Вампиры нашего города-2. Анжелика и вампиры

Глава 1.1

Не люблю, когда на меня смотрят во время сна, поэтому специально сел в хвост, чтобы ехать в полном одиночестве. В первой электричке пассажиров негусто, и все норовят пройти вперёд, чтобы в городе не тратить время и не тащиться по длинному продуваемому перрону. А мне можно. С делами в городе никаких проблем возникнуть не должно, но сперва всё равно надо ждать Женькин поезд. Встречу брата, немного поговорим – и отправлю его назад. Это, конечно, перестраховка, но ездить Женьке нравилось, а мы опасались, что иначе разговор могут перехватить.

Думал подремать, но сон не шёл, поэтому просто бездумно сидел, слушая стук колес и разглядывая собственное отражение в черном стекле. Оно было двойным и нечётким, при должной фантазии можно было вообразить, что рядом сидит отец. По крайней мере, я думал, что очень похож на него. Такой же подтянутый голубоглазый блондин с обаятельной улыбкой. Даже загар меня брал плохо и быстро сходил на нет – единственная побочка от использования вампирской крови, о которой я жалел.

Фотографий отца у нас не было. Он всегда отшучивался, когда его просили сфотографироваться. Мне казалось, что его останавливало какое-то суеверие. Изображения крадут душу, по портрету можно наслать несчастье – что-то в таком духе. Только ни черта ему это не помогло. Он просто уехал – как всегда – и не вернулся.

Я ждал, надеялся. Не мог он нас бросить. Ничего никогда не обещал, просто неожиданно появлялся, сваливался, как снег на голову раз или два в год, а тут вдруг пропал. Мы думали, непременно что-то получим, если с ним случится несчастье. Наследства не было, поэтому надеялись, что отец жив. Потом только сообразили, что по документам мы ему никто, а если ты бессмертный, то завещание писать глупо. Ну… может и не совсем глупо, но опять же примета дурная.

Женька ещё сказал, что, бабушка в последний раз удивилась тому, как отец молодо выглядит. Я, когда узнал, возненавидел бабку: может и не хочет показываться из-за её слов. Вампиру и без того должно быть противно общаться с такой роднёй.

Когда минуло года полтора после его последнего приезда, я ещё надеялся, что это исчезновение – нечто вроде испытания на верность. Лишь лет пять спустя, когда я вернулся из армии, а Женька заканчивал школу и готовился к поступлению в институт, мы решили считать, что отец умер. Пробовали наводить справки, но узнать так ничего и не смогли. Куда там! Никаких концов не нашли.

Брат вроде как расстроился, но не слишком. Я-то понимал, что не больно он и рвался в вампиры. Ну, тут понятно: он всегда любил звездить, быть душой общества, пальцы веером, сопли пузырём, а для вампира это не вариант. Тут уже в центре внимания быть чревато. Когда прямо спросил, он и признался, что скорее облегчение испытал, а обидно, потому что рассчитывал на хоть какие деньги.

Для меня отец был прекрасным идеалом: снисходительно сдержанный, подтянутый, гордый, почти всемогущий, и его исчезновение стало крушением всего. Женька мне потом втирал, что это я так на «приходящего папу» запал, как многие дети. Дескать, бабушка заставляет уроки делать, зубы чистить и ещё кучу скучного, а отец позволяет всё и готов оплачивать любую прихоть. Я не стал спорить. Зачем? В чём-то он был прав. Но меня привлекало не это чувство праздника, которое дарил отец, а само осознание, что он стоит несоизмеримо выше окружающих. Не то, что он делает для нас всякое, а факт того, что можно позволить себе всё, что угодно, не связываясь никакими обязательствами или нормами. Это безграничная свобода, которую нам удалось попробовать лишь с краешку, влекла и кружила голову, затягивала, как водоворот щепку, обещая исполнение самых сумасшедших прихотей.

Лишь возраст не позволял стать на одну ступень с отцом, поднявшись над людьми. Я ждал взросления и обращения со всем пылом юности. Сначала с учёбой особо не заморачивался: решил, что раз память вампира лучше человеческой, то потом наверстаю, если понадобится. Важнее развить тело: то, что останется неизменным. Я жадно хватался за всё: плавание, атлетику, борьбу. Получалось неплохо, я по праву гордился своей силой и выносливостью, а на разгильдяев-ровесников глядел с презрительным высокомерием, за что и поплатился. Началось с ерунды: в мелкой перепалке, желая досадить противнику, обстебал параметры его тёлочки. Меньше всего ждал, что этот ботаник полезет в драку, но просчитался. Его ещё и поддержали: накинулись втроём. Я отделался сотрясением и трещиной ребра. Дело закончилось больницей.

Отец пришёл в палату ночью, когда все спали. Я проснулся от прикосновения руки, и не сразу сообразил, кто стоит рядом с кроватью. В темноте фигура темнела бесформенным пятном, даже силуэта не разобрать.

– Мне жаль, что мой сын так глуп, – слова отца падали, как льдинки – негромко и холодно.

– Они напали кучей! – попробовал оправдаться я.

– Наслышан. Надеюсь, это станет хорошим уроком для тебя.

Я растерялся и обиделся. Резко приподнялся на локтях. Боль вонзилась под рёбра, тяжело плеснулась в голове. Вырвался невольный стон, и я в досаде прикусил губу. Отец не любил проявлений слабости.

– Не хочешь попросить, чтобы я облегчил твои страдания?

Я не спешил благодарить, слишком вкрадчиво звучал голос: это было не предложение помощи, а проверка.

– Хочу. Но не стану.

Он рассмеялся:

– Хорошо. Ты заслужил эту боль. Презирать людишек можно и нужно. Показывать это – нет. Вызвать враждебность много ума не надо. Они должны любить тебя.

Блик света прошёлся по потолку – во двор больницы въехала машина – и из темноты выплыло лицо отца. Никогда не доводилось видеть его с такими длиннющими клыками, да и сама улыбка была злая. Глаза светились, как у кошки, только не зелёными, а оранжевыми огоньками. На миг стало жутко, и сразу охватила гордость. Повезло мне с происхождением!

– Справлюсь, – пообещал я с отчаянной решимостью.

Он окинул меня оценивающим взглядом, взял за руку и обнюхал запястье. Его руки оказались горячи, значит, только что ел. Я глядел, как зачарованный. Отец никогда не кусал ни меня, ни Женьку. Было любопытно, но просить показать мы не смели. Я, если честно, и тогда не ожидал. Он рассказывал, конечно, про ментальное воздействие, о том, что можно снять чувствительность так, что человек даже не заметит. Только ни черта он мне не обезболил. Дёрнуло, как от удара током, но я даже не вякнул, только зубы сжал – аж скрипнуло.

Он сделал глоток или два и выпрямился. Смотреть, как на запястье стремительно разрастается чёрное пятно, было страшно, но притягательно. С трудом оторвал взгляд, снова поглядел на отца. Глубокие тени, лежащие в глазницах, казались бездонными провалами. Я подумал, что похоже на смерть, как её рисуют на картинках, и почти сразу осознал, что он и есть смерть, и это понимание обожгло ужасом и восторгом, заставив сердце забиться сильней. В ладонь стекало горячее, липкое.

– Ну как? – спросил он с усмешкой.

– Хочу скорее стать таким же, – сказал я. Старался, чтобы голос звучал уверенно и спокойно, но скрыть дрожь восторженного нетерпения не удалось.

Отец повернул голову, так, что я вновь мог его рассмотреть. Вновь сверкнули красно-оранжевые огоньки, только чёрная тень у губ никуда не ушла, и он слизнул её языком.

– Рано, – мне послышались в его голосе нотки сожаления. – Подрасти.

– Понимаю, – пробормотал я, борясь с желанием покоситься на рану. Сколько крови натекло? Я же постель вымажу, придётся персоналу что-то объяснять.

– Ладно! – сказал отец. – Был бы ты вампиром, не стал бы избавлять от последствий собственной глупости, но что взять с человека!

Его рот перекосился, когда он закусил губу клыком. Вниз потекла чёрная струйка, и отец вновь склонился к моей руке. Потом он выпрямился и, вытирая платком окровавленный подбородок, спросил тоном учителя, вызывающего к доске:

– Понял, что я сделал?

Я ответил не сразу, пошевелился, внимательно прислушиваясь к организму, пытаясь уловить и осознать изменения, которые в нём происходили. Восприятие было, конечно, по-человечески примитивным. Дыхание перестало отзываться ноющей болью, и не только пропало чувство, что содержимое головы болтается там само по себе, больно стукаясь о череп при каждом её наклоне, но и мышление стало особенно ясным и чётким.

– Да, конечно, – торопливо сказал я, гордясь тем, что и впрямь понял. Не зря всегда внимательно слушал скупые объяснения отца. – Ты дал мне свою кровь и излечил.

– Что теперь?

– Спасибо.

Он фыркнул, и я поспешил ответить:

– Я всё помню. Могу обратиться, если умру.

– Береги себя, – он тепло улыбнулся и пообещал: – Обратиться сейчас я тебе не дам, смерть будет окончательной.

– Мне не хотелось бы провести вечность мальчишкой. Но ведь сейчас и взрослеть не буду? Пока кровь действует…

– Ты получил немного, это ненадолго. Большей частью перегорит на исцелении, – он хмыкнул. – А хорошая идея – лечить тебя кровью каждый раз, когда дело дойдёт до повреждений. Может, научишься обращаться с собственным телом аккуратно!

Машина уехала, и палата вновь погрузилась во мрак, но теперь я видел контуры предметов – то ли глаза приспособились, то ли вампирская кровь действовала. Отец отошёл к раковине, остановился у зеркала, которое тускло блестело даже в темноте и хмыкнул. Зажурчала вода. Было странно понимать, что он прекрасно видит. Я еле улавливал движения.

– Есть ещё одно свойство крови, о котором ты не знаешь, – голос, казалось, раздался у меня в голове. – Теперь чужая кровь может только лечить тебя, но не обратить. Впрочем, это неважно: ты будешь моим птенцом, я никому тебя не доверю. Не забудь вымыть руку.

– Погоди, – опешил я. – А если с тобой что-то случится?

– Тогда тебе останется найти кого-то из наших и молить о шансе. Чаще умирают, но некоторым везёт, – он тихо рассмеялся, взлохматил мне волосы и снова отошёл. – Да что со мной может случиться! До свидания, сын.

Скрипнула дверь и я увидел его чёткий силуэт: в коридоре горел ночник.

– До свидания, отец, – холодно ответил я, уязвлённый его смехом. – Я по-прежнему хочу обращения, поэтому береги себя.

Он опять рассмеялся и закрыл дверь. Я ещё немного полежал. Ужасно хотелось спать, но ослушаться не посмел, надо смыть кровь. Чтобы ненароком никого не разбудить, вышел из палаты. Отец мог услышать, если кто-то из моих соседей проснётся, взять его под контроль, стереть память, а я такими способностями не обладал. Пока не обладал, напомнил я себе. Ещё несколько лет надо подождать.

На пустом посту медсестры горела лампа, но в больничных коридорах я не встретил никого. Только в туалете, смыв остатки крови с кожи, я внимательно рассмотрел запястье: проколы от клыков уже покрылись корочкой, казались старыми, полузажившими, отпечатков остальных зубов кожа не сохранила.

К утру и вовсе никаких следов не осталось. Как ни странно, то, что у меня не нашли ни сотрясения, ни трещины, ни синяков, никого особо не удивило: очевидно списали на некачественный рентген и небрежность вечернего осмотра.

Я долго не рассказывал брату об этой встрече. Отец после этого появлялся всего один раз и выглядел не так как всегда: безразличный, погруженный в себя. Может быть, именно поэтому мы не встревожились, что он пропал. Мало ли какие дела! У нас и своих хватало: как раз заканчивали – я одиннадцатый класс, Женька – девятый. Женька тогда поступать решил, а я сам в армию хотел – и мы впервые расстались, у каждого была новая жизнь, полная разных впечатлений.

Я не слишком задумывался об отце, для меня он просто был – неважно где, и лишь когда Женька высказал мысль о его смерти, я, внутренне холодея, признал, что, скорее всего, ждать смысла нет.

Людей я презирал, жить, как они, не хотел. Бесила их самоуверенность, вечная мелкая возня, готовность пахать за гроши от звонка до звонка, трепетное отношение большинства к друзьям и родным и тупое довольство такой жизнью. Говорить нормально получалось только с Женькой. Братишка меня понимал. Ему, так же как и мне, отец успел привить высокомерную снисходительность к окружающим, а умение маскировать её приятными манерами, у него, кажется, было врождённым – не то, что у меня. Да и работать «как все» он тоже не рвался. Поступил в медицинский. Мечтал о частной практике, хотя понимал, что нарабатывать имя и обзаводиться клиентурой придётся долго.

Когда я решил внести кардинальные перемены в наши жизни, и вытащил его на рыбалку, Женька только окончил первый курс. Сидя у костра, мы откровенничали друг с другом, говорили не о текущих делах и проблемах, а о жизни вообще, чего давно уже не было.

– Знаешь, Владик, – поделился брат в порыве откровенности, – мне нормуль. Денег маловато, но это дело наживное. Всё же обращение это слишком радикально. Больше кололось, чем хотелось. Если тебе так неймётся, мог бы найти другого вампира, и попросить, чтобы он тебя... Хотя, конечно, где их найдёшь…

Тут меня и прорвало:

– Ненавижу их!

Брат сначала не поверил:

– Ты что? С каких пор? Это же твоя мечта! Завидуешь, что ли?

Признаваться не хотелось – даже себе, но с Женькой нас связывало слишком многое, а по моим планам должно было связать ещё больше.

– Да, – прямо сказал я. – Завидую. Мне было обещано, я этим жил. А им и не нужно в основном. Так, случайно подфартило. Но дело не в этом.

И я рассказал ему о встрече с отцом в больнице. Раньше хранил её в секрете: было приятно, что есть что-то только для меня. Женька отнёсся с пониманием, отфильтровал эмоции, сосредоточив всё внимание на информации.

– Давай уточним, – сказал он. – Значит, лечить можно кровью любого вампира, а обратить в состоянии только первый, который дал кровь?

Я пожал плечами:

– Ну, я так понял. В принципе шанс есть, но наверняка – только первый. Но рисковать не хочется: лучше уж прожить человеческий срок, чем никакой.

– Погоди-погоди… То есть это вопрос какой-то совместимости? Значит, есть некая закономерность и можно её найти!

Я встрепенулся:

– Что-то вроде соответствия группы крови и резуса?

– Ну, грубо говоря, да, что-то вроде. Эх, был бы материал для исследований! Тут на Нобелевку тянет! – он сокрушённо покачал головой. – Хотя, что это я? Надо полагать, это как велосипед изобретать. Наверняка кто-то уже всё вывел и открыл.

– Не факт, – сказал я, поразмыслив. – Вампирам-то это должно быть фиолетово. Ну, помнишь, отец считал почти всё современное глупой человеческой блажью. Какая тут микробиология? Они в позапрошлом веке застряли. А материал для исследований я предоставить могу. Или смогу.

– Это как? – опешил Женька.

– Буду охотиться на вампиров. Мне тут предложили… Извини, дело секретное, поэтому подробностями грузить не стану.

– Значит, исследованиями уже давно в соответствующих органах озаботились, – мрачно сказал Женька.

– Может и так, – сознался я, – но сомнительно. Не верю, что вампиры действительно позволят людям себя исследовать. Их устраивает текущее положение, они не хотят обнаруживаться, а деятельность охотников, по сути, и вампирам только на пользу: люди ликвидируют самых заметных, самим напрягаться не надо. И все довольны, потому что войны никто не хочет. Людям в ней однозначно не выиграть, а вампирам… ну не знаю что. Им известности не надо, и без этого хорошо. Так что не видать тебе Нобелевки!

– Да ладно, – отмахнулся Женя. – Всё равно, на это деньги нужны, каких у нас нет: аппаратура дорогая, реактивы там всякие…

Я огляделся, скорее инстинктивно: за границей светового круга от костра ничего не было видно. Мрачный лес стоял чёрной стеной, но тут, безусловно, не могло быть никаких вампиров. Они предпочитают города, где кипит ночная жизнь. Подслушивать некому, да и не удастся, но я всё равно пересел ближе к брату и сказал, понизив голос:

– Вот почти об этом я и хотел поговорить. Есть идея…