Вальс. Том второй из книги 1 "Крымская станица". Серия de la Фентезятина.

de la Фентезятина. (роман-пародия)

de la Фентезятина.

(роман-пародия)

Обращение к читателю

Уважаемый читатель! Перед тобой роман-пародия. Прежде всего, на всё то, что сейчас пишется про Донбасс в «серьёзной литературе» (ох, терзают меня смутные сомнения, что выдумки и фэнтезятины в этих «серьёзных» текстах много поболее, чем в добротной, кондовой фэнтези с фантастикой). Ну а дальше уже по нарастающей: и роман-приключение, и роман-путешествие, и роман-мистика, и роман-поучение, и вообще на всё то, что читается и пишется, как «с экрана», так и «в бумаге». И сейчас, и впредь писалось.

Очевидно, изменились мы сами, не представляя сейчас ничего «серьёзного» без огромной доли «развлекалочки», и наоборот, даже в нехудожественных вещах типа поварённой книги стремимся найти не только полезное, но интересное, увлекательное, развлекательное. А раз так, то спрогнозировать, как читатель поймёт и оценит тот или иной текст, пассаж, абзац, фразу, высмеет или расплачется, будет восторгаться или отбросит в раздражении, не сможет уже никто. И чем дальше, тем больше литература становится миром аллюзий и ассоциаций, узнавания цитат и перемешничанья образов.

Этот текст написан именно так. Он предназначен, чтобы в нём искали и находили, узнавали и «пересмешничали» тексты от середины века девятнадцатого до наших дней. Потому читайте, узнавайте, вспоминайте, оценивайте — «Вы здесь главный».

Только — уговор!

Если Вам что-то нравится, то «это автор так написал», а если что-то не нравится, то «а кто, кроме Вас, хозяин Вашим личным аллюзиям и ассоциациям?»…

С уважением, автор.

Книга 1. Горная станица. Предисловие

Писать серьёзную правдивую прозу о нашей нынешней войне лично мне физически очень трудно. Усиливается сердцебиение, прыгает давление, начинают дрожать руки, эмоции просто запирают сознание, мешают выстраивать текст. В результате получаются очень небольшие и очень эмоциональные кусочки, нечто среднее между последовательностью эмоциональных картинок и стихотворениями в прозе, и в любом случае большую прозаическую форму, классическую long story так не напишешь: нужно ждать.

Ждать, пока перестанут рваться болью эмоции от воспоминаний и повторяющихся обстрелов, от ежедневных ранений и смерти мирных людей: детей, стариков, женщин… Пока война не будет прекращена. Лучше, для всех лучше — нашей Победой.

Осознавая эту свою ущербность, оскольчатость письма, я собирался с семьёй в отпуск, в Крым. Дело было в августе, на фронте шло очередное обострение, в результате гражданский сектор экономики, как обычно, лихорадило: зарплаты задерживались и выплачивались «мелкой нарезкой», sms-извещения о начислениях запаздывали на часы, если не на дни. Уже перед выездом, загрузив в кургузый седанчик четверых пассажиров, остановился возле банкомата — а вдруг деньги всё-таки есть?

Очередь изгибалась длинной дугой против часовой стрелки. Человек за пять передо мной — в джинсах и пиксельной рубахе без знаков различия, в сандалетах и бейсболке, — человек с кошачье-внимательными светлыми глазами и очень знакомым лицом, я его когда-то видел… Точно, он был или капитаном, или майором, откуда-то с границы с Луганском родом, у него ещё позывной был какой-то северный, то ли Диксон, то ли Магадан, а то и вообще Норильск…

Ополченец был с товарищем и чуть-чуть навеселе, как любые выпившие дончане, разговаривали они, громко смеясь, о чисто-технических проблемах, кто-то когда-то какую-то технику как-то неожиданно починил и усовершенствовал. При этом мой давний знакомец как-то очень ловко действовал одной левой: в кармане пачка сигарет, стянутая с зажигалкой резинкой, как магазины калаша, щелчком пальцев выбил сигарету, перевернул связку — прикурил; выронил пачку — и тут же поймал, даже не наклоняясь; стряхнул пепел и сдвинул козырьком бейсболку на затылок; придержал оступившуюся бабушку и тут же, коленом, подхватил выпавшую у бабушки клюку, направил в свою ладонь и вложил бабушке в руку…

И захотелось мне написать о нём что-то лёгкое, смешное, пусть даже и пародийное, пусть не слишком умное, но уж очень образ был зримым, нашим, родным, каким-то наощупь выпуклым. Пусть будет много приключений и мало боли, пусть будет много смеха и мало глубины, пусть сам герой станет смешным и чуточку простоватым, легко попадающим в переплёты, но так же легко из них и выпутывающимся, как известный сказочный герой. И пусть ему в жизни сказочно повезёт, пусть у него будет всё хорошо, настолько хорошо, что он сам не будет понимать, насколько ему везёт и насколько он счастлив!

И только уже у банкомата я увидел, что у ополченца просто нету правой руки…

И мысли сами завернули в сторону героико-приключенческой фэнтези: что, наш донецкий ополченец меньше достоин длиннотекстового забойного литературного геройства, чем Язоны дин-Альты и Крысы из Нержавеющей Стали? Пусть даже не будет ни слова правды, пусть даже комедия дель-арте и буффонада будут торчать из каждого просвета между строчек — всё равно такое чтиво, рядясь под кич, может стать предтечей серьёзной военной прозы о наших днях.

И уже приехав в Крым, поселив взрослых детей отдельно, устроившись с родителями отдыхать отдельно, я понял, что сюжет получается бомбезный: сюда хорошо ляжет и пародия на мироустрояющую-философствующую литературу, здесь вполне к месту будет пересмешничающий диалог хоть с технотриллером (а каково, ежели не техно, а маго?), и с магическими фэнтези, и с оборотнями и вампирами, и даже национально-почвеннический колорит, хоть Гоголя, хоть Шолохова: это оказывается так удобно хоть чуть-чуть, но потроллить…

Я понял, что этот текст готов строить, слагать, выстраивать долго. Я понял, что смогу этот роман написать. Я опять смог работать над большой формой…

Да, дискляймер! Все персонажи, все события, все названия и артефакты абсолютно вымышленные, даже если они называются привычными всем именами: Крым, Донбасс, Козицын, Макеевка, Балаклава или вдруг как-то ещё! Все совпадения абсолютно случайны, а если у кого-то возникнут любые аллюзии и претензии — милости прошу к Господу Богу в Небесную Канцелярию!

Крым — Донецк —

Москва — Донецк.

Август, 2019 — Июнь, 2020

Том 2. Вальс

Часть 6. Казачьи будни.

Глава 1. Отцы и дочки.

Стыдно мне было признаваться во всём том, что описано дальше, стыдно, больно и обидно. Я даже думал написать от третьего лица, говоря про себя как "он", но…

Но, как в песне почти забытого ВИА "Воскресенье", "правда всё же победит", а значит, нужно писать, признаваться и каяться самому, первому, самостоятельно.

Последовательность действий и событий закручивалась так туго и так круто, что то, что сначала казалось незначимым или маловажным, потом приводило к таким последствиям, которые только успевай разгребать! Но за эти "разгребалки" цеплялись ещё ворохи — вот и получилось, что из ерунды, из непродуманных мелочей и благих порывов получилось… ну, то, что получилось…

Самую первую ошибку я допустил тогда, когда мы приехали в Донецк и упали без сил. Жена разболелась какой-то вирусной заразой с высокой температурой, но как врач всё время рвалась на работу: на два-три дня сляжет, температуру собьёт — рвётся в больничку, на работе жилы рвёт два-три дня — опять температура, опять два-три дня дома. Так тянулось больше двух недель, пока начмед лично не наорал и не прогнал на больничный на десять дней. Ну а я просто спал без сил и желания жить.

И вот, глядя на жену, её страдания, и на своё самочувствие я всерьёз помирать собрался. Оно ведь и так, по человеческим меркам, то я со своей сотней лет жизни не то, что отжил, а даже лишку хватил; а в предыдущую крымскую поездку так и Силу через себя качал без меры и сверх всего мне привычного, и, ежели подумать, то совсем не ради блага всех, пусть не одного себя, пусть многих, но явно не всех!

И от этих мыслей испугался, и начал даже итоги жизни подводить, мол, чего сделал, чего узнал, чему научился… И всё чаще подспудно думать стал о Преображении — том Смертном Обращении, после которого тело меняется, молодеет. И за этим — страхом Окончательной смерти и надеждой на Преображение — совсем забыл ту самую детскую сонную учёбу у деда, у Василия Ивановича, характе́рника Васьки Ящера, с которой, собственно, всё моё каза́чество и начиналось. А зря!

А ведь по ходу этих бесконечных снов --- проснулся, сортир, покушать, спать, проснулся, сортир, покушать, спать --- приходило осмысление. Осмысление того, что же всё же дал мне Дом. И это — осмысление — было один в один как в детстве, когда в яви, видишь, пробуешь, а понимаешь и научаешься во сне, и, когда проснулся, уже твёрдо умеешь! А я принял это за прощание с жизнью, за подведение её итогов. То, что было просто учёбой — за итог жизни.

Самое главное — второй Образ, Летучий. Это — много, и этого, думаю, не было бы, если бы не было Крыма, Дома. Хоть и Обратился я в этот Образ впервые в Донецке. От этого, думаю, если Дом мне не врёт, у меня и больше Силы стало, ещё одна баночка добавилась, ёмкость для Силы увеличилась.

Да, второй Образ обладает уникальными способностями, тот же каркающий сонар и полёты, но ведь так оно у меня и с первым Образом было, и доступность способностей Лиса из тела человека, когда с подачи Димки Корфа неполное Обращение освоил, тот же Лисий нюх и слух. Но основная ценность всё же не в способностях, а в ёмкости, в том, сколько Силы я могу накопить, а потом потратить одноразово, даже не прибегая ни к полному, ни к неполному Обращению.

Второе главное, как я думал, это паутинки. И если бы не было бо́льшей ёмкости, второго Образа, Летучего, никогда бы я бы не оценил, просто не смог бы, всей ценности, мощности паутинки.

В принципе, любой из каза́ков умеет подтолкнуть, мотивировать делать что-то другого, да и казачки из каза́ков почти все умеют лечить простым наложением рук, кто только детей и своих близких, кто и вообще всех, то есть направленность на другого — она вроде бы как уже есть, но… Но ведь не только и не столько каза́ки так мотивировать умеют, особенно когда видят глаза и слышат дыхание другого, не-себя! Вспомните, как капризные истеричные бабы из своих мужей верёвки вьют!

А вот с паутинками любой другой человек становится как бы самим собой, тобой, твоим вторым "я", а всё остальное потом как бы наложение старых умений на новые возможности, развитие привычного в новом виде. Как я умел предчувствовать "про себя", что со мной случится, если это случится закономерно и непременно, так, после паутинки, научился чувствовать ближайшее будущее и у других, у тех, кого паутинкой коснулся. А, умея мотивировать, да плюс умея по паутинкам картинки гонять, информацию с эмоцией, научился и извещать других, и управлять их смыслами напрямую. Ну или Силу гонять, то поддерживая ослабевших, то в качестве оружия, как Димка Корф, то, наоборот, в качестве защиты, того самого Силового зонтика, как гребня падающей воды в фонтане…

Вообще, паутинку трудно переоценить, это такой инструмент, это такие возможности… Это как будто немой и хорошо слышащий вдруг научился говорить. Разговаривать. Научился возможности быть понятым другим. Каждым — не всеми, нет, только персонально! — но зато полностью и до предела точно, даже интимно! И вот в этот инструмент, в паутинку, вкладывать и вкладывать, модернизировать, улучшать, осваивать и совершенствовать, и совершенствоваться самому ещё долго, очень долго! Если, конечно, у меня хватит здоровья и отпущенного срока жизни.

И вот тут вот у меня и начались мысли о Преображении. Только впервые в своей жизни подходил я к Преображению не сам-один, а человеком семейным, хуже того, каза́ком в семье каза́ков! И Преображаться сам-один, то есть оставляя жену непреображённой, становясь если не ровесником дочери, то всё равно по возрасту гораздо ближе к ней, чем к жене… Нет, я на такое предательство решиться не смог.

И начал, просыпаясь и до следующего мёртвого усыпания, вести в семье разговоры. Хуже того, сначала чаще вслух, потому что Сил даже паутинку бросить не хватало. И нарвался. На двух медиков в одной семье нарвался.

Нет, я и предположить не мог, насколько это опасно: вести разговор с врачом, если рядом ещё и дочка-врач, хоть и студент, но уже старшекурсница. И сообразил, что попал конкретно, только после того, как они меня хором лечить стали. И уже проходящее плохое самочувствие вкупе с обычной для меня зимней постоянной сонливостью только работали на придуманный мне диагноз, мол, стал я заговариваться. Пытался взывать к разуму, мол, одна невропатолог, вторая ещё вообще без специальности, но нет — и младшая, гордо и непререкаемо так, "Но ведь я психиатрию сдала на отлично!".

Я вроде и таблетки приноровился не пить, а выплёвывать — а ведь заметили! В еду-питьё подмешивать начали! Что ж, пришлось и от еды отказываться, особенно с непривычным вкусом: ежели всё время спать, то можно пару недель и поголодать, а если вспомнить, что я из каза́ков, то могу и одной только Силой питаться, как оборотень или упырь, могу — но надо ли оно мне?

И вот переламывая домашнее сопротивление, почти интуитивно сообразил, как мою Птичку убедить, что это не бред, а правда: начал на неё сны навевать. О прошлом, о бывшем, о том, где жил, что видел, сокровенным делился. Здорово она огорошена была, когда подборка снов про моих прежних жён ей приснилась: и про любовь, и про жизнь, и про смерть. Вплоть до того, что после снов про Дон, про зверства красновцев, вообще хотела из казачества выйти, пока сны про Отечественную не пошли…

А потом… А потом вдруг, среди снов про первую войну, про Германскую, Империалистическую, вдруг нашла свою прабабку — мы с ней встречались, оказывается, для меня она была просто голопятой щеглихой, дочкой сельского учителя, подростком двенадцати-тринадцати лет на хуторе, на котором наш разведвзвод стоял неделю, а она-то в меня, тогда уже командира взвода, оказывается, влюбилась, и влюблённость эту свою в и в дневниках, и в воспоминаниях — на всю жизнь… И правнучке — моей Птичке — рассказывала.

Ох, что тут началось! Про "верить или не верить" вопрос уже не стоял, про "болен" — тоже, но я оказался ещё больше виноват, и опять болен, но, слава Богу, по-другому: и лжец я, и обманщик бессовестный, и древний дряхлый соблазнитель, и все мои болячки — Божья кара и расплата за блуд, которого я не совершил, именно потому, что не совершил! И она, глупая ощипанная цапля, так верила, так надеялась, и молодость свою, и всю жизнь свою угробила, а оказалось — что?

Оказалось, что и жизнь не её, она за покойной прабабкой чужую жизнь доживает, не свою, а прабабкину любовь долюбливает, и ещё дочь от такой противоестественной связи мне родила, и вообще я Кощей Бессмертный, и гад, гад, гад, мерзкий, гадкий, старый, вонючий, противный, седой, беззубый, да ещё и храплю!

Да-да, храплю во сне, так же опасно и страшно, как Летучий в полёте! Да тебя даже вертолёты боятся, да за тобой всё ФСБ Крыма охотится, ты только вспомни, что было, ты же уже не человек, ты же прямо ужас! Ходячий и летучий ужас всей Балаклавы, всей бухты и целого города!

А я лежу на диване, пледом накрылся, слушаю. Слушаю и представляю, каково это, ляпнуть не подумав, а потом подумать, что ляпнул, ляпнутого испугаться, а от испуга и чувства вины за это ещё больше себя накручивать и ещё больше ляпать. И улыбаюсь. Потому что, не вспомню сейчас, как звали того американского генерала, который руководил союзническими войсками в Отечественную, а потом сначала американским контингентом, а потом стал советником президента, потом главным в штабах в Пентагоне, ну или в другом порядке, а потом приехал ФРГ в НАТО встраивать, его спрашивают, "вам какие немки больше нравятся, блондинки или брюнетки?", а он отвечает "виноватые!"… И вот от этой самой на себя накрученной вины, ой, сколько было слёз! Ой, сколько было обвинений! Ой, какие громкие, частые и долгие были скандалы! И вот под эти скандалы… Вот под эти скандалы и пошли мои ей сны про Это.

Я до сих пор не уверен, что это была ошибка. Да, не вовремя, ещё бы пяток-десяток лет, но я-то не был уверен, что есть они у меня. Да, надо бы сначала теорию, знания, убедить, но где я и где та теория? Как сам научился, так и научил, всё на собственном опыте, всё на примере своей дырявой шкуры, пусть и больно, но действенно! Ну и что, что слишком жёстко, ведь не прыгнув в воду, плавать не научишься!?

Про то, каково это, внутренне, изначально, понимать, что идёшь на смерть, что не выживешь, увидев приоткрытый для проветривания люк командирской башенки, Обратиться, связку бутылок с коктейлем Молотова схватить зубами, только на танк запрыгивать — а в полёте пуля бутылки и разбивает, и вся горючка на тебя, на шерсть, на бока и на хвост. И ты уже горишь, и иного пути у тебя просто нету: как головой в омут, на смерть, в этот самый люк!

А потом вдруг — после: носилки раскачиваются, тебя тащат, всё тело забинтовано, разве что глаза и нос смотрят на качающиеся ветви кустарника, а внутри столько жизни, такая радость, такое чистое и свободное дыхание, что даже боль ожогов отступает! А потом над тобой склоняется усталое, грязное лицо некрасивой тридцатилетней толстухи-санинструктора, и ты чувствуешь упирающуюся в бинты эрекцию — просто потому, что молод, просто потому, что на тебя смотрит женщина! Всамделишняя, живая женщина, даже рукой её потрогать можно, если осторожно! И ещё оттого, что на тебя она смотрит, а не отцы-командиры или политрук с особистом…

И Птичка моя зависла… Где-то на неделю зависла, в осмысление моих снов ушла, но пилить прекратила — не до того стало… Зато тут отыгралась доча! И вообще безумие какое-то: начать лечить, а потом резко бросить, а недолеченая болезнь чревата не только осложнениями и обострениями; и вообще, мама, ты ведёшь себя непрофессионально, что за слёзы, что за крики, что за истерики возле больного, так нельзя, ты же врач, ты не имеешь права на непрофессиональную, сиречь, нормальную человеческую, реакцию; и что за переходы на личности, ты к кому воззвать пытаешься, к больному?

Вот вылечи его сначала, и только потом, если захочешь, потому что больной недееспособен, не отвечает за свои слова и поступки по определению… И вот так вот нудила, пилила и капала, что даже я проснулся и только хотел вслух посочувствовать её будущему мужу — как Птичка моя кинула в дочку "паутинку" и по паутинке "искорку", целый пакет!

И тут же сама испугалась тому, что она сделала! И паутинку оборвала: к неподготовленной, к не-каза́чьего войска — и паутинку, и пакет! И дочка аж зависла, стоит, глаза широко распахнуты, рот открывается и закрывается, а ни слова, ни звука не произносит. Точно ступор какой-то!

Пришлось и мне вмешаться. Осторожно, нежно и бережно тоненькую-тоненькую паутинку, так, чтобы только буквы слов, без образов, боли, эмоций, одни только слова буквами — откуда у меня умение такое? — бросил к дочке, и она присосалась. И осторожненько по паутинке, одними словами:

"Доча! Доченька! Дочурка! Всё нормально, это я, твой папа, я про тебя думаю, я про тебя помню, всё хорошо, я с тобой!"

Ответ не заставил себя долго ждать:

"Да, папа, я знаю. Так значит, и я тоже нелюдь! Ведь люди так не умеют, не должны уметь. Уметь, как я, и мои папа и мама. Пап, мы что, инопланетяне?"

"Нет, доченька, не инопланетяне" — отвечаю, а сам по другой паутинке весь этот разговор жене отправляю. — "Видишь ли, доча, дело в том… Дело в том, что мы — каза́ки".

"Казаки́? Ну ты-то, ясно, что и мама тоже?"

"Не совсем так. Мы не казаки́, а каза́ки. И я, и мама. И ты, судя по всему, тоже".

Но тут моя Птичка не выдержала, опять открыла полноценную паутинку, и накидалась в дочку пакетами. Искорки так и мелькали, и много их было — и доча опять зависла в ступоре.

Я только-только нашёл, как сформулировать жене пакет упрёка, но чтоб он был необидным, как дочка вдруг "отвисла", как маленький ребёнок, запрыгала на месте, забила в ладошки, закричала громко вслух:

-- Ура! Ура! Я буду оборотнем! Я и вправду буду оборотнем? Папа, а ты что, вправду такой большой и жирный пушистый лис, как видит мама? А мама что, вправду детей приносит, ну, это, умеет способствовать зачатию?

И мы почти одновременно с женой, я — по паутинке, жена вслух:

"Доченька, зачем мы тебе канал для секретных разговоров дали, если ты об этом вслух так громко орёшь?"

-- Но только после того, как получишь красный диплом и успешно закончишь ординатуру! Без красного диплома и ординатуры про Обращение и думать не смей!

Мне осталось только глубоко вздохнуть и перевернуться на другой бок…

Глава 2. О коготках и птичках

Этот разговор у нас был числа двенадцатого, в аккурат за два дня до праздника Покрова Богородицы, сильнейший, главнейший казачий праздник, который всеми казачьими войсками чтится и празднуется, причём вместе. И меня на праздник позвали к казака́м, и я, вместе с войсковой верхушкой в молебне стоял, и на присягу чарку на шашке казака́м подавал, ну и сам, конечно, поднабрался, а так как Сил почти что и не было, то, конечно, назюзюкался.

Ну и в понедельник, пятнадцатого октября, естественно, оказался похмельем сильно болен. И жена с работы по причине плохого самочувствия отпросилась пораньше. И всю вторую половину дня мы с ней по паутинке препирались на темы от "пьянь-рвань-дрянь-где-мои-молодые-годы, на кого я их потратила" до "когда дочке вступать в казачество, а когда идти к учителям, на Причащение". И вдруг вдвоём и одновременно получили вот такой вот, как я к дочурке кидал, буквенно-словесный пакет:

"Папа! Мама! Привет-приветик! Домик скучает!"

И тут уже зависли в ступоре оба. Нет, про источник — про Домик — мысли у нас совпали сразу: Наш Дом. Но "привет-приветик" — так Анелия Вацлавовна со своими внуками здоровается. И "Домик скучает", про себя в третьем лице в уменьшительно-ласкательной форме — это что, Наш Дом впал в детство? Не поздновато ли, на рубеже пятого тысячелетия своего существования?

Жена в ответ стала с ним сюсюкать и тетёшкаться, я же вдруг сообразил: это освоение Слова! Ведь когда долгое время парализованный вдруг после операции обретает опять способность двигать ногами — он ведь учится ходить заново, где-то так же, как годовалый ребёнок! С теми же ошибками и падениями! Это не Дом впал в детство, это только самый-самый первый, детский уровень освоения Слова, когда оно уже у тебя есть, но ещё не стало неразрывной частью тебя!

Ну, тогда, с этим нужно поздравить — вот только кого? Ведь Дом стар, мудр и могуч, а если так, то и говорить с ним нужно не как с ребёнком, а как со взрослым, только что взявшим самый первый рубеж, самую главную, первую вершину на долгом пути покорителя гор! И ответил:

"Поздравляю с победой, Дом! Сила — это ты, Сила — это много, но если рядом с Силой будет ещё и Слово, то это будет много лучше! Ведь говорят, что Словом Мир Сотворён!" — и Дом вдруг ткнулся мне изнутри в коленки тем самым благодарным и бессловесным псом, как тогда, в первый день последнего нашего приезда в Крым. И, видно, Силы у него на этом тычке закончились. Почти на сутки пропал. И я, устав спорить с супругой, теперь ещё и по поводу Дома, заснул.

А на следующий день, не успев не то, что проснуться, продрать глаза, присутствие Дома лично я обнаружил, когда доча перед завтраком и вузом вдруг спросила меня по буквенно-словесной паутинке:

"Папа, а ты ничего не хочешь мне рассказать? Вы там с мамой в Крыму, случайно, мне маленького братика не нагуляли? Как его зовут, Доминик, почему он Домик? И, кстати, говорить картинками — это только женщины могут? А умение — когда, после Причащения?"

Вот тут уж я окончательно проснулся, потому что рассвирепел! И кинул в дочку полноценную паутинку, и пакет по ней — нет, конечно, сначала притормозил, чтобы поправить, чтобы не сильно ранить, чтобы пощадить, но пакет получился очень ёмким и эмоциональным! И было в нём всё — и Дом со всеми уровнями его архитектуры, населения, дыхания, мысли и говорения, и мама в Образе аиста, истребляющая крыс, и казаки́ с каза́ками, и Обращение с умением… А по прежнему, словесному, только ремарка "Ну ты же сама не хотела с нами в Крым ехать, сама отдохнуть хотела, а не на восстановлении дома поработать физически, тебе же с друзьями веселее и интереснее, чем с родителями? А теперь говоришь Доминик-Домик!…"

Нет, умом-то я, конечно, понимал, что произошло. Пока мы лежали больные, целых полтора месяца, до праздника Покрова Богородицы, вдвоём с женой, Наш Дом стучался к нам — и не мог достучаться. Ни у меня, ни у моей маленькой просто не было сил, чтобы принять пакет, чтобы ответить: уж очень далеко, уж очень много Силы для этого нужно. А по интернету, в почту, писали нам, и получали ответы все жильцы Нашего Дома. Все, кто хотел: и Антон, и Андрей, и тётка Анелия освоила почтовый клиент в своём смартфоне, и даже престарелая тётка Мартина попросила поставить себе скайп. И мы теперь с ней разговариваем! Прямо из Нашего Дома со всеми разговариваем, а он с нами — не может! Обидно, да? А всё потому, что мы умеем пользоваться словами, а он — не может. Вот и ему пришлось учиться словам, учиться языку, для общения с нами — русскому.

А новости из Крыма были весьма обильными и разнообразными. Забегая в своём рассказе далеко вперёд, признаюсь, что именно про эти новости я и начал общаться с Домом, формируя у него привычку к языку, к последовательному и логическому связыванию смыслов в слова, а не параллельно-образной пакетной подачи информации.

Смыслов в этом было несколько. С одной стороны, я, конечно, учил Дом говорить словами, то есть экономить Силу, пользоваться маленьким и тоненьким каналом для слов вместо того, чтобы запускать полноценную эмоционально-смысловую "паутинку"; а поскольку Силы расходуется меньше, то и радиус общения, то расстояние, на которое Дом может "достать собеседника", становится больше.

С другой стороны, прививая привычку к словам, к человеческому языку, я одновременно прививал Дому и привычку к человеческой логике, к причинно-следственному связыванию явлений, к тому, что помогает выделять главное, основное, отсеивая второстепенное. Тем самым Дом, обладающий собственной логикой, собственными способами осмысления мира, учится ещё и человеческой логике, что повышает как его социализацию, так и его способность к защите от преднамеренных или случайных действий людей, которые могут навредить Дому.

Ну и в третьих, я, конечно, проверял всё то, что сообщали мне из Крыма — ведь Дом это не только наша квартира в бараке, и даже не только наш барак, это вообще громаднейшая, на несколько гектаров по плоскости и Бог его знает на какую глубину внутрь земли конструкция. Которая пока только к Сечевому доступа получить не сможет, в том числе и из-за разлившейся перед Сечевым "банки солярки". Потому что, как признался сам Дом, нефтепродукты для Силы в грунтовых водах, для крови Дома, смертельный яд. И вот чтоб предвидеть подобные неприятности, которые могут последовать от людей, Дому и нужно было знать язык людей как средство осмысления человеческой действительности в совершенстве.

А в Крыму происходило и вправду много интересного. В институте, в Севастополе, куда тётку Мартину из ФСБ на опыты возят, встретила она учителя Птички моей, того самого, которого мы с восьмидесятилетием поздравляли. Его до сих пор иногда привлекают по непонятным случаям как эксперта. Ну и приветы ещё раз передала, и пакетики с травами теми самыми, о которых моя жена рассказывала, привезла, и с другими, о которых и разговора не было, и с третьими, на которых уже она сама накладывала наговор. И показала, и рассказала, и даже нашла кого научить — и теперь тётка Мартина у нас экстрасенс, и находится под защитой государства, и даже тайную прибавку к пенсии получает, как эксперт и консультант. И всем вдруг стало совсем-совсем понятно, откуда взялся возле Нашего Дома целый "колдовской сад". Правда, регату теперь называют "на кубок колдуньи", но это, ведь, в конце концов, не так уж и важно, да?

И тётка Анелия после той "колдовской регаты" как будто переродилась — может, поддержка Силой от меня и Птички, может, вода, может, фрукты сада, может, скрытое влияние Нашего Дома, а скорее всего, просто поверила в себя, в свои силы и в свою радость. Она теперь и заместитель председателя кооператива "колдовской сад" — Ксения Львовна стала председателем, — и председатель поселкового совета, а Антон её первый заместитель и по совместительству водитель. И даже зарплату выбила, и себе, и Антону, но тут уже "недогенерал" помог, уж очень неуютно ему одному оказалось решать все вопросы и проблемы с посёлком.

Да, Андрей Петрович таки, образно говоря, выкрутил руки "недогенералу". И газ провели: просто разрешили поставить напротив посёлка, возле поворота на Сечевое, газовую заправку, её давно нужно было перемещать из городской черты Севастополя. Так и оказалась рядом с посёлком за деньги коммерсантов достойная подстанция. И под трассой, прямо через то самое поле, по которому я когда-то в Образе Лиса издыхал, протянули газопровод. И в бараке газ есть, и в посёлке всё газифицировано, правда, пока сами не приедем, пока договор не подпишем, пока счётчик газовый в квартире не поставим, нас не могут подключить. Одну, последнюю оставшуюся негазифицированной квартиру в бараке. Потому самый частый и самый сложный вопрос в разговоре с Крымом у нас "когда".

И асфальт кладут. По всему посёлку. Вот прямо сейчас кладут. Сначала подсыпка, её уже закончили, потом асфальтобетонная подушка, а потом асфальт. К июню обещают закончить, но даже если закончат в июле — всё равно мы раньше, чем в августе, приехать не сможем. Так что к нашему приезду гарантированно закончат.

Не вышло у Андрея Петровича с ЧОП-ом, слишком много для этого документов и справок, согласований и допусков, даже "недогенерал" не потянул, отсоветовал. Зато получилась секция. Ну, секция или не секция, вообще-то она зарегистрирована как культурный ансамбль народно-казачьего образа жизни. Опер Андрей сам пришёл к тому, что всё то, что дорого ему, оно, в принципе, укладывается в казачий образ жизни, не только из-за того, что по скайпу шашку увидел у меня на стене, да кубанку на моей голове. Вот и получилась казачья школа — система ценностей, нормы поведения и общения, принципы построения семьи, общефизическая и специфически-казачья подготовка, даже конюшню для конно-спортивной подготовки выбил.

Но никак и нигде в иерархии казачьих войск не регистрируется, не может: с ряжеными казака́ми, которые из Сечевого, настолько на базе неприятия белогвардейщины разосрался, что заявил регистрацию станицы "конармейского будённовского казачества". А вот от этого уже припухли и пошли на попятную все государственные регистрационные органы.

Но охрану посёлка — и всей природоохранной зоны вокруг него — осуществляют в порядке личной инициативы и учебно-патриотической подготовки по предметам "Спас" и "пластуны": теоретически всё это бесплатно, правда, "недогенерал" кинул клич и совместно с "дачниками" доплачивает долю малую "благотворительность на нашу казачью школу". Тем более, что польза, и немаленькая, имеет место быть, если судить по задержанным и предотвращённым. Так что и охранникам-курсантам тоже перепадает, хоть немного, но ведь и загрузка у них не каждый день, а по графику.

Магазин в посёлке так пока и не открыли, для крупного сетевого слишком мало жителей, а мелкий частник всё никак сюда не решится, мол, выгода копеечная. Но ученики из "казачьих классов" всё той же Сечевой школы чем дальше, тем чаще оказываются в секции у Андрея. Опер всё хочет включить в программу своей школы, хотя бы факультативно, аналитику, криминалистику и оперативно-следственную деятельность, но я его отговариваю, мол, и так вся программа школы настолько "до первого проверяющего", что лучше ещё подождать, "перебдеть не недобдеть". И не рассказываю, как я вижу его школу и его деятельность. После того, как я приеду и что сотворю. То, что я давно уже — с самого первого приезда, с самого нашего знакомства — планирую утворить.

Татьяна, жена Антона, на базе "колдовского сада" зарегистрировала "опытно-селекционный заказник", и теперь планирует сама продавать саженцы, но уже наших деревьев. Конечно, первую скрипку там играет Антон, увлёкся агротехникой и селекцией, и даже на прозвище "Мичурин" не обижается. А Татьяна учится извлекать пользу из всех увлечений собственного мужа, который всё так же золотые руки, мудрая голова, но одиночка и "да где найдёшь толковых помощников, а бестолковых мне не надо".

Дом, конечно, по каждому вопросу имел собственное мнение, собственное представление, что делать и как, и даже рвался помочь, подсказать, а то и направить-мотивировать, но… Но мне пока удаётся его от решительных действий с жильцами удерживать, в том числе пугая плохим знанием языка, мы с ним учим грамматику и синтаксис, учимся писать и читать тексты, для начала читаем Пушкина, "Руслана и Людмилу".

От поэзии Дом пришёл в полный восторг и до сих пор старается "раздвинуть узкие рамки чистого текста", пытается "всунуть в текст эмоциональность за счёт образной системы". Получается, признаться, плохо, всё же поэзия служит чуть-чуть иному, чем "искорки пакетов по паутинке".

Недостаток — один: Дом не может "читать с листа своими глазами", то есть чтобы прочесть текст, он должен "увидеть" его чужими глазами. Равно как и напечатать ответ — я решил уйти от чистописания сразу к клавиатуре и компьютеру. Поэтому Дом "подключается" к глазам кого-нибудь другого, чаще всего козы Трампы, а та начинает рассматривать монитор. А если Дом увлекается, то и зажатым в зубах карандашом или даже своими копытцами, самими уголками, умудряется что-то печатать на клавиатуре, причём достаточно быстро и связно.

Это случайно увидел опер Андрей и теперь явно уверен в бесовской природе собственной живности. Хоть и продолжает пить трампово козье молоко, но, невзирая на коммунистическое воспитание, все стены иконами увешал, молитвослов почти наизусть выучил, даже подружился с попом, с батюшкой из обители Иоанна Предтечи. Батюшка квартиру Андрюхи уже раз двадцать освящал, чуть было до полной сырости стен не довёл, но искупать "адово отродье Трампу" в святой воде всё же как-то не решается. Да и сам на козье молоко вполне серьёзно западает.

В этом же и моя ошибка: я ведь как хотел? Я ведь хотел, чтоб "я подтолкнул, а оно само дальше без меня закрутилось-покатилось", так? А в результате… А в результате и Дом на одного меня "завязался", ну не только на меня, ещё на Птичку, но по возможностям всё равно я оказался ему востребованнее. Да и для соседей по бараку вот это вот "написать письмо, поговорить по скайпу" вдруг стало не просто "поболтать, посплетничать, посоветоваться", а, за счёт моего избыточного знания, каким-то авторитетным мнением, чуть ли не экспертным; так что мои слова и советы они как бы становились непререкаемыми, освящали решения.

Но я ведь не свят! Я ведь тоже ошибаюсь, и иногда ошибаюсь, как дышу, а то и чаще! …

Но это я забежал вперёд, далеко вперёд, а в нашей истории сейчас вторая половина октября восемнадцатого, точнее, шестнадцатое октября.

С работы меня после полуторамесячного отсутствия, естественно, уволили: не такой уж я незаменимый кадр, чтобы предприятие терпело такие загулы. Нет, конечно, можно было бы опять написать заявление, опять поступить на работу заново, но что-то я, разозлившись на дочу с Домом, был всё ещё взъерошен, зол, злопамятен, ехиден, скандален и неразумен — ещё одна ошибка, не стал восстанавливаться, ушёл, забрал трудовую. И в этом вот состоянии, выйдя из отдела кадров, не нашёл ничего лучше, чем кинуть в нашего войскового атамана текстовую паутинку с сообщением: "Обрёл новый летучий Образ тчк необходимо выделение полётного пространства для тренировок тчк планирую использовать для воздушной разведки и пво зпт в частности против бпла тчк". Ну и подписался — и позывным, и фамилией. Как последний гвоздь в крышку гроба загнал.

Не успел я доехать до дома, только-только машину закрывал, когда возле моего подъезда тормознул маленький Сеат Панда, а из него выбрался сам Иволгин, в форменных парадных казачьих генеральских брюках, МЧС-овском бушлате — зять у него в МЧС служит, — наброшенном поверх рубахи без галстука, и шахтёрских кирзовых полусапогах-говнодавах, на голове — панама-афганка. Он в таком виде, как рассказывали, любит в огороде копаться, во всяком случае, панама-афганка и кирзачи-полусапоги явно огородного применения.

Вылез, глянул на меня тяжелючим, как Т-64 в кумулятивном обвесе, взглядом, и молча открыл передо мной дверь подъезда. Пожали друг другу руки, молча поднялись по лестнице, молча вошли в квартиру — из кухни выглянула жена, буркнула "здрасьте!", и кинулась искоркой пакета по паутинке в комнату дочери. И тут же прибежала младшая моя, как оказалось, знакомиться:

-- Ой, здравствуйте! А можно с Вами познакомиться, а то я только слышала про казачье войско, а с атаманом ещё не была знакома? А тут пришла домой, а мама вдруг сообщает, что у нас гость, атаман войска каза́ков… — и вдруг сама пятнами пошла, потому что поняла, что проболталась: мама-то вслух ничего не говорила!

Только крякнул Иволгин с досады, аж кровь к лицу прилилась, руку в карман сунул, удивился, а потом сообразил, что и бушлат не его, а зятев — вообще пятнами пошёл! Я молча открыл стол, достал оттуда и кисет, и трубку "капитанскую", пододвинул к нему. Атаман запунцовел, полез в нагрудный карман, нашёл там свою трубку, набил из моего кисета. Пришлось и мне трубку набивать, окно открывать. Молча закурили.

Тут жена прибежала, поднос, чай мне, кофе атаману, бутербродики-печеньки-конфетки, пепельница… Я, размешав сахар и отхлебнув чаю, первый нарушил затянувшееся молчание:

-- Вот так и живём!…

Жена, тут же пристроившаяся со своей чашкой чаю, тут же кинула в атамана полноценной паутинкой и немаленьким таким пакетом.

-- Мда… Я только один раз такое видел. В Кандрагаре, в Афгане, в разведке. Там из наших, из каза́ков, асы ГРУ-шные так умели… А правду говорят, что так соврать нельзя, что только голая правда проходит?

Тут уж и мне пришлось пакет формировать и в атамана по паутинке кидать. А потом трубку докурил, чай допил, подумал… Вспомнил, как по дороге в Крым к нам от Дома паутинки притянулись — и "развесил" по Иволгину целую лапшу паутинок: от него к войсковому штабу — он же там каждый день бывает, — от него к штабу корпуса — с кем приходится взаимодействовать, — от него к его дочке с зятем — зять как раз куда-то очень быстро перемещался по МЧС-ной надобности, — а потом набрался нахальства, и к этому дому, и к самому себе. И сделал эти паутинки стационарными. То есть и атамана на себя завязал!

И тут трубка изо рта Иволгина выпала на пол. Пепел с горящим табаком рассыпался по ковру, ковёр синтетический, радостно затлел-развонялся… Нет, мне не стало жаль ковра, но Иволгин так побледнел, что стал белее собственной седой бороды — тут уж и Птичка моя перепугалась, сразу в дочкину сторону искоркой по паутинке — а тут уже и доча летит, тонометр со стетоскопом тянет, какие-то ватки-склянки, пузырьки и таблетки, и приговаривает:

-- Да вы что тут, совсем подурели, до инфаркта довести человека хотите?! Мам, ну ты же врач, как же ты допустила?! Он же целый генерал, и уже совсем старый! Товарищ генерал, а где Вы свою папаху генеральскую оставили?

Не скажу точно, от вони ли ковровой синтетики под ногами, от воспоминания о папахе, от ватки с нашатырём или от обиды на "старый" — он на тридцать лет моложе меня, Иволгин, — но как-то резко и вдруг пришёл атаман в себя, оттолкнул дочкину руку, даже усесться постарался картинно так, кулак в поясницу, а на другой руке доча давление меряет:

-- Не шевелитесь, не разговаривайте!… Давайте сердце послушаем!… Надымили тут, ему же свежий воздух нужен! И покой! Сейчас я ему мятной настойки накапаю…

-- Гм, если можно, стограммовую рюмочку! — И уже ко мне: — Скажи, а к Медведицыну, в Старочеркасск, тоже так можно секретную информацию передавать?

-- Ну, может и можно, но я так не смогу сейчас. Далеко. Такую — точно не смогу. Далеко и сил пока мало. Текстовую, как телеграф — пробовать надо.

-- Любо! А… А сам я…

-- А ты, атаман, не словами сюда, а лично мне попробуй! Вот по канальцу, я сейчас по нему тебе что-нибудь передам!

Смотрю — а жена уже сама к нему паутинку тянет. Ну и, догадываясь о чём моя ему сможет наябедничать, сразу же, её опережая, скинул пакет про нас с ней, да про дочь и про дочкино казачество.

Аж захрипел Иволгин, когда с двух сторон — от меня и от жены — к нему прилетело. Тут и дочка с рюмкой мятной настойки — аж двумя руками схватил, прямо как водку одним глотком жахнул, глаза закрыл, на стул спиной откинулся, посидел… И вдруг с таким ехидным взглядом:

-- Доченька, я что-то не распробовал! Нельзя ли повторить из бо́льшей посуды?

И засмеялись все вместе. Ответ, хоть очень путаный и несвязный, мне пришёл по паутинке, причём, судя по всему, и жене то же самое, и ответ простой и очевидный, и непонятно, как мы сами до такого простого ответа не додумались!

Ответ был про тех казако́в, к которым меня приглашали, где я помогал присягу принимать, с шашки рюмку подавал: почему дочку сразу в каза́ки, почему сразу не в казаки́? Ведь сейчас у нас почти все функции казако́в, кроме городской патрульно-постовой службы и медицины, ухода за ранеными, обрезаны, а вот студент-медик, да в качестве медсестры или уже почти что врача в казачьем госпитале, это вполне естественно! Тут и в казачество вступит, а время придёт — и к каза́кам пойдёт, ведь одно другого не отменяет, но дополняет!

Как-то так получилось, что мы с женой одновременно друг с другом переглянулись с облегчением. А доча догадалась, что здесь дело не только в медицине, смотрю, всю бутыль с мятной настойкой тащит, да ещё и четыре рюмки, и даже какую-то закуску попыталась изобразить. Но тут уж жена взвилась, одну, дочкину, четвёртую рюмку с подноса решительно сняла и с "Ну кто тебя учил этому? Ну кто мятную настойку солёными помидорами и баклажанной икрой закусывает?! Ой, иди сюда и не позорься!" — уволокла дочь в кухню.

Набили ещё по трубке.

-- Скажи, а сам я так — каналы протягивать — смогу?

-- Ну почему же нет? Потренироваться надо!

-- А дочь свою этому?

-- Пока не учу. Пока не было ни Причащения, ни Присяги. Потом — конечно.

-- Ну, ты тогда перед этим потренируйся, да? На нас, на старых каза́ках, на активе! А то вдруг не тому научишь…

-- Ага, значит, проняло. В службе пригодится, согласен.

-- И побыстрее потренируйся. Это тебе атаманский наказ.

-- Лады. Понял, принял. Тогда с тебя ученики. Ученики, время и место. И, это. Заодно время и место для того, чтоб летать.

-- Вот давай ближе к этому, а то я ничего не понял пока.

Ну тут я и скинул пакеты про Летучего. Много пакетов, небольших, но ярких. Домой с бывшей работы ехал — нарезку пакетов готовил, потому так и получилось.

Посидел атаман с закрытыми глазами, виски кончиками пальцев потёр, ещё в рюмку настойки налил, медленными глоточками потягивает, думу думает — явно, возможность второго Образа была для него откровением. А тут и мои девицы с подносом закуски: и сухофрукты, и сыр, и лимончик-апельсинчик, и масло, и хлеб, и баранки.

Атаман вслух благодарит, настойку нахваливает, закуску пробует, а по паутинке мне помесь восхищения, уважения и зависти: "Так вот как даже значит? Ладно! Ладно и любо! Вот, между трёх терриконов на окраине Макеевки есть площадка, не то чтобы полигон, но БПЛА там испытывали. Тебе с твоими размерами там тесно, конечно, будет, но взлёт-посадку можно и замаскировать, а дальше вверх уйдёшь. Только дай с ПВО договориться, думаю, три дня мне хватит, на два-три часа вечерами, чтоб тебе после работы полетать, думаю, согласуем"

Я в ответ "уже можно не только вечерами, безработный я", и пакет про разговор в отделе кадров. Просмотрел Иволгин пакет, как-то вдруг по-волчьи улыбнулся, вслух:

-- А про работу не бери в голову! — и пошёл у нас обычный вечер, посиделки. Разве что пришлось-таки телефон зятя атаманского узнавать, звонить, чтоб после работы тестя с машиной от нашего дома забрал, а так всё было легко, весело и приятно.

Глава 3. Полёты.

С восемнадцатого разрешили тренировочные полёты, и по четыре-пять часов в день в пятницу, субботу и воскресенье я с удовольствием оттачивал всё то, что напридумывал и напроектировал про Летучего ещё в Крыму. А с понедельника, с двадцать первого, и до конца октября повисли над Донецком затяжные дожди, покуда ещё не очень холодные, но уже неприятные, да и с каждым днём становилось всё холоднее и холоднее.

В понедельник я сам себе назначил "сдачу", то есть окончательное решение вопроса, смогу или не смогу. Нет, про воздушную разведку и так понятно, но осилю войну с беспилотниками или нет? А с утра атаман звонит, голосом — а мы и так в контакте по паутинке, и каждый день ему отчёты, а тут вдруг по телефону голосом, — мол, как дела? Ну, я ему про "сдачу", а он "дождись меня", и звонок сбросил.

Доехал я до терриконов, выполз на склон, а они уже там: Иволгин, вместе с ним, судя по шевронам, МЧС-ник в чине полковника и ПВО-шник, генерал-майор. Ну, пришлось извратиться с неполным Обращением, чтоб Обратиться в Летучего минуя Лиса — не захотел все карты сразу раскрывать. Обратился, а они на меня камеры навешивают, одну на голову, с обзором вперёд, другую на спину, с обзором назад, ещё две на брюхо, между передними лапами, но так, чтобы обзор и вперёд, и назад. Ну и просят головой особенно не вертеть, потому что это не просто камеры, а видеорегистраторы, и кадров в секунду мало, мол, если будешь часто головой вертеть, то запись получится смазанной.

А башка у меня широкая, и глаза большие, да ещё и широко расставленные, то есть обзор градусов под двести семьдесят, плохо только, что стереоскопия, объёмное зрение, чтоб можно было дистанцию различить, очень узким пучком, градусов на тридцать, и только вперёд. То есть я и так головой вертеть не намерен. Обвязали, отошли подальше, я крылья расправил, чуть-чуть бочком, чтоб не только вниз прыгать, но и на ветер ловить восходящие потоки, отковылял, подпрыгнул — и полетел.

Очень быстро набрал высоту, ветер хороший, плохо только, что дождь всё время срывается, в дожде и крылья себя непредсказуемо ведут, и облачность низкая. Потому набирал высоту по спирали, добрался до нижней кромки облаков и пошёл по коробочке, описывать квадрат вокруг района со своими тремя терриконами в центре. То на чистом планировании с чуть-чуть соскальзыванием вниз, то на восходящем наоборот, вверх забираюсь, но крыльями стараюсь махать поменьше. И в паутинке с Иволгиным общаюсь, докладываю, что вижу, какое самочувствие, что собираюсь делать.

Вот так вот, поднявшись в очередной раз в туманность нижней кромки облаков на выходе узрел беспилотник. Он тоже по нижней кромке шёл, пересекающимся курсом, но метров на двадцать в стороне от меня. Я сразу вспомнил про мчс-ника с пво-шником, подумал, ага, вот и проверка-подстава! Доложил атаману — тот в отказную, мол, слыхом не слыхивал, ведать не ведаю. Ну, по паутинке не соврёшь, если не чисто-текстовое общение, это верно, но если он не в курсе, то нет гарантии, что это не эти, мчс-ник с пво-шником, ну или один из них.

Решил обследовать объект, обошёл кругом, поднялся выше и сверху увидел: между четырёх винтов, на корпусе, гнойно-трупный флажок нарисован, а сбоку ещё и красно-чёрный! Ага, думаю, или бандеровские гады, или проверка, но под бандерлогов косят!

А потом смотрю, а он не просто прямолинейным курсом движется, и не по внешним точкам привязки: тут пошёл почти параллельно дороге, улице окраинной, а потом начал заворачивать, заворачивать и повыше забираться, явно задача над моим полигоном пролететь! То есть явно ручное управление, явно работающая камера и радиосвязь! А где-то сидит оператор, в камеру смотрит и полёт корректирует! Ну и так мне похулиганить захотелось — а ведь это в духе характера Летучего, если Лис явно сексуально озабочен, то Летучий тот ещё хулиган, забияка и любитель злых шуток!

Облетел кругом, встал ровно на его высоте хорошо сзади, и пошёл, почти не шевеля крыльями, то чуть ускоряясь, опускаясь метров на три-пять ниже беспилотника, то, наоборот, на восходящем чуть замедляясь, но забираясь на высоту три-пять выше. И так подгадал, чтобы в конце концов, опускаясь, оказаться точно под беспилотником, но всего на полметра ниже!

И от представления того, что сейчас увидит оператор через камеру, мне метров за двадцать до цели захотелось расхохотаться! И вспомнил я, как Мартина Карловна пела "Полёт валькирии", а я ей подкурлыкивал, и закурлыкал именно эту мелодию на беспилотник сонаром! Вот смотрит оператор, и вдруг все параметры положения начинают дрожать в такт с "полётом валькирии", а потом вдруг снизу надвигается сначала неясная тень — это тень от моего тела и крыльев, но я ещё камеру не перекрыл. А потом в объективе появляется моя уродливая шипастая голова, громадный глаз заглядывает прямо в камеру, подмаргивает, голова отодвигается назад — и длинный раздвоенный язык с липучкой ударяет ровно по объективу!

Нет, ну с той стороны явно не роботы, а люди сидят, когда прямо в глаза, в экран летит такой ужас, как мой язык, руки не смогут не дёрнуться! А тут ещё я языком по камере ударил, а вдобавок язык к беспилотнику, к его брюху приклеился, рванул оператор управление винтами, а беспилотник шмяк на бок! А винты вверх тянут, вверх и в сторону, но это "вверх и в сторону" точно по отношению к нормальному положению винтов! А у нас уже винты сбоку — куда беспилотник кинуло?

Да, правильно, прямо на терриконы, прямо под ноги Иволгину с его шайкой-лейкой! Да, наверное, когда он улетал-падал, в камеру изображение моего Летучего попало, причём по удаляющемуся ракурсу, но ведь вообще дичь, страх и ужас, длинные задние лапы-ноги, короткие и широкие передние лапы, да плюс кожистые крылья! Широкий и длинный шипованый хвост и широкая плоская, как у лягушки, голова! Адский вид, инфернальная живность, ужас смерти на крыльях из кожи! Вот так вот я и бандерлогов с БПЛА к Летучему привязал. А дальше — дальше всё уже понеслось по накатанной, как сани с горы по льду.

Когда беспилотник шмякнулся, вслед и я приземлился. Приземлился, камеры с головы и брюха задними лапами скинул, спиной по большой глыбе породы проехал, наспинную камеру вместе с креплением свернул, крепление погнул, ремни порвал, обратно обратился — а мчс-ник с пво-шником на меня ноль внимания, невзирая на свои парадные мундиры, по террикону на карачках ползают, обломки от беспилотника собирают. А дождь усилился, поливает нещадно! Помог я Иволгину камеры подобрать, в пакет покидать, и припустил с террикона вниз, на стоянку, к своей машинке.

И часа в воздухе не провёл, так удачно сложилось, что почти что боевое испытание вместо "сдачи". Через два часа после выезда уже дома был, а потом атаман учудил: он паутинку со мной в режиме видеокамеры запустил, всё обсуждение с просмотром снятого, с анализом записанного беспилотником да с анализом обломков показывать стал. Затянулась киношка ещё на три с половиной часа, мне прямо по ходу пришлось соображать, что же и как Иволгин сделал, чтобы то же самое, по паутинке, но своей жене показывать. Чтоб не приставала, почему это муж сидит дома в кресле овощем, ничего не делает, даже телевизор не включил, да ещё на грязь на обоях вылупился, то хмурится, то ржёт, как псих, и молчит! Хоть бы мусор вынес, посуду помыл, гвоздь в потолок забил или ковры пропылесосил!

Двадцать второго первая встреча, ещё не учёба, с учениками на "паутинки" — все наши, опытные, матёрые каза́ки, у каждого опыт работы с Силой огого какой, у некоторых так и мне бы поучиться не грех. А двадцать третьего опять туда же на три террикона, и в группе сопровождения Иволгина уже целый автобус, человек двадцать, и охрана, и медики, и операторы БПЛА, и командование корпуса, и у каждого на груди такой иконостас!… Только и кинул я в паутинку атаману "Сдал ты меня! Сдал с потрохами!", а в ответ "Ну, извини!" — и поехали испытания уже с нашими беспилотниками, их с десяток с собой взяли, для экспериментов, чтоб если я вдруг какой грохну, сразу нашлась замена.

Затянулась свистопляска на полные пять часов в воздухе, да ещё приземляться, да Обращаться, чтоб медики состояние здоровья оценили — они ж от одного вида Летучего писались разноцветными мыльными пузырями, они даже где у него сердце и сколько их во мне так и не смогли определить! Зато оказалось полезным, прежде всего мне, понял я, как легче и правильнее беспилотники сбивать.

В принципе, беспилотник такая нежная и нервная штука, что в полёте, если уравняться скоростями, Летучий собьёт его шутя, даже просто палкой стукнет, если, конечно, палка попрочнее будет. С другой стороны, активная рабочая зона у беспилотника всегда снизу, он ведь создан по земле работать, вниз, и камеры вниз смотрят, и у ударных бомбовый подвес или пулемётная турель тоже смотрят вниз. Потому мой хулиганский подлёт снизу может оказаться не очень и правильным: а ну как сперепугу бомбу скинет или, того хуже, пулемётной очередью приголубит? Так что лучше всего беспилотник привечать сбоку или сверху, сверху у него вообще одни винты или, в случае самолётной компоновки, рули высоты, а сбоку они вообще беззащитны. Вот именно для этого в конце концов и пристроилась на поясе Летучего перевязь, в которой закрепили молоток — не молоток, кирку — не кирку, скорее, что-то похожее на шахтёрский обушок, но на очень длинной ручке, такой, чтоб Летучий длинной и мощной задней лапой достать мог и на всю длину тела в размахе и приголубить. Ну и, видно, через пять часов я очень сильно к Образу привык, потому не смог не похулиганить:

-- А лучше сделать перевязь на два кармана, в одном обушок, а во втором ядро! Ну или что-то наподобие мины стодвадцатой, или сто двадцать второй снаряд осколочно-фугасный!

-- А как Вы предполагаете осколочно-фугасный использовать по беспилотникам?

-- Да при чём здесь беспилотники? Вот посмотрите, лечу я такой весь из себя, над укропами прямо под облаками, крылья расправил, над головой рога торчат, в одной лапе обушок, в другом ядро. Чем не орёл со скипетром и державой? — и под возмущённый хохот я от этих всех больших генералов удрал! К машине, а потом домой удрал, ибо мне они за день ох как надоели.

Глава 4. Киножурнал "Хочу всё знать".

Двадцать четвёртого мне сказали "отдыхай", на двадцать пятое назначили первое занятие по "паутинкам", а на двадцать шестое — опять полёты. Ну и отдыхать я решил в полный рост, то есть остался дома и никуда не пошёл. Прибегает к обеду доча из меда. Ну, пока там чмоки-привет-переодеться-обед вроде всё нормально, а потом закрыла дверь в свою комнату и молчит! И вообще из-за дверей ни звука.

И что-то я вдруг разволновался за неё, вдруг кто обидел, вдруг плачет, в подушку уткнувшись, уже паутинкой потянулся, бросить-спросить, мол, "доча, ничего не случилось?", но остановился. Всё же дверь прикрыла, а её комната — её личное пространство, всё же не маленький ребёнок, двадцать один год, девушка, не будет ли это, как будто я к ней врываюсь? И, вместо этого, не сходя с дивана, потянулся паутинкой, но не к ней, а к её комнате, и через стенку пучком прошёл, увидел: сидит задумчиво в компьютерном кресле с ногами, на коленках конспект раскрытый, взгляд мимо конспекта, а ручкой на страницах рисует.

Листики какие-то, линии, овалы, круги, кривые, рожицы — задумалась. Ну, не буду мешать, да и подглядывать стыдно, ещё стыднее, чем просто разговором мешать — и тут же сам чуть не подвис, когда понял, что я сделал! Ведь этот пучок — он, одновременно, и аналог паутинки, не той, которая для разговора, а той, которой я тётку Мартину в гонке на яхте поддерживал-подпитывал, и аналог защитного зонтика, которым я на пляже Птичку свою прикрывал, и, одновременно, почти что то же самое, что Димка Корф на пляже с големом своим делал, только с точностью до совсем наоборот: не отбирать у кого-то силу, а отдавать; видеть, слышать, помогать, а не впитывать!

И, самое главное, как легко, как экономично для Силы — раньше у меня всё гораздо труднее получалось! Опыт? Но может ли быть опыт без знаний? Как у меня это получилось? Откуда это умение? А осмыслить-осознать? А смогу ли повторить? А как далеко? И я занялся экспериментами…

А где-то через час, поняв реальные возможности и пределы нового Умения, нового уровня владения Силой — а оно за это время отточилось, начало становиться навыком, — осознав что теперь бы это ещё и сделать знанием, формализованным и доступным для передачи-обучения, услышал, что из дочкиной комнаты клавиатура трещит, кнопки, нажимающиеся, очень отчётливо слышны.

И испугался: а вдруг она своим друзьям-подругам про нас, про каза́ков, растрезвонит? Исходя из того, что из-за мародёров и преступников четырнадцатого всё казачество в ДНР и так ославили, выставили в чёрном цвете, а тут вдруг ещё и каза́ки?!

Забираться подглядывать, тем более за собственной взрослой дочерью — стыдно и противно. А давай-ка мы новое Умение, ведь звуки кнопок клавиатуры мне отчётливо слышны, теперь бы понять, как каждая из кнопок звучит, какому треску какой звук соответствует?! — и кинул пучок к клавиатуре. И, таки да, у каждой кнопки свой "голос", свой треск, и набираемые буквы стали складываться в слова, а слова во фразы прямо у меня в голове!

Э-э-э, да если запомнить "азбуку", то тут и никакой пучок, никакая Сила не будет нужна! А ну-ка!… Есть, получилось! Теперь пучка нет, канала нет, кнопки скрипят-трещат по-своему, а я в голове читаю… Нет, переписку с любимым мне читать ещё более стыдно, давай мы это как-то пролистаем, что ли…

Через сито пропускать! Скажем так, если в треске вдруг складываются слова "казак", "мама", "папа", "оборотень", "вампир", "упырь", "вурдалак", "вовкулак", "Обращаться", "превращаться", "оборачиваться" — вспомнить всё и сделать текстом, если за пять минут этих слов нету — всё, что было до этих пяти минут, забыть. Выбирать только то, что может быть опасным, чтобы проверить, опасно ли оно!

И повесить всё это не на самого себя, а на что-то, ведь не всегда я дома, бывает доча и совсем одна. А на что? Лучше на живое, живое да неразумное, чтоб я с него считать смог, а оно само по себе — нет. Пробежался паутинками по каркасу дома, по железобетонным плитам и перекрытиям — тараканы отпадают, потравят, мыши из подвала тоже, кошки — тем более… О, плесень! Живёт она всюду, где сырость, пусть и понемногу в каждом месте, но в сумме таких мест по старому дому всегда очень много, как сырость попадает — она плодится и расползается, камень, бетон разрушает, а мы ей другую модификацию: её энергию да в следящих целях! Запоминать! Под слышимый звук свою структуру менять! И если услышано то самое слово, то пусть старое застывает, известкуется, как кораллы, а с этого места новое растёт! А энергию для роста… А энергию брать из тех же колебаний, чтобы сырость да колебания давали вкупе силу роста!

А что для этого надо, так это вот так вот изменить структуру жизни плесени, а для этого возьмём свою паутинку ухо-глаз, да вместо набалдашника сделаем себе жало!… Тооонкое!… И этим жалом… И ещё и место, чтоб подключаться таким же жалом, чтобы считать… Ну или рассказать, что же ждать! Долго, муторно, скрупулёзно, но ведь неплохо получилось, да? Жаль, что в каждое пятнышко плесени немного слов заложишь, до пяти… Но зато плесени в старом железобетоне полно, не только на все слова, ещё и останется много больше, чем использую…

А список слов, наверное, нужно будет продумать, чтоб дополнить, например, "оружие", "наркотики", "пьянка" и "спиртное" я бы даже перед "казак" поставил… Но ведь это уже задача не для Силы, это уже задача для своей головы, для моего мозга, для самого себя! Оп-па, да ты уже не плесень, ты уже сам себя программировать пытаешься, как тот компьютер, и, гадство, оно ведь получается! Мне так жутко и жёстко стало не по себе, захотелось курить, что я встал с дивана, оделся — конец октября на дворе, колотун дубарёвич холодрыгин мокрый и мрачный такой, достал Гошину капитанскую трубку и подаренный табак, набил — и шасть во двор!

Стою, трубку раскуриваю, сам в мыслях вот это только что сделанное со своей головой кручу-верчу. И тут словесный канал:

"Спасибо, Учитель! Домику вот это очень-очень надо!"

Ох, как я разозлился! Почти что взорвался уже, но сообразил — ведь это я сам виноват, что так громко в мыслях кричу, ведь это хорошо, что Дом, а вдруг моё это умение услышит-отсканирует тот же Димка Корф или ещё какая враждебная гадость, с той стороны линии фронта?! А ведь средство защиты, маскировки — вот оно, это то же самое, те же шаблоны, маски, азбуки, но наоборот! Чтобы ничего важного их моей головы наружу не выскочило! Чтобы вместо всего важного — что-то неважное!

А как отличить важное от неважного? Да всё так же — по эмоции: если что-то волнует, то оно важное! Значит, что, всё, что с эмоцией, его нужно запипикать, как маты по телевизору? Лучше закрыть песенным репертуаром: тоже эмоционально, но общеизвестно. Я-то ведь за сотню с лишним лет жизни каких только песен не помню, на всякие эмоциональные состояния и переходы, а ну-ка, попробуем подобрать…

И тут же понял, как Дом меня услышал: это почти так же, как я к дочке в комнату пучок запускал, только пучок на текст, на словесные образы! А его-то можно и не пучком, а ухом или большим таким радаром! Сказано — сделано, только вдруг Силы это ухо выпило немеряно!

И тут же отозвалось, что похоже на вон то ощущение будущего окружающих, которое на пляже в Балаклаве было, только чуть иначе — там тоже расход Силы был огого, но там правильнее, а тут просто голой Силой! Прекратил, переделал, снова — вот, теперь не так затратно!

А ведь и вправду, если слышу, то слышу прежде всего эмоциональные всплески в словах! Так отчётливо слышу радость у соседей, где мама купает трёхлетнего сына, и сына, и маму слышу — у них папа на войне погиб, сын теперь одна утеха и радость. И алкаша, который сотку у жены спёр и в магазин бежит, заранее выбирает, какую водяру купить, тоже слышу. И МЧС-ников, после обстрела на окраине завал разбирающих, Бога молящих, чтоб никого в завале не было, тоже слышу, и плачущую заваленную бабульку-пенсионерку слышу…

И вдруг отчётливо слышу Иволгина, обдумывающего приказ по округу каза́ков в связи с усилением обстрелов. И из-за линии фронта слышу мысли пересчитывающего деньги урода, только что ограбившего на блок-посту кого-то, и даже координаты его смутно чувствую, неточно, но на карте смогу показать… И свернул я "ухо", спрятал, потому что к подъезду подбегала Птичка моя, перепуганная, мол, не случилось ли чего, а то она меня душой вдруг слышать перестала! Всегда слышала — а тут вдруг перестала! Вот тебе и новое умение, да какое же оно новое, если один корячится, Силу развивает, умения, фильтры, перестройку сознания, а другой и так его мысли, пусть и неразборчиво, на уровне бу-бу-бу, но уже четверть века слышит!!!…

Так что с Домом разговор продолжили только много позже, когда в доме всё успокоилась, когда я продумал и запустил "фильтр подменок" мыслей из песенок. И поговорили мы плодотворно, но жёстко: и о том, что "всё позволено, но не всё разрешено", о приличии и неприличном, хотя бы в отношении близких, небезразличных тебе людей, и библейские примеры про "узревших наготу отца своего" тоже вспомнили. Я обращался к дому так же уважительно, как и он ко мне, называл его Учителем, хотя сейчас больше учил сам — и в словесном общении учил, прежде всего, языку, общению словом. В ответ… В ответ я от дома получил тоже много важного и полезного, получил в словах, но, по большей части, много позже.

Глава 5. Во многих знаниях…

А потом было первое занятие "паутинщиков". Собрались в техникуме, после обеда, во внеучебное время. Я уже традиционно паутинки от них к себе развесил, каждому что-то в паутинку кинул, и попросил так же ответить. И обломс! Точнее, облом номер один — из девяти курсантов внятно и разборчиво ответить смогли только четверо, от пятерых по "паутинке" шла какая-то невнятная муть. Аж не поверил, атамана позвал, благо, Иволгин был неподалёку. Давай повторять вместе с ним — то же самое, пять человек вместе с Иволгиным способны ответить, пятеро — нет. По готовым "паутинкам", не ими созданным — в чём причина?

Иволгин подсказал, сообразил, опрос провёл. Не скажу, что он меня обрадовал, но озадачил и сконфузил — однозначно. Только те оказались способны внятно по паутинкам общаться, кто, во-первых, учился в вузе, а во-вторых, любил читать художественную литературу.

Если с вузом я догадался достаточно быстро: привычка оперировать большим объёмом информации, впитывать в себя на лекциях, а потом в голове раскладывать, помнить-хранить, хотя бы на экзаменах вспоминать и соединять вместе, то с любовью читать… Привычка к ярким, образным, соединяющим эмоцию и смысл художественным текстам? Любовь такое помнить, знать, а при необходимости вспоминать весь этот полёт фантазии? К тому же эти пять были в своей жизни действующими обученными армейскими офицерами, но это же ведь не показатель, я ведь в жизни ни разу не армейская кость, чаще в младших чинах, разве что энергетический факультет вуза всё-таки после Отечественной был, да и читать люблю, особенно классику девятнадцатого века….

Ладно, отсеяли половину. Иволгин в аудитории остался, интересно ему стало, сам научиться захотел. Дальше нужно научиться вешать паутинки самому, а значит, нужно научиться находить того, к кому ты паутинку тянуть будешь. Начали представлять, вживляться — не идёт! Ладно, развёл по разным аудиториям — у двоих, братьев, получается, у троих нет! Плюнул, сказал, представьте того, кого вы лучше всего сейчас видите из каза́ков, потянитесь хоть к жене, хоть к детям, хоть к своим друзьям — уже лучше стало, один, Голубь, к жене, двое, братья, к друзьям, один, Саня, позывной "Гусар", вообще ко мне, а Иволгин упал в обморок. Кинулись "что такое" — истощение, полная разрядка Силы. Ну, поставил на "подкачку" от себя, от Гусара, который ко мне — тоже к атаману (заодно и научил атамана находить), а двое, Ворон и Кабан, которые братья и друг друга находили, вообще не могут ни к кому, кроме друг друга.

Пока атаман в себя приходил, полез покопаться в том, что же Ворон и Кабан делают — а, они друг друга и так с детства чувствуют! И если этого момента родственной связи нету… А ну-ка я им друг друга пофильтрую! Во, шок был! Когда брат брата глазами видит, но не чувствует! Но справились, осилили, нашли друг друга не по ощущению, а по воспоминанию об облике, о манере говорить, ходить — а после этого и меня нашли, и Гусара. Гусар так за атамана перепугался, что вообще слабеньким стал — ну или слишком много сил Иволгину отдал, так что я его прямо на парту спать положил.

А тут и атаман оклемывается. Я к нему: ты кого представил, ты к кому паутинку тянул? А он мне в ответ "К Медведицыну!" — тут мне и сказать нечего, только руками развожу…

И в этот момент — бац! — и заехал Кабан Ворону в ухо, с разворотом да оттягом! А Ворон, не будь дурак, упал, но из лежачей стойки кабану двумя ногами, да в поддых — шмяк! Ну мы вдвоём с Голубем их разнимать, а мне же важно, в чём причина, понять! А они, даже по углам растащенные, не прекращают, если не руками-ногами, то словами теперь друг друга. Прислушался — понял: по полноценной паутинке-то попервах соврать нельзя! То есть ты не только слова и мысли, ты и эмоции, и свой их окрас, своё отношение! И оказалось, что оба брата к одной и той же программистке штаба "на хоря" бегали, а та никак не могла определиться! Оба к ней "выбирай", она каждому "я тебя выбрала", но продолжала крутить с обоими. Вот одна лживая и жадная, а ведь братья каждый ей как себе верил — вот из-за этой "проходной дыры" и устроили мордобой…

Пришлось сразу же учить. Учить, как другого понять, как, с помощью паутинки почувствовать, где ложь, а где неполная правда. Учить, как самому своё в паутинке прятать — ведь неправда, что по паутинке соврать нельзя, когда меня Димка Корф первый раз паутинкой "засветил", я и в тот самый первый раз сообразил, как совершенно искренне и честно ему… соврать! Не прямо соврать, но ответить честно, но не ту правду, которую он от меня получить хотел. Да и потом, уже в Крыму и после, об этом думал — можно соврать "по паутинке", можно… Просто нужно в эту свою ложь очень искренне верить, да быть хоть чуть-чуть актёром, актёром старой школы, системы Станиславского, не Чехова. И не нынешних, которые "не переживать, а показывать"…

Ну и под конец давай учиться на чужих ошибках: объединили две ошибки, Иволгина, который чёрти куда своей паутинкой полез, и братьев, которые чёрти-кому поверили, а своему родному — нет. Так что нужно научиться незаметно паутинку кидать и внимательно слушать, выбирать то, что тебе нужно. Благо и Гусар спал, и атаман опять уснул, решили "на спящем" потренироваться.

Ну, атаман — он командир, у него в голове наверняка много такого, что другим знать не положено, решили его не трогать. Решили попробовать все вчетвером к Гусару и к той самой штабистке, из-за которой, и вызнать всего-навсего один факт: чем вчера ужинали, что ели перед сном. Ну и оценить потери энергии, чтобы понять, как можно, а как нельзя.

Со спящим Гусаром оказалось проще всего, но и неинтереснее тоже: он вчера к сегодняшнему занятию готовился, потому много нервничал, переживал, даже на домашних чуть-чуть накричал, потому есть не хотел вовсе, в расстроенных чувствах спрятался ото всех — и от своей вины перед домашними — в гараже, благо пристройка возле дома в частном секторе, печку затопил, в углях картошку испёк да колбаску поджарил — вот и весь его ужин.

А вот со штабисткой-программисткой — и сложнее, и поучительнее. Во-первых, не все её почувствовать смогли, мне проще, я образ прямо у братьев считал, а Голубь, как ни бился, так и не смог отыскать незнакомого человека — нужно будет отдельно учиться различать индивидуальное отношение от реальных свойств, это тоже заметка на будущее. Во-вторых, находилась девица от нас километрах в семи-восьми, то есть для первый раз пробующих, хоть и эмоционально с ней связанных братьев это было вообще "другой конец цивилизации возможностей", еле пробились, да и то я помогал. Нет, в-третьих нам, конечно, было чуть полегче: когда мы пробивались, дама дремала в салоне авто, а авто как раз через разные КПП контроль проходило, на точку возвращалось после выполненного задания.

Ну и в результате получилось в-четвёртых: послушали мы воспоминания про вчерашний вечер… Про кабак, шампань-мартини, про острую еду, про неудобство от "не помылась после быстрого секса с привычным, вот рядом сидит, своим начальником", про "а вот бы вот этого, из министерства доходов и сборов, в постель затащить, у него денег много"… Аж противно стало. Смотрю, Кабан краснеет, а Ворон бледнеет. Ну и жалко мне их стало — и свою паутинку к этой… в юбке оборвал, и Голубя, и паутинки братьев тоже. Сделал — и оторопел: а КАК это я так, чтоб чужую, им самостоятельно, хоть и под моим руководством, созданную паутинку, да не к себе — и ОБОРВАЛ? Как сейчас Януковича пародируют, "а что, так можно было?"…

Впрочем, ещё пока к штабистке подключались, вдруг почувствовал я, что автоматически маскируюсь, что на внешнем уровне эмоции и мысли прячу, "песенки пою". И чужую паутинку к себе почувствовал, но она такая несмелая, такая тоненькая и нелипкая была, что оттолкнул мгновенно, и, обернувшись, вдруг увидел, что Иволгин уже не спит, что смотрит на меня одним открытым, и очень внимательным взглядом.

Ну и под влиянием вот этих вот двух непоняток — чужого "прощупывания" и "как я это сделал" — я занятие и завершил, свернул. Смотрю, а Ворон с Кабаном вообще еле сидят, а Гусар всё так же спит и не просыпается, да и у Голубя глаза красные, в зубах зевоту давит. Тут атаман поднялся, обвёл аудиторию, всё это полувменяемое войско командирским взглядом, и вызвал водителя, чтоб на своей, атаманской машине, развезти каза́ков по домам. Но при этом зачем-то дал приказ завтра всем быть там, где мы полётами занимаемся.

Ну а я повёз Иволгина к нему домой на своей машине — не так уж и не по пути. Сижу, руль кручу, педали топчу. Думаю, как ему вопрос задать, но он начал сам, первым:

-- Скажи, вот почему твои методики с самим тобой не работают? Вот как ты учил, слушающей паутинкой я и Гусара услышал, и Голубя, и Ворона с Кабаном, а от тебя… Такое впечатление, что там у тебя пустота и только какое-то дурное радио без слуха и голоса старые песни горланит!

-- Атаман, — говорю, — ведь это только самое-самое начало, ведь, научившись так говорить и слушать, ещё долго учиться защищаться от чужой прослушки, верно? Чтобы тебя не услышали, когда ты не хочешь. Всё ещё будет, погоди…

-- Мда. И не захочешь, решишь, что пользоваться компьютерной или проводной шифрованной связью проще. А оно сильно надо, уметь так говорить-слушать и так шифроваться?

-- Атаман… Ты свой приказ по округу каза́ков в связи с усилением обстрелов — составил? В действие ввёл?

-- Нет ещё, не успел… Постой, а откуда ты?… — и я ему в ответ по паутинке то самое воспоминание, в котором стою, курю, и его мысли слышу, и ещё кучу всяких разных.

Тут как раз на светофоре встали. Я к нему поворачиваюсь — а в глазах боль и немой укор. Ну и, опережая ещё не сказанный вопрос, объясняю:

-- А вот чтоб знать, от чего защищаться и как, и нужно сначала научиться говорить и слушать! Сначала ошибаться, а потом уже исправляться, сначала грешить, потом каяться!

Замолчал Иволгин, задумался, трубку раскурил — весь салон мне задымил. Но тут мы и приехали. Во двор заезжать не стал, высадил его возле крыльца — смотрю, зять встречает, то есть всё нормально. Ну и полной неожиданностью для меня стало, что прощаясь, атаман в голос при зяте:

-- Ты давай с этим учением не затягивай, очень нужное и полезное дело, а зачем и почему я тебе завтра покажу! — и ушёл. И, только развернувшись и пару светофоров проехав, понял я, что так последнее слово всё равно осталось за ним, за целым генерал-лейтенантом, а не за летёхой-хорунжим…

Глава 6. Благими намерениями…

Следующий день для меня был и большим откровением, и большой надеждой, и большим разочарованием, и большим позором — оказался мой Летучий самым настоящим гадом! Мало того, что гадом, так ещё и рептилоидом последним! И он, и я с ним, и в нём… Но по порядку.

Приехал к трём терриконам минут за тридцать-сорок до назначенного времени, казалось, раньше всех, а Сыч, у него и Образ сыч — худенький, невысокий, длинношеий, глаза большие, печальные, лицо узкое, нос тонкий, волосы всегда взъерошенные, да ещё и лопоухий, но казак отменный, и не только по линии каза́ков, я его по Славянску знаю — уже тоже тут. Даже и не знал, что атаман и его вызвал. Ещё подъезжал, вдруг откуда-то надежда, что полётов сегодня не будет — и морось водяной взвесью в воздухе висит, мгновенно любая ткань влагой пропитывается, и туман такой, что два авто перед собой вижу, а третьего нет, и похолодало как-то резко, скорее сыро да промозгло, но всё равно неприятно. И, паркуясь, вдруг почувствовал какую-то угрозу с неба, квакнул Летучим — а летит что-то!

Потому сначала руку пожал Сычу, а потом воякам, мол, что, тестовый для нас уже запустили? Нет, говорят, и не планировали! Я к пво-шникам, что там шарится в небе? Они по своим оборудованием поколдовали — нет, говорят, ничего, чисто! Тут и Сыч подошёл, его суета эта заинтересовала. Услышал, что я говорю про что-то в воздухе, как-то вдруг весь нахохлился, голову в плечи втянул, глазами луп-луп, откуда-то из живота "угукнул" — есть, говорит, что-то в небе. Ну и майор-пво-шник к нам: "ну где это, что в небе?", а мы, не сговариваясь и не глядя друг на друга, каждый руку в одном и том же направлении тянем — "Там!". Тут и у пво-шника аргументы закончились.

Сыч мне, мол, я бы слетал, но ты же знаешь, днём мои глаза бесполезны; тут я понял, что лететь мне. Ну, Обратился по скорому, на меня уже привычно камеры навесили, спрыгнул, меж терриконов кругами высоту набрал — и сразу оказался в тумане. Ба, да это не туман, это облако! Просто облачность такая низкая, что на земле туманом лежит, оттого и морось такая противная! Противная и склизкая, что и крыльями в ней шевелить — ну как пальцами внутри дохлой медузы ковыряться!

Квакнул — вот он где, уже меньше километра осталось. Лечу — не вижу. То есть вообще ничего не вижу, как в молоке болтаюсь. Ещё раз квакнул — а он уже почти что сзади, сбоку-сзади и сверху. Тут уж я на разворот и "полёт валькирии" на полную, чтоб не сбиться.

Выскочил выше облака, а там ветер и холодина — жуть. Сразу всё так заледенело, аж в животе заурчало, почувствовал дикий голод. А квадрик вот он, рядом, но не видно его, внутри облака идёт. Ну я к нему по сонару подлетаю — а вот, сбоку, что-то в облаке темнеет. Я в облако — а влага на мне аж льдом замерзает, и сразу так лениво не то, что крыльями махать, но даже дышать.

Нет, назад, там хоть ветер наледь с крыльев сдувает! Лечу — зубами стучу. Ага, вот он, практически под крылом в облаке темнеет. Накрыл крылом, а он ещё темнее, выше поднялся. Я чуть выше, приподнялся, но и приотстал, махнул крыльями, догнал, но и его потоком из-под крыла в облако спрятал. Нет, приподымается. Значит, если его крылом накрыть, его вверх тянет? Пробуем: выше, догнать, в парении крылом накрыть — точно, вот он, выползает!

Ой, какой интересный! Большой — ну больше двух метров в диагонали! Четыре винта сверху, с тягой в вертикали, ну это для квадриков как обычно, да ещё два сзади, с тягой в горизонтали, снизу чего-то смертельного навешано, даже больше на бомбы похоже, чем на мины миномётные, сзади граната — самоликвидатор? или ещё одна дополнительная ударная подвеска? а спереди объектив камеры и спаренный с ним ствол. Угол обзора — вперёд, вниз и чуть-чуть, до сорока пяти градусов, по бокам. А я сбоку. И калибр какой-то странный, не 5,45, не 7,62 и не 9, ощутимо больше 5,45 и меньше 9, — какой? Натовский? Американский?

А он камеру со стволом в мою сторону крутит, наверное, в камеру меня видно, а ствол не наведёшь. И ствол короткий, длиннее пистолетного, но короче автоматного, и по бокам коробки с лентами патронов, лента пластиковая, видно, разъёмная. Я от холода про всё позабывал, и про обушок, и про связь, думал, кольцо из гранаты выдернуть — а вдруг самоликвидатор, и рванёт сразу? Лечу с ним рядом, рассматриваю, и он меня камерой рассматривает, и всё это так тягуче, сонно, лениво, аж противно! Вдруг так захотелось пальцем калибр ствола проверить, пощупать… Не удержался, сунул переднюю левую лапу — так эта сволочь мне палец отстрелила!

Мне! Отстрелила! Палец! Мизинец! С ногтём! Длинным! Да чем же я теперь в носу Летучего ковыряться буду? — от обиды я даже про холод забыл, из отстреленного пальца кровь полилась, показалось, что синяя, аж фиолетовая. Разозлился. Поднялся выше и двумя задними лапами, длинными и острыми когтями прямо в центры вращения двух задних винтов, а они из пластика, и пластик какой-то серо-зелёный такой, крутится, как в унитазе в слив дерьмо закручивает. Хотел ткнуть в самые центры, но не попал, попал рядом с центрами, прямо вокруг оси вращения — аж стружка снялась! Ну, как в токарном станке резец снимает железную стружку с заготовки. Оно так прикольно закрутилось-спиралью закружилось и срезало крепёж винтов вплоть до упорных подшипников!

Два отскочивших винта пребольно стукнули меня снизу по крыльям, а следом широким веером шарики из упорных подшипников, и опять до крови, я аж взвыл! А сам квадрик, толкаемый сзади ходовыми винтами и тянущийся вверх двумя передними тяговыми, закувыркался вокруг собственной оси, как шутиха при салюте, закувыркался и рухнул вниз, шмякнулся прямо в лужу, которая на месте затопленного дождём бывшего блиндажа, туда, как потом сказали, в конце прошлого лета стопятидесятый гаубичный снаряд прилетел. И в воде, естественно, никакого управления, никакого самоподрыва, никакой радиосвязи! Удачно получилось, от моего прикосновения когтями к винтам до "шмяк в лужу" прошло всего-ничего, меньше пяти секунд, оператор квадрика с той стороны и сориентироваться не успел: только что всё было нормально, чудище в кадре, а тут вдруг лужа напала и пребольно ударила квадрик прямо по видеокамере!

Пока укры сообразили, пока с той стороны обстрел открыли — не меньше получаса прошло, наши уже и квадрик из лужи выловили, и разрядили, и даже аккумулятор от электроники откинули. А я, получив сначала винтами, а потом шариками, как шрапнелью, от боли вообще забыл, как крыльями махать, резко снизился, и в облаке — "здравствуй, обледенение!" — вообще перешёл в полубессознательное состояние. И больно, и обидно, и холодно, и спать так хочется, что зевота зубами от холода стучать не даёт, а стук зубовный зевать. Попытался зайти на посадку — а лень мне, смертная лень, мочи нету! Так, полусложив болящие крылья, куда-то и рухнул, помню, что ударился знатно, аж в глазах потемнело…

Через какое-то время понимаю, что не столько потемнело, сколько посинело. А нет, это какая-то тряпка пыльная у меня на морде лежит, глаза застилает, дышать мешает. Медленно-медленно, даже не потому, что лениво, а потому, что быстрее не получается, потянулся левой передней лапой к морде и снял с себя тряпку. Смотрю — а это занавес, бархатный, синий, да ещё и какими-то звёздочками золотыми вышитый. Смотрю, а на левой лапе уже и вместо отстреленного пальца ровное такое место, даже шрамика не осталось, просто кожа бледная, нежная, тонкая.

И, слышу, в меня паутинками тыкаются, минимум двое:

-- Лис! Лис, отвечай! Лис, ты где? — ага, это мой позывной, судя по всему, Иволгин.

-- Рыжий! Рыжий, родной, где ты? — ага, это моя Птичка.

-- Лис!… Лис!… Лис!… Да, пи..ец рыжий, что с тобой приключилось, где ты? — Ага, снова атаман.

А и вправду, где это я?

Прямо перед глазами — винтовая лестница металлическая, ступеньки из такого перфорированного профиля. А сверху… А сверху нависает что-то такое большое, куда, собственно эта лестница винтовая и идёт. И голова моя лежит… на чём-то на деревянном… больше всего это похоже на стойку бара, только почему-то очень низкую… Скосил глаза направо — там лестницы. Одна вперёд вниз, другая, широкая, направо вниз. Скосил глаза налево — глухая стена высокая и опять ступеньки вперёд вниз.

Что-то это мне напоминает… Медленно, с неимоверным усилием, как будто проталкивая мешки с песком через густой кисель, пытаюсь повернуться налево — я туда последний раз глаза косил. Батюшки-светы! Крылья полурасправлены, а на них что-то белое, как мука, а из-под него прозрачное, блестящее, как стекло. Да это же снег! Снег и лёд, вот и со спины снег с дождём сыпет-льёт, косыми струями меня заливает!

С трудом, до боли в сердце, но подтянул задние лапы под себя, оттолкнулся передними и задними — как будто гору на плечах поднял. Стою, качаюсь, стараюсь не уснуть, хвост в кольцо скатываю. Скатал. Теперь на него усесться и крылья сложить. В голове кружится, в ушах шумит, в глазах всё сине-зелёное, никогда не думал, что это так трудно. Снег да лёд с крыльев стряхнул, себя крыльями обернул, но легче не стало.

Ничего, зато теперь я могу на своём хвосте, как на табуретке, развернуться, помещение осмотреть. Опять медленно поворачиваюсь налево. Плохо побеленная стена, под полуоблупившейся водоэмульсионкой на красных пятнах следы серпа и молота, поверх которых приколочен католический крест, под которым необсыпавшиеся пенопластовые буквы "…ОВО ЖИЗ…".

Поворачиваемся далее. Огромное окно, наверное, когда-то было стеклянное, теперь заложено мешками с песком. Плохо заложено, небрежно — в двух верхних рядах зияет широкая, наверное, выбитая мною дыра, через которую и свет, и снег с дождём. Вокруг меня холод и сырость, а прямо под мешками сухо — вот туда я потом и откачусь.

Ещё поворачиваемся. Лестница, нормальная такая советская лестница с пластмассовой накладкой на перилах, а рядом с ней игровые автоматы советских времён: "морской бой" — перископ подводной лодки и нужно торпедировать силуэтики кораблей врага; — "волк и яйца" — у мультяшного волка в руках корзинка, а сверху летают бешеные птицы, сбрасывающие яйца, которые в эту корзинку нужно собирать; бессмертный пожиратель мелочи детей, "крановщик": рельсовый миникран, которым можно было зацепить — ну или почти всегда не зацепить — игрушку, приз, вон их куча разложена снизу.

Ну что, догадались? Я-то догадался почти что сразу, но вот очень долго соображал, где же это в районе. Это же кинотеатр, нормальный кинотеатр-стекляшка, стандартный для брежневской постройки: на первом этаже касса, контролёр и раздевалка, на втором этаже, где я сейчас нахожусь, большое стеклянное окно и зал ожидания, совмещённый с буфетом — на его стойке моя голова вначале покоилась, — и игровыми автоматами! Вот это большое, нависающее сверху, будка кинооператора, тут ровно её половина, вторая половина свисает в зрительный зал, в будку ведёт винтовая лестница. Ступеньки вперёд-вниз — входы в зрительный зал, а лестница с пластмассовой накладкой на перила — лестница на первый этаж.

Ещё раз посмотрел на стену, противоположную лестнице на первый этаж. Там где крест и буквы. Вот этот серп и молот на красном, что он мне напоминает?… Да это же!!!… А тогда всё и сходится, и даже крест церкви баптистской!… Ловлю паутинку от атамана, он в ней уже почти совсем замолчал:

-- Эй, Птиц! — это его старый позывной, начала войны, ещё мая четырнадцатого, когда он комбатом был. — Птиц, привет! Я Лис, я жив, чуток побит, но очень, гадство, спать хочу! Этим сейчас и займусь!

И в паутинку жены:

-- Птичка, я живой, но сонный, будешь мозг трахать — не буди!

И, так как в обеих паутинках тут же началось "ты где?", "ты где?" "как тебя найти?" "куда за тобой ехать?", объединил их две вместе и, укладываясь на сухое под баррикадой из мешков с песком, буркнул:

-- В "Звезде"!

Ну а так как там сразу протупили, затормозили и просто не захотели думать, то не удержался и нахулиганил:

-- В "Звезде" на третьей полке!

Соврал, конечно, но чуть-чуть. Кинотеатр "Звезда" был гражданско-военным, тут рядом и полк ПВО стоял, и мотострелки-вэвешники, и в этот кинотеатр их строем водили. А когда развалился Союз, когда весь кинопрокат стал убыточным, когда от полка вэвешников осталась рота, а вместо полка ПВО всего две батареи — вот тогда кинотеатр "Звезда" был продан задёшево и стал молельным домом каких-то баптистов. Так что про "на третьей полке" — ну это если бы только в будку кинооператора забрался, но куда уж мне теперь…

Глава 7. В чём Сила…

Холодно, холодно, холодно… Холод жжёт изнутри и снаружи, холод ломается чешуйками льда и режет изнутри осколками стекла, холод сковывает оба моих сердца, верхнее, как раз под мозгом, вот в этом костяном гребне в конце шеи, и нижнее, прямо над желудком, чуть ниже плечевого пояса передних лап… Два из трёх лёгких — или дыхательных пузыря — уже опали дряблыми тряпочками, только верхнее ещё шевелится, но ме-е-е-е-дленно — потому что хо-о-о-о-ло-о-дно-о-о-о…

Ну кто мне спать не даёт? Птичка? Ой, ты моя родная, ты моё солнышко, иди ко мне, прижмись, согрей, я смогу, я разведу свои крылья, я обниму тебя, прижмусь к твоим перьям, услышу тепло твоего сердечка, которое бьётся так близко-близко, совсем рядом, рядышком со мной…

Ну вот, опять спать не дают, кантуют, теперь тащат — а брезент такой холодный, а с неба такая мерзость и мразь, и холод, холод, холод…

Ну что он говорит, такой смешной и глупый очкарик, думает, раз пиксель на себя надел, никто в нём не узнает кабинетную лабораторную крысу? Какие внутренние разрывы, какие повреждения, если так классно, так сильно, так тепло дует? На меня дует, прямо из большой тепловой пушки, такой не одного меня, а что побольше, например, взлётные полосы оттаивать — а тут всё на одного меня! Я балдею, я кайфую, я нежусь в волнах и потоках теплоты, я оживаю и расцветаю, как Дивный Сад, нет, как Колдовской Сад в Крыму по весне!

Что там у меня внутри нетерпеливо бьётся и рвётся наружу? Птичка? Что случилось, родная, что не так? Ах, тебе жарко слишком — ну, тогда лети! Разжимаю лапы, развожу в стороны крылья, выпускаю своё взъерошенное нахохлившееся солнышко — лети! — а сам подставляю животворящему теплу то лапку, то крылышко, то брюшко, то хвостик — и плевать, что хвостик у меня бронированный и двухметровый, я — балдею! А этот крыс тут тащит мой отстреленный мизинец с верхней левой лапы! И где умудрились только подобрать, и самое главное, зачем? Вот он у меня, уже полностью заново отрос, только что кожица тонкая, светлая, нежная, как сирень в мае, и без когтя — и цветом такая же! Ну на, я тебе его специально выставил напоказ, оттопырил, чтоб не искал долго! Ну что, оценил? Глаза вылупил? Очки потерял? Жалко, что не проглотил!

Ладно, хватит балдеть, пора и честь знать, пора обратно обращаться и докладывать, а то чувствую, что где-то рядом бродит злой и нервный атаман… Но не смог не нахулиганить напоследок — обратно обратился Лисом, и сначала развернулся хвостом к пушке, чтоб всю лисью шерсть на мне дыбом вздуло! И вот такой вот прямо из кузова Урала, где Летучий на брезенте лежал, куда тепловая пушка и дула, на высокий борт; по борту картинно так, как кошка, прошёл, аккуратно и неспеша лапы ставя одну перед другой — и ведь дождался-таки от кучи армейских командиров "мама дорогая!", как и хотел, с борта прямо в их гущу спрыгнул, и в полёте обратился обратно в человека.

Приземлился — и докладывать: "Сирена — это официальный действующий позывной Иволгина, в аккурат после того, как он птичьими песенками в состояние панического страха врагов вводить начал, — Сирена, это Лис. Докладаю, на пару с Сычом вычислили бэтмена, бэтмена успешно заземлил, получил повреждения, Вашими молитвами, слава Богу, готов к несению службы!" — и понимаю, что я всё это не вслух, что я как-то автоматически "ухо слышать" в "на всех говорить" переделал — как? Откуда это у меня, то чужие паутинки рву, то один на всех на территории вещаю?

-- Ой, что это только сейчас было? — все армейцы-командиры просто обалдели от букв, в их глазах только что напечатавшихся поверх всего, что они видят, и только один майор, тот самый очкастый крыс лабораторный рот не по чину открыл. Разве что корги — а замминистра госбезопасности в гражданке и с начёсанной корги на поводке, видно вообще из домашней обстановки, с прогулки с собакой выдернули, — вот этот корги как стоял, так и ссыт непрекращающейся струёй себе, хозяину и всем командирам под ноги. А Иволгин даже чуть в сторонке от этой командирской шоблы, он для них явно не авторитет, хоть и генерал, но какой-то непонятный, казачий!

Становлюсь по стойке смирно, правую руку в отдание чести к папахе, делаю пять шагов строевым, начинаю говорить:

-- Товарищ генерал… — и четверо из дюжины заулыбались, подобрались, плечики расправили: трое в генерал-майорских погонах и замминистра МГБ в гражданке. Хрена вам, по уставу доклад старшему по званию! — генерал-ЛЕЙТЕНАНТ КАЗАЧЬИХ войск, разрешите доложить? — и продолжаю маршировать через мгновенно рассыпавшуюся по сторонам штабную братию.

-- Докладывайте! — Смотрю, Иволгин седые брови хмурит, губы прямо гузкой кривит в серьёзность, но, гад, глаза не то, что улыбаются — просто по-конски безумно ржут!

-- Докладывает хорунжий Лис. Инспектируя учебный полигон перед началом занятий, вместе с сотником Сычом обнаружили движение в плотной облачности вражеского ударного беспилотного аппарата. В результате предпринятых в соответствии с древними боевыми характе́рными технологиями действий вражеский беспилотник уничтожен. В ходе проведения боевых действий получил значительные повреждения, каковые, слава Богу, в результате оперативных и своевременных действий вверенного Вашему командованию казачьего контингента успешно устранены. Самочувствие нормальное, готов к продолжению несения службы. Прошу разрешения стать в строй!

-- Вольно! Стать в строй! — и атаман растерянно зашлёпал глазами, ведь строя-то казачьего и нету! Наши казаки и казачки, съехавшиеся на полигон, кучкуются в разных местах и перебегают от кучки к кучке.

-- Каза́ки! Становись! — это Иволгин проколы со строем ликвидирует. Ну и я в общий строй.

-- Тащ генерал-лейтенант, разрешите доложить? Срочно! — Сыч Иволгина чуть ли не за рукав дёргает.

-- Что у тебя?

-- Ещё беспилотники. Много. Там слышу — и пальцем в туман в ту же сторону, откуда и первый, утренний.

-- Лис, проверь!

Ну, тут уж я постарался на славу, не просто курлыкнул Летучим, а прямо фразу выпел: "Кто сидел на моём стууууу-ле-э-э-э?" Несчастный корги замминистра вторично обгадился, в этот раз не только жидким.

-- Тащ генерал-лейтенант, две пары беспилотников на удалении от трёх до трёх с половиной километров. Следуют на расстоянии метров в триста между парами, верхний по верхней кромке облака, метров на пятьдесят-сто впереди, нижний по нижней кромке облачности, по-над землёй ползёт, гад. Судя по всему, первого ищут, его маршрут исследуют: нижние — наблюдение за землёй, верхние — их прикрытие. Атаковать нужно начинать с верхних, потом разбираться с нижними. Разрешите приступить к истреблению нарушителей?

-- Отставить!

Я даже обиделся от неожиданности.

-- Мы только одну спасательную операцию еле успели сделать, а сколько их нужно будет на четыре беспилотника? У тебя же Образ рептилии, гада, ему же зимой спать надо! Так что отставить рваться-геройствовать самому, у нас не один ты летать умеешь, теперь они будут летать, а ты с земли руководить… И средство связи у тебя для этого есть! Да-да, то, чему ты вчера уже кое-кого обучить смог!

-- Тащ ген-лейт, так они же необученные, у них же опыта нету!

-- А вот ты теперь и обучай, и прямо в боевых условиях, и помни, что каждая боевая потеря — это тебе минус, это ты не смог научить! Становись! Равняйсь! Смирно!

-- Носители Образов насекомых два шага вперёд! Носители Образов летучих мышей и прочих холоднокровных гадов два шага вперёд! Носители ночных летающих Образов два шага вперёд! Носители нелетающих Образов два шага вперёд! Сыч, два шага назад. Сомкнуть ряды! Первая шеренга напра-во! И вон туда, поближе к лисьей печке-ветродуйке, шагом марш!

И осталось из почти двух дюжин каза́ков в строю десяток. Плюс Сыч. Вчерашние Голубь, Гусар, Ворон, Ануш Воробьёва, Семён Фомич Глухарёв, опытный, почётный дядька, семейство Сойкиных, Павел Иваныч с дочерьми, Ольгой и Татьяной, Надюша Кречетова с мужем Олегом Цаплиным. И всё.

Ладно. Для начала навешиваю паутинку к Сычу — ему всё равно не летать, в Образе исключительно ночное видение, ему мне с земли помогать, на цель наводить.

"Сыч, не пугайся. Это Лис. Нам с тобой наводчиками быть. Мне бы как бы понять, как ты цель видишь или слышишь. Попробуй мне скинуть картинку, что и как у тебя шумит" — и просто чуть сознание не потерял, от навалившейся пространственной темноты, в глубине которой куча разных шумов-звуков, но сердитыми осами отчётливо шумят четыре.

Пришёл в себя, помотал головой, наложил его картинку на сонар Летучего — ага, так даже точнее и лучше. "А стань-ка ты, брат Сыч, метров за пятьдесят-сто в сторону! Ну, например, вон туда, в распадок терриконов, или на склон дальнего" — убежал Сыч.

Теперь раскинуть паутинки к каза́кам. На всякий случай, ещё и обновить на Иволгина, чтоб никаких тайных переговоров за спиной руководства. Снова не педалируем зрительно-эмоциональный ряд, для начала просто буквы, в глазах печатающиеся: "Братие и сестрие! Вам досталась суровая планида, вам в первом воздушном бою будут противостоять опасные ударные беспилотники. Мало того, что они с бомбами, они ещё и стрелять умеют, вперёд и вниз — очень хорошо, в бока — только в нижней полусфере. Но, хуже того, эти гады, кроме четырёх тянущих вверх винтов имеют ещё и два толкающих, а это значит что? Это значит, что и на месте зависать, и разворачиваться очень быстро они тоже умеют, даже на одном месте. Цель опасная, сильная, вёрткая, в полёте шустрая, но уязвимая, и сбить её можно даже просто голыми лапами, а у вас в лапах ещё и оружие будет" — и понемногу начинаю в текст вводить картинки, образы совсем недавнего, сегодняшнего, чтоб беспилотники смогли рассмотреть.

Говорю-вещаю, а сам вторым планом за ними наблюдаю, как реакция. Голубь, Ворон, Гусар — замечательно, второе применение вообще как по маслу. Сойкины заметно побледнели, Глухарёв аж ликом потемнел, за сердце схватился, Кречетова с Цаплиным друг друга за руки хватают, Ануш Воробьёва назад, за строй отшагнула и блюёт — не знал, что паутинка в неожиданности может такой эффект вызывать. Справится? Полетит? Снять с полётов?

Помолчал, дал с духом собраться, переварить произошедшее. Сам понемногу увеличиваю присутствие своё в них, чтобы понять, смогут ли, чтобы понять, что у них в душах творится. Ну, за Ворона, Голубя и Гусара могу совсем не волноваться — спокойны, деловиты, полученные образы беспилотников в голове крутят, думают, как и откуда их атаковать. Надюша Кречетова — эээ, да ты совсем молоденькая, ты и Олега потерять боишься, и первый боевой вылет для тебя как первая брачная ночь или, хотя бы, свадебная церемония в ЗАГСе! Ничего, на волне адреналина всё закончится быстро и счастливо, даст Бог, убережём тебя от глупостей и неприятностей. Олег Цаплин, муж и есаул: с шоком быстро справился, освоился, думает, как дело делать, как врага увоевать, куча вопросов, не знает, как задать — не спеши, помолчи пока.

Семён Фомич, целый казачий полковник, да ты ведь потому ликом тёмен, что вот ещё одна новомодная напасть на твою голову свалилась, а ты не готов, ты не самый лучший, ты вообще как сопляк желторотый, тебя гордынюшка с честолюбием заели! Да, ты же постарше меня будешь, ты сопляком желторотым был в кокандском походе, ты в Германскую целую сотню кавалерийскую на пулемёты водил, в Гражданскую по всей Кубани краснопузых гонял, в Отечественную твоя танковая рота первая в Прагу вошла, а тут вдруг бац! — и никакой опыт не в помощь, и всё начинай сначала! Так, деда — под особый контроль, он из-за своей гордынюшки чего угодно отчебучить может, мне не нужны потери из-за тяги к удали.

Пал Иваныч Сойкин за дочерей боится. Он за них и душу, и тело, а потому дела не будет, если они в одной атакующей группе, групп должно быть минимум три. Ольга, хоть и Сойкина, но Образ у неё змееяд, и охота на опасную цель у её Образа в крови, другое дело, что до сих пор она никогда в Образе не охотилась. Чуть мандражирует, чуть боится, но адреналин лишь подстёгивает азарт. А вот азарта-то нам и не надо, вот Ольгу — к Семёну Фомичу, у такого тоталитарного авторитета не очень-то и посвоевольничаешь. Татьяна Сойкина, Образ кукушка. Ну, на кукушку-то она и изнутри, и снаружи очень не очень, все мысли только о детках, их у неё уже трое, как же они без мамы. Может струсить, значит, что? Значит, вперёд не пускать, оставить в прикрытии.

Ануш Воробьёва. Ух, сколько злости и ярости на меня! Я в её глазах буквы напечатал, я на самое святое у неё покусился — на её мысли! Вот и блевала только от злости и ярости, и не на врага, на меня. Ох, Ануш Аркадьевна, всё я знаю и понимаю, и про беженцев от геноцида в начале прошлого века из Турции в Россию, и про папу с мамой и трёх сестричек, там оставшихся, и про твою ярость боевую, и про то, что тебя "мадам-АГС" в четырнадцатом звали, и что ты ни из чего не мажешь, хоть из АГС, хоть из СПГ, хоть из Утёса, хоть из драгуновки, хоть из макарыча, но… Но не обижайся, будет надо — я и над твоим телом контроль возьму, из беды тебя выводя, не только свой голос в мысли твои засуну. Трудно мне с тобой будет, очень трудно, но потом. Сначала дело.

Стою, рассматриваю, думаю вот такое, а на каком-то втором-третьем плане сам себе удивляюсь: откуда? Откуда такая уверенность, что и над телом контроль возьму, что спасти кого-то в полёте, находясь на земле, смогу? Вообще непонятки полные, откуда у меня столько Силы, я же только что чуть было не помер, а перед этим с таким зверским беспилотником в воздухе совладал? Что-то со мной ненормальное творится, "это жжж неспроста"…

Ладно, помолчал, дал с духом собраться, нужно продолжать.

"Враг движется двумя двойками, один высоко и метров на сто впереди другого, нижнего. Верхний — на самой верхней границе облачности, нижний — по-над самой землёй, на нижней границе облачности. На четыре беспилотника вас только десять"…

"Одиннадцать!" — глядь, Иволгин становится в строй, сам на всех сумел оттранслировать.

"Двенадцать!" — и моя Птичка туда же!

Я к ней паутинку — а она её отталкивает, отбрасывает! И мне: "Ты хотел без меня уйти в Преображение, не отнекивайся, не отбрешешься, я догадалась, я всё поняла! Правильно, чтоб ты был молодой и красивый, и все бабы только на тебя и западали, а я бы осталась старой дурой и никому не нужной цаплей, да? Так вот тебе, теперь я первая в Преображение уйду, а тебе ещё придётся меня догонять!"

Смотрю, а она уже в пикселе, и шеврон медицинский — не знал, что медикам в гражданских больничках форму армейскую выдают! Хотя нет, шеврон новый, нулячий, а пиксель уже порядком потёртый, да и висит на ней не по фигуре, повёл глазами — ба, Сыч! Сыч с утра был в пикселе, а теперь в гражданке! Сговорились, да? Ну, ладно, запомню!

"Замечательно! Вас двенадцать, то есть четыре тройки! В каждой тройке назначается один ведущий — опытный, — и два ведомых. Внимание! Хоть цель у нас одна — уничтожить врага, — но ведущий руководит боем, его задача сохранить личный состав! Значит, тактика троек будет такая: один атакующий ведомый, один отвлекающий ведомый. Отвлекающий крутится вокруг врага, не попадая в зону обстрела, атакующий и ведущий уконтропупливают вражину. Внимание! У отвлекающего самая опасная задача, потому, если, не дай Бог, попадаете в зону обстрела — сразу поворот против курса и пикирующее снижение с заворотами, заставить врага стрелять, гоняться, но не попадать! Дать время боевым товарищам разобраться с мерзостью!"

"Проще всего поразить врага сверху, разбить два кормовых тянущих винта, но это же и опаснее: сорвавшиеся детали винта и, хуже, шарики из опорного подшипника действуют как шрапнель. Потому атакующих двое, ведомый и ведущий. Ведомый поразил один винт — и тут же в сторону, в пике с поворотом, а ведущий тут же разбивает второй винт, дал пролететь обломкам — и туда же. Помимо винтов, на том одном, который я с утра уже, была граната сзади, возможно вырвать кольцо; на подвешенных бомбах есть капсюль, но это дорога для самоубийц, взрыв и бомб, и гранаты может последовать немедленно, лучше этого не делать".

"По каждому беспилотнику будем работать двумя тройками, начинаем с верхних. Сначала атакует одна тройка, потом, если неудача, подключается вторая. Разбираетесь с верхним беспилотником — переключаетесь на нижний. Внимание, от нижнего вниз с пикированием уходить не получится, разве что только в землю встрять, потому аккуратно долбаем его сверху. В крайнем случае, сзади".

"Ведущими назначаю тех, кто опытен в этой связи, кто гарантированно сможет ответить мне внятно. Это будут Ворон, Гусар, Голубь и Сирена. Уж прости, родная, у тебя опыта боевого нету. Ведомыми к Ворону пойдут Цаплин с Кречетовой, сами разбирайтесь, кто атакующий, кто отвлекающий; к Гусару Воробьёва отвлекающим и Ольга Сойкина атакующим; к Голубю Семён Фомич атакующим и Татьяна Сойкина отвлекающим, к Сирене Пал Иваныч и Босьян, сами разберётесь".

"Сразу забирайтесь как можно выше, много выше облачности, туда, где сильный и холодный ветер. Зато потом оттуда проще будет атаковать вниз. И, да, я к каждому буду пытаться подключиться, у каждого буду из-за плеча подсматривать и стараться подсказывать, помогать. Но не думайте, что я смогу всем двенадцати помочь одновременно, я буду по очереди подключаться к каждому. Так что не пугайтесь, если от меня поплывут картинки, и постарайтесь понять, что если я вам что-то сейчас передаю, то для вас это важно. Но отвлекаться на мои картинки, если идёт дело горячее, бой, тоже не нужно: свою жизнь сохранить важнее".

Ещё раз курлыкнул, дёрнул Сыча, получил от него картинку, сложил — пока я тут соловьёвым по ток-шоу разливался, уже полтора километра до ближайшей цели.

"Всё, время вышло, полтора километра до ближайшей цели. Я буду наводить группу Ворона и группу Сирены на одну двойку, группу Гусара и Голубя на вторую. Обращаться — и к бою".

И понеслось. На ближнюю цель повёл Ворона с Сиреной, на дальнюю — Гусара и Голубя. Но — конфуз: у Ворона было больше высотных атакующих Образов, и, сближаясь с целью, они эту цель проскочили. Банально на встречных курсах промазали, пролетели мимо беспилотника, причём тютелька в тютельку в тумане разминулись, вражина сперепугу даже дёрнулся, развернулся на сто восемьдесят, потом развернулся обратно. И тут сверху его накрыла тройка Сирены.

Я не очень верил в атакующие свойства такой странной тройки — Сойка, Иволга и Аист. Две низколетающих и не очень скоростных птички — да они обузой должны быть у неопытного Аиста, ан нет! Атаман с Пал Иванычем и вправду забрались очень высоко, и оттуда на врага пошли сверху в пике.

Первым — "впереди, на белом коне, с шашкой наголо", — а все мои заскоки про правильную тактику атаки гада побоку? — сверху свалился Иволгин. Как учили, попытался резко клюнуть пропеллер, но промазал, получил по клюву лопастью, — ну ведь больно же, мне аж на земле в зубах заболело и в носу кровью запахло! — хватанулся за пропеллер сразу обеими лапами, даже сорвал пропеллер, но и его раскрутило, раскрутило и отбросило, и закувыркался наш генерал-лейтенант ну почти что куриной тушкой с отбитыми лапами и обидой в клюве.

Пал Иваныч был расчётливее, осторожнее, но не сказать, чтобы много ловчее: просевший на одну сторону беспилотник он во второй пропеллер клюнул, и даже попал, жалко только, что колпак не расколол. А после этого схватился лапами за стойку отсутствующего винта и начал упрямо долбить в верхнюю часть, в крышку беспилотника, ну прям не как сойка, а как дятел! Несчастный укропский агрегат резко просел по высоте — ещё бы, сверху на одну сторону ещё килограммов восемьдесят злющего птичьего мяса! — оператор добавил в ходовые винты, беспилотник рванул вперёд укушенным за гениталии мустангом — и набегающий поток ветра сбросил Сойку с консоли.

Тут в дело вмешалась моя Птичка. Она не уходила в пике, а снижалась сходящимися кругами, и когда подраненный укроп взбрыкнул, рванул вперёд и сбросил Пал Иваныча, просто увеличила длину одного витка спирали. Налетела на беспилотник сзади — тут я кинул картинкой воспоминание, как мой коготь снимает стружку с крепления винта, — аккуратно так, по-женски, как будто делает маникюр, коснулась клювом того же места на пропеллере, дождалась, пока вслед за стружкой не вылетел винт, и, не дожидаясь разлёта шрапнели шариков подшипника, сложила крылья и попыталась поднырнуть под кувыркающийся беспилотник.

Нет, конечно, вышло у неё это плохо, и теряющий высоту с грацией утюга беспилотник пребольно врезал ей по афедрону сзади, но торжествующие крики "Ура!", "Первая победа" и "С почином тебя!" просто заполонили все паутинки. И ни одна зараза не задалась вопросом: а на хрена же при такой неаккуратной работе каждая из птиц с собой обушки на длинной ручке таскает?

Но времени на обсуждение с комментариями и поучениями не было: на свою высотную цель выходили группы Гусара и Голубя. Первыми вышла тройка Гусь, Змееяд и Воробей, Воробей слишком резко снижался, потому задержаться сбоку от вражины не смог, нырнул ниже — и оператор тут же развернул ствол с камерой, открыл одиночными стрельбу. Ануш, как и было сказано, резко с разворотами ушла в пике вниз. Наскочил Змееяд. Но, видно, у неопытной Ольги инстинкты тела оказались сильнее команд ума: она не сбила пропеллер, а, клюнув, подхватила и потянула его вверх. Ну а он её, естественно, по кругу.

Встретились два усилия, но у казачки были две скрытых возможности, это, с одной стороны, большая площадь оперения, тела, а с другой — чисто бабье упрямство: размахивать так раскорячившейся целью в воздухе это нужно очень много мощности, гораздо больше, чем было на валу уже клюнутого, то есть разболтанного винта, не сделав и двух оборотов — с полной потерей горизонтальной ориентации аппарата, конечно, винт отскочил. И мне стоило усилий уговорить Ольгу "выплюнуть каку" и "вспомнить, как махать крыльями".

Настало время Гусара, Гуся. Гусь попытался, как и моя Птичка, как и я сегодня с утра, снять стружку с оставшегося сзади пропеллера, но и беспилотник вёл себя уже малопредсказуемо, и оператор постоянно менял горизонтальную тягу, пытаясь рассмотреть, какой же гад ему полётную карму портит — ага! привыкли к моей громадной туше на экранах, всё то, что меньше, вообще за опасную цель не считаете! — да и острота гусиного клюва ни в какое сравнение ни с клювом Аиста, ни с моим когтем на мизинце — получив несколько раз центром винта по кончику клюва и рискуя получить винтом по горлу, Гусар отстал.

Зашла вторая тройка: Голубь, Глухарь, Кукушка. Действия Кукушки меня изумили и обрадовали: она сама, и самая первая взяла в лапу обушок, приблизилась к беспилотнику сбоку-сзади, постучала обушком в его бочину, и когда камера повернулась, громко прокричала "Ку-ку!" и врезала обушком по стволу. Сверху вниз, увесисто так! А камера — совмещена со стволом, то есть и всё изображение вслед за стволом куда — правильно, вниз! А действия оператора, который только что смотрел вбок, и вдруг видит, что смотрит вниз? Да, правильно, не глядя на датчик уровня, попытаться выровнять аппарат — аппарат резко завалился набок и начал падать! Вниз!

Тут выскочил вперёд Глухарь: приближаясь к аппарату сверху, заранее стал размахивать обушком, врезал по лопасти, но не того винта, переднего, какие-то лопасти сбил, соседние погнул, аппарат вообще завалил кверху брюхом, ещё раз врезал обушком, теперь по стволу, и отвалил в сторону.

Выровнять беспилотник оператору удалось уже перед самой землёй, и то полёт получался какой-то подстреленный: заднего левого тянущего нет, у заднего правого осталось три лопасти из восьми, и те гнутые, высоты нет… А Голубь птица весьма боевитая, хоть она и "голубь мира": Голубь завис над консолью без винта и по-хозяйски, деловито, начал долбать соседний винт. А когда не доставал — аппарат двигался уж очень рывками — бил по тем винтам, по которым мог попасть. В результате два винта отскочили одновременно — и остававшийся задний, и уже повреждённый передний. Беспилотник ткнулся в землю, Голубь, Глухарь и Кукушка сделали над ним круг и опять запыхтели, набирая высоту.

В этот момент первая группа вышла на второй, нижний беспилотник. Ну как, группа: высотно-скоростные Ворон, Кречет и Цапля — да, а вот Сирена, если по-взрослому, уже не боец, у Сойки помятый вид и здорово пострадавшее самолюбие, Аист, конечно, "на крыльях торжества", но отбитая задница ни удовольствия, ни скорости манёвра не добавляет.

Первым на цель сверху свалился Ворон — а кто должен руководить действиями тройки? Очень мощно врезал обушком по винту, по центру не попал, половину лопастей отбил, да на консоли маслопровод к винту пробил — сдохло охлаждение, беспилотник просел и задымил. Следующим на цель зашёл Олег Цаплин, ударил обушком по второму заднему винту почему-то сбоку-снизу, винт не сорвал, но ось погнул, даже без аппаратуры на земле слышно было, как страшно завыло-заскрипело, обороты резко упали и беспилотник, теряя высоту, заскользил брюхом вперёд, мордой кверху.

А на морде — ствол, а над стволом — Кречет. И смотрит этот ствол в аккурат на Надюшу, жену Цаплина! Мог Цаплин это допустить? — нет, конечно! И про обушок в своих руках забыл, как ткнул цапельным клювом — и пробил беспилотник насквозь. И электронику пробил, и электрику — и по клюву не только винтами, да ещё и током — вмиг сознание поплыло. Только я попытался хоть как-то помочь, удержать, подсказать, даже телом порулить — а тянет кто-то Цаплю за крылья, не даёт упасть вместе с дохлой уже враждебной техникой! Переключился на Надю — это она лапами ухватила за основания крыльев, проколола их насквозь, и тянет. И рядом Аист так же тянет, чуть дальше, у локтей схватив, лапы-то длиннее, а Сойка и Ворон совместными усилиями пытаются беспилотник с клюва Олега сбить. Нет, не успеют, земля близко, так, наверное, все вместе и шмякнутся…

Но некогда, на очереди последний гад. Воробей и Кукушка действовали вместе и слаженно: одинаково залетели сбоку-сзади, одинаково обушками "вежливо постучались" в бочину, одинаково "врезали по пушке" — и тут оператора сорвало: беспилотник резко сменил курс, выскочил на дорогу и, не отвлекаясь на птиц, открыл огонь вперёд-вниз, по движущимся по городской магистрали автомобилям. И попал, гад! В микроавтобус попал!

А в микроавтобусе том — старики, из Дома Ветеранов, их на встречу с концертом возили, кто-то скажет "заказуха" и "понагнали по списку", но ведь старикам из Дома Ветеранов, а это почти что дом престарелых, но за государственный кошт и для заслуженных, и такая встреча развлечение и в радость! И вот в эту газельку, да так, что и водителя ранило, и по пассажиром частым гребнем прошлось… Моя Птичка чуть было Цаплина не бросила, еле-еле дотащила его до нашего полигона, и обратно, в микроавтобус, помогать — ведь она всё же врач!

А впереди — ещё и микрорайон, а впереди детские садики, школа, спортивный клуб и манеж, где не только казаки́ с каза́ками работают, учатся и учат, где ещё детско-юношеская конная школа, где и иппотерапия для больных детишек!

И тут у наших птиц просто сорвало крышу, другого объяснения у меня просто нету. На атакующий беспилотник заходили все шесть птиц, по кругу, тупо лупили обушками "куда придётся" и уступали очередь другому, другу. Забили, как мамонта, конечно, но там после такой воздушной карусели на землю шмякнулись уже обломки во множестве кусков, а не боевая техника.

Ну, виктория, конечно, но… Но странно мне это, столько нервов и потраченной Силы, и ещё слабеющим в полёте умудрялся по-чуть-чуть своего подливать, ну откуда у меня после всего такого тяжёлого и сумбурного дня столько энергии и Силы. И потянулся я прямо с полигона, пока птицы обратно возвращались, к Дому, вопрос задать, и, гад, получилось! Полноценной паутинкой получилось! И в нескольких искорках весь сегодняшний день ему, и вопрос, нет, не "В чём Сила, брат?", но откуда у меня её сегодня столько?

Вопрос огорошил Дом, не столько паутинка на такое расстояние, сколько весь этот наш донецкий боевой фантастический фактаж с Силой впечатление произвёл, а потом ещё и свои ощущения и буквально переизбыток Силы. И отвечал Дом не сразу, и, видно, в раздумьях. И эти раздумья дали мне гораздо больше, чем если бы получил ответ сразу.

Если переводить в слова, то, получается, я сегодня тратил очень, нет, ОЧЕНЬ много Силы, а потом так же много её и получал. Отчего получал, откуда, почему — вопрос другой, Дому непонятный. А Сила, она, как и заряд в аккумуляторе, не любит "быстрой разрядки и быстрой зарядки". Мол, осторожнее нужно быть, бережнее. Ну а если вдруг получается, то… А не хочешь ты, Учитель, попробовать открыть новый Образ, Обратиться в ещё один облик? Вдруг это у тебя новая "банка", новый "аккумулятор" прорезывается?

Тут резко потребовалась моя помощь: и Иволгина, когда боевой адреналин схлынул, прихватило, и Цаплин еле живой, и у Ольги Сойкиной самочувствие скорее отсутствует, да и папашка её, Пал Иваныч ненамного лучше себя чувствует, да и Птичка моя в ветеранской газели уже не только задницей, но и вообще ногами еле шевелит, кинулся всем Силу подливать. Чтоб хоть до полигона долетели, чтоб не собирать их машинами по окрестным балкам да буеракам.

А потом на меня с Сычом навалились вояки: а давайте напишем отчёт? А давайте поминутно вспомним последовательность действий? А давайте то, давайте это — я сначала пытался с ними вежливо, заботливо, подробно, но когда начинается перекрёстный допрос и каждый фактик, каждое событие по многу раз обсасывается, каждый вопрос перезадаётся и повторяется… Переглянулись мы с Сычом, спросил я его по паутинке, он мне так же ответил, скинул я ему умение, подождал, пока он от шока отошёл, а потом выбрали мы двух самых настырных и занудных, да ещё их начальника, да замминистра МГБ, да как понапихивали в них своих воспоминаний, в ярком, образном, максимально подробном виде! И когда из четырёх двоих нашатырём отнюхивают, мы на них на всех и стрелки перевели: вот ВСЕ наши воспоминания, эмоции, мысли, переживания, тайные желания и даже симпатии с антипатиями теперь вот у этих четверых! Откачаете — вот их и терзайте, а нам недосуг. Нам ещё своих каза́ков встречать, им помогать!

Встретили. Помогал обратно обратиться тем, у кого с этим проблемы. Кого-то — например, Олежку Цаплина — приходилось откачивать, его же так Надя на лапах без сознания и приволокла. Так что первая помощь в Обращении, в Образе, вторая помошь — помочь обратиться, третья — уже в человеческом облике. Ещё часа три на полигоне провозились. Но — странное дело! — все, принявшие человеческий облик приходили в себя как-то очень быстро, и силы восстанавливались, и здоровье — почему? И только под конец этого дня пришёл связист-компьютерщик-МГБ-шник, стрельнул сигарету, закурил и рассказал нам втихаря и по секрету "я вам этого не говорил, считайте, что просто слух такой где-то слышали, но шли эти беспилотники на отворот на Ясиновку с горловской трассы. На горловской трассе сегодня обмен пленными, немного, но важняки; вот у них была задача, чтоб с обмена никто не добрался живым. А тут вы их и встретили". Ну и, наверное, за спасённые жизни, за ветеранов, за детский садик и школу, за манеж, за то, что не долетели, не убили, "за други своя" — а по-другому я даже и не знаю…

Глава 8. Слишком много — тоже плохо! Даже Силы…

Все уже разъезжались, когда захотелось мне всё то, что у Дома узнал, проверить. У кого сегодня был такой же сильный расход и приход Силы? Да у всех! А у кого перед этим? Да у атамана, который к Медведицыну подключиться хотел! А что если… Нет, ну сначала нужно понять, где Медведицын!

Ага, а Медведицын сегодня много ближе к нам, чем обычно: не в Старочеркасске, а в Покровском! А что там, кто там с ним? Ба, дык ведь это совещание руководства Всевеликого Войска Донского, у Козицына! И, судя по всему, скоро заканчивают…

Подсел я поближе к Иволгину, он как раз, сидя на раскладном стульчике, какие-то бумаги писал, внимательно осмотрел его снаружи и изнутри, оценил состояние: да, расход Силы сегодня был огромадным… Да вдобавок ещё и физическое самочувствие пока не восстановилось, да ещё и психологически ему сегодня было ох… Но прирост силы идёт дай Боже каждому, ещё минут десять-пятнадцать, и, не считая последствий страхов и разочарований, будет всё пучком.

И он на меня смотрит внимательным взглядом, типа спрашивает, а тебе чего здесь надо? Достал из кармана трубочку, заглянул внутрь — понял Иволгин, достал свою трубку, кисет протянул мне. Я свою набил, он свою. Закурили. Он пока бумаги пишет, я просто курю, дым пускаю. Жду.

Не выдержал атаман, голосом спросил:

-- Чего ты хотел?

-- Тащ ген-лейт, ты про свою манечку — с Медведицыным по паутинке связаться — помнишь?

-- Помню, конечно.

-- А хочешь?

-- Как не хотеть…

-- А ежели прямо сейчас? — а у него и трубка изо рта выпала!

-- Нет, ты не спеши, ты уж знаешь, как пакеты для паутинки формировать-складывать, ты пока бумажки пишешь, сложи пакетики для Медведицына, сложи в слова доклада, а я пока подготовлюсь…

Атаман занервничал. Вдруг зачёркал одну бумагу, продолжил писать, вообще всё перечеркнул, достал другой лист, завис ручкой над его белизной, отложил ручку, раскурил притухшую трубку, задумался. Потом вдруг откинулся назад, закрыл глаза, просидел неподвижно минуты три. Открыл глаза, насмешливо глянул на меня — а я ему чубуком трубки на чистый лист бумаги показываю. Хмыкнул в бороду, одним махом написал свою бумагу — шапку, несколько строчек, три абзаца, подпись, дата. И ко мне:

-- Я готов.

-- Покажи мне в паутинке, кому. Как ты Медведицына видишь, — и я увидел Медведицына в полевой форме офицера РККА образца 1940-1942, в петлицах с ромбами, в каске и с ППШ, но уже и не с наганом, а с парабеллумом в кобуре, — очевидно, тогда, когда с ним Иволгин познакомился.

-- Ага, ещё покажи! Другие его образы, как ты помнишь, — и передо мной замелькал целый ряд образов, встреч, ликов: смеющийся, злящийся, грустный, трагичный, видно, на похоронах, грязный, орущий и яростный, видно, в бою, спокойный, даже хмельной и довольный…

-- Достаточно. Теперь смотри. Берём один лик. Берём другой лик. Накладываем один на другой — видишь, сколько различий! Но ведь есть и общее, главное! Вот, давай, я у себя с твоими ликами Медведицына поработаю, а ты у себя, и потом сравним результат.

Сравнили — у него более выпуклый характер получился, и более тёплый. И более экономный, меньше штрихов, как будто дружеский шарж в карикатурной манере. И явственно проступило неизвестное мне, мной незамеченное, как левую руку он отводит чуть назад, придерживая несуществующие ножны с шашкой, даже на шашлыке и в бане. Немудрено, ведь он лучше Медведицына и знает, чем я.

-- А теперь тянись к нему, ищи. Тяни паутинку к этому образу, и крутись ею по сторонам, как радаром. И в паутинку буквы рисуй, буквы, а не мысли!

Бедный атаман аж всем телом на стульчике закрутился, не только головой, хотя нужно было только паутинкой. И нашёл. В самой неудобной позе нашёл, завернувшись шурупом, как роденовский Мыслитель. Я проверил — таки да, правда, паутинка в Медведицына, тот как раз по крыльцу школы спускался, да так на лестнице, одна нога на одной ступеньке, другая на другой, и застыл, поймав паутинку.

-- А теперь давай, каждую буковку каждого слова своего сообщения по очереди представил, увидел — и в паутинку! И спеши, Силы у тебя не бесконечность! — Боже, а Сил-то, Силы сколько тратит, одним поиском опустошил себя почти наполовину! Так, срочно в Иволгина подливать, подпитывать! Что-то я сегодня какой-то антивампир получаюсь!

Начал Иволгин медленно, но мощно, я сначала каждую букву различал, а потом ускорился и зачастил, мне показалось, что даже размер букв стал раз в десять меньше, но мощность передачи была такой, что бедный Медведицын аж морщился, когда очередную букву в него как гвоздями вколачивали!

Шумно вздохнув, мокрый, будто из бани, атаман откинулся на заскрипевший стульчик, и буквально выдохнул вслух:

-- Отправил!

-- Молодец! — тоже голосом. — Как лик создавать, как искать — запомнил? Повторить сможешь? Как передавать тоже? Ну тогда попей водички — вон возле тебя целая упаковка минералки холодной стоит!

И, пока он воду пьёт, срочно накачивать его силой. Качаю, а сам на себе заинтересованный взгляд замечаю: замминистра с корги подмышкой стоит и внимательнейше смотрит, понять пытается, что же здесь творится!

Но некогда. Мне и самому приготовиться надо, и, самое главное, момент не упустить. Сгибаю листик бумаги по ещё с гимназических времён помнимому шаблону, и вспоминаю. Я же это видел не раз, нужно точно вспомнить этот момент.

Дело в том, что почти что все каза́ки перед Обращением делают какое-то движение, отсюда и поверье, что "перекидываться обязательно через нож". На самом деле, известно, что Смертное Железо помогает, но весьма не всякое, и только вместе с Луной, то есть весьма не всегда. Но это как учили, это как эхо детства. Как правило, это действительно похоже на кувырок, я, например, веду одно плечо к брюху и, как будто собираюсь через это плечо кувыркнуться или спинку обо что-то почесать. Но не всегда, например Птичка моя, наоборот, встаёт на кончики носков, ладошки к плечам, а локотками так вверх и в стороны, и как будто тянется или потягивается. А Иволгин — вспомнил, ведь действительно сколько раз видел — он сначала сгорбливается, как будто приседает, потом распрямляет коленки, как будто подпрыгивает, потом приседает полностью — и встаёт уже Птицем. И вот этот момент мне важно не упустить.

-- Ну что, отдохнул? — вслух, и сразу же после этого по паутинке:

"А теперь помоги мне в одном деле, но результат, если будет, тебе точно понравится! Сможешь?"

"Что делать?" — сообразил, отвечает в паутинку.

"Обратись-ка ты ещё разок, но давай медленно, неспешно, так, знаешь, как сытый ленивый кот лапой воду в реке пробует!"

Хрюкнул атаман, кубанку на затылок сдвинул, в глазах недоумение пополам с недоверием, интересом и какой-то детской радостью — а я как раз и вторую хлопушку сложил! Знаете, такой конвертик плоский, за края держишь, а потом резко рукой взмахнёшь — и он хлопает, и громко так, как выстрел из мелкашки "Монте-Кристо" дореволюционной.

"Готов? Ну, давай!"

И как только он из распрямления в глубокий присяд присел — тут же у него за спиной одной хлопушкой "Пах!" И по паутинке:

"А ну, не останавливаться, Обращайся! Давай-давай, ещё раз, тут же, не сачкуй, а то не успеешь!" — и ещё раз, на этот раз уже двумя хлопушками, одну за другой "Пах-пах!"

И тут же завыло-завизжало-забилось в истерике за спиной — это корги прыгал на всех четырёх лапах, и мочился, и серился жидким, глядя на то, что после "подпрыга" вдруг рухнуло на утоптанный шахтный отвал площадки террикона! И тут же откуда-то снизу-сбоку в разбрызгивающую слюну испуга и ненависти псину вылетело что-то очень тонкое, твёрдое, длинное и вонючее — очень похоже на дротик размером с вязальную спицу! Корги дёрнулся на разрыв хрипа, рванул не устоявшего на ногах замминистра, тот неловко рухнул боком, но пока падал — вот эта вот игла просто пробила тонкую замшу поводка псёнки — и псёнка, завывая и подвизгивая, не забывая размечать территорию своего бегства экскрементами, просто удрала.

Я глянул вниз — передо мною, рядом со складным стульчиком, согнув мощные — впору льву или тигру — но кривые и когтистые лапы возлежало нечто не менее инфернальное, чем мой Летучий: голова бобра, только передние зубы длиной с хороший черкесский кинжал, а шириной не меньше моей ладони каждый, буро-серое тело дикобраза, усыпанное теми самыми тонкими и длинными иглами-колючками, а сзади мощный плоский чешуйчатый хвост, так же, как и у Летучего, по краям усеянный костяными колючками и чешуйками-лезвиями. Два громадных чёрных глаза навыкате смотрели на меня с непередаваемо-иволгинским выражением, а по паутинке в параллель шли две мысли:

"Мля, ну ты ваще уже в такой день и так пугать, тут же и обгадиться можно!"

"Сотник! Да-да, не хорунжий, а сотник! Я тебя есаулом сделаю, только дай поспать, а?"

И тут доисторический прото-дикобрабёр захрапел громко и решительно, со звуком заводящегося после долгого простоя дизельного двигателя сельского трактора.

-- Ничего себе у вас тут и шуточки с дисциплиной!… — замминистра пытался встать и дрожал голосом, и я не смог бы разобраться, чего в этом дрожании было больше: обиды за себя, рухнувшего в грязь, испуга и полного непонимания того, что только что увидел, оторопи от "куда делся Иволгин" или какими гадостями весь этот казачий бардак может грозить Республике.

И ко мне вернулись все звуки окружающего мира, как будто громкость в телевизоре включили: и тарахтенье прогреваемых двигателей, и громкий испуганный "Ик" того самого очкастого лабораторного крыс-майора, и частый хруст под берцами подбегающих к нам с разных сторон бойцов-охранников.

А меня — качает, качает как пьяного, я и вправду встать не могу! С одной стороны, контролирую состояние атамана — да-да, у меня вдруг это получилось, я ясно увидел, что у него три "банки", что в Образ прото-дикобрабра сейчас активно переливается Сила из Образа Иволги, а туда понемножку из человеческого тела, и свои три "банки" увидел, и понял, что одна у меня максимум на треть, вторая где-то на четверть, а в человечьем теле хорошо если на десятую часть, но в меня со всех сторон льётся! Такими потоками льётся, как из водопада, льётся, и пузырится, бурлит, распирает, и мне эту Силу нужно срочно куда-то девать! И, переливая вливающееся в меня напрямую в Иволгина, пытаясь подняться на ноги, удерживаясь за стол и складной стульчик, вдруг как-то устало нагрубил вслух начальству:

-- Тащ ген, не шуми, а? Мне ещё генерал-летёху разбудить, да в человека вернуть… Минут через пятнадцать…

И с вопросами от меня отстали. За то время, пока у атамана новая "банка" наполнилась хотя бы где-то на треть (а в остальные я налил где-то до половины), успели вызвать МЧС, вернее, зятя Иволгина. Успели снять с меня и со спящего прото-дикобрабра в командной должности ЭКГ, давление, пульс, температуру, кровь на анализ, и, кажется, ещё слюну на биопробу ДНК. Я перестал от этих приставучих медиков отбиваться только после того, как пообещали помочь моей Птичке с ветеранами и привезти её домой.

А где-то минут через десять-двенадцать атаман и сам начал просыпаться, и тут я его по паутинке и ввёл в курс дела. И подсказал, как правильно обращаться обратно, чтобы не через Иволгу, а сразу напрямую в человека. Атаман посопел недовольно, но, слава Богу, с закрытыми глазами, все остальные думали, что во сне, а потом плавно и неспеша потянулся, и будто бы в потягушках те же движения, только два раза — и встал генерал-лейтенантом казачьих войск в кубанке на затылке. Но морда хитро-довольная и улыбка — из-под усов все тридцать два прокуренных сверкают!

Замминистра, нервно расхаживавший вокруг, кинулся к Иволгину бегом. Подскочил, заглянул в глаза, пожал руку и вдруг кинулся обниматься. Тут я понял, что больше всего у него волнений было за вот так вот запросто пропавшего на глазах человека. Но не понял, чем это теперь мне грозит — а зря.

Потому что Иволгина под белы генеральски руки сопроводили в зятеву машину — и было у меня подозрение, что хитрая атаманская рожа потому и пошла на этот боляще-госпитальный концерт, что прямо сейчас составляет очередное послание Медведицыну, а, оставшись в машине, тут же кинется докладывать, — а меня замминистра вызвался отвезти домой сам! Меня! Летёху! Сам замминистра! Так вот и передал своего продолжающего ссаться корги — откуда в нём столько? Он же по размерам меньше женского кошелька, но полчаса гадит и гадит, и оно в нём не заканчивается! — тому самому крыс-майору, одного охранника посадил в свой чёрный крузак, уселся на водительское место моего логашика и очень деловито поинтересовался: "Куда везти?"

Мне бы в тот самый момент и озаботиться вопросом, "а спроста ли это жжжж?", но меня второй охранник вежливо усадил на заднее сиденье, уселся рядом, и мы поехали.

Дальше я помню урывками, как вспоминаешь в похмелье после тяжёлой пьянки.

Помню, как я поучал замминистра хитростям вождения Renault Logan 1,4 8 mpi:

-- Да смелей топчи газюльку тапкой, это ж лога́н, он как гейвропейский хулиган, пока под зад газюлькой не врежешь, медленное и тоскливое травоядное! Ну, ещё смелее, давай, крути двигло́, вот от трёх с половиной тысяч у него резвость в чресла́х проснётся! Да не боись, у него до восьми с половиной тыщ нет красной зоны, пока меньше сотки на спидометре, топчи, крути газюльку!

Помню как ржал и бил кулаками по рулю логашика замминистра, а охранник рядом сжимал губы и пытался не заржать, когда уже в сиреневых сумерках в узеньком, на одну машину, проезде в наш двор нам навстречу выехал молодой и наглый на KIA Ceed с рекламой RedBull на капоте и дверях, и никак не хотел уступать дорогу старому битому грязному логану, даже с замминистра за рулём, а я открыл форточку, высунулся из неё наполовину и проорал:

-- Чё, не окрыляет? Всю машинку буржуйской гадостью оклеил, а через бордюр перепорхнуть твой Булл не Ред, не? Иди пешком да жуй пельмени!

Помню, как круглыми глазами смотрела на нас моя доча, когда майор — целый майор, куда там какому-то ни разу не виданному замминистра! — привёл меня домой, помог раздеться-разуться, уложил на диван спать, а сам — я не видел, мне это наутро рассказывали, — устроил ревизию семейного холодильника, куда-то позвонил и через десять минут его набили блюдами из ресторана, забрал мой порядком грязный пиксель и через полчаса привезли другой, новый, уже с майорскими погонами (эх, деревня! У казачьего есаула один просвет и звёздочек нет, можно было не заморачиваться!), а когда сверху возопил скандалом хронически пьющий сосед, майор пошёл наверх, и вдруг наступила полная тишина…

Слышал рассказ этого майора, мол, он только к двери, а дверь нараспашку и его за грудки человек-гора — это он так нашего соседа сверху, в прошлом десантуру, в прошлом афган, в прошлом даже Чернобыль, прапор в отставке, инвалид, пенсионер и бухарь, каких мало. Говорит, втащило его в прихожку, живот шире плеч, на руках "За ВДВ" и роза-кинжал-Кандрагар, на груди портрет Маргелова, на животе чуть выше пупка тонкой тряпочкой тельняшечка, а обширно-багровую лысину над развесистыми щеками старым застиранным голубым беретом, как хасида кипой, прикрывает.

И трясёт человек-гора бедного майора, трясёт и перегаром орёт:

-- Ты-мля-хто-такой-нах-червь-ползучий? Я-старший-прапорщик-афганец-чернобылец-инвалид, а ты-хто-такой-здесь-нах-нарисовался?

И не успел майор сообразить, что отвечать, а в спину агрессивной пьяни брезгливо-наглый голос:

-- Что, совсем, спился, звёзд на погонах не различаешь? Ну тогда на пуп свой посмотри, вот потряси человека, у него и палец на курке дрогнет, а с предохранителя уже давно снят!

Глянул майор — а он на автомате ствол из кобуры, и с предохранителя снял, и даже курок взвёл, и уже в пупок практически вставил!

Глянул и пьянь, даже наклонился. Аккуратно так майора в сторону отставил, даже ворот формы руками разгладил, оттолкнул спиной в вешалку и с резкого разворота назад:

-- А это-хто-такой-нах-тут-в-спину-вякает? Я-ить-команды-рот-открвать-никому-не-давал, мля-а-а-а…!?

И тот же голос издевательски:

-- А это кукушка! Твоя кукушка, поехавшая, электрическая! Да-да, кукушка из электросчётчика! И теперь за каждый мат — сразу десять киловатт! А будешь громко возмущаться — каждый крик пойдёт за двадцать!

-- Звиздишь, нах!

-- Два мата, двадцать киловатт! Плюс один крик — тоже двадцать! — и счётчик весело зажужжал старым, механическим ещё диском. — А фонд оплачивает тебе только сто пятьдесят, только минимум. Так что ещё один крик или два мата — и сидеть тебе до нового месяца вообще без электричества! Решай, сразу возмущаться будешь, или погодя?

И сел человек-гора прямо в лужу разлитой в прихожей водки, сел, ноги под себя подобрал, берет в зубах зажал, сразу две дули скрутил, в сторону счётчика сунул и бурчит себе под нос "Вот тебе, а не мне без света сидеть! Вот тебе, вот, вот, выкуси! Выкуси, вот, и отсюда тоже, вот, выкуси, мне без света…"

Захотел майор видео на телефон снять и скорую вызвать, но как будто вздохнуло что-то у него в голове и так нехотя, устало, "оставь убогого, не марайся, ему самого себя много досталось, куда ты на него ещё…"

Глава 9. Всё вернётся…

Неожиданно ясно помню, как уже перед самым комендантским часом привезли мою Птичку, и она нервно расхаживала по комнатам, всё возмущалась и жаловалась мне, что из пятерых тяжёлых троих она точно подняла, а ещё двое — водитель, у него пуля вошла над ухом, разворотила скулу и ушла под ключицу, и старенькая бабушка с переломом шейки бедра, без ходунков вообще не ходит, а тут ещё и упала на эту сторону неудачно, и пуля в позвоночник — так и непонятно в каком состоянии, но ей не дали закончить, набежали, закрутили, забрали, увезли…

А я держал её за руки, заглядывал в глаза, а потом повёл в свою комнату, и там как-то уговорил попробовать сделать то же, что и Иволгин — и получилось, и я радостно хохотал, и звал дочку, и требовал прямо сейчас золотых орешков в шоколаде для мамы, и перепуганная дочка, заглянув в комнату, увидела огромную белку-летягу с кисточками на ушах и пышным розово-серым хвостом, с абсолютно-маминым выражением лица и в любимой скандальной маминой позе, уперев передние лапы в бока.

А потом, когда все уже уснули, часа в два-три ночи, тихонько пробрался в наш совмещённый санузел, и пять или шесть раз пытался Обратиться в новое, четвёртое тело, в третий Образ — и всё у меня не получалось, а задыхался, терял сознание и вываливался обратно, в человека. Но утром на кафеле ванной нашли такую громадную чешую, с блюдце размером…

И ещё в моей памяти остался длинный, почти на всю ночь, разговор с Домом. Несколько раз получалась полноценная паутинка, и мы обменивались наборами полноценных пакетов, но чаще словами, словами, словами… И мыслями делились, и умениями, и даже стихи вспоминали и песни друг другу пели, и всё по паутинке…

И уже под утро, когда, казалось, этот бесконечный и беспредельно-трудный день закончился и я уже совсем умаялся, уснул, случилось то, что я всё это время бессознательно и осознанно провоцировал.

Я проснулся — хотя как проснулся, скорее, просто вынырнул из сна, — от очень неприятной щекотки. Такое впечатление, когда тебя щекочут не пальцем, не пёрышком, а сразу веником. Да-да, вот именно, веником, где все ворсинки сделаны из провода. Многожильного, растрёпанного. И каждый проводочек под напряжением.

Вынырнул, и понял, что на всех уровнях своего сознания я песни ору, то есть меня щупают, проверяют, слушают, взломать пытаются, а я совершенно автоматически защищаюсь, прячусь, концерты кричу. И веник — пучки взломов — он не один, их множество.

И вот от этих веников, от этой массированной и разносторонней попытки забраться внутрь меня, я, не проснувшись, уже рассвирепел! И, ухватившись за пучки, за веточки, за веники, пополз-полез, перебирая своими паутинками, и добрался, дотянулся до общего корня, до источника. И выбросил свою самую частую в последнее время паутинку-втыкучку, которая с жалом, туда, где за преградой начинался воздух, туда, где видно, что ж это за тварь меня ломает. И сделал из жала ухо-глаз.

Ага… Нет, собственно говоря, действительно "не ждали": сидят вместе Медведицын и старый-старый, седой, как лунь, но очень мне знакомый казак, сидят явно не в доме Медведицына, сидят под иконой с семейством Николая Второго, с "Чёрным Спасом" и двумя кинжалами крест-накрест на нём на столе, возле зеркала, и этот старый, что как лунь седой, вот он, собственно, меня и сломать пытается, а Медведицын при нём как Силы батарейка. Не только батарейка — ещё и наводчик-корректировщик. На меня, на душу мою грешную.

Вздохнул седой, пот вытер, за тонкой и длинной сигаретной Dunhill потянулся, а Медведицын его:

-- Ну что, Тимоша, не получается?

Недовольно дёрнул головой Тимоша, пот белоснежным платочком с кружевами по краям вытер и гудит иерихонской трубой:

-- Ежели правду ты сказал, что он сегодня двоих на второй Образ Обратил, а перед этим и тебе докладывать научил, и БПЛА гонял, и десяток новиков на мыслеплеть подсадил… Ежели правда это, то одно счастие, почто мы живы пока, что он спит… Крепко спит…

А ведь знаю я тебя, Тимоша! Как тебя звали, Тимофей Аполинарьевич, командир ты роты моей, из которой пулемётчик с дюжиной стрелков линейных из-под Марьяновки дезертировал! Ты ж, белая кость, голубая кровь, с нами не то, что общаться, лишний раз видеться не хотел, нос воротил, через губу говорил, а потом, когда вас из Крыма Будённый поганой метлой, вслед за Слащёвым по амнистии и вернулся, и в Отечественную, говорили, и погиб!

Вот так ты погиб, да? Каза́ком заделался, да? Нет, ну каза́ком стать — то любо, но в жизни же я не поверю, что ты, тварь беляцкая, хоть на миг красным стал! И что тогда твоё каза́чество — а не такой ли прикид, не ложь, мимикрия? То-то у тебя и икона, и мундир белогвардейский, и даже "Чёрный Спас", уж давно забытый символ, веру в который, а значит, и силу в котором, давно забыли-потеряли — что, опять ветхое старьё в нынешнее живое, мёртвый морок в явь тащишь?

Обозлился я. Так на него обозлился, что и про Медведицына, рядом сидящего, забыл. Захотел понять, разобраться. Прицелился хорошо, из ухо-глаза тонкий-тонкий жгут паутинки свернул, быстро сделал опять жалом — и выстрелил, и воткнулся ему этим жалом, как раз за ухом, под бугорок, есть там такой…

И такая тоска смертная на меня через ту паутинку навалилась, тоска, ненависть и усталость! И боль…

И за невинно погибших домашних боль — а как они думали, ежели взрослые мужчины ушли в Белую Армию, а деньги и продукты слали своим домашним на Красную сторону, что, кто-то в рыцарей играть будет? В заложники, в каземат, и, так как не сдались, оружие не сложили — и расстрелять, и совсем уж не невинно, и вот уж конкретно на тебе, твоём батюшке и братьях, беляках кровавых, ещё и их кровь!

И за то, что в Крыму после ухода белых творили и крымские татары, и махновцы, и, чего греха таить, латыши-чекисты — ну а что ты хотел, ты же не эмигрировал, ты же сам в Крыму остался с полусотней таких же, как и ты, отморозков, ведь ты сам то на татар в форме красноармейцев, то, одевшись татарами, на рабочих, ты же от Керчи до Феодосии кровавой метлой гулял, стравливая всех между собой, а награбленное — всё бывшим, типа в помощь… Но ведь именно за эту помощь, именно за награбленное их потом и считали бандитами, именно за это и резали, ведь вещи, они чаще вещдок, чем просто имущество!

И ты из Крыма сбежал аж через полгода, когда от твоей лихой бандитской полусотни вас оставалось семеро, а через море перешли-выжили с тобой четверо, и к слащёвцам ты ведь не сам, не по движению души, а как шпион румынской разведки, и то, что тебя под колпак взяли, шагу без надзора ступить не давали целых восемь лет, только это тебя и спасло! Нет, не потому, что ты так хорошо прикидываться стал, а потому, что к тридцать третьему ты уже и сам что-то видеть и понимать стал, да и интерес к делу порученному перешёл в азарт, а потому вредить и гадить просто поостерёгся.

И старые мои сослуживцы, бывшие взводные мои бойцы, уже большие Краскомы, тебе поверили, и проснувшейся искре каза́ка обрадовались, и с тридцать восьмого учить стали. И во время Отечественной ты же сначала всё рвался чем-нибудь подгадить, а когда не смог, потому как понял, что немец пришёл тупо всё уничтожать, а не освобождать — вот только тогда решился ты на Преображение, геройски погиб, а по сути опять сбежал, струсил, смимикрировал, хотя, если в действительности, то остатки полка от уничтожения ценой одной своей жизни спас…

И вот окунувшись в это, как-то за один только миг всю душу Тимофея понял, увидел, познал, разобрался — и задохнулся. Задохнулся от того, что при их укладе, их традиции, их дворянском взгляде на мир никого ниже "крепких хозяев", кулаков, если по-красному, оказывается, и видеть-различать было постыдно! А каково мне, а каково большинству, а ведь грань между кулаком и бедняком она такая шаткая, хоть меня возьми: когда я в Миллерово приехал да ту самую, самую первую в моей жизни, Силу нашёл, я ведь даже не понял, отчего вдруг за два года кулаком стал, думал, вода такая волшебная, всё хотел больше воды, хотел всем помочь — вот так источник Силы водой и затопил-вымыл, и через шесть лет опять был гол как сокол, такой же, как и пришёл в первый день тогда в Миллерово. Только уже без Силы — и без средств, и без земли, и без дома…

И решился я, и свернул всё своё, личное, наболевшее, за Германскую войну пережитое, за тот кровавый отступ на Дон выстраданное, за гибель жены и доченек выплаканное, и немца, на родные хаты и поля наступающего, и старши́ну казачью, нас всех скопом не то, что предающую — истребляющую, и тот злой хутор с упырями под Гундовровской, и Марьяновку под немцем и под беляком, и его самого, от нижних чинов нос воротящего, и монастырь… И как сами тогда, монахи, когда слышали марш Первой Конной, не хотели, но подпевали "Помнят псы-атаманы, помнят польские паны Конармейские наши клинки!"

И врезал ему всем этим, прямо в корень души, в основы памяти, чтоб знал, чтоб помнил, чтоб забыть никогда не смог, что вины за единую кровиночку пролитой казачьей крови вся его мерзкая душонка за столько-то лет не избыла, не искупила, прощенья не выпросила!

Врезал — и даже сам испугался: побелел Тимофей, губы посерели, глаза закатились, дыхание прервалось, захрипел, и по стулу под стол сполз. Я сперепугу уровень Силы проверять стал — а у него целых три Образа, четыре банки. И одна почти полная, три почти в ноль, а одна полная. Так что рассосётся, разойдётся Сила по банкам, поднимется: я ведь ему тело не повреждал. И оттолкнулся от упавшего тела, и жало опять в ухо-глаз, хотел за образа, да за икону Николашки измараться посторожился, уцепился за притолоку дверную.

А Медведицын над упавшим Тимофеем уже и дохнуть боится:

-- Тимоша, что с тобой? Тимоша!…

И открыл глаза Тимофей, и прохрипел отрывисто:

-- Помнят… псы-атаманы… Помнят… польские… паны… Конармейские… наши… А ведь наши, Никита, наши!… наши клинки! — и горько-горько зарыдал, так, как только дети и старики рыдать могут.

И прекратили меня щекотать, и свернул я свою паутинку, и, довольный, откинулся в кровати, и уснул. Даже не подозревая, что всё последующее уже сам себе предрёк, предписал, сам себя приговорил…