Варяг II

Глава 1

Я уже стоял на отмели, по колено в воде, когда наш драккар ударился бортом о деревянный причал. Многие люди посмеялись над моей суетливостью, но мне было плевать. У меня все зудело от желания ступить ногой на родную землю. А Буян я считал таковым уже довольно-таки давно.

Воздух царапал легкие ледяными коготками. Он был густым, как бульон, который сварили из соленой волны, свежесрубленной сосны и едкого дыма очагов, что клубился над крышами, словно души усопших воинов.

Я взобрался на почерневший от времени и влаги причал и с глубоким вздохом впитал эту дикую симфонию.

Дерево под ногами скрипело и постанывало под тяжестью шагов. Крики чаек, пронзительные и жадные, сливались с грубыми окриками дружинников, рокотом волн о борта и гулом десятков голосов. Главный причал уже занимали драккар Сигурда и его мелкие ладьи- черные, угрюмые, как и их хозяин. Но к ним один за другим, словно морские вороны на пир, подходили меньшие, но крепкие суда вольных бондов. С севера, с юга, с западных фьордов. Остров стекался на тинг.

Высадка проходила под чутким взглядом воинов Бьёрна. Организованно, без суеты. Чувствовалась железная воля, наведшая порядок в этом кипящем котле.

И он сам появился как воплощение этой воли.

Бьёрн шел по причалу, и люди расступались перед ним, как вода перед форштевнем драккара. На нем были парадные доспехи из отличной кожи, отделанные бронзой. Медвежья шкура на могучих плечах делала его вид еще более грозным и суровым. На поясе у Веселого висел лишь боевой нож - символ власти здесь и сейчас, а не войны где-то там. Он был первым среди равных, конунгом, готовым к работе.

Его взгляд нашел мою фигуру. Твердые льдистые глаза смягчились на миг. Он приблизился и встретил меня, как старого друга -медвежьей хваткой и увесистым шлепком по плечу, от которого дрогнула бы крыша в моей новой кузне.

- Жив, Рюрик. И, я вижу, ты не прозябал без дела.- Второй хлопок едва не сбил меня с ног.- Рад видеть.

- И я рад вернуться, конунг.

Он кивнул и двинулся дальше, навстречу следующему прибывающему хёвдингу. Я видел, как люди встречали его: кто с искренней радостью, кто с подобострастием, кто с натянутой почтительностью. Он с каждым обменивался тем же фирменным рукопожатием, смотрел в глаза, бросал ободряющую фразу: «Рад видеть, Халльдор. Как дела в долине?», «Твой сын оправился от раны, Гуннар?». Это была идеальная демонстрация силы- сила контроля, доступности и памяти. Он знал всех и всё.

А мои парни уже растворились в толпе, их обнимали родственники, хлопали по плечам друзья. Эйвинд орал что-то, размахивая руками, рассказывая, наверное, небылицы о наших подвигах. Я же ловил на себе разные взгляды: от любопытных и уважительных до завистливых и враждебных.

Астрид уже спустилась с валуна. Она стояла с другими женщинами у длинного здания ткацкой мастерской. Платок съехал на ее плечи, и ветер играл прядями ее огненных волос. Каждый ее взгляд был глотком янтарного мёда в этой ледяной стуже.

Мой взгляд выхватил еще одну картину. К берегу причалила ладья с севера. Люди выносили на берег носилки, на которых лежал молодой воин, бледный, с затуманенным от боли взглядом. Рядом, опираясь на посох, шел седой, как лунь, хёвдинг. Он был стар, но еще крепок. Морщины трещинами змеились по его лицу. Но синие льдистые глаза еще не утратили воли к жизни. Его звали Ингвар, я слышал это имя. Он что-то говорил Бьёрну, и в его глазах горело ожидание защиты и помощи. Тончайший намек на истинную суть власти: не право приказывать, а долг оберегать.

К вечеру пиршественный зал Бьёрна напоминал гигантский, дымный чертог Вальгаллы. Воздух гудел от голосов, густел от пара горячей еды и дыма смолистых поленьев, пылающих в центральном очаге. Пламя отбрасывало пляшущие тени на резных зверей, украшавших столбы-подпорки и на лица собравшихся.

Столы ломились от яств: это грубый, но сытный пир для воинов. Целые туши баранины, запеченные до румяной корочки, гигантские лососи холодного копчения, темный, душистый хлеб, круги сыра, бочонки с ячменным элем и медовухой.

Бьёрн поднялся с своего высокого кресла. Разговор стих. Он поднял массивный, окованный серебром рог.

- Первый тост- за богов! За Одина, дарующего победу, и Тора, защищающего нас от великанов! Пусть внемлют они нашему тингу!

- За богов!- грохнул в ответ зал. Сотни глоток хлебнули крепкого меда.

- Второй- за предков!- снова прогремел голос Бьёрна.- За тех, чьи кости легли в эту землю, чья кровь дала нам право здесь стоять! Пусть их мудрость ведет нас!

- За предков!

Он сделал паузу, обводя зал взглядом.

- И третий- за мудрость! За мудрость закона, за мудрость слова, что прозвучат сегодня у камня! Пусть предстоящий тинг укрепит Буян, а не расколет его!

Тост был встречен чуть менее громко, но с одобрительным гулом. Многие кивали.

Затем Бьёрн жестом указал на меня.

- Все вы знаете или слышали о новом человеке в наших землях. О Рюрике. Бывшем трэлле, ставшим бондом по праву ума и крови, пролитой на стенах Гранборга. Теперь он сидит с нами у этого очага. Пусть его дела говорят за него громче любых слов!

На меня обрушилась волна взглядов. Оценивающих, любопытных, враждебных. Я просто кивнул. А что тут скажешь?

Прямо напротив меня, через дым очага, сидел Сигурд. Он хмуро поглядывал в мою сторону и изредка наклонялся к одному из своих людей, чтобы переброситься парой слов. Он явно что-то затевал.

Астрид, как член семьи конунга, вместе с другими женщинами помогала разливать напитки. Она двигалась между скамьями с грацией и достоинством. Она приблизилась к нашему столу. Сердце застучало чаще. Она налила эль в мой кубок. Наши пальцы ненадолго встретились. Ее прикосновение было мимолетным, как дуновение ветра, но оно обожгло кожу жарче любого пламени.

Никто, кроме нас, этого не заметил.

Она наклонилась чуть ближе, будто поправляла кубок, и ее шепот ласково коснулся моих ушей:

- Я клала на алтарь Фрейи свежий хлеб. Она благосклонна к тем, кто сеет, а не только жнет.

Я понял намек, и этого мимолетного контакта хватило, чтобы зарядить меня решимостью на все предстоящие битвы.

Когда пир достиг апогея, я заметил того самого старого хёвдинга, Ингвара. Он сидел в стороне, в тени, и не притрагивался к еде. Его взгляд был устремлен в пустоту.

Я тихо встал и отошел от шумного стола. Подошел к нему.

- Хёвдинг Ингвар?- произнес я тихо.- Я видел, вы привезли раненого.

Старик медленно поднял на меня глаза. В них не было доверия, лишь усталая боль.

- Мой сын,- сипло произнес он.- Проколол ногу ржавым шипом во время облавы на волков. Рана почернела. Дух гнили уже коснулся его.

- Можно взглянуть?

Он молча кивнул и повел меня в небольшую каморку рядом с залом, где на грубых носилках лежал его сын. Юноша бредил, его лоб пылал. Я стянул грубое одеяло с его ног. Вонь ударила в нос — это был тошнотворный запах гангрены. Нога ниже колена была черной, распухшей, с сочащейся жидкостью из раны.

Знания из прошлой жизни кричали: ампутация, или смерть. Но здесь и сейчас это было не к месту.

Я не стал ничего лечить. Не стал давать ложных надежд. Я лишь внимательно осмотрел рану, затем поднял взгляд на Ингвара.

- Нужно постоянно промывать рану кипяченой водой с большим количеством соли. Искать желтые цветы, тысячелистник, заваривать крепко и промывать тоже. Менять повязки каждый день, сжигая старые. Это не спасет ногу,- сказал я прямо,- но поможет оттянуть смерть. Пусть боги дадут ему силы.

Ингвар посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло уважение к прямой правде.

- После тинга… - прошептал я еще тише. - Найди меня, и я смогу помочь.

Я без оглядки вышел обратно в шум зала. По спине хлестали взгляды нескольких бондов - они наблюдали за этой немой сценой. Я ничего не просил. И ничего не обещал. Я просто показал, кто я есть, и, возможно, заручился поддержкой еще одного человека.

Пир был в самом разгаре, когда дверь распахнулась и впустила порыв холодного ночного воздуха. В проеме, окутанный дорожной пылью, появился человек. Он был одет как зажиточный купец - в добротный плащ, подбитый мехом. В руке он крепко держал дорожный посох. На его лице вяло плясали тени усталости, но глаза были зоркими и умными.

- Торстейн!- раздался чей-то радостный возглас из зала.- Смотрите, Торстейн-Купец вернулся!

Бьёрн жестом подозвал его к себе. Торстейн поклонился конунгу, а затем обернулся к собравшимся. Шум постепенно стих. Все знали: новости от Торстейна часто стоили больше, чем добыча с целого похода.

- Конунг! Хёвдинги! Друзья!- его голос, привычный к торгу, звучно разнесся по залу.- Я только что с востока. Из земель Ульрика Старого, из Альфборга.

Наступила тишина. Все знали о болезни старого ярла и о напряжении в его владениях.

- Торговать там ныне - дело неблагодарное, - продолжал Торстейн.- Ярл не встает с ложа. Дыхание его слабо, как шепот осеннего ветра. А сыновья его… - купец помолчал для драматического эффекта, - как стервятники, делят еще живое тело его удела. Дружинники пьют в тавернах, не зная, кому будут служить завтра. Народ ропщет. Ждут, чья возьмет.

Зал замер. Картина была ясна и предсказуема: междоусобица, слабость, легкая добыча. Я видел, как Сигурд усмехнулся в усы, его пальцы сжали кубок.

Но Торстейн на этом не закончил. Он сделал паузу и обвел зал взглядом, чтобы убедиться, что все его слушают.

- …И ходят упорные слухи, - произнес он тише, - что младший сын, Торгнир, уже посылал гонцов к Харальду Прекрасноволосому.

В зале будто выключили звук. Даже потрескивание поленьев в очаге стало громким.

- Малец предлагает тому Буян в обмен на войско против своего брата,- добил Торстейн.

Тишину взорвал оглушительный гул. Угроза из гипотетической, далекой, превратилась в прямую, осязаемую и уже почти реализованную. Альфборг был не просто соседней проблемой. Он стал кинжалом, уже занесенным над нашей спиной. Харальд получал не просто союзника - он получал плацдарм у наших границ.

Я посмотрел на Бьёрна. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как сжались его кулаки, лежащие на столе.

На следующее утро каменная площадь Тинга была запружена народом. Люди стояли плечом к плечу - бонды, воины, ремесленники, даже женщины и дети столпились на окраинах. Воздух гудел от сдержанного говора.

В центре, на невысоком холме, лежал древний, испещренный рунами камень- символ закона и справедливости, наследие предков. Рядом с ним стоял Бьёрн в полном боевом облачении, теперь уже с мечом у пояса. По правую руку от него выстроились старейшины, почтенные седовласые мужи. По левую — годи, он прятал свое лицо в глубокий капюшон.

Бьёрн поднял руку. Гул стих, уступая место напряженной тишине.

- Мы собрались здесь не только для суда над мелкими спорами! - его голос врезал по тишине как стенобитный таран. - Мы собрались, потому что к нашему порогу пришла Беда! Враг точит меч у наших границ!

Он сделал паузу, ветер колыхнул его огненные кудри.

- Харальд Прекрасноволосый, конунг Запада, уже не скрывает своих намерений! Его флот растет с каждым месяцем! - Бьёрн кивнул своему херсиру, начальнику разведки. Тот вышел вперед и сухим, бесстрастным голосом стал зачитывать цифры: сколько драккаров видели у западных островов, сколько воинов собирается под знамена Харальда. Цифры были пугающими. Война из вероятности превращалась в неизбежность.

- Но это еще не все! - продолжал Бьёрн, когда херсир закончил. - Как вы слышали, беда приходит и с востока! Альфборг, удел нашего соседа и бывшего противника Ульрика, слабеет! Его сыновья, ослепленные жаждой власти, готовы продать землю предков тому, кто предложит больше! Они готовы впустить Харальда к нам в тыл! Вопрос не в том, быть ли войне. Вопрос в том, как нам выстоять!

Он обвел взглядом площадь.

- Мой первый вопрос к тингу: что делать с Альфборгом?

Слово попросил Сигурд. Он вышел на открытое пространство перед камнем, его фигура дышала мощью и уверенностью.

- Что делать? - его голос прозвучал громко и презрительно. - Слабый должен быть поглощен сильным! Пока эти щенки грызутся за кость, мы должны действовать! Выступим сейчас же! Возьмем Альфборг штурмом, пока их стены не укрепили наемники Харальда! Мы заберем их земли, их железо, их женщин! Сила - вот единственный язык, который они поймут!

Его простая и кровожадная речь нашла отклик у многих воинов. Раздались одобрительные крики.

Не знаю, почему я это сделал… Наверное, просто не хотел очередной бойни. Я вышел вперед, чувствуя, как сотни глаз царапают мне спину. Сигурд бросил на меня презрительный взгляд.

- Сила - это не только меч, - начал я, и мой голос, к счастью, не дрогнул. - Я видел земли Ульрика. Вернее, я видел его народ. Народ, измученный болезнью ярла и поборами его сыновей. Они не хотят войны. Они хотят порядка и хлеба.

Я обратился к Бьёрну и старейшинам.

- Я предлагаю отправить посольство. С хлебом и… лекарством. - Я сделал акцент на последнем слове. - Я знаю средства, что могут облегчить страдания, подобные болезни ярла Ульрика. Давайте предложим им не ярмо, а руку помощи. Поможем ярлу, заручимся поддержкой народа, а потом предложим его сыновьям вассальный договор под защитой Буяна. Их земли станут нашим щитом, а не камнем преткновения. Это выгоднее и долговечнее грабежа.

Совет старейшин раскололся. Одни кивали, другие качали головами. Среди бондов тоже начался ропот. Сигурд побагровел. Бьёрн выслушал обе стороны, его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

- Это дело серьезное и не терпит спешки, - произнес он наконец. - Я выслушал обе стороны. Тинг откладывается до полудня. Я должен обдумать оба пути.

Решение было мудрым, но оно давало Сигурду время подготовиться для атаки на мою репутацию. Я это чувствовал.

Когда тинг возобновился, Сигурд первым вышел вперед. Его презрение сменилось холодной и опасной деловитостью. Он заговорил о Законе.

- Конунг! Старейшины! - громыхнул он. - Мы говорим об Альфборге, но забываем об угрозе внутри наших собственных стен! Об угрозе нашим устоям!

Он повернулся и указал на меня пальцем, словно копьем.

- Этот человек, Рюрик, своим плугом и своей мельницей, своими новыми методами нарушает древний уклад! Он сбивает цены на зерно и железо, лишая моих людей и меня- законного ярла - законного дохода! Он ворует! Но ворует не скот, не серебро! Он ворует благополучие, данное нам богами и предками! Его новшества - это скрытая кража! Они сеют раздор и зависть среди бондов! Одни богатеют, другие нищают! Он разъедает основу нашего общества изнутри!

Я мысленно ему поаплодировал. Это был гениальный ход. Он апеллировал к самому темному и консервативному — к страху перед переменами, к зависти, к букве древнего закона, который не предусматривал «повышения эффективности».

- Но я не требую крови! - продолжал Сигурд, обращаясь к старейшинам. - Я требую Закона! Объявите его фригридом! А все его имущество, все эти его «чудесные» постройки, конфискуйте в счет упущенной выгоды и возмещения ущерба моему уделу и моим людям!

Тишина кольнула затылок. Объявить вне закона — значило, что любой мог безнаказанно убить меня и забрать мои земли. Это была смертная казнь, одетая в тогу справедливости.

Понятное дело, я не стал молчать. Доводов в свою защиту у меня было предостаточно. Я вышел в круг. Внутри все кипело, но я заставил себя дышать ровно.

- Сигурд говорит о законном доходе, - начал я, и мой голос прозвучал на удивление ясно. - Хорошо. Давайте говорить о законном. - Я сделал знак Эйвинду. Тот вынес и поставил перед старейшинами глиняный кувшин. Я опрокинул его. На землю посыпались десятки глиняных бирок - моих учетных записей. - Вот свидетельства. Расписки. Подсчеты. Я платил Сигурду дань. Какую? В три, в пять раз превышающую обычный оброк! Я платил, потому что закон обязывает бонда платить ярлу! Я платил, хоть это и было грабежом!

Я поднял одну из бирок.

- Чтобы выжить и заплатить такую дань, мне пришлось стать изворотливее. Да. Но не это главное! - Я повысил голос, обращаясь уже ко всем собравшимся. - Моя мельница мелет муку не только для меня! Моя кузница ковала топоры и ножи для половины бондов, которые здесь стоят! Я делился зерном с голодающими, когда Сигурд выбивал из них последнее! Дешевый хлеб и крепкое железо - это не колдовство! Это щит против голодной зимы и меч против Харальда!

Я повернулся к Сигурду и прямо указал на него.

- А он… он готов оставить вас слабыми! Готов проиграть будущую войну только ради того, чтобы его амбары ломились от добра, которое он отнял у вас! Он обвиняет меня в предательстве устоев? Нет! Это он предает ваши интересы! Предает Буян! Ради своей жадности!

Мое смелое и беспрецедентное обвинение повисло в воздухе...

Наступила пауза. И первым нарушил ее толстый, раскрасневшийся бонд Йормунд. Он, тяжело дыша, выкатился вперед.

- Это правда! - прохрипел он. - Рюрик спас моего сына от лихорадки, когда все знахари отказались! И зерно мне в долг дал, когда мои поля вымерзли! А Сигурд прислал сборщиков дани на следующий же день!

За ним вышел Торгрим, могучий кузнец. Он молча положил на камень тинга два топора. Один - старый, с кривым обухом и щербатым лезвием. Другой - новый, откованный в моей кузнице, с ровным, острым лезвием и удобной рукоятью.

- Сила - в голове, - хмуро произнес он, указывая на новый топор. - Этот рубит лучше и держит заточку дольше. Наши воины должны быть вооружены лучшим. Я голосую за того, кто дает лучшее железо!

Но главный удар нанес старый Ингвар. Он медленно, опираясь на посох, вышел к камню. Его глаза были устремлены на Бьёрна и старейшин.

- Мои земли на севере, - начал он, и его старческий голос, тихий и хриплый, заставил всех прислушаться. - Волки там голодны, а люди - суровы. Мы платим дань не для того, чтобы нас грабили. Мы платим за защиту. Сигурд говорит о порядке. А я спрашиваю: где был его порядок, когда шайка разбойников с материка вырезала хутор моего брата? Мы ждали помощи месяц! А этот… Рюрик… - он кивнул в мою сторону, - не будучи мне ничем обязанным, посмотрел на рану моего сына. Не требуя ничего взамен. Я голосую не за нового человека. Я голосую за тот порядок, где умеют не только брать, но и давать. Где сила - в умных руках, а не в тяжелом кулаке.

Его слова били не в бровь, а в глаз.

Астрид, как женщина, не могла говорить на тинге. Но она стояла рядом с женой Бьёрна на краю площади. И когда наступила следующая напряженная пауза, она громко, ясно и с достоинством, обращаясь к Ингвильд, но так, что слышно было всем вокруг, сказала:

- Мудрая хозяйка всегда отличает зерно от плевел. И ценит того, кто приносит в дом хлеб, а не ссоры.

Ингвильд, важная и невозмутимая, повернула голову к ней, а затем одобрительно положила свою руку поверх руки Астрид. Это было молчаливое, но мощнейшее благословение. Женское мнение, мнение хранительницы очага, прозвучало громче любого мужского крика. Оно показывало, на чьей стороне симпатии не только племянницы конунга, но и его жены.

Спустя какое-то время Бьёрн поднялся с места.

- Я понимаю основную причину вашего конфликта, друзья… Она кроется не в зерне или железе. Тут кое-что другое… - конунг стрельнул добрым взглядом в сторону Астрид. -Но, заслушав все стороны, я принял решение, - его голос был тяжел, как мельничный жернов. - Я не собираюсь сейчас разбрасываться верными людьми. Угроза с Востока стала огненной. Нам нужен не просто союз. Нам нужен надежный буфер. Это сейчас главное! Рюрик!

Я выпрямился.

- Ты возглавишь посольство в земли Ульрика. Не дай Альфборгу пасть в объятия Харальда. Используй все: дары, слова, свое искусство врачевания для старого ярла. Прояви дипломатию. Но… - он сделал многозначительную паузу. - если совет Альфборга окажется глух к голосу разума… действуй по обстановке. От твоего успеха будет зависеть многое.

И я понял, что мне только что дали разрешение на любые действия. На подкуп, на угрозы, на диверсии, на убийство. Не хотелось бы до этого доводить...

- Сигурд!- продолжил Бьёрн. - Ты слишком сильно разбабился! Ведешь себя, как курица-наседка! Пусть Ульф сам докажет, что достоин руки моей племянницы! Он - испытанный воин. Его доблесть не должна быть под вопросом. Пусть возьмет два драккара. Пусть найдет и уничтожит разведывательные лагеря и корабли приспешников Харальда на западных островах. Пусть его меч будет моим ответом на угрозы тирана!

Бьёрн сработал, как настоящий политик. Он отправлял Ульфа на опасное, почти самоубийственное задание, прикрыв это риторикой о доверии и доблести.

- А на Пиру Зимней Ночи я выслушаю ваши отчеты, - заключил Бьёрн. - Ваши заслуги будут измерены не в серебре, а в безопасности Буяна. Победа или поражение одного - есть победа или поражение всех нас.

Он повернулся и ушел, оставив за собой взрыв обсуждений...

Глава 2

Косые и жидкие солнечные лучи пробивались сквозь дымовую завесу тронного зала. Они выхватывали из полумрака лики резных деревянных зверей. Те, в свою очередь, скалились на столбах-подпорках и готовились к прыжку. Пахло соломой, медом и деревом.

Я стоял перед Бьёрном, сжимая в кармане плаща вощеную дощечку со своими черновиками. Конунг полулежал в своем кресле, и неспешно чистил ногтем медвежий коготь на массивной золотой гривне. Его взгляд был тяжелым и оценивающим.

- Конунг, я еду не как воин, а как твой глашатай и лекарь, - начал я, тщательно подбирая слова. - Моим клинком будет слово, а доспехами станет разум. Но даже лучшей стратегии нужен вес. Прошу, дай мне знак, который будут уважать в Альфборге. И... обеспечь безопасность моего хутора. Зерно и сталь, что зреют там, нужны Буяну, а Сигурд смотрит на них слишком жадно.

Бьёрн закончил с когтем, подул на него и медленно поднял на меня свои синие глаза. В них мелькнула усталая усмешка.

- Бывший трэлл учит меня стратегии и осторожности? - его низкий и хриплый бас пророкотал, как гром под землей. - Это хорошо. На самом деле я ждал тебя. Я дам тебе ключ от многих дверей.

Он с силой снял с мизинца массивное серебряное кольцо. На нем был вырезан волк, вцепившийся в собственный хвост - символ вечного цикла и власти.

- Это мой знак. Он покажет, что за тобой стою я. А на твой хутор я пришлю Хакона и его десяток. Старый хрыч предан мне, как пёс, и ненавидит Сигурда за старую обиду. Он будет твоей стеной. - Бьёрн протянул кольцо. - Но помни: если ты провалишься, я не признаю ни этого кольца, ни тебя. Ты для них станешь самозванцем, а твоя голова украсит частокол Альфборга.

Он отдал мне часть своей власти, но тут же оговорил все условия. Классика. Игра опасная. Но Хакон... это хороший ход. Личная вражда - лучший гарант верности. Сигурд не посмеет тронуть хутор под предлогом защиты, если там будет ветеран с личным счетом.

Я взял кольцо. Металл был невероятно тяжелым и холодным, будто вобравшим в себя всю суровую волю конунга.

- Я это понимаю, - сказал я, сжимая украшение в кулаке. - И я не подведу тебя, конунг.

- Смотри, Рюрик... - Бьёрн шутливо погрозил мне пальцем и отвернулся, показывая всем видом, что аудиенция окончена.

Сразу после разговора с конунгом, я нашел человека Бьёрна и первым кораблем отправился в Гранборг. Нужно было решить еще несколько вопросов перед отплытием. Понятное дело, мои друзья увязались за мной. Но я не возражал. С ними было спокойнее.

Яркое полуденное солнце заливало мой хутор, превращая его в крепость света и труда. Пахло свежей стружкой, дымком из кузницы и теплым хлебом. Мои люди столпились вокруг - Эйвинд, Хальвдан, Ивар, а рядом с ними, прислонившись к косяку амбара, стоял тот самый Хакон.

Ему было лет пятьдесят, но выглядел он на все семьдесят. Его лицо потрескалось от глубоких морщин и шрамов, а густая серебристая шевелюра была порядком изъедена плешью. Самый страшный шрам тянулся через пустую глазницу, прикрытую грубой кожаной повязкой.

- Конунг приказал - вот я и пришел, - прохрипел он, едва я закончил объяснять план работ. У него был неприятный скрипучий голос, будто кто-то рубил киркой камень у него в глотке. - Но будь я проклят, если понимаю, зачем ему понадобился травник с придурью. Мы должны громить лагеря Харальда, а не ползать по болотам и вымаливать милость у полусдохшего ярла.

Эйвинд, будучи моим самым ярым другом и защитником, нахмурился и шагнул вперед.

- Успокойся, Хакон. Твоему топору ещё будет работа. А пока - послушай, что Рюрик говорит. У него в голове не опилки.

- Моя задача - дипломатия и знание, - четко сказал я, ловя единственный глаз Хакона. - Твоя, Хакон, - быть моей тенью здесь. Я хочу, чтобы ты следил за моими владениями и поглядывал за людьми Сигурда. Я уверен, что он нападет. Он делал это уже не раз. Ты и твои люди - мои глаза и щит. Без вас здесь всё пропадет...

Хакон был диким и старым волком. Его невозможно было приручить. Но вот его ярость можно было направить в нужное русло. Его ненависть к Сигурду - острый клинок. Главное - держать его острием от себя.

Я повернулся к Торбьёрну и Эйнару, которые робко стояли поодаль.

- Вам вдвоем придется здесь сразиться за изобилие. Вы должны сохранить порядок. Поля, скот, мельницу. - Я протянул им дощечку с начертанной схемой. - Если дождей будет мало, проройте канавы от ручья вот здесь. Справитесь?

Старый Торбьёрн взял дощечку дрожащими руками. Он уже смотрел на меня без раболепия. Но в глазах старика читалась суровая ответственность свободного человека.

- Справимся, хёвдинг. Не подведем!

Хакон лишь фыркнул и отошел в сторону, к своему угрюмому десятку. Они перекинулись парой слов, заржали как кони, и демонстративно начали точить свои топоры. Такие люди мне сейчас и были нужны… Грубые и сильные…

По возвращении в Буянборг, я сразу же направился к будущему капитану нашего дипломатического предприятия. Благо Бьёрн всё утряс заранее. Правда, он также предупредил, что нужный мне человек, не отличается добрым и покладистым нравом. Но я чувствовал, что мы поладим.

Гавань гудела, как растревоженный улей. Скрипели канаты, хлопали паруса, кричали чайки. Воздух был острым и соленым. У причала покачивался крепкий «карви» - не длинный боевой драккар, а широкое, вместительное торговое судно. Его капитан, Эйнар по прозвищу Седая Борода, опирался на бортик и смотрел на мою приближающуюся фигуру с немым, откровенным презрением. Его лицо было выдублено ветрами в коричневую, потрескавшуюся кожу.

- Ты и есть тот целитель, что будет указывать мне курс? - бросил он, не дожидаясь приветствия. - Запомни: на моем корабле две власти - я и море. Твои штучки остаются на берегу. Одно неверное слово о навигации - и ты отправишься до Альфборга вплавь. Договорились?

Я подавил первую вспышку раздражения. С такими, как он, сила была в спокойствии.

- Я здесь не чтобы указывать, Эйнар. Я здесь чтобы слушать, - ответил я ровно. - Расскажешь о течениях и восточных ветрах? Мои знания суши бесполезны против твоей стихии.

Капитан на мгновение опешил, ожидая иного ответа. Презрение в его глазах сменилось настороженным любопытством.

- Гм. Это можно… Это верно... - пробурчал он и повернулся к команде. - Чего уставились? Грузите припасы!

Не говоря ни слова, я скинул плащ и встал рядом с его матросами, взвалив на плечо тяжелый тюк с вяленой олениной. Работа была знаком уважения к его авторитету. Эйнар молча наблюдал, а затем коротко кивнул. Первый лед между нами был сломан.

Далее, после знакомства, я отправился на складской двор у причала. Там царила суета. Рабы и матросы сновали с тюками, готовя груз к отправке. Но я лично проверял каждый сверток, каждую бочку. Я заставлял вскрывать мешки с мукой и пересыпать зерно золой от жучка. Между сложенными меховыми шкурами я укладывал сухие листья папоротника - против моли.

- Рюрик, да мы и так все довезем! - бросил внезапно появившийся Эйвинд. Он смотрел на мои действия с недоумением и почесывал затылок. - Мы же не шелка везем, а обычный товар.

- Нет. Это не просто товар, - отрезал я, завязывая очередной мешок. - Это наше оружие. Наше лицо. Тля съест ткань, жучок - муку, и наше посольство превратится в толпу жалких нищих, которых даже к порогу не пустят. Победа начинается здесь, у складского сундука. В мелочах.

Отдельно я отложил два топора и три длинных ножа - лучшие образцы из моей кузницы. Лезвия были отполированы до зеркального блеска, рукояти удобно лежали в руке, сталь звенела от качества.

- Это для Ульрика и его сыновей, - пояснил я. - Демонстрация силы. Не той, что ломает ворота, а той, что их строит. Пусть увидят, какое железо куют на землях Буяна.

Эйвинд присвистнул, проводя пальцем по идеальной кромке лезвия.

- Понял, хитрый лис… Понял...

Рассвет застал нас на заболоченной низине у ручья. Воздух стелился густым молочно-белым туманом. Слуха касались лишь тихий плеск воды и тревожный крик одинокой птицы. Мы с Эйвиндом, обутые в высокие сапоги, осторожно ступали по зыбким кочкам. Я шел впереди, вглядываясь в заросли, с плетеной корзинкой через плечо.

- И мы полезли в эту грязь из-за сорняков? - ворчал Эйвинд, с трудом вытаскивая ногу из жижи. - Ульрику, говоришь, помогут? Сомневаюсь я. Лучше бы хороший секирой ему по башке - все боли как рукой снимет!

Я не удержался от улыбки. Его прямолинейность была освежающей.

- Но есть одна беда. Мёртвые не заключают союзов, друг мой. Смотри: это таволга. Видишь, белые пушистые соцветия? Их отвар сбивает жар лучше любого знахарского зелья. А кора этой ивы... - я аккуратно срезал острым ножом полоску коры, - в ней скрыта сила против самой лютой боли в костях. Это не колдовство, Эйвинд. Это знание, выстраданное тысячелетиями. Сила, которую не увидишь глазами, но ощутит всё тело. Природа - величайший и самый щедрый аптекарь, надо только знать, где искать.

- Аптекарь? Что это такое? - недоуменно спросил меня Эйвинд.

- Э… То же самое, что и целитель, только он занимается продажей зелий и разнообразных мазей. - стал выкручиваться я. - На юге таких много! Вот, смотри, - сказал я, передавая ему охапку растений. - Их нужно сушить в тени. Потом настаивать на самом крепком пойле, что найдем. Чем крепче, тем лучше вытянет силу из этих стеблей.

Эйвинд взял травы с видом человека, согласившегося на сомнительную авантюру, но в его глазах читалось пробуждающееся уважение к непонятному ему знанию.

***

В главной горнице Гранборга было холодно и пусто. Сигурд Крепкая Рука стоял у грубо сколоченного стола, на котором была развернута простая карта - выжженные на коже очертания берегов, кружки поселений. Его палец с нажимом прошелся по линии восточного побережья.

Дверь открылась беззвучно. Вошел человек. Его звали Карк, и он был человеком без возраста. Его лицо не выражало ровным счетом ничего - ни любопытства, ни страха, ни нетерпения. Он просто был идеальным инструментом для темных дел.

Сигурд даже не повернулся к нему.

- Он поплывёт, - тихо произнес ярл. - С целым арсеналом подарков и сладких речей. Нельзя допустить, чтобы старый Ульрик их проглотил. Понимаешь?

Он наконец поднял взгляд на Карка и увидел, как тот с пониманием кивнул.

- Возьми лёгкую ладью. Быструю, как мысль. Будь их тенью. Если Рюрик будет близок к успеху... должно случиться несчастье. Нападение разбойников или несчастный случай на охоте... что-то такое. Рука Харальда вездесуща, не так ли? Все должны в это поверить.

- Будет сделано, ярл. - сказал Карк, прижав руку к сердцу. - Они ничего не увидят и никого не найдут.

Когда дверь за ним закрылась, Сигурд снова уставился на карту. Его губы сложились в подобие улыбки.

- Пусть Бьёрн рычит в своей берлоге. - бросил он себе под нос. - После смерти своего любимого «дважды-рожденного» он будет так жаждать победы, что примет любую. И этой победой будет мой Ульф, вернувшийся с головами врагов. А я получу его земли и окончательно сломлю хребет этому выскочке!

***

Военный причал Буяна гудел от активности. Сотни людей готовили драккары к выходу в море. Блестела на солнце сталь топоров, гудели натягиваемые канаты, слышались грубые шутки и команды. Ульф, затянутый в новую кольчугу, обходил свои корабли с видом молодого и уверенного в себе хищника. Его взгляд выискивал малейшую недоделку, малейший изъян.

Он остановился рядом со своим другом и первым рулевым, Торнвальдом, и кивнул в сторону торгового карви, у которого суетилась команда Рюрика.

- Смотри, Торнвальд: они вскоре поплывут торговать и лечить, - сказал Ульф, и в его голосе звучало ледяное презрение. - Ползать на коленях перед больным стариком, вымаливать его благосклонность. Мы же повезём сталь и огонь. Мы привезем головы врагов и их знамёна, брошенные в грязь. И тогда все увидят... в том числе и Астрид... кто настоящий воин, чья кровь горяча, а чья - холодная водица!

Торнвальд молча кивнул, его верность была непоколебима.

- Отец прав. - продолжил Ульф. - Все его дипломатические уловки - утехи трусов и стариков. Сила - единственный язык, на котором говорит мир. Я сокрушу врагов Буяна, и моя награда будет по праву моей. По праву крови, по праву сильного!

***

Мы нашли уединенную бухту в стороне от шумных причалов, где высокие скалы укрывали нас от посторонних глаз. Солнце, клонясь к закату, заливало все вокруг жидким золотом и медью, а вода у берега почернела, как ежевичное вино. Воздух был тихим и теплым. В нем прятались далекие крики чаек и шепот волн.

Астрид, поджав длинные ноги сидела на гладком и прогретом за день камне. Она сняла платок, и ветерок ласково трепал ее рыжие волосы. Тонкие огненные пряди пахли дымом очага и полевыми травами. Я сел рядом, и наше плечи едва соприкоснулись. От этого легкого прикосновения по коже пробежали мурашки.

Девушка всматривалась в уходящую за горизонт багряную дорожку, оставленную солнцем.

- Я сегодня с утра приходила сюда, - тихо заговорила она, ее голос сливался с шуршанием воды. - Стояла и слушала, как море дышит. Оно такое спокойное сейчас, ласковое. Таким я его и запомню, пока тебя не будет. Таким я его и позову, когда буду просить Ньерда отпустить тебя назад целым и невредимым.

Она повернула ко мне лицо. Закат подсветил ее со спины, а в голубых глазах заиграли золотые искорки.

- Возвращайся ко мне, - сказала она. - Просто возвращайся. Чтобы мы могли снова вот так сидеть и молчать. Чтобы я могла снова чувствовать твое плечо рядом.

Все слова вдруг показались мне ненужными и пустыми. Вместо ответа я просто обнял ее за плечи и притянул к себе. Она легко, почти невесомо склонила голову мне на грудь. Мы сидели так, не двигаясь, слушая, как бьется друг у друга сердце - ровно и сильно. К запаху полевых трав добавился сладковатый аромат вереска.

Ее пальцы бессознательно гладили грубую ткань моего плаща, и в этом жесте было столько нежности и доверия, что перехватило дыхание.

Потом она подняла на меня глаза, и мы поцеловались. Медленно, без спешки, словно у нас была целая вечность. Этот поцелуй был соленым от морского ветра и сладким от чего-то своего, что было только между нами. В нем не было страсти бури, лишь глубокая, безмятежная уверенность тихой гавани, в которой можно было переждать любой шторм.

Когда мы наконец разомкнули губы, она смущенно улыбнулась. И в этой улыбке был весь мой Буян, ради которого стоило плыть на край света.

В день отплытия мы отправились к вёльве за предсказаниями. Такова была сила традиций!

Тропа к священной роще вилась меж мшистых валунов, словно сама природа старалась скрыть это место от праздного взгляда. Гул гавани и крики чаек остались далеко позади, их сменила оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев под ногами да отдаленным стуком дятла.

Сама роща встретила нас сумраком и прохладой. Вековые дубы и ясени сплели свои кроны в плотный полог, сквозь который пробивались лишь отдельные, пыльные лучи солнца, освещая ковер из папоротников и мха. Воздух был насыщен запахом влажной земли и перегноя.

На стволах деревьев, на отдельных камнях, темнели руны, вырезанные руками давно ушедших поколений. Некоторые были стерты до неузнаваемости, другие - выглядели свежими и четкими.

Мы шли молча, с благоговейным страхом взирая на окружающее нас величие. Атмосфера этого места не терпела суеты и пустых слов.

В центре рощи, на самом большом и плоском камне, сидела вёльва. Она была частью этого пейзажа, таким же древним и незыблемым, как корни деревьев, оплетавших камень. Ее глаза, мутные и покрытые бельмом, смотрели куда-то сквозь нас. Одета она была в темные, потертые одежды, а на ее коленях лежала связка засушенных трав и костей.

Капитан Эйнар, как старший, первым склонил голову и изложил цель нашего путешествия, его голос звучал непривычно тихо и почтительно. Вёльва не двигалась, казалось, она не дышит. Затем ее рука, больше похожая на скрюченную ветвь, медленно поднялась и жестом подозвала меня.

Я сделал шаг вперед, чувствуя, как на меня устремляются взгляды всей команды. Холодный трепет пробежал по спине. Вёльва будто прислушивалась к чему-то вокруг, ее голова чуть склонилась набок.

Еще мгновение - и она резко, с неожиданной силой ткнула костяным пальцем мне в грудь, затем резко махнула рукой на восток, потом на запад. Движения были отрывистыми, резкими, словно ею двигала неведомая сила. Потом она наклонилась и, водя своим костяным пальцем по влажной земле, прочертила линию. Она была неровной и обрывистой. Посредине линия раздваивалась, образуя подобие развилки, и расходилась в разные стороны.

Эйнар, стоявший за моей спиной, ахнул.

- Двойной путь, - прошептал он, и в его голосе звучал суеверный ужас. - Удача для одного, гибель для другого. Или... раздвоение одного пути. Один человек, но две судьбы.

Команда замерла. И на эту звенящую тишину сверху обрушился черный клин. Вороны.

Их было много. Они пронеслись так низко над нашей головой, что я почувствовал взмах крыльев, а их карканье было оглушительным и зловещим. Птицы проследовали строго на восток и скрылись в кронах деревьев.

Для моих спутников-викингов это было знаком огромной силы. Знаком Одина. Бога, который был не только покровителем воинов, но и богом-шаманом, богом-провидцем, богом виселиц. Многие из них побледнели, другие начали шептать молитвы, осеняя себя знаками молота Тора.

Вёльва, совершив свой обряд, казалось, забыла о нашем существовании. Она уставилась в пустоту перед собой, и ее губы беззвучно зашевелились.

Я стоял, пытаясь осмыслить увиденное. Рациональная часть моего сознания, выкормленная книгами и логикой, кричала о суевериях, о случайном стечении обстоятельств. Но другая, глубинная, та, что прорвалась сквозь века и смерть, чувствовала леденящий укол истины.

Это была карта моего пути. Восток - к Ульрику, к переговорам. Запад - туда, где Ульф ведет свою войну. И линия между ними раздваивается. Сигурд, наверняка, готовил мне западню. Его тень уже легла на мой маршрут. Мой путь буквально раздваивался между дипломатией и кинжалом в спину. А вороны... вороны всегда летят на пир. Вот только на чей в этот раз?

Так или иначе, а отступить мы не могли. Покинув рощу, мы сразу погрузились на корабль и отправились в путь.

Первые дни плавания слились в однообразную череду: свинцовая вода, пронизывающий ветер, крики чаек.

В этот раз я опять боролся с подступающей тошнотой. И это было странно, ведь мне казалось, что я уже навеки избавился от этой напасти… А вот Расмуса - брата Эйнара - морская болезнь обходила стороной, зато его ворчание было постоянным и однообразным.

- Я всю жизнь провёл в седле и на палубе, а не в грязи по колено! - бубнил он, пристально глядя на горизонт. - Бессмысленная затея! Торчать на этой посудине, пока настоящие воины будут крошить врагов!

Я с трудом оторвался от борта и со слабой усмешкой парировал:

- Зато теперь твои сапоги будут самыми чистыми во всём Альфборге. Ни кома грязи.

Старый воин фыркнул, но на секунду смолк.

Вечерами, когда стихал ветер и на небе вспыхивали первые звезды, капитан Эйнар подходил ко мне. Он показывал на облака, на оттенок воды, на поведение птиц.

- Видишь эти когти на западе? - говорил он. - К вечеру будет шторм. Море дышит, парень. И ему плевать на твои знания о суше.

Однажды ночью, глядя на россыпь звезд, я не удержался.

- Эйнар, а ведь если взять угол между Полярной звездой и кромкой волны... можно примерно вычислить, как далеко мы ушли на север...

Капитан резко повернулся ко мне, его глаза в темноте блеснули подозрительно.

- Ты откуда такое знаешь? Такое чувство, будто не суше ты вырос, а в пещере у морского мудреца...

Я отделался общими фразами о «книгах купцов с юга», но его молчаливое уважение ко мне после этого возросло.

Мы шли уже несколько дней, когда Эйнар решил свернуть к незнакомому скалистому острову - он хотел починить оснастку и пополнить запасы пресной воды. К вечеру небо затянулось свинцовыми, тяжелыми тучами, предвещая скорый шторм.

Пока викинги возились у корабля, мы с Эйвиндом, взяв бурдюки, углубились в чахлый лесок в поисках родника. Идя по звериной тропе, Эйвинд внезапно остановился и насторожился, как пес.

- Стой. Здесь кто-то был.

Он наклонился и тронул рукой кучку золы, присыпанную землей и хвоей.

- Не рыбаки, - мрачно заключил он. - Рыбаки не прячут следы. И недавно. Угли еще теплые.

Мы осторожно, с оружием наготове, стали осматривать место. Обглоданные кости, разбитый глиняный кувшин... И тогда Эйвинд поднял с земли обломок. Это был наконечник стрелы. Дорогой, прекрасно выделанный. Явно не местного производства.

Тревога сжала мне горло.

Крадучись, как тени, мы обошли почти весь остров. Расмус, услышав наши тихие сигналы, бесшумно присоединился к нам. Клинок его боевого ножа уже был наготове.

С противоположного берега, из крошечной, скрытой скалами бухты, поднималась тонкая струйка дыма. Мы залегли на каменном гребне, вглядываясь вниз.

Там, у хорошо замаскированной под скалами легкой ладьи, сидели трое мужчин. Они говорили тихо, их лица были скрыты капюшонами. Один из них встал, чтобы бросить охапку хвороста в догорающий костер. От резкого движения его плащ расстегнулся.

И я увидел, как на его груди блеснула массивная застежка - бронзовый диск с узнаваемым родовым знаком Сигурда Крепкой Руки: два перекрещенных боевых топора.

Это явно была не разведка... Видимо, Сигурд не стал ждать. Он выслал своих людей нам вдогонку. Они были здесь, на этом острове, и, наверняка, ждали удобного момента. Наш поход только начался, а мы уже оказались в капкане между молотом надвигающегося шторма и наковальней предательства.

Дождь, который лишь накрапывал, внезапно хлынул с новой силой, застилая глаза ледяными струями. Мы замерли в кустах, промокшие и осознавшие всю глубину ловушки. Тихий, зловещий шелест раздался рядом - Эйвинд поудобнее перехватил свой клинок.

В голове стоял один вопрос, который не давал мне покоя… Численность врага. Эти трое явно были лишь малой частью большого отряда.

Но решение надо было принимать сейчас. Атаковать? Попытаться обойти их и скрытно вернуться к кораблю? Или бежать, рискуя быть обнаруженными и настигнутыми в открытом море?

Клинок в руке Эйвинда ждал. А море рокотало, как голодный зверь… И я не знал, что делать...

Глава 3

Дождь отвешивал холодные пощечины и превращал мир в серую мглу. Я стоял, вжимаясь в мшистый склон, и чувствовал, как холодная дрожь галопом скачет по спине.

Эта сигурдова троица сидела у своего потаенного костра, даже не подозревая, что за ними наблюдают. Но главный вопрос никуда не делся и продолжал висеть в воздухе: что делать?

Атаковать?

Трое против троих - казалось бы, честно. Но кто знает, сколько их еще скрывается на этом острове?

Бежать?

Они услышат, начнется погоня... Возможно, они позовут других, и мы приведем эту свору прямиком к нашему беззащитному кораблю на отмели.

Эйвинд сжал рукоять своего клинка, его взгляд кричал: «Командуй!». Расмус, мрачный и молчаливый, уже достал из-за пояса тяжелый боевой топор, его пальцы привычно обхватили рукоять.

Мысли метались, как пойманные в силок птицы. Логика и холодный рассудок историка кричали: «Неизвестность! Риск! Отступи!». Но другая часть, та, что уже проросла в этом мире из железа и крови, шипела: «Ждать - значит позволить им ударить первыми. Они охотники. Мы - дичь. Поменяйся с ними ролями».

Я сделал глубокий вдох, вбирая в себя запах мокрой хвои, гнили и дыма чужого костра. Страх сжался в комок где-то внизу живота, оставив голову на удивление ясной. Я медленно положил ладонь на руку Эйвинда, заставляя его опустить клинок. Потом посмотрел на Расмуса и покачал головой. Топор исчез.

- Останьтесь здесь. Без моей команды - не суетитесь. Если начнется бой - бегите к кораблю и предупредите Эйнара.

- Куда ты? - прошипел Эйвинд, его глаза расширились от непонимания.

- На переговоры, - я криво усмехнулся и, не дав им опомниться, выбрался из укрытия и пошел вниз по склону, прямо к костру.

Я шел уверенно, громко шлепая по грязи и нарочито ломая ветки. Я хотел, чтобы меня заметили. Мои ладони были пусты и открыты, плащ откинут назад, чтобы было видно, что за оружием не тянусь.

Первым меня заметил тот, что был с застежкой Сигурда. Его рука молниеносно рванулась к мечу у пояса. Двое других вскочили, как по команде, отпрыгнув от огня и образуя полукруг. Трое против одного. Идеальные условия.

- Эй, друзья! - крикнул я, останавливаясь на почтительной дистанции. - Не ожидал встретить в такой дыре душевную компанию! Вы с пропавшего драккара Сигурда Крепкой Руки? Конунг Бьёрн уже третий день рыщет по морю, ищет вас после того шторма!

Я вложил в голос максимальную, наигранную радость и облегчение. Игру нужно было вести безупречно.

Незнакомцы переглянулись. Тот, что с застежкой, сузил глаза. Он был старше остальных. Борода с проседью. Серые злые глаза. Выбритый до блеска череп. Главарь.

- С чего ты взял, что мы люди Сигурда? - спросил он. Легкая хрипотца, определенно, подходила его басу.

Я сделал удивленное лицо и указал на его плащ.

- Да ваша экипировка кричит об этом! Такие плащи есть только у хускарлов Гранборга. Я сам оттуда, с соседнего хутора. Один парень видел, как вас накрыло волной. Все думали, вы морских монстров разозлили и отправились к ним в гости на дно. Рад, что ошибся! Конунг щедро наградит того, кто найдет его верных воинов!

Я видел, как в его глазах шла борьба. Он оценивал: дурак ли я, или пытаюсь обмануть его? Поверить в эту сказку было сложно, но и сразу зарубить гонца с хорошими новостями он не мог. Это могло быть очень опрометчиво.

- Нас не накрыло, - буркнул он наконец, слегка расслабившись. - Мы... выполняли особое задание ярла. Секретное. Ты один?

- Нет, с двумя ребятами, - я честно кивнул в сторону леса. - Они там зашивают распоротый бурдюк. А я решил проведать, чей тут дымок. Может, присоединитесь к нам? У нас есть пара кружек доброго эля. Обсудим, как лучше к конунгу вернуться с доброй новостью.

Наступила пауза. Дождь с новой силой забарабанил по капюшонам. Я увидел, как его взгляд скользнул по моей простой одежде, по отсутствию дорогих украшений. Не воин. Ничтожество. Он принял решение. Его губы тронула едва заметная усмешка презрения.

- Эль говоришь? - он сделал шаг вперед. Его люди синхронно двинулись с места, начиная незаметно окружать меня. - А не из тех ли бочек, что ты везешь в подарок Ульрику Альфборгскому? Говорят, у тебя там целый склад диковинок… Рюрик! Не поделишься с земляками?

Тишина молотом обрушилась на темя. Симфония дождя дернула за уши. Он знал. Он знал все. Моя легенда рассыпалась в прах.

Я медленно выдохнул, и весь страх ушел вместе с этим выдохом. Осталась только ледяная пустота и фокусировка снайпера.

- Знаешь, - тихо сказал я, глядя ему прямо в глаза. - Мне вот интересно... Сигурд платит авансом? Или только после того, как вы принесете ему мою голову? Просто интересно, сколько она сейчас стоит. В серебре.

Его лицо исказилось гримасой ярости. Он понял, что его только что сравнили с грязным наемником.

- ДОСТАТЬ ЕГО! - проревел он, выхватывая меч.

Но я был уже в движении. Я метнулся вперед, под его клинок. Моя правая рука рванула из-за пояса короткий, тяжелый сакс, который все это время был прижат к спине.

Мир сузился до нескольких метров мокрой земли и до трех озверевших рож. Не было времени на мысли, только на рефлексы, вбитые неделями изнурительных тренировок с Эйвиндом.

Я резко нырнул влево, под его руку, и моя сталь со скрежетом прошлась по кольчуге на его боку. К сожалению, не пробила, но заставила его взвыть от боли и гнева. Я крутанулся на пятке, уходя от удара второго, который ткнул в меня копьем. Древко просвистело в сантиметре от моего уха.

И тут из кустов с диким, душераздирающим ревом вылетел Эйвинд. Его клинок описал в воздухе широкую дугу и обрушился на копейщика. Тот попытался прикрыться потрепанным щитом. Древесина с треском разлетелась вдребезги, сталь глубоко вошла в плечо несчастного, с хрустом ломая кость. Крик ударил по воздуху оглушительной волной. Эйвинд рванул клинок на себя, сбивая врага с ног, и тут же наступил ему на горло. Раздался тошнотворный хруст.

Расмус, молчаливый и смертоносный, как тень, уже дрался с третьим. Их топоры звонко сталкивались в бешеной рубке.

Главарь, оправившись от моего удара, снова ринулся на меня. Его лицо было багровым от ярости. Он бил мощно, размашисто, классическими рубящими ударами викинга. Я не пытался парировать - моя легкая одноручная сталь против его двуручника была бы смертельным приговором. Я уворачивался, отскакивал, чувствуя, как ветер от лезвия шевелит мои волосы. Земля под ногами была скользкой и предательской.

- ТВАРЬ! - орал он. - Я СНИМУ С ТЕБЯ ШКУРУ! И СОШЬЮ ИЗ НЕЕ КОВЕР ДЛЯ ЯРЛА!

Он сделал мощный замах, пытаясь раскроить мне череп. Я снова нырнул, почувствовав, как лезвие рассекает воздух у виска, и в этот момент моя нога поскользнулась на мокрой кочке. Я грузно рухнул на спину, ударившись затылком о камень. Мир поплыл перед глазами.

Он торжествующе взревел и занес меч для последнего, добивающего удара. Я беспомощно взметнул сакс, понимая, что это слабая защита.

Но в этот миг слева мелькнула алая тень, и на наше ристалище выпрыгнул Расмус. Он был весь в крови: в собственной или чужой - было не разобрать. Он набросился на спину нападавшего, обхватил его шею железной хваткой и вонзил свой нож ему под мышку.

Главарь замер с занесенным мечом, его глаза округлились от неожиданности и боли. Из его горла вырвался булькающий, клокочущий звук. Он качнулся и рухнул на бок, придавив собой Расмуса.

Я вскочил на ноги, голова раскалывалась от боли. Вокруг всё стихло. Тела незнакомцев лежали в неестественных позах, трава под ними быстро окрашивалась в ржавый цвет. Дождь смывал кровь с лиц, делая их бледными и нереальными. Эйвинд, тяжело дыша, упирался руками в колени. Расмус с трудом вылез из-под тела и прислонился к березе, его лицо было серым от боли. На бедре у моего спасителя зияла глубокая рана, из которой обильно сочилась алая жижа.

- Всех? - хрипло спросил Эйвинд, оглядываясь.

- Всех, - я кивнул, подходя к Расмусу. - Ты как?

- Жив, и то хлеб, - простонал он, сжимая рану ладонью. Кровь просачивалась сквозь пальцы. - Выродок Локи... Кажись, глубоко пырнул…

Расмус хотел было взорвался отборной бранью, но его резко перебили. С другой стороны острова, сквозь шум дождя и прибоя, донесся протяжный, тревожный звук. Сигнальный рог. Ответный. Потом другой. И еще один. Их было много.

Ледяной ужас ударил по внутренностям. Эта сигурдова троица оказалась только разведкой. Основной отряд находился где-то рядом и теперь был поднят по тревоге.

- Бежим, - выдохнул я. - Быстро!!!

Мы рванули обратно к тропе, к нашему кораблю. Я и Эйвинд понесли Расмуса между собой, его нога волочилась по земле, оставляя кровавый след. Он стонал сквозь стиснутые зубы, его дыхание стало прерывистым и хриплым.

Сзади уже слышались крики, лай собак (боги, они привезли собак!), треск веток. Они шли по нашему следу. И шли быстро.

Мы бежали, спотыкаясь о корни деревьев. Мокрые ветки разъяренными кошками царапали нам лица. Лес, еще недавно казавшийся тихим убежищем, превратился во враждебный лабиринт. Каждый наш вздох отдавался в ушах оглушительной трелью. Сердце выстукивало быстрые джебы и пыталось вырваться из грудной клетки.

Мы уже понимали, что не успеем… Что все напрасно...

***

Горница тонула в полумраке. Он висел плотным и теплым одеялом. От него пахло медом, деревом и дымом.

Астрид сидела на низкой табуретке у слабо тлевшего очага. В слабом свете углей ее тонкие, быстрые пальцы управлялись с веретеном - заостренной палочкой из ясеня, утяжеленной у основания круглым камнем-пряслицем. Левой рукой она вытягивала из кудели грубую, жирную шерсть, а правой - резко раскручивала веретено. Оно гудело, как шмель, зависало в воздухе на миг и падало ей на колени, наматывая на себя готовую, неровную нить.

Это был древний и монотонный ритуал. Ритмичный и успокаивающий. Но сегодня он не приносил покоя. Каждое падение веретена отдавалось в висках глухим, назойливым стуком. Оно отмеряло время. Время, которое он проводил в опасности. Время, которое они не были вместе.

- Жужж-тук. Жужж-тук...

С каждым оборотом камня в ней прорастала злость — такая же горькая, как и полынь. Грусть оплетала сердце терновым венком. С каждой нелегкой мыслью ее пальцы тяжелели и становились неуклюжими. Нить рвалась, шерсть сбивалась в комок.

Почему? Почему все должно быть так сложно? Он свободный человек. Он бонд. У него есть земля, хутор, люди, готовые за него постоять. Он доказал свою храбрость и ум в бою и на тинге. Он спас жизни, построил мельницу, выковал сталь, которую не ковал никто другой. Он выполнил все условия, все эти дурацкие испытания!

А его снова послали на край света. На переговоры с полумертвым стариком, в земли, где его, скорее всего, ждала засада или предательский кинжал. И все из-за чего? Из-за амбиций Сигурда? Из-за гордости Ульфа? Из-за холодного и расчетливого интереса ее дяди?

Ее пальцы сжались так сильно, что веретено выскользнуло и с глухим стуком покатилось по полу, разматывая за собой клубок ее терпения. Она вскочила, отшвырнула кудель ногой. Клочья серой шерсти разлетелись по полу. Хватит. С нее хватит ожидания и тихого послушания!

Она стремительно побежала через весь дом, ее платье шуршало о пол, как крылья птицы. Воины и служанки расступались, удивленно глядя на племянницу конунга с разгоряченным лицом и глазами, полными слез и гнева. Она не обращала на них внимания, видя перед собой только одно - дверь в его горницу.

Она ворвалась без стука. Бьёрн сидел у каменного очага, на огромной, покрытой медвежьей шкурой лавке. В его руках была длинная полоска кожи и брусок с вязким, черным составом - он натирал ремень для щита, готовясь к будущей войне. Он поднял на нее удивленные, чуть усталые глаза.

- Астрид? Дитя мое, что случилось?

- Почему? - выпалила она. - Зачем ты это делаешь? Зачем ты снова и снова посылаешь его на смерть?

Бьёрн медленно отложил ремень и брусок, его лицо стало серьезным, замкнутым.

- О чем ты? О Рюрике? Он выполняет важную миссию для Буяна. Для всех нас. Его ум и знание — сейчас наше лучшее оружие.

-Не надо! Не лги мне! - ее голос задрожал, срываясь на высокой ноте. Слезы, которые она сдерживала, наконец хлынули по щекам, оставляя на коже светлые дорожки. - Он уже все для тебя сделал! Он заплатил сполна за свою свободу кровью и потом! Почему ты просто не дал нам быть вместе? Почему не объявил на тинге о нашей помолвке? Он ведь выполнил твое условие! Или ты находишь все новые и новые условия, просто потому что он тебе не нравится? Потому что он не из вашей стаи, не выкормыш Сигурда, не «чистый» викинг?!

Бьёрн тяжело поднялся. Он был огромной, могучей скалой, но в его движениях сейчас не было угрозы, лишь бесконечная, усталая тяжесть власти.

- Дитя мое, - он сделал шаг к ней, его голос стал тише, но в нем зазвучала сталь. - Ты права. Он не из нашей стаи. И в этом вся проблема.

Он попытался положить ей руку на плечо, но она резко отпрянула, как ошпаренная.

- Не называй меня так! Я не дитя! Я женщина, и я знаю, чего хочу! И я знаю, что каждое твое новое задание все опаснее предыдущего! Ты его на смерть посылаешь! Ты... ты его просто используешь!

- Я его испытываю! - голос Бьёрна громыхнул, заставив содрогнуться пламя в очаге. Но тут же он осекся и смягчился, в его глазах мелькнула неподдельная боль. - И защищаю. Как могу.

- Защищаешь? - она горько, истерично рассмеялась. - Это как?! Отправляя его в самое пекло?

- Садись, - он указал на лавку рядом с собой. Его тон не допускал возражений, но в нем не было и гнева. Она не двинулась с места. Бьёрн тяжело вздохнул и продолжил: - Ты думаешь, я могу просто взять и отдать тебя за него? Объявить на тинге? Да, он бонд. Да, он герой. Но его слава - это первый лед на луже. Он блестит на солнце, но треснет под ногой первого же зазнавшегося хускарла Сигурда. А Сигурд - не просто человек с интересами. Он мой родич. Он ярл Гранборга. Его люди - треть моей силы. Его поддержка нужна мне против Харальда. Если я сейчас грубо, в лоб, пойду против него, объявив о вашей помолвке, если я предпочту в зятья бывшего раба, а не Ульфа… Это расколет Буян. И начнется междоусобица.

Он сделал паузу, давая ей вдохнуть эту горькую правду.

- Я даю Рюрику шанс. Единственный шанс, который у него есть. Заработать такую славу, такие заслуги, против которых Сигурд будет бессилен. Если он убедит Ульрика, если он обеспечит нам надежный тыл на востоке... кто посмеет сказать, что он недостоин? Его авторитет станет несокрушимым. Никакие интриги, никакие нашептывания о его прошлом не сработают. Тогда... тогда я смогу все устроить. Без войны среди своих. Ради него. Ради тебя. Ради Буяна.

- А если не сможет? - прошептала Астрид, и ее гнев начал таять, сменяясь всепоглощающим страхом. Она почувствовала всю тяжесть его слов, всю хрупкость надежды. - Если его убьют? Что тогда? Я останусь с твоей мудростью и его костями на руках?

- Тогда... - Бьёрн посмотрел прямо на нее, и его глаза были старыми и безжалостными, как зимнее море. - Тогда он был не тем, за кого я его принял. И тебе с ним не по пути. Суровые времена требуют суровых людей, Астрид. Я не могу рисковать будущим всего нашего народа ради счастья одной девушки. Даже если эта девушка - ты. Даже если твое счастье - это единственное, о чем я молюсь по ночам. Прости.

Он снова попытался обнять ее. На этот раз племянница не отстранилась. Она позволила его мощным рукам обхватить ее плечи, но сама осталась деревянной и холодной. Астрид чувствовала грубую шерсть его плаща, слышала его ровное, тяжелое дыхание, но между ними была стена. Стена из долга, политики и железа.

- Я ненавижу тебя, - тихо, без всякой злобы, сказала она. - Я ненавижу твои решения. Твой долг. Я ненавижу этот мир, где любовь должна доказывать свое право на жизнь кровью и хитростью.

Потом она выскользнула из его объятий и выбежала из горницы. Она бежала через весь двор, не разбирая дороги, пока не выбежала на пустой, холодный берег. Ветер трепал ее непокрытые волосы, соленые брызги били в лицо, смешиваясь с горькими, яростными, бессильными слезами.

Бьёрн стоял у входа в длинный дом и смотрел ей вслед. Его могучее лицо было печальным и усталым. Он поднял руку и потрогал амулет с молотом Тора на своей груди.

- И почему с девчонками... и с правдой... всегда так сложно? - тяжело вздохнул он. - Проще сразиться с сотней воинов, чем успокоить любящее сердце.

***

Море раскинулось бескрайним свинцовым полотном до самого горизонта. Два длинных драккара, подобно морским змеям, рассекали тяжелые волны, их высокие, круто загнутые носы вздымали фонтаны белой пены.

На носу головного корабля, поставив ногу на планшир, стоял Ульф. Ветер трепал его светлые волосы, а на лице играла самодовольная, бесшабашная ухмылка. Он чувствовал себя властелином этой стихии и предводителем грозной рати.

Вокруг царило оживление. Воины, привыкшие к долгим переходам, коротали время кто как мог. Одни точили оружие, другие играли в кости, третьи просто спали, свернувшись калачиком у борта, прикрывшись плащами.

Торнвальд, его верный друг и рулевой, сидя у руля, закончил рассказ, и громкий, похабный хохот прокатился по палубе. Он только что поведал историю о том, как в прошлом походе «утешил» сразу трех дочерей одного несчастного бонда.

- ...и ни одна, слышите, ни одна не тронула меня здесь! - он с пафосом стукнул себя кулаком в грудь. - Красивые, да. Сочные. А пустота внутри. Как пустая скорлупа от устрицы.

- Может, они просто делали вид, что им хорошо, чтобы ты поскорее отстал? - подколол кто-то из команды, вызывая новый взрыв смеха.

Ульф снисходительно усмехнулся, глядя на эту вольницу. Он любил эти моменты. Моменты братства, грубой силы и простых радостей перед битвой.

- А тебя что тронуло, Ульф? - вдруг спросил Торнвальд, перекрывая смех. Все сразу притихли, заинтересованно повернувшись к своему предводителю. - Ну, кроме очевидного? Все мы видели, как ты на тинге на Астрид пялился. Глаза чуть не выпали. Что в ней такого, а? Ну, кроме того, что она племянница конунга?

Ульф повернулся к ним, его глаза блеснули. Он любил быть в центре внимания.

- Астрид? - он сделал театральную паузу. - Огонь. Дикий, неукротимый огонь. Она не то что эти местные дойные коровы, что только и умеют, что суп варить да детей рожать. В ее глазах - сталь. Выковать из такой стали верную жену и мать своих детей... это достойно воина. Заполучить такую добычу...

Он помолчал, наслаждаясь вниманием.

- Но дело не только в ней, братья. Дело в том, что она - ключ к землям Бьёрна. Конунг стареет. Его наделы растут. Одну часть земель он раздаст своим сыновьям, а другой возблагодарит своих родичей. И не стоит забывать, она - любимая племянница. Тот, на ком она женится... его влияние станет огромным. Его голос будет решающим на тинге после... ну, вы понимаете. Ярлами не рождаются, братья. Ими становятся. Силой. Или хитростью. А лучше - и тем, и другим.

На палубе воцарилось задумчивое молчание. Многие впервые слышали такие слова - столь откровенные и честолюбивые. Но в них была жестокая правда, которую все понимали.

- Так выпьем же! - крикнул Торнвальд, нарушая тишину. - Выпьем за удачу нашего предводителя! За будущего ярла Ульфа! И за его будущую валькирию!

-SKAL! - громоподобный клич поднялся над рокотом волн. Кто-то принес бочонок с медовухой, стали наполнять рога и чаши.

Начался пир. Зазвучали примитивные и грубые песни. Смех парил над водной гладью. Волны за бортом становились свирепее. На горизонте, на стыке свинцового моря и пепельного неба, клубились темные, тяжелые тучи. Начинался шторм. Но пьяных, возбужденных воинов это уже не волновало. Они пили за свою славу, за свою добычу, за свое будущее под предводительством хитрого и амбициозного Ульфа.

***

Мы бежали. Сердце царапало кадык, ноги подкашивались, легкие горели огнем. Сзади, все ближе и ближе, слышались крики погони. Лай собак сводил с ума. Нас догоняли.

Расмус стал тяжелой и неподвижной ношей. Он хрипел, кашлял и тихо ругался. Он уже почти не шевелил ногами. Мы тащили его, чувствуя как с каждой секундой наши собственные силы тают, а расстояние между нами и смертью сокращается.

- Бросьте меня... - просипел он вдруг. - Бегите... сами... Будете тащить меня — и мы все умрем...

- Заткнись! - рявкнул Эйвинд, сжимая его руку еще крепче. - Мы своих не бросаем!

- Я... я и так уже труп... - хрипло выдохнул Расмус. - Я хочу... выбрать свою смерть...

Он внезапно дернулся, вырвался из нашей хватки и рухнул на колени в грязь. Мы остановились, пытаясь поднять его снова. Но он рассвирепел и из последних сил рванул кулаком мне прямо в лицо.

Удар был слабым, но неожиданным. Я отшатнулся, почувствовав, как по губе разливается теплая, соленая кровь.

- ТЫ ЧТО, ДУРАК ДЕЛАЕШЬ... - начал Эйвинд, но Расмус перебил его. Его глаза, помутневшие от боли, вдруг вспыхнули диким, нечеловеческим огнем.

- Я уже покойник! - проревел он, и в его голосе появилась стальная сила. - А мне охота в Вальхаллу! Боги и валькирии заждались меня на пиру! А для этого... для этого нужно умереть как герой! С оружием в руках! А не ссать в штаны, убегая, как заяц!

С этими словами он судорожно стал шарить за пазухой и вытащил маленький, потрескавшийся кожаный бурдючок. Он с силой выдернул пробку зубами и залпом выпил содержимое.

Резкий и знакомый до жути запах ударил в нос. Черная белена и грибы, что дурманят разум. Зелье берсерка.

- Нет... - прошептал я, осознав, что задумал этот отчаянный храбрец.

Эйвинд взглянул на безумца, и его лицо исказилось гримасой скорби и яростного восхищения. Он сжал руку Расмуса за предплечье в традиционном воинском приветствии и с силой ударил себя кулаком в грудь.

- До встречи, брат! - его голос сорвался. - Передавай привет Тору! И скажи, что мы скоро придем к нему!

Расмус начал смеяться. Это был жуткий, нечеловеческий, сумасшедший хохот. Его глаза налились кровью, изо рта пошла пена. Он вскочил на ноги, словно и не был ранен. Его тело напряглось, а мышцы вздулись.

- ВАЛЬХАЛЛА! - заорал он не своим голосом и ринулся навстречу приближающимся теням погони. Последнее, что я увидел, были блеск его окровавленного топора и радостный взгляд поверх жуткого оскала...

Мы развернулись и побежали что есть сил к своему кораблю, к своему спасению. А в спину нам ударили звуки дикой, яростной и отчаянной рубки. Крики ужаса. Вой собак. Безумный и торжествующий хохот берсерка.

Глава 4

***

Эти чертоги казались сагой, вырезанной в дереве и камне. Под потолком, теряющимся в дымной мгле, висели переплетенные перекладины, словно кости исполинского зверя. Тени от языков пламени в очаге плясали на стенах диковинными чудовищами. А воздух бурлил в дыму столетних сосен. Он пачкался о запахи воска, меда и пота могучего хирда.

На троне восседал Харальд. Его седые волосы морской пеной ниспадали на плечи, оттеняя бороду – настоящее произведение искусства. Она была заплетена в две толстые, тугие косы, перехваченные серебряными кольцами. Морщины у глаз лучиками расходились от пристального взгляда, привыкшего вглядываться в дальние горизонты. А сами глаза казались голубыми озерами, в которых плавали осколки зимнего неба. В них не было ни тепла, ни гнева – лишь бездонная, спокойная мощь, способная в один миг обернуться сокрушительной бурей. Конунг медленно вращал в пальцах массивный кубок из вяза, время от времени прикасаясь к нему губами.

Рядом, в почтительной позе, стоял его брат, Рагнар. Столь же крепкий, но лишенный царственной величавости Харальда. Его лицо было выдублено ветрами и жизнью, глаза смотрели на мир с практичной прямотой воина и морехода.

- Бьёрн Веселый, - голос Харальда заполнил собой все пространство зала. - Он устроил на тинге представление для старух и детей. Вместо того чтобы вырвать с корнем сорняк у соседа, он посылает к Ульрику Старому своего ученого трэлла с корзиной трав и сладкими сказками. Скажи, Рагнар, отточен ли наш топор? Готов ли он крушить дубовые ворота, а не щипать траву?

Рагнар кивнул:

- Флот стоит у островов, как стая голодных волков. Драккары тяжелы от оружия и ярости воинов. Только прикажи, брат – и мы сможем опрокинуть Буян в море. Его частоколы станут щепками для наших костров.

Харальд медленно поднялся. Каждое его движение было исполнено неспешной, грозной грации. Он подошел к стене, где на огромной, выделанной шкуре зубра была начертана карта его мира. Береговые линии, фьорды, поселения – все было выжжено рукой мастера. Его палец с нажимом ткнул в сердце владений Бьёрна.

- Люди – как дикий медведь. Он рыщет по лесу, пока не встретит охотника с верным копьем. И иногда копье должно пронзить его горло, чтобы остальные медведи поняли: этот лес теперь не принадлежит им. Бьёрн мнит себя хозяином чащи. Но он – лишь старый кабан, охраняющий свою грязную лужу. Сила… это единственный язык, на котором говорят боги и люди. От червя в земле до конунга на троне. Все остальное – лепет трусов.

Он повернулся к брату, и в его ледяных глазах вспыхнул отдаленный отсвет далекого пожара.

- Наши боги не сидят сложа руки. Один добровольно повесился на Мировом Древе, принеся себя в жертву, чтобы добыть знание. Но знание без воли, способной сокрушить врага, – что корабль без руля... лишь игрушка ветра! Тор своим Мьёльниром не ведет дискуссий с великанами. Он обращает их в пепел. Быть конунгом – не значит носить золотую гривну на шее. Это значит – выковать из разрозненных осколков единый меч. И если для этого нужно окунуть эти осколки в расплавленное железо собственной воли, так тому и быть. Порой новый порядок рождается только в горниле хаоса.

- Ты видишь истину, брат, - без тени сомнения ответил Рагнар. - Мелкие ярлы сами приползут к твоим ногам, когда увидят, что стало с Буяном. Он станет краеугольным камнем твоего престола.

Уголки губ Харальда дрогнули в подобии улыбки. Это было холодное и безрадостное зрелище.

- Завтра. С первым лучом солнца! Я и мой хирд отплываем к островам. Пусть Бьёрн забавляется со своим целителем. Мы привезем ему иной дар. Не мед и слова, а сталь и молот войны.

Он замолчал, его взгляд устремился сквозь стены, в будущее, которое он уже держал в своих руках.

- И, Рагнар… Вели приготовить мой драккар. Перекрасьте его парус. Я хочу видеть его алым. Цветом зари, что встает над полем брани. Цветом крови, что будет литься во имя единого Севера.

***

Мы вывалились из чащобы, как подраненные звери. Ноги были ватными и не слушались, в легких пылал огонь, а в ушах стоял ужасный хор: предсмертный хохот Расмуса, сумасшедший лай псов, топот и крики погони за спиной.

Наш лагерь возник за поворотом. Он крепко врос в подножие исполинской скалы, что древним стражем принимала на себя ярость непогоды. Под сенью многовекового дуба горел костер.

У пламени копошилась наша дюжина. Огонь, затравленный дождем, шипел и боролся за жизнь, отбрасывая трепещущие тени на усталые лица.

На отмели, дергаясь на якорных канатах, как приговоренный к виселице, стоял наш струг. Море бушевало в неподдельном гневе. Валы, черные, как деготь, с гривами бешеной пены, с ревом обрушивались на берег, словно пытались сгрызть его. Ветер выл и рвал одежды, пытался сорвать все, что не прибито гвоздями.

Первым поднялся Эйнар. Он почуял беду нутром, еще до того, как мы возникли из мрака. Остальные, уловив его напряжение, мгновенно вскочили, руки сами потянулись к рукоятям мечей и топоров. Эйнар шагнул нам навстречу, его обычно ворчливый взгляд наполнился тревогой.

- Рюрик? Эйвинд? На вас лиц нет. Где... - его взгляд скользнул за наши спины, выискивая третьего. - Где Расмус? Где мой брат?

Я остановился, уткнувшись руками в колени. Я пытался выдохнуть огонь из груди. Слова застревали в горле горячим комом.

- Засада... Люди Сигурда... - выдавил я, проглатывая горькую слюну. - Расмус... Он пал. Как герой. Он прикрыл наш отход. Они... они уже здесь. Готовьтесь. Бой неизбежен.

- На хвосте, - хрипло подтвердил Эйвинд, вытирая кровь с лица. - Целая свора. Два десятка, если не больше. Идут по следу.

По лицам команды пробежала тень мрачного и холодного принятия. Без лишних слов, с отлаженными движениями обреченных, они схватили луки, натянули тетивы, наложили стрелы. Взгляды, острые и колкие, как шипы, впились в чащу, откуда мы выбежали. Тишину, полную напряжения, рвал на лоскуты только рев разъяренной стихии.

Я же, не теряя ни мгновения, рванул к стругу. Ноги вязли в раскисшем песке, ветер бил в лицо, пытался меня опрокинуть. Я вскарабкался на борт, и, почти не видя ничего перед собой в полумраке и пелене дождя, начал шарить среди тюков и свертков. Сердце колотилось, как бешеный молот.

Где же он?

Наконец, пальцы наткнулись на знакомую шероховатую поверхность глиняного горшка, туго обвязанного промасленной кожей. «Пламя Суртра». Одновременно я нащупал свой щит, прислоненный к борту, и скрамасакс в ножнах. Холодная тяжесть оружия в руке странно успокоила, вернув крупицу контроля над безумием происходящего.

С этим смертоносным сокровищем я спрыгнул обратно на берег и побежал к своим, к нашему последнему, отчаянному рубежу.

В этот миг у кромки чащи стали мелькать подозрительные тени. А спустя мгновение из леса вышел самый настоящий Голиаф. Высокий, плечистый, закованный в добротную кольчугу. Его лицо, обветренное и жесткое, было искажено маской свирепой, почти радостной жестокости. В одной руке он сжимал длинный боевой топор, лезвие которого было темным от свежей крови. В другой... В другой он держал за длинные волосы отрубленную голову Расмуса.

Мертвенные глаза берсерка смотрели в пустоту, рот был приоткрыт в немом, застывшем крике. За этим живым кошмаром из леса один за другим выходили остальные. Два десятка воинов. Чужие, озверевшие лица, на которых читалась лишь простая, незамысловатая жажда убийства. Они медленно, не спеша, обступили нас полукругом, отрезая все пути к отступлению. Позади нас рычало бешеное, ненасытное море, готовое поглотить все и вся. Отступать было некуда. Только стоять насмерть.

Голиаф мрачно ухмыльнулся, оскалив в улыбке крупные желтые зубы. Он с размаху, швырнул свою ужасную ношу. Голова Расмуса, перевернувшись в воздухе, с глухим, влажным шлепком упала в грязь в десяти шагах от нас.

Затем он резко свистнул. Из-за спин воинов выскочили две огромные, тощие, как скелеты, собаки-волкодавы. С низким рычанием они набросились на падаль, начали ее терзать, рвать зубами, с хрустом ломая лицевые кости.

Меня пробила волна тошноты от оскорбительного и глумливого унижения над павшим. Это был плевок не только в нас, живых, но и в память погибшего воина, в самих богов, в священный закон гостеприимства и уважения к достойному противнику. Это было вопиющее нарушение всех и всяческих правил. Ноги подкосились, земля поплыла у меня под ногами. Я едва устоял.

- УБЛЮДОК! ПРОКЛЯТЫЙ ВЫРОДОК! - взревел Эйнар. Его лицо побагровело от всепоглощающей ярости и горя. Он вскинул лук, тетива злобно взвыла, и стрела со свистом вонзилась в бок одной из собак. Та взвизгнула, забилась в предсмертных судорогах и затихла. Эйнар, с криком, в котором смешалась боль и ненависть, рванулся вперед, ослепленный жаждой мести, но двое наших, Хальвдан и Гуннар, схватили его за плечи, едва удерживая.

- Держись, старик! - просипел Хальвдан. - Нам нужна холодная голова на плечах! Они этого и ждут! Ты нужен нам живым и злым, а не мертвым героем!

Я стоял, парализованный, глядя на это побоище, на это надругательство. Ко мне подошел Эйвинд. Он тяжело положил свою руку мне на плечо, и от этого простого жеста по моему телу пробежала странная, ледяная волна спокойствия. Его лицо было усталым, но абсолютно ясным. В его глазах не было ни страха, ни ярости – лишь твердая, как скала, решимость.

- Дойдем с тобой до самого конца, брат? - хрипло спросил я.

- До самого, - коротко кивнул он. Затем, не сводя с меня взгляда, достал из-за пазухи маленький, потрескавшийся от времени кожаный бурдючок. Я узнал его. То самое зелье, что выпил Расмус перед смертью. Зелье берсерка. - Я берёг его для особого случая. Так вот… Мне кажется, этот случай настал. Будешь?

Я посмотрел на бурдюк. Потом на ухмыляющуюся рожу предводителя врагов. На изуродованную собаку. На голову Расмуса, которую вторая собака все еще держала в зубах. Хуже уже не будет. Весь страх, вся неуверенность, вся горечь этого мира внезапно испарились, оставив после себя абсолютную, звенящую пустоту. Пустоту, которую нужно было заполнить. Чем-то простым и ясным. Яростью.

Я взял бурдюк дрожащими руками. Поднес к губам. Горькая, вязкая, отвратительная жидкость обожгла горло. Я выпил всё до дна. Эйвинд, не колеблясь, повторил за мной.

Сначала ничего не происходило. Я чувствовал лишь горькое послевкусие. Но потом по жилам разлился жар. Сначала слабый, как от глотка вина, но быстро нарастающий, превращающийся в пожар. Сердце забилось с такой бешеной силой, что казалось, готово разорвать грудную клетку. Дыхание участилось, стало глубоким и шумным. Легкие горели, но уже не от нехватки воздуха, а от избытка нечеловеческой силы. Трусливая, суетливая тревога была выжжена каленым железом. Ее место заняла всепоглощающая, первобытная, чистая ярость. Мир окрасился в багровые, золотые и черные тона. Зрение стало острым, как бритва, но при этом заволоклось красной дымкой. Я перестал быть Вадимом, профессором истории. Я перестал быть Рюриком, бондом. Я стал оружием. Живым, дышащим, мыслящим клинком. И этот клинок жаждал крови.

- ЛУКИ! К БОЮ! - проревел чей-то хриплый голос, и он прозвучал как благословение.

Наши лучники отпустили тетивы. Стрелы с глухим стуком впились в щиты передовой шеренги противников. Те даже не дрогнули. С единым, оглушительным ревом, в котором смешалась ярость и предвкушение легкой добычи, они ринулись в лобовую атаку. Стеной стали, дерева и дикой силы.

Позади ревело море - оно готовилось стать нашей братской могилой. Оставался только один путь...

Я рванулся к костру. В глазах плясали черные и багровые пятна, но ярость, точная и направленная, вела меня. Я сунул в пламя пучок промасленных тряпок, дождался, пока они вспыхнут, и поджег фитиль на горшке с «Пламенем Суртра». Глиняный шар стал быстро нагреваться в моей руке.

- ДОРОГУ! ПРОЧЬ ОТ КОСТРА! - заорал я.

Изо всех сил, вложив в бросок всю свою ненависть, я швырнул его в гущу набегающих врагов.

Горшок описал высокую дугу и разбился о щит одного из нападавших. С шипением и рокотом жидкий огонь брызнул во все стороны, как кровь из раны. Трое мужчин мгновенно вспыхнули, словно факелы. Их вопли были нечеловеческими – высокими, полными нестерпимой агонии. Они метались, пытаясь сбить пламя, падали на землю, катались по мокрой траве, но адский состав продолжал гореть. Потом ветер донес смрад паленой шерсти, кожи и жареного мяса. Этот запах уже становился привычным...

Но я не видел их страданий. Я не слышал их криков. Я видел лишь цель. Достал скрамасакс. Короткий, тяжелый клинок блеснул в отблесках костра и молний. Выставил вперед щит, почувствовав его надежную тяжесть. И мы, с Эйвиндом по правую руку, с обезумевшим от горя Эйнаром по левую, пошли навстречу этой лавине.

Она врезалась в наши сомкнутые ряды с грохотом, который был слышен даже поверх рева шторма. Мир сузился до нескольких квадратных метров кровавой, раскисшей грязи. Наступил звенящий, оглушительный ад. Крики – яростные, полные боли, предсмертные хрипы. Брань, самая отборная и грязная. Лязг стали, глухой стук железа по дереву щитов, хруст костей, чавкающий звук клинка, входящего в плоть.

Мое тело двигалось само, повинуясь рефлексам и звериному инстинкту, который во мне разбудило зелье. Я рубил, колол, уворачивался, парировал щитом. Скрамасакс в моей руке был продолжением моей воли, моей ярости. Я вкладывал в каждый удар всю ненависть к этому миру, весь страх первой главы, всю боль от унижений, всю тоску по Астрид.

Кровь брызгала мне в лицо, горячая и соленая, заливала глаза, но сквозь багровую пелену я видел все с невероятной, пугающей четкостью. Каждую пору на лице врага, каждый оскал, каждый блик на зазубренном лезвии его топора, каждую каплю дождя на его щите.

Но в какой-то момент меня сбили с ног. Я попытался встать и поднял глаза, наткнувшись на удивительное зрелище.

На вершине скалы, за спиной сражающихся, стоял Высокий Старец. В синем плаще и надвинутой на лоб шляпе, скрывающей один глаз. На Его плече сидел огромный, блестящий ворон. И Он смотрел прямо на меня. Я увидел, как Его губы, скрытые седыми усами, тронула улыбка. Не добрая и не злая – знающая. Он медленно, очень медленно поднял руку и показал мне большой палец. Одобрение. Благословение Бога-Воина, Бога-Висельника, Бога-Мудреца.

Мотнув головой и прогоняя наваждение, я вовремя парировал атаку Голиафа. Я закричал и плюнул ему в лицо. В такт бешеному стуку сердца в висках запульсировала лишь одна простая, как удар молота, мысль: «УБИТЬ! УБИТЬ! УБИТЬ!»

Я не чувствовал ударов, которые принимал на щит. Не чувствовал, как чей-то нож оставил длинную царапину на моей руке. Не чувствовал усталости. Я был воплощением разрушения, богом смерти на этом клочке суши. Я зарубил одного, ранил в живот другого, пнул третьего, сбив с ног, и тут же добил. Эйвинд сражался рядом, его топор выписывал широкие смертоносные дуги, круша щиты и кости. Эйнар, обезумевший от горя и ярости, бился с отчаянной силой обреченного, его крик «За брата!» резал слух.

Но врагов было слишком много. Они окружали нас, как волки окружают раненого оленя. Один за другим падали наши. Старый Хальвдан, прошитый копьем насквозь. Молчаливый Гуннар, с разрубленным черепом. Их крики сливались с общим гулом бойни.

Но в какой-то момент я внезапно осознал, что вокруг стало тише. Иначе…

Рев шторма никуда не делся, но боевых кличей, лязга и стонов почти не было. Я стоял, тяжело дыша, и опирался на окровавленный скрамасакс. Вокруг лежала гора тел. Горка из плоти, металла и кровавой грязи. Кто-то из раненых стонал, пытаясь ползти, кто-то просто лежал, уставясь в хмурое небо остекленевшими глазами.

Нас осталось трое. Я, Эйвинд и Эйнар. Мы все были с ног до головы в крови – чужой и своей. Наши лица были измазаны грязью, волосы слиплись, доспехи исковерканы и пробиты. Мы дышали, как загнанные звери, и в наших глазах плясали отблески безумия.

Но ярость снова накатила на меня слепой и бессмысленной волной. Это был уже темный и животный инстинкт добивания. Я увидел одного из раненых врагов. Молодой парень, с лицом, искаженным болью, пытался подползти к своему мечу. Незнакомое лицо.

Я, спотыкаясь, как пьяный, пошел к нему. Упал на колени рядом. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ужас. Я поднял нож. И начал вонзать. Раз. Два. Три. Я не слышал его хрипов. Я не видел ничего, кроме цели. Остановился только тогда, когда рука устала. Затем перешел к следующему. И к следующему. Добивал. Методично, без мысли, без жалости, без гнева. С холодной, механической точностью палача. Дыхание рвало мне глотку, но я не останавливался. Это была не месть. Это была... гигиена. Очищение поля боя.

Вдруг чья-то сильная рука легла мне на плечо, кто-то попытался оттащить меня в сторону.

- Рюрик... Хватит. Всё кончено. Остановись.

Я обернулся. И увидел лишь угрозу. Чужое лицо, залитое кровью. Врага. Который мешает мне закончить работу. С низким, звериным рычанием, каким, наверное, рычат волки, я замахнулся на него своим окровавленным клинком.

«УБИТЬ! УБИТЬ! УБИТЬ!»

- Я СВОЙ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ, ОПОМНИСЬ! - крикнул Эйвинд, отскакивая.

Я рванул на него со скоростью выпущенной стрелы. Но его кулак молотом пришелся мне точно в челюсть. Мир взорвался ослепительной белой вспышкой. И затем – благословенная и беспросветная тьма поглотила меня целиком.

Глава 5

Сознание скользнуло ко мне вертким змеем. Глаза были склеены смолой небытия. Каждое веко весило как дверной засов. В ушах стоял оглушительный звон, а в висках молотом отбивался каждый удар сердца.

Я вздохнул полной грудью, и воздух обжег легкие. Холод, щедро сдобренный солью, смешивался с едким дымом от горящего костра. И под этим коктейлем прятался стойкий запах крови. Он въелся в эту землю, в одежду, в саму память. Он висел в ноздрях призраком недавней бойни.

Я с трудом разлепил веки. Небо стелилось черным бархатом. Его пронзали алмазные иглы звезд. Рваные тучи, словно клочья савана, неслись в вышине, открывая бледный, безразличный лик луны. Шторм, уставший и сытый, уполз восвояси, оставив после себя лишь унылый шепот волн о каменистый берег.

Поворот головы дался мне нелегко, будто я был марионеткой, которая вдруг захотела стать кукловодом. В горле пересохло. В метре от меня, у оживленного костра, сидели Эйвинд и Эйнар. Они ели. Не спеша, с волчьей, методичной жадностью, вгрызаясь зубами в куски темного, дымящегося мяса, от которых шел соблазнительный, почти кощунственный пар. Они запивали еду глотками меда из бурдюка, их могучие кадыки двигались мерно, как поршни.

Эйвинд первым почуял мой взгляд. Он замер с куском мяса у рта, его глаза, отражавшие пламя, сузились. Он толкнул локтем Эйнара. Тот медленно, будто под водой, повернул ко мне свое лицо. Скорбь и ярость запечатали чистоту его глаз. Я не увидел там ни радости, ни облегчения. Он смотрел на меня, как на дикого зверя, которого чудом загнали в клетку.

- Очнулся наш берсерк. - констатировал Эйнар. - Есть будешь? У нас тут свежая оленина!

Я попытался сесть, и мир накренился. Я рухнул бы навзничь, если бы не уперся локтями в мокрый песок. Затем кивнул, не доверяя своему голосу. Эйвинд отрезал ножом огромный, исходящий соком кусок и протянул мне его на плоском камне вместо тарелки.

Мои пальцы дрожали, когда я взял его. Но я заметил разницу. Лица и руки моих друзей были относительно чистыми. А я… я с головы до ног был в засохшей грязи и бурой, запекшейся крови. Чужая. Своя. Она склеила волосы, покрыла кожу коркой, засохла на одежде жестким панцирем.

- Вы… отмылись. - прохрипел я.

- А ты - как трэлл после бойни скота, - усмехнулся Эйвинд, но в его смехе не было веселья. - Я уж думал, твой дух к Тору улетел. Рубился ты, братец… Рубился, как сам Суртр перед Рагнарекком. Жуть берет. Даже на меня кинулся!

- Прости… Я не хотел.

- Еще как хотел! - хмыкнул Эйвинд и хлопнул меня по плечу. - Но я не срежусь! Как тебе мое снадобье, а? Хороша вещица!

Но ответом ему был лишь хруст мяса в моих челюстях. Оно было жестким, диким, пахло дымом и свободой. Лучшей пищи я в жизни не пробовал. Я решил сосредоточиться на трапезе. Ворошить ужасные воспоминания мне совсем не хотелось.

Затем я запоздало вспомнил гигиене… Мне не хотелось что-нибудь подцепить. Поэтому, отложив мясо в сторону, я отполз от костра, к самому краю воды. Скованными, неловкими движениями скинул с себя плащ - тяжелый, пропитанный смертью. Потом - рубаху, превратившуюся в лохмотья. Ступил в воду. Ледяные объятия моря обожгли кожу, заставили вздрогнуть все тело. Но это был очищающий огонь. Я умывался, тер лицо и руки мокрым, шершавым песком, сдирая с себя корку ужаса. Вода вокруг темнела и становилась мутной.

Беглый осмотр показал несколько неглубоких порезов на плече и предплечье, длинную царапину на ребре и огромный, синюшный синяк на бедре. Пустяки. Мне невероятно повезло. Я вернулся к костру, насквозь мокрый и дрожащий от холода. Но теперь я чувствовал себя человеком, а не окровавленным животным. Натянув единственную запасную рубаху из своего вещмешка, я доел мясо.

- Откуда олень? - спросил я, вытирая губы.

- Пока ты в объятиях морока лежал, я прошелся и разведал обстановку вокруг, - сказал Эйвинд, оживляясь. - Тут много дичи. В чащобе, на тропинку вышел этот козлик. Видимо, водопой искал. С одного выстрела уложил! Думал, кабана подманю, но и олень - не худая добыча. Силы придает.

- Храни свою прыть для врагов, а не для пустого бахвальства, - мрачно бросил Эйнар, не отрывая взгляда от пламени. Он сжал кусок мяса - оно фаршем полезло сквозь его пальцы. - Этим тварям… этим выродкам… мало было нас убить. Они надругались. Над телом моего брата. Его голову… его голову они…

Я отложил плоский камень в сторону. Есть больше не хотелось.

- Мы найдем его, Эйнар, - сказал я. - Мы найдем всех наших павших. И предадим их огню. Как положено. Как подобает воинам. Но сначала… нам нужно собрать все, что может пригодиться. Здесь валяется добротное железо. Оружие и доспехи.

Эйнар молча кивнул, его взгляд был прикован к огню, словно он искал в нем ответа или утешения.

Трапеза была окончена. Я внимательнее оглядел своих товарищей. У Эйвинда была глубокая рваная рана на руке, у Эйнара - на ноге. Это из самого плохого… Так что мы все были счастливчиками.

- Кончайте мяться, - поднялся я, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется решимостью. - Пока гнилой дух не вошел в раны, надо обработать.

Они не спорили. Я достал свою берестяную аптечку - коробочки с истолченной таволгой и тысячелистником, маленький горшочек с густым, душистым медом, чистые полоски ткани. Сначала подошел к Эйнару.

- Протяни мне свою ногу и закатай штанину.

Он повиновался. Рана была глубокой, края ее воспалились. Я промыл ее водой, которую вскипятил в своем походном котелке. Он не издал ни звука, лишь мышцы на его лице напряглись, как канаты. Посыпал рану травяным порошком, сверху наложил толстый слой меда и туго перевязал.

- Держи в чистоте. Снимем через день.

Эйвинду протер дыру в руке крепким отваром из коры дуба и ивы.

- Давай-давай! Чтобы шрам красивый вышел! - пробормотал он, - Чтобы девкам нравилось!

Потом я занялся собой. Порезы жгло, но знакомый, почти хирургический ритуал успокаивал нервы. Возвращалась рациональность, оттесняя животный ужас пережитого.

Когда все было закончено, мы повалились у костра, не в силах бороться с усталостью. Я натянул на себя плащ и, кажется, провалился в сон еще до того, как голова коснулась вещевого мешка. Сон был черным и бездонным, как воды ночного моря.

Утро пришло резко и ослепительно. Небо очистилось до кристальной бирюзы, и холодное солнце залило своим светом берег. Его сияние делало следы вчерашней резни еще более жуткими и неестественными.

Мы молча принялись за работу. Сначала - трофеи. Мы обшарили поле боя, как стервятники, снимая с мертвых врагов кольчуги, собирая мечи, топоры, ножи. Складывали в аккуратную, зловещую кучу у костра. Железо было отличным, дорогим. Сигурд не поскупился на экипировку своих псов. Каждый качественный клинок в наших руках был маленьким укором ему и прибавкой к нашим шансам.

Затем - осмотр карви. Эйнар обошел его вдоль и поперек, простукивая обшивку, проверяя крепления мачты, осматривая весла.

- Цел, - вынес он вердикт. - Крепкий орешек. А вот нам втроем на нем грести… Все равно что впрячь в боевую колесницу трех пони. Будет тяжко.

Потом мы пошли за Расмусом, вернее — за тем, что от него осталось. Шли по своему вчерашнему кровавому следу, и с каждым шагом ком сжимался в горле. Нашли его недалеко от того места, где он принял свой последний бой. Туловище лежало на спине, в луже застывшей грязи и крови, окруженное телами тех, кого он увлек за собой в Вальхаллу. Его голову… Эйнар нашел еще на берегу.

Когда возвращались обратно, мы не проронили ни слова.

Эйвинд и я принялись собирать старые, полугнилые плахи, остатки разбитых ладей и коряг, что веками выносило на этот берег. Эйнар принес тело брата и бережно, с нежностью, которой я от него не ожидал, положил голову на место. Потом мы нашли Хальвдана, Гуннара, всех остальных. Соорудили три погребальных плота из плах и хвороста. На каждый водрузили тела павших, обложили сухими ветками.

Это заняло весь день. Когда мы подожгли плоты, солнце уже клонилось к воде, окрашивая ее в багряные и золотые тона. Они нехотя отошли от берега и запылали. Огненные языки лизали дерево, взвивались к небу, озаряя воду зловещими, пляшущими отсветами.

Эйнар стоял на самом краю воды, прямой и недвижимый, как скала, против которой сражались волны.

- Слушай, брат! - прогремел его голос. - Слушайте, все, кто пирует в чертогах Одина! Ты пал с оружием в руках! Ты не согнулся, не отступил! Ты пьешь теперь мед из черепа поверженного врага! Но твое дело не окончено! Клянусь кровью, что течет в моих жилах! Клянусь топором, что никогда не выпущу из рук! Сигурд заплатит! Он и весь его проклятый род! Я увижу, как его черная душа упадет в бездну Хельхейма! Пусть этот огонь осветит тебе путь к пиршественному столу, а моя клятва будет факелом, что осветит мне дорогу к мести! До встречи, брат! До встречи в Вальхалле!

Мы стояли рядом с ним, и эта клятва стала нашей. Мы были больше, чем выжившие. Мы были мстителями. Тихими, сплоченными, неумолимыми, как сама Судьба. Тела врагов мы оставили там, где они пали. На растерзание ветру, воронам и крабам. Пусть сгниют, как подобает предателям. Никаких почестей. Никакого покоя. Только забвение.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, мы начали погрузку. Трофеи, припасы, бурдюки с пресной водой — все старательно укладывалось на палубу. Карви, такой надежный и вместительный друг, теперь казался громадным, почти неподъемным исполином.

- Гребем отсюда, - скомандовал Эйнар, занимая место у руля. Его руки легли на тяжелые вальки уверенно. - Я буду править. Эйвинд, дуй на правый борт. И смотри в оба за горизонт, - вдруг какая посудина нарисуется...А ты, Рюрик…Садись напротив Эйвинда и постарайся не заблевать мне весь борт.

Мы оттолкнулись от берега. Первые гребки были пыткой. Длинные, неуклюжие весла в руках двоих изможденных мужчин казались бревнами. Карви медленно, нехотя, развернулся и начал набирать ход. Вскоре мышцы на руках, спине и плечах загорелись адским огнем. Дышать стало нечем. Мы работали в унисон, молча, стиснув зубы, слыша лишь собственное хриплое дыхание и короткие, отрывистые команды Эйнара.

- Легче правой! Волна слева, готовься! Гребите! гребите! Раз-два! Раз-два!

Море вокруг было обманчиво прекрасным. Солнце играло на воде, превращая ее в переливающееся, живое бирюзовое полотно. На глубокой воде оно отливало темным, почти черным кобальтом, а на мелководье сквозь хрустально-чистую толщу виднелось дно, усыпанное белым песком и темными валунами. Это была холодная, бездушная красота. Она не сулила ни гостеприимства, ни пощады. Мы были крошечной щепкой в этом безграничном царстве, и наша жизнь зависела теперь от силы наших рук, выносливости наших спин и мудрости старого морехода у руля.

Прошло несколько часов. Адская боль в мышцах притупилась, превратившись в глухую, ноющую ломоту. Тело работало на автомате, и у мозга появилась возможность думать.

И мысли эти были мрачными, как туча на горизонте. Сигурд прислал по нашу душу целый, хорошо вооруженный отряд. Это была спланированная операция. И если так… то его люди уже могли быть в Альфборге...

А еще… это видение. Оно без конца всплывало в памяти с навязчивой и пугающей четкостью. Синий плащ. Широкополая шляпа. Пустая глазница. Мудрый, тяжелый взгляд единственного глаза. И ворон. И тот жест… Большой палец, поднятый в немом, всевидящем одобрении.

Я посмотрел на Эйвинда. Он сидел на своей скамье, его спина была мокрой от пота, но он не сбавлял ритма.

- Эйвинд… там, в бою… мне привиделось…

Он повернул ко мне свое усталое, обветренное лицо.

- Что кто-то из богов наблюдал за тобой?

Я с удивлением кивнул.

- И как он выглядел? Что за бог был рядом с нами? - спросил Эйвинд, немного напрягшись.

- Судя по всему, Один… - буркнул я. - Он улыбался и был рад нашим подвигам.

Эйвинд на какое-то время задумался а потом сказал:

- Не каждому такое выпадает, Рюрик. Всеотец указал на тебя перстом. Благословил твою ярость. Твое неистовство.

- Это… хорошо? - спросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

- Ха! - Эйвинд плюнул за борт. - Спроси у тех, кого ты вчера отправил к Хель. Хорошо или нет. Внимание Одина… оно как удар молнии в шторм. Может осветить путь к славе. А может спалить мачту и корабль дотла. Спокойной жизни тебе он не сулит. Но это честь… великая честь! Ты стал Его орудием!

Он говорил это с суеверным трепетом, и в его словах я нашел странное, языческое оправдание. Оправдание той чудовищной жестокости, на которую я оказался способен. Неистовству в бою. Холодному, методичному добиванию раненых. Это был не я. Вернее, не только я. Это была ярость, благословенная самим Богом-Воином, Богом-Висельником, Богом-Мудрецом. И этот факт одновременно ужасал и давал какую-то первобытную, дикую уверенность. Я переступил через последний рубеж цивилизованного человека. И нашел по ту сторону силу. Древнюю, как сам мир, и столь же безжалостную.

При этом я совсем не хотел думать о галлюциногенах, подмешанных в зелье берсерка. Я не хотел искать всему этому научное обоснование. Разум стучался в эту мысль, но сердце было против… Ибо слаб человек...

***

Сигурд Твердая Рука стоял на самом краю Гранборга, там, где поселение переходило в чахлые, нищие хуторки. Воздух здесь был другим. Стоячим, тяжелым. Тошнотворный запах разложения витал над одним из покосившихся домишек с заколоченной ставней, пробиваясь даже сквозь резкий соленый ветер.

Молва о странной хвори, скосившей семью рыбака, уже ползла по округе, обрастая нелепыми и жуткими подробностями. По приказу Сигурда его дружинники оцепили подходы, отселив испуганных соседей. Теперь здесь царила гробовая, неестественная тишина. Слишком тихо для места, где должны быть слышны крики детей и лай собак.

Рядом с ярлом стояла простая деревянная повозка, запряженная одной тощей, облезлой лошаденкой. В повозке покоились бочонок с водой и холщовый мешок с сушеными рыбой и черным хлебом.

Скрипнула ржавая петля. Из темного провала двери, похожего на вход в склеп, вышли двое. Мальчишки. Старшему - лет десять, младшему - семь, не больше. Они были бледны, как мел. Кожа натянулась на скулах, грозясь порваться от легкого движения. Глаза провалились и лихорадочно блестели. Они шатались, еле переставляя ноги, опираясь друг на друга. Чума. Или что-то очень на нее похожее. Смерть уже витала над ними незримым крылом.

Сигурд и его воины оставались на безопасном расстоянии. Ярл сделал шаг вперед, его тень легла на детей длинным искаженным пятном.

- Ну что, воины? - его голос прозвучал громко и неестественно в звенящей тишине. - Есть еще силы держаться?

Старший мальчик кашлянул, и этот звук напомнил Сигурду треск ломающихся костей. Малец кивнул, с трудом подняв голову.

- Хотите в Вальхаллу? - продолжал Сигурд, и в его голосе зазвучали металлические нотки. - Хотите обеспечить себе место у пиршественного стола Одина… и своим родичам? Хотите искупить их «негероическую» смерть?

Глаза мальчишек вспыхнули последним огоньком надежды и фанатизма. Умирающие цепляются за любую, даже самую ядовитую соломинку.

- Тогда слушайте вашего ярла. Это зачтется перед богами. Я хочу, чтобы вы отправились просить помощи у людей на хуторе Рюрика. Слышали о таком?

- Слыхали, - прошептал старший. - Жаль, он отплыл. Говорят, он лекарь великий. Спас бы, наверное, маму с отцом… будь он здесь…

- Верно! - Сигурд поддакивал, и в его глазах вспыхнул холодный, хищный блеск. - Но у вас есть шанс! Если его люди… его верные псы… припрятали какие-нибудь его зелья, снадобья… они помогут вам. Исцелят! А я… - он сделал театральную паузу, - я дам вам за это по железному браслету. Каждому! Как настоящим воинам!

Он сделал паузу, давая их слабому, воспаленному сознанию нарисовать эту картину: спасение, богатство, милость ярла.

- А если… не выйдет? Если мы не дойдем? - пискнул младший, и в его голосе послышались слезы.

Сигурд наклонил голову, изображая отеческую скорбь. - Тогда я похороню вас. И вашу семью. Похороню достойно. Как героев, павших при исполнении долга. И я сам вознесу молитвы богам, чтобы они распахнули перед вами золоченые врата Вальхаллы. Обещаю. Даю слово ярла.

Сигурд кивнул одному из дружинников. Тот несильно хлопнул лошадь по крупу. Повозка, отчаянно заскрипев, тронулась с места и медленно, словно похоронная колесница, покатила к мальчишкам.

- В повозке - вода и еда в дорогу. Собирайте свои жалкие пожитки. И отправляйтесь. Немедля.

Мальчишки, подгоняемые непререкаемой волей могущественного ярла, с благодарностью закивали и, цепляясь, как утопающие, за борта, попытались вскарабкаться в повозку.

Сигурд развернулся и пошел прочь, к своим крепким, ухоженным коням. Его воины молчаливой тенью последовали за ним. На его лице, обращенном к свежему ветру, играла мрачная, самодовольная улыбка. Если не вышло уничтожить выкормыша Бьёрна и его людей силой, это с лихвой сделает болезнь. Идеальное, анонимное оружие. Не оставляющее следов, кроме трупов.

Он уже предвкушал, как весть о моровом поветрии на хуторе Рюрика прокатится по Буяну. И каким - праведным гневом загорятся глаза конунга. И как легко будет тогда отсеять плевелы от зерен. Он, Сигурд, останется чистым, а его враги будут сожжены огнем чумы. Идеальный ход.