Вариатор

Глава 1. Начало

Восемьдесят семь лет. Сама не заметила, как пришли. Зато перелом после шестидесяти остался неподвижным и тяжёлым. Время не исчезло — сгустилось, и в этой вязкости впервые проступили альтернативы прошлого. Как листья на дне прозрачного ручья: лежат, не плывут, никуда не денутся.

А что, если в моменты выбора пойти другой дорогой, какой бы незначительной ни казалась развилка? Желание увидеть эти варианты стало неодолимым. И Вселенная ответила. Как всегда — с издёвкой. Появился Дар.

Теперь хватало одного взгляда, чтобы выхватить в толпе случайное лицо — женщину, привлёкшую внимание мелочью: несуразной одеждой, странным жестом. Стоило задержать на ней внимание, и незнакомку помимо воли тянуло в библиотеку, к полке с Книгой жизни. Она открывала её на любой странице — и текст втягивал в конкретный день, в конкретную сцену.

Их я называла попутчицами. Они проживали ситуацию заново, а я наблюдала из паузы между ударами сердца — будто сама стала тишиной, где не бывает ни шагов, ни слов. Справится ли она лучше?

Хотелось просто открыть ещё одну дверь из множества — заглянуть туда, куда когда-то не шагнула. Не чтобы переиграть, а чтобы увидеть: какой могла быть та дорога, даже если бы она вела в никуда.

Глава 2. Солнце (парный эпизод)

— Не верю! — окрик режиссера ударил по ушам.

Я моргнула, возвращаясь на сцену. Значит, реплики партнеру я выдавала на автопилоте. Как он смел орать? Я лучшая актриса в его труппе. И в его постели, к слову, тоже — там-то мои приглушенные стоны его вполне устраивали.

— Включись! Мне нужно твое присутствие, — снова донеслось из темноты зала.

«Дома тебе мое присутствие почему-то не нужно», — едва не сорвалось с губ.

— Извините. Настрой потеряла. Сейчас соберусь.

Я резко повернулась к партнеру. Что с ним? Обычно его влюбленного взгляда хватало, чтобы зажечь меня с полуоборота. А сейчас глаза пустые. Взгляд скользит мимо... Ах вот оно что. Он пялился на новенькую. Та застыла у кулис серым пятном — сонная, бесцветная моль. Ну, сейчас я устрою вам фейерверк.

— Спасибо за передышку. Могу продолжать! — крикнула я в темноту зала. — Хорошо. С начала!

Надо было выжечь из этого бабника всю дурь. Вздумал смотреть по сторонам? Ну давай, посмотри на меня.

Сцена пошла. Воздух, между нами, мгновенно потяжелел, сцена сузилась до пятна света от театрального прожектора, а все остальные актеры превратились в картонные декорации.

Наш любительский театр держался на чистом эгоизме режиссера. Он был моим любовником, и каждая наша ночь превращалась в борьбу за главную роль. В спорах он легко уничтожал меня своими регалиями — дипломами модных мастерских и выигранными конкурсами. А что было у меня? Три провала подряд на экзаменах в ГИТИС. В этом году я пообещала себе: попытка будет последней.

Он любовался мной как дорогой вещью — ценил мои тонкие руки, одухотворенное лицо и умение собирать фестивальные декорации буквально из барахла с помойки. Но замуж не звал. Его устраивали эти качели, а я чертовски устала стоять на пороге, гадая, что впереди — лестница вверх или обрыв.

День пролетел в бешеной суете: макияж, укладка, речевая разминка. В библиотеку, где сегодня играли итоговый прогон, я приехала за час до начала. Пока труппа таскала стулья и монтировал свет, мне, как исполнительнице главной роли, разрешалось побыть сонной аристократкой.

Чтобы скрыться от душных наставлений режиссера, я ушла вглубь залов. Побродила между стеллажами, и тут мой взгляд зацепился за странный переплет. На обложке не было названия, но книга легла в ладонь как влитая и открылась сама.

Солнце опускалось в воды Нила. Мой Северный дворец захлебывался светом. Его ласковые лучи, точь-в-точь как лучи на фресках, тянулись к нам человеческими ладонями и гладили мою кожу. Это божественное прикосновение напоминало мне объятия любимого. Тогда он еще не видел других женщин, и дорога в его гарем зарастала травой. Мы ведь были просто царскими детьми, мечтавшими вырваться из мрачных стен дворца его отца.

— Мы построим свой город и повернем всех лицом к одному Богу — Солнцу! — обещал он.

И наша любовь совершила невозможное. Он стал фараоном, я — его Владычицей радости. Мы вдвоем сдвинули стоявших веками идолов и возвели новую столицу из белого камня. Шесть наших маленьких дочерей звенели голосами у бассейна...

А потом умерла наша девочка. За ней — его мать. Внутри него что-то треснуло. Он усомнился в силе Солнечного Бога, испугался смерти, захотел наследника и ушел к другим. Но боги не прощают отступничества. Как я не прощаю предательства. Я не покину этот город. Я еще буду фараоном!

— Что ты там зависла? Через десять минут начинаем! — резкий голос помощника режиссера в одно мгновение разбил тишину библиотечного зала. — Что?.. — выдохнула я, дико оглядываясь по сторонам.

Книга со стуком выпала из моих рук на деревянный пол. Вокруг снова были пыльные стеллажи, полумрак, запах старой бумаги и суета любительского театра. Но ощущение чужой, колоссальной силы не уходило. Моя кожа всё еще помнила тепло нездешнего солнца. Я подняла голову, расправила плечи и посмотрела на сцену, где мой режиссер-нарцисс что-то раздраженно объяснял актерам.

«Я еще буду „Владычицей радости“. Теперь я это точно знаю».

Я абсолютно ничего не смыслила в яхтинге — оставалась всего лишь женой капитана. Перед отплытием наши друзья на Мальте осторожно спрашивали мужа: «Ты уверен?» Я и сама допытывалась: — Может ли быть так, чтобы шторма не было долгое время? — Теоретически — да, практически — маловероятно, — оптимистично отвечал ты.

Но мне везло. За все дни перехода — ни единого шторма. Вместо них стоял непрерывный штиль. Вода напоминала идеальный голубой асфальт, а паруса превратились в бесполезный реквизит и безвольно обвисли. Мы ловили редкий бриз, но в основном шли под мотором. Из-за этого солярка таяла на глазах. В тот день нам кровь из носу нужно было зайти в порт и заправить баки.

Тяжелый низкий гул разорвал тишину. Прямо над волнами, зловеще накренившись, шел военный самолет. Он пронесся так низко, что я успела разглядеть лицо пилота за стеклом летной кабины. В голове мелькнула безумная хроника: немецкий истребитель на бреющем полете над полем с беженцами. Чашки тонкого костяного фарфора в моих руках предательски звякнули.

Самолет заложил вираж, зашел на второй круг строго над нашей мачтой, приветливо качнул крыльями и растаял в небе.

Наша авантюра — переход с Мальты в Афины — продолжалась.

Слева по курсу оставалась невидимая Итака. Привет тебе, Улисс. У древних греков моторов не водилось — только весла да команда. А мы шли вдвоем.

На востоке, прямо по курсу, небо наливалось тревожной краснотой — солнце подбиралось к кромке горизонта. До этого момента море и небо сливались в одну серую массу. Яхта ходко поднималась на пологие валы и степенно спускалась в ложбины. Мы шли под одним гротом, топлива оставалось ровно на заход в порт. Судя по карте, мы вот-вот должны были войти в пролив между Кефалонией и Закинфом, но вокруг пока простиралась лишь вода.

Световое шоу «Восход в открытом море» началось без предупреждения. Небо задышало фиолетово-розовым, а море под бортом потемнело, став густым, маслянистым. Вода казалась инфернальной, мертвой — так, должно быть, выглядел Стикс.

К нашему ныряющему ритму пристроились дельфины: по двое с каждого борта и один впереди, словно почетный эскорт. Они шли завораживающе синхронно, но в секунду, когда из воды вынырнула первая раскаленная точка солнца, дельфины исчезли. Я даже не заметила как — огромный фиолетово-красный диск приковал к себе взгляд.

Острова показались внезапно. Плотные кучевые тучи на горизонте вдруг обрели жесткие контуры. Это были не облака. Это были горы. Пора было будить мужа: заход в порт — его капитанское дело, мое — горячий завтрак.

Очередной рассвет застал нас после весеннего дождя уже в узком Патракском заливе. Ярко-желтый лимон, смытый ливнем с прибрежных склонов, качался на волнах. Я выловила его в свою утреннюю вахту, и на завтрак у нас был кофе с цитрусовой кислинкой.

— Откуда лимон? — удивился ты, выйдя на палубу. — Выловила. — Ты ради этого меняла курс? — Ну, совсем чуть-чуть. Всё равно ведь надо было обходить сети рыбака.

— Почему меня не разбудила? — Зачем? Я отлично справилась сама. — Знаешь, ты меня пугаешь. — Да ладно тебе, я же все-таки инженер. За десять дней пути с автопилотом разобраться точно могу.

Коринфский канал рассек скалу узкой прорезью — казалось, яхта вот-вот обдерет борта. Когда идешь по этой каменной щели, вопреки логике кажется, будто достаточно протянуть руку, чтобы коснуться отвесных краев. Шесть километров теснины вместо обхода всего Пелопоннеса — инженерное чудо, застывшее во времени с конца девятнадцатого века.

Эгейское море только на карте выглядело скромным, а в жизни встретило нас настоящим простором. Автопилот уверенно держал курс на финальную точку — порт Пирей. Шла моя вахта.

— Следи за горизонтом. Увидишь сухогруз — сразу зови меня, — строго приказал муж перед тем, как уйти вниз.

Команды капитана не обсуждались, хотя море вокруг казалось настолько бескрайним, что я искренне не понимала этой строгости. Зачем звать «сразу»? Ползет же где-то там, на кромке неба, серая точка...

Я лениво спустилась в каюту: — Там вдалеке сухогруз.

Я и не подозревала, что мой муж умеет двигаться с такой скоростью. Один пружинящий прыжок — и он уже на палубе, резко выворачивает штурвал. Яхта уклонилась в последний момент, буквально выскользнув из-под борта стального монстра.

Как описать этот вид? Подойдите вплотную к двадцати пятиэтажному дому и посмотрите вдоль стены вверх. А теперь представьте, что этот дом движется на вас. Тот сухогруз как обычно шел на автопилоте, и наша лодка для него была не приметнее апельсиновой корки.

Муж резко крутанул штурвал, разворачивая яхту носом к тяжелой кильватерной волне, которая едва не захлестнула корму.

— Ух... — только и смогла выдохнуть я, вцепляясь в леер. — Вот почему «сразу».

Порт Пирей встретил нас суетой и пряной вечерней духотой. На палубе дышать было нечем, и я ушла вниз. Из ледяного нутра камбузного холодильника достала две хрустальные рюмки. На жаре они мгновенно обросли плотной мохнатой шубой инея. Водка тянулась за ними следом — вязкая, ленивая, обжигающе холодная.

— За удачное окончание нашего безнадежного мероприятия, — я подняла хрусталь.

Ледяной поток рухнул внутрь. Секунда абсолютной немоты: ни вкуса, ни запаха. И вдруг снизу, из самой глубины, толкнулась и пошла вверх волна густого, мягкого тепла.

Я зажмурилась, впитывая это ощущение. Вот теперь — действительно всё.

Глава 3.Вид сверху

Смотровая площадка буквально висела над тропическим островом. Внизу, в плотном и пряном мареве, сочная зелень джунглей сталкивалась с лазурным краем океана. Было жарко до одури. Вокруг бестолково толкались туристы, шумно отвоевывая друг у друга лучшие ракурсы для селфи.

А посреди этой суеты стояла я — высокая, худая старуха. Свободное платье-рубашка висело на мне, как на вешалке. Длинные рукава прятали руки, оставляя на виду лишь загорелые, морщинистые пальцы с ухоженными ногтями — и ни одного кольца. Шелковый шарф прикрывал волосы и узкое, аскетичное лицо. И только большие, живые глаза с искорками выдавали, что внутри этой оболочки все еще горит жизнь.

«Ничего себе выгляжу, вполне допустимо», — усмехнулась я про себя.

Восемьдесят семь лет — это чертовски много. Я отчетливо помнила, как в моем партийном билете графы для уплаты взносов были пронумерованы ровно до 2000 года, а дальше шли чистые листы. В молодости я смотрела на эту пустоту и пыталась сосчитать, сколько мне тогда стукнет. Думала: доживу ли? Дожила. И перешагнула этот рубеж почти на четверть века.

Я принципиально не доставала камеру. К этому возрасту точно знаешь: самые важные кадры остаются на сетчатке глаза, а не в памяти телефона.

Глава 4.Мишка (парный эпизод)

Я иногда заглядывала в офис — проект был любопытным, да и лишние деньги карман не жгли. Именно там я застала любопытную сцену.

Посреди рабочего дня вошел начальник: — Всем привет.

Офис отозвался нестройным бубнежом. Половина сотрудников даже не оторвалась от мониторов, ограничившись короткими кивками.

— Здравствуйте! Очередь рада вас видеть! — вдруг зазвенел одинокий девичий голос.

Ого. Вот это заявка на победу.

— Я тоже... рад, — начальник откровенно растерялся.

— Сегодня такой прекрасный день! Я так счастлива, что вы пришли!

Фальшь брызнула из этих слов с такой силой, что замерли даже самые прожженные циники. Коллеги начали приподниматься со стульев, чтобы разглядеть нарушительницу офисной тишины.

«Ну ты даешь, девочка. Похоже, тебе сегодня играть в мою игру. Мишка, Мишка, где твоя улыбка?» — усмехнулась я про себя.

Для двадцатилетней провинциалки каждый день в Питере был войной за выживание. Из своего глухого захолустья она уже вырвалась. Прилично окончила техникум, вовремя подсуетилась с волонтерством и общественной работой, что и помогло ей зацепиться за место в бюджетном молодежном учреждении. Стартовая площадка есть. Теперь нужно было заставить местных «звезд» подвинуться.

На этот случай у нее имелся четкий план из четырех пунктов. Первый — внешний вид. Каждый божий день — новый наряд. В пустой съемной однушке из мебели была только вешалка на колесиках, как в модных шоурумах, зато забитая до отказа. Денег на люкс не хватало, но дешевый масс-маркет спасал — главное, чтобы шмоток было много и они не повторялись. Вторым пунктом шла тотальная заметность. Девица взяла за правило: на любой вопрос шефа отвечать мгновенно и сразу предлагать решение. И плевать, что сама она в теме не смыслила ни черта. Третьим компонентом был корпоративный активизм...

В ожидании лекции она рассеянно бродила между стеллажами. Читать она не любила, но тишина здешних залов странным образом успокаивала. Вдруг среди сотен одинаковых корешков взгляд намертво зацепился за слепое пятно — ярко-желтый переплет. Ни названия, ни автора, ни единой строчки на обложке.

Она потянула книгу к себе, открыла на первой странице и…

На нее рванул огромный, пушистый желтый медведь. Его шкура сияла на солнце так вызывающе и радостно, что в голове испуганно пронеслось: «Это мне?»

Плюшевый Мишутка царил в центральной витрине магазина игрушек — главная, недостижимая любовь ее детства. Весь их маленький городок был устроен так, что миновать эту витрину было невозможно. Шли ли они с мамой в школу, в гастроном или проведать бабушку — дорога неизменно вела мимо «Игрушек».

В какой-то момент за стеклом появился этот Мишутка. Просто стоять у витрины и разглядывать его уже было счастьем. Но смотреть стало мало — ей невыносимо, до слез захотелось забрать его к себе. В конце концов она утянула маму в магазин. Вблизи Медведь казался огромным, больше всех игрушек в зале, и в тот день он совершенно точно ей улыбался.

— Мам, купи, — прошептала она, вцепившись в мамину полу. — Да зачем он тебе? Смотри, какой громоздкий, почти с тебя ростом. — Мам, но он самый красивый! — Доча, этот искусственный мех вмиг сваляется и соберет всю пыль. — Я буду его чистить, честно! — Ты уже в школу ходишь, какие игрушки? Всё, пошли. — Ну, мам... — Не нукай. Шагай давай.

Напоследок она оглянулась. Плюшевая улыбка Миши погасла прямо у нее на глазах. Из желтого и живого он в одну секунду превратился в набитый опилками мешок.

— Нет, — отрезала мама, дернув ее за руку к выходу.

Позже она предприняла еще две отчаянные попытки: приводила к витрине сначала папу, а потом бабушку. Но чуда не случилось — плюшевый зверь больше не улыбался. С папой они даже рискнули спросить цену, но названная продавщицей цифра прозвучала как приговор. Бабушка и вовсе отрезала: «Хочешь, кофточку красивую купим, а такая дорогущая игрушка нам ни к чему, баловство одно». А вскоре Медведь исчез. Видимо, его забрал кто-то другой.

Спустя восемь лет, когда она навсегда уезжала в Санкт-Петербург, обида за того желтого Мишку напрочь выжгла в ней сентиментальность. Уезжать из родного гнезда было не больно. Город, который зажал для нее даже игрушку, не стоил слез.

Девушка захлопнула Книгу и задвинула ее обратно на полку. Огляделась: лекция еще не началась?

«Да, девочка, нервы у тебя что надо», — подумала я, наблюдая за ней из угла зала.

Она не вскрикнула, не выронила Книгу Жизни от испуга. Твердой, уверенной рукой вернула ее в общий ряд, корешком наружу — чтобы ничем не выделялась среди сотен других томов. И невозмутимо направилась к рядам стульев. Это был еще один расчетливый, крошечный шаг к ее большому жизненному плану.

Что ж, удачи тебе.

Огромный, пушистый желтый медведь надвигался на меня. Его шкура горела на солнце так вызывающе и радостно, что в голове испуганно пронеслось: «Это мне?»

— Да, с днем рождения!

Медведь был в руках у папы. Он шел по дорожке к нашей двухэтажке — старому дому на три подъезда и восемнадцать семей, где все знали друг друга по именам.

Мне исполнялось пять лет. Папа с нами тогда уже не жил, и его внезапное появление — да еще и с таким чудом в руках — оборвало сердце от восторга. Медведь был выше меня, но он был моим. Полностью, безоговорочно моим.

— Как назовешь зверя? — спросил папа, опускаясь на корточки. — Пух. — Почему Пух? В сказке же Винни-Пух. — Винни у меня уже есть. Помнишь, тот, коричневый и протертый? Он от сестры остался, она ведь у нас совсем взрослая — ей целых десять. — Нравится новый мишка? — Да! Очень!

У взрослых за закрытыми дверями шли свои глухие разборки, но мне было плевать. Папа пришел. Мой папа, который всегда сам купал меня и разрешал с диким хохотом прыгать в ванну прямо с бортика. Который варил фирменный «папин супчик», когда мама задерживалась на работе, и приносил гору конфет в день зарплаты.

Но перемирие длилось недолго. Снова начинались ссоры, крики и обоюдные упреки. В эти дни я утыкалась носом в желтый бок Пуха — его тепло доказывало, что родительские грозы гремят где-то далеко и меня не касаются. Иногда папа собирал вещи и уходил к бабушке. Тогда его имя в доме становилось запретным: стоило упомянуть папу вслух, как мама замыкалась в обиде. А потом всё повторялось сначала.

В одно из таких возвращений папа притащил телевизор — безумно дорогую, престижную по тем временам вещь. О нашем внезапном богатстве тут же загудел весь дом. Но после очередного ночного скандала исчезли и папа, и телевизор. Я тогда до смерти испугалась, что вслед за ними заберут и Пуха.

Дворовые кумушки сразу почуяли неладное. Им не терпилось разнюхать, случился ли у нас очередной кризис, и они решили зайти через меня.

— Ты знаешь, что сегодня в полпервого по телевизору будут мультики? — вкрадчиво спросила соседка у песочницы. — Нет. А что? — Ну так пойди посмотри.

Они ждали, что я с детской дуростью выболтаю им правду: «А у нас папа телик забрал». Просчитались. Я выпрямила спину, посмотрела бабке прямо в глаза и гордо ответила: — Обязательно.

Всю следующую неделю я выходила во двор исключительно в обнимку с медведем. Соседи косились, не понимая моей логики, но для пятилетней меня это был единственный способ защитить свой разрушенный мир: папы нет, телевизора нет, но Пух — мой, и мы все еще сильны.

Дома мама напустилась на меня за то, что я извазюкала чистую шерсть. Сквозь слезы я рассказала, что случилось у песочницы. Помню, как мамин гнев мгновенно оборвался. Она сгребла меня в охапку, прижала к себе так сильно, что стало трудно дышать, и очень долго, страшно плакала. Тогда я ничего не поняла.

Пух оставался моим лучшим другом, но, уезжая на учебу в большой город, я оставила его дома. А приехав на каникулы, случайно наткнулась на него в шкафу среди старого хлама. Я замерла от удивления. Мой великан оказался совсем небольшим, потрепанным и на самом деле не очень-то пушистым медведем

Глава 5.Пустыня

На смотровую площадку тропического острова меня привела не жажда видов — я искала преемницу. Если я не передам этот проклятый дар, то обречена жить вечно, а перспектива бесконечного земного круга пугала меня до дрожи. Но правила передачи были жестокими, скрытыми от меня, без единой подсказки свыше. От будущей преемницы требовалось безумное сочетание: мужество, сила и способность принять чужую любовь и боль как свои.

Но в этот раз система дала сбой. Не я потянула попутчицу в Книгу Жизни — нас швырнуло вместе. Короткий сухой щелчок в пространстве, и…

Белое солнце ударило в зенит. Наш джип замер на крутом склоне. Водитель в ослепительно белом балахоне вылез наружу, шипя воздухом из приспущенных шин — иначе в здешних сыпучих песках было не выгрести.

Огромный бархан высился впереди, нетронутый и чистый. Ветер уже стер чужие следы, оставив лишь идеальные песчаные волны под желто-красным, раскаленным небом. В удушливом салоне экскурсионной машины нас было пятеро — мы с новой попутчицей и трое безликих туристов.

— Можно выйти, побыть на бархане? — спросила я, чувствуя, как песок манит к себе. — Да, пожалуйста, — отозвался гид. — Мы сделаем круг и заберем вас на обратном пути. Будем тут совсем рядом, за грядой.

Мы вышли наружу, оглушенные внезапным одиночеством. Под ногами расстилался невероятный, красновато-терракотовый песок, а легкий ветерок кружил тонкие струйки на макушке дюны. Я опустилась на землю, глубоко зарывшись пальцами в сухую, текучую массу. Песчаная подушка оказалась нежной, но упругой. Мы просто сидели и слушали звенящую тишину. Джип растаял в мареве так быстро, словно его никогда не существовало.

— Как тебе? — спросила я. — Прикольно.

Горизонт неуловимо плыл. Песчаные волны дышали, и меня начало мягко укачивать, как на палубе. И тут песок заговорил. У него был сухой, шершавый, желтый голос. Он негромко шуршал у самого уха на чужом, непонятном языке, но этот шепот гипнотизировал.

Ощущение «здесь и сейчас» стерлось. Кто я? Зачем я здесь под этим яростным солнцем? На мгновение захотелось поддаться иллюзии, но я вовремя вспомнила, ради чего затеяла эту поездку. Мне нужно было прощупать преемницу. Хотя первое важное качество уже подтвердилось: молчать с ней было удивительно покойно.

— Ты слышишь? С тобой песок говорит?

Девушка вздрогнула: — Что? Говорит? Я вот думаю, минут двадцать уже прошло, нас там не потеряли? Может, мне сходить на вершину, осмотреться? Нет-нет, вы сидите, я быстро. У них наше место наверняка по геометке забито, так что позицию лучше не менять.

Так мы и вели этот странный диалог: я ей «тыкала», она мне вежливо «выкала». Она поднялась и тяжело побрела вверх по склону. От ее суетливых слов в чистом воздухе повис легкий, серый налет офисной пыли. Я отмахнулась от него, как от назойливой мошки, снова вслушиваясь в шелест дюн. О чем ты шепчешь, старик?

«Я помню слишком много историй о побегах и смерти», — сухой голос песка внезапно стал отчетливым, звенящим неотвратимой сталью. — «Маленького сына Клеопатры пытались укрыть от Октавиана, везли через мои владения в Куш, но я не выпустил его. Мало кто способен пройти меня насквозь. Я проверяю, есть ли внутри человека стержень из твердого камня. Если в тебе лишь труха — ты пополнишь мои бескрайние просторы. Если камень есть — уходи».

Я-то знала, что камень во мне есть. Но за долгие годы я так старательно заворачивала его в мягкое тряпье — в любовь, сострадание, понимание и слабость.

«Камень в тебе я чувствую», — отозвался старик-песок после долгой паузы. — «Но держишь ты его на весу, словно боишься сделать мне больно. Ценю. Хотя мне твоя нежность ни к чему, я могуч. А вот попутчица твоя — сплошной голый гранит, в ней даже капли воды нет».

При упоминании воды в горле мгновенно пересохло. С вершины бархана донесся крик: — Пить хотите?

Хороша преемница — мысли читает на расстоянии. — Да. У тебя есть? — Конечно.

Еще и запасливая. Девушка спустилась по склону, достала из небольшого рюкзака бутылку и протянула мне. — А ты сама? — спросила я. — Оставьте себе, у меня еще есть. — Хорошо. Связь проверяла? — Глухо. Ноль палочек. — Какая ты молодец, что догадалась взять воду.

— В детстве мы часто ходили в походы, — улыбнулась она. — Нас учили всегда носить с собой базовый минимум для выживания. В обычной жизни это выглядит странно. Надо мной в Питере друзья хохочут, когда я в норковой шубе, но с туристическим рюкзаком за плечами. Но это уже натура, никуда не денешь.

Я промолчала. Значит, не зря еще на той тропической смотровой площадке я выделила её из толпы, разглядев опытную путешественницу. Впрочем, сейчас география не имела значения. Главным оставалось одно — мы посреди пустыни, без машины и связи. Я сделала крошечный глоток, лишь бы смочить губы, и вернула бутылку.

— Посиди со мной.

Она послушно опустилась рядом. Я внимательно всмотрелась в её лицо. — Время еще есть, — тихо сказала девушка, поймав мой взгляд. — Они вернутся.

В её глазах не было паники — только спокойная, расчетливая уверенность.

— Послушай песок, — попросила я. — Он обворожителен.

Мы замолчали. Я снова потянулась мыслями к шершавому желтому голосу дюн: — Говоришь, она — сплошной камень?

Но старик-песок безмолвствовал.

— Вроде бы Цезарион и Антуан погибли совсем в других местах. Откуда ты про них знаешь?

«Ты говоришь с песком», — донеслось со всех сторон. — «А он един по всему миру. Я знаю обо всех».

— А тех, кто сумел пройти тебя насквозь? Их ты помнишь?

«Нет. Вошел и вышел. В моих дюнах остается лишь пыльца чужого испуга. Это моя законная дань, и вы её уже заплатили. Поровну — вы оказались равными по силе гостями. Ты, правда, чуть мягче. Я даже сперва хотел оставить тебя здесь, но понял, что ошиблась. Ты просто никуда не торопишься, словно все свои земные дела уже завершила. А потом я присмотрелся и понял: ты испытываешь попутчицу. Хочешь передать ей нечто важное и проверяешь, выдержит ли».

— Ты мудрая.

«Не смеши меня, я просто вечная. Вон ваш джип. Прощай».

— Я буду вспоминать тебя. Приснись мне, если захочешь.

В это мгновение на вершину соседнего бархана взлетел джип. Мы вскочили одновременно. Машина залихватски крутанулась рядом, обдав нас фонтаном раскаленной крошки. Из открытых дверей с хохотом высыпались туристы: — Видели бы вы свои лица! Напугались насмерть? Это же наш фирменный аттракцион — потеряться в пустыне! Ну как вы? Памперсы сухие?

— Обхохочешься, — отрезала девушка. — Поехали уже. Вы-то сами накатались? Что видели?

— Сейчас на вади, потом смотреть, где фламинго пасутся, их там целая стая! А потом в город. Нет, ну серьезно, девчонки, вы как? Таблеточку под язык не надо?

— О своих памперсах беспокойтесь, как бы от смеха не протекли, — спокойно парировала моя преемница и шагнула в салон.

Внутри джипа дышал кондиционер. Только в этой искусственной прохладе мы осознали, как сильно нас прокалило солнце, стоявшее прямо над теменем. Короткий, быстрый взгляд глаза в глаза: да, мы оставили этой пустыне свою горсть пыльцы. Но это было только наше дело.

— Поехали, — выдохнула я.

Сухой, резкий щелчок в ушах — и раскаленное марево лопнуло. Под ногами снова оказался деревянный настил смотровой площадки, а вокруг распахнулась бескрайняя синева океана.

Глава 6.Подъезд (парный эпизод)

Сквозь сон в сознание пробивалось мелодичное позвякивание посуды. Это мама готовила завтрак. Через пару минут в мягкий кокон теплой утренней постели пробился родной запах: кофе и поджаренный хлеб. И она точно знала, что там, на кухне, её ждет еще и сочная половинка апельсина.

Дневной свет еще не проснулся, а ей уже пора было вставать. Огромный мягкий халат спасал от свежести в комнате. Она быстренько закрыла окно — спать следовало в прохладе, а беззвучные батареи теперь быстро нагревали воздух.

Она искренне любила просыпаться дома. Хотя почему она до сих пор говорила про родительскую квартиру — «дом»?

Она ведь была уже большой девочкой, у неё имелась своя взрослая жизнь, съемная квартира, любимый мужчина, нелюбимая работа и куча, прям-таки кучища амбиций. Но утром в родительской квартире она снова оставалась маленькой, мягенькой лапусей.

Теплые мамины губы нежно коснулись её лба. — Доброе утро, ластонька моя. Завтрак готов. Какие планы на день свободы?

— Мам, ну зачем ты так, — улыбнулась она. — У меня прекрасная жизнь, я её сама выбрала.

— А чем не свобода? На работу не нужно, друг твой в командировке, мама всё сделает по хозяйству. Полная свобода!

— Пройдусь по магазинам, зайду в салон красоты: ногти, волосы, массаж. С подругой встретиться планировали, хотим сходить на мастер-класс по изготовлению украшений из бисера.

— О, да у тебя прямо день забот.

— Ты не представляешь, делать украшения из бисера — это так увлекательно! Мам, объясни мне, как ты делаешь каждое утро таким уютным?

— Это любовь, детка, я очень тебя люблю.

Она обняла маму, прижалась к ней крепко-крепко и почувствовала этот неповторимый мамин запах: его словно и не было вовсе, и в то же время его невозможно было ни с чем перепутать.

— Всё, мамусик, я побежала. Увидимся вечером. Сегодня я опять ночую дома.

Вот опять. Снова — «дома». А там, у себя, в съемных стенах — это тогда что?

«Вот, милаха моя, ты и попалась. Мастер-класс-то в библиотеке будет. Там и встретимся», — подумала я, ментально глядя вслед уходящей девушке.

День тек по плану — ладно и размеренно. Будний день, в магазинах пусто, терапевтический шопинг удался на славу. Прическа идеальная, ногти в порядке, а массаж вернул телу упругость.

Вот и библиотека. Модный интерьер, уединенные уголки для чтения. Книжные стеллажи ветвились, как деревья, а книги висели на них вместо листьев. Подруга запаздывала, время до мастер-класса еще оставалось.

На глаза попался странный том — без обложки, потертый, со сбитыми, загнутыми уголками страниц. Зачем я вообще его схватила? Он ведь даже в руки просился неохотно, казался липким, неприятным. Но пальцы словно сами приросли к переплету.

Она открыла его наугад, и…

Дверь парадной была распахнута настежь. Внутри царил полумрак — под грязным, закопченным потолком сиротливо тлела одна тусклая лампочка. Из глубины, от лифтов, долетал грубый мужской гомон. Разобрать слова не получалось: из темноты несся убогий, монотонный мат — бессмысленный и тягучий. Судя по гулу, там собралось человек пять.

Ей нужно было зайти в этот мрак и подняться на десятый этаж. Но от этих голосов по спине пробежал ледяной мороз, переросший в глухой, первобытный ужас. Ноги налились свинцом, заставив ее застыть у самого порога. Пацаны в глубине парадной её пока не заметили.

Что делать? Убежать? Или шагнуть внутрь?

Сердце сорвалось в лихорадочный, рваный стук. Ладони мгновенно взмокли, а в ушах зазвенел тонкий, сверлящий ультразвук: «Ииии...».

Надо было идти к лифту. Она сделала два нерешительных шага и уперлась лицом в глухую стену недобрых, угрюмых взглядов. Около лифта терлась дворовая шпана лет по пятнадцать. Самый отвязанный, опасный возраст: гормоны уже кипят, а мозги еще не включились. Между ними не было никакого защитного стекла — только пара метров вонючего воздуха парадной.

Волосы на затылке, только что уложенные в дорогом салоне, буквально встали дыбом. Тишина давила так, что готовы были лопнуть барабанные перепонки. На ватных, негнущихся ногах она сделала еще шаг.

Хлесткий голос из темноты ударил, как выстрел: — Шубка какая классная. Сколько косарей стоит? Может, прокатимся в лифте, а?

Смысл дошел до нее с задержкой. Они говорили о ней. О её красивой, дорогой шубе, которая сейчас казалась ей не защитой от холода, а смертельной ловушкой. Дыхание перекрыло. Нет, это не могло происходить с ней на самом деле...

Она отбросила Книгу Жизни с такой силой, что та с глухим стуком улетела в угол зала и сама захлопнулась.

Я судорожно глотаю воздух, оглядываюсь по сторонам. Вокруг — светлая, чистая библиотека. Всё тихо, пристойно. И только потертый том валяется на полу у противоположной стены.

Сердце колотилось в ребра, руки крупно, неудержимо дрожали. К черту этот мастер-класс. Бисер, подругу — всё к черту. Домой. Скорее домой, под крыло к маме.

— Ты первая из участниц моих экспериментов, кто не прожил эпизод целиком, — подумала я, возвращаясь в реальность. — Это твое право.

У меня-то как было? Забыть нельзя, помнить.

На дворе стояли глухие девяностые. Время, когда на улицах правил закон сильного, а идти в милицию было едва ли не опаснее, чем нарваться на отморозков.

Я возвращалась с работы поздно. В тот месяц наш подъезд превратился в сущий ад: кругом заплеванные стены, дым коромыслом, крики, в углах — вонь мочи. Мы с соседями пытались бороться, дважды за свой счет меняли замки на входной двери, но их выламывали на следующий же день. Посадить бы вахтера, да попробуй собери деньги с полуголодного дома, где на одном этаже живет коммерсант, а на другом — нищая швея. Шпана пока не совалась к квартирам. Пока.

Перед крыльцом я невольно притормозила. Тянула время, глупо надеясь, что из-за угла покажется хоть кто-то из своих. Но двор был пуст, а сумерки сгущались слишком быстро.

Дверь в парадную была распахнута настежь. Внутри — гробовая темнота, лишь под черным от копоти потолком едва теплился тусклый волосок единственной лампочки. Из глубины, от лифта, долетал низкий мужской гомон. Бессмысленный, тягучий, ублюдочный мат без начала и конца. Пять человек. Как минимум, пять.

Колени мгновенно превратились в желе. Ладони сделались скользкими от пота.

Я глубоко вдохнула ледяной воздух и приказала себе: «Соберись. Шагай».

Походка — свободная, спина — прямая, взгляд — сквозь них. Ни на кого не смотреть. Идти так, словно парадная пуста. Я размеренно дошла до лифта и нажала кнопку — уверенно, властно. Рука не дрогнула.

Матерный треп за спиной оборвался. После секундной тишины прилетел вопрос — не мне, друг другу: — Как думаешь, дубленка эта сколько косарей стоит?

Господи, как же медленно полз лифт. Я стояла к ним спиной, они не видели дикого ужаса в моих руках, но позвоночник от бушующего страха каменел и распрямлялся сам собой. В голове лихорадочно щелкали варианты: «Что делать, если они шагнут за мной? Если зайдет один? Если один — убью нахрен». И я физически, до тошноты почувствовала: смогу. Зубы свело от глухой, бешеной ярости: «Ты, мразь, меня пугать вздумал?!»

Малолетние зверьки учуяли этот перелом на уровне чистых инстинктов. Волчья стая поняла, что овца готова рвать горло.

Створки наконец разошлись. Не оборачиваясь, я шагнула в кабину и ткнула в свой этаж. Дверь закрывалась мучительно долго. За спиной стояла мертвая, звенящая тишина. Наконец лифт мягко чавкнул, отрезая меня от них. Ко мне никто не сел.

Наверх кабина едва тащилась. Стоило лифту замереть на моем этаже, как ноги подогнулись. Руки ходили ходуном, ключи со звоном бились о металл, и в замочную скважину я попала далеко не с третьей попытки.

Дверь распахнулась. Муж уже стоял в прихожей — услышал лихорадочный скрежет в замке. — Что случилось? — коротко спросил он, вглядываясь в мое лицо. — Шпана внизу. Напугали.

Он не стал слушать дальше. Молча подхватил поводок пса и шагнул за порог. Из пересохшего горла у меня вырвался лишь хриплый, надсадный сип: — Нет…

Дальше были пятнадцать минут ада. Я даже не сняла дубленку — так и застыла в темноте прихожей, тупо уставившись в закрытую дверь.

Замок щелкнул. Муж вернулся, отцепил собаку и бросил в темноту: — Свалили.

Всё. Мы больше никогда в жизни не возвращались к этому вечеру. Но на все оставшиеся годы во мне запеклась эта страшная реакция: любой сильный испуг теперь мгновенно срывал предохранители, превращая меня в слепую, смертоносную ярость.

Глава 7.Интервью

«С вашим миром всё очень плохо. Вы действительно хотите взять у меня интервью? Как забавно...»

Этот шершавый голос уже вибрировал на периферии сознания, но у подножия дюны Мориб пока царил сугубо земной ад. Несмотря на палящее солнце, здесь монтировали мощные осветительные приборы, тянули километры кабелей, разворачивали передвижные станции телевещания и звукозаписи. В раскаленном воздухе стоял крик техников.

— Да ей просто везет, — шипел один из операторов в теневой стороне фургона. — Семья-то непростая. Покойный папаша был верхушкой в Департаменте расширенного сознания, фактически создал Школу Всепонимания. Естественно, дочурку пропихнули в контактеры.

— Заткнись, — огрызнулся режиссер трансляции. — Девчонка пахала как проклятая. И дар у нее врожденный. Она чужие мысли сканирует на лету, даже не напрягаясь. Сама этого боится, но я-то видел.

Громкая связь объявила пятиминутную готовность к первому в истории прямому эфиру с Пустыней. Сплетники прикусили языки. Все взгляды скрестились на вершине дюны, где в одиночестве замерла фигура журналистки-контактера.

На самом деле этот исторический прорыв вырос из грандиозного провала спецслужб. Месяц назад паранормальная разведка умудрилась проморгать спонтанный ментальный контакт: какой-то случайный турист из заурядного джип-сафари поговорил с песками. Датчики слежения зафиксировали мощнейший всплеск, но саму личность человека упустили.

Короче говоря, случилась у нашей грозной службы паранормальных расследований досадная промашечка. Оплошность.

Чтобы прикрыть свои задницы перед министерством, кураторы спешно состряпали масштабную ширму. Они подкинули выпускному курсу Школы Всепонимания тему для дипломного проекта — «Первое интервью с Пустыней». На кону стояло всё. Если девчонка на вершине бархана сейчас облажается — весь выпуск останется без квалификаций. А кураторы — без погон. Но об этом сценарии сейчас старались не думать.

Главным лицом проекта стала юная журналистка-контактер — та самая дочь покойного основателя Школы.

В свои двадцать она выглядела совсем девчонкой. Замкнутая, пугающе молчаливая, безупречная во всем. Окружающие шептались, будто она родилась с золотой ложкой во рту, но правду о ней не знал никто — ни сокурсники, ни профессура, ни личный психолог Департамента, так и не сумевший пробить её ментальный щит. Она никого не пускала за порог.

Зачем чужакам знать, что свой первый опыт чтения мыслей она получила в пять лет? Над крошечным гробиком трехлетнего брата, сгоревшего от неизвестной заразы. Отец тогда мучительно пытался скрыть растерянность и горе, и маленькая дочь просто потянулась к нему, чтобы утешить. Но стоило ему поднять красные, сухие глаза, как девочку наотмашь полоснул его беззвучный внутренний крик: «Лучше бы ты умерла!»

Её слезы выкипели в ту же секунду. Она вся будто высохла изнутри, боль въелась в каждую клетку.

Но она выжила. И превратила всё свое существование в маниакальное доказательство отцу, что имеет право дышать. Она выгрызала первые места в спорте, шла на лучший результат в учебе, была идеальной дома. Втискивала себя в рамки абсолютного совершенства, доступного ее возрасту. Ни одной жалобы от нее, ни единого нарекания со стороны. Не живой ребенок, а выверенный робот.

Отец ушел следом за сыном, скончавшись почти сразу после открытия Школы. И это стало для неё высшим наказанием. Ловушкой. «Он умер и теперь никогда не увидит, какой я стала!» — эта мысль жгла ее изнутри. Сохранить его наследие, развить Школу и докричаться до иных сущностей стало её одержимостью.

И вот она сидела на вершине дюны Мориб, скрестив ноги прямо на красноватом песке. Глаза закрыты, лицо напряжено до предела, словно она пыталась расслышать ультразвук. Ветер мягко перебирал пряди светлых волос, собранных в хвост. Ткань ее комбинезона была буквально утыкана сверхчувствительными капсюлями микрофонов. На лбу выступили крупные капли пота — нервный, ледяной озноб, который не успевало высушить даже палящее солнце.

Еще бы: первое в истории интервью с вечностью. Как пойдет этот разговор? Смогут ли приборы зафиксировать частоты? Ответов не знал никто. Абсолютный эксперимент, где любые правила придется писать кровью и на ходу.

Техники замерли. Время пошло.

Датчики слежения зашкалило. Из динамиков вместо гомона техников неслось лишь мелодичное, вкрадчивое пересыпание песчинок. Контактерша покрылась крупным, тяжелым потом, к влажным рукам и ногам густо лип красный песок — тело плавилось от напряжения. Блокнот и ручка, оставленные на случай записей, медленно погружались в зыбкую глубь — пустыня забирала игрушки.

Мониторы ловили частоту, но самого звука выдать не могли. И вдруг всё стихло. Ветерок умер. Песчинки застыли прямо в воздухе, зависнув неподвижной красной взвесью. Телеметрия, писавшая жизненные показатели девушки, сошла с ума. Безвременье.

У подножия дюны Мориб разом погасли экраны. Защитные реле, дублирующие схемы, хитроумные японские предохранители — вылетело всё. Аппаратура превратилась в груду мертвого пластика. Техники застыли у пультов в немом, театральном изумлении.

А на вершине бархана фигурка девушки безвольно, как тряпичная кукла, рухнула навзничь. Рядом на песке аккуратно лежали ручка и блокнот — пустыня брезгливо вернула вещи обратно. Грудь Контактерши едва заметно вздымалась. Экзамен был окончен. Это был абсолютный, оглушительный крах.

«Я не стану ничего рассказывать вашим машинам. Она слышала меня и без ваших дурацких датчиков. Вы еще не готовы к разговору со мной. Я — Пустыня».

За всю историю Школы Всепонимания это был первый случай, когда выпускной экзамен с треском завалил весь курс. Дипломы аннулировали, несостоявшихся специалистов сослали на низовую практику в обычный мир. Учебные программы отправили на жесткую переработку, а спесивая профессура разом лишилась своих теплых кресел и почетных званий — ученых мужей вышибли «в поля» за новыми методиками.

Спокойнее всех ситуацию перенесла паранормальная разведка: руководство лишь пожурили. Разгонять отдел было нельзя — министерство требовало любой ценой отыскать ту единственную женщину, которая сидела на дюне за месяц до катастрофы. Ищейки рыли носом землю.

На самой дюне Контактерше действительно повезло — она выкарабкалась. Спустя десять лет она блестяще защитила диссертацию по паранормальной лингвистике. Она всё-таки взломала границы миров, нашла в параллельных слоях сознание отца и смогла договориться. Они обсудили всё. Он попытался оправдать ту свою минутную, страшную слабость у детского гроба, а она его простила. Впрочем, она простила его еще тогда, через детскую боль. Просто теперь он наконец-то позволил ей себя любить.

И в Департаменте снова завистливо шептались: «Везучая! Всё само ей в руки плывет!»

Никто из этих сытых умников не знал, что с вершины Мориб ее увозили фактически трупом. Что ей пришлось заново, через адские судороги учиться говорить, ходить и застегивать пуговицы. Она перетерпела всё, ведь обычная физическая боль для нее больше не существовала — она сгорела еще в детстве. Зато там, на дюне, сквозь мертвый шелест застывшего песка, она расслышала главное: если очень захочет, она встретит отца.

Конечно, она была чертовски везучей

Глава 8.Пианино (парный эпизод)

Черный, странной формы ящик. На выступающей части — крышка. Если её приподнять, внутри обнаруживались восхитительного желтоватого цвета палочки, а над ними выступали другие — черные, поменьше. Стоило коснуться желтоватых, как они послушно уходили вглубь ящика, исторгая густой, вибрирующий звук.

Шесть часов вечера. Коллеги разбежались мгновенно, оставив меня один на один с недоделанными отчетами. И ради этого я гробила лучшие годы в консерватории? Чтобы уныло вбивать безликие цифры в бесконечные таблицы? А ведь диплом по режиссуре музыкального театра обещал совсем другое — сцену, оркестр, сотни дорог, открытых передо мной. А потом всё разом схлопнулось.

Теперь о прошлой жизни напоминал лишь этот старинный рояль, который из-за тяжести просто не смогли вытащить при переезде. Выбросить поленились, вот и превратили в офисную тумбу, заставив крышку горшками с геранью. Мы с ним одинаково оказались не у дел.

— Не печалься, — вдруг раздалось низкий, бархатный, со звучным эхом голос.

Я вздрогнула, едва не выронив ручку. Оглядела пустой кабинет: — Что? Кто здесь?

— Тише, не бойся. Это я — рояль. Мне слишком долго пришлось молчать. Ты ведь сама только что подумала, что на мне никто не играет. Вот я и решил взять слово.

У меня зашумело в ушах. Доработалась. Здравствуй, нервное истощение, привет, слуховые галлюцинации. К черту таблицы, к черту отчет — надо немедленно уходить отсюда.

— Постой, не уходи, — мягко пророкотал инструмент. — Давай побеседуем. Я помню столько великих историй... Сейчас так хорошо, когда эта шумная офисная молодежь наконец-то разошлась. Я ведь чувствую в тебе ту редкую, глубинную тонкость. Ты слышишь музыку так же, как и я.

— Нет, нет, нет, — забормотала я, лихорадочно сгребая сумку со стола. — Я не хочу вас обидеть, уважаемый инструмент, но вести беседы с мебелью я не готова. Мне пора. По дороге зайду в библиотеку — нужно собрать материал для подкаста, а потом сразу домой. К людям.

«О, вот ты и попалась. Добро пожаловать в библиотеку. Посмотрим, что теперь с тобой сотворит мой Дар...»

Улица Зодчего Росси оглушала своей безупречной, математической симметрией. Старейшая Театральная библиотека занимала здесь свое законное место больше века. В читальном зале меня уже ждала отложенная архивистами папка. Я устроилась за столом, собираясь сделать выписки для подкаста, как вдруг среди вороха документов наткнулась на странный том. Ни названия на обложке, ни имени автора.

Рука сама потянулась к переплету. Открываю. И…

«Черный, странной формы ящик. На выступающей части — крышка. Если ее открыть, там обнаруживались восхитительного желтоватого цвета палочки, а над ними выступали другие — черные, поменьше. Стоило коснуться желтоватых, как они уходили вглубь...»

Что за чушь? Откуда этот текст? Я никогда в жизни так не воспринимала инструмент — просто потому, что у меня не существовало момента «первого знакомства» с музыкой. Она была в моей жизни всегда, с самого рождения.

Мой отец был оперным певцом. Он не пел ведущих партий, но держал на себе весь репертуар — исполнял те роли второго плана, без которых сценический сюжет просто рассыплется. К работе он относился маниакально, с благоговением. Дома бесконечно гремели распевки, часами сидел нанятый аккомпаниатор, а клавиры и книги оккупировали всё пространство: они громоздились на столах, подоконниках и стопками росли прямо у кресла. Рядом высились коробки с винилом. Оперы папа слушал на дорогом японском проигрывателе, который с огромным трудом привез из заграничных гастролей.

Ноты, метроном, камертон — запретные, но любимые игрушки. Музыкой, разговорами о ней, театром, ролями, спектаклями были наполнены будни. Не просто наполнены, а переполнены, и при этом у меня оказались очень средненькие музыкальные способности. Единственная из всей большой семьи (а у меня еще были сестра и младший брат), я не умела играть ни на одном музыкальном инструменте. Но образование у меня было консерваторское — режиссер музыкального театра. Где еще папа помочь мог? Работы по профилю не нашлось. Думала: какая разница, чем заниматься, лишь бы деньги платили. Для души решила вести в интернете свой подкаст об оперных постановках. Не тут-то было. Сегодня аж с роялем разговаривать начала.

С бойфрендом мы с консерватории были вместе. Тогда много ездили по Европе, смотрели оперные театры так, словно место для будущих постановок подбирали. Обсуждали работы современных режиссеров, критиковали: «Мы лучше сделали бы». Романтика, красивое ухаживание, секс — все присутствовало. Он купил квартиру маме. Следующая квартира должна была быть для нас. Но вот всегда это «но» или «вдруг». До сих пор жили в съемной квартире: работа — так себе, доход средний, быт убогий, секс рутинный. Единственное, чего было много, — понтов. Если с роялем поговорить? Вдруг подсказал бы что-нибудь?

«А я здесь. Для разговоров с тобой мне не нужно быть рядом», — ответил рояль в её сознании.

«Вот еще! Хорошо хоть не вслух, только у меня в мыслях. Так и в психушку загреметь недолго».

«Я расскажу тебе свою историю. Вдруг поможет? Слушай. Меня сделали на лучшей петербургской рояльной фабрике в 1896 году. Фабрика К. М. Шредера была лучшей в дореволюционной России. Моих братьев поставляли правящим домам Австрии, Дании, Германии, России. Меня подарили Марии Мариусовне Петипа за заслуги перед Мариинским театром. С тех пор так и стою в репетиционном зале. Да, да — это был репетиционный зал Марии Мариусовны. Не знала? А табличку у меня на боку видела? Почему же вы, молодые, такие нелюбопытные?»

«В этом помещении детский сад был», — мысленно возразила она.

«Конечно, но уже после революции. А до 1900 года эти пространства принадлежали Марии Мариусовне. Тоже ведь вначале балетной карьеры папа очень помогал, и то не удивительно: Мариус Петипа — папа. Балетные редко бывали добры друг к другу. Вот и Марию прозвали тумбой и говорили, что танцевала она в основном руками и глазами. А она работала, характерные роли — ее конек. До ста выступлений в год. Уважение в администрации театра, любовь публики. Хороша, конечно, была: лицо, фигура, харизма. И то, что теперь называется продвижением. Недаром же самое большое количество фотографий сохранилось именно с ее изображением. А упорство! Не многим артистам Императорского театра после революции пенсию от нового правительства получить удалось. Вряд ли это было просто. Мария занималась там, где ты сейчас заполняешь свои отчеты».

Какие странные мысли!

У меня все было по-другому.

Друг детства.

Черный, странной формы ящик. На выступающей части — крышка. Если открыть, там восхитительного желтоватого цвета палочки и над ними, черные, меньшего размера. Если прикоснуться к желтоватым — они уходят внутрь ящика, при этом появляется звук. Убираешь палец — палочка возвращается на прежнее место. С черными происходит так же, но они опускаются только до уровня желтоватых. Что за изумительная машина?

Детсадовский музыкальный работник выколачивает из этого волшебного агрегата, который называется пианино, как мне сказали, детские песенки-пустышки. Я пристроилась в углу, между стеной и инструментом, так, чтобы видеть, как желтоватые и черные палочки — они называются клавиши — опускаются и поднимаются. Гул мне не мешает, хотя все почему-то сосредоточились именно на нем. Мне нравится движение. Украдкой глажу клавиши, но так, чтобы не нажать. Они не только чудесны по цвету, на ощупь они тоже прекрасны: гладкие, прохладные. Пальцам становится щекотно.

Во время дневного сна мне повезло: раскладушку поставили рядом с пианино. Пока все спят, глажу черный лакированный бок. Крышку, скрывающую клавиши, не поднимаю — нельзя. Трогать тоже нельзя, но я тихонечко. Вот тут впервые оно со мной и заговорило. Мне, возможно, это приснилось.

— Я тебе нравлюсь? — Да, ты такое совершенное, а движение клавиш завораживает. — А звуки? Они нравятся? — Да как-то не особо. — Эта ваша музработник играть не умеет. Колотит по клавишам, какой уж тут звук? Я тебе поиграю.

Пианино вздохнуло.

— Как ты это делаешь? Что там внутри?

— О, там всё совершенно и прекрасно. Я расскажу. Хочешь, скажу тайное слово? Оно дает человеческий голос всякому инструменту из нашего племени. Как только тебе захочется поговорить о нас, шепни это слово. Каждый инструмент знает всю нашу историю от создания до настоящего времени. Вы, люди, не умеете хранить историю, а мы — умеем. Запомни слово.

— Да, я запомню.

С этого дня моим любимым местом в детском саду стал угол рядом с пианино. Нас, правда, нечасто пускали в большой зал: только на музыкальные занятия и по праздникам. А для дневного сна раскладушки ставили по-разному. В один из дней пианино успело рассказать о месте своего рождения — Ленинграде. У него под крышкой было написано «Красный Октябрь» — это оно мне поведало, читать я тогда еще не умела. Выбор места взрослой жизни определился уже тогда.

Для меня эта дружба закончилась не слишком благополучно — отдали учиться в музыкальную школу. Взрослые же не спрашивали, что именно ребенка в инструменте привлекает. Решили — музыка. Проверили музыкальный слух — на троечку, по возрасту в музыкальную школу еще рано, в общеобразовательную еще не пошла. Но ребенок же неравнодушен к инструменту! Всё, учить музыке. Пять лет учения — чтобы не сказать мучения.

Но тайное слово я помню. И много фортепианных и рояльных историй теперь знаю. Возможно, и расскажу. Потом, если захотите.

Теперь это слово есть и у тебя. Оно прошло через кончики пальцев, когда ты прикасалась к этой странной книге.

Глава 9.Школа. Вечность. Дарительница

Попутчице по пустынному сафари Дар оказался не нужен. Сущности она не слышала — или не хотела слышать. Преемница номер один не состоялась. На смотровой площадке выбирать больше не из кого.

Контактерша росла хорошей девочкой, но решала свои проблемы. После той дюны ей требовалось восстанавливаться не один месяц, да еще и разбираться со Школой.

Школа Всепонимания со своей службой паранормальной разведки лишь добавляла остроты. Их интерес понятен: изъять из обычного мира всё сверхъестественное. Но почему так вышло? Ведь создатель Школы, отец Контактерши, мечтал о другом. Ученый верил в людей. Хотел дать им во владение силы, которые принято считать мистическими. Он точно знал: нет чуда, есть просто Знание. И владеть им — норма.

Только где он бродил, этот Человек с большой буквы?

Вселенная с самого начала указывала на людские несовершенства, на физическую и psychic-неготовность к принятию такой силы. Большие возможности можно использовать слишком по-разному, а люди в массе своей были слабы и корыстны. Высшие силы предупреждали — сначала мягко, потом жестко. Смерть сына должна была остановить. Но после сотворения человека Вселенная, похоже, потеряла чертежи. Она не умела предвидеть человеческие реакции. По крайней мере, когда дело касалось наиболее изысканных образцов.

Основатель уперся.

— Через Школу я создам Людей, способных соприкасаться со Знанием и использовать его во благо, — эта идея двигала каждым его шагом.

Он выстроил эту конструкцию, и Школа ожила. Для Вселенной это стало пределом. Основатель умер. Последователи продолжили работу, но не выкинули архивы. А те прямо говорили об истончении реальности и грядущих опасностях.

Руководство Школы хотело собрать аномалии и убрать их из действительности. Оставить обычных людей в безопасном слое реальности. Но как это сделать, они не знали. Искали, пробовали, совершали ошибки, перегибали палку, порой — жестоко. Они уже поняли: реальностей бесчисленное множество, и соприкасаться они не должны.

Всё это устройство виделось мне огромным хранилищем фотопленок. Они висели на направляющих, закрепленные обычными прищепками. На каждой зафиксирован свой мир — похожий на другие, но с мельчайшими различиями. Мой, мир Контактерши, мир несостоявшейся Преемницы и еще миллионы чужих судеб. На отдельных осях покачивались кадры из совсем далеких реальностей. Они не соприкасались. Статичная, замершая картина мироздания.

Но в статике космос не живет. Направляющие двигались. Пленки колебались, отклонялись и опасно сближались. А еще существовал ветер Вечности. Иногда он спал, иногда веял, а порой дул во всю мощь. Тогда пленки захлестывало: они терлись друг о друга, а порой запутывались. В такие моменты и происходило непредвиденное. Но именно это касание давало мирам толчок к развитию.

Школа же хотела запереть все корреляции в отдельный резервуар, запечатать и показывать только элите. Воспитанникам отводилась роль стражей повседневности и ремонтников отклонений.

Служба паранормальной разведки выявляла, где тонко, и направляла туда бригады. «Ремонтировали» чаще всего уничтожением. Не от жестокости — от неумения.

Опасность истончения реальности действительно была и есть — иначе как бы простая женщина превратилась в Дарительницу? Настойчивым, отчаянным желанием посмотреть на иные варианты судьбы я пробила слой реальности и вышла в пространство сверхъестественного. Так родился Дар.

У Вечности был иной взгляд на эти сбои. Она хранила их, понимая ценность. Школа открыто противостояла Вечности. А я попала аккурат между ними.

Хорошо, что менять прошлое не собиралась и не собираюсь. Просто смотрела и сравнивала. И понемногу понимала: жизнь прожита правильно — так, как нужно именно мне. Даже в самых трудных, печальных эпизодах теперь видела мудрость и чувствовала заботливую поддержку под локоть.

Если думать о вариативности, то хотелось просто закончить с текущим воплощением. Родиться снова, но сохранить память о прошлом. Это захватывало. Трудность заключалась в одном: способ завершить земной путь пока не находился. Нужно искать. Никакого насилия над собой я допустить не могла — а значит, уйти просто так не получится. Придется передать Дар. В этом и крылась сложность с поиском преемницы.

Путешествие по миру продолжалось. В поисках выхода — или вечно. Время шло, продолжались встречи, сравнения. И поиск преемницы.

Глава 10.Лунная музыка (парный эпизод)

Лунная музыка заполняла пространство. Удивительно, но звучала она в наших головах одновременно.

То была моя последняя весна.

— Перерыв закончен, продолжим наше занятие, — сказала я тогда.

Группа была небольшая, как всегда — одни девчонки. В тот день я читала лекцию об организации музеев. Им предстояло создавать экспозицию прямо на раскопе. Я поехала туда с выступлениями и мастер-классом по приглашению, а еще — чтобы застать еще одно тепло. Возможно, последнее.

Много лет назад на меня свалилась болезнь. Неизлечимая. Операции и химиотерапия давали лишь отсрочку. Но каждый больной думал, что у него не отсрочка, а выздоровление — в мозгу словно отключался здравый смысл. Вдобавок окружающие врали, будто именно мой случай — счастливый. Мне и самой хотелось верить, почему бы и нет?

Ремиссия оказалась длительной. Я сильно поправилась, а заботливые оберегатели спокойствия нашептывали: «Это плата за излечение. Не борись с весом. Живи и радуйся». Гады. Знали бы они, каково носить на себе рюкзак в пятьдесят килограммов. Как рвались тонкие колготки самого большого размера, не вмещая объемы. Как трудно было найти платье, не похожее на чехол для танка. Как невыносимо было ловить безразличные или брезгливые взгляды мужчин. Я ведь тогда была еще не старой.

С этим всем я смирилась, сжилась. Нашла ироничный стиль отношения к себе и окружающим. И вдруг — ухудшение, и откровенный приговор врачей: «Год, максимум полтора».

Что ж. В Париж к тому моменту я уже съездила, попрощалась. Теперь была ранняя весна на юге. В Питере еще стояли снег и холод. Помните, какую шутку сыграл с Болконским дуб в «Войне и мире»? Вот и со мной нагло заигрывали эти листики, травинки, цветочки. Их вера в жизнь на миг оказывалась заразительной.

А в тот день добавился еще и массажист. Без массажа я не могла, боли никто не отменял. Вначале все шло как обычно: сильные руки действовали с пониманием проблемы, наступало облегчение. Потом мы начали болтать. Обычный разговор перерастал в такое проникновение в сокровенное, что становилось легко и головокружительно.

В итоге на вечер у меня намечалось свидание. Первое за много лет. И место он выбрал интересное — первая морская библиотека России.

«О нет, зачем библиотека!» — Вот она, изнанка моего Дара.

«А если это тебе навредит?»

Ничего сделать не могла, даже не знала, какой эпизод тебе выпадет.

Библиотеке исполнилось двести лет. Здание не старинное (город часто становился местом боев), но классическое, с колоннами. Внутри всё напоминало советское детство. Давно я в такие не попадала. Странное чувство. Пришла рано, пришлось ждать. Просто так между стеллажей ходить не разрешали. Присела в читальном зале. Кто-то забыл книгу на столе. Я открыла её.

Теплый вечер плавно переходил в ночь. На набережной никого, кроме редких влюбленных парочек. Море замерло. Его тихое дыхание угадывалось лишь у самой кромки воды. Большая, круглая луна висела в небе и отражалась в волнах. Без лунной дорожки невозможно было бы отличить небо от воды.

Лунная музыка заполняла пространство. Удивительно, но звучала она в наших головах одновременно.

Грандиозная стройка в Херсонесе еще только начиналась. Мы гуляли по древним развалинам. В серебряном свете колонны будто дышали, трепетали.

А вот и колокол над обрывом.

— Хочешь услышать его голос? — спросил он, словно прочитав мысли.

Я отчаянно хотела услышать голос этого вещателя. До дрожи. Будто от этого зависело нечто важное. Мы подошли вплотную, и я коснулась изъеденного временем, надбитого края.

— У него нет языка! Кто… Кто посмел это сделать?

Казалось, голоса лишили меня. Он увидел мое смятение.

— Вот камешек, брось внутрь. Колокол отзовется.

— Ну нет.

Унизить вещателя я не могла. В мыслях он уже был живым. Вслух лишь обронила:

— Значит, не судьба.

Он бережно коснулся ладонями моего лица.

— Ты же знаешь, его восстановят. Ты ведь причастна к этому грандиозному проекту.

Язвительный разум нашептывал: «Я-то знаю. Да вот ты не знаешь, что я могу не дожить».

Я порывисто прижала его ладонь к щеке, защищаясь от жала внутренних мыслей.

— Поехали в гостиницу, — прошептала, пугаясь собственной смелости.

Он удивился и обрадовался. Тот вечер закончился не просто сексом — близостью, которой у меня не было годами. Осторожные прикосновения, вызвавшие трепет по всему телу. Бесконечные поцелуи, от которых к утру распухли губы. Невероятный отклик мышц, о существовании которых я даже не подозревала. Восемьсот пятьдесят мышц тела танцевали свой танец. Я парила. Ирония и взгляд на себя со стороны выключились. Остались только восторг и легкость.

Да, это было. Или это было только в книге?

Потом — финал командировки и возвращение в Питер. Наполненность, дикое желание жить и робкая надежда врачей на чудо. Вероятно, тот тромб, который оборвал всё на фоне мнимого благополучия, сдвинулся с места именно в ту ночь.

Как было у меня?

Так бывает.

Вечер, луна и ее музыка. Мы были красивой парой. Молодые, загорелые, стройные и, главное, влюбленные. Нам было хорошо вместе. Настоящее не отягощалось ни планами, ни воспоминаниями. Вставали в позу приветствия перед вальсом и начинали танец. Земное притяжение на время отключалось, и мы парили: легкие, как эльфы. Не знаю, какова настоящая невесомость, но тут она была прекрасна. Танец заканчивался, и мы долго смеялись над собой, над этой романтичностью и просто потому, что было смешно.

Назавтра ты уезжал в Ленинград — заканчивались каникулы. Пора в казарму.

Мой отпуск заканчивался через неделю. Я тоже должна была вернуться к неотпускной жизни. Нам было недосуг это обсуждать, мы существовали здесь и сейчас. Касание рук, быстрый, робкий поцелуй у подъезда. Не «до свидания», но и не «прощай».

Потом началось целое расследование. Ты искал меня в Ленинграде, не зная даже фамилии или внятных подробностей. Ты оказался упорным: все увольнительные уходили на розыск общих знакомых, хождение по местам, случайно упоминавшимся в летней болтовне. Южный город был лишь общим местом рождения. Осторожно спрашивал родственников — ты знал, где жила моя мама, ведь бывал у нас дома. Узнал даже её фамилию. Но возникли проблемы: у меня была другая фамилия. Справочная служба Ленинграда меня не находила.

Я не знала подробностей этой розыскной эпопеи, но однажды в хмурый осенний день на работе зазвонил телефон, и сотрудник отдела кадров спросил:

— Вам знакома фамилия Шавлюгина?

— Да, это фамилия моей мамы.

Сердце полетело вниз. Удивительно, что оставалось в теле — так долго падало.

— Что случилось?

Мобильных тогда не было. С мамой созванивались не чаще раза в месяц, писали письма.

— Вас тут спрашивают. Подойдите на проходную.

Ноги не слушались, пыталась бежать. Турникет, улица.

— Кто?

И тут я увидела тебя.

— О!

Оценила себя со стороны: рабочий халат, на ногах шерстяные носки и тапки, на голове косынка. Даже в зеркало не глянула, когда выбегала.

А ты — в парадной форме курсанта морского училища, всё еще загорелый, подтянутый, стройный, в руках цветы.

«Это катастрофа!» — пронеслось в голове. «Ну зачем?» — была вторая мысль. «Лето — это одно, а здесь другая жизнь, всё другое».

Подбежала и молча уперлась головой тебе в плечо. Нам обоим стало неловко, словно попались на чем-то нехорошем. Вот и вся история. Красивое начало с нелепым завершением.

Глава 11. Шторм

Назавтра — паром на Сицилию. Ветер выл, задувал, резвился, настойчиво напоминая, кто здесь истинный хозяин. Ночь прошла в чутком полусне. В щели плохо пригнанных рам врывались потоки ледяного воздуха. Они издавали странные, почти потусторонние звуки, будто шептали: не всё в руках человека.

И все же человек пытался управлять. В пять пятнадцать утра я уже стояла на терминале. До этого два дня рейсы отменяли из-за шторма, но в то утро запрет сняли.

Мы шли. Именно «шли» — море не прощало легкомысленного «плыли». Штормило отчаянно. Катамаран с трудом ложился на курс. Это ведь не огромный балтийский паром размером с двенадцатиэтажный дом, способный подминать волны всем своим колоссальным весом. Скоростной, уязвимый катамаран, набитый людьми и машинами. В голове крутились два слова: индифферентно и инфернально. К происходящему подходило второе. Босх отдыхал.

Обожаю видеть, как пассажиры первого класса превращаются в обычных, слабых людей: их мутит, им плохо, их, наконец, просто тошнит. Это состояние уравнивает больше, чем баня. Тех, кому было нормально, в салоне нашлось немного. Мы умудрялись есть, пить и не просто пить, а выпивать. А самое ужасное — улыбаться. Выражение «Улыбайтесь — это раздражает» работает везде. Удары волн и резкие крены наполняли удалью. Нам было просто классно на фоне абсолютно зеленых лиц соседей! И всё это освещалось неумолимо восходящим из пены солнцем. Да здравствует очередной день!

Мы шли на Сицилию. Я все еще искала преемницу. Дар нужно передать. Вечно жить я не хотела. Может, присмотреться к пассажирам? Зеленых рассматривать не собиралась, они мне просто не нравились.

Очередной удар волны пришелся в борт. В каплях, сползающих по стеклу, вдруг проступил автомобильный знак — «кирпич».

— Что? Ты со мной разговариваешь? Давай поговорим!

После беседы с Пустыней я уже ничему не удивлялась. Хорошо, что не выкинули за борт. В прошлый раз из тропиков в дюны перебросили шутя.

— Почему не искать преемницу на пароме? Молчишь. Ты какая ипостась? Вода? Океан? Шторм? Пустыня ведь говорила от лица Земли.

Катамаран рухнул в огромную ложбину между волнами. В животе стало щекотно, как в детстве на качелях.

— Ладно, ладно. Не сердись. Не любишь разговоры о Пустыне. Я тебя не слышу. Может, выйти на подветренную палубу? Там слышнее?

От очередного удара пластиковые стаканчики на столе подпрыгнули.

— Сижу, не бушуй. Так что скажешь про преемницу? Её здесь нет?

Луч вынырнувшего из волн солнца скользнул по руке.

— Поняла. Просто не хочешь вмешиваться. Жаль. Твой совет бы пригодился.

Дар случайным людям передавать нельзя. Школе Всепонимания я его тоже не отдам. Начнут препарировать, изучать, разберут на части и спрячут от мира навсегда.

Волны стали как будто ниже, мягче. Корпус катамарана перестал стонать и вибрировать от каждого удара. К обычному волнению судно было привычно.

— Хочешь сказать, Дар — только мой?

— Уважаемые пассажиры! Наш катамаран подходит к причалу порта Катания. Просим вас приготовиться к выходу. Соблюдайте осторожность и не покидайте свои места до полной остановки.

Что? Я умудрилась задремать?

Глава 12. Бари (парный эпизод)

Гладкая морда из серого песчаника смотрела сверху. Круглый нос в крапинку, усы. Пес? Вроде нет. Нависала, но не пугающе. Хотелось погладить.

И где рога?

Будильник зазвонил противно и резко. Сердце замерло на долю секунды и обрушилось в пустоту. Есть же люди, способные просыпаться сами. Сон как корова языком слизала.

Встала. Трепыхание в груди успокаивалось медленно — главное, не делать резких движений. Ноги вверх, вправо, вниз. С кровати сначала опускались они, следом подтягивалось остальное тело. Голова отрывалась от подушки последней. Почему вдруг вспомнилась корова с языком? Что за деревенские ассоциации?

Туалет, зеркало, кнопка чайника — утренний маршрут назубок. Пока закипала вода, полила цветы и включила им лампу. Есть же места, где растениям дополнительный свет не нужен. Там солнце и хорошую погоду не надо заслуживать, она просто есть.

До выхода оставалось больше часа. Время за чашкой кофе полистать ленту в телефоне, посидеть, прокручивая обрывки мыслей. Медитировать не умела. Как останавливать мыслемешалку, слышала на курсах, но ни разу не пробовала. Любила эти минуты. Вчерашние вопросы и проблемы остались в прошлом, а сегодняшних еще не было.

Душ и сборы много времени не заняли. Косметикой не пользовалась — не мое. Пару раз расческой по свежевымытым коротким волосам, брюки, джемпер, туфли на плоской подошве и пуховик.

Дэверь закрылась с приятным мягким щелчком. Моя радость — собственная квартира. В ипотеку, зато своя.

Впереди — полтора часа на трех видах транспорта с пересадками до работы. Время читать и мечтать. Людей вокруг почти не замечала. Они как погода — такая вот есть, и ничего с этим не сделаешь.

Ну толкнули, на ногу наступили, даже если дохнули перегаром — значит, вчера человеку было хорошо. И молодец.

Я мечтала о дальних странах. Особенно потому, что не путешествовала вовсе. Главная моя поездка случилась при переезде из Островного в Санкт-Петербург. За рубежом не бывала, но надеялась. Много читала — книги ведь тоже открывают миры. Интернет помогал. В телевизионных тревел-шоу в основном показывали «испанский стыд». Ведущие кривлялись, как счастливые идиоты, и несли околесицу, а неловко становилось мне. Оставалась одна хорошая передача, но в последнее время редко на неё натыкалась. Может, потому что телик вообще не включала.

В тот день намечался юг Италии в компании Генри Мортона. Как он писал! До тактильной осязаемости: гладкость набережной, тепло мраморной скульптуры. Любила бумажные издания, хотя от аудио- и электронных не отказывалась. Но живые ценила больше всего.

До Таранто с Мортоном еще не доехали, а я уже добралась до офиса. Решила после работы зайти в библиотеку — вдруг что-то из заказов пришло. Хотя они всегда присылали сообщения, если книга на месте. Все равно зайду.

Вот он, крючочек, сработал.

«Где ты такие несуразные брюки нашла?»

Тебе сегодня кусочек моей жизни на себя примерять.

— Доброе утро.

Коллег застала немного, обычно я приезжала рано.

— Рада видеть. Как дела?

Стандартные вопросы, бездумные ответы.

В тот день я дежурила на телефоне, записывала на консультации. Скрипт разговора составила сама, когда поняла, что объяснять никто ничего не станет. Послушала, как общаются другие, запомнила суть и примерила на себя: а что я хотела бы узнать на месте клиента? Заучила текст наизусть, могла продолжить с любого слова. Пыталась произносить с выражением, улыбалась при разговоре — на том конце провода это всегда чувствовали.

В день набегало больше пятидесяти записей, не считая долгих консультаций. Мне нравилось общаться. Когда на прежней работе туроператоры ввели безликое электронное бронирование, я возмущалась: «А поговорить?!» С формами на экране, конечно, выходило быстрее, но…

Зато теперь на финальную фразу: «Остались ли ко мне вопросы?» — люди часто отвечали: «Нет, спасибо, всё очень четко». Не зря, значит, корпела над текстом.

Вот и первый звонок.

Всё, понеслось. А в библиотеку зайти надо.

Звонки, перерыв, снова звонки. День шел плотно.

Всё, домой. Нет, сначала в библиотеку. Может, в следующий раз? Подустала.

— Всем пока.

— Ты к метро?

— Да... Хотя нет, мне в библиотеку.

Маниакальная тяга к знаниям. Зайду, ладно. Моя библиотека… Почему «моя»? Просто любила её за атмосферу, персонал и выбор книг. Обычная, районная, но с долгой историей и свежим ремонтом. Пахло страницами, внутри царили тишина и уют. Замечали этот специфический запах в читальных залах? Некоторые уверяют, будто это пахнет пыль. Глупости. Пыль пустая, а здесь аромат содержательный, глубокий. Ладно, хватит умничать.

— Для меня есть книги?

— Сейчас гляну... Да, пришли.

— Оформите, пожалуйста, а я пока пройдусь по залу.

— Конечно, смотрите.

— Спасибо.

Стеллажи, стеллажи… А это что? Названия на обложке нет. В руке лежала хорошо — не слишком толстая, переплет приятный на ощупь, шрифт крупный, удобный. Я перевернула страницу.

«Гладкая морда из серого песчаника смотрела сверху. Круглый нос в крапинку, усы. Пес? Вроде нет. Нависала, но не пугающе. Хотелось погладить…»

Пространство раздвинулось. Появились объем, звуки, запахи. Теплый воздух наполнился ароматом моря — его ни с чем не спутать. Вечер. Но почему песчаный зверь смотрел сверху? Я повела глазами вправо, влево. Так-так.

Я лежала на спине на гладких ступенях, отполированных веками. Мрамор казался теплым, воздух тоже. Вокруг пахло морем и какими-то пряными травами. В желудке оставалось приятное послевкусие хорошего вина. С чего бы? Я ведь даже не ужинала.

А каменная морда смотрела сверху. И никакой это не пес.

— Привет. Ты кто?

— Я Вол. Нас двое, глянь налево: с другой стороны портала мой напарник.

Знаете, как разговаривают скульптуры? Я раньше не знала. Никакой мимики, но я слышала его внутри себя. Без паники — сама же первая начала. Немного успокаивало, что морда была уж больно милая. И тут в памяти четко всплыло: Бари, Италия. Откуда взялось это знание, разберусь потом.

Ну и где в Бари водились такие красавцы? Не слоны, не львы. Это ведь я только сегодня читала у Мортона. Центральный вход в базилику святителя Николая.

— А ты точно Вол? Может, Бык?

— Противные вопросы задаешь. На что намекаешь?

— Не кипятись, а то треснешь от перегрева. Стоишь тут веками, слушаешь паломников. Знаешь ведь, что сейчас в ходу толерантность. Главное, что ты красавчик.

Я протянула руку и коснулась камня. Он не отстранился.

— Ой, а у тебя на голове следы от рогов. Знаешь хоть, что их нет? Или гордишься этим?

— Да ты вредная!

— Не сердись. Расскажи, как всё было?

— Тебе какую версию? Для туристов? Или правду?

— Давай начнем с туристической.

Правду оставим на закуску.

— Лежать-то удобно? Рассказ не ближний.

Я еще раз осмотрелась. Ночь. На площади ни души. Потому и можно лежать на ступенях, заглядывая волу прямо в ноздри. В таком ракурсе его мало кто видел. Возникло чувство, что он мне рад. За сколько веков к нему проявили настоящее внимание? Много ли в мире чудаков, беседующих с горельефами?

— Спасибо, мне удобно, — ответила я.

Про себя же добавила: «Спасибо, батюшка, спасибо, Морозушка». Ему об этом знать не обязательно.

— Слушай. Было это в 1089 году. Май тогда выдался совсем летним. Пахать закончили еще в конце апреля. Девятого числа мы с напарником гуляли на воле, не торопясь щипали сочную траву. Жизнь вола имеет свои плюсы: много лишней суеты и нервотрепки проходит мимо. Если не понимаешь, о чем я, спроси у стариков. Если не постесняются твоей молодости — расскажут. Мы были полны мощи.

Что смотришь с иронией? Сколько веков стоим тут под дождями, песком, ветром и морской солью. Оплыли, конечно.

— Не отвлекайся. Я верю.

— Рога у нас тогда были гладкие, острые. Копыта мощные, аккуратные. Одним словом — красавцы. Да ты и сейчас говорила, что я ничего. А тогда-то! О!

День обещал быть нежарким и легким. Поначалу шум и крик в порту не вызвали интереса: у людей всегда много беспокойства в крови, а у итальянцев — подавно. Их дела. Я даже начал задремывать.

Вдруг прибежал хозяин с какими-то людьми. Возбужденные, сияющие. Ведя нас в город, он стрекотал про великую честь и благодать. Благодать — это хорошо, а вот честь — излишне. Мы ведь волы, даже не быки, зачем нам это напряжение? Повозку, в которую нас спешно запрягли, вымели дочиста, чуть ли не вымыли. Совсем глупость.

Пошли в порт. Толпа на набережной росла, все бежали навстречу, но нас с почтением пропускали, расступаясь. Лица у всех сделались странными. Сейчас я часто вижу это выражение, не у нас, конечно, — благоговение. Тогда я встретил его впервые.

В порту стояли три корабля. С одного из них в телегу перегрузили ношу, завернутую в белую материю. Дворец катапана находился в самом центре, но от воды до него было совсем близко. Мы дружно шагали в окружении ликующей толпы. Причина восторга оставалась неясной. Это теперь, спустя века, мы научились понимать человеческую природу, а тогда были юны и прекрасны.

Солнце пригревало, телега казалась легкой — чудесный день. И вдруг! Вот всегда это «вдруг». Я не смог сделать ни шага. Посмотрел на напарника — он на меня. Внутри отозвалось: пришли. Раздался приказ-повеление: «Стойте!» Хозяин заволновался, даже стегнул пару раз хлыстом, но что мы могли сделать? Копыта будто вросли в землю.

Вот с этого дня и началось наше великое стояние.

Потом вокруг базилику выстроили и колонны на спины поставили — в знак несдвигаемости. Привезли мы тогда мощи Николая Чудотворца, украденные из Мир Ликийских. Жители Бари говорили «спасенные», но это лишь слова, суть прежняя. В качестве компенсации у нас позже отобрали золотые рога. Теперь никто не знает, кто именно. Равновесие по-человечески: одни увезли без разрешения святыню, другие в очередном военном конфликте забрали реликвию и красоту. Норманны или кто еще — поди разбери. Вот тебе первая, туристическая версия.

— Еще слушаешь, не спишь?

— С чего рога вдруг стали золотыми? Несколько минут назад говорил «гладкие и острые», а тут — драгоценные. Мания величия не диагностирована?

— Вот что за критический ум, ко всему цепляется! Золотыми рога стали в благодарность от Николая за послушание. Мы ведь остановились точно там, где он пожелал построить дом. Он чудеса творит легко, Санта-Клаус же.

— Ладно, ладно. Золото — безрогое чудище. Ты, кстати, поправился за века: бока кругленькие, гладенький весь.

— Не поправился. Говорю же: дожди, песок, солнце. Оплыл просто. Вторую версию слушать будешь?

Книга выскользнула из рук.

Что это? Я стоя уснула?

Мортон, Мортон, что ты делаешь… Грежу об Италии. Всё, бегом домой, а то усну по дороге.

«Да, милая, ты была большая затейница».

У меня, как в кинотеатре, порвалась пленка. Изображение дернулось, послышался треск, замелькали светлые росчерки на черном экране и пошла белая пустота.

Мало кто помнил, как это бывает. Цифровые фильмы не рвутся.

«Зачем нам рога, нам рога ни к чему!»

Как же разнились твой вариант жизни и то, что прожила я.

В год приезда в Бари я не знала подробностей о мощах, да и Мортона читала невнимательно. Но в моей памяти осталось много картинок, запахов и телесных ощущений. Aftertaste хорошего вина, которому ты так удивилась, — из моей реальности. Мы тогда знатно отметили прилет! А милая каменная морда напомнила мне любимого пса — Стюарта.

Сколько вышло споров вокруг его клички, точнее — имени. В клубе служебного собаководства его упорно пытались записать как «Стюард». Понятно, организация ведомственная, а тут — королевская династия!

Но он был Стюарт. Пятьдесят восемь сантиметров в холке, огромный лохматый ньюфаундленд. В то время я еще не примирилась с его смертью. Именно смертью — он не «издох», как говорят о животных, он был моим лохматым сынком. Ньюф появился, когда я сидела на больничном после неудачных родов. В роддоме ребенка мне даже не показали. С годами понимаю: поступили мудро, спасли от глубокой психологической травмы. Тогда меня спас только пес.

В тот вечер за усатой каменной мордой стоял мой Тюша. Мы с ним вечно попадали в идиотские ситуации, но всё сходило с рук. Как выразился один подвыпивший мужичок: «Уж больно пес солидный у вас!»

Дело было весной, в один из первых погожих дней. Первая трава, солнце пригревало. На пустынном пятачке намыва — ни души. Мы гуляли со Стюартом вдоль крайнего дома, за которым лежал залив. Сейчас на этом месте парк, заглубленная скоростная трасса и два новых жилых квартала, а тогда — только вода.

Надо сказать, пес отличался прожорливостью, но больше всего любил хлеб. За серый «кирпич» готов был воров в квартиру пустить. Эту слабость мы не афишировали.

Воздух был полон весенних запахов, и вдруг… Опять это «вдруг»! Черный, в пупырышках нос — с двумястами двадцатью пятью миллионами обонятельных рецепторов — почуял восхитительный аромат буханки. На секунду пес замер. Все органы чувств и мозг включились, вычисляя источник. В следующее мгновение вальяжное, неуклюжее животное превратилось в стрелу, пущенную сильным лучником.

Догнать его — без шансов. Я глянула вслед и увидела идиллическую картину. Четверо мужчин устроили пикник: расстелили плед, а на нём, как на скатерти-самобранке, разложили богатство: колбасу, сосиски, огурцы, баночку шпрот, бутылку беленькой и серый хлеб. Конец восьмидесятых — по тем временам шикарный набор. Приятели полулежали в предвкушении застолья.

Мужчина — всегда охотник. Даже на отдыхе их боковое зрение уловило стремительное, чуждое движение. Все четверо повернули головы к летящему на них псу. Может, услышали мой крик — я истошно вопила: «Хлеб!» Но понять смысл предупреждения они не могли, ведь не знали тайной страсти ньюфаундленда.

Представьте, что они видели. Важно, что смотрели они с земли, снизу вверх. Что-то черное, гигантское, с развевающимися ушами и взлетающими брылами, обнажавшими крупные зубы, неслось прямо на них.

Меня они поначалу не заметили, долетал только крик. Дальнейшее осталось в памяти, как в замедленном кино: мужчины вскочили, схватив с пледа кто что успел. Один — батон колбасы, второй — бутылку, третий — стопки, у четвертого в руке оказался огурец. На плед влетел пес, зубами выхватил хлеб и стремительно развернулся. На импровизированной скатерти сиротливо остались прозрачный целлофан с сосисками и закрытая банка шпрот.

Через пару секунд подбежала я, мысленно готовая услышать о себе много интересного в самых непечатных выражениях. Но пострадавшие ошалело переглянулись.

— Уж больно у вас пес солидный, — выдохнул один. — Хорошо, сосиски не взял!

Я бестолково извинялась, ошарашенная интеллигентностью ленинградской речи. Сама-то уже напридумывала худшего. Бочком переместилась к Тюше, который поодаль с восторгом доедал добычу. Пристегнула его на поводок и ретировалась во дворы: неизвестно, как повели бы себя лишенные закуски отдыхающие, когда пройдет первый шок.

Милая морда из Бари, ты так напоминала Тюшу. И рога тут совершенно не требовались.

В тот день я оказалась не готова вернуться к Волу и слушать его вторую версию. В другой раз. И это будет новый Вол, а может — Бык, или крылатый Телец, а возможно — Херувим или «Вол, исполненный очей». А может быть, и не вол вовсе.

Глава 13. Сила Этны

Слово «Сицилия» заставляло вздрагивать даже циников. Но я искала здесь не эстетических восторгов. Блуждания по миру в поисках Преемницы затянулись. Слова Шторма о том, что Дар никому, кроме меня, не нужен, засели в голове глубокой занозой. Пугало главное — решения до сих пор не было.

С террасы гостиницы в Сиракузах была видна Этна. Взгляд притягивался к ней сам. Над вершиной висело небольшое облачко — а может, дым от кипящей лавы? Местные жители говорили, что привыкнуть к капризам вулкана невозможно: то тих и красив, то вдруг ухнет внутри так, что задрожат дома, выбросит сноп искр или плюнет лавой.

Чтобы переключиться с навязчивых мыслей, я заговорила с женщиной за соседним столиком: — Вы поднимались на Этну? — Туда три дня не пускают из-за погоды, — она с досадой махнула рукой в сторону горы. — Любуюсь снизу. А завтра уезжаю. Так и не поднимусь. — И что бы вы сделали там, у жерла? — Бросила бы в лаву то, что мешает жить. — Много накопилось? — Воспоминания, — она ответила мгновенно, будто только и ждала вопроса. — И чувство вины.

Слишком быстрый ответ — значит, внутри он уже был проговорен. Как спросить, не нарушая границ? Хотя… Она, похоже, сама искала слушателя. Попутчица внимательно посмотрела на меня: — А что бы вы делали, если были виноваты в смерти ребенка и нелюбви ко второму, живому? Вопросы шли в стилистике Дара. Я промолчала.

— Я родила близняшек. Какое же это было время… Муж носил на руках, девочки — красавицы, я молодая, глупая. Наверное, кто-то позавидовал, нельзя так громко радоваться. А потом они заболели. Обычное дело, малыши ведь часто хворают. Я не то чтобы не заметила, просто отмахнулась, отнеслась легкомысленно. И одна дочка сгорела за несколько часов. А вторая выкарабкалась, будто это был простой грипп. И теперь, каждый день глядя на растущую дочь, я каждую минуту помню об умершей. Дочери уже семнадцать, и последние пятнадцать лет я не могу на нее смотреть. Куда это все — а может, и жизнь? Только в Этну!

Я коснулась плеча — слова здесь были бессильны. И мысленно поблагодарила Вселенную за то, что Этна сегодня закрыта для туристов. Ей нельзя туда. До разговора теплилась надежда: вдруг эта женщина — та, кого ищу? Но нет. Такой истерзанной, выжженной душе Дар передавать нельзя. Она сдавленно всхлипнула, испуганно посмотрела на руку, словно только что очнулась. Быстро встала и, не оглядываясь, сошла с террасы.

Подняла глаза на Этну. Парок так и висел над вершинами — значит, все-таки не облако. Чтобы развеяться, решила пройтись. Далеко идти не пришлось: сувенирная лавка темнела прямо в вестибюле гостиницы. В глазах рябило от пестрой керамики и платков, но я заметила большую плетеную корзину. В ней навалом лежали поделки из вулканического камня: статуэтки, бусы и серьги из пористой черной лавы.

Пусть ищет. Пусть перебирает. Вселенная, ведя Дарительницу по этому пути, оставила браслет именно здесь. Нашла ли странница артефакт или он сам притянул руку? За ней наблюдали давно, еще со смотровой площадки в Малайзии. Пустыня и Шторм были лишь вестниками, чьи послания она расшифровала безупречно. Теперь пришло время огненного украшения — возможно, оно укажет выход.

Прикасаться к лаве приятно. Поверхности слегка обработали, сгладили углы, но пальцы чувствовали суть застывшего огня. Причудливые вещи: от откровенно безвкусных до интересных и до… О, а это что? Браслет казался горячим. Ай, выдумки. На солнце нагрелся. Черные пористые шарики перемежались с серебряными цилиндрами. На металле виднелись знаки, похожие на руны. Примерить? Браслет мягко лег на запястье, словно тут всегда и был.

Купить? Не снимая находку, подошла к кассе. — Сколько стоит?

Юноша бегло скользнул взглядом по руке и замер, пристально разглядывая мое лицо. Затем резко повернулся и выкрикнул вглубь подсобки несколько хлестких, гортанных фраз. Язык странный — не итальянский, скорее глухой местный диалект. На зов появился очень старый мужчина восточного вида. Взгляд черных глаз казался настолько тяжелым, что был способен прожечь дыру.

Старик всматривался долго, пока на губах не проступило подобие улыбки. Он глубоко, с облегчением вздохнул и хрипло произнес по-итальянски: — Ну наконец-то…

Удивленно вскинула бровь. Что за цирк? Юноша назвал цену — до смешного малую. Старик подал деревянную резную шкатулку и черный бархатный мешочек. — Это для хранения, — опередил парень немой вопрос.

Снимать покупку я не собиралась. Упаковка так упаковка, сама сойдет за сувенир. Вы продавцы, вам виднее.

Глава 14. Служба паранормальной разведки

В библиотеке Школы Всепонимания было непривычно тихо, но общий зал дышал скрытым напряжением. За столами сидели лучшие ученики и выпускники — объявленный экстренный сбор согнал сюда всех. Тревожная кнопка, введенная после сокрушительного провала в Пустыне, полыхала багровым.

На огромных экранах светился электронный каталог артефактов Земли. Студенты годами отслеживали перемещения магических предметов, фиксируя свойства, скрытые силы и малейшие изменения. База данных четко делилась. В первую, самую обширную часть, входили вещи, оставившие в истории лишь оборванный след. Вторую, малочисленную группу, составляли предметы, запертые в подвалах Школы под глухой защитой. Любой артефакт оставался покорным воле последнего живого хозяина и мог в любой момент отозваться на ментальный зов прямо из хранилища.

Главной задачей Школы было навсегда изъять опасные дары из обычного мира. Третья — и самая проблемная группа — включала реликвии, находившиеся в руках Хранителей или активно использовавшиеся в миру. За ними и охотилась паранормальная разведка.

Стоило дремлющему предмету очнуться, как он выбрасывал мощный импульс силы. Детекторы тут же фиксировали вспышку, и на цифровой карте мира расплывался багровый след. Сейчас на глазах у сотен притихших студентов это марево накрывало Сицилию, стремительно наливаясь кровью.

Двести городов и деревень в предгорьях Этны. Оперативникам предстояло прочесать сотни библиотек, театров, старинных церквей и стихийных ремесленных рынков. Наивные ищейки. Они не понимали, что артефакт мог скрываться где угодно — хоть в винном погребе, хоть на кухне частного дома в виде ступки для специй. Командировка обещала стать сплошным разочарованием или внезапным отпуском. Но не заладилось. Стоило заблокировать первый сектор, как багровое свечение на экранах штаба начинало блекнуть, а затем и вовсе таяло. Сигнал исчез.

Оперативную группу отозвали в самый разгар поисков. В рапортах ведомства зафиксировали очередной провал, и все же в ворохе бумаг остался один эпизод, который аналитикам еще предстояло изучить. В Сиракузах молодой агент заглянул в лобби отеля «Амаретто», где внимание привлек запертый сувенирный киоск.

Сицилия — удивительное место: века сменяли друг друга, но закон Омерты оставался бессмертен. Железная стена молчания окружила поиски, словно дым вершину Этны. Ни портье, ни постояльцы ничего не знали: кто арендовал лавку, каков график работы, почему жалюзи опущены посреди дня. У старшего администратора не нашлось даже дубликата ключей, хотя они обязаны были висеть на общем стенде. Это была единственная настоящая зацепка. Но соленый морской ветер и сонный воздух курорта притупили бдительность, заставив списать странность на обычную южную безалаберность.

На Сицилии больше делать было нечего. Пепел вместо огня. Страдание и опустошенность — вместо силы. Преемницы здесь не было.

Сувенир я приобрела занятный, но странный. На руке браслет отзывался колоссальной мощью и тяжестью. Наверное, так чувствовал себя погребенный заживо титан Энкилад, придавленный многотонной глыбой Этны.

Носить его постоянно было выше сил. Перед выездом в аэропорт я спрятала браслет в бархатный мешочек, закрыла резную шкатулку и задвинула на самое дно чемодана. В багажном отделении самолета артефакту будет спокойно. А главное — спокойно наконец стало и мне.

Это было нарушением всех законов магии. Так с великими реликвиями не поступали никогда в истории. О великая, спасительная сила человеческого неведения!

Глава 15. Самтлет

В аэропорту Мальты наступило затишье. Спасательные расчеты покинули полосу, терминал возвращался к привычному ритму, а пассажирам аварийного борта уже выдали багаж. Психологи и персонал расспрашивали людей о планах.

Решила задержаться на острове.

— Отвезите меня, пожалуйста, в Валлетту. Надеюсь, в «Финикии» найдется номер?

— Сейчас уточним, — служащий аэропорта после короткого разговора на мальтийском лучезарно улыбнулся. — Номер есть, для вас будут специальные условия. Проводить к машине?

В этой предупредительности читался страх перед чужой истерикой и желание поскорее избавиться от непредсказуемого пассажира. В тот момент меня не интересовало ничего. Требовалось просто закрыть за собой дверь и побыть в тишине.

В памяти шаг за шагом восстанавливались события. К неудачам в поиске Преемницы уже выработалось привыкание — на террасе гостиницы в Сиракузах всё ведь тоже оборвалось. Позже была сувенирная лавка, покупка браслета из лавовых камней с рунами. Украшение показалось странно горячим. Носить его не удалось, пришлось убрать в черный бархатный мешочек и плотную коробку. Упаковка на вид стоила дороже самого браслета. Затем — дорога в аэропорт, регистрация, посадка.

Взлет прошел штатно, и в кресле сразу сморил сон.

Снилась чернота — густая, бархатная, совсем как тот футляр. Из мглы проступила светящаяся точка, окруженная множеством ярких крупиц. Всё вместе напоминало планету и спутники. «У какой планеты так много лун?» — вспомнилось детское сожаление о заброшенной в школе астрономии. Космический объект словно злился. Один из огоньков начал приближаться. Накатил слепой, кошмарный страх. Из увеличившейся точки прямо в лицо ударил колючий ледяной столб.

Отпрянула и… проснулась.

В салоне самолета повис испуг — еще до первого крика. В корпус только что ударила молния. Лайнер сильно тряхнуло, надрывно взвыла сирена разгерметизации. Через секунду перед глазами уже болталась кислородная маска. Стюардессы выкрикивали команды четко, как на тренировках, но пассажиры поддались панике.

Дрожащими руками удалось натянуть пластик на лицо. Воздух отдавал химией, от страха перехватывало дыхание. Кричать не кричала, но хладнокровия не было. Пока салон цепенел от ужаса, экипаж безупречно делал свою работу. Бортпроводницы силой усаживали вскочивших, помогали справиться с масками тем, кто перестал владеть руками. Пилоты бросили машину в крутое снижение, уходя к ближайшей суше. Позже объявили, что это Мальта.

Наземные службы не опоздали ни на секунду. Лайнер жестко сел на пустую полосу, и его тут же, словно муравьи кусок сахара, облепили машины аварийных расчетов. Выходы открылись мгновенно. Бортпроводники буквально за шиворот выталкивали обезумевших людей на надувные трапы. Киношные кадры, обернувшиеся явью.

Вот и всё, что удалось выудить из памяти. Но почему это случилось именно сейчас? Никакое совпадение не бывает случайным до конца.

«Сатурн! У него ведь огромное количество спутников. И один из них — Энцелад. А этот гигант, если верить мифам, заживо погребен под Этной!» — от внезапной догадки перехватило дыхание. Взгляд метнулся к чемодану. Застежка долго не поддавалась. Наконец из лабиринта вещей на свет появилась подарочная коробка — целая, без единой вмятины. Пальцы путались в шелковом шнурке мешочка, губы беззвучно шептали: «До чего докатилась… Сочиняю глупости на пустом месте».

Содержимое соскользнуло на ладонь. О нет. Не сочиняю.

Это был не браслет. Острые осколки лавовых камней и оплавленные, изуродованные капли серебра — всё, что осталось от цилиндров с рунами. Обломки я осторожно ссыпала обратно в бархат. Холодная вода из отельного стакана своим резким, колючим вкусом до боли напомнила струю из кошмара.

Всё. Больше откладывать нельзя. Требовался разговор.

Пришлось сесть за стол напротив черного мешочка и спросить в пустоту:

— Ты кто? Что сделано не так? О чем ты предупреждаешь?

Внутренний голос предательски дрожал. Ответа не было. Накатила душная уверенность, что уже поздно: с осколками говорить нельзя, сила ушла, камни мертвы. Вдруг по коже покатилась волна статического электричества. Волоски на предплечьях поднялись, воздух в комнате загустел, превращаясь в желе.

«Дыши ровно, — приказала себе. — Высшие сферы не терпят истерик».

Ответ не прозвучал — он сокрушительно обрушился в сознание, минуя слух:

«Из-за глупости разрушен один из древнейших артефактов. Ты так и не поняла, что получила. Имеешь доступ за грань, а ведешь себя как неразумное дитя. Этот браслет избавил бы от бесконечного круга. Теперь, пока не восстановишь его, будешь жить дальше и сравнивать варианты судьбы. Мы не торопимся. Для нас время — ничто. Всё. Исправляй».

Дыхание перехватило. Трудно сказать, был ли это обморок от изнеможения или внезапный глубокий сон.

Сознание вернулось только утром. Солнечный луч настойчиво бил сквозь веки. Тело затекло — ночь так и прошла на ковре посреди гостиничного номера.

Глава 16. В гостинице

В тот день Валлетта осталась без внимания — решено было не выходить из гостиницы. Хотелось отгородиться от новых впечатлений, перебрать скопленные мысли и заземлиться. Когда разум занят обыденными вещами, подсказка часто приходит сама. А зацепки сейчас были необходимы как воздух.

Но как починить вещь, устройство и принцип работы которой — тайна? Не придешь же в местную библиотеку с вопросами к архивариусу: «Будьте добры, помогите восстановить древний артефакт. Как действовал — неизвестно. Кому принадлежал — тоже. Почему оказался у меня — не имею понятия».

Хотя старинные архивы — мысль верная. Стоило поискать упоминания о подобных сокровищах в хрониках. Школа Всепонимания наверняка распутала бы этот узел мгновенно, но мы, похоже, находились по разные стороны. Местные аналитики сейчас безумно радовались бы, узнай они, что в мире стало на один волшебный предмет меньше. Охота шла давно, еще со времен памятного разговора с Пустыней. Если, конечно, эта Школа не являлась лишь призраком, порожденным страхом. В конце концов, лицом к лицу сталкиваться еще не приходилось.

Странно всё же устроены люди. Придирчиво выбирают отель, изучают услуги, рассматривают тысячи фотографий, а в итоге используют номер только для ночевки. Затекшее после тяжелой ночи тело требовало тепла, поэтому выбор пал на спа-комплекс. Открытый бассейн дышал прохладой — на дворе стояло далеко не лето. Пришлось спуститься к закрытому. Расчет оказался точным: постояльцы ушли осматривать остров. В огромном, гулком зале не было ни души.

Когда тело невесомо покачивалось в воде, голова соображала гораздо лучше. Скользнув в прозрачную толщу, удалось перевернуться на спину. В тихом бассейне так можно было лежать часами, раскинув руки. Мышцы расслаблялись, возвращая физическую память о первородном покое.

«Если хочешь, объясню, почему Шторм отказался выбирать Преемницу на пароме. Ему было весело. Стихия развлекалась, ей не хотелось серьезности. Сейчас, в минуты покоя, сознание открыто — слушай».

В том, что Шторм — это тоже вода, сомнений не было. Разве можно искренне любить океан и не узнать его скрытые ипостаси?

«Слушай, — тихо зажурчало в ушах. — Поиски преемников среди тех, кто укоренен в земной жизни, тщетны. Быт держит их слишком крепко. В людях нет и никогда не появится отстраненного, чистого восприятия мира. Ищи иначе».

Какой у воды оказался голос — льющийся, мягкий, убаюкивающий. Под этот шепот суть улавливалась мгновенно. Направление мысли было верным, совет следовало запомнить. Но сейчас было не до Преемницы. Существовал жесткий факт: пока браслет разрушен, не сдвинуться ни на шаг. Всё замерло, обрекая на бесконечный, мучительный перебор чужие судеб.

«Благодарю, Вода. Обязательно вернусь к этому позже», — беззвучно отозвалась и перевернулась, нарушая покой водной глади.

Тяжелые капли стекли по коже. Расслабленное тело приняло тепло махрового халата. Передо мной оставался целый день. В номере, переодеваясь к обеду, взгляд снова зацепился за шкатулку.

«Не зацикливайся, — приказала себе. — Решено ведь: сегодня отдых».

От резкого внутреннего окрика навязчивые думы отступили. С абсолютно пустой, легкой головой удалось спуститься в обеденный зал.

В ресторане тихо звучала музыка. За роялем сидел тапер, увлеченно играя Шопена. Еще с детских лет помнилось заветное слово — старенькое пианино марки «Красный Октябрь» в детском саду когда-то подарило это знание. На этот раз в зале стоял породистый Steinway & Sons. Личное имя он назовет сам, стоит только спросить.

«Уважаемый джентльмен, рада видеть вас так далеко от родины, — мысленно обратилась к роялю. — Чтобы прибыть в этот отель, пришлось пересечь океан. Надеюсь, здесь комфортно?»

Сразу переходить к делу не следовало. Сначала — светская беседа о погоде и жизни.

«О, благодарю, всё прекрасно», — отозвался Steinway, не прекращая глубоко петь под пальцами музыканта.

«Не слишком отвлекаю? Может быть, лучше подождать перерыва?»

«Поговорить — истинное удовольствие. За всё время на Мальте это первый случай, когда человек знает тайное слово», — в отклике прозвучал живой интерес.

«Как обращаться к вам?» — вспомнилось, что общаться с такими безупречными джентльменами приходилось нечасто. В мыслях появилось чересчур много витиеватых оборотов, от собственной слащавости сделалось тошно. Заметит ли фальшь?

«Меня здесь зовут Дорогущий. Смешно?» — отозвался рояль едва уловимым резонансом струн.

В этот момент тапер уловил посторонний звук и в изумлении приоткрыл глаза.

«Дорогущий, у вас прекрасное чувство юмора», — мысленный комплимент был абсолютно искренен.

Движение рядом заставило отвлечься от рояля. У столика в нерешительности замер официант — стоял здесь, похоже, давно.

— Кофе и мороженое с ликером, пожалуйста.

Быстрый заказ должен был сгладить неловкость. Обедать перехотелось: стучать приборами посреди светской беседы казалось неуместным.

Персонал в «Финикии» знал свое дело, превращая любую просьбу в ритуал вежливых уточнений:

— Кофе — эспрессо, латте, американо? С сахаром? Воду подавать? Какое мороженое и сколько шариков? Ликер?

— Эспрессо, воду без газа, три шарика ванильного с Егермейстером — сразу полить. Счет запишите на номер.

Взгляд в упор охладил пыл сотрудника. Больше вопросов не последовало.

«Извините, отвлекли», — всё внимание снова вернулось к Дорогущему.

«Как здесь ухаживают? Часто ли приходит настройщик? Хорош ли? Настоящий талант — такая редкость», — аккуратный шаг в нужную сторону.

«Благодарю за заботу. Присматривают исключительно хорошо, я ведь Дорогущий!» — по вибрации струн угадывалась тоска по понимающему слушателю. Следовало затаиться. Пусть выговорится. Тапер любил Шопена, но этой музыкой всего не скажешь.

Ложка за ложкой таяло ванильное мороженое под рассказ о мягких салфетках для полировки деревянных боков, о колках, камертонах и чужих руках. Главное — не перебивать, слушать.

Минут через пятнадцать певучий монолог о мальтийской жизни рояля наконец вывел к цели. Настройщик прибыл на остров недавно — колоритный старик. Инструмент уважительно назвал его Древним. Профессионал исключительный, обладающий… очень горячими пальцами.

Словосочетание отозвалось мгновенным воспоминанием о браслете. Настоящая удача. И самое важное: сегодня, строго после трех часов ночи, старик должен прийти работать — он всегда появлялся после закрытия ресторана.

«Можно поприсутствовать при настройке? Это не смутит?» — мысленно спросила, затаив дыхание.

«Приходите, вдвоем будет даже веселее. Только ему про тайное слово — ни-ни!» — затрепетали струны. Инструменты строго хранили этот секрет — знание об этом осталось еще со времен детсадовского пианино.

«Дговорились, до встречи ночью», — беззвучное прощание с собеседником. Пора двигаться дальше. Настройщик выглядел идеальной зацепкой, но ликовать рано.

При отеле был сад, куда и привели шаги. Деревья вряд ли могли помочь. Во время Гигантомахии Энцелад бросал в Афину столетние стволы, словно щепки. И что с того? Богиня в ответ швырнула в него Сицилию. Олимп победил.

Ветви, похожие на стрелы. Наконечник одной из них четко целился в крепостную стену, окружавшую парк.

Оборонительные укрепления Мальты веками держались на песчанике — спрессованном, древнем камне. А песок — это Пустыня, старая знакомая. В прошлую встречу она утверждала, что каждая крупица в мире знает всё об остальных песках земли.

Стоило подойти ближе. Требовалось отыскать совсем уединенное место у каменной кладки — предстоящий разговор обещал быть тяжелым.

«Здравствуй, Пустыня, — разговор начался без надежды на успех. — Знаю, не помнишь. Сама ведь говорила, что забываешь прошедших насквозь и хранишь память лишь о тех, кто остался навсегда, превратившись в песчинки. Мы с попутчицей тогда оставили на барханах лишь серую пыль испуга. Но, быть может, помнишь прежнего владельца браслета из лавы Этны? Если украшение веками лежало в лавке, у него был только Хранитель. Расскажи».

Было тихо. Даже легкий средиземноморский ветер не колыхал ветви.

«Возможно, видела сам этот браслет?» — упрямое ожидание ответа.

Кожа отозвалась сухим, покалывающим жаром. У Пустыни и в прошлый раз был шершавый голос, а здесь, спрессованный веками в кладке, он сочился мертвой, плотной тишиной. Воспринимать его было тяжело, но правда была необходима.

«Это браслет Сета, — сухое шуршание песчаника заставило стену едва заметно вздрогнуть. — Зачем тебе, смертная, знать о нем?»

Стихия сердилась.

«Ты уверена? — закралось внутреннее сомнение. — Разве смог бы так легко расколоться браслет самого Сета?»

«Проболталась! Что теперь будет?» — страх острой иглой прошил мысли.

— А ты честная, — в каменной толще раздался глухой скрежет, словно Пустыня горько усмехнулась.

Тяжелый, пугающий звук.

— Мы знаем, что украшение расколото. Как собираешься чинить — вот что по-настоящему интересно.

Слушать спрессованный веками шепот и думать о последствиях не оставалось сил. Было ли всё кошмаром? Если так, хотелось одного: проснуться.

— Сет выбросил эту вещь, — сухо прошуршал песчаник. — И запомни: артефакт успокоится только на Энцеладе. Ищи способ доставить его на спутник Сатурна. Всё. Не смей больше беспокоить.

Как удалось добраться до номера — стерлось из памяти. Что ж, оставалось заставить тело отдохнуть хотя бы пару часов. До ночной встречи с Древним оставалось совсем немного.

Возможно, старик с огненными пальцами знал о космосе чуть больше обычных людей

Глава 17. Пульт наблюдения

— Сегодня опять дежурство неспокойное?

На центральном узле Школы Всепонимания шла смена операторов. Из-за всплеска активности Сущностей руководству пришлось развернуть круглосуточный мониторинг. Смены сидели перед дисплеями по восемь часов, фиксируя малейшие колебания на карте мира. Разработчики создали четкую палитру: красным светились проснувшиеся артефакты, синим — контакты Воды, желтым помечали Землю, оранжевый отдали Огню, а Воздух закодировали фиолетовым.

— На экранах полыхало красно-сине-желтым. Знаешь, порой даже красиво, — белобрысый младший оперативник улыбнулся.

Раз к пультам начали подтягивать зеленый молодняк, нагрузка стала критической. Обычно на узел сажали исключительно опытных выпускников.

— Художник, как я вижу. Про географию всплесков расскажи, — оборвал его.

Год на старшем курсе — цена за тот злосчастный выпуск, который с треском провалил интервью с Пустыней. Нас отправили на переподготовку после грязной работы «в полях», в обычном мире. Пока парень переключал выводы данных, в мыслях всплыло: «Желтый — Земля. Неужели опять Пустыня? Жесткая, безжалостная стихия. Впрочем, каков характер у других, знать не дано — столкнуться пришлось только с ней». Довелось быть среди тех, кто грузил в санитарный вертолет обмякшее тело Контактерши. Мерзкая память. До сих пор пробирает холод.

Дисплеи наконец обновились.

— Одна локация странная. Оранжевый маркер, к почве не привязан, — подал голос сменщик.

На панели Сицилия была залита резко угасшим багровым цветом. Мальта же пульсировала сине-желтым. Синий явно преобладал, а желтое свечение Земли оказалось коротким, словно оборванным.

— Еще заметил странные бесцветные помехи над островом, — добавил сменщик.

Это были не ипостаси Сущностей, но что-то явно из спектра сил. Замечания новобранца выглядели существенными. Парень не без одаренности.

— Сравнил индикацию Мальты в прошлом году и сейчас, до аномалий. Свечение изменилось, — парень взглянул с надеждой на похвалу.

— Когда успел сделать анализ? — взгляд стал нарочито строгим.

— Оставался свободный дисплей и несколько часов затишья до начала всплесков, — младший оперативник сразу принялся оправдываться, растеряв задор.

— Работал несколько смен подряд?

«Вздумал проявлять инициативу? Терпеть не могу выскочек. Теперь из-за него придется составлять тонну отчетов руководству, запрашивать аналитиков. Сколько ненужных хлопот!»

— На посту обязаны действовать строго по протоколу. Почему нарушаешь регламент? Хочешь отстранения от пульта? — раздражение уже трудно было скрывать.

«Порядок должен быть во всем. Хватит провалов. Пора нормально выпуститься и перевестись в разведку. Неожиданности сейчас ни к чему».

— Журнал заполнил? Все аномалии указал? Свободен.

— Принял пост, — притихший парень был отпущен тоном сурового начальника.

«Надоел, выскочка. До утра возиться с документами. Остается надеяться, что стихии ночью будут спать».

Глава 18. Поиск смысла

Пробуждение в гостиничном номере было мгновенным, точно от резкого физического толчка. На часах — ровно два часа ночи. Встреча назначена на три. Накатил глухой, удушливый страх. Пришлось применить старый прием: представить, что худшее уже случилось. Чего именно следовало бояться? Что Древний настройщик — это сам Сет?

Если рассуждать трезво: зачем грозному божеству воплощаться в старика, пусть и гениального мастера? Сет — владыка, не по рангу ему приземленные роли. Будь это молодой божок, любящий игры со смертными ради забавы, — тогда другое дело. Но египетский повелитель суров и жесток. Красный хозяин яростных бурь, веками удерживающий змея Апопа от покушений на Солнце-Ра. Его отец Геб олицетворял саму твердь. А у гиганта Энцелада, погребенного под Этной, мать Гея тоже была богиней земли. Родственники через саму плоть мира.

Вот о чем египетскому владыке напоминало тяжелое украшение из застывшей лавы. О поверженном, обиженном родиче. Но если так, не остался ли Сет доволен, что вещь расколота? Тогда старик точно не станет помогать.

Но это лишь одна грань. Зачем вообще выбрасывать артефакт? Боги знают: такие предметы не пропадают бесследно, их находят. Для чего это сделано? И почему в сицилийской лавке выбор пал именно на него? Какую силу проявило бы серебро, не случись удара молнии?

Поиски Преемницы заставляли взывать к Стихиям. Когда великое творение переходило от безликого Хранителя к Хозяину, Школа Всепонимания наверняка фиксировала вспышку. Как — неизвестно, но радары видели этот свет. Если бы браслет не был сдан в багаж, а остался на запястье, лайнер миновал бы грозу? Или перехват случился бы еще в терминале? Неужели артефакт намеренно подставил под удар?

Хорошо, а если дело не в Сете? В самолете снились ледяные струи. По легенде, извержения Этны — гнев Энцелада, а землетрясения начинались, стоило ему пошевелиться под тяжестью горы. Неужели шестой спутник Сатурна пытался заморозить гиганта, прекращая страдания? Многие огнедышащие горы давно потухли, и только Этне не затихнуть. Молчал же Везувий — забрал дань и успокоился. Может, у таких мест есть норма загубленных душ? Но какова здесь роль случайного свидетеля?

Приходилось признать: привычный ход вещей был нарушен желанием заглянуть в иные варианты судьбы, прожитые другими версиями себя. Слой реальности прорван. Сейчас происводило балансирование в межвременье, между пластами. Мост. Через человеческое тело различные сущности теперь переходили из пространства в пространство. Это в корне нарушало порядок вселенной. Виновата.

Но ведь и уйти в другой слой хотелось больше всего на свете. Вечно существовать в этой реальности, пусть даже с Даром, — выше человеческих сил. Путь никак не нащупывался.

Довольно. Страх пора оставить. Опаздывать на ночную встречу не следовало. Время выдвигаться.

Глава 19. Настройщик

Прийти вовремя не получилось. Привычный мир, где мистика дозировалась каплями, казался потерянным. В прежней реальности шаги привели бы через пустые ночные коридоры прямиком в ресторан. Но здесь…

Коридор вывел не к лифтам, а в выставочный зал, где монтировали инсталляцию. Пришлось блуждать среди экспонатов.

На невидимых нитях, свисавших с потолка, покачивались картины. Узкие золотистые рамки обрамляли сюжеты, написанные на полупрозрачной бумаге. Сквозь рисунок просвечивало всё пространство зала. Картины висели близко, но не соприкасались. Из-за разницы в размерах сквозь одно изображение проглядывали соседние листы: где-то три смежных наброска, где-то пять, семь, а порой десяток. Нарочитая бессистемность создавала многослойное переплетение нарисованных историй.

Монтаж еще шел. По краям зала с четырех сторон устанавливали мощные вентиляторы. Для проверки их периодически запускали, и бумага начинала трепетать от сквозняка. Двигаться сквозь этот колышущийся лабиринт приходилось осторожно, чтобы не задеть хрупкую конструкцию.

— Когда откроется выставка? — вопрос к молодому рабочему.

— Раз пришли, значит, уже открыта, — последовал ответ. Рабочий лучезарно улыбнулся, ничуть не смутившись чужого недоумения.

— А планируется момент, когда все четыре вентилятора заработают одновременно?

— Могу запустить. Снова улыбка.

— А запустите!

Изнутри поднялась волна бесшабашности, как в шторм.

Все четыре прибора включились сразу. Листы встрепенулись и забились на нитях, словно пытаясь улететь. Как ни хотелось увернуться, некоторые задевали лицо, другие цеплялись за одежду. Захватывающий аттракцион. Через некоторое время удалось выбраться из самой сердцевины кутерьмы. Всё-таки происходящее будоражило память.

— Благодарю. Чья это работа? — вопрос к парню у пульта управления с тумблерами воздушных потоков.

— Автор — вы, — ответ сопровождался встречным изумлением. — Не узнаете?

Привычный мир явно закончился.

Если инсталляция — модель нового бытия, то по каким законам теперь жить? Где искать правила? Действительно, требовалась библиотека.

За этими мыслями едва не забылось, что впереди ждали. Но теперь страх выветрился без остатка. Ночная встреча больше не пугала, кто бы ни скрывался под личиной мастера.

Лестница оказалась совсем рядом. Два пролета по гладким мраморным ступеням — ковер здесь сняли для чистки. Споткнувшись на последнем уступе, пришлось буквально влететь в пустой, погруженный в полумрак ресторан. На ногах удалось удержаться лишь чудом: вовремя подставленные крепкие ладони импозантного пожилого мужчины пришлись очень вовремя.

— Настройщик, не ловитель! — с мягкой усмешкой сообщил он, возвращая опору.

— О, всё-таки пришли! — в разговор ревниво вмешался Дорогущий. — Представляете, он решил, будто я вас выдумал! Обещал в следующий раз все друки перепроверить, если не перестану фантазировать. А мне ведь щекотно, он прекрасно это знает!

— Что вы, Дорогущий. С уважаемым мастером еще не знакома, но уверена, что он просто шутит, — ласковое слово успокоило рояль.

В прежней жизни за подобные разговоры грозила бы палата сумасшедшего дома. Но здесь, между слоями, происходящее казалось естественным.

— Здравствуйте. Вы — Древний или Настройщик? Как обращаться к вам?

— Больше нравится имя Настройщик. Можно?

В ответ последовал лаконичный кивок и протянутая ладонь. Пришлось робко коснуться кончиков пальцев. Они действительно оказались горячими, как раскаленный камень, но не обжигали.

Мастер шагнул в сторону. Рука отстранилась, но между ладонями словно натянулась струна — невидимая, прочная нить тепла.

— Как же работа? — взгляд невольно вернулся к инструменту.

— Да мы уже закончили! — весело протараторил рояль. — Он как раз собирался уходить, вы едва не опоздали!

Настройщик подхватил с банкетки объемистый кожаный саквояж и уверенно двинулся к выходу. Почувствовав легкое, но настойчивое подергивание за невидимую нить, пришлось послушно последовать за ним.

— А я — спать. Приходите еще, поболтаем, — полетел в спину сонный, затухающий голос Дорогущего.

«Наверное, ведет в библиотеку», — промелькнула мысль. Шаг невольно ускорился вслед за идущим впереди Огнем.

Глава 20. Библиотека

С чего вдруг такая доверчивость? Глухая ночь, совершенно незнакомый попутчик, но пришлось покорно идти за ним, отчетливо улавливая невидимую связь. Впрочем, страха не осталось — лимит исчерпан до капли. Да и что теперь могло грозить? Самое страшное уже пообещали дважды: вечную жизнь. Один раз — если браслет останется расколотым, второй — если не найдется Преемница или иной способ избавиться от Дара.

В библиотеку требовалось по двум причинам. Первая — найти упоминания о браслете Сета из лавы Этны. Вторая… забрать Книгу. Безумная мысль осенила на ходу. Ведь Книга — овеществленное желание, неосторожно впущенное когда-то в мир. Именно по её страницам шли бесконечные сопоставления. Логика проста: если уничтожить или спрятать рукопись, сравнения прекратятся, а вместе с ними исчезнет и проклятие бесконечного земного круга.

А если Настройщик — всего лишь ищейка из Школы Всепонимания?

Он шел впереди. Что можно рассмотреть в косом свете редких мальтийских фонарей? Спутник был высок и сухощав. Легкость, с которой он нес тяжелый кожаный саквояж, выдавала опасную силу. Темное пальто не давало зацепок: жесткие линии силуэта, глухой воротник — так одеваются те, чей статус обязывает растворяться в толпе.

Походка Настройщика была чеканной, плавной. Человек с такими повадками точно знал маршрут. Оставалось надеяться, что на этом этапе наши цели совпадали. На секунду в сознании шевельнулся странный вопрос: а если бы это была та, прежняя, еще не расколотая жизнь, — понравился бы такой спутник? Широкие плечи, властная осанка, необжигающие горячие пальцы…

Мысль пришлось резко оборвать. Южная ночь Валлетты явно пыталась запутать мысли. Или Воздух, обдав сухим морским ветром, намеренно туманил рассудок, навевая легкомыслие?

А впереди уже выросла цель. Величественная статуя королевы Виктории обозначила главный вход в Национальную библиотеку Мальты. На этот раз привычный порядок дал сбой: не приходилось тащить за собой очередную случайную встречную — вели меня. И связующая тепловая нить всё сильнее напоминала невидимые наручники. Или это сознательное преувеличение угрозы?

От легкого прикосновения раскаленных пальцев Настройщика массивные запертые створки подались внутрь. Удалось беззвучно шагнуть в гулкую темноту вестибюля, мимо спящего охранника. Электронная сигнализация замерла. Что ж, уважаемый Настройщик, теперь очевидно: вы точно не ищейка из Школы. Обычные люди слишком скованы технологиями. Кто же вы тогда?

В главном зале царила кромешная темень — плотные ставни не пропускали ни единого луча с площади. Пространство превратилось в глухое царство запахов. К привычному книжному духу примешивались едва уловимые, но отчетливые ноты. Гамма поражала. Чуткое обоняние различало выделанную кожу, старую тряпичную бумагу и едкую современную краску. Но следом шел иной слой: флер ржавого металла, человеческого любопытства, жестокости, фанатичного поиска, войн и застарелого страха. Удивления это не вызывало. Основу фондов составляли манускрипты крестоносцев — фолианты, собранные в кровавых походах, отобранные у мертвых врагов или купленные у безумных странников. Свежие же поступления отдавали химической гарью типографских станков.

Именно в этом, осязаемом мире предстояло искать «Космографию» Птолемея. Но в каком призрачном секторе находилась Книга?

Силуэт Настройщика отчетливо выделялся — он казался темнее самой глубокой мглы архива. Опасности от этого антрацитового контура не исходило. Отсутствие света компенсировалось плотными, осязаемыми шлейфами запахов.

Если «Космография» Птолемея — древний атлас, то каков его след? Как через него вычислить браслет Сета? Где же ты, любимый ньюфаундленд Стюарт, с твоим чутким черным носом? Помогай. В архивные шкафы веками въедались испарения пепла и гари. Может, проще вернуться днем и заказать фолиант в читальном зале?

А вот Книгу по запаху не найти. Она пахла собственной жизнью. Её требовалось выслеживать по цвету.

«Что скажете, Настройщик? Ведь видите мысли».

Раздался сухой звук негромкого щелчка — и глаза резко открылись.

Удалось обнаружить себя в глубоком кресле прямо у рояля. Зал ресторана уже заполнялся утренними посетителями. Вокруг звенели чайные ложки, пахло выпечкой — начинался завтрак. Хорошо, что выбор пал на обычный дорожный костюм, а не на вечернее платье. Ну, задремала пожилая женщина у музыкального инструмента, с кем не бывает.

Глава 21. Пульт

Ночные смены на центральном посту — чистая пытка. Скучнейшие часы, наполненные разглядыванием пустых панелей. От безысходности удалось собрать собственную, секретную конфигурацию пульта, о которой никто не знал. Центральный монитор выдавал Землю целиком, фиксируя любые проявления высших сил. Соседний сканировал сектор последних вспышек. Верхний отслеживал периметр вокруг кабинета слежения, чтобы вовремя заметить незваных гостей: строгое начальство, оперативников Школы или полуночных приятелей. Этот ряд дисплеев висел прямо над столом. Ниже располагались еще четыре экрана, настроенные на базовые стихии: Огонь, Воду, Воздух и Землю. Любая активация отображалась мгновенно. На общей карте масштаб был слишком мелким, а здесь — как на ладони.

Справа крепились три справочных блока. К ним подключались внешние базы данных по категориям: академические архивы, художественные фонды и детские издания. Стоило ввести ключевое слово или описание феномена, и упоминания тут же вспыхивали на панелях.

Слева непрерывно обновлялась мировая пресса: официальная периодика, таблоиды и сенсации текущего часа. Если стихии спали, всегда можно было развлечься, пропуская через фильтры абсурдные новости. Иногда результаты выходили поразительными. Под такое чтиво дежурство пролетало незаметно.

Правда, в эту смену пришлось извести прорву бумаги, подробно излагая ночные художества ретивого новобранца. Предстояло составить записку руководству, оформить запрос аналитикам и докладную в контрразведку. И, пожалуй, стоило отправить личное письмо Контактерше — сообщить о проснувшейся Пустыне.

Для конфиденциальной связи в потайном ящике стола лежал отдельный аппарат, миниатюрный и компактный. Пришлось достать устройство, подключить к сети и, пока шла загрузка, отправиться варить кофе. Ночь обещала затянуться.

Чашка дернулась в руке, горячие капли выплеснулись на светлые лоферы. Взгляд замер на дисплее секретного компактного прибора. Там светилось письмо от неизвестного отправителя.

«Она здесь. Действуйте», — без подписи и объяснений.

В ту же секунду главный пульт взвыл. Мальта на центральной карте окрасилась в дикий, не поддающийся классификации оттенок. Пришлось экстренно запускать спектральный анализатор — тяжелую автономную программу на вспомогательном мониторе в углу, возле кофейного автомата. Обычно о ней даже не вспоминалось.

После пяти минут надрывного гула серверов система выдала отчет. Цвет, затопивший остров, оказался безумным коктейлем из желтого, фиолетового, синего и оранжевого. Всю эту мешанину базовых стихий сверху покрывала плотная, ядовито-серая пыль.

— Дорогие электронные помощники, вы там часом все с ума не сошли?! — раздраженный выкрик улетел в пустоту закрытого зала.

К сожалению, второй ряд панелей бесстрастно подтверждал худшее: все четыре стихии проявили одновременную активность в одной точке Мальты. Происходящее не было сбоем.

«Звонить директору Школы? — страх перехватил дыхание. — Что доложить? Расписаться в беспомощности? Показать, что растерялся точно так же, как в Пустыне? Доказать, что ничему не научился в полях и не способен к оперативной работе? Нет, только не это!» — мысли вскачь метались в голове.

Захотелось оказаться как можно дальше от пульта. Стать бы обычным инженером, получать скромную зарплату, зато в шесть часов вечера со спокойной совестью выключать компьютер и идти домой — к тишине и покою. Напускная суровость дала глубокую трещину. Впервые так отчетливо и раздельно обнажились истинные желания.

«Зачем еще гости?» — мысль оборвала зуммер пульта. Экран контроля главного входа погас. Тяжелая дверь распахнулась. Разглядеть вошедшего не удалось: фигура замерла в тени, и силуэт казался темнее окружающего мрака.

«Кто это? Что с техникой? Какого черта?» — дыхание перехватило.

— Вот это правильный вопрос, — раздался глухой, вибрирующий бас. — Уберите её. Мешает.

— Что?! Кто мешает? Как убрать? Да что здесь вообще происходит?! — голос сорвался на крик.

— Замолчи и слушай, — Тень чеканила слова. — Эта женщина — из обычного мира. Но она прорвала ткань реальности, прошла сквозь параллельные пространства и теперь существует во всех измерениях сразу. Люди не должны обладать такими возможностями. Её необходимо ликвидировать. Школа создана именно для этого. Пиши заявку на группу зачистки. Вся информация — на этом листке.

Спутник протянул плотно свернутый лист матовой черной бумаги.

— Всё. Без расспросов.

Незнакомец развернулся и скрылся в коридоре. Дверь захлопнулась, электронный замок запер створку. Экран слежения снова заморгал, возвращаясь к жизни.

Пришлось опереться о край стола. Но сомнения остались. Кто решил, что людям не нужно знать правду? И что это за тайная карательная команда, о которой молчат учебники? Отвечать было некому. Но в голове наконец складывался зловещий пазл: исчезновение фактов из архивов, засекреченные спецотделы, недомолвки руководства и закрытые совещания.

«Если мир устроен гораздо сложнее официальных методичек, люди имеют право знать. И если существует женщина, способная приоткрыть завесу, мешать ей — преступление», — решение пришло мгновенно. Страх отступил.

Вся хваленая карьера, мечты о званиях и власти рушились. Сделать хоть шаг по протоколу, отправить зачистку — значит стать послушным орудием в чужой игре. Хватит. Порядок, которому так скрупулезно учили, оказался фальшивкой.

Не глядя на беснующиеся пятицветные панели, удалось собрать со стола кипу ночных отчетов, служебных записок и недописанных докладных. Сгрести в охапку и разорвать плотные листы. Раз за разом, пока пальцы не свело судорогой.

В полумраке поста безмолвно кружились и падали на пол сотни белых обрезков. Они опускались на испорченные кофе лоферы, на холодный пластик пульта и на клавиатуру — невесомые, похожие на хлопья мертвого пепла.

Глава 22. Чертог стихий

— Посмотрите, как интересно закрутилось у смертных, — раздался в тишине ленивый голос. — Мелкий карьерист у пульта не испугался даже посланника. Людские реакции порой непредсказуемы.

Четверо восседали в массивных креслах перед колоссальной панорамой земной жизни.

— Сет в последнее время стал слишком самоуверен. Гордится мифом, хотя в поднебесной уже почти не осталось адептов, — синее свечение, окутавшее Воду, оставалось спокойным. — Выбросил подарок... Напоминали ведь об Энцеладе, чтобы умерял месть. А владыка возомнил, будто вправе сам выбирать, принимать дар или отвергать.

— Посчитал, что величие нельзя сравнивать с участью гигантов, — отозвался Воздух.

Элегантный костюм цвета полыни подчеркивал стройность фигуры. Воздух поднялся и плавно перешел от одного участника беседы к другому.

— Сет мнит себя Богом, — продолжил он, — а гиганты для него — лишь первобытная хтонь и слепое орудие чужого возмездия. И с чего на земле решили, будто я фиолетовый? Глупцы.

Прозрачное свечение Воздуха дрогнуло, и эта мимолетная обида на земную слепоту мгновенно отозвалась на планете бурей.

— Что делать с Дарительницей? Мечется между слоями, словно искра в дымоходе, — Огонь был вальяжен. — Развеять в пепел, как клочья бумаги в пультовой Школы? Сначала, разумеется, обжечь.

— Уже достаточно напугана, — у Земли был сухой, скрипучий голос потревоженного песка. — Больше взывать не посмеет.

— И всё-таки кто отправил к ней Древнего? — Огонь лениво повернулся к остальным.

— Я, — короткий ответ наполнил пространство оглушающим гулом.

Четыре великие Стихии мгновенно поднялись со своих мест и замерли в поклоне. Позади массивных кресел соткалась Вселенная.

— Считайте Дарительницу протеже, — ровный, безвоздушный голос лишил богов возможности дышать. — Вестники уже инсценировали кражу в номере. Резная шкатулка с осколками изъята и отправлена в космос, прямиком на ледяной спутник Сатурна. А женщина... пусть поищет выход. Получаются весьма любопытные решения, не находите?

В интонации сквозила снисходительная ирония.

— И займитесь наконец делом, достойным статуса, — добавила Вселенная. — Перенято слишком много человеческой, мелочной суетности.

Головы богов опустились еще ниже. Спорить с первоосновой мира никто не смел.

— Идите. Посижу одна, понаблюдаю

Глава 23. Все как было

— Тебя ночью здесь не было. Видел, кресло пустовало, — мысленный отклик изысканного Steinway заставил мечущиеся думы замереть.

Хорошо, что для общения не требовалось произносить ни слова. Негромкий сухой щелчок окончательно вернул в реальность отельного ресторана. Мальтийское утро вступало в права: постояльцы лениво завтракали, в воздухе висел плотный гул голосов. Если Дорогущий прав, ночной кошмар не был сном. Всё происходило наяву. Значит, в номере действительно лежит расколотый браслет Сета, а понимания, что делать с Даром, по-прежнему нет. Вдобавок ни одна из великих стихий так и не помогла найти Преемницу. Тупик.

Но выкрасть Книгу — означало совершить преступление против предначертанного. Воровать в принципе скверно, а грабить само мироздание — чистое безумие.

— Принести кофе? — до чего же бесшумно, словно призраки, умели появляться здешние служащие.

— Было бы неплохо, — согласилась.

Через полминуты рядом с креслом уже стоял передвижной столик: чашка эспрессо, серебряный молочник, пышный круассан и хрустальный стакан с ледяным соком. Первый же глоток внес в сумятицу мыслей каплю стабильности. Если бодрящий напиток по-прежнему хорош, значит, не всё потеряно.

У входа в ресторан появился странный посетитель. Мятый серый костюм, взлохмаченные волосы, диковатый, затравленный взгляд — чужак в благополучном зале. Метрдотель решительно преградил дорогу, удерживая на дистанции, а затем коротко оглянулся через плечо в сторону рояля.

«Какую еще неожиданность предстоит пережить?» — взгляд скользнул по пришельцу.

Метрдотель оставил незнакомца у дверей и бесшумно подошел к столику.

— Молодой человек у входа уверяет, что имеет к вам неотложное дело, — доложил он вполголоса. — Разрешить пройти?

— Подвиньте стул и принесите, пожалуйста, еще одну чашку черного кофе, — распорядилась, оценив состояние парня. — Посетитель явно не спал всю ночь, так что не повредит.

Пусть лучше сидит напротив, чем стоит и нависает.

— Я из Школы Всепонимания. Вы в смертельной опасности. Нужно немедленно действовать! — выпалил юноша и судорожно перевел дыхание.

— Выпейте кофе. Сделайте глоток, — жест указал на дымящуюся чашку.

Взлохмаченный гость не пугал. Впрочем, в одном парень был прав: действовать действительно требовалось. И как можно скорее.

Молодой человек уставился в изумлении.

— Какой кофе?! Вас хотят ликвидировать! Нарушаете порядок, мешаете!

Слова едва не перешли в крик. Слишком громкие возгласы начали привлекать внимание постояльцев. Звяканье приборов вокруг на секунду притихло.

— Пожалуйста, не портите людям завтрак, — тон прозвучал спокойно, весомо.

К напитку гость не прикоснулся. Резким движением выхватил из кармана матовый черный листок и выронил на скатерть.

— Эти координаты должен был передать группе зачистки, — голос сорвался, во взгляде смешались паника и острое чувство вины. — Понимаете, что это значит?

— Давайте без истерик, — пришлось вежливо улыбнуться, хотя общество напуганного оперативника утомляло. Желание поскорее избавиться от визитера становилось весомым.

«Остановись, — приказал внутренний окрик. — Малыш совершил подвиг: нарушил жесткую инструкцию, пошел против Школы, а в ответ — высокомерное отторжение. Надо успокоить парня и отправить отдыхать».

— Поднимемся в номер, — последовало ровное предложение. Возраст вполне позволял делать подобные шаги без оглядки на приличия.

Пришлось подняться, не дожидаясь ответа, и уверенно направиться к выходу из ресторана. Изысканный Steinway едва слышно хихикнул вслед струнами, но на этот раз ироничный инструмент остался без внимания.

Вместо лифта выбор пал на лестницу. Хотелось снова пройти сквозь лабиринт воздушной инсталляции, но выставочный зал оказался пуст — листы бумаги исчезли без следа. Стало немного печально. На секунду показалось: завершись всё благополучно, стоило бы воссоздать этот хрупкий лабиринт. Окружающим это необходимо.

Спутник безмолвно следовал сзади. Парня требовалось поддержать, иначе нахлынувшее раскаяние отравило бы совершенный поступок.

На площадке пришлось приостановиться:

— То, что сделано, — неоценимо. Спасибо. Помощь еще понадобится, а сейчас нужно просто перевести дух. В номере никто не помешает.

Но планы рухнули, стоило толкнуть створку. Комната была разгромлена: вещи ворохом валялись на ковре, мебель перевернута, плазменная панель телевизора разбита. В центре хаоса чернел выпотрошенный чемодан. Проверять замки не требовалось — резной шкатулки внутри не было.

— Безопаснее исчезнуть, — пришлось развернуться к побледневшему парню, переходя на сухой, жесткий тон. — Где искать в случае необходимости?

Встречаться вновь планов не было. Попутчик торопливо черкнул несколько цифр на обороте матового черного обрезка, прихваченного из ресторана. Бумага перешла в руки без взгляда на текст. Юноша еще раз испуганно оглядел разгром и скрылся в коридоре.

Артефакта не стало. А всё остальное — привычные будни расколотой жизни.

По вызову администрации вот-вот должна была приехать местная полиция. Обычная процедура: дотошные расспросы о пропавших вещах, встречная необходимость говорить полуправду и придумывать как можно меньше лишних деталей. Лгать тоже следовало уметь.

Произошло окончательное возвращение к горькой реальности. Невыносимое бремя Дара оставалось на плечах, Преемница не найдена, и, значит, игра продолжалась

Глава 24. В номере гостиницы

Где хранилась Книга моей жизни? Если я твердо намеревалась остановить бесконечные сравнения пройденных дорог, следовало отыскать место, где они были записаны. Требовалось время, чтобы все обдумать в уединении.

Однако за дверью раздались тяжелые шаги, и в разгромленный номер вошли полицейские. На пороге замер управляющий — бледный, с нервно сдвинутым набок галстуком. Он судорожно прятал в карманы брюк стиснутые кулаки. Его можно было понять: ограбление в одном из самых респектабельных отелей Валлетты.

Мальтийские сыщики осматривали погром молча. Минуты три они обходили углы, заглядывали под перевернутую мебель и коротко помечали что-то в блокнотах.

Я в это время думала о другом: «Где надежнее всего укрыть то, что никогда не должно быть найдено? Куда бы я сама спрятала Книгу?»

— Завтра утром я покину остров.

Пока инспекторы отвлеклись на оправдания управляющего, я принялась складывать разбросанную одежду. Ничего не утаивала от пристальных взглядов: пусть видят, что скрывать нечего. Портье появился незаметно, ловко подхватил багаж и замер в ожидании.

— Есть еще вопросы? — тон прозвучал сухо и вежливо.

Сыщики были довольны тем, что я не стану писать заявление. Со своими проблемами им разбираться проще.

Требовалось наконец остаться одной. Кажется, я поняла, куда нужно двигаться дальше.

Глава 25. Вселенная думает

Обдумать случившееся требовалось и Вселенной. Люди — удивительный вид. Ни с одним земным созданием не бывало так сложно, хлопотно и одновременно интересно. В этих телах заложен колоссальный потенциал, хотя используют его единицы.

Но эта женщина стала особым случаем. Напряжение ее воли заставило реальность прогнуться. В последний момент подручные успели добавить к обретенным возможностям каплю наказания — дурную бесконечность процесса, чтобы другим было неповадно.

Она словно соревновалась с богами. Пыталась выровнять баланс, но действовала по-человечески беспечно. Не владея азами механики высших сил, лишь запутала узлы вероятностей еще сильнее: перемещалась между слоями вариантов, общалась со Стихиями, а затем нашла выброшенный Сетом браслет. Случайность? В высшей архитектуре не бывает ошибок. Но слепой случай сыграл на ее стороне. Поистине — партия в Го на безграничном поле.

Тогда алгоритмы пасовали перед хаосом встреч. Всё осложняла затяжная пикировка Стихий с Сетом, но главная опасность крылась в другом. Вирус беспечности. Чисто человеческий импульс оказался заразным, под его воздействие попали все слуги. Как наблюдателю, оставалось лишь фиксировать сход этой лавины.

Но… Время экспериментов истекло. Живой киноэкран резко изменил цвет. Земная панорама сменилась ледяными надолбами Энцелада. Пустыня дала ложный совет. Именно Стихия Земли предложила сбросить радиоактивные обломки артефакта на окраине системы, посчитав спутник Сатурна мертвым кладбищем материи. Роковая ошибка. Осколки браслета Сета нельзя было отправлять туда. На Энцеладе и без того существовали подледные условия для синтеза жизни. Но когда к скрытым силам океана добавились дух погребенного под Этной гиганта и разрушительная мощь Сета — биогенез стал неизбежен.

И вот здесь расчетов уже не хватало. Обломки находились в подледном океане планетоида восемьдесят минут. Восемьдесят минут абсолютной автономии хаоса. Пора вмешаться. Земля могла подождать.

Глава 26. Огонь

Куда именно следовало отправиться? Я уже знала, что Книга жизни заперта в книгохранилище, но в каком? В Национальной библиотеке Валлетты встретила абсолютная пустота. Рукопись не отозвалась — среди тысяч переплетенных томов и архивных папок не обнаружилось ни единого смыслового колебания. Но в какой из без малого трех миллионов библиотек Мира она спрятана? В уединении задача казалась нерешаемой. Наступил тупик. Чтобы сбить оцепенение, я решила прогуляться — на ходу думалось лучше.

На набережной Слимы присоединился взъерошенный спаситель — старшекурсник, ставший после звонка спутником в вечерней прогулке. Он появился молниеносно, словно соткался из прибрежного тумана, готовый исполнить любую просьбу. Пока мы шли вдоль каменного парапета, над шумящей далеко внизу темной водой, юноша вполголоса рассказывал изнанку развала. Школа Всепонимания ослепла, там царил хаос. Аналитика захлебнулась. Никто в ведомстве не осознал, что произошло прошлой ночью, когда он лично уничтожил ключевые записи и намеренно проигнорировал указание неведомых сил. Юноша не был в опале — диверсию пока не вскрыли, — но работать с ними дальше категорически не хотел. Паранормальная разведка все еще функционировала, но по инерции. Машина зачищала старые следы, однако новые цели испуганному руководству никто не ставил.

Тут же, под шум прибоя, мы принялись обсуждать способы побега. Но при одной лишь мысли о покупке авиабилета ужас сковывал тело. После аварийного полета с Сицилии этот страх стал парализующим, космическим холодом. Авиация закрылась навсегда, о чем я прямо и заявила. Мальта была островом. Клеткой. Единственным доступным путем оставалось море. Именно он предложил яхту.

Вечер перешел в ночь, и открытый очаг ресторана «Азар» притянул запахом мяса и дыма. Шеф-повар Микеле Захра готовил на открытом огне. Привлекла философия заведения — «Рожденный в пламени». Огонь. Вот какая из Стихий должна была дать ответ. Мысль вспыхнула, словно выжженная искрами. Я ведь не разучилась говорить со Стихиями, хотя Пустыня во время последнего общения изрядно напугала мертвой вечностью.

Внешне мы просто ждали заказ, внутри же начался диалог с Огнем.

— Ты помнишь меня? Поможешь?

Пламя на открытой кухне запрыгало желтыми всполохами. Это был отчетливый смех.

— Знаешь, где Книга?

К желтому свечению добавились синие всплески. Накал жара повышался.

— Ты сердишься?

«Я ее сжег!» — голос стихии был мягким, но горячим, нежно обжигающим сознание.

— Ты так играешь?

В первый момент сковал испуг. Если рукописи больше нет, значит, нечего выкрасть — не оставалось способа остановить бесконечные сопоставления вариантов. Но строгая логика Системы говорила об обратном: если нет первоисточника, не с чем сверять версии, а значит, сам процесс должен был схлопнуться. Но он продолжался. Следовательно, Книга жива. Только в измененном виде.

— Где ты хранишь пепел? — вопрос отчаяния. Если бы разговор шел вслух, голос наверняка бы сорвался.

Очаг вызывающе полыхнул, выбросив сноп искр над плитой. Микеле удивленно вскинул бровь и негромко, как заигравшейся большой собаке, бросил в сторону пламени:

— Ну, ну. Уймись

Я замерла. Шеф-повар тоже говорил с Огнем — слышал, контролировал и укрощал его каждый день.

«А сама подумай!» — ласково обжег собеседник.

Со стороны, наверное, было заметно, какое напряжение сковало тело в секунду, пока соединялись воедино физика, история и миф. Если Книга сожжена, но сохранила очертания обугленного каркаса, ее следовало искать там, где Огонь запечатал информацию на века. Геркуланум. Вилла Папирусов. Всё. Ответ найден. Теперь я знала наш маршрут.

Глава 27. С Мальты в Геркуланум

Какая удивительная женщина. Хорошо, что она позвала. В тот вечер я был готов на любой риск. Такое отношение со стороны темного посетителя, явившегося на главный пост во время дежурства, требовалось заслужить. Страшный посланник Стихий говорил о ней с пугающей вежливостью, хотя и потребовал немедленно уничтожить эту неизвестную. Страха не было — только мгновенное, злое неприятие чужого насилия.

Я разгромил Школу Всепонимания не из-за духа бунтарства. Просто не захотел становиться соучастником ликвидации. Взял и порвал в клочья готовые аналитические отчеты. Белые обрывки летели по комнате, точно пепел. Мосты сгорели сами собой. С карьерой в Паранормальной разведке было покончено.

И вот теперь она сидела передо мной здесь, в ресторане. Источник невероятной, скрытой силы. Трудно представить, какой огонь бурлил в ней прежде, если даже сейчас она заставляла высшие силы паниковать. Когда она задумывалась, казалось, будто она начинает светиться изнутри. Этот свет окупал любое безумие. Пока она молча смотрела на открытый огонь ресторанного очага, решая сложную задачу, я окончательно понял: сделаю все, чтобы помочь.

Поужинать в тот вечер так и не удалось. Она резко очнулась от мыслей и быстро заговорила:

— Ты предлагал яхту. Можешь организовать отход как можно быстрее? Я знаю, куда держать курс.

Рядом с ней логика не работала — вводные менялись за доли секунды. На Мальте я держал небольшое парусно-моторное судно. Но любой выход в море, если это не короткая прогулка вдоль побережья, требовал подготовки.

— Куда направляемся? На сколько дней брать продукты? Нужно заправиться топливом и зарядить навигацию.

Я не возражал, но требовалось время на портовые формальности.

Она знала навигацию и понимала, как управляться с парусами. Мессинский пролив преодолели на исходе первого дня. Проходя мимо Сциллы и Харибды, я невольно вспоминал Улисса. Уже в сумерках вышли в Тирренское море и встали на якорь у подножия вечного маяка — вулкана Стромболи. Из кратера в темное зимнее небо мерно взлетали багровые искры. Сказалась бессонная ночь перед отплытием, и я провалился в тяжелый сон. Но при каждом пробуждении видел сквозь проем кокпита один и тот же силуэт на палубе. В отсветах далекой лавы казалось, будто спутница безмолвно говорит с огнедышащей горой.

К следующему вечеру зашли в порт Торре-дель-Греко. Маленький итальянский городок вплотную спускался к Неаполитанскому заливу; марина здесь оказалась скромной. До Геркуланума оставалось полчаса ходьбы, но сейчас требовался отдых. Напряжение последних дней требовало выхода.

Когда закрепили швартовы, я не удержался:

— Завтра пойдем в Геркуланум?

— Нет. Завтра будем разговаривать. Иди спать. Понадобится ясная голова. Отдохни.

Тон не располагал к возражениям. Спать так спать. Школа Всепонимания осталась где-то за горизонтом. В ту ночь я подчинился без споров.

Глава 28. Провал

Яхта покачивалась на бризовой волне Неаполитанского залива. Напарник спал. Если Книга жизни замурована в застывшем туфе, кто откроет её страницы? Я сама никогда не прикасалась к ней руками — закон прошлых эпизодов-зеркал оставался непреложным. В альтернативных реальностях Книгу всегда брала случайная попутчица. Но в этой итерации хронология зашла в тупик. Кто легально пройдет туда, где идет реставрация?

Виллу Папирусов недавно закрыли для посторонних. К тому же основной читальный зал до сих пор не раскопан и, возможно, никогда не будет: он погребен глубоко под фундаментами современного Эрколано. Правительство не станет сносить жилые кварталы ради археологии. Куда именно Огонь спрятал сожженную Книгу? В тесный кабинет скриптория — три на три метра, к обугленным стеллажам? Среди деревянных ящиков в перистиле, которые готовили к срочному вывозу, пока пирокластический поток Везувия не опередил беглецов? Или запечатал в недоступных пластах, спящих под жилыми домами?

Какую из молодых сотрудниц проекта «Вызов Везувия» призвать? Прежде выбор никогда не происходил удаленно — требовался прямой зрительный контакт. Но теперь придется пробовать. Экран ноутбука высветил лица участников группы.

Алессия Лаворанте. Доктор наук из Национальной библиотеки Неаполя. Помимо расшифровки обугленных текстов Эпикура она вела Инвентарную опись геркуланумских находок. В закрытую зону Виллы Папирусов её впустили бы в любое время.

Но как заставить её немедленно приехать? Визит в Геркуланум должен стать её собственным, непреодолимым желанием. Никаких встреч, никаких звонков — Вселенная не должна заметить ни единой видимой связи.

Попытка стать Алессией провалилась: собранная, любящая порядок женщина не вживалась в чужую оболочку. Три подхода — и полное отторжение. Исследовательница безмятежно спала в неаполитанской квартире. Оставалось последнее. Войти в сон.

«Я — обугленная Книга. Слышишь?» — импульс полетел к спящей.

«Все открытые папирусы лежат в Офисе, в герметичных пакетах. Спят. Ты — самозванец», — строго ответила она. Даже во сне ученая подчинялась инструкциям.

«Послушай, как я похрустываю. Так хрустит только пепел со словами. Принюхайся, так пахнут обожженные буквы. Ты знаешь этот аромат».

«Да, этот звук и шлейф... Где ты?» — оборона поддалась.

«Найди меня, тесно в застывшем туфе! Забери. В скриптории идет реставрация, меня просто замуруют в стену».

Она резко дернулась и проснулась. Контакт прервался.

Что происходило в Неаполе — варился ли утренний кофе, стучало ли испуганно сердце, — ГГ уже не видела. Но серый «чинквеченто» появился у ворот виллы в десятом часу утра. Знающая правила Алессия не стала поднимать суматоху. Пропуск в зону раскопок лежал в кармане.

Мы с напарником сидели в маленьком кафе напротив входа. Машина затормозила, Алессия вышла и уверенно направилась к контрольно-пропускному пункту. Всё. Дальше ничего не зависело от ГГ. Наживка заглочена. Оставалось наблюдать.

И тут пришло понимание. Если исследовательница найдет Книгу и вынесет на свет, мир даст сбой. Находка тома со страницами под нетронутым слоем туфа — катастрофа. В первом веке в Римской империи существовали только свитки. А когда артефакт исчезнет из хранилища — ведь мы с напарником обязаны его забрать, — девушку обвинят в подлоге. Карьера погибнет.

Положить чужую судьбу в основание спокойной старости? Будущее доверившейся во сне Алессии рушилось. До этой секунды казалось — цинизма хватит на всё, но внутри прозвучало твердое: «Нет».

Мысленный призыв полетел к Стихии Огня: «Перепрячьте Книгу! Я уйду на миллиарды новых кругов, перепроживу эту бесконечность заново, но не губите человека»

На зов откликнулся не Везувий. Отозвался супервулкан Флегрейские поля. В 11:19 кратер Сольфатара выдал серию подземных толчков. Гигант спал всего в тридцати километрах. Почва коротко и страшно содрогнулась, звякнула посуда на столах. В ту же секунду в глубине раскопок Геркуланума раздался глухой гул сдвигающихся пластов. Огонь услышал. Он принял сделку и спрятал Книгу до извлечения, обрушив свод скриптория. Алессия не успела ничего понять — из завала её вывели подоспевшие карабинеры. Спасение человека списали на буйство природы.

Но этот удар снизу означал провал. Огонь исполнил просьбу буквально. Забрал Книгу, уничтожив единственную осязаемую зацепку. Обугленные остатки рукописи мгновенно перебросило в другую точку планеты. В какую — неизвестно. Напарник проверял по гаснущим терминалам сводки Кампании, но аппаратура Школы больше не ловила аномалий на юге Италии. Напротив остывала чашка эспрессо.

Вселенная, удерживая жесткий надзор над хаосом, оставила Землю без контроля. Но слепой люфт больше не мог помочь. Незачем проникать в спецхраны. Нечего сканировать.

Ветвление реальности продолжало плодить мириады альтернативных веток, уводящих в никуда. Человек спасен, но плата за спасение — возвращение в ад бессмертия. Книга снова растворилась среди трех миллионов библиотек Мира, обратилась в недосягаемый, глухой пепел. Начать сначала — значит принять этот вызов.

Счетчик Вариатора перед внутренним взором продолжал монотонный бег.

Конец.

(возможно продолжение)