили, когда увидели меня. Они всем видом показывали, какие они бравые ребята.

- Конунг! - выдохнул Гор. Его глаза были мутны от сна, но тело уже было готово к бою. - Что-то случилось?

- Ничего такого. - бросил я. - Просто не спится. Пойду пройдусь, освежу голову.

Парни переглянулись. Алрик покачал головой.

- Ночью, конунг? Мороз ведь лютый. Да и… неспокойно нынче. Позволь нам сопроводить тебя для порядка.

- Нет. - мой отказ прозвучал резче, чем я хотел. - Я пойду один.

- Но, конунг, - начал Гор, в его голосе сквозила неподдельная тревога. Они отвечали за мою жизнь. Это был их долг, их честь. А я своим пожеланием рушил все их представления о должном.

- Это приказ... - сказал я мягче. - Останьтесь здесь. Стерегите этот дом и Астрид. Это сейчас важнее. Поняли?

Они вытянулись по струнке, нехотя повинуясь железной дисциплине, которую я же в них и вбил. В их глазах читалась обида. Они чувствовали себя ненужными.

- Поняли, конунг. - глухо сказал Алрик.

Я вышел во двор, захлопнув за собой тяжелую дверь. Ночь впилась в меня морозными шершавыми пальцами. Воздух обжигал легкие, как крепкий хмельной напиток. Полная и безучастная луна висела на черном равнодушном небе, и её свет окутывал Буянборг, превращая бревенчатые дома и пустые заснеженные улицы в декорацию из инея и теней. Все выглядело нереальным и хрупким…

Я прошел через спящие улицы к главным воротам. Стражник, закутанный в меха, удивленно захлопал заиндевевшими ресницами.

- Открывай. Я ненадолго.

Скрипнули тяжелые железные засовы, массивные створки ворот с глухим стоном приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться. Я вышел за частокол, в белое безмолвное и бесконечное поле.

Ветер гудел в ушах низким, тоскливым басом, гнал по земле поземку, вздымая облака алмазной пыли. Я шел, не думая о направлении. Ноги сами несли меня по утоптанной, знакомой тропе, ведущей от ворот к старой роще на окраине поселения.

Я не верил в предсказания. Не верил в руны, говорящие голосом судьбы. Не верил в богов, плетущих нити человеческих жизней за ткацким станком. Я верил в причину и следствие. В силу знания. В упрямство воли.

Но сейчас я был готов ухватиться за любую соломинку. За любой знак, любой намек, который даст хоть крупицу уверенности в завтрашнем дне.

«Человек рационального мышления собирается обратиться к местной ведьме... - с горькой усмешкой подумал я. - Дожили, блин...»

Хижина вёльвы стояла на самой опушке, в стороне от других домов, как будто стыдясь соседства. Она была низкой, приземистой, почти вросшей в землю, крытой дерном и мхом, из-под которого торчали жерди. Из дыры в крыше поднимался тонкий неспешный столб дыма.

Перед крыльцом, под нависающим скатом крыши, горел костер. Он отгонял на два шага непроглядный мрак и лютый холод. И у этого костра, на обрубке старого дуба, сидела хозяйка.

Люди поговаривали, что она прожила уже сто зим. Говорили, она помнила первого конунга на Буяне. Никто не знал, как ее звали. Просто Вёльва. Хранительница древних знаний, что старше железа. Посредница между миром плоти и миром теней.

Она сидела, завернутая в бесчисленное множество лохмотьев, мехов и тканей, так что напоминала странный, мохнатый холм. Ее руки гладили огромного черного кота, растянувшегося у ее ног на куске овчины. Кот был невероятных размеров, с плечистым, как у рыси, телом. Его шерсть лоснилась в отблесках огня, переливаясь синими и багровыми отливами, а глаза - два круглых, немигающих янтарных угля - были неподвижно устремлены на меня еще до того, как я вышел из тьмы.

Я остановился на самом краю света, отбрасываемого костром.

- Наконец-то, Дважды-рожденный! - проворчала старуха. - Вот ты и пришел.

- Ты меня ждала? - спросил я, сделав шаг вперед. - Почему?

Кот лениво потянулся, выгнув спину дугой. Длинные когти цокнули по промерзлой земле, оставив четкие отметины.

- Да, - просто сказала она. Ее лицо было скрыто под глубоким капюшоном, но я знал, что ее глаза были закрыты. - Ты, как и многие вожди до тебя, пришел за предсказанием, надеясь таким образом оседлать судьбу и обмануть ее. Или выторговать у нее кусок покоя за монету трепета.

Ее слова попали в десятку. Я почувствовал жгучий стыд, будто меня поймали на воровстве. Но страх был сильнее стыда и гордости.

- Я не хочу оседлать судьбу. - возразил я. - Лишь хочу знать… что будет с моим первенцем. И с Астрид. Будут ли они… в безопасности. Проживут ли долго. Увижу ли я их седыми.

Вёльва тихо и мрачно засмеялась.

- Безопасность. Смешное слово для этого мира, конунг. Смешное и жалкое. Безопасности нет ни для червя в земле, ни для орла в небе. Но ты пришел не за правдой, а за утешением. Подойди ближе. Дай взглянуть на нити.

Я сделал еще два шага, оказавшись прямо перед ней. Она не открывала глаз, но ее лицо повернулось ко мне.

Затем она протянула руку из-под складок одеяний. Длинные, кривые пальцы с желтыми ногтями развязали маленький, засаленный мешочек из крысиной кожи. Она вытряхнула содержимое на плоский, отполированный камень, лежавший у ее ног рядом с котом.

Костяные руны, вырезанные на пластинах из желтоватой старой кости, были отполированы до матового блеска. Они упали на камень с тихим стуком, разбежавшись в причудливый узор.

Вёльва провела над ними ладонью. Ее губы зашевелились, бормоча что-то на древнем, гортанном наречии.

Потом она резко наклонилась, будто вглядываясь в каждую черточку, в каждый отблеск огня на гладкой поверхности. Ее слепые глаза под веками широко раскрылись. В их глубоких впадинах отражалось пламя костра, мерцая, как два крошечных, дьявольских огонька.

- Да… - прошептала она. - Вижу нить. Хотя… Их целых две! Они сплетены в одну с самого начала. Крепкие. Яркие. Одна - золотая, как солнце. Другая - серебряная, как луна. Но перекручены они вокруг стержня из черного железа. Твоего стержня, Дважды-рожденный.

Мое сердце замерло, будто его сдавила ледяная рука.

- Близнецы, - продолжила она, и в ее голосе прозвучало нечто вроде удивления. - Мальчик и девочка. Два огня в одном очаге. Два паруса на одном корабле. Редкая удача. И редкая беда...

Близнецы. У меня перехватило дыхание. Двойная радость. Двойной ужас. Двойная ответственность.

- А что с Астрид? - спросил я. - Она… выдержит?

- Астрид выдержит эти роды. Ее нить крепка. Она соткана из льна долга и шерсти любви. Она не порвется. Но… - она сделала паузу, и в этой паузе завыл ветер, заскрипели деревья, будто вторя ей. - Но рождение произойдет в пламени и стали, если ты не остановишь стройку своего Новогорода. Если не откажешься от своего пути.

- Что это значит? Говори ясно! - занервничал я.

- Ты пытаешься натянуть покрывало своего мира на наш, - ухмыльнувшись, бросила вёльва. - Ты принес сюда иные знания. Иные законы. Ты хочешь построить город, которого не видел даже Один в своих снах. Если у тебя получится, это принесет много пользы нашему народу. Будут крепкие стены против врагов, полные амбары против голода, новые ремесла против скудости. Но тебя самого ждут страдания. Непрерывные. Ты будешь постоянно сражаться. С врагами внешними, что придут отнимать твое чудо. С врагами внутренними, что боятся твоего света. И с самим собой... О мирной жизни, о тишине у своего очага, о простой радости видеть, как растут дети, можно будет забыть. Ты будешь вечно в пути. Вечно в бою.

- Тогда я отменю стройку! - вырвалось у меня. - Сегодня же! Пусть все останется как есть! Пусть Новгород будет лишь сказкой!

Ведьма медленно покачала головой.

- И ты изменишь себе. Откажешься от своей сути, Дважды-рожденный. От своего предназначения. В таком случае, очень скоро все дорогие тебе люди погибнут. Один за другим. В бою, от внезапной болезни, от молнии с ясного неба, от предательства друга. Но до момента их смерти, ты, действительно, будешь счастлив и спокоен. У тебя будет тихий дом. Любящая жена. Здоровые шумные дети. На несколько лет. Пока норны не подрежут нити.

- Значит, у меня нет выбора? - угрюмо спросил я. - Нужно продолжать?

Вёльва в очередной раз усмехнулась. Ее беззубый рот скривился в гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой.

- Я лишь слежу за нитями, что сплели норны у корней Иггдрасиля. Вижу узлы, развилки, места, где нить истончается. Но всех узлов не наблюдаю. Не все дороги открыты моему взору. Все пути, в конце концов, верны. Так или иначе. Каждый человек нужен миру. Каждая жизнь, даже самая короткая, важна для великого полотна. Строительство Новгорода обернется для тебя страданием, но твои близкие поживут подольше. Их нити протянутся дальше во времени. Но всё равно… - Она снова наклонилась к рунам, провела длинным ногтем над одной из них, с резким, угрожающим знаком, похожим на молнию или сломанное копье. - Твой удел - одиночество. На самой вершине. В конце пути, каким бы он ни был. Ты - Дважды-рожденный. Ты принадлежишь двум мирам, и ни в одном не будешь своим до конца. Твоя судьба - быть мостом. А мост всегда одинок.

- Я не верю тебе... Ты говоришь загадками, как все ваше братство!

- Боги так говорят, - спокойно парировала ведьма. - Они не любят ясности. Ясность лишает их власти. Ты принадлежишь им, Дважды-рожденный. Ты их орудие в игре, которую они ведут между собой. Их ставка на доске. А они, - она снова усмехнулась, - они не любят делиться своими игрушками с кем бы то ни было. Даже с твоим собственным, маленьким, человеческим счастьем.

- Все это бред… - я отвернулся и отступил в ночь. - Полный бред сумасшедшей старухи, наевшейся галлюциногенных грибов!

- Готовься к бою, Дважды-рожденный, - ее печальный голос донесся мне вслед. - По твоим глазам я вижу, что ты не отступишь. Ты выберешь путь стали и огня. Это твоя природа.

Я резко обернулся. Она сидела все так же, кот свернулся у ее ног клубком, прикрыв нос хвостом.

- Ты слепая! - крикнул я, и эхо подхватило мой крик, разнеся его по спящему, мерзлому лесу. - Как ты можешь видеть мои глаза и читать эти проклятые кости?!

Вёльва лишь многозначительно оскалилась...

Я сплюнул от досады, развернулся и зашагал по тропе обратно. Сердце бешено колотилось, а в ушах стоял звон, смешанный с навязчивым шепотом ее слов.

Я шагал быстро, спотыкаясь о сугробы, не разбирая дороги. Гнев и ужас кипели во мне. Я хотел забыть услышанное. Хотел выбросить ее слова из головы. Мне нужно было срочно вернуться к Астрид, к теплу ее тела, к простой осязаемой реальности.

Тропа вилась между голыми, заиндевевшими дубами и ясенями. Лунный свет, пробиваясь сквозь частокол голых ветвей, рисовал на снегу причудливые узоры. Я уже почти вышел из рощи, уже видел впереди, за последними деревьями, теплые огоньки Буянборга, когда тень отделилась от ствола могучего, полузасохшего ясеня.

Потом вторая.

Незнакомцы встали на тропе, перегородив мне путь дальше. Здоровые, как туры. Оба были закутаны в густые неопрятные меховые плащи из волка и медведя. Лысые черепа блестели в лунном свете, как отполированные камни, покрытые синеватыми, извилистыми татуировками. Их лица скрывали густые, свалявшиеся, обледеневшие бороды, перехваченные массивными, тусклыми серебряными кольцами - признак воинов, ходивших в далекие походы. На руках буграми вздувались мышцы, проступавшие даже сквозь толстую кожу курток.

Настоящие викинги. С виду - прямо из героической саги, из времени первых конунгов. Те, для которых закон - сила предков, а бог - собственный занесенный топор. Те, кто не признает новых порядков, новых богов и новых людей.

Инстинкт самосохранения сжал все тело в тугую пружину. Рука сама потянулась к длинному саксу за поясом - единственному оружию, что было при мне. Я был без доспехов, без шлема, без щита. Только нож против двух топоров, каждый из которых мог разрубить сосну пополам.

- Зря ты затеял эту стройку, конунг. - сказал тот, что был чуть левее и, судя по всему, старше. Он сплюнул на снег перед собой. Слюна тут же замерзла желтоватым комком. - Ты плюешь в лицо Гранборгцам. На пепелищах наших отцов, на костях наших дедов ты свой Новгород лепишь. Боги гневаются на тебя. Земля стонет под твоими срубами. Мы слышали ее стоны.

Я оценил расстояние. До них - шагов десять, не больше.

- Кто вас послал? - спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно, без тени того смятения, что бушевало внутри. - Хёвдинги Гранборга? Недобитки Торгнира? Кто шепнул вам, что моя смерть вернет пепелищам жизнь?

Второй викинг высокомерно ухмыльнулся.

- Никто. - бросил он, вытягивая топор из-за пояса. - Мы — вольные люди, и сами пришли по твою душу. Думаю, наши старики улыбнутся в Вальхалле, если мы тебя прикончим прямо здесь…

- Вы уверены? - попытался я потянуть время.

- Ага… - буркнул другой и метнул в меня нож...