Варлорд. Политика войны

Глава 1: А меня, внучек, расстреляли

Люди, деньги и оружие есть. Теперь осталось извернуться, чтобы в кипящем котле разных интересов отстоять республику и вломить «Кондору» от всей широты русской души. Хватил ли подготовленных закладок? Не растащат ли на куски построенное за 15 лет? Куда полетит пуля киллера? Перед Джоном Грандером встает множество вопросов, на которые он пытается отвечать в меру своего умения. Но главное — ¡No pasaran! , они не пройдут!

***

Створка с грохотом отскочила в сторону, но таранивший ее грузовик тут же сел на обода, и в него влетела вторая машина. От удара из кузова, набитого смуглыми горбоносыми мужиками, выбросило и перекинуло через капот троих, они грянулись о дорогу, взбив и без того вставшую столбом пыль.

А всего-то растянутый за въездом простенький «скорпион» — лента с шипами — и поставленный поперек трактор. Такое вот следствие здорового недоверия к уверениям генерала Франко, что он сможет удержать марокканских «регуларес» на коротком поводке.

Остальные вояки в фесках и тюрбанах попрыгали на землю и принялись орать, уставив винтовки в нашу сторону. Ну чисто басмачи — парочка даже в расшитых халатах!

Выпавшие поднялись — двое размазывали кровь по лицам, третий нечленораздельно орал, выплевывая зубы и хватаясь за винтовку.

Вот, сбились в кучу, оскалились, полезли вперед, заклацали затворами…

Да только тут не колонии, тут авиабаза Йанера.

— Кто командир? — гаркнул я в матюгальник.

Даже не в рупор, а в нормальный такой, с усилителем, практически стационарный, отчего марокканцы аж присели.

Но таращить винтовки не перестали, продолжая выкрикивать гортанные проклятия.

Наконец, из третьей машины, не пострадавшей в замесе, выбрался подтянутый лейтенант с тонкими усиками и, небрежно помахивая стеком, вышел вперед, попутно слегка успокоив своих бойцов.

— Представьтесь, лейтенант!

От звука громкоговорителя он нарочито скривился и отмахнулся, как от назойливой мухи:

— Освободите проезд.

— На каком основании?

— Мы ищем мятежников.

— Согласно приказу генерала Франко войскам запрещен вход на территорию Grander Inc.

При имени генерала лейтенант дернул губой:

— Здесь укрылись мятежники, мы войдем, хотите вы этого или нет. Освободите проезд, или я прикажу стрелять.

— Во-первых, я немедленно сообщу генералу о вашем самоуправстве. Во-вторых, власти предупреждены, что попытки проникновения будут пресечены силой оружия. А в-третьих…

Ларри махнул рукой, за ангарами взревело, чихнуло, и в сизом дыму, лязгая металлом, выкатились два танка.

Как марокканцы ищут, я себе представляю — перевернут все вверх дном, сопрут, что плохо лежит, остальное попортят, несколько месяцев работы коту под хвост. А уж если дорвутся до радара… Нафиг-нафиг, за ворота даже не суйтесь.

— Здесь ценное оборудование, лейтенант. И оно стоит больше, чем головы даже тысячи мятежников.

Офицер раздраженно поморщился, но отвлекся на легковушку, пылившую в нашу сторону вдоль ограждения. Не иначе, начальство пожаловало, ну так с майорами-полковниками должно быть полегче, чем с борзыми лейтенантами.

Блин, это «испано-сюиза» Барбары! Мать моя женщина, я же сказал ей сегодня никуда не ездить, в округе стреляют! И нашла куда — прямо в лапы регуларес!

Марокканцы из хвостового грузовика стопорнули машину и под крики потащили наружу водителя, Барбару и ее горничную.

— Я, пожалуй, зайду им сбоку, — пробормотал Ларри.

— Если начнется стрельба, вали всех.

— Угу, — буркнул мой телохранитель и слинял в компании десятка охранников.

В колготе у «испано-сюизы» бахнул выстрел, второй, завизжала горничная, а водитель ничком упал в дорожную пыль. Блин…

— Лейтенент, прекратите немедленно и освободите женщин!

Он поправил стеком усики и растянул губы в улыбочке:

— Водитель оказал сопротивление. А с женщинами мы разберемся.

— Вы не представляете, на пороге каких неприятностей оказались. Это сеньора Грандер.

— Как интересно… — распахнул глаза лейтенант. — Полагаю, нам с сеньорой Грандер лучше попасть внутрь, иначе я не уверен, что смогу удержать своих солдат.

Ну да. Вон, в Луго-де-Йанера, через которую шли мароканцы, была стрельба, и сейчас к небу поднимаются три столба дыма… Узлы и тюки в грузовиках тоже явно не с военным имуществом. А уж что эти твари могут сделать с женщинами…

Словно в подтверждение, снова завизжала горничная — регуларес с хохотом срывали с нее жакет, и парочка потянула свои грабки к Барбаре…

Планка упала, я выхватил пистолет из подмышечной кобуры:

— Мочи козлов!

С чердака учебного корпуса сухо треснула винтовка, лейтенант вздрогнул и закатил глаза под лоб, посреди которого образовалась аккуратная дырочка.

Из-за спины у меня хлестнули пулеметы танков, сбоку орал Ларри: «Ложись! Ложись!», его команда сквозь ограду поливала марокканцев из пистолет-пулеметов.

Все закончилось еще до того, как лейтенант с тонкой струйкой крови через лицо рухнул на дорогу.

Сжимая пистолет, я побежал к Барбаре.

Из пробитых радиаторов валил пар, среди трупов стонали раненые, один с ободранным лицом попытался поднять винтовку — я выстрелил, не останавливаясь.

На подножке «испано-сиюзы», прямо у лежащего в пыли убитого водителя, горничная трясущимися руками пытаясь застегнуть разорванную блузку. Барбара пряталась за капотом, я выхватил ее и обнял:

— Ну все, все, все кончилось. Я же говорил, не надо сегодня ездить никуда…

Она обвела сцену разгрома стеклянными глазами и забилась в истерике:

— Пусти! У меня полеты! Пусти!

Из-за спины появилась рука Ларри с мельхиоровой фляжечкой:

— Коньяк.

— Спасибо! — и я попытался влить содержимое Барбаре.

Удалось далеко не сразу, но вскоре она обмякла и без сил опустилась рядом с горничной.

— Контроль! — командовал Ларри. — Убрать трупы, машины закатить в ангары, вымести гильзы, засыпать пятна!

Все-таки дошло до крови… А ведь так хотелось разрулилить по-хорошему…

То, что в Астурии заваривают крутую кашу, стало ясно, как только я вернулся из Латинской Америки в Хихон.

Возможно, будь здешний пролетариат послабее, подспудное брожение не ощущалось бы так остро. Но тут, что называется, «передовой отряд рабочего класса» — шахтеры и металлисты, да еще гнездо анархистов и радикального крыла соцпартии.

После поражения на муниципальных выборах левые неустанно долбили, что правые вот-вот свершат переворот и установят фашистскую диктатуру, хотя даже самый большой нынешний «фашист», Хосе Хиль-Роблес, по совместительству военный министр, предпочитал действовать парламентскими средствами. А сторонники «прямых действий», сбившиеся в «Испанскую Фалангу» Антонио Примо де Риверы пока что не набрали большой численности.

Но левых это не останавливало, и они грозились привести в действие свою извечную угрозу «всеобщей забастовки и восстания», если правые придут к власти в Мадриде. А к этому неудержимо тащила логика процесса — левые пересобачились, правые, наоборот, худо-бедно объединились, и прогнозы октябрьских выборов в Кортесы становились все более однозначными.

Немедленное всеобщее восстание легко могло перерасти в гражданскую войну, а я-то рассчитывал, что до нее минимум два года, и потому все эти брожения мне в хрен не вперлись. Вообще эта нездоровая привычка чуть что играться в революцию здорово раздражала. Раньше я считал, что это французы при каждом удобном случае бузят и как перчатки меняют империи на республики и обратно, а оказалось, что испанцы им сто очков вперед дадут!

Причем это свойство имело вид надоедливой регулярности — в 1930 спихнули Примо де Риверу-старшего, в 1932 свалили короля, сейчас вот точно бахнет, в 1936 у нас по расписанию мятеж Франко, даже в 1938 у республиканцев случились внутренние «революции», если я правильно помню…

Надо эту нездоровую движуху спускать на тормозах, а для этого придется влезать в политические расклады. И приводить людей к общему знаменателю не только добрым словом, но и револьвером (в роли которого у меня все что угодно, вплоть до танков и самолетов). А если учесть, что еще и денег куры не клюют, то промашки быть попросту не должно. В конце концов, много ли надо долларов или песет, чтобы партия тысяч в шестьдесят или сколько там сейчас социалистов, нет, не бегала на цирлах, а внимательно прислушивалась? За время нашего отсутствия ребята Панчо насобирали массу информации, и по приезду он засел за ее обработку и систематизацию.

В Москве тем временем состоялся первый съезд советских писателей, и мне наконец стало ясно, зачем с такой скоростью выдернули из Парагвая Кольцова — он вошел в президиум Союза вместе с Горьким, Шолоховым, Фадеевым и Серафимовичем.

Наше мини-совещание по летнему времени назначили на крыше, где нет лишних ушей за дверью, где жару смягчают широкие зонтики и ветерок с недалекого океана, где можно жарить шашлык и есть его, не боясь заляпать жиром рабочий стол.

Сожрав первую порцию и посетовав, что в Парагвае асадо круче, Панчо перешел к делу:

— Если вкратце, то они готовят революцию.

— Анархисты?

— Нет, в первую очередь соцпартия.

— Социалисты???

— Ага, тут все заметно поменялось, пока нас не было. Ларго Кабальеро, лидер соцпартии и генсек Всеобщей конфедерации труда, сильно принял влево, требует социальной революции и не прочь объединиться с коммунистами. А наши горячие головы до сих пор не вернулись, вот активность у анархистов и поменьше.

— Так, а коммунисты что?

— Коммунистов почти не видно, партия маленькая. У них лет шесть-семь тому назад, когда Сталин с Троцким поссорился, пошли оппозиции, антипартийные блоки, расколы и все такое. Сейчас они разделены на левых, правых и промосковских, а все силы тратят на грызню между собой.

— А социалисты не дробились?

— Нет, потихоньку набирали численность.

— Так, и Кабальеро надеется коммунистов проглотить?

— Видимо, да. Во всяком случае, на словах он за «рабочее единство».

— И он же готовит восстание?

— А вот тут ты пальцем в небо, — довольно заржал Панчо. — Готовит его умеренный соратник, Прието.

— Выходы на него есть?

Панчо солидно кивнул.

— Хорошо, по всем персоналиям подготовь мне справку… а, уже готово? — я поймал переброшенную мне папку.

Так, что тут… Кабальеро, Прието, Андреу Нин, Хосе Диас, Хоакин Маурин, Фернандо де лос Риос, Хулиан Бестейро*… Знать бы еще, кто все эти люди.

* Перечислены основные фигуранты Социалистической рабочей партии и коммунистических групп на середину 1930-х годов.

Я быстренько пролистал страницы — шестьдесят тысяч социалистов, но впятеро больше в их профсоюзах. Всех коммунистов тысяч двадцать, но членов Генерального объединения труда — сто тринадцать. У анархистов в профсоюзной конфедерации CNT почти полмиллиона, а сколько в FAI не знает никто, но если пропорция такая же, то восемьдесят-сто тысяч. Однако…

— Тут еще вот какое дело, — Панчо отодвинул тарелку с остатками соуса и набулькал себе легкого вина, — на прошлой неделе в Париже состоялась встреча тамошних социалистов и коммунистов.

— И? — я поднял брови, вроде бы Коминтерн не приветствовал сотрудничество с «соглашательскими» и «социал-фашистскими» партиями, как величали тех, кто немного правее ВКП (б).

— Договорились о совместных действиях против фашизма. А сейчас окучивают радикальную партию для формирования широкого блока.

— То есть, политика Коминтерна изменилась? Надо бы связаться с конторой Кочека, уточнить.

— Сделаем. Но эту информацию можно подбросить испанцам, они частенько обезьянничают за французами.

— Еще хорошо бы выйти на прямой контакт с соцпартией.

— За чем дело встало? У них в субботу назначен митинг прямо здесь, в Овьедо, будут и Прието, и Кабальеро.

Казалось, что воздух дрожал не от августовского зноя, а от человеческих гнева и надежды. Все Кампо де Сан-Франциско, все прилегающие улочки, каждый балкон — все заполнило море людей, над которым вились красные знамена социалистов.

Запахи пота, табака и пыли смешивались с электрическим запахом надвигающейся грозы, Панчо, я и два десятка наших в рабочей одежде стояли недалеко от трибуны и слушали Кабальеро.

Невысокий пожилой человек, лет шестидесяти пяти, довольно резко поворачивался во все стороны и энергично рубил воздух рукой:

— Товарищи! Нам говорят, что мы призываем к диктатуре пролетариата! А разве мы живем в демократии? Что у нас сегодня, как не диктатура буржуазии, которая стремится одеть на Испанию ошейник фашизма?

Толпа угрожающе гудела, слышались крики «Правильно!», «Долой!»

— Да, мы идем против собственности. Мы не скрываем, что идем к социальной революции, как в России! Это нас не пугает. Я очень сомневаюсь, что победу можно достичь в рамках закона. И тогда, товарищи, ее придется добывать насилием…

Кто-то выкрикнул «Дайте нам оружие!», его поддержали другие, и вскоре вся площадь скандировала «О-ру-жи-е! О-ру-жи-е!»

— Посмотрим правде в глаза. Мы идем на выборы… Но не забывайте, что события приведут нас к действиям, которые потребуют больше энергии и решимости. Мы должны бороться, чего бы это ни стоило, пока на башнях и официальных зданиях трехцветный флаг буржуазной республики не сменит красный флаг социалистической революции!

Толпа буквально завыла. В неразличимом реве в небо взметнулись сжатые кулаки, финальный призыв «Ко всеобщей стачке» утонул в бешеной овации.

Резкого и острого Ларго сменил полный и неторопливый Прието, в неизменном костюме и галстуке. Его встретили уважительными аплодисментами, глубокий и печальный голос Индалесио остужал пыл:

— Товарищи! Да, фашизм стучится в наши двери! Его призрак вырос в Риме, восторжествовал в Берлине и навис тенью над Мадридом! Но вина лежит не только на Роблесе, не только на правых! Вина — на тех, кто впустил волка в овчарню! На правительстве, которое предало Республику, открыв двери реакции! Они несут ответственность за кровь, что прольется!

В небе прокатился первый гром, стоявшие в переулкам гражданские гвардейцы вздрогнули и крепче схватились за винтовки. Минута — и обрушился ливень, разогнавший весь митинг похлеще полицейских дубинок.

С Кабальеро удалось переговорить только на ходу — он торопился на поезд в Мадрид, но вместо делового общения пришлось выслушивать очередной пакет лозунгов. Не знаю, то ли к старости у Ларго крыша накренилась, то ли он опытный политический интриган и несет ровно то, что от него хотят услышать, но его речи куда больше подошли бы анархисту или коммунисту. Революция, диктатура пролетариата, насильственное взятие власти — самое то, что сейчас нужно для успокоения.

— У меня на заводах работают члены вашего профсоюза, а на складах находится до двадцати тысяч винтовок…

Но даже такой серьезный вопрос не заставил Кабальеро изменить свои планы — мы как раз добрались до перрона, он попрощался, помахал ручкой из вагона и адью. Хотя ничто не мешало поехать на следующем поезде, через два часа, как я и предлагал.

Оставалось уповать на Прието, которого я пригласил к дядюшке Раулю. На месте некогда маленькой таверны ныне работал целый комбинат общественного питания: выросшая втрое собственно таверна, где по вечерам гуляли рабочие и местная интеллигенция; нечто вроде бистро или фри-флоу, для которого я выписал Раулю оборудование из Америки; и последнее новшество — небольшой ресторан с крахмальными скатертями, хрусталем и фарфором для «чистой публики», которая появлялась тут все чаще.

Пока рассаживались и делали заказ, Прието выглядел снулой рыбой. Его круглое как блин лицо с губами-варениками и глазами, полуприкрытыми набрякшими веками, оживилось только когда на столе появился горшок с фабадой. Крупная белая фасоль, баранина на косточке, кровяная колбаса, сладкий перец, грудинка и бог его знает что еще издавали сумасшедший аромат, и я невольно разделил оживление гостя. Наверняка Рауль настаивал готовое блюдо в тепле не два-три часа, как все, а с вечера.

К еде Индалесио отнесся более чем серьезно и до того момента, когда в миске не осталось ни крошки, мы не проронили ни слова. Разговор начался после того, как Рауль лично исполнил аттракцион с разливанием сидра с плеча и удалился.

Прието вытер толстые губы, пошлепал ими и поднял глаза, а я чуть не заржал — у нас бы в Желтогорске его прозвали «Пельменем» без вариантов. А резкого, как понос Кабальеро — Бакланом. Ага, пельмень и баклан, Бивис и Баттхед от социализма.

— Я слышал, что готовится большая забастовка… — начал я издалека.

— Ваши рабочие к ней вряд ли присоединятся,

— Я не возражаю против их участия в рамках солидарности, но сразу скажу, что не допущу использования территории предприятий, аэроклуба и поселков для хранения оружия.

— Какого оружия? — напрягся Прието.

— Даже я знаю, что вы собираетесь перебросить его в Астурию на яхте, а уж Директорат безопасности знает и подавно.

Индалесио хмыкнул и уткнулся в бокал сидра.

— Вы хотите восстания? Оно закончится провалом, как и все предыдущие.

— Почему? — не удержался Прието.

— Опытных командиров у вас нет, — я начал загибать пальцы, — обученных бойцов тоже. Наверняка нет плана действий с перечнем целей, пунктами сбора, маршрутами выдвижения, сроками выполнения задач, ответственными…

Индалесио мрачнел с каждым словом и все больше глазел в бокал.

— Взаимодействие и разграничение отрядов не отработано, я даже не удивлюсь, если у вас нет единого руководства, не говоря уж о наличии заместителей на крайний случай. Вот и будет, как обычно — громко, шумно, вы возьмете десяток-другой пунктов гражданской гвардии и полиции, расстреляете полсотни жандармов и священников, спалите несколько церквей, а потом придет армия…

— Армия не будет воевать с народом! — наконец-то возразил Прието.

— Армия, может, и не будет, а легионеры и регуларес — будут. После чего вас подавят, начнутся повальные аресты, по ходу дела самых рьяных застрелят «при оказании сопротивления» или «при попытке к бегству», и все движение окажется отброшенным на несколько лет назад.

— Что вы предлагаете?

— Ограничится забастовкой. К восстанию вы очевидно не готовы, время для него не пришло. Сосредоточьтесь пока на парламентских методах, тут я готов поддержать вас всеми средствами.

Удивительно, но тюфяк-тюфяком по внешности, Прието оказался куда более толковым руководителем, чем Кабальеро. Во всяком случае, после встречи я окончательно уверился, что подготовкой занимался именно он.

Август и сентябрь прошли в уговорах и попытках сбить накал грядущего выступления. Хреново, что Дуррути и остальные активисты, к кому прислушивались рабочие, еще не вернулись из Парагвая. Хотя черт его знает, может и лучше, что их нет, неизвестно, что бы наворотили эти отморозки.

Прието вроде бы отказался от переброски оружия, но заваруха, несмотря на мои увещевания, началась еще до выборов. Сперва забастовала Ла-Фельгуэра, потом астурийский каменноугольный бассейн. Через два дня, когда объявили результаты выборов — парламентское большинство у Конфедерации автономных правых — начались стрельба, захваты предприятий и муниципалитетов. Но судя по частоте сообщений, вяло и не повсеместно — в некоторых городках ограничились митингами и разошлись.

Где-то возник ревком, где-то забастовочный комитет, я было порадовался, что все потихоньку затухает, но два события лишили меня благодушия начисто.

О первом рассказал каноник Мартинес, с которым мы когда-то проводили вакцинацию от туберкулеза. Вопреки обыкновению, он явился не в сутане, а «в штатском» и сильно волновался:

— Сын мой, нужна твоя помощь!

— Что случилось, падре?

— В Мьересе толпа ворвалась в школу Богоматери Ковадонги и арестовала братьев, семинаристов и священника.

— Школа-то им что сделала?

— Мятежники… прости, сын мой, но я не могу называть их иначе…

Я махнул рукой — хоть горшком назови, главное до сути добраться.

— Мятежники объявили, что в школе прячут оружие, но местные активисты давно говорили, что школа слишком влияет на молодежь.

— Хорошо, а дело-то в чем?

— Их должен судить революционный комитет, толпа требует смерти. А семинаристы почти дети, от четырнадцати до двадцати лет.

В Мьерес пришлось отправить Панчо с двумя десятками охранников, поскольку на меня свалилась другая задача — разговор с Франко. Он в последнее время занимал должность помощника военного министра, и его, согласно данным прослушки штаба в Овьедо, назначили руководить подавлением восстания. Из распечаток разговоров штабных офицеров следовало, что правительство решило применить силу в полном объеме и перебросить в Астурию легионеров и регуларес из Марокко.

Почти сразу пришла телеграмма на мое имя от Хиль-Роблеса, военного министра. Он требовал сообщить о состоянии на заводах и обеспечить сохранность военного имущества. Я представил себе, что произойдет, если «африканцы» с их привычкой сперва стрелять, а затем разбираться, высадятся в Хихоне и войдут в Овьедо, ужаснулся и начал действовать.

Первым делом я связался с королем Борисом Скосыревым — в конце концов, порт Хихона арендован Андоррой, вот пусть шлет в Мадрид ноту о недопустимости использования «нейтрального порта» для высадки войск. Глядишь, малость собьет темп войсковой операции.

Франко удалось застать далеко не сразу, мои секретари названивали в Мадрид часа три или четыре, прежде чем удалось поговорить.

— Генерал, до меня дошли сведения, что Африканская армия грузится на Астурию…

— Это преувеличение, сеньор Грандер, всего несколько бандер и таборов для восстановления порядка.

— Хочу напомнить, что у нас на складах скопилось множество продукции, в том числе технически сложной, которая будет непременно испорчены либо в ходе столкновений, либо саботажниками, если войска появятся на заводах.

— Ваши рабочие участвую в выступлении?

— Нет, они только провели однодневную забастовку солидарности и вернулись к работе.

— Вы сможете обеспечить сохранность?

— Безусловно. Мы даже можем поставить на въездах танки для морального давления.

— Кстати, а вы не хотите поставить танки Испанской армии?

— Давно хочу, но что-то заказов не видно, сеньор Франко.

— Цена, сеньор Грандер, — начал торговлю генерал.

— Я готов прилететь в Мадрид обсудить вопрос подробно.

— Жду вас завтра.

Панчо вернулся из Мьереса с перепуганными семинаристами и монахами — он буквально вырвал их из рук местного «революционного комитета» на условии содержания под стражей в Овьедо. Такие же группы с подачи каноника собрали по всей провинции еще человек шестьдесят «арестантов» и поместили всех в импровизированную тюрьму в спортивном зале. Охрана бдила вокруг, самые ретивые из анархистов приходили к залу переругиваться с монахами, в ответ им читали проповеди. Лучше так, чем со стрельбой, все целее будут.

Радиостанция Овьедо тоже внесла свою лепту: передавала инструкции о поведении в случае ввода войск и предлагала всем желающим укрыться на заводах Грандера

В Мадриде все прошло быстро — у Франко, щеголявшего нашивками дивизионного генерала, своих дел хватало, и он не затягивал. Уже после подписания бумаг на комплектацию учебного танкового батальона он погрозил мне пальцем:

— И все-таки у вас есть некий тайный интерес, сеньор Грандер!

— Конечно. У меня сложное производство, квалифицированные рабочие, мне совершенно не нужны эксцессы. А насчет себестоимости — я поставляю танки по всему миру и каждый раз меня спрашивают «А почему их нет в армии Испании?» Так что я рассматриваю это как своего рода вложения в рекламу.

И в будущую гражданскую войну. Пока батальон сформируют, пока обучат, как раз настанет 1936 год. Технический персонал в батальон попадет только через наши с Панчо руки, так что в мятеже танки не засветятся. А потом бронемашины плавно окажутся у республиканцев, даже в «экспортном» варианте они будут очень кстати в битве за Мадрид.

Высадка войск началась в нескольких портах, кроме Хихона и поначалу проходила вполне спокойно — предупрежденное население сидело по домам, активистов вывезли к нам в поселок. Но марокканцы показали себя во всей красе, уже на следующий день начались грабежи, насилия и расстрелы. Все наши объекты немедленно перешли на режим усиленной охраны, все ходовые машины подготовили к бою.

Вот тогда на Йанере и положили пол-табора регуларес во главе с борзым лейтенантом.

Барбара после коньяка расслабилась, я как мог успокоил ее, усадил в «испано-сюизу» и повез домой, в Овьедо.

На въезде в город уже стоял блок-пост легионеров, тормозивший все машины.

Там-то меня и расстреляли.

Глава 2: Итоги первой пятилетки

Обмякшая Барбара привалилась ко мне на заднем сиденье, занятый разгребанием последствий Ларри посадил за руль первого попавшегося водителя. Непривычный к «испано-сюизе» парень погнал так, что оторвался от грузовика с охранниками и на въезде в город чуть не снес положенный на мешки с песком импровизированный шлагбаум.

Скрипнули тормоза, машину чутка занесло, она встала наискось, а со всех сторон набежали легионеры, хватаясь за ручки дверей.

Секунда — и всех выдернули наружу, Барбара даже толком не поняла, что случилось. Я, честно говоря, тоже — привык, что машину «хозяина Овьедо» знают все вокруг и поступают соответственно, так что прежде чем сообразил, что легионеры видят меня в первый раз в жизни, успел лишиться пистолета.

Из ближайшего домика, где разместилась временная караулка, появился высокий, под метр восемьдесят, вальяжный офицер в круглых, как у Кольцова, очочках. Его поясной ремень под весом тяжелой кобуры перекосился, а портупея не соскальзывала с плеч вообще чудом.

— Что здесь?

— Полковник, рабочие, с оружием!

— Да какие, нахрен, рабочие… — начал было я, но с ужасом осознал, что на мне и на водителе стандартные «грандеровские» комбинезоны, которые носила половина Астурии.

— Расстрелять.

Я мгновенно взмок, два легионера прихватили меня за локти и потянули к стене, а на попытку заартачится просто треснули прикладом по башке. Как уже много раз при встряске включилось быстродействие мозга и всю следующую сцену я видел, как в тумане, просчитывая неожиданно осенившую меня схему поставок правительству Испании.

— Это машина сеньора Грандера! — успел вякнуть водила.

— Еще скажи, что твоя, — подпустил сарказма полковник и скомандовал стоявшим поодаль: — Отгоните в гараж штаба.

— Это моя машина! — неожиданно очнулась от апатии Барбара.

— Да-да, верю. Расстрелять.

И тут в Барбару словно бес вселился: она вырвалась из рук державшего ее легионера и кинулась к полковнику.

Тот даже ахнуть не успел, как Барбара вцепилась ему ногтями в морду — ну словно дикая кошка собаке! Его пилотка улетела в одну сторону, очки брызнули осколками на камне мостовой, а рассвирипившая Барбара драла полковника:

— Не лезь к чужому, не лезь! Я сеньора Грандер, я тебе…

Ближайший легионер вышел из ступора и попытался оттащить мою жену, но получил каблуком в пах и скорчился, а полковник судорожно скреб кобуру, отмахиваясь от наседавшей Барбары.

Наконец, с грехом пополам и ценой полудесятка царапин на рожах, ее оттащили, а у меня в голове все расчеты сменила единственная мысль: «Теперь точно конец».

От неминучей смерти нас спасло крайне своевременное появление отставшего грузовика с Ларри и охранниками, но самое главное — с четырьмя пулеметами. Последовала ожесточенная перепалка, в ходе которой легионерам доказали, что они не на того напали. Ларри отлепил меня от стены и с некоторым трудом затолкал в «испано-сюизу» Барбару, бросавшую яростные взгляды на располосованного полковника.

— Полковник, приношу извинения за свою жену, — попытался я загладить происшествие. — У вас есть врач?

— Только в гарнизоне, — он пытался привести в порядок расхристанную форму и заправить рубашку с воротником-апаш обратно в галифе.

— У нас хорошая заводская больница, не хотите проехать со мной?

— Нет, — даже шарахнулся от машины полковник, бросив безумный взгляд на сидевшую сзади Барбару.

— В таком случае, еще раз прошу прощения.

Всю дорогу домой Ларри с опаской оглядывался на Барбару, а я окончательно дошлифовал схему, которую я протолкну Хиль-Роблесу.

Как только мы переступили порог нашего коттеджа, Барбару накрыл дичайший отходняк: еще бы, за несколько часов ее могли изнасиловать, убить, оставить вдовой или калекой. Она сложилась тряпочкой в ближайшее кресло и только слабо шевелила пальцами, не в силах сказать и слова. Но стоило мне на минуту отвлечься, как она дотянулась до бара. Куда там фляжке Ларри — Барбара выхватила бутылку Fundador, коллекционного шерри-бренди, и присосалась прямо к горлышку, я даже ничего сделать не успел.

Только отнес в спальню, когда она минут через пятнадцать вырубилась, уложил в постель и отправился писать телеграмму Тане Яковлевой — как там внучку Бонапарта звали, которая психоаналитик? Такие скачки настроения и приступы ярости надо как-то приводить в меридиан…

Настороженность двух социалистов, которых эвакуировала из Правии летучая группа Панчо, сменялась удивлением по мере того, как их вели вдоль цехов, расписанных Риверой. Внутренние глухие стены украшали сплошь индустриальные муралы, на которых преобладали рабочие, шахтеры, оружейники и частенько попадались красные знамена. Диего не стал повторять фреску Рокфеллер-центра, а сделал нечто новое, в своем непередаваемо ярком стиле — человек побеждает природу, человек овладевает техникой, человек создает новый мир.

— Мы готовы выступить по радио Овьедо с призывом к сворачиванию забастовки, — сразу заявил мне старший, с заметной проседью в волосах.

— Тем более, что мы предложили это на второй день после высадки войск! — поддакнул младший, приглаживая непокорный клок волос надо лбом.

Первый общеастурийский ревком после этого самораспустился, а возникший на его месте второй ситуацию вообще не контролировал, все выступление распалось на мелкие мятежи в отдельных городах, которые африканцы легко задавили за пару недель. До реальных боев с ополчением шахтеров дело, слава богу, не дошло, но спорадические перестрелки случались.

— Потери хотя бы примерно известны?

Они заговорили наперебой:

— Убито больше трехсот! Арестовано свыше двадцати тысяч! В Мериде ограблены половина домовладений!

— Что у другой стороны?

Тут оба ожидаемо застеснялись:

— Мы удерживали от эксцессов. Но бесконтрольные толпы…

Ну да, ну да. Но в целом, церковь отделалась легким испугом — сожжено всего три храма, погибло пятеро священников и монахов. Армия потеряла около сотни, причем половину — моими трудами, на авиабазе.

Власти, разумеется, давали обратную картину и педалировали «бесчинства мятежников», завышая цифры своих потерь и старательно замазывая размах репрессий. Но даже при этом командование по приказу из Мадрида было вынуждено демонстративно повесить двух регуларес за грабежи и насилия.

В левой и независимой печати вышли несколько статей Луиса де Серваля с обвинениями колониальных войск и гражданской гвардии в избиениях, пытках арестованных, казнях без суда и следствия. Половину фактуры он негласно получил от Панчо.

Расстрелами увлекался тот самый высокий полковник, Хуан Ягуэ. Я когда узнал имя, в первый момент прямо остро пожалел, что не затащил его к нам в больничку. Вкололи бы чего полезного, чтобы он через пару дней кони двинул… А потом одумался — ну, положим, врач мой приказ выполнит. А дальше что? На место Ягуэ нарисуется другой полковник из «африканцев», все они одним миром мазаны. Этому хоть репутацию Барбара подпортила, вон, по всему городу хихикают, когда полосатую рожу видят.

— А куда делись деньги? — задал я самый главный вопрос.

Социалисты предпочли разглядывать углы кабинета и картины на стенах. Как обычно, в мутной воде кто-то наловил рыбки — пять миллионов песет, взятых в разгромленных банках, исчезли бесследно. Что характерно, о них, будто сговорившись, молчали обе стороны.

— Что планируете дальше?

— Уезжать надо… — с надеждой поднял на меня глаза старший.

Власти, воспользовавшись заварухой, арестовали кучу причастного и непричастного народа по всей стране. Повинтили треть барселонского Женералитета во главе с его президентом Компанисом, успевшим в начале октября поставить на голосование вопрос о независимости Каталонии. Арестовали говоруна Кабальеро, других социалистов, коммунистов и анархистов (их, кстати, меньше всего). Прието и тут подтвердил свои организаторские способности, ускользнув из страны.

— Вас таких набралось три сотни, куда вы уедете?

— Мы рассчитывали на вашу помощь… — растерялся младший.

Вот тут я их чуть матом не послал — как восстания затевать, так никто меня не слушает, у всех идеология глаза застит, а как облажались, то я спасать должен! Но взял себя в руки, успокоился и подумал, что я с этого могу поиметь?

Поимел я договор с соцпартией, по которому они обязались как минимум координировать свои действия со мной. Причем юристы составили его так, что после эмиграции, когда оказанная услуга не будет ничего стоить, подписи можно использовать как компромат.

А уж вывезти людей через «андоррский порт Хихон», где заметная часть оборота — грузы Grander Inc, вообще не проблема. Тем более из Парижа договор подтвердил Индалесио Прието, а сменивший «инженера Кочека» резидент передал добро от Советского Союза на обучение двух сотен испанцев в военных училищах. Главное, чтобы они вернулись к маю 1936 года, до летнего мятежа Франко.

К визиту в Мадрид я подготовился сразу после отмены военного положения в Астурии, но меня еще примерно месяц не трогали. Радикалы Лерруса и Конфедерация правых Хиль-Роблеса делили министерские портфели и зачищали политический ландшафт, разборки с Грандером могли и подождать.

Но все когда-нибудь кончается и в середине ноября Хиль-Роблес, сохранивший портфель военного министра, пожелал увидеть генерального поставщика армии Испании.

В Мадрид набился полный «боинг» — я, Ларри, референт Серхио и дюжина охранников, которых одели в полувоенную форму с портупеями.

Столица встретила непривычным холодом, противным мелким дождем и частыми патрулями военных и штурмовой гвардии. Притихли и поредели беспечные толпы на Пуэрто дель Соль и Плаза Майор, некоторые редакции закрылись ставнями с бумажными объявлениями «до особого распоряжения», даже колокола бесчисленных соборов звонили глуше обычного.

Веселье сместилось в частные клубы и дорогие рестораны, где обсуждали новое правительство и его первые шаги, с особым восторгом встречая сведения о грядущей аграрной контрреформе. Роблес протащил за собой в кабинет Лерруса несколько однопартийцев и «Независимые правые» получили, в дополнение к Военному министерству, портфели министров труда, внутренних дел, промышленности, юстиции и сельского хозяйства.

Четыре машины встали у подъезда дворца Буэнависта, охранники выстроились в две шеренги, пропустили меня с Ларри и Серхио внутрь, а затем вошли сами, грохоча сапогами по мрамору, к полному обалдению дежурных офицеров.

Таким вот клином и добрались до министерских апартаментов. С нашей прошлой встречи сам Хиль-Роблес осунулся еще больше, словно каждый прожитый год стоил ему трех. А вот обстановка, наоборот, сияла новизной — и светлые кресла с атласными сиденьями и гнутыми ножками, и богато украшенные золоченой бронзой шкафы и столы. Губа у министра явно не дура — это, кажется, стиль какого-то из французских Людовиков.

Картины баталий против Наполеона и восстания 1854 года сменились на полотна о Реконкисте. О, надо будет заказать, например, уменьшенную копию «Сдачи Бреды» Веласкеса в хорошей раме от Термена, от такого подарка Роблес точно не откажется!

Неожиданным дополнением к министру, картинам и мебели служил генерал Франко.

— Вы что себе позволяете? — оторопевший Хиль-Роблес едва успел показать на двух моих охранников, закрывших за мной и Серхио дверь.

— Что это за демонстрация? — более конкретно поинтересовался генерал.

— Знаете, — я вальяжно плюхнулся в кресло и показал на второе референту, — я стал несколько нервным после того как ваш, да-да, ваш, сеньор генерал, полковник чуть было меня не расстрелял.

Министр удивленно покосился на Франко.

— Сеньор Грандер был в рабочем комбинезоне и с оружием, его приняли за повстанца, — сквозь зубы процедил Франко.

— Зачем вам потребовалось оружие?

— Я американец, у нас принято носить при себе пистолет, — с этими словами я откинул полу пиджака, вынул и выложил перед собой Кольт М1911.

Генерал нервно сглотнул, министр уперся руками в край стола, будто хотел его отодвинуть. Серхио приятно улыбался, а я продолжил борзый наезд, стараясь обвиноватить хозяев раньше, чем они меня:

— Мало того, что меня чуть не расстреляли, так ваши солдаты попытались изнасиловать мою жену и ее горничную! Вопреки приказам вломились на территорию аэродрома! И разграбили два склада в Хихоне, вот заверенный список убытков.

— Но вы их перестреляли!

— Конечно. Я же предупреждал, что попытки вторжения буду пресекать огнем.

— Это самоуправство!

— Самоуправство это бессудный расстрел, а защита частной собственности, в том числе силой оружия, более чем законна. Во всяком случае, на этом выросла такая великая страна, как США. У нас все просто: посторонний на участке — можешь стрелять!

Мы собачились еще полчаса, перечисляя действительные и мнимые прегрешения, в дело пошло все, вплоть до благодарственного письма архиепископа Овьедо Луиса-и-Переза за спасение монахов и священников, пересидевших бучу у нас в спортзале. Я даже предложил провести на заводах фильтрацию, так как твердо знал, что все скрывавшиеся у меня «нежелательные элементы» уже покинули Испанию.

Наконец, Хиль-Роблес выдохся и буркнул:

— У вас Ленин нарисован!

— Не только Ленин, сеньор министр. Еще Риего, Кромвель, Вашингтон, Кирога, Боливар, Гарибальди и многие другие. Рабочим нравится, а я считаю, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. До тех пор, пока мои рабочие выполняют производственные задания, мне их развлечения никак не мешают. Кстати, по экспорту или поставкам вооружений и боеприпасов претензии есть?

Разговор понемногу свернул в деловое русло, то есть в сторону торговли, и вот тут они вдвоем навалились на меня, выдуривая не батальон, а целый танковый полк. И вроде бы мне самому интересно, чтобы у республиканцев в Мадриде оказалось побольше танков, но беда в том, что уступки делать нельзя. Потому как уступил раз, уступишь и два. А где два — там и три, вот так по шажочку, по шажочку загонят в статус вечно должного. Как овцу, которую стригут, а потом забивают на мясо.

Нет уж, лучше пусть они уступают и чувствуют себя должниками.

— Заводы технически не смогут произвести столько танков в указанные сроки без срыва экспортных поставок, — пошелестел бумагами Серхио.

— А там убытки, сроки, штрафные санкции… — поддержал я. — Военное министерство готово мне все это компенсировать?

— Нет! — резче, чем следовало бы, отказался Роблес.

— Как вариант, могу предложить поставку американских танков. У меня хорошие отношения с президентом Рузвельтом, — афишировать свой последний афронт на крейсере я, разумеется, не стал, — можно будет получить приемлемую цену.

— Боюсь, она все равно для нас неподъемна.

— А другие товары? Нефть, бензин, продовольствие? — кинул я завлекалочку.

И выложил расписанную в деталях схему, пришедшую мне в голову во время несостоявшегося расстрела.

— Договор на пять лет? А причем тут Банк Мексики?

— Место хранения испанского золота в обеспечение аккредитивной сделки. Американские поставщики получают оплату только после отгрузки товара в ваш адрес, Банк Мексики контролирует соблюдение обязательств и передает золото только после их исполнения.

— Но какой интерес американцам работать без предоплаты? — сообразил Франко.

— Это уже мое дело, мы разобьем сделку на несколько мелких этапов, я профинансирую один-два в самом начале, а дальше буду выступать в качестве гаранта. Вы читайте, там все есть.

Если мои визави не дураки, а к этому вроде нет никаких предпосылок, они должны увидеть в представленных документах специально предусмотренные возможности намыть бабок себе в карман. Откаты, завышение цены, комиссии, попилы — мало ли вполне легальных или нелегальных способов нажиться, сидя на бюджете?

Впишутся — будут обязаны по гроб жизни, более того, я смогу держать их на поводке, регулируя финансовые объемы. Ну, я так надеюсь. А если что — у меня будет возможность слить информацию о коррупции и воровстве в министерстве.

Ну и попутно сплошной выигрыш: поставки начнутся не раньше, чем через год и минимум наполовину окажутся у республиканцев, а я постараюсь, чтобы эта доля была еще выше. Плюс США при блеске золота наплюют на любое невмешательство, и республика будет получать необходимое «во исполнение договора 1934 года».

Министр и генерал дочитали бумаги, все больше воодушевляясь, но тут не Америка, солидные люди не соглашаются без двух-трехдневного обдумывания. Роблес взял паузу, а согласованные намерения предложил отметить ужином в его любимом ресторане.

— Надеюсь, он не размером с вокзал, как в «Ритце» или «Гранд-отеле»?

— Нет-нет, это небольшой семейный ресторан, очень уютный.

На выходе оба еще раз вздрогнули, когда в приемной навстречу поднялись с диванов Ларри и мои охранники. У широкой мраморной лестницы мимо нас, злобно зыркнув в мою сторону, промелькнул и скрылся за поворотом коридора полковник Ягуэ.

— Ягуар, — задавил смешок Франко.

— Почему?

— Прозвали, после пятен и полос, полученных от вашей жены, — хохотнул Хиль-Роблес.

Ужин прошел весьма успешно. И даже эффектно — я чуть было не подавился, когда Роблес на голубом глазу спросил:

— А что вы думаете насчет последнего изобретения Теслы, его лучей смерти? Вы же, кажется, работали с ним?

Неугомонный гений не столь давно оповестил весь мир, что изобрел дальнодействующее оружие для дистанционного уничтожения целых армии. Вроде потока заряженных частиц, позволяющего сбивать эскадры самолетов. Пресса, как обычно, подняла шумиху вокруг Tesla Teleforce, но даже в XXI веке ничего подобного на вооружении не стояло. Поверить, что все насмерть засекретили и никто ни разу не соблазнился использовались такую имбу во время бешеной гонки вооружений, я никак не мог. Значит, либо все изобретение — пустышка, либо бомбардировщик или ракета с ядерным боеприпасом оказались дешевле и эффективнее.

— Секунду, дайте вспомню… Вот! «Излучения направленной бездисперсной энергии в природных средах», оно?

— Да, что-то подобное, — согласился Франко.

— Вынужден разочаровать, у сеньора Теслы это идея-фикс, но никаких практических результатов по сей день не имеется. Кроме того, даже если представить, что такая установка будет построена, для ее функционирования потребуется энергия всех электростанций Испании. А с чем связан интерес, если не секрет?

Генерал и министр опять переглянулись и Роблес объяснил:

— Мы получили письмо с предложением построить несколько станций по два миллиона долларов каждая.

— То есть по пятнадцать миллионов песет? Недурно, недурно… десяток станций… это же без малого половина бюджета министерства, не так ли?

Собеседники отреагировали неопределенно. Я повеселил их рассказами о совместной работе с Теслой и мы отдали должное потрясающему говяжьему косидо — Роблес не обманул, ресторан действительно достойный.

Под конец ужина Франко доверительно спросил, а куда, собственно, делись все смутьяны, которые прятались у меня на заводе?

— Выслал в Парагвай, пусть там бузят.

Уже когда прощались, Роблес, поглядывая на ожидавшую меня охрану, не удержался:

— А правда, что вас тоже называют jefe?

— Да, мои американские сотрудники звали меня boss, а местные просто перевели. Так что это не «вождь», никакой конкуренции вам.

Ф-фух. Теперь осталось втюхать схему поставок Рузвельту.

До конца 1934 года мы успели отправить первую партию танков «Овьедо-1» в Советский Союз — после летних переговоров Оськи с торгпредством (то есть с делегацией военных) мы подписали договор на поставку целой сотни машин, вместе с продажей документации и лицензии на их производство. Хиль-Роблес поморщился, но сделку утвердил — а что, СССР ныне вполне респектабельное государство, уже три месяца, как член Лиги Наций.

Вообще, продажи танков и «аэрокобр» после парагвайской эскапады шли на ура: боливийцы с «виккерс-шеститонными» и «оспреями» облажались, сместив интерес рынка в нашу сторону. Белл аж подпрыгивал от радости, подписывая очередной контракт на десять-двадцать самолетов — общее число уже перевалило обещанные ему две сотни, все хотели если не эскадрилью, то хотя бы несколько самолетов для испытаний.

Не стал исключением и Советский Союз, вслед за танками мы запустили в производство первую партию «кобр» для ВВС РККА.

Но документы про возможный апгрейд заранее подготовленными комплектами я решил придержать до 1936 года — вдруг утечет? Тем более, с контрразведывательным обеспечением в СССР пока не очень, даже красные командармы позволяют себе выбалтывать лишнее в ходе зарубежных командировок.

Но в любом случае, у Красной Армии будет теперь нормальный танк, а модернизировать их за пять лет до 1941 они всяко успеют. И наверняка придумают на основе конструкции что-нибудь свое, с противоснарядным бронированием.

Попутно я надеялся, что за полтора года советские танкисты и летчики освоят мою технику и в 1936-м появятся в Испании практически сразу: материальную часть ведь не надо тащить с собой, танки и самолеты будут на месте, садись и пользуйся.

Ушла первая партия в пять танков в Мадрид, за ней последовали пять «аэрокобр», которые передали учебной эскадрилье в Табладе, под Севильей. На этом фоне я задумался о складе «готовой продукции» в Барселоне — при мятеже Астурию вроде как отрезали от основной республиканской территории, одних мадридских танков будет маловато, нужен запас в Каталонии.

Обосновать его появление можно поставками в Турцию, на Балканы и в СССР. Можно замахнуться на продажи в Королевство Египет, благо арабы уже интересовались, но если я влезу в британскую вотчину, островитяне меня с говном съедят — они и так зубы точат за просадку «виккерсов», хоть я и воевал на «стороне» британской Royal Dutch Shell.

За два дня перед Рождеством мы с Барбарой выпали из моего поезда в объятия Маяковского и Яковлевой на Лионском вокзале Парижа.

Володя выглядел веселым, но изредка в глазах проскальзывала грусть, причиной которой оказалось настойчивое желание кремлевского руководства видеть «лучшего и талантливейшего поэта советской эпохи» в Москве. Где посадить на привязь, как Горького, которому вместо обещанной Италии выдали дачу в Крыму.

Татьяна же радовалась, как ребенок, и немедля утащила Барбару в загул по магазинам (не без тайного желания прибарахлиться на халяву, ну да пусть).

А меня Ларри повез за Сену, в Сен-Клу. Там в графском парке черный пруд, а за прудом — симпатичное здание в стиле барокко, где разместилась клиника Шато де Гарш.

Принимала меня лично принцесса Греческая и Датская Мари, правнучка Наполеона — приятная тетка лет пятидесяти, с живыми черными глазами, в меховой накидке по зимнему времени.

Вот ей я и поплакался на закидоны Барбары.

Мари внимательно меня выслушала, задала несколько неожиданных вопросов и вообще была чрезвычайно любезна, растопив мое недоверие к мозгоправам.

На следующий день мы приехали уже вдвоем, и Мари точно так же обаяла Барбару. Там я жену и оставил, по крайней мере месяца на два. А что — парк в четыре гектара, хоть обгуляйся, Париж и Таня под боком, а еще я самым наглым образом позвонил в Елисейский дворец нашему адвокату Пьеру Фландену. Но как президенту Аэроклуба Франции, а не премьер-министру, и договорился о полетах для Барбары.

Некоторое время я торчал в Париже, занимаясь делами нашей конторы на авеню Опера, а через неделю после Нового года, убедившись, что у Барбары все в порядке и она не собирается бежать из клиники, смылся в Андорру.

Глава 3: Мороз и солнце, день андоррский

Никогда раньше Ося не думал, что от солнца можно устать. Но оно, холодное и ослепительное, било по глазам, отражалось от снега и безжалостно заливало всю долину Пала. Спрятаться под навесами павильонов и хижин не давал холод — в жалкой тени тут же начинал пощипывать морозец.

Чистейший воздух, напоенный ароматами хвои и снежной пыли, звенел от смеха лыжников и лыжниц. Первую трассу в долине открыли еще год назад, но это была просто расчищенная просека на склоне, до начала спуска приходилось подниматься самому или, в лучшем случае, ехать в санях, так что катались только самые лютые энтузиасты.

Ося прищурился, поднял к глазам ладонь и из-под нее оглядел три сходящиеся к павильону у дороги трассы. Вдоль двух работали простейшие бугельные подъемники, вдоль третьей госкомпания FHASA уже ставила опоры под канатку.

Верхний павильон закончили еще летом, несколько зданий в округе выкупили и переоборудовали под гостиницы по рекомендациям Хемингуэя — с просторными комнатами, большими печками, широкими кроватями с хорошими одеялами и пуховыми перинами. Несколько ресторанчиков с простой, но качественной кухней и пара-тройка баров дополняли немудреный сервис.

Сам Эрнест по возвращению из Парагвая впрягся в рекламу вместе с Эренбургом и уже опубликовал несколько рассказов-воспоминаний о том, как он с первой женой катался и жил в Альпах, которые сравнивал с Пиренеями и нахваливал Андорру. Вот в горный край и потянулись первые спортсмены.

Молодежь в шерстяных куртках, шароварах и гетрах исчертила наст десятками следов, некоторые катались не строго сверху вниз, а медленно выписывали замысловатые фигуры балета на лыжах.

Засмотревшись на спуски, Ося пропустил момент, когда к нему на скорости подъехали две лыжницы и остановились с поворотом, по-хоккейному, обдав фонтаном снега.

— Как дети, честное слово! — Ося стряхнул снег со свитера и черных очков. — Вечером накажу!

— Ой, испугал! — засмеялись Ивонн.

— Папочка, не надо! — скорчила умильную рожицу Сандрин.

Две блондинки из Тулузы наклонились отстегнуть крепления, выпятив округлые попки, отчего желание наказать их только выросло.

Девчонок Ося подцепил на маленькой французской станции L’Hospitalet у самой границы Андорры, предложив им не дожидаться автобуса «Королевского горнолыжного курорта», а поехать с ним. После шампанского в лимузине он легко уговорил лыжниц остановиться в соседнем номере, а после вечера в баре, где они перепробовали все напитки, уже ничто не помешало провести ночь втроем.

— Ты обещал познакомить с королем! — капризно надула губки Ивонна, устроившись в шезлонге.

— Да, Жозеф, познакомь нас с его величеством!

— Всему свое время, — Ося водрузил очки обратно на нос и поднял палец.

Рядом немедленно материализовался стюард с подносом глинтвейна и горячего шоколада.

С террасы нижнего павильона Осе махнул рукой закутанный в плед президент Андоррско-Американского банка. Рядом с ним сидел, кажется, представитель Кантонального банка из Швейцарии. Ося сдержал вздох — работа не отпускала даже здесь — и поднялся:

— Будет вам король, никуда не денется, вы пока катайтесь.

Дымок сигар смешивался с паром от дыхания, непростые переговоры тянулись уже давно. Причем не только здесь — в Андорре-ла-Велла Джонни Грандер второй день общался с Хосе Агирре, баскским политиком из Бильбао, и наваррскими рекете, стараясь привлечь их к взаимодействию. А Панчо торчал на французской границе, в Эль Пас де ла Каса, где одновременно курировал стройку еще одного горнолыжного курорта и встречался со своими таинственными контактами.

В здоровенных санях, которые тянул трактор «Атлантико», чистивший дороги, Ося и француженки доехали до столицы — весело, с хохотом и шампанском, с криками на пяти или шести языках и братанием горнолыжников и горнолыжниц из Франции, Испании, Англии, Бельгии…

Утром Ося с сожалением выполз из-под одеяла, оставив девиц спать дальше, а сам спустился вниз — его ждал автомобиль и поездка на стрелковый полигон. А девчонок — экскурсия в «королевский дворец», которую проведет личный камердинер Бориса.

На огневом рубеже Джонни показывал фольмеровский ручник AMG помощнику торгпреда СССР — тому самому, с редкими усами. Рядом на столе лежали новенькие пистолет-пулеметы А-2 в нескольких вариантах — со складным и постоянным прикладом, в калибре 9 и 7,62, с магазинами разной емкости, по соседству поблескивал масляными боками «гочкис» с заправленной лентой.

Метрах в ста на стрелковом стенде щелкала метательная машинка, запуская глиняные тарелочки, по которым азартно палили из вертикалок курсанты аэроклуба. Пороховой дымок сносил холодный ветерок с гор, и Ося невольно поежился, поплотнее застегивая пальто. Курсанты же, разгоряченные стрельбой и соперничеством, наоборот, распахивали свои зимние куртки — толстые, на вате, с простежкой сверху донизу. Венчали их экипировку шапки наподобие ушанок, только на шерсти, а не на меху.

— О! — обрадовался Джонни, завидев Осю. — Ты-то мне и нужен, держи!

В руках Оси словно из ниоткуда возник тяжеленький чемоданчик.

— Вот тебе радиостанция, дуй на артполигон, оттуда выйдешь в эфир, мой позывной Jefe, твой пусть будет Negro.

— Но… я не умею! — попытался возразить Ося.

— Вот и хорошо! Разберешься! А как выйдешь, можешь из пушек пострелять, — подвесил морковку Грандер.

В долине Йортса шелестели очереди «эрликонов», стучали «бофорсы», завывали и рвались вдали мины. Ося забился в щитовой домик управления, поближе к печке, и открыл замки чемоданчика.

Внутри в креплениях крышки лежали три лампы, под ними располагалась панель с тумблерами, от которой веяло специфическим ароматом радио. Почесав затылок, Ося разглядел приклеенную под лампами инструкцию.

— Так… вставить лампы в гнезда…

Это оказалось проще всего — все было промаркировано парами букв А-А, В-В, С-С, и каждая лампа вставала на место только одним способом.

— Подключить микрофон и телефоны…

Ося размотал провода со штекерами и воткнул их в отверстия панели, над которыми были нарисованы наушники и микрофон.

— Включить питание…

Ося осмотрел чемоданчик, щелкнул тумблером — еле-еле зардел красный огонек, постепенно усиливая свечение.

— Выбрать одну из трех частот, по умолчанию тумблер оставить в нижнем положении… Так, дальше включить передачу и выйти в эфир…

Ося щелкнул тумблером, натянул наушники и забубнил в микрофон:

— Jefe, это Negro, ответь.

Вернув тумблер на «прием», он вслушивался в эфир сквозь противный писк в наушниках и продолжал вызывать Джонни, когда внизу инструкции увидел наставление по подстройке. Легкий поворот верньера, ярко вспыхнул зеленый огонек, писк исчез, а вместо него прорезался голос Грандера:

— Negro, здесь Jefe, слышу тебя ясно и громко. Досчитай до десяти.

Ося начал было считать, но чертыхнулся — забыл перейти на «передачу»! Так или иначе, он вышел в эфир и даже связался с Джонни! После отсчета и отбоя связи аккуратно отключил станцию, уложил все принадлежности обратно в чемодан и с чистой совестью отправился к артиллеристам.

Едва ноздри почуяли пушечную смазку, биржевик и финансист Шварц мгновенно уступил место всплывшему из глубин сознания махновскому артиллеристу Спектору. Ося вспомнил наставления своего командира Абрама Шнайдера, выпросил у сотрудников полигона спичечный коробок, прикинул дистанцию до изображавших танки щитов…

— Трубка пятнадцать, прицел сто двадцать, огонь! — с этой присказкой Ося нажал гашетку.

Упоры сильно лягнули в плечи, внутри короба со снарядами лязгнуло, а воняющая горелым порохом гильза выпала в мешок под стволом.

— Бац! И мимо, — оценил свои усилия Ося, увидев разрыв метрах в трех от цели.

Немного посчитав и переменив прицел, он разнес щит уже вторым выстрелом под аплодисменты артиллеристов, а до приезда Грандера нанюхался гари и настрелялся до одури.

— Доволен?

— Ага! — радостно подтвердил Ося.

— Вот, Алексей Алексеевич, — повернулся Джонни к помполпреда, — а вы сомневались, что неподготовленный человек освоит станцию!

— Да уж, теперь верю. Что там дальше по плану?

Дальше они поехали в соседнюю долину, где на две пологие вершины трактора Sociedad Espan’ol de Automoviles y Tractores de Grander уже затащили грузовики с металлическими крытыми кузовами, над которыми техники собирали решетчатые конструкции. В самой долине, внизу, стоял еще один такой грузовик, от которого наверх тянули кабеля, а впритык разбивали большую палатку. Приехавшие с ними охранники быстро разбились на группы и ушли по заснеженным тропам во все стороны, выставлять оцепление.

Генератор чихнул бензином раз, другой и ровно затарахтел. Из палатки высунулся Лев Термен в кожаной летной куртке на меху:

— Все готово, заходите.

От грузовика шел низкий, настойчивый гул, на столах стояли электронные приборы, часть со снятыми кожухами, под которыми разогревались стеклянные пузыри пентодов. На лицо оператора, сидевшего перед экраном осциллографа, лег зеленоватый отсвет.

Джонни посмотрел на часы:

— Начали.

Снаружи скрипнуло, Ося высунулся посмотреть — на обеих вершинах над грузовиками медленно поворачивались угловатые сетчатые каркасы из трубок. Хлопнула дверца — все расчеты закрылись в кузовах.

Луч крутился по экрану, изредка выбивая светящиеся точки.

— Вот он!

На зеленом люминофоре высветилась яркое пятнышко. Луч обернулся раз, другой, и стало ясно, что пятно двигается. Через десяток напряженных секунд оператор доложил:

— Азимут сорок четыре, высота три восемьсот, дистанция двенадцать… нет, двенадцать с половиной.

— Курс?

— Курс сто семьдесят-сто семьдесят пять.

Джонни посветил фонариком на карту:

— Все верно, наш рейсовый из Тулузы на Барселону. Ждем дальше.

— Есть вторая метка!

С другой стороны экрана появилась точка поменьше, она двигалась навстречу первой, сделала петлю и через несколько минут пристроилась в хвост, а потом отвалила в сторону.

Ожила рация:

— Jefe, здесь Сева. Визуальный контакт установлен, учебный перехват выполнен.

— Отбой учениям, все на базу, — скомандовал Джонни.

— Потрясающе… Невидимое стало зримым… — прошептал Алексей Алексеевич. — Это же и корабли так можно, да?

— Разумеется. Корабли, самолеты, а в перспективе и наземные объекты.

— Я непременно доложу о ваших разработках!

— С двумя условиями: никаких писем или телеграмм, только лично. И не ранее, чем летом.

— Договорились.

Помощник полпреда уехал, а Ося остался смотреть, как сворачивают станции и антенны. Прекратилась дрожь генераторов, выветрился запах горячего металла и масла от редукторов, остыли лампы.

— Слушай, Джонни, а почему одна точка была ярче?

— Сам-то как думаешь?

— Ну… это был рейсовый. А маленькая — Сева, наверняка на «аэрокобре»… А! Чем больше цель, тем ярче точка?

— Почти, — усмехнулся Джонни.

— На рейсовый установили линзу Люнеберга, — туманно объяснил подошедший Термен.

— Сделали, как предлагалось, Лев Сергеевич?

— Да, шар из нескольких слоев диэлектрика, одна полусфера покрыта металлическим слоем. Несколько штук мы устанавливали на соседних вершинах, когда проводили калибровку.

— Отлично!

Еще минут пять Термен перебрасывался непонятными научными фразами с Джонни.

В машине по дороге в Андорра-ла-Велла страшно довольный, будто он сам изобрел эту линзу, Джонни заметил:

— Ну что, мобильная установка практически готова. Осталось все впихнуть в один или два кузова, но еще годик у нас есть, как раз успеем. И мощность поднимем.

Ося в этот момент копался в шкафчике, добывая оттуда стопку и коньяк, чтобы побыстрее согреться, но мимо ушей не пропустил:

— Годик?

— Ну да. Пока все идет как должно, готовность к маю 36-го.

Ося прикинул — все, как говорил Джонни. Летом черные наци перерезали коричневых, и Гитлер задавил всю оппозицию в своей партии, единственной законной в Германии. В Португалии тоже запретили все партии, и доктор Салазар блестяще выиграл выборы, получив все места в парламенте. Демократия все чаще пробуксовывает — вон, Саар на референдуме проголосовал за воссоединение с Рейхом…

— Ты про Германию?

— Не только, Ося, не только. В Союзе тоже не легче, после недавнего убийства Кирова они будут искать врагов и шпионов под каждой кроватью. Но это все фигня, вон Хикс недавно написал, что Дюпоны синтезировали полиамидный монополимер, назвали нейлоном…

— Мало ли чего яйцеголовые придумают…

— Ну да, но можешь поверить — это событие круче многих, хотя никто пока ничего не понял.

В отеле Осю встретили визжащие от восторга девчонки:

— Мы видели короля!

— Такой приятный мужчина! — тараторила Ивонн.

— Он меня ущипнул! — поделилась радостью Сандрин.

— Так, а кому надо сказать за это спасибо?

— Мы готовы! — распахнули халатики блондинки.

Утром Ося, радуясь, что не сам сидит за рулем, отвез их на французскую станцию и посадил в поезд — отпуск закончился, и они возвращались в Тулузу, обещав приехать на следующий год.

Ося знал, что девицы непременно раструбят про короля, и это хорошо — немало тщеславного народа приедет в Андорру только для того, чтобы потом небрежно рассказывать «Когда я катался на лыжах с его величеством…»

На обратном пути он внимательно оглядел расстановку магазинов дьюти-фри, работающих и строящихся, и оценил, что они грамотно фланкируют и прикрывают друг друга, а широкие парковки идеально подходят для установки зенитных батарей. Прорваться через такой заслон, если кому вдруг придет в голову такая дурацкая идея, будет весьма непросто.

В соседней с Андорра-ла Велла деревушке Энголастес шли занятия в «школе молодых командиров», которые вел сам Нестор Иванович — после октябрьского поражения левых его на всякий случай вывезли с семьей в Андорру. Там же достраивали горный туберкулезный санаторий, в котором временно и разместилась школа. Кроме Махно преподавали несколько французов, пара испанцев, воевавших с Джонни в Парагвае и еще несколько военспецов из разных стран. Их ученики, тридцать или сорок человек, тоже представляли небольшой интернационал — испанцы, мексиканцы, французы, аргентинцы и даже один югослав.

Обсудив с Махно потребности школы и пообещав как можно быстрее их удовлетворить, Ося отправился на ближайший аэродром под Урхелем, откуда вылетел в Барселону.

В Оспитальет, главном хабе недавно переименованной авиакомпании «Астурия-Каталония», ждали вылета несколько самолетов — от старых «боингов» внутренних линий до новеньких DC-2, работавших на рейсах в Лондон, Амстердам, Рим и дальше. Все самолеты щеголяли красно-желтыми ливреями в цветах Каталонии с золотым крестом Астурии на синем киле. Уже сейчас флот насчитывал пятьдесят единиц, а Ося знал план развития и закупок, по которому за полтора года численность удвоится. Нет, пассажиропоток так быстро не вырастет, но если из самолетов вынуть кресла, установить бомбовые люки и держатели… Тем более, что закупки прицелов Norden Mark XV шли уже более года, с самого начала производства, а на складах авиакомпании потихоньку накапливали комплекты для переоборудования лайнеров в бомбардировщики.

— Сучье вымя, опять этот урод чудит! — заорал при встрече Марченко, глядя куда-то Осе за спину.

Ося обернулся — на посадку заходила желтая «аэрокобра», причем так, что екнуло сердце: сейчас точно размажется о полосу! Но нет, колеса мягко коснулись бетона, самолет даже не подпрыгнул и с визгом вырулил на стоянку. Винт еще не докрутился, а из кабины выскочил плотный мужичок в галифе и кожаной куртке на меху, с широкой мордой, едва влезавшей в кожаный шлем, и окурком сигары в уголке рта.

— Он что, курит в самолете? — охренел Ося.

— Да он где угодно курит! — в сердцах сплюнул Сева. — Его даже били, все без толку. Редкий козел, но летчик от бога!

Редкий козел тем временем дотопал до них короткими ногами, мгновенно распознал в Осе соотечественника и сунул ему свою лапу:

— Американец? Наконец-то еще один! Я Билл Келсо, друзья зовут меня Дикий Билл. Пошли, тяпнем вискаря за знакомство, я угощаю!

С большим трудом отвязавшись от Билла, Ося добрался до ангаров авиазавода, где по стоящим в рядок синим самолетам лазали словно муравьи пять или шесть щуплых фигурок в зеленых кителях с поперечными погончиками. При ближайшем рассмотрении офицеры оказались японцами, невысокими, раскосыми и через одного кривоногими.

Все время улыбаясь и ежесекундно кланяясь, они выспрашивали у инженеров и пилотов Bell Aviones характеристики самолетов и особенности управления.

Белл, в таких же, как у разгильдяя Келсо галифе и кожаной куртке, довольно тер щетину на втором подбородке: заказы, заказы!

— Что у вас с заводскими комплектами?

— Начали производство убираемых шасси и пулеметных установок вместо концевых бензобаков в крыльях…

— Дальность не упадет?

— Дальность и так избыточна, самолет может держаться в воздухе четыре с половиной часа и слетать отсюда до Лиссабона и обратно, но какой пилот столько выдержит в бою?

— Радиостанции?

— С ними по плану, а вот двигатели отстают, половина от намеченного…

— Понял, накручу хвосты «элисонам».

Японцы закончили осмотр, выстроились в шеренгу, хором поклонились и уехали на одной машине.

— Думаете, купят?

— Как минимум образцы для испытаний, не они первые. Как всемирная выставка в октябре закончилась, так и пошло.

— А кто еще?

— Франция, Англия, Советы, еще китайцы ходили вокруг да около, но пока не решились.

— Итальянцев не было?

— Игнорируют, — саркастически улыбнулся Белл. — Дескать, сами с усами и самолеты не хуже. Но это до первого столкновения, потом пожалеют.

В Оспитальет все работало если не как часы, то близко, лишь случайности, неизбежные в любом большом деле, немного тормозили процесс. Бетонировали полосы и рулежные дорожки, обслуживали рейсовые самолеты, строили новые склады и цеха, жилье и школы. Просто для порядка Ося зашел поглядеть на участок, где готовили наборы из прокладок и мастик — хорошо герметизированный самолет прибавлял в скорости километров двадцать минимум. Как рассчитывал Джонни, за май–июнь 1936 года можно будет разом модернизировать весь парк боевых машин, воздушных и наземных, и получить качественное превосходство над противником, но для всех вокруг комплекты апгрейда именовались «запчастями» и «опциями».

По дороге на завод «Испано-Сюизы» автомобиль Оси уперся в толпу под черно-красными флагами, которые он поначалу принял за анархистские. Но пригляделся — на черном поле выделялись красные пучок стрел и две дуги ярма.

— Фалангисты… — сквозь зубы подтвердил водитель.

Дул теплый ветер с юга, развевались полотнища, сотни людей в синих рубашках заполняли перекресток проспекта Сан-Хуан и улицы Кортесов и хором пели «Лицом к солнцу». Молодые люди, студенты, служащие, все те, кого коммунисты называли «мелкая буржуазия» и кому по душе пришлись призывы Хосе Антонио Примо де Риверы…

— Страну разъедают марксистская чума, масонство и продажность политиков!

— В тотальном государстве не будет места парламентским играм!

— Порядок и справедливость через синдикаты рабочих и предпринимателей!

— Восстановить величие Испании!

— Слабое правительство ведет нас в пропасть, только Фаланга с культом силы и единства может привести к спасению, к национальной революции!

Водитель молча слушал, опустив подбородок на сложенные на руле руки и отреагировал только после пассажа об искоренении сепаратизма.

— Отчаянные ребята.

— Почему?

— Агитировать против сепаратизма именно здесь… — водитель показал на ступени памятника каталонскому националисту доктору Роберту, покрутил головой и резюмировал: — Сейчас их будут бить. И не только анархисты, но и просто барселонцы.

Полицейские кордоны еще сдерживали напирающую из улиц и переулков враждебную массу, но тут оратор, стоя прямо под скульптурой крестьянина с серпом, заорал:

— ¡España Una, Grande y Libre!

И вся площадь метнула прямые руки вперед и вверх:

— ¡Arriba España! *

Синие рубашки, галифе, краги и портупеи — Ося зажмурился, чтобы отогнать наваждение, настолько это было похоже на немецких штурмовиков из кинохроники… Чувствуя, как на загривке поднимается шерсть, он скомандовал:

— Разворачивайся, в объезд.

*¡España Una, Grande y Libre! ¡Arriba España! — Испания, единая, великая и свободная! Восстань, Испания!

В мыслях о поднимавшихся по всей Европе темных силах Ося закончил дела в Барселоне и улетел в Париж. Вспоминались ему и «Золотые рубашки» в Мексике, и голландский «Черный фронт», и французские кагуляры, и британский «Союз фашистов»… Даже в Америке, оплоте демократии, вовсю резвился «Серебряный легион» — все, буквально все, как предсказывал Джонни, вплоть до введения в Германии «свидетельства об арийском происхождении».

Не радовали даже секретарши, несколько дней Ося не находил себе места. Чтобы немножко отвлечься, поехал навестить Барбару в Шато де Гарш, где его огорошили — Барбары нет на месте.

— Э… а куда она делась? — оторопел Ося.

— Как обычно, — доложила приветливая сестра-хозяйка, — уехала на аэродром.

— Какой??? — перепугался Ося, что взбалмошная Барбара улетела из Парижа неведомо куда.

— Сен-Сир-л’Эколь, это здесь недалеко, сразу за Версалем, у нее учебные полеты с разрешения мадам Бонапарт, — успокоила его сестра.

Через полчаса Ося выбрался из машины на краю большого грунтового поля и скептически поджал губы — тоже мне, Париж! Ни одной бетонной полосы! И это аэродром при знаменитом училище Сен-Сир!

Над ним пронесся красный самолетик, и Ося задрал голову — следом шел белый, прижимая первого к земле, но тот поддал газу, заложил вираж и ловко уклонился. Самолеты разошлись, поднялись выше и снова начали свою карусель.

У одноэтажного домика с вывеской «Аэроклуб» группа из нескольких мужчин оживленно обсуждала перспективы установления во Франции режима наподобие итальянского, Ося выругался сквозь зубы. За полетом наблюдал единственный француз небольшого роста в штатском пальто и шляпе, прикрыв от солнца узкие насмешливые глаза ладонью.

— Нет, вы посмотрите, каково? — обратился он к Осе, когда белый все-таки прижал красного.

— Да-да, — вежливо ответил Ося, — потрясающе.

Француз хмыкнул и пошагал на стояку, куда после посадки заруливали оба самолета. Из красного выбрался высокий длинноносый паренек лет двадцати с небольшим и сорвал шлем со взмокших волос. А из белого… из белого весело выпрыгнула Барбара.

— Что тут происходит, черт побери? Барбара, что мне сказать Джонни? — чуть было не рявкнул Ося, но сдержал голос.

— Простите? — нехорошо взглянул на него узкоглазый.

— Джозеф! — радостно заверещала Барбара и кинулась Осе на шею. — Господа, это старый друг моего мужа, Джозеф Шварц!

— Немец? — узкоглазого не оставляли подозрения.

— Американец.

— О, другое дело, — протянул руку узкоглазый. — Рене Фонк, капитан в отставке.

— Адьютан* Пьер ле Глоан, — склонил голову мальчишка, но Ося все равно заметил, какие восторженные взгляды тот кидал на Барбару.

— Мадам Грандер обладает настоящим талантом истребителя, — поклонился ей Фонк.

— О, спасибо, мсье Рене, — расцвела Барбара, — вы слишком любезны!

Скептическая гримаска Оси (еще бы, какой-то штатский решает, кто истребитель, а кто нет) не ускользнула от Пьера и он тихонько объяснил:

— Это наш самый известный ас! Семьдесят пять сбитых бошей!

*Адьютан — французское звание, примерно равное старшине.

— Барбара, дорогая, я очень прошу тебя — и вас, господа, тоже! — быть поосторожнее. Джонни не переживет, если с тобой что-нибудь случится!

— А, — легкомысленно отмахнулась Барбара и оглянулась посмотреть, что там техники делают с самолетом. — Еще разок?

Фонк скосил глаза на Осю:

— Пожалуй, на сегодня хватит.

Глава 4: Последний мирный год

Танк фыркнул, взревел, прыгнул на полметра вперед, лязгнул, зашипел, машина дала полуоборот влево и движок заглох. Из люка водителя полез наружу красный, как рак, капитан:

— Опять!

Генерал Франко, по случаю визита в кавалерийский полк обутый в сапоги со шпорами, попенял мне:

— Что-то ваши танки ломаются через раз.

Блин, да если так рвать с места, они будут ломаться каждый раз!

— Трогаться нужно плавно.

— Ну так покажите!

Я принюхался — от танка несло горелым маслом.

— На этом не получится, фрикцион сгорел.

Генерал хмыкнул.

Два танка из числа старых испытательных передали в создаваемый батальон для «обучения». Новая игрушка вызвала прилив энтузиазма, а слабая техническая подготовка — вал неисправностей и поломок. Впрочем, мне это давало возможность увеличить штат механиков и ремонтников при батальоне.

— Слишком они старые, — подошел капитан.

— Машинам от силы два года. И перед отправкой они прошли полную проверку и обслуживание.

— Все-таки хотелось бы иметь новые танки.

— Вы их получите по согласованному графику. И учтите, если вы научитесь водить старые танки, с новыми точно проблем не будет, а если угробите новые…

Оставив капитана и механиков ковыряться с заглохшим танком, мы с генералом Франко отправились в ближайшую от полигона казарму. Самоназначенный вождь правых Хиль-Роблес разрывался между партийной деятельностью, выступая на митингах, и министерством, куда он забегал подписать бумаги, свалив почти всю работу на Франко. Вот и сейчас генерал должен был завизировать документы на отправку винтовок и патронов в Эфиопию.

Да, посланцы растафари Мэконнына, более известного как император Хайле Селассие, в поисках производителей оружия добрались до Испании. Германия, Франция, Бельгия и Англия в поставках отказали, Советскому Союзу Эфиопия в хрен не вперлась, югославы не успевали покрыть собственные нужды — короче, все отморозились. Я поначалу тоже не особо хотел вписываться — а ну как летом 1936-го не хватит винтовок и пулеметов? Но потом сообразил, что Италии будет полезно увязнуть в Африке поглубже, чтобы меньше пороха осталось на испанскую авантюру.

Убедить Роблеса, что неплохо бы продать эфиопам и старую артиллерию, а на вырученные деньги прикупить во Франции новую, удалось не сразу. И вовсе не из-за моей идеи таким образом ослабить националистов и усилить республиканцев: старые пушки можно забрать из будущих «мятежных» дивизий, а новые поставить через Барселону как раз в начале лета 1936 года. Роблес просто не хотел ссориться с итальянцами, которые точили зубы на Эфиопию, но схема продажи через Андорру и с небольшим откатом сработала.

— Как обстоят дела с американским торговым соглашением?

— Пока без движения.

— Почему? — странно, Роблес и Франко вроде бы должны изо всех сил пропихивать договор.

Генерал мимолетно поморщился:

— Все уперлось в финансовую комиссию Кортесов. Вернее, в ее председателя.

— Хуан Негрин?

— Он самый, — подтвердил Франко и сквозь зубы добавил: — Социалист…

— Почему вы их так не любите? Ну, положим, Кабальеро — да, человек слишком много говорит и заводит и без того разгоряченную толпу, я бы на вашем месте приложил усилия, чтобы он просидел в тюрьме как можно дольше. Но остальные?

— Они разрушают армию! Они против церкви! Они ввергают государство в анархию! — выдал генерал целую обойму обвинений, от каждого из которых разило будущим мятежом.

— Армия… согласитесь, армия Испании устарела. Даже Парагвай полностью отказался от конной тяги, а вы по-прежнему уповаете на лошадей. Нет-нет, — остановил я Франко взмахом ладони, — в Марокко это понятно и естественно, но здесь? И это не мой личный интерес, все армии моторизуются, пересаживаются на новые танки и самолеты, развивают связь…

Франко промолчал.

— Церковь же так или иначе придется отделять от государства. Это общая тенденция, от нее никуда не деться. Франция это сделала давно, про Англию и Америку не говорю, Италия и Германия разграничили полномочия конкордатами с Ватиканом, даже насквозь католическая Польша и то гораздо более светское государство, чем Испания! Мне кажется, вы зря держитесь за старые формы вместо того, чтобы искать новые.

— Ловко, ловко. А что насчет анархии?

— Испанцы, к сожалению, не слишком образованы и слишком падки на простые и красивые идеи. Отсюда это увлечение «либертарным коммунизмом» и прочими химерами. Но на моих заводах больше половины рабочих состоит в CNT, и практика показывает, что с конфедерацией вполне можно найти консенсус.

Генерал слегка прищури глаза и оглядел меня, будто в первый раз увидел.

— Что? Что вы так смотрите? Да, я ищу новые пути и компромиссы, вместо конфронтации. А вы… Генерал, а чего вы хотите в жизни? По-крупному? Стать начальником Генерального штаба? Я больше чем уверен, что вы им станете. А что дальше? Править страной?

Тень мелькнувшая в глубине глаз Франко, убедила меня, что он задумывался о таком повороте.

— Мне кажется, что из военных, уж простите, плохие правители.

— Почему? — встрепенулся генерал.

— Военные умеют командовать солдатами, войсками, отсюда возникает иллюзия, что они смогут управлять чем угодно. Страна же это не армия, государство не дивизия и народ не солдаты.

Не знаю, что на меня нашло и зачем я втирал это Франко, и насколько успешно, но главное вроде бы сказано — мне не нравится военное правление, а его карьеру в армии республики я воспринимаю спокойно.

Из-за депутата Негрина пришлось задержаться в Мадриде на пару дней — ехать к нему сразу я посчитал опрометчивым и постарался найти заходы через общих знакомых. Таковых нашлось двое — Эдуардо Торроха и архитектор Мануэль Санчес Аркас, которых я знал по самому началу астурийской эпопеи, а они знали Негрина по совместному участию в проекте Университетского городка в Мадриде. Еще через наши каналы мне передали из Парижа рекомендацию от Прието, осевшего в эмиграции во Франции.

Со всем этим багажом я напросился на аудиенцию к Негрину, нетипичному политику и нетипичному социалисту. Выше среднего роста, с крупным мясистым носом, бульдожьими щечками и высоким лбом ученого, да еще в круглых по нынешней моде очках в тонкой оправе, он больше походил на свою первую ипостась университетского профессора, чем на фактического руководителя Соцпартии — Кабальеро в тюрьме, Прието в эмиграции. В Кортесах он, помимо финансов, тянул представительство Испании в Международном парламентском союзе, при всем этом еще успевал заниматься физиологией и делами своей научной школы. Мануэль Аркас мне так сразу и сказал — человек очень организованный, четко видящий приоритеты и хороший управленец.

Я убедился в этом, как только Негрин раскрыл свой органайзер — первый, который я увидел в Испании вне Grander Inc. По ходу разговора несколько раз неслышно появлялся с записками секретарь Негрина и удалялся после молчаливого кивка или отказа, то есть работа у депутата поставлена как надо и не прерывалась ни на минуту.

К делу он перешел сразу, без светской болтовни на отвлеченные темы: Банк Испании есть акционерное общество, правительство не может распоряжаться его фондами.

— Так никто и не предполагает распоряжаться. Банк просто депонирует часть своих средств на хранение, что может быть подтверждено прямым договором с Банком Мексики.

На обсуждение особенностей и юридических тонкостей аккредитивной сделки у нас ушло полчаса.

— Ну что же, — резюмировал Негрин, — я уточню детали, если все так, как вы говорите, сниму возражения.

Теперь оставалось убедить американскую сторону — в точности по известному анекдоту о Киссинджере и челночной дипломатии.

Собственная яхта это прекрасно, но стремно — океан проглотит и не заметит, вдали от берегов я предпочитал что-нибудь покрупнее. А вот Барбара желала на яхте и никак иначе — там же катапульта и самолетик! Так и пришлось бы страдать от качки, но мой референт Серхио вовремя подсказал, что в первый рейс выходит громадная «Нормандия» с теннисными кортами, «ванной, гостиной, фонтаном и садом», не считая баров, салонов, бассейнов, прогулочных палуб, театрального зала на четыре сотни мест и прочего. Триста метров это вам не сто! На плавающий дворец, тем более в числе первых пассажиров, Барбара, так и быть, согласилась.

Корабль размерами и роскошью подавлял даже меня — каково это обедать в зале на тысячу человек с высотой потолков метров восемь? Зачем на лайнере гараж на сотню машин? Но когда выяснилось, что «Нормандию» создал русский инженер Юркевич, я несколько примирился с ней — знай наших! Ну и четыре дня с небольшим хвостиком на весь переход в Америку тоже впечатлили.

Хуже всего в рейсе было не то чтобы назойливое, но постоянное и повсеместное внимание к нашей «звездной паре». Все старались если не познакомиться, то сесть поближе или пообщаться, и в первый же вечер мы заперлись в каюте, оставив отдуваться профессионалов — Гари Купера с женой-актрисой, тоже плывших в Нью-Йорк.

А что делать в каюте? Правильно, тем более кровать по размерам приближалась к судовому бассейну. Чисто физически Барбара теперь привлекала меня гораздо больше, чем ранее — увлечение авиацией и тренировки превратили ее из по-детски округлой и пухлощекой девочки в женщину с подтянутой фигурой и талией, а несколько месяцев в санатории Мари Бонапарт заметно сгладили перепады настроения.

В Нью-Йорке Барбара бросила меня, умчавшись в поместье Хаттонов проверять застоявшийся самолет, я едва успел напомнить ей, что жажду общения с ее теткой, вернее, с женой ее дяди, хозяйкой компании General Foods, а сам, минуя Лоренсвилль, отправился напрямую к Рузвельту.

С нашей прошлой встречи Рузвельт несколько переменил отношение, не в последнюю очередь благодаря отказу Royal Dutch Shell от дальнейших поисков нефти в «бесперспективном Чако». Сыграли также компрессор и де-эссер, а также некоторые другие приблуды, созданные по моей подсказке инженером Понятовым — вся Америка обсуждала, почему у радиовыступлений президента по сравнению с другими передачами гораздо более четкий, ясный и разборчивый звук. За основную версию широкая публика приняла «власти скрывают», то есть наличие неких секретных устройств, что было недалеко от истины за исключением секретности — Grander Inc открыто продавала лицензии на все компоненты. Еще годик-другой и качество передач выровняется.

Рузвельт пригласил меня на завтрак, где мы душевно побеседовали о тарифах Смута-Хоули*, введение которых я считал крупной ошибкой, и политической обстановке в Европе. И о торговом соглашении с испанским правительством на поставки нефти и продовольствия, как мере помощи американскому рынку и фермерам.

* Тарифы Смута-Хоули — увеличение тарифов на импорт в 1930 году, что привело к ответному повышению тарифов на американские товары и падению экспорта США на две трети.

Уже после кофе, за сигарой, президент спросил:

— А испанцы не хотят, кроме продовольствия и нефти, закупать табак?

Вопрос меня огорошил — сам я не курил и потому эту тему выпустил из виду. А ведь табачок на войне ценится как бы не наравне с патронами, или чуть-чуть ниже. Даже во время моих командировок на разминирование в Чечню пачка сигарет шла за универсальное средство обмена, а уж в нынешние времена, когда курят чуть ли не поголовно, и подавно!

— Да, это интересное направление, я обязательно прозондирую почву.

Даже если правительство Испании не подпишется, ничто не мешает мне создать запасец.

Тетку удалось поймать не сразу — у Марджори самый разгар бракоразводного процесса, она разъезжала по стране, приводя в порядок свою недвижимость. Но Барбара купила ее обещанием поработать «личным пилотом» и сэкономить тем самым уйму времени.

Ярко-оранжевая Vega появилась с юга, сделала круг над Трентоном и, убедившись, что сигналы на диспетчерской башне разрешают посадку, зашла на полосу. Самолет снизился, почти завис над землей, стукнулся колесами, подпрыгнул, ткнулся обратно, и тут я чуть не поседел: подломилось стойка шасси.

Самолет припал влево, крыло заскребло по земле, вдребезги разлетелся обтекатель колеса, винт с противным звуком врезался в землю… Машину занесло, закружило, аэродромная команда выкатила пожарную машину, Ларри дал газу, и мы все помчались к самолету.

По счастью, ничего не загорелось, а техники довольно быстро открыли дверь в салон.

— Здравствуйте, я ваша тетя! — из проема появилась невозмутимая светлоглазая дама лет сорока пяти-пятидесяти в темном платье с парой ниток жемчуга на шее и подала мне руку: — Марджори.

— Здравствуйте, я Джонни, «золотой мальчик»!

Мы нервно посмеялись, Марджори восхитилась Барбарой как пилотом и спросила, летаю ли я с ней.

— Знаете, Марджори, есть люди, которые боятся пускать жену за руль авто. Представляете, каково мне? — я изо всех сил сохранял светский вид и безуспешно пытался унять бешено стучащее сердце.

Из самолета выбралась бледная Барбара, чмокнула меня в щеку и не дала даже толком обнять ее — полезла смотреть поломки и погнутый винт, совершенно забыв про тетку.

В Лоренсвилле родители разохались, узнав об аварии, и отец сразу же начал отпаивать Марджори коньяком — как она ни храбрилась, а напряжение все-таки чувствовалось. Я же отправился инспектировать хозяйство Понятова. Александр Матвеевич привел лабораторию в идеальный порядок и ныне тянул все дела Grander Communications, за одним исключением — группа из трех сотрудников Лаврова и Панчо занималась «модернизацией» брокерского оборудования. Активный период работы закончился, и я на всякий случай приказал замести следы, удалив все элементы прослушки. А то мало ли, электроника развивается, полезет кто грамотный внутрь (не сейчас, так через годик или пять), найдет хвосты и привет, порвут «золотого мальчика» на клочки.

После дегустации французских коньяков мама увела Марджори смотреть усадьбу, а довольный отец похвастался, что они нашли с владелицей General Foods общий интерес — замороженный концентрат апельсинового сока. Блин, если так дальше пойдет, я не успею поговорить с ней о своих делах!

Но позвонила довольная Барбара: шасси исправят к вечеру, к утру проверят крепление крыла, а новый винт привезут завтра! Марджори, как ни странно, ее энтузиазм вполне разделила — мне бы такие нервы! Дело, как оказалось, в привычке летать — свое поместье Топридж на озере в Адирондаках она построила так, что добраться туда можно лишь на лодке или гидроплане. Ну или на машине зимой по льду.

Выцепить Марджори удалось только к вечеру, перед ужином:

— Вот список, мне интересно ваше мнение.

Она приняла мои листочки и вчиталась:

— Консервированная ветчина и яйца, сухой бисквит, батончик из сухофруктов, овсяные хлопья, сахар, растворимый кофе… Это что?

— Это завтрак. Дальше ланч и ужин.

— Бекон с сыром, галеты, карамель, сахар, соль, растворимый порошок лимонада. Свиное мясо с овощным гарниром, сухой бисквит, маленькая плитка шоколада, кубик бульона… И зачем это нужно?

— Мне кажется, что это вполне достаточный рацион для человека на день.

— М-м-м… на первый взгляд, здесь примерно две с половиной тысячи калорий, точнее не скажу. Да, на один день годится.

— Это полевой паек, мне нужно таких несколько миллионов штук.

Блин, у нее, как в мультиках, в глазах завертелись колесики арифмометра. Ну да, несколько миллионов, да примерно по доллару…

— Странный заказ, но зачем он вам? — она внимательно посмотрела на меня.

— Это по результатам войны в Чако. Очень часто бывает, что обычная кухня не успевает за войсками.

— Вы снова собрались воевать?

— Нет, но через несколько лет я предвижу большую войну.

— В Европе?

— Не только. Япония уже обгрызает Китай, не удержится и дальше, ей нужны ресурсы. Так что у армейских рационов впереди громадный рынок.

Марджори снова взяла мои листочки и просмотрела их внимательней:

— Я бы добавила салфетки и сигареты, штук пять-шесть.

— И таблетки для очистки воды.

Состав пайка определили быстро, а вот дальше я почувствовал себя дитем малым: началась торговля за каждый цент. Марджори не хотела рисковать собственными средствами, я не хотел сильно вкладываться, и мы вертели вокруг да около, пытаясь нащупать компромисс. В середине процесса меня накрыло ощущение, что я имею дело с акулой или, скажем, тигром: стоит чуть зазеваться, и тебе отхватят лишнюю конечность, а то и голову.

— Год на разработку это слишком долго.

— Быстро, качественно и дешево не бывает, мистер Грандер.

— Мы договорились называть друг друга по именам, Марджори, — вернул я диалог из формальных далей.

— Джонни, если ты хочешь быстро, это потребует вложений.

Как ни крутился, а меня на двести тысяч (только на определение точного состава, калорийности и выпуск первой партии) развели. Но я продавил начало поставок не позднее весны 1936-го на условиях до таможни Хихона.

В него после всех американских дел я вернулся уже летом.

Старый порт Хихона под холмом Санта-Каталина давным-давно «не тянул» выросшую промышленность Астурии, и лет двадцать-тридцать тому назад построили новый большой порт в Эль-Муселе. Среди успевших почернеть от времени и антрацитовой пыли угольных терминалов высились нефтяные резервуары Grander Inc, портовые краны грузили сталь Эль-Ферроля, автомобили «Атлантико», танки, винтовки и другую нашу продукцию. Над отдельным пирсом гордо развевался флаг Андорры, у мыса Корона грохотала верфь Дуро Фельгуэро.

Причал, у которого в трюмы парохода «Сан-Антонио» краны опускали штабеля зеленых ящиков, обзавелся шлагбаумом и КПП. Там несли совместные караулы охранники Grander Inc, национальные гвардейцы Андорры (те же охранники, но в другой форме) и карабинеры — в ящиках отправляли в Эфиопию испанское оружие. Маузеровские винтовки, пистолеты Astra и Star, «гочкиссы» с кассетным заряжанием (ленточные варианты мы приберегали для себя), даже крупнокалиберные пулеметы и несколько «эрликонов», на большее денег у Хайле Селассие не хватило. А к ним — патроны, снаряды, запчасти, ремкомплекты. Поставляли почти весь спектр нашей стрелковки за двумя исключениями — никаких пистолет-пулеметов и фольмеровских ручников AMG, самим мало.

Ко второй стороны причала пришвартовался советский теплоход «Жан Жорес». Советы вообще любили пропагандистские наименование, по морям ходили «Цюрупа», «Комсомол», «Скворцов-Степанов», «Днепрострой» и прочая публицистика. Моряки «Жореса» совместно с докерами принимали на борт последние танки и ремонтные комплекты к ним, дальше СССР будет строить по нашей лицензии сам.

Окончание поставок лишало маневра преемников инженера Кочека и разного рода эмиссаров, которые очень полюбили экстерриториальный «порт королевства Андорра» для проведения встреч. Карабинеры технически не могли проверить каждого докера, так что пройти на борт, получить или передать инструкции (и не только) мог кто угодно.

Но только с нашего ведома — Советы после смерти Куйбышева начали прикручивать краник в отношениях со мной и моими предприятиями, пришлось ответить тем же. Странное дело, вроде бы с одной стороны государство, с другой корпорация, а все на личных связях.

Но как ни скрывали от меня темы контактов, Панчо все равно видел на три метра вглубь — Коминтерн принял решение о смене тактики от конфронтации с «социал-фашистами», то бишь социал-демократами и прочими левыми не-коммунистами, на создание с ними же народных фронтов по примеру Франции. Вот местных коммунистов и заряжали на союз с социалистами и левыми республиканцами.

Добрались и до меня, зондировали почву насчет финансирования будущего объединения. Хорошо устроились, надо сказать — платит добрый дядя в моем лице, а Коминтерн пожинает плоды. Послал бы я их нахрен с такими заходами, но… это совпадало с моими планами. Обещать я, разумеется, ничего не обещал, но совсем небольшие по моим меркам деньги потекли к «приетистам». Почему не к шибко левому Кабальеро? Так он подразумевал, что союз соцпартии с коммунистами позволит ему проглотить последних, а Прието и Негрин имели более реалистичные взгляды и выступали просто за избирательный блок.

Совсем вдали, в испанской части порта, качал нефть в наши резервуары американский танкер. При взгляде на соотечественников неизменно сопровождавший меня Ларри поморщился:

— Будет драка.

Появление любого корабля под флагом США означало непременный махач в порту, поводом для которого могло стать что угодно: «безбожность» советских, нехватка места в таверне, заносчивость англичан, курлыканье французов… Американцы самые задиристые в этом вавилоне, все-таки молодая нация, не скованная столетиями традиций, плюс общий нервяк со времен Депрессии, плюс накопленное в рейсах напряжение.

От греха подальше мы стали устраивать советским «культурную программу», и организованно, под надзором помполитов*, возили их на заводы в Овьедо, «знакомить с жизнью и бытом испанского пролетариата». Впрочем, после парочки отлупов, полученных в дискуссиях политрабочими от местных анархистов, эту практику наверняка свернут. А зря, я очень надеялся, что в состав групп догадаются включить тех, кому предстоит здесь воевать или работать.

* Помполит — помощник капитана по политической части

— Накаркал, — Ларри показал на КПП у андоррского пирса, где разгорался скандал.

А там-то что такое?

— Давай туда.

У ворот докеры и карабинеры собачились так, как могут только южные народы — размахивали руками, пихались и хватали друг друга за грудки, призывая в свидетели всех святых. На это взирали наши охранники и «андоррцы», не имевшие приказа занимать чью-либо сторону, и нервно, пополам с изумлением глядел советский в белой фуражке и синем кителе с золотистыми нашивками на рукавах.

— Что тут происходит? — рявкнул я, но перекрыть гвалт не смог.

Тогда Ларри вложил два пальца в рот и свистнул так, что спорщики покачнулись, обернулись и всей толпой кинулись ко мне.

— Стоп, стоп, стоп! По порядку! Ты! — я показал на сержанта карабинеров.

— Они пытаются украсть детей!

— Чего-о-о? — вот уж никак такого поворота не ожидал.

— Вон! — сержант ткнул пальцем.

Действительно, чуть поодаль стояли паренек лет пятнадцати и девочка года на три младше.

— Рубен работает! Он докер! — загалдели рабочие.

— Ну предположим, — работник в таком возрасте никого в Испании не удивлял, — а девочка?

— Сестра! С ним!

— Они их крадут! — снова влез карабинер.

— Непохоже.

Ко мне бочком протиснулся один из наших охранников и нашептал на ухо:

— Это дети арестованного, хотят вывезти в СССР…

— Понял, задержи спорщиков.

Я выбрался из колготы и подошел к детям:

— Я Джон Грандер, а вы кто?

— Рубен, — насупился мальчик. — А это моя сестра Амайя.

— Вы хотите ехать в Советский Союз?

— Да!

— Тогда потихонечку двигайтесь к воротам.

Раздав указания, я снова вклинился в свалку и выдернул оттуда сержанта:

— Мне совершенно не нужен скандал при погрузке оружия, — я незаметно вложил в руку служаке бумажку с изображением Сервантеса, мадридского памятника ему же и цифрой «100». — Дети не выглядят испуганными, с ними все в порядке.

— Ну… Раз вы так говорите, сеньор Грандер, наверное, так оно и есть, — согласился карабинер, пряча банкноту. — А где они, кстати?

— Кто? Никого не было! — краем глаза я видел, как ребят протащили через КПП и между штабелями быстренько увели к «Жоресу».

Спорщики понемногу остыли и разбрелись, но советский подошел, ничего не сказал, только пожал руку и в глаза посмотрел со значением.

Глава 5: Все на выборы!

Благодушный, как вымытый слон, Панчо вывалил мне шестнадцать папок с компроматом на Алехандро Лерруса и его Радикальную партию: дорвавшись до власти и поста премьера, ребята перестали смущаться и начали грести бабки, забив грандиозный болт на законы. То вопреки запрету в стране азартных игры выдали лицензии на «электрическую рулетку», затеянную неким сеньором Штраусом на курортах Сан-Себастьяна и Майорки. То заставили колониального администратора Экваториальной Гвинеи Номбелу выплатить компенсацию за два «утонувших» парохода. То министр внутренних дел, тоже радикал, получил взятку в десять тысяч песет… И везде замешан Леррус — в первом случае он получал четверть от прибыли, во втором лично подписал распоряжение после отказа Номбелы платить…

— Ты уверен? Это оперативная информация или есть свидетели?

— Да, там дальше заявление самого Штрауса. И полное изложение дела от Номбелы, собственноручное.

Ай, молодцы радикалы! Не только бабок нарубили, но сумели так достать крышуемых, что те готовы выступить с разоблачениями.

— Как думаешь реализовать?

— Можно поднять волну в Кортесах, передать документы президенту и свалить правительство.

Я задумался — ну хорошо, свалим, а дальше что? Кроме радикалов претендовать на формирование нового кабинета могут только правые из CEDA, у них самая большая фракция в Кортесах. Но президент Алькала Самора, хоть и консерватор, но твердый республиканец, уже разок прокатил Хиль-Роблеса и не дал ему сформировать правительство, поскольку CEDA отказалась провозгласить верность Республике. И что-то непохоже, чтобы президент переменил мнение. Социалисты (третья по величине фракция) в очевидном меньшинстве, им тоже не светит, а раз так, то Самора будет вынужден назначить досрочные выборы… Идти на которые без крупного избирательного блока нет смысла.

— Стоп, торопиться не будем. Активизируем работу по Народному фронту.

— Агентов влияния задействовать?

— Да, всех, от левых республиканцев до коммунистов.

— У них, кстати, должок перед нами образовался, — ухмыльнулся Панчо.

— У коммунистов? С чего вдруг? — что-то я не помнил никаких одолжений.

— Детишки, Рубен и Амайя.

— Они что, коммунисты? — я все не мог уловить связь.

— Нет, зато они Ибаррури.

— Дети Долорес???

— Ага, — радостно подтвердил Панчо.

Мало сказать, что я охренел. Разве что явление Махно меня поразило настолько же глубоко. Ну Франко, ну Рузвельт — и то, такого обалдения не было. Тем более всякие Прието и Асаньи, про которых я в прежней жизни если и слышал, то мельком. Но мало-мальски интересоваться гражданской войной в Испании и не знать, кто такая Долорес Ибаррури, невозможно. Хотя не исключаю, что ее просто распиарили в СССР. Или меня так накрыло оттого, что к остальным судьба подводила постепенно.

Торговый договор с США подписали в самом начале сентября, за пару дней до убийства губернатора Луизианы Хью Лонга — успели, что называется, в последний вагон, дальше администрации Рузвельта было немножечко не до Испании. А я лишний раз перекрестился, что не полез в американскую власть.

Всю осень я метался между Овьедо, Бильбао, Андоррой, Барселоной и Мадридом, подталкивая создание Народного фронта. Первыми в блок вписались коммунисты и социалисты — одним так приказал Коминтерн, у вторых рулили Негрин и Прието, куда большие реалисты, чем Кабальеро. В октябре в процесс включились Асанья и его левые республиканцы, ближе к ноябрю — либеральные республиканцы. Трудами Махно и Дуррути лидеры CNT, хоть и сквозь зубы, высказались за поддержку объединения.

Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон, амбиции участников наконец-то спасовали перед угрозой пролонгации власти правых, плюс я сразу всем потенциальным участникам подвесил морковку финансирования: будет Народный фронт — будут вливания, не будет — каждый платит сам за себя. Ну да, добрым словом и деньгами, а до пистолетов, даст бог, не дойдет. В целом я еще раз убедился, что для решения любой задачи нужны время, деньги и полномочия и что нехватка одного ресурса (в нашем случае времени) компенсируется двумя другими.

Больше всего я вбухал в журналистику, выплачивая гонорары не только штатному борзописцу Grander Inc Эренбургу, но и десятку известных испанских «акул пера и шакалов ротационных машин». Две газеты негласно переменили хозяев, но продолжали старую редакционную политику, что позволяло вбрасывать завуалированный компромат или задавать «наивные» вопросы. Радио «Овьедо», приемники которого стояли в каждом городке Испании, вещало про самые вопиющие случаи подавления рабочих или батраков, только не с позиций социалистов или коммунистов, а исключительно с точки зрения буржуазного гуманизма. Заодно на примере США пропагандировалась республиканская форма устройства, а поскольку музыкальные и развлекательные программы «Овьедо» крыли все прочие станции как бык овцу, то скрытая пропаганда медленно, но верно просачивалась в головы слушателей.

В октябре началась итало-эфиопская война, в ноябре Шредингер со своим котом поставил научный мир на уши публикацией мысленного эксперимента, а я отправился в Барселону, где Дуррути обещал свести с Франсиско Аскасо, своим товарищем с незапамятных времен.

Анархисты в будущей конструкции оставались самым непредсказуемым элементом — каждый себе на уме, каждый сам за себя, у каждого свой план действий. Даже в радикальной дальше некуда FAI, Федерации анархистов Иберии, существовали еще более радикальные группы. Аскасо по молодости чудил в такой, занимаясь террором, но с возрастом остепенился и ныне редактировал газету Solidaridad Obrera и секретарствовал в каталонском отделении CNT. Мне он понадобился из-за нарастающей волны обоюдного насилия: забастовщика избили гвардейцы — анархисты нашли и застрелили их командира — правые в отместку убили местного лидера анархистов — и так далее до бесконечности, толку никакого, а взаимное ожесточение росло. Эту политическую вендетту хотелось бы придушить, и бывший террорист, а ныне редактор, мог сказать свое веское слово.

Он и сказал, причем не одно — на меня вылилось все неприятие буржуазии, все догмы анархизма, словно мы приехали участвовать в митинге. Небольшом таком, человек на восемь и два автомобиля Hispano-Suiza — я, Панчо, Дуррути, Ларри и четыре охранника.

Нет, поначалу все шло чинно-благородно — щуплый Аскасо, смешно шевеля густыми бровями, приветствовал бойца-вильиста Панчо, тряс мне руку с благодарностями за Махно, вернее, за несколько статей Нестора Ивановича в газету, долго обнимался с Дуррути, вспоминая минувшие дни и битвы, где вместе рубились они.

Когда приветственная часть закончилась, жена Франсиско выставила на стол сыр, вино, хлеб и оливковое масло. Я незаметно отправил Ларри в ближайшую лавку, откуда он принес хамон, свиную колбасу фуэт, помидоры, маслины и тому подобное.

К закуске Аскасо отнесся одобрительно, а вот к моим идеям — нет.

— Я бы вообще не стал с вами разговаривать, если бы не Хосе, — Франсиско тепло посмотрел на Дуррути, — и товарищ Нестор.

— Да я бы тоже занялся другими делами, — размазал я давленные помидоры и чеснок на хлеб, — но вы зря поднимаете градус противостояния. Все это может сорваться в бойню.

— Все это должно сорваться в революцию! — запальчиво возразил анархист.

И понеслось.

Дуррути вздыхал, но помалкивал. Панчо пару раз попытался встрять, но успеха не имел, так мы и препирались вдвоем с хозяином. Ну никак я не мог ему втолковать, что убийства его делу вредят, а не помогают. Вспомнил даже русских эсеров с народниками и бешеную волну террора в 1905 году, не давшую системного результата — все мимо, консенсуса не вышло. Но что-то в моих речах Аскасо зацепило, и он предложил встретиться еще раз, завтра. Ради такого дела я пригласил его к нам в Оспиталет, поближе познакомиться с жизнью на заводах и в поселках.

На улицу вышел совершенно одуревший — Хосе и Франсиско курили за четверых, только Ларри отходил дымить на балкончик. У моей Hispano-Suiza J12 двое охранников тоже дымили (чтоб им!), а чуть поодаль стояли еще двое у Т49, модели попроще, к ним пошли Дуррути и Панчо. Хозяин проводил нас до машины, я остановился продышаться и задрал голову к небу.

Может, поэтому я не сразу среагировал на рев двигателя, но когда из-за поворота на улицу Сант-Адриа с визгом резины выскочил по-гангстерски черный автомобиль, голову все-таки повернул.

Даже успел заметить характерный скошенный радиатор, но тут Ларри дернул меня за шиворот вниз, под прикрытие авто.

В самое время — из окон притормозившего «рено» начали палить из нескольких пистолетов.

Упал охранник, зажимая руками грудь, но так и не выплюнув изо рта сигарету.

Ларри выставил руку над капотом и стрелял наугад.

Я выдернул свой пистолет и скрючился у подножки.

Аскасо нырнул под стену и оттуда изрыгал проклятия.

Из-за угла показалась еще одна машина.

«Рено» остановился, скрипнула дверца, затопали башмаки.

Я упал набок и под днищем машины несколько раз выстрелил в сторону набегающих.

Выброшенная гильза кувыркалась в воздухе, рассекая легкий дымок.

Краем глаза я видел, как Панчо задвинул безоружного Дуррути за Т49, его охранники после окрика вышли из ступора и схватились за оружие.

Вторая машина нападавших тоже встала, из нее выскочили еще несколько человек.

Но тут полоснули очереди.

Пистолет-пулеметы А-2 снесли вторую группу, а Ларри задел одного из первой. Сидевший с нами за машиной охранник тоже очухался и прикрыл его.

Через минуту все закончилось: из радиатора «рено» брызгала кипящая вода и била струйка пара, на асфальте без движения лежало несколько человек, бледный Ларри, не выпуская пистолета, держался за правое плечо, где расплывалось кровавое пятно, Панчо уже оттащил в сторону раненого налетчика, на асфальт капал бензин…

— Франсиско, тут есть телефон? — я поднялся на ноги, опираясь на «испано-сюизу».

— В магазине, вон там…

— Вызови скорую и полицию.

При слове «полиция» он скривился, но встал и побрел на угол. Меня же накрыл запоздавший адреналиновый вал, от которого бешено колотилось сердце, а в голове билась одна мысль — блин, вот завалили бы меня, и все приготовления псу под хвост.

Я заторможенно и не с первого раза попал «кольтом» в кобуру, а затем дрожащими руками начал чистить рукав, которым вляпался в лужицу у бордюра…

Панчо тем временем встряхнул раненого и ткнул ему в нос дымящийся ствол:

— Кто послал???

— Док… то…ра… — промямлил тот.

— Я тебе сейчас уши отстрелю! — взревел Панчо и для убедительности пальнул рядом с головой.

Раненый закрыл голову руками, взвыл и отключился.

Охранники проверили тела и выволокли еще двух покоцаных, но уцелевших, потолще и похудее.

— Значит, так, — обрадовался Панчо. — Я задаю вопросы, кто первый ответит, будет жить.

Он демонстративно выщелкнул магазин, вставил новый, передернул затвор, а затем начал двигать им, прицеливаясь в лоб то одному, то другому:

— Кто такие?

— Фаланга! Фаланга! — тоненько заверещал толстый, а худой сомлел и обвис на руках охранников.

— Кто послал?

— Санчес! Рафаэль Санчес! — торопливо доложил толстый.

Перекинувшись парой слов с Панчо и Аскасо, мы решили, что целью, скорее всего, был Франсиско и предложили сделать вид, что его тут не было. Испарился анархист моментально, еще до приезда «скорой» — чувствовался большой опыт. Панчо сдал медикам раненых фалангистов и всех убитых, а Ларри уложил на заднее сиденье и отправил с охранником и Дуррути в нашу больницу в Оспиталет.

Автомобиль со штурмовыми гвардейцами появился одновременно с полицией, а еще через несколько минут возник первый репортер.

Формальности в участке тянулись до вечера, новость о нападении фалангистов на самого Грандера разлеталась по городу быстрее света.

Даже не по городу, а по стране, в чем я убедился в больнице, куда я заехал узнать, как дела у Ларри. Доктора уже промыли рану, выудили застрявшую пулю, обработали и забинтовали плечо. От переливания крови Ларри повеселел и порозовел, все в один голос убеждали, что ничего страшного нет, и тут меня позвали к телефону в кабинете главврача.

Уверенный голос в трубке я слышал первый раз в жизни:

— Сеньор Грандер? Это Хосе-Антонио Примо де Ривера, вождь Испанской Фаланги.

— Здрасьте, — только и смог выдавить я.

— Добрый день, — продолжил голос, — я хочу принести свои глубочайшие извинения и заверить, что Фаланга никогда не рассматривала вас как противника и тем более как цель. Мы с высоким уважением уважением относимся к вашей деятельности и считаем вашу производственную практику истинным проявлением синдикализма и корпоративизма.

Этот звонок настолько изумил меня, что я так и отвечал невнятными междометиями.

— Я сам знаю, что значит пережить такое, сеньор Грандер! Весной на меня покушались, но мы смогли дать отпор! Я восхищаюсь вашими действиями и самообладанием! Хочу заверить, что Фаланга ни в коем случае не сборище боевиков, посвятивших себя уничтожению противников. Как гуманист, юрист и католик, я против насилия, если оно не служит высшим целям государства и защите Отечества.

Он говорил довольно долго, уходя в публицистические выси, а я все думал, как бы закончить разговор. Наконец, главный фашист Испании выдохся и закруглился сам.

Негласные переговоры левых тянулись весь декабрь, на Рождество некоторые из них выбрались «покататься на лыжах» в Андорру, где наконец выработали консенсус, взяв за основу программу самой умеренной из всех партий, Республиканской левой. Никакого жесткача типа «диктатуры пролетариата», вопли Кабальеро о которой доносились даже из тюрьмы, или национализации промышленности, все очень умеренно. Разве что аграрная реформа глубже и шире, ну так страна же крестьянская.

А так — план промышленной реконструкции, государственные субсидии, общественные работы, строительство дорог, инфраструктуры и жилья, мелиорация, прогрессивное налогообложение (ну да, я первый под раздачу, а деваться-то некуда), социальные программы. Де-факто очень похоже на рузвельтовский «Новый курс», реверансы в сторону которого внесли в документы Фронта по моему настоянию.

Как только высокие договаривающиеся стороны скрепили соглашение, на столе Алкало Саморы из ниоткуда возникли шестнадцать папок. Вспыхнул скандал с парламентским расследованием, сеньора Штрауса вызвали в Кортесы, где он вылил столько грязи на Леруса и радикалов, что выступление там же Номбелы только закрепило уже сложившееся впечатление.

Короче, все как по писаному — правительство в отставку, даешь в феврале досрочные выборы, и тут испанский политический бомонд вздрогнул от официального сообщения о создании Народного фронта.

Месяц на предвыборную агитацию — очень мало, но деньги рулят, я вбрасывал их щедрой рукой, устраивая «конференции с фуршетами» и «лекции с гонорарами» для нужных людей, оплачивая печать листовок и газетные статьи.

Автобус высадил Иньяки и его друзей-басков прямо у Casa de la Vall, резиденции Генерального совета Андорры. Они потоптались перед входом, оценили воздвигнутое в относительно модерновом стиле за год соседнее здание, принявшее на себя функции королевского дворца, и уткнулись в большой щит с тезисами аграрной реформы.

Авторитет обожаемого монарха за прошедший год взлетел на невообразимую высоту, и мы с Борисом I решили, что самое время разобраться с земельной собственностью, вечной болью горного края. Все, что не обрабатывалось более пяти лет или облагалось утроенным налогом, или переходило в собственность государства за небольшую компенсацию — по выбору владельцев. По всей Андорре вводились максимальные ставки аренды, за превышение которых арендодатели опять же влетали на повышенный налог. Для батраков вводилось ограничение рабочего времени и минимальная ставка оплаты. Вырученные от повышенных налогов средства шли на выкуп земель и предоставление их либо в собственность, либо в аренду по минимальным расценкам.

Все это дало невиданный всплеск поддержки среди крестьян, за исключением крайне небольшого числа «глав семейств», и без того обиженных на лишение их избирательной монополии. Но общий экономический подъем нивелировал это недовольство — жить в Андорре стало лучше, жить стало веселей.

Дождавшись, когда баски осилят текст на испанском и каталонском, я вышел на небольшую площадь:

— Кайшо, Иньяки!

— Арацальдеон, хауна Грандер! — повернулись ко мне гости.

Наваррских рекете по выбору Иньяки я пригласил в Андорру показать изменения с момента «переворота» и поговорить за выборы.

Новая больница, школы, горнолыжные курорты, дороги, ЛЭП, магазины, два офисных центра и еще два в строительных лесах говорили сами за себя, а уж аграрная реформа…

— Вот если бы нам король дал землю… — вздохнул скуластый парень в красном берете.

— Короля у нас пока нет, — оборвал его узколицый очкарик.

— Пока вы ждете, землю может дать Республика, — вбросил я.

Баски, монархисты до мозга костей, поморщились.

— Бороться за возвращение короля всяко лучше с землей, чем без нее.

— Мы — баски! — не очень понятно возразил очкарик.

— И что? Хосе Агирре, лидер Баскской националистической партии, поддерживает Республику из тактических соображений.

Такие или примерно такие заходы мы практиковали во множестве. Нет, перетянуть наваррских карлистов на свою сторону вряд ли удастся, а вот внести некоторый разлад или откусить хоть немножко голосов — почему бы и нет? Король неизвестно где, а земля-то вот она, лежит у грандов впусте. И если возникнет шанс получить ее если не в собственность, то в пользование, крестьянское начало всегда проголосует за землю, а не за короля.

Мадрид в феврале оделся в шубу из листовок, наклеенных на стены в несколько слоев. Левые срывали листовки правых и клеили поверх свои, правые срывали листовки левых…

На углах весело и задорно мутузились мальчишки-расклейщики, в их драки порой встревали ребята постарше, а за ними и взрослые — в точности, как тогда, на вокзале в Берлине бились рот-фронтовцы и штурмовики.

Цоколь углового дома у Пуэрто-де-Алькала на высоту человеческого роста залепили ярко-желтые плакаты в стиле ар-деко. Я тронул водителя за плечо:

— Останови!

На переднем сиденье недовольно завозился, выбираясь наружу, Ларри — плечо у него еще не полностью зажило, и он носил руку на перевязи.

Я пошел вдоль дома, прямо ощущая спиной его неодобрение: опасные нынче времена, дадут по башке и отыграют свое, гори оно огнем! Но вряд ли кто устроит покушение в центре Мадрида, в двух шагах от министерства обороны и полицейского участка Риколетес, тем более, что предвидеть мою остановку никто не мог.

При ближайшем рассмотрении на плакатах обнаружился лозунг «Женщины, Народный фронт даст вам свободу, вашим мужьям — работу, вашим детям — образование!». Желтую гамму разбавляли плакатики черно-белые, с «историями успеха» женщин из партий фронта.

Виктория Кент, адвокат, Республиканская левая партия.

Мария Замбрано, писательница, Либерально-республиканская партия.

Мария Нелкен, журналистка, Социалистическая партия.

И тут я словно на стену налетел: на меня смотрели ее глаза.

Габриэла Уберно, директор школы, Левые республиканцы Каталонии.

Сердце пропустило удар, сзади топтался Ларри, а я все смотрел на хреновенькую офсетную фотографию и думал, какого хрена я занимаюсь деньгами, политикой, войной, если рядом нет любимой женщины?

Вдохнул, выдохнул, закрыл глаза, досчитал до двадцати и встряхнулся. У мужчины в жизни должны быть три опоры: его друзья, его семья и главная — его дело. У меня имелись все три, вот и делай, не раскисай.

Поднявшаяся волна здоровой рабочей злости нашла себе выход, когда Хиль-Роблес, съезжавший из кабинета военного министра, заикнулся о спонсировании правых.

— У вас и генерала Франко имелась отличная возможность не зависеть от внешнего финансирования, — намекнул я на откаты.

— Но это досрочные выборы, никто не ожидал!

— Ожидать надо всегда! Мы могли бы заработать, продав Эфиопии пушки, но вы отказались, сославшись на политику.

— У нас есть союзники!

Ага, Муссолини. Видал я в гробу таких союзников.

— Союзники и политика это ваше дело, занимайтесь им, а я буду заниматься бизнесом и давайте не смешивать эти занятия!

Ушел, без малого хлопнув дверью, терять-то больше нечего. Если левые выиграют, то видал я Роблеса в гробу, если проиграют… Если проиграют, никакого мятежа летом не будет.

Работу над ошибками левые провели обстоятельную, сделав основной упор на агитацию шести миллионов женщин с правом голоса и на соглашение с анархистами. Наверное, впервые со дня основания CNT выступила за участие в выборах — полмиллиона человек, а если с членами семей, то весь миллион запросто.

Не знаю, сколько Народный фронт напечатал листовок, плакатов и газет-однодневок, но Эренбург и Панчо с моей подачи одних только статей со скрытой агитацией запустили больше трех десятков, их за мелкий прайс охотно брали и печатали вполне респектабельные газеты. Радио «Овьедо» рассказывало о всех партиях, но странным образом получалось, что положительную оценку комментаторов получали только меры, совпадавшие с программой Народного фронта.

Вал прямой, скрытой и косвенной пропаганды накрыл испанского избирателя, и результат не замедлил: выборы правые проиграли. Не с таким треском, как левые три года тому назад, но с весьма солидной разницей. Из тринадцати миллионов избирателей проголосовало десять, при раскладе пять с половиной на четыре с половиной. А при мажоритарной системе это означало, что большинство в Кортесах будет за Народным фронтом.

Сразу после объявления результатов начались стихийные праздники в Андалусии, Каталонии, Эстремадуре, Валенсии, Астурии, Галисии, Стране Басков… А в традиционно консервативных Леоне-Кастилии, Арагоне и Ла-Манче царило уныние.

Правые во главе с Хиль-Роблесом кинулись к президенту с требованием аннулировать результаты, но… слишком уж очевидными были цифры. Франко прозондировал почву насчет объявления военного положения (при этом власть переходила к армии), но… большинство генералов не рискнуло.

Алькала Самора, не дожидаясь окончательно подсчета голосов (там могли сыграть плюс-минус сто тысяч, что никак не влияло на результат) поручил коалиции победителей формировать новое правительство.

Премьером снова стал Асанья, по заранее утвержденному Народным фронтом плану он включил в кабинет только членов своей партии (ага, страусов коммунистами и социалистами не пугать — пол бетонный!) и двух генералов-республиканцев на посты военного министра и министра внутренних дел, что успокоило армию.

Из штаб-квартиры Республиканской левой мешками выносили мгновенно устаревшие агитационные материалы. Свежеиспеченный премьер флегматично собирал вещи в своем кабинетике для переезда в более просторные апартаменты.

— Поздравляю, дон Мануэль! — встряхнул я руку Асанье. — Это большая победа, но она не окончательная!

— Да, есть еще генеральская фронда, — вяло согласился Асанья.

— Что думаете с ней делать?

— Скорее всего, отправим их подальше от ключевых постов.

— Кого куда?

— Франко на Канары, Годеда на Балеарские острова, генерала Молу в Памплону…

— Нет-нет-нет! — горячо запротестовал я. — Молу давайте мне, в Овьедо. А Франко… А Франко я бы вообще наградил.

Глава 6: Закладки на будущее

К тому, что я везде появлялся с охраной, попривыкли уже давно, а после наезда фалангистов даже хмыкать перестали, и караульные офицеры во дворце Мирафлорес, занятом под Генеральный штаб, пропустили нас без вопросов.

Вопросы возникли у генерала Франко, когда двое охранников внесли к нему в кабинет плоский высокий ящик и поставили у стены.

— Это вам, — ответил я на немой вопрос, — по случаю назначения.

Начальник Генерального штаба дивизионный генерал Франсиско Франко расплылся в улыбке и добродушно смотрел, как охранники принесенным инструментом вскрывают ящик. Отодрали сосновый брусок, второй, посыпалась на пол длинная стружка, в кабинете запахло смолистым деревом, а из ящика появился большой плоский пакет в бумаге, перевязанной шпагатом.

Упаковку вспороли ножом и глазам хозяина предстала картина «Битва за Тетуан» в роскошной раме.

— Я же правильно запомнил, что вы восхищались маршалом О’Доннелом* и его марокканской кампанией?

— О да! — Франко подошел к картине. — Это мой герой, искренне признателен, но я не могу принять такой дорогой подарок!

— Не беспокойтесь, я еще не настолько зарвался, чтобы лишать музеи национального достояния, это всего лишь очень хорошая копия.

* Леопольдо О’Доннелл — испанский военный и государственный деятель XIX века, происходил из Ирландии.

Повышением культурного уровня военного командования, особенно в живописи, мы занимались системно и неукоснительно. Академия изящных искусств Сан-Фернандо числила Grander Inc среди самых почетных заказчиков, мастера-резчики из багетных мастерских, наверное, ставили за мое здоровье свечки, а Панчо, вздыхая, увеличивал штат группы прослушивания.

Франко в сомнениях разглядывал стены, выбирая, куда повесить полотно, и забыл о всех прочих делах. Наконец, он со вздохом приказал снять репродукцию какой-то баталии XVI века и повесить «Битву за Тетуан».

Картина заняла свое место, я порадовался, что она оказалась ровно напротив окна и стоящего через улицу жилого здания, идеальной позиции для ребят Панчо. Франко еще раз посмотрел на маршала и повернулся ко мне:

— Сеньор Грандер, говорят, что назначением я обязан вам?

— О, это большое преувеличение!

— Но вы же встречались с Асаньей?

— Да, встречался. Его интересовали наши встречи в Астурии, я сказал, что считаю вас хорошей кандидатурой, вот и все.

Тогда на недоуменный вопрос Асаньи «За что награждать Франко» я ответил «Не за что, а для чего — чтобы держать под присмотром». И заверил, что такой честолюбец, как Франко, прекрасно понимая, что остальные генералы отнесутся к его назначению с подозрением, все равно пост примет. Так оно и вышло.

— Астурия… — мечтательно протянул Франко. — Вы слышали, туда сослали генерала Молу?

— Да, странно, он же неплохо проявил себя в Марокко. Кстати, что вы о нем скажете?

Франко еле-еле дернул уголком рта:

— Храбрый и опытный офицер, один из самых больших сторонников профессиональной армии.

— Как вы думаете, у меня с ним не будет недоразумений?

— Надеюсь, что нет. В любом случае, вы всегда можете обратиться ко мне за помощью, я своих долгов не забываю.

Суховатый тон и вся невербалка Франко заметно отличалась от столь лестной характеристики. Недаром говорили, что эти два «молодых генерала-африканца» весьма ревниво следили за успехами друг друга, и вообще их отношения трудно назвать безоблачными.

Асанья, как только угнездился в премьерском кресле, немедленно реанимировал все реформы, отмененные или приостановленные правыми. Первым делом он освободил из тюрем всех, посаженных туда после осенней заварухи 1934 года, вторым — остановил арендные платежи за землю, подлежащую конфискации.

Ну и понеслось — как чертик из коробочки выскочил Кабальеро и помчался митинговать за «Социализм сегодня!», заводя и без того заведенных испанцев. Драки и стычки из-за политики происходили ежедневно и по всей стране, генералы почти открыто заговорили о перевороте.

Счет пошел на дни, я бомбардировал товарища Триандафиллова и «бюро Кочека» требованиями ускорить подготовку и отправку «астурийцев». Французские контрагенты спешно отгружали орудия и снаряды, стараясь поспеть до наступления штрафных санкций.

На моих заводах в Толедо, Барселоне, Овьедо и прочих местах запустили давно подготовленное производство комплектов модернизации для танков и самолетов, а также авиабомб, мин и пулеметов сверх заказа. Под них и прочие запасы экстренно строились новые складские корпуса.

Пресса возросшую активность Grander Inc заметила, но без точной информации пустилась в догадки. Не без помощи Панчо и Эренбурга возобладали версии «Грандер подписал гигантский контракт с Гоминьданом» и «Грандер готовит оружие к отправке в Эфиопию».

Я же по большей части торчал в цехах Термена, где пошла в серию радарная установка на двух грузовиках и где появилась новейшая электронная игрушка — немецкий Magnetophone K1. Там-то меня и застал референт Серхио с весточкой, что новый командир расквартированной в Астурии дивизии, генерал Мола, желает ознакомиться с военным производством во вверенной ему провинции.

Посмотреть вблизи на главного организатора мятежа? Почему бы и нет, вскоре на завод в Овьедо приехал генерал совершенно не генеральского вида. Ростом на голову выше всех знакомых мне генералов, с круглыми очками а-ля Кольцов на широком носу, с лицом, скорее, усталого бухгалтера, а не военного.

И при этом я никак не мог уловить, кого он мне напоминает. Учитель дон Херонимо, которого я выгнал после скандала с Хавьером? Нет, тот длинный, но сухой. Николай Воеводский, ботаник из Палафружеля? Тоже нет. Блин, да кто же?

Мола прошел по заводу, осмотрел пахнущие свежей краской новенькие танки, залез в кузов «Атланта», покатался за рулем «Атлантико» со мной по территории и при этом деликатно зондировал мое отношение к нынешнему правительству, запуская пробные шары:

— Левые Кортесы собираются отправить президента в отставку…

— Да, слышал. Но вроде бы Кортесы имеют право, если президент дважды их распускал?

— Ну да, только Алькала Самора распускал Кортесы по требованию левых.

— Все в рамках Конституции, — пожал я плечами.

— Неужели вас не волнует политическая ситуация в Мадриде?

— Мне безразлично, пока не мешают делать бизнес.

— Вы довольно странно его ведете, слишком балуете рабочих, вместо того, чтобы держать их вот так, — при этом Мола показал сжатый кулак.

— Вы о школах, училищах, больницах и санаториях? Ну так они дают мне квалифицированных рабочих, большую экономию на больничных и предотвращают забастовки. Чистая экономика, мне так выгодней.

— А это? — генерал окинул революционные росписи Риверы таким взглядом, будто примеривался, куда садануть из пушки.

— Рабочим нравится, а с хорошим настроением выработка выше.

— Странный вы человек, — сверкнул очками Мола. — Не боитесь, что все это национализируют?

— Заводы на такой случай застрахованы.

Прощаясь, Мола повернулся в три четверти и меня как током шибануло — Власов же! Тот же тип лица, мясистый нос, оттопыренные уши, очки, оба высоченные и оба, блин, генералы! И оба сволочи.

Одно счастье — в штабе, который раньше занимал Франко, у военного губернатора Овьедо и других местах висели наши подарки в богатых золоченых рамах. Панчо не успевал подшивать распечатки прослушки, которые поступали ему со всех постов — здесь, в Мадриде, в Ла-Корунье, в Севилье и так далее. Чем дальше, тем больше генералы склонялись к мятежу и даже начали предварительные совещания, но идти с такими данными что к Артуро Менендесу, вернувшемуся на пост директора Генерального управления безопасности, что к Мануэлю Асанье или Прието преждевременно, разговоры еще не заговор. К тому же, объяснить происхождение материалов означало сдать с потрохами всю техническую сторону и всю структуру Панчо, вот мы и копили материалы в ожидании возможности их реализации.

По бумажным улицам Барселоны прошагал циркуль, а державший его Нестор Иванович заключил:

— Не успеть. Нужно создавать отдельный выдвинутый боеучасток. Организовать сильный, в несколько сот человек отряд, причем на автомобилях, вооружить винтовками и пулеметами.

Выпускной экзамен в андоррской школе командиров состоял из трех этапов. На первом кандидаты создавали план военного мятежа в Барселоне, «используя» расквартированные в городе и вокруг армейские части для захвата стратегических позиций. На втором — план подавления такого мятежа с опорой на «стрелковые клубы», массовое вооружение рабочих, нашу технику и прочие активы. В качестве третьего этапа проводили командно-штабную игру «Мятеж в Барселоне», на которой шлифовали получившийся план.

— Жаль, Виктора нет, — Махно пятерней резко зачесал назад непокорные волосы, — а из ссылки его не достать.

— Какого Виктора?

— Белаша, вот кто стратег настоящий! Все наши планы его заслуга… Может, напишете в Москву?

— Боюсь, не послушают меня, Нестор Иванович. Там сейчас нехорошая волна поднимается, если с вашим Виктором есть связь, отпишите — пусть меняет фамилию, уезжает туда, где его не знают и прячется, иначе несдобровать.

Думать, что без репрессий не обойдется, меня заставили думать некоторые моменты в сообщениях Триандафиллова. Во всяком случае, по наркому обороны Ворошилову и по воззрениям недавно ставшего маршалом Тухачевского Владимир Кириакович прохаживался с недобрым сарказмом и намекал на грядущие перемены.

По окончании экзамена выпускники и Махно отправились в Барселону — формировать отряды, подбирать экипажи для бронетехники и смотреть, как план ложится не на карту, а на реальную городскую застройку. Туда же ехали из Овьедо несколько радиостанций, носимых и стационарных, а также запечатанные пакеты с приказами.

Март начался с известий о вводе Вермахта в Рейнскую зону. Чуть позже Панчо сообщил, что живший в Португалии генерал Санхурхо летал в Берлин, договариваться о помощи в организации переворота. Уличное насилие не утихало, все больше благодаря зажигательным речам Примо де Риверы и Кабальеро, даже простая демонстрация партийных салютов (рука вверх у фашистов и сжатый кулак у Народного фронта) могла привести к потасовке.

Грешным делом я начал подумывать об изъятии Кабальеро из политики — не убивать, разумеется, а похитить и вывезти из страны, чтобы хоть немножко успокоить людей, но фалангисты управились сами.

10 марта они совершили два покушения на социалистов — стреляли в вице-президента Кортесов и кинули две гранаты в дом Кабальеро. Первый остался целехонек, а вот Кабальеро изрядно покоцало, и врачи заявили, что раньше июня его не выпишут. 18 марта Кортесы объявили Фалангу вне закона, а Примо де Ривера загремел под арест.

По всей Андалузии разливался запах цветущих апельсинов и слышался сквозь бензин и горячее масло даже на аэродроме Таблада. В Севилью мы прилетели большой группой с подачи герцога Мединасели. Он предложил мне купить изрядный кусок земли под плантации, что и стало официальным поводом для поездки. Неофициально же мы инспектировали «стрелковые клубы» и делали закладки на будущее. Мы — это Хавьер, Сева Марченко и еще несколько «парагвайцев».

Земля герцога лежала то ли у небольшого городка, то ли у большой деревни, мы остановились и вышли из машин. Нераспаханное поле, вполне годное под апельсиновые деревья, совсем рядом от речушки, в городке можно поставить заводик…

Пока я это обдумывал, из поселка в нашу сторону вышла толпа под красными флагами.

Мы переглянулись:

— Торжественная встреча?

Сева прикрыл глаза от солнца ладонью:

— Вряд ли, там, похоже, кого-то бьют…

По мере приближения мы разглядели, что перед толпой гонят пинками и тычками помятого толстячка, потерявшего по дороге шляпу. Люди остановились метрах в пятидесяти от нас и слушали длинного, как жердь, усатого мужика, решительно махавшего руками в разные стороны. Потом из толпы выбрались два чувака с треногами и принялись измерять поле, за каждым шло пятеро-шестеро местных, пристально наблюдая за процессом. Оставленный без присмотра толстячок, поминутно оглядываясь, засеменил в поселок.

Длинный с присными, закончив речи, дошли до нас, подозрительно оглядели и, недружелюбно насупились:

— Кто такие? Герцог прислал? Убирайтесь подобру-поздорову!

— Уж больно ты грозен, как я погляжу, — оскалился Сева. — Это Джон Грандер, а мы его сотрудники.

— Землю не отдадим! Она теперь наша!

— Наша это чья?

— Коммуны и профсоюза!

Ага, вот откуда красные флаги. Ну что же, ситуация прояснилась — самозахваты земли развернулись по всей стране, как только Асанья дал понять, что аграрная реформа всей тяжестью обрушится на крупных землевладельцев. Вот герцог и решил спихнуть мне проблемный актив, но опоздал.

Как и три гражданских гвардейца, явившихся к шапочному разбору. Блин, я никогда бы не подумал, что у толпы может встать дыбом шерсть на загривке или что там у нее, но впечатление было именно такое — глухое ворчание, камни в руках и злоба во взглядах.

Гвардейцы обстановку просчитали — ну сделают они два-три выстрела, а потом их вобьют в землю по уши — и поспешили ретироваться. А мы двинулись к машинам:

— Что ж, нам меньше возни, возвращаемся в город.

По дороге в нескольких местах наблюдали аналогичное — крестьяне, организованные Федерацией сельхозрабочих, делили пустующую землю.

В Севилье мы разбились на несколько групп и бродили по старому городу, Casco Antiguo, застроенному домами мавританского типа — двухэтажными, с плоской кровлей и внутренним двориком.

Но окружающие красоты нас не интересовали — ни древнеримский виадук, ни королевский дворец в садах под сенью пальм, ни громадный кафедральный собор в стиле пламенеющей готики, ни камерный дворец Дуэньяс, ни знаменитая арена корриды Маэстранс. Вместо них мы промеряли узенькие улочки шагами, вычисляя расстояния между казармами Сан-Рокас и Кармен, домами гражданского и военного губернаторов, артиллерийским парком, рабочими предместьями, штабом 2-й органической дивизии, табачной фабрикой, кавалерийскими конюшнями и тому подобными местами.

И радовались, что успели вовремя, до страстной недели, когда город до краев заполонят религиозные процессии.

Ночевать отправились на завод в Лора-дель-Рио, только поспать толком не удалось: почти до рассвета сидели над картой и распределяли задачи.

— А вы уверены, что мятеж будет? — оторвался от планирования председатель местного «стрелкового клуба», широкоплечий дядька с заметной проседью.

— Обязательно. Генералы уже сговариваются.

— Да поубивать их нахрен! — в сердцах бросил карандаш дядька. — Только-только жизнь налаживается, и снова эта плесень!

— Нельзя, мы точно не знаем, кто замешан.

— Да всех к стенке!

— Так нельзя, так мы ничем не лучше фашистов.

— И что, сидеть и ждать?

— Кого-то арестовать и судить, остальных встретить и разгромить. Давайте к плану, время позднее.

Несколько голов склонилось над столом, освещенном неяркой электрической лампочкой.

— Санхурхо тогда арестовал гражданского губернатора, а его люди заняли главные точки города, — напомнил я события почти четырехлетней давности. — Мы должны предотвратить это. Сколько у вас людей?

— Здесь пятьсот, в Риотинто столько же, в Севилье тысячи две-три, в провинции тысячи полторы. Но оружия мало…

— Винтовки уже отправлены, ваша задача тайно распределить их.

— А пулеметы?

— Сто штук минимум.

Местные повеселели, широкоплечий радостно хлопнул по спине соседа.

— А пушки? — с надеждой спросил самый младший, неожиданно голубоглазый паренек.

— Пушки надо захватить в артпарке, это одна из основных целей. Там же арсенал, тогда вы сможете вооружить рабочих.

— Даже если губернатор будет против?

— Да. Его, кстати, надо взять под охрану. И еще важно сразу же блокировать казармы, — по сути, я повторял выработанные в школе командиров пункты. — Поставить баррикады, пусть сидят и не высовываются.

Плечистый зачесал в затылке.

— Но самое главное это аэродром. Там учебная эскадрилья, — я ткнул карандашом в Севу, — на «кобрах» должны летать только наши люди. Самолеты надо или захватить, или сжечь к чертям собачьим.

— Не ссы, jefe, сделаем!

— Ну, если все ясно, пишите планы, завтра проверим. И помните, никому ни слова!

Последнюю накачку я сделал утром Хавьеру и Севе.

— Хочешь стать асом?

— А как же, jefe! Кого надо сбить? — осклабился Марченко. — Французов? Португальцев? Только скажи!

— Немцев, Сева, немцев.

— С германцем поквитаться? Совсем хорошо, сучье вымя! Так мы летим в Германию?

— Нет, они летят сюда.

Сева и Хавьер недоуменно уставились на меня, пришлось пускаться в объяснения.

— Органические дивизии укомплектованы местными, они запросто могут отказаться стрелять по своим. Потому главная надежда мятежников на войска из Марокко, легионеров и регуларес.

— Если они перебросят африканскую армию, нам не удержаться, — насупился Хавьер.

— Минимум неделю надо простоять, в крайнем случае отходите в Малагу, — назвал я город, который, если я верно помнил, оставался за Республикой.

Сева тем временем перестал морщить лоб и просветлел — быстро перебросить войска из Марокко можно только по воздуху! Но откуда возьмутся немцы?

— Санхурхо в Берлине и Риме договорился, что перевозкой займется Люфтваффе и Региа Аэронавтика.

На лице Марченко появилась мечтательная улыбка — пилоту «аэрокобры» валить тихоходные «юнкерсы» и «савойи» это же детская игра! Но я немножко обломал радость — итальянцы и немцы, кроме бомбардировщиков и транспортников, непременно пришлют истребители. Правда, устаревшие, что давало шанс Севе при серьезной подготовке стать не просто асом, а самым результативным летчиком грядущей войны.

— Так что готовь свою эскадрилью в Йанере, по сигналу перебросишь ее сюда и начнешь резвиться.

После вычитки и согласования планов я обещал будущим командирам дополнительные поставки оружия, грузовиков, мин и радиостанций, как в Барселоне. А если получится, то к ним несколько пушек и минометов. В Севилье после моего отъезда остались несколько секретных пакетов и Хавьер в качестве руководителя всей операции. После Парагвая я был уверен, что парень справится.

Как предсказывал Мола, левое большинство в Кортесах сместило Алькало Самору, а специально созданная ассамблея из делегатов провинций и депутатов кортесов в едином порыве избрала президентом Асанью. Рискнувшие выставить свои кандидатуры Леррус, лежавший в госпитале Кабальеро и сидевший в тюрьме Примо де Ривера получили по одному голосу.

Кто станет премьером? Левые республиканцы сами понимали, что им не стоит забирать сразу два главных поста в государстве, а кроме социалистов, заранее принявших решение не входить в правительство, все остальные партии Народного фронта откровенно не тянули.

Два дня я метался между Прието, Негриным и другими членами исполкома ИСРП*, убеждая отменить решение и преуспел, но в еще не остывшее после Асаньи кресло тут же попытался вскарабкаться неугомонный Кабальеро.

— Только через труп, — заявил я Негрину.

— Через ваш?

— Или через мой, или через Кабальеро. Шутки кончились, Ларго свалит страну в неописуемый бардак, премьер из него, как из бутылки молоток.

Не валяйся Кабальеро в госпитале с осколками в теле, еще неизвестно, как обернулось бы дело, но правительство возглавил Прието. Кортесы при 283 мандатах у Народного фронта против 144 у правых и 46 у центристов кандидатуру утвердили.

* ИСРП — Испанская социалистическая рабочая партия

Я облегченно выдохнул и поехал в Толедо.

Столики таверны «Деревянная ложка» перегородили и без того неширокую улицу Лусио от стены до стены. Проход между трехэтажными старинными домами поднимался к востоку, упираясь в несокрушимую твердыню Алькасара.

Мы вяло жевали овощи с козьим сыром, таскали из общей миски пататас бравас и ждали главного блюда — мясо в горшочках.

— Вот арсенал, — я показал вилкой на закупорившую перспективу стену замка. — Там оружие. Расскажи, как ты собираешься его изъять.

— Подъедем на грузовиках и вынесем! — отмахнулся Умберто.

— Там охрана.

— А, перестреляем и всех делов!

— Много охраны, и кадеты пехотного училища. И к ним в любой момент подойдут гвардейцы.

— Всех! — повысил голос Умберто.

— Тихо! — шикнул на него Дуррути.

Мои попытки заставить Умберто сделать хоть что-то похожее на план, наталкивались на рассуждения о революционной сознательности и большом опыте, полученном в Парагвае. Горе заключалось в том, что для взятия Алькасара нужен лихой и отчаянный до безбашенности командир, а взять другого, кроме Умберто Сантамарии, попросту негде. Вот я и привлек Дуррути для вразумления — к нему анархист относился с явным уважением.

Вокруг города цвели маки, а мы все бились с упрямцем. Относительно приличный план Умберто выдал только на третий день и сквозь скрежет зубовный. Передовая группа, основное ядро, бросок на грузовиках и так далее — все решала скорость, кто первый запрется в Алькасаре, того и тапки. А без Алькасара контролировать Толедо и, важнее всего, патронную фабрику малореально.

— Запомни, как только получишь сигнал, неважно, по радио, телефону или телеграфу, немедленно действуй!

— Да сколько можно повторять! — скривился Умберто.

Вот ей-богу, Дуррути был готов дать ему подзатыльник, но сдержался. А я бы, если не мой статус, вообще пробил с ноги по копчику. Но еще раз — а где взять другого из числа обстрелянных? Все при деле, все размазаны тонким слоем по «стрелковым клубам».

Немного исправило ситуацию прибытие первых «астурийцев» из СССР — за год с небольшим в них впихнули ускоренный курс военного училища. Впрочем, насколько они усвоили науку, придется проверять уже на практике.

Еще пришел первый корабль с американскими пайками, как было договорено с Марджори. Я испытал на себе — вполне прилично. Выдал на пробу Панчо, Дуррути, Серхио и Термену — они подтвердили, что есть можно. Если график поставок не собьется, у меня будет неплохой запас, во всяком случае, для Овьедо.

Я очень надеялся, что «мой» город выступит лучше прочих — здесь подготовкой занимались Дуррути и я сам, здесь собрались наши лучшие силы. Но задачи тоже немаленькие, не просто задавить мятеж, но взять под контроль Астурию, Кантабрию, помочь баскам удержать Ирун, в идеале занять Галисию с ее военно-морскими базами…

Закончился май, итальянцы все еще возились в Эфиопии, во Франции ко власти пришел тамошний Народный фронт, и я порадовался — хоть один фланг у нас обеспечен.

По всей Испании нарастало противостояние, левые стреляли в правых, правые в левых. На похоронах убитого офицера в Мадриде фалангисты шли за гробом с фашистским салютом, работавшие по пути на кладбище строители ответили поднятыми кулаками… Слово за слово, началась перестрелка, перекинулась на соседние районы и угасла только когда штурмовая гвардия тоже открыла огонь.

С приходом лета наступила пора каникул и отпусков, детишки из семей побогаче ехали на курорты, из семей попроще — в профсоюзные лагеря или санатории Grander Inc. А ребята Панчо денно и нощно сидели на пунктах прослушки, фильтруя пустые разговоры и вычленяя основное.

Наконец, главный организатор заговора генерал Мола, сотнями рассылавший телеграммы и не слезавший с телефона, назначил дату — 7 июля.

Я тут же позвонил Артуро Менендесу:

— Мятеж назначен на послезавтра, в центре заговора генералы Франко, Мола, Годед, Кабанельяс и Кейпо де Льяно. Предлагаю немедленно их арестовать.

— Это чушь! Кабанельяс и Кейпо де Льяно верны Республике! Их арест возмутит военных!

— Хорошо, — скрипнул я зубами, — что насчет Франко?

— Его нет в Мадриде.

У меня похолодело сердце:

— Как нет? Где он?

— Улетел с инспекцией в Марокко, вернется через неделю.

Блин, вернется он, как же, держи карман шире!

Утром седьмого июля радиостанция Сеуты передала, что небо над всей Испанией безоблачное.