Вар'Кай I: Cтарейший из рода

Глава 1. Последний из рода

Всё началось с одного случайного взгляда, раскрытой тайны и древней, семейной реликвии.

Мой старший правнук, Са’Ши из рода Вар’Кай, влюбился в замужнюю, молодую женщину. И не просто замужнюю, а в саму Ену Саминай, отданную за старика рода Саминай не более года назад. Старый владетель был одной из самых крупных фигур империи, хозяином вечно горящих садов и Са’Ши очень зря позарился на чужое.

Его ошибка стоила моей семье — жизни.

Когда измена Ену раскрылась, Са’Ши погиб первым. Его взяли прямо в столице и вывезли на юг. Через неделю мы получили его голову с почтовым фамильяром одной из ведьм. Мне было сто двадцать три, мой родовой дар почти угас, а тело и разум были опутаны кандалами страшной, предсмертной старости. Я не мог говорить и ходить, лишь плакал от горя, понимая какие страшные последствия навлёк на нас правнук.

В коридорах северного поместья поселился топот сапог. Меня укрыли в нём вместе с младшими членами нашей семьи и женщинами.

Отец малышей и его взрослые сыновья, мои правнуки, понимая, что в открытом бою нам не выжить, отправились на поклон к светлоликому императору, но обратно они не вернулись. Вместо них, в одну из ночей, к нам заглянула смерть.

Из-за старости и дряхлости я мало что понимал, но запомнил живой огонь, который оборачиваясь фигурами диковинных зверей, гонялся по коридорам за слугами и защитниками поместья, испепеляя тех одного за другим и не трогая мебель.

В ту ночь, зная о том каков я был во времена молодости, ко мне пришла моя внучка, нынешняя мать рода Вар’Кай. Обожжённая, едва стоящая на ногах от ран, она вложила в мою руку одну из наших реликвий и сжала мои пальцы так сильно, что хрупкий сапфировый цветок сломался, пронзая своими осколками мою ладонь. Я запомнил эту боль и слова заклятья, которые она прошептала мне прямо на ухо.

И оно... это заклятье... сработало.

***

— Братик! Братик! Аааааа!!!

Девичьи рыдания резали мой слух. Но веки были такими тяжёлыми, а тело таким непослушным, что я не смог открыть глаз или повернуться на звук.

— Уведите его сестру. Отправьте посланников владыке дома, его наследник мёртв, я не слышу стук сердца. Целители не успели.

Звуки рыданий стали удаляться. А я вдруг понял, что мои почти глухие уши, слышат, так же чисто как в детстве.

— Тот, кто доставит это послание и сам умрёт сэмпай. Не губи! Доложи владыке сам! Ты на хорошем счету, он не станет снимать с тебя голову!

Я расслышал знакомый шелест покидающего ножны клинка, и почувствовал на лице жар. Головная боль уколола затылок и разлилась по макушке, я застонал и наконец смог поднять веки.

Надо мной стояло трое. Причём двое из них отступали от третьего. Все в накидках семьи Саминай. Огненной дерево распустило листья на орнаменте их хакамо.

— Он жив!

Счастью одного из Саминайцев не было предела. Оно и понятно, сообщать о смерти наследника рода, это означает заранее лишить себя головы.

Хотя постойте... наследника?

Среди этих троих, стоящих надо мною, был и тот, кого называли сэмпаем. Раскалённая магией катана в его руках мгновенно остыла, стоило ему провести рукой по её клинку. Длинноволосый и чернобровый, он убрал её в ножны одним слитным, обратным движением, и присел надо мной.

Его голос, отдающий лёгкой хрипотцой, был спокоен и размерен несмотря на напряжённую обстановку:

— Молодой господин, лекари уже спешат сюда, вам лучше не шевелиться. Вы упали с огнегрива и приложились затылком о камень.

Сильная, но мягкая рука сэмпая уложила меня на землю. А у меня в голове царил полнейший раздрай. Молодой господин? Это я-то, столетний старик и вдруг молодой, да ещё и господин для одного из врагов? Упал с огнегрива? Ездового зверя с вечно горящих садов? Это было попросту невозможно, ведь я принадлежал к роду Вар’Кай и не один огнегрив не стал бы мне подчинятся.

Если только...

Воспоминания нахлынули на меня сплошным потоком. Горящие слуги, обожжённая внучка и боль пробившая ладонь осколками раздавленной реликвии рода. Они сожгли нас всех. Детей, стариков и женщин.

Сожгли.

Мой стон был воспринят окружающими неверно. Оба златорясных засуетились. Один упав на колено, взял меня за руку, а второй принялся умывать лицо смоченной в воде тряпочкой. Сидящий тут же сэмпай нахмурился, но ничего не сказал. Я видел на его рубахе серебряный значок-заколку, изображающую катану и кулак. Рядом со мной сидел мастер ближнего боя, способный сражаться как голыми руками, так и холодным оружием. И похоже он был учителем сопляка, в теле которого я оказался.

Я мало что мог разобрать, но сквозь раздирающую голову боль всё равно подмечал массу деталей. Мои руки были руками подростка. Голос — слишком тонок для взрослого. А тело слишком легко отзывалось на мою волю, что вкупе с отличным зрением и слухом, складывало мозаику предположений в цельную картину.

Я, последний из рода Вар’Кай, переродился в теле сопляка Саминай. Ну разве не идеальный случай для мести?

Глава 2. Сиами

Меня доставили в особняк золотой песни на носилках. Травма черепа доконала мальца и его дух безвозвратно покинул тело, но я, сгоревший в своём старом кресле посреди одной из комнат дома Вар’Кай, никуда не делся. Разбитая реликвия и посмертное желание моей внучки, сделали меня живым воплощением мести.

Но никто из окружающих не видел во мне угрозы.

Десятки слуг и охранников окружали носилки. Сестра мальца, совсем маленькая девчонка, которую окружающие называли Ни-Тцу, пищала что-то успокаивающее и шмыгала раскисшим носом. До тех пор, пока процессия не втянулась под своды ворот, а властный голос не произнёс:

— Что это значит?

Слуги опустились на колени и упёрлись лбом в землю, все, кроме моих носильщиков. Безымянный сэмпай встал на одно колено, вместе с теми из золотых, что сопровождали его при первой встрече. Он же ответил:

— Падение с огнегрива господин, случайный камень пришёлся на макушку. Наследник едва не лишился жизни и ранен, это моя вина господин, я го...

Я едва сдерживался, чтобы не зарычать, глядя на старого владетеля. Старик семьи Саминай, повелитель огня и верховный лорд империи, советник самого императора, держался исключительно за счёт амулетов. Его согнутое, мерзкое тело было высушено огненным даром и годами прожитой жизни. Массив татуировок покрывал каждый сантиметр его кожи, а многочисленные и баснословно дорогие камни здоровья, свисали с покрытого бахромой края его перехлёстнутого через грудь одеяния. Посох солнечных змей, увенчанный огромным янтарным камнем, легендарный и известный во всей империи, блистал на солнце раскидывая хаотичные блики.

— Не нужно пустых оправданий. — Взгляд лысого старика упёрся в мои глаза. — Я вижу, что он не собирается умирать. Пусть работают лекари.

О да! Умирать я не собирался! Но ты старый змей, не умрёшь своей смертью! Сам того не желая я приподнялся на локтях оскалившись на старого убийцу. Ярость возобладала над разумом, но тот не принял мой оскал на свой счёт. Когда меня проносили мимо врат в поместье и стены, на которой стоял Гор Саминай, он улыбнулся:

— Мой мальчик терпит боль подобно огнегриву. При этом не уступает красотой своей матери Ену. Когда его дар пробудится, вся империя изойдёт завистью!

Его глаза горели, когда он смотрел на наследника. Ещё бы, ведь кроме этого мальца все остальные Саминай зачатые стариком рождались девчонками. Поговаривали, будто последнюю он сжёг вместе с матерью прямо в родильной комнате, списав всё на рано проявившийся дар рождённой малышки. А остальных отсылал в рисовые деревни, чтобы они следили за выращиванием пищи подальше от его взора.

Дар моего рода был иного плана. Он относился к северной ветви и был связан с холодом и его проявлениями. Мы, аристократы рода Вар’Кай, были быстры как ветер и могли создавать оружие из воды. Родственные нам дома повелевали настоящими бурями, духами северных лесов, могли перекидываться зверьми, врачевать раны и выдыхать стужу.

Но никто из них не посмел защитить родичей от гнева одного их великих домов. Они выбрали бездействие, обрекая моих внуков на смерть. И они тоже за это заплатят!

Я поймал себя на том, что стал концентрированным узлом ненависти. Настолько отрешился от реальности, что не заметил, как меня занесли в дом и переложили на мягкую кровать, укрытую балдахином. Слуги раздели меня, приподняли голову и подложили под неё тряпки. Повернули, начали отмачивать и отмывать запёкшуюся кровь.

Целитель возложил руку на рану, а затем боль ушла и навалился сон. Но я был этому рад и с радостью смежил веки. Сон — это инструмент восстановления. Причём не только физических сил, но и моральных.

А попытка восстановить здравомыслие, была нужна мне как никогда.

***

Сон принёс облегчение.

Я проснулся с повязкой на голове, в которой, по сути, не было нужды. Целители Саминай знали своё дело, а это тело принадлежало слишком важному человеку, чтобы кто-то из них жалел для него свой дар.

На моём затылке остался рубец и выбритый квадрат рыжих волос. А ярость и ненависть, уступили место холодному рассудку.

В кресле у моей кровати спала хорошенькая служанка. Уставшая девушка скорее всего была приставлена сюда чтобы не пропустить момент моего пробуждения, но я встал настолько тихо, что шуршащее за распахнутой верандой дерево, скрыло каждый мой шаг. Стоя перед зеркалом, я снял с головы повязку и отступив на шаг рассмотрел свою полуобнажённую фигуру. Малец был худым, но поджарым. Как и всякого, кто рождался в благородных домах, его тренировали с того дня, как он смог удерживать в руке детский тренировочный меч.

Но когда я был жив, у старика Саминай не было наследников, тем более таких взрослых. На вид моему новому телу было лет пятнадцать-шестнадцать, а значит семейная реликвия завершила ритуал лишь годы спустя, тогда, когда для мести, нашёлся подходящий сосуд.

Позади скрипнул стул, служанка потянулась на своём лежбище, и её упругая грудь приподнялась вслед за поднятыми руками. Через мгновенье она увидела меня и моргнув, поднялась:

— Господин... я позову целителей.

Краска залила её щёки, а взгляд скользнув по моей фигуре упёрся в пол. Я знал, что могу брать у неё всё что хочу, вплоть до жизни. И признаться честно, оказавшись в молодом теле я вспомнил, чего хочет муж от красивой женщины.

Она попыталась выскользнуть из комнаты, но я перехватил её и заглянул в лицо:

— Как тебя зовут?

— Сиами господин.

— Сиами, не нужно рассказывать, что я проснулся. — Вторая моя рука скользнула на её талию, обёрнутую широкой лентой. — Я хочу иного.

Девушка покраснела ещё сильнее. Но она знала своё место, с детства воспитывалась так, что желание господ было для неё законом. Потянувшись к волосам, она вытащила заколку позволяя им рассыпаться по плечам, а я с удовольствием отметил, что реакция моего нового, молодого тела, вполне стандартна.

Наследник явно не был лишён мужского достоинства.

Мы возлегли прямо на той же кровати, где я пробудился. Начали жадно, порывисто и утолив первый голод сместились на кресло, а затем к одному из столбов балдахина. Сиами обладала узкой талией и широкими бёдрами. Оказавшись сзади, я с удовольствием отметил её привычку сводить ноги крест-накрест и маленькие ямочки на пояснице. В конце концов одарив семенем её мокрую от пота спину, поцеловал девчонку и вышел на веранду.

Как есть, нагишом.

Огромное дерево из вечно горящего сада шелестело золотыми листьями, его живая кора была чёрной и источала тепло. Говорят, когда-то в эти леса упал небесный камень и те из местных что выжили после его падения, дали начало роду огня, семьям, среди которых Саминай — были первыми.

Служанка вышла ко мне, держа у груди развёрнутую одежду, по её тени я понял, что она отвесила лёгкий поклон, а затем сказала:

— Господин, могу ли я ещё что-то сделать для вас?

Не оборачиваясь и продолжая опираться на перила, я взглянул в пустующий задний двор и ответил:

— Конечно. Иди сюда.

Поманив её, я притянул к себе и сделал так, чтобы она стояла так близко, что её бедро касалось моей ноги. Сиами всё ещё была голой, за исключением вороха одежды, прижатой к груди и заколки, забравшей волосы:

— Я упал и сильно ударился головой. Говорят, от этого можно навсегда потерять память. Давай проверим её. Как меня зовут?

— Са’Ши господин. Са’Ши Саминай. Наследник вечно горящего леса.

Са’Ши... что ж, в умении причинять боль, старому выродку не откажешь. Он назвал сына Ену именем любовника, чтобы вечность напоминать ей о том, что бывает с предателями.

— Каким меня считают слуги? Что говорят обо мне люди?

— Вы прекрасный сын прекрасного от...

Я поморщился и перебил её:

— Глупая лесть тебе ни к лицу. Говори мне правду и ничего кроме правды, обещаю никого не накажут. Мне она нужна, понимаешь?

Девушка не была глупой, стояла прямо, не смотрела мне в глаза и тщательно подбирала слова:

— Слуги в поместье верны роду господин. Вы тренируетесь с мастером серебряного клинка каждое утро. После чего плаваете по белому озеру, соревнуетесь с егерями в меткости бросков сюрикенов и стрельбе из лука... или путешествуете по вечно горящему саду в седле своего огнегрива.

— Что-то ещё?

— Говорят, что вы готовитесь к пробуждению дара рода Саминай. Но то мне неведомо Са’Ши-сама. Вы часто бываете у художницы, во дворе песка и камней, но слуги там не бывают.

Я хмыкнул и соврал:

— Похоже с моей памятью всё в порядке. Я всё это помню, но стоит устроить последнюю проверку. Как зовут людей, с которыми я так или иначе контактирую?

Сиами нахмурилась, её кожа пошла пупырышками от сквозняка. Но холодно на веранде не было, не переставая прижимать к себе смятую одежду, девушка начала загибать пальцы:

— Ваш сэнсей, мастер серебряного меча, господин Акиру. Художница Миалока, говорят она жрица горящего камня, но никто точно не знает. Ваш чашник и слуга Миси, телохранители близнецы Баха и Нури. Дочь сестры вашей матери, гостившая у нас последнюю неделю. Но час назад Ни-Тцу, вашу двоюродную сестру, отправили обратно домой. Простите Са’Ши-сама больше никого не припомню...

Я улыбнулся и приобнял её за талию:

— Большего и не нужно с моей память всю в порядке. И это очень хорошо, потому что мне не хотелось бы забыть твою красоту.

Сиами так густо покраснела, что я испугался не откажет ли её сердце. Впрочем, всё что было необходимо, я уже узнал:

— Ступай Сиами, найди Миси, пусть принесёт мне поесть и попроси остальных не беспокоить.

Было бы странно если бы я не знал, как выглядит мой мальчик-чашник. Обычно такие мальчики были пришлыми, из младшего рода. Родители сами отправляли их служить старшему дому, что считалось хорошей традицией и помогало поддерживать связь между дальними родственниками.

Оказалось, что всё это время он ждал прямо за дверью. Невысокий, с острым танто за поясом, пухлощёкий мальчишка с пробором посреди чернявой головы. В отличии от него наследник был жилист и худ, имел светлые волосы и рост на голову выше.

— Са’Ши-сама проснулся? — Пухлый ввалился в комнату на половину, увидел меня полураздетого и поклонился. — Миси хотел узнать, чем господин будет ужинать?

— Господин желает чего угодно, только быстро, с мясом и без алкоголя.

— Мисси услышал! Миси спешит!

Малой шмыгнул за дверь, а я закрыл глаза и раскинув руки рухнул на кресло. Близость с женщиной была забыта мной десятки лет назад, поэтому неожиданно вынырнув из омута старости я откровенно расслабился. Сиами была молода. Лет двадцать на вид. Её упругие бёдра до сих пор стояли перед глазами.

И даже мысли о мести не могли омрачить моего настроения.

Сгоревшие заживо люди. Кипящий жир на обугленных трупах. Обгоревшая, с одной стороны, голова моей внучки... я сам не заметил, как вцепился пальцами в подлокотники и распахнул глаза. Видимо я погорячился, считая, что мысли о мести не смогут омрачить моего настроения.

Пока Миси бегал на кухню, ко мне зашли лекари, провели осмотр и нашли моё состояние благоприятным, о чём поклялись сообщить моему отцу. После того как они вышли, я надел кимоно и подпоясался оби. У моей постели опираясь на стену стоял вложенный в ножны клинок — вакидзаси. Для руки подростка полноценный меч, для взрослого, лишь короткий, одноручный клинок.

Я поднял его горизонтально на уровень глаз и выдвинул на ладонь из ножен. По зеркальной глади металла простёрся рисунок дракона. Так называемый пламевик, один из распространённых инструментов Саминайцев, он оживал и заставлял клинок наносить ужасные, горящие раны. Но подчинялся только тем, у кого был активен их дар.

Мальчишка наследник в этом плане, пока не мог меня чем-то порадовать. Я не знал получит ли он силу огня, после того как я переродился в его теле. Закрыв глаза, я потянулся к собственной силе. И она откликнулась так, словно была щенком, жадным до ласки.

Клинок покрыла изморозь, скрипнула дверь, и я был вынужден прервать эксперимент:

— Сын мой! Мне сказали ты ранен!

Ену, мать сопляка и неверная жена, чья вина в смерти моих родичей была очевидна, ворвалась в комнату порывисто, словно носимый ветром лист с золотого дерева. Рыжеволосая, очень высокая и красивая. Она оказалось поблизости за мгновенье и прижала к себе мою голову:

— Я примчалась из города сразу же как узнала! Ты в порядке мой мальчик? — Она отстранилась, продолжая держать свои руки у меня на плечах. — Твоя голова выглядит целой.

— Окакасами, ты не должна переживать. Со мной не случилось ничего страшного. — Я отступил на шаг и поклонился. — Они выбрили мне кусочек волос, так, словно без этого было не обойтись.

Ену рассмеялась. Обняла меня ещё раз и поцеловав в лоб, сказала:

— Как официально! Твой отец сегодня в не лучшем расположении духа, я должна пойти к нему. Не скучай без меня!

Она исчезла так же быстро, как и пришла, оставив после себя запах сирени и цитрусового масла. Её цветущий вид... выбил меня из колеи. Я думал она заложница, рабыня, призванная рожать старику детей, и прибывает в ужасном заключении. Но она не выглядела пленницей. Как и не выглядела несчастной.

Видел бы Са’Ши именем которого в насмешку назвали мальца, эту картину, уверен, она бы прибавила ему мудрости. Женщин стоит использовать для продолжения рода, но делать это с опаской, помня об их хладнокровии и коварстве, сокрытом за маской добропорядочности.

Если бы я мог, я бы убил своего правнука, за то, что он навлёк на меня и мою семью. Но его я убить не могу, в отличии от семьи Саминай. Их я перебью с большой радостью.

Миси вернулся в сопровождении слуг. Они занесли в комнату столик, на котором раскинулись блюда. Печёные овощи с мёдом и пряностями, томлённый в вине, золотистый гусь и Чак-тан, игристый напиток.

Я отослал чашника взмахом руки и по его обиженному виду понял, что молодой Саминай нередко разделял со Миси пищу. Но я не был подростком и прекрасно понимал, что такому панибратству есть мера. Ты должен иногда оказывать своим подчинённым знаки внимания и тогда они будут боготворить тебя, но, если ты снизойдёшь до них и сделаешь это обыденностью, твой авторитет растает, подобно снегу в конце зимы.

Остаток дня я провёл в медитации, размышляя над дальнейшими шагами, но глубоким вечером, когда слуги уже разожгли жаровни и фонари, а листья вечно горящего леса начали испускать золотое сияние, за мной пришёл странный слуга. Его выбритый череп опоясывала татуировка змеи, которая обернулась вокруг лучистого солнца. В жёлтом кимоно, с костяными чётками в руках, он поманил меня за собой и когда я вышел, сидящая на коридорной лавке охрана вместе с чашником встала и поклонилась:

— Господин...

— Господин...

— Господин...

Их тихие голоса сопроводили меня мрачными коридорами, но не они сами... и это было странно. Телохранители — это неизменные спутники молодых господ, а чашник словно хвост должен следовать за своим родственником по всей территории поместья.

Впрочем, эта загадка мучила меня не долго. Ровно до того мига, пока татуированный слуга не развернулся, и не покинул меня, оставив перед аркой входа в тёмную, уличную часть поместья. Я прожил слишком много зим, чтобы не узнать ведьмовские знаки южанок.

Где-то дальше по ровной, без единого отпечатка, песчаной тропе, меня ожидала Миолока. Настоящая ведьма, обитающая в саду из песка и камней.

Глава 3. Боль - это сила

Южанки, чья смуглая кожа и огромные глаза всегда привлекали внимание, бывали разными. Я знавал таких, которые с лёгкостью убьют взрослого мужчину обычной иглой лишь оцарапав. Впрочем, юг так же ценился предметами искусства: картинами, изящными вазами и барельефами. А также мастерами и мастерицами, чьи труды стоили баснословных денег.

Войдя под арку, я пробрался в квадратный двор, каждая из сторон которого была протяжённостью в добрую сотню метров. Окружённый по периметру навесом и вытянутым вдоль него рядом внутренних помещений, двор утопал во мраке и был уставлен каменными деревьями, собранными из камней самых разных размеров. Круги и закрученные восьмёрки, стали фундаментом для собранных здесь инсталляций.

Впрочем, я не мог разглядеть деталей. Ни один из фонарей не был разожжён, и лишь знакомый золотистый свет листьев горящего леса, манил под один из пролётов навеса. Я сошёл с тропы, чтобы добраться до него быстрее и замер.

Сбоку повеяло ветром, и острая палочка упёрлась мне в шею:

— Видно, ты и впрямь ударился головой Нахритахай, раз решил, что можешь топтать мой сад своими ногами.

Казалось, что сбоку шевелиться темнота. Но это впечатление было обманчивым, просто одеяния ведьмы были полны всевозможных лент, трепещущих на ветру.

— Я и впрямь ударился головой. Не помню ни тебя ни этого сада. Но остальным я пока не рассказывал.

Палочка ослабила давление, а затем и вовсе одёрнулась:

— Это правда. Ты не стал бы ходить здесь, рискуя быть наказанным болью.

Толчок едва не заставил меня упасть, подмывая взмахнуть клинком чтобы отрубить дерзкую руку. Балансируя в новом для себя теле, я сделал несколько шагов и вновь оказался на покинутой тропе.

— Обойди, как и следует делать впредь, или будешь наказан.

Силуэт ведьмы показался в свете луны и «мохнатая» фигура пошла на свет золотых листьев, игнорируя собственное правило не сходить с тропы. Впрочем, после неё не оставалось следов на песке и дело было не в магии, а в лёгкости существа, что скрывалось за ленточной хламидой и самих лентах, непринуждённо заметающих след.

К тому времени, когда я обошёл каменный сад, она уже заняла место за диковинной прялкой. По левую руку от нас тянулись бумажные стены внутренних помещений, вдоль которых, отмечая стены и минуя входы, стояли растенья бонсай.

Прялка начиналась с чаши, сложенные в неё листья вечно горящих деревьев, на моих глазах разминались ступкой, а затем их золотистый сок капал с неё на закреплённый снизу моток нитей. В этом едва тлеющем свете маленькая головка ведьмы казалась ещё меньше на фоне одетого на её тело костюма.

— Ты ведь Миалока, верно?

Ведьма зашипела и плюнула в чашу. Когда она повернула лицо, я понял, что южанка красива:

— Я та, кто пытается научить тебя плести паутину в обмен на золотые нити. А теперь ты приходишь сюда и заявляешь, что не помнишь простейших правил!

— Камень под затылком оказался сильнее моей памяти. Но остальным не стоит об этом знать.

— Всё так плохо? — Неожиданно она выбросила в мою сторону руку полную серебряной пыли. Я дёрнулся, едва не вывалился из-под навеса и чихнул. Средство, отгоняющее духов и демонов!

Отряхнув руки Миалока вздохнула:

— Целая горсть серебряной пыли, а он просто чихнул. Столько денег коту под хвост. Неужели и впрямь память потерял?

Я повернулся и показал ей выбритый затылок:

— Волосы жалко. Выбрили целый клок, а тебя вообще не помню. Аккуратно расспросил служанку и узнал имена всех вокруг. Расскажешь, чем мы тут занимались?

Я врал и врал как мог правдоподобно. Южане любили прямоту, но я боялся, что моё поведение и мимика выдадут меня с головой. Ведь она знала наследника и сразу почуяла неладное, иначе не стала бы тратить серебряную пыль и устраивать эту проверку.

— Снимай обувь. Тебя она больше не понадобиться. Сегодня ты пойдёшь в комнату шипов и сидя в ней будешь возвращать себе память.

Я послушно снял гэта и остался босым.

— Вход за моей спиной под колючей лозой. Ты должен принять боль и впустить в себя шипы Са’Ши, а затем уйти из тела, покинуть его, как покидал уже не единожды. Я покажу тебе, но сделаю лишь раз. Следуй.

Она поднялась и нахохлившейся вороной пошла в указанном направлении. Мне же ничего не оставалось кроме как идти за ней следом.

Комната шипов оказалась обычным квадратным помещением со стенами из непромокаемой бумаги. При желании можно было вырваться наружу, попросту пробив их руками или собственным телом. Единственным предметом, что находился здесь, было странное древоподобное образование из переплетённых, покрытых шипами лоз. Из его «ствола» на меня смотрело тёмное дупло и шипы в нём казались зубами.

Обойдя по очереди каждый из опорных столбов комнаты, ведьма разожгла фонари, а затем взглянула на меня и сказала:

— Помни, ты уже проходил это испытание. То, что ты должен сделать, тебе по силам. Нужно лишь принять эту мысль и впустить в себя, чтобы всё получилось.

Она не знала, что я бывший глава рода Вар’Кай. А значит не знала и о том, что у нас есть похожее испытание. Мы впускаем в своё тело холод, чтобы он вытеснил прочие ощущения вместе с болью. Глядя на покрытое шипами гнездо, я надеялся, что моя внучка успела отринуть боль от ожогов перед ужасающей смертью.

Ведьма закатала рукав и протянула руку. На пол полилась кровь. Острые шипы мгновенно разодрали кожу и мясо. Но южанка не изменилась в лице, а когда рука вошла в гнездо по локоть, рассмеялась и закатила глаза:

— Ты проделывал это быстрее меня Нахритахай, хотя по первости визжал как девчонка.

Следом произошло то, чего я никак не ожидал. Мне отвесили затрещину. Такую звонкую и сильную, что мотнулась голова. Но ведьма стояла в нескольких метрах и не сдвигалась с места, так что она никак не могла это проделать.

Или всё же... могла?

Миалока вытащила руку вместе со свисающими с неё лоскутами кожи. Встряхнула конечностью с такой силой, что ленты издали хлопающий звук, а затем поправила израненной секунду назад рукой волосы. На ней не было ни крови, ни ран. Всё исчезло. Лишь кровь на полу и блеск багровых шипов напоминали о том, что это была не иллюзия.

— Если не сможешь отринуть боль, истечёшь кровью. Если выйдешь отсюда, не пройдя перерождение болью, больше не будешь учиться. Я получила уже достаточно золотых нитей пока вожусь тут с тобой. Забери свою боль, она твоя по праву и используй её, чтобы выполнить действие. А когда используешь, возвращай руку. Боли больше не будет. Ведь ты её потратишь с концами.

Она вышла из комнаты и затворила за собой сёдзи, дверь, чьей основой была плотная бумага, с каркасом из древесины. Она мало чем отличалась от стен, за тем исключением, что скользила в специальном пазу.

С уходом ведьмы стало казаться, что из комнаты больше нет выхода.

Я стоял и смотрел на гнездо. Конечно, оно не было свито из обычных растений. Здесь поработала магия, ведовство. Но испытание было куда интересней, чем мне казалось минуту назад. Возможно, мальчишку бы эта техника впечатлила, но не меня, потому что я уже видел подобное. Как-то раз, в бою, один из южан с рассечённой смертельной раной грудиной, пошатнувшись, исцелил свою рану, нанеся в ответ страшный удар. В тот раз мне повезло, что этот удар снёс меня с обрыва прямо в горную реку, поболтавшись в которой я выжил. Но урок был высечен в моей памяти и остался со мной до сих пор. А теперь, уже после собственной смерти, я получил шанс приобщиться к подобному таинству. Обернуть рану силой, а боль ударом. Исцелиться, повергнув противника.

Даже покрасневшая и горящая от удара ведьмы щека, не могла остановить улыбку, что тронула мои губы.

Я не верил, что мальчишка уже проходил это испытание. Скорее хитрая ведьма сказала наследнику об этом, чтобы увеличить его шансы, даже не подозревая, кто именно находиться в теле подростка.

Я отпустил рукоять меча, ставшую скользкой от моей хватки. Шагнул к переплетению ветвей и запустил руку в гнездо.

Боль затопила сознание мальчика, инстинкт дёрнул мышцы обратно, а моё сознание обратилось к силе рода, заставляя глаза полыхнуть голубым. Но я сдержался.

Рука продолжила движение, брызнула первая кровь, а глаза потухли. Отказ от родной силы пошатнул меня. В глазах потемнело. Когда рука вошла по локоть в кровавые заросли, я ничего не видел от боли и обратился к медитации. Стандартной практике, способной не только восстановить силы, но и перенести фокус сознания на объект за пределами взгляда.

Этим объектом, стала ведьма.

Никогда раньше я не использовал медитацию для нанесения удара и внезапно понял, что это считалась невозможным не по причине нематериальности духа, а по причине отсутствия боли. Именно страдание, доведённое до пиковой точки, стало решающим фактором. Слишком выбитый из равновесия и одновременно сконцентрированный, я махнул свободной рукой, так, словно это имело значение.

Мне казалось, что в движение пришли титанические массы энергии. Что ведьма, сидящая за своей прялкой, будет сбита с ног, но ожидания оказались пустыми. Моих сил не хватило.

Удар вышел смазанным и не точным. Слабым словно толчок ребёнка и пришёлся он на чашу, в которой лежала ступка и остатки сияющих листьев. Успех оказался неожиданным и быстрым. Деревянная чаша упала и вместе с ней упал я.

Хватая ртом воздух, задыхаясь от шока, я дрожал как осиновый лист пока тело мальца сотрясалось в ужасных конвульсиях.

Кажется, я всё же потерял сознание. А когда очнулся, оказался на улице, на песке каменного сада, под огромной и светлой луной:

— Сегодня ты сделал первый шаг в освоении техники призрака. Забавно, но даже твой отец не смог его усвоить. После Гора от гнезда оставался лишь пепел.

Ведьма соврала. Раны никуда не делись. Рука болела, а покрывающие её бинты жутко воняли мазью и были покрыты кровавыми пятнами.

***

— Ты стоишь в неправильной стойке.

— Да сэнсей.

Мастер серебряного меча приподнял одну бровь:

— Стукнувшись головой о камень, ты узрел новую технику?

Я сместился, отчего моя поза стала ещё неуклюжей:

— Нет сэнсей, я просто не помню.

Акиру нахмурился:

— Не помнишь стойку, в которой учишься сражаться уже несколько лет?

Он неряшливо взмахнул мечом, но даже от такого удара я не смог уйти и упал на задницу. Акиру нахмурился ещё сильней:

— Са’Ши-кун, если ты не престанешь валять дурака, я и в самом деле начну учить тебя заново. И начнём мы с опорных столбов, а не стойки.

Я встал и поклонился с максимально возможным уважением:

— Я бы не стал шутить такими вещами и врать своему сэнсею. Камень что-то сделал со мной, я не помню... как мы учились.

Акиру ещё раз ударил. В этот раз выверенно и чётко, без жалости к своему ученику. И этот удар распластал меня на камнях, по голове покатилась кровь. Жестокая сечка на лбу заливала лицо красной кровью.

— Твой отец не обрадуется твоим ранам.

Моя рука после урока у ведьмы всё ещё исходила кровью под бинтами и ужасно чесалась, заодно жутко воняя мазью. Я освоил призрачный удар на половину и несмотря на радость ведьмы, был далеко не в духе.

Ведь я не справился, не смог заживить свои раны.

Акиру мне не поверил. Он поволок меня к целителям, где мне не только наложили повязку, но и расспросили о потере памяти. Я врал как мог и в конце концов старик-врачеватель покачал головой:

— Я слышал о таком, но никогда не сталкивался.

С этого дня началась работа на износ. Сэнсей показывал, а я делал. Ведьма показывала, а я делал. Оба радовались моим успехам, сетуя на то, что я не был таким же сосредоточенным учеником раньше.

Я бегал по опорным столбам и учился жонглировать на ходу. Новое тело слушалось плохо и тренировки были прекрасной возможностью это исправить. Я настоящий, возможно мог бы убить своего сэнсея в годы своей молодости, ведь мои-то знания никуда не делись. А мечником я был отменным. Но я не показывал им своих знаний. Даже техника меча длинного шага, наиболее популярная в роду Вар’Кай не могла быть известна мальцу, а значит если я её использую... у окружающих возникнут вопросы.

На которые, у меня попросту нет достойных ответов.

Глава 4. Кровь лишает жалости

Месть — это блюдо, которое подают холодным. Я желал смерти Гору и всему роду Саминай, но не мог просто оголить вакидзаси и перебить их всех. У мальца просто не хватит сил. Но нахождение рядом с ними сводило меня с ума. Убийцы и выродки улыбались мне ежедневно, называли меня господином и сыном, обнимали меня, тренировали меня, кормили и охраняли.

Убийцы моего рода!!!

Вакидзаси вскрыл козлоногас поражающей скоростью. Один длинный шаг с порывом холодного ветра, один скошенный удар снизу вверх прямо из ножен и труп сатира выбросил в небеса фонтан крови. Ещё до того, как тело зверолюда упало, я бросился дальше.

Первый убитый был выше меня в два раза и втрое крупнее. Остальные, глодающие половину оленя на залитых кровью и выпирающих из земли корнях, были меньше. Закрученные назад рога выдавали в них самцов, а отливающая тёмной синевой шерсть, покрытая ритуальной охрой, сама собой говорила о клане.

Подобных тварей существовало немало под сенью горящего леса. И сегодня я сбежал от охраны, чтобы выместить на них своё сумасшествие.

Яростным криком и наклоном головы встретили меня оба противника. Я знал, что последует дальше. Рывок, куда более мощный чем можно себе представить и удар рогатой башкой, от которого треснут все рёбра.

Но я знал, чего ждать, и с помощью дара взмыл в воздух.

Ядовитые сюрикены со свистом покинули пояс, опускаясь на мохнатые спины тех, кто дерзнул броситься в бой. Сделав сальто, я врезался в ствол дерева, но не упал и не ударился, а вонзил в кору вакидзаси и упёрся согнутыми ногами. Холодный ветер Вар’Кай делал мои движения мягкими, а ловкость кошачьей.

Задрав голову, я выгнулся, позволив одной руке свободно болтаться. Сатиры внизу не понимая куда я делся и умирали от попавшего в кровь яда. Через десяток секунд оба повалились на землю и умерли среди тех же корней, где ели оленя.

Я спустился вниз чёрной тенью, мелькнувшей в лунном и золотом цветах. Мои одежды были одеждами убийцы. Чёрные бинты и просторный капюшон. Измазанное углем лицо и вставшие колом от вмазанной в них глины, рыжие волосы.

Когда Гор узнает, что я сбежал, головы полетят с плеч охранников и воинов его дома. А узнает он обязательно, я об этом уже позаботился. Пусть кровопийца пьёт кровь собственного дома, а я с радостью посмотрю, как она прольётся.

Достав из тел сюрикены и убрав их за пояс, я подумал, что эта вылазка была нужна мне как воздух. Почувствовать себя быстрым, молодым и сильным. Кайф от первых тренировок в молодом теле уже приелся, а кошмары горящего дома снились мне всё чаще.

Кровь сатиров их смыла, и я чувствовал, как терзающий душу холод от меня отпускает.

Всё изменилось, когда я подошёл к жертве сатиров. То, что я принял за загнанную и убитую дичь оказалось лекуром, ездовым родственником оленей, разводимых одним из младших домов. На земле лежали седельные сумки, залитые кровью и покрытые различными женскими безделушками-амулетами.

Сатиры загнали не оленя, а человека.

Я был не бог весть каким следопытом и нарвался на них по большей части случайно. Уходил в чащу, стремясь пройти такое расстояние, чтобы точно не вернуться к утру. Идея была сумасбродной, но мне нужно было выместить на ком-то или чём-то, накопленную за месяцы пребывания в особняке, ярость.

Теперь, когда холод перестал рваться наружу, я не мог уйти. В траве остались следы волочения.

Я бросился в погоню, не позволяя себе сомневаться. Тот, кто сидел на убитом лекуре мог быть ещё жив и точно не принадлежал к семье Саминай. Потому что я, как бывший глава довольно крупного рода, прекрасно знал геральдику и отличительные черты десятка семей.

И род Акунари, объезжающий этих самых лекуров, не имел ничего общего с покорителями огня.

Попросив свой дар о помощи, я взбежал по поваленному стволу дерева и взвился в новом прыжке. С ветки на ветку бросал меня стиль обезьяны, а хладный ветер подхватывал и толкал, корректируя каждый прыжок.

Те, кто уходил по земле, не имели шансов исчезнуть.

Золотое сияние горящего леса демаскировало меня. Его свет был слабым и рассеянным, внизу, у корней, царил полумрак. Но здесь, среди ветвей, я был чёрной блохой, скачущей с ветки на ветку.

Впрочем, людоеды и язычники, живущие в чащах дикого леса, не поднимали головы. Он стремились утащить свою ношу в стойбище до восхода.

Всё изменилось, когда я услышал среди деревьев девичий крик. Размеренным прыжкам настал конец, чёрным коршуном я скатился в траву и стелясь по земле рванулся на звук. В моей левой руке блеснул танто, совсем короткий клинок, почти нож, резал глотки с той же лёгкостью, что вакидзаси. Его старший брат, остался на поясе, стеречь побелевшие от напряжения пальцы, сжимающие оплетённую кожей рукоять, свистящего при ударах меча.

Сатиров было восемь. Причём догони я отряд несколькими минутами раньше и всё бы обошлось куда меньшими проблемами. Как оказалось два отряда шли параллельным курсом и их остановка в небольшой прогалине между стволами деревьев, была вызвана встречей.

Трава здесь была высокой, я не видел их ношу, но слышал.

Раздался ещё один крик и звук удара. Затем возня и всхлипы. Кому-то заткнули рот кляпом и судя по приглушённому вскрику затянули веревки. Грубый мужской голос выругался и ему ответил грубый язык сатиров, почти лошадиные, неразборчивые всхрапывания. А потом раздался ещё один звук.

Такой, с каким мясник обрушивает тесак на лежащую перед ним тушу. Затем еще и ещё, ужасный стон прервался. Кто бы ни ругался там, в прогалине, сокрытый от меня травой, он умер забитый напрочь одним из грубых тесаков, что носили с собой козлоногие.

Молодое тело — это всегда горячая кровь, бегущая по выносливым мышцам. Я взрослый, никогда бы не испытал тех же эмоций, что испытал в теле подростка семьи Саминай. Тугой ком обиды подкатил к моему горлу от мысли, что чудища убили в зарослях ни в чём не повинного человека, а то, что среди пленников всё ещё есть люди, толкнуло меня на атаку.

Я напал на сатиров подобно северным волкам. Заходя по кругу и отрезая наиболее удалённых. Первый умер почти без шума. Я пробежал мимо, подпрыгнув и срезав его голову с плеч ударом своего вакидзаси.

Следующий получил по нижним конечностям, провалился в траву и поймал виском остриё танто. Для этого мне пришлось развернуться, в руках подростка недоставало силы, но сжатый обратным хватом клинок, ударивший с разворота, без труда проломил висок твари. Копьё в его руках при падении, обо что-то звякнуло и привлекло внимание остальных, уже сделавших первые шаги прочь от прогалины и высокой травы. Через несколько секунд третий сатир поймал шеей сюрикен и захрипев заметался, но меня уже не было рядом.

Четвёртый, раздвинул траву собственным телом в направлении хрипящего родича и попытался понять, что происходит. Он получил удар, рассёкший его бедро, и едва не достал меня тесаком, ударившим вертикально.

Дар рода Вар’Кай ласкал своего последнего родича. Налетевший откуда ни возьмись, ледяной ветер, шуршал и колыхал траву превращая её в волнистое море. Я улыбался и мои глаза полыхали голубым пламенем.

Я видел их отблеск в глазах яростных жертв.

Чёрной тенью скользя среди травы я чувствовал, как горят уставшие мышцы. Ноги подводили меня. Ноги — это то, что кормит любого волка, но в роду Симинай они были куда как слабее.

Их осталось четверо. Сбившихся спина к спине по центру прогалины. Вытоптанная копытами трава не позволяла сблизиться и нанести удар из засады. Техника длинного шага стала не эффективна и добив раненных, я достал из трупа убивший его сюрикен.

Они не побежали и не сдались. Не молили меня о пощаде и не ругались. Сатиры, мерзкие людоеды и выродки, были хорошими воинами. Окажись на моём месте кто-то другой, не тренированный с девства и не имеющий за спиной опыт сотни схваток, с даром Вар’Кай в самом сердце, быть бы ему хладным трупом на этой поляне.

Время играло мне на руку. Пленники были брошены среди травы и возились кто где. А сатиры, всхрапывая словно лошади, что-то говорили друг другу и всматривались в блуждающее море травы.

Я кинул сюрикены одновременно и дважды попал. Но удача на этом закончилась. Один из них, вонзившись в шею сатира, каким-то чудом не задел ничего важного и позволил ему метнуть копьё. Я не знаю каким острым взглядом нужно обладать, чтобы вычислить меня в этой траве по броску, но ему удалось.

Укрывающие меня растения сыграли со мной злую шутку. А преимущество обернулось ранением.

Наконечник ударил неожиданно и больно. Разодрал плечо и часть груди, заставил выронить танто, мгновенно потерянный в траве под ногами. Я продолжил движение, прекрасно понимая, что поражение не за горами. Рана лишит меня сил и скорости, а значит самым мудрым решением будет уйти. Затеряться среди деревьев и бросить людей на поживу чудовищам.

Никакого благородства, лишь голый расчёт.

Я слышал за спиной топот. Кто-то шёл по моему следу, кровь и смятая трава вели их, и я понял, что уйти не получится. Собьют с ног, втопчут в землю и переломают все кости, чтобы начать ритуальное пожирание в тот момент, когда я буду живым.

Так они заберут мою силу.

Я знал, что в остатке против меня трое. В четвёртого я хорошо попал. Кровь била струёй, а значит он уже слабеет и умрёт в ближайшее время. С такой кровопотерей особо не повоюешь. Но вот те, что идут за мной, полны сил, в то время как я теряю их с каждой секундой.

Решение созрело за секунды.

Я остановился, дыша как загнанная лошадь развернулся и наклонился. Вакидзаси с шелестом вошёл в ножны, а с моих губ сорвался стон, когда усилием воли я отвёл раненную руку назад, придерживая ей ножны. Техника смертельного удара Вар’Кай, она же техника длинного шага, позволяла нанести стремительный, рассекающий удар, от которого было практически невозможно увернуться. Противнику казалось, что согнутый воин не способен на дистанционный удар, но подшаг и толчок ногами, решали вопрос дистанции, неожиданно её сокращая. Свёрнутый и согнутый корпус разворачивался, придавая мечу энергию от самых ног.

Так случалось прежде... и так случилось сейчас.

Он вырвался из зарослей увидев меня в последний миг. Сверкнул клинок, и краткий миг нашего схождения оставил меня на ногах, а его тело сделав по инерции несколько шагов свалилось на землю. Жалобный, почти детский крик возвестил о том, что враг ещё жив. Клинок вспорол незащищённое брюхо, зацепил кончиком позвоночник отдавшись в руке скрежетом кости и подрубил лёгкое.

Я едва удержал меч в руке, но точно знал, что сатир кишок не удержит. Сдохнет, вывалив их на землю и блея, как и подобает барану.

Улыбку с моего лица стёр мощный удар.

Он пришёл сбоку, в и без того раненную руку. Сломал её вместе с рёбрами и отбросил наследника Саминай на несколько метров. Откуда пришёл следующий удар я не видел. Над лицом мелькнуло копыто и из уст помимо моей воли вырвался крик. Что-то узкое вошло в ногу и раздробило бедро, потом мазнуло по рёбрам. Попробовал закрыться рукой, но досталось и ей. Меня терзали несколько ударов сердца, прежде чем я втянул в себя воздух и обернул свою боль против врагов.

Я увидел себя со стороны и сжал невидимыми руками обоих чудовищ. Вздёрнув в воздух и зажав, давил, прижав друг к другу, пока моя астральная воля не размозжила их кости. В этот раз, я понял, что делать. И мои раны, стали их ранами.

Приём школы призрака, тот самый, которому меня упорно учила ведьма, наконец-то сработал как надо.

Перемешанные в единое кровавое месиво туши рухнули на меня сверху заставив издать ещё один стон. У меня наконец получилось. Техника призрачной руки схлопнула раны, но не вернула мне силы. Каждая мышца моего тела дрожала от напряжения. Этот бой на пределе моих возможностей едва не обернулся ужасной катастрофой.

От одной только мысли, что месть над Саминай могла не свершиться из-за подобной глупости, моё сердце пропускало удар.

Залитый и пропитанный кровью с ног до головы, я выполз из-под трупов в тот миг, когда с небес рванулся дождь. Ливень стал неожиданным облегчением и отыскав в траве вакидзаси, я опёрся на него и встал на дрожащие ноги.

Стоны в траве, напомнили мне о спасённых, но я ещё некоторое время стоял, подставив лицо освежающим каплям.

Глава 5. Трое из леса

Первым мне попался седой мужчина, на первый взгляд оттоптавший не менее пяти десятков зим. Его ступни были привязаны к локтям, во рту торчал кляп, прижатый обмотанной вокруг головы тряпкой, а тело выгнуто. Разрезав путы, я упал на задницу, а он со стоном раскинул затёкшие руки и ноги.

Где-то поблизости могли находиться соплеменники козлоногих, но сражаться просто не было сил. Как, впрочем, и просто идти.

Седой тем временем перевернулся, размотал тряпку и вытащил кляп, заняв сидячее положение. Увидев меня, он протёр лицо и нахмурился. Посмотрел на лежащий под моей рукой вакидзаси, ошмётки размытой крови и рваную одежду на месте исцелённых ранений, а затем встал, отвесил поклон и сказал, повышая голос, чтобы перекрыть шуршание ливня:

— Я Ордо Акунари из рода Акунари господин. Кем бы вы ни были, я благодарю вас за помощь. Вы ведь прогнали сатиров?

Заставив себя подняться, я вытянул руки по швам и отвесил ответный поклон:

— Са’Ши из дома Саминай, приветствует вас в вечно горящем лесу. Сатиры убиты, но я не знаю бродят ли по округе другие воины их клана. Прошу вас, я очень устал, а нам нужно торопиться. Помогите освободить остальных.

Будто в подтверждение моих слов откуда-то слева раздался женский стон, прибитый дождём:

— О великие семьи! Госпожа Ики!

Ордо, будто только теперь вспомнив о своих спутниках, бросился на звук, а я поплёлся искать танто. К моему удивлению, потерянный в бою клинок нашёлся достаточно быстро. Просто отлетел с вытоптанной тропы в сторону и застрял в траве, откуда я его без труда выудил.

После боя не осталось эмоций, только отупение. Голова была пустой словно барабан. Хотелось быстрее вернуться, но я ушёл слишком далеко в чащу чтобы желанное, быстрое возвращение, было реально.

— Са’Ши-сама! Где вы?

Ливень немного утих и шагнув на вытоптанный центр прогалины я попросил:

— Ведите себя тише Ордо-сан, второго боя мне не выдержать.

Их было трое. Девушка чуть старше Са’Ши, седовласый Ордо и парень лет тридцати, избитый так сильно, что Ордо приходилось его поддерживать, чтобы тот не упал. Заметив мой взгляд седовласый сказал: — Мы представляем семью Акунари и двигались по краю вечно горящего леса с прошением к роду вашей матери. Госпожа, которую вы спасли, носит имя Ики Акунари.

Ики поставила руки по швам, отвесила поклон и согнувшись горячо сказала:

— Жизнь свела нас в ужасные минуты Са’Ши-сама, но вы великий воин. Ваш клинок озарил эту тёмную ночь солнечным светом и теперь сказители нашего рода будут прославлять ваше имя.

Я улыбнулся:

— Очень поэтично госпожа Ики. Но прошу вас, идёмте. Сатиры могут вернуться в любую минуту.

Она растерялась от этой моей улыбки, а я вдруг с удивлением понял, что холодный ветер, налетевший на лесную прогалину, не был связан с даром рода Вар’Кай. Мой дар подарил мне ловкость и лёгкость движения, но не ветер, превративший заросли в шумящее море. Это сделала Ики. Ведь род Акунари был в родстве с самим ветром.

***

Висельники раскачивались на ветру. Десятки мертвецов под скупым дождём и грозовым небом, на фоне мрачной громады поместья. Мой псевдоотец, Гор Саминай, вернувшись из столицы казнил всех сторожей, допустивших мою вылазку ночью.

Теперь они раскачивались на ветру и верёвки на весельных столбах скрипели, привлекая воронов и рассказывая страшные байки о вываленных и посиневших языках, висящих на них людей.

Как это всегда бывает в непогоду, вечно горящий лес утратил своё сияние, а вместе с ними и шерсть огнегривов стала тусклой и мокрой. На обратном пути нас нашёл поисковый отряд, состоящий из егерей, гончих, воинов буси и самураев, прочёсывающих лес в поисках сбежавшего из поместья наследника.

Ики теперь шла рядом с моим огнегривом ибо этот зверь не мог взять на спину чужака. Девчонка была привлекательной, соплячка немногим старше мальчишки Са’Ши, лет восемнадцать на вид, но держалась достойно. Я знал её род, Вар’Кай были связаны с ним торговлей и дальними, родственными связями.

Впрочем, Акунари не пришли к нам на помощь в час великой нужды и предпочли забыть клятвы в обмен на жизнь. Все младшие дома боялись. Будет иронично, когда я, последний из рода Вар’Кай, вскрою глотку старика Гора руками его же наследника.

Даймё Гор не встретил нас на въезде в поместье. Нас вообще никто не встречал кроме висельников, хотя и отец и мать Са’Ши были в поместье. Вернулись из столицы с утра, как и предполагалось, но лишь затем, чтобы увидеть исчезновение сына.

Я позволил себе смешок, и он не укрылся от наставника, который ехал от меня по левую руку:

— Чему ты радуешься Са’Ши-сама? Каждый из этих бойцов тренировался под моим началом, у них остались семьи и дети. Они принимали пищу вместе с тобой за общим столом во время праздников и охраняли тебя, когда ты был слишком мал, чтобы защищать себя самостоятельно.

Я фыркнул и обратился к нему без подобающего уважения:

— Забавно не правда ли? Подросток сбегает из отчего дома, но вместо того, чтобы наказать его, даймё лишает многие семьи отцов, мужей, сыновей и братьев. В чём же здесь справедливость сэнсей Акиру? Он ведь мог их выпороть или наказать другим образом, но вместо этого просто убил ради того, чтобы лишний раз напугать и держать остальных в страхе. Ради собственной власти.

Я говорил достаточно громко, чтобы самураи окружающие нас всё прекрасно слышали. Скрываясь за масками диковинных зверей, разряженные в доспехи, они и сами были безжалостными убийцами. Но понятия о чести им были не чужды, по крайней мере внутри семьи. К тому же все они понимали, что Гор не вечен, а я наследник и их будущий господин.

Моей задачей было посеять в их сердцах зёрна сомнений. Гор был безжалостным и суровым господином. Многие были связаны с ним пролитой кровью или сами лишились родных его беспощадной рукой.

Процессия въехала под арку ворот и ко мне подбежал чашник Миси:

— Са’Ши-сама! Вы не ранены? — Он перехватил поводья огнегрива, отчего тот беззлобно фыркнул. — Ваш отец ждёт вас в зале размышлений. Ступайте к нему немедленно.

Я улыбнулся и спрыгнул со спины зверя:

— Конечно Миси, только заберу кое-что.

Мои мышцы больше не тряслись от перенапряжения, но пусть и тренированные руки семнадцатилетнего подростка, были слишком слабы чтобы тащить в одной из них сразу восемь отрубленных голов. Я взял с сатиров трофеи и теперь нёс их через двор закинув на спину, позволяя всем и каждому разглядеть свою ношу.

А посмотреть на неё собралось всё поместье. Люди стояли на балкончиках и проходах, останавливались во время работы во дворе. Все, от обычных уборщиков до воинов. На подходе к входу в центральный корпус поместья, охраняющие его буси расступились и ударили кулаками по груди, поздравляя меня с пролитой кровью.

Со стороны я наверняка выглядел ужасно. Окровавленные дыры в одежде, чёрная обмотка подобающая лазутчику, но не сыну великого рода, мокрый словно мышь, с чёрными кругами под глазами от не смытой дождём сажи. Чёрные «слёзы» этой сажи до сих пор текли по моим щекам, делая мой вид угрожающим.

Люди шептались, когда я проходил мимо и, кажется, кто-то из них даже нарёк меня демоном.

Поднявшись по ступеням, я прошёл длинным коридором и вошёл в зал размышлений. Отец наследника медитировал перед алтарём предков, он никогда не видел меня таким как сейчас. Заблуждался, получая лишь трепещущие повиновение от собственного ребёнка. Но сегодня я должен был сломать этот образ и не только чтобы вызвать в нём уважение, но и затем, чтобы ещё раз подточить его власть.

Зал размышлений любил тишину, но я шёл по нему совершенно не скрадывая шаги. Непочтительно и дерзко, заявляя о своём присутствии. По тому как вздрогнула спина отца я понял, что огонь в его душе, сила и символ рода, протестую против подобного отношения.

Он нарочито медленно стал подниматься, но до того, как он повернулся обрушить свой гнев я бросил вперёд связку голов, и она приземлилась от него по левую руку, заставляя обратить на себя внимание. Он так и не повернулся, обдумывая свой следующий шаг, а я подошёл и сел рядом с ним, выдав всего одну фразу, прежде чем закрыть глаза и погрузиться в медитацию.

— Нас перестанут бояться и уважать, если дороги через священный лес будут не безопасны.

Я чувствовал на себе его взгляд. Этот миг был решающим. Он решал, что со мной делать. Молчаливый хищник, опасный и способный уничтожить меня одним щелчком пальцев. При этом даймё Гор был умён и внимателен. Он увидел разорванную и потрёпанную одежду, приметил остатки маскировки, грязь и багровый оттенок от пропитавшей одежду застарелой крови. Отметил он и ногти, под которые так же набилась кровь.

Шагая тихо, как и подобает в подобном месте, он не сказал и слова, а просто вышел вон. А я, снова позволил себе улыбку. Я бы поступил на его месте так же. Сначала узнал, что происходит, а потом решал, что делать. Гор Саминай, гроза и ужас младших домов, один из самых влиятельных дайме императора, тоже был предсказуем. Как жаль, что я не столкнулся с ним во времена своего правления родом Вар’Кай.

Я вышел из зала размышлений через час и мой покой никто не тревожил. Обогнув центральный корпус поднялся в свои покои и обнаружив на кровати свежие вещи, подобранные с учётом попавших к нам гостей, помылся и переоделся. Слуги были учтивы и подготовили даже бочку с горячей водой. Слишком горячей на мой взгляд, но я не был заносчив и не проронил даже слова.

Отмытый, с нанесёнными на тело цветочными маслами и выбритый одним из слуг, я облачился в одежды подобающие моему статусу и позволил заплести волосы в косу, украшенную на конце острой кисточкой. Обычно я носил хвост, но приём гостей подразумевал особый этикет и внешний вид, а кисточка подчёркивала мой статус воина. Причём после сегодняшнего выхода с вязанкой голов козлорогих, никто в этом статусе не усомнится.

Слуги сказали, что меня ждут в общем зале. А из окна я увидел, как на въезде в поместье снимают висельников, заменяя их на столбах цветными флажками. Гор Саминай узнал подробности моих приключений и сменил гнев на милость. Впрочем, это не вернёт верных ему воинов-буси, убитых его же рукой.

Своего я добился, первая капля кровной мести пролита. Сегодня я буду улыбаться и радоваться, но не победе над козлоногими, а смерти Саминайцев, чьи вываленные языки порадовали меня больше, чем победа в бою.

Зал танцев встретил меня накрытыми столами и учтивыми слугами. В сопровождении Баха и Нури, своих защитников, я прошёл за горизонтальный стол и сел рядом со стульями своих фальшивых родителей. Немедленно прозвучал колокольчик и старик Гор, облачённый в золотые одежды, опёрся на посох солнечных змей и поднялся. Разговоры немедленно стихли.

— Мой сын, наследник рода Саминай, со свойственной его возрасту горячностью исчез среди ночи. Моё сердце, как и сердце его матери обливалось кровью от мысли, что с ним могло что-то случиться. Я наказал воинов-буси, нарушивших клятву и не сумевших выполнить свой долг, но этот день не станет днём скорби, ибо мой сын выжил и стал воином!

Посох ударил пяткой по полу и народ одобрительно заворчал. Жалкие рабы воли хозяина, верные тирану во всём уже позабыли об убитых товарищах. Но Гор ещё не закончил.

— Сегодня он вернулся домой и по его лицу катились чёрные слёзы. Вы все это видели. Как меня когда-то нарекли горящим драконом, так и его мы назовём сообразно подвигам. С этого дня Са’Ши, мой наследник, получает своё второе, воинское имя. Теперь он Са’Ши Чёрная Слеза, вестник погибели врагов нашего рода!

Глава 6. Стратег

Мы танцевали, и за нашим танцем следили десятки взглядов. Кулаки Акиру мелькали с невероятной скоростью, он был любителем комбинаций. Прямой, боковой, удар с разворота... мимо моего носа промчалась пятка в тряпичной обмотке, но я не принимал бой и уходил всё дальше и дальше, заманивая наставника в паутину собственных замыслов.

Нужно отдать роду Саминай должное. У них была отличная школа стального и рукопашного боя. Даже я, многоопытный старик, сумел приобрести много нового.

Акиру напирал, но я был в своей стихии. Холод и снег под босыми ногами, должные меня закалить по мнению наставника, не закаляли, а являлись союзниками. Сделав ставку на уклонение, я избежал каждого из ударов и дождался, когда Акиру поймёт безрезультатность своих атак, пошёл по кругу.

— Ты не победишь, если не будешь наносить удары.

Я в ответ рассмеялся:

— А ты не победишь, если не сможешь попасть.

Акиру бросился вперёд, а я подумал, что после памятного пира прошла половина года. Зима входила в силу и чёрные сады стояли без сияющей, золотой листвы, а в родовом доме собирались воины. Гор Саминай созвал сэме и прочих феодалов. Даже дураку было ясно, что он готовиться к крупной битве.

Кулак мазнул по моему лицу. Всё же Акиру был умелым воином и наставником. Но его беда заключалась в отсутствии детальных знаний о других школах. Я изучил его и поймал приёмом хрупкого льда, заманил и затянул, перехватив руку, как делает хрупкий озёрный лёд со ступившим на него человеком.

Акиру охнул, никогда раньше он не терпел от меня поражение, а затем пролетел мимо и врезавшись в натоптанный снег, вскрикнул от боли. Бросок был силён, но ещё сильнее был удар ногой, от которого охнули зрители.

Я отступил и поклонился, смиренно ожидая вердикта. Акиру поднялся, снег под ним пятнали рубиновые дыры упавших капель. Кровь хлестала из сломанного носа, но это не смутило наставника. Он сжал его ладонями и хрустнул вправляя.

— Чистая победа. Бросок и добивающий удар. Но я тебе не учил такому.

Я поклонился ещё раз:

— Знаю сэнсей. В зале знаний, в библиотеке моей матери, хранятся свитки с приёмами других школ, я подчерпнул знания оттуда.

Это было правдой. Свитки и в самом деле существовали. Но знания в них были обрывисты, поданы убогим языком и не менее убогими рисунками. Тот, кто писал их видел приёмы со стороны, но точно не все и сам ими не владел. Впрочем, этих свитков было достаточно, чтобы оправдать мои знания из школы другого дома.

Нас прервал голос лидера дома:

— Этот приём из школы Вар’Кай. Давнего врага нашего рода.

Я не заметил, когда он появился, но судя по последней фразе, гор видел мою работу. Я поклонился псевдоотцу и сказал:

— Да отец, это приём Вар’Кай, я нашёл его эффективным против бесконечных и напористых атак сэнсея.

Гор улыбнулся:

— Меня поражает как ты прорвался через косноязычее записанных в этих свитках текстов. Но оставим эту тему. Иди за мной. Я хочу пообщаться с сыном.

Я поклонился сэнсею и подхватив лежащее на краю площадки оружие пошёл за Гором. Неспешным шагом он шёл в сторону главного двора владения и говорил, ни капли не смущённый тем, что я иду за ним босиком.

— Ты был прав сын мой, когда принёс мне головы врагов рода и сказал, что нас перестанут бояться и уважать. До конца лета было совершено четырнадцать нападений. На краю и в самом горящем лесу.

Я ничего не знал об этих нападениях, но всё равно спросил:

— Поэтому ты созвал сэмё, басин и данов? Поэтому из столичной резиденции прибыли хатамото?

— Моя личная гвардия, хатамото, будет защищать наш родовой дом, в то время как вассалы уйдут с тобой.

Я искренне удивился:

— Но куда отец? Нападения случались и раньше. Всегда хватало простых егерей.

— Один-два за год. Каким-нибудь одним кланом козлорогих, выбитых из западных лесов конкурентами. Число нападений выросло на порядок, а число кланов, участвующих в этих нападения равно восьми.

Догадка сорвалась моего языка:

— Кланы объединились.

Гор кивнул:

— Это правда. А нам принадлежат территории богатые дичью и ресурсами. Цветы и растения, произрастающие в чёрных садах вечно горящего леса, приносят нам баснословную прибыль и ежегодно поставляются в западные королевства для местных алхимиков. Шкуры диковинных зверей, рождённых в силе упавшего с небес камня и тракты, за проход по которым мы берём малую, но постоянную плату... всё это теперь под угрозой. Как и рисовые поля, по другую сторону леса.

Я нахмурился:

— Но почему зимой отец? Зимой шерсть огнегривов теряет своё сияние, а они сами впадают в спячку. Наш родовой дар становится слабее на холоде. Или войско будет ждать потепления?

— Ты прав мой сын. Дар становится слабее. Но он не исчезает вовсе. Разведённый костёр без проблем горит на снегу, помни об этом. Твоё пламя тоже скоро разгорится, да так быстро, что не успеешь и охнуть. Мой дар пробудился в шестнадцать зим, а тебе уже семнадцать. Вот-вот ты войдёшь в свою силу и возможно сделаешь это прямо во время похода.

Гор Саминай провёл меня через двор, по холодным ступеням внешней стены и встав над вратами протянул руку:

— А вот и ответ на твой вопрос о наших зверях. Огнегривы спят, но спасённая тобой дочь рода Акунари, Ика, стала главой своего дома два месяца назад, когда её родители погибли от мора.

Пространство перед поместьем звучало голосами ездовых оленей, лекуров. Несколько сотен этих прекрасных зверей паслись на окраине леса.

— Я заключил с ней сделку. Выкупил всех годных для битвы зверей, в обмен на защиту и золото. Причём каждый из них, уцелев, будет возвращён обратно за ту же цену.

— Она не смогла тебе отказать.

Гор кивнул, довольный, словно объевшийся сметаны кот:

— Мой сын спас ей жизнь.

Мне захотелось придушить выродка. Стиснуть пальцы на его морщинистой шее, а затем сбросить вниз, но тогда меня поднимут на мечи его верные самураи. Кодекс заставит их отомстить.

Но я справился с собственной яростью и внешне оставаясь спокойным, спросил:

— Ты отправишь меня вместе с войском?

Гор улыбнулся:

— Но ведь ты изучал не только боевые искусства, но и трактат о столетней войне. Я не отправляю тебя вместе с войском. Это оно пойдёт за тобой. Ты возглавишь наш род в войне с козлоногими. Оттесни их кланы от вечно горящего леса. Спали лесные капища и стойбища. А остальных загони поглубже в западные леса, чтобы обезопасить нашу границу на годы вперёд.

Всё что мне оставалось, так это поставить руки по шву и поклониться:

— Мой даймё, твой сын не подведёт тебя.

Гор опустил слабую руку мне на плечо и улыбнулся:

— Ступай сын мой, последние припасы доставят через несколько дней. Тебе нужно познакомиться со своими советниками и впервые примерить доспех самурая.

Я поклонился ещё раз и сбежал по каменной лестнице. Для любого мальчишки доспех самурая был предметом поклонения. Да и для взрослых тоже. Но мой сгорел в родовом доме Вар’Кай.

Вместе с внуками.

***

Четыре главы родственных домов встали во главе феодалов. А я, по сути, мальчишка, должен был верховодить над ними. Но меня это естественно не пугало.

Я никогда не вёл кампаний против сатиров, но знал о них и сталкивался с ними в бою задолго до перерождения в теле мальчишки. Они не имели конницы, если собирались в крупную ватагу атаковали нагло, настоящим быдающим стадом, компенсируя умение численностью и большой физической силой. На севере, там откуда я был родом, их шерсть была белой зимой и коричневой летом, мужские особи были крупнее, и предпочитали зарываться в снег вдоль охотничьих троп и трактов, чтобы возникать перед шокированной жертвой и нанизывать ту на оружие.

Однажды, меня сбили с лошади копьём как раз в такой вот засаде, но тогда я мог открыто использовать свой дар, а зима была холодной и стояла на моей стороне. Я заставил противников дышать стужей, отчего они шатались и валились обратно в снег. После чего ослабленных, зарубила подлетевшая свита.

Сегодня в моём подчинении были не десятки, но сотни всадников. Почти три сотни наездников на лекурах и столько же обычных лошадей. Половина тысячи всадников грозная, но прожорливая сила. В условиях зимы лошади не приспособлены для долгих переходов и военных компаний. У лекуров в этом плане получше, но всё равно придётся использовать пропитанный снадобьями прикорм, чтобы восстанавливать их силы.

Я смотрел на искусную карту наших территорий стоя в окружении лидеров и советников. Западный лес вдавался в вечно горящие рощи клиновидным изгибом и все четырнадцать нападений были в этом, многокилометровом районе. Бросив мельком взгляд на шлем, чья маска изображала лик с одними лишь плачущими глазами, я сказал:

— Вам слово советники. Я хочу услышать ваше мнение о предстоящей компании.

Первым, отвечая на мой красноречивый взор слово взял представитель дома Акунари. Его, Тоти’Шамоши, пухлого и высокого человека с большой булавой на поясе, включили в совет волей отца, оказав младшему дому большую честь. Сейчас, дав ему слово первым я порядком разозлил остальных, являющихся родственниками Саминай.

— Сатиры грубы и тупы. Не используют лестниц и конницы. Нападают дикой оравой. Покажем им пехоту из числа крестьян, пусть атакуют. А сами ударим с двух сторон. Они увязнут в наихудшей части нашего войска, и только затем сцепятся с буси. А дальше... нас больше, зажатые с трёх сторон они разбегутся.

— Больше? — Я приподнял одну бровь. — Откуда у вас такие сведенья?

Тоти’Шамоши потоптался на месте:

— Но их кланы не бывают крупны...

Я кивнул и перебил его:

— Их кланы обычно всего в несколько сотен голов. Но мы не можем рассчитывать, что их будет меньше. Во время летне-осенних нападений, видели, как минимум представителей сразу восьми. Итого больше тысячи воинов о которых мы знаем.

Над картой склонился сэмё Кагатори, близкий вассал и друг Гора:

— У нас пять тысяч пехотинцев и половина тысячи всадников. Даже если сатиров будет вдвое больше, нам незачем мудрить, мы разобьём их в открытом бою. Ваш отец, даймё Гор, понимает это и дал нам ресурсов в избытке. Но наши дома и семьи несут от этого похода убытки. Собрать и содержать такое количество людей, обходиться дорого. Нам незачем затягивать эту компанию. Са’Ши-сама в своей мудрости несомненно всё понимает.

Он отвесил мне лёгкий поклон и отошёл от стола. Я перевёл взгляд на остальных, но им было нечего сказать, они были согласны с последним оратором. Каждый из них не приобретал в этом походе ничего кроме славы. Единственным выгодоприобретателем был дом Саминай, стремящийся обезопасить тракты и отбросить расплодившихся монстров в глубины западного леса.

Если бы не страх перед Гором и его власть, никто из них не полез бы в лес.

— Мы выступаем с рассветом и завтра я озвучу своё решение о том, как мы будем действовать. Идите к своим людям, мне нужно подумать.

Советники и их свита поклонились и вышли. Я стоял над картой опираясь руками на стол. Непривычный молодому телу самурайский доспех тосей-гусоку, созданный из сотен железных и кожаных пластин, покрытых полированным лаком, непривычной тяжестью лёг на плечи. Впрочем, вплетённые в него камни здоровья и силы, делали доспех ценным приобретением. Я точно знал, что над его созданием поработала южная ведьма Миалока. Ведьмачьи знаки покрывали пластины в самых разных местах. И выполнены они были знакомым по её урокам золотом, добываемым из листьев вечно горящего леса.

Благодаря её стараниям я продвинулся очень далеко по призрачному пути. Умел покидать своё тело во время медитаций и подслушивать чужие сны. Научился изготавливать разные виды пыли, отгоняющие духов и демонов. Знал, как очистить себя от проклятья и наговора, распознав их раньше, чем они войдут в полную силу. Имел представление о ядах и противоядиях.

Мог и сам проклинать, но считал эту возможность сомнительной, ибо любое проклятье всегда отражается на своём источнике.

Оставшись в одиночестве, я думал о военных трактатах, прочитанных как за свою жизнь, так и за жизнь наследника. Именно под моим руководством семья Вар’Кай пробилась от небольшой деревеньки некому неизвестного рода, до полноценного дома со своими угодьями и каким-никаким влиянием в столице. Да, мы не входили в императорский совет, но я считал, что такое положение куда как безопасней. Только не учитывал бездарность потомков, и те глупости, из-за которых они отдадут себя смерти.

Моя ненависть не утихла, но закалилась в пламени разума, подобно клинку. Теперь я мечтал не только убить Гора и его жену, руками их же наследника, но и возродить род Вар’Кай, отыскав бастардов и прочих, рождённых в незаконных браках от обычных соитий с безродными.

Наша кровь не могла исчезнуть полностью, а значит где-то продолжают жить Вар’Кай, с помощью которых мой род познает рождение.

От входа в шатёр подул сквозняк и раздался шорох, вход был напротив, так что я просто поднял взгляд. Посетительницей оказалась Ики Акунари, спасённая летом в вечно горящем лесу. Увидев меня, она поклонилась и с лёгкой улыбкой сказала:

— Приветствую старший братик, ты сильно вырос с тех пор, как я видела тебя в первый раз.

Её слова «старший братик» покоробили меня. Я не был ей старшим братом и не состоял в родстве. Подобное обращение было не чем иным как попыткой сближения. Пару секунд я оценивал свой ответ, а затем сказал.

— Я не брат тебе и никогда не называй меня так. В остальном ты права. Я сильно вытянулся и окреп за эти месяцы. Люди моего возраста изменяются быстро, особенно если хорошо едят и тренируются.

Она приняла моё замечание к сведенью и слегка покраснев поклонилась ещё раз:

— Прости Са’Ши-сама. Я не должна была обращаться так фамильярно. Я могу остаться?

Я знал, что от близости с ней не приобрету никакой личной выгоды. Она может возвыситься за мой счёт, а я нет. Близость с дворовыми девками куда как приятней, потому что они тебя не используют. В отличии от аристократок и стоящих за ними семей.

— Останься если желаешь. Здесь есть горячее вино и саке.

Я снова склонился над картой и попытался сосредоточиться, но услышал новый вопрос:

— Я ничего не смыслю в битвах, но, если ты расскажешь о предстоящей, возможно я попаду пальцем в небо, подав стоящих мыслей.

Она предлагала взглянуть на карту глазами дилетанта. А я... не был против.

— Видишь этот конус?

Я очертил пальцем западный лес вдающийся в вечно горящий.

— Дикие территории?

Я поджал губы и кивнул:

— Да, но именно в этом районе происходили все нападения. Мои советники не желают тратить ресурсы. Поход затратное дело. Они хотят закончить всё как можно быстрее, считая, что у нас, большой численный перевес.

Ики склонилась над картой, и я почувствовал запах дорогих масел и благовоний:

— А что думаешь ты?

— Я думаю, что мы понятия не имеем об их численности. А значит советники ошибаются. Думаю, что выгода и жажда потратить поменьше, застилает глаза. Думаю, что кто-то объединил племена козлоногих, если за одно только лето люди видели, как минимум восьмерых самых разных представителей дикарей. Советники считают их тупыми варварами, и возможно они правы. Но тот, кто сумел объединить племена, не может быть тупым. А значит лобовая атака может закончиться ужасной трагедией.

Ики подняла на меня восхищённый взгляд, и я не смог понять сколько в этом взгляде притворства, а сколько реальных эмоций:

— Ты очень умный Са’Ши-сама, и это не лесть, это действительно так. Тоти’Шамоши моего рода, приставленный к тебе в совет, вечно бурчит про деньги и то, как этот поход всех разоряет, но он ни разу не высказывал мыслей, подобных твоим.

Я нахмурился:

— Что ещё говорит Тоти’Шамоши?

Ики замялась и я понял причину её переживаний:

— Говори смело, возможно именно твои слова спасут ему жизнь. Я обещаю никому не говорить и никого не наказывать. Но мне нужно знать, о чём советники думают, когда выходят за стены шатра.

Девушка решилась и жарко зашептала мне на самое ухо:

— Они считают, что твой отец всё это делает к своей выгоде, а платить будут они. Но Тоти знает, что это великая честь, поучаствовать в походе со старшим домом, да ещё и на правах советника и никогда не откажется от подобной участи.

Я кивнул:

— Твой родственник прав. Мой отец это делает чтобы обезопасить чёрные сады вечно горящего леса. Но я думаю даже он мог недооценивать исходящую с запада угрозу. Там дикие земли о которых мы мало что знаем. И то, что мы до сих пор сталкивались с малыми племенами, вовсе не означает, что так будет впредь.

Иви кивнула на карту:

— И что ты намерен делать?

— Этот лес как наконечник копья врезается в наши территории. Я хочу разбить лагерь и укрепить его, подготовив к осаде. Оставить в нём крупные силы, весь обоз и скажем три тысячи мечей и копий. А может быть вообще всю пехоту. А остальными силами пойду с флангов. — Мой палец указал места на карте. — Попытаюсь обнаружить стойбище и когда обнаружу, отдам приказ пехоте к наступлению. Таким образом конные налёты свяжут передвижения наших врагов, а подошедшие воины довершат разгром.

Всё же Ики не была глупа:

— А если стойбищ будет много или оно будет слишком большим?

Я пожал плечами:

— Именно поэтому я и хочу провести разведку конницей выстроив хороший лагерь для её отступления. Если врагов окажется слишком много они отступят в лагерь и попытаются спровоцировать врага на удар на нашей территории и на наших условиях. Если же стойбищ будет много, мы будем двигаться не спеша. Налетать, пуская им кровь и отступать раньше, чем получим серьёзный ущерб. Душа самурая в его мече, но сила всегда таилась в кончике копья и стрелы.

— Это не понравится остальным. Но звучит очень разумно.

Я улыбнулся:

— На их счастье, решают, как вести бои не они, а я. Ступай Ики, девушке твоего положения ни к лицу задерживаться наедине с мужчиной так долго.

Ики поклонилась и вышла, не забыв попрощаться. А я склонился над картой. Что если в конусе западного леса больше нет бараноголовых? Где их искать? Куда они могли уйти на зимовку? В предгорья западного леса?

Всё упиралось в банальное отсутствие информации. Именно поэтому я скатывался в догадки. Мне следовало получить больше информации если я хочу победить.

Окликнув охрану, я отдал приказ:

— Приведите ко мне старшего егеря, для него есть работа.

Егеря не входили в войско. Их задачей оставалась добыча провианта для подконтрольных роду деревень и имений. Но именно их таланты и знания были нужны мне больше мечей и копий.

Глава 7. Совет

Род не поскупился на копьё и лук. Оружие, куда более искусное чем у всех остальных самураев. Ведьмачьи знаки, обереги и письмена, все они значительно усиливали владельца. Я забрал под своё начало больше полусотни лекуров, потому что эти звери были привычны к пересечённой и заснеженной местности и не нуждались в подковах.

Отряд егерей дома Саминай, отправился на охоту.

Егеря не привыкли двигаться верхом, но в случае, если нас заметят, уйти пешком, даже имея снегоступы и лыжи, будет проблематично. Сатиры это полузвери и загонять добычу в лесах для них привычное дело.

Отец с пониманием отнёсся к моей задумке. Пустить егерей на лекурах впереди войска, напрямик через лес, не утруждая себя движением через тракты, показалось ему хорошей идеей. Пока вытянутая змея собранных в кучу воинов вместе с обозом доберётся до края вечно горящего леса, мы успеем разведать огромный массив территорий.

Егерей в моём подчинении было шесть десятков. Они, ориентируясь на местности куда лучше меня, сами подсказали точку сбора, на которой будет удобно разбить базовый лагерь и встретиться после разведки.

Ближе к краю подконтрольных территорий, спустя несколько дней, мы перестали жечь костры по ночам и стали действовать куда осторожней. Два леса, дикий и горящий, были разделены расщелиной, которая по легендам образовалась после того, как на горящий лес упал небесный камень.

Летом по дну оврага текла мелкая река, но сейчас она была скована льдом. Впрочем, примечательно было не это. Никто не ходил в западный лес, ибо не было никакой нужды, а опасностей там хватало с избытком. Поэтому в роду Саминай просто не знали, что через расщелину уже перекинуты мосты. Грубые, но добротные, из крепких канатов и досок, примотанных к опорным столбам.

Сидя на ветви дерева, с его высоты, я видел ещё два моста, по левую и правую руку. Кто-то готовился переправляться. И ширина досок, формирующих в свою очередь ширину самих мостов, была тому лучшим доказательством. По каждому могли пройти как минимум четыре сатира если встанут плечом к плечу.

Мои планы изменились молниеносно. Я отправил двух гонцов. Первого к войску, сообщая об невиданной доселе угрозе с приказом смотреть в оба и усилить охранение, а также ускориться. Ведь если и давать где-то бой, то у этих мостов, там, где у врага за спиной будет обрыв. Второй гонец отправился в поместье. Сообщить главе рода о мостах и моих опасениях.

Егеря собрались к следующему утру в назначенной заранее роще. Где получили от меня единственно верный приказ, разойтись и сжечь все ближайшие мосты кроме одного, а затем идти ещё дальше, проверить обрыв на два дня пути в обе стороны и вернуться. Я должен был убедиться, что противник не вторгнется в вечно горящие рощи сразу во множестве мест.

Конечно, никто не сможет запретить козлоногим попросту форсировать эту расщелину и замёрзшую реку, но, чтобы отбросить такие попытки я планировал выставить наблюдателей на большой протяжённости нашего края и с помощью небольших отрядов конных налётчиков, сбрасывать врагов обратно к реке.

Впрочем, находка не отменяла разведки. И отправив по одному отряду в обе стороны, остальным я приказал переправляться. Следовало узнать с чем мы столкнёмся, раньше, чем сюда прибудет войско.

Жечь мосты было приказано в сумерках. В такое время, когда свет от пламени не будет виден издалека, как и столб неизбежного дыма.

Во всём происходящем меня успокаивал лишь один факт. Мосты были покрыты снегом, вокруг них не было следов. Кто бы ни построил их, он не находился в непосредственной близости.

На следующий день мы направили ездовых оленей на мосты и перешли расщелину, покидая территорию вечно горящих лесов. Их чёрные стволы и ветви, на которых снег не задерживался из-за тепла, остались позади, уступая место обычным древесным гигантам.

Как только мой зверь перешёл мост я приказал назначенным егерям увести отряды в разные стороны. Один день пути, вот какое расстояние мы должны были исследовать за эти сутки, чтобы ещё сутки спустя вернуться и обсудить всё увиденное.

Но вернуться пришлось куда раньше.

Четыре часа пути привели нас к гигантскому стойбищу. Сатиры, любители сырого мяса и полузвери, всё же знали огонь и пользовались им для ковки и обогрева. Они вырубили лес под стойбище и с высоты дерева, я видел сотни костров. Никакого охранения и дозорных, но очень много копий, сложенных в пирамидки и грубых хижин из шкур и старого мха. Ещё я увидел груды камней и импровизированные плавильни, в которых плавили руду, это было видно по потёкам, оставшимся от расплавленного металла и наковальням.

Кто бы ни руководил ими, он готовил их к большому сражению. Почти шесть сотен костров, в среднем по пять чудовищ у каждого. Тысячи козлорогих суетились внизу, и я не мог сказать, что меня они не пугают.

Да, организовано всё было не лучшим образом. Но я не видел самок и малышей, а значит они находились где-то ещё. Удержать такую толпу уважающих лишь силу сатиров, было нелёгкой задачей.

Спустившись, я собрал своих егерей и отступил. Время для крови ещё не пришло. Следовало всё хорошенько обдумать.

***

Предполагалось, что компанию проведут мудрые советники, а я буду у них учиться. И это не выдумка, а слова одного из этих самых советников. Аристократа из дома Сиджу, родственного роду Саминай и третьего из четырёх моих советников.

Я еле сдержался, чтобы не казнить перед войском наглого хлыща и ограничился тем, что популярно объяснил ему кто на самом деле здесь воевода.

Мой план претерпел изменения, но от строительства лагеря, окружённого земляным отвалом и небольшим рвом я отказываться не стал. Читал о таком в свитках ещё своей семьи и нашёл подобный вариант очень дельным.

Армия подходила к оврагу весь день, разворачивала шатры и копала. Они сильно растянулись, за что советники получили выговор с обещанием казни и похоже возненавидели меня, но перечить напрямую не смели, слишком боялись старика Саминай.

Мёрзлая земля поддавалась плохо, но я озаботился инструментом для людей ещё до выхода в поход и личным примером показал, как нужно работать. Причём появился в таком амплуа практически на каждом участке, что воодушевило обычных буси и самураев, но пришлось не по нраву всем, кто стоял выше них и уже отвык от грубой работы, считая её неподобающей статусу.

Выкопанный ров квадратом окружил базовый лагерь ещё до подхода основной части войска. Выкопанную землю мы использовали в качестве отвала по внутреннему краю и укрепили этот отвал заточенными ветвями и колышками, не позволяя земле осыпаться. Я лично проконтролировал размещение стрелецких позиций через равные промежутки на этом отвале для командиров стрелецких сотен. Я хотел, чтобы они видели наступающих и корректировали стрельбу стоящих за отвалом подчинённых. В лагерь вело сразу четыре входа, но все они проходили над рвом. Сложенные из свежих брёвен, обмотанных канатами, они без труда выдерживали вес конницы, но их было легко утянуть на территорию лагеря и таким образом отрезать доступ.

План битвы был прост, и я озвучил его на большом совете. Куда пригласил всех сотников и десятников, насчитывающих больше сотни человек. По моему приказу в землю вбили столб и повесили на него факелы чтобы осветить меня сверху. Углями от костров выложили круг отделяя меня от толпы и даруя площадку для рисования. Попросив своих советников и воинов встать вокруг этой площадки, я предусмотрел то, что не всем будет хорошо меня видно и для задних рядов принесли лавки из богатых шатров, чему аристократы не обрадовались третий раз за день.

Когда люди успокоились и собрались, в появившейся тишине раздался мой голос:

— Никогда раньше мы не сталкивались с таким числом сатиров. В стойбище их тысячи и они хорошо организованы. Каждая из этих тварей физически крепче человека и если мы ударим их в лоб, победа обойдётся нам кровью сотен если не тысяч мужей. Я предлагаю взять их не одной лишь силой, но хитростью.

Народ молчал, все внимательно слушали, хотя на лице некоторых воинов из чужих домов я видел скепсис. Они не знали меня и не верили героизирующим меня слухам. Для них я был богатым мальчишкой, с очень опасным отцом, но не лидером.

А я тем временем продолжал:

— Я приказал сжечь мосты через овраг оставив лишь один из них. По нему переправятся наездники на лекурах и нанесут удар по стойбищу, а затем быстро отступят. Все, кто сталкивался с сатирами, знают, что они мстительные и яростные существа. Какая-то часть из них броситься в погоню, и мы встретим их на этой стороне, за мостом. Дадим перейти по нему, выкопаем и замаскируем небольшой ров, поставим за ним обозные телеги и лучников, выставим перед ними пикенёров и копейщиков.

Я нарисовал на снегу подкову ножнами от вакидзаси:

— Они окажутся в полукольце и будут лёгкой добычей для стрел. Ушедшие за полукольцо всадники останутся в резерве на случай прорыва. А остальные конные сотни, мы поделим на три отряда и либо призовём их боевым рогом, если битва сложиться не в нашу пользу. Либо с их помощью отбросим сатиров в овраг, если те попробуют перейти его без моста в любом другом месте. Я уже направил наблюдателей и, если в ночи трижды прозвучит рог, и повториться снова, значит наши враги форсируют преграду в том направлении.

Один из безымянных самураев Гора поднял руку:

— Что будет, если они не полезут на эту сторону оврага? У тебя есть план на этот счёт Са’Ши-сама?

Я кивнул:

— Хороший вопрос. Я и сам не думаю, что они будут вряд ли лезть в нашу ловушку пока не закончатся. Именно поэтому мы укрепили базовый лагерь рвом и навалом. В случае любых сюрпризов мы отступим туда, где легче держать оборону и устраивать вылазки. Если противник не перейдёт на эту сторону расщелины, нам придётся самим идти на него, но мы не будем атаковать тысячи сатиров в лоб. Используем конницу и ночные налёты. Будем устраивать засады на их охотников и не давать собирать провиант. Их очень много, множество троп пролегает в западном направлении. Егеря видели, как оттуда возвращаются с рыбой и дичью. Зима для диких племён — это холод и голод. Я думаю, они не перешли мосты только потому, что хотят сделать это летом, когда будут сыты и полны сил, а добывать дичь будет легче.

Дождавшись, когда я закончу, слово взял Тоти’Шамоши:

— Твой отец собрал большое войско, но ты хочешь, чтобы мы застряли тут на всю зиму и лето. Наши дома и семьи остались без защиты. Некому делать мужскую работу, охотиться и расчищать снег.

Я повернулся к нему и спокойно сказал:

— У тебя есть выбор. Подчиняйся или заяви о том, что попираешь клятвы и обнажи меч, я с радостью приму вызов.

Народ зароптал. Среди окружающих воинов было множество сторонников семьи Саминай. А те, что были мной недовольны и считали обычным мальчишкой, прекрасно понимали, что именно я стану главой всего рода и, если и высказывали недовольство, были куда как тактичней глупца Акунари.

Но и он пошёл на попятную:

— Я советник и должен советовать согласно своему виденью ситуации. — Тоти’Шамоши согнулся в поклоне. — Советник не обязан во всём соглашаться со своим лидером, на то он и советник.

— Твой совет отклонён.

И обращаясь к остальным я сказал:

— Я прекрасно понимаю, что таких походов давно не было и вы привыкли проводить зиму под мягким боком своих женщин попивая саке и вино, между делом терзая зубами запасы. Но этой зимой всё иначе. Сегодня вы воины, ведомые клятвой. Если мы проиграем здесь или понесём тяжёлые потери, будет некому вернуться домой и стенать по затратам. Я не просто хочу победить, я хочу, чтобы мои воины вернулись домой в как можно большем числе. Даже если они сами полны безрассудства.

На площадке большого совета повисла тишина. До людей наконец-то дошло. Впрочем, всё что хотел я уже сказал.

— Мы должны обсудить порядок действий и сигналы. После чего разойдёмся на отдых. Завтра с рассветом, я поведу отряд всадников в бой.

Глава 8. Чёрные слёзы

Я даже не надеялся, что всё пойдёт идеально по плану. С рассветом собрал двести всадников и возглавив конный отряд оставил мост козлоногих далеко позади. Почти пол сотни моих самураев разъехались вокруг основной массы разъездами, чтобы предупредить о возможной угрозе, а затем вся эта куча вооружённых луками и короткими копьями всадников, двинулась к стойбищу.

За нашими спинами, по ту сторону моста, ночью был выкопан ров, а сам мост обильно смазан смолой, на случай если сатиры прорвутся в куда большем количестве чем сможем убить. Все люди, задействованные в ночных работах, теперь отдыхали, а у моста стояли три сотни пехоты и две сотни стрелков, за повозками и большими, плетёными щитами. С алебардами и копьями. Свежие, отдохнувшие, и полные сил.

Если враг не разобьётся об эту подкову, у неё за спиной отряд в ещё четыре сотни пехоты, сотня стрелков и целая сотня конных, готовых прикрыть отступление в лагерь. Все роли были назначены и обговорены. Осталось дело за малым.

Раззадорить сатиров.

Вот только на подходе к стойбищу были встречены убегающие наблюдатели, сообщившие, что охотники сатиров нашли их следы. Понимая, что эффект внезапности потерян или вот-вот будет потерян, я приказал разъездам вернуться и пришпорить зверей.

На опушке, там, где ещё недавно сидели егеря, мы и встретились.

Сатиров было немного. Не больше трёх десятков отправленных узнать кому принадлежат следы и сколько. Мы с улюлюканьем и смехом посылали в них стрелы, пока они сбегали по склону в лагерь. Чего-чего, а скорости им было не занимать. Но стрелы летели быстрее.

Бездоспешные, ошеломлённые возникшими перед ними сотнями, они отступили, но не сумели добраться до стойбища. Последний, поражённый сразу двумя стрелами, рухнул у первых шатров. После чего я с трудом заставил отряд остановиться, и мы дали два залпа навесом, по мечущимся меж палатками воинам.

Естественно, нашлись и те, кто сразу бросился в атаку.

Понимая, что нас разделяет не такое уж и великое расстояние, я протрубил в рог и увлекая за собой знаменоносца, поскакал обратно на холм. Мои самураи, впервые увидев армаду сатиров, подгоняли лекуров даже охотнее чем гнали их в бой.

Оказавшись на опушке и слыша дикий рёв сотен глоток, я остановил коня, отчего тот встал на дыбы и развернувшись призвал своих воинов остановиться. Оттуда, с вершины, мы дали ещё один залп, прежде чем продолжили бегство.

Путь до моста был долгим, и я понимал, что, если дам вожаку сатиров (или вожакам) остановить исходящую пеной толпу, они им воспользуются. Но наживка была проглочена и привыкшие загонять добычу часами бараны, ломились в чащобе за нами.

К моему великому сожалению, совсем без потерь не обошлось. Один из лекуров сломал себе ноги и задавил всадника. Второй погиб врезавшись в другого наездника и сверзившись вниз. Я видел всё это мельком, крутя головой и стараясь не упускать из вида ближайших бойцов. Не сказать, чтобы я совсем не боялся. Сатиры мало уступали нашим зверям в скорости и возможности преодолеть небольшой слой снега, выпадающий в этих местах. Соревнование шло почти на равных и, если бы не изначальная фора, нас бы попросту растоптали.

На мосту едва не произошла давка, даже тот факт, что я предупредил самураев о порядке отступления, попросту не помог. Лекуры пугались рёва за нашими спинами и драли поводья, а люди нервничали и ругались, пихались и едва не устроили затор нам всем на погибель. Здесь мы потеряли ещё одного человека. Я вонзил под маску самурая клинок, остужая горячие головы и спихивая драчуна в пропасть. Остановившись на мосту и взглянув на них, я сказал ровно, но громко:

— Мы либо перейдём этот мост спокойно и чётко. Либо все здесь умрём. Выбирайте.

И повернув готового сорваться в галоп лекура, нарочно повёл его шагом. Он фыркал и дёргался, но дело было сделано. Мой личный пример позволил остальным прийти в себя и пустить своих зверей следом в той же манере. По четыре всадника в ряд, единой гурьбой мы прошли этот мост и ускорились, пробираясь через овраг по мосткам.

Через несколько десятков секунд всё было кончено. Я передал поводья и оставив притороченное к седлу копьё вместе с луком, поднялся на одну из повозок.

Упрямые козлоголовые добрались до моста. Но увидев нас, готовых их встретить, притормозили. Их маленькие мозги заключённые в крепкие, рогатые черепа, находили происходящее странным. Они не понимали в чём подвох, ведь людей на той стороне моста было мало. Куда меньше, чем в той орде, что собиралась в их стойбище.

Через десяток минут по ту сторону моста было не протолкнуться. Многие сотни сатиров размахивали оружием, фыркали и орали, издавая ужасающий гомон. Их грудные клетки вздымались после забега, а из горла рвался устрашающий крик.

Но они замолчали, когда к мосту вышел тот, за ком они шли.

Рогатый был огромен даже по меркам баранаголовых. Два с половиной метра роста и выдающаяся мускулатура, которую не могла скрыть ритуальная хламида, надетая на его тело. Его закрученные назад рога были искрашены красным, а в руках сияла золотыми листьями ветвь вечно горящего дерева, чёрная, как и все деревья в горящий садах, но почему-то не утратившая своего сияния в зимнее время.

Используя эту ветвь вместо посоха, он нашёл меня, стоящего на телеге под штандартом глазами и воздев ветвь, проревел:

— Нахтарашь!!!

Сатиры ответили рёвом и бросились в бой. Ни о какой тактике и построениях не шло даже речи. Сплошная волна ярости и силы, направленная на несколько сотен людей. Естественно, на мосту места не хватило и на большой протяжённости фронта сатиры вступили на край и начали спуск по крутому склону расщелины.

Меня окружали сотники из резерва, и я разразился приказами. Мне требовалось как можно быстрее установить заслон на краю, вне подковы, чтобы предупредить и обезопасить основной отряд от тех из сатиров, что попробуют подняться по склону:

— Первая и вторая сотни. Постройте людей в три ряда и закройте этот участок фронта. Не дайте им подняться и ударить по подкове. Выполнять!

Сотники бросились прочь, а я обернулся к остальным:

— Третья, четвёртая, тот же приказ, но на другую сторону. — Рукой я указал направление. — Стоять насмерть, бегущих казню лично. Выполнять!

И эти сотники, пришпорив коней уехали к подразделениям резерва. Остался лишь командир стрелецкой, но и для него тоже нашёлся приказ:

— Раздели людей пополам. Назначь во второй отряд первого десятника и занимайте оба фланга. Насыпайте столько сколько сможете, но в рукопашный бой не вступать. Если к вам прорвутся, уводи людей в базовый лагерь. Понятно?

Стрелецкий сотник поклонился и убежал. Этот род войск состоял в основном из крестьян, привыкших охотиться с луком. Они были ценным ресурсом, способным внести значительный вклад и потому я стремился сберечь этих воинов.

— Втянуть мостки! Очистить овраг! Сдвинуть щиты и телеги!

Я ввёл резерв сразу, потому что того потребовала ситуация. Враги минуют овраг, спустятся по крутому склону и поднимутся по его близнецу. И когда достигнут края с обоих сторон от «подковы» их встретят резервы.

Сатиры вылетели с моста подобно перебродившему вину из горла бутылки. Я отправил гонца в лагерь, чтобы следующий резерв немедленно прибыл к побоищу и повернувшись к врагам замер тупым истуканом. Волна нахлынула. Полетела в маленький ров, захлебнулась криком и скрежетом. Иные в диких прыжках добрались до плетёных щитов вонзая в него оружие и всё это под громоподобный шорох двухсот стрел, что опустились в самую гущу.

Я возлагал на ров большие надежды, но он оказался попросту бесполезен. Моментально заваленный разного рода рогатыми неудачниками, он стал кровавой перемычкой между землей и плетёнными щитами. Сатиров давили свои же, пробираясь по телам к ненавистным щитам.

Алебарды опускались хаотично, в ужасной толчее находя себе цели. Их лезвия резали и кололи. Страшно орали раненные зажатые между живыми. Снова опускались стрелы и били копья. Казалось, что люди не устоят и мои пальцы побелели на рукояти меча.

Но они устояли.

Первый, самый страшный напор, споткнулся об ров и щиты. Задние ряды устроили давку, а стрелы собрали кровавую жатву в глубине орды рогоносцев. Враги замедлились, лишились своего главного преимущества, удара с наскока, и теперь колыхались подобно морю, получая удары со всех сторон сразу.

Алебарды... копья... и стрелы.

Естественно, в этих условиях раненные и зажатые в передних рядах пытались выбраться в сторону моста, а оттуда наоборот, пёрли разъярённые твари. Пальцы на мече расслабились, и я оскалился под своей маской. Страх перед ужасной толпой отступил, уступая место мрачной решимости.

Оглядывая поле боя, я увидел обладателя красных рогов. Он стоял на противоположном краю расщелины и, как и я, наблюдал за боем. Я улыбнулся ему и только затем понял, что он не увидит моей улыбки за маской и расстоянием.

Рядом раздался треск и опустив взгляд я увидел, как один из плетёных щитов просто распался, измочаленный кучей ударов. Сразу несколько воинов упали, и их тут же завалило провалившимися в брешь трупами, а по их спинам, почувствовав пространство и шанс на спасение, повалили сатиры.

Улыбка исчезла с моего лица, когда я расслышал ещё один треск. Строй ломался.

На помощь пришёл дар рода Саминай. Сразу несколько аристократов воспользовались внутренней силой и огонь полыхнул, жадно и быстро поглощая чужие тела. Бреши стали печами, в которых полыхал невидимый жар, вызывающий искривления воздуха и заставляющий сатиров гибнуть, заваливая собой оба прохода.

От повозок подали новые щиты и строй пусть и выгнулся сразу в двух местах, но устоял. Бойня длилась какой-то десяток минут, но мне казалось, что прошла целая вечность. От постоянных стрелецких залпов внутри подковы выросла гора трупов и козлоногие лезли на неё со всех сторон, спеша выбраться из давки и выжить, но находили лишь смерть от нового залпа, и оставались корчиться, присоединяясь к остальным обречённым. Токая же гора мертвецов и раненных, настоящий вал, рос напротив щитов по всему краю «подковы». Алебардисты и копейщики постарались на славу, но напирающие козлоногие толкали этот вал из раненных и убитых в сторону защитников и тот норовил в скором времени захлестнуть наш строй своей массой.

Снова полыхнула магия. Всё больше аристократов прибегали к ней усиливая разгром. Раздались крики и шум битвы вырос, когда уставшие твари, преодолевшие подъём по крутому склону оврага, добрались до края и встретились на нём с введённым в бой резервом. Им тоже пришлось не сладко, ведь помимо усталости в овраге была ещё одна опасность — острые стрелы, посылаемые рукой крестьян.

Коса нашла на камень. Преимущество в численности и силе, разбилось о тактический замысел и дисциплину.

Я чувствовал обращённые на меня взгляды и продолжал наблюдать, как ни в чём не бывало. Людям было страшно. Они слышали крики, колоссальный шум и вой умирающих, но ничего не видели из-за щитов. Поэтому они бросали на меня взгляды и видя, что я на своём месте и не отступаю и сами продолжали стоять.

Прибежал гонец и доложил, что резерв на подходе. Я и сам слышал боевой рог, но что-то не давало покоя. Я что-то упускал и неясное чувство тревоги кололо мне сердце.

А затем я увидел, но было уже слишком поздно.

Краснорогий поднял посох из ветви вечно горящего леса и его листья... засияли ослепительной белизной. А затем со спины пришли крики и ужасный жар. Оглянувшись, я успел увидеть стену огня, что поднялась от края великой рощи вместе с поднятой из-под снега листвой, она сияла и словно гонимая порывом ветра неслась в нашу сторону, сжигая всё, что попадалось на её пути.

Род, чья сила зиждилась на огне, никак не ожидал такой же силы в руках козлоногих.

Я рванул вакидзаси и упал на колено прямо в телеге. Дар рода Вар’Кай рванулся наружу, и я не собирался его сдерживать. Ледяная стужа, то, чем были сильны люди севера, окружил меня непроницаемой сферой. Это было величайшее напряжении воли и разума. Закрыв глаза и стоя на одном колене, я удерживал перед собой клинок в горизонтальном положении, взывая к внутренней сути Вар’Кай.

А когда жар наконец схлынул и мне удалось распахнуть глаза. Подо мной не осталось даже телеги.

Всюду куда я, ошеломлённый произошедшим, кидал свой взгляд, лежали чёрные трупы, пепел и угли. Пришедший на помощь резерв был испепелён на краю леса и даже не успел разбежаться. Так и повалился в строю подобно скошенной траве. Моя подкова... сатиры, держащие оборону у края буси и стрелки, все они лежали вперемешку друг с другом среди раскалённых углей, оставшихся от одежды, оружия, щитов и телег.

Вдохнув густой и жуткий дух бойни, я согнулся и сорвав маску позволил завтраку вырваться из желудка на землю. Никогда, даже будучи главой рода Вар’Кай, я не видел столько смертей в одном месте.

Мост тоже сгорел, опорные столбы с моей стороны краснели и дымили, как и запечённая гора мертвецов, павших от стрел по центру подковы. Переведя взгляд ещё дальше, я увидел, как сатиры уносят своего вожака и как разворачиваясь бредут к лесу. Они больше не улюлюкали и не орали, они... пели?

Что-то тоскливое и заунывное, никак не связанное с моими представлениями об людоедах и извергах. Я пошатнулся, почувствовал, как начинают тлеть завязки на сапоге от жара углей под ногами и побрёл в сторону лагеря.

Единственным моим спутником в этом походе, стал обгоревший штандарт, уцелевший лишь потому, что оказался под защитой ледяной сферы, призванной моим даром.

У моста не было ни победы не поражения. Только смерть и ничего кроме смерти.

Глава 9. Кагатори

Я прошёл по лагерю молча. Слабый после того, как использовал дар во всю его силу. Волокущий с собой изгвазданное подпалинами знамя и с ног до головы покрытый пеплом и сажей.

Силы оставили меня у шатра, стало дурно, я опустился на колени, под взглядами сотен воинов и аристократии самых разных домов, вассалов Саминай и союзников. Скинул шлем, зачерпнул снег горстями, растёр лицо и задрал голову к небу.

Полегчало, но внутри всё равно что-то оборвалось. Знакомое чувство пустоты, которое заполниться чем-то новым. И я знал чем. Даром мальчишки. Его отец, Гор Саминай, был прав. Наступала пора инициации.

Я не знал, что со мной будет. Ведь моя стезя — стужа. Мой дар исчезнет и на смену ему придёт огонь? У меня будет сразу два дара? Я умру?

Люди вокруг шептались, кто-то отдавал властным голосом приказы. Кажется, это был советник из дома Сиджу, тот самый, что высказывал недовольство. Собравшись с силами, я поднялся и вошёл в шатёр. Говорить не хотелось.

Как я и думал, сатиры оказались способны на жуткие сюрпризы. И один из таких сюрпризов стоил бы нам всего войска, если бы я послушал советников и завязал бой всеми силами. Золотым, сияющим листьям, тащившим за собой стену пламени, было плевать сколько людей встанет на их пути. Они сожгли всех, кто бился по эту сторону моста, сам мост и судя по жару, дыму и пару, который вырывался из оврага, козлорогие там тоже погибли.

Это был сущий ад, я никогда такого не видел.

Половина нашей конницы и примерно полторы тысячи солдат погибли в огне чужого заклятья. Все те, за кем я послал, введённый в бой резерв и основные силы, формирующие подкову. Как бороться с подобной силой? Ведь ни один дар, даже главы рода Саминай на это попросту не способен.

Отчаянье ухватило когтями за горло, но я стряхнул его и оскалился. Запах сотен сгоревших пропитал мою одежду и щекотал ноздри, но красного вожака унесли, а ветвь в его руках рассыпалась прахом. А значит его силам тоже был предел. Я не знал, как скоро он восстановит силы чтобы повторить этот разрушительный трюк, но понимал, что будет большой ошибкой пойти на поводу у шока и страха, оставшись на месте.

Нужно бить, и бить прямо сейчас.

Я вышел из шатра и столкнулся нос к носу с советниками и прочей знатью. Сюда пришли все, и явно намеривались узнать, что именно происходит. Скорее всего они уже отправили людей к расщелине, чтобы те узнали, куда делись остальные люди.

Сняв шлем и показав грязное лицо, я громко сказал:

— Я был прав, когда не хотел атаковать всеми силами. У сатиров оказалось великое оружие и в тот момент, когда стало очевидно их поражение, они нанесли нам удар, без жалости уничтожая как наших воинов, так и своих. Я не знаю как такое возможно, но это был огонь, который всегда был союзником нашего рода. Он пришёл от вечно горящего леса с его опавшей, сокрытой под снегом листвой и сжёг сначала тех, кто шёл пополнить резервы, стоящую у нас за спиной конницу и лучников, а потом докатился до нас...

Люди смотрели на меня странно. И я понимал их. Они до последнего верили, что идут гонять дикарей и скоро вернуться домой.

Самё Кагатори, слегка поклонился и осторожно спросил:

— Господин Са’Ши вы видимо находитесь в шоке от вида убитых. Но скажите, войско всё ещё бьётся?

Я рассмеялся. Они мне не верили. Не понимали. Пришлось медленно и размеренно, так чтобы дошло каждое слово, повторять по второму кругу:

— Армия сатиров переправилась через мост, мы их разбили. Но затем те, что остались на другой стороне расщелины, применили оружие, мощнее которого я в жизни не видел. Все, кто был со мной мертвы. Не ранены. Не сражаются. Мертвы. Сгорели заживо, вместе с мостом и сатирами. Впрочем, если вы не верите своим ушам, в десяти минутах ходьбы отсюда, целая прорва обгоревших тел. Тысячи две-три по моим прикидкам.

И повернувшись к другим советникам я неожиданно для всех рявкнул:

— Собирайте войско! Я отдал приказ! Мы выступаем!

Я ушёл от них, чтобы не видеть опостылевшие рожи аристократии. Казалось бы, я должен был радоваться такому исходу. Погибла целая прорва шавок Саминай, каждый из которых мог быть причастен к гибели моей семьи. Но я не был рад. Нанесённое им поражение, было отчасти и моим.

Впрочем, сатирам тоже досталось. Нужно было дожимать их, и делать это немедленно. Если они не покинут стойбище, финальная битва отгремит до заката. А покидать им его незачем. Они видели, как в лес уковылял один человек. Откуда им знать о трёх с половиной тысячах в лагере?

Сидя на холодном, земляном валу на выходе из лагеря я продолжал размышлять. Мой дар больше не призвать, я потратил весь запас сил. С войском тоже не всё ладно. Последний мост сожжён, а значит обоз не переправить. Лошади и лекуры не взберутся по крутому склону расщелины, а значит я останусь без конницы и возможности дальних манёвров. Не смогу преследовать и добивать.

Одна битва. Один шанс. Одна победа.

***

Вид огромного количества запечённых в одно целое тел, обожжённой земли и пепла произвёл на войско шокирующее впечатление. Я построил их у ещё дымящейся горы трупов, той самой, что высилась по центру некогда живой «подковы» забрался на неё и произнёс речь. Чтобы до каждого, даже самого глупого наконец дошло, что вот этот ужас реален и может повториться. А не повториться он только в одном случае, если мы догоним и убьём короля всех сатиров.

Я рассказал им о том, что его унесли с поля боя. А значит он жив. Не способен повторить этот ужас. Но жив. Мы должны убить его. Иначе бежать не будет никакого смысла. Орда сатиров захлестнёт наши земли, и никто их не остановит, если сатир с красными рогами, восстановит заклятье. Он просто сожжёт нас и его тупые соплеменники, пройдут по телам к нашим домам.

Кажется, прониклись и поняли. Оставив конницу с обозом, мы спустились в заваленный трупами овраг и переправились на другую сторону в течение получаса. Вытоптанный снег красноречиво указывал куда ушли наши враги.

Прямиком в стойбище.

Все же нам очень везло, что сатиры не читали человеческих свитков о тактике и стратегии. Иначе бы они давно выставили дальнее охранение и чёрта с два наши егеря наблюдали бы за ними так долго.

Три с половиной тысячи воинов моим приказом разделились на четыре подразделения. Центральный и фланговые отряды, а также полутысячный отряд, должный намотать крюк и обойдя стойбище с тыла, ударить сатирам прямиком в спину.

Именно его я и возглавил, отдав на откуп советникам все остальные. С единственным приказом. Сражаться до смерти. Они развернулись на знакомой опушке, три тысячи людей против почти двух тысяч сатиров. И зная, насколько сильны козлоногие в бою, я бы не сказал, что у людей есть хоть какое-то преимущество.

В конце концов они бараны, а биться с бараном лоб в лоб, задача нетривиальная. Если ты, конечно, тоже не рогатого роду-племени.

Я шёл пешком со своими сотнями закладывая большой крюк. За деревьями послышался грохот первого столкновения. Порядки сошлись на склоне, там, где козлоногие могли взять наименьший разгон. Это было моей, последней идеей перед уходом. Двинуть центральную тысячу навстречу первому удару. И теперь я молился, чтобы она устояла, пока двухтысячные «крылья» нашего построения, схлопнуться поджимая толпу по бокам.

К тому времени, когда мы терпеливо обогнули стойбище, битва почти закончилась. Мы видели это, потому что сражение продолжало кипеть на склоне, а мы уже находились в низине. За валом вбитых в землю тотемов, груд камня, грубых шатров и развешанной рыбы. Здесь я построил людей и не давая им отдыха двинулся в бой.

Сатирам удалось продавить центральную тысячу и многие уже бежали, стремясь достигнуть опушки и спасти свои жизни. А на месте построения кипела куча-мала, настоящая рубка из храбрецов самураев и верных клятве буси. А вот у остальных дела были куда лучше. Фланговые тысячи ударили сатиров с боков и поджали, и, если бы не разбитый центр нашего войска, быть бы врагам в новой «подкове». В полукольце, под ударами сразу с трёх сторон света.

Битва была уже выиграна. Это было ясно стороннему взгляду, но мы стремились поджать выродков с тыла и вызвать у них панику.

Впрочем... нас задержали.

Почти половина сотни рогатых, выносили из стойбища своего вожака. Он откинулся на троне из шкур и костей, который тащили избитые рабы человеческой расы. Шерсть на его морде была мокрой от пота, накидка распахнута, а к груди прилипли сосульки волос, на фоне которых болтался крупный амулет с камнем, сверкающим так же, как листья в вечно горящем лесу.

Сидя на своём троне с закрытыми глазами, он увидел нас последним, когда его войны взревели. И я готов поклясться, что, когда он распахнул глаза и встретился со мной взглядом, его морда исказилась от страха.

— Стрелы!!!

Я поднял меч и мои буси тут же выбежали вперёд, защищая меня щитами. В торопливом движении строй сломался, но сейчас они спешно сдвигались щиты и сбегались в кучу. Позади заскрипели тетивы, и я, понимая, что лучники шли всё это время с наложенной на ослабленную тетиву стрелой, махнул мечом в направлении бегущих к нам выродков:

— ВЫСТРЕЛ!

Свистящая смерть пронеслась над головами, безжалостно жаля любого, кто оказался у неё на пути. Падали рабы и сатиры, взвыл и скатился с трона увенчанный красными рогами вожак. Его носильщики не могли убежать, прикованные к переносимому трону, но он, раненный в бедро стрелой попытался уковылять за соседние шатры, прикрываясь атакой своих подчинённых.

Со мной был лишь один из советников. Сёме Кагаторе, седовласый и поджарый, он прятался под самурайским доспехом выполненном из лучших материалов отличными мастерами, но в отличии от моего, он был покрыт плохо полированным лаком и повязан шёлковыми узелками, чтобы не выдавать высокого положения воина. Оттеснённые от схватки своими буси, мы встретились взглядами, и я прокричал:

— Нельзя его отпускать! Возьми сотню своих и добудьте мне его голову!

В моём пятисотенном отряде целая сотня принадлежала роду Какаге из которого происходил Кагаторе. Я отпустил их и советник, крича и призывая к себе своих воинов отделился от общей толпы удаляясь в глубины стойбища.

Вожак не мог уйти далеко, да ещё и со стрелой в бедре. Я был уверен, что его точно догонят.

Остальные опрокинули и оттеснили сатиров. Что такое десятки против сотен? Они смогли замедлить нас на несколько десятков секунд и погибли под ударами со всех сторон. В этой стычке мои воины сломали строй и мне пришлось тратить время, чтобы криками и приказами, заставить их собраться в боевом порядке.

Сатиры, сдавленные с двух сторон тысячными отрядами и покинутые своим вожаком не выдерживали и бежали, даже не подозревая, что их стойбище уже топчут мои сапоги. Они налетали на копья, терялись и гибли от стрел. Это не было похоже на бой. Скорее на бойню.

Но полноценно подраться мы всё же смогли.

Прошли через всё стойбище убивая бегущих и врезались в агонизирующую толпу у подножия склона. Люди, издалека заметив штандарт рода, воспряли духом и удвоили усилия. А моя, по сути, свежая пехота, чьи руки ещё не горе огнём от усилий, довершила разгром неприятеля.

Плохие вести принёс один из воинов Кагаторе. Найдя меня в стойбище, в окружении командиров, он сказал:

— Са’Ши-сама. Господин Кагаторе отправил свою сотню в бой к подножью, оставив с собой два десятка самураев и преследовал вожака. Но он до сих пор не вернулся.

Я нахмурился, не понимая:

— Откуда не вернулся?

Самурай указал рукой направление и ответил:

— Из леса господин.

Неприятное ощущение поселилось в груди. Было ясно, что, если бы с Кагаторе было всё в порядке, он бы уже вернулся и принёс краснорогую голову. Но он не вернулся...

Я взял с собой десяток его бойцов и столько же своих телохранителей, наказав советникам организовать полевой лагерь и отправить за обозными лекарями. Приказал похоронным командам добивать сатиров и вытаскивать наших, ведь над полем боя, до сих пор стоял обречённый стон множества раненных.

Бой не обошёл меня стороной, во время битвы наш строй распался и мне пришлось рубиться наравне с простыми воинами. Страшный удар топором в плечо заставил полыхнуть ведьмачьи руны и бросил меня на землю, но ведовство уберегло мои кости от переломов.

Кажется, я заколол троих или четверых, прежде чем меня снова оттеснили верные самураи.

На пластинках доспеха осталась зарубка, а чужая кровь густо покрыла нагрудник, но у меня оставалось достаточно сил, чтобы попытаться найти Кагаторе. Он показал себя хорошим воином и адекватным командиром. Было бы жаль потерять его в конце битвы.

И я нашёл его. Взобрался на дерево на склоне, чтобы попытаться найти следы, но вместо следов увидел участок не покрытых инеем ветвей дальше на севере. Отправившись туда, мы нашли заваленную телами проплешину. Тут не осталось снега. Чудовищный жар слизнул его и обернул разлетевшейся влагой. Воина Кагаторе остались лежать на чёрной земле, запечённые внутри своих же доспехов.

Краснорогий всё же сумел повторить свой трюк, но куда в меньшем масштабе. Правда и сам далеко не ушёл. Полз, оставляя в снегу целую полосу крови. В мрачном молчании мы догнали его и увидели три клинка торчащих из его тела с разных сторон. Перед смертью, советник, всё же исполнил приказ и убил врага, пусть и не сразу.

Я достал вакидзаси, догнал продолжающего хрипеть и ползти, а затем наступил на его поясницу и взошёл на широкую спину. Сатир был силён даже в смерти и продолжал двигаться с юношей, стоящим между лопаток.

Вакидзаси вошёл между черепом и шеей, в небольшую ямку между позвонком и костями. Хрустнул хрящ и металл прошёл глубже. Тело подо мной вздрогнуло и обмякло. В этот день я снял с него амулет и отделил голову.

Но победа не принесла мне радости. Запах гари ещё долго щекотал мои ноздри.

Глава 10. Триумфатор

Компания продлилась много месяцев. Но сегодня я возвращался в дом, который никогда не станет родным.

От рабов, освобождённых в стойбище красных рогов мы узнали, что сатиры прячут самок и молодняк в западных предгорьях, вблизи горных, незамерзающих рек, полных рыбы. Я повёл своих людей туда и придал стойбища беззащитных кланов огню и мечу. Это была ужасная работа и пробирающие до самых костей пищащие крики детей козлоногих, до сих пор тревожили меня по ночам.

Но приказ Гора, моего псевдоотца, был выполнен в полном объёме. Границы вечно горящего леса, на долгие годы лишились угрозы нападения с запада.

За всё это время отряды гонцов принесли лишь два письма. В одном Гор Саминай скорбел по погибшим у чёрной расщелины. В другом поздравлял нас с победой. Скупые строчки в стиле их рода.

Но я и не ждал его похвалы. Старик доживал последние годы и всё что я жаждал, так это уничтожить весь его род, но так, чтоб он знал, кто приложил к этому руку.

Гонцы заранее предупредили о нашем прибытии. Но мы сами, не получили никаких предупреждений пока поместье не показалось вдали. Там, прямо над вратами, висели императорские штандарты, означающие что кто-то из королевской семьи, посетил своего советника.

Здесь готовились к пиру. В рощах за внешней стеной стояли столы и суетились слуги. Большие банные шатры источали пар из своих вершин. То, что нужно для воинов, прежде чем они разъедутся по домам. Горячая вода, свежая одежда без капли доспехов, женщины, вкусная еда и выпивка.

Я и сам соскучился по таким обычным вещам. На дворе стояла весна, и новые золотые листья распускались на вечно горящих деревьях. Пахло свежестью и слышался звон ручьёв у дорог.

Нас встретили лепестками цветов. Музыкой и дарами. Воинам подносили венки и браслеты из разноцветных нитей. А во дворе поместья, меня вместе с советниками и старшими офицерами ожидал император и Гор.

Тэнно Киоксанкин восседал на позолоченном, походном троне. Специально для этого трона рабочие Саминай возвели деревянный настил с ведущими к трону ступенями. А на этих ступенях, подчиняясь своему положению восседал Гор. Прямо под ногами своего господина. Ветер колыхал шёлковые стяги и шторы, украшавшие тронное место. Я спешился, передал коня слугам и подождав, когда то же самое сделают подчинённые вместе с ними, пошёл к этому трону. К охране, разряжённой в чёрный доспех и псевдоотцу.

У первой ступени я встал на колени, снял шлем, и прижался лбом к земле, слыша, как за моей спиной люди делают то же самое.

Император был тучен. Имел десятки детей и жил почти две сотни лет предаваясь излишествам. По моему личному мнению, он был похож на огромную, гладкую жабу, весом под двести кило, но я бы никогда не сказал подобно вслух.

— Это твой сын Гор? — В горле тэнно клокотало от каждого слова. — Пусть встанет. Он уже проходил сюдо, путь благочестивого юноши?

Путь сюдо, это путь однополых отношений, к которым относились с презрением в клане Вар’Кай. Хотя другие самураи часто почитали его и противопоставляли женской любви, как размягчающей мальчиков. Я бы никогда не пошёл на подобное и не дал своим родичам подчинится сюдо. Пусть и с самим императором. Это было по меньшей мере мерзко. Но здесь был юг, а не север. И такие разговоры никого не смущали.

Советник ответил своему господину:

— Мой сын познавал путь войны достопочтимый тэнно. На его годы выпала тяжкая доля из крови и огня. Он уже перерос путь сюдо и стал мужчиной.

Всё было верно, Гор Саминай не хотел отдавать сына в любовники к императору. Его дом, итак, стоял у самого трона, подниматься ещё выше было попросту некуда.

— Пусть расскажет, что видел на этой войне. Поднесите героям вина и подушек.

Семья императора обладала сильнейшим клановым даром. Его называли пустототным. Способностью отвергать любые заклятья, воздействия и проклятья. Вздумай я использовать стужу, она бы просто развеялась прямо в момент применения.

Когда нам поднесли вина и позволили усесться на подушки я начал рассказ:

— Большая часть войны оказалось рутиной. Военный быт утомляет и воинов, и командиров. Изо дня в день под ноги ложится пересечённая местность без дорог и домов. Некому встретить вас хлебом или чаркой воды. Сражения занимают лишь малую часть этого пути. Едва ли один шаг из тысячи, заставлял наше оружие покидать его ножны.

Бровь императора приподнялась:

— В твоём голосе не слышно триумфа. Неужели меня обманули и козлоногие не разбиты?

Я пригубил вина:

— Разбиты тэнно. Первый раз мы столкнулись с ними на границе вечно горящего леса. Обнаружили мосты через расщелину. Козлоногие построили их перед зимой и готовились к вторжению в наши земли. Их вожак, красил рога в красный цвет и сумел объединить восемь кланов. По нашим подсчётам около трёх тысяч воинов было под его началом на момент первой битвы.

Император хмыкнул:

— Варвары! Уверен вы с лёгкостью их разбили.

Я возразил, видя, как мой псевдоотец помрачнел. Возражать императору было смертельно опасно, даже в таких мелочах:

— Это не так тэнно. Они не выставляли охранения своего стойбища и не наблюдали за местностью, не читали книг о столетней войне и не имели представлений о том, как сражаются крупные армии. Но каждый сатир обладает куда большей физической силой чем человек. Мы привыкли гоняться за ними как за бандитами. Истребляя мелкие шайки при помощи луков и конницы. Загоняя их числом на своей территории и с лёгкостью истребляя. Но в бою, когда тысяча разъярённых сатиров бежит на тебя, земля сотрясается так же, как под копытами железной конницы западных королевств. С наскока они с лёгкостью опрокинут строй и навяжут бой в сутолоке, в сплошной куче мале, имея преимущество в силе.

Император улыбнулся:

— Твой отец прав. Ты стал мужчиной. Твои слова полны мудрости и интересны. Продолжай.

Я снова пригубил вина и ответил:

— Мои советники настаивали на лобовом ударе. Я же считал, что тот, кто объединил восемь кланов, может оказаться достаточно умён для различных уловок и потому осторожничал. Мы разбили большой лагерь в лесу, укрепили его рвом и навалом земли. Разбили палаточный лагерь и приготовились к обороне. Одновременно организовали наблюдение за стойбищем и сожгли все мосты, кроме того, что был ближайшим к нашему лагерю. По моему приказу, в день первого сражения, двести всадников вместе со мной перешли по мосту и атаковали врага.

Император так качнул своим бокалом, что пролил немного вина:

— Двести против трёх тысяч? Немыслимо!

Я позволил себе лёгкий смешок:

— Мы не сражались. Налетели, пустили им кровь и сделали вид, что убегаем. Разъярённое стадо бросилось следом и едва не догнало нас. Козлоногие очень выносливы и мало чем уступают всадникам на верховых.

Император давно пресытился жизнью в полном достатке, и моя история произвела на него впечатление. Он заинтересовался, щёки порозовели:

— Вы привели их к укреплённому лагерю?

Я позволил себе лёгкий смешок, заставивший охрану, неодобрительно покосится:

— Нет мой император, я всё ещё боялся уловок и поэтому приказал своим людям, выкопать по другую сторону рва оборонительный рубеж. Небольшой ров в форме подковы, за которым встали пикенёры и алебардисты. Они принесли большие, плетённые щиты, на которых обычно переправляют вещи через реки и установили их на краю рва. За рядами бойцов я приказал расставить телеги, утяжелённые мешками с землей, на них сверху встали офицеры и стрелецкие командиры, а ещё дальше сами стрельцы. Мы промчались по мосту, едва не угодив в давку, прошли по деревянному настилу, положенному на ров и когда его убрали, оказались вне досягаемости сатиров.

Император оставил бокал и захлопал:

— Давно я не слышал ничего столь увлекательного. — И прикрикнул на слуг. — Подайте нам мяса!

Его не волновало, что мы устали с дороги и не прочь искупаться. История, рассказанная моими устами, была развлечением, а развлечение куда дороже прихотей подчинённых. За внешней стеной поместья вовсю играла музыка. Наши воины уже отдыхали.

Дождавшись жеста императора, я продолжил. Рассказал о сражении и о том, как радовался, когда подумал, что побеждаю. Рассказал об огне и убитых, умолчав об собственном даре и списав спасение на случайность. Расписал смерть Кагаторе и зачистку клановых стойбищ.

О чём я НЕ рассказал, так это об обломке небесного камня, взятом с тела вожака-сатира. О нём не знали и воины. Я отправил их за телом Кагатори, а как только последний исчез с моих глаз перевернул мертвеца и снял трофей с его шеи. По слухам и обрывочным сведеньям, подчерпнутым из свитков, я знал, что при падении небесный камень разлетелся осколками и большая часть этих осколков осыпалась пылью питая и навсегда изменяя вечно горящий лес. А ещё, я знал, что один из таких камней питает самого императора, заключённый в широкий пояс, поддерживающий его необъятное брюхо. Этот пояс, смотрящий на меня сейчас огромной бляшкой, стилизованной под оскаленную, тигриную морду, был вместилищем невероятной, непонятной мне силы и одной из реликвий семьи императора.

Ещё одним секретом, который я решил утаить от присутствующих, стал дар, который подкосил меня во время зачистки сатировых стойбищ. Почти неделю я провалялся в телеге исходя потом и трясясь от озноба. Обычно, дар не проявлялся настолько болезненным способом, поэтому я решил сказать подчинённым, что это обычная болезнь и прогонял от себя лекарей.

На самом же деле дар Саминай вступил в свою силу. Голубое пламя, оставляющее после себя изморозь и ожоги. Промораживающее и пожирающее одновременно. Никогда за свою долгую жизнь я не слышал, чтобы сразу два дара объединялись в одном. Браки между разными семьями заключались, но дар всегда переходил по мужской линии и был тем сильнее, чем выше человек стоял по социальной лестнице. Будто властные и уверенные в себе, получали благословение.

Закончив рассказ, я поклонился и сказал, что привёз с собой дары и это было истинной правдой. Правда одаривать я собирался не императора, а отца, чтобы ещё глубже втереться тому в доверие, но с появлением тучного гостя мои планы изменились. И когда внесли сундук и я открыл его, чтобы продемонстрировать всем вываренный череп верховного сатира, краснорогий подарок отправился прямиком в пухлые руки.

Император был в восторге. Улыбался и едва не светился подобно самому солнцу. Вдруг вспомнил об наших нуждах и отдыхе. Распорядился, чтобы помочь в омовении помогали его лучшие наложницы, привезённые из самых разных стран мира, и пожаловал мне золотую табличку. Отличительный знак, носимый на одежде и вплетаемый в доспех при нужде. Говорящий о том, что его носитель благословлён императором и находится под защитой.

Такой же, болтался на одеяниях Гора.

Только скинув с себя броню и отдав её слугам. Я отправился в купальни и понял, как же жутко истосковался по пахнущей мыльным корнем, чистой до хруста одежде и чистоте. Отдыхать мне выпало вместе с аристократией. Как прибывшей вместе с императором, так и с собственными советниками.

Тэнно Киоксанкин не соврал. Его наложницы заполнили и без того переполненные купальни поместья. По слухам (причём достаточно достоверным) император не прикасался к большинству из этих женщин-рабынь, обученных любви в лучших заведениях столицы. И нужно признать, рабынь туда отбирали самых лучших. Тут были смуглые южанки, светловолосые и крепкие северянки, высокие и большеглазые уроженки западных королевств и даже низкорослые, обладательницы выдающейся филейной части, жительницы кривых островов.

Я не любил излишней публичности и поэтому, когда в купальнях началась самая настоящая оргия, прихватил загорелую и высокую рабыню с запада. Мы обернулись в халаты и поднялись в мои покои, где и уснули спустя сорок минут любовных утех.

Любовницей она оказалась и в самом деле хорошей. Никогда ещё женщина при мне не делала таких вещей своим ртом. Правда выспаться не получилось, я отрубился примерно на час, прежде чем меня разбудили Баха и Нури, обычно молчаливые телохранители, прошедшие со мной весь поход по лесам козлоногих. Я ценил их за то, что они никогда не лезли ко мне и всегда маячили где-то поблизости, неизменно отправляясь восвояси с одного полуслова.

Телохранитель сказал, что со мной хочет говорить моя мать и я поднялся, оставив рабыню спать.

Всё же я всё ещё был семнадцатилетним подростком и должен был вести себя соответственно, чтобы не вызывать подозрений. Вся моя работа внутри этого клана заключалась в том, чтобы проявить себя, обучиться, втереться в доверие всем от слуг до высшего состава и привести месть в исполнение. Ену и Гор должны погибнуть насильственной смертью, но так, что ни у кого не возникнет желания, обвинить в этом меня, их наследника.

Тем более что отец Са’Ши сильно сдал за время похода. Стал худым словно гриф. Лысая голова покоилась на такой тоненькой шее, что казалось будто она вот-вот отвалиться. Владыка доживал свой последний год и то, исключительно за счёт эликсиров, снадобий и камней здоровья.

По случаю праздника мне принесли свежие и праздничные одежды. Светлое кимано и тёмную, украшенную красными цветами накидку. Пояс подходил к накидке и тоже был вышит цветами. Как и подобает все эти вещи хранились с корочками апельсинов и пучками трав, от чего приятно благоухали. Мои волосы, обычно утянутые в хвост, руками слуг заплели в косу и прямо на месте немного подрезали.

В итоге через половину часа. Выбритый и свежий, я вышел в свет.

Глава 11. Пополнение списка

За стенами поместья стоял шум. Там в палаточных городках пировали сотни мужчин. Празднества, по традиции продлятся три дня и три ночи, прежде чем вся эта пьяная и жадная толпа уберётся восвояси. Впрочем, я считал, что воины заслужили несколько дней подобной всепоглощающей кутерьмы. Они должны забыть страх и кровь хотя бы на время, вдоволь похвалиться шрамами и срезанными рогами сатиров. Последние кстати, немного увеличивали мужскую и физическую силу в качестве талисманов и кубков.

По внутреннему двору в сторону ворот катили огромные пивные бочки. Я посторонился, чтобы не мешать, а потом пошёл себе дальше. В самом поместье тоже играли музыканты. Император и Гор, со своими вассалами, предавались обжорству и прочим излишествам.

Я же никогда не любил пить вина и пива, от которых мужчины отращивали грушеподобный живот. Не вдыхал курительных трубок и держал тело в строгости. Но и фанатиком не был, если император приказал подать мне вина, можно хотя бы сделать вид, что оно тебе нравится и промочить губы.

Солнце медленно клонилось к закату и пройдя во внутренний сад, я нашёл в нём Ену, мать наследника. Одного взгляда на неё хватило чтобы понять, женщина на малом сроке беременности.

Живот уже оформился и одеяние его не скрывало, но был аккуратен, а Ену только-только начинала набирать вес и круглеть. Видя, что она не услышала моих тихих шагов я заранее позвал её, используя традиционное обращение к матери:

— Окасан?

Она оторвалась от цветка и искренне улыбнулась:

— Окасан? С каких пор ты называешь меня традиционно? — Мать наследника встала, придержав живот и шагнула меня обнять. — Мусуку. Мальчик мой, я так рада, что ты жив и вернулся. Или тебе больше нравится Са’Ши?

Она поцеловала меня в лоб и отстранилась, продолжая удерживать за плечи:

— Ты стал выше и крепче. Лишения сделали тебя мужчиной.

— Я устал от тяжести доспехов мама и седло порядочно натёрло мой зад.

Мы вместе рассмеялись, и она увлекла меня на лавочку. Здесь было относительно тихо в этом саду. Служанка шла вдоль стены и аккуратно разжигала фонари, слишком далеко, чтобы подслушать. Я сказан, не глядя на Ену:

— Отец сильно сдал. Исхудал и выглядит плохо.

Мать мёртвого юноши вздохнула:

— Он ужасно рад, что с помощью целителей сумел оставить после себя ещё одну кровь. — Ену тоже на меня не смотрела, но при слове «кровь» погладила свой живот. — Но нового малыша уже не увидит. Они дают ему несколько месяцев. Возможно, половину года. Слишком быстро теряет вес. Камни здоровья уже не спасают.

— Он прожил достойную жизнь и встретит смерть как подобает. Это поэтому император здесь?

Мать слегка улыбнулась проницательности своего сына:

— Да, пришёл развлечься и взглянуть на тебя. С виду он не производит впечатление умного человека, но он очень непрост и опасен. Я наблюдала с балкона за тем, как он тебя расспрашивает. Ты пришёлся ему по нраву. Это хорошо. После смерти любимого мужа и твоего отца наш род продолжит существование.

— А что разве бывает иначе? Род Саминай один из приближён...

Внезапно Ену скривилась:

— Всё это лишь иллюзия могущества. За последнюю сотню лет сразу два рода были стёрты с лица земли императором. Взгляни на меня мой сын. — Она склонилась и доверительно посмотрела мне прямо в глаза, перейдя при этом на шёпот. — Я знаю о чём говорю. Ему нужно было расширить земли северных сторонников и фаворитов, чем-то наградить одного из своих любовников за услугу. И тогда он разыграл целое представление. Подставил меня, приказав через Гора влюбить в себя юношу рода Вар’Кай. И когда тот попался на крючок, под предлогом мести за опороченную честь, Гор уничтожил эту семью.

У меня перехватило дыхание. Такого я просто не ожидал от неё услышать. Ком подкатил к самому горлу:

— Но почему именно они? Почему именно Вар’Кай?

— Я не знаю подробностей. Зато знаю, что они были не первыми. Род Акинай, наших, южных кровей, в самом начале правления светлоликого, оспорил сразу несколько его решений, стремясь если не узурпировать власть, то стать вторыми во всей империи. А ведь они были на месте Саминай, понимаешь?

Я чуть не ляпнул «я помню эту семью» ведь наследник не мог её помнить. Но Я действительно помнил. Мне было лет тридцать, я только-только стал главой маленькой семьи, в чьём веденьи был лишь один надел земли. Акинай тогда входили в совет, и их массовая и безвременная кончина всколыхнула всю империю. А мать наследника тем временем продолжала:

— Они сгорели за неделю от страшной чумы. Весь род кроме бескровных слуг. Император так переживал! Отправлял к ним своих лучших целителей ни один из которых даже не заразился! Твой отец занял их место в совете, понимаешь? А в столицу пришли южные ведьмы и расползлись по всей кровной империи.

Я нахмурился:

— Мастерицы болезней, проклятий и ядов.

Ену кивнула:

— В точку сын мой. Бериги себя, не дай ему повода навредить тебе. И не вздумай показаться ему слишком сильным. Он может расправиться с тобой если увидет в тебе хоть каплю угрозы.

Как забавно. Мой список кровников пополнился самим императором, а за меня хлопочет и переживает наседка, открыто признающее своё участие в гибели моего клана. Я бы с радостью зарубил её в этом саду вместе с ребёнком применив удар длинного шага. Быстро, кроваво, доходчиво.

Но вместо этого я искренне улыбнулся и встал:

— Я не дам себя в обиду мама. Пойду загляну к наставникам, будет невежливо если этот день завершиться, а я так и не побываю у них.

— Иди Са’Ши. Приходи ко мне завтра на чай, если вспомнишь свою бедную маму.

Я рассмеялся:

— Не переживай. Я помню о тебе всегда Окасан.

***

Я не нашёл мастера меча и ударов. Возможно, сэнсей Акиру отдал себя празднеству. В любом случае, искать его всю ночь я не собирался.

Зато нашёл ведьму там же где и всегда. В дворе песка и камней. Уже в темноте.

По поместью шатались разнузданные девки и пьяные аристократы. Кто-то вызвал оппонента на поединок и зарубил во дворе на глазах у рукоплещущего с балкона императора и стоящей вокруг него свиты. В тянущихся вдоль внешней стены кустах и плодовых деревьях, кто-то сношался, пользуясь отсутствием фонарей. Поэтому я и не любил большие пиры. Пришлые и слуги устраивают чёрте-что, все пьяны и невыносимо хочется кого-то убить.

После рассказа Ену, о связи императора и ведьмачьего племени, я стал относиться к наставнице иначе чем прежде. Возможно, она была не просто так приставлена к этому роду и именно её мне следовало опасаться сильнее всех прочих.

Но в её вотчине, я застал странную картину. Одно из внутренних помещений было открыто.

Стояла телега и прямо на неё, ведьма грузила пожитки. Какие-то цветы, горшки, вязанки травы и перьев, странные мётлы и колотушки, деревянные колоды и прочие, малопонятные штуки о предназначении которых я либо ничего не знал, либо не знал бы, не проходи у неё обучения.

— Если ты хотела сбежать, потому что тебе опостылел твой ученик, то ты не успела.

Ворох одежды с торчащей из него смуглой головой повернулся и каркнул. Меня всегда удивляло как эта миниатюрная молодая женщина совершенно не вяжется со своим голосом и мимикой:

— Вот ещё! Посмотрите на него! Нарисовался! Пока ты там прохлаждался и гонялся за бараньими бабами, у меня появились дела в другом месте!

Я улыбнулся. Миалока как всегда была вредна и ворчлива:

— Я принёс тебе подарок.

Запустив руку во внутренний карман накидки, я выудил наружу дудочку, как и берестяную маску, которую я достал следом:

— Не знаю пригодиться ли. Но вещицы странные и сняты с трупа странного сатира.

Ведьма выронила горшок, дёрнулась разрываясь между желанием сходить за метлой и подойти к ученику, а затем плюнула, выругалась, перешагнула через глиняные черепки и поспешила ко мне. Дудочка очень быстро перекочевала к ней в руки и она, понюхав ту и попробовав на зуб, внезапно приложила её к губам и заиграла мелодию. То, что произошло дальше, заставило меня вздрогнуть.

Двор из песка и камней на мгновенье ожил.

Утопающие в лунном свете инсталляции сдвинулись с места, а их тени потекли и исказились, став деревьями, шатрами и воинами. Дудочка сменила тон, всхрапнула лесным сатиром и звякнула ударом клинка о клинок, тени надвинулись, пахнуло кровью и послышался шум многочисленных схваток.

А затем всё исчезло.

Отступая от этих теней, я едва не упал, чудом удержав равновесие на самом краю дорожки. Поймав себя на том, что сжал пальцы на рукояти клинка, я спросил:

— Что это было?

Южанка покрутила дудочку в руках и грустно улыбнулась:

— Прошлое Са’Ши. Убитый шаман с помощью этой дудочки путешествовал там, где бывать на самом деле не мог. Это хороший подарок.

Она убрала дудочку куда-то в глубины своих одеяний и взяла в руки протянутую маску. Но почти сразу вздрогнула и выронила её на землю. Лицо исказила брезгливость:

— Сожги её ученик! И старайся не трогать голыми руками, а перед сном развесь над кроватью ловцы и травы, отпугивающие нечистую силу.

Я изогнул одну бровь:

— Всё так серьёзно?

Неожиданно она прошипела:

— Балда! Твой мёртвый шаман только что посмотрел на меня! Придёт к тебе во снах, завладеет твоим телом или начнёт высасывать силы. Нашлёт кошмары и сведёт с ума, мало ли способов гадить у мёртвых?

Я раскрыл ладони и протянул руки в умиротворяющем жесте:

— Я тебя понял сэнсей. Сделаю всё в точности как ты сказала. Но ты сама учила, что тот, кто не вызывает в нас страха, почти не имеет власти. Мы убили этого шамана, и, если нужно, я убью его снова.

Южанка сменила гнев на милость:

— Хорошо, что ты размышляешь в этом ключе. Пойдём, поможешь мне сложить вещи. Перед уходом я кое-что сделаю для тебя, пусть тоже будет подарком.

Ступая за ней по песку, я спросил:

— И что же это?

Он вдруг остановилась, развернулась ко мне и, расстегнув невидимую застёжку позволила своим одеяниям упасть наземь.

— Татуировка.

Глава 12. Огоньки

Сиами, служанка с которой я возлёг в первый же день моего пребывания в доме врагов, не соврала. Миалока и впрямь была художницей. Она много рисовала и за время ученичества я неоднократно видел картины, которые в последствии она просто смывала со специальных дощечек.

Но как оказалось, все эти рисунки не исчезали с концами. Они были начертаны на её теле. В ночной темноте тело ведьмы светилось, и я понял, для чего она столько времени пробыла в поместье, посреди вечно горящего леса. Татуировки отливали знакомым золотом.

— Хочешь такую?

Южанка изогнулась, подчёркивая сексуальные формы. Без своей хламиды она была худенькой. Маленькая грудь и упругий зад, делали её худобу естественной, но не болезненной. Под смуглой, покрытой татуировками кожей, скрывалось достаточно мышц, чтобы ведьма смотрелась совсем непристойно.

Я много читал. И часто видел утверждение, что умным мужам не стоит спать с ведьмой. Дескать через близость те получают власть и даже могут испить чужой жизни. Верить или нет, личное дело каждого, но у меня не было проблем с женщинами, поэтому я мог позволить себе быть разборчивым.

Делая вид, что мне плевать на её наготу, я спросил:

— Вопрос только один... что она даст?

Южанка рассмеялась. Наклонилась и накинула хламиду обратно, скрывая золотое сияние:

— А ты не прост ученик. Ставишь разум выше плотских желаний. Что даст тебе татуировка? Понятия не имею, золотая нить судьбы ложиться как хочет. Но обычно отражает мысли и стремления того, на кого наносится. Станет твоим помощником в достижении цели.

— А цена?

Ведьма неожиданно разозлилась:

— Я же сказала, это подарок. Другая бы с тебя не слезла за подобный дар, ходил бы присушенный и дрыгал ногами по велению пальца. Тебе повезло, что твоя учительница Миалока, запомни это, когда-то может поймёшь.

Я поклонился и произнёс абсолютно серьёзно:

— Я понимаю сэнсей. И ценю.

Она поманила меня за собой и остаток ночи мы провели у прялки. Ведьма заставила сесть на стул и оголить торс. Ночью было прохладно, из поместья почти до утра доносилась музыка, но к середине ночи все перепились и уснули кто где. Интересно, что ни один пьяница не нашёл дороги в двор песка и камня.

Я не видел ведьму, но знал, что она снова разделась. Сидит за моей спиной в сброшенном одеянии словно в гнезде и макая спицу в золотой сок вечно горящих листьев, тычет ей в мою спину. Иногда она плевала в чашу, подсыпала листьев, говорила гортанные слова и снова толкла, чтобы затем снова колоть меня и колоть, до самого утра. От лопатки к плечу, от плеча к локтю и от локтя к пальцам правой руки.

Закончилось всё с рассветом. Солнце ещё не выползло из-за деревьев, но отбросило ночной мрак в сторону. Так как Миалока заканчивала рисунок на моей кисти и пальцах, мне пришлось повернуться. Я видел её торчащие на холоде соски и плоский живот. Видел татуировки, чьё сияние исчезло по воле хозяйки. По её коже носились волны воды, бушевало настоящее море, выпрыгивали и ныряли рыбы, а от шеи светило огромное солнце. В то время как на спине, была изображена тишина и спокойствие, штиль. А между лопаток, вращалась луна.

— У тебя хорошее тело. Можно забить остальное, и, если жизнь сведёт нас снова, я помогу, но не сейчас. Сейчас моё время здесь завершилось.

Ведьма поднялась, пошатнулась, и я понял, что она дико устала. Я позволил себе перехватить её руку и остановить:

— Могу ли я как-то отплатить тебе за тату?

Она несколько мгновений смотрела на меня, а затем сказала:

— Когда твой дар проявит себя. Иди на север. Между поселками Ижу и Джитсы есть скверное место. Порази того, кто скрывается там, но подготовься как следует. Противостоять тебе будет, не человек. И не суйся туда без дара огня, ты меня понял?

Я поднялся и поклонился:

— Понял сэнсей, буду надеяться, что рано или поздно судьба снова приведёт тебя к нашему дому.

Ведьма тихо шагнула и обняла меня. По-матерински погладила по спине и отстранилась. А затем рявкнула:

— Проваливай давай! Ненавижу прощаться!

Фыркнула и ушла в свою комнату с шуршанием задвинув дверь-задвижку сёдзе. Я постоял, глянул на светлеющее небо и обратил внимание на свою руку. По ней тянулась вязь лиственного рисунка. На пальцах и тыльной стороне ладони геометрически ровные линии, пересекались и тянулись к идеальному кругу, а среди листвы то и дело показывались жуки-светлячки. Кусучие и опасные твари для всякого, кто нарушал их территорию.

Я чувствовал, что в руке поселилась особая сила, но пока не мог понять, как с ней работать. Остаток утра, я предпочёл просто проспать.

***

Император отбыл на следующий день, не обойдясь без подарка. Узнав, что я сражаюсь обычными родовыми клинками дайсё, парными и выкованными одним кузнецом, тэнно Киоксанкин сработал на опережение и привёз в имение дар от своего кузнеца.

Оружие истинного самурая — катану.

Я знал, что его появление было спланированным. Приехал взглянуть на того, кто займёт место советника и главы рода, привёз подарок и отыграл зажравшегося вельможу. Если бы не Ену, раскрывшая мне глаза на его деяния, я бы сильно заблуждался на счёт императора. Но катана была прелестна.

Акиру учил меня сражаться всеми типами распространённого оружия. Мечами и копьями, кнутом и стрелой, топором и боевым посохом. Но конечно, освоить их все на мастерском уровне не хватило бы и двух жизней. Я упирал на мечи, частенько брался за копьё и лук. Тренируя в свободное время броски острых предметов. Молодое тело нуждалось в кратном повторении, для оттачивания рефлексов.

Я умел управляться с катаной, тем более что моё растущее тело, уже подходило для оружия побольше чем вакидзаси и танто. И это оружие было выполненно крайне искусно.

По зеркальной глади дарованного клинка рвался в атаку горящий тигр. И огонь, в виде змеевидного дракона, обвивал его тело, не причиняя вреда. Казалось, что он помогает тигру ускориться. Этот рисунок-гравировка был родовым и с радостью разгорался.

Никто не знал, что дар наследника пробудился, но обнажив в своей комнате меч, я без труда разжёг на нём голубое пламя. Единственное в своём роде. Смесь холода и огня.

После ухода императора постепенно уходили и воины. Расходились по домам и имениям, деревням и городам. Многие, стремились побыстрее оказаться дома и не придерживались трёхдневной попойки. Хотя хватало и тех, кто гулял все три дня, прежде чем отправиться восвояси.

Остатки полупьяной толпы, на утро четвёртого дня, разогнали слуги и охрана поместья. А ещё через день, был убран весь мусор и свёрнуты шатры, после чего лишь вытоптанная земля напоминала о том, какая прорва народу окружала родовое поместье.

Гор Саминай после уезда императора стал своей бледной тенью. Не выходил из своих покоев и даже слуги уже вовсю шептались о его скорой кончине. Лекари, в своих белых, изгвазданных большими иероглифами накидках, постоянно курсировали по поместью, а я... решил поспешить.

Он не мог умереть своей смертью. Только не сейчас, когда я потратил столько усилий, чтобы убедить всех, что я реальный Са’Ши Саминай, первый наследник, отмеченный благословлением императора. Пока вокруг царила суета я отправился в лес, никого при этом не удивив. Ещё пару лет назад, за мной присматривали как за ребёнком и казнили стражу если те не могли меня поймать на выходе из поместья. Сейчас же я путешествовал где хотел и как хотел. Потому что в их восприятии я был уже не мальчишкой, а воином.

Мне было необходимо болото и отыскав его на карте, я поспешил в нужном направлении. В вечно горящем лесу таких мест было всего два. Оба маленькие и невзрачные. Источающие жуткий, зловонный газ, и не любимые Саминай. Ведь этот газ, воспламенялся и обжигал хозяев огня так же, как их волшебный огонь, обжигал врагов рода.

Чтобы не затягивать путь, я прихватил с собой изящного лекура, ездового оленя, выкупленного у семьи Акунари. Взял лук и стрелы, припасов на несколько дней, копьё и любимую пару — танто и вакидзаси. Катана осталась в поместье, с ней мне следовало тренироваться, чтобы привыкнуть к новому оружию после многомесячного перерыва. Полагаться на новый клинок, крайность вызванная необходимостью и полнейшая глупость в случае отсутствия такой необходимости. По своей прошлой жизни я знал, что клинок обкатывается в безопасности, прежде чем пойдёт на боевую работу. Только получив оружие у кузнеца, никто не рвётся с ним в бой. Нужно привыкнуть к длине и балансу.

Охрану я тоже оставил.

Проблемы начались к обеду, в самой середине дня. Ничего не предвещало беды, солнце будто зависло на безоблачном небе, вечно горящие деревья расцветали, а снег под их кронами уже повсеместно растаял, обернувшись ручьями, бегущими в придорожных канавах.

Лекур нёс меня бодрой рысью, когда внезапно, за поворотом, послышались крики. Эта дорога была второстепенной, уходила прочь от тракта в нужную мне часть леса и считалась относительно безопасной.

Я не бросился очертя голову выяснять, что случилось. Спешился, оставил копьё, и уведя лекура с дороги привязал того к дереву. Голосов тем временем прибавилось, визжала женщина, плакали дети, смеялись мужчины. Воздух пах свежестью и сырой землей. Солнце не припекало.

Тенью рода Вар’Кай я пролетел по подлеску и стал свидетелем мерзкой картины. На повозке сразу трое, пытались насиловать женщину, лежали в грязи трупы лошади и человека, а четвёртый налётчик, судя по мечу и доспеху — самурай, смеялся и тыкал катаной в детей, что прятались под повозкой.

Кажется, он был пьян.

Я присел у дерева, снял со спины лук, обычный, короткий, не боевой. Для охоты в пути, не для боя. Натянул тетиву, вонзил в землю три острых снаряда и взяв в руки четвёртый, встал в полный рост.

Щёлкнула тетива, послышался свист. Пернатый подарок клюнул в лопатку.

Вторая стрела, снова полёт. Женщину бросили, вставшему воину попало в живот. Разинув рот и теряя штаны, ко мне повернулся следующий труп, но пролетевшая птица, спасла ему жизнь. Я сбил прицел, и стрела ушла мимо.

— Сын собаки! Лучник! Тут лучник!!!

— Задел. Умф... больно. Жжживот. Как же больно! Помогите мне... помогите...

— Помогите! Аааа!!!

— МАМА!!! МАМОЧКА! МАМА!!!

Сплошная какофония звуков. Самурай прижался к телеге с другой стороны. Падаль, та, что путалась в собственных портках убежала туда же. Опытные буси знают, что делать, когда поют стрелы. Но их сидящий с трупом и голосящей бабой товарищ, был ранен, и в шоке держался стрелы. Он сидел у борта, ко мне лицом, но смотрел исключительно на живот.

Я послал четвёртую в него, за неимением целей.

Пернатая пробила щеку, укусила за кость и застряла. Удачного мало. Завыл — замычал. Завалился вбок и пополз к краю телеги. Я стоял как во сне. Пульс в ушах грохотал.

Отложив лук, отступил. Растворился в лесу. Больше не было стрел, наконечник не тот. Не пробьёт даже одежду, сделан для птицы. Пришлось вернуться за поворот, перескочить на другую сторону дороги и обойти. Неожиданно треск веток под чужими ногами. Прямо на меня, безумным кабаном вылетел насильник в портках. Нацепил штаны и решил, что может сбежать, ведь стрелок работает с другой стороны.

Вакидзаси нашёл путь к его сердцу.

Последний из буси, вытащил-таки ребёнка. Мальчишку, совсем несмышлёныша. Мать в крови и с разорванным кимоно, оголяющем грудь, попыталась было забрать, но получила по руке и завыв отпрянула обратно в телегу, зажимая кровавую рану. Внизу, между колёс, кричал ещё один ребёнок. А в грязи валялся новый владелец двух моих стрел, пускал кровавые пузыри и хрипел.

Со стрелами в животе и лице бежать невозможно.

Я спокойно вышел из леса за спиной у бандита, только сейчас разобрав голос последнего из самураев:

— Выходи! Слышишь?! — Самурай мгновенье подумал, выглядывая из-за телеги. — Хорошо стреляешь болотный чёрт! Воевал у господина Са’Ши? Так мы тоже! Выходи! Договоримся!

Я дошёл до него спокойным, размеренным шагом и взмахнул вакидзаси. Срубленная наискось часть головы упала... и человек сложился. Как тряпка или верёвка. Сверху вниз, грудой мяса. Малой упал и заревел. Мозги из черепа самурая выплеснулись на дорогу. Он меня не увидел. И, судя по всему, не услышал.

Крестьянка в телеге качала рассечённую руку и выла. Я не стал задерживать на ней взгляд. Она была не в себе. Её родственник, возможно муж, лежал рядом с зарубленной лошадью.

Последний живой бандит, скрючился в грязи. Рана в живот мерзкая штука. Не разогнешься. А тут ещё в лицо прилетело. Кровавые пузыри надуваются с каждым вздохом.

Я не был извергом. Подошёл и добил, вогнав кончик вакидзаси в хрустящий висок. Посмотрел на замолчавшего пацана, грязного и окровавленного, тот поджал губы и скуксился сидя в грязи, но не ревел. Девчонка под телегой смотрела на меня огромными, страшными глазами, в которых плескался ужас.

На их глазах я достал тряпку, стёр кровь с вакидзаси и вогнал его в ножны. Присел на корточки и сказал:

— Злые мертвы, но вашей матери нужна помощь. Возьмите ножи, отрежьте длинные тряпки и замотайте ей руку. Только режте те, на которых нет грязи. И мотайте такй сильно как сможете. Меня зовут господин Са’Ши, я наследник дома Саминай.

С этими словами я взял императорскую золотую табличку и сорвав её с одежды, распрямился:

— Это ваш пропуск в особняк рода. Отдайте его охране, скажите, что я приказал лекарю помочь вам, обогреть и накормить. — Подумал секунду и обвёл рукой трупы. — Расскажите об этом.

Женщина перестала выть. Запахнула висячую грудь, разрыдалась. Мне было тошно и почему-то стыдно. Больше нечем было помочь. Мерзко воняло дерьмом и кровищей. Отвратно пахли мозги.

Я не стал вырезать стрелы при детях. Развернулся и просто ушёл. Вернул себе лук с остатками стрел и скакуна. Направил лекура в обход, чтобы не встречаться с детьми на дороге глазами.

День был безвозвратно испорчен. Не было ни азарта, ни триумфа победы. Только адреналиновая дрожь, сменившая собой хладнокровие, да ощущение тягостной пустоты где-то в груди.

Я был привычен к виду крови, но это не значит, что он меня радовал. У кровопролития всегда есть две стороны медали. Одна про долг, честь, отвагу и подвиг, про охоту если угодно, про азарт и триумф. Эта сторона медали воспевается и блестит. Но есть и вторая. Про запах дерьма и кишок, про людские пороки, про пьяные рожи, изнасилованных женщин, убитых ради забавы детей. О жестокости под жуткий и неуместный смех. Сводящий с ума и такой обыденно безумный, на фоне творимой жестокости.

Защитники. Воины, спасшие вечно горящий лес от вторженья сатиров. Герои! Перепились и полупьяной ватагой едва не удавили целую прорву беззащитных душ. Надругались. Смеялись. Подвергли детей ужасному горю.

Они ведь герои, а разве может какая-то вшивая крестьянка перечить героям?

Я сплюнул в сторону и лекур неодобрительно на меня покосился. Я всегда убивал бандитов и жуликов в своих владениях максимально жестоким образом. Выкалывал им глаза и подвешивал в клетки на перекрёстках в назидание глупым отбросам. Это давало свои плоды и эти клетки, заполнялись всё реже. Здесь же порядок поддерживали наездники на огнегривах, они проверяли пришлых и не давали шляться кому-попало без дела. Но несколько тысяч самураев, разошедшихся по дорогам и спешащих в самые разные владения и посёлки, свели их работу на нет. Слишком много чужаков, под личиной своих.

Я надеялся, что крестьяне перевяжут порез и доберутся в поместье. Рана не выглядела смертельной и кровь не хлестала из неё струей. Повязка избавит женщину от смерти, но не от слабости. Путь в поместье будет для них испытанием.

День стал отражением моих настроений. Серые тучи и поднявшийся ветер смели блики с ручьёв и обернули их в сумрак. Дождь лёгким перестуком постучался ко мне в спутники, и я, достал из седельной сумки конусообразную шляпу, которую мой народ называл — кАса. Моя каса была необычной и очень удобной, подобно вееру она складывалась из тонких дощечек, (идущих в нахлёст) и бумаги. Я развернул её, согнул до щелчка и застегнул три защёлки. Одну, на самом верху и две боковые.

Так веер, обернулся защитой от незваного гостя — дождя.

Через несколько часов ручьи помутнели, земля и без того насыщенная влагой от таянья льда, превратилась в непролазную грязь. Дождь усилился и принёс с собой холод, которого ни я, ни мой зверь, не боялись.

От тёплой земли и стволов вечно горящего леса, поднялся туман и очень скоро, что-то, чему не был рад мой лекур, пошло рядом с нами. Ездовой зверь дрожал подо мной и косил чёрным глазом. Его уши, обычно почти неподвижные, стали дёргаться чаще, прислушиваясь.

Необходимое мне болото, находилось на северной оконечности горящего леса. Но путь туда занимал много времени, и я снял титиву, чтобы не отсырела. Я не знал, кто или что скрывается в тумане, но знал, что вакидзаси и танто, не лучшее оружие против зверя. А вот копьё, притороченное к седлу специальной петлей, пришлось кстати. Я неспеша снял его и освободив наконечник от чехла, положил поперёк спины бредущего в чащобе лекура.

Дождь барабанил по шляпе и полностью лишал меня слуха, а предатель туман, забрал зрение. Не торопясь и не тревожа того, кто скрывался рядом, я полез в седельную сумку и достал небольшой мешочек, полный опилок дерева фибу и кладбищенской пыли. Просыпая его себе на грудь и спину послушного зверя, я вспоминал сколько раз встречался с нечистым.

Духи и демоны, боялись даров и зачастую отступали, узнав в носителе меча — аристократа. Они знали, что даже слабый, но чистокровный представитель клана, может заставить своё оружие разить не только плоть, но и душу. Будь я собой старым, из времени, когда я был лидером клана Вар’Кай, я бы отпугнул незваного попутчика демонстрацией дара. Ведь лучший бой это тот, который не состоялся.

Но сегодня я желал на практике опробовать ведьмачьи уроки.

И порошок сработал. Тварь решилась на нападение к ночи, возможно солнце лишало её части силы, а может причина была в чём-то другом. Мерзкий комок глины, облепленный торчащими из него червями и ещё не бог весть чем, хаотично утыканный с разных сторон глазами, с чавканьем вылетел из тумана заставив акунари встать на дыбы.

Я узнал Рюку-Бо-Бо, часто изображаемого на гравюрах и свитках как принца червей, пожирателя грязи.

Но удар пришёлся не по нам, а по иллюзии, наведённой порошком ведьмы. Демон, а это был именно он, увидел нас в другом месте и проносясь мимо ухватил червеобразными щупальцами лишь воздух. А я только того и ждал. Осадил вставшего на дыб скакуна и спрыгнул, зная, что верховому победа не светит.

Демон больше не скрывался. Из его нутра с равной периодичностью исходил звук, напоминающий бой большого, боевого барабана дум-дум.

Буммм...

Буммм...

Буммм...

Лекур с криком убежал в чащу, скрываясь в тумане и спасая жизнь, а я разжёг голубое пламя на наконечнике копья, вытянувшись при этом за деревом. Под хруст опавших веток и раздавленных корней, шарообразное чудище развернулось и поспешило за верховым.

Он не видел меня в тумане и сама мысль о том, что я остался на скакуне, стала его погибелью.

Я метнул копьё в огромную тень, что неслась мимо, и огонёк тут же погас, погрузившись в грязь на свою длину наконечника. Полыхнуло и под последний удар барабана туман взорвался ослепительной вспышкой. Волна воздуха толкнула меня и сбила с ног. Я не ожидал ничего подобного. Рядом зашуршало, зачавкало и раскрыв глаза я понял, что мерзкие куски шевелящейся глины и червей падают неба. Рюку-Бо-Бо разорвало на куски, но он не погиб.

На моих глазах упавший между моих ног кусок глины вспучился и на его поверхности всплыл злобный глаз. Вскочив на ноги, я вдруг понял, что вся земля вокруг пришла в движение и наползает. Первой нахлынула дождевая вода, скрыв мои щиколотки. А затем и червивая земля, хлюпающая и зловонная.

Страх разогнал моё сердце, толкал и кричал в самое ухо «беги», но опыт многочисленных схваток удержал мои ноги на месте. А затем я вытащил вакидзаси, закрыл глаза и активировал дар.

Меч вошёл в землю беззвучно, в тот миг, когда грязь захлестнула колени. Но яркое, трескучее пламя, проникло сквозь закрытые веки голубым отблеском, прежде чем разойтись в стороны волной ледяного огня.

Тысячей ртов завопил принц червей, прежде чем сгинуть.

Мокрый и грязный я выбрался из зловонной, покрытой инеем кучи. Очистил меч, отыскал шляпу и уселся под деревом. Сердце стучалось об рёбра как бешеное. Сколько бы ни было схваток, всегда повторялась одна и та же картина. Хладнокровный в бою, я становился противоположностью после. Трясло, стучал в шее пульс и ноги подкашивались. Выбив из бурдюка пробку, я напился воды и стал отходить.

Дрожь постепенно сходила, но дожидаться, когда она сгинет, было совсем не с руки. Поднявшись, я сложил руки у рта особым образом и трижды крикнул ровно так, как кричат акунари.

Очень скоро из чащи пришёл такой же ответ. Я кричал раз в минуту. Пока ездовой зверь не вышел ко мне на звук голоса. Умный и преданный человеку, он не ушёл далеко и даже поддавшись страху — вернулся.

Дождь к тому моменту уже закончился, уничтоженный демон, распавшийся мёртвыми червями и глиной, внезапно зацвёл. Виной тому, был лунный свет, что упал на его останки. Используя низкие, по обыкновению тёплые ветви вечно горящих деревьев, я очистил одежду и развесил сушиться. Достал из седельных сумок сухую одежу и одевшись в чистое, привязал лекура к дереву, а сам утолил голод запасами и ведомый исключительно любопытством, подошёл к цветам, что на глазах распускались в зловонной куче земли.

О подобном не упоминалась в прочитанных свитках. Но что самое интересное, основой растущим цветам служили глаза мёртвой твари. Они словно луковицы, давали дорогу корням и стеблям. Но рост этих цветов быстро закончился. Они распустились и засияли.

Присев на корточки, я вдруг почувствовал, что пустота внутри, что образовалась после использования дара, медленно заполняется и мои брови выгнулись от удивления. Цветы из глазных яблок Рюку-Бо-Бо восстанавливали внутреннюю силу, и делали это быстро. Я не знал, сколько они будут цвести вот так, зато знал, что глазные яблоки, сокрытые глиной, на которые не упал лунный свет... не проросли.

Остаток часа я провёл за тем, что, накрыв глину тряпкой, выкапывал яблоки и заворачивал, не позволяя луне коснуться лучами. Выкопал я и пару уже взрослых цветков, пересадив их вместе с корнями и глиной в большую седельную сумку. Мне хотелось понаблюдать за ними и узнать, когда они завянут, чтобы написать собственный свиток о духе Рюку-Бо-Бо.

Лекур не беспокоился. А значит и мне не стоило. У этих зверей нюх и слух лучше, чем у лошадей. Зверь прижался боком к тёплому, чёрному стволу дерева и дремал. Глядя на него, я решил, что мне то же самое время восстанавливать силы и забравшись на верхотуру, привязал себя к широкому суку.

Ночь прошла спокойно и лишь рассветный луч, попавший прямо в глаза, лишил меня сна.

Я спустился, переоделся, убрав чистую одежду в седельные сумки и покормив лекура отправился в путь. Последующие дни были солнечны и светлы, я дважды охотился с помощью лука добывая для себя птицу, чтобы разнообразить пищу и экономить запасы лепёшек орехов и фибу, питательных, пропитанных сладким сиропом, засушенных ягод.

Болото показалось на четвёртый день. Дурное и зловонное место. Лекур чувствовал в воздухе яд и переступая с ноги на ногу отказывался идти дальше. Я разбил лагерь на границе болота, там, где зверь не проявлял беспокойства. И не привязывая, оставил его у закинутых на ветку седельных сумок. Акунари хорошо постарались, лекур был лучшим ездовым зверем, которых я знал. Те же огнегривы дома Саминай, опасные и свирепые даже рядом с владельцем, ни в какое сравнение не шли с этим кротким и умным животным.

Какое-то время ушло, чтобы пропитать заранее подобранным эликсиром прихваченные из поместья тряпки и замотать ими лицо. После чего я взял испорченное копьё (после удара по демону, наконечник оплавился) и используя его в качестве жерди отправился на болото.

Моей целью были жабы Кью’Ко. Слизь на их спинах вобрала в себя яды этого места и, если тронуть такую слизь, она заставит тебя уснуть очень надолго. А если особым образом приготовить и выпить, смерть придёт за тобой во сне, забрав без капельки боли.

Но что самое главное, пока человек не уснёт, яд на него не подействует. А лучшим противоядием, будет отсутствие сна в течение нескольких суток, пока яд не выведется естественным путём. Да и следов после себя этот яд не оставляет, а значит найти убийцу будет крайне не просто. Кроме аристократов-мужчин дома Саминай, обучающихся у южанок, на многие лиги вокруг никто не знал, как приготовить и распознать этот яд.

Миалока учила меня, чтобы я мог спасти свою шкуру. Я знал, что этот яд заставляет проступать вены сильнее обычного и по этому признаку, его можно узнать. Правило очень простое, перед сном вены набухли сверх меры и торчат из-под кожи? — не спи, наблюдай, пей много воды.

Найти жаб не стало проблемой. Они голосили так сильно, что, наверное, было слышно за несколько вёрст. Отогнав злую змею, я проверил путь и теперь шагал с кочки на кочку, удивляясь местным деревьям. Привычные чёрные стволы покрывала незнакомая плесень, воздух был жутко влажным, оседающим испариной на моем лбу. Одежда быстро и неприятно облепила всё тело, но я терпел и шагал, не отвлекаясь на ерунду. Болото не терпит ошибок.

Деревянный футляр с сачком, баночками для слизи и деревянными палочками, сидел на моей пояснице словно влитой. Широкий ремень этого футляра опоясывал живот вторым поясом, а длины испорченного копья вполне хватало чтобы проверять топь и отбрасывать со своего пути ядовитых гадов.

Первую жабу я обнаружил на небольшом, окружённом мутной водой островке и добравшись туда без труда накрыл её инструментом. Кью’Ко и сами страдали от местного воздуха, они к нему приспособились, но были удивительно сонными и даже не помышляли о бегстве. Придавливая жабу к земле, я прямо через сетку сочка собирал обильную слизь с её бородавок и прятал в небольшой баночке. К моему счастью, хватило всего одной «жертвы» чтобы добыть достаточное количество яда. Я ожидал провозиться куда дольше, чем потребовалось на самом деле. Но дело на этом конечно же не закончилось.

Требовалось приготовить яд к употреблению. Причём сделать это здесь, в непролазной глуши, вдали от взглядов свидетелей. Вот только появилась проблема.

Я не мог найти путь.

Знакомые кучки куда-то делись. Причём безвозвратно. Я был уверен, что проходил именно здесь, из воды торчал приметный гниющий ствол. Но проверенных холмиков земли, покрытых ковром болотной зелени, попросту не было.

Пришлось идти в обход придерживаясь направления. Спустя час я упёрся в ещё один тупик и стало понятно, что происходящее, не моя ошибка на местности, а чья-то воля. Попытка вернуться по своим же следам дала ноль результата. Проверенные места оказались топью, в которую полностью уходило копьё.

Но это не значит, что идти было совсем уж прям некуда. Волшебным образом, именно ведущая в глубины болота тропа никуда не девалась. Я остановился чтобы подумать. Тряпиц пропитанных элексиром хватит надолго. Можно дышать почти сутки, не опасаясь удушья и смертельного сна. Но несмотря на солнечный день, бурлящие на поверхности вод испарения, отрезали свет солнца, а вдали, среди гниющих стволов, один за другим проскакивали светлячки.

О них я тоже читал. И ничего доброго в описании Эйю никогда не бывало.

Болотные светлячки были ловушкой. Которая маячила на границе сознания истощённого путника. Они преследовали заблудших пока те не сдавались и не начинал гоняться за ними. Тех, кто ушёл на их свет, больше не видели, и я подозревал, что какая-то тварь ждёт среди испарений, когда я ослабну.

Бродить и дальше надеясь отыскать путь не было смысла и тогда на помощь пришли уроки южанки. По её наставлению, я всегда таскал за поясом целый набор различных ведьмовских штучек. Нашлись и те, что могли помочь в моей ситуации.

Зелёный лист дерева Биго, я смазал собственной кровью из рассечённого пальца, скороговоркой шёпота наказал ему искать путь и сыпанул сверху магнитного порошка, смешанного с толчёными костями острозубых рыб Бао.

Оседлавший мутную воду листок шевельнулся, фыркнул и выплюнул искры. Белый дым повалил с него плотными клубами и словно живой потянулся ко мне, а я и не думал противится. На секунду оттянул повязки и вздохнул затхлый воздух, а затем позволил дымам оградить себя от болота.

Челюсть занемела, в ушах послышался звон. За мутной пеленой окружившего дыма болото было совсем другим. Кочки, которых не было секунду назад, появились, и я пошёл по ним, тыча воду копьём.

Где-то позади послышался вой, плеснуло водой. Но я не оборачивался. Белый дым не только открывал для меня мир, но и скрывал меня от него. Из-за чего таким заклинанием обычно пользовались чтобы увидеть сокрытое, или наоборот, попросту скрыться.

Пока я, окружённый дымами шагал по тропе, тварь, что потеряла меня из вида, бесновалась в воде, желая напугать и сбить с шага. Рыскала по округе, но найти не могла. Не видела даже дыма. А я не собирался идти на поводу страха и любопытства. Первый толкал в спину и понукал торопиться, а любопытство нашёптывало желание обернуться, взглянуть на того, кто так долго скрывался из вида.

Но я просто не стал. Существовало немало тварей, один взгляд на которых мог развеять любые чары. Дошёл до границы болота и углубился в лес, судя по стоящему в вышине солнцу, гораздо западнее оставленных вещей и лекура.

Волшебный дым развеялся, и я с сожалением подумал, что магнитный порошок будет достать совсем не просто. Он шёл к золоту один к десяти по весу. И даже горсточка этого тяжёлого порошка, была не по карману многим аристократам.

Спасибо ведьме, что собрала мою сумку.

Я нашёл лекура через два часа, порядочно пропетляв по краю болота. Зверь мне обрадовался, статный и высокий, подошёл и ткнулся мокрым носом в ладонь. Толкнул, фыркнул, полез в лицо, но я увернулся и прижавшись почесал ему шею.

Хотелось вернуться в поместье как можно скорее. Необжитые места были богаты на разного рода опасности. А ингредиенты, которые было непросто достать даже аристократу, уходили с поражающей лёгкостью. Я не стал задерживаться у границы болота и оседлав лекура ехал большую часть ночи. Зверь отлично видел в темноте, не спотыкался и не капризничал. Уже под утро, встал привалом, и нарезав коры окружил стоянку защитными знаками. Тварь с болота не давала покоя. Страшный плеск чудился всю ночь, в темноте, едва слышный и пробирающий до мурашек. Я знал, что звук нереален. Просто пережитый страх не хотел отпускать и он же, заставил подстраховаться.

Но прошло утро, солнце перевалило за полдень, а нас никто не потревожил. Я встал, покормил лекура и раздевшись до пояса провёл полный бой с тенью. Яд был уже у меня, оставалось подготовить и сделать последний, решающий шаг.

Отомстить!

Глава 13. Холод сильнее пламени

Я улыбался Ену, когда мы пили чай в саду. Она то и дело гладила свой живот, не понимая, что уже мертва. Тугой комочек снадобья, незаметно скинутый в её посуду, растворился бесследно, не оставив после себя послевкусья.

С лжеотцом, стариком Гором, всё было иначе. Сразу по моему прибытию в поместье с «охоты» он выдернул меня к себе. Последний пир его доконал, он больше не вставал с постели. Что-то говорил про наследие. Про то как я должен быть осторожен. Про величие дома.

Я кивал, делал серьёзное лицо и смотрел ему прямо в глаза, прекрасно зная, что его последний наследник и жена, умрут этой ночью. Лягут спать и никогда не проснуться. Я надеялся, что он сам, дряхлый и исхудавший старик, успеет об этом услышать и сдохнет от горя. Я ненавидел их всех, за то, что они превратили меня в чудовище. За то, что я, сам давно уставший старик, вынужден жить, чтобы нести кому-то страдание.

Я вышел от него опустошённый. Мрачный и ушедший в себя. Месть не приносила мне радости, потому что я знал, что падаю в это болото за ними. Ставлю себя на их уровень и не могу с этим что-либо сделать.

Впрочем, ночью я спал как младенец.

Поместье встало на дыбы очень быстро. С утра Ену помогали служанки, и они же обнаружили её холодный, мёртвый труп. Началась беготня и суета, слуги терялись по углам стараясь лишний раз не попадаться на глаза старшим. Охранники и воины отводили взгляд и старались не стать крайними, а дежуривший в поместье лекарь, дрожащим от страха голосом доложил Гору, что следов насилия нет. Ену умерла, потому что её сердце не выдержало новой беременности.

Все ожидали казней, наказаний и кровавых смертей. Но Гор, чьи ноги дрожали от слабости, и даже одежда не могла этого скрыть, вдруг весь согнулся, ухватился за меня и попросил увести его. И я подчинился. Его горе было страшным. Опустошающим и всепоглощающим. И лишь мысль о том, что он всё же оставил наследника, держала этого жестокого человека на плаву.

Уже перед покоями он осел и потерял сознание на несколько секунд, вынудивших меня передать его лекарям.

Я остался с ним. Его опоили успокаивающими и сонными зельями, и старик забылся. А я, подобно служанке, расположился в кресле подле него, ожидать пробуждения и развязки. Отравлять его я не имел никакого желания. Сразу три подобные смерти будут слишком подозрительны, да и он не беременная дура, разменявшая себя на интриги. На нём куда больше вины.

Он должен понимать, что его убивают. И точно должен знать КТО это делает.

Я даже уснул возле своего врага и раскрыл глаза в тот момент, когда он завозился. За окном простёрся закат. Род Саминай тоже обещал уйти за горизонт безвозвратно:

— Сын мой...

Я подвинулся и взял его за руку:

— Да отец, я здесь.

Обтянутая пергаментной кожей голова со впалыми щеками повернулась ко мне:

— Очень долго я мирился... с болью и пытался... пытался сделать так, чтобы ты не остался в одиночестве.

— Не переживай отец. Всё в порядке.

Мои слова его смутили и разозлили:

— Твоя мать умерла. Её нерождённый ребёнок, твой брат или сестра, тоже погибли. Это не нормально. Это не в порядке!

На мгновенье в голосе Гора проснулась старая сталь, а глаза полыхнули огненным даром. Но эта вспышка ярости, дорого ему стоила. Он откинулся на подушке, лицо побледнело, а на лбу выступила испарина:

— Прости сын мой. Ты не виноват. Хорошо, что ты не впадаешь в отчаянье. Ты должен взять наш род в свои руки. Я уже отдал своим телохранителям приказ служить тебе и принести клятву рода. Они клялись мне... что защитят тебя.

Его пальцы вцепились в мою руку изо все сил и вдруг он сказал:

— Ты должен отпустить меня. Если снять с меня все камни здоровья, это пропитанное мазями, магией и эликсирами тело, сгниёт и развалится. Я прожил больше отведённого природой срока, и она возьмёт с меня плату мучением. Я не хочу страдать. Ты должен помочь.

Его пальцы отпустили мою руку и потянулись к танто:

— Воспользуйся оружием. Убей меня быстро. Лекари предупреждены, ключник и телохранители тоже. Никто не обвинит тебя. Сделай это ради меня.

Я не выдержал и рассмеялся. Хохотал едва слышно, чтобы снаружи было не слышно, задирал голову к потолку, хлопал себя по ногам и давился. Лицо гора изменилось, он не мог понять моего поведения. Наверное, он подумал, что у меня началась истерика... но это было не так.

Успокоившись, я достал из ножен танто, прижал старика к кровати и натянул шкуру на его горле клинком:

— Вместе с Ену и императором вы извели род Вар’Кай. Но вы просчитались и убили не всех. Я старый глава рода Вар’Кай переродился в теле твоего погибшего сына и теперь убью тебя, его же рукой.

Танто прочертил кровавую линию от уха до уха и кровь рванулась на белые простыни. Тонкие руки безуспешно хватались за рану. Хрип простёрся над комнатой. Его брови взлетели вверх и по глазам я увидел, что он понимает:

— Ену тоже убил я. Вместе с твоим выродком в её животе. Добавил ей яд, пока обнимал и называл мамой.

Он задёргался. Попытался сопротивляться. Попытался призвать опаляющий дар. Глаза разгорелись, а я, коснулся своего дара, отчего стоящее у кровати зеркало отразило голубой свет бушующих в глазницах энергий. Я знал, что раздавлю старика, уничтожу, попробуй он только воздействовать силой. Из моего горла уже рвался настоящий рык:

— Я изведу твой род под корень. Как уничтожил его главу и жену.

Последние слова были произнесены мной в пустую. Гор Саминай умер. Его остекленевшие глаза смотрели мимо меня, а подушка и простынь алели от пропитавшей их крови. Я вытер танто о его же рубашку и сдержал позыв плюнуть в лицо.

Смерти было достаточно. Он больше не выглядел страшным. На месте местного владыки остался лишь испуганный, слабый старик, чьи черты обвисли и исказились со смертью. Я убрал танто и вышел, бросив охране скупое:

— Он умер.

Кутерьма похорон началась с ритуальной смены власти. Массовых клятв новому главе дома и проводов. Гора и Ену сожгли, как сжигают всякого аристократа и поместили их прах в семейный склеп, защищённый от зла ритуальными иероглифами. Считалось, что оттуда, они будут наблюдать за своими родными.

С мыслью об этом я улыбнулся. Пусть наблюдают, так даже лучше.

Две недели в поместье съезжались вассалы со всей округи, дальние родственники и самураи, чтобы увидеть меня, принести соболезнования, и заверить в лояльности. Крупные торговцы северных гильдий, южане с которыми у Гора была налажена торговля и многие другие, неизвестные мне ранее люди. Разгребать эти дела мне помогал архивариус, тихий и незаметный человек, с татуировкой змеи и солнца на выбритой голове. Это он в своё время проводил меня к Миолоке и он же, был выше многих аристократов, хотя никакой властью по факту не обладал. Архивариус записывал историю, фиксировал сделки (в том числе тайные) и имел доступ ко всей полноте информации рода.

Кому как не ему было знать подробности смерти Вар’Кай?

Я не торопил события и не тревожил лысого Осаму’Ки по пустякам. Время пополнить свой список именами убийц у меня ещё будет.

Посланник императора прибыл в конце месяца. Путь гонца, сообщившего в столицу о смерти советника, занял несколько недель. И столько же потратил посыльный, чтобы передать слово императора, в котором была начертана лишь одна фраза «призываю тебя ко двору».

Красными иероглифами на белом пергаменте она рассекала лист вертикально.

Я подчинился, прекрасно зная, что прошёл лишь самый лёгкий этап выбранного пути. К императору меня не подпустят. Не дадут его отравить. Не позволят приблизиться и ударить. Возмездие для него может занять целые годы, но я справлюсь, я был в этом уверен.

Человеческая жизнь крайне хрупка и если кто-то решил тебя убить, он убьёт, не сомневайся. Проблема императора заключалась в том, что это я решил его убить, а не он меня.

Покончив с делами в поместье, я отправился в путь. Требовалось дать клятву будущей жертве.

Глава 14. Столица

Столица, это жемчужина всей империи. Узел торговых маршрутов, объединяющих великие дома. Богатый, прекрасный и полный пороков город. Север и юг, запад и восток, все платили налоги за одну только возможность провести свой караван через столицу, и платили с радостью. Ибо то, что растёт и живёт на севере, не живёт и не растёт на юге.

Восток насыщал империю рыбой, водорослями, крабом и морскими орехами. Поставлял кости и крепкий хитин для доспехов и статуэток. Да что говорить, даже катана подаренная императором, вернее её рукоять, была выполнена из кости морского чудовища, обмотанного высококлассной кожей. Север привозил ягоды и орехи, шкуры и прирученных зверей (вроде тех же лекуров и саблезубых волков). На западе, граничащем с дикими территориями и горным хребтом, за которым раскинулись рыцарские королевства, в многочисленных шахтах рудокопы отбирали у земли камень и драгоценные металлы. А на юге, там откуда я прибыл, выращивали зерновые культуры, собирали дары вечно горящего леса и алхимические травы.

Всё это обменивалось, покупалось и продавалось здесь, на рынках великого Орра.

В нашем караване находилась без малого сотня людей: моя свита из нескольких ближайших к Саминай домов, почти два десятка слуг и многочисленная охрана покойного Гора. Эти самураи хранили молчание, их клятва не допускала праздности и сомнений, только служение.

Я ехал в закрытой карете, не желая натирать задницу о седло огнегрива. А благородные родственные дома, желающие стать ещё ближе, словно сговорившись прислали мне в услужение одних только молоденьких женщин. Их амбиции и желания были понятны и оттого эти накрашенные и разодетые куклы не вызывали ничего, кроме моего раздражения. Все первые дни они терзали меня светскими разговорами, обсуждая со мной ужасающие безделицы. Их явно учили служить своему мужчине, и они из кожи вон лезли чтобы это продемонстрировать. Обсуждали со мной экзотическое оружие, скакунов, виды рукопашного боя и турниры западных королевств. В-общем и целом всё то, что могло интересовать семнадцатилетнего юношу. Даже женщин и тех обсудили, а если конкретно тех из них, что мне нравились.

Вот только я не был семнадцатилетним и уж тем более юношей. Женщин я повидал за жизнь столько, что эти шаблонные, словно вырезанные по одним лекалам девчонки, не привлекали меня от слова совсем. Они казались детьми, нацепившими на себя маски взрослых. Наиграно умничали и пытались привлечь моё внимание разговорами.

Мне это было не только не интересно, но и порядочно раздражало. Заводить жён и клепать наследников продолжая род Саминай я просто не собирался, а для утех мне хватало шлюх и служанок.

Впрочем, несмотря на то, что по этикету я должен был быть радушным хозяином и выслушивать всю эту бесконечную чепуху, никто не помешал мне сослаться на недомогание и отослать всех троих под тенты обозных телег, туда, где ехали аристократы рангом пониже. Кто-то мог счесть это неуважением, но по легенде я был убит горем, а подобным людям всё сходит с рук. К себе же я время от времени вызывал Сиами. Она не болтала и удовольствие от проведённого с ней времени было физическим.

А вот я с ней... очень даже болтал. Например узнал, что её семья из рисовой деревни, одной из тех, что выращивают продовольствие за вечно горящим лесом. Работа и жизнь в таких деревнях представляют один сплошной, беспросветный труд, отчего крепкие мальчики из подобных семей мечтают стать воинами-буси, а девочки попасть в один из благородных домов, чтобы избавить себя от рабского труда и бесконечных детей, которых в крестьянских семьях была настоящая армия. Например Сиами, было восьмой дочерью своей матери. А служба роду Саминай в качестве служанки избавила её от тяжкого труда в полях. Причём она была умна, ибо не только умела читать, но и любила. Научилась уже в поместье, с помощью пожилой составительницы писем. И теперь часто убиралась в хранилище свитков, о чём рассказала мне по секрету. Ибо одной только уборкой дело не ограничивалось и поймай её кто-то за чтением вместо уборки, плетей было не избежать.

Этот величайший секрет служанки позабавил меня, как и уровень оказанного мне доверия. Я разрешил ей читать столько, сколько ей вздумается и решил перевести её в круг наложниц. Жёны мне были не нужны, а вот наложницы... женщины, которых касаюсь лишь я, не замученные тяжёлым трудом и красивые... почему бы и нет?

Но она... попросила меня так не делать.

Сиами считала наложниц одинокими. Отдельной кастой, с которой бояться общаться другие служанки и служащие поместья, а она не хотела становиться одинокой, и я её понимал. Порой одиночество, хуже мучительной смерти. В конце концов она была счастлива и по сравнению с деревней считала свою судьбу предметом для завести многих людей, продолжающих трудиться на покрытых водой полях риса.

В какой-то момент мы стали не только спать вместе, но и обсуждать свитки. Она определённо мне нравилась, не избалованная и закалённая жизнью, всегда серьёзная, почтительная, но при этом умная. Конечно, я не терял голову, прекрасно понимая, что там, где боги дали мужчинам силу и мудрость, женщин они одарили хитростью и коварством. Жаль, что этого не понимал мой внук, в насмешку над которым враги назвали меня его именем.

Са’Ши, несчастный глупец, загубленный женщиной.

Всё же Гор так и не простил Ену за измену, пусть та и была санкционирована императором. И с мужской точки зрения его можно было понять, всемогущий владыка вынужден подчиниться и толкнуть свою женщину в постель другого. От такого кто угодно впадёт в невероятную ярость.

Великие стены Орра показались на семнадцатый день. Стояла ясная и ветренная погода, белые башни императорского дворца было видно издалека, как и серые стены внешних укреплений. На подъезде к городу были высажены посадки плодовых деревьев, а над головами то и дело жужжали пчёлы. Люди, спешащие к городу по южному тракту, попадались всё чаще. Впрочем, завидев наши знамена они сворачивали к обочине и пропускали караван без всяких вопросов.

За внешней стеной полегало знаменитое золотое кольцо. Идеально ровная, геометрически правильная полоса чистого песка, окружающая город. Шириной в пять сотен метров, это кольцо было границей, на которую нельзя было ступать ни пешим, ни конным, нельзя строить жилья и сажать деревьев. Двигаться внутри этой полосы можно было лишь по пересекающим её дорогам. Но это не значит, что у столицы не было пригорода. Многочисленные сады раскинулись сразу за золотым кольцом. Таверны, цирковые шатры, четыре крупнейших рынка и кладбища, были вынесены за черту города. Дом Саминай здесь знали, боялись и уважали.

Перед тем как въехать в пригород я выбрался из кареты, предварительно облачившись в самурайский доспех и укрыв лицо своим уже узнаваемым шлемом. В то время как телохранители-самураи использовали на шлемах лицевые маски, стилизованные под звериный оскал огнегрива, моя была лишена не только оскала, но и рта в принципе. Только отверстия под глаза, с чёрными, текущими из них слезами.

Люди на обочинах шептались, нисколько нас не стесняясь тыкали руками и обсуждали. Они знали, что я новый глава рода Саминай, о смерти Гора и его жены столица гудела много дней. А теперь в неё въезжал Са’Ши Чёрная Слеза, последний чистокровный представитель сильнейшего рода, покоритель диких земель и самый молодой военачальник.

Стены взревели рогами и горнами, императорское сопровождение на чёрных скакунах встретило нас за вратами, и их знаменосец поехал бок обок с нашим, в то время как меня встречал местный наместник:

— Приветствую Са’Ши-сама, я голос светлоликого, наместник Нугасака Киоксанкин. Император ожидает, что вы отдохнёте с дороги перед предстоящей церемонией. Он передаёт, что принесёт свои соболезнования лично, а пока, воспользуйтесь гостеприимством белого замка.

Наместник был сорока зим отроду и принадлежал к императорской семье. Очень похож на самого императора, только гораздо, гораздо стройнее. Возможно, внук или сын. И в отличии от императора, который отказывался от имени восходя на престол, наместник откликался на Нугасаку.

Именно он со свими воинами проводил нас через весь город к белому замку. Здесь дома строили из камня, а мостовая была ухожена и аккуратна. При этом чистые ливневые стоки, отдельная их сеть для слива нечистот в глубинах дворов и запрет на движение лошадей по улицам, кроме специально для этого приспособленных, делали великий Орр самым чистым и красивым городом всей империи. Даже наша официальная миссия, для которой сделали исключение и провели её по самому центру, сопровождалась городскими служками, прибирающими за лошадьми и зверями.

Белый замок встретил нас распахнутыми воротами, ветром, играющим стягами и звуком фанфар. Мы въехали в замок, змеиное гнездо полное интриганов и политиков, а также родственников самого императора.

Я и пониятия не имел, какие планы они для нас строят.

Наши звери отправились по местам размещения, а для свиты и слуг, выделили отдельное, гостевое крыло. Здесь было красиво. Дорожки, фонтаны, сады и пристройка для отдыха из сёдзи. Место было солнечным, пахло высаженными вдоль дома и дорожек цветами.

Но весь остаток дня я потратил не на любования, а на банальную подготовку. Смывал с себя дорожную пыль и пот, позволял слугам брить и стричь, резать ногти и увлажнять кожу. К концу процедур я выглядел бесподобно, мужественно и в то же время ухожено. Но цветастые тряпки предложенных мне костюмов пришлось отвергнуть. Они отвечали последней моде, но были слишком уж женственны. При этом я точно помнил, что вместе с Сиами заказал на пошив несколько отличных официальных нарядов.

На них в конечном итоге и пал мой выбор.

Саминай использовали в официальных нарядах белый, чёрный и золотой. Цвета деревьев вечно горящего леса и риса. Но я был из дома Вар’Кай и в нарушение традиций рода, добавил к золотому цвет севера — синий. В мою косу заплели ленту цвета глубокого льда, чёрное кимоно украсили широким синим поясом и лишь церемониальный орнамент рукавов и бортов одежды, продолжал виться золотом.

Таким я и предстал перед знатью на церемонии.

Люди в замке, несмотря на высоту своего положения, мало чем отличались от простых горожан. Так же шептались за моей спиной и разве что руками не тыкали. Но с появлением в тронном зале самого императора дружно заткнулись. К его трону вела сотня ступеней, а внутренняя акустика помещения разносила голос по всему залу. Он появился из скрытого прохода грузно уселся и повелительным жестом дал начало всей церемонии.

Мне предписывалось пойти по лепесткам до первой ступени и встать у неё на колено, целуя ниспадающий с трона стяг и вознося клятву самому светлоликому. Что я и сделал с неудовольствием отмечая, что прорваться к жирному куску мяса нет никакой возможности. Сотня ступеней — это слишком много даже для дара рода Вар’Кай. Опытные воины преградят дорогу раньше, чем северный ветер поднесёт мой клинок к его горлу.

Впрочем, на ветер вообще не было никакой надежды, ибо пустотный дар тэнно Киоксанкина не был какой-то забавной шуткой. Толстяк был опасен даже без стоящей на ступенях гвардии трона.

После обоюдной клятвы пришёл черёд обмена подарками. Мой внесли представительницы союзных кланов, с которыми я практически не контактировал. Длинный свёрток был передан доверенным воинам Киоксанкин и те поднялись на середину лестницы, прежде чем развернуть его на глазах у императора и аристократии.

Народ дружно охнул.

Были в этом мире вещи, которые не дарили и не могли отнять. Вещи, что можно было лишь подарить, оторвать от себя по собственной воле, ибо внутри них таился родовой дар не меньшей силы, чем в самих представителях рода.

В руках у хатамото императора сверкал посох солнечных змей. Даже тэнно поддался вперёд на своём троне пытаясь понять не обманывают ли его собственные глаза. Посох был могущественной силой, буквально внушающей ужас и друзьям и врагам. За историю клана Саминай, им не раз творились страшные и почти апокалиптичные вещи. Чего только стоит дождь из тысячи капель огня, обрушенный на непокорный город вражеского клана. Или пламенный смерч, слизнувший несколько тысяч бойцов в одном из сражений бесследно.

Но я дарил этот посох с большим умыслом. Во-первых, император знает ему цену и этот подарок не останется без внимания во всей империи. А во-вторых, я хотел, чтобы он думал, что род Саминай стал гораздо слабее и не представляет угрозы для трона. Я как пёс ложился перед ним на спину и показывал брюхо, на самом деле имея в рукаве серьёзный козырь.

Амулет вожака козлоногих.

Он был наделён той же силой, что и посох и касаясь его своим даром в поместье, я совершенно случайно изменил артефакт. Он сменил цвет на цвет голубого пламени, и никто из окружающих теперь не мог узнать в нём соколок небесного камня. Последние события не дали мне изучить его подробней, как не дали нормально изучить татуировку, нанесённую ведьмой, но я знал, что они, сделают меня куда сильнее чем прежде.

Неслыханное дело, тэнно Киоксанкин встал с трона, чтобы принять посох из рук своих телохранителей. Его зычный голос разнёсся над залом:

— Это третий из найденных осколков небесного камня. Первый был утрачен моим дедом, в попытке наделить его даром пустоты. Второй, благодаря дому Хакана, нашедшему его на берегу реки, стал величайшим из камней здоровья в империи. А третий восемь поколений принадлежал семье Саминай, сделавший её сильной, несмотря на отсутствие войска. Именно посох солнечных змей, позволял вам содержать наименьшую армию из всех высших родов.

Пухлые пальцы пробежались по древку словно трогали невидимые струны. Я продолжал стоять на колене зная, что посох кратно укрепит императорскую власть в стране. Неоднократно советники и политики из крупных домов продавливали в белом замке свои интересы, но сегодня каждый из них утратил немало позиций. Впрочем, как и дом Саминай, на который мне было плевать.

— Это хороший дар. Лучший из тех, что можно представить. — Он сел в кресло и ударил пяткой посоха по мрамору пола. — Мой будет куда как скромнее, но я отплачу за него верностью и защитой. Встань Са’Ши Саминай и прими дар императора.

По ступеням спустились гвардейцы, в руках одного из них лежала подушка, а на ней шлем без лицевой маски. Я сразу понял зачем это сделано. Ради того, чтобы я мог поставить туда маску чёрных слёз, оправдывая имя, данное мне как воину и лидеру. Два красных, знакомых рога, закручивались к затылку кабуто и были покрыты иероглифами заклинаний. Я принял дал, положил его на сгиб руки и поклонился:

— Боевой трофей, знакомый и радостный сердцу. Каждый раз, когда он защитит мою голову, я буду вспоминать щедрость своего императора.

Император гулко ответил:

— Он не только защищает владельца. Моим книжникам и жрецам удалось сковать дух сатира и его сила теперь твоя сила, а его здоровье, твоё здоровье. Пользуйся им вдумчиво, ибо дух яриться в своей тюрьме и его ярость тоже станет твоей. Пусть и на время. Аоримасан Са’Ши саминай.

Я поклонился ещё раз и ответил закрывающей ритуал фразой:

— Аоримасай тэнно Киоксанкин.

Глава 15. Шакалы

Нас оставили гостить в замке на неделю. И неделя эта была очень насыщенной.

Вслед за официальной церемонией произошла новая встреча с Киокусинкином, но на этот раз не публичная и не официальная. Император ждал меня в своих покоях в одном только халате, окружённый наложницами, массирующими его телеса. Лёжа на огромных подушках среди шёлка и блюд со сластями и фруктами, он предавался обжорству и удовольствиям.

Ещё будучи главой рода Вар’Кай я слышал о таких встречах и знал о манере императора разговаривать при наложницах, чьи языки были отрезаны, а уши лишены слуха. Это гарантировало ему анонимность произнесённых в покоях слов.

Я прошёл сквозь охрану и получив повелительный жест садиться, сел в позу лотоса прямо на полу и ожидая, когда император начнёт диалог, а тот не заставил ждать:

— Великий осколок в качестве дара... ты либо туп как пробка, либо умён подобно мудрейшим мужам.

Я не ответил, продолжая смотреть в усыпанный подушками пол. На его зубах хрустнул виноград, а затем он сказал:

— Твой отец умер и говорят ты перерезал ему глотку... в качестве избавления от мучений и по его просьбе конечно. Это правда?

Я кивнул и спокойно ответил:

— Да тэнно Киоксанкин. Это правда.

— А чуть раньше умерла твоя мать вместе с нерождённым наследником второй очереди, слабое сердце.

Я снова кивнул и спокойно сказал:

— Это тоже правда.

— Ты убил её?

Неожиданный вопрос заставил меня моргнуть, я судорожно пытался понять, где просчитался. За мной всё это время следили? Даже в лесу? Там, где готовился яд? Нет, это невозможно, я был осторожен. Тут что-то другое.

— Нет мой император. Я не убивал свою мать. Только отца по его же просьбе.

Толстяк улыбнулся:

— А тебя нелегко выбить из колеи. В новом ребёнке скрывалась твоя слабость. Он мог претендовать на главенство в роде, после твоей смерти конечно же. Мог попытаться убить тебя и завладеть властью. Он был угрозой. Так же как ей была твоя мать. Все знают, что ты нежеланный ребёнок. Гор принял тебя только потому, что у него больше не было наследников. А Ену выжила исключительно благодаря твоей помощи.

Я всё прекрасно понимал и невольно нахмурился, но сказал совсем другое:

— Я не понимаю мой господин.

— Плохо если так. Глава клана должен знать историю семьи. Правдивую и грязную, иначе он будет слепцом, неспособным отталкиваться от её уроков. Твоя мать изменила отцу с Са’Ши из рода Вар’Кай. Из-за чего твой отец, Гор Саминай вырезал весь клан Вар’Кай и после твоего рождения, с помощью моих лекарей убедившись, что ты, действительно его сын, назвал тебя Са’Ши, чтобы напоминать Ену о её преступлении.

Я поднял на него взгляд:

— Я не бастард и это главное.

Император улыбнулся:

— Это правда. Но я хочу, чтобы ты знал, если бы не я, он бы тебя не оставил. Не дождался родов чтобы узнать его ли ты сын. Это я заставил его сохранить тебя.

Я посмотрел ему в глаза дерзко и прямо:

— Значит... моя верность более чем оправданна.

Он врал мальчишке, чтобы укрепить в его душе лояльность. Только сейчас я понял, что он не знал о том, что я убил Ену. Просто предполагал, надеясь поймать меня на реакции.

— Не забывай об этом Са’Ши. — Закинув в рот горсть орехов и проглотив их, Киокусинкин сказал. — Ену могла стать регентом-правителем дома при маленьком сыне. Если бы с тобой что-то случилось. А малыш мог претендовать на твоё место. Их смерть избавила тебя от конкурентов, но она же сделала тебя уязвимым. Ты последний чистокровный Саминаец. Если с тобой что-то случится, твой дом развалиться на куски и будет перебит. Желающих владеть рисовыми полями и вечно горящим лесом немало. Мне не выгодны такие перестановки. Сейчас, когда пираты на востоке объединились, а в рыцарских королевствах закончилась междоусобица, империи нельзя отвлекаться на внутреннюю грызню. Я предлагаю тебе обезопасить свой род браком.

Одна из рабынь повинуясь его жесту задрала полу его халата и пристроилась между ног. Меня никто не стеснялся. Император был богом в своих владениях и этому было нечего противопоставить.

— И как же?

— Ох... — Жирная рука прошлась по спине наложницы сдирая с неё халат. Она смотрелась карлицей на фоне его раздутого тела. — Женись на одной из моих дочерей. Всё равно на какой. У меня их семь твоего возраста от разных женщин из младших домов. Хотя можешь взять старше или младше, это не важно. Дочерей у меня более чем достаточно. Все они отказались от имени Киокусинкин и лишены дара снадобьями. Их дети не будут претендовать на родство с моим или любым другим кланом. Они могут родить тебе чистокровного наследника и поумерить пыл чужих притязаний. Убить одного человека достаточно просто, вырезать целую семью... на это решиться не каждый.

Рабыня двигалась вверх и вниз принося удовольствие императору. А я думал. Но в конце концов понял, что выбора у меня нет. Предложения императора не терпят отказа.

— Я согласен мой господин.

Он прикрыл глаза и отослал меня лёгким жестом руки, ровно так же, как я отсылаю слуг. Жирная туша расслабилась на подушках, на висках и лбу собрался пот, а рабыня всё двигалась, продолжая наращивать скорость.

Я вышел, не дожидаясь финала. Злобно улыбнувшись от мысли, что когда-нибудь вспорю это жирное брюхо и увижу удивление на наглом лице.

***

Император был прав. Единственный чистокровный Саминаец в моем лице был уязвим. У моего отца оставались дочери, мои сёстры. И закономерно появилась целая толпа желающих меня убить и жениться на одной из них, что в принципе для вооружённых людей проблемы не составляло.

Ведь нет ничего проще чем убить одного человека и завладев одной из его сестёр на рисовых плантациях, поглотить целый род. Впрочем, напасть открыто в столице, да ещё и внутри белого замка, у злопыхателей попросту не хватило духа. Они боялись навлечь на себя гнев императора.

Но попытаться подстроить мою смерть, они всё же решились.

Покушение было замаскировано под дуэль и ссору. Причём не кем-то, а ближайшими родственниками. Клан Сиджу, называемый так же кланом огненного когтя участвовал со мной в войне против сатиров. Их советник, Рока Сиджу, как-то заявил мне, что это они должны были руководить походом, а я, в силу своего возраста — учиться, чем едва не заставил меня устроить публичную казнь прямо в походном лагере. И именно их клан решил меня удавить.

Всё произошло под прикрытием традиций в последний день моего пребывания в белом замке. Был званный приём, играла музыка, меня приглашали танцевать местные вдовы и мелкие аристократки, надеясь привлечь моё внимание и если не выйти замуж, то хотя бы стать любовницей, прикоснувшись к богатству и влиянию Саминай. Подходили знакомиться торговцы, предлагали сделки, товары и способы сотрудничества. Некоторые меня интересовали, вроде поставщиков западной стали или аристократа из мелкого дома, который постепенно богател за счёт мастерства своих кузнецов.

В какой-то момент, когда я был максимально расслаблен, ко мне подошла молодая девушка из рода Сиджу, задала мне несколько ничего не значащих вопросов по типу «как вам в столице?» и отошла. А через минуту, я был сбит с ног коварным ударом.

Надо мной стоял парень в красных цветах известного дома и под звон в моих ушах что-то кричал, тряся кулаками.

— ...ы смеешь делать моей сестре непристойные предложения сын собаки? Думаешь если мы родственники я тебя пожалею? Доставай свой меч! Ты смоешь оскорбление клана собственной кровью!

Кричащий был силён. Старше меня лет на десять. На кимоно значок трёх когтей, говорящий о том, что его владелец мастер рукопашного боя.

Я утёр кровь с разбитых губ и поднялся. Оглянулся на толпу аристократов чьё внимание сосредоточилось на нашем участке зала. На замерших музыкантов и слуг, а затем улыбнулся и прижав руки к бокам поклонился убийце:

— Твой вызов принят, но могу ли я узнать твоё имя?

— Моё имя Каосико Сиджу! Во дворе, через две минуты, я буду ждать. — И забегав глазами дополнил. — Трус!

Он развернулся и порывисто вышел. А я спокойно допил ещё один бокал вина и наконец понял, что происходит. Обычная подстава, такую дуэль не сможет отменить даже сам император. Это традиция, а традиции в империи чтят. Оскорблённый выберет для нас оружие, и мы сразимся.

Их мотив был понятен, тэнно был прав. Со смертью чистокровных родичей я оказался в уязвимом положении. Враги шли на риск ради власти и богатств Саминай. Если они убьют меня в дуэли, самураи будут свободны от клятв своему господину и не будут мстить. К тому же, по их мнению, во мне не проснулся огненный дар. Они просто не знали, что он давно при мне, со времён похода в дикий лес за сатирами. Как не знали они и о том, что я сам мастер кулака из дома Вар’Кай, давно и прочно освоивший все доступные техники.

Впрочем, противник всё равно мог убить меня за счёт серьёзного преимущества в весе и физической силе. Он был выше и тяжелее меня.

Аристократы потянулись на улицу. Шушукались и смеялись, бросали на меня взгляды. Для них происходящее было развлечением, шоу. Предметом для обсуждений и настоящим событием, сплетни о котором разойдутся по всей стране.

Я уже собирался на выход, когда мне преградили путь мои самураи. Один из них, хотамото из старых гвардейцев Гора, стянул с себя шлем и сказал:

— Господин. Мы знаем Каосико Сиджу, он хороший боец. Вам не устоять в открытом бою. Позвольте мне убить его и понести наказание. Это предотвратит вашу дуэ...

— Как твоё имя воин?

— Янамото... господин.

Я мягко ему улыбнулся:

— Я ценю вашу верность и желание пожертвовать жизнью, но у меня на этот случай есть план. Доверяйте своему господину. Я запрещаю вам вмешиваться.

Они поклонились и освободили дорогу, а я вышел на воздух. Над столицей простёрлась ночь. Стрекотали насекомые, гудящий гул голосов исходил от полупьяной толпы. Раздетый по пояс Каосико Сиджу, разминал крупные мышцы. Мужчина, атлет... против жилистого мальчишки.

Он тоже увидел меня и рассмеялся:

— Не стой столбом глупый трус. Откладывай меч и снимай кимоно, хочу вернуться к танцам как можно скорее!

Я спустился. Стало понятно, что он себя раззадоривает и пытается морально давить. Слышал обо мне разное, но думает, что нет ещё дара и нет таких навыков как у него. Волнуется и мне, старику, это ясно.

Я передал меч своим телохранителям и остался стоять безучастный, отрешённый и молчаливый.

— Ты умрёшь за свои оскорбления!

Эта фраза меня позабавила. Играют на публику делая вид, что дуэль точно оправдана. А он тем временем прошёлся туда-сюда и снова выкрикнул:

— Чего стоишь?! Мы должны драться!

Я улыбнулся и начал смеяться. Тихонько, но так что все слышали. Аристократы погрузились в молчание. Я подавил смех и продолжил смотреть на землю с улыбкой на склонённой голове.

Он бросился на меня борцовским приёмом, активировал дар, отчего пальцы обернулись огненными когтями в желании вот так, нахрапом, сломить и растерзать. И нужно признать он был быстр и крайне опасен. Но я был парящим листком, гонимым северным ветром.

Гудящие когти сверкнули, и медвежья хватка ухватила лишь воздух. А я сам нанёс точный удар по промелькнувшему мимо боку мерзавца. Гулкий и резкий.

Тхак!!!

Техника длинного шага всегда была основана на одном ударе. Никаких комбинаций. Шаг и удар. Причём шаг был призван проносить мимо противника сокращая дистанцию и одновременно её разрывая при дальнейшем движении, а удар опирался на точность.

Так я убил сатира в горящем лесу и так же я нанёс удар Каосико Сиджу.

Конечно, он не сразу понял, что его ребро сломано. Согнулся проскочил дальше, схватился за бок, теряя горящие пламенем когти. Бросил ошеломлённый взгляд на меня, стоящего на месте и смотрящего на него абсолютно спокойно. Мой удар был быстрым как плеть, и твёрдым как лом из металла. Его нижнее ребро не выдержало и сломалось в точке удара — левом боку. Но боль пришла только сейчас, вместе с потерей дыхания.

Я сложил руки на груди, сокрыв их в рукавах жилета и в этой ошеломляющей паузе чужого молчания, вдруг понял, что татуировка ведьмы на моей руке шевельнулась в момент нашей стычки. Так, словно листья и светлячки, могли слететь с неё в мгновение ока.

Он подавил слабость тела и боль усилием воли и снова атаковал. И в самом деле достойный воин, не каждый обучаясь мастерству сражений доходит до базовых техник подавления слабостей. В прошлой жизни я потратил на это двадцать лет медитаций и тренировок.

В этот раз приём был не борцовым, а ударным. Враг взмыл в воздух в попытке рассечь меня огненными когтями от макушки и до самого паха, но я призвал дар и с помощью северного ветра перетёк в сторону. Эта техника, называлась техникой осеннего листа, и я в ней был таким листом, резко и без перехода меняющим своё положение.

Фонтан иск и вспышка пламени знаменовали его приземление. Жар шевельнул мои волосы, аристократы отпрянули, а в меня уже летел новый удар, на этот раз сжатый кулак призванный смять и отбросить, усиленный даром.

Я использовал против него тот же приём, что когда-то сработал против наставника. Хрупкий лёд провалился, рука ушла в холодную воду моих замыслов и Сиджу полетел дальше, но в этот раз я не стал добивать, было слишком рискованно. Просто швырнул его мимо, закрутившись вокруг собственной оси и снова остановился, сложив руки на груди и спрятав те в рукава.

Он пропахал лицом землю, ободрал нос и лицо, вскочил яростно, с рыком, но больше не кидался. Расставил руки и пошёл по кругу, заставляя меня поворачиваться под левую руку. Решил заманить в ловушку, зная, что я правша.

Штуки кончились, риск стал слишком велик, и я перекатился северным зайцем, демонстрируя технику рода, который был давно уничтожен. Конечно, он повернулся за мной и снова попытался закрутить, а я снова перекатился и разорвал дистанцию обратным прыжком.

Начались оскорбления. Но я не слушал и читал его как открытую книгу. Он боялся меня и понимал, что атаки ничего не дадут. Поэтому и ругался, пытаясь хоть как-то оправдать эту паузу... а я улыбался. Он трижды активировал дар и одновременно подавлял боль от сломанных рёбер. Другой бы уже сложился и лежал калачиком. Но этот всё ещё держался за счёт изученных техник. Впрочем, время играло против него, и я продолжал ускользать от сближений не позволяя приблизиться на расстояние усиленных даром ударов.

— Трус!!! Ты бежишь от меня!!! Проклятый выродок дерись или признай поражение!

Он зря надрывался, аристократия уже почуяла кровь, за мной наблюдали с возрастающим любопытством. И я его оправдал.

Он всё же попытался обозначить удары. Его роль агрессора принуждала к действию. Удары были ложными, просто игра отчаянья не призванная нанести мне урона. Но я отреагировал не так как обычно. Моя татуировка жгла руку огнём и сияние светлячков, гудящих под тканью, просачивалось сквозь рукав.

Я перекатился мимо врага и поднимаясь выбросил в его сторону руку.

Листья вечно горящего леса блямбами из чистого пламени ударили из рукава в его тело и облепили блестящую кожу. Светлячки, живое продолжение силы огня, выстрелили со скоростью брызнувших искр, но не упали и не улетели, а закружились вокруг своей жертвы.

— Аа!Ааа!!!АААА!!!

Хаотичные взмахи руками и крик не помогли сбить с него пламя. Он рухнул на землю и начал кататься, а затухающие светлячки, летящие на свет его огня, продолжали носиться и жалить. Способность татуировки превзошла все мои ожидания. Она срабатывала, когда кто-то прикасался к дару и впитывала его энергию. Сиджи коснулся своего дара трижды и напитал её так сильно, что она попросту сошла с кожи и начала бы вываливаться из рукава, если бы я не решил выбросить в его сторону руку.

Теперь чёрные, невесомые листья, срывались с его обгоревшей и сочащейся жиром кожи, чтобы снова занять своё место под рукавом, восстанавливая татуировку. Обгоревший до черноты он лежал на спине неподвижно, часто дышал и смотрел на меня молчаливо. Проиграл и не мог даже пошевелиться. Остатки воли уходили на то, чтобы оставаться в сознании и блокировать часть той огромной боли, что нахлынула на его измученный разум.

Но я не стал его добивать. Лишь дождался, когда последний из листьев скользнёт под рукав и вернулся обратно, туда, куда через несколько минут повалили аристократы и снова заиграла музыка. К столу и винам. К танцам с незнакомыми девушками и знакомствам.

Все представители Сиджи исчезли из зала. Им предстояла война и они знали об этом.

Глава 16. Сани-тян

После покушения, а все прекрасно понимали, что это было именно покушение, волей императора свадьба на его дочери прошла на следующий день. Я сразу отказался от всех чрезвычайно молодых, не достигших совершеннолетия, но и брать в жёны девушку за двадцать тоже не собирался.

Она не должна была быть старше моего нового тела.

На роль подобной жены подошла молчаливая Сани. Девушка, живущая в жёстких рамках контроля и этикета, живой товар за которым следили верные слуги жестокого императора. Она воспитывалась ровно так, чтобы стать хорошей женой, но за пределами этой роли простиралась необъятная пустота человеческой личности.

Мне хватило всего пары разговоров с ней чтобы понять, что ей внушили мысли о полном подчинении мужу и постоянном деторождении как о величайшем из благ. Что, впрочем, было не так уж и плохо. В прошлой жизни я знавал немало женщин, умирающих в одиночестве из-за ошибок молодости. От них не осталось ничего и никого.

Не самая завидная судьба для любого старого человека.

Сани стала моим щитом. Никто не решиться напасть на меня из нежелания навредить этой светловолосой девчонке. Я увёз её из столицы в своей карете, но отправился не в поместье, а в одну из южных, городских резиденций в славном городе Котке.

Здесь протекала река, по которой проходила граница вечно горящего леса, и её воды питали многочисленные рисовые фермы моего нового рода. Отсюда, из резиденции в Котке я отправил письмо главе рода Сиджу содержащее всего одну фразу.

«Подчинение или смерть»

Посланник, которого я отправил с этим письмом, так же был должен передать устное требование немедленно явиться в Котку всем старшим представителям этой семьи. И я знал, что они придут. Дочь императора делала победу Сиджу в этой войне невозможной и всё что им оставалось, так это просто уповать на мою милость по отношению к ним.

Котка мне нравился. Я видел этот город на рисунках в поместье. Растущие здесь деревья цвели розовым ковром распустившихся цветов, чей нектар использовался для варки алкогольных напитков. Вина из Котки, это те самые вина, которые пили в нашем поместье. А вода в реке, за низкими стенами города, была достаточно тёплой, чтобы в ней беззаботно купаться.

Я провёл на уединённом берегу на окраине города в одной из садовых рощ почти две недели, за которые выяснил, что Сани, неплохая пусть и неопытная любовница. Её обучали доставлять мужчине удовольствие, и она с этим делом отлично справлялась даже без практики. Моё совершеннолетие настигло меня в этом саду. На мягких подушках в обнимку с красивой и молодой женщиной.

О такой «старости» я мог только мечтать.

Там, на берегу во время отдыха от очередного купания, на фоне стоящих словно столбы хокамото на вершине склона, мы отдыхали, пили фруктовую настойку и варили крабов, не призывая для этого слуг. Нужно было видеть азарт и глаза Сани, когда я научил её собирать местных кусак, выползающих на отмель левее. Она ожила и смеялась, а потом мы угощали отваренным и подсоленным мясом гвардейцев, призывая их, стоящих к нам спинами наверху, и передавая свежую порцию.

За время, проведённое рядом со мной, дочь императора перестала походить на бездумную куклу.

Берега реки в пригороде Котки были песчаными и на нашем конкретном участке переходили в крутой песчаный же склон. Его тень укрывала нас от солнца, позволяя спокойно кушать и отдыхать во время жары. Выползая из тени лишь затем, чтобы погрузиться в прохладную воду.

Течение здесь было быстрым и даже опасным для неопытного пловца, но мы не заходили далеко. Там было холодно и сложно плавать. Впрочем, рыбаков течение не смущало, несколько раз за день мимо проплывали лодки и люди махали нам, по торчащему из склона знамени узнавая своего господина.

А ещё в этой воде плавали Фибу, полуразумные рыбы имеющий способность двигаться не только под водой, но и некоторое время по воздуху. Целое семейство пузатых и красных рыб, уставившись на нас любопытными плошками глаз вылетало из воды и в окружении блестящих пузырей, кружилось над головами, деловито покачивая своими телами-бочонками.

По моей просьбе Сани подкармливала их всё время нашего отдыха, но те так и не дались одному из нас в руки. А затем отдых пришлось прервать.

Пришёл ответ от Сиджу.

Ответом стала голова посланника. Лицо с разъехавшимися в стороны зрачками и вываленным языком валялось на дне оставленного у ворот в город сундука, на чьём боку замер герб дома Сиджу. В их поступке не было логики. За версту воняло чужими интригами и чем-то, чего я попросту не знал.

Но мои сомнения развеял Осаму’Ки, архивариус рода, неизменно путешествующий в моей свите. Этот удивительный человек, носящий свою голову бритой и покрытой татуировкой, тихонько подошёл ко мне и оповестил, что наш гонец не прибывал к дому Сиджу. Откланялся и ушёл, яснее ясного дав понять, что его должность сопряжена не только с историей и свитками клана, но и с продвинутой шпионской сетью.

Ситуация стала ещё интересней. Провокация в столице и попытка убийства. Теперь убитый гонец чья смерть обставлена так, будто убил его родственный дом, наплевав на моё предложение.

Кто-то сплетал вокруг меня паутину из лжи и интриг, и я надеялся, что делает это НЕ император.

Приказав архивариусу следить за войсками в приграничным областях и докладывать о малейших признаках их сбора, я засобирался в поместье. Призывать своих вассалов и тысячи буси летом, во времена, когда идёт заготовка всего и вся на зиму, было глупо и разорительно. С другой стороны, если кто-то соберёт войско и двинет его на мои владения, мне потребуется время чтобы собрать мощный кулак для обороны и пока я буду это делать целая куча земли будет потеряна.

Но я решил выжидать. Подготовить партизанскую войну и под её прикрытием собрать войско, вот что стало моей основной тактикой. Это позволит моим людям жить обычной жизнью, готовиться к сбору урожая и зиме, пока враг не проявит себя.

Через несколько дней мы выехали из городского дома в Котке и перешли реку по одному и арочных мостов, объединяющих берега. По моему приказу, отдалившись от города, мы свернули с основной дороги в лес и пережив несколько дней нелёгкого пути, наконец смогли вытащить телеги и карету на один из деревенских тактов. Он был хуже и ухабистей, но здесь меня не могла ждать засада.

В эти дни верные хакамото — личная гвардия телохранителей, получили от меня задание подготовить сотню буси, для ведения партизанской войны, а также разместить в глубинах золотого леса схроны с припасами. Которые позволили бы пополнять запасы стрел и продовольствия небольших отрядов без выхода на одно из селений.

Ответственным за это задание я назначил Яномото, того самого гвардейца, который предложил разменять свою жизнь на жизнь провокатора Сиджу в имперском дворце. Освободив его от охранных забот, я приказал отправиться вперёд и приступить к приготовлениям.

Архивариус Осаму’Ки дважды покидал караван, и я подозревал, что лысый старик сведущ в магии. А однажды, из любопытства наблюдая за ним я видел, как мелкая птичка залетела прямиком в его крытую повозку скрывшись под тентом. Готов поклясться, что на её лапе был закреплён клочок бумаги.

Осаму’Ки словно паук корпел над стекающейся по шпионской сети информации. И на третий день нашего пути он подъехал к моей карете. А я, лишь увидев архивариуса немедленно приказал жене выйти:

— Сани-тян, оставь меня на минуту. Посиди с возницей.

— Хорошо мой муж. — Сани поклонилась, поцеловала меня и отворив дверь кареты прошла по специальной ступеньке к вознице. А я распахнул противоположную дверь, позволяя спешившемуся Осаму’Ки запрыгнуть на другую ступень и войти.

Мы двигались медленно, кони за день устали. Пеший мог с лёгкостью догнать мою карету перейдя на быстрый и размашистый шаг. Запрыгнув внутрь, старик закрыл дверь и устроился прямо напротив.

Голос архивариуса был подобен старой, рассохшейся петле. Скрипуч и противен:

— Господин, до Сиджи дошли слухи, что ты отправлял гонца и кто-то вернул тебе его голову вместе с гербом их клана. Они созывают буси, надеясь, и не безосновательно, что у тебя просто не хватит войск, чтобы их покорить.

Я повернулся к двери и сквозь приоткрытую шторку взглянул на проплывающие мимо, чёрные ветви с золотыми листьями:

— У клана Саминай мало воинов, это правда. Армия подобная армии одного из крупных младших домов. Долгое время Гор Саминай запугивал всех посохом солнечных змей и с его же помощью расправлялся с врагами. Но зато наша казна ломится от золота, а склады от запасов. Мы никогда не содержали много буси и самураев. А крестьяне вечно горящего леса процветают и плодятся. Каждый год отстраивают деревню для молодых. А те, приносят новое золото в сокровищницу и рожают детей. Этот клан процветает.

Осаму’Ки неожиданно сменил тему:

— Две хозяйки рисовых полей похищены, остальные убиты.

Хозяйками рисовых полей называли моих сестёр, сосланных Гором Саминай в этот своеобразный вид ссылки. Но меня интересовал другой вопрос:

— Ты выследил похитителей?

Архивариус смотрел на меня всё так же ровно:

— Одну в отчаянье похитили Сиджи. Но к остальным нападениям они не причастны.

Я устало потёр переносицу и снова задал вопрос:

— Ты выследил похитителей?

Осаму’Ки наконец ответил мне прямо:

— Нет мой господин, знаю только о Сиджу.

Я сказал ему без толики раздражения:

— Удар по моим сёстрам был предсказуем. Ты мог поймать врагов нашего дом в ловушку. Если бы я знал, что ты бездействуешь, я бы занялся этим самостоятельно. Мне кажется пора прояснить детали твоей работы, чтобы впредь не допускать обоюдных ошибок.

Архивариус достал из широкого рукава чётки. Пойманные ловкими, морщинистыми пальцами, они застучали друг об друга:

— Я не мог поймать их в ловушку мой господин. Ваш отец, Гор Саминай, осознанно ограничивал мои полномочия. Я не управляю воинами и мне запрещено действовать через наёмников. Но кое-что я всё же успел сделать.

— И что же?

— Удар по ссыльным девушкам и правда был предсказуем. Я подменил их похожими и обученными крестьянками.

Я фыркнул и улыбнулся:

— Это отличные новости. Значит похищенные и убитые не приходятся мне родственницами?

— Не приходятся господин. Ваши сёстры доставлены в ближайшую к поместью деревню и надёжно спрятаны. Погибли и были похищены лишь хозяйки рисовых полей, которых враги Саминай посчитали нашими аристократками.

Я закрыл шторку на окне:

— Ты отлично отработал Осаму’Ки-сан. Но это не отменяет того, что я должен понимать круг твоих обязанностей и возможностей.

— Золото господин Са’Ши-сама. Я плачу людям золото и очень давно. Плачу его годами, а они за это приносят мне вести, не подозревая какому именно дому служат. Такие люди есть в большинстве домов. От жаркого юга, до бескрайнего севера.

— И эти твои люди, понятия не имеют кто напал на рисовые деревни?

Телега подпрыгнула на ухабе и его чётки брякнули. Осаму’Ки продолжал говорить:

— Дом Сиджи действовал глупо и напористо. Они напали ночью, убили сторожа и нескольких буси, укрыв лица масками, оставив знамёна и одежду с орнаментом клана. Но вернувшись на свою территорию, вернули знамёна, сняли маски и сопровождали карету открыто. Только один такой отряд курсировал по дорогам на этой местности с таким числом всадников в это время. А значит никакой ошибки быть просто не может.

Я нахмурился:

— А другие? Почему ты не смог их отследить?

Осаму’Ки убрал свои чётки в рукав и ответил:

— Все нападения случились одновременно. В ночное время. На дорогах никого не видели. В деревнях все спокойно спали. Охрана уснула на постах. Подозреваю, что их подкупили или добавили что-то в пищу. Никто никого не видел, ни на дорогах не в деревнях. В приграничных районах не было ни одного способного на такое отряда. Тот, кто сделал подобное, по меньшей мере опасен.

Я больше не чувствовал себя в безопасности на деревенской дороге:

— Почему ты сразу об этом не рассказал?

— Последнее донесение пришло мне только что. Информация запаздывает примерно на сутки.

Я откинулся на спинку оббитой бархатом лавки. Если они смогли провернуть такое сразу в нескольких деревнях, смогут ли устроить засады на всех ведущих в поместье дорогах? Да запросто. Безликий враг, чей потенциал неизвестен и оттого ужасно опасен.

Глава 17. Ловушка для призрака

Партизан набрали из егерей. Поставив им на замену крестьян, нанятых в ближайших деревнях. Чтобы восполнить ряды и позволить им обучиться у тех, кто остался на егерской службе.

Партизанская сотня получила имя Сохэй. По названью сезонной накидки из листьев и трав, любимой егерями горящего леса. Я настоял на том, чтобы отобрать наиболее боеспособную часть людей. Тех, кто уже участвовал в моём походе на козлоногих и отлично управлялся с собственным луком. Моим гвардейцам и Акиру была поставлена задача преподать им основы ближнего боя, после чего предполагалось, что они будут повторять эти навыки и закреплять самостоятельно со своими десятниками, ибо времени хорошо их подготовить попросту не было. Да и сражаться в ближнем бою, задачи не ставилось.

Они должны были стать моим оружием против лазутчиков и инструментом, способным наносить быстрые, внезапные удары. К каждому десятку Сохэй был приставлен гвардеец хатамото в качестве десятника. Каждому десятку был выделен свой участок вечно горящего леса, свои деревни и дороги в качестве зоны ответственности. Каждый из этих десятков знал исключительно о схронах в СВОЕЙ зоне ответственности и знал, что ему делать, в случае если связь с командованием будет затруднена или попросту невозможна.

Им предписывалось беречь собственные жизни и было запрещено умирать. В случае появления врага находить и атаковать по ночам обозы, портить пищу, отравлять воду, выявлять лазутчиков и шпионов, совершать налёты из засады и быстро отступать. Десятник же должен был помогать с обучением тактике и ближнего боя, ведь каждый из самураев личной гвардии хатамото, был опытным и знатным ветераном, чья преданность семье была неоднократно проверена временем и боями. Попасть в неё молодым было практически невозможно и каждый из них носил в своих волосах седину. Хотя назвать стариками этих тренированных убийц, всю жизнь положивших на тренировки, язык не поворачивался.

Они убыли в лес рассчитывая остаться там до конца лета, причём я настоял, чтобы в схронах были заготовки на зиму из той же одежды и шкур, которые могли понадобиться для укрытий от непогоды. Гвардия взялась за дело с поражающей пунктуальностью и скоростью. Уже через неделю первые из них убыли по местам своей службы.

Хакамото, без всяких сомнений, были опорой этого рода.

Я же готовил ловушку для неизвестных. Осаму’Ки удалось их обмануть, подменив моих родственниц, а значит враги не всесильны. Найти их самостоятельно я не мог, поэтому оставалась банальная провокация на действие. А именно, новый гонец семье Сиджу, которая собрала лояльных ей самураев и буси, думая, что атака на их семью неизбежна.

Забавно, но страх перед семьей Саминай был настолько силён, что крестьяне Сиджу стали покидать наделы и искать счастья в прилегающих землях. Авантюра родственников, да ещё и в летний сезон, грозила им разорением. Наблюдая за этой ситуацией, я не мог отделаться от мысли, что целью неизвестных выступает не род Саминай как таковой, а именно Сиджу. Или общее ослабление южного региона. Ведь ударов по роду Са’Ши так и не случилось. Хотя неизвестные могли без проблем организовать засаду на пути в поместье и убить меня, постаравшись свалить вину на родственников, с которыми у меня закручивался конфликт.

Но вместо этого, они убрали гонца, постаравшись усугубить ситуацию и взаимную неприязнь, а затем напали на рисовые фермы, похитив подставных «аристократок» именно в тот момент, когда такую же акцию провернули сами южане.

Множество феодалов и родственных домов посылало мне письма и гонцов, заверяя в своей преданности высшему роду. Их любопытство и желание понять, что происходит, были разумны и оправданы, но я использовал их в качестве дезинформации. Заверил, что в данный момент нет никакой реальной нужды собирать их под знамёна моего дома, а также распространил слух о беременности Сани-тян, ради этой клоунады окружив её лишь доверенными слугами вроде той же Сиами и старика Осаму’Ки. Последний придумал ей сделать накладной живот на случай, если враги имеют глаза и уши в поместье. Ведь ребёнок дочери императора выступал дополнительным гарантом моей безопасности.

Некоторую часть буси всё же пришлось призвать, чтобы эмитировать хоть какое-то желание воевать. Но они не были собраны в войско, а получив инструкции перекрыли дороги поблизости от своих деревень. Таким образом они могли часто меняться на своём круглосуточном посту и продолжать выполнять работу в деревне, пусть и с перерывами. А на дорогах предписывалось останавливать любых незнакомцев, даже если они носили цвета дома Саминай или являлись аристократами.

Я подозревал, что неизвестные могут запросто маскировать свои отряды под крестьянские семьи. Ну а что? Взять телегу, заложить тайный отсек с оружием мешками с припасами, помимо воинов добавить женщину и пару детей. А «отец и сыновья» могут быть кем угодно. Причём шрамы и тренированные тела никого не смутят, каждый второй крестьянин сражался в рядах буси, каждый первый владелец надела — полноценный, пусть не богатый, но самурай.

Местные знали друг друга, росли вместе, дрались с парнями из соседних деревень, в обычных условиях они могли и не приметить чужаков, но, если заставить буси обратить внимание, да ещё и назначить награду за поимку, их внимание будет обострено сверх всякой меры. Я же, в тайне от слуг, покинул поместье ночью. При этом служанка моей жены, Сиами, будет делать вид, что я остаюсь в своих покоях. Носить еду и чистую одежду, всячески имитируя моё пребывание на своём месте.

Покрытый знаками ведьмы доспех тосей-гусоку снова лёг мне на плечи и обхватил грудную клетку. Катана, которая с моим совершеннолетием стала гораздо больше подходить мне по руке чем вакидзаси, была мной выбрана в качестве основного оружия, а краснорогий шлем, и маска чёрных слёз, дополнили образ.

По обыкновению гонцов клана сопровождала пара назначенных буси из тех, что не дурманили голову травами и саке, и были надёжны. Они не знали о нас, им было приказано двигаться исключительно ночью и по заранее выбранному маршруту.

Меня тоже сопровождали. Несколько егерей и гвардейцев хатамото, лучших воинов, находящихся в моём распоряжении.

Я хотел спровоцировать безликого врага захватить нового гонца и напасть на него пока тот занят делом. Гонцу было приказано двигаться медленно и неспешно, но зачем, тот даже не догадывался. А нам, идущим по лесу параллельным курсом на небольшом удалении и осуществляющим наблюдение, так было легче сопровождать гонца и его охранников.

Нападение произошло за пределами вечно горящего леса, после того как гонец остановился в нашем доме города Котка, а затем поспешил дальше. Я подозревал, что именно в городе торчали глаза и уши врага, предающие информацию дальше.

Причём произошло нападение при свете дня. Прямо на тракте.

Ведущий наблюдение егерь сразу понял, что что-то не чисто и разбудил нас, отдыхающих после ночного перехода:

— Господин. — Я раскрыл глаза, сел и нахмурился. — К нашим людям сворачивает отряд.

Вскочив на ноги, я поправил катану и водрузил на голову шлем:

— Поднимай остальных.

Вернувшись на место наблюдателя, я понял, что разглядеть деталей не выйдет. Сквозь вездесущие стволы деревьев и кусты, просматривалось наличие людей. Егерь был прав, в лагере гонца появились новые действующие лица, но кто они, на таком расстоянии и с такой плохой видимостью разглядеть не получалось.

Пришлось приближаться, кутаясь в накидки Сохей и оставив огнегривов с одним из гвардейцев. Звери тонко чувствовали настроение своих хозяев, прижимались к земле и урчали. Сверлили лес взглядами умных глаз и прятались, прижимая к голове уши. Стоило большого труда не дать им начать охоту вместе с нами. Нам повезло, что несмотря на крутой нрав эти кошки были послушны, умны и верны своим всадникам.

К тому моменту, когда мы сблизились со стоянкой. Всё было кончено. Буси и гонец исчезли, а их вещи на наших глазах, буквально беззаботно посвистывая собрал и убрал в одну из телег гибкий юноша. Чужаков было двенадцать. Три крытых повозки со знаками бардов и скоморохов окружали кострище. А сами владельцы, носили штаны и рубахи в квадратик, один сидел на месте возницы в шутовском колпаке, а молодая женщина, установив начищенную медную чашку на бортик, пудрила щёки.

Казалось, ничего страшного тут не происходит, если бы сразу двое из этой братии не срезали пласты окровавленной земли, и не складывали ту в ящик.

Подав знак всем оставаться на месте и, приготовится к бою, я снял накидку и выйдя из-за дерева спокойно пошёл вперёд. Меня заметили в тот момент, когда я уже вышел к стоянке и остановился на границе деревьев.

Красные рога шлема, чёрные слёзы... всё это не давало чужакам ошибиться с опознанием личности. Они заметили меня и точно узнали. Те, что возились у кровавых пятен встали на ноги. Гейша с напудренным лицом, убрала тарелку-зеркало так, словно ничего не случилась и пошла за телегу. А шут достал нож и подкинул, снова и снова, демонстрируя ловкость, свойственную хорошим и метким метателям. Остальные замерли у телег.

Спрятались у всех на виду в роли гейш и шутов. Тех, кому вредить плохая примета. Тех, кого не грабят и толком не проверяют. Мы смотрели друг на друга и молчали, пока шут не сказал:

— Господин Са’Ши, вы пришли взглянуть на представление?

Я взглянул на чистое, слегка разбавленное облаками, утреннее небо. Ночная свежесть никуда не делась, в доспехе было не жарко.

С тихим лязгом катана покинула ножны.

Молчать в бою было старой чертой рода Вар’Кай. Традицией, если угодно. Но никогда мой клан не был так известен как известен и популярен Саминай, поэтому слухи о моём молчании во время схватки в белом замке уже облетели страну. Пусть и эта битва, если волей богов я переживу её, послужит славе моего истинного клана, когда правда о моем происхождении вскроется.

Я согнулся в позу техники длинного шага одним резким движением, и лицедеи вздрогнули. Их руки опустились на оружие, а я подумал, что пусть всё решиться здесь и сейчас, а предки помогут мне выстоять.

— Стойте!

Крытая карета скрипнула, тент откинулся и на землю спрыгнул человек, безобразней которого я в жизни не видел. Сначала я подумал, что передо мной обожжённый в белом замке Каосико Сиджу, но ни одни целители, даже с помощью магии не могли так быстро поставить его на ноги. Поэтому тот, кто предстал передо мной, не мог быть Каосико. Но без всяких сомнений над ним поработал огонь. Лишил его ушей и носа, наградил морщинистыми складками на руках и чудом не зацепил веки.

Приказавший лицедеям остановиться, обладал катаной, чей внешний вид шокировал меня больше, чем его собственный. Когда она покинула ножны, я увидел на ней гравировку Вар’Кай, бегущего волка, окружённого извивающимся драконом из чистой стужи.

Он окинул меня взглядом и сказал:

— Прежде чем ты умрешь Саминай, я хочу знать, почему ты используешь технику давно утраченного и забытого дома.

Я понял, что именно происходит, и картинка сложилась. Кто-то выжил. Кто-то из чистокровных аристократов моего дома. И этот кто-то, и есть тот безликий «злодей», что пытается стравить юг и заставить его погрузиться в омут войны.

Вместо ответа я спокойно разогнулся. Убрал меч в ножны и поклонился, собираясь уйти. Признайся кто я на самом деле и придётся убить гвардейцев и егерей, а также огнегривов, что таились за моей спиной в чаще.

— Я не отпускал тебя убийца!

Обожжённый глупец, наверное, был подростком, когда случилась трагедия нашего дома. Я замер, так и не повернувшись к лесу, лидер шутов встал в позу, в которой я сам стоял десяток мгновений назад.

В позу длинного шага.

Его глаза пылали яростью, голубым сиянием дара, и именно они подсказали мне выход. Только глаза были единственным, что не видели воины Саминай у меня за спиной.

И я заполнил их огнём яростной стужи.

Прикосновение к дару продлилось недолго. Каждый в империи знал золотой огонь Саминай, и когда вместо него из моих глаз плеснул голубой, лицо обожжённого исказила тень удивления. А когда по маске пополз морозный рисунок, я произнёс:

— В вечно горящем лесу есть храм золотого листа. Приходи туда через три дня и будь уверен, что будешь в безопасности. Мне найдётся о чём поговорить с тобой, и я многое объясню. Но не здесь. Ашали’Нарана.

Последняя фраза была ритуальным девизом нашего клана. Волк не страшиться холода, он ему служит. Моё сердце стучало как бешеное. Когда я поворачивался спиной и снимал с себя маску, чтобы стоящие в отдалении Саминайцы не разглядели покрывший её иней, я думал лишь об одном.

Кровь Вар’Кай не забыта! Клан всё ещё жив!

Мой родственник, кем бы он ни был, не совершил ошибки и понял, что происходящее выше его понимания. Мне дали уйти. Я поравнялся со своими бойцами и подал им знак уходить. Дисциплинированные и преданные новому главе клана, они не задавали вопросов. Тем более, что наш разговор никто из них не расслышал. А моя тайна связанная с внутренним даром, так и осталась тайной.

Глава 18. Вера

Храмы раскиданы по всей территории империи и монахи никогда не лезут в дела кланов. А кланы не смеют лезть к монашеской братии. Служители богов посвящают всю жизнь поиску смысла жизни и смерти, единению с природой и постижению тайн. Именно храмы севера и юга, запада и востока, породили лучшие боевые стили.

Я бывал в северном храме трижды. Он располагался на вершине горного хребта, и все аристократы ближайших домов хотя бы раз в жизни посещали это место, в котором властвовали воющий ветер и стужа. Южный храм был для меня загадкой, но несмотря на кровную месть с кланом Саминай, спускаясь по его ступеням я испытывал тот же трепет.

Снаружи, земля обрывалась в яму неправильной формы, окружённую чёрными стволами вечно горящих деревьев. Здесь их листва испускала куда большее сияние, чем я когда-либо видел, а изнутри самой ямы поднимался тёплый и влажный воздух.

В отличии от северного, храм в горящем лесу располагался ниже уровня земли, в каверне над которой проплывало небо и склонялись кроны деревьев. В пещерах полных горячих озёр и оплетающих стены, пышущих жаром корней.

Это место было чуждо северу так же, как южанам наш холод. Но я, перерождённый в теле Саминай, чувствовал себя комфортно. Спустился по рукотворным, гранитным ступеням к бурлящему бассейну и присел на его краю пробуя рукой воду.

В свитках появление золотого храма предписывали одному из обломков небесного камня, который упал в это место и растворился, породив дыры и передав свою силу корням местных деревьев. Его целебные воды всегда были горячими, а у корней было невозможно задержать руку, не рискуя испытать боль.

Я поднялся, поклонился проходящим мимо монахам как равным и скинул с себя кимоно, не забыв и разуться. Здесь, в храме, у тебя не спрашивали кто ты и не обращали на тебя внимания, пока ты вёл себя подобающим образом. Оставив вещи на краю большого бассейна, я погрузился в воду и вынырнув пристроился на своеобразной отмели, ступеньке, что выдавалась из края ямы на глубине примерно в половину метра.

Здесь меня и нашёл мой родственник.

Присел на корточки с краю, слева от головы и раскинутых рук, не раздеваясь и по всей видимости не желая погружаться в воду, а затем сказал:

— Назови мне хотя бы одну причину, почему я не должен перерезать тебе, последнему из рода моих врагов глотку и смотреть как эти бурлящие воды окрасятся кровью.

Я улыбнулся и расслабился ещё сильнее, даже не думая открывать глаза:

— Потому что я, судя по твоему возрасту, твой прадед. Слышал о нём?

Послышался шелест клинка, и острая сталь упёрлась мне в шею, но я и не думал отдёргивать голову. Моего потомка трясло от ярости:

— Лжец! Не играй со мной!

Я открыл глаза:

— Даже не думал. — Взяв пальцами клинок я аккуратно отвёл его от своей шеи в сторону. — Я был умирающим стариком, когда в наш дом пришёл огонь. Но меня спасла внучка, она знала каков я был в молодости и сжала в моей руке старую семейную реликвию. А потом мы сгорели.

— Бред.

Я рассмеялся:

— Представь каково было мне, когда я очнулся в теле крысёныша Саминай несколько лет назад? Он упал с огнегрива и нашёл головой камень. Испустил дух. А я, для которого прошла всего лишь секунда, вдруг оказался в его молодом и сильном теле. — И резко сменив тему спросил. — Как ты думаешь, от чего умерла Ену со своим нарождённым ребёнком... и Гор?

— Это невозможно.

Я хмыкнул:

— Мы повелеваем холодом, огнём, ветром, и водой. Накладываем друг на друга проклятья и помогаем ранам заживать прикосновением. Люди умеют многое, и я не знаю где граница этих чудес. Но что я точно знаю, я не Са’Ши Саминай и мой дар тому подтверждение.

Но его интересовало другое:

— Как они умерли?

Я погрузился в воду и тут же вынырнул, встряхнув головой:

— Ену от яда. Я должен был отомстить...

Его голос был требовательным и жёстким:

— А Гор?

— Разваливался. Смерть Ену выпила из немощного старика последние силы. Но я не отказал себе в удовольствии рассказать ему кто я и перерезать глотку руками единственного наследника.

Взглянув на изуродованного потомка, я увидел, что он находится в полнейшем раздрае. Клинок опущен в воду, глаза зажмурены, а рука массирует переносицу:

— Это невозможно... Невозможно...

— Ты хочешь сказать, что возрождение нашего клана какая-то шутка?

Он оторвал руку от лица и переспросил:

— Возрождение?

Я перестал улыбаться:

— У нас с тобой в кармане все ресурсы одного из великих домов юга. — Пожав плечами я поднялся и прежде, чем прыгнуть вперёд, погружаясь в воду, сказал. — Я планировал отыскать бастардов, чтобы найти хотя бы дальнюю кровь. Но похоже ты куда лучше, чем какой-то бастард.

Я прыгнул вперёд и ушёл под воду планируя хорошенько поплавать. Судьба подносила мне подарки и ими было глупо не пользоваться. Когда я выбрался из воды, обожжённый всё ещё находился в храме, но меч убрал в ножны.

— Докажи.

Я встряхнулся, выжал волосы и достав деревянный гребень начал расчёсываться:

— Что именно?

— Если ты действительно Вар’Кай, ты должен выпустить кишки последнему из их рода! — Танто полетел мне под ноги, звеня по камням и привлекая внимание монахов, появившихся на другом конце бассейна. Покрытая застарелыми ожогами кисть ткнула в меня пальцем. — Он последний! С ним их кровь оборвётся!

Я как ни в чём не бывало завязал волосы в хвост:

— Ну, во-первых, не последний. Ведь я не дал вам выкрасть настоящих хозяек рисовых полей подсунув вместо них актрис.

И видя, что эта информация застала его врасплох, усмехнулся:

— А, во-вторых, наша месть не окончена. Есть масса северных домов, наших родичей, которые не пришли к нам на помощь под страхом смерти и нарушили добрые клятвы. Не говоря уже о том, что Саминай действовали по приказу. Твой отец или дядя... уж извини, ты так и не назвал своего имен, заставляя меня гадать кто ты из правнуков... Са’Ши — был влюблён в Ену, которая специально его обольстила чтобы был повод к нападению. Их связь не была случайной. Всё это под...

Нас прервал спокойный голос:

— Оружие не должно покидать ножны в этом месте.

Я немедленно повернулся к монаху и поклонился так низко как смог:

— Прости нас уважаемый хозяин. В своём споре мы проявили к вам неучтивость. Клянусь, мы немедленно покинем храм и продолжим свой спор в другой обстановке.

Монах принял извинения и кивнув убрался восвояси:

— Пусть огонь согревает вас.

Бросив взгляд на своего потомка, я подхватил одежду и меч, а затем взбежал по ступенькам на ходу ему крикнув:

— Догоняй внук. У нас много работы.

— Я тебе не внук. Я вообще не понимаю почему не убил тебя.

Наверху, в золотой роще, окружающей храм, расположились соратники правнука. Шут улыбнулся мне и кивнул. Увидев меня обнажённым, напудренная гейша закатила глаза и отвернулась, а один из тех, кто при нашей первой встрече убирал кровь убитых буси, презрительно сплюнул на землю.

Я же улыбнулся всей этой разношёрстной толпе и сказал, начиная облачаться в одежду:

— Спасибо, что прикрываете моего правнука. Он неплохой парень, пусть и не очень умный.

Их лица вытянулись, кто-то переглянулся, кто-то (шут) нахмурился. Обожённый как оказалось не очень-то ладит со ступеньками. Он поднялся с жуткой отдышкой к тому моменту, когда я уже запахивал кимоно. Возможно, эта немощь была отголоском ожогов.

К нему тут же обратилась гейша:

— Осиро, что происходит? Кто он?

Но я не дал ему ответить, воскликнув:

— Осиро?! Второй сын моей внучки? — И рассмеявшись заметил. — Тебе было восемь, когда они сожгли нас, но я помню, как ты побаивался скрюченного, мычащего старика и обходил меня за версту. Ни разу даже воды не поднёс!

То, что осталось от бровей Осиро из клана Вар’Кай сошлись на переносице, а я рассмеялся в голос. Он не успел восстановить дыхание, согнувшись опирался на меч и не верил в происходящее. Я хлопнул его по плечу, пользуясь тем, что в золотой роще нет никого кроме нас.

— Не обращай на меня внимания. Будь ты столетним стариком, который видел гибель своего клана, то плясал бы сейчас от счастья на моём месте. Мой род не прерван! — Я не играл, я в самом деле был на седьмом небе от счастья. — Живой правнук! Ахахах!

Залихватски свистнув, я заставил народ отпрянуть от кустов, из тени которых выскользнул мощный и молодой зверь. Огнегрив Са’Ши обладал прекрасной зелёной шерстью в чёрную полоску, делающей его похожим на тигра.

Но тигр не умеет покрываться пламенем, которое особенно ярко сверкает вокруг головы, формируя настоящую гриву. Впрочем, сейчас он не был зол, а значит и пламени браться было попросту неоткуда.

Осиро прорычал:

— Хватит этих шуток!

И дуновение стужи на мою спину рассказало мне о смертельной угрозе. Он призвал дар, чтобы догнать меня своим ударом, ибо нас разделяло не меньше шести шагов. Разъярился, вышел из себя, дал вырваться на волю эмоциям. Своей злости, упрямству и раздражению. Он видел перед собой Саминай, который говорил ему чудовищные, невозможные вещи. Человека младше него, врага, который панибратски хлопал его по плечу...

Но я прожил в четыре раза больше зим чем он и всегда был на шаг впереди. Следовало не только убедить его в том, что я говорю правду, но и поставить Осиро место. Банальная провокация на атаку подходила для этого как нельзя кстати.

Щенку негде было учить стиль нашего дома. Нахватался азов где-то на севере, но не более. Иначе бы не стал налетать на того, кто был главой дома Вар’Кай. За десятки лет своей жизни я приблизил владение северными стилями и своим даром к совершенству. Поэтому, когда северный ветер обдал моё кимоно, я знал, что он тащит на своём хвосте смертельный удар и позволил унести себя в сторону.

Обожжённый чуть не зарезал сам себя и полетел на траву. Воздушные потоки подсекли ему ноги, увели меч в одну сторону, а меня закрутили в другую. Лицедеи схватились за оружие, но я рассмеялся, настроение было просто отличным:

— Как жаль, что тебя никто не учил школе Вар’Кай! Она не так разрушительна, как огонь Саминайцев, но позволяет становиться очень ловким и быстрым. Удар длинного шага всего лишь основа, за которой скрывается умение маневрировать даром и убирать тело с направленья ударов. И только после изучения этих техник, ты должен впустить в себя стужу и орудовать её силой.

Я говорил это успокаивая огнегрива, который начал хлестать себя хвостом и позволил языкам пламени проступить поверх шерсти. Зверь был возбуждён, но не успел кинуться и я был этому рад. Именно его присутствие смущало друзей Осиро и уберегало меня от нужды убивать.

Внук поднялся, сплюнул кровь из разбитых губ и прежде, чем он открыл рот, я перешёл на серьёзный тон:

— Я знаю, что тебе нужны доказательства. И они будут. Наберись терпения. Встретимся в Котке через пару недель. Я доставлю тебе подарки и первые из запрошенных тобой доказательств.

Одним движением запрыгнув на огнегрива, я развернул его и поспешил прочь. Никто меня не преследовал. Никто не пытался ударить в спину. Реакция правнука была понятна, человечна и предсказуема.

Его раздирали сомнения.

***

Расклад изменился и стал новой пищей для размышлений. А то, что ещё недавно считалось вариантом защиты, превратилось в угрозу.

Сёстры Са’Ши были угрозой. Дочь императора, Сани, и её возможная беременность — тоже. Если она когда-нибудь родит сына, император сможет запросто избавиться от меня, сделав её регентом до совершеннолетия отпрыска, а потом уже его — своей лояльной пешкой.

Так что стоит сказать, что заводить наследника я передумал.

От императора во время моего отсутствия прибыл гонец, чтобы в письменной форме уточнить слухи о беременности дочери. Но я передал ему свиток, в котором объяснял уловку и отправил гонца восвояси.

Через неделю я посетил своих сестёр.

Когда моя катана проливала их кровь мне было жаль, что такой благородный меч, проливает первой кровь мягкотелых и не способных сражаться женщин. Я мог бы поручить эту работу кому-то другому. Например гвардейцам-хакамото, поклявшимся выполнять волю старшего Са’Ши, какой бы та не была. Но опасался предательства и различных инсинуаций.

Кто знает, не служит ли кто-то из них императору?

Осаму’Ки, архивариус и книжник, настоящий паук этого клана, тоже ничего не знал о моих замыслах. Ему я тоже не доверял. Он был полезен, это бесспорно. Но и опасен.

Когда я вышел из деревенского дома, в котором он прятал сестёр, с мешком из которого капала кровь, в изгвазданном пятнами кимоно... на лице старика не дрогнул ни один мускул. Он был загадкой и с каждым днём я опасался этого человека всё больше.

Головы были доставлены в Котку два дня спустя.

Я узнал о прибытии в город труппы лицедеев заранее, наказав страже доложить мне сразу, как только артисты появятся. Прикрытие у северян было отличным, они путешествовали везде где им вздумается и давали представления, полностью оправдывая свой образ и нахождение в той или иной точке империи.

Так получилось и в этот раз. Опасаясь слежки и лишних ушей, я оставил телохранителей и переодевшись в простую одежду в одном из переулков, а также скрыв лицо под корзиной, которой обычно скрывали лица переболевшие чёрной чумой, явился на представление.

Обожжённый выступал под маской лиса, скрывающей половину лица. Набирал в рот спирта и выдыхал его на факел подражая дракону. Горожане Котки радовались приехавшему второй раз за сезон цирку и шуту, который ходил по натянутому канату и жонглировал блестящими клинками и факелами.

После заката их игры с огнём смотрелись эффектно.

Я подошёл к труппе после представления, и вдалеке от посторонних глаз, за развёрнутыми шатрами и согнанными в круг телегами, поставил мешок с головами на одну из них и сказал:

— Это, настоящие сёстры.

Актёры окружали меня со всех сторон, а Осиро с нашей последней встречи явно обуздал бурлящие внутри эмоции. Спокойно подошёл, окинул взглядом плетённую корзину на моей голове и развязав завязки, заглянул в мешок.

— Похожи. Но это не доказательство.

— Доказательство, если ты покажешь эти головы жителям деревень, в которых они жили.

— Это вряд ли возможно, они уже начали разлагаться.

Я вздохнул:

— Мы можем играть в эту игру бесконечно, но вы попались в ловушку, когда решили убить второго гонца. Я окружил вас на той стоянке, и мои воины не позволили бы вам уйти. — Я обвел окружающих взглядом. — Всем вам.

Они ведь не знали сколько со мной людей, а значит вполне могли считать, что я нарочно не сжал капкан вокруг них в нашу первую встречу. Гейша с напудренным лицом ответила за остальных:

— Твоя история о кровном родстве звучит как сказка, которые рассказывают несмышлёнышам.

Я улыбнулся и активировал дар, заставив глаза полыхнуть голубым пламенем, чьё сияние осветило корзину изнутри:

— А это, по-твоему, тоже сказка? Стужа севера, смешанная с огнём этого тела. Дар, что принадлежит мне по праву, смешанный с огнём наследника, в чьём теле я возрождён. Скажи мне, что видела подобное или слышала о подобном раньше, и я немедленно уйду.

Гейша молчала. А я повернулся к своему родичу:

— В мои слова сложно поверить, но мы не можем себе позволить бесконечно спорить и устраивать ссоры. Ты мой правнук, я старший твоего рода и цель у нас все ещё одна. Но это не только месть, но возрождение клана. Когда найдёшь в моих словах зерно истины, приезжай в поместье Саминай вместе с труппой. Там мы решим, что нам делать.

Я снова ушёл, как делал это всегда, когда считал разговор завершённым. Забавно, но в этот день меня попытались ограбить. Грязная хламида и корзина на голове, делали меня в глазах грабителей лёгкой добычей.

Я смотрел представление труппы уже на закате, а возвращался по ночной темноте. Поэтому обнаружил врагов не глазами, но ушами, приметив обоих по тому, как они свернули в переулок за мной, едва слышно ступая ногами, заключёнными в традиционную для юга соломку — вардази. Я и сам носил её поверх тряпичной обмотки.

Нищие, не скрываясь перешли на бег сразу, как только я достиг центра переулка, а впереди я увидел третью фигуру. Дальнейший путь был перекрыт. Развернувшись, я выбросил в сторону врагов руку и оба упали, хрипя и хватаясь за раны. Тощий и толстый, два неудачника с ножом и дубинкой, поймали собой мои сюрикены.

Голубоватая пена окрасила их губы и заставила биться в судорогах на земле. Выученный с помощью ведьмы яд действовал бесподобно, а удаляющийся топот друга двух трупов, стал последним аккордом длинного дня.

Глава 19. Связаны кровью

Напасть пришла откуда не ждали.

Интриги кланов и дела рода затянули меня так глубоко, что я напрочь забыл о том, что мир на них не кончается. Угроза вновь пришла со стороны дикого леса. Но на этот раз она была прямым следствием моих ошибок.

Мы пролили в лесах целое озеро крови и оставили на земле гниющие трупы, ставшие местом паломничества для разного рода падальщиков. И, судя по всему, такое обилие пищи привело к взрывному росту популяции мелких, лесных духов Та-бату.

Обычно, они не представляли угрозы. Человек был для них слишком сложной добычей. Но в основном по той причине, что не бродил по лесам в одиночку. Та-бату были всеядными охотниками, любящими селиться среди руин древних, давно позабытых городов и посёлков. Эти маленькие, пухленькие и очень милые на вид человечки, обвешанные косточками и прилепленными со всех сторон листочками, иногда воровали человеческих детей, уводили скот и разоряли кладбища крестьян, в попытке откопать косточку с любимым лакомством — протухшим костным мозгом.

Никакой организации или армии у них не было. Зато их было очень много, и они голодали. Первыми с этой пузатой мелочью столкнулись деревенские, а затем и партизаны-Сохэй. Я возблагодарил судьбу, что не вернул своих людей в поместье и получил информацию о появлении новой угрозы одним из первых.

Чтобы оценить её, я лично двинулся на границу вечно горящего леса и едва не поплатился жизнью за свою самоуверенность.

Недооценив угрозу, я выехал из поместья в сопровождении телохранителей и считая, что на ближайших дорогах нам ничего не угрожает, попросту просчитался. Первыми встревожились огнегривы, а затем из леса послышались странные звуки.

Пок! — Пок! — Пок!

Один из гвардейцев рядом со мной дёрнулся и зашипел, мой огнегрив отпрянул в сторону покрываясь безопасными для меня языками огня, но затем я почувствовал жгучую боль и понял, что что-то вонзилось мне в шею.

Пок! — Пок! — Пок!

Что-то щёлкнуло по нагруднику. Затем ужалило в плечо, как раз в тот момент, когда я вырвал из шеи застрявшую там иглу. Она не выглядела опасной, вонзилась совсем неглубоко, но по большей части своей длины была розоватой и этот цвет испугал меня больше, чем сам факт нападения.

Точно так же выглядел яд растущих на юге цветов Акримина. Цветка, чей сок единожды попав в кровь, заставлял человека гнить заживо.

Со всех сторон проревели крики, и телохранители ринулись в бой. Но в окружающих нас деревьях произошла вторая заминка, я тоже обнажил катану, но не нашёл на кого её опустить. Наши противники скрывались в кронах деревьев и продолжали нас храбро обстреливать. Впрочем, только до тех пор, пока мы не спустили своих огнегривов.

Ловкие кошки выпустили когти и посыпая наши головы горячей корой чёрных деревьев, бросились в бой. Гудящими пламенем сгустками они метались среди ветвей и ревели, сбрасывая Та-бату дерзнувших напасть на отряд.

Вскоре, те из них что не были съедены, остались лежать у нас под ногами обожжёнными и побитыми тушками. Но дело они своё сделали. Весь отряд был отравлен.

В обычных условиях яд убил бы нас за несколько суток. Но благодаря урокам ведьмы и запасу трав в поместье, мы отделались температурой и слабостью, терзавшей нас на протяжении десятка дней. Впрочем, это не помешало мне устроить настоящую облаву с участием наших кошек, чтобы извести маленьких паразитов, осадивших близлежащие деревни и жутко голодных. Противоядия понадобилось очень много, но оно делалось из распространённого мыльного корня и пыльцы душицы, которая вытягивала из ран гниль и яд постепенно те очищая и не позволяя им превратиться в гниющий мешок отравляющий весь организм.

Но не успела одна напасть отступить как пришли тяжёлые вести. Сиджи решили сразиться. Они собрали войско ожидая удара, но так и не дождались его. Я отправил к ним гонца, в этот раз никем не убитого, но моё письмо было проигнорировано. Они знали, что я не созывал вассалов и армию. Знали, что моих личных буси и самураев никогда не было много. Знали, что род Саминай во многом опирался на чудовищную силу Гора и его посох.

Собранная ими армия включала в себя наёмников и с учётом припасов была способна на одно единственное сражение. Но они, в своём обычном репертуаре, снова шли на риск, ровно так же, как делали это в белом замке. Считали, что у них нет выбора и я обязательно отомщу за дуэль в белом замке. Забавно, с учётом того, что в свете последних событий мне до них не было дела. Они сами постоянно лезли в мою жизнь словно желая этого столкновения всем своим сердцем.

Пока их армия выступала из владений Сиджи, в поместье прибыл мой правнук со своей труппой. Я специально не наводил о них справки через паука Осаму’Ки, потому как не хотел, чтобы он знал кто я на самом деле. Впрочем, эта тайна не будет вечной. То, что знают двое, уже не скрыть.

А вся свита моего правнука имела представление о моём происхождении.

Они закатили отличное представление, после чего я пригласил их на ужин и когда стол был накрыт отпустил и охрану, и служанок. Вытянутый стол ломился от еды и вин, но всех присутствующих интересовало иное.

— Что дальше Са’Ши? Или лучше называть тебя... дедушка?

Осиро продолжал выказывать свою неприязнь, но я, глядя на него через стол, понял, что пора с этим заканчивать:

— Ты будешь звать меня Са’Ши-сама, причём максимально уважительно. Я понимаю, что в твоём воспитании есть пробелы, но в НАШЕМ... — Я специально подчеркнул, что говорю о клане Вар’Кай. — клане, к главе рода обращаются именно так. Или ты можешь использовать слово господин. В любом случае ты подчинишься, как и твои люди.

Гейша фыркнула:

— Не думай, что мы твои слуги.

Я оторвал ножку запечённого, озёрного краба:

— Я вообще не знаю кто вы. Может быть, начнём со знакомства?

Над столом повисло молчание. Никто из них не прикасался к пище и винам. А покончив с ножкой я пожал плечами и утерев полотенцем рот сказал:

— Ну ладно, я начну первым. — Понизив голос, чтобы меня было нельзя разобрать снаружи, я сказал. — Меня звали Керо Вар’Кай. И когда этого сопляка (кивок в сторону Осиро) и его родителей даже в планах богов ещё не было, я уже стал лидером дома. Вот только весь дом состоял из одного поселения. В котором старики и дети умирали от голода.

Я отломил от краба ещё одну ножку и стал избавлять её от хитина:

— Вряд ли ты хорошо знаешь нашу историю, всё же многое сгорело, а те, кто мог тебе рассказать, погибли. Но мы ведём своё род от охотников и обычных бондов, у которых не было шансов в том диком краю если бы не искатели золота, нашедшие рядом с нашим домом золотоносную жилу. Золота там было немного, но нам...

Внезапно шут перебил меня:

— Ты убил их?

Я взглянул на него, прекрасно зная о ком он:

— Рудокопов? Конечно. Они были глупы и пришли в поселение чтобы обменять крупицы золотых сколов, на инструменты и пищу. К тому же один из них сломал ногу и не мог выжить без крыши над головой. — Я закинул в рот очищенное мясо, прожевал его с удовольствием и проглотил. — Зря они их показали.

Один из людей Осиро ухмыльнулся:

— Значит ты обычный бандит коих пачками вешают по всей империи?

— Не обычный.

Он хмыкнул:

— Это ещё почему?

Я пожал плечами:

— Потому что меня не повесили.

Шут рассмеялся:

— А он уел тебя Тоши.

Тот, кого называли «Тоши», махнул рукой, как бы показывая, что не желает говорить, а я продолжил:

— Это золото спасло нас от голода. Позволило мне сбить ватагу из отчаянных буси, не желающих служить господам севера. Вместе с ними мы провернули несколько дел в центральной империи и вернувшись обратно перенесли поселение. Привлекли семьи бондов и обеспечили их защиту. К тому моменту, когда ты родился, лидером клана стал твой отец. Вместо умирающих развалин я оставил ему лесопилку и мельницу, десять участков выкупленной земли, родовой дом и контракты на пушного зверя, ежегодно приносящие нашему клану стабильную прибыль. Одиннадцать поселений платили нам десятину. И пусть мы даже близко не были ровней кому-то вроде Саминайцев, наш клан процветал. Твой отец приумножил моё наследие. Он занялся разведеньем скота и организовал ватагу наёмников. Отбил у соседнего клана выход к реке и получил доступ к рыбе. А наша семья была полна детских голосов, в числе которых был и твой.

Я налил себя вишнёвого сока и запил им пряного краба:

— Поэтому, когда ты, без всяких сомнений талантливый парень обращаешься ко мне — Я промокнул губы полотенцем бросив взгляд на Окиро. — ты будешь делать это как подобает, иначе я займусь твоим воспитанием и выбью всю невоспитанность.

Пододвинув к себе тарелку, я напал на еду. Надоело болтать в окружении массы отборных деликатесов. Да, выгляжу я на пять-десять лет младше собравшихся, но это не станет помехой. Внешность ничтожна, дух и ум правят миром.

Гейша пнула под столом моего правнука с такой силой, что наверняка это было слышно на первом этаже, а затем сказала:

— Как бы ты сам поступил на нашем месте?

Я пожал плечами:

— Любая дружба начинается с доверия. Его нет, между нами, значит стоит его заслужить. Мы должны что-то провернуть. Все вместе. А потом вы расскажите о себе. И почему вы не едите? — Глядя на их хмурые лица я понял, что они боятся отравы. — Да бросьте. Вы дважды приходили в назначенное место, я мог попытаться вас убить тысячью разных способов, как и вы меня, зачем мне делать это в собственном доме, да ещё и подпускать вас на расстояние удара. Я стар, но не выжил из ума. Ешьте.

Шут посмотрел на хмурые лица своих спутников, подошёл ко мне и взял графин сока. Налил себе и остальным. А затем вернулся за блюдом, из которого я доставал себе крабов.

А когда шут разложил еду по тарелкам товарищей и наполнил их бокалы, он с точностью спародировал мою мимику и жесты чтобы сказать:

— Любая дружба начинается с доверия. Его нет, между нами, значит стоит его заслужить друг для друга.

Гейша прыснула в кулачок. Получилось и правда похоже. Но в образе парня с нарумяненными щеками и с колпаком на голове, смотрелось издёвкой. Осиро наконец созрел для разговора:

— Про какое дело ты говоришь?

Не отрываясь от еды, я пожал плечами и пробубнил:

— Ты мне скавы. У меня квоме Сидву в бвивайшее ввемя нет никакого пвивавитета.

Осиру поморщился:

— Что?

— Побольше почтения болван, вот что. Если ты так заговоришь со мной на людях они зададутся вопросом, почему глава клана Саминай позволяет так с собой разговаривать. Обращайся ко мне господин, как и подобает бродячему циркачу.

Шрамы на лице правнука побагровели, но шут сгладил углы:

— Ты идёшь на поводу у эмоций брат. Он прав, весь твой вид — это один сплошной негатив. Вспомни чему учился. Мы не должны выделяться, в этом наша сила.

А Осиру неожиданно ударил кулаком по столу и глубоко вздохнул:

— Я постараюсь сэнсей. Но я мечтал его убить, а теперь всё с ног на голову и это неправильно.

Я оставил зарубку в памяти. Оговорка многое мне рассказала. Значит шут учитель моего правнука. Сэнсей.

Я обратился к шуту:

— А ты ведь не прост, как и все здесь, верно? Может мне стоит договариваться не со своим правнуком, а с тобой?

Шут улыбнулся наиглупейшей улыбкой:

— Договариваться с шутом? Это само по себе звучит словно шутка!

Но я говорил вполне серьёзно:

— Сиджу собрали армию и идут сюда. Я могу разбить их в открытом бою. А могу осечь голову их дому одним точным ударом. Это моё дело. — Я припечатал стол ладонью. — Назови своё.

Шут не задумался даже на секунду:

— Смерть лорда севера, Гашоку Самрай.

Гашоку... нынешний глава высшего дома северных пределов империи. Практически фигура равная погибшему Гору. Но в отличии от погибшего главы дома Саминай, Гашоку мужчина среднего возраста, на пике умственных и физических сил.

Я отпил ещё сока и ответил:

— Клан Самрай должен быть защитником младших домов севера, но, когда за нами пришли, он не помог. Не отвёл угрозу от семьи. Они должны были вступиться за нас, могли это сделать. Са’Ши заслуживал смерти за свою глупость, но погибла вся семья. Самрай договорились с императором так же, как он договорился с ублюдками из семьи Саминай.

Осиро прищурился:

— О чём ты? — И скрепя сердце добавил. — Са’Ши-сама.

Поставив локти на стол, я скрестил пальцы:

— Прежде чем я убил Ену, она мне кое-что рассказала. Официально люди делают вид словно не знают кто вырезал наш клан. Но и версия, о которой не принято говорить, состоит из одной только лжи. Саминай напали на клан Вар’Кай не потому, что Ену переспала с нашим родственником. А потому, что император приказал ей совратить этого глупца, чтобы Гор мог с нами разделаться, используя измену как предлог для чрезмерной жестокости. Дескать его ревность была так велика, что он рискнул столкнуться с севером. Но на самом деле всё это бред. Они просто договорились нас уничтожить и уничтожили, а уши этого договора торчат из белого замка.

Осиро сжал кулаки:

— Но ради чего? Что ими двигало?

Я опёрся губами на переплетённые пальцы и на секунду оторвавшись, сказал:

— Это ещё предстоит выяснить. Я согласен с вашим делом. Сделаем вместе.

***

Первым делом решено было разобраться с Сиджи. А если конкретно, с его политическим и военным руководством. Задумка была проста, я должен был стать одним из лицедеев бродячего цирка и оказавшись вместе с ним на территориях врага, нанести тому поражение.

Огненному клану удалось собрать около семи сотен воинов, из которых три сотни были наёмниками. Они двигались в сторону Котки, прекрасно понимая, что гарнизон в сотню стражников и низкие стены, не удержат их долго. Но я отправил наместнику Котки письмо, в котором предписывал переместить стражу в поместье, ворота раскрыть, вывесить белый флаг и встретить армию Сиджы со всем возможным почтением.

Мы же в этот момент... заехали в город давать представление.

Время было рассчитано верно. Армия явилась через три дня. Сначала в город въехал конный разъезд и проверил каждую щель, поговорив с градоначальником. А затем пришли самураи и буси.

Аристократы появились лишь к вечеру. Когда за стенами Котки разбили шатры последние наёмники, а змея войска окончательно втянулась под защиту стен. Первый успех поумерил тревожность солдат и их страх перед семьей Саминай. Лидер дома воспользовался сдачей Котки чтобы поднять их моральный дух и толкнул на площади города целую речь. Причём самый смех заключался в том, что воспользовался для этого цирковой сценой, на котором те выступали, чтобы находиться выше наблюдающих зрителей.

Все трое главенствующих в клане мужчин были здесь. Лидер клана, его брат, приданный во время похода на козлоногих в мои советники и сын-наследник. Стоя на краю площади, в толпе оттеснённых солдатами зевак, я подумал, что было бы здорово отработать их прямо во время речи. Это произвело бы неизгладимое впечатление на собравшихся воинов.

Но подобная «красочность» могла стоить нам жизни и поэтому вся труппа, изображающая бродячих артистов, жалась к стене и делала вид, что радуется прибытию такой оравы зрителей.

Пока старший клана Сиджи рассказывал воинам, что клан Саминай не страшен и утратил свою силу со смертью Гора, чему подтверждением, по его мнению, выступала сдача Котки без боя, я думал о том, что для циркачей в подобной обстановке и правда раздолье. Солдаты не жалеют денег ни до, ни после битвы. Щедро наполняя карманы всех, кто помогает им забыть мысли о смерти.

— ... Са’Ши Саминай мальчишка, не достойный управлять своим домом! Трус, не посмевший дать бой нашему войску! Наши клятвы ему не действительны!

Подчиняясь наитию, я вдруг что есть мочи крикнул:

— Даже смерть не освобождает самурая от клятвы!

Народ качнулся. Аристократы замолкли, а я, шепнув стоящему рядом и ошеломлённому Осиро «если я погибну, доделайте сами» пошёл в толпу. Сняв с головы чумную корзину и демонстрируя всем свои рыжие волосы, я заставил самураев и буси расступиться с моего пути.

— Это он! Даймё Саминай!

— Чёрные слёзы!

— Плакальщик!

— Разве? Такие простые одежды...

— На меч посмотри! И волосы! Волосы!

С трибун громыхнул голос старшего из предателей:

— Взять его!

Я рассмеялся и прямо на ходу повысив голос обратился к окружающим самураям:

— Здесь собралось множество достойных самураев и буси. А ты вещаешь с трибуны о трусости. Почему они должны умирать в боях, если ты сам можешь выйти со мной и биться! Здесь и сейчас!

Окружающий народ заворчал, а я продолжал:

— Что скажете Сиджу? Я здесь совершенно один и вряд ли похож на труса.

Корзина полетела на камни, а меч, который я всё ещё держал в ножнах, на вытянутой руке указывал на трибуны:

— Я вызываю вас всех, аристократов семьи Сиджу, по очереди на бой до смерти. А окружающие самураи станут свидетелями чистоты поединка.

Ко мне сквозь толпу уже двигалась гвардия Сиджу, но простые воины и не пробовали хвататься за мечи:

— Вы там на трибуне оглохли? Или вы хотите перед сотнями свидетелей показать свою трусость?

Глава клана оскалился и прокричал:

— Ты совершил глупость, когда решил, что мы оставим тебя в живых.

Я снова улыбнулся и громко сказал:

— Забавно. Ты вещал о моей трусости, а сам оказался трусом и лжецом. Ты хочешь, чтобы твои самураи бились за тебя, умирали и приносили тебе победы, но сам не бьёшься за них.

Повернувшись к самураям, я развёл руки в стороны и спросил.

— Как думаете, что сделает император со всеми, кто наблюдал за преступлением на этой площади? Как думаете, что скажут боги и предки, когда увидят, как вы стоите, попирая клятвы?

Я ударил себя кулаком по груди и воскликнул:

— Я здесь! Я перед вами! И я взываю к данным вам клятвам и не прошу ничего кроме поединка до смерти!

Катана с шелестом покинула ножны, я развернулся к трибуне и шаркнув подошвой отвёл назад ногу, становясь в стойку Вар’Кай. Так словно и не было сотен вражеских мечей в нескольких шагах от меня.

Так, словно они, не были моими врагами.

Гвардию остановили, когда до меня оставалась треть пути. Народ зароптал. Никому не хотелось участвовать в междоусобной битве. Но их дома и наделы, их семьи, жили на территории Сиджу и самураи, по сути, оказались между двух огней.

Дома у них не было выбора. Аристократы были злопамятны и мстительны, любой кто отказывался участвовать в их авантюре, был вынужден бежать, чтобы спасти себя и семью. Я прекрасно понимал, почему они здесь и ещё не сбежали.

Но это не помешало им увидеть в моём появлении шанс на благополучную жизнь. Народ сплотился вокруг меня. Начал толкаться и кричать друг на друга:

— Он в своём праве! Принимай вызов!

— Дайте дорогу!

— Принимай вызов! Ты должен биться за нас! Саминай прав!

— Пусть рыжеволосый сдохнет!

— Старшая клятва важнее!

— Убей их плакальщик!

Чаша весов качнулась. Напряжение росло, площадь пришла в движение и орала всё сильней и сильней. Кто-то схватился за мечи и гвардию потеснили. Крики моих сторонников, не желающих участвовать в грызне аристократов и находящих поединок максимально уместным, скандировали:

— Бой!

— Бой!

— Бой!

— Бой!

Я молча стоял в стойке закрыв глаза и слушал пространство. Людское море вокруг меня колыхалось, но никто не смел толкнуть или переступить невидимую границу нескольких метров окружающей меня пустоты. Пламя и стужа внутри переплетались и устремлялись наружу, но я держал их в узде и, по сути, вгонял свой разум в штиль медитации.

Я открыл глаза лишь тогда, когда площадь замолкла.

Сиджу Танати, глава клана и мятежник, шёл ко мне неся на плече большой, длинный меч. Он побагровел от ярости и явно мечтал казнить всех и каждого, кто заставил его принять поединок. Но выбора у него не было. Войско не будет сражаться за лидера, который не сражается за своих воинов.

Я знал, что он силён. Его клан один из самых крупных на юге империи, а значит сила его дара мало уступает силе покойного Гора или моей.

Самураи раздались в стороны. Кто-то полез на крыши окружающих домов и целые кучи голов показались в окнах. Народ не собирался пропускать представление.

— Ты изуродовал Каосико и заплатишь за это!

Я улыбнулся подходящему гиганту и ответил:

— Родич выполнял твой приказ и поплатился. Как поплатишься и ты, за то, что нарушил священную клятву.

Но лидер враждебного клана не собирался сдаваться. С рёвом одежда Танати покрылась огнём, а глаза полыхнули. Меч, настоящая реликвия их рода, стал длинной огненной плетью. А фигура, подчиняясь силе дара, что блуждал по её венам, вдруг выросла и раздалась в ширь, делая владельца куда больше обычного человека.

Но я был готов.

Дар Сиджу был силён и внушал окружающим ужас. Они бросились прочь, разбегаясь от дикого жара и ставшего ещё выше гиганта, чей облик белой, раскалённой тенью, посреди урагана из пламени возвышался над площадью.

Но я знал, что он не сильнее меня и был готов к удару сверкающей плетью.

Мостовая под его ногами расплавилась и ударив в разные стороны пламенеющей вязью трещин, слегка осела, бурля яркой магмой. Со свистом ударила раскалённая смерть и камни мостовой взорвались, выстреливая паром мгновенно испарившейся влаги и разбрасывая осколки камней. Острый язык плети упал на меня, а я, зная, что в этот раз северный ветер не убережёт меня от ранений, призвал на помощь свой дар точно так же, как призывал его во время битвы с сатирами.

Сфера голубого огня окружила мою согнутую фигуру и плеть не выдержала столкновения. Ужасная стужа, способная перекидываться на предметы и пожирать подобно огню, сделала это и с плетью.

Танати Сиджу отдёрнул её, но уже было поздно.

Голубое пламя распространилось по ней молниеносно и на замахе раскидало голубые языки огня, часть из которых упала на самого воина. Он взревел, не понимая, что происходит, и ударил снова. А я, продолжал удерживать защитную сферу, вдруг осознал, что в отличии от чистого холода, мой дар рода Вар’Кай объеденный с силой наших врагов, становиться сильнее и восполняется за счёт поглощенья.

К моему удивлению, голубой огонь пожирал дар Сиджи, замещал его и возвращал силу своему единственному владельцу. Через несколько секунд, Танати Сиджу закричал от боли и буря вокруг пламенного гиганта, в которой жёлтое смешивалось с голубым и закручивалось, полностью сменила свой цвет.

Плеть выпала из его руки, потухла, но не обернулась длинным клинком, а превратилась в блямбы расплавленного и моментально замороженного металла. В то время как её владелец оборвал свой крик и теперь стоял в семи шагах от меня. Выросший в настоящего титана под силой своего дара и заключённый в замёрзший огонь.

Это не было моим планом. Я вообще не знал, что способен на нечто подобное. Хотел защититься, обернув свой дар сферой, а затем атаковать, но вышло как вышло. Голубой огонь оказался прожорлив.

Площадь на десятки метров вокруг нас была покрыта слоем инея, а с небес, падали редкие снежинки и тут же таяли под гнётом летнего воздуха. Люди на краю площади, толпами забившие улицы, хранили молчание. И лишь в двух парах глаз плескался неприкрытый ужас.

Сын Танати и брат попятились, не веря в происходящее:

— Это... это... это невозможно!

А молодой вдруг заплакал:

— Папа! Папа!

Но тот продолжал стоять в ледяном плену, сожранный льдом и пламенем. Умерший, но так и не упавший. Его нечеловечески высокое и могучее тело, ставшее таким под действием дара, смотрелось гротескно и уродливо под слоем окружившего льда.

Голубая сфера вокруг меня погасла, и я разогнулся:

— Он не очнётся. — Я окинул взглядом всю площадь. — Вы все свидетели чистоты поединка. Мы оба использовали оружие, все наши знания и дары. Но он мёртв, а я жив. И теперь у вас есть выбор. Я не буду мстить роду Сиджи и его самураям. Идите домой и готовьтесь к зиме. Или останьтесь и примите мой вы...

— Я убью тебя! ААААА!!!

Юноша бросился вперёд. Мальчишка, относительно меня, столетнего старика. Он использовал технику восьмилапого паука, и бежал, крестя воздух градом ударов. Чтобы запутать, завлечь в паутину бликов и ложных взмахов, а потом резко сменить тактику и нанести смертельный удар.

Чтобы убить его, не пришлось вызывать ледяное пламя.

Один шаг.

Свист клинка.

Прочертившая линию кровь.

Я пролетел мимо него, подхлёстнутый северным ветром и ударившая снизу верх катана, самоочистилась, сбрасывая с себя кровь чёткой линией, на покрытые инеем камни. Он упал позади, как часто падают поражённые ударом Вар’Кай. Издал жуткий клёкот ушедшего воздуха и умер ещё до того, как я очистил свой меч и убрал его в ножны.

Слегка поклонившись брату погибшего лидера Сиджу я повторил своё предложение:

— Ты последний из старших аристократов. Ты будешь сражаться со мной или подтвердишь свою клятву?

Он не был глупцом. Я навёл о семье Сиджу справки и стоящий за ледяным обелиском, отвечал за торговлю, прослыв при этом умным и добрым человеком.

— Откажись от мести прилюдно. Подтверди, что дом Сиджу верен клятвам и уходи вместе с воинами. — И видя, что он медлит, прикрикнул. — Решай!

Мой крик вызвал реакцию. Лёд глухо треснул, и косая линия прочертила обелиск наискось. А затем меньшая его половина, с заключённой внутри половиной человека, рухнула под ноги статуи и разбилась на тысячу разномастных кусков.

Последний из Сиджу упал на колено и подтвердил свою клятву.

Глава 20. Пожар на востоке

Осень началась с падения золотых листьев вечно горящего леса. Чёрные сады сбрасывали листву и та продолжала тускло сиять, укрывая собой истощённые травы.

То, что я благоволю труппе бродячих актёров, конечно не укрылось от окружающих. Но у богатых свои причуды, поэтому тот факт, что я провожу с ними много времени мало кого волновал. К тому же, они нередко ставили сценки в поместье и их повсеместно любили.

Впрочем, существовало место, куда был запрещён вход всем, вплоть до моей жены. И это место якобы использовалось для того, чтобы циркачи втайне ото всех приготовили очередной смешной номер.

Но на деле, там звенели клинки.

Двор песка и камней, занимаемый ранее ведьмой, стал тренировочной площадкой для убийц-лицедеев. Здесь я ставил технику Вар’Кай внуку и здесь же шут тренировал труппу. Под ворохом одежды и грима, в них нельзя было заподозрить атлетов, но на самом деле каждый член труппы был превосходным и тренированным бойцом. А ещё, на каждом из них стояло особое клеймо — татуировка чёрной луны.

Они открылись мне после событий в Котке, рассказав, что называют себя — шиноби. Убийство аристократов Сиджу произвело на них впечатление, долгое время они видели перед собой лишь одарённого юношу, который преподносит им сомнительную историю о своём возрождении. Но сфера ледяного пламени, пожравшая одного из сильнейших аристократов на юге и эффектный удар, утащивший в преисподнюю его сына, развеяли сомнения загримированных убийц.

Даже дураку было ясно, что проживший девятнадцать зим человек, вряд ли может подняться на такой уровень. Он может быть одарён силой своего рода, может стать мастером меча или кулака, но всё вместе... случай практически невозможный.

После демонстрации силы вся труппа относилась ко мне более чем серьёзно и вопросов субординации больше не возникало. Но я даже не пытался ими командовать. Это было бы по меньшей мере глупо, ведь никто из них кроме моего внука, не был со мной связан узами общего рода.

Сегодня был ещё один хмурый день. Прохладный ветер ласкал наши обнажённые по пояс фигуры и стук тренировочных, деревянных мечей оглашал двор песка и камней. Труппа репетировала в другой части каменного сада, пока мы с Осиро кружились в танце мечей. Его способности как бойца были очень далеки от моих, но я не мог сказать, что он был плохим мечником.

В клане Буку, клане чёрной луны, ему поставили отличную базу. Его искалеченное тело не было способно бежать, только ходить, поэтому он использовал классическую трёхступенчатую стойку, которая раскрывалась ударами и защитными блоками по этажам. Каждый из которых отвечал за свой участок тела.

Первый — ноги до колен. Второй — от колен до груди. И третий — всё что выше. Этот стиль, называемый техникой трёх лепестков, был самым распространённым в империи из-за своей простоты и эффективности. Его было легко усвоить, и он включал в себя базовые навыки, используемые практически любым мечником. Например, давал понимание как закручивать противника под ведущую руку. Дело в том, что, когда кто-то из бойцов начинает заходить по кругу, это вынуждает его оппонента поворачиваться вслед за ним. И если заходить под слабую руку врага (под правую для левши и под левую для правши) ему будет труднее достать тебя ведущей рукой. Приём на дурака, способный свести в могилу большинство буси.

К моему удовольствию Осиро всё это знал и активно пользовался. Ещё он отлично управлялся с метательным оружием, причём даже лучше меня. А его комбинации трёх лепестков из атак, обманных ударов и блоков, были гораздо выше среднего уровня.

Прямо сейчас он атаковал меня такой комбинацией. Каждый шаг заканчивался ударом. Одним, вторым, третьим... тренировочный меч мелькал у моего горла и колена, пытался полоснуть по груди и уколоть в руку, но каждый раз не доставал самую малость. И эта малость, была плодом многолетних тренировок приёма хрупокого льда и когда я увидел всё что хотел, вместо отступления я пошёл на сближение.

Переход был настолько резким, что вытянутая рука с мечом Осиро оказалась подбита вверх и ушла за моё плечо. Лёд треснул и противник в него провалися, а затем банальный обвив и падение, в котором он получил удар под локоть, который привёл к ругательствам и выпавшему из руки мечу.

— Шестнадцать ударов в комбинации. Три — два — три — три — два — три. Очень хорошо, но не уровень аристократа дома Вар’Кай. Ты понял, что я сделал?

Правнук баюкал конечность:

— Чуть не сломал мне руку?

— Будь клинок боевым, я бы её отрубил, а такая рана без немедленной помощи часто смертельна. — Подав ему руку я помог подняться, краем глаза замечая, что за нами смотри жонглирующий шут. — Я спрашивал про другое.

— Долго уклонялся от боя?

Отступив на несколько шагов назад, я начал объяснять:

— Этот приём называется «хрупкий лёд». А что бывает со льдом, когда его греют?

— Он тает?

— Верно. Ты атакуешь и выматываешься. А я лишь обозначаю удары концентрируясь на уходе. Важно сразу понять дистанцию ухода и начертить в уме воображаемую линию, за которую не должна заступать нога противника. Если она за неё заступит, ты получишь ранение. Ясно?

— Пока не очень.

Я провёл кончиком деревянного меча по песку рисуя ровную линию и задал вопрос:

— Как мы прикидываем дистанцию?

Осиро ответил с первого раза:

— Длина клинка, в сумме с длинной распрямлённой руки и половина корпуса, как если бы враг поклонился.

Я кивнул:

— Да, в классической школе это точка максимальной дистанции, на которой он может тебя достать. Но наша семья отнимает от корпуса четверть. Тогда ты не разрываешь дистанцию балансируя за пределами возможностей оппонента, а постоянно ступаешь по их границе, заманивая его и раззадоривая. Но по факту, если ты всегда движешься против линии, как бы он ни старался, если дистанция рассчитана верно, тебя не достать.

Родич возразил:

— Я несколько раз тебя едва не коснулся.

А я улыбнулся:

— Поэтому четверть корпуса, а не половина тела. Противник должен думать, что вот-вот поймает тебя. От этого он начинает трудиться усерднее. Ты провёл шестнадцать ударов, твои мышцы стали замедляться, а я, хрупкий лёд, разогрелся. А что происходит с хру...

Шут влез в наш разговор:

— Он проваливается под тобой?

Я кивнул:

— Всё верно, ты и есть этот лёд, противник должен провалиться в тебя. Его клинок должен уйти под твою руку или быть подбит вверх, над плечом. Причём уйти должен за рукоять, иначе ты сам себя загонишь под режущий возврат и погибнешь. Шаг вперёд, такой же какой мы делаем, когда используем технику длинного шага, но не наискось, мимо противника, пропуская его вперёд. А прямо навстречу, с подшагом и ускорением.

Я сопроводил слова действием, и песчаная пыль взметнулась, а широкие штанины хлопнули от этого краткого рывка, настолько быстрым он был.

— А затем уже варианты. Полуобвив ноги с заступом за неё и толчок. Как я сделал тебе. Считай врезался, но из-за того, что мой шаг закончился полукругом и остался за твоей пяткой, толчок отправил тебя на землю. А потом быстрый секущий. По конечностям, не целясь, потому что если не сделаешь пока падает, уже не успеешь. Или как вариант сразу встречный удар без толчка и падения. В рукопашном бою я использую захват руки, сближение и рывок с последующим добиванием. Это уже кому как нравится. В зависимости от условий. Попробуешь?

Осиро встряхнул пару раз отбитой рукой и поднял тренировочный меч:

— С чего начать?

— Начинаем медленно, с дистанции. Я обозначаю атаки, ты держишь дистанцию и делаешь вид, что оказываешь противодействие. Можешь в принципе использовать лепестки.

Подошедший шут поймал ножи, которыми жонглировал и спросил:

— А минусы этого приёма есть?

Шаг за шагом наступая на своего правнука я ответил:

— Конечно. Во-первых, это дуэльный приём. Не работает, когда вокруг свалка. Провалиться в него может только один враг, второй тебя зарубит и пойдёт дальше.

Первая ошибка в действиях Осиро была выявлена, и я его тут же поправил:

— Не брезгуй отступать наискось, а не просто назад, маневрируй. Действуй как шагами, так и подшагом. Ты разрываешь дистанцию слишком сильно. Противник может решить, что дело того не стоит и остановится, перестанет лезть. Всё должно выглядеть так будто он тебя вот-вот достанет, а не так словно ты убегаешь.

Я продемонстрировал как надо, и мы снова медленно пошли по песку, а шут мне напомнил:

— А во-вторых?

— Во-вторых, дистанционные атаки и зависимость от краткого ускорения даром. Дар семьи Вар’Кай включает работы с ветром, пусть и не так на ней сконцентрирован, как у семей чей дар полностью восходит к этой стихии. Если твой дар опустошён, сократить дистанцию так резко не выйдет, и ты умрёшь.

Шута окликнули и поблагодарив за разъяснения, он ушёл к труппе, а я спросил Осиро:

— Расскажи мне о шиноби, я понимаю, что они спасли тебя, но как?

Постепенно мы ускорялись, я гнался за ним по песку и наши действия выглядели всё более и более естественными:

— Одна из нянек их дома работала в поместье. Она тоже была шиноби. Вскрыла нескольким ублюдкам Саминай горло и вытащила меня. Целители их дома смогли спасти, но, если бы она сама не лечила меня по дороге и не вытащила из огня... меня бы здесь не было.

— Значит ты с ними связан.

Он улыбнулся:

— Да, они моя вторая семья.

***

Император оказался прав. На востоке разгорелась война.

Пираты, объединённые волей своих предводителей, жгли города и посёлки побережья, захватывали порты и стирали с лица земли мелкие кланы. Торговля морем была парализована, а враг ускользал от наказания скрываясь на скалистых островах зубастых архипелагов.

Восток собирал войско, чтобы прогнать захватчиков и восстановить доступ к морю, но было заранее ясно, что ничего у кланов не выйдет. Они потеряли флот и не имели возможности преследовать противника морем. А ещё, оттуда приходили слухи о новом, ужасном оружии от которого нет никакого спасения.

Стоит ли говорить, что император был в ярости?

От него пришло послание. И меня, даймё Саминай, правителя юга и верного советника своего императора, призывали в столицу. Я разослал приказ вассалам, призывая их в свиту и стал собираться. Первым приказом приказал самураям и буси готовиться к большому, зимнему походу. Благо большая часть из них уже участвовала со мной в зимней компании и прекрасно понимала с какими проблемами войско столкнётся, если не припасёт тёплой одежды и укрепляющих трав. Вторым приказом отрядил людей строить сборный лагерь, куда начнут стягиваться вассалы если белый замок того пожелает.

В этот раз я не дал прислать мне женщин в качестве представителей домов и приказал явиться главам крупнейших лично. В итоге со мной поехали уже взрослые и умудрённые жизнью мужчины. Лидеры, среди которых был и тот, кто поклонился мне на площади Котки.

Сёме Яман Сиджу.

Нападение на востоке создавало массу проблем для империи и отрезало от неё морские пути. Но эта проблема хоть и являлась тяжёлой, все же была решаемой. При прошлой нашей встрече император говорил мне о том, что у рыцарей западных королевств прекратилась многолетняя междоусобица. А это значит, что запад империи тоже под угрозой. Даже если нападения не случится, император будет вынужден оставить западные кланы в покое, чтобы те были готовы отразить возможную угрозу.

Если развивать логику рассуждений ещё дальше, в резерве у него оставались дома севера и юга, единственные, кто сейчас мог прийти на помощь восточному побережью и двинуть на усиление свои армии. И размышляя об этом я не ошибся.

На большом императорском совете в белом замке нам приказали именно это. Собрать вассалов и к зиме, выдвинуть войска на восток. За последние годы это была уже вторая зимняя компания, при том, что обычно, зимой вообще не воюют. Дороги труднопроходимы, возможности самообеспечения войск кормом для ездовых зверей и провиантом сильно ограничены, при сильных морозах войско не способно на долгие марши и часто просто обездвижено. Его нужно греть и лечить от болезней. А для этого нужны полевые лагеря и время, на заготовку тех же дров.

Впрочем, горящие сады были богаты различными травами и помимо торговых поставок на складах моего клана всегда хранились приличные запасы алхимических ингредиентов. К тому же после зимней компании, призванной очистить дикие леса от козлоногих, стали популярны амулеты из коры вечно горящего леса, которые оставались тёплыми даже спустя месяцы после среза и согревали своих владельцев.

Этот поход на восток мог бы стать отличной возможностью закрыть наш договор с труппой и отомстить северянам, не пришедшим на помощь клану Вар’Кай. Но я всё ещё не знал мотивов шута и компании. Да и войска будут действовать обособленно друг от друга. Восточное на центральном участке побередья, а северное и южное по своим флангам.

Что до шиноби... он виделись мне скрытными убийцами, настоящими профессионалами своего дела. Даже не тренировались при мне, не желая раскрывать секреты чёрной луны, о которой кроме меня в империи вообще похоже никто не слышал.

Впрочем, я не торопил события. Месть не терпит спешки и, если мстящий забудет об этом, он будет копать могилу не своим врагам, а самому себе.

Возвращаясь из белого замка и покидая стены Орра — столицы империи, я рассылал новых гонцов с приказами. Моим вассалам требовалось время, чтобы собрать людей и стянуть их в золотой лес, но мои люди не должны были сидеть без дела. После войны с сатирами я тоже вырос как военачальник и был бы плохим лидером если бы не применил новый опыт на пользу своему войску.

По моему приказу женщины в деревнях начали шить чехлы из кожи и ткани под пластины срезанной коры, несколько тысяч штук, по две на каждого воина с хорошим обозным запасом. А подростки и старики, отправились в лес эту самую кору добывать, причём я запретил обдирать и тем самым убивать деревья и наказал брать с одного не больше двух кусков. Размеры в письме тоже были указаны, как и их назначение, чтобы потом не оказалось, что люди не поняли, что от них хотят. Каждая пластина коры должна была обладать ровными краями среза и размером локоть на локоть взрослого человека. Из-за чего в мягком чехле могла применяться как обогревающий элемент. Один под одежду, другой под зад, а во время сна оба под спину. Причём обшитая мешковиной, кора вкладывалась в кожаный чехол, из-за чего была защищена от дождя или снега.

На юге зимы были тёплыми, но даже так мы испытали массу трудностей во время зимних месяцев. Спасали лишь добытые в стойбищах сатиров шкуры. Но на восточном побережье будет куда как холоднее. Я понимал это и заранее ожидал массовую простуду, настоящий бич армий. Из-за чего запретил продавать даже ещё не проданные запасы трав и приказал спешное увеличение производства согревающих мазей и укрепляющих эликсиров.

А вот с едой был полный порядок. Рисовые фермы поставляли достаточно как самого риса, так и других круп, а сушёная рыба и вяленая дичь всегда заготавливались впрок и потом ещё всю зиму продавались излишки.

Хватало и солёного мяса, в малых и больших бочонках.

Добравшись через несколько дней до поместья, первым что я увидел, были телеги труппы, собранные и готовые к отбытию. Шута долго искать не пришлось, он вместе с другими загружал в одну из них последние вещи:

Спрыгнув с огнегрива и передав поводья слуге, я спросил:

— И куда вы теперь?

Шут грустно улыбнулся:

— Говорят северный лев собирает армию. А его воинов кто-то должен веселить, не так ли?

Подойдя к нему ближе, я положил руку на борт телеги и сказал, понизив тон:

— Но мы тоже идём на восток.

Шут передал одному из шиноби ящик и ответил, наклонившись за новым:

— Чем ближе мы будем ко льву, тем легче нам будет свершить задуманное. Не переживай даймё Са’Ши, мы тебе верим. Верим, что ты тот, кем представился. Мы вернёмся и поможем твоему внуку возродить потерянный клан.

Я внимательно посмотрел на него:

— Для этого понадобятся ресурсы и деньги.

Шут, который откликался на имя Тайоку, искренне рассмеялся:

— Которых полно у его прадеда.

Я улыбнулся и протянул руку:

— Верно.

Крепким рукопожатием закончился наш разговор. Я не знал почему шиноби так важно убить северянина. Возможно и их ведёт та же тропа, что и меня. Месть, горькая и в то же время желанная.

В любом случае проведённое вместе время пошло нам на пользу. Мы стали относиться друг к другу с куда большим доверием. С Осиро перед прощаньем обнялись и пожелали друг другу удачи.

Естественно, вдали от чужих глаз и ушей.

Глава 21. Шторм пришедший с архипелага

Мы смогли выдвинуться на восток раньше назначенного императором срока. Первый снег ещё не выпал, но по ночам уже стояли заморозки, когда телеги собранного на юге войска потянулись к побережью. Путь обещал занять больше месяца, и я надеялся, что природа не будет к нам сурова. Лес пик и алебард угрожал облачному небу, вычесанные слугами после линьки огнегривы, стали чёрными, в коричневую полоску, скинув по обыкновению тёмно-зелёную шерсть.

Я тоже подготовился к этому маршу. Осколок небесного камня, добытый в войне против сатиров и поменявший свой цвет после прикосновения к моему дару, был заключён мной в наруч и теперь носился на левой руке. За прошедшее время я немало экспериментировал с его возможностями и выявил несколько приятных закономерностей. Свойства голубого кристалла, позволяли быстрей восстанавливать растраченную силу и делали моё тело гораздо выносливее и сильнее. От постоянного ношения камня в последние месяцы мои кости обросли тугими мышцами, но, если раньше я прятал его в рукаве, теперь камень был выставлен напоказ. Я решил больше не осторожничать, ведь каждый знает, что небесные камни другого цвета, а значит никто не заподозрит в нём великий артефакт прошлого.

Ещё одним приятным открытием стали раны, синяки и шишки, полученные во время тренировок с Акиро и правнуком... и зажившие куда быстрее обычного. Оба изредка меня доставали, но нанесённые повреждения затягивались и заживали за считанные часы. С момента постоянного ношения амулета сатира, я не болел и забыл о заживляющих мазях.

Стало понятно, каким образом владелец красных рогов, смог убежать в лес после ранения стрелой в бедро, да ещё и убить одного из вассалов. Сатира усиливал камень.

Впрочем, это ему не помогло и теперь украшенный его рогами шлем, был приторочен рядом с моим бедром, так, чтобы я мог в любой момент его снять и водрузить на рыжеволосую голову. Путешествуя по дорогам центральной империи, я не стал полагаться на огнегрива. Эти звери не подходили для долгих маршей с наездником на спине. Поэтому для меня был осёдлан лекур, второй из тех, что носили меня во время зимней компании.

В прошлый раз копьё и лук мне почти не понадобились, сгорели во время первой же битвы вместе с кротким лекуром, но в этот раз я всё равно взял с собой новые. И если лук болтался позади, в особом чехле и со снятой тетивой, то копьё было под рукой и готово к бою. Стояло в специальной «пятке», притороченной к седлу, и опиралось на бок степенно идущего зверя.

Марш по империи стал рутиной из тряски в седле, поездок туда-сюда в попытках собрать поплотнее растянутое по дороге войско и мрачных размышлений.

Я думал о том, что ничего не знаю о новом государстве архипелагов, созданном из объединённых пиратских ватаг, что совершали оттуда набеги всю мою жизнь сколько я себя помнил. Сомнительно, что они разводят на островах лошадей или иных скакунов, а значит появление конницы на поле боя маловероятно. А без конницы, в современных боях нельзя добиться победы в крупном сражении против равной по силе армии.

Если, конечно, её воевода не страдает душевной болезнью.

Впрочем, у пиратов был козырь в рукаве. Загадочное оружие, о котором ходила масса слухов. Якобы они обуздали сам гром, разрывающий самураев вместе с лошадьми целыми пачками. Было бы глупо, ничего не узнав об этом оружии сразу совать голову в пасть прямо к тигру.

Конечно, я отправил гонцов на восток, прося Алуна Кисаро, даймё ветренных кланов, отправить ко мне письмо с разъяснениями о силах пиратов, о используемых ими тактиках, численности, расположении, способности вести боевые действия в зимнюю пору, о местности, проходимых и нет реках, горах и долинах. О неотмеченных на картах дорогах, и конечно о загадочном оружии.

Но самым последним о чём я просил, была Ики Акунари, спасённая в золотом лесу девушка, ставшая регентом рода, чей родственник был моим советником в войне против сатиров. В своём письме я утверждал, что мы знакомы, и она может помочь нам с ориентацией в родном крае.

Я не знал внемлет ли моей просьбе даймё, тем более, что клан Акунари граничил с севером, а не югом и располагался ближе к центру империи. Ики была моим шансом завести нужные знакомства на востоке и найти общий язык с местными владетелями. Потому что на войне, любые связи важны.

Через три недели мы прибыли в Таёкаву, небольшой городок на южной границе ветренных владений. Здесь была сборная точка нашего войска. С небес валил снег и тут же таял, телеги вязли в снежной грязи, возницы ругались, а бойцы валились с ног от долгого марша.

Я благодарил богов, что всё это время подгонял командиров и бойцов. Каждый выигранный у такой погоды день теперь окупался втрое. Мы бы увязли и потратили куда больше времени и сил, чтобы прийти на восток.

Здесь царили настроения мрачной паники. Слухи быстро расходились и были один другого страшнее. Якобы пираты перешли в наступление и захватив всё побережье теперь двигались в глубины страны, причём сразу по трём главным дорогам, знаменитому здесь «трезубцу». Беженцы бесконечным потоком текли через город и обходили разбитые шатры моего войска.

Я дал воинам, которые не провели дорогу в седле — сутки отдыха, позволил им отдохнуть в расставленных шатрах, а остальным приказал готовить полевой лагерь. Люди были не в духе от этого приказа, отработали откровенно плохо, дорога вымотала даже наездников и раскачаться было ужасно трудно. Впрочем, уже на следующий день дела пошли в гору, пехота выспалась, получила горячую пищу с полевой кухни, запаслась дровами и приступила к работе. До прояснения ситуации я не собирался двигаться с места. Отправил вперёд бывших егерей ставших сохэй, тех самых, которых изначально формировал как небольшие партизанские отряды, а теперь использовал в качестве разведки. Карты на наших руках не были подробны. На них отмечались лишь посёлки и дороги, реки и мосты, но не было никакого понимания какого размера города и какой рельеф местности простирается на пути нашего войска. Благо в многотысячной толпе нашлись те, кто умел рисовать и на них я возложил задачу нанести на карты обозначения оврагов, лесов, гор и любых примечательных мест. Весь последующий день у меня ушёл на то, чтобы организвать нормальную работу лагеря и всё проверить. Списки назначенных в патрули и работу самих патрулей, шатры полевой кухни и лекарей, доставленные от городских колодцев бочки с водой, и организацию мест для омовения и стирки.

Время, проведённое на стоянке, должно было быть потрачено на омовения, стирку и отдых, без потери боеспособности и порядка. Пока одна смена работала над созданием укреплений, другая патрулировала лагерь, третья патрулировала округу, четвёртая стирала вещи и купалась, пятая принимала пищу... и так по кругу. Под моим началом собралось семь тысяч мечей и гигантский обоз. Целая сотня гонцов курсировала от отдельных подразделений ко мне и обратно. Я требовал докладывать мне о каждом чихе каждой сотни. Держал на руках списки всех заболевших и отставших, заключённых в яму за пьянки и драки, урегулировал споры и решал тысячу других, не менее важных вопросов.

Без казней, естественно, не обошлось.

Твое были повешены за алкоголь, купленный у местных несмотря на запрет употребления любых дурманов. Ещё три десятка буси получили по двадцать плетей. И в конце дня я приказал казнить отрубанием головы двух аристократов из родственных кланов, трижды устроивших потасовку с участием своих людей.

Неотвратимость наказания остудила горячие головы.

К вечеру был выкопан ров и залит водой из многочисленных полевых купален, через которые в первый день прошло шесть тысяч человек. По всему лагерю теперь стояли копья, с намотанными на вершины осадными кошками, на которых сушилась одежда. У буси и самураев не было проблем со сменной одеждой, за каждой сотней было закреплено несколько телег куда складывались разбираемые на стоянке мешки. В них не хранили еду, только вещи, в том числе сменные и тёплые.

По периметру ров окружили насыпью, вбили наклонённые к противнику колья, поставили наблюдателей на каждом углу и уже на следующий день отрепетировали отражение атаки. С быстрым затаскиванием мостков на нашу сторону, залпами стрел по команде и прочей беготней, причём сразу было озвучено, что как только сотни уложатся в определённый срок их тут же отпустят отдыхать.

Стоит ли говорить, что до отдыха пехота была жадной и после пары попыток, поняла, что от неё требуется. Отрепетировав отражение атаки, я занимался проверкой нужников, мусорных ям и столовых шатров.

В лагере стояла ужасная и непролазная грязь. Тысячи сапог замесили тающий снег с землей вынуждая меня приказать выстилать из тонких брёвен дороги. А так как большая часть буси после окончания работ по обустройству лагеря слонялась без дела, я придумал как занять их и разделил огромный лагерь на дополнительные участки, которые так же следовало разделить рвом и обустроить насыпями с частоколом.

Вскоре, вокруг лагеря был вырублен лес на несколько сотен метров во все стороны света. Вся эта лагерная волокита продолжалась порядка недели, пока разведка рисовала местность и расширяла зону освоенного пространства дальше по главному тракту. Вскоре прибыл гонец из Ясуки, следующего относительно крупного города на нашем пути, и я приказал первой тысяче выдвигаться и готовить под его стенами лагерь. К моему сожалению, все эти поселения, насчитывающие несколько сотен дворов, не могли уместить армию юга, а растягивать её по дороге на марше, не зная на что способен противник я не желал, двигаясь по ветренным землям с максимально возможной опаской.

По моему приказу сохэй занимали сопки, и с них, наблюдали за местностью, особенно внимательно следя за кострами и иными источниками освещения по ночам. Так мы миновали семь небольших городков и одну крепость на перекрёстке торговых путей. В обычных условиях этот путь мог занять неделю, но для нас он растянулся на три и к крепости мы подходили уже в полноценную зиму. Снег валил и не было в нашем войске человека, от буси и до сёмэ, который бы не нахваливал чехлы с чёрной корой вечно горящего леса.

Громом среди ясного неба стал гонец из центра ветренных земель, доложивший о том, что восточное войско разбито. Жители архипелагов и в самом деле направились в глубины империи.

Забавно, что в самой крепости ни оказалось ни одного воина, только беженцы-однодневки, пережидающие ночь под крышей в окружении стен. А на востоке, ближе к побережью, в небо упирался столб дыма.

Горел один из ветренных городов.

К моему сожалению, маленькая крепость никак не могла вместить войско из семи тысяч бойцов. Её главной задачей было дать крышу над головой небольшому гарнизону из патрулирующих тракт всадников и самураев, собирающих подати с караванов. Она начиналась надвратной, покосившейся башней из серого, оплетённого жухлой листвой кирпича. Охватывала дорогу с обоих сторон небольшой внутренней стеной и уходила в правую сторону, подпирая восточный, хвойный лес. Причём преодолеть эту стену не мог разве что случайный крестьянин. Двух человеческих ростов в высоту, она сдавалась любому крюку с закреплённой верёвкой.

Под защиту этих стен, забив подвалы башни до отказа, мы отправили часть припасов. Три сотни буси и самураев охраняли её разместившись внутри, а остальные, ворча себе под нос, снова посменно ковыряли промерзшую землю, заготавливали дрова и колья, одновременно разворачивая шатры и палатки.

Даже для банальной жизни на одном месте, такой прорве солдат требовались десятки нужников. Как минимум по одному на каждую сотню вместе с мусорной ямой. Поэтому копать приходилось много, посменно, не останавливая работы даже на час.

Впрочем, и людей для работ было более чем достаточно. Все знали, что, если не выкопать ров до заката, даймё Саминай, прозванный чёрной слезой и плакальщиком, казнит виновных командиров, а остальных заставит копать до тех пор, пока ров всё же не будет выкопан. Защита была важнее отдыха. Тем более, что тот же земляной вал не давал чужим лучникам видеть цели, а наши могли спокойно бить, пользуясь командами стоящего на насыпи сотника, защищённого ростовыми щитами.

Естественно, так было только со рвом. Как только необходимый минимум по защите был выполнен, мои люди работали сменно.

Столб дыма в стороне побережья не остался без внимания, половина сохэй вооружившись снегоступами и выбеленными накидками ушли в ту сторону, чтобы взять пленных, найти загадочное громовое оружие и собрать информацию. Прошло три дня, прежде чем первые из них вернулись.

Их добычей стали сразу три жителя архипелага. С виду ужасные варвары. Замалёванные чёрной краской и грязные, воняющие костром и кровью, долго не знавшие бочки с водой и купаний. С мешками на головах их доставили в крепость и заперли в темнице, в которую обычно сажали беглых преступников.

Допрос ничего не дал. Ни один из пленников не разговаривал на нашем языке или делал вид что не разговаривает. Я решил отправить их к императору.

Кроме того, я стал обладателем странной трубки с приделанной к той ручкой и завитушкой, кучи вонючих, просаленных одежд, и экзотического оружия. Лишь одно из них было прямым как палка мечом, острым с обоих сторон, что не отменяло качественного металла. Ещё я приметил, что все пленники были гораздо выше среднего роста, а клинкам предпочитали оружие младших буси, топоры и булавы. Ни на одном из пойманных не было доспеха. Вообще ничего, и было непонятно как они собирались без них сражаться. Это натолкнуло меня на мысли, что сохэй поймали дезертиров или рабочих, но никак не обычных бойцов вражьего войска.

Впрочем, пришедшие следом отряды, опровергли эти предположения. Враги и в самом деле не носили доспеха, только одежды из кожи и меха. Красили лица странными красками и искажали рисунками, были светловолосы, высоки и крепки. Настоящим шоком для всех стало массовое участие женщин в войне. Причём те действительно умели драться, сразу два погибших от их рук егеря не дали самураям соврать. Мои воины принесли мне ещё странных трубок, сказав, что они плюют громом и мечут молнии.

Причём одна из этих трубок была очень длинной, и ручка у неё была больше. Выживший сохэй показал, что чужаки упирали её в плечо. Нашлись так же странные мешочки с чёрным порошком и металлическими шариками. Я бы не догадался, что эти мешочки как-то связаны с трубками, приняв их за чудные амулеты и снадобья, если бы не осмотр раненного бойца, по словам которого получалось, что он выжил после ударившего в него «грома». Пластины его доспеха были смяты и поковырявшись в них я выудил смятую пластинку из того же металла, что и шарики в странном мешочке.

Времени было мало, вражеская ватага уже сожгла ближайший город и увела пленённых людей к побережью, а наблюдатели докладывали о приближении огней с востока, которые становились ближе ночь от ночи. Ещё день, может два и вражеское войско захлестнёт крепость, но я не мог думать ни о чём кроме громовых трубок. Они были важны и терзали мой разум.

Шарики подходили по размеру к трубкам, я даже рискнул сунуть один внутрь, но ничего не случилось. Затем решил изучить одну из тех, что была меньше и умещалась в руке. Оказалось, что трубка при нужде со щелчком отходит от ручки, но не полностью, как бы ломается пополам, позволяя заглянуть в своё нутро. От неё странно пахло и на конце ближе к ручке в ободке были следы того самого порошка, а сама трубка внутри была чёрной от гари.

Осенённый догадкой я высыпал немного порошка на стол и поднёс к нему факел. Как же он вспыхнул! Я в жизни никогда не видел ничего подобного! Казалось, что маленький дух огня разъярился и готов с шипением и треском наказать любого, кто к нему прикоснётся!

Это было странно, но возбуждало во мне чудовищное, детское любопытство.

В одном чехле с мешочками находилась и палочка с жёсткой шерстью на конце с одной стороны и деревянной пробкой с другой. Именно с её помощью я почистил одну из громовых трубок, и вколотил туда половину горсти порошка, прежде чем засунуть шарик и прижать его к порошку.

Ещё до всех этих действия я узнал, что если положить кисть на ручку и сжать пальцы, указательный ляжет прямиком на одну из закорючек, которая двигает другую скобу, после чего происходит «ширк» и если приглядеться, вот так «ширкая», то можно заметить искры.

Сломав себе всю голову о том, как же вызвать гром, я «ширкнул» с набитой трубкой. Естественно, не ожидая того, что произойдёт дальше.

Громыхнуло, заложило уши, повсюду разлетелись тонкие искры и дым. Кусок чего-то острого залетел ко мне в подбородок и пришлось отбросить от себя трубку. Таким меня и нашли стоящие за дверью башенного помещения гвардейцы. В крови и дыму, ошарашенного и оглушённого.

Так, получив сразу несколько ран и лишившись кожи и ногтя на пальцах левой руки, я понял, как действует чужое оружие. Шарик застрял в кирпичной кладке, смялся, но проник прямо в центр кирпича на половину его толщины и наградил кучей трещин. Когда я, с забинтованной рукой и зашитым подбородком выковыривал его из стены, куски кирпича просто вывалились мне под ноги. Трубка, кстати, пришла в полную негодность. Развернулась своеобразным цветком и была непригодна для нового грома.

Так я понял не только как она действует, но и какую меру порошка нужно сыпать, чтобы её не разнесло на куски.

Несколько новых проб я провёл в лагере. Стараясь понять на какой дистанции, бьёт это оружие и какую пробивную способность имеет. Стрелял по доспеху, повешенному на дерево. Такому, который находился на плечах большинства моих буси.

Четыре раза я посылал в него гром отходя всё дальше и дальше. С двадцати шагов и ближе каждый шарик пробивал доспех и застревал в дереве. С двадцати пяти пробивал через раз. С тридцати не пробивал вовсе. Во время этих проб я по чуть-чуть, буквально по щепотке, увеличивал количество чёрного порошка, пока новую громовую трубку снова не разорвало, но в этот раз без грохота и ран. Просто кончик немного завернулся, и сама трубка разошлась с одного из боков явив миру щель.

Стала понятна максимальная норма и максимальная сила громового снаряда.

А вот с большой громовой трубкой всё было иначе. Она била очень сильно и гораздо точнее. Вырывая из трубки клубы дыма, с грохотом пугающим людей и зверей, в доспехе появлялась дырка. Причём шарик во всём этом оружии шарик летел так быстро, что его было не видно! Люди, да и я сам, смотрели на это чудо раскрыв глаза и хватались за головы. Как сражаться против такого? Тем более что шарик из длинной трубки не пробил самый дешёвый доспех только на двести семнадцатом шаге...

В этот день я приказал срочно укрепить вал частоколом, из-за которого планировал бить наступающих навесом, так как громовое оружие показало себя в подобной стрельбе неэффективным. Трофеи вместе с остатками порошка и шаров я приказал погрузить в сундук и срочно доставить в столицу, для чего отрядил своих верных гвардейцев, наказав им передать лично в руки императора письмо с подробной инструкцией применения и техникой безопасности, а также в довесок, передал хатамото — связанных пленников.

К большому сожалению, у меня просто не осталось времени подготовиться к отражению атаки. Стало понятно, что на открытом месте, громовые стрелки просто перебьют нас как кутят, ибо пока мы сблизимся, их громовые стержни положат всех храбрецов, а остальные просто отступят. То же самое можно было сказать и о ездовых зверях. Они боялись грохота и были неспособны мчаться на того, кто его издаёт. А если у воинов архипелага окажутся громовые стержни вдвое длиннее... они смогут убить всех нас с безопасного расстояния, а выживших окружить и заморить голодом в крепости.

Я думал, размышлял и не находил из ситуации выхода. Поток беженцев, идущих по дороге, иссяк несколько дней назад, а вражеская армия приближалась, и это приближение было видно каждую ночь, по куче кочующих между холмов костров. Они шли с востока, от побережья, и не могли быть союзниками.

Но и это было лишь частью угрозы, ведь по старой деревенской дороге из центра ветренных территорий прискакал гонец, рассказавший о поражении ветренного войска. Сам он мало что видел и понимал, был в тылу, когда ему приказали явиться к даймё ветренных кланов, и тот отправил его на юг, сообщить о своём поражении. Сколько я не мучал гонца расспросами, тот рассказал лишь о дыме, грохоте, толпах дезертиров и целых холмах мертвецов. А это означало, что чужое войско тоже разделилось, и та его часть, что разбила восточные кланы, за то время пока мы стояли, могла уйти ещё дальше, оказавшись у нас за спиной.

Каждый час и каждую свободную минуту я думал только об одном, как сохранить войско и не потерпеть поражение. Если здесь погибнет семь тысяч воинов, весь юг империи окажется истощён и ослаблен. Не будет больше не мести ни возрождения дома Вар’Кай.

Только смерть. Только забвение.

Но ведь враг где-то хранит огненный порошок. В одном из мешочков он отсырел и не загорался, а значит, его хранят в особых условиях. Вряд ли в тканных мешках. Скорее в промасленных и законопаченных бочках. Где-нибудь в телегах, под тентом, защищающим от непогоды.

И меня интересовал вопрос, что будет если поджечь целую бочку этого вещества?

Чем больше я об этом думал, тем больше понимал, что единственный мой шанс на победу, это лишить противника громовых трубок.

***

Астрит Рваное Ухо, помочилась в снег и поднявшись натянула штаны.

Она ненавидела этот лес. Ненавидела проклятых узкоглазых выродков. И их странные города, горящие словно спички. Не говоря уже о тоненьких сабельках, которые те называли смешным словом — «катана». Она навострилась их ломать одним ударом тяжёлого, цельнометаллического топора. И за каждую сломанную саблю надрезала кожу руки от локтя и выше, где красовалось уже восемнадцать заживших и заживающих ран.

Сегодня она ненавидела ещё и ярла, тупого недоноска Бёдвара, пусть будет проклято его жирное брюхо! Все его карлы перепились до состояния полнейшего отупения, и спали кто где, рискуя отморозить пальцы и собственные члены. Повезёт тем из них, что уснули внутри шатров и рядом с измученными, пленными и узкоглазыми бабами.

Последних, она тоже ненавидела. Скорее бы убила себя, чем дала с собой такое творить.

Порох, изобретённый в недрах архипелага тысячи черепов, и привезённый сюда, на большую землю, подарил им целый ряд лёгких побед. Он вонял и пропитывал своей вонью и без того просаленную во время плаванья, вонючую одежду, но был просто чудовищно хорош против стен и толп противника. Астрид даже пару раз снились сны, в которых она снова видела, как грохочут тяжёлые пушки отправляя в лавину несущейся конницы гроздья шрапнели. Воительница была уверена, что та, первая битва, в которой шрапнель отрывала ноги лошадям и превращала в кровавую муку части тел всадников, запомниться ей навсегда. Сами боги наверняка пировали в грохоте того боя.

Они взрывали стены городов, топили корабли и обращали в бегство выживших превращая храбрецов в горы из трупов так долго, что утратили всякое подобие осторожности и дисциплины. Мёд и странные, местные вина текли рекой. Женщины и мужчины ублажали их тела и смазывали клинки под гогот пьяной толпы, а полные добра сундуки и целые толпы захваченных уходили с надзирателями к побережью, чтобы отправиться на их родину — архипелаг.

Но сегодня Астрид откровенно скучала. Ей выпало ох...

Меч со смешным названием «катана» пробил её макушку и заставил повалиться в натоптанный снег. Темнота у телеги шевельнулось и тело очередной охранницы было подхвачено за ноги и утянуто прочь со света полной луны.

Керо Вар’Кай, старейший из рода, был сегодня собой. Мстительным духом севера, прозванным на юге — чёрной слезой. Снег и холод помогали ему, там, где сапоги чужаков скрипели, его шаг оставался бесшумным. Там, где они облачались в тяжёлые шкуры, он скользил в укреплённом чёрной корой кимоно, быстрый и не по-зимнему лёгкий.

Костры полевого лагеря из семи тысяч воинов были сокрыты сопкой, на вершине которой сохэй наблюдали приближение чужаков. И когда до тех оставались два дневных перехода, Керо Вар’Кай отправился в путь.

Он сделал это один, после продолжительной медитации.

Страх сковал его сердце жёсткой хваткой когтей и рвал душу на протяжении всего пути. Он смирился со смертью. Ожидал увидеть врага, равных которому нет. Но увидел лишь пьяниц и варваров. У их лагеря не было ни рва, ни насыпи, а редкие дозоры жались к кострам и плевали на возможное нападение. Пять! Целых пять скоплений крытых телег выдавали расположение горящей пыли, а охраняли их женщины, настолько самоуверенные, что либо сидели на месте и пили, либо слонялись без всякой системы вокруг имущества, которое якобы берегли.

Он прошёл через весь лагерь проскользнув между дозорами и сняв варварскую накидку с одного из лежащих у костров пьяниц. Его ни разу ни окликнули и даже не попытались остановить, когда он брёл вперёд у всех на виду, шатаясь и ковыляя, словно был одним из тех, кто перебрал с мёдом.

У телег пролегали глубокие тени и в них он устроил смертельную пляску, спрятав трупы внутри и никак не веря в успех, проверил содержимое бочек. Ошибки не было, внутри хранили чёрную пыль.

Чтобы она не загорелась сразу, ему пришлось собрать внутри центральной телеги настоящий костёр и поджечь его, но так, чтобы тот разгорался как можно дольше. Тому, кого южане звали Са’Ши — требовалось время.

Возле второй кучи телег охраны и вовсе не было. А та, что была, рассевшись вокруг костра пила и горланила песни. Стоит ли говорить, что, обойдя телеги с невидимой для них стороны, он без труда забрался внутрь и развел ещё один костёр, провоцируя скорый пожар.

У третьего скопища снова пролилась кровь. Один из охранников спал прямо на бочках и подарок императора с радостью отнял его жизнь. Но прежде, чем ещё один костёр был разведён, в лагере стало светло как днём. А затем пришёл грохот.

Под тентом Са’Ши стоял разинув рот, ибо ни разу в своей жизни не видел столь беспощадного разрушения. Телеги воспарили в небо отдельными досками и горящими кусками ткани, а порошок исчез, обернувшись огнём и дымом, что настоящим грибом потянулся прямиком к облакам.

Но и это не стало финалом.

Упругая волна прокатилась по лагерю и снося палатки поднятой в воздух снежной крупой, волной тёплого воздуха толкнула Са’Ши прямо в грудь.

----------------------------ПРОДА-------------------------------

Он упал оглушённый страшным хлопком, завозился, сгрёб в кучу украденные у варваров дрова, и сунув под них промасленную тряпку, достал кремень и кресало. Что-то подобное использовалось и в громовых трубках, чтобы добыть искру. Эта, уже третья по счёту тряпка, занималась неохотно. Но в конце концов мешковина сдалась и вспыхнула, под бой падающих с неба, обломков.

Лидер дома Вар’Кай вскочил из телеги под шум криков из сотен глоток. Но только затем, чтобы стать свидетелем второго взрыва. Снова стало светло как днём и разлетелись обломки телег. Уже наученный горьким опытом Вар’Кай упал в снег и закрыл уши руками. Через мгновенье его погладила рука «великана».

Во всей этой кутерьме капюшон чужого, громоздкого одеяния слетел с его головы, и он встретился глазами с одним из варваров. Лежащий в снегу и окружённый горящими обломками Керо был отличной мишенью и стрелок, рванул из-за пояса короткую, но опасную трубку.

Впрочем, выстрела не последовало.

Обломок колеса снёс ему руку и голову упав с неба. А Керо, снова набросил капюшон и бросился прочь. Он знал, что скоро и эти телеги тоже взорвутся, но были ещё и другие. Стояли в отдалении и пока они целы, его войску не победить.

Воины архипелагов помогали раненным и тушили обломки, упавшие рядом с пороховыми телегами. Даже не подозревая, что внутри, на одной из бочек, уже разведён костёр.

Старейший из рода Вар’Кай бросился к стоящим на противоположном конце лагеря тентам и там столкнулся с толпой возбуждённых зевак. Охрана этого пороха не спала. Возбуждённая взрывами она толпилась, обнажив клинки и наблюдала за суетой. Где-то за спиной орали раненные и командиры, но Са’Ши было плевать. У него не было времени прятаться и обходить вставших на его пути воинов.

Никто из них не понял, что он враг до тех пор, пока катана не показалась из-под укрывшего её меха. Но было уже слишком поздно, старейший из рода Вар’Кай призвал на помощь чудовищный дар.

Закрутившись вокруг собственной оси во власти северного ветра, он не стал заключать себя в сферу из студёного пламени, а оторвался от земли и полетел вперёд, вращаясь словно торнадо. Покрытая ледяным пламенем катана, на каждом обороте вращения распространяла вокруг ударные, горизонтальные волны.

И первая же такая волна разрубила большую часть стоящих тесной кучей воинов и воительниц архипелага. В ответ раздались крики и выстрелы, но ураганный ветер в точке своей концентрации был так силён, что отводил руки и пули в сторону, пока волны энергии исходящие от катаны продолжали безжалостно разрубать тела и отбрасывать на снег узоры замерзающей в полёте, рубиновой крови.

Всё действие заняло не больше пяти секунд и Керо, отведя меч в сторону и упав на колено, приземлился среди агонизирующих останков. Но выстрелы, уже привлекли чужое внимание.

Запрыгнув на ближайшую из телег, он рубанул по тенту и что есть мочи врезался в стоящую у края бочку плечом. Тяжеленая, она накренилась и перевалилась, рухнув в твёрдый, натоптанный снег.

Керо прыгнул следом.

Где-то за его спиной, по ту сторону первого круга телег, среди редкого заснеженного леса, поваленных палаток и разметённых костров, в огнях горящих обломков, к нему рвались воины архипелага, по крайней мере те из них, что слышали выстрелы или видели, как он расправился с охраной чёрного пороха. Удар катаной оставил на дне лежащей на боку бочки узкую зарубку, и чёрная пыль посыпалась в снег. Даймё упёрся ногой в её борт и со стоном пихнул, чтобы следовать за ней, толкать и катить, всё глубже и глубже, в этот склад сплошной смерти.

Горящие и тлеющие обломки валялись и здесь, среди начинённых телег. Но Керо знал, что прежде, чем один из них устроит полноценный пожар и доберётся до бочек, здесь всё потушат, а его самого просто убьют.

Поэтому он катил бочку оставляющую за собой чёрную нить. И по той же причине подхватил один из горящих обломков и кинул туда, где всё началось. К разрезанному тенту телеги. Десятиметровая «нить» занялась, и искря, погналась следом за бочкой.

За телегами мелькали чужие ноги и крики раздавались всё ближе.

Керо Вар’Кай снова призвал на помощь дар и его невеликие силы рванулись из гибкого тела и призвали северный ветер. С нечеловеческой скоростью, двигаясь длинными скачками, он вырвался за скопление телег и понёсся через лагерь к следующему. В свете луны, среди пляшущих теней и бликов огня, он был едва различимым призраком и его изогнутый меч — пел кровавую песню.

Третий взрыв заставил его броситься на землю, но инерция набранной с помощью дара скорости потащила дальше и едва не размазала его о ствол дерева. За ним же он и укрылся.

Треща сломанными ветками, рядом упал обломок. Остальные, горящими и тлеющими кусками приземлились в снег среди упавших фигур. Вот-вот должно было взорваться четвёртое скопление бочек, то самое, где он раз...

Грохнуло, восстанавливающий дыхание Керо перекатился, чтобы между ним и вспышкой находился ствол дерева. Рядом что-то ударилось в землю, и мечник с удивлением увидел чужой сапог, в недрах которого блестело красное мясо.

Те, кто тушил обломки, не поняли, что внутри, под тентом, на одной из бочек уже разведён огонь, и поплатились за это.

Оставалась последняя группа телег, последние тенты, едва видимые в кардинально изменившейся обстановке. В темноте стенала тысячей ртов, выкрикивала гортанные крики и молила на знакомом каждому имперцу языке... о пощаде. Палатки были повалены, костры разлетелись и смешались с обломками, а налетевший ветер прибил едкий дым к земле и Керо закашлял. Кто-то пробежал мимо едва не наступив на него и мечник поднялся, чтобы продолжить путь из огня и крови, ради финала которого, он стремился пережить эту ночь.

Рабы разбежались, спасая собственные шкуры. В дыму рыскали дикие бойцы архипелагов и не находили врагов. Раненные стонали, и кто-то даже оказывал им помощь, пока вожаки пытались разобраться, что происходит.

Много разных и страшных картин отпечаталось в памяти Керо. Груда отрубленных голов и котёл, в котором вываривали черепа на сувениры. Прибитый к дереву пленник без головы и ноги, пришпиленный такой кучей стрел, что становилось понятно — здесь забавлялись. Замёрзшая и умирающая в снегу женщина, на чьих бёдрах застыли кровоподтёки.

Он прошёл через все эти картины к своей последней цели и в дыму снова сверкнула катана. Здесь, очерствевший от увиденного, он уже не прятался от врагов, а рубил всех встречных без жалости.

Эти враги — никого не жалели.

Дым и ночь укрыли Керо мутным и подвижным крылом, позволив разжечь огонь в последний, пятый раз. Уже через четверть часа он стоял на опушке и наблюдал за муравейником растревоженного лагеря. Чужаки, пришедшие с архипелагов, тушили обломки и перекликаясь в лесу отлавливали бежавших рабов.

Сколько точно их было, Керо не знал, но по его прикидкам от полутора до трёх тысяч. Разобрать ночью, в дыму, кто там чужак, а кто раб, было непросто. Он ушёл, уставший, пропахший дымом и кровью.

Ушёл, чтобы вернуться к врагам с многотысячным войском.