Варяг III

Глава 1

***

Ветер бесновался: он завывал в снастях, бил воздушным кулаком по мачте, царапал парус. Щедро зачерпывая пену с гребня волны, этот пройдоха швырял ее в лицо Харальду. Будто издевался…

Конунг старался не моргать и впитывал эту соленую боль. Она была единственным чувством, способным отвлечь от другой боли под мышкой. Клин клином, как говорится...

Он сидел на корме, закутанный в гору дорогих, пропахших дымом и морем шкур. Казалось, никакой жар не сможет прогнать лед, въевшийся в кости. В ране, куда проклятый Бьёрн ткнул обломком стрелы, шевелилось что-то горячее и живое. Она пульсировала, нарывала, и ее поганый запах просачивался даже сквозь плотные повязки и густой аромат смолы и кожи.

Поражение...

Это слово звенело в его ушах громче, чем вой стихии за бортом.

Он проиграл. Он был разбит. Уничтожен и растоптан.

Его взгляд упал на тело, завернутое в пропитанную кровью холстину. В ней прятался Его брат. Рагнар… Теперь это была просто холодная плоть с уродливой дырой в горле, оставленной зубами того безумца, Сигурда. Харальд смотрел на этот сверток и не видел родича. Он видел насмешку богов. Видел символ своего краха.

Две трети его гордой, закаленной в боях армады теперь кормили рыб на дне бухты Буяна. И столько же людей… Воины, которых он вел к славе и единству. Они остались там, на том проклятом берегу, их кости смешались с пеплом и грязью.

Но это было еще полбеды. Настоящая проблема сверкала в глазах тех, кто выжил.

Он ловил на себе их взгляды, быстрые, как уколы… Он слышал приглушенный шепот, когда притворялся спящим. Шепот недовольства. Зародыш будущего бунта. Воин простит своему конунгу жестокость, жадность, даже несправедливость. Но он никогда не простит неудачи. Непростительно вести людей на бойню и вернуться с пустыми руками и разбитым знаменем.

Вся его жизнь… все, что он строил… было растоптано каким-то провинциальным ярлом и его шавкой!

Тут мысли Харальда обернулись в сторону другого человека.

Рюрик...

Это имя уже начинало обрастать легендами даже за пределами Буяна. Умный. Целитель. Чудотворец! Выскочка-трэлл, вознесшийся до небес. Это он стоял за всей этой несокрушимой обороной! Это его ум придумал эти проклятые машины, эту цепь, это «Пламя Суртра». Бьёрн был воином и тараном. А Рюрик… Рюрик был стратегом. И этот стратег переиграл его, великого Харальда...

Он с ненавистью взглянул на небо. Оно клубилось черными, синюшными тучами. В их грязной вате мелькали желтые, ядовитые зигзаги молний. Картина, достойная его настроения. Боги смеялись над ним. И Тор — громче всех...

Он почувствовал приступ слабости, и его прошибла дрожь. Паршивая рана… Она сводила на нет все его планы. Сейчас нужно было не мстить, не строить новые завоевания. Сейчас нужно было просто выжить. Добраться до дома. До своей крепости, до своей жены, до сыновей.

Мысль о последних заставила его сжать кулаки. После его смерти мог начаться кровавый хаос, дележ власти, междоусобица. Его дело, дело объединения, могло рухнуть в одночасье. Нужно было определять наследника. Сейчас, пока он еще дышал, пока его слово еще имело вес.

Он откинулся на шкуры, закрыв глаза, чтобы вновь увидеть то, что не давало ему покоя. Последний взгляд Бьёрна. Эта стальная решимость, эта глубинная вера в свой путь, переплетенная с запредельной ненавистью… А еще бесконечная, вселенская усталость.

Драугр тебя побери, Весельчак, - прошептал он в душе. - Ты все же сумел меня удивить!

***

Самое паршивое чувство на этом свете - это чувство вины. Оно не жжет, как ярость, не холодит, как страх. Оно давит мокрым и грязным камнем, намертво привязанным к твоей шее. И ты тащишь его за собой, спотыкаешься, падаешь лицом в грязь, а он все давит, не давая вдохнуть полной грудью.

Я ощущал его всем своим естеством. Я был виноват перед всеми.

Перед Бьёрном, который поверил мне и положил на алтарь этой веры свою жизнь, свою жену, своих детей. Перед Ингвильд, чье материнское тело так и не смогло защитить ее мальчиков. Перед Акселем и Олафом, которые так и не успели вырасти. Перед каждым воином, каждым жителем Буяна, чьи дома теперь были черными скелетами, а жизни - пеплом.

Мне не хватило ума. Не хватило слов. Не хватило силы, чтобы найти другой путь, чтобы переубедить этих упрямых, гордых людей, что с Харальдом можно договориться, что можно избежать этой бойни. Я когда-то преподавал историю, черт возьми! Я знал, к чему ведут такие войны! Но знание оказалось беспомощным против ярости и долга.

На душе было мерзко и пусто. Все, чего я хотел, - это рухнуть в темный угол, закрыть глаза и провалиться в небытие, где нет ни боли, ни ответственности. Но мир, жестокий и требовательный, не оставлял мне такой роскоши...

Едва стих последний лязг оружия и отчаянные крики сменились стенаниями раненых, ко мне начали стягиваться люди. Сначала по одному, застенчиво, с потерянным видом. Потом - группами. Они смотрели на меня с ожиданием. С некой потребностью.

Их миропорядок рухнул. Их конунг пал. Их вожди были мертвы или ранены. И они, как дети, искали того, кто скажет им, что делать дальше. Кто укажет дорогу в этом новом, ужасном мире. А дорогу указывать пришлось мне. И эта проклятая ответственность злила меня, жгла изнутри, как желчь.

Эйвинд подошел ко мне первым. Он был весь в саже и крови, но в его глазах по-прежнему прыгали игривые чертики. Он, ко всему прочему, шутливо раскланялся, размашисто и театрально.

- Ну что, конунг, - прохрипел он, - каковы будут первые повеления? Прикажешь заложить пир на тысячу человек? Или начнем с малого - найдем тебе корону поприличнее?

- Не сейчас, Эйвинд, - голос мой звучал хрипло и отчужденно. - Не тот момент.

- А по-моему, тот самый, - парировал он, не смущаясь. - Людям нужно видеть, что у руля стоит не призрак, а живой человек. Пусть и хромой, злой и некрасивый.

Он был прав. Черт его побери, он всегда был прав в этих простых, человеческих вещах. Но от этого не становилось легче.

- Ладно, - выдохнул я, смиряясь с неизбежным. - Первое: собери людей, тех, кто еще может держать ведро. Туши, что еще горит. И найди мне всех раненых. Всех, понял? Наших, чужих - всех.

- Будет сделано, ярл, - кивнул Эйвинд, и в его глазах мелькнула тень былой серьезности. Он развернулся и пошел, уже отдавая первые приказы своим уставшим товарищам.

Я видел, как Астрид, бледная, но собранная, уже руководила группой женщин и нескольких уцелевших мужчин. Они методично, с каменными лицами, стаскивали тела в длинные ужасающие ряды. Опознавать было почти некому. Она встретила мой взгляд, и в ее глазах я прочел железную решимость. Мы просто должны были сделать это. Должны были закончить этот кошмар и остаться людьми.

Я поймал взгляд Асгейра. Старый воин стоял, опираясь на секиру, его могучее тело было испещрено ссадинами и порезами. Рядом с ним, на голой земле, сидел Торгрим.

- Асгейр! Торгрим! - крикнул я. - Организуйте патрули вокруг всего поселения. Мало ли, вдруг Харальд приготовил нам сюрпризы? Или он может вернуться, почуяв нашу слабость.

Асгейр лишь мотнул головой, без лишних слов собирая вокруг себя верных людей. Торгрим молча кивнул и поднялся на ноги. Его умные глаза уже оценивающе скользили по остаткам частокола.

- Лейф! - мой голос сорвался на крик. Я увидел высокую фигуру воина, который, казалось, искал, куда бы приложить свою ярость. - Собери пленных в одном месте. Всех, кто выжил из отрядов Харальда. И организуй надежную охрану. Я не хочу самосуда.

Лейф хотел было возразить, но затем лишь сурово кивнул и сильнее сжал рукоять своего топора.

- Будет сделано, Рюрик.

Все разошлись, и на мгновение я остался один посреди этого хаоса. Но одиночество было обманчивым. Десятки глаз по-прежнему следили за мной. Ждали. Я был тем, кто должен был нести этот груз. А мне до смерти хотелось от него спрятаться...

Главный дом Бьёрна, еще недавно бывший символом власти и семьи, теперь представлял собой жалкое зрелище. Дверь висела на одной петле, внутри пахло дымом, кровью и страхом. Я превратил его в подобие лазарета. Лучшего места не было.

Первое, что я сделал, входя внутрь, - окинул взглядом большую горницу, ища глазами белоголовых мальчишек. Но, понятное дело, я их не увидел... Вокруг звучали лишь стоны раненых, разложенных на полу на разостланных шкурах.

Ко мне подошел один из хёвдингов, старый воин с перевязанной головой.

- Рюрик… Дети ярла Гранборга — те, кого усыновил Бьёрн… - он качнул головой, его глаза были пусты. - Их убили в первую же атаку. Прямо у ворот. Они… они выбежали с деревянными мечами.

Я скрипнул зубами. Звук был настолько громким в моей голове, что на мгновение заглушил все вокруг. Аксель. Олаф. Дети Эйрика... Их детские, одухотворенные лица, их мечты о подвигах… Все оборвалось тупым ударом топора какого-то безликого воина Харальда.

Вера в людей в моем сердце начинала стремительно таять. Большая ее часть сгорела вместе с Буянборгом, истекла кровью на его улицах. Остались лишь инстинкты. Инстинкт выживания. Инстинкт долга. И единственным лекарством от этой всепоглощающей тьмы была суета. Какое-нибудь дело. Какое-нибудь физическое, ощутимое действие.

И я окунулся в работу с исступлением утопающего.

Люди Эйвинда, сами едва держась на ногах, приносили раненых. Это был кровавый конвейер, не знающий конца. Я мыл раны кипяченой водой, которую удалось в спешке вскипятить на очаге. Поливал их медом, найденным в разгромленных кладовых. Накладывал повязки из разорванных рубашек. Ампутировал раздробленные конечности, прижигал культи раскаленным железом, которое подносил мне один юркий юнец — сын какого-то хёвдинга, потерявшего руку. Я поил их отварами из ромашки и тысячелистника - единственное, что мне удалось тут найти.

Я работал на автомате, мои движения были резкими, точными, но душа отсутствовала. Она пряталась где-то глубоко внутри, свернувшись клубком ужаса. Я и сам еле стоял на ногах. Рана на икре пылала адским огнем, каждый шаг отзывался в мозгу ослепительной вспышкой. Запястье, поврежденное в схватке, ныло тупой, изматывающей болью. Рука опухла и плохо слушалась.

Но я не мог остановиться. Пока я штопал, резал, прижигал - я что-то контролировал. Я не позволял хаосу поглотить себя. Я созидал. Не дома, не крепости, а самую малость - я возвращал людям шанс на жизнь. Одному воину. Другому. Третьему. И с каждой спасенной жизнью камень вины на моей шее становился чуть-чуть легче.

Ко мне подвели юного парня, не старше двадцати. У него была ужасная рана на животе. Кишки вываливались наружу. Он смотрел на меня широко раскрытыми, полными слез глазами.

- Я умру? - прошептал он.

Я смотрел на него и знал, что умрет. Знания моего времени были бессильны здесь, без антибиотиков, без стерильных условий, без сложной хирургии. Да и какой из меня хирург?! Обыкновенный обыватель — дилетант!

- Я буду молиться богам за тебя, - хрипло сказал я, начиная промывать рану. Я знал, что это бесполезно. Но я не мог просто оставить его умирать в одиночестве.

Именно в этот момент, глядя на его страдающее лицо, я твердо решил: хватит. Этот мир не должен зависеть от одного-единственного «целителя», пришедшего из иного века. Я обучу их всех базовой гигиене, обработке ран, остановке кровотечений. Пусть это знание, как крошечные семена, прорастет здесь и спасет хоть кого-то в будущем...

Время потеряло смысл. Свет из проломов в стене сменился вечерними сумерками. Я уже не чувствовал ни рук, ни ног, только одно сплошное, огненное пятно боли и усталости. Я делал перевязку старому воину, когда ко мне подошел один из викингов, чье лицо мне было знакомо, но имя я забыл. Он молча протянул мне бурдюк.

- Мед, - хрипло сказал он. - Выпей, Рюрик. Ты нам еще нужен.

Я кивнул, слишком измотанный для слов. Принял бурдюк и сделал несколько долгих, сладких глотков. Густая, тягучая жидкость обожгла горло, но тут же по телу разлилась благодатная теплота, ненадолго отогнав предательскую дрожь истощения.

- Спасибо, - выдохнул я, возвращая бурдюк.

Он кивнул и отошел в сторону. Я глубоко вздохнул, собираясь с силами, и подошел к следующей группе раненых, расположившихся у дальней стены.

И тут мое сердце упало. Среди них лежал Карк.

Он был бледен, как полотно, его жилистое тело не шевелилось. Темные и колючие глаза были открыты и смотрели на меня с мрачной иронией. На его грязной рубахе ниже ребер расплывалось огромное багровое пятно.

- О-о-о, здравствуй, Рюрик, - просипел он, и на его губах выступила розовая пена. Голос был слабым, но насмешливым. - Видишь, как оно сложилось? Боги, видимо, таки заметили мои скромные пакости и решили покарать меня за грехи.

Я молча опустился на колени рядом с ним, отодвигая окровавленную ткань одежды. Рана была ужасной. Глубокая, рваная, явно нанесенная боевым топором. Сквозь нее проглядывало что-то темное и пульсирующее. Смертный приговор.

- Как тебя ранили? - спросил я, хотя все и так было ясно.

Карк кашлянул, и брызги крови окрасили его подбородок.

- В мою «темницу» ворвались… - он имел в виду сарай, где его держали под замком. - Думали, что у меня серебро припрятано… В общем, одного я уложил... успел, старый пес… Ну а другие церемониться не стали. В итоге… в итоге брюхо мне распороли. - Он попытался усмехнуться, но получился лишь болезненный оскал. - Не хочу светить перед тобой кишками, скальд. Дай мне просто спокойно умереть. Закрой глаза и свали.

Я посмотрел на него. На этого подлого, жестокого наемника, который не раз пытался меня убить, который убил Эйнара. Но в этот момент я не видел врага. Я видел страдающего человека, обреченного на мучительную, долгую агонию.

- Я не могу, - тихо сказал я.

- Можешь, - настойчиво прошептал Карк, и в его глазах вспыхнул странный огонек. - Я хоть и прожил паскудную жизнь, но хочу в Вальхаллу. А туда, как ты знаешь, берут не с перерезанным горлом в постели, а с мечом в руках. Так что катись-ка ты отсюда. Это мое последнее проявление мужества. Не отнимай его у меня. Оставь мне право на него. - Он снова закашлялся. - А твоим друзьям, которых я порешил… Эйнару тому же… я передам привет от тебя. Обещаю.

Я отстраненно кивнул. Его логика была чудовищной, но в рамках этого мира - безупречной. Он просил не о жизни, а о достойной смерти. О последнем акте контроля над своей судьбой.

Я медленно поднялся. Зашел к нему за голову, чтобы он не видел моего лица. Чтобы это было между ним и богами, в которых он верил. Мои пальцы сжали рукоять сакса.

Он все равно уже был мертвецом. Его страдания могли длиться часами, днями. А многие в этом зале, те, кто помнил его злодеяния, могли не выдержать и добить его с насмешками и плевками, лишив его последней надежды на Вальхаллу.

Я занес нож. Последовал резкий и точный удар вниз. Лезвие вошло между ребер, прямо в сердце, с тихим, влажным звуком.

Тело Карка вздрогнуло и обмякло. На его лице, прямо у меня на глазах, расплылась благодарная улыбка. Будто он хотел сказать «спасибо».

Я вытащил клинок и вытер его о свою штанину. Я ничего не чувствовал. Ни облегчения, ни печали, ни отвращения. Лишь пустоту. Глухую, бездонную пустоту. Убийство начинало входить у меня в привычку...

Я поднял взгляд. Несколько викингов в зале, наблюдавших за сценой, переглянулись. И затем, один за другим, они одобрительно кивнули мне.

Я хотел было пойти к следующему раненому, но меня отвлек грохот распахивающейся двери. На пороге возник запыхавшийся, испуганный воин. Его взгляд метнулся по залу и нашел меня.

- Беда, Рюрик! - выкрикнул он, и в его голосе вспыхнула паника. - Наших бьют! Лейф долго не продержится! Нас слишком мало!

Недоброе предчувствие веретеном прокатилось по моей спине. Я встал, игнорируя пронзительную боль в ноге.

- Что случилось?! Кто бьет?

- Все! Все хотят их убить! - воин был на грани истерики.

- Да кого убить-то?! - рявкнул я, теряя последние остатки самообладания.

- Пленников! - выдохнул он. - Тех, которых ты велел собрать в одном месте! Возле старой кузницы!

- Проклятье!

Я окинул взглядом зал. Десятки глаз, полных боли и надежды, смотрели на меня. Несколько человек были в критическом состоянии. Без моей помощи они могли не дожить до моего возвращения.

Но делать было нечего. Там, у кузницы, назревала резня. И если она начнется, остановить ее будет невозможно. Это будет конец. Конец любым попыткам построить что-то новое. Мне нужны были эти пленные...

- Я… я скоро вернусь, - сказал я раненым, и мой голос прозвучал слабо и неубедительно. - Держитесь.

Затем, прихрамывая, я почти побежал к выходу. Следуя за воином Лейфа, я выскочил на улицу, и меня окутал холодный вечерний воздух, смердящий гарью, смертью и свободой. Багровое и равнодушное солнце садилось за горизонт, окрашивая дым от пожаров в зловещие лиловые тона.

Я очень надеялся, что кровь не прольется, что Лейф выстоит, что люди услышат глас рассудка... Мне хотелось в это верить...

Глава 2

Воздух у старой кузницы пропитался страхом и звериным возбуждением. В этом густом и колючем мареве трудно было дышать.

Преодолевая острую боль в икре, я втиснулся в стену спин, разделявшую Лейфа и его людей от моря ярости. Перед нами, за хлипким заслоном из сомкнутых щитов, клокотала толпа. Живой, дышащий ненавистью организм. Сотни глоток выплевывали оскорбления, выдавали очередь из раздраженных криков.

- Отдайте их! Пусть ответят! Око за око! Мы в своем праве!

- Они убили моего сына! Совсем мальчишку! Вон он, тот ублюдок, что это сделал! Сидит связанный и скалится! Отдайте мне убийцу моего ребенка!

Пленные воины Харальда сидели на земле, спинами прижавшись друг к другу. Молодые пацаны с первым пушком на щеках, седые ветераны с пустыми взглядами, изувеченные, с окровавленными повязками. Они смотрели в землю, на свои руки, куда-то внутрь себя. Они знали. Их судьба висела на волоске, и этим волоском была моя воля, хрупкое терпение Лейфа и тонкая пленка человечности, которая уже не выдерживала напора праведного гнева.

Какой-то могучий детина рванулся вперед. Он швырнул в Лейфа окровавленный обломок копья.

- Альфборгский выродок! Что ты тут вообще делаешь! Свали! Не твое это дело - наших обидчиков от смерти закрывать!

Лейф, великан, на чьей кольчуге запеклась и наша, и чужая кровь, лишь напряг свои бугристые плечи. Его челюсти сдвинулись, заскрипели, скулы выступили белыми пятнами. Он не удостоил обидчика взглядом, его холодные синие глаза были прикованы ко мне, полные немого вопроса и готовности. Его воины, человек десять, все как на подбор - крепкие, закаленные - сомкнули строй еще теснее. Они не обнажали оружия, работали плечами, локтями, грудью, оттесняя самых яростных, принимая на себя плевки, проклятия и удары.

Сердце колотилось где-то в горле. Нужно было действовать. Сейчас. Пока первая стрела не просвистела в сторону беззащитных пленных и не началась та самая бойня, которую уже нельзя будет остановить.

Я сделал шаг вперед, разрывая линию щитов, и поднял руку. Боль в ноге ударила настолько остро, что в глазах потемнело, но я вжал ее в землю, выпрямившись во весь свой не самый выдающийся рост.

- Буянцы! Соплеменники! Услышьте меня!

Гул на мгновение схлынул, сменившись настороженным шипением. Они знали меня. Целителя. Скальда. Человека, который сегодня смог продемонстрировать свои невероятные таланты по уничтожению себе подобных. Того, кто смог потопить большую часть флота Харальда. В этом мире такое особенно ценилось.

- Мы не станем их казнить! Не сейчас! Не вот так, сгоряча, как стая волков!

- А зачем мы тогда кровь свою проливали?! - взревел седой воин с окровавленной повязкой на голове и пустыми глазами. - Моего брата, моего названого брата, они зарубили! Я требую его голову! Десять их голов за одну его!

- И я! - подхватил другой, тряся обгоревшим обломком копья. - Они мой дом спалили! Все, что копил, все, что строил — всё в пепел! Пусть ответят!

Волна гнева снова ударила в нас, угрожая смыть последние преграды. Я понял: разум здесь бессилен. Нужно было говорить на их языке. Языке выгоды и выживания.

- Месть для викинга - это всё! - крикнул я, и мой голос неожиданно для меня самого обрел новую металлическую силу. - Я понимаю! Клянусь Одином, я понимаю вашу ярость! Меня бы тоже распирало! И у меня, как и у вас, тоже есть право на отмщение!

Я резко вытянул руку, указав на руины за спиной толпы.

- Но посмотрите вокруг! Взгляните на наш Буянборг! Видите эти головешки? Чуете этот пепел, в который превратились ваши дома? Ваши амбары с зерном? Ваши корабли на причале, что были вашей славой и кормильцами?!

Они замолчали, нехотя оглядываясь. Картина тотального разрушения была красноречивее любых моих слов.

- Кто все это отстроит заново? Вы? Одни? Сгорбленные над бревнами, забыв про луга и стада? Про торговлю и славу? Пока вы будете восстанавливать свои жилища, кто будет рыбачить и охотиться? Кто будет ковать оружие для новых битв? А в том, что они будут, я ни капельки не сомневаюсь!

Я сделал паузу, давая им немного подумать.

- Нам нужны рабочие руки! - я ткнул пальцем в сторону пленных. - Сильные, мужские руки! Они будут валить лес в наших чащобах! Таскать камни для новых стен! Восстанавливать причалы! Они отработают свою жизнь сполна! Каждую крошку хлеба, каждую каплю эля они будут добывать потом и кровью за свое вторжение! За каждый сожженный дом! За каждую нашу слезу!

По толпе прошелся ропот. Уже не такой яростный. Во всяком случае, я стал видеть проблески здравого смысла в глазах некоторых жителей.

- Давайте дадим им эту возможность! - продолжал я, подхватывая эту зыбкую волну. - Пусть поработают на наше благо. Пусть помогут нам снова встать на ноги, стать сильнее, чем были! А уж когда все будет отстроено, когда мы окрепнем… тогда и решим, что с ними делать. На тинге. По закону наших отцов!

Мой довод, наконец, попал в цель. Я видел, как в глазах многих гаснет слепая ярость и зажигается искра того самого холодного, скандинавского прагматизма. Выжить. Восстановиться. Использовать врага. Обратить его силу в свою пользу. Это был язык, который они понимали на уровне инстинктов.

Но в эту зыбкую неустойчивую тишину вклинился новый голос. Глубокий, бархатный, обволакивающий, как теплый мед. Голос, привыкший вещать и убеждать.

- Рюрик, конечно, прав… Мудро рассуждает юноша. Очень мудро.

Толпа расступилась с почтительным подобострастием, пропуская вперед группу людей. Впереди всех шел дородный викинг в отборных, лоснящихся мехах, поверх которых была небрежно накинута роскошная синяя накидка тонкой шерсти, испещренная сложной серебряной вышивкой. И - я не мог не заметить - пятнами чужой, запекшейся крови, будто специально оставленными для демонстрации.

Его личные дружинники, человек пятнадцать, держались сзади, но их руки, лежащие на рукоятях топоров, говорили о спокойной профессиональной готовности к бою.

Я сразу узнал его… Это был Берр. Хозяин восточных хуторов, владелец лучших пастбищ и самого большого торгового корабля. Один из самых богатых и влиятельных людей Буяна. Он часто крутился рядом с Бьёрном.

- Друзья мои! Братья! - обратился он к толпе, раскинув руки широким, отеческим жестом, будто желая обнять всех разом. - Рюрик предлагает нам путь разума. И это похвально! Но… - он сделал театральную, выверенную паузу, и его умные, хищные, как у старого лиса, глаза медленно скользнули по мне, оценивающе, снисходительно, - позвольте же мне спросить. Кто дал ему, в сущности, право решать за всех нас?

Лейф резко, как на пружине, дёрнулся. Его рука сама собой легла на рукоять боевого топора. Его люди, словно отражение, синхронно сделали полшага вперед, и воздух снова наэлектризовался, запахло новой кровью. Дружинники Берра ответили тем же, их строй стал плотнее. До боя оставался один неверный вздох.

Берр лишь благодушно улыбнулся, снова подняв руку в том же примирительном жесте. Жесте хозяина положения.

- Я никого не хочу оскорбить! Ни в коем случае! Ничьих заслуг не умаляю! - его голос звенел искренней, почти отеческой заботой. - Я просто называю вещи своими именами! Вы все меня знаете! Берра с восточного хутора! Вы все знаете, чей скот первым идет на продажу, чьи корабли привозят лучший товар, кто здесь самый богатый и, осмелюсь сказать, уважаемый человек после… после нашего павшего, оплакиваемого конунга Бьёрна? Это - я!

Он похлопал себя по груди ладонью, и в его голосе зазвучали ноты неподдельной, уверенной в себе силы.

- Я знаю, как вести дела. Я знаю, как торговать. Я знаю, как считать скот и зерно. Я знаю, как привести этот край к благоденствию, к процветанию! Поэтому, братья мои… на предстоящем тинге голосуйте за меня! Изберите меня вашим ярлом! Вашим конунгом! И я сразу же, в первый же день своего правления, уважу вашу праведную, вашу справедливую просьбу! Мы решим судьбу этих псов Харальда так, как того требует наша честь и наша выгода! А пока… пока, как верно заметил Рюрик, пусть живут. И приносят пользу. Под строгим надзором, разумеется.

Он был чертовски хорош. Он говорил просто, понятно, без заумных слов, играя на их самых базовых чувствах - уважении к богатству, к авторитету, жажде порядка и стабильности.

Толпа загудела одобрением. Имя «Берр!» понеслось над головами единым хором. Угроза резни миновала, но ее сменила другая угроза - угроза власти этого сытого и хитрого человека.

Люди, кивая и переговариваясь, начали расходиться, бросая на нас с Лейфом последние насмешливые и упрекающие взгляды.

Берр неспешно подошел к нам. Его дружинники остались на почтительном отдалении.

- Рано тебе еще в ярлы метить, парень, - снисходительно сказал он мне, и на его блестящих жиром губах растянулась жалостливая улыбка. Он подмигнул, будто делил со мной негласную шутку. - Без обид! Ты победил Харальда. Вернее, твои хитрости помогли его победить. Ты, без сомнения, талантлив. Умен. Но одного ума, поверь старому, мало. Нужны связи. Ресурсы. Золото. Люди, которые будут тебя слушаться не из страха или восторга, а потому что ты - источник их благополучия. - Он обвел рукой окрестности, и этот жест был полон безраздельной собственности. - Вступай под мои знамена. Будь моей правой рукой. Моим советником. Моим голосом на тинге. И мы с тобой многого добьемся. Очень многого. Я тебя не обижу и обласкаю. Уж поверь!

Мозг заработал с бешеной скоростью, анализируя, взвешивая, просчитывая варианты. Открытое противостояние сейчас было чистым самоубийством. У него - деньги, земли, влияние, вооруженные до зубов и преданные люди. У меня - зыбкий авторитет «героя», добрая воля немногих и десяток верных, но измотанных, истекающих кровью воинов. Нужно было время. Нужно было играть. Притворяться. Гнуть спину, чтобы потом выпрямиться.

Я сделал на лице максимально искреннее, даже немного растерянное и польщенное выражение.

- Это… это щедрое предложение, Берр. Очень щедрое. Честно говоря, я не ожидал… Позволь мне обдумать его. Как следует. На досуге. И… спасибо. Большое спасибо. Что согласились пощадить пленных. Для Буяна, для всех нас, это сейчас важнее всего. Важнее любых амбиций.

Берр рассмеялся. Его смех был громким, раскатистым, заразительным, но до холодных и оценивающих глаз он не доходил.

- Пустое, Рюрик! Пустое! Время сейчас такое. Сейчас нам это всем выгодно!

Он хлопнул меня по плечу, как старший товарищ по оружию, развернулся и, кивнув своим верным «мордоворотам», неспешно и уверенно зашагал прочь. Чертов победитель, не оставляющий сомнений в том, кто здесь истинный хозяин положения.

Лейф повернулся ко мне. Его лицо можно было выставлять заместо туч во время шторма.

- Не нравится он мне, Рюрик. Совсем. От него разит предательством и подлостью, как от протухшего кита. Ты, действительно, думаешь склонить голову перед этим торгашом? Стать его прихвостнем?

Я провел рукой по лицу, смывая с него маску подобострастия и наивности. Боль, усталость, горечь - все вернулось ко мне сторицей.

- Нет у меня никакой власти, чтобы ее отдавать, Лейф. Есть только долг. Раны. И горы трупов, которые нужно предать огню. Я не конунг. Я даже не ярл. Я просто… человек, который пытается заткнуть дыры в тонущем корабле.

- Ошибаешься, - сурово сказал Лейф. - Власть - это не трон из дуба и не золотая цепь на шее. Это взгляды, которые тянутся к тебе в твоем лазарете. Это мечи, которые обнажаются, когда ты идешь в бой. Это тишина, которая воцаряется, когда ты начинаешь говорить. Многие тут за тебя горой. Я - за тебя горой. Если хочешь… я могу заняться этим Берром. Тихо. Чисто. Чтобы никто и не узнал, откуда ветер подул.

В его голосе не было ни злобы, ни кровожадности. Была простая, солдатская, безэмоциональная констатация факта. Решение проблемы. Как срубить мешающее дерево.

- Откуда такое рвение? - спросил я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть в их синеве истинные мотивы.

- Ты знаешь, откуда, - так же прямо, без обиняков, ответил он. - Ты спас моего отца, когда все остальные махнули на него рукой. Ты - мой друг. И я видел, как ты сражался сегодня. Не ради добычи или славы. Ради людей. Ради жизни. Такие, как Берр, этого не простят. Они либо сломают тебя, либо купят, либо убьют. Третьего не дано.

- Да, знаю, - кивнул я, и в горле снова встал ком. - Но я не хочу играть в темную. Не хочу начинать свое правление, если оно случится, с тайного убийства. Ты ведь слышал Вёльву и Сейдмада? Боги сделали свой выбор. А я… я лишь хочу спасти как можно больше жизней и восстановить Буянборг. По опыту знаю… - я горько усмехнулся, вспоминая запыленные тома по истории, лекции о феодальной раздробленности и придворных интригах, - такие люди, как Берр, - большие занозы в заднице. Но пока они с тобой, а не против тебя, они бывают чертовски полезны. У него есть зерно, чтобы нас всех прокормить зимой. У него есть скот. У него есть целые корабли, уцелевшие вдали от бухты. То, чего у нас сейчас нет. Нужно быть гибким, Лейф. Как ива, что гнется под ветром, но не ломается.

Лейф хмыкнул, недоверчиво покачав головой.

- Вряд ли ты его под себя подомнешь, Рюрик. Он старый, матерый волк. А ты… ты для него щенок. Умный, хитрый, но щенок. Он тебя сожрет и не поперхнется.

- Если меня изберут на тинге, - тихо, но с железной, непоколебимой уверенностью произнес я, - то подомну. Не сомневайся. У меня есть методы. Не такие, как у него. Не кинжал из-за угла и не подкуп. Другие. Более изощренные. Я заставлю его самого захотеть работать на общее благо.

- Поскорее бы это случилось, - прошептал Лейф, и в его голосе прозвучала несвойственная ему тоска, почти мольба. - Мне будет нужна твоя помощь. Настоящая. Военная. Не два десятка воинов, а настоящая дружина.

- И я окажу тебе ее, друг. Я дал слово. Но у меня неспокойно на душе, - я понизил голос, переводя разговор в практическое русло. - Думаю, будет лучше, если ты отправишь парочку своих самых верных, самых незаметных и хитрых людей в Альфборг. Нам нужно понять, что замышляет твой брат. Вдруг он решит, что сейчас - идеальный момент напасть на нас. Если бы я был на его месте, с его амбициями и его обидой… я бы не упустил такого шанса.

Лейф замер, его синие глаза впились в меня с новой долей уважения.

- А ты опасный человек, Рюрик...

- Нет, - устало покачал я головой, глядя на дым, поднимающийся над городом. - Просто стараюсь думать наперед. На несколько ходов. Это не делает человека опасным. Это делает его живым. А я очень хочу жить. И я хочу, чтобы жили те, кто мне дорог.

- Хорошо, - кивнул Лейф, его лицо вновь стало решительным и твердым. - Я займусь этим сегодня же. Отправлю пару своих соколов. Но помни свое обещание. После того, как ты станешь конунгом, мне будут нужны твои воины, чтобы вернуть то, что мое по праву крови и закона.

- Для Буяна ты - самый выгодный и надежный сосед, Лейф. Ведь мы друзья. А Торгнир… Торгнир возненавидел меня с первой же нашей встречи. Так что этот вопрос для меня решенный. Я предпочту видеть в Альфборге тебя, а не его.

Лейф одобрительно, с силой хлопнул меня по плечу, от чего я едва не потерял равновесие, а затем обнял меня, сковав в своих медвежьих, стальных объятиях.

- Договорились, будущий конунг!

Я ковылял обратно к дому Бьёрна, к тому месту, что стало для меня и крепостью, и судилищем, и домом скорби. Каждый шаг отдавался в мозгу ослепительной вспышкой боли. Рана на икре горела адским, пульсирующим огнем, боль в распухшем, поврежденном запястье ныла тупой, изматывающей, неотступной агонией. Но в голове, поверх физических страданий, была лишь одна простая мысль: работать. Пока не отключишься. Пока тело не откажет. Пока не кончатся раненые или твои силы.

И я работал. Часы слились в одно сплошное кровавое и липкое пятно. Я промывал раны кипяченной водой. Готовил отвары в большом котле над очагом - ромашку для снятия воспалений, тысячелистник, чтобы остановить кровь, кору дуба, чтобы стянуть и обеззаразить.

Я прижигал культи и обрубки каленым железом, и едкий, сладковатый запах горелой плоти стал для меня таким же привычным, как запах хлеба или дождя.

Я отрезал почерневшие, безжизненные конечности, выбрасывая их в растущую за домом кучу. Уже не было отвращения. Не было страха, не было даже острого сострадания. Была лишь холодная, отточенная, почти механическая точность. Я был инструментом. Всего лишь инструментом. Руками, которые штопали разорванную плоть этого мира, пытаясь залатать дыры, через которые утекала жизнь.

Под утро, когда последний из раненых был перевязан, я выполз на крыльцо. Тело было пустым, выжатым досуха. Каждая мышца кричала от перенапряжения, веки слипались. В руке я бессознательно сжимал тяжелый резной рог, полный янтарного меда. Он, наверное, принадлежал Бьёрну. Я сделал все, что смог. Поэтому заслужил передышку.

Воздух серебрился осенней тяжелой чистотой. Осень гуляла по своим полноправным владениям. Она продолжала раскрашивать деревья в неистовые прощальные цвета: в багрянец ярости, в золото надежды, в серость увядания.

Листья, словно окровавленные монеты, выплавленные в кузнеце богов, медленно, величаво кружились в своем последнем танце, ложась на почерневшую, израненную землю. Это было невероятно красиво и бесконечно горько.

Как сама жизнь...

Вспыхнешь ярко, как кленовый лист, ослепишь на мгновение всех вокруг и погаснешь, сметенный первым же серьезным ветром перемен...

С высоты холма, на котором стоял дом Бьёрна, был виден весь Буянборг. Картина разрушения представала во всей своей мифической полноте. Но не все было потеряно.

На окраинах, в стороне от эпицентра боя, уцелело несколько амбаров, торчали остовы домов с обугленными, но еще державшимися стропилами. Слышалось знакомое, успокаивающее мычание скота - значит, большую часть стад успели угнать вглубь острова, они уцелели. Это давало слабый, но реальный лучик надежды. Зиму, если все организовать, если распределить запасы, мы переживем.

Но сердце Буянборга - его порт, его набережная, его торговые ряды - были мертвы. Причалы представляли собой груды почерневших, искореженных обломков. Зловещие тени драккаров, наших и вражеских, торчали из темной воды, как надгробия в гигантском, братском кладбище. Дома на побережье были стерты с лица земли: лишь черные, дымящиеся пятна да груды золы и щепок указывали на то, что здесь когда-то кипела жизнь, звучали детские голоса, звенели кузнечные молоты.

Я повернул голову и посмотрел на длинный ряд тел, уложенных в стороне, под навесом. Тех, кого мне не удалось спасти этой ночью. Они лежали, накрытые грубыми холстинами, и в предрассветных сизых сумерках казались просто спящими, уставшими после тяжелой битвы.

- Вальхаллы вам, друзья… - хрипло прошептал я. Затем поднес рог к губам и сделал большой, обжигающий глоток. Сладость смешалась с горечью на губах, с горечью в душе. - Когда-нибудь мы обязательно встретимся. В золотых палатах Всеотца или в тенистых рощах Фолькванга. Но не сейчас… Мне слишком многое еще нужно сделать...

На периферии зрения что-то мелькнуло. Я отвернулся от трупов. На дороге, ведущей к дому, показалась пыль. Затем - четкий, неумолимый стук копыт. И силуэт всадника. Астрид скакала на своем вороном жеребце, ее распущенные рыжие волосы развевались за ней, как пламенное живое знамя. Она подскакала ко мне, резко, почти жестоко осадив коня прямо у крыльца. Клубы пыли окутали нас, заставив меня закашляться. Ее лицо было бледным, исчерченным сажей, пылью и усталостью.

Она соскочила с седла, не дожидаясь помощи, и бросилась ко мне, обвив мою шею руками с такой силой, словно боялась, что я исчезну.

- Я так устала, Рюрик… - ее голос был сдавленным, надтреснутым, в нем не осталось ни капли сил. - Так устала от этой смерти… От этих тел, которые не кончаются… От этих слез… Я помогала женщинам опознавать их… В общем, не всех нашли… Не всех…

Я обнял ее в ответ и прижал к себе. На миг я утонул в знакомом аромате. Она пахла, как сам воздух на рассвете, когда летнее солнце только касается верхушек сосен, а в ложбинах еще дремлет ночная прохлада. Это был запах луговых трав, собранных в полдень на самом краю леса — не просто мяты и ромашки, а чего-то большего: сухой пыльцы тысячелистника, терпкого донника, чабреца, что цепляется за подол платья, и тонкой, едва уловимой горчинки полыни.

Она была измотана до предела, испачкана. Ее неземная красота была опалена огнем и горем. Но для меня она была самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо видел в обеих своих жизнях.

- Все кончено, самая страшная часть, - прошептал я ей в волосы, целуя макушку. - Позади. Мы выстояли.

- До сих пор не могу поверить... - она отстранилась. В ее сапфировых глазах стояли слезы. - Что ты вернулся ко мне. Я думала… я видела, как ты падаешь с того утеса…

- Меня не так-то просто убить, - я попытался улыбнуться, но получилась лишь усталая, кривая гримаса. Я наклонился и поцеловал ее. Сначала мягко, почти нежно. Затем с большей страстью, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог выразить словами - страх потери, радость возвращения, надежду на будущее, обещание быть рядом. Она ответила мне с тем же пылом.

- Я больше никуда тебя не отпущу, - сказала она, прижимаясь лицом к моей груди. - Никогда и никуда.

- Ты ж, мое солнце... - я гладил ее по волосам, по спине, чувствуя, как дрожит ее тело. - Все, что я делаю, я делаю ради того, чтобы у нас было «завтра».

Мы замолчали. Солнце начало медленно подниматься из-за пепелищ, окрашивая небо в сумасшедшие, пронзительные тона: багровые, как кровь, золотые, как Вальхалла, и синие, как ее глаза...

***

Он лениво, с чувством собственного достоинства развалился на массивном дубовом троне. В Альфборгском пиршественном зале стоял сдержанный, но довольный гул. Шум пира. Запах жареной свинины, свежего хлеба и крепкого меда щекотал ноздри.

Торгнир позволил себе расслабиться, откинувшись на спинку. Небольшое празднество для ключевых хёвдингов и верных дружинников было необходимо. Нужно было смазывать лояльность, подогревать амбиции и напоминать, кто здесь источник милостей и даров.

К нему приблизилась молодая рабыня. У нее были большие, как у испуганной лани, глаза. Она поднесла ему массивный серебряный кубок. Торгнир принял чару, но его сальный взгляд задержался на девушке: скользнул по гибкому стану, оценивающе остановился на длинной беззащитной шее, на родинке у правой ключицы.

Пожалуй, ночь он проведет именно с ней. Нужно же как-то снимать давящее бремя власти. Мысль о том, чтобы сломать эту хрупкую волю и согреть ею свою холодную постель - была сладкой и неотступной.

В этот момент один из его хускарлов наклонился к его уху, нарушив сладостные планы.

- Ярл… ваш отец… - прошептал он. - Ему стало значительно лучше. Слишком хорошо. Сегодня днем, когда меняли стражу, он попытался бежать. Уговорил двух молодых стражников, сулил им золото, земли и милость Лейфа, если те помогут ему добраться до Буяна.

Торгнир поморщился, словно от внезапной боли под ложечкой.

- И что? - спросил он тихо, чтобы не слышали сидящие рядом подвыпившие хёвдинги.

- Один из наших парней, новый, с горячим нравом… он не стал церемониться. Сильно ударил старого ярла. В лицо. Сломан нос, я думаю. Зубов, наверное, лишился. Сейчас оба стражника в яме, а старик под замком, под усиленной охраной. Ведет себя тихо. Смотрит в стену.

Торгнир медленно поставил кубок на резной подлокотник трона. Гнев подступил к горлу, требуя выхода. Но он сдержал его. Вдавил обратно, вглубь, превратив в ледяную глыбу.

- После пира, - сквозь стиснутые зубы произнес он, - приведи ко мне этого ретивого стражника. Я поговорю с ним лично. Объясню, чем чревата излишняя… самодеятельность. Мой отец - не обычный пленник. С ним нужно обращаться… бережно. Он все еще ярл Альфборга по крови. И мой отец!

- Будет исполнено, ярл.

Хускарл отступил, растворившись в тени колонн. Торгнир снова взял кубок, но вкус меда стал отдавать желчью и пеплом. Мысль об отце, старом и сломанном, но все еще опасном, все еще способном влиять на умы даже из заточения, отравляла все удовольствие от пира. Он уже собрался было грубым жестом подозвать к себе дрожащую рабыню, чтобы забыться в ее молодой плоти, как вдруг тяжелая дубовая дверь в зал с грохотом распахнулась, ударившись о каменный косяк.

На пороге возник запыхавшийся человек. Его одежда была в грязи и порвана в клочья, волосы слиплись от пота и дорожной пыли, но глаза горели лихорадочным, торжествующим возбуждением. Разведчик. Лучший из тех, кого Торгнир отправил следить за буянскими берегами.

Гул в зале стих, сменившись настороженной тишиной. Все взгляды устремились на вошедшего.

Торгнир медленно, с подчеркнутой, почти ритуальной величественностью, поднялся с трона. В его позе была театральная мощь, рассчитанная на публику, на будущие саги.

- Говори! - его голос властно разнесся под закопченными сводами и вызвал легкое, угрожающее эхо.

Разведчик, тяжело дыша, склонил голову в почтительном поклоне.

- Ярл! У меня прекрасные новости! Вести с Буяна! Бьёрн Веселый пал! Весь его род вырезан под корень! Харальд Прекрасноволосый, потрепанный и битый, бежал с остатками своего флота на запад! Буянборг победил, но полегло там викингов - не счесть! Город лежит в руинах, раненых - больше, чем здоровых! Они едва держатся на ногах от усталости и горя!

Торгнир замер на мгновение. Затем на его лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. Он поднял свой кубок высоко над головой.

- Друзья мои! Братья! Альфборгцы! - его голос загремел неподдельным ликованием. - Слышите?! Слышите эту музыку, что нам принесли?! Это значит, что наше время пришло! Бьёрн, который зарился на наши земли, который считал себя хозяином этих вод, - мертв! Харальд, который мечтал склонить нас на колени, - бежал, как побитая собака, поджав хвост! Их силы сломлены! Перемолоты в крошку! И это - наш шанс! Наш великий шанс!

Он обвел взглядом зал, встретившись глазами с каждым хёвдингом, с каждым воином. В его глазах мелькнула уверенность и обещание добычи и славы.

- Это шанс взять под контроль весь остров! Шанс стать по-настоящему сильными! Свободными! Не быть ничьими вассалами! Не платить никому дань! Надеюсь, никто из вас больше не сомневается в моей проницательности?! Все, что я делал - мой переворот, моя твердая рука - все это было ради величия Альфборга! Ради вас! Ради ваших детей!

Он сделал паузу, набирая воздуха для финального, решающего удара. Зал замер в напряженном ожидании. Даже пламя факелов, казалось, перестало колыхаться.

- И завтра… С ПЕРВЫМИ ЛУЧАМИ СОЛНЦА, МЫ НАЧНЕМ ПОДГОТОВКУ К ВОЙНЕ!!! И ВСКОРЕ ОТПРАВИМСЯ ЗА ДОБЫЧЕЙ! ЗА СЛАВОЙ! ЗА ВЛАСТЬЮ! ЗА ВЕЛИКИМ АЛЬФБОРГОМ, КОТОРЫЙ БУДЕТ ДЕРЖАТЬ В СТРАХЕ ВСЕ ПОБЕРЕЖЬЕ! СКОЛ!!!

Пиршественный зал взорвался. Сотня глоток выкрикнула в унисон. Кубки с размаху бились о дубовые столы, мед и пиво лились рекой, заливая дерево, одежды и соломенный настил. Грохот был оглушительным, своды дрожали, с потолка сыпалась пыль.

- СКОЛ! СКОЛ! СКОЛ! СЛАВА ТОРГНИРУ! СЛАВА ЯРЛУ АЛЬФБОРГА!

Торгнир стоял, впитывая эту прекрасную музыку. Он смотрел на ликующие, искаженные жадностью и хмелем лица, на поднятые кубки, на сверкающие глаза своих воинов. Он был на вершине. Все складывалось так, как он и планировал. Путь к трону всего острова был открыт. И он первым, пока другие зализывали раны, сделает этот решительный шаг. Он улыбался. Широко и победоносно. Вскоре Альфборг обязательно возьмет свое, и отец будет гордиться им!

Глава 3

Сознание возвращалось нехотя, словно выныривало из древесной смолы. Первым пришло чувство глухой и размытой ломоты во всем теле. Затем - холодный липкий пот на затылке и огненная нить боли в ноге.

Я лежал на широком ложе в покоях Бьёрна. Полуденные лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, били мне прямо в глаза и заставляли жмуриться.

Я проспал целые сутки. Цикл дня и ночи. И никто не посмел меня потревожить. Не посмел или... понял. Понял, что чаша переполнена, что ресурсы даже «Дважды-рожденного» не безграничны.

С трудом усевшись с краю, я почувствовал, как боль вонзилась в виски. Слабый, но противный озноб пробежал мурашками под кожей. Меня лихорадило... Слабенько, но предупреждающе...

Я принялся осматривать свои раны. Повязка на икре сочилась желтовато-кровянистым пятном. Запястье, поврежденное в схватке с воином Харальда, распухло и горело, как раскаленный уголь.

Я размотал пропитавшиеся потом и сукровицей тряпки и сморщился от противного запаха. Промыл раны остатками кипяченной воды из глиняного кувшина, стоявшего на табурете. Потом достал из-под подушки маленький, тщательно завернутый в ткань сверточек - мой личный неприкосновенный запас полезностей: мед, смешанный с толчеными травами, ивовая кора и клюквенная кашица.

Я сдобрил раны медом и клюквой, затем перевязал их свежими лоскутами, сорванными с края простыни. Движения были выверенными, автоматическими. Уже давно успел набить руку.

А когда я принялся старательно пережевывать ивовую кору, скрипнула дверь. В проеме, окутанный утренним полумраком коридора, возник Эйвинд. На его лице играла знакомая ухмылка, а в руке он держал большой резной рог.

- На, вот выпей, конунг! - протянул он мне рог, шагнув в комнату. - Сладкий сон и хворь отгонит. Гарантирую!

Я поморщился, пытаясь встать. Каждая мышца в теле отзывалась пронзительной болью.

- Пить с самого утра? - хрипло проворчал я. - Не самая лучшая затея, знаешь ли...

- Ну, если ты не хочешь… - Эйвинд сделал театральное движение, будто отводя рог, но в его глазах прыгали чертики. Он знал, что я не откажусь.

- Давай сюда… - я сдался, взял тяжелый рог и сделал несколько долгих глотков. Янтарная бражка обожгла горло, но тут же по телу разлилось блаженное обманчивое тепло, на миг отогнав озноб. Так себе панацея, но сейчас ничего лучшего под рукой не было.

Положив рог на сундук, я подошел к большой деревянной бадье с водой, щедро зачерпнул и начал умывать лицо, шею, грудь, смывать с себя остатки сна и болезненного пота. Холод обжег кожу, заставив вздрогнуть и прочихаться, но голова прояснилась.

Из открытого окна, выходящего во внутренний двор, донеслись приглушенные голоса. Я выглянул. Астрид, моя красавица, стояла рядом с Вёльвой. Они о чем-то тихо, но оживленно беседовали. Астрид оживленно жестикулировала, ее лицо было серьезным, Вёльва внимательно слушала и периодически кивала.

Мое сердце сжалось от странной смеси грусти и нежности. Мы не спали эту ночь вместе. Она осталась с другими женщинами, помогая готовить тела к погребению, омывая их, облачая в чистые рубахи, а я рухнул здесь, в одиночестве, как подкошенный. И что удивительно - я не спешил торопить события. Не рвался в ее объятия, как изголодавшийся зверь. Сейчас мне было достаточно просто знать, что она здесь, рядом. Что она жива.

Девушка, словно почуяв мой взгляд, повернула голову. Ее лицо озарилось слабой, но желанной улыбкой.

- Рюрик! Наконец-то ты проснулся! Мы уж думали, ты заболел.

Я вышел к ним на крыльцо, опираясь на косяк, стараясь не хромать слишком явно. Благо Эйвинд не пытался мне помочь. Я не хотел выглядеть слабым в глазах любимой женщины, и мой друг это прекрасно понимал.

- Так и есть. Но это мелочи...

Астрид нахмурилась, ее тонкие брови сдвинулись, в сапфировых глазах мелькнула тревога.

- Что случилось?

- Ерунда… - махнул я рукой, стараясь, чтобы это выглядело убедительно, - Просто раны ноют. Ничего страшного. Пройдет.

Вёльва медленно перевела на меня свой мутный белесый взгляд.

- Я могу осмотреть тебя, Рюрик. Правда, не сейчас. - бросила она. - Души не могут ждать. Им нужен путь. Нам нужно идти к побережью и провести обряд.

Эйвинд, стоявший поодаль, кивнул, и его лицо стало серьезным.

- Да-да! Пока ты спал, мы всех своих выволокли на берег и подготовили погребальные плоты с ладьями. Бьёрна, Ингвильд, мальчишек, Сигурда... всех, кого смогли опознать. Нам нужно попрощаться с героями. Проводить их до врат Вальхаллы.

Мне ничего не оставалось, как молча кивнуть и последовать за ними. Спускаться к побережью пришлось, преодолевая каждый шаг. Нога горела, словно в нее вставили раскаленное лезвие, но я стиснул зубы и шел, опираясь на посох, который мне любезно подсунул Эйвинд.

Берег представлял собой душераздирающее и одновременно величественное зрелище. Десятки плотов и несколько настоящих ладей, уцелевших в бою или поднятых со дна бухты, стояли на отмели, готовые к своему последнему плаванию. Они были убраны еловыми и сосновыми ветвями, а на них, уложенные на щиты, покрытые лучшими плащами, шкурами и кольчугами, лежали тела павших. Воздух был густым и тяжелым от запаха смолы, хвои, морской соли и смерти. Сотни людей столпились на берегу - бледные, закопченные, с пустыми от горя или застывшими в суровой решимости глазами. Тишина стояла гнетущая, нарушаемая лишь мерным плеском волн, криком чаек и сдержанными всхлипами.

Вёльва, поднявшись на большой валун, поросший скользким зеленым мхом, воздела руки к небу, где медленно плыли рваные, свинцовые тучи. Ее голос ритуальным ножом вспорол эту тишину.

- Один! Всеотец! Прими в свои чертоги могучих воинов! Они пали с мечом в руках, их кровь оросила эту землю, а ярость ослепляла врагов! Пусть валькирии проводят их в золотые палаты Вальхаллы, где их ждут бесконечные пиры, песни скальдов и вечная слава! Фрейя! Богиня любви и битвы! Возьми к себе тех, кто пал с честью! Чьи сердца были чисты, а руки крепки! Пусть их души найдут покой в твоих зеленых, тенистых лугах Фолькванга! Духи земли, моря и ветра! Примите их тела, верните плоть кругу бытия, а дух - великому потоку, что течет через Мидгард!

Она говорила долго, обращаясь к богам, к стихиям, к самой судьбе - Урдр. Люди слушали, затаив дыхание, их лица были обращены к ней, словно к источнику последней надежды. Затем она повернулась ко мне, и ее палец, костлявый и прямой, указал на меня.

- Рюрик, Дважды-рожденный! Наследник дела павших! Скажи свое слово. Они шли за тобой. Они видели в тебе будущее. Проводи их с честью.

Все взгляды устремились на меня. Комок подкатил к горлу. Я подошел к самому краю воды, к тому месту, где на огромном, почерневшем от крови и гари драккаре, убранном щитами и рваными знаменами, лежали Бьёрн, Ингвильд, их сыновья и Сигурд. Я видел их лица, будто заснувшие, но не обретшие покоя, и не находил слов. Все, что я знал - заученные речи из учебников, пафосные цитаты из саг, сухие строчки летописей - казалось мелким, ничтожным, картонным перед лицом этой подлинной, всесокрушающей трагедии.

Но молчание было бы предательством...

- Они не умерли! - мой голос сорвался на хриплый, надрывный крик, но его было слышно до самого конца берега, до самых скал. - Они ушли в легенду! Бьёрн Веселый, чей топор пел песню ярости! Сигурд Крепкая Рука, чья честь оказалась крепче стали! Ингвильд, чья любовь согревала очаг этого города! Аксель и Олаф, чья кровь была невинна, а смелость - велика! И многие другие! Наши братья, сестры, мужья, жены и дети! Их имена будут петь скальды, пока стоят эти скалы и шумят эти моря! Пока потомки наших потомков будут рождаться под этим небом! Они защищали свой дом, свой очаг, свою честь! Они показали нам, что такое настоящая ярость и настоящая верность! Они пали, но их дело живет! В каждом из нас! В каждой поставленной стене, в каждом поднятом мече, в каждом вздохе свободного человека! Мы будем помнить! Мы будем строить! Мы будем жить! И каждый раз, поднимая рог с медом, мы будем вспоминать их! Мы будем говорить: «За них!» Пусть огонь очистит их души, пусть вода унесет их к берегам вечности, пусть ветер развеет их прах в звездной пыли! Вальхалла ждет! Фолькванг ждет! Они уходят в бессмертие!

Я схватил горящий факел, который протянул мне Эйвинд. Рука дрожала. Я шагнул в ледяную, обжигающую воду и поднес огонь к смоляной пакле, густо уложенной под бортом драккара Бьёрна. Пламя с сухим, жадным треском схватилось, поползло вверх по потемневшему дереву. Вслед за мной десятки и сотни других факелов коснулись погребальных костров.

Вскоре весь берег озарился очищающим заревом. Жар бил в лицо, заставляя отступать, дым щипал глаза и застилал горизонт. Ладьи и плоты, подхваченные течением и попутным ветром, медленно поплыли в сторону открытого моря, превращаясь в плавучие погребальные костры. Это было и ужасно, и прекрасно. Смерть и возрождение. Конец и начало.

Астрид стояла рядом, беззвучно плача, ее плечи мелко дрожали. Я обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как ее слезы просачиваются сквозь ткань моей рубахи. Она прильнула ко мне, и мы молча смотрели, как уплывают в последний путь те, кто был нам семьей, опорой и прошлым.

Люди вокруг начали тихо, на низких нотах, напевать древнюю погребальную песнь. Голоса сливались в единый гул, полный скорби, тоски и торжественной силы. Я чувствовал их поддержку, их общую боль и их молчаливое согласие нести это бремя вместе...

Когда последняя горящая ладья скрылась в утренней морской дымке, а пепел начал оседать на воду, наступила пора возвращения к жизни. Которая, как оказалось, никуда не делась и требовала к себе немедленного, сурового внимания.

Я собрал вокруг себя тех, на кого мог положиться. Их оказалось немного.

- Ладно, - начал я, переводя дух и чувствуя, как лихорадочная дрожь снова пробивается сквозь усталость. - Почести мертвым отдали, а теперь надо позаботиться о живых. Все наши люди должны быть сыты, одеты и ночевать в теплых домах, не переживая, что враг нагрянет в любой момент. План такой...

Я повернулся к коренастому и крепкому Торгриму.

- Дружище, на тебе - все, что связано с деревом и камнем. Это основа нашего выживания. Возьми пленных, раздели их на группы под присмотром наших людей. Первая пусть валит лес на северных склонах. Нам нужны бревна для новых домов. Вторая пусть таскает камни с восточного карьера. Мы усилим основание стен, наберем снарядов для рогаток. Третья пусть расчищает завалы в порту, разбирает обломки драккаров. Нам нужны хоть какие-то временные причалы, чтобы хоть какая-то ладья могла пришвартоваться. Смотри за ними в оба. За малейшую провинность, за саботаж жестоко наказывай, но без фанатизма. Труд должен быть тяжелым, каторжным, но не смертельным. Они - наш ресурс. Вот пусть и отрабатывают свою жизнь.

Торгрим, погладив свою темную смоляную бороду, кивнул.

- Будет сделано, Рюрик. У меня уже есть кое-какие мысли по новым укреплениям. И земляной вал не помешает. Поставлю своих, самых злых и беспристрастных парней надсмотрщиками. Сделаем из этих выродков работяг.

- Асгейр, - мой взгляд перешел на рыжего великана. - Твоя забота - скот и продовольствие. Полный живот - основа духа. Обойди все уцелевшие загоны, пересчитай каждую корову, каждую овцу, каждую свинью. Организуй охрану для пастбищ. Мало ли, голодные волки или... другие «охотники» объявятся. Найди тех, кто разбирается в копчении и засолке мяса, в вязке вяленой рыбы. Зима близко, нужно делать запасы, пока не ударили морозы. И сгоняй на рыбалку всех, кто может держать весло и сеть - стариков, пацанов, женщин. Рыба сейчас - наше все.

Асгейр улыбнулся и щелкнул пальцами.

- Не переживай. Мой собственный хутор почти уцелел, а скот невредим. Поделюсь со всеми, без лишних слов. И рыбаков соберу - старики знают лучшие места, а молодежи силы некуда девать. К зиме будем с запасом, клянусь бородой Тора!

- Благодарю! - бросил я.

- А что мне делать? - недоуменно спросил меня Лейф.

- А твоя задача прежняя, мой друг. И это безопасность. Организуй постоянное дежурство на всех подступах к Буянборгу. На этот раз — по широкому периметру. Выставь дозоры на холмах, чтобы ни один враг не подошел незамеченным. И присматривай за пленными вместе с Торгримом. Если кто-то вздумает поднять мятеж или бежать - действуй быстро и жестоко. Твои воины пусть будут костяком охраны, ее стальным хребтом.

Лейф мрачно кивнул.

- Мои воины уже на позициях. Ни одна ворона без моего ведома не пролетит. А что касается пленных... - он сжал кулак. - Будут послушны, как овцы.

- Вот и отлично! Эйвинд! - я повернулся к своему другу, к его худощавой, жилистой фигуре и вечно насмешливому взгляду. - Ты - мои глаза и уши. Моя тень и мой голос. Ходи среди людей, слушай, о чем говорят у колодцев, у костров, в новых землянках. Узнай, кто в чем нуждается, у кого болит душа, кого гложет обида. Любые слухи, любое недовольство, любой шепоток - сразу мне. И присмотри за нашим «другом» Берром и его свитой. Мне очень интересно, чем он дышит, куда смотрит и какие монеты пересчитывает в своем уцелевшем доме.

Эйвинд усмехнулся, и в его глазах блеснули знакомые озорные огоньки.

- Будет тебе полный отчет, конунг! Разнесу уши во все стороны. Стану тенью каждого, от последнего бонда до самого жирного Берра. Все тайное станет явным.

Они разошлись, каждый по своему делу, а я остался стоять на берегу, глядя, как кипит работа. Пленных уже вели в лес. Слышались мерные удары топоров, скрежет волокуш по камню, отрывистые команды. Буянборг потихоньку, с болью и скрипом, словно тяжелораненый зверь, начинал шевелиться, подавать признаки жизни.

Следующей моей задачей была точная и беспристрастная оценка наших ресурсов. Голодная холодная зима могла добить тех, кого пощадили топоры Харальда. Я нашел Астрид, которая как раз заканчивала распределять последние запасы зерна из полуразрушенного амбара.

- Пойдем со мной, - сказал я ей, беря ее за руку. Ее пальцы были холодными и шершавыми от работы. - Нужно понять, на что мы можем рассчитывать.

Она кивнула, вытерла руки о грубый передник, и мы отправились в обход уцелевших амбаров и кладовых на окраине поселения. Картина была пестрой, как лоскутное одеяло. Один амбар, принадлежавший одному из верных хёвдингов Бьёрна, был полон наполовину - ячмень, рожь, овес лежали в крепких бочках и мешках. Другой, поменьше, оказался почти пуст, лишь на дне зияли жалкие горстки зерна. Мы обошли все уцелевшие хранилища, и Астрид, знавшая, как свои пять пальцев, каждую семью, каждое хозяйство, тихо комментировала:

- Это закрома Асвальда. Он всегда держал самые большие запасы, торговал с южанами и ботландцами. Вон те бочки с рожью - с его восточных полей. А это - амбар старого Вермунда. Он беден, земли у него каменистые, ему самому на зиму едва хватит. Отбирать у него - все равно что убивать.

Затем мы осмотрели загоны со скотом, разбросанные по защищенным долинам вглубь острова. Большую часть стад, как я и надеялся, успели угнать от греха подальше. Мычали коровы, блеяли овцы, хрюкали свиньи. Их было меньше, чем до набега, много меньше, но все же стадо было внушительным. Это вселяло надежду.

Вернувшись в дом Бьёрна, я сел за грубо сколоченный стол, взял заостренную палочку и начал наносить на бересту черточки, зарубки и римские цифры - все, что помнил. Складывал, вычитал, делил. Астрид сидела рядом, наблюдая за моей работой с тихим изумлением.

- Итак, - подвел я итог, отложив палочку, - зерна, если распределить строго по-минимуму и ввести твердые нормы, хватит, возможно, до середины зимы. Мяса - дольше, особенно если будем активно ловить рыбу и не будем брезговать дичью. Но это - идеальный расчет. Без учета порчи, воровства, без учета того, что Берр и ему подобные могут отказаться делиться своими личными запасами. И без учета возможного падежа скота.

Астрид смотрела на мои закорючки с любопытством и легкой улыбкой.

- Ты считаешь, как самый жадный сборщик податей из саг о конунгах-тиранах, - сказала она.

- Выживание - это всегда расчеты, моя любовь, - вздохнул я, потирая переносицу. - Грубые, беспощадные и очень скучные. Никакой романтики. Но вывод таков: мы выживем. Если будем действовать сообща и если нам хоть немного улыбнется удача.

Астрид молча встала, обошла стол и взяла меня за руку.

- Пойдем, я хочу тебе кое-что показать. Нужно отвлечься от этой скуки, иначе сойдешь с ума.

Мы вышли из дома и стали подниматься по узкой, известной лишь местным тропе на один из высоких холмов, что кольцом окружали Буянборг. Подъем давался мне тяжело. Рана в икре горела адским огнем, и я несколько раз вынужден был останавливаться, чтобы перевести дух. Астрид терпеливо ждала, ее рука была моей опорой. Наконец мы вышли на вершину.

Открывшийся вид перехватил дыхание и заставил на мгновение забыть о боли. Весь Буянборг лежал как на ладони. С одной стороны - синяя, бескрайняя, усыпанная белыми барашками волн морская гладь. С другой - желтеющие осенние леса, рыжие вересковые пустоши, холмы, уходящие в лиловую дымку на горизонте. А в центре, в чаше бухты - наш город. Черные ребра сгоревших домов торчали к небу, но вокруг уже кипела жизнь: люди, словно муравьи в разоренном муравейнике, сновали среди стройплощадок, со склонов доносился стук топоров, с пастбищ - спокойное мычание скота. Это было полное противоречий зрелище - смерть и возрождение, отчаяние и надежда, хаос и зарождающийся порядок.

- Красиво, - прошептала Астрид, глядя вдаль. Ее рыжие волосы, распущенные по ветру, трепались, как живое пламя, а глаза отражали высокое осеннее небо.

- Да, - согласился я, глядя на нее. На тонкий силуэт, на упрямый подбородок, на полные губы. - Очень красиво.

Я повернул ее к себе. Сердце заколотилось где-то в горле, напрочь заглушая боль, и усталость.

- Астрид, - робко начал я. - У меня нет ничего, что полагается иметь мужу, когда он делает такое предложение. Ни богатого хутора с полными закромами, ни полных амбаров, которые гарантировали бы сытую жизнь, ни гор золота и серебра, чтобы осыпать тебя подарками. У меня есть только этот разрушенный город, куча нерешенных проблем, рана в ноге, которая, кажется, никогда не заживет, и... темное прошлое, о котором никто, кроме тебя, не должен знать.

В ее глазах светилось что-то безмерно теплое, терпеливое и сильное.

- Но у меня также есть одна безумная мечта, - продолжил я, и слова полились сами, будто я наконец-то нашел нужную речь. - Мечта отстроить все это заново. Сделать лучше. Сильнее. Справедливее. Чтобы никакой Харальд не смел сюда сунуться. Чтобы дети могли спокойно играть на этих улицах. И я хочу, чтобы ты была со мной. Не позади, не впереди, а рядом. Всегда! Астрид, стань моей женой. Дай мне право называть тебя своей, перед людьми и перед богами.

Я не стал опускаться на колено. Это было бы не по-здешнему, это был бы жест чужака. Я просто стоял перед ней и смотрел ей прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд все, что было у меня на душе - всю свою неуверенность, всю свою надежду, всю свою любовь.

Девушка какое-то время помедлила с ответом. Затем ее губы дрогнули, в сапфировых глазах сверкнули счастливые искорки.

- Я думала, ты никогда уже и не спросишь, - выдохнула она и кинулась в объятия, крепко обхватив меня за шею. - Конечно, да! Тысячу раз да! Я буду с тобой. В горе и в радости. В разрухе и в созидании. Всегда!

Я обнял ее, прижал к себе и поцеловал. Долго и нежно, чувствуя, как ее губы отвечают мне с той же страстью, что таилась под слоем усталости и печали. Ветер свистел вокруг нас, забираясь под одежду, а внизу, у наших ног, лежал город, который нам предстояло отстроить вместе. Наша общая судьба.

- Я объявлю об этом на тинге, - сказал я, когда наши губы наконец разомкнулись. - Перед всем народом. Пусть все знают, что у их будущего ярла есть не только долг, но и сердце.

Она улыбнулась, сияя, как само солнце, пробивающееся сквозь тучи.

- Я буду ждать. И готовить свой лучший наряд...

Мы спускались с холма, держась за руки. Мир вокруг казался чуть менее жестоким, а будущее - не таким уж беспросветным. Но иллюзии, как это часто бывает, развеялись быстро, едва мы ступили на первую, еще не расчищенную улицу Буянборга.

Возле одного из полуразрушенных домов стоял сам Берр. Он был окружен кучкой своих дружинников - сытых, хорошо вооруженных парней с надменными лицами. Рядом с ним толпились несколько бондов, выглядевших нерешительными и запуганными. Берр, улыбаясь своей масляной, самодовольной улыбкой, что-то говорил им, похлопывая одного по плечу, словно старший добрый родственник. Затем один из его людей, грузный детина с бычьей шеей, всучил бонду небольшой, но явно тяжелый кожаный мешочек. Тот, не глядя, быстро сунул его за пазуху, кивнул, испуганно оглянулся и поспешно ретировался в сторону своих развалин.

- Видишь? - тихо сказала Астрид, сжимая мою руку. - Он не теряет времени даром. Скупает голоса за серебро и пугает тех, кого не может купить. Он уже не скрывает своих намерений.

- Вижу... - процедил я сквозь зубы. Меня это откровенно бесило, вызывая в душе холодную, ядовитую волну гнева. Пока я ратовал за благополучие народа, один неприятный тип пытался обеспечить себе место на теплом троне...

Мы вернулись в дом Бьёрна, и я немедленно послал гонцов за своими людьми. Вскоре в большой горнице, пахнущей дымом и прокопченным деревом, собрались Эйвинд, Лейф, Торгрим и Асгейр. Я кратко, без прикрас, описал им ситуацию.

- Наш уважаемый сосед Берр ведет то, что на моей прежней родине называлось «предвыборной кампанией», - сказал я, используя знакомый мне термин. - Он не полагается на волю богов или мудрость старейшин. Он покупает лояльность, как покупают скот. Мы должны действовать тоньше. Мы должны играть на его поле, но по нашим правилам.

Я повернулся к Эйвинду.

- Братец, мне нужно, чтобы ты отправился Гранборг и в его окрестные хутора. Собери всех бондов и свободных людей, которым я когда-то помог - лечил их детей, выручал в спорах, защищал от голода своим провиантом. Напомни им об этом. Скажи, что их голос нужен мне лично. Уговори, упроси, заклинай - но добейся, чтобы они пришли на тинг и отдали свои голоса за нас.

Лицо Эйвинда растянулось в хитрой ухмылке.

- Что ж, тогда слежка отменяется. Я все равно ничего не успел выведать... Отправлюсь на рассвете на своем самом быстром скакуне. Что до уговоров… Не переживай. Они тебя помнят, Рюрик. Помнят твою доброту и помощь. Для многих ты - не просто чужак.

- Твои слова — бальзам на душу. - сказал я другу и перевел взгляд на кузнеца. - Торгрим, твоя сфера - ремесленники. Кузнецы, плотники, кожевники. Поговори с ними. Ты свой, тебе доверяют. Объясни, что при Берре, чьи интересы - исключительно торговля и скот, кузнечное, плотницкое и иное ремесло будет не в почете. Будет, в лучшем случае, придатком. А при мне... - я сделал паузу, глядя ему в глаза, - будут новые технологии. Новые виды оружия, новые инструменты, новые укрепления. Будет уважение, развитие, выгодные заказы. Пусть они влияют на свои семьи, на соседей, на всех, с кем водят дела.

- Они и так в большинстве своем за тебя, Рюрик, - уверенно сказал Торгрим, скрестив могучие руки на груди. - Твоя бездымная печь и ножной молот говорят лучше любой речи. Но я повторю. Пройдусь по всем мастерским. Напомню. На всякий случай.

- Спасибо, друг. - кивнул я и обратился к Асгейру.

- А на тебе, старина, бонды и хёвдинги, не связанные напрямую с Берром. Ты уважаемый и почетный житель этого места. Тебе доверяют безоговорочно. Поговори с ними на их языке - языке чести, долга и простой выгоды. Напомни, что Берр, наверняка, отсиживался в своем укрепленном имении, пока они проливали кровь на скалах и причалах. А я был с ними в самой гуще. Наша победа - это и их победа тоже. Пусть проголосуют за того, кто делил с ними опасность, а не за того, кто отсиживался в тылу.

- Конечно, скажу! - буркнул Асгейр. - И про «долг чести» напомню, и про то, что ты не бросил раненых, и сам чуть не отдал концы ради них. Многие это видели. Многие обязаны тебе жизнью. Стыдно будет отказать.

- Вот и славно! - улыбнулся я и посмотрел на Лейфа.

- Твои воины - наш главный козырь. Их авторитет после недавней битвы высок, как никогда. Пусть они, просто находясь среди людей на тинге, своим видом, своей выправкой, своими краткими, весомыми словами дают понять, на чьей стороне Альфборг. Но - и это важно - без угроз! Только уважение, уверенность и спокойная сила. Они должны быть живым воплощением нашего будущего союза.

- Мои воины прикроют тебя. - сказал Лейф. - Их молчание будет услышано громче, чем крики подкупленной толпы.

Мы разошлись. И теперь оставалось только ждать и надеяться, что наша «агитация» окажется сильнее берровского серебра.

Тинг был назначен через три дня. За это время Эйвинд успел вернуться из Гранборга, приведя с собой целую толпу бондов - людей суровых, независимых, с мозолистыми руками и ясным, цепким взглядом, с которыми я когда-то имел дело. Лагерь вокруг Буянборга разросся до размеров небольшой деревни. Воздух гудел от споров.

Место для тинга выбрали на традиционном, освященном веками месте - на большом ровном поле у Священной Рощи, где старые дубы и ясени перешептывались пожелтевшими листьями. В центре поля лежал огромный, поросший зеленым мхом валун. Вокруг него столпились сотни людей - воины в кольчугах и со щитами, бонды в практичных одеждах, ремесленники, женщины, старики, даже дети. Шум стоял, как в огромном улье накануне роения.

Первыми выступили Вёльва и Ставр. Они поднялись на камень, и народ, как по команде, затих, впиваясь в них взглядами.

- Боги говорили с нами в пламени и дыму! - провозгласила Вёльва. - Древо Иггдрасиль содрогалось, когда пал старый могучий корень! Но из пепла и крови пробился новый побег! Дважды-рожденный прошел через смерть и пепел и явил свою силу! Боги наблюдают за этим полем! Они ждут вашего выбора! Пусть он будет мудрым!

Колючий, как терновник, взгляд Ставра скользнул по толпе, задерживаясь на самых важных лицах, а затем устремился ко мне.

- Вопрос, который я задал тебе у погребального костра, остается в силе, Рюрик. Готов ли ты принести себя в жертву? Не на алтаре из камня, а на алтаре власти? Свою душу, свои идеалы, свою «истину»? Ради них? - он обвел рукой всех собравшихся.

Я молча кивнул, глядя ему прямо в глаза. Ответ был не в словах, а в той крови, что я пролил за этих людей.

Затем слово взял годи, старый жрец с длинной белой бородой. Он ударил посохом о камень.

- Кто из достойных, чья кровь горяча, а дух крепок, жаждет взять на себя бремя власти? Кто поведет народ Буяна в грядущую зиму и в будущее, что лежит за ней? Кто осмелится?

Я сделал шаг вперед из первого ряда. Мои раны горели, но я держался прямо, чувствуя на пристальные взгляды.

- Я, Рюрик, претендую на эту честь и на это бремя! - мой голос прозвучал громко и четко.

Следом, как и ожидалось, раздвигая людей, тяжелой уверенной поступью, вышел Берр. Он был в дорогих мехах рысей, поверх которых была накинута роскошная синяя накидка, испещренная сложной серебряной вышивкой. Его лицо сияло самодовольством и непоколебимой уверенностью в своей победе.

- Я, Берр, владелец восточных земель и стад, чьи корабли бороздят все моря, тоже не откажусь от этой чести! Буян нуждается в сильной и опытной руке!

Годи кивнул, его старые глаза были непроницаемы.

- Пусть народ решит! Пусть каждый свободный человек, чья грудь дышит свободно, положит свой камень к ногам того, кого он желает видеть своим правителем! Камень за Рюрика - в правую корзину! Камень за Берра - в левую! Да свершится воля народа и богов!

Началось голосование. Это был медленный, торжественный, почти священный процесс. Люди, один за другим, подходили к двум большим плетеным корзинам, поставленным перед Берром и мной, и бросали в них камни. Маленький, гладкий, подобранный в ручье камушек - голос за меня, за новое, за неизвестное будущее. Грубый, необработанный кругляш - голос за Берра, за стабильность, за богатство, за известное прошлое. Я стоял, стараясь не показывать волнения, и наблюдал.

Подходили бонды, приведенные Эйвиндом - их гладкие камушки доброй музыкой падали в мою корзину. Шли ремесленники во главе с Торгримом - их выбор был очевиден. Проходили воины Лейфа и Асгейра, бросая свои камни с твердыми, решительными лицами. Но и к корзине Берра шел нескончаемый поток грубой гальки - его торговые партнеры, зависимые от него арендаторы, те, кого он купил или запугал своими дружинниками.

Корзины наполнялись почти равномерно. Напряжение росло, становясь почти осязаемым. Подсчет голосов был долгим, публичным и прозрачным. Старейшины и жрецы пересчитывали камни, откладывая их в отдельные, растущие кучки. Шепот пробегал по толпе.

Наконец, годи поднялся, ударил посохом о камень, и наступила мертвая тишина.

- По воле свободного народа, по соизволению богов... Рюрик набирает большинство голосов!

По толпе пронесся гул. Крики одобрения, радостные возгласы моих сторонников смешались с возгласами недовольства, с ропотом тех, кто ставил на Берра. Я позволил себе выдохнуть, почувствовав, как дрожь в коленях сменяется приливом странной, оглушающей радости. Моя стратегия сработала. Подготовка, агитация, личные связи - все это дало свой результат. Я был всего в шаге от формальной власти.

Но Берр не собирался сдаваться. Его лицо, еще секунду назад сияющее уверенностью, превратилось в багровую, перекошенную яростью маску. Он резко, грубо оттолкнул стоящего рядом старейшину и шагнул вперед.

- Я не признаю это голосование! - гаркнул он. - Голоса за Рюрика куплены ложью, посулами и страхом! Есть только один суд, который я признаю! Самый древний! Самый честный! Суд богов! Суд железа и крови! Я требую хольмганг! Поединок насмерть!

Толпа затихла, а потом взорвалась - одни возмущенными криками, другие - ликующими. Хольмганг! Поединок насмерть за право власти. Самый простой, самый жестокий и, по мнению многих, самый справедливый способ разрешения любого спора.

- Ты теперь ярл, Рюрик! - крикнул мне Эйвинд, пробиваясь ко мне сквозь толпу. - По закону, ты можешь отказаться! Это твое право! Тебе не нужно доказывать ничего этому жирному торгашу!

Я понимал это. Разумом понимал. Но я также видел глаза людей. Тех, кто только что отдал за меня свой голос. Я видел в них сомнение, ожидание, вопрос. Они ждали моего решения. Даже те, кто голосовал за меня, на каком-то глубинном, животном уровне хотели увидеть, достоин ли я. Способен ли я не только считать запасы и строить планы, но и взять в руки топор и отстоять свое право в кровавой сече.

Меня снова била лихорадка. Озноб пробирал до костей. Рана в ноге пульсировала, словно второе сердце. Но я сделал шаг вперед, навстречу Берру.

- Я принимаю твой вызов, Берр. Пусть боги решают, кому править Буяном. Пусть мое право будет выковано в стали, а не в речных камнях.

Берр ухмыльнулся, его жирное, потное лицо исказилось в злобной, торжествующей гримасе. Он добился своего.

- Честно и правильно! Боги любят смелых! - провозгласил он. - Но я, как ты видишь, уже не молод, и мои кости стары для таких игр. Я выставляю вместо себя своего поединщика! Самого достойного!

Он отступил в сторону, и из толпы его людей, раздвигая воинов, как тростник, вышел... гигант. Настоящий горный тролль из саг. Ростом под два метра, плечи - как у быка, лысый череп блестел на солнце, а из-под мощной челюсти росла огромная, густая, спутанная в колтуны борода. Его тело было покрыто буграми мышц, а в маленьких, свиных, тупых глазках светилась первобытная жестокость. Он был вооружен огромным, тяжелым боевым топором, который он держал одной рукой, как тростинку. Увидев меня, он мерзко, по-хамски ухмыльнулся, обнажив кривые, желтые зубы.

Лейф, стоявший за моей спиной, наклонился ко мне, его голос прозвучал как громовой раскат прямо у уха.

- Рюрик, это Альмод Наковалья. Не знаю, где Берр на него вышел, но это один из самых опасных наемников Севера. Берсерк. Почти животное, чует кровь за версту. Сила - нечеловеческая. Отдай мне его. Ты ранен и нездоров. Это будет честно.

Я покачал головой, не отрывая взгляда от гиганта. Я видел его уверенность, его презрение. Чувствовал исходящую от него волну скрытой мощи.

- Нет, Лейф. Спасибо. Я ценю это. Но я должен сделать это сам.

В голове крутилась одна, простая и жестокая мысль. Если я, больной, раненый, но использующий свой ум и ярость, убью этого монстра, никто и никогда - ни Берр, ни кто другой - не усомнится в моем праве на власть. Мой авторитет будет закален в стали и крови. Если же я погибну... что ж, значит, боги действительно были не на моей стороне. И мне не нужен трон, дарованный ими.

Я чувствовал, как дрожь в теле сменяется холодной, стальной решимостью. Я повернулся к своему немому противнику и к ликующему Берру.

- Готовь своего бойца, - тихо, но так, чтобы слышали в первых рядах, сказал я. - Мы начинаем. Прямо здесь. Прямо сейчас...

Глава 4

Вокруг нас сомкнулся густой и плотный круг. Он дышал азартной злобой и первобытным любопытством. Воздух трещал от напряжения, словно перед грозой. Толпа ревела, и этот рев был живым существом - многоголовой гидрой, жаждущей хлеба и зрелищ.

- Ставлю на Рюрика! Давно хотел посмотреть, на что он способен! - выкрикнул какой-то сморщенный дед.

- Ты-то и ставишь? - буркнул молодой викинг старику. - У тебя портки… И те в долг взяты! Ха-ха!

- Альмод его раздавит! Раскроши кости этому выскочке! - орала какая-то пышная женщина.

- Пусть боги решают! Пусть Один оставит нам лучшего!

Я стоял в центре этого гомона, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух будто нафаршировали свинцом. Он потяжелел и теперь обжигал легкие раскаленными гирьками. Лихорадка отплясывала сальсу на зубах. Нога кричала от боли, будто в нее вставили зазубренный клинок и забыли его там навеки. Рука опухла и нервно пульсировала, угрожая взорваться. Я чувствовал каждый удар собственного сердца - оно штурмовало кадык...

В десяти шагах от меня на пне восседал мой противник. Чудовище, рожденное в самых мрачных сагах, которые я когда-либо читал в другой жизни. Его лысый череп блестел на солнце, как отполированный булыжник. Грудь, покрытая паутиной шрамов и грубыми татуировками с молотами Тора, медленно вздымалась. Он смотрел на меня свиными, тупыми глазками, и в них таилось спокойное, почти скучающее ожидание. Обычно, так мясники смотрят на скотину, которую вот-вот поведут на убой. Неприятный взгляд...

Берр стоял чуть поодаль, скрестив руки на жирной груди. Его потное лицо сияло самодовольством. Он уже мысленно подсчитывал выгоды от своей победы. Он видел мою хромоту, мою смертельную бледность, предательскую дрожь в руках. Он видел, как мне трудно просто стоять, - не то что сражаться.

Но сквозь гул толпы ко мне прорвалась Астрид. Лучик солнца...

Она грубо оттолкнула дружинника Берра, не обращая внимания на его ворчание. Затем подбежала ко мне и, прежде чем я успел что-либо сказать, вцепилась пальцами в края моей кольчуги и поцеловала.

Её губы были сухими и горячими, как раскаленные угли. В этом поцелуе был вкус крови, пота, горькой полыни и непреклонной решимости. Она вложила в него всю свою душу.

Она оторвалась, её сапфировые глаза горели так близко от моих, что я видел в них только два синих пламени, два бездонных океана, готовых поглотить меня.

- Не смей умирать, Рюрик! - её шёпот полыхнул искрой. - Слышишь меня? Не смей! Клянусь своей матерью и всеми богами, что сидят в Асгарде! Если ты умрешь, я последую за тобой! В Хель, в Нифльхейм, в самую глубокую яму преисподней! Ты не уйдешь один! Я везде найду тебя!

Она отступила на шаг. Её рыжие волосы мелькнули закатом в ласке ветров. Эта страшная клятва, прозвучавшая перед всем народом, ударила по мне сильнее, чем любая булава. Ставки взлетели до небес. Теперь на кону была не только моя жизнь, не только власть, не только будущее Буяна. На кону была Астрид...

Годи поднял свой резной посох. Толпа затихла, затаив дыхание. Было слышно, как где-то каркает ворон.

- Вызов принят! - рявкнул жрец. - Да свершится воля богов на этом поле! Поединок насмерть. Хольмганг. Право выбора оружия за оскорбленной стороной. За Рюриком!

Все взгляды устремились на меня. Меч и щит. Топор. Копье. Секира. Боевой молот. Голова гудела, мысли путались, проносились обрывками воспоминаний - лекционные залы, пыльные фолианты, схемы сражений… и окровавленные лица павших друзей. Что выбрать против этой горы мышц и ярости? Что даст мне хоть какой-то призрачный шанс? Секира? Нет, она слишком тяжела для моей поврежденной руки. Копье? Это дистанция, но в круге ему негде будет развернуться.

- Меч, - выдавил я, заставляя свои связки работать. - И щит.

Альмод фыркнул.

- И я возьму то же самое, - просипел он. - Чтобы было не скучно тебя ломать. Хочу посмотреть, как ты запоешь, когда я буду отрубать тебе пальцы по одному.

Годи кивнул, его старческие, выцветшие глаза были непроницаемы.

- Правила просты и вечны, как камни на этом поле. Поединок ведется до смерти одного из участников. Выход за круг - поражение. Бросить оружие - поражение. Боги видят вас. Предки видят вас. Пусть Один примет достойного в свои чертоги!

Мне подали меч — хороший и сбалансированный клинок. А, чуть погодя, вручили круглый деревянный щит, обитый по краю плотной кожей, с массивным стальным умбоном посередине. Он показался мне невероятно тяжелым, будто его отлили из чугуна.

Альмод же довольствовался огромным двуручным мечом, который казался в его руке коротким гладиусом. Был у него и щит… Да такой, что им можно было бы вышибать крепостные ворота.

Мы сошлись в центре круга. Земля под ногами была утоптана, но она скрывалась под скользкой желтизной листвы.

Я едва держался на ногах. Казалось, еще мгновение - и я рухну наземь, и все кончится, даже не начавшись. Но странное дело - глядя в пустые, бездушные глаза Альмода, слушая ровное, тяжелое дыхание Астрид за спиной, я почувствовал холодную ярость. Ярость загнанного зверя, у которого за спиной зиял обрыв. Ярость человека, которому некуда отступать.

«Он сильнее. Он здоров, - начал я лихорадочно рассуждать. - Но он медленный. Однообразный. Он привык давить, а не фехтовать. Его щит - это таран. Его меч - дубина. Его голова… его голова занята только одним - как раздавить. Надо использовать это. Надо быть умнее...»

Но Альмод не стал ждать моих придумок. Он был не из тех, кто церемонится...

Он двинулся на меня тяжелой и властной поступью хозяина положения. Его массивная туша скрывалась за щитом, меч он держал легко, почти небрежно, но я видел, как играли мышцы на его обнаженных плечах.

Я отступил, заходя ему в бок, стараясь держаться на своей здоровой ноге, волоча за собой раненую, как мешок с камнями. Круг сузился. Я чувствовал на себе горячее дыхание толпы, ее дикий, голодный интерес. Чувствовал взгляд Берра — жаждущий и алчный, как у самого заправского купчины. Чувствовал взгляд Астрид - полный мольбы и веры.

- Бегай... - сипло проворчал Альмод. - Бе-е-е-гай. Я люблю, когда дичь бегает. От этого мясо становится только вкуснее!

Он сделал внезапный, на удивление резкий выпад. Его меч со свистом рассек воздух, и я едва успел подставить щит. Удар был сокрушительным. Это было землетрясение. Дерево щита треснуло. Острая, жгучая боль пронзила и без того мою поврежденную руку, прошла по всему телу, вонзилась в мозг. Меня отбросило на два шага назад.

Толпа взревела, почуяв предпосылки для первой крови. Им нужна была зрелищность. И я развлекал их...

Я отскочил в сторону, меняя позицию, заставляя мышцы работать через боль. Моя нога горела, но адреналин, этот верный друг обреченных, начинал глушить самые острые сигналы. Я вспомнил все, чему когда-то учился в 21-ом веке. Все, что я видел в боях и в кромешном аду бухты Буянборга. Все, что читал в трактатах Вегеция и в сагах о древних героях.

Альмод снова атаковал. Тот же мощный, рубящий удар сверху, словно он рубил дерево. Я не стал принимать его на щит, зная, что он просто разнесет его в щепки. Я сделал короткий, резкий шаг в сторону, позволил тяжелому клинку пройти в сантиметре от моего плеча, и сам нанес быстрый, колющий удар, целясь в его открытый, ничем не защищенный бок.

Мой меч скользнул по мышцам, рассекая мясо в кровь. Но берсерк лишь усмехнулся, обнажив желтые зубы, и, используя инерцию своего промаха, ударил меня в грудь своим массивным щитом.

В меня будто влетел болид. Я отлетел, кувыркнулся по грязной земле, едва удерживая меч в руке. Воздух вырвался из легких с противным, хриплым звуком. Я встал на колено, откашлялся. Во рту был солоноватый, медный вкус крови. Я прикусил щеку.

- Слабо! - проревел он, и его голос прокатился по толпе, вызывая одобрительный гул. - Ты царапаешься, как девчонка! Иди сюда, ублюдок, и я насажу тебя на свой меч.

Этот урод выставил свой клинок между ног и изобразил характерные движения бедрами.

Я не поддался на провокацию, и он пошел на меня снова. Его тень саваном легла на мою макушку.

Я поднялся. Голова кружилась, в ушах стоял звон. Но я видел его. Видел его уверенную, тяжелую поступь. Видел, как он держит щит - слишком низко, прикрываясь им, как стеной, но оставляя открытой верхнюю часть головы и шею. Миг. Всего миг. Одно неверное движение. И я преуспею!

Он занес меч для очередного сокрушительного удара. Я сделал вид, что подставляю щит, но в последнее мгновение, собрав все свои силы, рванулся вперед, входя под его руку. Мой меч блеснул на солнце, целясь в шею, в сонную артерию...

Но Альмод был не так прост, как я надеялся. Инстинкты заставили его резко отклониться, и мой клинок лишь скользнул по его щеке, оставив неглубокую, но кровоточащую полосу.

Он взревел от ярости и оскорбления. Его, Альмода Наковальню, вновь тронуло это жалкое насекомое! Кровь сочилась по его грязной, загорелой коже, капала густыми каплями на алую листву.

- Выродок! Я разорву тебя на части и сожру твою печень!

Его атаки стали более яростными, но и более беспорядочными. Он рубил, не целясь, полагаясь на грубую силу, пытаясь просто смести меня с лица земли. Я уворачивался, отскакивал, подставлял щит, который трещал и разлетался на куски под его ударами. Осколки дерева и металла впивались мне в лицо, в шею. Я чувствовал, как теплая кровь течет из пореза на лбу, заливая правый глаз. Мир стал красным и расплывчатым.

Я отступил к самому краю круга. Дышал, как загнанный зверь, рот был открыт, слюна смешивалась с кровью. Левая рука онемела от постоянных, сокрушительных ударов по щиту. Правая дрожала, но всё еще удерживала рукоять меча. Я был на грани.

Альмод стоял в центре, тяжело дыша. Пот струился с его лысого черепа. На его лице застыла тупая, звериная злоба. Он тоже устал. Я видел это. Его движения стали чуть более медленными, чуть более тяжелыми. Он привык, что его жертвы не держатся так долго. Я стал для него неприятным сюрпризом.

- Кончай его, Альмод! - кричал Берр, его голос срывался от нетерпения и проступающего страха. - Хватит играть с ним! Добей его!

Альмод посмотрел на своего хозяина, потом на меня. В его глазах что-то изменилось. Исчезло скучающее ожидание. Появилось мрачное, сосредоточенное решение. Он понял, что я не рядовой воин. Я был опасен. Я изматывал его. Я заставлял его тратить силы.

Он сменил тактику. Он перестал рубить с размаху и начал работать своим двуручником, как дубиной, нанося короткие, мощные, точно рассчитанные удары по моей защите, выбивая из меня последние силы. Он методично ломал меня. Мой щит развалился окончательно, от него осталась лишь рукоять и жалкий обломок дерева с умбоном. Я отбросил его с глухим стуком.

Я остался с одним мечом против его меча и его целого, массивного щита.

Он кровожадно улыбнулся. И это была улыбка человека, который знал, что игра окончена.

- Всё, мальчик. Пора спать. Валькирии тебя уже заждались...

Он пошел на решающий бросок. Он знал, что я ранен, знал, что я у края, знал, что у меня нет щита. Он сделал широкий, финальный замах, чтобы отсечь мне голову одним красивым, эффектным ударом. Чтобы угодить толпе. Чтобы угодить Берру.

И это была его роковая ошибка. Та самая, которую я ждал все это время. Та самая, на которую подсознательно надеялся. Он открылся. Вся его мощная шея, вся гортань, вся ключица были как на ладони. Все его внимание, вся его ярость, вся его мощь были сосредоточены на этом одном, сокрушительном ударе.

Я вложил в свои ноги всю оставшуюся силу, всю свою ярость, всю свою боль, все свое отчаяние и всю любовь к Астрид, которая горела во мне, как последний огонек в стуже. Я рванулся вперед. Прямо на него. Навстречу смерти.

Его меч со свистом прошел у меня над головой, я почувствовал, как ветер от клинка раздувает мои мокрые от пота волосы.

А мой меч вошел ему в горло.

Я всадил его по самую рукоять. Чувствуя, как сталь пробивает плоть, хрящи, трахею, вены. Теплая, липкая, алая кровь хлынула мне на руку, залила лицо, ослепила мой единственный зрячий глаз. Я почувствовал ее соленый вкус на губах.

Альмод замер. Его маленькие, глубоко посаженные глаза внезапно стали огромными и стеклянными. В них билось тупое, животное непонимание. Из его пробитого горла с шипением вырвался пузырящийся клокочущий звук. Он выпустил меч, и тот с тяжелым стуком упал на утоптанную землю.

Я попытался дернуть свой клинок на себя, ожидая, что он рухнет. Но сил не хватило. И этот гад не упал!

Вместо этого его рука, толстая, как бревно, молниеносно взметнулась и впилась мне в горло. Пальцы, сильные как тиски, сдавили глотку, перекрывая воздух. Я задохнулся, пытаясь вырваться, но его хватка была мертвой.

Он грозно ухнул и поднял меня.

Это было невозможно, немыслимо! Он поднял меня одной рукой, как щенка. Кровь хлестала из его раны, заливая мне лицо и грудь горячим липким потоком. Он занес другую руку, схватил меня за пояс и, с низким, булькающим рыком, швырнул в сторону.

Я пролетел по воздуху и врезался в первый ряд зрителей. Мы рухнули кучей, я — на них, они — на меня. Крики, ругань, хруст. Я лежал, оглушенный, не в силах вздохнуть, слыша, как кто-то хрипит подо мной.

Подняв голову, я увидел Альмода. Он все еще стоял, колыхаясь, как дерево под ударом топора. Из его горла торчала рукоять моего меча. Он сделал шаг, потом второй, прошел почти половину круга, оставляя за собой широкую, алую дорожку. Его взгляд был пуст и устремлен в никуда.

Потом его колени подкосились. Он осел сначала на одно колено, затем на другое. Постоял так мгновение, как молящийся идол, и тяжело, с глухим стуком, повалился набок. Его тело вытянулось в судороге, могучие ноги дернулись, брыкая желтую листву, и он, наконец-таки, замер.

Из горла у него по-прежнему торчал мой меч. Круглая площадка была тиха, если не считать моего хриплого, судорожного вдоха.

Я неуклюже встал и, пошатываясь, подошел к поверженному противнику.

Гробовая тишина повисла над опушкой леса. Даже ветер стих.

Никто не кричал. Никто не шевелился. Все в шоке смотрели на рубиновое озеро, растекавшееся на желтой листве возле тела Альмода.

Я стоял, пытаясь поймать дыхание, но вместо воздуха в легкие врывался только запах крови и смерти. Каждый мускул, каждая кость в моем теле кричала от боли и истощения. Лихорадка вернулась, затуманивая сознание, делая мир нереальным, плывущим. Еще мгновение - и я рухну рядом с ним, побежденный не врагом, а собственной немощью.

Я медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову. Мой взгляд, сквозь пелену крови и пота, нашел Берра. Он стоял во втором ряду, вцепившись пальцами в плечи своих дружинников. Его лицо, еще секунду назад сияющее уверенностью, было белым, как свежевыпавший снег. Его глаза были выпучены от чистого, неприкрытого ужаса и неверия.

Я сделал шаг. Потом другой. Я шел к нему, шатаясь, как пьяный, оставляя на земле кровавые следы. Толпа молча, в каком-то священном ужасе, расступалась, пропуская меня. Я видел их лица - бледные, испуганные, восхищенные. Видел Эйвинда, который смотрел на меня с широкой, лихой ухмылкой, но в его глазах стояли слезы. Видел Лейфа, который кивнул мне, и в его суровом взгляде было одобрение воина.

Я подошел к Берру вплотную. Он был выше и толще меня, но в этот момент он казался маленьким и жалким, как ребенок, застигнутый врасплох.

Я медленно поднял свою окровавленную правую руку. Ладонь и пальцы были липкими от теплой крови Альмода.

Я нежно, почти ласково, положил ее ему на лоб. На его влажную, холодную кожу.

Он вздрогнул, как от удара током. Все его тело затряслось в мелкой, унизительной дрожи.

Я провел ладонью вниз, по его носу, по пухлым, безвольным губам, по двойному подбородку. Багровая, отвратительная полоса осталась на его бледной, потной коже. Он выглядел так, будто его только что зарезали, будто он был жертвой, а не заказчиком.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Мои губы дрогнули. Я сказал всего одну фразу. Тихо, хрипло, но так, чтобы слышали ближайшие, чтобы каждый слог впивался в сознание, как шип.

- На колени…

Это сработало, как заклинание. Его ноги подкосились сами собой. Ветки хрустнули под его тяжестью. Он уронил голову, не в силах выдержать моего взгляда.

И этот жест сработал, как костяшка домино...

Сначала один старый воин с седыми висками. Потом другой, молодой парень, что только что кричал за Берра. Потом десятки, сотни. Воины в кольчугах, бонды в грубых одеждах, ремесленники с мозолистыми руками, женщины в платках - все, кто был на этом поле, опускались на колени. Они начинали бить себя в грудь, сперва несогласованно, потом все ритмичнее, все громче. Словно одно огромное, могучее сердце забилось в такт на всей поляне.

Зз сотен глоток вырвался один, нарастающий, как гром перед бурей, сокрушительный крик:

- Рю-рик! Рю-рик! Кон-унг! Кон-унг!

Это был рёв признания и преданности. Рёв дикой, первобытной, языческой силы, которая возносила меня на вершину, делая из человека - правителем, из воина - королем.

Я наклонился к самому уху Берра, который дрожал, прижавшись лбом к земле, словно пытаясь в нее провалиться.

- Отныне ты мой, Берр, - прошептал я, и мой голос был слабым, как шелест листьев, но каждое слово падало, как молот Тора. - Все твои владения - мои. Твои корабли, твои стада, твои полные амбары, твои лавки в чужих землях. Ты будешь служить мне. Верно. Преданно. Безропотно. Если я заподозрю тебя в заговоре, если ты посмотришь на меня косо, если твоя тень покажется мне слишком длинной… Я раскрою над тобой кровавого орла. Ты слышал саги? Ты знаешь, как это делается? Я изучу этот вопрос специально для тебя. Я буду твоим личным палачом. И я буду медленным. Очень медленным. Ты будешь умолять о смерти, но я не услышу.

Он судорожно сглотнул. Его плечи затряслись еще сильнее. Он попытался что-то сказать, вымолить пощаду, но смог лишь издать жалкий, похожий на всхлип щенка, звук. Он кланялся еще ниже, словно пытаясь вжаться в землю, стать ее частью, чтобы избежать моей воли.

Я выпрямился. Мир шатало. В глазах танцевали черные и багровые пятна. Меня мутило от потери крови, от дикой боли, от нечеловеческого напряжения. Но я нашел в себе силы поднять руку. Окровавленную, но твердую.

Рёв толпы начал стихать, переходя в напряженное, почтительное внимание.

- Люди Буяна! - мой голос сорвался на первой же ноте, но я продолжил, заставляя каждое слово звучать четко и властно. - Вы выбрали меня камнями! И я подтвердил ваш выбор… сталью и кровью!

Новый, еще более мощный взрыв ликования прокатился по полю. Топот ног, удары в грудь, дикие крики. Я снова поднял руку, и они послушно затихли.

- Отныне я ваш конунг! Я… обещаю… - я перевел дух, черпая силы из последних глубин, из той самой ярости, что привела меня сюда, - править по справедливости! Не по прихоти, а по закону! Законам нашим, древним и мудрым! Заботиться о вас, как о своей семье! О сирых и убогих, о стариках и детях, о воинах и землепашцах! Вместе мы отстроим наш город из пепла! Вместе мы переживем самую лютую зиму! Вместе мы станем сильнее, чем когда-либо прежде! И горе тому, кто посмеет поднять на нас руку!

- Да! Слава Рюрику! Слава! - кричали они с маниакальным фанатизмом.

- Но прежде чем мы начнем это великое дело… - я продолжил, и мой взгляд, сквозь толпу, нашел Астрид. Она стояла, все так же прямая и гордая, как скала, ее лицо было бледным, как полотно, но глаза сияли таким светом, что затмевали солнце. - Я хочу объявить кое-что! Как конунг, я имею право взять в жены ту, кого выберу я! И мое сердце… мое сердце уже давно, с первого дня, когда я увидел ее, принадлежит только ей!

Я протянул к ней руку. Кровавую, дрожащую от изнеможения...

- Астрид из дома Бьёрна! Дитя великого рода, племянница моего друга и предшественника! Выйди ко мне!

Она не заставила себя ждать. Она прошла через толпу, которая расступалась перед ней, как перед жрицей. Она подошла ко мне, не глядя на кровь, на грязь, на мое изможденное, почти трупное лицо. Она взяла мою окровавленную руку в свои чистые, нежные ладони.

- Моя любовь к тебе искренна, - сказал я, глядя только ей в глаза, и в этот момент это была единственная, непреложная правда в моей жизни. - Она не выдумана, не наиграна. Она родилась в грязи хлева, выросла в дыму сражений и закалилась в горниле общей потери. Мое сердце заполнено только тобой. Никогда еще ни один конунг не получал в жены женщину, равную тебе по силе духа, уму и благородству! Астрид… - я сделал последнее усилие, и мой голос зазвучал громко и ясно, как никогда. - Согласна ли ты стать моей женой? Моей опорой в жизни и в правлении? Дай мне право защищать тебя не только как мужчина, но и как конунг!

В ее сапфировых глазах стояли слезы, но она улыбалась такой счастливой, такой озаренной изнутри улыбкой, что мое сердце, казалось, перестало болеть. Она подняла руку и нежно, как мать, провела ладонью по моей окровавленной щеке, смазывая кровь и грязь.

- Я уже дала тебе свой ответ на холме, мой хромой, упрямый, безумный конунг, - сказала она так, чтобы слышали все. Её голос был чистым и звонким, как утренний колокол, зовущий на молитву. - И я, Астрид из дома Бьёрна, не меняю своих решений. Ни перед людьми, ни перед богами. Да, Рюрик. Я буду твоей женой! Твоей опорой! До последнего моего вздоха!

Одобрительный рев толпы заглушил ее последние слова. Люди обнимались, подбрасывали в воздух шапки, били в щиты.

- Пир! - завопил, пробиваясь ко мне сквозь толпу, голос Эйвинда. Его лицо сияло. - Устраиваем самый грандиозный пир на всем Севере! Пусть мед льется рекой! А мясо сыпется горами! Пусть звучат песни до утра! Пляски до самого рассвета! Пусть все знают - у Буяна новый конунг и новая невеста!

Все смеялись, кричали, поздравляли друг друга, хлопали меня и Астрид по плечам. Казалось, тяжесть последних дней, горечь потерь и ужас войны на миг отступили перед лицом этой двойной победы - обретенной власти и рожденной надежды. Буян оживал.

Я стоял, держа за руку Астрид, и смотрел на ликующий народ. На Эйвинда, который уже тащил кого-то из бондов к повозке, из которой выглядывали бочонки с медовухой. На Лейфа, который мрачно, но с нескрываемым одобрением кивал мне. На Торгрима, который ухмылялся во всю свою черную бороду и что-то кричал про новые доспехи для истинного правителя.

Но все раны - и старые, и новые - разом напомнили о себе с утроенной силой. Острая, раздирающая боль в ноге пронзила меня, как раскаленный докрасна вертел. Лихорадочный жар охватил все тело, будто меня подожгли изнутри. Черные пятна перед глазами сомкнулись в сплошную, непроглядную пелену. Звуки триумфа стали отдаленными и приглушенными, словно доносились из-под толстой воды или из другого измерения.

- Рюрик? Ты как? - тревожно спросила меня Астрид, ее пальцы сжали мою руку сильнее.

Я попытался что-то сказать. Улыбнуться. Сказать, что все в порядке, что это просто усталость. Но мои губы не повиновались.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как темнота накатывает внезапно, безжалостно и окончательно.

Я не почувствовал удара о землю. Я не услышал испуганных криков Астрид и Эйвинда. Я просто провалился в бездну, унося с собой эхо ликующих криков, тепло ее руки и соленый вкус крови на губах. Победа была одержана. Цена - заплачена.