Валюта смерти

Глава 1

Валюта смерти

Куда деваться мне от этой тьмы?

В пустой квартире ждать ежеминутно,

из бездны уходящего рассудка

доносятся чужие голоса.

«Мне холодно и пусто без тебя»

И каждый миг невыразимо чуток,

и каждый мир невыносимо сер.

И я бегу и город принимает

сонеты без людских

чужих проблем.

А я с тобой иль без тебя —

не диво.

Вновь ты и я.

А счастье есть, и нет.

Желать любви.

А за нее монетой…

Способной дозвониться

на тот свет.

Где ты и я

опять семья.

Где голос твой,

где ты живой,

где ты и я…

Куда деваться мне от этой боли,

куда деваться мне от этой тьмы.

Казик

Себе я места не найду:

Переучет в аду.

А.Смир

«Давным-давно Бог сотворил землю и небо, животных, птиц, рыб, солнце и звезды, и велел им жить, поживать и добра наживать. Бог сотворил день, чтобы все видели, что Он сделал, и как это красиво и хорошо. И еще он сотворил ночь — чтобы все спали и видели сны.

А потом Бог пожелал всем всего хорошего и создал мужчину, и женщину, и рай, чтобы люди могли там поселиться.

В раю вместе с людьми жили животные и ангелы, цвели сады. Все на свете разрешал людям Бог, потому что любил их, как своих детей. Одного только нельзя было делать — рвать волшебные яблоки в саду. Сдались им эти яблоки!

Но однажды люди все-таки нарушили запрет, Бог рассердился и выгнал их из рая».

Казик повернулся на другой бок. Рядом с ним на соседней кроватке посапывала маленькая девочка. У нее был насморк, отчего дыхание получалось с присвистом.

Когда-то давно у Казика были папа и мама. Они жили в маленьком доме, окруженном садом. Давно, так давно, что Казик, как ни старался, не мог вспомнить лица мамы.

Когда его привезли в дом ребенка, он не понимал, почему многие дети не умеют разговаривать. Это было странно.

— Познакомьтесь, это Казик, — сказала толстая тетя с морковного цвета волосами, как у клоуна, что угощал детей на площади карамельками, приглашая в цирк. — Заметьте, совершенно домашний ребенок. Его родители умерли, — прошептала она одними губами, но Казик расслышал и заплакал.

— Не плачь, маленький, — к Казику подошла старушка. — Посмотри, какая у меня би-бика. Твои папа и мама попали в рай, — прошелестела она, обнимая ребенка. — Рай — это там, на небе, — нянечка подняла глаза к потолку. — Ты знаешь что-нибудь о Боге?

Казик пожал плечами.

С этого дня он старался почаще расспрашивать о Боге, и узнал много полезного.

Например, выяснил, что родители находятся в раю и постоянно наблюдают, как здесь, внизу, живет их Казик.

— Они смотрят через дыру в облаке? — спрашивал мальчик, заглядывая в глаза доброй старушке.

— Да, через облако.

— А если небо в тучах, они меня видят?

— Конечно, дорогой.

— Наверно, у них там мощный телескоп. А если я в доме? Они через окно меня видят? А если окно закрыть?

— Окно? — Бабушка задумалась.

— Рентген через любую стену видит, даже через камень, вот такой огромный, — Казик показал руками размер предполагаемого булыжника.

— Может, и рентген. — отмахивалась нянечка. Здорово отредактированная и осовремененная картина рая ей не нравилась.

— А они скоро вернутся?

— Они не вернутся.

— А я, я могу к ним?.. — мальчик снова начал всхлипывать, глотая слезы и во все глаза смотря на бабушку.

— Да, если ты будешь хорошим мальчиком, то, когда ты умрешь — боженька заберет тебя на небо.

После этого Казик целую неделю был хорошим мальчиком, но почему-то не умер.

Бледно-зеленые стены игровой комнаты казались серыми, все вокруг было серым — день и ночь.

Ранний подъем сменяло умывание в очередь, затем нужно было взять свой стульчик и отнести его к столу. Тихий завтрак, теплый сладковатый чаек, которым наскоро запивают липкую кашу, и вон из-за стола.

Маленькие и большие должны есть сами, потому что, хорошо это получается или не очень, а все лучше, чем, когда эту самую кашу в тебя всовывают. Ребенок давится, мерзкая жижа стекает по подбородку, липнет к щекам. Казик видел, как кормили малышей, и ему это не понравилось.

Относить стул, умывать руки, есть ложкой — и все. Если умеешь это делать — ты молодец, если нет…

И так день за днем, день за днем.

Казик недовольно перевернулся на другой бок, спать не хотелось. Мальчик поднялся, и, стараясь никого не разбудить, подошел к окну, свет фонаря слабо освещал детскую площадку, на которую днем выводили гулять детвору. Скамейки, песочница, беседка, в которых днем любили играть девочки — все казалось таинственным и вместе с тем печальным…

Казик хотел уже вернуться в постель, но тут ему почудилось в беседке какое-то движение, и он невольно прильнул к стеклу.

Так и есть, из беседки вышли двое взрослых дядек, один в черной куртке с капюшоном, другой в сером джемпере, с висящими сосульками волосами.

— Бандиты! Разбойники! — мелькнуло в голове у мальчика, и он чуть было не рванулся сообщать об увиденном ночной нянечке. Но незнакомцы вдруг скользнули за кусты шиповника и через секунду появились с другой стороны площадки, скользнув в старую, давно не работающую телефонную будку.

Со своего места Казик не видел, что происходит в будке, минутная стрелка на настенных часах замерла на месте, точно приклеенная. Вдруг дверь в будку со скрипом распахнулась, и оба «злоумышленника» выбрались на детскую площадку, шаря по карманам, словно что-то потеряли. Тот, что был в куртке, вывалил на ладонь мелочь и теперь в свете фонаря разглядывал монеты. Другой стоял рядом, нетерпеливо переступая на месте.

Не найдя искомого, мужчины начали крутиться на одном месте, то и дело пригибаясь к земле, словно силились что-то на ней отыскать.

Потом тот, что был в джемпере, сиганул за кусты и оттуда через минуту метнулся в беседку, держа в руках зажигалку. Казик ясно видел, как незнакомец пытается осветить пол беседки.

Наконец, ничего не найдя, понурившись, приятели убрались с территории дома ребенка.

Мальчик отпрянул от окна, стоя еще какое-то время посреди комнаты.

«Что могли искать на детской площадке незнакомцы? — То, что потеряли. Да, ночью искать сложно, а вот днем»…

Казик подумал, что если ему удастся оказаться на площадке раньше этих двоих, он бы сумел отыскать потерянное.

Впрочем, не зная, что следует искать, сложно сказать, что было бы тогда…

Поняв, что ничего более интересного уже не произойдет и изрядно устав, мальчик дотащился до своей кроватки.

Перед глазами плыл образ бабушки Софи — мамы отца. Точнее, он не видел лица, только руки, и еще бабушка говорила на другом, певучем и словно пропитанном цветением каштанов и слив языке юга, солнца и синего-пресинего моря. Бабушка жила в сказочном Крыму, где всегда лето... От звучания слов этого языка даже слякотная зима или холодная ветреная осень дивным образом оборачивались весной. Казик понимал слова бабушки и немного умел говорить, как она. Мог объясниться с дедушкой Ашотом и дядей Саргисом.

Только сейчас летние слова утратили привычную магию, Казика никто не понимал. Странно. Не действовал и другой язык — французский, на котором говорили дома. Раньше, еще там, в другом мире — дома, Казику было достаточно попросить на волшебном французском, и все тут же исполнялось, а окружающие улыбались и гладили мальчика по голове.

— Est-ce que je peux manger ce gâteau[1]? — произнес Казик, увидев, как из пространства, откуда-то из запредельной, давно утерянной дали, к нему направляется изящная бабушка Таня — мамина мама, в синем платье с кружевным, вязанным крючком, воротником. В руках бабушки тарелка с пирожными корзиночка, над тарелкой — бабушкина всегдашняя улыбка.

Мальчик почти ощутил вкус любимого лакомства.

У бабушки в ее волшебном холодильнике всегда были свежие пирожные со взбитыми сливками. Она никогда ничего не пекла при гостях, не хвасталась своим мастерством, отчего маленькому Казику казалось, что пирожные, каким-то чудесным образом вырастают в холодильнике сами.

Казик всегда выбирал для себя пирожное первым, после чего угощал взрослых. Но даже если он и съедал лишнее, даже если мама начинала закатывать глаза к небу, ворчать о неизбежной аллергии, волшебное: «Est-ce que je peux manger ce gateau?» (Можно мне скушать это пирожное?) действовало безотказно. Его тут же начинали гладить по голове и целовать, хвалить, говоря, что он хороший мальчик. Такого бы не произошло, попроси он дополнительное пирожное на русском.

Однажды Казик разбил бабушкину любимую вазочку, и жаждущий справедливости папа поставил было Казика в скучный угол, откуда, точно в сказке, не было никакого выхода. И тутволшебная фраза: «La mamie, est-ce que je peux aller au jardin avec la nurse? » (Бабушка, можно мне пойти погулять в сад с няней?) помогла мальчику выбраться на свободу.

Причем, и вознамерившийся караулить Казика папа, и просиявшая от слов мальчика бабушка тотчас начисто забыли о своей потере, обнимая и целуя, едва успевшего выбраться из угла малыша.

Да, хорошее было время.

Казик наморщил лоб, вспоминая еще одно заклинание, его крохотная ручка выбралась из-под одеяла и тут же стала такой холодной, что снова пришлось зарылся в постель, жалея себя и всхлипывая. Накатившее одиночество казалось почти что видимым. Тяжелая, холодная лавина непереносимого горя. Казик съежился на кровати, из глаз потекли слезы: Ma mère, mon papa, prenez-moi d'ici… (Мамочка, папочка, заберите меня отсюда).

Мальчик послушал тишину, рядом мирно посапывали дети. Такие же брошенные, такие же одинокие дети, как и он сам.

Ma mère, mon papa, prenez-moi d'ici… (Мамочка, папочка, заберите меня отсюда).

Je vous aime plus que ma vie. (Я люблю вас больше жизни).

Неожиданно волшебный французский подействовал на Казика успокаивающе. Je reviendrai. (Я вернусь). Произнес он, в последний раз заклиная пространство, и неожиданно поверил сказанному.

Происходила какая-то дикая несправедливость. Еще совсем недавно, буквально вчера, у него была большая дружная семья, были мама и папа, бабушки и дедушки, тети и дяди. Была няня и Летний сад, был Елисеевский магазин, и прогулки по Невскому. Были золотокрылые грифоны и высоченный Исаакиевский собор, к вершине которого можно подняться на руках у папы, прижимаясь щекой к его мягкому бородатому лицу и боясь глаза открыть от страха перед крутой лестницей. От желания вечно ощущать тепло родного существа. И вдруг все это исчезло, закрылась дверь в счастливую сказку, и вместо родного дома, квартиры бабушки Софии, вместо львов, сфинксов и грифонов, вместо каменных набережных, подсвеченных и от того еще более прекрасных ночью дворцов, — вместо всего этого его засунули в мрачный чулан сегодняшней жизни! — Это было несправедливо, и Казик понимал, что отсюда следует как можно скорее сбежать.

— Je reviendrai (я вернусь), — уже громче произнес Казик, вдруг ясно понимая, что когда-нибудь, возможно уже очень скоро, у него появится новый шанс. Он найдет дверь во вчера, откроет ее и снова будет счастлив со своей семьей!

Успокоившись, он свернулся клубочком, запихнув в рот палец, как делали все дети, и, посасывая его, заснул.

[1] Можно мне скушать это пирожное? (фр).

Глава 2

Пятница день

Вот реальность другая,

Живем и ее ругая.

А.Смир

Голова заболела сразу же, едва только Аня поняла, что снова проснулась. Снова проснулась одна. Лежащая рядом подушка была смята, но Анна знала, что смяла ее сама ночью, плача и захлебываясь слезами. Впрочем, вторую подушку давно следовало убрать в шкаф, как вызывающую болезненные воспоминания, но она все еще не могла этого сделать.

Веки опухли до такой степени, что сделались тяжелыми и непослушными. Она попыталась подняться, но голова ответила новым приступом боли. Какое-то время Аня сидела, борясь с подступившей к горлу дурнотой. В комнате было темно из-за плотных штор, но она знала, что это еще ни о чем не говорит, сейчас могло быть утро, день, вечер или ночь. Она давно уже потеряла счет времени, поднимаясь с постели лишь для того, чтобы добраться до туалета или попить.

Сколько времени уже длится депрессия? Месяц? Полгода? Год? — волосы отросли и скатались, словно пакля, ногти… да, когда-то она умела следить за собой, по пять раз на дню меняла прическу, ходила в фитнес-клуб, плавала в бассейне. Она была красива, и мужчины оборачивались, глядя ей вслед, когда-то ей было, для кого жить, кому нравиться, теперь…

Сколько времени еще во сне она будет видеть эту проклятущую катастрофу, когда их с Димкой машина кувыркалась, летя вниз под гору, а она орала, захлебываясь собственным криком, орала каждое мгновение, ударяясь о стены и потолок. Орала, пока в легких не закончился воздух от внезапного удара.

Аня прекрасно помнила этот момент, а дальше — обрыв. Как выбиралась из уже дымящейся машины, как бежала прочь, позабыв о раненом Димке. Не помнила и взрыва. Ничего не помнила.

Проще всего было думать, что на самом деле ее выбросило из машины, что она вылетела в жаркую южную ночь уже будучи без сознания. Никто в целом мире не мог обвинить Аню в том, что она была как-то повинна в смерти Дмитрия. Что не пришла на помощь, не вытащила, даже не попыталась… Простое стечение обстоятельств.

Да что там говорить, что ни кто не мог — никто не посмел бы обвинить ее! Ни у кого духу бы не хватило сказать, что молодая, только что вышедшая замуж девушка могла пожелать смерти своему любимому. Язык не повернулся бы произнести такое!

Анна поднялась и, превозмогая головную боль, добралась до холодильника, в котором стояла бутылка минералки. Крышка легко крутанулась на месте. Не тратя силы на поиск стакана, она с жадностью припала к горлышку, не останавливаясь, пока не выхлестала половину.

«Собраться и поехать на кладбище, — выродила она первую трезвую мысль. — Сначала на кладбище, а потом в церковь».

Она уже давно почти ничего не ела, впрочем, чувство голода не появлялось. Безуспешно подружка Тоська притаскивала ей фрукты, пыталась увлечь разговорами о поездках заграницу, о работе, знакомых… смешно… какая заграница? Какая работа? Нет его — значит нет ее.

Впрочем, на кладбище съездить все-таки надо. Не по-человечески это как-то, валяться здесь в тепле и уюте, когда он там совсем один…

Да, доползти до кладбища и…

Аня медленно натянула джинсы, которые сделались ей велики в талии и бедрах и пузырились на коленях, длинный джемпер с горлом, повязала голову черным платком, сунула ноги в кроссовки и последний штрих: напялила на лицо черные широкие очки — черепаха Тортилла — хит прошлого сезона. Из зеркала на Аню глянул полутруп с бледным, распухшим от слез лицом. Существо без возраста, хотя, возможно, возраст ей все-таки дали бы: лет сорок в самом лучшем случае. Сорок, когда в реальности едва перевалило за двадцать. Так дела пойдут, менты начнут придираться, что паспорт фальшивый.

Хотя, какая разница?

Не торопясь, она сунула в сумку кошелек, подобрала с пыльной полки неожиданно тяжелую связку ключей. Охая, точно вдруг состарилась еще больше, выбралась из квартиры, тщательно закрыла дверь на два замка. И… чуть не столкнулась с выскочившей из соседней квартиры здоровенной, точно снежный человек, теткой в ситцевом халате, повязанном сверху грязным фартуком.

Аня охнула, хватаясь за дверную ручку и пытаясь сохранить равновесие, в то время как сумасшедшая баба с ревом пронеслась мимо нее, выскочила на лестницу и перегнулась через перила, свешивая в пролет огромные груди.

— Сто-о-ой! Паразит! Стой! Мне надо, неужели не понимаешь, девятое сентября, изверг, день его рождения!

— Пошла в жопу, — донеслось снизу, и заглянувшая из-за спины тетки в глубину лестничного пролета Аня увидела худощавого невзрачного паренька в черной шапочке-пидорке и черной кожаной куртке, едва доходящей до талии.

— Я брошку нашла, старинную, мамину. Ну, поднимись на минуточку. Вещь реальная. Дорогая.

Аня отпрянула, снизу послышались шаги, соседка облегченно вздохнула, чуть отодвигаясь от перил, но бдительности не утратила, готовая в любой момент пуститься в погоню.

— Что там у тебя? Давай, только быстро. — Должно быть, из-за мощной спины соседки маленькая Аня была для него незаметна. — Фуфло! Монета, и поздравляй своего Василия.

— Монета?! Да у меня эту брошь, если хочешь знать, в Эрмитаж просили!

— Ну, так сдай в Эрмитаж.

Должно быть, парень попытался уйти, потому что соседка вдруг бросилась вниз по лестнице, шлепая тапочками.

— Как монета?! Почему всего одна монета?!

— А сколько? Скажешь, пять? По миру меня пустить вздумала?

— Ну, пять. Да ты не помрешь, кровосос. Знаю я таких!

— Две. Поздравишь сегодня, и потом еще раз звякнешь. Куда больше? Отвали.

— Четыре.

— Ладно. Три, и помни мою доброту.

Они замолчали. Аня чувствовала себя по-идиотски. С одной стороны, она еще не настолько хорошо стояла на ногах, чтобы рисковать, спускаясь рядом с людьми, которые в любой момент будут либо драться, либо гоняться друг за другом и могут запросто свалить ее с лестницы, с другой, было неприятно уже и то, что она невольно стала свидетелем чужой тайны.

Аня совсем уже было решила вернуться к себе, когда они, по всей видимости, пришли к соглашению, и красная от напряжения соседка грузно прочапала мимо Анны в свою квартиру.

— Вот жисть-то пошла, Аннушка, как моего Васеньки не стало, совсем я поиздержалась на этих звонках. М-да… Вначале еще вроде как и не очень дорого казалось, а как тариф повысили — совсем труба. А Васенька, он же не понимает, что у нас здесь кризис мировой, что я вдова горькая без работы нынче. Ему в любой день со мной говорить хочется, потому как прижиться там без меня не может. Кабы он там бабу нашел, так нет же там ни баб, ни мужиков путевых… одним святым духом питаются…

Соседка сокрушенно покачала головой на мощной шее.

— Ты, сказывали, тоже вдовица нынче? Горе-то водярой заливаешь, или так подыхаешь в своей норе?

Аня задавленно кивнула. На глаза навернулись привычные уже слезы.

— Сама вижу. Какая счастливая баба в пять вечера, в пасмурную погоду такие очищи на себя добровольно напялит? Сразу понятно: либо любимый от широты душевной вдарил, либо плакала ночь напролет. В твоем случае второе. Глаза-то, небось «здравствуй Вьетнам»?

— Вам-то что? — Аня хотела уже протиснуться мимо бабы, но та остановила ее, положив мощную руку на плечо, да так, что у Ани колени чуть не подломились, и сама она еле удержалась от того, чтобы не сесть на пол.

— Да ты не ерепенься, не выдрючивайся, девка! Все в одной лодке. На вот, глянь сюда, видишь?

На раскрытой ладони соседки лежали три одинаковые черные монетки или фишки с белыми черепом и костями.

— Не понимаешь? — соседка горделиво усмехнулась, — Спорим, ты плачешь по ночам не потому, что одна осталась, и теперь что делать не знаешь, а по-другому? Потому что недоговорили вы с Димкой что-то? Что-то промеж себя не выяснили? Что ясности нет. Только-только солнышко выглядывать начало, как все пожрал туман?

Аня снова кивнула, переводя взгляд с игральных фишек на полоумную бабищу.

— Одна монетка — один звонок, и твоя проблема решена! Понимаешь, к чему клоню? Всего одна фишка, и ты сможешь поговорить со своим Димкой, так же, как я со своим Васенькой, почитай уже третий год как разговариваю.

— Вот еще глупости! — Аня вырвала руку, и, чудом не потеряв равновесие, схватилась за перила лестницы и быстро начала спускаться. Впрочем, сумасшедшая соседка не предприняла попыток остановить ее.

До кладбища нужно было ехать на маршрутке. Аня купила букетик фиолетовых астр, которые муж особенно любил, и забралась в точно специально ждущую ее газельку. С отвычки, обилие пассажиров действовало угнетающе.

Аня забилась в уголок, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Маршрутка вильнула пару раз на знакомых поворотах и остановилась возле кладбищенской ограды, где лениво дожидались покупателей несколько торговок с живыми и искусственными цветами. Проходя мимо бабы в цветастом платке, рядом с которой на газете были разложены перчатки и аккуратненькие коротенькие лопаточки, которые, судя по стоящему тут же объявлению, можно было взять напрокат, Аня невольно подумала, что было бы неплохо хоть сколько-нибудь поухаживать за могилкой Димки. Но на этот подвиг сил уже не было. И прижав к груди скромный букетик, она прошла мимо торговок, держа курс на центральную аллею.

Несмотря на поздний час, народ на кладбище был: невысокий аккуратный мужичок лет шестидесяти мел граблями листву с могилки справа от Ани, молодая женщина в простенькой курточке и здоровенных рабочих перчатках, красила оградку метрах в десяти от Диминой могилы.

Аня плюхнулась на небольшую аккуратную скамеечку, сняла очки, вытащила из кармана помятую пачку сигарет «Salem», затянулась. Мыслей в голове почти не было, вероятно, все силы ушли на то, чтобы подняться с постели и как-то добраться до кладбища. Какое-то время она сидела, вытянув ноги и тупо глядя на небольшой и уже поросший редкими травинками холмик. Памятник был заказан, и даже, по словам свекрови, уже сделан известным мастером, но Аня так и не удосужилась хотя бы проглядеть эскизы.

В воздухе ощутимо потянуло вечерней сыростью, а Аня до сих пор не сказала Диме ни слова.

— Ну, здравствуй, Димочка! — выдавила она из себя. Ответа, разумеется, не последовало. — Димка, как ты там без меня? — Аня ощущала идиотизм ситуации, но уже не могла остановиться.

— …

— вообще где? В аду или в раю?

— …

— ты крещеный был? За тебя молиться-то можно? — она тяжело вздохнула. Нет, все было не так. — Дим! Мы из-за меня разбились? Да? Это потому что мы болтали? Да? Мы болтали, ты отвлекся от дороги и… — она зарыдала, — Прости меня, Димочка! Скажи что-нибудь.

Анна попыталась освободить мозг, и уловить ответ Димки, но слышала только свои рыдания.

— Я что, действительно, сбежала, вылезла, как крыса, из горящей машины, а ты там один… в огне… я не помню!.. Димка! Тошно мне! Плохо! Каждый день говорю с тобой, будто бы ты живой. А ты молчишь! Рассказываю. Спрашиваю, что тебе приготовить, когда ты с работы вернешься, и как будут звать нашего ребенка. То есть, как звали бы… Димка, а ты вообще хотел детей? Я ведь так и не спросила. Мне потом Оля сказала, что до меня ты с нею роман крутил. Это правда?

Аня уткнулась в платок.

— Почему ты со мной никогда не разговариваешь? Ну, вообще никогда?..

Аня затушила сигарету и, поднявшись, стояла еще какое-то время, заставляя землю медленнее крутиться под ней. Когда дурнота отступила, вокруг начало смеркаться, редкие посетители кладбища складывали свои пожитки, опасаясь задерживаться в таком месте слишком долго.

При мысли о ночных грабителях, Аня криво усмехнулась, и, водрузив на нос темные очки, тихонько пошла к выходу.

Неожиданно внимание ее привлек худощавый молодой человек в куцей черной куртке и дурацкой шапочке, натянутой по самые глаза. Курточка была коротенькой, узкой и неопрятной, из-под нее торчали длинные тощие ноги и цыплячий зад.

Стоило парню появиться в начале центральной аллеи, как соседи Ани тотчас подхватили свои пожитки и рысцой потрусили к нему, обгоняя друг дружку. Какое-то время женщина и мужичок шли почти что вровень, но на последнем этапе дама резко пошла на обгон, оттолкнув соперника банкой из-под краски, и заслонив собой парня.

Поняв, что у него украли победу, мужичок, вопреки ожиданию, не полез с разборками, а смирно встал в сторонке, делая вид, будто бы занят изучением собственных ботинок. А с боковой аллейки уже спешили: изящный молодой человек в роскошном черном пальто и старушка с огромным крючковатым носом и в шляпе с розовыми перьями, делавшими ее похожей на престарелого фламинго.

Молодой человек занял очередь за мужичком, последней пристроилась старушка в шляпке.

Возможно, при иных обстоятельствах, Аня и не заинтересовалась бы странным сборищем, странным уже потому, что тетка с краской, невысокий мужичок, импозантный молодой человек и старушка в дикой шляпке — никак не могли быть членами одной компании или друзьями. Тем не менее, что-то заставляло их собираться поздно вечером на кладбище и ждать. Да, несомненно, общее между ними было то, что все они ждали молодого человека в черной куртке, а значит, именно в нем и крылась тайна.

Проходя мимо беседующей с парнем женщиной, Аня украдкой бросила на них взгляд, и обомлела: это был тот самый торговец черными монетами, которого она видела, выходя из квартиры. Мало того, на ладони у парня, как и в прошлый раз, лежали черные денежки с пиратской символикой, которые он в этот момент вручал даме.

Озадаченная Аня отвела взгляд, и, сунув руки в карманы, направилась к остановке маршрутки.

Глава 3

Вечер пятницы

В параллельных мирах.

Тоже жизнь не ах.

А.Смир

На этот раз маршрутка заставила себя подождать, так что Ане пришлось потоптаться на остановке, от нечего делать, разглядывая проезжающие мимо машины. Смотреть на кладбище было почему-то неприятно. Мимо, лихо печатая шаг, пронеслась тетка, которую Аня застала за покраской ограды. Весело улыбаясь чему-то неведомому, посетительница кладбища села в бежевый Вольво, и тут же рванула с места. Вторым мимо остановки бодро просеменил невысокий мужичок с полиэтиленовым кульком и улыбкой буквально от уха до уха. Счастье светилось в серых, сделавшихся вдруг выразительными, глазах, так что он даже начал насвистывать какую-то песенку, и только что не подпрыгивал, борясь с желанием немедленно пуститься в пляс.

Анна вопросительно уставилась на кладбищенскую калитку, из которой бодрой походкой вышел изящный молодой человек в дорогом пальто. Последний вел себя более сдержанно, нежели предыдущие посетители скорбного места. Разбрасывая при ходьбе полы пальто, он направился прямиком к поджидавшей его машине с водителем, и, едва открылась дверь, Аню оглушила внезапно грянувшая залихватская цыганская песня.

Последней с кладбища возвращалась старушка в шляпке, но проследить за ней не представлялось возможным, так как в этот самый момент подошла маршрутка и Аня быстро юркнула в ее теплое, паскудно пахнущее нутро, запоздало соображая, что, оказывается, замерзла.

Маршрутка постояла еще немного, привычно дожидаясь последних посетителей кладбища, так что, когда Аня заплатила за проезд и получила сдачу, запыхавшаяся старушка уже садилась в машину, поддерживаемая таинственным торговцем. Вместе они пробрались в конец салона, шушукаясь там о чем-то своем.

Аня автоматически развернулась, когда ее попросили передать деньги, и отметила про себя, что старушка в шляпке сошла сразу же после поворота. Причем, водитель остановил машину без просьб и напоминаний так, словно отлично знал пожилую даму. Скорее всего, так оно и было. Должно быть, утратившая всех своих родственников бабулька, теперь целые дни проводила на кладбище, и водитель давно уже приметил ее шляпку с перьями.

Аня чувствовала себя разбитой и невероятно уставшей, казалось, что откинься она сейчас в удобном кресле, закрой глаза, и… пожалуй, уснет и проснется уже на конечной, а как потом оттуда? Аня поежилась, чтобы немного взбодриться, растерла ладонями уши. За грязным стеклом окна, проплывали скучные городские пейзажи.

«Добраться до дома и забраться под одеяло», — мурлыкала удобно устроившаяся в черепной коробке мысль.

«Не расслабляться», — приказала себе Аня, и тут же встретилась глазами с кладбищенским торговцем — молодым человеком в черной куртке, продававшем на кладбище монеты. Странно, она-то о нем давно позабыла, а он о ней, выходит, нет. Аня вздрогнула, с неудовольствием для себя отмечая, что не заметила, как парень перебрался из хвоста салона и сел перед ней.

— Близкий человек? — наклонившись к Ане с участливым выражением лица сотрудника похоронного агентства, осведомился он.

Аня промолчала.

— Я имею в виду, что видел вас сегодня на кладбище.

Аня отвернулась к окну, делая вид, что увлечена разглядыванием улицы.

— Ваша могила без креста, без памятника, вот я и подумал, совсем недавно…

Словосочетание «Ваша могила» больно царапнуло, так что Аня невольно посмотрела в глаза мучителю и тут же отвела взгляд. Глаза были светло-серыми, даже не серыми, а какими-то болезненно белесыми, точно у протухшей рыбы.

— Муж? Родители? Кто-то из близких родственников?

— Муж. — Аня уже начала ругать себя, что поддалась на провокацию и заговорила. До ее дома оставалось еще минут двадцать, и это время следовало как-то выдержать в неприятной компании. Идея остановить маршрутку и ждать следующую казалась убийственной. Она и так уже порядком измотана, чтобы подвергать себя новому испытанию. Нет, лучше уж вполуха слушать досужие рассуждения уличного приставалы, а потом явиться домой, принять душ, и сразу же забыть обо всем.

— По работе мне много приходится общаться с людьми, которые не могут пережить утрату близких людей, — дежурное скорбное выражение лица сменилось участливой полуулыбкой. — Возьмите хотя бы милую старушку в шляпке, — он мечтательно улыбнулся, и Аня невольно отметила, что ресницы ее собеседника совершенно белые и густые, как у коровы. Должно быть, под шапкой у него рыжие или русые волосы. Хотя нет, все лицо в мелких веснушках, обычно такое встречается как раз у рыжих, только не огненно-рыжих, а невыразительно-ржавых.

— И что старушка? — вопреки собственной воле включилась в разговор Аня.

— Старушка? Матильда Иосифовна — бывшая балерина, в блокаду потеряла практически всех: отца, мать, братьев, сестер. Потом, правда, удачно вышла замуж, но ненадолго. Муж был после ранения и долго не протянул. Вот уже сорок лет, как Матильда Иосифовна ходит к нему на кладбище строго два раза в неделю. Однажды, ей стало плохо прямо на могиле, и мне пришлось отвозить ее в больницу. Так и познакомились, — он развел руками. — Очень интересный человек.

А я вот вам что скажу: боль, она с годами не притупляется, просто опускается глубже. Все глубже и глубже. Это врачи обычно говорят, что время лечит. Но это неправда, просто они сами помочь ничем не умеют, вот и придумывают отговорки. А в нашем мире, времени есть чем заняться. Поверьте мне. Я знаю, и Матильда Иосифовна знает.

— Сорок лет?.. — Аня представила, что будет так же мучиться еще сорок лет, и ее невольно передернуло.

— Постепенно боль действительно сделается потише, поглуше, что ли. Но не уйдет совсем. Сразу вам это говорю. С годами уходят обиды, человек забывает, что его любимый имел какие-нибудь дурные привычки, что они ссорились. Все темное, негативное, острое опустится на дно, а на поверхности останется светлый ангелоподобный образ. Но этот образ, отнюдь, не перестаешь любить.

Аня почувствовала, как ее и без того распухшие дальше некуда глаза вновь наполнились влагой. Веки защипало, она отвернулась, украдкой смахивая слезу.

Какое-то время оба молчали.

— А что за фишки я у вас видела? — Аня достала из кармана платок и высморкалась, тайком протирая под очками глаза.

— Вот это и есть моя работа. Неблагодарная, доложу я вам работа, Анечка, — молодой человек моргнул коровьими ресницами, и Аня испугалась и удивилась тому, что он знал, как ее зовут. — Не пугайтесь, пожалуйста, — прочитал он ее мысль, — о вас мне рассказала ваша соседка. Я тоже ей помогаю. Вы на будущее запомните, найти меня можно на этом кладбище по средам, пятницам и субботам в родительские дни. А черные монеты — это возможность установления контакта с потусторонним миром. Мы его называем Тусвет, чтобы короче звучало. Проще сказать, чтобы легче было дозвониться до любимого человека.

Сразу говорю, что в практическом смысле это ничего не дает. Вы просто вставляете монетку в прорезь таксофона, набираете номер этого человека, рабочий или домашний, не имеет значения, можете ничего не набирать, а только ждать. И вскоре вас соединяют с тем, кого вы хотели бы услышать.

— Бред какой-то. — Аня заметила, что маршрутка подъезжает к ее остановке, и попросила водителя остановиться.

— Не бред, а факт. Возможно, даже где-то научный факт, — заторопился за ней молодой человек с коровьими ресницами. — Вы же пользуетесь Интернетом, и понятия не имеете, как тот сделан. Ведь так? Вы просто садитесь за свой компьютер и разговариваете по скайпу с человеком, находящемся в другой части света. Вас же не смущает, что письма от ваших друзей, идут к вам секунду, и что их не надо везти на самолетах и поездах, доверять почтальону с тяжелой сумкой? Раз, — и все.

Интернет — часть захваченного человечеством астрала, в то время как черные монеты позволяют связаться по совершенно другим каналам. Представьте себе, что связь через телефон, телевизор, Интернет — это связь горизонтальная, от дома к дому, от страны к стране. А связь, оплачиваемая черными монетками — вертикальная. — Он поднял и тут же опустил руку. Нелегальный еще канал, за который открывшие его ученые, пока не платят ни копейки государству. Как только государство наложит на него лапу, простые граждане на долгие годы утратят возможность общаться со своими близкими, находящимися по ту сторону Стикса. Представляете, что будет, если Матильде Иосифовне предложить подождать лет десять? Это значит, запретить ей общаться со своими навсегда!

— Звонки мертвым? — Аня чуть было не перешла на бег, но теперь была вынуждена притормозить. Голова кружилась, сердце пыталось выскочить из грудной клетки. — Это какой-то жестокий розыгрыш? Да? Вы это специально? — Она попыталась отстраниться от собеседника, но вместо этого не удержала равновесие и оказалась в его объятиях.

— У вас есть пара минут? Конечно, есть. Куда вам спешить? В холодный пустой дом? К пристающим с показной жалостью подружкам? Глупо. Несколько минут, и я докажу вам, что не вру и не разыгрываю вас. — Он обнял Аню за талию, другой рукой доставая из кармана джинсов четыре черные монеты. — Послушайте меня, Анечка, никто не пытается оскорбить или обидеть вас. Убей меня бог — я и не думал о таком! Но, если вы сейчас оттолкнете меня, потом будете ходить по своей квартире из угла в угол и думать: а вдруг это правда?

Ведь будете? Я прав.

Они зашли во двор соседнего дома и остановились перед ржавой допотопной телефонной будкой. Во дворе, где жила Аня, такую будку давным-давно снесли. Здесь же чудовище прижилось, чувствуя себя в относительной безопасности.

Убедившись, что ведомая твердо держится на ногах, молодой человек открыл дверь будки и, вложив в ладонь Ани монетку, велел набрать номер мужа.

Аня покорно сняла трубку, в которой, естественно, не было гудка.

— Она и не должна гудеть. Все правильно, — осклабился парень. Скорее всего, происходящее сильно забавляло его.

«Ладно, пять минут позора, и по домам», — решила Аня и, засунув монетку в проржавелую прорезь, набрала рабочий телефон Димки.

Неожиданно трубка словно ожила. Аня услышала звуки, телефонного эфира, отдаленные гудки, обрывки чужих разговоров, настолько отдаленные, что невозможно различить слов. Когда-то, еще до перестройки, телефонная станция освободила одну из телефонных линий, не отключив ее полностью. Так что стоило набрать определенный номер, чтобы попасть в загадочный и многообещающий эфир! Люди там знакомились друг с другом, слушали музыку, влюблялись… потом эфир закрыли.

Сама Аня не пользовалась эфиром, мала была, но слышала о нем от старшей сестры.

Неожиданно все звуки прекратились, раздался щелчок, точно кто-то на том конце провода взял трубку, и Аня чуть не упала, услышав Димкин голос:

— Але! Аня! Это ты?

У нее перехватило горло. Голос был определенно Димкиным, не голос актера, пытавшегося сымитировать голос мужа. А настоящий!

— Аня, ты хорошо меня слышишь? Как ты там без меня? Я скучаю. Ужасно скучаю! — затараторил Димка. — Почему ты столько времени не появлялась? Я тут весь извелся.

— Дима? — Аня почувствовала, что теряет сознание, слезы нескончаемым потоком текли по лицу. — Димочка, родной мой! Димка! Как же я люблю тебя! У меня никого нет! Никого, кроме тебя. Я тут совсем одна, сижу целыми днями в комнате, о тебе думаю или сплю.

— Нельзя так, Аня. Вспомни, ты ведь в бассейн два раза в неделю ходила, и спортом всегда занималась, и подруг у тебя сколько было. Нельзя опускаться, не надо плакать. Мне без тебя тоже хреново. Мне без тебя край. Но если я буду плакать…

— Нет, не плачь. Я буду звонить тебе. Постоянно буду. Ты у меня один, ты любимый! Ты…

— Анечка! Пиши стихи, у тебя же всегда хорошо получалось. Возьми путевку куда-нибудь, или как там у вас с этим делом. Найди себе кого-нибудь, в конце концов. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Я мечтал о том, чтобы ты была счастлива. А теперь получается, что ты из-за меня несчастна!

В трубке угрожающе запищало, и Аня закричала, что любит его, что теперь будет звонить часто-часто. Она пыталась отыскать глазами давшего ей монету дилера, но тот, едва Аня услышала голос любимого, скромно вышел на улицу. И теперь его нигде не было видно.

Гудки прекратились, и Аня стояла еще какое-то время с трубкой в руках, не в состоянии положить ее обратно на рычаг и все еще ожидая, что откуда-нибудь из темноты на нее выйдет новый знакомый и протянет вожделенные монеты.

Наконец, она отважилась выбраться из будки и, присев на поребрик, закурила. О том, что дилера не придется искать, она догадывалась. Не просто же так, в конце концов, он всучил ей монету. Прячется, небось, в каком-нибудь соседнем парадняке, ждет своего часа. Да, даже если и не ждет, сам же сказал, что обслуживает своих клиентов по средам и пятницам на кладбище. Если и не на кладбище, к полоумной соседке он на дом приходит. Значит, в случае чего, всегда можно будет найти контакт через нее.

Аня успела докурить сигаретку, когда из арки противоположного дома действительно появилась темная фигура нового знакомца, при виде которой Аня даже не попыталась подняться, много чести. Если уж решил втравить ее в эту историю, значит, что-то от нее нужно. Что? Несложно предположить — что и со всех — деньги. Богатая, видно, балерина Матильда, если ее доят сорок лет.

Впрочем, до денег ли ей теперь, когда где-то там, в неведомых далях, страдает Димка?!

Поравнявшись с Аней, дилер хотел было присесть рядом, но вовремя сообразил, что поребрик слишком холодный, и остался стоять.

Оба молчали, ожидая, кто заговорит первым.

— Меня зовут Вадим, — наконец решил представиться торгаш, неуклюже протягивая Ане ладонь.

Аня не удостоила его ответа, бросив беглый, оценивающий взгляд и тут же вытащив из пачки вторую сигарету. Вадим, услужливо согнувшись, щелкнул зажигалкой.

— Простыть не боитесь? — поинтересовался он, победно улыбаясь.

— Чего бояться-то? Чем быстрее, тем лучше. Вы мою ситуацию знаете… — Впервые Аня поняла, что при мысли о Диме из глаз не потекли всегдашние слезы. Впрочем, к чему плакать, Димка никуда не девался. Он есть. Где-то далеко, но вполне доступен по телефону. Новая, еще вчера показавшаяся невероятной реальность, сегодня выглядела вполне даже жизнеутверждающе.

Контакт с тем светом — реален, за него только нужно заплатить. Сколько? Об этом следует спросить Вадима. Хотя, можно и не спрашивать, для того он и здесь, чтобы сначала продемонстрировать продукцию, а потом заломить за нее цену.

Аня снова взглянула на ожидавшего чего-то Вадима, и решила, что поначалу, в лучших традициях наркомафии, барыга должен запросить вполне реальную цену за монету, и постепенно, когда Аня втянется, начать доить ее по полной программе. Во всяком случае, свой пробный ход он сделал, всучил первую монету бесплатно, сам подвел ее к телефонной будке, объяснил, что да как теперь…

— Я ждал, когда вы немного успокоитесь, не каждый после звонка может адекватно реагировать на происходящее. Вы молодец, даже улыбаетесь.

«Улыбаюсь? Да, возможно, что и улыбаюсь», — Аня пожала плечами.

Вадим прекрасно понимал, что контакт состоялся, и теперь Аня у него на крючке, и не собирается отпираться.

— Я успокоилась. — она вопрошающе посмотрела в белесые глаза Вадима. — Ну, сколько я вам должна?

— Ничего. — Вадиму надоело возвышаться рядом со спокойно наблюдавшей его снизу вверх Аней, и он присел на корточки. — Совсем ничего, — прозрачные глаза в светлых пуховых ресницах излучали дежурную искренность. — Я же сам предложил. Думаете, если я торгую монетами, то не могу понять чужого горя?

— Разве вы не делаете капитала на горе?

— Я даю надежду. — Вадим снова поднялся, разминая коленки. — Вы не понимаете, Аня. Когда мы теряем близкого человека и затем впадаем в депрессию, из нее необходимо искать выход. Кто-то впрягается в усиленную работу, в творчество, кто-то стремится найти новую любовь или просто каждую ночь находит нового партнера для секса, кто-то посвящает себя воспитанию ребенка, кто-то… Все это по-своему хорошо и правильно. Не правильно — это отчаяние, отчаяние — грех. Вы не знали? — Он хотел уже снова присесть рядом с Аней, но передумал, и поднял ее на ноги, держа за плечи и заглядывая в глаза.

Если вы сейчас простудитесь и умрете, ничего уже нельзя будет сделать. Думаете, что непременно окажетесь рядом с мужем? Это то же самое, что если бы ваш любимый укатил от вас в Африку, а вы купили билет на самолет и прилетели туда. Сколько у вас шансов, что, не зная о вашем прилете, в аэропорту он будет встречать вас с букетом роз?

Аня прикусила губу.

— В том-то и дело, вы можете купить билет, окажетесь в Африке, но что дальше? Африка огромна, и он может оказаться где угодно. А в результате вы оба будете маяться, возможно, в квартале друг от друга, и так никогда и не встретитесь.

Другое дело — канал, который дают черные монеты. Вы получаете возможность общаться. Вы понимаете, что ваш муж, в каком-то смысле жив. То есть, вы получаете подтверждение тому, что его бессмертная душа жива. — Согласитесь, приятнее знать, что он где-то продолжает свою жизнь, а не исчез бесследно.

Аня кивнула, не пытаясь скинуть руки Вадима.

— Далее, возможно у вас остались какие-то нерешенные с мужем вопросы. Например, живя вместе, вы по глупости дали ему клятву, что после него у вас никого не будет. Что же, самое время уточнить, не изменилось ли его мнение на этот вопрос. Одна моя клиентка, связавшись с мужем, узнала у него, где он прятал фамильные ценности, и теперь живет припеваючи. Другой знакомый встречался со своей бывшей возлюбленной лишь однажды — с тем, чтобы выяснить, кто ее убил.

Так что, как видите, черные монеты — вещь хорошая, если не рассматривать общение с потусторонним миром, как обязательное посещение стоматолога или службу в церкви. Все, что я вам предлагаю — это, так сказать, краткий курс лечения. Вы встречаетесь с вашим, как его?

— Димой.

— С Димой. Он узнает, что у вас все в порядке, следовательно, он не волнуется, ему хорошо. Вы понимаете, что он не застрял в геенне огненной, что он худо-бедно устроился на новом месте. А раз с ним все нормально, для вас нет никакого смысла губить свою жизнь. Постепенно вы привыкнете к мысли, что он живет там, а вы здесь, и вы сможете жить дальше.

— А как же Ираида Александровна? Она ведь уже давно похоронила мужа, но все еще…

— Ираида Александровна, обычно берет у меня монеты ко дню рождения мужа, на двадцать третье февраля и день милиции — они в этот день познакомились. Три раза в год… — он развел руками, на миг отпустив Аню.

— Хорошо. Я возьму у вас несколько монет на первое время, сколько это будет стоить? — Ане вдруг показалось, что Вадим передумал продавать ей монеты.

— Давайте так. Я дам вам еще одну, ну, две монеты от чистого сердца, но не пытайтесь бросать их в автомат одну за другой. Научитесь сразу же растягивать удовольствие, и не приучайте Дмитрия к долгому контакту. Они там, как при коммунизме, живут, цену денег не знают, так им и не понять, что следующие монеты вам придется выкупать у меня наравне со всеми. Поэтому, самое милое — сразу же оговаривайте с ним, что в следующий раз позвоните, скажем, в следующем месяце.

Будет противиться — соврите, что не знаете, как меня найти. А без продавца, откуда вы возьмете монеты?

Аня кивнула, и Вадим протянул ей две обещанные монеты.

— Теперь инструкция. Монеты этого образца пригодны для старых телефонных будок, в городе их, правда, осталось всего пять, но вот вам на всякий случай адреса. — Он порылся в нагрудном кармане, извлек оттуда помятый листок. — Есть еще таксофоны зеленого цвета, забыл название серии, но их поставили одними из первых, и я не в курсе, где они еще остались. Постоянные клиенты вроде Матильды Иосифовны заказывают установку подобного аппарата к себе домой, но это дорого, и главное — зачем? Чтобы постоянно искушал?

Теперь о времени разговора: одна монета — одна минута, это не много. Поэтому рекомендую заранее подготовить вопросы, которые собираетесь обсуждать, потому как некоторые наши клиенты собственно и стали постоянными клиентами именно из-за того, что, заканчивая разговор, неизменно вспоминают, будто не сказали самого главного. А это уже вторая монета, за ней третья… а вам это надо?

Буквально составляете на бумажке план: мол, сказать, что родилась племянница, что звонил его школьный товарищ, что собачка потерялась, но к вечеру нашлась. Сказали все, что хотели, расспросили о его новостях — и все.

Все обойдется, Анечка. Вот увидите, еще пару раз поговорите с Дмитрием — и всю вашу печаль точно рукой снимет. А потом будете, как Ираида Александровна, поздравлять его с днем рождения и днем рыбака…

Удачи.

— Вы бы хоть визитку оставили. — Вопреки ожиданию, Аня сама не узнала свой голос, таким заискивающе-дребезжащим он вдруг сделался.

— Визитку? — светлые брови Вадима сурово сдвинулись на переносице. — Зачем? Неужели вы думаете, что до пятницы вам двух монет не хватит?! Послушайте меня, Аня, я специализируюсь на людях богатых, у кого можно взять сколько угодно денег, и с них от этого не убудет. Вы же для меня просто милая женщина, попавшая в беду. Женщина, которой я могу немного помочь, но не тащить вас на себе всю оставшуюся жизнь. В крайнем случае, я готов рассматривать вас в качестве разового, временного, но непостоянного клиента. Думайте об этом.

Анна сконфужено опустила голову и, кивнув Вадиму и съежившись, пошла в сторону дома.

Глава 4

Ничейные родители

Я ушел не преждевременно

Я ушел заблаговременно.

А.Смир

С утра воспитательница сказала, что к трехлетнему Сашеньке придет мама. Сашенька от удивления вытаращил глаза, так как ни о какой маме не слышал и даже не подозревал, что таковая имеется. А потом, когда нянечка помыла его и переодела в красивый костюмчик и новые туфли, заважничал.

Казик увидел на прогулке, как мама гуляла с Сашенькой, гордо держа его за руку.

А на следующий день произошло странное: Сашина мама пришла снова, но только в этот раз к ней повели Регину, а Саша остался с другими ребятами.

— Почему?! — спрашивал себя Казик, — если Саша живет здесь, а его мама где-то в другом месте — значит, мама его потеряла. Если мама пришла к Саше — значит, мама его нашла. Почему же теперь?.. — Все мешалось и перепутывалось, точно куль пестрых шелковых лент в узле у бабушки Софи. Наконец мальчик не выдержал и пошел за разъяснениями к старой нянечке, которой он доверял.

Старушка сидела на скамеечке и со скучающим видом смотрела на яркий цветок мака. Выслушав Казика, нянечка призадумалась.

— Будь хорошим мальчиком, и к тебе тоже придет мама, — наконец изрекла она.

— Какая мама? Сашина мама?

— Может, и Сашина, а может, и нет.

— А как же Саша?! — не унимался ребенок. — Как же тогда?..

— Как же, как же… будешь хорошим мальчиком, и у тебя тоже будет мама.

— Но это же Сашина мама! — Казик вытаращился на старушку, не в силах уразуметь сказанного.

— Да никакая она не Сашина, чего пристал? Ничейная она, пока ничейная. Что уставился?! — нянечка уже и сама была не рада тому, что заговорила на опасные темы и продолжила более мягким тоном: — Ошиблась, думала, что Саша ее сынок, а оказалось, что нет.

— Но она же пришла к Саше! — Казик чувствовал, что окончательно запутался. — Если тетя потеряла мальчика, а потом начала его искать, почему тогда она сегодня гуляет с Региной?

— А может быть, она потеряла и мальчика, и девочку. Вот такая растеряха. И потом, я же говорю, нужно быть хорошим мальчиком, вот Саша вчера, не сказал тете, как его зовут, упрямился, плакал... Кто такого мальчика захочет взять? Вы все тут маму ждете, все домой хотите, а как подходящая мама явится, прячетесь и ручку не даете. Думаешь, нравится это мамам? Нравится, когда дитя от нее, как от чумы, шарахается?

— А если дать ручку, то… — Казик затаил дыхание.

— Если, да кабы… когда к тебе придут гости, улыбайся, расскажи что-нибудь, прочти стихотворение. Ты же у нас такой умный, сам сообразишь.

— И Сашиной маме рассказывать? — в голове все мешалось, Казик невольно попятился и был вынужден схватиться рукой за скамейку.

— Спросит тебя — рассказывай, — сдалась нянька.

Больше в этот день Казик не приставал с вопросами, нужно было все как следует обдумать. Почему Сашина мама вдруг оказалась ничьей мамой — он так и не понял, зато в мозгу засела занозой мысль, что родителей необходиом заслужить или отобрать у других детей. Для этого нужно быть хорошим, послушным, говорить, читать стихи...

Быть хорошим — значит, попасть в рай, быть хорошим — значит, получить маму и семью, — так может быть, это и означает рай?

Через неделю произошло событие, подтвердившее, что родителей нужно брать приступом. С утра нянечка сообщила, что к Оле придут папа и мама. Казик затаил дыхание: настоящие папа и мама, а ведь у него тоже были когда-то папа и мама. Нужно обязательно показаться этим чужим родителям, и может, тогда…

Но Казик не успел додумать эту мысль и начал вспоминать стихи, которые можно будет прочитать Олиным папе и маме.

Родители пришли прямо на площадку, но когда воспитательница вывела из толпы детей одетую по такому случаю в новую пушистую шапку Оленьку, навстречу папе и маме неожиданно выскочила Алена.

— Это мои папа и мама! — закричала она что было сил и бросилась в объятия новым родителям. — Не трогайте! — она зарыдала. — Не подходите. Это мои папа и мама, я их люблю! Я их узнала! Вы ведь мои папа и мама?! Мои?!

Воспитательница попыталась оттащить Алену, но высокий, выше игрушечной беседки папа, задержал ее руку.

— Не трогайте, пожалуйста, мы сами разберемся, — он присел на корточки около рыдающих Аленки и мамы.

— Как тебя зовут, девочка? — мягко спросил он.

— Алена, — сквозь слезы выла девочка. — вы мои папа и мама? Правда? Я знаю, это вы!

— Да. Конечно, твои! — папа обнял девочку, которая тут же повисла у него на шее. Он поднял Аленку на руки, и вместе с мамой они пошли к главному корпусу дома ребенка. Из-за спины папы, Алена показывала другим детям язык.

После Аленкиного выступления, воспитательница грозно отчитала других детей, говоря, что Алена поступила дурно, и так нельзя. Но факт оставался фактом, непослушная Алена обрела родителей, а послушные продолжали топтаться на крошечном лоскутке детской площадки, отведенном для группы.

Подавленный Казик мечтал о покое. Ему непременно нужно было остаться одному, но как это сделать? Несколько раз он уже уединялся от остальной группы, тайком прокрадываясь за кустами разросшегося шиповника и прячась в старой телефонной будке с давным-давно выбитыми стеклами. Там можно было просидеть вплоть до самого обеда, или до того времени, когда кто-нибудь из воспитателей не хватится его.

Это, конечно, было вопиющим нарушением всех правил, но, как выяснилось, непослушным доставалось все же больше. Послушные должны были умереть и попасть в рай, непослушные достигали земных благ.

Оглядев печальное собрание в песочнице, скучающих нянек с книжками на коленях, Казик попятился к беседке и, определив, что никто за ним не шпионит, бесшумно скользнул за куст. Остановился, прислушиваясь, не закричат ли в спину, не позовут ли вернуться.

Слава богу, пока все было тихо, Казик хотел было уже идти к телефонной будке, но тут взгляд его привлек странный кругляш с черепом и костями. Наверное, фишка из какой-то игры.

Мальчик поднял находку и вместе с ней добрался до телефонной будки и, не открывая дверь, (она была ржавая и жутко скрипела), пролез сбоку, где когда-то было стекло.

Какое-то время он сидел на полу будки, подтянув ноги к подбородку и разглядывая пиратскую метку.

Впрочем, ничего особенного в черной монетке не было, хотя, как сказать: на ощупь она была словно из замши, такая же мягкая. Казик попытался приладить монетку на куртку, где она смотрелась бы в виде значка. Особый знак отличия юнги из команды Джека Воробья. Потом, положил ее на фалангу пальца, точно перстень. Получилось очень здорово.

Казик попытался закрыть монеткой левый глаз. Жаль, в будке не было зеркала, чтобы оценить, как это выглядит со стороны.

Попробовал покрутить между пальцев, как это когда-то делал друг отца. Не получилось.

Казик поднял голову в надежде отыскать еще какое-нибудь применение черной монете, как вдруг увидел прямо над головой старый телефонный аппарат. Защемило в груди, стиснуло горло, и Казик едва не разревелся, подумав, что если бы телефон работал, он мог бы сейчас дозвониться до мамы.

Правда, обычно он звонил маме по мобиле, которую давал ему отец, или по обычному домашнему телефону. Впрочем, в голове не осталось телефона маминой работы, зато как раз был домашний номер, выученный в далеком-предалеком детстве, еще год назад.

Казик поднялся, встав ногами на железяку, вложил монету в проржавелую прорезь, после чего снял трубку и набрал номер. Какое-то время он ничего не слышал, кроме пения птиц и голосов ребят на площадке, а потом вдруг до мальчика донеслись отдаленные гудки и разговоры, смысла которых он не мог понять. Отдаленные вскрики, сонное бормотание, иступленные мольбы, плач, предсмертный хрип. Все это налетело на Казика, с каждой секундой усиливаясь и приобретая узнаваемые очертания. Вот звуки хора в церкви, раскатистый бас невидимого батюшки поет поминальную. Мягкий голос зачитывает список имен, которые тонут в мелодичных раскатах органа, тонкий девичий голос просит любимого поговорить с ней. Ломающийся голос подростка дрожит над клятвой мести.

«Мамочка, милая, где ты?».

Казик не может определить, мальчик это плачет или девочка.

«Ты бы хоть приснился, что-ли? Сказал, что вернешься к новому году, и до сих пор ни звоночка! Господи! Что же это? Другую бабу нашел, в тюрьме ли, жив ли! Господи, все что хочешь, но пусть будет жив»!

Длинный звонок разрезает одинокие голоса, вопросы, не получившие ответа, и тут в ушах Казика что-то словно взрывается. На другом конце провода он слышит знакомый голос.

— Казик! Это ты?! — голос отца.

— Дай трубку, я сама. — продирается более приглушенный голос мамы. — Казик, солнышко мое! Казик! Поговори с мамой! — она захлебывается в рыдании.

— Не пугай его, Казимир, это папа. Казик, ты слышишь меня? У нас все в порядке. А как там ты?

— Папа? — Казик хватается за телефонный аппарат, чтобы не упасть, но ноги подкашиваются, и он проваливается на самое дно телефонной будки, разбивая себе губу и нос.

— Казик! Мальчик мой! Казик, солнышко мое? Тебя не обижают? Ты хорошо кушаешь? — мама рыдает в трубку. — Ну скажи мне хоть слово. Тебе не было больно?! — она задыхается в рыдании.

— Нет. Все хорошо. Спасибо! Папа, мама, а вы меня, когда отсюда заберете?

— Казик! — голос отца. — Казик, мы не можем.

По лицу Казика текут слезы, нос полон крови и соплей, во рту скопилась соленая влага. Но все это пустяки.

— Папа, мама, я вас так люблю! Я без вас не могу! Я не могу без вас больше!!!

В трубке раздаются предупреждающие гудки, сквозь которые к Казику продолжает продираться мамин крик.

— Я люблю тебя!

— Я люблю тебя! Я люблю вас! Зачем вы меня оставили! Почему не можете забрать?!

Голоса в телефоне обрываются. Какое-то время Казик слышит короткие гудки, а потом и они прекращаются, оставляя малыша в тишине и одиночестве.

— Если вы в раю, я хочу попасть к вам в рай. Если в аду, я сделаю все, чтобы провалиться в ад! Не оставляйте меня. Скажите что-нибудь.

Казик утирает рукавом кровь, и снова поднимается к телефону, силясь обнаружить в прорези черную монетку, но она уже провалилась в щель. Ее не вернуть.

Измотанный Казик опускается на дно будки. В голове гудит.

— Я слышал папу и маму. Они действительно живы! Я слышал их, и больше уже никогда, наверное, не услышу. Они бросили меня.

Слез больше нет.

Казик не знал, сколько времени просидел в телефонной будке, должно быть ему сделалось холодно. Или это просто показалось, сердце уже не пыталось вырваться из груди, но в голове по-прежнему шумело.

— Я сумел дозвониться, потому что у меня была черная монета, — подвел итог произошедшему ребенок. Значит, если мне удастся отыскать еще одну такую монету, я сумею позвонить еще раз. А если не одну, если больше…

Монету потеряли те двое, которые знали про телефонную будку, и может быть, если как-то выбраться ночью на улицу, когда они придут снова… если попросить их дать еще монет. Рассказать про папу и маму, и как он по ним соскучился.… Если быть послушным, и пообещать делать все, что скажут эти двое. Уйти с ними и…

Казику вдруг сделалось страшно, что если чужие дяди окажутся бандитами, похитителями детей — не случайно же они крутятся возле дома ребенка? Что если его запрут в подвал или посадят на цепь, как это было в каком-то взрослом фильме?

Казик представил себя сидящего на цепи, это ему не понравилось. Не понравилось бы и если его заставили воровать. Воровать было стыдно. Казик не хотел воровать, не хотел сидеть на цепи или быть голодным и избитым.

Но тут же он представил себе, что те двое больше не придут, или нет, они приходили по своему делу, потому что им тоже нужно было созвониться с кем-то на том свете. С кем-то, кого они оба любили. А значит, они не могут быть очень жестокими с Казиком, если он честно признается им в своем горе.

Будет плохо, если они не дадут ему монет или если откажутся брать его с собой. Зачем им чужой ребенок? Зачем вообще людям дети? Чужие дети?

Казик поднялся на четвереньки и выполз из будки. Первое, что следовало сделать, это как-то смыть кровь и тихонько присоединиться к остальной группе. Умывальник был в здании, но чтобы проникнуть туда, пришлось бы идти через детскую площадку. Казик огляделся, и, заметив рядом лужицу, умылся грязной водой.

Главное — смыть кровь, а уж привести себя в порядок по-настоящему можно и в доме. Казик распахнул куртку и обтер лицо чистой рубашкой. Кровь уже перестала идти, и это радовало.

Не поднимаясь с колен, Казик шаг за шагом обследовал каждый сантиметр земли за кустами, надеясь отыскать хотя бы еще одну монетку. Но ничего не получилось. На детской площадке он оказался как раз, когда воспитательница начала собирать в большой грязный мешок формочки для песочницы. Две девочки Люся и Маша помогали ей.

Скользнув взглядом по Казику и не обнаружив явного криминала, воспитательница продолжила пересчитывать вверенных ей детей, так что мальчик мог вздохнуть спокойно.

Глава 5

Ночь пятницы

Ко мне имеет интерес

Попутный бес.

А.Смир

Нет! Все-таки следовало взять визитку! А еще лучше не ограничиваться двумя жалкими монетками, а прикупить у Вадима хотя бы с десяток. Теперь-то она уже знает, что это не тупая разводка. Едва добравшаяся до дома Аня, вдруг ощутила себя такой одинокой, какой не была с самых похорон Димки.

Все было не так, как сладко пел Вадим. Она не получила успокоения от первого звонка на тот свет. Ничего подобного. Стало даже хуже.

Поставив чайник и заставив себя проглотить полстакана сладкого крепкого чая, Аня слово за словом воссоздала весь разговор с Димкой, признав, что не сказала ему вообще ничего. Одни голые эмоции. Зато какие!!!

Нет, в чем-то Вадим определенно прав, нужно иметь план. Нужно четко знать, что именно следует передать, о чем спросить, а не терять время попусту.

В том, что она разговаривала именно с Димой, сомнений не было. Да, это был он. Вопреки ожиданию, она уже не чувствовала усталости, подгоняемая новым стрессом.

Тем не менее, Аня заставила себя раздеться и лечь в постель. Сон не шел, она думала о Димке, впервые без слез. Монеты делали свое дело. Теперь в ее сознании Димка перебрался из области невозвратного прошлого в настоящее и возможно будущее.

Интересно, можно ли выяснить через Димку или через покойного Василия устройство потустороннего мира? Что, например, нужно сделать, чтобы, умерев, попасть именно к своему милому, а не куда попало. И возможно ли это вообще? Есть ведь легенды о друзьях, назначающих встречу на берегу Стикса[1]?

К двенадцати ночи она не выдержала и, набросив на плечи куртку, прихватив обе монеты, вылетела из дома. На самом деле вряд ли кто-нибудь мог всерьез назвать движение задыхающейся и только что не падающей от слабости молодой женщины словом «вылетела», но бог ведает, как она спешила.

Соседний двор был пустынен, и только несколько пятнистых кошек совещались о чем-то, сидя на детских качелях и покосившейся горке. На всякий случай, Аня оглянулась по сторонам, выискивая спрятавшихся недоброжелателей, но поблизости никого не было.

Она опустила в прорезь монетку и, набрав номер Димкиной бывшей работы, какое-то время слушала звуки эфира.

Никто не отзывался. Аня дернула за рычаг, набрала номер еще раз. Тот же результат.

Разочарованно она выбралась из будки, закурила. Быть может, следовало подождать еще немного? Вполне возможно, что Димка отошел куда-то с рабочего места или… — Аня чуть не подпрыгнула на месте. — Ну конечно, на часах полночь! На работе никого нет, и быть не может.

Она отбросила начатую сигарету, вновь вошла в будку и набрала собственный номер телефона. Трубку сняли практически сразу.

— Привет, Аня! — Димкин голос был мягким и, как показалось Ане, только что не мурлыкал.

— Ты дома, что ли? Как это может быть? — сердце заколотилось, подстрекаемое вновь возникшей надеждой.

— Ну да, дома. Ночь же на дворе.

— А что голос такой? — Аня начисто забыла Вадимовы рекомендации о том, что говорить следует только по делу.

— Из ванны.

— Ты один? — с сомнением в голосе поинтересовалась Аня. К сожалению, с того места, где стояла она, ее дом был виден только чуть-чуть с торца. Вот было бы странно, если бы сейчас в спальне горел свет!

— Один, конечно. — Дима хмыкнул. — Скажи лучше, как сама? Нашла там себе кого-нибудь? Сколько времени-то прошло…

— Никого у меня нет. — прорвавшиеся слезы мешали сосредоточиться, Аня переложила трубку в другую руку, но так стало значительно хуже слышно. — Нет, и не будет!

— У меня тоже никого.

— А разве можно?.. — Аня остолбенела. Все, что она знала о потустороннем мире, рушилось, все прежние представления сделались вдруг ненужными.

— Многие находят. Трудно ведь постоянно быть одному.

Это Аня как раз понимала. Понимала для других, но отказывалась принимать насчет себя и Димы.

— И ты найдешь?.. — в голосе зазвенела злоба.

— Я никого не ищу.

Оба замолчали.

— Подожди, так нельзя, — очнулась вдруг Аня, — говори что-нибудь, у меня осталась всего одна монета.

В трубке запищало.

— Не оставляй меня надолго! — Голос Димы дрогнул, или Ане это почудилось сквозь нарастающий зуммер? Вместе с наступающими гудками множилось отчаяние, Аня до боли стиснула кулачок с монетами.

— А ты можешь ко мне зайти? К другим ведь иногда заходят? Аня, ты еще здесь?

Анна быстро засунула вторую монету в прорезь телефона, монотонное клянченье тревожных гудков мгновенно прекратилось, в трубке снова было дыхание любимого и отдаленный фон тихой музыки. Должно быть, в комнате работал телевизор.

— Что значит заходить? — с дрожью в голосе поинтересовалась Аня.

— Ну, как к другим заходят. — судя по голосу, Димка удивился не меньше самой Ани. — К соседу нашему жена заходила как-то. Объявления о визитах в подъездах клеят, и в это время никому не рекомендовано из своих квартир выходить. Никто и не выходит, говорят, служба, устраивающая свидания, глаза отводит. Но мне не отвели. Я в глазок дверной все видел. И визиты эти, как я понял, обычно на ночное время приходятся.

— Если возможно встретиться, я узнаю и постараюсь договориться, чтобы нам тоже разрешили. Можешь рассказать подробнее?

— Подробнее… ну, встречи проходят либо в специально отведенных для этого местах, типа кабинетов в учреждениях, или в частном секторе. Как я понял, в учреждениях это легче от других скрыть, так что иногда посещения на дому вообще запрещают, чтобы не раздражать соседей. В многолюдных местах однозначно запрещено, всем ведь глаза не отведешь, хотя кто нас с тобой знает?..

— Решено. Я обязательно все выясню. Я даже знаю, у кого и обязательно к тебе приду. — Аня задохнулась волной радости. — Я так люблю тебя, Димка! Так люблю!!!

Как, наверное, и следовало ожидать, обе черные монеты влетели в автомат неразлучной парочкой, а Дима и Аня так и не поговорили о главном. О том, что больше всего мучило ее. Сбежала ли она, бросив его в горящей машине, или ее саму выбросило взрывом, когда они полетели под откос.

Почему не спросила?

Идя домой, Аня ругала себя за то, что поддалась эмоциям, и истратила подаренные ей Вадимом черные деньги. Впрочем, Вадим же сказал, что на кладбище он бывает аккуратно два раза в неделю, значит, ждать остается совсем немного. Сегодня пятница, точнее уже суббота, выходит, в следующий раз монеты можно приобрести в среду. Через четыре дня на пятый.

Аня остановилась, наблюдая за переходящей через дорогу кошачьей семейкой. Черная грациозная мама вышагивала впереди своего пятнистого семейства, высоко подняв породистую мордочку и сверкая в фонарном свете неестественно большими глазами. Или это был не электрический свет? Уж слишком ярко горели кошачьи глаза. В какой-то момент кошка заметила присутствие человека и, остановившись, повернулась к Ане, прожигая ее кроваво-красными лазерами. Так, что та невольно попятилась.

Сбив строй, пятеро пятнистых, ублюдочного вида котят, сгрудились возле мамы, недоброжелательно включив разноцветные глаза.

«Странное дело, — удивилась Аня, — у всех котят глаза светились двумя цветами: правый — алым, а левый — интенсивно-зеленым. Так бывает, когда у кошек один глаз зеленый, а другой желтый. Но такие кошки большая редкость, обычно это белые ангоры, но чтобы вот так, буквально в одном помете, пятеро котят с разноцветными глазами…

Кошка угрожающе зарычала, причем, зарычала не как рычат, желая напасть или защищаться кошки, а как может рычать хищник покрупнее и помощнее. Хищник, предвкушающий легкую добычу.

— Славная киса, хорошая киса, — никогда прежде Аня не слышала историй, в которых кошки — обычные городские кошки — нападали бы на человека.

Камышовые кошки, дикие кошки Колизея в Риме, где-то писали, что еще до последнего ремонта, здание облюбовали неизвестно откуда взявшие дикие и весьма свирепые кисы, но городские…

Неожиданно один за другим во дворе начали гаснуть фонари, отчего свет, исходящий из кошачьих глаз, сделался еще интенсивнее, точно только теперь входил в свою истинную силу. Когда последний фонарь вырубился и во дворе стало совсем темно, свет кошачьих глаз сделался уже буквально невыносим.

Так что Аня перестала видеть кошачьи силуэты. Вместо них светился красно-зеленым сиянием странный движущийся объект, издававший приглушенное рычание и попискивание.

— Этого не может быть, потому что не может быть никогда, — прошептала Аня.

И тут страшная магия иссякла сама собой. Откуда-то сверху вдруг на плешивенький асфальт пролился желтоватый теплый свет, и странное мистическое существо о двенадцати разноцветных глазах тут же превратилось в безобидную кошачью семейку.

— Кысь, кысь, кысь, — донеслось откуда-то сверху заклинание. Желтоватый блик на асфальте дернулся, в нем явно проступил человеческий силуэт, и в следующее мгновение на втором этаже распахнулись обе створки окна. И к радости семейства кошачьих, вниз полетели кусочки чего-то мягкого, что плюхалось на асфальт, разбрызгивая темные капли.

«Мясо», — подумала Аня и ей сделалось нехорошо.

Поняв, что их кормят, кошка начала подпрыгивать, хватая зубами летящие к ней кровавые кусочки и тут же с ворчанием пожирала, придерживая для верности передними лапами. Малыши рвали куски мяса друг у друга, воюя за долгожданный ужин.

Аня поглядела наверх и увидела пожилую даму в старомодном чепце, в котором могла, наверное, щеголять княгиня Голицына — Пиковая Дама. Аня не могла разглядеть выражение лица старой кошатницы, так как свет лился из комнаты, отчего человеческий силуэт выглядел черным, но почему-то она явственно видела красные от крови руки с огромными ногтями, которые разрывали алое, сочащееся кровью мясо, бросая его кошкам.

«Вот так, без пыли и шума, и уничтожают трупы врагов», — отчего-то подумалось Ане. Хотя, наверное, если еще месяц просидеть исключительно на минеральной воде и иногда кофе, а потом еще полдня протаскаться по кладбищу, и два раза позвонить на тот свет, еще не то будет казаться.

Впрочем, старухе, кем бы она ни была на самом деле, Аня должна была быть благодарна, во всяком случае, кошки в ее присутствии, перестали выглядеть агрессивными монстрами, так что теперь она могла беспрепятственно добраться до дома.

Подойдя к своему подъезду, Аня задрала голову и посмотрела вверх, мелькнула сумасшедшая мысль, что раз уж она поймала Димку на домашнем, может быть он все еще там…

Страшной аварии во время свадебного путешествия не было, не было горной дороги, подаренной отцом Ани на свадьбу машины, будь она неладна. Нет ни одной детали из этой фатальной цепочки кошмаров. Вообще ничего, ни единой, самой завалященькой зацепочки, по которой в ее — Анину жизнь, могло бы пробраться такое горе. Нет, и не было никогда!

Ведь если бы отец не подарил машину, они не разбились бы в ней. Нет, не так — если бы они не поехали на Кавказ в свадебное путешествие… если бы не было их свадьбы. Если бы они вообще не встречались, Димка был бы сейчас жив!

Хотя нет, с последним доводом она не могла согласиться, встреча ничего не решала, решали свадьба и свадебное путешествие, решала проклятая машина. Ведь если бы они поехали не в Крым, а в Рим с его дикими кошками, в Венецию, Париж или куда угодно… если бы…

Почему же она, помнящая в мельчащих деталях всю их недолгую с Димкой жизнь, начиная от знакомства и заканчивая той роковой ночью, не может сконцентрироваться и наконец, ответить себе на вопрос, предала ли она Димку или нет? Почему почти ничего не помнит, ни о похоронах, ни о том, как провела эти месяца без Димы?

То есть, почти ничего не помнит?..

Может быть потому, что ничего и не было? Потому, что на самом деле ей приснилась эта жизнь после аварии, жизнь без Дмитрия. И теперь она с упрямством безумца пытается удерживать свой придуманный мир, мир в котором нет Димы! В то время, как он на самом деле есть! Живой, здоровый, живет в их квартире и ждет! Ждет, когда его молодая жена, наконец вернется в разум и признает, что авария и смерть ей приснилась. Признает и впустит Дмитрия обратно в свое сердце, в свою жизнь.

Хотя, насчет сердца — это перебор. Из сердца он никогда и не выходил, другое дело из жизни… ушел не сказав «прости», не познакомил со своими, живущими где-то в далеком Киеве и не приехавшими на свадьбу родителями. Молодожены планировали сами добраться до Украины, и вот… были ли они на похоронах?

Задав себе этот вопрос, Аня вдруг явственно увидела пожилую, одетую во все черное чету, мать в кружевном платочке с покрасневшими, опухшими от слез глазами и куриным клювиком вместо носа, и отец, с висящими бульдожьими щеками и чернотой под глазами. Должно быть, это были именно его родители. Словно сквозь пелену тумана, Аня ощутила, как дама с куриным носиком повисла у нее на шее, целуя в щеки и беспрерывно лепеча что-то неразборчивое. Ее слезы обжигали, и вместе с тем, Аня почти не чувствовала ее. Не видела. Не осознавала.

К ней тогда вообще все подходили и подходили знакомые и незнакомые лица, вереница призраков мужчин, женщин, детей, а она… она была уже далеко от них… так далеко.

Она не помнила, как вернулась домой, возможно, туда отвезли ее мама или сестра. Отец не был на похоронах — попал в больницу с сердечным приступом сразу же после известия о катастрофе.

Себя она помнила только лежащей в постели в их с Димой спальне, с плотно задвинутыми шторами и графином с водой на столе.

Нет, все это определенно не могло ей привидеться, но как все же ей хотелось, чтобы Димка сейчас оказался дома!..

Как и следовало ожидать, в ее окнах не было света. Да и откуда ему там взяться, когда она на улице? Зато горели все четыре окна соседской квартиры.

«Ага, Дима сказал, что Ираида Александровна не только звонила на тот свет, а еще и посещала каким-то образом своего Васечку. Каким? — следовало выяснить. Окна располагающе горели — все четыре в один ряд, ярко, вызывающе, игриво, точно хвалились чем-то перед наводящей привычный мрак и морок ночью.

У нее — у соседки — наверное, еще оставались черные монеты. Которые она явно еще не успела растратить, как это сдуру уже сделала Аня. О том, что монеты еще у нее, Аня знала каким-то внутренним чутьем. Знала, нет, почти что видела бедную, почти лишенную мебели, но заставленную всевозможными пакетами и тюками квартиру соседки, чувствовала лежащие в полированной тумбочке у изголовья двуспальной кровати монеты, зовущие ее сквозь ночь.

Нужны ли Ираиде Александровне все эти монеты сразу? — ясно же, нет. Аня сама видела, как вдова распродает семейные ценности. Небось, крепилась до последнего, и вот теперь отдала, за несколько минут разговора с почившим мужем.

Аня закусила губу и снова посмотрела на соседкины окна, должно быть, эффект повышенной яркости достигался из-за отсутствия занавесок.

Конечно, сумасбродной соседке ничего не стоило спать и при включенном свете, и тогда визит Ани мог напугать или разозлить ее, но с другой стороны, если Ираида Александровна не спит ночью, скорее всего, будет отсыпаться днем, а значит, Аня в любом случае рисковала нарваться на негатив.

Впрочем, ей ли удивляться негативу?..

Приняв решение посетить Ираиду Александровну, Аня вошла в подъезд, и, тяжело вздыхая, поползла вверх на четвертый этаж, останавливаясь после каждого пролета и слушая жалобы собственного сердца. Да, «старость не радость, молодость гадость», еще совсем недавно она взлетала в их с Димой квартиру, и вот теперь ноги предательски тряслись, перед глазами плыли зеленоватые круги. Аня ощущала себя человеком, только что вышедшим из больницы, или возможно явившимся с того света.

Вспомнив, что идет к Ираиде Александровне как раз для того, чтобы попасть на тот свет, Аня натянуто улыбнулась, считая ступени, которых с каждым шагом становилось все больше. Причем некоторые из них оказывались высокими, а другие совсем маленькими, так что идти было очень неудобно.

В какой-то момент бетонная лестница вдруг качнулась навстречу Ане, и она, не желая быть задавленной, попыталась удержать валившиеся на нее ступеньки руками, пребольно стукнувшись лбом.

Аня лежала, приходя в себя и переводя дух. Должно быть, ей не следовало изображать из себя скалолаза, поднимаясь все выше и выше по упрямо не желающей заканчиваться лестнице. Давно уже нужно было просто сесть и посидеть, или вот так полежать.

Впрочем, долго лежать не пришлось: холодный камень, точно вампир, начал высасывать из нее последние силы, так что Аня собрала в кучу всю свою волю, или все, что от нее осталось, и как-то поднялась на ноги.

Она вытащила из кармана помятую пачку сигарет, зажигалку и стояла, прислонившись к стене и посматривая на последний, еще не подчинившийся ей лестничный пролет.

«Надо будет поставить принимающий черные монеты телефонный аппарат дома, — решила она наконец. Еще одно такое восхождение, и ей с месяц будет не подняться с постели.

Еще месяц без Димки?!

Еще месяц он без нее…

Аня сделала над собой усилие, и, отбросив недокуренную сигарету, вскарабкалась на очередную ступеньку.

«Может ли что-то произойти с тем, кто уже умер? Что будет, если она не дозвонится до Димки несколько дней? Может ли он поменять квартиру? Или ему отключат телефон?..

Что вообще происходит с людьми после того, как они исчезают из этого мира?

На все эти вопросы у Ани не было готовых ответов, а значит, появлялся лишний повод задать их Ираиде Александровне.

Она беззлобно посмотрела на выросшие перед ней, точно неприступные скалы, обычные каменные ступеньки лестницы и, поставив правую ногу на ступеньку, с усилием подтянула свое тело. Слабость навалилась с новой силой, стремясь отразить Анино наступление.

«Все на свете течет, меняется, превращается из одного в другое, если предположить, что ад и рай неподвижны, их просто не может существовать, а следовательно, и в аду, и в раю постоянно происходят какие-то процессы. Люди или души, живущие в них, проходят стадии развития, думают, переосмысливают, добирают недостающий в бурной жизни отдых, пытаются как-то приподняться, набраться сил, с тем чтобы вновь ринуться в гущу сражающихся за понимание происходящего и любовь.

А если это так, с Димкой на том свете, неважно в аду он или в раю, может случиться все что угодно. Решат всесильные кураторы, что парню пора пройти переэкзаменовку, или что он не добрал на земле каких-то навыков, и как миленький сядет за парту. Решат, что не преуспел в семейной жизни, и…».

Аня глухо застонала и оказалась наконец на своем этаже, пыхтя и отдуваясь. Волосы прилипли ко взмокшему лбу, и она была вынуждена обтереть лицо рукавом. За соседкиной дверью слышалась тихая музыка. Аня качнулась к двери, с силой надавливая на звонок и чуть не ломая при этом палец.

В коридоре послышались поспешные шаги, замок щелкнул, дверь распахнулась. На пороге, в своем выцветшем халате, стояла соседка.

— Здравствуйте, Ираида Александровна, извините, что так поздно, я видела у вас свет.

— Заходите, Анечка, на вас лица нет. Чай будете?

Аня кивнула, только теперь понимая, что действительно очень хочет чая. Горячего крепкого чая. Она присела на стоящую тут же одинокую табуретку, расшнуровывая кроссовки. Ираида Александровна метнулась в кухню и тут же вышла оттуда, излучая лоснящимся от жира лицом благость.

— Дайте я вам помогу, — она взяла Аню под мышки, без усилия подняв ее на ноги, обняв, довела до кухни. — Я давно не замечала, чтобы вы выходили, думала уже, может переехали куда-то после похорон, а потом подружку вашу несколько раз видела в глазок. Эн, нет, думаю, коли Тоська-вертихвостка из такой дали сюда мотается, ясное дело, что не к чужим людям. К Анечке. Батюшка ваш тоже наведывался, что и говорить, видный мужчина, жаль, я ему по барабану. М-да…

Аня вздохнула, выжидая, когда говорливая соседка даст ей вставить свои пять копеек.

— Да вы пейте чаек, печеньице тоже. Сахарное.

Аня пригубила чай, он был как раз таким, какого ей и хотелось. На печенье посмотрела с нескрываемым отвращением.

— Работы нет, живу, продаю, что после Васечки и родителей осталось. А что делать? На работу теперь после сорока не берут, а мне уже…

— Я сегодня видела, как вы продали свою брошку, — Аня сделала еще глоток, собираясь с мыслями, — точнее, поменяли на… — Она пристально заглянула в пронзительно-голубые глаза тетки, — на черные монеты. Вы еще мне тогда говорили, что…

— Поменяла. Врать не буду, — тетка зловеще осклабилась, тревожно оглядываясь по сторонам, словно в закрытой отдельной квартире их мог кто-то подслушать. — Мужик у меня там, ему и звоню, чужих не трогаю. Один он у меня, Васечка-то, один всю жизнь и был. Умер, жаль, раньше. Ну, что уж делать. Мертвый, да мой. Мертвый, да все едино любимый.

— Я понимаю, — Аня участливо накрыла толстую с короткими пальцами кисть соседки изящной тонкой ручкой. — Я сегодня звонила Диме. Вадим дал мне монеты, и я звонила, слышала его голос. Он был в нашей квартире… голова кругом…

— Да, да, да… Васечка по вечерам тоже дома сидит, зато днем его нипочем не отыскать, в ЖЭК наш старый звоню, а там диспетчеры хамы… А Васечка мой, он же целый день по квартирам ходит, кому трубы проверить, кому унитаз или рукомойник прилатать, ведь на все руки мужик был. Таких больше нет.

— А сколько монеты стоят? — Аня старалась говорить спокойнее, но голос все равно дрожал, выдавая ее состояние.

— А Вадим с тебя, что ли, денег не взял? — прищурилась тетка.

— Сказал, потом рассчитаемся. — Аня сдвинула брови. — Я ему сначала не поверила, да можно ли в такое поверить? Чтобы на тот свет…

— Смотри, много у него в долг не бери, а то отдавать чем станешь? — Ираида Александровна налила себе чая, положив вместо сахара ложку меда.

— А вы бы мне не одолжили пару монет до среды? — Аня умоляюще глянула в дородное лицо соседки. — О самом главном не поговорили с Димой.

— Одолжить? — соседкино лицо пошло пятнами. — Держи карман шире — одолжить!.. Ищи вас потом — ветра в поле…

— Ну тогда продайте, — выдохнула Аня. — Сколько он берет с вас за одну монету?

Выяснилось, что сто долларов. Не хило. Аня сразу же поздравила себя с тем, что сдуру не рассказала Ираиде Александровне, что Вадим за здорово живешь, подарил ей монеты. По кризису, так чистое состояние. Впрочем, деньги у нее были, так что…

— Я принесу вам двести долларов за две монеты. — Аня с неожиданной для себя легкостью поднялась со стула, и тут же Ираида Александровна остановила ее громовыми раскатами смеха.

— Я что, по-твоему, совсем дура, чтобы, за сколько взяла, за столько и отдавать?! — веселилась она. — Я что, похожа на фонд спасения, или кредиты тут всем выдаю? А может, у меня они последние, и дальше хоть квартиру продавай, а сама в конуру коммунальную переезжай!..

— Сколько же вы хотите?

— По двести долларов за одну, — мгновенно успокоившись, сообщила соседка, отхлебывая чай.

— По двести?! — Ане показалось, что вся кровь притекла ей к голове, в висках стучало. — По двести, это смешно! — с вызовом бросила она. — По двести, когда через четыре дня я смогу взять у Вадима по сто!

— А за четыре дня много всего произойти может. Там! — Ираида Александровна подняла палец к потолку, и потом, передумав, переменила направление, ткнув им в сторону пола. — Да и ты прилетела, на ночь глядя, не чаи со мной распивать. По глазам вижу, не наговорилась ты с ним, девка! Четыре дня тебе четырьмя годами покажутся. Волком под дверью у меня выть станешь, а я больше уже не предложу. И так от себя, можно сказать, отрываю.

— Черт с вами. Сейчас принесу. — Аня поднялась, и не удерживаемая больше никем, прошла к выходу, соседка семенила за ней, точно опасаясь, что выгодная сделка может утечь от нее.

Обувшись и добравшись до своей квартиры, Аня бесцеремонно оставила соседку в прихожей, закрыв перед ее носом дверь в спальню, где на туалетном столике у нее стояла шкатулка с деньгами.

Выйдя к Ираиде Александровне, она показала доллары, и опять же вместе они вернулись в соседкину квартиру, чтобы обменять их на монеты.

— От себя отрываю, — притворно всплакнула Ираида Александровна, — укоризненно глядя на Аню.

— Еще вопрос. — Аня махнула перед носом соседки банкнотами, но не позволила их забрать, вовремя спрятав руку за спину. — Я знаю, что вы и сами бывали там… — она сделала выразительную паузу. — Вас видели…

— Так это на день рождения Васечки! — тетка грузно осела на табурете. — Один единственный разочек, потому как дорого это… только ты, девка, смотри, никому не говори. А то, это только Вадим говорит, мол, смерти нет, и наши мужья просто перешли в иное состояние, но все же живы. Скажи ты такое бабам во дворе, или на моем бывшем заводе, точно в церковь потянут, или ведьмой обзывать станут, а то и в дурку определят. Как жить-то после этого?

А смерти и вправду нет. То есть, есть разлучница косая, но только она хоть мужиков наших и прибрала, а ей до них дела нет, как я погляжу. Смерть, она ведь коса, что по полю прошла и цветочки, былиночки все срезала. Только без надобности косе цветочки наши, мой Василечек ей не нужен, ни для чего не нужен… срезала и бросила. А мы теперь… точно сквозь тонкое стекло общаемся, постоянно чувствуем присутствие друг друга, а дотронуться не моги.

Мой Василек-то при жизни не особо по мужской части был, но тут соскучился, и просил все, чтобы я купила тур, и к нему под бочок. Часок, да наш. — Она смахнула слезу.

— А сколько стоит такой тур? — Выдохнула Аня, удивляясь про себя современному слову, впрочем, звонит-то она Димке по реальному телефону, не в шар хрустальный заглядывала, заклинания не шептала, так почему и не тур?..

— Дорого, милая. Полторы тысячи. — Ираида Александровна кивнула. — Не наездишься.

— Достану. — Аня сунула соседке четыре бумажки по сто долларов и, заручившись двумя черными монетами, вернулась к себе.

[1] Стикс — река в Аиде[11]. Гефест, когда ковал меч Давна, закалял его в водах Стикса. По Гесиоду, река Стикс составляла десятую часть всего потока, проникавшего через мрак в подземное царство, где в Стикс впадал Коцит; остальные девять частей потока окружали своими извивами землю и море. Поэты упоминают также Стигийские болота в Аиде.

В историческое время реку Стикс видели в потоке близ Нонакриса (в северной Аркадии), говорили, что этой водой был отравлен Александр Великий.

Глава 6

Ночь на субботу

Такое бывает.

Черт в облаках летает.

А.Смир

«Вообще-то дороговато», — уже выйдя из соседкиной квартиры, она пожалела о содеянном. Надо же было глупость свалять, заплатить двести долларов за одну минуту разговора. Ничего себе роуминг!

Хотя, прежде и этого не было, прежде она просто лежала и умирала. А теперь!

Аня ухмыльнулась про себя, доставая из кармана ключи, открывая дверь. Разговоры с тем светом дивным образом подействовали на ее настроение, надо же, деньги начала жалеть! А еще совсем недавно лежала, зарывшись в подушки, и плевать ей было на эти самые деньги.

Теперь же совсем не плевать. Теперь деньги ей ой как нужны. Много денег! В идеале, чтобы можно было хотя бы одну минуточку в день говорить с Димкой, а еще лучше раз в месяц устраивать свидание. И того 3650 долларов на разговоры в год и еще 12 туров в Тусвет за полторы тысячи получится, получится…

Она открыла дверь и, не снимая обуви, прошла в гостиную, взяв с полки калькулятор. На серой от пыли поверхности остался прямоугольный след, но Ане не было до этого дела.

Присев в заваленное всяким хламом кресло, она включила машинку.

12 умножить на 1500 равняется 18000.

18000 плюс 3650 получится 21650. 21650 долларов по самым приблизительным, неточным и, скорее всего, заниженным расчетам, ей необходимо заплатить за общение с Димкой. За свое личное спокойствие и счастье.

21650 поделить на 12 месяцев, — Аня снова прильнула к калькулятору, 1804 долларов следует откуда-то брать каждый месяц.

У Ани затряслись руки. А ведь это она посчитала без еды и одежды, без оплаты транспорта и коммунальных услуг!

Ко всему прочему, она не учла, что пока еще ей не удавалось говорить с Димкой по одной минуте.

Конечно, есть счет в банке, но он не резиновый, первое время можно брать деньги у родителей. А что дальше?

Устраиваться на работу? Но она уже сегодня попробовала выходить на улицу и еще помнила, до чего это тяжко.

Да и кем она теперь может устроиться?

В прошлой жизни, той, до аварии, Аня работала журналисткой на радио в разделе «Новости», было весело бегать с диктофоном по всему городу, знакомиться с разными людьми. Ей нравилась ее работа, и то, что она не привязана к пыльному офису, что может планировать день по своему усмотрению, что посещает выставки и театры и оказывается в местах, заявиться в которые ей самой нипочем не пришло бы в голову.

Подменяя заболевшую сотрудницу, она несколько раз была в милиции и в одном детективном агентстве, заплатившем радиостанции за рекламу на ее волнах. Несколько раз посещала известных спортсменов и как-то была у старого-престарого, похожего на патриарха, писателя, с длинными серебряными волосами и тростью с головой рыси. В глазах у рыси посверкивали красноватые прозрачные камешки, которые вспыхивали, когда писатель сердился или говорил о чем-то с возбуждением.

Тогда сидящей в стареньком удобном кресле с ручками в виде грифонов Ане казалось, что рысь понимает каждое слово своего хозяина, разделяя его ярость, обиду, восторгаясь вместе со старым писателем, когда он вспоминал ушедших бог весть когда друзей или ниспровергая современных халтурщиков.

Закончив интервью, Аня жалела только о том, что радиослушатели не увидят раскрасневшегося лица «патриарха» и того, как сверкает глазами рысь на его трости.

Теперь, наверное, она бы не смогла так. Не смогла лететь куда-то через весь город, самоотверженно бродить по рынку в поисках самых свежих фруктов, самого вкусненького кусочка мяса, чтобы дома, стащив с себя уличную одежду и облачившись в простенькие брючки и футболку, весело стряпать что-то на кухне.

Мысли о кулинарии навели на простой вывод: «Надо есть. Есть придется, хотя бы для того, чтобы были силы доползти до телефонной будки, есть надо, чтобы работать и добывать деньги».

«Есть надо», — подумала Аня, лениво доползая до комнаты и плюхаясь на кровать. — «Кому надо?» Ей давно уже ничего не надо. Есть реально не хотелось. Просто лежать и смотреть на черные монеты, пока они не обратились в мираж, не растаяли подобно магическим предметам из детских снов, которые она тщетно пыталась остановить, задержать в реальности, и которые уходили, как песок сквозь пальцы, оставляя разочарование и досаду.

«Будет особенно паскудно, если завтра исчезнут и монеты, и деньги», — Аня положила черные кругляши на подушку рядом с собой, ничего не происходило, погладила кончиком указательного пальца ближнюю. Странно, на ощупь она была как бы бархатная. Монета не выглядела как монета, по размеру больше всего походила на старую двушку и, судя по весу и плотности, явно была сделана из металла, но когда Аня пыталась потрясти монеты в ладонях, они не звенели, а как-то приглушенно шуршали, точно шептались между собой.

«Интересно, если купить тур на тот свет, добраться до Димки и отказаться возвращаться? Что, если попросить у тамошних хозяев политическое убежище? Удастся ли тогда остаться с Димкой, или нет?

По тому, что она уже узнала от мужа и Ираиды Александровны, можно было составить некоторое представление о том свете. Во-первых, то место, где теперь живет Дмитрий, очень похоже на наш обычный мир. Дима ходит на ту же работу, живет в той же квартире. Вся разница — отсутствие тех, кого любишь.

Наверное, если бы Дима не знал, что он умер, если бы не знал, не понимал разницы, продолжая ходить на работу, посещать кинотеатры, смотреть спортивную программу по телеку, если бы не знал, догадаться было бы очень сложно. Про нее же, про нее он мог думать, что она ушла от него. Сбежала с каким-нибудь мужиком, живет теперь у мамы. Мог бы думать, что она плохая, но он знал, что умер и что она пытается связаться с ним. Или ей это так показалось.

Интересно, а мог ли он точно так же связаться с ней? Ведь он, в отличие от нее, продолжает ходить на работу, а на работе ему должны что-то платить. Или нет? Быть может, его работа оплачивается тем, что он продолжает привычную жизнь, или тем, что сохраняет память, или тем, что она в принципе может дозвониться до него… все это необходимо уточнить, выяснить. Нужно наладить эту связь таким образом, чтобы по возможности исключить неожиданности. Ее с Димкой связь не должна была зависеть от Вадима или какого-нибудь другого поставщика монет. То, что подобных торговцев много, было понятно. Возможность связаться с загробным миром не может принадлежать какому-нибудь одному городу, даже если это мистический Санкт-Петербург. Явно, что задействована международная сеть. Огромная организация со своими учеными, менеджерами, рядовыми продавцами. Кто-то додумался устраивать туры, кто-то искал потенциальную клиентуру, обхаживал убитых горем родственников покойников, с другой стороны, без сомнения, шла работа с самими усопшими.

Сеть со своими представителями в загробном мире?

В Ане проснулась журналистка, новые мысли прогнали усталость и сон. Что у нее есть сейчас? Вадим, который сегодня появился, завтра исчезнет. Нужно найти еще людей, узнать, где они собираются, нужно иметь дополнительные источники монет, места встреч, явки, пароли.

Телефонная будка во дворе — вещь вообще ненадежная. Старая, ржавая, давно не работающая, определенно, днем к ней лучше не подходить: народ у нас бдительный, чего доброго, еще милицию вызовут. А ей это надо?

С другой стороны, ночью местные бандиты, насильники и грабители должны ей спасибо сказать за то, что по доброй воле забралась в закрытую со всех сторон железную коробку. Делай с ней там, что хочешь. То есть, ночью будка была не менее опасна, чем днем. Следовательно, необходимо поставить аналогичный аппарат дома.

Цена вопроса ее в данном случае не интересовала, личная безопасность и возможность звонить в любое время ценились дороже.

Далее следовало выяснить, чем сам Димка может посодействовать в этом вопросе. Мужик все-таки, не должен оставаться в стороне. Хотя бы помочь собрать информацию. Информация — это все, или, во всяком случае, очень много.

Дима сказал, что есть туры, следовательно, есть и туроператоры, завтра же нужно узнать побольше об этом.

Воскресенье. Собачья душа

Под чью дуду

Пляшут в аду?

А.Смир

Днем она все-таки попыталась проникнуть в соседний дворик, наблюдая на расстоянии ржавую будку. Но подойти так и не решилась. Перетасовывая в кармане черные монеты с изображением черепа и костей, она минут тридцать стояла в тени каких-то раскидистых кустов, изучая обстановку, но так и не дождалась, когда двор опустеет.

На лавочках у подъездов сидели, нахохлившись, словно озябшие птицы, вечные старушки с клюками и старомодными сумочками. Войти в давно не работающую будку на глазах у всех этих аборигенов Ане не хотелось, поэтому, завернув в ближайший магазинчик и купив там бутылку минералки, она еще раз заглянула во дворик, отметив, что положение отнюдь не улучшилось, одних старушек сменили другие, на детскую площадку пришли подростки с пивом. Все эти люди казались вполне безобидными и по-своему милыми, но при виде их в душе Ани назревало беспокойство. Присмотревшись получше и даже сделав круг по двору, якобы ища какую-то квартиру, она наблюдала за с виду такими спокойными и незлобивыми людьми, отмечая, что все они так или иначе, в свою очередь, посматривают на нее. Впрочем, это было неудивительно: чужая женщина ходит по двору, глазеет на окна — мало ли что. Куда больше настораживало, другое: все они нет-нет да и бросали взгляд на проржавелую будку, словно сторожили ее.

Так и не предприняв попытки позвонить днем, Аня добралась до дома, плюхнулась на кровать и лежала так, уставившись на постепенно синеющее окно. Когда свет за ним погас и небо сделалось черным, Аня поднялась и, влив в себя немного кофе, отправилась к телефонной будке.

И снова она слышала странные звуки эфира, сквозь которые прорывались отдаленные голоса и гудки чужих дозвонов, и снова ее сердце заколотилось, когда на другом конце провода, на другом конце света, — нет, в таинственном Тусвете, — Димка взял трубку.

В руках у Ани был список стратегически важных вопросов, которые она должна была задать мужу, но в результате так и не выяснила ничего стоящего, вместо этого впустую прорыдав целую монету.

Настроение заметно ухудшилось, но на этот раз Аня решила сегодня больше не звонить. Монеты улетели в щель ржавого автомата, новых денег не ожидается, а она так ничего и не выяснила.

Хотела сразу же снова набрать номер, но разумная жаба с недюжинной силой надавила на горло. «Еще двести долларов псу под хвост, а потом что? Лапу сосать, или опять на поклон к Ираиде Александровне плестись. Опять выкладывать кровные?»

Нет. Определенно, прежде чем истратить последние средства на монеты, следовало постараться раздобыть еще денег. Аня набрала на мобильнике номер отца и, напрямую попросив его дать в долг, нырнула в маршрутку, радуясь возможности вновь услышать Димкин голос.

Разумеется, отец мог приехать к ней и сам, мог даже прийти пешком — подумаешь, большое дело, две остановки. Александр Семенович вообще по утрам бегал трусцой, катался на роликах, закалялся и вел правильный образ жизни. Но Ане нужно было не просто пересечься, а еще и поговорить с ним.

Мысль о деньгах, а точнее, об их отсутствии, не давала ей покоя с момента, первого разговора с Димкой, и вот тут прилетела другая, шальная, сумасшедшая, веселая мысль: «Что, если бы удалось подделать монетки? Автомат явно реагировал на размер и вес, и если вместо заветной, купленной за нехилые баксы, черной монеты подсунуть фуфло, дурацкий грошовый муляж?

Никто все равно не догадается, что звонила она, мало ли кто в районе еще пользовался этой будкой, взять хотя бы соседку, да и Вадим, судя по всему, со своим бизнесом охватывал явно незначительную часть города, а значит, торговал где-то на кладбище и в соседних с Аниным домах. Стал бы он кататься к ним ради одной единственной Ираиды Александровны? Два-три раза в год по сто бакинских. Стал бы узнавать о никому неизвестной и ненужной Ане?

А если он пасет определенный район, стало быть, и клиенты у него здесь, и, скорее всего, их немало, так что, кто узнает? Как? По отпечаткам? Так можно и перчатки ради такого случая надеть.

Отец встречал Аню прямо на остановке, удерживая на поводке здоровенного английского бульдога со все понимающими чуткими глазами профессионального убийцы. На шее опасного животного поблескивал тяжелый ошейник с шипами. Аня слышала, что такие называются строгими.

— Как я рад, что ты наконец начала выбираться из дома! — громогласно приветствовал Александр Семенович дочь, расплываясь в счастливой улыбке.

От Ани не укрылось, что на самом деле отец шокирован ее видом, но решила не обращать на это внимания, какая разница, как кто выглядит, в конце концов.

— Давно у тебя это чудище? — кивнула она в сторону бульдога, занимая позицию слева от отца.

— Цербер? Давно… — отец почесал в затылке, — с июня, пожалуй. А ты, что ли, не видела?

Аня отрицательно помотала головой, беря отца под руку.

— Ну да, ну да. Ты же ко мне почти не заходила до свадьбы… а потом и вовсе… — он умолк, поглядывая на обнюхивающего столб Цербера. — А я вот один да один, решил по-стариковски себе друга завести.

— В смысле купить? — уточнила Аня.

— Купить, не купить. Друг у меня помер, а вдова боялась с Цербером наедине оставаться. — Он пожал плечами. — Всем звонила, через Интернет сообщения слала, мол, заберите собачку, кто может. Решился один спортсмен, но сам приехать не мог. Вот она мне и позвонила. Отвези, говорит, пса. Я и согласился, пока берут. Приехал к ней, а Цербер в бывшем кабинете моего приятеля лежит, черный, несчастный, а из глаз слезы, что горох.

Глянул я в глаза собачьи — и сам не удержался, заплакал. Такое горе, мало того, что хозяина потерял, так еще из дома гонят. Забрал я его, к себе привел. Никакому спортсмену, ни черту лысому не отдал. И не отдам. С тех пор мы вместе.

Хочешь погладить?

Аня с симпатией посмотрела на осиротевшего пса, но, на всякий пожарный, гладить чужую собаку все же не стала.

— Одно плохо, Анечка: Цербер ко мне попал уже больным. Слышал, что друг мой его будто бы раз в месяц к ветеринару возил, лекарства какие-то были прописаны. Да только я не знаю, какие. И вдова не знает.

— Сам бы сводил. — Медленным шагом выгуливая Цербера, они дошли до девятиэтажки, в которой жил отец.

— Что ж я, изверг? Больного пса к врачу не сводить! Да только не находят у него ничего, а собака меж тем помирает. Вдова говорит, порошки какие-то нужны. Что покупают их в обычной аптеке. Заказывают, в смысле, и никакого особенного рецепта не нужно, но только ни названия, ни адреса ветеринара у нее не осталось. И спросить не у кого.

— Спроси у… — Аня нащупала в кармане черную, словно бархатную монету, покрутила ее в пальцах.

— У кого? — Отец свистнул Церберу и, взяв его за ошейник, вошел в подъезд. Аня следовала за ними.

— Да так. — Она напряженно думала. — Что, если дать отцу одну монету? Всего одну, чтобы только позвонил другу и спросил телефон ветеринара или название лекарства. Дать одну и сказать, что больше уже не будет. Нет, у отца больное сердце, и если он услышит голос покойного друга, нового инфаркта не миновать.

— Я, собственно, хотела попросить у тебя в долг, — она опустила голову. — Правда, когда отдам, пока сказать не могу… Только вчера первый раз на улицу выбралась.

— Пьешь? — Перед ними открылись двери лифта, и отец пропустил вперед Цербера, после чего зашел сам, отгораживая собаку от дочери.

— Минералку, — слабо улыбнулась Аня. Наверное, следовало возмутиться или даже накричать на отца за подобные предположения, но сил не было.

— Минералку — это правильно.

Они вышли на площадке седьмого этажа, и Аня какое-то время молча наблюдала за тем, как отец возится в замке, как, войдя в дом, вытирает Церберу грязные лапы.

— Много у меня нет. — Отец старался не смотреть ей в глаза. — У мамы определенно есть, а у меня, — вот, собственно. — Он прошел в квартиру и вскоре вынес конверт.

— Спасибо. — Аня заглянула внутрь, с удовольствием отмечая, что перед ней зеленая пачечка аккуратненьких баксов.

— Там полторы тысячи… на похороны... — Отец виновато развел руками. — Ладно, похороны отменяются, раз такое дело. Главное, что ты начала подниматься. А то я уже подумал, что все.

Они прошли в кухню, Аня тяжело опустилась в креслице, рядом устроился старый и совершенно уже не страшный Цербер. Отец хлопотал с чайником, доставал из холодильника печенье и сыр. Вполуха Аня слушала про облюбовавших хлебницу красных муравьев, от которых приходилось все прятать в холодильник. Печенье оказалось сухим, и после пары неудачных попыток, она отказалась его грызть.

«Давать или не давать монету»? — билось в голове. Если дать — отец может тоже подсесть на потусторонние звонки, и тогда, без сомнения, заложит квартиру, а другой ему уже не купить. Сколько ему? — Аня никогда не знала этого точно, Александр Семенович молодился: длинные светлые с проседью волосы и темные очки, делавшие его похожим на киногероя. Но Аня прекрасно понимала, что пятьдесят отцу, или пятьдесят пять — в этом возрасте уже поздно начинать новую карьеру, поздно включаться в большой бизнес, копить на жилье. А значит, если она даст ему хотя бы одну монету, очень скоро он вытащит впридачу информацию о дилере, и тогда…

С другой стороны, пса было реально жалко. Как сказал отец, единственный друг! А что, если этот друг умрет? Что, если он будет мучительно долго умирать на руках у отца…

— Напиши мне телефон вдовы твоего друга, — наконец, она приняла единственно верное решение: попробовать дозвониться до приятеля отца и узнать все о странной болезни Цербера и ее лечении.

Не может быть такого, чтобы она настолько увлеклась разговорами с абсолютно чужим человеком, что стала бы звонить ему наравне с тем, как звонила теперь Диме. Она и при жизни-то его не слишком жаловала, считая старым и нудным, так что риск невелик.

Отец безропотно вырвал страничку из блокнота и написал на ней несколько цифр.

— Попробую поговорить сама, может, она что-то вспомнит, — Аня спрятала в карман бумажку с номером телефона. До дверей ее проводил, казалось, догадавшийся, в чем дело, Цербер.

— Пока, псина, — Аня опустилась на корточки перед Цербером, совсем недавно казавшимся ей собакой-убийцей. — Передать привет от тебя?

Пес заскулил, тычась в Аню печальной мордой, в его глазах стояли слезы.

Аня взглянула на часы: время как раз подходящее, чтобы позвонить. Но неожиданно Цербер дернулся и занял место у двери, не давая ей выйти.

Мелькнула странная мысль. Аня взглянула во всепонимающие собачьи глаза, карие —они казались двумя чашками кофе. Собачья душа сочилась из этих огромных глаз, пытаясь выскочить на волю.

— Папа, а Цербер-то, как видно, еще не нагулялся, — она подмигнула псу, и тот, поняв ее, начал скулить и скрести лапами дверь.

— Вот те раз, а я-то хотел ток-шоу посмотреть, — отец обескуражено порылся в карманах брюк и зачем-то, достав оттуда черную резинку, собрал волосы в хвост. — ну, что поделаешь, пойдем гулять.

— Давай, я сама схожу. Мы вроде как нашли общий язык, — Аня ухмыльнулась, наблюдая за Цербером, который в подтверждение принялся елозить мордой по ее джинсам, пачкая их слюнями. Он не только понимал каждое слово, но еще и работал не хуже профессионального актера.

Получив на руки длинный поводок и Цербера, Аня выбралась из отцовской квартиры, и вместе они потрусили по плохо освещенным дворикам новостроек. В одиночку Аня не решилась бы на такое путешествие, но можно ли забраться с Цербером в маршрутку, она понятия не имела.

Странное дело, но пес, похоже, действительно понимал все, что происходит. Во всяком случае, он не стремился вяло зассывать детские площадки, метить столбы или реагировать на встречных кошек. Не зная доподлинно, куда его ведут, но понимая важность момента, огромный пес корректно держался рядом с Аней, ни разу не дернув поводок, не потащив ее в сторону, не выказав ни малейшего своеволия.

Возможно, он догадывался, что Аня еле стоит на ногах, и захоти он поиграть, ей придется бросить поводок, так как бежать она все равно не сможет.

Цербер шел спокойно, останавливаясь, когда Ане приходила охота закурить или нужно было успокоиться, смиряя дыхание.

Впрочем, она шла, время от времени поглядывая на невероятную собаку и не чувствуя особой усталости, хотя, скорее всего, усталость навалится как раз на обратном пути, и что тогда?

Влажный воздух бодрил, в свете редких фонарей посверкивала желтая листва берез, полыхал закатными красками огромный клен, точно специально подсвеченный сбоку. На душе было хорошо и привольно.

— Сейчас, еще совсем немного, Цербер, и ты услышишь голос своего хозяина.

Пес смотрел на Аню с пониманием, поднимая морду всякий раз, когда она так или иначе обращалась к нему, слушал, не отводя глаз, не пытаясь перебить или заняться своими собачьими мыслями.

У самой Ани никогда до этого не было собак и она не знала, нормально ли такое поведение. Хотя вряд ли: друзья-собачники непременно поделились бы впечатлениями. Цербер был гением от мира собак, натуральным экстрасенсом-контактером.

Наконец Аня оказалась в знакомом дворе. Наудачу никого поблизости не было, и они беспрепятственно подошли к будке. В кармане, теплом от Аниной руки, давно уже были согреты заветные монеты.

Она открыла дверь будки перед могучим Цербером, и в ответ на вопросительный взгляд подтолкнула пса внутрь. Тот послушно забрался в крохотную будочку, только что не стукнувшись носом о стекло.

— Подожди, Цербер, это ненадолго, — она вытащила из кармана смятую записку и, подсветив себе мобилой, набрала номер.

Поняв, что стоять невозможно, Цербер сел у ног Ани, ожидая, что будет дальше.

— Михаил Аркадьевич! — радостно приветствовала Аня покойного отцова приятеля, когда тот снял трубку, — это Аня, дочка Александра Григорьева.

Раздались какие-то щелчки — Ане показалось, что собеседник сейчас бросит трубку и монета пролетит впустую.

— Михаил Аркадьевич! Пожалуйста, послушайте меня.

— Да, Аня. Простите, я думал, что вы… извините, ваш отец, он был моим лучшим другом. Что я могу сделать для вас?

— Подскажите, пожалуйста, чем вы лечили вашу собаку?

Он назвал лекарство и рассказал, где его изготавливают, пустившись в никому не нужные подробности из жизни и воспитания собак. Щелкнув пальцами, Аня привлекла внимание, уже начавшего скучать Цербера, и поднесла трубку к его уху.

Услышав знакомый голос, Цербер вдруг по-щенячьи заскулил, застонал и начал повизгивать.

— Что это у вас? Никак собака? — обрадовался Михаил Аркадьевич. — Мой Цербер…

При упоминании его имени, из глаз собаки потекли слезы.

— …Отличный был пес! Больше такого не будет…

Аня положила левую руку на холку пса, подбадривая его, правой рукой она продолжала держать трубку, пока в ней не послышались короткие гудки. Связь разорвалась. Какое-то время они стояли вдвоем в тесной будке, веря и одновременно не веря произошедшему.

Наконец Аня положила трубку на рычаг и, толкнув дверь, выпустила собаку на улицу.

Да уж, «больше такого не будет», в этом Михаил Аркадьевич был прав. Аня измождено брела рядом со спокойным и каким-то погруженным в себя псом.

У подъезда она набрала номер квартиры на домофоне и, вернув Цербера, вручила отцу записку с названием лекарства и адресом аптеки. Не имея под рукой собственного блокнота, она написала на клочке с телефоном, который выдал ей отец. Впрочем, телефон его покойного друга ей был не нужен.

— Может, останешься, переночуешь? У меня диван гостевой из «Икеи». — Отец выглядел сконфуженно, точно стыдился, что Аня вот так, буквально с первого звонка, разрешила его проблемы, а вот он не смог.

— Спасибо. Я на маршрутке, быстро и удобно. — заторопилась она. — Сегодня нужно еще несколько звонков сделать.

— Позвонишь от меня. Тебе же завтра не на работу, — слабо улыбнулся отец, но не стал ее больше задерживать и даже не предложил проводить до остановки, чего с ним прежде не случалось.

В конверте у груди грела сумма, которой, по словам Ираиды Александровны, могло хватить на личную встречу с Димой и несколько звонков. И, если повезет, если, оказавшись там, она сумеет убедить местные власти оставить ее с мужем, она никогда уже…

Аня бросила быстрый взгляд на отца, почувствовав комок в горле. Если все произойдет так, как хотела она, эта встреча может оказаться последней. Голубые прозрачные глаза Александра Семеновича просвечивали до самого донышка души. Этот человек никогда не мог ничего скрыть, сказать неправду, отказать ей даже в мелочах. И вот теперь она собиралась покинуть его навсегда…

Махнув на прощание, Аня пошла вниз по лестнице, понимая, что, если обнимет его, уже не сумеет сдержать рвущихся слез, а там и до правды рукой подать. А вот отпустит ли ее отец, зная, что, уйдя, она скорее всего уже не вернется?..

Глава 7

Клад

Какие граждане клюют

На самую черную из валют?

А.Смир

Всю ночь воскресенья Казик ждал возле окна появления на территории садика тех двух подозрительных мужчин, но, должно быть, они приходили туда не каждую ночь. В понедельник, после бессонной ночи, Казик чувствовал себя разбитым. Постоянно хотелось плакать, не бегалось и не игралось. Вместо этого он сидел на скамеечке рядом с воспиталкой, пролистывая книжку. Пару раз прогулялся за куст, поглядел на старую телефонную будку, поискал в траве монеты, но забираться внутрь не стал, боясь привлечь внимание.

Ночь понедельника он чуть было не уснул сам, дожидаясь, когда другие ребята отключатся. Забираться на подоконник при них Казик не решился. Сразу же начнутся вопросы, а что тут ответишь? Ночью в сад забираются мужики с монетами, за которые можно позвонить на тот свет?.. позвонить родителям…

Да после такого не уснут даже самые тупые. Даже те, у кого, быть может, никогда не было никаких родителей. Притянутся призрачной надеждой обрести своих, пусть даже из-за могильной черты, незаконно, неправильно. Что общего между такими понятиями, как «правильно» и «счастье»? Если по-правильному, Казик ни за что не должен был бы дозвониться до родителей. Потому что они прожили свои жизни, и их больше нет. Потому что они у Бога и нужны ему. Но в том-то и беда, что ему — Казику — они были нужны еще больше, чем Богу!

Мальчик подумал о том, кто сильнее: Бог или смерть, и пришел к выводу, что, если Бог не отпускает его родителей домой, значит, он либо недобрый Бог, либо, не в его власти отдать то, что забрала смерть.

Хотя оставалась призрачная надежда, что все же удастся дозвониться до папы и мамы. Удастся выяснить, как там они, удастся не потеряться в этом странном враждебном ему мире.

И тут Казик понял, что еще немного, и он точно заснет, по телу уже разливалась приятная истома сна, которой только дай волю — непременно захватит человека полностью, утащит на дно теплого, сладкого омута и не отпустит до самого утра.

Он приподнялся на локте, огляделся. Кругом на своих кроватках посапывали дети. Вроде все честно спали, никто не пытался шпионить за ним. Это радовало.

Тихо, чтобы не разбудить остальных, мальчик выбрался из кровати и, подойдя к окну, чуть не задохнулся от нахлынувших на него чувств. На площадке были те двое! Причем, не просто были, они докуривали сигареты, о чем-то тихо беседуя друг с другом, потом один из них, что был одет сегодня в куцый плащик, обошел куст шиповника и должно быть пробрался в будку, а другой… Казик застыл у окна с открытым ртом, этот второй с длинными светлыми волосами смотрел на окна Дома ребенка, словно ожидая, что увидит за одним из них притаившегося врага.

Казик хотел было отойти от окна, но потом сообразил, что взгляды патлатого так или иначе направлены на центральный корпус, в котором располагалось начальство, а, следовательно, он не ждал, что его обнаружит кто-то из детей.

Поняв, что за ним никто не следит, блондин вытащил из внутреннего кармана куртки какой-то увесистый предмет, положил его на траву. Извлек из стоящей тут же на земле сумки нечто длинное, завернутое в полиэтилен. Казик увидел, как блеснуло лезвие, и решил, что в руках у патлатого меч, но тут же понял свою ошибку. В руках у незваного гостя находилась обыкновенная садовая лопатка, вроде тех, которыми садоводы пересаживают растения у себя на балконах и в цветниках. Длинная, величиной в локоть, она действительно напоминала короткий меч. Дома Казик иногда играл такой лопаткой, воображая, что фехтует с пиратами, но чаще помогал бабушке, разводящей в своей крохотной оранжерее похожие одновременно и на лица каких-то странных мифических существ, и на ярких бабочек — орхидеи.

Опустившись на корточки, патлатый принялся копать землю недалеко от песочницы. Он работал долго, то и дело, поглядывая на кусты или уснувший корпус дома ребенка, наконец яма получилась достаточно глубокой, чтобы он мог положить в нее нечто.

Казик затаил дыхание. Наблюдение за блондином заставило его забыть свой первоначальный план — выбраться на улицу и вымолить у незнакомцев хотя бы одну монету или напроситься к ним в банду. То, что эти двое занимаются чем-то незаконным, он уже догадался, хотя и не мог с точностью сказать, чем.

Поняв свою ошибку, Казик пробежал до дверей, тихо надавил на ручку и оказался в плохо освещенном коридоре, где уборщица хранила швабры и находилась дверь черного хода. Разумеется, запертая изнутри. Но запертая на один-единственный засов.

Казик огляделся и, поняв, что никаких ночных нянюшек поблизости нет, метнулся к двери, вцепившись в засов.

Конечно, для побега следовало прихватить с собой куртку, висевшую тут же в одном из убогих детских шкафчиков, хотя бы влезть в сапоги…

Руки Казика тряслись от напряжения, секунды бежали, опережая одна другую, а он все не мог справиться с проклятым засовом. Наконец железка начала покачиваться. Казик удвоил усилия.

Очень хотелось вернуться к окну, посмотреть, на месте ли ночные гости, но Казик и так слишком долго провозился с засовом. Поэтому, когда тот наконец сдвинулся и с душераздирающим треском пошел в сторону и дверь после нескольких дополнительных толчков нехотя раскрылась, Казик не мог уже думать ни о чем другом, как только о том, чтобы со всех ног броситься на площадку, где всего несколько минут назад стояли эти двое.

Никого не было. Не чувствуя холода, Казик опустился на корточки рядом с тем местом, где совсем недавно видел незваных гостей, но нашел только их окурки.

Не помню себя от горя, Казик вылетел на главную аллею дома ребенка и бросился к воротам, рассчитывая догнать незнакомцев, но их уже и след простыл.

Уставший и разочарованный, Казик вернулся к детской площадке, обошел куст шиповника, зашел в будку и только тут сообразил, что видел, как патлатый зарывал что-то. Интересно, что?

Опустившись на колени, мальчик без труда определил раскопанную землю. И за отсутствием совка начал выгребать ее руками.

Конечно же, было бы более разумным вернуться в группу и забрать совок или маленькую лопатку, но Казик слишком боялся, что тогда его уже точно обнаружат.

Наконец пальцы мальчика наткнулись на что-то твердое. Казик чуть не вскрикнул от восторга, продолжая выбрасывать пригоршнями землю. Мягкая после садовнической лопатки, она, казалось, сама просила, чтобы мальчик вытащил мешавший ей свободно дышать предмет, помогая Казику и выталкивая ненавистную занозу наружу.

Усилия были вознаграждены, и Казик вытащил на свет божий круглую черную жестяную коробку из-под английского печенья, какие продаются, наверное, во всех магазинах.

Все еще не веря глазам и понимая, что если его сейчас обнаружат здесь, будет по-настоящему плохо, он кое-как завалил образовавшуюся яму и, прижимая к сердцу коробку, воровато оглядел еще раз двор.

Вроде пока все было спокойно.

Казик попытался открыть коробку, налегая всем телом и силясь повернуть крышку грязными, жирными от земли руками. Впрочем, сегодня явно был его день, точнее, ночь. Коробка открылась, и Казик задохнулся от восхищения — перед ним на взрытую землю высыпались десятки черных монет!

Воскресенье

Смерти валюта —

Это люто!

А.Смир

Как и следовало ожидать, Аня снова потратила все монеты, но теперь уже было не так страшно, еще оставались деньги отца, да и на книжке что-то. Другое дело, вот вопрос: купить тур на тот свет или потратить деньги на пятнадцать звонков? С одной стороны, звонки выходили экономнее, и даже, если Аня стала бы звонить, каждый день тратя всего по одной монете, ей все равно хватило бы надолго. Но возможность встречи…

Как же давно она не прикасалась к Диме. А можно ли будет прикоснуться к нему? Обнять? Или свидание будет напоминать встречу Штирлица с женой, встречу, в которую им разрешили только смотреть друг на друга без права сказать хотя бы слово.

На фиг такие встречи! Ане всегда казалось, что на месте соломенной вдовы великого разведчика она, Аня, без сомнения, крышей бы подвинулась. Потому что это же пытка из пыток — видеть так близко любимого человека, и не сметь… вообще ничего не сметь…

Нет, на такую свиданку она не согласится. Что она, дура, чтобы потом опять слечь на несколько месяцев?

Конечно, обо всем можно было расспросить Вадима на кладбище, но с другой стороны, дилер — человек заинтересованный. Распишет ей все в радужных красках, а потом уже высылай претензии, все равно денег никто не отдаст, и жаловаться себе дороже.

Подумав еще, да так ничего и не придумав, Анна снова позвонила в квартиру напротив и вскоре уже сидела на кухне у Ираиды Александровны.

— Значит так: свидание — оно и есть свидание, — прихлебывая жидкий, полуостывший чаек, сообщила вдова.

Голос ее сегодня звучал основательно, словно она вдалбливала инструкцию по пользованию станком в голову безмозглой пэтэушницы. Широкий цветастый халат с пятном на необъятном пузе, как ни странно, смотрелся на дородной вдове, точно какой-то особый знак отличия — гусарский мундир, что ли. И сама она, высокая, с кичкой под абажур, красным лицом, с голубыми льдистыми глазами, почти без зрачков, казалась воздвигшейся на утлой кухоньке языческой богиней, пифией или чем-то не менее значительным.

— Тебе предложат встречу в каком-нибудь их учреждении: санатории, одноместной палате, тюрьме, но это не лучшие варианты. М-да… — Ираида Александровна отхлебнула из чашки, перекрестившись свободной рукой. — Всегда сподручнее у себя дома. Впрочем, в первый раз могут и поостеречься устраивать такую встречу дома, кто тебя знает, не взбрыкнешь ли. Вдруг какой скандал, нелегалка, контрабанда. Дома им тебя труднее контролировать. Но я все равно обычно настаиваю на домашней обстановке. Чтобы как в старые добрые времена, чтобы моя кровать, мой ночник. Чтобы вместе поужинать, лясы поточить, а потом… Как будто ничего и не происходило, как будто мы и не расставались… — она всхлипнула, — как будто все это мне привиделось, а реальность —там, рядом с ним, с моим Васечкой!

Ираида Александровна промокнула покрасневшие глаза похожим на скатерть платком.

— А покупать надо у Вадима? — осторожно просунула свой вопрос Аня.

— Кровопивец! — Ираида Александровна сплюнула прямо на пол. — Вообще, кто сказал, что именно у Вадима? Почему только у него?! Разумеется, есть и другие, где и цены помягче, и условия получше, но только лично я остерегаюсь, и тебе не советую. Монеты еще туда-сюда, если нужно, можно втихаря и взять. А вот купить тур… — она задумалась. — Ведь Вадим, он все же наш. То есть, курирует наш микрорайон и кладбище, его, в случае чего, всегда найти можно. Если что, если, скажем, ты заплатишь за встречу со своим Димой, а никакой встречи не было, к Вадиму и претензии предъявить можно. Натурально заявиться в приемные часы на кладбище и поднять бучу. Думаешь, захотят с ним другие работать, если его при всем честном народе отчитают? Скажут, мол, нечестен, деньги взял, а тур не обеспечил?! Или сразу в фирму к генеральному.

А других ты днем с огнем не отыщешь. У них, конечно, тоже свои кладбища и свои приемные часы имеются, только все одно, не наши они. И там тебе быстро откажут, потому как чужая ты там. А чужих не любят!

И потом, одно дело монетку фальшивую по дешевке купить. Оно, конечно, баксиков тоже жалко, но тут уж сама виновата, потянулась на щедрые посулы и дешевые разговоры. Прикупила кучку монет, одна из которых оказалась фальшивой. Ну, погорюешь да и выбросишь. А тут полторы тысячи… и спросить не с кого…

Ну что, убедила? — покосилась она на притихшую, нахохлившуюся, словно птичка, Анечку.

— Убедили. — Аня кивнула головой. — А подделки часто попадаются?

«Подделки! — Мысль взорвалась в голове новогодней петардой. — Если кто-то навострился делать фальшивые монеты смерти, стало быть, можно будет попробовать и этот вариант».

— А кто тебе сказал, что я часто на сторону хожу?! — подняла белесые брови Ираида Александровна, — Ты гляди, девка, Вадиму не брякни. Он ведь еще та сволочь. Припомнит.

— Не беспокойтесь, не скажу. — Аня поднялась было, но соседка удержала ее за руку. — Да ты и чаю не попила, и сушки не погрызла. Гляди, скоро кожа да кости останутся.

— Спасибо. Не хочется. — Аня виновато улыбнулась.

«А ведь, действительно, она же и шла к отцу поговорить о возможности сделать анализ на химический состав монеты и… А что «и», не производство же она собирается налаживать?! Хотя, почему бы и нет. Если телефон будет принимать новые монеты, можно будет продавать подделки. Тот же Вадим их и возьмет, чтобы толкать затем за настоящие. Пойдут дела, а на прибыль можно будет хоть каждую неделю брать по туру.

Новая жизнь

В аду лад

Украли черти шоколад.

А.Смир

Жестянка, полная монет. Можно хоть сто раз на дню звонить родителям!

Первым порывом Казика было тотчас броситься к телефонной будке и говорить, говорить, говорить… но, если его обнаружат и поймают, воспиталки, без сомнения, отберут сокровище.

Даже если он не скажет, для чего нужны монеты, от этих взрослых можно ждать любой подлости, а уж в том, что они отберут самое ценное, сомневаться не приходилось.

Казик хотел было закопать коробку в другом месте, но побоялся.

Куда спрятать?

Мысли метались. Весь в земле и травяных пятнах, Казик тишком вернулся в группу, бесшумно открыв дверь черного хода.

Пока все было спокойно.

Какое-то время мальчик стоял, прижимаясь спиной к стене и со всей силой сжимая черную жестяную коробку, точно она могла каким-то образом исчезнуть.

Где-то, вероятно, в общем туалете, капала вода. Сердце Казика стучало в жестяную коробку, которая, казалось, пульсировала ему в ответ.

Мальчик обвел глазами раздевалку с одинаковыми шкафчиками для верхней одежды и обуви и пришел к выводу, что здесь коробку не спрячешь. В группу? — Еще глупее, под кроватью видно, в кровати тоже.

Среди вороха игрушек — откопают дети, за одним из шкафов или на нем — обнаружат воспиталки или нянечки.

Он опустил взгляд и, наткнувшись на свою испачканную землей пижаму, попробовал оттереть ее руками, но ничего не получилось.

— Бежать! — мелькнуло в сознании мальчика. — Бежать куда глаза глядят! Прямо сейчас, пока не хватились и не схватили.

Казик попятился было к двери, но тут сообразил, что в пижаме он будет слишком приметен. Со вздохом, положив коробку на длинную деревянную лавку, на которой дети обычно переодевались перед прогулкой, Казик вытащил из своего ящика старую страшную куртку и уличные брюки, возвращаться в спальню и надевать трусы и майку он поостерегся. Мало ли кто пробудится и поднимет шум.

Было страшно и вместе с тем весело.

Казик надел на ноги нечищеные с прогулки сапоги, завязал шнурки (в отличие от большинства детей, ему это обычно удавалось) и, сунув за пазуху коробку, выбрался из здания дома ребенка.

— Что дальше? Куда теперь? — Что-то внутри Казика шептало: Нет! — кричало, что он не выживет один! Что ему будет нечего есть, негде спать! Что чужие люди побьют его или капитан Крюк подцепит своим крюком. Что на улице ночь, и ему по-любому некуда деваться.

Но ноги словно сами несли его — маленького, плачущего от страха ребенка. Несколько раз Казик оглядывался на черные окна комнат администрации, в тайной надежде, что его все-таки остановят, поймают, его вернут на место, и он будет не виноват в том, что ничего не получилось.

Впрочем, идти к центральным воротам он не стал — уж слишком там много света, а свернул на площадку, где в дневное время гуляла средняя группа и где они с мальчишками давно обнаружили дырку в заборе.

Выбравшись за территорию Дома ребенка, первым делом Казик захотел вернуться обратно. Слишком черными и огромными были кусты, слишком блестела мокрая трава под ногами, шуршали опавшие листья…

На всякий случай, Казик решил держаться кустов, в которые, если что, можно было нырнуть. Добежав до перекрестка, он развернулся, внимательно посмотрел на чернеющий силуэт Дома ребенка, стараясь запомнить увиденное с наибольшей точностью.

Никогда прежде он не покидал этого дома и уже забыл, как его туда доставили, тем не менее Казик прекрасно понимал, что ему еще предстоит туда вернуться — не в дом, а к телефонной будке. Буквально следующей ночью, когда он отправится звонить маме.

О том, что в городе могут найтись и другие волшебные телефонные будки, он догадывался, но понимал, что ему вряд ли удастся найти их. А вот эту потерять было более чем реально.

«Значит, я не должен уходить слишком далеко. Не должен уезжать. Нужно устроиться где-нибудь поближе, чтобы не потеряться и не потерять».

Тяжелая коробка оттягивала руки, Казик закусил губу и огляделся, ища место, где можно будет пересидеть до утра, успокоиться и хотя бы немного поспать. Он сразу же отказался от мысли устроиться на какой-нибудь детской площадке в крошечном игровом домике, так как туда мог забрести кто угодно, и тогда выбраться было бы невозможно. К тому же Казик боялся собак, а где гулять собакам, как не на детских площадках?

Он свернул к ближайшему пятиэтажному дому, первый подъезд был закрыт на код, Казик попробовал разные комбинации, со всей силой дергая за ручку, потом перешел ко второму подъезду, третьему. У четвертого ему, наконец, улыбнулась удача, он вошел внутрь и попытался пристроиться на корточках у батареи.

Казик почувствовал, как теплые волны сна расползаются по всему телу, когда где-то наверху хлопнула дверь. Мальчик вскочил, услышав торопливые шаги, и опрометью выскочил из подъезда, прижавшись к стене.

Незнакомая тетя пробежала мимо него, хлопнув входной железной дверью с такой силой, что замок щелкнул и закрылся, оставив мальчика на улице.

Теперь Казик чувствовал отчаяние. Слезы вырвались сами собой, потекли по лицу, разрывая горло комком знакомой боли. Он уронил на землю коробку и какое-то время безудержно рыдал, размазывая по лицу грязь.

Что теперь делать? Ведь он не может спать просто на улице? Он замерзнет, заболеет, умрет. Или ему придется вернуться обратно в Дом ребенка, но тогда от него отнимут монеты, врежут в дверь черного хода дополнительный замок, и Казик никогда, никогда больше не услышит голос мамы!!!

Это было невыносимо. Казик уже совсем было решился вернуться к будке и проговорить столько монет, сколько получится, прежде чем его обнаружат и вернут в группу, но тут он заметил недалеко от себя открытое подвальное окошко, откуда веяло теплом. Мальчик заглянул в подвал, попробовал на прочность раму окна, обнаружив проходящие тут же теплые трубы. И прихватив жестянку, переполз внутрь.

Где-то вдалеке горела дежурная лампочка, но свет был не самым главным делом. В подвале неприятно пахло, но было тепло. Он, попытался устроиться на трубах около окна, но быстро сообразил, что оттуда дует, и перебрался в самый темный угол, умостившись на жестких, но теплых трубах, подложив под голову руку.

Последнее, о чем успел подумать мальчик, прежде чем заснуть, что, должно быть, он очень грязный. Грязный, как уличный мальчишка! Что сказали бы воспиталки? Что сказала бы строгая директор Дома ребенка?

А ему сейчас было хорошо и абсолютно плевать на их мнение.

Казик заснул.