Вам письмо. Лично в руки

Глава 1. Последняя доставка

Глава 1. Последняя доставка

Лифт в доме сорок семь по Заречной сломался в среду. Степан помнил точно: в среду он поднимал сюда, на шестой, двенадцать килограммов кошачьего наполнителя, и объявление на дверях лифта с тех пор обросло комментариями. Под печатным «Уважаемые жильцы! Работы будут завершены в кратчайшие сроки» кто-то вывел маркером «КОГДА?», ниже другим почерком ответили «никогда», а в самом низу аккуратная рука с завитушками добавила телефон участкового.

Стиральная машина стояла у его ног в заводской плёнке. Шестьдесят три килограмма с пенопластом, если верить накладной. Накладной Степан верил: в ней обычно врали только сроки.

— Рустам, — сказал он в телефон, прижатый плечом к уху. — Тут лифт стоит. А мне на девятый.

— Подъём оплачен, — ответил диспетчер так быстро, будто держал эту фразу наготове с самого утра.

— Подъём на лифте оплачен.

— В приложении написано «подъём», без уточнений. Степ, после неё у тебя ещё четыре точки, с Ленина уже два раза звонили. Давай, родной.

Рустам отключился. «Родной» он говорил, когда понимал, что просит гадость, и за три года Степан научился слышать в этом слове что-то вроде извинения. Рустам сидел в офисе с кондиционером и кофемашиной, и от этого извинение становилось немного дешевле, но всё-таки оставалось.

Он подтянул ремни, присел, принял машину на спину и выпрямился с тем коротким выдохом, который грузчики называют «ну, с богом», а врачи, наверное, как-нибудь по-другому. Ему было тридцать четыре. В тридцать четыре колени уже имеют собственное мнение и высказывают его на каждой ступеньке.

Второй этаж пах сыростью из подвала и чьим-то стиральным порошком. На площадке третьего, пристёгнутый тросом к батарее, стоял детский велосипед с розовыми кисточками на руле. Степан протиснулся мимо боком, придерживая угол упаковки, и кисточки качнулись ему вслед.

На четвёртом жарили лук. На пятом коврик у сорок первой квартиры лежал наискосок, сдвинутый носком ботинка, а глазок был заклеен изнутри. Два года в МФО «Деньги Сразу» оставляют в голове странную бухгалтерию, и Степан до сих пор читал двери, даже когда не хотел. Чистый коврик, свежий окурок в банке из-под кофе на подоконнике — значит, дома, просто не открывают. Заклеенный глазок — значит, давно не открывают никому.

Из коллекторов он ушёл после одной двери. Он полчаса уговаривал её открыться, а за ней оказалась женщина возраста его матери, в халате с надорванным карманом. Долг у неё был восемь тысяч, с процентами набежало сорок шесть. Через неделю Степан устроился в доставку, где тоже звонишь в чужие двери, только приносишь вещь.

На шестом он поставил машину на ступеньку, упёрся руками в колени и посмотрел в телефон. Приложение показывало оранжевую плашку: «Клиент ожидает. До конца окна доставки: 6 минут». Ниже висел его рейтинг, четыре и восемь, заработанный годами вежливости и одним скандалом из-за пиццы, в котором он был не виноват.

— Шесть минут, — сказал он машине. — Три этажа. Успеем.

Машина промолчала.

На седьмом в груди что-то сжалось, как бывает, когда глотнёшь слишком холодной воды. Степан постоял, подождал, пока отпустит. Отпустило не до конца: будто кто-то положил ему внутрь ладонь и всё забывал её убрать. Он подумал, что надо купить нормальный корсет, этот растянулся, и что Рустаму надо сказать насчёт лифтов, пусть ставят в заказе отдельную галочку. Мысли были мелкие и деловые, и он держался за них, как за перила.

На восьмом он перестал считать ступеньки и стал считать вдохи.

Девятый этаж встретил его тремя дверями. Нужная, тридцать шестая, была обита коричневым дерматином с медными гвоздиками, а над звонком висела бумажка в файлике: «Звонок работает, звоните дольше». Степан опустил машину на площадку, придержал, чтобы не грохнула, и нажал на кнопку. Подержал, как просили.

— Кто там? — спросили из-за двери.

— Доставка. Стиральная машина «Аквастар», заказ на Антонину Павловну.

— Ой, сынок, сейчас. — За дверью зашаркало, звякнула цепочка. — Ты что, на руках её тащил? Лифт же стоит.

— На спине, Антонина Павловна.

— Господи. Подожди, открою. Тут у меня три замка, третий с девяносто восьмого года заедает, его ещё Коля ставил.

Щёлкнул первый замок. Степан достал из нагрудного кармана сложенную накладную и ручку, потому что так положено: сначала подпись в получении, потом всё остальное. Ладонь в груди сжалась опять, сильнее, и боль тёплой полосой ушла в левое плечо, а оттуда в локоть.

Щёлкнул второй замок.

Он прислонился к стене. Краска была холодная и шершавая, с выцарапанным кем-то «Лёха лох». Ручка выскользнула из пальцев, стукнула о бетон и покатилась к ступенькам. Степан смотрел, как она подпрыгивает на краю и пропадает внизу, и думал, что в машине есть запасная.

Окно лестничной клетки выходило во двор. Внизу у подъезда остановилась вторая «газель» «ЯрДоставки» с жёлтой полосой на борту. Водитель вышел, посмотрел на часы, потом на подъезд. Степан знал этот график: плита для соседей с восьмого, окно с пятнадцати до пятнадцати двадцати. Было пятнадцать ноль-ноль. Он три года работал в компании и ни разу не видел, чтобы грузовик приехал в начало окна.

Ему очень захотелось кому-нибудь об этом рассказать.

— Сейчас-сейчас, — бормотала за дверью Антонина Павловна, и третий замок скрежетал, поддаваясь. — Ты там живой, сынок?

Степан хотел ответить. Накладная лежала у него на колене, и он сидел уже на полу, хотя не помнил, когда сел. Строка «Получил(а), подпись» была очень белая.

Третий замок щёлкнул.

* * *

Первым вернулся холод.

Он лежал на спине, и в лопатки упирались камни. Пахло хвоей, мокрой землёй и навозом, где-то рядом громко шумела вода. Степан открыл глаза и увидел над собой небо, высокое и бледное, перечёркнутое верхушками сосен. В небе медленно кружила крупная птица.

Он сел. Голова не кружилась. Рука сама прижала два пальца к шее, как учили на курсах первой помощи, которые компания проводила раз в год для отчётности, и нащупала пульс, ровный и спокойный, пульс человека, который хорошо выспался.

Грудь не болела. Колени молчали.

Он сидел на обочине грунтовой дороги, уходившей в обе стороны между соснами. Справа за деревьями по камням неслась река, белая от пены. Слева дорога поднималась к перевалу, а за перевалом стояли горы с такими снежными шапками, каких в его области не было никогда.

Одежду он рассмотрел не сразу, потому что сначала рассматривал руки. Руки были его, или почти его: тот же шрам на большом пальце от канцелярского ножа, те же короткие ногти, только мозоль от ручки грузовой тележки куда-то делась. На нём была рубаха из грубого небелёного полотна, подпоясанная верёвкой, штаны из той же ткани и мягкие кожаные сапоги. Поперёк груди шёл ремень, на бедре висела кожаная сумка с откидным клапаном.

Телефона не было. Форменной жилетки с жёлтой полосой тоже, и ключей от «газели», и пропуска на склад.

— Так, — сказал Степан вслух. Голос прозвучал нормально, только хрипло. — Так.

Он попробовал вспомнить, что было последним. Строка в накладной. Скрежет третьего замка. Дальше начинался провал, гладкий и ровный, и Степан обошёл его мыслями осторожно, как обходят люк без крышки.

Он моргнул, и в правом верхнем углу зрения появилась маленькая полупрозрачная иконка: конверт и рядом цифра 1 в красном кружке.

Он моргнул ещё раз. Конверт остался на месте. Степан повернул голову, и конверт поехал вместе с ней, как пятно на очках. Он закрыл один глаз, потом другой. Конверт висел в обоих.

Пальцы сделали то, что за три года делали по сотне раз в день: ткнули в иконку. В воздух. Иконка послушно развернулась в бледно-голубое окно с рамкой, похожее на почтовый клиент из тех лет, когда у всех ещё были кнопочные телефоны. Слева шёл столбик папок:

Входящие (1)

Отправленные (0)

Черновики (1)

Спам от даэдра (0)

— Спам от кого? — спросил Степан у пустой дороги.

Над рекой снова прошла та же птица, ниже, и он разглядел, что это ворон, только непривычно крупный, размером с хорошую курицу.

Сначала он открыл черновики, потому что в черновиках обычно ничего страшного не лежит.

Там был один документ. Степан узнал его по шапке раньше, чем прочитал: жёлтая полоса, логотип «ЯрДоставки», номер заказа, который он видел сегодня в приложении раз пятнадцать. Стиральная машина «Аквастар», шестьдесят три килограмма, подъём. В строке «Получатель» вместо фамилии стояло длинное тире. Строка подписи была пустой.

Он ткнул в документ. Окно мигнуло и выдало серую плашку: «Адресат не найден. Доставка невозможна».

Степан просидел над этой плашкой дольше, чем собирался. Потом закрыл её двумя пальцами, аккуратно, как закрывают дверь в комнату, где кто-то спит.

Во входящих лежало письмо.

Получатель: Довакин. Пометка: лично в руки. Отправитель: управляющий ярла Фолкрита. Тема: касательно наследства. Срок доставки: не установлен.

Он откинул клапан сумки. Внутри лежал сложенный втрое лист плотной желтоватой бумаги, запечатанный красным сургучом с оттиском дерева. На обороте чьим-то старательным почерком было выведено: «Довакину. Лично в руки». Письмо было тёплым, как будто его только что вынули из чьего-то кармана.

Степан держал его и смотрел на слово «Довакин».

Лет в двадцать у него был ноутбук с треснувшей петлёй и пиратская игра, скачанная с торрента в общежитии. Он провёл в ней, наверное, месяц жизни. Воровал тарелки, складывал в доме головки сыра, убил дракона у какой-то башни и где-то в середине основного сюжета остался без видеокарты, которая сгорела вместе с его сохранениями. Сюжет он так и не узнал. Зато хорошо помнил человека, который появлялся в игре из ниоткуда. В пещере, на вершине горы, посреди драки с медведем, сразу после того, как ты кого-нибудь убил. Простая рубаха, сумка через плечо и всегда одна и та же фраза: у меня для тебя письмо.

Он посмотрел на свою рубаху. Потом на сумку.

— Твою мать, — тихо сказал Степан.

* * *

С перевала спускалась телега. Её тянула приземистая лохматая лошадь, а на передке сидел мужчина в меховой безрукавке, с бородой, заплетённой в две косицы. В кузове под рогожей что-то круглое было сложено высокой башней.

Степан встал, отряхнул штаны и поднял руку. Жест вышел сам, из многолетнего «тормозни, брат, до метро».

Телега остановилась.

— Подвезти? — Возница разглядывал его без особой тревоги, как разглядывают погоду. — Налегке ты, гляжу. Ограбили?

— Вроде того, — сказал Степан. — Вы в какую сторону?

— В Вайтран, если ярл опять не поднял пошлину. А если поднял, то всё равно в Вайтран, только злой. Залезай, места хватит. Сыр не трогай.

Под рогожей лежали сырные головы в жёлтой восковой корке, каждая размером с колесо от садовой тачки. Степан сел на край кузова, свесив ноги, и телега тронулась.

Возницу звали Хрольд. Он вёз сыр от сестры из Ривервуда и всю дорогу ругал дорогу, налоги, имперцев, Братьев Бури и, без особой разницы, погоду. О драконе, который будто бы сжёг какой-то Хелген, он говорил так, как дома говорили о подорожании бензина: все знают, что случилось, и никто не знает, что теперь с этим делать.

— Дочка у меня в Ривервуде осталась, — сказал он, когда дорога пошла вдоль реки. — Сигрид. Замуж собралась за парня с лесопилки. Руки у парня хорошие, голова пустая. Я ей говорю: голову не вылечишь, а руки и у меня есть. А она мне: батя, тебе шестьдесят лет. — Хрольд сплюнул в сторону от колеса. — А ты чем живёшь, парень?

— Курьер я, — ответил Степан. — Письма разношу. Посылки.

— Почтарь, значит. — Хрольд хмыкнул в бороду. — У нас почта — это когда сосед в город едет и обещает передать. Передаст он, как же. В прошлом году я с ним серп брату послал, так он сам этим серпом до осени жал.

— А если надо далеко? В другой город?

— Ну, бывает, приходит какой-то парень с письмом. — Хрольд задумался, перебирая вожжи. — Вроде тебя, кстати. Отдаст и уйдёт. А какой он из себя, я и не вспомню. Да мне и не пишут.

Степан посмотрел на свою рубаху и промолчал.

Дорога шла под горку, лошадь шагала ровно, и он стал разбираться с окном в углу зрения так, как разбирался когда-то с новым приложением компании: тыкал во всё подряд и смотрел, что сломается. Ничего не ломалось. Папку «Отправленные» открыть было можно, но пустую. Спам не открывался вовсе, на нём висел маленький замочек. Под письмом для Довакина, если на него долго смотреть, проступала мелкая строка: «Адресат: определяется». Строка мигала, будто кто-то на другом конце долго искал очки.

Телега подпрыгнула на корне, и Хрольд обернулся. Он смотрел на Степана долго, прищурившись, и рука его сползла с вожжей к топорику за поясом.

— Ты кто такой? — спросил он. — Когда залез?

Степан даже не сразу понял вопрос.

— Вы меня подобрали. Час назад, под перевалом.

— Я? — Хрольд нахмурился. Лицо у него было серьёзное и растерянное, так смотрят на чужую собаку, которая вдруг оказалась у тебя в сенях. — Подобрал, говоришь. — Он почесал бороду и отпустил топорик. — Может, и подобрал. Старею. Сестра говорит, я на прошлой неделе два раза кур покормил. Ладно, сиди. Сыр не трогай.

Степан сидел. Он перебирал этот час по кусочку: пошлина, дракон, серп, Сигрид. Ветер дул тот же, а ему стало холодно.

Минут через двадцать он решил проверить, как проверял когда-то должников, которые клялись, что звонков не получали.

— Хрольд, а свадьбу когда играть будете? Сигрид же за парня с лесопилки выходит, вы рассказывали.

Возница так натянул вожжи, что лошадь мотнула головой, и телега встала.

— Откуда ты про мою дочь знаешь? — Хрольд развернулся всем телом, и топорик теперь был у него в руке. — Ты из Ривервуда? Я тебя там не видел. Ты от этого, что ли, с лесопилки? Он тебя прислал? Так передай ему, что я...

— Я сам по себе. — Степан поднял ладони, показывая, что в них ничего нет. Привычка с прошлой работы: когда за дверью начинают кричать, руки должны быть на виду. — Вы мне сами рассказали. Понимаю, звучит дико. Давайте я тут сойду. Спасибо, что подвезли.

Хрольд смотрел, как он слезает, и топорик не опускал. До моста через реку было шагов двадцать. Степан дошёл до перил и обернулся. Возница уже тронул лошадь и смотрел на дорогу перед собой, спокойно и широко, с лицом человека, который едет один.

Мост был старый, каменный, с выщербленными перилами. Внизу река билась о валуны, и брызги долетали до лица. Степан достал письмо из сумки, просто чтобы держать в руках что-то с чужим именем.

В углу зрения мигнул конверт. Строка под письмом сменилась:

Адресат найден. Время доставки: сейчас.

Ниже появилась кнопка. Обычная прямоугольная кнопка с закруглёнными углами, точно такая, на какую он нажимал по сорок раз за смену, только надпись на ней была другая. «Доставить».

Степан посмотрел на неё. Где-то сейчас находился человек по имени Довакин, которому полагалось наследство, и человек этот, судя по игре, мог быть где угодно: в пещере, на горе, в пасти у медведя. Он подумал, что надо бы сначала разобраться, где он сам, найти еду и ночлег, выяснить, что за дрянь у него в глазах и почему его забывают через час. Он подумал о белой строке в накладной на девятом этаже.

Палец нажал раньше, чем он закончил думать. Палец три года нажимал «Принять заказ» и своего мнения не имел.

Шум реки оборвался на середине, как звук в выдернутых наушниках. В лицо пахнуло пылью, холодным камнем и чем-то, что умерло очень давно.

Глава 2. Адресат найден

Глава 2. Адресат найден

Темнота длилась ровно столько, чтобы успеть испугаться. Потом под ногами оказался камень, неровный и холодный, а в трёх шагах впереди мёртвый человек замахивался топором.

Мёртв человек был давно и основательно. Кожа на лице высохла до цвета старой картонной коробки и натянулась на скулы, из-под ржавого шлема свисали седые космы, а в глазницах горело что-то холодное и голубое, как подсветка в дешёвом системном блоке. Топор он держал двумя руками над головой. Лезвие было зазубренное, в бурых пятнах.

Целился он чуть левее Степана, в невысокую фигуру в железной кирасе, которая как раз приземлялась после прыжка со стола. На голове у фигуры было ведро.

Степан успел подумать «ведро?», и тут зал остановился.

Топор мертвеца повисел наверху, а потом медленно пошёл вниз, будто у хозяина затекли руки. Голова в шлеме повернулась к Степану, голубые огни в глазницах мигнули. Ещё двое мертвецов, которые лезли из каменных ниш вдоль стен, застряли на полпути. Один успел спустить ноги на пол. Второй так и остался, наполовину высунувшись из своей полки, как пассажир с верхней боковой, которого разбудили на станции. Все трое смотрели на Степана.

Фигура с ведром тоже смотрела. В жести кто-то пробил две неровные дыры на уровне глаз, и из этих дыр на Степана глядела темнота.

Зал был большой, с низким сводом на каменных колоннах. Пахло пылью, тлением и почему-то варёной капустой. Посередине стоял длинный стол с опрокинутыми мисками, в двух жаровнях у стен горел синеватый огонь, где-то под сводом мерно капала вода.

Степан понял, что все ждут его.

Это ощущение он знал. Дверь открывается, а за ней семья в сборе: муж в трениках, жена в бигудях, бабушка с котом на руках, и все смотрят на тебя, потому что ты пришёл с коробкой. В такие секунды главное — не мямлить.

— Добрый день, — сказал Степан, и свод вернул ему голос чуть гулким. — Доставка. У меня письмо для Довакина. Лично в руки.

Ближний мертвец повёл головой в сторону ведра. Жест вышел такой услужливый, что Степан едва не сказал ему «спасибо».

Ведро двинулось к нему. Двигалось оно странно: сначала присело на полусогнутых и пошло гусиным шагом, медленно и вкрадчиво, хотя в зале его видели все, включая мертвецов. Так в детстве подкрадываются к спящему отцу, чтобы вытащить у него из кармана мелочь. На полпути фигура выпрямилась, будто вспомнила, что прятаться уже бессмысленно, и дошла обычным шагом.

Вблизи Довакин оказался ниже Степана на полголовы. Железная кираса на нём была помята в трёх местах, а из-под неё торчал подол синего платья с вышивкой. На правой руке была латная перчатка, на левой — вязаная варежка. За спиной горбом висел мешок такого размера, что из него выглядывали черенок метлы, край медного котла и половина сырной головы.

Степан достал письмо из сумки и протянул.

Варежка взяла его. Довакин не стал разглядывать печать, не перевернул конверт, не спросил, от кого. Он просто сунул письмо за спину, в мешок, и мешок принял его так же равнодушно, как метлу.

— Распишитесь, пожалуйста, — сказал Степан, и только потом сообразил, что расписываться не на чем.

В углу зрения мигнуло окно. Под письмом в папке «Входящие» теперь стояло: «Вручено. Подпись получателя: по желанию». Рядом висела пустая серая строка.

— Ну, может, подпишете всё-таки? Мне для отчёта. — Степан похлопал себя по карманам, которых на рубахе не было. — Ручки у вас нет? Уголька какого-нибудь?

Ведро наклонилось набок, как голова у собаки, которой задали сложный вопрос.

— Вы вообще разговариваете?

Довакин молчал. Мертвецы тоже молчали, но у них хотя бы было оправдание. В тишине было слышно, как капает вода и как потрескивает синий огонь в жаровне.

Потом варежка протянулась вперёд и откинула клапан сумки у Степана на бедре.

— Там пусто, — сказал Степан. — Письмо одно было.

Довакин заглянул внутрь, пошарил варежкой по дну, вытащил её пустой и задумался. Степан видел, как он думает: ведро чуть качнулось вправо, потом влево. Затем латная перчатка взялась за ремень сумки у Степана на плече и потянула.

— Э. — Степан ухватился за ремень с другой стороны. — Это моё.

Перчатка потянула сильнее. Степан упёрся ногами. Два года в коллекторах научили его многому, но перетягивать что-то с человеком в железной кирасе его там не учили. Довакин рванул один раз, коротко и деловито, ремень соскользнул у Степана через голову, и сумка отправилась туда же, куда и письмо, в мешок, между котлом и сыром.

Мертвец, который застрял в верхней нише, медленно втянулся обратно в полку, будто ему стало неловко смотреть.

— Это же форма, — сказал Степан. — Это инвентарь. Вы понимаете, что это служебное?

Довакин его уже не слушал. Он развернулся к столу, одним движением смёл в мешок все миски, какие там были, взял из подставки огарок свечи и, подумав, снял с ближайшей колонны железное кольцо для факела. Кольцо держалось на двух ржавых гвоздях. Довакин оторвал его вместе с гвоздями и тоже убрал в мешок.

Степан смотрел на это и чувствовал, как у него медленно краснеют уши. Он вспомнил общежитие, ноутбук с треснувшей петлёй и свой первый дом в игре, доверху набитый тарелками, вилками и корзинами, которые он тащил отовсюду просто потому, что их можно было взять. Он тогда сложил на столе в гостиной пирамиду из сорока сырных голов и делал скриншоты. Ему было двадцать, и ему казалось, что это смешно.

Довакин закончил с колонной и снова повернулся к нему. Все три мертвеца тоже повернулись. Никто не двигался.

Пауза затянулась, и Степан понял её смысл секунд через десять, когда ближний мертвец очень медленно поднял руку и показал костлявым пальцем на тёмный проход в дальнем конце зала. Так охранник в торговом центре показывает, где выход, когда его спрашивают третий раз.

Курьер в игре всегда уходил. Отдал, сказал своё и пошёл, а у тебя на экране продолжалось твоё. Здесь, видимо, всё было устроено так же. Они ждали, пока он уйдёт со сцены.

— Понял, — сказал Степан. — Всего доброго. Сумку верните, когда будет возможность.

Ведро не ответило. Мертвец с поднятым пальцем кивнул.

Степан пошёл к выходу. Идти мимо них было тяжело ногам, как будто он шёл по свежевымытому полу мимо уборщицы. Он нырнул в проход, сделал шагов десять по узкому коридору, свернул за угол, и у него за спиной зал взорвался звоном, хрипом, грохотом опрокинутого стола и коротким злым стуком металла по металлу. Кто-то упал. Кто-то зарычал. Довакин, судя по звукам, не произнёс ни слова и там.

* * *

Обратная дорога заняла у него, наверное, час, и за этот час он узнал о себе больше, чем за весь сегодняшний день.

Коридоры шли вверх, петляли, ныряли под низкие арки. Стены были сложены из грубого камня и кое-где украшены резьбой: змеи, драконы, люди с длинными бородами. Факелы в железных кольцах горели через один. Через одно же кольца отсутствовали, и на их месте торчали дырки от выдранных гвоздей.

В одном коридоре пол был сплошь в широких каменных плитах, и через каждые несколько шагов из стен торчали ржавые копья, давно выскочившие и так и оставшиеся. Возле них лежал мертвец в кожаных штанах и больше ни в чём. Ни куртки, ни сапог, ни пояса. Дальше лежал ещё один, тоже в одних штанах. Третий был в одних подштанниках.

Степан постоял над третьим. Человек был живой ещё сегодня утром, у него на руке осталась наколка, синий корявый волк, и мозоль от тетивы на пальцах. С него сняли всё, что снималось, включая, судя по светлому следу на пальце, кольцо.

— Это ты, значит, — сказал Степан в сторону, откуда пришёл. — Это ты так играешь.

В зале с качающимися лезвиями он остановился надолго. Три огромных полукруглых лезвия на цепях ходили поперёк коридора, вжик, вжик, вжик, с ровным, почти домашним шорохом. Возле первого на полу лежала половина крысы размером с таксу.

Он подошёл к краю, примерился. Лезвия качались. Он сделал шаг вперёд, думая отступить, если что, и ближайшее лезвие на подлёте к нему замедлилось, повисло в воздухе в метре от его плеча и стало ждать. Остальные два тоже остановились.

Степан прошёл по коридору, стараясь не смотреть на зазубренный край над головой, и на выходе обернулся. Лезвия постояли ещё секунду и снова пошли, вжик, вжик, как будто ничего не было.

Значит, пока он уходит с доставки, его не трогают. Значит, это не милость конкретного мертвеца, это правило. Он отметил это так же, как когда-то отмечал, в каком подъезде домофон открывается на ноль-ноль, а в каком на сто восемьдесят.

В круглом зале с тремя каменными столбами он узнал место раньше, чем подумал. На столбах были вырезаны головы животных, змея, рыба, орёл, и столбы, наверное, поворачивались. Он когда-то просидел здесь целый вечер, перебирая комбинации, и потом нашёл ответ на форуме. Столбы стояли правильно. Решётка в дальнем конце была поднята.

— Ветреный пик, — сказал Степан вслух, вспомнив название. — Курган. Ну конечно.

Ему стало от этого почему-то спокойнее. Место, которое ты однажды прошёл, даже если на ноутбуке и пятнадцать лет назад, уже немного твоё.

Пока он шёл, окно в углу зрения обновилось. Конверт с цифрой погас, зато рядом с папкой «Отправленные» появилась единица. Степан открыл папку на ходу.

Довакин. Касательно наследства. Доставлено. Подпись получателя: не получена. Оценка получателя: —

Он поморщился. Отзыв без оценки в старом приложении считался почти как плохой. Ниже, мелким серым шрифтом, шла ещё одна строка, которую он сначала не заметил:

Сумка курьерская: у получателя. Восстановление через 00:41

Степан даже остановился.

— Восстановление, — повторил он. — То есть она вернётся.

Окно ничего не ответило, только цифры сменились на 00:40.

В одном из боковых залов вдоль стен стояли каменные гробы, крышки на них были сдвинуты, а на полу лежали обломки: кто-то уже поднимался отсюда и снова лёг, на этот раз насовсем. Один гроб, у самой двери, оставался целым. Когда Степан проходил мимо, крышка на нём со скрежетом поехала в сторону. Из щели показалась высохшая рука, за ней голова в рогатом шлеме. Голубые огни в глазницах уставились на Степана.

Они смотрели друг на друга секунды три.

Потом голова медленно втянулась обратно, рука тоже, и крышка со скрежетом встала на место. Так закрывают дверь соседи, когда выглядывают на шум и видят, что это всего лишь курьер.

Дальше пошли залы с паутиной. Паутина висела по углам толстыми белыми полотнищами, а в самом большом зале посреди пола лежал паук размером с легковую машину, на спине, поджав ноги. Из брюха у него торчали три стрелы и черенок вил. Степан обошёл его по самой стене, держась подальше от мохнатой ноги, которая ещё подёргивалась.

Последний коридор шёл вверх широкими ступенями, и в конце его стояли высокие двустворчатые двери из почерневшего дерева. Одна створка была приоткрыта. Из щели тянуло таким холодом, что у Степана мгновенно занемели щёки.

Он навалился на створку плечом и вышел.

* * *

Снаружи была ночь.

Он стоял на широкой каменной площадке почти на самой вершине горы. Над головой висело чёрное небо, густо засыпанное звёздами, а по нему от края до края текли зелёные и сиреневые полосы, медленно, как подсветка на заставке старого телевизора. Справа и слева уходили вверх древние каменные арки, обледенелые, с резными драконьими мордами. Под ногами хрустел снег. Ветер ударил в грудь и прошёл сквозь рубаху, будто рубахи не было вовсе.

Степан охнул и обхватил себя руками.

Внизу, очень далеко, в черноте долины светилось несколько огоньков. Чуть дальше, на холме, горела целая россыпь, неровная, тёплая, и над ней угадывался силуэт большого дома с высокой крышей. Вайтран, вспомнил он. Город с ярлом, пошлиной и дорогим жильём.

Защиты больше не было, и он понял это сразу, кожей. Внизу, в кургане, он был курьером на доставке. Здесь он был человеком в льняной рубахе на вершине горы ночью, и ветер не делал для него исключений.

Вниз от площадки вела лестница, вырубленная прямо в склоне, с обледенелыми ступенями и без всяких перил. Где-то на середине склона чернело что-то вроде разорённой стоянки: обгорелые колья, перевёрнутый котёл, тряпки на снегу.

Степан стоял и прикидывал. До огней в долине было километров пять, может, больше. Пешком, вниз, по льду. Телефона нет, такси нет, Рустама нет, и даже ругаться некому, кроме ворона, если тот, конечно, ещё не спит.

Он открыл окно в углу зрения. Входящие были пусты. Таймер на сумке показывал 00:02.

— Ну давай, — сказал он таймеру.

Таймер показал 00:01, потом 00:00, и левое бедро вдруг потяжелело. Степан опустил глаза. Сумка висела на своём месте, ремень лежал поперёк груди, как будто никуда и не уходил. Кожа была холодная, на клапане налип снег.

Он откинул клапан. Внутри лежала стопка чистых листов той же желтоватой бумаги, огрызок угля, обёрнутый тряпочкой, и палочка красного сургуча.

Степан закрыл сумку, поднял ворот рубахи, который ничего не закрывал, и начал спускаться. На первой ступеньке он чуть не поехал вниз, удержался, выругался вслух длинно и с удовольствием, и пошёл дальше, на всякий случай считая ступеньки.

Глава 3. Стрела в колено

Глава 3. Стрела в колено

К воротам Вайтрана Степан вышел к полудню, и к этому времени он ненавидел Скайрим лично, поимённо и по пунктам.

Спуск с горы занял полночи. Ещё полночи он шёл по дороге через сосновый лес и через деревню, где все спали, а собака у крайнего дома облаяла его с такой обидой, будто он задолжал ей лично. Под утро он сидел на мосту, растирал ступни, которые в мягких кожаных сапогах замёрзли до звона, и смотрел, как над рекой встаёт солнце. Солнце было красивое. Есть его было нельзя.

Потом пошли поля, равнина, жёлтая от высокой травы, мельница, ферма с дымом над крышей, запах хлеба, от которого сводило желудок. Город стоял на холме, обнесённый каменной стеной, и чем ближе Степан подходил, тем выше этот холм становился. Дорога к воротам шла петлёй, мимо конюшен, мимо сторожевой башни, через подъёмный мост, и на каждом повороте Степан думал, что вот-вот, а ворота отодвигались ещё на один поворот. Так в торговом центре ищешь пункт выдачи по указателям, а указатели водят тебя по кругу.

Ворота были закрыты.

Перед ними стоял стражник в жёлтом плаще и кольчуге, в шлеме, закрывавшем всё лицо, кроме глаз и бороды. Он стоял, перенеся вес на правую ногу, левую чуть выставил вперёд и время от времени переминался, как человек, у которого что-то ноет и который давно привык.

— Город закрыт, — сказал стражник раньше, чем Степан успел подойти. — Дракон в Хелгене, приказ ярла. Только по делу.

— Я по делу, — сказал Степан. — Курьер.

Стражник оглядел его с ног до головы. Взгляд задержался на сумке.

— Почтарь, что ли? — Он хмыкнул, и голос из-под шлема прозвучал устало и почти дружелюбно. — Ваших пропускаем, ваших ярл любит. Он любит, когда ему пишут. Отвечать не любит, а получать любит. Кому несёшь?

Степан на секунду замялся. Письма у него не было. Было четыре чистых листа, огрызок угля и палочка сургуча.

— Это конфиденциально, — сказал он.

Подействовало. Стражник кивнул так, как кивают люди, которые всю жизнь получали приказы, в которые лучше не вникать.

— Проходи. Только это, слушай. — Он придержал Степана рукой за плечо, когда тот уже взялся за кольцо на створке. — Если по дороге увидишь кого из приключенцев, ну, с мечами, с мешками, скажи им от меня: пусть не лезут в курганы. Я тоже был искателем приключений, как они. Потом получил стрелу в колено.

Он сказал это без надрыва, буднично, как говорят «я тоже раньше курил».

— Сочувствую, — сказал Степан. — Больно?

— На погоду ноет. — Стражник постучал кулаком по наколеннику, и железо глухо звякнуло. — Ярл обещал за ранение пенсию. Третий год обещает. Говорит, надо подать прошение по форме, а форму надо взять у управляющего, а управляющий говорит, форма кончилась, новые печатают в Солитьюде. Третий год печатают.

— А вы прошение письменно подавали?

— Я? — Стражник даже отпустил его плечо. — Я, парень, грамоте не обучен. Я стрелы ловлю.

Степан посмотрел на его колено, потом на свою сумку, где лежали чистые листы, и ничего не сказал. Створка ворот подалась под его рукой, и он вошёл в город.

* * *

Вайтран начинался кузницей. Прямо за воротами, справа, под навесом стучал молот, и широкая женщина в кожаном фартуке била по раскалённой полосе так, будто полоса ей лично нагрубила. Дальше дорога поднималась вверх, мимо домов с высокими крышами, крытыми дранкой, мимо колодца, мимо бочек с водой, и выводила на рынок.

Рынок пах жареной рыбой, конским навозом и печёными яблоками. Под навесами торговали морковью, капустой, рыбой, украшениями и какими-то пучками трав, а посреди площади, на скамейке у фонтана, сидела старуха и разговаривала сама с собой. Степан прошёл между прилавками медленно, как ходил когда-то по Леруа Мерлен без денег, просто чтобы погреться.

Деньги были нужны срочно. Это была первая разумная мысль за сутки.

Лавка «Всякая всячина» стояла прямо у рынка, с вывеской в виде весов. Внутри было темно, тесно и пахло пылью, воском и мокрой собакой, хотя собаки нигде не было. Полки до потолка были заставлены всем подряд: глиняной посудой, железными котелками, свёрнутыми шкурами, связками стрел, пустыми бутылками, книгами без обложек и корзинами, в которых лежали другие корзины.

За прилавком стоял худой лысеющий мужчина в красной рубахе с засаленными рукавами. Увидев Степана, он сразу просиял.

— Входи, входи! — Он развёл руками над прилавком. — У меня тут всё на продажу. Ну, почти всё. Сестру бы продал, да она не соглашается.

В соседней комнатке что-то с грохотом упало, и женский голос сказал что-то короткое и нецензурное.

— Это сестра, — пояснил хозяин. — Белетор. Это я Белетор, а сестру зовут иначе. Чем могу? Тебе, по виду, нужна куртка. Есть куртка. Почти не ношеная. Прежний хозяин в ней почти не умер.

— Мне нужна работа, — сказал Степан.

Улыбка Белетора медленно сползла вниз, как вывеска с плохо прибитого гвоздя.

— Работа. — Он оперся о прилавок. — Работы у всех нужна. Ты что умеешь?

Степан подумал. Носить тяжёлое. Звонить в двери. Разговаривать с людьми, которые не хотят разговаривать. Знать, кто дома, когда никого нет.

— Я долги умею собирать, — сказал он. — Бывший сборщик. Если вам кто-то должен...

Белетор выпрямился. Выражение лица у него стало такое, будто ему предложили сыграть в кости с человеком, который не умеет считать.

— Должен ли мне кто-то, — повторил он и полез под прилавок. Оттуда появилась толстая тетрадь с распухшими страницами, и он шлёпнул её на доски, подняв облачко пыли. — Вот. Брегор с Конного двора, должен за седло, два года. Скользкий тип, его никогда нет дома. Атар из Ривервуда, топор взял в долг, говорит, топор сломался, а я видел, он им дрова колет. Брат ярла, Хронгар, тьфу, этот вообще в Облачном районе живёт, туда простому человеку хода нет, а мне за ковёр...

Он листал и листал, и Степан смотрел на эти страницы с чувством, похожим на ностальгию. Кривые столбики цифр, имена, перечёркнутые и вписанные заново, пометки на полях. Он знал этот почерк. Это был почерк человека, которому должны все.

— Сколько возьмёшь? — спросил Белетор.

— Десятую часть с каждого вернувшегося долга.

— Пятнадцатую.

— Десятую. И мне нужно авансом на еду.

Они торговались минут десять, и Степан получил пять септимов авансом, медных, тяжёлых, со стёртым профилем какого-то императора. Белетор пересчитал их дважды, прежде чем отдать, и после каждого пересчёта морщился, будто от изжоги.

— Начни с Брегора, — сказал он. — Конный двор, за стенами. Принесёшь седло или деньги, получишь своё.

Степан вышел, купил на рынке печёное яблоко и кусок хлеба с сыром, съел всё стоя, прямо у прилавка, обжигаясь яблоком, и это была самая вкусная еда за последние, по ощущениям, лет десять.

* * *

Брегора дома не было. На Конном дворе сказали, что он уехал в Ривервуд, а может, в Рорикстед, а может, его вообще никогда не было. Степан знал этот тон: так соседи прикрывают соседа, когда тот сидит в соседней комнате и делает вид, что его нет. Он постоял у двери, прислушался, услышал, как внутри скрипнула половица, и ушёл, решив вернуться вечером. Должник, который прячется, рано или поздно выходит за водой.

Когда он вернулся в лавку, Белетор поднял голову от прилавка и просиял.

— Входи, входи! У меня тут всё на продажу. Ну, почти всё...

— Белетор, — сказал Степан. — Я по Брегору. Его нет, но он дома. Вечером попробую ещё.

— По какому Брегору? — Белетор моргнул. — Ты кто?

Степан помолчал.

— Я у вас час назад брал аванс. Пять септимов. Мы договорились на десятую часть.

Белетор очень медленно положил ладонь на прилавок, поверх кошелька.

— Я, парень, — сказал он мягко, как говорят с сумасшедшими, — ни разу в жизни никому не дал аванс. Ни разу. Спроси хоть сестру.

— Ни разу, — подтвердил из соседней комнаты женский голос.

Тетрадь с должниками лежала на прилавке, раскрытая на странице с Брегором. Степан посмотрел на неё, потом на Белетора. Лицо у Белетора было настороженное, как у торговца, к которому зашёл очень странный покупатель.

— Понятно, — сказал Степан. — Извините. Ошибся лавкой.

Он вышел на рынок и сел на край фонтана. Над рынком кружили голуби, или что тут у них вместо голубей. Возница Хрольд забыл его через час. Белетор забыл его через час. Если это правило, то любой договор, любой долг, любое знакомство живёт у него ровно шестьдесят минут, а потом обнуляется.

Зато пять септимов, точнее, уже два, остались в кармане. Деньги, выходит, не забывали.

— Ты бывал в Облачном районе?

Степан поднял голову. Перед ним стоял темнокожий мужчина в длинном бордовом камзоле с вышивкой, в мягкой шляпе, и смотрел на него сверху вниз, причём «сверху вниз» здесь описывало не только рост.

— Простите?

— Облачный район, — повторил мужчина с ленивым удовольствием, как повторяют название ресторана, куда тебя не пустят. — Верхний ярус. Драконий Предел. Ты, судя по рубахе, там не бывал. И, судя по сапогам, не побываешь.

Степан посмотрел на свои сапоги, потом на мужчину. Где-то внутри щёлкнуло что-то давнее, курьерское, и в голове всплыли все охраняемые жилые комплексы с консьержем, с пропуском, с отдельным лифтом для доставки, куда его не пускали через парадный вход.

— Бывал, — сказал он. — Много раз. Через служебный вход. Знаете, там в каждом таком районе есть служебный вход, и через него носят всё, что вы потом едите.

Мужчина в шляпе задумался. Видно было, что этого ответа в его репертуаре не было.

— Назим, — сказал он наконец, и это прозвучало так, будто он выдавал Степану визитку. — Меня зовут Назим. Запомни.

— Постараюсь, — сказал Степан. — А вы меня — вряд ли.

Назим фыркнул и ушёл, приподнимая полы камзола над мостовой. Через полчаса Степан видел, как он остановил у колодца маленькую девочку с ведром и спросил её, бывала ли она в Облачном районе.

* * *

«Гарцующая кобыла» стояла у самого рынка, двухэтажная, с высокой крышей и деревянной вывеской, на которой лошадь была нарисована с таким старанием и так мало похоже на лошадь, что Степан какое-то время пытался понять, кого именно она изображает.

Внутри было тепло. Посередине зала в длинном каменном очаге горел огонь, вокруг стояли столы, на столах — кружки, миски, огрызки, кто-то спал, уронив голову на руки. В углу молодой парень с лютней пел что-то про героя и его славный меч, пел старательно, громко и немного мимо. Пахло мёдом, жареным мясом и мокрой шерстью.

За стойкой стояла полная женщина лет пятидесяти в тёмном переднике. Волосы у неё были забраны в узел, а на руках закатаны рукава.

— Добро пожаловать в «Гарцующую кобылу», — сказала она. — Впервые у нас?

— Впервые, — сказал Степан. — Мне нужна комната. Но у меня только два септима.

— Комната десять. — Женщина оценивающе посмотрела на него, на его рубаху и на его руки. — Руки у тебя рабочие. Мне нужны руки. Бочки из погреба таскать, дрова, золу выносить. До вечера отработаешь, получишь ужин и лавку на ночь. Кровать не обещаю. Лавку.

— Договорились, — сказал Степан. — Меня Степан зовут.

— Хульда, — сказала Хульда. — Погреб там.

Погреб был низкий, холодный, пахнущий мёдом и мышами. Бочки стояли в два ряда, и каждая весила, по ощущениям, примерно как стиральная машина без пенопласта. Степан подкатывал их к лестнице, обхватывал, поднимал на ступеньку, ещё на одну, ещё, и вытаскивал наверх, а Хульда показывала, куда ставить. Работа была знакомая, понятная, и от этого почти приятная.

Через час он поднялся с очередной бочкой и поставил её у стойки.

Хульда посмотрела на него, потом на бочку, потом снова на него.

— Добро пожаловать в «Гарцующую кобылу», — сказала она. — Впервые у нас? А зачем ты бочку принёс?

Степан выпрямился и вытер лоб.

— Вы меня наняли. Час назад. Бочки, дрова, зола. Ужин и лавка.

Хульда нахмурилась. Видно было, что она пытается вспомнить, и что ей неприятно не помнить, как бывает неприятно хорошей хозяйке не знать, сколько у неё в погребе мёду.

— Наняла, говоришь. — Она поджала губы. — Ну, раз бочку носишь, значит, наняла. Мне нужны руки. До вечера отработаешь, получишь ужин и лавку.

— Меня Степан зовут, — сказал Степан.

— Хульда, — сказала Хульда.

Через час она наняла его снова. И ещё через час. Каждый раз она хмурилась чуть дольше, каждый раз смотрела на него чуть подозрительнее, и на четвёртый раз, когда за окнами уже стемнело и в зале стало людно, сложила руки на груди и не стала его нанимать.

— Я тебя не помню, — сказала она. — Я всех помню, кто у меня работал за двадцать лет, а тебя не помню. А ты мне тут бочки носишь и говоришь, что я обещала. Знаешь, сколько таких было? Один мне говорил, что я обещала за него замуж.

Бард в углу перестал играть. Двое мужиков за ближним столом обернулись.

Степан стоял у стойки, мокрый от пота, с ноющей спиной, и смотрел на Хульду. Она смотрела на него честно и сердито, как человек, которого пытаются обмануть второй раз за вечер.

Он сунул руку в сумку. Пальцы нащупали стопку листов и огрызок угля.

— Подождите минуту, — сказал он.

Он положил лист на край стойки, развернул тряпочку на угле и начал писать. Уголь крошился, пачкал пальцы, буквы выходили кривыми и толстыми, и он писал медленно, как в первом классе. «Хульде. Лично в руки. Меня зовут Степан. Ты наняла меня таскать бочки из погреба, дрова и золу. Обещала ужин и лавку на ночь. Я перенёс одиннадцать бочек и две корзины дров. Ты меня забудешь через час. Это не потому, что ты плохая хозяйка. Это со мной так. Степан».

Он сложил лист втрое, вытащил из сумки палочку сургуча и замер, потому что огня у него не было. Хульда молча подвинула к нему свечу.

Сургуч закапал на бумагу красными горячими каплями. Степан прижал его большим пальцем, оттиска у него не было, и на печати остался только его отпечаток, с папиллярными линиями и маленьким шрамом от канцелярского ножа.

В углу зрения мигнул конверт.

Исходящее. Получатель: Хульда. Адресат найден. Время доставки: сейчас.

Он протянул письмо через стойку.

Рука Хульды взяла его сама. Он увидел это совершенно ясно: она не собиралась брать, она собиралась ещё что-то сказать, у неё уже открылся рот, а рука в это время поднялась, взяла письмо и вернулась обратно, так же спокойно и привычно, как берут сдачу. Хульда посмотрела на свою руку с удивлением.

Потом сломала сургуч и прочитала.

Читала она долго, шевеля губами. Бард в углу так и не начал снова играть. Мужики за ближним столом смотрели на неё, на Степана, на письмо.

— Одиннадцать бочек, — сказала наконец Хульда. — Это много. Я обычно Сватку прошу, так он за день три таскает и ноет.

Она сложила письмо, подумала и убрала его под передник, в карман.

— Лавку я тебе не дам, — сказала она. — За одиннадцать бочек дам кровать. Наверху, крайняя комната, там окно дует, зато одна. Ужин сейчас. И это. — Она похлопала по переднику, там, где лежало письмо. — Если я завтра опять не вспомню, ты мне его покажешь. Оно у меня будет лежать.

— Спасибо, — сказал Степан, и голос подвёл его на середине слова.

Хульда отмахнулась, налила ему кружку мёда и поставила миску с похлёбкой, в которой плавали картошка, капуста и куски чего-то мясного, о происхождении чего лучше было не думать. Бард в углу снова заиграл, на этот раз про то, как драконы вернутся и всем будет плохо. Степан ел и слушал, и ему было тепло впервые за двое суток.

* * *

Комната наверху оказалась крошечной: кровать, сундук, табурет. Окно действительно дуло, сквозь щели в раме тянуло ночным холодом, и было слышно, как внизу на рынке лает собака и переговариваются стражники. Степан лежал на кровати, укрывшись тяжёлой шкурой, пахнущей дымом, и смотрел в потолок.

Он перебирал день по порядку. Белетор забыл договор, но тетрадь с долгами осталась на прилавке. Хульда забыла, что наняла его, но письмо лежало у неё в кармане передника и через час будет лежать там же.

Он сел, достал из сумки последний чистый лист и уголь, положил лист на табурет и, подумав, написал наверху одно слово.

«Степану».

Потом сложил лист втрое и посмотрел в угол зрения.

Конверт мигнул. Окно открылось само.

Исходящее. Получатель: Степан. Адресат не найден. Доставка невозможна.

Он сидел на краю кровати с письмом в руках, а внизу бард допевал про драконов, и кто-то в зале хлопал невпопад. Потом Степан убрал лист обратно в сумку, лёг, натянул шкуру до подбородка и долго слушал, как дует в окно.

Глава 4. Правила игры

Глава 4. Правила игры

Утром Хульда его не узнала.

Степан спустился в зал, когда за окнами только серело, и она уже стояла за стойкой, протирала кружки и смотрела на него поверх тряпки тем взглядом, каким смотрят на незнакомого человека, спустившегося со второго этажа твоего дома.

— Добро пожаловать в «Гарцующую кобылу», — сказала она медленно. — Ты откуда там взялся?

— Посмотрите в кармане передника, — сказал Степан.

Хульда нахмурилась, но полезла. Пальцы нашли сложенный лист с отпечатком на сургуче, и Степан видел, как она читает во второй раз то, что вчера уже читала: шевелит губами, задерживается на «одиннадцати бочках», поднимает на него глаза и снова опускает.

— Почерк у тебя, — сказала она наконец, — как у курицы, которая наступила в сажу.

— Уголь крошится.

— Ладно. — Она убрала письмо обратно, туда же, в передник, и похлопала по нему ладонью. — Садись. Каша будет. Потом три бочки, и в расчёте за завтрак.

Каша была ячменная, с салом и луком, и Степан съел две миски. Потом он поднял три бочки, вытер руки о штаны, сел за угловой стол, достал из сумки лист и уголь и написал наверху крупно: «Правила».

Он всегда так делал на новой работе. В первую неделю в «ЯрДоставке» он исписал полблокнота: какой диспетчер берёт трубку после второго гудка, а какой не берёт никогда, в каких подъездах домофон открывается на «ноль-ноль», где во дворе злая собака, какая бабушка даст чаю, а какая напишет жалобу. Ни в одной инструкции компании такого не было.

Под заголовком он вывел уже известное:

1. Письмо с именем — переносит к адресату.

2. Пока вручаю — не трогают. Пока ухожу — тоже.

3. Через час забывают. Бумага остаётся.

4. Деньги остаются.

5. Себе написать нельзя.

Пятый пункт он обвёл. Потом подумал и написал шестой, с вопросительным знаком: «А если без письма?»

* * *

Без письма не работало.

Он сидел в своей комнате, закрыв глаза, и думал о Белеторе так сосредоточенно, как в школе думал о том, чтобы его не вызвали к доске. Он вспоминал засаленные рукава, лысину, голос, тетрадь с должниками. Он представлял себе лавку, весы на вывеске, запах мокрой собаки. Окно в углу зрения на все эти усилия отвечало одной серой строкой: «Нет исходящих отправлений».

Тогда он взял лист, написал: «Белетору. Лично в руки. Проверка связи. Степан» — и сложил втрое.

Конверт мигнул.

Исходящее. Получатель: Белетор. Адресат найден. Время доставки: сейчас.

Он нажал, и комната с дующим окном сложилась, как картонная коробка.

Развернулась она в другую комнату, тёмную и тесную, с низким потолком. Пахло воском, сыростью и чем-то кислым, вроде старого пива. Посреди комнаты на табурете сидел Белетор в одних подштанниках и в носках разного цвета и пересчитывал монеты, раскладывая их на столе стопками. Стопок было много, и каждая стояла ровно.

Белетор поднял голову. Рука с монетой зависла в воздухе. На стене рядом с ним висела кожаная куртка, и Степан, не желая того, отметил, что это та самая, «почти не ношеная», только теперь с пятном на рукаве.

— Добрый день, — сказал Степан и протянул письмо. — Доставка. Лично в руки.

Вторая рука Белетора, свободная от монеты, поднялась и взяла письмо. Белетор посмотрел на неё с тем же удивлением, что вчера Хульда. Потом развернул, прочитал и поднял на Степана глаза.

— Проверка связи, — повторил он. — Какой связи?

— Почтовой. Всё в порядке, связь есть. Всего доброго.

— Это моя подсобка, — сказал Белетор, и голос у него поднялся на полтона. — Как ты попал в мою подсобку? У меня тут засов! У меня тут два засова!

— Работа такая, — сказал Степан и вышел через дверь, которая вела в торговый зал.

В торговом зале у прилавка стояла сестра Белетора и разглядывала Степана с таким выражением, будто сейчас кинет в него корзиной. Не кинула. Рука у неё поднялась и опустилась, вроде как сама передумала. Степан кивнул ей, вышел на улицу, отошёл шагов на тридцать и только там позволил себе ухмыльнуться.

Расстояние, правда, было смешное: от «Кобылы» до лавки Белетора можно было доплюнуть. Нужна была проверка подальше.

* * *

Он вышел за ворота и остановился возле стражника с больным коленом.

— Опять ты, — сказал стражник и поправился: — То есть ты кто? Почтарь? Проходи.

— Можно вопрос? Как вас зовут?

Стражник помолчал. Видимо, за всю его службу у ворот этого у него спрашивали нечасто.

— Ульв, — сказал он. — А что?

— Пригодится. — Степан достал лист и уголь, присел на камень у обочины и написал: «Стражнику». Сложил. Окно в углу зрения задумалось.

Получатель: стражник. Адресат не определён. Уточните имя.

Он переписал: «Стражнику с больным коленом у ворот Вайтрана». Окно задумалось ещё дольше и выдало то же самое. «Уточните имя».

Тогда он написал «Ульву», и окно ответило сразу: «Адресат найден. Время доставки: сейчас». Ульв стоял в трёх шагах и смотрел, как Степан пишет на коленке, с выражением человека, который подозревает, что над ним смеются.

— Это вам, — сказал Степан и протянул лист.

Рука Ульва взяла. Ульв развернул, посмотрел на кривые буквы, которые прочитать не мог, и вернул.

— Я неграмотный, — сказал он с упрёком. — Я тебе вчера... кому-то вчера говорил.

— Мне. — Степан убрал лист. — Спасибо, Ульв. Это важно.

Он записал на своём листе с правилами седьмой пункт: «Без имени — никак. Должность, внешность, приметы — не работают». Подумал и приписал: «Бандит, стражник, торговец — не адрес». Это было похоже на то, как в «ЯрДоставке» не принимали заказ без номера квартиры, и курьер полчаса бегал по подъезду, звоня во все двери подряд.

Теперь нужен был адресат подальше. Из всех имён, какие он здесь узнал, вне города был только один.

Он написал: «Хрольду. Лично в руки. Сыр не трогаю. Степан». Потом, подумав, взял ещё один лист и написал второй: «Хульде. Лично в руки. Это я, Степан, бочки. Вернулся». Второй он убрал в сумку отдельно, во внутренний кармашек, как убирают обратный билет.

Конверт мигнул. «Адресат найден».

Он нажал.

* * *

Его вынесло на дорогу среди холмов, под мелкий холодный дождь. Телега Хрольда стояла поперёк колеи, лошадь храпела и пятилась, а вокруг телеги стояли трое в рваных шкурах, с топорами и одним луком. Хрольд сидел на передке, держа в руке свой топорик, и лицо у него было белое.

Всё это Степан увидел в ту секунду, когда всё это остановилось.

Бандит с луком опустил лук. Бандит с топором, который уже занёс ногу на колесо, ногу убрал. Третий, здоровый, с бритой головой и рыжей бородой до пояса, медленно повернулся к Степану и уставился на него с тупым и терпеливым ожиданием, как очередь в окошке почты смотрит на того, кто подошёл без очереди, но с удостоверением.

— Добрый день, — сказал Степан в общую тишину. — Хрольд, вам письмо.

Хрольд взял письмо. Прочитал. Перечитал. Посмотрел на Степана, потом на бандитов, потом опять на письмо.

— Сыр не трогаю, — прочитал он вслух. — Ты кто?

— Неважно. — Степан посмотрел на бандитов. Бандиты смотрели на него. Хрольд смотрел на всех. — Хрольд, у вас есть минута, чтобы уехать.

Он не знал, есть ли у Хрольда минута. Он просто подумал, что пока он здесь, с доставкой, они ждут. Хрольд оказался понятливее, чем выглядел. Он хлестнул лошадь вожжами, лошадь рванула, телега проскрипела мимо рыжебородого так близко, что колесо задело его по сапогу, и укатила вверх по дороге, раскачиваясь и теряя с кузова какую-то тряпку.

Бандиты проводили её глазами. Ни один не пошевелился.

Степан остался стоять посреди дороги. Курьер в игре на этом месте поворачивался и уходил. Он подумал: а если не уходить? Если просто постоять? Ему было интересно, как в детстве интересно, что будет, если долго держать палец на кнопке лифта.

Он постоял.

Минуту ничего не происходило. Дождь сыпал, бандиты стояли, рыжебородый моргал. На второй минуте лучник почесал щеку. На третьей тот, что с топором, переступил с ноги на ногу и сплюнул. В самом воздухе что-то словно ослабло, как ремень, который долго держали натянутым.

— Слышь, — сказал рыжебородый. — А ты чего стоишь?

Степан понял, что ответа на этот вопрос у него нет.

Первый удар пришёлся в плечо, обухом, и Степан рухнул на колено, как подрубленный. Боль была настоящая, огромная и тупая, от плеча до ключицы, и в глазах сначала стало белым, потом красным, потом снова нормально. Он стоял на одном колене в грязи, держался рукой за дорогу и ждал, когда пройдёт. Оно не проходило, но через несколько ударов сердца стало можно дышать.

Он встал.

— О, — сказал рыжебородый с интересом. — Крепкий.

Второй удар, топором, плашмя по голове, Степан не увидел. Он снова очутился на колене, в ушах звенело, рот был полон крови из прокушенной щеки. Где-то над ним спорили.

— Ты чего плашмя бьёшь?

— А чего, лезвием?

— Лезвием, конечно. Он же встаёт.

Третий удар был лезвием. Степан это почувствовал: что-то длинное и холодное вошло в бок под рёбра, и стало так больно, что он даже не закричал, только выдохнул весь воздух сразу. Он упал на колено, третий раз. Мир покачался. Потом бок разжался, будто кто-то вынул из него руку, и Степан, хрипя, поднялся на ноги.

Бандиты отступили на шаг.

Рубаха на боку была распорота, и сквозь прореху Степан видел свою кожу, грязную, мокрую от дождя и целую. Ни раны. Только синяк, тёмный и большой, наливающийся прямо на глазах.

— Это что такое, — сказал лучник уже совсем другим голосом.

— Не знаю, — честно сказал Степан. — Я сам впервые.

Рыжебородый посмотрел на свой топор, на Степана, снова на топор. Потом шагнул вперёд, взял его двумя руками за рубаху и, коротко крякнув, швырнул с обочины.

За обочиной начинался обрыв.

Степан летел, наверное, секунды две, и это были длинные секунды. Он видел небо, мокрый камень, кусты, торчащие из склона, снова небо. Потом был удар, хруст, темнота, и следующее, что он почувствовал, было его собственное колено, упёршееся в мокрую каменистую землю, и ладонь, на которую он опирался.

Он стоял на коленке на дне оврага. Болело всё. Болели рёбра, болела спина, болела голова, болели зубы, болели, кажется, даже волосы. Над ним, метрах в пятнадцати, на краю обрыва, торчали три головы.

— Встаёт, — сказала одна голова.

— Пошли отсюда, — сказала другая.

Головы исчезли.

Степан посидел. Потом сел. Потом лёг на спину прямо в грязь, раскинув руки, и смотрел в серое небо, из которого сыпался дождь, и дышал.

— Пункт восьмой, — сказал он вслух. — Не стоять.

Голос был хриплый, и от разговора болела челюсть. Он полежал ещё. Потом открыл сумку, нашёл во внутреннем кармашке письмо для Хульды, сухое, целое, и посмотрел в угол зрения.

«Адресат найден».

Он нажал, не вставая.

* * *

Хульда уронила кружку.

Он стоял посреди зала «Кобылы», мокрый, в грязи с головы до ног, с разорванной рубахой и с огромным синяком на скуле, и протягивал ей письмо, и рука Хульды взяла его сама, а кружка, которую эта рука перед тем держала, упала на пол и покатилась под стол.

— Ты кто такой? — спросила Хульда тихо.

— Прочитайте, — сказал Степан. — Там написано.

Она прочитала. Потом полезла в карман передника, достала вчерашнее письмо, развернула оба рядом на стойке и долго сравнивала кривые угольные буквы. Почерк совпадал, отпечаток пальца на сургуче тоже.

— Бочки, — сказала она наконец, будто вспомнила, хотя Степан видел, что не вспомнила. — Боги, что с тобой? Кто тебя так?

— Бандиты. С обрыва скинули.

— С обрыва. — Хульда посмотрела на его бок, на прореху, на синяк. — И ты живой.

— Я, кажется, всегда живой, — сказал Степан. — Можно воды? И чистую рубаху, если есть. Я отработаю.

Рубаху ему дали старую, чужую, большую, пахнущую дымом, и он долго сидел у очага в этой рубахе, держал кружку горячего мёда двумя руками и дописывал правила. Рука дрожала, буквы выходили ещё кривее.

8. Убить нельзя. Больно можно. Встаю на колено.

9. Если вручил и не ушёл — через пару минут защита кончается.

10. Всегда иметь обратное письмо.

Десятый пункт он подчеркнул два раза.

* * *

Ульв стоял у ворот там же, где и утром, переминаясь на здоровой ноге. Увидев Степана в чужой рубахе и с синяком на половину лица, он хмыкнул.

— Почтарь? Это кто ж тебя так?

— Ульв, — сказал Степан. — Помните, вы рассказывали про пенсию? Ярл обещает, форма кончилась, печатают в Солитьюде.

— Не помню, чтобы рассказывал. — Ульв нахмурился под шлемом. — Но печатают, это да. Третий год.

— Давайте я напишу вам прошение. Без формы. Просто письмо ярлу от вас, лично в руки. Вы поставите крестик, я отнесу.

— Ярлу? — Ульв засмеялся невесело. — Парень, к ярлу просто так не ходят. Там Айрилет. Там стража. Там управляющий, который тебя без записи даже к лестнице не пустит.

— Я пройду, — сказал Степан.

Ульв посмотрел на него долго. Потом на свою ногу. Потом пожал плечами так, как пожимает плечами человек, который давно перестал ждать и поэтому ничего не теряет.

Прошение Степан писал на ступеньках у ворот, положив лист на колено, а Ульв диктовал. Получилось коротко: служил двенадцать лет, при обороне Западной сторожевой башни получил стрелу в колено, ногу не сгибает, ярл три года назад обещал пенсию, прошу выплатить. Внизу Ульв поставил крестик, большой и аккуратный, и смотрел на него с непривычной гордостью. Степан написал сверху: «Ярлу Балгруфу. Лично в руки». Капнул сургуч, придавил пальцем.

Исходящее. Получатель: Балгруф. Адресат найден. Время доставки: сейчас.

Обратное письмо, Хульде, лежало во внутреннем кармашке.

Он нажал.

* * *

Зал Драконьего Предела был длинный и высокий, с тёмными деревянными балками под крышей, с длинным очагом посередине и с троном на возвышении в дальнем конце. На стенах висели щиты и знамёна. Вдоль очага стоял стол, заваленный картами, и над картами склонились трое.

Один, в богатой синей одежде, с короткой светлой бородой, был, видимо, ярл. Второй, пожилой, в бархатном камзоле, с лысиной и с пером за ухом, держал в руках какой-то свиток. Третьей была высокая серокожая женщина с красными глазами, в тяжёлых доспехах, с мечом на поясе, и меч этот был уже наполовину выдернут из ножен, когда Степан появился в двух шагах от стола.

Меч остановился и, помедлив, вернулся в ножны. Красные глаза смотрели на Степана так, будто запоминали, куда бить, когда будет можно.

— Добрый день, — сказал Степан. — Доставка. Ярлу Балгруфу, лично в руки.

Ярл протянул руку и взял письмо. Посмотрел на свою руку, потом на Степана, потом на серокожую женщину.

— Айрилет, — сказал он ровно. — Как он здесь оказался?

— Не знаю, мой ярл, — ответила Айрилет таким голосом, каким сообщают о пожаре. — Я его не пропускала. Никто его не пропускал.

Ярл сломал печать и прочитал. Читал он быстро, по-хозяйски, как читают счета. Дочитав, протянул лист пожилому, с пером за ухом.

— Провентус. Ульв со стены. Стрела в колено. Это правда?

Провентус пробежал письмо глазами, поджал губы.

— Правда, мой ярл. Он подавал прошение устно. Я ему объяснял, что нужна форма. Форма...

— Кончилась, — сказал ярл. — Знаю. Печатают в Солитьюде.

Провентус покраснел.

Степан стоял и молчал. Курьер на этом месте должен был уйти. Но он подумал о крестике, который Ульв рисовал с такой гордостью, и о пункте девятом, и о трёх бандитах, которые ждали на дороге ровно две минуты.

— Мой ярл, — сказал он. — Извините. Мне нужна резолюция. Подпись на прошении. Без неё он не получит ни медяка, потому что через час никто в этом зале не вспомнит, что я здесь был. А бумага останется.

Айрилет медленно повернула к нему голову.

Ярл смотрел на него долго. Взгляд у него был тяжёлый и очень внимательный, взгляд человека, который ежедневно решает, кого казнить, кого помиловать, а кому повысить налог.

Потом он взял у Провентуса письмо, макнул перо в чернильницу на столе и написал поперёк листа одно слово. Расписался. Сунул лист обратно Провентусу.

— «Выплатить», — сказал он. — С завтрашнего дня. И за три года задним числом. Провентус, ты понял?

— Понял, мой ярл.

— Хорошо. — Ярл повернулся к Степану. — Теперь ты. Ты прошёл через мою стражу, через Айрилет и через двойные двери, которые запираются изнутри. Ты стоишь у моего стола в рубахе с чужого плеча и говоришь, что через час я тебя забуду.

— Да, мой ярл.

— Это правда?

— Пока со всеми так, мой ярл.

Ярл помолчал. Где-то в очаге треснуло полено.

— Провентус, — сказал он, не отводя глаз от Степана. — Возьми чистый лист. Пиши. «Приставить хускарла к...» — Он запнулся, нахмурился, и Степан понял, что ярл уже пытается вспомнить, как его зовут, и не может, хотя Степан не называл имени. — «...к этому, как его. Курьеру». Где ты живёшь, курьер?

— В «Гарцующей кобыле». Крайняя комната наверху.

— «...проживающему в «Гарцующей кобыле», крайняя комната. Чтобы знать, где он и что делает». Пиши. Отдашь Лидии. Пусть ходит за ним и докладывает.

Провентус писал, скрипя пером. Айрилет смотрела на Степана. Ярл смотрел на Степана.

— Мой ярл, — сказала Айрилет. — Он опасен.

— Он принёс мне прошение калеки со стены, — сказал ярл. — Если бы он хотел меня убить, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Мне интереснее, кому ещё он может принести письмо.

Степан почувствовал, как в воздухе что-то слегка ослабло, как ремень, который долго держали натянутым. Он вспомнил дорогу, дождь и рыжую бороду.

— Всего доброго, мой ярл, — сказал он быстро, повернулся и пошёл к дверям, не дожидаясь, пока Айрилет вспомнит, что меч у неё на поясе.

Двойные двери он открыл сам. Они действительно были заперты изнутри, на тяжёлый засов, и засов поддался под его рукой легко и послушно, как будто всё это время ждал только его.

* * *

Пенсию Ульву выплатили на следующее утро. Степан узнал это, когда проходил мимо ворот: Ульв стоял на посту, перенеся вес на правую ногу, и держал в ладони небольшой кожаный кошель, и вертел его, и разглядывал так, будто впервые в жизни видел кошель.

— Почтарь, — сказал он Степану. — Слышь, почтарь. Мне пенсию дали. За три года. Говорят, я подал прошение. С крестиком. А я не помню, чтобы подавал. Ты не знаешь, кто мне его писал?

— Понятия не имею, — сказал Степан. — Поздравляю.

Он вернулся в «Кобылу», показал Хульде письмо в её переднике, отработал завтрак и поднялся к себе. Сел на кровать, достал лист с правилами и долго смотрел на подпись ярла, которую видел только мельком, но запомнил, потому что впервые за все эти дни кто-то расписался в получении.

Пунктов было уже десять. Он написал одиннадцатый: «Подпись тоже остаётся. Подписанное — делают».

В дверь постучали. Стук был короткий, тяжёлый, три раза, такой, каким стучат люди в железных перчатках.

Степан открыл. На пороге стояла высокая темноволосая женщина в стальных доспехах, со щитом за спиной и мечом на поясе. В руке у неё был лист бумаги. Она посмотрела на Степана, потом на лист, потом опять на Степана, и лицо у неё было серьёзное и сосредоточенное, как у человека, которому дали очень простой приказ и который боится его не так понять.

— Ярл Балгруф велел мне служить, — сказала она и сверилась с бумагой, — этому, как его. Курьеру. Крайняя комната. — Она подняла глаза. — Это вы?

Глава 5. Лидия

Глава 5. Лидия

Хускарлом без тана Лидия прослужила пять лет, и за пять лет научилась чистить доспехи так, что в нагруднике отражалось её собственное лицо, со всеми веснушками.

Жили они в Драконьем Пределе, в длинной комнате за казармой, вчетвером: она, старый Бьорн, который был хускарлом при прежнем ярле и при нынешнем уже не был никем, и двое молодых, братья с хутора под Рорикстедом, которые до сих пор путали, с какой стороны у щита ремень. Ярл называл их «запасом». Провентус в своих бумагах называл их «хускарлами в ожидании назначения». Сами они себя никак не называли и просто ждали.

Ждать хускарл умеет. Этому их учат раньше, чем держать меч. Ты стоишь, пока тебе не скажут сесть, сидишь, пока не скажут встать, и молчишь, пока тебя не спросят. Тан может появиться через год. Может через десять. Бьорн своего так и не дождался, его тан умер от лихорадки за неделю до присяги, и Бьорн с тех пор каждое утро чистил меч, которым так никого и не защитил.

В последний месяц в Драконьем Пределе говорили, что ярл присматривается к одному человеку. Говорили, что человек этот прошёл через Хелген и вышел живым, когда дракон спалил там всё. Что он ходит в Ветреный пик и возвращается с сокровищами. Что Седобородые с Высокого Хротгара, может быть, позовут его. Лидия в такие разговоры не вмешивалась. Она просто начала чистить доспехи чуть тщательнее, чем раньше, а щит перевязала новым ремнём.

Поэтому, когда утром Провентус постучал в дверь их комнаты и назвал её имя, сердце у неё сделало что-то неуставное.

— Лидия, — сказал Провентус и протянул ей лист, сложенный пополам. — Назначение. Ярл распорядился вчера.

Она взяла лист и встала.

— Кому?

Провентус помялся. Он был хороший управляющий и честный человек, но лицо у него в этот момент было такое, будто он принёс счёт за чужой ужин.

— Там написано, — сказал он. — Курьеру. Он живёт в «Гарцующей кобыле», наверху, в крайней комнате.

— Курьеру, — повторила Лидия.

— Да.

— Как его зовут?

Провентус посмотрел на лист у неё в руке, потом в окно, потом опять на лист.

— Не помню, — сказал он наконец тихо. — Это странно, я помню всё. Я помню, сколько ячменя мы закупили три зимы назад. Но там написано, а ярл подписал. Ярл велел, чтобы ты ходила за ним и докладывала.

Лидия развернула лист. Почерк Провентуса, ровный и мелкий, писал: «Приставить хускарла к этому, как его. Курьеру, проживающему в «Гарцующей кобыле», крайняя комната. Чтобы знать, где он и что делает». Внизу стояла подпись ярла.

— Слушаюсь, — сказала Лидия.

Бьорн, сидевший на своей койке с мечом на коленях, поднял голову и долго смотрел на неё.

— Курьеру, — сказал он. — Ну. Всё же тан.

Это было не совсем правдой. Курьер не был таном. Но Бьорн хотел сказать ей что-то хорошее, и Лидия кивнула ему, как кивают человеку, который протянул руку.

* * *

На лестнице «Гарцующей кобылы» она остановилась, достала лист и перечитала ещё раз, чтобы не ошибиться дверью. Крайняя комната. Наверху их было четыре. Крайняя была та, у которой окно смотрело на рынок и в щели рамы дул ветер, это она знала, потому что однажды выводила отсюда пьяного стражника.

Она постучала. Три раза, коротко, как учили.

Дверь открыл мужчина лет тридцати пяти, невысокий, плотный, в чужой рубахе явно не по размеру. Половина лица у него была фиолетовая от синяка, а на скуле запеклась ссадина. В руке он держал лист бумаги, исписанный углём.

Лидия посмотрела на него, потом в свой лист.

— Ярл Балгруф велел мне служить, — сказала она, и сверилась ещё раз, чтобы сказать правильно, — этому, как его. Курьеру. Крайняя комната. Это вы?

Мужчина смотрел на неё так, будто ему принесли посылку, которую он не заказывал, и при этом очень тяжёлую.

— Видимо, я, — сказал он. — Добрый день. Меня Степан зовут. А вы?

— Лидия. Хускарл ярла.

— Лидия. — Он помолчал. — Слушайте, Лидия. Мне, наверное, не нужен хускарл. Я не тан, я не воин. Я курьер. Я письма разношу. Вы можете сказать ярлу, что я отказываюсь?

— Не могу, — сказала Лидия.

— Почему?

— Ярл велел.

Он почесал затылок, поморщившись, когда задел ушиб. Потом посмотрел на неё внимательнее, на доспехи, на щит, на меч, и что-то в его лице изменилось. Лидия не сразу поняла, что. Потом поняла: он смотрел на неё как на человека, у которого есть работа, и эту работу ему было жалко отнимать.

— Ладно, — сказал он. — Тогда давайте так. Вы ходите со мной. Но если я скажу «стойте», вы стоите. Где бы я ни был. Даже если меня бьют. Особенно если меня бьют.

— Почему?

— Меня нельзя убить, — сказал он просто, без хвастовства, так, как сообщают, что у тебя аллергия на рыбу. — А вас можно.

Лидия подумала над этим. Это было очень странное условие, но тан, даже не совсем тан, имел право ставить условия.

— Я поклялась нести ваше бремя, — сказала она.

Он посмотрел на неё долго и вдруг улыбнулся, неловко, половиной лица, той, которая не болела.

— Это вы сейчас поклялись?

— Сейчас.

— Тогда у меня для вас плохая новость, — сказал Степан. — Через час вы меня забудете.

* * *

Через час она его забыла.

Это случилось у лавки Белетора, куда они пошли покупать тетрадь. Степан стоял у прилавка и торговался, Белетор просил за тетрадь в кожаной обложке пятнадцать септимов, Степан предлагал семь, и Лидия стояла у двери, как положено, спиной к стене, лицом к входу, и смотрела на улицу. Потом она перевела взгляд на прилавок и увидела там незнакомого мужчину с синяком на пол-лица, в рубахе не по размеру, который торговался с Белетором за тетрадь.

Она не знала, кто это. Она не знала, почему она здесь.

Рука сама потянулась к поясу, к перчатке, за которой у неё был заложен лист. Это она помнила: если что-то непонятно, проверь приказ. Пальцы нашли бумагу. «Приставить хускарла к этому, как его. Курьеру». Лидия посмотрела на лист, потом на мужчину у прилавка, у которого через плечо висела кожаная сумка с откидным клапаном.

Курьер. С сумкой.

— Девять, — сказал мужчина у прилавка. — И это последнее предложение.

— Ты кто такой вообще? — Белетор прищурился. — Ты здесь впервые? Я тебя не помню. Ты мне тут торговаться пришёл, а я тебя не помню. Иди-ка ты...

Лидия отошла от двери и встала рядом с прилавком. Она не знала толком, зачем. Она знала, что этот человек — её назначение.

— Он со мной, — сказала она.

Белетор посмотрел на неё. Её он помнил. Её помнили все в Вайтране, потому что она пять лет стояла у дверей Драконьего Предела и за эти пять лет дважды вышвыривала пьяных из «Кобылы», а однажды поймала вора, который стащил у Белетора серебряный подсвечник, и Белетор тогда поил её мёдом и называл спасительницей.

— Лидия, — сказал он с совсем другим лицом. — С тобой — это другое дело. Девять так девять.

Степан расплатился, взял тетрадь и посмотрел на Лидию.

— Вы меня забыли, — сказал он. Это был не вопрос.

— Забыла, — ответила Лидия, потому что хускарл не врёт своему тану, даже не совсем тану.

— И всё равно подошли.

— У меня приказ. — Она показала лист за перчаткой. — Там написано: курьер. У вас сумка.

Степан смотрел на неё секунду, потом засмеялся. Смеялся он негромко и как будто удивлённо, сам себе не веря, что смеётся.

— Лидия, — сказал он. — А ведь они вас помнят.

* * *

К полудню она поняла, что он прав, и поняла лучше, чем он сам.

Они ходили по городу, и каждый час повторялось одно и то же. Где-то на середине разговора человек переставал понимать, с кем говорит. Торговка капустой, у которой Степан выспрашивал про цены на перевозку, вдруг замолкала, смотрела на него с подозрением и тянулась к корзине, чтобы прикрыть её рукой. Стражник у колодца, которого Степан расспрашивал про дорогу на Ривервуд, хватался за рукоять меча. И каждый раз Лидия делала шаг вперёд, становилась рядом, и всё возвращалось обратно. Торговка видела Лидию и успокаивалась. Стражник видел Лидию и отпускал рукоять.

Сама она тоже его забывала. Каждый час. Лицо уходило из головы так же, как уходит сон, если сразу после пробуждения не рассказать его кому-нибудь. Но к третьему разу она научилась возвращать его быстрее. Она просто запоминала другое.

Сумка через плечо, с откидным клапаном, с налипшей на коже землёй. Рубаха не по размеру. Синяк на половину лица, сначала фиолетовый, к вечеру желтеющий по краям. Привычка говорить «добрый день» всем подряд, включая собаку у колодца, которая на «добрый день» отвечала рычанием. Привычка ставить ноги чуть врозь, как стоят грузчики, когда ждут, что им сейчас что-то тяжёлое положат на спину. Привычка разговаривать с ней на «вы».

На «вы» с ней не разговаривал никто, кроме ярла, и ярл делал это, когда был недоволен.

Лицо она забывала. Это — нет.

В два часа пополудни они дошли до ворот. Стражник Ульв стоял на своём месте у створки, переминаясь на здоровой ноге, и, увидев Лидию, расплылся в улыбке.

— Лидия! — Он помахал ей кошелём, маленьким, кожаным, и кошель звякнул. — Слыхала? Мне пенсию дали! За три года! Говорят, кто-то за меня прошение написал. С крестиком. И ярлу отнёс. И ярл подписал. А я, хоть убей, не помню, кто. Ты не слыхала?

Лидия посмотрела на Степана. Степан смотрел на кошель в руке Ульва и молчал. Она помнила со вчерашнего вечера, со слов Провентуса в коридоре, что прошение калеки со стены ярлу принёс человек, которого никто не пропускал. Человек, который появился у стола, как будто вырос из пола. Курьер.

— Слыхала, — сказала она. — Его принёс он.

— Кто?

— Он. — Лидия кивнула на Степана. — Курьер.

Ульв посмотрел на Степана. Долго, внимательно, как смотрят на незнакомого человека, которому почему-то хочется верить.

— Ты? — сказал он. — Правда ты?

Степан открыл рот, чтобы, видимо, сказать «понятия не имею», как он говорил это сегодня утром. Лидия этого не помнила, но угадала по тому, как он дёрнул плечом. Потом закрыл рот и кивнул.

Ульв сунул кошель за пояс, шагнул к нему, прихрамывая, и обнял. Неуклюже, одной рукой, стукнув его наручем по плечу, именно по тому, где был ушиб. Степан охнул.

— Спасибо, почтарь, — сказал Ульв ему в ухо. — Слышь. Я тебя забуду, наверное, раз все так говорят. Но ты не обижайся. Я буду знать, что кто-то был.

* * *

Вечером Лидия поднялась в Драконий Предел докладывать.

Ярла в зале не было, он ужинал. Вместо него у стола с картами стояла Айрилет, и красные глаза её были такие же внимательные, как всегда, только теперь Лидии под этим взглядом стало неуютно впервые за пять лет.

— Ну, — сказала Айрилет. — Каков он?

Лидия открыла рот и поняла, что не может ответить.

Она пыталась вспомнить его лицо, и лица не было. Было пустое место, ровное, гладкое, как вода в колодце в безветренный день. Она видела сумку. Видела синяк. Видела ноги, расставленные чуть врозь. Слышала голос, говоривший «добрый день» собаке. Лица не было.

— Не знаю, — сказала она. — Лица не помню.

Айрилет медленно положила обе ладони на стол.

— Ты ходила за ним целый день.

— Да.

— И не помнишь лица.

— Никто не помнит, — сказала Лидия. — Белетор не помнит, Хульда не помнит, стража не помнит. Он сам сказал, что так будет.

— Тогда что ты помнишь?

Лидия подумала. Хускарл докладывает только то, что видел, без украшений.

— Он купил тетрадь, — сказала она. — За девять септимов. Белетор просил пятнадцать. Он весь день расспрашивал людей, кто кому должен, кто у кого не может получить деньги, сколько стоит отвезти мешок муки в Ривервуд. Всё записывал в тетрадь. Ел один раз, кашу. Половину отдал девочке у колодца, у которой ведро. Ульву у ворот дали пенсию по прошению, которое принёс он. Ульв его обнял. Он сказал мне не вмешиваться, если его будут бить, потому что его нельзя убить, а меня можно.

Айрилет долго молчала.

— Его нельзя убить, — повторила она.

— Он так сказал. Вчера его скинули с обрыва бандиты. Синяк ещё на лице.

— Ты видела?

— Синяк видела.

Айрилет выпрямилась и посмотрела в очаг, где огонь лизал толстое полено.

— Ходи за ним, — сказала она наконец. — Каждый день. Докладывай каждый вечер. Всё, что видела, — пиши. Ты ведь умеешь писать?

— Умею.

— Пиши. Если ты его забываешь, пусть твоя бумага не забывает. — Айрилет повернулась к ней. — И, Лидия. Если окажется, что он опасен для ярла, твоя клятва ярлу старше твоей клятвы ему.

— Я знаю, — сказала Лидия.

Она поклонилась и вышла, и уже в коридоре, спускаясь по лестнице, поняла, что сказала «я знаю» не совсем уверенно. Она не знала, почему. Ей нечего было помнить, кроме сумки и синяка, и всё-таки что-то в ней упиралось, как упирается ремень, затянутый на одну дырку туже, чем надо.

* * *

Ночью она стояла у двери крайней комнаты в «Кобыле».

Хульда ворчала, что в её трактире не стоят с мечами в коридоре, потом вынесла Лидии табурет, потом кружку горячего мёда и кусок хлеба с сыром, потом пошла спать. Внизу ещё кто-то пел, потом перестал. Скрипели половицы. За дверью было тихо.

Лидия сидела на табурете, положив меч на колени, и держала в руке тетрадь. Свою, не его. Она купила её сегодня у того же Белетора, за десять, Белетор ей скидку не дал.

Она писала. Медленно, крупно, как учили в храме Кинарет, когда ей было восемь.

«Курьер. Зовут Степан. Лица не помню. Сумка через плечо. Синяк на лице, к утру будет жёлтый. Говорит мне «вы». Говорит «добрый день» собакам. Не тан. Ярл велел ходить за ним. Я поклялась нести его бремя. Его нельзя убить, а меня можно, поэтому он велел мне стоять, если его бьют. Это неправильно. Я подумаю».

Она перечитала. Подумала. Приписала ещё одну строку внизу:

«Он принёс Ульву пенсию. Ульв его обнял. Он охнул, потому что Ульв попал по ушибу. Но не отошёл».

Потом закрыла тетрадь, сунула её за перчатку, рядом с листом приказа, и задремала, привалившись плечом к стене.

Проснулась она от того, что в коридоре было холодно. Свеча в подсвечнике у лестницы догорела. Лидия сидела на табурете у чужой двери, с мечом на коленях, и не знала, чья это дверь и почему она здесь сидит.

Рука сама потянулась к перчатке.

Она достала тетрадь, поднесла к окну, где сквозь щель в ставне падал лунный свет, и прочитала всё с самого начала. «Курьер. Зовут Степан». Сумка. Синяк. «Добрый день» собакам. Ульв.

За дверью кто-то пошевелился, скрипнула кровать, и мужской голос сказал во сне что-то неразборчивое. Лидия расслышала только одно слово, на чужом языке, похожее на «подъезд».

Она убрала тетрадь обратно за перчатку, поправила меч на коленях и села ровнее, спиной к стене, лицом к лестнице.

Глава 6. ООО «Лично в руки»

Глава 6. ООО «Лично в руки»

Утром за дверью сидела Лидия.

Она сидела на табурете, спиной к стене, с мечом на коленях, и когда Степан открыл дверь, она посмотрела на него с полным непониманием, потом опустила глаза на его сумку, потом сунула руку за перчатку, вытащила оттуда тетрадь и быстро что-то в ней прочитала, шевеля губами.

— Степан, — сказала она, подняв голову. — Курьер. Доброе утро.

— Доброе утро. — Он помолчал. — Вы что, всю ночь здесь сидели?

— Да.

— Зачем?

— Ярл велел ходить за вами. — Лидия встала, и табурет под ней скрипнул с облегчением. — Вы спали. Я ходила за тем, как вы спите.

Степан посмотрел на табурет, на её доспехи, на тени под глазами, которые не прятали даже веснушки, и ему стало стыдно так, как бывало стыдно в детстве, когда мать ждала его до трёх ночи с прогулки.

— Сегодня вы спите, — сказал он. — Хульда даст вам комнату. Я заплачу.

— Чем?

Это был хороший вопрос. В кармане у него оставалось два септима, и один из них он собирался отдать за завтрак.

— Вот об этом я и хотел поговорить, — сказал Степан.

* * *

Они сели за угловой стол в «Кобыле». Хульда, сверившись с письмом в переднике, поставила перед ними две миски каши и кувшин воды, а мёда не дала, потому что «с утра мёд пьют только барды и покойники». Степан положил на стол тетрадь в кожаной обложке и раскрыл её.

За вчерашний день он исписал восемь страниц. Кто кому должен, сколько, за что и почему не отдаёт. Брегор с Конного двора должен Белетору за седло. Атар из Ривервуда должен Белетору за топор. Мельник в Ривервуде должен кому-то за жернов, а кто-то в Ривервуде должен мельнику за помол. Карлотта с рынка не может получить с Вилкаса из Йоррваскра за три корзины яблок, потому что Вилкас огромный и с мечом. Сапожник у ворот не может получить с солдата Братьев Бури, потому что солдат ушёл на войну. Хульде должны все барды, все до одного.

— Смотрите, — сказал Степан и повернул тетрадь к Лидии. — Город весь в долгах. Все друг другу должны. Никто не отдаёт. Почему?

Лидия подумала.

— Потому что не хотят?

— Потому что можно не отдавать. Брегор прячется, и Белетор не может к нему войти. Вилкас здоровый, и Карлотта боится к нему подойти. Солдат ушёл на войну, и его не найдёшь. — Степан постучал пальцем по странице. — А я могу войти к кому угодно. Я могу найти кого угодно, если знаю имя. Человек не может не взять письмо, у него рука сама берёт. И письмо остаётся. Его нельзя потерять, нельзя сказать «не получал».

— Это колдовство?

— Это доставка, — сказал Степан. — Но да, наверное, колдовство тоже.

Он отпил воды. Вода в «Кобыле» была колодезная, холодная, с металлическим привкусом.

— Я буду брать долги на взыскание, — сказал он. — Человек приходит ко мне и говорит: мне должны. Я пишу должнику уведомление. Лично в руки. Если он не платит, я пишу второе, потом третье, и я прихожу к нему в спальню, на работу, в баню, в нужник. Каждый раз. Пока он не отдаст. С каждого возвращённого долга я беру десятую часть.

Лидия смотрела на тетрадь долго.

— Это похоже на сборщика податей, — сказала она наконец.

— Похоже.

— Сборщиков податей не любят.

— Я знаю. — Степан вспомнил женщину в халате с надорванным карманом. — Поэтому я буду брать только честные долги. Без процентов сверху. Сколько должен, столько и вернёт. Если должник честно не может заплатить, я так и скажу кредитору.

— А название? — спросила Лидия. — У дела должно быть название. У кузницы «Небесная кузница». У трактира «Гарцующая кобыла». У вас?

Степан задумался. В голове всплыло «ООО», «ИП», «ЯрДоставка» с жёлтой полосой на борту. Потом всплыла фраза, которую он говорил всем подряд последние три дня, и которую курьер в игре говорил всем подряд пятнадцать лет назад.

— «Лично в руки», — сказал он.

Лидия повторила про себя, шевеля губами, и кивнула, будто запомнила.

— Только надо сначала к Провентусу, — сказала она. — В Вайтране любой промысел записывают у управляющего. Иначе Айрилет закроет.

— Записать дело, — сказал Степан с нехорошим предчувствием. — У управляющего.

— Да.

— По форме?

— По форме, — подтвердила Лидия.

* * *

Провентус Авенниций принимал просителей в маленькой комнате на первом этаже Драконьего Предела. В комнате были стол, два стула, шкаф до потолка, забитый свитками, и узкое окно, через которое падал свет на чернильницу. Провентус сидел за столом в бархатном камзоле и с пером за ухом и выглядел как человек, который родился за этим столом и умрёт за ним же, и считает это правильным.

— Слушаю, — сказал он, не поднимая головы от бумаг.

— Я хотел бы записать промысел, — сказал Степан.

— Какой?

— Доставка писем и взыскание долгов.

Провентус поднял голову. Посмотрел на Степана, потом на Лидию у двери, потом снова на Степана.

— Такого промысла нет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что его нет в перечне. — Провентус встал, открыл шкаф, вытащил оттуда толстый свиток, развернул его на столе и повёл пальцем вниз. — Кузнец. Алхимик. Торговец. Трактирщик. Мельник. Лесоруб. Рыбак. Охотник. Наёмник. Бард. Сборщик податей, только от имени ярла. Вот. Доставки писем нет.

— А если его нет в перечне, — сказал Степан медленно, — значит, он запрещён?

Провентус открыл рот и закрыл.

— Нет, — сказал он после паузы, и видно было, что этот вопрос ему не нравится. — Запрещённое в другом перечне.

— Тогда я могу им заниматься.

— Можете. Но не записанным.

— А чтобы записать?

Провентус вздохнул, сел обратно и достал из ящика стола чистый лист.

— Чтобы записать новый промысел, — сказал он, — нужно подать заявление по форме семь-Б. В заявлении указать имя, род занятий, место ведения промысла, поручителя. Приложить справку из храма Кинарет, что вы не вампир, справку из Йоррваскра, что вы не оборотень, справку от стражи, что вы не в розыске. И внести пошлину, пятьдесят септимов.

— Справку, что я не оборотень, выдают в Йоррваскре?

— Там лучше всех разбираются, — сказал Провентус, и что-то в его лице подсказало Степану, что лучше не уточнять.

— Хорошо. Давайте форму семь-Б.

— Её нет.

Степан закрыл глаза.

— Кончилась?

— Кончилась. — Провентус развёл руками. — Печатают в Солитьюде.

— Третий год?

— Четвёртый.

Лидия у двери кашлянула. Степан посмотрел на неё, потом на Провентуса, потом на чистый лист на столе, и ему вдруг стало весело, как бывает весело человеку, который полжизни простоял в очередях и наконец понял, что очередь — это просто комната, где все стоят.

— Провентус, — сказал он. — У вас есть образец? Старый заполненный бланк семь-Б? Чей-нибудь?

Провентус подумал, встал, долго рылся в шкафу и наконец вытащил пожелтевший лист с загнутым углом.

— Ольфина Серая Грива, — сказал он. — Мельница. Восемь лет назад.

— Можно?

Степан взял лист и сел за угол стола, напротив Провентуса. Достал уголь. Подумал и попросил перо. Провентус, поколебавшись, протянул запасное и подвинул чернильницу.

Писал Степан долго. Он переписал форму слово в слово, со всеми отступами, с рамкой, нарисованной от руки, с пустыми строками, только вместо мельницы вписал «доставка писем, уведомлений и прочей корреспонденции, а также взыскание долгов по поручению», вместо Ольфины — «Степан», вместо места — «Вайтран и окрестности». В строке «Поручитель» он посмотрел на Лидию.

— Лидия, вы поручитесь за меня?

Лидия подошла, взяла перо и вписала своё имя, крупными, тщательными буквами, высунув кончик языка.

— Справки, — напомнил Провентус. — Вампир, оборотень, розыск.

— Сейчас. — Степан взял ещё три листа.

Он написал три справки. «Настоящим удостоверяется, что предъявитель сего не является вампиром». «Настоящим удостоверяется, что предъявитель сего не является оборотнем». «Настоящим удостоверяется, что предъявитель сего не числится в розыске». Внизу каждой оставил пустую строку для подписи.

— Это не справки, — сказал Провентус. — Это бумага, на которой написано, что это справка.

— Любая справка — это бумага, на которой написано, что это справка, — сказал Степан. — Вопрос только, кто её подписал.

Он сложил первую справку втрое и вывел снаружи: «Данике, жрице Кинарет. Лично в руки». Капнул сургуч.

— Я сейчас вернусь, — сказал он и нажал.

* * *

Храм Кинарет пах ладаном и травами, и под высоким сводом росло огромное мёртвое дерево. Жрица в голубом одеянии стояла на коленях у постели раненого стражника и меняла ему повязку. Она подняла глаза на Степана, и рука её, мокрая от отвара, протянулась и взяла письмо.

— Это что? — спросила она.

— Справка, что я не вампир. Её надо подписать.

Даника посмотрела на справку. Потом на Степана. Потом встала, подошла к нему вплотную, взяла его за подбородок прохладными пальцами, повернула лицо к свету из окна и долго смотрела ему в глаза. Потом раздвинула ему губы и посмотрела на зубы. Степан стоял и терпел, как на медосмотре в военкомате.

— Не вампир, — сказала Даника и расписалась. — Синяк у тебя плохой. Приходи, дам мазь.

В Йоррваскре его встретил огромный мужик с косами в бороде, обнюхал, сказал «человек как человек, только пахнет угольной пылью и почему-то луком» и расписался крестиком. Начальник стражи в казарме у ворот прочитал третью справку, полистал толстую книгу с именами и сказал, что Степанов в розыске нет, ни одного, а вот Брегора разыскивает Белетор, но Белетор не стража.

Каждый раз Степан возвращался к Провентусу письмом, написанным заранее. «Провентусу Авенницию. Лично в руки. Справка номер такой-то». Каждый раз он появлялся у стола, а Провентус вздрагивал, и рука его сама брала справку.

На третий раз Провентус посмотрел на него совсем без узнавания.

— Вы кто? — спросил он, держа справку в руке.

Степан молча показал на стол. Там лежали заполненная от руки форма семь-Б, две подписанные справки и третья, только что принесённая. В строке «Имя заявителя» стояло «Степан». В строке «Поручитель» стояло «Лидия». Лидия у двери шагнула вперёд и кивнула.

Провентус перевёл взгляд с бумаг на Лидию, с Лидии на Степана, и Степан видел, как он складывает всё обратно в голове, по бумагам, по почерку, по подписям, как складывают разорванное письмо.

— Это вы, значит, заявитель, — сказал Провентус медленно.

— Я.

— Доставка писем и взыскание долгов.

— Да.

Провентус снова посмотрел на бумаги и вдруг откинулся на спинку стула и засмеялся, коротко, сухо, будто закашлялся.

— Четыре года, — сказал он. — Четыре года ко мне приходят люди и спрашивают форму семь-Б. И все уходят. А вы её написали.

— Переписал.

— Переписали. — Провентус взял перо. — Пошлина пятьдесят септимов.

— У меня два.

— Тогда я не могу...

— Провентус. — Степан наклонился к столу. — Я могу вам рассрочку предложить. Вы мне разрешаете работать, я вам с первых же денег отдаю пошлину. А чтобы вы мне поверили...

Он взял ещё один лист и быстро написал: «Обязуюсь уплатить пошлину в пятьдесят септимов за запись промысла «Лично в руки» с первых поступлений. Степан». Подписался. Протянул Провентусу.

— Это расписка, — сказал он. — Вы меня забудете, а она нет.

Провентус взял расписку, прочитал и долго смотрел на неё. Потом взял форму семь-Б и внизу, в строке «Решение управляющего», написал своим мелким ровным почерком: «Записать. Пошлина в рассрочку». Расписался. Посыпал песком, стряхнул, сложил все бумаги в стопку и прижал сверху ладонью, как прижимают что-то ценное.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы первое почтовое ведомство Скайрима. Насколько мне известно.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Провентус поднял на него глаза. — Через час я не вспомню, что вас записал. Но здесь, в шкафу, будет лежать бумага, что я записал. И если Айрилет придёт и спросит, я ей покажу. Бумага старше меня.

* * *

Первых клиентов Степан нашёл в Ривервуде, куда они с Лидией дошли к обеду пешком, потому что адресатов в Ривервуде у него пока не было. Лидия несла его сумку. Он пытался забрать, она не отдала. «Я поклялась нести ваше бремя», — сказала она, и Степан решил не уточнять, что в сумке лежат четыре листа бумаги и палочка сургуча.

В трактире «Спящий великан» он сел за стол у окна, положил перед собой тетрадь и попросил у трактирщика кусок доски. На доске он написал углём, крупно:

АГЕНТСТВО «ЛИЧНО В РУКИ»

Доставка писем в любую точку Скайрима.

Взыскание долгов. Найдём любого.

Десятая часть с возврата.

Доску повесили на гвоздь у двери. Лидия встала рядом с доской, и те, кто проходил мимо, видели сначала Лидию, а потом уже доску, и это работало лучше любой рекламы.

Первым пришёл пьяный парень в засаленной рубахе, представился Эмбри и попросил доставить письмо его кружке, потому что кружка от него ушла. Степан объяснил, что кружке доставить нельзя, у неё нет имени. Эмбри сказал, что у кружки есть имя, её зовут Марта, и ушёл обиженный.

Вторым пришёл Свен, бард, молодой и красивый, и попросил доставить любовное письмо Камилле Валерии, сестре торговца. Письмо было в стихах, на трёх страницах, с рифмами «Камилла — мила — могила». Степан доставил его за медный септим через две улицы, и через минуту из лавки «Ривервудский торговец» донёсся женский смех, а потом мужской голос, видимо брата, сказал что-то короткое и нецензурное.

Третьей пришла Гердур.

Она была широкая, крепкая, в простом платье и в кожаном фартуке поверх, с руками, которые явно таскали брёвна на лесопилке не хуже мужских. Она села напротив, положила на стол кулаки и сказала:

— Курица.

— Простите?

— У нас тут был один. — Гердур поморщилась. — Месяц назад. Пришёл с дороги, в железе, на голове ведро. Ни слова не сказал. Зашёл к Альвору в кузню, взял там всё, что не прибито. Потом вышел на улицу и убил курицу. Нашу курицу. Просто так. Подошёл и убил.

Лидия у двери чуть заметно кивнула, будто слышала эту историю раньше.

— И мы на него пошли, — продолжала Гердур. — Всей деревней. Альвор с молотом, Ход с топором, я с вилами, даже Доркен, а Доркену восемь лет. А он нас всех. Не убил, нет. Раскидал. Ход неделю лежал. Альвору сломал руку. А потом ушёл в Ветреный пик и вернулся с какой-то золотой штукой для Лукана, и Лукан ему заплатил, и он ушёл, а про курицу так и не заплатил.

Она перевела дух.

— Я хочу, чтобы он заплатил. За курицу. За Ходову спину. За Альворову руку. И чтобы извинился. Письменно.

— Как его зовут? — спросил Степан.

Гердур развела руками.

— Никто не знает. Он же не говорит.

— Довакин, — сказал Степан. — Его зовут Довакин. Я ему уже доставлял.

Гердур уставилась на него.

— Ты его найдёшь?

— Найду.

Он открыл тетрадь, взял чистый лист и записал: «Договор. Гердур поручает агентству «Лично в руки» взыскать с Довакина: курицу — два септима, лечение Хода — двадцать, руку Альвора — тридцать, извинение — письменно. Агентству — десятая часть». Посчитал. Пятьдесят два септима, из них пять с небольшим ему. Подвинул лист Гердур.

— Распишитесь.

— Я не умею.

— Крестик.

Гердур поставила крестик. Большой, жирный, через полстроки. В углу зрения у Степана мигнуло окно, и под папкой «Отправленные» появилась новая, которой раньше не было:

Договоры (1)

Он посмотрел на неё секунду. Потом взял ещё лист и стал писать уведомление.

* * *

Довакину. Лично в руки.

Уведомление о задолженности.

Вы должны деревне Ривервуд: одну курицу (два септима), лечение спины Хода (двадцать септимов), лечение руки Альвора (тридцать септимов), итого пятьдесят два септима. А также письменное извинение.

Прошу оплатить при вручении.

Агентство «Лично в руки»

Он перечитал. Подумал и приписал внизу, уже от себя, мелко: «Сумку мою, кстати, тоже верните, хотя она и сама вернулась».

Потом зачеркнул.

Для возвращения он написал второе письмо, Гердур, короткое: «Это я, курьер. Вернулся». Отдал Лидии сумку на хранение, а оба письма оставил себе.

— Если я исчезну, — сказал он Лидии, — не пугайтесь. Я вернусь минут через десять.

— Через десять минут я могу вас забыть, — сказала Лидия.

— Посмотрите в тетрадь.

Лидия кивнула и вытащила тетрадь из-за перчатки, на всякий случай заранее.

Степан нажал.

Его вынесло на склон горы, под пасмурное небо, в высокую жёсткую траву. Шагах в двадцати Довакин дрался с медведем. Медведь был бурый, огромный, стоял на задних лапах и ревел, а Довакин в мятой кирасе, синем платье и ведре прыгал вокруг него боком и тыкал в медведя топором, и при этом за спиной у него горбом висел мешок, ещё больше прежнего.

Медведь остановился и повернулся к Степану. Довакин тоже.

— Добрый день, — сказал Степан медведю. Медведь опустился на четыре лапы и сел, как собака, которой сказали «сидеть». — Довакин, вам уведомление.

Варежка взяла письмо. Ведро наклонилось над листом, и Степан с удивлением понял, что Довакин читает. Читал он долго. Медведь сидел и смотрел. Ветер гнул траву.

Потом Довакин сунул руку в мешок, покопался, вытащил оттуда кошель и, не глядя, высыпал Степану в ладони пригоршню монет. Монет было много. Они звенели, падали в траву, Степан пытался поймать их и не успевал. Потом Довакин снова полез в мешок и вытащил курицу. Мёртвую, целую, с перьями. Положил её поверх монет.

— Это что, — сказал Степан, глядя на курицу.

Довакин молча показал варежкой на строку в уведомлении: «одну курицу».

— Я имел в виду деньгами.

Ведро наклонилось. Довакин подумал и вытащил из мешка ещё одну курицу.

— Хватит, — сказал Степан быстро. — Хватит, спасибо. А извинение?

Довакин посмотрел на него сквозь дыры в ведре. Потом взял у Степана из-за уха огрызок угля, который тот туда сунул по старой курьерской привычке, перевернул уведомление и на обороте нацарапал что-то короткое. Сунул лист Степану, развернулся к медведю и пнул его в бок.

Медведь заревел и встал на задние лапы.

Степан сунул монеты за пазуху, курицу под мышку, вторую в другую руку и, не читая, что написал Довакин, нажал на обратное письмо.

* * *

Гердур пересчитывала монеты дважды. Получилось восемьдесят семь септимов, на тридцать пять больше, чем требовалось.

— Он переплатил, — сказала она растерянно.

— Он не считал, — сказал Степан. — Я так понимаю, он вообще не считает.

— И что с лишними делать?

Степан подумал.

— Отдайте Доркену, — сказал он. — Он тоже на него ходил.

Гердур посмотрела на него странно, потом отсчитала пятьдесят два септима и ещё восемь сверху.

— Десятая часть, — сказала она. — Это с восьмидесяти семи. Честно.

Степан не стал спорить. Восемь септимов легли перед ним на стол, тяжёлые, медные, со стёртым профилем императора, и рядом с ними две курицы, которые Гердур сразу забрала со словами «в суп пойдут». Лидия смотрела на монеты так, будто это первое жалованье в её жизни. Может быть, отчасти так и было.

Только потом Степан развернул уведомление и прочитал на обороте каракули Довакина, кривые, крупные, совсем как его собственные.

«ИЗВИНИТЕ ЗА КУРИЦУ».

Он показал лист Гердур. Гердур прочитала, хмыкнула и забрала лист себе.

— Повешу у курятника, — сказала она. — Пусть все видят.

Вечером, когда они возвращались в Вайтран, Степан сам нёс сумку, а Лидия несла его тетрадь, потому что сказала, что тетрадь тоже бремя. На подходе к воротам он отсчитал из восьми септимов пять, завернул в лист бумаги и надписал: «Провентусу Авенницию. Лично в руки. В счёт пошлины. «Лично в руки»».

Лидия смотрела, как он пишет.

— Вы отдаёте почти всё, — сказала она.

— Первая выручка, — сказал Степан, — по-хорошему, вся идёт на налоги. Это я ещё с прошлой жизни помню.

Он нажал, исчез, через минуту появился снова, уже без пяти септимов, и они пошли к воротам, где Ульв, увидев Лидию, помахал ей рукой, а Степану просто кивнул, как незнакомому, но приличному на вид прохожему.

Глава 7. Взыскание

Глава 7. Взыскание

Рорикстед стоял посреди равнины, и вокруг него не было ничего, кроме полей. Капуста, пшеница, снова капуста, и через всё это — одна дорога, прямая, как линейка, по которой давно никто не ездил. Степан понял это сразу, ещё на подходе: колеи заросли травой, в канаве у обочины лежало колесо от телеги, и на колесе успел вырасти мох.

У крайнего дома на заборе висел мужик в рваной рубахе и орал на кого-то за сараем.

— Я тебе сказал, не трогай мою корову! — кричал он. — Я тебе сказал, не смотри на неё даже! Она моя!

За сараем никого не было. Степан посмотрел на Лидию.

— Лемкиль, — сказала Лидия. — Он всегда так.

Трактир назывался «Морозный плод» и выглядел так, будто его строили с расчётом на тридцать постояльцев в день, а получали трёх. Длинный зал, длинный очаг, длинные столы, на столах никого. За стойкой стоял пожилой норд с аккуратной седой бородой и протирал кружку, хотя протирать её было незачем: на полке за ним стояло ещё штук сорок, таких же чистых.

— Мралки, — сказала Лидия трактирщику. — Это курьер, про которого вчера говорили в Ривервуде. Он долги взыскивает. Он со мной.

Мралки посмотрел на Лидию, кивнул ей, как старой знакомой, потом на Степана, и лицо у него стало таким, каким становится лицо у пожилого человека, которому предлагают купить пылесос.

— Взыскивает, — повторил он. — А с кого?

— С кого скажете, — ответил Степан. — Если знаете имя.

Мралки поставил кружку. Подумал. Потом нагнулся под стойку и вытащил книгу, толстую, в деревянных обложках, перевязанную бечёвкой. Развязывал он её долго и бережно, как разворачивают пелёнки.

— Тут все, — сказал он. — Все, кто мне должен за тридцать лет. Большинство уже умерли. Или на войне. Или ушли. — Он перелистнул несколько страниц и остановил палец. — Вот этот живой. Гримвальд, сын Торвальда. Плотник. Триста септимов. Три года назад.

— Триста септимов — это много?

— Это, парень, мой трактир за полгода. — Мралки закрыл книгу, но палец оставил между страниц. — Он пришёл ко мне, говорит: Мралки, я построю постоялый двор у Белого моста, на большой дороге. Там обозы ходят каждый день из Маркарта в Вайтран, им надо где-то ночевать. Я тебе с первой выручки всё отдам. И я дал. Он хороший был парень. Руки золотые.

— Был?

— Начал строить. Стены поставил, крышу наполовину. Потом началась война, Братья Бури перекрыли перевал, обозы ходить перестали. А у Гримвальда работники, восемь человек, им платить надо. А платить нечем. — Мралки помолчал. — Теперь они там живут. В недостроенном доме. И грабят тех, кто ещё ездит по дороге. Только по дороге никто не ездит. Так что грабят они в основном друг друга. И меня один раз.

— Вас?

— Бочку мёда с телеги сняли, когда я её из Вайтрана вёз. — Мралки посмотрел в окно. — Гримвальд сам снимал. Стоял, на меня не смотрел. Я ему говорю: Гримвальд, это же я. А он говорит: Мралки, извини, у нас ребята третий день не ели.

Степан записал всё в тетрадь. Гримвальд, сын Торвальда. Плотник. Триста септимов. Недостроенный постоялый двор у Белого моста. Восемь работников. Бочка мёда.

— Я возьмусь, — сказал он. — Десятая часть с возврата. Без процентов сверху. Сколько должен, столько и спрошу.

— Без процентов? — Мралки поднял бровь. — А что с этого тебе?

— Десятая часть.

— Тридцать септимов.

— Тридцать, — согласился Степан. — Если он вообще что-то вернёт.

Мралки долго смотрел на него, потом на Лидию, потом обратно на книгу.

— Он не вернёт, — сказал он. — Ему нечем. Но ладно. Пусть хоть кто-то к нему сходит. Я не могу. Я его отца хоронил.

* * *

Дверь из кухни распахнулась с таким грохотом, что Лидия положила руку на меч.

На пороге стоял парень лет восемнадцати, высокий, худой, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, в кожаной куртке, которая была ему велика в плечах и коротка в рукавах. В руке у него был топор для дров. На лице — выражение человека, который всю жизнь ждал, что в дверь войдёт судьба, и вот она вошла.

— Отец, — сказал он, глядя на Лидию. — Это же хускарл. Из Вайтрана. В настоящих доспехах.

— Эрик, — сказал Мралки устало. — Иди на кухню.

— Вы идёте на Гримвальда? — Эрик шагнул к столу, едва не задев Степана топором. — Я слышал. Я всё слышал. Вы идёте на логово разбойников у Белого моста. Я пойду с вами. Я знаю дорогу. Я знаю каждый камень между Рорикстедом и Маркартом. Я могу драться. Я три года рублю дрова.

— Эрик, — сказал Мралки.

— Отец, ты обещал! — Эрик повернулся к нему, и голос у него сорвался вверх, как у подростка, хотя подростком он уже не был. — Ты обещал, что когда придёт настоящее дело, ты меня отпустишь. Вот оно, настоящее дело! Я выйду за этот порог, и в Рорикстеде будут петь песни о том, как Эрик, сын Мралки, повёл отряд против разбойничьего гнезда!

— Никто ничего не поведёт, — сказал Степан. — Я иду один. Отнести письмо.

Эрик посмотрел на него впервые. Видно было, что до этого он Степана просто не заметил: человек в чужой рубахе, с сумкой, с жёлтым синяком на пол-лица.

— Письмо? — переспросил он. — Разбойникам?

— Уведомление о задолженности.

— Уведомление, — повторил Эрик с таким выражением, будто ему сказали, что дракона собираются победить налоговой проверкой. Подумал. — А если они тебя убьют?

— Не убьют.

— Почему?

— Не получится, — сказал Степан. — Проверено.

Эрик посмотрел на его синяк, потом на Лидию, которая кивнула, потом снова на синяк. Лицо у него стало задумчивое и при этом сияющее, и Степан понял, что сейчас услышит что-то нехорошее.

— Бессмертный курьер, — сказал Эрик тихо. — Как в балладе о Безликом Гонце.

— Какой балладе?

— Ну, «Безликий гонец». Старая. — Эрик выпрямился и продекламировал, глядя куда-то поверх головы Степана: — «Не видел никто его лица, ни ярл, ни раб, ни чужой, ни свой, но к каждому в дом, от конца до конца, придёт он с последней своей сумой». Её бабка пела. Это про того, кто приносит весть о смерти.

— Я приношу уведомления о задолженности, — сказал Степан.

— Ну, — сказал Эрик. — Почти.

* * *

С Эриком они договорились так: Степан идёт один, Эрик ждёт в трактире. Эрик согласился так быстро, что Степан сразу понял, что тот не будет ждать в трактире.

Уведомление он написал за стойкой, на листе, который Мралки вырвал из конца своей долговой книги.

Гримвальду, сыну Торвальда. Лично в руки.

Уведомление о задолженности. Вы должны Мралки из Рорикстеда триста септимов, взятые на постройку постоялого двора у Белого моста. Срок возврата истёк. Прошу связаться с агентством «Лично в руки» для обсуждения условий погашения.

Последнюю фразу он написал по привычке, слово в слово, как писали в «Деньгах Сразу». Перечитал, поморщился, но оставил. Другой формулировки для этого жанра человечество пока не придумало.

Обратное письмо было на имя Мралки. Лидия стояла рядом и держала свою тетрадь открытой на странице, где крупно было написано: «Курьер ушёл к Гримвальду. Вернётся сам. Не искать».

Конверт мигнул. Степан нажал.

* * *

Постоялый двор у Белого моста был красивый. Это Степан отметил первым делом, даже раньше, чем увидел людей с топорами. Стены из толстых брёвен, ровных, подогнанных одно к другому так плотно, что между ними не пролезла бы и монета. Над входом резной наличник, драконы и волки, переплетённые хвостами. Крыша была закончена только с одной стороны, а с другой торчали голые стропила, и сквозь них было видно небо. Внутри, в большом зале, посередине, вместо очага горел костёр прямо на дощатом полу, обложенный камнями, и вокруг костра сидели семеро и играли в кости.

Всё остановилось.

Кости, которые как раз катились по доске, докатились и легли. Шестёрка и единица. Семь голов повернулись к Степану. Восьмой, самый крупный, сидел чуть в стороне, на бочке, и строгал ножом какую-то деревяшку. Деревяшка у него в руках остановилась тоже.

Он был широкий, рыжебородый, с толстыми руками, на которых белели старые шрамы от стамески и пилы. Борода у него была заплетена так же, как у Хрольда, в две косицы, только неряшливо, будто плели давно и с тех пор не переплетали. В руке он держал не нож, а резец. А деревяшка была лошадкой, маленькой, с гривой.

— Добрый день, — сказал Степан. — Гримвальд, сын Торвальда? Вам письмо.

Гримвальд взял письмо. Рука его отложила лошадку на бочку, протянулась и взяла, и он посмотрел на неё, на свою руку, так же, как смотрели все до него. Потом развернул. Читал он медленно, по слогам, шевеля губами, и Степан почему-то обрадовался, что он вообще умеет читать.

— Мралки, — сказал Гримвальд, дочитав.

— Да.

— Триста септимов.

— Да.

Гримвальд посмотрел на костёр посреди недостроенного зала, на своих людей, на дыру в крыше, через которую в зал сыпалась мелкая морось.

— Нету, — сказал он просто. — Можешь посмотреть. У нас в общем котле шесть септимов и кусок сыра. Сыр мы, между прочим, у Мралки и сняли. Вместе с мёдом.

— Я понимаю, — сказал Степан.

— Понимаешь, — повторил Гримвальд. — Ну и иди тогда. Передай Мралки, что я помню. Что я верну. Когда будет.

Семеро у костра смотрели на Степана не мигая. Степан почувствовал, как время у него за спиной считает: минута, полторы. Пункт девятый. Он кивнул и вышел через дверной проём, в котором ещё не было двери, и на пороге нажал на обратное письмо.

* * *

— И всё? — спросил Эрик.

Эрик, как и следовало ожидать, не остался в трактире. Он сидел на крыльце «Морозного плода», в той же куртке, с тем же топором, и встретил Степана, когда тот появился посреди зала перед Мралки и отдал ему обратное письмо.

— Пока всё, — сказал Степан. — Первое уведомление. Он его получил. Теперь он знает.

— А если он не заплатит?

— Будет второе. Потом третье.

— И всё? — повторил Эрик. — Письма?

— Письма, — сказал Степан. — В прошлой жизни я на этом два года зарабатывал. Знаешь, что самое страшное для должника? Не угрозы. Угрозы забываются. Самое страшное — что тебя помнят. Что каждый день кто-то приходит и говорит: ты должен. Утром, вечером, в бане. Человек может выдержать драку. Человек плохо выдерживает, когда о нём не забывают.

Он сказал это и сам услышал, что говорит это человек, которого не помнит никто, и ему стало неуютно. Эрик ничего не заметил. Он слушал с открытым ртом, как слушают сказку.

Второе уведомление Степан доставил ночью.

Он не выбирал момент, конверт выбрал сам: «Время доставки: сейчас», и когда Степан нажал, его вынесло в темноту, вонючую и тесную, к дощатой двери с вырезанным в ней полумесяцем. Внутри, на деревянном сиденье с дыркой, сидел Гримвальд со спущенными штанами и смотрел на него с непередаваемым выражением.

— Добрый вечер, — сказал Степан, стараясь не дышать. — Вам повторное уведомление.

Рука Гримвальда взяла письмо. Сам Гримвальд, кажется, хотел убить Степана голыми руками, но руки были заняты, одна письмом, другая штанами.

— Ты кто такой, — прошептал он.

— Курьер. Я был у вас днём.

— Не был ты у меня днём. Днём был... — Гримвальд запнулся, нахмурился, в темноте было видно, как он пытается вспомнить. — Днём кто-то был. С письмом. От Мралки. Это ты?

— Это я.

— Я тебя не помню.

— Никто не помнит, — сказал Степан. — Зато письма у вас останутся. Оба. Спокойной ночи.

И вышел, пока время не кончилось. Последнее, что он слышал, уже нажимая на обратное письмо, было яростное шуршание бумаги и глухое: «Да чтоб тебя...»

* * *

Утром к Рорикстеду пришла банда.

Их увидел Лемкиль, который по своему обыкновению висел на заборе. Он заорал, что идут, что с топорами, что за его коровой, и на этот раз оказался прав почти во всём, кроме коровы. По прямой, как линейка, заросшей дороге шли восемь человек, впереди Гримвальд, рыжий, широкий, с плотницким топором на плече, и у каждого в руке что-нибудь было: топор, вилы, дубина, у одного кузнечный молот.

Они остановились посреди деревни, у колодца. Из домов никто не вышел. Ставни захлопывались одна за другой.

— Мралки! — крикнул Гримвальд. — Мралки, выходи! Где твой курьер?

Мралки вышел на крыльцо «Морозного плода», вытирая руки о передник. За ним, загораживая дверь плечами, вышла Лидия в полном доспехе, со щитом на руке. За Лидией — Степан. За Степаном, отпихнув его, Эрик с топором.

— Какой курьер, Гримвальд? — сказал Мралки.

— Который мне письма носит! Ночью! В нужник!

Мралки обернулся на Степана. Степан посмотрел на него, и было видно, что Мралки тоже его не помнит, держит в голове только то, что Лидия ему с утра прочитала из тетради. Курьер, долг, Гримвальд.

— Он здесь? — Гримвальд шагнул вперёд. — Покажи мне его. Я хочу на него посмотреть. Я хочу запомнить его лицо, чтобы...

Он не договорил, потому что уставился на Степана. Посмотрел долго, внимательно, сощурившись, как смотрят на мелкий шрифт. Потом отвёл глаза и посмотрел на Лидию.

— Кто из вас? — спросил он.

— Я, — сказал Степан.

Гримвальд посмотрел снова. Степан видел, как это у него происходит: взгляд упирается в лицо, а лицо в голове не держится, соскальзывает, как мокрое мыло. Гримвальд моргнул, потряс головой, как пёс после купания.

— Ты, — сказал он неуверенно. — Это ты мне в нужник?..

— Я.

Банда за спиной Гримвальда переглянулась. Тот, что с молотом, перехватил его поудобнее.

И тут вперёд вышел Эрик.

Он вышел так, как выходят в балладах: на середину площади, расставив ноги, с топором наперевес, вскинув голову, и солнце, как нарочно, вышло из-за облака и легло на его волосы. Степан мысленно застонал.

— Гримвальд, сын Торвальда! — сказал Эрик звонко и громко, на всю деревню. — Ты пришёл к порогу моего отца с оружием в руках! Ты пришёл в Рорикстед, где ты родился, где лежит твой отец, где тебя знает каждая собака! Если хочешь крови, то бери мою! Я — Эрик, сын Мралки, и я встану на твоём пути!

Тишина стояла такая, что было слышно, как у Лемкиля за сараем мычит корова.

Гримвальд опустил топор.

— Эрик? — сказал он совсем другим голосом. — Это ты, что ли?

— Я!

— Боги. — Гримвальд разглядывал его, как разглядывают дерево, которое сажал маленьким, а оно вымахало под крышу. — Ты же был вот такой. — Он показал ладонью у пояса. — Я тебе лошадку вырезал. Ты её в колодец уронил и ревел полдня.

Эрик покраснел до корней волос. Топор в его руках слегка опустился.

— Это было давно, — сказал он, уже не так звонко.

— Давно, — согласился Гримвальд. Посмотрел на колодец. Потом на «Морозный плод», на Мралки на крыльце. Потом на свой топор, на своих людей с вилами и дубинами, и лицо у него стало очень усталым. — Давно, Эрик.

Эрик постоял. Видно было, что баллада у него в голове кончилась, а что говорить дальше, он не знал. Потом он спросил, совсем просто, как спрашивают соседа через забор:

— Гримвальд, а почему вы разбойники?

* * *

Разговор шёл два часа.

Сначала стоя, потом сидя, потом за длинным столом в «Морозном плоде», потому что Мралки, вздохнув, сказал, что раз уж все пришли, то пусть хоть поедят, и выставил котёл похлёбки. Банда ела молча и быстро, как едят люди, которые третий день ели только сыр. Лидия стояла у двери. Степан сидел с тетрадью в углу стола и записывал.

Говорил в основном Гримвальд. Про постоялый двор. Про то, что он рассчитал всё: сколько обозов в день, сколько ночёвок, сколько за ночлег, сколько за овёс для лошадей. Он рассчитал правильно, Степан проверил по его цифрам, сходилось. Про то, что обозы ходили каждый день, пока Братья Бури не заняли перевал у Маркарта, а Империя не перекрыла его с другой стороны. Про то, что восемь человек, которых он нанял, были такие же, как он, плотники и лесорубы из окрестных деревень. Про то, что он не мог их выгнать без жалованья, а жалованья не было, и они остались, и надо было что-то есть.

— Первый раз мы сняли телегу с репой, — сказал Гримвальд, глядя в миску. — Возница сам отдал. Сказал, бери, всё равно сгниёт, на рынке никто не берёт. Второй раз сняли бочку мёда у Мралки. А дальше пошло. Мы уже и не думали.

— А Империя? — спросил Эрик. — А Братья Бури? Они же войну ведут. Им люди нужны. Вы могли пойти...

— За кого? — Гримвальд поднял на него глаза. — За тех, кто перекрыл мне дорогу с одной стороны, или за тех, кто перекрыл с другой?

Эрик не нашёлся, что ответить.

Степан закрыл тетрадь.

— Гримвальд, — сказал он. — Сколько вам нужно, чтобы достроить крышу?

Гримвальд посмотрел на него, моргнул, видимо, опять потеряв его лицо, и посмотрел на Лидию, как будто спрашивал разрешения отвечать. Лидия кивнула.

— Лес у нас есть, — сказал Гримвальд медленно. — Мы сами рубили. Гвозди нужны. Скобы. Дёготь. Септимов шестьдесят. Неделя работы.

— А когда война кончится, обозы снова пойдут.

— Если кончится.

— Война всегда кончается, — сказал Степан. — Плохо, но кончается. А постоялый двор стоит. — Он повернулся к Мралки. — Мралки. Он вам должен триста. Вернуть ему нечем. Вы можете дальше ждать, пока он вернёт. Он не вернёт. Или вы можете взять долг долей. Вы даёте ещё шестьдесят на крышу. Он достраивает. Двор становится наполовину ваш. Вы ставите туда свой мёд и свою кухню, они там работают. Пока обозов нет, вы держите там кузню, или мастерскую, или что угодно, на что есть спрос. А когда обозы пойдут, вы получаете половину выручки. И никто больше не снимает бочки с ваших телег.

Мралки молчал так долго, что Эрик заёрзал.

— А если я откажусь? — спросил наконец Мралки.

— Тогда я буду носить ему письма, — сказал Степан. — Каждую ночь. В нужник. А он будет грабить вашу дорогу дальше. Вы ничего не получите, он ничего не отдаст. А через год его повесят, потому что Айрилет до него рано или поздно доберётся.

Гримвальд посмотрел на Степана. Потом на свои руки, широкие, со шрамами от стамески.

— Половина двора, — сказал он Мралки. — Ты отцу моему гроб помогал нести. Половина твоя. Я тебе ещё вывеску сделаю. Какую захочешь.

Мралки посмотрел на Эрика. Эрик смотрел на отца с таким лицом, будто от этого решения зависела судьба всего Скайрима.

— Пиши, — сказал Мралки Степану.

* * *

Договор Степан писал долго, на трёх листах, и читал вслух каждую строку, потому что половина банды читать не умела. Долг в триста септимов переводится в долю. Мралки даёт ещё шестьдесят на достройку. Гримвальд и его люди достраивают двор за две недели и работают в нём за еду и долю в выручке. Мралки получает половину двора. Гримвальд и все восемь человек обязуются более не грабить на дорогах, ни в Предел, ни в Вайтранский холд, ни в какой другой.

— Без процентов, — сказал Степан, дописав. — Это важно. Никаких процентов. Сколько должен, столько и переведено.

Агентству «Лично в руки» он вписал тридцать септимов, десятую часть, с выплатой из первой выручки двора. Лидия, заглянув ему через плечо, нахмурилась, будто хотела что-то сказать о том, что выручки может не быть никогда, но промолчала.

Подписывали все. Мралки — аккуратно, с росчерком. Гримвальд — по слогам, крупно, с нажимом, так что перо прорвало бумагу. Его люди — крестиками, один за другим, восемь крестиков в столбик, разных: прямых, кривых, один был больше похож на снежинку. Последним Степан подписал сам, «Лично в руки», потому что своего имени он здесь писать не стал.

В углу зрения мигнуло окно.

Договоры (2)

Под строкой, мелко, появилось то, чего раньше не было:

Статус: исполняется.

Через час, когда банда собиралась уходить, по дороге со стороны Маркарта проехала первая за месяц телега. Её тащил тощий мул, на передке сидел торговец-каджит в цветастом халате, а в кузове лежали тюки. Каджит увидел толпу с топорами у колодца, побелел под шерстью и стегнул мула.

Один из людей Гримвальда, тот, что с молотом, по старой привычке шагнул наперерез. Рука с молотом поднялась.

И остановилась. На полпути, сама. Человек с молотом посмотрел на свою руку, как Хульда когда-то смотрела на свою, когда та сама взяла письмо. Попробовал поднять ещё раз. Рука не пошла.

Телега прогрохотала мимо и укатила в сторону Вайтрана. Каджит оглядывался до самого поворота.

— Это что было, — сказал человек с молотом.

— Ты подписал, — сказал Гримвальд и посмотрел на Степана. Долго, внимательно, как будто это лицо стоило запомнить, хотя знал уже, что не запомнит. — Он подписал, и я подписал. Значит, так теперь и есть.

Степан ничего не ответил. Он открыл свой лист с правилами и дописал внизу двенадцатый пункт: «Подписанное держит. Даже руку».

* * *

Эрик пришёл к нему вечером, когда Степан и Лидия уже собирались уходить в Вайтран. В руке у него был мешок, за спиной топор, на плечах всё та же куртка не по размеру.

— Возьми меня, — сказал он. — В агентство. Я могу носить. Могу охранять. Могу разговаривать. Отец сказал, я сегодня разговаривал лучше, чем дрался бы.

— Ты вообще не дрался.

— Вот, — сказал Эрик с гордостью. — Именно.

Степан посмотрел на Мралки. Мралки стоял за стойкой и протирал ту же кружку, что и утром.

— Отец?

— Возьми, — сказал Мралки не поднимая головы. — Всё равно убежит. Пусть лучше с тобой, чем один.

— Тогда пишем договор, — сказал Степан. — Найм. Жалованье пять септимов в неделю, еда, ночлег.

— Ты меня забудешь через час, — сказал Эрик неожиданно серьёзно. — Лидия мне рассказала. Ты всех забываешь. То есть все тебя.

— Да.

— Это ничего. — Эрик улыбнулся. — Я песню сложу. «Безликий гонец», только новую. Про тебя. И буду петь каждый час. Тогда буду помнить.

Лидия у двери посмотрела на потолок с выражением человека, который понимает, что следующие недели проведёт рядом с певцом.

Договор Эрик подписал своим именем, полностью, «Эрик, сын Мралки», и под именем пририсовал маленький топорик. Мралки подписал рядом: «Отпускаю».

Когда они уже выходили, Мралки вдруг окликнул Степана.

— Курьер, — сказал он. — Я тебя не вспомню утром. Знаю. Но книгу я переписал. — Он поднял свою долговую книгу, развязанную, раскрытую на странице с Гримвальдом. Строка «триста септимов» была перечёркнута, и рядом рукой Мралки было написано: «Переведено в долю. Курьер "Лично в руки"». — Тридцать лет она у меня не сходилась. Теперь одна строка сошлась.

* * *

В Вайтран они пришли за полночь. Эрик всю дорогу сочинял, бормотал рифмы, сбивался и начинал заново, и к воротам у него было готово два куплета, оба плохие. Ульв у ворот, увидев Лидию, открыл створку не спрашивая.

В «Кобыле» Хульда встретила их хмурой, потом прочитала письмо из передника, вздохнула и показала на комнату Эрику, на табурет Лидии, а Степану, перегнувшись через стойку, протянула свёрнутый в трубку свиток.

— Тебе тут, — сказала она. — Днём принесли. Легионер. В красном. Злой, как пёс. Сказал, для агентства «Лично в руки», что записано у Провентуса. Я сказала, такого не знаю. Он сказал, Провентус показал бумагу, что знаю. Я посмотрела у себя в переднике — правда знаю.

Свиток был запечатан жёлтым воском с оттиском дракона, Имперского дракона, с крыльями на весь круг.

Степан сломал печать и развернул.

Агентству «Лично в руки». Вайтран.

По распоряжению генерала Туллия, командующего Имперским легионом в Скайриме. Требуется срочная доставка мобилизационных предписаний лицам, уклоняющимся от призыва, в количестве двухсот сорока штук, в том числе на территории, занятой мятежниками. Оплата по факту вручения. Явиться в Замок Мрака, Солитьюд, для получения списков.

Легат Рикке

Степан перечитал. Потом ещё раз. Потом поднял голову и посмотрел на Лидию, которая стояла рядом и читала ему через плечо.

— Двести сорок, — сказала Лидия.

— Повесток, — сказал Степан.

Он вспомнил военкомат на Садовой, очередь на медкомиссию, дядьку с синей папкой у проходной, который ходил по подъездам в октябре и звонил во все квартиры подряд, а за дверями все делали вид, что дома никого нет.

— Твою мать, — сказал Степан тихо.

Глава 8. Повестка

Глава 8. Повестка

До Солитьюда пешком было дней пять. Степан посчитал это ещё ночью, лёжа под шкурой в своей дующей комнате, и к утру понял, что пешком не пойдёт.

Имя у него было. Одно, зато на имперской печати.

— Я пойду один, — сказал он за завтраком. — Отнесу письмо легату. Если всё получится, вернусь к обеду.

— Я поклялась... — начала Лидия.

— Я знаю. — Степан посмотрел на неё. — Вы несёте моё бремя. Вот оно. — Он подвинул к ней через стол сумку. — Ждите здесь. Если не вернусь до вечера, ищите в тетради, что делать.

Лидия посмотрела на сумку так, будто её разжаловали в носильщицы. Потом взяла её и положила себе на колени.

— А я? — спросил Эрик. Глаза у него были красные, он полночи сочинял.

— А ты придумай третий куплет, — сказал Степан. — Только без слова «гонец». Пусть хоть один будет без «гонца».

Письмо он написал коротко: «Легату Рикке. Лично в руки. Агентство «Лично в руки» прибыло по вашему вызову». Обратное — Хульде, как всегда. Конверт мигнул.

* * *

Его вынесло в комнату с высоким каменным сводом, в которой было очень много карт.

Карты висели на стенах, лежали на столе, свисали со стола углами. На самой большой, во весь стол, был нарисован Скайрим, утыканный флажками: красными и синими, и некоторые синие стояли там, где ещё вчера, судя по дыркам в пергаменте, стояли красные. Над картой склонились двое.

Женщина была лет сорока, светловолосая, коротко стриженная, в легионерских доспехах с наплечниками. В правой руке у неё был красный флажок, который она как раз переставляла. Мужчина был старше, седой, широкоплечий, в простом синем дублете без всяких регалий, и вид у него был такой, какой бывает у человека, который не спал три года и последние полгода смирился.

Флажок в руке легата остановился над картой. Седой поднял голову.

— Добрый день, — сказал Степан. — Агентство «Лично в руки». Легату Рикке, лично в руки.

Рикке взяла письмо, глядя на свою руку с совершенно солдатским недоверием. Прочитала. Подняла глаза.

— Вы курьер, — сказала она.

— Да.

— Через двое ворот, мимо четырёх постов, на третий этаж Замка Мрака.

— Да.

— Генерал, — сказала Рикке, не отводя от Степана глаз. — Это он.

Седой выпрямился и оглядел Степана с головы до ног, от растрёпанных волос до сапог, задержавшись на чужой рубахе.

— Не впечатляет, — сказал генерал Туллий. — Но это и хорошо. Впечатляющие у меня уже есть, шестьдесят тысяч, и толку от них никакого. Садитесь.

Степан сел. Туллий тоже сел, тяжело, по-стариковски, и пододвинул к нему через стол толстую пачку бумаг, перевязанную шпагатом.

— Двести сорок, — сказал он. — Ровно. Мы считали трижды. Это те, кто был призван, получил предписание и не явился. Или не получил, потому что его не нашли. Или получил и сказал, что не получал. Мои вербовщики ходят по деревням, и им отвечают, что такого здесь нет, никогда не было и вообще это другая деревня. В Нордском холде вербовщиков бьют. В Истмарке их вешают. Последнего, кого я туда отправил, вернули мне в бочке с солью и с запиской «предписание получено».

— Сочувствую.

— Не надо. — Туллий махнул рукой. — Мне донесли, что в Вайтране появился человек, который может войти куда угодно и вручить что угодно. Что ярл Балгруф выплатил по его бумаге пенсию калеке, чего ярл Балгруф не делал никогда. Что Провентус Авенниций записал новый промысел, чего Провентус не делал никогда. Это вы?

— Это я.

— Хорошо. — Туллий развязал шпагат. — Два септима за вручение. Если на территории мятежников — пять. Платим по факту.

Степан взял верхний лист. Это был бланк, отпечатанный в типографии, хороший, с орлом наверху и с рамкой.

Мобилизационное предписание. Настоящим вы, [имя], призываетесь на службу в Имперский легион и обязаны явиться в Замок Мрака, Солитьюд, в течение десяти дней. Обязуюсь явиться. Подпись.

Он прочитал последнюю строку дважды. «Обязуюсь явиться». Он вспомнил телегу каджита, руку с молотом, которая остановилась на полпути сама, и восемь крестиков в столбик, один похожий на снежинку.

— Генерал, — сказал он. — Я вручаю. Подпись получателя у меня работает. Это значит, что если человек подпишет «обязуюсь явиться», он явится. Даже если не захочет. Ноги сами пойдут.

Туллий поднял бровь. Рикке перестала крутить флажок.

— Это проверено? — спросил генерал.

— Позавчера, — сказал Степан. — На бандитах. Они подписали, что больше не грабят. Теперь не могут. Рука не поднимается.

В комнате стало очень тихо. Туллий смотрел на Степана, и в его усталых глазах впервые за весь разговор появилось что-то живое. Степан узнал это выражение. Так смотрел начальник смены в «ЯрДоставке», когда узнавал, что можно не платить за переработку.

— Двести сорок солдат, — сказал Туллий медленно. — Которые явятся. Которые не смогут не явиться. Вы понимаете, что это такое?

— Понимаю, — сказал Степан. — Поэтому я так не сделаю.

Туллий не изменился в лице. Только пальцы на столе слегка сжались.

— Объясните.

— Я перепишу бланк. — Степан положил лист на стол. — Вместо «обязуюсь явиться» будет «получил». Человек получил предписание. Он не скажет, что не получал. Это вы получите. Вы получите двести сорок расписок, что каждый знает. А явиться или нет, это каждый решит сам.

— Тогда половина не явится.

— Наверное, — сказал Степан. — Зато я не повешу им на ногу кандалы, которые они не видят. Генерал, я в прошлой жизни людей до дверей доводил. Я не хочу доводить их до могилы своей подписью.

Рикке смотрела на него, и в её лице было что-то, что Степан не смог прочитать: то ли уважение, то ли жалость, то ли досада солдата, которому только что объяснили, что победить можно, но не будут.

Туллий молчал долго.

— Вы понимаете, — сказал он наконец, — что я могу найти другого курьера?

— Не можете, — сказал Степан. — Другого нет. Я бы знал. Мне бы рассказали, но меня все забывают.

Туллий фыркнул. Потом, неожиданно для Степана, засмеялся, коротко и хрипло, как кашляют.

— Рикке, — сказал он. — Перепиши бланк. «Получил». Пусть так.

— Генерал...

— Двести сорок расписок, — сказал Туллий, — это двести сорок человек, которые больше не смогут сказать, что их никто не звал. Это лучше, чем ничего. Мы три года имели ничего. — Он повернулся к Степану. — Но у меня есть одна просьба. Одно предписание. Особенное.

Он вытащил из-под пачки ещё один лист и положил сверху.

Бланк был такой же. Орёл, рамка, текст. Только в строку «имя» было вписано от руки, крупно и аккуратно:

Ульфрику Буревестнику, легионеру запаса.

Степан поднял глаза.

— Это шутка?

— Это юриспруденция, — сказал Туллий. — Ульфрик Буревестник служил в Легионе в Великую войну. Был в плену у Талмора. Был освобождён. Из Легиона уволен не был. Никаких бумаг об увольнении нет, я лично проверял все архивы. По документам он легионер запаса. А легионер запаса, — Туллий постучал пальцем по бланку, — при объявлении мобилизации обязан явиться.

— Генерал, — сказала Рикке тихо, — это ярл Виндхельма. Он ведёт против нас войну.

— Значит, он ещё и дезертир, — сказал Туллий. — Пятьсот септимов. Только чтобы он расписался. Лично.

* * *

Двести тридцать девять предписаний они переписывали три дня.

Писал Степан. Рикке прислала из Солитьюда двоих писарей, но писари его забывали каждый час, пугались, что сидят за одним столом с незнакомцем, и бежали к Провентусу проверять, кто он такой, так что на второй день Степан отпустил их домой. Эрик складывал листы втрое и бормотал рифмы. Лидия капала сургучом и прижимала печать, которую Степан заказал у Адрианы в «Небесной кузнице»: простой круг, а в нём два слова, «Лично в руки». Адриана сделала её за ночь и взяла восемь септимов, хотя, судя по тому, как она ругалась на Степана, стоила работа все тридцать.

Вручение заняло ещё неделю.

Барабас из Данстара, кожевник, сидел в бочке с дублёной кожей, когда Степан появился рядом. Он высунул голову, взял предписание и сказал: «Меня здесь нет». Степан сказал: «Распишитесь, что вас здесь нет». Барабас расписался.

Бьярни, сын Бьярни, из Морфала, оказался женщиной. Звали её Бьярни, она была сестрой Бьярни, сына Бьярни, который умер шесть лет назад, и в списки её вписали, видимо, по ошибке, потому что писарь не поверил, что у девочки может быть мужское имя. Бьярни, дочь Бьярни, прочитала предписание, спросила, сколько платят в Легионе, услышала ответ, подумала и расписалась: «Получила. Приду». Степан смотрел на эту строку весь вечер.

Девятнадцать адресатов были мертвы. Конверт на каждого мигал серым: «Адресат недоступен». Степан не знал, что это значит, и Рикке не знала, а писари из Солитьюда, когда он к ним пришёл с этим вопросом, его уже не узнали.

Некий Хьорт из Предела, увидев Степана у себя в доме, заплакал и сказал, что ждал этого письма три года, что каждый день, просыпаясь, думал, что сегодня придут, и что теперь, слава богам, пришли, можно больше не ждать. Он расписался, собрал мешок и ушёл в Солитьюд в тот же вечер. Степан долго стоял в его пустом доме и не мог понять, что чувствует.

Каждый вечер Лидия читала из своей тетради Хульде, кто такой этот человек с сумкой, Хульда проверяла по письму в переднике, ворчала и наливала мёд. Эрик пел. Песня про безликого гонца выросла до шести куплетов, и в «Кобыле» её начали подпевать завсегдатаи, хотя никто из них понятия не имел, о ком она.

На восьмой день у Степана осталось одно предписание. С крупной надписью от руки.

* * *

Он выбрал ночь. Точнее, ночь выбрала его: конверт мигнул «Время доставки: сейчас», когда Степан уже лёг, около полуночи, и минут пять Степан лежал и смотрел на этот конверт в углу зрения, а конверт на него.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно.

Он оделся. Взял предписание. Взял обратное письмо Хульде. Взял второе обратное письмо Хульде, на всякий случай. Подумал и взял третье.

Лидия спала на табурете у его двери, привалившись к стене. Он прошёл мимо неё на цыпочках, спустился в пустой зал, сел за стол и нажал.

* * *

Сначала был запах. Медвежья шкура, сосновая смола, дым, кислое вино и что-то пряное, восточное, может быть, благовоние. Потом тепло. Потом Степан увидел спальню.

Она была огромная, каменная, со сводом, теряющимся в темноте. В очаге догорали поленья, отбрасывая на стены красные отсветы. У стены стояла кровать с резными столбами, застланная медвежьими шкурами, и на кровати, опершись на локоть, полусидел мужчина.

Мужчина был крупный, с длинными тёмными волосами, тронутыми сединой, и с бородой, заплетённой у подбородка. На нём была ночная рубаха из небелёного полотна, почти такая же, как у Степана, только чище. В руке он держал развёрнутый свиток. На столике у кровати стояла кружка и подсвечник с тремя свечами.

Свечи горели, но пламя на них не шевелилось.

Мужчина медленно повернул голову к Степану. Глаза у него были серые, светлые и очень спокойные, как у человека, который многое видел и решил ничему больше не удивляться. Сейчас в них впервые за долгое время мелькнуло удивление.

— Кто ты? — спросил он. Голос был низкий, тяжёлый, с хрипотцой, и даже без крика в нём что-то вибрировало, как струна, которую тронули, а потом придержали.

— Курьер, — сказал Степан. — Ульфрик Буревестник? Вам предписание. Лично в руки.

Ульфрик взял. Его рука, большая, с узловатыми пальцами, медленно отложила свиток на шкуры и взяла бланк. Ульфрик посмотрел на свою руку. Потом на бланк. Потом снова на руку, долго, очень долго, будто увидел в ней что-то, чего не видел за сорок лет.

Потом прочитал.

Степан видел, как Ульфрик читает. Сначала спокойно. Потом брови поползли вверх. Потом на щеке дёрнулся мускул. На слове «легионеру» Ульфрик остановился и прочитал это слово, кажется, раза три. На слове «запаса» дыхание у него стало тяжёлым и медленным, как у быка, который стоит перед воротами и решает, ломать их сейчас или чуть позже.

— Легионеру запаса, — сказал Ульфрик.

— Так в документах, — сказал Степан. — Вас не уволили. Генерал Туллий проверял все архивы.

— Туллий.

— Он вам кланяется. Наверное. Он не просил передать, но я думаю, он бы кланялся. — Степан сам не понял, зачем это сказал, но было поздно. — Распишитесь, пожалуйста. Внизу. «Получил».

Ульфрик поднял на него глаза.

— Ты пришёл ко мне в спальню, — сказал он. — В Королевский дворец Виндхельма. Мимо моей стражи. Мимо Галмара. Ночью. С бумагой от имперского пса, в которой я назван его солдатом. И ты просишь меня расписаться.

— Только что получили, — сказал Степан. — Больше ничего. Явиться или нет, это вы решаете.

Ульфрик молчал. Пламя свечей у кровати стояло неподвижно, как нарисованное. Степан чувствовал, как у него за спиной, в воздухе, что-то медленно натягивается, ремень, который держат слишком долго. Минута. Полторы.

— Нет, — сказал Ульфрик.

Он не крикнул. Он даже не встал с кровати. Он просто открыл рот, и из его груди поднялся звук, который не был звуком, а был чем-то другим, тяжёлым и древним, как гул под землёй перед обвалом.

— ФУС...

Степан понял, что ремень лопнул.

— РО...

Пламя на свечах разом легло горизонтально.

— ДА!

Удар был как удар машины. Степан не видел, что его ударило, видел только, как комната вдруг стала стремительно уменьшаться, как кровать со шкурами улетела вперёд и вверх, а в спину ему вошло окно, высокое, узкое, с цветным стеклом, и стекло взорвалось вокруг него разноцветной метелью. Потом был холод. Ночное небо. Снег. Камень. Удар.

Он стоял на одном колене во внутреннем дворе дворца, в сугробе, и вокруг него сыпались осколки витража, красные, синие, зелёные, и тихо звенели, падая в снег. Боль пришла через секунду, сразу всюду, от затылка до пяток. Потом отступила, оставив звон в ушах и ощущение, что все его кости аккуратно вынули, пересчитали и положили обратно.

— Ну, — сказал Степан хрипло в снег. — Хоть не стрела.

Наверху, в выбитом окне, появился силуэт Ульфрика, широкий, тёмный, в ночной рубахе, с развевающимися от ветра волосами. Откуда-то сбоку загрохотали сапоги, заорал мужской голос: «Ярл! Ярл, что там?! Стража!» — и из двери в стене двора вывалился здоровенный норд в медвежьей шкуре на голое тело, с топором в руке и с лицом, наполовину заросшим бородой.

— Галмар, — сказал Ульфрик сверху, очень спокойно. — Там во дворе человек. Держи его.

Галмар повернулся к Степану. Посмотрел. Моргнул.

— Где? — спросил он.

Степан не стал дожидаться, пока Галмар его найдёт. Он сунул руку за пазуху, вытащил обратное письмо Хульде и нажал.

* * *

Хульда спала. Письмо вынесло Степана прямо к её кровати, в тесную комнатку за кухней, и Хульда в ночном чепце проснулась, взяла письмо, прочитала его в лунном свете и сказала, всё ещё сонная:

— Ты кто такой? Почему в стекле?

Он стряхнул с плеча осколок витража и не нашёл, что ответить.

Потом он сидел в пустом зале до рассвета, держа на коленях то самое предписание. Ульфрик, видимо, выронил его, когда кричал, или оно вылетело в окно вместе со Степаном. Строка «получил» была пустой. Рядом, в углу зрения, висела серая плашка: «Вручено. Подпись получателя: не получена».

Под утро он взял чистый лист и, подумав, написал второе.

Ульфрику Буревестнику. Лично в руки. Повторное уведомление. Вы не расписались в получении.

— Вы опять туда? — спросила Лидия. Она стояла на лестнице, с мечом, с тетрадью, и смотрела на него, держа палец на странице. Глаза у неё были злые. — Тут написано: «Курьер ушёл ночью. Один. Не разбудил». Это вы?

— Я.

— Почему вы меня не разбудили?

— Потому что вас можно убить, — сказал Степан. — А там кричат так, что стёкла вылетают.

Лидия посмотрела на осколок, который всё ещё висел у него на рубахе, зацепившись за нитку. Он был синий и красивый.

— Я поклялась нести ваше бремя, — сказала она тихо.

— Я знаю, — сказал Степан. — Вот и несите. Тетрадь. Если я сегодня не вернусь, напишите там, что я был.

Он нажал.

* * *

На этот раз Ульфрик не спал. Он сидел в тронном зале, на высоком каменном троне, в доспехах, в плаще с медвежьим мехом, с короной на голове, и перед ним полукругом стояли человек двадцать стражников в синем, все с обнажёнными мечами. Над троном, у самого потолка, висели знамёна с медвежьей мордой, а в выбитое окно спальни, видное через дверь в боковой галерее, задувал снег.

Степан появился в шаге от трона.

Двадцать мечей остановились в двадцати разных положениях. Один стражник, который как раз зевал, так и застыл с открытым ртом.

— Добрый день, — сказал Степан. — Повторное уведомление.

Ульфрик смотрел на него сверху. Медленно, очень медленно протянул руку и взял письмо. Не стал разворачивать. Он держал его в пальцах и смотрел на Степана, и в его серых глазах не было ни ярости, ни удивления, только очень внимательный, оценивающий холод, как у охотника, который в третий раз видит одного и того же зверя у своей ловушки и начинает понимать, что зверь не глупый.

— Ты вернулся, — сказал Ульфрик.

— Вы не расписались.

— Я тебя выбросил в окно.

— Да, — сказал Степан. — Окно жалко. Красивое было.

Галмар, стоявший справа от трона, с топором, издал звук, похожий на кашель.

— Ты не боишься смерти, — сказал Ульфрик.

— Я её не могу, — сказал Степан. — Проверял. Больно, но не могу. Ярл, я понимаю, что вы мне хотите сказать. Я понимаю, что вы думаете о генерале Туллии и о том, что он написал. Я не за Империю. Я вообще не за кого-то, я за то, чтобы письмо дошло. Я буду приходить, пока вы не распишетесь. Утром. Вечером. Ночью в спальню. В баню. На военный совет. В нужник, извините. Вы можете кричать на меня каждый раз, но окон у вас во дворце, по-моему, меньше, чем у меня бумаги.

Ульфрик смотрел на него долго.

— А если я распишусь, — сказал он, — что будет?

— Ничего, — сказал Степан. — Туллий получит бумагу, что вы получили его предписание. Только это. Я сам переписал бланк. Там нет «обязуюсь». Вам никуда не надо идти. Вы получили, вы знаете. Всё.

— Туллий будет смеяться.

— Туллий три года не смеялся, — сказал Степан. — По-моему, ему полезно.

Галмар издал ещё один звук, на этот раз совсем уже не похожий на кашель. Ульфрик медленно повернул к нему голову, и Галмар закашлялся по-настоящему.

Потом Ульфрик развернул предписание, положил его себе на колено и протянул руку. Не к Степану. К стражнику слева. Стражник, деревянно, как во сне, отцепил с пояса походную чернильницу и перо и подал.

Ульфрик расписался. Медленно, крупно, с росчерком, от которого перо треснуло пополам.

Получил. Ульфрик, сын Хольгейра, ярл Виндхельма и истинный верховный король Скайрима.

Он подул на чернила, сложил лист и протянул Степану.

— Передай своему генералу, — сказал он, — что легионер запаса Ульфрик получил его предписание. И что я его прочитал. И что ответ он получит. Лично.

Степан взял лист. В углу зрения мигнуло окно: «Подпись получена. Предписание вручено. Оплата: 500 септимов». Ремень за спиной натянулся, но ещё держал.

Он кивнул, собираясь уходить. Курьер всегда уходит.

— Подожди, — сказал Ульфрик.

Степан остановился.

Ульфрик смотрел на него сверху с трона, и в его лице больше не было ни холода, ни гнева, только что-то тяжёлое, расчётливое, взвешивающее. Так смотрит человек, который ведёт войну уже давно и только что увидел оружие, о котором раньше не слышал.

— Ты сказал, что тебе всё равно, чьи письма, — сказал Ульфрик. — Что ты за то, чтобы письмо дошло.

— Да.

— Ты носишь письма любому, если знаешь имя.

— Любому, — сказал Степан.

— Сколько, — сказал Ульфрик медленно, — стоит письмо генералу Туллию? В Замок Мрака. Лично в руки.

Двадцать стражников с мечами, застывшие полукругом, ждали ответа так же, как ждал его Ульфрик. Галмар перестал кашлять.

Степан подумал о двухстах тридцати девяти предписаниях, о Хьорте, который плакал от облегчения, о Бьярни, дочери Бьярни, которая спросила, сколько платят, и о пятистах септимах, которые сейчас висели в углу его зрения серой строкой.

— Два септима, — сказал он. — На территории противника пять.

Ульфрик улыбнулся, медленно, одними глазами.

— Галмар, — сказал он, не отрывая от Степана взгляда. — Принеси мне чернила. И новое перо.

Глава 9. Виндхельм не принимает

Глава 9. Виндхельм не принимает

Перо треснуло второй раз.

Ульфрик смотрел на обломок в своих пальцах, на кляксу, расплывшуюся по листу, и думал о том, что за последние сутки сломал два пера, одно окно и, кажется, что-то ещё, чему пока не мог подобрать названия.

Курьер стоял в шаге от трона и ждал. Стражники вокруг ждали тоже, неподвижные, с мечами в двадцати разных положениях. Галмар ждал, держа в протянутой руке новое перо, и вид у него был такой, будто он держит змею.

— У меня минута, — сказал курьер негромко. — Может, меньше. Потом они начнут двигаться.

Ульфрик это понял и сам. Он чувствовал это так же, как чувствуют, что в зале стало холоднее: что-то в воздухе, натянутое, тугое, понемногу отпускало. Он взял у Галмара перо, макнул, перечеркнул кляксу и написал ниже, коротко, не думая о красоте:

«Туллию. Получил. Ответ будет. Ульфрик».

Сложил. Протянул.

— Пять септимов, — сказал курьер.

Ульфрик посмотрел на него сверху вниз и почувствовал, как у него поднимается в груди знакомое: гнев, горячий и тяжёлый, тот, из которого рождается Голос. Человек в чужой рубахе, со следами битого стекла на плече, стоял перед троном верховного короля и называл ему цену. Как лавочник. Как... Ульфрик не нашёл, как кто.

— Галмар, — сказал он. — Заплати.

Галмар отвязал кошель, отсчитал пять монет и сунул курьеру в ладонь, не глядя на него, как суют милостыню прокажённому.

— Всего доброго, ярл, — сказал курьер и исчез.

Маги, растворяясь в иллюзиях, оставляют за собой мерцание и запах серы. Здесь человек только что стоял, а теперь на его месте висела в воздухе пыль, поднятая его сапогами.

В тот же миг двадцать мечей опустились, поднялись, рванули вперёд, в пустоту. Стражник, который зевал, наконец закрыл рот. Кто-то споткнулся о кого-то, кто-то выругался, кто-то крикнул: «Где он?!» — и меч одного из стражников со звоном ударился о ступеньку трона в полушаге от сапога Ульфрика.

— Отставить, — сказал Ульфрик.

Стражники замерли. Ульфрик смотрел туда, где только что стоял курьер. На каменном полу, на пыли, остались следы, два отпечатка сапог, и больше ничего.

— Галмар, — сказал он. — Как он выглядел?

Галмар открыл рот. Закрыл. Нахмурился так, что борода у него поползла к бровям.

— Ну, — сказал Галмар. — Обычно. Рубаха. Сумка. — Он помолчал. — Морда... Ярл, я не помню морду. Я на него смотрел, вот как на тебя смотрю. И не помню.

Ульфрик повернулся к стражникам.

— Кто помнит, как он выглядел?

Двадцать человек молчали. Потом один, молодой, рыжий, неуверенно сказал:

— Рубаха, ярл.

— Это я понял, — сказал Ульфрик.

Он попробовал вспомнить сам. Ночная спальня, свечи, которые перестали мигать. Человек у кровати. Человек в тронном зале. Голос, спокойный и усталый, такой, каким говорят крестьяне, когда рассказывают о погоде. «Окон у вас во дворце меньше, чем у меня бумаги». Слова он помнил, все до одного. Лица не было. На его месте в памяти было что-то гладкое и пустое, как лёд на озере, по которому невозможно понять, есть ли подо льдом глубина.

Ульфрик знал это ощущение. Он испытывал его однажды, давно, в подвале под посольством Талмора, когда альтмер в золотых доспехах сидел напротив него за столом, перебирая бумаги, и задавал вопросы, а Ульфрик потом, через годы, не мог вспомнить его лица, только руки, длинные, белые, с перстнем, и голос. Особенно голос.

Он встал с трона.

— Удвоить караул, — сказал он. — На всех дверях. На всех окнах. На всех лестницах. Обыскать дворец от подвала до крыши. Каждого, кого не знаете в лицо, ко мне. Каждого, кого знаете, тоже ко мне.

— Ярл, — сказал Галмар. — Он же не через дверь.

— Я знаю, — сказал Ульфрик. — Удвоить караул.

* * *

Вунферта Неживого подняли с постели в третьем часу ночи, и он пришёл в покои ярла злой, в домашнем халате поверх мантии и в мягких туфлях, держа в одной руке посох, а в другой, почему-то, недоеденную луковицу.

Он долго ходил по спальне. Трогал осколки витража, которые ещё не убрали, нюхал воздух у кровати, водил посохом над тем местом, где, по словам Ульфрика, стоял курьер. Посох светился ровным холодным светом и ничего не показывал.

— Ну? — спросил Ульфрик.

— Ничего, — сказал Вунферт. Он откусил от луковицы, подумал и откусил ещё. — Ярл, магия оставляет след. Всегда. Иллюзия пахнет, как гроза. Колдовство изменения как будто царапает воздух. Даже призыв даэдра, если делать его чисто, оставляет, ну, скажем так, изжогу в пространстве. Здесь ничего этого нет.

— Значит, не магия.

— Значит, хуже, — сказал Вунферт. — Значит, это как будто мир сам расступился. Как будто так и надо было. Как будто у мира есть правило, что этому человеку открыты все двери, и мир это правило выполняет, а мы с вами, ярл, его просто не знали.

Ульфрик посмотрел на выбитое окно, сквозь которое задувал снег. Потом на кровать. На столике лежало то, что курьер оставил: смятый лист, второй, «повторное уведомление», который Ульфрик так и не развернул.

Он развернул его сейчас. Короткий текст, кривые буквы, будто писали углём. «Ульфрику Буревестнику. Лично в руки. Повторное уведомление. Вы не расписались в получении». Внизу, на сургуче, оттиск. Простой круг, в круге два слова.

— «Лично в руки», — прочитал Ульфрик.

— Это не заклинание, — сказал Вунферт, заглянув ему через плечо. — Это клеймо мастера. Гравировка свежая, края острые. Кузнечная работа. Хорошая. — Он прищурился. — Похоже на руку Адрианы из Вайтрана. Она так скругляет буквы. Я у неё в позапрошлом году заказывал...

Он осёкся и посмотрел на Ульфрика.

— В Вайтране, — повторил Ульфрик.

* * *

Утром курьер вернулся.

Ульфрик завтракал в малом зале с Галмаром и Йорлейфом, когда это случилось. Он резал копчёную лососину и слушал, как Йорлейф перечисляет, сколько им должен Данстар, сколько они должны Рифтену, во сколько обошлось новое стекло для окна в спальне, которое уже вставили, хотя никто его и не заказывал. И тут Йорлейф замолчал на полуслове, Галмар перестал жевать, и в воздухе у стола возник человек.

Рубаха. Сумка. Лицо, которое Ульфрик видел и не видел одновременно, как видят предмет в тумане.

— Доброе утро, — сказал человек. — Ульфрику Буревестнику, лично в руки. Ответ от генерала Туллия.

Рука Ульфрика положила нож и взяла письмо. Ульфрик даже не успел решить, хочет ли он брать. Он смотрел на свою руку и думал, что за сорок с лишним лет его тело никогда его не предавало. Ни в бою, ни в плену, ни в пыточной. Сейчас оно предавало его трижды за сутки, и каждый раз из-за этого человека.

— Ты кто? — спросил Йорлейф, бледный, отодвигаясь вместе со стулом.

— Курьер, — сказал человек. — Он знает.

Ульфрик узнал его по голосу. Лицо так и плыло, а голос был тот же, и сургуч на письме тот же, круг с двумя словами.

Он сломал печать.

Ульфрику, легионеру запаса. Генерал Туллий подтверждает получение вами мобилизационного предписания. Напоминаем, что срок явки в Замок Мрака, Солитьюд, составляет десять дней. В случае неявки вы будете считаться уклоняющимся от призыва. Хорошего дня. Туллий.

Ульфрик прочитал. Перечитал. На словах «хорошего дня» что-то внутри у него раскалилось добела.

— Он смеётся, — сказал он тихо.

— Мне тоже так показалось, — сказал курьер. — Я, когда отдавал, видел. Он смеялся. Первый раз за три года, легат сказала.

Ульфрик поднялся. Стол перед ним был из дуба, тяжёлый, на шести ногах, и Ульфрик взялся за его край обеими руками и рванул вверх. Стол встал на дыбы. Лососина, хлеб, кувшин с мёдом, тарелки, ножи, Йорлейфовы бумаги полетели на пол. Галмар еле успел убрать свою кружку.

Когда грохот стих, курьера уже не было.

Галмар посмотрел на перевёрнутый стол, на мёд, растекавшийся по полу, на Ульфрика, который стоял, тяжело дыша, с письмом в кулаке. Потом засмеялся. Громко, гулко, от души, запрокинув голову и стуча себя кулаком по колену.

— Галмар, — сказал Ульфрик.

— Прости, ярл. — Галмар вытер глаза. — «Хорошего дня». Боги. Двадцать лет его знаю, а не думал, что этот старый имперский пень умеет шутить.

Йорлейф сидел на полу в луже мёда и собирал бумаги.

* * *

Совет собрался в полдень. В тронном зале, в том же, где ночью застыли двадцать мечей, за длинным столом с картой. Галмар. Йорлейф. Вунферт, уже одетый, без луковицы. Двое капитанов, суровые, с одинаковыми бородами. И Ульфрик во главе стола, в доспехах, в плаще с медвежьим мехом, хотя у очага было жарко.

— Он работает на Империю, — сказал Галмар. — Туллий его нанял. Значит, он наш враг. Значит, надо его поймать и повесить.

— Его нельзя поймать, — сказал Вунферт. — Он появляется где хочет и исчезает когда хочет.

— Тогда убить.

— Его нельзя убить. Ярл выбросил его в окно с третьего этажа. Голосом.

— Я выбросил его в окно, — сказал Ульфрик. — Через полчаса он стоял у моего трона и жаловался, что окно было красивое.

Галмар задумался. Видно было, что этот довод его не убедил, а скорее раздразнил, как медведя, у которого отняли улей.

— Он работает на всех, — сказал Йорлейф.

Все повернулись к нему. Йорлейф, управляющий, человек тихий и сутулый, с пальцами в чернилах, сидел над своими бумагами, ещё липкими от мёда, и смотрел на Ульфрика поверх стола.

— Ярл, — сказал Йорлейф, — он взял у вас пять септимов за письмо Туллию. Он доставил ваше письмо. Он принёс вам ответ. Он не наш и не их. Он берёт деньги и носит. Как... — Йорлейф поискал слово. — Как паромщик. Паромщику всё равно, кого он везёт, лишь бы платили.

— Паромщик, — повторил Галмар с отвращением.

— Я тут посчитал. — Йорлейф развернул лист. — Мы отправляем гонцов в Рифтен, в Данстар, в Винтерхолд. Каждый гонец — это лошадь, это овёс, это жалованье, это сопровождение, потому что на дорогах бандиты и имперские патрули. Гонец до Рифтена — три дня и двадцать септимов. Гонец до Солитьюда — неделя и, ну, обычно гонец до Солитьюда не возвращается. — Он поднял глаза. — А этот берёт два септима. Или пять. И доставляет за мгновение.

Ульфрик молчал.

— Генерал Туллий, — продолжал Йорлейф, — уже это понял. Он нанял его вручать повестки. Ярл, говорят, двести сорок. По всему Скайриму. И в наших холдах тоже. — Он заглянул в другой лист. — В Истмарке за последнюю неделю шестнадцать человек получили имперские повестки. Восемь пришли в Виндхельм и спросили, правда ли, что их призывают в Легион. Пятеро ушли в Солитьюд.

— Пятеро, — повторил Галмар.

— Пятеро, — сказал Йорлейф. — Потому что повестку им отдали в руки. А когда в руки, это совсем другое дело, чем когда глашатай орёт на площади. Это как будто тебя лично позвали. И теперь все, кто получил, ходят и показывают соседям: смотри, мне пришло. А соседям ничего не пришло. — Он поморщился. — Ярл, это лучше любой проповеди.

Тишина в зале стала другой. Ульфрик чувствовал её, как чувствуют перемену ветра.

Он думал о проповедях. Сколько их было за эти годы. Его собственные, с крыльца Дворца королей, перед толпой. Речь на похоронах Торуга, после которой на него и началась охота. Глашатаи, которых он рассылал по холдам. Листовки, которые писали писари. «Скайрим для нордов». «Свобода Талоса». Свобода, которую он обещал всем и сразу, громко, с крыльца, и которая, судя по отчётам Йорлейфа, так и не дошла ни до одной двери в Истмарке.

А этот, с лицом, которого нет, пришёл в каждую дверь. С бумагой. В руки.

— Что ты предлагаешь? — спросил Ульфрик.

— Нанять его тоже, — сказал Йорлейф.

Галмар ударил кулаком по столу так, что карта подпрыгнула.

— Нанять! Имперского пса! Который тебя в твоей же спальне... Ярл, ты что, это обдумываешь?

Ульфрик обдумывал.

— Он сказал, что сам переписал бланк, — сказал он медленно. — Что в имперском предписании было «обязуюсь явиться», а он вычеркнул. Сказал, что если человек подпишет «обязуюсь», то явится. Даже если не захочет.

— Сказки, — сказал Галмар.

— Вунферт?

Вунферт пожевал губами.

— Ярл, после того, что я видел ночью, — сказал он, — я бы не стал называть сказками ничего, что он говорит.

Ульфрик кивнул.

— Значит, он мог бы, — сказал он. — Мог бы заставить двести сорок человек прийти к Туллию. Он отказался. Империи отказал. — Он помолчал. — Галмар, ты знаешь хоть одного человека, который отказал бы Туллию, когда Туллий платит?

Галмар открыл рот, закрыл.

— Я его не помню, — сказал Ульфрик. — Никто из нас его не помнит. Но я помню, что он сказал. Он сказал: «Я не за Империю. Я за то, чтобы письмо дошло». — Ульфрик посмотрел на карту, на синие флажки, на красные. — Человек, который может прийти к любому. К Туллию. К ярлам. К Эленвен в посольство. — Он произнёс это имя, и его собственный голос показался ему чужим. — Если он придёт к Эленвен, и Эленвен заплатит ему...

Он не договорил. Не нужно было. Все в зале знали, что Эленвен делает с людьми, к которым может прийти.

— Его надо иметь на своей стороне, — сказал Ульфрик. — Или убить. Убить нельзя.

* * *

Найти его оказалось смешно и унизительно.

У них был сургуч. Был Вунферт, который узнал руку Адрианы. Был Йорлейф, который вспомнил, что в Вайтране у Провентуса Авенниция есть реестр промыслов, и если промысел новый, его можно найти. Был шпион в Вайтране, торговец мёдом по имени Сигурд, который два дня назад видел в «Гарцующей кобыле» хускарла ярла Балгруфа, высокую девку в доспехах, которая ходила за каким-то человеком и всем говорила, что он курьер.

И был единственный способ отправить письмо в Вайтран.

— Гонцом, — сказал Йорлейф. — Обычным. На лошади. Три дня туда. Если не перехватят.

Ульфрик сидел над чистым листом и смотрел на него. Чтобы нанять человека, который доставляет письма за мгновение, он должен был отправить письмо, которое будет идти три дня.

— Галмар, — сказал он. — Ты смеёшься?

— Нет, ярл, — сказал Галмар, который смеялся. — Даже не думаю.

Ульфрик макнул перо.

Он писал долго. Он начал так, как начинал все свои письма: «Я, Ульфрик Буревестник, сын Хольгейра, ярл Виндхельма, истинный верховный король Скайрима, Голос Бури, защитник Талоса...» — и остановился. Посмотрел на это. Подумал, что человек, который называет Туллия «старым имперским пнём», не читает таких начал. Скомкал лист. Взял новый.

Агентству «Лично в руки». Вайтран.

Виндхельм желает заключить договор на доставку писем. Цена известна. Объём большой.

Ульфрик

Он перечитал. Потом, подумав, дописал ещё одну строку:

Окно, кстати, вставили. Можешь больше не жалеть.

Галмар, читавший через плечо, хмыкнул.

— Ярл, — сказал он. — А ответ Туллию? Ты же ему написал, что ответ будет.

— Будет, — сказал Ульфрик.

Он взял третий лист. Писал он теперь медленно, с удовольствием, выводя каждую букву, и Йорлейф, глядя на это, впервые за много дней увидел, как ярл улыбается сам себе, над бумагой, без всякой толпы у крыльца.

Когда он закончил, Галмар прочитал вслух, медленно, с нарастающим восторгом:

Мобилизационное предписание.

Настоящим ты, Туллий, имперец, проживающий на земле Скайрима без согласия её народа, призываешься в армию Братьев Бури как лицо, пользующееся нордскими дорогами, нордским хлебом и нордским мёдом и не внёсшее за это ни одного дня службы. Срок явки в Виндхельм — десять дней. В случае неявки будешь считаться уклоняющимся.

Обязуюсь явиться. Подпись: ____________

Хорошего дня. Ульфрик

— «Обязуюсь явиться», — повторил Галмар. — Ты оставил.

— Оставил, — сказал Ульфрик.

— Он же не подпишет.

— Конечно не подпишет. — Ульфрик сложил лист втрое. — Но он получит. Лично в руки. Как я получил его. И через неделю об этом будет знать весь Солитьюд. А через две — весь Скайрим. Что Ульфрик Буревестник призвал Туллия. Что Туллий получил. И что Туллий не явился. — Он поднял глаза на Галмара. — Он сам дал мне эту игру. Я просто сделал ход.

Галмар смотрел на него, и широкое, бородатое лицо его медленно расплывалось в улыбке.

— Ярл, — сказал он. — Ты страшный человек.

— Я знаю, — сказал Ульфрик.

* * *

Гонец уехал на рассвете. Молодой парень по имени Ярвальд, на лучшей лошади из конюшни Виндхельма, с двумя письмами в сумке и с приказом отдать их лично в руки человеку, которого никто не помнит, в трактире, где его никто не знает, в городе, который официально был нейтрален.

Ульфрик стоял на крыльце Дворца королей и смотрел, как всадник уменьшается на дороге, по мосту через реку, к холмам. Над Виндхельмом шёл снег, мелкий, сухой, бесконечный, как всегда.

Галмар вышел следом и встал рядом.

— Ярл, — сказал он негромко, когда гонец скрылся. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Ночью, когда ты его в окно... Ты же Голосом. Всерьёз. Я слышал, как стены дрожали.

— Всерьёз.

— И он встал.

— Встал.

Галмар помолчал. Снег оседал на его медвежьей шкуре, на бороде.

— Ярл, — сказал он ещё тише. — Если он встанет после тебя, он встанет после кого угодно. А если он может прийти к кому угодно... — Он поскрёб бороду. — Мы ведь даже не знаем, может, он сейчас здесь. Стоит и слушает.

Ульфрик не ответил. Он смотрел на снег. На мост. На ту сторону реки, где за холмами, далеко на западе, в трактире у рынка, сидел человек в чужой рубахе, чьё лицо невозможно было запомнить, и, наверное, пил мёд.

Он думал об альтмере в подвале посольства. О длинных белых руках. О голосе.

Тогда он пытался запомнить лицо, чтобы однажды найти. Он так и не нашёл.

Сейчас он думал о другом. О том, что человек, который может прийти к любому, однажды придёт и к ней. К Эленвен. Эта мысль грела, как глоток чёрного вереска в мороз, и он позволил себе подержать её подольше.

— Если он здесь, — сказал Ульфрик наконец, — пусть передаст. Виндхельм открыт для писем.

Он постоял ещё немного, потом повернулся и пошёл обратно во дворец, туда, где у дверей стоял удвоенный караул, у окон стоял удвоенный караул, у новой, только что вставленной рамы витража в его спальне стояли двое с алебардами, и где, по-хорошему, всё это было уже совершенно бесполезно.

Глава 10. Двойной агент

Глава 10. Двойной агент

Гонец из Виндхельма добрался до «Кобылы» на четвёртый день, к вечеру, и вид у него был такой, будто его всю дорогу везла лошадь, а последние полдня он вёз лошадь.

Он вошёл в зал, шатаясь, в синем плаще Братьев Бури, который был так забрызган грязью, что синим оставался только воротник, и остановился у стойки. Двое завсегдатаев за ближним столом поставили кружки. Бард в углу замолчал на середине строки. Вайтран был нейтральным, но синий плащ в нейтральном Вайтране выглядел примерно как медведь на свадьбе.

— Мне нужен курьер, — сказал гонец Хульде. — Агентство «Лично в руки». Мне сказали, здесь.

Хульда полезла в передник, прочитала письмо, вздохнула и показала на угловой стол, где сидели трое: Лидия в доспехах, Эрик с охапкой сложенных листов и мужчина в чужой рубахе, перед которым стояла миска остывшей каши.

Гонец подошёл. Посмотрел на Лидию. На Эрика. На мужчину. Снова на Лидию.

— Вы курьер? — спросил он Лидию.

— Он, — сказала Лидия и кивнула на Степана.

Гонец посмотрел на Степана с недоверием. Потом с ещё большим недоверием. Потом полез за пазуху и вытащил два письма, мятые, тёплые, с печатью в виде медвежьей морды.

— Лично в руки, — сказал он с достоинством человека, которому наконец-то разрешили выполнить приказ. — От ярла Ульфрика. Меня зовут Ярвальд. Я гнал три дня.

— Спасибо, Ярвальд, — сказал Степан и взял письма. — Садитесь. Хульда, покормите человека. Я заплачу.

Ярвальд сел, съел две миски похлёбки, выпил кружку мёда и уснул прямо за столом, уронив голову на руки. Через час он проснулся, огляделся, увидел Степана, который читал что-то при свече, и вскочил.

— Мне нужен курьер, — сказал он. — Агентство «Лично в руки». У меня письма от ярла.

— Вы их уже отдали, — сказал Степан.

Ярвальд пощупал у себя за пазухой. Писем там не было. Он побелел.

— Он, — сказала Лидия, не поднимая глаз от тетради. — Ты отдал ему. Час назад. Сядь.

Ярвальд сел. Посмотрел на Степана долго и мучительно, как смотрят на задачу, которую нельзя решить. Потом спросил у Эрика шёпотом:

— Это всегда так?

— Всегда, — сказал Эрик и запел вполголоса седьмой куплет.

* * *

Ульфриковых писем было два. Первое Степан прочитал быстро и улыбнулся на строчке про окно. Второе читал долго.

— Это повестка, — сказал он наконец. — Туллию. В армию Братьев Бури.

Эрик перестал петь.

— Туллию? — переспросила Лидия.

— «Как лицо, пользующееся нордскими дорогами, нордским хлебом и нордским мёдом». — Степан положил лист на стол. — Со строкой «обязуюсь явиться». Он её оставил.

Лидия прочитала. Эрик прочитал через её плечо, шевеля губами, и восхищённо присвистнул.

— Туллий же не подпишет, — сказала Лидия.

— Конечно не подпишет, — сказал Степан. — Ульфрику и не надо. Ему надо, чтобы Туллий получил. Лично в руки. Как он сам получил.

Он смотрел на эту строку, «обязуюсь явиться», которую сам неделю назад вычеркнул из имперского бланка, и думал, что Ульфрик понял про него больше, чем он хотел, чтобы кто-нибудь понимал. Ульфрик понял, что бумага в его руках работает, и что важна не только подпись, но и то, что тебе её принесли. Ульфрик понял, что из этого можно делать политику.

— Доставите? — спросила Лидия.

Степан помолчал.

В «Деньгах Сразу» было правило, которое в первый же день ему объяснил начальник отдела, толстый усатый Геннадий Палыч: «Ты, Степан, не судья. Ты почтальон. Что в письме, не твоё дело. Твоё дело, чтобы человек его получил». Тогда Степану это показалось удобным. Потом, у двери женщины в халате с надорванным карманом, показалось подлым. Сейчас он сидел над письмом Ульфрика и понимал, что это правило снова удобное, а другого у него пока нет.

— Доставлю, — сказал он. — Пять септимов. Территория противника.

— А если Туллий разозлится?

— Туллий разозлится, — согласился Степан, — и закажет ответ.

* * *

Туллий не разозлился. Это было хуже.

Он прочитал повестку стоя, у той же карты, с тем же красным флажком в руке, и лицо у него не изменилось ни на волос. Рикке рядом читала через плечо, и её лицо менялось за двоих.

— «Хорошего дня», — прочитал Туллий вслух. Помолчал. — Он учится.

— Генерал, — сказала Рикке. — Это будет на всех площадях через неделю. Ульфрик призвал Туллия. Туллий не явился. В Виндхельме будут петь.

— Пусть поют. — Туллий положил повестку на карту, прямо на Виндхельм, и придавил сверху флажком. — Курьер. Строка для подписи пустая. Что ты скажешь своему клиенту?

— Что вы получили, — сказал Степан. — И не подписали.

— Правильно. — Туллий выпрямился. — А теперь заказ. Сколько у Ульфрика солдат?

Степан не знал. Рикке знала.

— По последним донесениям, около девяти тысяч, генерал. Без ополчения.

— Девять тысяч. — Туллий смотрел на карту. — Девять тысяч нордов, которые родились в Скайриме, который является провинцией Империи. Значит, девять тысяч подданных Империи. Значит, девять тысяч военнообязанных. — Он повернулся к Степану. — Курьер. Сколько ты сможешь вручить за месяц?

Степан понял, к чему идёт, раньше, чем Туллий договорил.

— Вы хотите призвать в Легион солдат Ульфрика.

— Я хочу, — сказал Туллий, — чтобы каждый мятежник, который стоит на стене Виндхельма, держал в руке бумагу с имперским орлом, где написано, что он солдат Империи. Пусть он стоит на стене и знает. Пусть он спит в казарме и знает. Пусть он идёт в бой против моих легионеров и знает, что по закону он сейчас воюет против собственного полка.

Рикке смотрела на генерала так, как смотрят на человека, который придумал что-то очень умное и очень некрасивое одновременно.

— Это не заставит их перейти, — сказала она.

— Не заставит, — сказал Туллий. — Но они будут об этом думать. Солдат, который думает, хуже стреляет. — Он посмотрел на Степана. — Подпись «получил». Как ты любишь. Два септима за штуку, пять на территории противника. Начни с пятисот.

Пятьсот на пять септимов. Две с половиной тысячи. Степан посчитал это в голове и почувствовал, как внутри у него что-то одновременно облегчённо выдохнуло и съёжилось.

— Мне нужны списки, — сказал он. — С именами. Без имён не работает.

— Будут списки, — сказал Туллий. — У меня в Виндхельме три шпиона. Они знают по имени каждого, кто пьёт в «Очаге и свече».

* * *

Ульфрик заказал ответ через четыре дня.

Ярвальд привёз письмо, загнав вторую лошадь, и на этот раз не уснул за столом, а сразу полез к Лидии с вопросом, где курьер. Письмо было короткое:

Агентству. Слышал, что Туллий призывает моих людей. Хорошо. Я призываю его. Каждый норд, который носит красный плащ, — сын Скайрима, предавший мать. Список прилагаю. Шестьсот имён. Тот же бланк, что я посылал Туллию. Со строкой. Ульфрик

Шестьсот имён на трёх листах. Мелким, плотным почерком Йорлейфа, с пометками на полях: «Форт Серого Ручья», «Драконий мост», «Солитьюд, казармы у ворот».

— Со строкой, — сказал Степан.

— «Обязуюсь явиться», — прочитала Лидия.

Он долго смотрел на бланк. Потом взял перо и вычеркнул строку. Аккуратно, одной линией, и сверху написал: «Получил».

— Ульфрик заметит, — сказал Эрик.

— Пусть заметит, — сказал Степан. — Я напишу ему, что в этом агентстве только так.

Он написал. Короткое письмо, в Виндхельм, пять септимов, которые он сам за него и заплатил: «Ярл. Бланки переписаны. Строка «обязуюсь» у меня не ходит, ни у вас, ни у Туллия. Если не согласны, верну заказ. Курьер». Через минуту он вернулся с ответом, написанным прямо на обороте его же листа, размашисто, с прорванной пером бумагой: «Согласен. Хитрец. У.».

Эрик прочитал и сказал, что это лучший обмен письмами, который он видел в жизни, и что он вставит его в песню.

* * *

Дальше была работа.

Тысяча сто повесток за три недели, с двух сторон. Комнаты в «Кобыле» уже не хватало, и Хульда, сверившись с письмом в переднике, отдала им под контору заднюю кладовку, где раньше хранились бочки, а теперь хранились бумаги. Кладовка была тёмная, с одним окном под потолком, и пахла мёдом и мышами, но в ней поместился длинный стол, три табурета и сундук для сургуча.

Эрик складывал. Лидия капала сургуч и прижимала печать. Степан писал, вручал, возвращался, писал, вручал, возвращался. Обратные письма Хульде он писал стопкой, по двадцать штук, и Хульда к концу второй недели завела для них отдельную корзину под стойкой и уже не читала, только кивала, когда очередное появлялось у неё перед носом.

Он вручал в казармах, на стенах, в палатках, в походных лагерях, у костров. Он вручал солдатам Ульфрика имперские повестки, и солдатам Туллия ульфриковы. Он стоял посреди ночного дозора на стене Виндхельма и говорил «добрый вечер» человеку в синем плаще, у которого в руке был лук и стрела на тетиве. Он стоял в казарме Замка Мрака перед строем легионеров, которых выстроили для вечерней поверки, и раздавал им по очереди бумаги с медвежьей мордой, и легионеры брали, глядя на свои руки, а центурион стоял и смотрел, как его солдат призывают в армию противника, и ничего не мог сделать, пока Степан не ушёл.

Потом начались двойные.

Первым был Торвар. Степан запомнил его, потому что Торвар был первым, у кого были обе. Он служил в Легионе, в форте Драконьего моста, норд из Фолкрита, лет двадцати пяти, с веснушками и сломанным носом. Неделю назад Степан вручил ему повестку Ульфрика. Сегодня, по списку Туллия, ему же полагалась имперская, потому что Йорлейф и шпионы Туллия, не сговариваясь, записали одного и того же Торвара, сына Хадвара, только Йорлейф как «предателя в красном», а шпион Туллия как «подозрительного, часто бывает в Виндхельме, где у него мать».

Торвар взял имперскую повестку, расписался «получил», полез в карман и вытащил вторую, ульфрикову, мятую, перечитанную, наверное, раз двадцать. Положил их рядом на колене.

— Это как? — спросил он. Голос у него был совсем молодой. — Я в Легионе. Мне пришло, что я обязан в Братья Бури. А теперь пришло, что я обязан в Легион. Я и так в Легионе.

— Это значит, что вас все хотят, — сказал Степан.

— А мне куда? — Торвар смотрел на него снизу, сидя на нарах. — Я же по обеим должен.

— Вы по обеим получили, — сказал Степан. — Должны вы только то, что сами решите.

Торвар не понял. Степан видел, что не понял. Он смотрел на две бумаги на своём колене, с орлом и с медведем, и на лице у него было то, что Степан видел на лицах людей в очередях, когда им в окошке говорили «а вам в соседнее окошко», а в соседнем говорили «а вам в первое».

Через неделю двойных было уже сорок. Через две — под сотню. Степан начал вести отдельный список. Он не знал, зачем. Просто писал в тетради столбик имён, и столбик рос.

* * *

Белетор пришёл в контору на третьей неделе.

Пришёл он сам, без зова, в лучшей своей красной рубахе с чистыми рукавами, с огромным мешком за спиной, и, войдя в кладовку, огляделся с видом человека, который пришёл в лавку конкурента и ещё не решил, презирать её или скупить.

— Значит, это здесь, — сказал он.

— Здесь, — сказал Степан.

— Ты меня, наверное, не знаешь. — Белетор протянул руку. — Белетор. У меня лавка напротив рынка. Всё на продажу.

— Мы знакомы, — сказал Степан и пожал руку. — Три раза. Я покупал у вас тетрадь.

— Не помню, — сказал Белетор жизнерадостно. — Ну, неважно. Важно, что ты пишешь бумаги. Много бумаг. Я тут посмотрел, кто у Хульды бумагу берёт. Ты берёшь. Мешками. А Хульда берёт у меня. А я ей продаю по своей цене, а она тебе по своей. Это же глупо. Это же два рта на одной ложке.

Он поставил мешок на стол, развязал и начал выкладывать.

Бумага. Пачки, перевязанные бечёвкой. Хорошая, плотная, гладкая, явно не местная. Перья, связками по двадцать. Чернила в глиняных пузырьках, запечатанные воском. Палочки сургуча, красного, жёлтого, чёрного.

— Это из Солитьюда, — сказал Белетор. — Из типографии. По оптовой. — Он полез в мешок глубже и вытащил ещё пачку, отдельную, перевязанную синей лентой. — А это, смотри.

Он развязал ленту.

Бланки. Печатные, с рамкой, с орлом наверху. «Мобилизационное предписание. Настоящим вы, ________, призываетесь...» Сотня, а то и больше.

— Имперские, — сказал Белетор с гордостью. — Настоящие. Писать от руки не надо, вписал имя, и всё.

— Откуда?

— Купил по случаю. — Белетор подмигнул. — У писаря из Замка Мрака. Он тоже, знаешь, жить хочет.

Потом он вытащил вторую пачку, перевязанную красной лентой, и развязал её тоже.

На этих бланках наверху была медвежья морда. «Призывное предписание армии Братьев Бури. Настоящим ты, ________, сын Скайрима...»

— А эти? — спросил Степан тихо.

— Эти из Виндхельма. — Белетор развёл руками. — Тамошний писарь тоже жить хочет. Все хотят жить.

Лидия у двери положила руку на меч. Не вынула, просто положила.

— Белетор, — сказала она. — Ты торгуешь бумагами обеих армий.

— Я торгую бумагой, — поправил Белетор. — Что на ней напечатано, это уже не моё дело. Моё дело, чтобы человек её купил. — Он посмотрел на Степана. — Ты ведь тоже так. Ты носишь и тем, и этим. Тебе всё равно, что внутри. Мне сказали.

Степан ничего не ответил. Он смотрел на две пачки, синюю и красную, лежащие рядом на столе.

— Пятнадцать процентов, — сказал Белетор. — С каждого бланка, который ты используешь. Это дешевле, чем писать от руки. Ты сэкономишь время. Твой парень, — он кивнул на Эрика, — перестанет складывать до ночи. И Хульде не надо будет больше бегать ко мне за бумагой. Всем хорошо.

Это было разумно. Это было очень разумно. Степан смотрел на Белетора, на его чистые рукава, на его лицо, честное и деловитое, и узнавал это лицо. Он видел его каждое утро, когда брился над раковиной в съёмной однушке на Заречной. Человек, которому всё равно, что внутри, лишь бы дошло.

— Белетор, — сказал он. — А форма семь-Б у вас случайно нет?

Белетор моргнул.

— Есть, — сказал он. — Сотня. Купил года три назад, у торговца из Солитьюда, как макулатуру. Лежат. Никто не берёт. Я ими рыбу заворачиваю. А что?

Лидия у двери издала звук, похожий на кашель. Степан закрыл глаза.

— Провентус, — сказал он, — четыре года ждёт эту форму. Из Солитьюда. Её печатают.

— Да кто её печатает. — Белетор махнул рукой. — Её напечатали четыре года назад. Целую телегу. Телега пришла в Вайтран, возница не нашёл, кому сдать, Провентус был на охоте с ярлом, возница продал мне по полсептима за пачку и уехал. Я думал, это обёрточная.

Эрик посмотрел на Степана. Степан посмотрел на Эрика. Эрик начал смеяться первым, беззвучно, трясясь всем телом и зажимая рот ладонью. Через секунду Степан тоже.

— Беру, — сказал Степан, отсмеявшись. — Бумагу беру. Чернила беру. Сургуч беру. Форму семь-Б беру всю, отнесу Провентусу, пусть радуется. — Он отодвинул в сторону синюю и красную пачки. — А эти — нет.

— Почему? — Белетор искренне удивился. — Они же лучше. Печатные.

— Потому что я хочу их писать сам, — сказал Степан. — Каждую. От руки. Чтобы видеть, кому пишу.

Белетор посмотрел на него, как смотрят на покупателя, который отказывается от скидки. Потом пожал плечами, завязал пачки обратно и убрал в мешок.

— Ну, твоё дело, — сказал он. — А то я бы и Талмору их продал, если бы спросили. Талмор вот спрашивал, кстати. Вчера.

* * *

Последняя женщина пришла в контору поздно вечером, когда Эрик уже спал на сундуке, а Лидия дописывала дневную страницу в тетрадь.

Ей было лет сорок, широкая, в простом платье, с обветренным лицом и с красными от холода руками. Она стояла в дверях кладовки, не решаясь войти, и держала в руках свёрнутый лист.

— Вы курьер? — спросила она у Лидии.

— Он, — сказала Лидия.

Женщина подошла к столу и положила лист перед Степаном.

— Мне сказали, вы находите кого угодно, — сказала она. — Если знаешь имя. Мужа моего зовут Ингвар. Ингвар, сын Хельги. Из Рорикстеда, с северных полей. Ему пришло три бумаги. Одна с орлом. Одна с медведем. Потом опять с орлом, только другая, там было написано, что если он не явится, его дом заберут. — Она говорила ровно, без слёз, как говорят о погоде, когда погода уже случилась. — Он прочитал все три. Сидел над ними ночь. Утром ушёл. Сказал, что не знает, к кому идти, а если пойдёт к одним, другие придут за мной. И ушёл в лес. Говорят, там таких много. В пещере у Холодного ручья. Тех, кому пришло по две.

Степан смотрел на неё. Третья бумага. «Дом заберут». Он такую не писал. Значит, кто-то другой. Значит, кто-то купил у Белетора синюю пачку.

— Я хочу ему написать, — сказала женщина. — Сама не умею. Можно я скажу, а вы запишете?

— Можно, — сказал Степан.

Она говорила долго. Про корову, которая отелилась. Про крышу, которая течёт над сеновалом. Про соседского мальчишку, который помогает ей с дровами за кусок сыра. Про то, что дом никто не забрал, что за домом никто не приходил. Что она ждёт. Что если он не хочет ни к тем, ни к этим, то пусть не идёт ни к тем, ни к этим, а идёт домой, а если придут, она скажет, что он болен, у него спина, все знают, что у него спина.

Степан писал. Почерк у него за последние недели выправился, буквы стали ровнее, и он старался писать красиво, хотя Ингвар, наверное, читать не умел.

— Сколько? — спросила женщина, когда он закончил.

Степан посмотрел на лист. Потом на свою тетрадь, где на последней странице столбиком шли сто двенадцать имён двойных. Потом на стопку повесток на краю стола, имперских и ульфриковых, приготовленных на завтра, по два и по пять септимов за штуку.

— Нисколько, — сказал он.

Он сложил письмо, капнул сургуч, прижал печать. Конверт в углу зрения мигнул: «Ингвару, сыну Хельги. Адресат найден».

Пещера у Холодного ручья была низкая, дымная, освещённая тремя кострами. Вокруг костров сидели люди, человек тридцать, все мужчины, все с обветренными лицами, кто в красном плаще, кто в синем, кто просто в крестьянской рубахе, и у каждого, Степан заметил это сразу, из-за пазухи или из сапога торчал уголок бумаги. Его бумаги.

Все остановились. Тридцать голов повернулись к нему.

Ингвар, сын Хельги, сидел у дальнего костра, худой, сутулый, с давно не бритой бородой. Он взял письмо, развернул, посмотрел на буквы, которых не мог прочитать, и поднял на Степана глаза.

— От жены, — сказал Степан. — Хотите, прочитаю?

Он читал вслух. Про корову, про крышу, про мальчишку с дровами. Про то, что дом никто не забрал. Про спину. Тридцать человек у трёх костров слушали молча, и никто не шевелился, хотя ремень за спиной у Степана уже давно ослаб, и они могли бы.

Когда он закончил, Ингвар долго сидел с письмом на коленях.

— Спина, — сказал он наконец и засмеялся хрипло, как плачут. — Да. Спина у меня правда.

Мужик в красном плаще у соседнего костра откашлялся.

— Курьер, — сказал он. — А моей можно? Тоже написать? Я заплачу. У меня есть. Немного.

— И моей.

— И матери. Она в Морфале.

— А я брату. Брат в Виндхельме, он в синих. Я в красных. Мы с ним полгода не говорили.

Степан стоял посреди пещеры, у костра, с пустыми руками, и смотрел, как к нему тянутся люди, тридцать человек, с его бумагами из-за пазухи и с монетами в кулаках, медными, мятыми, по одной, по две.

— Бесплатно, — сказал он. — Личные письма — бесплатно. Только дайте мне время. Я напишу. Каждому.

Он вернулся в контору за полночь, с тридцатью двумя письмами в сумке, которые нужно было переписать начисто и разнести по всему Скайриму. Лидия не спала. Она сидела у стола со своей тетрадью и посмотрела на него, на его лицо, которого не помнила, и на сумку, которая была полна.

— Это кто? — спросила она.

— Клиенты, — сказал Степан. — Новый тариф.

Он сел, взял чистый лист и наверху крупно написал:

ТАРИФЫ АГЕНТСТВА «ЛИЧНО В РУКИ»

Государственная корреспонденция: десять септимов за штуку.

Личные письма: бесплатно.

Подумал и дописал ниже:

Строка «обязуюсь» не принимается ни от кого.

Наутро он поднял государственный тариф. Туллий заплатил, не торгуясь. Ульфрик заплатил и прислал записку: «Хитрец». А вечером того же дня Хульда, протирая стойку, сказала ему, когда он пришёл с очередным обратным письмом:

— Тебя тут спрашивали. Эльф. Высокий, весь в чёрном, вежливый, как змея на солнышке. Сказал, что от посольства. Оставил вот.

Она положила на стойку маленькую карточку из плотной кремовой бумаги, с золотым тиснением по краю. На карточке не было ничего, кроме одного слова, выведенного тонким, красивым, почти невесомым почерком.

«Скоро».