Ванька 2

Глава 1

Ванька

Часть 2

Глава 1 Не глава, а мостик из первой части

Хорошо в сказках...

Убили колдуна и всё его колдунство исчезло, чары спали, царевны проснулись. Целуй их теперь в совершенно живом виде… Таких тёпленьких…

В отношении меня что-то такое явление не наблюдалось.

Мозги мои как ложкой сейчас мешали. Комар из уха никуда не улетел, а только больше стал. Не пищал уже. Выл, как сирена гражданской обороны.

Я закрыл глаза.

Бежать бы надо, а не могу. Агапит с хранителями разделался, сейчас и за меня примется… Я ж рядом, в пределах досягаемости.

Тюкнет по голове колуном и всё…

Сколько так на коленях простоял – не знаю. Только, раз и тишина. Сразу. Комар-великан из уха пропал, не тошнит больше и с мозгом в черепной коробке полный порядок. Как ничего и не было.

Может умер я? Вернее, перешёл в мир иной в результате травмы головы не совместимой с жизнью? Отправил и меня мой подопечный кольщик дров к праотцам?

Глаза открыть боюсь. Раскрою их, а рядом – черти. Не ангелы же. Рай мне не светит…

Тут кто-то за плечо меня потрепал.

Деваться некуда – пора обозреть окружающее.

Нет, тут я пока. В вятском отделении умалишенных…

Глава 2

Глава 2 Прощай, вятское психиатрическое отделение

Старший надзиратель рядом со мной стоит. Странно так на меня смотрит. Как бы даже и опасается.

Немного в отдалении – другие сотрудники отделения. Почти в полном составе. Ординатора только и старшего врача не хватает.

Все опять же, на меня все пялятся.

Есть отчего. Картина-то маслом…

На снегу два мужика с проломленными головами валяются. В нескольких шагах от них – я на коленях. Тут же – орудие преступления. Колун, весь чем-то заляпанный…

Кровища, мозги…

Так, стоп. Дело-то до конца не доведено. Что там ещё покойник мне говорил? А, кровью хранителей на ладони левой руки кружок нарисовать. Закрыться этим на веки-вечные от древней поисковой магии…

Ну, сейчас устрою я представление…

- Ваня, это ты что наделал?

Старший надзиратель руками как баба всплеснул.

- Как так, а?

Не ожидал он от меня такого… Да, не я это…

- Агапит где?

Так. Действительно. Где Агапит-то?

В поле зрения его не наблюдалось.

Сбежал?

Впрочем, гадать про моего подопечного было сейчас некогда…

Я встал. На удивление бодренько так три шага до трупов сделал. Наклонился. Указательным пальцем правой руки чуть ли не в развороченную голову одного из хранителей залез. Перст свой в крови желавшего моей смерти окрасил. Затем им же на ладони левой руки кружок нарисовал.

Всё. Хрен вы сейчас меня найдёте…

Кто-то из баб-гляден охнул. Старший надзиратель выматерился.

Так, Иван Жуков, чего стоим, кого ждём? Полицию? Старшего врача отделения? Отчёт ему сделать о содеянном?

Не на пустом месте я вчера решил ноги уносить. По любому раскладу получаюсь я крайний. Два трупа с признаками насильственной смерти в наличии? В наличии. Топор, мозгами и кровью заляпанный, имеется? Имеется. Рядом с убиенными кто? Я, кто же ещё…

На кого подумать о свершенном? Тут и гадать не надо…

На Агапита всё свалить? Кстати, где он? Ну, пусть на него. Опять моя вина будет. Кто за ним надзирал? Кто не доглядел? Кто топор ему в руки вложил? Не положено в отношении психически больного такое… Пусть и все знали, что он чуть ли не на всё отделение дрова колет, но глаза на это закрывали. Как бы не было этого. Тут опять я во всем виноват. С Агапита-то какой спрос…

У меня всё своё с собой. Фигурки. Маузер. Даже сидор с запасным бельишком за плечами. Собрался я утром в путь. Ну, значит – пока, пока вятское психиатрическое отделение.

- Ваня, ты это что наделал?

У старшего надзирателя как пластинку заело. На третий круг уже пошёл. Сейчас опять про Агапита спросит.

- Ваня, а Агапит где?

Во. Точно. Опять я угадал.

- В горы ушёл…

Хотя, там в горы не Агапит ушёл. Алитет. Да, какая, собственно разница…

Ни с кем не попрощавшись я в сторону Московского тракта двинулся. Народ из отделения с моей дороги как веником смело. Точно воробьишки в стороны порхнули. Один старший надзиратель было дёрнулся, но я в воздухе из стороны в сторону пальцем покачал. Не надо, мол, этого делать. Для здоровья будет плохо.

Старший надзиратель как-то сразу проникся и с моего пути отступил. Не дурак он поди. В дурдоме только служит, а не лечение проходит.

За моей спиной начальственные голоса раздались. А, руководство больницы прибыло… Наделал я им проблем. За два трупа на территории медицинской организации по головке не погладят. Ну, в тюремный замок не посадят, жизни не лишат…

Надо было своё больничное заведение высоким забором обнести, чтобы разные там хранители где попало не шастали. Устроили проходной двор, а теперь и ищут виноватого. Его и след простыл.

Опять, теперь уже на ходу, мысль меня посетила – а, Агапит-то куда делся? Раньше с ним такого не бывало. Так-то он для окружающих не опасен, но вдруг…

Я оглянулся. Полиции пока было не видно. Но, явно ей уже сообщили. Телефон-то в больнице имеется. Быстрее мне надо ногами передвигать. Погоня не наблюдалась, но вдруг кто задумает погеройствовать.

По тракту ехал мужичок в санях. Его лошадка ходко так их тащила. Крепенькая такая лошадка, с темной полоской вдоль спины. Местная. Вятской породы. Пока орловских рысаков не вывели, вятки в России лучшими упряжными считались. Почту они и возили…

Кстати, это как-то мне старший надзиратель рассказал.

- Подвезёшь?

- Садись…

Мужик даже не спросил, куда мне надо. Да и я не сказал, куда следую…

С неба снежок валил. Укрывал всё кругом.

Красота…

Глава 3

Глава 3 Весёлый частушечник

- Со свадьбы еду… Наши-то - все давно разъехались, а я подзадержался… - вдруг объявил мне мужик. – Хорошо погулял…

Праздник в его душе до конца ещё не выветрился.

- Будешь?

Чудесным образом в руке возницы появилась бутылка. Начатая.

Почему нет? Стресс-то снять надо…

- Буду.

- На.

Я немного отпил. Закусить мне не предложили. Пришлось рукавом занюхать.

Мужик зачем-то перекрестился. С шумом выдохнул. Затем к горлышку как малыш к мамкиной титьке присосался.

- Хорошо пошла…

В глазах его чёртики прыгали. Карзубая улыбка лицо украшала.

- На.

Мне в руки опять бутылка была всунута. Там уже не много и оставалось.

Не отказываться же… Обижу мужика – он от всего сердца угощает.

Не успел я ещё водку проглотить, как концерт по заявкам начался.

Не ходите, девки, в лес,

Кто-то на гору залез.

Весь он белый, как мука.

Х…й стоит, как у быка.

Весело и заливисто неслось над вятскими просторами. Одной рукой мужик правил, а другой кренделя в воздухе выписывал.

Хорошо ему сейчас. Праздник продолжение получил.

Я на Севере была,

Золото копала,

Если б не было пи…ды,

С голоду б пропала.

Это было исполнено уже бабьим голосом. Причем, весьма мастерски.

В пародисты бы идти мужику – большие деньги мог грести…

Не ругай меня, мамаша,

Что в подоле принесла,

Богородица-то наша

Тоже в девках родила.

Вовсю разошелся мужик. Ногами даже начал дрыгать. Его богохульство лошадке чем-то не понравилось. Она головой замотала, фыркнула…

- Всё, всё – больше такое не буду, - как перед человеком повинился возница перед лошадью. Даже шапку снял.

Меня аж смех пробил, еле стерпел, не заржал.

А у нашего попа,

У попа, у Прошки,

Оторвали девки х…й -

Носят вместо брошки!

Тут же не сдержал своё слово мужик. Лошадка всхрапнула и остановилась.

- Всё… Беда… Теперь так и стоять будет… Уговаривать теперь надо…

Возница сбил свою шапку на лоб, почесал затылок.

- Эк я, неосторожно…

Дальше начался вообще цирк. Мужик из саней вылез и перед своей лошадкой стал извиняться. Худыми словами себя называть, её хвалить, на меня ссылаться. Дескать, человека надо подвезти, а она как копытами к тракту примёрзла. Во, хитрый – меня приплёл…

Действительно, удаляться от Вятки мне надо быстрее и дальше. Полиция уже в психиатрическом отделении побывала, на меня там указали. Всех собак навесили.

Я тоже сани покинул, присоединился к мужику. На два голоса стали мы лошадь уламывать. Она же только неодобрительно на хозяина посматривала и фыркала.

Вода камень точит… Простила мужика лошадь. Башкой своей мотнула – садитесь, дальше поедем.

По деревне шел Иван,

Был мороз трескучий.

У Ивана х…й стоял.

Так, на всякий случай.

Возница уже более осторожно подходил к выбору репертуара и сани неслись ходко. Претензий у лошадиной силы не возникало.

Мороз, кстати, крепчал. Покусывал за нос и уши.

Вдали показался какой-то населенный пункт. Может там трактир есть? Зайти бы надо, согреться немного…

Глава 4

Глава 4 Паренье в печи

Потянуло дымком. Слабенько, чуть-чуть.

Лошадка-вятка быстрее заперебирала ногами.

Произошли изменения и с возницей. Он как-то одномоментно сник. Частушек уже не пел. Веселье из глаз пропало. Вид у мужика стал скучный…

- Слушай, может ко мне в гости зайдёшь?

Чего-чего, а такого предложения я не ожидал. Подвезли – огромное спасибо, а сейчас ещё и в гости…

Не, народ тут хороший. Есть, правда, исключения, но чтобы так…

Погреться и провести ночь под крышей – это сейчас для меня актуально. Весьма.

- А, удобно?

Мужик на меня как на малахольного посмотрел. Тут в гости зовут, а он ещё спрашивает о чем-то. Другой бы уж давно головой согласно кивал и за такое предложение двумя руками хватался.

- Удобно, удобно…

Кстати, в интонации сказанного проскользнула со стороны возницы какая-то ещё и заинтересованность. Получается, не просто так он меня приглашает, а с какой-то для себя выгодой.

- Ну, отказываться не буду… Только, я вот с пустыми руками…

- Да, ладно…

Голос у мужика чуток повеселел, глазки веселее заблестели.

Лошадка между тем ещё прибавила. Отдых почуяла.

Трансформации возницы тоже продолжались. Плечи его вниз пошли, спину согнуло… Стал он прикашливать, чем к селу ближе – тем всё сильнее и сильнее.

Как я статус населенного пункта определил? Так уже не первую неделю здесь. Если церковь в сельском поселении имеется – это село. Нет храма – деревня. Всё просто и понятно. Такой вот критерий.

- Вон мой дом…

Возница рукой указал.

Да… Не хоромы… Но, крыша имеется, из трубы дымок вьется…

Тут мужик что есть мочи закашлял, словно дым от родного очага весь до последнего атома прямо в его лёгкие устремился. По щекам слёзы потекли…

Пока Федор своё транспортное средство распрягал, обихаживал и парковал, я под видом помочиться за сарай отошёл и пояс со зверьками в снегу прикопал. Подальше положишь – поближе возьмёшь.

В избе встретили нас не ласково…

- Где же Вы, Федор Терентьевич, пропали? Нас до дома отправили, а сами почти три дня от Вятки ехали?

Жена у Федора… уххх… На голову его выше. Коса до пояса. Одно слово – красавица.

- Приболел, Евдокиюшка…

Возница кашлял, слёзы вытирал, носом шмыгал…

- Спасибо, добрый человек попался… В сани усадил, всю дорогу за плечи поддерживал, не давал упасть…

Евдокия на меня строго посмотрела. Знаем, мол мы, таких помогальщиков.

- Полечиться бы мне…

Федор кашлем зашёлся, аж зашатало его.

Евдокия руками всплеснула, жалостливо на мужа посмотрела.

- Сейчас, сейчас, Феденька… Печь почти протопилась. Сейчас попаришься, всё и пройдёт.

Во. То руки в бока стояла, а через момент заплакать от жалости готова… Эх, правду говорят – нет лучше российских женщин…

Жена Федора, что там с угольками проверила, сама себе головой покивала, трубу закрыла. Затем из горнила всё начисто выгребла.

- Погоди немного, пусть чуть остынет.

Федор на её слова улыбнулся.

- Хорошо, Душенька…

Через некоторое время ещё после одной экспертной проверки под был устлан толстым слоем мокрой соломы.

Я сидел на лавке в углу как мышка. Наблюдал. Знал я, что здесь не только в банях парятся, но и в печах, но никогда раньше такого не видел. Вот и увижу сейчас.

- Раздевайся, - последовал приказ от Евдокии Федору. – Сейчас попаришься, порасправишь косточки и вся хворь из тебя выйдет… С пьянкой вместе…

Федор Терентьевич себя ждать не заставил и в одном кресте в печку юркнул. Супруга подала ему приготовленный веник и закрыла заслонку.

Что-то я запереживал даже… Не задохнулся бы мужик… Не испёкся бы как пирожок…

Между тем, с Федором в печи, видно, было всё нормально. Что-то он там напевал даже и временами поухивал. Слов было не разобрать, но явно что-то веселое.

Евдокия к звукам из-за заслонки внимательно прислушивалась – контролировала ситуацию. Тут следить надо – сколько уж народа так в своих печах запарилось. Вон, месяца ещё не прошло, как вдову Улиту Перевощикову мертвой в печке нашли. С веником в руках она и лежала…

Наконец Душа-Евдокия заслонку убрала.

- Вылазь. Хватит.

В сей же момент Федор себя народу явил. Красный, как вареный рак. Глаза - хитрые и весёлые.

- Давай теперь ты, - последовало мне предложение.

Глава 5

Глава 5 Упустили…

Начальник вятского городского полицейского управления выслушал вошедших. Его руки сжались в кулаки. Лицо покраснело. Сердце пропустило удар.

- Вон…

Сказано это было не громко. Однако – секунда, и в кабинете никого из посторонних не осталось.

Упустили…

Двойное убийство…

Колун, ещё притащили…

Орудие де, преступления…

Его-то зачем сюда ко мне?

Как работать? Что они там думают?

Как ни год, штатно-должностные обязанности общей полиции всё больше и больше…

Контролировать передвижение жителей Вятки и её гостей после введения паспортов надо? Надо.

Держать под наружным наблюдением сотни подозреваемых в нарушении обязательных постановлений требуется? Требуется.

Устанавливать и свидетельствовать в суде банкротов они обязаны? Обязаны.

Господин начальник полицейского управления глубоко выдохнул.

Ещё и выдавай удостоверения личности…

Заведуй починкой дорог и мостов…

Прибавь сюда пожарное дело…

Надзор за всеми театральными представлениями…

Уличная реклама, кинематограф, статистика о числе жителей города, количестве фабрик, заводов, ремесленных заведений…

Воспоминание о последней вызвало стон.

Исполнение санитарных правил, взять те же публичные дома и поднадзорные притоны разврата…

Обыски и изъятия в частных домах…

А, сколько лёгкого народа в губернии и городе стало? Ни хозяйства, ни дома, ни огорода, одну дорогу знают – в кабак, где напьются и воодушевятся на новые злодейства…

Раньше-то как хорошо было! Ну, попрут бельишко, похитят чужой лес, порядок и спокойствие нарушат в пьяном виде… Сейчас? Угроза личной безопасности, насилие, богохульное порицание веры, сопротивление распоряжениям правительства, неповиновение властям…

Начальник полицейского управления закурил, но через пару затяжек отправил папиросу в пепельницу.

А работать с кем приходится? Начальник вятского полицейского управления с горестью посмотрел на обработанные сведения из аттестационных списков классных чиновников полиции по губернии за 1903 год. Ужас! По своим деловым и нравственным качествам вполне соответствовали занимаемым должностям только 67,5% чиновников канцелярий и лишь 58,9% исполнительных полицейских чиновников!

В самой Вятке ещё ничего...

Полицмейстер раскрыл папку, перебрал несколько листков. А, вот – «…наихудший по губернии состав служащих в 1903 году в Нолинском уездном полицейском управлении, где признаны годными к полицейской службе только 33,3% исполнительных полицейских чиновников и 50% чиновников канцелярии. Среди должностных лиц Нолинского уездного полицейского управления особо следует выделить столоначальника Н.В. Попова, незнакомого с канцелярским порядком, небрежно относившегося к делу, страдавшего алкоголизмом и целый месяц не являвшегося на службу по причине нахождения в уездной больнице на излечении заразной болезни половых органов…»

Да уж…

А, это куда годится!

Еже один лист из папки задрожал в руках начальника полицейского управления – «…в 1903 году склонность к запоям имели 15% чиновников канцелярий и 13,7% исполнительных полицейских должностных лиц…».

Тут в лицо господина полицмейстера опять краска бросилась. Вспомнил он один неприятный случай.

Как в ноябре секретарь городского полицейского управления Столов по его поручению отправился в вятскую городскую думу для получения денег, выделенных для оплаты службы городовых за октябрь. Эти деньги-то, сволочь, он получил, но до полицейского управления не донес, поскольку сразу же направился в питейное заведение, где полученную сумму отчасти пропил, большую же часть потерял. Потом, скотина, в своей объяснительной записке всю вину за случившееся ещё и сваливал на полицмейстера, который де, дал ему это задание несмотря на то, что в этот день утром видел его в ненормальном положении, т.е. не проспавшимся.

Пояснительная записка к аттестационным спискам в этом году была вообще из рук вон…

Ну, куда такое годится – «…2,5% канцеляристов и 2,7% исполнительных чиновников подозреваются в совершении должностных преступлений… …отличаясь старательностью и трудолюбием, не имеют способностей к полицейской службе среди канцелярских служащих 7,5%, а на исполнительных должностях - 8,2%... …наличие способностей при равнодушном отношении к служебным обязанностям - характерна соответственно для 5% и 12,3% полицейских чиновников...»

- Да уберёт кто-то этот топор из моего кабинета!

Негодование, клокотавшее в полицмейстере, вырвалось наружу…

Глава 6

Глава 6 Не ждали…

- Теперь давай ты.

Федор мне на печь указал.

С возницей просто чудесная трансформация произошла. Влезал внутрь печи чуть ли не заяц в стадии умирания – согнуло всего, кашлял, носом хлюпал… Сейчас – пирожок румяный. Глазки посверкивают, стоит подбоченясь. Чуть на месте не подпрыгивает. Волосы на голове во все стороны смешно торчат.

- Федор Терентьевич, Вы мудями трясти перед честным народом долго собираетесь?

Евдокия со смешком своему благоверному рубаху и портки протянула.

- Срам-то прикройте… Или мне показываете, что Вам девки на Больше-Хлыновской бубенцы-то не оторвали…

Федор щербатым ртом улыбнулся, протянутое взял. Со скоростью старослужащего военного всё на себя натянул.

Место, которое Евдокия назвала, в Вятке всем известное. Там публичные дома размещаются. Некоторые мужички туда и побегивают.

- Ну, будешь париться? – опять вопрос в мою сторону прозвучал.

- Не.

Что-то не хотелось мне в печь лезть. Испекусь ещё не умеючи. Ну, может не испекусь, но обожгусь до пузырей – это точно.

- Ну, наше дело предложить…

Хорошее настроение как к Федору прилипло, так и не отставало.

- Евдокиюшка, нам бы чего с дорожки…

Хитреньким голоском проворковал Федор.

Лиса… Патрикеевна…

- После баньки – рубаху продай, а стопочку выпей…

Изрёк возница народную мудрость и на супругу игриво глянул.

Та в ответ ни слова не проронила, к печи подошла, ухват в руки взяла…

- Да, я, чо… Я – так… Шутейно… Гость всё же у нас…

Миг, и Федор опять стал другим. Глазки его испуганно замигали, руки подол рубахи затеребили. Просто мастер перевоплощения.

- Сейчас пошучу я, Федор Терентьевич, пошучу… Поперёк спины некоторым…

- Душа, ты перед людьми-то меня не позорь…

Федор укоризненно на жену посмотрел, вздохнул тяжело.

- За стол садитесь… - буркнула Евдокия. – Шутит он…

Федор из-за широкой спины женушки мне замаячил – скорей за стол садись, рожу при этом ещё скорчил. Супругу передразнил. Указательным пальцем после этого по шее щёлкнул. Знаком мне такой жест.

Евдокия ухват на место возвратила, на меня, на супруга своего внимательно так посмотрела. Прикинула что-то. К двери направилась. Куда-то из избы вышла.

Федор рука об руку потер, мне подмигнул…

Хлопнула дверь. Евдокия с недовольным видом к столу прошагала.

- Только немного. Кум Никола ещё вчера тебя спрашивал. С обозом в Нижний идти надо, всё уже готово, а тебя нет…

Стол четверть украсила. Полная. Почти. Рядом чугунок с картошкой своё место занял. Ну, и две граненых стопочки.

- А, ты?

Федор на Евдокию вопросительно посмотрел. Та только глазами сверкнула.

Да, хитер Федор…

Тут мне замысел и интерес его стал понятен. Зачем он меня дорогой в сани к себе подсадил, а потом ещё и в гости пригласил. Прикрылся он мною от недовольства женушки…

На Федю тем временем разговорчивость напала. Мастерски и с большим опытом разливая, он на печь мне глазами указал.

- В ней, я, Ваня, заново родился. Не доносила меня мамка, слабенький я появился – не жилец… Все думали – помру. Бабушка Егоровна тогда и сказала, что перепечь меня надо. Ну, давай…

Не дожидаясь никого Федор свою граненую посудинку опустошил.

- Обмазали меня тестом, в печь засунули…

Попытку повторно наполнить стопочку Евдокия пресекла. Четверть со стола убрала и на супруга внимательно так посмотрела.

- Ешь давай…

Продолжил Федор уже гораздо менее весело, без огонька.

- Ну, перепекли меня значит и жив я остался… Вот почти тридцать лет и небо теперь копчу…

На многозначительные взгляды Федора Евдокия не реагировала. Тот лениво чистил картофелины, макал их в соль и без желания ел. У меня же после стопочки аппетит зверский проснулся.

Хороша у Федора картошечка… Рассыпчатая…

Тут за дверью кто-то заскребся. Евдокия мужу кивнула – посмотри, кто там.

- Не заперто…

Недовольный Федор поленился встать.

За дверью продолжали скрестить, а не входили.

- Какой там некошной!

Уже со злостью крикнул Федор. Он такие планы строил, а тут всё обломилось… С Евдокией не больно-то и поспоришь…

Шуршание за дверью продолжилось.

- Да, кого там принесло.

Федор босыми ногами к двери прошлёпал, распахнул её. Тут я чуть куском картошки и не подавился.

За открытой дверью стоял Агапит.

Глава 7

Глава 7 Кум

Появление гостя хозяев избы не удивило.

- Заходи, Никола. – Федор указал пришедшему на лавку у стола. – Садись, гостем будешь.

- Проходи, кум. – приветливо кивнула мужику Евдокия.

Никола… Не Агапит…

Я картошку проглотил. Чёрт, чуть ведь не подавился… А, как похож…

- Не мазал росой глаза в Иванов день, вот и ходишь слепошарый… - попенял Федор гостю.

Тот привычно от него отмахнулся. Видно было, что разговор этот у них старый, не первый год тянется. Метод лечения глаз, что хозяин дома рекомендовал, кум по какой-то причине отвергал, а Федор продолжал повторять свой совет снова и снова.

- Куриную печень я ем… - озвучил кум свой альтернативный способ улучшения зрения.

- Ну, и помогает? – ехидно заулыбался Федор.

- Помогает… - не очень уверенно ответил гость.

- Во-во, оно и видно… Пол часа в сенях шарился…

Евдокии это слушать надоело. Лет пять мужики уже эту воду в ступе толкут…

Кончиком указательного пальца жена Федора по столешнице постучала, по очереди на того и другого спорщика посмотрела.

- Хватит уж… Опять за старое… Подеритесь ещё…

Спор как обрезало.

- Ну, отгулял на свадьбе? – мелкими шагами двинулся к бычьим рогам пришедший.

- Отгулял, - подтвердил хозяин дома.

- С обозом в Нижний идти пора. Хлебушко везти…

- Самое время.

- Вот, завтра и выйдем. Тебя только и ждали.

- Как обычно пойдём?

Федор опять другим стал. Сейчас с кумом говорил деловой рассудительный мужчина, а не тот, что утром частушки с картинками на всю округу орал.

- Как обычно. По Екатерининскому тракту. Через Котельнич, Яранск, а потом через черемисов…

- По Вятскому почтовому значит? – уточнил Федор.

- По нему, - подтвердил кум.

Тут у хозяина дома в глазах бесенята заскакали.

- Искать будем?

- А, как без этого… - подмигнул Федору кум.

- Значит, лыжи берем?

- Берем, берем…

Опять всем всё понятно, один я как дурак сижу. Ну, за спрос в лоб не ударят…

- Что, искать-то будете?

Евдокия тяжело вздохнула.

- Детишки малые… Ещё один… В Килемарских лесах клад они ищут…

- А, что – мы, рыжие? Все ищут, а нам – нельзя? – Федор с недоумением на свою супругу взгляд бросил.

Я усмехнулся. Рыжие… Ну, кум-то у Федора – точно рыжий. Рыжее не бывает. У самого хозяина дома тоже некоторая рыжинка имеется… Особенно, в щетине на подбородке.

- Рыжие, рыжие… - усмехнулась Евдокия. – Вот вам клад и не даётся…

Тут я про этот самый клад историю и выслушал. Тайной она не являлась, я, наверное – как не местный, только её и не знал.

- В Килемарских лесах, что нам по дороге будут, недалеко от Красного моста сторожка, говорят, имеется. Все про неё знают, но найти вот уже сколько лет никто не может… - начал кум Федора.

- Да, да, - влез в рассказ кума Федор. – Разбойнички в ней свою добычу прятали. Причем – долго. Не одно поколение их на Екатерининском тракте промышляло. От деда к отцу и внуку они своё дело передавали. Сторожка та не маленькая – четыре на шесть метров с одним окошечком. Сама – из полуметровых дубовых бревен…

Во, как точно всё… Размеры домика даже известны…

Я на лавке поерзал, удобнее устроился. Про клады разные я читать и слушать любил. Говорят, их раньше много было. Вот и я теперь попал в это раньше.

- Под сторожкой лежат два полых трёх метровых бревна. Золотом и серебром полные… - с придыханием произнёс кум. – Набрали добра разбойнички много, но потом мор там был и они все померли. Сокровища без хозяев и остались… Перед смертью самый старый их них дорогу к избушке заговорил. Известно, что он с нечистой силой водился, вот она и не дает сторожку ту найти. Она, нечистая сила, их и от полиции защищала, никак поймать их не могли…

В нечистую силу тут крепко верили. За время нахождения здесь, в чём-чём, а в этом я убедился.

- Вот и нам клад тот не даётся. Пока.

Федор завершил рассказ.

- Да, Федя, новость ещё у нас. – кум на Евдокию почему-то глаза перевёл, хоть и обращался к Федору. – Агапит, братец мой, из Вятки вернулся. Сбежал, видно, опять из больницы… Что делать будем?

Так, так, так… Братец, значит…

Глава 8

Глава 8 Лучший расписной

Что делать? Что делать…

Федор тяжело вздохнул.

В артели, пока у него кукушечка не закуковала, Агапит самым лучшим расписным был…

Да, и раньше тоже…

В самой младшей вятке, когда ему ещё двенадцати не исполнилось, кто лучший костыга? Агапит. Сомнений нет. Ему среди костыг первому на шею пояс набросили и увели как за уздечку в более старшую беседу, уже в подшалимки…

Там он тоже не долго пробыл. Бои-то обычно всегда младшие вятки начинали, а старшие и смотрели – кто как себя проявляет. На Агапита смотришь – глаз не оторвать, хорош…

В старшую вятку-беседу обычно после семнадцати лет попадали, а Агапит в ней с пятнадцати лет уже был. И, не по жеребьевке бумажку из шапки вытянул, за заслуги. В пятнадцать лет «парнем» стать – о многом говорит.

Скоро его и во взрослую артель взяли. Рано его детство закончилось, мужики как равного пустили в свою компанию и он начал женихаться.

В атаманы Агапит никогда не рвался. Понимал – не по его уму. Да и не из той он семьи. Даже от дракового прозвища отмахнулся, так де, Агапитом и буду. Ну, тут – хозяин-барин.

Хотя, старший брат его – кум Никола, в помощниках у атамана ходил. В узком кругу Змеем его кликали. Понятное дело, свои. На каждом углу Николу так не величали. Не то что, это как-то запрещено было, а вот не принято.

Федор снова вздохнул.

Эх, Агапит, Агапит…

Хорош был боец…

Кулаком кирпичей из печки не вышибал, один без оружия по сорок человек не гонял, но…

Техничен был до невозможности. На нём артель даже новую тактику боя строить начала, но вот умом попутался боец.

Некоторые расписные в одиночку любят драться, без тростки на противника выйти. Был у них такой. Перед праздниками его родные во сне связывали и к кровати приматывали. На все дни, пока народ гулял. Это, когда успевали. А, не успеют – как-то он пятьдесят человек с тростями и ножами на землю положил, но руки у него так отбили, что две недели поднять их не мог. Страда самая, а он из работников выбыл…

Агапит бои ульем вёл. Вокруг него даже не тройка, а пятерка была. Молод-молод, а мог… Такой бой особого умения требует, взаимодействие с пятеркой обычно тренируется с детства, совершенствуется годами в кулачных, палочных боях и в поножовщине. Ему даже особые наигрыши на гармошке не надо было слушать или заветных слов в частушках ждать. Словно всё само-собой у него получалось.

Старый атаман только головой вертел…

Другие роли среди артельщиков Агапиту и не предлагали. Резаку из него не готовили. Найдётся кому и без Агапита по слову атамана совершить месть за убийство или ранение товарища. Исполнят по приговору атамана виновных забубенные головушки.

Заводила – это тоже не Агапитово. Тут острым на язык надо быть. Во время задора надо колкостей противникам наговорить, а ещё и своих словами в особое состояние ввести перед боем. Это уметь надо, тут хитростей на трёх возах не утащишь…

Обычай боевого задора в глубину столетий уходит. Задорные частушки уметь петь надо, а из Агапита тот ещё певец…

Младший брат кума Николы и халявщиком не был, за халявой – голенищем сапога ножа не носил. Его инструмент – тростка. Тут уж он – мастер.

Подносчик из младших вяток ему не нужен. Нет никаких законов против тросток. Вон, тростка Федора в избе на самом видном месте у дверей стоит. Причём, не просто так. Незваного гостя на входе чтобы встретить. Пойдёт Федор на улицу и с собой её возьмёт. Никола тоже сюда не без тростки пришёл, но на крыльце её оставил. Гостю не принято с тросткой в чужую избу заходить. Правда, исключение для древних стариков делается – им тростка уже не для боя нужна…

У Евдокии, между прочим, тоже тростка имеется, вернее – ручник. Коротенький, около полуметра. Из сломанной Федора тростки сделанный. Попробуй к Душе с таким в руках подступись… Долго в земской больнице на коечке стонать будешь.

- Так, что с Агапитом делать будем? – повторил свой вопрос кум Федора.

- Что, что – не знаю… Который раз он уже сбегает?

- Третий… - поприкидывал в уме и сосчитал на пальцах кум Никола.

- Третий… - протянул Федор.

Мыслей про Агапита в голове Федора я, понятное дело, видеть не мог. Да, и увидев бы – не всё понял. Какие-то вятки-беседы, костыги, подшалимки, подносчики… Что там они подносят расписным? Позднее узнал – холодное и огнестрельное оружие. Чтобы оно в нужный момент в руках взрослого бойца оказалось. Мальчика-подносчика также обучали при необходимости это оружие и незаметно сбросить или спрятать, утопить, так, чтобы на нём отпечатков пальцев не осталось. Во время боя подносчики за взрослым строем шли и за мужиками подранков добирали. Многие костыги и подшалимки так свои карьеры начинали…

Ещё и не все знакомые слова здесь то же, что и дома значили. Не раз уже я в просак попадал, так что теперь чаще старался помалкивать.

(Здесь и далее, при рассказе о бойцовских артелях частично использован этнографический материал из кандидатской диссертации уважаемого Григория Базлова)

Глава 9

Глава 9 Егор-гармонист

В сенях загремело, как будто кто-то ведро пустое свалил. Так у Мадам на второй день здесь со мной было, и вот опять сейчас. У Федора.

Дверь распахнулась. На пороге молодой парень появился.

- Атаман, Егора-гармониста зарезали!

Кум Никола с лавки вскочил.

Евдокия ойкнула и руками всплеснула.

У Федора лицо позеленело, а затем побелело. Это – самое страшное. Те, кто в гневе краснеют – яры, но отходчивы. Зеленого и белого увидел – жди беды, он точно порвёт тебя на тряпки… Загрызёт…

- Где? – чуть слышно прошептал Фёдор сквозь сжатые зубы.

Вошедший назвал место.

- Не наш округ… - это уже кум Никола.

- Что его туда попёрло? – Евдокия опустилась на лавку. Как говорят – ноги её не держали.

- По бабам опять бегал… Своих не хватает… Добегался, - кум Никола выматерился.

- Мужиков собирай, - последовал приказ от Федора молодому парню.

Во дела! Федор-то тут какой-то атаман!

Да… В местную жизнь я ещё совсем не въехал…

Так и не скажешь… Мужик, вроде, и мужик, а – атаман…

Округ артели Федора был не мал. Село и семь деревень. До самой дальней от села – почти пятнадцать вёрст. Целое княжество или баронство какое. Я в этом, честно говоря, не разбираюсь. Да и тогда, про округ услышав, ничего не понял. Потом уже мне растолковали.

Федор со своими здесь покой с порядком и обеспечивал. Нет, бывало, что мужики из одной деревни в соседней кому и морду раскровенят, но против чужих – все как один…

Здешний округ территориально сформировался вокруг храма и практически соответствовал церковному приходу. Такие округа – самые крепкие. Это уже не просто воинское землячество, но и люди скрепленные духовным братством, единым духовником, общим храмом и соборной молитвой.

Артельщики чётко определяли границы своих округов, прокладывая их по рекам, лесам, дорогам или болотам. На стыках границ округов располагались священные места – пятачки. Там проводили гулянья и обрядовые бои.

На своей земле артельщику ничего не угрожает, а только вступил на чужую – тут жди неприятностей. Если же округа находятся в состоянии войны – могут даже и убить.

Из-за этих войн иногда приходилось такие круголя давать... Надо тебе в город или в село какое, а между ними и тобой враждебный округ. Напрямую не поедешь. Чуть за перекрёсток на границе шагнёшь – тросткой или колом по головушке и огребёшь.

Так и сейчас произошло. Округ Федора с высоковским воевал, а Егор-гармонист к их девкам, и вдовушкам побегивал. Ходок был первостатейный… Бивали его не раз, еле живой иногда приползал, неделями отлёживался, а потом опять за своё…

Тут, опять видно, на чью-то жену позарился, вот и зарезали.

Федор за серьгу в левом ухе подергал, знак своей атаманской власти. Была у него такая привычка. Думает о чём серьёзном, планы строит, а сам за серьгу и дергает. Кум Никола и Евдокия об этом давным-давно знали.

- Так, нет у нас сейчас гармониста…

Тут Федор несколько преувеличивал. Гармонисты были, но до Егора им всем очень далеко. Гармонист в артели – не просто музыкант. Он управляет поведением бойцов своей игрой, а также через боевые припевки, выкрики и жесты. Заиграет гармонист бузу и начинается драка. Игра на задор, под драку – это сигналы бойцам. Что и как им делать.

Закончилась музыка – прекратился бой. Это победа наступила или противник добрался до гармониста. Его крепко защищают, не дают в обиду. Да и противники уважают. Ножом только меха у гармошки проткнут, а самого гармониста не тронут…

Хотя, всякое бывает.

Когда в тёмную бой идёт, противники режутся на ощупь. Левой рукой головы, кто против себя, щупают, а правой – ножом работают. В платке если кто – девка. Значит - её не трогают. Без платка – получай ножиком…

В артели Федора на такой случай даже хитрость была – гармонисту голову платком повязывали, чтобы его жизни подольше не лишили, и он продолжал играть.

Парень, что с плохой вестью прибежал, уже за дверную скобу схватился.

- Стой! – крикнул ему Федор.

Парень замер, голову повернул.

- Всё, что знаешь, расскажи.

Уже собиравшийся уходить, вернулся, к столу подошёл.

- Высоковские его на санях к церкви привезли. Так, мол, и так. К Бугаевой жене он приходил, а тот его и застукал. Егора зарезал, а потом и жену порешил… Больше и не знаю ничего...

Парень потёр подбородок. С ноги на ногу переступил.

- Привёз кто?

- Да, ребятёнки… Из больших никого не послали…

- Ребятёнки…

Федор опять за серьгу в ухе подёргал.

- Ладно, мужиков собирай…

Федор на дверь парню рукой махнул.

- Ребятёнки…

Ещё раз проговорил.

С ними артель не воюет…

Глава 10

Глава 10 Тростка

Федор на свою тростку, что рядом с дверью стояла, посмотрел. Скоро у неё работа будет.

Отец Федора без тростки из избы не выходил. Дед – тоже. Отец деда - опять же его без тростки никто не видел…

Сейчас их тростки на чердаке хранятся. Как семейные реликвии. Когда-то и Федора тростка туда попадёт.

Эту тростку атаман сам делал. Кто их из березы, дуба, ольхи или можжевельника изготавливает, а в семье Федора – из осины из поколения в поколение тростки. Сразу после ледохода дед Федора, его отец, сам Федор шли на болото осину для тростки вырезать. Не каждая осина для тростки подойдёт. Надо такую выбрать, чтобы комель был поразлапистее. Уже дома с осины обдирали кору. При этом само дерево ножом задевать не надо было.

Немного высохла заготовка – пора костёр разжигать. Тростку надо обжечь в огне. Не за раз. Пообжигаешь – отмой от сажи, пошлифуй травой с песком. Затем снова обжигай. Так делать надо пока древесина густо-черной не станет, и не будет пачкаться.

После этого на тростке можно и узоры вырезать. Причем, не какие попало. По узору определяется принадлежность хозяина тростки к округу, деревне, партии. У Федора на тростке узор в виде шахматных клеток. Ну, и несколько поясков из вертикальных черточек. Это уже знаки заслуг. Каждая такая черточка – победа над противником в палочном бою. Есть и несколько горизонтальных полосок. Их немного. Это – поражения. Они у Федора тоже имелись. Нет такого бойца, который бы только побеждал. Не в сказке Федор живёт…

С вертикальными черточками важно не ошибиться. Не приписать себе несуществующие заслуги. За это свои же накажут. Причем, строго…

Есть в соседней деревне такой мужичок. До сих пор ходит, бока почёсывает…

За окном избы Федора зашумели.

Я через наполовину замерзшее стекло выглянул. Собирается народ. Быстро парень мужиков оповестил. Крепко тут у них дело налажено.

Федор куму кивнул. Встал. Натянул сапоги. Потопал.

- Пошли, Никола.

Меня Федор не позвал. Правильно – я не из его артели. Однако, в избе я не остался, вслед за атаманом и его помощником на улицу вышел.

Федор в левую руку ещё у дверей свою тростку подхватил. Так её взял, чтобы свободный конец по земле волочился. Тростка сначала о порог стукнулась, а затем и все ступеньки на крыльце отсчитала. Известила всех о подходе своего хозяина.

Иду, иду, иду… - пела тростка. Радость даже какая-то в её голосе была. Сегодня она послужит Федору по назначению…

Чего только в памяти тростки не было… Давно она у атамана. Так-то тростки чаще каждый год бойцы меняли, но эта так крепко была излажена, что уже много лет Федору служила.

Как не удивительно, он с ней ещё в парнях ходил. С этой тросткой атаман даже с Евдокией познакомился. С подругой когда она гуляла, Федор сзади подошёл и осторожным движением тростки сверху вниз их разделил. После этого Федор Душу под ручку взял и по деревне с ней прохаживаться направился.

Может, поэтому и берег атаман эту тростку. У него их несколько было. Какие-то и года не жили, а эта – уже ветеран из ветеранов…

Для наказания провинившихся артельщиков эту тростку Федор тоже никогда не использовал. Красного коня из неё не делал. Это когда за провинность бедняге тростку горизонтально между ног вставляли и подбрасывали на ней провинившегося. Как на коне отбивали ему всю промежность.

Федор спустился с крыльца. Обвёл глазами собравшихся. Само-собой, тут не вся бойцовская артель была. Только те, кто из самого села. Из союзных деревень народ ещё не прибыл. Времени мало прошло.

- Здорово.

Атаман поприветствовал собравшихся. Ему дружно ответили.

- Егора-гармониста высоковские зарезали…

Весть уже новостью не являлась, но собравшиеся перед домом Федора грозно загудели.

- Что делать будем?

Что делать, Федор уже решил, но одобрение артели получить – тоже не лишнее.

Я стоял и наблюдал всю эту картину. Артельщики были настроены решительно. Большинство, скорее всего, выскажутся за месть. Так мне показалось.

Глава 11

Глава 11 Чёрт дёрнул…

Я совсем до конца не стал с крыльца сходить. Где-то на середине остановился. Так мне всё происходящее лучше видно.

Федор с кумом Николой теперь ко мне спиной стояли, остальные – лицами.

Собравшиеся артельщики всё больше уже зрелые мужики, молодёжи не много. Глаза у большинства злые, не добрые после сегодняшнего события.

Шапки в руках мнут…

Кстати, почти все пострижены одинаково. Волосы на висках и затылке короткие или вообще сбриты, оставшиеся от макушки до лба треугольничком лежат.

Штаны у собравшихся широкие, на сапоги напущены. Пузыри сделаны – так тут это называют. Голенища самих сапог у некоторых, особенно кто помоложе, смяты в гармошку.

- Что делать будем? – повторил свой вопрос атаман.

- Бой. – почти старик уже, с перебитым носом, головой кивнул.

- Бой, бой… - поддержали его.

- Хорошо. Вызываем высоковских к трём дорогам, на пятачок, - последнее слово осталось за атаманом. – Все наготове будьте…

Сказанное Федором обсуждению не подлежало. Народ начал расходиться.

- Никола, погоди.

Атаман тронул кума за рукав.

- Кого с вызовом отправим?

Тут меня какой-то чёрт дернул, сам не понял, как такое с языка соскользнуло.

- Я могу съездить.

Кум Никола на меня сердито взглянул – этот-то, куда ещё лезет, давно не хварывал?

Федор же, заинтересованно к моей инициативе отнёсся.

- А, что, Никола, Иван тут человек чужой, у него перед высоковскими грехов нет… Передаст вызов и вернётся. Кто-то из младшей беседы его и свозит…

Федору сейчас ни одного бойца терять не с руки. Артель у высоковских сильная, побольше числом, чем его будет. Кого из своих пошлёшь – лишиться его можно. Высоковские, вон, тоже не под кустом найдены – с телом Егора-гармониста ребятёнков прислали…

- Не тронут его… Подличать не будут… - согласился кум.

Чего-чего, а правила высоковские всегда соблюдали. Это Никола знал. Лежачих не трогали, в проулке семеро на одного не нападали. Кто если из чужих на празднике в их округе пиджак снимет, за ворот его возьмёт и через одно плечо перебросит – к такому не приставали, уважали его права. Показал же человек, что он сегодня в драке участвовать по какой-то причине не желает, тихо-мирно решил уйти. Вот если какой парень или мужик с правой руки свой пиджак спустит, показывает свою удаль и молодечество, приглашает желающих с ним вступить в противоборство, то такому уже спуску нет… Если же кто совсем с рук снял пиджак и на оба плеча его набросил – тут любой высоковский кулачник ему и пяти шагов пройти не даст. Отвечай, мил человек, за своё поведение.

Всё у высоковских расписано и по полочкам разложено. Пока в беседе, а не во взрослой артели – рубаху навыпуск и пояс носить нельзя. Заправляй подол в штаны. Попал в артель – разрешен тебе пояс, но тоненький, в один палец. Три года в артели проходил – получи пояс в два пальца, ещё через три года, не раньше, заслужишь пояс в три пальца толщиной.

Кум Никола считал это правильным. Честным. Пусть боец видит – кто перед ним, есть ли у супротивника какие заслуги. Да, что пояс… Высоковские даже шапку на голове не просто так носили. Увидишь, кого из них в надвинутой на глаза, знай – говорит он тебе о своем сильно нервном настроении, не желает участвовать в забавах, если чего – сразу нож от него получишь. За мелочь любую. Идёт высоковский с шапкой на затылке – вызывай его на задор, имеет он желание просто подраться, хорошее у него настроение. Бросил высоковский шапку на землю, всё – умрёт, а не отступит. Этой шапкой на земле показывает он тебе, что будет биться до конца. Тут уж сам выбирай – принимать тебе или нет такой вызов…

Атаман снял серу шапку,

На дорогу положил.

Вынул ножик из кармана

И сказал - не побежим.

Никола свой щетинистый подбородок почесал. Да, так высоковские и поют…

- А, пусть и съездит, - наконец согласился с Федором кум.

Глава 12

Глава 12 Костыга

Зачем? Куда я влез? Кто меня просил-то?

Лошадка бодренько перебирала ногами и наши сани катили в Высоково. Костыга из молодёжной вятки дорогу знал. От гордости его распирало. Как же, событие-то это какое! Атаман его отправил войну объявить! Детям и внукам он об этом будет потом рассказывать. Ну, и сейчас есть чем перед сверстниками похвалиться…

- Далеко ещё?

Я парнишку в спину пихнул.

- А? Что? – он немного заполошно ко мне повернулся.

- Далеко ещё до Высокова?

- Порядочно. Ещё две деревни проедем по нашему округу, затем лесом, а там и Высоково видно будет.

Про то, сколько это в верстах я спрашивать не стал. Какая мне разница. Я и про далеко ли, так уж осведомился. Для собственного успокоения. Сейчас я себя по-всякому ругал. Кто меня за язык потянул? Какое мне дело до местных разборок?

Вот ведь влез… Только-только от хранителей ноги унёс, спасибо Агапиту…

Проехали одну деревню. Через какое-то время вторую. Поле. Там и лес потянулся. Лошадка башкой своей что-то замотала. Как бы кого-то почуяла…

Кончился и лес. Мы снова в чистое поле выехали. Вдали, на горке храм стал виден.

- Высоково, - объявил костыга.

В само село мы не попали. Нас ещё в поле тормознули. Высоковские после убийства Егора-гармониста сторожились и пост выставили. Старшему их я и передал мне веленное. Как Федор сказал, повторить его попросил про место и время встречи артелей. Нашей и высоковской.

Нашей… Во как… Артель Федора я уже непонятно почему своей посчитал.

Обратная дорога мне показалась как бы короче. Хотя, ехали по тому же самому пути. Но, вот короче и всё, такой выверт психики.

- Передал?

Едва порог переступил, Федор мне сразу вопрос задал.

- Передал.

Костыга, что вместе со мной в избу зашел, тоже головой подтверждающе мотнул. Всё, мол, в порядке. Справился он с порученным. Оправдал доверие атамана.

Федор на запястья паренька посмотрел и улыбнулся. Они у костыги кожаными ремешками как у большого были обмотаны. Всё честь по чести, как старшие учили. Это защита рук от ножей и палок, а также для бережения суставов в кулачном бою. Куда бузник в первую очередь метит? Глаза, горло, пах, шея, суставы… Во – суставы. Паренёк их и защитил. Молодец. Плюсик себе заработал. Никто его в Высоково бить не собирался, но он всё же… Так и надо…

Если бы в карман сейчас этого парнишки заглянуть, то в нём чижик нашёлся. Палочка размером с ладонь. Такую в кулаке зажмёшь и бей. Сильнее удар получится.

Тростку на улице костыге пока носить нельзя. Мал ещё. Хотя он с ней уже тренируется. Учится защищать себя, свою семью, деревню, Отечество, веру… Чтобы потом, как предки его, выйти победителем из сражений с половцами, татаро-монголами, немцами, поляками, шведами… Нечистью всякой.

Учится костыга бить руками и ногами. Впрочем, бузники ногами не бьют, они ногами убивают. Нога у бузника не босая, а в крепком сапоге. Да и цель её такая, что не убьешь, так покалечишь. Буза, она не понарошку…

Научат костыгу и броскам, заломам, как голову свернуть точным движением. Ножом работать, а если рука до врага не достает, то и метнуть его правильно. Сам такому не научишься, в книжке какой не прочитаешь. Тут всё из уст в уста, от сердца к сердцу и далеко не всем. Злых, нехороших бузе не учат. Только для добра нарожденных.

Стоит буза на точности, правильности, силе и скорости. Многих сразу отсеивают. Вспыльчивых, нетерпеливых… Учат нужным приемам и действиям сейчас костыгу на сверхмедленных скоростях. Сначала ему надо освоить не только попадание в нужное место, но, главное – делать это правильно. Со временем будет попадать в цель он точно и быстро, так, что глаз заметить не успеет…

Уже теперь, как заметил Федор, двигается костыга непрерывно, плавно, как бы перетекает… Ещё раз про себя атаман кивнул, заметочку себе сделал.

Сейчас ему только ещё мышление перестраивают, принципы боя через сказки вкладывают. Старший говорит, к примеру – не пустили в дверь, лезь в окно или через подпол… Костыге уже понятно – ударил прямо, затем сбоку, а после в пах. Ищи окно – дыру в защите супротивника, дверь – направление прямой атаки, лоб в лоб, подпол – это что ниже пояса…

Всё с песней, в пляске… Так дышать костыга учится. Слаженность у него вырабатывается, а как без неё в улье биться? Парный, групповой пляс для этого же. Ритм боя костыга учится ловить, день за днём растёт его выносливость, ловкость и всё, что в бою важно.

А, уж вприсядку плясать… Против конного бой вприсядку хорош, да и на укатанном снегу часто приходится сражаться. Тут в присяде и подсекай стоящего на скользком врага. Ногами. А, ногами бузники не бьют, они ногами убивают.

Федор улыбнулся. Последние слова его дедушка часто говаривал… Вот у кого, ноги-то как железные были…

Переключился мыслями из-за этого костыги атаман, дал краткий отдых своей голове. Не всё же о плохом и тяжелом думать.

Хорошо это, когда смена тебе растёт. Правильно это. Так и должно быть.

Глава 13

Глава 13 Павел Павлович

Где на нас кинжалы точат

Мы туда гулять идем.

Или нас кого зарежут,

Или мы кого убьем.

Ушла артель Федора на пятачок. Я в селе остался. Застрял здесь неизвестно на сколько…

Сейчас какое-то время дергаться не надо, надо ровно на одном месте посидеть. Попадёшь во время войны артелей кому-то под горячую руку…

Режьте, режьте паразиты,

Мое тело на куски.

Мое мясо - не капуста,

Не посыплются листки.

Федор, перед тем как уйти, поинтересовался, чем я раньше занимался. Я ответил – в больнице работал. Тут он меня в земский фельдшерский пункт и определил. На помощь к Павлу Павловичу, представителю местной уездной медицины. Старичку совсем скоро лишние руки не помешают.

Голова моя, головушка

Я тобой не дорожу.

Разобьют тебя, головушка

Я платочком повяжу.

Резаных, ушибленных много будет. Кого и убьют… Не без этого.

Бой с высоковскими без уговору будет. Это тебе не драка после престольного праздника. Там, да, заранее уговариваются – в пах и затылок не бить, не ломать пальцы, ножами не колоть, а только резать… В бою можно всё применять, что к победе ведёт.

Задушевного товарища

Зарезали во ржи.

Ала кровь его бежала

Со разбитой головы.

Фельдшер Павел Павлович свой не богатый инструментарий пересматривал и в курс дела меня вводил.

- Высоковские, Ваня, колы любят. Наши – тростки, о они – колы. По два метра, да ещё с одной стороны заострённые. Мочат их в специальном рассоле из брусники… Такие вокруг шеи обовьются, а не сломаются. Ударишь таким, а он залипает…

Павел Павлович виртуально продемонстрировал работу с колом. Видно было, что в этом деле он не одну собачку скушал.

Ой, товарищ, мой хороший

До чего ж ты догулял?

Посередь широкой улицы

На ножике завял.

- Нет, тростки у них тоже имеются, но подлые. Железные, кованые. Шестигранные, а по форме как клюшки. Тюкнут такой по голове и отлетела душенька…

Опять последовала демонстрация от Павла Павловича. Как будто он железной тросткой кого-то по головушке охаживает.

Эх, братан, там мой, товарищ,

Еще бьется на кругу.

Устает ужо, подикось.

Я чуток лишь подмогу.

- Как-то летом высоковские с уездными что-то делили… Идут у них по городу, по булыжной мостовой всей артелью, тростки свои кованые волочат. Говорят, что за три версты шум и гром стоял… Пугали так они уездных, на нервы им давили…

Тут Павел Павлович что-то витиеватое правой рукой в воздухе изобразил. Наверное, это и изображало давление на эти самые нервы…

Эх, кистень моя игрушка,

В лихом бое за дружка.

Ты колися черепушка -

Басурманска голова.

- А, вот с кистенями они слабы… - Павел Павлович сам себе покивал головой. – Федор наш в этом деле большой мастер… Да, поди и не потребуется это… Слышал, Агапит опять из больницы сбежал. Его наши с собой и берут. Шепнут ему заветное словечко и полетят клочки по закоулочкам…

Выдал Павел Павлович мне военную тайну… Ой, выдал…

Эх, дубинный бой, свестящий

Кол дубовый заводи.

На дубинушки ходивши

Истоптал я сапоги.

- Агапита они не ждут… Не знают, что он в село вернулся… Федор сказал, что в больнице ты работал. Вот и помогать мне будешь…

А, что, я – готов.

Мы урядника бивали,

Станового ладим бить.

Нам с тобою, друг-товарищ,

Голов буйных не сносить.

Как умру похороните,

В огороде во грядах.

Пускай милочка попляшет,

Во холодных во ногах…

(Приведенные частушки на бой – из разных источников, в основном – из собрания Андрея Владимировича Грунтовского)

Глава 14

Глава 14 На пятачке

Вот, если честно, не сильно лежала душа Федора к большой войне с высоковскими…

С ними они и так враждовали. Ну, скот там угонят или зарежут, избу-другую сожгут… Подерутся до крови и проломанных голов.

Бывало и резали артельных… С той и другой стороны.

Вы у нас зарезали, дак и мы вашего зарежем…

Тут же Егора зарезали. Гармониста. Это уже другой коленкор.

Народ возбудился.

Хотя, кто зарезал? Муж оскорбленный. Вот то-то…

Не просто всё. Тут с какой стороны посмотреть. А, сторон-то – не одна…

Может до общего боя и не дойдёт? Там же убитых возами возить придётся…

Вызовет Федор высоковского атамана, жизни лишит его и на этом всё…

Ой, едва ли…

Вон как, все старые обиды вдруг разом вспомнили, чуть не столетней давности.

Федор боя не боялся, мужиков ему было жалко. Своих и чужих. Все они наши, вятские. Бабы и детишки ещё без кормильцев останутся. Только-только от холеры стали в себя приходить, сколько десять лет назад народу перемерло… Просмоленные гробы до сих пор перед глазами стоят…

Так… Высоковские уже на месте… Много их. Больше бойцов у высоковских… Ничего, Агапит один половины их стоит… Два подшалимка-подносчика специальные топоры ему несут… Напьются, ой напьются сегодня они кровушки… Не дай Бог…

Высоковские рядками стояли. В центре атаман с помощниками. Все они Федору знакомы. Впереди расписные. Охочи они у высоковских до боя. Вон и задира их, но сегодня не его день… И не гармониста.

Сам Федор через минутки считанные вперёд выйдет, полушубок с плеч скинет, нож, что на поясе сейчас, перед высоковским атаманом в землю воткнёт. С головой медведя на рукоятке. Не просто так тут медведь. Не для баловства и медвежью шкуру на плечи при вступлении в артель молодые парни накидывают, пляску горбатого на пятачке исполняют…

Ещё Федор рубаху снимет, покажет, что бой будет на смерть, даже не увечный…

Артель во многом на атамане держится. Может он быть и не самым лучшим бойцом, главное – уметь выводить своих из всех затруднительных положений. Может и теперь так у Федора получится?

Сейчас Федор нож в землю воткнёт и покажет, что на тростках биться он с атаманом высоковских желает. Тот не откажется. У него позиция-то сразу сильнее. Тот, кого вызывают, может любые удары наносить, а кто вызывает – только своей тросткой защищаться, а атаковать одними ногами.

На это и расчёт. Дедушка Федора учил крепко. Ногами убивать. Кстати, об этом мало кто знал, а кто узнавал – рассказать уже не мог.

Тишина стояла над артелями. Иногда только у кого-то под ногой снежок скрипнет.

Федор вышел, атаману высоковских кивнул, нож в землю воткнул.

Высоковский атаман рот скривил, навстречу Федору шагнул. Тростку он для боя с переводом держал. Тут, кто как любит. Кто подорожную технику использует, когда тростка сжимается обратным захватом за верхний конец, как её держат путники, кто хвастание предпочитает – тут уже прямым хватом тростка берется за один конец, а вторым по противнику бьют… Высоковский атаман тростку за середину держал.

Ну-ну…

Федор на месте стоял.

Высоковский атаман к нему неспешно приближался…

Эпичного боя никто не ждал. Всё должно быстро закончиться…

Тут ведь, не греки какие-то под стенами Трои будут биться. Это ещё Иваном Барковым было замечено.

С своей, Гомерка, балалайкой

И ты, Вергилишка, с дудой,

С троянской вздорной греков шайкой

Дрались, что куры пред стеной.

Забейтесь в щель и не ворчите,

И свой престаньте бредить бред,

Сюда вы лучше поглядите!

Иль здесь голов удалых нет?

Бузник Гекторку, если в драку,

Прибьёт как стерву и собаку.

Классика и светоча отечественной литературы из стоящих сейчас друг против друга никто не читал. Так, из практики о скоротечности предстоящего боя знали.

Высоковский атаман ещё шаг сделал. Тут Федор как капелька расплавленного свинца чуть-чуть плавно ближе к противнику перетёк, мелькнула нога, сломанные рёбра высоковского проткнули его сердце.

Глава 15

Глава 15 Бой

Высоковский атаман как со всего маху на каменную стену налетел.

Не вскрикнул.

Даже, понял ли, что случилось?

На спину рухнул.

Его тростка сиротинушкой из мёртвой руки выпала и покатилась, покатилась, покатилась…

Артельщики, что с той, что с другой стороны, оторопели.

Что, всё?

Уже?

Тишина над пятачком почти зазвенела…

Всё.

Всё?

Всё… Хрен там…

Бугай своих расталкивая к Федору стал пробираться. Не самый первый расписной он у высоковских, но боец не из последних.

В каждой руке по ножу.

Шапки нет.

Глаза дикие.

Губа до крови закушена…

С него началось. Он Егора-гармониста жизни лишил. Жену зарезал…

Бледен расписной как покойник.

Вот уже три шага ему до Федора…

Два…

Тростка атамана чуть ниже кадыка шею Бугая пробила. Точнехонько впилась, куда была направлена.

Бля…

Поединком дело не обошлось. За Бугаем другие высоковские бросились.

Кум Никола сердцем чуял – быть сегодня большой крови. Тогда уж, пусть чужая она будет, не наша. Поэтому, у подшалимков топоры принял, в руки Агапиту их вложил. С уважением двоих расписных за руки тронул – чуть в стороны попросил разойтись. Братика любимого, что Бог болезнью наказал, в первый ряд поставил.

Зря на Агапита наговаривают… Не злой дух в него вошёл, божье это наказание…

Агапит пока смирёный был. Всю дорогу до пятачка ни слова не проронил. Не улыбнулся. Одно, как топоры взял, словно взвесил их, поудобнее для себя перехватился. Не как брат ему их сунул…

Ещё Бугай согнувшись хрипел и за горло держался, не упал пока, а сбаламученные им высоковские первые шаги в сторону артели Федора делали, кум Никола заветное слово на ухо Агапиту шепнул.

Тот до этого момента стоял, чуть-чуть как гибкий ивовый прутик на ветру покачивался, как будто перед носками своих сапог что-то разглядывал, а тут глаза на бегущих к артели Федора поднял. Не приведи кому сейчас в них своим взглядом упереться…

С места, пока с опущенными вниз топорами, немного сгорбившись, Агапит всё ускоряясь на высоковских побежал. Вот уже одного, второго со своего пути отточенной сталью походя смахнул…

Те, кто из артельных в рядке ближе к Агапиту стояли, шаг, другой сделали и встали. Под топоры Агапита никому не хотелось попадать…

Высоковские тоже бойца из артели Федора узнали…

- Агапит!

Кто-то высоковский это даже успел крикнуть, до того как кровью из сонной артерии брызнул.

- Агапит! Агапит!

Это уже из артели Федора забазланили.

Агапит той и другой рукой щедро смерть сеял, куму Николе и Федору грехов смертных добавлял…

Атаман – он за всё в ответе. И, за всех своих…

Высоковские, крепки были, но не устояли. Дрогнули и врассыпную бросились…

Жизнь, она одна. Сегодня каждому из них выжить надо, а завтра… Ну, завтра, оно – завтра и будет.

Кум Никола и трое его ближних расписных за Агапитом стлались. Брату Никола опять же слово шепнуть должен. Второе заветное. Угомонное.

Лишней крови артели не надо.

Кресты на шее не для виду.

Вот кум Никола хитро извернулся, ближе других к братику присунулся. Шепнул что надо.

Агапит враз столбом встал. Руки с топорами как плети упали.

- Давай, давай их сюда, дитетко…

Кум Никола ловко орудия смерти у Агапита вытащил, подбежавшему подшалимку их сунул.

- Всё, всё, Агапитушка… Пошли домой…

Глава 16

Глава 16 Народная медицина

Павел Павлович, земский фельдшер, не первый год тут на службе. Почёт и уважение себе уже давно заработал.

Заболел кто – к нему бегут. Что днём, а когда и ночью с постели поднимут…

Не со всеми болезнями, правда.

Если посчитают, что захворали из-за порчи, сглаза, урочения, или колдун какой болезнь напустил, обходят стороной его фельдшерский пункт… К знахарям обращаются. Колдовские болезни, не то что фельдшер, врач не в силах вылечить. Так тут народ думает.

А, вот на покосе кто руку распластнёт – тут уже к Павлу Павловичу. Зашейте, мол, а то скоро вся кровушка вытечет…

Не всему, что сейчас Павел Павлович знает и умеет, он в фельдшерской школе в Вятке научился. Многому и здесь. У бузников. Они не только головы проламывать друг-другу умеют, но и себе, и своим из артели могут помощь оказать. Дома у всякого бузника запас нужных травок имеется. Бабы их так перевязывать наловчились, что не у каждого ротного фельдшера получается.

Не хуже сейчас и Павел Павлович иного травника.

- Так, Ваня, научная медицина у нас с тобой готова, теперь за иную примемся…

Местный фельдшер мне подмигнул. Занятный старичок. Сейчас я у него в помощниках.

- Вон тот шкафчик открой…

Я открыл. Ух… Как в чистом поле каком оказался, приятно как пахнуло…

- Тут, Ваня, у меня травки разные. Летом бы свежих приготовили, а сейчас и высушенные в дело пойдут…

Во как. Ну, посмотрим, что там у него. Когда ещё придётся…

- Вон тот, красненький, мешочек мне подай…

Я подал. Трудно, что ли.

- Тут у меня ромашка сушеная. Сейчас мы с тобой отвар из неё приготовим и мужикам будем раны промывать. Первое дело, помогает хорошо. Что при свежей ране, что при старой, которая уже гноится. Сразу-то шить рану нельзя, промыть её предварительно требуется…

Я согласно головой покивал. На семинаре по общей хирургии Соломон Соломонович, дедов друг, нам то же самое рассказывал. Только не про ромашку. Нам тогда повезло. Наш преподаватель заболел и целому профессору проводить занятие пришлось.

- Ромашки много у меня, жалеть не будем… Я ею не только раны промываю, но и кожные болезни лечу…

Тут я чуть ли не целую лекцию по кожным болезням прослушал. Кстати, интересно мне было. Дома шаляй-валяй учился, а тут – на тебе…

Не скупясь Павел Павлович из красненького мешочка отсыпал. Не меньше половины. Наверное, много ран сегодня придётся промыть.

- Теперь тот беленький подай…

Конечно, сам мог Павел Павлович тот беленький мешочек достать, но сегодня у него помощник имеется.

- Тут у меня ягодки земляники, опять же сушеные… Сейчас ты у меня их толкчи будешь, порошок делать. Какая рана сильно кровит, этим порошком сверху посыпать будем, а потом уже и перевязывать. Не лето сейчас, а то бы подорожник взяли, промыли чисто-начисто листочки, помяли, так чтобы сок из листка пошёл и на рану сверху наложили…

Я слушаю, на ус мотаю. Пригодится. Кто знает, как здесь жизнь повернётся.

Про ягоды можжевельника я ещё из рассказа Павла Павловича узнал, про конский щавель, про лопух… Ну, лопух, это опять же для лета. Тут свежий лист нужен. Его требуется в молоке вымочить, а только потом уже с ним компрессы делать…

Я бы сейчас всё это записал, но некуда. Павел Павлович говорил и говорил, в голове у меня уже путаться начало.

- От тростки раны плохие, трудно лечатся…

- Крапива хорошо помогает…

Тут Павел Павлович словами по древу растёкся, мысль его в сторону вильнула.

- В крапиву ещё здорово свежую рыбу заворачивать, долго она в крапиве, даже на жаре не портится…

Видно на любимую тему фельдшер свернул. Дальше рассказывать про рыбалку начал. Какая она тут хорошая…

В это время за окном зазычили громко, почти сразу дверь открылась и пошла у нас работа. Не до рассказов стало.

- Побили высоковских? – только и успел Павел Павлович у мужика с раной на голове спросить.

- Побили… Агапит их раз, раз… - мужик руками замахал.

- Сиди, давай, смирно. Мешаешь… - Павел Павлович брови сдвинул. – Ваня, помогай…

Глава 17

Глава 17 Плын

С легкой руки Федора я прижился у Павла Павловича.

Сначала после боя с высоковскими я ему пол ночи помогал получивших раны и переломы с вывихами пользовать. Агапит-то медведем в центр построения противников артели Федора ударил, разметал его, а по краям уже сами артельные бились. Там и досталось кому ножом, кому колом, а кому и тросткой. Высоковские – бойцы хорошие, этого у них не отнимешь.

Кому-то Павел Павлович сказал дома лечиться, если только хуже будет - ему показываться, а иным было велено уже с самого утра прийти. Двоих даже он в своем фельдшерском пункте оставил для наблюдения. Их бы, конечно, лучше в уезд, в больницу, но – нельзя. Врач в полицию сообщит и пошла писать губерния… Так фельдшер выразился.

- Это я тут сейчас есть…

Павел Павлович сам себя в грудь пальцем ткнул.

- Раньше, распорют кому живот, бабы туда соли насыплют или мочи детской нальют, вот и всё. Знаешь, Ваня, самое удивительное – мужики после такого живы оставались…

На секунду-другую фельдшер замолчал, а потом всё же добавил.

- Не все, правда…

Вот я вторую неделю уже Павлу Павловичу и помогаю.

Раны у бузников на удивление быстро заживают. Ни одна не загноилась даже. Может это их проверенные веками методы лечения настолько хороши? Фельдшер же их не по современной здешним временам медицинской науке методам лечит, а как в артели принято. Я даже бумагу с карандашом нашёл, и пока Павел Павлович не видит, всё записываю. Что и как. Бесценный материал у меня будет. Домой вернусь, есть у меня такая надежда, напишу кандидатскую диссертацию. Только вот побольше материала набрать надо.

Отъезд обоза в Нижний Федор отложил. На месте артельщикам теперь надобно находиться. Высоковские ответку дать могут, а уедет часть мужиков с обозом, кто здесь им отпор организует?

Я тоже не тороплюсь лыжи вострить. Заинтересовала меня эта буза. Дома я про неё и не слыхивал. Парни у нас из общежития к корейцу одному ходили. Он их подпольно обучал. Я тоже несколько раз сходил и бросил. Не понравилось. Не наше это. Тут же – интерес меня заел.

Во многом, кстати, Павел Павлович виноват. Он, во дела, бузу эту уже не первый десяток лет изучает. Трактат пишет. Мужики только посмеиваются. Не научиться, говорят, бузе по листочку.

Я его не просил, он сам мне стал рассказывать. Сначала так, от нечего делать, я фельдшера слушал, а потом меня как нахлобучило. Интересно стало. Это не то, что какое-то восточное единоборство.

Про бузников Павел Павлович много знал. С мужиками соглашался – по бумажке бузником не станешь. Все коленца, из которых состоят удары, защита, броски – можно выучить. Хотя, и это не верно. Каждая семья свои заветные коленца имеет и в тайне их держит, на сторону эти знания не выпускает. В бузе законченных боевых приемов нет, есть только их зародыши. В зависимости от ситуации из коленец и узор боя вырастает.

- Сколько коленец точно – никто не скажет. У меня вон пятнадцать основных записано, а если считать примешься их сочетания…

Фельдшер тяжело вздохнул, руками развёл. Как размер пойманной рыбины показал.

- Нет, сами коленца тоже разучить надо, тут никто не спорит. Правильно их выполнять… Потом их одно за одним и нанизывай… Как? Не скажу… В бузе всё спонтанно.

Тут и прозвучало главное. Я даже, потом пару раз глазами хлопнул. Выдал мне Павел Павлович заветный секрет бузников. Не лишусь я головы за такое знание?

- Плын.

- Что?

Я на фельдшера с непониманием смотрел.

- Плын – вот что нужно. Как иголка он коленца сшивает.

- Не понимаю я, Павел Павлович. Про плын этот.

Я такого слова здесь раньше не слыхал. Дома – тем более.

- Особое состояние сознания, восприятия, - весьма научно сформулировал ответ Павел Павлович.

- Всё равно не понял…

Дурак-дураком я сейчас перед фельдшером стоял. В этот момент я глазами ещё не хлопал. Это уже позднее было.

Глава 18

Глава 18 Про бузу, Павла Павловича и академика Бехтерева

- Плын…

Павел Павлович из здесь и сейчас куда-то в облака нырнул. Задумался.

- Как тебе, Ваня, объяснить…

Головой несколько раз качнул, вздохнул глубоко.

- Дело тут не простое… Вот бы этим вопросом земляку нашему, Владимиру Михайловичу Бехтереву, тайному советнику и академику заняться… Писал я ему, но ответа не получил. Затерялось, скорее всего, моё письмо.

Фельдшер пальцами правой руки, что на столе у него лежала, по столешнице побарабанил.

- Когда после фельдшерской школы сюда я приехал, многое мне чудно тут было. Самое первое – как мужики пляшут. Заиграет гармошка, они и начинают. Станут в круг…

Тут Павел Павлович опять мыслями своими на какое-то время из действительности выпал. Сидел и улыбался чему-то. Молодость, наверное, вспомнил.

Я его не торопил. Сидел как мышка под веником.

- Пляшут чудно. Не правильно. Гармошка одно играет, а они пляшут совсем другое. Не в такт музыке, совсем в ином ритме. Причем – каждый в своем. Ломание это называется. Частушки при этом ещё поют. Опять же не в такт и не в лад. Выпытывать я про это стал. Не сразу, но потом мне про это рассказали. Сначала отшучивались – такие де мы поперечные, а потом, когда несколько лет здесь уже жил и рассказали.

Павел Павлович внимательно так на меня посмотрел, пенсне поправил.

- Говорили путано. Я тебе своими словами скажу, как я понял. Так вот, пляской этой поперечной, ритм движения окружающего мира они ломают. Вот так, не больше и не меньше. Разрывают рамки привычного восприятия окружающей действительности. Как бы, что вокруг и себя начинают со стороны видеть. Но!

Тут фельдшер указующим перстом в потолок ткнул.

- Плын – это не измененное состояние сознания, не трансовое состояние, не уход в другой мир как у шаманов, когда они со своими духами общаются, это полное нахождение в реальном мире во времени и пространстве. Меняется только восприятие. Плын позволяет бузнику молниеносно оценивать текущую ситуацию, предугадывать действия своего противника, действовать спонтанно и не предсказуемо… Из коленец такое складывать…

Говорил сейчас сельский земский фельдшер, наверное, не хуже самого академика Бехтерева. Уроженца Елабужского уезда Вятской губернии, светила мировой психиатрии, невропатологии, физиологии и психологии. Про него нам на истории медицины рассказывали.

- Перечитал я всё, что только можно… Но, как так у них получается – не понял. Образования не хватает… Хоть в одной гимназии с Владимиром Михайловичем учился.

Павел Павлович хмыкнул, гримаска его рот скривила.

- Плын целостность бузе даёт. Коленца как кирпичики между собой сцепляет. Не у всех плын получается. Тут, хоть крепче быка будь, все коленца знай, а настоящим бузником не станешь. Каждое коленце у тебя как солнышко сверкать может, а целая картина не сложена. Кучка смальты – ещё не мозаика…

Вот тебе и фельдшер. Философ просто… Сейчас ещё выдаст, что элементы, объединённые в систему приобретают новое качество… Так дед мой любит говорить…

- Вот, Ваня. Как-то так…

Вот после этого я глазами и захлопал.

Хочу, хочу, хочу!!!

Где тут в бузники записывают?

Учат такому и этакому?

Половину золотых фигурок зверей готов за науку отдать!!!

Что-то даже я из этого вслух произнёс.

- Поздно тебе уже, Ваня, учиться. Тут с младых ногтей надо… Я, вот тоже, как ты был, когда загорелся… Раньше надо начинать…

Павел Павлович этими словами меня на землю вернул. Приземлил, так сказать.

Тут ещё и в фельдшерском пункте дверь скрипнула – очередной пострадавший от высоковских на перевязку явился. Работа пришла – открывай ворота…

- Проходи, проходи, Силантий Егорович…

Павел Павлович как старому знакомому вошедшему кивнул. Впрочем, так оно и было.

Глава 19

Глава 19 Детские игры

С младых ногтей…

Я, после того самого разговора с Павлом Павловичем, на многое в селе стал другими глазами смотреть.

Вернее, понимать правильно увиденное.

Назавтра, после перевязок вышли мы на крыльцо фельдшерского пункта покурить. Мороз за нос пощипывал, щеки покусывал… Дымки из труб изб свечками в небо уходили.

- Смотри.

Фельдшер мне на ребятишек кивнул. Все они, кроме одного, поперёк улицы в рядок выстроились. У каждого в той и другой руке по снежку. Тот один, супротив линии своих дружков стоит. Метрах так в тридцати, может – чуть ближе. Руки у него пустые.

Кто-то из малышей в линии крикнул что-то веселое и парнишка к ним побежал, а те, другие ребята, стали в него свои снежки метать. Попасть пытаются. Он мчится, от снежков уворачивается. Как маятник туда-сюда качается. Уже совсем близко когда он от ребятни был, в него и попали. Прямо в лоб снежком залепили. Так, что даже шапка с головы слетела.

- Тренируются… Сейчас – снежками, а летом будут камешки кидать. Сперва маленькие, а потом всё больше. Взрослые мужики камни в пол фунта весом бросают. Вон как от крыльца до того дерева… Кто и дальше.

Я прикинул. От крыльца до дерева метров шестьдесят было.

- Причём, точно попадают, а сами неуязвимыми остаются.

Во как…

- Эти уже постарше. – кивнул фельдшер на малышню. – Совсем маленькие сначала через площадку бегают…

Тут Павел Павлович показал мне своё знакомство с подготовкой к каменной забаве.

- Начертят на снегу площадку и пополам разделятся. Через неё поодиночке первая половина и бегает. Другие в это время в бегущего снежки кидают. Так надо пробежать, чтобы тебя не запятнали. Отбегала половина, а потом меняются. Те, что бегали – кидают, а что кидали – бегают…

Я слушал и на ребят смотрел. Да, я их на много старше, но у меня так, голову на отсечение даю, не получится. Все снежки на себя соберу.

- Младшие вятки в коридор балуются, - продолжал между тем Павел Павлович. – Тут уже на три команды делятся. Две – параллельно друг против друга в линии выстраиваются. Шагах в двадцати друг от друга. Коридор делают. Третья команда – внутри его. Причем, на ограниченном пространстве. Чем ребята старше, тем оно меньше. Команду внутри коридора две первые снежками и обстреливают. Тут смотреть надо в оба и тем, кто кидает. Из другой линии тоже может прилететь… В кого в коридоре попали, тот бросать идёт, а попавший на его место становится.

Говорил Павел Павлович как по писанному. Скорее всего, в его трактате про бузу, это всё уже было отражено. Напечатает от в губернской типографии свой труд и на всю Россию прославится. Ну, тут есть за что.

Фельдшера как прорвало. Нашёл он в моем лице благодарного слушателя и рассказывал, рассказывал… У меня не только щеки уже замерзли, но и мочки ушей я тереть начал.

- Снег сойдёт, немного земля подсохнет – в города начнут играть. Ножичками. Палочкой черту прочертят и по обе стороны от неё города кружками обозначат. Поближе к черте – наши. Слободской, Вятка, Малмыж, Котельнич, Елабуга, Сарапул… Подальше – уже Нижний, Москва, Киев. Совсем далеко – Париж, Берлин. Ну, разные. Какие знают. Затем, совсем как большие, уговариваются, каким хватом в какой город ездить будут, кидать значит. Скажем – в Глазов… - Павел Павлович на секунду задумался. – Держим нож за рукоятку, как термометр, когда его встряхиваешь, и без оборота втыкаем в землю. Вот ты в Глазов и съездил. Дальше – пусть Слободской будет. Тут уже другой хват по уговору. Допустим – средний и безымянный пальцы прижимаем к ладони, а нож рукояткой вверх удерживаем указательным пальцем и мизинцем. Бросаем в кружок Слободского с пол оборота…

Да… Не знаю, как здесь, а у нас такое в типографии точно бы не напечатали… Ножи деткам кидать. Указательным и мизинцем их придерживая. Все сухожилия на пальцах так они себе перережут…

- Не режут они себе пальцы? – озвучил я свой вопрос Павлу Павловичу.

- Ну… Редко…

Как от досадной мелочи тот рукой отмахнулся. Прикурил, дымок в морозный воздух выпустил и продолжил.

- Скажем, дошла очередь до Вятки. В уезды все уже съездили. Хватом средним и безымянным пальцем метнули, одним безымянным, одним средним рукояткой вверх… Вятка – губернский город. Тут уже спиной и бочком парнишка к черте садится, ножик за лезвие большим и указательным пальцем держит рукояткой от себя. Мечет рукояткой на себя. Нож, перед тем, как в Вятку попасть, должен полный оборот сделать…

У меня уже зуб на зуб не попадает, а Павел Павлович мне как съездить в Москву рассказывает, потом – в Париж… Тут уж нож надо с головы бросать.

- Павел Павлович, что-то морозно… - тонко намекнул я на окончание рассказа.

- А, да… Пошли.

Мальчишки же всё снежки друг в друга кидали. Похоже, им совсем холодно не было.

Тятька помер, мамка вдовка.

Сын - отчаянна головка.

Сын - отчаянна башка.

Не хожу без камешка...

Глава 20

Глава 20 Работник фельдшерского пункта

Вот и опять у меня всё худо-бедно наладилось.

С работой даже дело устроилось. Павел Павлович меня к себе в помощники взял. Ну, как в помощники. Сейчас я при земском фельдшерском пункте и сторож, и истопник, и за всё прочее. Кстати, опыт колки дров в психиатрическом отделении пригодился. Зима в этом году выдалась холодная и печь на фельдшерском пункте приходится два раза за день топить. Для этого, сами понимаете, дрова нужны.

Платят за всё это – горькие слёзки. Но, есть тут у меня и некоторые плюсики. Сам Павел Павлович мне про бузу рассказывает, результаты своих почти тридцатилетних исследований озвучивает. Я не только слушаю, но ещё и вопросы задаю, свою заинтересованность ему показываю. Он и рад стараться. Больше-то у него ушей для такого дела нет. В селе про бузу сами всё знают, им про неё говорить – пустой номер.

Не только Павел Павлович мне рассказывает. Коленца ещё показывает. Медленно-медленно. Самые простые и эффективные по результату. Заставляет меня их правильно и точно делать. Работает со мной в паре. Времени свободного у него сейчас вагон и маленькая тележка. Всех пострадавших от высоковских мы с ним исцелили, на перевязки к нам никто не ходит. Только больные заглядывают.

Некоторые коленца мне десантные приемчики друга Мишки напоминают. Не точь в точь, но есть у них общее. Как бы выросли они из этих самых коленец.

Так, про дрова ещё… Тут их на фельдшерском пункте на несколько лет вперёд заготовлено, некоторые скоро трупеть начнут уже. Павел Павлович же меня дрова колоть заставляет не оттого, что топить нечем. Его выводы при изучении бузы говорят о том, что какой-то специальной физической подготовки к ней не имеется. Надо только ежедневно простым физическим деревенским трудом заниматься. Дрова колоть – самое то. Ещё воду носить с реки, хотя у нас рядышком колодец имеется. Но, к реке необходимо с высокого берега по узенькой тропочке спуститься, а потом с полными вёдрами подняться. Причем, не один раз.

Первые дни я умирал просто, а потом втянулся. Ещё и, специальными настоями и отварами меня фельдшер-травник поит, опять же из арсенала бузников.

Второй плюс – экономия. За жильё платить мне не надо. Я теперь прямо на рабочем месте живу – на фельдшерском пункте. Лавок здесь много – выбирай любую и спи. Тут же и питаюсь. На прием к земскому фельдшеру тут с пустыми руками не ходят. Кто молочка, кто дюжину яиц принесёт. Хлебушка свежего. Павел Павлович один, без хозяйки живёт, прибрал её Бог в эпидемию холеры. Ему столько несут, что одному – много. Вот он мне и оставляет. Называет это Павел Павлович интересно – помощь признательности. Сам он про яйца и молоко даже не заикается, местные его сами благодарят, за честь считают угостить. А вот за лечение спасибо тут говорить не принято. Пользы де тогда от лечения не будет. Сала принести – можно, а спасибо сказать – нельзя. Во какие тут обычаи…

Вопрос о моем трудоустройстве Павел Павлович решал в уездном земстве. По ходу дела он меня с местной системой организации здравоохранения познакомил. Тут сейчас, в Вятской губернии – земская медицина. Функции по медицинскому обслуживанию населения чётко распределены между губернским и уездными земствами. Деятельность губернского земства заключается в содержании губернской больницы, фельдшерской и повивальной школ, а также в финансировании оспопрививания и борьбе с эпидемиями. Губернскому земству также вменяется в обязанность организация врачебных губернских съездов. На уездные земства возлагаются обязанности по оказанию медицинской помощи жителям уездов, содержание больниц в уездных городах и часть расходов по ликвидации эпидемий.

Всё ясно и понятно. Павел Павлович в уездный город съездил и за меня в земстве похлопотал. Перед этим, правда, Федор чуток был задействован.

В административно-территориальном отношении губерния здесь делится на уезды, уезды – на волости, волости – на сельские общины. Наблюдение за исполнением паспортных правил – прерогатива волостного старшины. Искать его не надо – прямо в селе он живёт, ещё и по дальнему родству с Федором. Тут все почти родственники – не брат, так сват. Кроме ближней родни, ещё и масса дальней. Федор меня седьмой водой на киселе волостному старшине представил, паспорт у меня ещё действующий был. Писарь волостного правления мне нужную бумажку для уездного земства и выписал. Кстати писарь тут – большой человек и назначается он в волостное правление самим земским начальником. Местный писарь опять же Федору по родне приходился. Всё быстренько поэтому и обтяпали.

Ещё есть плюс в моей работе. У Павла Павловича на фельдшерском пункте есть что почитать. И газеты, и журналы, и медицинская литература. Ночь – вся моя, читай не хочу…

Для вливания в здешний мир я и читаю. По памятным книжкам и календарям Вятской губернии я с местными реалиями знакомлюсь, узнаю кто и чем занимается. Кстати – очень интересное чтиво. Никогда бы раньше не подумал, что подобное мне так заходить будет.

Удивляюсь даже качеству издания книг. Никогда бы не подумал, что раньше так умели.

Подшивок «Вятских губернских ведомостей» у Павла Павловича - не за один десяток лет. Официальную часть в них я пролистываю, а вот неофициальную – читаю. Там исторические, географические, этнографические статьи и заметки. У меня сложилось впечатление, что здесь все поголовно священники, а также земские врачи и фельдшеры этнографией увлечены. В каждом номере почти есть шикарные краеведческие материалы за их подписями. Имеются публикации и самого Павла Павловича.

Ну, он понятно, про свою любимую бузу пишет.

Есть у Павла Павловича на фельдшерском пункте и книги московского, а также петербургского издания. Того же Бехтерева про тайны мозга, а также этнографическая литература. В изданиях последнего рода карандашиком, что касается Вятской губернии, подчёркнуто.

Про тайны мозга понятно – это Павел Павлович с плыном пытался разобраться.

Глава 21

Глава 21 Хорканье

Так, так, так…

Собственно, про бузу, кроме как кратеньких сообщений Павла Павловича, и нет. Пишут про увлечение россиян кулачными боями, борьбой, но выставляют это как народную традицию, развлечение.

Замалчивают? Или кто-то где-то информацию фильтрует?

Буза и кулачный бой, или там борьба на поясах – две большие разницы. Цели здесь совсем разные. Соответственно и задачи, а также инструментарий их решения.

А, про кулачки, тут информации – море. Не только этнографические зарисовки, а даже обобщения с выводами и тенденциями.

Вот например…

Я опять пролистал только что просмотренный томик. Где же? А, вот.

«… в конце 19 – начале 20 века обычай состязаний в кулачных боях и борьбе бытовал по крайней мере в 324 уездах 62 губерний (областей), отмечен в 39 губернских городах, включая обе столицы, в 60 уездных и 16 заштатных городах…».

В книге и подробнейшая таблица на девяти листах имеется. Там все эти шестьдесят две губернии и области Российской империи обозначены, по уездам поделены. Причем, даже понять из неё можно, где чаще кулачные бои бывают, а где больше борются. Как раньше было, а как теперь. Кто-то здорово постарался. Такой огромный материал обобщил.

Так, где, наша-то, Вятская губерния…

Я так подумал и залип… Во, здешний мир и время я уже своим считаю… Приплыли…

Да, ладно…

Вдохнул, выдохнул…

Подышал, как Павел Павлович учил. Медленно и не не торопясь. В особом ритме.

В себя пришел.

А, помогло дыхание-то… Работает система обучения бузе Павла Павловича! Ну, по крайней мере в данном аспекте.

Он ведь, все эти годы не просто описывал про бузу то и сё, Павел Павлович собственную систему подготовки бузника разработал. На себе её испытал, и вот – на мне опробует. Парнишек из села ему, понятное дело, никто не доверит обучать. Этим их отцы, деды и старшие братья занимаются. Иногда – матери. Павел Павлович мне шепнул по большому секрету, что есть тут и среди женщин такие мастера… Взять ту же Евдокию Федора. В плыне почти любого мужика порвёт походя…

Так, где, таблица-то…

Я опять полистал томик.

Вот. Архангельская, Вологодская, Вятская губерния… Наша, у Павла Павловича даже карандашной галочкой отмечена. Смотрим теперь по уездам.

Оказывается, главные драчуны в Вятском уезде проживают, затем по кулачкам Орловский идёт, за ним – Глазовский. Про наш уезд что-то ничего не прописано. Хорошо Федор шифруется…

Хотя, и про нас есть. Пишут какие-то столичные умники, что в вятских краях игра в войну бытует. Наш уезд упоминают. Участники де той войны-игры на две партии делятся и воюют. Каждая партия выбирает из своей среды предводителей, зачастую борьба которых и решает исход войны. Побежденные отвешивают поклон победившей партии и народ расходится…

Как же… Игра в войну… Хорошо играют. Павел Павлович мне рассказал, как Федор с высоковским атаманом в войну поиграл. Убил его одним ударом. Потом ещё Агапит в игру вступил. До самой весны потом играли с переменным успехом наши и высоковские. Последствия игры мы с фельдшером и перевязывали, шили, вправляли… Только недавно, по свежей травке и замирились.

Я на ходики на стене посмотрел. Скоро выходить. Плын тренировать.

Так-то я его под руководством Павла Павловича тренирую. Без гармошки. Он ладонью по столу ритм выбивает, а я поперёк ритма ломаться пытаюсь. Немного и получаться начало. В ладонях уже чуток иголки покалывают. Это верный признак, что начало у меня получаться.

Ну, и в амбар к старшей вятке-беседе, к парням я не так давно начал похаживать. К мужикам, по словам Павла Павловича, мне пока рано, а к парням уже можно. К осени, может быть, если всё ничего и к мужикам он меня выпустит. Система подготовки фельдшера оказалась рабочей, что тут годами осваивают, у меня на это месяцы ушли.

Дождика сегодня не было и я почти в чистых сапогах до амбара добрался. Там уже гармошка играет, хоркают, частушки слышны.

По деревнюшке идем

На середку хоркаем.

Кто навстречу попадет,

Все равно набухаем...

Хоркают парни плохо. Вот Павел Павлович хоркает… Так, что потроха холодеют. Это у меня. У хорошего бузника от чужого хорканья только больше задора становится. Я пока настоящего хорканья пугаюсь, а со временем оно, как Павел Павлович говорит, раздухариться мне помогать будет. Каждая жилочка преддраковым соком наполняться от хорканья начнёт, в затылке защекочет.

Парни только хоркать учатся. Расхрабрились тут без старших…

Хорканье, это такой гортанный звук, как бы хрюканье напоминает. На вдохе хоркают перед дракой или ударом. Павел Павлович говорит – хоркать, это хуже мата.

Атамана у нас нету,

Но и я не атаман.

Разбегайсь к едрене фене,

Эх, беседа по домам…

Глава 22

Глава 22 В амбаре

Заиграйте мне "под драку",

Пора драку начинать.

Неприятели собрамшись,

Хочут головы ломать…

Совсем не в лад с гармошкой неслось из амбара.

Хорошо гармонист играет. Это, на мой взгляд. Мужики же, сейчас гармонистов слушая, а их в селе и по союзным деревням много, только головами качают. То, да не то…

Поломаться, поломаться,

Поломаться хочется.

А сказать-то и по правде,

И подраться хочется.

Егора вспоминают. Вон, когда его зарезали, как они взъелись.

Павел Павлович говорит, что Егор-гармонист мог кураж сильный дать. Только растянет меха, начнёт струиться мелодия, как накатит… И ещё – границу он видел. Воевали-то не часто. Больше ломались, вот как парни сейчас – среди своих. В бой как бы только играли, связку коленец до конца не доводили. До определенной черты доходили и всё. Ломание со своими должно мирно закончится. А, плын-то никуда не девался…

Это чей паренек,

Выдает коленца.

Не досталось бы ему,

Осинова поленца!

Вот, Егор-гармонист и видел, от кого свет и сила только исходит, а из кого в плыне зло начинало выглядывать, агрессия нос придумала высовывать из-за пограничья. Кто чуял, рассказывал, что даже стоять рядом с такими становилось страшно. Но, чуявших таких редко встретишь, а Егор чуял. Сразу игру свою обрывал. Кивал на такого мужика или парня.

- Хватит. Уберите его. Покалечит ещё кого, он в Бога-то никогда не веровал…

Эх, играй, играй, гармошка,

Покуда не разбитая,

Эх, гуляй, гуляй, головушка.

Покуда не убитая.

Сберегал Егор своих от беды. За это его и ценили.

Сам мужик или парень, что чуть за кромку не ушёл, потом долго Егора-гармониста благодарил. В плыне бузник здесь, но кромочка-то рядом. Плын – это не игра в бирюльки… Дело весьма тонкое.

Заиграла хромка громко,

Двадцать пять на двадцать пять.

Наша маленькая шаечка,

Заухала опять...

Я прибавил шагу. Начали уже парни. Опаздываю что-то я. Они уже размялись, разогрелись, а я пока – холодный.

Толкнул дверь амбара. Вошел.

Гармонист в углу на лавке, а парни уже в кругу.

Деревенька близко к лесу,

Комары зажалили.

Три недели не дралися -

Кулаки заржавяли.

Мне место дали. За чужого уже не считают. Спасибо Федору и Павлу Павловичу. Ну, да и от самого меня тут в селе зла нет…

Меня здесь даже берегли. Понимали, что из меня за боец. Я не обижался.

Захотели меня вдарить,

А я не думал убегать.

Не такой вменя характер,

Эх, чтоб поганых уважать.

Ага, вот и первый пошёл… В круг парень выскочил, долго не думая, тому, кто супротив оказался, знак дал – выходи. Тот не проробел, вышел. Парни начали толкаться, пытаются друг друга переиграть, сбросить толчок друга-противника, самому так толкнуть, чтобы соперник упал.

Оба устояли. Разошлись. Тут же им смена уже наготове…

Ох, за нашим, за двором,

Стоят колышки снопом.

Стоять устали - засвистали

Хвостались резво с братаном…

Мне потолкаться очередь пришла. Устоял я. Во как! В прошлый раз упал. Растёт мастерство…

Гармонист играл и играл. Не меньше часа мы уже ломались. Вот в кругу один из парней не выдержал и ударил своего же из вятки-беседы. Похоже, не в полную силу. Тот, как будто, того и ждал. Я бы, со своими домашними понятиями, скорее спаррингом это назвал.

Всё. Больше следующие уже не толкались. Спарринговали.

Бойцы меняли друг друга. Меня не вызывали. Ну, не очень и хотелось…

В деревеньку мы заходим,

Ты, товарищ, не зевай.

Оловянную перчаточку

На ручку надевай.

Я, как учил Павел Павлович, в три глаза за парнями смотрел. Кто и как коленца откалывает. Это тоже учёба для меня. Важная. Даже пару раз огрехи заметил.

Так три часа пролетели. Это я уже позже, на фельдшерском пункте по ходикам увидел. Даже и спать не хотелось. После ломания мой организм как будто силами накачали. Такой вот парадокс.

Глава 23

Глава 23 Вятка и война

Я весь ушёл в бузу, происходящее в большом мире меня как-то мало теперь интересовало…

Там же война шла. Япония на Российскую империю напала.

27 января 1904 года был объявлен Манифест «Об открытии военных действий против Японии». Вместе с тем, всеобщей воинской мобилизации объявлено не было. Проводились только частные мобилизации запасных нижних чинов с целью формирования и пополнения войск, а также военных учреждений.

Наш уезд пока не трогали. Жили, как жили.

В Вятской губернии, между тем, многими весть о войне с Японией была воспринята с величайшим патриотизмом. В городских и сельских церквях служили молебны о даровании Господом скорой победы русскому оружию. Ещё не появился вальс «На сопках Манчжурии», а вятчане уже распевали:

Вспрянь ты, Россия,

Дружно согласно

Вся ополчась

На дерзких врагов!

Нет уже мира, -

Грозное время

Всех нас постигло,

Открылась война!

Вспрянь, вспрянь, вспрянь!

Край наш родной!

Слава героям,

Идущим на бой!

Даже воспитанницы Вятского епархиального училища этот марш на открытие военных действий с Японией в свои дневники вписывали. Девочки непорочные…

11 февраля текущего года «Вятские губернские ведомости» донесли до жителей губернии воззвание Государя императора Николая II и сразу после этого вятчане начали вносить свою лепту в виде сбора пожертвований. Министерство финансов установило к этому моменту во всех конторах и отделениях Государственного Банка, сберегательных кассах и казначействах прием пожертвований на усиление военного флота и бесплатный перевод их в Санкт-Петербургскую контору Государственного Банка. В Вятской губернии в целях усиления пожертвований на военный флот всем городским головам были выданы подписные листы для сбора пожертвований. Быстро и организованно. Система работала пока без сбоев.

Списки разнообразных пожертвований и самих благородных жертвователей публиковались на страницах вятских газет.Деятельность по сбору и отправке пожертвований и теплых вещей для российских воинов взяло на себя Вятское отделение Красного креста.

Кто помогал деньгами, кто – тёплой одеждой. Кто чем мог.

В Вятском уезде до лета 1904 года было сделано пожертвований на 10281 рубль. Продавцы питейных лавок третьего участка уезда пожертвовали 10 рублей, служащие Вятского казенного винного склада – в два раза больше, служащие канцелярии губернатора – 14, служащие Вятского полицейского управления – 17 рублей.

Служащие Вятской духовной Консистории постановили отчислять из своего жалования в Красный крест от 1 до 10 %. Не жмотились. Все бы так.

Служащие и учащиеся духовных училищ города Вятки решили перечислять из своего жалования 2 % средств на счет Красного креста.

В феврале же в Вятке состоялось общее пастырско-мирянское собрание, на котором представители всех храмов губернского города решили отправить свои пожертвования. Так, от Кафедрального собора была отправлена тысяча рублей, от Спасского - 150 рублей, от Донской церкви - 10 рублей. Не остались в стороне от данной благотворительной акции и вятские монастыри. Успенский монастырь отправил 160 рублей, Филейский монастырь пожертвовал целую тысячу.

22 февраля в Вятском женском епархиальном училище была прочитана телеграмма из дальнего города Порт-Артура о том, что российские солдаты в настоящее время в изобилии снабжены теплой одеждой, но что весьма желательны пожертвования бельем, носками и прочим, а также почтовой бумагой и конвертами. Епархиалки сразу же собрали на конверты 20 рублей.

Вслед за самой Вяткой и ее уездом, данная благотворительная акция прошла по всем городам и уездам губернии, всюду встречая весьма активную поддержку у её обывателей. Цифры пожертвований по отдельным уездам порою были очень внушительными. В Нолинском уезде Вятской губернии, пожертвования, сделанные только с 21 февраля по 10 марта 1904 года, составили 908 рублей. Тут пожертвования собирались волостными правлениями, сельскими обществами, учащимися духовного училища, отчислялись из своего жалования гражданскими служащими.

Собирались пожертвования и частными лицами. Так, председательница дамского комитета мадам Маландина собрала по подписке 156 рублей. В Котельничском уезде размер пожертвований с 26 февраля по 23 июля составил 6085 рублей. Пожертвования делали разные люди. Котельничский уездный врач Серебряков пожертвовал от себя 2 рубля, городской судья Иванов – 1 рубль 60 копеек.

Не топтались на обочине общих дел и представители знати, а также власти Вятской губернии. В Уржумском уезде купеческий сын Д.П. Шамов собрал по подписному листу 40 рублей 30 копеек, госпожа Садовень выслала 500 рублей личных средств, земский начальник шестого участка уезда И.И. Угрюмов, также по подписному листу, собрал и выслал куда следует 25 рублей 21 копейку.

Собирали пожертвования и через храмы. Госпожа Л.А. Капгер на воскресной службе 29 февраля 1904 года собрала в Уржумском Свято-Троицком соборе 25 рублей 38 копеек.

Так сообщали вятские газеты.

Наряду с деньгами от вятчан в фонд Красного Креста поступала также помощь и теплыми вещами. Жители губернии отправляли на фронт рубахи, полушубки, варежки, кальсоны, носки, нитки. Церковный староста села Заево Слободского уезда собрал от прихожан и отправил на Дальний Восток 283 аршина холста, одни подштанники и 8 пар варежек, от крестьян Селезеневской волости было собрано и отправлено 2500 аршин холста, 6 рубашек, одни подштанники, 55 полотенец, 6 скатертей, одни варежки, 2 фунта ниток, 10 аршин синей пестряди и 1 шелковый платок…

Весной 1904 года в Вятскую общину сестер милосердия поступило 1875 рубашек, 1650 кальсон, 750 простыней, 308 наволочек на подушки, 1915 полотенец, 328 докторских халатов, 75 портянок и 37 пар сапог. Кроме этого, поступили и книги разного содержания.

Всё это я знал. Из регулярного чтения. Газеты фельдшеру Павлу Павловичу продолжали аккуратно доставляться и я их просматривал. Но, вся эта война была для меня где-то далеко, там, за тысячи и тысячи вёрст.

Меня одна буза занимала. Павел Павлович интенсивность моих тренировок всё увеличивал и увеличивал. Он тоже, сейчас как не в себе был. Одурел просто. Дело всей своей жизни он на практике пробовал. Какие-то, самим им выдуманные тесты, по его разумению, на мне почти каждый день проводил, результаты аккуратно на листочке фиксировал. Продолжал свою систему обучения бузе на благодарном ученике, то есть на мне, шлифовать.

Чем-то меня он ещё и поил. Три раза в день. По целому стакану. Скалено налитому.

Работу свою, впрочем, Павел Павлович не забывал. С меня, по полной программе службу на фельдшерском пункте спрашивал.

(По материалам вятских газет рассматриваемого времени)

Глава 24

Глава 24 Вести с фронта

Я тут, теперь уже в девятьсот четвёртом году, один одинёшенек. Все мои родные дома остались. И родители, и дедушка.

У фельдшера Павла Павловича же, как у всех здесь – родни считать не пересчитать. Многие, как и он, с медицинской деятельностью непосредственно связаны. Через них, родных, война с Японией ему в окошечко и постучала.

Первой, уже в феврале 1904 года, его троюродная сестра на театр военных действий отправилась. Павел Павлович даже в Вятку ездил её провожать. На меня фельдшерский пункт оставлял.

Она, родственница его, с медицинским отрядом на Дальний Восток отправилась.

Вятским обществом Красного креста был сформирован этот отряд, состоявший из 5 врачей, 15 сестер милосердия, 30 санитаров, 1 фармацевта и 1 фельдшерицы-волонтерки. Троюродная сестра Павла Павловича как раз одной из сестер милосердия и была.

Размещался вятский отряд в станице Сретенской, помогал больным и раненым воинам.

В свободные минутки сестра милосердия домой письма писала. Павла Павловича тоже своим вниманием не обходила. Фельдшер каждому такому письму очень радовался, даже мне их вслух читал.

- Похоже, Ваня, работы там у них много. Смотри, что сестрица моя пишет. Сегодня в лазарет прибыло 100 раненых и 10 больных. Всего на излечении теперь состоит 336 человек…

Павел Павлович поцокал языком.

- Это же больше, чем в нашей уездной больнице! За день сто раненых! Десять больных! Деревня целая! Если же по мужикам считать – даже село…

Павел Павлович извлёк из ящика стола пачечку ранее пришедших писем с Дальнего Востока.

- Вот. В предыдущем что сообщает… - фельдшер извлёк листочек из конверта. - Сегодня в лазарет поступило 112 больных нижних чинов, 2 офицера и 1 врач. Состоит на излечении нижних чинов 370, офицеров 15 и врач 1.

Павел Павлович вскочил со стула и по приемной комнате фельдшерского пункта туда-сюда засновал.

- Сто двенадцать больных нижних чинов! За день! Пятнадцать офицеров! Что же такое с болезнями там делается!

Второй раз на проводы в Вятку ездил земский фельдшер уже в конце марта. Когда из губернского центра на японскую войну отправлялся ещё один медицинский отряд. На этот раз от Общины сестер милосердия. В его составе ещё одна дальняя родственница Павла Павловича была.

Вернулся в село мой наставник по бузе с газеткой.

- Вот что пишут… Там я был, всё своими глазами видел… - фельдшер развернул «Вятские епархиальные ведомости». - Владыка благословил отряд образом Спасителя и передал ему образ святого Серафима Саровского для кровати его имени. Затем попечительница Вятской общины сестер милосердия Е.Ф. Хомутова надела каждой сестре милосердия по образку, а городской голова Я.Ф. Поскребышев поднес отъезжающим образ святого Николая Чудотворца, копию местной святыни, с соответствующими пожеланиями. В заключение, Его Превосходительство, господин Начальник губернии П.Ф. Хомутов со своей стороны сказал несколько слов отъезжающим с пожеланием доброго пути. Того же числа, 10 часов 7 минут вечера, при громадном стечении народа, напутствуемый самыми сердечными пожеланиями, при звуках русского «ура», отряд отправился на станицу Сретенскую Забайкальской области, место своего назначения…

Павел Павлович потыкал в газету пальцем.

- Было ура… Сам кричал, чуть голос не сорвал… Как накатило…

Теперь уже фельдшеру две родственницы с войны писали, письма чаще стали приходить. Война войной, а почта работала как часики…

- Слушай, что Фаина пишет, - Павел Павлович опять сегодня организовал для меня громкую читку. - Госпиталь наш теперь вполне устроен. Больных по нынешний день было 457 человек, из которых 250 человек раненых. Вчера госпиталь посетил Наместник генерал-адъютант Алексеев. Он остался доволен госпиталем и поблагодарил старшего врача. Многим раненым Наместник пожаловал ордена и назначил пособия. Некоторые солдаты, бывшие в боях по 10-17 раз, по выздоровлении снова рвутся на поле брани. По распоряжению Наместника, вчера и сегодня отправлено из нашего Госпиталя в Россию 225 человек больных. Ждем новых раненых и больных. Работы много…

Павел Павлович остановился посредине строчки. На меня глаза от письма поднял.

- Когда только, Ваня, эта война и кончится…

Глава 25

Глава 25 Мобилизация

Когда и кончится…

Да что-то никак не кончается.

Тэнно думал, что всё быстро будет. За его спиной британцы…

Российскому императору тоже про быструю и молниеносную войну говорили.

Хрен там. Месяц за месяцем кровушка лилась… С той и другой стороны.

Павел Павлович каждую получаемую им газету просматривал. Читал мне вслух.

- Шалаев Николай, уроженец Вятского уезда, Троицкой волости, Ясоновского общества, стрелок 2-го Сибирского полка – оставлен на поле боя под Тюренченом… Братухов Сергий, уроженец Вятского уезда, Кстининской волости, деревни Башкировой, рядовой 7-го Красноярского пехотного полка –ранен у деревни Сахотан… Черных Андрей, уроженец Нолинского уезда, Таранковской волости, починка Боронивитьи, стрелок 2-го Восточно-Сибирского полка – оставлен на поле боя при Вафангоу… Желонкин Петр, уроженец Уржумского уезда, Кузнецовской волости, починка Петровского, ефрейтор Восточно-Сибирского стрелкового Его императорского Высочества наследника цесаревича полка – ранен при атаке Путиловской сопки...

После каждого имени-фамилии фельдшер тяжело вздыхал и крестился. «Вятские губернские ведомости» о наших, всё вятчанах сообщали, раненых или оставленных на поле боя. Так тут о погибших писали.

Боялся Павел Павлович родные имена в газете найти.

- Там у них в отряде тоже, Ваня, потери имеются… Вон - контужен фельдшер Кукушкин Тарас, уроженец деревни Курак-Солы Уржумского уезда, но оставлен в строю… Вместе с Фаиной он на Дальний Восток отправился…

Я слушал, кивал, а в голове у меня одна буза властвовала.

С сентября я на ломания уже к мужикам ходил. Федор на меня с некоторым удивлением поглядывал. Плечиками пожимал. Однажды даже я такое услышал…

- Фельдшер-то наш, Павел Павлович… - Федор кивнул на меня куму Николе. – Кто бы подумал… Смотри, что творит…

Творит – это про меня. Вернее – из меня.

Каким-то мужикам я уже в кругу не поддаюсь. Во как. Они, чуть от мамкиной титьки, а уже бузу начинают осваивать, а меня Федор – года не прошло, как в свои сани подсадил.

Это, для Федора, просто чудо. Я же, совсем пока другого мнения. Мало знать и владеть, надо уметь в бою применить. На практике, как мой дед говорит. Я его всё чаще и чаще тут вспоминаю. Раньше многих слов я его не понимал, не доходило до меня, а теперь – дотункал. Мудер дед, ой мудер…

С началом японской войны первой была проведена частичная мобилизация Киевского и Московского военных округов, где объявлен поход Х и XVII корпусам. Повелено было российским императором торопиться со скорейшей отправкой этих двух корпусов. Эта торопливость сказалась на их укомплектовании - в строй попали запасные преимущественно старших сроков, чаще 39 - 43 лет...

Воинским начальникам на местах было строго предписано отправлять в части первых явившихся. Таковыми и оказались исполнительные и степенные бородачи, являвшиеся в присутствия сразу после получении ими повесток. Молодые запасные, как правило, в этом случае сильно загуливали и являлись только через несколько дней, когда штатные нормы мобилизации оказывались уже заполненными. Их и отправляли обратно домой.

Ещё одной немаловажной особенностью частных мобилизаций (или частичных – в разных местах их по-разному обозначали) являлся призыв запасных выборочно по местностям. Это когда из какого-либо уезда или волости вычерпывались полностью запасные всех призывных возрастов, а в соседней волости или уезде призыва не было совсем.

Ни само население уездов, ни запасные не могли в ум при этом взять, почему в одном месте гребут запасных старших сроков и многосемейных, а в соседнем уезде - остаются дома холостые запасные. Только из армии вернувшиеся.

Главнокомандующий всеми российскими сухопутными и морскими вооруженными силами, воюющими против Японии, генерал Куропаткин, объяснял причины неудач русской армии именно в своих великовозрастных воинах: «… Наш крестьянин в возрасте свыше 35 лет часто тяжелеет, становится, как говорят, сырым, обрастает бородой, теряет солдатский вид, труднее молодежи переносит тяжести походной жизни. Особенно малороссы Полтавской губернии старших возрастных сроков, попав с равнин Малороссии в горы Маньчжурии, оказывались слишком грузными, чтобы карабкаться по сопкам. Маленькие, живые, подвижные, выросшие в горах японцы имели большое над ними преимущество в июльских и августовских боях. Необходимо также принять во внимание, что сельские жители в возрасте свыше 35 лет уже являлись домохозяевами, часто многосемейными. Все их интересы и помыслы, даже по прибытии в Маньчжурию, были дома. Эти заботы отнимали у них веселость, бодрость, необходимые для солдата…»

Подобная система мобилизации вызывала у народа империи лишь недовольство. При второй частной мобилизации (54-я, 61-я и 71-я пехотные дивизии) была сделана попытка освободить многосемейных, и только при пятой и шестой частных мобилизациях, вследствие указаний государя императора, запасные старших сроков и многосемейные не были выгребаемы на местах воинскими начальниками на службу.

Вятская губерния относилась к Казанскому военному округу. Вятчане первый раз попали только под седьмую мобилизацию 2 декабря 1904 года. На фронт забирали мужиков из Елабужского, Сарапульского, Уржумского, Яранского, Малмыжского и Нолинского уездов. Остальные места губернии пока не трогали.

Попал под седьмую мобилизацию и наш уезд.

Глава 26

Глава 26 Деревенские настроения

Эх ты, тятенька отец,

Я не пахарь, не косец.

Я не пахарь полевой,

А солдатик полковой…

Весть о начале войны была в нашем селе как гром среди ясного неба. Многие про какую-то там Японию и не слыхали.

Известие о нападении на Россию восприняли патриотично. Я не раз слышал, что мол начистим сейчас японцам морду.

Потом вести о наших неудачах начались. Одна, другая…

До войны народ здесь был к газетам равнодушен. Кроме Павла Павловича тут их мало кто в руки брал. Сейчас же грамотеи «Вятские губернские ведомости» и прочие периодические издания друг у друга просто выхватывали. Зачитывали до дыр телеграммы, что в них публиковались. Так тут сводки фронтовых новостей называются.

Мнение о японцах поменялось, шапкозакидательские настроения исчезли. Кум Федора Никола даже как-то высказался, что японцы – народ хитрый и ловкий, грамотней нас в несколько раз…

А, старухи что только и не перебирали. Говорили, сам такое слышал, что японцы колдовство разное знают, от русских пуль себя умеют заговаривать, идолу служат, а он им и помогает. Что на крыльях они летают, могут в море нырять и топить наши суда…

Ты милашка не глупа,

Ты сама можешь понять.

Во солдатушки записан,

Меня нечем браковать…

Опонских шпионов начали в деревнях выявлять. В соседнем уезде даже двух монахов задержали, ходят де тут, что-то высматривают и вынюхивают. Плохое, вернее всего, замышляют.

Приходящие к Павлу Павловичу стали бережливей. Если раньше дюжину яиц принесут, то сейчас – пол дюжины, или даже три штучки. Жалуются при этом фельдшеру, что цены на лён и прочее упали. Доходов совсем не стало, а тут на армию ещё стали собирать. Через церковные кружки и раненым воинам надо помочь, и холст, рубахи, штаны защитникам Отечества на Дальний Восток отправить. Наступили холода – в селе стали сдавать тёплую одежду, обувь, рукавицы для армии. Для такого дела не жалели, хоть и от себя отрывали.

Свадьбы реже стали играть. Хотя, парней и девок пока не убавилось. Это я про осень.

Эх милашка, мне – капут,

Меня в солдаты отдадут.

Четыре брата, пятый – я,

Прощай хорошая моя…

Войну обсуждали. Я не раз видел – встретятся два мужика и начнут о войне говорить. Как большие политики толкуют об отсутствии единства среди русских генералов, о помощи Японии со стороны Англии, об упущенной Россией и тщательной подготовке японцев к этой войне.

Кто-то даже начал разгром русской армии предрекать. Таких было не много. Другие с ними не соглашались, говорили, что Япония истощена, даже старух там уже в армию берут…

Прошёл по нашему селу слух о возвращении в армию генерала Скобелева. Поговаривали, что в своё время он не умер, скрывался, а теперь и объявился. Предложил российскую армию даже возглавить.

Оставайся брат Ванюха

Зелену траву косить,

А мне бедному мальчишке

Шинель серую носить…

Сосед Федора контрибуции боялся. Покорится де Россия Японии, придётся нам с японцами рассчитываться. С народа деньги начнут собирать, всё на плечи крестьян положат. Так плохо сейчас живём, а потом только будет хуже…

Федор ему за эту контрибуцию морду и раскровенил. По-соседски. Не сильно.

Я уже порекрутился,

Трое санок изломал.

Лошадь сивую изъездил,

А в солдаты не попал…

В первых числах декабря в волостное правление пришла бумага. О мобилизации. Запасных старших сроков и многосемейных не трогали. Штатная норма была спущена только для молодых запасных. Не отказывались и от добровольцев. Они тоже в норму шли.

Бабы завыли, молодёжь зарекрутила…

Мало мало поработал,

Двадцать два года отдул.

Остаётся две недели

Погулять мне молодцу…

Тут и там гармошки заныли, рекрутские частушки стали слышны…

Не больно они весёлые, рекрутские частушки.

Не на блины молодые мужики и парни отправлялись.

Все ли вернутся…

Коснулось это дело и меня.

Брили брили нас молодчиков

Во нынешнем году.

Как дадут нам во невесты

По казёному ружью…

Из приёма вышел я,

Здравствуй милая моя.

Мои острижены волосы,

Не узнала ли меня…

(Приведенные в главе вятские рекрутские частушки начала 20 века можно ещё прослушать в «Доп. материалах». Там патефонная пластинка.)

Глава 27

Глава 27 Без меня меня женили…

Сегодня я рано-рано встал.

Выспался.

Третий день ведь уже по тёмному времени ломаться не хожу. Федор, пока в волости мобилизация идёт, ломания запретил.

Вятский губернатор, тот подписал обязательное постановление о запрете во всей губернии продажи огнестрельного оружия, кроме как лицам с именным разрешением от уездного исправника, а также любого холодного оружия, кастетов, тростей с вделанными клинками, финских ножей и кистеней, а атаман нашей бойцовской артели ввел запрет на ломания. В селе парни и мужики рекрутят, пьют как в последний денечек… Пьяный на ломании – до беды не далеко. Тем более, что Егора-гармониста сейчас нет. Некому вовремя взбесившегося остановить…

Воды на фельдшерский пункт с реки наносил. Печь затопил. Сижу, на огонь смотрю.

Дверь бухнула, Павел Павлович на своём рабочем месте без опоздания появился. С улицы у него очки запотели, стоит, платочком их протирает.

- Опять, Ваня, поленницу у нас развалили…

- Рекрутят, - совсем как местный уже я Павлу Павловичу ответил. Дома-то такого слова я не слыхивал, а тут вот такое иногда выговариваю…

- Рекрутят…

Фельдшер вдруг смешную рожу скорчил и старушечье-козлиным голоском пропел.

- Во солдаты отведут,

Одёжу розную дадут.

На головушку башлык,

Возле боку вострый штык…

Я не утерпел, рассмеялся. Не к добру, как оказалось.

Хворых с утра пришло только двое, так что освободились от обязательных занятий мы с Павлом Павловичем быстро.

- Давай-ка, Ваня, чайком кишочки пополощем…

Я отказываться не стал. Поддержал здравое начинание земского фельдшера.

Только самовар был готов, как у нас ещё один посетитель появился. Федор. Вот уж кого мы не ждали…

Вернее, Павел Павлович. За всё время его работы здесь Федор ни разу не баливал. Порезы и ушибы ему Евдокия самолично лечила.

- Проходи, проходи, Федор. – засуетился фельдшер. Атаман – лицо в селе значимое. – Чайку с нами выпьешь?

Тот согласился. Причем, с невеселой радостью какой-то, как будто что-то неприятное оттягивал. Вид у него такой был… Будто сделать Федору что-то обязательно надо, но дело это не совсем правильное, даже, как лучше сказать – не совсем хорошее. Нет, для кого-то хорошее, а для другого – не хорошее. Такое вот, скользкое…

Натянутое какое-то у нас шло чаепитие. Всё больше молчаливое. Павел Павлович Федору ещё выпить чайку предлагал, тот в ответ кивал, слова не проранивал. На меня посматривал. Как-то так…

Сидел Федор, третью уже кузнецовскую чайную чашку с голубой каемочкой допивал. Тут и услышал я от него новость.

- Мы тебя, Иван, в добровольцы записали…

У меня чай не в то горло пошёл.

- Как так? – фельдшер на атамана смотрел сейчас очень не добро.

Меня у него забирали. Глину, из которой он голема лепил. Бойца-бузника по своей авторской методике. Дело всей его жизни на пол дороге останавливалось.

- Общество так решило.

Федор как тяжкий груз с плеч сбросил. Сообщил новость.

Я сидел и молчал. Сказать мне было нечего.

- В штатную норму от волости добровольцы входят…

Понятно, понятно… Вместо чьего-то сына, мужа, брата я пойду за веру, царя и Отечество. А, что – правильно. Кто я здесь в селе? Чужой. Сирота-сиротинушка, тонкая в поле былиночка. Некому меня защитить.

Так боком мне бумага писаря из волостного правления и вышла. Нужная для проживания тут и устройства на земскую службу в фельдшерский пункт. Всё делалось для благого дела, а вот какой пипидастр и пердимонокль получился. Бумажку-то мне не только на руки выдали, но и куда следует вписали. Меня. Как жителя данного села. Со всеми вытекающими. Думали, как лучше, а получилось…

- Без меня меня женили, - только я и сказал, глядя в глаза Федору.

- Вот так. – атаман кривовато усмехнулся.

Видно было, что не больно этому он рад.

Федор встал и не прощаясь вышел.

Я тоже. Встал. К шкафу прошагал. Открыл его. Четверть со стеклянной притёртой пробкой достал. На стол её поставил. Всё как в тумане от обиды у меня в голове плыло. Торкнуло здорово.

Налил в свою чайную чашку спирта. Выдохнул. Спирт в себя влил. Так три раза.

Павел Павлович ничего мне не сказал. Сидел, вздыхал тяжело.

Крыша у меня поехала.

- Пошёл я рекрутить, - уведомил я расстроенного фельдшера.

Глава 28

Глава 28 Неожиданный поворот

Уххх…

Плохо мне совсем что-то…

Слабость во всем молодом организме.

С обеда я поленницы у фельдшерского пункта возвожу. Делаю, как было…

Ну, правильно. Сам вчера развалил, сегодня и восстанавливаю.

Порекрутил…

Как рекрутил, я только местами помню.

Вышел на мороз после новости от Федора, каждую жилочку у меня трясло от обиды. Может, ещё и после трёх чайных чашек спирта. Их-то зачем пил? Как нашло что-то.

В раздерганных чувствах поленницы и начал крушить. Сам де я их складывал, породил, можно сказать, вот сейчас и развалю. Всё равно – мне в армию. Добровольцем.

Общество так решило.

Одну поленницу развалил, вторую… Дальше – провал. Оказалось, четыре. Мог и больше, но дальше видно меня на улицу потащило.

Я положил на своё законное место ещё несколько поленьев. Всё, перекур.

Закурил. Вспоминать вчерашние выкрутасы попытался.

Ещё кое-что всплыло. Тут я уже по улице иду. Не один. С парнями. К Иванихе. За самогонкой.

Тут меня аж передёрнуло. Папироса из рук чуть не выпала.

Дурное дело не хитрое. Дошли мы с голубчиками до Иванихи. Купили напитка её изготовления. Нам ещё большая скидка вышла. Ну, как будущим воинам.

Как пить самогон начинали – помню. Дальше – опять темная зона.

Следующий светлый промежуток – дерусь. С теми же парнями, с которыми самогонку пил. Что-то между нами вышло. Зачем, из-за чего? Спросите, что полегче…

Что-то не курится. Лучше уж дальше дрова складывать буду. Быстрее всё в порядок приведу, а то самому сегодня стыдно. С дровами воевал…

Так. А, кто у нас в драке-то победил?

Я как был с поленом в руках, так и замер.

Вроде я. Или меня? Хоть убей, не помню. Нет, вроде я. Парни потом ещё удивлялись.

После этого, как водится, пили мировую. У кого-то в избе. Даже и закусывали. Салом. Вот это сало, почему-то запомнилось. Какая-то у меня на вчерашние события избирательная память…

Потом нас опять на подвиги потянуло. В Окуловку пошли, за две версты. Как, идиоты, вчера не поморозились. Все в сапогах, полушубки нараспашку. Кто уже и без шапки.

Разбегайся народ – рекрут идёт…

Пошли с деревенскими парнями подраться. Кто-то из наших старую обиду вспомнил. Нельзя с ней в армию уходить. Так не делается…

Дорогой ещё пили. Частушки орали.

Тут я где-то в плын и свалился. Со стороны всю нашу честную компанию видеть стал. Идём мы, всю улицу перегородили. Всех дёргает. Ноги невпопад, но твёрдо переступают, ломаная такая походочка. Руки тоже коленца пытаются на пустом месте выделывать… Плечи ходуном ходят. Головы, однако, плавно несём. Рожи дикие, глаза – не лучше.

У кого-то из забора уже колов надёргали.

Тут опять не помню.

Но, видно с окуловскими что-то было. Правое предплечье у меня здорово отбито.

Следующее, что из вчерашнего, вернее, уже из сегодняшнего, в памяти осталось, это как Павел Павлович мне раздеться помогает. Ругает меня последними словами. Я даже и не знал, что фельдшер так выражаться умеет.

Сидел он всю ночь на фельдшерском пункте, домой не ушёл. Надеялся, что я побегаю по улице немного и вернусь. Меня же, вон где ночью носило…

Ближе к обеду Павел Павлович меня растолкал, огуречным рассолом полечил. Велел разрушенные поленницы в порядок привести. Сам в Вятку поехал. Зачем, точно не сказал, но намекнул, что это с моей будущей военной службой связано. Или, сказал? Я просто не разобрал?

Я тогда ещё совсем плох был. Только дикой башкой помотал…

За раз я с поленницами не управился. Ещё почти два дня на них потратил. До самого почти возвращения Павла Павловича с ними возился.

- Очухался? – фельдшер на меня не совсем по-доброму смотрел.

- Извините, Павел Павлович…

- Ладно. Пошли в тепло.

- Помнишь, о чём наш разговор был?

Не стал я старого человека обманывать…

- Приблизительно…

- Во как! Приблизительно! – фельдшер даже по столешнице ладонью хлопнул.

Я молчал. Виноват. Нечего говорить. Однако, причина была…

- Порешал я про тебя. Есть у меня один знакомец…

Тут Павел Павлович куда-то на потолок кивнул. Весьма многозначительно.

- Доброволец Иван Воробьев на Дальний Восток не едет.

Второй раз за последние несколько дней я чуть чаем не подавился. Разговор-то наш с фельдшером за ним шёл.

Во, Павел Павлович дает! Кто бы подумал!

- А, куда? – чай всё же путь в мой желудок нашёл.

- В Москву. Учиться на ротного фельдшера, - гордо произнёс мой наставник по бузе.

Я так с чашкой в руке и замер.

Глава 29

Глава 29 Четыре в одном

Хорошее решение всегда не один, а несколько плюсов имеет. Чем больше, тем лучше.

Павел Павлович сейчас многих переплюнул.

Первый плюс – общество осталось довольно. Вместо кого-то я по частной мобилизации село покидал. Чья-то родная кровиночка под японские пули голову подставлять не будет. Жирный такой, большущий плюс.

Тут, даже к самому Павлу Павловичу никаких претензий от жителей села не должно быть. Так я кумекал.

Второй плюс. У уездного воинского начальника все циферки сойдутся. От волости нужное количество мобилизованных есть? Имеется. Как уж их там распределили после отправки из уезда, у него голова не болит.

Про уездного воинского начальника Павел Павлович мне всё разъяснил. Раньше, до сегодняшнего дня, я о нём и слыхом не слыхивал.

Уездный воинский начальник – это не много не мало, а нестроевая штаб-офицерская должность. В мирное время на него возлагается заведование всеми запасными средствами уезда в людях и имуществе, необходимыми для приведения армии в полную боевую готовность. В военное же время, уездные воинские начальники заведуют призывом чинов запаса, сбором лошадей и отправкой на пополнение войсковых частей.

Он отправил добровольца Ваньку Жукова, по всем документам сейчас – Воробьева? Заполнил все строчки в штатной норме? Да. Всё. Вот и второй плюс нарисовался. Решение моего вопроса Павлом Павловичем на уездном воинском начальнике никак отрицательно не отразилось.

Любой нормальный человек свои проблемы решает. Живёт своей жизнью. Не чужой. Так и Павел Павлович. Он моим устройством в подготовку на ротного фельдшера себе ученика сохраняет. Не сгину я на сопках Маньчжурии. Подготовка ротного фельдшера не один год идёт, а к этому времени война уже закончится. Так Павел Павлович здраво рассудил.

Это третий плюс. Для самого земского фельдшера самый важный.

Москва далеко от фронта. Там японские пушки не стреляют, а бузники есть. Вот и буду я в первопрестольной тренироваться по методике Павла Павловича. На кулачные бои ходить, пусть пока не здесь. Павел Павлович даже может себе позволить в Москве появится время от времени. Поправить, если что не так у меня будет. Денежки у него определенные скоплены. Здесь, в селе ему их некуда было тратить.

Так мне было разъяснено. Не торопясь и обстоятельно.

В третий раз я чаем уже не подавился. Привык, видно, ко всяким-разным уже неожиданностям.

Ещё у решения Павла Павловича четвертый плюс был. Ему совсем не известный.

Золотые фигурки зверей давно уже с огорода Федора в надежное место перепрятаны были. В снегу они и суток не пролежали.

Фельдшер на обучение меня в Москву определил, а мне туда давно надо было. Древний клад в деньги превратить. Причём, не бумажные, а опять же в золотые кругляшики с портретами российских императоров.

Это сейчас они одинаковую покупательную способность имеют – что золото, что бумажные рубли, но скоро-скоро, не пройдёт и десяти лет, всё по-другому будет.

- Ну, что, Ваня, доволен? – Павел Павлович улыбнулся.

Чуть общество и Федор ему все планы не попортило, а он вывернулся…

- Спасибо, Павел Павлович… Слов нет…

Вот как всё повернулось! Кто бы мог подумать!

- Отправка из волости на следующей неделе. Так что, можешь немного ещё порекрутить…

Фельдшер на шкаф кивнул. Ну, где у него емкости со спиртом хранились. Спирт, он сущие копейки стоит, им земство фельдшерский пункт не обижало. Можно, конечно, было его и на другие, не медицинские цели употреблять, но Павел Павлович не пил. Так, только немного по большим престольным праздникам. Чуть-чуть. Не допьяна. Напиток от Шустова.

- Не… Спасибо… Опять потом поленницы складывать… - пошутил я.

Настроение у меня улучшилось, в жизни новая перспектива нарисовалась. Всё равно я не планировал в селе до конца дней своих жить. Одна буза тут меня и держала.

Сейчас же вот, Павел Павлович говорит, что уже по составленному им пособию я где-то в другом месте могу тренироваться. Допускает он такое развитие событий. Всё как-то с войной в ёлочку сложилось.

- Вот и хорошо. Тогда – начали.

Фельдшер принялся по столу ритм ладонью отбивать. Дал мне сигнал начинать ломаться. Плын надо при любой возможности тренировать. Ты спишь, а враг-то качается…