Вариант Юг

Глава 1

Сахаров Василий.

Вариант Юг.

Глава 1.

Тифлис. Октябрь 1917 года.

Близился полдень. Я находился в одноместной офицерской палате военного госпиталя в городе Тифлис и лежал на кровати. Делать совершенно нечего. До обхода врача еще целый час. И мне снова вспоминался первый бой, который врезался в память на всю оставшуюся жизнь. Он произошел давно, в далеком 1914-м году, а в памяти все так, словно это случилось только вчера. Мысли унеслись далеко, и на меня снова повеяло жаром раскаленных гор русско-турецкой границы...

- Господа «кавкаи»! Турки объявили войну России и нашему отряду приказано немедленно выступать на Баязет! С нами Бог!

Командир нашего полка полковник Мигузов, крупный широкоплечий брюнет, настоящий богатырь, снял высокую черную папаху и размашисто перекрестился. После чего все полковые офицеры, кто в этот день оказался в душной штабной палатке, последовали его примеру.

Как же я тогда переживал. Нет, не боялся. Но волнение было сильнейшим. Так ведут себя чистокровные кони перед скачкой. Они готовы. Им не терпится начать свой бег. И вот, наконец, дается команда начать движение. Это моя первая война, скоро бой, и сбудется то, ради чего выбрана военная карьера. Я встану на защиту своей страны, Родины, Святой Руси, и буду делать то же самое, что и многие поколения моих предков. Впереди битва, сражение, схватка. И мы победим! Что нам турок, стародавний противник? Так, мелюзга. Наша армия размажет вражеских аскеров и диких курдов по окрестным горкам, и до самого Царьграда-Стамбула дойдет. В чем-чем, а в этом я тогда не сомневался.

Прерывая мои размышления, рядом остановился командир первой сотни подъесаул Алферов, поджарый и вечно настороженный казак, который окинул меня оценивающим взглядом, чему-то сам себе ухмыльнулся, и спросил:

- Как настроение, Костя?

- Боевое! - без раздумий, выпалил я и вытянулся по стойке «смирно».

- Молодца, Черноморец!

Алферов ободряюще хлопнул меня по левому плечу, и направился к выходу. Ему предстояло построить сотню и объявить рядовым казакам о начале войны.

Что сказать? Я был горд, поскольку меня впервые похвалил сотник. И учитывая то обстоятельство, что в полку я служил уже полгода, это дорогого стоило.

Впрочем, перехожу непосредственно к боевым действиям.

Вскоре был получен боевой приказ о движении полков, и Закаспийская отдельная казачья бригада направилась к русско-турецкой границе. Впереди шел наш 1-й Кавказский наместника Екатеринославского генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического казачий полк, если по простому, то «кавкаи». За нами 1-й Таманский имени атамана Безкровного полк без одной посланной в разведку сотни и 4-я Кубанская казачья батарея. Наша бригада была сильна, и не хватало только Туркменского конного дивизиона из текинцев, который остался на прежнем месте дислокации в Туркестане.

По извилистой дороге казаки продвигались вперед. Ночь. К рассвету должны подойти к границе, а там враг и смертельная схватка, в которой я не должен струсить или оплошать.

Перед самым рассветом впереди и справа от колонны мы услышали выстрелы. Видимо, разведка таманцев вступила в бой.

Развиднелось, и к авангарду полка прямо к Мигузову подскакал один из разведчиков-таманцев. Конь казака был ранен, а сам он с трудом держался в седле. Не знаю, может быть, казак тоже имел ранение, а возможно был истомлен боем и дорогой.

- Младший урядник Краснобай, - представляется посыльный полковнику. - Разъезд хорунжего Семеняки вступил в бой с турками. Офицер ранен, но не отступает, и просит оказать ему поддержку.

Мигузов обернулся и обратился к командиру 4-й сотни:

- Калугин, атакуй Гюрджи-Булах! Выручай Семеняку!

- Есть! - ответил есаул.

Поворот головы влево, к нашему сотнику, и новый приказ:

- Алферов, впереди по дороге персидское село Базыргян. Взять!

- Есть! - откликнулся сотник и уже через минуту широким наметом мы понеслись по дороге на Базыргян.

В ушах свистел ветер. Моя кобылица Ксана вырвалась немного вперед, и вскоре я увидел перед собой горный хребет, на который взбиралась узкая каменистая дорога. За перевалом должен находиться аул Базыргян, но добраться к нему сразу не удалось. Мимо пронеслась первая вражеская пуля. Дорога плохая, лихой конной атаки не получилось, и сотник скомандовал:

- Спешиться!

Спрыгнув на каменистый грунт, я сдернул с плеча винтовку. Хоть и не положена она офицерам, но я еще в училище отменно стрелял и еще один хороший стрелок в сотне не помеха.

- Чу-чу-чу! - закрутив повод, я уложил лошадь набок, а сам спрятался за ее теплым распаренным телом.

Ствол винтовки опустился на седло и, слегка прищурив левый глаз, я плотнее прижал приклад к плечу.

- Фью-ить! Фью-ить!

Словно разозленные шмели над головой пронеслись пули турецких пограничников, и пришло время дать им ответ. Я высматривал противника и вскоре заметил одного, который сидел за выпирающим из горы большим серым валуном. Вражеский солдат время от времени приподнимал над камнем свою голову, стрелял и снова прятался в укрытие. Цель достойная, как раз для меня.

Двинув затвор, я дослал патрон в патронник, прицелился и выстрелил. Действовал, не задумываясь, как на родных кубанских и оренбургских полигонах инструктора учили.

Выстрел! Ствол подкинуло вверх, а по плечу ударила отдача. Мимо! Как так!? Черт! Прицельная планка не выставлена на нужную дистанцию. За волнениями боя совсем про это забыл. Я быстро исправил оплошность и со второго выстрела снял турка, который словно мешок с овсом выпал из-за камня и метров двадцать, раскинув руки, катился по склону вниз.

Выстрел! Выстрел! Выстрел! У меня закончилась обойма, и одновременно с этим турки отступили.

Наши лошади остались под присмотром коноводов, а мы вскарабкались наверх, заняли гребень горы и оказались на высотке. Однако за нашим хребтом находился еще один. Он хоть и пониже, и можно было продвинуться дальше, но к противнику подошло подкрепление, и сил нашей сотни хватало только на перестрелку.

Эх! Не было у нас тогда пулеметов. По штату не полагались. Но зато какие люди в строю стояли. Кадровые воины. Один к одному. Элита!

Тем временем Алферов отправил к полковнику своего ординарца с запиской, и вскоре подошла полусотня под командованием хорунжего Елисеева. Казаки из третьей сотни легли в цепь рядом с нами по гребню горы и плотность огня усилилась. Но турки отступать не желали. Перестрелка затянулась до самого полудня, и просидели бы мы на этой вершине до вечера, если бы подъесаул Доморацкий не обошел противника слева, и лихим наскоком не сбил его с позиций.

Турки и несколько десятков курдов, которых можно было опознать по белым шароварам, бежали так, что пятки сверкали. После чего мы заняли следующий хребет. За ним турецкий аул, в центре которого развевалось зеленое знамя на длинном шесте. Слева виден длинный горный кряж, который вел к самому Баязету, крепости, где мои предки два раза сидели в осаде, а справа таинственный и величавый, одновременно грозный и прекрасный Большой Арарат.

Мы переглянулись с Федей Елисеевым, с которым вместе учились в Оренбургском казачьем училище, и перемигнулись.

- Как ты? - спросил Елисеев, и одернул полы подвернутой за пояс строевой серой черкески.

- Нормально, - ответил я.

Мы засмеялись, а вскоре спустились вниз и заняли Базыргян, первый населенный пункт на вражеской земле…

С этого боя началась моя трехлетняя военная эпопея на Кавказском фронте, которая была прервана только одним отпуском на Родину и пятимесячным пребыванием в военном госпитале. Сколько было битв и походов после Базыргяна? А сколько перевалов взято и дорог исхожено? Сейчас уже не сосчитать. Но то, что я помню, уже немало. Бои в Макинском ханстве, Алашкерт, Ван, поход в Месопотамию, Мелязгерт, Мерденекский перевал и Ольтское урочище, Ит и Эрзерум, Хасан-кала и Сарыкамыш. Везде я шел с нашей первой сотней 1-го Кавказского. А теперь родной полк в далекой Финляндии, а я валяюсь на больничной койке, вспоминаю былое и размышляю о том, как бы поскорее вернуться домой.

Дернулась нога и, поморщившись, я облокотился на спинку кровати, а моя ладонь прошлась по косому шраму, который пересекал левую половину головы. Это след от вражеской пули, память о последнем бое.

Так случились, что в начале апреля я случайно попался на глаза командиру 5-й Кавказской казачьей дивизии генералу Томашевскому. И он, недолго думая, вручил мне пакет и спустя час, с десятком казаков я ехал в отдельный партизанский отряд Лазаря Бичерахова, который находился в Персии.

Задание было выполнено, и через две недели мы возвращались обратно в расположение своей дивизии, которую снимали с Кавказского фронта и отправляли вглубь России. Однако если к Бичерахову небольшой отряд добрался без потерь и столкновений с противником, то на обратном пути нас атаковали три десятка курдов. Мы отбились, но в самом конце стычки по моей голове прошлась эта злосчастная пуля и еще одна засела в ноге. Вот так я получил свои первые ранения, и едва не погиб.

Как выжил, до сих пор не понимаю. Но когда казаки везли меня в расположение начинающих отход по всему фронту наших частей, мне привиделся абсолютно седой казак в простом потертом чекмене. Мне казалось, что я сижу посреди пустыни, вокруг никого и ничего, постоянно хочется пить, а голова окровавлена и каждое движение вызывает нестерпимую боль. Вдруг рядом возникает этот человек и, присев прямо на песок, заглядывает в мои глаза и спрашивает:

- Что, внучок, и твой час пришел?

- Да, - отвечаю я, хочу встать, а ноги не слушаются.

- Это ты зря. Тебе еще жить и жить.

- Как жить, когда я умираю?

- Это ничего. Сейчас я тебя подлечу, и смерть отступит.

Старик кивнул и провел по моей голове ладонью. После чего кровь перестала сочиться, а головная боль ушла.

- Как это? - удивился я, и прикоснулся руками к голове, а потом посмотрел на ладони и они оказались чистыми.

- А вот так, - усмехнулся седой казак. - Я тебя спасаю, а за это ты должен продолжить службу на благо своего народа и, может быть, помочь ему из той кровавой каши, что сейчас заваривается, выбраться с меньшими потерями.

- Ну и шутник ты, дедушка. Службу я продолжу, а вот насчет народа это ты загнул. Я далеко не герой, а ты говоришь про такое дело, которое только богатырям по плечу. Как народу помочь, когда тысячи лучших умов российских, политиков, генералов и ученых, не знают, что делать и как быть? Да и сама революция такое дело, что никогда точно не определишь, кто прав, а кто виноват.

- Ты все поймешь, обещаю, и предназначение свое выполнишь, - старик улыбнулся, и добавил: - Ты просто живи по чести, и иди, куда тебя сердце зовет.

После этих слов седой казак исчез, а я очнулся в военном госпитале Тифлиса и узнал, что десять дней был без сознания. Врачи говорили, что шансов выжить у меня практически не было. Однако я не просто выжил, но и поправился. Хоть и придется теперь всю оставшуюся жизнь волосы на одну сторону зачесывать. А еще доктора утверждали, что меня должны мучить постоянные головные боли, а я чувствовал себя вполне неплохо и быстро шел на поправку. Правда, надо признать, с ногой, не все ладно. Но это ничего. Кости не задеты, а мясо нарастет.

Когда окончательно оклемался, долго размышлял над странным видением, в котором меня посетил седой казак. И в итоге, ради своего душевного спокойствия, решил, что это галлюцинация. Говорят, при большой потере крови такое случается, и ничего удивительного в этом нет. Просто игра подсознания, временное помрачение рассудка и не более того...

Неожиданно, раньше положенного срока, в палату вошел Петр Петрович Евстафьев. Милый сухонький старичок с крепкими руками, хирург от бога и человек, который, как выяснилось, в свое время, будучи прикомандирован к действующему против хивинцев и бухарцев корпусу, еще дядю моего оперировал. Вид у Евстафьева был чрезвычайно серьезный, и он, присев рядом со мной, спросил:

- Ну-с, батенька, как вы себя сегодня чувствуете?

- Неплохо, - ответил я. - Передвигаюсь спокойно, голова не кружится, нога не болит.

- Это замечательно, потому что пора вам покинуть наше заведение. И чем быстрее вы это сделаете, тем для вас будет лучше.

- Что-то случилось, Петр Петрович?

- В городе беспорядки, солдаты начинают убивать офицеров. Относительный порядок сохраняется только в центре города и на вокзале. Однако уже завтра утром последняя крепкая воинская часть покинет Тифлис, и вот тогда-то мародерам будет раздолье. Поэтому, хоть и стоило бы вам еще недельку-другую под присмотром врачей побыть, уезжайте, батенька. Дома долечитесь.

- Я уеду, а как же вы?

- Ничего. Врачей и медсестер не тронут. Офицеры госпиталь покинут. Благо, их сейчас немного, всех тяжелых в Россию отправили. А рядовые чины за нас заступятся.

- Удачи вам, - сказал я, поднимаясь с кровати и вынимая из-под подушки верный «браунинг».

- И вам всего хорошего, Константин Георгиевич. Дяде поклон. Скажите, что помню его.

- Обязательно.

Евстафьев покинул палату, а я направился к сестре-хозяйке и получил свои вещи. После чего переоделся, взял в руки чемоданчик и отправился на выход. Здесь получил документы на выписку, а затем, прежде чем выйти на улицу и отправиться на вокзал, остановился перед большим зеркалом. Из него на меня смотрел высокий, стройный и несколько истощенный брюнет двадцати пяти лет. Одет в темно-синюю черкеску с серебряными газырями, на поясе кинжал в позолоченных ножнах, на голове низкая черная папаха-кубанка с красным верхом, а на плечах погоны подъесаула. Это я, Константин Георгиевич Черноморец, природный казак Кавказского отдела Кубанского Войска, после лечения возвращаюсь домой.

За плечами три года войны и ранение, Георгиевский крест и наградное оружие. Вроде бы все достойно. Вот только возвращаюсь я после войны, в которой Россия проиграла, и для меня это хуже любых ран. Впрочем, глядишь, еще все образуется. Самое главное - домой добраться, а это, учитывая, что повсюду мародеры из солдат и местного криминала, задача не простая. Хотя мне смотреть в глаза опасности не впервой. Так что прорвемся.

Глава 2

Глава 2.

Севастополь. Ноябрь 1917 года.

Теплый осенний день, какие не редкость в Крыму. К причалам Графской пристани швартовались баркасы, катера, шлюпки и ялы, а в них сотни людей в тельняшках, черных бушлатах нараспашку, бескозырках и хромовых ботиночках. Это моряки Севастополя прибыли на 1-й Общечерноморский съезд. Массы людей самых разных возрастов и специальностей: мотористы, комендоры, торпедисты и кондукторы, рулевые и сигнальщики, кочегары и боцмана, с шумом и гамом, смеясь и перешучиваясь, радуясь возможности прогуляться по берегу, сходили на причал. И тут моряков встречала веселая праздничная толпа, гармонь и разухабистое «Яблочко» в исполнении молодого светловолосого матроса в лихо сдвинутой набекрень бескозырке. Военные моряки усмехались и двигались дальше. Однако некоторые подходили ближе, и смотрели на матроса, которого многие знали.

Раскинув руки, на причале вместе с одетой в дорогую шелковую блузку симпатичной фигуристой брюнеткой по кругу ходил любимец Северной стороны, старший рулевой эсминца «Гаджибей» Васька Котов. Сегодня у него праздник, день рождения, и моряк, по жизни лихой и веселый человек, который с утра уже немного поддал, хотел выплеснуть доброе настроение на людей и поделиться радостью с такими же матросами, как и он сам. А тут как раз съезд, митинг и организованный «Центрофлотом» праздник. Самое время повеселиться. И Котов вместе со своей подругой Наташкой Каманиной с улицы Малая Эскадренная и земляком из Рязани Андрюхой Ловчиным, который играл на гармошке, выдавал:

- Сине море не наполнить, оно очень глубоко. Всех буржуев не накормишь, у них пузо велико.

Матросы, особенно те, у кого на бескозырках имелась надпись «Гаджибей», поддержали своего любимца одобрительными криками:

- Давай, брат! Жги!

- Так их! Крой царевых холуев и фабрикантов!

- Теперь свобода, все можно!

Видя одобрение родного экипажа, Васька весело смеялся, и продолжал:

- Дайте новеньку винтовку, вороного мне коня. Мы поедем бить буржуев и буржуйского царя!

Наталья, такая же веселая, как и Котов, раскрасневшаяся и немного хмельная от непривычного внимания множества людей и алкоголя, поддержала его следующим куплетом:

- Эх, яблочко, сладко-кислое, буржуйские глаза, ненавистные!

И снова Котов:

- Не за веру, за царя, воевать охочие. За заводы, за поля, за крестьян с рабочими.

Людей в толпе становилось все больше и кое-кто, подобно Котову и Каманиной, собирался пуститься в пляс. Однако, прерывая веселье, появился средних лет седоватый матрос Драчук, большевик и один из организаторов съезда. Он положил тяжелую руку на меха гармони, остановил игру и выкрикнул:

- Ша, братва! Все на съезд! Сбор в Морском Собрании! Сначала дело, гулянка потом!

Черная бушлатная толпа повалила от Графской пристани в город. Василий, Наталья и гармонист, сигнальщик с «Гаджибея», двинулась вслед за моряками. Вскоре они оказались в переполненном здании Морского Собрания. Митинг только начинался, возле трибуны в углу актового зала, определяя очередность выступлений, суетились ответственные лица и представители разных партий, а матросы вокруг вели свои разговоры.

- Хватит, навоевались! - высказался стоящий рядом с Котовым невысокий парень, судя по бескозырке, из экипажа линкора «Александр Третий». – «Коробочка» хуже тюрьмы. Унтера, все как один, холуи господские. Офицеры-шкуры. Подъем. Отбой. Тревоги. Приборки постоянные. Надоело, домой пора! Теперь свобода! Сколь земли возьмешь, все твое!

- Да, кто же тебе даст, эту землю? - усмехнулся его сосед, такой же моряк, но не с линкора, а с тральщика «Феофания».

- Большевики дадут. Из Питера Алексей Мокроусов приехал, серьезный товарищ. У нас на «Александре» был и прокламации раздавал. А там сказано, что долой войну, бей эксплуататоров, фабрики - рабочим, землю - крестьянам. Все ясно и понятно.

- Бумага она, братишка, и не такие словеса стерпит.

- Не скажи, я думаю, все серьезно. Потому за большевиков кричать стану.

- А кто у нас большевики?

- Драчук и Пожаров.

- А-а-а... - протянул матрос с тральщика, и произнес: - Драчука знаю, а Пожаров кто?

- Да ты что!? Это же наш браток с Кронштадта. В Минной дивизии служил, коммунист.

- Да и хрен бы с ним, что коммунист. Все одно его не знаю.

Василий прислушивался к их разговору, и тут за рукав бушлата его подергала Наталья:

- Начинают.

Матрос повернулся к трибуне, и постарался вникнуть в то, что говорили выходящие к ней люди. Но понять их было мудрено, так как политикой Василий никогда особо не интересовался. Однако она занимала Наталью, отец которой несколько лет назад пострадал за революционные взгляды, был приговорен к тюрьме, а затем убит на пересылке блатными. Кстати сказать, с девушкой он познакомился на одном из митингов на Малаховом кургане, куда его притянул ненавидящий офицерье и царские порядки Ловчин. Наташка ему приглянулась, и с тех пор, невольно, матрос стал посещать все массовые политические мероприятия. Благо, сейчас никто этому не мешал. Корабельные офицеры притихли, опытные унтера разбегались кто куда, а все решения на эсминце принимались революционным комитетом через голосование. А поскольку он являлся членом этого комитета, сход на берег у него был круглосуточный.

В общем, свобода, про которую вокруг так много говорили, имелась. А свое будущее Васька Котов видел достаточно ясно и просто. Скоро окончится война с германцами и турками, начнется демобилизация, и он покинет опостылевший эсминец. В родную деревню, разумеется, не вернется, за три года службы он отвык от крестьянского труда. И в мечтах Котов видел, как станет матросом гражданского судна, купит домик на берегу, а потом заживут они с Наташкой счастливо и привольно. Правда, перед этим придется капиталистов и шкурников погонять. Но это ожидаемо, месяц-другой, как говорят Наташкины товарищи большевики, и все, амба, начнется новая жизнь.

- Ты слушаешь или нет? - толкнув Василия в бок, спросила подруга.

- Конечно, - поддакнул Котов. После чего он прогнал прочь мечты о светлом будущем, и прислушался к речи своего ровесника, молодого матроса, который только что вышел на трибуну:

- Братья-черноморцы! Кто не знает, меня зовут Николай Пожаров. Я секретарь Севастопольского комитета партии большевиков, такой же военный моряк, как и вы, и прибыл к вам с Балтики. Вот предыдущие ораторы, правые эсеры и меньшевики, говорили, что насилие не приемлемо. Но не мы первые начали! Как и все здесь присутствующие моряки, большевики хотят мира. Всей душой его желают. Однако гидра контрреволюции не дремлет! Помещики, фабриканты, купцы, казачьи атаманы и золотопогонная сволочь собирают в кулак силы и мечтают о том, чтобы вновь посадить нам на шею царя-захребетника и всех его прихлебателей.

- Не слушайте этого болтуна! - выкрикнул из зала комиссар Черноморского флота эсер Бунаков-Фондаминский. - Большевиков к нам немцы в запломбированном вагоне прислали! А все для того, чтобы русский народ извести!

- Заткнись! Шкура! - Сразу несколько голосов оборвали комиссара, и тут же поддержали Пожарова: - Правильно говоришь, братишка! Давай дальше! А кто будет мешать, того к стенке, как контрреволюционера!

- Благодарю! - Балтиец хлопнул раскрытой правой ладонью по груди, на миг замолчал, оглядел актовый зал, в котором раньше офицерики с дамочками балы гуляли, и продолжил: - Так вот, пока мы здесь в Севастополе сидим, в других местах контра голову поднимает. Все офицеры Балтийской морской дивизии, которая находилась на Дунае, перешли под команду полковника Дроздовского, готового ударить в спину революции ярого монархиста. На Кубани самостийники свою Раду создают. Киев с немцами шашни крутит. На Дону атаман Каледин рабочих и крестьян сотнями расстреливает, а шахтеров из-под палки работать заставляет, словно они рабы.

- Сволочи! - донеслось из зала.

- К ногтю их!

- За все ответят!

Взмахом руки Пожаров остановил выкрики и повел свою речь дальше:

- Правильно, моряки. Не дадим своего брата рабочего и крестьянина в обиду. Поэтому на просьбу Ростовского Совета предлагаю выслать на Дон отряд наших революционных матросов и несколько военных кораблей с десантом. Один рывок, одно усилие и окончательная победа! Даешь!

Раззадоренная речами Пожарова толпа военных моряков поддержала балтийца. После чего с благосклонностью выслушала его сторонников и постановила:

Первое, под командованием матроса Алексея Мокроусова выслать на Дон отряд из добровольцев, которые готовы биться за революцию и ее завоевания.

Второе, отправить в Ростов-на-Дону отряд кораблей в составе эсминцев «Гневный» и «Капитан Сакен», тральщиков «Феофания» и «Роза», а так же двух сторожевых катеров с десантом на борту.

Третье, сместить с должности комиссара Черноморского флота эсера Бунакова-Фондаминского, а на его место назначить большевика Роменца.

Четвертое, в связи с тем, что большинство офицеров Черноморского флота противники вооруженной борьбы с контрреволюционным элементом и потенциальные предатели, силами верных большевистскому правительству матросов провести в Севастополе ряд превентивных арестов.

Это были основные решения, принятые на 1-м Общечерноморском съезде военных моряков. Каждое из них имело далеко идущие последствия, и сказалось на судьбах многих людей, в том числе на Котове, Ловчине и Наталье, которые проголосовали за поддержку позиции большевиков. И на выходе из Морского Собрания, все так же вместе, рассудив, что, отчего бы и не прогуляться на Дон, они записались в 1-й Черноморский революционный отряд Алексея Мокроусова.

Веселые, молодые и счастливые, с самыми радужными планами на жизнь, нацепив на грудь красные банты, они покидали здание Морского Собрания. На крыльце Ловчин растянул гармонь, и снова заиграл «Яблочко». А Котов, оглядев своих верных товарищей с «Гаджибея», которые были готовы вместе с ним идти в поход на Каледина, правой рукой обнял за плечо Наталью и запел:

- Допорю штыком зимой генеральский китель, и вернусь к весне домой, красный победитель.

Моряк посмотрел на Наталью, и та не промедлила:

- Эх, яблочко, да ты хрустальное, революция у нас социальная!

Таким был один из самых знаменательных дней в жизни Василия Степановича Котова, который уже на следующий день вместе со своими друзьями получил винтовку, полсотни патронов и несколько гранат, а затем погрузился в эшелон и поехал крушить контру. Правда, пока его путь лежал не на Дон, а в Белгород, через который после расстрела генерала Духонина к казакам прорывались ударные части Западного фронта. Но моряков, которым предоставили вдоволь провианта и спиртного, это только радовало, поскольку подраться с мечтающими вернуть царские порядки армейскими золотопогонниками они хотели давно. И когда Котов смотрел в окно классного вагона, он раз за разом мысленно повторял слова товарища Пожарова: «Один рывок, одно усилие и окончательная победа! Даешь!»

Глава 3

Глава 3.

Кубань. Ноябрь 1917 года.

Слышен равномерный перестук колес. Вагон покачивался и неспешно двигался от Екатеринодара к станции Тихорецкая, откуда до моей родной станицы Терновская рукой подать. На душе тоскливо, тяжело и отчего-то беспокойно. Поэтому я встал с полки и посмотрел в окно.

Серый пейзаж поздней осени, степь с редкими деревьями и полями, которые покрыты первым снежком. Все как всегда. Это моя родина. Однако радости на сердце не было.

Три недели назад я покинул Тифлис, где начинались массовые беспорядки и творились бесчинства дезертиров, которые огромными грязными ордами бежали с Кавказского фронта на север. Рано или поздно эта многотысячная масса обозленных на весь свет людей докатится до российских просторов, и сомкнется там с другой такой же массой, пришедшей с запада. Что из всего этого выйдет, остается только догадываться. Хотя и так понятно, что ничего хорошего не ожидается. Война с врагом внешним практически окончена, и теперь начинается борьба с врагами внутренними - так всегда бывает, когда государство терпит поражение. И мою душу терзали вопросы, которые сейчас, наверняка, помимо меня задавали себе тысячи других людей. Как так случилось, что одно из мощнейших государств мира распадается на части? Что это? Стечение обстоятельств? Божья кара? Закономерный исторический процесс или заговор европейских правителей?

Как правило, это вопросы без ответов, и остаются одни голые факты. Российская империя развалилась. Бездарный царь, хороший семьянин, но отвратительный политик, отрекся от своего престола. В столице у власти находится непонятно кто. В стране полнейший бардак. Государства практически нет, а граждане империи, в первую очередь русский народ, оказались разделены на множество групп и ячеек. Город ставит себя выше деревни, заводские не понимают селян, а тыл отделяется от фронтов, которые, так же как и страна, разваливаются. Где та самая воспитанная на «души прекрасных порывах» интеллигенция? Где дававшее клятву «служить и защищать» офицерство? Где органы власти? Реальные дела никого не интересуют, все в растерянности и занимаются говорильней, а кто похитрей и активней, тот ловит рыбку в мутной воде.

Сгинула империя, и теперь каждый сам за себя. Промышленник желает получения сверхприбылей, рабочий - участия в делах завода, на котором он трудится, солдат собирается вернуться домой живым, каторжник мечтает о воле, а политик жаждет власти. Десятки партий: эсеры, что правые, что левые, меньшевики и большевики, анархисты и кадеты, трудовики и аграрии, монархисты и националисты. Каждый мнит себя самым умным и собирается взобраться на вершину властной пирамиды. И каждый знает, как обустроить Святую Русь. А когда политическая борьба ведется на территории многонационального государства, это усугубляется еще и давней враждой народов. В общем, с той Россией, которую я всегда знал, любил и уважал, наверное, придется распрощаться, ибо так, как было до отречения царя Николая Второго, уже никогда не будет.

В купе, весело переговариваясь, вошли мои попутчики, два подхорунжих из пластунской бригады генерала Букретова и есаул Савушкин из 82-й Донской особой сотни.

- Костя, посмотри! - Максим Савушкин взмахнул рукой, в которой была зажата газета.

- Что там? - присаживаясь, спросил я.

Есаул расположился напротив и, заглянув в газету, ответил:

- Пока мы на Кавказе оборону держали, в стране такие события творятся, что сам черт ногу сломит. В Питере власть захватили какие-то большевики, и правительство теперь называется Совет Народных Комиссаров. Было восстание юнкеров, которые ожидали подхода Краснова, но оно закончилось неудачей. Юнкера захватили Госбанк, гостиницу «Астория» и телефонный узел. Потом большевики загнали их по казармам и училищам, пообещали распустить, если они сдадутся. А когда юнкера сложили оружие, всех расстреляли. Представляешь, восемьсот мальчишек погибло.

- Представляю.

- Так мало того, - разошелся есаул, - Москва теперь тоже под ними.

- А что Краснов? Почему не помог юнкерам?

- Его на Пулковских высотах встретили. С ним только семьсот казаков, которые воевать не хотят, а большевики выставили десять тысяч Петроградского гарнизона, моряков и каких-то непонятных красногвардейцев.

- И все это в газете?

- Нет, - помотал Савушкин головой, - это мы у одного из телеграфистов узнали, а в газете Декреты о Мире и Земле.

Есаул передал мне газету, и глаза заскользили по строчкам. Итак, СНК - Совет Народных Комиссаров, Временное Рабочее и Крестьянское Правительство до созыва Учредительного Собрания. Состав: председатель – Ленин. Нарком иностранных дел – Троцкий. Нарком внутренних дел – Рыков. Нарком просвещения – Луначарский. Нарком труда – Шляпников. Нарком земледелия – Милютин. Нарком торговли и промышленности – Ногин. Нарком финансов - Скворцов-Степанов. Нарком по делам национальностей - Сталин. Хм! Ни одной знакомой фамилии. И только Ленин с Троцким мелькали где-то на страницах газет в связи с неудачным летним переворотом. А помимо того утвержден новый ВЦИК, постоянно действующий орган государственной власти.

Это не то. Я переворачиваю страницу и вчитываюсь в текст Декрета о Мире. Надо же, «мир без аннексий и контрибуций», и перемирие сроком на три месяца. Как же, разбежались вам немцы мир подписывать. Пока они сильней, о мире разговора не будет. Сейчас перед ними никого, Западный фронт развалился раньше нашего, Кавказского, и теперь хоть до самой Москвы иди, остановить германцев практически некому. Опять же союзники, сволочи еще те, сами себе на уме. Наверняка, рады радешеньки, что империя на ногах не устояла. Однако и жалеют, что Россия из войны выходит, ведь немцы могут свои освободившиеся силы с востока во Францию перебросить. С нашей стороны, кто честно воевал, этот Декрет мерзость, поскольку нас лишают всего, что произошло с людьми за эти три года войны. Бог с ней, с воинской славой. Но эта писулька предавала забвению смерть миллионов погибших в Великой войне. И получается, что они гибли зазря, не за Веру и Отечество, а всего лишь за бывшего царя гражданина Романова.

Следующая страница - Декрет о Земле. Отмена частной собственности на землю и ее полная национализация государством, то есть большевиками, запрет на продажу, аренду или залог, а так же конфискация инвентаря. Примерно такая же программа была у левых эсеров. Вот только они хотя бы предлагали выкупить землю, а эти раз - все наше. В итоге поддерживается община, но никак не частник. Да, дела творятся небывалые и немыслимые, и если эти Декреты начнут претворяться в жизнь, кровавой бани не избежать.

Вернув газету Савушкину, я задумался, а он спросил:

- Что на это скажешь, Костя?

- Гражданская война будет, Семен.

- Она уже идет, - есаул свернул газету вчетверо и спрятал ее в карман своей строевой шинели, на которой еще красовались старорежимные золотые погоны.

По проходу нашего купейного вагона прошелся проводник и до нас донесся его зычный бас:

- Тихорецкая! Тихорецкая!

Посмотрев на Савушкина и пластунов, я сказал:

- Вот и моя станция. Будем прощаться, казаки.

- Возьми, - быстро нацарапав химическим карандашом в блокноте свой адрес, есаул протянул мне лист бумаги. - Думаю, что еще встретимся.

- Обязательно встретимся.

Забрав листок, я накинул на себя бекешу и взял чемодан, пожал пластунам и есаулу руки, а затем направился на выход.

Жаль, встретиться с есаулом нам более не довелось. На границе Кубани и Дона, на станции Кущевская, его золотые погоны приметили солдатики из революционеров, которые стояли там, чтобы не пропускать к генералу Каледину идущих на его призыв офицеров. Они бросились на погоны есаула Савушкина, словно стая охотничьих собак на зайца. И через десять минут жизнь бравого донца, который прошел не через одну жестокую схватку, закончилась у стенки железнодорожного пакгауза...

Я вышел на перрон и сразу обратил внимание на то, как сильно и резко изменилась знакомая с детства узловая железнодорожная станция. Обветшавшие здания. Раскрошившийся грязный перрон. Выбитые двери вокзала. Куда ни посмотри, никто не работает. Местные машинисты стоят, и флегматично сплевывают себе под ноги семечки, а рядом с ними группки грязных и давно небритых солдатиков в серых шинелях без погон, будто крысы шныряют.

Ладно бы только это. Такая обстановка сейчас на каждой станции. Но вот мимо меня проходит человек, по лицу и шинели заметно, что бывший офицер. Он испуганно таращится на мои подъесаульские погоны, от греха подальше, отворачивается и скорым шагом удаляется прочь. И только казаки, прогуливающиеся неподалеку, уважительно кивают. А кое-кто и воинское приветствие отдать не ленится. Видно, что осталось в них еще что-то от старого воинского уклада.

- Костя, ты ли это!? - ко мне кидается молодой и чрезвычайно крепкий чубатый паренек лет шестнадцати.

- Мишка? - вглядевшись в лицо парня, я с трудом узнал двоюродного брата, которого не видел уже два года. - Ну, здоровяк! Вот это вымахал!

- А то! Не все вам с братьями геройствовать, - он кивнул на мой Георгий, который виднелся из-под расстегнутой бекеши, и наградное оружие. - Мне тоже славы воинской хочется, и приходится расти, чтобы вас догнать.

- Какая там слава, брат, - в этот момент тема войны мне была неприятна, и я спросил его: - Ты как здесь оказался?

Он наклонился ко мне ближе и понизил голос до шепота:

- Батя меня с Митрохой на вокзал послал, у дезертиров оружия прикупить. Говорит, времена ныне смутные, нужен пулемет. Так что, брат, не в обиду, иди за вокзал, и там нас подожди. Мы с Митрохой скоренько. У меня все договорено, а ты при погонах, и можешь продавцов спугнуть.

Раз для дела надо в стороне постоять, так и сделаю. Я обогнул здание вокзала, прошел небольшую площадь и остановился под раскидистой яблоней с поломанными ветками. Простоял на месте четверть часа, а затем показался запряженный двумя справными гнедыми коньками из хозяйства дядьки Авдея новехонький шарабан. В шарабане накидано немного лугового сена, а поверх, на широкой деревянной доске сидели двое, подгоняющий коней длинными вожжами Мишка и широкоплечий курносый парень с лицом в веселых конопушках. Это глухонемой Митроха, сирота из иногородних, которого Авдей с малолетства воспитывал.

- Садись, - Мишка остановил коней и Митроха перебрался на сено, а я, закинув серый кожаный чемодан в шарабан, подобрал полы черкески и присел рядом с братом.

- Но, залетные! - выкрикнул Мишка, и кони резвой рысью вылетели на дорогу. Налево станица Тихорецкая, а нам направо, к Терновской.

- Как все прошло? - спросил я брата.

- Отлично! Можешь посмотреть, что мы сторговали.

Повернувшись, я поворошил сено и увидел автоматическое ружье «Шош». Рядом три винтовки Мосина, а под ними пистолет, такой же, как и у меня, семизарядный «Браунинг» образца 1903 года.

- Неплохо, - хмыкнул я.

- Вот «Максим» бы домой привезти, вот цэ дило. А это так, в станице почти в каждом справном дворе имеется.

- А патроны?

- Дальше. К пулемету два диска и две сотни патронов, да к «мосинкам» триста штук, а вот «браунинг» пустой и только с одной обоймой.

К станице домчались через три с половиной часа. Мишка высадил меня у ворот нашего подворья, а сам скорее направился домой, доложиться отцу о выполненном задании и моем приезде.

Я вошел в родной двор. Здесь все, как и раньше. Крепко и нерушимо стоит большой кирпичный дом, в котором я родился и вырос, за ним сараи, амбары, сад и огород. Все печали остались позади. Тревоги где-то там, в большом мире. А на родине тишина и покой, и именно здесь, наконец-то, я получу долгожданный отдых для души и тела.

- Костя вернулся! - с этим криком из дома появилась младшая сестрица Катерина, миловидная брюнетка с большой косой, которая выскочила из дома и бросилась мне на грудь.

Следом за ней вышел батя, сухой, как бы высохший, но все еще крепкий казак, одетый по-домашнему, в серую черкеску из домотканого сукна. После гибели на Западном фронте старших братьев, Ивана и Федора, он сильно сдал. Однако слабости старался не показывать, держался молодцом и улыбался. За ним показалась мать, как и прежде, полненькая, черноглазая, в своем неизменном одеянии, длинной цветастой юбке, жакете и синей косынке.

Что было дальше? То же самое, что и у всех, кто после долгого отсутствия возвращается в семью. Баня с дороги, щедро накрытые столы, гости, родня и соседи, да расспросы про службу и земляков, с кем я мог видеться или пересекался по службе в полку.

Гости разошлись около полуночи, и за столом остались только я, дядька Авдей, здоровенный, метра под два широкоплечий казак, и батя. Можно было пойти к себе в комнату и завалиться спать. Однако у нас так не принято, и пока я не переговорил со старшим в семействе, а это дядька, до тех пор все еще не свободен. Поэтому сидели и молчали. Мать с сестрой сноровисто убрали со стола и, наконец, отец тяжко вздохнул и спросил:

- Ну что, сынку, просрали мы войну?

- Точно так, - согласился я. - Почти добили турка. Да видишь, не дали нам его до конца дожать.

- А вы, офицеры, куда смотрели!?

Отец пристукнул кулаком по столу, и встревоженная мать заглянула к нам. Однако батя успокаивающе кивнул ей, и она вновь ушла к себе.

- А что сделаешь? Ведь предатели не рядом с нами были, а в тылу. А если позади неспокойно и дома беспорядок, какая уж тут война?

- Это да, предатели оказались в тылу, - батя нахмурился еще сильней.

- Ладно, погодь, Георгий. Крайних сейчас искать не будем, - в разговор вступил Авдей. - Нечего на Костю с упреками кидаться. Он с войны живой вернулся, и то хорошо.

Батя согласно мотнул головой, а дядька развернулся ко мне и спросил:

- Ты лучше, племяш, скажи, как думаешь, что дальше будет?

- Гражданская война.

С ответом я не тянул и ответил Авдею точно так же, как и Савушкину. После чего, честно говоря, ожидал, что почти безвылазно сидевшие в своей станице вдали от крупных городов старики, скажут, что я не прав. Но они только, молча, переглянулись, и один кивнул другому.

- Вот и мы так считаем, - дядька разлил в граненые стопочки по полста грамм домашней наливочки, и сказал: - Помянем Россию-матушку. Долго наш род ей служил, а теперь, видишь, что творится. Наверное, придется казакам своим путем идти.

Мы выпили, и я задал дядьке вопрос:

- Как же мы без России теперь, дядя Авдей? Может быть, еще наладится все, загоним воров картавых и шпионов немецких под землю, да и заживем как прежде?

- Нет, Костя, - он нахмурился. - Как прежде уже никогда не будет, ты это и сам понимать должен. Побывал я давеча в Катеринодаре, поговорил с людьми солидными и по улицам походил, посмотрел на горлопанов, что на митингах с красными флагами стоят и речи двигают. Народ заводской и урла уголовная с дезертирами собрались вокруг какого-то студентика в очочках круглых. Раскрыв рты, стоят его слухають. Он им кричит, что законы долой, начальство не слушай, а все командиры-предатели и царские псы, Царя нет, Бога нет, а всех у кого что-то за душой имеется, надо давить. Потому что они енти, как же он сказал, дай бог памяти...

- Эксплуататоры? - спросил я.

- Да-да, експлуатоторы трудового народа. Тогда я и подумал, что какой же он трудовой народ, студент этот? Ведь сопляк совсем, на шее у мамки с папкой, каких-нибудь городских чиновников, сидит, и в свои восемнадцать лет ни дня не работал. Настоящему трудовому человеку некогда глотку на площади рвать, он работает, чтобы семью свою прокормить. Однако же так складно этот студентик счастливое будущее житье расписывал, что люди ему верили и даже шапки вверх подбрасывали. Так черт с ними, с иногородними и дезертирами. Потом к ним и казаки наши присоединились, говорили, что надо атаманов скинуть, все заново переделить, и настанет лучшая жизнь. Вот тогда я и решил, что с новой властью нам не по пути, а старая в силу уже никогда не войдет, одряхлела и предала свой народ. Поэтому надо самим думать, как поступать. Как и что оно дальше будет, само собой, мне неизвестно. Однако свои маслобойни, земли, пасеки, виноградники и лавки торговые, я никому отдавать не хочу. Мое это. Все потом и кровью заработано. Ради этого, чтобы мы хорошо жили, наши предки на Кубань пришли, на Кавказ ходили, и жизни свои за Отечество клали. Да и мы сами немало сделали, есть, чем гордиться. Разве я не прав?

- Прав, - согласился я с ним.

Авдей помедлил и задал самый главный для себя вопрос:

- Ты как, Костя, с нами?

- Конечно, - я пожал плечами. - Мне эта революция поперек горла, и я понимаю, что она не для нас. Опять же вы моя семья и старшие. Как скажете, так оно и будет.

- Вот и хорошо, - Авдей был удовлетворен, - а то есть у нас такие, кто с фронта пришел и теперь нашептывает казакам, что надо новую власть поддержать.

- Нет, я не из таких.

- Тогда иди и отдыхай, Костя, а как что-то потребуется, я буду знать, что всегда могу на тебя положиться.

Старики остались обсуждать дела, а я отправился на покой, и вскоре оказался в своей комнате, где за годы моего отсутствия ничего не изменилось. Закрыв глаза, я лежал на широкой кровати. Но сон не шел, и мыслями я постоянно возвращался к разговору с дядькой Авдеем. Впрочем, это для меня он дядька, а для большинства станичников Авдей Иванович, человек входящий в сотню богатейших людей Кубани. Кстати, из наших станичников он не самый богатый, но дядя всегда находился в родной станице, и люди к нему прислушивались.

Что про него можно сказать? Очень многое, но если кратко, он настоящий поборник старых казачьих традиций, который делит всех людей на две категории, своих и чужих. Ради своих Авдей пойдет на смерть, а на чужих внимания не обращает. В свое время он окончил Ярославскую военную школу, а затем Ставропольское казачье юнкерское училище. Честно служил в 1-ом Екатеринодарском Кошевого атамана Чапеги полку ККВ, воевал везде, куда судьба бросала, и имеет два Георгия. Потом в Средней Азии получил тяжкое ранение, и долгое время болтался между жизнью и смертью. С полгода его выхаживали, и Авдей поправился, хоть и остался на всю жизнь хромым. С тех пор он постоянно на родине, занимается сельским хозяйством и торговлей по всему Кубанскому Войску. Жена его умерла пять лет назад и с тех пор он вдовец, кроме Мишки у него еще трое взрослых сынов, все офицеры, и они при нем.

Да уж, ему и нам, младшей ветке семейства Черноморцев, есть что терять, если большевики и на Кубани власть возьмут. Здесь Авдей прав - кровное без борьбы отдавать нельзя. Не для того мои деды с Кавказа и Туретчины на себе мешки с добром тянули, а потом эти богатства в развитие хозяйства вкладывали, чтобы их какой-то Ленин или Бронштейн на мировую революцию разбазарили. Шиш им! Пусть попробуют взять, кровью умоются, и дело здесь не в пасеках, табунах и землях. Даже будь у меня за душой только одна шашка, конь и единственная папаха - это мое, и пока я жив, таковым оно и останется.

Впрочем, из разговора с близкими я понял, что не одинок в своих думах. Сейчас с фронтов казаки возвращаются. Правда, поздновато, агитаторы из солдатской среды успели закрепиться в наших краях. Но ничего, одна наша станица, в случае беды, четыре сотни воинов выставит. А по всему Кавказскому отделу, не один полк собрать сможем. И коль будет Бог за нас, отстоим свою землю, а нет, значит, туго нам придется.

Все! Прочь думы тяжкие. Я вернулся домой, и теперь на некоторое время можно расслабиться. И только я об этом подумал, как сразу же заснул.

Глава 4

Глава 4.

Окрестности Белгорода. Ноябрь 1917 года.

Первое серьезное полевое сражение Гражданской войны, с которого многие историки начинают отсчет кровавой мясорубки, произошло 25-го ноября 1917-го года. В этот день два батальона 1-го Ударного полка под командованием полковника Манакина, через Сумы на Белгород, продвигались по железной дороге из Могилевской ставки в Новочеркасск и подходили к станции Томаровка. Без малого полторы тысячи ударников при пятидесяти пулеметах на двух эшелонах с одной стороны. С другой большевики и все, кто к ним на тот момент примыкал. Четыреста харьковских красноармейцев и три сотни запасников, усиленная рота поляков, полтысячи балтийских матросов и революционных солдат товарища Ховрина, два бронепоезда, четыре бронеавтомобиля и большое количество пулеметов. Между противоборствующими сторонами небольшая станция и поселок.

Преимущество на стороне большевиков. Однако драться никто не хотел. В то время еще не было такого ожесточения между людьми, когда они сами рвались в бой с идеологическим противником и не брали пленных. И кто знает, если бы не приказ Антонова-Овсиенко: «Во что бы то ни стало не пропустить корниловцев на Дон», может быть, и не случилось бы этого боестолкновения. Ударники могли повернуть и обойти заслон красногвардейцев, а большевики бы этого не заметили. Но категорический приказ командующего Петроградским Военным Округом был. И комиссар 1-го Петроградского отряда революционных сводных войск, бывший прапорщик Иван Павлуновский, волею случая, оказавшийся старшим революционным командиром в Белгороде, был вынужден его выполнить.

Вот только возник вопрос, а кто будет громить ударников? Поляки Мечислава Яцкевича? Нет, им это не нужно. Одно дело в Белгороде с красным флагом ходить, родные песни про Великую независимую Польшу по пьяни петь и местное население по-тихому грабить, а другое с корниловцами драться. Тогда может быть запасники или харьковские красногвардейцы? Тоже нет. Они в большинстве своем люди спокойные и не суетливые, в атаку идти не желали и думали о грядущей демобилизации. Поэтому в распоряжении Павлуновского оставались только бронепоезда под общим командованием знаменитого матроса Железняка, да балтийцы с петроградцами. Но и тут заминка вышла. Воевать был готов только один бронированный монстр и две сотни моряков. А все остальные бойцы молодой Красной Гвардии проголосовали и решили, что первыми огонь не откроют.

Сомневаться некогда, ударники все ближе подступали к Томаровке, и Павлуновский, возглавив сводный отряд, приказал выдвинуться на станцию и вступить с корниловцами в бой. Пыхнув парами, блиндированный паровоз потянул бронепоезд и направился навстречу противнику. А спустя пару часов он выкатился на возвышенность за станцией и здесь замер. Вовремя. Два эшелона старорежимников как раз остановились напротив вокзала, и местные железнодорожники пополняли им запасы угля.

- Огонь! Круши сволочей! - по внутренней связи бронепоезда отдал команду матрос Железняк.

- Сейчас! - Откликнулся своему командиру один из лучших комендоров Балтийского флота Василий Серебряков, и первым снарядом разнес паровоз головного вражеского эшелона.

Из вагонов тут же посыпались сотни солдат в серых шинелях. После чего Серебряков перевел огонь на второй эшелон, пару снарядов влепил в теплушки, а третьим повредил последний паровоз. Основная цель была достигнута, подвижной состав корниловцев оказался выведен из строя и пришел черед станции. Тяжелые гаубичные снаряды перепахивали железнодорожное полотно, подкидывали вверх подмороженную землю, щепки, камень и людей, и корниловцам оставалось погибнуть или отступить. Однако комиссар Павлуновский приказал прекратить обстрел, а затем предложил полковнику Манакину сдаться.

Командир ударников, не будь дураком, на временное перемирие согласился и, пользуясь короткой передышкой, попробовал обойти бронепоезд, чтобы подорвать за ним пути. Хороший план, вот только Павлуновский, Ховрин и Железняк, тоже не простаки. Они сообразили, чем им грозит окружение. И погрузив на площадки бронепоезда балтийцев, отстреливаясь из пулеметов и орудий, отряд Красной Гвардии выскочил из кольца и вернулся в Белгород.

На следующий день Иван Павлуновский отправил в Петроград телеграмму:

«Отряд Корнилова, численностью до 3-4 тысяч человек с достаточным количеством пулеметов, занимает ст. Томаровку в 28 верстах от Белгорода. 25 ноября мы дали первый бой войскам Корнилова. Бой произошел у Томаровки. Результаты боя: один эшелон Корнилова разбит, другой поврежден. Наши потери: 2 убитых, 3 раненых. Потери Корнилова неизвестны, должно быть, значительны».

Это известие вызвало бурную реакцию среди верхушки большевиков. Настолько, что Лев Давидович Троцкий в газете «Известия» про бой даже статью тиснул. И там же был опубликован документ под названием «Декрет об аресте вождей гражданской войны против Революции». Но это все было где-то далеко, в столице, а события вокруг Сумской железной дороги развивались своим чередом. Ударники Манакина все же подорвали железнодорожные пути, и этим оградили себя от грозного красного бронепоезда, а большевики ждали подкреплений и повторять свою попытку разгромить корниловцев не пытались.

В итоге, на некоторое время все замерло без движения. Обе стороны отдыхали и боевые действия продолжились только 27-го ноября, когда ударники покинули Томаровку и направились к станции Сажное на железнодорожной ветке Москва-Харьков. К товарищу Павлуновскому в этот же день, ближе к вечеру, прибыла помощь, 1250 лихих севастопольских моряков Алексея Мокроусова с четырьмя трехдюймовыми орудиями и парой аэропланов...

Командир 1-го Черноморского революционного отряда, широкоплечий брюнет, как и все вокруг него, в бушлате и бескозырке, не стал ждать, пока эшелон с моряками остановится на станции Белгорода. Он спрыгнул с подножки вагона, а за ним последовали его ближайшие помощники, среди которых находился уже знакомый нам старший рулевой эсминца «Гаджибей» Василий Котов. Матросы промели своими клешами загаженный холодный перрон и напротив входа в вокзал их встретили местные командиры, комиссар Павлуновский, его товарищ Ильин-Женевский и вожак балтийских моряков Ховрин.

Большевики обменялись приветствиями, и Мокроусов спросил Павлуновского:

- Ну что, где хваленые ударники? Кого бить?

- Да черт их знает, куда они делись, - пожал плечами комиссар, худощавый тридцатилетний мужчина в офицерской фуражке и новеньком светло-коричневом тулупчике. - Вчера еще эти сволочи в Томаровке сидели, а сегодня уже никого.

- Так что же, получается, вы их упустили? - ухмыльнулся Мокроусов. - Тяму не хватило старорежимников к ногтю прижать?

Вместо Павлуновского командиру севастопольцев ответил Коля Ховрин, двадцатишестилетний балтийский моряк с суровым насупленным лицом:

- Сил маловато. Кроме моих братишек и Железняка никто драться не желает. Хорошо хоть в спину не стреляют, уже не мало.

- Значит, основная нагрузка на моих черноморцев ляжет?

- Да, - Павлуновский кивнул.

- Тогда переночуем в городе, а поутру начнем преследование.

- Нет. Надо сразу в бой.

- А что так? К чему спешка? - удивился командир черноморцев.

Белгородский комиссар посмотрел на моряков за спиной Мокроусова и сам спросил:

- Люди с тобой надежные?

- Все как один, комиссар. Не переживай, каждый предан делу революции. Можешь напрямую говорить.

- Ладно, напрямую, так напрямую. В городе неспокойно, поляков шестнадцать тысяч в одном полку, сидят в своих казармах с пулеметами и ждут, чем дело закончится. Харьковчане с запасниками разбегаются, а народ начинает нам в спину плеваться. В общем, не нужно сейчас в город входить, а то мало ли что. Вон, - Павлуновский кивнул на Ховрина, - балтийцы погуляли чуток, шороху среди местной контры навели, и как бы теперь восстания не случилось. Мы его задавим, это само собой, но сейчас главное дело - остановить ударников.

- Не дрейфь, браток, - Мокроусов оскалился. - Пока местные буржуи могут спать спокойно, а мы с балтийцами пойдем корниловцев бить. Кстати, генерал с ними?

- Слух ходил, что он в эшелоне. Но если судить по тому, что ударники дрались не очень хорошо, думаю, это ложная информация.

- Жаль, что Корнилова нет. Ну, ничего, еще пересечемся. - Мокроусов обернулся, посмотрел на вылезающих из вагонов моряков и, повысив голос, выкрикнул: - Всем назад! Продолжаем движение!

Черноморцы подчинились, нрав у Мокроусова, порой, был бешеный, рука тяжелая, а «маузер» всегда готов к применению. Командиры вернулись в эшелон и, протиснувшись между телами моряков, Василий Котов оказался на своем месте, в классном вагоне, где в окружении нескольких смеющихся матросов, словно княгиня на балу, на экспроприированном в дороге плюшевом диванчике расположилась Наташка.

- Что там? - спросила Василия подруга, кивнув на пустынный перрон вокзала.

- Эшелон следует на Томаровку, это километров сорок от города. Там высаживаемся и выдвигаемся вслед за ударниками.

- Теперь они за все ответят, - со злостью произнесла Наталья. - Кровью умоются! Гады!

Сам Котов к ударникам претензий не имел, но спорить с любимой девушкой не стал, и согласился:

- Да, умоются.

Лязгнув сцепами, вагоны дернулись, и эшелон с черноморцами проплыл мимо вокзала, а за ним окраины Белгорода, и начинался очередной отрезок пути, который закончился на окраине Томаровки. Дальше дороги не было, местные железнодорожные рабочие под охраной балтийцев и бронепоезда спешно восстанавливали порушенное корниловцами полотно. Поэтому черноморцам пришлось покидать нагретые теплушки и выходить на холодный степной грунт.

По команде Мокроусова и других командиров красной морской пехоты, увешанная ручными гранатами и перекрещенными пулеметными лентами, вооруженная винтовками и несколькими пулеметами масса чернобушлатников хлынула на землю. Моряки сразу же построилась в походные колонны и, сопровождаемые разведчиками Ховрина, двинулись по следам не желавших сдаваться золотопогонников. Сил у отдохнувших в дороге черноморцев хватало, и шли они ходко. След бегущих корниловцев был виден четко, и моряки прошагали почти всю ночь без больших остановок.

Под утро бойцы 1-го Черноморского революционного отряда сделали привал в одном из больших поселений, до полудня передохнули и снова пошли. Но в этот раз они двигались недолго, до тех пор, пока в одном из хуторов на пути, по ним не начали стрелять. Неожиданно из крайней покосившейся хатки раздалось несколько винтовочных выстрелов, и двое идущих впереди моряков свалились наземь и окрасили серую стылую землю алой кровью.

- Убили! - разнесся чей-то истошный крик.

- В цепь, мать вашу! - тут же последовала команда Мокроусова.

Моряки растеклись вдоль околицы, и передовой отряд, полторы сотни матросов с «Гаджибея» и «Гангута», которыми командовал Котов, первым начал наступление на хутор. Снова из хатки защелкали выстрелы, и еще один моряк погиб от пули закрепившихся в хилом глинобитном укрытии контрреволюционеров.

Матросы залегли. Василий при этом оглянулся на припавшую к земле с небольшим «браунингом» в руке Наталью, и почему-то подумал, что здесь и сейчас в своем жакете она выглядит нелепо и не к месту, а затем он удобней перехватил винтовку и поднялся во весь рост.

- Братва! За мной! - выкрикнул он.

- А-а-а! - поддержали его моряки.

Черной волной матросы нахлынули на хутор. И сразу же в окна, из которых велась стрельба, полетело несколько гранат. Взрывы почти обвалили постройку. Но она устояла, и с винтовкой наизготовку Котов первым ворвался внутрь.

На полу скромного саманного жилища, посеченные многочисленными осколками, находились мертвые люди, примерно два десятка. Они были одеты в гимнастерки и почти все лежали на раскиданных по хате шинелях. Многие из убитых были в окровавленных бинтах, и Василий понял, что его браточки только что прикончили оставленных на хуторе при отступлении раненых корниловцев. Видимо, ударники решили не сдаваться и оказать сопротивление матросам, за что и поплатились. Не стали бы стрелять, глядишь, остались бы жить.

В других хатах на хуторе при обыске обнаружили еще три десятка раненых ударников, но эти не сопротивлялись, и их не тронули, хотя помощи не оказывали, согнали в один из хлевов и заперли вместе с коровами местных жителей. Пока суть, да дело, наступила ночь, и черноморцы расположились на ночлег. А командиры допросили пленных и узнали, что основные силы полковника Манакина сейчас находятся в деревне Крапивное, в нескольких верстах от хутора.

- Атакуем утром! - решил Мокроусов.

Вожаки матросов командира поддержали. Никому не хотелось бродить по замерзшей степи и полям. Каждый черноморец вспоминал теплый кубрик своего корабля и думал о том, что скорей бы все это закончилось. Разгромить ударников, затем Каледина, и по домам.

Ночью прибыли балтийцы Коли Ховрина и с ними разгруженная в Томаровке батарея трехдюймовок, которой командовал любитель пострелять из больших калибров главный комендор бронепоезда товарища Железняка неугомонный Василий Серебряков. Матросы переночевали, встали задолго до рассвета, перекусили салом и оставленной с вечера кашей, а потом снова вышли на след противника.

Шесть с половиной верст до Крапивного черноморцы отмахали на одном дыхании. Сосредоточились метрах в четырехстах от деревни, и по цепочке к Котову пришла команда Мокроусова:

- Атака! Молча! При первых выстрелах «полундра»!

- Пошли!

Василий встал и мерным шагом, пересекая вспаханное по осени поле, двинулся в сторону кострового огонька, вокруг которого, наверняка, находились караульные ударники. Справа и слева от старшего рулевого поднимались его товарищи, а позади он слышал прерывистое дыхание Натальи. При мысли о девушке по его сердцу прокатилась волна тепла, но он заставил себя сосредоточиться на предстоящем деле, и продолжал шагать. Впереди были еще не почуявшие противника корниловцы, и его задача сделать так, чтобы никто из них не добрался к Каледину. И только он подумал об этом, как от костра, у которого грелся враг, засверкали вспышки выстрелов. Засвистели пули, а затем из глубоких предутренних сумерек донеслись первые стоны и ругательства раненых моряков.

- Не останавливаться! - скомандовал Котов. – Вперед, братишки! За революцию!

Слева от него рев Мокроусова:

- Амба контрикам! Полундра!

- Полундра! - во всю мощь своих легких поддержал его Котов, и с шага перешел на бег.

Живым людским потоком черные бушлаты в черноте ночи накатились на Крапивное. Но ударники встретили матросов пулеметами и на краткий миг атака захлебнулась. Однако снова «Полундра!» Мокроусова, и этот клич поднимает моряков и кидает их на врага. Летят в дома и хатки десятки ручных гранат, которые никто не экономит, и затыкаются пулеметные гнезда корниловцев. А тут еще и батарея трехдюймовок за околицей заговорила, да так удачно, что с первых же залпов накрыла центр деревни, где находились основные силы золотопогонников.

- Даешь!

- Полундра!

- Круши!

Многоголосая и опьяненная боем толпа моряков с винтовками наперевес понеслась по улочкам. Они продолжали метать в дома гранаты, вламывались в них и под шум из истошных криков, отборного мата, лязг металла, выстрелы и взрывы, сломили оборону испытанных войной ударников бывшего Западного фронта. Корниловцы не выдержали натиска, и многие попытались сдаться. Однако в этот день никто их капитуляцию не принимал. За пару часов боя моряки потеряли два десятка убитыми и почти сотню ранеными. Поэтому ожесточение было велико, и старорежимников уничтожали без всякой жалости.

К полудню 29-го ноября все закончилось. Батальоны 1-го Ударного полка перестали существовать. Приказ Антонова-Овсиенко был выполнен, корниловцы на Дон не попали. Однако не все для революционных моряков прошло гладко. Полковник Манакин отсутствовал, большинство офицеров еще с вечера, возглавив небольшие группы солдат, разошлись по окрестностям и, несмотря на то, что основные силы противника потерпели поражение, Алексей Мокроусов результатами боя был недоволен. Поэтому морякам пришлось еще несколько дней таскаться по всем населенным пунктам вокруг Крапивного и вести поиск корниловских недобитков.

Таковы были итоги первого полевого сражения Гражданской войны в России. А что касательно Василия Котова, для него все сложилось неплохо. Он не был ранен, хотя шел в первой волне атаки, и из трофеев смог добыть для Натальи кожанку на меху, какие носили летчики. Девушка обновке была рада. И лишь одно обстоятельство омрачало веселый настрой Котова. Это ранение верного дружка Андрюхи Ловчина, который схлопотал пулю в кисть левой руки. По этой причине земляк вместе с убитыми в бою черноморцами и другими ранеными моряками из отряда Мокроусова, в сопровождении сотни бойцов, возвращался в Севастополь.

Глава 5

Глава 5.

Кубань. Декабрь 1917 года.

Вот я и вернулся домой, что характерно, живым и почти здоровым. Это ли не счастье? Живи в радость и надейся на лучшее. Однако долго бить баклуши и вылеживать бока мне не дали, и уже через неделю каждый день начинался с хозяйственных забот. Только встал, и за работу, вникать в дела и помогать отцу, то в одно место надо съездить и что-то проверить, то в другое. Честно говоря, отвык от этого, да и раньше не любил такие заботы. Но теперь подобное времяпрепровождение почитал за отдых, и так летели дни за днями. Пока светло труд, а ночью гулянки с девками молодыми и вдовушками, коих после войны в станице немало осталось.

В общем, жил и радовался, до той поры, пока отец с Авдеем не решили, что хватит, отдохнул молодой подъесаул, и вызвали меня на разговор.

- Костя, - первым заговорил дядька, - завтра через Тихорецкую эшелон с твоим полком проходить будет. Так что поезжай, и с офицерами погутарь. Надо узнать, каков настрой среди казаков и на чью сторону они встанут, когда большевики начнут в свои руки власть брать.

- Хорошо. Но я не один поеду. С собой десяток казаков из однополчан возьму.

- Добро. Так и сделай. Тем более на станции сейчас остатки двух солдатских полков расквартированы, а ты ведь, наверное, при погонах поедешь.

- Конечно.

- Будьте осторожны и, если какая заваруха начнется, отходите на станицу.

- Кто же меня тронет, когда на станции родной полк? - я беспечно усмехнулся.

- И все же, будь настороже.

- Понял. Буду остерегаться...

Утром следующего дня я и десяток казаков, из тех, кто ранее служил в 1-ом Кавказском полку, в основном урядники на добрых строевых конях, по форме и при оружии, въехали на станцию Тихорецкая. Прошел месяц, с тех пор, как из этого места я отправился домой, и обстановка на станции ухудшилась. Разумеется, на наш взгляд, казачий. Слово местной власти, которая при Временном Правительстве была, ничего уже не значило, поскольку теперь все решали какие-то Солдатские Комитеты и военно-революционные трибуналы. Казаков не видать, а проживающие на станции люди чересчур напряжены и на улицу старались без нужды не выходить. Число солдат возросло в несколько раз, они стали еще более нахальны, агрессивны и развязны, и смогли либо запугать местных жителей, либо привлечь их на свою сторону. И пусть в Тихорецкой не полнокровные подразделения, а всего лишь остатки Бакинского и Кубинского пехотных полков из 39-й дивизии, которая находилась на Кавказском фронте, но и этих человек пятьсот наберется. Худо-бедно, а усиленный батальон. Поэтому чуяли солдатики свою силу и считали, что они здесь хозяева. Следовательно, могут у нас свои порядки устанавливать.

И вот едем мы через станцию в сторону железнодорожного вокзала, а в спину нам злобное шипение:

- Сволочь золотопогонная!

- Опричники царские!

- Недобитки казацкие!

- Гады!

Пара казаков, услышав это, хотела наглецов нагайками отходить, но я их придержал:

- Отставить! Поздно за нагайки хвататься, казаки, тут и шашка не поможет, а вот пулемет в самый раз будет. На провокации не поддаваться, но всем быть наготове и если только кто на нас попытается напасть, бейте вражин насмерть.

Отозвались урядники:

- Понятно!

- Сделаем!

Сам я думал, что все обойдется, и никто не посмеет поднять на нас руку или как-то задержать, но я ошибался. Перед самым вокзалом, как раз возле той яблони, под которой не так давно я ожидал Мишку и Митроху, дорогу нам преградила группа солдат. Все на одно лицо, словно братья, испитые морды, шинели без погон, а в руках грязные и давно не чищеные винтовки.

Толпа животных, лишь внешне похожих людей, объединенная ненавистью к казакам и нашему внешнему старорежимному виду, угрюмо сопела, ворочалась, отхаркивалась желтыми плевками на брусчатку и преграждала путь к вокзалу. Однако вскоре вперед вышел главный. Небольшого росточка смуглый брюнет в офицерском пальто зеленоватого оттенка, с красным бантом на груди, выглядывающим из новенькой кожаной кобуры «наганом» и шашкой, ремень которой по-простому перекинут через плечо. За ним показался телохранитель, а может быть помощник, проживающий в станице Тифлисская штабс-капитан из иногородних. Одет он был точно так же, как и главный, а во взгляде чистая и незамутненная ненависть.

- Комиссар Бакинского пехотного полка Одарюк, - представился старший. - Кто вы и что здесь делаете?

- Подъесаул 1-го Кавказского казачьего полка Черноморец, - ответил я. - Прибыл с казаками станицы Терновская для встречи эшелона с личным составом нашего полка.

- Снимите погоны, сдайте оружие и можете пройти на перрон, - Одарюк положил ладонь на кобуру и отщелкнул клапан.

- А если мы этого не сделаем? - усмехнулся я и повернулся к казакам: - Вы смотрите, хлопцы, який недомэрок храбрец. Может быть, постегать его хворостиной, как дитятю неразумную?

Казаки засмеялись обидным для комиссара и солдат смехом.

- Если вы не выполните требование революционного комитета, полномочным представителем которого я являюсь, то...

- То что, - прерывая его, я кивнул на перрон вокзала, к которому подходил эшелон с казаками моего родного полка, - попробуешь нас задержать? Давай, комиссар! Рискни! Крови хочешь?! Стрельбы?! Твои начальники тебя за это по голове не погладят! Оно тебе надо – смуту на станции устраивать?!

Одарюк оглянулся назад, зло сплюнул и махнул рукой вглубь станции:

- Пошли отсюда, товарищи!

Солдаты, комиссар и бывший штабс-капитан покинули площадь, а мы направились к эшелону, который должен был стоять здесь только двадцать минут, а после этого продолжит путь к станции Кавказская. Оглядываюсь, перрон абсолютно пуст, никого, ни солдат, расквартированных в Тихорецкой, ни машинистов, ни праздных зевак. Всех словно ветром сдуло.

Из теплушек появляются офицеры, а живущие в окрестных станицах рядовые казаки начинают скидывать с вагонов для перевозки лошадей деревянные помосты, и сводить по ним коней. Это непорядок, не по уставу и не по полковым правилам. Положено, чтобы личный состав сопроводил знамена и полковые регалии в Кавказскую, где находится штаб отдела. Там должно состояться торжественное построение, молебен, и после этого полковые святыни сдаются в местную церковь. Так заведено. И только после этого казаки, вернувшиеся с войны, расходятся по домам. Однако все не так, как обычно. Казаки не хотели слушать офицеров и не желали терять двое суток на путешествие в Кавказскую, а мечтали только об одном, скорейшем возвращении домой. А что еще более непривычно, никто их не задерживал и не одергивал. Офицеры стояли в стороне, курили и смотрели на действия рядовых, словно так и надо.

Пока была стоянка, я переговорил с боевыми товарищами и узнал о событиях в глубине России и Финляндии, где последние месяцы находился наш полк. После чего в Кавказскую решил не ехать. Есть задача важней и основная - соблюсти хоть какие-то приличия и привести станичников в Терновскую строем.

- Здорово, браты! - выкрикнул я, подъезжая к казакам.

В ответ неразборчивое бурчанье и только три-четыре человека поприветствовали меня как положено.

- Что станичники, домой направляемся?

Ответы вразнобой:

- Да!

- Хватит, отвоевались!

- Пора по хатам!

- Штыки в землю!

- Да пошло оно все!

Я повернул взятого с отцовской конюшни вороного жеребчика, и спросил:

- Так что же вы, браты? Неужели в родную станицу, словно бродяги вернетесь?

Тишина. Все замерли, и я повысил голос:

- Надеть погоны! Становись в походный порядок! Покажем отцам и дедам, что мы честные казаки, а не шелупонь подзаборная!

- Да, что там... - протянул кто-то из казаков.

- А ништо. Ты домой едешь, а там жинка и детки. Кого они хотят увидеть, справного казака, али грязного дядьку, с поражением домой вернувшегося? Надеть погоны!

Вот здесь меня послушались. Как один, казаки достали из походных вьюков погоны, которые никто не выкинул. А спустя несколько минут, когда паровоз, пыхнув паром, потянул эшелон с полком на Кавказскую, во главе сотни вооруженных всадников я проходил по станции. Жмущиеся к домам солдаты посматривали на нас с опаской, а в одном из окон я заметил Одарюка, который через приоткрытую занавеску наблюдал за прохождением нашей колонны и, наверняка, скрипел от злости зубами.

Эх, знай наших! И повернувшись к казакам, я оглядел их приободрившиеся лица, и громко спросил:

- А что, казаки, споем нашу полковую, которую в 14-м году отец Константин на Туретчине сочинил?

- Споем! - откликается сразу несколько человек.

- Запевай! - команда слышна всем и спустя мгновение над станцией разносится сочиненная три года назад нашим полковым священником Константином Образцовым песня:

«Ты Кубань ли наша родина,

Вековой наш богатырь!

Многоводная, раздольная,

Разлилась ты вдаль и вширь!

Из далеких стран полуденных,

Из турецкой стороны

Бьют челом тебе, родимая,

Твои верные сыны.

О тебе здесь вспоминаючи,

Песню дружно мы поём,

Про твои станицы вольные,

Про родной отцовский дом.

О тебе здесь вспоминаючи,

Как о матери родной,

На врага, на басурманина,

Мы идём на смертный бой.

О тебе здесь вспоминаючи,

За тебя ль не постоять,

За твою ли славу старую,

Жизнь свою ли не отдать?

Мы, как дань свою покорную,

От прославленных знамён,

Шлём тебе, Кубань родимая,

До сырой земли поклон».

С песней, от которой в окнах стекла подрагивали, мы прошли невеликую узловую станцию Тихорецкая, и уже к вечеру были в родной станице, в которую мной загодя был послан гонец с известием о прибытии казаков. Терновская встречала своих воинов как положено, хлебом-солью, звоном колоколов и радостными лицами дождавшихся своих мужей жен. Хороший тогда был день и замечательный праздник случился. Последний праздник перед началом моей собственной Гражданской войны.

Глава 6

Глава 6.

Севастополь. Декабрь 1917 года.

Бойцы 1-го Черноморского революционного отряда вернулись в Севастополь десятого декабря. Они доставили в город тела восемнадцати матросов, которые погибли в боях с колчаковцами, и по этому поводу на кладбище был проведен митинг. Один за другим бойцы из отряда Мокроусова поднимались на грубо сколоченную трибуну, клялись отомстить за павших товарищей и призывали перебить еще не разбежавшихся с флота офицеров. Всех до единого. Без жалости. Однако в тот день кровопролития не произошло. Представители Севастопольского Совета запретили трогать бывших царских холуев и сделали все возможное, чтобы утихомирить разгоряченных мокроусовцев. Разумеется, революционных матросов это не устроило, но пока они смирились и разбрелись по своим кораблям.

Обозленный и недовольный мягкотелостью Совета раненый в кисть Андрей Ловчин, которому только чудом полевые коновалы не ампутировали левую руку, с двумя товарищами вернулся на родной «Гаджибей». Здесь в основном матросском кубрике вместе с братишками он решили провести свой собственный митинг. Вот только сразу собрать экипаж не получилось. Большая часть авторитетных матросов эсминца во главе с унтер-офицером Зборовским гуляла в городе, и вернуться они должны были только следующим утром. В связи с этим сбор команды решили перенести, и пока можно было отдохнуть.

Сигнальщик посетил камбуз, отужинал гречневой кашей с мясом и вернулся в кубрик. Не раздеваясь, он прилег на свое законное место. Спрятал под одеяло трофейный «наган», тот самый, пуля из которого нанесла ему увечье и пристроил на грудь перевязанную руку. После чего Андрей вслушался в монотонную размеренную речь молодого матроса Ильи Петренко, который вслух для неграмотных моряков последнего набора читал очередную прокламацию.

- Выдержки из речи товарища Ленина на Всероссийском Съезде Военного Флота 22-го ноября 1917-го года. - Петренко прокашлялся, и продолжил: - Нас осыпают градом обвинений, что мы действуем террором и насилием, но мы относимся к этим выпадам спокойно. Мы говорим: мы не анархисты, мы сторонники государства. Да, но государство капиталистическое должно быть разрушено, власть капиталистическая должна быть уничтожена. Наша задача строить новое государство, государство социалистическое. В этом направлении мы будем неустанно работать, и никакие препятствия нас не устрашат и не остановят. Уже первые шаги нового правительства дали доказательство этому. Но переход к новому строю процесс чрезвычайно сложный, и для облегчения этого перехода необходима твердая государственная власть. До сих пор власть находилась в руках монархов и ставленников буржуазии. Все их усилия и вся их политика направлялись на то, чтобы принуждать народные массы. Мы же говорим: нужна твердая власть, нужно насилие и принуждение, но мы его направим против кучки капиталистов, против класса буржуазии. С нашей стороны всегда последуют меры принуждения в ответ на попытки - безумные, безнадежные попытки сопротивляться Советской власти. И во всех этих случаях ответственность за это падет на сопротивляющихся.

Петренко прервался и обратился к Ловчину, с которого старался во всем брать пример:

- Андрей, что скажешь насчет этой речи?

Ловчин осторожно повернулся на бок и посмотрел на моряков. Они глядели на него словно на вернувшегося с поля боя бывалого ветерана, слово которого имеет вес и силу. Братишки ждали ответа, и Андрей его дал:

- Правильно мужик говорит. Давить надо контру. Словно сорняк ее выбивать. Сотни лет нас помещики и их прислужники к земле гнули, под ярмо загоняли. А теперь мы за все отыграемся, и свое государство построим. Не будет у нас с капиталистами, дворянчиками и офицериками мира. Никогда. А все потому, что разные мы. Должен победить кто-то один, кто другую сторону под себя подомнет. Без этого никак. Вы, ребята, ладно, на флоте недавно, а я здесь уже три года, четвертый пошел, и все обиды от золотопогонников помню. Я не забыл как меня, за не восторженное отношение к царю-батюшке по приказу нашего командира унтера кусками швартовных концов избивали. И как я в карцере на хлебе и воде две недели сидел. А когда отец помер, и я на его могилку поехать хотел, вместо краткого отпуска меня, за дерзкую просьбу, на десять суток в трюм кинули, под пайолы, масло ветошью вычерпывать. И теперь я должен офицерам все простить, и признать их за равных? Нет уж, они свое получат. Точно так же, как и тот гад, который в меня шмальнул.

- Так и с кем нам теперь быть? Меньшевики одно говорят, эсеры другое, а большевики третье. За кем правда?

- Мы за большевиков и за Ленина, который верно сказал, что сейчас необходимы террор и насилие. Вы были на кладбище?

- Да, - подтвердил Петренко.

- Значит, видели, что происходило. Севастопольский Совет, где эсеры с меньшевиками засели, запрещает контру давить. А большевик Пожаров, наоборот, за нас, за матросов. Свой человек и программа у его партии верная.

На слова Андрея матросы согласно закивали. В кубрике повисла тревожная тишина и, видимо, чтобы развеять ее, Илья перевел разговор на другую тему:

- А где твоя гармонь, Андрей?

- Браточкам из отряда отдал. Мне она теперь без надобности. Играть одной рукой не получится, а им в самый раз. Как отобьют у казачков и корниловцев Ростов, так и сыграют на похоронах Корнилова и Каледина.

- Да-а-а… - протянул молодой матрос, - а хорошо ты наяривал, особенно «Яблочко».

- Ша! Не трави душу - оборвал его Ловчин.

После чего Андрей повернулся на другой бок и постарался заснуть. Но сон долго не шел, на сердце у него было неспокойно, и оно переполнялось злобой к золотопогонной сволочи, которая продолжает расхаживать по Севастополю. И чтобы отвлечься, невольно, он опять прислушивался к Петренко, который продолжал читать выдержки из речи товарища Ленина:

- Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов принял декрет о земле, в котором большевики целиком воспроизводят принципы, указанные в крестьянских наказах. В этом сказалось отступление от программы социал-демократов, ибо наказы соответствуют духу программы эсеров. Однако это же служит доказательством, что народная власть не хотела навязывать своей воли народу, а стремилась идти навстречу ей. И как бы ни разрешился земельный вопрос, какая бы программа ни легла в основу осуществления перехода земли к крестьянам, - это не составит помехи для прочного союза крестьян и рабочих. Важно лишь то, что если крестьяне веками упорно добиваются отмены собственности на землю, то она должна быть отменена. Поэтому, указав далее на то, что с вопросом земельным тесно переплетен вопрос о промышленности, большевики говорят, что наряду с аграрной революцией должна произойти коренная ломка капиталистических отношений. Развитие русской революции показало, что политика рабского соглашательства с помещиками и капиталистами разлетелась, как мыльный пузырь. Господствовать должна воля большинства; эту волю большинства и проведет союз трудящихся, честная коалиция рабочих и крестьян, на основе общих интересов.

«Прав Ленин, - подумал Ловчин, - верно все говорит. Земля крестьянам, а фабрики рабочим. Все должно быть по справедливости».

С этой мыслью он провалился в глубокий и спокойный сон...

Разбудили Андрея следующим утром, вернувшиеся из города братишки. Был собран общекорабельный митинг, и на нем моряки постановили арестовать офицеров эсминца «Гаджибей», которых оставалось всего семь человек. Но кто-то предупредил о митинге Севастопольский Совет. После чего на корабле появились его представители, три матроса с «Екатерины Второй», эсеры, и они снова запретили трогать офицеров. Видите ли, эсминец один из немногих боевых кораблей Черноморского флота, который может в любой момент выйти в море. Следовательно, трогать командный состав на нем нельзя.

Снова матросы 1-го Черноморского революционного отряда утерлись, хотя высказались в адрес меньшевиков и эсеров, без стеснения. За малым дело не дошло до стрельбы, а закончилось все тем, что Ловчин с братишками собрал верных товарищей с других кораблей и вышел в город.

Первым делом, моряки вломились на заседание Севастопольского Совета. И Андрей от имени всего отряда Мокроусова и дерущихся против контрреволюции военных моряков заявил, что отныне не признает власть Совета, так как он скомпрометировал себя перед флотом и горожанами. Далее пришла очередь эсеров и меньшевиков утереться. Серьезных сил чтобы противостоять разгоряченным морякам у них не было и, не смея возразить решительно настроенным бойцам, они затихли.

Ловчину и мокроусовцам вместе с унтер-офицером Зборовским, которых исподволь подстрекал Пожаров, это и было нужно. На следующий день, временно позабыв про офицеров с «Гаджибея», они отправились арестовывать командующего флотом контр-адмирала Немитца (настоящая фамилия Биберштейн). Однако тот выехал в срочную командировку в Петроград. И дабы сразу все разъяснить, стоит сказать, что никакой командировки не было. Командующий просто-напросто бросил на произвол судьбы Черноморский флот и офицеров, собрал все самое ценное, что имел, а имел он немало, и сбежал.

Ничего, матросы особо не расстроились. Они опустошили найденные на квартире контр-адмирала водочные запасы, пощупали молоденьких разбитных горничных и разбрелись по городу вершить правосудие. Моряки бродили по улицам, пили разбавленный спирт и нюхали кокаин, колошматили и арестовывали любого офицера, который им не нравился. И в течение только этого дня было избито и отправлено в тюрьму около двадцати человек.

Вакханалия набирала обороты. К мокроусовцам присоединялись матросы из «нейтральных» экипажей и уголовники. И новые арестанты заполнили камеры тюремных казематов. В частности, требующие от своей команды дисциплины офицеры подводной лодки «Гагра» и лейтенант крейсера «Прут» Прокофьев, который ножом резал непомерно расшитые клеши матросов. Клеши - это святое. Команда крейсера обозвала лейтенанта «кровожадным животным» и сдала его своим товарищам матросам, а позже офицера расстреляли. В общем, еще один день по городу бродили вооруженные шайки воинственно настроенных моряков, и унять их было некому.

Наступило 15-е декабря. Под вечер Ловчин и Зборовский, подпив, вспомнили про офицеров родного эсминца, и вскоре пятеро из них и командир «Гаджибея», давний недруг сигнальщика капитан второго ранга Пышнов, были арестованы. Как водится, бывшим золотопогонникам, ныне потенциальным контрреволюционерам, всыпали по первое число и пустили юшку, а затем препроводили их в тюрьму. Однако еще в полдень чья-то «умная» голова в Севастопольском Совете решила, что если запретить принимать арестованных, бесчинства и самосуды прекратятся. И когда избитых офицеров с «Гаджибея» приволокли для сдачи, тюремщики, кстати сказать, те же самые, что несли службу при проклятом царском режиме, принимать их отказались.

Возмущенные матросы покинули здание тюрьмы и Ловчин, обернувшись к Зборовскому, крупному усатому мужику в распахнутом на груди бушлате, спросил:

- Что будем делать?

Бывший унтер-офицер, пошатываясь и петляя, приблизился к Андрею и наклонился к нему. Он дыхнул в его лицо тяжким перегаром, а потом прошептал:

- Назад сдавать нельзя. Тянем «драконов» на Малашку и там кончаем.

По телу Ловчина прошла дрожь, убийство пока еще претило ему. Но он понимал, что Зборовский прав. Поэтому Андрей согласился с ним:

- Так и поступим. Ради революции мы обязаны довести дело до конца.

К этому времени наступила ночь. Офицеров с «Гаджибея» потянули на Малахов курган, место русской воинской славы. По пути к матросам эсминца присоединилось еще несколько групп моряков, которые вели своих начальников в тюрьму. И спустя час на одной из полян знаменитого на всю Россию кургана собралось до полусотни матросов и два десятка офицеров.

Революционные моряки вытащили на открытое пространство первых связанных и избитых пленников. Будто на заказ, из-за косматых зимних туч выглянула яркая луна, которая осветила пространство вокруг бледным призрачным светом. Тускло блестели бляхи на матросских ремнях и винтовки в сильных руках. И многим в этот момент стало не по себе, слишком все происходящее напоминало непристойную сатанинскую оргию. После чего кто-то из военных моряков даже попробовал уйти с места предстоящей казни. Но таких было немного, и их остановили.

Следовало начинать. Однако как правильно провести расстрел никто из матросов не знал, соответствующего опыта пока еще не было. Требовался первый шаг, пример, и начал Зборовский, который приблизился к кавторангу Пышнову и, наградив его крепкой затрещиной, громко спросил бывшего командира:

- Ну что, «дракон», замыслил предать революцию, да не вышло у тебя ничего?

Пышнов, среднего роста мужчина в порванном кителе с резкими чертами лица, после удара согнулся. Но он быстро распрямился, вскинул окровавленную голову и ответил:

- Ни я, ни офицеры «Гаджибея», не замышляли измены. Мы служим не партиям, а России. Поэтому всегда до конца исполняли свой долг.

- Заткнись, шкура! - выкрикнул Зборовский, и снова ударил командира эсминца по лицу. - Ложь! Все ложь!

- Хватит лясы точить, - прерывая избиение Пышнова, произнес Ловчин. - Давай кончать контриков.

- Да, пора.

Зборовский отошел от офицеров, срыгнул на землю, а затем встал рядом с Андреем и еще несколькими матросами с «Гаджибея». У Ловчина и унтера были пистолеты, у остальных винтовки. Надо продолжить действие. Но Зборовский почему-то замялся и замолчал. По этой причине расстрел возглавил Ловчин:

- По врагам революции, - поднимая трофейный «наган» на уровень головы, скомандовал он. - Пли!

Бах! Бах! Бах! Выстрелы один за другим разорвали ночную тишину Малахова кургана. Свинец впился в тела приговоренных к смерти людей, и они один за другим повалились на сухую пожелтевшую траву.

- Вот и все, - убирая пистолет в кобуру, с каким-то облегчением, сказал Зборровский и, повернувшись к матросам других экипажей, выкрикнул: - Чего стоите? Ваша очередь! Бей «драконов» без всякой жалости!

Офицеров, которые, что поразительно, не пытались оказать никакого сопротивления, группами по два-три человека выводили на поляну. Здесь еще раз, напоследок, избивали, а потом расстреливали.

В эту ночь на Малаховом кургане погибли вице-адмирал Павел Новицкий, председатель военно-морского суда генерал-лейтенант Юлий Кетриц, начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Митрофан Каськов, адмирал Александров, командир «Ориона» капитан первого ранга Свиньин и другие офицеры. У каждого смерть была своя. Но особенно сильно матросы издевались над престарелым Новицким, которого разбил паралич. Контр-адмирала кололи штыками и долго пинали ногами. А пытавшемуся закрыть его своим телом Александрову прикладами вышибли зубы, и только после этого пристрелили.

Наступил рассвет. Часть трупов осталась на Малаховом кургане, а некоторых убитых спустили к причалам и сбросили в море. Революционные матросы собрались в единую дружную массу опьяневших от крови хищников, и двинулись в Морское Собрание на митинг. Они хотели посчитаться с эсерами, и подбить братву на драку с ними. Однако большая часть мягкотелых соглашателей и подпевал царского режима попряталась по темным закоулкам или прикрылась авторитетом большевиков, которых разгулявшиеся братишки хотя бы немного, но уважали. Поэтому бойня не произошла.

В итоге к концу дня на митинге был организован Временный военно-революционный комитет из двадцати человек, из них восемнадцать большевиков и двое эсеров. Главой этого органа управления, естественно, стал большевик по фамилии Гавен. Коммунисты воспользовались беспорядками в городе и смятением среди членов всех политических партий, и окончательно перехватили власть. Сначала создали ВВРК, а затем подчинили себе Севастопольский Совет. Тактика проверенная и безотказная, на первом этапе провокация, затем беспорядки и шухер, а потом на этой волне захват всех руководящих постов в городе. Однако, несмотря на то, что большевики достигли своей цели, чтобы остановить разбушевавшихся матросов сил им не хватало, а может быть пока они этого не хотели. И раз так, то расстрелы офицеров продолжились.

Обезображенные лица людей, кровь, стоны, грязь, перегар, ледяная водка, холод и пронизывающий ветер, который пробирал до костей. Таким запомнились Андрею Ловчину дни с пятнадцатого по двадцать второе декабря. Все это время ни он, ни его братки, практически не спали. Словно всесокрушающий ураган они носились по Севастополю и кончали ненавистных «драконов», царских чиновников и даже священнослужителей, которые безропотно принимали смерть. Один день был похож на другой, и лица убитых сливались в единую окровавленную маску. И единственный из всех офицеров, чью гибель Ловчин запомнил в деталях, был капитан первого ранга Климов. Он не отдался на милость матросов, а попытался бороться. «Дракон» сбил с ног одного из братков, побежал к морю и бросился в холодную воду Севастопольской бухты. Боевой офицер не желал умирать, словно баран на бойне, а попытался доплыть до кораблей родной Минной бригады, где его могли защитить экипажи кораблей. Однако судьба ему не улыбнулась. Ловчин с товарищами на шлюпке быстро догнали беглеца. Матросы оглушили офицера веслами, выволокли на берег и уже здесь убили.

Страх, липкий и мерзкий, постыдное чувство, поселился в душах коренных севастопольцев, чиновников и офицеров. Никто из них не знал, будет ли жив завтра, и не попадет ли под горячую руку пьяной матросской братии как сочувствующий контрреволюции. Поэтому некоторые бежали в Симферополь или спрятались в укромных местах, а многие искали защиты у новой власти и та, наконец-то, решила немного прижать мокроусовцев и присоединившихся к ним уркаганов.

В город выдвинулись верные большевикам вооруженные отряды, которые взяли под охрану несколько центральных улиц на Южной стороне. Красногвардейцы стали останавливать группы пьяных матросов и, без хамства, приглашать вожаков вольных ватаг в Морское Собрание на встречу с Николаем Пожаровым.

Волна насилия на время стихла. Лидеры матросов, два десятка хорошо вооруженных головорезов, собрались в большом зале Морского Собрания. Некоторые закурили, другие выпили водки, а пара человек нюхнула кокаин. Настроение у всех было приподнятое, бунтари получили, что хотели, прижали проклятых «драконов» и царских холуев. Поэтому они были готовы к продолжению своего «святого революционного долга», как каждый его понимал. Однако большевики собирались прекратить террор.

В центр зала вышел Пожаров, который оглядел моряков и сказал, как выстрелил, резко и хлестко:

- Хватит, братва!

- Чего хватит? - спросил его Зборовский.

- Гулять, - усмехнулся Пожаров. - Золотопогонников почикали достаточно. Теперь пора за иных врагов браться.

- Ты про Дон и Каледина? - выдохнув папиросный дымок, поинтересовался развалившийся в порезанном ножами кресле Ловчин.

- Не только. Есть враг и поближе. В Симферополе создан «Штаб крымских войск», где командуют контрреволюционеры, царский полковник Макухин и глава крымских меньшевиков Борисов. Подчиняются они татарскому националисту Джафару Сайдаметову. День ото дня их силы увеличиваются, и уже сейчас у этих самостийников Крымская кавалерийская бригада в полторы тысячи сабель с артиллерией, боевики исламистской организации «Тан», а это тысяча штыков, и 1-й Мусульманский Крымский стрелковый полк «Уриет», еще тысяча бойцов. К ним как мухи на дерьмо слетаются офицерики и вскоре они ударят по Севастополю. Допустить этого нельзя. Необходимо действовать. Поэтому спрашиваю вас - вы за революцию или за грабеж и анархию?

- Даешь анархию! - выкрикнул кто-то из моряков.

Однако этот клич был единичным. Остальные вожаки матросов Пожарова поддержали. А тот, видя такое дело, взял с них слово успокоиться и на время прекратить расстрелы офицеров, без которых практически невозможно вывести в море боевые корабли. На этом террор в Севастополе прекратился. По крайней мере, на время.

Довольные собой и отягощенные чужим барахлом матросы расходились по «коробочкам», отдыхать перед боями с татарскими националистами. А молодой матрос и большевик Николай Пожаров, волею партийного руководства, ставший главным человеком в Севастополе, смотрел в окно. Он провожал матросов взглядом, и думал о том, что все прошло именно так, как и было задумано. Большевики взяли власть в городе, а меньшевики и эсеры ее утеряли, и теперь бегут кто куда.

Глава 7

Глава 7.

Кубань. Декабрь 1917 года.

Выпал первый снег, но морозы пока не сильные. Скоро наступит новый 1918-й год, и что он нам принесет, никто не знает. Хотелось надеяться на лучшее, но скорее всего смута продолжит расползаться по территории бывшей Российской империи. А любая смута это всегда кровь, смерть и голод, болезни и хаос. Так что ничего хорошего нас не ожидает.

А что касательно нашей родной Кубани, здесь пока все шло своим чередом. Большая часть строевых частей Кубанского Казачьего Войска вернулась домой. И только Отдельный Кавказский корпус генерала Баратова, который находился в далекой Персии, брошенный и позабытый, все еще продолжал вести военные действия против турок и пробивался на родину. В остальном же казаки добрались до Кубани вполне благополучно и тихо разошлись по своим хатам.

Все узловые станции на Кубани заняты отрядами красногвардейцев, которые в открытую готовились к захвату власти на местах и никого не боялись. В Екатеринодаре созвана Кубанская Рада, и сформировалось наше самостийное правительство с курсом на отделение от большевистской России. Однако сейчас такое время, что у кого сила, тот и прав. А у Кубанской Рады, несмотря на поддержку казачества, своих вооруженных формирований практически нет. Есть генералы, знамена и регалии, штабы прославленных полков, дивизий и корпусов. Однако нет воинов, готовых положить за Раду свои жизни и пролить кровь. Следовательно, ее власть пока иллюзорна. На данный момент с самостийниками только 1-й Черноморский полк и примерно тысяча добровольцев из офицеров. И против огромной массы солдатских отрядов, которые попали на Кубань еще при Временном правительстве, а теперь примкнули к большевикам, это немного.

Единственная наша надежда на Дон, где атаман Каледин толкует казакам про опасность большевизма, а генерал Алексеев начинает собирать Добровольческую армию. Хотя, конечно, положение у донских казаков, как и у нас, не завидное. Уже сейчас они вынуждены воевать на два фронта, где есть враг внешний и враг внутренний. С одной стороны отряды большевиков давят, а с другой иногородние, которых на Дону больше чем у нас, да казаки из голытьбы готовы в спину ударить. Кто опасней, не ясно. По этой причине вместо того, чтобы жизнь обустраивать, экономику крепить и армию собирать, донцы вынуждены тратить свою немалую энергию и силы на борьбу между собой...

Утро 29-го декабря началось для меня с того, что вместе с братом Мишкой я отправился на охоту. Выехали налегке, по полям зайцев погонять. У брата дробовик, а я на всякий случай взял винтовку. Времечко нынче лихое, мало ли что и кто в степи повстречается. Да и волки в наших краях не редкость.

Мы направились в сторону хутора Еремизино-Борисовский, где возле речушки Кривуша всегда хорошая охота. А поскольку торопиться нужды не было, ехали не спеша. Больше за жизнь беседовали, чем звериные следы высматривали, а разговор вели обычный. Мишку интересовала война, подвиги и полковые байки, а меня станичные новости и слухи. Настроение хорошее и вдруг, прерывая нашу беседу, по полям разнесся сухой звук одиночного винтовочного выстрела.

Щелк!

Звук прилетел от дороги – она по левую руку от нас. Поворачиваем лошадей и мчимся туда. Я еще не знал, что случилось, и кто стрелял. Но сердце захолонуло от предчувствия чего-то недоброго.

«Вот и все, - промелькнула у меня мысль, - кончилось спокойное время».

Как показали дальнейшие события, я был прав, и чутье меня в очередной раз не подвело.

Щелк! Щелк! Еще два выстрела, и наши кони вылетели на небольшой курган.

С высотки мы увидели, что по дороге несутся сани-розвальни, а в них два человека. Первый погонял каурого конька, торопил его. Второй лежал в санях навзничь. Он пытался привстать, приноровиться и выстрелить из пистолета. А вслед за ними, догоняя беглецов и на ходу постреливая из кавалерийских карабинов, мчались три всадника. По виду казаки, вот только на папахах красные полосы виднелись. Раз так, то люди, которых они пытались догнать, скорее всего, нам друзья.

- Я возницу знаю, это Мыкола, хороший парень с Еремизино-Борисовского хутора, - сказал Мишка и сдернул с плеча дробовик, который здесь и сейчас против карабинов бесполезен.

- Тогда вступимся за него, - ответил я, спешился и приготовил к бою хорошо пристрелянную винтовку. - Ты пока за курган отойди.

- Да я... - попытался возразить Мишка, но я его одернул, и он, вынужденный подчиниться, спустился с высотки.

Теперь, когда младший родич в безопасности, можно и повоевать. Всадники меня уже заметили. Двое отделяются от погони и приближаются. Расстояние небольшое, метров семьдесят, и хотя противников двое, положение у меня лучше.

Я спрятался за лошадью и твердо встал на земле, а красные внизу и в скачке. Прицеливаюсь. Делаю первый выстрел, и передовой противник валится в снег. Прицелился во второго, но тот резко поворачивает своего буланого жеребчика и, нахлестывая его нагайкой, мчится в сторону. Мог бы и его свалить, но лишний грех на душу брать не стал. Тогда я еще не до конца понимал, что каждый враг, которого ты пожалел сегодня, еще один ствол, который будет смотреть в твою грудь завтра.

Третий казак с красной полосой на папахе увидел, что один из его товарищей убит, а второй удирает. После чего он сначала остановился, а затем последовал за беглецом, развернул коня и помчался назад по своим следам. Меня это устраивало и, поручив Мишке обыскать убитого мной всадника и поймать его лошадь, я запрыгнул в седло. После чего направился к саням, которые уносились к нашей станице, и вскоре мне удалось их догнать.

Возница, плотного телосложения парень с округлым простодушным лицом, наконец-то сообразил, что погони за ним больше нет, и остановился. А затем, выскочив на снег, он стал обтирать своего почти загнанного каурку соломой. Ну а, увидев меня, парень добродушно улыбнулся, взмахнул рукой и громко сказал:

- Благодарю, господин подъесаул.

- А ты меня разве знаешь? - удивился я.

- Видел вас в станице.

Я посмотрел в сани, и обнаружил второго человека. На соломе, обессилев и потеряв сознание, зажав в руке «наган», лежал бледный тридцатилетний мужчина. Одет он был просто и без изыска, но по виду не иначе как из дворян. Брюнет, красивое лицо с правильными чертами лица, а во всем облике, несмотря на бессознательное состояние, была некая холеность. Не часто таких людей в наших краях встретишь. Таким более пристало в Санкт-Петербурге, ныне Петрограде, по паркетам дворцовым ходить, а потому запоминаются подобные типажи быстро.

- Кто это? - кивнув на человека, спросил я Мыколу. - И почему за вами погоня?

- Вчера к нам постучался, сказал, что офицер с Дона. Ездил с товарищами в Катеринодар, а на обратном пути в хуторе Романовском их красногвардейцы переняли. Друзей его насмерть прикладами забили, а он смог вырваться, и сутки в нашу сторону по степи мчал. Вроде бы не врал, и коня его мертвого за околицей нашли. Еще он сказал, что за ним может быть погоня, и попросил его не выдавать. Батя подумал и решил, что у нас неспокойно. Потому велел раненого с утра к вам в Терновскую отвезти. Только Кривушу переехали, а тут и красные появилась. Так что если бы не вы, постреляли бы нас.

Тут не поспоришь, убили бы парня и его пассажира, да и все дела. Однако разговоры разговаривать некогда и надо к станице уходить, а то мало ли, вдруг еще преследователи есть.

К нам подскакал Мишка. В поводу у брата трофейный конь, а на нем тело убитого и притороченный к седлу карабин. Мы направились в Терновскую, и вскоре были дома. Брат со своим знакомцем Мыколой поехали на подворье к Авдею, а мы с отцом присели возле пришедшего в сознание офицера, которого уложили на широкую лавку возле печи.

- Где я? - полушепотом выдохнул раненый.

- В безопасности, - ему ответил отец. - Тебя догнать пытались, но Бог не допустил твоей гибели.

- Помню. Гнались. Стреляли. А потом я сознание потерял.

- Кто ты?

- Штабс-капитан Артемьев. По поручению генералов Алексеева и Каледина в сопровождении трех казаков ездил в Екатеринодар к атаману Филимонову и членам Кубанской Рады. Везу в Новочеркасск важное письмо. Оно в сапоге спрятано.

Сказав это, Артемьев вновь впал в забытье, а мы отошли в сторону, присели за стол и батя окликнул мать:

- Мария, где документы из сапога, что на раненом был?

- Здесь, - перед нами на стол опустился запятнанный кровью продолговатый холщовый пакет.

- Надо же, - удивился батя, - как он его только в сапог впихал?

- Что делать будем? - мать кивнула на Артемьева. - Фельдшера звать или самим его выхаживать?

- А что с ним?

- Бедро навылет, и крови много потерял.

- Зови фельдшера, он человек свой, лишнего болтать не станет.

Мать, накинув платок и тулупчик, выскочила на улицу, а ей на смену в горницу ввалился дядька Авдей. Он подошел к лавке, посмотрел на Артемьева и хмыкнул. А затем дядька присел рядом с нами и кивнул на пакет:

- Что это?

- Документ, кажись, секретный. На всех станциях телеграф под контролем большевиков, и правительства теперь только через курьеров общаются.

- Посмотрим?

- А давай.

Вспороли холстину, под ней еще одна, а там письмо. Честно говоря, думал, что в этом документе что-то действительно важное и судьбоносное. Ведь за него уже четыре человека погибли, а один в тяжелом состоянии. Однако я ошибался. В бумаге только жалобы нашего правительства на тяжелое положение в крае и ссылка на то, что именно сейчас Кубань не может помочь Дону, на который наступают большевики. В общем-то, это чистейшая правда и ничего секретного в этом документе не было. А подписались под ним трое, Председатель Кубанской Рады Рябовол Н.С., атаман ККВ Филимонов А.П., и Глава Правительства Кубанской Рады Быч Л.Л..

- Как поступим? - дядька посмотрел сначала на отца, а затем на меня.

- Письмо все равно необходимо отвезти, - сказал я. - Его ждут и, может быть, на что-то надеются.

- А с офицером как быть?

Авдею ответил батя:

- Пусть у нас остается. Сюда красногвардейцы не сунутся. На своей земле мы пока еще посильней, чем они.

- Так и поступим, - согласился Авдей, - офицер останется у вас, а письмо повезут мой старший Яков и твой Костя.

Старики решили. Значит, мне пора собираться в путь-дорогу, и я не медлил. По арматному списку в поход каждый казак обязан взять: три пары белья, двое шаровар, одну пару сапог, ноговицы с чувяками, бешмет ватный, бешмет стеганый, две черкески, две папахи, башлык, бурку и однобортную овчинную шубу. Все это добро следовало упаковать в тороки и кавказские ковровые сумки, а после приготовить к погрузке на своего коня. Но и это не все, поскольку согласно все того же арматного списка, есть еще полный комплект подков на все четыре конские ноги, сетка для сена и прикол для одиночной привязки лошади. Это имущество, а помимо того продовольствие, шашка, винтовка, патронташ и двести пятьдесят патронов. Впрочем, список списком, однако еду я не в дальние края, а на Дон. Поэтому половину одежды оставил дома, прикол и подковы так же, а вот патронов и харчей набрал побольше.

Спустя час я был готов выезжать, но дело к вечеру и мы с Яковом, старшим сыном Авдея, решили повременить с отъездом до утра. Я вернулся в дом, повечерял, переговорил с отцом и взял у него адреса его знакомых в Новочеркасске. Затем собрался идти спать, но меня окликнул немного оклемавшийся и пришедший в себя Артемьев, которого перенесли в комнату погибшего брата Ивана. И подсев к нему, я спросил:

- Как чувствуешь себя, штабс-капитан?

- Вполне терпимо. Слабость большая, но ничего не отморозил пока от красных по степи уходил. Так что надо только отлежаться.

- Ты что-то хотел?

- Да, - он передал мне клочок бумаги. - Это адрес Ростовский. Там у меня жена и ребенок. Навести их, и скажи, что я жив и здоров, выполняю важное поручение и приехать пока не могу.

- Сделаю, - бумажка прячется за пазуху, а я, подметив, что офицер чувствует себя относительно неплохо, спросил его: - Ты сам-то откуда?

- Из Москвы.

- А в наши края как попал?

- Бежал. В юнкерском училище преподавателем был, а как смута началась, на Дон ушел. Чувствовал, что беда рядом, а теперь казнюсь. Всех воспитанников моих на штыки подняли, а я живой. Не хотел в братоубийственную войну ввязываться, и все же не смог в стороне отстояться. Теперь у Алексеева в порученцах состою.

- Тогда получается, что ты человек информированный?

- Кое-что знаю.

- Что сейчас на Дону происходит?

- Дела там невеселые. Казаки по домам сидят, а офицеры в добровольцы записываться не желают. Есть несколько отрядов, которые красных сдерживают, но их мало. Если так и дальше пойдет, Новочеркасск сдадут. Недавно Каменская пала, там к большевикам изменники войскового старшины Голубова присоединились. Каледин по всем станицам агитаторов рассылает, приказывает казакам мобилизацию производить, а их никто не хочет слушать. Старики и молодежь все за атамана, а кто с фронта вернулся в большинстве против. Не понимают казаки, какая для них опасность от новой власти идет. Как и я, когда-то, они надеются в стороне отсидеться. Однако не выйдет, и надо за Лавром Георгиевичем идти. Когда в Екатеринодаре был, слух прошел, что он теперь в Новочеркасске.

- А что в других местах?

- Тоже не все слава богу. В Царицыне и Ставрополе большевики в кулак собираются и сил у них много. А дальше в России полнейший развал. Только на Лавра Георгиевича надежда, а более ни на кого.

- Лавр Георгиевич это Корнилов? – уточнил я.

- Да, - Артемьев попытался приподняться, но от слабости сделать этого не смог, вновь упал на подушку и кивнул на свой полушубок, который висел на стене. - В кармане посмотри, там его программа, черновой вариант, который он смог из Быховской тюрьмы на Дон переслать. Я копию для себя делал, думал, что у вас в Кубанской Раде заинтересуются, а это никому не нужно.

Штабс-капитан окончательно обессилел и, найдя в его полушубке лист бумаги, я оставил Артемьева в покое. Направился к себе, зажег керосиновую лампу и приступил к чтению программы Белого движения. Программа состояла из пунктов, и было их целых четырнадцать. Почерк у Артемьева, как и у меня, не очень хорош, разбирал я его каракули с трудом, но текст осилил. И вот читаю я этот документ, и над каждым пунктом размышляю.

1. Восстановление прав гражданина. Все граждане России равны перед законом, без различия пола и национальности; уничтожение классовых привилегий, сохранение неприкосновенности личности и жилища, свобода передвижений и местожительства.

Никто не спорит, правильный пункт. Но подобное и у Учредительного Собрания было. И где оно? Сгинуло.

2. Восстановление в полном объёме свободы слова и печати.

А вот это зря. Сейчас как раз цензуру ввести и стоило бы.

3. Восстановление свободы промышленности и торговли. Отмена национализации частных финансовых предприятий.

Свобода это хорошо, но чтобы ее отстоять и выстоять, как раз национализация и нужна.

4. Восстановление права собственности.

Только «за».

5. Восстановление русской армии на началах подлинной военной дисциплины. Армия должна формироваться на добровольных началах, без комитетов, комиссаров и выборных должностей.

Поддерживаю.

6. Полное исполнение всех принятых Россией союзных обязательств и международных договоров. Война должна быть доведена до конца в тесном единении с нашими союзниками. Мир должен быть заключен всеобщий и почётный, на демократических принципах, то есть с правом на самоопределение порабощенных народов.

Как-то расплывчато про порабощенные народы и их самоопределение. Да и единение с союзниками, которым на нас плевать, пунктик дрянной.

7. В России вводится всеобщее и обязательное начальное образование с широкой местной автономией школы.

Очень хорошо.

8. Сорванное большевиками Учредительное Собрание должно быть созвано вновь. Выборы в Учредительное Собрание должны быть произведены свободно, без давления на народную волю и по всей стране. Личность народных избранников священна и неприкосновенна.

Тоже верно.

9. Правительство, созданное по программе генерала Корнилова, ответственно в своих действиях только перед Учредительным Собранием, коему оно и передаст всю полноту государственно-законодательной власти. Учредительное Собрание, как единственный хозяин земли русской, должно выработать основные законы русской конституции и окончательно сконструировать государственный строй.

Снова согласен.

10. Церковь должна получить полную автономию в делах религии. Государственная опека над делами религии устраняется. Свобода вероисповеданий осуществляется в полной мере.

Пока церковь не влезает в дела государства, то и оно не контролирует дела церкви. С одной стороны так и должно быть. Однако большевики противник не простой, а церковь уходит в нейтралитет, хотя могла бы помочь Белому Делу, за которое Корнилов так ратует. Но для этого необходимо заставить иерархов работать, а без руководящей и направляющей роли государства сделать это трудно.

11. Сложный аграрный вопрос представляется на разрешение Учредительного Собрания. До разработки последним в окончательной форме земельного вопроса и издания соответствующих законов - всякого рода захватнические и анархические действия граждан признаются недопустимыми.

Минус, большой и жирный. Красные уже сейчас крестьянам золотые горы наобещали. Вряд ли они свои обещания выполнят, но пока рядовой крестьянин за них. А после того как были аннулированы все долги Крестьянского Банка, многие за ними пойдут.

12. Все граждане равны перед судом. Смертная казнь остается в силе, но применяется только в случаях тягчайших государственных преступлений.

Спору нет.

13. За рабочими сохраняются все политико-экономические завоевания революции в области нормировки труда, свободы рабочих союзов, собраний и стачек, за исключением насильственной национализации предприятий и рабочего контроля, ведущего к гибели отечественную промышленность.

Согласен, но и над рабочими нужен контроль, а профсоюзы и хозяева предприятий этого сделать не смогут. Впрочем, рабочие тоже не глупцы, со временем сами все поймут, а пока, как и большинство крестьян, они против нас.

14. Генерал Корнилов признает за отдельными народностями, входящими в состав России, право на широкую местную автономию, при условии сохранения государственного единства. Польша, Украина и Финляндия, образовавшиеся в отдельные национально-государственные единицы, должны быть широко поддержаны правительством России в их стремлениях к государственному возрождению, дабы этим еще более спаять вечный и несокрушимый союз братских народов.

Еще один верный пункт, но это уступка демократам, а монархисты и сторонники Единой-Неделимой на него за это озлятся.

Программа Лавра Георгиевича была прочитана, и я над ней думал долго. Чувствуется, что генерал за Отечество душой болеет. Вот только определиться не может, кто он, будущий диктатор, буревестник свободы или монархист. Всем хочет уступку сделать, а в итоге тем же самым большевикам ничего противопоставить не может. Его программа неплоха, но это только программа. А людей, которые ее в народ продвигают, нет.

Другое дело большевики, которые имеют Идею, ради которой готовы равнять с землей города, лить кровь и уничтожать всех, кто выступит против. Сейчас вокруг нас развалины государства и, опираясь на свою программу, Корнилов попытается наладить жизнь на основе старых систем и склеить осколки империи. А большевики, напротив, строят свою систему, и поэтому в данный момент они сильней всех своих противников.

По-хорошему, если бы я думал о собственном благополучии, перешел бы на сторону красных. Но моя жизнь лежит несколько в иной плоскости, и мой путь определен от рождения. Пока я всего лишь обычный подъесаул, который чувствует всю неправильность происходящих событий и понимает, что вскоре ожидает страну, но ничего не может изменить. Однако завтра я выберусь в мир, где вершатся большие дела, и получится ли у меня вернуться домой, неизвестно.

Размышляя за жизнь, я заснул, а поутру, чуть только свет, мы с братом Яковом, заседлав коней и, взяв заводных, тронулись в путь. Сначала мы направимся в сторону Новопокровской. От нее прямиком повернем на север и выйдем к Егорлыкской. А там уже и до Новочеркасска недалеко.

Глава 8

Глава 8.

Крым. Январь 1918 года.

Пробное наступление революционных моряков на Дон провалилось. В Ростов-на-Дону были посланы две группы кораблей. Передовая: эсминцы «Гневный» и «Капитан Сакен», два тральщика и два сторожевых катера с двумя сотнями десантников. Следующая группа: эсминцы «Поспешный», «Пронзительный» и «Дерзкий», авиатранспорт «Румыния» и еще двести военных матросов.

Не теряя времени, моряки при поддержке корабельной артиллерии и гидросамолетов высадились в Ростовском речном порту. После чего совместно с местными коммунарами атаковали контру. Бои продолжались несколько дней подряд, и город на Дону был очищен от корниловцев. Однако вскоре подошли свежие отряды белогвардейцев и казаки из Новочеркасска. Поэтому, оставшись практически без боеприпасов и, опасаясь, что лед перекроет путь к отступлению в Азовское море, моряки были вынуждены вернуться в Севастополь.

Возвращение экспедиционных сил Черноморского флота было воспринято всеми врагами революции, в том числе и крымскими самостийниками, которые активно готовились к атаке на Севастополь, как поражение большевиков. Они воспрянули духом, и перешли в наступление. Татарские эскадроны под командованием бывших царских офицеров, как правило, этнических немцев, занимали один город на полуострове за другим и устанавливали в них власть Курултая. Однако революционные моряки тоже не дремали, и готовились к обороне основной базы флота. Формировались новые партии десантников. Проводился набор в Красную Гвардию. Из Белгорода прибыли основные силы отряда Алексея Мокроусова. А в газетах появились воззвания Севастопольского ВРК:

«Товарищи матросы, солдаты и рабочие! Организуйтесь и вооружайтесь все до одного! В опасности Севастополь, и весь Крым! Нам грозит военная диктатура татар! Татарский народ, как и всякий народ, нам не враг. Но враги народа этого рисуют события в Севастополе в таком виде, чтобы натравить на нас коренных жителей Крыма. Они изображают севастопольских матросов разбойниками, угрожающими жизни и спокойствию всего полуострова. Наэлектризованные злостной агитацией темные неграмотные татары-эскадронцы ведут себя в Симферополе, в Ялте и других городах, как завоеватели. На улицах там нередко происходят избиения мирных граждан нагайками, как при проклятом царском режиме. Эскадронцы в Симферополе проезжают по тротуарам, теснят людей лошадьми, словно царские жандармы, подслушивают и оглядывают каждого прохожего. Худшими временами самодержавия грозит нам военная диктатура татар, вводимая с согласия незаконной Центральной Рады».

Напряжение в Крыму нарастало, и все это на фоне межэтнических столкновений и взаимной ненависти. Русские, армяне и греки против татар. Каждая из сторон была готова применять оружие, и в январе полуостров заполыхал огнем жарких схваток.

Началось все с Феодосии, где верные революции солдаты и железнодорожники под командованием бывшего прапорщика Федько выбили из города татарский эскадрон ротмистра фон Гримма. Но на следующий день к ротмистру подошли подкрепления и бои за город продолжились. После чего на помощь феодосийцам прибыли эсминцы «Керчь», «Пронзительный» и «Фидониси» с отрядом морской пехоты под командованием Алексея Мокроусова.

В это же время в Симферополе религиозные фанатики муфтия Челебиева захватили Народный Дом, символ местной власти, где избили нескольких чиновников. И это повлекло за собой возмущение рабочих и горожан, которые до сего момента сохраняли нейтралитет. Они обратились за помощью к флоту, и готовые к подобному развитию событий моряки, вдоль железной дороги начали наступление на Симферополь.

Андрея Ловчина и экипаж эсминца «Гаджибей» до поры все это не касалось. Моряки жили своей привычной корабельной жизнью, с поправкой на то, что теперь над ними не было офицеров и унтеров, а единственный уцелевший «дракон» сидел у себя в каюте и старался из нее не высовываться. И так продолжалось до седьмого января. В этот день Ловчина и Зборовского вызвал к себе Пожаров и поставил перед ними боевую задачу. Необходимо подготовить эсминец к выходу в море и погрузить на борт десант под командованием матроса Андрющенко. А затем направиться в Ялту на помощь местным красногвардейцам, которые из последних сил удерживали порт.

Сказано и сделано. Матросы принялись за дело. Ранним утром девятого января «Гаджибей», хоть и с трудом, но покинул Севастополь. И уже вечером того же дня двести братишек Андрющенко, с двумя десятками матросов эсминца, которых возглавил Ловчин, высадились в Ялте. Здесь их встретили немногочисленные солдаты, которые поддерживали большевиков, и начались бои за этот приморский город.

Первым делом революционные моряки заняли подступы к порту, а затем вдоль моря совершили марш к Массандровским казармам и арестовали военного коменданта капитана Лукомского. Все прошло удачно, без стрельбы, а на следующий день несколькими отрядами началось продвижение вглубь города. И вот здесь-то пришлось повоевать, так как против матросов выступили офицерские отряды «Штаба крымских войск» и два татарских эскадрона из Крымской кавалерийской бригады.

Встреча непримиримых противников произошла неожиданно для обеих сторон. Возглавлявший полсотни моряков Ловчин двигался с братишками по улице к центру Ялты. Вышел за перекресток, а навстречу офицерики строем к морю идут. С одной стороны пять десятков человек и с другой столько же. Кто кого?

- Полундра! - не растерявшись, выкрикнул Ловчин. - Бей гадов!

Правая рука матроса рванула клапан кобуры. Ладонь крепко сжала рукоять «нагана» и Андрей, не целясь, от живота, начал стрелять в ненавистных ему офицеров. Пистолет выпускал пулю за пулей, и пара человек со стонами упала на брусчатку мостовой. А потом предсмертные всхлипы были заглушены дружным ревом матросов:

- Даешь! Полундра!

Люди в черных бушлатах обрушились на людей в серых шинелях с погонами, и закипела кровавая рукопашная схватка. Тела мужчин сплетались в борьбе. Яростные крики повисли над улицей и офицеры не выдержали, начали отход. С помощью покалеченной и затянутой в черную кожаную перчатку левой руки, Ловчин к тому времени перезарядил «наган», снова пробился в первые ряды братишек и сделал несколько выстрелов вслед врагам. Еще один золотопогонник упал и Андрей выкрикнул:

- Братва! Не дадим сволочам уйти! За мной!

Ловчин бросился за убегающими офицерами, и моряки последовали за ним. Но гнали они «драконов» недолго, до следующего перекрестка, где к золотопогонникам присоединились татары на конях. Снова закипела рукопашная, в которой всадники оказались сильнее пеших, и пришел бы Ловчину и его товарищам конец, если бы не матрос Илья Петренко. Он не растерялся, ловко и метко закинул в гущу вражин три ручных гранаты и бомбы рванули отлично. Они разметали вражеский строй и противник, понеся потери, замялся.

Однако татар и офицеров все равно было больше и, пока они находились в замешательстве, Андрей приказал отступить. Враг преследовал матросов по пятам, не отставал и гнал черноморцев до самого порта, где моряков прикрыли пулеметы красногвардейцев и орудия «Гаджибея», который сделал десяток выстрелов по близлежащим улочкам. А затем, вслед за Ловчиным, под защиту эсминца и красногвардейских баррикад отошел и Андрющенко, тоже не сумевший закрепиться в городе.

На ночь все затихло. Офицеры и татарва засели в городе, а моряки закрепились в порту. Первый день боев закончился и чрезвычайно утомленный прошедшим днем Андрей Ловчин прилег на широкую доску за баррикадой. Тело его ныло, словно весь день он таскал мешки с углем, а глаза слипались. Однако множество беспокойных мыслей, как это часто с ним в последнее время случалось, не давали ему спокойно заснуть. Вопрос за вопросом долбился в черепную коробку и основной из них - как выбить царевых псов и самостийников из города. Сам Ловчин ответа не находил и, словно отвечая ему, прозвучал уверенный в себе и немного хрипловатый голос Андрющенко, который присел на бревно рядом:

- Из Севастополя к нам подмога идет, «Керчь» и авиатранспорт «Румыния». Перед рассветом будут здесь, и вот тогда мы контру прихлопнем.

- Скорей бы, - сонно пробурчал Андрей.

Андрющенко оказался прав. Под утро в порт вошел еще один эсминец, а потом появилась авиаматка с гидросамолетами. На берег хлынули матросы из десанта, отряд балаклавских греков и сборная ватага из уголовников. Вся эта масса готовых убивать и рвать на части своих врагов людей сосредоточилась на баррикадах, и после артиллерийского налета по местам предположительного скопления противника перешла в решительное наступление.

Часть Ялты удалось взять под контроль сходу. Но беляки дрались хорошо. Они цеплялись за каждое удобное для обороны место, и моряки несли серьезные потери. Для нового рывка большевикам не хватало сил, и тогда из Севастополя прибыли очередные подкрепления, еще два эсминца с десантом.

Снова бои, атаки, штурмы и грозная матросская «Полундра!», которая пересилила упрямство татар и золотопогонников. Старорежимники и самостийники не выдержали и пятнадцатого января, покинув Ялту, отступили в горы. Гнаться за контрреволюционерами никто не стал, только гидросамолеты проводили их пулеметными очередями. А моряки в это время занялись наведением революционного порядка и мародеркой. И только за одну ночь по всему городу было перебито около двух сотен человек.

Ловчин в репрессиях участия не принимал. От сырости ныла покалеченная левая ладонь и, распив вместе со своим верным порученцем Петренко бутылку крепленого вина, они отправились бродить по притихшему и затаившемуся приморскому городу.

Моряки дошли до окраины. Улицы были пустынны. По низу, над булыжником мостовой, стелилась гарь. Видимо, в районе Массандры что-то горело. В окошках домов было темно, и только два хорошо вооруженных матроса, прислушиваясь к отдаленным выстрелам в центре Ялты, шли мимо зимних садов и домов для отдыхающих, которые местные жители сдавали на сезон.

- Андрей, а куда мы идем? - спросил Ловчина его товарищ.

- Черт его знает, - пожал плечами сигнальщик. - Просто прогуляться охота. Если что, можешь к братве вернуться. Я тебя не держу.

- Нет, я с тобой.

- Как знаешь.

На этих словах из близлежащего сада в них выстрелили. Вспышка огня, и над головами моряков проносится заряд дроби. Стрелок смазал, а Андрей выкрикнул:

- Шухер!

Ловчин и Петренко рывком ушли с линии огня, а затем Илья, недолго думая, сорвал с пояса ручную гранату и кинул ее туда, где находился враг.

Взрыв! Над головами летят осколки, и оба матроса бросаются под дерево, где взорвалась граната. Здесь, истекая кровью и постанывая, со стареньким охотничьим дробовиком в руках лежал на спине и стонал небольшого роста человек.

- Подсвети, - сказал Ловчин.

Илья чиркнул длинной спичкой, и матросы разглядели перед собой паренька лет двенадцати в форме гимназиста.

- Ох, и дурачок, - глядя на раненого мальчишку, которому посекло ноги, сказал Петренко.

- Выкормыш дворянский, не иначе, - сплюнув на тело малолетки, добавил Ловчин.

В доме за садом послышался шум, и на крыльце появились два световых кружка. Кто-то приближался. Моряки приготовили оружие, спрятались за деревьями и затаились. Они были готовы к продолжению боя. Однако оказалось, что к ним, с керосиновыми фонарями в руках, спешили женщины. Две закутанные в белые шали дамочки, которые выглядели словно дворянки, и две полноватые сорокалетние бабенки в сарафанах и жакетах, служанки или горничные. Женщины бросились к раненому пареньку, закудахтали над ним словно квочки над цыпленком и, прерывая их суетливые вскрики, из которых становилось понятно, что они знают раненого, появились моряки.

- Ваш щенок? - выходя из-за дерева, строго спросил Ловчин.

Дамочки испуганно вскинулись, а служанки, наоборот, прижались к мальчишке.

- Да, это наш мальчик, - ответила одна из женщин в белой шали. - Это мой сын, Ваня. Вы уж извините его, наверное, он вас за бандитов принял.

- Врешь ты все, паскуда! Он специально стрелял. Это даже дураку ясно. А я не простак и меня на мякине проведешь. Я вашу породу дворянскую сразу чую, и знаю, чего этот звереныш хотел.

Женщина помолчала и тихо произнесла:

- У нас есть деньги и драгоценности. Возьмите все. Только не убивайте Ванечку.

- Ладно, тяните сопляка в дом, там и потолкуем.

Служанки, в окружении дамочек, подхватили раненого на руки и через сад потащили его в жилище. И только моряки хотели последовать за ними, как по улочке затопали тяжелые сапоги, и появились вооруженные мужчины с винтовками, революционный патруль.

- Кто стрелял и гранату взрывал? - услышал Андрей.

- Моряки гуляют, - узнав греков из Балаклавы, Ловчин из тени выступил вперед.

Старший в патруле, носатый темноволосый мужчина с «кольтом» в руке, посветив в лица матросов, тоже их признал, и решил с ними не связываться. Он по-дружески улыбнулся и спросил:

- Все в порядке?

- Да.

- Если что, мы неподалеку.

- Благодарю за бдительность, товарищи.

Греки покинули улочку, а Ловчин и Петренко прошли в дом и оказались в зале, который был освещен тусклым светом прикрученных керосиновых ламп. На диване в углу рядом с печкой лежал бледный мальчишка, над которым суетились служанки. Немного дальше, прижавшись друг к другу, на кушетке, с испугом глядя на окровавленного паренька, тихо сидели две девчушки семи-восьми лет. А дамочки в это время бегали по комнате и всплескивали руками, но при этом ничего не делали, а только мешали перевязывать Ванечку.

«Белоручки», - с презрением подумал Андрей и присмотрелся к женщинам повнимательней.

Женщины были сестрами-близняшками с миловидными личиками, немного пухленькие, но, тем не менее, не толстые. Хорошие фигурки, выпирающие из-под дорогих платьев большие груди, ровные округлые бедра и несколько выдающиеся назад попки. Ловчин сам себе ухмыльнулся и подумал, что у него уже давно не было женщины. А затем, посмотрев на насупленного и настороженного Петренко, он наклонился к нему и, кивнув на дамочек, шепотом спросил:

- Хороши дворяночки?

- Ничего так, - облизнув пересохшие губы, ответил Илья. – Есть, за что подержаться.

- Тогда на сегодняшнюю ночь они наши. Тебе тетя, а мне мама.

- А если...

- Никаких если. Сейчас наше время.

- Понял.

Ловчин и Петренко приблизились к женщинам, нависли над ними и Андрей спросил:

- Так что, буржуинки, пойдемте ваши драгоценности смотреть? Где можно поговорить без суеты и дурацких стонов вашего сопляка?

- Сейчас-сейчас, - заторопилась мамаша Ванечки. - Пройдемте в соседнюю комнату.

Дамы и матросы прошли в спальню. Зажглась еще одна керосинка. Женщины бросились потрошить сумки и узлы, которые находились под двумя широкими кроватями вдоль глухих стен. А Ловчин подошел к той, которую выбрал и, обхватив ее спелое сочное тело за талию, прижал его к себе.

- Что вы себе позволяете!? - боясь обернуться, с дрожью в голосе, тихо вскрикнула дамочка.

- Заткнись, тварь! А не то всех вас в распыл, как контру пустим. И Ванечку твоего, и девок малых. Сделаете все, что мы захотим, и на время про вас забудем.

Женщина обернулась, и в ее широко раскрытых глазах Андрей увидел животный ужас. Это доставило ему ни с чем несравнимое удовольствие, и он возбудился еще сильней. После чего толкнул женщину на кровать и кивнул на сестру своей жертвы:

- Илья, действуй.

- Ага, - сказал Петренко и навалился на вторую даму.

Андрей скинул оружие на пол, расстегнул боковые клапана брюк, и негнущимися, застывшими на уличном холоде пальцами одной руки начал раздевать жертву.

- Нет! Я не могу! Отпустите! Пожалуйста! - стараясь не сорваться в крик, которым могла напугать детей в соседней комнате, стонала женщина.

- Дура! - прошипел Ловчин и его правая рука ухватилась за обнаженную большую грудь, а затянутая в черную перчатку левая подняла юбку.

- Сжальтесь...

Матрос от стонов женщины распалялся все больше. Он мял ее сочное тело и срывал одежду. От вожделения порыкивал словно зверь, и вскоре получил что хотел.

Примерно через полтора часа, натешившись, Ловчин и Петренко, забрав все драгоценности буржуинок, какие-то брошки, кольца и ожерелья, оставив дам лежать на измятых простынях, вышли в зал. Все кто был в комнате, посмотрели на них. Девочки непонимающе. Служанки испуганно и одновременно с этим осуждающе. А раненый Ванечка, все же сообразивший, что произошло, с чистой незамутненной ненавистью.

Морякам на это было плевать. С двумя белыми шалями из шерсти ангорской козы, в которые была завернута добыча, они направились в порт. Недобитые контрики все еще огрызались и пытались оказать революционным морякам сопротивление. А значит вскоре «Гаджибей» снова выйдет в море.

Глава 9

Глава 9.

Новочеркасск. Январь 1918 года.

В столицу Войска Донского мы добрались без особых приключений. Конечно, если не считать таковым, что в двадцати верстах от родной станицы нас с Яковом догнал неугомонный Мишка, которой решил, что дома он сидеть не может, а должен побороться за правду и свободу. При этом какую именно правду, и какую свободу, его не волновало. Он усвоил, что большевики зло и хотят отобрать у казаков земли, а как, почему и отчего, парень не задумывался. Отсылать младшего Черноморца домой бесполезно. Он упрямец, такой же, как и мы. И даже если его прогнать, Мишка все равно поступит, как решил и отправится в Новочеркасск. Поэтому дальнейший путь мы продолжили втроем.

Спустя несколько дней, обходя станицы и железнодорожные станции, оказались на окраинах Новочеркасска. Нас остановил казачий дозор и, узнав о цели нашего визита, без всякой проверки и сопровождения, пропустил в город. Нам с Яковом это говорило о многом. В первую очередь о том, что охрана донской столицы находится на очень низком уровне. Мы проехались по городу, у патрульных, трех пластунов и прихрамывающего пожилого урядника, узнали, где сейчас находится ставка атамана Каледина, и прямиком направились в Войсковой штаб.

В резиденции Войскового атамана нас, разумеется, никто не ждал. Но, по крайней мере, здесь был некий порядок, стоял караул и присутствовал дежурный офицер, который сообщил, что Алексея Максимовича нет, и он может вызвать его адъютанта. В тот момент нам было без разницы кого видеть. И, дождавшись атаманского адъютанта, средних лет есаула, мы передали ему письмо, которое так стремился доставить по назначению штабс-капитан Артемьев, назвали свои фамилии, и вышли на улицу.

Поручение стариков было выполнено, и перед нами вставали два вопроса. Первый - что делать дальше? А второй - где остановиться на постой? Со вторым разобрались быстро, поскольку на Ямской улице проживал один из давних торговых компаньонов нашей семьи, средней руки купец Зуев.

Вскоре мы были сыты, обогреты и сидели за щедрым столом. Хозяина дома, Ерофея Николаевича, в Новочеркасске не оказалось. Купец находился в Таганроге на собрании акционеров и учредителей Таганрогского Металлургического Сообщества, и гостей встретила его дочь Анна, бездетная тридцатилетняя вдова с пышными формами и длинной русой косой. Нас с Мишкой она не знала и видела впервые. А вот Якова, который пятнадцать лет назад, по юности, считался ее женихом, видимо, до сих пор забыть не могла. Поэтому, как только его увидела, залилась румянцем. Старший брат, кстати сказать, тоже несколько засмущался. Видать, этим двоим, было что вспомнить.

Впрочем, все это лирика. По неизвестным мне причинам, свадьба не состоялась. Но хорошие человеческие отношения между нашими семьями остались. Так что встретили нас как родных и близких Зуевым людей.

Анна Ерофеевна была с нами недолго. Приветила, определила на постой, одарила Якова многообещающим взглядом и удалилась. Мы остались за столом, пили чаек и вели разговор о том, что будем делать дальше.

Яков сразу определился. Надо пару дней походить по Новочеркасску, присмотреться к происходящим событиям, разузнать новости и возвращаться домой. У меня все немного по-другому. Поскольку хотелось задержаться на более долгий срок, съездить в Ростов и передать письмо Артемьева его жене. А затем я собирался навестить штаб Добровольческой армии и поговорить с командирами партизанских отрядов, которые уже сейчас дерутся против большевиков. Про Мишку разговора нет. Он сидел и помалкивал. Но, судя по всему, в любой момент был готов нас покинуть и записаться в любую боевую добровольческую часть, которая производила набор личного состава. Это ничего, молодо-зелено. Пока мы за ним приглядим, а дальше видно будет. Глядишь, посмотрит младший на все творящиеся вокруг несуразности и на время к военной службе охладеет. А нет, значит на то Воля Божья, и чему суждено случиться, того не миновать.

Следующим днем Яков снова направился в Войсковой штаб. А мы с Мишкой верхами двинулись в Ростов и уже к вечеру были возле доходного трехэтажного дома на Большой Садовой. Я сверился с адресом, все правильно, именно здесь на втором этаже в трехкомнатной квартире проживала семья штабс-капитана Артемьева. Мишка остался присматривать за лошадьми, а я поднялся наверх, и уже через минуту стоял возле нужной двери, которая оказалась не заперта. Это странно, тем более что в городе неспокойно.

Вытащив из-за пазухи верный «браунинг» и, осторожно ступая, я прошел в квартиру. В прихожей тишина, а вот дальше, в гостиной, кто-то разговаривал.

Приблизившись к двери, я прислушался. Беседовали двое, мужчина и женщина. Мужчина на чем-то настаивал, вроде бы просил о чем-то и настойчиво уговаривал даму. А она отвечала краткими междометиями, и явно была к нему не благосклонна. Приоткрываю дверь, и звук пошел более четко.

- Лиза, пока не поздно надо бежать из Ростова, - говорил мужчина. - Бросьте все, примите мое предложение руки и сердца, и уже завтра мы отправимся к морю. Нас доставят в Одессу, а там я продам драгоценности, и мы уедем из этой проклятой страны, куда вы только захотите.

- Нет, Супрановский, я жена офицера, - отвечала женщина. - Разговор окончен, и решение я не изменю.

- Ладно, вы не хотите подумать о себе и собственном благополучии. Но подумайте о ребенке, и спасите хотя бы его. Поверьте, когда я говорю об ужасах революции, то знаю, о чем веду речь. Мне довелось побывать в Петербурге, Тамбове и Саратове. Большевики вас не пощадят, и причина проста - вы не такая, как они. Спасайтесь, Лиза.

- Нет.

В общем, ситуация была ясна и я услышал все, что хотел. Следовало вмешаться и, спрятав пистолет, я постучал в уже приоткрытую дверь.

- Кто там!? - испуганный вскрик мужчины.

- Войдите, - вслед за мужским, спокойный и мягкий голосок хозяйки.

Я вошел в небогато и без всяких изысков обставленную гостиную. Здесь двое, те, кто разговаривал, и более никого не наблюдалось. Ближе к двери, чуть подавшись телом вперед, с небольшого потертого диванчика на меня смотрел седовласый пожилой господин с маленькими блеклыми глазками-пуговками. На нем дорогой темно-синий костюм, из бокового кармашка выглядывала толстая золотая цепочка от часов, а на руках несколько перстней. Весь такой благополучный, но безвкусный гражданин. По виду, недавно разбогатевший мелкий чиновник. Второй человек в комнате стоял у окна и, насколько я понимал, это была госпожа Артемьева, красивая статная шатенка в простом сером платье.

- Позвольте представиться, - в сторону женщины легкий и учтивый кивок, - подъесаул Черноморец. Здесь проживает госпожа Артемьева?

- Да, это я, - ответила хозяйка квартиры.

- Как вы сюда попали? - седовласый расслабился, вальяжно откинулся на спинку диванчика и принял самый непринужденный вид.

- Дверь была открыта, - на мужчину ноль внимания, ответ адресован Артемьевой. - У меня известия от вашего мужа.

- Что с ним?! Где он?!

- С господином штабс-капитаном все хорошо. Он на Кубани, жив, здоров и выполняет важное задание генерала Алексеева. Даст Бог, вскоре вернется к вам и ребенку. Кстати, почему у вас дверь открыта?

- Наверное, горничная забыла закрыть, - ответила Артемьева, и покосилась на Супрановского.

Видимо, дверь была открыта специально. Ну и ладно, не моя забота.

Хозяйка предложила чай, и я не отказался. Скинул верхнюю одежду и, сверкая золотыми погонами на черкеске, никого не стесняясь, присел к столу, на котором вскоре появилось малиновое варенье, а потом и горячий чай подоспел. Хотел, было, и Мишку со двора позвать. Но лошадей оставить не с кем, так что решил не торопиться.

Мы с Лизаветой Алексеевной пили чай и вели почти светскую беседу, а ее гость Супрановский, видя это, злился и нервничал. Он хотел что-то сказать и постоянно порывался это сделать, но не решается. Так пролетело несколько томительных минут, а затем он не выдержал, встал, раскланялся и покинул квартиру Артемьевых.

После его ухода в комнате как будто дышать стало легче, и хозяйка рассказала, почему оставила входную дверь открытой. Оказывается, горничная ушла на рынок, а Лизавета Алексеевна боялась остаться с неприятным гостем один на один. Этот, как я правильно угадал, бывший мелкий чиновник Московской железной дороги. Ранее он был вхож в дом Артемьевых. Потом куда-то пропал, а здесь в Ростове неожиданно всплыл и воспылал к замужней женщине страстью. Получил от ворот поворот, но не унимался, и каждый день напрашивался в гости.

Что я мог посоветовать красивой и одинокой жене офицера? Самое простое и действенное - обратиться к сослуживцам ее мужа из частей Добровольческой армии. Боевые офицеры знают, как с подобными гражданами обходиться. Случайная встреча у гостиницы или в питейном заведении, слово за слово, кулаком по столу. После чего выход на улицу и небольшая воспитательная беседа с нанесением легких побоев в районе лица и печени.

Артемьева к совету прислушалась, пообещала поступить именно так и вскоре мы распрощались. Проснулся ребенок, и Лизавета Алексеевна направилась к нему. А значит, мне пора удалиться и, покидая квартиру, я по доброму позавидовал штабс-капитану. Повезло ему с женой. Красивая, умная и верная. Дай Бог им счастья!

На улице уже ночь, и спускался мороз. Мы с Мишкой переночевали на постоялом дворе, а с утра вновь отправились в Новочеркасск и опять-таки к вечеру находились в доме Зуева.

Пока мы отсутствовали, появился сам хозяин, Ерофей Николаевич, дородный веселый купец, который с недавних пор решил перепрофилироваться в промышленники. Еще в прошлом веке, году эдак в 1896-м, группа бельгийцев и французов учредила Таганрогское Металлургическое Сообщество и построила в этом приморском городке завод. От прежнего правительства иностранцы получили множество льгот, завод был построен менее чем за год и работа закипела. Пошла выплавка чугуна из керченской руды, а вот прибыли не было. По крайней мере, в казну мало что попадало, и ответ был один - кризис, господа, производство падает и становится нерентабельным. Однако, несмотря на все жалобы иностранцев, годовой оборот предприятия перед революцией перевалил за десять миллионов рублей, и это только официально. Странная ситуация, завод не выгоден, но он работает.

После Октябрьского переворота и прихода к власти большевиков предприятие встало, поскольку перестало поступать сырье, и надежды на возобновление работы не было. Революция, однако. Бельгийцы всполошились и вспомнили, что несколько лет назад донские купцы и промышленники предлагали им выкупить это производство. Они поворошили свои архивы, навели справки и вышли на Зуева, который был не самым богатым покупателем, но являлся зачинателем всего дела по приобретению завода. Ерофей Николаевич долго не ломался, пробежался по старым товарищам, оформил акционерное общество и за полцены выкупил акции иностранцев. После чего быстренько стал главой и собственником предприятия. Что Зуев собирался с ним делать и как планировал возобновить производство, он нам не говорил. Но, наверняка, что-то имел в голове, поскольку глупцом никогда не слыл и в настроении был самом, что ни есть, наилучшем.

Купец строил планы, говорил, что вскоре их акционерное общество возьмет под свой контроль не только Таганрогский металлургический комбинат, но и многое другое. Например, Машиностроительные и Котельные Заводы «Альберта, Нева, Вильде и ко», Голубовско-Богодуховское Горнопромышленное Товарищество и металлообрабатывающие заводы в Ростове. Он считал, что после этого его жизнь наладится и станет похожа на сказочный сон, а я, поддакивая ему, прикидывал, куда купец побежит, когда к городу подойдут красные. Черт знает, что вокруг творится. А человек, надо сказать, битый жизнью и продуманный, все еще прошлым годом живет.

За эти пару дней, общаясь в дороге с офицерами, казаками, служащими, чиновниками и беженцами из России, я смог представить себе картину происходящих на Дону событий в полном объеме. Да и Яков не зря по штабам ходил, многое смог узнать, и только дополнил то, что узнал я, конкретной информацией.

Итак, большевики подтягивают к границам Дона свои отряды и вскоре перейдут в решительное наступление. Командует ими некий Антонов-Овсеенко и, как говорят, казаков он ненавидит лютой ненавистью. Его силы следующие: отряд Берзина - четыре батареи и 1800 штыков, «Северный летучий отряд» Сиверса - более полусотни орудий, две сотни сабель и 1300 штыков, отряд Ховрина - 300 штыков, отряд Соловьева - 300 штыков, батарея орудий и остатки 17-го армейского корпуса. Кроме того из Москвы идет отряд Саблина - одна артбатарея и около двух тысяч пехоты. Да еще недавно слух прошел, что вскоре в наши края выдвинется пять латышских полков. Из всех этих направляющихся к Дону войск постоянно бегут дезертиры. Однако в количестве они не убывают, так как сразу пополняются местными отрядами Красной Гвардии и одураченными казаками из строевых полков, которые искренне считают, что надо скинуть атамана Каледина с его правительством и добровольцев выгнать, а потом все само собой наладится.

Против этой большевистской силы с нашей стороны дерутся малочисленные, но чрезвычайно боевитые партизанские отряды самой разной численности и состава. Как правило, в каждом от тридцати до сотни вооруженных винтовками и пистолетами бойцов. Партизанские отряды возглавляют казачьи офицеры. А под началом у них семинаристы, юнкера, учащаяся молодежь, студенты и такие же, как и они, вчерашние офицеры-одиночки императорской армии. Имена храбрецов были на слуху, и я старался их запомнить: войсковые старшины Гнилорыбов и Семилетов, кубанский сотник Греков по прозвищу Белый Дьявол, подъесаулы Лазарев и Попов, есаулы Боков, Бобров, Яковлев, Власов и Слюсарев, хорунжий Назаров, полковники Краснянский и Хорошилов. Герои - все они являлись самыми настоящими героями. Однако был среди них один, который выделялся особо, и чья счастливая звезда стремительно взмывала ввысь. Конечно же, это есаул Василий Михайлович Чернецов, про которого на Дону уже легенды ходят. Очень мне хотелось его увидеть. Но он был за пределами Новочеркасска, где-то в районе станицы Каменская.

Кроме партизан были еще и добровольцы, как мы с Яковом подсчитали, примерно тысяча бойцов. В командирах у них генералы Алексеев, Деникин, Марков, Эрдели, Лукомский и, конечно же, недавно появившийся на Дону «быховский сиделец» Лавр Георгиевич Корнилов, который прибыл в сопровождении верных ему текинцев. Польза от добровольцев есть, и только благодаря их помощи удалось отбить декабрьский натиск красных на Ростов. Однако корниловцев мало и цели добровольцев от целей казачества отличаются очень сильно. Каждый в свою сторону тянет и потому постоянно происходит великое множество мелких неурядиц. Всего полтора-два месяца добровольцы здесь, а конфликты белогвардейцев с казаками и Донским правительством уже имеются, и их немало.

Кстати, насчет правительства. Та еще беда, и наша Кубанская Рада на фоне местной власти, выглядит очень и очень неплохо. На Дону есть Войсковой атаман, но он только символ и ничего не решает. Рядом с ним его правая рука, выборный помощник, и он тоже никто. Имеется четырнадцать министров и все они непрофессионалы, поскольку портфели им достаются совершенно случайно и чуть ли не по жребию. Никто и ни за что не отвечает. Все ходят, улыбаются, митингуют, заседают и рассуждают о свободе.

Как итог, дела стоят на одном месте и что-либо сделать весьма проблематично. Да что там, проблематично, невозможно - вот самое правильное слово. И неудивительно, что большевики наступают по всем фронтам. Ведь подобное творится не только здесь, но и повсеместно по России. Хочешь или нет, а сейчас стране нужен волевой и не боящийся крови лидер. На крайний случай, какой-то символ или знамя. Таким было мое мнение, а правильное оно или нет, только время показать и сможет.

Из раздумий меня вывел легкий толчок в плечо. Это наш гостеприимный хозяин Ерофей Николаевич, заметил, что мыслями я где-то далеко от его хлебосольного стола:

- Э-э-э, да ты меня совсем и не слушаешь, Костя.

- Извиняйте, Ерофей Николаевич, устал, - я осмотрелся и увидел, что за столом мы вдвоем.

- Тогда отдыхай, Костя.

- Да, пойду, пожалуй. Завтра домой отправляемся, а путь по зиме не самый легкий.

Однако на следующий день я отправился не в сторону родной станицы, а совсем в другое место, и путь мой лежал не на юг, как я предполагал, а на север, и случилось это вот как...

Со двора купеческого дома мы выехали около полудня и решили сначала заехать в штаб Добровольческой армии, который находился в двухэтажном кирпичном здании бывшего Второго лазарета по адресу Барочная 36. Там у Якова знакомец по службе нашелся. Он просил передать на Кубань несколько писем, и брат обещал перед отъездом его навестить.

Так вот, подъезжаем мы к штабу и вызываем поручика Белогорского. Он выходит, передает брату стопку запечатанных пакетов и к нам подходит патруль. Все честь по чести. Старший представляется и спрашивает, не офицеры ли мы. Да, офицеры, ответили мы с Яковом. Тогда будьте добры пока не покидать город, а навестите Офицерское Собрание, ибо там, с обращением ко всему русскому и казачьему офицерству этим вечером выступит Войсковой атаман Алексей Максимович Каледин. Раз так просят, да еще и важное выступление самого атамана намечается, подождем.

В общем, вернулись мы к Зуевым, а вечером посетили Офицерское Собрание города Новочеркасска. Народу много - не продохнуть, от семисот до девятисот человек в зал набилось, и почти все офицеры. Я попытался разузнать, о чем пойдет речь, но никто и ничего толком не знал. Одни говорили, что их пригласили для постановки на учет. Другие, что выступит Каледин. А третьи утверждали, что будет раздача денег, которые еще Российская империя своему офицерству за службу задолжала.

Потолкались в помещении с полчаса и, наконец, появились те, ради кого мы сюда пришли. На невысокую сцену вышел крупный мужчина в мундире, генерал от кавалерии и атаман Всевеликого Войска Донского Алексей Максимович Каледин. Негромко и без пафоса, он рассказал о сложившейся вокруг Дона обстановке и о том, что большевики вот-вот перейдут в наступление.

Почти все, о чем говорил атаман, я знал, кроме двух новостей. Первая заключалась в том, что большевистский Совнарком принял специальное постановление о борьбе против «калединщины», в связи с чем против донского казачества были брошены все еще находящиеся в России два кубанских полка, 2-й Кавказский и 2-й Хоперский. Понимаю казаков, домой хочется, а через красных не пройдешь. Потому и приняли волю большевиков, хотя против своих они воевать, наверняка, не станут. В этом отношении я мог быть спокоен, поскольку догадывался, что будет дальше. Казаки выгрузятся в Царицыне и конным строем на ридну Кубань подадутся. Кстати сказать, так оно позже и случилось.

Вторая новость гораздо серьезней. Каледин повел речь о местных казачьих полках из 5-й и 8-й Донских дивизий, которые завтра, десятого января, собираются в станице Каменская на съезд фронтового трудового казачества и крестьянства. В этой среде множество революционных агитаторов и представителей «Северного летучего отряда». И атаман сказал, что рядовые казаки этих двух дивизий, скорее всего, пойдут за горлопанами и выступят против законной власти. Поэтому, как глава Донского правительства, он запретил проведение этого съезда. Однако его запрету никто не внял, и теперь он приказывает разогнать мятежников силами партизанских соединений.

После Каледина на сцене появился «Донской Баян» Митрофан Петрович Богаевский, который не менее получаса говорил про опасность большевизма и про то, что все присутствующие, как один, должны грудью защитить правительство. В его речи было много красивых и правильных фраз, слов про свободу, демократию, равенство и Учредительное Собрание. Это понятно. Ведь он был хорошим и умелым оратором, умел проводить правильные аналогии и использовать красочные метафоры. Но вот в чем дело, лично меня, впрочем, как и подавляющее большинство собравшихся в Офицерском Собрании людей, его слова оставили равнодушным настолько, что когда он ушел, я не мог вспомнить, о чем он собственно говорил. Остался какой-то осадок, но и только.

Мне думалось, что на этом все и закончится. Однако после Богаевского на сцену вышел еще один человек. Мой ровесник, от двадцати пяти до тридцати лет, среднего роста, коренастый, лицо чуть смугловатое и округлое, щеки румяные, волосы русые, подстрижен коротко. Одет несколько необычно. Казацкие шаровары, заправленные в сапоги, а на теле перетянутая ремнями кожаная тужурка. Почти все присутствующие резко оживились, зашумели, и по залу пронеслось только одно слово: «Чернецов!»

Вот так я впервые увидел Василия Чернецова. Кое-что про него уже знал, все же слухов о нем гуляло много и в местных газетах лихого партизана регулярно поминают.

Есаулу Чернецову двадцать семь лет, и он родился в станице Калитвенская. Закончил Новочеркасское юнкерское училище, и был выпущен хорунжим в 9-й Донской полк. Перед Великой Войной произведен в сотники и награжден Станиславом 3-й степени (за что непонятно, по слухам, за участие в какой-то тайной операции). На войне Чернецов отличался лихостью и храбростью, был награжден многими орденами и Георгиевским оружием. Осенью 1915-го назначен командиром партизанской сотни. Неоднократно был ранен и в связи с ранениями отправлен на родину. Здесь принял под командование 39-ю Особую сотню. Потом революция и от своей станицы он был избран представителем на Большой Войсковой Круг. С тех пор этот казачий офицер постоянно в движении, шахтеров усмиряет, мародеров вылавливает или эшелоны с красногвардейцами разоружает. А в данный момент он командует одним из самых крупных и результативных партизанских отрядов.

Чернецов приподнял руку. В зале наступила тишина и он начал говорить. В его речи не было столько красивости как у Богаевского, и не было такой внушительности как у Каледина. Он говорил резко и яростно, брал не доводами, а пламенностью слов и верой в то, что говорил. Его слова зажигали в людях нечто, что заставляло их чувствовать свою необходимость обществу, и в эту минуту среди всей той большой массы офицеров, которые собрались на зов Каледина, равнодушных не было. Есаул призвал офицеров записываться в его отряд, который через два дня начнет наступление на большевиков, а закончил свою речь такими словами:

- Когда меня будут убивать большевики, я хотя бы буду знать - за что. А вот когда начнут расстреливать вас - вы этого знать не будете, и погибнете зря, без всякой пользы и ничего не достигнув. Кому дорога свобода и честь офицерская, становись на запись в отряд!

Чернецов указал на стол, который вытащили к сцене два юнкера и где сразу разместились два писаря. После чего он спустился вниз, подошел к ним и, следуя его примеру, словно телки за маткой, к столу потянулись офицеры. Один. Два. Пять. И вот из желающих повоевать под началом прославленного есаула уже целая очередь выстроилась.

Я посмотрел на Якова, который стоял от меня по правую руку. Старший брат нахмурился, как если бы думу тяжкую думал, и отрицательно покачал головой. Нет, так нет. Я посмотрел налево и обнаружил, что отсутствует Мишка. Приподнялся на цыпочках, и через головы офицеров, спешащих стать на запись, заметил курчавую голову младшего, который склонился над столом и что-то подписывал.

«Сорванец, - подумал я, - сейчас задам тебе жару».

Протискиваясь через толпу, я пробрался в голову живой очереди, начал оглядываться, выискивать младшего брата, и тут мой взгляд столкнулся с голубыми и пронзительными глазами Чернецова, который все так же находился возле писарчуков.

- Желаете вступить в отряд, подъесаул? - спокойным ровным тоном спросил он.

В секунду у меня в голове промелькнула сотня мыслей, одна сменяла другую, и в этот самый момент я изменил свою судьбу. Один черт против красных воевать собирался, а раз так, наверное, все равно где начинать, то ли здесь на Дону, то ли через пару недель дома, на Кубани.

Выдержав взгляд знаменитого партизана, я ответил коротко:

- Да, желаю. Где подписаться?

Глава 10

Глава 10.

Петроград. Январь 1918 года.

- Котов, вставай.

Василий открыл глаза, посмотрел в серый облупленный потолок квартиры, где он проживал с Натальей, и откинул в сторону одеяло. Холод тут же окатил его сильное горячее тело леденящей волной, и он запахнулся.

- Бр-р-р! - простучал матрос зубами.

- Что, колотун-бабай? - усмехнулась девушка, которая в это время растапливала печку-буржуйку.

- Да-а-а, - ответил Василий.

- Под одеялом оденься.

- Наверное, ты права, так и сделаю.

Старший рулевой эсминца «Гаджибей» вытянул из-под одеяла руку, взял со стула рядом с кроватью брюки, тельняшку и форменку, а затем, ворочаясь в своем нагретом убежище, оделся. После чего он вновь откинул одеяло и опустил ноги на ледяной пол из дубового паркета, половина которого уже была стоплена в печи. Василий обул ботинки и прошел к буржуйке. Наклонившись к Наталье, которая присела на скамейку рядом с печкой, он поцеловал ее в губы, вдохнул аромат ее чистых волос, присел на табуретку и спросил подругу:

- Что на завтрак?

- Три вареных картофелины с вечера, чай с кусочком сахара и мороженый хлеб.

- Не густо.

- Да уж, Петроград это не Крым, не Украина и не Дон.

- Ничего, скоро обратно вернемся.

- Хорошо бы.

Высушенный паркет в печке разгорелся, от ее железных боков пошло тепло, и Наталья поставила на ровную поверхность две металлические кружки с водой, поверх которых положила подмороженный застывший хлеб. Котов поднес к буржуйке ладони и, глядя на весело полыхающее пламя, вспомнил все, что с ним и его подругой случилось за минувший месяц...

После боев под Белгородом Котов и Наталья вступили в партию большевиков. А через день после этого лихого моряка и его подругу вызвал Алексей Мокроусов, который предложил им поехать в Петроград. Мол, пришла разнарядка из столицы на двух молодых, надежных и абсолютно преданных делу революции людей, знакомых с настроениями матросов из Севастополя. И командир 1-го Черноморского революционного отряда решил, что Котов и Каманина подходят под эти требования по всем параметрам. Парень и девушка не знали, зачем понадобились в столице люди из матросского отряда, но от поездки не отказались. Ведь это так интересно, пока молодой, проехаться по стране и побывать в эпицентре событий, в столичном городе, откуда перемены распространяются на всю Россию.

На Котова и Каманину были выправлены путевые документы и продовольственные аттестаты, а затем они направились в Петроград. По прибытии парень и девушка должны были незамедлительно явиться в Смольный, в комнату номер 39 и поступить в распоряжение товарища Ксенофонтова. А кто такой этот самый Ксенофонтов им никто не говорил. И вот девятого декабря Котов и Каманина покинули отряд, который грузился в эшелоны для отправки обратно в Крым, и через Курск, Орел, Москву и Тверь спустя неделю прибыли в Питер.

Как всегда веселые и пересмеивающиеся, они сошли на перрон вокзала, и на краткий миг застыли на месте. Не от восхищения городом и его красотами. Какие уж тут достопримечательности? Матрос и девушка закоченели от сильнейшего холода. На Котове бушлат, суконная форма и бескозырка. А на девушке меховая кожаная тужурка, пуховый платок, толстые гамаши и тонкие кожаные сапожки.

«Определенно, это не юг, - подумал в тот момент Василий, глядя, как неистовая снежная метель заметает все вокруг, и плотнее запахивая бушлат. - И зачем мы сюда приперлись? Непонятно».

Наталья мнение своего мужчины разделяла. Поэтому она, как натура более деятельная и активная, крепко выругалась, и быстро потянула матроса на вокзал. Внутри они отогрелись, попили кипятку и узнали, что трамваи в городе не ходят и со связью беда, постоянно рвутся провода. Горожане голодают, дров и угля нет, и в целом все не очень хорошо и радужно, как это кажется издалека. Здесь же им рассказали, где находится Смольный, который от вокзала недалеко, всего в двадцати минутах пешим ходом.

Делать нечего, молодые революционеры с юга покинули переполненный самыми разными людьми душный вокзал и побрели в указанном направлении. Полчаса они пробирались по заснеженным улочкам, выбирая более или менее протоптанные тропинки. Раза три их останавливали патрули и, наконец, продрогшие, но как обычно бодрые, севастопольцы добрались до Смольного.

В большом белом здании, где билось сердце революции, и царила постоянная суета, они еще раз предъявили свои документы и были направлены на второй этаж, в кабинет номер 39. Здесь их встретил сидящий за рабочим лакированным столом крепкий широкоплечий брюнет в сером френче. Котов и Каманина представились, мужчина во френче тоже. Так они познакомились с членом Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией Иваном Ксенофонтовичем Ксенофонтовым.

- Зачем вас вызвали, догадываетесь? - после знакомства, прочтения сопроводительных бумаг и короткого рассказа молодых людей о себе, усадив матроса и девушку напротив, спросил Котова и Каманину чекист.

- С контрой бороться. Видимо, под вашим руководством, - флегматично пожал плечами Василий.

- Верно, - согласился член ВЧК, посмотрел на Наталью и вопросительно кивнул: - Что-то добавишь?

Каманина помедлила, и сказала:

- Думаю, что если нас взяли из матросского отряда, работать придется в этой среде.

- Молодец. - Ксенофонтов улыбнулся и продолжил: - Время сейчас трудное, сами все понимаете. Кругом враги: помещики и капиталисты, фабриканты и банкиры, немцы и самостийники, бандиты и мародеры, золотопогонники и казаки. Республика со всех сторон находится под ударом и нам необходимо действовать жестко, не церемониться с нашими противниками. Иначе никак, пропадем. И для борьбы со всеми этими негативными для власти Советов явлениями создана ВЧК. Вы готовы к тому, чтобы стать чекистами?

- Да, - Котов, которому по большому счету было все равно, не колебался.

- Да, - эхом отозвалась Наталья.

- А вас не смущает, что придется применять методы террора не против какого-то конкретного лица, а уничтожать целые социальные слои общества?

Василий цыкнул зубом, мол, не проблема, а Каманина выпалила:

- Мы готовы. Товарищ Ленин в своих статьях писал: «Отвергая индивидуальный террор, большевики считают оправданным и, даже необходимым, в период острого классового противоборства, террор массовый». Кто поддерживает большевиков всей душой, тот знает об этом и готов на любые жертвы ради победы Великой Идеи и создания общества построенного на принципах всеобщего равенства и свободы.

- Я удивлен, - чекист приподнял бровь и дополнил слова Натальи: - А еще товарищ Ленин говорил, что мы никогда не отказывались и не можем отказаться от террора, ибо это одно из военных действий. А борьба против буржуазии и капитализма будет вестись до окончательной победы коммунизма. Так как власть трудящихся не может существовать, пока будут существовать на свете эксплуататоры. И мы, Чрезвычайная Комиссия, разящее орудие партии большевиков против бесчисленных заговоров и покушений на Советскую власть со стороны людей, которые пока бесконечно сильнее нас.

Ксенофонтов замолчал, а Василий спросил:

- Что мы будем делать в Петрограде?

- Учиться. Прежде чем приступить к работе, вы обязаны многое узнать и на некоторые вещи посмотреть вблизи. Однако ВЧК организация очень молодая, нам еще и двух недель нет, и у нас не хватает людей. Пока мы только вырабатываем меры по борьбе с контрреволюционерами и саботажниками, набираем преданных делу революции пламенных борцов и расширяемся. Поэтому на подготовку вам выделяется только один месяц. После этого в бой. Все ясно?

- Да, - одновременно ответили Котов и Каманина.

На этом разговор закончился. Матроса и девушку поселили в доходный дом на Гороховой улице, выдали им скудный продпаек и представили председателю Чрезвычайной Комиссии, легендарному большевику Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому, худощавому человеку с горячечным блеском в глазах. После чего началось обучение. Каждый день они приходили к Ксенофонтову, сначала в Смольный, а затем в дом бывшего градоначальника на все той же Гороховой улице. У него знакомились с новыми людьми, пламенными революционерами с огромным опытом за плечами, о многом с ними беседовали и сопровождали товарищей во всех поездках по Петрограду. Кроме того, они участвовали в допросах контрреволюционеров, посещали митинги, на которых выступал Ленин и другие большевики, и так учились.

Дни летели за днями, и месяц прошел совершенно незаметно. Он был насыщен событиями, и молодые люди многое усвоили, поверхностно, конечно, но это лучше чем ничего. И когда Котов смог выделить небольшой кусочек свободного времени на то, чтобы разобраться во всем происходящем, он четко понял, что, по сути, они с Натальей расходный материал, которого много и не очень жалко. Точнее сказать, совсем не жалко. Их кинут на передний край борьбы против контры, а там уж как получится. Если они выживут, с ними будет вестись более серьезная работа, и матрос со своей девушкой станут причастны к важным делам. А если погибнут, значит, такова судьба, и на их место встанут другие люди. Пока к ним просто присматривались, словно к какому-то товару, направляли, проверяли и давали небольшой запас самых необходимых для борьбы с контрой знаний. Котова это коробило, но он знал, что назад дороги нет. Они с Каманиной уже измазались в крови врагов и увязли в борьбе, словно птица в сети птицелова, и если матрос, иногда, стал задумываться о том, что происходит, для его подруги все было естественным и закономерным. Для нее революция была даже важнее чем любовь Василия, и это еще один момент, который вызывал напряжение и терзания в душе матроса...

- Готово, - прерывая размышления Котова, сказала Наталья, которая сняла с печки кружки с кипятком.

- Жизнь наша корабляцкая, куда только судьбина не забрасывает, и какую только дрянь не приходится есть, - беря свой кусочек хлеба и кружку, усмехнулся Котов.

- А никто тебе не виноват, - подначила его подруга. - Месячный паек за две недели стрескал, а теперь плачешься.

- Да ладно тебе...

Наталья по-доброму улыбнулась, и промолчала. Парень и девушка быстро перекусили, покинули квартиру, и направились в канцелярию Чрезвычайной Комиссии, которая с недавних пор находилась от них всего в ста пятидесяти метрах влево по улице. Город снова накрыла метель, тропинки вдоль стен домов заметало практически сразу, но люди упрямо пробивали их вновь и вновь, так как необходимо идти на работу. Жизнь продолжалась. И обсыпанные белыми наносами человеческие силуэты в надвинутых на глаза шапках и с поднятыми воротниками, будто призраки скользили в снежной пелене вдоль серых домов, битых витрин, разобранных на дрова дощатых заборов, и занесенных сугробами узких проулков.

Василий и Наталья вошли в канцелярию ВЧК. Как обычно, показали охране пропуска, и на входе поздоровались с молодыми чекистами из провинции, с которыми пересекались на митингах или в Бутырской тюрьме. После чего направились к Ксенофонтову, который продолжал оставаться куратором севастопольцев.

Иван Ксенофонтович встретил молодежь в своем кабинете, увидел смеющиеся и счастливые лица парня и девушки, и тоже улыбнулся. Однако он быстро собрался, и перешел к делу:

- Итак, молодые люди. Более держать вас в Петрограде мы не можем, так что собирайтесь. Сегодня вы отбываете на юг как настоящие чекисты, которые облечены доверием партии большевиков.

- Наконец-то, - вырвалось у Котова.

- Вот твой мандат и предписание, - Ксенофонтов протянул Василию пару листов бумаги, а затем повернулся к Каманиной и отдал два таких же ей, - а это твои документы.

- А разве у нас не одно предписание на двоих? - удивился матрос.

- Нет. Пока вы будете работать в разных местах. Товарищ Каманина отправляется в станицу Каменская на Дону, а ты Котов на Украину, в город Екатеринослав.

Матрос хотел вскипеть гневными словами. Однако он посмотрел на Ксенофонтова и решил не спорить - это было опасно, и вместо протестов или возмущенных криков, Василий четко ответил:

- Все понял.

Чекист заметил сдержанность Котова, удовлетворенно кивнул и добавил:

- Поездка в Екатеринослав временная, а не назначение на постоянной основе, так что скоро встретитесь.

- Каковы наши задачи? - спросила Наталья.

- Выполнять приказы революционных командиров. Вылавливать контрреволюционеров, карать изменников и предателей, и наводить порядок в частях и соединениях в вашей зоне ответственности. При этом не забывайте, что вы чекисты, хоть и молодые, но спрос будет, как с опытных большевиков, так что не оплошайте. Все просто и сложно одновременно. Но сейчас всем тяжело, так что удачи вам товарищи и революционной сознательности. Надеюсь, мы с вами еще увидимся.

Ксенофонтов пожал свежеиспеченным чекистам руки, и они покинули канцелярию ВЧК, а спустя четыре часа, собрав нехитрые пожитки в квартире на Гороховой, они отправились на вокзал и сели в эшелон, который вез на юг революционных солдат. До Харькова они могли добраться вместе, а дальше пути моряка и его подруги расходились. Ему предстояло своими глазами посмотреть, что происходит в Екатеринославе, откуда поступает крайне противоречивая информация, и составить о сложившемся положении дел докладную записку на имя товарища Дзержинского. А Наталья откомандировывалась обратно в 1-й Черноморский революционный отряд, который после разгрома татарских самостийников в Крыму, пополнившись севастопольскими матросами, снова собирался выступить против Каледина и Корнилова.

Глава 11

Глава 11.

Новочеркасск. Январь 1918 года.

После того как мы с Мишкой записались в отряд Чернецова, в гостеприимный дом Зуева решили больше не возвращаться. Благо, лошади наши возле здания Офицерского Собрания, оружие при нас, а вещей много не надо. Поэтому мы попрощались с Яковом, который уезжал домой, передали приветы родным и вместе с партизанами отправились в казарму Новочеркасского юнкерского училища, где временно они были расквартированы.

В тот памятный вечер девятого января из восьми сотен присутствующих на сборе офицеров в отряд храброго и лихого есаула записалось полторы сотни. Сказать нечего, на порыве люди подписи ставили и, забегая вперед, скажу, что на следующий вечер, перед отбытием к месту ведения боевых действий, в расположение подразделения явилось только тридцать бойцов. Остальные растворились среди гражданского населения. Такие вот дела. Такой вот патриотизм. Такая вот офицерская честь. Парадокс, однако. В двух городах, Ростове и Новочеркасске, находилось от восьми до двенадцати тысяч офицеров, а воевали сплошь и рядом мальчишки, вроде моего младшего брата Мишки. А позже случалось, что и двенадцатилетних ребятишек в строю некоторых партизанских отрядов наблюдал. Кто бы раньше что-то подобное рассказал, не поверил бы, а теперь время такое, что и небывалое бывает.

Поздним морозным вечером, обиходив лошадей и поставив их в конюшню, мы с младшим братом находились в общежитии отряда. Длинный и полутемный коридор с обшарпанными стенами и облупившейся шпаклевкой. С одной стороны ряды коек, а с другой свободное пространство. Взрослых людей почти нет, вокруг только молодняк. Везде раскиданы книги, винтовки, подсумки, одежда и сапоги, а проход загромождают ящики с патронами.

Шум и гам. Кто-то постоянно передвигается и о чем-то разговаривает. Смеются молодые голоса, а под керосиновыми лампами в углу несколько человек производят чистку винтовок.

«Вот это я вступил в партизаны, - мелькнула у меня тогда мысль. - И как все эти дети будут воевать? Помоги нам Боже!».

Впрочем, как показала жизнь и дальнейшие события, этим мальчишкам не хватало военной выучки и опыта, а в остальном они показали себя очень хорошо. В бою молодые партизаны не трусили, в трудную минуту не унывали и всегда были готовы идти за своим командиром в любое огневое пекло. А больше всего меня удивляло, что вся партизанская молодежь, юнкера, семинаристы, гимназисты и кадеты, как правило, толком и не понимали, ради чего рискует жизнями и за что воюют. Они плевать хотели политику, но чувствовали, что так правильно, что именно так должны поступить. Мальчишки делили мир просто и ясно. Это белое, и оно хорошее. А это красное, и оно плохое. Они видели слабость старших товарищей, братьев и отцов, которые не могли встать против той чумы, что волнами накатывала на нас. И они вставали вместо них, шли в первые ряды и умирали на вражеских штыках. Однако умирали эти мальчишки не зря, так как именно их жизни выкупили драгоценное для Белой Гвардии и казачества время. Другое дело, как этим временем воспользуются генералы, и будут ли их поступки соответствовать делам юных партизан. Вот в чем вопрос. Но это все будет потом. А пока подъесаул Черноморец и его чрезмерно горячий брат прибыли к месту дислокации партизанского отряда.

Дневальный по казарме, щуплого телосложения гимназист в куцей потрепанной форме, указал нам две кровати в центре помещения и выдал чистое постельное белье. Мы с Мишкой занимаем места. После чего он отправляется бродить по казарме и знакомиться с будущими сослуживцами, а я, закинув руки за голову, решил поспать. Было, задремал, да куда там. Ведь не выспишься, когда вокруг столько молодежи.

Прислушался, рядом идет разговор и, конечно же, речь об очередном славном деле Чернецовского отряда. Один из бывалых партизан, старший офицер сотни поручик Василий Курочкин, круглолицый и невысокий, со склонностью к полноте, рассказывал о декабрьском налете на узловую станцию Дебальцево. А собравшиеся вокруг офицера подростки, человек семь-восемь, раскрыв рты, внимательнейшим образом его слушали.

- Мы тогда в авангарде шли, - говорил поручик, - и было нас меньше сотни. Почти весь отряд необстрелянные юнцы, а против нас больше трех тысяч штыков красного командира Петрова, которые с Украины на Дон наступали. Позади нас две сотни казаков 10-го Донского полка, сотня 58-го полка, около ста пятидесяти партизан из 1-й Донской дружины, артиллерийский взвод и пулеметная команда 17-го Донского полка. Вроде как сила, а идти вперед казаки не хотели. Говорили, что на Дону с большевиками повоюем. А вот на Украину не пойдем. Поэтому вся тяжесть дела по остановке отряда Петрова на нас легла. Перво-наперво отряд занял станцию Колпаково, и красных там не оказалось - все в Дебальцево кучковались. К этой станции была выдвинута конная разведка, а мы всем отрядом купили билеты на проходящий поезд, честь по чести, как в старые добрые времена, и направились навстречу врагу.

- Неужели так и поехали? - прерывая речь поручика, спросил кто-то из парней.

- Да, так и поехали. В самых обычных пассажирских вагонах и по билетам, - ответил Курочкин и продолжил: - На каждой станции высаживались, брали под караул аппаратный узел связи, снова садились в поезд и продолжали движение. Доехали до Дебальцевского семафора, разоружили часового и въехали на станцию. Представьте, ночь, на перроне останавливается поезд и из него командир выходит. На станции красногвардейцев как селедок в бочке, а он один. К нему навстречу выскакивает самый храбрый из солдат. Весь согнулся, на голове шапка барашковая рваная, а за спиной винтарь с примкнутым штыком стволом вниз висит. То еще зрелище.

Курочкин прервался и все тот же молодой голос поторопил его:

- И что дальше было, господин поручик?

- Дальше? Хм! Этот солдатик представился членом военно-революционного комитета и потребовал сдаться. Есаул на него посмотрел как на окопную вошь и спросил, солдат ли тот. Тот отвечает, что да, солдат. Тогда командир как гаркнет: «Руки по швам! Смирно, сволочь, когда с офицером разговариваешь!» Куда что делось, местный член ревкомитета вытянулся в струну, и был готов исполнить любой приказ. Мы думали, что теперь Чернецов отдаст приказ захватить станцию. Но он разглядел, что в здании вокзала готовятся к бою и потому только потребовал отправить наш состав дальше на Макеевку. После чего командир вернулся к нам, а поезд через пять минут тронулся дальше. Славно тогда красных напугали. До такой степени, что из отрядов Петрова две трети бойцов по домам разбежалось. Вроде бы и стреляли немного, а результаты получили хорошие. А все почему?

- Почему? – одновременно спросили несколько человек.

- Потому, что храбрость города берет. А лихость и внезапность наши основные козыри в этой войне. Мы - партизаны, и методы наши партизанские.

Сказав это, Курочкин отправился к бойцам, которые чистили оружие. Рядом с моей кроватью воцарилась относительная тишина, и я заснул.

Таким был первый вечер в отряде Чернецова, а следующий день начался с того, что по казарме поплыл аромат еды. И как только я открыл глаза, рядом появился Мишка. В его руках большой котелок с дымящейся кашей, две ложки и три ломтя серого хлеба. Спрашивать ничего не стал, вижу, что брат просто светится от счастья и службой пока доволен. Дай-то Бог, чтобы не разочаровался младший в своем выборе и в пути, с которого свернуть, значит потерять честь и уважение к самому себе.

Котелок опустился на табуретку между койками. Мы перекусили, Мишка принес чай, и в этот момент в помещении появился Чернецов.

- Здорово ночевали! - громко произнес есаул.

- Слава Богу! - дружно, привычно и уверенно, на казацкий манер, ответил личный состав отряда.

- Господ офицеров, вчера записавшихся в отряд и оставшихся с нами, прошу пройти в мой кабинет, - сказал Чернецов и покинул казарму.

Оставив недопитый чай, вместе с пятью офицерами, двумя пехотинцами и тремя казаками, я проследовал за есаулом. Через минуту мы в кабинете командира отряда, бывшей бытовой комнате. Чернецов сидит за столом, а справа его ближайшие помощники, поручик Василий Курочкин и хорунжий Григорий Сидоренко. В углу возле небольшой печки возится седоусый дед с погонами старшего урядника. Мы шестеро стоим перед столом, вроде как на смотринах. Отрядные ветераны осматривают нас, а мы ждем, что же будет дальше.

- Итак, господа, - первым, как и ожидалось, разговор начал Чернецов, - давайте поговорим строго по делу. Вы вступили в отряд под моим командованием, и сейчас я спрошу вас в первый и последний раз. Вы готовы идти со мной до конца и выполнять все мои приказы?

- Да, - отвечаем мы вместе.

- Раз так, давайте знакомиться ближе. Времени у нас немного, а потому попрошу докладывать о себе кратко. Про меня вы все знаете, а я про вас, увы, пока ничего. Давайте начнем с вас, - есаул посмотрел на крепкого цыганистого хорунжего, который, как и я, был одет в кавказскую черкеску.

Тот, к кому он обратился, коротко кивнул, и представился:

- Хорунжий Терского гвардейского дивизиона Афанасий Демушкин. Возвращался из госпиталя домой и застрял здесь. Готов крошить красных, где только прикажете, господин есаул.

Чернецов удовлетворенно моргнул и посмотрел на следующего казака. Этот так же с ответом не замедлил:

- Сотник Кириллов, 44-й Донской полк, бежал из Каменской, где сейчас большевики гуляют. Хочу вернуться домой и поквитаться с ними за то, что они творят.

Третьим был я:

- Подъесаул Черноморец, 1-й Кавказский полк. В Новочеркасске по воле случая, но против красных драться готов.

Четвертым оказался рослый и чрезвычайно мускулистый человек в рваной казачьей гимнастерке без погон. Он шагнул немного вперед и пробасил:

- Хорунжий 6-й Донской гвардейской батареи Сафонов. Бежал из станицы Урюпинская. К бою готов.

- Это у вас в батарее некто Подтелков служил, который сейчас в Каменской казаков баламутит?

- Да, мы с ним вместе служили. Знал бы, что он такой сволочью окажется, сам бы его придушил.

Следующим представился молоденький щуплый пехотинец, который напоминал выпавшего из гнезда птенчика:

- Прапорщик Завьялов, 30-й Херсонский пехотный полк, из иногородних станицы Хомутовская. В первом же бою на Рижском направлении был ранен и попал сюда. Что творилось на фронте, знаю не понаслышке, и насмотрелся всякого, а теперь хаос и кровь повсюду. Готов воевать против всего этого анархического сброда, который на Дон идет, не жалея ни себя, ни врагов.

Последним из нас шестерых был полный пятидесятилетний мужчина в потертом английском френче и круглом пенсне, которое постоянно сползало ему на нос:

- Полковник Золовин, последняя должность заместитель интенданта 2-го армейского корпуса, ушел в отставку по состоянию здоровья в начале 17-го года. Могу и готов служить почти на любой должности, а надо, так и рядовым стрелком в строй встану.

- Господин полковник, может быть, вам в Добровольческую армию перейти? Там вам найдут более достойное применение и более подходящую должность, чем у нас.

- Нет, решение принято. Вчера я поверил вашим словам, а сегодня отступать уже поздно.

- Ну, как знаете, - не стал спорить есаул и, раскинув на столе подробную карту Донского Войска со штемпелем Новочеркасского юнкерского училища в уголке, попросил нас подойти ближе. Мы собрались вокруг стола, и он обрисовал положение дел: - Господа офицеры, атаман Каледин поставил перед нами трудновыполнимую задачу, но я уверен, что мы справимся. Завтра отряд выдвигается на Александровск-Грушевский, Сулин и Горную. Там стоят казаки 2-го, 8-го и 43-го Донских полков. Бой вряд ли случится, казаки этих полков воевать не хотят, и сопротивление будет оказано дальше, в районе Черевково и Зверево. Главная проблема, что у нас может не хватить сил. Под моим началом всего сто пятьдесят бойцов, а надежды на наше храброе офицерство не много. Сейчас есть четыре взвода, - есаул усмехнулся, - 1-й из вольноопределяющихся, 2-й из казаков и студентов, 3-й кадетский и 4-й непромокаемый, сборный из всех слоев добровольческого движения. На этом все, и в моем отряде более никого, по крайней мере, пока. А у противника уже сегодня больше двух тысяч штыков и сабель при пулеметах и орудиях гвардейской артиллерии.

- А добровольцы? - спросил полковник Золовин.

- Если привлечь добровольцев, бойня неизбежна. Против офицеров казаки встанут всей массой. Тогда даже малейшего шанса на успех не будет. Все что мы можем у них получить, юнкерскую батарею Миончинского или юнкеров Михайлово-Константиновской батареи. Возможно, что в наступлении примет участие одна из рот Офицерского батальона, но пока это только предварительная договоренность.

- А от нас что требуется, и почему вы все это нам рассказываете? - вопрос задал Сафонов.

- Все просто, господа офицеры. Сейчас вы пойдете в город, и будете делать то, что уже вторые сутки подряд делают все остальные офицеры моего отряда, то есть агитировать людей на вступление в партизанскую сотню Чернецова. Не знаю, получится у вас что-то или нет. Но если каждый из вас приведет хотя бы пару бойцов, это будет просто замечательно. Я объяснил вам всю серьезность предстоящего нам дела, а вы думайте, как сделать так, чтобы наши шансы на победу, хоть на самую малость, но увеличились. Ходите по питейным заведениям, стучите в дома, навещайте знакомых и переманивайте бойцов из других отрядов. Люди не просто нужны, а необходимы. Выполняйте!

Вот так задача. Впервые передо мной подобная ставится. Что делать? Пойти по городу погулять, а потом сказать, что у меня ничего не вышло? Нет, приказ есть и необходимо постараться его исполнить. Задача, хоть и необычная, но простая и ясная - найти бойцов, а чтобы ее выполнить, надо двигаться.

Я вернулся в казарму и пока одевался, услышал знаменитую песню Чернецовского отряда, переделанную на мотив «Журавля». Собравшиеся в углу вчерашние семинаристы, стоя над разобранным ручным пулеметом системы «Кольта», пели куплет за куплетом, а такие же, как и они, подростки из новобранцев, подпевали. Текст был несколько нескладен, но интересен, а сама песня исполнялась так душевно, что просто заслушаешься.

- Наш полковник Чернецов, удалец из удальцов! - мелодично и слаженно выводили три сильных голоса.

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой... - подхватывал десяток новобранцев.

- От Ростова до Козлова, гремит слава Чернецова!

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

- А кто первые бойцы - Чернецовцы-молодцы!

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

- Чернецовский пулемет, Красну гвардию метет.

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

- Вечно с пьяной головой - это Лазарев лихой.

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

- Выпил бочку и не пьян, Чернецовский партизан!

- Журавель, мой журавель, журавушка молодой...

Хорошая песня, бодрая, я послушал, хмыкнул и направился на конюшню. Здесь заседлал своего жеребчика, выехал на улицу и направился к штабу Добровольческой армии. Вчера я узнал, что здесь формирует свой отряд кубанский сотник Греков, которого за раннюю седину прозвали Белым Дьяволом. Впрочем, не только за седину, но и за его жестокость к врагам, любым, что германцам, что красным, без разницы. Как говорится, сами мы не местные, а коль так, то первыми у кого надо искать помощи это земляки.

Где находился отряд, который создавался на основе возвращающихся домой с Великой Войны кубанских казаков, я нашел не сразу, а только минут через двадцать, после того как подъехал к зданию бывшего лазарета. Адрес один - все верно. Вот только пристроек вокруг слишком много и в каждой какое-то подразделение ютится. Однако, кто ищет, тот всегда найдет и вскоре партизанский отряд Грекова был обнаружен.

Я ожидал, что здесь будет не менее полусотни бравых и прошедших войну казаков во главе с отважным и лихим сотником, но вновь меня постигло глубокое разочарование. Да, сотник присутствовал, и он, действительно, был как раз таким, каким его описывала молва. Седой и битый жизнью степной волчара, безжалостный воин, который сродни горским абрекам, и живет по своим собственным понятиям о чести и достоинстве. В общем, родственная душа, которая поймет меня с полуслова. В остальном же полное расстройство, поскольку казаков оказалось всего четверо. А весь остальной наличный состав представлял из себя шестьдесят семинаристов и пять сестер милосердия, несколько дней назад взятых из городской гимназии.

С Грековым мы общий язык нашли быстро, года у нас одни, оба с Кубани, имеем много общих знакомых, и взгляды на жизнь совпадают. Поэтому, обнюхавшись, мы сидели за столом один напротив другого и вели неспешный откровенный разговор.

- Костя, - говорил сотник, - ты предлагаешь присоединиться к отряду Чернецова, но я хочу быть сам по себе.

- Иногда надо поступиться толикой свободы, а Чернецов молодца и сам все прекрасно поймет. Ему нужна помощь, так помоги ему, и это тебе зачтется. Ведь это возможно?

- В этой жизни все возможно. Однако формально я подчиняюсь штабу Добровольческой армии. И если мой отряд выйдет из-под контроля корниловцев, назад дороги не будет. Я не Чернецов, который со всеми общий язык найдет, и если добровольцы на меня зло затаят, это осложнит не только мою жизнь, но и на отряде скажется.

- Да и черт с ними, с добровольцами этими. У них своя война, а у нас своя. Пока мы с ними одно дело делаем. Но потом на этих землях должен остаться кто-то один. Сам знаешь, что двум львам в одной клетке не усидеть.

- Это понятно, но...

- Что «но»!? Ты им при любом раскладе не родной. Пока нужен, ты с ними. А позже, когда они в силу войдут, попомни мое слово, прижмут вольницу, а тебя со всех сторон крайним сделают. Надо на свою сторону становиться. На казацкую. И сделать это лучше всего прямо сейчас.

- Тут ты прав, Черноморец. На меня уже сейчас косятся, говорят, что я с красными чересчур жесток. Представляешь, недавно встретил меня один штабной полковник и говорит, что я зверь и своими делами порочу высокое офицерское звание. Так мало того, в мародерстве меня упрекал, а я не для себя трофеи прижимаю, а для своих бойцов.

- Вот и я про то же самое толкую.

- Нужны гарантии, что Чернецов не будет пытаться мой отряд под себя поднять.

- Моего слова достаточно?

Сотник подумал, смерил меня взглядом и решился:

- Достаточно.

- Я даю слово, что ты останешься независимым командиром.

- Тогда договорились. Сегодня вечером подъеду к вашим казармам, и все лично с Чернецовым обговорю. Если он твои слова подтвердит, завтра мой отряд выступит вместе с вашим.

Так я выполнил первый приказ есаула Чернецова и привел в отряд дополнительных шесть десятков штыков, пять сабель и один пулемет. Теперь оставалось донести до есаула условия Грекова и обеспечить выполнение моего слова. Кажется, что это чепуха. Однако есть жесткий волевой лидер, Греков. И есть харизматичный, то есть Чернецов. У каждого свой отряд, и помимо основной общей цели - борьбы с большевиками, каждый имеет дополнительные задачи, желает приподняться, прославиться и сделаться сильней. А значит, вполне возможно, что один командир будет смотреть на другого, словно он соперник и конкурент. Здоровое соперничество это хорошо, главное - чтобы оно во вражду не переросло. Да и не самое это важное на данный момент. Пока надо сражение выиграть, большевиков отбить и Дон отстоять. И только потом уже над проблемами внутренних взаимоотношений командиров размышлять.

Глава 12

Глава 12.

Ялта. Январь 1918 года.

Проклиная тот день, когда Андрющенко уговорил его остаться в Ялте, что есть мочи, Ловчин бежал по зимнему крымскому лесу. За шиворот бушлата сыпались хвойные иголки, дыхание его было прерывистым, а на ногах набились кровавые мозоли. Плевать! Андрей хотел жить и не обращал на это внимания. Главное - спуститься с хребта к морю и снова оказаться в Ялте, под прикрытием пулеметов и орудий корабельной артиллерии. Где-то позади, в низине, слышались пулеметные очереди, одиночные выстрелы винтовок и взрывы гранат - это добивали его матросов. И на бегу Ловчин постоянно думал о том, что стоит вернуться и принять неравный бой с контриками. Но другая половина его души, подленькая и мерзкая, кричала, что Андрей не сможет помочь братишкам, и с одним пистолетом на поле боя толку от него немного. И если так сложилось, что удалось вырваться из ловушки, он обязан спастись и отомстить офицерам за гибель своих товарищей…

Начиналась эта история четыре дня назад, когда захвативший власть в большинстве населенных пунктов Крыма Севастопольский РВК объявил о единовременной контрибуции, которая налагалась на богачей Симферополя, Ялты, Евпатории и Феодосии. Деньги в революционную кассу местные «живоглоты-капиталисты» должны были внести в течение сорока восьми часов. И город Ялта, как наиболее богатый, был обязан выплатить двадцать миллионов рублей. Все правильно, так и должно быть - одобрили решение ревкома братишки, ибо верно сказал товарищ Ленин: «Чтобы уничтожить власть капитала, пролетариат не может обойтись без контрибуции. Это правильная мера переходного времени».

Андрей Ловчин, прибившиеся к нему лихие матросы с самых разных кораблей и верный своему вожаку Илья Петренко, к этому времени чувствовали себя в Ялте как дома. Они по именам и фамилиям знали всех местных богатеев, хорошо изучили город, часто гуляли в лучших кабаках и несколько раз отдельно от братвы навещали так понравившихся им дамочек-близняшек на окраине города. Живи и радуйся. Все радости жизни для тебя и ты хозяин города. Поэтому, когда «Гаджибей» покинул Ялту и направился в Одессу, на помощь не признавшим власть Центральной Рады морякам Черноморского флота, они остались с Андрющенко, которому помогали во всех его делах. Сбор контрибуции их тоже коснулся. Однако не все пошло гладко. Один из ялтинских богачей, судовладелец Антон Моисеевич Костиков, в назначенный срок деньги не сдал. А когда моряки вломились в его дом, выяснилось, что незадолго до их появления, взяв несколько чемоданов с драгоценностями, вместе с несколькими вооруженными ялтинскими красногвардейцами, он скрылся из города. Андрющенко по этому поводу рвал и метал, круто разобрался с начальниками патрулей и командирами красногвардейцев, а когда успокоился, обратился за помощью к Ловчину.

- Выручай, братуха, - временный комендант Ялты сходу взял быка за рога. - Надо догнать этого сраного буржуя Костикова. Своих матросов послать не могу, все в городе заняты или на Одессу ушли. А у тебя морячки вольные и могут идти куда угодно.

Почесав покалеченную руку, Ловчин, которому не хотелось гнаться за каким-то там судовладельцем, подумал и сказал:

- Вот и зачем нам этот Костиков? Деньги с других буржуев соберешь, до двадцати миллионов немного нужно.

- Это дело принципа. Сегодня один буржуй красногвардейцев подкупил и из города свалил, а завтра другие начнут думать, что такое возможно. Так что, кровь из носу, надо достать этого гада и предателей, чтобы другим неповадно было. - Андрющенко помялся и добавил: - Все, что у Костикова возьмете, ваше.

- Довод серьезный, - оскалился Ловчин, а затем принял роковое для себя и его братишек решение: - Согласен. Только проводник хороший нужен.

- Есть такой человек, паренек один, из наших. Еще до революции подпольщикам помогал, все тропинки вокруг Ялты как свои пять пальцев знает и следопыт хороший. Уверен - дело плевое. Костиков, наверняка, к перевалу двинулся, а хороших тропинок там немного. Тем более место, где буржуй в лес вошел, уже определили.

- Ладно.

Матросы ударили по рукам. И через полтора часа, собрав почти всех своих людей и, взяв проводника, чернявого семнадцатилетнего юношу из местных жителей, который представился, как Анастас Георгидис, Ловчин начал погоню.

Георгидис встал на след беглецов сразу. Севастопольские матросы двигались ходко, с полудня до темноты успели преодолеть больше десяти верст и заночевали в лесу. На следующий день преследование продолжилось, моряки перевалили хребет, и надеялись быстро догнать Костикова. Но сделать этого не получилось. След буржуя и предателей петлял, приходилось идти по нему, и отряд снова вышел на хребет.

Братишки вновь остановились на ночевку. Вокруг было тихо. Они поужинали, погрелись у костров и послушали байки друг друга. Выставили караул и, закутавшись в толстые брезентовые полотнища, заснули. А под утро расщелину, в которой отдыхали революционные моряки, окружили недобитые золотопогонники. И на не ожидавших нападения моряков сверху посыпались ручные гранаты, а тех, кто пытался выбраться из ловушки по тропам, встречали пулеметные очереди и меткие пули винтовок.

Андрею повезло. Вечером он съел кусок несвежей подкопченной рыбы, и проснулся до рассвета. У него скрутило живот. Поэтому он покинул место ночлега и отошел метров на пятьдесят в сторону. И когда его братишек начали убивать, гонимый животным страхом, который он сам любил нагонять на «драконов», контриков и членов их семей, Ловчин ползком, словно змея, извиваясь между покрытых мхом древних камней, покинул поле боя и бросился бежать…

Тем временем выстрелы позади моряка стихли, и он застонал от обиды, горечи поражения и стыда. В этот момент Ловчин был противен сам себе и на мгновение, остановившись возле крупного старого граба, моряк ударил кулаком по стволу, и снова побежал. Однако увлеченный своими внутренними переживаниями, он не смотрел под ноги и оскользнулся на мокрой траве, не удержал равновесия и упал на спину. Ноги не чуяли под собой опоры и, цепляясь здоровой рукой за невысокий кустарник, Андрей полетел под откос. Ему казалось, что он падал целую вечность, но, конечно же, это было не так. Он упал с высоты пять метров и оказался в широком горном ручье.

На миг, зажмурив глаза, моряк ушел под воду. Но глубина была небольшая, метра полтора, и он быстро встал на ноги. Холодная вода моментально привела его в чувство, матрос стал соображать более рационально и эмоции утихли. После чего, осмотревшись, он увидел, что слева и справа из ручья зубьями вверх скалятся острые валуны.

- Мне сегодня везет, - представив, что мог упасть на камни, прошептал сквозь зубы Ловчин и выкарабкался на берег.

Задерживаться на одном месте нельзя. Наверняка, его след скоро обнаружат, если золотопогонники уже этого не сделали. Ведь он не лесовик и когда покидал место уничтожения своей ватаги, не думал, что следует уйти незаметно. Не до того ему тогда было. Однако сразу продолжить свой бег к морю, он не мог, требовалось выжать одежду.

Андрей разделся, согнал с форменки, брюк и бушлата влагу, а затем осмотрел свой намокший безотказный «наган». После чего десять минут моряк посидел на корточках и, с отвращением, натянул на себя сырые вещи и ботинки. Пора идти и Ловчин, посетовав, что потерял бескозырку, встряхнулся и, вымазываясь в земле, выкарабкался с берега ручья в лес и оказался в глубоком длинном овраге.

Снова осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, Ловчин устремился на юг, туда, где было его спасение. И в это время впереди он услышал шум. Кто-то громко разговаривал, почти кричал. Грязная ладонь Андрея крепко сжала рукоять пистолета, и он задумался. Что делать? Назад нельзя, второй раз перебраться через ручей будет трудно и на противоположном берегу слишком крутой откос. Из оврага не подняться, опять же крутые склоны. На месте оставаться опасно, здесь он мишень. Значит, вперед? Да, иного выхода нет.

Решение было принято и матрос, осторожно ступая по редкой пожухлой траве, направился на выход из оврага. Он прошел метров сто пятьдесят, может быть, чуть больше. На выходе из низины затаился и раздвинул колкие разлапистые ветки кавказского можжевельника. Перед ним небольшая полянка и Андрей увидел как невдалеке от него, под большим буком, двое крепких мужчин в гражданских полупальто с винтовками в руках, азартно хекая, ногами и прикладами колошматят моряка. Братишкой, которого контрики забивали насмерть, оказался Ильей Петренко, и позже, анализируя сложившуюся ситуацию, Ловчин сам себе признался, что кого другого, он, скорее всего, бросил бы на произвол судьбы. Но Илья был «своим», верным другом, который для Андрея значил столько же, сколько все остальные братишки вместе взятые. Поэтому над вопросом, помочь Петренко или нет, он не задумывался.

Сделав глубокий вдох, Ловчин перехватил за ствол пистолет, из которого сейчас, чтобы не привлечь внимания других врагов, стрелять нельзя, и проломился через можжевельник. Он бросился на людей в штатском, которые были беспечны, и не ожидали его появления, а затем рукояткой пистолета ударил ближнего противника в височную кость.

Хруст! Первый противник, покачиваясь, упал, и Андрей кинулся на второго. Однако его подвели мокрые отяжелевшие брюки, которые зацепились за еле заметно выглядывающий из серой земли корень. Заминка. И этим без промедления воспользовался контрик, который оказался ловкачом, и прикладом «мосинки», быстро и точно, снизу вверх, приложился в грудь матроса.

Андрей задохнулся, а тут новый удар, уже в голову. И хотя белогвардеец смазал, соприкосновение с прикладом произошло вскользь, Ловчин поплыл и опустился на колени.

- Ну, сука! - выдохнул контрик. - Хана тебе!

Приклад медленно поднялся над матросом. Вся жизнь пронеслась у сигнальщика с «Гаджибея» перед глазами, и он уже попрощался с белым светом. Однако враг забыл про Петренко, а тот, парень двужильный, оклемался, встал за его спиной, и кортиком, который раньше принадлежал ныне покойному капитану второго ранга Пышнову, ударил врага в бок.

Мужчина в полупальто захрипел и выронил винтовку из рук. Трехлинейка плашмя упала на спину Ловчина и, соскользнув с нее, черной палкой легла на корневище, за которое зацепились некогда роскошные клеши моряка. Илья в это время не останавливался. Он наносил один удар за другим. И даже когда белогвардеец, в предсмертной агонии суча ногами, рухнул поверх своего оружия, то и тогда он пускал оскаленным ртом кровавые пузыри, матерился и продолжал кровянить офицерский кортик на всю длину клинка.

- Спокойно, братишка, - остановил его пришедший в себя Ловчин. - Хватит! Сдох, гад!

Мутным взором Петренко окинул взглядом своего командира и, с тоской в голосе, спросил:

- Что же ты нас бросил, Андрюха? Как же так? Ведь мы шли за тобой и верили тебе.

- Так получилось, Илья, - Ловчин поднялся. - Сам себя за гибель братвы виню. Зато тебя выручил.

- Да, это так, - согласился молодой матрос. - Но парней не вернешь.

- Прекрати! - прикрикнул на матроса Андрей и протянул ему руку. - Вставай! Пора валить отсюда, пока беляки не подтянулись.

Илья, с помощью Ловчина, встал, рукавом бушлата отер с лица кровь и спросил командира:

- Куда идти?

- Туда, - Андрей взмахнул рукой в сторону, где, по его мнению, находилось море, и сам задал Илье вопрос: - А ты, кстати, как спасся?

- Хрен его знает. Как стрельба началась, и гранаты стали рваться, шмалял в ответ и тебя звал. Где ты, непонятно, а братишки погибают. Ну, я и побежал со всех ног. Парни за мной. Всех повалили, а я без единой царапины ушел. Только недалеко. Тут эти двое нарисовались, сбили меня с ног, и давай молотить. Дальше ты появился.

- Ясно.

Черноморцы собрали оружие убитых беляков и, со всей возможной скоростью, перемежая бег и шаг, устремились к спасительному морскому берегу. Они шли час, другой и третий, пересекали лощины и ручьи, оскальзывались на осыпях, и если останавливались, не дольше чем на пять минут. Ловчин и Петренко чуяли за собой погоню, понимали, что враги постараются не упустить беглецов, и это придавало морякам сил. Они торопились и часам к четырем дня, по хорошей тропинке, на которую напоролись совершенно случайно, вышли к Гурзуфу.

На окраине этого приморского городка, на дороге вдоль моря матросы увидели небольшой белый домик, над которым развевался такой родной для них красный флаг. Здесь находился пост балаклавских греков и спасение. Однако чтобы оказаться в безопасности, следовало пройти триста-четыреста метров открытого пространства. Для молодых крепких мужчин, хоть и истомленных горными чащобами, это немного.

- Поднажмем, братка! - воскликнул уставший Андрей. - Последний рывок!

- Ага, - сплюнув на валун у тропы кровавый сгусток, просипел Илья.

- Побежали!

Собрав последние силы, моряки рванули с горы вниз. Под ногами осыпались мелкие камушки, а в ушах свистел ветер. Каждый шаг приближал их к заветному посту, на котором беглецов уже заметили, и часовой, разглядевший бушлаты, сообразил, что матросы просто так бегать не станут, поэтому поднимал тревогу.

Все ближе красный флаг. Но из леса за Ловчиным и Петренко наблюдал жилистый сухопарый мужчина с явной офицерской выправкой в пропахшей дымом костров кавалерийской шинели и винтовкой в руках.

- Врете, падлы, не уйдете, - прошептал лесовик, после чего резко вскинул к плечу винтовку и потянул спусковой крючок.

Сухой щелчок выстрела в лесу почти не слышен. Но результат его был виден. Илья Петренко, который следовал за Ловчиным, раскинув руки, жалобно вскрикнул и упал, а Андрей, услышав шум за спиной, резко остановился и вторая пуля из леса, предназначенная ему, просвистела над головой.

Матрос припал к земле, но больше выстрелов не было. На счастье Ловчина у стрелка перекосило затвор, и он, покинув огневую позицию, ушел вверх по горе, туда, где находились отставшие во время погони офицеры из разгромленных в Ялте рот. Андрей этого не знал и, плюнув на то, что его могут подстрелить, схватил товарища, взвалил его на спину и поволок к грекам, которые заняли оборону в окопчиках вдоль дороги.

- Ты только не умирай, Илья, - шатаясь под тяжестью тела Петренко, шептал Андрей. - Ты должен жить. Крепись, братушка. Сейчас отправим тебя в лазарет, там пулю вытянут, рану заштопают, и будешь ты как новенький.

Потерявший сознание Петренко не слышал его, но Ловчину это было неважно, так как этими словами он поддерживал себя. И превозмогая усталость мышц и дрожь коленей, Андрей дотянул товарища до поста балаклавцев. Здесь он передал все еще живого Илью, у которого пулей было пробито легкое, грекам, и только тогда, обессиленный и опустошенный, скатился вдоль стены здания наземь.

Глава 13

Глава 13.

Дон. Январь 1918 года.

Наступление нашего отряда на станицу Каменская, где собралась большая часть революционно настроенного казачества и большевистских агитаторов, начиналось просто превосходно. Как и было определено заранее, 11-го января весь отряд Чернецова, полторы сотни штыков при двух пулеметах, полсотни присоединившихся к нам офицеров и отряд Грекова, погрузились в эшелон и двинулись по Юго-Восточной железной дороге на север. По пути в наше сборное войско влилось еще двести добровольцев. Это была 4-я рота Офицерского батальона, почти все бывшие студенты Донского политеха, люди, некогда готовящиеся стать учителями, но вместо этого ставшие прапорщиками Добровольческой армии.

Настрой у нас боевой, и мы были готовы драться с любым противником, который встанет на нашем пути. Однако на станциях никакого сопротивления оказано не было. Поэтому в течение только одного дня были взяты под контроль Александровск-Грушевский, Горная и Сулин, а передовая группа прошла еще дальше и смогла закрепиться на станции Черевково. Казаки 43-го и 8-го Донских полков, не желая проливать братскую кровь, без боя откатывались назад. И против нас стояла только одна усиленная сотня 2-го Донского запасного полка, как говорили, наиболее преданная большевикам казачья часть. Эта сотня была расквартирована на станции Зверево, готовилась принять бой, и ждала нашего наступления.

На следующий день наши эшелоны стягивались к Черевково и ожидали орудийной поддержки, которая по непонятной причине опаздывала. Чернецов умчался в Ростов выбивать орудия, и смог их получить только после личного вмешательства Корнилова, который передал под его команду артиллерийский юнкерский взвод Михайлово-Константиновской батареи. Как итог, артиллерия подошла только 13-го числа. Потеря времени и темпов на лицо. Так мало того, в связи с тем, что появились орудия, вся ночь ушла на переформирование эшелонов. Вперед была выставлена товарная платформа с одной трехдюймовкой. За ней паровоз с тендером, на котором стояли пулеметы. Потом пассажирские вагоны с бойцами. Далее товарняки с лошадьми. А после них опять паровоз с тендером и снова платформа с орудием. Такой вот вооруженный эшелон. На начальном этапе Гражданской войны очень грозное оружие, которое иногда целые дивизии вспять поворачивало.

Пока в Черевково переформировывали эшелоны, мы совершили марш-бросок к следующей станции, к Каменоломням. Опять же обошлось без боя, и мы ее заняли. Сидим, ждем. К нам подмога не идет, и красные не атакуют. Так пролетают еще одни сутки.

Наконец, в полдень 14-го появились наши основные силы. Отряд снова грузится в эшелоны и вечером подходит к Зверево. Мы покидаем вагоны и пешим порядком, соблюдая тишину, осторожно входим на станцию. И что же мы здесь видим? На привокзальной площади митинг. Казаки решают, что делать. Что они решат и как поступят, неизвестно. А потому Чернецов дал команду на атаку и отряд ворвался на площадь. Над головами митингующих ударили два наших пулемета, и длинные очереди внесли в ряды революционных казаков панику. Половина разбежалась, а вторая половина не успела и поднимает руки вверх. Потерь с обеих сторон нет. Нами одержана победа и трофеями становятся двести винтовок, три пулемета и неполная сотня лошадей. Для первого столкновения с противником неплохо.

В Зверево остался есаул Лазарев и с ним полусотня добровольцев, которые все еще с нами. Остальной личный состав офицерской роты раскидан на охрану других занятых нами железнодорожных станций. Снова, в который уже раз за эти дни, погрузка в эшелон, и наши отряды двинулись к Замчалово. Здесь снова обходится без боя и потерь. Все идет просто замечательно. Готовимся продолжать путь, но к нашему вагону подбежал всклокоченный парнишка и, весело подпрыгивая перед тамбуром, привлекал наше внимание:

- Солдаты! Солдаты! Эй, дяденьки!

Стоящий в тамбуре Демушкин спросил его:

- Тебе чего, малой?

- Там, - мальчонка махнул рукой в сторону небольшого домика за станцией, - у нас в овине комиссары прячутся.

Терец посмотрел на меня, а я, кивнув, сказал:

- Время есть. Пошли красных за вымя пощупаем.

Мы предупредили бойцов и, налегке, с пистолетами в руках, помчались в указанном мальчишкой направлении. Нас охватил азарт. У меня «браунинг», а у Демушкина «наган». По-хорошему, следовало дождаться помощи и окружить овин десятком бойцов. Однако мы были уверены, что справимся сами.

Подбегаем к ветхому старому сарайчику из самана, успокаиваем дыхание и заходим с тыльной стороны.

В сарайчике тихо. Мы прислушиваемся, но ничего не слышим. Я поднял спекшийся от мороза кусок грязи, а затем с силой кинул его в небольшую отдушину и закричал во все горло:

- Ложись! Бомба!

Внутри овина пошло движение, кто-то испуганно вскрикнул и чертыхнулся. После чего Демушкин ногой выбил дверь и влетел внутрь, а я за ним следом.

В полутьме сарайчика на земляном полу барахтались двое, а терец стоял над ними и охлопывал их одежду руками. Так были взяты два серьезных пленника, комиссары Донского революционного комитета.

Передав этих граждан на попечение добровольцев, которые оставались на станции, мы пошли обратно к эшелону. Трофеи, разумеется, забрали в личное пользование: два трофейных пистолета, германские десятизарядные «маузеры» образца 12-го года с хорошим боезапасом, а заодно прихватили большую стопку революционных газет и прокламаций.

В вагон запрыгнули уже на ходу.

В дороге Демушкин занялся осмотром своего трофея, а я просматривал большевистские газеты, которые уже вовсю выпускали в славном городе Саратове. Что привлекало внимание, на каждой странице сплошные лозунги: «Да Здравствует Красная Армия!!!», «Красная Армия - опора революции!», «Трусы вон из рядов красных батальонов!» и «Смерть дезертирам!», «Уничтожим Калединскую заразу в зародыше!», «Трудовое казачество с нами!», «Враг должен быть уничтожен без всякой пощады!», «Смерть атаману Дутову и прочим приспешникам царя и капитализма!». Чтение меня развлекало. Над чем-то даже задумался. Над чем-то посмеялся. И отрезок времени благодаря этим газетам скоротал. А потом обнаружил свернутую вчетверо бумагу, развернул, вчитался в текст и закатился в хохоте.

Естественно, от окружающих меня людей сразу резонный вопрос - в чем дело? А я подозвал к себе любопытствующих и вслух зачитал попавшую в мои руки бумагу.

Поначалу до партизан весь смысл документа не дошел. Они просто не понимали его. Но спустя пару минут, когда я дочитал до середины, меня поддержали все без исключения.

Привожу текст этой великолепной и в чем-то юмористической бумаги:

Декрет Саратовского Губернского СНК об отмене частного владения женщинами.

Товарищи! Законный брак, имеющий место до последнего времени, несомненно, является продуктом того социального неравенства, которое должно быть с корнем вырвано в Советской республике. До сих пор законные браки служили серьезным оружием в руках буржуазии в борьбе с пролетариатом. И только благодаря им все лучшие экземпляры прекрасного пола были собственностью буржуазии, империалистов, и такой собственностью не могло не быть нарушено правильное продолжение человеческого рода. Поэтому Саратовский губернский Совет народных комиссаров, с одобрения Исполнительного комитета губернского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, постановил:

1. С 1 января 1918 года отменяется право постоянного пользования женщинами, достигшими 17 лет и до 32 лет.

2. Действие настоящего декрета не распространяется на замужних женщин, имеющих пятерых и более детей.

3. За бывшими владельцами (мужьями) сохраняется право на внеочередное пользование своей женой.

4. Все женщины, которые подходят под настоящий декрет, изымаются из частного владения и объявляются достоянием всего трудового класса.

5. Распределение отчужденных женщин предоставляется Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, уездными и сельскими по принадлежности.

6. Граждане мужчины имеют право пользоваться женщиной не чаще четырех раз в неделю, в течение не более трех часов при соблюдении условий, указанных ниже.

7. Каждый член трудового коллектива обязан отчислять от своего заработка два процента в фонд народного образования.

8. Каждый мужчина, желающий воспользоваться экземпляром народного достояния, должен представить от рабоче-заводского комитета или профессионального союза удостоверение о своей принадлежности к трудовому классу.

9. Не принадлежащие к трудовому классу мужчины приобретают право воспользоваться отчужденными женщинами при условии ежемесячного взноса, указанного в п. 7 в фонд 1000 руб.

10. Все женщины, объявленные настоящим декретом народным достоянием, получают от фонда народного поколения вспомоществование в размере 280 руб. в месяц.

11. Женщины забеременевшие освобождаются от своих обязанностей прямых и государственных в течение 4 месяцев (3 месяца до и 1 после родов).

12. Рождающиеся младенцы по истечении месяца отдаются в приют «Народные ясли», где воспитываются и получают образование до 17-летнего возраста.

13. При рождении двойни родительнице дается награда в 200 руб.

После прочтения этого декрета слов нет, и остаются только эмоции. Млять! Нам с этой властью, распределяющей людей словно скот, точно не по пути. Стоит признать, что в Российской истории всякое бывало, и плохое, и ужасное, и голод, и крепостное право, и нашествия иностранных захватчиков, и цари полудурки, но то, что грядет, страшней всего. Если эти граждане уже сейчас, на начальном этапе, такие постановления в свет выпускают, что будет дальше? Надеюсь, что мы задавим большевиков раньше, чем они нас, а более ничего не остается...

Тем временем наше наступление продолжалось и на следующий день мы подходим к станции Лихая. Чернецов посылает к засевшим в ней казакам парламентера, и предлагает сдаться. Срок ультиматума истек, а ответа нет. Видимо, противник до сих пор митингует. С нами только одно орудие под командованием штабс-капитана Шперлинга. Оно выкатывается на позицию, юнкера сноровисто, словно на учебном полигоне, готовят его к бою и делают по станции два шрапнельных выстрела. После чего наш отряд рассыпается повзводно и атакует станцию в лоб, а бойцы Грекова обходят ее со стороны речки Малая Каменка.

Входим в Лихую. Все кто хотел удрать, уже удрали. Поэтому против отряда только несколько десятков красногвардейцев из солдат. Здесь у нас первые потери, один молоденький гимназист из 1-го взвода и два офицера из сводной офицерской полуроты.

Победа за нами, и еще одна ключевая станция Юго-Восточной железной дороги оказывается под нашим контролем. Странная война идет. Кто наступает, за тем и победа. У кого паровоз, тот и силен. Черт бы побрал всю неправильность происходящих сейчас событий. Мне привычней конный бой, а теперь я простой стрелок пехотной цепи. Однако я сам в отряд записался, добровольно. Поэтому на судьбу не сетую и приказы выполняю четко.

На станции к нам выходят представители 5-й сотни Атаманского полка, который здесь квартирует, гвардейцы минувшей эпохи. Перед есаулом стоят солидные бородатые дядьки, которые хотят только одного, отсидеться в нейтралитете. Наш командир хмыкает, презрительно кривится в сторону атаманцев, оглядывается на мальчишек из 3-го взвода и приказывает им разоружить элитную сотню Войска Донского. На всякий случай, дабы быть уверенным в ее нейтралитете.

Приказ выполняется быстро. Мальчишки разоружают бывших гвардейцев императорского дома, а те, молча, стоят и даже не пытаются возражать. В самом деле, чего ершиться, когда позади кадетского взвода наша офицерская полурота с пулеметами? Раз уж сбежать не успел, проще всего отдать оружие и отправиться в родную станицу, к жинке под бок.

Следующая наша цель - богатая и привольная станица Каменская. Именно там, скорее всего, решится, за кем останется последнее слово в этом противостоянии. Как говорят пленные, недавно в Каменской собирались представители от 21 казачьего полка, двух запасных полков и пяти батарей, всего более семисот человек только делегатов. Был избран Донской Ревком и главным в нем стал Федор Подтелков, которого в разговоре с Сафоновым поминал Чернецов. Позиции большевиков среди всей этой массы чрезвычайно сильны. У них много готовых воевать бойцов и оружия, и к ним на помощь из Харькова идет блиндированный поезд с красногвардейцами товарища Саблина. А нас всего-то три сотни штыков при одном орудии и восьми пулеметах. Завтра должны подойти добровольцы, они прикроют станцию от флангового удара со стороны Дуванной и мы двинемся дальше. А пока остановились на ночевку, и Чернецов послал в Каменскую ультиматум. Вдруг, казаки сдадутся или уйдут в сторону?

Однако, не судьба. Ночью большевики зашли к нам в тыл и атаковали Зверево. Оставшиеся на этой станции добровольцы дрались храбро и умело, но их было мало. Они не удержали позиции и, понеся потери, отступили на Чертково. Мы в полукольце. Если промедлим, окажемся в полном окружении, и Чернецов, взяв нашу офицерскую полуроту и орудие Шперлинга, возвращается назад. Бой был жаркий, но станция Зверево снова за нами и в нее опять входят добровольцы.

Так потеряны еще одни сутки. Но, несмотря на заминку, 16-го мы все же продолжаем наступление на Каменскую и в этот день на аппаратном узле связи в Лихой была перехвачена телеграмма одного из вражеских командиров. Чернецов приказал прочесть ее перед строем наших войск, для воодушевления бойцов, и правильно сделал, ибо подъем в отряде был такой, что если бы красные видели нас в тот момент, до самого Петрограда бежали бы без остановки.

Перехваченная телеграмма гласила следующее:

«Скажте там чдо сигодня 12 часов дня ожидается бой подкаменской Чернецов подходит такчдо может быт придтся закрыт кантру прапаст. Паняли? Нач рвлюционый камитет ограбив казначейство кажс скрылся ктя комисар говоритчдо ен назтанции но я был вштабе камитета и там сидят палтара человика тильку штаб занимается прыврженцеми првительзтва...»

Если перевести это на общедоступный человеческий язык, становилось ясно, что начальник революционного комитета ограбил казначейство и скрылся, комиссара нет и к бою красногады не готовы. Отлично.

В этот день основная работа легла на плечи нашей молодежи. Их эшелон опережал нас на несколько часов и встретился с красными у Северо-Донецкого полустанка. А когда мы все же догнали их и начали высадку из вагонов, то слышали только доносившиеся впереди по ходу движения крики «Ура!» и сильную пальбу из винтовок. Здесь против нас стояли основные силы Лейб-Гвардии Атаманского полка во главе, что интересно, с герцогом Лейхтенбергским, который еще в самом начале боя объявил нейтралитет казаков. Все бы ничего, но помимо бравых атаманцев станцию обороняли красногвардейцы, и вот с ними-то пришлось повозиться, так как отступать они не хотели.

Впрочем, уже в темноте отряд Грекова совершил очередной ночной марш и ударил противнику в тыл. Наши партизаны его поддержали и перешли в атаку, а то самое «Ура!», которое к нам донеслось, было ее началом. Потери наши незначительны, но красная артбатарея повредила паровоз головного эшелона и разбила несколько вагонов. Это не беда. Паровоз достанем новый и вагонов на станциях еще много. Главная наша ценность - храбрые и стойкие в бою люди. И чем больше в живых их останется, тем больше бойцов перейдет в следующие наступления на большевиков.

Утром 17-го января мы собирались нанести решительный удар по Каменской. Но получившие подкрепления из воронежских красногвардейцев большевики в сумерках сами перешли в наступление. Взятый конниками Грекова пленник докладывал, что против нас идет полторы тысячи штыков и две донские батареи. Нам плевать. Надоело бегать от одной станции к другой, ибо мы начинаем уставать и выдыхаться. А потому готовы встретить красных со всем нашим радушием, остановить врага, а затем на его плечах ворваться в так необходимый нам населенный пункт.

Начинается бой. Перед Северо-Донецким полустанком появляются густые цепи вражеских пехотинцев, а по правому флангу, в районе недалекой речушки, были замечены артиллерийские упряжки. Наша офицерская полурота лежит вдоль всего железнодорожного полотна, команды нам не нужны, и что делать каждый знает очень хорошо. Сначала подпустим большевиков поближе, отстреляем самых активных, и пулеметы нас поддержат. А как только противник запнется, иначе никак, он обязательно запнется, мы контратакуем. Единственная проблема - вражеские орудия. Но мы надеялись, что донские артиллеристы не будут слишком усердствовать, а их снаряды, как это уже не раз случалось, станут падать где-то в стороне. Однако появляется Чернецов, который эту ночь провел в Лихой. Есаул в перетянутом ремнями синем полушубке, жизнерадостный и розовощекий, неспешно прохаживается вдоль канавы, где мы загораем, и громко спрашивает:

- А что, партизаны, сходим в атаку сразу, не дожидаясь пока красные в гости придут?

Ноги сами поднимают меня с промерзшей земли, а ладони пристегивают к винтовке штык. Слева и справа, тоже самое делают остальные бойцы нашего отряда. Молча, без криков и песен, быстрым шагом мы идем навстречу врагам. Наш напор силен и стремителен, мы уверены в своей правоте, и когда до красных оставалось метров тридцать, они останавливаются. Враги, словно стадо баранов, мнутся на месте, и тут, не сговариваясь, мы берем их на горло.

- Ур-ра-а-а! - разносится над полем наш рев, и отряд переходит на бег.

Красногвардейцы и немногочисленные спешенные казаки из революционеров разворачиваются и бегут к своим исходным позициям. Поздно, господа, вы опоздали. Я догоняю одного красногвардейца, широкоплечего парня в бекеше с сорванными погонами, не иначе снятой с офицера, и вонзаю ему в спину штык. На миг замираю и выдергиваю штык на себя. Вновь бегу, и снова ударяю в чужую спину. Это второй. А всего в то утро, на свой счет я смог записать четверых. Да только никто не вел учет смертям в те дни. Одним убитым врагом больше, одним меньше, это не важно. Для нас главное -станции и железная дорога.

На плечах красногвардейцев отряд входит в Каменскую, гонит врага перед собой и наступает на станцию Глубокая, куда отходят основные вражеские силы. Отряд Грекова в это время захватывает орудийные батареи, которые большевики так и не успели развернуть, доставляет их к эшелону и присоединяется к нам. Затем отряды переходят по льду Северский Донец, совершают стремительный рывок на север и выбивают растерянных революционеров из станицы Глубокая. Одержана полная победа. Приказ атамана Каледина выполнен и первоначальные цели похода достигнуты.

Остаток дня мы стояли в Глубокой и готовились к обороне. Однако в ночь, по непонятной для нас причине, неожиданно отступили и вернулись в Каменскую. Наши эшелоны уже с полудня стояли на станции, а мы собираемся в зале железнодорожного вокзала. Усталость дает о себе знать. Полурота разбредается, кто куда, и люди небольшими группами располагаются на ночлег. Мы сидим втроем, Мишка, Демушкин и я, три казака на отдыхе, хоть картину рисуй. На пол скинуты запасные шинели из эшелона, нам тепло и потихоньку клонит в сон. Но пока мы все еще бодрствовали и расспрашивали знакомого паренька из 1-го взвода о том, что здесь происходило.

В углу зала, под иконой Святого Николая, стоит стол, за которым сидели отрядный писарь и поручик Курочкин. Перед ними выстроилась очередь человек в полста. Это местные реалисты и казачьи офицеры. Будущая 2-я сотня Чернецовского партизанского отряда. Каждый новобранец подходил к поручику, называл себя и крестился на икону. После чего ставил рядом со своей фамилией подпись и становился чернецовцем. Далее боец получал винтовку и полушубок, а затем выходил на улицу.

Так проходит какое-то время, смотреть на новобранцев становится не интересно, и мы вспоминаем, что целый день ничего не ели. В этот момент, словно на заказ, в зале появляются миловидные барышни, как выясняется, местный дамский кружок, который решил организовать для храбрых освободителей ужин. Девушки разносят по залу пакеты с едой. На нас троих приходится каравай хлеба и две курицы. Мы с аппетитом перекусываем. Поспевает чай, и желание спать пропадает само по себе. Хочется двигаться, смеяться, общаться с девушками, вспоминать прошедший день и славную победу. Однако это чувство обманчиво. Оживление вскоре проходит и, завернувшись в шинель, я проваливаюсь в глубокий и крепкий сон.

Глава 14

Глава 14.

Севастополь. Январь 1918 года.

Никогда до того дня, когда потерял в горах за Ялтой своих братишек, Андрей Ловчин не задумывался о том, что чувствуют люди, которых отринуло общество и каково стать изгоем.

Всю свою жизнь, сколько себя помнил, Андрей был всеобщим любимцем. В родном селе его любили за умение играть на гармошке, веселый нрав и лихость в драках с парнями из соседней деревни. На эсминце уважали за резкие слова и поступки в отношении осточертевших команде «драконов». После, во время революции, он первым на корабле прицепил к бушлату красный бант, и снова был впереди матросов родного экипажа. А в отряде Мокроусова, при проведении террор-акций против офицеров флота и уличных боях в Ялте, Ловчин вел за собой братишек, не трусил и был образцом революционного командира.

И вот его отряд уничтожен, а сам он выжил. Где-то в другом месте, может быть, к этому отнеслись бы проще, и простили бы ему гибель людей. Но не таковы были матросы в Ялте, которые заглядывали в рот большевикам. Вдруг, резко, лишившись поддержки своей братвы, Андрей стал парией. Косые взгляды. Смешки. Плевки вслед. Все это имело место быть, и Ловчин испил чашу позора до дна. И дошло до того, что через три дня после возвращения из леса, навестив Илью Петренко, который шел на поправку, и искренне обрадовался его приходу, он даже хотел застрелиться. Но «наган» дал осечку и Андрей подумал, что рано ему умирать, а затем снова стал размышлять о мести золотопогонникам.

Бравый матрос покинул квартиру, на которой проживал в Ялте, вышел на улицу и снова столкнулся с презрением в глазах моряков. От этого душа сигнальщика с «Гаджибея» разрывалась на куски, и он направился в ревком, который находился в центре города.

«Попрошусь на передовую, на самый опасный участок, - думал он, двигаясь по притихшим и обезлюдевшим улицам. - Умру, но напоследок поквитаюсь с ненавистными офицерами».

Однако до Ялтинского ревкома он не дошел. По пути Ловчин встретил хмурого Андрющенко, и большевик, приобняв его за плечи, доверительно прошептал:

- Берегись! Мои братишки хотят митинг организовать и тебя к стенке поставить.

- И что делать? - растерявшись, спросил Ловчин.

- Уезжать. Я провожу тебя в порт и посажу на эсминец, который доставит в Севастополь ялтинскую контрибуцию. Это все, что я могу для тебя сделать. Свою судьбу решай прямо здесь и сейчас. Ты остаешься или покидаешь Ялту?

Подумав, Ловчин решил:

- Уеду в Севастополь.

- Вот и правильно, - напряженное лицо Андрющенко разгладилось, и на лице появилась улыбка. - Погибнуть всегда успеешь. Но лучше от пули врага в атаке, чем от свинца своих товарищей возле стенки.

Спустя сутки Ловчин прибыл в Севастополь. Вроде бы все налаживалось, но и сюда дошли слухи, как он угробил свой отряд, а сам уцелел. Снова Андрей оказался отстранен от кипящей на главной базе Черноморского флота революционной жизни. Правда, здесь все же было легче, потому что его поддержал независимый от большевиков экипаж «Гаджибея», а еще левые эсеры и сильная группа севастопольских анархистов, с которыми он в свое время на Малаховом кургане «драконов» кончал. Однако его душа по-прежнему тосковала. Он все чаще прикладывался к бутылке и старался забыться. И так продолжалось до тех пор, пока к нему в гости на эсминец не зашел уважаемый в Севастополе левый эсер Боря Веретельник.

Крепкий кряжистый матрос в чистой отглаженной форменке и новеньком бушлате, в прошлой жизни украинский крестьянин, прошел в кубрик. На миг он остановился на входе, огляделся и, увидев беспорядок, усмехнулся. После чего моряк присел напротив подвесной койки, на которой с пустым выражением глаз лежал Ловчин, и задал ему вопрос:

- Не надоело еще себя жалеть?

Андрей повернулся на бок, посмотрел на гостя и ответил:

- Надоело. Вот только дела по душе никак не найду. Ходил в Севастопольский Совет, но я там не нужен. «Гаджибей» пока у стенки стоит. А контру расстреливать Пожаров запретил.

- И чего ты к этому Коле Пожарову ходишь? Большевики твоих хлопцев специально под пули беляков подставили, а ты у них нового дела просишь.

- Серьезное заявление, - Ловчин напрягся, сел и посмотрел прямо в серые пронзительные глаза Веретельника. - Подтвердить свои слова можешь?

Боря взгляд выдержал и был совершенно спокоен.

- Только косвенно.

- Говори.

- Я закурю? - эсер достал из кармана пачку папирос.

- Да, у нас можно.

Веретельник, не торопясь, вставил в рот длинную папиросу, не иначе, турецкую контрабанду, прикурил, затянулся и, выдохнув ароматный дымок, заговорил:

- Началось все с того, что большевики власть в городе взяли. И стали после этого по всему флоту странные дела происходить. Как контру кончать или за Симферополь драться, так нас, анархистов, левых эсеров и таких как ты, вольных командиров, зовут и в первые ряды ставят. А когда дело сделано, в наших вожаков пули летят, да все время в спину. Вроде бы нет рядом врагов, все чисто, а человек умирает. Так мало того, его отряд потом под командование большевика переходит. А если ватага состоит из отчаянных головорезов, какие у тебя были, братишек обязательно под удар золотопогонников подставляют.

- Это бездоказательно, Боря. Ты знаешь, что я с вами, левыми эсерами, не всегда дружил, в отличие от тех же анархистов, хотя общий язык мы находили. И сейчас я скажу, что думаю. Большевики за революцию горой стоят и за то время, что они в Севастопольском Совете главенствуют, для победы над контрой и националистами сделано немало. А вы власть из рук выпустили, и теперь на них зубы точите. Поэтому дай факты, что меня подставили, а если таковых нет, иди к черту.

- Хорошо. Будут тебе факты. Первый, Андрющенко утверждает, что ты самовольно братишек в лес повел, хотя знал, что там недобитые золотопогонники. Второе, именно эта версия распространяется среди моряков флота, и говорят так большевики. Третье, проводник, который вас в лесу вел, Анастас Георгидис, большевик малолетний, жив и здоров, вернулся в Ялту и в докладной записке для Севастопольского Совета написал, что отговаривал тебя от похода и просил не лезть на рожон. А ты водку пил и других своих товарищей угощал, а его выгнал. Ну и четвертое, Пожаров собирается тебя арестовать, судить и расстрелять за декабрьский самосуд над «драконами» и предательство своего отряда. Достаточно или продолжить?

- Я все понял, - Андрей мотнул головой.

- Раз понял, давай братишка думать, как тебе спастись.

- Бежать? Не хочу. Из Ялты в Севастополь перебрался, это не помогло. Так пусть меня большевики судят. Я им все выскажу, а братва меня поддержит.

- Никому и ничего ты не докажешь, Андрей. По крайней мере, сейчас. Тебя придушат в камере. А кто слово против вякнет или в твою защиту выскажется, того большевики к стенке поставят, не взирая на то, предан он революции или нет. Оглянись. Всех, кто не за коммунистов и Ленина, по медвежьим углам разогнали или в бой послали. И на данный момент в Севастополе только экипаж вашего «Гаджибея», да еще пара кораблей под Пожарова не прогнулись. Такие вот дела, Андрюха. Невеселые.

Эсер вновь пыхнул дымком, а Ловчин спросил:

- И что ты предлагаешь?

- Пока тебя не взяли под белы рученьки, ты должен вступить в партию левых социалистов-революционеров. На время принадлежность к левым эсерам тебя прикроет, и шум вокруг твоей популярной персоны утихнет. И пока сохранится такой расклад, мы с тобой тихо и без шума покинем Севастополь.

- А куда поедем?

- Отправимся ко мне на родину, в Гуляй-Поле. Вот там-то настоящая революция вершится, а не та сатрапия, которую большевики строят. Меня ведь, если честно, и эсеры не сильно устраивают. Я все больше к чистой незамутненной анархии склоняюсь, а с леваками только до тех пор, пока домой не уехал.

- Боря, а зачем ты мне помогаешь и поддержку даешь?

- Не только я, - открыв иллюминатор и выкинув папиросную гильзу за борт, сказал Веретельник. - Ты наш человек, просто пока этого сам не понимаешь. Поэтому вся севастопольская ячейка левых эсеров и флотские анархисты за тебя. Понятно, что ты большевиков сразу не разглядел и долго за них горой стоял. Однако и более опытные товарищи их подлой натуры не поняли, а многие до сих пор ничего не видят, и это никому в вину ставиться не может. Но настает момент прозрения, и настоящие революционеры приходят к выводу, что пора нам от них отойти. И бросить тебя на произвол судьбы, это все равно, что саму идею свободы предать. Ведь тебя братва сильно уважает, и многие не верят тому, что люди Пожарова и Гавена говорят.

Ловчин встал, машинально скатал койку, убрал подвеску и, взяв табурет, присел рядом с Борей и тоже закурил. Сделал он это чтобы получить в разговоре короткую паузу и собраться с мыслями. И обдумав слова Веретельника, Ловчин пришел к выводу, что временный эсер, с уклоном в анархию, прав.

- Я согласен вступить в партию леваков, братушка, - решился Андрей. - И с тобой уехать готов.

- Вот и ладно, - улыбнулся Борис. - Сразу видно настоящего революционера и здравомыслящего человека. Примем тебя в партию вечером, а пока давай просто поговорим. С чего начнем?

- Давай с большевиков. Почему вам с ними не пути? Они вроде бы социалисты, как эсеры и анархисты. Но, тем не менее, вы разные. Что, лично тебя, не устраивает в коммунистах?

Веретельник ответил, не задумываясь, видимо, был готов к подобному вопросу:

- Массовая революция была неизбежна - это факт. Слишком велико было напряжение в обществе. И в результате социального взрыва власть перехватили большевики, которые готовились к этому целенаправленно. Теперь они основной игрок на политическом поле по всей стране и действуют по своему плану, который вынашивали долгие годы. И хотя они говорят про социальное равенство, на деле выходит, что вся страна должна работать в интересах небольшой группы близких по духу людей. Это Ленин, Троцкий, Дзержинский и прочие «старые большевики», которым чужды все общественные и морально-этические нормы. Мы с тобой жестокие люди и готовы уничтожать контрреволюционеров, спору нет. Однако по сравнению с большевиками мы невинные ягнята. Они звери, которые не остановятся ни перед чем, чтобы достичь своей конечной цели - победы мирового коммунизма.

- Про зверей, это ты загнул...

- Ничуть, братишка. Девиз большевиков: «Государство - это все, гражданин – ничто». Ты представляешь себе, что это такое, быть всего лишь винтиком огромной государственной машины?

- Ты их идеологию как будто с царизмом сравниваешь, - Ловчин ушел от прямого ответа.

Боря с досадой взмахнул рукой:

- Царь лопух и о такой власти, какую получат большевики, если крепко встанут на ноги, он и мечтать не мог. Коммунисты национализируют все: промышленность и землю, дома и частное хозяйство, воздух и воду. Все под ними, а рабочим и крестьянам остается только иллюзия, что с помощью избирательного права они могут влиять на принятие решений в государстве. Однако это полная чепуха. Винтиком станет каждый, один меньше, другой больше, не суть важно. Все равно никто и ничего не сможет сделать, если он не встроен в высший государственный аппарат управленцев. И в итоге получается, что ничего не изменилось. Человек все равно не свободен, так как работает на заводах и земле, которые принадлежат партии большевиков. Но если капиталисты и помещики могут ударить рабочего и крестьянина рублем, коммунисты имеют возможность давить их всеми своими карательными структурами и армией. За примером далеко ходить не надо. Посмотри на Севастопольский СРЗ. На прошлой неделе рабочие судоремонтного завода попросили увеличить продовольственный паек и выплатить им зарплату, а Пожаров приказал схватить зачинщиков и, за малым, их не расстрелял. А ведь это только начало и попомни мое слово, если большевики победят, они весь народ ввергнут в рабство, какого еще не знала мировая история…

- Но ведь народ может выбирать депутатов, - Андрей прервал эмоциональную речь Веретельника.

- А что толку, если каждый депутат обязан беспрекословно выполнять указания сверху, и ни на что не влияет? Я ведь говорю, это всего лишь марионетки, управленцы низшего ранга, которые ничего не решают. Да, рабочий и крестьянин выбирает депутата из своей среды. Но это лишь иллюзия свободы. Ведь никто не сможет высказать свое мнение. Поэтому вскоре общество погрузится в пучину лжи и страха. Люди будут улыбаться и говорить, что довольны жизнью, а на деле станут выражать чужое мнение.

- Тогда почему народ за ними идет?

- Причин много. Но основные следующие: заблуждение масс и всеобщая неграмотность, низкая организованность общества и обман лозунгами, которых много, и все они правильные, однако, ни один из них не отражают истинной сути большевистских идей.

- Серьезно ты все объяснил, - уважительно произнес Ловчин. - Где так подковался?

- Здесь в Севастополе, много читал и спорил, а еще с умными людьми переписку веду. Правда, пока никто меня слушать не желает, говорят, что этого не может быть, потому что быть не может. Однако я чую, что прав, шкурой опасность ощущаю. Вот потому и хочу на родину уехать, а то прихлопнут нас тут коммунисты, и «мяу» сказать не успеем.

- Ясно.

Веретельник закурил новую папироску, и сказал:

- Давай дальше, какие еще вопросы.

- А что за программа у левых эсеров?

- По сути, братишка, партия левых социалистов это промежуточное звено между большевиками и буржуазией. Главная идея всего - власть Советов без жесткого государственного контроля и национализации. Много хороших слов, самых разных программ и целая орда теоретиков. Да вот беда, претворять эти теории и программы в жизнь некому. И вся партия левых эсеров существует лишь для того, чтобы создать миф о многопартийной системе в государстве, а так же как приманка для бунтарей в будущем. Поэтому я и хочу вернуться к своим истокам, к анархии.

- Хм, надо же, - ухмыльнулся Ловчин. - И чем же это безвластие анархизма лучше жесткого государственного контроля? По мне, так лучше один выборный правитель, чем сотня ни за что не отвечающих людей, ввергающих все вокруг себя в хаос.

Борис поморщился, словно от зубной боли.

- Это ты, Андрей, большевиков наслушался. Они мастера людям мозги в другую сторону поворачивать. Опять же, наверняка, ты на бандитов, которые под анархистов косят, насмотрелся, а они к Идее вообще никакого отношения не имеют. На самом деле, анархизм - это закономерное движение свободных трудовых масс. Все наше общество, по всей земле, куда ни посмотри, построено на принципах насильственной эксплуатации масс. И тут не особо важно, каков строй, демократический, монархический, либеральный или коммунистический. Меняются только формы гнета, но везде все одинаково, идет закабаление одного человека другим. И только анархия дает совершенную свободу, ибо она способна преобразовать любое общество в царство справедливости и социального равенства. Это идея о самоуправляющихся общинах-коммунах, которые живут по своим законам и не мешают жить другим. Совершенно ясно, что пока это только идея, но я недавно получил письмо от моего друга юности Нестора Махно, непримиримого борца с царским режимом. Он с товарищами строит такую общину в Гуляй-Поле и результаты на лицо, теория превращается в реальность.

- Это общие слова, Боря, и никакой конкретики. А одна коммуна, тем более в смутное революционное время, не показатель. Как ты видишь общество всеобщей справедливости? Люди живут, мирно трудятся, обмениваются своими товарами и продукцией, и никто их не трогает? По-моему это полная чепуха. Кто будет добывать ресурсы, охранять границы и изобретать что-то новое? А кто станет работать на грязных и вредных производствах? Нет таких людей, которые будут делать это добровольно, без фиксированной оплаты своего труда, на голом энтузиазме.

- Андрей, наверное, я плохой оратор и не могу объяснить все правильно, а ты пока многое не желаешь принимать. Но я верю, что можно построить общество счастливых и самодостаточных людей на федеральных началах. Надо попробовать, а иначе ничего не получится. Через ошибки и недопонимание старорежимников, ломая косность темных людей, придется идти к истине, и достичь результата. Коммуны крестьян снабжают общины заводских работников продуктами питания, а те дают им технику. Гильдии горняков добывают уголь, и в обмен получают, что им необходимо. Одно общество соприкасается с другим и осуществляет товарообмен. На основе этого получается союз, из которого вырастет не централизованное государство, обирающее гражданина, а федерация на добровольных началах. Общими силами она станет отстаивать свою независимость и права граждан, каждый из которых будет хорошо образован.

- А как будет осуществляться управление общинами и коммунами? Все те же выборные Советы?

- Конечно. Общество само выдвигает руководителей. А для координации деятельности всех коммун будет создан Исполнительный Комитет, который станет отвечать за связь между общинами, деловые отношения, координацию и общую идеологию всей федерации. При этом права и обязанности Исполнительного Комитета будут определены Съездом всех общин.

- Не верится в жизнеспособность ваших идей, Боря. Нравятся мне твои слова, но разум их не принимает. - Ловчин пожал плечами. - Однако мне деваться некуда, так что я с тобой. Если получится, вблизи посмотрю на ваше общество вольных анархистов и тогда решу, что мне больше по душе и на чьей я стороне.

- В таком случае, вперед, братишка. - Веретельник кивнул на выход из кубрика. - Примем тебя в левые эсеры, возьмем официальное направление на Украину, чтобы нас дезертирами не посчитали, и отчаливаем.

Спустя полтора часа Андрей Ловчин стал членом партии левых социалистов-революционеров. А еще через два дня, вместе с Борисом Веретельником, и товарищами Полонским и Шаровским, бывший сигнальщик эсминца «Гаджибей», взвалив на плечо сидор с пожитками и попрощавшись с братвой, сел в поезд и отправился на Украину. Он ехал в Гуляй-Поле и в его жизни начинался очередной этап.

Глава 15

Глава 15.

Дон. Январь 1918 года.

- Во имя отца и сына и Святаго Духа. Аминь! - протяжно тянул местный каменский священник и от его сильного басистого голоса, у меня по коже бежали мурашки.

В здании железнодорожного вокзала стояли два десятка гробов и в них лежали наши товарищи. После того как партизанские отряды заняли Каменскую, воодушевление накрывало нас с головой. Мы были на подъеме, готовы к новым боям и рвались вперед. Но партизаны отступили и ранним утром 18-го числа мы узнали причину, по которой нас отозвали со станции Глубокая и вернули в станицу.

Красная Гвардия вновь ударила по тылам Чернецовского отряда. И пока наша офицерская полурота отсыпалась после дневного боя и марша по зимним степным просторам, отряд есаула Лазарева, полсотни добровольцев, зубами держался за станцию Лихая. Против каждого офицера по десять врагов, не вчерашние дезертиры и не мобилизованные работяги, а самые настоящие «бойцы революции», мать их разэдак. И ладно бы так, против пехоты добровольцы выстояли бы. Но у красных оказалось не менее восьми полевых и двух тяжелых орудий, снарядов они не жалели и позиции офицеров попросту равняли с землей. Дважды Лазарев поднимал своих подчиненных в штыковую атаку и этим останавливал противника. Однако силы были неравны, и есаул, собрав уцелевших офицеров, пешим маршем отступил к Северо-Донецкому полустанку.

Снова нам грозило окружение, и на Лихую под командованием поручика Курочкина выступила «Старая Гвардия», я говорю про 1-ю сотню Чернецовского отряда и два орудийных расчета под командованием все того же штабс-капитана Шперлинга. В районе Северо-Донецкого полустанка они встретились с отступившими из Лихой офицерами и, усилившись за их счет, направились отбивать станцию.

Конечно, если бы Чернецов знал, что за ночь со стороны Украины к красногвардейцам подошли серьезные подкрепления, на Лихую двинулись более серьезные силы, а так, что было, то и было. Как итог, двести двадцать партизан и офицеров с двумя орудиями атаковали тысячу вражеских бойцов, преимущественно революционных фанатиков и латышей, плюс полторы сотни немцев под командованием некоего поручика Шребера. Все это, не считая, десятка орудий и местных мастеровых, которым раздали оружие.

По всем законам Великой Войны эта атака не имела никаких шансов на успех. Однако сейчас война у нас другая, Гражданская, а потому 1-я сотня и остатки добровольческого отряда свое дело сделали. Бой был жарким, он длился несколько часов подряд, и ярость нашей молодежи плюс воинское мастерство офицеров оказались сильней большевистского фанатизма и численного превосходства. Красные, потеряв без малого сотню бойцов и бросив в Лихой несколько эшелонов с продовольствием и оружием, отступили. Славная победа, но далась она нелегко, и более двадцати храбрых воинов никогда уже не встанут с нами в строй и никогда не смогут спеть «Журавля», в котором появился новый куплет: «Под Лихой лихое дело, всю Россию облетело».

Сегодня 19-е число, назначены похороны добровольцев и партизан. Мало кого из них я знал, все же недавно в отряде и общаюсь преимущественно с офицерами нашей сводной полуроты. Однако гибель людей переживал тяжко. Может быть причиной тому общий настрой всего Чернецовского отряда, а возможно тоска на лице нашего командира, всегда жизнерадостного, а сейчас, как будто состарившегося сразу на десяток лет.

В зале вокзала стоят люди, у нас на руках папахи, кубанки, полевые армейские фуражки, а порой самые обычные гражданские шапки. Священник заканчивает панихиду, и специально назначенные люди, взвалив гробы на плечи, несут их на улицу. Здесь домовины грузят на телеги и отвозят на местное кладбище. Спустя час церемония окончена, и мы снова возвращаемся на станцию.

Ви-у-у-у! Над Каменской свистит снаряд и падает в районе железнодорожных путей. Это тот самый большевистский блиндированный паровоз из Харькова. Он все-таки пришел на помощь местным коммунарам и уже несколько часов подряд, с перерывами на завтрак и обед, с прицепленной к нему открытой платформы одиночными снарядами обстреливает Каменский вокзал. Слава Богу, что артиллеристы у противника далеко не самые лучшие. Палят в белый свет как в копеечку, снарядов не жалея. Однако сам факт обстрела нервирует местное население, и оно начинает посматривать на нас косо. Надо что-то делать с этой угрозой и вариантов решения вопроса немного. Самый простой совершить вылазку и уничтожить кусок железнодорожного полотна за Северским Донцом. А самый логичный новая атака на Глубокую, которая опять находится под контролем большевиков.

Сейчас в Глубокой больше тысячи вражеских штыков и на подходе конные казачьи части переметнувшегося на сторону большевиков войскового старшины Голубова. Мы это знаем точно, среди предателей находятся офицеры из штаба 5-й Донской дивизии, и они регулярно посылают к нам связных. Медлить нельзя, в обороне сидеть бессмысленно. Следовательно, придется атаковать.

Вечером приходят два известия. Как водится, одно хорошее, а другое плохое. Первая новость из Новочеркасска. За дело у Лихой весь личный состав 1-й сотни награжден «Георгиевскими медалями», а есаул Чернецов получает звание полковника. Второе известие прилетает из Зверево, откуда сегодня днем на захваченную революционерами станцию Гуково выступила 2-я рота добровольческого Офицерского батальона. Добровольцы не смогли отбить станцию, потеряли три четверти личного состава, и с поражением вернулись обратно.

Вот и думай, то ли праздновать и веселиться, то ли павших офицеров поминать.

Впрочем, все становится на свои места само собой. Совместно с Грековым и другими командирами подразделений Чернецов в вокзальной дамской комнате проводит военный совет. Здесь составляется план завтрашнего наступления и вскоре начинается суета, которая сопровождает каждую воинскую часть перед скорым боем.

План у Чернецова простой, но эффективный. Он собирается навалиться на Глубокую с трех сторон, окружить противника и полностью уничтожить. То обстоятельство, что нас меньше, не смущало никого. Наше выживание в победе, и пусть против каждого чернецовца по пять-шесть большевиков и предателей, мы ощущали себя правыми и духом сильней. А раз так, удача непременно будет на нашей стороне.

Первый отряд поведет сам Чернецов, он должен наступать на Глубокую со стороны его родной станицы Калитвенская, обойти станцию с севера, разрушить железнодорожное полотно и провести стремительную атаку на противника. С командиром наша офицерская полурота и набранная в Каменской 2-я сотня, одно орудие и три пулемета. Движение на захваченном у большевиков легковом автомобиле и телегах, которые в ночь должны подогнать местные казаки и извозчики. Второй отряд составила вся 1-я сотня и задача молодежи атаковать противника в лоб. Движение на эшелоне по железнодорожной ветке. Третий отряд должен повести Греков, который еще пару дней назад посадил всех своих бойцов на трофейных лошадей. Задача кубанца обойти Глубокую по левому флангу, и от урочища Верхнеклинового двигаться по правому берегу реки Глубокой. В районе станции его конница по льду переходит на левый берег и атакует большевиков с тыла. По плану намечается, что все три отряда должны действовать четко и слаженно, а атаки приурочены на полдень.

Однако с самого начала все идет совсем не так, как изначально намечалось, и выступление первого атакующего отряда произошло не в четыре часа утра, а в начале восьмого. Причина простая, телеги собрались у вокзала с большим опозданием.

Наступил хмарный туманный рассвет 20 января. Отряд выступает из Каменской, по льду форсирует речку, проходит Старую станицу и выдвигается в степь. Походный порядок у нас простой. Впереди Чернецов с десятком конных офицеров, и мы с Демушкиным входим в их число. За нами орудие под командованием полковника Миончинского и его юнкера-артиллеристы, все верхами. Следом основные силы, автомобиль, который постоянно оскальзывается на степном гололеде, телеги с пулеметами и пехота.

Мы торопимся вперед, но холодный туман плотной пеленой накрывает степь, и нам с Демушкиным вспоминается что-то общее из прошлой жизни, а именно ноябрь 16-го года и Эрзерумская операция. Тогда тоже подобный туман стоял, дождь мог неожиданно смениться метелью, а стоящих на постах пластунов частенько находили замерзшими на посту. Почти пятнадцать тысяч убитыми и более шести тысяч обмороженными потеряла наша Кавказская армия во время той операции и большинство из них казаки. Все как в старой песне: «Вспомним братцы, як бродили, по колено у снегах, и коней в руках водили, и навстречу шли врагам. Там вдали мелькают бурки и белеют башлыки, то не турки и не порты, то кубански козаки». Лихое было времечко и трудное. Тогда я считал, что хуже не будет, а сейчас это хуже, когда кровавая пелена и хаос накрыли всю бывшую Российскую империю, уже наступило. Поэтому осень 16-го года сохраняется в памяти как плохая и суровая, но вполне терпимая.

Воспоминание о минувшей войне негативное, конечно, и перед боем оно не к месту. Однако зимний промозглый туман, раз за разом возвращал нас с Демушкиным в те дни. Вроде прервемся в разговоре, хотим сменить тему, однако не получается. Возможно, что мерзкая погода вселила в меня какое-то беспокойство, а может быть, это было что-то иное, только в тот момент я почему-то понял, что нас ждет неудача. Постарался сам себе объяснить это мнительностью и предбоевым волнением, но получалось плохо.

Повернув своего вороного жеребчика, я направился в хвост колонны, и здесь увидел младшего брата, который, весело перешучиваясь с каменскими гимназистами, с винтовкой на плече, бодро шагал по мерзлой земле. Юность беспечальная. Жив, здоров, при деле, а более и забот никаких.

- Мишка, - подозвал я брата.

- Чего? - он подскочил ко мне и ухватился за стремя.

- Ты мне веришь? - спросил я его.

- Конечно.

- В бою и после него все время будь рядом. Делай, что знаешь, но находись неподалеку. Случись с тобой беда, мне перед дядькой Авдеем не оправдаться.

- Да ладно, я ведь уже был в бою и знаю, каково это, когда пули над головой летают.

- И все же, будь рядом. Ты меня понял?

- Хорошо, - Мишка усмехнулся, - постараюсь быть неподалеку и прикрою тебя в трудную минуту.

- Молодец, - из седельной сумки я достал свой «браунинг» и вместе с тремя уже снаряженными обоймами передал ему. - Держи, и спрячь, как я рассказывал.

- Вот спасибо, - брат подарку рад, и возвращается к своим новым товарищам-гимназистам.

Отряд продолжает движение. Проводник из местных путается, мы бродим по степи и около 12 часов дня, далеко позади слышим характерные звуки артиллерийских выстрелов. Видимо, 1-я сотня уже в деле, а мы где-то за Глубокой. Конные офицеры тройками рассыпаются в стороны, и вскоре мы находим надежный ориентир, железную дорогу. Теперь-то не пропадем, выходим на нее и продвигаемся в нужную сторону. Стрельба орудий прекращается, и никто не знает, почему. Может быть, 1-я сотня отступила? Пока не доберемся до станции, этого не узнаем.

На высотах за станцией отряд оказываемся уже в сумерках. Впереди тишина, но в любом случае красногвардейцы настороже, и бой ожидается не легкий. Возчики телег и несколько коноводов остаются на месте и начинают разбирать железнодорожное полотно. Остальные партизаны, развернувшись в цепи, переходят в наступление. Метрах в трехстах от окраинных домов нас замечают, и начинают обстреливать из орудий. Это ожидаемо, но тут происходит то, чего предугадать никак нельзя. Во-первых, вражеские артиллеристы стреляют на удивление точно и с третьего снаряда накрывают наше единственное орудие. Во-вторых, позади нас вспыхивает перестрелка и как раз там, где остались наши лошади и телеги. Что делать, вернуться назад или продолжать атаку? Чернецов приказал не останавливаться и, обойдя заградительный огонь двух вражеских пулеметов, бьющих из крайних домов, уже в ночной темноте, пройдя перепаханное поле и перескочив наспех вырытые вдоль околицы пустые окопы, мы вступили в жестокую рукопашную схватку за первую улицу.

Наш напор силен и большевики бегут. Мы от них не отстаем и сходу врываемся на перрон местного вокзала. Однако на железнодорожных путях стоят два вражеских эшелона, двери теплушек открыты, и нас встречают настолько плотным огнем, что отряд сразу теряет десять человек. Кто ранен, кто убит, не ясно. Всех забрать не можем и снова откатываемся на окраину. И пока мы бегаем из одного конца Глубокой в другой, отряд рассеивается, и с Чернецовым остается только сотня бойцов. Горячка боя отступает, мы голодны, замерзли и устали. Где юнкера Миончинского? Где основная часть 2-й сотни, в которой командование принял каменский подполковник Морозов? Где 1-я сотня? Где конники Грекова? Где коноводы? Сплошь вопросы, а ответов нет, и хорошо еще, что Мишка не потерялся и неподалеку.

Вскоре высадившиеся из теплушек красногвардейцы переходят в контратаку и под их натиском мы уходим из Глубокой. Опять в чистом поле и оказываемся на тех же позициях, с которых начинали наше наступление. Здесь встречаем Миончиского и его конных юнкеров-артиллеристов. От них узнаем, что коноводы вместе с возницами были обстреляны из проходящего в сторону станции эшелона. После чего они растеряли лошадей и вместе с отступившим отрядом Морозова ушли в Каменскую.

Дела наши плохи, и что делать не очень-то ясно. В это время объявляется наш проводник, крепкий семидесятилетний старик. Он рассказывает о судьбе отряда Грекова, который обнаружили задолго до того, как он подошел к Глубокой, и пустили на него полторы сотни конников. Где кубанец сейчас? Этого старик не знает. Но местные жители говорили ему, что красная конница гнала Грекова на север, в сторону горы Почтарка.

Тем временем зимняя ночь все больше вступала в свои права. Отряду требовался отдых, и старик отводит нас на хутор Пиховкин, который расположен неподалеку от станции, и здесь мы останавливаемся на ночлег. Мне выпадает час отстоять в карауле, и после полуночи, зайдя в небольшую хатку, где ютилось двадцать человек, вместо сна, у масляной лампады под божницей, я принялся разбирать свой вещмешок. Выкинув все лишнее, одежду, ложку, кружку и средства гигиены. А потом достал тяжелый Маузер К-96, который достался мне от комиссаров, примерился к нему и принялся мастерить под своим полушубком петлю. Мимоходом посетовав на тяжесть и неудобность немецкого пистолета, из одежды откроил кусок крепкой ткани, и подшил ее вдоль подклада. Примерился, пистолет входит туго, при беге выпадать не должен, а достать его просто, рванул ткань посильней и ствол в руке. На всякий случай, через пистолетную рукоятку протянул шнур, а затем и его к подкладу пришил. Может быть, я мнительный, но у нас таким образом есаул Никита Наливайко спасся. Он попал в плен к курдам, и те его не обыскали, а когда горцы расслабились, казак троих убил, захватил коня и умчался в горы.

Утром Чернецов построил личный состав отряда. Наши силы невелики: 108 бойцов, три сестры милосердия, две брички и восстановленное за ночь орудие. Атаковать Глубокую не можем - силы неравны. Поэтому полковник принимает решение отходить на Каменскую.

Спустя час, проходя мимо наших исходных позиций, с которых вчера начинали атаку, останавливаемся, и наше орудие дает несколько шрапнельных выстрелов по станции. Просто так, от досады за неудачный приступ.

Пока красные не опомнились и не открыли ответный огонь, сворачиваемся и продолжаем отступление. Нас не преследуют и, кажется, что вскоре мы будем в относительной безопасности. Однако верстах в четырех от Глубокой, перевалив очередной заледеневший косогор, мы сталкиваемся с перешедшими на сторону красных казаками изменника Голубова. У войскового старшины более пяти сотен конницы, шесть орудий и пулеметная команда. В чистом поле против такой силы нам ничего не светит, и шанс на спасение - мирные переговоры.

Вперед, держа над головой кусок белой запасной рубахи, идет хорунжий Сафонов, все же он из местных. Но в него начинают стрелять, и он возвращается. Ясно одно - голубовцы настроены серьезно и без боя нас не выпустят. Если так, остается подороже продать свои жизни или прорваться.

Со стороны противника открывает огонь артиллерия и первый же залп накрывают бричку с сестрами милосердия. Второй залп противника достает наше несчастливое орудие. Юнкера скидывают его в глубокий придорожный овраг, и Чернецов приказывает им идти на прорыв. Миончинский все понимает и приказа не оспаривает. Его артиллеристы запрыгивают на лошадей, нахлестывают животных и дерзко проносятся мимо голубовцев. Не знаю почему, но в них почти не стреляли, наверняка, враги ошалели от подобной наглости.

Начинается отход на запад, к железной дороге, и если удача снова улыбнется нам, из Каменской выйдет эшелон, и нам помогут. Мы все еще надеемся на хороший исход этого неудачного дела, но надежды не оправдываются. Казаки Голубова люди тертые, и для себя уже определили нас как жертву. Поэтому они постоянно вьются вокруг, постреливают и оттесняют отряд в сторону Глубокой. Единственный плюс, что вражеские орудия отстают от основных сил и нас не накрывает артиллерийский огонь.

Холод. Промозглый ветер пробирает до костей. Куда ни кинь взгляд, голая степь и враги. Есть от чего впасть в отчаяние. Однако мы не сдавались, и отряд упорно продвигается к железной дороге. Голубовцы наскочат, постреляют и отойдут. Мы отобьемся и снова идем. Так продолжается около двух часов. Нас становится меньше, но мы все еще сражаемся. Пусть нет у нас орудий и пулеметов, но патронов к винтовкам хватало и уже не одного врага с седла ссадили. Ну и, кроме того, за всеми дневными событиями дело к вечеру и снова появляется небольшой шанс на спасение. Надо только до темноты продержаться, а там идти на прорыв мелкими группами и пробираться к своим.

Наконец, мы выходим к железной дороге, а здесь неприятный сюрприз. В четырехстах метрах от нас стоит красногвардейский эшелон с пехотой, и пробиться мимо него невозможно. Что делать? Чернецов приказывает занять оборону на ближайшем бугре и, с трудом вскарабкавшись на этот, в общем-то, небольшой холмик, отряд принимает еще один бой. Казаки накатываются на нас всей массой, но лошади оскальзываются и на высотку взбираться не хотят. Остатки нашей офицерской полуроты, около двадцати человек, держат один склон, а Чернецов и каменские гимназисты с немногочисленными юнкерами бьются с противоположного. На нас сильного наступления нет, а вот на полковника с молодежью голубовцы наседали яростно.

Гимназисты дают дружный залп, казаки откатываются и слышен голос нашего командира:

- Поздравляю всех с производством в прапорщики!

- Ура! - нестройно, но от души, отвечает ему молодежь.

Еще одна атака, снова дружный залп, опять противник отступает и Чернецов объявляет:

- Поздравляю всех с производством в подпоручики!

- Ура!

Этот рев трех десятков молодых глоток даже стрельбу заглушил.

Видимо, такое поведение все-таки задело что-то в продажной душе вражеского командира. Стрельба прекратилась и к холмику, с белым платком в руке, подъехал всадник на красивой буланой кобылке.

- Голубов, тварь, - то ли прошептал, то ли прохрипел, стоящий рядом Сафонов.

Я всмотрелся в лицо войскового старшины, округлое и несколько обрюзгшее, аккуратно подстриженные усы и чисто выбритый подбородок. Человек как человек, по виду, справный казак. Но по какой-то причине он воевал за большевиков.

- Чернецов! - не боясь того, что его могут убить, Голубов подъехал вплотную. - Не губи молодежь! Сдавайся и я гарантирую, что никто не пострадает! Даю слово чести!

- А она у тебя есть?! - спросил наш командир.

- Не переживай, мое слово крепкое! Нам с вами драться нет никакого смысла! Однако нам не нравится, что вы по нашей земле с корниловцами идете, захватываете станции, а потом под их контроль передаете! Все будет нормально, договоримся с вашими начальниками и Калединым, а потом отпустим вас обратно в Новочеркасск! Все равно в феврале Войсковой Круг собирается и будет новый атаман Всевеликого Войска Донского!

- Не ты ли?!

- Посмотрим! - не стал скромничать Голубов. - А пока сдавайте оружие! Все равно до ночи не дотянете, у нас пулеметные расчеты и орудия на подходе!

Чернецов оглядел собравшихся вокруг него мальчишек, которые еще толком не жили, и приказал сложить оружие. Спорить с полковником желающих не нашлось, винтовки посыпались наземь, и отряд спустился вниз. Голубов куда-то ускакал, а казаки, которым мы сдались, принялись нас избивать.

«Вот тебе и слово офицера, вот тебе и поверили», - подумал я, валяясь на земле и закрываясь руками от ударов по голове.

Впрочем, били нас недолго. Так, чтобы злость сбить. Последовала чья-то команда, и нас оставили в покое. Обыскивать не стали, построили в колонну по три, и направили к железнодорожному полотну, где большевистский эшелон стронулся с места и направился в сторону Каменской, от которой был слышен далекий паровозный гудок. Хотелось верить, что это партизаны 1-й сотни спешат к нам на выручку, но как ни прикидывай они опоздали и спасти нас уже не смогут.

Стемнело, и в сопровождении полусотни спешенных казаков, мы двигались по направлению к Глубокой. Возле нашей колонны появляется Голубов, не один, а с телегой, на которой расположились люди с красными полосами на папахах. Из всех выделяется один, бородатый и мордастый здоровяк с большим чубом, который выбивался из-под головного убора. Он спрыгивает наземь, подбегает к Чернецову, который находился впереди, и с размаху бьет его кулаком по зубам.

- Сволочь белогвардейская! - выкрикивает он.

- Пошел ты, шкура продажная, - утирая с разбитых губ кровь, ответил полковник.

- Все, конец тебе!

Толстомордый пытается выхватить из ножен шашку, но его останавливает голос Голубова:

- Подтелков, прекратить! Я давал слово, что обойдемся без смертей! На сегодня их уже достаточно!

- Ты мне не указ, - прохрипел красный казак, но шашку больше не теребил.

Оглянувшись по сторонам, я заметил, что бойцы нашего отряда напряглись. Расстегиваю полушубок и вовремя, так как Чернецов выхватывает из кармана свой пистолет, знаменитый австрийский «Штейер», образца 12-го года, направляет его на Подтелкова и пытается выстрелить. Однако один из самых надежных пистолетов в мире дает осечку. После чего вражеский командир кидается на Чернецова, и они схватываются в рукопашной.

- Бей предателей! - выкрикивает кто-то из офицеров.

Одновременно с этим возгласом, я выхватил из-под полушубка свой «маузер» и открыл огонь по охранникам. Меня поддерживают еще три или четыре ствола, казаки теряются и на них бросаются партизаны.

Обойма заканчивается быстро, запасные все в рюкзаке, а его нет. Пока суть, да дело, положение меняется. Два десятка охранников разбегаются по окрестностям, а мы при оружии и вроде как на свободе. Среди мертвых врагов с разбитой головой валяется Подтелков, он еще жив, но долго не протянет, поскольку пришедший на выручку полковнику Сафонов с ним не церемонился и прикладом трофейной винтовки разбил красному казаку череп. Голубова не видать, этот гад умчался в ночь, только его и видали. Наверное, за подмогой ускакал.

- Делимся на мелкие группы и уходим на Каменскую! - кричит Чернецов, и я замечаю, что он покачивается, подхожу к нему, и в этот миг он падает наземь.

Я не успеваю подхватить тело полковника, бросаюсь к нему, и слышу крик брата Мишки:

- Красные на подходе!

Действительно, явственно слышен далекий топот множества копыт.

Кто-то кричит:

- Чернецова убили!

Этому голосу вторит другой:

- Разбегаемся по оврагам и пробираемся в Каменскую!

Пока вокруг такая суета, уже в темноте, боясь зажечь спичку, я ощупал полковника и обнаружил, что у него рассечен полушубок и сильно порезан левый бок. Судя по всему, Подтелков добрался до своей шашки. От рубахи командира отрываю чистый кусок и накладываю его на рассеченный бок Чернецова. На полноценную перевязку времени нет, но хоть так я попытался приостановить потерю крови.

- Костя! - окликает меня появившийся рядом Демушкин.

Оборачиваюсь и вижу, что в поводу у терца две лошади.

- Что?! - спрашиваю его.

- Грузи командира и беги!

- Где лошадей добыл?!

- Рядом! Позади два всадника были, и обоих Мишка наповал свалил!

- За братом моим присмотришь?!

- Да! Не сомневайся!

Вдвоем мы посадили Чернецова на лошадь и привязали его руки к седлу. Я сажусь на вторую лошадь. Свободные поводья в руках и, сильно забирая вправо, я помчался в сторону Глубокой. Трюк простой. В том направлении меня искать не должны, но по какой-то причине эта небольшая хитрость не сработала. Через десять минут враги все же настигают нас.

- Что, попался!? - вокруг меня человек пять казаков. - Сейчас мы тебя за наших братцев на куски резать будем!

Я приготовился к смерти, оружия нет, а кони под нами с командиром слабенькие. Слышу характерный шорох вынимаемой из ножен шашки, как-то спокойно думаю о прожитых годах, и ни о чем не жалею. Но, видимо, кто-то там наверху, вспомнил про счастливчика Чернецова и замолвил за него словечко. Фортуна вновь повернулась к нам лицом и от Глубокой появились всадники.

Это был отряд Грекова.

Глава 16

Глава 16.

Дон. Февраль 1918 года.

Положение дел в Екатеринославе, куда по служебной надобности ездил революционный матрос и молодой сотрудник ВЧК Василий Котов, для большевиков было неплохим. Просто местные коммунисты и поддерживающие их эсеры после состоявшегося в этом губернском городе съезда не получили того, на что рассчитывали, то есть, полной власти. Поэтому в итоге они растерялись и начали просить помощь из Петрограда.

Однако ничего особенного в Екатеринославе не происходило. Безумный водоворот революции кружил и бросал людей, словно щепки на штормовых волнах. И осмотревшись в городе, Котов составил на имя Феликса Эдмундовича Дзержинского докладную записку, в которой описал все, что он видел, без прикрас и нагнетания тревоги.

В Екатеринославе, как и в большинстве городов канувшей в бездну императорской России, правили сразу несколько групп самого разного политического толка, которые держали за собой определенные районы города. Первая такая группа, сторонники Керенского и Временного правительства, в основном чиновники, которые все еще сидели в присутственных местах. Вторая, некий Секретариат, который поддерживал Центральную Раду и самостийное украинское правительство. Третья, непосредственно большевики и примкнувшие к ним социалисты, во главе с товарищами Гринбаумом, Квирингом, Гопнером и Эпштейном, отстаивающие интересы Совета Народных Комиссаров, и опиравшиеся на находящихся в городе солдат бывших гвардейских полков: Преображенского, Павловского и Семеновского. Четвертая, едущие по железной дороге демобилизованные солдаты и дезертиры. Причем каждый военизированный эшелон, считай, что своя республика с собственными взглядами на все происходящее вокруг. Ну и пятая группа, анархисты, постоянно примыкающие к самым разным течениям и движениям, но в большинстве ориентирующиеся на некоего Нестора Махно из Гуляй-Поля.

Такие вот дела. Все шло своим чередом, и Котов, выполнив свое первое задание, отправился обратно на Дон, где его ждала Наталья Каманина, и находились братушки-черноморцы. Добрался он быстро и уже четвертого февраля, вместе с 3-м Курляндским Латышским стрелковым полком товарища Калниньша и Латышским конным отрядом товарища Яниса Кршьяна, оказался на недавно освобожденной от белых станции Зверево. Здесь он увидел бронепоезд с матросами 1-го Черноморского революционного отряда, и незамедлительно отправился к нему.

Василия узнали, среди черноморцев он личностью был известной. Однако, по какой-то причине, хмурые братишки только здоровались с ним, ничего о делах отряда не рассказывали, отводили в сторону глаза и направляли его к Алексею Мокроусову. Котов этому факту значения не придал. Он торопился к любимой, поэтому списал все происходящее на то, что моряки устали от боев. И предвкушая встречу с подругой и товарищами, он радостно ввалился в штабной вагон.

- Здорово, братишки! - оглядывая накуренный салон и, сразу же отмечая, что Натальи здесь нет, воскликнул чекист.

- Василий? - поднял на него взгляд, расположившийся за столом у окна и насупившийся, словно сыч, Мокроусов. - Здравствуй. Проходи. Садись.

Котов скинул у входа вещмешок и по-приятельски кивнул знакомым морякам, с которыми сошелся во время боев под Томаровкой. После чего он присел напротив командира, поправил кобуру с «кольтом», скинул бескозырку, которую для форсу носил даже зимой, улыбнулся и, вопросительно приподняв подбородок, спросил Мокроусова:

- Чего такой хмурый, Алексей? Случилось чего?

Мокроусов согласно мотнул чернявой головой, в которой была видна седина, и ответил:

- Случилось, Василий, - он помедлил, втянул голову в плечи и сказал: - Беляки твою Наталью убили.

Молодой чекист резко дернул головой. Улыбка все еще была на его губах и, понизив голос до полушепота, он произнес:

- Ты так не шути, командир, не надо. Это жестокая шутка и она мне не нравится.

- Это не шутка. Наталья Каманина, представитель ВЧК при 1-ом Черноморском революционном отряде погибла.

Голос Мокроусова был сух и официален. Тем самым он словно отделял себя от беды Котова и сообщал ему о смерти любимой девушки не как добрый знакомый и боевой товарищ, а как командир. Василий это понял сразу, и хотя сердце его разрывалось от тоски и осознания того, что он потерял кусочек самого себя, моряк смог сдержаться, не заплакал и не сорвался в крик, а только скрипнул зубами и крепко стиснул кулаки. После чего минуту он молчал, а затем собрался с духом и задал Мокроусову следующий вопрос:

- Когда она погибла?

- Три дня назад. На этой самой станции, - командир кивнул в сторону узкого окошка, за которым виднелось полуразрушенное здание местного вокзала.

- Кто это сделал, и как она погибла?

- Здесь местные контрики засели из отряда Чернецова. Был здесь такой казачок неугомонный, которого недавно под Каменской убили. Бойцы в его отряде так, с бору по сосенки, студентики недоучившиеся, офицерики и прочая старорежимная мразь. Но дерутся хорошо. Они на станции закрепились, а сколько их мы не знали. Основные силы отряда отстали, а одним авангардом беляков атаковать я не решался. И тогда Наталья предложила в разведку сходить, а с нею двое наших вызвались. Я разрешил, и вечером, одевшись как местные, они вошли на станцию. Беляков сосчитали и назад возвращались. Но каким-то образом их разглядели. А может быть кто-то из станционных выдал.

Матрос замялся, и Василий его поторопил:

- Что дальше?

- Схватили наших разведчиков. И может быть, отпустили бы. Но Наталья стала стрелять и одного чернецовца наповал свалила. В общем, ты ее знаешь, она баба резкая... Была... А потом всех наших к стенке прислонили.

Котов почувствовал - Мокроусов что-то недоговаривает и, вперив в него свой помутневший от горя взгляд, произнес:

- Это не все? Что еще? Говори, Алексей, я выдержу.

- Ладно, - Мокроусов прихлопнул раскрытой ладонью по столу, - не я скажу, от других узнаешь. Перед расстрелом Наталью насиловали. Жестоко. Не меньше десяти человек. Так говорят местные жители, да и потом, когда ее тело нашли, все доказательства были видны.

- А-а-гх! - снова заскрипев зубами, простонал Котов. - Ненавижу тварей! Не-на-ви-жу! Сволочи! Да как же это так?! За что?! Почему?!

Василий опустил голову, а командир севастопольцев встал, обошел стол, положил ему на плечо правую ладонь и сказал:

- Мы ее и братков наших на местном кладбище схоронили, а потом всем отрядом поклялись, что отомстим за нее. Ты, Василий, сходи на могилки, посиди, попрощайся с Наташей, и назад возвращайся. Через три часа выступаем на Ростов, так что не опаздывай.

- Хорошо.

Котов встал, покинул штабной вагон, вышел из бронепоезда и вместе с парой матросов, которые раньше были при Каманиной добровольными помощниками ВЧК в отряде, отправился на кладбище. Там он два часа сидел на могиле своей любимой, вспоминал ее и молча пил с матросами ледяную водку. Алкоголь не брал его, и он глотал сорокаградусную жидкость, словно обычную воду. Забытье не приходило и в голове старшего рулевого с эсминца «Гаджибей», а ныне члена Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, все было четко и ясно. И хотя пока он не мог смириться с тем, что Наташи Каманиной больше нет, почему-то Василий знал, что за ее гибель и глумление белогвардейских сволочей над его любовью, ответят сотни людей. И ему казалось, что в этот момент любимая всегда незримо будет с ним рядом. Что это было, моряк не знал. Бред? Возможно. Но тогда он себе вопросы не задавал, поскольку находился не в себе.

- Василий, - прерывая размышления и воспоминания чекиста, сказал один из матросов, который услышал, как на станции прогудел собирающий матросов к вокзалу паровозный гудок, - пора, пойдем.

- Да, пора, - отворачиваясь от застывшего на морозе небольшого земляного холмика без креста, согласился с ним Котов.

Несмотря на две выпитых без всякой закуски бутылки водки, с виду, по-прежнему трезвый, он направился к станции. Ноги несли его легко, и он ступал по скользкой оледеневшей дорожке твердо. Однако подобный эффект, видимо, вызванный стрессом, продолжался лишь до той поры, пока он не вернулся в бронепоезд. Здесь в тепле его моментально разморило. И упав на место, где раньше спала Наталья, он уловил исходящий от подушки знакомый запах волос, уткнулся в нее лицом и, под перестук железных колес, провалился в сонное забытье.

Чекиста никто не тревожил, и он проснулся сам. Бронепоезд стоял, вокруг было тихо и сумрачно. Матросы спали, а значит, сейчас ночь, и только где-то за броней был слышен какой-то шум. Котов встал, проверил, на месте ли его оружие и мандат. Вспомнил минувший день и встряхнул головой, постарался прогнать дурные мысли и подальше спрятать душевную боль. После чего, осторожно ступая между спящими, он прошел по проходу и выбрался на свежий воздух.

Он был прав, стояла глубокая ночь. Бронированный монстр моряков и несколько эшелонов с красногвардейцами находились на какой-то маленькой станции. Вдоль бронепоезда ходили вооруженные винтовками матросы в шинелях, и Котов окликнул одного из них, лицо которого показалось ему знакомым:

- Братишка, где мы?

- Каменоломни какие-то.

Что за Каменоломни и далеко ли они от Ростова, к которому рвалась «Социалистическая армия» товарища Сиверса, в составе которой действовал 1-й Черноморский революционный отряд, Котов спрашивать не стал. Он оглядел пустынный и слабоосвещенный полустанок, недалекую темную водокачку, на которой возились два человека и, достав папиросы, закурил. Матрос, с которым он разговаривал, взял у него одну, бросил взгляд ему за спину и отошел в сторону. Котов оглянулся и увидел Мокроусова, который спрыгнул из бронированного вагона на землю и спросил чекиста:

- Как ты, Василий?

- Ничего. Терпимо.

- Это хорошо, что ты в норме. Работы предстоит много, и про тебя уже спрашивали.

- Кто?

- Чекисты из штаба Сиверса. Завтра у них сбор. Будет постановка задачи по уничтожению контры в Ростове, когда мы в него войдем. Так что с утра пересядешь в бронепоезд командарма. Он позади нас идет, и через пару часов прибудет.

- Ясно.

Котов повернулся к бронепоезду, но неожиданно его внимание привлекло движение на водокачке. Люди, которые там возились, вели себе необычно. На верхушку они вытаскивали что-то тяжелое, и устанавливали свой груз на площадке. Присмотревшись повнимательней, Василий увидел, что это пулемет на треножнике, и его направляют прямо на теплушки с красногвардейцами и морской пехотой, которые стояли на соседних железнодорожных путях. Это было странно и, несмотря на то, что в голове у матроса была только погибшая любимая, а душа разрывалась на части от печали и тоски, он сообразил – дело не чисто. И спустя мгновение его подозрения были подтверждены тенями, которые скользили над рельсами как раз на границе тусклого света и ночной тьмы.

- Алексей, - расстегивая клапан кобуры с «кольтом», обратился чекист к Мокроусову, - пулеметчиков на водокачку ты посадил?

- Нет, - ответил командир моряков.

- Значит, к нам гости. Беляки.

- Где?!

Только Мокроусов это сказал, как над станцией разнесся характерный звук пулеметных очередей, и водокачка осветилась огоньками выстрелов. Вражеские пулеметчики, понимая, что бронепоезд им не повредить, занялись живой силой большевистских войск. Губительный свинец, посылаемый в красногвардейцев, прошелся по деревянным утепленным вагонам, которые были набиты спящими людьми: матросами, рабочими, солдатами, латышами, интернационалистами и прочими революционерами. И тут же одинокий пулемет поддержали сухие щелчки винтовочных выстрелов, а затем последовали взрывы ручных гранат. Военный моряк, который брал у Котова папироску, вскинув руки, упал на холодные рельсы. А чекист и Мокроусов, не дожидаясь, когда невидимый стрелок возьмет их на мушку, шмыгнули внутрь бронепоезда.

Вражеский пулемет строчил без остановки. Одну ленту высадил и тут же, практически без перерыва, пошла вторая. Необходимо действовать, отбить беляков, и моряки не зевали. Командир черноморцев начал отдавать приказы, а Котов рванулся к ближайшей пулеметной башне. Расчет уже был на месте, моряки ждали четких указаний, и Василий, приникнув к смотровой щели, осмотрелся и взял командование на себя:

- Цель водокачка! Сбить вражеский пулемет!

Башня наполнилась грохотом. Огненные плети тяжелого пулемета из бронепоезда потянулись к вышке с большой бочкой наверху. Горячие гильзы потоком посыпались в специальный мешок, а небольшое пространство металлического укрытия наполнилось едким пороховым дымом. Очередь! Еще одна! И третья все же достала проклятых старорежимников. Пулемет белогвардейцев заткнулся, и с вышки наземь полетели два тела. Одновременно с этим началось отступление вражеской пехоты, которая обстреляла эшелоны, закидала пару теплушек гранатами, подожгла несколько строений и исчезла в оврагах за Каменоломнями.

Проводив беляков несколькими очередями, башенный пулемет бронепоезда замолчал. Зато бахнуло носовое орудие и где-то в полях вспыхнуло, а затем практически сразу погасло световое облачко одиночного взрыва.

По внутренней связи бронепоезда пошли команды Мокроусова прекратить стрельбу. Но это не касалось пехоты, которая высыпала из эшелонов, рассредоточилась вдоль железнодорожного полотна, почем зря жгла патроны и вела интенсивный огонь в темноту. Впрочем, в том, что противник сделал свое черное дело и отступил, красные командиры разобрались довольно быстро. Огонь прекратился. За станцию выдвинулись боевые дозоры, и Котов опять оказался на перроне. Рядом с ним возникли бывшие с ним на кладбище в Зверево товарищи, и с пистолетом в руке он побежал к водокачке. Ему был нужен хотя бы один живой враг, который мог рассказать, кто осмелился напасть на матросов и действовал так нагло.

Котову повезло. Под водокачкой лежали два человека, расчет вражеского пулемета. Один был искромсан пулями и уже не дышал, а вот другой пока еще жил. Подволакивая ногу и прижимая к груди пробитый бок, он пытался уползти в темноту, но сделать этого не сумел. Матросы налетели на него и отобрали у оглушенного падением с водокачки беляка пистолет. После чего, по команде Котова, они подхватили его под руки и поволокли на станцию. И здесь без всяких переходов, в небольшом грязном станционном зале, в который сквозь выбитые окна проникали отблески огня от горящего угольного склада, он начал допрос.

На золотопогонника, щуплого и похожего на птенчика юношу в рваной шинели с погонами прапорщика, обрушился град ударов. Опытные матросы били его по искалеченной ноге и подраненному боку. Все делалось быстро, и чекист, не давая пленнику опомниться, задавал ему вопросы, на которые тот не мог не ответить:

- Кто ты?! Имя?! Фамилия?! Звание?! Отряд?!

Младший офицер выл от боли, мало что соображал и отвечал сквозь стоны:

- Прапорщик Иван Завьялов... Офицерская полурота Чернецовского отряда...

- Сколько вас было!? - услышав про чернецовцев, радостно оскалившись, прокричал Котов.

- Много...

Новые удары, не настолько сильные чтобы человек провалился в спасительное забытье, но достаточные, для того чтобы разговорить его, посыпались на партизана, и Завьялов промычал:

- Двадцать пять человек... Арьергард отряда...

- Кто командовал!?

- Есаул Лазарев.

- Четыре дня назад ты был в Зверево!?

- Да.

- Разведчиков наших расстреливал!?

Завьялов замолчал, поднял на Котова глаза и, конечно же, заметил, с какой лютой ненавистью смотрит на него матрос. Затем он моргнул и, видимо, решив одним махом избавиться от мучений, которые его ожидали, чтобы спровоцировать чекиста на необдуманные действия, в запале, выдохнул:

- Было такое. Расстреливал. И не только. Шлюху вашу первый под себя подмял. Понял!? А она ничего, хороша была. Сначала сопротивлялась, тварь. А потом даже стонала от удовольствия...

От таких злых слов в глазах Василия потемнело. «Кольт» сам собой оказался в его руке. Черное дуло уставилось в лоб прапорщика и выплеснуло из себя огонь. Завьялов, во лбу которого появилась дырка, дернулся всем телом и замер, а матрос продолжал стрелять в него до тех пор, пока в барабане не закончились патроны.

Братишки Василию ничего не сказали. Они просто отодвинулись в сторону от тела в прострелянной шинели, которая пропитывалась кровью, а затем вышли из помещения. Чекист последовал за ними и, прохаживаясь по перрону, узнал, что потери среди красногвардейцев и матросов весьма велики. Погибло сорок бойцов революции и столько же ранено, а помимо этого партизаны сожгли все запасы угля, которые были в Каменоломнях. Что же касается чернецовцев, они потеряли всего двух офицеров. И пока партизаны, эти белогвардейские недобитки, драпали к Дону, матросы тушили пожары. Они заливали огонь водой и не в первый уже раз клялись поквитаться с ненавистными чернецовцами, которые уходя, уже в балках за станцией, громко и на показ, чтобы их услышали, распевали «Журавля».

«Сволочи! - понемногу успокаиваясь, думал в этот момент Василий Котов. - Твари золотопогонные! Ну, ничего, скоро мы придем в Ростов, и там вы за все ответите. А потом мы и Новочеркасск возьмем. Только дайте срок, и будет вам всем амба. И вам, и женам вашим, и детям. Всем амба!»

Глава 17

Глава 17.

Новочеркасск. Февраль 1918 года.

Ясным и морозным утром 12-го февраля во двор Новочеркасского юнкерского училища на усталых лошадях въехали два грязных бородатых человека в потертых кавалерийских шинелях. Первым был знаменитый партизанский командир полковник Василий Чернецов, а вторым я, подъесаул Константин Черноморец. После разгрома нашего отряда у станции Глубокая прошло три недели и вот мы снова в столице Всевеликого Войска Донского, куда добирались окольными путями.

Впрочем, расскажу обо всем по порядку...

Той злосчастной ночью Греков спас нас и иначе, как чудом, его появление не назовешь. Хотя, может быть, это была некая закономерность. В отряде Белого Дьявола люди обучены слабо, в основе вчерашние семинаристы, и еще на подходе к Глубокой он столкнулся с одним из конных красногвардейских отрядов. Вражеские конники смогли его обойти, и отрезали партизанам пути к отступлению. Как итог, отряд кубанца без боя отошел на север, к горе Почтарка, и вчерашние пехотинцы, только несколько дней как взгромоздившиеся на лошадей, догнать его не смогли.

Оторвавшись от преследователей и переночевав в Сибилевском хуторе, отряд Грекова перешел на левый берег реки Глубокая и, не зная, как прошел бой за станцию, решил вернуться к тому месту, откуда должен наступать отряд Чернецова. После полудня он был на северо-восточных высотах, обнаружил свежие стреляные гильзы от орудия и наши следы. Задерживаться возле станции грековцы не стали и пошли вслед за нами, но вскоре услышали шум нашего сражения с голубовцами и заметили вражеские разъезды. Поэтому партизаны затаились в одном из оврагов, которых вокруг предостаточно, и стали ждать наступления темноты. А как только сумерки окутали степь, они пошли на прорыв к Каменской, и напоролись на меня с Чернецовым и окруживших нас голубовских предателей.

Наших преследователей порубали вмиг, но двое все же ушли. Ночь. Степь. Овраги. Спускается мороз. Незнакомая местность и на пути к Каменской полтысячи враждебно настроенных казаков. Где-то впереди отдаленные крики, звучат одиночные выстрелы и мелькают огни, а на железнодорожном полотне справа пыхтит паровоз. Думать особо некогда и Греков повернул своих партизан на восток.

Обходя овраги, мы мчались до четырех часов утра, и оказались неподалеку от станицы Калитвенская, откуда родом полковник Чернецов. К людям не выходим, и останавливаемся на привал в полутора верстах от станицы, у тихой речной заводи Северского Донца. Полковника снимают с лошади и кладут на попону. Молоденький фельдшер из отряда Грекова сноровисто разводит костер, ставит рядом котелок с водой и достает иглы для зашивания ран. Пока он готовится к операции, я занят тем, что разминаю затекшие кисти рук нашего командира, и спустя какое-то время он приходит в себя.

- Где отряд? - еле слышно шепчет Чернецов.

- Ушел к Каменской.

- Кто еще с нами?

- Из нашего отряда никого.

- А люди вокруг?

- Греков со своими.

На мгновение полковник замолкает, судорожно сглатывает, и я подношу к его губам предусмотрительно протянутую фельдшером флягу с уже подогретой водой. Полковник делает пару глотков и задает еще один вопрос:

- Где мы?

- В двух километрах от Калитвенской.

- Слева или справа?

- Справа.

- Отлежаться надо... там, на окраине станицы... дом стоит... крыша черепичная... дядька мой живет... он не сдаст и укроет…

Чернецов снова теряет сознание, а я сам себе говорю:

- Понял, командир.

Вскоре фельдшер начинает свою работу, отдирает запекшуюся тряпку, которую я наложил полковнику на рассеченный бок, промывает рану и начинает латать дыру в теле Чернецова. Дело свое он знал хорошо и уже через пятнадцать минут операция в полевых условиях окончена. Так и не пришедшего в себя полковника грузят на закрепленную меж двух коней попону, и я объясняю Грекову, что еще одного перехода командир не выдержит и его необходимо спрятать у людей.

Рассвет уже недалек, время поджимает, и десяток всадников широким наметом вдоль речного берега двинулись к Калитвенской. Дом с черепичной крышей нашли не сразу, солнышко только показывается из-за горизонта и еще не развиднелось. Однако один из партизан все же разглядел жилище Чернецовского родственника и, зайдя с огорода, под лай двух здоровых дворовых псов, которые сидели на цепи, я стучусь в небольшое окошко.

Первое, что слышу, звук передергиваемого затвора. Сам хватаюсь за пистолет, потертый «наган», мимоходом обменянный у грековцев на «маузер», и слышу скрипучий голос:

- Кого там черти принесли?

- Я от Василя.

- Какого Василя?

- Чернецова.

- Ох, ты...

В доме что-то с грохотом падает на пол, открывается входная дверь и на пороге появляется встревоженный пожилой человек в одном нижнем белье, накинутом на плечи полушубке и с коротким кавалерийским карабином в руках.

- Что случилось? – спросил хозяин.

- Ранен Василий, сейчас без сознания, но говорил, что у вас можно пересидеть.

- Он далеко?

- Нет, за огородом.

- Что с огорода зашел, то правильно. Тяни его во флигель, - двоюродный дядька Чернецова, которого, как я позже узнал, звали Ефим, указал на небольшую постройку во дворе.

Сказано, сделано, с помощью партизан я затянул полковника во флигелек, где уже топилась печка, распрощался с Грековым, помог Ефиму замести следы подков у плетня, и так началась наша подпольная жизнь. Ночь во флигеле, день в подвале, и так две недели подряд. Как нас никто не обнаружил, до сих пор удивляюсь, а с другой стороны, если в Калитвенской все, как и у нас по станицам, своих, а Чернецов был именно из таких, не сдадут, и здесь не важно, за кого ты воевал. По крайней мере, в начале Гражданской войны, дела обстояли именно так.

Полковник шел на поправку быстро, здоровья в нем было много. На вторые сутки он уже более-менее оклемался и перестал терять сознание. На пятые сидел и самостоятельно ел. А на десятые, когда пришло известие о самоубийстве атамана Каледина, решившего, что своей смертью он сможет отвести от родной земли беду, ходил и рвался в бой. Вот только он все еще был слаб, и мне пришлось серьезно поговорить с ним, благо, времени свободного предостаточно, и объяснить, что спешка сейчас не нужна, а необходимо привести себя в нормальное состояние и только потом в драку кидаться. Чернецов уговорам внял, тем более что меня поддержал Ефим. Поэтому согласился выделить на свое лечение еще неделю.

Однако 6-го февраля в станицу приехали агитаторы, казаки 17-го Донского полка, которые толкали на станичной площади речи и раздавали жителям прокламации, и все изменилось. Одна из этих бумаг, датированная 25-м января, через Чернецовского дядьку, попала и к нам. Полковник прочитал ее, посмурнел, заегозился и засобирался в дорогу, а мне оставалось только принять его решение и последовать за ним. Текст прокламации, дабы были понятны настроения и резоны большевистски настроенных голубовцев, привожу ниже:

«Долой гражданскую войну с берегов Дона».

(Обращение полкового комитета 32-го Донского казачьего полка).

Граждане казаки Усть-Медведицкого, Хоперского и Донецких округов!!!

1. Пробил час, когда мы должны исправить страшную ошибку, содеянную нашими делегатами на Войсковом Кругу!

Эта ошибка стоила многих тысяч человеческих жизней. И если мы теперь же не встанем на путь ее немедленного исправления, то прольются потоки человеческой крови и десятки тысяч человеческих тел покроют наши родные степи! И вместо благословения земля наша пошлет нам проклятие!

За кого?! За что?!

Всмотритесь вокруг: война на внешнем фронте умирает, а сыны ваши и внуки стоят мобилизованными, вместо того чтобы налаживать плуги и бороны ввиду приближающейся весны. Хозяйства рушатся, и страшный призрак голода грядет в наши хаты. Бумажных денег у нас много, но какая им ценность?! На что они нужны?!

Жизнь в стране замерла окончательно из-за гражданской братоубийственной войны, цель которой от вас скрыта и не для всех понятна.

Так вот, всему этому нужно положить конец, теперь же, в феврале месяце, чтобы с наступлением весны на Дону настал мир и тишина и вольный пахарь - гражданин, забросив далеко оружие истребления человека человеком, обратился бы к делу, которое благословил Бог.

Горячие лучи весеннего солнца, и веселая звонкая песнь жаворонка - этого вечного спутника пахаря - смягчат душу его, на которой так много невольных грехов братоубийства, совершенных в эту проклятую войну в угоду помещикам, капиталистам, генералам, дворянам и учителям, проповедникам «мира и любви» - попам. Да не обидятся они на нас за это: бревно это давно у них в глазу!

2. Отцы и деды, потомки когда-то свободолюбивого и вольного Дона! Ваши сыны и внуки 3-го, 15, 17, 20, 32, 34, 37, 49 и 51-го Донских казачьих полков, сыны и внуки 3-го батальона и других частей вернулись с полей брани в родные хаты, но что они нашли?!

Не мир и тишину, а брань, горшую, чем пережили на фронте.

Все они в один голос кричат: «Долой генерала Каледина, его помощника Богаевского, членов Войскового правительства Агеева, Елатонцева, Полякова, Игумнова и других!! Долой контрреволюционное Войсковое правительство!»

Отцы и деды!.. Разве вам этих тысяч голосов ваших сыновей и внуков мало?!

Тогда позвольте спросить вас - с кем вы собираетесь жить и доживать свой век? С теми, кто по крови вам родной, или с генералом Калединым, его товарищем Богаевским, которым вы нужны, как глухому - обедня?

3. Чтобы понятен был вам голос ваших детей, нам придется начать с того, что дети ваши давным-давно знают, а потому и кричат.

Вы слыхали о социалистах? Нет?!

Так мы вам расскажем простым языком.

Социалистами называются последователи социализма.

А что такое социализм - спросите вы?

Слушайте! Социализм - это политико-экономическое учение, которое направлено против современного капиталистического строя и проповедует, чтобы средства и орудия производства находились в общем пользовании рабочего класса, а не в руках лишь немногих капиталистов, благодаря чему было бы достигнуто более равномерное распределение продуктов труда между населением. В общих чертах учение социализма заключается в следующем: социализм находит несправедливым, что одни люди обладают богатством, другие же ничего не имеют и должны тяжелым трудом добывать себе средства к жизни. Не подумайте, что пять пар быков - богатство! Это богатство трудовое и не о нем тут речь. Социализм не допускает совершенно частного владения землей и капиталом. Но предоставляет каждому свободное владение и распоряжение жилищем, продуктами и т.п. Социализм считает, что только благодаря частной собственности появляются люди, обладающие большими капиталами. Поэтому, чтобы устранить это явление, социализм и требует отмены частной собственности. Вообще социализм стремится к добру, совершенству, прогрессу, равенству; он ищет преобладания правосудия, разума, свободы.

Принимая слово - социализм в значении улучшения современного общества, называют социалистами всех, кто думает о счастье человечества.

Граждане казаки! Мы все - социалисты, но лишь не понимаем этого, не хотим, по упорству, понять. Разве Христос, учение которого мы исповедуем, не думал о счастье человечества? Не за это ли счастье он умер на Кресте?

Итак, мы думаем, что слова социализм и социалист вам теперь понятны!

Социалисты, как и верующие во Христа, разделяются на много толков или партий.

Есть - трудовая народно-социалистическая партия.

Есть - партия социалистов-революционеров, делящаяся в свою очередь на правых и левых.

Есть - партия социал-демократическая, делящаяся на две основных ветви: меньшевиков и большевиков.

Что же это такое, спросите вы? Одному Богу молятся, а разделились.

Совершенно верно - молятся одному Богу, но веруют по разному.

Помните одно: конечною целью всех этих партий является переустройство общества на таких началах, каких требует социализм.

Вот к этой-то конечной цели партии идут различными дорогами.

Например. Партия народных социалистов говорит, что и землю, и волю, и права народу окончательно мы дадим через 50 лет.

Партия правых социалистов-революционеров говорит: а мы все это дадим народу через 35 лет.

Партия левых социалистов-революционеров говорит: а мы дадим все это народу через 20 лет.

Партия социал-демократов-меньшевиков говорит: а мы дадим народу все это через 10 лет.

А партия социал-демократов-большевиков говорит: убирайтесь все вы со своими посулами ко всем чертям. И земля, и воля, и права, и власть народу - ныне же, но не завтра и не через 10, 20, 35 и 50 лет!

Все - трудовому народу, и все теперь же!

Ой!! До чего мы незаметно для себя договорились?! До большевиков... И поползли мурашки по телу, от пяток до головы, но не у нас, а у помещиков и капиталистов и их защитников - генерала Каледина, Богаевского, Агеева и всего Войскового правительства.

Ведь большевики все у них отнимают и отдают народу, а им говорят - довольно праздно жить, веселиться, да по заграницам жир развозить, а пожалуйте-ка трудиться и в поте лица хлебец добывать.

Итак, еще раз: большевики требуют немедленной передачи земли, воли, прав и власти трудовому народу. Они не признают постепенного проведения в жизнь своих требований, сообразно с условиями данного момента. Они не признают также никакого единения с остальными партиями, особенно с буржуазными. Они во всех своих действиях крайне прямолинейны и не признают даже самых незначительных изменений в своих программах.

4. Граждане казаки! Как же мы теперь должны посмотреть на создавшееся положение на Дону.

Просто и с открытыми глазами.

Все генералы, лишившиеся власти. Помещики, у которых социализм отбирает землю. Капиталисты, у которых социализм отнимает капиталы. Фабриканты, у которых социализм отнимает фабрики и заводы и передает рабочему классу. Все буржуи, которых социализм лишает праздной и веселой жизни. Все они сбежались к генералу Каледину, его товарищу Богаевскому и к нашему Войсковому правительству.

Этот генерал-кадет, а может быть, и монархист, изменил интересам трудового народа и стал на сторону капиталистов и помещиков и хочет нашими казацкими головушками спасти положение помещичье-буржуазного класса. Вот где кроется причина гражданской войны!

Довольно обмана! Довольно насмешек над нами - казаками!

Почва под ногами генерала Каледина, его товарища Богаевского и всего Войскового правительства зашаталась. Им не удалось обмануть фронтовиков!

Уже в станицах Усть-Медведицкой, Каменской, Урюпинской и селе Михайловка образовались военно-революционные комитеты, не признающие власти генерала Каледина и Войскового правительства и требующие их полной отставки.

Не за горами выборы новых делегатов на Большой Войсковой Круг.

Граждане станичники! Не обманитесь на этот раз и пошлите строить жизнь на Дону истинных борцов за интересы трудового народа, а не тех, что ездили в Новочеркасск слушать «верховного жреца» - «соловья» Богаевского, «полубога» - Каледина да хитреца Агеева. За новую ошибку мы уже не расплатимся и того векселя, что подписал генерал Каледин кровью тысяч рабочих, с нас довольно!

Долой гражданскую войну с берегов Дона вместе с ее вдохновителями - генералом Калединым, его товарищем Богаевским и златоустом Агеевым!!!

Полковой комитет 32-го Донского казачьего полка.

Такие вот резоны выдвигали переметнувшиеся к большевикам казаки. Как все просто, выгнать с Дона Корнилова и добровольцев, скинуть Каледина с его правительством, собрать свой Войсковой Круг, да и жить счастливо, землю пахать и хлебушек растить. Наивный народ, и тогда, после прочтения этой прокламации, меня занимало несколько вопросов. Что с этими казаками будет, если большевики все-таки победят? Как скоро они поймут, что их обманули? Что они будут делать? Подчинятся комиссарам, которые придут у них землю и нажитое добро отбирать или, как мы, попробуют сопротивляться? Пока на это ответа нет, но думаю, что время все само по своим местам расставит.

Станицу Калитвенскую мы с Чернецовым покинули только ранним утром 8-го февраля. Требовалось подготовиться к дороге, добыть коней и хоть какой-то документ справить. Лошади, которых нам выделил Ефим, шли бодро, и уже 11-го числа, останавливаясь на постой в малолюдных хуторах и, обходя стороной идущие между добровольцами и Красной Гвардией скоротечные бои, мы оказались в пяти верстах от Персиановки. Здесь столкнулись с конным разъездом красной конницы, но в бой вступать не стали. Две наши винтовки и пистолеты против семи врагов, которые могут вызвать подмогу, не играли. Поэтому мы отвернули в сторону, и в Новочеркасск добрались только сегодня утром...

На выезде из города, нам навстречу торопливо скакала группа справных казаков, и Чернецов окликнул одного из них:

- Сиволобов, постой!

Передовой всадник на мощном вороном жеребце, плотный широкоплечий бородач, остановился. Затем он повернулся к нам, вгляделся в лицо полковника и, недоуменно, даже, как-то растерянно, выдохнул:

- Чернецов...

- Что, не узнал? - усмехнулся Чернецов.

- Да, мудрено тебя узнать. Бородатый, худой, лицо серое и кособочишься.

- Ранение...

- А говорили, что ты в плен попал и погиб. А потом, что ты жив, и снова про смерть. В общем, не обессудь, господин полковник, но мы тебя уже похоронили.

- Значит, долго жить буду.

- Дай-то Бог. Нам тебя сильно не хватало. А после смерти Алексея Максимовича здесь совсем плохо. Добровольцы уходят, и сейчас их арьергард через Аксайскую переправу на левый берег идет. Многие из наших казаков за ними следуют. А атаман Назаров ничего сделать не может. Не хватает ему силы, чтобы правительство и войска в кулаке удержать. Никто на себя ответственность брать не желает, и наши бравые офицеры бегут на Кубань, надеются, что там их пригреют и помощь окажут. Сейчас, видишь, - Сиволобов кивнул на свое сопровождение, - к голубовцам на переговоры еду. Уж лучше пусть они в город войдут, чем красногвардейцы. А то многие уйти не успели и раненых по госпиталям сотни.

- Вот оно, значит, как, - нахмурился полковник и спросил: - А мой отряд где?

- С добровольцами ушел. Но несколько человек еще в юнкерском училище, помогают артиллеристам орудия увозить.

- Где сейчас Назаров и правительство?

- Министры почти все разбежались, а Назаров с председателем Волошиновым, где ему и положено, в штабе походного атамана Войсковой Круг собирает.

- Что же, все ясно. Ты можешь одного из казаков послать к Назарову и сообщить, что я готов принять руководство обороной города на себя? Находиться буду через дорогу, в здании юнкерского училища.

- Я сам с такой новостью поспешу, - Сиволобов такому известию искренне обрадовался, и на его лице появилась широкая улыбка.

- Нет, ты поезжай к Голубову и время потяни. Обещай ему, что хочешь, сули любые блага и посты, но отыграй хотя бы несколько часов. Понимаешь, зачем это?

- Понятно, постараюсь потянуть время. Разрешите исполнять, господин полковник? - Сиволобов молодцевато вытянулся в седле.

- Исполняйте, есаул, - четко козырнул ему полковник.

К штабу походного атамана с известием о возвращении Чернецова направился казак. А мы следом, к училищу, где ранее квартировали партизаны, и где сейчас хотел устроить сборный пункт и штаб обороной города полковник.

Вскоре, проехав по опустевшим и притихшим улицам города, мы оказались на широком дворе Новочеркасского училища, и застали здесь полную неразбериху и разброд. Плакали какие-то пожилые женщины, видимо, матери, провожающие своих сыновей в поход, который позже назовут Ледяным. Кто-то тянул котомки. Ржали лошади. Несколько человек ругались у разбитого полевого орудия. И кто всем этим бедламом руководил, не понятно.

Чернецов оглядывает это действо, приподнимается на стременах и громко, как если бы принимал парад, а не находился при бегстве войск, командует:

- Смирно!

На миг, все замирает и сотня находящихся во дворе людей смотрит на нас как на сумасшедших. Наконец, появляется пожилой и прихрамывающий на левую ногу прапорщик, от общей массы он делает два шага вперед и спрашивает:

- Кто такие?

- Я полковник Чернецов.

- Брешешь, - говорит прапорщик, поворачивается к нам спиной, и устало машет рукой: - Больной человек, видать, рассудком повредился.

Однако из толпы вылезает худенький юноша в непомерно большой для него солдатской шинели и винтовкой за плечами. Он бежит к нам, метра за четыре резко останавливается, делает три четких строевых шага, вытягивается и докладывает:

- Господин полковник, рядовой 1-й сотни Чернецовского партизанского отряда Гольдман.

- Вольно, - бросает Чернецов и спрашивает паренька: - Кто еще из наших здесь?

- В училище десять человек 1-й сотни и трое из офицерской полуроты.

- Всех сюда.

- Есть!

Гольдман уносится в здание учебного корпуса, а позади нас раздается спокойный и уверенный голос:

- Полковник Чернецов?

Командир оборачивается и спрыгивает с седла, а я следом. Перед нами среднего роста статный мужчина с волевым лицом, одетый в шинель с погонами генерал-майора. Видимо, это бывший командир 8-й Донской казачьей дивизии и нынешний войсковой атаман Анатолий Михайлович Назаров.

- Так точно! - браво отвечает на вопрос атамана Чернецов.

- Мне донесли, что вы готовы возглавить оборону Новочеркасска. Это правда?

- Да.

- Вы сможете отстоять город?

- Отстоять нет, господин войсковой атаман. Но на несколько дней задержать противника и дать возможность эвакуировать людей, жизни которых под угрозой, смогу.

- Что же, ответ честный. С этого момента вы руководите обороной города, а соответствующий документ, подтверждающий ваши полномочия, будет готов в течение получаса.

- Разрешите приступить к исполнению своих обязанностей, господин войсковой атаман?

- Приступайте, полковник, - в глазах Назарова мелькнула веселая искорка, и он, резко развернувшись, направился в штаб походного атамана.

Глава 18

Глава 18.

Ростов-на-Дону. Февраль 1918 года.

Василий Котов, переплетя на груди руки и засунув ладони подмышки, сидел в мягком удобном кресле у обложенной узорчатым кафелем большой печи и грелся. Ему хотелось спать, но работы было непомерно много, и потому, все что он мог себе позволить, десять минут покоя, пока на плите не закипит металлическая кружка. Иногда он посматривал в окно, которое выходило на одну из улиц города Ростова, перебирал в голове события минувших дней и думал о том, что ему предстояло сегодня сделать...

Самый крупный населенный пункт Всевеликого Войска Донского, город Ростов-на-Дону, пал. Отряды «Социалистической армии» бывшего прапорщика Сиверса взяли его десятого февраля (по старому стилю). Добровольцы ушли на Новочеркасск, и единственным соединением, которое оставалось в пределах города, была группа Белого Дьявола сотника Грекова. Однако она, естественно, не могла сдержать натиск Красной Гвардии, которую подгоняла телеграмма Ленина с категорическим приказом – «Сегодня, во что бы то ни стало взять Ростов». И пометавшись по городу, где находилось несколько тысяч офицеров, которые не желали воевать ни за белых, ни за красных, Греков отдал приказ своим семинаристам стягиваться к Дону и переходить на левый берег.

Последний партизанский отряд ушел из Ростова, и армия Сиверса вступила в него без боя. Армия, это звучит гордо и внушительно. Сразу же представляются батальоны, полки, бригады, дивизии и корпуса, штабы и тыловые подразделения, погоны, аксельбанты и ровные коробки солдат, которые под марши военного оркестра мерно печатают шаг по главным улицам. А на деле «Социалистическая армия» являлась формированием нового образца и на старорежимные воинские части походила мало. Она сложилась на основе «Северного летучего отряда», который наводил порядок на Украине, воевал за Донбасс и устроил пьяное трехдневное гульбище в городе Змиев, где красногвардейцами были обнаружены нетронутые склады с водкой. Позже в отряд вливались другие преданные делу революции подразделения, и состав армии был весьма неоднороден. Солдаты и матросы, наемные латыши, которые воевали за золото, интернационалисты, профессиональные революционеры и вчерашние бандиты из классово близкого к большевикам социального элемента. Именно из таких людей и состояла эта армия. И если бы не твердая и жестокая рука «красного прапорщика» Сиверса, который любил намекнуть на свое родство с бароном Карлом фон Сиверсом из древнего голштинского рода (кстати сказать, глава этого датского семейства с богатой и славной историей узнав о таком «родственнике» поднял все семейные архивы и доказал, что это неправда), сбродное красное войско давно бы разбежалось.

Впрочем, двадцатипятилетний Рудольф Фердинандович Сиверс был не сам по себе. Ему помогали присланные из Питера чекисты и агитаторы, которые ни с кем не церемонились и старались повязать бойцов революции пролитой кровью. Как это делалось? Да очень просто. Еще на подходе к городу на Дону, чекисты, среди которых был Василий Котов, и наиболее активные большевики собрались на совещание. И было решено, что Ростов необходимо очистить от всех «врагов революции» без всякого промедления. А кто у большевиков враг? Конечно же, это офицеры и бывшие царские чиновники, юристы и священнослужители, а так же все, кто оказывал поддержку добровольцам Корнилова. И несколько особняком от всех вышеперечисленных категорий граждан стояли промышленники и купцы, которые могли откупить свои жалкие жизни за счет солидных денежных взносов на дело революции.

Вот так вот. И когда круг врагов, которые подлежали беспощадному уничтожению, был определен, пришел черед планов. Для начала по имеющимся в штабе армии картам весь город разбили на квадраты. Затем были сформированы расстрельные команды из матросов и наемников. А немного позже составлены тексты обращений к горожанам и офицерам, которые должны были являться в РВК для постановки на учет. Командарм Сиверс все это одобрил, поддержал и подписал приказ согласно которого высшей мере наказания - расстрелу, подвергались все, кто имел отношение к Белому Движению, а затем он установил возрастную планку в четырнадцать лет. Революция набирала обороты и именно с подобных приказов начиналась кровавая вакханалия на всей территории бывшей Российской империи. Так что Сиверс был не лучше и не хуже многих других «идейных борцов за свободу и счастье всего мирового пролетариата», которые делали, что им приказывала партия и ее вождь товарищ Ульянов-Ленин...

Вспомнив худое лицо командарма, идейного большевика, Василий Котов нахмурился, так как Сиверс ему почему-то не нравился. Слишком резок и категоричен, а это опасно, поскольку контролировать такого человека сложно и никогда точно неизвестно как именно он поступит в том или ином случае. Однако матрос откинул размышления о командарме прочь. В данный момент это неважно. После чего Котов встал, снял с плиты кружку, заварил черный байховый чай, вновь присел и, держа горячий металлический круг в ладонях, вернулся к своим мыслям...

Красные войска вошли в город с населением в сто пятьдесят тысяч человек. Они быстро заняли все ключевые и стратегические объекты, а затем приступили к осуществлению намеченных планов. Штаб Сиверса расположился в «Палас-Отеле», а чекисты, разбившись на группы, взялись каждый за свое направление. Одни посещали квартиры генералов и заметных представителей городской интеллигенции, которые по сведениям большевистской агентуры были близки к корниловцам, и убивали их на глазах родни. Другие отправились к богатым горожанам, с которыми предстояло серьезно поговорить насчет неправедно нажитых богатств, коими следовало поделиться с новой властью. Третьи занимались экспроприацией находящихся в банках золотых запасов и денежных средств, брошенных добровольцами, которые, по их словам, не имели никакого морального права распоряжаться государственными активами России. Четвертые помогали агитаторам и налаживали контрразведку. А Василию Котову, и прикомандированным к нему молодым чекистам, которые прибыли в армию Сиверса пару дней назад, была поручена ликвидация офицеров.

Приказ ясен и понятен. Котов, который жаждал отомстить за свою погибшую и обесчещенную подругу, получил под командование сотню матросов из отряда Коли Ховрина и роту солдат из полка товарища Калниньша. После чего временно обосновался в штабе Ростово-Нахичеванского РВК в доме одного из самых богатых людей Юга России купца Парамонова. И пока он устраивался на новом месте, осматривался и распределял людей, в городе был объявлен приказ Сиверса, что всем офицерам, невзирая на возраст, следовало встать на учет. Сам Котов при этом считал, что «драконы» будут сидеть по подвалам и добровольно в РВК не явятся, а потому в центре города необходимо проводить срочные облавы. Однако более опытные товарищи объяснили, что дураки найдутся всегда, а обыски и облавы это второй этап операции, и они оказались правы. Элита русского общества, офицеры армии и флота, которые не пошли за Корниловым и Калединым, словно бараны, стадом потянулись туда, куда их позвали. Они шли на убой, и Котов их не понимал. Как можно быть такими слепыми и не видеть, что их поступок это шаг в бездну? Впрочем, подобные мысли посещали его за минувшие два дня всего пару раз. Маховик машины смерти был запущен и он стал ее оператором, который выполняет свою функцию.

Офицеры собирались перед домом Парамонова и по команде латышей выстраивались в очередь. После чего следовала новая команда, и начиналось движение. Один за другим полковники и штабс-капитаны, поручики и прапорщики, есаулы и войсковые старшины, старые и молодые, здоровые и калеки, они втягивались в дом и проходили в один из кабинетов, где находились чекисты. Здесь под запись они сообщали все свои данные. А затем по команде чекиста появлялся конвой, который связывал арестованного, и «дракона» уводили на задний двор. Там из золотопогонников формировали колонну, которая без промедления передавалась расстрельной команде, а далее заочно приговоренных к смерти людей вели за город, и путь их был не долог. До ближайшей свалки, где смертников ставили на край карьера. А там матросы открывали огонь и жизненный путь очередных георгиевских кавалеров, которые не понимали, за что и ради чего их убивают, заканчивался.

Иногда Котов сопровождал партию смертников до места гибели. Он смотрел на людей, вся вина которых была в том, что они служили прежнему режиму, и спрашивал себя, а правильно ли все делает. Но перед глазами появлялся образ Натальи, какой матрос видел ее в последний раз на Харьковском вокзале. Подруга смеялась и говорила, что их расставание не будет долгим, а он прижимался к ее полным губам и никак не желал отпускать Наташу из своих объятий. На этом видение обычно обрывалось. Василий вспоминал могильный холмик за станцией Зверево и без всяких колебаний отдавал команду на расстрел.

И только один раз он едва не помиловал человека, старого и скрюченного годами деда, который осознал, что сейчас произойдет, резким движением плеч распахнул шинель и обнажил грудь, буквально усыпанную медалями и орденами. От вида такого иконостаса Котов на миг заробел и, взглянув в глаза инвалида, который смотрел на него совершенно спокойно, хотел отдать команду братишкам отпустить старого пня к его старухе. Однако рядом находился Коля Ховрин, глаза которого блестели от «балтийского чая» - настоянного на спирту кокаина, и балтиец, который в деле уничтожения контры был опытнее Котова, не растерялся. С «наганом» в руке он подскочил к старику, ногой толкнул его к обрыву и выстрелил ему прямо в грудь. Древний герой, который, если судить по орденам и медалям, прошел Балканы, Кавказ, Туркестан и Крым, без стона и вздоха, уже мертвый, упал в глубокий карьер, где находились контролеры. А Коля, обернувшись к Василию, подмигнул ему. И Котов, машинально, одобрительно кивнул. Убийство уже стало его работой, и смерть других живых существ не вызывала каких-то особых волнений. Ведь все очень просто. Он выполняет свою миссию, а ответственность за все происходящее берет на себя не кто-то конкретный, а вся миллионная партия большевиков.

За расстрелами совершенно незаметно минули два дня, одиннадцатое и двенадцатое февраля. За это время в Ростово-Нахичеванский РВК явилось больше четырехсот офицеров, и почти все они были убиты, а сегодня начинался третий день работы группы Котова. Всю ночь он не спал, находился в «Палас-Отеле», где веселились штабисты Сиверса и черноморские моряки, которые должны были вскоре отправиться в Новочеркасск. А с утра он снова находился на рабочем месте, и был очень удивлен тому, что перед домом Парамонова вновь стояли офицеры. Не так много как в первые дни, всего двадцать-тридцать человек. Но они пришли. Сами. Без принуждения.

«Странно, - высаживаясь из автомобиля и разглядывая кутающихся в шинели «драконов», которые ждали, когда им разрешат пройти внутрь здания, подумал Василий, - они не могут не знать, что мы расстреливаем офицеров, а все равно идут. Почему? Не ясно. Может быть, они привыкли подчиняться приказам? Возможно. Или они настолько прогнили, что у них нет никаких моральных и душевных сил сопротивляться нашему гнету? Да, наверное, так и есть. Старые касты царского режима отмирают, и золотопогонники сами приближают свою гибель. Это закономерный исторический процесс. И я, ни много и ни мало, его движущая сила»...

Котов допил горячий напиток, вновь посмотрел в окно, за которым начинался новый пасмурный и холодный зимний день, и решил, что пора приступать к работе. Люди ждут. Хм! Офицерье, «драконы» и старорежимная сволочь. Это не люди, а расходный материал. Мясо. Просто мясо.

Моряк усмехнулся. Накинул на голову бескозырку, поправил кобуру и направился на выход. Однако дверь в кабинет хозяина дома, где расположился матрос, открылась с другой стороны, и Василий увидел затянутого в новенькую кожанку Моисея Гольденцвайга, двадцатилетнего чекиста, который стал его ближайшим помощником. Чернявая кучерявая голова и крупный семитский нос безошибочно выдавали происхождение Мойшы, бывшего боевика организации «Поалей-Цион», а блестящие глазки говорили, что он уже принял рекомендованный Колей Ховриным «балтийский чай». И поймав взгляд Гольденцвайга, он спросил его:

- Тебе чего?

Мойша пожал плечами:

- На улице уже почти пятьдесят человек скопилось, и они ждут приема.

- Это хорошо, - сказал Котов и, хлопнув помощника по обтянутому черной кожей плечу, кивнул. - Пойдем. Пора начинать прием.

Глава 19

Глава 19.

Новочеркасск. Февраль 1918 года.

К обороне города Войсковой Круг готовился, начиная еще с шестого февраля. В тот день было принято несколько правильных и волевых постановлений, которые могли исправить положение дел, которое сложилась после ухода из жизни Каледина и окончательного решения генерала Корнилова покинуть Дон.

Первое - защищать территорию Войска Донского до последней капли крови.

Второе - Войсковой Круг, в связи с тем, что Донское правительство калединского созыва сбежало из столицы, объявляет себя верховной властью.

Третье - Войсковой атаман наделяется всей полнотой власти.

Четвертое - начинается незамедлительное формирование боевых дружин, а в станицах атаманам поселений предписывалось немедленно арестовать всех большевистских агитаторов и предать их суду военного времени.

Пятое - все работающие на оборону люди объявлялись мобилизованными.

Шестое - все боевые дружины должны немедленно направляться на фронт.

Седьмое - до разрешения ситуации с наступлением большевиков войсковым атаманом должен оставаться генерал-майор Назаров.

Восьмое - учрежденные военные суды обязаны немедленно приступить к своим обязанностям.

Решения были верные, и казаки на призыв защитить свою столицу откликнулись. Вот только один Войсковой Круг и Назаров не могли полностью взять ситуацию под контроль, поскольку администрация столицы оставалась старая. И складывалась странная ситуация. Казаки из отдаленных левобережных станиц и молодежь приходят на запись в отряды, а чиновники им говорят, что все бесполезно, идите по домам, все равно Новочеркасск не удержать и столица скоро падет. Что это, если не предательство?

Кроме того, многие горожане ждали большевиков как освободителей, и люди, хотевшие отстоять Новочеркасск, видя это, задавали себе резонный вопрос. А зачем они сюда прибыли, если не нужны? И кого здесь защищать? Вот этих самых равнодушных горожан, которым плевать, кто объявил себя законной властью? После чего разочарованные казаки покидали Новочеркасск и возвращались домой. Вот еще один негативный момент, а ведь было много других.

Например, в дополнение к имеющимся у казаков воинским формированиям, сквозь вражеские заслоны под командой войскового старшины Тацина, наконец-то, пробился вернувшийся с Западного фронта 6-й Донской казачий полк. Полк боевой и был готов биться с красными насмерть. Однако казаков распустили на кратковременный отдых, и это было ошибкой. Они посмотрели на все происходящее в городе, послушали говорунов и горлопанов, собрались и подались по родным станицам. Так что, как ни посмотри, но в этом случае проявились головотяпство и нераспорядительность походного атамана Попова.

Кстати, про генерала Попова. Этот, вообще, отдал казакам, все еще продолжающим оборонять город, приказ бросить тяжелое вооружение и отходить в степь. Мол, красные придут, устроят бойню, казаки и горожане все осознают, и тогда он со своим отрядом вернется, легко выбьет большевиков и наведет порядок. Такой вот походный атаман, с которым мы разминулись всего на десять минут. Ведь именно в Новочеркасском училище он собирал тех, кто хотел или должен был уйти с ним, а затем, не дождавшись всех отрядов, направился в степь. Что сказать по этому поводу? С одной стороны походный атаман прав, поддержки от горожан нет. Однако бросать в городе раненых и гражданских лиц, которых красногвардейцы не пощадят, по меньшей мере, неразумно и подло. Да, что много говорить? Если даже стоящих во многих присутственных местах и на страже интендантских складов караульных никто не предупредил, что они могут покинуть пост.

В общем, ситуация паршивая. На момент принятия Чернецовым обязанности оборонять донскую столицу, в городе царили неразбериха и хаос. Где-то на окраинах шла стрельба. К Дону тянулись беженцы и отступающие добровольцы. Кто-то в панике собирал вещи, а кто-то шил красный флаг и, глядя в спины спасающих свои жизни людей, презрительно ухмылялся. В штабах все вверх дном, на полу валяются секретные бумаги, в топках горит переписка, а по некоторым комнатам уже шныряют мародеры. Каждый предоставлен сам себе, в душах смятение, а в головах туман.

Кажется, что все, не отстоять нам Новочеркасска, не выдержать натиска красногвардейцев и голубовцев. Хватай, что плохо лежит, и спасайся. Но тут вступил в силу фактор личности. Разумеется, я говорю про полковника Чернецова, популярность и слава которого среди казаков не знала границ. Многие говорили, что в нем воплотился сам воинственный дух донского казачества, что это второй Степан Разин и Платов в одном лице. А генералы из окружения Корнилова, между собой, называли его донским Иваном-царевичем, героем без страха и упрека. Я долгое время был с ним рядом и могу сказать, что все это правда. Да, Чернецов герой. Сомнений в этом нет никаких, и такой лидер у нас только один. Он не боится принимать решения, тонко чувствует ситуацию, не знает страха и осознает себя неразрывно связанным с судьбой своего народа. Он кровь от крови казак, и плоть от плоти потомственный воин степных просторов, который некогда обещал Каледину, что пока он жив Дон будет свободным. И именно поэтому Чернецов собирался драться до конца, и был намерен цепляться за каждый кусочек родной земли.

Однако от восхвалений перехожу к сути и фактам. Первое, что полковник сделал после посещения юнкерского училища войсковым атаманом Назаровым, построил во дворе всех оставшихся в городе партизан своего отряда, среди которых были Мишка и Демушкин. Он оглядел их, прошелся вдоль жидкого строя и каждому пожал руку, молча, без всяких высокопарных слов. После чего Демушкин и один из партизан 1-й сотни были посланы на левый берег в расположение основных сил отряда, который уходил с добровольцами. Их задача состояла в том, чтобы известить не только чернецовцев, но и всех казаков, что полковник снова в деле, и будет оборонять столицу. Все остальные, кроме двух прапорщиков, с тем же самым поручением разбежались по Новочеркасску. Задача этих посыльных - собрать всех, кто готов сражаться с большевиками в училище, где из них будут формироваться боевые подразделения, и посмотреть, что и где уцелело из вооружения. Оставшиеся прапорщики должны принимать будущих городских защитников, распределять их по отрядам, вести учет бойцов и оружия.

Партизаны отправляются в город и к переправе, а мы с Чернецовым переходим дорогу и оказываемся в штабе походного атамана, откуда выходит председатель Войскового Круга Волошинов, который намерен идти крестным ходом к собору. По мне, так лучше бы делом занялся. Но с другой стороны, не мешает, да и ладно.

В штабе Чернецов получает документ, что теперь он самый главный начальник в городе, и мы узнаем о силах противника, а так же о том, кто еще продолжает сражаться на нашей стороне.

Сначала о красногадах и примкнувших к ним казаках. Против нас четыре вражеских отряда. Конечно же, это незабвенный товарищ Саблин и у него тысяча штыков, десять пулеметов и пять орудий. За ним старый враг Чернецова товарищ Петров, у которого три тысячи штыков, сорок пулеметов и девять орудий. Невдалеке от этих двух, третий стоит, Сиверс, и с ним две тысячи штыков, четыреста сабель из недавно подошедшей с Украины 4-й кавалерийской дивизии, сорок пулеметов и шесть орудий. И как довесок к большевикам со стороны станицы Бессергеневской войсковой старшина Голубов с подразделениями 10, 27, 28, 44-го и Атаманского полков, всего семьсот казаков, полтора десятка пулеметов и три орудия. В общей сложности против столицы Войска Донского шесть тысяч штыков, тысяча сто сабель, 23 орудия, около сотни пулеметов, три бронепоезда в районе Ростова и один за Персиановкой.

Сказать нечего - сила против нас немалая, а защищает город только несколько небольших отрядов. С запада в Аксайской стоит полковник Краснянский и с ним полсотни казаков. На востоке есаул Бобров, так же, пятьдесят казаков и десять стариков из Аксайской дружины. В Персиановке уже никого, генерал-майор Мамантов со своим отрядом ушел вслед за Поповым, но наступления красных на этом направлении пока не было, поскольку прикрывающий отход основных сил есаул гвардии Карпов так лихо бил красногадов из пулемета, что враги отступили и, несмотря на гибель храбреца, все еще стояли на месте. На севере города держится группа Упорникова и с ним без малого сотня казаков 7-го Донского полка. Но он тоже имеет приказ на отход и сколько продержится неизвестно. На этом все. Остальные защитники города, которых было около двух тысяч, растворились в неизвестном направлении.

Помимо этого в штабе мы узнали еще две новости. Первая заключалась в том, что весь золотой запас Государственного Казначейства, который хранился в Новочеркасске, до сих пор не вывезен. В неразберихе и суматохе сегодняшнего дня про него попросту забыли. А это более четырех миллионов золотых рублей, которые могли достаться большевикам. Как так случилось, не очень понятно, но мне думается, что ситуация стандартная. Как всегда, не нашлось человека, который бы взял ответственность за золото на себя. Вторая новость иного рода. Оказалось, что телеграф и телефон работают, как и прежде, и имеется связь с Ростовом, где в «Палас-Отеле» заседает товарищ Сиверс со своими командирами. Можно было обрубить связь, но телефонисты занимали нейтралитет, общались между собой и давали ценные сведения о противнике обоим противоборствующим сторонам. Так что если их даже большевики не трогают, то и мы не станем. По крайней мере, пока.

В штабе мы с полковником взяли подробные карты района ведения боевых действий и собрались покинуть здание. Но в училище направились не сразу. Из комнаты связи на первом этаже выскочил растерянный человек и сказал, что на телефоне какой-то штаб Донской Социалистической армии и некий Сиверс требует самого главного царского недобитка. Чернецов вошел в комнату, взял трубку телефона и представился:

- Командующий обороной Новочеркасска полковник Чернецов на связи.

Рядом с телефоном лежала подключенная к аппарату дополнительная трубка и, отложив карты в сторону, я взял ее и услышал занимательный разговор.

В трубке треск, щелчки и молодой развязный голос:

- Командующий Донской Социалистической армией Сиверс у аппарата.

- Что вы хотите, бывший прапорщик?

- Хочу сказать, что ваша песня спета и вскоре мы будем плевать на ваши трупы, станем драть ваших баб, а на всех деревьях вешать попов, помещиков и офицеров. Сдавайтесь, царские недобитки и, тогда, может быть, смерть ваша будет легкой и быстрой.

Полковник рассмеялся и ответил:

- Э-э-э, да ты, никак, выпимши, товарищ Сиверс, и решил покуражиться. Знаю, что бесполезно тебе что-то говорить, но я скажу. Ваш поход окончится неудачей, и вас сметут с этой земли. А потому слушай мои условия. Все ваши, так называемые, революционные войска, должны немедленно сложить оружие, покинуть Ростов и уйти туда, откуда они пришли. Ты же и все твои комиссары, должны явиться ко мне как заложники. Гарантирую, что суд будет справедливым, учтет вашу добровольную сдачу и назначит вам только тюремное заключение. Как видишь, мы более милосердны, чем вы. В случае невыполнения моих требований, пуля в лоб и поганое посмертие тебе и твоим товарищам сейчас, а вашим правителям бронштейнам и нахамсонам чутка попозже.

- Да, ты-ы-ы... как ты смеешь, морда белогвардейская... - раздался в трубке пьяный рев, и Чернецов, бросив трубку, усмехнулся и кивнул в сторону выхода.

Как я позже узнал, Сиверс звонил еще несколько раз, а затем его сменил какой-то революционный матрос Мокроусов, и так продолжалось до тех пор, пока на телефон не сел знаменитый в офицерской среде старый гвардеец и великий матерщинник подполковник Бекетов. Он долго разговаривал с красными командирами, видимо, объяснял им смысл жизни и теорию Дарвина, и был так убедителен, что спустя несколько минут связь прервалась и звонки прекратились...

За время нашего сорокаминутного отсутствия во дворе юнкерского училища произошли разительные изменения. Все гражданские исчезли, добровольцы со своим обозом ушли, а возле входа в учебный корпус стояло не меньше сотни вооруженных молодых парней. Как выяснилось это бойцы из 2-й и 3-й рот Студенческой дружины, которую вчера распустили по домам. С ними бывший командир Атаманского юнкерского конвоя есаул Слюсарев. Он временно принял командование студентами и, получив от Чернецова задачу удержать Персиановку, отправился на свой боевой участок.

Только студенты, которые выглядят бодро и боевито, покидают двор, как в него вваливается около трехсот вооруженных мужчин, как правило, люди в возрасте и солидные. Это Новочеркасская дружина, которой приказали покинуть столицу, но которая, дойдя до Старочеркасской, еще не зная, что принято решение оборонять город, самовольно вернулась обратно. Дружинники отправляются в Хотунок, где в это время идет сильная перестрелка, и пока во дворе пусто мы с Чернецовым оборудуем в одном из учебных классов штаб. Сдвигаем парты и расчищаем место под карты, а потом полковник нарезает задачу уже мне. У нас нет сведущего штабиста, и я должен по мере сил выполнять его обязанности, наносить на карту сведения о противнике и наших силах, вести учет бойцов и постоянно находиться неподалеку. В общем, сам для себя эти функции я определил как порученец, начальник штаба и телохранитель в одном лице.

К полудню вернулись почти все чернецовцы, которые были посланы в город, и появились конкретные цифры по имеющимся у нас силам и запасам вооружения. Как оказалось, в столице осталось несколько тысяч офицеров и около двух тысяч казаков из станиц, и если хотя бы треть из этого числа встанет в строй, это будет сила, которую просто так не подавить. По вооружениям картинка складывалась странная. В штабе походного атамана говорили, что ничего нет, а что было, все увезли добровольцы. Однако у добровольцев только четыреста повозок, треть из них забита ранеными, треть продовольствием, боеприпасами и армейской казной, а остальные частным барахлом чиновников и чемоданами офицерских семей. Много ли дополнительного груза они смогли с собой забрать? Нет. Так мы думали, и так оно оказалось на самом деле. Боеприпасов и оружия в Новочеркасске оказалось столько, что можно было одну, а может быть, что даже и две полнокровные дивизии вооружить. По крайней мере, винтовок хватало с избытком, да и ручных пулеметов самых разных систем имелось немало. Ведь покойный Алексей Максимович, царствие ему небесное, много запасов сделал, и сейчас, все что он готовил к войне с большевиками, должно было нам пригодиться.

К двум часам дня из остатков разных частей и подразделений удалось сформировать третий боевой отряд. В него вошли охраняющие Войсковой Круг офицеры Гнилорыбова, десять охранников Атаманского дворца из отряда Каргальского, восемь офицеров из распавшейся группы полковника Ляхова, сотня казацкой молодежи и отряд полковника Биркина, целых двадцать человек во главе с самим командиром подразделения. Полковник Биркин возглавил эту сводную боевую группу и отправился оборонять западный сектор, где со стороны Ростова должны наступать отряды красногвардейцев, но почему-то пока не наступали. Может быть, по примеру своего командующего культурно отдыхали? Скорее всего, так оно и было. Но знать этого наверняка мы не могли, а потому старались прикрыть город и с этого направления.

Мало-помалу слухи множились, разносились по городу, и к Новочеркасскому училищу стекалось все больше людей, готовых не драпать, а воевать. И вскоре появился тот, кому я смог передать карты и должность главного штабиста. Им оказался 2-й генерал-квартирмейстер из штаба походного атамана генерал-майор Поляков, которого, как и многих других, попросту «забыли» предупредить, что надо покинуть город. С радостью и облегчением я передал ему свои записи и получил первое за этот день нормальное боевое задание. В сопровождении нескольких артиллеристов и десятка конных казаков промчаться в сторону вокзала, где в бесхозном состоянии находятся три полевых орудия. Кто их там оставил и почему неизвестно, но эти орудия срочно нужны в Кривянке, куда послан четвертый боевой отряд и которую атаковали основные силы голубовцев, все-таки не поверивших словам есаула Сиволапова о скорой и бескровной сдаче столицы.

Дабы собраться, накинуть на плечи новенькую офицерскую шинель и прицепить добытую в училищной оружейной комнате шашку много времени не надо и вскоре мы мчимся по городским улочкам. В некоторых местах безлюдно, а в других, наоборот, не протолкнуться. Кто-то все еще бежит в сторону Дона, а кто-то песни поет. Причем в одном месте звучит старый гимн из царских времен, а в другом «Марсельезу» затягивают. И это что, то ли дело на Платовском проспекте, где вообще не пройти. Масса людей с иконами идет к Собору, где Волошинов и пока еще не сбежавшие донские политики, совместно с местными священниками, призывают на головы большевиков все кары небесные и сулят им суд земной. Как ни посмотри - полнейший бардак.

Вскоре наш небольшой отряд достиг вокзала и здесь на площади мы находим три совершенно целых полевых орудия, обычные трехдюймовки образца 1902-го года. Рядом зарядные ящики, конская упряжь и снаряды, как правило, со шрапнельными зарядами. Все хорошо, только лошадей нет. Поэтому мы решили запрягать своих. Но появились те, кто эти орудия здесь оставил. Два десятка людей на лошадях без седел. Оказалось, что это бойцы смешанного подразделения, половина казаки, половина добровольцы, которые дрались храбро и на «отлично», но им поступил категоричный приказ срочно отступать. Поэтому, бросив орудия, они направились к переправе. Однако на реке встретили наших посыльных и почти полным составом решили вернуться.

Спустя час орудия и усилившийся за счет случайных людей до тридцати всадников отряд, в котором я, неожиданно для себя, стал командиром, прибыл на восточную околицу Кривянки. Здесь находилась 2-я партизанская сотня из отряда войскового старшины Семилетова, четыре десятка бойцов, последняя часть, которая прикрывала Аксайскую переправу. А кроме них сформированный Чернецовым четвертый боевой отряд, полторы сотни людей и один пулемет. Против наших сил по чистому полю вдоль Аксая, не торопясь, словно они на маневрах, шли полки голубовцев. Красные казаки уже привыкли, что они победители Чернецова и за ними сила. Но полковник жив, и теперь они умоются кровью. Вражеские подразделения вытянуты в нитку, наступают ладными сотнями, начинают собираться в лаву, и уверены, что им никто не в состоянии оказать сопротивления, поскольку сегодня голубовцы видели только постоянно отступающих семилетовцев.

Дву-хх! Дву-хх! Дву-хх! Три белых облачка вспухают в сереющем зимнем небе, и шрапнельные заряды разрываются над головами голубовских вояк. Вражеские сотни мечутся по степи, пытаются найти укрытие, но не находят его и новая порция шрапнели накрывает противника. Проходит всего три минуты, может быть, пять, и враг уже не боеспособен. Конные сотни разлетаются в стороны, а позади наших позиций появляется конный отряд, примерно семь десятков всадников, которые с криком «Ура!», проносятся мимо и летят за голубовцами. Я решил поддержать порыв неизвестных казаков, запрыгнул в седло и, обернувшись к нашим конникам, шашкой, указал на врага. Все понимают меня правильно. Несколько шагов, кони разгоняются, и в ушах свистит ветер.

Полы шинели задираются, шашка опущена клинком вниз, и я догоняю своего первого противника, нахлестывающего нагайкой перепуганного взрывами коня молодого мордастого парня. Приподнимаюсь на стременах и, с потягом, рублю его по шее. Назад не оглядываюсь, после такого удара не выживают, и выхожу на следующего врага, кряжистого рябоватого казака с глазами навыкате. Мой противник готов драться, в его руках такая же офицерская шашка, как и у меня, и в бою он не новичок. Размен ударами и кони разносят нас в стороны. Поворот! Вокруг уже кипит кровавая сеча, и не все голубовцы готовы стоять до конца как тот рябоватый казак, что снова мчит на меня. Удар! Удар! Удар! Шашки скрещиваются, а кони цепляются стременами. Каким-то хитрым верченым ударом противник ударяет по клинку и от него мое оружие отлетает в сторону. Казак торжествует, улыбается своими щербатыми зубами, но под шинелью старенький «наган», и я успеваю его выхватить. Если бы рябой ударил сразу, я не смог бы воспользоваться пистолетом, а так, увидев в моей руке вороненый ствол, на долю секунды он замешкался и дал мне выстрелить.

Второй противник повержен, и падает на промерзшую землю. Прячу «наган», нагибаюсь с седла к низу, подхватываю потерянную шашку и оглядываюсь. Бой близится к концу. Голубовцы еще не разбиты, но понесли серьезные потери и отступили. За ними никто не гонится и никто их не преследует, ибо наши силы совсем не велики.

Пора возвращаться, и я криком отзываю конников, которых вел в атаку, назад. В этот момент ко мне подъезжает одетый в черный офицерский полушубок без знаков различия и высокую лохматую папаху пожилой казак с шикарными большими усами. Это командир того отряда, который первым атаковал красных казаков, и я уже догадываюсь, кто передо мной, ведь таких усов в нашей армии немного.

- Подъесаул Черноморец, - представляюсь я. - Послан командующим обороной Новочеркасска сопроводить артиллерию на Кривянское направление.

- Генерал-майор Мамантов, - отвечает пожилой, - узнал, что город будут оборонять, и вернулся. Со мной восемьдесят конных казаков, а на подходе еще триста спешенных и пять пулеметов. Выходит, правда, что Чернецов жив и теперь командует обороной города?

- Да, так и есть.

- Очень хорошо, а то добровольцам подчиняться не хочется. Куда бредут, не знают. Зачем, не понимают. А планов как у Наполеона.

- А что походный атаман Попов? Он вернется?

- Нет. Попов вместе с войсковой казной и тремя сотнями казаков в Сальские степи пошел, ждать благоприятного момента для возвращения.

- Жаль...

- Угу, - только и ответил генерал.

Под охраной десятка казаков из отряда Мамантова мы вернулись в город. Константин Константинович оглядел улицу, вдоль которой прохаживались два патруля. Затем он посмотрел на здание штаба походного атамана и на училище. Там и там стояли караулы с ручными пулеметами. После чего он удовлетворенно кивнул и, направляясь к Чернецову, пробурчал:

- Только утром здесь был, а как все изменилось. Вот что значит, дело в руках настоящего героя. А то, не отстоим, не отстоим. Заладили одно и то же. Великие военные стратеги. Теоретики-интеллигенты, мать их...

Глава 20

Глава 20.

Малороссия. Гуляй-Поле. Февраль 1918 года.

Покалеченная в бою под Томаровкой рука ныла. И это был верный признак того, что погода вскоре переменится. Андрей Ловчин это знал, и обычно, когда болела рана, он старался заглушить боль ударной дозой алкоголя. Но сейчас он не мог позволить себе расслабиться. Да, в общем-то, и не хотел этого, потому что не желал туманить разум.

Вместе с Веретельником, Полонским и Шаровским, битыми жизнью мужиками в морской форме и при оружии, он шел по заснеженным улицам Гуляй-Поля, про которое так много слышал от своих товарищей, и с интересом осматривался. Вроде бы обычное большое село, типичный уездный центр Малороссии. Но от его родной крохотной рязанской деревни Гуляй-Поле отличалось разительно. И дело здесь не в том, что местные жители проживали в крепких добротных избах и беленых саманных хатах, а не ютились в полуземлянках, которые от старости наполовину вросли в землю. И не в том, что люди были одеты более справно и чуточку богаче, чем такие же, как и они, крестьяне в Центральной России. Просто здесь каждый находился при деле, и все делалось четко, спокойно и без суеты. Едут сани с возницами, и все ровно, словно их специально в линию выстраивали. Идут люди на работу, и чуть ли не строем. При этом не было криков, хамства и ругани. Поселяне, которые с недавних пор почти поголовно вступили в коммуны анархистов-коммунистов, улыбались, желали друг другу здоровья и были рады каждому прожитому дню. А главное - кому в глаза ни посмотришь, никто не отводит взгляд.

Раньше Ловчин многого не понимал и не обратил бы на обстановку в селе ни малейшего внимания, так как в этом для него не было никакого интереса. Но за последний год сигнальщик с эсминца «Гаджибей» сильно изменился. Он кое-что понял про жизнь, немало переосмыслил и стал гораздо мудрее. У него уже был опыт командования отрядом. Андрей воевал с золотопогонниками и занимался экспроприациями. Расстреливал «драконов» и произносил зажигательные речи. Побеждал и проигрывал. Все это наложило на революционного матроса свой отпечаток и, как следствие, он стал лучше разбираться в людях и в том, что вокруг происходит. Поэтому сейчас Ловчин ясно видел, что попал в место, где местные жители, действительно, свободны и живут вольной жизнью. И хотя после многочисленных рассказов Бори Веретельника он представлял, что здесь будет город с большим населением и чуть ли не рай земной, а вместо этого наблюдал размеренную жизнь большого села с парой предприятий и одним железнодорожным полустанком, тем, что покинул Севастополь и приехал в Гуляй-Поле моряк был доволен. Ведь здесь ему не требовалось опасаться удара в спину от вчерашних соратников и союзников, большевиков. На улицах не было до зубов вооруженных красногвардейских патрулей и праздношатающихся пьяниц, и ему вслед не плевали братки-матросы, которые считали его предателем и трусом. Вот она свобода. Чистая и незамутненная. Бери сколько возьмешь. Простые люди получили, чего желали всей своей трудовой душой, и теперь могут жить спокойно. Благодать!

«Так, может быть, - спросил сам себя Ловчин, - анархия, действительно, это и есть то, к чему мы должны стремиться? Свобода для всех и каждого в пределах общины, ограниченная лишь законами, которые приняла сама община? Пока не знаю, но то, что я увидел, пока мы шли от железнодорожной станции к центру села, очень совпадает с мечтами о светлом будущем. Однако торопиться не стану, присмотрюсь, что здесь к чему, и только после этого решу, с кем мне по пути».

Моряки продолжали движение. Под хромовыми ботиночками поскрипывал снег. И хотя было достаточно холодно, они шли в бескозырках и бушлатах. Время от времени Полонский или Веретельник с кем-то здоровались и спрашивали своих знакомых о Несторе Махно, которого в округе знал каждый человек.

Кстати, о местном лидере. За время пути с многочисленными остановками и пересадками Ловчин узнал про него немало интересного. И он представал перед его мысленным взором в образе едва ли не былинного героя. А что? Биография у Нестора Ивановича серьезная, а когда на нее еще накладываются и сказки, иначе как богатырем его не представишь. А если смотреть только на факты, Нестору Махно тридцать лет, и за свою жизнь он пережил немало и знал каков труд рабочего и крестьянина.

С детства будущий вожак революционеров, который в родном Гуляй-Поле являлся одной из самых заметных фигур группы анархистов-коммунистов, был вынужден трудиться. Поначалу пас скотину и гонял волов, а затем работал на чугунолитейном заводе. В восемнадцать лет сошелся с последователями Кропоткина, анархистами, которые двинулись в народ, и вскоре его арестовали за хранение пистолета, но на первый раз отпустили. Однако он уже был в революционном движении, которое увлекало Махно. Поэтому он не отступил и начался его путь бунтаря и борца с проклятым царским режимом. Перестрелки со стражниками, и новое задержание. Подкуп свидетелей и вновь свобода. Убийства помещиков и особо рьяных полицейских, а потом закономерный захват всей группы. И хотя сам Нестор участия в ликвидации «врагов революции» не принимал, военно-полевым судом его приговорили к виселице. Но позже по прошению матери смертную казнь заменили на каторгу.

Дальше все просто и понятно. Бутырская тюрьма в кандалах. Первые стихи. Знакомство с авторитетным анархистом Петром Аршиновым. Теоретическая подготовка и ознакомление с книгами русских классиков. Ну и революция, благодаря которой Нестор Иванович вышел на волю и смог вернуться домой.

В Гуляй-Поле Нестор женился на девушке, с которой переписывался из тюрьмы, и вновь оказался в движении анархистов, а осенью 1917-го года его избрали сразу на пять общественных должностей. И можно было успокоиться, жить как все обычные люди. Однако Нестор горел идеями о свободе и всеобщем равенстве, сказывалась кровь запорожских казаков, и потому лидер анархистов продолжал свою работу. Он собрал людей и от имени схода реквизировал в пользу крестьян все помещичьи земли вокруг Гуляй-Поля. А на местных предприятиях, при его помощи и поддержке, в это время набирали силу рабочие.

Пример коммуны анархистов оказался заразительным, и за ними последовали многие села в Таврической, Полтавской, Екатеринославской и Харьковской губерниях. Движение набирало обороты, и многим это не нравилось. Тут и помещики, и чиновники, и сторонники большевиков, и ставленники Скоропадского, да и мало ли еще кто. Гнили хватало. Про это Ловчин и его спутники матросы знали не понаслышке. Но сейчас, когда они шли по Гуляй-Полю и приближались к дому Нестора Махно, они видели, что люди живут хорошо и всем довольны. А значит, теория превращается в реальность и каждый крестьянин, который уже получил в свою собственность землю, и рабочий, ставший собственником предприятия, грудью встанет за свое кровное и будет защищать его до последней возможности.

Тем временем матросы подошли к просторной избе, в которой проживал Нестор Махно. Охраны поблизости не наблюдалось, и от других жилищ на улочке она ничем не отличалась. Во дворе, громыхнув цепью, загавкал сторожевой пес, который выскочил из будки. А потом на крыльце показалась миловидная женщина в распахнутом полушубке, судя по выпирающему вперед животику, беременная. Она успокоила собаку и, радостно улыбнувшийся Боря Веретельник окликнул ее:

- Настя, здравствуй!

- Боря, здравствуй, с возвращением до ридной хаты, - ответила женщина, как Ловчин узнал позже, жена Нестора.

- Хозяин дома? - спросил матрос.

- Да. Только утром с Песчаного Брода вернулся. Сейчас отоспался и за стол садится. Проходите в дом. Покушаете с нами.

- Благодарствую.

Во главе с Веретельником, который знал Махно с малолетства, моряки прошли в избу. В просторной горнице без всяких изысков находился проснувшийся Нестор, который по общественным обязанностям два дня в неделю должен был слесарить в коммуне Песчаный Брод. И разглядывая анархиста, слава которого с небывалой скоростью распространялась по всей Малороссии и Новороссии, Ловчин не понимал, что в этом человеке есть такого, из-за чего люди за ним идут. Ведь самый обычный человек. Низкорослый, худой, длинноволосый, под носом тоненькие усики и одет, как многие местные жители, потрепанный пиджачок, белая рубаха с незатейливой украинской вышивкой, да перетянутые ремнем широкие штаны. В общем, ничем не примечательная личность. Мужик. Обычный трудяга. Однако таким мнение Андрея было до той поры, пока Махно не посмотрел на него. И глаза у Нестора оказались настолько пронзительными, что Ловчину показалось, будто он ему в душу заглянул, и не просто так, а просмотрел всю его жизнь. Конечно же, это было не так, и матрос все понимал, поскольку являлся материалистом, и не верил ни в бога, ни в черта, ни в приметы. Но впечатление все равно было сильным. А когда Махно пожал Андрею руку, и моряк, по привычке, попробовал показать свою силу, он убедился, что Нестор не слабак и физически будет даже посильнее его.

Прерывая молчаливое противоборство Андрея и Нестора, в горнице появилась хозяйка, которая поставила на стол глубокие тарелки с горячими варениками, большую чашку сметаны, соленые огурчики, квашеную капусту, сало, лучок, чесночок, запотевший шкалик с водочкой и маленькие стеклянные стопочки.

Все уселись за стол. Мужчины выпили. И пока матросы насыщались, Нестор расспрашивал гостей про дорогу, положение дел в Севастополе и о многом другом. А попутно рассказывал об успехах своей коммуны. Шел обычный разговор. И на серьезные темы моряки и Махно стали разговаривать только после обеда, когда хозяйка покинула мужа и гостей, и они остались за столом одни.

Нестор оглядел матросов, сосредоточился на Веретельнике, помедлил и сказал:

- Борис, давай на чистоту. Зачем вы приехали? Агитировать за своих левых социалистов?

- Нет, - Веретельник покачал головой. - Мы только по бумагам эсеры, так было удобней из Севастополя выбраться, где большевики всех под себя подминают. Нам ближе чистая анархия. Поэтому мы здесь. Хотим к вам примкнуть. И у нас просьба, если на имя Гуляйпольской группы придет бумага, которая отзывает нас назад, ответь на нее отказом, пока мы к вам не перешли.

- К нам примкнуть не сложно, и на бумагу отказом ответить просто. - Нестор огладил двумя пальцами свои тоненькие усики. - Только показать себя надо.

- Покажем, - согласился Боря. - С чего начать?

- Сегодня сход Районного Ревкома. Представлю вас товарищам. Выступите. Расскажите, что делали, где бывали, что умеете и на каких позициях стоите. Ответите на вопросы, а там посмотрим. Нам агитаторы нужны, их край как не хватает, и опытные бойцы, которые бы могли наладить обучение крестьян и рабочих военному делу, а при нужде отряд возглавить. Поэтому, скажу честно, я рад, что вы приехали.

- А что, есть, кого опасаться? - спросил гостеприимного хозяина Ловчин.

- Прямо сейчас нет, - Махно поморщился. - Но скоро нам придется туго. Офицерье и монархисты к драке готовятся. Большевики на Украину свои отряды посылают. Скоропадский в Киеве с немцами и австрияками сговаривается. Местные помещики-прапорщики никак не успокоятся и хотят у крестьян землю отобрать. Буржуи желают предприятия вернуть. Самостийники кучкуются. Евреи местные что-то крутят, вроде бы с нами, а сами на сторону поглядывают. Да и так, банд бродячих хватает. А что мы им можем противопоставить? Немного. Полсотни штыков в отряде «Черной Гвардии» и все. Регулярную армию содержать мы не в состоянии, коммуна только недавно образована, и надо другим поселениям помогать. Поэтому, товарищи, пока все не так уж и хорошо, как может показаться. И хотя мы желаем только мира, отсидеться в стороне, видимо, не получится. Все равно на нас кто-то войной пойдет. Не немцы, так белые, не одни, так другие.

- Ничего, - усмехнулся Веретельник. - Выстоим. Главное, что есть пример, а дальше легче будет.

- Дай-то бог, - произнес Нестор...

Вечером в штабе Гуляйпольской крестьянской группы анархистов-коммунистов прошел сход. Матросы выступили перед авторитетными людьми Гуляй-Поля, многие из которых имели за плечами по десять-пятнадцать лет борьбы и немалые тюремные сроки, и в целом местным руководителям они приглянулись. И хотя официально моряки пока еще оставались левыми социалистами, сход постановил привлечь их к работе. Веретельник оставался в Гуляй-Поле, как помощник Махно. Шаровский и Полонский отправлялись в соседние уезды, разъяснять крестьянам смысл анархизма. А что касается Ловчина, как имеющий среди матросов самый большой боевой опыт, он стал одним из младших командиров нарождающейся «Черной Гвардии».

На следующий день Андрей находился на околице Гуляй-Поля, на одном из больших подворий. Ловчин стоял посреди двора, разглядывал развевающийся над избой черный флаг с черепом и перекрещенными костями, вокруг которого шла надпись: «С угнетенными против угнетателей всегда!», и готовился принять под свое командование десяток молодых парней, которых он должен был научить, как правильно убивать других людей. И переведя взгляд с флага на своих подчиненных: трех рабочих, четырех крестьян, оставшегося в Гуляй-Поле дезертира и двух молодых евреев из местной общины, он поймал себя на мысли, что впервые с тех пор как под Ялтой погибли братишки, на душе спокойно и его не терзают душевные муки.

«Скорее всего, это оттого, что я оказался там, где должен был оказаться, - подумал Андрей, сдвинул на затылок бескозырку с надписью «Гаджибей», выдохнул морозный парок и, делая шаг вперед, по направлению к новобранцам, которые тоже рассматривали его, добавил: - Все идет своим чередом. И теперь я буду не на стороне нападающих, а на стороне тех, кто готовится к обороне и готов защищать свою землю и плоды своего труда от любого, кто на них позарится. Наверное, так и нужно».