Ванька 6

Глава 1

ВАНЬКА 6

Глава 1 Манифест российского императора

- Война! Война! Германцы напали!!!

Парнишка продолжал, хоть уже и довольно сильно охрип, криком привлекать к себе внимание. Вернее, не к себе, а к своему товару.

Бог с ним, с голосом - вернется, а сегодня ему повезло – денежек, похоже, он хорошо заработает. Война-то не каждый день начинается. Значит, случаем надо воспользоваться и побольше газет продать.

- Война! Война! Германцы напали!!!

Голова у меня после вчерашнего посещения «Додона» побаливала, а тут ещё этот пацан орёт…

Как будто спицы раскаленные мне в уши втыкает…

- Война! Война! Германцы напали!!!

Я порылся в кармане, кинул продавцу печатного слова гривенник. Он сунул мне газету, а про сдачу как бы и забыл.

Хитрец…

Ладно, не обеднею…

- Война! Война! Германцы напали!!!

Я развернул купленное «Русское слово».

Так…

«БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ,

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРОЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ

ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ,

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ,

и прочее, и прочее, и прочее.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования.

Презрев уступчивый и миролюбивый ответ Сербского Правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений, союзная Австрии Германия, вопреки Нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению Нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены, и встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.

Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную, родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение её среди Великих Держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные.

В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага.

С глубокою верою в правоту Нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие благословение.

Дан в Санкт-Петербурге, в двадцать первый день июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот двенадцатое, Царствования же Нашего в восемнадцатое».

Во как…

Война…

С германцами…

А, мы тут по ресторанам водку пьянствуем…

- Война! Война! Германцы напали!!! – продолжал орать продавец газет.

Я отошёл в сторонку, достал из кармана подарок императора. Закурил.

Да. Тут не то, что закуришь.

Я здесь не так уж долго, а опять – война. Не дают никак России спокойно всякие ироды пожить.

Эта, насколько я помню, покровавей японской будет…

Глава 2

Глава 2 Газетная война

Про то, что война будет, я знал. Причем – мировая.

Однако, тут она почему-то раньше началась, по времени вперёд сдвинулась. Может, и окончание её для России более благоприятным будет?

Впрочем, гадать нечего. От самого меня мало что зависит, но в стороне я стоять не буду.

Родину надо защищать.

Россию.

Князь уже с полгода как уверен был, что с Германией мы схлестнёмся. Россияне и подданные Вильгельма кровушкой умоются. Даже не умоются, а с головой в неё окунутся. По самую маковку.

Такие выводы он из «газетной войны» сделал. Так он это явление социальной реальности называл. По его словам, пресса, как в России, так и за рубежом, общество к войне уже загодя готовила, рыхлила почву, куда будут брошены зерна сложных политических решений.

Александр Владимирович не только свободно говорил, но и читал на многих европейских языках. На столе в его кабинете ведущие периодические издания из многих стран постоянно присутствовали. Причём, не для создания антуража.

В феврале, когда я в воскресный день к князю на обед был зван, он по кабинету как заведенный туда-сюда расхаживал. Вид у Александра Владимировича был весьма озабоченный.

- Смотри.

Мне была протянута газета. «Kölnische Zeitung».

Соображения прочесть название у меня хватило, а дальше…

Я повертел газетный лист в руках. Вернул его владельцу.

- Здесь прямо обвиняют Россию в подготовке нападения на Германию. Не больше и не меньше.

Князь бросил газету на стол. Снова начал мерять шагами пространство своего просторного кабинета.

- Нет, ну подумать только…

Давненько я его таким не видел.

- Без согласия берлинского правительства такая статья бы не появилась…

Александр Владимирович продолжал выражать свои мысли вслух.

- И, ведь никогда не сознаются в этом…

Князь закурил. Со второй спички.

- Впрочем, пошли отобедаем.

За столом князь страдал отсутствием аппетита, мысли его где-то далеко витали.

Российская пресса на статью в немецкой газете прореагировала серьезно. Вернее, те, кто стоял за её спиной. Как князь однажды выразился – нет газет самостоятельных, они всегда чьи-то.

«Новое время» заявило, что данная публикация говорит о предстоящей неизбежной войне. «Голос Москвы» предупредил своих читателей, что положение ещё никогда не было таким грозным – Германия явно решила воспользоваться благоприятным для её моментом. Кадетская «Речь» предполагала, что данная статья – пробный шар и у нас он никого не смутит. «Русское слово» призывало к сдержанному ответу на данную немецкую публикацию.

О всём этом я был информирован опять же Александром Владимировичем на следующем воскресном обеде.

Уже после того, как мы вышли из-за стола, мне в кабинете князя было настоятельно рекомендовано познакомиться со статьей в «Голосе Москвы».

- Пора вспомнить, что мы великая, одна из величайших по размерам держав... и нужно стараться уметь быть великой не только по пространству, но и по месту в среде других…

Зачитывая текст, размещенный на газетном листе, князь на мгновение остановился и многозначительно посмотрел на меня.

- К войне общество готовят… - таков был его вердикт.

В «Русском слове» уже сам я прочитал, что «... лихорадочные вооружения Германии заставят русское правительство принять соответствующие меры предосторожности, и как бы ни настаивала по этому поводу германская печать, Россия от этих мер не откажется и их не уменьшит». Далее в том же сообщении значилось - «… кампания германских официозов, имеющая целью запугать Россию, может в итоге привести к совершенно неожиданному для берлинских политиков результату, а именно, к преобразованию тройственного согласия в форменный оборонительный тройственный союз».

Дальше – больше.

Каждый воскресный день, до, после и во время обеда мы с князем текущие газетные публикации только и обсуждали. Иностранные публикации Александр Владимирович мне переводил, а уж с нашими - я сам знакомился.

- «Berliner Tageblatt». Статья «Русский сосед», - сообщил мне мой добровольный переводчик. - Берлин и Вена до сегодняшнего дня беспрестанно отступали перед русскими притязаниями. Российская политика двулика: Петербург и Москва — консервативная автократия и радикальный панславизм, корректное Министерство иностранных дел и интригующая закулисная дипломатия, миролюбивый министр финансов и воинствующее офицерство, подчеркивание монархической солидарности с Берлином и Веной и братание с республиканскими заимодавцами с берегов Сены. Выход для Германии - в предупредительной войне против России...

Я только головой качал.

Что уж, так-то…

- Наш ответ в «Русском слове» на следующий день. – у князя для меня подборка материалов была загодя приготовлена. - Русофобская кампания возобновилась сегодня с удвоенной энергией. Печать, дипломаты, генералы не стесняются обвинять сегодня Россию в самых коварных замыслах».

«Русское слово» полетело на стол. В руках князя были уже «Русские ведомости».

- Перед нами, несомненно, сознательная обработка немецкого общественного мнения в антирусском духе, ведущаяся кругами, к указаниям которых чутко прислушиваются самые различные органы печати…

«Русские ведомости» сменила «Речь».

- Берлинская прогрессивная газета, орган свободомыслящих... последовал примеру своих менее совестливых собратьев и напечатал статью, ничем не уступающую статьям “Kolnische Zeitung”.

Газетная война ежедневно только нарастала. Россия и Германия обменивались ударами, обзаводились информационными союзниками. Германскую прессу безоговорочно поддерживали австрийцы. На стороне России была печать Англии и Франции.

Куда бы я без князя – никуда… Он же периодику данных стран как родную читал.

После озвучивания через немецкую прессу лозунга предупредительной войны, российские газеты завели у себя постоянную рубрику – «Россия и Германия». Там в деталях анализировалось состояние армий Германии и России, Антанты и Тройственного союза, публиковались прогнозы их столкновения в случае войны.

В конечном итоге, со страниц «Биржевых ведомостей» прозвучало: «Россия готова».

- Не избежать нам войны, - в который уже раз озвучил мне свои выводы из всего происходящего Александр Владимирович.

Глава 3

Глава 3 Про погоны

Вот так и случилось, что темно-синие петлицы цивильного врача, находящегося на государственной службе в Российской Империи, мне поносить сразу после выпуска из Императорской Военно-Медицинской академии не удалось.

Сразу на плечах моих погоны теперь опять окажутся.

Пусть и погоны, но в Российской императорской армии военные врачи офицерами не считаются.

Обидно, да? Мне – очень.

Ещё с японской войны я помню, как врачи наравне с солдатами и офицерами участвовали в боях, получали ранения, гибли… В плен попадали, без вести пропадали. Однако, и ордена получали. Даже с мечами, а кто и – с мечами и бантом.

Врач в императорской армии числится только всего лишь военным чиновником. Не больше и не меньше.

Тут вообще всё так запутано…

Вот я, пока ещё сегодня – лекарь. Так официально называют в империи врача, окончившего учебное заведение. Хотя, в просторечии, чаще его доктором кличут.

Доктор медицины – это совсем другое. Тут для нас это высшая учёная степень, присуждающаяся после защиты диссертации. Доктор медицины сверх практических врачебных знаний должен иметь неоспоримые доказательства своей учености.

Раньше в империи ещё были доктора медицины и хирургии, но потом это звание отменили.

Мне в данном вопросе война все карты спутала. Диссертация у меня уже готова, даже отпечатана. На осень этого года и защита её была назначена, а тут эти германцы…

Кстати, выпуск в этом году в Императорской Военно-Медицинской академии раньше на целый месяц провели. Знали, что война начнётся? Или, какие-то изменения в программе обучения появились?

Ничего, вот победим – защитимся. Лучше чуть позже, чем никогда.

Здесь как дома, никаких кандидатов наук нет. Сразу – доктор и никаких тебе гвоздей. Не надо вторую диссертацию писать, чтобы доктором наук стать.

Так вот, насчёт медицинских военных чиновников.

Как военный чиновник буду я в армии иметь классный чин согласно табели о рангах.

Тут много от должности зависеть будет.

В войсковом звене со временем можно до корпусного врача дослужиться, но это – не с моим счастьем. Годиков до революций мало остается. Никак при всём желании не успеть.

Чуть пониже – дивизионный врач. Ещё, спускаясь к грешной земле – старший и младший врач полка, бригады, дивизионного лазарета.

В лечебных же учреждениях войскового звена имеются должности главного и младшего врача перевязочного отряда.

Так вот, на серебряных моих погонах, что сегодня уже куплены, один продольный просвет и пока одна-единственная звёздочка. Я буду значиться во всех положенных списках по военному ведомству как коллежский регистратор.

Мля…

Позорище…

Впрочем, серебряные погоны я пока спрячу. От греха подальше. Носить буду полевые – серенькие такие, мышиные.

Там тоже – один просвет и одна звёздочка.

На японскую войну я ехал с одной лычкой – лазаретным служителем ефрейтором, а тут – с одной звёздочкой. Потом, правда, ещё одна лычка на погон у меня добавилась как у младшего фельдшера. Однако, до старшего фельдшера и до старшего надзирателя больных не дослужился – в плен попал.

Впрочем, не за звёздочками я на фронт еду…

Один просвет и две звёздочки одна над другой – погон уже военного врача губернского секретаря. Если три звезды на одном просвете у доктора на погоне красуется, он – коллежский секретарь по табелю о рангах. Чист погон с одним просветом от звёздочек – титулярный советник.

Два просвета и две звезды – коллежский асессор, два просвета и три звезды – надворный советник, два просвета без звёзд на погоне военного врача – коллежский советник.

Выше стоят – статский советник, действительный статский советник, тайный советник и действительный тайный советник. Здесь уже погоны с зигзагами…

Всё просто и без излишеств. У меня, как студента ИВМА, погоны и то понарядней были…

Даже чиновникам, состоящим на службе в Российском обществе Красного Креста, золото на погоны нашлось, а нам, военным врачам – только серебро.

Глава 4

Глава 4 Чудеса и неожиданности

Удивил сегодня вечером меня князенька, удивил…

Как есть, удивил.

Даже – два раза.

На прощальный ужин к нему я несколько раньше явился. Всего-то на полчаса…

Завтра мне в роли младшего врача дивизионного лазарета на театр военных действий отправляться, вот и зван был.

В холле на первом этаже их семейного особняка я с Александром Владимировичем столкнулся и обомлел.

Мля…

Недели не прошло, как мы в «Додоне» его капитанские погоны обмывали, а тут – на его плечах и груди совершенно иное.

Нет, звезд на погоне не прибыло – как не было, так и нет. Просвет второй появился и вензелёк какой-то хитрый.

На груди – среди всего прочего-разного – на левой стороне звезда ордена Святого Георгия и большой крест на шейной ленте!!!

Да, раньше-то Александр Владимирович даже с орденом Святого Георгия на колодке не был замечен…

Впрочем, другие у него были несуразности, не свойственные офицеру в небольших чинах. То, пропадал он чуть ли не на пару-тройку месяцев из Санкт-Петербурга в неизвестном направлении, а как же служба? С особами, весьма значимыми знался. Ну, пусть – князь, но князей-то тут не на пальчиках пересчитать...

В конце прошлого года его тоже полтора месяца не было, а потом дал о себе знать. Я приехал, а он бледный какой-то, прихрамывает и печальный до ужаса. Не одну неделю как в воду опущенный ходил, а потом только чуть веселее стал, улыбаться начал…

Князь, как меня увидел, уголок рта скривил, вздохнул тяжело.

Вот де, раскрыли меня и тут…

Впрочем, теперь уже таиться нечего. Вышел в тираж…

Я с расспросами не полез – не принято это тут. Да, и меньше знаешь…

Но, удивлен я был сильно.

Мне предложено было пройти в курительную комнату, а Александр Владимирович тем временем переоделся и вскоре в обычном обличье передо мной предстал.

Или, не этот его образ настоящий?

Да, ладно. Что теперь.

- Никуда Вы, Иван Иванович, завтра не едете…

Как бы вскользь, о совершенно обычном, мне было князем сказано.

- Это, почему же?

Я ещё от преображения капитана в полковника не могу отойти, а тут снова новости!

Князь, ни слова не говоря, мне бумагу казенного вида протягивает.

Так, так, так… Не успел я к одному лазарету прикомандироваться, как должен следовать к новому месту службы.

А, меня спросили?

Да, кто тебя – козявочку-букашечку-то, спрашивать будет?!

Ещё и в условиях военного времени.

- Явишься завтра ровно в полдень в Главное военно-санитарное управление. К Александру Яковлевичу.

Я стою, только глазами хлопаю.

Только он меня и ждёт. Александр-то Яковлевич. Кто он, а кто я…

- Евдокимову, - на всякий случай уточнил князь.

Мог бы и не конкретизировать. Сам знаю, кто такой Александр Яковлевич в ГВСУ.

Тут меня от таких удивительных выкрутасов жизни немного и понесло…

- А, это за что мне такое счастье? Вы, порадели?

Князь построжел, опять в полковника, хоть и был теперь без мундира, превратился.

- Ваня…

Александр Владимирович пальцем, украшенным перстнем с затейливым вензелем, покачал.

- Господин коллежский регистратор… - указал мне на моё место в этой жизни князь.

Тут Александр Владимирович улыбнулся и прежним стал.

- Иван, а кто не раз мне говорил, что на театре военных действий для спасения и возвращения в строй раненых воинов, главное – организация? Что военные врачи отстранены у нас от такого важнейшего дела, как эвакуация раненых и больных из действующей армии в тыл? На Дальний Восток кивал?

Да уж… На той войне, где я с князем познакомился, этим всегда занимались строевые офицеры и генералы. Военным врачам, не относившимся к офицерскому корпусу, доверяли только выполнение на известных штатных этапах эвакуации те или иные лечебные мероприятия. Например, подготовку выбывших из строя контингентов к предстоящей транспортировке и их сопровождение в ходе таковой.

Не у одного меня было такое мнение. Тот же Потираловский в своей диссертационной работе на соискание степени доктора медицины «Тюренчен-Вафангоу-Ляоян в санитарно-тактическом отношении» об этом черным по белому писал.

- Тут специальная комиссия по данному вопросу свою работу заканчивает и Александр Яковлевич Вас в её состав включил…

Ещё чуднее…

Всё чудесатее и чудесатее…

Не успел я, однако, свою шпильку вставить, Александр Владимирович меня опередил.

- Да, я в этом немного посодействовал… Свежий взгляд и прочее…

Во. Точно. Порадел князь родному человечку.

Впрочем, какой я ему родной…

- Успеешь ещё в свой дивизионный лазарет. На тебе там свет клином не сошелся.

Не сошелся… Это, уж точно.

- Так, ужин сегодня никто не отменял. – Александр Владимирович кивнул на дверь кабинета. – Прошу Вас, господин коллежский регистратор…

Опять издевается…

Ну, да. Он же – князь, офицер…

Тут старший врач полка, не чета мне человечище, и то не может быть членом офицерского собрания и посещает его с особым на то разрешением строевого начальства. Это что, даже в офицерском заемном капитале он принять участие не имеет права…

- Иван Иванович, что-то Вы загрустили? Бросьте. Ничего в наших отношениях не меняется…

Глава 5

Глава 5 Член комиссии

Высоченные потолки, фундаментальные дубовые двери, наборный паркет...

На стенах – батальные сцены в позолоченных рамах.

Я что-то даже как бы немного заробел. Неуютно себя почувствовал.

Прохладно даже в жаркий полдень в стенах Главного военно-санитарного управления, однако, за последние пять минут мне два раза своим носовым платком пришлось воспользоваться, пот на висках им промокнуть.

Не каждый день я в таких местах бываю…

Как бабушка моя говорила – залетела ворона в высокие хоромы.

- Господин Воробьев…

Мне, кивком головы было указано на дверь. В смысле, куда мне войти требуется. Не выйти.

В это время часы забили.

Во как… Ровно полдень. Всё минута в минуточку.

К Александру Яковлевичу кто как относился. По-разному. Профессура Императорской Военно-Медицинской академии в большинстве своем Евдокимова не сильно любила. Военизировал де он сильно данное учебное заведение. А, как?! Военный врач, это тебе не врач цивильный. Тут совершенно две большие разницы. Военный врач военизированное образование и должен иметь, суть, миссию, цели и задачи военного дела хорошо понимать. Ну, и своё место и предназначение на театре военных действий.

Я же про Евдокимова ещё на войне с японцами слышал. Говорили только хорошее. Ну, а то, что строг… Зато умный.

Сам я его только пару раз издали и видел. Ну, сегодня вблизи рассмотрю…

Главный военно-санитарный инспектор русской армии выглядел утомленным. Правильно, забот у него сейчас полон рот. Сколько всего сразу на его голову свалилось.

За спиной Александра Яковлевича на парадном портрете куда-то в одному ему видимую даль смотрел государь император. Мне показалось, что когда я вошел, он на краткое мгновение на меня посмотрел и подмигнул. Не робей де, всё у тебя хорошо будет…

- Воробьев… Спаситель…

Тихо-тихо, едва слышно, для одного себя произнёс главный военно-санитарный инспектор, но я, спасибо золотым зверькам, разобрал его слова.

Во… Как пить дать, это так меня князь охарактеризовал, когда в комиссию пристраивал… Спасибо, князенька, удружил. Порадел.

В кабинете Евдокимова я не задержался. Тот на меня посмотрел, как будто старался запомнить, назвал номер кабинета, в который мне нужно было проследовать.

Там де, про меня уже уведомлены.

При этом ещё и кивнул мне поощрительно.

За каким всё это потребовалось? Вполне можно было без моего присутствия в данном высоком кабинете обойтись.

Но, видно – так надо. Скорее всего, из-за моего князя, это опять же…

За дверьми кабинета, куда я незамедлительно явился, ко мне отнеслись уважительно. Только один бородатый коллежский советник ухмыльнулся при виде имеющегося на моих плечах. Вот де, дал Бог помощника сопливого…

Ну, что мне теперь до этого…

Мне сам император сегодня с портрета подмигнул, одобрил моё здесь появление.

Прямо с порога я получил, как прикомандированный к комиссии, стопочку только-только отпечатанных листов.

«Временное положение об эвакуации раненых и больных» - значилось сверху верхнего из них.

Ну, коли дали, так почитаем…

Действующее положение мы в академии изучали. Правда, времени с этого момента прошло немало.

Я напряг память. Даже глаза на момент прикрыл. Так у меня лучше что-то вспоминается.

Ну, оказалось – помню я нужный документ. Правда, не дословно.

Что же, будем читать новый и смотреть, чем он от прежнего отличается.

В новом положении общее руководство эвакуацией раненых и больных на театре военных действий, так я понял, возлагалось на главного начальника санитарной части армий фронтов, а во внутреннем эвакуационном районе – на начальника эвакуационного управления Главного управления Генерального штаба. Ага, старая песня – оба они генералы, а не врачи…

Смотрим дальше - в пределах района тыла полевых армий и района главного тыла, составлявших передовой район фронтов, эвакуационным процессом непосредственно должны руководить дежурный генерал по санитарной части армии через полевого инспектора госпиталей и начальник Эвакуационного отдела управления главного начальника санитарной части армий фронта, все опять же не врачи. Последний из упомянутых в проекте документа, одновременно являлся и начальником всех эвакуационных пунктов фронта, военно-врачебных заведений и учреждений, переданных ему для нужд эвакуации.

Мля…

Даже голова заболела.

Темный лес, это для меня…

Не мой, даже близко, уровень.

Точно, залетела ворона…

Далее по тексту пошло и новое. Выполнение мероприятий по организации эвакуации раненых и больных в передовом эвакуационном районе возлагалось уже не на эвакуационные комиссии времён минувшей войны, а на головные (сборные) и тыловые эвакуационные пункты, во внутреннем районе – на распределительные и окружные эвакуационные пункты, которые находились в непосредственном подчинении начальника штаба соответствующего военного округа. В губерниях, по которым рассеивались для лечения раненые и больные, действовали губернские попечительные о раненых и больных воинах комитеты. Продолжал действовать под высочайшим наблюдением и Александровский комитет о раненых.

Зачем я здесь? Тут уже, скорее всего, всё решено и согласовано…

Однако, мысли свои я не стал озвучивать, а с умным и весьма деловым видом вооружился красным карандашом. Им и стал делать одному мне понятные отметочки по ходу текста.

В паре мест, что уже мелочей на самом низовом уровне касались, даже что-то и добавил. Из личного, так сказать, опыта участия в русско-японской войне.

Предложения мои касались сортировки эвакуированных с поля боя раненых, количества носильщиков на роту. Последних мне маловато показалось.

С изучением проекта положения меня никто не торопил, но завтра мы его уже должны были представить на самый что ни на есть верх.

В который уже раз я свои листочки перечитал. А, если?

Уже глубоким вечером, я набрался храбрости и предложения по лечению раненых с помощью якобы мною придуманного аппарата внёс в свой экземпляр подготавливаемого документа. Понятно, что этим не на передовом перевязочном пункте должны заниматься.

Да, вписал я в проект положения ещё и то, что на главном перевязочном пункте не помешало бы иметь и стоматологический кабинет. Про него что-то здесь забыли. Понятно – спешили…

Глава 6

Глава 6 В чиновниках

Никогда я не думал в чиновники попасть.

Пусть и в военные.

Даже мысли такой не было…

Вот ни на столечко.

Однако, к моему большому удивлению, предложения, что я внёс во временное положение об эвакуации больных и раненых воинов, были благосклонно приняты.

Во как…

Чудеса, просто.

Тот самый бородач, коллежский советник, что сначала весьма скептически отнесся к моему появлению в составе комиссии, даже похвалил меня. Сказал, что хорош оказался свежий взгляд ветерана русско-японской войны, бывшего фельдшера, на то, что они тут разработали.

Даже пальцем в мой знак отличия Военного ордена ткнул. Ношу я его сейчас ежедневно. А, что, заслужил.

Пусть это солдатская и унтер-офицерская награда, но военным чиновникам её носить никакого запрета нет. Даже офицеры, кто такую награду имеют, свой мундир ею украшают. Ладно, офицеры. В своё время генерал Милорадович такой награды самим императором был удостоен с повелением её носить. Так и сказал ему Александр I: «Носи солдатский крест…»

Кстати, не так давно статут этой награды поменяли. Теперь знак отличия Военного ордена следует называть Георгиевский крест. Я же всё по-старому её именую. Ну, привык как.

Оправдал себя флотский подход. Ну, это когда самому младшему по званию высказать своё мнение дают. Причем, первому по очереди. Чтобы на него авторитетом более высоких по чину и званию не давило.

Вот такой точкой отсчёта тут теперь я и являюсь. Не совсем нолём, а какой-то мелкой циферкой после запятой.

Сказали опять же во всеуслышание, что про стоматологический кабинет они как-то и запамятовали в спешке, а именно я и внёс такое ценное предложение. Однако, сразу их организовать на главных перевязочных пунктах не получится. Соответствующего стоматологического инструментария и оборудования загодя не запасено, да и с персоналом – большая проблема. Но, будут думать, это кому положено, в данном направлении.

Ну, князь сейчас карманы себе набьет…

На его предприятии, что на Аптекарском острове размещено, медицинский инструментарий и производят. В том числе, и стоматологический. Получше он немецкого и английского будет.

Таким образом, на театр военных действий я пока не направляюсь, буду вопросами мобилизационного развёртывания медицинской службы Русской армии заниматься. Понятно, не глобальные вопросы решать, но и другой работы сейчас по данному роду деятельности достаточно.

Согласия моего на это никто не спрашивал. Сошка я здесь малая.

Как и с разработкой и утверждением положения об эвакуации раненых и больных воинов, времени на мобилизационное развёртывание медицинской службы было крайне мало. Всего пятнадцать дней. Всего!!!

В самой армии империи сейчас формировались двадцать четыре армейских корпуса, которые будут входить в состав двух фронтов.

Для медицинского обеспечения военных действий требовалось в указанные выше сроки сформировать двести двадцать пять лазаретов дивизии, сто девяносто один полевой запасный госпиталь, семьдесят крепостных госпиталей общим количеством на 265 401 койку. В дополнение ко всему этому Российским обществом Красного Креста комплектовались десять передовых отрядов, тридцать три подвижных лазарета на 50 мест каждый и сорок госпиталей по 200 мест. Таким образом, к концу мобилизации на театре военных действий в госпиталях должно было быть 278 501 госпитальная койка на 2 281 510 человек предполагаемого личного состава русских войск. Или, чтобы таким образом на одно госпитальное место приходилось по десять человек российских воинов.

Всё это я узнал на совещании у Александра Яковлевича, куда имел честь быть приглашенным.

Представил объем работы и меня даже передернуло.

Ещё и оказалось, по словам главного военно-санитарного инспектора русской армии, что того и другого, а также прочего не хватает. Не заготовили по неизвестным причинам в мирное время.

Тут же гром грянул и креститься начали. Через голову метаться…

Ну, как у нас всегда обычно и бывает.

На совещании присутствовали всё личности в больших чинах, на меня опять несколько недоуменных взглядов было брошено. Что, мол этот тут делает? Хоть и у самых дверей сидит, но имеет же честь быть здесь?

Или, он эту самую дверь в условиях военного времени от врагов охраняет?

Нет, вроде как человечек из военных чиновников…

Другие службы охраной занимаются.

Николай Александрович со своего парадного портрета на стене мне опять успокаивающе подмигивал. Не робей, Ванюша, всё у тебя идёт ровненько…

Ладно повозок и фельдшерских наборов инструментов не хватает… Основная проблема, озвученная Александром Яковлевичем, была в людях. Причем, в докторах. С фельдшерами и медицинскими сестрами, ну, как-то выкрутиться ещё можно было, а с докторами – вообще сливай воду.

Главный военно-санитарный инспектор русской армии, конечно, совсем не так выразился. Это уже я так его доклад интерпретировал.

Медицинскую-то помощь не ланцет или клистирная трубка оказывают. Тут медицинский специалист надобен. Человек со специальными знаниями, умениями и навыками. Конечно, ещё и мотивированный на данный вид профессиональной деятельности. Мало знать и уметь, надо ещё и хотеть.

Так дедушка всегда мой говорил. А, уж кому, кому, а ему в мудрости не откажешь.

Глава 7

Глава 7 На совещании у главного военно-санитарного инспектора

Между тем, заседание в кабинете главного военно-санитарного инспектора русской армии продолжалось.

Я, хоть и далеко от Александра Яковлевича сидел, в последнем ряду у самых дверей, но всё хорошо слышал. Каждое словечко до меня долетало.

Акустика в кабинете была прекрасная, не хуже, чем в Императорском Мариинском театре.

Теперь речь с материально-технического обеспечения на кадровый состав медицинской службы русской армии перешла.

Услуга-то, она - неотделима от источника. Нет врача или сестры милосердия – никто раненого или больного воина не попользует, не вылечит его, не облегчит его страданий…

Ну, или даже выбил враг всех медицинских носильщиков в роте. Опять же – беда. Одно из моих предложений как раз носильщиков и касалось. Во временном положении по эвакуации прописали, что их в военное время необходимо иметь по два на взвод, то есть по восемь на роту. В полку получается – сто двадцать восемь человек. Я осмелился предложение дать, что маловато это будет. Хотя бы в два раза их количество надо увеличить. Это позволит быстрее помощь раненым оказать. Пока же во временное положение их по два на роту прописали, но предложение моё опять же дельным сочли.

Кстати, в понятии «услуга», ничего зазорного нет. Ещё дома, на семинаре по философии нам преподаватель объяснил, что услуга – это действие, приносящее пользу, удовлетворяющее какую-то человеческую потребность.

Она, услуга, – не материальна, но нужна. Во время военных действий потребность в медицинских услугах просто до облаков взлетает. Война – это травматическая эпидемия. Так Николай Иванович Пирогов говорил. Он в четырёх войнах участвовал, как никто другой понимал размеры этой человеческой трагедии. Вот и придал военно-медицинскую окраску этому великому бедствию.

Может содержаться в услуге и материальный элемент, но он самостоятельного значения не имеет. Ушиваешь ты, например – рану, появляются на время в организме человека те же шелковые нити. Они – материальны, но без твоих профессиональных действий нити края раны сами-собой не стянут…

- В настоящее время в армии врачей кадра числится три тысячи пятьсот семьдесят пять…

Так, запишем эту циферку…

Кстати, почти все присутствующие записывали. Не один я такой умный.

- … мобилизационная же потребность определена дополнительно в тринадцать тысяч двести шестьдесят три врача… - хорошо поставленным голосом продолжал Александр Яковлевич.

Я быстро произвёл на своём листочке арифметические действия.

Так, так, так… Это получается, что надо в кратчайшие сроки призвать в армию почти половину от всех российских врачей… Почти пятьдесят процентов, если я что-то не путаю.

Где их такое количество сразу взять? Это же вся Россия-матушка почти без докторов останется…

Если я правильно помню, сейчас в империи практикует всего-навсего двадцать восемь тысяч сто докторов. Цифра просто мизерная. Повидать врача – уже счастье.

Ладно – в столице, в губернском городе, а если уезд последний врач покинет, попадёт под мобилизацию? Тут, хоть сразу вешайся. Сколько людей погибнет без врачебной помощи!!!

Война, не только на фронте свою человеческую жатву творит, она и для самой дальней от фронта деревни – беда-бедучая…

Что-то кажется мне, что озвученное Александром Яковлевичем нужное армии количество докторов маловато, пересмотреть эту цифру военные действия заставят. Очень даже скоро.

- Сейчас идёт призыв шести тысяч трехсот сорока восьми врачей запаса и двух тысяч семьсот пятидесяти четырёх врачей ополчения старше сорока пяти лет…

Острый кончик карандаша опять заскакал по листу бумаги.Мой Koh-I-Noor отлично справлялся со свой задачей. Тут я немного не патриотичен – пользуюсь заграничными карандашами. Хотя ещё сам Михаил Васильевич Ломоносов организовал в России выпуск этих нужных изделий. Сейчас, как писали в газетах, в Японии появился какой-то вечно острый карандаш от компании Sharp. Дома, вроде, фирма с подобным названием магнитофоны и телевизоры выпускает, а тут – карандаши…

Так, что-то опять я отвлёкся.

Всё равно, получается нехватка. Не покрывают эти мобилизуемые врачи полностью имеющуюся потребность…

Это же подтвердил и главный военно-санитарный инспектор.

- Таким образом, необходимо ещё провести призыв зауряд-врачей первого разряда – выпускников медицинских факультетов университетов…

Вот. Не одному мне война карты спутала. Ладно, нас хоть в ИВМА как положено выпустили, раньше на месяц, но экзамены мы сдали. Тут же, выпускники медицинских факультетов прослушали все предметы десяти семестров врачебного курса, а государственные экзамены, проводившиеся обычно в сентябре, сдать не успели. Я-то свою диссертацию не смог защитить, а они без диплома остались.

- … а, чуть позднее – и учащихся пятых курсов медицинских факультетов… - продолжил свой доклад Александр Яковлевич.

Однако…

Так скоро и до зауряд-врачей второго разряда доберутся – студентов-медиков четвёртого курса…

Там, и – до женщин-врачей дело дойдёт. Есть тут такая категория докторов. У них так даже в дипломе написано – женщина-врач. Ну, как бы – врач, но не до конца настоящий…

Глава 8

Глава 8 Из грязи в почти князи

Через несколько дней нахождения в военных чиновниках карьера моя взлетела в поднебесье.

Причем, я сам к этому никаких усилий практически и не прилагал.

Ладно, чин 13 класса, он тут уже почти сто лет как «спящий». Де-юре, он как бы и есть, не упразднен. Существует.

Де-факто же чин этого класса очень редко используется, разве что среди горных инженеров.

Реально, чиновник с самого низкого 14 класса по карьерной лестнице сразу поднимается на две ступени – к чину 12 класса, губернскому секретарю.

Что для этого требуется? Согласно Табелю о рангах – три года беспорочной службы. В жизни же – оно всяко-разно бывает.

Чин 11 класса… Ну, это тоже – старина седая. Пропускаем и его.

10 класс – коллежский секретарь, уже три звёздочки одна над другой на погоне. Невысокая, но уже руководящая должность, право решать некоторые небольшие вопросы.

Оказалось, про меня и моих коллег по курсу что-то там напутали. Выпускные экзамены-то мы уже сдали, дипломы получили! Пусть и раньше положенного времени. Да, человечка того уже наказали. Мне, выпускнику ИВМА, императорского медицинского высшего учебного заведения, положено было аж титулярного советника сразу получить!!!

А это – уже 9 класс!

Во как!

Оформляли на нас бумаги в день, когда война началась, а там – такой кавардак в головах у многих был…

Суета и прочее.

Вот и вышла ошибка.

Плюс к тому же здесь порой бестолковщины и головотяпства тоже хватает. Не раз я уже с таким сталкивался. Такого могут наворотить…

Одна-единственная звёздочка с моего погона моментально исчезла, только просвет на нём и остался. Но, это всем окружающим говорит только о моем карьерном росте. Уже не с удивлением под высокими сводами казенного учреждения на меня поглядывают, как де такой-сякой сюда допущен…

Благодарить за всё это надо было, оказывается, князя. Он-то, Александр Владимирович, сразу непорядок на моих погонах увидел. Мне ничего не сказал, но определенные действия неотлагательно предпринял.

Я, честно сказать, ко всем этим чинам и званиям так… Не сильно разбираюсь. Ну, не местный я. Дома всё совсем по-другому было.

Это, конечно, совсем неправильно. Глупость с моей стороны самая настоящая. Серьезнее ко всему этому надо бы относиться.

Понятно, что не за пять минут в моем деле разобрались, да и творилось сейчас черт те что. Жизнь у многих и во многом с ног на голову переворачивалась, все планы и обстоятельства враз менялись. Война, это тебе не фунт изюму…

- Иван Иванович, может я дырочку-то здесь аккуратно ниточкой стяну?

Глафира, моя прислуга, своим пальчиком на изъян, что погоны в сей момент имеют, показывает. Очень она экономная и хозяйственная к тому же. Звёздочки когда я снял, на погонах дефектик образовался. Небольшой, но заметный.

Надо погоны менять, теперь новые покупать.

Глафире жалко, хоть и не её деньги.

- Совсем и не заметно будет…

Продолжает она гнуть свою линию.

- Перестань, поменяю на новые.

Буду я ещё с дырочкой, стянутой ниточкой, ходить! Личное дворянство мне такого не позволяет. Супруга, коли такая у меня появится, тоже личной дворянкой будет. Правда, на детей и потомство всё это не распространяется. Самим им надо такого добиваться.

Ежели повезёт, дослужусь я здесь до действительного статского советника или орден Святого Владимира 3-й степени получу, тогда и потомственное дворянство у меня будет, а пока в личных дворянах скромно похожу. Пусть и не занесённый в никакие родословные книги.

- Иван Иванович, а может ниточкой стянем?

Никак не унимается Глафира! Совсем от рук отбилась!

Два года уже у меня в прислуге состоит, до нельзя разбаловалась!

Когда после излечения Настеньки, Егор к себе обратно в Сибирь уезжал, денег он мне порядочно отвалил. Я и квартирку снял, и Глафиру нанял. Сначала она была ниже травы, тише воды, а постепенно, шажок за шажком и начала нос задирать, перечить. Пора её приструнить.

- Глафира, всё! Замолчи со своими ниточками и дырочками! На улицу враз пойдёшь!

Лицо я ещё изобразил суровое.

Глафира руками замахала, носом зашмыгала. Не хочет на улицу. Где она ещё такое место найдёт…

Кстати, она, дурища, на меня ещё и определенные виды имеет.

Дамочка она, конечно, вся из себя такая ладная, но умом вот не блещет. Готовит божественно, но не из-за борщей же её замуж брать…

- Глафира, сегодня буду поздно. Ужин готовить не надо…

Вечером мы с князем в ресторан идём. Опять в тот же «Додон». Что-то там нам понравилось.

Глава 9

Глава 9 Защита диссертации

Хорошо тому живётся…

Что-то сегодня с утра меня потрясывает.

Аж и не по детски.

Вроде, и не с чего.

Ну, диссертацию я сегодня защищаю. Ну, и что?

Всё нормально у меня должно быть. Как в старые времена говорили – достоин градуса доктора. Материалы представлены, обсуждены, результаты получили внедрение в клинике. Публикации в уважаемых журналах имеются. Одобрение от светил и живых классиков – да даже в письменном виде…

С типографией вопрос решен. После успешной защиты в виде книги мою научную работу опубликуют.

Война войной, а научная жизнь в империи продолжается. Сегодня меня вторым слушают, а после меня – ещё двое будут своими докладами на звание доктора медицины претендовать.

Хорошо тому живётся…

Вот ведь, из-за переживаний и волнений стишок из пионерского детства на ум пришёл. Привязался, не отлепишь…

Был я дома и октябренком, и пионером. Звёздочку с золотой головкой маленького Володи Ульянова, а затем и красный галстук носил.

В пионерах один раз даже побарабанить перед сбором доверили. Больше, правда, такой глупости старшие товарищи не совершали. Ну, а к горну меня и близко не подпускали. Там много желающих и так имелось.

Благо бы, хороший какой стишок. Так нет…

… у кого - стеклянный глаз, у кого – нога не гнётся, а вместо жопы – унитаз…

Так в пионерском лагере мальчика одного травили. Сашу. Протез у него вместо глаза был после травмы. Дети, они очень жестокие. Сострадание у них зачастую отсутствует. Иногда, самые отвратительные и кровавые преступления, они и совершают. Вот, недавно в газете прочитал...

- Иван Иванович, может, рюмочку?

Глафира, дурища, рюмочку хлебного вина предлагает для успокоения…

Не на защиту бы идти, тогда – можно…

Сегодня – нельзя. Вечером посидим. Ох, и посидим…

Доклад самолично мною напечатан, но утром сегодня я уже его в двух местах поправил – так лучше будет. Впрочем, можно было и всё как есть оставить… Перед смертью не надышишься.

- Иван Иванович…

Налила ведь, чуткая душа…

- Глафира, нельзя…

Стоит, коровьими глазами хлопает.

Зря я так на неё, она-то от всего доброго сердца…

Хорошо тому живётся…

Мне – хорошо что-то стало житься. Даже подозрительно.

Вот, днями медаль очередную получил - «За труды по отличному выполнению всеобщей мобилизации 1912 года».

Награждён, как лицо, которое в соответствии со своими служебными обязанностями принимало участие в планировании или осуществлении мобилизации.

Ну, пусть – бронзовая медаль. Зато, с портретом государя. На ленте ордена Белого Орла.

Что-то очень быстро её Санкт-Петербургский монетный двор изготовил. Даже – подозрительно.

Некоторые у нас в военно-санитарном управлении за проведение мобилизации и ордена получили, но мне и медаль не обидна. Я, как говорится, согласен на медаль…

Всё, пора ехать.

- Глафира, буду поздно и пьяный… Готовься…

Глаша меня на дорожку даже и перекрестила. Надо ей, кстати, денежек за службу прибавить. Всё в лавочках и на базарах подорожало, не раз уже она жаловалась.

Вот и академия показалась. Быстро меня сегодня довезли.

В ИВМА давно уже диссертации защищают. Ещё в 1801 году Медицинская коллегия передала Медико-хирургической академии право присвоения докторской степени. В следующем, 1802 году в академии и состоялась первая публичная защита диссертации на степень доктора медицины и хирургии. Физико-медико-хирургическую диссертацию под названием «Об электричестве и его этиологии» защитил С.В. Большой, лекарь Санкт-Петербургского Горного корпуса.

Чуть больше ста лет назад разрешили писать и защищать медицинские диссертации на русском языке. У меня, как раз такая. Можно сказать – повезло мне. А если бы в начало девятнадцатого века попал? Во, дела бы были…

Что и переживал. Всё прошло без сучка и задоринки.

Кстати, Александр Владимирович почтил своим присутствием. На князя некоторые поглядывали, перешептывались. Он при всём параде явился. Было на что посмотреть. Надо сказать, имел он полное право присутствовать – защита-то публичная. Мог даже вопрос задать.

Мне их что-то мало задавали. Знаем де мы и тебя, и твою работу…

- Поздравляю, Иван Иванович. – князь улыбался, был доволен моим успехом.

Двумя пальцами по своему погону провёл. Намекнул, что доктор медицины может смело претендовать на коллежского асессора. Это же уже не просто лекарь.

Ну, а кто бы и отказывался…

- Вашими молитвами, Александр Владимирович…

Настроение и у меня сейчас было самое наилучшее. Как гора с плеч спала.

- В «Додон»?

- В «Додон», – не высказал возражений князь.

Туда мы и направились. Чуть позднее и целой компанией.

Хорошо тому живётся…

Глава 10

Глава 10 На инспекцию

В первых числах декабря я уже щеголял в погонах коллежского асессора.

Вроде, и – заслуженно, но на меня опять в коридорах и кабинетах нашего заведения начали коситься. То, мал у меня чин был, чтобы здесь находиться, то – вон какую карьеру за несколько месяцев сделал. Не объяснять же всякому и каждому, что первоначально насчёт меня ошибка вышла, а далее я доктором медицины стал и заслуживаю чин восьмого класса.

Во как…

Александр Яковлевич не зря в своем кресле сидит. Помимо всего прочего, понимает, что проблему легче предупредить, чем потом её героически решать.

А нет человека – нет и проблемы.

Вот и должен я буквально завтра отправиться в роли инспектора на Юго-Западный фронт.

С завистливых глаз долой.

Нечего мне тут мельтешить, людям настроение портить.

Таким образом, хоть и с задержкой, но отправляюсь я на театр военных действий. Нет, и здесь от меня польза была, но и там я постараюсь соответствовать, не зря казенный хлебушек кушать.

Глаша в слезах…

Князь – кинжал фамильный подарил. Давно, говорит, он вражьей крови не пил. Вот, и утоли его жажду.

Ну, я же не на самую передовую линию окопов еду. Мне предстоит инспектировать организацию медицинской помощи в войсках. Где я там австрийцам, немцам и прочим супротивникам глотки буду резать?

- Пригодится…

Александр Владимирович серьезно так на меня смотрит, словно будущее моё ему до мелочей известно.

- Лишним не будет…

Ну, не будет, так не будет. Хорош кинжал, грех от такого отказываться.

Я князю, как водится, копеечкой отдарился.

Паровоз прогудел, вагон качнулся и тронулся. Поехали… Чух-чух…

Сначала, ещё и из окна вагона, война как-то почти совсем не чувствовалась.

Стало больше людей в армейской форме, так и раньше их немало было. Газеты в счёт брать не будем. Что там сообщается, я своими глазами не видел.

Ну, первые мои «военные» впечатления, надо сказать, начались уже на нашей границе в Радзивилове. Там, где происходили самые первые стычки с вторгшимися в наши российские пределы австрийскими войсками.

Местами рядом с железной дорогой начали попадаться окопы, печки, вырытые в земле. Мелькнули и быстро пропали из виду несколько совершенно разрушенных зданий…

Кресты… Одинокие кресты на могилах вдоль железной дороги...

Эти могилы с кое-как наспех сделанными крестами произвели на меня сильное впечатление. Наверное, с непривычки. Вернее – с отвычки. Японская-то война, в которой мне пришлось здесь немного поучаствовать, вон как давно уже была. Годы прошли, а за это время со мной чего только и не было. Но, в целом – расслабился я, жирком немного оброс.

Мой путь до самого Львова, кроме названных уже явлений, ничего интересного и оригинального не имел. Виды за окном вагона сильно напоминали картину уже привычных по прежним поездкам российских равнин, только около самого Львова имелись довольно живописные холмы.

Вот и львовский железнодорожный вокзал. Я покурил на перроне и решил немного прогуляться по городу. Никогда ранее мне здесь бывать не приходилось.

Львов, по местным меркам, это - очень красивый, большой и богатый город. Так все говорят. Впрочем, не зря. На меня он почти не произвёл впечатления только что завоеванного. Жизнь в нем шла довольно интенсивно, на улицах наблюдалось большое оживление. Прилично одетый народ чинно прогуливался, знакомые раскланивались друг с другом.

Яркие вывески, чисто вымытые блестящие витрины магазинов…

Кое-где – музыка.

Не скажешь, что где-то рядом – война.

Время меня не поджимало и я решил посмотреть кино. Когда ещё получится…

В синематографе было полно нарядных зрителей, и, что меня сильно удивило, объяснение картин шло на немецком языке!!!

Вот в Москве или Санкт-Петербурге кто бы позволил себе такое!

Быстро бы хозяина этого синематографа загребли под микитки.

Публика же в зале чувствовала себя, по-видимому, довольно хорошо и спокойно.

Почему картина на немецком? Князь мне говорил, что во Львове русский язык почти всем был понятен.

Я не стал досиживать сеанс и вышел из зала. Непатриотично это, кино на вражьем языке смотреть.

Военное время тут в городе что-то совершенно пока мною не чувствовалось. Только довольно большое количество офицеров и солдат на улицах придавало Львову в некоторой, причем – не большой, степени вид лагеря.

Я ещё немного прошелся и вот уже был по нужному адресу. Как мне объяснили ещё в Санкт-Петербурге, я должен был остановится в гостинице напротив памятника польского короля Яна Собесского.

Почему там? Спросите, что полегче.

Львов не являлся конечной точкой моего маршрута, здесь я не должен был долго задерживаться.

При устройстве в гостиницу, мне стал понятен назначенный выбор места моей остановки в городе. Командированных чинов из российской армии здесь размещали без оплаты. Экономной оказалась канцелярия у меня по месту службы. Ну, и – информированной. Тут уж – не без этого.

- при описании инспекции коллежского асессора Воробьева И.И. использованы дневники врача И.А. Арямова (ЦГАМО).

Глава 11

Глава 11 Ресторан

Львов для меня в инспекционной поездке, как в песне поётся – этап большого пути.

Ну, там, немного не такие слова, но довольно близко. Песни этой тут ещё нет, позже она появится. Это я так думаю.

Мне надо в штаб 8-й армии. Оттуда моя инспекция начинается.

Что-то мне кажется, что только там меня и ждут. Для полного счастья им ровно одного меня не хватает. Терзают меня такие смутные сомнения.

Вещей я из Санкт-Петербурга взял с собой не много – не на курорт еду. Не на воды, как здесь, говорят.

В гостинице я быстро расположился. Ну, саквояж свой только на коечку бросил. Умылся, побрился. Коллежскому асессору невместно с небритой мордой лица ходить.

Есть что-то сильно захотелось. После поезда – не хотелось, а тут – аж в животе забурчало.

Дорогой я питался не ахти как. Это, с моей точки зрения. Разбаловал я свою утробушку стряпней Глаши. Она – мастерица готовить. Тут уж и говорить нечего. Пока до Львова добирался, не раз её добрым словом вспоминал. Ну, а с обедами у князя – вообще никого сравнения с питанием в дороге не было… Война, что ли, на станционные буфеты отрицательно подействовала? Повара хорошие на фронт кашеварить ушли?

Куда командировочному податься? Понятное дело – в ресторан. Положение, так сказать, обязывает. Не в чайную же.

Вышел на улицу. Гражданского населения поубавилось, а лиц в шинелях как-то ещё больше стало. Особенно – офицеров. Им бы на фронте быть…

В ресторане, куда я зашёл, опять же почти все столики нашими военными были заняты. Дым стоял коромыслом, вино и что покрепче лилось рекой. Дамочка на сцене ресторана что-то по-немецки опять же пела. А не с говорящими на этом языке мы и воюем?

Мне бросилось в глаза, что участницами многих застолий являются женщины в форме сестер Красного Креста.

Мля…

Одни, я имею в виду офицеров, живут тут вовсю. Тоже, кстати, местное выражение, дома я такого не слышал. На фронт не торопятся. Другие, вместо того, чтобы в госпиталях за ранеными ухаживать, в ресторанах развлекаются. Хоть бы повязки и косынки с красными крестами сняли.

Место мне нашлось. Вполне приличное. В компании с полковником-пехотинцем.

- Леонид Петрович, - представился он.

Оказалось, с начала войны он уже два раза ранен! Полковник! Два раза! Он, что вместе с солдатами в штыковые атаки ходит?

Оказалось – не ходит. Но, вот такое у него везение. Хорошо, ранения были лёгкие. Без повреждения внутренних органов, а также кости ему не задело.

Про себя я вывод сделал – царапины.

Однако, полковник по полной программе лечился, аж в госпитале. Место какого-то солдатика занимал.

За коньяком чего только от Леонида Петровича я не наслушался. Слухами он был набит как баба базарная. Мне даже как-то неприятно стало. Офицер, полковник, а слухи распускает.

Ладно, спишем на воздействие алкоголя… Простим и поймём.

Как у почти местного жителя, я поинтересовался про дам в одеяниях Красного Креста. Очень их наличие в ресторане мне не нравилось.

Полковник на меня пьяные глаза выпучил.

- Иван Иванович… Какие сестры милосердия… Помилуйте… Это проститутки такую здесь моду взяли в условиях военного времени…

Мля…

Мне ещё больше обидно за Красный Крест стало.

Примазываются, суки, к большому и почтенному делу…

Проститутки…

Сориентировались, форму себе пошили…

Нос по ветру держат.

Ролевые, мля, игрища решили устраивать.

Я ещё бутылку заказал. Предыдущая у нас с полковником как-то быстро опустела. Уже, кстати, не первая.

Голод я утолил, теперь так уж в тарелке вилкой копался. Ошибка, конечно, это – коньяк надо обильно закусывать.

Тут ещё больнее и обиднее мне за высокое звание сестры милосердия стало.

Я встал из-за стола, к соседнему подошёл.

- Повязки и косынки сняли!

Разговор за столиком замолк. На меня четыре пары пьяных глаз смотрели. Две – офицерские, две – дам в одеяниях Красного Креста.

Тут одна из девиц меня куда подальше и послала. На ломаном, но великом и могучем. Вторая её поддержала.

Мля… Совсем распоясались…

Меня, коллежского асессора и доктора медицины…

Офицеры за столиком заржали.

Весело им.

Выпито мною с дороги было не мало. Это и спасло тех офицеров. Того, чему Федор меня учил, я ещё не забыл. Ну, и кое-какое умение ещё в Японии было получено.

Баб я одеждах сестер милосердия я не тронул, а офицерам досталось.

Ну, погорячился. Не без этого.

Уходил я из ресторана, как бы мой друг Мишка выразился, огородами.

Однако, денежку за съеденное и выпитое на столе оставил. Полковнику кивнул и на выход направился.

Дорогой меня ещё какие-то офицеры, наверное, знакомцы мною побитых, пытались остановить, но пали с ущербом для здоровья.

В общем, вечер у меня удался.

До гостиницы я добрался без приключений и лёг спать.

Завтра мне город покидать. Ждут меня в штабе 8-й армии. Все глаза уже проглядели.

Глава 12

Глава 12 На Ржешов

Дальше из Львова мне надо на Раву-Русскую – Ржешов.

В Ржешове штаб 8-й армии и должен находиться. Эти сведения у меня ещё из Санкт-Петербурга, а как на самом деле – кто знает. Война – дело неопределенное, тут всё не по плану, ситуация то и дело меняется…

Ну, пока буду придерживаться такого маршрута, а там видно будет.

Опять поезд. Сколько уж на них тут я наездился! Такое впечатление складывается, что половину времени на колесах я и живу.

Вот те раз! Знакомые всё лица!

Полковник. Леонид Петрович. Ага, на фронт. Впрочем, куда же ещё…

Третье ранение получить счастливым образом.

Где-то ранней порой полковник уже опохмелился и опять за своё. Про всякую всячину рассказывать. В мрачных тонах.

Ладно, вчера он здорово пьян был и всякую чушь нёс. Сегодня же опять у него рассказы какие-то упаднические.

Что солдатики де воевать не сильно настроены.

С горечью, чуть ли не со слезой на глазу полковник про это говорит.

Понятное дело – война, она не всем нравится.

Что солдат только нагайкой можно выгнать из окопов и вообще заставить что-то делать.

Ну, тут уж он точно перегнул…

Что начальство старается спрятаться от огня.

Да, мне тоже показалось, что во Львове как-то офицеров многовато.

Что нормально одет только тыл армии, а на передовой солдаты замерзают.

В последнее, исходя из личного опыта японской войны, не верить трудно, а верить – страшно. Неужели ничего в данном отношении так до конца и не наладили? Сколько же разговоров про это было…

Скоро полковник угомонился и завалился спать. Понятное дело, организм-то не железный. Отдых ему требуется.

Ну, не с одним полковником я в вагоне. Человек нас тут тридцать, не меньше.

Народ – всякий. Есть даже беглецы-добровольцы из кадетов и гимназистов. Рвутся их сердца на передовые позиции, таких не надо нагайкой, как полковник говорит, из окопа выгонять.

Вагон… Да, какой вагон – теплушка… Отопление – железная печь на ножках. Освещения – никакого. Обслуживающий железнодорожный персонал – отсутствует. Всё самим приходится делать.

Гимназистам, двое их здесь, поручили печь топить. Они и стараются, благо – пока есть чем.

- Откуда родом? – поинтересовался я у гимназистов.

- Из Вятки.

О! Мир тесен…

Из Вятки. Приходилось мне там бывать. Даже в психиатрической лечебнице, что расположена на Московском тракте на выезде из города поработать. С бьярмами столкнуться. С Агапитом ещё. Ну, и с Федором.

Мои золотые зверьки тоже как будто наш разговор услышали – тепло от них пошло.

- Знаю такой город. Красивый.

Гимназисты синхронно головами кивнули. Красивый – этого у Вятки не отнять.

Вот и докатили мы до Равы-Русской. С черепашьей скоростью.

Судя по всему – тут бои упорные были. Разрушения кругом серьезные, не пара домиков без окон и крыш остались. Станция по сути выгорела почти дочиста.

Куда ни глянь – окопы, окопы, окопы…

Уже на подъезде к станции – кресты, кресты, кресты на братских кладбищах. Уже не отдельные могилки, как около Львова, а поля целые из захоронений.

Тут я с первыми пленными в эту войну и столкнулся. Сам в плену был, понимаю – мало в этом радости. Однако, пленные австрийские солдаты, главным образом – галичане, с улыбками на лицах. Весёлые такие, радостные.

Что говорят – многое понятно. Но, не всё. Пленные разговаривают на смеси украинских и польских слов, пересыпанных немного русскими.

Полковник, выспался он уже, спросил, как в плен они попали. Интересно ему, потом, наверное, опять про это кому-то будет рассказывать.

Один из пленных почти чисто по-русски ему и ответил.

- Сидим в окопах, а русские к нам, - тут рассказчик на короткое время прервался, как будто нужные слова подбирал. - Ну, мы ружья побросали, шапки поснимали и кланяемся – вот нас и взяли…

- Не хотите воевать? – поинтересовался полковник.

Галичанин на его как на идиота посмотрел. Головой завертел отрицательно.

- Нет, нет, - ещё и для убедительности словами свой жест подтвердил.

Я заметил, что наши солдаты к пленным относятся без злобы, даже табачком угощают. Словами с мужиками в австрийской военной форме перекидываются, разговаривают о чем-то.

Постоял, постоял наш поезд и дальше двинулся. Так же неторопливо.

Следующие восемьдесят вёрст мы тянулись почти сутки. Говорят, что дальше будет ещё хуже.

Впрочем – дальше, похоже на поезде ехать некуда.

Впереди, вдалеке, но ясно слышен гул орудийной стрельбы. Глухой. Часто сплошной…

Полковник говорит, что это где-то в направлении Кракова. Ну, ему виднее. Я тут плохо пока на местности ориентируюсь.

По прибытии в Ржешов оказалось, что штаба 8-й армии тут уже нет. Чуть ли не первый встреченный мною офицер мне эту военную тайну и раскрыл, что ушёл штаб в Кросно.

Мля…

Разболтал военный о штабе, а вдруг я шпион какой…

Как-то тут всё это просто узнать. Ну, про штаб целой армии.

Спросил я ещё того офицера, как в это самое Кросно попасть. Оказалось – только на лошадях.

Ну, надо что-то искать, что на конной тяге двигается в нужном мне направлении. Сама лошадка к тебе не подойдёт, мордой своей тебе в плечо не толкнётся.

Ржешов – городок не большой. Мне показалось – сейчас почти опустевший. Жители все как будто разбежались, цивильного населения на улицах не видать. Мостовая и тротуары страшно загажены. Такая грязь кругом, что трудно пройти. И – запашок… Неприятный.

По улице движутся обозы. Тот, который идёт в нужном мне направлении, нашелся буквально через пять минут.

Представился старшему. Попросил подвести. Взяли с собой без проблем.

Глава 13

Глава 13 Блажов

Говорят, что плохо ехать, это всё равно лучше, чем хорошо идти.

Вроде и правильно, но очень, оказывается, скучно. Лошадиная сила, она – очень уж медленная. Плюс – постоянные остановки.

Да, и шоссе… Одно название. Наверное, до войны оно тут было нормальное, а сейчас – горькие слёзки. Как бабушка у меня говорила – всё его расчушили.

Обозы по шоссе один за одним идут, колонны солдат тянутся.

Я не сильно брезглив, но…

На обочинах то и дело туши павших лошадей встречаются. Ладно, сейчас декабрь, а если бы лето? Ещё одна строчка в моём блокноте военно-санитарного инспектора появилась. Вот именно – военно-санитарного. Подчиняюсь я сейчас главному военно-санитарному инспектору русской армии, значит и инспекция у меня военно-санитарная.

Предыдущая запись была про бурки.

Ещё во Львове по дороге на вокзал купил я себе а магазине Московского экономического общества бурки. Из Санкт-Петербурга-то я франтовато в сапогах выехал, только дорогой до меня дошло, что утеплиться бы мне не помешало.

Купил бурки, на какой-то маленькой станции из нашей теплушки вышел, погулял по довольно влажной земле. Покурил, а потом в вагон вернулся и стать лёг. Бурки поставил под полку. Утром их на ноги натянул, пару шагов сделал, а тут и конфуз выявился с моей обувью. Ходить в них стало совершенно невозможно. Ближе к носкам часть подошвы ночью отпала и почти свернулась в трубочку…

Подошвы у бурок оказались картонные.

Ладно, в дороге это у меня произошло и сапоги в запасе были, а если у какого офицера, сделавшего подобную покупку в магазине Московского экономического общества, такое бы на переднем крае в окопах приключилось? Босиком бы он в атаку ходил? Кого-то из унтеров или солдат без обуви оставил, себе их сапоги забрал?

Вредительство же это сплошное…

Пороть розгами за такое надо.

Так вот, про брезгливость. Не в падших лошадях дело.

Обочины шоссе все страшно загажены. Или ещё австрийцами, или уже нашими солдатами. Кушать-то они все кушают, хоть и не в «Додоне», а значит и выделяют продукт вторичный. Из колонны на некоторое время отлучатся и своё дело делают. Порядок, это с точки зрения военно-санитарного инспектора? Вопрос совершенно лишний…

Заночевал я вместе с обозом в Блажове. До Кросно только треть пути мы протащились, впереди – ещё в два раза больше.

Тут-то и встреча у меня с коллегами произошла, зауряд-врачами. Вчерашними пятикурсниками медицинского факультета Московского университета. В количестве шести человек.

Были они какие-то грустные, потерянные. Сидели, носами шмыгали. Самих их уже лечить надо было.

Мне они обрадовались. Родственную душу всё же на дорогах войны встретили.

Рассказ их был не весел. Если прямо сказать – форменное безобразие.

От Москвы до Львова они худо-бедно, но добрались. Затем до Ржешова доехали. Штаб 8-й армии там ещё застали в отличие от меня.

В штабе же, по их словам, были разочарованы и обескуражены.

- Справились о своем назначении в воинские части, а получили весьма любопытный ответ. Сейчас де не до вас, мы уезжаем, и вы уезжайте, а какими путями, нам все равно, хоть назад на Львов – Самбор – Санок, а потом, может быть, и мы туда приедем. И приехало вас больше, чем надо, куда вас девать, не знаем…

- Да уж… - мне в пору было хлопать глазами.

Я-то точно знал, что врачей в действующей армии не хватает. Даже с зауряд-врачами полного штата не было.

- Этого мы никак не ожидали. Боялись опоздать, а оказывается, и почти совсем не нужны. Штаб, по-видимому, есть штаб и до нужд армии ему дела мало. Интересно знать, куда нас денут?

Последний вопрос был мне задан. Я не знал, что и ответить коллегам.

- Хотелось бы в полк или, по крайней мере, в дивизионный лазарет…

Мля…

Во дела-то…

Скорее мне до штаба 8-й армии надо добраться. Выяснить, что там такое в отношении медицинского обеспечения войск творится. Вон как зауряд-врач образно выразился – штаб, есть штаб и до нужд армии ему дела мало…

Похоже, так и есть.

Я заверил коллег, что незамедлительно разберусь в их вопросе, как только до штаба доберусь. По крайней мере, сделаю всё, что от меня зависит.

Фамилии и прочие сведения про этих зауряд-врачей себе в блокнот я опять же записал. Ну, и данные того военного чиновника, с которым они в штабе общались. Доложу я про его выкрутасы главному военно-санитарному инспектору при возвращении в Санкт-Петербург. Как есть доведу до сведения.

Глава 14

Глава 14 Кросно

До Кросно я добрался только на третьи сутки после отъезда из Блажова.

Медленно? Не быстро?

Хорошо хоть так получилось…

Зауряд-врачи в Блажове остались. Это, третьего дня. Сейчас они, наверное, тоже в сторону Кросно с каким-нибудь обозом двигаются. Мне-то одному – легче. Им, шестерым, всем вместе труднее себе место в обозе найти. Телеги в обозах, как правило, до самой невозможности нагружены, не пустые в сторону линии фронта идут.

Война, она – обжора. Ей всего и много надо. Наполеон говорил, что для победы в войне нужны три вещи – деньги, деньги и её раз деньги. Я бы сказал, что нужны – ресурсы, ресурсы и ещё раз ресурсы. Не только людские. Много чего ещё требуется. Перечислить всё невозможно. Вот и идут обозы с одним, вторым, третьим…

Моя дорога в эти дни уже петляла по предгорьям Карпат. Места красивейшие – невысокие горы, покрытые лесами, преимущественно хвойными. Довольно часто в пути мне встречались деревни, хутора. Как они называются – спросить было не у кого. Местное население как будто попряталось. Ну, наверное, были у них для этого причины.

Чем ближе к Кросно, тем чаще и больше война напоминала о себе. Самое тяжелое впечатление на меня производили трупы павших лошадей. Там и тут они были разбросаны. Некоторые лежали прямо на дороге. Нередко повозка, на которой я ехал, наезжала своими колёсами прямо на лошадиные головы.

Что, убрать с дороги этих убитых и умерших лошадей тут совсем уж некому? Труда это большого не составит, однако же… Жестоко это и антисанитарно…

Опять в моем блокноте записей прибавилось. И, снова – отрицательных.

По Кросно пришлось немного поплутать, пока я нашёл штаб 8-й армии. Довольно быстро у меня получилось представиться начальнику санитарного отдела армии генералу Панчулидзеву.

Доложился, как положено. Генерал, на первое впечатление, как будто недурной человек, но непонятно зачем и почему вдруг разразился целой речью о святом деле облегчения страждущих военными врачами. Говорил, причем так, что его было неприятно слушать.

К чему это было им сказано? Хрен поймёшь…

Делами мне предложено было заняться завтра, а пока идти отдохнуть. Никуда мол моя инспекция не убежит, не волк. Торопиться де в таких делах не надо. Ещё и генерал подтвердил свои слова высказыванием на латыни, показал свою эрудицию и ученость.

Отдыхай…

Мля…

Отдохнёшь тут.

Разместили меня очень неудобно – не великой важности я птица. Ночевать пришлось в довольно большом танцевальном зале. Здесь уже до моего прихода более двадцати человек всякой твари по паре квартировало, а тут ещё и я прибавился. Нет, тесно не было, но какая-то мебель отсутствовала напрочь. На пол была навалена солома, правда, в достаточном количестве и лежать получалось не на голых досках.

Спать… Заснуть сразу у меня не получилось. Блохи заели. Они начали своё путешествие с моих ног, а потом и на туловище перебрались.

Мамонька родная! Вот так подарочек!

После первой ночи на соломе последовала и вторая. У этапного коменданта для меня не оказалось лошадей. Никто меня тут не ждал и не был оповещен о моей инспекции. Вот и транспортом для меня не озаботились…

Да, ночевать в танцевальном зале было холодно. Печи тут есть, но их почему-то не топят. Ещё к тому же совершенно не убирают, добыть даже кипятку – проблема.

Вообще, в Кросно, всюду опять какой-то разгром. Много сгоревших домов, а какие уцелели – стоят зачастую с выбитыми окнами.

И, - грязь, грязь, грязь…

Краем уха, когда устраивался спать, услышал разговор двух бедолаг, которым, как и мне пришлось ночевать в танцевальном зале. Речь шла о казаках. Неприятно было узнать, что они тут много шалят, занимаются грабежами…

Очередные сплетни? Кто знает. Проверить услышанное у меня возможности не было.

Наконец лошади для меня нашлись. Сегодня после обеда я должен буду выехать в Дуклу в штаб 12-го корпуса. Инспекция моя начнётся с 73-го пехотного Крымского полка.

Выбирать мне не приходится. Это распоряжение генерала.

На дорожку я решил купить хлеба. Консервы у меня имелись, а вот хлебушек весь кончился. Торговли в самом городе не было совершенно, ни одна лавочка не работала.

Я, так уж получилось, предпочитаю белый хлеб, но здесь в Кросно я его даже в глаза не видел. Только чёрный, но и то в офицерской столовой, размещенной в капуцинском монастыре.

Продавать его в офицерской столовой не продавали, он только в дополнение к каше и супу шел, но я сумел выпросить немного.

Мля, коллежский асессор, а хлеб приходится чуть ли не клянчить… Я бы купил, денег у меня как у дурака махорки, но негде. Деньги, они в нормальной жизни – всеобщий эквивалент обмена, а тут, на войне – совсем другие законы жизни.

Выехать получилось только ближе к вечеру, опять что-то там не складывалось. На войне, хоть я и не на передовой, планировать что-то трудно. То – одно, то – второе, то – третье… Не понос, так – золотуха.

В Дукле корпусные штабные офицеры встретили меня приветливо.

- Иван Иванович, сделаем для Вас, что можем…

Вот именно, что можем.

Корпусной врач Левочский, человек весьма добродушный, но как оказалось – малораспорядительный, почти сразу же огорошил меня своим заявлением.

- Подводы Вам, Иван Иванович не будет, устраивайтесь, как хотите…

Мне же ещё до конечного пункта следования больше двадцати вёрст добираться!!!

Пешком идти как калике перехожему?

Тут фортуна мне и улыбнулась. Адъютант штаба корпуса по какой-то важной надобности отправлялся в штаб дивизии на автомобиле и не отказался прихватить меня с собой. Повезло, иначе не скажешь.

Кстати, автомобиль его не шел ни в какое сравнение с тем, что был у Александра Владимировича. Князь имел авто гораздо более высокого класса.

Дорогой речь об автомобилях и зашла. Оказалось, что в сей момент во всей русской армии только два санитарных автомобиля.

Два! Всего!

У них в корпусе – вообще нет. Только – повозки. В большинстве своем – обыкновенные крестьянские телеги. Для перевозки раненых, они, скажем прямо, не очень…

В японскую войну мы с этими телегами намучились, а тут – то же самое…

Так скоро я весь свой блокнотик запишу, до линии фронта ещё не доехав.

Глава 15

Глава 15 Прапорщик и ещё двое

Автомобили здесь… Так скажем, менее комфортные, чем дома.

На дворе не май месяц, поэтому – прохладненько.

Ноги мои в сапогах быстро мёрзнуть стали. Под шинель тоже пододеть что-то бы не помешало. Надо было мне какую-то меховую безрукавочку купить…

Ага, купил уже. Бурки. С картонными подошвами…

Адъютанту штаба корпуса тоже, как я понимаю, не жарко. Сидит, сапожком о сапожок поколачивает. Ёжится. Двумя руками портфель довольно толстенький на коленях держит. То и дело на него взгляды кидает – не пропал ли он куда.

Кроме холода, имеется ещё одно неудобство. Рессоры бы им у автомобиля сделать получше не мешало. Так, запросто, язык прикусить при езде на данном авто можно.

Едем мы довольно быстро, это если состояние дороги учитывать.

Чудно, но дорога почти пустая. То от обозов и колонн солдат протолкнуться было нельзя, а то – так, отдельные встречные подводы. Может, потому, что день к вечеру клонится? Вполне, вполне так может быть…

Так, что там ещё такое?

Впереди на обочине – солдаты. Трое. Один нам что-то рукой машет.

Водитель нашего средства передвижения начал притормаживать. Адъютант с портфелем вперёд подался. Сощурился, смотрит, кто там нас тормозит.

В свой портфель адъютант ещё сильнее вцепился.

А, нет. Не трое солдат. Только двое. Третий – прапорщик. Издали я его погоны не разглядел.

Тем временем мы остановились.

- Что такое? – адъютант ко мне повернулся.

Во, нашёл кого спросить. Я ещё меньше его знаю.

Солдаты остались на месте, а прапорщик к нам неспешно направился. Так, даже с некоторой ленцой у него была походочка.

Стоп. Непорядок…

У прапорщика прямо на шинели орден…

Святого Георгия.

4-й степени.

Ну, что на шинели – ещё ладно. Хотя… Может он его сегодня утром только получил и всем теперь показать желает, каков он герой и прочее. Всё равно, как-то, не очень это.

Прапорщик…

Согласно статуту данного ордена прапорщик, удостоенный ордена Святого Георгия 4-й степени должен быть тут же произведён в подпоручики!

Этот же – прапорщик.

Что-то тут совсем не то!

Что совсем не то, кричало и ношение награды на правой стороне груди!!!

- Ряженые, - не подавая вида, что встревожен, шепнул я. Но, так, чтобы водитель и адъютант услышали.

- Что? – не понял адъютант.

Водитель ничего не ответил. Как сидел, так и сидеть остался.

- Не наши это, говорю, - успел сказать, уже громче, я.

Тут прапорщик, неправильно носивший орден, в нашего водителя и выстрелил.

В одно мгновение как-то очень быстро револьвер в его руке оказался. Откуда только он его и достал?

Моё изделие Тульского Императора Петра Великого оружейного завода на своём законном месте пребывало. Сидя, его ещё быстро достань…

Адъютант со своим портфелем к тому же что-то по сидению ко мне вдруг резко сместился, как бы попытался подальше от стрелявшего стать. Совсем мне стало почти до кобуры не добраться…

Мля…

Сходил за хлебушком…

Тут и двое в российском солдатском обмундировании начали быстро в нашу сторону двигаться.

Обучены, суки…

Ряженые больше не таились. Переодетый в прапорщика что-то по-немецки громко своим товарищам крикнул.

Что, опять в плен?

История со мной повторяется?

Водителя они сразу убили, а нас, наверное, за наличие офицерских погон, пока пощадили. Посмотреть де надо, что за птички в силки попали…

- Портфель…

На адъютанта было больно смотреть. Беды и несчастья всего мира одновременно на его лице нарисовались.

Мля… Что, делать-то?

Под тремя стволами вариантов действий как-то, если руку на сердце положить, не много.

Двое, якобы рядовые, сейчас находились, это если от меня считать, справа, а псевдопрапорщик – слева от машины. Сейчас он к моей двери машины и шагнул.

Всё я на грязь и хлам кругом под ногами тут жаловался, а здесь они и помогли. Переодетый в прапорщика то ли поскользнулся, то ли запнулся за что-то и на ногах не удержался. Упал, но быстро и вскочил.

Злой такой, морду у него всю перекосило…

Мне этого времени и хватило. Кинжал князя у меня хитрым образом внутри рукава был размешен. Как ещё мастер в Японии учил.

Когда дверь в машину с моей стороны распахнулась, он чужой кровушки и испробовал. Как Александр Владимирович меня в шутку в Санкт-Петербурге и попросил.

Простой человек бы не успел такое. Я же в плын провалился. Уже как секунд десять назад. Всё вокруг медленным стало, тягучим…

Одновременно со мной и адъютант штаба корпуса своё умение показал. Оказалось, что не просто так он ко мне по сидению передвинулся. Два раза он успел выстрелить, но и ему хорошо прилетело.

Мне бы тоже, скорее всего, досталось, но я уже не в машине был. Ударил кинжалом в грудь я ряженого и из салона автомобиля вывалился. Ближе слова не подобрать. Выпрыгиванием мною совершенное назвать было трудно.

Локоть правый ещё о дверцу ушиб.

Спасибо тебе, князь…

Не только за кинжал, но и за то, что настоятельно рекомендовал мне обеими руками научиться хорошо с оружием работать. Говорил не раз – пригодится. Вот и пригодилось.

- Портфель… В штаб дивизии…

Ну, насколько я понимаю, адъютант – не жилец. Совсем немного ему осталось, а про портфель помнит…

- Хорошо, хорошо, - успел я его успокоить, до того момента как душа его отлетела.

Да, вот и началось опять…

Ну, куда деваться…

Глава 16

Глава 16 Возница

Так…

Портфель. В штаб дивизии.

Ситуевина…

Ну, тут вопроса нет. Штаб – в Яслиске.

А эта самая Яслиска где?

Водитель и адъютант, конечно, знали, а я только в роли пассажира автомобиля выступал, что в Яслиску ехал.

Водитель и адъютант мертвы, их не спросись. Ряженые – тоже покойнички. Один я стою сейчас посреди шоссе.

Сам водить автомобиль я не умею. Дома не умел и тут не научился.

Попробовать? Три раза ха-ха. Что-то желания такого нет. Дорога хоть не сильно горная, но свалиться есть куда.

Кони мчат-несут.

Степь всё вдаль бежит…

Вьюга снежная

На степи гудит.

Снег да снег кругом,

Сердце грусть берёт.

Про моздокскую

Степь ямщик поёт...

Из-за поворота слова песни до меня долетели. Едет кто-то!

Судя по песне – наш. Австрийцы или германцы такую песню петь не будут.

Как простор степной

Широко-велик.

Как в степи глухой

Умирал ямщик.

Как в последний свой

Передсмертный час

Он товарищу

Отдавал приказ.

Хорошая песня. Народная. Впрочем, народная в ней только музыка, а слова хозяина имеют. Написал стихи Суриков Иван Захарович, уроженец деревни Новосёлово Угличского уезда Ярославской губернии. Откуда знаю? Странный вопрос – от князя. Он же энциклопедист, в том числе по русским поэтам.

У Сурикова много стихов народ на песни перевёл и поёт здесь распрекрасно. Ту же «Рябину». Ну, которая шумит, качаясь.

Кстати, песня не простая. Как минимум, парочка преступлений в ней спрятана. Это, если слова внимательно слушать. Не своей смертью умирал ямщик, ой не своей…

Ты, товарищ мой,

Не попомни зла,

Здесь в степи глухой

Схорони меня!

Схорони меня

Ты в степи глухой,

А коней моих

Отведи домой.

Товарищ его, этого ямщика, мне так кажется и уханькал. А раньше сам ямщик ему дорожку перебежал, зло в отношении его сотворил.

Песня становилась всё громче, в её слова вплелся скрип телеги. Что уж там в ней скрипело, хрен знает. Не специалист я по телегам.

Наконец и сама телега из-за поворота показалась. С приданной ей одной лошадиной силой.

Певец, похоже, был выпивши. По голосу это чувствовалось.

Отведи домой,

Отдай батюшке,

Мой поклон земной

Родной матушке.

А жене младой

Ты скажи, друг мой,

Чтоб она меня

Не ждала домой…

На последних словах возница-певец запнулся – стоящую на шоссе машину увидел.

Пьян-пьян, а затвор быстро передёрнул. Учёный…

Перед этим ещё и с телеги его как ветром сдуло.

- Земляк! Свои! – громко обозначился я.

Возница ничего не ответил. Свои-то разные бывают.

- Из штаба корпуса в дивизию ехали… - продолжал я информировать невидимого теперь мне возницу. – Напали на нас…

- Выдь… покажись… - раздалось уже откуда-то с обочины дороги.

- Выхожу!

Я отошёл от машины, так, чтобы меня было хорошо видно. Портфель в самой машине оставил. Никуда он тут не пропадёт.

- Ежели чего, стрельну… - предупредил меня возница.

Вот, все бы такие наши были. Это мы, простодыры, остановились на первый же взмах руки…

Возницей оказался мужик уже в годах. Солдат-обозник, а поди ж ты…

Через четверть часа я с ним уже в Яслиску и катил. Понятно, что не на машине. Трупы адъютанта, водителя и трёх ряженых были нами погружены на телегу. Портфель был при мне.

Когда покойников грузили, возница себе под нос бубнил, что всю телегу ему кровищей измажут теперь, отмывай потом… Мне даже рявкнуть на него захотелось.

Вообще, немного поколачивало меня…

Отходнячок после боя прилетел.

Точно, отвык я людей жизни лишать.

Передай словцо

Ей прощальное

И отдай кольцо

Обручальное.

Пусть она по мне

Не печалится,

С тем, кто сердцу мил,

Пусть венчается.

Продолжил через пол версты примерно Селиван, так возницу звали, с того места, где его песня прервалась.

Я ничего не стал ему говорить. Просит душа – пусть поет.

И умолк ямщик,

Кони ехали,

А в степи глухой

Бури плакали…

Хорошая песня. Да и голос у Селивана не подкачал.

Через полтора часа нас остановили. Уже наши.

Глава 17

Глава 17 Яслиска

В штаб дивизии я попал только утром.

Хотя, в самой Яслиске был уже ночью.

Главные штабные почивать изволили…

Мля…

Нормальных слов на это у меня уже просто не было.

Однако… Ну, прибыл какой-то. С портфелем. Ну, и что? Не противник же наступать ночной порой задумал. Ночь – она для сна, а утро вечера мудренее.

Портфель утром я всё же сбыл с рук, сообщил о произошедшем. Был удостоен похвалы и обещания, что представят к тому, что заслужил.

Да, ещё и накормили. Сейчас вот сижу себе на берегу какой-то неизвестной мне по названию быстрой и шумной, совершенно незамерзшей горной речки. Сижу и жду. Должна теперь прийти за мной подвода из полка. Нужный мне полк сейчас в боях, и адъютант полка не может прислать подводу.

Когда она будет? Сие одному Богу известно.

До позиций полка еще версты четыре-пять, но уже здесь немного слышна канонада.

Да, пешком отправляться туда глупо. Опять могу кого не надо встретить.

Сидеть надоело и я решил немного прогуляться. Хожу сейчас в окрестностях Яслиска или Яслиски – не знаю, как будет правильно, вдоль линии окопов, недавно бывших тут ареной жаркого сражения.

Теперь здесь стоит тишина. Только в одном окопе кто-то сделал могилку, воткнул в неё плохонький крест и на нем, видимо, заботливой рукой синим карандашом написал: «Убит старший унтер-офицер 11-й роты русской армии Ермаков».

Какую цель имел автор этой надписи? Кто его знает, но, во всяком случае, весьма трогательна мне эта его заботливость – сохранить по возможности от полного забвения имя убитого.

Тут что-то стало мне очень, очень грустно. Откуда-то сюда из далекой России пришел старший унтер-офицер Ермаков и вот сейчас лежит он один среди чуть заснеженных здешних чужих ему полей. Никогда больше ему не увидеть своего родного края, дома, и его родные долго-долго не будут знать о его судьбе и, во всяком случае, не поедут разыскивать его сюда.

Запашут потом это поле, потеряется сей убогий крестик, и исчезнет в земле бесследно старший унтер Ермаков…

Грустно. Грустно. И ещё раз грустно.

Так ходил я, пока ноги не загудели. Затем обратно в сторону штаба направился. Там и встретил своего бывшего сокурсника, который здесь на фронте с самого начала был.

Лучше бы и не встречал. Настроение от этой встречи у меня лучше не стало.

- Как-то ещё в начале осени с одного часу до пяти дня производил я санитарный осмотр одной бригады нашей пехотной дивизии…

Мой бывший соученик, кивнул мне и опростал стопку.

- Потрясающе, Иван, грустная картина… Дождь не первый день льет, насквозь промокли все палатки, мокры сами наши солдатики, - последовала недолгая пауза. - Площадь стоянки вся загажена… Солдаты по нескольку суток не видят обыкновенного свежего хлеба, да и сухарей зачастую им не хватает, каши тоже вдоволь не едят, сапоги у многих совсем развалились…

Говоривший поёжился. Вспомнил сентябрь, о котором рассказ шёл.

- Чего только много было, то это всяких предписаний и циркуляров для зависящих распоряжений, полных трюизмов и маниловщины, вроде того, что солдаты должны перед пищей тщательно мыть руки, пить только кипяченую воду…

Я разлил.

Выпили без тоста.

- Получена ещё в дивизии была нелепая телеграмма от главнокомандующего, которую могу привести тебе, Ваня, в текстуальной точности: “В видах предупреждения желудочных заболеваний главнокомандующий разрешил по 1 ноября отпуск бутылки красного вина на каждого нижнего чина армии для прибавления к чаю или теплой отварной воде; интендантству приказано ускорить приобретение и отпуск вина; впредь до отпуска вина натурой таковое приобретать покупкою с предъявлением счетов”.

Мой бывший сокурсник тяжело вздохнул.

- По бутылке красного вина на каждого нижнего чина армии! Представляешь!!!

Да уж…

Ума палата…

- Типичное немышление в высоком кабинете сидящих людей, не видящих действительность в глаза и в лучшем случае играющих в руку кому-то, который при означенной операции наживет большие гешефты!

Тут говорящий потёр свой большой палец об указательный.

- Действительность же неприкрашенная, Иван, такова, что солдаты наши… буквально голодают, получая даже в счастливые дни не более фунта хлеба, а то все время — на сухарях, да и тех не в полной даче… В один голос несчастные вопиют: “Дайте, в-ство, только хлебушка!” Трагическая картина. Кроме того, солдату недодают чаю и сахару, а также каши. Самое большое — если иногда дадут по одному пиленому куску сахару в день! Солдаты к тому же все оборвались - у многих нет шинелей, сапоги развалились, нет белья, кроме того, которое на теле преет. Все обовшивели, исчесались! Один ужас и ужас...

За такими разговорами надрались мы по самое не могу – завтра ни ему, ни мне не предстояло никуда ехать. Так в штабе сказали.

- при написании именно данной главы использованы воспоминания военного врача Русской императорской армии Василия Кравкова.

Глава 18

Глава 18 Хмурое утро

Утром меня мутило и самочувствие организма было далеко от идеального. Это, если мягко сказать.

Молодец…

Напился…

Позволил себе…

А если бы срочно понадобилось медицинскую помощь оказывать? Пусть сейчас я выступаю в роли инспектора, но вдруг?

Начали бы поступать раненые в большом количестве? Лишние умелые руки точно бы лишними не были…

Надо бы позавтракать, но…

Есть не хотелось, а только пить. Побольше и похолоднее.

Вспомнился квас, который Глаша ставила. Да, квасок у Глафиры был хорош… Когда теперь снова придётся его испить.

Я вышел на улицу, закурил.

Что-то и не курилось.

По дороге двигалась колонна солдат.

Мля…

Слова моего бывшего соученика получали яркое наглядное подтверждение. Боже ты мой! Что за картина! Многие идущие укутали свои головы цветными платками, кто укрылся коридорной дорожкой, где только её и взял…

Солдаты шли озябшие, еле плелись, иные постукивали на ходу ногой об ногу. И такой вид имела наша надежда — защита родины! Мерзли люди…

Скрипнула дверь.

- Видел?

Мой коллега пригладил волосы, поместил на положенное место фуражку. Вид его от моего мало отличался.

- Вот, такие дела… А раненых и больных при погрузке в санитарные поезда мы обязаны снабдить полной амуницией. Пару сапог каждому выдаем, даже если у него одна нога ампутирована… На позициях же люди мерзнут…

- Видел…

Да уж…

- Стреляются… - папироса коллеги-врача недокуренной полетела на землю.

- Что? – не понял я.

- Из-за такого безобразия некоторые порядочные интенданты даже стреляются…

Доктор снова закурил. Потом продолжил.

- Не так давно застрелился полковник Краевский, наш интендант. Не вынесла его душа… Человек был, хороший… Мне за последнее время при встречах с ним всегда казалось, что он или сойдет с ума, или покончит с собой. – говорящий тяжело вздохнул. - Он страшно болел за необеспеченность нашего солдата предметами первой необходимости и мрачно взирал на ближайшее безотрадное и безнадежное в этом отношении его будущее…

Мне вдруг стало стыдно. Мы-то чем у себя там в Санкт-Петербурге зачастую занимались! Ну, не конкретно я…

Готовили приказы где подробно описывается… новая форма нарукавной повязки Красного Креста взамен формы, объявленной в приказе за 1869 год № 89!

Как такое? А?

Или – бумаги с подробным изложением происшедших перемен по части всяких крючков, петличек и пуговиц…

Колонна солдат между тем всё шла и шла мимо.

Мой однокорытник глядя на всё это продолжил изливать душу. Накипело у него.

- А, венерики и сифилитики…

Доктор совсем некультурно сплюнул на землю себе под ноги.

Я воздержался от вопроса о данном контингенте – сам сейчас всё расскажет.

- Специально заражаются, чтобы убраться с передовой. Согласно приказу главнокомандующего эвакуировать их в тыл нельзя, хоть специальные венерические отряды при госпиталях создавай…

Да уж… Про такое-то я никогда бы не подумал.

Может это только здесь? В одном отдельно взятом месте? Везде же всё по- разному!

Между тем вокруг начала усиливаться какая-то хмурость. Погода становилась всё более мерзкой и отвратительной. Небо затянуло, ветер усилился.

Так меня познабливало, а тут ещё хуже стало. Я запахнул свою шинель.

Тут ещё с неба крупка снежная посыпалась…

- Пошли в помещение, - предложил я похмельному коллеге.

- Пошли, - сразу согласился он.

Вот, захотели и в тепло пошли. У солдат же этого нет. Они неделями и месяцами в чистом поле находятся. Мерзнут, мокнут… Ещё и под пулями и шрапнелью.

У нас ещё оставалось, но больше решили не пить. Хватит. Надо себя в порядок приводить и делами заниматься. Вдруг мне сегодня в полк придётся ехать? Вполне такое возможно.

• - при написании данной главы использованы воспоминания военного врача Русской императорской армии Василия Кравкова.

Глава 19

Глава 19 Воля Нижня

Вот я и в полку…

Долго же я сюда добирался.

На календаре сегодня – уже 27 декабря.

На нашем участке фронта затишье. Свежих раненых нет, но зато больных – хоть весь полк с позиции снимай.

Раненых уже всех вывезли в ближайший госпиталь, а больные – остались. Есть и тяжелые – ревматизм, поносы в самых сильных степенях… Имеются и обмороженные. Хорошо, что зима здесь в этом году очень теплая, а то бы их гораздо больше было.

Лекарств – мало. В достаточном количестве только касторка, йод и салициловый натрий. Оказалось – всё это трофейное, у австрийцев захваченное.

Ну, почему бы и трофеями не пользоваться. Это на войне – нормально.

Враг – совсем рядом. Буквально в двухстах шагах от самого штаба полка уже австрийские окопы.

Смертью пахнет…

Ну, кто был, тот поймёт.

Что с нашей стороны, что с австрийской в окопах поодиночке длинной линией сидят роты солдат. Больших масс войск не видно.

Не знаю, как у австрийцев, а наши солдаты в большинстве своем измучены, у многих сапоги порваны. В последнее время я постоянно обращаю внимание на обувь воинов. Это после рассказа коллеги, что на линии фронта с сапогами плохо, а вот при отправке раненых в тыл им новые сапоги выдают. Кому даже и не надо.

Солдаты имеют вид не выспавшихся, лица осунулись.

Инспектирую. Записываю. Мне не мешают, но и особо не помогают. Своих проблем у всех хватает.

Иногда случаются маленькие перестрелки с австрийцами. Немного постреляют и всё. Как правило, всё кончается благополучно – никто у нас не ранен и не убит.

Можно мне уже и обратно, но тут, именно в тот день, когда я уезжать собрался, австрийцы пошли в наступление.

Наши их соответственно встретили. Загрохотали откуда-то из-за спины пушки, тоскливо завизжали и завились в воздухе шрапнели. Раньше я такого не видел. Если руку на сердце положить и забыть, что это такое, то картина даже красивая - на безоблачном небе в тихом воздухе вдруг появляются два облачка – вверху белое, а пониже – бурое. Постепенно они тают…

На позициях затарахтели пулеметы, тут и там стали носиться ружейные пули. Как мухи. Надоедливые мухи...

Куснёт такая и… Тут уж как кому повезет.

Когда всё началось, я бегом бросился на перевязочный пункт.

Какой там в тыл уезжать! Тут я нужен.

Наш перевязочный пункт, расположен был неправильно. Говорил ведь я, но только в ответ головой покивали, а до дела не дошло. Отодвинуть его подальше от окопов надо было…

Ещё – размещен он был между двумя батареями орудий!

Когда они обстреливать австрийцев начали, те – не остолопы же, само-собой - ответили.

Только раненых начали на перевязочный пункт доставлять, троих в десяти шагах от него и убило. Это я уже позже узнал.

К вечеру у нас на пункте скопилось до ста пятидесяти раненых солдат и офицеров полка. Многие – тяжело.

Что мы могли сделать? Только перевязать. Больше – ничего.

Несколько поступивших до темноты и умерли. Среди них, хорошо знакомый мне капитан Мальчевский. Вчера только с ним я долго разговаривал. Он всё про Санкт-Петербург меня расспрашивал. Что там теперь и как.

Вот так. Вчера разговаривал, а сегодня – глаза ему закрыл.

Я тоже весь день перевязками занимался. Десмургии я хорошо учен.

По сторонам мне смотреть было некогда. Больше в палатке у перевязочного стола я находился. Выйду на короткое время, перекурю и бегом обратно.

Поэтому дури великой я и не увидел. Оказывается, днём прямо за нашими палатками стали разворачивать ещё шесть орудий! Кто-то же до такого додумался!

Однако, умный человек всё же нашелся и эти орудия куда-то убрали без единого выстрела. А, если бы нет? От нашего перевязочного пункта вообще бы ничего не осталось.

На следующий день австрийцы всё давили, наши – отбивались. Бои продолжались и раненые к нам прибывали.

Чего только я не насмотрелся… Перебитые руки и ноги, разорванные разрывными пулями тела, раздробленные челюсти с оторванными языками – все это чуть живое, корчащееся, стонущее, часто в последних предсмертных муках, в полубессознательном состоянии... Некоторые ещё и были смертельно утомлены - с тяжкими ранениями они часто засыпали до перевязки и почти не чувствовали боли...

Мля…

Оказалось, что на перевязочном пункте имеется довольно хороший набор хирургических инструментов! Что же раньше-то не сказали!

Я тут же велел нужное мне прокипятить и принялся за дело. Понятно, не за нейрохирургические операции, но хоть первичную хирургическую обработку стал производить. Не только раны бинтами покрывать.

Молоденького зауряд-врача я даже по этому поводу материть не стал. Что с него взять…

Полкового-то врача и второго младшего врача перевязочного пункта убило еще до моего прихода сюда. Одним из первых же снарядов, что в нашу сторону от австрийцев прилетели. Всё из-за этих самых батарей. Надо же было так перевязочный пункт разместить…