Вампирша в красном галстуке

Пролог

Особняк фон Нуарвилей, советская ночь 1973 года. Всё как всегда: тишина, портреты предков смотрят осуждающе, а мама устраивает очередной допрос с пристрастием.

Меня вызвали в кабинет, как мелкую нарушительницу режима, хотя я, между прочим, 248 лет как взрослое существо. Но кому это интересно? У мамы кружевной манжет — значит, будет приговор.

— Элеонора, ты едешь в пионерлагерь.

Сначала я подумала, что ослышалась. Потом — что это метафора. Потом — что мама решила шутить. Но нет. У неё этот особенный тон — когда за каждое слово хочется вызвать кого-то на дуэль.

Я, конечно, пыталась разрядить обстановку. Пошутила про кровь пионеров — ну, чего она ожидала от вампирки в изгнании? Что я кинусь в экстазе вышивать пионерские значки?

— Никакой крови, — сказала она, и её веер ударил по столу с такой мощью, что я почувствовала себя на месте прислуги, которую увольняют за "духовную разболтанность".

И вот я стою, словно обвиняемая, а она вещает про то, как я "веду себя не как человек". Простите, но я не человек. И, между прочим, порчу гобелены куда артистичнее, чем они шили свои флаги на фабриках. Это моё искусство. Это мой протест. Это… вышивка души.

Но нет.

— Ты поедешь туда, будешь петь у костра, есть кашу и улыбаться, как идиотка, — заявила мать. — И если ты хоть раз покажешь клыки — я лично упакую тебя в сундук с осиновым колом. И поставлю на чердак. До конца пятилетки.

Ах, вот она, родительская забота. Мама всегда умела мотивировать.

Я пыталась торговаться. Всего один вожатый. Совсем чуть-чуть. Только если группа крови совпадёт. Это же… биологическая тяга, почти любовь.

Но нет.

Вместо этого — каши, песни, линейки и солнцезащитный крем. Не мой, фирменный, с эссенцией ночной пыли, а советский. Он, наверное, сделан из обид и мела.

Я смотрела на чемодан с монограммой. В нём уже торчал красный галстук, будто язва. Тюбик крема. И где-то в углу — мой фамильный перстень. Единственное, что ещё напоминает, кто я.

Я посмотрела в зеркало. Попробовала изобразить радость. Вышло… жутко. Прекрасно.

Ночи длинные. Леса — тёмные. Люди — неосторожные. А я? Я просто стараюсь вписаться. По-своему.

Глава 1

— Матушка, ну можно ли как-то избежать этого ужасного путешествия? — я сделала последнюю попытку, почти умоляя. Мой чемодан теперь выглядел не просто как сумка с вещами, а как урна с моим прахом.

Мама, не отрываясь от зеркала (в котором, кстати, не отражалась — классический вампирский трюк), лишь взмахнула веером с таким видом, будто я просила её спуститься в пекло за хлебом.

— Автобус уже ждёт. Иди.

— Но это же унизительно! Меня, фон Нуарвиль, будут везти в каком-то… железном ящике с бензиновым запахом! — я с недовольным видом посмотрела на огромный чемодан, который, похоже, стал моим единственным спутником в этом заточении.

Мама едва заметно вздохнула, не отрываясь от своей прически.

— Ты либо садишься в этот автобус, либо я лично зашториваю все окна в твоей комнате. Навсегда.

Я замерла. Лишить меня лунного света? Это уже было не просто наказание — это был приговор.

— Ладно… Но если водитель окажется с группой крови AB-negative — это не моя вина.

Мама снова махнула рукой, будто отгоняла назойливую муху, не удостоив меня даже взгляда.

---

Автобус действительно ждал. Рядом с ним стояла она — Светлана Дмитриевна Лапина.

— О, вот и наша новенькая! — вожатая засияла так ярко, что мне захотелось зашипеть. Она была как яркая вспышка, и, честно говоря, я начала сомневаться, что она видит мир в том же оттенке, что и я.

— Элеонора, да? — спросила она, широко улыбаясь.

— Да… — я проскрипела, сжимая чемодан. Мой взгляд был столь холоден, что можно было бы растерзать ею ледяную скульптуру.

— Ну заходи, заходи! Мы уже почти готовы к отправке! — Светлана Дмитриевна махнула мне рукой, приглашая войти.

Я бросила последний взгляд на родной особняк. Мать уже задернула шторы. Предательница. Я зашагала к автобусу, ощущая, как свобода уходит, как песок скользит через пальцы.

---

Я села у окна, в самый конец. Чем дальше от этих людей — тем лучше.

Но вселенная, видимо, решила, что мне мало страданий.

К моему месту подошла троица девушек:

— Привет! Я Лена! — бойкая блондиночка с бантами (как же я ненавижу банты).

— А я Надя! — рыжая, с веснушками (ужасно жизнерадостная).

— Меня зовут Галя! — темноволосая, с любопытным взглядом (почти симпатичная, если бы не её дурацкая улыбка).

За ними подтянулись парни:

— Дима. — высокий, с нахальной ухмылкой. Его взгляд был таким уверенным, что мне стало немного не по себе.

— Коля. — коренастый, в очках (выглядел умнее остальных, но это не значит, что он умный).

— А я Вова! — самый шумный из всех (я уже чувствовала, как у меня заболела голова).

Они уселись вокруг меня, как стая голодных псов вокруг куска мяса.

— Ты чего такая бледная? — Лена склонила голову и выпустила свой вербальный удар. — Тебе плохо?

— Нет, просто я… аллергия на солнечный свет, — я ответила, сдерживая желание зарычать.

— Ого, как у вампира! — засмеялся Вова, явно не понимая, что это не шутка.

Я почувствовала, как зубы начали сверкать, но успела сдержаться.

— Ха-ха… Да, очень смешно… — я натянуто улыбнулась, сжимая пальцы на чемодане.

— А почему у тебя такой холодный взгляд? — прищурилась Надя, как будто пыталась заглянуть мне в душу.

— Потому что я размышляю, как бы вас всех тихо придушить этим галстуком, — хотелось ответить, но вместо этого я просто сказала:

— У меня… философский склад ума.

— А почему ты так странно одета? — не унимался Дима.

Я посмотрела на свою чёрную кружевную блузку (единственное, что мне удалось протащить вместо формы) и вздохнула.

— Это… семейная традиция.

— Круто! — восхитился Коля. — Ты как из готического романа!

— Спасибо, я стараюсь, — я мысленно пообещала себе, что если он назовёт меня «эмо», я сброшу его с обрыва при первой же экскурсии.

---

Автобус тронулся. Я повернулась к окну, чтобы не смотреть на этих… людей. Пытаясь найти в этом хоть какую-то радость, но оказалось, что её просто не было.

— А ты откуда? — не унималась Галя, всё ещё пытаясь понять, что же я за странное существо.

— Из семьи аристократов, — ответила я автоматически.

— О, типа потомственная интеллигенция? — удивился Коля, поднимая брови.

— Да… только без «интеллигенции», — я ехидно улыбнулась, намекая на то, что «интеллигент» и «аристократ» — это не одно и то же.

— А родители чем занимаются? — продолжила Лена.

— Мать — домохозяйка. Отец… коллекционирует антиквариат, — я опустила глаза. Антиквариат — это, конечно, люди, но они не обязаны об этом знать.

— А ты в какую школу ходишь?

— Домашнее обучение.

— Понятно… — Надя задумалась. — Ты какая-то… загадочная.

— Спасибо, я знаю, — я устало облокотилась о стекло, ощущая, как теряю последние силы.

Разговоры продолжались, но я отвечала с таким сарказмом, что, вероятно, они не поняли ни слова.

— А почему ты так мало говоришь? — спросил Дима, когда наступила тишина.

— Экономию энергию. На случай, если придётся бежать от вас.

Они засмеялись, решив, что это шутка. Но я знала… Они ещё поймут.

Когда автобус наконец остановился, я увидела его.

Пионерлагерь «Артек».

Яркие флаги. Кричащие лозунги. И толпа детей, которые уже бежали к автобусу с воплями: «Новые приехали!»

— Ну что, Элеонора? — Светлана Дмитриевна обернулась ко мне с таким блеском в глазах, что я едва сдержала зевок. — Готова к приключениям?

Я посмотрела на неё мёртвым взглядом.

— О, более чем.

Впереди меня ждали три недели ада.

Но кто знал… Может, он окажется весёлым?

Глава 2

— Подъём! На зарядку! — орала Светлана Дмитриевна с такой силой, будто объявляла военное положение. Где-то рядом, наверное, трещал гиперзвук, и стекло в окнах дрожало от её голоса.

Я приоткрыла один глаз. За шторой пробивались наглые солнечные лучи, как будто специально пришли меня добить. Я зашипела и натянула одеяло на голову, будто это было вампирское покрывало от ультрафиолета.

— Элеонора! Ты что, не слышишь? Все уже построились! — в дверь барака ломилась Лена, моя соседка по койке и, кажется, главная пионерка этого адского курорта.

— Слышу, слышу… — прошипела я, зарываясь глубже в подушку. — Идите без меня. Я… аллергия на утро. Очень редкая форма. Смертельная.

Лена не оценила. Она ушла, громко фыркая.

Пять минут покоя.

Потом — грохот. Светлана Дмитриевна врывается в комнату, как буря.

— Вставай немедленно! Или я запишу замечание в дневник!

Я приподнялась на локтях, посмотрела на неё с трагической обречённостью.

— Замечание в дневник. Какая ужасающая угроза. Ну вот правда — неужели они и правда думают, что это меня пугает?

Я покорно встала, натянула форму, схватила галстук (не глядя, криво), и, зевая так, что можно было рассмотреть клыки, поплелась за вожатой.

Мысленно я составляла список людей, которых первыми съем, когда это всё закончится. Светлана Дмитриевна — первая. Потом Лена. Потом повар.

---

На площадке перед корпусом уже толпились пионеры.

Все прыгали, махали руками и визжали что-то про «солнце, воздух и воду». Сцена напоминала языческий ритуал жертвоприношения. Только без огня. Пока.

Я стояла в тени дерева, скрестив руки, и наблюдала, как они синхронно взмахивают руками.

— Элеонора, почему ты не выполняешь упражнения? — появилась вожатая, её глаза сверкали так, будто она могла испепелить меня взглядом.

— Я… созерцаю, — невозмутимо ответила я.

— Здесь не место созерцанию! Здесь место бодрости и активности!

— А можно я просто постою? Я... медитирую. Внутренне заряжаюсь, знаете?

— Нет! — отчеканила она, как гильотина.

Мне пришлось махать руками вместе со всеми. Я делала это с видом человека, чьё тело подчинилось, но душа ушла в глухой лес.

Господи, если бы мои предки видели меня сейчас…

---

Столовая.

Запахи ударили в нос, как кирпич. Дешёвое масло, тушёнка, варёные носки и что-то, что возможно было компотом. Или нет.

Я подошла к столику и уставилась на свою тарелку. В ней была... серая масса. Каша? Суп? Отливка бетона?

Мои инстинкты кричали: «БЕГИ!»

— Ты чего не ешь? — Дима заглянул ко мне через плечо, уже доедая свой хлеб. У него даже был крошечный крошечный кусочек масла.

— Я… на диете, — мрачно отодвигая тарелку.

— Какая ещё диета? Тут же вкусно! — воскликнула Лена и с таким энтузиазмом зачерпнула ложку серого нечто, что мне стало плохо от одного вида.

— Ты уверена, что это не живое? — я чуть наклонилась к тарелке, ожидая, что она вздохнёт и скажет: «Добей уже».

— Да ладно тебе, попробуй хоть немного! — Вова поднёс ко мне свою ложку.

Я отпрянула. Запах был настолько концентрированным, что если бы у меня были лёгкие, я бы ими захлебнулась.

— Нет. Спасибо. Я лучше... поголодаю. Голод — мой старый знакомый.

Светлана Дмитриевна, как всегда, появилась вовремя.

— Элеонора, еда — это важно. Не капризничай.

— Я не капризничаю. Я выживаю, — подумала я. Но вслух произнесла: — Угу.

Через пять минут я скользнула из столовой, как тень, и растворилась среди деревьев.

---

Лес был тёмен, прохладен и прекрасен. Здесь никто не кричал про солнце. Здесь не пахло тушёнкой. Здесь пахло хвоей, влажной землёй и… свободой.

Если бы я могла, я бы жила здесь. Завела бы шалаш. Пару ворон. Возможно, белку-неофита.

— Эй! Ты что тут делаешь? — раздался голос позади.

Я обернулась.

Коля. Большие глаза, слегка неуверенная походка.

— Гуляю, — пожала плечами.

— Ты же знаешь, что в лесу опасно? — он подошёл ближе. — Тут и волки бывают. И… всякое.

Я едва сдержала смешок.

— Мне не страшно.

— Ну ладно… Если что, кричи.

— Если что, кричать будет волк, — пробормотала я, и он, к счастью, не расслышал.

Коля ушёл. Я осталась.

Наконец-то — покой. Покой и хвоя. Вот оно, истинное утро вампира.

---

Когда я вернулась в лагерь, Светлана Дмитриевна уже стояла на крыльце, скрестив руки.

— Элеонора! Где ты была?!

— Гуляла.

— Одна?! В лесу?!

— Да.

— Это запрещено!

— Ой, — сказала я. Очень неубедительно.

Она закатила глаза.

— И ещё… Твой галстук. Он... не так завязан.

Я посмотрела вниз. Узел и правда был странный. Как будто его вязала летучая мышь.

— А как надо?

— Вот так! — с энтузиазмом она принялась дёргать у меня под шеей.

Если она хоть раз затянет сильнее, я буду вынуждена укусить. Без обид, чисто инстинкт.

— Вот! Теперь правильно!

— Потрясающе, — сказала я голосом мёртвой звезды.

Она улыбнулась.

---

Вечером был костёр.

Пионеры сидели вокруг огня, пели «Взвейтесь кострами», ели печенье. Атмосфера — как на шабаше без ведьм.

Я сидела в тени, чуть поодаль. Дым перебивал запах крови, и это меня бесило.

— Элеонора, иди к нам! — крикнула Галя.

— Нет, спасибо.

— Ты что, не любишь песни? — удивился Вова.

— Я не люблю… коллективные мероприятия. Особенно музыкальные.

— Ну и зря! — он схватил меня за руку и потянул к костру.

Я почти впилась в его запястье.

Но я сдержалась. Потому что я — цивилизованный вампир. Пока что.

Села рядом. Смотрела на огонь.

Все пели, хлопали, смеялись. Я сидела неподвижно и считала в голове:

День первый. Осталось... сколько? Десять? Пятнадцать?

Господи, дай сил. Или, на худой конец, переведи меня в ночной отряд.

---

Глава 3

Меня снова разбудил тот же идиотский крик, разрезавший утреннюю тишину, словно нож по стеклу:

— Подъём! На зарядку!

Я застонала, натянула подушку на голову и попыталась притвориться трупом.

— Элеонора, хватит валяться! — донёсся голос Лены, прежде чем она решительно дёрнула с меня одеяло.

— Уйди. Или умри, — прошипела я в ответ, не открывая глаз.

— Ой, ну хватит! Все уже на улице!

Я сдалась. Без боя. Без надежды. Без кофе.

Через десять минут я стояла на спортивной площадке, мрачно наблюдая, как пионеры прыгают, будто заведённые, размахивая руками под командный голос Светланы Дмитриевны. Воздух был ещё прохладным, но не бодрящим — скорее раздражающе влажным, как туман в чужом дыхании.

— Элеонора, присоединяйся! — радостно махнула мне рукой вожатая.

— Я… наблюдаю за вами. Для науки, — пробормотала я, как будто это имело какой-то вес.

— Нет! Двигайся!

Я вздохнула, подняла руки и сделала пару жалких вялых взмахов. Всё равно что размахивать салфеткой над могилой своих нервов.

Господи, за что мне всё это?

---

Столовая встретила нас запахом, который сложно было назвать аппетитным. Запах сваренной усталости, закипевших нервов и манной каши.

Я уставилась на белесую массу в своей тарелке, как на нечто инопланетное. Это не еда. Это кара небесная.

— Ты опять не ешь? — спросила Галя, садясь рядом.

— Я… на диете, — пробормотала я, отодвигая тарелку, словно это могло её остановить.

— Какая диета? Ты и так бледная! — усмехнулся Вова с соседнего стола.

— Спасибо за диагноз, доктор, — скривила я губы.

— Ладно, ладно, — Надя протянула мне кусочек хлеба. — Хотя бы это съешь.

Я взяла хлеб и сделала вид, что жую. Он был твёрдым, как аргументы Лены.

Боже, как я ненавижу эту еду.

---

После завтрака Светлана Дмитриевна встала перед всеми, будто генерал перед своими войсками:

— Сегодня идём на озеро! Не забудьте купальники!

Я замерла.

— Что?

— Купальники! — повторила она с такой радостью, будто это слово должно вызвать восторг.

— А это… что?

Смех пронёсся среди девочек.

— Ты что, никогда не купалась? — изумлённо спросила Лена.

— Нет, — честно призналась я.

Надя в панике полезла в рюкзак:

— Ладно, я дам тебе свой запасной.

Она сунула мне что-то розовое и блестящее. Я осторожно развернула тряпочку.

— И… это всё?

— Да! — засмеялась Галя.

— Но… это же… — я покрутила купальник. — Он даже колени не прикрывает.

— Так и надо! — хихикнула Лена.

Я уставилась на них, как на сумасшедших.

— Вы серьёзно добровольно надеваете это и лезете в воду?

— Конечно!

— …Ладно, — вздохнула я, засунув купальник в сумку. Может, просто посижу на берегу…

---

Мы шли через лес. Пахло соснами, мокрой травой и утренним солнцем. Тропинка была петляющей, корни цеплялись за ноги, а воздух был живой — почти слишком.

— Элеонора, ты правда никогда не купалась? — спросил Дима, шагая рядом.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вода — для рыб. А я… не рыба.

— Ну ты даёшь! — он засмеялся.

— Да, — кивнула я. — Я даю. Но не вам.

Он хохотнул:

— А я вот мечтаю увидеть тебя в купальнике.

Я прищурилась:

— Зачем?

Девочки вокруг захихикали и покраснели.

— Это же… пошло, — прошептала Надя.

— Что?

— Ну… намёк, — Галя пыталась объяснить, как будто мы обсуждали квантовую физику.

— Что он хочет увидеть тебя почти голой! — выпалила Лена.

Я посмотрела на Диму:

— Ты хочешь увидеть меня почти голой?

Он стал красным, как свёкла:

— Ну… я…

— Странно, — пожала я плечами. — Но ладно. Всё равно ты этого не увидишь.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь купаться.

Все разочарованно ахнули.

Какие же они предсказуемые.

---

Озеро было тихим, гладким, словно зеркало, исписанное солнцем. По берегу росли высокие камыши, стрекотали кузнечики. Пахло водорослями и тёплой водой.

Я села на камень и наблюдала, как остальные радостно барахтаются в воде. Смеются. Плещутся. Будто всё это — нормально.

— Элеонора, иди к нам! — закричала Лена, размахивая руками.

— Нет, — лениво ответила я.

— Ты что, боишься? — усмехнулся Вова.

— Нет. Я просто не хочу.

Ко мне подошёл Дима, весёлый, как всегда:

— Я тебя покатаю!

Я приподняла бровь:

— Ты что, конь?

— Нет, — рассмеялся он. — Держись за мои плечи, а ногами — за торс. Я тебя прокачу!

Я посмотрела на него долго. Потом встала.

— Ладно. Но если уронишь — я тебя утоплю.

— Договорились!

Вода оказалась холодной. Очень холодной. Я зашла в неё, вздрогнув всем телом.

— Ты дрожишь, — заметил Дима.

— Я не дрожу, — скрежетала я зубами. — Это... рефлексы.

— Ага, конечно, — он усмехнулся. — Ну, давай.

Я неохотно обхватила его плечи.

— Вот так?

— Да. Теперь ногами...

— ЧТО?

— Ну... обхвати меня ногами. Чтобы не упасть.

Я посмотрела на него с убийственным взглядом, но подчинилась.

— Готово? Поехали!

Он рванул вперёд, я вскрикнула и вцепилась в него когтями.

— Ай! Ты мне кожу содрала!

— Я же предупреждала, — буркнула я, ослабляя хватку.

Мы поплыли. Вода стекала по телу, солнце отражалось в брызгах, и на мгновение всё показалось… почти волшебным.

— Ну как? — крикнул Дима.

— ...Не так ужасно, как я думала, — нехотя признала я.

Он засмеялся и поплыл быстрее. А я — не поверила, но… улыбнулась. Немного.

---

После купания все были в восторге.

— Правда же здорово? — спросила Надя.

— Нет, — ответила я.

— Ну ты даёшь!

— Да, — пожала я плечами. — Я даю. Но не вам.

Мы шли обратно через лес. Тени деревьев падали на дорожку, воздух был тёплым, насекомые жужжали в траве.

А я думала о том, как бы поскорее вернуться в свой барак и забыть этот день.

Но впереди ещё был ужин. И завтрашняя зарядка. И ещё куча таких же дней.

Господи…

Мы возвращались по той же тропинке, но теперь всё было по-другому.Мокрые волосы липли к лицу, ноги с хлюпаньем скользили в сандалиях, а рюкзак с купальником, ещё мокрым и обиженным, болтался на плече, как уставший пес.

Солнце клонилось к горизонту, и лес начал наполняться золотым, почти волшебным светом. Всё вокруг — листья, стволы деревьев, даже лица ребят — казались чуть-чуть нереальными, будто кто-то пустил фильтр "ностальгия".

— Элеонора, признай, тебе понравилось купаться, — подбежала Надя и ткнула меня локтем.

— Я выжила. Это уже успех, — пробормотала я.

— Но ты даже улыбалась! Я видела!

— У меня судорога была. Это не улыбка, а спазм лицевых мышц.

— Ты невозможная, — хихикнула она и побежала вперёд.

Когда мы вышли из леса, лагерь уже погружался в мягкие тени. Где-то вдалеке гремела музыка из радиорубки, пахло дымом и горячими булочками. На центральной поляне у кострища уже суетились вожатые — складывали поленья, расставляли скамейки. Всё шло по вечернему лагерному расписанию: костёр, песни, уха в котелке, гитара, искры в небо — шаблонный ад для интроверта.

Я успела переодеться, пока все шуршали своими спальниками и куртками. Когда пришла на костровую, круг уже почти сформировался.

— Элеонора, иди сюда! — закричала Лена, махая мне рукой.

Я села на край круга, подальше от гитары. Пламя трепетало, шумело, плевалось огнём, и на лицах плясали красные отсветы. Всё было как в рекламе "весёлого лагеря": дети пели, хлопали, кто-то пытался жарить хлеб на палке (зачем?), вожатые подпевают, улыбаются, будто за это им добавят зарплату. Всё сияло дружбой, энтузиазмом и угольной пылью.

А я сидела. Смотрела. И думала:

Что за ужас?

Словно я случайно оказалась на съёмках фильма, в котором мне не дали сценарий. Вокруг все как сговорились быть счастливыми, смеяться, делиться булочками, петь о костре и дружбе. А я — просто зритель. Или статист. Или вообще ошибка кастинга.

— Ты чего такая кислая? — Дима подсел ко мне, подкинув в костёр ветку.

— Это моё нормальное состояние, — ответила я. — Оно называется “реализм”.

— Хочешь хлеб на палочке?

— Я не дятел, спасибо.

Он засмеялся.А потом заиграла какая-то глупая песня про костёр и вечернюю зарю, и весь круг подхватил её с воодушевлением.

Я слушала, как трескаются ветки в пламени, как кто-то фальшивит, как щёлкают комары.

И думала:

Ещё две недели этого. Господи, за что мне всё это?

После костра все возвращались в корпус с разным настроением: кто-то напевал последнюю песню, кто-то зевал и волочил ноги, кто-то шептался о чём-то своём, сверкая фонариками под ноги. Я просто шла молча. В голове гудело от голосов, дыма и переизбытка чужих эмоций. Хотелось тишины и — желательно — исчезновения.

Когда мы добрались до нашей комнаты, девчонки сразу начали суетиться: кто в душ, кто в пижаму, кто искать зарядку, которая, конечно, опять куда-то пропала. Свет выключили быстро — вожатая строго проследила, чтобы все легли. Но, разумеется, тишины не наступило.

— Ты видела, как он на тебя смотрел? — зашептала Лера где-то из темноты.

— Кто? — лениво отозвалась Катя, хотя было очевидно, что они все знали ответ.

— Ну, Дима! Он же чуть не задохнулся, когда она на него села!

— Это не романтика, это травма позвоночника, — буркнула я с подушки.

— Ну да, конечно, — хихикнула Лера. — Ты просто притворяешься. А на самом деле тебе же приятно!

— Приятно — это когда дают поспать, — ответила я. — Можно не обсуждать мою личную жизнь, которой не существует?

— Но он же за тобой ухаживает! — не унималась другая девочка. — Помогает, разговаривает, купаться звал…

— Может, он просто добрый? Или сумасшедший? Такие тоже бывают.

— Ты вообще кому-нибудь нравилась? — спросила Надя с удивлением. — Ты такая… ну, холодная. Как Снежная королева.

Я не ответила. Потому что не знала, что сказать.Мне правда было неинтересно, кто и как ко мне относится. Нравлюсь ли я кому-то. Это казалось чужим, неважным. Как будто эта часть жизни — про флирт, взгляды, волнения — проходила мимо меня, оставляя после себя только раздражённый шум. Я просто не слышала в себе этого зова. Ни желания понравиться, ни страха быть незамеченной.

— Может, она влюблена в кого-то другого? — прошептала Надя.

— Или ведьма. Без чувств, — добавила Лена и хихикнула.

Я укрылась одеялом с головой. Пусть думают, что хотят. Пусть строят свои гипотезы.Мне было всё равно.

И всё же, перед тем как провалиться в сон, я снова вспомнила озеро, его ледяную гладь…И то, как на секунду я действительно забыла, что мне всё безразлично.Потому что смеялась. И не думала о том, как это выглядит.

Глава 4

Утро началось с предвестия катастрофы. Светлана Дмитриевна появилась на пороге с видом архангела возмездия и вручила мне конверт — тяжёлый, с сургучной печатью.

— Элеонора, тебе письмо.

Едва она произнесла это, моё сердце на секунду остановилось. Я выхватила конверт с такой скоростью, что бедный пергамент едва не отдал концы.

Фамильная печать. Суровая, резная, как ледяной приговор. Только одна женщина могла отправить мне это.

Мать.

Это либо чрезвычайно хорошо... либо мне пора копать себе могилу.

Развернув письмо, я ощутила знакомый аромат лаванды и строгости. Строчки были выведены изящным, хищно-элегантным почерком, от которого у меня в детстве сводило живот.

> *«Дорогая Элеонора,

Надеюсь, ты не забываешь, кто ты, и ведёшь себя соответственно. Как твои “успехи” в ассимиляции? Не вздумай позорить род фон Нуарвилей.

С нетерпением жду отчёта.

Твоя мать, Вильгельмина фон Нуарвиль»*

Ах, как мило. Ни тебе «как ты», ни «надеюсь, у тебя всё хорошо», ни даже «жива ли». Только угроза, пассивная агрессия и родовое давление. Всё как я люблю.

---

Я села на кровать, вдохнула, взяла перо. Пора было отвечать.

> *«Дорогая матушка,

Ты будешь гордиться: я не съела ни одного пионера. Пока.

1. Научилась “заряжаться” по утрам (это когда машешь руками под нелепую музыку и ненавидишь всё вокруг).

2. Питаюсь их мерзкой “едой” (если серую комковатую массу в столовой можно назвать едой).

3. Вчера меня чуть не утопили в озере. Но, как видишь, я всё ещё жива.

4. Сегодня нас ведут к лошадям. Если они попытаются заставить меня чистить навоз — я объявляю восстание и возглавлю его.

P.S. Пришлите, пожалуйста, бутылочку “особого чая”. Компот здесь вызывает флешбеки из Тридцатилетней войны.

Твоя стойкая (и слегка бешеная от всего происходящего) дочь, Элеонора»*

Запечатав письмо перстнем, я вручила его Светлане Дмитриевне.

— Отправьте, пожалуйста. И… если можно, без посторонних глаз.

Она вскинула бровь. Возможно, она думала, что я пишу любовные письма в Министерство Тьмы. Возможно, она была недалека от истины.

---

А потом — лошади.

Моё сердце наконец дрогнуло от чего-то, кроме раздражения. Благородные, грациозные, неиспорченные шумом пионерских песен — они стояли в загоне, словно последние островки аристократии в этом аду.

— Выбирайте лошадей! — крикнул инструктор.

Я, не раздумывая, направилась к самому крупному вороному жеребцу. Он нервно заржал, но я уже чувствовала — это мой.

— Элеонора, это слишком резвая лошадь для новичка! — попытался вмешаться инструктор.

Я молча положила ладонь на шею жеребца и посмотрела ему в глаза.

Он замер. Словно узнал во мне кого-то… старше, чем я выгляжу. Старше, чем весь этот лагерь.

— Он меня слушается, — сказала я.

— Ого! Как ты это сделала? — ахнула Надя, стоящая поблизости.

— Харизма, — пожала я плечами и взлетела в седло с лёгкостью, которой позавидовала бы сама Жанна д’Арк.

---

Коля догнал меня, еле удерживаясь в седле.

— Ты правда впервые на лошади?

— Не совсем. У нас дома были другие скакуны.

— Какие?

— …Более темпераментные.

(Особенно тот, на котором мы уезжали от толпы с вилами в 1793. Но об этом — ни слова.)

Он рассмеялся, искренне, с озорным прищуром.

— Ты странная. Но в хорошем смысле.

Я не ответила. Но, к своему ужасу, поймала себя на том, что уголок моих губ чуть дрогнул. Улыбка? Надеюсь, никто не заметил. Особенно мать.

---

Вечером девочки снова устроили «секретное собрание» у барака. Как будто они — заговорщицы из шпионского романа, а не кучка пионерок с бантиками.

— Элеонора, а тебе кто нравится? — с загадочной улыбкой спросила Лена.

— Что? — я моргнула. Явно не та тема, к которой я была готова.

— Ну, из парней! — подмигнула Галя. — Дима? Коля? Или, может, Вова?

— Я… не понимаю вопроса, — честно сказала я.

— Да брось! Ну кто тебе симпатичен? — настаивала Надя, развалившись на подушке как сибаритка.

Я задумалась. Долго. Очень долго.

— Моя последняя жертва. У него была… весьма приятная группа крови.

Они переглянулись — и разразились хохотом.

— Вот это ответ!

— Ну ты и даёшь! — захихикала Галя.

— Да, — кивнула я с каменным лицом. — Я даю. Но не вам.

Хохот стал громче.

А я… я смотрела в потолок, и почему-то думала не о крови. А о мальчике на гнедом мерине. С веснушками и озорной улыбкой.

Чёрт.

А после лошадей нас ждал ещё один кошмар. Не физический, как утренние зарядки. Не моральный, как столовский компот. А интеллектуальный.

Викторина. По истории Советского Союза.

— Дорогие пионеры! — затянула в мегафон вожатая Лариса Алексеевна. — Сегодня мы проведём весёлую, увлекательную, супер-интеллектуальную ВИКТОРИНУ!

Слово “весёлую” явно было из другой реальности. Я мысленно простилась с остальной психикой.

— Поделитесь на команды по три человека!

Я не успела сделать шаг — Галя и Надя уже вцепились в меня.

— Ты с нами! Умная, точно вытянем благодаря тебе!

Умная? Это они ещё не знают, что я могу пересказать летопись Вальпургиевой ночи в стихах, но перепутала, кто такой Ленин.

---

Первый вопрос: — Кто был Председателем Совета Народных Комиссаров в 1924 году?

Галя испуганно прошептала: — Это… Ленин? Или Сталин? Или… может, Горбачёв?

— Точно не Горбачёв, — мрачно сказала я. — Ему тогда было примерно пять лет. Возможно, это был Ленин, если он ещё дышал.

Мы написали: Ленин.

Правильный ответ: Рыков.

— Кто это вообще?! — всплеснула руками Надя. — Мы же даже таких не проходили!

— Он просто не дожил до современных школьных учебников, — пожала я плечами.

---

Второй вопрос: — Что произошло в 1957 году в Советском Союзе?

— Так… может, они наконец научились готовить компот? — предложила Надя.

— Это слишком прогрессивно для 1957-го, — отрезала я. — Скорее всего, это спутник. Первый в мире. Как минимум — искусственный.

Мы написали: Запуск первого спутника.

Правильный ответ: Запуск первого спутника.

— Ого! Умничка, Эля! — радостно хлопнула меня по плечу Галя.

— Это не я. Это остаточные знания из курса “Человечество и его игрушки в небе”, — пробормотала я.

---

Третий вопрос: — Назовите имя героя Советского Союза, совершившего первый выход в открытый космос.

— Юрий Гагарин! — с уверенностью заявила Надя.

— Нет. Это был… другой. Скафандр трещал по швам. Он еле вернулся, — я нахмурилась, вспоминая ночное чтение архивов ради “общего развития”. — Леонов. Алексей Леонов.

Мы написали: Леонов. Правильный ответ: Леонов.

Галя прижала руку к сердцу. — Ты точно не шпионка?

— Смотря с какой стороны смотреть, — загадочно ответила я.

---

Мы заняли второе место.

Проиграли команде Вовы, Колина и ботаника Игоря, потому что те знали фамилию председателя какого-то 13-го съезда. Да и ладно. Им нужнее.

Нам вручили сладкий приз — карамельки в жестяной коробке с Лениным. Я вежливо поблагодарила и мысленно пообещала скормить их воронам. Или Вильгельмине — если вдруг захочет «советского опыта».

---

Вечером девочки снова обсуждали парней.

— Ну теперь ты точно должна признать, что Коля смотрел на тебя! — заговорщицки шептала Надя.

— Может, у него косоглазие, — невозмутимо парировала я.

— А ты бы с ним… ну, знаешь… — Лена замялась.

— Пошла бы на парад? Сомневаюсь. Разве что в чёрном балахоне, с факелами и песнопениями на латыни.

Хихиканье. Подушки летят в воздух. Смех, аромат дешёвого крема, конфет и костра.

А я… Я всё ещё думала о письме матери. О вороном жеребце. И — чёрт побери — о Колиных веснушках.

Глава 5

Солнце. Зарядка. Крики вожатой.

Я стояла, скрестив руки, и наблюдала, как пионеры прыгают под дурацкие команды.

— Элеонора, присоединяйся! — как всегда бодро заорала Светлана Дмитриевна.

— Я присоединяюсь, — сказала я, подняв руку, чтобы прикрыть глаза от солнца. — Мысленно.

— Это не считается!

— По-моему, очень даже считается. Я телом с вами. Душой — в библиотеке.

Она вздохнула так, будто я только что лично растоптала все её педагогические принципы, заодно с планом воспитательной работы.

---

— Сегодня у нас волейбол! — объявила вожатая, сияя, будто вручала Нобелевскую.

Я посмотрела на сетку. На мяч. На "одноклассников", в основном вспотевших и энтузиастичных.

— Нет.

— Что «нет»?

— Я не играю в волейбол.

— Все играют!

— Я не все.

— Ты не можешь просто стоять и игнорировать активную жизнь лагеря!

— Могу. Смотри, — я продемонстрировала стояние и игнор в одном флаконе.

Но меня всё-таки заставили. Под угрозой "наказания в виде помощи на кухне". Вот где истинное зло.

Первый мяч прилетел мне прямо в лицо.

— Ой! — завопила Лена. — Ей больно!

— Ей обидно, — поправила я. — И кто, интересно, так метко подаёт?

Я повернулась. Это был Вова. Идиот.

— Ты… сделал это специально?

— Нет! Честно! Просто мяч скользкий… и… ветер!

— Повезло тебе, — пробормотала я, вытирая нос. — Пока повезло.

Второй мяч я отбила. Случайно. Прямо в голову Диме.

— Ой, — сказала я без тени сожаления.

— Ты делаешь это нарочно?! — закричал он, хватаясь за лоб.

— Может быть. — Я пожала плечами. — Непроизвольная агрессия. Побочный эффект принудительного спорта.

После третьего мяча (который полетел в кусты и был похоронен под криками «где он?!»), меня торжественно отправили в медпункт.

---

Медпункт.

Медсестра, женщина с вечно усталыми глазами и лицом "я-не-для-этого-училась", осмотрела мой нос.

— Ушиб. Но не страшно.

— Я знала, — вздохнула я.

— Как знала?

— …Интуиция. И жизненный опыт. В лагере всё кончается ушибами.

Она мазнула мне под нос какой-то адски вонючей субстанцией.

— Фу! Что это?

— Лечебная.

— Это пахнет болотом и тоской!

— Так и должно быть. Это народная медицина.

Я чуть не зашипела. Но сдержалась. Ведьмы не плачут. Только немного подвывают.

Господи, как я ненавижу этот лагерь.

---

Когда я вышла, лагерь гудел, как улей.

— К нам приезжает какой-то важный гость! — кричала Лена.

— Эдгард Палладио Неро, — прочитала Светлана Дмитриевна. — Итальянский общественный деятель. Будет вести мастер-класс.

Я замерла.

Эдгард? Здесь?

Мой мозг включил режим тревоги и мигом составил список возможного ада:

1. Он выследил меня.

2. Это чудовищная случайность.

3. Мать. Его. Подослала.

И все три варианта пахли бедой. Как та мазь.

---

Свободный час. Плед. Девочки под деревом.

— Интересно, какой он? — вздохнула Галя.

— Наверное, старый и скучный, — фыркнула Надя.

— Или с пузом, — добавила Лена.

Я лежала на спине, глядя в небо. Сопротивлялась. Но сдалась:

— Он высокий. Стройный. Черноволосый. Глаза — как лёд. Держится… как будто король приехал не в лагерь, а на приём у Папы Римского. И да, ему около… — я чуть не ляпнула «трёхсот», — …двадцати.

Они ахнули хором.

— Откуда ты знаешь?!

— …Видела фото, — соврала я. Очень плохо соврала.

В этот момент появились Дима и Коля. И, как назло, всё слышали.

— И что, он тебе нравится? — спросил Дима, глядя исподлобья.

— Он… знакомый семьи.

— Ага, знакомый, — фыркнул Коля. — Принц какой-нибудь?

Я пожала плечами.

Если бы вы знали, насколько.

---

Вечер. Подготовка. Суета.

Я сидела на лавке, держа в руках книгу, но не читала ни слова.

— Элеонора, ты странно себя ведёшь, — заметила Надя, присаживаясь рядом. — Ты… нервничаешь?

— Я всегда странно себя веду.

— Нет, сегодня особенно. Ты как будто... прячешься.

Я чуть не рассмеялась.

Прячусь? Я мысленно репетирую, как не уронить лицо, если Эдгард, чёртов Палладио, при всех скажет: "Графиня, ваша мать прислала это письмо."

— Всё в порядке, — сказала я. — Я просто не люблю гостей.

— Но он же знаменитость!

— Для вас — да.

— А для тебя?

Я посмотрела вдаль.

— Для меня он просто… старый знакомый. Сложный, запутанный, подозрительно вежливый… и очень наблюдательный.

Надя задумчиво уставилась на меня.

— Ты точно не врёшь?

— Надя, я всегда вру. Но не сейчас.

Она прищурилась, потом кивнула.

— Хорошо. Но если он окажется твоим тайным возлюбленным из прошлого — я первая требую автограф.

Глава 6

Я механически поднимала руки вверх-вниз, с лицом мученицы. В голове крутились только планы бегства: притвориться больной? сбежать в лес и жить с барсуками? поджечь столовую?..

— Элеонора, ты опять не выполняешь упражнения! — пронеслось над площадкой, как гром.

Я неохотно повернулась. Светлана Дмитриевна стояла, как надзиратель, скрестив руки на груди.

— Я выполняю, — пробормотала я, лениво махая руками, словно отпугивая комаров.

— Это не похоже на правду!

— А вы похожи на мою бывшую гувернантку. Её я тоже не слушалась.

На лице Светланы Дмитриевны вспыхнуло возмущение, но она развернулась на каблуках и пошла к следующей жертве.

Нас выгнали подметать территорию.**

Я держала метлу, как будто это была змея, которую мне предложили приласкать.

— Ты вообще умеешь подметать? — с усмешкой спросил Дима, крутясь рядом.

— Умею, — я медленно повернулась к нему и зловеще улыбнулась. — Особенно людей.

Он застыл.

— Это... это шутка, да?

— Конечно, — развернулась, не глядя, и мысленно отправила его в мусорный бак рядом с пластиковыми бутылками.

— Элеонора, полей цветы! — крикнула Галя, размахивая лейкой, как мечом.**

Я смерила клумбу пристальным взглядом.

— Они... живые?

— Ну да! — растерялась она.

— Жалко, — вздохнула я и нехотя плеснула немного воды на розы, словно из милости.

В столовой кипела паника.**

— Он приедет через час! — Лена визжала так, будто узнала о прибытии космонавта.

— Кто? — спросила я с ленивым интересом, ковыряя вилкой в подозрительной каше.

— Эдгард Палладио Неро! — захлебнулась Надя. — Тот самый! О котором ты вчера говорила!

Я приподняла бровь.

— А, он, — бросила равнодушно. — Надеюсь, опоздает.

— Ты что, не хочешь его видеть? — Надя чуть не уронила поднос.

— Очень не хочу, — ответила я твёрдо.

Пауза. Все уставились на меня.

— Ты... ты его знаешь? — прошептал Коля, широко раскрыв глаза.

Я медленно подняла взгляд и мягко улыбнулась:

— А что, если знаю?

Чёрный "Волга" блеснул на солнце, как чёрный жук, выкатившись к воротам лагеря.

Пионеры стояли, вытянувшись в струнку. Я спряталась в заднем ряду, надеясь, что меня проглотит земля.

Дверь машины открылась.

Он вышел.

Высокий. Холодный. Пронзительный. Его голубые глаза скользнули по толпе — и остановились. На мне.

— Добрый день, товарищи пионеры, — голос его был обволакивающе мягким, но с острым краем — как бархат с лезвием.

Девочки ахнули. Кто-то пискнул.

— А вот и наша новая знакомая, — он почти не улыбнулся. — Элеонора, не так ли?

Я прикусила язык, чтобы не зашипеть.

— Да, — буркнула сквозь зубы.

— Мы уже встречались, — добавил он, глядя прямо в меня, — на одном из весьма... утончённых приёмов.

— Ой! — Лена чуть не подпрыгнула. — Ты ЗНАЕШЬ знаменитость!

— К сожалению, — прошептала я, но, конечно, он услышал.

Глаза Эдгарда вспыхнули азартом.

— Мне бы хотелось поговорить с Элеонорой наедине. Для... интервью, — произнёс он, иронично смакуя слово.

— Конечно, конечно! В библиотеку! — защебетала Светлана Дмитриевна.

**---

Библиотека встретила нас запахом пыли и стершихся страниц.**

Едва дверь захлопнулась, я набросилась:

— Ты что здесь делаешь?!

— Милая графиня, — протянул он, вальяжно опускаясь в кресло, — твоя мать весьма обеспокоена.

— А потому отправила тебя шпионить?!

— Проверить, жива ли ты. И не сожгла ли лагерь, — усмехнулся он.

— Я ещё не сожгла, — мрачно сказала я, — но у меня в планах.

Он рассмеялся, искренне и громко.

— Ты совсем не изменилась. Как ты тут вообще?

— Это пытка. Они заставляют меня делать зарядку, Эдгард. Зарядку. Под пение «Солнечного круга».

— О, боги. Я бы отдал многое, чтобы это увидеть.

— Молчи. И объясни, зачем ты тут?

— Официально — культурный обмен. Неофициально... — он склонился ближе, его голос стал заговорщическим, — мне было скучно.

— Ты чудовище.

— Ты прелесть, — парировал он.

Пауза. Он смерил меня взглядом, прищурившись.

— Кстати... этот рыжий. Он тебе нравится?

— Что?! Нет!

— А высокий? Тот, который таскает табуретки?

— Эдгард!

Он поднял руки, притворно сдаваясь.

— Любопытство — врождённая черта аристократов.

— Задушу.

Он поднялся, потянулся:

— Мне пора. Я должен вести мастер-класс.

— Мастер-класс? Какой ещё?!

— “Как быть аристократом в советском обществе” — моя коронная программа, — подмигнул он. — С иронией, как ты любишь.

Я только простонала и уронила голову на стол.

Я сидела в первом ряду, демонстративно зевая, будто умираю от скуки. Эдгард стоял перед доской, с достоинством мраморной статуи, и вещал:

— Важно сохранять достоинство в любых обстоятельствах.

Он аккуратно поправил манжеты белоснежной рубашки, будто и вправду собирался на бал, а не вонзался пафосом в уши пионеров.

— Ты хочешь сказать — врать, как дышишь? — громко прошептала я, не глядя на него.

Он на долю секунды замер, уголок его губ дрогнул — всё-таки услышал. Но виду не подал. Артист.

— Например, в Италии мы всегда...

— Спим в гробах и пьём вино из черепов? — вставила я, не сдержавшись.

Рядом кто-то прыснул со смеху, а Светлана Дмитриевна метнула в меня взгляд, от которого вянут даже искусственные цветы. Эдгард поднял одну бровь, как будто размышлял, можно ли официально казнить вожатую на глазах у детей.

Он выдержал паузу и торжественно вскинул руку:

— Вопросы есть?

Я тут же подняла руку с невинным выражением лица:

— А где здесь можно найти... вишнёвый компот?

Эдгард замер. Он знал, что я имею в виду. Я смотрела на него, чуть склонив голову, с хищной усмешкой.

— ...Компот? — переспросил он, изображая растерянность.

— Да. Очень… свежий, — уточнила я, и мой взгляд стал почти голодным.

Он моргнул, а потом медленно улыбнулся, словно вспомнил что-то... кроваво-аппетитное:

— Ах, да. В моём портфеле как раз есть парочка пакетиков. Для... особых гурманов.

---

После мастер-класса он мягко подтолкнул меня к тенистой аллее за клубом и, убедившись, что нас никто не видит, сунул мне в ладонь небольшой пакетик. Тёмная жидкость внутри поблёскивала, как рубин в полумраке.

— Только не пей при всех, — тихо сказал он. — Может вызвать… вопросы.

— Я не дура, — прошипела я, пряча добычу в широкий рукав пионерской рубашки.

— Это спорно, — невозмутимо отозвался он.

Я сжала зубы. Честно говоря, я чуть не выплеснула содержимое ему в лицо — но, чёрт возьми, это был «компот». Мой компот. Так что я сдержалась.

---

Ночь опустилась на лагерь, как одеяло из чернил. Пока остальные спали, я выбралась на крышу барака, устроившись на тёплой доске, и наконец-то прижала к губам драгоценный пакетик.

— О, да... — прошептала я, глядя на звёзды, когда густая, чуть металлическая жидкость коснулась языка.

Она была почти горячей. Родной вкус. Настоящая кровь, выдержанная, как хорошее вино. Я вытерла губы тыльной стороной ладони, ощущая, как по венам медленно расползается сила, будто тьма решила обнять меня изнутри.

— Ну хоть что-то сегодня было хорошее, — шепнула я в темноту.

---

Но ночь решила, что это было слишком просто.

Возвращаясь в барак, я заметила... свет. Голубой, едва различимый, но точно не от луны. Я остановилась, сердце стукнуло быстрее.

На стене соседнего здания кто-то вывел символы — странные, закрученные, будто они пульсировали. Магия. Без сомнений.

— Что за чертовщина... — прошептала я и подошла ближе.

Символы сияли, как дыхание мёртвых звёзд. Я провела пальцем по одному из них — и тут же отдёрнула руку.

— Охренеть! — воскликнула я, резко отшатнувшись.

Кожа зашипела, будто обожжена краской. Символ тут же погас, но остальные всё ещё мерцали.

Это не моя работа. И это пугает.

Я окинула взглядом лагерь. Тихо. Слишком тихо.

— Эдгард... — вырвалось у меня, но тут же я прикусила язык.

Нет. Ему знать не обязательно. Пока не обязательно.

Я сжала кулаки, глядя на зловещие руны.

Кто-то здесь колдует. И, похоже, не на стороне света.

Глава 7

На следующее утро воздух был... другим. Словно что-то сдвинулось. Птицы не пели. Трава за окном барака будто потускнела, как старая фотография.

Я сидела на кровати и медленно завязывала шнурки. Пальцы дрожали. Слишком много мыслей. Слишком мало сна.

Кто это был? Что означали эти символы? И главное — зачем?

На завтрак я не пошла. Притворилась, что болею. Светлана Дмитриевна кивнула с подозрением, но не стала спорить — возможно, всё ещё переваривала вчерашний урок.

Я дождалась, пока лагерь опустеет, и направилась к той самой стене. Сердце стучало, будто отбивало тревогу. Но когда я подошла... символов не было.

— Нет-нет-нет... — прошептала я, прикасаясь к холодному камню.

Поверхность была чистой. Ни следа. Ни малейшего намёка на магию. Даже жжения в пальцах не осталось. Только холод.

— Не могла же я это... придумать? — сказала я вслух, но сама себе не поверила.

И тут — шорох. Позади. Быстрый, как удар сердца. Я резко обернулась.

— Кто здесь?! — выкрикнула я.

Пусто.

И всё же... кто-то наблюдал.

— Ты ищешь ответы слишком громко, — раздался тихий голос из тени. — И слишком дерзко.

Из-за угла вышла девочка. Маленькая, лет десяти. Слишком бледная. Слишком... неуместная. Глаза у неё были странные — прозрачные, будто ледяные. И в зрачках — не было света.

— Ты... ты из нашего отряда? — осторожно спросила я, хотя точно знала, что её никогда раньше не видела.

Она не ответила. Подошла ближе, взгляд её был пронзительным, взрослым, слишком мудрым для такого возраста.

— Ты тронула символ. Он отозвался. Он... узнал тебя.

— Что ты несёшь? Кто ты вообще такая?

Она склонила голову набок, словно изучая меня, и вдруг прошептала:

— Если ты хочешь знать правду — жди третьей ночи. Тогда стены заговорят.

И исчезла.

Я моргнула. Просто — исчезла. Как тень. Как мираж.

Я стояла в оцепенении, ощущая, как невидимая паутина начинает стягиваться вокруг лагеря.

Третья ночь... Что, чёрт побери, здесь происходит?

Вечером я снова не пошла на «костёр дружбы». Спасибо, но петь песни под гитару с псевдосчастливыми подростками — это не мой жанр. Особенно после встречи с девочкой-призраком, которая, к слову, так и не извинилась за драматичное исчезновение.

Я бродила по лагерю, когда нашла старую дверь за прачечной. Почти слившуюся со стеной. Замок был — сюрприз — ржавый и бесполезный, как дисциплина в этом месте.

Открыла. Пахнуло плесенью, мышами и... чем-то странным. Словно пыль знала слишком много.

Внутри — хлам. Стулья без ножек, коробки с архивами, пара резиновых сапог разного размера (почему-то оба — левые). И…

— Ну здравствуй, странная книга в кожаном переплёте, явно предвещающая неприятности, — пробормотала я, доставая дневник из-под слоя паутины.

Он был тяжёлый. Обожжённый по краям. Без названия. Без автора. Просто… дневник.

Я села на перевёрнутый ящик и начала листать. Почерк был размашистый, с закорючками, как у того самого одержимого ботаника, который пишет заклинания на уроке биологии.

> «14 июня. Они снова появились. Следы вокруг барака. Символы. Голоса ночью. Я пытался их записать, но чернила сворачивались на бумаге. Эдгард говорит — "не паникуй", но я видел, как он дрожал руками, когда сжигал карту лагеря».

Я фыркнула. Эдгард? Наш Эдгард?

— Ну конечно. Кто же ещё будет сжигать карты в панике, а потом вещать о «достоинстве»?

Перевернула страницу.

> «16 июня. Я видел девочку. Она смотрит сквозь людей. Я спросил, кто она. Она сказала: "Я не из прошлого. Я — из ошибки".»

Вот тут у меня по спине пробежали мурашки, а потом вернулись, как будто забыли что-то.

Из ошибки? Что это вообще за уровень крипоты? И почему это вдруг начало звучать логично?

Я прижала дневник к груди и огляделась. Сквозь щель в потолке пробивался лунный свет. Казалось, он выделяет меня из мира. Как будто кто-то сверху ткнул: «Вот она. Главная героиня. Ещё не осознаёт, но скоро всё пойдёт по одному месту».

Я встала, стряхнула пыль с юбки и направилась к выходу.

— Третья ночь, говоришь, призрачная малявка? Отлично. Я встречу её во всеоружии... с дневником, сарказмом и хорошей дозой подозрений.

На следующее утро я появилась в столовой с видом победителя, хотя моя единственная победа — выживание в этом сумасшедшем лагере. За плечами болтался рюкзак, внутри — тот самый дневник. Старый, потрёпанный, будто его грызли совы и поливали лунной кислотой.

Я уже собиралась скрыться за миской овсянки, как вдруг Лена прищурилась:

— А это что у тебя торчит? — она указала на уголок книги, выглядывающий из рюкзака.

— Сценарий конца света. Почти автобиографический, — отозвалась я, даже не повернув головы.

— Серьёзно? — Надя нависла надо мной, как совесть над преступником. — Покажи, ну! Что это?

— Девочки, ну не надо, это личное. Подумаешь, немного кожаного переплёта, пару древних символов, и всё — уже ведьма?

Галя уже вытаскивала книгу из рюкзака.

— Ого... Это что, записки маньяка? Или кого-то, кто слишком много читал Лавкрафта?

Я фыркнула.

— Это дневник. Старый. Нашла на чердаке барака. Кто-то явно страдал... или вызывал страдания. Разницы немного.

— А прочитай! Прочитай что-нибудь! — Лена хлопнула ладонью по столу, подскакивая от нетерпения.

— Давайте вы сначала подпишете бумагу об отказе от претензий в случае галлюцинаций и проклятий.

— Ну же, не будь занудой! Ну хотя бы один абзац! — Надя уже открывала книгу, её глаза блестели.

Я вздохнула, будто мне это жутко надоело, хотя в глубине души сама хотела узнать, что произойдёт.

Открыла на случайной странице. Почерк — размашистый, чернила будто впитались в бумагу с болью.

> «…в ночь, когда пламя дрожит в зеркалах, и третий обряд не завершён, Присутствие выходит из шепота…»

Пауза.

Галя моргнула:

— Это… оно рифмуется?

— Да, со смертью, — сказала я с ухмылкой и захлопнула дневник.

И тут — хлоп! — погас свет.

Мы все застыли.

— Это ты? — Надя почти не дышала.

— Я? Конечно. В рюкзаке у меня, между прочим, ещё и пульт от погодной станции. Подогнать дождь или бурю?

Снаружи завыл ветер.

Лена пискнула.

— Где свечи? Почему темно?

А я облокотилась на стол и прошептала:

— Ну что, девочки… Добро пожаловать в мою реальность.

Свет вернулся внезапно, как будто кто-то щёлкнул выключателем — и не в этой реальности. Все сидели молча, переглядываясь. Даже каши никто не касался, а ведь для лагеря — это тревожный знак.

— Так… это была шутка? — Лена попыталась вернуть голос, но он всё ещё дрожал.

— Если да, то где смеховой трек? — пробурчала я. — Или стоны из преисподней.

Галя повернулась ко мне, но замерла.

— Элеонора… а это у тебя что?..

— Что? Где? — я машинально потянулась к лицу, но Галя мотнула головой:

— Нет. Шея. Слева. Посмотри.

Я вскочила, подбежала к мутному зеркалу у двери и отдёрнула ворот. Сердце забилось быстрее. На коже проступал странный знак — тот самый, что я видела на стене ночью. Только теперь он пульсировал слабо-голубым, будто под кожей был ледяной свет.

— Охренеть... — выдохнула я.

— Это татушка? — Надя подошла ближе. — Очень свежая. Очень… не из этого мира.

— Ты что, проводила обряд без нас?! — Лена звучала обиженно, будто я поделилась жвачкой с кем-то другим.

Я медленно повернулась к ним.

— Я, между прочим, спала. А потом — вот это.

— Ты вчера трогала символы! Мы видели, ты шныряла ночью! — воскликнула Галя.

— Не шныряла, а инспектировала. Это важно для внутреннего баланса. И да, я провела пальцем по одному… но он погас.

Надя осторожно коснулась моего плеча.

— Может, это клеймо?.. Типа, тебя выбрали?

— Кто — "выбрали"? Эти символы? Или сам дневник?

Мы все замолчали.

А потом дневник, лежавший до этого на столе, сам по себе перевернулся страницей вверх.

И чернила начали расплываться, формируя новые слова.

> «Отметка дана. Связь установлена. Дверь — приоткрыта.»

— Связь? С кем?! — Лена отступила назад.

Я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось.

— Похоже… мы только что подписались на вечеринку с демонами. Без права отмены.

Глава 8

Сны — это обычно скучно. Особенно когда тебе снится одно и то же уже двести лет подряд: балы, охота, случайные жертвы, которые почему-то всегда кричат одинаково, словно кто-то там в потустороннем мире подсмотрел в старую советскую постановку. Но в эту ночь всё было иначе.

Я стояла в каком-то туманном пространстве, окружённая тенями — знакомыми тенями, которые, казалось, могли вылезти из семейного фотоальбома с наклейками «Не трогать!» и «Для истории».

— Дочь фон Нуарвилей... — прошептал один из них, и я сразу узнала голос прадеда Альбрехта, который в нашей семье был легендой по части холодной выдержки и сарказма.

— О, великолепно, — я скрестила руки на груди и с удовольствием протянула губы в привычной гримасе. — Семейный совет во сне? Вы что, совсем не можете написать письмо или хотя бы отправить смс?

Прадед не ответил, но голос другой фигуры — тётушки Маргариты — прозвучал как скрип старой доски.

— Здесь нечисто, — она голосила, словно зашла в самую грязную уборную на свете.

— Да ладно? — я закатила глаза настолько, что даже тени вокруг не выдержали и захихикали. — А я-то думала, это просто советский лагерь с его кашей и зарядками. По крайней мере там есть хоть какой-то распорядок.

— Не шути, дитя, — тётушка сказала так серьёзно, что у меня даже мурашки по коже побежали. — Мы чувствуем древнюю магию. Кто-то здесь скрывается под маской.

Я невозмутимо хмыкнула.

— Ну кроме меня, конечно. Я же уже не новичок в этом цирке.

— Ищи. Наблюдай, — голоса начали утихать, растворяясь в тумане. — Пока не стало слишком поздно...

Я хотела спросить, что значит «слишком поздно», но проснулась. Глаза открылись резко — от пионерского галстука, висящего надо мной, веяло каким-то мрачно-ностальгическим ароматом.

Ну хоть кошмары не соврали насчёт «нечистого»... — подумала я и с трудом встала.

---

Зарядка. Опять эта зарядка, как будто какой-то тайный заговор против моего позвоночника. Я, конечно, понимаю: пионерский лагерь — это не курорт, тут тебе и каши, и вожатые с воспитательным процессом, и утренние гимнастики, которые выглядят скорее как испытания на выживание.

Но сегодня я решила не просто стоять, как недовольный памятник себе, а наблюдать. Да, именно наблюдать — так, чтобы никто не заметил, что у меня на самом деле есть мозг и он работает.

— Раз-два! Раз-два! — голос Светланы Дмитриевны прорезал утреннюю тишину, отдаваясь эхом по двору.

Я медленно переводила взгляд с одного пионера на другого:

Лена махала руками так энергично, что было видно, как у неё всё внутри кричит: “Пожалуйста, отпустите меня домой!” Подозрительно энергично для обычного человека.

Дима пялился на меня, словно я редкий вид пионера-альбиноса. Было понятно: упражнение он забыл, зато я теперь точно в его списке самых странных личностей лагеря.

Вожатая... Нет, она точно просто человек. Слишком уж сильно она любит галстуки и официальные приказы, чтобы быть кем-то ещё.

— Элеонора! Ты опять не выполняешь! — голос Светланы Дмитриевны был насыщен явным разочарованием, словно я только что сломала космический корабль или похитила национальный флаг.

— Я выполняю внутреннюю гимнастику, — ответила я с невозмутимым видом, не отрывая глаз от Коли, который почему-то ни капли не вспотел, будто он — роборт-пионер из будущего.

Интересно... — подумала я, присматриваясь.

---

Столовая. Запах тушёнки, крики детей, тарахтение посуды. Вся эта картина больше напоминала декорации к фильму «Выживание на территории заброшенного лагеря».

Я села в угол, методично осматривая каждого.

— Ты чего такая напряжённая? — Надя толкнула меня локтем, нарушая мои гениальные наблюдения.

— Я? Напряжённая? — я попыталась улыбнуться, но улыбка получилась, скорее, как у мафиози на допросе. — Просто... наслаждаюсь видом.

— Каким видом? — Галя огляделась по сторонам, явно не понимая.

— Идеальным сочетанием тусклых стен и слегка поцарапанной мебели. — Я сделала паузу и добавила: — Прямо как кровь после... — чуть не сказала «арбуза», но передумала.

Девочки переглянулись, не понимая, смеяться им или насторожиться.

— Ты сегодня странная, — призналась Надя.

— Спасибо, я стараюсь, — отозвалась я и встала, оставив нетронутую порцию «еды» — для себя я решила, что кашу сегодня спасёт только магия.

---

Я устроилась под старым дубом, откуда открывался вид на весь лагерь. Солнце медленно спускалось, окрашивая небо в оттенки, которые напоминали свежую кровь и давно забытые грезы.

Кто-то здесь не тот, кем кажется... — мысль так и пульсировала в голове.

— Надеюсь, ты не планируешь кого-то съесть, — раздался знакомый голос.

Я не обернулась. Знала, кто там.

— Пока нет, — ответила я спокойно, не меняя позы. — Но день ещё длинный.

Он опустился рядом, изящно поправляя рукав — привычное движение, словно сшит он был не из ткани, а из самой важности.

— Что ты делаешь? — спросил он, пристально глядя на меня.

— Наслаждаюсь природой. Размышляю о вечном. Мечтаю сжечь этот лагерь. — Я улыбнулась, но улыбка была скорее вызовом, чем радостью.

— Ага. То есть шпионишь, — с лёгкой иронией сказал он.

Я наконец повернулась и посмотрела на него.

— А ты? Приехал проверить, как я «адаптируюсь»? — спросила я, не скрывая скепсиса.

— Отчасти, — он улыбнулся, и в этот раз улыбка была чуть менее надменной. — А ещё сегодня вечером будет дискотека.

Я застыла, как если бы меня ударили мокрым полотенцем по лицу.

— ...Что? — выдавила я.

— Дискотека. Танцы. Музыка. Мигающие огни. — Его голос стал чуть серьезнее.

— О боже. Это ещё хуже, чем зарядка, — тихо пробормотала я, предвкушая все мучения.

— Обязательно иди, — он посмотрел на меня так, что я почти поверила. — Там будет... интересно.

Я прищурилась, почувствовав лёгкий зуд в области шеи — символ снова напомнил о себе.

— Ты что-то знаешь, — сказала я прямо.

— Может быть, — ответил он, вставая и небрежно отряхиваясь от воображаемой пыли. — Приди и увидишь сама.

Он ушёл, оставив меня одну под дубом, с чувством, что теперь мне действительно придётся идти на эту дурацкую дискотеку.

---

— Ты идёшь на дискотеку? — Лена крутилась перед зеркалом, ловко заплетая косички.

— Видимо, да, — я сидела на кровати и разглядывала свой чёрный сарафан — единственную более-менее приличную вещь в гардеробе. Мои попытки выглядеть менее уныло в этом лагере все чаще сводились к ношению черного — в знак протеста и готического мировоззрения.

— Ой, может, ты наконец потанцуешь с Колей? — Галя подмигнула, явно предвкушая забавный поворот событий.

— Я предпочту танцевать с вилами, — ответила я, ухмыляясь.

— Ну ты даёшь! — Надя хохотнула.

— Да. Я даю. Но не вам. — Я вздохнула, взглянув в окно, где заходящее солнце напоминало мне о том, что что-то готовится. И я почти уверена, что это не просто дурацкие танцы.

В голове крутилась одна мысль: Если эта дискотека — ловушка, значит, пора брать дело в свои руки.

Глава 9

Когда я увидела спортзал, украшенный бумажными гирляндами, мишурой и мигающими лампочками, у меня сработал древний вампирский инстинкт: бежать. Бежать далеко, быстро и желательно в направлении кладбища, где, по крайней мере, никто не будет орать тебе в ухо и дергать за руку.

— Это что за новое орудие пыток? — процедила я сквозь клыки, пока Галя тащила меня внутрь.

— Ты что, никогда не была на дискотеке?! — она смотрела на меня, как на доисторическую летучую мышь. В принципе, она недалека от истины.

— Дорогая, когда я была в твоем возрасте, дискотеки проводили на кострах инквизиции. И участвовали в них только с одной стороны.

Лена фыркнула: — Ну всё, понеслась старая пластинка.

Музыка ударила по ушам, как топор по черепу. Я инстинктивно зажала уши.

— КАК ВЫ ЭТО ВЫНОСИТЕ?! ЭТО ЖЕ ГРОМЧЕ, ЧЕМ КРИКИ МОИХ ЖЕРТВ В... то есть... гостей.

Из пульсирующей толпы вышел Коля. Красный, как перепревший томат. Вид у него был такой, будто он только что подписал себе смертный приговор.

— Э-э-э... Элеонора... может... потанцуем?

Я окинула его взглядом. Он дрожал. — Ты уверен? Я последний раз танцевала на балу у Екатерины II. И то только потому, что граф Орлов пообещал мне пленного шведа.

— Ч-что?..

— Ничего. Давай, герой. Только предупреждаю: мои танцевальные навыки ограничиваются вальсом и ритуальными плясками вокруг костра. С человеческими жертвами.

Мы начали двигаться. Точнее, Коля начал подпрыгивать, как раненый кролик, а я стояла, как истукан на кладбище.

— Ты… можешь хотя бы немного двигаться? — спросил он с обречённой улыбкой.

Я медленно подняла руку и изящно повела пальцами, будто дирижируя оркестром смерти. — Вот. Двигаюсь. Довольна жертва?

— Это же дискотека! Надо вот так! — он начал трясти руками в стиле «демон вселился».

Я прищурилась: — У тебя приступ? Я могу откусить тебе палец, чтобы остановить его.

И тут — словно из теней — возник Эдгард.

— Простите, юноша, но эта дама уже приглашена. — Он с лёгкостью оттеснил Колю и захватил меня в танцевальное пленение.

— Что за театральщина? — прошипела я.

— Ты выглядела так, будто готова была вцепиться ему в шею.

— Я думала об этом, между прочим.

— Вот и я подумал, что лучше предотвратить массовую трагедию. Танцуй со мной и не позорь род фон Нуарвилей.

Я застонала, но подчинилась. Танцевала я, как мумия на шаманском карнавале, но Эдгард компенсировал мою мрачную грацию ловкостью профессионального дуэлянта.

— Где обещанное "нечто интересное"? — прошипела я.

Он усмехнулся самой мерзкой из своих ухмылок: — Разве не интересно наблюдать, как ты медленно становишься человеком?

— Я тебя закопаю.

— Только если с поцелуем на прощание, дорогая.

Через десять минут пытки я спаслась. Отдышка, дрожащие ноги — мне срочно нужен был глоток... чего-нибудь.

— Что это? — ткнула я пальцем в красную жидкость у пионера.

— Компот!

Я принюхалась: — Хмм… слабенько. Но жить можно.

Я села в тени, как вампир в отпуске, и наблюдала. Моя любимая часть вечеринок.

Кто тут не тот, за кого себя выдает?..

Вдруг ко мне подлетели девчонки:

— Ты чего тут скучаешь?! — спросила Лена.

— Я наслаждаюсь одиночеством, мраком и социальной изоляцией.

— Хватит! — Надя дернула меня за руку. — Пошли танцевать!

— Или я могу рассказать вам ужасную историю про лагерь, где дети исчезали по ночам…

— Нет уж! — Галя подхватила меня с другой стороны. — Сегодня ты танцуешь!

И я сдалась.

Я, графиня Элеонора фон Нуарвиль, вампирша древнего рода, наследница мрачного замка в Трансильвании... прыгала, вертелась, спотыкалась и визжала от смеха среди подростков и диско-шаров.

Музыка оглушала, лампочки слепили, пот катился по виску — и всё это было весело.

Весело?!

Через полчаса безумных плясок я вынырнула из толпы. Галя тут же подмигнула:

— Смотри, Коля опять на тебя смотрит!

— Пф. Пусть смотрит. Люди часто смотрят на то, что их пугает.

— Да он же в тебя влюблен! — выпалила Лена.

Я поперхнулась компотом: — В КОГО?! В МЕНЯ?!

— Ага. Он даже сказал Диме, что после купания в озере он... ну... постоянно думает о тебе.

— Я не "купала" его! Я проверяла, сколько человек может выдержать под водой с вампиром на шее!

— Всё равно романтично, — мечтательно вздохнула Надя.

Я почувствовала, как в щеках появилось тепло. Настоящее. Не от солнца. Не от злости. А... от смущения?

— Это просто жара. Наверное. Или гипогликемия.

— Ага-ага! — захихикала Галя. — Тебе просто понравился купальник!

— Я предпочитаю чёрные кружева и траурные покрывала!

Мы закатились смехом. Даже я. И это пугало.

Что со мной происходит?..

Когда музыка стихла, я выскользнула на улицу. Звёзды сияли. Воздух был прохладен.

И тут появился Эдгард. Конечно.

— Ну что, выжила?

— Еле-еле. Если бы я знала, что XX век — это дискотека, я бы предпочла остаться в гробу.

— Признай: тебе понравилось.

Я хотела возразить. Саркастично. Зло. В духе "я бы лучше сожгла деревню". Но...

— Это было... не так ужасно, как я ожидала.

Он удивился. — О-о-о. Пиши пропало. Графиня фон Нуарвиль улыбается.

— А если ты скажешь кому-нибудь — я расскажу, как ты в 1789 году в панике убегал от толпы в одних подштанниках.

Он побледнел: — Ты не посмеешь.

— Попробуй меня.

Светлана Дмитриевна крикнула: — Элеонора! Пора в барак!

Я вскинула руки, как на допросе: — Иду, иду, госпожа Инквизиция!

Я шла по дорожке и вдруг поняла… я улыбаюсь. Настоящей улыбкой.

Чёрт возьми… Неужели я начинаю понимать, что такое — веселиться?..

Глава 10

"Р-раз-два! Левее поворот!" — голос Светланы Дмитриевны разносился по лагерной площадке, как боевой клич уставшего генерала.

Я стояла в строю, скрестив руки на груди, и смотрела, как она, потея под солнцем в своей ярко-оранжевой футболке с надписью «Лагерь Радуга», пытается организовать нечто, что она называла "зарядкой". По мне — так это была массовая демонстрация отсутствия мотивации.

— Элеонора, ну что ты как столб! — вожатая хлопнула в ладоши прямо перед моим лицом.

Я медленно повернула голову, приподняв бровь.

— Я не столб. Я — памятник человеческой глупости, — зевнула я демонстративно. — И, между прочим, уже стою здесь двести лет. Уважайте историю.

Светлана Дмитриевна закатила глаза так сильно, что, казалось, она могла увидеть свой мозг.

— Ой, ну хватит уже со своими шуточками!

— Это не шутки. Это... крик души, — сказала я, возведя глаза к небу.

Вожатая вздохнула с такой тоской, будто я только что растоптала ее мечту стать "Вожатой года". Она уже собиралась выпустить ещё один нравоучительный монолог, но тут Вова — наш личный ходячий хаос — умудрился споткнуться о собственные ноги и чуть не снёс весь первый ряд. Светлана Дмитриевна немедленно переключила внимание.

Спасённая нелепостью. Спасибо, Вова.

После "зарядки", которая на деле была массовым мучением, нас ждал следующий круг ада: "игра" под названием "Горячая картошка".

— Правила простые! — заголосила Светлана Дмитриевна, будто мы все вчера родились. — Передаём мяч по кругу, пока играет музыка! У кого в руках останется — тот проиграл!

Я лениво подняла руку.

— Вопрос. А что, если мяч случайно прилетит кому-то в лицо?

— Элеонора!

— Просто интересуюсь. Теоретически.

Мяч полетел по кругу. С каждым броском я наблюдала, как уровень координации у некоторых падает до нуля. Когда мяч оказался у меня, я встретилась взглядом с Димой. Он корчил мне рожи, думая, что это забавно.

Очень, ОЧЕНЬ хочется проверить, как далеко я могу его метнуть…

— Элеонора! — пискнула Лена. — Ты должна передать!

Я выдохнула так, будто только что простилась со своей мечтой, и нехотя толкнула мяч в сторону Колы.

— Вот видишь, а говоришь, что не умеешь играть! — засмеялся он.

— Это не игра. Это издевательство над мячом. Если бы мяч умел говорить, он бы сейчас звал адвоката.

Музыка внезапно оборвалась — и в тот самый момент "картошка" оказалась в руках Вовы.

— Ха! — закричал он победно. — Теперь я веду!

— Поздравляю, — сказала я. — Ты официально стал самой горячей картошкой в лагере. Прожарь нас как следует.

И впервые за все утро — все заржали. Даже вожатая. Я услышала это редкое, почти мифическое существо — её смех. Почти человечный.

После завтрака нас ждал музей.

— Сегодня едем в краеведческий музей! — с радостным энтузиазмом заявила Светлана Дмитриевна, будто сказала: "А сейчас всем по пироженке и домой!"

Я чуть не поперхнулась своим чаем.

— В какой именно?

— В краеведческий! Там новая выставка про Средние века!

О боги. Средневековье, говорите? Это будет либо очень грустно… либо очень весело.

Экскурсовод, хрупкая женщина в очках на тонкой цепочке, начала говорить тоненьким голоском:

— Перед вами доспехи XIV века...

— XVI, — машинально поправила я.

Она моргнула.

— Простите?

— Это доспехи XVI века. Видите форму нагрудника? В XIV так не делали. Это уже с переходом на т.н. "позднюю готику". И ещё — шлем вовсе не бацинет.

Экскурсовод захлопала глазами, будто не знала, что на выставке могут завестись... я.

— Э-э… ну, возможно, небольшая неточность…

— А меч — парадный. Видите гравировку? Его даже не затачивали. Это как надеть галстук и идти на поле битвы.

— Ой! — ахнула Галя. — Откуда ты всё это знаешь?

Я мгновенно соврала:

— Мой отец… историк. У нас дома… много книг. Очень… пыльных.

Коля тем временем ткнул пальцем в витрину с жутковатым набором железяк.

— А это что, пыточные штуки?

Экскурсовод оживилась:

— Да! Вот, например, это — "железная дева"...

— Реплика XIX века, — не дала я ей договорить. — Настоящие "девы" выглядели иначе. И, кстати, большинство таких устройств были созданы в Новое время — в Средневековье о них даже не слышали.

— Ты что, специалист по пыткам? — засмеялся Дима.

Я медленно повернулась к нему:

— Ты даже не представляешь, насколько.

Светлана Дмитриевна смотрела на меня, как на оживший артефакт.

— Элеонора… откуда ты всё это знаешь?

Я пожала плечами.

— Я… читаю. Ну, иногда. Когда книги и природа наскучивает.

— Да ладно! — фыркнул Вова. — Ты себя ведешь, как будто сама там была!

Сзади кто-то кашлянул. Я обернулась. Эдгард. Он смотрел на витрину, но губы у него дрогнули. Уголок рта чуть поднялся.

Что он имел в виду?..

Обратно в лагерь мы ехали в автобусе, полном гомона и перегара от газировки.

— А представьте, как круто было бы попасть на средневековый бал! — вздохнула Лена, глядя в окно с выражением романтической тоски.

— Ты бы там сгорела за пять минут, — хладнокровно сказала я.

— Чего это?!

— Во-первых, платья весили по 15 килограммов. Во-вторых, духи делались из амбры и мочи. В-третьих — неделями не мылись. В-четвёртых — корсеты. А ещё…

— Фу-у-у! — взвизгнула Надя.

— А правда, что дамы пудрили волосы? — поинтересовалась Галя.

— Да. И заодно заводили в них блох. Специальных, дворцовых.

— Элеонора, хватит! — простонал Дима. — Ты убиваешь мечты!

— Спасибо. Это мой дар.

Коля вдруг сказал:

— А мне нравится, как ты рассказываешь. Как будто… ты действительно всё это видела.

Я замерла.

— Ну… книги. Хорошие книги.

Эдгард усмехнулся. И снова — что-то в этом было… будто он знал что-то большее.

За обедом всё продолжилось.

— А правда, что рыцари носили дамам их платки? — спросила Галя.

— Нет. Это сказки. На самом деле…

И я выдала целую лекцию. С примерами, деталями, даже парой анекдотов из хроник. К моей удивлению — все слушали. Даже Вова. Даже Дима.

— Блин, — сказал Вова. — Ты всё испортила.

— Отлично. Ещё одна миссия выполнена.

— Но… откуда ты ВСЁ ЭТО знаешь?! — воскликнула Лена.

Я вздохнула и посмотрела на Эдгарда. Он в этот момент медленно улыбнулся.

— Может, я вампир. И мне триста лет.

Все заржали.

— Ага, конечно, — фыркнул Дима. — Покажи клыки!

Только Коля задумчиво посмотрел на меня. И в его взгляде мелькнула тень… веры. Или… сомнения?

Я опустила глаза в тарелку и улыбнулась.

Если бы вы только знали, как вы близки к истине...

Глава 11

После обеда нас выпустили на улицу — «подышать воздухом», как выразилась Светлана Дмитриевна, с тем самым выражением лица, с каким алхимики, наверное, отпускали гомункулов гулять по двору замка.

Я собиралась устроиться под ближайшим деревом, возможно, даже обняться с ним мысленно и предаться размышлениям о бренности бытия, вампирском голоде, и смысле жизни (или посмертия), но…

— Элеонора! Иди с нами! — Галя, сияющая, как лучшая выпускница по танцам на выпускном, вцепилась в мою руку и потащила в сторону кружка девочек, которые сидели в траве с охапками цветов, как какие-то пастушки с обложки пасторального романа.

— Что это за шабаш? — поинтересовалась я, когда заметила, как Лена ловко сплетает стебли в нечто, напоминающее корону феи с фермерского рынка.

— Мы венки плетем! — Надя протянула мне пучок ромашек с лицом человека, который впервые делится тайной вечной молодости. — Тебе тоже надо!

Я посмотрела на цветы, потом на восторженные лица девочек. Они сияли такой наивной надеждой, что на миг я почувствовала себя ведьмой, попавшей на репетицию мюзикла.

— Давайте я лучше расскажу, как в 1692 году такие же девицы плели венки для ритуала очищения ведьмы перед сожжением. Всё было очень атмосферно. И ароматно.

— Нет-нет-нет! — Лена тут же заткнула мне рот ромашкой, как будто я вампир, а ромашка — чеснок. — Сегодня без твоих жутких историй. Просто плети.

С тяжёлым вздохом я подчинилась. Мои пальцы, не привыкшие к земным радостям вроде ручного труда, начали складывать венок. Через пять минут у меня получилось нечто, напоминающее то ли колючую корону, то ли головной убор для пыток.

— Ой, ну что это! — ахнула Галя. — Давай я тебе помогу!

— Не надо! — я отдёрнула свою «конструкцию». — Это авторский стиль. Вампирский шик. Готика с элементами дискомфорта.

Девочки покатились со смеху. Я водрузила венок на голову. Цветы тут же предательски съехали на один глаз.

— Великолепно, — проворчала я. — Теперь я похожа на пьяную лесную нимфу после тусовки в Барсэлоне.

— А теперь самое главное! — Лена вскочила, поправляя венок с гордостью мисс Купальская ночь-2025. — Мы идем к озеру!

— Зачем? — насторожилась я, чувствуя, как внутренний гот во мне поднял бровь.

— Там нужно бросить венок в воду и три раза сказать: «Суженый-ряженый, приди ко мне!» — торжественно объявила Надя. — И тогда появится он.

— И что? Из воды вынырнет таинственный жених в пиджаке и с кольцом?

— Возможно! — кивнули они с пугающей серьёзностью.

— О господи, — я прикрыла лицо ладонью. — В 1543 году меня пытались убедить, что если прыгнуть через костёр в Иванову ночь, можно вернуть девственность и вылечить чуму.

— Элеонора! — закричали они хором.

— Ладно-ладно. Идёмте к вашему ведьмовскому бассейну. Только предупреждаю: если оттуда вылезет хоть один утопленник — я первая убегу. Даже вас спасать не стану.

---

Озеро в сумерках выглядело так, как будто каждый писатель ужасов по очереди пользовался его пейзажем в качестве вдохновения. Тёмная, почти чёрная вода. Тишина, нарушаемая только комарами, которые, кажется, тоже были слегка мистические — судя по их размерам.

— Ты первая! — скомандовала Лена.

По очереди девочки бросали венки, выкрикивая заветное заклинание. Мы стояли, затаив дыхание, ожидая хоть каких-то мистических событий.

Ничего не происходило.

— Ну конечно, — усмехнулась я. — Какое потрясающее предсказание. Абсолютная тишина. Всё как в моей личной жизни.

Настала моя очередь. Я вздохнула с трагическим выражением лица и замахнулась…

— Что это за милое собрание?

Голос был бархатным. Слишком бархатным. Таким бархатным, что сразу захотелось натянуть капюшон и исчезнуть.

Я замерла. Девочки вскрикнули, обернувшись. И конечно — Эдгард.

Появился из ниоткуда, как зловещая готическая фея на балу в честь Луны.

— Только не сейчас... — прошипела я, чувствуя, как венок в моей руке медленно, мучительно разваливается.

— Графиня, — он поклонился, словно был на приёме у королевы, — вы собирались совершить жертвоприношение озеру?

— Это... Это венок! Не жертвоприношение! Хотя... — я мрачно посмотрела на его остатки. — Он явно просит о пощаде.

— Мы гадали на суженых! — радостно сдала меня Надя.

Эдгард приподнял бровь:

— Очаровательно. И какие результаты у вашего ведьминского уикенда?

— Полный провал. Ни одного жениха. Ни одного мистика. Даже ни одного булька.

— Кидай уже! — скомандовала Лена. — Сама же говорила, что ты за науку. Вот и проверь!

Под смешки и подбадривающие возгласы я кинула остатки венка в воду.

— Суженый-ряженый, приди ко мне... — я закатила глаза. — Это звучит, как заказ с маркетплейса.

— ГОВОРИ КАК НАДО! — крикнули девочки.

Я пробормотала заклинание. Вода не шелохнулась.

— Ну вот, — развела я руками. — Мистика отменяется. Мой жених — вода.

— Не торопись, — ухмыльнулся Эдгард.

Я посмотрела на него с подозрением.

— Если ты сейчас скажешь...

— Ведь я уже здесь.

Девочки взвизгнули от восторга, как будто он был Джастином Бибером в образе Дракулы.

Я почувствовала, как щеки (даже мои, искусственно бледные) наливаются краской.

— Я тебя убью, — прошептала я.

— Только поцелуем, — подмигнул он.

---

За ужином меня преследовали.

— А правда, что Эдгард тебе нравится? — Галя не унималась.

— НЕТ! — я ткнула вилкой в котлету, и та отлетела, как свидетель невольной драмы.

— Но он же такой красивый! — Надя мечтательно закатила глаза.

— Он невыносим.

— Он знает тебя с детства! — подмигнула Лена.

— Да, к несчастью.

Коля, сидевший напротив, неожиданно сжал кулаки и начал яростно месить пюре.

— Элеонора просто стесняется, — заявил Дима.

— Я?! Стесняюсь?! — я раскрыла глаза так широко, что, кажется, чуть не превратила пюре в глину.

— Она краснеет! — захихикала Галя.

— Это не покраснение! Это аллергия! На ваш уровень романтической наивности!

Все рассмеялись. Даже Коля. Хотя его улыбка была натянутой.

---

Вечер завершился у костра. Светлана Дмитриевна объявила конкурс страшных историй.

Вова начал с «черной руки». Рука была настолько унылой, что я начала считать, сколько звезд на небе.

— Теперь моя очередь, — сказала я, и все замерли.

— Только не Средневековье! — взмолился Дима.

— Вампиры, — сдержанно сказала я.

Тишина.

— В одном старом замке...

Я говорила тихо. Голос стекал в тьму, как капли крови в вино. Я шевельнула пальцами — и огонь костра погас.

Раздался визг. Паника. Хаос. Цветы падали, девочки цеплялись друг за друга, Коля…

…обхватил меня за руку.

Я посмотрела на него. Он тут же отпрянул.

— Это… я… инстинкт.

— Мило, — я усмехнулась. — Особенно для того, кто пищал как мышонок.

— Я не пищал!

— Пищал, — подтвердил Дима.

Смех. Даже у Светланы Дмитриевны.

Эдгард сидел в стороне и смотрел на меня.

— Отличный трюк, — прошептал он.

— Не знаю, о чём ты, — я улыбнулась невинно.

— Огонь не тухнет сам по себе.

— Ветер?

— Безветрие.

Я пожала плечами.

— Магия.

— Наша магия.

Мы переглянулись. Да. Возможно, этот вечер удался.

Глава 12

— Р-раз-два! Наклоняемся!

Голос Светланы Дмитриевны звучал так, будто она всерьёз ожидала, что мы будем ей подчиняться. На полном серьёзе.

Я стояла на месте, скрестив руки, как истинная статуя свободной воли, и наблюдала, как вожатая размахивает руками, будто дирижёр на репетиции детского хаоса.

— Элеонора, ну что ты как вкопанная?! — хлопнула она в ладоши, обдав воздух пылом педагогического энтузиазма.

Я чуть приподняла подбородок. — Я не вкопанная. Я — воплощение грации и достоинства. Как статуя Афродиты. Только живая.

— Ага, особенно когда тебя вчера Коля обнимал! — заржал Дима, и это звучало как фейерверк издёвки.

Предатель.

Я повернулась к Коле. Бедный парень покраснел моментально — так быстро, что можно было подумать, будто кто-то нажал кнопку «вскипятить». Он теперь выглядел как... как клубника в июле. Или помидор в августе.

— Это был... инстинкт самосохранения, — пробормотал он, словно оправдывался перед всем народом СССР

— Конечно, — протянула Лена с ехидцей, — «инстинкт». Ага.

Я закатила глаза. — Если вы все закончили публично препарировать мою личную жизнь, может, вернемся к этой… зарядке? Или, может, устроим допрос с пристрастием и под барабанную дробь?

— Ой, смотрите, она краснеет! — захихикала Галя, будто это была премьера новой комедии.

Я высокомерно вскинула бровь. — Это не покраснение! Это... аллергия. На глупые шутки. Ужасно заразные, кстати. Надеюсь, вы все привиты.

Все дружно рассмеялись. Даже Светлана Дмитриевна сдалась и фыркнула.

Да, я умею побеждать. Даже стоя на месте.

---

После завтрака нас ждали "подвижные игры". Слова, от которых лично у меня подгибались колени. Не от страха. От эстетического протеста.

— Сегодня у нас — "Вышибалы"! — бодро возвестила Светлана Дмитриевна, будто объявляла начало Олимпиады.

Я смерила взглядом мяч. Потом — лиц, полных предвкушения и готовности к насилию.

— Правила простые, — продолжала вожатая. — Одна команда бросает мяч, другая — уворачивается.

Я медленно подняла руку. — То есть... нас будут бросать мячом. Осознанно. Целенаправленно.

— Да! — кивнула она с улыбкой.

— Зачем?

— Это весело!

— Для кого?

Не дожидаясь ответа, Вова схватил мяч и с боевым воплем запустил его, как снаряд. Он просвистел мимо меня и угодил прямиком в Колю.

— Ой! — взвыл он, держась за живот.

Я развела руками. — Вот видите? Идиотизм в чистом виде. По ГОСТу.

— Да ладно тебе! — Дима подхватил мяч. — Это же игра!

— В моё время игры были изящнее: дуэли на рассвете, придворные интриги, охота на единорогов, ну, и сожжение ведьм... по праздникам.

— Элеонора! — простонала Светлана Дмитриевна.

Я вздохнула, будто подписывала мирный договор. — Ладно. Но если кто-то кинет в меня мяч в лицо — это будет дипломатический инцидент.

Спустя пять минут я уже ловила мяч с не меньшим азартом, чем все. Платье моё развевалось, волосы спутались, а сердце било тревогу и восторг одновременно.

Чёрт возьми… это действительно весело.

---

После игр нас ожидал ещё один «подарок судьбы».

— Сегодня идём купаться! — объявила вожатая, как будто мы направляемся не к озеру, а на Багамы.

Я застонала. — Опять этот купальник…

— Да перестань, — Лена подбежала ко мне и схватила за руку. — Ты же в нём такая красивая!

— Я всегда красивая, — буркнула я. — Даже когда злюсь. Особенно — когда злюсь.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что это унизительно! И... он колется. Кактус в форме одежды.

Девочки заржали. Кто-то даже уронил полотенце.

— Ладно, ладно, — сдалась я. — Но если кто-то скажет хоть слово…

— Обещаем! — завопили они хором, словно готовились к клятве верности.

---

Как только мы добрались до озера, все с криками и визгами понеслись в воду, словно стая дельфинов в день скидок на сардины.

Я осталась на берегу. Величественно. Настороженно.

— Элеонора! — позвала Галя. — Иди к нам!

— Сейчас, — пробормотала я, делая вид, будто что-то отчаянно поправляю на полотенце.

Пока все отвлеклись, я юркнула в воду, нырнула — и оказалась в раю.

Наконец-то тишина. Ни мячей. Ни дурацких шуток. Только вода, прохлада и…

Что-то блеснуло у самого дна.

Я замерла, затаив дыхание, словно ныряльщица за сокровищами. Подплыла ближе. Там, среди камней и водорослей, лежало кольцо. Тонкое. С рубином.

Что за...

Я подняла его. Оно было прохладным, странно тяжёлым и казалось... будто ждалo меня.

Я вынырнула, пряча кольцо в кулаке. Никто не заметил. Или, по крайней мере, сделал вид.

— Элеонора! Где ты была? — Надя подплыла ко мне.

— Я... пила воду.

— Что?

— В смысле, хотела пить.

— Ты пила из озера?!

— Ну... это... да. Немного. Ради науки.

— Фу!

— Ага, — пробормотала я и, пока никто не смотрел, выбралась на берег.

Надо подумать. Что это за кольцо? И как оно вообще оказалось здесь, в лагере, среди нас и ужинов из гречки?

---

По дороге в лагерь меня догнала Лена.

— Элеонора! Ты куда?

— В туалет. Это вопрос выживания.

— Ну смотри, вечером не сбегай!

— Почему?

— Парни зовут нас играть! После отбоя!

— В какую ещё игру? Надеюсь, не в "Собери вещи соседа за 10 секунд".

— Не знаю. Но будет весело!

Я прищурилась. — Весело — это подозрительно.

— Да ну тебя! Обещаю, будет круто!

— Если это опять "Горячая картошка", я напишу жалобу в Министерство Веселья.

Лена засмеялась, махнула рукой и убежала вперёд.

А я осталась на дорожке.

Кольцо жгло ладонь. И в голове крутилась одна мысль: А вдруг оно не простое? А вдруг — волшебное?..

Глава 13

Я заперлась в нашей комнате, будто баронесса в башне, только без драмы, без готического замка и, увы, без вина. Уткнулась в кольцо, как сова в мышь — зыркая, подозрительная и явно переутомлённая.

— Ну что ты за зверь такой, а? — прошептала я, крутя его в пальцах, словно пыталась выжать из него хоть намёк на здравый смысл.

Рубин в центре был тёмный, как засохшая кровь, и блестел, как глаз уставшего демона. Внутри — тонкие, едва заметные трещинки, будто что-то пыталось вырваться наружу… или наоборот — внутрь. Металл оправы был не золото, конечно, не будь я наивной дурочкой. Но и не латунь — не та убогая жёлтая дрянь, которую любят юные модницы. Нет. Это было серебро. Старое, уставшее от жизни серебро, почерневшее от времени и, возможно, от чувства вины.

— Ладно, — вздохнула я, — посмотрим, кто кого.

Я надела кольцо на палец — с ленцой, как будто примеряю нечто сугубо декоративное, что должна бы презирать. Ожидала, что оно будет болтаться, как все эти дурацкие человеческие украшения, которые скользят по пальцам, как змеи на льду.

Но оно впилось. В кожу. Словно живое. Словно голодное. Словно… оно выбрало меня.

— Ой, чёрт! — выдохнула я, мимолётно подумав, не сдохну ли я сейчас от отравления серебром. Было бы, впрочем, очень в моём стиле.

И тут…

Элеонора?

Я дёрнулась так резко, что чуть не упала с кровати, запутавшись в покрывале, которое и без того пахло лагерной плесенью и детскими страхами.

— Кто это?! — зашипела я, озираясь. Никого. Ни под кроватью, ни за шторой, ни в шкафу. Я даже заглянула в чайник — ну а вдруг.

Ты слышишь меня?

Голос был… внутри. Не ушах. Не в комнате. Внутри моей головы. Гладкий, холодный, будто катишь пальцами по льду. С лёгким отзвуком, как будто кто-то разговаривает из глубины колодца, полного давно утопленных тайн.

— Если это шутка Эдгарда, клянусь, я его придушу! Медленно. И элегантно.

Эдгард? Ах, этот выскочка-виконт…

Я замерла.

— Ты… кто?

Тот, кто заперт здесь дольше, чем твой род помнит.

— О, прекрасно. Дух в кольце. Как оригинально. Прямо как в третьесортном романе, который читают по ночам скучающие графини. Только без эротики. Пока.

Ты хочешь сбежать отсюда? Я помогу.

Я нахмурилась.

— С чего ты взял, что я хочу сбежать?

Я видел твои мысли. Ты ненавидишь этот лагерь. Ты ненавидишь зарядку. Ты ненавидишь…

— Ладно-ладно! Всё, хватит, мистер Очевидность! — я сорвала кольцо и со всей элегантной яростью швырнула его на тумбочку. Оно покатилось и затихло. Но голос...

Ты передумаешь…

— Нет, спасибо, у меня уже есть внутренний голос. И он не любит конкурентов.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвались мокрые, визжащие, пахнущие озером девочки.

— Ой, а ты чего тут сидишь? — Лена капнула мне на колено. Прямо с волос. Вся мокрая, как кот после бани.

— Размышляю о вечном, — мрачно ответила я. — Например, зачем человечество изобрело лагеря.

— Мы в воде баловались! Вова Диму утопить хотел!

— Удалось?

— Нет, — печально вздохнула Галя. — Дима выжил.

— Жаль.

Я незаметно прикрыла кольцо платком. Кто знает, может оно затаилось и теперь строит планы по порабощению мира. Или хотя бы лагеря.

---

После отбоя — который все, разумеется, проигнорировали, как и здравый смысл — мы пробрались в старый домик на краю лагеря. Место, где, по слухам, в 70-х водились комары размером с голубей и привидения повара. С прищуром глядящих на твою душу.

— О, вы пришли! — Дима встретил нас с идиотской ухмылкой, которую хотелось стереть с лица добрым огнём.

— Нет, мы тут случайно оказались. Я в шортах, в полночь, без фонаря, просто гуляла. Конечно, пришли.

В домике уже ждали Вова, Коля и…

— Эдгард?! — я почувствовала, как глаза расширяются до размеров блюдец.

— Графиня, — он поклонился. — Как мило вас видеть.

— Я бы не сказала, что мне так же приятно. Хотя… нет, точно не приятно.

— Ой, да хватит вам! — Надя хлопнула в ладоши. — Давайте играть!

— Во что, в распятие?

— В бутылочку!

Я чуть не подавилась. Воздухом. И здравым смыслом.

— В ЧТО?!

— Ну знаешь… крутим бутылку, кто на кого показывает — тот загадывает желание.

— О, боги… вы серьёзно?

Но девочки уже усаживались в круг. С такой скоростью, будто их позвали на шабаш.

— Ладно, — я села между Колей и Эдгардом. — Но если кто-то загадает что-то дурацкое…

— Ты же любишь дурацкое, — подмигнул Дима. Ухмылка у него была как у кота, который только что съел вашу совесть.

Первой крутанула Лена. Бутылка указала на Вову.

— Хочу, чтобы ты станцевал как балерина!

— Ой, да ладно!

— Желание есть желание, — зловеще хором сказали все.

Пять минут мы ржали, пока Вова изображал "Лебединое озеро" в тапках и с лицом полной безысходности.

Потом бутылка указала на меня.

— О, — протянул Эдгард. — Я загадаю.

Я почувствовала, как между лопатками похолодело.

— Покажи нам свои клыки.

Тишина. Настоящая. Гробовая. Даже комары притихли.

— …Что? — ахнула Галя.

Я медленно, очень медленно улыбнулась. Во весь рот.

— О БОЖЕ! — взвизгнула Лена. — У тебя… они такие… острые!

— Мутация, — пожала я плечами. — Врачи говорят, редкий случай. Почти модно.

— Круто! — воскликнул Вова, впечатлённый, как ребёнок в музее динозавров.

Коля молчал. Он вообще часто молчит. Особенно когда боится.

Теперь моя очередь.

— Хочу, чтобы ты, — я указала на Эдгарда, — принёс мне запас "компота".

Он рассмеялся, и я не смогла не отметить, что у него приятный смех. Приятный и подозрительный.

— Как пожелаешь, графиня.

Дальше бутылка крутилась, как безумная. Вова заставил Диму поцеловать Лену — визг стоял такой, что уши вяли. Надя заставила Колю петь. Он пел, как если бы его вызывали к директору, и каждый звук был прощанием с достоинством.

А потом…

— О! — Надя захлопала в ладоши. — Элеонора и Эдгард!

— ЧТО?! — в один голос. С Эдгардом. Что пугает.

— Целуйтесь!

— НЕТ! — снова хор.

— Правила есть правила!

— Я правила придумаю новые!

Но Эдгард уже наклонился ко мне.

— Не бойся, графиня, — прошептал он. — Это всего лишь игра.

— Я тебя убью.

— Знаю.

Он коснулся моей щеки губами. Легко. Почти незаметно.

— ФУУУУУ! — завопили все. Разом. Как стая разочарованных чаек.

— Вот и всё, — я отстранилась. Уши горели. Ужас. — А теперь… — я зловеще повернулась к Наде. — Твой ход. Целуй Вову.

— ЧТО?!

— Он тебе нравится, да?

— Элеонора!

Но бутылка не врала.

Мы смеялись до одури. До слёз. До головной боли. Надя чмокнула Вову в щёку, и, кажется, чуть не умерла от смущения. А Вова был доволен как кот в коробке.

---

На обратном пути Галя повисла у меня на руке, довольная как никогда.

— Это был лучший день!

— Ну… он был… терпим, — буркнула я, глядя в небо.

— Ой, да ты же повеселилась! Признайся!

— Ладно. Было… забавно, — сквозь зубы.

Кольцо на тумбочке молчало. Но мне снилось… будто кто-то снова зовёт меня по имени. Только на этот раз — с улыбкой. Холодной, как ночь в старом замке.

Элеонора…

Глава 14

Я проснулась в состоянии, которое могла бы охарактеризовать как «после землетрясения, урагана и эмоционального разрушения от просмотра семейного альбома одновременно».

Сны. Эти мерзкие, навязчивые семейные сны. Последнее место, где мне хочется видеть своих мёртвых родственников — это мои чертовы сны. Но нет, они врываются туда, как будто у них абонемент и куча накопленных жалоб.

Они являются, как выдрессированная труппа летучих мышей, надменные, полупрозрачные, хрустящие на вид и морально-пыльные, и развеваются в темноте моего сна, будто им положено.

— «Дитя, здесь нечисто...» — голос прабабки Маргариты звучал, будто его вычистили из-под слоя вековой пыли. Такое ощущение, что она вещала прямиком из нафталинового сундука.

— Да знаю я уже! — огрызнулась я, скрестив руки на груди. — У нас тут кольцо с говорящим духом, девочки-идиотки и Эдгард, который вечно портит мне жизнь.

Слово "Эдгард" вызвало шипение. Нет, не змеиное — дед Альбрехт выразил своё презрение.

— «Эдгард... О, этот выскочка...»

— Именно! — фыркнула я, — может, вы мне поможете его как-нибудь… извести? Ну, знаете, по-семейному?

— «Ты должна справиться сама…» — раздался хоровой упрёк, после чего они — предсказуемо, как всегда — испарились в своей псевдоэтерической манере.

Оставив меня одну. Снова. Спасибо, предки. Очень по-родственному.

Я проснулась, как будто по мне проехала старая гремящая карета, запряжённая хромающими призраками.

— Предатели, — процедила я сквозь зубы и попыталась стряхнуть с себя остатки сна, как старое покрывало, полное паутины.

---

Солнце лениво пыталось пробиться сквозь мутное окно барака. Запах кипячёной манной каши, смешанный с влажной пылью и чем-то напоминающим старые носки, добивал меня окончательно.

Я уже почти пришла в себя, как услышала знакомый голос:

— Ой, какое красивое!

Лена. Эта наивная, радостно-брюнетистая особа, с глазами, полными жажды драматизма. И с руками, которые тянулись именно туда, куда не надо.

Она тянулась к моей тумбочке. Точнее, к кольцу.

Мои вампирские рефлексы сработали молниеносно — я метнулась к ней, будто на тренировке по карате, но, увы...

— НЕ НАДЕВАЙ ЭТО! — завопила я так, что даже дальний кран в душевой пискнул от испуга.

Поздно. Кольцо уже уютно устроилось на её пальце, переливаясь рубиновым блеском.

И тут началось.

Её глаза затуманились, стали стеклянными, как у манекена в советском магазине.

— Я… пойду умоюсь, — сказала она, голосом, будто проигрывала реплику с кассеты.

— Нет, ты пойдёшь СНИМАТЬ ЭТО С СЕБЯ! — я вцепилась ей в запястье, как служба безопасности на таможне.

Из соседней койки Надя приподнялась, сонно щурясь:

— Что происходит?

— Да ничего! — сказала я с фальшивой бодростью. — Просто... это кольцо... оно волшебное! Да! Я его в луже нашла! Желания исполняет!

Я несу такую ахинею, что сама себе хочу дать по лбу.

— Правда?! — ахнула Галя, замирая с расчёской в волосах.

Лена молчала. Зомбированная. Смотрела сквозь меня.

— Лена, отдай кольцо, — прошипела я.

— Нет, — ровно ответила она.

— ДАЙ.

Я схватила её палец и дёрнула. Кольцо слетело с натужным сопротивлением, как будто у него были чувства.

"Ты пожалеешь..." — прошептал в голове тот самый голос.

— Заткнись, — пробормотала я, надевая его обратно себе на палец.

О, какая я умница, правда? Вернула кольцо, одержимое духом, обратно на себя. Героиня, ёлки.

— Элеонора… — Надя прищурилась. — Ты с кем сейчас разговаривала?

— С собой. Это… элемент ритуала.

— Оооо! — они просияли. Как будто я сказала, что вызываю единорогов.

Господи, почему они такие доверчивые?

---

На зарядке я пыталась не убить кого-нибудь. Психологически.

— Элеонора! — орала Светлана Дмитриевна. — Почему ты не тянешься?!

— Я тянусь! — вяло подняла руки. Мысленно послала ей проклятие в духе прабабки Маргариты.

Коля подбежал. Маленький, весёлый, с щенячьим восторгом.

— О, новое колечко?

— Нет.

— Но оно…

— НЕТ.

Он опешил. Ушёл. Умница.

Но тут как с подземной тропы вынырнул Дима. Этот бесконечно болтливый экземпляр.

— Элеонора нашла волшебное кольцо!

— ЗАТКНИСЬ! — зашипела я. Так, что, кажется, даже воздух сжался.

— А можно примерить? — потянулся Вова.

Я оскалилась:

— Попробуй — и ты станешь левшой.

Он отскочил. Правильно. Уважение через страх — тоже уважение.

---

За столом было невыносимо. Девочки гомонили, как воробьи на марихуане.

— А если держать под луной?

— А если сказать желание вслух?

— А если его поцеловать?

— Нет. Нет. И снова нет.

— Ты просто жадная! — фыркнула Галя.

— Да вы хоть понимаете, что…

И тут. Конечно. Как же без него.

Эдгард.

Он вошёл, как актёр на репетицию собственного величия. Медленно, с полуулыбкой.

— Доброе утро.

— Эдгард! — завизжали девочки. — Элеонора нашла волшебное кольцо!

Его глаза сузились. Он всё понял.

— Покажи.

— Нет.

— Элеонора…

— Нет.

Он наклонился так близко, что его дыхание обдало шею.

— Если это то, о чём я думаю… ты умрёшь первой.

— Попробуй, — прошипела я.

Вокруг захихикали.

— Ой, они шепчутся!

— Какая милая парочка!

— Я ЕГО НЕНАВИЖУ! — рявкнула я.

— Да, она всегда так говорит, — театрально вздохнул он.

---

В туалете, среди облупленной плитки и запаха хлорки, я наконец осталась одна.

— Ну что, доволен? — прошипела я кольцу. — Чуть не превратил Лену в зомби.

"Она сама надела меня."

— Ты её гипнотизировал!

"Немного... Она ведь хотела. Я лишь усилил желание."

— Заткнись.

Я дёрнула кольцо. Оно не двигалось.

— Не смей...

"Ты носишь меня теперь. Мы связаны."

— О, нет, милый. Я тебя сниму. Даже если придётся отрубить себе палец.

"Жестоко. Прямо как твоя прабабка."

Я фыркнула.

— Спасибо. Это комплимент.

В этот момент дверь распахнулась.

— Ты что, разговариваешь с...

— С унитазом, — спокойно ответила я. — Он засорился.

Галя нахмурилась.

— Ааа...

Я вышла, оставив её с этой информацией. Пусть думает. Может, она решит, что я странная. Или ведьма. Или просто псих.

А может, наконец перестанет лезть ко мне с глупыми вопросами. Хотя... кого я обманываю?

Это только начало.

Глава 15

Кровь.

Нет-нет, не по-настоящему (пока), но именно ею были заполнены мои сны. Я видела, как густые алые реки стекали по мраморным ступеням нашего родового замка. Зал, где когда-то звучали менуэты, стал похож на гранитный сосуд, доверху наполненный рубиновым вином. По перилам, точно статуи, выстроились тени предков — бесшумные, гордые, в их глазах тлели угли вековой жажды.

«Они идут» — прошептал отец, а гулкое эхо его голоса разнеслось по залам, в которых давно не звучала музыка.

Я дёрнулась, просыпаясь с клокочущим криком в горле. На подушке — капли пота, ледяные, как утренний туман. За окном висела луна цвета простроченного граната — что ж, символизм природы сегодня старательно подыгрывал моим кошмарам.

А на пальце… на пальце пульсировало то самое кольцо.

. «Не трогай!» — сказали мои нервы (а дальше был визг и почти апокалипсис)

Ещё до рассвета в комнату ворвалась Лена — пружинка энтузиазма, вопло­щённая в сорок килограм­мов девичьих бантиков. Она заметила блеснувший рубин на тумбочке (я сняла кольцо перед сном, надеясь дать пальцу отдохнуть) и, разумеется, потянулась к добыче.

Я же проснулась от ощущения: будто раскалённая игла уколола кожу. Кольцо в этот миг раскалилось докрасна.

— НЕ-Е-Е ТРО-О-ОГА-А-АЙ! — мой голос прыгнул сразу на октаву выше, а потом, кажется, ушёл в ультразвук. В соседнем бараке кто-то уронил таз (позже выяснилось — таз с кашей, R.I.P. коричневой форме повара).

Поздно. Рубин уже сидел на Ленином пальце — и тут начались спец-эффекты: глаза девочки обратились в молочное стекло, суставы хрустнули, будто их дёрнули невидимые марионеточные нити. Надя отпрянула к стене, Галя сдавленно пискнула.

— Отдай, — прохрипела я, чувствуя, как клыки сами собой продлевают рабочий день. Сдержаться было сложнее, чем не закатывать глаза на зарядке.

Лена повернула голову… ровно на сто восемьдесят градусов. Звук шеи был не для детских ушей.

— Она теперь моя… — сказал её рот чужим, колодезным баритоном.

Галя взвыла так пронзительно, что треснула пя­тий­дневная эмаль на кружке.

Я не раздумывала: одним движением сорвала кольцо, оставив на Ленином пальце полоски крови. Девичье тело рухнуло на пол, а я зажала артефакт в кулаке. Он бился — живое, упрямое.

— ЧТО ЭТО БЫЛО?! — Надя трясла несчастную Лену. — Она же не д-дышит!

Я приложила ухо: сердце билось, но слабо — словно барабанщик, утративший палочки. Сделала вид, что дышу ровно:

— Обморок. От… недосыпа… и — эээ — низкого давления. Бывает у романтичных натур.

«Всего лишь сосуд… Найду другого…» — прошептало кольцо, отчего у меня по коже пошёл мороз вразрез с температурой августа.

Я швырнула его в угол — оно радостно отпружинило и… покатилось назад, точно обученный хищник.

Паника в жен­ба­раке была обрушена на Светлану Дмитриевну, примчавшуюся в халате «Сова-ночь». Лену унесли в медпункт, а я осталась с дрожащими девчонками и мёртвенно красным рассветом.

Линейка. Шёпот. Кривые взгляды. На месте Лены — пустое пятно, как вырван­ная страница. Кольцо теперь сидело у меня на среднем пальце (тонкая ирония) и пульсировало, как второе сердце.

Коля поймал рукав куртки:

— Элеонора, что это было? Она… словно… не своя.

Я разжала ладонь, показала рубин, который дышал:

— Видишь? Не трогай. Это не рубин… это дверь.

— Д-дверь куда?

— Туда, куда даже ты не захочешь загля­нуть.

Коля побледнел вкусом мелованной бумаги, но не отступил. Приятно удивил.

Тут спину прошил холодный сквозняк — значит, объявился Эдгард. Этот господин умеет материализовываться со спец-эффектом «вампирский кондиционер».

— Покажи, — приказ, не просьба.

Я раскрыла ладонь; он дернулся, будто увидел старого врага.

— Кольцо Ламбда… — проговорил он так, будто помянул слово-проклятие.

— Значит, знаешь? И молчал. Типичный мужчина.

— Оно должно быть уничтожено, — глаза его блеснули янтарным огнём.

— Отлично. Устроим в медпункте плавильную печь. А если серьёзно?

Артефакт вдруг вонзился в мою плоть, словно горячий гвоздь. Я едва не зашипела.

Пустой класс биологии. Шторы закрыты — чтобы зловещий дневной свет не помешал нашему маленькому «семинару».

— Это кольцо — сосуд, — Эдгард шагал из угла в угол, как профессор-вампир, готовящийся к лекции. — В нём слились голоса сотен наших сородичей. Они ищут… проводника.

— Великолепно. А я-то думаю, почему у меня в голове вдруг жильцы.

Я попыталась снять кольцо, но оно будто вросло, кровавым ободком стянув кожу.

— Как избавиться? — спросила я, почти спокойно.

— Священное серебро. Или добровольная передача новому хозяину.

— Добровольная? Им, значит, важен кон­сен­сус? Как трогательно.

Эдгард не ответил: в дверь просунулась фигура… Лены. Белее скатерти в столовой, тонкая, как лунный луч, с глазами абсолютно чёрными, без единого блика.

— Отдай… — прошептала она, и слово звенело, как сталь.

Я почувствовала, как кольцо вибрирует на пальце, как маленькое сердце, вспоминающее свободу.

— Лена, милая, я бы с радостью, но… — я показала ей палец. — Мы слегка приросли друг к другу. Буквально.

Она сделала шаг вперёд; суставы снова хрустнули, будто веточки. Надя с Галей, притаившиеся за косяком, ахнули.

— Назад! — Эдгард встал между нами. Его голос впервые сорвался от настоящего гнева. — Она не твоя!

— Она будет… — шёпот эхом встряхнул стены, и старые плакаты «Весёлой физкульт-минут­ки» дрогнули.

Я вцепилась в кольцо обеими руками. За поворотом кто-то топал — вероятно, Светлана Дмитриевна, чуя очередную катастрофу.

— Слушай ты, бижутерия проклятая, — прошипела я в пространство, — я душ людских веками не считала, но одну без спроса ты НЕ получишь. Понял?

«Ты забыла, кем была…»

— Я прекрасно помню. Иди в… солнце.

Тёплый металл обжёг до боли — и вдруг — ослаб. Кольцо будто выдохнуло. Лена моргнула, её глаза вновь обрели радужку. Она шатнулась, Эдгард поймал её.

— Всё кончено? — спросил он.

— С этим раундом — да. Но они будут пробовать снова, — я стёрла кровь с пальцев. — Надо найти серебро. Или кузницу. Или экзорциста.

Эдгард кивнул:

— Я достану священное лезвие. Ты продержишься до вечера?

— Я дочь своего рода, виконт. Я перетерплю и до следующего Марса.

Он ухмыльнулся — уважение в чистом виде — и исчез так же бесшумно, как пришёл.

безумия

На линейке вожатая объявила сбор средств для «нашей Лены, которая почувствовала себя нехорошо». В переводе: отправили в районную больницу, где медсестра, возможно, сбежит при виде её флуктуирующих зрачков.

Коля стоял рядом, старательно не глядя мне на палец — мало ли, а вдруг проклятие передаётся взглядом. Я ценила его тактичность.

— Понимаешь, — прошептала я ему, — иногда древние реликвии нуждаются не в музеях, а в хорошей изоляции. Или в лаве.

Он кивнул так серьёзно, что я чуть не пробила улыбкой свой готический имидж. Хороший мальчик. Может, оставлю в живых.

Кольцо больше не пульсировало — затаилось. Но я чувствовала: внутри него бродит шумный хоровод чужих голосов. И они ищут способ выйти.

Ничего, — подумала я, расправляя плечи под утренним солнцем, — у меня есть целый день, чтобы придумать, как отправить их обратно в небытие. А заодно — успеть на обед, вышибалы и очередной дикий «ритуал» девчонок. Главное — не дать духам испортить мне прическу.

И я улыбнулась — уголком рта, по-вампирски. Потому что, как ни странно, даже в лагере-дурдоме, полном вопящих подростков и охотящихся артефактов, можно найти повод для саркастического оптимизма. В конце концов, это мой кошмар — и я собираюсь им наслаждаться.

Глава 16

Столовая гудела, как разъярённый улей. Запах манной каши, жжёной ячневой котлеты и какого-то неидентифицированного подгарка, подозрительно напоминавшего жабью кожу, заполнял помещение так плотно, что даже вампиру становилось дурно. Девочки что-то активно обсуждали — наверное, новую серию сериала про красивого парня с клинической депрессией и его ещё более депрессивную подружку-оборотня. Парни дрались за последнюю булку, как за реликвию. Всё шло своим чередом.

И только одна сидела в абсолютной тишине.

Лена. Бледная, как студенческая стипендия. Безмолвная, как совесть у чиновника. Она ковыряла ложкой в каше, будто надеялась выцарапать из неё смысл жизни. Или хотя бы изюм.

Я сидела напротив и наблюдала. Нет, не просто наблюдала — сканировала, как терминатор. Пальцы — в норме. Зрачки — не черные. Голова не развёрнута на 180 градусов. Голосов не слышит. Пока.

— Элеонора, — раздалось у самого уха. Я вздрогнула и едва не отправила половину компота себе в нос. — Ты сегодня такая... мелодичная.

Я медленно повернулась. И, конечно же, кто бы это мог быть, как не он — Эдгард, вампирский вариант комара: всегда рядом, всегда раздражает, и исчезает только после нанесения ощутимого физического вреда.

— Что ты сейчас сказал? — процедила я, вытирая лицо салфеткой.

— Говорю, у тебя настроение певчее, — он осклабился. Его клыки блеснули на свету, и я на секунду пожалела, что вилка у меня пластиковая, а не серебряная.

— У меня настроение «заткнись, пока я не вонзила тебе вилку в глаз».

— О, правда? — подхватила Галя с идиотски восторженной миной. — Ты умеешь петь?

— Нет, — отрезала я, отводя взгляд. Надеялась, что это закроет тему.

— Да умеешь! — Эдгард сиял, как алтарный подсвечник. — Вчера в душе слышал — прямо соловей!

Я чуть не поперхнулась кашей.

— Ты... что?..

— Оооо! — хором завопили девочки, как по команде. Прекрасно. Просто превосходно. Теперь вся столовая знает, что я пою в душе. Осталось только рассказать о моих снах и ящиках с прахом под кроватью.

— Элеонора, спой нам! — Надя схватила меня за руку, будто я собиралась бежать, а она была приставом.

— Нет!

— Спой!

— НИ ЗА ЧТО!

Но было уже поздно. Групповой психоз начал распространяться. Эти дети были как зомби, только вместо "мозги!" кричали "спой!" — что, на мой взгляд, было ещё страшнее.

---

У костра все устроились так плотно, что если бы один кашлянул, все упали бы, как домино. Я пыталась забиться в самый тёмный угол, подальше от света, от людей и особенно от Эдгарда. Но нет. Этот демон в рубашке клетчатой громко провозгласил:

— Тишина! Элеонора сейчас споёт!

— Я ничего не буду...

— ПО-ЖА-ЛУЙ-СТА! — завопили двадцать голосов одновременно. Даже Светлана Дмитриевна, обычно суровая, как обед в санатории, смотрела на меня с лицом, полным идиотской надежды.

Я сделала глубокий вдох. Вдох «я-сожалею-обо-всём-и-это-ваша-вина».

— Ладно. Но только без аккомпанемента.

— А на чём ты играешь? — с энтузиазмом влез Коля, словно репортёр на ток-шоу.

— На пианино.

— У нас же нет пианино!

— Вот поэтому и не буду.

— Да ладно тебе! — оживилась Лена. Удивительно: с утра — мёртвенно-потусторонняя, а сейчас почти как человек. Почти.

Я прищурилась. Но её глаза были обычными. Живыми. Никаких демонов. Пока.

— Чёрт вас всех побери... — буркнула я.

---

Я начала тихо. Очень тихо. Балладу — ту самую, что пела в XVIII веке, в зале с гобеленами, перед зеркалами, при свечах и полной луне за окном. Когда ещё думала, что любовь вечна, смерть — выбор, а опера — самое готичное, что может быть в этом мире.

"Там, где тени спят глубоко, Где забыты все года..."

Костёр внезапно вспыхнул, будто подпевая. Я почувствовала, как окружающий шум исчезает. Сверчки, листья, даже тихое пыхтение Коли — всё утихло. Мир затаил дыхание.

Голос лился сам. Плавно. Струился, как кровь из старинной раны. Я будто не я — кто-то другой пел через меня. Что-то древнее. Что-то большее.

Рубин на пальце слабо пульсировал. Его свет бил в такт моему голосу.

Когда я закончила, наступила тишина.

Настоящая. Священная. Леденящая. Как в часовне перед жертвоприношением.

— ...Что, совсем плохо? — прошептала я, опасаясь, что сейчас меня будут закидывать булками.

Но вместо булок — аплодисменты. Настоящие. Восторженные. Истеричные.

— БОЖЕ! — завизжала Галя. — ТЫ ЖЕ ПРОСТО... ЭТО БЫЛО...

— Как в опере, — шептал Коля, у которого явно началась вторая фаза влюблённости.

— Да ну, ерунда, — я покраснела. ПОКРАСНЕЛА. Вампир, блин.

Светлана Дмитриевна вскочила, хлопая в ладоши, будто я воскресила Ленина:

— Элеонора! Ты должна выступить на концерте! У нас же скоро праздник!

— НЕТ.

— Там будет пианино!

— Всё равно НЕТ.

— Мы тебя запишем насильно!

— Я вас всех ЗАКУСАЮ!

Они уже обсуждали, какое платье мне надеть. Белое, с кружевами, как у мертвой невесты. Естественно. Символизм рулит.

---

Позже, когда все разошлись и шум стих, я пряталась за бараком, пытаясь отдышаться. В голове крутилось: «Что это было?», «Почему я?», «Можно ли съесть Эдгарда, не привлекая лишнего внимания?»

И вот, конечно же, он. Возник из темноты, как навязчивая идея.

— Ну что, соловей? — ехидно поинтересовался.

— Ты мёртв.

— Зато теперь все знают, какая ты талантливая.

— ЗНАЧИТ, УМРЁШЬ ДВАЖДЫ.

Он рассмеялся, но смех его быстро угас. Лицо стало серьёзным.

— Кстати... когда ты пела, кольцо светилось.

Я посмотрела вниз. Рубин действительно мерцал — не просто отражая свет, а как будто отвечая на что-то. На музыку?

— Оно... реагирует на песни?

— На старые песни, — Эдгард нахмурился. — На те, что оно помнит. Которые были... тогда.

— Ты хочешь сказать, что...

— Оно хочет, чтобы ты пела. Чтобы через тебя звучала его память.

Я замерла.

— Чёрт.

Он кивнул.

— Ну, зато теперь у тебя есть публика.

Я пнула его по голени. Не сильно. Но достаточно, чтобы почувствовать моральное удовлетворение.

Он только рассмеялся. Но что-то в его взгляде оставалось тревожным.

И в пульсации кольца тоже.

Глава 17

Перед самым рассветом, когда заря ещё только собиралась разбрызгать розоватую акварель, моё подсознание решило устроить повторную трансляцию: «Фон Нуарвили — сезон 463, эпизод “Укоризненные привидения”». Сюжет до банальности знакомый: мраморная зала, своды выше моих детей (которых, Господи, пронеси), факелы, мерцающие не от ветра, а от чужих грехов. Сами родственники стоят полукругом — будто звездная жюри, которое оценивает, не запятнала ли я честь вампирского рода тем, что ношу розовую панамку и кашляю от жареных котлет в столовой.

— «Элеонора фон Нуарвиль…» — завелся привычный баритон прапрапрадеда Бруно. Голос у него хорош: будто гранитную плиту чертит по мрамору.

Я, как культурная панк-внучка, ответила вежливо, но с перчинкой:

— Да-да, фамилию, имя, отчество помню. Можете больше не репетировать.

Бруно поперхнулся. Но в дальнейшую перепалку включилась прабабка Маргарита, опора семейного гнезда, которая при жизни считала, что главная обязанность любой леди — поправлять чужие манжеты и мораль. Опыт она перенесла и в загробный.

— «Нечисть здесь сильнее, чем ты думаешь…» — очень загробно, с приятным вибрато.

Я подала голос, развалившись на облаке собственного сарказма, как на шезлонге:

— Серьёзно? А я считала, что мы с Эдгардом тут — верх дьяволь­ской пирамиды. Оказалось, есть кандидатуры покруче? Расскажите, это же так интересно.

Предки приуныли, зашуршали невидимыми одеждами.

— «Ты смеёшься, но…»

— Нет-нет, — сделала я офлайн-жест. — Я уже достаточно насмеялась. Просыпаюсь, отключаю подписку на семейный хор. Спасибо за участие.

Кадр рассыпался приглушённым хлопком, как перезрелый маковник. Я вылетела из сна — раздражённая, с чувством, будто мне надели на мозг слишком маленькую шапочку.

Я ещё тянулась к подушке, когда Лена, сияющая утренним энтузиазмом, взорвалась в комнату, как настенная сирена.

— Вставай! Экскурсия же! — Она выдёргивает одеяло с такой любовью, будто потрошит новогодний подарок.

— Убью… — мрачно шиплю, пытаясь снова скомковаться в подушку.

— Ой, да ты как маленькая!

— Мне… — я на секунду задумалась, сколько озвучить — 248 лет? 249? Подумают, что привираю. Ну и ладно: — …248 лет, я не маленькая.

— Чегооо? — поражённый шёпот Лены режет тишину барака.

— Ничего, — бурчу, но в этот момент Надя тыкает мне в руки что-то розовое, хрупкое и вопиюще воздушное.

— Это тебе! Надоело смотреть на твой чёрный траур.

Я разворачиваю ткань, чувствуя, будто держу в руках свежесодранную кожу ядовитой змеи. Розовый шёлк? Нет, хуже — полиэстер цвета жевательной резинки.

— Вы серьёзно?

Галя любезно вставляет реплику:

— У вас же принято носить траур?

— Да, — подхватываю я, — поэтому выбираю все оттенки ночи, а не сахарного диабета.

— Что быстрее: надеваешь платье или маршируешь линейку босиком? — Надя угрожает по-пионерски.

Я сдаюсь под тяжестью регламента, натягиваю платье. Оно скользит, как мороз по коже. Затем — удар завершающей пощёчины: панамка с розовым бантом. Галя поставила её ровно, как корону.

— Теперь ты похожа на нормальную девочку, — счастливо пищит Надя.

— Я вас всех ненавижу, — констатирую факт, глядя в мутное зеркало. С одной стороны — бледная вам­пирская физиономия. С другой — розовый пух. Диссонанс таков, что даже мой внутренний гот бьётся в истерике.

Автобус — старенький ЛиАЗ: сиденья скрипят, окна запотевают ещё до старта двигателя. Девочки, собравшись стаей, запускают игру «Допросить вампира».

— Элеонора, ты цветы знаешь?

Я киваю.

— Все цветы?

— Те, что убивают, — уточняю и натягиваю панамку на глаза, будто шпион в отпуске.

Впереди ухмыляется Вова, хранитель коллекции идиотских анекдотов:

— Ну ты и зубрила!

— Лучше быть зубрилой, чем овощем, — бросаю, и Вова почему-то сразу перестаёт смеяться.

Коля краснеет, словно томатный сок. Сдавленным голосом:

— Ты просто умная…

В последний ряд тени — там раскинулся Эдгард, как леопард на ветке.

— Ничего, — тяжеловесно вздыхает он. — Просто… розовый тебе идёт.

У меня дёргается бровь, взгляд готов сверлить отверстия в чужих черепах. Но автобус трогается, и мы погружаемся в ритуальный гул поездки: песни по кругу, чьи-то чипсы, Лена фотографирует всё подряд, потому что «сохранить моменты». Я мысленно записываю рецепт зелья от раздражения.

Парк «Южная Флора» встречает густым запахом влажной травы, липового мёда и чего-то подозрительно сладкого, как дежурный компот. Вожатая Светлана Дмитриевна гордо размахивает брошюрой, будто она — флаг над укреплением.

— Это розы! — возвещает она, голосом колхозного диктора, и ждёт аплодисментов.

— Шиповник, — поправляю. — Видите, чашелистики отогнуты наружу.

Вожатая заминается, но быстро переходит к следующей клумбе:

— А это…

— Борщевик. Ядовитый, кстати. Сок вызывает химические ожоги. Лучше фоткайтесь издалека.

Светлана Дмитриевна тихо взвизгивает, оттаскивая группу на метр.

— Ой, ну ты зануда! — Лена всё-таки утыкается в фотографию, а я удовлетворённо отмечаю: Жива пока?

Мы огибаем аллею, где пышно белеют лилии. Галя заворожённо ахает:

— Какие чистые, светлые!

— Ага. Прекрасный цветок для похорон, — комментирую так буднично, что кто-то позади спотыкается.

— Элеонора! — шипит вожатая.

— Я научно-популярная, — отвечаю. — Предупреждение о возможных — э-э — ассоциациях.

Эдгард топчется сзади, пытается не ржать. Издалека напоминает поджарого волка, поскальзывающегося на собственном хвосте.

Мы входим в стеклянный купол, где влажность как в бане, а воздух густой, будто его можно намазывать на хлеб. Липкие пальмы, агрессивные лианы, гигантские бегонии. И, конечно, мои фавориты — токсичные прелести.

— О! — вырывается у меня с самым искренним восторгом за всё утро.

— Что? — Надя выглядит так, словно увидела ядро кометы.

— Дурман обыкновенный. Белладонна. Боже, аконит, какой красавец! — я почти мурлычу.

— Это… хорошо? — Надя сжимает рюкзак так, что ремешки пищат.

— Прекрасно! Из белладонны можно сварить капли, от которых зрачки станут как ночное небо. Аконит же… — я многозначительно замолкаю, любовно поглаживая лист. — Он быстро и надёжно избавляет от проблемных… людей.

Светлана Дмитриевна обмирает, будто у неё заподозрили алиби на момент преступления.

— Может, просто полюбуемся? — умоляет она, протягивая брошюрку, как спасательный талисман.

Я киваю: да, давайте любоваться, пока кто-нибудь случайно не уронит вас в куст белладонны.

Глава 18

Мы брели обратно к автобусу по едва заметной тропинке, обрамлённой высокой травой, пахнущей солнцем и пылью. Солнце клонилось к горизонту, воздух дрожал от зноя, и всё, чего мне хотелось — это бутылка холодной воды и тишина.

Но нет.

Коля внезапно исчез в кустах. Просто шагнул в зелёную чащу, как будто его туда что-то позвало. Я даже не успела закатить глаза, как через минуту он вынырнул, сияя так, будто только что победил дракона. В руках — охапка ярко-жёлтых цветов, растрёпанных и взлохмаченных, как его собственная причёска.

— Это для тебя! — выпалил он с гордостью, протягивая букет.

Я моргнула. Посмотрела на цветы. Потом на него. Потом снова на цветы. Они будто светились в его руках — такие жёлтые, почти фосфорные.

— Очаровательно, — произнесла я. — Ты только что нарвал лютиков.

— Да! Они же красивые! — на его лице была такая искренность, что на мгновение я даже почувствовала вину.

— И ядовитые.

— ...что? — его улыбка замерла.

Я вздохнула. Осторожно взяла один цветок двумя пальцами — стебель уже начал сочиться блестящей жидкостью, почти как слеза.

— Через десять минут у тебя начнётся жжение. Потом — волдыри. А если совсем повезёт — лёгкий отёк гортани. Поздравляю, романтик.

Он побледнел. Даже не просто побледнел — стал почти прозрачным. Напоминал меня в зеркало в плохой день: бледная, с кругами под глазами и вечным выражением скепсиса.

— С-серьёзно?!

Я пожала плечами.

— Ну, если ты хочешь проверить…

Он швырнул букет, как будто это была змея, а не цветы.

Лютики упали на землю, рассыпались, словно они знали, что их никто не хотел видеть.

— Ой, что случилось?! — Галя подбежала к упавшему букету, глаза её расширились.

— Не трогай! — я схватила её за руку. — Хочешь получить ожоги?

— Ой, да ты всегда всё преувеличиваешь, — фыркнула Лена, но к цветам не подошла.

Эдгард наблюдал со стороны. Стоял с видом человека, который с рождения знал обо всех ядах в мире и даже пробовал некоторые на вкус.

— Зря предупредила, — сказал он. — Надо было дождаться волдырей. Был бы наглядный урок.

— Эдгард! — ахнула Надя, округлив глаза.

— Что? Она права. Лютики ядовиты.

— Но Коля же не знал!

— А теперь знает, — пожала я плечами.

Коля с ужасом вертел руки перед собой, словно пытался разглядеть невидимую смертельную угрозу.

— Я… я умру?

Я наклонилась ближе, улыбнулась едва заметно, почти шепотом:

— Нет. Просто помой руки. И в следующий раз, прежде чем рвать цветы, спроси у меня.

— Да хватит ты его пугать, — Лена толкнула меня в бок, улыбаясь.

И я... рассмеялась. Не из вежливости. Не потому, что надо. А потому что было по-настоящему смешно. Это случилось впервые за, кажется, вечность.

Автобус пах пылью, потом и чуть-чуть гарью от тормозов. Мы сели, и все тут же начали обсуждать «инцидент с цветами».

— Ну и зачем ты вообще рвал эти цветы? — Вова с ухмылкой тыкал пальцем в Колю.

— Я хотел… ну… сделать приятно…

— Приятно?! — захохотал Дима. — Ты же чуть не отправил её в больницу!

— Я не знал!

Я сидела у окна. Смотрела на ускользающие за стеклом деревья и слушала, как шумит салон. Смех, разговоры, звяканье бутылок с водой — обычная жизнь. Жизнь, которая обычно проходила мимо меня.

Но не сейчас.

— Элеонора, — Коля повернулся ко мне, голос его дрожал, как стрекоза на ветру. — Извини…

— Ничего, — отмахнулась я. — В следующий раз дари чёрные розы. Или ядовитые грибы.

— Да ты вообще ненормальная! — заржал Вова.

— Спасибо. Я стараюсь.

Сзади зашевелился Эдгард. Он всё время был как тень — вездесущий, холодный и всегда на грани сарказма.

— Кстати, если хочешь увидеть настоящие ядовитые цветы, в нашем родовом саду есть прекрасная коллекция…

— Эдгард.

— Что?

— Заткнись.

Он расхохотался. Смех у него был хриплый, как будто в нём отразились все мрачные книги, что он когда-либо читал.

Я снова посмотрела в окно. Солнце садилось, рисуя кровавые полосы на стекле. И вдруг — в груди что-то дрогнуло. Тепло.

Тепло. От этого абсурдного, шумного, нелепого дня. От того, что кто-то хотел подарить мне цветы, пусть и ядовитые. От того, что кто-то смеялся рядом.

Я вдруг осознала: мне почти нравится эта дурацкая поездка.

И, может быть, даже эти дурацкие люди.

Автобус, набитый пионерами, трясся по разбитой просёлочной дороге, словно великан тряс банку с бобами. Снаружи плавилась закатная медь, внутри — дымила человеческая спектросмесь запахов: пыль, пот, фантики от ирисок, лёгкий аромат страху­ю­щегося Колиного дезодоранта и — где-то в глубине — дежурный хвостик моих духов с нотками гвоздики и бедлама.

Коля, бледный, как выстиранная простыня, разглядывал свои ладони:

— Они уже… эм… почернели? — Он тыкал пальцем в кожу, будто ожидал, что она в любой момент вспухнет и зашипит.

Я, уткнувшись в дребезжающее окно, мягко вздохнула — той манерой, как вздыхают старые преподаватели, когда студент в пятнадцатый раз забывает дату Парижской коммуны.

— Нет, — сказала я, не отрывая взгляда от полосы леса. — Не почернели.

— Но ты же объяснила… жжение, волдыри… — Он пыхтел, как чайник, забытый на костре. Ладони его дрожали в такт ухабам.

— Я описала худший сценарий, — пожала плечами. — Для впечатления. В твоём случае ограничится лёгким зудом и моральной травмой. Промой водой с мылом. И, пожалуйста, впредь сначала сверяйся с местной ведьмой-консультантом. То есть со мной.

Надя, сидевшая слева, обняла Колю за локоть и прижала руку к себе как к священному реликту:

— Перестань переживать! Всё будет хорошо. Я уверена: природа добрая! — Наивная. Хочу выдать ей памятку: «Природе плевать».

Сзади скрипнули пружины сиденья — Эдгард устроился рядом со мной, небрежно закинув ногу на ногу. Он выглядел так, будто этот автобус — салон старого “Роллс-Ройса”, а ухабистая дорога — красная дорожка Каннского фестиваля.

— Кольцо у тебя? — прошептал, выдавая слова на ультра-ниском диапазоне, понятном лишь вампирским перепончатым перепонкам.

— Нет. В тумбочке. — Я едва шевельнула губами.

— После отбоя. Приходи. Расскажу, что это. — Полуулыбка. Обещание тайны.

Я хотела ехидно ответить, но тут из заднего ряда пронзительно запел Вова:

— Тили-тили-тесто-о-о!

Сразу же девичий хор подхватил:

— Жених и невеста-а-а!

Я обернулась, глядя на Вову так, как могла бы смотреть акула на пенопласт: что с этим делать? Галя, Лена и Прочие Крики сияли, как гирлянда: «Мы раскрыли роман века!»

— Вы понимаете смысл фразы, которую кричите? — спросила я ледяно-вежливо, но им было всё равно.

— Вы же шепчетесь! — хихикнула Галя, как будто застукала кота за кражей сосиски.

Эдгард и я синхронно склонили головы в сторону друг друга — зеркальный сарказм.

— Мы вампиры, — сухо констатировал он. — Мы всегда шепчемся.

— Ой, конечно! — Лена закатила глаза так усердно, что я подумала: порвутся мышцы.

Я посмотрела на Эдгарда:

— Ты понимаешь, что они идиоты?

— Да.

— Почему мы их не съели?

— Эксперимент ради. Возможно, чувство юмора несколько дороже крови.

Я хмыкнула. И, к собственному удивлению, улыбка нагрела мне щёки. Опасный симптом человечности.

приборах

Столовая встретила нас запахом сваренного пылящего картофеля, тушёнки и чего-то, что прозвали «супом».

Жидкость была мутно-коричневой, как вода после мытья сапог. Я покрутила тарелку в руке:

— Это что?

— Суп, — объявил Вова и, кажется, гордился.

— С каких пор взвесь почвы считается супом? А овощ где? — Я осторожно постучала ложкой — раздался звук «хлюп» и жалобный пузырь воздуха.

— Элеонора! — простонала Светлана Дмитриевна, протискиваясь мимо.

— Я только уточняю категорию блюда.

Коля, напротив, попытался утешить себя хлебом. В какой-то момент он фыркнул — и, сам того не желая, засмеялся. Смех перешёл в кашель, хлеб застрял.

— Ты… ты невозможная! — захрипел он, когда наконец откашлялся.

— Спасибо, — ответила я, ощущая, как уголки губ тянет вверх. Честное слово: не заклинание — просто смешно.

-метлой

После обеда Светлана Дмитриевна объявила «трудовой десант». Один её жест — и нам вручили старые метлы, больше напоминавшие охапки прутьев, стянутых безнадёжной верёвкой.

— Элеонора, твоя метла! — заявила вожатая.

Я взяла прутики, словно меч в музее подделок, и цокнула языком.

— Это не метла. Это преступление против аэродинамики.

— Подметай дорожку! — Вожатая не приняла критику.

Я покорно шлёпала метлой по бетонной крошке, чувствуя себя полевой ведьмой-стажёром. Лена показала на меня пальцем:

— Смотрите, Элеонора и правда метёт!

— Я много что умею, — ответила я, — например, закапывать тела. Метлой удобрять почву тоже несложно.

— Ой-ой, — хихикнула Галя. — Ну ты даёшь!

Эдгард проходил рядом, словно инспектор по тёмной эстетике. Он вполголоса:

— В 1793-м она одной такой же метлой закопала…

— Заткнись, — буркнула я, шипя сквозь зубы.

Но внутри я… смеялась. Видимо, зарядка юмора повышала иммунитет к раздражению.

Кольца

Закат растекался алым сиропом по небу. Тени удлинялись, лагерь наполнялся звуками гитар и тарахтением пионерского радио. Я собиралась доползти до кровати, но Эдгард перехватил меня у входа в барак.

— Не забудь. После отбоя. — Его глаза светились янтарём — признак серьёзности.

— Если это ещё одна песня у костра… — проворчала я.

— Будет любопытнее. Кольцо серьёзнее, чем мы думали.

Я вздохнула. На горизонте зрело новое приключение, а мне хотелось только почитать книжку про ядовитых папоротников. Но судьба, как всегда, любила сюрпризы.

— Хорошо. Но если в итоге я буду танцевать в розовом, устрою кровавую феерию.

— Обещаю: без танцев. — Он улыбнулся и растворился в сумерках.

Я осталась на крыльце, глядя на багровый свет. Откуда-то внутри поднималось чувство странной лёгкости. Может, всё дело в людях, рядом с которыми даже ядовитый лютик — повод для шутки, а бесконечные сучья метлы — для смеха.

«Мне почти нравится эта дурацкая поездка», — подумала я. А кольцо в тумбочке будто горячо откликнулось тихим пульсом — словно согласно.

Глава 19

Эдгард поджидал меня за старым сараем, где вечно пахло пылью, плесенью и странной смесью лыжного воска с отчаянием. Лыжи там, к слову, действительно были. Старые, кривые, с облезшими наклейками "Спорт" и "СССР", как символы надежд, которым не суждено сбыться.

Я шагнула в полутень, обогнув щербатый угол, и наткнулась на него. Стоял, как всегда, прямой, будто воткнут в землю. Идеально гладкие волосы, чуть растрепанные на висках, будто бы он только что сражался с ураганом… или с чувствами. Его глаза — темнее ночи, глубже пустоты.

— Ну? — я скрестила руки на груди. — Говори.

Он не ответил сразу. Только посмотрел — долгим, слишком долгим взглядом, в котором плавали сожаление, усталость и... странная, почти человеческая тревога.

— Где кольцо? — наконец спросил он.

Я хотела соврать. Хотела сказать, что оно в комнате, в тумбочке, в болоте, в аду. Но рубин на пальце вспыхнул, как будто чувствовал, что речь идёт о нём. Пульсирующий, кроваво-красный свет вырвался из-под рукава, едва заметно.

Я вздохнула.

— Оно... на мне.

— Его нужно уничтожить.

Я скосила глаза, криво усмехнувшись.

— Боже, какая новость! А я-то думала, мы сделаем из него брошки и устроим благотворительный бал!

— Элеонора...

— Я видела, что оно сделало с Леной, Эдгард! — голос сорвался. — Ты думаешь, я слепая? Думаешь, я не поняла, что оно меняет... меня?

— Тогда почему ты всё ещё носишь его?

Я не ответила. Потому что не могла.

Моя рука медленно скользнула к пальцу, к этому мерзкому, пульсирующему рубину. Я пыталась снять его — в первый же день. Пальцы обожгло так, что потом пришлось обматывать их тканью. Оно приросло ко мне. Стало частью. Сердцем, бьющим в унисон с моим... если у вампиров оно вообще ещё билось.

— Оно... не снимается, — прошептала я.

Он сделал шаг ближе. Тень от сарая легла на его лицо, делая его черты резкими, почти резаными ножом.

— Есть только один способ. Чтобы кто-то другой принял его добровольно.

Я замерла.

— И... умер? — выдохнула.

Он кивнул. Медленно. Не отводя глаз.

Внутри меня поднялась буря. Волна ненависти, боли, тревоги.

— Ты предлагаешь мне отдать его Коле? — шепнула я с таким ядом, что даже змеи бы зааплодировали.

— Я предлагаю решение.

Я не помню, как именно его ударила. Просто помню, как он врезался спиной в деревянную стену.

— ИДИ К ЧЁРТУ! — заорала я.

Эдгард отряхнулся, не теряя ни грама достоинства. Даже усмехнулся.

— Всегда знал, что ты выберешь мораль.

— Я вампир! У меня нет морали!

— Тогда почему не согласилась?

Я сжала кулаки. Губы дрожали. Всё дрожало.

— Потому что он... он слишком глуп, чтобы умирать!

И тут он подошёл ближе. Чересчур близко. Моё тело взвыло тревогу, но я не двигалась.

— Вот почему я терплю тебя триста лет, — прошептал он. И поцеловал меня.

Прямо в губы.

Он. Меня. Поцеловал.

Мир взорвался. Цвета — ярче, кровь — быстрее, сердце — будто ожило. Всё пульсировало, искрилось, ломалось. Его губы были холодны, как лунный свет, но внутри меня вспыхнуло пламя. И я поняла, почему я его боюсь. Потому что он — единственный, кто может сжечь меня дотла.

И потому...

Я исчезла. Буквально.

Обратно — в корпус, в комнату, к девочкам, которые носились, как оголтелые ведьмы в самую бурную вальпургиеву ночь.

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! — набросились они на меня.

— Ничего! — выкрикнула я.

— Ты вся красная!

— Это... аллергия!

— На что?!

— На ИДИОТОВ!

Лена прищурилась, как кошка перед прыжком.

— Эдгард что-то сделал?

Я зарылась лицом в подушку.

— ...Он меня поцеловал.

Визг. Такой, что даже сова за окном рухнула с ветки.

— КАК ЭТО БЫЛО?!

— ОН ПРИЖАЛ ТЕБЯ К СТЕНЕ?!

— ВЫ УЖЕ ПОЖЕНИЛИСЬ?!

— ВСЕ ЗАТКНИТЕСЬ!

Я села на кровати, лицо — алое. Как кровь. Как рубин.

— Он... просто... — я сделала глубокий вдох. — Он — мерзкий, надменный, высокомерный засранец! И...

— И?

— И я не могу выкинуть этот поцелуй из головы.

Снова визг.

— Ну ты же ему явно нравишься! — Галя швырнула в меня подушкой.

— Ага, особенно когда предлагает УБИТЬ ЛЮДЕЙ!

Тишина. Такая, что слышно, как где-то капает вода.

— ...Что? — прошептала Надя, сжав в руках расчёску.

Я зажала лицо руками.

— Ничего. Я просто... устала.

Я подошла к кровати, залезла под неё и вытащила старый чемодан.

— Ты что делаешь?! — ахнула Лена.

— Уезжаю. В Тибет. В Гималаи. В ад. В гроб. Всё равно.

— Не драматизируй!

— Я ЭЛЕОНОРА! Я ДОЛЖНА ДРАМАТИЗИРОВАТЬ!

И тут... постучали в дверь. Тихо. Но настойчиво.

Сердце, если оно и правда у меня было, пропустило удар.

— Только не говорите, что это он... — прошептала я.

Галя заглянула в глазок.

— Это он. И... он с письмом.

— Письмо? — Я вскочила. — Он что, из XIX века?!

— А у тебя есть претензии к романтике? — хихикнула Лена.

Я отобрала письмо, рывком распечатала. Почерк был его. Узнаваемый. Как шрамы. Как следы когтей.

*"Элеонора, я знаю, что ты хочешь убежать. Я тоже хотел. Сотни раз.

Но кольцо — это не просто проклятие. Это часть тебя. Частица силы, с которой ты боишься встретиться.

Приходи. Не ради меня. Ради себя.

Я расскажу тебе всё. И клянусь — никаких поцелуев. …если ты не попросишь."*

Я прикусила губу. Сердце билось. Голова гудела.

Я взяла пальто.

— Куда?! — хором закричали девочки.

— В сарай. Устроить ему разнос. Или обнять. Или убить. Посмотрим.

Дверь захлопнулась.

Глава 20

Сон. Наконец-то. Моя единственная надежда на спасение от безумия, которое с каждым днём всё глубже впивалось когтями в мою реальность. В этом лагере даже комары звучали, как сплетничающие старушки: жужжат над ухом, как будто обсуждают, кого я поцеловала, кого укусила и с кем улетела на луну. А я? Я просто хотела закрыть глаза и хоть на пару часов забыть, что у меня на пальце рубиновое кольцо, которое, кажется, хочет меня сожрать изнутри.

Но не тут-то было.

"Элеонора фон Нуравиль!" — голос прабабки Маргариты разнёсся во сне, как выстрел пушки на балу. Он был громким, зловещим и совершенно не тем, чего я ожидала от мнимого рая бессознательного. И, к слову, ощущение было, будто она лично держала меня за ухо своими костлявыми, но пугающе крепкими пальцами.

— Опять?! — простонала я, скрестив руки и оглядывая мрачный сон-особняк, где когда-то прошло моё детство. Конечно. Где же ещё меня могли застукать духи моих предков, как не в моих же воспоминаниях?

"Ты целовалась с этим выскочкой Эдгардом?!" — гремела Маргарита, как будто лично присутствовала при акте.

— Во-первых, это он меня поцеловал, — фыркнула я. — Во-вторых, откуда ВЫ ВООБЩЕ ЗНАЕТЕ?!

"Весь загробный мир говорит!" — вступил в беседу дед Альбрехт, как будто это был семейный совет в мавзолее.

Я закатила глаза:

— Прекрасно. Теперь у меня даже после смерти не будет покоя. Вдобавок к лагерю, в котором кормят кашей и заставляют петь у костра.

"И кто этот третий вампир?!" — не унималась Маргарита.

— Я бы с радостью узнала! — всплеснула руками. — Если вы подскажете, где хранят досье на всех подозрительных кровососов, я первой в очередь встану.

Они исчезли так же внезапно, как и появились, оставив за собой легкое гудение, как от перегоревшего проводника. Я осталась в сонной пустоте, в раздражении, с кучей вопросов и новым ощущением: мне срочно нужен психолог. Вампирский.

---

— Элеонора! Тебе письма! — Светлана Дмитриевна едва тащила увесистую кипу конвертов, балансируя, будто несла свадебный торт на голове.

Я уставилась на это бумажное чудовище:

— Это... всё мне? — я уже предчувствовала беду. Мама. Кто же ещё мог написать двадцать писем за три дня, кроме моей гиперответственной, гиперэмоциональной и гипермагической матери.

— Да! Видимо, мама очень скучает! — с натянутой улыбкой произнесла вожатая, ставя стопку на стол.

— Или очень злится, — пробормотала я и вскрыла первое письмо с видом приговорённой к пытке.

"Дорогая дочь, если ты посмеешь хоть одного пионера укусить, я лично тебя пришью к стенке фамильного склепа, и будешь там висеть до второго пришествия!"

Окей. Это звучало как предупреждение.

Второе:

"Эдгард сообщил, что ты носишь ЧУЖИЕ ВЕЩИ. Немедленно прекрати! Ты даже не представляешь, ЧТО это кольцо!"

Ох, поверь, мама. Я вполне представляю.

Третье:

"Почему не отвечаешь?! Мы волнуемся! Мы с твоим отцом перебрали пять вариантов проклятий, три ритуала и одно спиритическое сеанс-сообщение, чтобы понять, жива ли ты."

Десятое:

"Кстати, ты останешься в лагере до осени. С любовью, мама."

Я чуть не разорвала письмо, но сдержалась. Не хватало ещё, чтобы Галя или кто-то другой увидел, как я превращаюсь в огненную метель гнева.

— ЧТО ЗА... — начала я.

— Что? Что там? — Галя моментально заглянула через плечо, глаза её блестели, как у белки в супермаркете.

— Ничего особенного, — я поспешно сложила письма и сунула их обратно. — Просто... мама скучает. Очень... громко.

— Ой, как мило! — проскулила она.

— Да. Просто прелесть. Особенно когда это звучит как угроза жизни.

---

Позднее вечером я взяла перо и написала ответ:

"Дорогая мама,

Всё прекрасно. Я теперь ношу розовое (почти не рвёт). Ем кашу (почти не умираю). Целуюсь с виконтами (почти не кусаюсь). Спасибо за кольцо — оно пульсирует, светится и разговаривает во сне. Почти домашний любимец.

Пришли мой чёрный плащ — здесь холодно по ночам. И да, СПАСИБО, что оставила меня тут до осени. Я так РАДА.

С любовью и бессмертной тоской, Твоя несчастная дочь, Элеонора."

Я сунула письмо в конверт с такой яростью, что чуть не превратила бумагу в пыль. Едва сдержалась, чтобы не поджечь его взглядом. Или кольцом. Иногда мне казалось, что оно специально подыгрывает моим эмоциям.

---

— Элеонора! Иди с нами! — раздался звонкий голос Надежды, одной из самых энергичных девочек отряда.

— Нет. — Мой голос прозвучал как приговор. Я сидела на скамейке, вглядываясь в горизонт с видом аристократки, изгнанной в ссылку.

— Давай! Это легко! — они растянули какую-то резинку между собой и прыгали, визжа, как сирены в ясный день.

— Это вообще зачем? — я прищурилась. — Это какое-то испытание? Или обряд инициации?

— Это же весело! — завизжала Лена, будто слово "весело" могло что-то изменить в моей вампирской душе.

— Для кого? — я со скепсисом подняла бровь.

— Ну попробуй! — хором зазывали они.

Я вздохнула так глубоко, как будто собиралась погрузиться в воду на дне Марианской впадины. Ладно. Ради дипломатии. Ради вида. Ради... фиг знает чего.

Я разбежалась.

И тут же запуталась в резинке, споткнулась, и с грацией рухнула лицом в грязь. Хохот раздался мгновенно — как будто кто-то нажал кнопку "смеховая дорожка".

— Ой, прости! — Галя помогла мне встать, её руки были тёплыми, искренними.

— Ничего, — буркнула я, отряхивая грязь с лица. — Просто напомните мне, зачем я это сделала?

— Чтобы повеселиться! — радостно ответила Надя.

— А, ну да. Я совсем забыла, что "веселье" — это когда тебя унижают перед всем отрядом. Как мило.

И тут Коля. Этот... светловолосый, немного неуклюжий, но всегда внимательный. Он подошёл и протянул платок. Обычный, серый, с вышивкой.

— Ты... у тебя грязь... — пробормотал он, не глядя мне в глаза.

Я взяла платок и вдруг улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Внутри как будто что-то дрогнуло. Надежда на нормальность?

— Спасибо, — сказала я мягче, чем обычно.

— Ой, какие вы милые! — завизжала Лена.

Я тут же нахмурилась и шикнула:

— Заткнись.

А в душе... в душе пульсировало кольцо. Словно чувствовало, что всё не так просто. Что между смертью и любовью есть ещё пространство для выбора. Даже если ты — вампирка в пионерском лагере, с проклятым кольцом и поцелуем, от которого до сих пор горят губы.

И это только начало.

Глава 21

— Сегодня дискотека! — Лена стучала ложкой по столу с таким энтузиазмом, будто запускала ракету. Столовая вздрогнула от её вопля, и даже тушёная капуста в моей тарелке дрогнула в ужасе.

Я застонала и драматично уткнулась лбом в тарелку. В голове стучало: «Только не это. Пусть лучше снова наш главный повар читает нам лекцию о пользе овсянки. Пусть начнётся дождь. Пусть лагерь накроет торнадо. Только не дискотека».

— Можно я умру? — выдавила я с тоской.

— Нет! — бодро отозвался весь отряд, как по команде. Даже мальчики. Даже те, кто меня побаивался. Особенно они.

— Ты будешь моей партнёршей! — воскликнул Дима, и подмигнул мне так вызывающе, что у меня зачесались клыки. Прямо физически.

— Я не приду, — отрезала я.

— Почему?

— Голова болит.

— Врёшь!

— Да. Но всё равно не приду.

Тут в разговор вмешался Эдгард. Как всегда, своевременно, как гроза в пикник. Он появился сзади, как тень, и поставил передо мной пластиковый стакан с тёмно-красной жидкостью.

— Компот? — спросил он с невинным видом.

Я взяла стакан и осушила залпом, даже не разбирая вкус. Жидкость была густая, сладковатая... и, определённо, не компот.

— Ой, а нам можно? — протянула руку Галя.

— Нет, — я прикрыла стакан ладонью, словно охраняла древнюю реликвию. — У меня... аллергия.

— На что?!

— На ваши вопросы.

С этим я театрально встала, напустив на себя весь возможный аристократический пафос, и удалилась. Но не тут-то было.

— Мы тебя ещё достанем! — закричала Лена вслед. — На дискотеку тащить будем насильно!

И они таки затащили.

— Ну чего ты упираешься?! — Лена чуть не волоком тащила меня к клубному залу, где уже мигали световые приборы, извлекающие странные завывания из старого магнитофона.

— Потому что я аристократка! Я должна быть мрачной, зловещей, утончённой и...

— Танцевать! — закончила она за меня и всунула в руки мигающую палку.

Я посмотрела на неё, как на нечто, извлечённое из глубин кошмара.

— Что с этим делать?

— Махать!

Я послушно махнула. Палка, не выдержав моей неуклюжести, вырвалась из руки, со свистом пролетела мимо уха Вовы и воткнулась в стену, застряв в фанере.

— Ой.

— Элеонора!

— Я же говорила — я не умею!

И тогда он подошёл.

Высокий. С жилистым лицом, будто вырезанным из старой кожи. В глазах — блеск крысы, почуявшей сыр. От него пахло дешёвым одеколоном и агрессией.

— Ты мне дорогу перешла, — прошипел он.

Я медленно подняла на него взгляд.

— Во-первых, я стою на месте. Во-вторых, иди к чёрту.

Он оскалился. Зубы желтоватые. Пальцы тонкие, как проволока, впились мне в запястье.

— Ого, куколка злая. Может, потанцуешь со мной?

— Нет.

— А я настаиваю.

Щёлк.

Клыки выдвинулись почти непроизвольно. В глазах потемнело. В ушах зашумело. Меня окутал инстинкт — древний, звериный.

— Последний шанс. Отпусти, — прошипела я, и голос мой зазвенел холодом.

Он засмеялся.

И тут появился Коля. Как всегда не вовремя, но на этот раз... кстати.

— Отстань от неё!

Парень повернулся.

— Ой, герой! — фыркнул он и... ударил.

Я закричала. Вернее, взвизгнула. И пусть благородным вампиршам не полагается вести себя, как девчонки из дешёвых мелодрам, я не выдержала.

— ЛЁД! НЕМЕДЛЕННО ЛЁД!

Коля схватился за нос. Кровь лилась ручьём. Галя завизжала. Лена начала искать полотенце. А Эдгард — как всегда, театрально и без предупреждения — появился словно из воздуха и с одного удара отправил обидчика на пол.

Тот упал. Без сознания. Возможно, сотрясение.

Я, между тем, вцепилась в подол юбки, стараясь не упасть на колени и не лизнуть каплю крови с пола. Потому что, чёрт подери, она пахла... вкусно.

— Эдгард — герой! — восхищённо воскликнула Галя, пока мы волокли стонущего Колю к медпункту.

— Нет! — процедила я сквозь зубы. — Я сама справилась бы!

— Но он тебя защитил! Это так романтично!

— Мне не нужна защита! — выплюнула я. — Я вампир, а не школьница из любовного романа!

И тут появился он. Конечно, он. Эдгард. Его нельзя было не заметить — высокий, вечно уверенный в себе, с этой вечной полуулыбкой, будто знал всё обо всех.

— Как нос?

— Сломан, — прошипела я. — И это ТВОЯ вина!

— Моя?! — он вскинул бровь.

— Да! Если бы ты не вмешался...

— Ты бы его убила. При всех.

Я замерла.

— Ну и что? — прошептала я.

Он рассмеялся. Не издевательски. Не злобно. Просто по-настоящему.

— Вот поэтому я и вмешался, — тихо сказал он. — Ты не можешь позволить себе быть собой здесь. Пока не научишься контролировать... ты опасна.

Я смотрела на него. И вдруг мне захотелось чего-то странного. Поставить голову на его плечо. Просто выдохнуть. Сказать: «Да, я устала быть сильной». Но я не сказала. Я всего лишь прошептала:

— Дурак.

Он кивнул.

— Да. Но дурак, который следит за тобой.

И ушёл.

Я осталась стоять одна посреди пустого коридора лагерного корпуса, где от света ночника на стенах прыгали тени. Сердце колотилось. Не от страха. От чего-то другого. Непривычного. Живого.

Сзади послышался шаг.

— Элеонора?

Это был Коля. С разбитым носом, опухшими губами, но всё ещё — Коля.

— Да?

— Спасибо. Что... ну... ты знаешь.

Я кивнула.

— Извини, что тебя ударили.

Он усмехнулся.

— Зато теперь у меня будет шрам. Девчонки любят шрамы.

— Особенно от чужих кулаков.

Он тихо рассмеялся и неожиданно коснулся моей руки. Осторожно. Почти несмело.

— Знаешь... может, ты и странная , но ты такая особенная не похоже не на кого.

Я улыбнулась. Первый раз за весь день — искренне.

И всё же, внутри меня бурлило что-то совсем иное. Вечером я лежала на кровати и смотрела в потолок. Где-то за окном стрекотали сверчки, в коридоре скрипел пол.

А внутри — вихрь. Кровь. Смех. Крик. Рука Эдгарда на моём плече. Запах Колиной крови. Миг, когда я хотела вгрызться.

И всё это было жизнью. Не смертью. Не рутиной вечности. А пульсирующей, бешеной, нелепой жизнью.

Я перевернулась на бок и выдохнула. Завтра будет новый день. Новая драма. Новая угроза раскрытия. Возможно — новый поцелуй. Или удар. Или танец с тьмой.

Но что бы ни случилось...

Я готова.

Вампирка в летнем лагере. Удачи мне.

Глава 22

— "Элеонора фон Нуравиль!"

Я застонала во сне и с размаху натянула подушку на голову. Голоса из прошлого, как всегда, приходили без приглашения и уходить не спешили.

— "Ты опять вляпалась в историю!"

— Это не я! Это Эдгард! — пробормотала я сквозь перья.

— "Ты позволила какому-то сопляку драться за тебя?!"

— Я сама бы справилась!

— "Ты устроила бы резню!"

— Ну и что? — Я взвилась, села прямо во сне, сверкая глазами. — Род может идти лесом. Я не просила меня сюда ссылать!

Голоса оборвались. Осталась только тишина — и ярость, которую хотелось вылить, например, на какую-нибудь декоративную берёзку. Или на чей-то нос.

— Из-за вчерашнего ЧП дискотеки отменяются на неделю! — Светлана Дмитриевна казалась воплощением гнева в голубой блузке.

— Ура... — буркнула я, стараясь не встречаться с ней взглядом. Но поздно.

— Элеонора! Ты тоже будешь убирать территорию!

— Но я же... — попробовала я возмутиться.

— ВСЕ! — отрезала она, и это "ВСЕ" прозвучало как приговор. Смертный.

Я скрестила руки, закатила глаза и мысленно пообещала себе: в следующий раз, когда какой-то дурак решит защищать мою честь кулаками, я просто укушу его. Глубоко. Чтобы надолго запомнил.

— Ну что, нравится? — Дима ткнул меня метлой в бок, ухмыляясь.

— Обожаю. Особенно этот хруст гравия под ногами. Чистейшее удовольствие.

— Не ной.

— Я не ною. Я констатирую факт.

Мы шаркали метлами по дорожкам, собирая обрывки фантиков, как будто от этого весь лагерь волшебным образом преобразится. Вдали слышались крики и хлопки — другие отряды репетировали сценки ко дню самоуправления. Видимо, им ещё не повезло угодить в немилость Светланы Дмитриевны.

— Элеонора, может, и ты... — Галя робко подошла ко мне с бумажной короной в руках.

— Нет.

— Но... роль принцессы... — попыталась она.

— НЕТ, — отрезала я. — Тем более, вам нужен не вампир, а принцесса.

Она вздохнула и ушла, оставив меня в компании мусора, метлы и раздражения.

Коля лежал в медпункте, нос замотан, глаза светятся. Герой.

— Привет, — сказал он с улыбкой, как будто на носу у него не пластырь, а орден.

— Жив ещё? — я села рядом на койку, оглядывая его повязку.

— Ага. Вожатая сказала, что я герой.

— Ты идиот.

— Но герой. — Он усмехнулся, и я едва удержалась от того, чтобы не стукнуть его по плечу.

Я уже собиралась сказать что-то ехидное, но дверь открылась.

И он вошёл.

Тот самый тип. С тёмными глазами, как у воронёнка, и выражением лица, будто он только что утащил с кухни последний кусок торта и теперь шантажирует весь мир этим знанием.

— Выходи, — сказал он. — Надо поговорить.

— Нет, — сказала я, не шевелясь.

— Выходи, или я всем расскажу.

Я медленно повернулась к нему, со всей возможной грацией. Он смотрел прямо в глаза, не мигая.

Я вздохнула и поднялась.

Он затащил меня за угол, за бытовку. Было душно, пахло старыми тряпками и прокисшей краской. Самое романтичное место на всей территории.

— Я знаю, кто ты, — сказал он с зловещим выражением лица. Если бы это был фильм, сейчас бы грянула громкая музыка и мелькнуло молнии.

— Ого. — Я театрально приложила руку к груди. — И кто же?

— Вампир, — прошипел он.

Я склонила голову. — Божечки, как ты догадался? У меня что, кровь капала по следу?

Он не оценил.

— Не шути. Ты думаешь, никто не замечает? Как ты на солнце ходишь — будто тебе плохо. Как на людей смотришь. Как у тебя кольцо светится, когда злишься.

— Это ночник, — буркнула я.

— Хватит. — Он шагнул ближе. — Ты будешь делать, что я скажу.

— А если нет?

— Тогда я всем расскажу.

— Шантаж — плохая стратегия, — сказала я, но внутри у меня что-то неприятно кольнуло. Он действительно что-то знал. Или догадывался. Слишком много.

— Мне нужно кольцо, — сказал он.

Я приподняла бровь. — Какое кольцо?

— Не прикидывайся. То, которое у тебя на пальце. Я слышал, оно даёт силу.

— Серьёзно? А я думала, оно просто красиво блестит. — Я попыталась его снять. Не вышло. Кольцо даже не шелохнулось. — Ну вот, бери.

Он шагнул вперёд, схватил меня за руку. Его пальцы были холодные и липкие. Я дёрнулась.

— Оно не снимается, — прошипела я.

— Не ври!

— Я не вру! Оно… прикипело, что ли!

Он оттолкнул меня, глаза сверкали.

— Принесёшь его мне. Завтра. Или… ты знаешь, что будет.

— Да-да, всем расскажешь, — буркнула я. — Как ты, герой детской площадки, разгадал великую тайну. Думаешь, тебе кто-то поверит?

Он усмехнулся. — У меня есть доказательства.

Он развернулся и исчез, оставив за собой шлейф дешёвого дезодоранта и напряжения.

Когда я вернулась в медпункт, Коля уже сидел, уставившись в окно.

— Всё хорошо? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — соврала я.

— Кто это был?

— Никто. Просто ещё один идиот с манией величия.

Он повернулся ко мне.

— Он знает?

— Может быть. А может, просто строит из себя Шерлока.

— Элеонора…

— Всё под контролем. — Я встала. — Подумаешь, кольцо. Он не знает, что оно делает на самом деле.

— А что оно делает?

— Пока — раздражает.

Он улыбнулся. Я повернулась к двери.

— Элеонора.

— Что?

— Если что, я… рядом.

Я кивнула. Не оборачиваясь.

Позже, в своей комнате, я села на кровать и посмотрела на кольцо. Оно сияло — неярко, но устойчиво, как тлеющий уголь. Внутри я чувствовала его пульсацию, будто оно дышало. Оно действительно не снималось. Оно выбирало.

И оно выбрало меня.

— Ну и что ты теперь будешь делать? — пробормотала я, обращаясь то ли к кольцу, то ли к себе.

Внутри зашевелилась злость. Старая, родовая, ещё с тех времён, когда мой дед проклинал охотников и оборачивался дымом в закатах.

Я зевнула.

— Ну ладно, — прошептала я. — Хочешь игру — будет тебе игра.

И кольцо будто отозвалось — тихим, еле слышным гудением.

Завтра кто-то пожалеет, что решил шантажировать вампира.

И нет, это не будет Коля.

Я ворвалась в его комнату без стука (что, кстати, очень невежливо, но в тот момент моё чувство такта решило взять отпуск). Дверь громыхнула о стену, а я влетела, как ураган эмоций, с лицом, пылающим негодованием.

— Ты представляешь, этот идиот шантажирует меня!

Эдгард, сидевший в кресле и державший в руках старинную книгу, неспешно поднял на меня глаза. Он выглядел так спокойно, будто его застали не за чтением вампирской летописи, а за разгадыванием кроссворда в тринадцатой газете подряд.

— Кто? Тот, чьи зубы сейчас украшают пол медпункта?

Я шумно выдохнула, заложив руки за голову, и прошлась по комнате, как тигрица в клетке.

— Я, конечно, могла его загипнотизировать. И даже собиралась. Но он вдруг требует кольцо! Говорит, всем расскажет, кто я такая!

— А ты просто... не пробовала его убить? — предложил Эдгард с тем безучастным спокойствием, которое могут позволить себе только те, кто уже убивал. Не один раз.

Я застыла. С одной стороны — логично. С другой — неприятно логично.

— Во-первых, слишком много свидетелей. Вожатая, камеры, баба с граблями. Во-вторых...

— Второе? — Эдгард поднял бровь.

— Мне стало любопытно, как далеко он зайдёт. — Я пожала плечами. — Иногда интерес опаснее ярости.

Эдгард рассмеялся. Настоящим, низким, ленивым смехом. Он потянулся, словно ему было лень вставать, но он сделал над собой усилие, подошёл ко мне и вдруг схватил мою руку.

— Ну давай, снимай эту штуку.

Кольцо.

Ах да, проклятое кольцо, которое, по слухам, даёт силу. Я в нём родилась. С ним росла. С ним дразнила учителей. Оно было частью меня — но теперь, казалось, стало проклятием.

Мы боролись с ним десять минут. Возможно, пятнадцать. В ход пошло всё:

Вода из кружки (просто испачкали ковер).

Мыло (я чуть не выскользнула из комнаты).

Мои угрозы кольцу (позднее Эдгард сказал, что оно едва не обиделось).

Я уже начала думать, что оно вплавилось в кость, как вдруг — щёлк! — и оно соскользнуло с пальца, будто никогда и не держалось там мертвой хваткой.

— УРА! — Я подпрыгнула, кружась на месте, как балерина с привкусом вампиризма.

И тут...

Он дёрнул меня за руку.

Я не успела даже выдохнуть, как его губы оказались на моих.

Три секунды.

Ровно столько понадобилось, чтобы:

1. Осознать: Эдгард целует меня.

2. Замереть в абсолютном шоке.

3. Оттолкнуть его так, что он, чертыхаясь, впечатался в шкаф, а дверь хлопнула сама собой.

— Ты... ты... — я заикалась от ярости. Или смущения. Или от этой дурацкой дрожи внутри, которую никак не объяснить.

— Что? — Он ухмыльнулся, потирая плечо. — Техника безопасности нарушена?

— Я ТЕБЯ УБЬЮ!

— Не в первый раз слышу. — Его голос был наглым, самодовольным, почти ленивым. Именно такой тон сводит с ума. Буквально.

Я вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что стекло в раме дало трещину. Думаю, это был аплодисмент в мою сторону.

— Ой, а что это у тебя губы такие красные? — Лена прищурилась, как профессор по допросам.

— Аллергия! — отрезала я.

— На что? На поцелуи?

— ДА!

Девочки загоготали так громко, что с потолка посыпалась пыль. Или это моя репутация осыпалась? Неважно.

— Так кто лучше? Эдгард или Коля? — Галя удобно устроилась на моей кровати, как судья на троне.

— Никто! Никто не лучше! Я вообще в этих играх не участвую!

— Ну ладно... — Надя поджала губы. — Эдгард: старше, красивее, с акцентом. Но вредный, как лимон. Коля: милый, добрый, но... ну... Коля.

— О чём вы вообще говорите?!

— О твоей личной жизни! — радостно воскликнула Лена, хлопнув подушкой по кровати.

Я зарылась лицом в одеяло и застонала так, будто вызывала древнее зло.

— У меня нет личной жизни! Я из знатной семьи! Я должна быть... благородной! Строгой! Холодной! А не вот это всё! — я вскинула руки к потолку. — Поцелуи! Шантаж! Кольца! Это — грязная человеческая драма!

— Ага, конечно, — фыркнула Лена. — Только вот уже второй раз целуешься с Эдгардом.

— Это был несчастный случай! — закричала я из-под одеяла.

— Конечно. А завтра ты опять случайно врежешься в его губы, — шепнула Галя, и вся комната снова взорвалась смехом.

Я хотела провалиться сквозь землю. Или хотя бы притвориться летучей мышью и улететь на балкон.

Но ночь принесла не только бессонницу, но и визит. В окно.

— Ты спишь? — голос был шёпотом, но с ноткой дерзости, узнаваемой до боли.

— Что тебе нужно? — буркнула я, не открывая глаз.

— Пройтись. Мне показалось, ты любишь прогулки под луной.

— Мне казалось, ты любишь жить.

Но я уже вставала. Потому что любопытство, конечно же, опаснее ярости. И потому что его глаза сияли в темноте — как у проклятого ангела.

Мы шли вдоль лесной тропы. В воздухе пахло соснами, озоном и тайной. Он молчал. Я — тоже. Впервые за долгое время тишина не казалась тяжёлой.

— Знаешь, — сказал он наконец. — Я не извиняюсь за поцелуй.

— А я не прошу.

— Но если бы попросила — я бы всё равно не стал. — Он усмехнулся. — Потому что ты — огонь. И если дотронулся — уже не оторваться.

— Банально. — Я вскинула подбородок. — Я видела это в сериале. Там ещё вампир целует ведьму на кладбище.

— А ты — ведьма?

— Нет. — Я улыбнулась. — Я хуже.

Он остановился. Его рука легла мне на плечо. Осторожно. Не как у врага. Как у... кого-то, кто боится спугнуть.

— Я не хочу быть врагом, Элеонора.

— Слишком поздно. Ты уже часть моей истории.

— Значит, нам осталось только выбрать, какой ты хочешь конец.

И он снова наклонился. Я почти поддалась. Почти. Но в последний момент отступила на шаг.

— В следующий раз — на балу. При свете свечей. В платье и с уколами драмы. Иначе — не считается.

Он засмеялся. Настояще. Своим, мягким, чуть хриплым смехом, от которого сердце будто делало сальто.

— Тогда, леди фон Нуравиль, я буду ждать бала. И готовиться к уколам драмы.

Мы вернулись в лагерь под первые лучи рассвета. И я знала точно — впереди будет ещё не один поцелуй. Но сначала... бал. И, возможно, интриги посерьёзнее шантажа.

Глава 23

"Элеонора фон Нуравиль!"

Голос гремел в моей голове, как колокол над гробом. Я застонала, не открывая глаз, и натянула подушку на голову, будто она могла спасти меня от призрачного голосового вторжения.

"Опять этот Эдгард! Опять поцелуи! Ты позоришь род!"

— Ну а что я должна была делать? Укусить его?

"ДА!"

— Попробую в следующий раз. Может, сразу за шею?

"Не шути с этим, девочка. И этот парень с кольцом… Ты отдала ему артефакт?!"

— Ну да. А что?

"ОН ЖЕ…"

Я не узнала, что именно "он же", потому что голоса — а это была моя почтенная бабушка и еще кто-то из гробовых родственников — исчезли. Как всегда. В самый интригующий момент. Наверное, в потустороннем мире плохо со связью — нестабильная.

Я вздохнула и приоткрыла глаза.

Четыре пары глаз. Четыре.

Смотрели на меня, не мигая, с идиотскими ухмылками.

— Ну что? — буркнула я, приподнимаясь на локте.

— Ничего… — сладко протянула Лена, протягивая мне аккуратно сложенную бумажку.

Я уже знала, что это. Шестое вампирское чувство. Почувствовала опасность.

Развернула резким движением.

"Дорогая Элеонора,Расскажешь, как всё прошло?Твой Э."

Стиль узнаваемый. Претенциозный, слегка ироничный, чуть самодовольный. Типичный Эдгард.

Я смяла бумажку в кулак, сжала до скрипа костей и с видом молчаливого торнадо метнула в стену. Та отлетела — не стена, записка — и угодила в мусорку. Удивительно. Наверное, в этой школе наконец-то начала работать магия.

— Ой, ну ты даёшь! — захихикала Галя. — Твой Э-э-э!

— Это не любовная записка! — зашипела я, вставая. — Это…

— Что?

— Ничего!

Я направилась в умывальники с видом женщины, пережившей три развода и одно нападение гарпий. Девочки остались в комнате, хихикая и пересказывая, кто как думает: целовались мы с Эдгардом или нет.

(Ответ: да. Но никто не узнает, как именно это случилось. Особенно Эдгард. Потому что он умрёт, если ещё раз об этом заикнётся.)

После завтрака — в котором я ела, как королева на последнем приёме перед казнью, не поднимая глаз и пряча клыки от всех, — я заметила его. Того самого. Парня с глазами, полными решимости и глупости.

Он стоял у стены, в тени, с видом героя дешёвого романа: немного драматичный, немного мрачный, слегка потный. Я подошла к нему, держа кольцо в руке.

— Вот. Бери.

Он схватил его с жадностью, как будто это не кольцо, а ключ от комнаты с вай-фаем.

— Спасибо… — прошептал он.

— Только предупреждаю — оно капризное.

— Я справлюсь. — уверенно ответил он.

Я пожала плечами. Вполне возможно. Или оно сожжёт ему палец. Ну, тоже опыт.

Удачи тебе, дурачок, — мысленно пожелала я, уходя.

Настроении Светлана Дмитриевна сияла, как новогодняя ёлка. Я внутренне застонала. Это никогда не означало ничего хорошего.

— Дети, сегодня мы едем на "Ромео и Джульетту"!

Пошли восторженные визги. Девочки хлопали в ладоши, мальчики изображали страдание. Кто-то завопил: "Можно я — Ромео?! Только без яда!"

— Опять эта дурацкая история… — пробормотала я, закатывая глаза.

— Ой, да ладно! Это же романтика! — верещала Лена.

— Романтика? Они оба умерли!

— Но зато вместе!

— …Вы все больные.

В автобусе ко мне подсел Эдгард. Конечно. Он не упустит шанса.

— Ну что, расскажешь, как всё прошло?

— Что?

— С кольцом.

— А, это… Отдала тому идиоту.

— И?

— И всё. Он доволен.

— Ты знаешь, что он теперь с ним сделает?

— Не знаю. И не хочу знать. — отрезала я.

Он усмехнулся, откинулся на сиденье и посмотрел в окно. Мы ехали мимо туманных елей, мрачных сосен, и даже пара ворон пролетела над дорогой — идеально по эстетике дня.

— Ну что, готова к "Ромео и Джульетте"? — спросил он, не отрывая взгляда от леса.

— Готова к тому, чтобы заснуть.

— Скучно.

— Ага.

Мы оба замолчали. Молчание было не неловким. Скорее… привычным. Как старая книга, которую ты уже читал, но всё равно открываешь снова.

Театр был старый, с бархатом, люстрами, резными креслами и атмосферой "мысли у всех громче, чем диалоги на сцене".

Мы сидели на балконе. Девочки внизу вытирали слёзы уже на второй сцене. Лена громко шептала: "Вот бы мне такого Ромео!"

Эдгард наклонился ко мне:

— Ты ведь тоже хочешь, чтобы за тебя кто-нибудь умер?

— Я скорее хочу, чтобы кто-то умер вместо меня на физре.

Он усмехнулся. Я поймала его взгляд. Тот самый — немного насмешливый, немного тёмный. Он смотрел на меня, как на задание, которое приятно решать, но нельзя никому показывать результат.

— Элеонора, — тихо сказал он, — ты когда-нибудь влюблялась?

Я напряглась.

— А ты?

— Я задал вопрос первым.

— И я ответила вопросом. Достойный приём для достойной вампирши.

Он тихо рассмеялся. Потом снова посмотрел на сцену. Джульетта страдала. Ромео рыдал. Я чувствовала, как нарастает кульминация, и зевнула.

— А если бы ты была Джульеттой, что бы сделала?

— Сбежала с деньгами.

— А Ромео?

— Пусть догоняет. Если жив останется. — я пожала плечами.

— А если бы я был твоим Ромео?

Я повернулась к нему.

— Ты?

— Да.

— Ты бы точно принял яд, даже не проверив, сплю ли я по-настоящему. Потому что ты — идиот.

Он рассмеялся. А потом — в абсолютной тишине между сценами — снова посмотрел на меня. Слишком внимательно.

— А если бы я сказал, что ты — моя Джульетта?

— Я бы укусила тебя прямо в этом театре.

— Сделай это.

— Позже. Когда будет антракт.

Мы оба улыбнулись. Но глубоко внутри что-то сдвинулось. Что-то, чего я боялась.

После спектакля я сидела на скамейке у здания театра. Девочки смеялись, кто-то ел мороженое, кто-то фотографировался с фальшивыми шпагами.

Эдгард подошёл и сел рядом.

— Ты правда веришь в любовь? — спросил он.

— Я верю в силу. В бессмертие. В честь рода.

— Но не в любовь?

Я пожала плечами.

— Я думаю, любовь — это каприз. Как кольцо. Работает, когда хочет. Убивает, когда не ждёшь.

Он взял мою руку.

— Значит, и я каприз?

— Ты — исключение. — Я сказала это слишком тихо. И тут же пожалела.

Он медленно поднёс мою руку к губам, но я вырвала её.

— Хватит на сегодня драмы. Мы же не в пьесе.

— Но ты — настоящая героиня трагедии.

— А ты — мой самый глупый актёр.

Мы оба встали. И пошли рядом. Не держась за руки. Не признаваясь ни в чём. Но зная — ещё одна сцена в нашей странной пьесе только началась.

Автобус громыхал, как старый самовар в приступе кашля. Каждый поворот сопровождался скрипом, будто он жаловался на свою тяжёлую судьбу. В салоне стоял тот самый дух — дух мокрого плаща, сухой булки и коллективного восторга.

— И он ей: «Без тебя мне жизни нету!» — захлёбывалась Галя, — а она: «И мне тоже!»— Вот это любовь! — подхватила Надя, прижимая к груди переозвученную кассету «Ромео и Джульетта».— Ой, девчата, прямо как в фильмах, — причитала Лена, отмахиваясь платочком, будто жара, а не сентиментальность её скрутила.

Я сидела у окна, прислонившись к холодному стеклу, и разглядывала деревья, что метались за окном, как мои нервы на лекции по «великой трагедии».

Рядом снова включили магнитофон. Театральные голоса звучали, как в радиоспектакле:

— Джульетта, моя душа, ты сон мой последний…

Опять двадцать пять.

Сзади послышался голос Димки — нашего главного язвенника и знатока сарказма:

— Ну что, Эля, сдерживаешь рвущиеся наружу чувства? Или ты опять в оппозиции к общему ликованию?

Я не обернулась. Только фыркнула в ответ. Этот знал, когда подлить масла в огонь.

— Вот скажи, зачем им сразу в гроб прыгать? — добавил он. — Жили бы, да жили. Сняли бы комнату, завели хозяйство, сварили борщ…

— И не разводили бы вот эту вот самодеятельность, — подхватила я.

Таня, как всегда, принимала всё близко к сердцу. Она третий раз слушала сцену смерти Джульетты и уже достала свой запасной носовой платочек. Лицо у неё было трагическое, как у ведущей программы «Время», когда объявляют траур.

Да что ж вы такие впечатлительные-то...

На повороте автобус накренился, и Галя едва не свалилась на Ленины колени.

— Ой, только бы не конец как у них! — запричитала она.

— Девочки, ну вы хоть в медпункт загляните, — пробормотала я. — Провериться на излишек драматизма.

Димка прыснул со смеху, закрыв рот рукой, будто он не смеётся, а кашляет. Знал, что смех вне плана может вызвать выговор от воспитателя.

На соседнем сиденье Эдгар — тот самый, с глазами киношного героя и поведением отличника на продлёнке — бросил в мою сторону взгляд. Интересующийся, мол, что ты за человек, Элеонора, и как ты ещё не романтизировала страдание?

Я лишь закатила глаза.

Мы прибыли в лагерь под вечер. Солнце клонилось к горизонту, над соснами стоял запах ужина и сырости. Дежурные в красных повязках уже выстроились у столовой. Ужин — перловка, котлета и компот. Что ж, вполне себе пища для размышлений.

После еды, по расписанию — культурно-массовое мероприятие. Тематическая викторина: «Шекспир — наш современник». Пионервожатая Зинаида Сергеевна в очках на шнурке зачитала вопросы, строго глядя поверх тетради:

— Кто первым умер — Ромео или Джульетта?

— А кто первым мозг отключил? — пробормотала я, что, к счастью, не услышали.

Все увлечённо соревновались. В ответах сыпали датами, именами, строфами. Я же сидела, ковыряя ручкой в тетрадке, рисуя советского Чебурашку в костюме Меркуцио.

Как итог — ноль баллов, гордая позиция аутсайдера и абсолютное удовлетворение собой.

Галя получила вымпел, Надя — значок, Лена — грамоту. Сияли, как пионерские костры.

— Элеонора, ты бы хоть каплю романтики в душу впустила, — вздохнула Лена. — А то с тобой будто в редакции «Правды» сидим — один анализ и никаких чувств.

— Не в службу, а в дружбу, — пожала я плечами. — Жизнь — не пьеса. Тут действовать надо, а не вздыхать под луной.

— Вот и живи без любви, как электровеник, — бросила Галя и пошла к тумбочке складывать свои «трофеи».

Я осталась на кровати, перекинула плед через плечи и уставилась в потолок.

В комнате уже стемнело. Через окно врывался свет дежурной лампы, рисуя на потолке тени. Казалось, это не сосны, а духи здравого смысла машут мне сверху, мол: Держись, Эля. Мы с тобой.

Поздно ночью вернулся Димка. Скрипнула дверь, скрипнула кровать.

— Ты опять про Ромео думаешь? — спросил он.

— Думаю, кто-нибудь из них вообще в школу ходил? Или сразу в драму подались?

Он хихикнул.

— Ну ты и кадр, Эля.

— Спасибо. Стараюсь быть светочем логики среди бушующего пафоса.

— Вот и правильно, — пробормотал он, выходя из женской комнаты . — Кто-то должен охранять здравомыслие. А то весь отряд в «Лебединое озеро» унесёт.

Я улыбнулась в темноте. Потому что знала — даже в мире, где «любовь с первого взгляда» ценится выше, чем «поговорить как люди», — есть хотя бы один человек, который не сочиняет, как Пушкин, а смотрит на вещи как Шукшин.

Глава 24

Утро началось, как полагается в добром лагере с социалистическим уклоном, — с построения и линейки. Нас выстроили под флаг, как новобранцев перед марш-броском. Гроза всех детей и гримуаров — вожатая Тамара Петровна — с лицом, достойным барельефа на здании ЦК, огласила повестку дня:

— Товарищи пионеры! Сегодня у нас — купание на озере. Прошу соблюдать технику безопасности: в воду — строго по разрешению! Не заплывать за буйки! Друг друга — не топить! И не хихикать!

Последнее, судя по её взгляду, было адресовано лично мне и Эдгару. Хотя он, как всегда, стоял с видом отличника, получившего медаль «За освоение запредельного». При этом шепнул мне на ухо так, что у меня аж клык запульсировал:

— Если ещё раз нырнёшь без предупреждения, я тебя по-настоящему утоплю.

Мило. Прямо семейная идиллия в духе «Пятилетку — в четыре гроба».

Реакция команды:

Девочки — Надя, Галя и Лена — завизжали, как чайки у рыбного завода. Обсуждали, кто в чём пойдёт на пляж, будто мы не на озеро, а на красную ковровую дорожку съезда ВЛКСМ.— «Я вот думаю, этот синий с рюшами — он к моим глазам подходит?» — пилила Надя, вертясь перед зеркалом, в которое я даже не заглядывала.

Парни — Дима с Вовой — как будто с цепи сорвались.— «Я, вообще-то, в прошлом году переплыл озеро дважды!» — бахвалился Вова, пыхтя от гордости.(Спойлер: даже не доплывёт до буйка. Проверено.)

Коля — ёрзал, как на собрании в кабинете директора. Но глаза у него горели, как у школьника, которому выдали премиальный завтрак: конфету «Каракум» и лишний кусочек хлеба. Явно что-то замышлял.

Эдгар — как всегда, играл в рентген: разглядывал меня, будто я не человек (и он, собственно, не ошибался).

Завтрак напоминал главу из учебника по питанию военного времени. Макароны в молоке. Серьёзно. Это… было. Это существовало. Я даже сфотографировала — потом пересылать в музей как экспонат лагерного геноцида.

Единственное съедобное — компот. На вид — как кровь. Для меня — бонус. Для остальных — источник язвы и ностальгии.

Девочки снова устроили на мне эксперимент:— «Ну, хоть сегодня давай без этого своего чёрного балахона, а?»— «Ты же девочка, ну! Вот тебе бантик!»В итоге я вышла из комнаты, как советская кукла-подросток, прошедшая через клуб "Умелые руки" и шабаш. Кружева, бантики, даже лёгкий блеск на губах (не мой). Мои клыки ныли от этого безобразия.

По дороге на озеро лес напоминал школьную экскурсию из ада:

Коля снова решил поиграть в романтика и нарвал мне букет. Из ядовитых цветов.— «Это тебе… они красивые…»— «Хоть не лютики», — буркнула я. Прогресс.

Эдгар, проходя мимо, как бы невзначай бросил:— «Коля, мы с тобой идеальная пара. Нас обоих тянет на яд».Коля тут же побледнел, как бюст Ленина, и швырнул цветы в кусты. Девочки смеялись. Я — тоже. Даже элегантно.

У озера царила атмосфера «пионерского безумия». Вожатая стояла, как страж границы, сверкая свистком. Все бросились в воду, как будто там был бесплатный лимонад.

Я тоже нырнула. Из принципа. Пусть Эдгар понервничает. Я люблю, когда у него появляется эта складочка между бровями. Он думает, что выглядит грозно. А я знаю: в этот момент он хочет, чтобы я была на поверхности и целая.

Пока я демонстрировала свои подводные навыки (а именно: молча плавала, не дыша — не потому что могу, а потому что не надо), девочки занялись традиционным любимым спортом — допросом с пристрастием.

— «Слушай, Эдгар, ну как ты вообще с ней живёшь? Она же вечно всё критикует!» — возмущалась Надя, отжимая волосы, как мокрое бельё.— «Представьте, что вам 300 лет, а вокруг — одни дети. Вот и она так же», — тяжело вздохнул Эдгар, как будто ему выдали путёвку не в «Артек», а в Вечность.— «Но она тебе нравится!» — встряла Галя.— «Я… это… ну…» — Эдгар замешкался, глаза метались, как у загулявшего комсомольца на собрании.(Победа. Vampira Sovietica — 1:0.)

В это время Коля робко подплыл ко мне:— «Элеонора… а правда, что ты можешь не дышать под водой?»— «Нет, Коля. Просто я опять умерла. Бывает».

Он остолбенел. Потом медленно рассмеялся. Искренне. Прогресс. Почти человеческий.

Солнце клонилось, дети плескались, вожатая угрожающе звала всех обратно, а я смотрела на воду, в которой отражалась девочка с бантом, и думала — странно. Мои лучшие воспоминания, выходит, не в замке, не в склепе, не среди книг. А тут. Среди этих шумных, глупых, добрых… живых.

Впереди — костёр, песни под гитару, дежурство по столовой и ещё десятки поводов для ссор, примирений и смеха.

Озеро дышало холодом. Вода стелилась вокруг, как жидкая тень, обвивая руки, волосы, мысли. Я нырнула глубже — туда, где не проникает солнечный свет, где всё живое замирает от страха, а мёртвое будто оживает. Туда, где даже эхо звучит иначе — глуше, древнее.

И вот — я увидела её.

Щель. Узкая, как прорезь между веками у спящего чудовища. Каменная стена, гладкая, будто шлифованная веками, разошлась, открывая нечто... подозрительно искусственное. Любопытство вздрогнуло в груди, как кошка, почуявшая движение за шторкой. Щель манила.

Я поднырнула ближе, щурясь сквозь водяную муть. Протиснулась внутрь — легко, без малейшего усилия. Вампирская гибкость — не только на балу помогает. Говорят, нас природа создала, чтобы быть идеальными охотниками. Но, думаю, она просто устала от неуклюжих подростков.

Туннель оказался почти сухим — вода здесь задерживалась только в углублениях, будто неохотно вползала внутрь. Воздух был тёмным, влажным, пахнущим плесенью, старыми книгами и чем-то древним, как если бы сам воздух не менялся с тех пор, как был построен этот проход. Шаги мои отдавались глухо, как в подземелье.

И тишина.

Та самая густая тишина, которая начинает шевелить мысли. Я чувствовала, как она проникает в уши, заползает в горло, щекочет затылок. Будто весь этот туннель был живой. Слушал меня. Смотрел.

В конце — деревянная преграда. Не стена. Не камень. Дерево. Искусственное. Значит, кто-то это построил. Кто-то хотел, чтобы сюда можно было войти. Или... чтобы нельзя было выйти.

Дверь.

Я провела пальцами по шершавым доскам. Сухое, старое дерево. Чуть подалась, но не открылась. И замка не видно. Просто — глухая заглушка.

Фонарик. Надо вернуться с фонариком. И, возможно, с каким-нибудь магическим артефактом. В идеале — с топором. Или с Эдгаром. Хотя... нет, лучше без Эдгара.

Развернулась, шагнула обратно в мрак, скользнула в воду и вынырнула с лёгким всплеском — как русалка, только в чёрном.

И обнаружила, что... все ушли.

Как мило. Ни тебе записки, ни окрика. Исчезли — как будто и не было. Ну ладно. Дорогу я знаю. К тому же, не в первый раз остаюсь одна.

Наверное, я бы даже расстроилась, если бы не...

Светлана Дмитриевна.

Наш бессменный вожатый-тиран с тефлоновой моралью и вечно выщипанными бровями. Как всегда, стояла на берегу с блокнотом — её орудием пытки и контроля.

— Элеонора! — зашипела она, будто я опоздала на церемонию вызова демона. — Ты где была?! Самовольно отлучаться запрещено! Я напишу твоей маме!

Я пожала плечами. Пускай пишет. Что она скажет? «Ваша дочь-вампир ныряет в запрещённых местах, ведёт себя мрачно и подозрительно, пугает детей своими глазами цвета бурого янтаря»?

Я бы даже прочитала это письмо в рамке.

Но вместо окрика — внезапно: посылка.

Посылка от мамы.

Сердце глухо стукнуло, как в сундуке. Я распечатала бумагу — аккуратно, почти торжественно. От неё пахло чем-то домашним. Мокрой землёй. Лавандой. Кровью. Мамин аромат — странный, но знакомый, как родной дом, в котором постоянно гаснет свет.

Внутри — сокровища.

Чёрные платья. Два. Один — бархатный, с высоким воротом и шнуровкой на груди. Второй — шифоновый, почти невесомый, но с рельефной вышивкой в виде пауков. Как я просила. Старинные. Немного готические. Совершенные.

Чёрный плащ — с капюшоном. На подкладке — тёмно-красный бархат. Тяжёлый, как объятие прошлого. Я провела пальцами по ткани. Наконец-то избавлюсь от этих дурацких розовых кофт, которые навязали мне в обмен на «дружелюбный имидж».

Дальше — пакеты с кровью. Я бы солгала, сказав, что не обрадовалась. После лагерной «еды» это как бутерброд с икоркой для умирающего от голода. Мама знает — кормят отвратно.

И, конечно, записка. Написанная маминым изящным, немного нервным почерком, будто она колдовала каждую букву.

> Элеонора,1. Никаких поцелуев с Эдгаром. Позор.2. Не носи чужую одежду (особенно розовую).3. Я тебя люблю (хотя и не видно).

Я перечитала трижды. Потом ещё раз. Улыбнулась краешком губ.

Насчёт Эдгара... ну конечно. Как будто мне интересен этот надменный вампир-надсмотрщик с голосом, как у мертвого профессора и лицом рекламного манекена. Нет, он, конечно, симпатичный. И даже слегка притягательный, как бездна. Но... нет.

Насчёт розового — полностью согласна. Даже не обсуждается. Пусть другие ходят как жвачка. Я — ночь.

А насчёт любви...Ну да, мама. Конечно. Любишь. Только по-твоему, видимо, любовь — это когда запрещаешь целоваться, ругаешься за лишние заклинания и называешь мой стиль «депрессивным». Но я знаю. Я всё равно знаю.

Я аккуратно сложила платье и уже собиралась унести всё в палатку, когда...

— Опять чёрное?!

Три девочки высыпали из домика, как птички из клетки: Надя, Галя и Лена. Они смотрели на мои платья с выражением ужаса, будто я вытащила из коробки гроб.

— Слушай, ну серьёзно, как ты в этом ходишь? Это же похоже на траур! — возмущалась Лена, закатывая глаза.

— А ты посмотри, какие у неё рукава! Прямо как у вдовы из XIX века, — поддакнула Галя.

Я пожала плечами, не отрывая взгляда от своей обновки.

— У меня ещё есть бархатное красное и зелёное, — ответила спокойно.

— Покажи! — хором.

Я показала. Они смотрели, как на музейные экспонаты. Потрогали ткань. Перешептались.

— Но они же тоже тёмные! — воскликнула Надя. — Почему ты не носишь что-то яркое? Весёлое? Ну, не знаю… оранжевое?

— Потому что я не апельсин, — ответила я. — И не радужный пони.

Они замолчали. Как всегда. С ними так: если говоришь достаточно спокойно и уверенно, они замолкают. Смотрят, как будто перед ними загадка, которую лучше не трогать.

Вывод: они никогда не поймут вампирской эстетики. Чёрный — это не траур. Это выбор. Это покой. Это глубина, из которой никто не вернётся прежним. Это цвет ночи, тайны, звёзд, крови. Это цвет свободы. И памяти. Цвет тех, кто не боится смотреть в глаза своим теням.

Они этого не поймут. И не надо.

---

На закате я сидела у костра, завернувшись в свой новый плащ. Ткань шуршала, как крылья летучей мыши. Над головой зажигались звёзды, а озеро снова звало — в своей темноте, в глубине.

Я думала о двери.

О тайном проходе.

О том, что я обязательно туда вернусь. С фонариком. С заклинанием. И, возможно, с письмом к самой себе. Чтобы, если вдруг я исчезну, осталась хоть одна строчка — доказательство, что я была. И что не боялась шагнуть в тьму.

Глава 25

Утро, как всегда, началось с привычной рутины. То есть с моего величественного игнорирования зарядки.

Светлана Дмитриевна, бодрая, как лось на кофеине, снова подзывала всех на утреннюю гимнастику. "Дети, разминка — это залог здоровья!" — пела она, размахивая руками, будто собиралась взлететь. Я, завернувшись в одеяло, наблюдала за этим из окна, попивая кровь... точнее, компот. Он был кроваво-красный и слегка тёплый — почти деликатес в этом лагере.

На завтрак, как обычно, выдали кашу. Серая, обиженная жизнью масса, уныло лежала в тарелке. Но компот, как я уже сказала, был на высоте — густой, терпкий, с едва уловимым привкусом рябины и... чего-то другого. Что-то, что напоминало мне домашнюю библиотеку, где ампулы с кровью стояли в подвалах рядом с древними фолиантами. Возможно, я просто скучала по дому.

После завтрака я отошла в сторону, делая вид, что иду за книгой. На самом деле — чтобы "одолжить" фонарик у девочек из соседнего отряда. — Просто хочу поисследовать местность, — сказала я как можно невиннее. — Главное — не лезь в пещеры! — сказала одна из них. Я улыбнулась. Именно в пещеры я и собиралась.

На самом краю лагеря, прямо за перелеском, было маленькое озеро — гладкое, тёмное, как зеркало. Под его берегом, за группой валунов, пряталась трещина в скале. Не больше человеческого роста, узкая, мрачная... и манящая.

Я уже бывала здесь однажды. Тогда — без света, на ощупь, слепая в темноте. Теперь — с фонариком, в джинсах и чёрной куртке. Волосы я собрала в хвост — удобно для побега, если вдруг придётся бежать. Что, между прочим, всегда стоит предусмотреть.

Внутри пахло сыростью и древностью. Камни под ногами были гладкими, будто отполированными временем. Стены — покрытыми чем-то... необычным. Я включила фонарик.

И вот они — знаки.

Сначала — просто каракули. Как будто кто-то обшарпал стену в бреду. Но чем дальше я шла, тем отчётливее становились линии.

Кроваво-красные, бурые, чёрные — в красках, которые могли быть чем угодно. Они сплетались в узоры: змеи, древние буквы, пересекающиеся круги и кресты, клыки, глаза. Я, конечно, не первый день вампир, и сразу узнала среди прочего — язык Крови. Древний. Им писали родословные, заветы, проклятия. И даже — похвалы самим себе, что, впрочем, типично.

И среди этого — знак рода фон Нуравиль. Мой род.

А ниже — ещё один. Более свежий, будто кто-то добавил его недавно. Символ Эдгара. Узнаваемый, несмотря на пафос: длинный клинок, пронзающий полумесяц.

Что за…? Мой разум словно дернулся назад, в библиотеку поместья, где отец с шепотом рассказывал о предательстве, старой клятве и том, что символ Эдгара был "сожжён из летописи".

И тут я увидела ещё один символ — свою фамилию, выгравированную прямо в центре одной из плит.

Не думая, я протянула руку и коснулась её.

Стена дрогнула. Сначала лёгкая вибрация. Затем — щелчок. И наконец — шум поворачивающегося механизма, который, судя по всему, не работал столетиями.

Передо мной открылась дверь.

Запах — пыль, кровь, старый пергамент. Воздух был неподвижен. Как будто всё здесь затаило дыхание на много-много лет.

Я вошла.

Помещение было невысоким, но просторным. Потолок поддерживали каменные арки, каждая — украшена зубцами и символами.

На полках — книги. Сотни. Фолианты, манускрипты, дневники. Некоторые — в переплётах из кожи, которую я не хотела слишком внимательно разглядывать. Названия говорили сами за себя:

"Тайны крови: том I — Ритуалы начала"

"Ненарушимые узы: клятвы и связи вампирских кланов"

"Скрытые врата и зеркала для путников между мирами"

"Род фон Нуравиль. Хроники запретного ответвления."

Я замерла на последнем. "Ответвления?" "Запретного?" Это всё касалось меня?

На каменном пьедестале — амулеты. Под стеклом — артефакты, один из которых шевельнулся, когда я подошла. Шепот. Едва уловимый. Протяжный. Как ветер в гробнице. Я не разобрала слов, но в них была моя фамилия.

Я забыла о лагере. О крике Светланы Дмитриевны. О том, что у меня дежурство на кухне. Я читала.

Страницы — хрупкие, как паутина. Но каждый абзац — как вспышка.

Книги о ритуалах, артефактов, и амулетах, я читала их взахлеб

Я не знаю, сколько часов прошло. Я только помню, как фонарик мелькнул красным — батарея на исходе. И только тогда — я спохватилась.

Когда я выбралась обратно, солнце уже давно село. Небо — тёмно-фиолетовое, озеро — как чернильное пятно. Вдалеке — огни лагеря. Голоса. Возня. Кто-то кричал.

Меня не было… весь день.

Сердце стучало в ушах. Не от страха, а от адреналина. Никакой вампир не должен был находиться в том, что я увидела. И уж точно никто не говорил мне, что моё имя вписано в древний клановый ритуал как "открывательница".

Я пробралась в лагерь по задним тропам. Ноги — в пыли. Волосы — в паутине. Куртка — в старой пыльце, которая пахла могильным мхом. Открыла окно в своей комнате, впрыгнула внутрь. Сбросила ботинки. Заползла под одеяло. Сделала вид, что дремлю.

Дверь тут же открылась.

— Ты где была?! — зашипела Надя — Мы думали, тебя утащил водяной! — добавила Лена. — Если Светлана Дмитриевна узнает, тебе — конец.

Я пожала плечами. — Просто гуляла.

Они хором выдохнули, переглянулись, и, оставив меня, ушли.

Я приняла душ и вернулась в комнату и уснула.

Глава 26

Ночь спустилась на лагерь чернильным покрывалом, глуша даже шорохи насекомых. Лишь редкие скрипы деревянных стен напоминали о жизни за пределами моего тела, свернувшегося в постели. Я не спала — просто лежала с открытыми глазами, разглядывая потемневший потолок, будто там мог проскользнуть ответ на все мои вопросы.

И тогда это случилось.

Сначала — ветерок. Холодный, как поцелуй нежити. Он скользнул по щеке, хотя окно, разумеется, было закрыто. Затем — шёпот. Он впился в уши ледяными когтями, и даже моя кровь — та самая, что будоражит проклятые родовые книги, — замерла на миг в жилах.

Они пришли.

Из темноты, у изголовья кровати, проступили три силуэта. Высокие, недвижимые, как истуканши. Все в чёрных кружевных вуалях, скрестившие руки на груди. Я узнала их сразу — тётушки. Маргарита, Камилла и… кажется, Августа. Или она снова себя иначе называет?

— Элеонора фон Нуравиль, — прошипела одна, и голос ударил, как удар стеклянным бокалом о мрамор. — Ты позоришь наш род.

— Вы бы хоть постучались, — пробормотала я, не поднимаясь. — Или бы написали: «Скоро умрёшь, встречай родню». Я бы гроб с атласной подкладкой приготовила. И печенье.

— Шутки? — Камилла закатила глаза, веки у неё всё ещё были выщипаны, как в юности. — Ты думаешь, сейчас время для шуток? Мы чувствовали твои контакты. С этим… Эдгаром.

Я поднялась на локоть, зевая.

— Он просто охранник. Мама его наняла. Чтобы «приглядывал», помните? Чтобы я не устроила кровавую бойню. Милая забота.

— Он смотрит на тебя, как голодный зверь, — прошипела Маргарита. — А ты… позволяешь. Более того, этот смертный мальчишка…

— Коля?

— Он собирает для тебя ядовитые цветы! — вспыхнула Камилла. — Это романтично, по-твоему?

— Ну, это лучше, чем мертвечина в букете. Прогресс, тётя.

— Ты — дитя ночи, — прорычала Маргарита, её глаза вспыхнули алым, как угли. — А не глупая девчонка из деревни, которая шлёт вздохи под луной.

Я вздохнула, потянулась к стакану с «компотом» на тумбочке. Кровь была чуть тёплая, как я люблю.

— Закончили? Я бы поспала. Завтра же опять это — утренняя линейка, гимн, свистки…

— Мы предупреждаем, — шагнула ближе Камилла. — Если ты продолжишь позорить наш род — мы вмешаемся. Сами.

— Ах, как мило. Родная забота. А теперь, если вы не против, исчезайте. У меня ещё сны не просмотрены.

Они растворились в воздухе, оставив лишь лёгкий запах ладана и старинной, прогорклой злобы.

---

Позор на линейке

Утро встретило нас мокрой травой, комарами и натужным бодрым голосом Светланы Дмитриевны.

— Фон Нуравиль! — прогремела она, будто звон колокола в мавзолее. — Где вы вчера были?!

Я встала, скрестив руки. Под взглядом лагеря, как под лупой. Коля сжал кулаки. Дима хмыкнул. Девочки прильнули друг к другу — кто в ужасе, кто в ожидании очередной сенсации.

— Озеро смотрела, — сказала я.

— Без спроса?!

— А надо было спросить у воды?

Лагерь вздрогнул от сдавленного смешка Вовы.

— После зарядки — к директору! — взвизгнула вожатая, её лицо стало того же цвета, что и мой вечерний маникюр. Бордо.

— Как страшно, — тихо произнесла я, театрально выдохнув.

Зарядка превратилась в фарс. Я не двигалась. Зачем? Я выше этого. Но даже моя демонстративная неподвижность не уберегла меня от него.

---

Разборка за бараком

Он подстерёг меня, когда все потянулись на завтрак. Схватил за руку, утянул за угол. Грубовато, но не больно. Его ладонь была горячей, как у тех, кто живёт слишком сильно.

— Ты исчезла на целый день! — прошипел он. — Я обыскал весь лес! Я думал…

— Что, меня утащили в чащу? — я подняла бровь. — Как мило. Ты волновался.

— Не смей так делать!

— Или что? Напишешь маме?

Он молчал, стиснув зубы. Глаза горели. Но не гневом. Страхом. И… чем-то другим. Слишком живым для ночной крови.

Я не выдержала. Подалась вперёд и поцеловала его.

Лёгко. Быстро. Настолько внезапно, что он отпрянул, будто я ударила его током.

— Ч… что?..

— Заткнись, — прошептала я и, воспользовавшись его ступором, ушла в сторону столовой, не оглядываясь.

---

Скандал в столовой

— Ты что наделала?! — Надя набросилась на меня, как сова на мышь, едва я села за стол.

— Что? — я налила себе компота. На этот раз — настоящий.

— Ты целовалась с Эдгаром! Все видели!

— Не все. Только он. И стена.

— Он теперь у входа стоит — как парализованный! — добавила Галя, не отрывая взгляда от меня.

Я обернулась. И правда, Эдгар стоял в дверях, как громом поражённый. Наша встреча взглядов была короткой — он развернулся на каблуках и чуть не сбил Колю.

— Он теперь точно сломался, — вздохнула Лена.

Коля подошёл, бледный.

— Элеонора… правда?

— Что?

— Ты и он…

— А, это. Пустяки, — пожала я плечами.

— Пустяки?! — Надя взвизгнула. — Ты… ты…

— Восхитительна, — Дима облокотился на стол. — Настоящая королева. Поцеловала — и сбежала!

— Да! — Вова ударил кулаком по ладони. — Легенда!

Я закатила глаза. Девочки застонали. А я чувствовала себя... свободной. Пусть и на минуту.

---

«Угадай кто» и вечерний покой

После обеда нас выгнали на улицу: «воздух, природа, социализация». Мы раскинулись под деревьями в полутени. Кто-то достал бумажки — решили играть в «Угадай кто».

— Я животное? — спросила Лена.

— Нет, — хором.

— Я вампир? — Коля посмотрел в мою сторону с едва заметной улыбкой.

— О да, — хмыкнул Дима. — Особенно с утра.

— Я знаю! — Надя хлопнула в ладоши. — Ты — Элеонора!

— Увы, — я сняла бумажку со лба. — Я — Светлана Дмитриевна.

Все захохотали. Даже Коля. Даже Эдгар, который бродил неподалёку, будто заблудившийся призрак, вдруг улыбнулся уголками губ.

А тётушки? Пусть злятся. Пусть вьют кружева своих проклятий в тени родового склепа. Пусть стонут в своих парадных гробах.

Это моё лето. Моя история. Моя кровь — и мои ошибки.

И я пройду её — в платье, в сапогах, с улыбкой на губах и компотом в руке.

Глава 27

Кабинет директора всегда пах нафталином и чем-то ещё — может, архивной пылью или прокисшими мечтами. Он был похож на саркофаг, и я каждый раз ждала, что вместо директора появится мумия с табелью успеваемости.

Он сидел, как обычно, как будто его позвоночник заменили на железный прут. Губы поджаты, взгляд — лезвие. Перед ним на столе лежал конверт с черной печатью фон Нуравиль. Мой род. Мой крест.

Он не сказал "привет", не сказал "садись". Только взгляд и жест.

— «Получите. И, надеюсь, осознайте», — процедил он, как яд сквозь зубы.

Конверт был тяжёлым. Бумага — плотная, как старинная карта. Я знала этот почерк. Он врезался в память ещё до того, как я научилась читать. Мамино "Дорогая Элеонора" всегда звучало как приговор.

Я вскрыла письмо ногтем. Холод от чернил ударил в пальцы, как всегда, когда она писала магически заряженные послания.И прочла.

«Дорогая Элеонора,Твоё поведение неприемлемо. Ты забываешь, кто ты. Целоваться с этим Эдгаром? Позволять смертному мальчишке виться вокруг? Ты ведёшь себя как какая-то легкомысленная человеческая девчонка, а не наследница древнего рода!Если так продолжится, я вызову тебя обратно. И поверь, тебе не понравится, как я это сделаю.С любовью (и разочарованием),Твоя мать».

Я сложила письмо медленно, будто складывала осколки себя, и сунула в карман плаща. Бумага обожгла кожу — напоминанием. Предупреждением. Угрозой.

— «Всё? Можно идти?» — спросила я.

Директор вздохнул так тяжело, что мне на миг стало его жаль. Но только на миг.

— «Уже получила?»— «Да.»— «И?»— «Ничего нового. Мама в своём репертуаре.»

Он подошёл ближе. Хватка — неожиданная, крепкая, ледяная. Пальцы сжали моё запястье.

— «Ты что, умереть хочешь?»

— «Не твоё дело.»

— «Я здесь только из-за тебя!» — он почти шипел. Я увидела, как на виске дрожит жилка. Интересно, сколько ночей он не спал?

— «Поправка: по поручению мамы.»

Я вырвалась. Он не удержал. Ни руку — ни меня.

И ушла.

Но… почему-то мне нравилось, как он ревнует.Такой глупый, бессмысленный, эмоциональный порыв.Тёплый. Опасный. Сладкий, как кровь на губах.

Пещера встретила меня прохладой и древней тишиной. Здесь пахло сыростью, мхом… и магией. Стены были исписаны рунами, каждая — как застывший крик предков. Они шептали, когда я проходила мимо. Узнавали.

Я провела пальцами по трещине в скале — артериальное русло силы. Нашла нишу. Там, на полке, под закопчённым стеклом, лежало ожерелье с гербом фон Нуравиль.

Обсидиан, отполированный до безупречного блеска. В центре — крохотная капля рубина. Как запёкшаяся кровь. Символ рода.Печать власти. Обет.

Я взяла его.

Мать будет в ярости, если узнает, что я это ношу не на церемонии, а просто так. Без разрешения. Без подчинения.

Пусть узнает.

На выходе из пещеры я замерла. Что-то... не так.Запах.

Сладковатый, тягучий. Гнилостный.Трупный.

Я затаила дыхание. Вгляделась в тень между скалами. Вроде — никого. Но я знала — что-то умерло. И недавно.

Ужас медленно поднимался от копчиков к затылку, но я не двинулась.Проверить?Нет.

Иногда лучше не знать, кого смерть поцеловала на этот раз.

Когда я вернулась, в комнате царил хаос и смех. Девочки репетировали сценку. В реквизите — оборванные перья, картонные мечи и коробки, разрисованные под кареты.

— «Элеонора!» — Надя прыгнула ко мне. — «Примерь!»

В её руках — картонная корона, облепленная пайетками.Символ дешёвой власти.

— «…Что?»

— «Это из "Золушки"! Ты будешь злой королевой!»

Я фыркнула.Ну конечно. Кто бы сомневался.

— «"Как ты смеешь, ничтожество, являться на бал в лохмотьях?!"» — с выражением читала Галя.

Я взяла корону и надела. Почувствовала, как внутри кольнуло что-то странное. Смех. Укол воспоминания.

— «Как ты смеешь, ничтожество…» — повторила я, кривя губы. — «…являться на бал в этом?»

Хохот разнёсся по комнате.Смех, громкий, живой, человеческий.

И я…Я тоже засмеялась.

На секунду — я забыла, кто я.Забыла письмо. Пещеру. Мать.Всё.

Позже, в одиночестве, сидя у окна, я крутила ожерелье между пальцами. Оно было тяжёлым. Пульсирующим. Будто живым.

Снаружи моросил дождь. Капли скользили по стеклу, как слёзы по лицу. Мрак сгустился, и за окном мелькнула тень.

Я напряглась.Обернулась.Пусто.

Но я чувствовала: кто-то наблюдает.

Я медленно подошла к окну, распахнула его. Холод ударил в лицо. Листья затрепетали, как шепчущие губы.

— «Я знаю, ты там…» — прошептала я.

Ответа не было.Только тишина.И запах.

Тот же, что в пещере. Смерть. Недавняя. Личная.Он снова здесь.

Позже, уже в кровати, я лежала с закрытыми глазами и слушала своё дыхание.

Эдгар…Его имя всплыло, как заклинание.

Его глаза — ясные, тёплые, бессмертные.Его ладони, когда он коснулся моего лица.Губы… его губы…

Я не должна была.

Но я хотела.

Что-то внутри меня — запретное, древнее, жаждущее — пробудилось. И оно шептало:Позволь себе больше, Элеонора. Позволь себе всё.

Глава 28

Меня снова разбудили шёпотом.

Это случалось не впервые. С тех пор как я въехала в эту комнату — с облупленными стенами и потолком, украшенным паутиной в форме герба моего рода, — каждую ночь в ней что-то шептало. Иногда — просто эхо прошлого. Иногда — советы от давно мёртвых родственников, которые почему-то считали, что имеют право вмешиваться в мою жизнь, даже из загробья.

На этот раз, правда, всё было немного иначе.

— Элеонора… — прошипел знакомый до дрожи голос. Глухой, бархатный, с гробовой ноткой.

Я приоткрыла один глаз. Над кроватью витал бледный, прозрачный силуэт. В старом камзоле, с развевающимся шёлковым галстуком, густыми бровями и надменным выражением на восковом лице.

— Дедушка Люциан? — хрипло прошептала я.

Он кивнул торжественно, как будто только что объявил о начале войны.

— Тот самый.— Вы же… мёртв.— Это не мешает мне навещать внучку, когда она ведёт себя, как безголовая ведьма.

Сзади послышался привычный фальцет тётушки Маргариты.

— Наглая девчонка, портишь чистоту рода! Целоваться с этим Колей, этим… этим… — она фыркнула, как чайник, — …земным существом!

Я села, вытерла глаза и с шумом уронила голову на подушку.

— Может, вы все заведёте себе дневники и будете писать туда, а не в мои уши ночью?

— Наглость! — ахнула тётя Маргарита.

— Этот мальчишка — ничто, — мрачно сказал Люциан. — Он смертен, глуп и пахнет стиральным порошком. Но вот Эдгар… Эдгар, хоть и не идеален, всё же вампир. Хоть какая-то гарантия, что кровь твоих потомков будет достойной.

— Каких потомков? Вы уже имена выбираете? — проворчала я.

— Нам нравится Иларион, — добавила тётя Полина из-за шкафа.

Я прижала подушку к уху, пытаясь заглушить эту семейную оперу.

— Вы невыносимы… — пробормотала я и уже почти снова уснула…

…как вдруг раздался крик.

Не шёпот, не призрачный звук, не очередной монолог Люциана — а резкий, жуткий человеческий крик, от которого мурашки побежали по позвоночнику. Мой мозг тут же встрепенулся. Что-то случилось.

Я вскочила, отбросив одеяло. Призраки исчезли с раздражённым фырканьем.

— Что случилось? — крикнула я, открывая дверь. Но в коридоре уже не было никого.

Бегом, спотыкаясь, я спустилась вниз. Где-то звенели кастрюли, кто-то шептался в панике. В актовом зале уже собирались дети, и у доски стояла Светлана Дмитриевна — в белом халате, бледная, как мел.

— Тишина… дети, прошу вас… — её голос дрожал, — Сегодня утром на озере нашли тело… Александр… из второго отряда…

Александр.

Я моргнула, будто в глаза попал дым. В ушах звенело.Тот запах. Вчера. Возле воды. Сладкий, плотный, как застывший сироп.

Я машинально повернулась к Денису, который стоял рядом, слегка побледнев.

— Кто это? — прошептала я, — Александр — это кто?

— Ну… высокий, тёмные волосы… — он сжал плечи, — вроде бы с тобой вчера говорил…

Вспышка. Воспоминание — короткое, как удар в голову.Тот парень.Тот, кто увидел мои клыки, когда я зевнула слишком неосторожно.Тот, которому я сунула рубиновое кольцо, надеясь, что блеск золота и фамильный символ заткнут ему рот.

— Ты видел его? Видел труп? — спросила я уже громче, чем следовало.

Денис покачал головой.— Нет. Но по описанию — это он. Хочешь пойти проверить?

Я кивнула.

---

Нам не мешали. В таких ситуациях даже вожатые теряются. Всё покрыто простынёй, под которой угадывались очертания человеческого тела. Его голова была повернута вбок, будто он задремал. Я осторожно подняла край ткани.

Он.

Было трудно смотреть. Его кожа побелела, губы почернели. Но это был он.Мальчишка, который знал.Которому я доверила… кольцо.

Я схватила его за руку. Холодная, безжизненная.Пустая.Кольца не было.

— Это он, — прошептала я.

Из тени появился Эдгар — как всегда, бесшумно. Он выглядел напряжённым, глаза — два тёмных озера, в которых плескалась ярость.

— Это к лучшему, — сказал он, глядя на тело.

— Нет, — я посмотрела на него, — ты не понимаешь. Его надо уничтожить.

Он отшатнулся, будто я ударила его.

— …Что ты сказала?— Ты слышал. Его нужно уничтожить. Полностью. Даже… — я сглотнула, — …душу.

— Зачем?! — глаза Эдгара вспыхнули, — Ты же не думаешь, что он станет вурдалаком?

— Я не думаю. Я знаю.

— Откуда?

— Я… потом скажу. — я отвела взгляд.

Он подошёл ближе.— Ты что-то скрываешь.— Я не обязана…

— Ты увиливаешь!

— Я защищаю тебя! — выкрикнула я. — Ты не знаешь, какие силы я потревожила!

Он молчал. В его глазах метались эмоции, но он ничего не сказал.Я сбежала.

---

Девочки нашли меня в репетиционном зале.Мир был тот же — но как будто под стеклом. Смех, костюмы, музыка — всё казалось искусственным, слишком громким.

— Элеонора! Давай с нами! — Надя уже держала в руках свою корону — из картона, облепленную стразами и надеждами.

— "Я злая королева!" — провозгласила я, вставая на импровизированный пьедестал. — "И я приказываю вам… танцевать!"

Смех, топот, вихрь радости. Я тоже засмеялась. На секунду всё исчезло.Кровь. Озеро. Эдгар.Ничего не было. Только весёлые, глупые дети.

Но…

Внутри, за улыбкой, в затылке и в груди, пульсировала одна мысль:

Кто убил Александра?

И где теперь кольцо?

Пещера встретила меня холодным дыханием камней. Я снова приложила ладонь к родовому знаку — узору, что повторялся на нашем гербе, на кольцах, на гробницах предков. Камень отозвался теплом, будто узнавая меня, и дверь медленно раскрылась внутрь, не издавая ни звука.

Внутри всё было почти так же, как вчера: древние фолианты, пыльные артефакты, шепчущие амулеты, подвешенные к потолку на тонких нитях. Они звенели, будто чувствовали тревогу. Воздух был сухим и терпким, как вино из погреба, в котором хранились только воспоминания.

Но кольца не было.

На пальце Саши. Его не было.

Я почувствовала, как внутри всё опускается. Кольцо — это был не просто сувенир, не просто знак родовой власти. В нём — запечатанная кровь. Энергия. Защита. Проклятие.

Если его нет… если оно исчезло…

Саша уже не просто труп.Он — упырь.

Лихорадочно, с отстранённой яростью, я начала перебирать фолианты. Один за другим, отбрасывая те, что шептали на мёртвых языках, злились от моего прикосновения, жгли пальцы.

И, наконец, нашла.

Тёмная обложка. Пожелтевшие страницы. Название: «Очищение огнём: как уничтожить нежить».

План был прост.Поджечь тело.Убедиться, что от него остался только пепел.Никому не рассказывать.

Я взяла книгу и развернулась — и врезалась в него.

Эдгар.

Он стоял прямо у входа, скрестив руки на груди. Его глаза горели в полумраке, как два уголька. Я чуть не вскрикнула — его появление было слишком бесшумным даже для вампира.

— Где ты была? — его голос был холодным, точным. Как лезвие.

Я попыталась взять себя в руки.

— Не важно.

Он сделал шаг ближе. От него пахло ночью, дождём и чем-то опасным.

— Элеонора, это очень важно.

Я выдохнула. Тень раздражения скользнула по коже.

— В библиотеке. Нашла способ спасти лагерь от упыря.

Он нахмурился. Лицо стало закрытым. Почти маской.

— Ты думаешь, он уже…

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Не думаю. Знаю.

Наступила тишина. Амулеты над нами зазвенели чуть громче. Потом он коротко кивнул.

— Ты умеешь управлять огнём. Я тоже. Вдвоём справимся быстрее.

Я кивнула, сжимая книгу крепче. Он был прав. Но я не сказала ему про пещеру. Не рассказала, откуда взяла трактат. Не сказала, что кольцо — родовое. Чужого рода, более старинного, древнего рода

Пока нет.

Мы пробирались через лагерь, как тени. Ветер дул с озера, влажный, несущий запахи водорослей, угасших костров, сосновых игл. Но под этим всем ощущался другой запах.

Гнилостный. Сладкий. Неестественный.

— Он не человек, — прошептала я.

— Он больше не был им, когда умер, — ответил Эдгар. — Теперь — опасность. Заразный паразит. Мы должны успеть, пока он не встал.

Медпункт был темен, только слабое дежурное освещение бросало жёлтые пятна на стены. Мы вошли. Дверь захлопнулась за нами.

Тело лежало под простынёй. Но воздух вокруг него вибрировал. Это была не жизнь — нет. Это было ожидание жизни.

— Готова? — спросил он.

Я кивнула. Медленно, глубоко в себе разбудила огонь.

Он был во мне с рождения. У других — дар целительства, ясновидения, управления тенями. А у меня — огонь. Пламя, которое могло согревать, а могло сжигать.

— Раз, два… — прошептал Эдгар. — Три.

Мы подняли руки одновременно. Из моих пальцев вырвался тонкий язык огня, свернувшийся змейкой. Эдгар направил свою силу с другой стороны.

Пламя вспыхнуло.

Сначала — мягкое, как свеча. Потом — мощное, пылающее, танцующее, как живое. Простыня сгорела в мгновение. Кожа тела начала чернеть, трескаться. Волосы воспламенились, лицо провалилось.

И тогда мы это увидели.

— Посмотри… — прошептала я.

Изнутри тела пробивался синий отблеск.

— Это кровь. Магия. Он пытался встать, — сказал Эдгар. Голос у него сорвался. Он тоже это чувствовал — это было близко.

Мы усилили пламя. Огонь взвыл, поднялся выше, почти до потолка.

Я чувствовала, как он требует большего. Как жаждет разрушать. Я с трудом контролировала поток. Ладони горели. Глаза слезились. Печень гудела, будто звенящий колокол.

И, наконец, всё стихло.

Тело исчезло. Остался пепел. Пахло палёной плотью и сожжённой магией.

Эдгар стоял молча, сжав кулаки.

— Готово, — прошептал он.

Я кивнула. Руки дрожали. Но внутри было чувство… не просто облегчения. Это было чувство контроля. Победы. Справедливости.

Мы вышли. Дверь в медпункт захлопнулась, и будто вместе с ней — завершился этот кошмар.

Шли обратно молча. Ночь обнимала нас со всех сторон. Где-то шумела вода. Где-то лаяла собака. А я всё пыталась понять, почему мне не спокойно.

Эдгар шёл рядом, хмурый, напряжённый. Несколько раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз замолкал.

— Что? — спросила я наконец, не выдержав.

Он остановился.

— Ты… — начал он, и его голос на мгновение стал совсем другим. Мягким. Почти дрожащим. — Ты могла погибнуть сегодня. Это был риск. Ты не обязана была делать это одна. Я знаю, ты что-то не договариваешь.

Я застыла.

— Ты следил за мной?

— Я чувствовал. Когда ты вошла в пещеру. Я чувствую тебя, Элеонора. Всегда.

У меня пересохло во рту. Это звучало… пугающе. Опасно. Но и… красиво.

— Почему? — выдохнула я.

Он отвернулся. Молчание растянулось.

— Потому что ты не просто наследница. И не просто девушка. Ты — огонь. И я… тянусь к тебе, как ночь к заре.

Он посмотрел на меня. Его глаза — бездонные.

Я хотела ответить. Но не смогла.

— Спокойной ночи, Элеонора, — сказал он. И исчез в темноте.

---

Я вернулась в палатку. Лагерь спал. Где-то храпел Денис, у кого-то в животе урчало, сверчки пели, как будто ничего не произошло.

Я легла.

И лежала, уставившись в потолок.

Лагерь — в безопасности.Упырь — уничтожен.Кольцо — пропало.Тайна — под контролем.

И всё же…

Эдгар.

Он знал. Он чувствовал.Он чуть не догадался про кольцо.

Но не сказал. Пока.

С Эдгаром мы ещё разберёмся.

Глава 29

Тени снова материализовались у моей кровати — тихо, без прежних упрёков и угроз. Их холодные, как смерть, пальцы скользнули по моему плечу, будто прикосновение самого мрака.

— Ты хорошо справилась, — прошептала тётушка Маргарита голосом, напоминающим шелест сухих листьев под ногами осенью. Её слова были легкими и хрупкими, но в них звучала правда.

Я приподнялась, тяжело моргая в темноте. Комната тонко дрожала от ночной прохлады, а за окном глухо ворочалась ночь, полная шорохов — то ли ветра, то ли чего-то иного. Где-то вдалеке раздавались пронзительные совиные крики, холодные, как звон колокольчика на кладбище, а звёзды сверкали так ярко, что казалось — могут прорезать тьму.

— Спасибо… Жаль, что не сказали раньше, — пробурчала я, откидывая покрывало и пытаясь прогнать сонливость. — Что кольцо было в озере.

— Ты должна была догадаться сама, — усмехнулась тётя Камилла. Её силуэт дрожал, словно клубящаяся дымка, сотканная из вековых тайн и древних секретов. В её улыбке таилось что-то одновременно и доброе, и пугающее.

Я скривилась, чувствуя, как внутри меня растёт раздражение.

— А что значит «моя жизнь скоро станет в два раза слаще»? — прищурилась я, пытаясь разглядеть их лица в полумраке.

Они переглянулись, и в их взглядах мелькнула таинственная игра.

— Узнаешь, — произнесли они в унисон, словно заклинание.

— Предатели, — пробормотала я, но в ту же секунду их уже не было. Воздух стал легче, тишина глубже. Как будто ничего и не случалось.

Я откинулась на подушку и уставилась в потолок, пытаясь понять, что же они имели в виду.

“В два раза слаще” — звучало как насмешка. Может, намек на сахарный диабет? Или просто на то, что меня снова ждет бессонная смена в кухонной команде?

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату влетела Надя, весело размахивая яркими резинками.

— Элеонора, сегодня тебе две косички! — заявила она, улыбаясь до ушей.

Я прищурилась, внутренне протестуя.

— Последний раз я носила косички… ну, лет сто назад. При Людовике XIV, — пробормотала я, и девочки рассмеялись, решив, что это шутка.

— Ладно, — сдалась я, покорно позволяя Наде и Гале взяться за мои волосы.

Они ловко переплетали пряди, щёлкая резинками, и что-то шептали между собой. Галя вдруг замерла и прошептала:

— Ого… они такие холодные.

— Как шёлк, только мёртвый, — добавила Лена, чуть наклонив голову.

Я молча слушала. Вампирские волосы никогда не согревают. У нас мало что согревает.

Когда же они повернули меня к зеркалу, я не смогла удержаться от удивления.

— Недурно, — тихо сказала я, глядя на ровные косы, обрамляющие бледное лицо.

Девочки сияли, как будто только что получили похвалу от самой Мэри Поппинс.

Я вздохнула и, несмотря на всё, решила — иногда быть милой действительно можно. Даже если ты древняя ночная тварь, заточённая на окраине мира.

— Собраться на линейку после завтрака! — прокричала Светлана Дмитриевна, хлопая в ладоши, словно пастух, загоняющий стадо.

Я с неохотой размазывала кашу по тарелке, когда почувствовала чей-то взгляд.

Эдгар, с его чёрными кудрями, которые чуть прикрывали глаза, прислонился локтем к моему столику. На губах играла полуулыбка.

— Косички? — спросил он, приподняв бровь.

— А что? — ответила я с притворной обидой.

— Мило, — сказал он и ушёл, не добавляя ничего лишнего.

Я фыркнула, но не стала спорить. Это было странно — он не подкалывал, не флиртовал, просто сказал правду. Могло ли у него быть что-то с головой?

После линейки директор начал раздавать бесконечные распоряжения, а потом произнёс ту фразу, которая пронзила меня насквозь:

— К нам приезжает новая девочка. Эльвира Коллицкая.

Имя ударило меня, будто нож в спину.

— Ещё один вампир? — выдохнула я, сквозь зубы. — Мама, ты явно постаралась.

Эдгар стоял рядом, сжал губы и скривился, как будто выпил что-то кислое.

— Она… выскочка, — сказал он, не отводя взгляда.

— Ты её знаешь? — спросила я с напряжением.

— Вся Академия её знает.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Эльвира.

Та самая — всегда первая, всегда в центре внимания. Всегда разрушительница моих планов.

— Я пойду топиться, — мрачно объявила я и направилась к озеру.

— Элеонора, подожди! — Надя схватила меня за рукав. — Кто такая Эльвира?

Я посмотрела на девочек, которые собрались вокруг.

— Представьте себе самую заносчивую девчонку в школе. Ту, что всегда знает ответ, всегда первая на всех уроках…

— Арина! — раздалось хором.

Я удивилась.

— Что?

— У нас в классе точно такая же! — рассмеялась Галя. — Всезнайка, подлиза, которая вечно суёт нос в чужие дела.

Я взглянула на Эдгара — он слегка кивнул, как будто говоря: «Видишь?»

— Значит, и у людей есть свои «Эльвиры»… — прошептала я.

— Похоже, — усмехнулся он.

Впервые за день у меня появился план.

Позже, лёжа на кровати, я смотрела в потолок, словно он мог выдать мне пророчество. Над окном мотылёк, глупый ночной странник, кружил и садился на раму. Я чувствовала, как внутри меня закипает кровь — или то, что у меня вместо неё.

— Значит, завтра она приезжает, — шепнула я себе.

— А мы убьём её? — тихо спросила Лена, как будто это был рецепт пирога.

— Нет. Но… что-нибудь придумаем, — ответила я, и голос мой звучал твердо.

Из коридора донёсся закашлявшийся голос Эдгара:

— Я помогу.

Я улыбнулась. Впервые за весь день — по-настоящему.

Утро прибытия Эльвиры было мрачным, словно небо затянули тяжёлые свинцовые тучи. Деревья в саду шуршали тревожно, словно предупреждая: «Беда идёт».

Девочки собрались у ворот, тихо перешёптываясь, пытаясь представить, как выглядит «та самая» Эльвира.

Я стояла в стороне, сердце колотилось, будто перед экзаменом. Эдгар был рядом — опора и поддержка.

— Готова? — спросил он, взглядом поддерживая.

— Я родилась готовой, — ответила я с вызовом.

Черный длинный автомобиль медленно подъехал к лагерю. Из него вышла она.

Высокая, худая, с кожей, словно фарфор. Платиновая коса свободно падала на плечо, губы были ярко красными, а взгляд — холодным и уверенным, будто весь мир был её игрушкой.

Эльвира Коллицкая.

Она сразу заметила меня и улыбнулась — легкая, как будто знающе.

— Элеонорачка, — протянула она, с ударением на последнем слоге. — Какая прелесть… косички? Решила сменить имидж?

— Привет, Эльвира, — процедила я, сдерживая внутренний ураган эмоций.

— Ах, какой милый лагерь. Такой деревенский. Тебя сюда в ссылку отправили?

— Добровольно. А ты — по обмену с адом? — парировала я.

Эдгар тихо рассмеялся рядом.

— Пока я победила, — подумала я.

Но Эльвира не сдастся. Она никогда не сдаётся.

И вот теперь — всё только начинается.

Глава 30

Тени снова материализовались у моей кровати — тихо, без прежних упрёков и угроз. Их холодные, как смерть, пальцы скользнули по моему плечу, будто прикосновение самого мрака.

— Ты хорошо справилась, — прошептала тётушка Маргарита голосом, напоминающим шелест сухих листьев под ногами осенью. Её слова были легкими и хрупкими, но в них звучала правда.

Я приподнялась, тяжело моргая в темноте. Комната тонко дрожала от ночной прохлады, а за окном глухо ворочалась ночь, полная шорохов — то ли ветра, то ли чего-то иного. Где-то вдалеке раздавались пронзительные совиные крики, холодные, как звон колокольчика на кладбище, а звёзды сверкали так ярко, что казалось — могут прорезать тьму.

— Спасибо… Жаль, что не сказали раньше, — пробурчала я, откидывая покрывало и пытаясь прогнать сонливость. — Что кольцо было в озере.

— Ты должна была догадаться сама, — усмехнулась тётя Камилла. Её силуэт дрожал, словно клубящаяся дымка, сотканная из вековых тайн и древних секретов. В её улыбке таилось что-то одновременно и доброе, и пугающее.

Я скривилась, чувствуя, как внутри меня растёт раздражение.

— А что значит «моя жизнь скоро станет в два раза слаще»? — прищурилась я, пытаясь разглядеть их лица в полумраке.

Они переглянулись, и в их взглядах мелькнула таинственная игра.

— Узнаешь, — произнесли они в унисон, словно заклинание.

— Предатели, — пробормотала я, но в ту же секунду их уже не было. Воздух стал легче, тишина глубже. Как будто ничего и не случалось.

Я откинулась на подушку и уставилась в потолок, пытаясь понять, что же они имели в виду.

“В два раза слаще” — звучало как насмешка. Может, намек на сахарный диабет? Или просто на то, что меня снова ждет бессонная смена в кухонной команде?

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату влетела Надя, весело размахивая яркими резинками.

— Элеонора, сегодня тебе две косички! — заявила она, улыбаясь до ушей.

Я прищурилась, внутренне протестуя.

— Последний раз я носила косички… ну, лет сто назад. При Людовике XIV, — пробормотала я, и девочки рассмеялись, решив, что это шутка.

— Ладно, — сдалась я, покорно позволяя Наде и Гале взяться за мои волосы.

Они ловко переплетали пряди, щёлкая резинками, и что-то шептали между собой. Галя вдруг замерла и прошептала:

— Ого… они такие холодные.

— Как шёлк, только мёртвый, — добавила Лена, чуть наклонив голову.

Я молча слушала. Вампирские волосы никогда не согревают. У нас мало что согревает.

Когда же они повернули меня к зеркалу, я не смогла удержаться от удивления.

— Недурно, — тихо сказала я, глядя на ровные косы, обрамляющие бледное лицо.

Девочки сияли, как будто только что получили похвалу от самой Мэри Поппинс.

Я вздохнула и, несмотря на всё, решила — иногда быть милой действительно можно. Даже если ты древняя ночная тварь, заточённая на окраине мира.

— Собраться на линейку после завтрака! — прокричала Светлана Дмитриевна, хлопая в ладоши, словно пастух, загоняющий стадо.

Я с неохотой размазывала кашу по тарелке, когда почувствовала чей-то взгляд.

Эдгар, с его чёрными кудрями, которые чуть прикрывали глаза, прислонился локтем к моему столику. На губах играла полуулыбка.

— Косички? — спросил он, приподняв бровь.

— А что? — ответила я с притворной обидой.

— Мило, — сказал он и ушёл, не добавляя ничего лишнего.

Я фыркнула, но не стала спорить. Это было странно — он не подкалывал, не флиртовал, просто сказал правду. Могло ли у него быть что-то с головой?

После линейки директор начал раздавать бесконечные распоряжения, а потом произнёс ту фразу, которая пронзила меня насквозь:

— К нам приезжает новая девочка. Эльвира Коллицкая.

Имя ударило меня, будто нож в спину.

— Ещё один вампир? — выдохнула я, сквозь зубы. — Мама, ты явно постаралась.

Эдгар стоял рядом, сжал губы и скривился, как будто выпил что-то кислое.

— Она… выскочка, — сказал он, не отводя взгляда.

— Ты её знаешь? — спросила я с напряжением.

— Вся Академия её знает.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Эльвира.

Та самая — всегда первая, всегда в центре внимания. Всегда разрушительница моих планов.

— Я пойду топиться, — мрачно объявила я и направилась к озеру.

— Элеонора, подожди! — Надя схватила меня за рукав. — Кто такая Эльвира?

Я посмотрела на девочек, которые собрались вокруг.

— Представьте себе самую заносчивую девчонку в школе. Ту, что всегда знает ответ, всегда первая на всех уроках…

— Арина! — раздалось хором.

Я удивилась.

— Что?

— У нас в классе точно такая же! — рассмеялась Галя. — Всезнайка, подлиза, которая вечно суёт нос в чужие дела.

Я взглянула на Эдгара — он слегка кивнул, как будто говоря: «Видишь?»

— Значит, и у людей есть свои «Эльвиры»… — прошептала я.

— Похоже, — усмехнулся он.

Впервые за день у меня появился план.

Позже, лёжа на кровати, я смотрела в потолок, словно он мог выдать мне пророчество. Над окном мотылёк, глупый ночной странник, кружил и садился на раму. Я чувствовала, как внутри меня закипает кровь — или то, что у меня вместо неё.

— Значит, завтра она приезжает, — шепнула я себе.

— А мы убьём её? — тихо спросила Лена, как будто это был рецепт пирога.

— Нет. Но… что-нибудь придумаем, — ответила я, и голос мой звучал твердо.

Из коридора донёсся закашлявшийся голос Эдгара:

— Я помогу.

Я улыбнулась. Впервые за весь день — по-настоящему.

Утро прибытия Эльвиры было мрачным, словно небо затянули тяжёлые свинцовые тучи. Деревья в саду шуршали тревожно, словно предупреждая: «Беда идёт».

Девочки собрались у ворот, тихо перешёптываясь, пытаясь представить, как выглядит «та самая» Эльвира.

Я стояла в стороне, сердце колотилось, будто перед экзаменом. Эдгар был рядом — опора и поддержка.

— Готова? — спросил он, взглядом поддерживая.

— Я родилась готовой, — ответила я с вызовом.

Черный длинный автомобиль медленно подъехал к лагерю. Из него вышла она.

Высокая, худая, с кожей, словно фарфор. Платиновая коса свободно падала на плечо, губы были ярко красными, а взгляд — холодным и уверенным, будто весь мир был её игрушкой.

Эльвира Коллицкая.

Она сразу заметила меня и улыбнулась — легкая, как будто знающе.

— Элеонорачка, — протянула она, с ударением на последнем слоге. — Какая прелесть… косички? Решила сменить имидж?

— Привет, Эльвира, — процедила я, сдерживая внутренний ураган эмоций.

— Ах, какой милый лагерь. Такой деревенский. Тебя сюда в ссылку отправили?

— Добровольно. А ты — по обмену с адом? — парировала я.

Эдгар тихо рассмеялся рядом.

— Пока я победила, — подумала я.

Но Эльвира не сдастся. Она никогда не сдаётся.

И вот теперь — всё только начинается.

Глава 31

Я проснулась раньше всех. Невероятно. Обычно в это время я сплю, уткнувшись в капюшон или подушку, а над ухом гудят голоса — радостные, громкие, живые. Сегодня же было по-другому. Воздух пах сосной, сыростью и... чем-то ещё. Старым. Древним. Как будто ночь оставила после себя нечто большее, чем просто росу на траве.

Я встала. Над лагерем витал туман, лёгкий, почти неосязаемый. Он обвивал деревья, как шелковая паутина, почти невидимая в утреннем свете. Я оделась в чёрное платье с вышивкой паутин и застегнула на шее родовое ожерелье. Красный камень на нём чуть засветился — отголосок магии моего рода. Сегодня особый день, и я это чувствовала каждой клеткой своей бледной кожи.

— Элеонора, ты уже оделась?! — ахнула Надя, вбегая в комнату и увидев меня.

Я обернулась медленно, как учили. Грациозно, с лёгким наклоном головы. Надя едва не выронила зубную щётку.

— А что? Разве нельзя? — спросила я лениво, глядя на неё сквозь ресницы.

— Можно, но… ты выглядишь как... как королева ночи! — засмеялась Галя, входя следом.

Я приподняла подбородок, вглядываясь в своё отражение в зеркале. Всё правильно. Я должна была выглядеть именно так. Это не просто одежда. Это заявление.

Сзади — движение. Я знала, кто это, ещё до того, как услышала знакомое фырканье.

Эльвира.

Она стояла у двери, скрестив руки на груди. Её волосы были безупречно уложены, губы — цвета бордо. Платье — тоже чёрное. Почти как моё. Только узор у неё был не паутина — а витиеватые готические завитки, напоминающие кровавые письмена. И на шее — ожерелье. Почти как моё. Почти.

Наши взгляды встретились в зеркале.

Старое заклятие шевельнулось между нами, словно призрак.

Мы обе знали — этот лагерь слишком тесен для двух наследниц.

Светлана Дмитриевна свистела в свисток, командуя построением на утреннюю зарядку. Но Эльвира стояла в стороне, скрестив руки и с отстранённым выражением лица.

— Это ниже моего достоинства, — бросила она, осматривая лагерь с высоты своего воображаемого пьедестала. Или, скорее, гробницы.

Я продолжала делать упражнения — медленно, грациозно, с намёком на вампирскую гибкость, как учили меня в академии. Каждый изгиб, каждое движение — контролируемое, точное. Я ощущала, как тёмная кровь пульсирует в венах.

— Хоть шевелись, а то застынешь, как статуя, — прошипела я, проходя мимо неё.

Она фыркнула.

— Ты просто завидуешь моему воспитанию, — бросила она, даже не оборачиваясь.

— Я бы скорее позавидовала мертвецу — у него больше энтузиазма, — усмехнулась я, вытягиваясь в кошачьем шпагате.

---

На завтрак нас ждал кошмар. Лагерная каша. Липкая, серо-бурая масса, из которой можно было строить стены. Лицо Эльвиры, увидевшей её, было бесценно.

— Это что за гадость?! Вы это едите?! — с отвращением она отодвинула поднос.

— А ты что, кровь пьёшь? — невинно спросила я, поднимая ложку.

Она побледнела ещё больше, если это вообще было возможно.

— Ты с ума сошла?!

— Расслабься, шутка, — ухмыльнулась я, отодвигая тарелку.

Кровавый компот, конечно, спас ситуацию.

Эльвира к нему отнеслась с подозрением. Я видела, как она понюхала стакан, будто различая тип крови. Наверное, свиная. Или смесь. Я, если честно, не различала — привычка бедных вампиров.

Эдгар сел напротив, лениво отпивая компот и наблюдая за нами. На нём была тёмно-серая футболка, по которой стекала влага утреннего тумана. Его глаза, цвета выцветшего янтаря, скользнули по Эльвире. Та выпрямилась, как струна.

— Где мой зонтик?! — всплеснула она руками. — Солнце портит мою аристократическую кожу!

— Ожерелье… — она прищурилась, глядя на мою шею. — Я где-то его видела.

— В твоих кошмарах, возможно, — отрезала я. Это было родовое ожерелье рода фон Нуравиле. Если она его узнала… значит, она знает больше, чем хочет показывать.

Эдгар прошёл мимо. И Эльвира буквально закачалась, готовясь упасть ему в руки.

— Ой, я кажется, голова кружится…

— Может, тебе прилечь? — сухо предложил он, уклоняясь от её руки.

Я подавила смех. Видимо, у Эдгара иммунитет к вампирским флиртам. Или просто не его вкус.

---

После завтрака девочки уговаривали меня сыграть в «Морской бой».

— Я не играла сто лет, — предупредила я. Это было почти правдой.

— Да ладно! — засмеялась Лена.

Коля сел напротив меня, горя желанием победить.

— Ты проиграешь, — пообещал он.

— Посмотрим, — ответила я, расставляя корабли с хирургической точностью.

10 минут спустя:

— Ты потопила мой линкор… как?! — он уставился на доску.

— Вампирская интуиция, — пожала я плечами.

Девочки возмутились:

— Тебе просто повезло!

— О, да, — согласилась я, пряча улыбку. — Мне очень повезло.

Эльвира наблюдала за всем этим с лёгким презрением, сидя на бревне, как на троне. Но я уловила едва заметную тень — интерес. Её пальцы нервно играли с кольцом на руке. Она что-то знала. Или что-то скрывала. Или и то, и другое.

---

Эльвира ушла рано, ворча о невыносимых условиях, нехватке шёлковых простыней и приличного готического интерьера.

— Она продержится максимум неделю, — заметил Эдгар, качая головой.

— Надеюсь, меньше, — вздохнула я.

Мы остались вдвоём. Солнце уже клонилось к закату, и в воздухе витала золотистая пыль — почти магия. Эдгар молчал. Он стоял чуть поодаль, глядя в сторону леса, будто собирался с мыслями. Я присела на корягу и закинула ногу на ногу, делая вид, что меня это не волнует.

— Ты специально тогда... — начал он, но не закончил.

— Поцеловала? — я вскинула бровь. — Да. Просто. Хотела отвлечь. Сбежать. Это был... трюк.

Он посмотрел на меня. Не злость, нет. Что-то спокойное, почти... разочарованное? Может, я обидела его. А может, ему просто хотелось, чтобы это значило больше.

— Ты умело играешь словами, — сказал он, наконец. — Но я чувствую, когда ты врёшь.

Я отвела взгляд. Сердце, конечно, не билось — но щёки, как всегда, предательски вспыхнули. Ненавижу, когда он так смотрит. Как будто видит насквозь. Как будто знает.

Он шагнул ближе.

— Я хотел тебе кое-что сказать... — начал он снова, но — конечно же — момент был разрушен.

— О, вот вы где, — раздался насмешливый голос Эльвиры. — Уютно устроились, как смотрю. Не мешаю?

Я сдержала вздох. Она, как всегда, появлялась в самый неудобный момент — будто чувствовала, когда можно всё испортить.

— Смотря с какой целью пришла, — сказала я, откидываясь назад.

— Ну, есть новости. Свеженькие сплетни из мира вампиров. Например, баронесса Ла Фонтен сбежала с алхимиком из Нижней Стороны. Говорят, он умеет перегонять кровь в золото. Ты представляешь?

— Золото всё равно не вечное, — тихо заметил Эдгар.

Эльвира закатила глаза.

— Ну, не все же живут вечностью на одних убеждениях и травяном чае. Кстати, слышали, что Совет готовит реформу? Мол, смешанные кланы теперь будут на вес золота. Как ты думаешь, Элеонора, твоя фамильная линия попадает под "аристократическое разнообразие"?

Я прищурилась. Она флиртовала. Прямо сейчас. С Эдгаром. Причём в лоб — без изящества, зато с намерением.

Он же даже не шевельнулся.

— Тебе не скучно всё это обсуждать, Эльвира? — спросил он, не глядя на неё.

— Скучно? Конечно, нет. Особенно, когда можно наблюдать за столь любопытной парочкой, — она с интересом перевела взгляд с него на меня. — Кстати, вы идёте на дискотеку?

— Танцы, — я встала, отряхивая платье. — Как на балах. Только проще. Без корон и клинков.

Эльвира усмехнулась.

— Жаль. Я как раз думала взять с собой шпильку — на всякий случай.

Дискотека началась с закатом. Солнце опустилось за холмы, и лагерь словно перешёл в другое измерение. Вместо дневных теней — мягкий полумрак, рассеянный огнями фонарей, подвешенных между деревьями. Музыка лилась из старенькой акустической системы, но в этом было что-то... чарующее. Смесь древнего и современного. Удары барабана — словно эхом из подземелья. Бас — как пульс донора.

Я стояла у края площадки. Платье обвивало тело, будто живое. На шее поблёскивало родовое ожерелье. Его магия вибрировала в такт музыке — я чувствовала: ночь будет странной.

Эдгар подошёл молча. Не спросил, не позвал — просто протянул руку.

— Сейчас без трюков? — спросил он, едва заметно усмехнувшись.

— Только танец, — ответила я и вложила ладонь в его.

Мы двинулись в ритме, который не имел ничего общего с современными танцами. Это был бал. Настоящий. Старинный. Наш. Его рука на моей талии была тёплой, уверенной. Его взгляд — спокойным. Но я чувствовала, как напряжение пронизывает воздух между нами.

— Я не забыл тот поцелуй, — сказал он вдруг. Тихо, почти шёпотом, но я услышала. — Даже если ты хочешь, чтобы это значило "ничего".

— Я не хочу, чтобы это значило "ничего", — ответила я не думая. Слова вырвались сами. — Я просто не знаю, что с этим делать.

Он остановился. Посмотрел в глаза. Долго. Слишком долго. Я почти утонула в этом взгляде.

— Ты боишься меня?

— Нет.

— Ты боишься себя.

Я хотела что-то сказать, но вдруг — как всегда — она.

Эльвира.

Вошла на танцплощадку, будто королева из грёз. Платье цвета крови. Волосы, как ночь. Губы — чёрные. Взгляд — направлен прямо на Эдгара.

— Можно украсть у тебя кавалера, Элеонора? — её голос сочился ядом и флером.

— Попробуй, — спокойно ответила я, не отпуская руку Эдгара.

Он же не сдвинулся. Ни на шаг.

— Не сегодня, — сказал он ей. — Не с тобой.

Эльвира усмехнулась, но я заметила в её глазах тонкую трещину. Что-то ускользало из её контроля — и она это знала.

— Какая жалость. Я-то думала, вы свободны для... новых впечатлений.

Я сделала шаг вперёд.

— Я вполне впечатлительная. Но не к яду.

Эльвира склонила голову.

— О, тогда ты явно недооцениваешь его вкус. — И, развернувшись, она медленно пошла прочь, оставляя за собой лёгкий след лаванды и злости.

Мы остались вдвоём. Снова.

— Ты знал её раньше?

Он кивнул.

— Но это не имеет значения.

— Почему?

Он смотрел прямо в меня. Без масок. Без фраз. Просто взгляд.

— Потому что сейчас — я рядом с тобой.

Музыка продолжала играть. Но время остановилось.

когда закончился танец. Я отошла

— Академия... Ты помнишь? — Эльвира стояла у самого края сцены, на которой ещё звучала музыка. Тени деревьев извивались под ритм, но я уже не слышала ни нот. Только её голос.

— Как я могу забыть? — ответила я, не поворачиваясь. — Ты же всё время старалась быть на шаг впереди. На полёт выше. На поцелуй раньше.

— И у меня почти получилось, — усмехнулась она. — Пока не появилась ты. Как всегда.

Я обернулась. В её глазах был огонь. Старый. Не дневной, не человеческий. Это был тот самый огонь бессмертной зависти. Тот, который начинался с детского соревнования, а превратился в вечное соперничество между двумя вампирками, обучавшимися в самой строгой и древней академии Северного клана.

— Ты не простила мне того бала?

— Ты поцеловала его прямо перед тем, как я должна была это сделать.

— Он хотел меня.

— Он хотел силу, — резко отрезала она. — А ты тогда только пробуждала её в себе.

— А теперь ты думаешь, что Эдгар — тот же случай?

Эльвира наклонила голову.

— Может, и нет. Может, он действительно другой. Не такой, как Тальвин.

Тишина. Имя, которое я не слышала века. Которое давно выжгла из памяти. Или пыталась.

— Не смей его вспоминать.

— Почему? Больно?

Я молчала.

Эльвира подошла ближе. Настолько, что я чувствовала её дыхание. Вампирское, тяжёлое, насыщенное чужими жизнями.

— Мы с тобой — не просто две соперницы, Элеонора. Мы тени друг друга. Отражения. И если ты думаешь, что Эдгар не увидит этого, ты ошибаешься.

— Он видит то, чего не замечаешь ты.

— Осторожнее, — прошептала она. — Иначе всё повторится. Ты знаешь, как быстро разваливаются иллюзии. Особенно в нашем мире.

Она ушла, как всегда — тихо, грациозно, с ароматом серебра и воспоминаний. А я осталась.

С воспоминаниями о Тальвине, древней Академии, крови, принесённой в жертву за силу, и о том поцелуе, который действительно изменил всё.

Я ушла, я просто устала, я переоделась и легла спать.

Глава 32

Проснулась я, как обычно — не по собственному желанию, а под грохот апокалипсиса.

— ААААААААА!!!

Это что, чья-то душа покидает тело? — вяло подумала я, отклеивая глаза от подушки. Судя по звуку, кто-то либо умирал, либо решительно хотел, чтобы так думали.

Я кое-как дотянулась до одеяла, приподнялась и уже с раздражением спросила в пустоту:

— Можно узнать, кто решил репетировать смерть в семь утра?

Ответом был новый истошный крик. Я вышла из комнаты и... замерла. Посреди общей спальни, скомканная в углу, сидела Эльвира. Да, та самая — графиня, потомственная вампирша, жившая при Наполеоне, учившаяся в академии вместе с Элеонорой Лакруа, носившая бархат и смерть как парфюм.

И сейчас она в истерике тыкала пальцем в стену.

— ОНО ПОЛЗЁТ! Я ВИДЕЛА, ОНО ПОЛЗЛО! ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ ЯДОВИТО! — надрывно вопила она, забившись почти под кровать.

Я прищурилась. На белой стене лениво передвигался паучок размером с ноготь мизинца. Чёрный, аккуратный, явно не из числа "зовущих апокалипсис".

Картина была... величественно абсурдной. — Вампирша с возрастом в триста лет боится маленького паука. — Коля и Дима, одетые наполовину, размахивают журналом и полотенцем, словно пытаются совершить изгнание нечисти. — Эдгар стоит в углу, смотрит на это с видом человека, который вот-вот задумается о бессмысленности бессмертия.

— Это концерт или частный спектакль? — подошла я к Эдгару, склонившись чуть ближе.

Он даже не посмотрел, только пробурчал:

— Если бы. Она серьёзно думает, что они мутировали. Вчера видела одного с "шестью глазами", теперь ей везде чудится...

— А может, и правда мутируют? Начнут говорить. "Привет, Эльвира, я здесь, чтобы обсудить твой вкус к драме".

Он едва заметно усмехнулся, но быстро вернулся к образу обречённого вампира.

Я оставила это великолепие без аплодисментов и пошла на завтрак.

---

В столовой пахло подгоревшими тостами и разочарованием. За столом сидели Надя, Галя и пара зомби — ну, то есть Вова , которые с трудом проснутся.

— Элеонора, это было жестоко, — вздохнула Надя, держа чашку как священный артефакт. — Ты могла бы хоть сказать ей, что паук не опасный.

— Я бы сказала, что он ядовитый. Это было бы веселее, — отрезала я, ковыряя кашу. Она на вкус была как проклятие — вязкая, безликая, бесконечная.

Галя хихикнула:

— Ты ужасная.

— Спасибо. Я стараюсь.

Надя надулась, но глаза у неё смеялись. В этом и прелесть утренних диалогов — можно быть колючей и любимой одновременно.

---

Солнце — враг, но не сегодня

К обеду стало ясно: облака — благословение вампиров.

— Мы идём купаться! — объявила Галя, размахивая полотенцем, как знамением свободы.

Эльвира появилась тут же, как будто кто-то упомянул слово "спа".

— Купаться? — её глаза вспыхнули как у ребёнка, которому сказали, что поездка в Диснейленд всё-таки состоится.

— Ты же вчера уверяла, что солнце тебя испепелит, — заметила я, насмешливо прищурившись.

— Но сегодня облачно! — гордо парировала она и отправилась переодеваться, бросив мне взгляд, словно бросила перчатку.

Минут через пятнадцать она вернулась в таком откровенном купальнике, что даже комары замерли от удивления. Она демонстративно прошла мимо, задела меня плечом и, словно случайно, толкнула так, чтобы я чуть не влетела в воду.

— Осторожней, — буркнула я. — Если утону, с кем ты потом будешь спорить?

Она фыркнула, но не ответила.

Я отошла к Наде, которая стояла на берегу с видом мученицы.

— Что, опять не замечает? — спросила я, взглянув на Колю, который весело кидался мячом с Димой.

— Он слепой, — выдохнула она.

— Или мертвец, — предложила я. — Хочешь, проверим? Воткну палку в сердце, если не сгорит — не твой.

Надя закашлялась от смеха:

— Элеонора!

— Что? Наука требует жертв.

Озеро блестело на солнце, как зеркало, забытое богами в лесу. Воздух был плотный, тёплый, с запахом хвои и мокрой травы. Я почти зажмурилась от покоя — но, увы, он не продержался и минуты.

— Спа-а-а-сите! — Раздалось вдруг, как удар грома. Голос протяжный, отчаянный — и… фальшивый до звона в ушах.

Я подняла голову. Эльвира. В воде. Театрально размахивает руками, пускает брызги, захлёбывается… прекрасно, как всегда.

— Я то-о-ону! Помогите! Это конец… конец моей бессмертной жизни! — завыла она, будто Жанна д’Арк в последний момент перед костром.

— Ох, Господи! — Светлана Дмитриевна уже сорвала с себя кепку и кинулась к спасательному кругу. — Кто-нибудь! Доставайте её, быстрее!

Все рванулись к берегу, спотыкаясь о коряги и полотенца. Все — кроме меня и Эдгара. Мы стояли на пригорке, как два равнодушных наблюдателя, и смотрели вниз.

— Она ведь… вампир, — медленно проговорил он, прищурившись. — Они, насколько я знаю, не тонут. У них же лёгкие уже не работают.

— Ну вот же — тонет, — я кивнула на извивающуюся фигуру в воде. Эльвира теперь изображала последние вздохи, глаза закатывала так, что осталась одна белизна.

— Это не утопление, — мрачно буркнул он, — это — балет абсурда.

Эльвира, не забывая «умирать», медленно и весьма осмысленно отплывала подальше от берега, туда, где глубже и… где мы с Эдгаром вчера видели вход в подводную пещеру.

Она что-то ищет. — Ты видишь? — я ткнула пальцем. — Плывёт не куда попало — к тому месту.

— Кольцо? — Эдгар нахмурился.

— Умный мальчик, — я хмыкнула. — Не только красивый.

— Ты льстишь себе. Я догадался сам, — он ухмыльнулся, но не двинулся с места.

— Тогда стой здесь и любуйся шоу. Я — в воду.

Я нырнула — и мир исчез.

---

Под водой: пустота и следы

Тьма, прохладная и вязкая, обняла меня, как старый знакомый. Свет почти не проникал сюда, но глаза быстро привыкли.

Я проплыла вперёд, скользнула вдоль скалы… И — остановилась.

Кто-то уже был здесь. Песок взрыт, ил поднят. Камни у входа в подводную щель — сдвинуты.

Внутри — пусто. Кольца нет.

Но... на дне — царапины. Три длинных следа, будто когти. Или… рука? Торопилась?

Нас кто-то опередил.

---

Поверхность: сцена кульминации

Когда я вынырнула, солнце ударило в глаза. Я моргнула — и замерла.

Картина передо мной — достойна выставки:

Коля сражается с Эльвирой, пытаясь вытянуть её из воды. Она извивается, как русалка на суше, при этом незаметно подталкивает его ногой поближе к берегу.

Девочки пищат, бегают с полотенцами, кто-то уже начал плакать.

Вожатые — в панике, звонят по рации: — Срочно! У нас утопающая! Да, она белая, чёрные волосы… нет, укусы не при чём!..

Эдгар стоит чуть поодаль, смотрит, как на помойку искусства.

Я вышла из воды, медленно, с выражением.

— Она жива? — громко спросила я, хватая полотенце.

— Еле дышит! — драматично крикнула Светлана Дмитриевна. — Сердечко вот-вот встанет!

— Странно… — я покачала головой, стирая с лица капли. — Ведь вампиры не тонут.

Тишина. Мертвая, липкая.

Все обернулись. Эльвира замерла. Коля с открытым ртом.

— Ч-что? — прошептала Надя.

— Ой… — я приложила руку ко рту, как в плохой мелодраме. — Кажется, проговорилась.

---

Эльвира вскочила, словно дельфин под током, и, забыв про свою «смерть», помчалась в сторону лагеря, задевая всех по пути.

— Эльвира! Ты же… ты же только что… умирала?! — крикнул кто-то вдогонку.

Но она не ответила. Только пятки мелькнули.

Девочки уставились на меня. Вожатые переглянулись. Коля всё ещё держал спасательный круг и выглядел оскорблённым.

— Ты… серьёзно? — тихо спросил Дима, бледный как стена.

— Шутка, — пожала я плечами. — Но бегает она хорошо, правда?

Смех разнёсся по берегу. Нервный, облегчённый. Смеялись все — кроме Эдгара.

Он подошёл ко мне, остановился так близко, что я почувствовала холод от его кожи.

— Нашла?

— Нет. Кто-то уже забрал. И очень торопился.

Он кивнул. И впервые — серьёзно. — Значит, начинается.

— А ты всё-таки уверен, что это она? — я наклонилась к Эдгару, когда остальные наконец разбрелись. Озеро шептало за спиной, и всё казалось чересчур спокойным. Подозрительно спокойным.

Он не сразу ответил. Смотрел в воду, словно в ней была разгадка.

— Кто ещё, по-твоему? — тихо сказал он наконец. — Эльвира вечно где-то рядом. Вечно... наблюдает. А теперь вдруг устраивает спектакль в воде. Совпадение?

— Она же только вчера приехала, — вмешалась я. Голос у меня был тихий, но точный, как ледяной укол. — Откуда бы ей знать про кольцо?

И тут я почувствовала, как что-то ёкнуло внутри. Логично. Слишком логично.

Но логика не всегда работает с теми, кто пьёт кровь.

— Кстати… — я резко выпрямилась, — а куда делся пепел Саши?

— Какой ещё Саша? — переспросила Эдгар.

— Тот, которого мы… ну… испилили, — я неопределённо крутанула пальцем в воздухе.

Эдгар молча посмотрел на меня. Мгновение — и я поняла: он тоже не знает. Или знает, но не хочет говорить.

— Ты хочешь сказать… никто не заметил, что его пепел исчез? — я произнесла это тихо, почти шёпотом.

Ответа не последовало.

А может, это и был ответ.

Тишину нарушил шелест шагов по мокрой траве. И голос — вязкий, приторный:

— Кого вы испилили?

Эльвира стояла совсем рядом, так близко, что я почувствовала её запах — роза и что-то железистое под ней.

Мы с Эдгаром одновременно выпрямились, как по команде.

— Воображаемо, — буркнул он.

— Мысленно, — добавила я, растянув губы в улыбке. — Так, для тренировки.

— Ааа… — Эльвира слегка кивнула, но взгляд её оставался цепким. — Я сначала подумала, вы кого-то настоящего. Но мысленно — это, конечно, хорошо. И ушла, даже не обернувшись. А я осталась с этим липким чувством — будто что-то упустила.

---

Вечер в бараке: шёпот и фигуральная правда

Ночь стелилась по лагерю туманом. Барак напоминал огромный деревянный живот, в котором копошились тревожные мысли и полусны.

Девочки нашёптывали друг другу в полумраке.

— Ты видела, как она смотрела? Прямо как... как будто кровь пить собралась.

— А может, она правда… вампир?

— У неё кожа белая. Как у покойника. И зрачки такие... странные.

Я повернулась на другой бок, лицо к стене. Честно, мне не хотелось их разубеждать. Но и правду говорить — рано. Они ещё дети.

— Она пьёт мою кровь, — сказала я, не оборачиваясь.

— Чего?!

— Фигурально, — добавила я, — не по-настоящему. Просто… с утра до вечера нервы треплет. Аж ощущение, что по капле высасывает.

Смех прошёлся волной. Облегчённый.

— Ой, я уж испугалась. А то с ней в одном бараке спать... брр.

— Она же, вроде, добрая...

— Ну да. Добрая. Только в воде тонет красиво и никого не зовёт...

Я закрыла глаза. А ведь правда — почему она отплыла к глубине? Почему так спокойно ушла, когда мы упомянули пепел? И... если не она взяла кольцо, то кто?

Пока девочки засыпали, я лежала с открытыми глазами. Слушала, как капает вода в умывальнике за тонкой стеной, как воют совы за пределами лагеря. Где-то в этом вою скрывался ответ.

И, может быть… что-то ещё.

Глава 33

Лагерь застыл. Ни звука. Ни малейшего движения. Даже сверчки — верные спутники любого летнего вечера — умолкли, будто кто-то заткнул им рты невидимой рукой. Воздух сгустился, стал плотным, почти вязким, как болотная вода, в которой тонут мысли и чувства. Тишина была не просто тишиной — она была сущностью. Она дышала, наблюдала, подкрадывалась.

Я лежала, не смыкая глаз. Старалась дышать ровно, неглубоко, чтобы не выдать себя. Смотрела в потолок, хотя и знала: в темноте он исчез, растворился в ночи. Всё растворилось. Осталась только я. Я — и это зловещее ощущение надвигающегося кошмара.

> Что-то идёт…

Сердце било сдержанный ритм — тук… тук… тук… — как шаги по пустому коридору. Пот стекал по виску. Не от жары. Лето было мягким в ту ночь. Но всё тело знало: происходит нечто неправильное. Мир поворачивался к нам своей тенью.

И тут — звук. Скрежет. Лёгкий, едва уловимый, но острый, как лезвие. Стекло дрогнуло, тонко звякнуло, будто в нём появилась трещина. Я резко задержала дыхание. Сердце замерло.

> Это не ветер. Это когти. Кто-то здесь. Снаружи.

— Неужели опять твои родственники?.. — пробормотала Надя с соседней койки, не открывая глаз. Голос её был сонный, но в нём сквозила насмешка. Или попытка спрятать страх?

Я не ответила. Лишь сильнее вжалась в матрас. Нет, Надя. Это не они. Это — нечто иное. Древнее. Сытое тьмой. Я чувствовала его. Его присутствие было густым, как кровь. Оно касалось окон, стен, дверей. Оно вползало внутрь.

> Ты пришёл, да? Ты чувствуешь, что я здесь?

Я стиснула зубы, глядя в потолок, которого не видела. Ощущение близости этого... чего-то — не отпускало до самого рассвета.

---

Глава XI: Кровосмешение

Наутро было жарко, но не по-летнему — по-болезненному. Воздух был как парное молоко, липкий, мутный, удушающий. Всё казалось искажённым. Как будто мир забыл, как быть настоящим. Даже птицы пели иначе — отрывисто, нервно.

Крик раздался, как взрыв. Кто-то завизжал — пронзительно, отчаянно. Мы выскочили из барака, не успев даже обуться.

— Что случилось?! — Где?! — Кто-то умер?!

Толпа сбежалась к медпункту. Я пробиралась сквозь тела. Всё внутри уже знало: да. Снова смерть. Снова неестественная. Я чувствовала вкус её приближения ещё ночью.

И вот — она. Медсестра. Милая, добрая, чуть простуженная женщина с мягким голосом. Та, что мазала коленки зелёнкой и варила липовый чай при первых симптомах простуды. Теперь — лежит на земле. Глаза остекленели. Губы приоткрыты, будто она пыталась что-то сказать. Горло... разорвано. Будто зверь рвал её не ради убийства, а с гневом. Со злостью. С ненавистью.

На груди — знак. Две капли крови. Слившиеся в одну. Гладкий, почти идеальный рисунок. Как печать.

Я не дышала. Словно кто-то ударил меня по груди. В глазах потемнело. Голоса окружающих стали глухими, будто сквозь воду.

— Это не упырь… — прошептал кто-то рядом. Я узнала голос. Эдгар. Он был белее бумаги. Рука его дрожала. — Это… кровосмешение…

Мир замер. Я посмотрела на него.

Ты тоже это знаешь, Эдгар. Значит, ты слышал или сталкивался с этим.

Слово «кровосмешение» разорвало завесу молчания внутри меня. Я не слышала его лет с десяти. Запрет. Проклятие. Табу. Даже среди нас — среди вампиров и оборотней — гибрид был невозможным. Нелегитимным. Омерзением. Ошибкой. Или... оружием.

Кто-то нарушил запрет. Кто-то объединил кровь. И, чёрт возьми, этот кто-то... имеет моё кольцо.

Я тронула шею — цепочка была на месте, но кольцо... Кольцо исчезло. Исчезло той самой ночью, когда я проснулась от зуда на пальце. Сначала подумала — сон. Но теперь всё сходится.

---

Вечером барак стал каменной клеткой. Я чувствовала взгляды. Чувствовала, как девочки шепчутся. Надя отводила глаза. Лена — молчала, и это пугало сильнее. Даже смех в лагере стал... фальшивым. Звонким, но мёртвым.

И тут — Эльвира. Она вышла вперёд, дрожа, но злая. В её глазах была решимость — неуверенная, болезненная, но крепкая, как стекло перед трещиной.

— Это она! — закричала она, указывая на меня дрожащим пальцем. — Она носит вампирские символы! Она исчезала ночью!

Я стояла, как вкопанная. Тишина рухнула, как лёд под ногами.

— Элеонора… правда? — Лена. Её голос — хрупкий, почти детский. Я повернулась к ней. Наши взгляды встретились.

Как ты могла подумать такое? Я ведь защищала тебя от девочек из “Третьего”!

Но я не сказала ничего. Просто смотрела. И в этот момент кольцо — моё кольцо, висевшее у неё на шее, — вспыхнуло багровым светом.

Вспышка была короткой, но яркой. Как ответ. Как проклятие. Оно отреагировало. Оно узнало свою хозяйку. Или… чудовище, что его носило.

Оно было с монстром. Она была рядом с ним. Или передала ему кольцо. Или…

Я не знала, что страшнее.

И все молчали. А в лесу, где ещё не высохла кровь медсестры, что-то ждало. Оно дышало. Оно слушало. Оно возвращалось.

Глава 34

Ночь. Озеро. Воздух звенит от напряжения, как струна на пределе. Луна вылезла из-за облаков — круглая, мраморно-бледная. Тень от сосен ползёт по воде, и кажется, будто само небо затаило дыхание.

Мы стоим на берегу. Я, Эдгар и... оно. Безликое.

Сначала вода пошла лёгкой рябью, будто ветер скользнул по глади. Но ветра не было. Потом она начала бурлить. Пузыриться. Как в кастрюле, доведённой до безумия. Пена — чёрная, как чернила. И из этой чёрной пасти — оно вынырнуло.

Существо. Без лица. Его череп был гладкий, будто отполированный. Ни глазниц, ни рта — только бесформенный мешок бледной кожи. Но я чувствовала взгляд. Алый. Ненавидящий. Горящий.

Но потом он открылся — рот. И всё стало хуже.

Клыки — не человеческие, не волчьи, не вампирские. Как у чего-то первобытного. Мокрые от слизи. Они звенели, когда он шевелился. Он ступал по воде, как по земле. Вода не принимала его. Она отступала. Как от того, что не должно было существовать.

— Где моё кольцо, воришка?.. — прохрипело оно. Голос был вязкий, будто его выливали из тряпки, мокрой и грязной. Слова липли к коже. И оно говорило с Эльвирой.

Она закричала. Закричала так, что мне показалось — лопнут барабанные перепонки. И — бросила кольцо. Оно вспыхнуло багровым, описало дугу в воздухе и исчезло в воде.

И в этот миг я всё поняла.

Оно — не просто чудовище. Это был эксперимент. Запрет. Проект, который наш род когда-то создал. И отверг. Гибрид. Неудача. Ошибка. И теперь — месть.

— Бегите! — крикнула я, почувствовав, как поднимается жар. Он начинался где-то в груди, в костях, и шёл вверх, обжигая горло.

Эдгар был рядом. Он выхватил кинжал — серебряный, с гравировкой на лезвии. Рукоять — старая, в потёртой коже. И когда он держал его, казалось, будто сам воздух начинает пульсировать.

— Вместе? — спросил он.

Я посмотрела на него. Его глаза были сосредоточены, но в глубине была дрожь. Он боялся. Как и я. — Только не умри, идиот, — прошептала я, сжав кулак.

Бой начался в одно мгновение.

Существо прыгнуло. Не бежало — взмыло вперёд, как молния. Эдгар успел выставить кинжал, и оно врезалось в него с такой силой, что земля под ногами задрожала.

Я бросилась вбок, перекатилась, схватила палку, обмотанную рунами — мои заклинания. Она вспыхнула от моего прикосновения.

— Ignia Lux! — выкрикнула я, и яркий огонь вырвался из кончиков пальцев.

Оно завыло. Кожа на нём загорелась, но тут же погасла — как будто сама тьма гасила огонь. Оно метнулось ко мне, и я еле успела отразить удар. Когти пронеслись в сантиметре от моего лица. Запах гнили и крови ударил в нос.

«Я не справлюсь...» — мелькнуло. — «Мы не справимся...»

Но тогда — я услышала зов. Кольцо. Оно отзывалось. Не Эльвире — мне.

Я рванула к воде. Протянула руку.

— Вернись. Ты принадлежишь мне.

Вода закружилась. Воронка. И из неё — кольцо. Мокрое, холодное. Оно впало мне в ладонь — как капля крови.

Существо завыло. Его тело начало дрожать. Его силы были связаны с артефактом.

— Сейчас! — крикнула я Эдгару.

Он метнул кинжал — прямо в сердце чудовища.

Крик. Такой, что ночное небо треснуло. Существо взорвалось вспышкой — тьма вспухла и сжалась. И осталась только тишина. Вода снова стала гладкой.

Я упала на колени. Пальцы горели. Кольцо было в кулаке, и оно больше не сверкало. Оно спало. Или... выжидало.

Эдгар сел рядом. Молча. Мы смотрели на озеро.

— Это конец? — спросил он.

Я покачала головой. — Это было только пробуждение.

Я сидела у воды. Кольцо в руке. Оно было холодным, как могильный металл, и пульсировало слабым внутренним светом, будто сердце, не желающее биться. Всё внутри горело. Не от магии — от памяти.

Я помню, кто они такие. Я помню, кто создал их. Я помню всё. Кольцо напомнила, кольцо показало как все было.

Когда-то — в самом начале — наш род не был хранителем. Мы были создателями. Арканисты крови, так нас называли. Мы исследовали природу силы, души, грани жизни и смерти. Мы искали совершенство, способ взломать замысел самих богов. И однажды — мы решили, что можем его превзойти.

Мы создали Гибридов.

Существ, собранных из магии, плоти, призрачной воли и древнего голода. Мы брали тела умерших, вшивали в них силу демонов, связывали их с рунами запрета, кормили кровью ведьм и благословляли в лунных кругах. Мы думали — они будут служить. Они стали голодать.

Один из старших, Арктур Вел-Карнис, пошёл дальше всех. Он создал первую Армию. Не пять. Не десять. Сотни. Каждый — уникальный. Безликие, пепельные, когтистые, ядовитые, крылатые, ледяные. Каждый — рождён был для боя. И когда они ожили — весь род в ужасе замолчал.

Но было поздно.

Я тогда была ребёнком. Я помню крики. Помню, как стены нашей Башни рвались отнутри. Как первый Гибрид — Наруг, чудовище из осквернённого трупа мага и звериной сущности — разорвал моего дядю пополам, будто тряпичную куклу.

Мы воевали.

Мы сжигали леса, чтобы остановить их. Заставляли землю пить кровь. Вызывали старых духов, запирали небо, жертвовали целыми кланами.

Я сама видела, как семь Гибридов уничтожили армию из двухсот магов и трёх драконов за одну ночь. Мы звали это Резнёй Чернильной Луны. Потому что кровь была чёрной. Не их — наша. В ту ночь я поняла, что мы обречены.

Чтобы остановить их, мы заключили сделку. Мы отказались от своего имени. От рода. От крови. Мы стерли себя из магической летописи и связали их сущности с артефактами. Кольцами. Печатями. Лезвиями. Сделали ловушки.

И спрятали. Разбросали по миру. Запретили говорить. Запретили вспоминать.

Но память — живая вещь.

Существо на озере... Оно было одним из перворождённых. Теми, кого создавал сам Арктур. Слишком сильный, чтобы умереть. Слишком голодный, чтобы забыть. И теперь — вернулся.

Я держала в руке кольцо, в котором спала целая война.

А Эльвира... Эльвира стала её случайным пробудителем. Но в этом не было случайности. Это был зов крови. Кольцо вернулось в родовую линию. Через неё. Через меня.

Я почувствовала жар на ладони. Кто-то ещё просыпается.

Где-то в мире — другие артефакты. Другие гибриды. Другие крики.

И я знала: если они восстанут все — будет не война. Будет конец.

Глава 35

Мы с Эдгаром вернулись в лагерь, словно после битвы на краю мира.Я ощущала каждую каплю крови, засохшую на рукаве, каждый шаг под ногами, будто хрупкий лёд. Воздух был влажным, пронзённым напряжением. Листва не шелохнулась, сверчки всё ещё молчали, и даже ветер казался... настороженным.

Их взгляды.Они обрушились на нас, как ледяной дождь.Не просто удивление — страх. Недоверие. Жуткое, животное ощущение, будто мы — нечто чужое. И мы были.

Кто-то отшатнулся, кто-то прикрыл рот ладонью. Девочки смотрели широко распахнутыми глазами, в которых читалось всё: ужас, растерянность… предательство.Я чувствовала их эмоции, как ножи — колкие, острые.И среди этого всего — обида.Как будто я подвела их. А ведь я… я просто хотела быть одной из них.

Я так привыкла к их голосам.К тому, как Лена хихикала, когда ей снился какой-то глупый сон.Как Надя на ночь рассказывала страшилки, которые придумывала на ходу.Как даже Галя, добрая но своенравная,всё же разогревала для нас какао, когда все простужались.

Я не хотела им зла.Никогда. Ни одному из них.Даже когда мои клыки ныли от голода, даже когда страх вытягивал из меня всю сдержанность — я держалась. Ради них. Ради этой иллюзии нормальности, которой я так дорожила.

Эльвира вышла вперёд.Растрепанная, дыхание сбито, но взгляд — всё ещё дерзкий. Она открыла рот, будто хотела сказать что-то, но я остановила её, глядя прямо в глаза:

— Напомни себе, кто ты.— Ты такая же, как мы.— Вампир.

Её лицо побелело, как бумага.Она опустила голову. И в эту секунду я увидела — не врага. Нет. Я увидела зеркало.Отражение собственной боли, растерянности, одиночества.

И тут появилась она.Светлана Дмитриевна.

В её движениях не было ни суеты, ни страха. Только точность и сила.Она подошла к нам — и на мгновение… улыбнулась.Так, как улыбаются матери.И я увидела. На миг, на вдох, на тени света в её зрачках — клыки.

Клыки.

Мои зрачки расширились. Эдгар напрягся. Мы поняли: она — одна из нас.

— Все по комнатам, — громко и мягко сказала она. — Сейчас же. Это был кошмар. Страшный сон. Гроза. Вам просто показалось.

И будто по волшебству, лагерные дети начали расходиться. Сонные, потерянные. Их глаза пустели. Эмоции вытекали, как вода из пробитого сосуда.Она использовала внушение. Лёгкое, почти ласковое.

— Вы трое — со мной, — бросила она, и мы пошли.

---

В её кабинете было спокойно.Лаванда. Мята. Деревянные полки, книги, чайник, тихо подрагивающий на подставке.И в этом спокойствии — что-то материнское, укрывающее.Я почувствовала, как дрожь уходит из моих пальцев.

— Я знала, кто вы, — сказала она, снимая очки. — С самого первого дня.Её голос был убаюкивающим. Твёрдым, но тёплым.

— Лагерь "Артек" — не просто место отдыха. Это — граница. Здесь мы учимся быть рядом с людьми. Не охотниками. Не чудовищами. Соседями. Друзьями.— Здесь и среди вожатых есть те, кто был... другим. Кто теперь пытается жить иначе.Она сделала паузу. Смотрела на нас, будто взвешивала что-то внутри.

— Вы не убили никого. И это — уже подвиг. Особенно после того, что вам пришлось пережить.— Под гипнозом ребята забудут ту сцену. Мы почистим воспоминания. Всё будет казаться сном. Кошмаром.Она сделала глоток чая и улыбнулась:

— Но вы трое…— Вы должны быть очень осторожны. Не высовываться. Не пользоваться силой.— До конца смены вы — обычные подростки.— Договорились?

Мы с Эдгаром переглянулись. Эльвира сжала губы.Я кивнула.

И впервые за долгое время я почувствовала, как где-то внутри…в глубине сердца…пробивается маленькое, хрупкое чувство:принадлежность.Я — не одна.

Глава 36

Огонь потрескивал, выплёвывая искры в небо, словно шептал древние сказки, забытые даже звёздами. Мы сидели у костра — я, Эдгар и Эльвира. Три фигуры в сумерках, три тени, прошедшие через ад одной ночью… и теперь просто молча смотрящие, как языки пламени танцуют на обугленных поленьях.

— Всё-таки это было жутко, — нарушила тишину Эльвира. — Сначала вода, потом оно... У меня до сих пор мурашки. — Она поёжилась и натянула на плечи свой кардиган, хотя воздух был тёплым.

— Ты сама как мурашка, — буркнула я, закутавшись плотнее в одеяло. — Мелкая, шумная и цепляющаяся за чужие вещи.

— Оу, — приподняла бровь она. — А это что сейчас было, ревность?

Я повернулась к ней слишком резко.

— За кого мне ревновать? За Эдгара?

— Ты это сказала, не я, — ухмыльнулась Эльвира и сделала театральный жест, будто отдала слово в игре.

Эдгар хмыкнул и покачал головой, откидываясь на локтях.

— Если что, я тут, знаете ли, сижу. И слышу вас обеих. И вообще, мне кажется, после такой ночи вы могли бы быть добрее друг к другу.

— Я добрая. Всегда. — Эльвира вытянула ноги к огню и потянулась. — Просто с характером.

— Угу, характером размером с стаю голодных гарпий, — буркнула я.

Он засмеялся. Настоящий, чистый смех. Он звенел в воздухе, как струна. И вдруг я почувствовала, как отступает напряжение. Он жив. Я жива. Мы все живы. Это… чудо?

— Мне, знаете, даже понравилось, — сказала она вдруг, глядя в огонь. — Бой. Адреналин. Сила. В этом что-то было... настоящее.

Я молчала. Для меня это было не "приключение". Это было напоминание. Призрак рода, осколок прошлого, который вернулся за кровью. Но я промолчала. Пусть её романтизм греет её сейчас.

Мы сидели, слушая треск. Вдалеке кто-то смеялся — лагерь просыпался после ужаса. Под гипнозом? Возможно. Или просто природа забвения срабатывала — память сама защищала людей, как могла.

— О, вот и народ, — заметил Эдгар, чуть кивнув в сторону.

И правда — к нам подошли девочки: Галя, Надя, Лена. А с ними и парни — Вова, Дима и Коля. Все с разноцветными пледами, термосами и… колодой карт.

— Не дадим вам киснуть, — весело сказала Галя. — Мы тут подумали — почему бы не сыграть в карты на желания?

— Как в детстве, — подтвердила Надя, садясь рядом. — Только теперь без глупостей. Ну... или с глупостями, но весёлыми.

— Главное, чтобы желания были не из серии "принеси мне сердце врага", — пошутил Коля и сел прямо на землю.

— Или "поцелуй вампира", — добавил Дима с усмешкой.

Я почувствовала, как у меня вспыхнули уши. Надеюсь, не видно.

— Играем! — крикнула Лена и с ловкостью тасовала карты.

Я взглянула на Эдгара. Он тоже смотрел на меня. Улыбался. Такой спокойный, будто не держал вчера в руках серебряный кинжал и не шёл навстречу чудовищу. Его взгляд был якорем. Безмолвным обещанием.

Мы играли. Смеялись. Коля проиграл и должен был два круга бегать вокруг костра с криком: "Я великое древнее зло!" — и он делал это с таким апломбом, что мы буквально плакали от смеха. Надя заставила Вову читать вслух любовное письмо первому попавшемуся дереву. Лена проиграла Эльвире, и та велела ей нарисовать на лбу усы — мелом.

— А если я выиграю у тебя, — спросила Эльвира, щурясь на меня, — ты расскажешь, с каких пор пялишься на Эдгара?

Я подняла бровь.

— А если я выиграю, ты, наконец, перестанешь лезть в чужие чувства?

— Это вызов?

— Это предупреждение.

Эдгар покачал головой и снова засмеялся.

Ночь была тёплой. Огромной. Безопасной. Мы играли, как обычные подростки. Мы были живыми. Со всеми своими страхами, желаниями, ревностями и смешками.

И в тот момент я поняла — я не хочу снова терять это чувство.

Да, я вампир.

Но сегодня… я была просто Элеонорой.

Утро было на редкость тихим — даже птицы будто забыли, как петь. Воздух стоял тяжёлый, как перед бурей, хотя небо над озером было ясным, пронзительно голубым, и это злило. Всё выглядело слишком мирным, слишком... обычным. А внутри меня клокотало.

Я шла первой, через мшистую тропу, будто тяну за собой двух теней — Эдгара и Эльвиру. С каждым шагом моё сердце стучало всё громче. Озеро скоро. Место, где всё началось. Или закончилось?

Когда мы вышли на берег, я замерла. Там, где раньше зиял чёрный проход в скале, теперь была лишь серая, равнодушная каменная гладь. Вода — гладкая, неподвижная, как застывшее зеркало. Ни одной волны. Ни намёка на то, что здесь когда-либо скрывалось нечто большее, чем просто озеро.

— Ты точно уверена, что пещера была здесь? — голос Эдгара был осторожным, но я чувствовала в нём сомнение. Он не хотел меня ранить, но не понимал.

Я молчала. Просто стояла, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впивались в кожу. Под ногтями хрустел влажный песок — будто тело озера само насмехалось надо мной.

— Я не сумасшедшая, — прошептала я. — Я заходила туда. Сама. Там были каменные стены, усыпанные глифами, витраж, отбрасывающий кровавый свет, книги... Книги, Эдгар, целые полки, переплетённые кожей, пахнущие древним прахом. Я... — голос сорвался. — Я нашла кольцо. Моё кольцо. С гербом моего рода. Я его держала. Оно было тёплым... живым.

Эльвира вдруг рассмеялась. Холодно. Её смех звучал, как звон ритуального ножа, скользящего по стеклу.

— Ты даже не представляешь, с чем столкнулась, да? — она подошла ближе, и я почти почувствовала исходящий от неё запах тумана и сухих трав.

— Говори, если знаешь что-то, — выдохнула я сквозь зубы. — Или не порти воздух загадками.

Тайные склады знанияОна провела пальцем по водной глади. От её прикосновения пошла рябь, как будто озеро узнало её. Или испугалось.

— Это было не просто убежище. Ты вошла в временной склад Знания. Тайные хранилища появляются только тогда, когда ты к ним готова. И исчезают, когда ты — уже нет.

Я уставилась на неё.

— Ты хочешь сказать, что всё — артефакты, книги, символы, само кольцо... просто исчезло?

— Оно не исчезло, — её голос был почти ласковым. — Оно ушло туда, откуда пришло. В Тень между мирами. Ты коснулась его — но не овладела. А это значит: оно не твоё. Пока что.

Судорожные поискиЧто-то во мне взорвалось. Я бросилась к скале, как будто могла её переубедить. Руки в кровь — ногти ломались, пальцы срывались по камню, я выламывала куски известняка, в надежде на щель, на знак, хоть что-то...

— Элеонора, хватит! — Эдгар схватил меня за запястье, потянул назад.

— Не трогай меня! — я вырвалась. — Ты не понимаешь! Там были ответы! О моём роде! О моей крови! Что-то пробудилось, когда я коснулась кольца, я почувствовала это — знание! Силу! Оно должно было быть моим!

Эльвира подошла ближе и присела рядом.

— И будет. Но не сейчас. Хранилище ушло. Оно дало тебе то, что должно. Остальное — позже.

— Позже? — я прошипела. — А если оно никогда не вернётся?

— Знание приходит не по зову страха. А по зову судьбы, — сказала она. И как же я ненавидела в этот миг её спокойствие.

— Спасибо, Эльвира. Правда. Ты как всегда такая... полезная, — я отерла ладонью слёзы и кровь с лица. — Но мне всё же нужны не твои метафоры, а конкретные ответы.

ВозвращениеМы уходили в молчании. Озеро осталось за спиной, и я не оглянулась — боялась, что увижу что-то. Или — не увижу.

— Ты веришь ей? — спросил Эдгар, когда мы углубились в лес.

— Хочешь правду? — я кивнула. — Да. Я верю. И это пугает меня даже больше, чем исчезнувшая пещера.

— Ты просто боишься потерять контроль, — сказал он, не глядя.

Я усмехнулась, сухо, почти весело.

— А ты, смотрю, всё ещё читаешь мои мысли, капитан очевидность.

— Нет. Просто знаю, как ты дышишь, когда боишься.

Я ничего не ответила. Мы шли, и между нами шагал кто-то третий — тот, кто знал ответы. Тень между мирами.

За обедом, когда жара уже не казалась такой удушающей, а в воздухе витал аромат тушёной капусты и свежих булочек, Эдгар снова заговорил о главном — о Светлане Дмитриевне и её наставлениях.

— Ты ведь помнишь, что она говорила? — он посмотрел на меня поверх стакана компота. — Не высовываться. Быть обычной. Подростком. Осталось всего две недели — расслабься, получай удовольствие и всё.

Я кивнула. Он был прав. Лагерь почти закончился. Осталось каких-то четырнадцать дней — смехотворно мало по сравнению с вечностью, которую я прожила. Но почему-то именно эта мысль обожгла меня изнутри, как серебро.

«Вечность… и мне грустно, что заканчивается смена в летнем лагере. Где я ошиблась?»

Мир вокруг будто подрагивал. Столы, покрытые клеёнками с узором клубники, детский смех, запах котлет — всё было неправдой и слишком настоящим одновременно.

— Ты что-то притихла, — Галя толкнула меня плечом, улыбаясь. — Снова в голове книжку пишешь?

— Нет… просто думаю, — пробормотала я.

— Думаешь о том, что будет дальше? — подключилась Надя, поправляя свою косу. — Забей. У нас ещё есть время. Дискотека же сегодня вечером. Пойдём? Потанцуем, отвлечёшься.

Я хотела сказать "нет", закрыться в домике, читать знаки на небе, снова перечитать руны на кулоне… но остановилась.

Что я теряю?

— Хорошо, — выдохнула я. — Пойдём.

Галя хлопнула в ладоши, Надя засмеялась, и на мгновение стало легче. На мгновение я позволила себе быть просто девочкой. Без вековой боли, без родовых проклятий, без поисков исчезнувших артефактов.

Когда солнце начало падать за горизонт, окрашивая небо в медные и алые оттенки, лагерь будто затих в предвкушении. Всё вокруг становилось мягче, медленнее, почти волшебным. Я переоделась — надела лёгкое чёрное платье с открытыми плечами, которое когда-то казалось слишком “драматичным” для лагеря. Сегодня — в самый раз. На губах тёмная вишня. Волосы распущены.

— Вау, — выдохнула Галя, когда я вышла из домика. — Ты уверена, что не актриса в отпуске?

Я усмехнулась. Если бы ты знала, насколько ты права...

Музыка ударила в грудь, как только мы подошли к танцплощадке. Колонки дрожали от басов, свет прожекторов резал тьму, и подростки — живые, яркие, смеющиеся — уже заполнили пространство.

В груди было странное чувство: смесь лёгкой тревоги, щемящей ностальгии и чего-то почти… радостного. Как будто я на мгновение сбросила с себя шкуру вековой скорби.

Эдгар стоял у дерева, облокотившись и скрестив руки. Его рубашка была расстёгнута на две пуговицы, волосы чуть растрёпаны. Он казался спокойным, но я знала — он тоже чувствовал это напряжение воздуха.

— Ну что, танцуем, княжна? — спросил он, подходя ко мне и протягивая руку.

— Да неужели ты умеешь танцевать? — приподняла я бровь.

— Не умею. Но ради тебя — научусь.

Я рассмеялась и позволила увести себя в центр.

Танец с ним был странным и прекрасным: он немного неловко наступал на ноги, но с каждым ритмом становился увереннее. Я чувствовала его пальцы на своей талии, его дыхание рядом. Вокруг — вспышки света, смех, движение. А между нами — тонкая нить, натянутая, как струна.

— Ты улыбаешься, — заметил он.

— Иногда позволено быть счастливой.

Мы кружились среди других, и в какой-то момент я заметила, как Коля, стоя у края, смотрит в мою сторону. Робко, но с интересом. Он давно пытался подойти — я это чувствовала.

— Пойду проверю, может, у него танцевальные навыки лучше твоих, — бросила я Эдгару и, не дожидаясь ответа, шагнула к Коле.

Он покраснел, когда я взяла его за руку.

— Будешь моим спасением на этот трек? — улыбнулась я.

— Я... да! Конечно! — он заикаясь, повёл меня в центр.

Коля танцевал легко, без напряжения. Он смеялся, говорил глупости, и я поддалась этому лёгкому безумию. Мы крутились, прыгали, хлопали в ладоши под быстрый ритм. На мгновение мне казалось, что время остановилось.

Никаких войн. Никаких кланов. Никаких исчезающих пещер.Только свет, музыка, и пыль, летящая в воздухе в ритме жизни.

Когда трек закончился, я тяжело дышала, смеясь. Коля поклонился, как рыцарь.

— Лучший танец в моей жизни, — произнёс он.

— Ты просто ещё не танцевал с вампиршей триста лет от роду, — усмехнулась я про себя, но вслух сказала: — Ты неплох, Коля. Даже очень.

Мы сели на лавку, а в голове всё ещё гудела музыка. Над лагерем уже поднималась ночь — густая, с тёплыми звёздами.

И я — впервые за долгое время — чувствовала себя живой. Настоящей.

Глава 37

Солнце только-только показалось из-за верхушек сосен, разрезая небо тонкими золотыми иглами. Лагерь ещё зевал, сонный, измятый, пахнущий хвоей, пижамами и зубной пастой. А я уже стояла в строю.

Как я сюда дошла? Что со мной не так?

Передо мной — линейка подростков, кто-то зевает, кто-то, как и я, потягивается, делая вид, что полон сил. Я помню, как в первый день зарычала на инструктора, когда он сказал: “руки вверх, вдох — выдох”. Сейчас — я просто подняла руки.

— Элеонора, ты что, улыбаешься? — Дима, с растрёпанной шевелюрой, ткнул в меня пальцем.

Я тут же натянула маску ледяного безразличия.

— Нет, — отрезала я. Но уголки губ предательски дрогнули. Мне хотелось смеяться.

Это было… ново.

---

Завтрак

Пахло манной кашей, растворимым кофе и чем-то сгоревшим. Я налила себе “компота” — густого, тёмно-бордового. Конечно, это не был компот. Но пока никто не задаёт слишком много вопросов — всё в порядке.

Я села рядом с девочками. Надя покосилась на мой стакан.

— Почему он у тебя такой… странный?

— Это специальный рецепт, — сказала я с самым невозмутимым лицом. — Секретный ингредиент — тоска по родине.

Я сделала глоток и сладко причмокнула.

Они рассмеялись. Это был не просто смешок — это был тот чистый, звенящий смех, который, кажется, вымывает из тебя пыль веков.

Им смешно. А мне... тепло. Странно, очень странно.

---

Парк. Цветы. Яды.

Старый парк встретил нас запахом хвои и чего-то горького, как детство, которое ушло слишком рано.

— Это лютик, — я указала на ярко-жёлтое пятно в траве. — Ядовит. Особенно если проглотить. Очень неудачная идея, если вы, конечно, не хотите… ну… мучиться.

— Но если правильно приготовить… можно убить врага? — с азартом спросил Вова.

Я сдержала улыбку.

— Можно сделать очень горький чай, — пожала я плечами. — Но врага — да, тоже можно. Впрочем, чай звучит гуманнее.

Галя прыснула, Светлана Дмитриевна — нет.

Но неожиданно она сказала:

— Фон Нуравиль, наконец-то вы делитесь полезной информацией.

Я чуть не поперхнулась.

— Я всегда полезна. Просто никто не спрашивал, — пробормотала я. А внутри — как будто кто-то зажёг свечку. Тихо, осторожно.

---

Смех, цветы и человечность

Мы шли по аллее. Колени зудели от комариных укусов, Галя постоянно отмахивалась платком, Надя подбирала какие-то травки и спрашивала меня:

— А это что? А это?

— Это… “не-трогай-меня-иначе-зачешешься-до-смерти”.

— Серьёзно?

— Нет. Но звучит лучше, чем “крапива”.

Мы смеялись. Все. Даже Коля — тот самый Коля, который обходил меня стороной после того, как увидел, как я голыми руками вскрыла банку с тушёнкой, отломав крышку.

И я ощутила это.

Я не просто вписываюсь.Я живу.

---

Обратно в автобусе

Когда мы грузились в автобус, Эдгар прошёл мимо и, не глядя, сел рядом. Его колено коснулось моего — нарочно, уверенна.

— Ты правда решила “стать человеком”? — спросил он, глядя в окно.

Я посмотрела на свою ладонь — в ней играл солнечный зайчик, ласково щекоча кожу. Я помню, как боялась солнца. Как оно жгло. Сейчас — лёгкое тепло. Ласковое. Как объятие матери, которую никогда не было.

— Нет, — сказала я. — Я всё ещё вампирша. Просто…

Я взглянула на девочек, которые спорили, чей венок из одуванчиков красивее. На Вову, который опять зачем-то пытался отломать ветку сосны.

— Просто я поняла, что в людях тоже есть что-то… достойное. Даже если это всего лишь умение радоваться чайному грибу и дурному компоту.

Эдгар усмехнулся, всё ещё не глядя на меня. Но я почувствовала — он понял.

— Осторожно, Элеонора. Так недолго и сердце вырастить, — пробормотал он.

Я усмехнулась.

— А вдруг оно у меня всегда было? Просто... спало.

Пламя костра вырывалось вверх, жаркое, живое, плясало в такт ветру и шёпоту сосен. Мы сидели полукругом: кто на брёвнах, кто на пледах. Кто-то жевал зефир, кто-то — семечки, а кто-то — как я — просто смотрел, как тлеет уголь.

— Рассказываем истории! Только не выдумки — настоящие, — с командирским энтузиазмом заявил Дима. — Каждый — по одной. Страшной или смешной. Но из жизни.

— Из жизни... — прошептала я себе под нос и фыркнула.

— Элеонора, ты расскажешь? — Надя посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, как будто я не сижу среди них каждый день.

— А что именно вам интересно? — я лениво склонила голову, вытягивая ноги к огню.

— Ну… например, как ты живёшь у себя там. В особняке. Это правда, что у вас прислуга и мраморные лестницы?

Я усмехнулась.

— Правда. У нас всё из мрамора. Даже скука.

Наступила тишина. Я сделала вдох, не торопясь, позволяя словам приходить, как вода по капле.

— Я живу в старом доме на холме. Три этажа, сорок шесть комнат, бесконечные зеркала и слишком много портретов мёртвых родственников. Каждое утро мне подают завтрак в библиотеке, хотя я не ем — просто так принято. Всё делается по правилам. Чётко. Без вопросов. К десяти — балетный класс или фехтование, потом латинский, потом — советы семьи. Все сидят за длинным столом и обсуждают, что делать с делами рода. Кому отдать особняк в Гейдельберге, кого выдать замуж, с кем заключить союз, кого убрать с дороги…

— Это звучит как скука смертная ! — прошептал Коля.

— Нет, Коленька, — усмехнулась я. — В смерти скучное хотя бы кто-то умирает. А у нас все живут вечно и спорят по кругу.

Галя подалась вперёд:

— А тебе это… нравится?

Я замолчала. Долго.

Пламя отражалось в моих глазах, словно в глубокой воде. Я позволила себе быть честной — хоть раз.

— Иногда мне кажется, что если я усну и проснусь через сто лет, то не изменится ничего. Те же советы, те же разговоры. Те же платья, музыка, балетные па и вопросы, когда я выйду замуж и перестану читать столько книг. Потому что книги — единственное, что в этом мраморе по-настоящему живёт.

— А… тебе не одиноко? — осторожно спросила Надя.

Я посмотрела на неё. На всех. На эти горящие, любопытные, тёплые глаза.

— Только когда не читаю.

В тишине застрекотал кузнечик. Где-то вдалеке завыла сова. Костёр хрустнул, будто отвечая на мой голос.

— Но, знаете… здесь, с вами, я как будто читаю новую книгу. Где каждый из вас — отдельная глава. И мне, кажется, нравится её перелистывать.

Эдгар, сидевший напротив, сдвинул уголки губ — это был его способ улыбаться. Без зубов, но по-настоящему.

— Вот это ты сейчас сказала красиво, — пробормотал он.

Я отвела взгляд в сторону пламени. Чтобы никто не увидел, как у меня дрогнули ресницы.

Не то чтобы я плакала. Просто… дым в глаза.

Глава 38

Утро было прохладным и свежим. Воздух пах мятой и сосновой смолой. Я, как обычно, встала до рассвета — привычка бессмертной жизни. Тело просыпалось медленно, но удивительно послушно: утренняя зарядка, которую раньше я считала варварством, теперь казалась… ритуалом. Странно. Люди привыкают. Видимо, и вампиры — тоже.

На площадке стоял сетчатый волейбольный натянутый барьер, мяч прыгал в руках Нади, а вокруг — гомон, живой, теплый.

— Фон Нуравиль! Ты с нами! — Надя сияла. — Ты будешь у нас на подаче!

Я медленно выдохнула.

— Вы уверены, что хотите видеть меня с мячом в руках?

— Ты же вчера мячи не ела. Уже прогресс, — хохотнул Дима.

Я встала в строй. Волосы снова заплетены — с девочками мне уже даже не надо ничего говорить. Они подходили с утра и просто начинали плести. Это было… приятно.

— Только учтите: я не привыкла проигрывать, — бросила я с полусмехом, поправляя запястья.

Мяч взлетел в воздух. Я следила за ним, как ястреб. В следующий миг — резкий рывок. Скорость, слишком нечеловеческая. Тело привыкло к охоте, к мгновенным реакциям.

Удар — и мяч, словно выпущенная из пушки комета, взвизгнул в воздухе и исчез где-то в кронах сосен.

— Ой, — только и сказала я, провожая взглядом летящий снаряд.

— Это... это вообще возможно? — выдохнул Дима.

Я пожала плечами.

— Сила воли.

Секунда молчания — и весь отряд расхохотался. Такой чистый, заливистый смех. Я вдруг почувствовала, как в груди будто кто-то щёлкнул выключателем: что-то тёплое разлилось внутри.

Неужели… это приятно? Их смех? Их... одобрение?

---

Завтрак. Компот и ритуал "нормальности"

Я сидела за длинным столом, наблюдая, как пар от макарон поднимается в медленном вальсе. Все вокруг ели, переговаривались, тёрлись локтями, роняли ложки, смеялись.

Я налила себе "компот" — густую рубиновую жидкость из специальной бутылки, всегда хранящейся в моей сумке-холодильнике. Благо, никто не лез с расспросами. Или боялись.

— Ты ешь макароны? — вдруг спросила Галя, пристально глядя на мою тарелку.

Я посмотрела на вилку, потом на неё.

— Нет, — ответила честно. — Но я делаю вид. Так… чтобы не выбиваться.

Лена рассмеялась:

— Ты уже выбиваешься. Но нам нравится.

Выбиваюсь. Всегда. Всю жизнь.

Но в этот момент я улыбнулась — по-настоящему. Не уголками губ. А как человек.

Возможно, быть странной среди них — это не приговор. А отличие. И это не страшно.

---

Полдень. Озеро и непозволительная лёгкость бытия

Солнце было ярким, но мягким, как тёплая медовая ткань, расстеленная над озером. Вода играла бликами, отражая лица, смех, небо.

Мы все оказались в воде. Я не успела понять, как — кто-то бросил в меня брызги, я — в ответ. Дима, Коля, Вова — устроили войну. Девочки визжали. Смех резал тишину, как звон стекла.

— Элеонора, ты вообще умеешь плавать? — спросил Коля, увертываясь от моего «залпа».

Я усмехнулась, сделала пару мощных гребков:

— Я прожила триста лет. Думаешь, за это время не научилась держаться на воде?

И пнула воду так, что его окатило с головы до ног.

Он расхохотался, закашлявшись. И я поймала себя на том, что смеюсь вместе с ним.

Я отплыла дальше. Под водой — тишина. Мягкая. Убаюкивающая. Я могла бы остаться тут. Здесь никто не слышит, кто ты. Никто не видит глаз.

Раньше я избегала воды. Избегала людей. Избегала… себя.

Всплыла. Пряди прилипли к лицу. Я стряхнула воду — и заметила Эдгара, стоящего на берегу.

Он смотрел на нас. Или на меня. Ветер трепал его волосы. Он выглядел… немного заворожённым.

— Присоединяйся! — крикнула я.

Он закатил глаза. Но через минуту уже снимал футболку и штаны, оставаясь в плавках.

Кажется, я начинаю влиять на людей. Даже на таких, как он.

---

Вечер. Берег. Обещание

Мы сидели на пледах у воды. Влажные волосы, тёплые плечи, чай в термосах, закат, который целовал верхушки сосен.

— Элеонора... — начала Надя. Тихо, как будто боялась разрушить момент. — Ты… останешься с нами до конца смены?

Я замерла.

Слова зависли в воздухе, как бабочка между взмахами крыльев. Я почувствовала, как все смотрят на меня, но не давят. Просто ждут.

Я посмотрела на озеро. На деревья. На их лица, живые и настоящие. На светлячков, начинающих своё ночное танго.

— Да, — ответила я. — До конца.

И, может быть… чуть дольше.

Озеро тихо мерцало отблесками заката, будто в самой глади воды отражались все тайны прожитого дня. Рябь мягко касалась берега, словно шептала: «Смотри. Запоминай. Это больше не повторится.» Вечер ложился на плечи прохладной шалью, и где-то вдалеке потрескивал костёр, разгоняя сумерки оранжевыми искрами.

Я сидела на пледе между Надей и Гелей. Мои волосы ещё были влажными после купания — прилипли к вискам и пахли хвоей. На босых ногах ощущалась прохлада вечерней травы, колкой, но ласковой. Девочки что-то оживлённо обсуждали, хихикали, шептались, то и дело бросая на меня взгляды — заговорщицкие, слишком уж довольные.

— Элеонора, — вдруг протянула Надя, наигранно небрежно, — пойдём, прогуляемся? Там… красиво. У сосны.

Я сузила глаза: — Ага. "Прогулка". Конечно. Просто так, да?

— Просто так, — сдержала улыбку Галя. — Обещаем.

И, что удивительно — я встала. Не потому, что поверила. А потому что... внутри будто кто-то подтолкнул: «Иди. Тебе это важно.»

Мы прошли по еле заметной тропинке среди сосен. Воздух был густым, тёплым и пах дымом, ягодами и чем-то ещё... чем-то электрическим. Под старой сосной, в свете заката, стоял он.

Эдгар.

Он сразу посмотрел на меня — в упор. Словно ждал. Словно знал, что я приду. Его глаза не дрожали, но всё тело выдавало лёгкое напряжение — он переминался, сцепив руки за спиной, будто держал внутри бурю.

— Ты знал, что они меня приведут, — сказала я, сложив руки на груди.

— Я просил. — Он не стал юлить. — Они согласились помочь. Потому что знают, что я...

Он не договорил. Шагнул ко мне. Его голос стал тише, теплее.

— Я не знаю, как это сказать. Всё внутри спуталось. Но с тех пор, как ты появилась, я... другой.

Я моргнула. Ожидала чего угодно. Но не этого.

— Ты не боишься меня? — прошептала я. — Ты ведь понимаешь, кто я.

Он кивнул. Медленно.

— Я вижу, что ты не такая, как все. И это не страшно. Это... восхищает.

— Я могу исчезнуть. Могу забыть тебя, как забывают сны.

— Но сейчас ты здесь, — сказал он. — И если хоть на миг ты хочешь остаться — я хочу быть этим мигом.

Я почувствовала, как что-то дрогнуло под рёбрами. Медленно подошла ближе, почти вплотную.

— Ты глупец, — прошептала я. — Влюбиться в меня — всё равно что влюбиться в грозу. Я могу разрушить, могу испепелить.

Он улыбнулся. Смешно, по-человечески.

— Зато гроза бывает самой красивой вещью на небе.

Я смотрела на него. А он — на меня. Ни одного лишнего слова. Просто тишина, в которой билось сразу два сердца.

Я протянула руку. Осторожно. И коснулась его пальцев. Он вздохнул, как будто держал воздух в лёгких тысячу лет. А потом… я шагнула ближе. И прижалась к его груди лбом, как будто возвращалась туда, где никогда не была, но где всё внутри говорило: «Ты дома.»

Он не обнял меня — просто стоял, позволив мне быть рядом. Без давления. Без ожиданий. Без страха.

---

Когда мы вернулись к костру, всё будто сменило краски.Музыка стала громче, воздух — теплее, даже искры от огня плясали по-другому.

— Она улыбается! — вскрикнула Галя, подскакивая. — Настоящая улыбка!

— Всё! Танцы в честь великой любви Элеоноры фон Нуравиль! — объявила Надя, хлопая в ладоши. — В честь самой тёмной и прекрасной ночи лета!

— Прекратите... — пробормотала я, но смеялась. Смеялась! Настоящим, живым, лёгким смехом.

Девочки схватили меня за руки и втянули в круг. Музыка выливалась из старой колонки, кто-то отбивал ритм палками по ведру, и лагерь превратился в пляшущий вихрь света, жара и голосов.

Мы кружились, теряли опору, снова ловили землю под ногами. Я — босая, дикая, живая.Не вампирша, не древняя ведьма, не фон Нуравиль.А просто девочка, танцующая среди других. Среди своих.

И где-то рядом стоял Эдгар. Его глаза сияли в темноте, как два маяка. И я знала — он тоже запомнит этот вечер навсегда.

Глава 39

Сквозь лёгкую ткань занавесок солнце растекалось по комнате, как мёд — тягучий, золотистый, вкрадчивый. Я ещё не успела полностью проснуться, как в комнату ворвались девочки — бурей, ветром, хаосом. Смех, шаги, визги — и всё это на рассвете.

— Официально встречаешься! — захлопала в ладоши Надя. Её глаза блестели, как у ребёнка, нашедшего коробку конфет.

— Наконец-то! — подмигнула Галя, подбоченившись. — Мы уже думали, вам понадобится ещё триста лет!

— Очень смешно, — проворчала я, но беззлобно. Я ещё не привыкла к этому… теплу. К заботе, что не скрыта за страхом или благоговением.

Они стянули с меня старую чёрную рубашку и натянули белое платье — лёгкое, как лепестки цветов, усеянное ярко-алыми маками. На бледной коже оно смотрелось, как кровь на снегу.

— Выглядишь как живая! — восхищённо воскликнула Лена.

Я хотела огрызнуться, но в зеркале неожиданно поймала себя на… улыбке. Настоящей. Пусть немного кривой, неуверенной, но — моей.

---

В столовой было шумно, пахло пшённой кашей, дымом и чем-то обнадеживающе человеческим. Только одного не хватало. Его.

— А где твой ужасный бойфренд? — спросила Надя, с видом учёного, поймавшего редкий вид чувства.

— Наверное, целовал тебя так сильно, что теперь отдыхает, — фыркнула Галя.

— Или испугался, что ты съешь его завтрак, — добавила Лена с ехидством.

Я не удержалась. Из кармана достала засохший кусочек чёрного хлеба (я всегда ношу его — на случай, если нужно убедительно «есть») и швырнула им в Надю.

— Молчите, смертные. А то закопаю вас в лесу и приглашу на обед стаю ворон.

Они завизжали от восторга, и я… снова улыбнулась. Проклятье. Это становится привычкой.

---

Мы сидели у дерева и пряли венки, у кого как, у меня ужасно, у Надя идеально и у Гале хорошо.

Мы пошли к озеру, шутя и размышля у кого, кто придёт.

У озера воздух был прохладным, пах травой, водой и чем-то… древним. Мы плели венки. Это глупо. Традиция, наполненная суеверием, игрой и наивностью. Но… мне нравилось.

Цветы царапали пальцы, запутывались в волосах. Я чувствовала себя почти девочкой. Почти нормальной.

— Кидаешь венок, говоришь магические слова — и является суженый! — объяснила Лена с важным видом.

— В моём случае это звучит как вызов демона, — пробормотала я, но не отпустила венок.

Галя первая бросила.

— "Приди, судьба, дай мне принца!" — воскликнула она, театрально воздев руки.

Вода поглотила венок. Тишина.

— Ну… может, он заблудился? — пожала плечами Галя.

Надя вздохнула, закатала рукава:

— "Я хочу того, кто смеётся как Коля!"

И — о, шутка богов — из-за деревьев вышел сам Коля, красный, как мак.

— Я… э… заблудился?

— Он сработал! — заорали девочки.

И тут — мой черёд.

---

Мой ритуал: венок, ветер и он

Я смотрела на венок в руках. Цветы дрожали, как будто чувствовали, что их вот-вот бросят в волю судьбы. Я глубоко вдохнула.

— Ну, вампир, где ты? — крикнула я, швыряя венок в воду.

Он закружился, понесло его прочь. Тишина. Густая, словно сама ночь вглядывалась в меня, затаив дыхание.

А потом — ветер. Сначала лёгкий, как дыхание леса, потом — порывистый. Листва зашуршала. И из тени вышел он. Эдгар.

Беззвучно, точно не человек. Он поймал венок — прямо в воздухе, будто это была не трава и лепестки, а золотой обруч.

— Ну что ж, — сказал он, и его голос звучал как вино, терпкий, насыщенный. — Видимо, судьба.

— Ты подглядывал! — зашипела я, подойдя ближе.

— Возможно.

— Верни венок.

— Нет.

Он водрузил венок на голову с видом монарха и пошёл к воде, как будто шёл по королевскому тракту.

— Эдгар! — я бросилась за ним. — Я привяжу тебя цепью к камню и утоплю в этом озере!

— Романтично, — усмехнулся он через плечо.

Смех девочек сзади вспугнул сорок. А я… снова почувствовала, как моё сердце делает то, что давно забыло. Стучит.

---

Мы шли обратно. Тени удлинялись, заползали в траву, цеплялись за подол платья. Воздух был влажный, будто наполнен дыханием самого леса — с привкусом мха, прелых листьев и грозы, затаившейся где-то вдалеке. Всё вокруг дышало июльским зноем, оседающим на плечах, как тёплый прах. Солнце клонилось к горизонту, оставляя на воде следы меди и пепла.

Я шла чуть впереди, стараясь не оборачиваться, не смотреть на него — на Эдгара, идущего медленно, почти бесшумно, словно продолжение этого леса. Венок всё ещё красовался у него на голове, слегка перекосившись, запутавшись в тёмных волосах. Он выглядел так, словно родился с ним — древний, почти языческий бог.

И тут — шаги. Острые, как щелчки хищных когтей по мрамору. Запах — кровь и ладан. Лёд и ночная сирень. Я знала его, ещё до того как повернулась.

— Какая прелесть, — прошипела Эльвира, появляясь из-за деревьев, как тень. Её платье было чернильным, расшитым серебром, точно звёздное небо, свёрнутое в кокон. — Гуляем? Как по-человечески мило.

— Эльвира, — Эдгар произнёс её имя медленно, как проклятье, но она лишь усмехнулась.

— Я вижу, ты всё ещё играешь в любовь с завтраком, — её глаза метнулись ко мне, ледяные, с хищным прищуром. — Очаровательно. Просто сладко.

— Иди в ад, — выдохнула я.

— Я была там. Скучно. Только ты и осталась для развлечения, Элеонора, — её голос был бархатным, тягучим, как яд. — Интересно, тебе известно, что у венков есть особое значение в старой магии? Особенно, если их ловят.

Я шагнула вперёд, почти впритык. В груди колотилось — не сердце, а инстинкт. Обороняющий.

— Он не твой.

— И не твой, — её взгляд впился в меня, как игла. — Он вообще ничей. Вампиры не любят. Они… развлекаются.

— Тогда почему ты вечно преследуешь его? — голос мой дрожал, но не от страха.

На мгновение её взгляд дрогнул. Едва. Едва заметно. Как трещина во льду.

— Потому что я помню, кем он был до тебя.

Тишина пала, как нож. Даже лес замер, будто следил.

Эдгар, наконец, заговорил. Его голос был спокойным, почти ленивым, но в нём сквозила опасность — хищная, сдержанная.

— Эльвира. Хватит.

Она вскинула подбородок, смерила его взглядом. И — отступила.

— Как скажешь, милый. Но помни, — её голос стал едва слышным, но я уловила каждое слово, — игрушки ломаются. Особенно, если они слишком человечные.

И исчезла. Растворилась в тумане и тени, как и всегда.

Я осталась стоять, чувствуя, как земля под ногами будто сдвинулась.

— Прости, — прошептал он.

— Она влюблена в тебя, — выдохнула я.

— Это её проблема, — спокойно ответил он. — Моя — ты.

Он подошёл ближе, коснулся моей руки. Я не отпрянула.

— Я найду твой гроб и нарисую на нём розочки, — буркнула я.

Он рассмеялся. Настояще. Глухо, глубоко.

— А я привяжу тебе колокольчик на шею. Чтобы не потерялась в лесу.

— Ненавижу тебя.

— Врёшь.

Я не стала отрицать.

Потому что в этот вечер, в этом свете, в этой тишине после шторма… я чувствовала, как моё сердце — пусть хрупкое, чёрствое и покрытое трещинами — делает то, что давно забыло.

Стучит.

Когда я вернулась в Барак, вечер уже начал опускаться на лес, рассыпаясь сиреневыми тенями между ветвями. Воздух был густым, насыщенным ароматом хвои, прелых листьев и — мне казалось — тревогой. Я шла, словно во сне, всё ещё ощущая запах его кожи на кончиках пальцев. Эдгар. Проклятый Эдгар. Его голос, его улыбка, его руки, сжимавшие венок… Слишком идеально. Слишком демонстративно. Как будто хотел показать всем, не только мне.

Дверь Барака распахнулась с лёгким скрипом, и я сразу увидела девочек, раскинувшихся на матрацах и подоконниках. Их волосы, как водоросли, путались в тенях. Они ждали меня — и, судя по выражениям лиц, знали, что я приду с рассказом.

— Ну? — первой подняла голову Надя. — Мы видели, как он поймал венок. Прямо как в сказке! Ну что, поцеловал?

— Пошла ты, — буркнула я, скидывая сандалии. — Всё это было… показушное. Она тоже там была.

Они все переглянулись. Лена втянула воздух сквозь зубы:

— Эльвира?

Я молча кивнула, разглядывая свои руки, исцарапанные венками. Цветочные побеги цеплялись за кожу, как чужие взгляды.

— Эта выскочка, — выдохнула Галя. — Думает, что если у неё клыки, то ей всё можно?

— Она фальшивая, — тихо добавила Лена. — Я видела, как она смотрела на него, как будто уже владела им.

— А он? — голос Нади был осторожным, почти виноватым.

— Он играл, — резко сказала я. — Для неё. Для всех. И для меня.

Пауза. Лишь ветер за стенами царапал углы, как мышь, ищущая вход.

— Мы должны ей отомстить, — прошептала Лена.

— Обязательно, — подтвердила Надя. — Такую, как она, нельзя оставлять безнаказанной.

— И у нас есть повод! — вдруг оживилась Галя. — До концерта для родителей осталась неделя. И угадай, кого сегодня утвердили на главную роль?

Я подняла бровь.

— Неужели…?

— Тебя, Джульетта, — торжественно заявила Надя, вскидывая руки, будто провозглашая коронацию. — Белое платье, трагическая любовь, сцена на балконе… всё как ты любишь. Романтично. Смертельно. Безнадёжно.

Я улыбнулась краем губ, но… уже знала, что дальше. Вижу, как они переглядываются, затаив дыхание.

— Кто будет Ромео? — спросила я, пытаясь удержать ровный голос.

Молчание. Потом — шепот Лены:

— Эдгар…

Тишина стала вязкой, как кровь. Я не сразу поняла, как встала. В груди разлилось чувство, похожее на предательство. Я доверяла им. Им — и ему. А они заранее договорились. Уже знали. Уже решили, что он будет моим возлюбленным на сцене. Без моего ведома. Без права выбора.

— Прекрасно, — выдохнула я, подходя к зеркалу. Отражение смотрело на меня холодными глазами, в которых плескалась буря. — Тогда эта сцена любви станет… незабываемой. Я вам это обещаю.

---

Ночь: мысли, образы, и первые линии мести

Позже, лёжа на своём топчанчике, я прокручивала в голове их взгляды. Их улыбки. Эльвира с венком на волосах, стоящая рядом с ним. Словно королева на троне, который вытащила из-под меня.

Я знала, что она сильнее. Старше. Опытнее. Что между ними уже что-то было. Они не просто смотрели друг на друга — они помнили. Помнили чужие прикосновения, чужие поцелуи. Но… она не знала одного.

Я умею ждать. И я умею играть.

В этой пьесе Джульетта не погибнет. Она… выживет.

Она станет главной героиней.

А все остальные — падут в аплодисментах.

Глава 40

Я не спала. Только притворялась, чтобы девочки не приставали. Лежала, уткнувшись лбом в подушку, и слушала, как кто-то во сне шепчет чужие имена. Может, и он сейчас где-то спит, свернувшись, как мальчик, мечтая… о ней?

Ненавижу, как мысли сами возвращаются к нему.

Когда солнце едва коснулось края окна, я встала. Рядом хрустнула койка — Надя приоткрыла глаза, потянулась и спросила полушёпотом:

— Ты не спала?

— А как тут уснёшь, когда ты — дура? — я усмехнулась, горько. — Когда сердце само себя щиплет за глупость?

Ко мне подтянулись Галя и Лера, всё ещё мятая одеялами, с растрёпанными волосами и сонными лицами. Но в их взгляде была тревога — чувствовали, что во мне назревает гроза.

— Ну ты чего… — тихо начала Галя. — Ты ведь сама видела, как он смотрел на тебя. Он любит тебя.

Я села, натягивая на себя кофтёнку и резко вскинула голову:

— Любит? Если бы любил — он бы поставил её на место. Сказал бы ей, а не мне, что любит. Публично. Громко. А не шепотом, когда никто не слышит, как будто стыдно.

— Ну, может, он просто боится? — осторожно вставила Лера.

— Боится?! — я чуть не рассмеялась. — Тогда зачем мне трус? Мужчина, который прячется, это не мужчина, а мальчишка с венком в руке, который не знает, кому его подарить. Если бы любил — он бы выбрал. А он молчит. И флиртует с ней, пока я… пока я горю.

Они замолчали. И это молчание было страшнее слов.

Надя подошла и обняла меня со спины.

— Он не стоит твоих слёз. Но… может, стоит твоей мести?

Я медленно обернулась. В уголках губ заиграла тень улыбки.

— А вот это уже интереснее…

---

Зарядка, мысли и её ядовитый голос

На зарядке я была как призрак. Все прыгали, растягивались, бегали — а я стояла, медленно крутя головой, наблюдая за ним. Эдгар смеялся с кем-то из старших мальчиков, перебрасывался мячом. Он даже не смотрел в мою сторону. Ну конечно. Так проще.

Но стоило мне отвернуться, как в спину впилась её ледяная интонация:

— Доброе утро, Джульетта, — произнесла Эльвира с ядовитой любезностью. — Надеюсь, ты выспалась. Нам сегодня играть в любовь, надо же выглядеть… правдоподобно.

Я резко повернулась, взгляд — как стилет.

— Не переживай, — холодно сказала я. — Ты же у нас мастер притворства. Может, даже научишь нас всех?

— Ха, милая, я не притворяюсь. Просто живу тем, что хочу, — она провела рукой по волосам, глядя на него, не на меня. — А что до Ромео… ему нравится, когда девушки не только играют, но и действуют.

И она подошла. К Эдгару. Положила руку ему на плечо, будто собственность свою обозначила. И он… позволил.

Всё внутри меня закричало. Я сделала шаг — и вдруг Лена выстрелила голосом:

— Эдгар! Ты ведёшь себя как слабак. Серьёзно. Прячешься за девчонками и молчишь, пока одна сгорает от любви, а вторая — от пафоса. Ты либо мужчина, либо просто костюм для Ромео.

Воздух загустел. Эдгар обернулся. Посмотрел на меня. Но я уже отвернулась. Мне было плевать. Почти.

---

Обед и театр лжи

На обеде все шушукались. Сплетни ползли по столовой, как муравьи. Эльвира сидела за соседним столом, громко смеялась. Эдгар рядом. И снова — позволяет.

Я играла с ложкой, делая вид, что не замечаю. Хотя каждая их улыбка была как соль в рану.

— Пора, — шепнула мне Надя. — Ты должна выйти на сцену не как жертва. Как актриса. Пусть увидит, как горит женщина, которую он упустил.

Я кивнула.

---

Репетиция

Сцена была почти пуста. Деревянный пол, занавес в углу, несколько прожекторов, пыль в воздухе, словно золотая мука. Смех, переброски, кто-то репетирует танец, кто-то декорации.

Я вышла. Он уже стоял, листая текст. Его руки дрожали, хоть он делал вид, что всё под контролем.

Мы подошли друг к другу. Текст начинался с балконной сцены.

— Элеонора… — прошептал он, не по роли.

Я подняла глаза:

— Не сейчас. Сейчас — Джульетта. И если хочешь говорить — говори всем. А не мне одной.

Он понял. И зал замер.

— «Свет из окна… Она — восток… А ты, Джульетта, — солнце…»

И в этом взгляде, в этом голосе… была правда. Или игра. Или и то, и другое.

Я шагнула к нему:

— «О Ромео… зачем ты Ромео? Откажись от отца, имя своё отбрось…»

Мы приближались. Словно магниты, которым нельзя. Словно дыхание становилось ритуалом. Всё исчезло — зал, зрители, лагерь, даже Эльвира, застывшая в тени.

— «Я клятвы не прошу… скажи лишь, что любишь…»

Он наклонился ближе.

И в этот миг… не было роли.

Была только я. И он.

И сцена, где сердце снова верило.

Слова тонули в тишине, в этой странной, вязкой тишине, которая бывает только в театральных залах перед бурей. Репетиция будто замерла. Даже старенький проигрыватель замолк, скрипнув, как бы уступая место живой драме.

Я смотрела на него. На Эдгара.

Он — весь в свете, с руками, сжатыми в кулаки, с глазами, полными какой-то новой решимости, такой, что я не сразу поверила в её реальность.

Я открыла рот, чтобы продолжить по тексту. Чтобы снова спрятаться в Джульетту, ведь это безопасно. За ней можно укрыться, как за маской.

Но он шагнул вперёд.

И ответил вместо меня.

— Я даю клятву.

Зал зашумел. Несколько девочек захлопали рот ладонями, Эльвира вскинулась с лавки, будто ей плеснули в лицо ледяной водой. Но Эдгар стоял крепко. И глаза его были направлены на меня. Только на меня.

— Я даю клятву, — повторил он, и голос стал твёрже, — не по роли, а от себя. При всех.

Я затаила дыхание. Мир стал узким, как луч прожектора.

— Я любил тебя всё лето, Элеонора. С первого утра, как я сюда приехал,по просьбе мамы твои и от скуки но , когда ты вышла на завтрак с растрёпанными волосами и книгой в руках. Я хотел сказать. Ты знаешь, что хотел. И я пытался. Но…

Он сглотнул, и губы его дрогнули.

— …твоя мама. Она… писала мне в первый же день просила слелить , за тобой ,чтобы ты не натворила глупостей ,но написала так же … не подходи к моей дочери. Сказала, что ты не готова, что у тебя должна быть другая жизнь, без драм, без мальчиков. И я… я поверил. Я думал, что так будет правильно. Но всё это время — я жил неправильно.

Я чувствовала, как у меня трясутся пальцы. Ноги, будто вросли в пол. Сердце било по рёбрам, как зверёк, вырвавшийся из клетки.

Эльвира вскочила:

— Ты с ума сошёл?! Это репетиция, не исповедь! Тебя просили играть Ромео, а не валять дурака перед этой…

— Молчи, — сказал он ей. Без злости. Просто — молчи. И она… замолчала. Впервые.

Он повернулся снова ко мне. Его голос стал тише. Но от этого — только сильнее.

— Я люблю тебя, Элеонора. Без спектакля. Без масок. Я хочу, чтобы все это знали. Я больше не собираюсь прятаться. Ни от кого. Даже от твоей мамы.

Мир закружился. Я не знала, плачу ли я, или просто плыву. Девочки вокруг меня ахнули, кто-то хлопал, кто-то замер в шоке. Кто-то — в зависти. Лена уткнулась в ладони. А Надя прошептала: «Вот это да…»

Я смотрела на него. Он стоял передо мной, как мальчик, решивший стать мужчиной. Здесь. На сцене. Для меня.

Мои губы дрогнули. Слова не шли. Сердце трепетало, как крыло мотылька на сквозняке.

Я сделала шаг к нему. Второй. И услышала собственный голос — тихий, но чистый, как родниковая вода:

— Тогда… докажи.

Он взял мою руку.

И в зале снова стало тихо.

Вечер пришёл, как всегда, незаметно. Солнце опустилось за холмами, расплескав по небу янтарно-розовые мазки, и воздух стал мягче, тише, как в последние страницы книги, которую не хочешь заканчивать.

После репетиции я ушла в рощу. Мне нужно было побыть одной. Но он всё равно нашёл меня.

— Элеонора…

Я обернулась. На этот раз не было декораций, зрителей, пафоса. Только он. Такой... реальный. В простом сером свитшоте, с растрёпанными волосами и дрожащей искрой в глазах.

Я не сказала ни слова. Просто села на упавшее дерево, и он сел рядом. Тихо. Почти неслышно. Мы молчали, но это было другое молчание. Тёплое. Уютное. Без обвинений. Без недосказанностей.

— Я не хочу, чтобы это кончилось, — наконец сказал он. — Это лето, сцена, ты… Всё это.

Я смотрела, как его пальцы касаются травы, как будто он ищет слова на земле, среди корней.

— Я тоже, — ответила я тихо. — Мне страшно, что завтра всё исчезнет. Мы снова станем чужими. Как в начале.

Он посмотрел на меня. Его взгляд был не мальчишеским. Мужским. Серьёзным. Таким, от которого хочется спрятать лицо в ладонях.

— Я не хочу быть твоим Ромео. Хочу быть Эдгаром. Просто… тем, кто рядом. С тобой. Даже после завтра.

Я хотела что-то сказать. Но вместо этого моя рука нашла его ладонь. И он сжал её. Легко. Как будто знал, что я именно этого ждала.

В тот момент я поняла: нет ничего прекраснее тишины между двумя, кто наконец-то понял друг друга.

---

Когда мы вернулись к лагерю, костёр уже горел. Галя принесла мармелад. Надя устроилась в плед, а Лена вплела в волосы травинки — на удачу, как она сказала.

— Вы видели, как он на неё смотрел? — прошептала Галя, кивая на нас.— Да это вообще конец света, а не репетиция! Он чуть не упал с помоста, когда признался при всех! — Надя прыснула от смеха.— Ну, хоть кто-то не боится говорить вслух, в отличие от некоторых мальчиков, — пробурчала Лена, глядя в сторону Эльвиры.

Эльвира сидела отдельно, в тени, с перекошенным лицом. Она пыталась шутить, громко фыркать, строить глазки соседскому мальчику, но это было как попытка заклеить разбитое зеркало пластырем. Жалкое зрелище. А потом… она встала и пошла к вожатой.

— Опять что-то затеяла… — прошептала Галя.— Ну конечно. Она же не сдастся просто так, — вздохнула Надя.

И действительно: через полчаса вожатая подозвала меня.

— Элеонора, поговорим?Я насторожилась.— О чём?— Мне тут доложили, что ты отвлекаешь Эдгара от обязанностей. Что вы прерываете репетиции, нарушаете дисциплину…

Я поняла. Эльвира. Конечно же. Кто ещё.

Я сказала спокойно:

— Если Эдгар и отвлекается, то только потому, что он, наконец, стал играть по-настоящему. Как человек. Не как кукла.

Вожатая на секунду растерялась. Но потом кивнула:

— Просто не давай поводов для сплетен. Завтра родители. Показ. А потом — всё. Лето закончится.

---

И вот мы снова у костра. В голове крутились слова «завтра» и «конец». Девочки пели тихие песни под гитару, Лена рассказывала смешные байки, Надя с волос цветки которые ей казалось завяли у Лены , Галя пыталась всех обнять разом. А я сидела, укутавшись в свой шарф, и смотрела, как угли тлеют, как время уходит, как осень приближается.

Эдгар снова сел рядом. Не близко. Просто так, чтобы плечо касалось моего. Мы молчали. Нам не нужны были слова.

А где-то в темноте, затаившись, Эльвира уже плела новую интригу.

Но мне было всё равно.

В бараке пахло яблочным шампунем, пудрой, дешёвой лагерной пастой и кремом с ромашкой — Лена всегда щедро мазала им руки перед сном и громко говорила, что "кожа у актрисы должна быть нежной, как роса на лепестке".

Окна были открыты, и за тонкой занавеской слышались сверчки. Где-то далеко хрустнула ветка, кто-то смеялся — может, из соседнего отряда, а может, один из мальчишек пытался проникнуть на «девичью территорию», чтобы оставить письмо или украсть халву с тумбочки.

Мы лежали на кроватях кто как: кто-то вверх ногами, кто-то на животе, кто-то со сложенными ладонями под щекой, будто в молитве. Лампа горела в углу, освещая потолок жёлтым пятном. Этот свет был тёплый, уютный, как будто мы жили в старом фильме, и сейчас начнётся финальная сцена.

— Мама завтра приедет… — тихо сказала Надя. — Привезёт котлеты и пирог с вишней. Я её так люблю, что боюсь заплакать прямо на сцене.

— А меня папа заберёт сразу после концерта, — вздохнула Галя. — Он сказал, что это моё последнее лето в лагере. Мол, взрослая уже.

— А меня никто не встречает, — пожаловалась Лера, зевая. — Сказали, доберусь на поезде с вожатыми. Главное, чтобы моя фотка в брошюре хорошо получилась. Я на неё буду всем показывать, как актриса.

Мы засмеялись.

— Ну да, особенно Эдгару! — хихикнула Лена, и я тут же спрятала лицо в подушку, чтобы не выдать улыбку.

— А ты, Элеонора, чего боишься? — спросила Галя, поднявшись на локтях.— Я?.. — я задумалась. — Наверное… что всё это забудется. Как будто это было не со мной. Как будто я придумала. Эдгара, репетиции, сцены, костры. Даже вас.

Все замолчали. Стало как-то особенно тихо. Только занавеска шевелилась, будто ночь сама прислушивалась к нашим словам.

— А я боюсь, что забуду, как пахнет мята возле сцены, — прошептала Надя. — Каждый день мимо неё проходили, и я почему-то запомнила этот запах. Как якорь. Знаешь, чтобы потом вспоминать и снова быть здесь.

— Я боюсь, что снова стану той, что была до лагеря, — Лена потянулась, устало прикрыв глаза. — Той, что молчала, когда надо было говорить. А здесь я… кричала, плакала, играла. Была настоящей.

— А я боюсь не получить роль в следующем спектакле, — честно призналась Галя. — Вдруг я только в лагере хороша?

Мы переглянулись. Никто не знал, что сказать. Но и не надо было. Просто чувствовалось, что это... как исповедь. Без священника. Только мы, девочки, лето и один вечер, чтобы всё успеть сказать.

Я встала, подошла к зеркалу и поправила свою ночную косу.

— Знаете что? Даже если мы забудем, даже если осень нас снова сделает взрослыми и занятыми — у нас будет это лето. Оно останется здесь, — я постучала пальцами по сердцу. — И ни одна Эльвира этого не отнимет.

Смех. Аплодисменты. Подушки полетели в воздух.

— Говори ещё, артистка! — кричали девочки. — Браво! Ещё монолог!

А потом мы пели. Тихо, в полголоса. Старую песню о лете, которую пели все отряды, сколько себя помню. Кто-то всхлипывал. Кто-то уже спал. Кто-то шептал имя любимого. А я лежала, обнимая подушку, и думала: если бы завтра не наступило, я бы не возражала.

Пусть бы это продолжалось.

Пусть бы я снова проснулась в этой кровати, среди девочек, среди смеха и запаха ромашки, с сердцем, полным невыговоренного…

Глава 41

Утро было другим. Не таким, как обычно. Даже свет солнца казался золотистей, мягче, будто само небо понимало — сегодня особенный день.

В бараке витал аромат душистого мыла, пудры, лака для волос и мятных леденцов. Все носились с расчёсками, бантиками, юбками. Смех разливался, как сироп по утренней булочке.

Лена крутилась перед зеркалом в белоснежном платье с вышивкой — "подарок от крестной", гордо говорила она. Надя искала вторую туфельку, а Галя, стоя на одной ноге, пыталась закрепить шпильку, которую Лера зачем-то сунула в ухо, уверяя, что «так модно в Европе».

Я стояла у своей койки, держа в руках то самое платье — чёрное, строгое, как моя внутренняя крепость. Но… впервые за всё лето мне не захотелось быть крепостью.

Я достала голубое платье с рюшами. Оно пахло чем-то детским, невинным, лёгким. Как утренний туман над речкой. Я колебалась. Оно казалось слишком… открытым. Слишком мягким. Не я. И всё же я надела его. Бантики, которые раньше раздражали, — теперь оказались даже милыми. Один из них — белый, как сахарная вата — лег на мою голову. Надя с Лерой хлопали в ладоши.

— Ты как из фильма! Голливудская пионерка!

Я посмотрелась в зеркало. И не узнала себя. Ни одной тени, ни одной колкости. Только свет. Только лёгкость. Только я — без масок.

Мы хихикали, красили друг другу губы гигиеничкой с клубничным вкусом, поправляли воротнички. А потом за окнами раздалось…

— Машины! Они приехали!

Лагерь взорвался. Кто-то побежал вперёд всех, кто-то, наоборот, застыл, вцепившись в край кровати, будто боясь сделать шаг навстречу взрослому миру.

Я вышла на улицу вместе со всеми. Воздух дрожал от эмоций — радость, тревога, волнение, слёзы. Девочки бросались в объятия мам, мальчишки махали дедушкам. Плакали, смеялись, переговаривались. Кто-то держал в руках цветы, кто-то — пирожки, кто-то — фотоаппарат.

Я стояла в стороне, держась за край своего голубого платья, как за якорь. И вот, из чёрной машины, неспешно, будто с подиума, вышла она.

Моя мама. Графиня фон Нуровель. Женщина, олицетворяющая совершенство, власть и безупречность. С тёмными очками, гладкими волосами, в узком жакете и с тонкой тростью. Вампирша. Мать. Легенда.

Она посмотрела по сторонам, величественно, гордо, как будто прибыла на бал. Я вдруг поняла, как не похожа на неё. Я — румяная, с выгоревшими волосами, в бантиках, с красным галстуком… и в сердце — свет. Летний, лагерьный, простой.

Я подошла к ней. Она нахмурилась. Узнала не сразу. Я видела, как в её взгляде мелькнуло сомнение. А потом — узнавание.

— Элеонора?

— Мама. — Я улыбнулась. И впервые не боялась показаться ей… живой.

Она посмотрела на меня внимательно, скользнув взглядом по волосам, бантикам, платью.

— Ты... изменилась.

— Да. — Я кивнула. — К лучшему, наверное.

Мы отошли от толпы. Она предложила зонт от солнца, хотя оно было тёплым, как прикосновение родного человека.

— Ты готова ехать домой? — холодно, чётко.

Я выпрямилась.

— Нет. У нас спектакль. Сегодня. Я играю Джульетту.

— Спектакль? — она произнесла это слово, как будто оно было из другого мира.— Да, мама. Главная роль. Приходи. Это важно.

Она чуть склонила голову, в её глазах мелькнуло что-то… почти похожее на уважение.

— Хорошо. Я приду.

Я кивнула и, не оборачиваясь, побежала обратно. Лёгкое голубое платье развевалось, как облако, а красный галстук на груди — больше не казался цепью. Он был символом. Моим летом. Моим выбором.

На репетиции мы повторяли сцены, смеялись, поднимали друг друга на руки, вспоминали тексты, переигрывали фразы. Эдгар то и дело смотрел на меня, прикусывая губу. Он ещё не видел моего платья. Не знал, что я больше не прячусь за чёрным.

Я стала собой.

Зал дышал иначе. Я не знаю, как описать это иначе. Воздух стал густым, как мёд. Он вязал мысли, мешал говорить, но в то же время — он будто светился изнутри, словно всё вокруг было напитано каким-то особым током. Магия, не иначе.

Сцена была сколочена в спешке, но я не видела в ней доски и гвозди. Для меня это был балкон Джульетты. Моя реальность. Моя правда. Сбоку сидели вожатые, дальше — родители, и в самом центре, как мраморная статуя, неподвижно сидела моя мать.

Графиня фон Нуровель. С прямой спиной, в перчатках, с тонкой улыбкой. Она держала программу спектакля так, будто это был приказ о казни. Мне показалось, что она не дышит.

Эльвира стояла в кулисе, бросая на меня взгляды, полные яда. Она была в образе — прекрасная, расчётливая, змея в платье эпохи Возрождения. Перед спектаклем она якобы «случайно» пролила воду мне под ноги, толкнула костюм Эдгара, исподтишка дразнила меня в гримёрке, называя «самозваной актрисой».

— Насладись своим триумфом, пока можешь, — прошипела она. — Он всё равно не твой.

Я не ответила. Я больше не воевала. Я жила. И в этот вечер — играла.

Сцена пошла. Музыка. Свет. Вступительные слова. Всё растворилось в тишине.Театральный свет слепит, и всё вокруг будто погружается в мед. Всё движется медленно, как во сне. Даже звуки глухие, как будто кто-то накрыл весь зал стеклянным куполом. За ним — мир, а внутри — я. В платье, которое слегка колется на плечах. В сердце, которое сейчас вырывается наружу.

Я чувствую взгляд. Его. И её.

Мама.Вечная, безупречная графиня фон Нуровель. Величественная, как ледник. Она сидит прямо, с идеальной осанкой. В её глазах — ожидание. Или приговор.

Но я не дрожу. Сегодня — я на сцене. Сегодня — я живу.

Роль близилась к финалу. Балконная сцена. Реплики мы знали назубок, но я чувствовала, что Эдгар дрожит — совсем чуть-чуть, еле уловимо. Мы стоим лицом к лицу. Луна (прожектор) словно освещает только нас. И он вдруг берёт мою руку. Крепче, чем надо. Дольше, чем по сценарию.

Я приподнимаю брови. Он молчит. В глазах — буря.

— Элеонора… — говорит он. Уже не как Ромео. — Прости. Но я не могу говорить чужими словами, когда хочу сказать свои.

Он делает шаг ближе.

В зале что-то шевельнулось. Кто-то закашлялся. Я слышу, как мама будто замирает. Даже не дышит.

— С тобой это лето стало не игрой, а жизнью. Настоящей. Без масок, без титулов. И я понял, что не хочу тебя терять, когда разъедемся. Не хочу, чтобы ты вернулась туда, где холодно, одна, в чёрном, без смеха и без костров.

Он опускается на одно колено.

Время останавливается.

— Элеонора фон Нуровель… выйдешь ли ты за меня?

Тишина.Я слышу собственное сердцебиение.

Кто-то ахает. Где-то в зале застыли вожатые. Я чувствую, как мама медленно поднимается с места, как будто встала сама Смерть.

— Это что… предложение? — прошептала она. — Сценическое?..

Но я уже не слышу её. Только его глаза. Они не играют. Они не про роль. Они — про меня.

Я смеюсь. Тихо. Сначала — как будто от страха. Потом — громче. И наконец — по-настоящему.

— Да, — отвечаю я. — Чёрт побери, да.

Зал взрывается аплодисментами. Кто-то кричит: «Что?!» Эльвира теряет дар речи. Мама… о, мама… она просто стоит, как статуя. У неё впервые нет слов. На её лице — шок. Или растерянность. Или… эмоция?

Я поднимаю Эдгара с колен. Он шепчет:— Ты правда не злишься?

— Я злюсь, — говорю. — Но мы потом об этом поговорим.

Смех. Сцена горит от света. А я — от жизни.

После спектакля, когда свет софитов погас, а зрители стали расходиться, я знала — меня ждёт не только восторг и аплодисменты. Я чувствовала этот взгляд ещё со сцены. Стальной, ледяной, колючий. Мамин.

Она стояла у высокого окна административного корпуса, как из другой эпохи: высокая, стройная, безупречная, в черном платье, отороченном бархатом. Тонкие пальцы в перчатках — сцеплены перед собой. Её губы сжаты в одну тонкую линию.

Я подошла.— Ты хотела поговорить?

— Я хотела понять. — её голос был как ледяной колокольчик. — Ты думаешь, это игра? Спектакль? Он — Палладио, Элеонора. Не просто мальчик. Его род проклят. Его сердце принадлежит не только тебе, но и вечности. А ты — моя дочь. Графиня фон Нуровель. Ты должна знать, что такие союзы... не одобряются Советом Крови.

— Но я не прошу их одобрения, мама. Я не вещь. И не шахматная фигура.— Ты ставишь под удар наш род. Ты не понимаешь, Элеонора...— Нет, мама. Это ты не понимаешь. Я впервые чувствую себя живой. Настоящей. Я была твоей тенью. А с ним — я сама. Я не откажусь. Ни от него. Ни от себя.

Она смотрела на меня долго. В её взгляде был и гнев, и горечь, и… странная усталость.

— Тогда... иди. Но помни, ребёнок мой, кровь — это всегда цена. Даже за любовь.

Я развернулась и ушла. Внутри всё дрожало. Но не от страха — от силы.

---

На поляне разгорелся последний костёр. Вокруг — наши, мои. Надя, Галя, Лена, Дима, Вова, Коля, Эдгар. Мы сидели, обняв колени, укутавшись в пледы, с чашками сладкого чая и крекерами. Воздух пах дымом, смехом, и какой-то странной тоской.

— Завтра уезжаем... — вздохнула Лена, ковыряя палочкой угли. — Как будто всё это было сном...

— А мне не хочется просыпаться, — сказала я тихо, глядя в огонь. Эдгар сидел чуть поодаль, разговаривая с Вовой.

— А мы не обязаны просыпаться, — вдруг сказал Вова, вскинув голову. — Давайте пообещаем друг другу… писать письма. Настоящие. На бумаге. С печатями, как в романах. И встречаться. Раз в год. Здесь. Или дома у кого-то из нас.

— Да! У нас будет Общество Последнего Лета! — подхватила Надя. — Секретное братство!

— С кодексом, клятвами и кровью? — усмехнулся Дима.— С чаем, печеньками и вечной дружбой, — парировала я.

Мы дали друг другу руки. Огонь трещал, свет падал на лица, делая их взрослее. Кто-то смеялся, кто-то глотал слёзы. А я смотрела на них — и не могла поверить, что завтра всё это станет воспоминанием.

Тихо Эдгар сел рядом, его рука коснулась моей.— Ты всё ещё моя?— Теперь — навсегда.

А над лагерем медленно поднималась ночь, последняя ночь лета.

Мы вернулись в барак поздно, уже за полночь. У костра остались угли, небо заволокло бархатной тьмой, и в воздухе стояло что-то... непережитое. Как будто само время не хотело двигаться дальше.

Скрипнула дверь. И мы — девочки, шумные, разные, по-своему странные — вошли в наш деревянный, пахнущий летом, пылью и мятой барак. Этот барак был домом. Пусть с тонкими стенами, пусть с узкими койками и скрипучими полками, но домом.

Надя первой разрыдалась.— Я не хочу завтра уезжать! Это же конец всему!

Галя попыталась пошутить, но голос её дрогнул:— А я… я даже не знаю, как жить дома без Лены, которая всегда ворчит, что я вечно теряю расчёску.

Лена фыркнула, всхлипывая:— Потому что ты её вечно теряешь, коза ты моя любимая!

Я засмеялась сквозь слёзы. Мы сели на свои кровати, кое-кто забрался под одеяло, кто-то надел толстовку Эдгара, кто-то еле держался, чтобы не разрыдаться. В углу кто-то тихо включил магнитолу. Плёнка зашипела и пошла старая песня — что-то про июль и звёзды.

— А помните, как мы в первую ночь боялись мышей? — хихикнула Лена. — Я залезла к тебе, Надь, в кровать, а ты вцепилась в меня и кричала, что я крыса!

— А как Эльвира тогда разбудила нас пудрой и шептала, что она королева лагеря? — добавила Галя. — И ты, Лена, вылила ей на голову кружку воды!

Хохот. Настоящий, живой, счастливый. Но тут же — тишина. Потому что смех рождался из боли. Мы знали, что это — последний раз, когда мы смеёмся так, все вместе.

Я лежала, глядя в потолок.— Я боялась сюда ехать. Боялась людей, света, дружбы. Боялась, что никто меня не поймёт. Что я чужая. Я — дочь графини. Я — Элеонора фон Нуровель. Я — вампирша, скрытая, гордая, одинокая…Я повернулась к ним.— А теперь я не представляю, как быть без вас. Без этих ночей. Без запаха костра в волосах. Без Надиной глупой пасты с клубникой. Без Галиной обнимашки. Без Лениных советов, как завоевать сердце вампира.

Тут я рассмеялась. И мы все вместе — в голос, в слёзы, в боль и в радость.

Мы обнимались, долго, по очереди, как будто боялись, что кто-то исчезнет, если не дотронуться. Кто-то тихо плакал, кто-то говорил, что не будет прощаться, потому что не верит в «конец».

Я взяла ручку и клочок бумаги.— Пусть каждый напишет по строчке. Наш клятвенный список.

И каждая написала. У кого-то почерк дрожал, у кого-то были капли слёз.

“Обещаем помнить. Обещаем писать. Обещаем любить. Обещаем быть. Вместе. Навсегда. Даже если солнце погаснет. Даже если память подведёт. Мы — те, кто был летом.”

Я аккуратно свернула бумагу и спрятала её в потайной карман рюкзака. А потом мы погасили свет. Кто-то уснул сразу, кто-то тихо шептался до рассвета, кто-то просто лежал и слушал, как дышит ночь.

И я шептала про себя:

> Спасибо. За каждое утро. За Эдгара. За костры. За слёзы. За глупости. За дружбу. За меня настоящую.

Последняя ночь. Последний вздох лета. Последняя глава этой истории…Но не нашей. Мы ещё встретимся.

Эпилог

Сумки упакованы. Кровати разобраны. Матрасы грустно обнажены, как будто тоже чувствуют — больше на них никто не ляжет с глупым смехом и рассказами про ведьм, вампиров и первую любовь.

В воздухе витает запах сосны, пыли и чего-то горького — то ли полыни, то ли прощания. Невидимая рука сжимает горло — не больно, но плотно. Как перед слезами.

По лагерю бегают взволнованные крики, щелчки фотоаппаратов, визг тормозов машин. Но внутри барака, где мы были всем друг для друга — словно другая реальность. Мягкая, теплая, трепетная.

Девочки суетятся. Обмениваются адресами, записывают телефоны на обрывках листов, на ладонях, на клочках прошедшего лета. Как будто память может стереться, если не зафиксировать её чернилами.

— Элеонора, ты обязана приехать зимой! — Надя почти вскакивает мне на спину, обнимая за плечи. Её пальцы дрожат. — Мы будем лепить снеговиков, пить какао и снова репетировать!

— Я ненавижу снег, — отвечаю сухо. Но тянусь за ручкой и записываю её адрес… на обороте старой, почти потёртой, вампирской карты. Чёрная печать, завитки крови и под этим — “г. Ростов-на-Дону, ул. Весенняя…” Символично.

Коля появляется из ниоткуда, как всегда. Он молча подаёт мне засушенный лютик, слегка обуглённый по краям — он сорвал его у костра ночью, я уверена.

— На память, — шепчет он. Голос почти не слышен, как ветер. Я киваю. И прячу цветок в книгу, между страницами, где был наш первый монолог на двоих. Там, где я ещё не знала, что сердце может стучать дважды.

---

Она стоит чуть поодаль. Как будто боится — нет, не испачкаться, она боится привязаться. Слишком гордая. Слишком Эльвира.

— Ну что, фон Нуравель, довольна? — бросает она, не глядя в глаза. — Наигралась в человечка?

Я иду к ней. Медленно. Мягко.

— Знаешь что? Да. Сама не ожидала, как легко это произнеслось. Ни страха, ни злости. Только тепло и — какое-то… освобождение.

Она морщится. Но в уголках губ дрожит нечто неуловимо трогательное. Почти улыбка. Почти признание. Почти дружба.

— Пиши, дура, — бормочет она. — Только если ты начнёшь первой, — отвечаю и дотрагиваюсь до её плеча. Легко. Она не отстраняется.

Маленькая победа.

---

Он ждал у дуба.

Старого, покрытого мхом, склонившегося немного в сторону, словно слушающего. Там, где он впервые вышел из сумрака, когда я положила венок на пень и не знала, что это — зов. Или судьба.

Эдгар был в чёрном. Плащ лёгкий, летний, но всё равно казался вне времени. Как и он. Он засунул руки в карманы, лицо полутенью. Но глаза... горели.

— Готовь чемодан, — произнёс он. — Через неделю заеду за тобой.

— Куда? — я вжимаюсь в себя, замираю. — К чёрту на рога. Или в Париж. Ещё не решил.

Я засмеялась. Так, как только можно смеяться в конце лета, когда всё внутри — солёное, живое, горькое и сладкое сразу.

— Ты испортил мне всю одинокую вечность, — шепчу, вцепившись в его плащ, который пах дождём и затмениями.

— Знаю, — отвечает он, прижимая меня к себе так, что исчезает весь мир, кроме его сердца, которое тоже почему-то бьётся.

Я чувствую его губы у своего уха. — И это только начало, Элеонора фон Нуравель. Моё имя из его уст — звучит как магия.

---

Потом — всё рушится разом. Объявляют последний сбор. Родители собирают чемоданы. Кто-то плачет, кто-то держится до последнего. Кто-то уже по дороге — смотрит в окно, держит лютик и шепчет: «Я не забуду».

Мы стоим с девочками у ворот. Пятеро. Обнимаемся. Долго. Молча. У каждой в глазах — отражение другой. Слезы, которые текут без разрешения.

— Мы будем писать, — говорит Лера. — И встречаться — каждое лето, — добавляет Надя. — Я сохраню всё — даже конфеты от Гали, — шепчет Лена. — А я сохраню вас, — говорю я. И понимаю: это было настоящее.

---

Машина мягко покачивалась на разбитой просёлочной дороге. Солнце золотыми брызгами ложилось на пыльные поля, и вся земля казалась выжженной, как после великого сражения. За окнами мелькали полосы жухлой травы, перелески, одинокие коровы, проволока вдоль обочины — будто декорации медленно откручивались назад, возвращая меня в обычную жизнь.

Я прижала лоб к холодному стеклу. Оно было прохладным, почти ледяным, и я подолгу держала лоб, словно так можно было успокоить это странное чувство в груди. Оно не отпускало: теплое, острое, колючее, как еловая лапа в сердце. Я ещё не знала, это грусть или надежда.

Мама молчала. Обе мы молчали, и только радио бубнило что-то фоном. Её пальцы стискивали руль — костяшки побелели, ногти впились в кожу. Она не любила дороги, особенно такие. И, думаю, не любила то, с чем я теперь возвращалась.

— Ты… повеселела, — наконец сказала она. Голос был хрупкий, как фарфор. Она бросила на меня быстрый, почти испуганный взгляд.

Я не ответила сразу. Только улыбнулась в окно. Последние ворота "Артека" — резные, с облупленной краской, заросшие плющом — исчезли за поворотом, как дверь, которая медленно, но навсегда закрывается.

— Да. Это было… интересно, — сказала я тихо.

Интересно? Слишком простое слово для ночей у костра, для света в глазах Эдгара, для шепота ветра в пещере, для смеха девочек, для крови, обрядов и моего нового "я". Но другого слова у меня пока не было. Только это. Интересно.

Мама кивнула. Плавно, осторожно. Она не спрашивала. Она никогда не спрашивала.

А я… Я сама себя не понимала. Не до конца. Но знала, что что-то изменилось. Безвозвратно.

Я сунула руку в карман джинсов и пересчитала свои маленькие сокровища лета.

Засушенный лютик от Коли — сморщенный, тёмный, с одним обугленным лепестком. Я никогда не собирала гербарии, считала это детством. Но этот цветок… Этот я сохраню. Навсегда.

Записка от Нади, вырванная из блокнота. Адрес, криво нарисованное сердечко и подпись фиолетовой ручкой: «Лето не заканчивается, если ты помнишь».

Обломок чёрного камня — гладкий, прохладный, будто недавно вынут из пещерного озера. Единственное, что не исчезло той ночью. Он пах… магией. Или мной.

Я провела пальцами по шее и вынула ожерелье из-под воротника.

Серебро было тёплым. Фамильный герб — чёткий, будто выгравированный недавно. И, главное, оно больше не жгло кожу. Теперь оно приняло меня. Или я — его.

Я прижала кулон к губам. На секунду. Как клятву. Ещё не всё. Это только начало.

— Мама… можно я ещё поеду туда? На следующее лето? — спросила я, почти шёпотом. Как будто боялась разрушить всё — иллюзию, память, хрупкое волшебство внутри меня.

Она вздохнула. Глубоко, медленно, с таким выражением лица, будто я попросила открыть врата ада, а потом ещё и нарисовать на них свой фамильный герб.

Пауза. Тишина между мирами.

— Конечно, дорогая, — сказала она устало. Как будто знала: отказаться от этого меня — уже невозможно.

Комната встретила меня тишиной и пылью. Ничего не изменилось. Ни на миллиметр. Те же обои с блеклыми розами, те же книги на полке в идеальном порядке, те же занавески, пахнущие порошком и летом без магии.

Я бросила рюкзак на кровать. Он был тяжёлый, но не вещами — воспоминаниями. Мама что-то говорила из кухни, но я не слышала. Голоса в голове были громче. Надя, Вова, Эльвира, Коля, костёр, пещера, венок, Эдгар. Всё будто прилипло ко мне, как лунный свет к волосам.

Я включила ночник. Мягкий жёлтый круг лег на подушку, и тени на стенах сразу стали длиннее. Я достала всё из рюкзака и разложила перед собой — как свидетельства лета, которое было слишком невероятным, чтобы быть правдой. И всё же — вот оно. Моё.

---

1. Лютик. Он выглядел… уставшим. Высохший, почти коричневый, хрупкий. Но если присмотреться — жилка на лепестке всё ещё светилась золотым, как солнечный луч, пойманный в ловушку. Я аккуратно положила его в книгу — между страниц, где когда-то был бал в старинном замке. Теперь в этом замке была я.

---

2. Записка от Нади. Смешная, небрежная, вся в сердечках и точках. «Пиши мне! Я на всё отвечаю, даже если будет магическая сова!» Я улыбнулась. Настоящая. Надя. Я знала, она и правда будет ждать. И писать. И верить.

Я достала ручку и аккуратно подписала свой адрес рядом с её. Чтобы не потерять. Чтобы не забыть. Чтобы… вернуться, даже если это будет только через строчку письма.

---

3. Обломок чёрного камня. Он был тяжёлым. Гладким. Почти дышащим. Когда я зажала его в ладони, мне показалось, что я снова стою в пещере — темно, прохладно, и вода шепчет мои тайны. Камень пах страхом. Откровением. И силой. Я не знала, зачем взяла его с собой. Но чувствовала: он мой.

---

4. Ожерелье. Фамильный герб фон Нуравиль. Странно, как быстро оно стало частью меня. Я сняла его с шеи, поднесла к свету. И в этом серебре отражалась уже не просто я. Кто-то новый. Глубже. Настоящая.

---

Я легла на кровать, руки раскинула по сторонам, как будто снова лежу у костра. В голове — смех девочек, пламя, голос Эдгара, шёпот леса, как зов.

“Ты изменилась”, — сказал бы кто-нибудь. Но я не изменилась. Я просто… проснулась.

И теперь — как с этим жить?

Эпилог 2

Кухня была залита мягким жёлтым светом, как старинное письмо, выцветшее от времени и тепла рук. За окнами — серебро и ледяное кружево на стёклах, пушистый снег, укутывающий поместье, будто кто-то заботливо спрятал его в шкатулку. А внутри… пахло пирогом. Моим пирогом.

Мама стояла на пороге, скрестив руки и с выражением лица, будто перед ней была не её дочь, а ожившая легенда.

— Ты… печёшь? — голос её звучал, как шаг на хрустящем льду: между недоверием и тайным восхищением.

Я аккуратно вытащила из духовки вишнёвый пирог — он был тёплым, почти сияющим, с золотистой корочкой, сквозь которую пробивалась капля красного сока, — но это был не ритуал крови, не древнее заклинание. Это было… уютно. По-человечески. С корицей и сахаром, с ароматом дома, которого раньше у нас, кажется, не было.

— Ну да, — я улыбнулась и поставила пирог на подставку. — Хотела бы ты попробовать?

Она подошла ближе, будто опасаясь, что пирог может оказаться иллюзией, фокусом или вообще кулинарной ловушкой из других миров. Морщась, отломила уголок, положила на язык.

— Съедобно, — хмыкнула она. — Для первого раза.

Я закатила глаза, но в груди что-то согрелось. Она съела. Это была похвала.

В этот момент что-то мягко ударилось в окно. Мы обе обернулись. На стекле — снежок. Один. Округлый. С комочком бумажки внутри.

---

Они приехали… всей стаей, как будто за лето не прошло и дня. Машина за машиной, с грохотом, смехом, криками. Снег тут же превратился в поле битвы — они выпрыгивали с мешками, коробками, подарками, носками, пирогами, свитерами и фейерверками.

Первая выскочила Надя — в ярко-рыжей шапке и с шарфом, больше напоминающим ковёр. За руку её держал Коля, краснеющий так, будто всю дорогу репетировал этот момент.

— Смотри! — закричала она и показала на варежки Эльвиры.

Эльвира действительно стояла у машины, в чёрной бархатной шубе до пола (как будто сбежала с викторианского бала), но на руках у неё были ярко-розовые варежки с нашивками в виде котиков.

— Подарок от Нади, — буркнула она, краснея. — Заклятие снятия вкусовых претензий ещё действует.

Галя и Лена тащили огромного плюшевого оленя, по пути теряя с него глаз и ветку.

Дима и Вова с подозрительно тяжёлым рюкзаком за спиной выглядели как два героя мультика про катастрофу: что-то внутри этого рюкзака дёргалось и пищало. Возможно — петарды. Возможно — артефакт, который они забыли выключить.

И он.

Эдгар стоял на фоне метели, неестественно прямой, в тёмном плаще и… венке из сухих летних цветов, который, казалось, пережил и пещеру, и грозу, и смерть, и сентябрь.

— ФОН НУРАВИЛЬ! — закричал он в сторону дома, раскинув руки. — Ты ОБЕЩАЛА! ЦЕПЬ и ОЗЕРО! Где МОИ розочки на гробу?!

Я распахнула дверь настежь, по пути задевая рождественский венок, свисающий над входом.

— ЗАХОДИТЕ! — закричала я в ответ. — Но только не снимайте обувь! У нас на полу — вампирские артефакты!

Мама за моей спиной вздохнула так, будто в её доме поселились одновременно Левиафан, цирк, и вожатая Ирина Аркадьевна.

---

Поздний вечер.

Комната сияла мягкими гирляндами, в воздухе пахло горячим шоколадом, палёной бумагой (петарды) и корицей.Кто-то включил музыку, в которой пел старый граммофон про звёзды, и, возможно, призраков.Все расселись как попало: на креслах, на полу, на подоконниках.

Фотоснимок запечатлел:

Колю, спасавшегося от снежного шара Эльвиры (она визжала от смеха, упав в сугроб — розовые варежки мелькали над головой).

Галю, Надю и Лену, лепящих снеговика с клыками и фамильной печатью на груди (я настояла на последнем — "чтобы уважал территорию").

Диму и Вову, пытавшихся установить фейерверк на крыше, пока один держал лестницу, а другой читал инструкции на латинском.

Меня — смеющуюся, с крошкой от пирога на щеке.А рядом — Эдгар, кормящий меня тем самым куском, с видом демона, который открыл для себя радость вишни.

Мама, сидевшая в кресле у камина, прикрыла лицо рукой.Но не ушла.

---

На заднем плане фотографии, где ёлка переливается лампочками, а подоконник усеян мандариновыми шкурками, видно старый дуб.Под ним кто-то повесил венок.Новогодний.С хвоей, ягодами и чёрными лентами.

На табличке, аккуратно прикреплённой к ветке, было написано:

«Это не конец. Только начало.»